Бернар Клавель

Свет озера

Антивоенный роман Бернара Клавеля

«Где бы вам хотелось жить?» — спросили однажды Бернара Клавеля — одного из самых известных современных французских романистов. Он ответил: «В мире, которому не угрожает война». А на вопрос: «Что вы ненавидите больше всего?» — последовал ответ: «Войну и тех, кто за нее ответствен»[1]. Эти высказывания отражают непримиримую позицию писателя-гуманиста по отношению к страшной угрозе, нависшей над человечеством. Антивоенная тема в той или иной форме, прямо или косвенно проходит через все творчество Бернара Клавеля. В предлагаемом читателям романе «Свет озера» (1977) она занимает центральное место и органично вписывается в общую систему философско-этических взглядов писателя, которые с особой полнотой и обстоятельностью изложены именно в этом произведении. Можно сказать, что «Свет озера» является программным романом как для Бернара Клавеля, так и для целого направления французской литературы 70-х годов, отстаивающего высокие нравственные принципы, противопоставленные безнравственному и приземленному мещанскому миру буржуазного «общества потребления».

«Свет озера» стал важной вехой творческого пути писателя. Это произведение вобрало в себя основные идеи и темы, которые так или иначе затрагивал Бернар Клавель в своих предшествующих книгах. К моменту написания романа он уже был известным писателем и одним из самых читаемых французских романистов. Путь его в литературу был непростым. Бернар Клавель родился в 1923 году в деревне провинции Франш-Конте, в крестьянской семье. С четырнадцати лет он ученик кондитера в Доле, затем стал работать на шоколадной фабрике в Лионе. Во время второй мировой войны Клавель служит в армии, на границе с Испанией. Но когда нацисты оккупируют свободную зону Франции, он уходит к партизанам, участвует в движении Сопротивления, время от времени подрабатывает на крестьянских фермах в горах. В 1945 году он снова в армии. Вернувшись домой, после двух лет разных временных работ устраивается мелким служащим в компанию социального страхования сначала в Вернэзоне, затем в Лионе. Бернар Клавель мечтает стать художником: у него были несомненные способности к живописи. Но терпит неудачу на этом поприще. С 1944 года он начинает писать, но написанное не удовлетворяет его, Клавель сжигает рукописи двух первых романов. Все же ему удается напечатать несколько статей и очерков в лионской прессе. Он посылает свои рассказы Арману Лану и Эрве Базену, которые одобрительно отзываются о них, что придает мужества писателю-самоучке, не кончавшему иных учебных заведений, кроме неполной средней школы. В 1956 году, то есть только в тридцатитрехлетнем возрасте, он публикует свою первую книгу — «Ночной труженик», — где рассказывает, опираясь на свой личный опыт, о человеке, пытающемся стать литератором, несмотря на все преграды и трудности. Он пишет по ночам после тяжелого трудового дня. Спустя год после выхода этой книги Бернар Клавель бросает страховую компанию и переходит работать в редакцию газеты «Лионский прогресс». Журналистику он совмещает с писательством. Книги приносят ему известность и материальную возможность, начиная с 1964 года, стать профессиональным романистом. Он переезжает в пригород Парижа и живет с этого времени только литературным трудом.

В 50–60-е годы Бернар Клавель создает семь повестей, тетралогию автобиографической серии «Великое терпение» (1962–1968, в русском переводе выходила в издательстве «Прогресс» в 1966–1972 гг.), а также рассказы, очерки, статьи, биографии Гогена и Леонардо да Винчи, несколько радиопьес и сказок для детей. Некоторые произведения Клавеля переносятся на кино- и телеэкран. Большим успехом пользуются фильмы, сделанные по его книгам: «Гром небесный» (по повести, опубликованной в 1958 г.), где главную роль исполнял Жан Габен, а также «Поездка отца» (по одноименной повести, вышедшей в 1965 г.) с участием Фернанделя (оба фильма шли на экранах Советского Союза). Но особенно значительный успех, можно сказать, настоящий триумф выпал в 1967 году на долю телефильма «Испанец» по повести, вышедшей в 1959 году (русский перевод повести был напечатан в журнале «Иностранная литература», 1980, № 6, 7). А 1968 год становится поистине «годом Клавеля» — писателю вручают сразу две престижные литературные награды — Премию города Парижа за все творчество в целом и главную французскую литературную премию — Гонкуровской академии — за роман «Плоды зимы», завершающий тетралогию «Великое терпение». В 1971 году Клавель сам становится членом Гонкуровской академии (он вышел из нее в 1977 году в связи с отъездом в Канаду, где и живет в настоящее время).

После 1968 года Бернар Клавель становится одним из самых популярных авторов. Каждая его книга выходит тиражом не менее 100 тысяч экземпляров, почти все произведения переиздаются в массовой серии «Ливр де пош». Клавель покорил читателей не изысканностью стиля и лихо закрученным сюжетом, но достоверностью жизненных ситуаций в своих произведениях, постановкой острых этических проблем. В книгах этого периода он почти не дает места вымыслу, показывает как бы необработанные, сырые «пласты жизни» в их первозданном виде. При этом неизменно ощущается стремление писателя напомнить о существовании простых, подлинных человеческих ценностей, таких, как любовь к детям, к природе, творческий труд, человеческое достоинство и т. п. Бернар Клавель во всех своих произведениях горячо отстаивает твердые нравственные принципы, пишет о высоких душевных качествах людей, наделенных обостренным чувством совести. Основные герои Клавеля — простые труженики: крестьяне, ремесленники, рабочие, по большей части жертвы социальной несправедливости. Он показывает их духовную красоту и моральное превосходство над представителями правящих классов.

Успех книг Клавеля связан также с его творческой манерой, своеобразие и обаяние которой заключается в органичном слиянии безыскусной простоты и глубокого внутреннего драматизма. Он пишет как-то очень просто, неторопливо и обстоятельно, но все им написанное озарено изнутри авторским волнением, тревогой за своих героев, достойных лучшей участи, чем та, что выпала им на долю. Простота и добротность прозы Клавеля привлекла читателей еще и потому, что она резко контрастировала с вычурной изощренностью и формальным экспериментаторством французской литературы 60-х годов. «Среди холодного блеска окружающих нас предметов — дизайнов, лишенных живой материальности и следов человеческого присутствия, — пишет известный французский критик Б. Пуаро-Дельпеш, — книги Бернара Клавеля производят отрадное впечатление хорошо и добротно по старинке выполненной ручной работы»[2].

Читатели увидели в творчестве Клавеля, в проповедуемых им нравственных идеалах, в его манере письма как бы своеобразный противовес царящим в «обществе потребления» суете и бешеной погоне за материальным преуспеянием. Этим и можно объяснить «феномен» Клавеля, его огромный успех у читателей. Надо признать, что в какой-то мере его популярность подогревалась и умелой рекламой издателей, эксплуатировавших этот успех. В прессе всячески подчеркивались оригинальные черты облика самого писателя: самоучка из рабочих стал репортером лионской газеты, выбился в крупные писатели, впервые надел галстук по настоянию жены, когда шел получать Гонкуровскую премию, решительный противник автомобилей (не покупает их, имея уже немалые деньги), живет на лоне природы, почти не бывает в Париже, увлекается лодочным спортом, любит своих детей.

Словом, и сам Клавель, и его творчество стали к началу 70-х годов своеобразным символом антиконформизма, антитехницизма, антиурбанизма, что отвечало настроениям миллионов французов.

Но в 70-е годы Бернар Клавель ломает этот рекламный штамп. Его творчество становится более глубоким по содержанию, шире по своей тематике. От частных конкретных случаев, чаще всего невыдуманных, писатель переходит к созданию произведений обобщающего характера, опираясь уже не на свою биографию, а на исторический опыт народа. При этом сохраняются безыскусная простота письма и подкупающая авторская искренность. Эта новая тенденция в творчестве Клавеля — стремление заглянуть в суть явлений, «копнуть поглубже» — стала в какой-то степени приметой времени. Социально-экономический кризис, сотрясающий Францию, вызвал резкое обострение общественных недугов, обнажил органичное, глубинное неблагополучие самой социальной основы общества, заставил многих людей серьезно задуматься. В периодической печати, в социологической, философской, в политической и даже в религиозной литературе стали широко обсуждаться вопросы глубокого, обобщающего характера: о содержании понятий «прогресс» и «цивилизация», о войне и мире, о судьбах гуманизма и культуры, о цели и смысле общественного развития и, главное, о его философско-этической основе. Нравственная сторона прогресса стала главным предметом раздумий Клавеля. Для него человеческая жизнь священна, и, как пишет Клавель в своей публицистической книге «Писания на снегу» (1977), «любое нарушение этого принципа есть посягательство на прогресс»[3]. Общество оценивается писателем в зависимости от его отношения к личности, к судьбе народной. Но Бернар Клавель не философ, не теоретик. Он подходит к этой проблеме не умозрительно, а с чисто человеческой меркой, исходя из своих личных, субъективно-эмоциональных оценок.

Однажды Бернар Клавель пережил, по собственному признанию, сильнейшее моральное потрясение, оказавшее влияние на всю его дальнейшую жизнь и творчество. Находясь в Швейцарии в 1969 году, он по совету одного журналиста посетил небольшой серый, невзрачный на вид дом в Лозанне, где размещалась частная филантропическая организация «Земля людей», которая уже несколько десятилетий занималась спасением детей в разных уголках мира. Дети эти в основном жертвы войн и голода: раненые, искалеченные колониальной бойней алжирские дети, обожженные напалмом вьетнамские ребятишки, распухшие от голода маленькие жители Биафры и сотни детей из других «горячих точек» планеты. Активисты общества «Земля людей» — небольшая группа бескорыстных энтузиастов — организуют сбор средств в пользу детей, вывозят их из опасных мест, помещают в специальные лечебницы, создают детские дома для сирот. Потрясенный тем, что увидел, Бернар Клавель пишет публицистическую книгу «Избиение младенцев» (1970), где приводит страшные документы об изуродованных детских судьбах, взволнованно рассказывает о том, что делает для их спасения «Земля людей», призывает читателей поддержать благородное дело, жертвовать на него средства. Писатель отдает весь гонорар за книгу на нужды этой организации. Он сам становится одним из ее активистов: едет в Бангладеш, помогает голодающим и вывозит оттуда большую группу детей. Книга «Избиение младенцев» заканчивается следующими словами: «Пытаясь облегчить эти страдания, мы все должны при этом продолжать борьбу за то, чтобы в абсурдном мире, где мы живем, прекратили бы истреблять невинных детей»[4]. Отныне Бернар Клавель ведет эту борьбу и своими активными действиями, и своими произведениями. Конфликт между обществом и личностью предстает перед ним теперь в своей конкретной четкости: «война и дети», то есть самое страшное и самое бесчеловечное проявление общественного зла, обрушивающегося на самое уязвимое и хрупкое, самое ценное, что есть на земле. Нужно разоблачать войну и защищать детей — призывает писатель. Он выпускает резко антивоенные книги, такие, как роман «Когда молчит оружие» (1974) — о трагической гибели крестьянина, который три года воевал в Алжире, не захотел туда возвращаться после отпуска и был убит французскими жандармами, или публицистическое эссе «Письмо человеку в белой фуражке» (1975), разоблачающее милитаристский дух во всех его проявлениях. В эти годы тема безнравственности и бесчеловечности войны постоянно присутствует в интервью, статьях и публичных выступлениях писателя, который много ездит, участвует в различных конференциях и писательских встречах. Он совершает поездку по нашей стране, приветствует миролюбивую советскую, политику.

Гражданская активность Бернара Клавеля позволила ему глубже понять современную действительность и вызвала у него острую потребность найти максимально емкое художественное выражение для серьезного и всестороннего исследования нравственной природы и долга человека в мире. Он обращается с этой целью к историческому роману. И не случайно, ибо жанр этот привлекает в 70-е годы многих писателей и пользуется огромной популярностью у читателей. По справедливому замечанию Ф. С. Наркирьера, «исторический роман переживает во Франции второе рождение»[5]. Широкое обращение к истории было вызвано разными причинами: и стремлением уйти от современности, и идеализацией старых, добуржуазных укладов (что отражало массовое недовольство капиталистическим образом жизни), и попыткой решить с помощью прошлого проблемы сегодняшнего дня. Большое развитие получают во Франции историческая демография, этнология, социальная психология прошлого и т. п. Исследования многих ученых выходят за академические рамки и привлекают внимание широкой публики. Так, например, научный труд историка Эмманюэля Леруа-Ладери «Монтайу, окситанская деревня 1294–1324 гг.» стал бестселлером литературного сезона 1975 года. Бернар Клавель увлеченно читает эти книги историков, где впервые пишут о простых людях, которых прежде не удостаивали вниманием. Он видит в подобных работах «стремление выявить душу народа». В атмосфере такого повышенного интереса к прошлому вполне естественно выглядит обращение Бернара Клавеля к историческому сюжету. Он, как и многие писатели-реалисты 70-х годов (Жан-Пьер Шаброль, Арман Лану, Робер Мерль и др.), ищет в историческом опыте народа социально-нравственную опору для решения важнейших проблем современности, для разоблачения пагубности войн.

Писатель нашел благодатный материал для раскрытия этой темы в истории своей родной провинции Франш-Конте. Ему попали в руки документы по истории одного из городов этой провинции. Их чтение открыло в конкретной достоверности чудовищную трагедию, которую пережила провинция Франш-Конте в XVII веке, когда Франция присоединила ее к себе. Завоевание Франш-Конте осуществляла в 1635–1644 гг. армия Ришелье, состоящая в основном из наемников (шведы, немцы и др.). В те годы провинция принадлежала испанской ветви Габсбургов, военные действия на ее территории представляли собой один из этапов Тридцатилетней войны, в которой Франция выступала против блока испанских и австрийских Габсбургов. Этот частный, незначительный для историков эпизод обернулся страшными бедствиями для жителей Франш-Конте. Их безжалостно истребляли жестокие захватчики, сжигая деревни, разрушая города, убивая ни в чем не повинных жителей. Старики и дети были обречены на голод и вымирание. Свирепствовали эпидемии чумы и холеры. Часть населения бежала через горы в Швейцарию. Многие же взялись за оружие, чтобы оказать сопротивление захватчикам.

В эти трагические обстоятельства и помещает Бернар Клавель героев своих исторических романов «Пора волков» (1976), «Свет озера» (1977), «Воительница» (1978), «Мари — Добрый хлеб» (1980), «Странствующие подмастерья в Новом Свете» (1981). Он создает галерею портретов жителей Франш-Конте XVII века, которые являют собой пример морального величия, нравственной стойкости и самоотверженности на все времена. Писатель назвал эту серию романов «Столпы неба», желая как бы подчеркнуть две стороны изображенных им людей и событий: стоя обеими ногами на земле, герои Клавеля устремлены ввысь, к духовным высотам.

Каждый роман этого цикла может восприниматься как самостоятельное произведение. Серию связывают некоторые общие действующие лица и общие для всех романов идея нравственного совершенствования, защита человеческих ценностей, яростное разоблачение войны. Главный герой трех книг серии — плотник Бизонтен. В романе «Свет озера» он занимает особенно заметное место, писатель показывает его «во весь рост», ибо он воплощает в глазах Бернара Клавеля идеальную модель человеческого поведения. В романе описана история скитаний Бизонтена и его земляков, бежавших из своего родного Франш-Конте от бесчинствующих войск Ришелье, разоряющих край, грабящих, насилующих, рассказано, как горстка людей с огромными трудностями пробирается через горы в кантон Во, в Швейцарию, о том, как благодаря усилиям Бизонтена, благодаря его энергии и настойчивости им удается обосноваться на берегу Женевского озера. Плотник Бизонтен — программный для писателя образ. Он «странствующий подмастерье», то есть, по понятиям того времени, специалист высокого класса. «Любовь к своей профессии, высокое профессиональное мастерство сочетаются в нем с великолепными человеческими качествами, такими, как доброта, мужество, самоотверженность. Герой Клавеля ненавидит войну. Не случайно известный писатель-коммунист Андре Вюрмсер, публикуя в «Юманите» (от 23/V 1977 г.) рецензию на роман «Свет озера», назвал ее «Будь проклята война!». Своими поступками Бизонтен бросает вызов войне, стараясь спасти от нее мирных жителей, помочь людям, попавшим в беду. Во всех трудных ситуациях, всякий раз, когда встает проблема нравственного выбора, Бизонтен находит верный путь, руководствуясь велением своей совести. Писатель избегает громких фраз, восторженных оценок своего героя. Он и в этом романе сохраняет свойственную его творчеству безыскусность повествования, достигает монументальности, эпичности образа простыми средствами, постепенно, шаг за шагом раскрывая характер своего героя, как бы испытывая его во всевозможных обстоятельствах, в столкновениях с другими людьми. Этим объясняется некоторая замедленность действия, неспешность повествования. Автор словно бы желает подчеркнуть особую значительность происходящего, позволяющего постичь не столько конкретные события и быт, сколько бытие людей. Роман до некоторой степени носит характер притчи о том, как остаться человеком в бесчеловечных обстоятельствах, не завыть по-волчьи в «пору волков». И вместе с тем Бернар Клавель доказывает на конкретном историческом примере, что народ в лице его лучших представителей способен даже в пору самых страшных и кровавых событий сохранять нравственную стойкость и человеческое достоинство. «Свет озера», как и другие романы серии, не только исторический роман, но и, по верному наблюдению Л. Г. Андреева, «роман о неодолимой силе добра и мужества простых людей, об эстафете добра, которая должна передаваться из поколения в поколение»[6].

Война обнажает внутреннюю сущность человека, выявляет коэффициент его нравственной силы. Чем острее ситуация, чем более экстремальны обстоятельства, тем выше уровень нравственного подвига. Бернар Клавель постоянно помнит о потрясшей его воображение деятельности организации «Земля и люди», которой он посвятил свою книгу «Избиение младенцев». Искалеченные судьбы ни в чем не повинных детей в его глазах самое страшное преступление милитаризма. У него вызывают восхищение люди, бескорыстно и даже с риском для собственной жизни спасающие детей. В романе «Свет озера» перед читателем предстает такой человек — лекарь Блондель, у которого вражеские солдаты убили жену и ребенка. Однако он не пал духом, его отчаяние находит выход в активных действиях — он ездит по разоренной провинции Франш-Конте, подбирает осиротевших детей, порой израненных, искалеченных, обреченных на гибель, и вывозит их в кантон Во. Его нравственный подвиг, в глазах автора, даже более значителен, чем самоотверженность Бизонтена. Он представляет собой как бы следующую ступень морального восхождения к высотам человеческого духа. Но темным, невежественным людям XVII века человек типа лекаря Блонделя представляется странным, не то одержимым дьяволом, не то святым безумцем. «Я и впрямь безумец, — говорит сам лекарь. — Хочу… отстаивать жизнь в век, когда большинство думают лишь о том, чтобы сеять смерть». Ортанс — молодая, сильная духом девушка, осиротевшая, потерявшая на войне жениха, — восхищаясь Блонделем, восклицает: «А кто знает, может быть, он святой?» Подобная мысль не раз возникает у других людей, наблюдающих за ним. Этими словами дается высшая по тем временам моральная оценка подвига, одушевленного великой и благородной целью человека. Он отдает свою жизнь за людей, во имя спасения детей — будущего человечества, и сама гибель его приравнена к распятию. Клавель показывает, что подвиг Блонделя, как и вообще всякое великое нравственное деяние, не может не оставить следа, не оказать влияния на людей силой своего яркого примера. Война и те огромные бедствия, которые она несет, не могут сломить или ожесточить людей, если они окажутся способными на активные действия ради защиты человека.

Дело Блонделя не умрет вместе с ним, его будет продолжать Ортанс. Она станет центральным персонажем романов «Воительница» и «Мари — Добрый хлеб», где по-новому найдут свое развитие жизненные принципы лекаря Блонделя. Это как бы еще одна ступень на пути «к небу» — не просто спасение гонимых и погибающих, но борьба против тех, кто несет им смерть, против захватчиков. Ортанс возглавит тех, кто будет сражаться, чтобы освободить свою родину.

Писатель верит в силу человеческого духа, в нравственную чистоту и благородство народа. Его роман внутренне полемизирует с распространенным среди многих писателей во Франции убеждением, что из хороших чувств нельзя сделать хорошей литературы. Человек, мол, изначально плох, мерзок или жалок, ничтожен. И, следовательно, литературе ничего не остается, как с горечью это констатировать или погружаться в бездну отчаянья. Бернар Клавель, как подлинный гуманист и демократ, всей душой протестует против такого принижения Человека. Своим романом он утверждает, что человек способен на благородные, прекрасные поступки, на самоотверженность и нравственный подвиг. Он видит свою задачу не столько в изображении в романе исторически конкретных эпизодов и лиц, сколько в создании своего рода модели идеального человеческого поведения.

Роман «Свет озера» всем своим содержанием направлен против эгоистичной потребительской идеологии. В эпоху, когда торжествуют цинизм и холодный рассудочный функционализм, Бернар Клавель напоминает о существовании высоких и бескорыстных человеческих побуждений и призывает своих современников следовать этому примеру. Но главная ценность книги Клавеля — в разоблачении войны в ее самом кровавом, захватническом, колониальном обличье. И хотя военные действия в романе не описаны, перед нами предстают трагические последствия их для мирных жителей, и особенно для детей.

«Свет озера», несмотря на некоторую затянутость повествования и недостаточно динамичное развитие действия, имел огромный успех у читателей, вышел огромным тиражом — более 150 тысяч экземпляров, — что для Франции большая редкость. Такой интерес книга Клавеля вызвала прежде всего потому, что задела «болевую точку» социальной психологии, выявила острую потребность в нравственной опоре, которую испытывают сегодня миллионы жертв безнравственной капиталистической системы. Писатель пытается опереться в своем поиске нравственных истоков на исторический опыт народа. Поиск этот стал характерной приметой французской литературы последнего десятилетия. В конце 70-х — начале 80-х годов выходит немало книг, герои которых — представители трудового народа — хранителя высоких нравственных ценностей. Взять, например, романы Жана Жубера «Красные сабо» (1979), Ж.-М.-Г. Леклезио «Пустыня» (1980), Роже Бордье «Большая жизнь» (1981), «Счастливые времена» (1984), Андре Стиля «Дитя-божество» (1979), Пьера-Жакеза Элиаса «Золотая трава» (1982), Робера Сабатье «Тайные годы жизни человека» (1984).

Роман «Свет озера» сыграл важную роль в развитии этой демократической, антибуржуазной литературы. В нем наиболее развернуто и полно представлена положительная программа защиты человека и человечности в бесчеловечном обществе, потому что герои Клавеля показаны в схватке с самой чудовищной формой проявления этой бесчеловечности — с войной.

Ю. Уваров

Часть первая

ПУТЬ ЧЕРЕЗ ЗИМУ

Моим друзьям Дюфуру, Реймону, Сотеру.

Братски

Б. К.

1

Ночь уже зашла за половину. Ночь зимняя, но такая сияющая, совсем как июльская южная ночь. Полная луна заливала нестерпимой белизной плато. Вся эта безбрежность света обрушивалась на черную громаду леса, залегшего там вдали у горизонта, придавленного тяжелым сверканием небес. Как распознать дорогу среди этой ленивой зыби, где глыбились сугробы, лишь слегка оттененные зеленой прозрачной тенью, такой же, как и весь мир, блистающей, но льдистой. И тем не менее долгая череда крытых крепкой парусиной повозок, поставленных на полозья, двигалась прямо на восток, туда, где горы преграждали небосвод.

Бизонтен Доблестный шагал крупно, немного тяжеловато, лодыжки его были обмотаны кусками мешковины, отчего ноги казались неестественно огромными. Да и у всех прочих тоже, поэтому им приходилось на шагу шире расставлять ступни. Лошадям было не так трудно, как людям. Бизонтен, что вел кобыл, запряженных цугом, чуть отошел в сторону. И гаркнул:

— Вот он, великий свет! Клянусь тебе, страна, лежащая внизу, ты такого никогда не видывала!

Он коротко, как-то по-птичьи захохотал и замолк. Лиз, кобылка, запряженная первой, прижала уши и затрясла башкой. Потому что любой звук в этом бескрайнем просторе звучал как лязганье металла.

Пьер Мерсье, шедший впереди, оглянулся и бросил в ответ:

— Что верно, то верно. Прав ты был, что уговорил нас выехать затемно.

Голос его разнесся так далеко, что Бизонтен озадаченно покачал головой.

— Ну и чертовщина! — процедил он сквозь зубы. — До того все здесь, даже воздух, перемерзло, что икнешь — за десять лье услышат!

Клубы пара, слетавшие с губ тех, что вели караван, смешивались с тяжким дыханием лошадей, крупы и бока которых, казалось, дымились. И это дыхание, этот парок расползались белым по белизне плато, вольготно раскинувшегося под белым лунным светом. Ветер стихал, словно придавленный морозом. Он, ветер, взлетел на вершины, чтобы оттуда продолжать свой путь, и, конечно же, это он раздувал и без того яркое сияние звезд.

Бизонтен остановился. Леса долины Жу были уже далеко позади, но ему почему-то почудилось, что черные их верхушки укоризненно покачивают головами. Он пробормотал про себя:

— Сосна — она дерево гневливое.

Все, что было здесь живым: люди, животные, дальний лес, тени лошадей, повозок и людей, — казалось не столь живо, как сами небеса. Такое небо редко доводилось видеть Бизонтену, даже ему, столько раз шагавшему по дорогам глубокой ночью. Чуть с сумасшедшинкой небо, все в буйном разливе трепетного золота. Так и думалось: а вдруг оно возьмет и начнет сыпать не снег, а звезды; а что, если всю землю вовлечет оно в эту неоглядную круговерть огней. Хотя ветер вздыбился над этой тишью, он только нагнал света, рождающего музыку, и от нее становилось разом и весело и тревожно.

Радостью Бизонтена было двигаться вперед. После нескончаемого сидения в вечном полумраке, под сводом сосен, он вновь ощутил в себе эту жажду дороги, какую познал в первые годы бродячей своей жизни. А нынче ночью его палка, палка странствующего подмастерья, и узел со всеми его пожитками лежали в повозке, но в повозку он не сел, все шагал рядом.

А вот тоскливый страх давил сердце — оттого, что не один он пустился в путь. Ведь это он уговорил отправиться с ним вместе тридцать человек. Он знал край Во. И с жителями Во долго трудился вместе. Славные это люди, одно плохо — власти у них строгие. Как поведут себя жандармы, когда перед ними появится неизвестно откуда взявшаяся целая вереница повозок? Можно ли пробраться через границу там, где ее охраняют не слишком тщательно? А эта вот дорога, куда она ведет? А дорога между границей и городом Морж, где Бизонтен рассчитывал сделать привал?

Сейчас самое главное — избегать больших дорог. А эшевен из Шапуа, который возглавлял их кортеж вместе со своей супругой и племянницей, хорошо знал плато и склон Боннево и даже долину Ду. Вот почему он в своей повозке впереди, а Бизонтен пусть идет замыкающим и пусть его мешок с инструментом, закинутый в последнюю повозку, ждет на тот случай, если произойдет что-нибудь с одной из последних повозок. Сразу же за эшевеном господином д’Этерносом едет повозка Бобилло, сапожника, с женой и двумя малышами. А за ними семья Бертье, семья Фавров, семья Рейо, еще дальше — верзила Сора с женой, столь же молчаливой, насколько горласт супруг, потом толстяк Мане, один в новой своей повозке, где он наверняка припрятал под сеном несколько бутылей с горячительным. Все они крестьяне из Шапуа. И скотоводы, и земледельцы. За Мане дядюшка Роша, повсюду прославленный кузнец, захвативший к себе в повозку Симона Мюре, старого цирюльника. А перед замыкающим колонну Бизонтеном Пьер с Мари и двумя ее ребятишками.

Таков народ, о коем Жак д’Этернос взял на себя заботу, но Бизонтен Доблестный чувствовал себя чуточку ответственным перед этими людьми, раз он сам решил и сам подготовил этот отъезд.

Высоченный подмастерье подбросил закутанным носком ноги комок снега, рассыпавшийся лунной пылью.

— Вот было бы славно, если бы этот чертов осел, этот упрямец возчик из Эгльпьера, был с нами! Он-то знает здешние края, как я — свои пять пальцев. Раз уж такой парень решил остаться, несмотря на эту поганую войну и голодуху да еще чуму вдобавок, значит, какая-нибудь потаскуха здорово ему в печенки въелась. Видать, баба знатная!

Девять повозок, тащившиеся впереди, казались на блестящем снегу огромной черной гусеницей. Скользили они на длинных полозьях, стягивавших ненужные сейчас колеса, скользили в какой-то иной, нездешний мир. Когда обоз огибал очередной выступ горы, подмастерье на краткий миг видел, как резко выделяется он на фоне неба, влача за собой собственную вытянутую тень.

— В иные минуты, — пробормотал он, — то, что видишь въяве, чертовски похоже на твои грезы.

За довольно легким спуском начинался крутой подъем, и приходилось крепче держать вожжи своей упряжки. Но потом, когда вновь началось однообразное движение по плато, Бизонтен вдруг судорожно расхохотался, но тут же усилием воли сдержал смех.

— Неплохую шуточку я им преподнесу!

Ему представилось, какие физиономии скорчит эшевен, да и все прочие тоже, когда на первом же привале он откроет им тайну, что Матье Гийона с ними нету, когда сообщит, что тот, надо полагать, сладко заснул и свалился, мол, с повозки в снег.

Но он тут же осудил себя за этот смех. Прямо перед ним ровной поступью шагал Пьер. Тоже возчик, как и Гийон, а кем же он ему доводится? Может, двоюродный брат или друг? Бизонтену ничего известно об этом не было, но все равно они близкие люди. А вдруг Пьера огорчит эта новость. И его сестру Мари с темным и глубоким взглядом, которая недавно потеряла мужа, стеклодува из Лявьейлуа. Бизонтен с Гийоном вместе вырыли ему могилу. Бедная женщина, да еще на руках двое малышей!

Нет, нет, нельзя же, в самом деле, причинять боль этим двоим, такими вещами не шутят. Впрочем, возможно, Пьер и Мари уже знают, почему Гийон их оставил.

— Тот возчик, — пробормотал Бизонтен, — был парень хоть куда! И в любом деле хорош. Да что там, ремесло в руках имел! Как наш Бобилло или дядюшка Роша. Не простой крестьянин… И кто больше его по белому свету скитался? Такие понимают, что белый свет — это тебе не четыре акра. Я его не так давно знаю, но если в один прекрасный день он отыщется…

Но надежда эта была слишком слабой, чтобы вернуть радостное настроение. Он как бы воочию увидел сейчас взгляд Гийона в ту самую минуту, когда тот объявил ему о своем решении, и его словно в сердце толкнуло, понял сразу, что, если даже дело идет о бабенке, все это куда серьезнее.

— Не просто же он о бабских ляжках загрустил. Возможно, тут целая трагедия… С войной связанная. Поди знай!

Даже как-то морознее стало. Да и свет вроде показался не таким красивым, как раньше. А он был все такой же, все так же струился вдоль плато, как в прошлую ночь, когда Гийон помогал ему грузить на повозку все его, Бизонтена, железяки. Так отчетливо вспомнилась ему та минута, когда оба они взглянули в глаза друг другу и обоим подумалось об этом их отъезде на самом переломе ночи. И вдруг услышал голос возчика:

— А знаешь… я… я с вами не поеду.

И потекли мгновения, до странности пустые. Но тут в повозке Пьера закашлялся ребенок. Плотник поднял глаза, и ему почудилось, будто на их повозке дрогнули задние половинки парусины. Уж не подсматривала ли за ним женщина? Или, может, хочет сама убедиться, что Гийон здесь, с ними? А может, есть у нее причины тревожиться?

И в то же самое время, опасаясь той минуты, когда придется объявить своим спутникам эту новость, Бизонтен ощущал настоятельную потребность облегчить душу.

— Эк тебя любопытство грызет, — буркнул он, — надеешься, что они тебе такого нарасскажут… Сволочь ты!

Прошагав немного в молчании, он принудил себя следить за ходом повозок, превращенных в сани, лошадей с неестественно огромными ногами, обмотанными тряпьем, за фигурами возчиков, напяливших на себя самую теплую свою одежду. Шестой повозкой правила женщина.

— Ясно, этот дылда Сора опять дрыхнет. Другого такого лодыря на всем свете не сыщешь. Одно хорошо, не орет по-пустому во всю глотку!

Он снова оглянулся, чтобы еще раз измерить взглядом пройденный путь, но не без тайной надежды увидеть на этой снежной белизне силуэт Матье.

Никого. Сверкающий снег, горбясь волна за волной, шел до самого леса, а лес отсюда казался полоской сажи, промазанной между небом и плато. Не сдержавшись, Бизонтен окликнул:

— Эй, возчик! Не пора ли дать лошадям отдышаться?

Пьер шепнул что-то чуть ли не в ухо своей лошади, потом закинул поводья на хомут и остановился, поджидая Бизонтена.

— Да подъем-то невелик, — ответил он. — Могут еще лошади идти. Видишь, я Бовара отпустил, а он хоть бы что, знай идет себе. Прямо скажу, зверина что надо!

— И ты, я вижу, ему что-то на ухо шепчешь. Вроде меня, вот я тоже со своими деревяшками разговариваю, выходит, у тебя тоже свои секреты.

Паренек принялся беседовать о своих лошадях, и Бизонтен слушал его с тем же удовольствием, с каким он слушал всех, кто умел говорить о своем ремесле. Пьер сравнил свою работу лесного возчика с длинными перевозками гужом.

— К животным привыкнуть надо, — сказал он. — Спроси-ка сам у Матье… Он все до тонкостей знает, в такую даль ходил.

Ткнув пальцем в направлении повозки Бизонтена, он добавил:

— А пока он, Гийон, небось дрыхнет. После остановки он тебя сменит. Тогда ты поспишь чуток. Я-то еще долго могу идти. Я не устал.

Бизонтен едва удержался, чтобы не сказать ему, что Гийон их бросил, но он промолчал. Чем больше он размышлял, тем больше ему казалось, что Пьер и его сестра будут огорчены этим отъездом. Потому-то лучше объявить об этом всем спутникам разом и как можно позже.

Он посмотрел на Пьера, тот тоже повернул голову, и глаза их встретились. И оба обменялись быстрым и теплым взглядом. Улыбнувшись, Пьер проговорил:

— А хорошо все-таки вот так нам, мужчинам, втроем ехать. Знаешь, я очень этому рад.

У Бизонтена не хватило мужества солгать. Он подмигнул, и Пьер, ускорив шаги, догнал свою повозку. Когда он подошел к Бовару и взял его под уздцы, Бизонтен услышал голос Мари, приоткрывшей спереди парусину:

— Поправь-ка свой плащ как следует!

Пьер отбросил на спину грубый капюшон, какие в обычае у возчиков, лоснящиеся кожаные лямки были переплетены на плечах. Юноша обернулся и возразил:

— При ходьбе так скорее вспотеешь!

— Это-то верно, только смотри не простудись. Нас еще много чего впереди ждет!

Время текло вровень со скрипом полозьев по твердому насту, позвякиваньем сбруи, легким поскрипыванием снега под шагами и жалобным кряхтением повозок, так что Бизонтен насторожился. Когда они выбрались из леса под оглушительное хлопанье кнутов и ругань возчиков, три пса вели себя совсем как люди. Но, вступив на великую необъятность долины, они, видимо, испугались пространства и света, примолкли и шагали рядом с повозками, опустив морду и поджав хвост. Время от времени один какой-нибудь пес отбегал в сторону, принюхивался к заснеженному кустику и, подняв заднюю ногу, ронял три капельки, и от них на мгновенье подымался парок.

Взбирались на взгорье медленно, холмы становились все круче, приходилось огибать скалы и рощицы, придавленные снегом. Казалось, что деревья с уже облетевшей листвой и одинокие сосны принесло сюда как черно-серые обломки кораблекрушения и их словно бы все еще носило по этим белоснежным волнам.

Бизонтен поднял глаза к небу, там, в самой гуще мрака, темнело подножие горы, через которую им предстояло перевалить и которая вырастала с каждой минутой. Звезды ярко мерцали и, казалось, жались одна к другой, так что подмастерье вдруг вспомнил, как однажды вечером ему примерещилось, будто он один на берегу моря, в каком-то ином мире, отрезанном от людей и от их земли, но все-таки люди здесь были. Вот к этой-то совсем иной вселенной они и стремятся. Без сомнения, там они совсем затеряются, вместе со своими повозками, лошадьми, со своими надеждами и воспоминаниями.

2

Чем дальше на восток продвигались повозки, тем холмистее становилась местность, и все чаще попадались им теперь не спуски, а подъемы. Темные рощицы сосняка все смелее выходили на плато. Там дальше, за этими сверкающими складками земли, подымалась гора. Она вбирала в себя весь нижний край неба, мглу, и звезды, и лунные тени, и лунную пыль.

Здесь ветер — не то что в долине, — казалось, водит фуганком по снегу. Срезая пласты снега и обнажая утесы, а также и пни, он превращал их в прямоугольные длинные сугробы. Да и обоз, судя по звукам, двигался вразнобой. Все чаще щелкали кнуты. Чаще раздавалась ругань. Наконец с передней повозки до самой последней пронесся приказ, и все остановились.

Бизонтен подошел к кузнецу и спросил его:

— Стоянка здесь будет или нет?

— Нет, — ответил старик, хрипло дыша. — Но медлить нам тоже нельзя. Как раз сейчас мы пересекаем дорогу на Фрасн.

Он откашлялся, сплюнул, потом снял шапку и отер лоб рукавом.

— Сколько уже лет я таких расстояний не одолевал, — проговорил он.

Передние повозки качнулись, тронулись с места.

Когда Бизонтен дошагал до своей повозки, полотнище приоткрылось и Мари, высунув голову, спросила:

— Это уже Во?

От громового хохота подмастерья Бовар испуганно тряхнул хомутом. Пьер тоже рассмеялся.

— Черт побери, — сквозь смех сказал Бизонтен, — видно, твоя сестрица нас птицами считает.

И он начал хлопать себя руками по мокрым полам плаща. Мари взглянула на него, и он впервые заметил, как по ее губам скользнула улыбка.

Дорога становилась все ухабистее. Ездовые крепко держали лошадей, так как под покровом снега не было видно неровностей почвы. В одной из передних повозок захныкал ребенок. Наверное, младенец четы Бертье.

— Только бы ребятишки выдержали дорогу, — буркнул Бизонтен. — Все-таки, черт возьми, риск немалый.

Мари крикнула брату:

— Останови лошадей. Меня совсем растрясло, я лучше пешком пройдусь.

Почти все женщины уже вышли из повозок. Пьер придержал Бовара, но все-таки заметил сестре:

— Смотри, как бы ты в своих ботинках ноги не промочила.

Молодая женщина спрыгнула прямо в снег, бросив на ходу:

— Хоть тут-то, надеюсь, не опрокинется.

— А вы не расстраивайтесь, — крикнул ей Бизонтен, — любую повозку починю, не зря же я здесь.

— Мне-то повозка полбеды, — сердито ответила Мари, — я вот о своих ребятишках…

Ее прервал Бизонтен:

— Я сумею и лубок поставить, если кто руку сломает.

Мари только пожала плечами, но Бизонтен захохотал еще громче, подумав про себя: «Тебе, голубушка, пора бы уже черные мысли прочь прогнать. И еще следовало бы тебе шутки понимать научиться».

Лошади прибавили ходу и скрылись за поросшим сосной отрогом горы. Пьер тоже погнал повозку, и Мари, с трудом шагая по этой скользкоте, через несколько минут отстала. Бизонтен в душе улыбался, глядя, как она торопится, еле тащась в своих неуклюжих башмаках по снегу. Должно быть, ей в спину уже тяжело дышали две кобылки Бизонтена. Подхватив ее, взяв под руку, подмастерье расхохотался:

— Ну-ка, милочка, здесь еле тащиться не приходится, а то, чего доброго, попадете в зубы волку. А главное, старайтесь не скользить. Если вы угодите под полозья, тогда уж мне самому придется вам лубок ставить.

Мари ответила смехом на его шутку, и Бизонтен почувствовал себя счастливым. Он сам знал за собой дар веселиться и смешить людей, но на сей раз, очутившись рядом с этой молодой женщиной, пожалуй, впервые так отчетливо понял, что и радость позарез нужна человеку. Эта бедняжка Мари после столького горя и стольких пролитых слез, должно быть, истосковалась по смеху, как ребенок по куску хлеба. Она подняла на своего спутника глаза, и лунный свет заиграл в ее зрачках сотнями золотистых снежинок. Бледное ее личико под низко надвинутой на лоб черной шалью казалось сейчас не таким строго-напряженным, как в минуту отъезда.

— Вы только посмотрите, какая же здесь красотища, вся долина в снегу, — заметил Бизонтен.

Он уже совсем собрался было начать рассказ о кантоне Во, как вдруг с передних повозок раздались крики, и Бизонтен разом остановил упряжку. Все действовали быстро, чтобы лошади не ткнулись мордами в задок передней повозки. Громкое «тпру!» разнеслось далеко округ под этим звонким морозным небом, как в устье хорошо протопленной печи.

— Распрягай, дадим лошадям попить! — крикнул кто-то.

— Мы же на самом склоне остановились, — ответил Пьер. — Лучше еще немного проедем!

Они спустились к небольшой полянке, которую обступил со всех сторон сосняк, хоть и молодой, но уже бросавший на снег грузные синеватые тени.

Бизонтену — он до сих пор вел Мари под руку — показалось, что она дрожит.

— Замерзли совсем, — сказал он.

— Нет.

— Какое там нет. Я же вижу — замерзли.

И своей огромной костистой и жесткой ладонью начал растирать ей спину. Пьер, уже успевший распрячь Бовара, догнал их.

— Ее трясет, словно старую деву, завидевшую сатану, — со смехом обратился к Пьеру Бизонтен. — Надо бы ей на плечи что-нибудь потеплее накинуть.

Услышав звонкие удары по железу, он обернулся. Там внизу полыхала охапка соломы, в нее подкинули веток. От запаха смолы, от пляшущих во мраке искр уже становилось теплее.

— Вот видите, — начал подмастерье, — я же говорил, что никто ничего не делает, а работа делается. С таким народом, чего доброго, и впрямь можно вообразить, будто я сам господь бог во плоти.

Когда лошадей уже распрягли, Мари спросила:

— А Гийон до сих пор все еще спит?

Бизонтен ответил не сразу, и ответил, с трудом выдавливая слова:

— Его здесь нету… Пойдемте-ка… Я сейчас людям обо всем расскажу.

И, оставив Пьера возиться с лошадьми, он повел Мари прямо туда, где разгорался огонь.

3

Луна была уже на ущербе. Тень, просачивающаяся сквозь черные стволы деревьев, стала отчетливее, как бы говоря человеку, что ночь еще продержится всего один-два часа, а там над землей взойдет день.

Они подошли к костру, возле которого уже собирались мужчины и женщины. Шагали они медленно, а вслед им неслось теплое дыхание трех лошадей. Бизонтену не хотелось, чтобы люди услыхали его смех, не хотелось, чтобы приняли они его обычное хохотание за веселый знак. Сквозь одежду он чувствовал, как тонка и хрупка рука Мари. То и дело, не поворачивая головы, он поглядывал на нее. Когда он объявил ей, что Гийона с ними нет, она не удивилась, промолчала. Может, она уже знала? Казалось, куда больше тревожила ее лесная глушь. Потом спросила:

— А что, если солдаты огонь увидят?

Бизонтен не сдержался и хохотнул:

— Солдаты? А откуда им здесь взяться? Да здесь в округе на целые десятки лье ни одной живой души нет. Чистая пустыня! Разграблена, сожжена, вырезана! Даже ни одного трупа не осталось. Вот вам и доказательство: даже половину тени волка не увидишь. Вы же отлично знаете, что за эти два года солдаты Ришелье ничего живого во всей округе не оставили.

Подведя Мари поближе к огню, Бизонтен потянул носом. От костра шел приятный дух горелой сосны, но к ней примешивался какой-то более тонкий запах, напомнивший ему что-то, но что — он никак не мог определить. Когда они подошли к ближайшей группе собравшихся, эшевен рассмеялся:

— Хоть у тебя нос подлиннее ястребиного, дружище, и принюхиваешься ты здорово, а не знаешь, чем здесь пахнет.

— А что вы в огонь такое хрякнули?

— Да это вовсе и не огонь, — радостно произнес старик. — Это же вода.

Тут Бизонтен сразу все понял.

— Здрасьте пожалуйста! Железо! Совсем как у нас во Франции в источниках Жиера!

— Вы только посмотрите, — обратился старик к Пьеру и Мари, — сколько он по белому свету пошатался, чужие края знает лучше, чем родные. А тут он прав. От этой воды и несет железом. Ржавчина по воде идет. Подождите, в один прекрасный день она чуть что не красной станет. И вкус особый имеет. Люди-то ее не уважают, но такая вода силу дает.

И, обернувшись к источнику, бегущему позади пылающего костра, добавил:

— А она не холодная. Посмотрите сами, пар над ней идет! Пить ее вполне можно. А знаете, лошади и собаки ее очень любят. Значит, хорошая. В теплое время года сюда скотину из соседних деревень на водопой гоняют.

Он помолчал, вглядываясь в темную тень деревьев, и проговорил упавшим голосом:

— Только теперь эти бедолаги боятся сюда ходить. Еще идти и идти, прежде чем увидишь неразвалившийся дом и хоть одну душу живу.

Его спутники подошли к ручью, попробовали здешнюю воду.

— Ну, что скажете? — спросил эшевен.

Бизонтен, выбиравший подходящую минуту, чтобы сообщить своим попутчикам о Гийоне, пошутил, хоть шутка далась ему нелегко.

— Похуже, чем в Арбуа подают, но зато дешевле.

Ответом ему был дружный смех, но Бизонтен даже не обратил на это внимание. Он стоял не шевелясь и все смотрел на скалу, расколотую мощным напором перекрученных корней сосны, сейчас, присыпанные снежком, они особенно напоминали хитросплетенный клубок змей. А у самой расселины торчала обглоданная сосна, и из-под нее бежала с певучим плеском тоненькая струйка воды.

— Раз деревья эту воду пьют, здесь должен целый лес вырасти, да еще какой густой, — пробормотал Бизонтен.

Но никто его не слушал. Эшевен объяснял Мари:

— Для ребят молоко будет. Только подождать придется. Оно в кувшинах замерзло, прямо как камень.

Пьер, задавший сена лошадям, подошел к Бизонтену и спросил:

— Он правда ушел?

— Правда. Я собирался им всем об этом объявить, да вот жду, когда они утихомирятся.

Племянница эшевена, рослая крепкая блондинка с серьезным выражением лица, приблизилась к Мари:

— А у вас есть какая-нибудь посуда для молока?

— Нету, — робко ответила Мари. — Пойду принесу.

Девушка придержала ее за плечо.

— Не стоит. Мы сейчас всем разольем, и вы отнесете к себе котелок. Так оно не сразу остынет.

По ее строгому лицу пробежала улыбка, но, только когда она уже отошла, Мари, собравшись с силами, пробормотала ей вслед «спасибо». Бизонтен нагнулся к ней и посоветовал:

— Не нужно барышни Ортанс бояться. У нее только вид такой, высокомерный вроде, но сердце у нее доброе. Я, конечно, понимаю, что она не из наших, но вы сами увидите — она вовсе не гордая.

Напившись диковинной воды с привкусом железа и гари, люди собрались вокруг костра и тянули руки к огню. Старуха Малифо помогла Ортанс вывалить в чугунный котелок содержимое кувшина. После первых струек молока в чугунок упала целая льдинка в форме цилиндра. Ортанс придерживала ее рукой и осторожно направляла струю, боясь отморозить пальцы. Накрыв чугунок, они водрузили его на два камня, под которые кузнец подложил горящие поленья.

Мари оглядела лошадей и повозки, потом спросила:

— А где коровы, разве мы их не взяли?

Раздался хохот. Его легко покрыл металлический глас верзилы Сора:

— Ну ты такое выдумала, мамаша! Коровы в повозках! А ты когда-нибудь видела, чтобы коровы гарцевали на лошадях, а?

Жена Бобилло пояснила:

— Даже в повозках им такое путешествие во вред, боюсь, как бы у них молоко не пропало.

При ярких отсветах костров лицо дылды Сора казалось еще костлявее, а взгляд еще мрачнее.

— Чего это она несет, тоже мне! — крикнул он. — По-твоему, нужно было в лесу корни собирать, что ли, чтобы твоих писклят молоком поить! Да и коровы, они твои, что ли?

Жена сапожника отступила на шаг, а ее муж, человек миролюбивый, приобнял ее за плечи. Бизонтен решил было вмешаться, но его опередила старуха Малифо. Размахивая еще не остывшим половником, она подошла поближе к Сора, чья рыжая шевелюра, казалось, вот-вот займется. И бросила ему в лицо:

— А ну-ка помолчи, лодырь. Тебе-то на молоко плевать, ребят у тебя нету. Тебе только выпивка требуется…

Их прервал д’Этернос:

— Замолчите оба, — скомандовал он. — Нечего по пустякам силы тратить. А они вам ух как еще пригодятся.

Воцарилось молчание. Тяжело навалившееся молчание, заполнившее всю узенькую лощину, где весело потрескивал разгоревшийся костер, заглушая жалобное журчание ручейка, сбегавшего к бочагу. Бизонтен совсем было решил заговорить, но тут к нему подошел старик эшевен и спросил:

— Что-то я Гийона не вижу, где же он, в конце концов?

Плотник выступил на шаг вперед.

— И верно, что не видите. Его с нами нет.

— Почему это, заболел, что ли?

По тону его голоса Бизонтен догадался, что старик ничего не понял. И поторопился добавить:

— Он не в повозке. Он в лесу остался… Пускай-ка лучше все меня выслушают, чтобы зря не повторять.

Повернувшись к своим спутникам, эшевен хлопнул в ладоши и крикнул:

— Да замолчите вы хоть на минуту! Бизонтен хочет нам что-то сообщить.

В ответ раздался приглушенный смешок, и подмастерье понял, что все эти люди привыкли ждать от него веселой шутки, недаром он любил позубоскалить. Те, что сидели у костра на корточках, поднялись, те, что, стараясь согреться, перепрыгивали с ноги на ногу, сразу замерли. Бизонтен шагнул вперед, ближе к огню, пламя било ему в лицо, обжигало. Он обвел собравшихся взглядом и не спеша спокойно начал:

— Возчик из Эгльпьера, что прибыл с теми, кто из Лявьейлуа, теперь не с нами. Почему он нас покинул? Сам ничего не знаю. Ежели он попросил меня сообщить вам об этом лишь на первом привале, значит, хотел, чтобы его оставили в покое. Сейчас он в наших бараках ждет, когда наступит рассвет. Мне он сказал только одно — ему, мол, необходимо возвратиться туда, откуда он ушел.

И, чувствуя, что слушатели ждут от него объяснений, Бизонтен добавил:

— Этот человек тайну какую-то в душе хранит. Чувствую я это… Что-то важное собирается сделать…

Он помолчал немного, ища нужные слова, потом добавил:

— Может, ему какое-нибудь поручение дали или он надеется найти близкого человека.

Сора громко фыркнул, не дав ему договорить:

— Еще чего, может, он просто бандит какой, твой возчик… Вот сейчас появится здесь со своей шайкой и все добро наше похватает…

Бизонтен увидел, как вдруг болезненно исказилось лицо Мари. Он обернулся к дылде Сора, желая его обрезать, но его опередил Пьер. Спокойно подошел он к Сора, измерил взглядом этого гиганта, который был на две головы выше его, и твердо, без крика произнес:

— Я запрещаю тебе так говорить. Матье — наш человек. Мы отвечаем за него.

Сора проворчал что-то себе под нос и поплелся к своей повозке. Пьер вернулся к сестре. Он побледнел, но в его юношески честных глазах промелькнула улыбка. Бизонтен распахнул плащ, выпростал руки и, обняв их обоих за плечи, сказал, понизив голос:

— А только для вас он велел мне добавить: «Скажешь им, что я должен был вернуться туда, где я был, прежде чем с ними встретился… Они поймут…»

Пьер и Мари обменялись взглядом, и Бизонтен понял, что это неспроста. Он еще крепче сжал им плечи своими огромными ручищами, потом отошел — пускай поговорят с глазу на глаз. А сам направился к Бенуат, супруге эшевена, она как раз собралась раздавать хлеб. Ей помогала жена Бертье. На каждый ломоть хлеба она клала тоненький кусочек сала, доставая его из глиняной миски, которую так крепко прижимала рукой к груди, что, казалось, вот-вот раздавит. И багровая ее физиономия тоже вся так и блестела, словно она натерла ее салом. Она смеялась во весь свой беззубый рот и, раздавая хлеб с салом, говорила каждому:

— Бери, это дело хорошее… По такой погодке без жирного не обойтись… Оно кровь горячит.

Получив свою порцию, Бизонтен по обыкновению пошутил:

— Тебе-то, жирная, жиров не требуется. У тебя и без того кровь чересчур горячая.

Она первая захохотала на его шутку, а Бизонтен подумал: «И глупая, и жирная, но зато славная баба, и даже жиров не растрясла, хотя, кажется, уж мы такого натерпелись, и, будь она не такая дуреха, я, чего доброго, решил бы, что она еду для себя припрятывает».

Женщинам помогал и эшевен. В правой руке он держал бутылку, а в левой чарочку, куда плескал немножко водки. Каждый подносил чарочку ко рту и, запрокинув голову, высоко подняв локоть, залпом ее осушал.

— Только смотрите, чтоб ноги не отмерзли, — советовал всем старик. — Как только почувствуете, что лед налипает, сразу сильнее стучите ногами, тогда наледь и отвалится.

— И когда она отвалится, — подхватил Бизонтен, ему не терпелось хоть отчасти вернуть себе веселое настроение, — топчите ее, суку. Давите как гадину. Авось весна скорее придет.

Он проглотил свою порцию, и ожог алкоголя прошел по всему его телу огненной волной.

— А все-таки, — обратился к нему эшевен, — ну этот возчик… и что за мысль к нему пришла…

Не сдержавшись, подмастерье грубовато прервал его:

— Ушел — и доброго ему пути и попутного ветра. Не будем об этом говорить, пока оттепель не настанет.

И ему почудилось, что в глазах эшевена он прочел: «Я на тебя не в обиде. Тебя огорчил его отъезд. И я тебя понимаю».

Долгие месяцы, что он общался со стариком, уже не впервые Бизонтен замечал, что д’Этернос деликатно дает ему уроки выдержки и вежливости. Он пожалел о нечаянно вырвавшихся словах и хотел было попросить извинения, но старик улыбнулся ему, как бы желая сказать, что все уже забыто.

Степенный голос и ясный взгляд эшевена были словно мед среди этой морозной, все больше сгущающейся мглы.

4

Обоз углубился в дремучий и мрачный лес. Хотя луна уже зашла, а солнце не собиралось так скоро появляться из-за горизонта, повозки без особого труда двигались по схваченному морозом снегу. Все было именно так, как предсказывал Бизонтен. Снежный наст был их союзником и другом. Можно было двигаться прямо по насту, избегая дорог, к тому же от него, казалось, исходил свет. Он еще хранил в себе остатки лунного сияния, значит, можно было ехать без помех, не дожидаясь рассвета.

Пока мужчины запрягали лошадей, женщины разошлись по повозкам, откуда неслись ребячьи крики и хныканье. Мари откинула брезентовый полог: пусть ее Жан, дожевывавший кусок хлеба с салом и запивавший его молоком, полюбуется костром. Мальчуган попросил спустить его с повозки, но Мари чуть не силком пыталась уложить его обратно на солому, где ему было устроено мягкое гнездышко. Бизонтен счел нужным заступиться за ребенка:

— Ему же шестой год пошел, значит, он уже взрослый мужчина. И верно он хочет пройтись, а то небось все ноги себе отлежал. Уж поверьте мне, и этот костер, и этот ручей, откуда пар идет, и эти леса, мрачные да черные, — все это у него в головенке останется. И в свое время он все вспомнит. Если хочешь, чтобы у человека душа была сильная, крепкая, пусть получше во все всматривается, пускай все в душу берет с самых детских лет.

Очевидно, Мари не совсем уловила мысль Бизонтена, однако одела Жана потеплее и закутала его ножонки тряпками. Подмастерье лукаво подмигнул мальчугану, но, когда нагнулся, желая посадить Жана на спину своей смирной Лизы, тот бросился прочь и уткнулся лицом в колени своего дяди Пьера. А когда Пьер спросил племянника, чего это он так испугался, тот громко ответил:

— Он все время смеется. Не нравится мне это.

Услышав эти слова, Бизонтен снова расхохотался, да так, что, казалось, разбудил всю эту темень, и обратился к мальчугану:

— А ты, малыш, привыкай. Видать, в твои годы я зеленого дрозда проглотил. И сколько после того ел да пил, все равно глотку заткнуть ему не сумел!

Сильным движением Пьер поднял Жана и посадил его на широкую спину своего Бовара. И он так и сидел на коне, вцепившись в хомут, пока обоз не поднялся на пригорок. Тут малыш, разумеется, испугался тьмы, сгустившейся среди сосен, и попросился в повозку. Бизонтену слышно было, как он что-то лопочет и как мать отвечает ему, потом Жан затих, сморенный сном, и подмастерье представил себе, как, должно быть, тепло спящим под соломой. И подумал, будь здесь с ними Гийон, они бы отдыхали в повозке по очереди, но он тут же постарался прогнать воспоминания о возчике из Эгльпьера.

Тьма все сгущалась, и дальний хребет, вырисовывавшийся над котлованом, был столь же черен, как лесная чаща. Не вставь небо с пяток звезд в свою темную, словно торфяную оправу, легко могло померещиться, будто сосны сомкнули над дорогой плотным сводом свои ветви. После ослепительного блеска, которым одаряла долина, как бы отлакированная лунным сиянием, из сосняка сочились лужи тьмы, вливаясь в рассеянный свет, еще исходивший от наста. В этой теснине, сжатой берегами темного сосняка, похожего сейчас на речные водоросли, мутно просвечивающие сквозь взбаламученные воды паводка, все: и упряжки, и вожатые, и их полуразмытые тени, — казалось, исполняют какой-то нелепый танец, как бы не двигаясь с места, будто само пространство и время сгустилось вкруг них.

Бизонтен шагал, борясь со сном, и время от времени прижимался лицом к теплой шее лошади, чтобы почувствовать дыхание и запах живого существа.

Возможно, потому, что они переглянулись с маленьким Жаном, Бизонтену на миг привиделось его детство. Увидел он улочки Безансона, столярную мастерскую отца и милое лицо матери. Похожее на лицо Мари из Лявьейлуа. К тому же мать была примерно одних лет с Мари, когда ее сгубил неведомый недуг. А самому ему было почти столько же, сколько сейчас Жану. И отец недолго протянул после кончины матери, поранил себе нечаянно ногу и скончался от антонова огня. С тех пор, если не считать того, что он, сирота, прожил до восьми лет у тетки, да и ту тоже унесла смерть, у Бизонтена не было, что называется, ни кола, ни двора. Так вот и начал он ходить по белу свету.

Он хохотнул про себя. А ведь правда, немало он пошагал по свету, но сейчас впервые идет, ведя на поводу двух кобылок. И в первый раз тоже увел за собой столько людей. Столько несчастных, которым он сулил, ну не так чтобы очень твердо, но все же сулил земной рай.

Сейчас обоз, еле заметный отсюда, смутно виднелся на становившемся все круче склоне дороги, то и дело резко поворачивавшей, так что лошадям приходилось изо всех сил припадать на задние ноги, сдерживая наезжавшие на них повозки. Все чаще раздавались крики, все резче звучали голоса, повозки все время останавливались, все труднее было сдвинуть с места лошадей. Их толкали в крупы, помогали придерживать следующие за ними повозки, хватаясь то за лошадей, то за соседей. Что-то тайное скрывал этот мрак, словно был он натянутым до предела человеческого сопротивления канатом.

Внезапно весь обоз снова остановился, откуда-то снизу раздался треск сталкивающихся повозок и громкие крики.

Бизонтен скинул свой плащ таким резким движением, что полы его захлопали в воздухе. Проходя мимо Пьера, он протянул ему плащ со словами:

— Что-то там неладно. Подержи-ка и приглядывай за моими кобылками!

Он бегом стал спускаться вдоль обоза, хватаясь за повозки, опираясь на плечи возчиков, а те кричали вместе с ним:

— Осторожнее! Дайте пройти!

С каждым шагом склон становился все круче и круче; становились все более узкими повороты, так что повозки загораживали почти весь проход.

— Черт побери! Разве можно таким манером туда спуститься!

Откуда-то неслось жалобное размеренное ржанье покалечившейся лошади, оно словно шло из потаенных глубин неведомой бездны.

Бизонтен добрался до повозки Фавра, и тут жена Бертье бросила ему вслед:

— Это Бобилло… Мой старик уже побежал туда, и с ним — оба сына Фавра.

За тесным поворотом Бизонтен увидел на дне ущелья, где стремительно несся горный поток, движущиеся светлые пятна фонарей, дым пылающего факела. Он даже не заметил эшевена и его супругу, стоявших на обочине дороги. Протянув ему зажженный фонарь, эшевен сказал:

— Осторожнее! Произошло несчастье!

А супруга эшевена простонала:

— Наша Ортанс тоже внизу. Разве ее место там! Скажите ей, чтобы она поднялась наверх.

Цепляясь свободной рукой за ветки кустарника, Бизонтен чуть не кубарем скатился вниз, но успел огрызнуться:

— Она у вас уже взрослая. А я ей не нянька!

Кое-как спустившись в ущелье, Бизонтен вздохнул с облегчением: жена Бобилло и двое его ребятишек — старшему было всего четыре годика — целы и невредимы. Мать молча прижимала к себе детей, глаза ее блуждали, лицо помертвело, губы дрожали. Но Бизонтен заметил также, что сапожника придавило перевернувшейся повозкой. Видны были только его ноги, неподвижно и бессильно, словно неживые, лежавшие на блестящем льду.

— А ну-ка, живо! — скомандовал он. — Вы, барышня Ортанс, вместе с Бертье подымитесь-ка наверх и сопляков отсюда унесите.

Пришлось помогать им подняться, до того крут и скользок был подъем. Доставив женщин с детьми наверх, Бизонтен снова спустился в ущелье вместе с другими. Он лег на землю и, подсунув руку под повозку, нащупал сломанную оглоблю, потом дотронулся до лица Бобилло. Лицо живого человека, дыхание живых уст. Плотник выпрямился и крикнул:

— Таз, видать, раздробило… Нескладно получилось, но хоть жив остался.

Покалеченная лошадь по-прежнему жалобно ржала и била копытами в опасной близости от людей.

— Первым делом прикончите кто-нибудь животное, — сказал Бизонтен.

— Не так уж это приятно, — отозвался старший сын Фавра.

— За это дело я возьмусь, — заявил подошедший к ним верзила Сора. — Все-таки с говядинкой будем!

Когда они отошли в сторону, Бертье сказал:

— Тут надо всем миром взяться, иначе повозку не поднять.

— А где мы тут всем миром поместимся? — оборвал его подмастерье. — Даже и пробовать не стоит. Попробую-ка я поднять повозку, знаешь, как подымают стропило, ежели оно плашмя лежит. — И бросил повелительным тоном: — Пусть тот, кто порезвее, принесет весь мой инструмент и веревки, они в повозке у кузнеца. А по дороге пусть кликнут Пьера, возчика, и скажут ему, чтобы он своего Бовара привел. Работка как раз по нему.

Сын Фавра отправился с поручением, а Бизонтен снова осветил фонарем неподвижные ноги сапожника.

— Вот-то бедняга, — пробормотал он.

— Я как раз за ним ехал, — начал Бертье. — Упряжка эшевена проехала благополучно, он держался справа, поближе к горе. А Бобилло хотел еще правее взять, и его полоз попал как раз на выступ скалы. Он это сразу понял. Крикнул лошади «тпру», отпустил вожжи, а сам на бок повозки навалился, чтобы ее удержать. Подумать только, бедный Бобилло, тяжесть-то какая… Я бросился к нему, да уже поздно было.

Бертье был родней Бобилло, и подмастерье часто примечал, что стараются они держаться вместе и, видно, живут в добром согласии. Он сжал локоть Бертье.

— Даст бог, выкрутится.

Но Бертье безнадежно покачал головой.

— Ты только подумай, как его пришибло… Он тогда, должно быть, за жену и ребятишек испугался. Поэтому-то и хотел удержать повозку. В повозке полно сена было, так что их даже не помяло.

Мане присоединился к Сора и помог ему разделать конскую тушу.

— Это безумный старик эшевен нас сюда затащил, сказал Мане. — Никогда нам отсюда не выбраться.

— Не надо было его с самого начала слушать, — подхватил Сора.

Бизонтен шагнул было в их сторону, чтобы заткнуть им рты, но Фавр сверху крикнул ему:

— Я принес все, что теперь надо делать?

— Спусти-ка сюда конец веревки.

Бизонтен с трудом различал склоненное к нему лицо парня, словно бы взвешенное среди этой мглы, где плясали три огарка. Веревку спустили.

— Теперь ладно… А лошадь где?

На вопрос ответил спокойный и ясный голос Пьера:

— Здесь. Сейчас будет тащить.

Подмастерье привязал веревку к оглобле, точно рассчитав равновесие, потом поднялся, прикрепил другой конец веревки к блоку и дал нужные указания юному возчику.

— А как ты думаешь, одного твоего коня хватит? — спросил он.

— Хватит, — уверенно ответил Пьер. — С такой работой он и один справится, и мне легче будет.

Они продвинули вперед повозку эшевена, чтобы очистить место для Бовара. Работа шла спокойно при дрожащем свете фонарей, среди потрескивания факелов, и бьющий от них дым недвижным столбом стоял в воздухе, как бы зажатый стеной сосняка. Когда все было готово, Бизонтен снова спустился вниз. Двоим мужчинам он велел держать повозку с одного и другого края, а сам вместе с Бертье и Рейо подошел к раненому.

— Все на местах?

Сверху донеслось дружное «все», и подмастерье крикнул:

— А ну-ка, возчик, давай полегоньку!

Все смолкли. Слышался только голос Пьера, говорившего что-то своему коню, будто спокойно беседовавшего с другом. Веревка поползла вверх, натянулась, на мгновение дрогнула, узел, провизжав, обвился вокруг ствола. Повозка стала медленно подниматься. Когда она оказалась футах в двух от земли, Бизонтен остановил ее.

— Стойте и держите крепче!

Для верности он вбил клин под каждый угол повозки, и тогда они смогли вытащить Бобилло, который тихонько хрипел.

— Не тяжелый, бедняга, — заметил Рейо.

Пришлось действовать с помощью второй веревки, и только так раненого удалось поднять наверх. Там его уложили на солому в повозку к Бертье, цирюльник и тетушка Малифо потихоньку препирались — каждый предлагал свой способ лечения, самое верное средство. Бизонтен оставил их доругиваться и спустился к месту катастрофы.

— А теперь, — крикнул он тем, что еще не успели подняться, — первым делом надо вынести отсюда фураж и все их добро. И не забудьте также колеса от повозки, они еще могут сгодиться.

— Что верно, то верно, — согласился кузнец. — Неизвестно, что нас впереди ждет. — И старик добавил, словно извиняясь: — Я не спускался. Не такой уж я стал проворный. Но если что здесь наверху поделать надо, то я со всей душой.

— Боюсь, что всем нам найдется работа, — ответил Бизонтен, понизив голос. — Я-то считаю, что мы сбились с дороги.

Все тем же блоком вытащили из пропасти колеса и разрубленную на четыре части лошадь, мясо уже прихватило морозом. На тропке истоптанный снег скользил под ногами, а так как женщины из любопытства подошли к обочине, Бизонтен рассердился.

— А ну-ка идите отсюда! — крикнул он. — Женщинам здесь не место! Освободите дорогу. Вам еще нового несчастья не хватает?

Из повозки, куда положили раненого, вышла Ортанс, и Бизонтен услышал ее голос:

— Все женщины, которые могут оставить детей на кого-нибудь, идите ко мне, разожжем костер и приготовим чего-нибудь поесть.

Мужчины дружно поддержали это вполне уместное предложение, и Бизонтена на миг охватило такое чувство, будто надежда поесть вволю мяса отбила у них память о несчастном случае. Он подошел к повозке, где находился раненый, и, когда увидел, что тот лежит не шевелясь, по-прежнему хрипя, а рядом с ним сидит его жена и жена Бертье, когда заметил, что двое ребятишек сладко спят, зарывшись в солому, ему вдруг вспомнился Жоаннес, стеклодув. Увиделась ему и другая повозка и их приезд вместе с Гийоном. И против воли он прошептал про себя:

— Неужели смерть возьмет себе такую привычку?

5

Измученные мужчины собрались у костра как раз тогда, когда меж стволов сосняка пробились первые лучи занимавшейся зари. Запах жареного мяса дошел даже сюда, к тому месту, где произошло несчастье и где они складывали снятую парусину с разбитой на куски, так и оставшейся валяться у горного потока повозки, с которой вовремя успели разгрузить вещи. У Бизонтена даже слюнки потекли и всю усталость как рукой сняло. Без сомнения, и все прочие испытывали то же самое, языки развязались, и наступила наконец счастливая минута, когда можно было прямо из мисок хлебать обжигающий глотку жирный суп. Ортанс и жена Сора жарили над огнем нарубленную большими кусками конину. Они протыкали кончиками длинного кухонного ножа каждый ломоть и раскладывали мясо рядом с костром на плоский чистый камень. Когда мужчины дохлебали суп, женщины положили на куски хлеба ломти жареного мяса и приступили к раздаче. И эти люди, отдавшие столько сил, эти люди, в течение долгих месяцев не пробовавшие иного мяса, кроме дичины, изредка попадавшей в силки, с жадностью впивались зубами в конину.

У кого по бороде стекала струйкой кровь, у кого по пальцам чуть ли не до запястья. Один лишь кузнец дядюшка Роша, у которого во рту осталось всего два гнилых пенька, резал мясо маленькими кусочками и с таким усердием работал беззубыми челюстями, что лицо собиралось в сетку морщин, а небритый острый подбородок чуть не касался кончика носа.

Только потрескивание костра да аппетитное чавканье нарушали тишину.

Вся одежда Бизонтена промокла от пота, и он вдруг почувствовал, как по спине его пробежал предутренний холодок. Он спросил Пьера, где его плащ.

— Я его перекинул через передок моей повозки.

Юноша хотел было подняться, но подмастерье остановил его движением руки. Продолжая жевать хлеб с мясом, он направился к повозке. В нескольких шагах от пляшущих огоньков костра все было уже окрашено мутным грустным светом встающего дня, но ясное небо, где гасли последние звезды, сулило солнце. Когда он поставил ногу на оглоблю, желая откинуть парусину, она скрипнула, и из повозки раздался голос Мари:

— Это ты, Пьер?

— Нет, это я. Плащ свой ищу.

Край парусины поднялся, и оттуда выглянуло изможденное личико Мари. Она пошарила в повозке и протянула Бизонтену его длинный коричневый плащ. И улыбнулась:

— Вот он, в нем вы точь-в-точь похожи на птицу.

Глаза у нее покраснели, веки распухли. Бизонтен взял плащ и накинул его на плечи.

— А как малыши?

— Спят. Им в повозке тепло.

Она спросила, где ее брат. Бизонтен сказал, что он сидит у костра и ужинает, а потом объяснил ей, как они справились с работой.

— Бог ты мой, — вздохнула Мари, — никого из нас горе не миновало. И боюсь, что много бед ждет еще впереди.

Ни на минуту не задумываясь, Бизонтен солгал:

— Самое трудное уже сделано. А главное — не надо больше плакать. Знаю, знаю, как вам тяжело, но хоть ради ваших малышей перестаньте вы плакать.

Мари обещала не плакать. Бизонтену показалось, что она хочет ему что-то сказать, но тут до них донеслись крики. Возле костра кто-то чертыхался и клял всё и вся, и Бизонтен бросился туда со всех ног.

Плащ его развевался от быстрого бега, и, чувствуя на себе взгляд Мари, он не мог сдержать смеха при мысли, что теперь-то уж наверняка он похож на птицу.

У костра Бертье и старик кузнец стояли по обе стороны Ортанс — казалось, вот-вот они сцепятся с Сора и Мане.

— Что здесь происходит? — спросил Бизонтен, не повышая голоса.

— Да ничего, — ответил дядюшка Роша. — Просто проклятые пьянчуги, как всегда, рады покуражиться.

— Это мы-то проклятые! — завопил дылда Сора. — А я вам вот что скажу — все мы здесь издохнем. И из-за этого старого сумасшедшего, хотя он и воображает, что больно умен.

— А ну заткнись, — сурово оборвал его Бизонтен. — Произошел несчастный случай. Конечно, страшное это дело, но ведь везде такое могло произойти.

Сора ядовито хихикнул, и дружок его тоже не отстал. Пузо Мане, обтянутое льняной красной рубахой, вылезавшее из-под загнувшегося края куртки, доходило ровно до бедра долговязого Сора. И пузо это, хоть и тряслось от смеха, почему-то наводило больше страху, чем его издевательская ухмылка. Бизонтен сразу смекнул, что они перебрали фруктовой водки, которую гнали в лесу. Если раздразнить их окончательно, может начаться свалка. Эшевен, должно быть, мирно спал в своей повозке, стоявшей впереди других, и крики его не разбудили. Кузнец хоть и был в свое время первым силачом, но с возрастом здорово сдал. Кроме него Бизонтен мог рассчитывать лишь на Бертье, на Ортанс: она тоже сумеет постоять за себя, да еще есть надежда на молоденького Пьера, который, видать, совсем не безрукий. Зато все прочие держались в стороне. Все они были люди благоразумные, как и положено крестьянам. А ведь этот Сора и впрямь великан. Ростом он, правда, не выше Бизонтена, зато весит раза в три больше. К тому же такому человеку ничего не стоит вытащить нож. Уже несколько раз, когда они еще зимовали в лесу, Сора грозился отдубасить всякого, кто попадется ему под руку, но впервые Бизонтен вмешался непосредственно в драку. До сегодняшнего дня эшевену удавалось силой своего авторитета и влияния обуздывать буяна. Однако сейчас, при поддержке Мане, тот, видно, чувствовал себя неуязвимым.

Бизонтен понял это сразу же и сразу же принял решение. Не спуская глаз с Сора, он подошел к нему поближе и произнес спокойным тоном, чуть ли даже не с улыбкой:

— Ты совершенно прав. Господин эшевен заманил нас в ловушку. Я тоже прошел немного вперед, и дороги действительно нет. Все к черту пропало, нам отсюда не выбраться!

В глазах рыжеволосого дылды вспыхнул огонек радости, и он, повернувшись к Ортанс, бросил:

— Ну что, не прав я был?

Бизонтен тоже повернулся к Ортанс и подмигнул ей, чего Сора не заметил. Потом он снова обратился к двум пьяным дружкам:

— На нашу беду, что сделано, то сделано. Счета будем сводить потом, в подходящее время. Самое главное — выбраться отсюда. И пускай выведет нас на верный путь кто-нибудь другой, кто посмышленее эшевена.

В глазах Сора промелькнула тень беспокойства. Будучи от природы тугодумом, Мане стоял разинув рот, положив обе ладони, все еще лоснившиеся от конского жира, на свое объемистое брюхо. Бизонтен сделал минутную паузу и только потом повернулся к собравшимся:

— Я лично вот что предлагаю — давайте выберем главарями Сора и Мане. Вместо господина эшевена. Они-то сумеют вывести нас отсюдова и доведут до…

Ему не дали договорить — пара подвыпивших дружков посылала его подальше, а все остальные прямо-таки корчились от смеха. На этот-то смех Бизонтен и рассчитывал. Все-таки Сора успел еще огрызнуться напоследок:

— Смейтесь, смейтесь, негодяи чертовы! Вот когда мы все околеем…

Дальнейшего Бизонтен не расслышал. Дружная парочка отправилась к повозке Мане.

Когда хохот утих, подмастерье заговорил:

— Мы и впрямь свернули на дорогу, где дальше пути нету. Вы сами в этом могли убедиться. В темноте господин Этернос спутал развалины Миньовилара с какой-нибудь другой деревней. Но поди найди дорогу в этом чертовом краю. В чем же вина эшевена, раз саксонско-веймарская солдатня разорила и разграбила Франш-Конте? Вы тоже, как и я сам, видели все эти развалины, укутанные снегом, а развалины, они друг с дружкой схожи. Ну так что будем дальше делать?

Он обвел присутствующих вопросительным взглядом, и первым ему ответил дядюшка Фавр:

— Если поворачивать назад, на такой узенькой тропке придется все деревья кругом повырубать.

— Я об этом тоже думал, — признался Бизонтен, — давайте все вместе пойдем посмотрим.

Он повел их к тому месту, где разыгралась катастрофа. При утреннем свете был виден поток, где яростно бурлила между скал тоненькая струйка воды. Снег и соседние камни перед разбитой вдребезги повозкой были окрашены лошадиной кровью. И кругом расходились звездообразно тоже красно-коричневые следы человеческих ног. На той стороне лес расступался, открывая просторную долину, а за ней, на противоположном склоне, лежал еще ночной мрак. Но чувствовалось, там, за горой, уже разливается живое золото встающего утра.

Подмастерье не прерывал молчания своих спутников, оглядывавшихся вокруг, но потом начал спокойным голосом:

— Если повернуть обратно, другими словами, вернуться назад, чтобы поискать нового пути, он все равно приведет нас сюда.

И он протянул свою длинную ручищу в направлении долины. Потом, повернувшись спиной к восходящему солнцу, показал на сосняк и добавил:

— Если мы станем валить лес не на ровном месте, где можно будет повернуть повозки, а вот здесь, на этой стороне, куда упадут деревья, а?

Все взоры обратились к обрыву.

— Именно сюда и упадут, — подтвердил Бизонтен, — лягут поперек, а так как они достаточно длинные, то упрутся верхушкой в тот берег. Что говорить, не такай уж складная работка получится, зато мы все-таки сможем на ту сторону перебраться.

Раздались восторженные возгласы одобрения, и, воспользовавшись этим, подмастерье сделал вид, что оглядывается кругом, как бы ища кого-то глазами, потом доверительно обратился к собравшимся:

— Только не нужно им об этом твердить, так как люди скромные, как известно, не любят вперед вылезать, но эту мысль мне дылда Сора и толстяк Мане на ушко шепнули.

Раздался дружный хохот, и Бизонтен почувствовал, что все они на его стороне, по крайней мере сейчас на его стороне.

6

Почти целый день понадобился, чтобы подготовить переход. Для начала они прилегли на часок-другой, нужно же было набраться сил после событий этой ночи, а проснувшись, все, слова не сказав против, взялись за дело. Одолевала усталость, деревенели ноги, ломило поясницу. Бизонтен ощущал это по себе, знал, что и другим не легче, но поднявшееся в безбрежной лазури солнце разгоняло грусть.

Работали они попарно, валили дерево, обрубали сучья, и Бизонтен был счастлив, взяв себе в напарники юного возчика из Лявьейлуа. Малый этот говорил мало и старался не выставлять себя напоказ, зато в работе он был чистый зверь. Он привострился валить лес еще в долине, и ему нипочем были и гигантские сосны, и крутой склон, хотя иной раз приходилось страховать себя с помощью веревки, чтобы свалить дерево под корень. Когда ствол следовало уложить на нужное место, тогда запрягали Бовара, и Бизонтен заметил, что эти крестьяне, все, в сущности, немало поработавшие в лесах, любовались верным глазомером Пьера и тем, как они с конем понимали друг друга и, видимо, жили в добром согласии.

Тут подмастерье обратился к эшевену:

— Смотрите-ка, какие этот малый со своим конягой кружева плетет, ну чем не каретник.

— Верно, — подтвердил эшевен, — скажу прямо, редко мне доводилось видеть такого крепкого коня. Но тут важна также человеческая рука. Да и ласковый голос к тому же немало значит.

Мучительный выпал на их долю труд, но, быть может, потому, что они так долго оставались без дела, на что у них привычки-то не было, они чуть ли не с яростью радостно набросились на работу, и в живительном горном воздухе звонко застучали топоры и завизжали кривые ножи. Постройкой моста руководил Бизонтен, скупой на жесты и слова, четко и ясно дававший советы, и дававший их без нажима.

Когда стволы были уложены в ряд, вбиты с обеих сторон сваи, чтобы, чего доброго, не сползла вниз какая повозка, они присыпали стволы снегом — так и лошадям было удобнее, и полозьям легче скользить по снежному покрову.

Наконец работа была закончена, и люди разошлись по своим повозкам убрать инструмент. Их ждала похлебка, где вместе с репой сварили добрую четверть конской туши. Женщины и дети собрались вокруг костра. И когда все принялись за еду, в недвижном воздухе поплыл парок, он вился над мисками с горячей похлебкой, смешивался с человеческим дыханием. Куски репы обжигали пальцы, но после злого ожога снега это был добрый ожог. Воспользовавшись минутой молчания, эшевен начал:

— Когда мы переправимся через ущелье, нам еще целый час добираться до дороги на Мут. Так как никому не известно, что нас там ждет, а придется ведь ехать до самого ущелья Сив, предлагаю дождаться темноты. И сил за это время успеете набраться. Если у кого-нибудь есть иное предложение, пусть выскажется.

Бизонтен обвел глазами обедающих и задержался взглядом на Сора и Мане, сидевших рядышком. Рыжий верзила работал на повале как бешеный, и Бизонтен не раз слышал, как он честит толстяка Мане и упрекает его за то, что тот еле движется. А сейчас Сора с равнодушной, казалось бы, миной смотрел на огонь. Зато Мане, размалывая челюстями кусок конины и широко разевая рот, поглядел сначала на Бизонтена, потом злобно на эшевена и спросил:

— А потом куда мы двинемся?

Произнесено это было ядовито-насмешливым тоном, но старик эшевен невозмутимо ответил ему:

— Вброд перейдем через Ду. Потом возьмем на Бельфонтен через ущелье Сив.

— Там что, дорога? — спросил краснорожий Мане.

— Нет. Тропа. Но раз там много снега, наши сани пройдут. И потом, там меньше вероятности наткнуться на солдат. Особенно ночью.

Мане смачно захохотал, так что даже заколыхалось его жирное брюхо, и повернулся к Сора:

— И снова заплутаемся. И все через этого старика…

Фразы он не успел закончить. Даже не оглянувшись в его сторону, Сора с силой двинул Мане локтем в грудь. Толстяк выронил миску, взмахнул руками и повалился с бревна, он упал прямо на спину и заболтал ногами. Ответом был громовой хохот, и под этот хохот он поднялся, физиономия его налилась кровью, даже пена на губах выступила. Подняв миску с земли и ни на кого не глядя, он направился было к своей повозке, но Ортанс остановила его, резко бросив ему вслед:

— Мане, давайте-ка сюда вашу миску!

Он подошел к девушке, глядя на нее исподлобья. Налив ему новую порцию супа, Ортанс добавила:

— У нас здесь всех лошадей одинаково кормят, и хороших и плохих.

Бизонтен заметил, как в зрачках толстяка вспыхнула ненависть, однако он не моргнув глазом взял миску с похлебкой, отошел и привалился к задку своей новенькой крепкой повозки.

После трапезы мужчины отправились к повозкам — пора было запрягать лошадей, а женщины и дети тем временем пешком перешли по настилу. Бизонтен с улыбкой смотрел им вслед, потом обратился к эшевену:

— Ни в жизнь я вам слова упрека не скажу, что вы у нас больно осторожный, но смело можете загнать на такой вот настил все наши повозки и всех наших коней, мостки даже не прогнутся.

— Правильно ты говоришь, — подтвердил старик, — но чего ты от меня хочешь, в мои годы человек не меняется.

— А знаете, — продолжал шутить подмастерье, — по-моему, мостки такие прочные получились, что, вот когда остановимся мы в ближайшей деревне, я непременно с тамошних жителей деньги востребую. Не захотят платить, нарочно возвращусь сюда и все мостки самолично разнесу.

Раздались было смешки, но сразу же смолкли после слов господина д’Этерноса:

— Тамошних людей, бедняга Бизонтен, уже давным-давно французы отправили на тот свет. Хорошо еще, если трупы на съедение медведям не оставили.

Когда все повозки благополучно перебрались по мосткам, путники решили поспать в ожидании назначенного к отправлению часа. Бизонтен направился проведать Бобилло, которого все прочие уже называли не иначе как живым трупом. Сапожник так и не приходил в сознание. А жена его, уже оправившись после первых минут страха, горько плакала, прижимая к себе двух своих малышей.

Старик эшевен, ждавший Бизонтена возле своей повозки, окликнул его и спросил:

— Ну как там дела?

— Знаете, в нашем плотничьем деле мы разных несчастных случаев навидались. На мой взгляд, он не оправится. Еще не мертвый, но наши правы, он и не живой. Бедный малый…

— Иной раз, — вмешалась в разговор Ортанс, — думаешь, а не обязаны ли мы сделать для человека то же, что делаем для лошади.

— Что верно, то верно, — согласился подмастерье, — но у кого же рука на такое подымется.

— У меня, — не колеблясь, ответила девушка, — если бы мне привелось это сделать, надеюсь, духу у меня хватило бы. Во всяком случае, будь я на месте того бедняги, я благословляла бы тех, кто уверяет, что любит меня достаточно крепко, для того чтобы…

Дядя прикрикнул на нее:

— Замолчи сейчас же! И после этого ты еще дивишься, что все больше исчезают христианские добродетели.

Ортанс отступила на шаг и вполголоса сказала Бизонтену:

— В его годы он такое понять не способен.

— А вы, — пробормотал Бизонтен, — а вы совсем другая, чем все остальные.

Она взглянула на него с таким видом, будто хотела сказать: «Это правда, и я это знаю, ну и что с того?»

И подмастерье отправился к повозке Пьера, который чистил скребницей своего Бовара. Ортанс с первой же встречи произвела на Бизонтена сильное впечатление. Чувствовалось в ней что-то суровое, что внушало уважение, но при этом ее великодушная, чуткая душа сразу же была видна, как только она бросалась на помощь более слабым, чем она сама.

Когда подмастерье подошел ближе, Пьер, уже управившись с Боваром, вытер со скребницы шерсть и положил ее на место.

— Ребятишки расшумелись, — сказал он. — А я все жду, хочу тебя спросить — ты не против, если мы отдохнем вдвоем в этой повозке.

— Вот так здорово живешь! — рассмеялся Бизонтен. — Ведь это твоя повозка, а не моя!

Пьер в ответ добродушно улыбнулся, они влезли в повозку и разлеглись на соломе между разобранной мебелью и сельскохозяйственным инвентарем, привязанным к поленнице вместе с бороной и небольшой сохой. Солнце еще освещало верх парусинового полога, все швы которого были усыпаны огненно-красными точечками. Рассеянный дневной свет смазывал очертания предметов. Наступила тишина, но ее тут же нарушили ребячьи возгласы и голос Ортанс, вот они прошли мимо повозки и удалились.

— Увела их к себе, чтобы мы могли спокойно отдохнуть, — сказал Бизонтен. — Вот ведь какая она, о всех думает.

— Да, — согласился Пьер, — сильная она… Душой сильная, характером.

Но тут Пьер затих, и, прежде чем Бизонтен успел ответить, он уже сладко спал. Намотался за целый день, вот его разом и сморил сон. С минуту Бизонтен смотрел на него с таким чувством, будто рядом находится малый ребенок, потом, поняв, что все равно задремать ему не удастся, встал и, стараясь не шуметь, выбрался наружу.

Уже шло к вечеру, и небо было алым там, где солнце скрывалось за голубоватой толпой гор, окаймленных по вершинам золотой каемочкой. Верхушки сосен, черные, разлапистые, чуть покачиваясь, четко выделялись на сером фоне горных кряжей. На землю пал покой, предвещая приход ночи.

Подмастерье зашагал к повозке эшевена, как вдруг он заметил Мари: присев на брошенную на землю оглоблю, она, не отрываясь, смотрела на пурпурную полоску заката. В глазах ее стояли слезы, в них блестели два солнечных пятнышка. Увидев Бизонтена, она торопливо вытерла слезы. Он подошел ближе и сказал:

— Не сидите здесь в одиночестве. Пойдите к детишкам.

— Они с барышней Ортанс, — ответила Мари.

— Знаю. Но все-таки и вам тоже необходимо пойти к ним.

Она снова уставилась на догорающее пламя заката, и Бизонтен понял, что думает она о потерянной своей отчизне и о том, другом лесе, где остался навеки ее муж. Должно быть, она тоже догадалась о его мыслях, потому что голос, ее, когда она заговорила, дрогнул:

— Скоро следа от его могилки не найдешь.

— Да нет. Даже если крест сломали, я на деревьях метку сделал.

Он не находил в себе смелости снова ее потревожить. Ему казалось, что в этой женщине есть какая-то особая хрупкость. Но наконец он решился:

— Идите-ка, побудьте с ними.

Она покорно позволила взять себя за руку, и несколько шагов они сделали в молчании, первой заговорила она:

— Когда барышня Ортанс пришла ко мне после похорон бедного моего Жоаннеса, она меня поцеловала и ни слова не произнесла. Но так она на меня посмотрела… Другие тоже приходили, но с ней, даже не знаю, как бы вам объяснить, все как-то иначе было.

— Правильно, — подтвердил Бизонтен, — я всегда говорил, что она не такой человек, как все прочие.

— А сколько ей лет? — спросила Мари.

— Должно быть, двадцать шесть.

— Столько, сколько и мне.

В молчании они подошли к повозке эшевена, но тут Бизонтен остановился. Мари тоже остановилась и взглянула на него.

— Видите ли, — начал он, — эта девушка много претерпела. Она была помолвлена с одним молодым человеком из Андело. Несчастного убили на дороге, когда он шел к ней… И кто убил, так никому и не известно: серые ли мундиры, французы ли, саксонские солдаты или кто-нибудь из Кюанэ… Скоро уже год тому будет. Поначалу думали, что она сама жива не останется… А потом к нам пришла беда. Тут она и стала всем помогать, и это-то ее спасло… Бывает, что в горе люди замыкаются в себе. Им только их боль важна. А другие, как Ортанс, посвящают себя людям, и в конце концов такие, как она, начинают верить, что и они кому-то нужны. Пускай иногда она странной кажется, вот вы увидите, какая это душа.

Бизонтен замолк. Ясно было, что Мари вовсе его и не слушает. Она снова устремила на закат глаза, где горела неизбывная тоска.

7

Вот уже два часа они шагали в темноте, но постепенно освоились с ней. Да и лошади, должно быть, тоже привыкли, так как обоз шел тем же порядком, что и прошлой ночью, когда лунный свет ярко заливал плато. Разница лишь в том, что сейчас весь передний план был как-то размыт. Даль исчезала под угольно-черным небом, которое словно бы накрыло их темным куполом. Они чувствовали над собой этот купол, хотя и не видели, но небо было здесь, над головой, нависало над ними и двигалось за ними по мере того, как двигались вперед повозки.

Бизонтен потуже затянул веревкой тряпки, которыми были обмотаны его башмаки, и завязал веревку узлом под самыми коленками. Стало удобней идти, да и шаг стал легче, почти такой, каким перемерил он десятки дорог в бытность свою странствующим подмастерьем.

В их обозе не хватало одной повозки, остатки ее унесли весенние воды. А сам Бобилло все еще лежал в повозке Бертье без сознания, там же нашли приют его жена и двое ребятишек, и как раз о сапожнике и его семье думал Бизонтен в наступающей ночи. Он не мог прогнать из памяти ту страшную картину, их беду, как вдруг Мари отодвинула край парусины — очевидно, решила проведать брата. Заметив, что она спрыгнула на землю, Бизонтен крикнул:

— Не желаете ли компанию мне составить? А то чуть было не заснул.

Мари подождала и пошла с ним рядом.

— Верно, верно, — продолжал он. — Я прямо на ходу спал.

Он засмеялся, и Мари тоже засмеялась.

— Не верите?

— Не верю, этого же быть не может, вы бы тогда упали.

— Вот чего я и боялся — упасть во сне. Шагаю-то я замыкающим, никто бы этого и не заметил, и солдаты нашли бы меня в снегу уже окоченевшего. А так как я на огородное чучело похож, они бы перепугались и бросились наутек. И война бы кончилась!

Он принялся рассказывать своей спутнице самые невероятные истории о том, как огородные чучела обращали в бегство целые армии. Время от времени он заливался смехом, и его смех рождал ответный смех в груди Мари.

Пьер обернулся и крикнул:

— Видно, у вас здесь, в арьергарде, веселье идет!

— А ты зря не тревожься, — посоветовал подмастерье, — это я чтобы волки нас испугались. Это зверье нападает только на тех, кто кручинится.

Ничто еще не было светом, но ничто также не было настоящей тьмой. Туман не сгущался, но это смешение полусвета и полумрака все еще не рассеивалось. Ничто не останавливало человеческий глаз, но куда бы ни глянул человек, его взгляд увязал в какой-то клейкой массе, тонул в глуби мутной воды, где двигались какие-то зыбкие тени. Вдруг Мари, шагавшая слева от Бизонтена, вцепилась пальцами ему в руку и шепнула:

— Там… как раз под нами… что-то шевелится.

Бизонтен бросил поводья на холку лошади и остановился, прислушиваясь. Скованная страхом Мари тоже остановилась и повисла у него на локте.

Когда шум удалившегося обоза утих, то, что шуршало под ногами, стало слышнее. Бизонтен обратился к Мари:

— Вы как раз это слышали?

— Да, — выдохнула она.

Подмастерье снова рассмеялся и объяснил:

— Так вот, милочка, ничего более приятного вы не могли обнаружить… ведь это Ду… И вам она прекрасно знакома, потому что течет совсем близко от ваших мест. Только здесь течение быстрее и, должно быть, гонит вниз льдинки.

Мари молча отпустила руку Бизонтена. Тогда он снова заговорил:

— Еще счастье, что у меня одни кости, а то бы вы последнее мясо с меня своими ногтями содрали.

Мари пробормотала что-то в свое извинение, а Бизонтен потянул ее за руку, надо было догнать ушедший вперед обоз.

— Ду… — проговорила она. — А куда она течет?

— Нет, правда, что вы не скажете, меня прямо смех разбирает. Ну как, по-вашему, река может через горы перескакивать. Она не сюда течет. Здесь-то она совсем узенькая. А доходит она до ваших мест… Смотрите-ка, если вы вдоль нее пойдете, очутитесь в Доле. И даже у Губо, где она сливается с Ду, тут уж вы могли бы до родного дома добраться.

Бизонтен почувствовал, что она не совсем поняла его объяснения. А как же могло быть иначе, до тех пор, пока война не прогнала их прочь, она не разъезжала по белу свету.

— А Доль вы знаете? — спросил он.

— Знаю, каждый год мы вместе с Жоаннесом ходили на ярмарку в Сен-Мартен. А летом, когда брат работал в лесу, я ходила вместе с ним землянику и ежевику продавать.

— А вы еще где-нибудь бывали, дальше Доля?

Она задумалась, потом ответила:

— Знаете, я хорошо знаю только леса Шо и долину Ду… Родилась я в Сантане, это неподалеку от Монбаре, так что я много раз там бывала.

Ему представилась убогая жизнь этой молодой женщины в долине Ду, которую она покинула, выйдя замуж за стеклодува из Лявьейлуа. Все ее существование могло уместиться в горстке. Лявьейлуа, эту деревню он помнил только потому, что была она расположена в чащобе, а рядом на просторной луговине сеяли хлеб и пасли скот. Он как-то побывал в Доле, когда там плотничал, и заглянул в эти места, к одному пильщику, чтобы присмотреть себе лесу. Он сказал об этом Мари. Ступала она неуклюже, ей мешало тряпье, обмотанное поверх сабо. Идти по неровной почве становилось все труднее, он взял ее под руку, она произнесла с тяжким вздохом:

— Всё там, как и здесь, всё в развалины превратилось.

Бизонтену не терпелось спросить ее, как им удалось скрыться от французских солдат, но он не решился — зачем напоминать ей ту тяжелую годину, хватит и того, что до сих пор она не может забыть этой страшной картины. Сам он повидал немало разграбленных и сожженных деревень, тамошних жителей, замученных или убитых солдатами Ришелье, и ему нетрудно было представить себе, что сталось ныне с этим краем, о котором только что говорила ему эта бедняжка. Славно ему было шагать с ней рядом. Он снял варежку с левой руки и почувствовал милое тепло ее руки и хрупкого тела. Раза три-четыре, когда на ходу она оступалась, ему приходилось ее поддерживать, и он невольно ощущал легкое прикосновение ее груди. Он сам был этим смущен. «Ну и подлец ты, Бизонтен, — корил он себя. — Что только тебе в голову приходит, забыл, что эта бедняжка только недавно своего мужа похоронила. Так не годится. Ведь сейчас-то ты по стройкам не бегаешь и не заводишь себе в каждом городе новую девицу».

Однако ж ему показалось, что Мари теснее жмется к нему, и, может, ей тоже это приятно. «Просто боится, — подумал он, — да еще замерзла вдобавок. Вот и все. А ты зря кровь себе горячишь. Сейчас тебе есть о чем голову ломать, да и ей тоже».

Чем дальше они продвигались, тем гуще становился мрак, и когда поднялась луна, то лишь затем, чтобы показать людям небо, сплошь затянутое тучами, которые втихомолку громоздил и взмешивал ветер где-то там, на самом верху. Видно, он воспользовался той минутой, когда между солнцем и луной залегла тень, и теперь он разрывал завесу туч ровно настолько, чтобы оттуда сочился свет, наводящий на людей страх.

Но и этого короткого мига хватило Бизонтену, чтобы увидеть длинную вереницу повозок на внезапно просветлевшей земле, ему хватило этого мига, чтобы увидеть темное полукольцо леса, как бы отделявшего землю от туч. Ему хватило этого мига, чтобы увидеть, что тучи эти несут с собой угрозу, затягивая только что подымающуюся луну.

И вдруг среди этой зверской темени откуда-то издалека донеслись раздирающие слух звуки, будто разом замяукали по всей округе дикие кошки. По обозу прошла дрожь ужаса, передние повозки съехали с дороги и заскользили к реке.

— И они совершенно правы, — сказал Бизонтен. — Дорогу нужно пересечь и держаться от нее подальше. Если повалит снег, он обступит нас со всех сторон, мы будем словно по коридору двигаться, а в лесу у нас будет хоть какая-то защита от ветра и случайных встреч. Эту дорогу я знаю, она идет из Понтарлье, а дальше на Сен-Лоран. Слишком широкая дорога. Там есть где разгуляться ветру. Он дует на Гранво. Северный ветер идет вдоль Нуармона чисто лезвие ножа по точильному камню. Я не знаю ущелья Сив, однако надеюсь, что оно обращено не на север. Там, глядишь, найдем укромное местечко, спрячемся в лесу от ветра.

Где-то впереди послышался крик, прокатившийся вдоль всего обоза:

— Садитесь все в повозки, сейчас вброд будем переходить.

Мари бросилась было к брату, Бизонтен удержал ее:

— Сюда, сюда, — посоветовал он, — сюда ко мне влезайте.

Он помог ей сесть в повозку, размотал вожжи и сел с ней рядом.

— Ну как, трогаемся? — крикнул им Пьер.

— Трогаемся! — ответил подмастерье. — Со мной хозяюшка, так что охрана у меня надежная.

Он рассмеялся, а Мари крикнула брату:

— За маленькими пригляди!

Обоз уже двинулся вниз по довольно отлогому склону, но повозки потряхивало на неровной почве, и полозья подозрительно трещали.

— Бог ты мой! — охнула Мари. — Сейчас все на куски развалится!

Она уселась на кучу сена. Бизонтен правил лошадьми стоя. Вожжи он крепко зажал в руке.

— Да вы шутите, — ответил он. — Тут уж подмастерье самолично потрудился. Выдержит.

Бизонтен подумал о полозьях, которые сам сделал, с таким тщанием выбрав в лесу доброе дерево, а дядюшка Роша, их кузнец, тоже самолично выковал железные держалки. Но не успел он докончить фразы, как где-то в передней повозке что-то треснуло и раздались крики:

— Эй, эй! Эй, все сюда!

Бизонтен остановил лошадей и протянул вожжи Мари:

— Держите-ка их и смотрите, чтобы лошади не тронули.

Ощупью он нашарил топор, мешочек, где лежали деревянные костыли, и моток веревки, потом спрыгнул на землю и побежал туда, где уже двигались двое, размахивая фонарями. Он еще издали узнал новую повозку Мане и одновременно услышал вопли толстяка:

— И все эта сволочь подмастерье виноват! Выдумал эти полозья цеплять… А кто мне заплатит за мою повозку?

Бизонтен остановился за спиной Мане одновременно с обоими сыновьями Фавра, которые несли горящие факелы. При их свете Бизонтен сразу же увидел, что оглобля не выдержала и переломилась пополам, когда повозка съехала на каменистое дно реки. Встав напротив толстяка, не перестававшего вопить во всю глотку, Бизонтен бросил наземь костыли и веревку, схватил Мане за ворот, чуть не прищемив ему жирный подбородок, и силком поднял его голову. Взмахнув топором, лезвие которого угрожающе поблескивало, Бизонтен процедил сквозь стиснутые зубы:

— Первым делом закрой свою пасть. А то я тебе башку разнесу, понял?

Мане замолчал, и Бизонтен, отпустив его, вступил в воду и направился к сломанной оглобле, чтобы осмотреть ее повнимательнее.

— Попадаются же иной раз негодные каретных дел мастера. Смотрите-ка, какой здесь в оглобле сучок. А покупать повозку и даже не осмотреть ее как следует — дальше уж некуда!

И скомандовал собравшимся:

— Принесите-ка две жерди и две кувалды, в один миг все будет в порядке. Еще крепче станет, чем прежде.

Те, что уже перешли речку, снова зашлепали по воде, ее быстрые струйки бежали по прибрежной гальке, над рекой стоял легкий парок, оседавший на прибрежных кустах сосульками, именно их хрустальный звон так испугал Мари. Толстяк Мане отошел в сторонку, но Бизонтен, услышав его злобное ворчание, крикнул:

— Лошадь-то распряги, а то уйдет еще, пока мы здесь возимся.

С того берега раздался голос Пьера:

— Надо бы всех лошадей распрячь, пускай напьются.

— Хорошо придумал, — одобрило разом несколько голосов.

А с другого берега крикнул эшевен:

— Может, мне прийти помочь?

— Не нужно, — отозвался Бизонтен. — Здесь работенка не для вас!

Шагая по воде, появилась промокшая до колен Ортанс, она придерживала одной рукой свою длинную коричневую юбку.

— Вы-то зачем пришли? — окрысился подмастерье. — Нечего вам здесь болтаться!

— Почему бы мне и не прийти, — ответила она. — Немножко дух вам поднять, да и любопытство меня разобрало.

С собой она захватила бутылку водки и пустила ее по кругу, чтобы каждый отхлебнул глоток-другой. Когда Мане потянулся к бутылке, Сора ударил его по руке.

— Тебе не полагается, — буркнул он. — Ты и без того хорош.

Хотя люди закоченели, оттого что стояли в ледяной воде, в ответ раздался смешок. Бизонтен чувствовал, как холод подымался по икрам, доходил до колен, сковывал бедра. Только ступни не ныли, так как вода была все же не такая холодная, как воздух. Изо всех сил бил он по оглобле, спеша поскорее вырубить негодный кусок дерева, послуживший причиной поломки. При резком свете факелов топор его описывал в воздухе огненные кривые, и стружки, брызгавшие во все стороны, сразу же исчезали в свете фонарей. Бизонтен работал, согнувшись пополам, спотыкался о камни, которые перекатывало течение, больно ударяя его по ногам, наконец он решил передохнуть и выпрямился.

— Если нас снег застигнет, — сказал кто-то, — то все мы здесь и погибнем.

Кузнец, которого чуть ли силком удерживали на берегу, упорно предлагал свои услуги и все время твердил:

— Я же вижу, что на настоящее дело уже не гожусь… Совсем сдал старик.

— Займитесь-ка лучше женщинами, — крикнул ему Бизонтен. — Тогда мы посмотрим, сдали вы или нет!

Но людям было не до шуток. В ответ на слова Бизонтена послышался лишь принужденный смех.

Потребовалось еще немало времени, чтобы починить повозку, вбить костыль, вырубить гнилой кусок, прибить новый и как следует закрепить. Когда они вбили два костыля, оглобля была как новехонькая, и Бизонтен крикнул Мане:

— А ну-ка полюбуйся, ты, квашня раздутая! Хоть ты и тяжел, можешь на нее свой зад поместить, тут уж ничего не сломается.

Те, у кого промокли ноги, поспешили к повозкам, напихали побольше сена в сабо и замотали поверх сухими тряпками. У Бизонтена в повозке была вторая пара башмаков, и он с радостью переобулся. Мари ушла к своим ребятишкам. Быть может, уже спала. Быть может, ей не спалось в повозке под плотно натянутой парусиной — все вспоминала своего покойного мужа.

Хотя уже совсем стемнело, решено было двигаться, лишь бы уйти подальше от дороги и достичь леса, что будет им защитой, если начнется снегопад. А он начнется, это уж наверняка. С воем налетел ветер и принес с собой тот особый морозный запах и горсть мельчайших снежинок, коловших лицо. Решили также, что впереди обоза будут посменно идти с фонарем, а остальные станут держаться к нему поближе. Сбиться с пути было здесь просто невозможно, так как имелась всего одна-единственная дорога, да и та скоро должна была привести их в лес. Чувствовалось, что ложбина еще достаточно широка, но не слишком глубока, и на ее просторах вовсю разгулялся ветер, налетая сзади на лошадей, врываясь под парусиновые навесы повозок, и их приходилось закреплять на ощупь. Порывами ветра повозки мотало во все стороны. Их заносило то вправо, то влево от упряжек, они скользили, как обезумевшие звери, по снегу, который к полудню было растаял, а сейчас, к вечеру, казалось, превратился в мрамор.

Пока их не остановила буря, они проехали еще лье полтора. Буря налетела сразу, без предупреждения, даже Бизонтен такой еще никогда не видывал, хотя два года прожил в Альпах. Когда он забрался внутрь повозки, чтобы зажечь фонарь, и раздвинул парусину, он, как ни всматривался, не мог разглядеть даже круп ближайшей лошади. Белая снеговая завеса, натянутая туго, на такой скорости двигалась по дороге, что все плыло перед глазами. Нагнув голову, надвинув шляпу на лоб и защищая фонарь краем плаща, он пошел искать Пьера. Наконец он увидел перед повозкой свет и услышал голос Мари:

— Пьер! Иди-ка сюда!

— Немедленно затяните парусину, черт возьми! — крикнул Бизонтен. — И оставьте нас в покое.

Вместе с Пьером они зашагали к первой упряжке среди этого ада, воя и гула, налетающих со всех сторон. Вся эта страшная тьма накинулась на повозки и без передышки трясла их. Словно бы где-то там, наверху, гулко хлопали огромные полотнища, со свистом разрывались, потом их отшвыривало дальше к лесу, и они набрасывались с разгона на каждое дерево, по-кошачьи взвизгивавшее и трещавшее.

Время от времени раздавалось гулкое ржание, лошадь вздрагивала всем телом, звеня пряжками сбруи и подпругой. Но эти звуки не успокаивали душу. Вокруг не было ничего, кроме разгулявшейся зимы, очевидно копившей как раз для этой ночи все свои силы. В расселине ложбины она держала про запас всю свою злобу. Заманила путников в ловушку и теперь, когда они попали в плен ко мраку, ветру и снегу, готовилась раздавить, растоптать, а может быть, и задушить их своей ледяной яростью.

8

Лошади и люди совместными усилиями старались втащить повозки на голую возвышенную площадку, которая упиралась в стоявший позади лес. Худо ли, хорошо ли, подбивая под полозья колья, путники добрались до верха, повозки поставили под стеной огромных сосен, под защиту от снега и ветра. Но и лес, охваченный безумием, выл, бесчинствовал, и Бизонтен по многим признакам понял, что страх намертво вцепился в людей. Страх, несомненно, воспользуется кошмаром этой ночи, чтобы окончательно истерзать души и ожесточить тех, кто уже начинал жалеть об отъезде.

Подмастерье подошел к повозке жителей Лявьейлуа со словами:

— Как говорит пословица, чем больше сумасшедших, тем больше смеха, но я-то, я говорю, чем больше замерзших людей, тем теплее им вместе.

И они все вместе зарылись в солому, Мари между своими ребятишками и братом, Бизонтен привалился к дощатой стенке повозки, чтобы хоть немножко прикрыть собой детей от порывов ветра. Здесь повозку не так сотрясало, как на пути сюда, когда ветер бил с размаху, но все равно казалось, будто сам лес вот-вот вырвется из земли и двинется на них, сметая все на своем пути.

Пьер и малыши тут же заснули, сморенные, очевидно, усталостью, но Бизонтен тревожно вслушивался в ночь. Должно быть, Мари тоже не спала. Он слышал, как она, вздыхая, поворачивается на своем соломенном ложе с боку на бок. Ему захотелось поболтать с ней, успокоить ее, но он побоялся разбудить спящих.

Вскоре глас леса на время стих. Бизонтен напряг слух, удерживая дыхание, инстинкт подсказывал ему, что затишье после бури таит новую опасность. Он даже на миг подумал, уж не откатилась ли повозка от леса. Он было поднялся, но вдруг его осенило: это же толстый слой снега на парусине приглушал все звуки. На душе стало спокойнее, и он улыбнулся — подумать только, так оплошать. «Слишком уж ты большой выдумщик, Бизонтен, — пробормотал он про себя. — Ты уже решил, будто нас на всех парусах несет».

С этой мыслью он и заснул и проснулся в ту самую минуту, когда утренний свет робко просочился откуда-то сверху, там, где дужка. «Здрасьте пожалуйста, — подумал он. — Значит, все-таки и тут до нас снег добрался. Ну и сволочь! Ну и история! Могло бы двумя днями позже такое случиться!»

Он уж совсем приготовился выбраться из-под соломы, когда услышал, что Мари шевельнулась. Только этот негромкий шорох и свидетельствовал о том, что кругом стоит мертвая тишина.

Бизонтен увидел какую-то тень у парусины. Не двигаясь с места, он сказал:

— Не открывайте, а то внутрь насыплется.

— Вы уже не спите, — протянула Мари.

— Только что проснулся… Ветром мне всю шею наломало.

— Да-да, но при таком снегопаде что же с нами со всеми будет?

Голос ее, боязливо звучащий, пресекся, и Бизонтен решил, что сейчас самая пора подбодрить Мари. Он рассмеялся:

— Что ж, будем ждать весны. А в этих проклятущих краях она раньше месяца мая не изволит появиться. Сами видите, не с чего вам так спешить.

— Боже мой, — прошептала Мари. — Боже ты мой!

Бизонтен медленно вытащил из-под толстого слоя соломы ноги, они у него ныли. Острая боль дошла до поясницы. Двигаться он старался как можно осторожнее, чтобы не разбудить ребятишек. Протянув руку, в темноте коснулся спины Мари, и та вздрогнула от неожиданности. Он снова захохотал:

— Слава богу, да это же ваша спина! То-то я подумал, что парусина так промерзнуть не может.

Длинная его рука скользнула по ее лопатке и сжала ей локоть.

— Добрый день, — сказал он.

— Добрый день, — шепнула в ответ Мари.

— Хорошо спали?

— Да.

— Вы, вижу, такая же мастерица лгать, как я шутки шутить. Я заснул поздно и знаю, что вы не спали.

— Как же вы можете это знать?

— Вот и знаю! У меня в запасе множество тайн. Ночью, к примеру, я вижу точно так же, как днем, и все сразу разгадываю.

Он снова взял ее за руку. Она улыбнулась.

— Если вы так хорошо в темноте видите, почему же тогда вы приняли мою лопатку за парусину.

На сей раз не выдержал Бизонтен, расхохотался обычным своим смехом, похожим на птичий клекот, и разбудил Пьера.

— Ловко вы меня отбрили! Сдаюсь!

— Почему это ты сдаешься? — сонно спросил Пьер.

— Потому что снег одолел, черт бы его побрал! И тебя тоже. Навалило небось футов семь, не меньше, сам увидишь, что теперь получится!

— Да ты совсем с ума спятил! — бросил Пьер, подымаясь со своего ложа. — Семь футов за одну ночь.

— Да ты сам посмотри.

Бизонтен отодвинул верх полотнища, не развязывая веревок, и его собеседники могли убедиться, что слой снега не доходит всего футов двух до дужки.

— Ну и чертовщина, — присвистнул Пьер, — да это же прямо наваждение какое-то!

— А при таком ветре сзади еще больше намело.

Эти слова подмастерье произнес веселым тоном.

— Значит, мы пропали, — тоскливо проговорила Мари. — Зачем мы не остались в Лявьейлуа.

— Да замолчи ты, наконец, — прервал ее сетования Пьер. — Уж там бы ты в живых не осталась.

— А здесь, что здесь-то с нами будет?

Бизонтен крепко сжал ее руки:

— Не бойтесь ничего, границу мы перейдем. Еще два-три денька — и перейдем.

Потом нагнулся к Пьеру:

— Бери лопаты. Будем пробиваться.

Он осторожно отодвинул край парусины, а Пьер стряхнул с нее снег. Когда им удалось выглянуть наружу и осмотреться, оба с облегчением вздохнули — оказывается, снежный покров был не везде одинаково высок. Вихрем намело огромные сугробы. Однако в общем-то снег достигал футов трех, не больше.

Небо по-прежнему хмурилось, этот темно-серый свод сулил новый снегопад и новые порывы ветра, хотя он и сейчас дул, но не с такой бешеной силой, как вчера.

Из соседних повозок тоже вылезали люди. Расчищали снег. Дылда Сора, бросив действовать лопатой, злобно взглянул на Бизонтена.

— Пропали мы. Вот-то волкам раздолье будет.

— Ничуть не бывало, — спокойно возразил подмастерье, — волки на зиму никогда в горах не остаются. Только сумасшедшие могут сюда в такое время забраться! А волки-то, они не сумасшедшие!

— Тебе все смешно, — огрызнулся Сора. — Сумасшедший — это как раз ты и есть. Кому в башку пришла мысль полозья приделать? Тебе. Это ты твердил — подальше, мол, нужно держаться от дороги. А сейчас доигрались!

— Почему это ты воображаешь, что на дорогах снега нету?

— Ослиная твоя башка, — завопил Сора, — если бы тебя не слушались, не ждали бы мы, когда зима придет, и раньше снялись бы с места.

— Больно ты умен! Тебя уж давным бы давно солдаты отправили прямо в ад!

Сора не спускал с Бизонтена мрачного взгляда, и это означало, что на него накатывала злость, поэтому подмастерье обрадовался, увидев подходящего к ним кузнеца, вооруженного дубинкой. К этому еще крепкому старику, хотя и коротконогому, зато широкому в плечах, длинноногий и узкоплечий Бизонтен испытывал глубокое доверие. Подошел также и Бертье, а остальные продолжали расчищать снег, но подмастерье почуял, что они колеблются, не зная, чью сторону принять. Быть может, они ждут минуты, чтобы выступить на стороне сильнейшего. Толстяк Мане с лопатой в руке, с трудом выдирая ноги из снега, тоже добрался сюда и еще издали крикнул:

— Сора прав, эти два мерзавца такое нам устроили, что самое время их вздернуть!

— Заткнись, — бросил кузнец, — ты уже с утра набрался.

Мане поравнялся с повозкой эшевена, который с помощью племянницы выбирался наружу. Повисло тягостное молчание, только в верхушках сосен плакался ветер. На узеньком пятачке, который успели расчистить от снега, завязалась битва, безмолвная битва человеческих взглядов. Бизонтен не спускал глаз с Сора, эшевен с Мане. Битва эта, длившаяся всего несколько мгновений, тяжело далась Бизонтену, он почувствовал, как по лбу его стекают крупные капли пота. Первым нарушил молчание эшевен, он спокойно произнес:

— Значит, вы считаете, что у нас еще мало несчастья!

Раздались одобрительные возгласы, и Мане, верно, понял, что союзником ему будет один только Сора, очевидно потому, что ему стыдно уступить этому старику. Он издал хриплый крик. И, вскинув лопату, словно пикой ткнул старика под ложечку. У эшевена подкосились ноги, он согнулся вдвое и повалился в снег, а Бизонтен прыгнул вперед. Другие бросились за ним, схватили толстяка, лицо его побагровело, глаза вылезли из орбит, налились кровью.

Ортанс и другие подоспевшие женщины помогли Бизонтену поднять старика, который широко открывал рот, надеясь вобрать хоть глоток воздуха. Когда его уложили в повозку, Бизонтен выскочил прочь. Кузнец Бертье с трудом сдерживал мужчин, лезших с кулаками на Мане и уже успевших расквасить ему лицо.

— Стойте! — крикнул им Бизонтен. — Вы что, совсем ополоумели!

Больше всех разъярился на Мане его дружок Сора, и уже в который раз Бизонтену подумалось: этот зверюга опасен, да еще как опасен, для их общины.

9

Весь этот день небеса так и не могли решиться, что послать на землю — снег или холод, но к вечеру верх взял ветер. Он разорвал тучи, залегшие на небосводе, и, когда рыже-красный свет прошел как широкое лезвие по снегу, вся природа ответила ему стонами. Это был не вчерашний ураганный вихрь, чуть не сворачивающий горы, а скорее остро отточенный нож, полировавший снег. Мелко разреженную пыль окрашивало в розовые тона угасающим дневным светом, и пыль эта просачивалась на другой берег, влачась по земле, как плотная вуаль.

— Еще одну ночку так подует, — заметил Бизонтен, — глядишь, можно и в путь пускаться.

— Пора бы уж, — вздохнула Мари. — Я об эшевене беспокоюсь.

Оставив ребятишек на попечении Пьера, Мари вместе с Ортанс, Бизонтеном и цирюльником целый день провели у старика и его жены, которая старалась держаться молодцом.

Хотя больного рвало кровью, он то и дело повторял:

— Все это пустяки. Да не тревожьтесь вы так.

Когда он немножко отдышался, он первым делом справился, что сделали с Мане. Бизонтен объяснил ему, что Мане запихнули в его повозку, но, так как никто не желал его стеречь, его связали. Эшевен тут же велел его развязать.

— Ничего, — сказал подмастерье, — шевелиться он может, значит, не замерзнет.

— А я требую, чтобы вы его развязали. Он такой же узник зимы, как и мы все. Вы же сами понимаете, что уйти ему некуда.

Когда Мари с Бизонтеном вернулись к своей повозке, Пьер спросил, что будет с Мане.

— Ежели эшевен умрет, устроят суд, — объявил подмастерье, — и боюсь, что будут действовать под влиянием гнева.

— Нет, эшевен не умрет, — воскликнула Мари. — Если мы завтра действительно тронемся в путь, найдем жилье и будем его выхаживать, не умрет он.

Уложили детей и, снова оставив их на попечение Пьера, так как Мари не находила себе места от беспокойства, они вдвоем с Бизонтеном отправились к больному. Мороз щипал лицо и руки, а ветер не унимался ни на минуту, свирепея, когда на пути ему попадалось какое-нибудь препятствие. Неясный свет еще падал к подножию пригорка. Большинство повозок снова завалило снегом, сквозь который пробивались огоньки. Доносились приглушенные голоса. Так и казалось, что идешь по деревенской улице, по одну сторону которой вытянулись домики, повернувшиеся спиной к лесу. У опушки слышался глухой перестук копыт и звяканье цепей. Лошадей поставили на очищенном от снега участке, натянули над ними парусину, привязав ее к нижним ветвям. С северной стороны ее поддерживал снежный вал.

— Не следовало бы их держать здесь слишком долго, — сказал Бизонтен, — не уверен я, что лошади выдержат такую непогодь. Да и корма скоро кончатся… Так же как и пропитание для нас.

Свисавший с дужки фонарь освещал взволнованные лица собравшихся у повозки эшевена. Старик лежал в середине, а с боков его обложили соломой, чтобы преградить доступ ветру, просачивающемуся снизу между досок. Рядом сидели жена эшевена и его племянница.

Цирюльник тоже пришел сюда и, как обычно, молчал. Его изможденное лицо, худая шея, похожая на связку перекрученных веревок, были скрыты под нелепым капюшоном неопределенного цвета, не то красным, не то желтым, чуть ли не раза в два шире, чем было нужно. Глядя на него, невольно думалось, что он-то гораздо ближе к концу жизни, чем эшевен, хоть и бледный, но спокойный на вид. Черты лица д’Этерноса выражали глубочайший душевный покой. От него веяло чем-то неуловимым, что передавалось присутствующим, и каждый чувствовал, как на него нисходит мир.

Тихим, слегка надломленным, каким-то хрупким голосом больной произнес:

— А знаешь, Бизонтен, я очень рад, что ты подружился с братом Мари. Хороший он юноша. И такой же труженик, как и ты. Это сразу в глаза бросается.

И с улыбкой добавил:

— И с Мари тоже, само собой.

Ему не хватало дыхания, и жена попросила:

— Не надо много говорить, ты устанешь.

Старик поднял на нее глаза, и Бизонтен удивился, заметив блеснувшее в них пламя нерушимой любви. Дрожащая рука старухи Бенуат легла на руку мужа, и в эти несколько секунд нежного касания встало то, чего они не успели сказать друг другу за время своей долгой супружеской жизни. Старик закрыл глаза, но тут же поднял веки, посмотрел на Мари и произнес:

— Не так уж давно мы тебя узнали, милая Мари, но в беде души быстрее открываются навстречу друг другу. — И, глядя на племянницу, добавил: — Тебе будет не так одиноко, Ортанс. И мне это радостно знать перед тем, как я уйду от вас…

Дядю и племянницу связывала духовная общность, какое-то внутреннее тайное согласие и родство, и Бизонтен уже множество раз подмечал это; именно оно, это чувство, нынче вечером заставляло их обменяться взглядом, где промелькнуло нечто вроде глубокой, даже торжественной радости.

Наступила минута молчания, больной внимательно прислушивался к пронзительной песне ветра, потом обвел всех присутствующих внимательным взглядом, словно желая запечатлеть на пороге вечности их черты, а затем произнес:

— Буду надеяться, что бог даст мне выкарабкаться, но все равно я хочу поговорить с вами так, как будто незаметно покину вас нынче ночью.

Раздались протестующие крики, но старик махнул рукой, прося всех помолчать.

— Пусть это простая предосторожность. Но я не имею права пренебречь самым важным. Я устал… Прошу меня поэтому не прерывать. Так вот: в отношении Мане я настаиваю на том, чтобы ему ничего худого не сделали. Это просто несчастный случай. Он на меня зла не держал.

Так как подмастерье, сидевший на охапке сена, нервно пошевелился, старик счел нужным опередить его:

— Именно на тебя я и рассчитываю, смотри, чтобы люди не наделали глупостей. Они относятся к тебе с уважением.

— К вам тоже. А однако…

— Бизонтен, дай мне договорить. Меня ко сну тянет.

Старик, видимо, окончательно ослаб. Это было заметно по замедленным его жестам, да и глаза уже не блестели прежним ярким блеском.

— Видишь ли, — продолжал он, — бешеная выходка этого мужлана — а он скорее глупец, чем просто злодей, — его выходка, повторяю, не пройдет зря. Каких только трудностей не испытали наши люди! Сейчас они распались на отдельные группки. Ежели я выкарабкаюсь, все они будут со мной. А ежели мне суждено лечь в землю, все они будут с тобой. — Он снова медленно обвел присутствующих взглядом. — Но главное, я рассчитываю на вас — добейтесь освобождения Мане… Зародыш его кары уже в нем самом.

Он прикрыл глаза и, снова открыв их, вполголоса произнес:

— А сейчас всем спать.

Мари поднялась, она была в нерешительности, однако, поймав взгляд Ортанс и Бенуат, не колеблясь больше, опустилась на колени, нагнулась и нежно поцеловала старика, прошептавшего ей:

— Какая же вы славная, дитятко мое. Совсем как моя Ортанс. А сейчас быстренько отправляйтесь к вашим малышам. Она, жизнь, на их стороне. А мне только одно и надо — покой.

Когда они уже вылезали из повозки, старик спросил:

— А стражу выставили?

— Нет, — ответил Бизонтен, — при таком-то холодище, да к тому же мы так высоко забрались.

— Вот это я и хотел сказать. Волков нам тут бояться нечего, а людей… И потом, у нас есть собаки!

Когда они ступили на землю, ветер окутал их с головы до ног холодным покровом. Приподняв полу своего широченного плаща, Бизонтен положил руку на плечо Мари:

— Вы совсем замерзли, пойдемте-ка быстрее, а то простудитесь.

И Бизонтен, притянув молодую женщину под свой широкий плащ, прижал ее к себе. Она не сделала попытки высвободиться.

Во всех повозках уже потух огонь. Сияние, предвещающее восход луны, уже охватило часть небосвода, открыв целую россыпь звезд. Сияние это заливало окаменевший пригорок, убитый наповал морозом, — холодный рассеянный свет, казалось, исходил от снежного покрова.

— Вот уж воистину прекрасная ночь, чтобы уйти навсегда, — сказал Бизонтен. — При таком свете нетрудно найти дорогу прямо на небеса.

— Значит, вы и впрямь считаете, что?..

Повернувшись к Мари, подмастерье, произнес спокойным голосом:

— Нынче ночью он уйдет. И сомневаться тут нечего. Уйдет, когда все уснут, уйдет тихонько, на цыпочках… Такая уж у него повадка… Это в порядке вещей. Он из тех, кто умеет отдать себя ближним и кто страшится быть обузой для других… Но не надо грустить… Он-то, он не грустит… Он уже смирился… И он знает, куда идет.

Голос Бизонтена дрожал, хотя он старался держаться и подавить волнение. Он хотел подсадить Мари в повозку, но молодая женщина не тронулась с места. С минуту она глядела на него, как бы ища подходящие слова, потом сказала:

— Нынче утром он думал, что меня в их повозке нет, а есть только Ортанс. А я была в самом заднем конце повозки — овес брала. И все слышала. Он сказал: «Ты сама видишь, я хотел довести все до самого конца, но лучше мне остаться по эту сторону. Ведь здесь еще наше Конте…» Так прямо и сказал. И Ортанс ему даже не возразила — что, мол, ты поправишься.

— И это тоже понятно, Мари. Она той же породы, что и он. Из породы людей, которые всегда смотрят правде в лицо… Событиям и людям прямо в глаза, Мари…

Подмастерье замолчал. Ветер как нарочно тоже стих, точно желая еще плотнее сгустить ночную темень. У обоих на губах было одно слово, почти видимое на глаз, но Бизонтен не посмел произнести его — возможно, потому, что оно было начертано повсюду, во всех уголках этой ледяной вселенной, возможно, потому, что оно стало единственным владыкой сегодняшней ночи.

10

Бизонтен помог Мари взобраться в повозку, потом сказал, понизив голос:

— Я пойду на лошадей взгляну. Не беспокойтесь обо мне. Я сам задерну парусину, когда вернусь.

Мари опустила парусину, но веревками ее не закрепила, и подмастерье очутился один среди этого тревожного света, но ему по душе было таинственное сияние ночи.

Он прислушался. Ничего, только завывание ветра да кое-где громкий храп, доносящийся из повозок. Он зашагал, желая оглядеть весь строй обоза, и убедился, что свет у эшевена потух. Глубоко вздохнув, он бесшумно подошел к повозке толстяка Мане. Тут он постоял с минуту, надеясь умерить биение вдруг бурно заколотившегося сердца. Все так же осторожно, стараясь не производить шума, он распутал передние завязки парусины. Насквозь промерзшая ткань и одеревеневшие веревки поддавались с трудом, с противным звуком, казалось, звук этот гулко и страшно заполнил всю бескрайность ночи. Несколько раз он останавливался, наконец ему удалось отодвинуть край парусины, но в повозку он не влез, только голову просунул внутрь и тихо окликнул:

— Мане… Мане.

Мане тут же отозвался на зов и проворчал:

— Чего тебе надо, сила нечистая?

— Заткни пасть, это я, Бизонтен.

— Чего тебе от меня нужно?

— Поговорить с тобой нужно, только шуму не подымай.

Он стал карабкаться на повозку, но едва только поставил ногу на оглоблю, как дерево хрустнуло, и казалось, треск этот пронизал все ущелье. Толстяк, очевидно, забился в самую глубину повозки, так что голос его доходил до Бизонтена будто издалека. Ясно, обложился кругом соломой, настоящее укрепление устроил, лишь бы схорониться от холода.

— Попробуй только тронь. Орать буду, — прохрипел Мане.

Бизонтен еле слышно усмехнулся.

— Ори, созывай тех, кто намерен тебя вздернуть.

— Не пори чушь…

Но голос его дрогнул. Бизонтен разгреб солому, продвинулся вперед и опустился на колени рядом с толстяком. Глаза его постепенно привыкали к темноте, и, когда Мане шевелился, он уже различал кое-где пятна посветлее.

— А теперь слушай меня, — спокойно произнес подмастерье. — Я лично ни к кому ненависти не питаю. Даже вот к такому бурдюку, как ты. И потом, я не желаю, чтобы среди нас началась свара…

Толстяк ворчливо перебил его:

— Обрыдли мне твои нравоучения. Если ты ради них меня разбудил…

От этой едва различимой в темноте груды шел застойный запах алкоголя. Бизонтена чуть не стошнило, и ему неудержимо захотелось плюнуть в морду этому пьянчуге и уйти прочь. Но он сдержался и продолжал:

— Нет у меня времени с тобой болтать. Читать нравоучения такому слизняку, нет уж, увольте… Слушай меня. Я сейчас от эшевена иду. Ему конец приходит.

— Зря ты языком болтаешь!

— Не будем спорить, Мане. Эшевен сказал мне, что против тебя ничего не имеет. Говорит, что это был несчастный случай. А меня он просил, чтобы я помешал другим расправиться с тобой.

— Другим…

Голос Мане прервался, будто его душили рыдания.

— Ты сам отлично знаешь, что карой тебе будет петля.

— Ты им запретишь…

На сей раз его прервал Бизонтен:

— Не думаю, чтобы мне это удалось. Вот поэтому-то я и советую тебе: уходи отсюда.

Мане отозвался не сразу. С минуту он размышлял, потом спросил:

— Вот прямо теперь?

— Да, теперь же. Ты нас на целую ночь обгонишь, и мы тебя не сумеем догнать.

— Но они же услышат, как я буду коней запрягать, как отъеду с повозкой. Это же глупо.

Бизонтен сдержался — ему хотелось рассмеяться.

— Дурень! Повозку здесь оставишь. Возьми свою лошадь и потихоньку объедешь повозки сзади.

— Я же, черт тебя побери, от холода сдохну.

— Мерзнуть на лошади, когда есть еще какой-то шанс спастись, или мерзнуть в петле — на твоем месте я предпочел бы лошадь.

Мане снова погрузился в молчание, потом заговорил о том, что у него еще имеется целая бутыль спиртного и, может, ему удастся с ее помощью умаслить других.

— Твою бутыль они отлично разопьют после того, как отправят тебя на тот свет.

Бизонтену стало невмочь слушать этого толстяка, которого от страха прошибал холодный пот, слушать его болтовню о медведях в Нуармоне, о французских солдатах, об урагане, и все это сопровождалось рыданиями. Поэтому Бизонтен поднялся и просто сказал:

— Я тебя предупредил, Мане. Тебе решать, что страшнее, но повторяю, я не хозяин над людьми.

Потеряв последний стыд, толстяк попытался удержать Бизонтена и, схватив его за край плаща, твердил:

— Давай убежим вместе, Бизонтен. У меня денежки есть. Пробьемся на Сен-Клод: ты же знаешь, что французов там уже нет. А с людьми тамошними я знаком. И при моих деньгах…

Подмастерье с размаху хватил своей костлявой ладонью по руке Мане, тот выпустил край плаща и снова захныкал:

— Не имеете права меня убивать… Не имеете права меня судить… Пусть нас настоящий суд рассудит.

— Заткнись! — в бешенстве проговорил Бизонтен. — Если ты их разбудишь, тут уж наверняка никакой надежды для тебя не будет.

И он быстро выбрался из повозки, счастливо и глубоко вдохнув глоток морозной чистой ночной мглы, где уже брезжил утренний свет.

11

Хотя непогодь улеглась, Бизонтен почти не спал. Просыпался несколько раз, прислушивался к тихо постанывающей ночи. Иной раз шумно отряхивалась, звеня цепью, или била копытом по голой земле лошадь. Но все эти звуки смягчал слой сосновых иголок, их сюда нагребли целую кучу вместо подстилки, желая сберечь солому. Убрался ли Мане? Если уехал, то совсем бесшумно, а может, как раз в те короткие минуты, когда Бизонтен забывался сном.

Задолго до восхода солнца, едва только первый свет зари чуть окрасил восток, Бизонтен, стараясь не шуметь, вышел из повозки. Его спутники спали: Пьер храпел, а Мари ровно дышала во сне, почти неслышно, так же как и ее детишки. Подмастерье, аккуратно закрыв парусиной вход, сразу направился к повозке Мане. Почти дойдя до нее, он вдруг услышал, как его окликнул кузнец:

— А ты вроде меня, совсем не спишь.

Кузнец соскочил со своей повозки на землю.

— Я об эшевене беспокоюсь, — объяснил ему Бизонтен.

Хотя Бизонтен безгранично верил старому кузнецу, он предпочел сохранить в тайне ночную беседу с Мане и взять на себя одного всю ответственность за то, что уговорил толстяка уехать.

— Покуда они все еще не проснулись, — сказал старик, — давай костер разведем.

В середине очищенного от снега круга еще с вечера серела груда золы, обложенная почерневшими от дыма камнями, торчали колышки и две палки с разрубленными на манер вилки верхушками, на которые клали длинный металлический вертел, чтобы жарить конину. Когда они пошевелили золу, под ней оказались тлевшие угли, еще жарче разгоревшиеся от ветра. Потянуло теплом, они подбросили в костер сосновых веток, зеленые иголки весело затрещали, предвещая появление живого, настоящего огня. И этот треск подхватило эхо и разнесло его далеко-далеко. Лошади заржали.

Первым откинул парусиновый полог Бертье. Бизонтен поспешил к нему справиться о здоровье Бобилло.

— Все так же, — ответил Бертье, — он как свеча, которая и гаснуть не хочет, и разгореться не желает.

Скрипнула повозка эшевена, стоявшая рядом, и выглянула Ортанс. Все трое вопросительно посмотрели на нее. Она спрыгнула на снег. Из-за приоткрытого полога слышалось как бы отдаленное журчанье ручейка, и Бизонтен догадался, что это рыдает Бенуат. Лицо Ортанс побелело, черты обострила бессонница, вокруг глаз залегли тяжелые темные круги, но даже это не смягчило ее несколько суровую красоту. Она проговорила до странности спокойным голосом:

— Он ушел, чего и следовало ожидать. Никого не обеспокоив. Он уже застыл.

Кузнец опомнился первым. Он подошел к Ортанс, шагнувшей ему навстречу, и поцеловал ее, как поцеловала она Бертье, осведомившись о самочувствии Бобилло. Потом она подошла к Бизонтену, и, так как почти все уже высыпали из повозок, она поспешила объявить им:

— Надо собрать людей и передать им то, что мой дядя просил сказать относительно Мане.

Бизонтен не успел вмешаться. Старший сын Фавра прибежал из леса и крикнул:

— Лошадь Мане исчезла. Надо бы в повозку заглянуть. Ясно, этот мерзавец нынче ночью смылся! Я-то знаю, где мы его нагоним…

Рассвело окончательно, и первый солнечный луч зажегся в треугольнике заснеженного леса.

Многие бросились к повозке. Парусина не была закреплена, они подняли ее и сразу увидели, что там пусто. Скользя и спотыкаясь, они бегом взобрались по снежному откосу. Ногами, окутанными тряпьем, они подымали снежную пыль, пронизанную лучами солнца, и ее уносило ветром.

Вскоре раздался крик Рейо:

— Вот его следы! Поехал вперед в глубь ущелья, прямо на восток. Надо его, подлеца, поймать!

— Идите все сюда, — крикнул Бизонтен. — И слушайте меня!

Мужчины сгрудились вокруг него. Подошли также почти все женщины. Подмастерье обвел глазами собравшихся, потом твердым голосом произнес:

— Нет у нас теперь вожатого.

Воцарилось молчание, люди переглядывались и наконец уставились на Ортанс, она стояла рядом с Бизонтеном и спокойно проговорила:

— Это правда. Мой дядя скончался нынче ночью.

По толпе пробежал шепот. Женщины двинулись было к Ортанс, но она остановила их движением руки:

— Большое вам спасибо. Так славно не чувствовать себя одинокой в подобную минуту. Моя бедняжка тетя тоже нуждается в вашем дружеском участье. Но прошу вас, давайте сначала выслушаем Бизонтена. Это с ним говорил мой дядя, прежде чем покинуть нас.

Взволнованный Бизонтен откашлялся, прочистил горло и начал:

— Долго я говорить не собираюсь, просто хочу вам сообщить нечто важное. Господин д’Этернос просил вам передать, чтобы вы не трогали Мане.

Слова Бизонтена прервал глухой ропот, то и дело раздавались гневные возгласы, но весь этот гул легко покрывал истошный крик Сора, обзывавшего беглеца Мане негодяем. Когда голоса смолкли, Бизонтен продолжал:

— Он скрылся, так что речи о его поимке и быть не может. У нас дела посерьезнее, чем гнаться за Мане. И первым делом надо похоронить тело господина д’Этерноса.

— Под таким слоем снега, — заметил кузнец, — земля, надо полагать, здорово промерзла.

— А потом надо выбрать среди нас старшину. Пока мы не прибыли на место, нам требуется главный, чтобы за все нес ответ.

Больше половины людей крикнули одновременно:

— Сам знаешь, тебе им и быть!

— Тут и спорить нечего — Бизонтена!

— Тебя, подмастерье! Ты больше нас по свету хаживал.

— Тебя, ведь ты жил в краю Во.

— Раз он подбил людей на этот отъезд, так пусть нас до конца и ведет, — крикнул Сора.

Это предложение было встречено одобрительными возгласами.

Подмастерье снова махнул рукой: помолчите, мол, потом тоже молча обвел присутствующих глазами и наконец заявил:

— Не имею ни малейшей охоты, чтобы меня крыли, кляли, осуждали, да к тому же еще и били!

Слушатели прервали его заверением, что, раз Мане сбежал, в их стаде уже не осталось паршивых овец.

— Тогда так, — сказал Бизонтен, — согласен, но только на одном условии: чтобы ответственность со мной делили два наших старейшины. Предлагаю цирюльника и дядюшку Роша.

Снова послышались одобрительные возгласы, и, когда люди разошлись, Ортанс обратилась к Бизонтену, задержавшемуся вместе с кузнецом и цирюльником:

— Думаю, что дядя был бы рад. Это просто замечательно. И он бы ничуть не сердился на Мане, что тот сбежал.

Женщины направились к повозке эшевена проститься с покойным. И решили остаться с Бенуат, пока мужчины не выроют под соснами могилу. Когда могила была вырыта, солнце уже поднялось над лесом и расстелило по снегу темно-голубые тени сосен и повозок, даже парусина на повозках казалась новой и какой-то особенно блестящей. Было что-то праздничное в этом залитом солнечным светом уголке. Даже Ортанс, должно быть, почувствовала это, и, когда двое мужчин вынесли из повозки тело эшевена, окутанное саваном, она произнесла:

— Как хорошо, что солнышко выглянуло. Веселее стало. Дядя всей душой ненавидел печаль. И вознесется он в ясное, чистое небо, которым всегда любовался.

Когда могилу зарыли и цирюльник прочел заупокойные молитвы — казалось, голос его рвет на части и уносит вдаль ветер, — мужчины пошли запрягать лошадей. Тут разгорелся спор: что делать с повозкой Мане; впрочем, под конец дружно решили запрячь в его повозку одну из кобыл Пьера, а упряжкой пусть управляет один из сыновей Фавра. Что касается повозки эшевена, Ортанс наотрез отказалась от чьей бы то ни было помощи: недаром всю первую часть пути она сама правила лошадьми.

В повозке Мане осталось не слишком много добра — только доски, служившие сиденьем, да корм для лошадей, но корм был настоящей ценностью, а в случае, если сломается, на беду, чья-нибудь повозка, можно будет воспользоваться этой.

Итак, они тронулись в путь, сокращая дорогу, точно так же как сокращал ее беглец Мане, впрочем, они и ехали по его следам. Лошади за ночь успели отдохнуть, и обоз двигался быстро.

Посоветовавшись с кузнецом, Бизонтен изменил порядок следования повозок. Он встал во главе, за ним ехал Пьер, за ним сын Фавра на повозке Мане, затем Ортанс, за ней Бертье с «живым трупом», с несчастным Бобилло. Дальше Фавры и Рейо. Старик кузнец замыкал кортеж, перед ним поставили Сора, которому Бизонтен сказал:

— Старик-то он хороший, но прежней силы в нем уже нет. Поэтому рассчитываю на тебя, в случае если ему понадобится, пособишь.

Уж не надеялся ли Бизонтен обуздать таким образом этого гиганта, да еще полоумного, от которого всего можно ждать? Впрочем, уже давно он убедился на опыте, что любая ответственность, возложенная на человека, вполне способна изменить его к лучшему.

Дорога была хорошая, и большинство мужчин сидели в повозках, но Бизонтен предпочитал шагать рядом со своей любимицей Лизой. Хотя кобылка была еще молода, она шла бодрой рысцой, видно, понимала возложенную на нее роль — ведь нынче утром она одна, без пары, шла в упряжке, а главное, возглавляла, так сказать, весь обоз. Оглядываясь назад, Бизонтен видел тянувшиеся за ним повозки. Бремя ответственности легло теперь на его плечи, и это приглушало его природную веселость не меньше, чем воспоминание о той могилке под сосной.

Ветер стих, и солнце приятно ласкало лица, однако не в силах было растопить снег, хотя и грело людей и животных и радовало сердца. Несколько раз Жан, сынок Мари, окликал его:

— Бизонтен! Бизонтен!

Когда Бизонтен оборачивался, маленький Жан, что сидел на передке повозки и держал в ручонках вожжи, кричал ему:

— Я сам, я сам правлю!

Сидя между Пьером и матерью, он заливался смехом. Мари поручила крошку Леонтину заботам Ортанс, та сама попросила ее об этом:

— Тетя ею займется. При ребенке ей легче будет сдержать слезы.

Так проехали они полтора лье, по левую руку от них вздымалась темная громада Ризу, зубчатая вершина его как кружевная вырисовывалась на фоне залитого солнцем неба. Снег нестерпимо блестел, и Бизонтен то и дело вытирал слезы. Глаза слепило, он с трудом различал дорогу. Деревья, скалы, тени от сугробов — все, казалось, находилось в постоянном движении, перемещалось. Поэтому-то и пришлось ему напрячь зрение, чтобы убедиться в том, что там, в нескольких шагах от леса, довольно далеко от них, действительно стоит лошадь. Подняв руку, он обернулся:

— Эй, эй! Остановитесь!.. Остановитесь!

Обоз остановился, и несколько человек бросились к Бизонтену. Но их тоже ослеплял свет всей этой неоглядной белизны, и они, вглядываясь вперед, низко опускали поля шляп на самые глаза.

— Да это же Мопю, лошадь Мане, — крикнул Фавр.

— Как-то странно его Мопю шагает, — заметил Рейо.

А старший сын Фавра добавил:

— По-моему, у него вьюк на спине да и на груди что-то висит.

— Хорошо, что он один, без всадника, — сказал Бизонтен. — Не будем терять зря времени.

— А вдруг Мане продал нас солдатам и мы в западню попадем? — крикнул Сора.

Все примолкли, но Бизонтен быстро прервал молчание:

— А что, интересно, вы намереваетесь делать? Бежать отсюда? Да если бы здесь, в лесу, были солдаты, они бы через десять шагов всех вас бы перехватали.

— Аркебуз в повозке эшевена! — снова крикнул Сора.

— Брось ты это! — приказал Бизонтен. — Ты же сам отлично знаешь, что на десяток лье в округе ни одного француза нет. А ну, в дорогу! Если они нам засаду хотели устроить, чего бы они стали зря ждать: зачем бы они сюда лошадь выгнали?

Мопю медленно шагал назад по своим вчерашним следам, и вскоре они поймали его. К спине у него был приторочен большой мешок, куда Мане, должно быть, запихал съестные припасы и одежду. Под грудью у Мопю висела оплетенная бутыль. Сучком плетенки ему поранило ногу так, что по ней текла кровь.

Один из людей взял его под уздцы, а Пьер снял мешок и бутыль, открыл ее и понюхал:

— Да это же водка.

Кругом засмеялись, а Сора заметил:

— А ты вообразил, что он святую водичку возит?

— Все равно мог бы подвесить ее удобнее, чтобы лошадь не поранить.

— А где же сам Мане? — спрашивал сосед соседа.

— Как эшевен мне объяснял, — произнес Бизонтен, — мы сейчас где-то неподалеку от Шапель-де-Буа. Может, Мане уже нашел там людей, а его лошадь просто убежала.

Но гнев уже закипал в сердцах, каждому не терпелось пуститься в погоню, Бизонтен остановил их:

— Это дело решенное: ежели мы его найдем, вернем ему лошадь и упряжку, и пусть катится к черту.

Пьер плеснул себе на ладонь немножко водки и протер рану лошади.

— Даже не дрогнула, — удивился кузнец, державший ее под уздцы, — так от холода закоченела, что и боли не чувствует.

Пьер нагнулся, поскреб ногтями шерсть лошади.

— Она в воду попала. По самую грудь ушла. Вы только взгляните на ее бабки: ведь подо льдом целый слой мерзлой тины… Есть ли здесь где поблизости болота?

— Чего ты спрашиваешь, разве сам не знаешь, что никто из нас здесь никогда прежде не был?

— Единственное, что мне известно, — вмешался подмастерье, — это что возле Шапель-де-Буа есть такое местечко, зовется оно Бельфонтен. Надо полагать, там источники есть. А так как они как раз на дне ущелья пробиваются, возможно, два или три родничка успели уже в стоячие болотца превратиться.

— Надо пойти посмотреть.

— Пойдем по его следу и там сами все увидим.

Бизонтен чувствовал, что в его спутниках зажглось нездоровое любопытство, и это было ему не по душе. Он знал, что там, в непролазно густой тине, где между камышами зеленеет стоячая вода, там сама смерть, и ему казалось, что одного этого слова было достаточно, дабы померкло веселое солнечное утро.

Снова тронулись в путь. Чем дальше они продвигались, тем большая угроза таилась в Ризу: угрожающе вставали его иссеченные глубокими ранами серые скалы, угрожающе нависала, готовая сорваться вниз между черными соснами снежная лавина.

Решено было не сворачивать в Шапель-де-Буа, так как Мане наверняка постарался обойти стороной это селение. Как только показались вдали первые домики, дорога свернула круто влево и стала спускаться к низине, где виднелась березовая рощица и густые заросли ивняка. Обоз остановился, и Бизонтен, подозвав к себе обоих сыновей Фавра, посоветовал остальным:

— Самое время накормить лошадей. Напьются они по дороге в селенье. А мы трое пойдем посмотрим, идут ли следы в гору или к селенью.

Они быстро дошагали до первых берез, и тут Бизонтен сразу заметил мертвое тело. Все трое приблизились. Толстяк Мане лежал, прижав к груди обе руки и стиснув колени, очевидно, он упал вперед и потом уж скатился вправо в своих обледеневших одеждах. Его лысый череп блестел, а открытые глаза, казалось, еще жили под ледяной маской. Молча смотрели они на мертвеца, но не тронули его, потом прошли опушкой через рощицу. Нетрудно было догадаться, как произошла трагедия — об этом достаточно красноречиво свидетельствовал снег, где из-под земли пробивался источник, расплывавшийся по белизне грязно-серым пятном.

— Теперь все понятно, — сказал старший сын Фавра, — он не заметил этой воды, а лед вокруг ручья был слишком тонок. Лошадь провалилась двумя передними ногами. А он неожиданно для себя перелетел через ее шею.

— Странно даже, что он сумел выбраться из трясины, — заметил Бизонтен.

— Все равно далеко не ушел!

— Видать, Мопю галопом понесся. А Мане хотел его поймать.

— Да, — вздохнул Бизонтен. — Но мороз бежал быстрее его.

12

Хотя Матье Гийон не раз рассказывал Бизонтену о переходе через Ризу неподалеку от Бельфонтена, но все равно гора вблизи имела воистину устрашающий вид. К тому же с ними был раненый, были ребятишки, что усугубляло опасность. Похоже, что французские солдаты покинули эти края, опасаясь суровой зимы. Улучив минутку, Бизонтен посоветовался с цирюльником и кузнецом, и втроем они приняли решение идти по ущелью, которое выводило в долину Бьены.

Пока все шло благополучно, вплоть до развалин Бельфонтена, где они снова напоили лошадей, а сами остановились перекусить. На подъеме снег лежал не таким толстым слоем и был более рыхлым.

Источники, рожденные в лесах Шомели, пропитали снег, покрывавший ими же прорытую дорогу. Лошади скользили, люди удерживали их с трудом. Десятки раз приходилось останавливаться всему обозу, и тогда мужчины скопом подсобляли лошади и удерживали на тропинке повозку, которую спасали от падения в овраг только чахлые вязы, цеплявшиеся корнями за скалу.

Предосторожности ради Бизонтен велел всем выйти из повозок, за исключением одного, того, кого звали «живым трупом». И так все гуртом шагали за повозками.

Хотя все внимание Бизонтена поглощала его упряжка и опасная дорога, мысли его упорно возвращались к толстяку Мане. Он всей душой любил эшевена, дружил с беднягой Бобилло, который сейчас так мученически мучается от этой тряски, и, однако, все его помыслы занимал этот пьянчуга Мане. Земля слишком промерзла, так что пришлось отказаться от мысли вырыть ему могилу, и скрюченное, как зародыш в материнской утробе, тело засыпали камнями, навалили сверху кучей ветки колючего кустарника. Бизонтену не удалось помешать Сора и Рейо разбить мотыгой ледяную корку, сковавшую труп, и обшарить тело в надежде найти деньги. Впрочем, и денег-то у Мане оказалось немного — с десяток испанских пистолей, лишнее доказательство, что он наврал про свои капиталы Бизонтену перед самым уходом. Напрасно подмастерье твердил себе, что смерть эта благо для всех них, что наконец-то воцарится покой, голос пьяного толстяка звучал в его ушах, жалобный голос, прерываемый рыданиями. Он слышал его слова: «Но я же ведь сдохну там с холоду!»

«Вроде бы он сам это чувствовал… Я хотел одного: чтобы люди не накинули ему петлю на шею, а выходит, убил его я. Один я и убил его!»

Сотни раз в течение первых часов их пути Бизонтен представлял себе отъезд Мане, его страх перед ночным мраком, его желание миновать деревню и пробраться потихоньку, прячась в тени Ризу, его падение на лед, треск этого разбившегося льда и холод воды. Холод, цепко схвативший его, после того, как он выбрался оттуда, как бежал за обезумевшей от страха лошадью, как леденела на нем намокшая одежда. Сразу ли его сразила смерть? Или он мучился перед смертью? Проклиная Бизонтена, зная, что погибнет пленником этого ледяного панциря? Скончался ли он в один час с эшевеном? Бизонтен упрекал себя за все эти страхи и твердил про себя: «Уж коли ты согласился взять на себя ответственность, так иди до конца. Держись. Нельзя толкать человека на смерть, потому что боишься, что у тебя недостанет сил защитить его… Пусть даже человек этот последний мерзавец, нельзя вот так избавляться от него».

Короткий дневной привал прошел в молчании. Сказывались усталость и страх перед этим опасным путем. Бизонтен тоже молчал, но чувствовал, что каждый из них страшится провести ночь на этом крутом откосе, откуда, может, только одна дорога — прямо в преисподнюю.

Стало смеркаться, солнце скрылось за мрачной горой, по склонам которой сочилась вода. Из глубины долины, куда они направлялись, снизу наползал стеной серый туман, скользил меж оголенных веток берез и сосен, придавленных снегом.

А они все шли и шли, как и их лошади, разбитые усталостью, терзаемые холодом, который особенно зло впивался в ноги после их беспрерывного шлепанья через ручейки. Бизонтен присматривал за всеми, то и дело оборачивался и кричал:

— Внимание — скала!

— Внимание — ледяные глыбы!

— Держитесь правее!

Идущие за ним подхватывали крик и как по цепочке передавали его друг другу вплоть до замыкающего.

Останавливались они, только когда нужно было удержать и вытащить на дорогу скользящую боком или зацепившуюся за камень повозку; наконец весь обоз встал, потому что Бизонтен заметил идущую сверху вниз между деревьев дорогу с явными следами колес. Подмастерье собрался было отправиться на разведку, как вдруг со скалы, нависавшей над дорогой, кто-то крикнул:

— Кто идет?

— Крестьяне-беженцы.

Там, наверху, помолчали, потом тот же голос спросил:

— Почему вы здесь остановились?

— Хотим проверить, не находится ли дорога в руках французов, — крикнул в ответ подмастерье, — но я по голосу твоему слышу, что это не так.

В ответ засмеялись, но потом чей-то голос, раздавшийся ближе, спросил:

— А женщины с вами есть?

— Есть, и дети тоже.

— Тогда пусть женщина без спутников придет сюда.

— Почему именно женщина? — удивился Бизонтен.

— Хотим убедиться, что среди вас нет солдат, и пусть она будет за вас порукой.

Подмастерье услышал позади шаги. И обернулся. Это шагала Ортанс, кнут она на манер возчиков закинула за плечо, длинную коричневую юбку подняла до колен и подколола булавками, так что получилось нечто вроде пышных мужских штанов, правда длиннее, чем положено. Но когда Бизонтен собрался было проводить ее, она, предупредив его намерение, заявила:

— Не будем спорить. Только время зря потеряем, люди и так еле на ногах держатся.

Бизонтен глядел, как шагает она по тропе, постепенно расширявшейся, и чувствовал, что недоволен этим днем, первым днем своей ответственности, его томило ощущение тоскливого страха. Теперь, отсюда, Ортанс в своем нелепом наряде казалась меньше ростом и как-то шире, словно ее придавила сверху незримая тяжесть. Когда она дошла наконец до дороги, двое вооруженных мушкетами мужчин вышли из-за стоявших стеной сосен. Они заговорили с ней, и она, делая широкие жесты, очевидно, объясняла им, кто они такие и откуда они пришли. Лошади били копытами по грязи, и на возчиков летели брызги. Наконец один из часовых крикнул:

— Пусть повозки движутся одна за другой, так нам будет легче их обыскать.

Первым приблизился к ним Бизонтен, и, пока один из мужчин шарил в его повозке, подмастерье объяснял другому, что они рассчитывают добраться до кантона Во.

— А что касается оружия, — добавил он — у нас есть копья, против волков держим, и есть у нас аркебуз.

— Копья — это ничего, — ответил часовой, — но с аркебузом вас в кантон Во не пропустят.

Тут в разговор вмешалась Ортанс:

— Тогда возьмите его. Я вам его отдаю.

Тот, что обшаривал повозку Бизонтена, обратился ко второму, очевидно своему начальнику:

— Все в порядке.

— Следующий, — скомандовал тот.

Подъехал Пьер, за ним последовали другие, и все шло спокойно, пока в повозке Бертье не был обнаружен несчастный Бобилло. Тут завязался жаркий спор между цирюльником и часовым. Наконец было решено, что все повозки остановятся при въезде в деревню и дождутся лекаря. Ежели он заподозрит, что это чума, повозку сожгут, а весь обоз завернут обратно.

Перед мастерскими в долине Бьены у Мореза виднелись неоконченные укрепления, сложенные наполовину из камня, наполовину из сосновых стволов. Какие-то люди, закутанные в тряпье, несли тут охрану. Часовой, прибывший со сторожевого поста, объяснил, что произошло, и сержант вышел из укрепления. Бизонтен выступил вперед и заговорил с ним, затем вернулся к повозкам.

— Я дал ему денег, чтобы он купил нам горячительного, и попросил также предупредить подмастерье каменотеса, который мне знаком.

Каменотес пришел скорее сержанта. Обменявшись с Бизонтеном ритуальным для подмастерьев рукопожатием, он тут же начал рассказывать приезжим, почему они держат стражу вокруг кузниц и мельниц Лямуйа, построенных в этом ущелье у Мореза.

— Чтобы вы знали, в марте месяце сюда явился Нассау с французскими солдатами. Остановился он в Планш. Мы об этом прознали. Вот и попытались возвести укрепления, да опоздали с этим делом. Он взгрел мушкетеров из Франш-Конте, которые стояли здесь, чтобы нас защищать, и те, как крысы, разбежались при первом же выстреле. Только один небольшой форт упорно защищался, но немцы и шведы проследовали вдоль границы кантона Во и напали на нас с тыла, пройдя по дороге на Русс и той тропе, по которой вы сейчас проехали. В Бельфонтене они все разграбили и сожгли. А здесь они убили человек сто просто так, развлечения ради. И с собой увели сотню пленных, четыреста голов рогатого скота и полста лошадей. Теперь вы понимаете, что, ежели они вернутся, нам придется защищаться. — Он замолчал, огляделся вокруг и добавил: — Если вы хотите здесь поселиться, чего-чего, а свободных домов у нас хватает. И работа всем найдется в кузницах и у Мартине.

Все беженцы уже испытали на себе подобные ужасы, но они жадно слушали каменотеса, не пропустив ни слова из его рассказа. Был он примерно одних лет с Бизонтеном, только пониже ростом и пошире в плечах, и лапищи у него были огромные. Бизонтен ответил за всех:

— Мы уехали, чтобы добраться до кантона Во, потому что нашему Франш-Конте конец пришел. Да и война еще не кончилась. Но если кто захочет здесь остаться, что ж, он свободен.

Он обвел глазами своих людей, подождал, давая каждому время принять решение, потом спросил:

— Кто хочет остаться здесь?

Не поднялась ни одна рука. Повернувшись к своему дружку каменотесу, Бизонтен заключил:

— Вот видишь, старина, если ты вообразил, что уже нашел парней бить твой булыжник, тут дело пропащее, придется тебе самому кувалдой действовать.

Он захохотал. И все остальные тоже. А потом их развеселил каменотес, заявивший:

— Проклятущий Бизонтен, ни чума, ни французы не сумели вытряхнуть из твоей глотки зеленого дятла, все долбит свое, народ развлекает.

Опять раздался хохот, славный добрый хохот, после этого страшного дня было так приятно видеть веселые лица, слышать дружеский голос, предлагавший им кров. Но нужно было еще решить, как поступить с Бобилло. Каменотес уверял, что здесь живет лекарь мушкетеров, он и будет лечить Бобилло, и Бизонтен поблагодарил своего друга, ибо калека, как он понимал, уже никогда не подымется и станет только обузой, тяжесть которой будет все увеличиваться.

13

После осмотра лекарь не обнаружил у приезжих никаких признаков заразы. Он, этот лекарь, перенесший осаду Доля и эпидемию чумы, не утратил еще способности сочувствовать чужой беде. Он предложил оставить здесь раненого и пообещал выхаживать его.

Бизонтен пошел в последний раз взглянуть на Бобилло, и сердце у него упало, когда на глаза ему попался сапожный инструмент, который никогда уже не возьмет в руки этот бедняга. Он обратился к своему другу каменотесу:

— Сам-то Бобилло не был подмастерьем, но дерево он чувствовал и к тому же был славный малый. Рассчитываю на тебя — пусть за ним хорошо ухаживают, хотя нет у меня надежды, что ему когда-нибудь сгодится шило.

Он обнял жену сапожника, расцеловал обоих его ребятишек. Жена Бобилло, никогда прежде не покидавшая родной деревни, смотрела на все окружавшее ее здесь растерянными глазами, где затаился звериный страх. А тут еще как нарочно в этот закатный час снова налетел ветер, согнал в долину туман, и несчастной женщине мерещилось, будто ее поселили в какой-то глубокой расщелине и земля в любую минуту может сомкнуться у нее над головой. Семейство Бертье потолковало промеж себя, не стоит ли им тоже остаться здесь, но их по-прежнему терзал страх перед солдатами Ришелье. Да к тому же Бертье всю свою жизнь трудился на земле, а здесь пахотной земли было мало, так что трудно было надеяться, что он сумеет прокормить семью. Они проводили семью Бобилло к лекарю, и на обратном пути Бизонтен заметил во взгляде Бертье нескрываемое облегчение.

Беглецам отвели огромное помещение, каменное, красивое. Поместили их в просторной комнате, где можно было растопить камин с лепниной, и колпак над ним был приделан так высоко, что Бизонтен с трудом доставал до его края кончиками пальцев.

— Да, черт побери, — проговорил он, — вот уж никогда в жизни не спали мы под такой прочной и высокой крышей и совсем еще новенькой к тому же!

И тут, оглядев своих спутников, он заметил, что те, широко открыв глаза, любуются окружающей их роскошью, и подумал, что, кроме Ортанс и Бенуат, никто ни разу даже не перешагнул порога такого прекрасного жилища. И они с восхищением, но не без страха любовались потолком, где изображена была целая толпа пляшущих фигур, окрашенных в солнечные тона.

«Н-да, выходит, что владельцы кузниц побогаче плотников», — подумал Бизонтен.

Разожгли огонь, пересушили всю одежду, сварили в котле ржаную похлебку и зажарили большой кусок конины.

К ним заглянул каменотес и привел с собой людей из Ламуйа и одного из Понтисальена, этот уже несколько раз переходил границу. Для начала он предложил свои услуги — самому перевести беженцев через границу, потребовав за это непомерно большую сумму, но к концу сделки согласился дать им нужный совет за четыре ломтя конины и полбутылки водки. Каменотес обозвал его ворюгой, но проводник, видно, так изголодался, что с улыбкой выслушал все эти попреки. Вокруг него образовался кружок, каждому хотелось послушать его объяснения: по теперешней погоде, заявил он, есть только один подходящий путь — через перевал Живрин.

— И еще скажу, — продолжал он, — ваше счастье, что вы полозья нацепили, без них вам бы в жизни там не пройти.

— Через границу? — спросил Бизонтен.

— Если оружия у вас нет и больных вы не везете — пропустят. Но слушайте меня внимательно, если вас кто спросит о Буа-д’Амон и Нуарлеоне, отвечайте, что вы оттуда ни одного человека не знаете. Так-то оно будет надежнее.

Бизонтен спросил, по каким таким причинам им нужно молчать, а все прочие рассмеялись. Каменотес разрешил их недоумение:

— Вот уж восемьдесят лет, как эта заварушка тянется. Настоящая война идет между жителями кантона Во и Буа-д’Амон. Они угоняют друг у друга скотину, пастухов убивают. В тысяча шестьсот тридцать девятом году люди из округа Нион, человек с полсотни, а то и побольше, явились в самый разгар июня в долину Ланд, где шел сенокос. Даже флейтистов и барабанщиков с собой прихватили. Сожгли к чертовой матери семнадцать домов да еще человек двадцать в плен забрали.

— Ну и чертовщина! — возмутился Бизонтен. — От одной войны убежали, чтобы в другую сунуться! Я-то отлично знаю, что давно идет распря за размежевание границы у Сен-Серга, но я не слыхивал, чтобы там били кому морду. А ведь я прожил в Морже довольно долго.

— Мы тебе рассказываем то, про что знаем, — заметил каменотес. — Но ежели ты к их распрям не причастен, тебе бояться нечего.

— Так или иначе, — вставил проводник, — если ты хочешь повернуть на Морж, советую тебе сделать крюк.

— Как так?

— Дело в том, что в округе Нион на бургундцев стали в последнее время что-то коситься. Столько через этот край проходило беженцев, что теперь они встречают пришельцев уж не так охотно, как вначале. Так что поверь мне, я-то этот край хорошо знаю. Минуешь Сен-Серг и возьми сразу влево, а там держи на Арзье.

— А что до войны, — добавил каменотес, — можете быть спокойны. Вот уже много лет тамошние крестьяне только между собой бьются. Но особые комиссии, которым поручено установить новую границу, до сих пор чего-то волынят… Вам-то это на руку, потому что страже на все наплевать… Сами подумайте — надо охранять границу, а поди знай, где она проходит, эта граница!

Бизонтен испытывал смутное чувство, что его спутники не слишком хорошо поняли, о чем идет речь. Единственное, что казалось им важным, что и там тоже люди дерутся. Значит, нужно по-прежнему избегать дорог и идти обходным путем, скрываясь в лесах, пока не попадешь в кантон Во, о котором все в один голос твердили, что это, мол, край обетованный, мирный край.

Гости распрощались с беженцами, несколько минут прошло в тишине, как вдруг с улицы раздались крики, ругань, кто-то звал на помощь. Бизонтен, Пьер и еще несколько мужчин бросились к дверям. Но женщины, пережившие войну, вообразили, что на них напали французские солдаты. Подхватив ребятишек на руки, они устремились к выходу, надеясь спастись бегством от врага. Пришлось мужчинам оттеснить их в сторону, чтобы освободить проход. Казалось, все потеряли рассудок. Ортанс помогала мужчинам. С неестественной силой она хватала женщин и оттаскивала их назад. Наконец мужчинам удалось выбраться на улицу. Там стоял, прислонившись к чьей-то повозке, каменотес, обхватив руками голову. Его ввели в дом, и цирюльник с трудом остановил кровь, струйкой сбегавшую с его рассеченной щеки.

Успокоившись, он объяснил, что кто-то из здешних решил обшарить их повозки и утащить остатки конины.

— Что вы хотите, — сказал он, — голод убивает добрые чувства. Когда этот край наводнили французы, яд ненависти и насилия проник и сюда.

Они решили, что мужчины будут по двое в очередь дежурить всю ночь, чтобы не увели лошадей и повозки.

Каменотес поужинал с беженцами, потом ушел, голову его перевязали белой тряпкой, на которой расползалось коричневато-красное пятно. И тут Ортанс сказала:

— В эту последнюю ночь, что мы проводим в Франш-Конте, нам отвели такой прекрасный дом. Жаль только, что случилась эта гнусная история… Но когда человек голоден, он хуже волка.

14

Едва только забрезжил рассвет и туман снова навалился на долину, скрыв очертания гор, они тронулись в путь. Проснувшись, Бизонтен в первую очередь подумал о Бобилло, о его жене и детишках. Его пугало ждущее их здесь одиночество. И сразу же он вспомнил о Мане, его даже передернуло от гнева.

«Здрасьте пожалуйста! Хватит и того, что он при жизни мне в печенки въелся, так до сих пор еще за мной по пятам гонится! Меньше бы делал он пакостей…»

С минуту Бизонтен боролся, стараясь прогнать прочь воспоминание об этом багровом лоснящемся лице, об этом мутном взгляде, глядящем на него сквозь ледяную голубоватую маску в зеленых прожилках тины, блестевшую от солнечных лучей. Но шедшая вверх дорога становилась все хуже, и Бизонтен не спускал глаз с упряжки.

На плохо замощенной дороге ветер, как рубанком, срезал целые пласты снега, и полозья визжали, застревали, ударялись о скалы, а те отбрасывали их вправо, туда, где зияла пропасть. И речи быть не могло о том, чтобы снять полозья с колес, так как они снова им пригодятся при переходе через перевал. Потому-то люди сопрягали свои силы с силами лошадей, брались вчетвером, впятером, чтобы приподнять повозку, вытащить ее на дорогу, подтолкнуть. Хотя морозило, пот струился по лицам, от лошадиных боков поднимался пар. Повозки из последних сил одна за другой преодолевали обнаженные от снега участки.

— Видите, — кричал Бизонтен, — недаром мы конины наелись! Вот она и играет в нас, черт ее подери!

Приходилось то и дело останавливаться, так как животные измучились, волоча по узкой вьющейся дороге, по неровной почве такую тяжесть, а подчас на крутом склоне приходилось всем скопом удерживать повозки.

И здесь, в горах, на все голоса пели сотни ручейков, бьющих у подножия скал, заливая все рытвины, перехлестывая через дорогу и потом сбегая под непробиваемую толщу наледи. Лошади жадно пили воду, старались перевести дух, потом, вытянув шеи, двигались вперед, разбрызгивая кругом полуснег, полугрязь, доходившую им до самого брюха, высекая копытами из пропитанных водой утесов золотые искорки. Люди усердно щелкали кнутами, но во время привалов обращались с ласковым словом к этим прекрасным животным, оглаживали их.

До Русса они ехали по дороге, проложенной санным следом. Чтобы добраться туда, потребовалось осилить целых пять лье, и прибыли они к месту привала только к середине дня. Здесь не было и следа того туманища, оставшегося там, внизу, где невидимая отсюда Бьена катила свои ледяные воды.

В Руссе они встретили лишь несколько стариков, вернувшихся на родное пепелище при первых холодах и разместившихся в трех пощаженных огнем домах. Они рассказывали о французах, о шведах, о брессанцах, как рассказывают о нечистой силе, осеняя себя крестным знамением и возводя в небеса взгляд, где затаился ужас.

— Наша молодежь вся в кантон Во ушла, — объяснил приезжим какой-то седовласый старец. — А мы, мы для этого слишком стары. В наши годы негоже свою родную землю покидать. Чужая земля наши кости не примет. Но вы-то правильно делаете, что уезжаете. Нам известно, что люди в Во — славный народ. Только те, что на границе, нам зло чинят… Поезжайте… Хуже того, что здесь навидались, не будет.

И старик, выпрямив согбенную свою спину, указал палкой на развалины, выглядевшие на ослепительном фоне снега еще чернее и угрюмее.

Их устроили в трех уцелевших домах, чтобы они могли пожарить мясо и согреть для ребятишек молоко. Бизонтен очутился в доме у одной старухи, иссохшей до костей, вместе с беженцами из Лявьейлуа, с Ортанс и ее теткой, вместе с цирюльником и кузнецом. Каждый вздох старухи переходил в нескончаемо длинный, затяжной стон. Малыш Жан и его сестренка не спускали с нее глаз. Оба они удобно устроились — Леонтина на коленях у матери, а Жан на коленях у дяди Пьера, и казалось, ничто на свете их не интересует, кроме этой старухи, похожей на скелет, закутанный в темное тряпье. А несчастная старуха не спускала глаз с мяса, так смотрит на обедающих хозяев домашняя собачонка, морща нос и облизываясь. Ее сложенные на коленях руки с длинными черными ногтями не переставая тряслись. Ортанс и Бенуат отрезали ломоть конины и дали ей, а она, жадно схватив угощение, отделила половину и поспешно засунула в корзину, перевернув ее вверх дном, да еще придавила коленом. Потом стала ногтями рвать мясо на мелкие кусочки и долго пережевывала своими беззубыми деснами.

Бизонтен с облегчением вздохнул, когда они вышли из этого промозглого логова, где все дышало медленным умиранием. Старуха поплелась за ними на крыльцо, поглядеть, как они запрягают лошадей. Она все повторяла сквозь слезы слабым надтреснутым голоском:

— А если вы моего сынка увидите, скажите ему, что мне без него худо… Но пока здесь опасно… Сейчас еще не время возвращаться. Жобе Эмиль, вот как его звать… Не забудьте: звать его Жобе Эмиль… Красивый такой парень, крепкий…

Когда лошадей запрягли, Бизонтен созвал своих спутников и объявил:

— Теперь до самой границы деревень нам больше не попадется. Будем ехать все прямо до косогора, где начнется спуск. Вот за ним и лежит кантон Во. Если кто хочет остаться здесь, есть еще время принять решение.

Никто не произнес ни слова. Все смотрели на Бизонтена, потом переглянулись. По напряженным лицам этих людей он понял, что большинство из них тревожит мысль о переходе через границу, которая многим представлялась то ли стеной, то ли высоченным барьером. Ему даже почудилось, что цирюльник украдкой утер слезу. Слезы сверкали и на глазах Мари.

Ясное дело, и для него это было не такое путешествие, как все прежние, но ведь он провел много счастливых часов у Самуэля Жоттерана, плотничьего мастера из Моржа, так что он испытывал скорее даже радость при мысли, что снова увидит его, мастерскую, стройку, милый город, а может, и друзей, с которыми вместе работал.

Конечно, мысль о Франш-Конте, разрушенном и занятом французскими солдатами, что лежало теперь позади них, оставляла на сердце горький осадок, но уверенность, что он вырвал из лап смерти тех, кого увел за собой, придавала ему бодрости. К тому же он сейчас в ответе за других, и, даже если немного побаивается перехода через границу, если встревожен, все равно он не имеет права показывать это своим спутникам.

Обоз тронулся, за их спиной остались черные развалины и с десяток стариков, обреченных на голодную смерть. И Бизонтену подумалось, что этот последний представший перед ними образ Франш-Конте наглядно показывает, во что превратила их родной край война.

Даже собаки и те чуяли неладное и плелись, поджав хвост, рядом с повозками, ни на шаг не отходя в сторону. Слой снега в три-четыре дюйма толщиной, схваченный морозом, превратился в наст, и повозки двигались по нему быстро и бесшумно. И это безмолвие рождало страх, чудилось, что источает его само невидимое небо, которое не тревожит даже карканье воронья.

Потом повозки долго ехали по извилистому, неровному пути, но все же не такому крутому, как нынче утром. День клонился к закату, и холод становился все злее. Все молчали. Тишину нарушал только свист кнута да приглушенная брань поскользнувшегося возчика.

Уже спускалась ночь, когда дорога пошла вниз. Бизонтен обернулся к своим спутникам и тихо сказал:

— Вот и все, должно быть, мы границу пересекли.

Шедший за ним Пьер в свою очередь повернулся и повторил слова Бизонтена, и так они докатились до последней повозки. Подмастерье охватило странное чувство, будто что-то напряженно замерло на этом небосводе, под этими небесами, которые недвижно покоились прямо на вершинах уже затянутых мраком гор.

Впервые за долгие годы он почувствовал, как сжалось его горло, когда вдали блеснули четыре золотые точечки. Четыре звездочки, выстроившиеся в ряд прямо на снегу. Он обернулся, и, возможно, потому, что судорога, сжимавшая глотку, отпустила, крикнул громче, чем хотел:

— Смотрите, смотрите туда! Первый дом кантона Во, я его знаю. Это харчевня!

Крик этот прошел вдоль всего обоза, раскатился каскадом, словно смех Бизонтена. И подмастерье понял, что крик этот снял с души всех этих людей заклятье страха, висевшего над ними с тех пор, как они покинули свое селение и родную свою землю.

Часть вторая

КАРАНТИН

15

Вечерние сумерки еще не успели слить воедино небо и воду, когда они очутились перед укреплениями города Морж. Пересекши границу, они ехали три долгих дня, и все эти дни Бизонтен все время надеялся увидеть озеро. Он вспоминал, какое волнение охватило его, когда он впервые с высоты увидел озеро, и ему хотелось, чтобы всем его спутникам, когда они вступят на земли кантона Во, тоже открылось бы это чудесное видение. Но ничего еще нельзя было разглядеть. Хотя ветер будто точил свое лезвие о склоны гор Юры, однако вниз все еще было затянуто серой дымкой, скрывавшей Женевское озеро. Но тут ему пришло в голову, что эти крестьяне, не видевшие ничего дальше своей борозды, останутся равнодушными к красоте озера. Озеро само это почуяло. И спряталось от них. Правда, здесь была Ортанс, и, самому себе в том не признаваясь, подмастерье именно ради нее жаждал этого зрелища.

Но зрелище это открылось им только тогда, когда они достигли последнего склона, ведущего к долине, где лежал Морж. Ветер хлещет в лицо. В глаза бьет свет, подобный тому, что внезапно озаряет недра земли. Вот и все. Достаточно, чтобы перехватило дыхание у тех, кто не видел ничего подобного. И вечерняя дымка, став плотнее, гуще, влачит за собой тьму, притаившуюся за невидимыми отсюда горами.

На мгновение Бизонтен подумал об этих горах, которых еще не заметили его спутники, потом звонко щелкнул кнутом, чтобы подбодрить лошадей, все замедляющих ход. Они переехали мост через реку и двинулись по длинной аллее, обсаженной вязами, видимо достигшими уже трех десятков лет.

Вскоре во мраке вырисовались силуэты массивных башен и каких-то длинных строений, дальше дорога пошла в тени городских стен, падавшей на подъемный мост и рвы. Сверху с укреплений раздался голос:

— Кто идет?

— Тот, кто идет, — безоружен! — ответил Бизонтен.

— А кто вы такие?

— Беженцы из Бургундского Конте, наш край захватили французы, немцы, шведы и вся прочая сволочь, мы хотим просить у вас убежища!

— В город беженцев не пускают.

После минутного раздумья Бизонтен спросил:

— Часовой, ты-то сам из Моржа?

Сверху сердито ответили:

— Я не часовой, я сержант ополчения.

— Прошу простить, сержант, но я не кошка и не вижу ночью.

— Ты это верно сказал, сейчас ночь, городские ворота отопрут только завтра. И ежели ты не желаешь, чтобы тебя угостили из аркебуза, отведи своих людей в конец этой аллеи.

— Сейчас отведу, сержант. Но если вы здешний, вы должны знать мастера Самуэля Жоттерана, плотника!

— Кто ж его не знает!

— Я явился сюда, чтобы работать у него.

Там, наверху, раздался хохот:

— Со всеми этими повозками?

Бизонтен разглядел, что к сержанту подошел еще кто-то, и раздался другой голос:

— Я капитан ополчения. Если вам угодно побеседовать с мастером Жоттераном, приходите сюда завтра на заре. Но только один. А если вы прибыли из Франш-Конте, вы в город вообще не войдете, раз у вас нет карантинного свидетельства.

— Чего? — переспросил Бизонтен.

— Сколько дней назад вы перешли границу?

— Три.

— Значит, вам и беспокоиться не о чем… Все равно в город не войдете. Пускай старший в вашей группе подойдет завтра сюда, к этой двери, ему будут даны все указания.

— Но я хотел бы поговорить с…

Теперь в голосе капитана прозвучал гнев, сразивший путников, точно громовой удар:

— А ну, поворачивай! Иначе прикажу открыть стрельбу!

К капитану приблизилось еще несколько человек, один нес в руке горящий факел. Отблески света плясали на металле оружия и касок. Перед солдатами красовалась пушка, словно присевший на задние лапы злобный зверь с открытой пастью, вытянувший шею между зубцами крепостной стены.

— Пожалуй, нам лучше убраться прочь, — сказал подошедший к Бизонтену кузнец.

— Что верно, то верно, — согласился подмастерье и добавил, не повышая голоса: — Эти скоты на все способны. — И крикнул: — Поворачивай! Держитесь правой стороны, чтобы проезд не загромоздить. Сейчас не время сцепляться с ними, если не хотите получить порцию свинца!

Первые повозки повернули на эспланаду. Когда они проезжали мимо задних повозок, люди обменивались горькими сетованиями.

Въехали на мост, который переезжали совсем недавно. Сейчас река тускло блестела. Бизонтен крепко сжал зубы, чтобы не дать прорваться гневу. Он чувствовал, как закипает злоба в душе кое-кого из его спутников, и поэтому твердил себе, что ему-то любой ценой следует держаться как можно спокойнее.

— Внимание, останавливайтесь… Все останавливайтесь! — крикнул он.

Откуда-то сзади послышались голоса:

— Да мы еще мост не переехали!

— Останавливайтесь и ждите!

Мрак сгущался. Подмастерье забрался в свою повозку и зажег фонарь. Весь обоз нетерпеливо ждал.

— Ты, чертов подмастерье, видать, хочешь, чтобы мы так и остались здесь на веки веков?

— Ох, нечего сказать, хороша ваша цеховая дружба, зря только языком трепал!

— Никакого твоего Жоттерана и на свете нет, просто выдумал!

Пока это были еще шуточки, но Бизонтен уже понял, что все эти ядовитые выпады — явные предвестники начинающейся бури. Он спрыгнул с повозки и, держа фонарь в руке, стал спускаться по берегу к реке.

— Если ты рыбу удить собрался, постарайся какую покрупнее поймать, жрать охота!

Вдоль повозок пробежал смех, но его покрыл хриплый крик дылды Сора:

— Да он просто издевается над нами! Хороши же его дружки из Во, нечего сказать!

Несколько голосов вторили этому первому порыву ветра, ветра гнева, и, когда Бизонтен вновь поднялся на мост, ему не сразу удалось угомонить крикунов и постараться их образумить.

— Дерите глотку, сколько вам заблагорассудится, но не забывайте, что вы явились сюда из края, где гуляет чума. Оно и понятно, что здешние люди нас опасаются. Завтра утром я пойду повидаюсь со своим другом. А нынешней ночью мы спустим повозки к реке. Я хотел посмотреть, каков там берег. Видел там кучу хвороста, его течением нанесло, так что можно будет костер разжечь.

Кое-кто еще вяло огрызался, но усталость так сморила людей, что злоба сама собой потухла. Не обращая внимания на ворчунов, Бизонтен повернул свою упряжку, и пришлось остальным волей-неволей следовать за ним. Уже два дня назад с повозок сняли полозья, и теперь они одна за другой спустились с крутого откоса и очутились на лужайке, достаточно широкой, чтобы свободно разместиться здесь на ночь. Дядюшка Роша первым делом позаботился поставить повозки по кругу, так, чтобы внутри образовался как бы загон, куда можно было бы поставить лошадей, а значит, незачем привязывать их.

— Заслужили они отдых, пусть на свободе разомнутся, — заметил старик кузнец.

— А мы, мы что, значит, не заслужили того, чтобы под крышей ночевать, — крикнула одна из женщин.

— Не надо плакаться, — сурово заметила ей Ортанс, — здесь вам будет не так холодно, как в горах.

Все это происходило в полной темноте, если не считать белевшего во мраке последнего снега да света, казалось бьющего из-под земли, оттуда, снизу, где лежало озеро. Несмотря на усталость, несмотря на то, что его неустанно заботила судьба этих людей, особенно сейчас, когда после неудачной попытки попасть в город могла в любой момент легко вспыхнуть ссора, Бизонтен думал об озере. Близость озера околдовывала его. Он знал, как поблескивает вода в такие часы, даже назло туману, и ему так мечталось пройти вперед по берегу реки. Но ведь здесь были его люди, о которых он обязан был заботиться.

Распрягли лошадей, натаскали хвороста, весенний паводок щедро прибивал его к прибрежным кустам.

— И воды чистой нам хватит, и огонь будет, — заметила Бенуат, — а это уже немало.

Огонь быстро разгорался, хотя время от времени ветер прибивал его к земле и уносил дым к озеру. Дети и старики первыми уселись у костра, поближе к теплу, а взрослые продолжали собирать хворост, чистили лошадей, принесли воды, установили треножник, подвесили над костром огромный котел, налили туда воды, насыпали соли, положили толченое зерно и куски репы. На большом плоском камне пристроили поближе к огню здоровенный оковалок конины, чтобы поскорее его разморозить.

Но глаза у ребятишек слипались. Кто поменьше привалился на бок, тычась головенкой в первое попавшееся по соседству колено, лишь бы было на что опереться.

— Они ужина, пожалуй, не дождутся, — заметила Ортанс, — надо разделить остатки молока и дать им хлеба.

— Хлеба на всех не хватит.

— Хватит, дадим каждому по ломтику.

Разогрели молоко, и ребятишками занялась Бенуат, она резала хлеб, а если порция получалась меньше прочих, добавляла небольшой довесочек — все должны получить поровну. Ребятишек до того одолела усталость, что ни один малыш даже не захныкал. Каждая мать стояла рядом со своими детишками, внимательно следила за ними, с тревогой поглядывала на измученные личики, на эти закрывающиеся в полудреме глазенки. А кругом слышалось:

— И зачем только мы поехали.

— Вполне можно было в лесу пересидеть.

— Сумасшедшие мы, да и только, что забрались в этакую даль. Отсюдова нас гнать будут.

Блики огня пробегали по лицам, угрюмым, озлобленным. Бизонтен молча слушал, изредка поглядывая на Ортанс, а та улыбалась в ответ, словно хотела сказать, мол, все рано или поздно образуется. Но подмастерье чувствовал, что, кроме Бенуат, Ортанс, Мари, кузнеца, Пьера и вечного молчальника старика цирюльника, остальные готовы обрушиться на него с упреками. Все эти мужчины, все эти женщины надеялись, что город приветливо примет их, город, о котором им столько наговорили как об обетованной земле, о тихой гавани, открытой для всех. Все они мечтали, что нынешнюю ночь проведут под крышей, а завтра, завтра смогут начать жить по-человечески.

Женщины уложили детей в повозки, стараясь прикрыть их остатками сена и соломы, вокруг костра сидели кружком мужчины, оставив пустое пространство там, где ветер пригибал к земле острые языки пламени. Похлебка начинала закипать, и пар приподымал тяжелую чугунную крышку, подребезжав, она опускалась на место. Мясо понемногу оттаивало. Царила тишина, слышалось только потрескивание огня. Долго длилась эта тишина, но когда наконец Бенуат поднялась, чтобы потрогать кончиками пальцев, достаточно ли оттаяла конина, Рейо вдруг проворчал:

— Ну, на сей раз мы и впрямь попали в беду… А главное, мы теперь далеко от дома, вот в чем горе!

— Верно, — подхватил дылда Сора, — вот что значит слушать разных чужаков, недаром они себя первыми умниками считают, куда уж нам, деревенщине, до них.

Кузнец молча поднялся, направился к своей повозке и вернулся с дубинкой в руках. Он встал спиной к костру, медленно обвел глазами тех, кто ворчит и злится, и сказал прерывающимся от волнения голосом:

— А я, я вот деревенский. Я, я старик, и терять мне нечего, поэтому предупреждаю вас: первому, кто произнесет слово, одно только слово, которое может посеять между нами раздор, тому я башку вот этой дубинкой размозжу… Вы меня знаете. Мы столько бед натерпелись, но самое страшное — это злоба, если она зародится между нами… Вспомните-ка о Мане.

Он снова взглянул ворчунам в глаза. Потом подошел к цирюльнику, как к самому старшему среди них, и спросил:

— Прав я или не прав, скажи, Симон?

— И да, и нет, — ответил старик. — Прав, коли говоришь, что между нами может зародиться злоба, но не прав, коли собираешься череп кое-кому проломить. Боюсь, мне не удастся его починить.

16

Эту ночь от Бизонтена бежал сон. От усталости ломило все тело. Казалось, оно налито свинцом, и свинец этот не позволяет ему подняться, и должен он лежать без сна в своей повозке, когда в других люди уже давно заснули. Ему жалко было помешать их сну. Если бы он не боялся разбудить их, он уж как-нибудь добрался бы до берега. Сквозь швы парусины он скорее угадывал, чем видел, как просачивается молочный свет невидимой луны, затянутой легкой дымкой. Он представлял себе еле освещенную воду, словно прикрытую неосязаемым пухом лунного света. Он, который видел океан, переплывал огромные реки, жил в самых красивых городах, редко к чему так любовно тянулся душой, как к этому озеру. Город, находившийся, как говорится, в четырех шагах от него и спящий за запертыми воротами, был как раз тем самым городом, где он был всего счастливее.

Почему? Да он и сам не знал почему. Добрые друзья, хорошие стройки. Работаешь в охотку. А еще и потому, что рядом с тобой эта непрерывно движущаяся вода. «Ради нее ты и привел их всех сюда». Уже несколько дней его мучила эта мысль. С самой границы, где барышня Ортанс сумела подкупить стражников, чтобы те пропустили их обоз. С той самой минуты, когда вместе с Ортанс и цирюльником они вошли в харчевню, в ее просторный темный зал. Ему припомнилось, как однажды добрался он до Безансона, путешествовали они тогда вместе с одним женевским подмастерьем. Радостное то было время. Время, когда он не платил за то, чтобы к нему относились уважительно. А теперь, переходя границу вместе со всеми своими спутниками, он видел, как Ортанс заплатила за то, чтобы всех этих изгнанников пустили переночевать в конюшню.

Наутро после еще одного спуска первый привал сделали они в Сен-Серге, где только один человек, сыровар, хоть и хмурый, но, видать, не злой малый, согласился продать им круг местного сыра и круг савойского, а также два каравая хлеба. В кантоне Во уже достаточно нагляделись на длинные вереницы бургундских беженцев, и, видно, сердца их ожесточились. Когда зашел перед их отъездом разговор о том, где им лучше всего осесть, крестьяне из Франш-Конте главным образом поминали Савойю. Многие уже уехали в те края, и здешним крестьянам было известно, что осталась еще в этой стране пахотная земля. И это он сам, Бизонтен, наговорил им столько о кантоне Во, и особенно о Морже. Но все здесь изменилось. И город на берегу озера наглухо запер свои ворота.

Оставалась еще у Бизонтена надежда на мастера Жоттерана, может, он пристроит его на работу и укажет такое место, где и другие тоже найдут себе какое-нибудь занятие и сумеют прокормиться.

Для Бизонтена заветный город был вот здесь, совсем рядом, с его шумной веселой пристанью.

Пристань, ее рыбаки, их огромные баркасы, тяжело груженные камнем, солью, деревом, зерном, всем, что так щедро дарит эта земля. Там был Жоттеран и была также верфь. Не раз Бизонтен болтал с озерными плотниками и знал, что их работа ему по плечу. Ежели ты и впрямь добрый подмастерье, то всегда сумеешь приноровиться ко всем тонкостям любого плотницкого дела.

Все это виделось Бизонтену, но виделись ему также обращенные на него с укором взгляды приведенных им сюда людей, что словно затерялись в этом чужом краю, встретившем их так неласково. Все двери в домах, стоявших вдоль дороги, по которой они шли, закрывались перед ними наглухо. Когда удавалось перекинуться словечком-другим с кем-нибудь из жителей кантона Во, те рассказывали, как страшатся здесь прихода изголодавшихся людей, готовых при случае стащить что под руку попадется, да к тому же еще несут с собой чуму.

А он-то, подмастерье, которого все считали способным совершить любое чудо, который умел зажечь в сердцах огонек радости, без конца рассказывал им о Морже как о городе вечного праздника, о городе, что ждет их приезда. Три дня он шагал, стараясь подстеречь улыбку своего озера. В свое время он дал озеру прозвище, как это принято у бродячих подмастерьев: «Принц Голубое Око». Но принц не показывался, укутанный в зимнюю мантию, невидимый. Лучезарное сияние, которого так жаждал Бизонтен, этот спектакль радости, что внес бы в сердца беженцев хоть чуточку солнца, так и не состоялся. Разве что в сумерках озеро чуть подмигивало ему: «Я тут. Не тревожься, я не испарилось», и сразу же после этой светлой минуты — мрачная громада крепостных стен, закрытые ворота.

Лежа неподвижно, сморенный усталостью, Бизонтен вслушивался в ночь. В ночь, сотканную из тишины и множества звуков, которые идут от спящих вещей, животных и людей. Но единственный голос, который так хотелось услышать Бизонтену, этот голос безмолвствовал: еще не уснувший ветерок унес к Савойе шепот озера.

В эту ночь он так и не уснул по-настоящему, только раза три-четыре проваливался в недоброе забытье, будто скованное льдом и тьмой, и тут на грани кошмара его вдруг разбудила утренняя заря. Она была здесь, она приникла к полотнищу повозки и освещала весь ее бок. Бизонтен, хоть он и боялся себе верить, сразу вскочил на ноги.

Его спутники еще спали, но ему не терпелось выйти и все увидеть. Он потихоньку отодвинул полог и выпрыгнул из повозки.

Заря была здесь, совсем такая, какую он видел в мечтах, но увидеть въявь не надеялся. Она устремлялась ему навстречу, ясная, сверкающая, несущая радость.

Первый взгляд Бизонтен бросил на озеро, но завеса тополей и ряды колючего кустарника, сплошь усеянного грачиными гнездами, закрывали от него горизонт. Никто из его спутников еще не проснулся, и Бизонтен радостно упивался своим одиночеством. Он шел вдоль реки, убегавшей куда-то вдаль меж заледеневших берегов, река даже вроде бы осунулась. Он зацепил плечом колючки, и на землю с треском разгорающегося костра посыпались пласты смерзшегося инея. Звонко звенела земля промерзшей листвой. Она трещала, стонала, пела под ногой человека. Бизонтен продрался сквозь заросли лозняка, камыша и колючек и очутился наконец на длинной береговой полоске, по которой медленно ползли солнечные лучи, и все кругом искрилось.

У Бизонтена на миг перехватило дыхание. Что-то внутри словно сжалось в комок, потом медленно отпустило, но он успел шепнуть:

— Бог ты мой, редко я видел тебя таким красавцем!

Он зашагал по песку, покрытому замерзшей тиной. Остановился у кромки пошедшего трещинами, тронутого изморозью, пупыристого льда — видно, полдневное солнце и вода поработали над ним на славу. Под этой ледяной коркой, то отливавшей снежной белизной, то почти прозрачной, умирали волны. И оттуда не переставая шел хрустальный звон, лишь изредка заглушаемый криком чайки. На одно мгновение при виде этого ледяного зеркала, кое-где прочерченного полоской ила, Бизонтену вдруг представилось окаменевшее лицо Мане. Но он тут же прогнал это видение.

Вокруг по-прежнему стоял туман, пронизанный светом. Нежно-соломенные оттенки примешивались к серым, а за ними уже угадывались Савойские Альпы, Бизонтен ждал. Он-то помнил, когда между тенью и светом завязывается последняя битва. Ему хотелось разом охватить взглядом все окрест. И то, что лежало перед ним — полые голубоватые колодцы, где в глубине просверкивал порой снег и лиловато-розовая земля; и то, что вставало справа, где сбивался в кучу туман и, казалось, плыл прямо на него; и то, что открывалось слева, где все сверкало, дымилось, стремясь удержать при себе тепло еще невидимого отсюда, но уже дающего знать о своем присутствии солнца. Вдруг самая сердцевина пламени как бы взорвалась, и длинные огненные языки, лизнув берег, коснулись ног Бизонтена. По спине его прошла дрожь, пронзившая затем все тело. Только огромным усилием воли он подавил нестерпимое желание громко закричать. А внутри его чей-то голос, совсем не его, какой-то чужой, приглушенный голос все же вырвался наружу взволнованным выдохом:

«Бог ты мой, никогда я не видел тебя таким красавцем… никогда… никогда…»

Он оцепенел. Обшлагом рукава вытер слезу, проворчав:

— Что же это такое, теперь уже свет мне глаза режет?

И тут же снова поднял взгляд, завороженный этой феерией, разыгравшейся лишь для него одного, этим дивом, как бы явившимся сюда из какой-то иной вселенной. Весь этот свет и все эти тени, перемешавшись в одно, ходили кругами, и чудилось, будто от озера идет пар, как от кастрюли с супом, стоящей на сильном огне, и языки этого огня разгорались повсюду. Вихрь уже и впрямь не налетал больше с севера, что-то приглушенно напевал легкий предутренний ветерок. Он месил этот пар, гнал его прочь отсюда, иной раз прибивал к берегу. Внезапно эту дымку, эту завесу будто разодрало, кружевные ее края заиграли золотом и серебром, а бездонные провалы залиловели и заголубели. И в глубине самого разверстого и самого широкого из этих провалов явилась гора, вся белая, вся розоватая, вся в зазубринах на манер острого рыбьего хребта, колючего, как излом гранита. Совсем далекая гора, но она, покорная игре света, казалась чуть ли не рядом, и хотелось коснуться ее ладонью.

В это мгновение Бизонтен вспомнил об Ортанс. Он-то знал, что и ей по душе такие вот минуты. Он решил было уже отправиться за ней, но его устрашила возможность встречи с остальными своими спутниками. Раз уж тех, что покинули Лявьейлуа, раз их не может тронуть вся эта краса, то чего же тогда ждать от Сора и его приспешников? К тому же Бизонтену хотелось сполна насладиться каждой дарованной ему минутой, даже крохи ее он не желал потерять.

Сейчас ветерок пригоршнями швырял тени и свет. На миг он совсем закрыл гору, но лишь затем, чтобы снова открыть ее еще шире, и снова закрыл, прежде чем взмыть вверх между водой и облачками. Потом он стремительно взлетел ввысь, и все озеро словно разом охватило огнем.

Бизонтен невольно зажмурился. Когда он поднял веки, все вокруг превратилось в широко разлившееся веселое пожарище. Вода трепетала, трепетало также и небо, где рассыпались на тысячи осколков прозрачные облачка, словно превратившиеся в звездную пыль.

Подмастерье вздрогнул. Под чьей-то ногой затрещал смерзшийся камыш, кто-то зацепил камень, и он с грохотом покатился вниз. Бизонтен обернулся.

Туман медленно обволакивал лужайку. Бизонтен разглядел человеческие фигуры, двигавшиеся к нему. Он даже лица различал, и первым различил лицо Ортанс.

Люди эти шагали медленно, околдованные светом. Все они были здесь, они продвигались, как войско, одним строем, некая сила неспешно толкала их вперед. Никто, казалось, и не заметил Бизонтена, не в силах отвести взгляд от бескрайнего озера и величавых Альп, где продолжалась битва разгоравшегося дня с обрывками ночной мглы, еще цеплявшейся за сиреневатые долины, все взоры были устремлены туда, вдаль, где должны были бы уже истаять потрескавшиеся снеговые пласты, где вершины, казалось, высились совсем рядом с этим огнем, подымающимся из вод, дабы затмить небо.

Всех сковало великое волнение, и наступила долгая минута молчания, когда смолкают даже крики чаек.

Долгая минута, когда дышало одно лишь озеро, и эта баюкающая песнь счастья все ширилась и наконец коснулась солнечным своим боком кружевеющего льда реки.

17

Бизонтен предоставил своим спутникам заниматься стряпней и лошадьми. Сам он зашагал по длинной аллее, где частенько прохаживался в прежние времена летними вечерами, дыша свежим воздухом, болтая со своими товарищами по работе. Это светозарное пробуждение озера влило в его сердце прекрасный пламень надежды. Он быстро дошел до городских ворот, возле которых торчал вооруженный аркебузом и шпагой страж, привалившийся к крепостной стене. Шляпа сползла ему на нос, воротник толстого красного кафтана он поднял до ушей и, казалось, дремал. Бизонтен сразу сообразил, что ему не составит особого труда войти в город и что никто ему никаких вопросов задавать не станет. Он откинул капюшон плаща, заложил руки за помочи и засвистел. Подойдя поближе к стражу, он бросил ему на местном наречье:

— Если завтра настоящая весна не придет, я прямо-таки ошалею от удивления!

Пара горячих коней легко тащила повозку на высоких колесах по Гран-Рю, направляясь к воротам. Грохот колес по выбитой мостовой заглушил голос Бизонтена, и сердце его забилось еще сильнее. Он старался не ускорять шага. А сам, стиснув зубы, ехидно посмеивался над собой: «Корчишь из себя фанфарона, братец. А все-таки волнуешься. И вот тебе тому доказательство — ни направо, ни налево не смеешь оглянуться. Нет, теперь ты уже не странствующий подмастерье, друг Бизонтен. Чего доброго, еще ляпнешь, что замок на прежнем месте стоит».

Этой ядовитой насмешкой он надеялся подстегнуть себя. Старался даже не глядеть в сторону бывшей лавки, где теперь устроили кордегардию. Он был почему-то уверен, что сейчас оттуда появится начальник, а может, и целых два, те, что вчера говорили с ним, и непременно его окликнут. Вместо того чтобы идти прямо по Гран-Рю, он свернул направо, на улицу Пюблик, а затем взял влево по Пти-Рю. Отсюда никакому стражнику его не заметить, и он глубоко, с облегчением вздохнул. Снял шляпу и вытер полой плаща лоб, где под порывами ветра уже высыхали жемчужинки пота. Только тут он осмелился оглянуться по сторонам на стоявшие в ряд деревянные дома, крытые дранкой. Большинство старых домишек успели за время его отсутствия заменить каменными. В том саду, где росли тогда две старые липы, шла стройка.

Он остановился. Его так и подмывало заглянуть на стройку, откуда доносился стук кувалды, которой орудовал каменотес, но он раздумал. По дороге ему попалось несколько тепло укутанных женщин — они куда-то спешили. Мужчины выносили из конюшен еще дымящийся навоз, от коней шел приятный теплый дух.

Ускорив шаг, подмастерье направился на стройку мастера Жоттерана, находившуюся в трех кварталах от Пти-Рю, к востоку, на углу улочки, круто спускавшейся к озеру. На минуту Бизонтен остановился, ему просто необходимо было вобрать в широко открытые глаза это пиршество света, бьющего снизу, оттуда, куда уходил провал теней, где вовсю гулял ветер. Он знал, что в эти часы порт уже оживает. Ему хотелось бы еще порадовать глаз этим светом, но сейчас было не время предаваться утехам.

Он шагнул вперед, посмотрел на дубовые ворота — сколько раз он их отпирал и запирал, взялся было за огромную кованую щеколду, отполированную до блеска сотнями ладоней, и его даже заколотило от волнения. С такой надеждой ждал он этой минуты, а тут нахлынули разом десятки мыслей, одна другой безумнее, и вихрем закружились в голове. А что, если мастера Жоттерана здесь нету? А что, если он закрыл свое дело? А что, если он боится чумы? А что, если, попросту говоря, его уже нет в живых?

«Да нет, сержант бы вчера мне об этом сказал!»

Он поднял задвижку, тихонько толкнул ворота. Тяжелая створка бесшумно повернулась на заботливо смазанных маслом петлях. Вот он и двор, вот она и крытая мастерская. Никого. Все словно вымерло. Бревна сложены аккуратно. Огромные стволы дуба и такие же огромные стволы ясеня лежат штабелями. Распилочная мастерская. Крытая мастерская. Бизонтен пробрался между двух штабелей ошкуренных бревен. Чуть подальше была сложена сосна, за ней тесина. Все по-прежнему в порядке, по-прежнему со всех сторон бьет славный дух, запах дерева, обтесанного, обструганного дерева, забытой радостью наполнявший душу. Он шагнул и очутился возле распиленных досок, уже обтесанных. Значит, стройка жива, и Бизонтен крикнул:

— Эй! Есть кто живой?

— А что вам нужно?

Сначала донесся вроде как девичий чуть охрипший голосок из-за штабелей досок, затем показался и сам владелец голоска, высокий щупленький паренек, белокурая его шевелюра была щедро усыпана опилками.

— Раз ты ученик, — произнес Бизонтен, — где же тогда твой хозяин?

Паренек ошалело уставился на незнакомца, и Бизонтен рассмеялся:

— Ты, сынок, небось в стружках дрыхнул?

— А вы часом будете не давешний Доблестный Бизонтен?

— Как ты узнал, малый?

Подросток ответил не сразу, потом со смехом сказал:

— Говорите вы не по-здешнему… И потом… потом из-за птицы — у вас в глотке, говорят, вроде как птица сидит.

Бизонтен сделал обиженную мину, но на самом-то деле душу его обожгла радость. Значит, его не забыли. Значит, мастер Жоттеран о нем вспоминал.

Когда оба отсмеялись, белокурый паренек — звали его Даниель Коше — объяснил, что рабочие находятся сейчас на стройке в Преверанже, а сам хозяин с супругой отбыл в Лозанну, и останутся они там на недельку. Бизонтен как-то сразу упал духом, и паренек, заметив это, спросил:

— У вас неприятности? Может, я могу вам помочь?

Бизонтен улыбнулся и похлопал паренька по щеке:

— По-моему, ты уж не так сильно занят, поэтому я тебя вот о чем попрошу — сведи-ка меня к пристани Жакмар, я хочу тебе одно поручение дать для твоего хозяина.

На сей раз они прошли через площадку, что была как раз напротив стройки, откуда вели две улицы. Площадка тоже принадлежала плотнику из кантона Во, тут обычно складывали сосновые бревна. Несколько огромных роспусков, прицепная тележка для перевозки бревен и крытая парусиной повозка стояли под крышей, покоившейся на столбах из обтесанного камня, чуть подальше находилась конюшня, а рядом с ней, как и положено, куча только что вычищенного из конюшни навоза. Бизонтен осведомился о количестве лошадей. Он задавал десятки вопросов и все рассказывал, рассказывал, как работалось ему здесь раньше. Собственные слова опьяняли его, он чувствовал, что ему нужно как-то развеять тягостное чувство разочарования.

Мастера Жоттерана не было в городе, стало быть, придется обращаться к стражникам, чтобы они разрешили пропустить обоз в город. Поиски каких-то знакомых заняли бы слишком много времени, а он знал, что там, где разложен костер, у людей от голода подводит животы и в душе копится злоба.

Ждать ему пришлось недолго. Начальник стражи стоял на своем посту, наблюдая, как его стражи обыскивают въезжавшую в город повозку. Он признал Бизонтена — недаром тот в свое время крыл крышу в соседнем доме.

— Увы, нельзя, — сказал он. — Вчера вечером меня здесь не было, но, даже будь я на посту, все равно не имел бы права пропустить тебя с твоими беженцами. С тех пор как у вас пошла война да чума разгулялась, здесь у нас и так слишком много народу собралось, и все нищенствуют.

— Но вы же меня знаете. Я работу себе найду. Уверен, что мастер Жоттеран наймет меня.

— Тогда придется тебе ждать, пока он вернется. Ведь он уже два года как в магистрате заседает, он, конечно, сможет найти для тебя работу, но существует карантин, а тут и он не в силах вам помочь.

По всему чувствовалось, что начальник стражи был парень славный. Казалось даже, что он сам всем этим огорчен. Подумав немного, он сказал:

— Вот что: я внесу вас в списки и укажу, что вы уже неделю как переехали через границу. — Он хохотнул. — Кто же пойдет проверять! А вы отправляйтесь в карантин. Это в Ревероле. Отсюда всего час езды. Там есть человек, он вами займется: и жилье отведет, и о пропитании вашем позаботится.

В двух шагах от них колбасник только что вынул из кипящего котла связку горячих сосисок. Вдохнув их аромат, Бизонтен почувствовал, что у него буквально слюнки потекли. Как же ему хотелось купить сосисок, но он быстро рассчитал, что на всех потребуется целая груда сосисок. А деньги приходилось пока придерживать. С минуту он боролся против желания съесть хоть одну, горяченькую, но тут же подумал о ребятишках, оставшихся в обозе. Увидел их лица. Увидел лица Ортанс и Мари и отказался от своего намерения.

Растолковав Коше, что ему следует передать на словах хозяину, Бизонтен поблагодарил начальника стражи и ушел. Тени, падавшие от голых ветвей вязов, ложились на скованную морозцем землю, но солнечный свет уже не нес с собой сладостного благоухания радости.

18

Вернувшись в их лагерь, Бизонтен сразу почуял, что дела обстоят даже хуже, чем он опасался. Ночью околела корова, и цирюльник не сумел отговорить оголодавших людей сжарить увесистый кус дохлятины. Пожав плечами с таким видом, что ясно было — животина-то, мол, была больная, он добавил:

— Будем надеяться, что мороз да огонь убьют всякую заразу, а сколько небось там ее. Надо непременно оставить для ребятишек остаток конины.

Но не успел Бизонтен что-то ответить цирюльнику, как на него сразу же насела толпа, приступив к нему с вопросами. Он прислонился к передку чьей-то повозки, подождал, когда сжимавшее его кольцо людей распадется само собой, когда наконец все замолкнут, и, черпая мужество во взгляде Ортанс, заговорил самым что ни есть беззаботным тоном:

— Вот что, други, на закромке озера вода выступила. Вроде бы, подумаешь, великое дело для таких, как мы, людей, вконец измотавшихся и притом прибывших из более сухих краев. Но все дело-то в том, что власти этого славного города Моржа не желают, чтобы им занесли болезнь, и отсылают нас ненадолго в карантин, благо он здесь неподалеку и расположен повыше.

В ответ послышался ропот, кто-то даже заорал, но Бизонтен усмирил крикунов взмахом руки, а кузнец и Ортанс дружно его поддержали:

— Дайте же ему договорить!

Бизонтен рассказал о своей беседе с начальником стражи, особенно подчеркивал, что самое большее карантин продлится дней десять. Но чувствовалось, что слушатели уже не доверяют его словам.

— А жрать что будем?

— А работу дадут?

— А твоего чертова Жоттерана видел ты или нет?

Бизонтен отвечал на все вопросы. Он объяснил также, что его друг стал знатным в городе лицом и сделает все, чтобы им помочь, тем более что теперь он в магистрате.

Как всегда, первым взорвался Сора:

— А чихать нам на твоего знатного горожанина и на его магистрат! Почему бы нам в другое место не отправиться? Например, в Савойю?

Рейо тут же подхватил его слова.

— Мы-то сами не городские, здесь нам работы не приготовили, да и где мы хлеб сеять будем?

— Что верно, то верно, — прохрипел Сора. — Я вот, к примеру, землепашец… Поэтому желаю в Савойю идти… Кто со мною в путь отправится?

— Мы! — крикнул старший сын Фавра.

Поднялось еще с десяток рук, Бизонтен привстал на цыпочки, чтобы разглядеть лица бунтарей, и крикнул:

— А я вам говорю, надо здесь оставаться. Куда бы вы ни сунулись, у вас там ни одного человека знакомого нету, и никто вам не поможет. Куда бы вы ни уехали, вас все равно в карантин запрячут.

— А тебе-то откуда это известно? — крикнул Сора. — Подумаешь, какой всезнайка выискался, а на самом-то деле не больше нашего знаешь, и никаких дружков здесь у тебя нету, все это выдумки одни.

Его соратники загоготали. Но тут дядюшка Фавр случайно оказался рядом — он пробивался сквозь толпу поближе к своим сыновьям. Бизонтен носом почуял по его дыханию, что в его отсутствие они угощались вином, настоянным на дичках.

Несколько минут шли споры, и справа и слева неслись крики, злобный ор и взрывы смеха. Бизонтен протиснулся к Ортанс и ее тетке, махнул рукой Мари и Пьеру — подойдите, мол, сюда, кузнец и цирюльник тоже приблизились к ним.

— Досадно все-таки расставаться, — проговорил подмастерье, — но нельзя же пускаться в путь, не зная, что ждет впереди.

— Так или иначе, — заметила Бенуат, — с ними все равно рано или поздно придется расставаться. Сколько с ними натерпелся мой бедный Жак. Если мы от них избавимся, я плакать не буду.

— Все-таки надо их обо всем предупредить, — вмешалась Ортанс, — мало ли что может случиться…

Но тетка не дала ей договорить:

— Что они, дети малые, что ли? Бизонтен им, по-моему, ясно втолковывал, что нужно оставаться здесь.

Плотничий подмастерье еще раз поговорил с ними, но они твердо решили держать путь в Савойю.

Подошел Сора:

— Мы с покойным Мане родня были, хоть и не близкая. Значит, по обычаю, его повозка мне отходит.

— А как же иначе, — согласился Бизонтен. — Бросать ее здесь мы не собираемся, но только не знали, как с ней быть.

Сора обернулся к Пьеру:

— Повозка-то тяжелая. А до Савойи еще далеко. Отдай-ка мне одну из твоих кобыл. Вы-то уже на место прибыли.

Пьер чуть побледнел, но голос его прозвучал спокойно:

— А ты полегче на поворотах! На упряжку Мане я плевать хотел, но мои лошади — это мои…

— На что тебе три животины, — завопил Сора и подошел вплотную к Пьеру.

У Бизонтена даже душа возликовала — Пьер и бровью не повел. Куда ниже ростом, чем Сора, хоть и плотный, он смотрел ему прямо в глаза и ждал удара.

— Мне самому лошади нужны, — повторил он, — они при мне и останутся.

— Чтобы жрать конину, что ли? Так у вас еще лошадь эшевена будет про запас и кузнеца тоже.

— Мне лошади для работы нужны. Я ведь возчик.

Сора снова загоготал.

— Тоже мне возчик нашелся! — прохрипел он. — Тебе жизнь спасли, с собой сюда тащили. Все вместе жили одной семьей. А теперь мне лошадь требуется, и я ее возьму!

— Не смей моих лошадей трогать!

Вот-вот должна была начаться драка, но Мари с криком бросилась к брату:

— Нет, нет, только не из-за лошади!

Сора ухмыльнулся, а Бизонтен так звонко расхохотался, что все прямо рты разинули от неожиданности. Отстранив Пьера с сестрой, он в свою очередь встал перед Сора и спросил:

— А у тебя плотничий инструмент имеется?

Тот удивленно уставился на Бизонтена. Боясь попасть впросак, он отрицательно мотнул головой.

— Может, кузнечный есть?

Сора смекнул, куда клонит Бизонтен, и огрызнулся:

— Отвяжись от меня со своими вопросами, надоел.

Но на сей раз Бизонтен даже не улыбнулся. Голос его слегка дрогнул, но он не торопясь начал:

— Когда ты уберешься отсюда, вместе с теми, кто хочет за тобой следовать, они наверняка выберут тебя своим вожаком. А пока еще я здесь решаю с согласия тех, кто выбрал меня указывать вам дорогу.

Сора попытался что-то ответить, но только пробурчал несколько невнятных слов, вновь покрытых взрывом смеха Бизонтена.

— Уж больно ты хитер, — сказал плотник. — А ну-ка, скажи мне, по какой дороге ты отправишься в Савойю?

Сора замялся, шагнул назад, но, видя, что глаза всех присутствующих вопросительно уставлены на него, пожал плечами и промямлил:

— Подумаешь, велика трудность, пойду по берегу.

— А в какую сторону?

Сора обвел толпу жалобным взглядом. Несчастными глазами поглядел на своих дружков, которые уже начинали потихонечку хихикать. Тогда он решительно поднял правую руку и заявил:

— В эту.

— Ловок же ты, — улыбнулся Бизонтен. — Видно, что тебе без меня еще не обойтись. Если в эту сторону пойдешь, придется через Женеву проходить. А там, поверь мне на слово, попадешь в карантин за милую душу.

Так как при этих словах дружки Сора посмотрели в сторону озера и Моржа, Бизонтен добавил:

— Знаешь, и сюда дороги нет. Через Морж придется так или иначе проходить. Но ты не расстраивайся, я тебе правильную дорогу покажу. При том условии, понятно, если ты сумеешь очутиться на границе, даже сам того не заметив.

— Ладно тебе, — озлобился Сора, — хватит тебе умника разыгрывать. Если бы ты нас сюда не завел, мы бы в такую историю не вляпались.

Но без Бизонтена ему было не обойтись, и он прикусил язык. Окруженный своими дружками, он направился к повозкам.

Бизонтен оглядел тех, кто оставался с ним, и понял, что так оно и должно было быть. Осталась Ортанс с теткой. Остался кузнец. Когда разгорелись споры, он успел сходить за своей дубинкой. И осталось еще четверо из Лявьейлуа.

Он тоже побрел к своей повозке, но его окликнула Ортанс; она хоть и улыбнулась ему, но не могла скрыть раздражения:

— Конечно, все можно в шутку превратить, только надо ли при этом с головы до ног потом обливаться.

И правду она сказала: вдоль спины Бизонтена струйками сбегал пот. Пожав плечами, он буркнул:

— Не знаю, как бы вы на моем месте поступили с таким вот сумасшедшим, да, да, вы!

На сей раз Ортанс даже не улыбнулась. Устремив на Бизонтена сразу посуровевший взгляд, она твердо произнесла:

— Когда имеешь дело с сумасшедшим, не следует разыгрывать из себя силача. Или хитреца. А я вот ни на миг не колебалась бы.

Ортанс опустила глаза, и Бизонтен, проследив движение ее взгляда, заметил, как из-под обшлага рукава блеснуло лезвие кинжала.

Оба молча переглянулись, потом лицо Ортанс вдруг просветлело:

— Раз они дошли до того, что так напились, то это отчасти и ваша вина.

Бизонтен рассмеялся и подхватил:

— Что верно, то верно. Когда я им эту штуку для перегонки дичков мастерил, лучше бы мне в тот день руку себе сломать.

19

Чтобы не привлечь внимания стражников, охраняющих городские ворота, Бизонтен посоветовал Сора проделать с ними вместе часть дороги, ведущей к холмам, потом сразу свернуть направо, на тропу, ее-то он отлично знал, и знал также, что она выведет на дорогу к Лозанне.

Таким образом, на этом перекрестке дорожные спутники расстались.

Недолго длилось прощание. Один лишь Бертье чуть задержался и смущенно обратился к Бизонтену:

— Я бы охотно с тобой остался, но пойми и ты меня, ведь я тоже землепашец. А если у меня земли нет…

Бизонтен не дал Бертье договорить и, желая помочь ему, произнес:

— По-моему, правильно, что ты едешь со своими деревенскими. И хочу надеяться, что мы с тобой еще встретимся, и бедняга Бобилло тоже.

Они пожелали друг другу счастливого пути, и оба при этом с трудом сдержали волнение.

Теперь только две повозки Пьера, повозка Бенуат и повозка кузнеца двигались по дороге, вившейся меж виноградников, пашен и лесосек. Хотя снова поднялся ветер, но солнышко уже пригревало, и на тех полянах, что лежали выше, таял снег. Дорога то шла вверх, то спускалась вниз, потом снова ползла вверх и наконец привела их к селению, где они и остановились. Когда к путникам подошел какой-то крестьянин, Бизонтеи спросил его:

— Отсюда до Ревероля доберемся?

— А как же. Тут не больше двух лье, да дорога трудная. А что вы собираетесь там делать?

— Мы беженцы из Франш-Конте. А туда нас направил магистрат города Морж.

Крестьянин испуганно отшатнулся. Кровь бросилась ему в лицо, он с трудом подбирал нужные слова, запинался, а потом крикнул:

— Катитесь отсюдова к дьяволу! Если вас в карантин послали, значит, вы чумные. А ну прочь отсюда!

И сам поспешил первым убраться подальше от приезжих, заперся в своем доме.

Но Бизонтен, громко щелкнув кнутом, прокричал ему вслед:

— Спасайся кто может! Если у меня чума, то у тебя, братец, наверняка понос!

Лошади с места взяли рысью, загрохотали колеса, зацокали копыта. Забрехали деревенские псы, но, так как повозки уже свернули на лесную дорогу, собачий лай скоро затих вдали. Бизонтен возглавлял их маленький кортеж и ехал на передней повозке, куда запряг кобылок. Пьер и Мари с ребятишками следовали за ним, в их повозку впрягли Бовара, дальше ехали Ортанс с Бенуат, а вслед за ними кузнец, захвативший с собой цирюльника и весь его скудный скарб.

На лесной дороге Бизонтен пустил своих лошадей шагом и сказал Пьеру с Мари:

— Прямо сумасшедший какой-то. Но не все же они здесь с ума посходили. Вот увидите, как нас славно встретят в Ревероле.

Он снова взял вожжи. Хотя солнце уже светило по-весеннему, но после этого разговора о чуме все кругом как-то поблекло. Отчасти поэтому Бизонтену так захотелось перекинуться хоть двумя словечками с друзьями. Ради них, но также и ради себя. Брать глоткой да неудержимым хохотом еще не значит, что всех на свете перехитрить можно. Нет, и впрямь этот край уготовил им странный прием!

«Раз ты сумел от Сора отделаться, все равно, значит, денек нынче выдался удачный, — твердил про себя Бизонтен. — Не впадай зря в черные мысли! Пока еще, кроме того начальника стражи, который хоть запомнил твою морду (и то уже тебе чертовски повезло), ты ведь никого из знакомых не встретил. Вот когда мастер Жоттеран вернется, все уладится».

Ему было так необходимо подбодрить себя, однако в глубине души хотя он и не сомневался в дружелюбном отношении мастера, но не был твердо уверен, что тот даст ему работу.

Дорога ползла вверх по холму, и, когда они добрались до самой вершины, перед ними открылся спуск, ведущий в долину, где меж полей, еще покрытых снегом, желтой змеей вилась дорога, а эту дорогу пересекала другая, уходившая куда-то в глубь долины, к подножию крутого откоса. Бизонтен задумался, брать ему вправо или влево. Хоть начальник стражи и объяснил ему, как и куда ехать, но, вправо или влево, Бизонтен не уточнил. И он ломал голову, раздумывая, уж не ошибся ли он, когда вдруг различил под тонким слоем снега тропу, являющуюся продолжением их дороги.

«Похоже, что неезженая», — подумал он, не смея признаться себе, что должна же существовать хоть какая-нибудь надпись, гласящая, что здесь, мол, в селенье карантин.

Подняв глаза, он заметил наконец колокольню, дом, потом второй, за деревьями на вершине холма, четко вырисовывавшимися на фоне небесной лазури. Перегнувшись, он обернулся назад:

— Смотрите, вон там!

— Вон там! — хором отозвались ребятишки.

Бизонтен прищурил глаза и увидел, как порывом ветра прибивает к земле столб дыма.

— И огонь там есть!

И внезапно при виде этого живого дыма, подымавшегося из печной трубы, он почувствовал, как в душе у него вспыхивает радость. Он щелкнул кнутом, и лошади крупной рысью спустились вниз к подножию пригорка. Подъем оказался нелегким, по разбитой дороге, скованной к тому же гололедом. Пришлось выйти из повозки и тащить под уздцы лошадей, но, к счастью, пригорок одолели скоро. Там, наверху, их ждало четыре дома: два по одну сторону дороги, два — по другую. Справа, чуть в стороне, еще три дома, церковь, потом еще два дома. Около того дома, где из трубы валил дым, снег был лишь слегка затоптан редкими следами человеческих ног.

— Нам вот сюда надо, — решил Бизонтен.

— А кушать нам дадут? — спросила малышка Леонтина.

Мари не выпускала детей из повозки, и дочка ее захныкала.

— Беда все-таки нам, — заметил Пьер, — слава богу, хоть до места добрались, ведь дети совсем извелись за дорогу.

— А по-моему, просто чудо, что они так мало хныкали, могли бы хныкать и почаще, — произнесла Ортанс, подходя к малышке.

Бизонтен уже направился к тому дому, откуда подымался дымок, как вдруг входная дверь открылась. Какой-то согбенный старик сошел с крыльца, спотыкаясь на каждом шагу, он опирался на толстую узловатую палку, а на голове его красовался колпак неопределенно грязного цвета. Хотя уже холодало, на нем была только рубаха, широко распахнутая на груди. Превратившиеся в лохмотья рукава открывали худые, как у скелета, руки. И рубаха, и лицо, и руки старика — все были одного цвета: грязно-песочного. Длинные седые волосы, падавшие из-под колпака на плечи, вольно трепал ветер.

Так как ребятишки все-таки выпросили разрешение выйти наружу, Мари поставила их на землю возле головной повозки. Подойдя к ним, согбенный старец уставился на детей, как-то неестественно выворачивая голову и шею. С минуту он молча смотрел на них, потом сказал:

— Вот эта парочка много чего сумеет запомнить и порассказать. Хорошо, что они попали сюда, здесь рассказов наберется целый воз. А мои-то, черт побери, уж никогда никому ничего не расскажут. Семь лет назад чума их всех унесла, и их мать в придачу. Моих детей и их детей. От всей семьи, черт побери, одного лишь меня оставила. Негодного даже на семя. А скольких еще других эта самая чума сожрала! А вас вот пощадила, и власти вас в карантин загнали. Боятся… все всего боятся…

Подняв клюку, он показал на дома. Лишившись таким образом единственной опоры, своей клюки, он вынужден был согнуть колени, чтобы не упасть носом в землю, спину-то ему распрямить никак не удавалось.

— Здесь, — снова заговорил он, — чего-чего, а места хватает. Кого чума не сгубила, те сами разбежались. Я совсем один остался. Побудете со мной за компанию несколько дней, а потом тоже уедете. Как и все прочие. В такое холодное время ждать новых гостей, пожалуй, зря будет.

Заодно он объяснил, что магистрат Моржа попросил, мол, его остаться в селенье и принимать приезжих, направленных в карантин, если есть подозрение на заразную болезнь. Город поставляет сюда зерно и сено — словом, весь урожай, что собрали на покинутых полях Ревероля. Посылают им также растительное масло и свечи. Но сейчас имеется в наличии только зерно и сено.

— Мой вам совет — поселитесь-ка вы в крайнем доме, он побольше других. Кто знает, когда еще люди сюда вернутся. Вот тот дом стоит, подальше от моего. Идите себе и ничего худого в голову не берите. В мои годы, когда человек столько всего насмотрелся…

— Надо нам двигаться, — заметил Бизонтен, — а то лошадей обтереть нужно.

— Вот и ладно, — согласился старик. — Я-то все болтаю, болтаю. Оно и правда, я все здесь сидел и по этому косогору на чертовой повозке не подымался. Но когда людей совсем не видишь…

Он проковылял шага три и указал дорогу, ведущую к крайнему дому, потом остановился и снова проговорил:

— Не будь у меня такой грызи в ногах, разрази их гром, я бы сам с вами пошел, да уж больно скользко. Хотя вы и без меня все сразу найдете. Лошадкам там корм будет, да и конюшня не заперта. А вам говорили, какая у вас будет работа?

Всех, кроме Бизонтена, удивили эти слова.

— Разумеется, говорили. Завтра же и начнем.

— Мне-то не поручали за вами смотреть, сколько вы выработаете, мало ли, нет ли, а вот когда возчик приедет и окажется, что вы свой урок не выполнили, за вами стражника пришлют, и он вас отсюда выдворит.

Старик зашагал было к своему жилью, потом остановился, свернул с дороги и, искоса поглядывая на приезжих, добавил:

— Если кто из вас ко мне зайдет с мешком, могу дать мерку зерна, так сказать вперед.

— Я схожу, — вызвалась Ортанс.

Когда старик, еле волоча свои наболевшие, неверные ноги, отошел, цирюльник обратился к Ортанс:

— Я тоже с тобой пойду. Есть у меня настойка, авось ему поможет.

— Верно вы сказали! — воскликнула Ортанс. — Если мы сумеем оказывать людям услуги, нам и самим будет легче.

— Спросите-ка его, не нужно ли ему плуг подправить, — добавил кузнец.

— Или что-нибудь построить, — хохотнул Бизонтен.

Перекинув пустой мешок через плечо и отойдя на несколько шагов, Ортанс вдруг спохватилась.

— А о какой, в сущности, работе шла речь? — спросила она.

Бизонтен объяснил, что проживающие в карантине обязаны оплачивать свое пребывание там. Если у них нет денег, тогда пусть дробят камень, городу камень нужен — дороги мостить.

Ортанс даже побагровела от гнева. Подошла к Бизонтену и спросила:

— А деньгами сколько это получится?

— Я у них даже об этом не спрашивал.

Желая сдержать рвущуюся из груди ярость, Ортанс сжала губы, потом прошипела:

— Тогда мы все пойдем бить камень. И моя тетка тоже! Во всяком случае, покорно вас благодарю…

— Да что вы, мужчины на работу пойдут.

Негодующая Ортанс прервала его.

— Другими словами, вы собираетесь меня кормить!

Бизонтен рассмеялся.

— А почему бы и нет, барышня? Можно было бы угодить в худшую переделку. Я по крайней мере нахожу все это прекрасным…

Ортанс на минуту затихла, а потом тоже расхохоталась и крикнула:

— Если бы я не боялась сломать руку о кости этого плотника, я бы такую ему оплеуху влепила!

20

Первое, что увидели они, прежде чем добрались до назначенного им дома, было озеро.

Всем существом, всем сердцем Бизонтен ощутил красоту озера в зимнем его величии. Оно было здесь, совсем близко и в то же время далеко, словно отлакированное ветром и солнцем, соединившими свои усилия, чтобы придать ему еще больше блеска, чем придал бы снег. Оно было затянуто пеленой бледного золота меж этих серебристых гор, на склонах которых четко вырисовывались голубые, закованные морозом потоки. Все эти застывшие ручейки принесли свой сверкающий пепел в дар озеру, и оно сумело высечь из него огневые искры.

Ошеломленные открывшейся красотой, путники застыли на месте. Вдруг разом забылись голод и усталость. Вдруг разом угас всякий интерес к назначенному им жилью. Бизонтен то и дело оборачивался к ним и с радостью читал на лицах своих спутников удивление, видел охватившее их волнение. Детишки жались к юбкам Мари и, широко открыв глазенки, хоть и ослепленные всем этим блеском, озирались по сторонам, как бы надеясь охватить единым взглядом и безбрежность этих вод, и громаду этих гор. Мари улыбалась. Ортанс тоже улыбалась, но в улыбке ее проглядывало что-то суровое. Пьер молча покачивал головой, а трое стариков растерянно моргали, поджав губы, и, казалось, сетка покрывавших их морщин расползалась по всему лицу. Первой нарушила молчание Бенуат:

— Стоило все-таки увидеть такое перед смертью.

Дом, прилепившийся к косогору, фасадом выходил на озеро. Дорога от него вела дальше ко второму косогору, заросшему лесом. Изгородь из почерневшего за зиму колючего кустарника окружала лужайку, где росло с пяток яблонь, сплошь обвитых плющом и с заросшими мхом стволами. Строение оказалось просторным, приземистым. Середина крыши провисла, и Бизонтен не преминул пошутить:

— Строение это и впрямь потребует от меня немалых забот.

Даже не успев распрячь лошадей, они пошли осматривать дом, весь пропитанный запахом плесени. Свет проникал через дверь и узенькое оконце с выбитыми стеклами. Проведя ладонью по стене, Ортанс заметила:

— Не понимаю, как мы можем здесь оставаться. Да ребятишки за одну ночь богу душу отдадут. По-моему, лучше переночевать в повозках.

При этих словах Бизонтен рассмеялся, и Ортанс прикрикнула на него:

— А вам смешно? Вот уж действительно, вас нетрудно рассмешить.

— Мне смешно потому, что, когда мы вошли сюда и даже лошадей еще не распрягли, я про себя подумал: смотри-ка ты, мы как будто выбираем себе подходящее помещение, ведь их тут целый десяток наберется, — ответил он.

— Да вы же сами видите. Пусть это и так, но не можем же мы поселиться в промозглом погребе.

Кузнец толкнул дверь, ведущую во вторую половину дома, и, осмотрев ее, объявил:

— Там, во всяком случае, хоть солома есть. Даже сгнить успела, потому что солому эту беспрерывно дождем поливало, крыша ведь там дырявая, что твое сито.

— И впрямь, дядюшка Роша, славное у нас жилье.

Все кругом обветшало, все было грязное, сырое, липкое на ощупь, но, как ни странно, им почему-то хотелось смеяться.

— Завтра, — начал цирюльник, — когда мое лекарство подействует, сторож этих чудодейственных мест, конечно же, отведет нам другое жилище.

Тем временем Бенуат подошла к очагу и заявила:

— Если ночевать здесь нельзя, то, во всяком случае, можно еду сварить.

— Верно, верно, тетя, — подхватила Ортанс. — Давайте сразу же сварим пшеничную похлебку.

— И еще надо бы разузнать, есть ли здесь хорошая печь. Тогда и хлеба напечем.

Повозки поставили на лужок рядком, потом протерли лошадей соломенными жгутами и только тогда распрягли. Пьер обнаружил в сарае сено и принес несколько охапок.

— О лошадях тоже позаботиться надо, — пояснил он. — Если мы будем камни бить, может, нам и за перевозку заплатят.

— Ох, чувствую я, что мы прибыли сюда в самое время, того и гляди разбогатеем, — подхватил Бизонтен.

День клонился к закату, заливая дальний край озера и окрестные горные вершины голубоватой дымкой, довершавшей ласковую гармонию пейзажа.

— В сущности, — заметила Ортанс, — этот край имеет много общего с низинами Юры. Думаю даже, что здесь больше виноградников, чем в Ревермоне.

— Только я уж что-то и самый цвет вина позабыл, — отозвался кузнец, проводя ладонью по усам, такая уж у него была привычка после доброй порции горячительного.

Жарко разгоревшийся огонь вскоре вдохнул жизнь в этот мертвый дом. К счастью, в амбаре нашелся хворост и дрова. И в колодце оказалась чистая вода. Бенуат повесила на крюк над огнем котел, а Мари тем временем подгребла угли, собираясь поджарить остатки конины, чтобы накормить детишек. А потом сходила к своей повозке, принесла большой медный чан и попросила помочь ей пристроить его на треногу у очага.

— Ребятишек хочу помыть, — пояснила она, — да и сама тоже помоюсь.

— Всем нам помыться не грех, — отозвалась Ортанс. — А мужчины пускай побреются, чтобы у них вид был приличный. Что ж удивительного, что жители Во при виде нас чуть не умерли от страха. Из Доблестного Бизонтена он превратился в Бизонтена Бородача.

Теперь, когда они остались одни и кончились эти вечные недовольства и свары, когда наконец добрались они хоть до какого-то прибежища, откуда не надо было торопиться уезжать спозаранку, на душе у всех стало веселее.

Пшеничная похлебка уже кипела вовсю, так что пар то и дело подымал крышку котла.

В нескольких шагах от пылающего очага уже становилось тепло ногам, а от промозглого мокрого пола начал подыматься пар.

Вот тогда-то Мари с Пьером принесли деревянное корыто и раздели ребятишек, готовясь их искупать. Бизонтен налил воды в деревянную миску и приступил к бритью. Вдруг он прервал свое занятие, принюхался, нагнулся к корыту, куда посадили малышей, вернулся на свое место, потом снова подошел, сунул руку в воду и спросил:

— Уж не сварились ли, ребятки, а? Или я совсем с ума сошел, или от вас такой запах идет — ну чисто суп из свинины.

Ему показалось, что при этих словах молодые женщины переглянулись, еле сдерживая улыбку. Ортанс заговорила первая:

— На месте Мари я бы вам просто пощечину залепила. В жизни не потерпела бы, чтобы моих детей поросятами обзывали!

— Послушай, Бизонтен, — крикнул Жан, — хочешь я тебя свинячьим супом оболью?

— Если это от тебя так вкусно пахнет, пожалуй, попробую, каков этот суп на вкус, — согласился Бизонтен.

Положив бритву в мисочку и водрузив ее на колченогий стол, он двинулся к ребятишкам, шевеля пальцами, точно паук лапками. Да еще согнулся чуть не до земли и строил страшные гримасы.

— Ох, как вкусно пахнет жареным поросеночком, — твердил он самым что ни на есть серьезным тоном. — Ну, кого первого слопать?

Ребятишки вертелись в корыте, хватали мать за насквозь промокший фартук.

— Нет! — визжала Леонтина. — Не меня! Не меня!

Пьер приободрял племянников:

— А ну, Жан, защищайся! И сестренку защищай!

Дальше он не продолжал, потому что Бизонтена и так окатили водой с ног до головы.

— Да бросьте вы, — крикнула Бенуат, — вы же настоящий потоп устроили.

— Бросьте, — вторила Мари, — я вся мокрая.

Наступила минута настоящего веселья, смеха, Бизонтен строил гримасы одна другой страшнее, брызги воды попадали в огонь, откуда подымался дым и пар. Даже цирюльник смеялся, а ведь его смеха никто еще никогда не слышал, и сквозь смех пробивался его слабый, как у больного, голосок:

— Да перестаньте вы, я же весь мокрый. Стыд-то какой…

И чем больше он уговаривал всех угомониться, тем громче звучал хохот.

Когда спокойствие наконец воцарилось, все в комнате блестело, как озеро на закате дня. Еле сдерживая взрывы душившего ее смеха, Бенуат проговорила:

— А все потому, что Бизонтен мечтает о свинине. И самое-то смешное, что здесь и впрямь пахнет копченым салом.

Мужчины столпились у очага, и, не обращая внимания на запреты Ортанс, Бизонтен, набравшись храбрости, поднял с чугуна крышку и погрузил в похлебку длинный кухонный нож Бенуат. Когда же он подцепил кусок копченого сала, облепленного пшеничной крупой, все ошеломленно смолкли и только переглянулись. Бенуат обратилась за разъяснениями к Ортанс, и та ответила тетке самым серьезным тоном:

— Теперь вы видите, что наш подмастерье, который не верит в бога, сам только что сотворил чудо. По-моему, это просто фокус какой-то.

Помучив своих слушателей, она наконец призналась, что сюрприз этот — дело рук Мари. А Мари, закрасневшись от смущения, поспешила добавить:

— Вы же знаете, не для себя я это сало берегла, а для ребятишек. На тот день, когда вообще никакой еды у нас не будет. Уж поверьте мне.

Присутствующие поспешили успокоить взволнованную чуть не до слез Мари, а Бизонтен, успевший к этому времени побриться, обнял ее и поцеловал.

И этим вечером, несмотря на промозглую комнату, несмотря на ветер, разгулявшийся к сумеркам и задувавший в разбитое оконце, хотя мужчины и затянули его куском парусины, несмотря на то, что не было у них даже свечи, каким сладостным показалось им это вечернее бдение. Жан сидел на коленях у Мари, а малютка Леонтина непременно пожелала взобраться на колени к Бизонтену, выпросить у него прощения за то, что плескала на него водой. Устроившись на чурбанах, люди неотрывно глядели на языки пламени, улетавшие в черный створ трубы, и слышно было, как под крышей сгущается и вполголоса что-то мурлычет засыпающая ночь. Так долго простоявший наглухо запертым дом сейчас нежился в непривычном тепле и, казалось, глубоко вздыхал от удовольствия, потрескивая временами.

— В его годы, — прервал молчание Бизонтен, — оно и понятно, что все суставчики трещат. Его совсем скривило, как того старика, что селенье сторожит.

Они поговорили о прошлом, и, когда Пьер упомянул о стекольной мастерской в Лявьейлуа, крупные слезы покатились по щекам Мари, которая была не в силах сдержать свою затаенную печаль. Ортанс, сидевшая на своем чурбачке рядом, положила ладонь ей на руку. Жан потихоньку спросил мать:

— Мам, а чего ты плачешь?

— Это ничего, сынок, — ответила Мари. — Это потому, что уж очень далеко мы от нашего дома уехали.

Пьер заговорил о своем зяте Жоаннесе, бывшем стеклодуве, вспоминал, как сам работал возчиком и лесорубом, рассказал также и о том, как французы смели с лица земли Лявьейлуа, перебили всех, кто еще оставался в живых, разграбили все их имущество, а дома подожгли.

— У меня делянка была довольно далеко от дома. Мари пошла с нами, помогала вязать хворост, Жоаннес до вечера просидел у себя в мастерской, а на ночь тоже решил заглянуть к нам в лес. Обычно-то малышей мы оставляли у соседки. А тут погода выдалась теплая, ну мы их с собой и взяли. А так как я собирался вывезти бревна, то взял две повозки и лошадей. Вот оно как. На мое счастье, я накануне вернулся из Унана под сильным дождем. Так что даже захватил с собой парусину, дай, думаю, она за ночь просохнет. Вот как оно… А иначе всем бы нам конец пришел, как и прочим.

Он замолчал и сидел, не отрывая глаз от огня; присутствующие не проронили ни слова, и он продолжал:

— Так мы и сидели в лесу, с места не трогаясь. А когда началась пальба да дым над деревней поднялся, поняли мы, что к чему. Поздней ночью мы с Жоаннесом вышли на опушку. Пожар еще дотлевал, но ни души кругом не было. Так мы и не рискнули выбраться из леса. От деревни ничего ровно не осталось. А запах такой шел — горелым мясом пахло.

Ему не хватало дыхания, голос прервался. Подождав немного, Бизонтен спросил:

— А добро-то ваше как?

— Все пропало… Когда мы об этом узнали, направились в Сентан. Там наши с Мари родители жили. Их давно уже нет на свете. А наша старшая сестра померла три месяца назад. Дом-то их не тронули. Тогда мы и взяли все, что смогли. Вот оно как… При такой нашей беде хоть в чем-то нам повезло.

Слушая рассказ брата, Мари вся окаменела, словно бы превратилась в скалу, и по щекам ее, как по склону этой скалы, медленно ползли два скудных ручейка слез. А Пьер продолжал, не отводя глаз от огня. Потом повернулся к сестре и пробормотал:

— Прости меня, Мари. Только нужно мне было, нужно было про все это рассказать.

— Всем нам нужны наши воспоминания, — проговорил Бизонтен. — Даже самые горькие, но и они напоминают нам о том, что родина наша существует и что мы продолжаем ее любить.

Воцарилось молчание, его нарушало лишь мерное потрескивание дров в очаге да сердитое ворчание еще мокрого полена, пускавшего на под очага слюну, словно огромная улитка. Пьер подбросил в огонь две грабовые чурки, и целый сноп искр, разбушевавшись, взлетел вверх.

Долго еще длилось это молчание. По-прежнему трещали горящие дрова, а вокруг них залегала тайна дома: казалось, он дышит, но бодрствует в нем только пылающее нутро очага, а все это просторное, промозглое, окутанное холодной мглой строение никак не очнется от зимней своей спячки.

Царило молчание, и тут, подобно струйке воды, что робко пробивается среди буйных трав, раздалось пение, это запел плотник:

О милый край, мое Конте,

Я мыслями лечу к тебе.

Ты нас своим вином поишь,

И песней славной веселишь.

Вода нам крутит жернова,

Чтобы у нас мука была,

Вода журчит и бьет ключом

В краю родном, в краю родном.

Я много исходил дорог,

Но в сердце я тебя сберег,

Я много повидал людей,

Но помнил о земле своей.

Я от тебя жил вдалеке,

Бедняк, я изнывал в тоске,

Но при луне, но при луне

Тебя я видел как во сне.

О милый край, мое Конте

Я мыслями лечу к тебе.

Продолжая петь Бизонтен поглядывал на своих спутников. Его поразило напряженное выражение лица Ортанс. Она не отрывала глаз от огня, но Бизонтен догадывался, что глаза ее устремлены куда-то выше этих языков пламени, видят и видели они сквозь закоптелые стены чужого дома их родимое Франш-Конте, лежащее по ту сторону горных хребтов, которые они одолели ценою таких мук. Слезы, словно две позлащенные огнем жемчужины, скатились по ее лицу. Быстрым движением руки Ортанс вытерла их. Вся она словно окаменела, напрягши стан и шею, потом вдруг с улыбкой оглянулась на плотника.

— Спой еще, Бизонтен, — попросила Леонтина.

Еле совладав с волнением, от которого перехватило горло, плотник ответил девочке:

— Нет, милочка. Завтра… завтра.

Он досадовал на себя за эту минутную растроганность и, боясь, как бы всеми не овладела тоска по родному краю, поспешно добавил обычным своим уверенным тоном:

— Теперь очередь Бенуат петь. И пусть-ка она споет нам майскую песню. Такую пусть споет, какие горланят у нас парни под окнами девушек, чтобы их развеселить.

— Не стоит, — ответила Бенуат. — Сейчас это ни к чему. А чтобы убаюкать наших крошек, расскажу-ка я им лучше какую-нибудь сказку.

И Бенуат завела рассказ о Гребю, который все гонялся за собственной своей тенью, да никак не мог ее догнать, и в один прекрасный день упал в реку, надеясь там поймать свое изображение. Но плавать Гребю не умел и только набил себе на лбу огромную шишку, ударившись головой о каменистое дно.

Но детям было не до сна, они хохотали во все горло.

Тогда наступил черед дядюшки Роша, кузнеца. Он не помнил ни одной сказки, зато знал сотни историй о своем кузнечном ремесле, ибо кузнечное дело было делом всей его жизни. Но поскольку он достиг уже преклонного возраста, память его, как водится, свято хранила все, что происходило полвека назад, но коварно изменяла ему, не удерживая даже то, что было всего полчаса назад. И так как все его истории не слишком вязались одна с другой, он каждый раз начинал их с самого начала и с большой охотой. Малышка тут же уснула на коленях Бизонтена, он осторожно поднялся с места и сказал:

— Сейчас я ее отнесу и сам уложу спать.

— Я тоже пойду с вами, — ответила Мари. — У Жана глаза совсем слипаются.

Они быстро прошли к повозкам по лужку, словно отлакированному лунным светом. Уложили ребятишек в их соломенное гнездышко, под пуховое одеяло, и за неимением грелки Бизонтен приволок два жарко нагретых камня, вытащив их из золы.

— Надо парусину заправить, они уже спят, — сказал Бизонтен, спрыгивая с повозки.

Мари завязала бечевки и тоже собралась соскочить с повозки, плотник протянул к ней руки, обхватил ладонями ее стан и аккуратно поставил на землю.

Она положила обе руки на плечи Бизонтена и сжала их крепко, гораздо крепче, чем требовалось, чтобы устоять на земле. Да и Бизонтен не сразу выпустил ее тонкую талию, такую гибкую под грубой кофтой. Она тоже не отвела рук. И засмеялась:

— Вот не думала, что вы такой сильный.

— Да вы как-никак легче балки.

Он хотел было ее приподнять, но Мари резко вывернулась, отпустила его плечи и отступила на шаг. Там за ее спиной были свет и блеск озера в лунном сиянии.

— Посмотрите-ка, — сказал Бизонтен.

Она полуобернулась и замерла. Плотник подошел ближе к ней. Ему так хотелось обнять ее плечи, но он побоялся, что она убежит и нарушит все это колдовство. Ибо и на сей раз озеро словно завораживало их. Бизонтен всем своим существом ощущал его магическую силу, но он чувствовал и понимал, что то же самое испытывает и Мари, она замерла, сложив руки на груди и крепко сжимая пальцами кончики шали. Она даже старалась сдержать дыхание, и с губ ее слетал лишь еле заметный парок. Ветер свободно играл накинутой на ее голову косынкой. Бизонтен в первый раз видел Мари такой, и его томило страстное желание ее поцеловать. Но он стиснул челюсти и мысленно приказал себе: «Ты этого не сделаешь, сволочь ты этакая. Ее муж лежит в холодной могиле».

Он вновь взглянул на сверкающее зеркало озера, оно казалось сейчас ближе, чем на закате. Как на чеканной стали, на его поверхности четко вырисовывались гребни гор, покрытых лесом. Громоздкий донжон замка Вюфлен, его стены и башни выделялись с особой резкостью, и было в этом что-то угрожающее.

Вдруг ему почудилось, что Мари дрожит.

— Вы, видать, замерзли, — шепнул он.

Но едва он поднял руку и провел ладонью по ее плечам, по накинутой на них шали, Мари бегом бросилась к дому.

Бизонтен уловил только один ее мимолетный взгляд, и ему показалось, что в глазах ее мелькнул испуг.

21

Бизонтен так твердо верил, что не пройдет и нескольких дней, как врата Моржа откроются перед ними, что все они дружно решили по-прежнему спать в повозках, лишь бы не в этом промозглом жилище, на сыром, мокром полу, и, хотя Бенуат круглый день поддерживала в очаге жаркий огонь, пол все равно не желал высыхать.

Настойка, врученная цирюльником старику сторожу, произвела столь чудесное действие, что все устроилось как по волшебству. Козы вдруг стали доиться, и молока теперь хватало для детей; столь же удивительным образом увеличилось число мешков с пшеницей, и в довершение всего оказалось, что беглецам незачем ходить на работу — из-за гололеда, мол, камень бить нельзя. На третий день старик сообщил им, что зовут его Ипполит Фонтолье. Родился он в этой самой деревушке, и выбирался он отсюда только на ярмарку в Морж. Но уже многие годы он даже и туда не ходит. К тому же, когда в карантине были люди, ему вообще запрещалось покидать деревушку по той причине, что деревня обезлюдела и все дома кругом стояли пустые. И когда чума кончится, он, Фонтолье, останется здесь в полном одиночестве. И околеет тут как дикий зверь.

Самым же большим для него лишением была невозможность перекинуться словцом с живым человеком. Поэтому-то он и говорил с утра до вечера и на своем поле, и в доме, у своего очага, и со своей скотиной.

В один прекрасный день он обратился к Бенуат:

— Если я тебе капусты и куру принесу, правда старую, сможешь ты из нее что-нибудь путное приготовить?

Ему ответил Бизонтен:

— Если даже кура достигла вашего возраста, наша Бенуат сумеет ее в цыпленочка превратить.

Старичок расхохотался и пояснил:

— Уж больно я посмеяться люблю. А поди тут повеселись.

— Если вам угодно, — вмешалась Бенуат, — можете сюда к нам каждый день приходить и обедать с нами.

— И куру тащить?

— Ни куры, ни капусты, вообще ничего не тащите, только то, что нам положено: пшеницу и растительное масло.

Вскоре старик сделался у беглецов своим человеком. Выслушивал их рассказы обо всех обрушившихся на них бедах, но особой чувствительности не выказывал и не охал. Конечно, слушал не без интереса, но для него главным было, чтобы его самого выслушали. Так текли часы у очага, и старик без устали пересказывал все одни и те же истории о днях своей молодости.

Их селение жило так же, как и все прочие, попадавшиеся Бизонтену по пути в его бесконечных странствиях по городам и весям. Над всем владычествовала земля, земля и небо — это они были для человека его горем и его радостью. И здесь, как и повсюду, крестьяне считали себя отчасти колдунами. Грозит засуха — они оросят поле водой, глядишь, и дождик пошел; если полнеба скроет туча — зажгут хворост, который нарочно хранили в поле, глядишь, гроза и утихомирилась; обойдут посевы с горсткой зерна в кулаке — глядишь, быстрее заколосится нива. Как и в их родном Франш-Конте, жители здесь носили за пазухой омелу, считавшуюся у них «животворящей», отгонявшую чуму, и, бывало, чума порой отступала перед омелой.

Так прошло пять дней, и тут снова ударил мороз, державший всю округу в своих цепких когтях.

В середине шестого дня, когда они поддерживали в очаге огонь в ожидании, пока сварится пшеничная похлебка, дверь вдруг распахнулась. Сильным порывом ветра в комнату втолкнуло невысокого человечка, укутанного во что-то коричневое. Моргая глазами, он оглядывался вокруг из-под низко надвинутой на лоб меховой шапки и крикнул красивым звучным голосом, от которого на всех повеяло теплом:

— Черт побери! Если здесь находится плотничий подмастерье и если он…

Бизонтен одним прыжком оказался возле него.

— Мастер Жоттеран! Попросту говоря, Дубовая Башка! Я же знал, знал!

Длинный Бизонтен, на целых три головы выше мастера, нагнулся и обнял гостя. Они обменялись своими условными цеховыми знаками, и Бизонтен заговорил:

— Мастер Жоттеран, я в вашем распоряжении. Любая стройка на заглядение получится. Ведь у нас с голодухи животы подвело. Нам нужно жилье, где можно было бы расположиться, да и свечей купить надо.

Приезжий медленно поднял руку, пухлую, широкую, разлапистую в отличие от тонкой сухой кисти Бизонтена.

— Потише, потише, — проговорил он. — Если бы я даже мог взять тебя с собой, тебе все равно дадут разрешение захватить в город только своих близких.

Бизонтен было призадумался, но тут же воскликнул:

— А нам лучшего и не надо. Это же все мои близкие. Сейчас я их вам представлю… Мари, моя жена. Жан и Леонтина, наши дети.

— Слишком уж они быстро у вас появились! — прервал его Жоттеран.

— Сейчас объясню. Мари овдовела и осталась с двумя ребятишками. А я на ней потом женился.

— У тебя всегда на все вопросы ответ готов. Ну а остальные?

— Вот Пьер, младший брат Мари.

— Возможно, он даже на нее похож. Но он же не младенец, чтобы быть на твоем попечении.

Бизонтен, не удержавшись, прыснул, но тут же сдержался, пришла пора представить мастеру Ортанс и Бенуат.

— А это мать и сестра Мари.

Жоттеран снова прервал плотника. Указывая на кузнеца и цирюльника, он повысил голос:

— А эти двое? Один отец твоей жены, а второй твой отец, так, что ли? К счастью, я слишком хорошо знаю Ипполита Фонтолье, а то бы ты заявил, что он, мол, твой родной дядя. Для такого, как ты, бессемейного, который нам все уши прожужжал на всех стройках, что, мол, свободен как ветер, что ни к чему не привязан и привязанным быть не желает, ты, дружище Бизонтен, хватил, что называется, через край!

С минуту Бизонтен с тревогой вглядывался в морщинистую загорелую физиономию гостя, оттененную белоснежной шевелюрой, и раздумывал, не разозлиться ли ему, но его разобрал смех. И тогда они опять бросились в объятия друг другу.

— Чертов подмастерье! — твердил сквозь смех и икоту Жоттеран. — Добродетелей у тебя целая куча. Но по части вранья тебе нет равного. Но самое худшее, не сочинил ли ты заранее всю эту историю?

— Ничуть не бывало. Честное слово цехового подмастерья!

— Значит, это тебя вдруг осенило. Так сказать, осенил гений вранья. Но не зря же меня прозвали Дубовая Башка. По моей башке надо стукнуть, и не раз, чтобы что-нибудь в нее вбить, но, уж если что в нее попадет, это уж навсегда. И о своей свободе ты мне сотни раз твердил, так что я до сих пор каждое слово помню!

Всех присутствующих тоже разобрал смех, он не сразу замолк, то затихал на миг, то вспыхивал еще громче, и после чьей-нибудь удачной фразы хохот раздавался с новой силой. И это общее веселье было под стать веселому треску поленьев.

Наконец Жоттеран уселся рядом с подмастерьем, и оба повели беседу, конец которой положила Бенуат, вернув их с неба на землю, так как кушанье уже было готово. Когда она разлила в миски вязкую похлебку, мастер Жоттеран заявил:

— И мы здесь несколько лет назад тоже здорово голодали. Сколько людей перемерло. Особенно много погибло детей и стариков. Но нынче все уладилось. Черт бы меня совсем забрал, но не хочется мне оставлять вас в теперешнем положении. Кормить ребятишек одной только полбой, когда им расти нужно, когда нищие попрошайки получают по четверке зерна, — разве такое мыслимо! Сейчас надо решить, что вам предпринять. Дело в том, что наших людей столько раз обманывали, столько раз обворовывали всякие проходимцы, всякие прощелыги, что пришлось здешним жителям создать особую организацию по изгнанию мошенников.

— Знаю, знаю, — подтвердил Бизонтен, — в народе этих бездельников прозывают бургундцами или сарацинами. Городские ворота теперь держат на запоре, не так, как в те времена, когда я жил здесь, но вот что удивительно: каким это образом мошенникам удается в город проникнуть?

Он повысил голос и едва удержался от гневной вспышки. Гость хотел было ему возразить, но Бизонтен опередил его и добавил с горечью:

— И подумать только, это я сам привел всех этих людей сюда, наговорил им с три короба о доброте местных жителей! Ах, мастер Жоттеран, слишком уж быстро меняется божий свет. — Он усмехнулся. — Еще быстрее, чем мое семейное положение.

Жоттеран улыбнулся в ответ.

— Я рад, что ты не растерял природного своего веселья, и хочу поздравить тебя с супругой, которая помогла тебе сохранить молодую душу.

Вспыхнув до корней волос, Мари обернулась и взглянула на ребят, которые возились в уголке, раскладывая и перебирая деревянные чурочки.

Но тут раздались новые, еще более оглушительные раскаты смеха, и лицо Мари пуще прежнего залила краска.

— Всем известно, — бросил мастер Жоттеран, — что другого такого враля, как наш Бизонтен, еще свет не родил!

Мари прикрыла пылающее лицо ладонями.

— А теперь, — продолжал мастер, — поговорим-ка серьезно.

Он стал расспрашивать каждого, что тот умеет, что может делать. Начал он с самого старшего, с цирюльника Мюре, и, выслушав его, сокрушенно заметил:

— Трудное это дело. Лекари и цирюльники ревнивы, как молодые новобрачные.

— Вот и у нас также, — подтвердил цирюльник.

— Что верно, то верно, — согласился мастер Жоттеран, — но в наших местах ходит о них слава как о первых болтунах, сороками их обзывают; если у вас в Бургундии они такие же…

— Все они одинаковые, — подхватил Бизонтен, — наш друг ест не больше, чем говорит; раз вы не желаете считать нас одной семьей, считайте, что мы просто маленькая община.

— Нет, — возразил цирюльник, — не собираюсь я жить на чей-то счет. Ведь нам говорили, что нужно камень бить…

— Помолчите-ка вы, — оборвал его Бизонтен.

Но тут заговорила Ортанс:

— Цирюльник прав. Мы должны работать. И я тоже готова взяться за любое дело.

— Ну а я, — сказал Бизонтен, искоса поглядывая на Мари и стараясь перекричать общий гул голосов, — я не позволю своей жене бить камень на дороге!

— Я же била камень на дорогах, когда нас на работу посылали… И от этого себя ничуть хуже не чувствовала, — ответила Мари.

— Вот и чудесно! — воскликнула Ортанс. — И я тоже буду бить камень, не желаю я, чтобы меня кормил какой-нибудь…

— Слушайте меня! — Мастеру Жоттерану удалось всех перекричать. — Хочешь складно врать, то и говори складно. Ежели вы решили объявить властям, что вы все между собой родня, то и жить вам придется всем вместе. А ежели наш магистрат, Совет двенадцати, заподозрит, что вы его провели, они того и гляди всерьез обозлятся! И тогда уж не знаю, как я смогу вам помочь. Хорошо еще, если не примут меня за вашего сообщника и не выбросят прочь из Совета или, не дай бог, взыскание наложат, лишат меня звания почетного горожанина, а то и в тюрьму упрячут.

Когда мастер Жоттеран узнал, что Пьер не только возчик, но и лесоруб и что лошади его привыкли работать в лесу, он сразу подобрел.

— Подумаю, подумаю, что нам удастся сделать, надеюсь, мы все уладим, — заверил он.

И он объяснил, что у него имеется лесной участок на свод и что как раз сейчас он собирался нанимать дровосеков. Оглядев всех по очереди, он улыбнулся доброй улыбкой, осветившей все его лицо, и добавил:

— Кузнец и плотник под началом лесника, вот и будет артель по рубке леса.

И со смехом заключил:

— А главное, очень хорошо получается, что плотник женат на сестре лесника. Он, должно быть, любит лес!

22

Мастер Жоттеран был охотник побалагурить, но он знал, как опытный плотник, что Бизонтен ловко справится с работой в лесу. И знал он также, что Бизонтен любит лес. Этой ночью подмастерье не сразу заснул, все думал о том, что их ждет. К тому же ему улыбалось работать вместе с Пьером и стариком кузнецом. Жоттеран обещал приехать на следующий день — и сдержал слово.

Утро выдалось солнечное, вдали ослепительно сверкало озеро, и блеск его доходил до подножия Савойских Альп. Перед домом осел и стал таять снег. Пьер притащил корыто, так как Мари затеяла стирку. Ортанс носила из колодца воду, а Бизонтен пошел в сарай за хворостом. Он уже собрался развести огонь, когда вдруг услышал цоканье лошадиных копыт и стук колес легкой повозочки. Он выпрямился. Восседавший в повозке мастер Жоттеран в своем кожаном капюшоне, спускавшемся на спину, казался еще более кряжистым, чем обычно. Подняв голову, он широко взмахнул рукой. Так весело взмахнул. И лицо его сияло.

Голос Бизонтена прозвучал как призыв охотничьего рожка:

— Эй! Все сюда! Наш спаситель приехал!

И тут же громовой его хохот раскатился по залитому солнцем двору.

Все присутствующие собрались вокруг повозки, даже не дав мастеру времени спрыгнуть на землю, а тот, улыбаясь, вытирал покрасневшие и заслезившиеся от солнца глаза. От кобылки его шел пар, и Пьер предложил:

— Хотите, я ее распрягу и оботру соломенным жгутом?

— На мой взгляд, ты единственный солидный человек среди всей вашей братии, — заметил мастер Жоттеран, и по улыбке его все сразу поняли, что он принес им добрые вести. — Только не уводи ее в конюшню, а то не узнаешь, что я вам расскажу.

Старик Фонтолье, услышавший, должно быть, стук колес, тоже приплелся сюда, с трудом ковыляя. И когда он вытянул тощую свою шею, чтобы получше разглядеть, что здесь происходит, Бизонтен прочел в его взгляде смертную тоску. Ортанс, должно быть, тоже заметила это, так как подошла поближе к старому реверольскому отшельнику и сказала:

— Не грустите, дедушка. Мы непременно приедем вас повидать.

В ответ старик ехидно усмехнулся и вздохнул:

— Все так обещают, но никого с тех пор я что-то не видел!

Он вроде бы еще сильнее сгорбился, казалось, ветхая его одежда вот-вот лопнет на спине.

— Не приду я с вами прощаться да обниматься, — добавил он. — И не буду слушать, что тут Жоттеран вам скажет. Я-то знаю, что вы услышите. Ну, счастливого вам пути.

Он повернулся и зашагал прочь, а оставшиеся смотрели, как уходит в свое логово этот старик, похожий на придавленное насекомое, такой уныло-серый на фоне этой роскошной снежной белизны. Каждый его шаг вздымал облачко подтаявшей воды. И Бизонтен подумал: «Не бывает такой радости, что не омрачила бы душу другого».

Царило молчание, нарушаемое только шарканьем соломы о бока кобылки. Бросив жгут на землю, Пьер отвел ее в конюшню, где стояли остальные лошади, и вернулся к своим. Вот тогда-то мастер Жоттеран медленно заговорил;

— Не знаю, угодил ли я вам или нет, приняв такое решение, но иначе поступить не было ни малейшей возможности, во всяком случае сейчас.

Он обвел взглядом присутствующих. Казалось, он колеблется, прежде чем продолжать свою речь, и к сердцу Бизонтена на мгновение подступил страх. Старик, очевидно, догадался, что затянувшееся молчание испугало его слушателей, и поэтому поторопился договорить:

— Единственное неприятное то, что вашей семье, милейший Бизонтен, придется на время расстаться.

И он пояснил, что ему удалось найти работу в богадельне для цирюльника и Ортанс. Об их жилье он сам позаботится. Разумеется, Бенуат будет при них. А что касается всех прочих, то он может предложить им поработать в лесу, неподалеку от Собра, там есть одна расселина. От Моржа всего в четырех лье, на склоне стоит бывшая хижина угольщиков, вот там-то они и смогут поселиться.

Мысль о разлуке омрачила радость первых минут, и старик добавил:

— Вы же сами знаете, что в Морже для всех вас жилья не нашлось бы. Да и без работы там жить не положено. А пока в стволах сок еще не начал бродить, сами понимаете, что лес…

Он засмеялся. Бизонтен поспешил прийти ему на помощь и поблагодарил за хлопоты; мастер уверял, что рубку леса нельзя откладывать до осени, а тогда он подыщет работу не только Бизонтену, но и всем остальным.

— Мне и самому частенько приходится обращаться к кузнецам, — сказал он. — Да и возчик при таких перевозках на пристани не может без дела остаться.

Радостно погрузили весь скарб в повозки, и отъезд состоялся под сияющим полуденным солнцем. Озеро, скрытое прибрежными холмами, время от времени все же взблескивало, и всякий раз все ярче и ярче казался исходивший от него свет, и само оно как будто все приближалось. Маленький Жан потребовал, чтоб его посадили в повозку к Бизонтену, который ехал вслед за мастером Жоттераном. Всю дорогу Бизонтен рассказывал мальчику об озере, о стройках, о лесах, и ребенок жадно слушал его рассказы. Впервые они провели столько времени вдвоем, с глазу на глаз, и подмастерье почуял, что между ним и этим мальчуганом возникает некая душевная близость. Вроде бы начинала крепнуть в них обоих какая-то новая связь, подобная прочной основе ткани, и он был счастлив, что переплетается она со всем, что он так любит, как вот это озеро, лесосеку, плотничьи работы.

Когда их повозки остановились у городских ворот, мальчуган спрыгнул на землю и бросился к матери.

— Мам, мам, у озера тоже есть имя, как у цеховых, прозывается оно Принц Голубое Око, и Бизонтен обещал дать мне нож, чтобы я мог хворост в лесу вязать.

В глазах Мари вспыхнул огонек радости, но он тут же угас, когда к их повозкам подобралось с десяток нищих в жалких лохмотьях, с грязными, покрытыми коростой лицами. Кое-кто уже успел вцепиться в оглобли, выпрашивая милостыню, но начальник стражи крикнул приезжим:

— Да стеганите вы их покрепче, не то сейчас пришлю своих людей!

Со стен укрепления в толпу полетели камни, и нищеброды разбежались, чертыхаясь и осыпая стражей проклятиями. Два слепца потрясали длинными палками, которыми при ходьбе ощупывали дорогу.

— Боже ты мой! — вздохнула Мари. — Оказывается, есть люди еще обездоленней нас.

— Это же у них, у нищих, такое ремесло, — пояснил Бизонтен. — Единственно от чего они бегут как от огня, это от работы.

Мари попыталась было утихомирить вопящего во все горло младенца, которого держала на руках молодая женщина, но мастер Жоттеран успокоил ее:

— И у него тоже свое ремесло, и он тоже настоящий нищий. Мать его щиплет, а он вопит. Бросит щипать, он и замолчит.

Сгоравшие от любопытства Жан и Леонтина решили было подойти поближе к толпе нищих, но мать успела схватить их за руки, прижала к себе, и Бизонтену послышалось, будто она шепнула:

— На все пойду, все сделаю, мой Жоаннес, клянусь тебе, никогда не будут твои дети просить милостыню.

Когда их пропустили в городские ворота, начальник стражи крикнул Бизонтену:

— Видишь, плотник, я тебе говорил, все образуется.

— Спасибо вам, — ответил Бизонтен, — при первом же удобном случае спрыснем это дело.

И он показал на кабачок, носивший название «Три экю», чья жестяная вывеска, изображавшая кувшинчик, скрипела под порывами ветра.

Улица Пюблик, куда они выехали, была сплошь загромождена повозками. Перед лавчонками, где весело пылали в очагах дрова, стояли у столов для разделки туш торговцы. Жан с восхищением смотрел на эту новую для него картину.

— Это и называется город, — пояснил ему Бизонтен. — Тут для тебя столько любопытного, только вот слишком много шума, да и пованивает чуточку. Тебе бы тут быстро надоело. Куда лучше в лесу жить.

С темноватой этой улицы повозки выехали на пристань, и тут их затопило светом озера, за дальний край которого уже садилось закатное солнце. Барки с высоко поднятыми мачтами, с надутыми ветром парусами шли к берегу, всюду сновали повозки всех видов и размеров, животные и люди вносили в общий гул свою яркую и шумную ноту, все это сразу вбирало вас в свой круговорот, а перед глазами вставала необычная картина — на переднем плане бескрайние воды и громады гор, уже осыпанные золотом и пеплом. Как счастлив был Бизонтен вновь влиться в эту жизнь, и особенно счастлив был он, увидев восторженную мордашку Жана.

Долго еще катили они вдоль озера, потом мастер Жоттеран остановил лошадь и спрыгнул на землю. Указав на большое каменное строение с четырьмя квадратными окнами, где на стеклах плясали, подобно языкам пламени, отблески закатных лучей, он просто сказал:

— Вот ваше теперешнее жилье.

23

На пристань выходили окна двух просторных комнат, в каждой из которых было по камину. Из первой комнаты взлетала вверх каменная лестница с коваными железными перилами, увидев которые Гийом Роша даже присвистнул от восторга. Наверху две другие комнаты, с более низким потолком, выходили на площадку, откуда на чердак вела уже деревянная лестница. Третья комнатка, совсем маленькая, глядела окошком на узенький внутренний дворик. Кроме этой комнатушки, весь дом смотрел на озеро, и свет от него проникал даже в самые дальние уголки.

— Вы от меня этот дом скрывали, — обратился Бизонтен к мастеру Жоттерану, которого, казалось, забавляли удивление и растерянность Мари, ее брата и ребятишек, явно написанные на их лицах.

— А как же! — улыбнулся в ответ старик. — Ждал, пока ты представишь мне все свое семейство.

— Вы, вы, видать, вечно будете меня этим дразнить!

Жоттеран оставил приезжих устраиваться. Прощаясь с ними, он сказал:

— Завтра чуть свет на работу.

Бизонтен долго глядел ему вслед, как он катит по набережной в своей крытой тележке. На воды уже начала медленно спускаться ночная мгла. Ветер к ночи совсем стих, и последние отсветы заката, казалось, вспарывали поверхность озера, как бы желая измерить его глубину. Горы на противоположном берегу отсвечивали темно-лиловым; где-то там, как раз напротив, горел огонь. Жизнь на пристани замерла, но на одной из барок еще бодрствовали два фонаря. Они мерно раскачивались, разбивая в воде свое же собственное отражение. А лежавшее прямо перед домом озеро не собиралось по своему обыкновению до времени отходить ко сну и билось с размаху о скалы и песок, колотило их словно вальком, и тяжелые удары, звеня, повисали в тишине.

Когда Бизонтен вошел в дом, огонь уже разожгли, и все три женщины ушли на второй этаж устраиваться, наверху слышны были их шаги. Пьер и дядюшка Роша вернулись из конюшни. Кузнец присел перед очагом рядом с цирюльником, а тот даже не пошелохнулся, лицо его, казалось, вырезано резцом из темного дерева.

— Нынче вечером, — начал Роша, — мы будем спать в настоящем доме!

Бизонтен приблизился к нему, замялся на миг, боясь обидеть старика, но все-таки решился:

— Вы здесь и останетесь. Я объясню мастеру Жоттерану, что лесная жизнь вам не по годам.

Старик резко обернулся. Широкое лицо с отвислыми щеками сразу приняло жесткое выражение. Натруженные глаза его, вечно красные после долгих лет, проведенных у кузнечного горна, выражали сейчас чуть ли не гнев.

— Стало быть, тебе это лучше знать, чем мастеру Жоттерану, а он вроде мне ровесник, — бросил кузнец.

Он прочистил горло, сплюнул в огонь и добавил:

— Стало быть, тебе лучше знать, чем мне, есть ли у меня силы или нету? Как ни хитри, а леса, мил друг, я свалил больше, чем ты за всю жизнь наплотничал!

Тут кубарем скатился с лестницы Жан, постукивая палочкой по металлическим перилам, и первым делом спросил:

— А где мой нож, Бизонтен? Где нож?

— В повозке. Завтра ты его получишь.

— Я уже вязал хворост, — гордо заявил мальчик. — Можешь спросить у дяди Пьера. Мы с папой ходили в леса Шо.

— Вот мы с тобой и составим вдвоем артель, — заметил кузнец. — Я буду сучья обрубать, а ты, сынок, хворост вязать. И мы еще с тобой посмотрим, кто нас обогнать сумеет!

Бизонтен делал вид, что прислушивается к их разговору, но мыслями был далеко отсюда. С той самой минуты, как он попал на этот берег, с той самой минуты, как увидел этот дом, он воображал, будто так и живет здесь, рядом со своим обожаемым озером. Он представлял себя на стройке у мастера Жоттерана или еще на какой-нибудь городской крыше. Он видел себя обосновавшимся здесь вместе со своими спутниками. Война, голод, задушенное Франш-Конте — все отступило от него нынче вечером. И ему, который на своем веку немало побродил по белу свету, ему, которому никогда не сиделось на месте, показалось, будто в груди у него что-то тихонько замурлыкало. Словно бы в темном углу залег невидимый глазу огромный кот. И стало ясно, что в этом краю, перед этим извечным зрелищем — перед этим озером — он, возможно, остался бы надолго, ощущая радость оттого, что при тебе твой инструмент и есть у тебя работа. И он гнал от себя мысль о том, что завтра на рассвете вновь придется пускаться в путь, бросить этот славный просторный дом и шагать к лачуге угольщиков. Старался забыть, но эта мысль прочно засела в голове. «Черти бы тебя взяли, Бизонтен, — твердил он про себя. — Неужто стареешь? И это ты, ты, что всю жизнь бродил по дорогам, всегда мечтал о странствиях, тебя вдруг ни с того ни с сего испугал переезд, хотя пути-то туда каких-то несчастных пять лье?»

Весь вечер он пытался шуткой разогнать общее уныние, но ни одно сердце не отозвалось на его смех. Тем троим, что оставались здесь, невыносимо было смотреть на тех, кто уходит и кого ждет тяжкий труд, а тех, что уйдут, Бизонтен чувствовал это, придавила неведомая ранее усталость.

И когда были съедены похлебка и хлеб с сыром, принесенный мастером Жоттераном, Бенуат вздохнула:

— Бедняги вы мои, уж никогда не будет у вас времени передохнуть.

Тетку прервала Ортанс, и голос ее прозвучал резко:

— Скоро они отдохнут, тетя. А сейчас не время их обескураживать.

— Настоящий отдых, — подхватил кузнец, — только тогда у нас будет, когда мы вернем себе нашу землю. А до тех пор разница не велика: не все ли равно, где работать, в лесу или в городе.

После этих слов все разошлись укладываться на ночь. И Бизонтен, как только прилег на соломенный тюфяк в этой комнате, где спали бок о бок все мужчины, сразу же словно провалился в глубокий сон. Проснулся он, когда в окне уже забрезжил первый свет зари. Он толкнул Пьера, оба вскочили на ноги и разбудили своих товарищей. Правда, проснулись все позже положенного часа, но Бизонтен обрадовался, что на стройку он все-таки не опоздал. И впрямь, времени только хватило поздороваться наспех с двумя плотниками и мальчиком-подручным. Мастер Жоттеран в шутку осведомился, не на слишком ли мягких пуховиках они нежились. Он уже запряг свою кобылку. Пьер с Бизонтеном тоже запрягли своих лошадей в роспуски, с которыми ездили в лес, и двинулись в горы, мимо дома, где их ждали Мари, кузнец и детишки, стоя возле уже уложенных повозок. В пустые роспуски перепрягли двух кобыл, привыкших ходить парой. Бовар тащил крытую повозку, а лошадь кузнеца — вторую повозку, загруженную сеном и овсом. Наступила мучительная минута расставания, но тут Бизонтен постарался развеять общую печаль:

— Не забывайте, что в конюшне еще одна лошадь осталась, так что можете приехать нас навестить. Оно даже полезно будет, только помните, что скотине время от времени сена подбросить не мешает.

Он торопил отъезжающих, боясь лишних слез, но у самого больно сжималось сердце. Он снова кинул взгляд на озеро. Справа, под еле окрашенной голубизной тенью, можно было различить линию гор, напоминавших тяжело нависшие далекие тучи, перед ними чуть колыхалась лучезарная дымка. А перед этой дымкой, словно прочерченные прямой линией горизонта, темнели воды озера, все в блестящих пятнах, бегущих к берегу. Когда же Бизонтен уселся в повозку рядом с Жаном, не отрывавшим счастливого взгляда от своего новенького ножа, солнечная полоса внезапно легла на воду тонким серебряным лезвием. Наступила минута полного затишья, потом, почти сразу же, тень, поднимавшаяся с озера, растворила и поглотила этот слишком ломкий металл.

Бизонтен щелкнул кнутом, повозка тронулась с места, и он нагнулся, чтобы в последний раз взглянуть на дом. Бенуат и цирюльник уже ушли в комнаты, но Ортанс все еще стояла на пороге, и подмастерью показалось, будто она смотрит именно на него. Он махнул ей на прощание рукой, она тоже махнула ему и улыбнулась, но улыбка ее была печальна.

Часть третья

ЧУДЕСНЫЙ БЕЗУМЕЦ

24

Самюэль Жоттеран проводил их до своего леса. Прямо до строевого леса на склоне горы, где мирно уживались дуб и бук. Долина, лежавшая у подножия, звалась Комб-Дюфур, низина ее была пастбищем, окруженным живой изгородью, где все кусты были унизаны гнездами, словно огромными черными плодами. У края этого луга, подступавшего к самой опушке, почти сплошь заросшей орешником, небольшое озерцо казалось осколком лазури, вставленной в оправу из камыша. Избитая дорога карабкалась вверх вдоль ручейка, вливавшего свои воды в озерцо. А там начинался нижний край леса, сведенного под корень совсем недавно. Под тонким слоем снега, местами уже подтаявшего, проглядывали черные пятна, явный знак того, что здесь угольщики жгли костры. А дальше шел настоящий лес, и густая молодая поросль на опушке уже догоняла высокие деревья. Дорога петляла, поднималась вверх вся в промоинах от дождей, и выводила наконец на большую поляну, залитую светом. Здесь-то и стояло крепко сколоченное бревенчатое строение, покрытое папоротником и дроком. Из земли, прямо у подножия одетой зеленым мохом скалы, пробивался источник. Прозрачная, упруго бьющая вода манила путников сделать привал в расселине скалы, где был отколот кусок известняка чуть больше лошадиной головы, да и похожей на нее с виду.

— Здесь можете брать воду для питья и готовки, — пояснил мастер Жоттеран. — А там внизу, в озерце, там лошадей поят и белье стирают.

Он сообщил, что купил этот участок с год назад и решил свести все, что сейчас годится для дела, а остальное сохранять как строевой лес.

Когда Мари с ребятишками ушли в жилую половину дома, мужчины протерли лошадей соломенными жгутами и завели их в конюшню.

— Мы быстро все-таки добрались, — сказал Жоттеран, вынув из жилетного кармана большую серебряную луковицу и взглянув на циферблат. — Почти за четыре часа три с лишним лье сделали, да все в гору…

Конюшня занимала восточную половину строения, и та ее часть, что выходила на север, была отведена под хранение кормов.

— А здесь все с умом, все обдумано, — заметил кузнец.

— Вы просто не поверите, как все продумано, — подтвердил Жоттеран. — Потому что стена жилой части дома с северной стороны тоже соломой заполнена. Так что то помещение, где вы будете жить, защищено от самых сильных и злых ветров. Угольщики, знаете ли, такой народ, что умеют с удобствами устраиваться.

— Да и само строение неплохо сделано, — вставил словечко Бизонтен.

— Верно, — согласился мастер Жоттеран, и в голосе его прозвучала гневная нотка. — Но все наши леса в один прекрасный день исчезнут с лица земли, если власти не примут надлежащих мер к их охране. Угольщики, обжигальщики извести, стеклодувы да кузнечных дел мастера просто гибель для лесов. И поэтому я хочу, чтобы мой лес сводили с оглядкой на тех плотников, что будут жить после меня. Детей у меня нет, но не желаю я жить, как по нынешним временам принято — другими словами, только о себе и думать. Я на каждом Совете бьюсь, чтобы мы хранили наши леса и чтобы запретили изводить их под корень.

Лошадей устроили в конюшне, задали им сена и пошли к Мари. Детишки уже возились у ручейка, в котором играли солнечные зайчики. Мужчины восхищались внутренним устройством хижины — там можно было разместить на ночлег восемь человек на плетенных из ветвей лежаках, прислоненных к перегородке, смежной с конюшней, и поставленных в два этажа.

— Кто потяжелее — внизу, а самые легкие — наверх, — рассмеялся кузнец. — Я-то, на счастье, тяжелее всех.

— Жан уже залезал наверх, — заметила Мари, державшаяся в уголке справа от двери, где в очаге, сложенном из широких каменных плит, жарко пылал огонь.

— И вправду все-то они предусмотрели, — сказал Пьер. — Стойла с одного бока, сено с другого, печка топится в противоположном углу, так что голова всегда будет в холоде.

Все расселись вокруг длинного стола из досок, положенных на четыре чурбака, вбитых в земляной пол. Скамьи тоже были вбиты в землю, и Бизонтен пошутил:

— По крайней мере никто тебе в башку мебель швырять не станет!

— Единственно, чего не хватает, — заметила Мари, — это окна.

— Что ж поделаешь, — ответил мастер Жоттеран, — угольщики встают чуть свет, а возвращаются только поздней ночью.

— А мы тоже будем поступать как они, — подхватил Бизонтен, — и тогда…

Они уписывали похлебку и репу и вели разговоры о завтрашней работе, о лесе, о лунном свете, при котором можно валить лес, о том месте, где надо будет начинать вырубку. Рядом со своей мисочкой Жан положил на стол подаренный ему Бизонтеном нож, легкий, на диво отточенный.

— По-моему, ты со своим ножичком больше всех денег заработаешь, — обратился к мальчику мастер Жоттеран. — Если твой дядя Пьер захватит тебя с собой в Морж на повозке, будешь продавать хворост, а денежки себе брать.

Мальчик оглядел всех сидящих, глаза его восторженно вспыхнули, хотя он не слишком-то хорошо понял слова мастера.

— Что ж ты спасибо не скажешь? — заметила сыну Мари.

Жан поблагодарил, а мастер Жоттеран, подняв руку, ткнул пальцем куда-то вверх.

— Только смотри у меня, — сказал он понарошку сердито. — Оставь мне делянку такой же чистой, как этот стол.

И он в сердцах хватил по столу ладонью. Мальчик робко кивнул головой, но, видимо, чуточку перепугался, на помощь ему пришел Бизонтен.

— Мы за ним будем присматривать. Но только не забывайте, что этот молодчик родился в лесу, а лес этот огромный-преогромный, пожалуй, половину всего вашего края займет. Лес — это, так сказать, его родной кров.

При этих словах он взглянул на Мари и увидел, что лицо ее омрачилось. Она положила ладонь на головенку Жана и произнесла, не сдержав глубокого волнения:

— Это правда. Но увидим ли мы когда-нибудь наш прекрасный лес в Шо?

Немножко поговорили о Франш-Конте, и мастер Жоттеран, который обязался доставлять им провизию раз в неделю, пообещал также захватывать и газеты, если там будут попадаться сообщения о войне.

Все послеобеденное время они осматривали лес и выбрали деревья, которые необходимо в первую очередь доставить на стройку в Морж, а на заре следующего утра мастер Жоттеран запряг свою лошадку и отбыл в город. Когда его тележка скрылась из виду за пологим спуском, оставшиеся молча переглянулись, и им почудилось, будто обступавший их лес сразу вроде бы окаменел. Все замерло в неподвижности, скованное предрассветным холодом, один лишь ручеек напевал свою песенку, и над ним вился еле видимый глазу легкий парок. Так они и стояли здесь, молча переглядываясь, и Бизонтен напрасно старался найти нужные слова, что могли бы разрушить это тягостное молчание. И однако эти слова нашел маленький Жан, нарушив сковывавшую их немоту. Он выбежал из хижины, держа в руке свой нож.

— А скоро мы будем лес валить, когда работать начнем? — спросил он серьезным тоном.

Взрослые не могли удержаться от смеха, и Пьер сказал:

— Ты прав, Жан, незачем инструменту зря ржаветь.

И в расселине этого унылого на вид пригорка, однако надежно защищавшего их от ветра, мало-помалу началась жизнь. Жан заявил, что он будет спать на верхнем лежаке прямо над Бизонтеном. С каждым днем все крепче и теснее становилась их взаимная тяга друг к другу, хотя в лесу мальчик работал вместе с кузнецом одной артелью, как выражался дядюшка Роша. Подчас подмастерье с Пьером не могли смотреть на них без смеха. Дело в том, что старик, от души привязавшийся к Жану, вел себя с ним как сущий ребенок. Между ними часто вспыхивали маленькие ссоры, что, впрочем, служило доказательством их взаимной любви.

Зато Пьер с Бизонтеном ладили прекрасно. Оба они чувствовали и знали лес, хоть каждый по-своему. Одному были открыты все тайны леса, другому все тайны дерева, в новой, так сказать, его ипостаси, когда его валили на землю. Каждому из них было чему поучиться у другого, и так как оба были жадны до знания, время шло быстро. На работе, за трапезой и на отдыхе каждый час для них никогда не был пустопорожним.

Мари занималась лошадьми и домом. И в послеобеденное время приходила к ним в лес с малюткой Леонтиной на руках. С детства привыкшая к тяжкому труду, Мари ловко вязала хворост.

Приглядываясь к ней, Бизонтен не мог не восхищаться: откуда только берутся силы у этой такой хрупкой на вид женщины. Но в ней все еще до сих пор жила неизбывная печаль, что омрачала взгляд ее темных глаз.

Как-то, когда ветки были уже обрублены и сложены в кучу на очищенном накануне от кустарников просторном участке, Мари вдруг подошла к Бизонтену, и он сразу понял, что она хочет его о чем-то спросить. Но оба с минуту постояли молча, Бизонтену не хотелось первым нарушить молчание. Наконец Мари, откашлявшись, кинула взгляд на вершину холма и спросила:

— Вы ведь столько в своей жизни странствовали по белому свету, прямо через леса шли… Скажите, сколько отсюдова до Лявьейлуа?

Бизонтен вонзил свой нож в ствол срубленного дерева, выпрямил спину, упер руки в бока и повернулся к Мари, а она стояла перед ним, словно ее уличили в каком-то проступке, и смущенно поглядывала то на вершину пригорка, то на кучу сваленных ветвей, то на кончики своих сабо.

— Скажите-ка мне, — произнес он, — почему это вы не хотите смотреть мне прямо в лицо?

Мари подняла на него глаза, где блеснули слезы. Боясь ее обидеть, Бизонтен мягко заговорил:

— Да неужели, миленькая моя Мари, вы так несчастливы с нами? Не думаете же вы об этом всерьез! Мы ведь какой долгий и длинный путь проделали. А если идти не по дорогам, так это просто невозможно. Да вы десятки раз свалитесь со скалы или угодите в реку.

Столько печали было во взоре Мари, что Бизонтену захотелось взять ее за плечи и хорошенько встряхнуть, чтобы прогнать эту грусть. Так ему хотелось найти какие-нибудь слова, чтобы заставить ее засмеяться. Не слишком часто он слышал ее смех, но ему ужасно нравилось, когда в глазах ее зажигались веселые искорки, освещавшие все ее лицо.

— Послушайте меня, Мари, — продолжал он. — А ваши малыши?.. Да и сколько вас ждет там бед и опасностей! И вся эта дорога, вспомните, с какими муками мы сюда добирались!

Жалкая улыбка скользнула по ее губам, на лоб вдруг волной набежали морщинки, лицо потемнело, и она еле слышно прошептала:

— Только моему брату ничего не говорите.

— Обещаю вам. Но и вы мне обещайте поменьше думать о прошлом. Ваши глаза уж никак не созданы для слез.

Он хотел было положить руку ей на плечо, но она отступила на шаг и снова взялась за работу.

Хоть сам Бизонтен никогда об этом не говорил, но и он тоже часто думал о Франш-Конте. Конечно, не так, как думала Мари, покинувшая впервые в жизни родные края, но и у него от этих мыслей щемило сердце.

И думал он также об Ортанс. Возможно, даже слишком часто думал, но не терял при этом ясности мысли, твердил себе:

«Она не такая женщина, как все прочие. И потом, сколько она натерпелась…»

И часто, смеясь над собой, добавлял:

«Так или иначе, Бизонтен, это особа иного круга, чем мы, поэтому не поступай на манер плотника, что затеял строить собор, а у самого материала даже на постройку хижины не было».

25

Как-то к вечеру, когда начался гололед, Мари поскользнулась, ступив на корень дерева, упала и подвернула ногу. Пришлось отвезти ее домой и уложить в постель.

— Вот кто нам до зарезу нужен — это хороший костоправ, — сказал кузнец.

Не имея сил встать на ногу, Мари разглядывала свою вздувшуюся, полиловевшую ступню. Бизонтен смастерил ей костыль, иначе она не могла двигаться по хижине и заниматься стряпней. А через два дня нога совсем разболелась, даже колено; подмастерье решил спуститься к ближайшему дому и порасспросить тамошних жителей о костоправе. Сыровар, круглолицый, с румяной добродушной физиономией, сказал ему:

— В наших местах костоправа нету, зато у меня еще осталось несколько кочанов капусты, я тебе один дам. Приложишь припарку из листьев, и опухоль спадет.

Пока сыровар отвешивал сыр, Бизонтен заглянул в конюшню и увидел там не только коров, но и с десяток коз. Он вспомнил, что Мари часто поминает двух своих козочек, которые были у нее в Лявьейлуа. Она сокрушалась об их участи — то ли их угнали французы, то ли они погибли, бедняжки, во время пожара. Он с улыбкой обратился к сыровару:

— Конечно, твоя капуста вещь превосходная, но, как по-твоему, тот, у кого есть капуста, должен он или нет иметь козу?!

Сыровар скорчил неопределенную гримасу, потер ладонью подбородок и наконец спросил:

— К чему ты это говоришь?

— Говорю, что, если приведу домой козу, наша больная до того обрадуется, что наполовину выздоровеет, уж поверь мне.

Он рассказал о том, как сожгли ту деревню, где жила Мари, и как она убивается до сих пор. И о детишках ее тоже рассказал, и сыровар, который был славным малым, даже растрогался. Договорились о цене и за козу и за цепь, и Бизонтен отправился восвояси, счастливый тем, что сможет подарить другому радость. Мари была дома одна со своей малюткой Леонтиной, которая, присев у очага, баюкала куклу, сшитую ей матерью из старой шерстяной косынки. Открыв дверь, Бизонтен не вошел первым, а втолкнул в комнату козу, которая испуганно шарахнулась при виде горящего огня. Девочка ничуть не удивилась, зато Мари так и застыла от неожиданности, а подмастерье смущенно произнес:

— Я вам подружку привел.

— Но где же вы ее нашли?

— А я и не находил, это я вам в подарок. Чтобы вы поскорее поправились.

Так как перепуганная коза начала метаться по комнате, пришлось отвести ее в конюшню. Когда Бизонтен вернулся в дом, Мари сидела на краешке лежака. Он неуклюже встал перед ней и пытался отыскать в уме подходящие слова. Оба они были смущены. Однако внутренний голос подсказывал Бизонтену: «С чего это у тебя такой вид? Уж что-что, а насчет поорать и поболтать ты первый мастер, неужто ума совсем решился, что не знаешь, что сказать?»

Вытащив из мешка кочан, он стал объяснять Мари, как нужно хорошенько разбить колотушкой капустные листья, чтобы приготовить из них припарку. Под изумленным взглядом молодой женщины он сделал сам все, что положено. Наложив повязку на щиколотку Мари, он поднялся и буркнул:

— Вот и готово. Пойду к нашим в лес.

Он уже шагнул было к двери, но Мари вдруг окликнула его каким-то совсем другим, незнакомым ему голосом:

— Бизонтен… Мне хочется вас поблагодарить.

Он обернулся и увидел, что она поднялась с лежака и стоит, опершись на костыль. Он приблизился к ней.

— Только будьте поосторожнее с костылем.

— Можно мне вас поцеловать? — спросила Мари.

Он нагнулся. Она поцеловала его в обе щеки, но, когда он попытался привлечь ее к себе, она отшатнулась. И сказала, покраснев до ушей:

— Не мешало бы вам почаще бриться.

— Прошу прощения, — пробормотал он.

Мари снова присела на ложе. Их обоих охватило все то же смущение, но вдруг они разом расхохотались, потому что Леонтина, опершись на поленце как на костыль, начала бегать вокруг стола, прихрамывая на манер Мари и распевая во все горло:

— Кыль, кыль, мой костыль! Кыль, кыль, мой костыль!

Бизонтен сгреб девочку в охапку, расцеловал ее и обозвал болтушкой.

— Вот если будешь умницей, пока мама болеет, я тебе настоящую куклу смастерю.

Леонтина послушно вернулась на свое место у очага, куда Бизонтен подкинул дров, и, когда снова подошел к Мари, она спросила его взволнованным голосом:

— Вы помните Матье Гийона?

— Конечно же, возчика из Эгльпьера. Помню…

После короткого молчания Мари сказала еле слышно:

— Так вот, он с нами не из Лявьейлуа ехал.

— Я так и думал, — отозвался подмастерье. — Дети о нем ни разу не вспоминали. Откуда же тогда этот чертов парень взялся?

Мари снова смутилась. Возможно, раскаялась в своих словах. Но так как Бизонтен не отставал, она ответила уже шепотом и очень быстро:

— Он могильщик из Салена… Чумных хоронил… Я должна была вам это сказать.

Бизонтен выслушал ее рассказ о том, как этот человек присоединился к ним, и, когда она окончила свое повествование, он вздохнул.

— Я был уверен, что он нас оставил, потому что боялся навлечь на нас беду.

— А тогда зачем же он приходил? — спросила Мари.

Бизонтен вспомнил честный взгляд возчика. Вспомнил он также, что дважды новоприбывший пытался завести с ним задушевную беседу и что он сам, Бизонтен, старался этому помешать, не подозревая, о чем идет речь. Нет. Тогда Бизонтен считал, что здесь речь идет о какой-то тайне, одинаково касающейся и Гийона и Мари.

— Знаете ли, — начал он, — каждый из нас может поддаться минутной слабости, да вовремя спохватиться… Хочу только надеяться, что обратно в лес он не вернулся. Глупо было бы с его стороны шутки шутить со смертью. И так она всегда приходит слишком быстро.

Бизонтен подошел к столу. А все тот же внутренний голос, уже смягченный смехом, твердил ему: «Если я этого парня когда-нибудь найду, уж я позабочусь, чтоб ему было что в глотку влить». Эта мысль на минуту принесла с собой облегчение, но ему будто кто-то на ухо шепнул, что возчик из Эгльпьера пошел на смерть. «Что за глупость такая — вернуться во мрак, когда перед тобой дорога, ведущая к свету?»

Обернувшись к Мари, он сказал:

— Когда у человека в душе тайна, правда ведь, трудно ее при себе держать?

Мари чуточку смутилась, и Бизонтен поэтому поспешил добавить:

— Если мне какой человек по сердцу, так и тянет все ему выложить. Всем с ним поделиться. Так вот, я тоже сейчас вам одну тайну открою… Помните Мане, так это я самолично заставил его от нас уехать.

Он рассказал, как той ночью схлестнулся с толстяком, и добавил, с трудом выдавливая слова, застревавшие в горле:

— Так что вы видите, это я вроде бы в ответе за его смерть.

Слышалось только потрескивание дров в очаге да мурлыканье девчушки, снова взявшейся баюкать свою куклу; когда молчание стало чересчур тягостным, Бизонтен пробормотал:

— Рано или поздно должен был я об этом кому-нибудь рассказать, но рассказал только вам. Только вам одной, Мари.

26

Четверо мужчин продолжали работать в лесу. Да, да, четверо «мужчин», потому что Бизонтен окрестил малыша Жана Гроза Лесов из Франш-Конте. И дело спорилось, недаром оставалось совсем немного до конца холодов, а дни стояли короткие, хотя до краев наполненные трудами. Не желая терять зря драгоценного времени, они утрами, собираясь в лес, вместо обычного завтрака хлебали густую похлебку. Потом обихаживали лошадей и отправлялись на работу при первых проблесках зари. И трудились не разгибая спины до самой ночи. Дома они доделывали не доконченные Мари дела по хозяйству, потом ужинали сытно и сразу заваливались спать, сломленные усталостью. Очищенные от сучьев стволы они свозили на роспусках, запрягая Бовара в паре с трехлеткой кузнеца, крепкой и выносливой лошадкой по кличке Рыжуха. Пара и впрямь получилась не только работящей, но и сильной, чтобы преодолевать все неровности почвы, особенно в подлеске. На оставшуюся после угольщиков выжженную площадку мужчины аккуратно укладывали стволы. А сучья, срезанные с деревьев, они сносили в кучу к дороге вместе с хворостом, заготовленным Жаном и связанным дядюшкой Роша.

Каждый понедельник приезжал к ним мастер Жоттеран. Его приезда и обычно-то ждали с нетерпением, но сейчас они надеялись, больше, чем всегда, надеялись, что он привезет им весть о костоправе. И ожидание было недолгим. Не прошло и двух часов, как Жан крикнул:

— Смотрите-ка, смотрите! Вон его тележка.

Все бросились к уступу скалы, куда уже взобрался мальчуган. И верно, это оказалась тележка Жоттерана. Бизонтен дружески пожурил мальчугана:

— Чего это ты здесь делаешь, Гроза Лесов?

— Я услышал, как он кнутом хлопает, — гордо заявил Жан. — Разве бы иначе я бросил работу?

Обычно к хижине спускался один только Бизонтен, но, когда он уже шагнул на тропу, Пьер заметил:

— Да он не один.

Они всматривались, но за густой завесой кустарника не могли на таком расстоянии разглядеть лиц.

— Ладно, — сказал Бизонтен, — чую, что вас любопытство разбирает. Пойдемте-ка все вместе.

На месте остался только один кузнец.

— Ноги-то у меня немолодые, — заявил он. — Ежели гость захочет меня видеть, сообразит, где я. Но думается мне, что это не гость, а гостья, а раз так, она не уедет, прежде чем мы с ней не расцелуемся.

Бизонтену тоже подумалось, что это, может, приехала Ортанс, и он с трудом удержался, чтобы не броситься со всех ног по примеру Жана. Поэтому он пошел с Пьером, шагал не торопясь рядом с ним, а про себя думал: «С какой такой стати ты чуть не поскакал сломя голову, чтобы увидеть благовоспитанную барышню, которая на тебя и не глядит-то. Смотри, Бизонтен, слишком на нее не заглядывайся! Сам же знаешь, что каждый раз, как на нее поглядишь, кажется, будто ты прямо на солнышко смотришь!»

Они подошли как раз тогда, когда тележка остановилась у конюшни. Ортанс уже подхватила на руки Жана и открыла дверь в хижину. Мастер Жоттеран жестом остановил мужчин. Выражение лица у него было напряженное, взгляд хмурый. Он отвел их в сторону и сказал:

— Оставим их одних на минутку с Мари и детьми. — После мгновенного колебания он добавил полушепотом: — Тетку ее похоронили позавчера.

— У, черт! — присвистнул Бизонтен. — Бенуат д’Этернос померла?

— Да. Упала на пол как подкошенная. Когда хотела встать с постели. Ортанс и цирюльник были рядом. Мюре ей тут же кровь пустил, но у нее уже один бок совсем заледенел. А барышня ваша хоть бы слезинку пролила. По-моему, это хуже всего! Она попросилась приехать со мной сюда, я посоветовал ей захватить свои вещички! Пусть поживет несколько дней с Мари и со всеми вами, ей не так тяжело будет.

— Мы за ней приглядим, — пообещал Бизонтен. Он испытывал одновременно печаль и радость, которую всячески старался в себе подавить, радость глухую, какую-то дикарскую при мысли, что Ортанс снова с ними.

Они вошли в хижину. Пьер и Бизонтен поцеловали Ортанс, и губы ее сморщила улыбка — казалось, улыбка эта говорила: «Спасибо вам, вы все очень, очень хорошие, но чем же вы можете мне помочь?» Она осведомилась о кузнеце и заявила, что сейчас же сходит к нему. Они нарочно замешкались, чтобы пропустить ее вперед, но потом Жоттеран пожелал посмотреть, как идет рубка леса, и они пошли с ним.

Издали Бизонтен видел, как кузнец заключил девушку в свои объятия. А так как она была на голову выше его, подмастерье с трудом удержался от улыбки. Возвращаясь, Ортанс поравнялась с ними на дороге и бросила:

— Иду к Мари.

Глаза у нее неестественно блестели и веки покраснели. Мастер Жоттеран остановился, чтобы отдышаться, и, глядя вслед удаляющейся Ортанс, проговорил:

— Сами видите, какова она: встретилась с кузнецом, у которого она на глазах росла, не выдержала и заплакала.

Кузнец был сам на себя не похож, они сжали ему руки, и Бизонтен сказал:

— Хоть она и не ваша родня, но, поверьте, мы вас понимаем. Хорошо понимаем.

Подбородок старика задрожал, капельки пота выступили у него на лбу, он смахнул их тыльной стороной ладони и потихоньку от остальных утер глаза.

— Бедняжка Бенуат, — пробормотал он. — На четыре года моложе меня… А передала вам Ортанс, что она успела сказать, прежде чем отойти?

Они отрицательно покачали головой, и старик продолжал:

— Она сказала: «Я умру далеко от родного края». Вот и все, что она успела вымолвить. Сразу как сказала «далеко от родного края», так и испустила дух.

Бизонтен отвернулся, чтобы не видеть слез старика. Оттуда, где они сейчас стояли, открывался вид на бесконечную горную цепь, мягко спускавшуюся вниз, к склону холма, поросшего молодыми дубками и похожего отсюда на прилегшего у края небосвода рыжего зверя. Справа крохотный светящийся треугольник был как бы вставлен в рамку двух крутых косогоров. И Бизонтен был счастлив, увидев этот осколочек озера.

27

Ортанс самым внимательным образом осмотрела их помещение, которое Бизонтен обставил на манер их хижин в лесах Жу. Он догадался, что Ортанс как бы въяве увидела те времена, когда еще были живы ее дядя и тетка. Мастер Жоттеран уехал к вечеру, а мужчины все возились вблизи поляны, чтобы хоть чем-нибудь занять время до конца дня. А когда спустилась темень, все обитатели хижины уселись вокруг стола и в молчании поглядывали друг на друга. Наступила томительная минута, и Бизонтен почувствовал, что любой ценой ему необходимо нарушить эту тягостную тишину, найти нужные слова, любые слова, лишь бы помешать своим друзьям погрузиться мыслями в бездну печали. Тогда-то он решил действовать подобно тому ветру, что будоражит гладь озер и не дает глазу человеческому проникнуть в мрачные глубины, в царство теней. А он знал, что едва уляжется порыв ветра, как тут же вновь омрачится гладь озера, поэтому и завел он долгую речь. Он стал рассказывать о работе лесорубов, объяснять, как нужно отбирать для рубки подходящее дерево.

— Крепко дружу я с деревом. И деревья меня знают. Радуются, когда я прихожу. Поначалу-то они боялись. Ведь видят же, что у нас и топоры и ножи, и шепчутся промеж себя: «Вот они пришли, чтобы нас всех порубать». А теперь-то они поняли, что я ставлю метку на каждом дереве, которое может и в силах еще расти. А валим мы то, что трухлявое, что только землю зря отнимает у других. А кто слишком вытянулся, у того лишние ветви обрубаем, чтобы дать ему вторую жизнь. Те, что для дела, для стройки годятся, в рай, так сказать, попадают. Если бы мы их здесь в лесу оставили, они бы на корню сгнили и превратились бы в труху. Когда я с деревьями начинаю беседу вести, Пьер порой во весь голос хохочет, ну я его всякий раз останавливаю: не мешай, мол, мне слушать, что они мне отвечают.

— Я тоже, — вмешался Жан, — я тоже их слушаю. Знаешь, Ортанс, я целые кучи хвороста собираю. И зеленые ветки. Зеленые ветки в вязанки вязать — зиму славно прозимовать, а сухой валежник вязать — его и в очаг не стоит бросать.

— Так-то оно так, — заметил Пьер, — только потрудись мне за перевозку уплатить, я ведь твой хворост возил, значит, тебе это недешево обойдется.

Началась перепалка, и даже Ортанс улыбнулась. Она как раз готовилась сменить Мари повязку, и Бизонтен сказал:

— Вы сами теперь видите, Мари. Бедняжка Бенуат уже на небесах. И это она послала нам помощь в ту самую минуту, когда нам была в том большая нужда.

— Не говорите так, — остановила его Мари. — А то выходит, что господь бог призвал ее к себе, потому что нам была нужна помощь барышни Ортанс…

Ортанс не дала ей закончить.

— Ну и что? — бросила она. — Если это и так, неужели вы хоть на минуту могли подумать, будто я на вас сержусь? Если бог взял ее, значит, так и было ей суждено. Разве Бизонтен нам только что не рассказывал, что он рубит старые деревья, чтобы дать им вечную жизнь и чтобы молодые могли расти? Конечно, господь избавил тетю от долгих мучений. Единственно, что огорчает нас, — это что останки ее не покоятся в нашем родном Франш-Конте. Но душа ее уже воссоединилась с душой дяди в том мире, где нет ни границ, ни рубежей.

Бизонтена восхищало спокойствие Ортанс. Порой в душе он упрекал ее за холодность — не холодность то была, а ясность и твердость. Она принадлежала к числу тех, кто умеет сдержать слезы, размягчающие души, дабы сохранить силы шагать по жизни. Приложив размятые капустные листья к ноге Мари, сделав ей повязку, она выпрямилась и сказала:

— Помяните тетю в своих молитвах. И не только ради нее, но и ради вас самих. А я нынче вечером попрошу небеса поскорее прислать этого странствующего костоправа, о котором рассказывал мастер Жоттеран.

И жизнь продолжалась, но с присутствием Ортанс все как-то становилось более легким.

— Эта барышня все на свете знает, — восхищенно твердил Бизонтен.

И старик кузнец, подтверждая его слова, бросал временами работу и рассказывал своим друзьям о бывшей их жизни в Конте. В присутствии Ортанс никто ни разу не упомянул о смерти Бенуат, но, когда мужчины были одни в лесу, кузнец, случалось, заводил о ней разговор:

— Как подумаю я о том, что и эшевена, и бедняжку Бенуат не похоронят в их селении, не поставят им надгробье, прямо сердце у меня заходится! Все мы перемрем вдали от родного дома. Да, черт побери! Война от человека до самой его смерти не отстанет, по пятам ходит. Мало ей, что жизни нас лишает, ей еще нужно наш вечный покой отравить! А наш бедняга цирюльник, совсем один в этом огромном доме!

Бизонтен не прерывал его разглагольствования, и старик, ворча про себя, брался за работу. Брался потому, что вся его жизнь была работой, и неудивительно, что она кончится только с его последним вздохом.

Ортанс вела весь дом и, окончив дела, играла с Леонтиной, а иногда даже приходила с ней в лес, где трудились мужчины. Вместе с малышкой она собирала сучья. И смех Леонтины звенел так чисто, как весенний ручеек среди зимнего бесцветно-серого леса.

Дня четыре стояла сухая, ясная погода, потом как-то утром с запада затянуло весь небосвод.

— А это значит, — сказал кузнец, — нынче ночью снегопад будет.

И первые снежинки уже к вечеру стали медленно опускаться на землю. Ветер совсем утих. Снег кружил в воздухе. Сначала падали первые робкие хлопья, потом вдруг хляби небесные разверзлись, и пришлось кончать работу. Когда лесорубы вышли на поляну, она уже вся была белая, горизонт исчез в сером мареве, и в этом мареве деревья казались какой-то колышущейся завесой. Когда совсем стемнело и Пьер с Бизонтеном пошли доить козу и задать корм лошадям, снега уже навалило чуть не по колено, и в конюшне поэтому было как-то особенно тепло.

— Вот видишь, — заметил Пьер, — здесь, в этом тепле, еще сильнее зимним духом пахнет, чем даже от сугробов.

Не успел он закончить фразу, как где-то очень далеко послышался еле различимый волчий вой.

— Верно ты говоришь, — согласился Бизонтен, — ежели волки сюда к нам в низину придут, значит, уж наверняка зима вернулась.

Весь вечер шел разговор о снеге, зиме и волках, и у каждого нашлась своя история. И Бизонтен столько наслушался других и столько сам наболтал, перед тем как лег спать, что, когда сквозь первый сон услышал голос Ортанс, он решил, что все еще во власти сновидений, навеянных вечерней беседой.

— Да проснитесь же вы!.. Разве вы ничего не слышите? Совсем ничего не слышите?

Два больших грабовых полена, которые они, отходя ко сну, подкинули в очаг, еще горели жарким пламенем, и Бизонтен сообразил, что спал он не больше часа. Ортанс уже вскочила на ноги. Кузнец стоял посреди комнаты и спрашивал:

— А что такое случилось?

— Помолчите и слушайте, — сурово бросила Ортанс.

Все замолкли, даже шевелиться перестали, чтобы, чего доброго, не скрипнула доска. Ночной мрак доносил к ним крики. Слабый женский, а может, и детский голос, собачий лай и еще какой-то вроде бы лай, только пронзительнее и заунывнее.

— Волки! — воскликнул кузнец. — Тут уж не ошибешься. Напали на кого-то.

Пока мужчины и Ортанс наспех одевались, Мари, сидя на краю топчана, молила их:

— Не надо, не надо. Все не уходите. Не бросайте меня одну!

— Дядюшка Роша с вами останется, — успокоил ее Бизонтен.

— Как бы не так, как это я здесь останусь! — разъярился кузнец. — Ей-то чего бояться? Дверь-то она за нами запрет.

— Но ведь вы можете легко сломать ногу в такой темени, нечего вам бегать по снегу, — сказал Бизонтен.

— Отстань ты от меня, приставала! — крикнул старик. — Что хочу, то и делаю.

— Скорее, скорее, — торопила Ортанс. — Там беда.

Она открыла дверь, и сразу стало слышно, как разыгрывается вдали страшная битва. В комнату ворвался ледяной ветер.

— Снег перестал, — произнес Пьер.

— Факелы! — крикнул Бизонтен.

Пьер сунул в пылающий очаг два заранее приготовленных факела, и их смоляные острия сразу занялись. Тем временем Ортанс успела зажечь два фонаря. Но так как Мари все умоляла ее остаться и не уходить, девушка бросила ей:

— А ну храбрее, Мари! Подумайте, ведь там люди в опасности. Чем больше нас туда пойдет, тем легче нам будет справиться с волками.

Малютка Леонтина даже не пошелохнулась, но Жан проснулся, и мать прижала его к себе.

— Вот видите, Мари, — с порога крикнула Ортанс, — при вас остался мужчина, так что вы под надежной защитой. И не просто мужчина, а сам Жан Гроза Лесов!

28

Едва за ними захлопнулась дверь, их плотно обступила мгла, против которой были бессильны и факелы, и фонари. Мгла эта вобрала в себя всю тьму и всю тишину. Свежий снег скрипел под ногами. Его навалило столько, что он доходил до колен, и тягостной мукой было пробираться вперед. Они не успели обмотать ноги тряпками, и поэтому Бизонтен уже через минуту почувствовал, что его худые башмаки полны воды. С первых же шагов тройка молодых, шагавших быстрее, оторвалась от старика кузнеца. Бизонтен обернулся и крикнул ему:

— Идите домой, Роша. Это вам не по летам!

Ответа он не разобрал, но при свете фонаря разглядел, что старик упрямо плетется за ними. Впереди шел Бизонтен, с трудом выдирая из снега свои длинные ножищи. Он размахивал факелом, который держал в левой руке, а в правой сжимал копье, которое сделал себе еще в лесах Жу как раз на случай встречи с волками. Пьер нес фонарь и топор с длинным топорищем. Ортанс достался второй факел и топорик подмастерья.

Там, вдали, собака отчаянно выла. Очевидно, на нее напали волки. Доносилось испуганное конское ржанье и чьи-то крики, но голос был слабый.

— Там ребенок! — крикнула Ортанс.

И впрямь, слышался и еще один голос, напоминавший голос ребенка.

Сколько раз они чуть не падали, но казалось, что некая сила пришла им в ту ночь на помощь, и сила эта, рожденная лесом и зимой, вела их вперед. Вскоре из всего этого гомона поднялся голос мужчины:

— Сюда… Скорее! Скорее!

И они различили трепетно дрожащий огонек. Прибавили ходу, стараясь быстрее выбраться на дорогу, где шагах в двадцати от них разыгрывалась страшная драма. При жалком свете фонаря, висевшего над повозкой, Бизонтен заметил какие-то мятущиеся тени. И когда свет от факела прорезал тьму и он подошел поближе, он ясно увидел, как отпрыгнули и исчезли в кустах три здоровенных волка. А там за деревьями мелькали еще другие. Какой-то человек стоял, прислонившись к легкой повозке. В правой руке у него был сломанный кнут, а левой он судорожно сжимал поводья, пытаясь успокоить лошадь. Бизонтен бросился в кусты, где скрылись волки, но опоздал, копье вонзилось в снег, и на его белизне явственно виднелись совсем еще свежие следы волчьих лап с длинными когтями.

— Тут был матерый волк, два молодых волчонка и волчица, — заметил Пьер, который умел, бросив даже беглый взгляд, прочесть любые следы, оставленные в лесу.

Ортанс подошла к незнакомцу.

— Не нужно держать лошадь так крепко, — сказала она. — Волки теперь не придут.

Пьер занялся лошадью, которую ласково уговаривал незнакомец, называя ее Пастушкой. Сам он был невысокий, тонкокостный, лицо у него было худое, заросшее густой бородой, а светлые глаза странно блестели в пламени факелов. Отпустив уздечку, он бросился к собаке, которая ковыляла на трех ногах, оставляя за собой кровавые следы.

— Милый ты мой Шакал, — говорил он, — ты нас спас… Милый мой… Ничего, я тебя вылечу.

Теперь, когда он стал говорить тише, в его сдержанном голосе слышались теплые нотки. Казалось даже, что голос его идет как бы из какой-то бездны и ему отвечает нежнейшее эхо. Ортанс взобралась на оглоблю и обратилась к тому, кто находился внутри повозки.

— Все кончено, успокойтесь. Все кончено, — повторяла она.

В повозке рыдали. Незнакомец взял собаку на руки и положил в повозку, а Ортанс спрыгнула на землю, чтобы не мешать мужчинам запрягать лошадь. Тут подошел, еле переводя дыхание, дядюшка Роша. Незнакомец вылез из повозки и сказал, увидев старика:

— Господи, сколько я вам хлопот причинил, бедные вы мои!

— Вы-то сами не ранены? — спросил Бизонтен.

— Нет, но вы вовремя подоспели. Хорошо еще собака с волками сцепилась, да и фонарь у меня горел. Никогда я не видел так близко живых волков, страшное это зрелище. У старого волка была прямо-таки грива, и стояла дыбом.

— Садитесь в повозку, — посоветовал Пьер. — Я займусь вашей лошадкой.

— Нет, не надо, придется повозку толкать.

— Садитесь, садитесь, — приказал Бизонтен, — вы и без того еле на ногах держитесь.

— И побыстрее, — добавил Пьер. — Вашу кобылку тоже волки подрали.

— Бедняжка, — вздохнул незнакомец, — это они на нее сначала набросились, пока собака не выскочила из повозки.

Пьер взял вожжи. Бизонтен с факелом пошел впереди, Ортанс замыкала шествие, а кузнец присел на задок повозки.

Снегу навалило так много, что продвигаться вперед было трудно, и то и дело приходилось вытаскивать проваливавшиеся в сугробы колеса. Дядюшка Роша с незнакомцем тоже вышли из повозки, чтобы легче было ее толкать.

— Я бы сходил за нашей лошадью и припряг ее, — сказал Пьер, — да покудова я буду спускаться, а потом снова подыматься, мы уже успеем добраться до места.

И впрямь добрались они довольно быстро. У дверей хижины незнакомец осмотрел еще раз свою кобылу при свете фонаря, который поднес поближе Пьер.

— Ничего серьезного, — с облегчением вздохнул он.

— Давайте отведем ее в конюшню.

— Разве у вас лошади есть?

— Есть.

— Тогда отвяжите их. Всю ночь они будут зализывать ее рану, и к утру все как рукой снимет.

Пьер отвел кобылку в конюшню, а Ортанс и Бизонтен предложили незнакомцу войти в дом, но он сначала подошел к повозке, чтобы помочь выйти из нее тому, кто там так горько плакал. Сошла на землю и девочка-подросток лет пятнадцати, судорожно цеплявшаяся за плащ своего спутника. Бизонтен подхватил на руки собаку, а Ортанс малышку примерно лет трех, которая, казалось, совсем онемела от пережитых страхов.

Мари встретила их у камелька, куда она подбросила хворосту. Высокие языки пламени ярко освещали все помещение.

Увидев, что Мари опирается на костыль, незнакомец спросил:

— Что с вами случилось, вы ранены?

За Мари ответил Бизонтен:

— Да нет, лодыжку себе подвернула.

— Это мы сейчас разберемся. Ложитесь, ложитесь, миленькая.

Мари вернулась на свой лежак. Незнакомец примостился у камелька и, покачивая на коленях малютку, приговаривал что-то, будто выпевая каждое слово, обволакивая его мягкой и нежной, как бархат, музыкой.

— Тише, тише, дитя мое… Сокровище мира. Кладезь жизни. Чудо из чудес… Тише, тише, дружок, сейчас мы заснем.

Ребенок успокоился, незнакомец приблизился к Мари и положил ей его на руки, добавив:

— Возьмите ее, ведь вы, конечно, тоже мать. Возьмите ее. Как и все мамы, вы чувствуете себя матерью всех младенцев, жаждущих любви.

Мари с нежностью приняла ребенка и стала его укачивать, приговаривая «баюшки-баю», стараясь качать в том же ритме, что и незнакомец.

Ортанс пристроила девочку рядом с Леонтиной. Незнакомец опустился на колени, воздев вверх белые и худые руки, похожие на два ломких длинных листочка, проговорил:

— Господи, как прекрасно это гнездо, этот выводок жизни! И подумать только, что мужчины убивают детей других мужчин! И подумать только, что женщины морят голодом детей других женщин!

Впервые Бизонтен слышал такие речи и такой голос. Однако он различил в интонациях этого голоса отзвук их наречья, наречья Франш-Конте, и ему почудилось, что и мелодия этих слов и сам напев их ему знакомы. А их гость продолжал:

— Господи! Где же муки твои? Где же найти следы твоего бесконечного крестного пути в сей юдоли ненависти и гнева?

А его спутница, девочка лет пятнадцати, все еще цеплялась за край его дорожного плаща. Он снял его тогда и протянул девочке со словами:

— Ну, ну, Клодия, раненая птичка, сейчас тебе нечего бояться. Дай-ка я займусь нашим Шакалом.

Глаза его по-прежнему блестели. Мягким движением руки он усадил девочку на лежак, потом подошел к кузнецу и Бизонтену, которые уложили собаку перед камельком и осматривали ее. Незнакомец опустился на колени рядом с ними.

— Можно мне немножко теплой воды?

Ортанс зачерпнула воды из котла на ножках, который всегда стоял, наполненный водой, у самого очага, но тут незнакомец попросил Пьера посветить ему фонарем, потому что ему надо пошарить в своей повозке. Он вернулся с холщовым мешком, откуда вынул корпию, полоски белой ткани и стеклянный пузырек, наполненный какой-то жидкостью, блеснувшей при свете пламени голубым. Потом стал промывать раны собаке, которая тихонько повизгивала. И с ней он говорил так же, как раньше с малюткой:

— Тихонько, тихонько, мой красавец. Тихонько, мой Шакал… Ты храбрый… Ты бесстрашный… Ты спас нашу лошадку… Ты всех нас спас. Так-то, мой красавец Шакал… И я тоже, я тебя спасу.

Он выпрямился во весь рост и проговорил вполголоса, как бы боясь, что пациент его услышит:

— У него лапа сломана. Кости наружу вылезли. Я сделаю ему перевязку, но завтра, возможно, придется ему лапу отрезать.

Затем он смешал беловатую мазь с теплой золой, добавил немножко воды, окунул в этот состав кусок полотна и обмотал им сломанную лапу. А сверху завязал примочку длинным куском белой ткани.

— Сейчас пойдем со мной в повозку.

— Да нет же, — отозвался Бизонтен, — вы все здесь останетесь. Как-нибудь устроимся.

— Ни за что, — возразил незнакомец. — Все в порядке. Вот только детей я у вас оставлю. А завтра поговорим.

Едва он успел взять свою собаку на руки, как черноглазая девочка-подросток, притаившаяся до того в уголку, бросилась к нему:

— Я тоже с вами пойду, — пробормотала она.

— Ну конечно же, — ответил он. — Конечно же, ты пойдешь со мной… Не бойся ничего. Господи боже мой, ты же сама знаешь, Клодия, что я тебя никогда не оставлю!

Когда незнакомец объявил о своем намерении ночевать в повозке, никто не решился ему возразить, так властно прозвучал его голос. Но тут Ортанс не выдержала:

— Ни за что мы не позволим вам ночевать во дворе. Маленьких мы положим вместе, а я…

— Я пойду на конюшню, — прервал ее Пьер. — Все равно я там собирался переночевать. Не нравится мне, когда непривязанных лошадей на ночь оставляют одних, да к тому же они к новенькой еще не привыкли, не знают ее.

Бизонтен собрался пойти за компанию с Пьером, но тот отклонил его предложение своим обычным спокойным и твердым тоном, невольно внушавшим уважение. Но при этом он улыбался, так что на него никто не обижался. Сдвинули лежаки, и все получилось как нельзя лучше. Незнакомец согласился остаться, поблагодарил за приют, но, вдруг спохватившись, воскликнул:

— Господи, да я совсем голову потерял! Совсем забыл о вашей бедной лодыжке. Каким же скверным лекарем я теперь стал!

Он осторожно подвинул собаку поближе к очагу, потом подошел к Мари, взял из ее рук ребенка и пристроил на лежаке вместе с другими спящими детьми.

— Теперь она сладко уснула, — заметил лекарь. — Да и весь этот выводок уже в стране ребяческих грез, где все так радостно и светло.

И он взглянул на маленького Жана, лежащего на самом краю лежака: мальчик уже спал крепким сном.

Незнакомец снова подошел к Мари, встал перед ней на левое колено. Затем показал на правое колено и произнес:

— Положите сюда вашу ногу, только не сгибайте. Вот так. Надо снять повязку, слишком она тугая. Да и нужно ли оставлять ее на ночь? Ясно, не нужно.

Какими-то на редкость быстрыми, но в то же время точными движениями он размотал повязку и положил ее на лежак. Гибкие его пальцы ощупывали лодыжку, легко касались ее, порхали над ней, ласково поглаживали ступню и икру. Наконец его палец нащупал болевую точку.

— Здесь? — спросил он.

Он нажал чуть сильнее, и Мари почувствовала боль.

— Да… да… здесь, — подтвердила она.

Когда целитель сжал ее лодыжку обеими руками, Мари отдернула ногу.

— Нет, не надо. Не шевелитесь. Больно вам не будет, вот сами увидите. Совсем, совсем не больно.

Он теперь повернулся к Мари боком, опустился на оба колена. Правой рукой он обхватил лодыжку, большим пальцем прижав больное место. И заговорил тем же голосом, каким только что говорил с ребенком и собакой:

— Тише, тише, моя милая… Не напрягайтесь. Расслабьтесь… Расслабьтесь… Расслабьтесь…

Обеими руками Мари вцепилась в край лежака. Но постепенно она вся как-то осела, и руки ее разжались. Незнакомец легонько повернул ее ступню раз, другой, третий и под конец повернул со всей силой, а большим пальцем правой руки все нажимал на болезненную точку. Потом он отпустил ее ногу и выпрямился.

— Поставьте ногу на пол, — сказал он.

Мари повиновалась. Сделала шаг и воскликнула:

— Да мне теперь совсем не больно.

— Ну и хорошо, спите спокойно, дорогое дитя, — сказал лекарь. — А завтра вы и думать забудете о больной лодыжке.

Он поднял на руки собаку и пристроил ее на лежак, куда Ортанс уложила маленькую спутницу, оглядывавшуюся вокруг как испуганная птичка.

— Вот видишь, дорогая Клодия, — проговорил он, — раз с тобой рядом наш Шакал, тебе нечего бояться. Да и я здесь. Совсем рядом. И поверь мне, завтра утром на снегу заиграет яркое солнышко. Светозарная красавица зима сродни зимам твоих родных краев.

29

С первой же минуты, как незнакомец поднял на него глаза, Бизонтен почувствовал себя пленником этого взгляда, и это пришлось ему не по душе. Он боялся себе признаться, что с тех пор, как они покинули Шапуа, он нередко попадал под влияние Ортанс, особенно когда она устремляла на него свой властный, чуточку жесткий и гордый взгляд, похожий на взгляд ястреба или орла. Но то была Ортанс, во всем очаровании своей силы, своей суровой красоты, и красота эта вопреки вашей воле околдовывала вас. Но у этого чужака взгляд был какой-то до странности прозрачный. Пожалуй, даже чем-то схожий со взглядом Ортанс, но схожий как утренняя заря с вечерним светом. Пусть эти оттенки были недостаточно определенными, но они существовали, обмануться было нельзя. Прозрачные глаза Ортанс всегда отражали все ее чувства, открыто и недвусмысленно. Гнев или дружелюбие, радость или печаль. А прозрачные глаза чужака были как те бездонные воды, в глубине которых не различишь ни четких форм, ни цвета. Надо сказать, что Бизонтен, по крайней мере в течение двух часов видел в глазах незнакомца в основном лишь отблеск факелов и огня в очаге. И страх также, и еще что-то в одно и то же время схожее с нечеловеческой болью и с бескрайней любовью. Когда в этом взгляде играло пламя горящих поленьев, невольно казалось, что он сродни вечерним огням, просачивающимся сквозь туман, стоящий над озером. Лицо у незнакомца было тонкое, худое, но не угловатое, а длинный орлиный нос не придавал ему сурового выражения. Когда он снял свою лохматую шапку, низко натянутую на лоб и уши, его белокурые волосы, прошитые ниточками седины, волной взметнулись над его черепом, словно поднятые изнутри порывом ветра.

На миг воцарилось молчание. Молчание, еще скованное воспоминаниями о пережитом волнении. В очаге дотлевали придавленные тяжестью огромного пня, еще не объятого пламенем, готовые рассыпаться огненные головешки. Они то и дело выстреливали, выбрасывая крохотные язычки пламени в широкий просвет меж почерневших кругляков. Изредка искорки уносило даже под стол, где они медленно умирали, превращаясь на земляном полу в серые хлопья золы.

Странная тишина обволокла эту комнату, хотя в ней находилось пятеро взрослых и четверо детей. Бизонтен сам не знал, как ему разобраться во всем происходящем, поскольку здесь была эта девочка без возраста с глазами испуганной птички.

И кем мог быть этот заговоривший вдруг человек?

— Я тоже из Конте… Завтра мы с вами побеседуем.

На дверь наваливалась снежная тишина. Она и сюда проникала. Обволакивала все, пригибала долу, потом насылала зябкий сон.

Наутро первым проснулся Бизонтен. Помешал кочергой угли и кинул в очаг вязанку хвороста, но хворост не сразу решил разгореться: сначала дымил, потом вяло трещал и вдруг вспыхнул разом. Кузнец и незнакомец тоже встали, за ними Ортанс. Когда Мари села на край лежака, все уставились на нее. А она никак не решалась спустить ногу на пол, и тогда лекарь осмотрел ее лодыжку и сказал:

— Опухоли нет, можете ходить, только не помногу. Через два дня все совсем пройдет.

Мари поднялась, улыбнулась и шагнула к очагу.

— Да у меня ничего и не болит, — сказала она. — Благодарю вас.

— Вы только подумайте, — проговорил лекарь, оглядывая всех присутствующих, — да кто же кого должен благодарить? Вы ведь нас спасли.

Он подошел к лежаку, где спала девочка, эта испуганная птичка, потом погладил собаку, которая так всю ночь и не пошевелилась. В ответ на ласку пес потихоньку взвизгнул, очевидно тоже благодарил, как Мари, и лизнул руку хозяину.

— И ты, ты тоже меня благодаришь, — сказал незнакомец. — Добрый мой Шакал. Ты чуть было не погиб, защищая нас. Давай-ка я вынесу тебя на минутку в конюшню. Тебе нужно прогуляться, а я ведь знаю, что ты ни за что ничего здесь не сделаешь. А лапой я потом займусь.

Бизонтен открыл дверь и с порога смотрел вслед человеку, несшему на руках собаку. Брезжил день, серый и печальный под низко нависшими тучами, чреватыми снегом. Плотничий подмастерье закрыл дверь, и все замолчали, прислушиваясь к тишине. Но когда за перегородкой, в конюшне, они услышали разговор чужака с Пьером, беседовавших вполголоса, Бизонтен спросил:

— А кто же он такой?

— Этот человек не такой, как другие, — отозвался кузнец.

— Верно, — подтвердила Ортанс. — Он так на вас смотрит, да и голос у него…

Подойдя к Мари, она спросила:

— Он тебя и впрямь вылечил?

Мари повертела ногой, потом встала и без костыля, без посторонней помощи обошла вокруг стола. Остальные не спускали с нее глаз.

— Ну и дела, — заметил кузнец.

— Я только помню, что у меня нога раньше болела, — объяснила Мари.

Всеобщее восхищение незнакомцем чуточку раздражало Бизонтена, и он ворчливо заявил:

— Просто он у костоправов всяких штучек набрался, вот и все! Есть, кроме него, и другие костоправы.

Незнакомец и Пьер вернулись в комнату. Лекарь положил пса перед очагом и стал разматывать повязку. И одновременно разговаривал с Шакалом все тем же своим удивительным голосом, и слова эти порхали вокруг вас так же, как порхали его белые руки вокруг раненого пса.

— Не думаю, что тебе придется лапу отрезать, — говорил он. — Но возможно, нога у тебя не будет сгибаться. — Он погладил собаку и слабо усмехнулся. — На трех лапах будешь прыгать, бедный мой дружочек. Но ведь я-то хожу на двух, и ничего. — Он выпрямился и озабоченно добавил: — Ваши обе лошади хорошо ухаживали за больной подружкой, но все равно рана еще не зажила. Вообще-то, дело идет не слишком ладно, и боюсь, что еще два-три дня ее запрягать будет нельзя.

Видимо, это его тревожило. Он отошел от очага, протянул было вперед руки, но замер. Бизонтен обратился к нему с вопросом:

— Вы так торопитесь уехать?

Этот вопрос, казалось, оторвал незнакомца от мечтаний. Но ответил он не сразу:

— Тороплюсь? Да нет. Я никуда не еду. Я бегу. Бегу от войны, от ненависти, горя. Единственное мое желание — спасти свою малолетку. Спасти эту несчастную девочку… Раненых моих ягняток… Боже мой, какое же это горе!

С каждым вновь произносимым словом лицо его преображалось. Теперь он не глядел на них. Взгляд его блуждал в каких-то неведомых краях вселенной. Он снова замолк, снова застыл как изваяние, и никто из слушавших его не решился вымолвить ни слова, даже переступить с ноги на ногу. Не спуская с него глаз, Бизонтен старался понять, что освещает комнату: пламя очага или взгляд незнакомца. И вдруг, словно подхваченный какой-то неведомой силой, против которой он был бессилен, незнакомец сдвинулся с места, зашагал, заговорил.

Звать его Александр Блондель. Сам он из Лон-ле-Сонье. В 1636 году он в числе первых внес в казну 100 000 экю, деньги собирали чиновные люди Франш-Конте, дабы их край мог противостоять угрозе французской армии. Он так поступил, ибо он добрый сын Франш-Конте, страстно любящий свою родину, и он поверил тем, кто так красноречиво говорил о защите их родной земли. В августе того же года пришел с двумя сотнями солдат господин де Лезей, их защитник. А затем полковник Гу — это уже в ноябре было, — он привел еще солдат, которых приходилось кормить, ставить на постой, платить им жалованье, а главное — поить да поить. А потом подошли еще новые солдаты, и с этих-то «защитников» и пошли все беды. Он вспоминал о битвах при Сент-Аньесе в 1637 году и о великом множестве раненых, которых он выхаживал.

— Я ведь лекарь, стало быть, сами понимаете, — говорил он, — я лечу. Лечу всех, кто страждет. А страждущих сотни. В каждом доме. Многие жители отказывались принимать раненых, приходилось силой их принуждать к этому. Люди сердились на солдат за то, что они разрушили наш город, заявляя, что, мол, так легче его защитить, а сами не желали пальцем пошевелить, чтобы спасти жителей… Боже мой, какова низость человеческая! В какой грязи может утонуть душа людская!

Он сам был свидетелем того, как по приказу защитников подожгли пригороды, и это ничему не помогло. Словом, битва была проиграна. Вошли французские войска и потребовали уплаты 80 000 экю, а где было их взять в разрушенном и разграбленном городе.

— Я видел, как богатых горожан брали в качестве пленных, а бедных просто убивали. И повсюду грабеж. И поджоги. Я отвез жену и сына в горы над Ревиньи. И вернулся в город после ухода французов. Мы считали, что все уже кончено, но тут другие жители Франш-Конте, простые селяне, с которыми мы постоянно сталкивались на рынке, пришли сюда, чтобы закончить начатое французами. Я это видел, друзья мои. Я, я собственными глазами видел все это… Ту малость, что оставил после себя неприятель, растащили окрестные жители… Я видел все это, видел… Клянусь вам.

Он вдруг замолчал, как будто сразу ослабел, и бессильно опустился на скамью. Локоть поставил на край стола, обхватил ладонями голову и сидел неподвижно, глядя в огонь.

А слушатели не смели шелохнуться. Блондель молчал, но слова его рассказа были еще здесь, живые, весомые. Он как бы воочию дал им увидеть тот город с его развалинами, и огонь пожарищ оставил здесь, в хижине, свое страшное зловоние, которое и им тоже приходилось так часто вдыхать.

Ортанс осторожно подошла к очагу и бесшумно подложила несколько поленьев. За ней и Мари поднялась с лежанки, чтобы помочь ей сварить похлебку. Несколько раз Бизонтен встречался взглядом с Блонделем, но у него было такое ощущение, будто тот его и не видит вовсе. Взгляд лекаря проходил сквозь него, как сквозь стекло, и устремлялся в иные края, куда-то в бесконечную даль, в неведомые страны, доступные лишь его взору.

Но внезапно он снова вернулся на землю. Встряхнулся, как бы желая отогнать от себя страшный кошмар, и начал:

— Я чудовище эгоизма. Все время говорю только о себе, даже не спросил, откуда вы пришли и что вам самим пришлось претерпеть.

За всех ответила Ортанс:

— О, нам-то, нам еще повезло, мы сумели вовремя скрыться и найти здесь людей, которые нам помогли. А это уже немало.

Она поведала незнакомцу историю их путешествия. Время от времени она замолкала, чтобы подмастерье мог добавить кое-какие подробности, касающиеся их работы здесь. И это он рассказал о смерти Бенуат и о том, как Ортанс снова оказалась с ними. Когда рассказ был окончен, похлебка уже была готова, и Мари, расставив миски на столе, сказала:

— Пора будить детей.

— Подождите пока, — проговорил Блондель, подняв руку.

Его потускневший взгляд, от которого даже черты лица незнакомца как-то странно изменились, встревожил Бизонтена. Блондель быстро проговорил глухим голосом:

— Вы должны знать все, что касается этой девочки. Звать ее Клодия Жанэн. Ей шестнадцать с половиной лет. Она крестьяночка из Фруадфонтэна, знаете, это в долине Мьежа.

— Знаем, — отозвался Пьер. — Через долину Мьежа мы не раз проезжали.

— И вы видели, что это — пустыня. Земля, где не осталось ничего, только изредка пройдет стадо. Там, на этой земле, вороны, волки, лисы, рыси, а может быть, даже медведи вовсю пировали, лакомясь трупами жителей Конте, но теперь и звери оставили этот край, потому что нечем больше там поживиться.

Он остановился, проглотил слюну, потом снова начал, понизив голос:

— Так вот, эта девочка из того края. Родители ее пропали, я не сумел даже узнать, когда именно это произошло, не узнал я также, почему она очутилась в Нозруа. Искала, где укрыться, как затравленный звереныш. Там она и пробыла до того часа, когда налетели французы, или немцы, или шведы — этого никто не знает — и угнали всех жителей. И это бедное дитя в их числе… Изнасиловали… Изнасиловала солдатня, а сколько их было… Она была без сознания… Ее бросили умирать. Когда ее обнаружили жители Франш-Конте, ее снова изнасиловали.

Голос его прервался. В его глазах, неотрывно глядевших в огонь очага, словно отражалось все зло мира.

— Ну вот, я нашел ее у одних бедняков, которые хоть как-то ухаживали за ней… Она была беременна… И такая хрупкая… Хрупкая, как птенчик… Я хочу, чтобы вы все знали и были особенно внимательны к ней. Достаточно порой одного неудачного слова, чтобы растравить ее рану.

И так как обе женщины подошли к лежакам, намереваясь разбудить детей, он последовал за ними, чтобы еще раз наглядеться на красу их безгрешного сна.

30

Так как при такой погоде было просто немыслимо ни валить деревья, ни обрубать сучья, мужчины отправились в лес, намереваясь свезти вниз бревна, сложенные на лесосеке. Впервые с тех пор, как они поселились здесь, Жан попросился остаться дома. Когда Пьер, кузнец и Бизонтен направились к конюшне, подмастерье не удержался от замечания:

— Перед этим лекарем наш Жан все равно как кролик перед змеей. Не нравится мне это.

Его спутники дружно промолчали, и Бизонтену подумалось, уж не околдовал ли и их тоже этот незнакомец. Он украдкой наблюдал за обеими женщинами, и его отчасти раздражало то, с каким вниманием Мари впивает каждое слово лекаря из Франш-Конте. Труднее было догадаться, что думает о нем Ортанс, но казалось, минутами она тоже испытывает на себе тревожащее могущество этого взгляда и этого голоса.

Мужчины вывели Бовара и Рыжуху из конюшни, где было так приятно и тепло после мороза.

— Попробуем тащить бревна по снегу. Благо сегодня скользко. Незачем брать роспуски.

Приходилось им нелегко — снег плотным слоем облепил стволы. Над лесом ползли тяжелые серые тучи, грозившие снегопадом. Напрасно Бизонтен надеялся углядеть хоть кусочек озера. Хорошо еще, что ему с трудом удалось обнаружить на этом словно вымазанном сажей небосклоне, где и свежий-то снег казался грязным, узенькую полоску холмов. Лишь сосняк выделялся черным нерушимым пятном на фоне этой вселенной, как бы сотканной из ватных хлопьев. Прикрепляя к бревнам железные скобы, а цепи к упряжке, Бизонтен неотрывно думал о лекаре и об его рассказах. Что-то влекло его к этому человеку, наглядевшемуся на столько людских страданий, а вот, однако, видимо, до сих пор не притерпелась к чужому горю его чувствительная душа. Влекло все, но к влечению этому примешивалось что-то, в чем он и сам не умел разобраться и что сдерживало чувство симпатии, которому Бизонтен не давал вырваться наружу. «Может, потому, что он лучше тебя?.. Может, потому, что наделен большей властью над людьми? Больше у него силы во взоре? А может, потому, что говорит он иным языком, а мне этого не дано? Может, потому, что ты-то и слов таких отыскать не можешь?»

Они сделали три ездки, и, так как лошади совсем вспотели, Бизонтен предложил:

— Хватит на сегодняшнее утро. Животные просто из сил выбились.

А внутренний голос твердил ему: «Ты потому работу до срока бросаешь, что торопишься увидеть этого человека. Тебе любопытно. Но ты чуточку и завидуешь ему, и ревнуешь. Боишься, как бы он совсем не подчинил своей власти и женщин, и детей».

Дома они застали Блонделя, рассказывавшего детям сказку, а те слушали его с открытым ртом, впивали каждое его слово, смотрели ему в глаза, где играли отблески огня. Говорил он серьезно-торжественным тоном, но голос его звучал нежно и оживленно, так он никогда не обращался ко взрослым.

Когда сказка кончилась, ребятишки снова стали возиться, а присутствующие слышали, как он, наблюдая за их играми, шептал про себя:

— Спасти их… Всех спасти… Ее и всех других…

Никто не осмеливался задать ему вопрос.

Обед длился нескончаемо долго. Блондель проглотил всего несколько ложек похлебки, но, хотя его никто ни о чем не спрашивал, он заговорил вдруг сам и поведал им свою историю, все им пережитое.

— Моей жене было тридцать девять. Всего на год моложе меня. Когда у нас родился ребенок, мы были женаты уже семь лет. Семь лет надежд, семь лет молитв. Господи!.. Давид, мы его Давидом назвали в память отца моей жены, который недавно скончался… Давид! Наш маленький принц. Все наше богатство. Самое бесценное из всех сокровищ. Дитя — средоточие мира. Боже мой!

И так же внезапно он замолчал. Сидел, выпрямив стан, напряженно вытянув шею, положив ладони по обе стороны миски, к которой больше не притрагивался. Лицо его застыло. Жили только прозрачно-чистые глаза.

Обедающие, задержав дыхание, тоже бросили есть. Они ждали, не спуская взгляда с этого человека, который словно бы забыл об их присутствии, — с этого человека, столь отличного от всех, — но казалось, даже душа его покинула это тело.

Молчание все длилось и длилось. Потом Блондель снова заговорил, но никто даже не заметил, когда шевельнулись его тонкие губы. И голос его шел откуда-то из самой глубины его существа:

— Они жили на ферме, вдалеке от дороги. Я-то надеялся, что они там в безопасности. И продолжал ходить и пользовать больных. Я шел туда, где во мне нуждались. Далеко, очень далеко, — он вздохнул, — слишком далеко… Как-то вечером, вернувшись домой, я не обнаружил больше фермы… Ничего не уцелело. Стены рухнули, бревна обуглились, сено превратилось в золу, в еще дымящийся пепел. Ни животных, ни людей… Ничего.

Он перевел дыхание. Опустил веки, будто ему не хотелось никого видеть, уйти в себя. Кадык на тощей шее судорожно ходил вверх и вниз — видимо, даже проглотить слюну ему было больно. Он поднял веки, взгляд его глаз стал более жестким, в них проскальзывали искорки безумия. Голос его внезапно окреп:

— Тогда я ушел. Я стал другим. Горя не чувствовал, только дикую ярость… Я стегал изо всех сил свою кобылку, это я-то, я, который прежде ни разу не коснулся ее кнутом. Она неслась как вихрь, и, если тележку мою она не опрокинула десятки раз, стало быть, бог и впрямь возжелал того, чтобы я остался жить. И если он так возжелал, значит, хотел поручить мне некую миссию.

Он по очереди обвел всех внимательным взглядом. Теперь он успокоился и продолжал:

— От селения ничего не осталось. Дымящиеся развалины. Пес… Единственное живое существо.

Он указал на Шакала, которого подрали волки и которому он устроил ложе перед очагом, подложив охапку соломы.

— Я его видел еще раньше, когда лечил его хозяина, старика каменотеса, которого разбил паралич, он звал пса Кардиналом… Да, да, намекая на Ришелье. Чтобы по сотне раз на день ему твердить: «Сволочь ты, Кардинал, дерьмо ты, Кардинал». Старик, разумеется, погиб под развалинами, как и все жители селения. Пятьдесят, а может быть, и шестьдесят человек. И эта несчастная зверюга увязалась за мной. Так как кличка его Кардинал кончалась на «ал», ну я и окрестил его Шакал… Увязался за мной, а теперь спас меня… Жизнь… Одна-единственная дана жизнь. Даже жизнь собаки в этом мертвом краю и та чего-то стоит! Я не знал, куда мне идти. Не помню, совсем не помню, как я провел ту ночь… А на следующее утро, прежде чем покинуть эту землю бедствий, какая-то страшная сила повелела мне вернуться на ферму. Какая-то сила… Да, я должен был вернуться.

Последние слова он произнес почти шепотом. На сей раз его застывший взгляд не видел никого из сидящих за столом. Он видел нечто иное. Смотрел куда-то дальше их. Куда-то вдаль. Он откашлялся, взял себя в руки и быстро добавил, как бы желая сбросить с себя тяжесть:

— Я облазил все развалины… Под ними лежали трупы… Обугленные… Такой запах не обманет… Как до них добраться?.. Да и к чему? Я молился. Долго молился.

И уже совсем тихонько, будто стыдясь своих собственных слов, он хрипло прошептал:

— Я молил о смерти, чтобы бог послал мне смерть. Тогда я еще не знал… Еще ничего не понял.

Он медленно поднялся, шагнул к очагу, потом вернулся на свое место, но не сел.

— Я решил покинуть этот ад, но тут пес, который рылся неподалеку среди развалин, вдруг начал скулить. Я его позвал. Он не отозвался. Он стоял возле дренажной канавы, сколько раз около нее мы играли с моим Давидом… Я подошел… Мой мальчик был там. Пуля попала ему в бедро… Он еще не окоченел.

В голосе его прозвучало пронзительное отчаяние, он зашатался, как будто его раскачивал ветер. Он ломал руки, и суставы хрустели.

— Если бы я стал искать его вечером, если бы не бросился сразу прочь оттуда, я бы его нашел. Если хотя бы провел ночь у фермы, я бы услышал его стоны. И пес сразу отыскал бы его. Я бы его выхаживал. Я бы спас его… Он был бы здесь. Вместе с нами, вместе с другими детьми… Пусть калека, но живой, живой!

Он прошелся по комнате неровным шагом, словно спотыкаясь. Остановился перед очагом, потом повернулся лицом к столу. Пламя очага освещало его со спины, и вздыбленные волосы образовали вокруг его головы как бы огненный нимб. Тень его плясала по полу. Не двигаясь, он простоял так несколько минут, потом медленно поднял руки, чуть согнув их в локтях, будто бережно нес тело ребенка.

По-прежнему витая мыслями где-то далеко, он продолжал свой рассказ беззвучным голосом:

— Мой бог! Любовь моя, мой Иисус, мой малютка… Он лежал там мертвый, а я был жив. Он лежал замученный, а меня пощадили огонь и пуля, и я ничем ему не помог. Я не сумел его даже найти, а любая сука всегда отыщет своих щенков… Он лежал там, вся моя любовь, боль моей совести…

Хижину словно придавила плита молчания. Даже детишки затихли. Блондель уронил руки, и Бизонтену почудилось, будто он видит тело ребенка, соскользнувшее на землю. По-прежнему неподвижный в ореоле огня, Блондель продолжал насмешливым тоном:

— Всю жизнь лечить детей — и дать умереть собственному ребенку!.. Он был тяжелый, как все мертвые дети из века в век. Мне, который видел столько умирающих детей, довелось держать на руках своего, чтобы я лучше почувствовал, сколько на самом деле весит мертвый ребенок.

Он вернулся на свое место и погрузился в молчание.

Никто не решался ни словом, ни жестом нарушить тишину. Медленно тянулось послеобеденное время, подтачиваемое ветром, от которого бросало в дрожь деревья, обступившие поляну. Снова раздались возгласы детей, но никто не осмеливался встать из-за стола, заговорить. Мужчины молча переглядывались. Им надо было бы заглянуть на лесосеку, да Блондель не окончил своего рассказа, и они сидели за столом как прикованные. Так и текли минуты, и только время от времени кто-нибудь глубоко вздыхал или, чуть пошевелившись, менял позу.

Наконец Блондель, словно очнувшись, заговорил — поведал своим слушателям о том, как бесконечно долго тащился он по пустынной деревне, а к ногам его жался повизгивавший пес, а в судорожно сжатых руках он нес тельце сына. Поведал о том, как подошел к своей повозке, достал оттуда лопату и вырыл могилку возле той разрушенной фермы, под старым вязом, в тени которого так часто сидела его жена и рассказывала маленькому Давиду сказки.

Здесь он вспомянул про свою жену, но говорил о ней с какой-то сдержанной робостью. Потом сообщил им, что было дальше. Долгие дни он бродил по округе от одной разрушенной деревни к другой сожженной и возвращался вечерами, чтобы помолиться на могилке Давида.

— Одно только я никак не мог понять, — продолжал он, — какова глубинная суть его смерти, раз я, его отец, остался жить. Почему господь бог не позволил мне его спасти? И, убив его, почему он пожелал, чтобы я нашел его труп, взял его на руки, осыпал поцелуями это навеки заснувшее личико? Почему запретил он мне последовать за ним? Ибо Давид был в царствии божьем. Потому что иначе быть не могло, и если бы я лишил себя жизни, то я сам бы закрыл пред собой врата небесного царствия.

Он пристально приглядывался к своим сотрапезникам, как бы желая удостовериться, поняли ли они до конца его слова, потом лицо его просветлело и губы тронула тревожная улыбка. Выпрямив стан и подняв тонкие руки, он докончил свой рассказ дрожащим голосом:

— Так было до того дня, пока господь бог наконец не ответил на мой вопрос, указав, что предначертано мне… Возле одной деревни, сожженной отрядом шведов, я нашел эту девочку и эту малышку среди двадцати, а то и более трупов. И я взял их на руки. Истерзанных, но не раненых. Умирающих от страха, но еще живых… Испытавших тяжесть людской жестокости. Тяжесть варварства нашего мира… Но еще в большей мере тяжесть жизни и надежды. Я унес их оттуда на руках, прижимая к своей груди, тайком, словно вор…

Слезы струились по его лицу, сползали по небритой щетине подбородка; и, хотя голос его дрожал, ему удалось договорить:

— Я обнимал их, чувствуя под ладонями тепло жизни… В них была тяжесть жизни, как в моем маленьком Давиде тяжесть смерти.

31

Прошло четыре дня, и Александр Блондель усердно ухаживал за своим псом и кобылкой.

— Очень уж вы торопитесь нас оставить, — заметила как-то Ортанс.

— Я должен ехать. Должен.

— Но куда вы направляетесь?

На этот вопрос он ответил неопределенным движением руки, как бы говоря, что он знает некую таинственную страну, о которой не может ничего рассказать.

Обе женщины тем временем возились с детишками, и Мари особенно ласкова была с Клодией и даже сдружилась с ней. Как-то утром, когда эта чудом спасенная еще спала, а Блондель находился в конюшне, где лечил свою лошадь, Мари обратилась к брату:

— Вчера, когда я осталась одна с лекарем, он сказал мне: «Этой девочке у вас хорошо. В вас она нашла то, что потеряла. Со мной она никогда не бывает такой, как с вами. И это понятно. Мужчин она боится!» И это правда. Он так мне сказал.

Обращалась Мари к брату, но Бизонтен сразу понял, что слова ее в равной мере адресованы и Ортанс, и ему самому. Однако заговорил Пьер:

— Ну и что?

— Вот и все, — смущенно ответила Мари. — Он так мне и сказал.

— А я, — спросила Ортанс, — разве я мужчина?

Мари вспыхнула и нерешительно произнесла.

— Он сказал, что вы произвели на него сильное впечатление. Что и вы, как он сам, вы из другого мира чем Клодия.

Все улыбнулись, но Бизонтен подумал, что так и есть на самом деле. Оказывается, этот лекарь уже успел всех их оценить по достоинству.

Пьер подошел к сестре и полушутя, полусерьезно спросил ее:

— А ты, ты-то что ему сказала?

На сей раз Мари покраснела до кончиков ушей И пробормотала что-то невразумительное, на что Пьер ответил:

— С тобой всегда так, приходится другим догадываться о том, что у тебя на уме, особенно когда ты чего-нибудь задумала. А из меня плохой угадчик.

Он повернулся и направился к двери, но, когда он уже открыл ее, Мари крикнула:

— Злой ты, всегда на меня злишься! Ужасно злой!

Произнесла она эти слова голосом обиженной девчушки, и Бизонтен с трудом сдержался, чтобы не броситься ей на помощь. Кузнец, который, казалось, даже и не прислушивался к разговору, вдруг перестал точить свой топор повернулся к Мари, и, когда он заговорил, голос его дрогнул от сдерживаемого смеха:

— Не понимаю, почему ты прицепилась с этим к своему брату. Ежели ты действительно о чем-то серьезном говоришь, изволь тогда обратиться к своему супругу. Не забудь, что в здешних местах ты считаешься женой Бизонтена.

Он захохотал в голос, тыча точилом сначала в сторону Мари, потом Бизонтена. Бизонтен тоже еле сдержал смех, но ему пришлось по душе смущение Мари. А главное, ему хотелось посмотреть, как выпутается она из этого положения. Взглянув на них обоих, Мари подошла к кузнецу и обратилась к нему ласковым тоном:

— Дядюшка Роша, вы здесь у нас самый старший. Вот вы и спросите его, можно ли оставить у нас эту девочку?

Старик поднялся с чурбака, на котором он сидел, и сердито буркнул:

— Ах ты черт! С виду настоящая простушка, а котелок, видать, варит! Но я-то здесь при чем, разрази меня гром, при чем здесь я?

— Да не кричите вы, — вмешалась Ортанс, указывая на лежаки.

Тут вернулся из конюшни лекарь с фонарем в руке, задул его и проговорил:

— Дождь начался. А тут еще с вечера снегу навалило, вот-то грязищу разведет.

Бизонтен по очереди посмотрел на каждого, но никто не решался поднять голос, тогда заговорил он сам:

— Если на лесосеку нам не добраться, отвезем-ка бревна в Морж. Другого ничего не придумаешь. А заодно продуктов оттуда захватим. Так что мастеру Жоттерану не придется на этой неделе к нам приезжать.

Они ловко пристроили на роспуски два мощных дубовых ствола, потом, сняв с повозки парусину, нагрузили ее дровами. Кузнеца они с трудом уговорили остаться дома, запрягли Бовара и Рыжуху в роспуски, а двух кобылок в повозку с дровами и отправились в Морж. Лил сплошной дождь, западный ветер с размаху хлестал по этим тугим струям, словно нанося им пощечины, так что ливень налетал на путников то справа, то слева. С широкополых шляп стекала вода, забиралась под плащи, и плечам становилось зябко. Бизонтен чувствовал, как холодные струйки ползут по спине. На большом тракте, изъезженном вдоль и поперек повозками, которые перемесили и сбили в кучи рыхлый снег, наст местами был тверже камня. Лошади скользили, люди тоже, да и спускаться вниз с горы было опасно и тяжко. Пьер, который шагал впереди роспусков, время от времени оборачивался, чтобы узнать, как идут дела у его спутника.

— Идут! — кричал в ответ Бизонтен… — Вот только одного боюсь — как бы, не дай бог, дождь не пошел.

Пьер смеялся, а Бизонтен радовался, что его незатейливая шутка вызывает веселый смех. Да и вообще ему нравилось работать с этим парнем. Поначалу он только дивился и твердил про себя: «Никогда в жизни у тебя даже с плотником так дружно дело не шло. И никогда ты не интересовался так людьми одного с тобой ремесла, не вникал в их душу. Ну а нынче совсем все иначе». Происходило это отчасти оттого, что у Пьера была иная профессия. Так и получалось, что они все время учились друг у друга. «Он на меня дивится, а я на него дивлюсь, — как-то решил про себя Бизонтен, когда разгадал тайну их совместной удачи. — От него я много беру, да и я ему многое даю. Так что, когда мы трудимся с ним на пару, даже как-то сама жизнь светлей становится». Пьер был из тех, кто говорил редко, да метко. Из тех, кто никогда не жалуется, как бы тяжела ни была работа и как бы ни приходилось ему тянуть за других.

Но нынче утром Бизонтен меньше думал о Пьере, чем о Блонделе и о тех, что остались вместе с ним в хижине. «Помнишь, в тот день ты торопился поскорее вернуться домой, — думалось ему, — а нынче утром вроде как бы смылся. А теперь ты побаиваешься — неизвестно что там у них может произойти. Конечно, он их не оскорбит, но с таким, как у него, медовым голосом, с его взглядом, который вас так и обволакивает, мало ли чего может случиться за целый день, когда в хижине остались женщины, дети да старик кузнец. Человек этот не такой, как все. Что правда, то правда. Что-то он от нас скрывает».

К городу Морж они подтянулись к середине дня, и Бизонтен от души обрадовался, завидев первые городские дома. Снегу здесь почти совсем не осталось, разве что местами, зато все блестело, омытое дождем. Похоже было даже, будто это само озеро слиняло на фасады и мостовые. Фонари и печурки, горевшие в лавочках, казались золотистыми отблесками, размытыми этой неуемной водой, и неизвестно откуда она бралась — то ли падала с неба, то ли набегала из озера. Ибо озеро ни на шаг не отступало от берега. И смешивалось с серым небом.

— Но даже сейчас оно красивое, — заметил Бизонтен и повернул в сторону озера своих лошадок — пусть тоже полюбуются.

Мастер Жоттеран завел их к себе в дом, а работники его стали разгружать повозки и чистить лошадей. Бизонтен от души обрадовался, увидев госпожу Жоттеран, полную женщину, с короткими и толстыми ногами, переваливавшуюся на ходу, словно от морской качки. Глаза у нее были большие, голубые, блестящие, как фаянсовые, а кожа лица гладкая и лоснящаяся. Светлые усики, а из бородавки, сидевшей на ее правой щеке, торчал пучок твердых волосков.

— Разоблачайтесь, — предложила она. — Сейчас все ваши вещички пересушим. А мы с утра посмеиваемся над этим паршивым огнем, не желает в такую погоду разгораться.

— Уж дров-то вам наверняка хватает, — заметил Бизонтен.

— Сапожник всегда без сапог: весь город за топливом ходит на стройку, но ни разу мой Жоттеран не позволил мне хоть полешко принести.

— Для этого ученик имеется, — ответил мастер Жоттеран. — Достаточно ему об этом сказать.

— Очень твоему ученику интересно, горит у меня в очаге огонь или нет.

Бизонтен рассмеялся.

— Видать, у вас ничего не изменилось, сказал он.

От накинутых на спинки стульев плащей начинал валить пар, да и та одежка, в какой остались приезжие, тоже стала понемножку дымиться. Бизонтен чувствовал, как ему припекает то спину и зад, то живот, бедра и лицо, и он то и дело поглядывал на госпожу Жоттеран, хлопотавшую вокруг длинного стола. Он заранее потихоньку посмеивался себе под нос над беднягой Пьером, видя, что хозяйка ставит рядом с миской тарелки. Ясно, возчик никогда в жизни такой роскоши и не видывал. Но Пьер был человек смышленый и сдержанный. Он смотрел, как его сотрапезники едят суп, и, ничуть не стесняясь, действовал так же, как они, да еще бросал красноречивые взгляды на Бизонтена, словно говоря: «Надеялся позабавиться надо мной, милок, только зря старался».

Пообедали они на славу; Бизонтен ждал того часа, когда они встанут из-за стола и можно будет рассказать Жоттерану о появлении у них Блонделя. Старик не особенно этому удивился, зато его супружница прямо разохалась, узнав, что у них живет лекарь из Франш-Конте.

— Надо и ему тоже еды послать, — сказала она. — И варенья для малышей. Я наварила яблочного. И каштаны тоже есть.

Пока она укладывала провизию в корзины, Жоттеран обратился к Бизонтену:

— А этот человек рассчитывает остаться в Морже?

— Сам не знаю, — признался Бизонтен. — Ни словом не обмолвится, куда собирается и когда.

— Хотелось бы очень помочь человеку, но знаешь, лучше прямо сказать ему, что вряд ли он сумеет избежать карантина… Да и найти работу для лекаря — это дело непростое. Ни за что на свете наши горожане не допустят, чтобы в лекарскую корпорацию чужеземец втерся. Слишком они боятся, что у них работы поубавится.

Жоттеран подошел к окну, откуда была видна его стройка, и произнес:

— Ваши повозки запрягли, да и дождь вроде утихомирился. Пора вам ехать, сынки. И так уже только к ночи доберетесь.

Пьер и Бизонтен поблагодарили хозяев, но, когда они совсем собрались уходить, Жоттеран посмотрел на них лукавым взглядом и бросил:

— А ну-ка, поторопитесь. После ваших рассказов о Мари и об этой чудом спасенной мне почему-то кажется, что нынче вечером ты, Бизонтен, обнаружишь еще одну девицу, да смотри как бы в деды не попасть!

И пока они спускались по лестнице, все еще был слышен веселый смех хозяина.

32

На вершине холма они невольно остановились — среди низко нависших туч вдруг образовался просвет, и стало видно озеро.

— Мне все это знакомо, — заметил Бизонтен, — долго так не продлится, но все-таки взглянуть не помешает. Да уж стоит полюбоваться.

И впрямь перед этим зрелищем, длившимся всего несколько минут, они даже смолкли. Западный ветер покинул горные вершины и стлался сейчас по зеркалу вод. Там, где они стояли, царил покой. Чудеснейшая тишина. Даже земля и та перестала дышать и уже не впивала в себя потоки дождя. Дыхание ветра пробегало только по поверхности воды. На миг казалось, он осел, сжался, потом видно стало, как он погнал по озеру длинные серые горбы, но среди них то там, то здесь в эту серятину уже вплетались желтоватые нити. Вдруг ветер сразу взмыл вверх. Кружась, ушел к востоку, где сгрудились тучи, плененные цепью гор. Должно быть, тучи и впрямь налились свинцовой тяжестью, потому что ветру пришлось прилагать огромные усилия, чтобы прорубить брешь в их сплошной завесе. Но на помощь ему подоспело огненное дыхание заката. И оно оказалось как раз тем инструментом, которого требовала именно эта задача. Без всяких видимых усилий солнечный рубанок прошелся по тучам, и стружки искрами посыпались в воду. Нестерпимый блеск их был так силен, что на мгновение осветил даже самые заветные подводные глубины. Затем рубанок свернул направо и врезался в утесы Савойских гор, и вершины их запылали живым огнем. Но это-то и рассердило ветер. Он повернул вспять, взлетел вверх, свирепо набрасываясь на все, что лежало под ним. И полет его был подобен всемирному обвалу и потушил вечерние сумерки. Сразу наступила темнота, и под струями набежавшего ливня заржали лошади. Пьер с Бизонтеном быстро схватили поводья. И в самое время. Под хлесткими ударами дождя кони сами двинулись вперед.

— Ну и чертова погодка! — проворчал Бизонтен. — Март, что ли, наступил!

Теперь вместе с водой с небес повалила снежная крупа.

— А что же, до марта уж не так далеко! — крикнул в ответ Пьер, крупно шагая и втянув голову в плечи.

«Он прав, — подумал Бизонтен. — Да и нынешняя зима промелькнула гораздо быстрее, чем я предполагал. Даже в мертвый сезон лес все равно живой мир, даже и не замечаешь, как идут часы».

И о многом еще думал он, вернее, о разных пустяках, и сам прекрасно понимал, что таким манером пытался заглушить до сих пор звучавший в ушах смех мастера Жоттерана. Он слишком был привязан к старику плотнику и не сердился на его шутку, но то, что вызывало этот смех, мучило его. Он готов был прозаложить свой посох цехового подмастерья, готов был биться об заклад, что в его отсутствие лекарь из Франш-Конте уговорит женщин оставить детей у них. «Не то чтобы я был против, — думал он про себя, — но трое да еще двое всего будет пяток, а это уже слишком большая ответственность! Но все равно мы с Пьером скажем то, что нужно сказать!»

Он пожалел даже, что не сумел воспользоваться минутной передышкой и обменяться хоть несколькими словами с Пьером, да разве время останавливаться и болтать при таком ливне. «Приедем, вот в конюшне я с ним и переговорю. Во всяком случае, у Пьера голова на плечах есть. Он меня поддержит».

С трудом одолели они последний подъем по ухабам, вернее, просто по потокам воды, стекавшей сверху, так что в этой мокряди и тьме приходилось продвигаться чуть ли не ощупью. Когда они добрались до своей полянки, дверь вдруг открылась, и в квадратном проеме света можно было различить человеческие фигуры, на сердце у Бизонтена сразу потеплело. Они остановили лошадей перед конюшней, и с порога хижины к ним шагнул кузнец, чтобы помочь им управиться с лошадьми.

— Да незачем вам мокнуть под дождем! — крикнул ему Бизонтен.

— Хорошенькое дело! Я и так целый день без толку проболтался.

Когда мокрых лошадей, от которых валил пар, завели в конюшню, старик скомандовал:

— А ну-ка, катитесь отсюда к чертовой бабушке, идите сушиться. Я лошадьми сам займусь.

Бизонтену хотелось бы остаться хоть на минуту в конюшне наедине с Пьером, но он сильно промерз и понял, что рад будет очутиться в тепле. Когда они вошли в комнату, их встретили радостные крики Жана и Леонтины, тащившей с собой их гостью. Впрочем, она держалась в сторонке. Малышка мирно спала на лежаке. Пьер и Бизонтен сняли плащи, насквозь пробитые дождем, и столь же мокрые куртки. По пояс голые, они устроились возле пылающего очага, дожидаясь, пока высохнет их промокшая одежда. Царило молчание, прерываемое только треском дров в очаге и лепетом ребятишек, убежавших играть в укромный уголок. Обе женщины сидели за столом друг против дружки, поставив между собой свечу, и лущили горошек. Сухая шелуха падала на стол с каким-то неестественным треском. «Собираются заговорить? — подумал Бизонтен. — Так чего же они молчат?»

В глубине его души все не затихал глухой гнев, так как он уже догадался, какую новость они преподнесут ему, и, подозревая это, он почувствовал разочарование. Но первым нарушил молчание Блондель. Блондель, который даже не пошелохнулся, когда они вошли в хижину, словно бы только сейчас пробудился ото сна. Отвел глаза от огня и медленно повернулся к приехавшим. Его рассеянный поначалу взгляд стал серьезным, а потом в глазах его вспыхнула радость, и видно было, что радость эта просто переполняла его… «Так оно и есть, — решил Бизонтен. — Я не ошибся». Блондель шагнул вперед. Женщины бросили лущить горошек и обернулись к нему. Он улыбнулся им, потом, приблизившись к мужчинам, медленно проговорил:

— Друзья мои, мы хотим сообщить вам важные новости.

Так как он замолк, Бизонтен не удержался.

— Да разве это новости, — сказал он. — Мари и барышня Ортанс уже решили оставить ваших подопечных у нас.

Женщины разом повернулись к Бизонтену, поглядели на него, потом на Блонделя, а тот продолжал:

— Не совсем так, но, во всяком случае, вы на правильном пути.

Он коротко рассмеялся, но тут же приглушил свой смешок. И заговорил снова серьезно:

— Да, Мари решила оставить у вас Клодию. Мой несчастный птенчик, выпавший из гнезда, нашел себе старшую сестру, которая будет ей родной матерью. И это чудесно, друзья мои, просто чудесно!

Он явно воодушевился и помолчал немного, собираясь с духом. Потом вздохнул, обвел взглядом всех присутствующих, вкладывая в этот взгляд всю свою силу, как бы желая лишить их возможности возражать, и заговорил еще медленнее:

— Но речь идет еще и о другом… На свете столько детей, а война и голод ежедневно грозят им смертью. Столько детей в Франш-Конте, и все они — наши дети… И этих детей, всех их, пусть их даже сотни, мы спасем.

Он шагнул и встал рядом с Ортанс. Положил ладонь на плечо девушки и добавил:

— Ортанс и я, мы пойдем спасать их. Всех, понимаете, всех. Пусть даже их легион, мы их спасем.

Бизонтен был так сражен этой новостью, что не мог вымолвить ни слова. Он так и остался стоять, обнаженный по пояс, рядом с Пьером. Блондель снял свою руку с плеча Ортанс и шагнул к очагу, не спуская глаз с Бизонтена. Встал около него и проговорил совсем другим тоном, словно бы речь шла о чем-то постороннем:

— Когда я спас этих двух детей, которых вы видите здесь и которых вы тоже спасли от яростного нападения волков, это не их я унес на руках. Да, да, не их…

Он не решался продолжать и перевел взгляд с Бизонтена на детей, видимо, в поисках нужных слов, а их-то и оказалось всего труднее найти. Потом с силой заговорил:

— Спасая их, я спасал своего маленького Давида. Это его я дважды вырывал из рук смерти. Если бы они умерли, он, мой Давид, был бы дважды мертв… И я знаю теперь, что каждый ребенок, убитый этой войной, каждый ребенок, которого она убьет, будет и моим ребенком. Каждая невинная жертва этой варварской бойни будет моим убитым Давидом. Моим крошкой Давидом, истекшим кровью, звавшим меня во мгле. Жертвой людской жестокости, жертвой моего безумья, коему нет прощения.

Голос, звучавший до этого раскатисто, вдруг сник на последней фразе. Казалось, он на миг растерялся, потом выпрямился, и лицо его просветлело. Уже не к этим людям, находившимся здесь в хижине, обращался он — он обращался ко всему миру. Это всю вселенную объял он своим светлым, горящим изнутри взглядом, словно свет очага вошел в него чрез чуть затуманенные врата его глаз. Он потряс головой, озаренной огненным нимбом волос.

Потом резко дернул плечами, Бизонтен догадался — Блонделю пришлось сделать неимоверное усилие, чтобы сдержать подступившее к горлу рыдание. Уже более спокойным тоном лекарь продолжал:

— Надо спасти их всех… Сейчас, когда у меня ничего нет, нет никого, кому бы я мог посвятить свою жизнь, я должен посвятить ее им, этим детям. Пусть там их десятки, сотни, тысячи, они меня ждут. Я знаю это… Сегодня ночью я видел их. Вокруг меня толпились тысячи. Тянули ко мне свои окровавленные ручонки. Целый океан умоляющих личиков… Эта ночь стала для меня озарением — я теперь знаю, чего господь хочет от меня. Он требует от меня спасти не только два этих истерзанных существа, которые встретились мне на дороге, но искать повсюду еще других и других. Жертв ненависти, жестокости и человеческого равнодушья. Вот ради чего погиб мой маленький Давид… Во имя того, чтобы были спасены другие.

Он оглянулся на Ортанс и добавил еле слышно:

— Нынче ночью я понял, в чем смысл его смерти, а главное — понял смысл, какой его смерть придала моей жизни.

Он по-прежнему не спускал с Ортанс напряженного, почти пугающего взгляда. Похоже было, что он читает в ее душе. Она даже не шелохнулась. И против воли вся как бы окаменела, совсем как лекарь. Впервые Бизонтен видел ее такой. Его охватила тревога, такая же, какая охватывала всякий раз, когда к нему обращался Блондель, — тревога и одновременно оцепенение. Голоса ребятишек, все еще возившихся в уголке, казалось, тоже стали частью этой необъятной тишины, медленно растекавшейся вокруг… Медленно… Дождь и снег тоже притихли.

Блондель обошел кругом стола и не сразу сел на скамью рядом с Ортанс, облокотившись о стол, так что, полуобернувшись, они, сидящие рядом, могли видеть друг друга. Лекарь не спеша приподнял руки и положил их на плечи Ортанс. Бизонтену была видна ее белоснежная шея под высоко закрученными на затылке волосами. Видел он также повернутое в профиль лицо Блонделя, и взгляд огромного его глаза казался мучительно напряженным.

Залегло молчание.

И тут раздался голос Блонделя. Голос, идущий из самых сокровенных глубин бездны, и этот голос покорно повторяло эхо:

— Ортанс, пришел конец вашему одиночеству… Ваша жизнь обрела смысл… Отныне вы знаете, куда следует вам направить стопы ваши. Наш путь ведет к свету… Мы спасем их всех, милый мой друг Ортанс, сестра моя, сильная духом сестра. И всякий раз мы будем спасать крошку Давида от людской ярости… Люди жаждут крови так же, как жаждут ее хищники, но они более изощрены в искусстве творить зло. А мы, мы противопоставим злу любовь.

Он поднялся. Встал перед Пьером и Бизонтеном и бросил несколько театральным тоном:

— Ортанс явилась мне во сне. Высокая, сильная и прекрасная, и лицо ее сияло надеждой. Она стояла передо мной со своим широко открытым сотням и тысячам детей сердцем… Она внимала моему голосу. Так оно и должно было быть. Она мне отвечала.

В эту минуту открылась дверь, вошел кузнец и задул свой фонарь.

— Морозец все крепчает, — сказал он. — Тучи разогнало, боюсь, как бы снова ветер не поднялся.

Но так как никто ему не ответил, старик повесил фонарь на крюк у двери, скинул плащ и присел на край своего лежака.

Все время, пока говорил Блондель, Клодия неподвижно сидела по другую сторону горящего очага на чурбане. Бизонтен несколько раз взглянул на нее. Он так и не мог догадаться, слушает ли она, о чем идет речь, и что происходит у нее в голове. Но Блондель вдруг подошел к ней и проговорил, молитвенно сложив руки:

— Господи, ты посеял семена ненависти в сердцах миллионов людей, но ты посеял также семена любви в сердцах нескольких. И сердца эти так велики, так чудесно велики!

Голос его прервался. Он положил ладонь на головку Клодии и ласково погладил ее рассыпавшиеся кудри. Он взглянул на нее, потом взглянул на Мари.

— Господи, — продолжал он, — ты послал мне столько мук и вот сегодня ты щедро одарил меня, я встретил на своем пути столь великие и столь чистые сердца.

По его впалым щекам струились слезы. Он снова подошел к Клодии, приподнял ее с места и, прижав к своей груди, прошептал:

— Спасена… Ты спасена, мой несчастный птенчик. И дитя твое увидит свет в мире, озаренном любовью.

33

Они хлебали похлебку, сидя вокруг очага, кто на скамье, облокотившись на стол, кто на буковых чурбаках. Но когда Бизонтен вытащил пальцами из похлебки кусочек вареной репы, Пьер легонько толкнул его локтем и шепнул:

— А ложкой взять не можешь?

И оба рассмеялись. И от этого смеха стало теплее на сердце у Бизонтена. Смех этот заразил всех остальных и длился долго. Все громко расхохотались, когда Бизонтен, рассказал, как подавали на стол у Жоттеранов, и даже признал, что Пьер вовсе не так растерялся, как можно было подумать. И так как эта вспышка радости оставила в душе Блонделя как бы солнечный лучик, он казался сейчас не столь суровым, как тогда, когда излагал им свои планы спасения детей. А Бизонтен все еще не мог подавить душивший его смех и брякнул прямо в лицо лекарю:

— Лекарь Блондель, если бы вас принимали в цеховую корпорацию, я непременно предложил бы окрестить вас Светоносным Александром или Чудесным Безумцем.

Блондель улыбнулся:

— Спасибо, мой друг. Прозвище прекрасное, только не совсем уверен, что заслуживаю его полностью. И к тому же я, увы, не принадлежу к цеху.

При этих словах он вздохнул и сел на приступку возле очага спиной к огню, лицом к Бизонтену и взял его за руку. Он долго и пристально рассматривал костистую и длинную кисть плотника, потом протянул ему свою.

— Видите, — сказал он, — вот она разница.

Хохот Бизонтена раскатился под потолком.

— Вы никак шутите, — сказал он. — Ведь сейчас руки у меня не плотничьи, а у Пьера тоже руки не возчика. Мы сейчас просто сучья рубим, лесники мы, очищаем лес. Так сказать, косим колючки и кустарник.

Ладонь его была сплошь покрыта царапинами, ссадинами, вся в черных и красных пятнах, местами со свежей ранки была сорвана еще не засохшая корочка. Рядом с ладонью Бизонтена кисть Блонделя, небольшая и хрупкая, казалась неестественно белой.

— Нет, — произнес лекарь. — Я говорю не об этих ваших царапинах и ранках, они еще больше облагораживают вас. Я говорю о том, что не знаю, чем живут руки, такие, как ваши, когда они отдыхают от работы, и что дарует им такое величье. Вы человек безусловно умный, но сверх того у вас еще и руки умные. Я просто человек. А вы творец.

— Но помилуйте…

— Позвольте мне сказать вам еще одно — я тоже хочу что-то создавать. Создавать нечто, что пережило бы меня, как вас переживет то, что вы возводите своими руками. Создать нечто, что указывало бы путь к небесам, как указывают его шпили ваших колоколен.

Бизонтен смутился. Однако продолжал молча слушать Блонделя, рассказывавшего о тысячах детей, коих надлежало спасти, и о тех людях, которые могли бы взяться за эту работу.

— Видите ли, — продолжал лекарь, — мне скоро понадобится ваша помощь. Ибо надо будет возвести просторный дом, чтобы он мог вместить тысячу ребятишек. Дом жизни. Потребуются мастера и подмастерья, чтобы построить такой дом. На вашу долю придутся плотничьи работы, но еще до того потребуются также каменотес и каменщик. И созданное нами нас переживет. Коль скоро на земле всегда будет много нищеты, после нас за это дело возьмутся другие и продолжат его, и будут они повторять до скончания веков: «Это Бизонтен Доблестный и еще один его сотоварищ по цеху создали это здание, и здание это чудеснее любого храма. Они поняли, что действие есть акт веры, а без действия молитва превращается в простые слова».

И он начал говорить о плотничьем ремесле, и впервые в жизни Бизонтен слышал подобные речи. По словам Блонделя, это ремесло самое благородное и самое прекрасное в мире. Плотничьи подмастерья наделены особой властью: они ткут связь между людьми, основой которой является дерево и ручной труд, и в один прекрасный день это воздвигнется нерушимой скалой, откуда на людей снизойдет мир, подобно животворному источнику. И источник этот станет рекой, потом океаном, где утонет ненависть, чтобы повсюду полновластно воцарились свет и смех.

Все слушали его речи, раскрыв рот, и Бизонтен думал, что этот человек наделен особым талантом — опьяняясь словами, он опьяняет ими других… «Бизонтен, ведь он сказал тебе именно то, что ты всегда чувствовал своей душой; он сказал тебе, что ты великий подмастерье, и ты сделаешь то, что он от тебя потребует. И вовсе ты не пытаешься спорить с ним, он тебя уже подсек. Ты попался на его удочку вместе с этими славными душами, Ортанс и Мари. Он тебя приберет к рукам, потому что ты сам отлично понимаешь — если он добьется своего, добьется того, что задумал, это будет великое дело. Зря ты воображаешь, что это, мол, мечта неисполнимая, мол, утопия, ты сам знаешь, что в глубине души не имеешь права ему противоборствовать. И если ты не присоединишься к нему, ты сам будешь себе противоречить, потому что твой отказ того и гляди смутит всех остальных».

Один лишь кузнец, упершись локтями в колени и наклонившись вперед, время от времени бросал на Бизонтена вопросительный взгляд. Он то шевелил губами, то покачивал головой и, надо полагать, хотел бы заговорить, да сдержал свои недоуменные вопросы.

Возвращаясь к сказанному, Блондель объяснил, что мысли эти зародились в нем после гибели его сына и расцвели пышным цветом в тепле этой новой дружбы и у этого обретенного случайного очага.

— Но я не имею права сладко забыться здесь, в этом ласкающем тепле. Клодия останется с вами. И с вами будет ее ребенок. Таким образом она избежит ядовитых насмешек людей, и Мари будет ей защитой. Чудесная моя Мари с нежным своим сердцем.

Он улыбнулся Мари, а она, покраснев, опустила глаза, потом подняла их и посмотрела на Клодию.

— Оставляю вам также своего Шакала, лапа у него еще не скоро заживет. Просто необходимо, чтобы этот славный пес не разлучался с Клодией, был всегда при ней, так как они связаны крепкими узами дружбы и любви.

Он обернулся к Клодии и произнес самым ласковым тоном:

— Пора тебе ложиться спать, маленькая моя. Да и детишкам тоже.

Детишки после ужина не убежали играть, а слушали слова Блонделя, буквально впивали их, будто понимали, о чем идет речь. «Музыка, — думал Бизонтен, — тоже важная штука. И если бы еще и пес его мог играть на виоле, он бы тоже нас всех за собой повел».

Блондель поднял на руки собаку, спящую перед очагом, потом, выпрямившись, сказал:

— Ложись спать, Клодия. Сейчас отнесу Шакала в конюшню и, когда он сделает там свои дела, уложу его рядом с тобой.

Клодия легла, а Мари и Ортанс уложили ребятишек. Малышка уже спала крепким сном. Мари взглянула на нее и Бизонтен услышал ее шепот:

— Боже, до чего она красивая, до чего хрупкая. Я ее тоже буду выхаживать.

Ей почудилось, будто Пьер душой отозвался на ее слова, он положил ей руку на плечо, и по лицу его понятно было, что он хочет сказать: «Пусть все так идет как идет, как будто мы ничего не слышали».

Но тут вмешалась Ортанс:

— Нет! Нет! Он же сказал: эти двое спасенных детей должны стать бродилом. Нам надо найти здешних людей, которых мы сумеем привлечь к этому делу. Людей, что станут первыми звеньями нескончаемо длинной цепи, которую мы мало-помалу скуем. Потому что, пока будет возведено здание, которое примет их и которое будет пылающим факелом доброты в этом мире, охваченном безумьем, надо, чтобы жители Во взяли на себя заботу о тех детях, что мы спасем.

Говорила она точно таким же языком, как Блондель, и им казалось, что они слушают его самого. Бизонтена даже испугала власть этого человека. Как мог он за такой короткий срок подчинить своему влиянию столь, казалось бы, сильную натуру, как Ортанс, и это даже встревожило его. И все же он твердил про себя: «Возможно, никогда ты и не станешь таким, как они, но ты тоже уже вступил на этот путь. Да и кто осмелится действовать иначе, раз речь идет о детях, которым грозит смерть?»

Уложив ребятишек, обе женщины уселись на свои места. Мари неотрывно глядела на засыпавшую Клодию, и Бизонтена тронула бесконечная нежность, что светилась в ее глазах. «Такой взгляд может быть только у матери или по-настоящему влюбленной женщины».

Ортанс снова вся словно окаменела, она сидела выпрямившись, вздернув голову, совсем как Блондель. И то, что видел ее взор, не имело никакого отношения ни к этому месту, ни к сегодняшнему вечеру. Унеслась ли она мыслью в Франш-Конте, к своему жениху, убитому солдатней? Или видела перед собой дорогу, что так часто приводила ее к войне и смерти? И лишь когда в комнату вошел лекарь и уложил перед очагом свою собаку, она вернулась к действительности, глаза ее неотступно следили за всеми движениями Блонделя. Подойдя к сидящим, он проговорил:

— Она уже спит… Бог ты мой, ведь она совсем еще дитя. — Взор его омрачился. — Не хочется мне, чтобы она слышала то, что я сейчас вам скажу… Известно ли вам, как поступали иные матери со своими детьми? После чумы беднякам платили или же власти просто требовали от них, чтобы они поселялись в домах богачей и дворян, пока те не вернутся. Известно вам это?

Все дружно кивнули головой, и лекарь продолжал:

— Так вот, женщины нанимались вместе со своими ребятишками, иной раз даже пристраивали их к другим женщинам, чтобы они жили в домах, где еще гнездилась зараза.

Тут он рассказал историю об одном своем друге, сельском эшевене, которому пришлось послать собственную дочь в помощь могильщикам, хоронившим трупы зачумленных. Этот человек повесился.

Блондель так и остался сидеть у очага, и пламя горящих поленьев окрашивало его волосы в золотистый цвет. В молчании смотрел он на огонь, потом встал и зашагал взад и вперед по комнате. Несколько раз он останавливался, обхватывал руками голову, так что со стороны казалось, будто он хочет раздавить ладонями собственный череп, лишь бы избавиться от терзавшей мозг жесточайшей боли. Наконец, снова подойдя к очагу, он произнес глухим голосом:

— Бизонтен был совершенно прав, я и впрямь безумец. Хочу, видите ли, отстаивать жизнь в век, когда большинство людей думают лишь о том, чтобы сеять смерть. Да, я безумец, ведь только безумец может надеяться быть непричастным ко всеобщему злу.

Он обернулся к Ортанс, и радость просияла в его глазах. Голос зазвучал мягче.

— Да, Ортанс, — сказал он, — мы оба будем безумцами. Мы будем вырывать добычу из пасти людей-волков. Мы вместе отыщем убежище для невинных, спасенных нами от злодеяний Ирода. И мы найдем женщин, которые полюбят этих детей. Женщин, оплакивающих своих детей, унесенных вихрем войны, и мы превратим несчастных в счастливых матерей. Мы одновременно спасем и матерей, и ребятишек. Мы станем контрабандистами жизни, из всесветного мрака мы, как проводники, выведем их к свету.

Сраженный усталостью, Блондель бессильно рухнул на скамейку. Несколько мгновений он сидел в обычной своей позе, выпрямив спину и напрягши шею, растерянно глядя куда-то вдаль, потом, как бы скошенный внезапно налетевшим шквалом, уронил голову, закрыл лицо ладонями и заплакал. Присутствующие молча переглянулись.

Прошла долгая минута, но тут Ортанс подошла к лекарю и положила руку ему на плечо. Рыдания постепенно стихли. Блондель с трудом поднял голову. Лицо его было искажено судорогой, он пробормотал еле слышно:

— Простите меня, мои друзья… Простите… Простите…

И он шагнул в темноту, притаившуюся за дверью.

34

Кузнец не ошибся. Ночью действительно поднялся ветер и одолел непогоду. Разогнал тучи, и клочки снега, еще уцелевшие после вчерашнего дождя, поблескивали под лучами солнца, однако морозца ветер не принес, и гололеда не было. Земля просохла, на рассвете Блондель вышел посмотреть, какая погода, и, вернувшись, сообщил:

— Еще два таких дня и две таких ночки, и пора нам будет трогаться в путь.

Бизонтен посмотрел на Ортанс и понял, что глаза ее просто не способны одновременно видеть этого человека и вместить в себя зрелище того, что он ей пообещал.

— Пойду-ка я выведу свою кобылку и сделаю небольшой круг, посмотрим, как она себя поведет, — сказал Блондель.

Взяв полушубок и шапку, он вышел. Пьер и Мари оба были в конюшне: он чистил лошадей, она доила козу. Дети еще спали. Бизонтен поглядывал на кузнеца, который, стоя возле своего лежака, с преувеличенным вниманием осматривал острие топора. На самом же деле старик исподтишка наблюдал за Ортанс. Видно было, что ему не терпится заговорить с ней, да он не решается. Бизонтен это чувствовал. Ведь этот старик знал Ортанс чуть ли не с первого дня ее рождения, она росла на его глазах, он говорил ей ты, но была-то она Ортанс д’Эстернос, племянницей эшевена, и он ни за что не осмелился бы высказать, ей все свои затаенные мысли. Бизонтен вздохнул. И он тоже ничего не мог сказать. Смутные мысли теснились в его голове. «Она безумица, — твердил он про себя. — По-другому безумная, чем тот, лекарь, но все-таки тоже безумица. Да и ты, насмотревшись на нее, того гляди свихнешься. В глубине души ты бесишься, что она уезжает. Но не смеешь даже самому себе признаться, что все-таки это облегчение. Те, что остаются здесь, будут, так сказать, в твоем подчинении. Даже старик, потому что он действительно старик».

Кузнец все еще водил точилом по острию своего топора, хотя нужды в том не было никакой, и эта звонкая песнь стали заполняла всю комнату. Из конюшни доносились голоса Пьера и Мари. Поначалу людям почудилось, будто они ссорятся, но толстые деревянные перегородки не позволяли различать отдельных слов.

Несколько минут звучала только песнь стали да потрескивали поленья в очаге, но тут Мари вошла в комнату. Бизонтен сразу догадался, что она до сих пор не может сдержать волнения. Она обвела взором всех троих, но задержала взгляд на Бизонтене. И поставила, видимо с умыслом, кувшин с молоком на пол рядом с плотником.

— Брат совсем с ума сошел, — начала она. — Окончательно помешался!

Глаза ее смотрели гневно, но и умоляюще. Она проговорила дрожащим голосом, но голос сорвался на высокой ноте рыдания:

— Он тоже собирается уехать… С ними уехать.

Прикрыв лицо ладонями, она бросилась к своему лежаку, чтобы нареветься вволю. Но Ортанс подошла к ней и, полуобняв за плечи, сказала:

— Да нет, Мари, милочка. Никуда он не уедет. Мы этого не допустим…

Она не докончила фразы, так как в комнату вошел Пьер, мрачный, нахмуренный. Казалось, он не так рассержен, как смущен. Он направился было к женщинам, но потом резко повернулся, подошел к очагу, снова зачем-то шагнул к двери и остановился у порога. Вложив в свой вопрос всю присущую ему иронию, Бизонтен осведомился:

— Уж не потерял ли ты тут чего часом?

Пьер пожал плечами, бросил на него гордый взгляд.

— Ничего не потерял. Я просто хотел сказать, что этот человек прав.

— А как же? — отозвался Бизонтен. — Никто этого оспаривать и не собирается.

— Нет, собирается. Мари не хочет понять, что я тоже должен с ними уехать.

Бизонтен понимал, что его слова могут оскорбить друга, и однако важнее всего было помешать его отъезду. Он было язвительно хихикнул, но Ортанс быстро подошла к Пьеру и бросила ему:

— Даже не думайте об этом!

— А я не прочь пустить в ход дубинку, — добавил кузнец.

— Пьер, — сурово начал Бизонтен, — ты, видать, совсем голову потерял. Хочешь идти в Франш-Конте спасать тамошних малышей, когда тебе надо помогать сестре ее детишек кормить! О чем же ты думал? Что я на себя твои обязанности возьму, раз мастер Жоттеран на глазах жителей Во объявил, что мы, мол, муж и жена?

Пьер побагровел. Отойдя от Мари, Ортанс приблизилась к нему. Ласково, но тем не менее твердо она сказала:

— Блондель был бы счастлив, услышав такие слова. Но и ваши родные тоже нуждаются в вас. И если нам улыбнется удача, вы нам еще понадобитесь здесь. Вы не такой, как я. Вы просто не имеете права…

Не успела еще Ортанс договорить начатую фразу, еще не замолк ее звучный красивый голос, как Мари уже подошла к Пьеру. Положила руку ему на плечо и так и осталась стоять рядом с ним, а Ортанс тем временем втолковывала ему ровным тоном, не выделяя ни одного слова, что остаться здесь — есть веление разума. Она не упомянула ни о безумном их отъезде, ни о безумии Блонделя, хотя говорила, в сущности, об этом.

Когда Ортанс умолкла, Мари шепнула брату:

— Миленький… Миленький мой Пьер…

Брат и сестра обнялись. Бизонтен посмотрел на Ортанс, она улыбнулась ему, и тогда он перевел взгляд на кузнеца. Старик так и не тронулся с места. С улыбкой, осветившей все его лицо, глядел он на Мари и Пьера. Но, встретившись взглядом с Ортанс, он снова нахмурился. Тогда Ортанс подошла к нему и произнесла:

— Кузнец, как по-вашему, одобрил бы меня дядя?

Старик задумался, поднял на девушку уже не такой мрачный взгляд и выдавил из себя:

— Что правда, то правда, вы с ним из одного дерева вытесаны.

Он замолк, потом сурово оглядел присутствующих:

— Только смотрите, чтобы от этой болезни не заразились бы и все прочие.

Тут проснулась малышка и, услышав ее плач, Мари, забыв обо всем на свете, бегом бросилась к ней. Бизонтен шагнул к Пьеру и спросил:

— Сердишься на меня?

Юноша улыбнулся в ответ:

— На меня как бы безумье напало и ушло, словно приступ, но ты-то, ты отчего так поглупел?

И так как все чувствовали, что пора развеять эту леденящую атмосферу, сгустившуюся в комнате, они, последовав примеру Бизонтена, весело рассмеялись.

35

Вроде бы и впрямь пришла весна. Ночью еще подмораживало, но днем солнце и ветер совместными усилиями подсушили дороги и съели остатки снега. С верхнего края лощины Дюфур Бизонтен, к великой своей радости, разглядел уголочек озера, похожий на осколок зеркала, прибитого к склону холма.

Блондель проваживал свою лошадку, а в свободное время возился с ребятишками или уходил работать к мужчинам. И гневно говорил:

— И под таким солнцем, может быть, как раз сейчас гибнут дети. А мы сидим здесь и бессильны им помочь.

Пожалуй, только в редкие часы не говорил он о детях, которым угрожает гибель от голода, мора и войны. А когда молчал, видимо, обдумывал все это, мысль его все еще продолжала работать, и уже через несколько минут он делился своими новыми планами.

Эти два дня он воздвигал все более грандиозные проекты, и всякий раз кончались они одним — необходимостью спасти тысячи детей. И дети эти вырастут среди таких мудрых людей, как он и Ортанс, и сами станут способны построить мир, где не будет места ненависти.

Все слушали его, покачивали головой, переглядывались, но не решались вмешиваться.

Накануне их отъезда, уже к вечеру, когда Блондель с Пьером осматривали в последний раз его повозку, Бизонтен обратился к Ортанс:

— Значит, вы нас оставляете… И пускаетесь в рискованное путешествие. Поймите же…

Ортанс не дала ему договорить.

— Знаю, знаю все, что вы можете мне возразить. Знаю, что сказала бы мне тетя, если бы она была еще с нами. Знаю, что люди уравновешенные, вроде вас, думают о Блонделе… Вы уже как-то о нем сказали: безумец. Обезумевший от горя, но также обезумевший от любви, а это важнее всего на свете. И ведь вы ему вот еще что сказали: безумец, но чудесный безумец.

Она подошла к Мари и положила ей на плечо руку.

— Семьи у меня уже нет, но я нашла сестру. Однако покидаю ее и иду вслед за безумцем. Никто этого не поймет… Никто… Единственное, что я могу сказать, — в моих глазах он воистину прекрасен, боль его так мощно спаяна с любовью, тогда как у других она спаяна лишь с ненавистью и жаждой отмщения. — Затем пробормотала скороговоркой: — Может быть, он святой? — И все.

За ужином, который нынче был особенно вкусным, так как Пьеру удалось поймать в западню лань, Блондель сообщил сотрапезникам, что провидит некую нескончаемую цепь. Сам он — первое ее звено. Мари — второе, так как она взяла на себя сердечную заботу о Клодии. Ортанс — третье звено: ведь она идет с ним спасать несчастных детей. Повсюду есть добрые люди, надо только их найти. И люди эти, безусловно, знают других добрых людей, а те в свою очередь найдут еще и еще.

— Но куда вы направляетесь? — спросила Мари. — Ну где, скажем, вы будете завтра?

— У какой-нибудь другой Мари. Но жительницы Во, ибо этот край должен примкнуть к нашему делу.

Бизонтену очень хотелось рассказать о старике из Ревероля и о пустующих домах, да он не решился. Что-то его удерживало, что-то сильнее его воли.

А Блондель все говорил, взмахивая руками как пророк:

— А если мы ничего не найдем, стало быть, господь нас покинул. Стало быть, нет в этой стране добрых людей. И когда мы отыщем родных этим двум несчастным детям, мы устроим близ границы приют-убежище. Иначе я потеряю зря слишком много времени. Вот когда нас будет больше, тогда другое дело. Если, к примеру, десять из нас отправятся на розыски детей, нам потребуется десять или двадцать человек на границе, чтобы принять их и направить в те места, где еще другие люди встретят их и приголубят. Важнее всего хорошо наладить дело.

Бизонтен пытался представить себе в действии звенья этой цепи. Но это не удавалось. А Блондель все продолжал. Он не возносился в эмпиреи, как бывало с ним в приступе гнева или в минуты необузданной радости. Он шел своей дорогой, как хороший работник, привыкший выполнять положенный ему урок и знающий, что его надо кончить к вечеру. Блондель прокладывал борозду за бороздой. Трудился он как настоящий цеховой мастер, как Александр Светозарный или Чудесный Безумец. И вспаханное им поле все увеличивалось по мере того, как он шел вперед за своим плугом. Но непомерность работы его не пугала. Пусть даже его полем будет вся земля, вся земля целиком, со всеми ее просторами, он все равно от своего дела не отречется. Напротив, раз он будет двигаться вперед, значит, все больше будет для него причин двигаться все дальше и дальше, тем больше будут крепнуть его силы, тем все охотнее будут оказывать ему помощь добрые люди, к мысли о которых он то и дело возвращался.

Сейчас ужасы войны и жестокость тех, кто сжился с ней, отошли у него как бы на задний план, а главным стала вера в тех, кто окажет ему помощь. Он говорил:

— На меня напали волки, но тут появились вы. Вы не только спасли меня, вы показали мне подлинный лик мира. Наша встреча есть предзнаменование. Она была предопределена свыше. Она была явлена, дабы сказать мне, что я не имею права разочаровываться в людях.

Бизонтен почувствовал неодолимую силу этого красноречия, вводящего в соблазн тех, кто будет его слушать. Правда и то, что человек этот вырывался из круга обыденности. Его язык, его взгляд, его манера держаться — все это удивляло Бизонтена, и подчас он спрашивал себя, действует ли Блондель сообразно своей натуре или создал сам для себя некий персонаж. К тому же Бизонтен вспомнил, как он вылечил больную лодыжку Мари. Уж не колдун ли он к тому же?

Стоило заплакать ребенку, как он приближался к нему, ласково что-то ему говорил, и ребячье горе тут же сменялось улыбкой. Если Клодия чего-то пугалась, он шептал ей два-три слова, клал ладонь ей на голову, и она успокаивалась. Человеческое доверие гнало прочь все страхи.

Бизонтен поглядывал то на Блонделя, то на Ортанс и в конце концов решил: раз они оба уходят, значит, так и нужно. Эти двое принадлежали к иному миру. Что им делать, скажем, с плотником, кузнецом или возчиком? Да ничего. Разве в мирные времена городской лекарь и племянница эшевена заглянули бы когда-нибудь к такому вот Бизонтену или такой вот Мари, чтобы поболтать с ними, как они болтают сейчас здесь. Война не только убила сотни и сотни людей, она сломала барьеры между людьми. Не раз вспоминал он о том времени, когда они отсиживались в лесах Жу. И он подумал также, что с тех пор ему случалось смотреть на Ортанс иначе, чем смотрел он на нее в Шапуа, когда, скажем, приходил чинить огромный дом, где жил эшевен. Но сейчас Ортанс уезжает. Бизонтен едва сдержал улыбку при мысли, что раньше, когда шли войны, удирали только дворяне, а деревенщина оставалась на своей земле. И вслед за этой мыслью родилась другая: уж не выбрала ли Ортанс ложный путь, последовав за Блонделем. Неужели не было у нее иной возможности бороться, как только подбирать брошенных сироток?

И еще никак не мог взять в толк Бизонтен, как такая сильная духом девушка столь легко поддалась проповедям Блонделя. Ведь не прошло и четырех-пяти дней, а она уже стала как бы собственностью этого человека. Он подчинил ее себе. Да и смотрела она на него, как чудом исцеленные смотрят на Иисуса Христа.

И теперь Бизонтена больно уколола ревность, что мучила его в первый же день. Когда Блондель пускался в рассуждения, возможно, он несколько усиливал тон, говорил, возможно, не совсем естественно, но верно одно — человек этот не обманщик. Каждому было заметно, что Ортанс ему только союзница. Единственная женщина, способная и стремящаяся отдать всю себя ближним. Девушка, пересилившая свое горе, могла бы помочь лекарю облегчить страдания множества людей, так как он вбил себе в голову исцелить боль всего мира.

Бизонтен представил себе их обоих на дорогах Франш-Конте, но вопреки странной мощи Блонделя, вопреки чарам его голоса ему почему-то почудилось, будто Ортанс станет сильнее его и рано или поздно она поведет чудесного лекаря туда, где, как она решит, им следует сражаться до конца.

36

Рано на заре тронулась в путь легкая повозка, запряженная лошадкой, которую с таким трудом выходил Блондель. Солнце еще дремало, затянутое туманом, как пуховой пеленой. Дорога тонула среди пепельной громады леса, а на ветвях уже играл под первыми проблесками солнечных лучей иней. Когда коричневый парусиновый верх непрочной повозки исчез из виду, увозя Ортанс и Блонделя, Бизонтену почему-то показалось, что девочка и малышка тоже пропадут, уйдут под землю. Пришлось побороть это чувство, возникшее отчасти потому, что не в его силах было помочь лекарю и Ортанс. Он даже на мгновение упрекнул себя за то, что не уехал с ними. Ведь и у него тоже никого нет. Но он оглянулся на людей, что оставались здесь. Нет, значит, все было при нем. Война и изгнание связали его судьбу с их судьбой, и, раз он сам привел их сюда, он обязан оставаться с ними до конца.

Долго сдерживалась Мари, но наконец горе осилило. Пьер обнял сестру за плечи и повел в хижину.

— Поплачь. Тебе на пользу поплакать. Твоя подружка уехала. С того самого дня, когда она заявила, что уедет, ты еле слезы сдерживаешь. Поплачь. Легче станет.

Клодия продолжала робко стоять на пороге, еще туже стягивая концы серой шали на своей плоской груди, и Бизонтен, не выдержав, улыбнулся ей. Ему даже почудилось, что ее взгляд испуганной птички чуть посветлел. Ласково взяв ее за руку, он сказал:

— Пойдем тоже в хижину, миленькая моя Клодия. Ты у нас самая сильная. Тебе придется утешать Мари. И теперь ты будешь ее подружкой.

Когда они вошли в хижину, Бизонтену почудилось, будто Мари стыдится — как это она смогла показать себя такой слабой в присутствии этого ребенка. Бизонтен усадил Клодию на скамейку рядом с Мари. А та прижала девочку к себе, потом улыбнулась сквозь слезы.

— Не плачь, мама, — твердил Жан. — Ортанс вернется. Она сама мне сказала… Непременно вернется.

Мужчины разобрали свой инструмент и направились к лесосеке.

— В конце-то концов, — начал кузнец, — очень даже хорошо, что при Мари будет эта девчушка. Особенно когда мы в лес уходим.

— Если такая погодка еще продержится, — проговорил Бизонтен, — мы здесь долго не задержимся. Того гляди весенние соки пробудятся.

Молча принялись они за работу. Нынче утром им предстояло обработать стволы, загромождавшие лесосеку, а главное — очистить площадку от всякой ненужной древесины, не годной ни на плотничьи работы, ни на хворост, и поэтому они развели костер. До краев пропитанные влагой щепки потрескивали, от них валил дым, сочилась без конца влага. Густой дым неохотно сползал вниз с холма, подобный вязкому потоку, где время от времени водоворотом кружили струйки. С веток деревьев тоже падали капли, и этот шорох сливался с треском горящих сучьев.

И пламя костра, и песнь напоенных влагой деревьев, и солнце, разрывающее пронизанный светом туман, и запахи дыма и свежесрубленных стволов — все это было любо Бизонтену. Однако нынешним утром он не вдыхал их с таким упоением, как в иные дни. Перед ним стоял образ Ортанс, ее гордый взгляд — взгляд, исполненный гордыни даже тогда, когда она приглядывалась к Блонделю с каким-то раздражавшим его восхищением.

Ортанс уехала в Франш-Конте, и Бизонтен вспомнил, как она однажды сказала ему:

— С тех пор как мы перешли эту границу, я все время твержу про себя одну поговорку: «Умри на родной земле, но никогда ее не покидай». Знаю, не так-то легко смотреть, как умирает твой край, но видеть, как благоденствует другой, — от этого на душе не легче. Остаться в родных местах — значит ожидать каждую минуту, что умрешь вместе со своим краем, зато исполненный мысли, что ты что-то сделал в его защиту.

Несколько раз Бизонтен, разгибая спину, вглядывался сквозь густую пелену дыма в то место, где лежало озеро. Но оттуда, снизу, не просачивался обычный его свет, виднелся лишь пласт тумана, который не в силах был растолкать даже самый сильный ветер, только туман тяжело залег там, наглухо придавленный молчанием невидимого отсюда озера.

И в расселине Дюфур продолжалась жизнь, жизнь совсем иная, чем раньше, потому что стали теперь длиннее дни и чувствовалось, что с каждым днем все более властно вступает в свои права предвесенье. Бывало, возвращались и холода, и ливни, и полусъеденный теплом снег вместе с ледяным дождем разливались ручьями, зато первые робкие почки набухали жизнью. Мужчины решили прекратить рубку делового леса. Вырубали лишь мелкую поросль и кустарники. Решили привести в полный порядок этот участок лесосеки и спустить готовые бревна вниз, к самой лужайке. Тут и там ключом била вода. Ручей лихо распевал свои песенки. Текло отовсюду, и пришлось вырыть ров вдоль дороги, где всю землю перемесили лошадиные копыта. Мари стала выгонять козу попастись, и молоко сделалось гуще, жирнее, да и надаивала она теперь его больше. И как-то вечером мужчинам был приготовлен сюрприз — их пригласили попробовать домашнего сыра.

Бизонтен устроил на берегу ручья маленькую мельничку, действующую от движения воды. Молоточек ударял по дощечке, к великой радости Леонтины. Когда он возвращался из леса еще дотемна, Жан убегал играть с сестренкой, и в конюшне мужчинам становилось весело, когда они слышали их детский смех. Как-то к вечеру их всех охватило волнение: к смеху детворы присоединился и смех Клодии. Пьер отправился на поиски Мари.

Так и сидели они вчетвером, а вечер уже обволок пеплом лощину, затянутую, как пухом, клочками тумана. Они переглядывались и улыбались. И им чудилось, будто в этом вечернем сумраке родилось нечто светозарное.

Наконец Бизонтен нарушил долгое молчание:

— Вот теперь, по-моему, действительно пришла весна.

Прошло еще несколько минут, и потом, когда совсем стемнело, они увидели, как в хижину вошли Жан и Леонтина, тащившие за руки Клодию. Мари вздохнула:

— Господи, если бы лекарь мог ее сейчас видеть, если бы услыхал, как она смеется, вот-то порадовался бы!

Когда наконец все уселись вокруг очага, Клодия, как и всегда по вечерам, устроилась на своем любимом низеньком чурбаке. К ней сразу прихромал Шакал, улегся у ее ног, и она принялась его гладить.

— Вы только посмотрите, — сказал Бизонтен, — до чего же пес у нас хитрец. Совсем как те нищеброды на пристани в Морже притворяются сухорукими, боятся, что их работать пошлют.

Все расхохотались, и Клодия вместе с другими.

— Шакал уже не так грустит, — проговорила она.

Это впервые она подала голос при мужчинах, а раньше только отвечала на обращенные к ней вопросы. И хотя в глазах ее еще не зажегся веселый огонек, но казалось, они шире распахнулись для восприятия жизни.

Шакал занимал среди своих новых друзей не последнее место. Особенно ребятишки привязались к желтоглазому Шакалу, дружелюбно поглядывавшему на своих малолетних товарищей.

Уезжая, Блондель посоветовал им никогда не расспрашивать Клодию о ее прошлом, зато внимательнее прислушиваться к ее словам. В течение первой недели она только два раза упомянула о прошлом: сказала, что родители ее погибли и что теперь уже никогда ей не увидеть их могилки. Чаще она вспоминала некую Фелиси Риор, убитую у нее на глазах вместе с младенцем, которого она держала у груди. Какой-то солдат ударил женщину, и она покатилась по земле, не выпуская из рук младенца. Тогда второй солдат пронзил пикой их обоих.

— Было это на пороге нашего дома. Кровь прямо так и хлынула на землю, словно на улицу выплеснули грязную воду, где посуду мыли.

Очевидно, ее не оставляло воспоминание об этой молодой женщине. Клодия рассказывала, как раньше ходила навещать ее и ее малютку, потом снова заговаривала о ее конце. Недрогнувшим голосом. Рассказывала без гнева, даже вроде бы без волнения. Глаза были устремлены куда-то вдаль. Она уточняла:

— Я-то все хорошо видела, потому что солдаты меня держали, заставляли смотреть. Один завел мне руки за спину, а другой тащил за волосы.

Бизонтен решил, что Клодия продолжит свой рассказ о том, как подверглась насилию, но Клодия замолчала, уставившись в одну точку неподвижным взглядом, как будто образ той убитой женщины с младенцем на руках накрепко врезался в ее память.

В другой раз, когда мужчины вернулись домой, вырубив положенное им количество колючего кустарника, Клодия без всякой их просьбы заговорила самым непринужденным тоном, будто речь шла о прогулке:

— Как-то вечером пришли солдаты. Они привели с собой пленных. Поставили их на площади и всех раздели догола. А была зима. Они кирками разбили лед у фонтана. А потом велели пленникам прыгать в воду. Кто высунет голову, его тут же обратно под воду заталкивали. Потом велели им выйти из воды. А тут прибежали люди с косами… И меня увели к нашим.

Бизонтена отчасти удивляло, что Клодия ни разу не говорила о Блонделе, но, когда кто-нибудь в разговоре упоминал о лекаре и Ортанс, глаза ее загорались. Она слушала, сведя брови, словно не совсем понимая, о чем идет речь, и недовольно хмурилась, когда кто-нибудь из детишек подымал шум. А когда она засыпала, о ней рассказывала Мари. Рассказывала, как проводили они дни, когда мужчины были на лесосеке. Говорила, как ласкова она с ней, с Мари, и с Леонтиной, и в каждом слове Мари чувствовалось, что она уже любит эту искалеченную жизнью девушку настоящей материнской любовью.

37

Утром в понедельник мастер Жоттеран приехал раньше обычного. Мужчины трудились на ближайшем склоне. Бизонтен бегом спустился вниз, взяв лошадь под уздцы, остановил повозку у лужайки перед лесосекой. Ему хотелось поговорить с мастером об отъезде Ортанс и о том, что Клодию они оставили у себя, но, едва он успел вымолвить первые слова, его прервал смех приезжего.

— Я знаю об этом поменьше твоего, — проговорил Жоттеран, — но что они уехали, это я знаю точно. И даже добрались до границы. Знаешь ли, после всего, что ты мне об этом лекаре рассказывал, меня уже ничем не удивишь. Одно жалко, что мне не удалось его повидать. Ведь не каждый же день встречаешь такого чудодея.

Они вошли в хижину, где их встретили Мари, Клодия и Леонтина. Поздоровавшись с ними, мастер Жоттеран вытащил бумажку и протянул Бизонтену со словами:

— Еще вчера доставили, но меня дома не было. Какой-то человек принес. Жена говорит, просто бродяга, даже подозрительный с виду. Я прочел, а вот это для вас.

Мари прижала обе руки к груди и прошептала:

— Читайте… Прочтите поскорее…

Бизонтен развернул бумагу, молча проглядел ее и начал читать:

«Друзья мои, тот край, где находитесь вы, он светозарный край. В Бьере мы нашли родителей для двух брошенных ребятишек. Через день-другой мы уже будем в нашем несчастном, истерзанном Франш-Конте, где нас ждут другие гибнущие птенчики. Берегите ее, нашу Клодию. Я вас люблю всех и думаю о вас. Ваша Ортанс».

Бизонтен замолк и взглянул на Клодию, да и она не спускала с него своих черных глаз, в глазах этих, как ему почудилось, зажглось что-то, как в те минуты, когда к ней подходил Блондель. Мари улыбалась. Мастер Жоттеран тоже посмотрел на Клодию. И просто сказал:

— Ну и ну, вот оно дело какое!

— Пойду сейчас позову всех наших.

— Давай, давай, — рассмеялся Жоттеран, — я привез кое-какие новости для всех, и для тебя тоже.

По лукавому взгляду Жоттерана Бизонтен догадался, что новости он припас им хорошие, но старик наотрез отказался выкладывать их, пока не соберутся остальные. Когда все явились и уселись на скамью, он еще потянул, испытывая их терпение, и наконец обратился к Жану:

— Не любитель я говорить на сухую глотку. Жан, сынок, там у меня в повозке завалялась бутылочка вина, принеси-ка ее сюда. Да смотри не разбей. Вино хорошее.

Мальчик вприпрыжку бросился к конюшне, а Жоттеран продолжал:

— Не следует сообщать хорошие новости, раз не прополощешь хорошенько горло, но, если моя животина как на грех раскокала бутылку, я ни слова не смогу вымолвить.

Тут Бизонтен с Пьером одним махом перемахнули через скамью и подошли к двери. Как только на пороге появился Жан, они разом подставили обе свои шапки под драгоценную бутылку на тот случай, если она, не дай бог, грохнется об пол. И проделали они эту операцию с такими выразительными жестами, что все покатились со смеху и долго не могли остановиться. Когда вино разлили по чаркам, Жоттеран встал, поднял свою чарку и начал:

— Друзья мои, пью за ваш переезд в наш славный град Морж. Пью за стройки, на которых будет трудиться Бизонтен Доблестный. Пью за вашу будущую работу, ибо всем вам найдется работа, и работа хорошая.

Они медленно смаковали вино, и Бизонтен сказал:

— Если работа окажется такая же хорошая, как это винцо, мы того гляди каждый вечер будем под хмельком.

Старик объяснил, что он берет подряд на три большие стройки и самую лучшую поручит Бизонтену.

— А ежели ты захочешь взять к себе Пьера, то он будет твоим подручным, хотя ему и как возчику дело тоже найдется. И поскольку каждой артели нужен вот такой молодец, думаю, и Жан сложа руки не будет сидеть. А что касается кузнеца, то нет у меня кузнечной работы для него. Но так как некому у меня заниматься лошадьми…

Старик кузнец поднялся с лавки, подошел к Жоттерану и, протянув ему свою тяжелую лапищу, всю в глубоких рубцах и шрамах, проговорил:

— Мастер Жоттеран, эта рука к вашим услугам и готова на все, чего бы вы от меня ни потребовали. У меня сердце разрывалось от тоски, когда я покидал свой край. Я решил, что придется мне вымаливать, как нищему, кусок хлеба, и подумывал, не покончить ли с жизнью.

Его слова заглушил общий ропот присутствующих, но старик прервал их движением руки.

— Спасибо вашему великодушному сердцу, я ведь теперь могу смело считать, что никому в тягость не буду. Не знаю, хватит ли мне времени и сил отблагодарить вас.

Мастер Жоттеран взял в свои руки руку, протянутую кузнецом, пожал ее, поднялся со скамьи и дружески хлопнул его по плечу.

Наступило молчание, и, когда кузнец снова подошел к очагу и уселся на свое обычное место, Бизонтен сам расчувствовался чуть ли не до слез, заметив, как две маленькие, позолоченные пламенем очага слезинки сползли по щекам и затерялись в седой щетине дядюшки Роша.

Он озирался по сторонам, но между ним и тем, что стояло сейчас перед его глазами, уже мелькали хитросплетения балок, стропил, бревен всех сортов дерева. Очевидно, мастер Жоттеран догадался о том, что происходило с его дружком, и, улыбаясь, спросил:

— Ну что, разбойник, ты хоть по крайней мере рад снова очутиться на стройке? Ведь язык у тебя всегда был хорошо подвешен, так что же ты, когда тебе сулят работу, молчишь, или сперло в зобу дыханье?

Все рассмеялись, один только Бизонтен был серьезен.

— Мастер Жоттеран, — проговорил он, — я совсем как наш дядюшка Роша. Мы ведь люди ремесла. И жили мы всегда нашим трудом, все отдавали ему, а он давал нам взамен жизнь. Ради него только мы рождены на свет.

Он бросил взгляд на кузнеца, а тот, одобряя его слова, кивал головой и улыбался. После краткого молчания Бизонтен веско добавил:

— То, что я сейчас скажу, возможно, имеет значение лишь для меня одного, но все-таки я скажу… Сердце мое терзает мысль о тех бедах, что раздирают наше Франш-Конте. Дня не проходит, чтобы я не вспоминал о нашем крае и о том, какое счастье было бы вновь оказаться там. И однако бывают, видите ли, такие минуты, когда я спрашиваю самого себя: уж не подлинная ли моя отчизна это мое ремесло?

Часть четвертая

ВОСКРЕШЕНИЕ

38

Еще два дня пришлось им провести в лощине Дюфур. Надо было свезти вниз бревна, напилить дров и навести порядок на лесосеке, чтобы оставить ее в чистоте, как новенькую золотую монетку. Все время пути от них не отставал мелкий, нешумный дождик. Холодный и неотступный, он падал с небес на леса, пошедшие ржавчиной, и на первую зелень нежных почек, еще не окончательно раскрывшихся. Почерневшие от влаги стволы сосен блестели как лакированные среди голых ветвей лиственных деревьев. К стуку дождевых капель по парусине присоединялся визг колес по размытой дороге.

— Это дождь не сердитый, — говорил Бизонтен, — как начнется в здешних краях, так лишь через несколько дней кончится. Нам куда лучше будет в Морже, чем в нашей хижине.

Вода струилась по блестящей шерсти лошадей, а от их закурчавившихся мокрых крупов шел парок. Дождевые тучи вытесняли небесную лазурь и затягивали горизонт, так что до города они добрались, так и не увидев озера. Дело шло к полудню, и городские ворота были не заперты. Часовой, укрывшись под навесом караулки, проводил их взглядом, но даже не шелохнулся. Только вяло махнул рукой в ответ на приветственный жест Бизонтена, крикнувшего ему:

— Теперь мы ваши, здешние.

На улицах было пустынно, лишь кое-где в лавочках горели свечи. Капли дождя с медленным всплеском падали в бесцветную серую воду. Впрочем, близкое присутствие озера чувствовалось, только его обволокло собой небо, прикрыло все вокруг тусклой пеленой.

Они остановились перед назначенным им домом, и Бизонтен скомандовал:

— Разгружаться потом будем, когда дождь утихнет.

Все дружно попрыгали с повозки и бросились в дом, где веяло приятной теплотой. Большая куча угля была присыпана золой. Мари сунула в очаг пучок хвороста, и вскоре заполыхал огонь.

— Огонь — он грусть гонит, — заявил Бизонтен.

Кузнец с Пьером распрягали коней. Слышно было, как заводят они лошадей в конюшню, потом с повозки сняли козу, что оказалось не так-то легко.

Шакал, припадая на больную ногу, обошел комнату, обнюхал стены, пол и стулья, потом направился к очагу и улегся там, как он обычно лежал перед камельком в хижине. Однако то и дело он беспокойно оглядывался на дверь.

Пьер с дядюшкой Роша завозились в конюшне — видно, принялись чистить лошадей и сколачивать ясли. Жан и Леонтина решили показать Клодии дом, она робко осматривалась вокруг.

— Ну, Клодия, — спросил Бизонтен, — видела когда-нибудь что-либо подобное?

— Нет, — ответила она. — Никогда даже в такие дома и не заходила.

Жила она прежде в Нозруа, и Мари осведомилась у Бизонтена, город это или деревня.

— Это укрепленное селение, — пояснил Бизонтен. — А почему вы спрашиваете?

— Думаю, как бы Клодию не напугал городской шум. Тут и повозки на улицах, и народу вон сколько. А на пристани такой грохот.

На пристани было сейчас совсем тихо, но Бизонтен сообразил, что Мари завела этот разговор, имея в виду не только Клодию, но и себя тоже. Так как он промолчал, она продолжала:

— Вы-то, вы, конечно, не раз в городах живали…

Бизонтен, стоявший у окна и весь поглощенный созерцанием озера, на глади которого все его будущие стройки возникали с какой-то особой четкостью, обернулся и произнес:

— Ты ведь тоже никогда в городе не жила, придется тебе привыкать.

Он налег на это «ты», и, так как Мари удивленно подняла на него глаза, он подошел к ней, взял ее за плечи и сказал:

— Да, да, милочка моя Мари. Приходится обращаться к тебе на ты. Мастер Жоттеран посоветовал мне не ошибаться при чужих. Не забудь, что ты теперь моя жена. Не знаю, по душе ли тебе это или нет. Во всяком случае, надо хоть вид показывать, что ты со мною по-настоящему счастлива!

Он звонко расхохотался. Мари опустила голову, и Бизонтен заметил, что она вспыхнула. Она даже не попыталась высвободиться из рук Бизонтена, и ему показалось, будто она ждет от него чего-то иного. Он крепче сжал ее плечи, такие хрупкие под шерстяной кофтой. Он уже было привлек ее к себе, но тут на пороге, вымощенном перед дверью плитами, прозвучали шаги. Бизонтен отпустил ее. Она вскинула голову. Краска еще не сошла с ее лица, но она улыбалась.

Вошел дядюшка Роша, за ним Пьер с охапкой чурбаков. В волосах его застряла солома. Он весело говорил:

— А нас оттуда краснохвостки чуть не прогнали, до того здорово нас крыли. Вертятся все время под навесом в конюшне. Боятся, что гнездо опоздают свить.

— А раз здесь есть краснохвостки, значит, дом хороший, — заметил Бизонтен.

— Верно, — подтвердила Мари. — У нас в Лявьейлуа они каждый год прилетали. А раз уж прилетели, скоро весна.

Теперь, после их сегодняшнего переезда под проливным дождем, все они испытывали смутную радость, хотя и не прорывавшуюся наружу, но подспудно таившуюся в каждом. Огонь, весело распевавший свою песенку, возгласы ребятишек, приятная теплота, наполнившая весь дом, даже самые обычные их движения и те не походили на вчерашние в хижине, приютившейся в лощине Дюфур.

Бизонтен снова подошел к окну и снова увидел дождевые струи, падающие на озеро, по которому медленно проплывали черные лысухи, словно бы взвешенные в этой всесветной серости. Когда какая-нибудь одна из лысух ныряла, казалось, будто ее внезапно всасывала тьма.

Потом, когда Бизонтен помогал Мари пристраивать на положенное им место тазы и лохани, ему попался на глаза сак, оставленный у них Ортанс. Ему вдруг привиделась мертвая Ортанс. Привиделась всего на мгновение, и он сам удивился, что так больно сжалось сердце.

Мари начала готовить ужин, а Бизонтен стал играть с ребятишками. Клодия, возившаяся вместе с Мари по хозяйству, так и сияла от радости, что очутилась здесь. Она поглядывала на озеро, но ничего не говорила. Только когда упали сумерки, она спросила:

— Озеро, а что оно делает, оно за дождем лежит?

Над вопросом ее посмеялись, и ответил ей Жан:

— Ничего не делает… Сама увидишь, оно скоро вон до тех гор дойдет!

— И там корабли есть, — подхватила Леонтина. — А на кораблях люди.

— И это их ветер гонит. Правда, Бизонтен, это ветер?

Ребятишки уже говорили об озере с гордостью, и Бизонтен был счастлив, ибо это было знаком того, что они начинали забывать родные места. Очевидно, Мари почувствовала то же самое, но приняла это как-то совсем по-иному, так как лицо ее помрачнело.

— Господи, — вздохнула она, — как уже далеки от нас леса Шо.

Бизонтен хотел было вмешаться в разговор, но воздержался. Нынче вечером он весь был во власти какой-то светлой радости, вновь рядом было озеро, был этот город, который он любил, и была стройка, где он завтра, еще до зари, начнет плотничать.

Вскоре вернулся домой и цирюльник. Обычно скупой на слова, старик на сей раз растрогался при виде своих друзей. Но он только просто сказал:

— После того, как не стало Бенуат и Ортанс, дом совсем опустел.

Потом стал расспрашивать о Блонделе, о котором ему уже говорил мастер Жоттеран, и наконец взялся за кузнеца — как, мол, это он решился отпустить Ортанс. Тут вмешался Бизонтен, заявив, что нет такой силы, которая могла бы ее удержать. Старик Живель вздохнул:

— Что правда, то правда, наша Ортанс всегда была не такой девушкой, как все прочие.

Тут старики немного повздорили. Оба они знали Ортанс еще крошкой, но каждый сохранил о ней свои собственные воспоминания, так что со стороны могло показаться, что говорят они не об одном и том же человеке, даже не об одном и том же селении. Пришлось вмешаться Бизонтену, он перевел разговор в другое русло и сумел вызвать общий смех.

Оба старика были счастливы, что обрели дом, где кипела жизнь, и радость их еще усилилась, когда Мари сняла крышку с чугунка, стоявшего на высокой треноге, под которой она поддерживала огонь.

— Черти бы меня взяли! — воскликнул кузнец. — Сколько же это времени я такого чуда не едал.

— Заяц попал в тенета еще на той неделе, — пояснил Пьер. — Сразу удушился в петле, так что крови ни капельки не было, и мясо, надо полагать, черное. Что называется, здорово прожарился на горном луке.

— Я его не в виноградных выжимках тушила, я их в соус не подливала, — вмешалась Мари. — Это настоящее вино.

Мужчины молча переглянулись, и цирюльник, выйдя из своего обычного состояния безмолвия, хохотнул:

— Скажи-ка, подмастерье, я бы на твоем месте обеспокоился. Уж не колдунья ли часом твоя супружница?

— И в самом деле, где же ты вина раздобыла? — спросил Бизонтен.

Мари улыбнулась, она радовалась, что сумела другим доставить радость, однако ответила она с запинкой:

— Оно было в тех вещах, что оставила у нас Ортанс. Она сама мне сказала, чтобы я его взяла.

Они снова весело, но не без тревоги переглянулись. Мари помолчала с минуту, потом принесла всю покрытую пылью, уже откупоренную бутылку.

— Тут хватит, чтобы запить жаркое, — сказала она.

— Ну и ну! — воскликнул кузнец. — У нас на ужин тушеный заяц в вине, а это уж что-нибудь да значит!

Обведя присутствующих вопросительным взглядом, Бизонтен сказал:

— А не следует ли нам пригласить мастера Жоттерана?

— Конечно же, — дружно ответили все. — Надо за ним пойти.

Бизонтен накинул на плечи плащ и вышел. Ночь уже была здесь, в лужах на набережной отражались освещенные окна, а от стоящей на причале баржи падала на воду размытая золотая точечка фонаря. Струи дождя по-прежнему распевали свою немолчную песню. Бизонтен жадно вдохнул влажный воздух и чуть что не бегом бросился к тем улицам, где было средоточие городской жизни.

Ничто, казалось, не располагало к веселью: ни ливень, ни мгла, ни торопливый шаг прохожих, прикрывавших от дождевых капель свои фонари, блики от которых пробегали по блестящей, словно смазанной маслом мостовой, — но тем не менее Бизонтен чувствовал, как его распирает от необъятной радости жизни.

39

Радость разбудила Бизонтена еще до зари. Если говорить начистоту, она бродила в нем всю эту ночь, изредка разгораясь жарким пламенем, так что он то и дело просыпался. Но сейчас была эта радость подобна огню, куда подбросили связку сухой виноградной лозы. И горела она столь неистово бурно, что нечего было и надеяться снова уснуть. Он прислушивался к храпу кузнеца и ровному дыханию Пьера и Жана. На миг он подумал о Мари, спящей в соседней комнате вместе с Клодией и Леонтиной. Спит ли она сейчас, она, что всю жизнь прожила в родительском доме, потом в Лявьейлуа, где тоже была всего одна-единственная комната?

Бизонтен посмотрел в окно, куда пробивался предутренний свет, но свет был слишком слаб, чтобы можно было понять, который сейчас час. Ему представился их вчерашний вечер, мастер Жоттеран и его супруга, оба коренастые и дородные, с большими голубыми глазами навыкате. Их промокшие от дождя плащи сушились у очага, с собой они принесли бутылочку вина, банку варенья и огромный кусок сыра. Он до сих пор ощущал охватившее его в ту минуту счастье, светлое, как полуденный час, хотя горели на столе только две свечи да озарял все вокруг огонь из очага. Снова увиделся ему мастер Жоттеран, когда тот благодарил Мари за прекрасный прием, особенно за заячье рагу, а на прощание даже расцеловал ее.

После их ухода цирюльник нарушил свое обычное молчание и всего в четырех словах подытожил общие чувства:

— И славные же люди!

Ночь уже успела унять свои слезы. Похоже было, что ветерок словно бы шарит по стенам дома. Бизонтен бесшумно поднялся, схватил в охапку всю свою одежду, взял ботинки и спустился вниз. Поворошил золу, разгреб угли и сунул в очаг сухую лучину. Когда он подул в устье печки, по лучине пробежал первый робкий огонек. Вытащив горящую веточку, он открыл крышку своих часов. Было около пяти. Темнота продержится еще часа два, но Бизонтен оделся и вышел на улицу, не дожидаясь положенного часа.

— Они догадаются, куда я пошел, — сдерживая улыбку, пробурчал он про себя.

Весь город еще спал в объявшей его предутренней мгле. Только еле брезжущий свет сливал в одну бесцветную однообразную массу небо и озеро. О берег лениво билась волна. Бизонтен пошел вдоль берега и на минуту задержался на пристани. Черные барки казались отсюда несуразно огромными, щетинились лесом мачт, их медленно покачивало, и якорные канаты скрипели и подвизгивали. К запаху дегтя и остывшей золы примешивался запах навоза. Из большой конюшни, стоявшей у самого причала, доносился лязг цепей и глухой перестук лошадиных копыт. Кто-то прошмыгнул по набережной и нырнул в воду. И тотчас же раздалось хлопанье крыльев и нечто вроде жалобного кудахтанья:

— Куд-кудах…

Бизонтен догадался, что покой спящих лысух потревожила крыса, и весь просиял при мысли, что при его-то приближении озерные птицы даже не пошелохнулись. И прошептал про себя:

— Озерные, видать, меня узнали.

Вместо того чтобы продолжать путь по пристани, он вышел на улицу Пюблик и повернул вправо — ему захотелось прогуляться по Гран-Рю. Здесь уже кое-где просыпались окошки, бросая на улицу красноватые пятна разожженных очагов. Запах конюшни был столь же резок, но к нему примешивался запах свежего хлеба и горящих печей. У Бизонтена даже слюнки потекли, но пекарь еще не открывал своей лавочки. На ходу Бизонтен обогнал несколько прохожих, многие из них несли фонари. Он и сам собирался было взять из дома фонарь, да потом раздумал. Ему хотелось упиться ночной темнотою, той, что еще царила в городе. Он то и дело спотыкался о кучу какого-то мусора и однажды чуть не упал, но слишком хорошо было у него на сердце, чтобы хоть разок чертыхнуться. Он только крепче поддерживал висящий на боку ящик, где позвякивали инструменты. Уходя из дому, он захватил из повозки этот ящик, и тяжесть его, давно забытая тяжесть, еще сильнее веселила его душу.

Подойдя к стройке, он первым делом ощупал камень, прикрывавший дыру в стене, где прятали ключ, чтобы тот, кто придет раньше прочих, мог его взять. Ему даже ни на миг в голову не пришло спросить вчера мастера Жоттерана, соблюдался ли этот обычай и по сей день. В углублении лежал большой, холодный на ощупь ключ. И сердце Бизонтена забилось сильнее, когда он распахнул тяжелую створку ворот. Здесь полноправно царил запах опилок. Высились штабеля бревен, которые в этот напоенный влагой, предрассветный тихий час казались еще внушительнее. Он поласкал ладонью брусья, провел рукой по длинной балке и остановился на площадке, где строгали доски. И тут он вспомнил, что фонарь в его времена висел на первой отсюда стойке. Он нащупал его, высек кресалом огонь и зажег фитиль. Не сразу разгорелся дрожащий огонек, а Бизонтен ждал, пока глаза его привыкнут к свету и он спокойно сможет продолжать свой путь. Он пересек площадку, где складывали уже готовые доски, примостил там свой ящик на верстак и сам присел рядом. Стояла нерушимая тишина. Он вслушивался в нее, сдерживая дыхание и бег взбудораженной крови. Нет, он ошибся, неполная была эта тишина. Ее нарушал сон, сон дерева. Еле слышный треск, не то чтобы чье-то присутствие, но тем не менее нечто находившееся рядом, то, что никогда не превращается в шум, но тем не менее не переходит и в полную тишину, потому что здесь течет сама жизнь.

Не трогаясь с места, Бизонтен протянул правую руку. Он нащупал ледяную сталь тисков, потом изъеденные челюсти пресса. Он не спускал глаз с пляшущего в фонаре огонька, но он его не видел. Видел он всю огромную строительную площадку, ее открытую часть, а также часть крытую. Видел площадку, где строгают доски, видел бревна, инструменты, пилы, козлы для распиловки, загородку, где висели тесла, топоры, пилы и прочий инструмент.

Но вскоре тишину словно бы заполнили сотни всевозможных шумов. Вся стройка пришла в движение, как при ярком свете летнего дня. Песнь инструментов сливалась с песней плотников, и Бизонтен узнавал лица своих бывших дружков. Где они, те, с которыми он некогда трудился? Там были французы, швейцарцы, были как и он, жители Франш-Конте. До сих пор они здесь на стройке или, может, чума и война сгубили их всех, как и людей из леса?

Бизонтену припомнились слова дядюшки Роша. Когда накануне вечером Пьер расспрашивал цирюльника, нет ли каких вестей о Сора и тех, что ушли вместе с ним, кузнец заметил:

— Ремесло, порой оно людей разъединяет, но оно же их сплачивает. Те, что ушли, ведь они все крестьяне, значит, и держаться им вместе, а мы, мы другое дело, и остались здесь только все свои.

Когда кузнец произнес слова «другое дело», в глазах его вспыхнула гордость. По его представлениям, под этим «другое» подразумевалось, безусловно, то, что во много раз лучше всего прочего.

Сейчас сюда явятся кузнец, Пьер и Жан. Старику здесь приготовлена кузня и наковальня. Пьер вполне может овладеть плотничьим делом, тем более что Бизонтен уже сумел увлечь его своим ремеслом. Чувствует парень дерево и любит, чтобы работа получалась хорошая. В двадцать пять лет еще вполне можно стать искусным плотником. И хотя Бизонтен ни разу не заводил серьезного разговора ни с Мари, ни с Пьером о маленьком Жане, он уже успел приглядеться к нему и понял, что мальчик наделен всем, что требуется тому, кто займется плотничьим ремеслом. Да и вообще он живой, умный мальчуган. И руки у него ловкие, от природы умелые, и родился-то он в лесу, так что по всем его повадкам, по всему поведению сразу видать, что этот ребенок предан лесу.

Бизонтен думал о Жане, которого он по-настоящему начинал любить, думал он и о Мари, очень уж сын похож на свою мать.

— Похож-то похож, но крепче ее будет. Чувствительный, как и она, только спокойней… Ты станешь добрым подмастерьем, миленький мой Жан.

Голос Бизонтена раскатился по всей площадке, и он на миг даже испугался, что ни с того ни с сего заговорил вслух. Он, верно, долго просидел так, погруженный в свои мысли, потому что, когда он пришел в себя, уже вставал день. Бизонтен двинулся в сторону крытой площадки, но тут распахнулись ворота, вошел мастер Жоттеран, шагнул к нему и сказал:

— Я даже руку в наш тайник за ключом не сунул. Я же знал, что ты придешь раньше меня.

Движением подбородка он указал на фонарь, привешенный к стойке, и добавил:

— Вижу, нынче утром я и впрямь не успел явиться сюда первым.

Они заглянули друг другу в глаза. И оба промолчали.

40

Когда подошли остальные работники, мастер Жоттеран повел кузнеца в конюшню, рядом с которой находилась маленькая кузня и весь необходимый для ковки лошадей инструмент. Старик оглядел все вокруг и, не скрывая волнения, обратился к Жоттерану:

— Видать, уже давненько тут никто не хозяйничал.

— А как же иначе, — подтвердил Жоттеран, — и на нашу долю выпали тяжкие годы. Собственных лошадей приходилось, чтобы подковать, отводить к чужим людям да и порой самому животных чистить. Не было у меня возможности держать кузнеца. Бизонтен может вам это подтвердить.

Старик принялся рассказывать о тех страшных временах, когда более столетия назад кантон Во заняли люди из Берна.

— Мой дед это хорошо помнил, — продолжал он. — Да, невесело тогда приходилось нашим, навидались они виселиц, когда вздергивали десятки мирных жителей, — так и запомнилось деду: повсюду торчат подметки в шести футах от земли. Вы же сами знаете, тысяча пятьсот девяностый год кажется этим птенцам (он кивнул в сторону Пьера и Жана) бог знает какой давностью, а было мне тогда уже пятнадцать лет. Когда депутаты кантона Во должны были высказаться, поддержат ли они женевцев или же оставят их в одиночку защищать новую веру, никто так и не знал, каков будет в точности их ответ. Паписты еще долго тайком отправляли службы в частных домах. В вашем Франш-Конте началась братоубийственная война, но, поверьте на слово, Реформацию так скоро, всего за десяток лет, с корнем не вырвешь.

По задумчивому его взгляду можно было сразу догадаться, что и его память хранит свое нелегкое бремя ужасных воспоминаний, но вдруг он улыбнулся. Лицо его просияло, и он добавил:

— Но наконец после этого лихолетья все начало понемножку налаживаться. Вот тогда-то я поступил к мастеру Жану Барро, по кличке Мишель. А в тысяча пятьсот девяносто седьмом году мы заново перестраивали одну старинную церковь. Как сейчас помню, деньги давали вперед: тысяча триста пятьдесят флоринов — и вдобавок вино. Славная работка. И надо вам сказать, что на сей раз знание евангельских истин нам немало подсобило. Жители Моржа наотрез отказывались посещать мессы, если их служили в церкви францисканцев, потому что она находилась за городской стеной. И к тому же стала она слишком тесна. И уж поверьте мне, все время, пока шла стройка, никто без вина не оставался. Ибо верующие ходили поглазеть, как мы здесь работаем, ну и ради трудов наших оставляли у лестницы бутылочку-другую лучшего винца.

Бизонтен уже десятки раз слышал все эти рассказы, эти истории о борьбе католической веры с новой кальвинистской верой, о годинах голода, чумы, о том, как хлынули сюда французские беженцы, изгнанные папистами, но он умел слушать, хотя сейчас ему не терпелось осмотреть ждущую их новую стройку.

Дядюшку Роша они оставили в кузнице разжигать огонь, а сами двинулись по Гран-Рю, где уже просыпалась жизнь. В эти часы торговцы раскладывают на уличных лотках свой товар. В воздухе стояла аппетитная смесь запахов: кипящих сосисок, виноградных выжимок, свежеиспеченного хлеба, жареных каштанов, дымка, поднимающегося от золы, которую складывали в кучу рядом с отбросами, где роются куры. Длинной вереницей двигались женщины с огромными деревянными ведрами. В городе было всего три фонтана и два колодца, так что многим приходилось вышагивать изрядные расстояния. Водовоз, управляющий мулом, вопил во всю глотку, предлагая свежей воды. Ему вторил крик лудильщика. А Бизонтена забавляло восхищение, с каким его малолетний дружок Жан озирался вокруг.

— Сверху тебе будет еще лучше видно, — заметил ему мастер Жоттеран. — Там еще интереснее будет.

Во дворе, куда они вошли, стояло трехэтажное, солидно построенное здание, как раз на углу Гран-Рю и площади. Напротив находилась Ратуша, а чуть подальше шли лабазы, торговые ряды. В этом квартале все нижние этажи были заняты то под лавчонку, то под богатую лавку. Торговый люд раскладывал на скамьях свои товары прямо под аркадами.

Они поднялись по широкой каменной лестнице с коваными чугунными перилами, а дальше вела обычная деревянная лестница, где многие ступеньки были выщерблены.

— Первым делом, — заявил Бизонтен, — возьмемся за эти ступеньки, а то как бы какой беды не случилось.

— Верно, — подтвердил мастер Жоттеран, — но ты-то ведь не новичок, и нет никакого смысла тебе об этом напоминать.

Бизонтен усмехнулся:

— Мне-то, конечно, напоминать не надо, но объясняю я это для двух моих помощников, потому что эта работа не для подмастерьев.

На самом верху крыши зияла огромная дыра, откуда свисала дранка. Внизу на полу валялась целая куча битой черепицы и обломки стропил.

— Вот дьявол! — присвистнул Бизонтен. — Должно, ядро сюда угодило!

Жоттеран рассмеялся.

— Никакие артиллерийские ядра сюда не падали, — пояснил он, — а просто один толстяк, дородный такой. Сам хозяин. Богатый и скупой к тому же. Пожалел он денег: не буду, мол, плотников звать, — полез на крышу черепицу поправить. Но стропила давно сгнили, и вот вам его работка, да вдобавок еще и ногу сломал.

Бизонтен оглядывал следы причиненного хозяином разрушения.

— Да здесь все кругом сгнило, — уточнил он.

— Верно, кругом… Значит, придется всю кровлю перекрывать. А для этого мне нужен добрый подмастерье.

И началась работа, под сверкающим солнцем, которое, казалось, уже прочно воцарилось в небе над Во. Утром оно разогнало туманы, но к вечеру туман наполз снова и встал словно бы за спиной светила на манер балдахина над кроватью, и солнце погрузилось в эти пепельные дали. С верху кровли Бизонтен ощущал живую жизнь озера и видел неустанное кипение города. Непрерывное движение повозок по улицам, барки с надутыми ветром парусами на озере и у пристани. Крики, возгласы, пенье рожков и щелканье бичей. Даже дым, поднимавшийся из труб, свидетельствовал о том, что всюду жизнь. Когда ветер спадал, все запахи перебивал запах из печи, возле которой болтали женщины, стоявшие в очереди за водой. И за стенами тоже шла жизнь, жили городские мельницы, жили крестьяне, мостившие дороги, виноградари, обрезавшие лозы.

Сама наполненность этой жизни становилась источником радости, а то, что можно было в течение всего дня наблюдать ее с высот кровли, придавало Бизонтену чувство гордости. Другая плотничья артель того же мастера клала крышу на противоположной стороне Гран-Рю, и время от времени плотники перекликались, либо обменивались знаками, либо указывали на что-то происходящее внизу. И голоса их перекрывали городские шумы. Скорее уж были они сродни небесным тучам, чем уличной пыли.

Какой же радостью было очутиться после окончания рабочего дня дома, в кругу своей большой семьи. Кто сидел у очага, кто у длинного ясеневого стола. Перед ужином Бизонтен всегда выбирал минутку рассказать детишкам какую-нибудь забавную историю. Он начал учить Жана грамоте. Как-то Пьер обратился к нему:

— А если я тоже стану грамоте учиться?

— Я просто не решался тебе этого предложить, — ответил Бизонтен, — но штука эта полезная. Когда весь бедный люд, как мы с тобой, научится читать, тогда и весь мир переменится.

Мари спросила его, что, в сущности, он намерен менять в мире, и он поднял на нее смеющиеся глаза.

— Да так, ничего особенного, душенька Мари. Разве что повернуть его лицом к справедливости.

Но Мари, очевидно, не поняла его слов. Она смотрела, как они сидят, склонившись над букварем, и улыбалась. В последнее время она стала реже вспоминать свое родное Франш-Конте. Один лишь цирюльник упорно молчал, но ведь и от природы он был молчуном.

Мари с трудом и не сразу привыкла обращаться к Бизонтену на ты, и все от души хохотали, видя, как она всякий раз вспыхивает до корней волос, но, когда как-то вечером в разговор вмешался кузнец, она залилась краской.

— Никак не возьму я в толк, почему это новобрачные спят в разных комнатах. Если члены Совета узнают о таких штучках, они вас вопросами замучают.

На минутку снова заглянула зима, затянула лужи белым ледком, пролила дожди на озеро, покрыла его муаровой сеткой града, а потом началась уже настоящая весна. Мягкое дуновение шло с юго-запада, и Бизонтен заявил:

— Это ветер-южак. В основном-то он предвещает приход хороших деньков, но часто нагоняет проливные дожди. А там, глядишь, Принц Голубое Око таким станет красавцем, что все горы по нему с ума начнут сходить. И так каждый год. И каждый год у них свадьба идет.

И впрямь пришли добрые денечки, правда, изредка перепадали и дожди, но только лишь для того, казалось, чтобы хорошенько промыть воздух и открыть глазу людей вершины пока еще не видных отсюда гор.

Как-то вечером, когда было особенно тепло, а старики и ребятишки уже улеглись спать, Бизонтен заявил:

— Я лично собираюсь пойти прогуляться.

При этих словах поднялся с места Пьер, потом Клодия и Мари. Они закидали золой два еще горящих полена и вышли, а по пятам Клодии заковылял Шакал.

Опускался тихий вечер. Длинные, разметавшиеся по небу тучи окутывали луну. Город и озеро были затоплены ее молочным светом. То там, то здесь отблеск огня или пляшущее пламя свечи еще жили в окнах, но на берегу не было ни души, только еле слышно дышало озеро. Они шагали в молчании до самого мола, протянувшего в глубь озера свое длинное туловище, усеянное черными корявыми раковинами.

— Дойдем до самого конца, — предложил Бизонтен.

— Иди, если тебе угодно, — отозвался Пьер, — а мне хватает того, что я день-деньской на крышах корячусь, как акробат какой. Если тебе так приспичило сломать себе хребет, пожалуйста, путь свободен.

Бизонтен стоял рядом с Мари. Он посмотрел на нее, потом на Пьера и прочел на его губах улыбку — одобряющую улыбку. Но с места не тронулся. Пьер добавил:

— Слушай-ка, своди на мол мою сестрицу, ей это на пользу пойдет. А мы с Клодией возвращаемся домой. Не хватает еще ей в ее положении падать.

Молодые люди зашагали к дому. Оставшиеся смотрели, как они идут бок о бок, и, когда оба силуэта превратились на фоне вечерней темноты в одно темное пятно, Мари проговорила:

— Они хоть моложе нас, зато благоразумнее.

Бизонтен взял ее за руку и повел было к молу, но она уперлась.

— Ты что, на самом деле считаешь, что мне снова пора ногу ломать?

И так как он привлек ее к себе, она прижалась к нему, уткнулась головой в складки его серого бархатного жилета. Бизонтен приподнял ее лицо, припал к ее губам долгим поцелуем, потом сказал дрогнувшим голосом:

— Нет, незачем нам дальше идти.

И он удержал рвущийся с губ счастливый смех при мысли, что может вспугнуть лысух на том, Савойском берегу, где еще светилось несколько огоньков.

41

Этой ночью Бизонтен тихонько перенес свой тюфяк в маленькую заднюю каморку, где хранились на зиму яблоки и сухой горошек.

И Бизонтен был счастлив. Счастлив, как и с другими женщинами, которых он знал раньше, но, возможно, счастлив еще и как-то иначе, сильнее. В душе он был почему-то уверен, даже твердо знал, что на сей раз это не скоропроходящая случайная любовная связь. И на следующий день на работе он все время твердил про себя: «Стареешь, Бизонтен Добродетельный, стареешь, подмастерье! Скоро скажешь: прощайте, дороги… Да нет, молодеешь. Взял женщину моложе себя, да еще с двумя прекрасными ребятишками, разве от этого мужчина не помолодеет?» И он посматривал на Жана так, как, возможно, никогда еще на него не смотрел.

Днем, когда они с Пьером были одни и оседлали новые стропила, куда собирались класть дранку, Пьер вдруг пристально посмотрел на Бизонтена и сказал ему:

— А знаешь, я счастлив.

Расхохотавшись, Бизонтен заметил:

— Еще бы не чувствовать себя счастливым, особенно когда кладешь головные стропила.

Пьер тоже рассмеялся и продолжал:

— Хоть раз в жизни не валяй ты дурака! Сам отлично понимаешь, о чем я говорю. Но, в сущности, ты прав, ты, по-моему, правильный брус поставил.

И они обменялись тем взглядом, что дороже любого дружеского похлопывания по плечу.

Избегая любого бесцеремонного намека, домашние молча дали понять Бизонтену и Мари, что все в порядке вещей. Разве что в доме стало как-то веселее. И когда Мари заводила разговор об их деревне, Бизонтен останавливал ее:

— Моя родная страна — это дорога. И если тебе взбредет в голову вернуться в родную деревню, прежде чем кончится эта проклятая война, я прямо заявлю, что пора мне собирать свои вещички.

Мари нежно похлопывала его по губам, как бы прося замолчать.

Время от времени приходили к ним весточки, большей частью от возчиков из Сент-Круа или Валорба. И люди эти описывали их край, сожженный огнем и залитый кровью, сгоревшие города и вытоптанные нивы. Утверждали даже, что Ришелье велел сжигать леса, где прятались жители Франш-Конте. Говорили они также о превращенных в пустыню местностях, где земли лежали непахотные. Рассказывали о заброшенных кузницах и солеварнях, о нищете, голоде, бедах и смерти.

Старики вздыхали:

— Так мы и помрем, не увидев родимого края. К тому времени, когда кончится война, нас уже в живых не будет.

Слушая все эти разговоры, Бизонтен обычно молчал, но, оставшись наедине с Мари, он ласково уговаривал ее:

— Я понимаю, какое это горе для тех, кто никогда не покидал свою землю. Но скоро я научу тебя быть счастливой везде, где только люди любят друг друга. И в конце концов приучу тебя тоже любить озеро, как я его люблю И ты увидишь: чем больше людей любят друг друга, тем сильнее крепнет любовь. Нет, ты скажи, разве не прекрасна любовь такая же необъятная и такая же глубокая, как это озеро?

— Ты все всегда к одному — к смеху сводишь, — говорила она.

И Бизонтен был счастлив, он чувствовал, что мало-помалу и ребятишки, и Пьер, и Клодия, и даже Мари поддались очарованию озера, беспрерывно меняющегося, ни на минуту не остающегося спокойным. Все они, как и сам он, зорко следили за нравом озера, за этим неустанным движением, вовлекающим даже Савойские Альпы с их еще снежными вершинами, которые, казалось, то приближались, то уходили вдаль, покорные этому вечному дыханию вод.

Часто они вспоминали о Блонделе и Ортанс, но новостей от них все еще не было. А потом как-то ночью, когда туман пал на город, тяжко придавив его своим безмолвием, их разбудил лай Шакала. Бизонтен вскочил на ноги. Там, внизу, кто-то свирепо тряс дверь. Он поспешно спустился вниз, схватив в охапку свою одежду.

— Кто там?

— Ты Бизонтен Доблестный?

— Я.

— Тогда отворяй. Я от Блонделя.

Мари тоже поднялась и, приводя себя в порядок, крикнула:

— Я сейчас спущусь.

Бизонтен зажег свечу, и перед ним возник человек в синих потертых штанах, в серой залатанной рубахе и в желтом плаще, плотно набитые карманы плаща хлопали его по ляжкам. Был он невысок ростом, но широк в плечах и плотно сбит, с огромными загорелыми ручищами, сплошь заросшими густой черной шерстью, что невольно сразу же бросалось в глаза. Лицо его тоже было такого же темно-коричневого цвета, как и руки, был он бородат и черноволос. Голос у него был хрипловатый и густой, под стать всему его облику.

— Надеюсь, ваш пес не перебудит весь город, — проворчал он.

Бизонтен прислушался. Какая-то собака у пристани отозвалась на лай Шакала, но кругом все было тихо. Он хотел было запереть дверь, но незнакомец приказал:

— Не надо. Иди за мной.

Чувствовалось, что незнакомец разгорячился от быстрой ходьбы и тяжело дышит.

— Куда идти? — спросил Бизонтен.

— На берег. Я вам кое-чего привез.

— Сейчас возьму фонарь.

— Нет. Не надо света.

Не раздумывая долго, Бизонтен последовал за незнакомцем. Туман по-прежнему стоял плотной завесой, но сквозь нее просачивался молочно-белый свет, предвестник луны, щедро разливавшей свое сияние там, в высоте. Они пересекли мощеную пристань, спустились на песчаный берег, усеянный галькой. Незнакомец поднял с земли канат и с силой потянул на себя. Бизонтен различал темную громаду лодки, медленно продвигавшейся к берегу. Нос ее врезался в прибрежный песок, и как раз в эту минуту до него донесся всхлип, замолк на минуту, потом перешел в плач.

— Скорее, — шепнул незнакомец. — Надо действовать быстро, а то они начнут хором вопить.

Бизонтен все еще не мог прийти в себя от изумления, он уже окончательно ничего не понимал. Он взял хныкавшего младенца и потихоньку стал укачивать его.

— А двух не удержишь? — спросил незнакомец, передавая ему второго младенца, к счастью спавшего крепким сном. — Иди вперед, а я за тобой.

Он вынул из барки большую корзину и ловким движением приладил ее себе на голову. Левой рукой он придерживал эту шаткую ношу, а в правой тащил огромной тюк Так они добрались до дома, и, когда незнакомец поставил на пол корзину, Бизонтен увидел в ней еще трех спящих младенцев.

— Дрыхнут, что твои сурки, — усмехнулся незнакомец. — Надо прямо сказать: чтобы они у меня не голосили по дороге, я перед отъездом напоил их молоком, и, хотя молока они уже давненько не видывали, я для верности туда виноградных выжимок еще подбавил.

Бизонтен по-прежнему укачивал на руках того, первого, что плакал. Незнакомец провел своей мохнатой лапищей по вспотевшему лбу и добавил:

— С этими особой заботы у вас не будет, с этой пятеркой-то, их уже от груди отняли. А вот в прошлый раз мне навязали тройку чуть ли не новорожденных. Пришлось им кормилиц искать. И поверь мне — дело это нелегкое. К счастью, со мной был Блондель. И нашел, представь, даже раньше, чем мы до Бьера добрались. Ну и ловкач, ей-богу!

Он озирался вокруг, совсем как собака, принюхивающаяся к каждому уголку в поисках куска.

— Это еще не все, — произнес он, — но я целых два часа весел из рук не выпускал. Я бы охотно чего-нибудь перекусил. Не то чтобы я с пустыми руками к вам явился, но вот от горяченького не откажусь, если только есть что-нибудь готовое.

А так как в это время с лестницы спустилась Мари, незнакомец обратился к ней:

— Ты ведь Мари, верно? Дай-ка мне чего-нибудь поесть.

Не переставая болтать, он положил свой тюк на стол и развязал крепкий кожаный ремень, которым он был стянут. При свете свечи они разглядели огромный сверток, там, закутанный одеялами и детскими вещами, лежал кусок мяса величиной с коровью голову.

— Это бычина, — пояснил незнакомец. — И уж поверь мне, на славу просолена.

Бизонтен то и дело переводил глаза с этого куска мяса на широкое лицо незнакомца. Мари взяла одного младенца на руки, потом осмотрела тех, что спали в корзине. А Бизонтен, еще так недавно считавший все это сном, теперь уже понял, что все это происходит на самом деле. От Блонделя любого можно ожидать.

— Но… Но эти крошки… — пролепетала Мари.

— А сейчас согрей-ка, что у нас есть, — посоветовал ей Бизонтен, кладя ребенка в корзину. — Этот человек голоден.

Но Мари все еще не сводила взгляда с корзины, поглядывая временами на малыша, которого держала на руках, и тихонько приговаривала:

— Какие маленькие, совсем малютки…

Незнакомец расхохотался во все горло:

— Да ты особенно не горюй, все они тебе предназначены. Обратно я их не заберу. Впрочем, каждый по-своему им служит.

Бизонтен, подкладывавший поленья в очаг, обернулся и взял из рук незнакомца записочку, которую тот вытащил из-за голенища своего насквозь промокшего сапога. Он подождал, пока Мари повесит на треногу котел, и прочел громким голосом:

«Брат из Франш-Конте. Прибывший к вам человек зовется Барбера. Когда он не в…»

Подмастерье замолк.

— Валяй, валяй, — подбодрил его Барбера. — Читать я не умею, но знаю, что там написано. Он пишет, что я… Валяй, я все наперед знаю.

Бизонтен, невольно слушаясь, продолжал читать, и каждое произнесенное им вслух слово Барбера сопровождал утробным смехом.

«…когда он не в тюрьме, он занимается контрабандой, пьет; он может ударить ножом, и полагаю, что он при случае вполне способен и своровать. Но сердце у него такое же вместительное, как его желудок, желудок пьяницы. Увидит ребятишек, гибнущих от холода и голода, и места себе не находит от жалости. Переправляет их через леса и горы в светозарную землю, там, где вы сейчас находитесь. На сей раз у него семеро, и все в неважном состоянии. Ему поручено найти добрых людей, которые согласились бы их взять. Ежели он сразу таковых не найдет, он отправится к вам. Берегите этих детей, они дар небес. Мы с Ортанс прибудем через два-три дня, привезем с собой новые сокровища. И рассудим, что и как. Ваш брат из Франш-Конте, Александр Блондель».

Барбера стянул сапоги и сел на табуретку. У пылающего очага он грел свои здоровенные широкие ступни, даже пальцы ног были густо покрыты черной шерстью, как и пальцы рук.

— Ты на лодке приплыл?

— Да.

— А откуда ты приехал?

— Из Бюшиллона. Там я своего мула и оставил. У одного дружка. Он мне говорит: «Смотри только в Морж со своими писклятами не суйся. Там их живо в карантин упекут, да и тебя в придачу». А так как у него лодка есть, я и говорю: «Тогда я озером проберусь». Но он хоть бы что. Вижу я, неохота ему мне свою лодку давать, я и взял другую. Не знаю даже чью. Но я ж ее верну. Это уж точно. Там же мой мул у них остался, словно бы в залог.

Говорил он не торопясь, спокойно, а Бизонтен и Мари тем временем разглядывали малышей.

Было им примерно от восьми месяцев до полутора лет. Все худенькие, только у одного лицо было пухлое и даже вроде румяное.

— Да вот этот, видать, болен, — сказала Мари.

Барбера подошел к ней.

— Это не мальчик, а девочка, — пояснил он. — Она обожженная, еще двое таких у меня было, да они дорогой померли.

— Двое померли?

— Да, — подтвердил он. — И это уж не в первый раз. Потому-то я и не мог приехать раньше. Не брошу же их на обочине дороги, чтобы их зверье растерзало. Значит, нужно было их похоронить. А земля насквозь промерзшая, чуть себе нутро не надорвал.

— Дня два или три мы их у себя подержим, — вмешался Бизонтен. — Но ведь узнать могут. А что, если спросят, откуда они у нас.

Барбера расхохотался, осушив разом стакан вина из виноградных выжимок:

— А ты им скажешь, что они, мол, из озера вышли. И правду ведь скажешь.

Бизонтен тоже рассмеялся:

— Узнаю нашего Блонделя. Говорит, что приедет, пусть мы, мол, бережем ребятишек и держим их у себя.

Двое маленьких проснулись. Один захныкал, другой молча испуганно водил вокруг огромными глазенками.

— Этот самый старший, — пояснил Барбера. — Должно быть, больше года ему. Похоже, что нашли его в амбаре, а амбар почему-то взял да и не загорелся. Так и валялся он под грудой мертвецов. Ну и ничего сказать не может. Даже не хнычет. Видать, немой останется. Это еще не самая страшная беда! У, сволочи проклятые!

Огромные кулаки его сжались, лицо посуровело, но тут же, когда он нагнулся к ребенку и стал над ним ласково причитать, губы его тронула улыбка, в глазах засияла несказанная нежность.

— Ну, ну, ты же наш, из Конте. А сейчас, видишь, ты у жителей Во. Но тебя нужно хорошенько подкормить. А то одни кости да кожа остались.

Малютка, казалось, слушал его слова, но напряженно и испуганно глядел куда-то в одну точку. Рядом с ним по-прежнему хныкал его маленький сосед, и Мари сказала Бизонтену:

— Возьми этого малыша на минутку, я сейчас сварю мучную похлебку. Молоко есть, подолью туда.

Барбера поднялся, подошел к очагу и повернул другой стороной свои сапоги поближе к огню. Потом тяжело опустился на чурбак и принялся хлебать из миски фасолевую похлебку. Мари тем временем уже перемешивала муку с водой в маленьком медном котелке. Взглянув на развернутый на столе тюк, Бизонтен спросил:

— А мясо это откудова?

— Это вам, — ответил Барбера.

— Да нет, я спрашиваю, откудова оно?

— Это уж не твоя печаль. Просто подарок. Бери мясо и не морочь себе голову такими пустяками.

— Спасибо, — поблагодарил Бизонтен.

Барбера хохотнул:

— Не за что. Мне оно ничего не стоило. Бывает, по пути попадаются люди, у которых всего в излишке. А так как у других всегда чего-нибудь да не хватает, то и стараешься как-то уравнять одних с другими. Только все дело в том, что те, у которых всего в излишке, жрут за десятерых и никакая хворь их не берет.

Мари удивленно переглянулась с Бизонтеном. Хорошо размешав муку, Мари подошла к очагу, держа в руках котелок, и попросила Бизонтена:

— Подгреби, пожалуйста, мне углей под треногу.

Бизонтен подгреб уголья, и Мари поставила на них котелок, усердно помешивая муку деревянной ложкой. Время от времени они оба с Бизонтеном посматривали на гостя, который сосредоточенно жевал, весь поглощенный жаркой игрой огня. Казалось, взгляд его устремлен вдаль.

— А какое у вас ремесло? — спросила Мари.

Барбера что-то глухо проворчал, дыхнул себе в бороду и спокойно ответил:

— Покупаю и продаю, как любой купец. Только покупаю в одном месте, продаю в другом. Вот, скажем, — и он снова хохотнул, — тебе соль нужна, а у меня ее два мешка в лодке. Из-за нее-то я и пустился в плаванье. Соль, она для одного мельника из Моржа. Вот-то он ахнет от удивления. Отсюда он меня и не ждет. Обычно я сухим путем на муле приезжаю. Но с этими писклятами — дело опасное.

Подумав немного, он добавил:

— Если бы всегда туман был как нынче ночью, я бы на лодке до вас добирался. Оно, конечно, неплохо. Да ведь я не лодочник.

Он показал Мари свои натертые до крови ладони.

— Надо бы их чем-нибудь смазать, — посоветовала Мари.

— Смеешься, что ли. Я хоть не лодочник, но и не девица.

Он снова взглянул на свои ладони и расхохотался так громко, что разбудил остальных младенцев. Все они дружно захныкали, и в комнате поднялся невообразимый гвалт.

— Вот чего я опасаюсь, — проговорил Бизонтен, — если люди услышат, они сразу все поймут. Да еще ты грохочешь как оглашенный!

Барбера откашлялся, плюнул в огонь и произнес, трясясь от все еще не унимавшегося смеха:

Я об Ортанс вспомнил… На Блонделя она глядит как на самого господа бога. Ну, я и подумал, если бы она на мои ладони сейчас посмотрела, наверное, решила бы, что перед ней Иисус Христос. Чего доброго, влюбилась бы в меня!

Он вдруг замолчал, задумался. Покачал головой и добавил:

— Шучу. Но таким уж я на свет божий родился. Конечно, я-то перед Блонделем на колени не встану. И все-таки здорово он меня зацапал. Показал мне младенцев при последнем издыхании. И велел мне взять одного на руки. И сам уставился на меня своими глазищами, тут уж совсем голову потеряешь. И еще заговорил, а ты сам знаешь, какой у него голос, будто из недр земных идет. И потом велел Ортанс со мной поговорить. И она тоже меня здорово зацапала. И я, разнесчастный дурень, вот он, с младенцами разъезжаю. Ты мне скажешь, я с соли начинал, но недолго с ней возился. По-другому дело пошло. Я на семена перешел. Потому что, поверь мне, жители Франш-Конте дохнут с голоду на куче золота. А за семена тебе в двадцать раз дороже платят. Некоторые даже ведут торговлю с Брессом. Но это дело опасное. От кардинала особое запрещение вышло. И кого поймают, тому сразу петлю на шею…

Он поднялся и присел на корточки около детишек, которых Бизонтен тщетно пытался успокоить. Барбера взял на руки самого голосистого и посадил его на сгиб локтя, так удобнее было его убаюкать.

— Этот мерзавец кардинал, — злобно прошипел он, — поклялся всех жителей Франш-Конте с голоду уморить. А проклятый Блондель поклялся спасти семена… И вот я, как последний дурак, перевожу семена, чтобы они не погибли.

И он зашагал взад и вперед перед очагом, притоптывая время от времени босыми ногами об пол, словно собирался пуститься в пляс. Младенец постепенно успокоился, а за ним утих и тот, которого Бизонтен держал на руках.

— И все-таки, — вздохнул контрабандист, — родился ты, скажем, по эту, а я по ту сторону горы, разная у нас получится жизнь. Вроде бы и не поверишь этому, а так-то оно так. Все равно, как бы мне сказали, что в один прекрасный день я буду контрабандой младенцев развозить, да еще задарма, вот бы я, черт меня побери, расхохотался бы.

42

Плач младенцев разбудил обоих стариков, и они тихонечко спустились с лестницы, так и не сняв ночных колпаков, натянутых на самые уши. А через минуту явился и Пьер. Пришлось им все объяснить, и цирюльник заявил, что он сейчас осмотрит детишек. Пока они вместе с Мари распеленывали младенцев, кузнец поглядывал на них так, словно не знал, к чему приложить руки, и все повторял:

— Ну и Ортанс, ну и девушка. Это же чудо какое-то!

Когда с девочки, с той, что кричала громче всех, сняли куски полотна, в которое она была закутана, то оказалось, что вся грудь и весь живот у нее были ярко-красные и гноились одной сплошной раной.

— Боже ты мой, — охнула Мари. — Бедная девочка.

— Это ожог, — сказал цирюльник. — Я такие видел. Дай-ка я ею займусь.

Так как Барбера то и дело выходил поглядеть на свою лодку, Бизонтен предложил ему помочь перенести соль.

— Вот этого, друг, — заявил контрабандист, — этого я ни за что не допущу. И так я вам целую лодку младенцев, то бишь семян из Франш-Конте, подсудобил, но вот соль, если ее у тебя найдут, тебе ох как дорого обойдется. Ведь ты к тому же еще и чужеземец. Быть тебе за решеткой и сидеть там черт-те знает сколько годиков. У меня такое правило: за все отвечаю я сам, но никогда другого не подведу, особенно того, что барыши от этого не получает.

Он заговорил о горных дорогах, о своем муле, о своих схватках с пограничной стражей. И говорил об этом примерно тем же тоном, каким Бизонтен говорил о своих стройках. Он был настоящим сыном гор, жил вблизи от границы и занимался своим ремеслом, ибо и родился-то он для того, чтобы им заниматься.

Когда же разговор зашел о Ду, Мари спросила его, бывал ли он в лесах Шо.

— А как же, — ответил контрабандист. — Я пробирался неподалеку от Доля и даже видел, что там уж совсем чудеса творятся.

— А какие? — спросила Мари, с жадностью вслушиваясь в его слова.

— Кардинал, видите ли, решил уморить с голоду всех жителей Франш-Конте, ну и повел войну с нивами.

— Это-то я знаю, — вставил Бизонтен, — он приказал сжигать хлеба накануне жатвы.

— Это еще что. В прошлом году он не знал точно, будут ли его войска в наших местах, когда хлеба созреют, и решил не ждать. Пригнал с десяток брессанцев, велел их стеречь десятку солдат и приказал косить рожь на траву у самых, что называется, стен Доля. Было это в июне, примерно в середине месяца. Я-то хорошо помню. Ну жители Доля остервенились. А что им, скажите, делать? Высыпало из города на всей, что называется, скорости, должно быть, человек пятьдесят, и все на лошадях. Мне об этом рассказывали. Сам-то я не видел. Уже потом все увидел. Значит, забрали они пятнадцать косарей. Привели в город и через два часа выпустили обратно. Угадай-ка, что они с ними сделали?

Никто не проронил ни слова, а Барбера положил правую свою руку на колено и ребром левой ладони изо всех сил хватил по правому запястью.

— Топором… Правую кисть отрубили. Пятнадцать косарей, понимаешь? Четверо даже померли, уж больно много они крови потеряли. Зато остальные, уж поверьте мне на слово, больше никогда за косу не возьмутся.

Бизонтен представил себе, как из города выходят люди, идут по мосту через Ду, и у каждого отрублена правая кисть, и с каждой льется кровь.

Он заметил, как кузнец потер себе левой рукой правое запястье, но тут заговорил Пьер:

— Мне об этом рассказывали, только не хотелось даже такому верить.

Барбера не торопясь натянул свои сапоги.

— Ну, иду.

— А как же ты до мельницы доберешься? — спросил Бизонтен.

— Не беспокойся обо мне. Привяжу лодку, где впадает река, и дотащу мешки на спине. Мне надо до начала работ на пристани успеть. А то увидят меня на мосту и начнут ко мне цепляться — откуда, мол, я и зачем пожаловал.

Он раскинул одеяла, в которые был завернут кусок солонины, и вытащил из-под них свой длинный зеленый, сильно полинявший плащ. Взял свою мятую, потерявшую всякую форму шапку рыжего меха и нахлобучил ее на черную гриву.

— Готово, — сказал он. — Одеяла я вам оставлю, пригодится под ребят подстелить.

Он снова раскатисто захохотал:

— Я их в одном доме нашел, а в том доме одеял было больше раза в два, чем хозяевам нужно.

С минуту он пристально смотрел на пылающие поленья, потом заговорил, и взгляд его внезапно смягчился:

— Бывает, иной раз попадешь вот так к хорошим людям, так и уходить неохота. Твержу себе: все равно рано или поздно придется тебе где-нибудь да осесть… Оно-то и хорошо бы, а на что жить?

— Если хочешь, останься у нас на денек-другой, — предложил Бизонтен, — от чистого сердца тебя прошу.

Барбера пожал плечами:

— Да разве это поможет?

И все. Потом он открыл дверь. Дверь он не сразу захлопнул. Бизонтен придержал ее и вышел на порог посмотреть, как уходит их нежданный гость. Фигура Барберы сразу пропала в гуще тумана, но шаги его были еще долго слышны, вот он идет по берегу, вот садится в лодку. Затем тишина. Такая же плотная, как эта мгла.

Бизонтен постоял еще с минуту на пороге и прислушался к плеску весел удалявшейся от берега лодки.

— Закрой дверь, — сказала Мари, — комнату остудишь.

Бизонтен вошел в дом, и тут только он впервые отдал себе отчет в том, что произошло, понял, что означает для них появление под их кровлей целого выводка младенцев. На минуту он задумался, потом поглядел на часы:

— Уже четыре, мастер Жоттеран в такую рань всегда на ногах. Пойду-ка к нему, да поскорее. Убежден, что он нам подсобит.

Он вступил прямо в туман, ходивший длинными волнами. Почему-то казалось, будто некий таинственный поток света рассекает эту мглу, стараясь проложить себе путь в толще тумана. Бизонтен ускорил шаг и прошел через пристань, пробрался улицей Сонри, свернул в улочку Курон. В конюшнях уже мелькали огоньки, и туман принес ему запахи тепла. Он быстро добрался до дома мастера Жоттерана, хозяин сразу же отворил ему дверь. Мастер с тревогой посмотрел на Бизонтена, но по мере того, как тот рассказывал, лицо старика светлело.

— Когда ты в такую рань заявился, я уж решил, что у вас невесть какая беда приключилась, — проговорил он.

— Беда-то не беда, — ответил Бизонтен, — но все-таки история малоприятная.

Старик налил Бизонтену маленький стаканчик водки, потом налил и себе.

— Главное — первым делом червячка заморить. Тогда сразу в голове прояснится.

Он поскреб ногтями затылок, потом рука его сползла к уху, и сложенные пальцы так и застыли там.

— Ладно, пойду сейчас к супружнице, сообщу ей, в чем дело, а потом отправимся с тобой к вам.

Почти тут же на пороге появилась госпожа Жоттеран, уже совсем одетая к выходу, и заявила:

— Не нуди зря. Я тоже хочу сама посмотреть. Слышала я, о чем вы здесь говорили, и уже успела одеться, еще прежде, чем ты сказал, что хочешь их видеть. Поторопись-ка ты.

И когда супруг ее отправился в спальню одеваться, толстуха стала расспрашивать гостя, какого возраста эти младенцы и как они себя ведут.

— Господи Иисусе, — твердила она без передышки, — пятеро младенчиков!.. Господи боже мой!

Она не добавила: «Ведь это же прекрасно», но Бизонтен догадался, что ее бьет лихорадка, лихорадка радости. Несколько раз она кричала мужу, чтобы он не возился так долго. И когда старик вышел из спальни, он движением подбородка показал на свою супругу:

— Дружок мой Бизонтен, оказывается, еще не все сумасшедшие ушли вместе с Блонделем. Будь моя половина на двадцать лет помоложе, она бы уже давным-давно отправилась вслед за ним. Ей вся эта история совсем голову вскружила.

Когда чета Жоттеранов увидела младенцев, толстуна растрогалась и, не в силах сдержать слез, поведала присутствующим, что у нее тоже было двое малюток и оба умерли.

— Будь я помоложе да и ноги бы мои не сдали, я бы непременно двоих себе взяла вместо тех бедняжек, что призвал к себе господь.

Ее поддержал муж:

— Знай я наверняка, что еще немного поживу на этом свете и успею славного подмастерья сделать, взял бы я мальчика. Денег у нас хватит, можем нанять женщину, чтобы та домашнее хозяйство вела.

— Допустим, вы так и сделаете, — заметил Бизонтен, — а куда остальных-то девать?

— Ваш Блондель чисто сумасшедший, — вздохнул Жоттеран, — но этим безумьем охвачены все те, что тоже борются за его дело.

Они стали обсуждать, как бы помочь лекарю из Франш-Конте, и Жоттеран пообещал сообщить о создавшемся положении магистрату.

— Только ни за что там не скажу, что ребятишки уже в городе, — добавил он. — И тем более то, что я их видел. Скажу-ка я, что ко мне прислали человека и он, мол, предупредил меня, что скоро их сюда доставят. Но пока что нужно их хоть уложить по-человечески. Поторопись-ка устроить им кровать или лежак, чтобы они могли спать спокойно.

Бизонтен с Пьером немедленно отправились за балками и тесиной. В той комнате, где спали Леонтина и Клодия, они сбили широкие нары, где могли бы спокойно уместиться все пятеро младенцев. Те два одеяла, что оставил им Барбера, Мари подстелила вместо тюфяка, а госпожа Жоттеран сходила домой и принесла простыни, чудесные из них могли получиться пеленки.

Утренняя заря принесла с собой ласковый ветерок, который прогнал туман прочь, в иные края. Болтливая толпа некрупных волн, несущих на своих хребтах каемку пены, блестевшей как изморозь, билась о берег. По ту сторону Савойские Альпы, словно покрытые эмалью, четко вырисовывались на фоне неба, уже по-летнему отлакированно-синем. С верхушки крыши Бизонтен то и дело поглядывал на пристань. Всякий раз, когда наступало вёдро, пристань оживала, и он опасался, как бы кто-нибудь из рыбаков или рассыльный, случайно проходя мимо их домика, не услышал бы плач пяти младенцев. Он боялся и за Мари, и за Клодию, и за Леонтину. Уходя на работу, он строго-настрого приказал им запеть что-нибудь или с грохотом передвигать чаны и котлы, когда писклята уж слишком завопят. В ответ они засмеялись, только в глазах Мари застыла тревога.

По горам, вернее, по игре теней на их склонах, вполне можно было следить за тем, как идет время. Впрочем, плотникам со своей крыши отлично были видны часы на воротах рынка и слышно было, как бил в колокол слесарь Симеон, в чьем распоряжении он находился.

Как бесконечно медленно тянулось время для Бизонтена, без конца поглядывавшего то на небо, то на прозрачную лазурь озера, и сотни раз твердил он себе, что ни за что не может такой прекрасный день стать вестником дурных вестей.

К тому же и вечер окунулся, как в ванну, в нежно-оранжевую и лиловатую теплоту, однако мастер Жоттеран явился с грустным видом и гневно сверкающими глазами. Войдя в дом, он скинул с себя верхнюю одежду и резким движением бросил ее на стол. Выражение лица его было необычно напряженное, а лоб прорезали сердитые морщины. Должно быть, он чуть ли не бежал сюда, потому что дышал одышливо, и капли пота как бисеринки выступили у него на лбу под взмокшей седой шевелюрой. Он подошел к очагу, протянул руку к огню, постоял так с минуту, потом зашагал к дверям; прежде чем заговорить, он несколько раз прошелся от двери к столу.

— Мне стыдно… Стыдно за наш кантон, стыдно за наш город… А главное, стыдно за самого себя.

Лицо его, обращенное к огню, было освещено только слева пламенем очага, так как очаг был сейчас единственным источником света. Мари не успела зажечь свечу. Левый глаз его неестественно блестел. Хриплым от гнева голосом он добавил:

— Дело не только в том, что город отказался помочь Блонделю, но еще дал приказ запретить ему вход в Морж если он прибудет сюда с детьми.

Вновь повернувшись к огню, бившему теперь ему прямо в покрытое каплями пота лицо, он вздохнул:

— Мне стыдно за них, но я не желаю, чтобы стыд этот падал и на меня. И хочется верить, что говорили они так лишь потому, что не видели этих несчастных крошек. Не заходя домой, я явился прямо к вам, но я знаю, что моя жена будет со мной согласна… Я все равно решил взять ребенка.

Он замолк, давая слушателям время хорошенько обдумать его слова, потом произнес вроде бы безразличным тоном, хотя чувствовалось, что в глубине души его уже зреет улыбка:

— Учитывая мой преклонный возраст, прошу вас дать мне самого старшего… Хочется мне еще успеть сделать из него славного подмастерья.

Бизонтен поднялся с места. Подошел к мастеру Жоттерану и дружеским жестом приобнял его за плечи своими огромными ручищами. Тут поднялась и Мари, и она проговорила:

— Мастер Жоттеран, разрешите мне вас поцеловать.

Старик плотник даже вздрогнул, до того растрогали его эти слова. Желая скрыть свое волнение, он сказал:

— Хотелось бы мне и сынка своего тоже поцеловать.

Пьер поспешил зажечь свечу, и все поднялись в спальню, где мирно спали младенцы. Стараясь не шуметь, старик разглядывал спящих при неверном огоньке, столь же слабеньком, как жизнь этих изголодавшихся бедняжек, потом вдруг опустился на колени и поцеловал самого крупного мальчика, который негромко пискнул со сна.

Когда Жоттеран поднялся с пола, Бизонтен заметил, что старик украдкой смахнул слезу. Но тут он потер ладонью поясницу и ворчливо заметил Бизонтену:

— Мог бы, кажется, догадаться, что отец будет преклонного возраста, и сделать нары повыше.

Он рассмеялся, и Бизонтен последовал его примеру, но все-таки отбил нападение:

— Это уж мой хозяин так отпустил мне материал. Ведь он малость скуповат и дал дерева в обрез, так что мне не удалось сделать ножки повыше.

Старик хлопнул Бизонтена по плечу, и они обнялись.

— Вот я тебе задам, — добавил Жоттеран, — ты еще смеешь меня скупцом величать, задам тебе хорошенько… Негодник ты, вот кто!

На что Бизонтен заявил:

— Ваш сынок задаст жару, мастер Жоттеран, вам и вашим денежкам… Сами увидите… Увидите сами…

Оба говорили разом, и оба пытались рассмеяться, но смех походил на сдерживаемые с трудом рыдания.

43

Долго они все вместе обсуждали, брать ли мастеру Жоттерану ребенка сегодня же или нет. И все-таки решили, что разумнее всего будет дождаться приезда Блонделя.

— Если в конце недели он не появится, — заключил Жоттеран, — тогда подумаем. Но пока суд да дело, позволю-ка я себе последовать вашему примеру — куплю козу, так что хорошего молока у малыша всегда будет вдоволь, тут уж воды никто не примешает, да еще от одной и той же козы пить будет. А это всего важнее.

Когда Жоттеран ушел, Бизонтен обратился к Мари:

— Нашелся все-таки хоть один, у кого с избытком хватит и любви, и пищи… А что касается других, я почему-то твердо верю, что Блондель сумеет уговорить советников и самого старейшину: мастер Жоттеран славный человек, всем взял, только нет у него такого дара, как у нашего Блонделя. А главное, нет у него… не знаю, как бы лучше сказать, короче, не может он, как Блондель, на вас посмотреть, так что дыханье перехватит… Вот в чем его секрет. И если кто готовится ему дерзостью ответить, пусть лучше на лекаря не глядит, а то слова у смельчака в горле застрянут, что твоя куриная кость.

И с тех пор они стали жить ожиданием. Мужчины, как и обычно, каждый день отправлялись на работу, но Мари из дому не выходила. Каждый вечер являлась чета Жоттеранов полюбоваться на своего малыша, и старик всякий раз добавлял:

— Видишь, Бизонтен, я же знал, что правильно сделал, купив лес. Те стволы, что ты отметил, их мой молодец свалит. Видишь, мы для него все приготовили.

Бизонтен то и дело бросал взгляд на Мари, баюкавшую на руках обожженную малышку. И думал: «Как же и когда она приступит к этому разговору?»

И вот как-то вечером, когда они сидели одни в своей комнате, Мари заговорила:

— Если Ортанс с Блонделем не приедут, просто представить себе не могу, что с младенцами будет, но ведь малышка-то все-таки обожженная… Наша малышка… Ей-богу… Если бы ты только знал, до чего она миленькая… Бедная моя детка… При таком калечестве…

Бизонтен нарочно сердито нахмурил брови:

— Малышка, малышка… Ну и что? Что, я спрашиваю? Не могла по-человечески сказать, так, мол, и так, хочу ее себе оставить? Значит, ты хочешь, чтобы наш первый ребенок был не от меня и не от тебя? Ослица ты, вот ты кто, неужто я нары сбивал, чтобы они пустые стояли. Честное слово, издеваешься ты надо мной, что ли!

Оба они расхохотались, а когда они сообщили эту новость остальным, те охотно присоединились к их смеху.

— Стало быть, — сказал Пьер, — когда наш Чудесный Безумец явится, у нас останется всего трое ребят…

Бизонтен прервал его.

— Дурачок! — воскликнул он. — Неужто ты воображаешь, что те двое явятся с пустыми руками? Голову даю на отсечение, они еще новых привезут, и я уже давно подумываю, не отправиться ли мне вот прямо сейчас за досками: по-моему, пора нам еще вторые нары сбить.

Говорил он шутливо, но и впрямь опасался, что Ортанс и Блондель явятся с новой партией младенцев. Да и Мари тоже встревожилась не на шутку, так что Клодии пришлось ее успокаивать: глядя на Мари простодушным взором, она твердила:

— Ты его еще плохо знаешь. Он все может. Всего, чего он хочет, он непременно добьется.

— Я тоже его хорошо знаю, — добавил Бизонтен, — такой сумеет в открытые ворота войти, и никто его даже не заметит.

Бизонтен не ошибся. Блондель постучал в дверь на рассвете следующего дня.

И Бизонтен даже испугался, увидев его изможденное лицо. При такой худобе глаза его, казалось, приобрели еще большую силу, а взгляд почти неестественную остроту. Протянув к хозяевам руки, казавшиеся при свете очага совсем прозрачными, он воскликнул:

— Друзья мои! До чего же я рад вас всех видеть!

Он подошел поближе и спросил:

— А как детишки?

Мари указала ему на второй этаж.

— Наверху, им там тепло…

Только после этих слов Блондель расцеловался с хозяевами и сказал им, что решил отправить Ортанс вперед на повозке, так оно было безопаснее. Поскольку стража запретила ей въехать в город, так как она везет еще девять ребятишек, она поехала в обход. А он один без вещей спокойно вошел в город в толпе крестьян, идущих на ярмарку.

Бизонтен рассказал гостю о том, что здесь у них происходило, и лекарь чуть не до слез растрогался, узнав, что Жоттераны и Мари решили взять себе — старики старшего мальчика, а Мари бедняжку обожженную девочку. Тут он обхватил голову обеими руками, оперся локтями о стол и задумался. Даже в складках морщин залегла неистребимая усталость, а длинные волосы, откинутые назад, казалось, еще больше прошили седые пряди. Неподвижно глядел он на пламя очага сквозь парок, подымавшийся из миски с горячей похлебкой, которую только что подала ему Клодия.

— Да вы кушайте, — твердила Мари, — подкрепитесь хоть немножко.

Блондель машинально проглотил ложки две-три, потом, словно над головой его раздался удар грома, выпрямился, поднес руки к вискам, потом протянул их вверх повернутыми ладонями к небесам.

— Знаю, — воскликнул он. — Знаю теперь, что делать. Вы мне поможете, и все будет хорошо.

Он перешагнул через скамейку, так ему было удобнее говорить, меряя комнату неровными шагами.

— Обожженная малютка еще слишком слаба и к тому же еще не поправилась, поэтому и речи не может быть, чтобы ее с собой брать. Пусть останется дома с Клодией. А всех остальных ребятишек мы уложим в корзину. Эх, если бы нам удалось раздобыть ручную тележку.

— У нас на стройке такая есть, — заметил Бизонтен.

— Прекрасно, значит, нужно за ней пойти. И я тоже пойду, хочу увидеть вашего друга Жоттерана. Значит, времени терять нам нельзя.

Он уже распахнул было дверь, но тут Мари остановила его.

— Но ведь вы ничего так и не поели!

Он махнул рукой, как бы говоря, что все это пустое, и вышел. Бизонтен последовал за ним, не успев даже зашнуровать ботинки.

— Эй, подождите минуточку! — крикнул он. — Куда это вы так спешите?

— К твоему Жоттерану, черт побери!

— Но это совсем в другую сторону. Дайте мне хоть ботинки дошнуровать.

Он поставил ногу на тумбу, и, пока возился с ботинком, лекарь нетерпеливо топтался за его спиной и объяснял, что им придется делать. Слушая его, Бизонтен думал про себя: «Совсем рехнулся! То, что он задумал, — это же чистое безумье. И я, я тоже иду с ним, и даже слов нету у меня, чтобы хоть попытаться его образумить!»

Они пустились в путь, и всю дорогу Бизонтен старался удержать Блонделя, который несся чуть ли не бегом.

— Неужели вы хоть одного дня не дадите себе передохнуть как следует? — обратился он к лекарю.

Блондель поднял на него удивленный взгляд.

— Передохнуть, — повторил он. — А что это, в сущности, значит? Разве детишкам, что ждут меня под развалинами домов, под бездыханными трупами своих родных и односельчан, разве долго осталось им дышать. А разве дышат те тысячи и тысячи детей, которых уже долгие годы убивает война, опустошающая наш родной край?

Они заглянули к Жоттеранам, Блондель завел с ними беседу и говорил все с тем же пылом, что в доме Бизонтена. Потом отправились на стройку и привезли домой расшатанную тележку. Когда они наконец добрались до рынка, Блондель широким жестом руки обвел необъятный простор озера и пристань, уже пробуждающуюся под первыми лучами солнца. И голосом, перехваченным радостью, он бросил:

— Эта заря — видение райских рассветов. День, что родится в небесном свете, не может нас обмануть! Создатель с теми, кому он освещает путь.

44

Мари и Бизонтен первыми отправились на рынок и прихватили с собой Леонтину, они держали ее с обеих сторон за ручки, а она то и дело подгибала ноги, и тогда ее приходилось нести.

— Мама, — кричала она, — у тебя меньше силы. Ты меня не так высоко подымаешь.

Она хохотала. Мари поглядывала на Бизонтена и читала в его глазах: «Если бы ты только знала, как я тебя люблю!»

А глаза Мари отвечали: «Знаю и люблю тебя так же крепко».

Решено было, что Блондель с тележкой прибудет позже их. А дядюшка Роша, Пьер и маленький Жан пройдут через Соляной двор, чтобы попасть на Рыночную площадь с противоположного угла. Зато цирюльник, которому как раз в этот день выпало дежурить, в сердцах отправился в больницу, огорченный, что не может пойти с друзьями.

Когда они пришли на место, на рынке было уже полно народу, и, хотя примораживало, деревенские жители и местный люд, видимо, не собирались торопиться. Народ задерживался перед лотками, прицениваясь к товару или просто болтая со знакомыми. В рядах продавали ткани, чуть подальше — меха, а там — домашнюю птицу, которую приносили в клетках, сплетенных из ореховых прутьев. Один конец площади облюбовали себе мясники, колбасники, сыровары, и даже кое-кто из местных жителей уже разжигал жаровни, из огромных котлов валил аппетитный запах капусты и сосисок с печенкой. Когда толчея была в самом разгаре, а люди все прибывали, Бизонтен сказал:

— Он к нам сюда должен подойти. Здесь, под аркой, самое удобное место. А корзину может на тумбу поставить.

Не прошло и двух минут, как явился Блондель со своей тележкой, подпрыгивавшей на булыжниках, звеня железом и грохоча пересохшими досками. Он издали еле заметно улыбнулся им, Бизонтен кивком головы показал на тумбу в углу арки, а лекарь кивнул головой, мол, понял. И занял указанное ему место. Поставил тележку рядом с тумбой, утер потный лоб длинным шерстяным шарфом, которым обматывал шею — с нее от худобы складками свисала кожа, — потом переждал с минуту, чтобы перевести дух. В тележке ничто не шевелилось, но, когда он поднял одеяло, один из малышей запищал, а за ним и второй.

Тут Блондель взял самого старшего младенца — он как раз и не плакал, — взобрался на тумбу, прислонился спиной к стене, младенца он прижимал к груди, медленно покачивая его вправо и влево. Уже начали сходиться люди поглазеть на странного человека и на его тележку. Бизонтен понял, что лекарь из Франш-Конте уже ведет с ними разговор, ведет пока только глазами. Он притягивал людей поближе, как бы задерживал здесь, влек к себе. Казалось, он ласково, но с какой-то страшной силой говорит им: «Придите. Вам же ничего не грозит. Стойте там, где стоите. Сейчас я вам покажу нечто удивительное».

Две-три минуты протекли в молчании, потом Блондель глубоко вздохнул, заговорил, и голос его, казалось, легко доходит до противоположного конца площади:

— Подходите, добрые люди кантона Во! Мне нечего вам продать… Денег я не хочу. Хочу только рассказать вам одну историю. Историю, которая куда ужаснее всех самых ужасных легенд… Историю о ребенке, не имеющем имени.

Он замолк, чтобы дать возможность подойти новым зевакам, потом, когда почувствовал, что первые ряды уже начинают нетерпеливо переминаться с ноги на ногу, продолжал:

— Да, я не знаю, как его зовут. И никто никогда этого не узнает, потому что нет у него ни родителей, ни соседей, ни друзей, ни отчизны. Совсем ничего. У него только хилое тельце, столь долго оставался он без капли еды, что невольно приходит на ум, уж не каждое ли его дыхание — это предсмертный вздох. Откуда он? Из Ревермона. Из поселка виноградарей, который был неотличимо похож на ваши, пока не прошли через него орды убийц.

Он снова замолк, и взгляд его с несказанной силой обежал толпу любопытных. Вокруг него как бы встала завеса тишины, а те, кто держались в задних рядах, шикали на подходивших, и вся площадь наконец затихла. Когда Блондель снова заговорил, голос его звучал уже не с такой силой, но зато гораздо тверже. Голос этот, казалось, клокотал где-то в самых потаенных глубинах его существа, чтобы затем обрушиться на слушателей тяжелыми звонкими волнами, бегущими одна вслед за другой. И чем тише звучал его голос, тем все плотнее становилась стена молчания. Вскоре уже был слышен лишь один его голос, и даже младенцы перестали хныкать.

— Дитя это, — говорил Блондель, — я нашел под грудой трупов. Среди этих трупов, возможно, лежали его отец и мать, его братья и сестры. Лишь чудо спасло его от солдатской пули, и кровью было залито все его тельце и личико… Кровью его родных!

По толпе пробежал шепот.

— Да, да, — бросил Блондель сдавленным голосом. — Там, по ту сторону гор Юры, уже долгие годы убивают, жгут, насилуют, режут, морят голодом, грабят. И потому, что крохотные младенцы чаще всего падают первыми и их как бы прикрывают своими телами убитые, случается, что они остаются живыми в самом средоточии этой бойни… Итак, я спрашиваю вас, добрые люди, об одном, имеет ли человек право бросить на погибель невинное существо возле тела его растерзанной матери? Прошу вас только ответить на этот вопрос.

Молчание. Тяжкое молчание, длившееся несколько секунд, затем Бизонтен крикнул:

— Нет, не имеет.

И Мари сдавленным голосом повторила те же слова, и ей вторили и Пьер, и кузнец, и даже Жан, которые стояли поодаль, к ним присоединили свои голоса мастер Жоттеран с супругой, очутившиеся сзади них. И тотчас же сотни голосов подхватили: «Нет, не имеет», и крикнули так громко, что задрожали оконные стекла.

И тут все увидели, как по исхудалым щекам Блонделя заструились слезы, и он поднял вверх свою тонкую белую кисть.

Когда все стихло, лекарь, с трудом овладев собой, продолжал:

— А раз так, то помогите, мне. Для того чтобы я мог вновь отправиться в путь на спасение детей, пусть те из вас, кто в силах, позаботятся об этих вот. Отдайте им всю свою любовь, всю любовь, что живет в ваших душах. — Подняв младенца повыше, он сказал: — Этот — самый крупный из всех. Кто среди вас захочет отдать ему…

Блонделю не дали договорить: мастер Жоттеран с силой рассек толпу. За собой он тянул свою супругу, которая судорожно цеплялась за полы его полушубка, он крикнул:

— Я! Я! Я потерял двух своих малюток. Хочу взять этого. И на кусок хлеба ему с избытком хватит.

Общее оцепенение, крики, возгласы. Даже смех, но явно заглушаемый рыданиями. И как только мастеру Жоттерану вручили ребенка и он прижал его к груди, прикрыв шубой, как только вместе со своей супругой нырнул под арку, спасаясь от назойливости тех, кто хотел поближе разглядеть приемыша, разом прозвучало с десяток, если не больше, голосов:

— Я!

— Я!

— Нет я! Я первый сказал!

Тут, должно быть, то, что зрело в душе Мари с минуты их появления на рынке, вдруг сразу взорвалось само собой. Бросив руку Бизонтена, она рванулась к тележке, где покоился весь этот выводок, пожалуй, ее собственный выводок. В первое мгновение Бизонтен опешил, но, быстро сообразив, что происходит с Мари, схватил ее за плечи, приподнял и внес под арку.

— Нет, — крикнула она, — пусти меня! Они их растопчут! Маленькие задохнутся. Это мои дети…

— Ну, теперь можешь идти, — сказал Бизонтен, поставив ее на землю и придерживая за плечо. — Иди, сама увидишь. Вот увидишь.

Голос его дрогнул. Он чуть ли не силой повлек Мари за собой. Через несколько шагов они нагнали чету Жоттеранов, убегавших с рынка изо всех своих старческих сил.

— Да не бегите вы так, — окликнул их Бизонтен, — с вами же ничего худого не случится.

Старики остановились, тяжело дыша, но улыбаясь.

— Что правда, то правда, — сказал мастер Жоттеран, — мы совсем, видать, спятили.

— Вот уж, должно быть, лет тридцать я так не бегала, — подхватила его жена.

— А это значит, что вы уже успели помолодеть, — громко расхохотался Бизонтен.

Но старик, глядя на младенца, твердил:

— Совсем спятили! Совсем спятили!

— Да нет, — заметил Бизонтен, — вовсе вы не сумасшедшие, вы счастливые. По-настоящему сумасшедшая — это Мари.

И, повернувшись к ней, сказал:

— Тебе всех детей подавай. Хотел бы я знать, как там Леонтина в такой толкучке?

Мари побледнела как полотно, но Бизонтен, прижав ее к себе, проговорил:

— Нет, дорогая, не бойся, прежде чем заняться тобой, я передал Леонтину Пьеру. Но теперь ты сама видишь, какая ты! Разве я не прав, говоря, что ты у нас малость того!

45

Когда они добрались до Рыночной площади, волнение достигло полного накала. За Блонделем пришли четверо вооруженных стражников под началом сержанта. Толпа наседала на них, вопила, что это позор, пусть немедленно освободят лекаря. В мгновение ока Бизонтен оценил создавшееся положение и сказал Мари:

— Беги скорее к Жоттерану. Скажешь ему, что Блонделя забрали. А сам он пускай тут же отправится к их старейшине.

— А как же ты? — испугалась Мари и вцепилась ему в руку. — А как же дети?

— Их приведет домой Пьер. А со мной ничего худого не случится. Беги быстрее.

Он с минуту смотрел ей вслед, потом, усердно работая коленями и локтями, бросился в самую гущу толпы. Все сильнее бурлила толпа между прилавками. Торговцы, согнувшись чуть ли не вдвое, с трудом удерживали деревянные лавки, чтобы их не опрокинули. Несколько корзин с фруктами уже перевернули вверх дном, румяные яблоки раскатились по земле и хрустели под ногами.

— Все пропало! — вопила какая-то здоровенная бабища.

— Люди совсем с ума посходили.

— Пускай посходили, да зато детей спасают.

— А кто за мои яблоки мне заплатит?

— И я не продал, но плевать мне на это. Раз в жизни такое зрелище увидишь, это дороже всего.

— У этого лекаря глаза совсем безумные.

— Небось папист какой-нибудь?

— Вот и нет. Уж поверь мне — он святой.

За исключением небольшой кучки торговцев, больше всего на свете дороживших своей выручкой, остальные, казалось, были полностью на стороне Блонделя. Люди негодовали — как это посмели забрать в тюрьму такого человека, требовали, чтобы сюда немедленно явились члены магистрата. С трудом расталкивая людей, Бизонтен добрался до того угла площади, где стражники схватили Блонделя. Он был пленником стражников, но и их в свою очередь взяла в плен толпа, все сильнее и сильнее нажимали на них, все чаще и чаще раздавались угрозы. Наконец по толпе прошло легкое движение, точно ручеек пробил себе извилистый путь в этом озере ярости. Все головы повернулись в сторону Ратуши, и снова раздались крики:

— Смотрите, смотрите — члены магистрата.

— И сам старейшина тоже.

— С ними плотник мастер Жоттеран разговаривает.

Людской гомон поутих. Подтягиваясь на руках, цепляясь за плечи соседей, Бизонтен наконец-то разглядел черные одеяния членов магистрата и алую шляпу мастера Жоттерана. Воспользовавшись этой короткой минутой относительного затишья, Блондель вскарабкался на ближайший подоконник и, держась рукой за прутья решетки, снова заговорил:

— Друзья мои, выслушайте меня! Выслушайте то, что я хочу вам сказать!

— Тсс, — разнеслось по всей площади, толпу снова покорила колдовская сила этого голоса и этого взгляда. Воцарилось молчание.

— Раз вы желаете мне помочь, я хочу задать вам лишь один вопрос, и ответьте мне на него только да или нет… Хотите ли вы, чтобы ваш город стал первым приютом для исстрадавшихся детей?

От единодушного «да» задребезжали стекла домов на всей площади, и крик этот вознесся в безоблачное небо. Блондель подождал, когда утихнет эхо, и спросил:

— Согласны ли вы на то, чтобы я ходатайствовал об этом перед членами вашего магистрата?

Снова тот же крик одобрения. По лицу Блонделя прошли судороги. Вскинутая вверх рука задрожала, потом дрожь охватила все его тело.

— Тогда дайте мне пройти, — крикнул он, но голос его прервали рыдания. — Благодарю вас, друзья мои! Вы воистину великий народ!

Пальцы руки, державшиеся за решетку, разжались, и он бессильно соскользнул вниз, однако стражники вовремя успели его подхватить. Теперь уже стражники не волочили его, как волочат в тюрьму бродягу, а торжественно проносили через всю площадь, и это человеческое море покорно расступалось перед ними. Люди хлопали в ладоши, что-то радостно выкрикивали. Если в первые минуты они с угрозой наступали на стражников, то теперь сами готовы были бережно поддерживать их, как бережно поддерживали те Блонделя.

Бизонтен старался было пробиться поближе, но толпа тесно сомкнулась вслед за стражниками. Он пытался отбиваться, кричал:

— Да дайте же мне наконец пройти! Я должен за ним следовать. Должен с ним поговорить…

Но люди даже не слушали его криков, так что Бизонтен в душе рассмеялся над собой. Самое-то смешное было, что вся эта толпа тоже хотела следовать за лекарем из Франш-Конте, тоже хотела с ним поговорить, хотя бы коснуться его. Вот и пришлось Бизонтену медленно продвигаться вперед, и, уже не надеясь преуспеть силой, он старался найти хоть малейшую лазейку в этой человеческой толще. До Ратуши пришлось плестись чуть ли не полчаса. А там стражники не пустили Бизонтена, преградив дальнейший путь. Пришлось ждать, сопротивляясь людскому приливу и отливу, грозившим затянуть его в самую середину толпы. Пришлось ждать, пока Блондель и советники не появились в конце широкого коридора. Едва завидев Бизонтена, мастер Жоттеран шагнул вперед и приказал стражникам пропустить его. Снова началась толкотня, раздались крики, однако Бизонтену вскоре удалось выбраться из толпы, и он с облегчением вздохнул. Мастер Жоттеран шепнул ему на ходу:

— Наша взяла.

Казалось, старик вот-вот задохнется от волнения. Бизонтен чуточку смутился, очутившись среди советников в черном одеянии, но Блондель шагнул к нему с сияющим лицом, с влажными от радостных слез глазами.

— Иди скорее и найди Ортанс. Только смотри, чтобы тебя не заметили. Никому пока не известно, что нынче утром привезли еще новых младенцев. Пускай люди не знают, что у нас там, в повозке. Даже стражникам не удастся удержать толпу, они, чего доброго, расхватают ребятишек.

Он нервически рассмеялся, по впалым его щекам покатились крупные слезы.

— От толпы всего можно добиться. Равно как любви, так и ненависти, — добавил он.

Больше он ничего не сказал, но взгляд его с бесконечной благодарностью вознесся к небу. Он обнял Бизонтена. Его трясло как в лихорадке. И он шепнул:

— Иди… Иди, брат мой. Мир тоже воздвигают, как стройку.

Мастер Жоттеран проводил Бизонтена до двери, выходившей в задний дворик.

— Пройдешь здесь и выйдешь вон там. Никто тебя не увидит. А насчет повозки стражников уже предупредили.

Бизонтен шел быстрым шагом, но из боязни, что его заметят, пуститься бегом он не решался. Позади него раздалось мощное «ура», и он понял, что Блондель вышел к толпе. Все смолкло — значит, лекарь начал говорить. Потом громкие крики одобрения. На улицах почти не видно было прохожих, даже на пристани приостановились работы.

— Нет, и впрямь этот чудодейственный безумец устроил здесь настоящий переворот.

Очутившись за городской стеной, он бросился бежать. Он добежал до вязовой аллеи. Когда под его шагами громко запели доски деревянного моста, Ортанс показалась на верху крутой дорожки, по которой они ехали в первый вечер приезда, когда стражники завернули их обратно. Ортанс протянула ему обе руки. Они обнялись, и Ортанс проговорила:

— Я все знаю, Бизонтен. Я слышала их возгласы.

— Однако дело обстоит куда хуже, чем вы можете себе представить. Нынче утром мы голову себе ломали, куда бы нам пристроить младенцев, а сейчас приходится их прятать, иначе эти добрые люди у нас их всех порасхватают.

— Ничуть это меня не удивляет, — ответила Ортанс. — Если уж Блондель начнет действовать, ему все удается.

Бизонтена невольно завораживало зрелище охваченной всеобщим восторгом городской толпы, однако на миг он даже испугался при мысли, что Ортанс, как он успел заметить, стала послушным орудием в руках Блонделя.

Они спустились к повозке лекаря, стоявшей как раз на том самом месте, где они переночевали в день своего прибытия сюда.

Под медным котелком тихонько потрескивал огонь. Ортанс подняла на Бизонтена глаза. Улыбнулась ему и сказала:

— Знаю, знаю, о чем вы думаете.

— Верно, — подтвердил он. — В первый вечер я вас не далеко увез. А сам все время думал, чем-то кончится наше путешествие.

— И однако при любых обстоятельствах вы находили в себе силы посмеяться.

Они остановились около костра. Ортанс подняла крышку котла и помешала похлебку деревянной ложкой.

— Что верно, то верно, когда чувствуешь, что гроза вот-вот разразится, нужно уметь найти в себе силы рассмеяться, — отозвался Бизонтен. — Но труднее всего сделать так, чтобы смех прозвучал не слишком уж фальшиво.

Ортанс взглянула в сторону озера, чье зеркало угадывалось за строем тополей и зарослями кустарника, усеянного птичьими гнездами.

— В такое утро, — заметила она, — грозы быть не может.

— Это правда. Никогда в это время года я не видывал, чтобы Принц Голубое Око так сиял, как сейчас.

46

Под давлением толпы пять членов Совета, выслушав речь Блонделя, дали согласие на то, чтобы детишек, которых привезла с собой Ортанс, поместили временно в доме, отведенном для беглецов из Франш-Конте, при условии, что в дальнейшем лекарь побеседует с Советом во время одного из регулярных общих собраний. Старейшина дал понять, что Совет не будет возражать против того, что сюда привезли младенцев, и против того, что многие жители Моржа хотели бы их усыновить, однако он не видит, каким образом можно им миновать карантин, коль скоро речь идет об уже принятом высшими властями Берна законе. Блондель спросил, где именно находится этот самый карантин, и Бизонтен подробно рассказал ему о селении Ревероль. Возвратившись домой, Блондель застал женщин за работой — они возились с вновь привезенными младенцами; он присел в сторонку и задумался. А вечером, когда вернулись со стройки мужчины, они сразу поняли, что Блондель их поджидал. Он возбужденно шагал по комнате и все говорил, говорил, а обе женщины, Клодия и даже маленькая Леонтина слушали с упоением, словно бы опьяненные красноречием лекаря. Увидев Бизонтена и остальных, Блондель возликовал.

— Друзья мои, — начал он, — мы уже вступили на путь, что приведет нас прямо к великому свету. Не к свету небесному, но к свету нашей земли. Есть благодетельное солнце братства и подлинного милосердия. Солнце исцеляет все раны и осушает все слезы.

Бизонтен сразу понял, что начало это того гляди разрастется в длинную речь, и поэтому присел в уголок, предоставив свободное поле для неустанной ходьбы Блонделю. Все прочие последовали его примеру, а лекарь продолжал вещать:

— Мертвое селенье, где помещается карантин, — именно смерть возродит его к жизни, как это ни покажется вам нелепым.

Очевидно, ему доставило удовольствие удивление слушателей. Он перестал вышагивать по комнате, повернулся спиной к очагу, и волосы его в яркой игре огня казались какими-то воздушными и стояли вокруг головы на манер нимба. Бизонтен припомнил те речи, что он держал еще тогда, в лесу, и подумал: «Сейчас он скажет нам ту речь, что завтра вечером намеревается повторить перед членами магистрата. И они решат то же самое, что я. Они решат: берегитесь этого человека, ведь он безумен. Но они, так же как и я сам, выслушают его и в конце концов с ним согласятся».

— Да, — продолжал Блондель, — с божьей помощью и помощью всех людей доброй воли мы превратим это лежащее в развалинах селение в приют надежды и радушия. После чумы там царило небытие, но дети, не знающие семейного очага, не имеющие отчизны, дети, вырванные из костлявых рук смерти, вдохнут в него новую жизнь.

Глаза его сияли. Он еще не видел этого селения, но для него оно уже превратилось в обиталище счастливого спасенного им народца. Он подошел к Бизонтену, с минуту постоял перед ним, покачивая головой, потом заговорил медленно и глухо:

— И для того, чтобы ожило это селенье, каждый из нас внесет в это дело свою лепту. Под твоим началом, Бизонтен, будут вестись работы. Ибо потребуются хорошие, прочные, а главное, пригодные для жилья дома, а я знаю, что те, что там есть, гибнут в забросе.

Он приблизился к Пьеру, который сидел на чурбаке и держал на коленях Жана:

— А ты, возчик, ты доставишь туда весь нужный материал. И когда там соберутся дети, будешь возить им провиант.

И он каждому разъяснил возложенную на него задачу. Ибо он предвидел, что начатое им дело будет длиться до скончания веков. Для начала один-единственный дом в этом селенье станет прибежищем, где будут жить дети, пока за ними не придут те, что решат их усыновить. А потом, когда другие мужчины и женщины присоединятся к ним, согласятся дать приют на этой земле несчастным младенцам, тогда селенье совсем оживет. А в тот день, когда одного селенья окажется недостаточно, найдутся другие, и найдутся города, которые примут и помогут сироткам. И придет наконец такое время, когда при каждом городе этого края будет селенье, превращенное в пристанище света, в приют воскрешения.

Он внезапно замолк, видимо сам пораженный тем словом, что сорвалось с его уст. Он даже вскинул руки, как бы желая объяснить, придать осязаемую форму этому свету, этому огню. Еле слышно он несколько раз повторил про себя:

— Воскрешение… Воскрешение…

Повернувшись к Ортанс, впивавшей его речи, он проговорил:

— Странно все-таки, что я раньше не подумал об этом. А ведь это единственно верное, ключевое слово. Единственное, настоятельно необходимое для того огромного дела, которое мы создадим.

Ортанс промолчала, но по лицу ее было видно, что она одобряет предложение Блонделя. Да какое там одобряет — казалось, всем пылом, всем порывом своего существа она тянется к этому человеку. Бизонтену не без труда удалось подавить в душе укол раздражения.

Несколько минут лекарь продолжал развивать свои планы, потом, снова подойдя к Бизонтену, заявил:

— Завтра утром мы вдвоем поедем туда и посмотрим, что там предстоит сделать.

— Но ведь мне завтра на стройку идти, — возразил Бизонтен.

Эти слова ни на минуту не смутили Блонделя. Он шагнул к дверям и сказал:

— Пойдем со мной. Мы сейчас же отправимся к мастеру Жоттерану.

Бизонтен глубоко вздохнул, и тем самым ему удалось удержаться от замечания: «Оставьте вы нас, ей-богу, в покое, а главное, не трогайте старика — он уже достаточно намучился нынче».

Однако он поднялся и последовал за Блонделем. По дороге он попытался было втолковать своему спутнику, что ему неловко беспокоить Жоттерана, но Блондель удивленно взглянул на него:

— Беспокоить? Но, брат мой плотник Бизонтен, мы же несем ему свет и радость!

Чета Жоттеранов встретила их с сияющими лицами, их жизнь уже осветило присутствие малыша, которого они назвали Жозефом.

— Потому что он тоже будет плотничать, — со смехом пояснил мастер Жоттеран. — Как же мне хочется сделать из него подмастерья такого, как ты, Бизонтен.

Видно было, что старик свято верит в свои слова, и посему Блондель торжественно провозгласил:

— Ты будешь плотником, Жозеф. Продолжишь дело своего отца. Вознесешь до самых небес стройки, и они будут деянием веры. Веры в человека. Веры в жизнь. Ибо с вашей помощью, мастер Жоттеран, мы осуществим воскрешение.

Чета Жоттеранов, подхваченная потоком пронизанных светом певучих слов, в восхищении покачивала головами. Когда Блондель изложил им все свои планы, старик Жоттеран заявил:

— Завтра же утром, Бизонтен, отправляйся в Ревероль. Скажешь Пьеру и маленькому Жану, что я буду на стройке с зарей. А что касается тех работ, что будут начаты в Ревероле, так уж за это дело я сам возьмусь.

Он повернулся к колыбельке, где спал младенец, и проговорил:

— Малыш Жозеф со мной согласен. Ведь верно, мой мальчик?

Провожая их до дверей, старик горячо поблагодарил Блонделя. И произнес со слезами на глазах:

— Двое новорожденных отдали дух в этой колыбели, но Жозеф останется жить. Я это знаю. Будет жить ради собственного и ради нашего счастья.

47

Едва только занялась заря, Ортанс, Блондель и Бизонтен тронулись в путь на легкой повозке лекаря. Вожжи-то держал сам хозяин, но вряд ли можно было утверждать, что именно он правит лошадью. Должно быть, его кобылка уже привыкла к такому обхождению и шла обычно ровным шагом, сама брала рысью на легких участках дороги, сама переходила на шаг на подъемах и даже на спусках, если они казались ей опасными. Добравшись до перекрестка, добрая животина поворачивала к седокам свою умную башку, как бы спрашивая: «Ну а теперь направо или налево?»

Как раз у перекрестка Блондель, что называется, спустился с облаков на землю. Прервал свой бесконечный монолог, и тут Бизонтену удалось наконец вставить слово:

— Вон сюда поворачивайте.

Лекарь снова завел речь, то переходя от отчаяния к радости, то вдруг от леденящих кровь картин, свидетелем которых был он в Франш-Конте, к подробному описанию того, что они здесь сотворят. Бизонтен слушал, но не вслушивался в его слова. Сейчас он уже достаточно хорошо изучил этого чудака и заранее знал, о чем тот начнет говорить. То и дело он поглядывал на Ортанс и всякий раз удивлялся в душе, до чего же она покорилась этому человеку. И когда лекарь бросал какую-нибудь, наверно, только что пришедшую ему в голову мысль, очень часто несуразную, Бизонтен твердил про себя: «Кто спорит, что-то от святого, в нем, конечно, есть, но вот о чем я думаю: ох, кончит он свои дни не в одеянии святого мученика, а в смирительной рубашке, как и положено сумасшедшему. И тем не менее, бедняга ты Бизонтен, ты тоже, как и все прочие, идешь за ним. И этот негодник Барбера тоже вроде тебя, да и наш славный Жоттеран от нас не отстает. И Пьер, и цирюльник, и кузнец — словом, все подряд, что уж тут говорить!»

На спуске к Буньону Ортанс показала на крыши Ревероля и на колокольню, четко вырисовывавшуюся на фоне безупречной небесной лазури.

— Вон там, — сказала она.

Блондель поднял глаза и прошептал:

— Да это же чистый рай. Один лишь Всевышний мог сделать нам подобный дар. Я хочу, чтобы это селенье стало центром Вселенной. Приютом доброты. Хочу, чтобы в один прекрасный день люди могли сказать: «Значит, господь бог коснулся перстом нашей земли!»

И Блондель погнал рысью свою лошадь на последнем подъеме.

Увидев Бизонтена и Ортанс, Ипполит Фонтолье прямо обомлел от радости. Но им не удалось перекинуться между собой даже тремя фразами. Обернувшись на юго-восток, лекарь с восторгом крикнул:

— Господи, какое же это чудо!

Прямо перед ним щедро дарило свой свет озеро, затмевая блеском снежные вершины Савойских Альп.

И Бизонтена тронуло, что Блондель в такой же степени, как и он сам, восхитился этой величавой красой.

— Подобная красота создана для глаза тех, кто чист душой. Подобное очарование притягивает к себе взгляды невинных. А этому величественному небосводу я хочу и впредь отдавать еще ничем не запятнанные души. Здесь те, что так настрадались от людской ненависти, те, что натерпелись обид, чья память носит в себе следы жестокости этих чудовищ, здесь они омоются и очистятся. Свет, что струится с этих гор и играет на этих водах, — он не потерпит грязи! И он будет их воскрешением.

Повернувшись к своим спутникам, он произнес:

— Спасибо вам, друзья мои, за ваш прекрасный и столь неожиданный для меня дар.

Потом обратился к Фонтолье:

— Дедушка, вы живете как раз на том самом месте, которого коснулся перст божий, вы будете отцом тысячи невинных младенцев. Вы будете здесь хранителем жизни. Вашим ремеслом станет любовь, как у тех, что живут по ту сторону гор Юры, ремеслом стала ненависть.

Старика Фонтолье совсем скрючила болезнь, даже голову он не мог держать прямо; напрасно старался он разгадать по лицу Блонделя, что означают эти загадочные речи. Ему ужасно хотелось расспросить об этом самого лекаря, но тот не дал ему времени и слова вымолвить. Для начала он сообщил старику, что селенье это отныне будет носить новое название — Воскрешение — и что народы всей земли будут еще века и века вспоминать о нем, после чего он увел всех к одному из заброшенных, но уцелевшему лучше, чем все остальные, дому. Здесь он вдруг превратился в зодчего и произнес на эту тему целую речь, так что несчастный старик совсем уже ничего не понял.

Перед самым отъездом, когда лекарь вместе с Ортанс в последний раз осматривал облюбованный ими дом, Бизонтен очутился наедине со стариком, которого, видимо, совсем истомила эта беседа, и он просто сказал ему:

— Вы только не тревожьтесь, все будет хорошо.

— А вы-то хоть сюда вернетесь?

— Конечно же, вернемся. Ну, теперь в этом можете не сомневаться.

У старика даже взгляд просветлел, и, когда он заговорил, голос его дрогнул:

— Ну это самое главное. А я-то думал, что до конца своих дней так и не увижу в этом селенье ни одной живой души.

Наконец они тронулись в обратный путь, и Блондель то и дело поминал старика Фонтолье, которого уже успел окрестить архангелом-хранителем их Воскрешения.

Когда повозка выехала из Ревероля, после полудня вдруг налетел ветер. С каждой минутой он крепчал, и вой его становился все злобнее и яростнее. С наступлением темноты озеро покрылось пеной и погнало волны к противоположному берегу. Порывы ветра рвали крышу и ревели, как хищные звери. Печная труба визжала по-кошачьему, словно дьявол обрушивался на пламя очага, то и дело приходилось подкидывать дрова. Бизонтен вытащил из очага два дубовых узловатых полена и поставил их стоймя прямо на уголья:

— Вот пускай они с нами и посумерничают. Пока они дотла сгорят, еще сколько времени пройдет.

И все устроились кружком перед горящей печью. Мари уложила детишек и сейчас укачивала на руках малютку Жюли, чьи ожоги постепенно заживали. Вообще-то это было на редкость тихое дитя, и, несмотря на свои раны, она плакала очень редко.

Они сидели и ждали, не обмениваясь ни словом, и ловили все звуки разбушевавшейся ночи. Правда, при таком ветре вряд ли можно было расслышать шум шагов, но тяжелую дверь чуть ли не срывал с петель очередной порыв ветра, и они то и дело оборачивались в сторону порога. Видя, что Ортанс сгорает от нетерпения, Бизонтен обратился к ней:

— Да успокойтесь вы. Сейчас еще они не кончили. Вы и представить себе не можете, что такое ихнее заседание. Молитвы читают, потом выговаривают тому, кто опоздал к назначенному часу, потом всяческими любезностями обмениваются и все такое прочее. Я-то знаю. Мастер Жоттеран мне рассказывал. Даже то, что мы обязаны величать его «Высокочтимый член магистрата». Только он предпочитает, чтобы его звали запросто — мастер Жоттеран, потому что ему приятно, когда напоминают о его ремесле.

И все-таки Ортанс то и дело подымалась с места, а остальные следили за ней взглядом. Она подходила к двери, под нижнюю створку которой был подсунут свернутый валиком пустой мешок — хоть какая-то защита от ветра. Внимательно вслушивалась. И не будь такого бешеного ветра, который сразу выхолодил бы всю комнату, она открывала бы дверь каждые пять минут.

Потом Ортанс возвращалась к очагу, садилась на лавку у стола рядом с Мари, а та всякий раз брала ее руки в свои. Обе улыбались, обе глубоко вздыхали, и ожидание продолжалось.

Бизонтен поглядывал то на одну, то на другую и вспоминал их сегодняшнюю поездку в Ревероль. Когда они вернулись домой, Блондель заявил:

— Если только наш план осуществится, я уеду один потому что Ортанс непременно должна остаться в Ревероле и участвовать в создании Воскрешения.

Ортанс промолчала, но лицо ее омрачилось, и Бизонтен подумал про себя — уж не молит ли она бога в глубине души, чтобы магистрат им отказал. Ведь так или иначе все равно всех детей усыновят, и видно было, что Ортанс сжигает желание отправиться в путь с Блонделем. Наконец, когда уже миновало девять, как показывали часы Бизонтена, дверь потрясли, на сей раз потрясли сильно. Бизонтен быстро убрал мешок, и мастер Жоттеран вошел в комнату; на нем был широкий черный кафтан, весь расшитый серебром, — такова была официально принятая форма членов Совета. Лицо его разрумянило ветром, в маленьких глазках, ослепленных пламенем очага, сверкала радость. Блондель, тоже весь сияя, бросился навстречу:

— Входите, входите быстрее. Согрейтесь-ка у очага, — заметил Бизонтен.

Оба подошли к печке, и мастер Жоттеран заявил:

— Погреться никогда не мешает, особенно после тамошней залы, где мы заседаем, она такая огромная, что, если даже спиной к огню сесть, все равно не поможет. Но мы, разумеется, сидим спиной к двери.

Он расхохотался и сел между кузнецом и Бизонтеном. Блондель устроился напротив него между Клодией и Ортанс. Сидел он в своей обычной позе, весь напряженный и как бы отсутствующий. Глаза его, словно бы затянутые прозрачной дымкой, блуждали где-то далеко над уходившим вверх пламенем. Старик Жоттеран отдышался и заговорил, стукнув ладонью по колену Бизонтена.

— Так вот, парень, работы у тебя будет по горло. А ты первый у нас умелец из старья делать новенькое, так что, уж поверь на слово, будет и на твоей улице праздник.

Тут он заставил своих слушателей подождать продолжения и только после короткого молчания проговорил:

— Принято… И я могу прямо сказать, что такие минуты в жизни только один раз бывают. Кому бы еще удалось увидеть, как все члены магистрата да и сам старейшина прослезились. Черт побери, до самой смерти такого не забуду.

Блондель по-прежнему смотрел куда-то вдаль, словно видел иные миры. Крупные слезы катились по его как бы высеченному из камня лицу. Его била легкая дрожь, и даже волосы его как будто зашевелились, и стало заметно, сколько в них уже вплелось седых прядей.

— Магистрат не только дал свое согласье, — продолжал старик Жоттеран, — кстати, единодушное согласье: видно, не устояли против порыва великодушия. Каждый из членов Совета обязался принять личное участье в этой стройке. И кроме того, Совет обратится ко всем жителям города с просьбой о содействии. Вот оно как. А лекарю Блонделю поручили перед отъездом поговорить с людьми, завтра перед полуднем. Совет решил, что никто, кроме Блонделя, не сможет так зажечь человеческие сердца.

Старик замолчал, и ветер вновь завладел ночной мглой.

48

В это утро Пьер с кузнецом выбрались из дому чуть свет на повозке Блонделя. А вернулись, успев заново подковать лошадку лекаря. Шерсть ее так и лоснилась. Сбруя щедро смазана жиром, а все медяшки блестели, как чистое золото.

Блондель сиял.

— Как жаль, что вы уезжаете при таком ветре, — заметила Ортанс, и глаза ее затуманила глубокая печаль.

— Жаль? — переспросил Блондель. — Вы, очевидно, хотите сказать, что это просто удача. Небеса с нами, пусть даже они сердито хмурятся.

За одну ночь ветер разошелся вовсю. Хотя он уже не с такой яростью обрушивался на город и озеро, но по небу ползли огромные, темные, как сажа, тучи. Блондель глядел на них так пристально, будто хотел притянуть их к себе, и добавил:

— Тучи эти — проявление всемогущего. Эти взбаламученные шквалом небеса — именно они то, что требуется для больших начинаний. А то, на которое мы пускаемся сейчас, самое благородное из всех предприятий. Оно начинается в этой взбесившейся серятине, и в нашей воле сделать так, чтобы небо вскоре очистилось и открыло безбрежные горизонты света и мира.

Бизонтен взглянул на Ортанс и увидел, какого огромного усилия стоит ей подавить свое волнение. «Ты, — подумалось ему, — ты из тех, кто глотает слезы, дабы вскормить ими свою любовь».

Маленький Жан, которого Блондель через час отрядил на Гран-Рю, вернулся и крикнул:

— Там столько народу, ну прямо ярмарка.

— Городской глашатай, видать, потрудился на славу, — заметил Бизонтен.

Портовые грузчики, моряки, возчики и рыбаки сразу же признали Блонделя и подошли поближе. Но, не дойдя нескольких шагов до его повозки, остановились, смущенные и молчаливые. Наконец появилась вооруженная стража, прислать которую обещался старейшина и чьей обязанностью было прокладывать путь Блонделю через толпу. Их было два десятка и все в парадной форме, в голубых мундирах с желтыми отворотами, в шляпах с перьями и с позолоченными портупеями. Блондель повернулся к своим друзьям из Франш-Конте и сказал:

— Дорогие мои, давайте сейчас попрощаемся здесь, а то нас того гляди разлучит толпа.

Он расцеловал их всех по очереди. Мари плакала. Ортанс с суровым лицом и застывшим взглядом не проронила ни слезинки. Клодия была еще бледнее, чем обычно, но тоже не плакала, и трудно было угадать, что творится в ее душе. Верный Шакал вертелся вокруг повозки, и пришлось Пьеру его увести и запереть в конюшню. Цирюльник попросил Блонделя:

— Поклонитесь от всех нас нашему несчастному Конте.

Лекарь сердечно поблагодарил остающихся и уселся в повозку. Стражники окружили его, и повозка тронулась. Через пристань они проследовали на улицу Пюблик. Когда стража вступила на Гран-Рю, толпа, сплошь забившая всю улицу, расступилась. Гул голосов пробежал из конца в конец, потом раздались возгласы, их не мог заглушить ни бой барабанов, ни пронзительный свист дудок. Сто двадцать человек, составлявшие почетный эскорт, стояли в ожидании под развевавшимися знаменами посреди улицы.

Бизонтен посадил себе на плечи Леонтину, а Пьер маленького Жана. Женщины цеплялись за полы их плащей, а оба старика замыкали шествие, стараясь не отстать от стражников, идущих в последнем ряду, и таким образом держаться за ними, в кильватере. Люди размахивали из окон флажками. Кое-кто для такого случая вытащил длинные красно-белые, бело-зеленые, желто-красные флаги, и они то вздувались от ветра, то опадали. За музыкантами шагал какой-то человек, он высоко вздымал знамя на коротком древке, и оно взлетало наподобие цветной стрелы, нерешительно колеблясь, разворачивалось во всю ширь, потом, плывя по воздуху, опускалось вниз.

Кортеж наконец достиг Башенных ворот, где была сооружена трибуна. Под широким синим балдахином, украшенным серебряной бахромой, стоял старейшина и все члены Совета двенадцати в парадной форме. Когда кортеж остановился у трибуны, когда музыка стихла, толпа на миг примолкла было в нерешительности, но тут же из всех глоток вырвался один оглушительный крик. И от этого крика сжималось сердце. Гул голосов все нарастал, как морской прибой, он бился о фасады домов и о каменную кладку укреплений, и на мгновение даже показалось, будто под его напором ветер робко прильнул к тучам и будто он унесет с собой их всех из этого края и домчит по озеру до самых Савойских Альп. Тут старейшина, долговязый человек, пожалуй, еще похудее Бизонтена, выступил на шаг вперед и поднял обе свои огромные ручищи. Воцарилась тишина.

— Добрые жители нашего града, — начал он замогильным голосом, разнесшимся, однако, до самых дальних углов, — лекарь Блондель сейчас будет говорить с вами. Вы слушайте его и не галдите зря. И если шум помешает тем, кто стоит сзади, услышать его слова, все равно молчите и ждите, пока он кончит. Те, что стоят в первых рядах, потом перескажут слова нашего друга… Я не собираюсь обращаться к вам с речью, скажу только одно: я горд, весьма горд тем, что я глава этого города, населенного из конца в конец только добрыми людьми.

Снова послышался рокот голосов, но тут же все стихло, когда Блондель показался на трибуне. Старейшина дружески хлопнул лекаря по плечу, и лекарь ответил тем же. Теперь гул голосов превратился в шепот, потом, по мере того как взгляд Блонделя обегал все эти сотни и сотни лиц, всю эту толпу, над которой высились флаги и виднелись мордашки детей, сидевших на плечах родителей, наконец воцарилось полное молчание. Блондель все пристальнее вглядывался в лица собравшихся на площади, медленно поворачивая голову, словно хотел вперить свой взгляд в каждую пару глаз. А потом возвел свой взор к небу. Рука его, очень белая и на вид почти невесомая, взлетела вверх, отчетливо видная в этом хмуром утреннем свете. И даже ворчание ветра, казалось, и то вроде бы утихло. Тогда он заговорил, но голоса не усилил, и однако его было слышно даже в самом дальнем конце площади.

— Друзья мои. Эти небеса, темные, будто затянутые пеплом, грозно нахмурились. Но только потому, дабы напомнить нам, что по ту сторону гор Юра разражается еще более страшная гроза, которую вызвали люди, охваченные безумьем, уже годы и годы творящие зло…

Не торопясь он опустил вскинутую руку и снова обвел взглядом слушателей, потом продолжал:

— Вы сами видели, добрые люди страны Во, что сталось с детьми, которые чудом уцелели после ужасной резни. Ваши сердца дрогнули от жалости, вы лили слезы, и вы решили их всех спасти. Ваше великодушное деяние удивит и будет удивлять весь мир еще века и века. Восхищенные народы будут повторять из поколения в поколение, что именно здесь, в этом мирном городе, на берегу прозрачных вод вашего озера, родилась самая великая песнь любви, и песнь эту никогда еще не подхватывали такие толпы людей с тех пор, как Иисус воцарился во владениях отца своего.

Теперь он заговорил быстрее и громче. Потом остановился. Толпа по-прежнему безмолвствовала, онемевшая, скованная, плененная его взглядом. И еще много минут он держал ее в тенетах своих слов, описывая разоренный Франш-Конте, говорил о Ревероле, который станет градом жизни после того, как был он градом смерти. Упомянул, что сам он скоро перевалит через Юрский горный массив и отправится на поиски брошенных на произвол судьбы детей, упомянул также, что его друзья вскоре направятся в Ревероль, чтобы начать там работу, кому какая по силам, помогут деньгами или натурой, внесут свою лепту. И так как в ответ слушатели кто размахивал принесенной с собой одеждой, кто подымал кулек с провизией, он сказал, что все это нужно снести пока в Ратушу и сложить там, дабы уберечь от крыс, пока Ревероль не будет в состоянии принять первых спасенных от гибели детей.

Упомянул он также о мастере Жоттеране, который безвозмездно отпустил им нужный для работы материал, не забыл сказать о членах Совета, которые обязались способствовать этому начинанию.

В первые минуты, когда Блондель начал вглядываться в лица толпившихся вокруг людей, Бизонтен подумал: «Что ни говори, а он у нас великий актер, ну чисто театр здесь развел». Но сейчас, как и сотни собравшихся здесь, он видел Блонделя сквозь застилавшую глаза пелену слез.

Наконец лекарь внезапно замолк, голос его упал, и, явно лишившись последних сил, он сошел с трибуны, взгромоздился на свою повозку с помощью стражников, и тут крики, еще более мощные, чем небесный гнев, заполнили все пространство. Они все росли, пока повозка лекаря, подпрыгивая на булыжниках мостовой, въехала под городские ворота и застучала по деревянному мосту. И в кликах этих была радость, были слезы всего города, изнемогающего от любви.

Часть пятая

ДВЕ ОТЧИЗНЫ

49

После отъезда Блонделя словно бы образовалась какая-то пустота, но внутренняя лихорадка, сжигавшая их всех, подгоняла тоже, казалось, застывшее время. И быстро текли часы в домике на берегу озера, где два этих дня они держались все вместе. Да и город стал иным. Чудилось даже, что возросло вдруг количество соседей, потому что к ним то и дело заглядывали люди, предлагали свои услуги, осведомлялись о здоровье обожженной малютки. А девять новоприбывших ребятишек, коль скоро нельзя было пока что поместить их в Ревероле, внесли поправку к ранее принятому решению — местом их карантина стала больница Святого Роха, находившаяся за городскими стенами. Каждое утро Ортанс в сопровождении цирюльника, ухаживавшего за детьми, отправлялась вместе с ним в больницу. Но, в отличие от старика, Ортанс не удавалось проводить там целые дни. Ей приходилось встречаться с чиновниками, чтобы привести в порядок дела по усыновлению детей. Ибо перед отъездом Блондель долго втолковывал ей:

— Надо ставить перед будущими родителями непременное условие: они должны усвоить, что усыновляют младенцев ради их спасения, а не ради того, чтобы получать от этого радость для себя лично. — В его глазах самым идеальным решением было бы доверить младенцев матерям, потерявшим собственных детей. В душе каждой из них нерастраченный запас любви, и они жаждут применить его на деле. И наверняка тогда обе стороны будут равно счастливы.

Бизонтен, Пьер и маленький Жан еще целый день работали на прежней стройке, им помогал сам мастер Жоттеран и два других плотника, которым и было поручено закончить крышу. Бизонтен даже закручинился при мысли, что сам не успеет довершить начатое дело.

— Да не хмурься ты зря, — посоветовал ему Жоттеран, — подумай, за какое дело вы беретесь — строить земной рай, о котором нам Блондель говорил. Ну скажи сам, мог ли ты даже мечтать, что такая работа выпадет на твою долю?

Слова свои старик сопровождал хохотом. Десятки раз на дню он рассказывал о своем малютке Жозефе, твердил, что ребенок этот согреет его стариковские дни, что наконец-то жизнь приобрела для него подлинный смысл.

По городу поползли слухи, что кое-кто не слишком-то доволен тем, что произошло на площади после речи Блонделя. Некоторые жаловались, что город втянулся в скверную историю и обойдется им всем она ох как дорого. Этим людям уже чудилось, что непременно повысятся цены, возрастет мостовая пошлина, но так как чувствовали они себя явно в меньшинстве, то во всеуслышание об этом говорить не решались.

Как-то вечером дядюшка Роша, вернувшись домой, заявил:

— Теперь вот уж весь город меня знает. Если так и дальше пойдет, быть мне почетным гражданином города Моржа, и придется Мари сшить мне черный кафтан. А вы потрудитесь величать меня: Высокоуважаемый член магистрата.

Когда затих общий смех, вызванный этими словами, цирюльник сообщил, что большинство детей до сих пор находятся в плохом состоянии — до того они истощены.

В последний день работы на прежней стройке Бизонтен приготовил лес, который нужно было доставить в Ревероль, сложил инструмент и все, что положено было увезти отсюда. С ним пришел побеседовать какой-то незнакомый ему каменщик. Оказалось, зовут его Никола Доньи и работал он у мастера Женаза, а сам мастер Женаз тоже член Совета. Никола сказал, что был бы просто счастлив поработать вместе с Бизонтеном. Был он широкоплеч и грузноват, даже чуточку брюхо торчало, лицо у него было полное, а взгляд правдивых карих глаз излучал доброту. Бизонтен тоже обрадовался этой неожиданной встрече — ему почему-то казалось, что это хорошее предзнаменование и работа у них пойдет ладно.

Ночью Мари немножко поплакала, и при одной мысли об их разлуке Бизонтену стало так горько на душе и он почувствовал сильнее, чем когда-либо, что по-настоящему полюбил ее.

— Мне до того хочется, чтобы ты туда ко мне поскорее приехала, — сказал он, — что я за четверых буду работать, уж никак не меньше.

Мари прижалась к нему и шепнула:

— Каждый вечер на заходе солнца ты гляди на озеро, и я тоже на него буду глядеть.

Бизонтен пообещал исполнить ее просьбу, но она все так же печально продолжала:

— Но ведь в иные вечера туман бывает, как же ты озеро тогда увидишь?

— А я на туман глядеть буду и буду о тебе еще сильнее думать.

Случалось, и не раз, Бизонтену расставаться с женщинами, пускаясь в путь, и, бывало, на долгие сроки, куда более долгие, чем эта их разлука, но на сей раз что-то порвалось в его душе в минуту расставания, и было это совсем иное чувство, так что пришлось его, хочешь не хочешь, скрыть под взрывом смеха.

Он нашел в себе силы рассмеяться — разумеется, из-за детишек. Мари сумела сдержать слезы. Утро выдалось как раз такое, какие любил Бизонтен, — свет медленно струился у подножия еле видных отсюда гор, как будто светозарный поток сумел проложить себе путь в каменной груди утесов. На пристани уже толпился народ. Рыбаки, ставившие паруса, кричали ему вслед:

— Доброго пути! Если вам что понадобится, мы все тут!

Знакомые ему возчики подходили пожать руку и уверяли, что, когда попадут в те края, непременно проедут через Ревероль. Приветствовали их также стражники при караулке, а также городские мельники. И всякий раз наши путники в ответ махали им, а то и бросали по пути слова благодарности. На пригорке им пожелали доброго утра крестьяне — кто очищал от камней свое поле, кто орудовал киркой. Какой-то виноградарь из Монна узнал их, так как видел вместе с Блонделем, он бросил свой участок, кинулся в погреб и подбежал к ним с четырьмя бутылками старого вина и при этом сказал:

— Вот кончу с подрезкой, приеду вас проведать и еще винца привезу.

Первый день прошел незаметно — устраивали себе помещения, отвечали на множество вопросов старика Фонтелье, задававшего каждый вопрос по десять раз и от души радовавшегося их приезду, особенно потому, что появление Чудесного Безумца окончательно лишило его сна с первого же дня.

На следующий день поутру началась стройка. Уезжая, Блондель дал им точные указания. Он хотел, чтобы подготовили две большие комнаты. В первой разместится кухня и здесь же будут кормить детей, в другой устроят спальню. На втором этаже оборудуют комнату поменьше и предоставят ее для наиболее истощенных ребятишек. Блондель также выразил желание, чтобы пол был выложен плитками, а стены оштукатурены и побелены мелом; он добавил, что многие младенцы умирали потому, что их держали в грязных, неопрятных домах. По мнению старика Фонтелье, все это было излишней роскошью, и, покачивая головой, он твердил:

— Ну и чертушка этот Блондель! Скажи мне кто-нибудь, что я в нашем-то селенье увижу такой роскошный приют, я бы ему прямо в лицо рассмеялся!

Однако чувствовалось, что вся эта суетня и хлопоты наполняли его душу радостью. Раз двадцать на день являлся он на стройку, предлагал свои услуги мужчинам, да и Ортанс тоже, но та, желая избавиться от слишком разговорчивого старика, просила его что-нибудь поделать на кухне. Само собой разумеется, он делил с ними все трапезы и Бизонтен, смеясь, говорил:

— Ну и чертушка этот лекарь! Скажи мне кто, что первым, кого мы здесь приютим, будет восьмидесятилетний старик, я бы ему прямо в лицо рассмеялся!

Все как-то оборачивалось радостью, даже для Ортанс, которая, покончив со стряпней, влезала по лестнице помочь плотникам или орудовала лопатой вместе с каменщиком. Так как каменщик был человек спокойного нрава, в жестах нетороплив и двигался к тому же медленно и степенно, Бизонтен не раз слышал, как Ортанс ему выговаривала:

— Поторопитесь же, Никола, я вовсе не собираюсь оставаться здесь до конца своих дней. Едва мы все закончим, я тут же уеду с лекарем. Ну, давайте побыстрее!

А здоровенный малый только тихонько посмеивался про себя. Правда, после понуканий Ортанс он начинал торопиться — сделает три крупных шага, опрокинет ведро с водой, уронит мастерок, и тут же опять войдет в свой обычный неторопливый ритм. Бизонтен как-то шепнул Ортанс:

— Он хоть по виду великан, на самом деле скромный, как деревенская девица. Если вы будете его торопить, хорошего ничего не получится.

Ортанс молча пожала плечами и занялась своим делом.

Почти каждый день жители Моржа или соседних селений являлись в Ревероль, предлагая свои услуги. Их определяли на подсобные работы, но чаще всего это приводило к тому, что каменщику или Бизонтену приходилось терять с ними, необученными, слишком много дорогого времени. Тогда Пьера осенила светлая мысль. Вот уж воистину мысль возчика.

— Пускай-ка эти люди, — спокойно сказал он, — идут обрабатывать поля, очищать их от камней, а камнями мостить дорогу. Значит, им будет легче сеять, легче по дорогам ездить и спокойнее трудиться. Дела-то им хватит не на один месяц.

Нужно было также отвадить говорливого Ипполита Фонтелье от стройки, и по общему решению ему поручили управляться с прибывающими. Старик, считавший, что так и останется без дела, просто сиял от счастья, став таким большим начальником на нужном и тяжком участке. И он расплывался в радостной улыбке, когда Бизонтен при нем говорил приезжавшим:

— Вы направляетесь в распоряжение мастера Фонтелье.

Старик, пыжась от гордости, старался вскинуть вверх голову, все валившуюся набок. Вечерами, когда посторонние расходились кто в свое селение, кто в город на берегу озера, он задумчиво повторял:

— Они, видать, совсем позабыли, что это селенье было чумным. Похоже, что Блондель прошелся здесь — и чумы и след простыл. Раньше ни один храбрец не решался войти в здешний дом даже за целый воз сыра. Как все-таки свет изменился!

А главное, изменилось само селение. Оно ожило. Прилегающая к нему земля была обработана и тоже казалась обновленной. Лесорубы привезли для топки печей дрова и сложили их под навесом. Мало-помалу дороги стали проезжими, не было прежней грязи и колдобин, ограды уже не валялись на земле, а стояли, как им положено стоять, шире стали полосы колючего кустарника.

Когда опускались сумерки, Бизонтен, прежде, чем слезть с крыши, всякий раз обращал взор к озеру. В иные вечера туман, врезаясь в огни заката, превращал их в целый лес, выросший здесь лишь для того, чтобы поддерживать небесный свод. Бизонтен представлял себе, как Мари смотрит на этот закат из окошка той комнаты, где спали Леонтина, Клодия и малютка Жюли. Вспоминал их спутников из Франш-Конте, что свернули тогда на Савойю, вспоминал селения и города, где ему некогда приходилось бывать, и думал про себя: «Это черт-те что, Бизонтен. Что называется, всем попользовался. Не зря ты столько дорог исходил. И прямо говорю, больше по дорогам ты шагать не будешь, только по одной пойдешь, по той, что приведет тебя в наше Конте. И еще только при том условии, чтобы там кончилась эта сволочная мерзость, эта война!»

Но напряженные трудовые дни гнали прочь даже память об их общей беде, да и воспоминания о войне как-то бледнели по мере того, как селение возрождалось к жизни. Шла уже вторая неделя апреля, когда явился Барбера вместе с другим контрабандистом помоложе и привез с собой четырнадцать детей. Барбера прикатил на своем муле, а его дружок на повозке, запряженной лошадкой — тощей, невысокой, однако мускулистой, наподобие своего хозяина. Это появление стало одновременно и горем, и радостью. Детей привезли как раз тогда, когда дом уже приобрел жилой вид, но большинство из вновь прибывших ребятишек были в самом жалком состоянии. Иссохшие, в ожогах, калечные, растерянные. И на сей раз не младенцы. Самым старшим из нового выводка был семилетний мальчуган. Мальчик рассказал им первым делом о том, что Блондель вытащил его из-под развалин рухнувшего дома и отрезал ему ногу. Девчушка лет пяти потеряла глаз. Все ее, видимо, пугало. Говорила она заикаясь и каждую минуту подносила ладошку к лицу, как бы стараясь защититься от удара. Когда на нее накатывал острый приступ страха, нельзя было без дрожи видеть выражение ее единственного глаза.

Ортанс разместила их в доме, где уже как раз к этому времени были готовы десять кроваток, распространявших уютный запах свежего дерева. Минутами Ортанс с Бизонтеном охватывал ужас, но не такого закала были они оба, чтоб поддаваться растерянности. Они тут же решили, что необходимо срочно съездить в Морж и привезти из города цирюльника вместе с Мари, захватив все припасы и одеяла.

И только когда Пьер уехал, Ортанс нашла свободную минуту прочитать записку Блонделя, переданную ей Барберой. При первых же строчках лицо ее озарилось радостью, но потом сразу помрачнело, окаменело. Бизонтен решил было, что сейчас она даст волю своему гневу, который, чувствовалось, так и закипал в ее душе, но нет, Ортанс нашла в себе силы улыбнуться и сказала:

— Там ему будет помогать один паренек. Он пишет, что я должна остаться здесь, вести дом и выхаживать ребятишек. По его словам, скоро прибудет сюда новое пополнение.

Бизонтен предпочел бы, чтобы Ортанс залилась слезами. Про себя он думал: «Утешать женщину — дело нетрудное. И даже довольно приятное. Но поди поделай что-нибудь с такой вот, она и слезинки не проронит, загонит их все внутрь, и в этом, видать, ее сила». А вслух он только сказал:

— Он совершенно прав. Если вы сейчас уедете, мы тут совсем голову потеряем.

Ортанс устремила на него какой-то странный, еще не знакомый ему взгляд и отрезала:

— Знаю. Он всегда прав.

И то, как она выделила это слово «всегда», достаточно ясно показало ему, что с каждым днем лекарь из Франш-Конте все больше становится для нее кумиром.

50

На следующий день после полудня вернулся Пьер. Он привез с собой цирюльника, Клодию, Мари и обеих ее девочек, а также и новость, обрадовавшую их всех и зажегшую радость и в глазах Ортанс. Он заявил:

— Завтра сюда приедет мастер Жоттеран посмотреть, как идут работы, и новость он вам одну передаст, но я уже сейчас могу вам сообщить: у нас будет куча денег.

Он помолчал, а все, кто его слушали, недоуменно переглядывались, нетерпеливо переступая с ноги на ногу.

— В месяце мае в здешнем краю, — наконец проговорил он, — бывает каждый год праздник, и зовется он Праздник трех попугаев.

— Знаю, знаю, — подхватил Бизонтен, — его устраивает общество стрелков. Каждый год я здесь это видел.

— А раз так, ты небось знаешь, что значительное место отводят там под торговые заведения. Так вот, в нынешнем году май месяц будет посвящен нашему Воскрешению. Всю выручку решено передать на детишек и на полное восстановление Ревероля.

Воцарилось молчание, казалось, никто не решался поверить словам Пьера. Бизонтен посадил на левую руку Жюли, а правую положил на плечо Мари и крепко его сжал. Они обменялись задумчивым взглядом и лишь потом улыбнулись.

— Вот когда Блондель приедет и узнает про это, — прервал молчание Барбера, — он от радости весь слезами изойдет. Снова будет твердить, что эта страна, мол, свет вселенной, на все отзывающаяся душа мира и уж не припомню, чего еще там!

— Они мне потому и сообщили эту новость, — сказал Пьер, — чтобы я сегодня же передал ее тебе, раз ты нынче ночью уезжаешь. Непременно предупреди лекаря: магистрат выразил пожелание, чтобы он возглавил Праздник попугаев.

— Да в жизни он не явится на праздник, пока еще гибнут дети, — заметила Ортанс.

— А все-таки придется, — возразил Пьер. — Они говорят, что, если он приедет, соберут вдвое больше денег.

Они разгрузили повозку и вернулись в дом. К вечеру посвежело. Вершины Савойских Альп еще лежали в снегу, и на горах Юры между соснами еще виднелись белые полосы. Бизонтен решил вместе с Мари пройтись и повел ее по дороге, подальше от колючей изгороди, скрывавшей часть озера. Вода в озере была лиловато-розового цвета, по ней бежали длинные бледно-оранжевые полосы, они медленно стягивались к тени, падавшей от гор, и тихо гасли там.

— Ты каждый вечер смотрел на озеро? — спросила Мари.

— Да.

— Поклянись!

— Клянусь. И знаешь, теперь я смог еще лучше измерить всю мою любовь к тебе.

Они еще задержались здесь, не в силах прервать поцелуя, потом медленно направились к дому, где уже кипела жизнь. Вновь привезенные ребятишки успели свести знакомство не только с Жаном, Леонтиной, но даже с Клодией. И эта новая дружба, казалось, немного рассеяла их грусть. Конечно, те, что постарше, еще держались настороженно, старались спрятаться, как только отворяли дверь, но уже чувствовалось, что для них забрезжила жизнь.

Барбера и его дружок ушли ночью, унося с собой длинное послание лекарю от Ортанс, которое она дала прочесть Бизонтену. В письме говорилось об уже сделанных и еще предстоящих работах. Писала она также о празднике, добавив, что, если Блондель не приедет к нужному сроку, она в одиночку отправится в Франш-Конте. Бизонтену очень хотелось сказать Ортанс, что лично ему не слишком-то по душе эта приписка, но, встретив ее строгий взгляд, он предпочел промолчать. Он все яснее и яснее отдавал себе отчет, что цель этой девушки — растратить всю себя для других, но растратить иначе, чем выхаживание калечных ребятишек. Всем младенцам, которых привез Барбера в первое свое посещение, уже нашлись родители, и надо было теперь добиться того, чтобы только что доставленных детей также усыновили бы люди, способные дать им счастье. В отношении старших ребятишек задача была куда сложнее. Ортанс как-то завела об этом разговор:

— Я буду принимать всех, кто к нам явится. Буду вносить в книги все сведения о них, а детей мы оставим пока здесь до приезда Блонделя. Пускай он и решит.

К счастью, работы хватало: надо было покрыть крышей соседний дом, его поскорее хотели привести в жилой вид, чтобы там могли свободно разместиться все те, кто обрабатывал землю, ухаживал за скотом и детьми, чтобы им не приходилось беспрерывно находиться вместе с ними.

Прошло время, и вместе с появлением Барберы, который привез пятерых детей, май, уже близившийся к середине, принес с собой теплую солнечную погоду. Весна распевала свои песенки в гуще зеленых изгородей. Перламутром отливало озеро.

В иные дни Савойские Альпы казались столь близкими, и, глядя на них, Бизонтен невольно ожидал, что вот-вот с минуты на минуту на их склонах закопошатся люди. Одни только вершины, те, что подальше, по-прежнему блистали ослепительно снежной белизной, такой неправдоподобной на густой лазури неба.

Блондель приехал к вечеру, за четыре дня до предстоящего праздника, когда должно было состояться коронование королей попугаев. Привез он с собой четверых младенцев и одну девочку лет девяти, которая едва не погибла во время пожара, когда подожгли их дом. Лицо ее превратилось в бесформенный кусок изуродованного мяса, а черные глаза казались двумя дырами, так как веки тоже обгорели. При ее появлении все на миг оцепенели, даже голос потеряли. Когда девочку увели в соседнюю комнату, Блондель сказал:

— Я понимаю, что испытывает и думает каждый при виде ее. Но она жива. Не печальтесь, не пугайтесь в ее присутствии, потому что сама она не грустит, хотя улыбка ее больше похожа на гримасу. Но все-таки это улыбка. Надо дарить ей столько же любви, сколько вы дарите остальным детям, только не переусердствуйте, не то она сможет это заметить, а нам всем необходимо, чтобы она была точно такой же, как и прочие ваши подопечные.

Бизонтену тут же подумалось: ну кто же согласится удочерить этого ребенка, кто решится подойти к ней, приласкать ее, поцеловать. И лекарь, должно быть угадав его мысль, проговорил:

— Вот уже два месяца, как я ее нашел. Два месяца я ее выхаживаю. Она наконец поправилась, — он вздохнул, — если только можно употребить это слово. Теперь нам остается одно — найти людей, которые согласятся ее полюбить… И мы таких найдем.

Вечером, когда всех ребятишек уже уложили спать, взрослые собрались вкруг длинного стола, этот стол, собственноручно сделанный Бизонтеном, занимал всю середину большой комнаты, где малыши проводили целые дни, если ненастье не пускало их на улицу. Зажгли две свечи. В очаге тлели дрова. Наступила минута молчания, какого-то особенно давящего после криков и возни ребятишек. Первым нарушил его Блондель:

— Ну а теперь расскажите мне, как у вас идет жизнь? И для начала объясните-ка мне, что это такое — Праздник попугаев.

— Вам лучше расскажет Бизонтен, — сказала Ортанс, — он уже не раз на этом празднике бывал.

Бизонтен объяснил, что попугай — это, мол, такая птица — или набитое птичье чучело, или просто искусно сделанная, которая будет изображать попугая. Прицепляют попугая на самый верх шеста, и тот, кто его собьет, будет увенчан королевской короной.

— Королей будет трое, — добавил он. — Венчают за лучшую стрельбу одного лучника, одного арбалетчика и одного аркебузчика. Нынешний год…

Бизонтену не удалось досказать начатой фразы. Лицо Блонделя внезапно исказилось, он вскочил с места и воскликнул:

— Нет! Замолчите! Эти игры то же самое убийство, одна из его ипостасей! Они прославление насилья! Это прообраз всех тех поступков, результаты коих вы сами можете видеть на истерзанных телах наших детей! И вы требуете, чтобы я поощрял такие зрелища? Хотите, чтобы я глядел на жесты людей, на эти жесты убийц, и это я, я, который посвятил себя тому, чтобы спасать жизнь? Хотите, чтобы я рукоплескал ловкости тех, кто убил моего маленького Давида и кто до сих пор еще убивает его по ту сторону Юрского массива?

У него вдруг перехватило горло. В пугающей тишине этой комнаты, где, казалось, еще грохотали раскаты его гнева, он торопливо начал ходить взад и вперед. И стук его каблуков по только что положенным новеньким плиткам был подобен выстрелам, но не настоящим, а игрушечным, подобен отдаленному подражанию тем тирам, которые он сам осуждал. Слушатели сначала не прерывали его долгое хождение по комнате, потом заговорила Ортанс, заговорила с мягкостью, какой от нее никогда еще не слышали.

Сначала она упомянула о детях. Сказала, сколько радости они им дают, одно их присутствие здесь. Вся жизнь их сосредоточена в этом селении. Постепенно она разошлась, голос ее окреп и мало-помалу приобрел свои обычные властные интонации. После того как она рассказала Блонделю о всем том, что происходило здесь в его отсутствие, она вдруг спросила его почти суровым тоном:

— А знаете, сколько у нас осталось сыра?

Блондель молча взглянул на нее и отрицательно покачал головой.

— Всего на четыре дня.

Он перестал ходить, остановился перед ней и сказал:

— Достанем.

— Конечно, достанем. А вы знаете, сколько у нас осталось денег?

— Нет. Но ведь было же условлено, что все финансовые расчеты по вашей части.

— Вот потому-то я вам об этом и говорю. Я умею аккуратно вести денежные счета, но, к сожалению, не обладаю талантом размножать монеты.

Она тоже поднялась, встала перед Блонделем, который едва доходил ей до плеча. С минуту она не спускала с него глаз, потом бросила:

— Лекарь Блондель, у нас осталось ровно тридцать пять флоринов и восемь су. Ибо мы живем милостью наших благодетелей, таких, как мастер Жоттеран, и еще трех-четырех его друзей.

При этих словах Блондель взорвался. Вскинув руки к небу, он крикнул:

— Тогда, стало быть, это вы затоптали тот чудодейственный пыл, охвативший весь город! Стало быть, вы…

Ортанс прервала его речь:

— Ничего мы не затаптывали, но вы сами отлично понимаете, что хворост быстро занимается и столь же быстро сгорает. Правда, горит он ярким пламенем, но, если не подкинуть в печку дров, как бы красиво ни полыхал огонь, он быстро погаснет. Мы живем далеко от города. У каждого человека свои собственные заботы. Жизнь не так-то уж легка. Не хочу сказать, что они нас забыли, раз они приходят нам на помощь. Но если нам нужны деньги, если вы хотите вновь оживить, как вы выразились, этот пыл, вам придется, хочешь не хочешь, пойти навстречу жителям этой страны с их образом мыслей и со всеми их обычаями.

Ярость, только что владевшая Блонделем, сразу, казалось, стихла, на смену ей пришло неизбывное изнеможение. Он обвел взглядом присутствующих, подошел к скамье и сел. Положив локти на край стола, сжав ладонями виски, он, видимо, размышлял. Ортанс приглядывалась к нему с минуту, потом сказала все тем же спокойным своим голосом:

— А ну-ка, Бизонтен, объясните ему хорошенько, что воспоследует из этого праздника.

Бизонтен объяснил. И, не подымая глаз, Блондель выслушал его. Только время от времени он глубоко вздыхал, пожимая худыми плечами. Не отнимая ладоней от висков, он то и дело покачивал головой справа налево, словно бы вопреки своей воле говорил нет. И под конец он прошептал:

— Господи, ни единой беды ты от меня не отвел!

51

Следующий день прошел словно в лихорадке — солнечный свет затягивала серая пелена, — Блондель делал одно открытие за другим, приходил в восторг, убеждаясь, что большинство детей явно набираются сил, что все работы в его отсутствие шли полным ходом. Однако между вспышками радости он вдруг погружался в беспросветный мрак и без устали твердил:

— Неужели эти люди не могли бы отпраздновать май как-нибудь иначе, без применения оружия? Почему им так необходимо мое присутствие на празднике, почему не могу я прийти к концу, когда уже закончат короновать победителей?

Никто не брал на себя смелость ему ответить, и Бизонтену думалось: где уж тут всем им, как и ему самому, разобраться в поведении лекаря. И все-таки он догадывался, в чем тут дело, так как несколько раз собирался было возразить вслух на возгласы Блонделя:

— Стало быть, вы не отдаете себе отчет в том, что любая ипостась войны — это уже начало самой войны!

Ортанс бросала на своих друзей выразительные взгляды: «Пускай, мол, говорит. Он все равно пойдет. А это самое главное».

Как и было решено заранее, следующая суббота была назначена для встречи с желающими усыновить сирот. Кандидаты явились чуть свет. Кто приехал из Моржа, кто из соседних деревень. В каждого приходящего Блондель буквально впивался своим инквизиторским взглядом. Расспрашивал каждого чуть ли не с пристрастием. Чувствовалось, что еще минуту, и от малейшей искры может возгореться огонь.

Так как день выдался солнечный, Мари, Клодия и Пьер вывели погулять детишек постарше — тех, кто умел ходить. Младшие остались на попечении старика цирюльника. Одну лишь Одетту — ту, что с обожженным лицом, — Блондель усадил рядом с собой; ему хотелось прочитать во взглядах будущих родителей, как они поведут себя при виде этого несчастного ребенка. Бизонтен не нашел в себе мужества возразить, хотя его и покоробил этот публичный спектакль. Блондель попросил его и Ортанс остаться, так как кроме него самого только эти двое умели читать и писать. Итак, они пристроились на краешке стола, а в середине сидели лекарь с девочкой, спиной к печке. Свет, падающий в окно и в широко распахнутую дверь, освещал лица прибывших кандидатов, робко и неловко усаживающихся на табуретки против Блонделя.

Всякий раз, как только входили новенькие, Ортанс вслух читала относящиеся к ним записи, потом Блондель начинал:

— Почему вы хотите взять ребенка?

— Потому что у нас детей нету.

— А что, вы рассчитываете, вы сможете ему дать?

— У нас деньги есть…

— Знаю, знаю, но не это главное.

И за первым вопросом следовали все новые и новые, звучащие подчас как щелканье бича. И как раз в ту самую минуту, когда собравшиеся меньше всего ожидали этого, лекарь поворачивался к Одетте, клал ей руку на плечо и спрашивал:

— Видите этого ребенка? Возможно, мы и предложим вам ее удочерить.

И к великому удивлению Бизонтена, все мужчины и женщины, хотя многие и бледнели, переглянувшись, кивали головой. Одна только молодая женщина вскочила с места и, воскликнув «боже ты мой», бегом бросилась к двери, а за ней поспешил и ее супруг, высоченный, неуклюжий крестьянин, он до того растерялся, что не смог произнести ни слова, споткнулся о порог и чуть не упал.

Наконец, когда пришла очередь какого-то приезжего, этот человек крикнул:

— Да, да, отдайте ее нам! Завтра все ее увидят. И люди в сто раз больше дадут, чем рассчитывали дать.

Бизонтен так и обомлел от страха. Блондель перешагнул через скамейку и обогнул стол. Тот, что крикнул, поднялся с места, за ним и его супруга. Это был житель Моржа, человек лет тридцати, одетый в бархатный кафтан, щедро расшитый серебром. Был он высок ростом, и лекарю пришлось задрать голову, иначе он не смог бы заглянуть ему в глаза. Наступила минута тягостного, напряженного молчания, потом Блондель произнес еле слышно:

— Простите мне. В первое мгновенье я поддался гневу. Но я хочу, чтобы на эту девочку смотрели так же, как на всех остальных детей.

Он обернулся к Одетте и нежно обратился к ней:

— А теперь, крошка, пойди к Мари и ребятишкам. Вернешься сюда вместе с ними.

Девочка встала и вышла из комнаты. Вновь воцарилось молчание, как будто вместе с нею что-то непомерно огромное покинуло помещение. Тут Блондель заговорил:

— Однако и я сам нынче утром старался воспользоваться ее присутствием здесь. И мне это очень больно.

— Я убежден, — ответил мужчина, — что все эти люди были потрясены до глубины души.

— Вот что, — сказал Блондель. — Возможно, завтра эта девочка станет вашей дочкой. Согласились бы вы на то, чтобы показать ее людям?

Мужчина взглянул на жену, потом подошел к Блонделю и произнес:

— Если бы это помогло спасти еще тысячу других детей, то да. Показал бы.

Блондель снова зашагал по комнате, изредка останавливаясь около Бизонтена и Ортанс и бросая на них вопросительные взгляды. Но и тот, и другая упорно молчали. Так он шагал в раздумье еще долго. К крыльцу подъезжали все новые тележки. Жан, которому было поручено стеречь у дверей, сообщал новоприбывшим:

— Можете распрячь лошадь и отвести ее на лужок, он вон там напротив. А потом придется вам подождать своей очереди.

Слышен был перестук лошадиных копыт, какие-то неразборчивые слова, и вновь воцарялась тишина, как бы входившая в комнату вместе с солнечным светом.

Долго еще шагал в раздумье Блондель, наконец жестом, уже вошедшим у него в привычку, прижал ладони к вискам и вскричал:

— Но нет! Это немыслимо! Немыслимо! Как раз об этом я и не подумал. Нельзя допускать, чтобы хоть один ребенок, так жестоко отмеченный войной, присутствовал на этом празднике, где он услышит звуки выстрелов. Вы же не знаете!.. Не можете знать, что такое для этих детей звук выстрела или даже один вид мушкета.

Он повернулся к Ортанс и Бизонтену.

— Вы слышите меня, — сказал он. — Ни один ребенок не пойдет на праздник, прежде чем не кончится стрельба. Я не желаю, я просто боюсь, что хоть один из наших детей окажется на площади, когда там пойдет пальба.

Казалось, он совсем забыл о чете горожан, которые так и остались стоять, сконфуженно переглядываясь. Наконец он подошел к ним и спросил:

— Вы и впрямь возьмете этого ребенка?

Муж снова взглянул на жену; лицо у нее было гладкое, круглое, большие карие глаза и очень черные волосы под полотняной шалью. На сей раз ответила женщина, и голос у нее оказался теплый и твердый:

— Если она пострадала больше всех других детей, если ей требуется самая большая доля любви, то именно ее мы и хотим взять.

Блондель кинул взгляд на Бизонтена и попросил:

— Соблаговолите сходить за Одеттой.

Бизонтен встал и вышел. Проходя мимо Жана, который стоял, прислонясь к притолоке двери, он ласково погладил его по голове. Люди прохаживались взад и вперед по дороге и весело болтали. Многие через изгородь разглядывали детишек, игравших на лужку. Малышка Одетта шла рядом с тем самым мальчиком, которому отрезали ногу выше колена, и теперь он ходил на костылях. Другой мальчик, шедший позади, потерял правую руку, и Мари начала учить его действовать серпом, пользуясь невредимой левой. Стояла настоящая летняя погода, и легкая дымка над озером, казалось, отодвигала вглубь Савойские Альпы и смягчала блеск воды.

Подойдя к Одетте, Бизонтен сказал:

— Пойдем, детка. Там ты нужна на минутку, но тебя скоро отпустят погулять с ребятишками.

Мальчик на костылях улыбнулся Бизонтену:

— А знаешь, подмастерье, уж больно ты хорошие костыли смастерил. И легонькие какие. Если я отсюда уходить буду, я их с собой захвачу.

— Ну, конечно же, захватишь, — подтвердил Бизонтен.

Он повел девочку в дом и то и дело украдкой бросал взгляд на ее лиловато-красное лицо, где местами туго натянутая обожженная кожа, казалось, вот-вот лопнет. Нос почти весь обгорел. Сжать губы она не могла, и на круглые дыры глаз, лишенных век, больно было смотреть. Бизонтен подумал о той супружеской чете, что их ждала в комнате, и решил про себя, что, должно быть, они не успели как следует разглядеть эту девчушку.

Когда они вошли, Блондель уже снова сидел на своем месте. Так как Одетта хотела было устроиться с ним рядом, он удержал ее жестом и спросил:

— Скажи мне, Одетта, тебе хотелось бы жить у этой дамы и этого господина?

Черные дыры медленно повернулись к супружеской чете, и тут Блондель добавил:

— Ты ведь знаешь, мне опять придется уехать. Тебя я с собой взять не могу. И здесь тоже ты не можешь оставаться, потому что сюда привезут новых детей.

Женщина медленно подошла к девочке. Ласково улыбаясь, она бесконечно нежным движением приобняла ее за плечи и обратилась к ней с вопросом:

— Хочешь, чтобы я стала твоей мамой?

Одетта в ответ кивнула, и женщина прошептала:

— Спасибо тебе, детка. Спасибо.

Она прижала девочку к себе, потом, выпрямившись, добавила:

— А теперь поди поцелуй твоего папу, детка.

Девочка не сразу тронулась с места, потом, протянув ручки, сделала три шага по направлению к мужчине, а тот подхватил ее, поднял в воздух и поцеловал. Одетта прижалась изуродованным своим личиком к шее и щеке своего нареченного отца, и он плотно сжал веки, стараясь удержать накипавшие слезы.

52

У Блонделя не хватило духа разлучить этих людей с их приемышем, но все присутствующие и так поняли, что они укроют свое новоявленное счастье у себя в доме, подальше от ярмарочной толчеи, треска и пальбы. Когда они садились в свою тележку, мужчина гордо нес на руках девочку, чье лицо слизнуло пламя пожара. Ни он, ни жена его не улыбались, но их взгляд выражал ту глубокую, особую радость, от которой теплеет душа, где счастье свивает себе уютное гнездышко, разрушить которое способна одна только смерть. Те, что прогуливались по дороге, молча, с уважением, а кое-кто даже, возможно, и с завистью, поглядывали на них. Не в силах сдержать волнения, Бизонтен смотрел, как они уезжали в снопах солнечных лучей, и в глубине души чувствовал облегчение, которого и сам стыдился. Перед отъездом Одетта пошла поцеловать Блонделя, и он сказал ей:

— А Ортанс?

Девочка поцеловала Ортанс, и Блондель снова обратился к ней:

— А Бизонтена?

Бизонтен сделал над собой немалое усилие, чтобы улыбнуться девочке, взять ее на руки и поднести к своему лицу. Прикосновение этой кожи словно бы обдавало его жаром. Прижимая ее к груди, он приказал себе держать ее в своих объятиях еще дольше, чем все остальные провожающие. Он ощущал на себе взгляд Блонделя, словно укол стилета, и, казалось, взгляд его говорил: «Нелегко, верно ведь?» И когда Одетта вышла из дома, прежде чем ее новый отец подхватил ее на руки, Жан бросился к девочке и тоже поцеловал ее. И стыд глубоко прожег сердце Бизонтена.

Для всех прочих будущих родителей Блондель не сделал никакого исключения, и все они согласились прийти за детьми в воскресенье к вечеру или же в понедельник, большинство даже заявили, что плевать им на Праздник попугаев и что в воскресенье они целый день проведут здесь.

Казалось, что люди эти, эти новые родители годы и годы ждали ребенка, которого никогда и не видели. Прежде чем они успевали получше приглядеться к тому малышу, которого им здесь давали, они уже привязывались к нему всем своим существом.

И вот пришло воскресенье, выслав из-за цепи гор прозрачную дымку зари там, где далекая синева смешивалась с бледным золотом небес и вод. Пьер до блеска начистил Бовара скребницей, натер кирпичом сбрую и до того аккуратно прибрал повозку, что она выглядела как новенькая. Так как кое-кто из будущих родителей выразил желание прийти сюда, ребятишек оставили на попечение цирюльника. Один только Жан уже на правах взрослого мужчины занял место в повозке, с которой сняли парусину. Ликованием был наполнен звонкий утренний воздух, но никто не решался ни запеть, ни засмеяться, потому что Блондель сидел, сердито наморщив лоб, и выражение его нахмуренного лица омрачало общую радость.

Когда они выехали на широкий тракт, ведущий из Клармона, и взяли на Бюсси, их то и дело обгоняли повозки, торопившиеся на ярмарку, в которых ехали целые семьи крестьян, они обменивались веселыми шутками, размахивали флажками. А в седоках повозок, что катили им навстречу, они узнавали тех, кто направлялся в Ревероль провести воскресный денек с детьми, которых они заберут вечером, уже как собственное свое сокровище. Отвечая на их поклоны, Блондель перестал хмуриться и твердил:

— Возможно, на вашем дурацком празднике и будут три короля, но нынче вечером настоящими королями станут вот эти люди. Они и их дети.

Чем ближе они подъезжали к Моржу, тем больше на дороге становилось людей, спешащих на праздник, кто в тележке, кто пешком. Иной раз их обгонял всадник или группа всадников, и из-под копыт их коней, пущенных галопом, взлетали тучи пыли. Ветер на ходу развевал разноцветные флажки, солнце блестело на стали клинков и мечей. Порой, заслышав зов трубы, Бовар боязливо прядал ушами.

— Я же вам говорил, что все, кто носят оружие, просто-напросто полоумные, — ворчал Блондель. — Все эти люди готовы столкнуть вас в ров, и женщин и детей, лишь бы первыми добраться до того места, где будут совершать свои подвиги, увы, весьма печальные подвиги.

А Бизонтен, слушая его слова, без конца повторял про себя: «Дай-то бог, чтобы он хоть до вечера продержался и не поднял шума».

Уже почти перед самым городом, на последнем спуске, где дорога змеей бежит между рощами и виноградниками, их поджидало два десятка всадников в парадном одеянии, в касках и кирасах. Когда вооруженные всадники выстроились: половина перед их повозкой, другая — позади нее, — лицо Блонделя болезненно исказилось. Затрубили трубы, извещая о его прибытии, и все встречавшиеся им на пути срывали головные уборы, кланялись, били в ладоши, размахивали флагами. Там, дальше, за коричневыми и красными городскими крышами, сверкало водное зеркало. Паруса, надутые ласковым ветерком, тянулись к пристани. И так как со всех сторон стекались в Морж повозки, пешеходы, всадники, то казалось, нынче утром город похож на сердцевину прекрасного цветка, лепестки которого находятся в непрерывном движении.

Вместо того чтобы проследовать через городские ворота, эскорт свернул на тропинку, идущую по правому берегу реки. Потому что именно здесь, на берегу озера, на огромном лугу, и должны были начаться игры. И уже сейчас луг этот как бы превратился в зеленый пруд, берега расцвели всеми красками радуги. И если само озеро, казалось, вовсе и не замечает расшалившегося ветерка, берега его были словно охвачены радостным безумьем. Безумьем звуков и красок, еще набравшим силу при их появлении на празднике. Эскорт проводил их через луг к трибунам, где уже восседали советники, казавшиеся особенно строгими в своих длинных черных одеяниях.

Старейшина дружески хлопнул Блонделя по плечу и усадил его в первый ряд между собой и мастером Жоттераном. А для остальных реверольцев оставили места на этой же трибуне, только в самом ее конце. Пьер пошел поставить на место повозку, и Бизонтену было видно с его места, как он привязал Бовара к длинной коновязи, где уже были привязаны сотни лошадей. Минуты три старейшина беседовал с Блонделем, потом по его знаку внезапно раздался звук фанфар, так что от неожиданности все даже вздрогнули. И сразу по крытому мосту через реку двинулось шествие. Под бой барабанов и свист флейт шествие вступило на луг, где были установлены мачты, а на их верхушках прикрепили зеленых и красных попугаев. Каждая группа, прежде чем занять полагающееся ей место, проходила перед трибуной, четко отбивая шаг. Здесь были, кроме стрелков, пастухи с огромными деревянными трубами, знаменщики, виноградари с корзинами за спиной, моряки с веслами на плече, молоденькие девушки с охапками веток, перевязанными лентами, музыканты, играющие на всевозможных инструментах, всадники на пышно разубранных конях. Были здесь также и пушкари, здоровенные битюги тащили мощное орудие, ствол его, оправленный медью, нацелили на озеро. Один из ездовых размахивал факелом и по знаку старейшины поджег порох, орудие отскочило назад, бросив в сторону озера тучу черного дыма, но ветер прибил дым к берегу. Задрожала земля, и эхо, подхватив этот нечеловеческий грохот, пробежало по Савойским Альпам, которые отогнали его опять к озеру. Бизонтен приподнялся, желая посмотреть на лицо Блонделя. Ортанс тоже пыталась увидеть выражение его лица, но ей это не удалось, и она спросила:

— Ну что он?

— Даже не шелохнулся.

— По-моему, он ничего не видит и не слышит. Весь ушел в себя. Молю, только бы он продержался до конца, дорого бы я дала, чтобы быть сейчас рядом с ним.

Вскоре начались состязания; первыми выступили лучники, за ними стрелки из аркебузов. При каждом звуке выстрела лицо Блонделя передергивала гримаса боли, но он сидел неподвижно. Со своего места Бизонтен не мог хорошенько разглядеть лекаря из Франш-Конте, но ему почему-то казалось, что взор его блуждает где-то далеко в лазури озера, а быть может, еще дальше, в их несчастном Франш-Конте, где бьют из смертоносного оружия не по чучелам попугаев, а по живым детям. И в ушах Бизонтена прозвучали те самые слова, что бросил им Блондель:

— Какая жалость, что такой добрый и такой великодушный народ до сих пор тешится этими дурацкими игрищами. Для меня это вернейшее свидетельство того, что в каждом человеке живет и самое прекрасное, и самое дурное. Так постараемся же никогда не открывать пути дурному.

Наконец стрелки, получившие заслуженную ими корону, по-военному отдали честь сидящим на почетной трибуне. И потом каждый бросал свою лепту в большую корзину, которую держали две девицы, одетые во все белое. После них вновь продефилировали зрители, от каждой проходящей группы отделялся выборный и ссыпал содержимое шляпы в корзину с деньгами. Когда музыканты, обойдя весь луг, остановились перед трибуной, старейшина поднялся и предложил Блонделю последовать за ним. Они первыми спустились вниз, за ними шли все остальные члены Совета. Бизонтен и его друзья тоже влились в шествие. Так все они и вошли в город, где уже весело трезвонили колокола. Когда они вступили на деревянный мост, Бизонтен крепко сжал руку Мари. И, нагнувшись, шепнул ей на ухо:

— Помнишь тот первый вечер?

Мари подняла на него глаза, и тут же оба дружно повернулись в сторону реки, где на берегу они разбили лагерь, когда у них не было ни еды, ни сена, когда еще они даже не знали, примет ли их городская стража или отгонит к границе.

Остаток нынешнего дня был подобен потокам солнца, разливавшимся по разукрашенному флагами городу. Восточный ветерок, поднявшийся к полудню, играл полотнищами флагов и знамен, уносил на запад гул праздничной толпы. На открытом воздухе под разноцветными навесами было разложено угощение, стояли бутылки с местным вином, и музыка, казалось, сама чуточку захмелела. На пристани, где были расставлены столы со всякой снедью, уже начались танцы.

— Бог ты мой, — шептал своим друзьям Блондель всякий раз, когда их сталкивало течением толпы, — какое же это ненужное расточительство, а ведь совсем близко отсюда люди умирают с голоду! Счастлив тот народ, которого судьба уберегла от войны!

Но ведь он знал, что каждая проданная сосиска, каждый проданный ломоть хлеба, каждая лепешка, каждый стакан вина — все это идет на восстановление Ревероля, и эта мысль в конце концов заставила его все-таки улыбнуться. Жители Моржа изобретали сотни способов добыть для этого побольше денег, начиная с мостовой пошлины у городских ворот и у пристани с прибывавших в город. А поскольку люди сотнями хлынули из Лозанны и из многих других мест, поскольку их сотнями доставляли на лодках из всех городов Савойи, уже сейчас можно было не сомневаться, что выручка обещает быть богатой. Всадники платили за коня, на котором сюда прискакали, моряки приглашали желающих прокатиться по озеру, рыбаки жарили только что выловленную рыбу и продавали ее совсем еще горячей, крестьяне предлагали последние зимние яблоки и сахарный горошек. Чтобы иметь право потанцевать, приходилось покупать за два су особую кокарду, и те же два су брали с желающих поглазеть на жонглеров и ученую лисицу. Бурый медведь протягивал вам лапу за четыре су, а театр марионеток, возведенный на рынке, обошелся бы вам в полфлорина. Блондель растрогался до слез, когда они добрались до небольшого прилавка, за которым стоял старик кузнец Гийом Роша и продавал каминные подставки для дров и совки для углей, все это он мастерил вечерами и сработал с превеликим тщанием. Старик перецеловал всех своих друзей и наказал им:

— А вы быстрее орудуйте в Ревероле, я ведь собираюсь там кузню поставить.

Только сейчас они поняли, как, должно быть, одиноко ему без друзей в Морже.

— Мы о нем, пожалуй, забыли, у нас в Ревероле есть с кем делиться радостью, — заметила Ортанс, — поэтому-то мы обязаны сделать все от нас зависящее, чтобы он как можно скорее снова был с нами.

Разумеется, праздник должен был продолжаться до глубокой ночи, но Блонделю не терпелось поскорее вырваться из шумней толпы гуляющих. В обратный путь они пустились, когда солнце уже садилось. С высоких холмов, окружавших Морж, было видно, как зажгло оно предвечерним пламенем все озеро и как обрушился на него предвечерний туман. Подножия гор уже заволокло дымкой, размывшей их очертания, зато вершины на фоне кроваво-красного заката стали еще суровее и, казалось, вспарывали небесный свод. На минуту Пьер остановил повозку, чтобы дать своим седокам возможность объять всю глубину тишины. После многочасового шума и лихорадочного веселья, после буйства ярких красок безмятежная чистая красота мгновения всецело захватила их. Город лежал внизу, в котловине. Городской гул еще доходил до них, и бесчисленные точечки огоньков, словно радугой, расцвечивали туман, смешанный с дымом, валившим из труб. Но не туда обращались их взоры, они обращались к озеру, принимавшему все оттенки предзакатного неба. Бизонтен почувствовал, как им овладевает странное ощущение какой-то непонятной силы при мысли, что тысячи людей любуются совсем иным зрелищем, нежели они здесь, и что только для них разыгрывается эта феерия света. Блондель прошептал про себя:

— Даруй, господи, всем этим людям возможность восторгаться. И даруй им также желание жить в мире.

Пьер тронул вожжи, и Бовар медленно пошел вперед, как бы не решаясь нарушить очарование.

53

Перед своим отъездом Блондель, снова отправлявшийся в Франш-Конте, собрал друзей и, пользуясь отсутствием Клодии, сказал им:

— Одно меня беспокоит. Кроме таких верных людей, как мастер Жоттеран с супругой, никто здесь ничего не знает о Клодии. А стан ее в последнее время заметно пополнел. Люди станут задавать разные вопросы и вам, и даже ей самой. Что же нам делать? Говорить правду? Нет. Я боюсь глупцов. Одно неосторожное слово может ранить это дитя.

И так как все промолчали, он глубоко вздохнул и просто добавил:

— Над этим следует хорошенько подумать. Прошу вас всех об этом.

И он уехал. Всякий раз после его отъезда все ходили растерянные. Однако Ортанс, казалось, оправилась первой. Уж на что она была ослеплена Блонделем, но сумела быстрее прочих взять себя в руки. Как будто то, что в вечер приезда Блонделя она обратилась к нему с суровой отповедью, ослабило ее путы. По-прежнему Ортанс говорила о лекаре с нескрываемым восхищением, но чувствовалось, что она готова стойко отстаивать свои решения. Она осудила даже его отказ присутствовать на Празднике трех попугаев и добавила:

— В его поведении слишком много покорности обстоятельствам. Спасать детей — это безусловно великое дело, но прогнать из Франш-Конте французов — деяние столь же великое. — И, указав на мальчугана с отрезанной ногой, ковылявшего на своих костыликах вслед за другими детьми, она добавила: — Конечно, прекрасно, что он его подобрал и вылечил, но, будь у мальчугана две ноги, было бы еще лучше.

Бизонтен с беспокойством прислушивался к ее словам. Он догадывался, что ее неустанно грызет желание действовать, и действовать смелее. Настойчивое ее стремление следовать за Блонделем, объясняется ли оно только желанием помогать лекарю из Франш-Конте в его благородной задаче спасения детей?

Бизонтен то и дело возвращался к этой мысли, но ни разу не спросил об этом саму Ортанс, не поделился своей тревогой с друзьями. Ведь здесь он был не только главой стройки, но и заводилой всеобщей радости. Когда он не крыл крышу соседнего дома, все свое свободное время он проводил в детьми. И смех его, подобный клекоту птиц, вызывал ответный хохот.

Прошла неделя, и казалось, Ортанс целиком отдалась работе: то возилась на кухне, то проверяла записи и счета, заботилась о детишках, старалась как-то получше наладить их житье-бытье и еще вела переговоры с будущими родителями. Детей у них осталось всего семеро, и решено было отдать их родителям, когда кончится карантин и они хоть немного оправятся и наберут сил. День ото дня все жарче пригревало солнце, в Ревероле царили мир и покой; но вот как-то вечером Бизонтен возвращался из Моржа, куда ездил за стропилами, а Пьер следовал за ним на второй повозке. Вдруг подмастерье остановил свою упряжку и крикнул:

— Отведи этих людей в дом. Там раненый. Лошадей я распрягу сам.

Какая-то женщина лет тридцати, высокая и худая, помогала идти мужчине, опиравшемуся на грубо сколоченный костыль. Из-под длинного коричневого плаща, накинутого на плечи калеки, виднелась только одна нога, обмотанная грязными рваными тряпками. Широкая шляпа с низко опущенными полями скрывала его лицо.

— Входите, входите, — пригласила вновь прибывших Ортанс… — Садитесь, пожалуйста.

Не сдержавши стона, раненый тяжело опустился на табурет. Прислонился спиной к столу и вытянул ногу. Тряпки, которыми были обмотаны его ноги, заскорузли от грязи и крови. Ортанс кликнула цирюльника, и он сразу же принялся менять повязку. Ортанс, помогавшая ему, бросила Мари:

— Скорее, Мари, теплой воды! Сейчас не время дремать. А ты, Клодия, разогрей похлебку, похлебка у нас еще осталась.

Бизонтен подбросил полвязанки хвороста на раскаленные уголья и повернул крюк для подвески котла, а Клодия повесила над очагом котелок с похлебкой. Огонь уже затрещал.

Раненый снял шляпу, и они увидели его длинное, мертвенно-бледное лицо, впалые щеки заросли черной бородкой. Мрачный взгляд, глаза, провалившиеся в темные орбиты, окруженные тенью.

«Да он и сейчас уже настоящий мертвец», — подумалось Бизонтену.

Мари принесла два деревянных ведра воды и обратилась к раненому:

— Может, вам лучше будет прилечь?

Он отрицательно помотал головой, и в гримасе, исказившей его лицо, открылись желтые зубы. Как раз в эту минуту вошел Пьер в сопровождении человека постарше, тот приблизился к раненому и спросил:

— Ну как, получше тебе?

— Да, отец… Получше.

Худая женщина зачерпнула из ведра кружку воды, но у раненого так тряслись руки, что пришлось ей самой его напоить. Старик был похож на сына, только не такой бледный, да и глаза у него не так ввалились.

— Надо бы ему лечь, сразу легче станет, — заметила Ортанс.

— Нет. Не сейчас. Сначала хорошенько отогреюсь.

— И горячий суп вам тоже на пользу пойдет, — заметила Мари, ворошившая уголья под висящим на крюке котелком.

Сноп искр, взвихрясь, взлетел вверх, и старик, протянув руки к огню, обратился к Пьеру:

— Повезло же мне, что я тебя встретил. Я и не знал даже, что ты здесь.

Пьер объяснил своим друзьям, что отец и сын Брайо — лесорубы из Этрпиньи и доставляли лес стеклодувам. Сам Пьер нередко работал вместе с ними.

— Боже мой, — воскликнула Мари, — но это же совсем близко от лесов Шо, в сторону Ду!.. Я туда с отцом ходила.

— Верно, ходила, — подтвердил Пьер.

— И вы прямо оттуда едете?

Мари даже прижала руки к груди, не спуская с приезжих вопросительного взгляда. Старик жалко улыбнулся:

— Конечно, нет. С Этрпиньи нынче то же самое, что с Лявьейлуа, от него тоже ничего не осталось. Чума нас не пощадила, но с тысяча шестьсот тридцать пятого года стало вроде полегче. А потом, прошлым летом, когда французы опять явились, разрушили мост Оршан и сожгли все окрестные селенья, они и о нас вспомнили. Единственное, что нас спасло, так это лес. Когда мы увидели, что все кругом огнем полыхает, ждать мы не стали.

Тут заговорил раненый:

— А вы давно сюда прибыли?

Пьер рассказал, как они сюда добрались. Женщина присела у камелька рядом с молодым Брайо. Когда Пьер кончил рассказ, она обратилась к мужу:

— Вот видишь, если бы мы поступили так же, как они, у тебя сейчас ноги были бы целы.

Раненый приподнялся, опершись локтями о край стола, гнев, видимо, придал силы его слабому голосу, так что ему удалось крикнуть:

— Замолчи сейчас же! Если все разбегутся, если некому будет драться, никакого Конте больше не будет! Тогда французы совсем над нами верх возьмут. Ты сама отлично знаешь: не будь я ранен, мы до сих пор были бы там.

Он снова привалился к столу. Это последнее усилие, видимо, окончательно его подкосило. Пот струйками стекал по его лбу, перерезанному, как шрамом, следом от шляпы, темные пряди волос тоже совсем взмокли. Все молчали, Мари сняла котелок с крюка и поставила на краешек очага. Потом половником разлила дымящуюся похлебку в три миски.

— Чертовски вкусно пахнет, — заметил старик Брайо.

Гости съели с хлебом весь суп.

Лицо раненого даже чуточку порозовело, он спросил, можно ли ему сейчас прилечь, ему помогли добраться до соседней комнаты и уложили на тюфяк. Жена накрыла его одеялом. А вернувшись в кухню, сказала:

— Он сердится, но ведь его нужно понять. С тех пор как он потерял ногу, совсем другим стал.

— А знаете, — начал старик, — мы-то, мы не уехали бы вслед за этими трусами из Лакюзона, если бы наш дом не разрушили. Раньше-то мы надеялись, что беда, может, нас и минует.

Он замолк и присел на табурет, откуда встал его сын. Лицо его было не просто печальным, но и бесконечно усталым. Он вновь заговорил не сразу и обратился к Пьеру:

— А ты, сынок, помнишь моего брата? Сколько ты леса с его лесосеки вывез.

— Как же, помню, еще бы не помнить!

— Так вот, он поступил так же, как и вы. И мы сейчас к нему пробираемся. Он в Лютри. Чуть подальше Лозанны будет. Нам удалось от него весточку получить. У него все в порядке.

Старик оглянулся сначала на дверь в соседнюю комнату, потом на сноху и тут только заговорил, приглушив и без того тихий голос:

— Если бы мы уехали вместе с братом, сын мой не остался бы калекой, а в Конте было бы все то же самое. Что правда, то правда, мы нескольких французов и шведов убили, но, чем больше их убиваешь, тем больше их становится. Видать, некоторых людей война отравляет точно яд. Ты сейчас сам видишь, каков мой сын — ведь раньше ты его знал, — совсем другой теперь стал… Как бы тебе это получше объяснить, но с тех пор, как война у него ногу отняла, он к ней привязался, знаешь, так бывает, что самые хорошие парни возьмут вдруг и привяжутся к распоследней шлюхе, которая ими помыкает. Подумать только, в каком он сейчас виде, а все-таки мы чуть что не силком его увезли.

Слушая этот рассказ, сноха его втихомолку заливалась слезами.

Лесоруб наконец заметил, что она плачет. Его огромная ручища неловко опустилась на костлявое плечо снохи, окутанное черной шалью.

— Не плачь, — проговорил старик. — Выздоровеет он у нас. И любить тебя будет. Ты возьми в толк — для лесоруба не так важна нога, как рука. Я-то уж насмотрелся на лесорубов, многие вполне одной ногой обходились.

Говорил старик медленно, останавливаясь после каждой фразы. Колченогий Шакал вошел со двора и в изумлении застыл на месте при виде незнакомых людей. Потом тщательно обнюхал гостей и замахал хвостом.

— Он, видать, тоже сражался? — спросил старик.

— Сражался, — подтвердил Бизонтен. — Только против волков.

Лесоруб пожал плечами и проворчал:

— В иные времена думай не думай, все равно не решишь, кто страшнее, люди или волки…

На следующий день на заре семейство Брайо отправилось в Лютри, но после их отъезда в доме поселилась какая-то смутная тревога. Ортанс вообще мало говорила с этими людьми, но Бизонтен смотрел на нее, когда молодой дровосек упрекал своих близких за то, что они, испугавшись захватчика, покинули свой родимый край. Ему почудилось, будто в глазах Ортанс вспыхнул еще незнакомый ему огонек, и он встревожился. Не раз он заставал Ортанс одну, она стояла, прислонившись к стене дома, устремив взгляд на черные вершины гор Юры.

54

Прошли две недели великого солнца. Иной раз к вечеру налетала темная грозовая туча, дышащая огнем, она с размаху обрушивалась на склоны гор, словно водила по ним огромным рубанком, изливала на них потоки воды и давала волю своему гневу. В долине грохотал гром, и похоже было, что одновременно со всех сторон наступают многоголовые чудовища, о которых рассказывают в сказках. Тогда все собирались в большой комнате. Окна озарял яркий свет молний. Ливень с оглушительным шумом врывался в печную трубу, и из очага взвивались вихри дыма. Мари, Леонтина и Клодия, став на колени, жарко молились.

А Бизонтен и Ортанс собирали вокруг себя детей и заводили с ними песни. Пьер по нескольку раз заглядывал на конюшню, чтобы успокоить перепуганных лошадей, чье ржание доносилось и в комнату. Слышен был глухой стук копыт, бивших в заднюю стену конюшни, примыкавшей к дому. Шакал жался к ногам Клодии и время от времени жалобно повизгивал.

Не раз цирюльник водил старших ребятишек собирать грибы, и за ужином они их уписывали за обе щеки. Так как грибы в нынешнем году уродились в изобилии, Мари начала сушить их на зиму.

В свободные часы женщины плели корзинки из желтого ивового лыка или из прутьев орешника.

— Будем продавать их в Морже, — говаривала Мари. — Я сама видела, как ими торгуют на рынке. И дорого за них берут.

Взялась Мари также сушить всякие травы, способные исцелять от болезней, нападающих на божье творение.

— А ты не отыскала ничего подходящего, чтобы у нашего Безножки выросла новая нога? — смеясь, допытывался у нее Бизонтен. — Или, может быть, нашла какое средство излечить нашу Леонтину от вранья?

Как-то вечером, когда мужчины уже вернулись домой, а ребятишки еще гуляли с Ортанс и цирюльником, внимание Бизонтена привлекло решето, полное мелко изрубленных листьев.

— Это что такое? — спросил он.

— Листья ежевики.

— А что ею исцеляют, может, глаза, может, ноги, а может, зад?

Мари улыбнулась и пожала плечами.

— Ничего-то ты не знаешь. Их нужно пить, когда горло болит!

— А ясень, — осведомился Бизонтен, — он тоже тебе годится?

— Ну конечно же, и почки ясеня тоже!

И Мари подробно изложила Бизонтену, что можно извлечь из такого дерева, как ясень: он помогает и против укуса змеи и боли снимает в суставах и в желудке.

— Почки, листья, кора — все в дело идет, — закончила она свой рассказ.

— А со стволом? На что ты ствол ясеня пустишь? — спросил Бизонтен.

— В печку брошу, — засмеялась она.

Бизонтен обхватил ее своими огромными ручищами, приподнял в воздух:

— Дурочка ты несчастная! Но ведь для нашего плотничьего дела лучшего дерева нету! Ты даже того не знаешь, что германцы, какие они там ни есть варвары, зато в дереве разбираются, так вот, они утверждают, что гигантские ясени — это небесные колонны. Именно они-то и держат на себе кровлю небесную.

И он завел хвалу благородному древу ясеню, а Мари в его объятиях все продолжала смеяться. Ему нравилось, когда она вот так весело смеется, но ему не терпелось побеседовать с ней об одном важном деле, только он боялся омрачить ее радость и все не решался заговорить.

Он оглянулся на Пьера, который, прислонясь к дверному косяку, обстругивал планку. Глубоко вздохнув, Бизонтен отвел Мари в сторонку, продолжая держать ее за талию, и спросил:

— Раз ты все травы изучила, должна же ты знать такие, какие употребляют… — он замялся, — какие можно пустить в ход… чтобы женщина родила раньше срока…

Пьер резко повернулся, шагнул к ним, отложил свой инструмент и точильный брусок на стол и сухо спросил:

— Ты это о Клодии говоришь?

— Я же хотел ей услугу оказать, — не спеша объяснил Бизонтен. — В ее годы рожать опасно. И кроме того, без мужа…

Но договорить он не успел. Пьер вообще-то отличался спокойным нравом, а тут вдруг побледнел как мертвец. Схватив Бизонтена за ворот и с силой тряхнув его, он крикнул:

— Ты с ума сошел! Совсем рехнулся! Ведь ты же можешь ее убить! И ее маленького тоже хотел убить? Вы и так помешали мне уехать с Блонделем, но не в вашей власти заставить меня забыть его слова… Они у меня вот здесь!.. Душат меня! Порой как огнем жгут, вы себе и представить не можете!

Он отпустил Бизонтена и несколько раз ударил себя кулаком в грудь, переводя взгляд с Бизонтена на Мари. Бизонтену почудилось даже, что в глазах его горит ненависть. Голос его дрожал от неостывшего гнева.

— Когда Блондель оставил нам эту девчушку, помнишь, Бизонтен, что он нам тогда сказал? «Раз вы спасли ее, вы спасли двух детей, ее и того, кого она носит. И когда тот, кого она носит, откроет глазки и посмотрит на вас, он озарит мир своим светом». Так Блондель и сказал. Я-то помню это слово в слово, будто это было сегодня.

Повернувшись к Мари, Пьер спросил:

— И ты, ты бы сделала это? Убила бы ее младенца?

Мари опустила глаза и отрицательно покачала головой, а Бизонтен произнес:

— Я о ней думал, а не о нас. Подумаешь, страшное дело, еще одного ребеночка вырастить. Но она-то, что она скажет людям, когда они спросят ее, кто отец ее ребенка? Что она ответит своему сынку или дочке, когда в один прекрасный день ребенок ее спросит, кто его отец?

Пьер прерывисто вздохнул раз, другой, потом лицо его залилось краской и он проговорил не своим обычным, а как бы идущим откуда-то издалека голосом:

— Если она захочет… пусть скажет, что это я.

Он весь так и застыл. Потом краска стыда схлынула с его лица, он, казалось, сумел преодолеть этот стыд и вновь поднял на них свои красивые, прозрачно-чистые глаза и решительно вышел из комнаты.

Бизонтен взглянул на Мари.

— Подлость я сказал. Теперь он будет на меня сердиться…

— Нет, не будет. Я-то его, уж поверь, хорошо знаю. Он редко из себя выходит, и, когда на него накатит, сам первый потом жалеет. Только не говори с ним об этом. Сделай вид, будто ты и не заметил, что он так рассердился. И потом, ты же сам знаешь, что с тобой все всегда кончается смехом.

Когда Пьер вернулся вместе с Клодией, которую он держал за руку, все были охвачены смущением. Клодия подняла на них свои черные глаза, в которых зажглась тревога. Пьер не знал, на кого и глядеть. Он стоял неподвижно рядом с Клодией и неловко держал ее за руку. И бросал отчаянные взгляды на Мари, взывая к ее помощи. Но Мари, растерявшаяся не меньше брата, тоже не спускала с него глаз, потом посмотрела на Клодию, посмотрела на Бизонтена, которого от всей этой молчаливой сцены разбирал смех.

В комнату вбежал Жан и с порога крикнул:

— Зачем вы позвали Клодию? Она же нам нужна. Мы там реку роем, а у фонтана будет озеро.

— Оставь-ка нас на минуточку, — сказал Бизонтен, — потом мы все пойдем вам поможем.

Жан выскочил из комнаты все с тем же криком и объяснил детям, что сюда к ним сейчас придет Бизонтен. Они переждали, пока радостные возгласы ребятишек смолкнут. Взрослым стало полегче на душе. Пьер снова обвел глазами своих собеседников, но, так как они молчали, набравшись духу, решился наконец обратиться к сестре:

— Объясни хоть ты ей, Мари.

Мари растерялась. Она в свою очередь вскинула на Бизонтена умоляющий взгляд, и тот пришел ей на помощь:

— Тут и объяснять нечего. Нужно только спросить Клодию, согласна ли она или нет. Пьер совершенно прав. Лучше всего было бы тебе с ней поговорить.

Мари не сразу решилась, снова обвела всех взглядом, наконец с трудом выдавила из себя:

— Клодия, ты ведь знаешь, что у тебя будет ребеночек. Знаешь ведь, да? Ты его носишь под сердцем. Ты ведь его уже чувствуешь, ты мне сама об этом говорила, правда ведь?

Клодия несколько раз утвердительно кивнула.

— А теперь скажи мне, — продолжала Мари, — ты хотела бы, чтобы Пьер стал папой этого ребеночка?.. Хочешь, чтобы он стал твоим мужем? Понимаешь, что ты будешь с ним как мы с Бизонтеном?

Клодия подняла на Пьера хмурый взгляд, но глаза ее тут же осветила радость. Она ответила улыбкой на улыбку Пьера, потом, все так же улыбаясь, обратилась к Мари:

— Да, да! Очень хотела бы.

— Значит, ты довольна? — спросила Мари.

— О да! — ответила Клодия.

И вдруг, отняв свою руку, которую держал Пьер, она бросилась к Мари и поцеловала ее.

— Милочка ты моя, — умилилась Мари, — но сначала нужно Пьера поцеловать.

Поцеловав Пьера, Клодия заявила:

— И Бизонтена тоже.

Все произошло так просто, как будто женитьба Пьера на этой девчушке была самым обыкновенным делом.

А Бизонтен хлопнул Пьера по плечу и сказал:

— Я дурень. Впрочем, тебе это давно известно.

Все засмеялись, и Мари обратилась к Клодии:

— Видишь, теперь ты будешь моей настоящей сестренкой.

Как раз в эту минуту снова ворвался Жан звать их на помощь.

— А чего это вы все хохочете? — спросил он.

Они переглянулись, не сдержав смеха, потом Бизонтен объяснил мальчугану:

— Мы потому радуемся, что Пьер и Клодия сообщили нам, что собираются пожениться.

Серьезным тоном, словно настоящий мужчина, мальчуган пожал плечами и выпалил:

— Подумаешь тоже, я давным-давно об этом знаю, нечего было и сообщать.

И они всей гурьбой отправились к ребятишкам. Цирюльник принял эту новость внешне вполне спокойно, но Бизонтен, уже успевший привыкнуть к его нраву, увидев, как дрогнул подбородок старика, догадался, что тот ужасно рад. Ортанс расцеловала Клодию, потом, расцеловав Пьера, произнесла своим обычным серьезным тоном:

— Когда Блондель об этом узнает, он заплачет от радости.

Жизнь продолжалась среди жары и духоты наступающего лета, над озером все дни висела дымка, гонимая легким бризом.

Всякий раз, когда Мари попадался какой-нибудь особенно красивый и сочный плод, она ласково проводила им по животу Клодии, приговаривая:

— У тебя будет красивый младенец. Такой же красивый и такой же крепкий, как этот плод.

Пьер, казалось, совсем расцвел от счастья и не мучился больше никакими посторонними мыслями. Он тоже смотрел, как округляется стан Клодии, и в глазах его зажигалась улыбка радостной надежды. Как-то раз Мари спросила брата:

— А тебя ничуть не тревожит, что ты даже не знаешь и не хочешь знать, от кого этот ребенок, раз ты уже считаешь его своим.

Пьер нахмурился:

— Значит, ты не помнишь, что говорил нам Блондель? «Каждое живое существо, посланное на нашу землю, принадлежит тем, кто сумеет сделать все, чтобы спасти его от опасности». Вспомни-ка, что он еще сказал: «Опасность, она равна стыду, так же как и смерть». Я-то, я ничего не забыл из его слов. Я все хорошо понял. Этот младенец мой. Понимаешь? Только мой и Клодии, и никого другого. Никогда никого другого и не было, кто бы зачал этого ребенка! — Голос его зазвучал громче, зазвучал гневом. — Ты ведь была согласна с Бизонтеном и тоже помешала мне уехать спасать других детей? А теперь вот он, тот, что появится на свет… Невинное существо, как и все дети…

Он искал слов, похожих на те слова, какими бы говорил Блондель в подобных обстоятельствах. Но слов этих не находил и чувствовал себя поэтому каким-то скованным и несчастным. Бизонтен рад бы был ему помочь, но и ему тоже не приходили на язык нужные слова. Пьер совсем запутался и под конец бросил:

— Этот младенец, он-то по крайней мере будет хоть одним, кого я спас!

Бизонтен призадумался. Он понимал, что может вторично оскорбить Пьера, и однако против воли у него вырвался вопрос:

— Ты только ради одного этого хочешь жениться на Клодии?

— Нет. Не только ради одного этого, но также и ради этого.

Эту фразу Пьер произнес, четко и раздельно выговаривая каждое слово, лицо его то ли исказилось гримасой, то ли губы его тронула улыбка. И улыбка победила. Мари подошла к брату, положила обе руки ему на плечи и спросила:

— Скажи, своего маленького ты будешь давать мне хоть немножечко подержать?.. Совсем-совсем немножечко, как я давала тебе своих детишек, правда ведь?

И оба рассмеялись.

Пьер относился к Клодии с какой-то особой нежностью, но нежность эта напоминала скорее отношение старшего брата, которого смущает ее почти неестественная хрупкость. Он частенько садился с Клодией рядом, клал ладонь ей на плечо и говорил с ней так, как говорил Блондель. Даже голосом, мягким и тихим, он старался подражать лекарю из Франш-Конте. А так как Леонтина в такие минуты начинала дуться, явно ревнуя своего дядю, он обнимал их обеих и потихоньку покачивал, словно баюкая.

И, видя их вместе, Ортанс шептала:

— Господи, сделай так, чтобы Блондель мог хоть раз увидеть это счастье, творение рук своих.

55

Дни проходили по-прежнему в душноватой тишине лета. Зной, казалось, всей своей тяжестью упал на озеро и горы. На склонах, обращенных к югу, проступили, как раны, широкие рыжеватые полосы, и стада, что паслись на лугах, все чаще искали себе приюта в тени лесных опушек. А когда солнце припекало особенно яро, лошади — их пускали на лужайку, окруженную живой изгородью, — сами уходили в конюшню. Мари начинала стряпню чуть ли не на заре. Покончив с готовкой, она переставала топить печку, чтобы детишек можно было перевести в большую комнату.

Как-то в начале июля мастер Жоттеран привез с собой молодую крестьянскую чету, которая решила усыновить ребенка, поселиться в одном из заброшенных домов и обрабатывать реверольские земли.

— Это уже не только воскрешение детей, но также и воскрешение самой земли, — заметила Ортанс.

Примеру первой четы последовала еще одна, и, так как не было никаких оснований опасаться заразы, магистрат дал на то свое согласие. И в тот самый день, когда прибыли новоселы, Бизонтену и его многочисленному семейству судьба преподнесла еще один и впрямь чудесный сюрприз. Во двор въехали не две, как ожидали, а три повозки. И конечно, первым разглядел седока Жан и закричал во весь голос:

— Это кузнец! Это он, он! Он первым едет. Я его лошадь узнал. И огромную шляпу, она вся в дырках!

— Раз селенье теперь новой жизнью зажило, — заявил старик, — то без кузнеца здесь не обойтись. Мне это сам мастер Жоттеран сказал.

И, гордо потрясая какой-то бумагой, хотя читать и не умел, он добавил:

— Вот мне даже решение магистрата выдали.

И с этого дня то и дело раздавались удары молота по наковальне. И конечно, старик Фонтолье с утра до вечера торчал в кузнице и любовался работой дядюшки Роша. Он даже дал ему первый заказ — попросил починить соху, которой вовсе и не собирался пользоваться.

Раз в неделю кто-нибудь из мужчин отправлялся в город. То Бизонтен, то Пьер, а то кузнец. Нередко они захватывали с собой Ортанс или Мари. Когда Бизонтен с Мари ездили в Морж одни, они непременно ходили на пристань ради одного только удовольствия полюбоваться озером и поболтать с рыбаками или моряками. Их обоих восторгала эта кипучая жизнь. Ибо торговля здесь шла вовсю: прибывали барки с надутыми ветром белыми или рыжеватыми парусами, палубы были завалены камнем, деревом, мешками с зерном — словом, всем тем, что составляло жизнь всякого края.

А в тавернах, расположенных поблизости от причала, можно было порой встретить людей, прибывших из Франш-Конте, и услышать от них новости. В основном были это наемники, швейцарские, даже из кантона Во, сражавшиеся на стороне французов. Война была ремеслом этих людей, и к врагу как таковому ненависти они не питали. Их дело было убивать тех, кого приказал убивать им тот, кто платил за эту работу. И коль скоро им переставали платить за это деньги, они переставали убивать и расходились по домам. Они в один голос уверяли, что война ведется спустя рукава, потому что на войну не хватает денег. Для Франш-Конте это не имеет значения, потому что люди там без денег сражаются, зато для французов — дело другое. Швейцарцам, немцам и шведам приходится платить, а денег взять негде. Вот они, к примеру, вернулись домой, потому что им перестали выплачивать обещанные деньги. Сказали им: живите, мол, и кормитесь за счет Бургундии, но эта проклятая страна совсем опустела, разграблена дочиста, с лица земли стерта, на три четверти сожжена. Поди-ка прокормись в пустыне!

Вечерами тот из реверольцев, кому удалось встретиться с наемниками, передавал оставшимся дома друзьям их рассказы, и все от души дивились, как это могут существовать на свете такие люди. Сжимались кулаки, лица каменели, в глазах загорался злобный огонь.

— Только подумать, — твердил кузнец, — что мы пускаемся в разговоры с такими людьми, ведь они наших убивают и наши дома жгут! Не слушать их нужно, а душить!

— Хорошо еще, что мы от них хоть какие-то новости узнаем, — замечал Пьер.

Один лишь цирюльник молчал, ибо молчание было для него дело привычное. Но однажды вечером он произнес упавшим голосом:

— У нас там больше ничего не осталось. Нет больше нашего Конте.

Морщинистое лицо его, усеянное пучками седых волос, блестевших в отблесках пламени очага наподобие россыпи изморози, исказилось, и Бизонтен решил, что старик сейчас заплачет, но нет, он взял себя в руки, и лицо его стало, как прежде, невозмутимым. Начиная говорить, он всем корпусом подавался вперед, а потом снова оседал, сжимался, съеживался, погружался в свое вечное молчание, словно бы его уже обволакивала уходящая жизнь, пожирая его. Он не добавил ни слова, только вздохнул, потом медленно поднялся и пошел в спальню.

Еще долго после его ухода стояла тишина. Вечер выдался спокойный, но до сих пор держалась влажность после дневного дождя, приглушавшая все звуки. Только время от времени доносились глухие раскаты, точно исходившие из недр земли. Да порой била копытом в стойле лошадь, и звук этот не мог пересилить сумеречной тишины.

На следующий день старик цирюльник поднялся рано поутру, как обычно. Съел миску похлебки и пошел к ребятишкам: многие из них все еще нуждались в его уходе. Бизонтен отправился на соседнюю ферму, где он починял дом. Едва только он дошел до места, как за ним прибежал, запыхавшись, один из подопечных ребятишек.

— Идите скорее. Цирюльник упал.

Они бегом бросились домой, в спальне над ложем цирюльника стояли Мари, Ортанс и Клодия — это они дотащили его сюда. Приплелся также дядюшка Роша, за которым отрядили Жана, с лица кузнеца струился пот, дышал он хрипло, как кузнечные мехи. И это на него и на Ортанс поднял умирающий глаза и прошептал:

— Пришел мой черед…

Голос его прервался. Лежал он на спине, вытянувшись во весь рост, лицо было спокойное, веки опущены. Ходила лишь только впалая грудь, свидетельствуя о том, что человек еще жив. Дыхание становилось все чаще и чаще, и из беззубого рта вырывался какой-то странный слабый свист. С минуту Бизонтен смотрел на него, потом спохватился, заметив, что дети все еще стоят вокруг, вывел их из комнаты и велел Клодии остаться с ними. Когда он вернулся в спальню, Ортанс, опустившись на колени у постели старика, ласково шептала ему на ухо:

— Вы еще поправитесь, дядюшка Симон. Вы же у нас еще крепкий.

Старик отрицательно покачал головой. Чувствовалось, что он напрягает последние силы, чтобы что-то сказать. Ортанс замолчала. Цирюльник глубоко вздохнул и с огромным усилием проглотил слюну. Ортанс взяла его за руку. С минуту он все еще пытался что-то сказать, стараясь поглубже вздохнуть. Лицо его исказилось. Наконец он открыл глаза, и ему удалось произнести несколько слов, с трудом пробившихся сквозь удушливую мокроту:

— Нету у нас больше родины… Нету у нас…

Голова его перекатилась несколько раз по подушке слева направо, будто он хотел сказать «нет» тому, что видел за опущенными веками, затем он затих. Изо рта вырвался последний вздох, и наступила тишина.

С минуту никто не двигался, потом Ортанс сложила ему руки на груди и поднялась с колен. Она перекрестилась, остальные последовали ее примеру, шепча про себя молитвы.

56

Цирюльника похоронили на маленьком кладбище близ церкви. Бизонтен смастерил красивый дубовый крест, а кузнец прибил к нему образок, который выковал сам, и при свете солнца он отливал синевой.

— Подумать только, не похоронили его рядом с бедняжкой Бенуат, — сокрушался кузнец. — Да и Бенуат не легла в землю рядом со своим супругом. А я, где-то зароют мои кости? Несчастные мы все! Вот уж правда, война эта по пятам за нами следует до самой смерти.

Но жизнь так и кипела в их доме, кипела теперь и во всем селении, так что негде было угнездиться здесь печали. Были дети, была Леонтина, крошка Жюли и Жан, эти жили здесь постоянно, и были еще новенькие ребятишки, те оставались в Ревероле всего на несколько недель, пока не набирались сил и пока не находили им новых отцов и матерей. Ибо время от времени являлся Барбера, и всякий раз с новыми живыми свидетельствами людской жестокости.

И была также еще жизнь, что росла в лоне Клодии, и, когда ночью Мари случалось с грустью вспоминать свой родной край, это о будущей нарождавшейся жизни толковал ей Бизонтен, пытаясь пролить бальзам на ее истосковавшуюся душу.

— Не думай ты о том, что покинула там, ведь там теперь только пепел да развалины. Знаю, знаю, там остались также и могилы, но рано или поздно мы туда вернемся и поклонимся нашим усопшим. Но жизнь, Мари, жизнь она стоит того, чтобы была она повсюду с нами, куда бы ни завела человека воля великого подмастерья, управляющего всеми нами. И если он соорудил вселенную такой, какой ты ее видишь, с ее реками, с ее горами, так это потому, что желал отделить одну страну от другой, желал, чтобы те, которым удалось спастись от безумья, могли бы устроить свою жизнь там, где царит спокойствие. Видишь ли, земля — она как это озеро. Когда земля начинает гневаться, только лишь вблизи пристани вода не приходит в волнение. Гора, помнишь, как мы ее одолевали, чтобы добраться сюда, она, гора, вроде плотины, ведь я тебя водил смотреть на нее в первый вечер, когда мы добрались до Моржа. А ты, ты будто лодка за этой плотиной. Ведь воды ты боишься, ну так спокойненько оставайся здесь и жди, пока не уляжется буря. Подумай о Клодии, ведь не хочешь же ты, чтобы она произвела на свет младенца в самый разгар грозы. Посмотри, как счастлив твой брат.

И это была сущая правда. Счастьем так и светилось лицо Пьера, когда он любовался Клодией. Смотрел на нее как на драгоценный хрупкий сосуд. Вечерами он сажал ее себе на колени и сидел так до тех пор, пока все не расходились по своим комнатам. А когда наставало время ложиться спать, он нежно целовал ее, и каждый из них занимал свое ложе. Как-то, видя такое поведение молодоженов, Мари поделилась своим удивлением с Бизонтеном, он ответил ей:

— Я-то считаю, что это просто прекрасно. Даже и не думал, что может быть так хорошо. Такая чистая любовь способна искупить всю мерзость, царящую в мире. Пьер совершенно прав. В тот самый день, когда Клодия действительно станет его женой, материнство уже очистит ее от всего, что случилось с ней худого. И когда Пьер станет по-настоящему ее мужем, она принесет ему прекрасный плод их любви.

— Ну пускай и первый будет таким же.

— Будет, будет, Мари. Волею небес будет…

Дезертиры продолжали приносить все новые вести из Франш-Конте, но нерадостные это были вести, да и Барбера при каждом своем появлении в Морже подтверждал их слова. При такой адовой жаре вполне можно ожидать новой вспышки мора. Французы поджигали нивы, и порой огонь добирался до лесов, жадно набрасывался на луга, выжигая огромные проплешины.

За весь сентябрь Барбера не приехал в Ревероль ни разу, и, таким образом, к концу месяца все детишки уже были усыновлены и покинули дом Бизонтена. С тех пор как беглецы из Франш-Конте осели в селении Ревероль, они впервые очутились одни, и беспредельная тишина этого огромного края, где уже начинал бесчинствовать октябрьский ветер, наводила на них тоску. Ортанс все чаще заговаривала о Блонделе. Как-то она даже сказала:

— Знай я, где его найти, я бы отправилась к нему. Ведь здесь я уже никому не нужна.

Однако она строго выполняла все свои обязанности, навещала усыновленных детишек, желая убедиться, что они счастливы и благополучны. Возвратясь домой, рассказывала о том, что видела во время своих обходов. Говорила, что новоявленные родители и дети живут в любви и что в тех семьях, где усыновили попавших сюда издалека малышей, установилась дружба между новоприбывшими и их назваными братьями и сестрами.

— Когда Блондель вернется, — добавляла она, — я непременно хочу, чтобы он полюбовался счастьем, которое создал собственными руками.

Часто в Ревероль заезжали за новостями жители Моржа. Большей частью заглядывали те, кто был внесен в список желающих усыновить ребенка, и уже сейчас, заранее, они начинали любить того, кто достанется им, даже не зная, когда его привезут, да и привезут ли вообще. Они приносили всякие вещи, съестные припасы, давали деньги или работали целый день на стройках Ревероля, а главное, им хотелось узнать, скоро ли привезут новых ребятишек.

И всякий раз, когда они уезжали, Ортанс начинала кручиниться. Чувствовалось, что ее терзает желание уехать отсюда, и желание это крепло в ней с каждым днем.

Но хотя не приходили от Блонделя вести, хотя опустел дом, жизнь селения Ревероль налаживалась. Третья супружеская пара получила разрешение поселиться еще на одной ферме, и Бизонтену с его артелью работы хватало по горло. Пьер тоже приохотился к плотницкому делу, а Жан стал уже незаменимым подручным. Вот потому-то так радовался Бизонтен. Теперь он был уверен, что его знания и умение перейдут к этому мальчугану, ловкому, прилежному и отважному. И порой ему казалось, что уже давным-давно он живет здесь, в Ревероле, все с той же семьей, все с теми же соседями, среди этих чудесных картин природы — озера и гор, то и дело меняющихся на глазах. Если Мари все еще заговаривала о Франш-Конте, если даже Пьер, хоть он и молчал, как можно было догадаться, думал о нем, то Бизонтен был доволен уже тем, что ему удалось приучить Леонтину и Жана любить это озеро, да и Клодия часто заявляла:

— Мой малыш будет здешний. И глазки у него будут, как озеро, синие.

Как-то в воскресенье мастер Жоттеран с супругой прикатили в Ревероль провести у своих друзей свободный денек. Оба эти старика из Моржа гордились своим малюткой Жозефом, который уже начинал ходить и даже лепетать. Первым делом мальчуган доковылял до поленницы, и Бизонтен вскричал:

— Смотрите-ка, он уже обожает дерево!

И так как в эту самую минуту Жозеф споткнулся и громко завопил, Пьер добавил:

— Он уже и говорит-то на местном наречии!

Мастер Жоттеран как-то загадочно улыбнулся. И Бизонтен подумал про себя: «Я-то своего Жоттерана знаю, как, скажем, дом, который я сам собственноручно построил. Достаточно в его глаза посмотреть — наверняка он поднесет нам сейчас какой-нибудь сюрприз».

Они отправились посмотреть на стройку и поздороваться с двумя новыми семьями поселенцев, обосновавшимися в Ревероле, а также навестили старика Фонтолье, потом вернулись домой и уселись под липой, чья листва уже начинала желтеть.

— Рано нынче осень придет, — начал мастер Жоттеран, — и готов биться об заклад, что зима выдастся суровая.

Бизонтен, не удержавшись, расхохотался.

— А я, — произнес он, — тоже бьюсь об заклад, только на крупную сумму, что вы не за тем сюда явились, чтобы о погоде разговаривать.

Мастер Жоттеран сделал вид, будто рассердился всерьез, и бросил:

— Конечно, разбойник ты этакий, ты обо всем раньше других догадываешься. Всегда хитрее всех хочешь быть.

Бизонтен еще громче расхохотался.

— Да ничуть, — возразил он. — Просто вы хотите сообщить нам что-нибудь важное.

Когда смех утих, мастер Жоттеран предложил им просить магистрат, чтобы на ближайшем же заседании их приняли в число коренных жителей Моржа.

Наступило долгое молчание, все переглядывались. Потом не слишком уверенным голосом кузнец спросил:

— Я так вас понимаю, значит, мы уже будем не из Конте.

— Вовсе нет, — воскликнул Жоттеран. — В тот самый день, когда вам придет желание уехать, никто вас здесь задерживать не станет. Наша страна — не тюрьма. Это просто значит, что вы будете пользоваться всеми теми правами, какими пользуются жители Во. Например, правом поселиться в Морже и работать там на себя.

Заметив, что кузнец открыл было рот для ответа, мастер Жоттеран поспешил добавить для всех слушавших:

— Если, по несчастью, вы никогда не сможете вернуться в ваш родной край, это будет немалым преимуществом для ваших детей, раз они станут гражданами Во.

— А я, — заявил кузнец, — я отлично чувствую себя в шкуре жителя Конте. Очень бы мне хотелось, чтобы тело мое упокоилось в вашей земле, но пусть меня положат туда не в шкуре жителя Во.

— Но послушайте… — начал было Жоттеран.

Гийом Роша не дал ему договорить. Указав на своих друзей, сидевших поодаль, он сказал:

— Они, они-то все молодые. Пусть они соглашаются, я смогу их понять… Так само собой получается… Но в мои годы не желаю я больше никому надоедать. Вам, мастер Жоттеран, я благодарен от всей души за вашу доброту. У вас, как говорится, большое сердце. И прямо я вам скажу: если я терплю, что живу здесь изгнанником, то только потому, что вы мне работу дали.

Голос старика дрогнул, в глазах блеснула слеза. Стараясь справиться с волнением, он стал горячо уговаривать своих друзей послушаться совета плотника из Моржа, которого сам кузнец считал первым мудрецом.

В разговор вмешалась Ортанс.

— Как по-вашему, найдется в городе достаточное количество жителей, готовых помочь нам продолжить дело Блонделя?

— Разумеется, ведь вам будет дано полное право обращаться к властям, как любому жителю Моржа. Вы уже отныне не иноземцы, ведь только иноземцы могут с нашего разрешения привозить сюда детей из чужих краев. Вы станете здешними жителями и сможете оказывать приют любым детям.

Ортанс повернулась к Бизонтену:

— В таком случае я готова согласиться на предложение мастера Жоттерана. Думаю, что и Блондель тоже на это пойдет.

Бизонтен раздумчиво качал головой. Он уточнил еще кое-какие подробности, а потом проговорил серьезным тоном:

— Я тоже считаю, что мы должны согласиться.

Слова его были встречены общим одобрением. И с души Бизонтена будто спала какая-то тяжесть. Он бросил уже весело:

— Черт побери! Один только мастер Жоттеран мог сыграть с нами такую шутку! Я-то в жизни не собирался ни к чему прилепляться, а вот, глядишь, сразу стал и из Франш-Конте, и из Во!

— А скажи ты мне, — прервал его Жоттеран, не дав ему времени залиться по обыкновению смехом, — разве это я первую петельку тебе на лапу накинул, разве я тебя держу на привязи?

Ответом был дружный смех. Бизонтен поцеловал Мари, потом все поднялись с места и на прощание расцеловались со стариком. А Пьер сказал Клодии:

— Видишь, ты была права, наш малютка родится коренным гражданином кантона Во.

57

Мужчины торопились поскорее настелить крышу соседней фермы, поспеть до дождей, а женщины собирали на обработанных возле дома участках все, что дала им за их долгий труд здешняя земля: тыкву, горошек, морковь, репу. Уже пахло осенью, ее нес с собой неуемный западный ветер, предвестник затяжных дождей. Целых четыре дня неповоротливые тучи перекатывались через Савойские Альпы и горы Юры, цепляясь за их вершины, раздиравшие их в клочья. Озеро еще не затянуло туманом, но порой среди этой тягостной серости прорывался словно бы осколок металла, и от блеска его резало глаза. Ветер срывал с деревьев целые охапки рыжей листвы и уносил ее в гневе куда-то ввысь, чтобы бросить затем на землю и на воду.

— Да поторопитесь вы, — то и дело покрикивал Бизонтен, — не желаю я, чтобы весь этот дом промок к чертовой матери!

Каменщик и кузнец помогали ему, они подавали черепицу прижимаясь спиной к ступенькам приставной лестницы, напрягая мускулы живота и предплечий, изнуренные этими равномерными движениями.

— Давай в ритме! Держите ритм! — кричал им Бизонтен.

— Ты так нас совсем уморишь, — задышливо ворчал кузнец.

Целых три дня работа шла споро и быстро от первых проблесков зари до полной темноты, и последняя черепица была уложена на место ровно за час до того, как хлынул дождь Утро выдалось мрачное, в такие утра кажется, что никогда уже дневной свет не сумеет прорвать громаду туч. А тучи нависали еще ниже, чем обычно, и волочили свои траурные лохмотья даже по воде, и озеро минутами злобно ощетинивалось им навстречу. И вдруг сразу наступил мрак, словно бы уже пришла ночь. Льющаяся с небес вода с шумом без разбора молотила по дорогам, по земле, шуршала в колючих изгородях. И Бизонтен радовался, что и на сей раз он оказался быстрее и проворнее ветра.

— Видишь, — крикнул он Жану, — вот что оно значит — плотничать. Плотничать — значит тучу опережать. Всегда и повсюду обгонять ветер.

Они так и не вышли из амбара, куда снесли свой инструмент. Стояли и смотрели на сплошную серую завесу, а она наподобие настоящей ткани хлопала, морщилась, закручивалась, всегда готовая уступить шквалу. До дома им было всего шагов с сотню, дома их ждала горячая похлебка, да они никак не решались выйти под такой ливень.

— Послушай-ка, — обратился Бизонтен к Жану, — сходи-ка и принеси нам похлебки, ты ведь у нас самый маленький, между каплями легко сухой проскочишь.

— Ни за что не пойду, — отозвался Жан, — а то ты наверняка скажешь, что я в похлебку воды подлил, с тебя станется.

Все четверо расхохотались. Бизонтен, который всю свою жизнь сожалел, что люди такие грустные, был рад, что этот мальчуган скор на острое словцо.

На радостях, что стройка была закончена, за еду они принялись с отменным аппетитом. После обеда Пьер запряг Бовара и, захватив с собой Жана и Леонтину, отправился в Бюсси к виноградарю, посулившему им бочонок вина. Кузнец зашагал в свою кузню, пригнувшись под льющимися с неба потоками дождя, гонимыми ветром. Бизонтен с порога смотрел, как постепенно исчезает фигура старика в этой серой пелене, потом решил заглянуть в конюшню, где надо было отгородить угол для коз. Но не успел он сделать и пяти шагов, как Шакал с лаем бросился к дверям. Бизонтен оглянулся, кликнул пса, но тот, хромая, уже запрыгал на трех своих лапах по лужам, однако лаять перестал. И завилял хвостом, как бы давая знать — друг пришел.

Барбера, с непокрытой головой, в широко распахнутом на груди кожаном полукафтане, вел под уздцы своего мула, нагруженного, видимо, сверх меры. Похоже было, что оба только что вылезли из озера, до того они вымокли. Бизонтен бросился открывать двери сарая и крикнул:

— Ортанс, Мари, идите скорее! Барбера здесь!

Едва он ввел в дом контрабандиста и поставил в конюшню его мула, как во дворе послышался топот башмаков, шлепанье по лужам. Прибежали на его зов обе женщины. Бизонтен понял, каким огромным усилием воли Ортанс сдержала рвущийся с губ крик: «А Блондель?» Однако первым заговорил Барбера:

— Чувствовал я, что дождь собирается. Я надеялся до вас раньше добраться. Всю ночь в темноте шагал. Краюхи хлеба и той не было.

— Сейчас поешь, — сказал Бизонтен.

— Это потом, надо сначала детишек выгрузить. Их у меня нынче пяток. И, черт побери, не слишком-то жирненькие.

На мула были навьючены две огромные корзины, и их откидные крышки были обиты изнутри парусиной. Но и это не слишком помогало, дождь проник внутрь, и ребятишки насквозь промокли в своих лохмотьях. Как только их взяли на руки, все разом захныкали, а одного младенца Ортанс поднесла к дверям, поближе к дневному, хотя и серенькому свету.

— Скончался, — проговорила она.

Барбера подошел к ней.

— Это девочка, — пояснил он. — Кашляла — видно, все нутро себе надорвала.

Ортанс положила маленькое тельце на соломенный тюфяк, и все осенили себя крестным знамением.

Контрабандисту, казалось, не по себе. По его мясистому лицу струилась вода. Пряди волос прилипли ко лбу и щекам, густо заросшим бородой. Он качнул головой и, печально оглянувшись, проговорил:

— Это уже третий. Двоих я похоронил по пути. Сколько раз я к вам сюда ни езжу, обязательно приходится могилки копать.

Женщины ввели контрабандиста в большую комнату, а Бизонтен тем временем распряг мула, обтер его пучком соломы, поставил в стойло и кинул ему две охапки сена. Мул Барберы, обычно чересчур резвый и упрямый, так что Бизонтен даже чуточку побаивался его, от усталости не сразу принялся за еду.

Вернувшись в дом, Бизонтен подошел к столу, где женщины перепеленывали младенцев.

— Эти хоть и худенькие, — заметила Мари, — но ничего, довольно крепкие.

Она успела повесить на треногу котелок, и вода для похлебки уже закипала. Бизонтен подкинул в огонь дров. Усевшись на чурбак, Барбера протянул к огню босые ноги, кожа на них была фиолетового оттенка и неестественно блестела.

— Я-то привык к холодам, — проворчал он, — да обувка моя совсем расползлась, чуть что не босиком шел по этакой слякоти.

Бизонтен искоса поглядывал на Ортанс. Казалось, она делает все, что положено ей делать, и движения ее точные и одновременно ласковые, как и обычно, но каждую минуту она обращала взгляд на затылок сидящего к ней спиной контрабандиста. Когда ребятишек обтерли, обсушили, они умолкли. Правда, один из младенцев все еще пищал, но Мари взяла его на руки и, прохаживаясь по комнате взад и вперед, убаюкивала, что-то тихонько ему напевая. Наконец Ортанс подошла к очагу и спросила:

— А Блондель? Где же он?

Контрабандист хотел было ответить, но из спальни вышла Клодия, она, очевидно, только что проснулась. Свой округлившийся живот она поддерживала обеими руками, как бы опасаясь за его целость.

— А когда сроки? — спросил Барбера.

— Скоро, — ответил Бизонтен, — в конце нынешнего месяца.

Контрабандист покачал головой, но Бизонтену почудилось, будто он даже и не дослушал ответа. И в столь явном отсутствии внимания со стороны этого человека, живущего лишь настоящей минутой, было что-то тревожное.

Клодия присела у очага на табурет, здесь она просиживала почти целые дни с тех пор, как Мари посоветовала ей поменьше ходить.

Снова воцарилось молчание, потом Ортанс, не сдержав волнения, повторила свой вопрос:

— Где же Блондель?

Широкие плечи контрабандиста поднялись, словно бы он желал сбросить наземь непомерную тяжесть. Огромными ладонями он начал растирать свои волосатые ноги, чтобы разогнать кровь. Тянулось молчание, бесконечно долгое молчание, видно было, что Барбера ищет и не находит нужных слов. Потом, сплюнув в огонь, он выпалил одним духом:

— Около Муарана это было. Дела шли не очень хорошо… Попросту говоря, совсем даже плохо. Снова пошла зараза, никто не знал, чума это или нет, но на всякий случай заболевших отправляли в пещеру Жаржиляр… В окрестных селениях прятались люди из Лакюзона и Лаплака, которые бежали из родных мест в долины. Война — она над всем верх берет. Так вот, надо было ребятишек спасать. И Блондель часто туда к ним отправлялся… Младенцев-то в Муаране оставляли. Всегда он находил людей, чтобы те за малышами присматривали.

Он замолк, взгляд его, напоминавший взгляд затравленного зверя, обежал всех присутствующих, и он снова опустил глаза вниз, на иззябшие свои ноги, которые по-прежнему мял и тер ладонями. Потом мрачно и так, словно он желал бы, чтобы никто не понял его слов, слитых в одну неясную фразу, он буркнул:

— Так вот, Блондель и пошел в низину детей искать… Он туда не пойдет больше… Он свои счеты кончил.

Снова наступила тишина. Никто не посмел шевельнуться. Даже Мари, чтобы снять уже закипевший котелок с огня. От лица Ортанс разом отхлынула вся кровь, однако ресницы ее не дрогнули. Она сидела выпрямившись, застыв, как застывал в такие минуты Блондель.

Только одна Клодия казалась безучастной, она словно бы не поняла, о чем идет речь.

После долгой паузы Бизонтен вполголоса произнес:

— Вот тебе и на, да разве такое возможно!

— Да, — ответил Барбера, — он кончил свои счеты.

Потом, медленно поднявшись с места, горец присел к столу и обратился к Мари:

— Если похлебка согрелась, можешь мне налить.

58

Пока женщины кормили младенцев и укладывали их спать рядом с Жюли, Бизонтен налил похлебки Барбере, который сидел, опершись на стол, устремив взор в такие дали, что доступны были лишь только ему одному. Когда Бизонтен поставил перед ним полную миску, Барбера принялся за еду, он фыркал, громко втягивал в себя жидкость, долго и упорно жевал кусочки репы и капусту, их он вытаскивал из похлебки прямо руками. Когда миска опустела, он пробурчал:

— Еще.

Из спальни вернулись женщины. Мари налила гостю новую порцию похлебки, и он начал хлебать ее все так же истово и все так же устремив в даль, доступную только ему одному, невидящий взор. Тишину, уже слившуюся с непрекращающимся шумом дождевых струй, нарушало лишь чавканье и причмокивание Барберы. Бизонтену даже почудилось, будто сюда к ним забрело какое-то огромное животное, у которого только взгляд и был человеческим. Быть может, сейчас этот его отсутствующий взгляд был человечнее, чем когда-либо прежде.

Расправившись с едой, Барбера посмотрел на Ортанс, и Бизонтен уловил в глазах его какой-то горестный и в то же время боязливо-тревожный блеск.

Мари подала ему сыру и хлеба. Он все так же молча съел и это, вытер ладонью лезвие своего ножа и сунул его за пояс. Потом выпил залпом подряд две чарки вина и, ворча себе что-то под нос, поднялся с места. Затем молча подошел к низенькой дверце, ведущей в конюшню: появляясь здесь, в Ревероле, он обычно там и заваливался спать.

Тишина. Медленно угасает огонь. Тусклый дневной свет, пробивавшийся в окошко, и тот стал теперь каким-то более живым, чем притихающее пламя очага. Казалось, тишина гонит перед собой влажную холодную сырость дождя и заполняет ею весь дом. И не было в доме ничего, кроме этого вялого шума, наталкивающегося на тяжкую, пока еще не дающую о себе знать боль, порожденную скупыми словами Барберы. Бизонтен ощущал это особенно ясно. Боль эта была сродни хищнику, ждущему своего часа в засаде, и хищник этот может затаиться там на долгие часы, не показывая своих страшных когтей. Бизонтен знал, что горе сразило Ортанс, но она вся словно окаменела. Чувствовалось, что она и слезинки не уронит, что с губ ее не сорвется жалобный стон.

Наконец Бизонтен поднялся с места. Стараясь не шуметь, он подложил в очаг два полена. Отсыревшая, позеленевшая от мха кора не желала разгораться и медленно тлела в клубах серого дыма, так что пришлось подсунуть под дрова прямо на уголья пучок лучинок, и сразу три языка яркого пламени пробились между поленьями, прогнали дым и принесли в комнату жизнь. Бизонтен посмотрел на Клодию, о которой, откровенно говоря, совсем и забыл. На лице ее не отражалось ничего. Обхватив обеими руками свой округлившийся живот, вдвое согнувшись, скорчившись, словно бы охраняя своего будущего младенца, она, казалось, наглухо отрезана от того, что происходит вокруг.

Бизонтен встал и, стараясь двигаться бесшумно, направился к дверям. Тут только он заметил на пороге два пустых ведра. Решив, что Мари собралась выстирать мокрые пеленки, он взял ведра и вышел прямо под ливень. Холодные капли дождя, ожегшие ему лицо и руки, усилие, с каким он крутил ворот колодца, звяканье цепи, даже эта всесветная серятина словно бы расшевелили его. И было приятно ощущать, что хоть так удалось вырваться из мертвящей тишины дома. Он принес ведра и пошел на конюшню докончить начатую работу. Из кучи соломы, наваленной в углу, около перегородки амбара, доносился храп Барберы. Здесь, в конюшне, от тепла животных, от их запаха стало как-то чуть легче на сердце. Бизонтен осмотрел доски, он их заранее принес сюда, чтобы починить стойло. Но решил, что первым делом следовало бы укрепить деревянную перегородку со стороны амбара. И, подумав об амбаре, он вдруг вспомнил о мертвой девочке и сказал себе, что нужно поскорее сколотить ей гробик.

Он вошел в амбар. Там в углу под маленьким круглым оконцем стоял верстак. Чуть подальше лежала куча планок и досочек. Он взглядом измерил маленькое тельце, прикрытое простынкой, и сразу же принялся за дело. И вот именно здесь, только тогда, он воочию увидел Блонделя. Увидел его у пристани в Морже в ту самую минуту, когда он говорил с толпой.

Внезапно это видение стало более реальным, чем все, что его сейчас окружало: молчание толпы, молчание ветра, белая рука лекаря, вскинутая вверх. И тот свет, что излучал он.

А правда ли, что от него исходило сияние? Правда ли, что он сумел отвести от города северный ветер? Хоть сейчас найдешь в Морже сотню людей, которые готовы в том поклясться… Сотню людей, которые думают также, что он не просто человек, а нечто большее.

Бизонтен пожал плечами и горько усмехнулся. Поклонение, которое у многих вызывал Блондель, всегда его немножко раздражало, и однако сейчас он чувствовал какое-то душевное смятение. Смятение это, на минуту овладевшее им вопреки его воле, было ему неприятно, и, встряхнувшись, чтобы прогнать ненужные мысли, он принялся строгать доски с такой злобной яростью, какая редко нападала на него в часы работы.

Он сколотил гробик, вырезал маленький деревянный крест и уже совсем собрался положить трупик в этот ящик, от которого так хорошо пахло свежим деревом, как вдруг спохватился и пошел в дом. Клодия, которая в его отсутствие так и не переменила обычной своей позы, сказала ему, что женщины возятся с детьми. Он тихонько вошел в спальню. Мари стояла, наклонившись над новопривезенными младенцами, которых они рядком положили на один большой лежак. Чуть подальше стояла Ортанс, по-прежнему напряженная, застывшая, и не спускала глаз с улыбающейся во сне малютки Жюли. Обернувшись к Бизонтену, Ортанс прошептала:

— Счастье может быть и в том, что видишь хоть одного счастливого ребенка… Спасенного ребенка.

Все они перешли в большую комнату, и Бизонтен спросил:

— Вы на погребение малютки придете?

Обе женщины отправились за ним, и Ортанс своими руками положила крошечное тельце в гробик. Потом они все вместе прочитали молитву в этом амбаре, на который с размаху обрушивались холодные удары ветра. И Бизонтену так и не удалось по-настоящему разобраться в том, молился ли он и впрямь за усопшую. Он забил крышку гроба, и ему почему-то показалось, будто он закрыл крышкой коробку, где лежит кукла.

— Придется подождать до утра, сегодня зарыть не удастся, — проговорил он. — Если только, конечно, дождь немного не угомонится.

Когда они вернулись домой, Мари взялась за стирку пеленок, а Ортанс с Бизонтеном занялись стряпней. Низко нависало небо, и уже темнело, уже сгущался вечерний сумрак, когда послышался лошадиный топот и ребячьи возгласы. Бизонтен вышел во двор. Первым делом он ввел в комнату Леонтину и Жана, потом помог Пьеру распрячь лошадь. Пьер сразу заговорил о виноградаре, который дал ему не только вина, но и две корзины чудесных яблок. Бизонтену захотелось тут же рассказать ему о том, что приехал Барбера, а Блонделя уже нет в живых. Но он никак не мог решиться. В конюшне было темно, и Пьер не заметил контрабандиста, благо тот перестал храпеть. Когда мужчины вошли наконец на кухню, Клодия, которая до сих пор сидела неподвижно, ни на что не обращая внимания, при виде Пьера вдруг бросилась в его объятия и закричала истошным, каким-то не своим голосом, больно резавшим слух:

— Он умер… Умер… Они его тоже убили… Убили его…

И разразилась рыданиями.

Пьер испуганно прижал ее к своей груди.

— Что случилось? О ком это она? — растерянно спрашивал он.

Подойдя к нему, Бизонтен мягко проговорил:

— Французы убили Блонделя.

— Блонделя? Черт побери!

— Да, убили, нам Барбера рассказал.

— Барбера? А где же он сам?

Бизонтен молча показал в сторону конюшни.

Пьер отвел Клодию к скамейке, сел сам и посадил ее к себе на колени. Потом он потихонечку начал укачивать ее, как укачивают больного ребенка, и вполголоса утешал ее. Откуда вдруг нашел он голос и те интонации, которые появлялись у Блонделя, лекаря из Франш-Конте, когда тот баюкал младенца! Клодия перестала плакать. Лишь время от времени все тело ее еще сотрясали рыдания, но наконец, уткнувшись личиком в плечо Пьера, она постепенно утихла, только изредка всхлипывала.

Стараясь не шуметь, Мари осторожно поставила на стол мисочки, пламя очага теперь уже пересилило дневной свет. Леонтину и Жана, очевидно, испугали рыдания Клодии. Жан подошел к Бизонтену, и тот положил руку на голову мальчика, а Леонтина хоть и не цеплялась каждую минуту за юбку матери, однако неотступно следовала за ней по комнате. Когда похлебка была подана, Мари вопросительно посмотрела на Бизонтена и Ортанс, а потом перевела взгляд на конюшню. Бизонтен неопределенно махнул рукой:

— Чего уж тут, пускай себе выспится всласть. Потом его накормишь, когда он проснется. А мы сядем за стол, когда кузнец вернется.

Клодия по-прежнему сидела, уткнувшись лицом в плечо Пьера. Вдруг она выпрямилась и крикнула:

— Мари, ты знаешь, в какой именно день он умер?

— Откуда же мне знать? Ты сама слышала, что рассказал нам Барбера.

Глаза Клодии стали такие же, как прежде, совсем как у испуганной птички. Пьер ласково обратился к ней:

— Ну что это с тобой? Успокойся.

Прерывающимся от волнения голосом Клодия проговорила:

— А я знаю. В тот день, когда Ортанс ездила в Морж с мужчинами. Вспомни-ка, Мари. Шакал начал выть, как раз в полдень. Ты даже сама сказала: «К покойнику воет. Не нравится мне это!» Сама же ты сказала. И пошла его утихомирить.

Все вопросительно поглядели на Мари, и та, подумав немного, ответила:

— Это верно, в тот день он выл к покойнику, долго выл. Никогда такого с ним раньше не бывало.

59

В полном молчании они уже кончали еду, когда в дверях возник Барбера, он громко икнул, потянулся, потом подошел к желобу, схватил деревянное ведро и поставил его на скамейку. Затем сунул в воду голову, запыхтел, забулькал так странно, что дети расхохотались. С волос и с лица его обильно стекала струйками вода, он выпрямился, отряхнулся, как отряхиваются собаки, подошел к очагу и сказал:

— Если осталось чего-нибудь тепленького, я бы не отказался.

— Сейчас я вам бобы разогрею, — ответила Мари.

Барбера почесал себе живот, скинул коричневую рубаху и заявил:

— Надо бы подходящим случаем воспользоваться, чтобы как следует помыться.

Спина и грудь его сплошь заросли черными густыми волосами, а под этим жестким даже на вид руном перекатывались бугры мощных мускулов.

Он захватил горстку золы и заодно щетку, какой Мари мыла каменные плитки на кухне, и стал энергично растирать себе грудь и спину. При этом он ворчал, как медведь, то и дело сплевывая, и беспрерывно повторяя:

— У, черт, до чего же хорошо!

Он вымыл также ноги, Бизонтен спросил его, как он себя теперь чувствует.

— То ли я еще в жизни терпел.

— А когда ты уходишь?

— Нынче ночью. Мне тут кое-какие вещицы нужно кое-куда доставить, а такие дела лучше в темноте делать. Не говоря уже о том, что и ливень мне на руку.

— Послушай, брось ты глупостями заниматься!

Контрабандист разразился громовым хохотом, отчего ходуном заходили мускулы на его груди и спине.

— Не глупости вовсе это, — ответил он, — а ремесло у меня такое. Я им столько лет занимаюсь и знаю его так же хорошо, как ты свое плотничье дело знаешь, парень. — Он замялся. — А глупости — это совсем другое, глупостями меня этот проклятый Блондель научил заниматься.

Бизонтен не спускал глаз с Ортанс, но лицо ее было бесстрастным. Он тоже не сразу нашел нужные слова и наконец задал тот самый вопрос, который мучил его с первой минуты появления Барберы.

— Ты нам до сих пор не сказал, как его убили?

Пьер и Мари одновременно подошли к Клодии, намереваясь отвести ее в спальню, но она отказалась.

— Нет, — отрезала она, — я хочу знать!

— Меня-то там не было, — начал Барбера. — С ним был один молодой корзинщик из Фушерана, звали его Тетю, он еще с тридцать пятого года скрывался. Парень неплохой, только малость хлипкий. Этот проклятый Блондель совсем ему голову заморочил: помогай, мол, мне да помогай… Тетю мне сам это рассказал.

С этими словами Барбера уселся за стол. Он поглядел на Мари и проговорил:

— Тащи свои бобы, они небось уже теплые.

Мари наложила ему полную миску, и гость снова начал свой рассказ, не переставая жевать бобы, говорил он по обыкновению своему отрывисто и невнятно.

— При своем-то нюхе он, Блондель, значит, с ним пошел в одно селенье в низине, вот корзинщик-то названье мне не сказал, запамятовал, значит, потому что от страха совсем обомлел. Ну да ладно, неважно. Там французы были. И все начисто сожгли. Людей в церковь загнали, и они в крик кричали. Всех жителей, как мне тот рассказывал… Ну так вот, ушли французы и все награбленное с собой унесли… Тут мой Блондель оставил парня из Фушерана в лесу с тележкой, а сам в селенье пошел, думал, может, кого удастся спасти. Да только поторопился, рано вышел. А солдаты, что последними шли, его заметили. Всадники повернули обратно и закололи его спокойненько. Пригвоздили к дереву копьем… Похоже, что рукоятка копья сломалась, и они так его и оставили. Парень до того перепугался, что до самой темноты в лесу просидел… Когда он наконец решился из леса выйти, говорит, будто Блондель еще живой был.

Он замолчал, исподлобья оглядел всех, потом добавил, и на сей раз голос его звучал не так спокойно, как обычно:

— Парень говорит, что он сказал: Воскрешение… И все… Воскрешение — вот что он сказал. И больше ничего. Помер.

Барбера покачал своей тяжелой башкой. Еще несколько раз повторил он это слово, как бы для себя самого, потом пожал плечами и принялся за еду.

После минутного молчания Клодия вдруг разразилась неудержимыми рыданиями, сотрясавшими все ее тело, с гримаской боли она поддерживала живот обеими руками.

— Нужно ее уложить, — посоветовала Мари Пьеру.

Но Клодия заупрямилась. Она отрицательно покачала головой. Не спуская глаз с Барберы, она как будто ждала от него еще новых слов.

— А вы твердо уверены, что он умер? — спросила Ортанс.

Видно, контрабандисту такая мысль и в голову не приходила, казалось, он был удивлен. По лицу его пробежала судорога, и он сказал только:

— Меня же, ей-ей, там не было. Но копье прямо в дерево вонзилось!..

Ортанс поднялась, шагнула по направлению к спальне, потом, видно, передумала, остановилась и, повернувшись к сидевшим за столом, произнесла:

— В царстве отца небесного он наконец-то встретится со своим Давидом. Со своим маленьким королем Давидом. С дитятей — сердцем вселенной.

Лицо ее, до той минуты хмурое и замкнутое, внезапно озарилось, как будто ей принесли какую-то новую чудесную весть. С минуту она глядела на них, вернее, сквозь них и видела некую далекую вселенную, всю усыпанную радужными созвездиями. Она и впрямь была уже не с ними, и Бизонтен понял, что, даже сама того не заметив, Ортанс покинула их.

Молчание, казалось вытеснившее из комнаты весь воздух, длилось до тех пор, пока Барбера не разделался с миской бобов. Ливень по-прежнему схватывался врукопашную с ветром, но шум их не мешал той жизни, что дышала здесь, где все застыло в ожидании иной драмы, готовой вот-вот разразиться. Капли дождя с шипением падали на тлеющие поленья. Время от времени под напором ветра глухо хлопала дверь.

Барбера поднялся, подошел к очагу, возле которого поставил сушить свои сапоги. Бизонтен тоже подошел.

— Если они у тебя дырявые, мажь их салом, не мажь — все равно промокнут.

Контрабандист просунул указательный палец в середину подошвы, прямо в дырку. Бизонтен заглянул под лестницу, притащил пару башмаков и протянул их гостю со словами:

— Примерь-ка эти.

Барбера надел хозяйские башмаки, поднялся и принялся вышагивать от печи до двери и обратно, после чего объявил во всеуслышание:

— Будто по мне сшиты, проклятые!

— Оставь-ка свои сапоги здесь, я подметки подобью Придешь к нам в следующий раз, мои башмаки вернешь.

И пока Бизонтен вслух вел беседу о сапогах с Барберой, его внутренний голос сердито вмешивался в их разговор: «Да никогда он сюда больше не приедет». И в то же самое время перед ним вставало лицо Блонделя, жестом останавливавшего порывы злого шквала, приказывая уняться небесному гневу, который помешал бы ему обратиться к жителям Моржа. «Вид лица Его изменился, и одежда Его сделалась белою, блистающей». Бизонтен сам на себя сердился, что позволяет себе думать о подобных вещах. Он твердил: «Бизонтен, ты ведешь себя как малый ребенок. Никогда Блондель не останавливал шквала, и один только ты видел на нем светозарное одеяние». Он изо всех сил старался избегать этих слов, и однако лекарь из Франш-Конте был по-прежнему здесь, и, возможно, еще более светозарный, чем когда бы то ни было. Ушел в вечность еще один, и немалый, пласт насквозь промокшей мглы, и тут дрожащим голоском Мари спросила Барберу, где же похоронили Блонделя.

— Корзинщик, тот совсем перепугался, — ответил Барбера. — Как только увидел, что остался один, так и удрал, бежал сломя голову. Бросился в лес и понесся прочь, лошадей гнал как полоумный. Ну а Блондель…

Он махнул рукой и этим красноречивым жестом как бы хотел показать, что в подобные времена не так уж важно, где покоятся останки несчастного Блонделя.

— А когда это было? — снова спросила Мари.

Барбера почесал в затылке, задумался, посчитал что-то на своих толстых пальцах и назвал число. И в свою очередь Мари тоже что-то подсчитала и потом проговорила, бросив взгляд на Клодию:

— Как раз в тот день, когда собака к покойнику выла.

Барбера шагал взад и вперед по комнате, с довольной улыбкой разглядывая свои новые башмаки. Только он один, казалось, жил подлинной жизнью в этой комнате, где все другие словно застыли. После долгого молчания кузнец, до сих пор не произнесший ни одного слова, вдруг спросил:

— А что там Ортанс делает?

— Не надо ее трогать, — посоветовала Мари. — Вы же сами знаете, что она не желает показывать на людях свое горе.

— Возможно, что и так, — заметил Пьер, — но тут что-то другое. Хотелось бы мне знать, что это она задумала.

— Мне тоже это неведомо, — проворчал кузнец, — однако ничего доброго я не жду. Сколько уже лет знаю ее, еще малышкой знал, и, понятно, тревожусь. Этот Блондель ей совсем голову заморочил.

— Само собой, она вбила себе в голову, что будет продолжать дело Блонделя, — заметил Бизонтен. — Тут любой человек, а не ведун какой-нибудь и тот догадается.

— Продолжать его дело? Но кто же отправится на поиски детей? Не она же, в конце концов? — воскликнула Мари.

Все опустили глаза. Всех охватило на минуту смущение, и тут снова заговорил кузнец:

— Я ее так хорошо знаю, что ничуть этому не удивлюсь. Если никто другой этого не сделает, она наверняка задумала идти одна…

Старик устремил сначала на Пьера, а потом на Бизонтена настойчиво-вопросительный взгляд, и Бизонтен понял, что дядюшка Роша не решается довести свою мысль до конца. Так как все молчали, кузнец продолжал:

— С нее станется пойти одной… вместе с Барберой. А ведь она же барышня! Такой девушке устроили бы чисто королевскую свадьбу, так что пришлось бы каретнику заново все экипажи в городе покрасить.

Он оттолкнул от себя миску, хотя похлебку не доел, и обхватил голову руками. Опустив глаза, он пристально разглядывал начищенную до блеска столешницу.

— Господи, боже ты мой, — буркнул он, — теперь я уж совсем один останусь из нашего городка. Старый, всеми забытый пес…

Грудь его тяжко ходила, выдавая всю боль его души. После мгновенного колебания он, не глядя на собеседников, произнес:

— Будь я хоть лет на пятнадцать моложе, не пустил бы я ни за что ее одну… Сделал бы все, уговорил бы ее, чтобы здесь удержать. А если бы и это не удалось, пошел бы с ней вместе.

Снова нависло молчание, потом кузнец крикнул, в голосе его, так не похожем на обычный его голос, прозвучал гнев, а возможно, и с трудом сдерживаемые рыдания:

— Но тот-то, тот, он же вам всем сумел голову заморочить!.. У него они убили сынка, это понятно, ну а Ортанс здесь при чем! Да к тому же она женщина!.. Откуда он взялся и кто он такой, этот Блондель. Может, его нам сам дьявол послал!

Бизонтена так и подмывало крикнуть: «Вы же не видели его преображенным, останавливающим бурю, со светозарным, как солнце, ликом!» Но слова эти не шли с языка. Он смотрел на опустевшее за столом место Ортанс. Ему слышалось, как Блондель говорил об их Конте, как добавлял он, что предпочитает смерть разлуке с родимым краем.

А старик все твердил свое:

— Будь я на пятнадцать лет помоложе!

Бизонтен почувствовал на себе взгляд Мари, но невидимое присутствие Блонделя и та картина, что рисовал он себе — Ортанс одна уходит вместе с Барберой, — должно быть, пересилили этот взгляд, потому что против воли он проговорил:

— Конечно, надо сделать все, чтобы ее удержать, но, если уж она решит уйти, нельзя пускать ее одну.

— Ты прав, — подхватил Пьер. — Надо пойти вместе с ней.

Крик Клодии был сродни крику раненого зверя.

— Нет! Нет! — завопила она и, вскочив, как безумная бросилась к Пьеру, он едва успел повернуться на табуретке и подхватить ее, прежде чем она упала на колени.

— Нет, не хочу, чтобы ты уезжал… Не хочу, не хочу.

Она снова прижала обе руки к животу, и лицо ее исказила судорога боли.

Когда поднялся Бизонтен, Мари тоже поднялась и подошла к нему. Вытянув обе руки, она удержала его на расстоянии, чтобы он не смог прижать ее к себе, она хотела заглянуть в самую глубину его души, проникнуть в нее взглядом. Она сурово бросила ему в лицо:

— Если ты уйдешь, то, вернувшись сюда, уже не найдешь здесь никого! Ни меня, ни детей.

— Замолчи, — сказал Бизонтен. — Не пугайся зря…

Мари обернулась к кузнецу, упершемуся локтями в край стола и робко поднявшему на нее свои глаза в красных прожилках.

— А вы, — крикнула Мари, — если вам так уж не можется уйти — уходите! Но я не желаю их терять, понятно вам! Не желаю! Ни брата, ни мужа… Нет, нет, не желаю. И так у меня в жизни было столько горя…

Рыдания, идущие из самой ее души, заглушили эти слова. Бросившись на грудь Бизонтена, она уже не старалась сдерживаться. Горе и страх за него пересилили гнев.

Все так же не шевелясь, кузнец пролепетал слабым, жалким голосом:

— Да я и не хотел вовсе, чтобы они уходили. Я же сказал: это мне надо бы, потому что мне нечего терять. Но им-то есть о ком заботиться… Когда на руках ребятишки, нельзя идти на такой риск, это уж само собой… Ты, Мари, меня отчехвостила, но, поверь, зря… Я просто так говорил.

Бизонтен догадался, что Мари уже жалеет о своей гневной вспышке, но у него не хватало духа попросить ее подойти к старику и его поцеловать. Пришлось поэтому объясняться ему:

— Да нет, дядюшка Роша, никто этому и не поверил. Мы же вас хорошо знаем. Мари просто испугалась, вот и все. А когда человек пугается, язык треплет невесть чего, не от сердца такие слова идут. Вы небось сами это знаете! — И со смешком он добавил: — Впрочем, мы все тут немножко того, свихнулись. Ортанс, может, еще даже и не решила уходить, а мы тут убиваемся, будто она уже в дороге.

Смех его не вызвал обычного отклика. Сейчас ему стало ясно, что никто не сомневается в том, что Ортанс собралась в путь. И никто поэтому не удивился, когда она вышла из спальни в дорожных своих ботинках, в заколотом до колен платье, с толстым коричневым плащом, перекинутым через левую руку, а в правой она держала узелок. И все-таки Мари с криком бросилась к ней:

— Нет! Нет! Это же безумие!

Ортанс спокойно положила свои пожитки на край стола и, обняв Мари за плечи, с улыбкой посмотрела ей в глаза. И тут Бизонтену почудилось, что улыбка ее совсем такая же, как у Блонделя, когда он видел счастливое дитя.

— Нет! Нет! — продолжала умолять Мари сдавленным, еле слышным голосом.

Ортанс улыбнулась еще светлее. В глазах ее зажегся свет, и она спокойно произнесла:

— Я просто не хочу зря потерять свою жизнь.

— Но там-то вы наверняка ее потеряете! Как Блондель…

Ортанс не дала ей договорить:

— Ну-ка, Мари, вспомните, что сказано в Писании: «Ибо, кто хочет душу (жизнь) свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот сбережет ее».

Медленно повернувшись и положив правую руку на плечо Мари, она подвела ее к Бизонтену и Барбере. И, помолчав немного, заговорила:

— Если никто туда не пойдет, дело, что начал Блондель, само собой прекратится. Вспомните-ка: Воскрешение! Этим словом все сказано. Его смерть несет нам жизнь. Вы так же хорошо, как и я, поняли, что он был посланец небес. Он начал битву за то, чтобы всегда и повсюду был свет. Имеем ли мы право, мы, которые так его любили, позволить мраку одолеть свет? Покидая нас, он произнес всего одно лишь слово, и слово это выражает его высшую волю: Воскрешение… Воскрешение тех, кому грозит гибелью безумье людей.

И, обращаясь к ним, Ортанс сумела найти не только слова, что твердил лекарь из Франш-Конте, но и его интонации. Она поочередно устремляла на каждого настойчивый взгляд, и каждый бормотал что-то невнятное, но в этой невнятице чувствовалось одобрение. Тут Ортанс рассмеялась каким-то странным гортанным смехом и закончила:

— Я знаю, куда я иду…

Прервав ее, Бизонтен проговорил неуверенным тоном:

— Но совсем одна…

— Как это совсем одна? — воскликнула Ортанс. — А Барбера, кто же, по-вашему? Пойдите-ка поищите — и во всем свете не сыщете такого силача, как он!

Слушая слова Ортанс, Мари изо всех сил вонзила ногти в руку Бизонтена.

В разговор вмешался контрабандист:

— Надо бы нам на дорогу хлеба с собой взять.

Мари отрезала больше половины каравая, сняла с крюка кусок сала и отделила от него здоровенный ломоть. Контрабандист вынул нож и разделил на две части пахучий серый хлеб с румяной корочкой.

— Куда нам столько, — сказал он. — Завтра-то нам будет чем брюхо набить. — Он смачно расхохотался. — Если я ничего съестного не сумею отыскать, считайте, что слишком я постарел и незачем мне зря по дорогам шататься.

Он направился к конюшне. Взяв фонарь, Бизонтен последовал за ним, а Пьер тем временем увел Клодию в спальню. Когда мужчины остались вдвоем в конюшне, Бизонтен начал:

— Знаешь, я бы охотно поехал с вами, но…

Барбера прервал его:

— Одурел ты, что ли! Не твоя это работа. Надо быть такими же оглашенными, как Блондель или Ортанс, чтобы на подобные дела пускаться. — Он запнулся. — А я вот сам не могу тебе объяснить, почему это я им помогаю. — Он оглянулся на дверь конюшни, задумался и потом, понизив голос, проговорил: — Я-то совсем другое дело… А если разобраться хорошенько, то мне все это по душе… Вот оно что… Только и сам объяснить толком не умею.

Казалось, и впрямь он старается найти в тайных глубинах души ответ на собственный вопрос.

— А знаешь, — вздохнул Бизонтен, — по-моему, пока стоит земля, всегда будут военачальники и короли-кровососы, но всегда будут такие, как Блондель, и такие молодцы, как ты.

При свете фонаря, который Бизонтен держал в руке, Барбера не торопясь навьючивал мула. Подмастерье следил за каждым его движением. Этот здоровенный детина на редкость ласково обходился со своим мулом. И взгляд у него был то тревожный, то удивленный, как у ребенка. Закончив работу, он взял мула под уздцы и вывел его через заднюю дверь. Лошади забеспокоились в стойлах — видно, их хлестнуло порывами влажного ветра, ворвавшегося в конюшню. Ливень по-прежнему бушевал, и Бизонтен сказал:

— По-моему, ты просто рехнулся при такой погоде в путь двигаться, тебе же ничего видно не будет. Особливо без фонаря.

Контрабандист расхохотался. Бизонтену показалось, что перед ним какой-то огромный ночной зверь, и зверь этот радуется буре. Они обогнули дом и остановились у крыльца, где их уже ожидали остальные. Ортанс расцеловалась со всеми, а Барбера тем временем твердил:

— О своих башмаках не беспокойся. Я хорошенько их салом промажу.

Потом обратился к Ортанс:

— А вы, главное, за мной следуйте. И если в темноте ничего не разглядите, держитесь за переметную суму. Привет!

И обоих тут же поглотил взбесившийся мрак и унес шум их шагов по размякшей дороге.

Все вошли в дом. Как только хлопнула за ними дверь, Мари опустилась на колени перед статуей Пресвятой Девы, покровительницы путников.

60

Этим вечером сон бежал от Бизонтена. Мари тесно прижалась к нему и прошептала только:

— Ты здесь… Здесь. Не хочу, чтобы ты уезжал. Никогда бы не уезжал, слышишь. Никогда.

Он нежно поцеловал ее и сейчас вслушивался в журчание ночного дождя и ровное дыхание Мари. От лежака Пьера, уже успевшего заснуть, их отделяла занавеска. Дальше стояли лежаки детей. Напротив — пустой лежак Ортанс, тоже отделенный занавеской, а за ним лежак Жана и старого кузнеца, чей храп раздавался на всю комнату. Ливень, прошитый ветром, заполнял весь их обширный дом, и Бизонтену предстало как бы видение этого ливня, замыкаясь на крупе мула и на плаще Ортанс. И в этот ливень врезалось лицо Блонделя. Его улыбка. Его светозарное одеяние. Его простертые к небесам руки и также его тело, пригвожденное к стволу дерева копьем со сломанной ручкой. «Да это же распятие! — твердил про себя Бизонтен. — И Ортанс, возможно, надеется найти его живым!»

Значит, она и впрямь считала, что Блондель вроде бога, что ли, и поэтому неуязвим? И почему Барбера так охотно согласился взять ее с собой? В конце концов, что они толком знают об этом контрабандисте? Да ничего не знают. Знают только, что он на ножах бьется, что пьет и, возможно, надеется, что Ортанс…

Бизонтен прижал к себе Мари, но она не проснулась, а только счастливо вздохнула во сне. Несколько минут он просто думал об этом и о стуке дождя, барабанившего по крыше, потом попытался мысленно представить себе Ортанс и контрабандиста по дороге во Франш-Конте. Почему Барбера решил уйти от них ночью? Что ему было перевозить, раз обе его переметные сумы пусты — Бизонтен сам засунул туда узелок с бельем, приготовленный Ортанс, и тряпицу, в которую Мари завернула сало, хлеб и небольшую бутылочку вина из виноградных выжимок? Уж не на самом ли деле этот человек живет воровством и грабежами? Будет ли он и при Ортанс промышлять? Где и как устроятся они на ночлег?

Бизонтен перебрал в памяти все дороги, по которым они прибыли сюда, но сейчас, правда, до снега еще далеко, так что и сравнивать нечего.

Должно быть, от всех этих мыслей он задремал, как вдруг его разбудил дикий крик. Мари вскочила с постели:

— Это Клодия. Быстрее зажги свечу!

Ощупью Бизонтен нашел огниво и зажег свечу. Пьер тоже поднялся, и все трое постояли с минуту у постели Клодии, а она стонала, корчилась от боли, прижав руку к животу, на лбу ее выступили капельки пота.

— Мне больно… Господи, как же мне больно!

Мари положила ей ладонь на лоб. А Пьер, взяв ее за руку, спросил у сестры:

— По-твоему, началось?

— Этого-то я и опасаюсь, — ответила Мари. — Началось на две недели раньше срока, что совсем ни к чему.

— Тогда что же нам делать? — спросил Пьер, голос его прерывался от страха.

Мари выпрямилась. Лицо ее выразило беспокойство.

— По-моему, это оттого, что она разволновалась, узнав о гибели Блонделя. Мне было бы куда спокойнее, если бы можно было найти повитуху.

— Сейчас я за ней отправлюсь, — отозвался Пьер.

Клодия судорожно вцепилась в его руку и умоляющим голосом пролепетала:

— Нет! Только не ты! Не хочу, чтобы ты оставлял меня одну.

— Разумеется, так оно и должно быть, — заметил Бизонтен. — Ему оставлять ее нельзя. Поеду я сам. — Взгляд в сторону Мари. — Объясни мне, где повитуха живет.

Пока Бизонтен одевался, Мари зажгла фонарь и пошла с мужем в конюшню. По дороге она объяснила ему, что повитуха, мол, живет у пристани, недалеко от того дома, куда их поначалу поселил мастер Жоттеран.

— Только поторопись, — добавила она. — Боюсь я за нее. Смерть Блонделя слишком ее потрясла. Бедная девочка!

Он заглянул в амбар, намереваясь взять там самый большой каретный фонарь. Мари последовала за ним и, осветив маленький гробик, произнесла:

— И она еще здесь… Не нравится мне это. Мертвое дитя в доме, где должен родиться ребенок.

Бизонтен обнял Мари, поцеловал ее:

— Не думай об этом. Я быстро обернусь.

— Только смотри, будь осторожен в дороге, — попросила Мари.

Бизонтен запряг Лизу, самую быстроногую из кобылок, выбрал самую легкую повозку, крытую парусиной, прицепил каретный фонарь, сел на передок и щелкнул кнутом. Как только он очутился под открытым небом, ему почудилось, будто ночная тьма вся целиком обрушилась на него, как бы вымещая на нем одном всю свою злобу. И однако дождь сейчас стал вроде потише. Зато ветер разгулялся вовсю, с силой врывался под парусину, замедляя ход повозки. Так они добрались до середины первого спуска, но тут Бизонтен остановил лошадь, достал нож и перерезал веревки, удерживавшие задубевшую и тяжелую от холодной воды парусину. Свернул ее кое-как и припрятал во рву. Затем стал вырывать дуги, согнутые из орехового дерева и поддерживавшие парусину, чтобы бросить их туда же. Но последняя орешина не желала покидать привычный, насквозь пропитанный влагой паз, и он резким движением сломал ее.

Он уже не мог обуздать ту силу, что рвалась из него. И не мог заставить себя не думать все о том же. Его обступали картины смерти, томил страх, что будущая смерть снова не пощадит их. Ночная буря расходилась все сильнее, гнала ледяные валы, дышала над ухом, будто зверь невиданно огромных размеров, перекатывала волны мрака через дорогу, и свет фонаря был бессилен достичь даже лошадиной морды. Но все-таки Бизонтен пустил лошадь рысью. Он не столько видел лежавшую впереди дорогу, как чутьем ощущал ее. Он целиком доверился своей быстроногой Лизе, уже неоднократно проделывавшей этот путь. Однако колеса без конца сползали с дороги то вправо, то влево, и повозка того и гляди готова была опрокинуться. Но Бизонтен, натягивая вожжи, выправлял повозку, стегал кобылку, орал на нее как полоумный и гнал все вперед и вперед. Безумная ночь ополчилась против него, и, несмотря ни на что, он чувствовал, что она исподтишка обволакивает его. Казалось, будто она решила уберечь его от погибели, и минутами его охватывало такое чувство, что она старается помочь ему. Когда они добрались до Вюашера, где дорога всегда была особенно избита, налетел откуда-то неслыханной силы шквал, уперся с размаху в мокрые склоны пригорков и так же вдруг улетел к тучам. Подобный загнанному вепрю, что рылом нашаривает путь через изгородь и прокладывает себе проход, ломясь напролом через кусты могучими своими боками, шквал пробил себе сначала узенькую щелку между туч, а потом разорвал их в клочья, открыв луну. Брызнул холодный лунный свет, столь резкий, что Бизонтен, ослепленный, даже прикрыл глаза. Показалась ферма, обсаженная вязами, безропотно отдававшими ветру последние охапки листьев. Дорожные колеи заблестели, кусты бросали на дорогу свою тень, и она все разрасталась, словно хотела оторваться от земли. Бизонтен покрикивал:

— Эй, Лиза! Эй, моя красотка. Теперь уж, должно быть, близко. Эй!

Будто возбужденная этим светом, лошадь снова пошла крупной рысью, невзирая на довольно крутой склон, и колеса подпрыгивали на выбоинах.

Там, наверху, ослепительное сияние. Убеленное пеной озеро открывалось во всей своей дикой, суровой красе, так что по спине Бизонтена даже дрожь прошла.

— Эй! Лиза, голубка. Эй!

Когда дорога стала ровнее, лошадь перешла на галоп. Все сверкало, все плясало вокруг, гонимое ветром под бешеный скок лошади. Башни Вюфлана черными силуэтами вырисовывались на расплавленной стали озера. Даже Савойские Альпы и те порой выступали на горизонте — казалось, это скалы, подвешенные в пустоте. Ни на том берегу, ни в окошках здешних ферм не светился огонек, и Бизонтену на миг почудилось, будто во всем этом мире, так внезапно залитом ледяным лунным светом, вырвавшим всю округу из тьмы, он сам — единственное живое существо.

У городских ворот стражник, стоявший на крепостной стене, должно быть, хорошо знал каждого городского и окрестного жителя. Бизонтен крикнул:

— Открой ворота, друг! Я плотник из Воскрешения. Еду за повитухой, дело срочное. Очень даже срочное.

Стражник — и каска его, и латы так и блестели от дождя — спешно спустился со стены. С ним сошел и второй стражник. Перебросившись десятком слов, они открыли тяжелые ворота, пронзительно завизжавшие на цепях. Бизонтен въехал в город, но приостановился возле стражников.

— Да ты езжай скорее! — крикнул один из них. — Мы ворота запирать не будем.

— Спасибо, други! — крикнул им Бизонтен, хлестнув лошадь.

Стук железных ободьев и лошадиных копыт гулко отдавался на камнях мостовой. Кое-где забрехали псы. Бизонтену подумалось, что сейчас он разбудит весь город, и при мысли этой он испытал жгучую радость, почувствовал, что на него накатывает смех. Он сдержался, но смерть уже отступилась от него, Блондель все равно был здесь, с ним, но Бизонтен ощутил, что нечто иное вошло в его душу. И когда он катил по пристани, вся необъятность озера, эти волны, бьющиеся о скалы, дохнули ему в лицо широким дыханием влажного света, так прекрасно пахнувшего жизнью.

61

Звалась повитуха Жозефиной Гуа, и Бизонтен не раз встречал ее на пристани, куда они ходили покупать рыбу. Была она высокая, дородная, лет под сорок, лицо ее, словно топором вырубленное, поросло черным пушком. Ночному посетителю она крикнула в окошко:

— Ясное дело! Среди ночи явился! Да еще в такую погоду, когда добрый хозяин собаку не выгонит! Прямо чертовщина какая-то!

— Поторопись, — умолял Бизонтен, — там не все ладно.

Окошко захлопнулось, и Бизонтен повернулся посмотреть на озеро. Огромные водяные валы бились о плотину, бросая вверх целые светящиеся снопы, они легко обходили все препятствия и под конец обрушивались на деревянные палубы барок. Суденышки сталкивались бортами, их подкидывало вверх, потом они плюхались обратно в воду, и мачты их раскачивались на фоне этого ослепительного света.

— Никогда я еще не видел его таким красавцем! — шепнул про себя Бизонтен.

Справа от него четверка моряков старалась укрепить якорную цепь. Бизонтен засмотрелся было на них, но тут дверь распахнулась. Вышла повитуха в длинном плаще с капюшоном.

— Ну ясно, — заявила она, — на повозке даже парусинового навеса нет.

Бизонтен объяснил ей, почему он снял парусину, но повитуха даже слушать его не пожелала. Она брюзжала — по какой такой мерзкой дороге он ее везет. Вопила, что он непременно опрокинет повозку в ров, потому что гонит как сумасшедший, а когда лошадь на подъемах переходила с рыси на шаг, корила возницу:

— Эй ты, горе-возчик, заснул, что ли? Вообразил, что роженица тебя ждать станет!

Не сразу Бизонтен догадался, что таков уж, верно, был нрав этой женщины: ей бы только жаловаться да орать, и он чуть было не рассмеялся вслух, но испугался, что она еще пуще разорется и сдержался. Но теперь нынешняя ночь окрасилась вдруг радостью. Так по крайней мере показалось ему. Смерть отступила куда-то далеко. О жизни твердил ветер, жизнь щедро изливали на землю луна и звезды. Небо почти совсем очистилось. А повитуха все ворчала и ворчала, но громче ее голоса был тот, что говорил Бизонтену: «И дитя это явится, дабы осветить вашу тьму. Оно будет самой чистотой и поможет очиститься и вам».

Среди этих мерцающих звезд, быть может, уже мерцала душа лекаря из Франш-Конте. Разве не он помог ветру разодрать пелену туч? Разве не он приказал стражникам открыть городские ворота без обычных бесконечных расспросов? Разве не он сделал так, чтобы повитуха оказалась дома? И Бизонтену все время слышался голос Блонделя, а иной раз и голос Ортанс, утверждавшей:

— Счастье — это видеть хоть одно счастливое дитя.

А сколько убиенных детей среди этих звезд, мерцающих на небе? А может, оттуда все мертвые, которых знал Бизонтен, старались прийти ему на помощь этой ночью?

Сидевшая с ним рядом повитуха, которую бросало из стороны в сторону на скверной дороге, стонала при особенно сильных толчках и прекращала свои сетования, только чтобы крикнуть вознице: «Да поосторожнее ты!», когда он пускал лошадь галопом, но, чуть успокоившись, заводила бесконечные истории о тяжелых родах. Бизонтен лишь время от времени слушал ее, и снова в его душе как бы закипали вереницы образов и сотни слов, жившие в нем. Мертвые и живые одной гурьбой и все вперемешку возвращались к нему. Все те люди, которых он знал во время своих дорожных странствований, те женщины, с которыми он был близок, живы ли они поныне или нет? Сколько их сейчас, в эту самую минуту, смотрят на него с усыпанного созвездиями неба, где с жалобным мяуканьем гуляет уже не такой шквалистый ветер и разжигает звезды? Внезапно ему почудилось, что тысячи и тысячи глаз устремлены на него, как будто он, его лошадка и их повозка и есть единственное живое во всей вселенной. Единственное, что движется и может привлечь к себе внимание.

Он хорошо изучил дорогу и знал, когда и с какого именно места перед ним откроется озеро. Поэтому-то, когда они одолели три четверти последнего подъема, он оглянулся, чтобы объять взором эти сверкающие воды и эти посеребренные луной горы. И снова раздался голос Блонделя: «Это дитя, пришедшее из неведомого далека, принесет вам свет. Оно придет осветить погрязшую в серости вселенную».

Последним усилием лошадь прибавила шагу. Бизонтен обернулся к востоку, и ему показалось, что звезды бледнеют, что край небосвода перечертила ленточка света, идущего из-за горных вершин, уже побеленных снегом этой ночной бури. «Застанет ли Барбера с Ортанс первый снег на вершине гор Юры?» Он задавал самому себе этот вопрос, но почему эти двое как бы выпали из этой идущей к концу ночи, когда в строй живых вернулось столько навек ушедших?

Повозка въехала на площадку перед домом, и Мари тут же вышла на крыльцо. Повитуха крикнула ей:

— Ну как там у вас?

— По-прежнему мучается. Воды уже начали отходить.

Повитуха ворча вылезла из повозки.

— С этим чертовым плотником мы раз сто чуть в ров не опрокинулись! Не к чему было гнать как полоумному!

Женщины ушли в дом, а Бизонтен распряг лошадь, отвел ее всю в мыле в конюшню. Взяв здоровенный пук соломы, он начал изо всех сил обтирать ее жгутом, приговаривая:

— Ты, красавица наша, сделала все, что могла. И это очень даже хорошо, понимаешь? Мы с тобой в самый раз прикатили.

Тут только он сообразил, что во время всего пути ни минуты не сомневался в том, что они обязательно успеют. В этом доме, где стольким ребятишкам была возвращена жизнь, сейчас должно родиться дитя, и в представлении Бизонтена это воистину была самая важная в их жизни минута. Не осмеливаясь ни с кем заговорить об этом вслух, он не раз твердил про себя: «Господи, если бы только нам узнать, из какой страны его отец?» Но сейчас такой вопрос даже в голову ему не приходил. Это подлинно был ребенок Пьера и Клодии, и этого ребенка они ждали. Это было общее дитя их всех.

Над этим домом Бизонтен работал с особым тщанием. Впрочем, это вообще было в правилах каждого доброго плотника, и однако он вложил сюда что-то еще сверх того, что обычно. Что-то от любви. Что-то от огромной радости. И он допытывался у самого себя, уж не потому ли так, что впервые в жизни он строил дом сам для себя и для своих близких. Сейчас, раз это дитя должно было появиться на свет, Бизонтен открыл для себя подлинные причины той радости, что несла его как на крыльях весь обратный путь.

Он привязал Лизу в стойле и дал ей воды, засыпал мерку овса, но тут вошла Мари.

— Ну что? — спросил он.

— Ничего нового. Повитуха говорит, что еще не скоро.

После минутного молчания Мари добавила:

— Мне хотелось бы, чтобы ты похоронил трупик.

— Прямо сейчас?

— Да. Прежде, чем на свет появится другой. Прошу тебя об этом.

Голос ее предательски дрогнул от страха. Будь сейчас не такой день, Бизонтен попытался бы ее урезонить, сказать, что не по душе ему всякие там предрассудки, но заготовленные фразы вдруг показались ему какими-то нелепыми. И те, ушедшие, что сопровождали его всю дорогу, были здесь, заполняя вокруг все пространство и вынуждая его к молчанию.

— Ладно, — сказал он. — Сейчас пойду.

Мари ушла. Он взял лопату, заступ и пошел в амбар. Когда свет фонаря упал на маленький гробик и на деревянный крест, он остановился в нерешительности. Потом открыл дверь. День еще не занялся, но между рождающимся светом и блеском луны и звезд уже начиналась битва. Бизонтен потушил фонарь и поставил его на верстак. Через левое плечо он перекинул лопату, заступ и крест, под правую руку взял гробик.

Он вышел, и голос Блонделя вновь заговорил о тяжести смерти, о страшной тяжести его малютки Давида. И Бизонтен ответил:

— А эта бедная девчушка совсем и не тяжелая.

Тропка, ведущая к церкви, утопала в грязи, была вся в лужах, ветер морщил воду, и по ней перепархивали отблески звезд. По мере того как Бизонтен приближался к кладбищу, что-то росло в его душе, а что — он не мог бы объяснить и сам. Как-то странно смешивались в одно мысли о тяжком грузе смерти невинных и какой-то все заливающий теплый свет.

Он начал копать яму рядом с могилой цирюльника. И этот старик молчальник тоже внезапно возник перед ним как живой. «Теперь, Бизонтен, ты уже начал жить среди мертвецов! Что это еще за выдумки для такого человека, накрепко привязанного к жизни!»

Может, это сказал старик цирюльник?

Когда могилка была готова, уже по-настоящему занялся день, но солнце еще не выкатилось из-за горизонта. Бизонтену стало жарко. И пить ему тоже хотелось. Он постоял с минуту, опустил маленький гробик в яму и пробормотал:

— Бедная девочка, похоже, что ты ушла от нас, чтобы очистить место другому.

Машинально он прочел «Отче наш», потом отправился домой, продолжая начатый над могилой разговор:

— Я нарочно оставил тебя так, чтобы ты еще раз поглядела на солнышко. Вернусь чуть погодя и засыплю твою могилку. А я пойду домой, чуточку выпью и съем миску похлебки.

И ему казалось, что нет ничего особенного в том, что он ведет беседу с никому не известной малюткой, с крохотной, такой смирной покойницей, чья смерть не огорчила никого в нынешнее утро, сулившее им свет.

62

Когда Бизонтен вошел в большую комнату, там уже находились Мари с кузнецом. Они вынесли сюда колыбельку с отчаянно плачущей Жюли. Два других младенца вторили ей, потому что Мари как раз перепеленывала их на столе.

— Ну ясно, — проговорила она. — Проснулись.

Кузнец подгреб уголья под котел, полный воды. Потом вышел со словами:

— Пойду хворосту принесу.

— Похлебка согрелась, — сказала Мари.

Из спальни вышла Жозефина Гуа.

— Все идет хорошо, — заявила она. — А сейчас я не прочь позавтракать. Потом вернусь к девчушке. Она, надо сказать, держится молодцом. И пускай ее муж тоже чего-нибудь покушает тепленького. Ему это необходимо. Он совсем побелел.

Бизонтен налил ей миску похлебки.

— Разрешите вам подать? — спросил он повитуху.

— Само собой. А вы сами как полагаете? Что я могу работать на голодный желудок? Разве вы плотничаете, не поевши?

Пусть орет, сколько ее душеньке угодно, Бизонтену это теперь нипочем. Он был вроде бы здесь, и вроде бы его здесь не было. Был здесь, где с минуты на минуту появится новая жизнь, и был также по ту сторону гор вместе с Ортанс, вместе с Барберой, и при нем была память о Блонделе.

Невнятный голос звучал в нем и говорил обо всех и обо всем: «Ортанс и Барбера там, и они спасают детей от войны, а здесь родится еще одно дитя — тоже плод этой войны. И дитя это неизвестно от кого, но мы ждем его, мы его уже любим».

Доев похлебку, Бизонтен вышел из дома и пошел на кладбище зарыть могилку. Солнце еще не встало из-за гор. Но чувствовалось, что вот-вот брызнут его лучи. После кладбища Бизонтен зашел прямо в амбар обтереть лопату, как вдруг до него донесся громкий вопль боли. Он бросился в дом. В первой комнате был только один кузнец. Мари, не успевшая допеленать младенцев, так и оставила их на столе, поручив старику следить за ними.

— Поди посмотри, что там, — сказал кузнец. — Думаю, все уже кончено.

Бизонтен вошел в спальню, где повитуха держала за ноги маленькое блестевшее тельце и похлопывала по нему ладонью. Младенец запищал, и Жозефина Гуа засмеялась.

— Все в порядке! Да еще голосистый какой. Боюсь, что голос у него будет как у его дядюшки-плотника!

Тут в первый раз услышал Бизонтен смех этой женщины. И он тоже расхохотался.

Пьер улыбался Клодии, нежно гладя ее взмокший от пота лоб. На какой-то миг Бизонтен увидел в едином образе дитя Блонделя и того ребенка, которого он только что закопал в землю, но, сделав над собой усилие, вернулся к вот этой сегодняшней жизни, прогнав прочь все, что могло омрачить теперешнюю минуту.

— Дайте ей отдохнуть, — скомандовала повитуха. — Я сама тут одна с ней управлюсь, и она заснет.

Мари взяла на руки новорожденного, уже запеленатого в теплую пеленку, и вышла из спальни. Бизонтен и Пьер последовали за ней. Как только она положила младенца рядом с двумя другими, кузнец подошел поближе, держа свечу в громадной трясущейся руке, защищая ладонью копьецо света. С минуту все они молчали, разглядывали новорожденного, который, казалось, спит. И тут нежным голосом, вдруг прозвучавшим на манер голоса Блонделя, Пьер медленно произнес:

— Он станет солью земли и светом мира. Станет вашей радостью и вашим солнцем.

Новорожденный запищал, и Мари, взяв младенца на руки, начала его баюкать, тихонько напевая:

Спи, мой маленький сынок,

Вот утихнет ветерок.

Ночка утешает,

Мать тебя ласкает.

Спи, красавчик,

Спи, мой мальчик.

Мурлыча песенку, она ходила взад и вперед по комнате, потом протянула младенца Пьеру, и тот взял его осторожным движением. Потом взглянул на Бизонтена, и тот сразу вспомнил день, когда намекнул на то, что, может быть, стоило дать Клодии выпить настойку из трав, вызывающую преждевременные роды. И понял, что Пьер тоже вспомнил об этом, но вспомнил без малейшего злопамятства. Бизонтен подошел к нему и сказал:

— Клодия была права, у него глаза цвета озера в яркий солнечный день.

— Он же маленький гражданин кантона Во, — засмеялся в ответ Пьер. — Но он также и маленький гражданин нашего Франш-Конте.

— А я уже вижу его на самом верху крыши, — отозвался плотник.

— Ну, ты у нас всегда был чуточку не в себе.

Оба громко расхохотались. В этот миг ничто не могло омрачить их радости. Бизонтен подтащил Пьера к окну. Там, внизу, за дорогой и изгородью, меж кривых, покрытых мхом ветвей яблонь, начинала пламенеть сталь озера под ударами ветра. И это был добрый, весь в блестках металл, сталь не сразу сменило золото, медленно переходящее в серебро по мере того, как вставало солнце. Ветер, правда, еще повизгивал в углу крыши, но голос его уже не звучал угрозой.

Так они стояли вдвоем у окна, показывая младенца свету совсем еще новехонького дня, но тут вдруг раздался сердитый окрик Жозефины Гуа, отчего они оба вздрогнули.

— Дайте-ка мне этого котеночка! — крикнула она. — Мать его к себе требует.

Когда они подошли к столу, Мари вручила Бизонтену одного младенца, другого понесла сама и уложила обоих на их лежак. Клодия схватила своего сынка, прижала к груди, а Шакал лизал ей руку, повизгивая от удовольствия. Пьер глядел на эту сцену, еле сдерживая волнение.

— Кстати, — начала повитуха, — вы уже заготовили для него, для вашего молодца, имя?

Они переглянулись, и Мари пролепетала:

— Да нет, так все, ей-богу, неожиданно произошло…

— Надо дать ему такое имя, какие у нас дают, — заметил кузнец.

С минуту все говорили разом, и пришлось Пьеру повысить голос, чтобы они наконец замолчали. Только тогда они услышали слабенький, измученный, взволнованный голосок Клодии:

— Мне хотелось бы назвать его Александром… Александр.

И вдруг перед ними встало лицо Блонделя. Бизонтен видел его лицо, такое светозарное и ясное, и был он уверен, больше чем уверен, что и все остальные тоже видят это лицо.

Наступило долгое молчание, прерываемое только пением ветра да перестуком лошадиных копыт в конюшне. И все эти звуки были звуками мира и жизни.

Неподвижно стоя вокруг кровати роженицы, они переглядывались, вряд ли видя друг друга. Несколько минут они пробыли не здесь, а в иной, неведомой вселенной, куда их позвал тот человек, так часто говоривший им о жизни и смерти. Вспомнив на миг о младенце, которого он только что похоронил, Бизонтен опять, уже в который раз, услышал голос Александра Блонделя, напоминавшего им о страшной тяжести мертвого ребенка и о чудесной тяжести детей, возвращенных к жизни.

И тут только они услышали голоса старика Фонтолье и сбежавшихся соседей-крестьян. Они услышали в ночи стук повозки. Гости нагибались над новорожденным, твердили, что он настоящий красавец, и спрашивали, как его назвали. И голоском, срывающимся от боли и счастья, Клодия повторяла:

— Александром… Звать его Александр.

Ревероль, 8 декабря 1975,

Вильнев, 27 декабря 1976.

Примечания

1

Ragon, Michel. Bernard Clavel, 1975, p. 72.

2

«Le Monde», 1980, p. 11.

3

Clavel, Bernard. Ecrits sur la neige. Paris, 1977, p. 89.

4

Clavel, Bernard. Le massacre des innocents. Paris, 1970, p. 182.

5

Наркирьер Ф. С. Французский роман наших дней. М., 1980, с. 5.

6

Андреев Л. Г. Французская литература 70-х гг. — «Вопросы литературы», 1980, № 12, с. 138.

Content

Бернар Клавель
Свет озера

Антивоенный роман Бернара Клавеля

Часть первая ПУТЬ ЧЕРЕЗ ЗИМУ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Часть вторая КАРАНТИН

15

16

17

18

19

20

21

22

23

Часть третья ЧУДЕСНЫЙ БЕЗУМЕЦ

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

Часть четвертая ВОСКРЕШЕНИЕ

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

Часть пятая ДВЕ ОТЧИЗНЫ

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

Примечания