Денис Викторович Драгунский

Вид с метромоста

Рассказы

Предисловие

Я довольно старый человек, потому что родился в декабре 1950 года, то есть в первой половине прошлого века. Звучит внушительно, но не очень весело. Зато писатель я пока еще молодой, потому что свою первую книгу выпустил в 2009 году. И сочинять рассказы начал незадолго до этого, осенью 2007-го.

Рассказы я стал вывешивать в своем блоге (кстати говоря, продолжаю это делать до сих пор) – там меня нашли издатели и предложили собрать эти занимательные истории в книгу.

Это была трудная задача. Потому что книга рассказов – это не просто рассказы, собранные в кучу. Свою первую книгу «Нет такого слова» – там двести коротких историй – я писал примерно год, а составлял два месяца. Я взял двести маленьких бумажных квадратов, написал на них названия рассказов, раскрасил в разные цвета: синим – рассказы-воспоминания, желтым – рассказы-эссе, а белым – просто выдуманные истории. Выложил на большой стол и целых два месяца переставлял эти фишки с места на место. Добиваясь того, чтобы смешные рассказы чередовались с задумчивыми, вымысел – с реальностью, чтоб ужас жизни разряжался радостью; и чтобы при этом рассказы еще и цеплялись друг за друга – интонацией, смыслом и даже словами. То есть чтоб книгу можно было читать с начала до конца как некий единый текст. Но чтобы это не была «повесть в рассказах» (есть и такой жанр, когда отдельные новеллы объединены общими героями или сквозным сюжетом). Нет, ни в коем случае! Я хотел, чтобы книгу, несмотря на ее скрытое внутреннее единство, можно было бы читать с любого места, раскрыв наугад или ткнув пальцем в оглавление. Так что понятно, почему я возился целых два месяца. Теперь я, конечно, делаю это гораздо быстрее, но всё равно неделя-другая уходит на компоновку сборника.

В этом довольно толстом томе – три книги рассказов. Совсем новая книга «Вид с Метромоста», а также «Пять минут прощания» и «Взрослые люди».

Мне всегда хотелось, чтобы мой рассказ можно было прочесть сразу, в один присест, на одном дыхании. Поэтому я делал их короткими – размером в экран компьютера или чуть побольше. Ну или две-три прокрутки в айфоне. Но не только в краткости дело. Можно заскучать на третьей строчке короткого рассказа. Главное для меня – фабула. То, что происходит. Резкие повороты действия, находки, узнавания, срывание масок, неожиданные открытия, нескромные ответы на откровенные вопросы, внезапные встречи и фатальные разлуки – в общем, события, события и еще раз события.

А самое важное событие, происшествие и сюжет в жизни человека – это любовь. Поэтому все мои рассказы – о любви. О мужчинах и женщинах, мальчиках и девочках и даже иногда о бабушках и дедушках. Но это реже. Я ведь молодой писатель, я же говорил.

Я стараюсь не подсказывать читателю, что герои думают и чего хотят, почему они поступают именно так, а не иначе. Я пишу о том, что они делают и говорят, показываю это. А уж читатель пусть сам разбирается, зачем Маша пришла среди ночи в дом к однокласснику Мише, и почему студентка Тамара вдруг велела своему бывшему парню называть ее на «вы». И даже жив ли герой рассказа, о котором один человек говорит, что он умер, а другой возражает, что это была шутка. Так жив он или нет, на самом-то деле? А это уж как читателю нравится. Мне кажется, так интереснее. Хорошо, когда есть возможность немножко досочинить рассказ в своем воображении, самому придумать, что там было раньше и что случится потом.

Мне часто говорят: «Твои рассказы такие спрессованные, почти каждый можно развернуть в повесть, в роман или в целый телевизионный сериал! Надо экономить сюжеты, надо писать нормальные длинные вещи».

В ответ я могу повторить старинную французскую притчу:

Птицу спросили: «Почему твои песни так коротки?»

Она ответила: «У меня много песен, и я хочу спеть их все».

Денис Драгунский

Вид с метромоста

Инженер и журналистка

профессиональный риск

– Давайте ломать стереотипы! – сказала журналистка Тураева инженеру Шубину, когда они договаривались о встрече.

Тураева могла себе такое позволить: она была очень известная журналистка – брала интервью у министров и олигархов и вела программу на радио. Но инженер Шубин тоже был непрост – месяц назад изобрел, на минуточку, новый двигатель для автомобиля, патент уже купил «Даймлер», так что будущий миллионер и звезда техносферы.

А разговор был вот какой. Этот Шубин, наверное, уже ощущал себя звездой и гением и поэтому назначил Тураевой интервью на 7.30 утра у него дома. Потому что в 8.15 он выезжает, а дальше у него всё очень плотно.

Тураева решила ответить наглостью на наглость и мягко объяснила, что она, во-первых, сова, а во-вторых, постоянно живет за городом. «Так что давайте, Сергей Игнатьевич, встретимся часов в девять вечера, а?» «В десять», – сказал Шубин и продиктовал свой адрес.

Он жил в старом доме на Садовой; его дед и прадед были знаменитые инженеры, «а тогда инженер был как сейчас топ-менеджер и даже круче», – говорил он, показывая Тураевой желтые фотографии в рамках красного дерева. Усадил за стол под низкой люстрой, налил ей чаю. Она достала диктофон и блокнот. Он посмотрел на нее и вдруг сказал:

– Я вас оставлю минут на десять, – и вышел из комнаты.

Хлопнула входная дверь.

Тураева пожала плечами, посидела за столом, потом прошлась по квартире. Никаких следов женщины. Она даже заглянула в ванную. Ничего: ни крема, ни помады, ни волоска на раковине. Не говоря уже о колготках на трубе.

– Давайте не будем ломать стереотипы, – сказал он, вернувшись. – Интервью сделаем завтра, в семь тридцать. Вот, я купил вам зубную щетку.

Утром она увидела, что на прикроватной тумбочке стоит бронзовая дева с матовым абажуром в руке. Она повернулась на правый бок. У другого края кровати стояла такая же лампа, но абажур держал юноша. «Какой порядок во всем!» – вслух сказала она и засмеялась. Его в постели не было, только аккуратно сложенное одеяло. Она встала, голая, вышла в коридор, открыла соседнюю дверь. Часы в углу пробили две четверти. Шубин, уже в костюме и галстуке, сидел за компьютером.

– Привет! – она шагнула к нему.

– Половина восьмого, – сухо сказал он, не поднимая головы. – Работаем, нет?

Поэтому она решила, что всё это ей приснилось.

Через полгода они столкнулись на автосалоне.

– Куда ты делась? – сказал он. – Я обзвонился!

– Три командировки подряд, Штаты, Вена, Лондон, всё очень плотно.

– Как ты сегодня?

– К сожалению, я выхожу замуж.

– Ну, раз к сожалению, – сказал он, – тогда я, к счастью, еще не женился.

Взял ее за руку и повел к выходу.

Смех, слезы и европейская интеграция

без Россий, без Латвий

– Он ползал передо мной на коленях! – рассказывала Таня.

– Ну, прямо уж! – усомнилась Настя.

– Да, буквально! Стоял на коленях и объяснялся в любви. А я сидела в кресле, между торшером и окном, это в гостинице было, на той конференции во Львове, помнишь? Там смешные такие номера, советский шик пятидесятых, лепнина и плюшевые гардины. Ты ведь там тоже была!

– Была, была, – кивнула Настя. – Гардины не помню. Наверное, у меня номер был попроще.

– Ну, неважно! – продолжала Таня. – Он стоял передо мной на коленях. Потом у него, видно, колени уставали. Больно же так целый час стоять. Тогда он садился на пол у моих ног. Обнимал ноги. Икры я разрешала обнимать, а выше – ни-ни. Хотя он пытался, но я его по рукам! Тогда он клал мне голову на бедро, вот сюда. Я ее спихивала, а он хватал мою руку, целовал, потом прижимал мою ладонь к своей макушке и гладил! То есть как будто заставлял меня гладить его по голове. И ведь известный ученый. Я всегда включала его книги в список обязательной литературы. Так что я два дня терпела, из уважения. Но в половине двенадцатого выгоняла.

На третий день снова пришел. И опять на колени. «Я тебя люблю». – «Ну и что?» – спрашиваю. «Хочу, чтобы ты стала моей женой!» – «Расписаться-повенчаться?» – «Да, а как же!»

Мне даже странно стало. Обычно это женщины намекают насчет свадьбы, а мужчины ведут себя ровно наоборот. Типа, не надо торопиться, мы еще совсем не знаем друг друга и всё такое. Но я принимаю предложенные правила игры! Я ему говорю: «Ну, хорошо. Ты меня безумно любишь, я тебе верю, я тоже к тебе неплохо отношусь, но зачем сразу под венец? Мы с тобой взрослые люди. Давай для начала попробуем пожить просто так. Проверим наши чувства».

Но вижу – это ему совсем неинтересно. Настаивает на законном браке. Я говорю: «Ну, допустим, я согласна. Мы поженимся. А где будем жить? У тебя или у меня?» У него сразу глаза загорелись. И я всё поняла. Я ведь потомственная русская рижанка, то есть гражданка Латвии, то есть гражданка Евросоюза! Вот чего ему было надо! В Европу переехать на моей шее!

Я засмеялась. Я так смеялась!

Он обиделся и ушел. Я отсмеялась, разделась, собираюсь в душ залезть, вдруг звонок по гостиничному телефону. Я сразу поняла, что это он. Взяла трубку, но молчу. Слышу, он шепотом спрашивает: «Это ты?» – «Да», – отвечаю тоже шепотом. Он говорит: «Я уже у себя, давай, жду. Извини, что поздно. Деловая встреча». Я молчу. Он: «Ну, не дуйся, мой маленький, я тебя так люблю…»

Я бросила трубку и просто зарыдала.

Я так рыдала! Так рыдала!

Сначала передо мной на коленях ползал, а потом побежал к какой-то сучке!.. К какой-то шлюшонке! К какой-то дешевке!

– Не обзывайся! – вдруг сказала Настя.

– Что? – не поняла Таня.

– То! – засмеялась Настя.

– Что-что? – возмущенно переспросила Таня. – Ты что?!

– Ничего, – сказала Настя. – Всё-всё-всё. Потом я ему француженку нашла. Некрасивая, старше него, двое детей от двух разных арабов. Но ему понравилась.

Бесконечные игры

о, этот юг

– Una lettera a lei, signore, – портье подал Максимову письмо.

Гостиница была средненькая, хотя дороговатая. Зато в центре. Все римские красоты самое большее в получасе ходьбы. А Пантеон и Навона вообще в двух шагах.

На конверте была большая и красивая эмблема курьерской службы.

Максимов взял ключ – там были не карточки, а именно ключи, на тяжелой бомбошке с золотой кисточкой размером в небольшой эполет. Вызвал лифт. Лифт долго не ехал. Слышно было, как где-то наверху придерживают дверь и запихивают в кабину чемоданы.

Он разорвал конверт.

«Милый, единственный, любимый, бесценный, – письмо было от руки. – Как я благодарна тебе за этот потрясающий подарок!»

Черт! Не поленилась написать рукой и вызвать курьера.

Лифт приехал. Две девушки с четырьмя чемоданами выкатились наружу задом. Вернее, своими крепкими задами. Они были высокие, румяные и чуть не сбили его с ног. «Oh, sorry! We are so sorry!» – «Oh, it’s OK!»

Максимов сунул письмо в карман, вошел в лифт.

Отпер номер. Разделся. Поглядел в окно. Умылся, почистил зубы – было уже поздно, около одиннадцати вечера, он вернулся с прогулки, которая включала в себя и ужин. Накинул халат. Постоял минутку у окна. Потом взял висевшие на стуле брюки, залез в карман, куда только что положил письмо.

Письма не было. Только пустой конверт. Он огляделся. На полу его тоже не было. Он в халате выскочил наружу, добежал до лифта, вызвал, заглянул туда, но нет, не было письма на полу в лифте. Он бегом вернулся в номер, натянул брюки, накинул рубашку и помчался вниз – и, о счастье! Уборщица как раз подбирала письмо с ковра. На ней были мокрые резиновые перчатки.

– Scusi! – закричал Максимов. – Lettera! It’s my letter!

– Scusi, – уборщица подала ему помятую бумагу. – Prego.

«Боже, – подумал Максимов, вернувшись в номер, снова раздевшись и забравшись в постель, держа в руке листок с сырыми отпечатками рук уборщицы. – Чего же я так боюсь?»

Они приехали в Рим неделю назад, таскались по музеям и кафе, всё было чудесно, потом он устал, или сказал, что устал, а если и устал, то от ее жадности увидеть всё и сразу, зайти еще вон в ту церковь, свернуть еще вон в тот переулок – нет, правда, он слегка утомился. Попросил, чтобы она погуляла одна. Вечером она сказала, что встретила знакомых и что они завтра ей сделают тур по маленьким городкам: Нарни, Терни, Сполето, Фолиньо. На два дня! Можно?

Можно, конечно, можно. Даже слава богу.

Она уехала рано-рано утром. Он еще спал. Потом гулял не торопясь. Вечером долго сидел в маленьком кафе. Назавтра то же самое. Удивительное дело, он совсем не скучал и не волновался. И вдруг письмо, да еще с курьером…

Итак, письмо.

«Спасибо тебе…» – и еще несколько строк очень жарких и даже вычурных благодарностей со стандартной риторикой, мол, я просто девчонка, а ты такой взрослый и умный… ага. Ну, давай-давай, к делу. Вот, наконец: «Он хуже тебя, но дело не в нем, а во мне. И в тебе тоже, не удивляйся, хотя ты не виноват, что тебе сорок пять, а мне – двадцать три. Но будем смотреть фактам в глаза: твоя жизнь уже – о, нет, не закончена, я не об этом! У тебя впереди долгие, интересные, прекрасные годы. Но твоя жизнь уже состоялась. Ты накрепко врос в Россию, в профессию, в круг друзей и коллег, ты уже прошел все развилки судьбы и выбрал свой путь».

«Негодяйка, но не дура, – с удовольствием подумал Максимов. – Что там дальше?»

«А у меня все развилки впереди. Я хочу жить в Италии, получить европейское образование, сменить две-три профессии, хочу искать себя, распахнуться всему миру навстречу. Да, он не бог весть кто. Может быть, я уйду от него через год или два. Но я всё равно останусь жить здесь, не гневайся, пойми меня, но ты сам виноват, что привез меня сюда и разрешил ехать в Нарни, Сполето и далее… Ехать одной! В смысле с ним. Он ушел в ванную, я вызвала курьера, курьер уже дергает дверной звонок – мы тут сняли комнатку на сутки, – но у него подмышки пахнут кроликом. Это ужас. И сам он похож на кролика, несмотря на свой альфонсический мачизм. Хотя я, конечно, несправедлива к нему – он ведь согласился на мне жениться! Это ведь просто подвиг! Головой в омут! Бедный. Он не знал, с кем связался. Так что я буду поздно вечером. Обн и цел. мн. мн р.! до встр. тв. А».

Максимов встал, оделся, собрал чемодан. Побросал ее вещи в ее сумку. Спустился, расплатился, объяснил портье, что синьора придет и заберет свою сумку ночью. Тот наклеил на сумку желтую бумажку, написал номер комнаты. Максимов дал ему пять евро и вышел на улицу.

В новой гостинице он не торопясь разложил вещи. Повесил одежду в шкаф. В кармане брюк что-то топырилось. Это был пустой конверт с красивой эмблемой курьерской службы. Там был номер телефона. Максимов вызвал курьера и велел ему отвезти в прежнюю гостиницу карточку-ключ от этого номера. Оставить на рецепции. Для синьоры такой-то – он крупно написал ее имя и фамилию.

– Что за фокусы! – закричала она, вломившись в номер в половине третьего ночи. Максимов зажег свет и притворился, что только что проснулся. Она швырнула сумку на пол и стала снимать футболку и джинсы. – Я так не играю! Какая жара! Я вся мокрая. Я пойду в душ.

– Не надо в душ, – сказал Максимов. – Иди сюда, скорее.

– Я тебя убью, – сказала она, раздеваясь. – Обещаю.

– А я – тебя, – ответил он.

– Договорились, – сказала она. – Но давай не сейчас.

Вид с метромоста

последний громкий звук

– Патриотизм! Хоть имя дико, но мне ласкает слух оно, – говорил Никита.

– Не «патриотизм», а «панмонголизм»! – говорила Маша.

– Я знаю, – отвечал Никита.

– И не «имя», а «слово», – говорила Маша. – И не «мне», а «нам».

– Я цитирую эпиграф к «Скифам», – смеялся Никита.

– Нельзя цитировать по эпиграфам! – сердилась Маша.

Но разговор шел не об Александре Блоке и Владимире Соловьеве.

Разговор шел об эмиграции.

Уже давно все говорили, что отсюда надо уезжать, убегать, уносить ноги. Сначала говорили бизнесмены и интеллектуалы, потом чиновники и менеджеры, а потом и в самом деле все, все-все, включая самый, так сказать, простой народ.

Говорили в кухнях и гостиных, в магазинах и метро, во дворах и на улицах, а потом этот ветер слов поднял людей, как осенние листья, и понес в разные стороны: кого-то на юг, кого-то на запад.

Уезжали поодиночке, семьями, дружескими компаниями и целыми подъездами, домами, кварталами, уговариваясь, что там, в далеких краях, будут помогать друг другу. Те, кто не надеялся устроиться в благополучных западных или развитых восточных странах, ехали в Африку, или Латинскую Америку, или в сельские районы Китая. Собирались группами, чтоб были врачи, учителя, охотники, повара, портные, печники, сильные мужчины для охраны и здоровые молодые женщины для будущих детей.

Никита и Маша уезжать не хотели.

Они жили в прекрасной трехкомнатной квартире на углу Ломоносовского и Ленинского. Эту квартиру они только что с большими сложностями купили, отремонтировали и обставили, и было бы глупо оставлять всю эту красоту в страхе неизвестно перед чем.

– Тем более, – смеялся Никита, – если из России все уедут, то ничего плохого здесь и подавно не случится!

Друзья хмыкали – и уезжали. Говорили: «Вы тут останетесь среди сплошной гопоты и гастарбайтеров!»

Однако гастарбайтеры разбежались довольно быстро – быстрее, чем благополучный средний класс. А вслед за средним классом куда-то делась гопота, буквально за месяц. Маша боялась, что начнутся грабежи. Но нет. А если да, то совсем немного.

Однажды сухим апрельским утром Никита дошел до метро «Университет». Вошел в двери. Кассы были закрыты. Он прошел рядом с турникетом, где раньше стоял контролер. Эскалатор не работал. Никита постоял на неподвижной верхней ступеньке. Прислушался. Было тихо. Спускаться вниз он не захотел, да и незачем. Вернулся домой по пустой улице. Потыкал кнопку лифта. Лифт не приехал. Хорошо, что они жили на третьем этаже.

Маша спала. Никита не стал ее будить, взял в кладовке острую железку, вышел на лестницу, нашел на пятом этаже деревянную дверь и взломал ее. В кухне на полу два баллона питьевой воды – отлично. Включил телевизор. Тока не было. Нашел приемник на батарейках. Там что-то шипело. Он взял воду и приемник, притворил дверь и спустился к себе. Маша всё еще спала, она выздоравливала после простуды. Он попил воды, поел вчерашней курицы с картошкой.

На следующий день он услышал какой-то шум. Выглянул в окно. По Ленинскому в сторону области ехала тележка, запряженная мотоциклом, она уже была далеко, и уже не было видно, кто на ней сидит и что там нагружено. Вслед бежала собака, она хромала и сильно отстала. Наверное, ее не взяли с собой.

Никита вышел на улицу, на середину проспекта. Метрах в трехстах что-то чернело. Он подошел поближе – это была та собака. Она лежала, тяжко дыша. Она была хорошей породы, но старая. Никита заглянул ей в глаза. Она посмотрела на него, заморгала и умерла. Рядом на газоне была дощатая будка, там были метлы и лопаты. Никита стал рыть яму, чтоб похоронить собаку. Когда он ее почти совсем закопал, сверху раздался треск. Никита на всякий случай спрятался в будке. Через щель он увидел, как над проспектом пролетел вертолет и скрылся вдали.

Это был последний громкий звук в его жизни.

Они с Машей нашли особнячок – точнее говоря, флигель при особняке – на склоне Воробьёвых гор, в яблоневом саду. Там был камин, две голландские печи и старая дровяная плита. Сухих деревьев кругом было сколько хочешь. Заводы и фабрики больше не работали, и поэтому вода в Москве-реке стала чистая – можно было купаться без опаски. Вдобавок появилась жирная плотва.

В домике был старый дорогой транзистор «Грундиг» и много батареек в ящике комода. Никита и Маша слушали, как радиостанции всего мира со злорадным сочувствием вещают, что из России уехали все, буквально все до одного; что-то лопочут о помощи беженцам. Но вообще Никита и Маша редко слушали радио. Они болтали о всякой всячине, гуляя по набережной, они любовались, как красиво замер синий поезд метро в стеклянном футляре станции «Воробьёвы горы», они вспоминали, какая раньше была странная, тесная, шумная жизнь, а вечерами сидели у камина и читали книги. В соседнем особняке была роскошная библиотека – целая комната, заставленная глубокими книжными шкафами красного дерева с витыми колонками. Ах, чего там только не было! Жизни не хватит, чтоб прочитать или хотя бы пролистать. Они договорились читать разное и потом пересказывать друг другу.

А потом, когда темнело, они ложились в постель и любили друг друга – им же было всего по тридцать лет.

Так прошла зима. Воду брали в проруби – чудесно! Потом ледоход, весна, синий мартовский снег, желтые звездочки мать-и-мачехи на склоне…

Одна беда – начиная с апреля по радио стали говорить странные слова: австралийский плацдарм, бразильская катастрофа, битва за Арктику, африканская война, индо-арабский котел. Потом, в середине июня, китайско-натовский кризис. Еще через неделю радио замолчало. Никита выкинул старые батарейки и поставил новые. Не помогло. Прогулялся по соседним домам, нашел несколько приемников. Точно такое же молчание.

Поздно вечером – был июль и еще довольно светло – Никита и Маша поднялись на метромост. Москва лежала в сизых сумерках. В небе, особенно на западе и юге, играли сполохи северного сияния.

Радиоактивные облака шли на Москву.

Жить оставалось недели две.

Но это были прекрасные две недели. Книги, яблоки и любовь.

Что более всего мучает в снах?

oneirocritica[1]

Меня мучает вот что.

Страшноватые гибридные города, когда сворачиваешь с Тверской в переулок и идешь долго-долго по милым, но с трудом узнаваемым переулкам, а потом попадаешь в промзону с товарными станциями, вереницами цистерн, складами какого-то железного ржавого хлама, и вдруг обрыв. В сотне метров внизу река. Слева речной порт с кранами и баржами, груженными лесом, а справа совсем незнакомый город. Но вниз не попасть – обрыв крут, лестниц нет и ветер дует.

Огромные лестничные клетки с пустотою в середине, с такой большой пустотой, что, кажется, там поместился бы еще один дом. Поэтому страшно подниматься по лестнице, она как утлый помост на краю пропасти.

Захламленные бесконечные квартиры с бегающими тетками в линялых халатах, с замотанными мокрыми головами, с оббитыми кастрюлями в руках, со злыми и бесстыжими лицами.

Подробности физической грязноты. В нищем гробу полуголый труп, гроб ему мал, наружу торчат ноги с желтыми грязными пошорхлыми пятками, с черными обводами вокруг ногтей, засохшими чирьями на лодыжках. Мусор, бумажки, объедки, лохмотья, ошметки липкой земли на полу.

Когда нужно вспомнить стихотворение, и вдруг запинка, и сам себе кричишь шепотом: «Ну! Ну!» – потому что от этого что-то зависит.

Когда читаешь книгу как бы насильно и не можешь остановиться, задыхаешься, и кажется, что текст – совершенно отчетливый, но до этого момента совсем незнакомый – как будто сам тебя ведет, влечет, затаскивает в себя, всё скорее, скорее, скорее.

Когда вдруг не можешь вспомнить имя-отчество-фамилию, или просто фамилию, или просто имя старого знакомого. Он стоит перед тобою, ты говоришь: «Здравствуй, Саша!» – а он смеется и качает головой. «Ох, прости, Серёжа, я, наверное, о чем-то задумался, извини еще раз…» – а он опять качает головой. «Лёва, что-то я совсем уже не пойми что!» – он, прикусив губу, опять отрицательно цыкает…

Чудесные, прелестные русские города, с церквами и палатами, с торговыми рядами, с домами, где герань на окнах и кошка на крыльце, с мостиками через узкие речки, с трамваями, с лодками на городском пруду, и всё не музейное, не нарисованное, а обжитое и реальное. Мучает то, что уже во сне ясно – это фантазия, так не бывает.

«Астон-диамантини»

сон на 2 января 2014 года

Приснилось, что я член жюри какой-то очень важной литературной премии.

Премия международная. Дело происходит где-то в Европе. Даже, наверное, в Северной Европе. В широкое, почти во всю стену, окно видны готический собор и красные черепичные крыши. То есть зал, где заседает жюри, расположен, самое малое, на третьем этаже.

Зал просторный, старинный, но очень сдержанный. Никакой лепнины, никаких росписей. Лаконичный камин, несколько портретов на стенах и всё.

Я сижу на удобном сером кожаном диване. И вокруг все на таких же диванах сидят. Человек двадцать. Не только члены жюри, а еще их помощники, секретари.

Рядом со мной сидит молодая дама, моя секретарша. Но на самом деле это писательница-соискательница. В нарушение всех правил, под другим именем, с другой прической и в других очках я взял ее с собой на заседание. Ей было интересно, как это всё происходит, и она меня уговорила.

Идет обсуждение кандидатур. Вдруг она наклоняется ко мне и шепчет: «Нет, зря я сюда пришла. Мне все равно не дадут! Потому что в позапрошлом году дали моему папе, а в прошлом – моей маме!» Я отвечаю: «Не торопись. Всё бывает. Не дергайся. И не выдавай свою заинтересованность».

Обсуждают какого-то писателя. Так, вяло, кисло-сладко. Сидя переговариваются: «Ну, да, ну, ничего, ну, в принципе неплохой автор, можно дать, почему нет…»

Вдруг поднимается какой-то человек. Типичный англосакс: светлые глаза, коротко стрижен, рыжеватые усы щеточкой, почти военная выправка, твидовый, сильно потертый пиджак, зато великолепная сорочка и потрясающий галстук (как и положено настоящему денди). Холеные ногти, обручальное кольцо, часы на цепочке. Играет тросточкой, рукоять в виде головы очень вислоухой собаки.

Говорит отчетливо и презрительно:

– Этот писатель, за которого вы все чуть было не проголосовали… Во-первых, он бездарен. Во-вторых, он жалкий провинциал. И, в-третьих, он еврей.

Все замирают и смотрят на оратора.

– Прошу вас, джентльмены, поднимите руки, кто согласен, что его надо снять с конкурса. Голосуют только члены жюри, вот вы, милый молодой человек, не тяните руку, я вас знаю, вы ассистент нашего уважаемого председателя, – с легкой усмешкой кланяется в его сторону.

Все поднимают руки, и я тоже.

– Благодарю вас, господа, – англосакс садится.

– Продолжим, – говорит председатель.

Начинают обсуждать следующего кандидата. Тоже как-то вяло, но на этот раз скорее кисло, чем сладко. «Ну, так себе, ну, ничего выдающегося, ну, писатель неплохой, но, если честно, средний, дюжинный, и вряд ли стоит его отмечать…»

Вдруг поднимается другой человек. Явно представитель средиземноморской расы: косматые черные волосы, большие влажные глаза, двойная борода, из расстегнутого черного пиджака высовывается огромное пузо под разъезжающейся сорочкой, бабочка сидит косо, на толстых пальцах три или даже четыре брильянтовых перстня.

Говорит заискивающе и почти жалобно, обводя взглядом всех сидящих так, что у каждого возникает чувство, что ему лично заглядывают в глаза. У меня, во всяком случае, именно такое ощущение.

– Друзья, – говорит он, – этот писатель, которого вы хотите отвергнуть… Да, он не особенно даровит… Да, он скромный провинциал. К тому же он еврей. Подумайте сами, как провинциальный еврей может стать вровень со столичным англичанином? – он кивает в сторону англосакса. – Никак не может! Поэтому его нужно поддержать. Прошу вас, кто за то, чтобы пропустить его в следующий тур, – поднимите руки.

Все поднимают руки, и англосакс-антисемит тоже.

– Спасибо, друзья, – говорит средиземноморский человек и садится.

Моя секретарша, она же соискательница-инкогнито, шепчет: «Всё, мне точно не дадут премию». «Почему?» – шепчу я. «Как-то вот я чувствую. Вот увидите».

Но она проходит в следующий тур.

Я толкаю ее локтем в бок. Она подмигивает мне.

«Кто эта дама? Зачем она здесь?» – вдруг спрашивает вставший перед нашим диваном англосакс. «Бездарность, провинциалка, еврейка», – говорю я. Он поднимает свои белесые брови. Бровей совсем не видно, только морщится его весноватый лоб. Потом смеется и говорит: «О, у вас хороший английский юмор!»

Да, а что такое «Астон-Диамантини»?

Это автомобиль, который стоял у входа в это здание, где было собрание жюри. Помню, как все его обступили и нахваливали. Это типа «Астон-Мартин», но очень солидного, представительского вида, размером с большой «Даймлер». Совместное британско-итальянское производство.

Наташина песня

сон на 6 января 2014 года

Приснилось, как я выхожу из широких стеклянных дверей на темную улицу. Не один выхожу, народу немало – только что закончилась какая-то конференция. Лица, знакомые по прежним круглым столам и семинарам, куда я давно уже не ходок. Но в этот раз всё-таки решил посетить. Но вот, значит, всё кончилось, и все выходят на улицу. Вечер, зима, темно, очень скользко.

Рядом со мной оказывается один знакомый. Собственно, мы с ним знакомы шапочно, я помню, что у него какое-то иностранное имя (Рудольф, кажется), но главное – он женат на моей давней знакомой, Тоня ее зовут. Он старше меня лет на десять, приятный старик в хорошем пальто, с добрым и умным лицом.

Через несколько минут оказывается, что мы с ним идем рядом, а вокруг никого. Только я собираюсь задать ему какой-нибудь светский вопрос вроде: «Вы на машине? Или к метро?» – неловко же идти рядом, молча косясь друг на друга, как вдруг он говорит: «Позвольте, я вас возьму под руку, мне как-то нехорошо…»

Я ему подаю руку, он опирается на нее и вдруг опускается на тротуар, странно сложившись в поясе, как будто пополам. Я изо всех сил помогаю ему выпрямиться, мы делаем еще два шага, и он снова почти падает наземь.

Там тротуар и газон за низкой железной загородкой. Газон тоже окружен бордюром. Я сажаю его на этот газонный бордюр, прислоняю спиной к ограде, достаю мобильник. Слава богу, у меня есть телефон этой Тони, его жены. Набираю, она тут же отвечает, я ей кричу: «Твоему Рудольфу плохо, он не может идти, – верчу головой, соображаю, где мы находимся, говорю: – Улица такая-то, дом такой-то, тут ювелирный магазин, давай я пока вызову „скорую“».

Она отвечает: «Не надо „скорую“, я сейчас примчусь, я на машине, я тут совсем рядом, ты только его не бросай, умоляю, не бросай, побудь с ним до моего приезда, я сейчас!»

Я говорю: «Что ты! Я его не брошу, я тебе помогу, давай скорее!»

Стою рядом, держу его за плечо, вижу, что он совсем как-то сник…

И вот рядом тормозит большая белая машина. Из нее выскакивает женщина без шапки, с короткой стрижкой – Тоня примчалась, ура.

Но тут я вижу, что это не Тоня, а Наташа. Они только издали похожи. В Наташу я был сильно и очень горько влюблен в девятом и десятом классах.

Она подбегает, берет Рудольфа за руки, поднимает, подставляет ему плечо с левой стороны, жестом показывает мне, чтоб я сделал то же самое. Я говорю: «Погоди! Ты тут при чем? Сейчас приедет Тоня, его жена!» Она отвечает: «Быстрее! Некогда ждать!»

Мы с Наташей сажаем его на заднее сиденье, я усаживаюсь рядом с ним, Наташа – за руль, и мы едем.

И оказываемся в ее квартире.

Большая светлая комната. За окном почему-то уже утро. Рудольф лежит в белоснежной постели. Седая голова на белой подушке. Мы с Наташей стоим около него.

Вдруг он говорит:

– Наташа, спой.

Она отвечает:

– Я не умею петь.

Он говорит:

– Но ты же училась музыке!

– Да, я училась фортепьяно, а петь – нет, я не могу.

– Я тебя умоляю, – говорит Рудольф. – Спой мне песню.

– Нет.

– Спой! – он плачет. – Чтоб я мог умереть под твою песню.

Она вздыхает, подходит к окну, раскрывает его – там серый зимний день, – поворачивается вполоборота к раскрытому окну и, не боясь сырого январского тумана, начинает петь.

Поет она божественно. Что-то волшебное, неземное, никогда не слышанное. Длинная ария на итальянском языке. Потрясающий голос, глубокий, сильный, вызывающий слезы и рассыпающий звезды.

Я смотрю на Рудольфа.

Он истаивает на глазах. Сморщивается, сереет, уменьшается, превращается в слабый серый полупрозрачный контур – и вот его уже нет, и только на подушке, на наволочке, – следы пепла.

Наташа заканчивает петь. Последняя нота затихает.

Наволочка остается совершенно белая и отглаженная, как будто на ней никто не лежал еще минуту назад.

– А где Тоня? – спрашиваю я.

Наташа пожимает плечами и закрывает окно.

Natalie pouchkine

опера большого стиля

Действующие лица:

Николай, русский царь.

Бенкендорф, шеф жандармов.

Луи Геккерн, посланник Нидерландского двора.

Жорж Дантес, его приемный сын, поручик на русской службе.

Натали, жена знаменитого поэта Пушкина.

Екатерина, ее сестра.

Придворные дамы, камергеры, кавалергарды.

Действие первое.

Бал в Зимнем дворце. Бенкендорф сообщает о прибытии царя. Хор придворных поет «Боже, царя храни». Царь приветствует собравшихся и начинает польку, идя в паре с красавицей Натали. Входят посланник Геккерн и поручик Дантес. Дантес и Геккерн обсуждают жизнь в морозной бескрайней стране, капризы самовластья и пожилых накрашенных кокеток. К ним подходит Бенкендорф и говорит: «Умолкните, клеветники России!» Прочитав строгую нотацию, он смягчается, улыбается и обращается к Дантесу: «О, ты еще полюбишь наш дивный холодный край, где девы цветут, как розы на снегу!» Геккерн просит Бенкендорфа представить царю Дантеса.

Рядом с царем стоит Натали. Дантес поражен ее красотой. Дантеса представляют и ей. Улучив момент, он спрашивает ее – кто она? Натали отвечает: «Мой муж – лучший русский поэт, его любит царь, ему рукоплещет народ, но жить с ним скука смертная: он или пишет стихи, закрывшись в кабинете, или веселится с приятелями-поэтами. Я для него лишь красивая игрушка». – «Ах, если б вы позволили мне развеять вашу скуку…» – отвечает Дантес. «У вас не получится, я мать троих детей». – «Но дайте же мне шанс!» – «Шансы не просят, их берут…»

Действие второе.

Картина первая. Площадь перед домом Геккерна.

«Что ты наделал? – спрашивает тот у Дантеса. – Царский любимец Пушкин вызвал тебя на дуэль!» Дантес говорит, что Натали – поразительная женщина, он по-настоящему влюблен и чувствует взаимность. Но Геккерн обеспокоен: «Здесь азиатские нравы. Это кончится плохо».

Останавливается карета, из нее выходит Бенкендорф. Он говорит, что у Дантеса есть единственный выход – сделать предложение Екатерине Гончаровой, сестре Натали: тогда Пушкин откажется от своего вызова. Дантес говорит, что Екатерине уже двадцать шесть и она ему не нравится. «Тебе всё равно конец, – отвечает Бенкендорф. – Пушкин отличный стрелок, но если он, паче чаяния, тебя не убьет – тебя казнят за дуэль». Дантес соглашается на женитьбу. Бенкендорф говорит, что будет шафером на его свадьбе, обещает ему блестящую карьеру в России.

Картина вторая. В доме Пушкиных.

Натали и Екатерина вышивают, сидя у окна. Входит Дантес, обнимает Екатерину, кланяется Натали, спрашивает, как себя чувствует великий Пушкин и чем это пахнет на весь дом. «Великий Пушкин попросил яблочного варенья! – говорит Екатерина. – Я варю его лучше, чем сестра. Ведь я же старше!» – смеется она и уходит.

«Зачем ты это сделал, Жорж?» – со слезами спрашивает Натали. «Чтоб быть с тобою рядом!» – «Лжешь, ты просто спасал свою жизнь!» Он падает перед ней на колени, она склоняется к нему, они целуются. Цокот копыт за окном. Дантес распахивает окно. «О, хоть один час мы будем счастливы!» – и они выскакивают наружу.

Входит Екатерина с блюдечком варенья. Видит, что никого нет. «О, я так и знала! О, глупая старая дева! О, подлец! О, негодяйка!»

Действие третье.

Картина первая. В доме Геккерна.

Геккерн вслух читает Дантесу оскорбительное письмо Пушкина и говорит, что дуэль неизбежна: он уже написал Пушкину вызов от имени Дантеса. «Я не хочу стреляться! – трепещет Дантес. – Паду ли я, пронзенный пулей, иль Пушкина сразит она – меня всё равно разжалуют и повесят!» Входит Екатерина: «Ты в России, мой милый неверный друг. Здесь за любовь платят жизнью». Входят секунданты и уводят за собой Дантеса.

Картина вторая. В Зимнем дворце.

Царь Николай сообщает придворным, что великий Пушкин скончался от раны, полученной на дуэли. Молчание. Оркестр играет траурный марш. Хор придворных поет: «И пусть у гробового входа младая будет жизнь играть!» Траурный марш переходит в мазурку. Все танцуют. Входит Бенкендорф с пакетом. Царь останавливает мазурку, велит Бенкендорфу распечатать пакет и прочесть. Тот читает, что военный суд приговорил поручика Дантеса к смертной казни. Царь берет перо, чтоб утвердить приговор. Но тут к его ногам бросаются Екатерина и Натали, умоляя о помиловании. «Вы просите за своего мужа, и это понятно, – говорит царь Екатерине и обращается к Натали: – Но вы, мадам Пушкина, отчего просите за убийцу вашего мужа?»

«Мой муж всегда призывал милость к падшим», – отвечает она.

Писатель и писатель

как бы отрывок из модного киносценария

Он звонит в дверь.

Открывает кто-то, в полутьме прихожей не поймешь кто – то ли племянница, то ли домработница.

– Что вам угодно? – она говорит негрубо, но очень сухо.

– Простите, я начинающий писатель, я хотел показать свои рассказы Николаю Петровичу…

– Минутку, – она уходит.

Через долгие пять минут возвращается, дожевывая и утирая рот.

– Николай Петрович сказал подождать, – указывает на диванчик, который дальше по коридору.

– А, простите, где можно раздеться?

Вместо ответа она пальцем тычет в вешалку.

Он сидит, положив портфель на колени. Полчаса, час, полтора. Два.

Мимо ходят: старуха в кружевной шали с папиросой; очень красивая женщина, но с костылем, шаркает забинтованной ногой; парень студенческого вида, небритый и в толстых очках. Спотыкается о ногу визитера. Тот говорит: «Извините!», парень оборачивается, прижимает очки к глазам, присвистывает и говорит: «Да ну, фигня!» Визитер замечает, что у него под ногами натекли лужицы от растаявшего снега. Он спрашивает парня: «Простите, нет ли тряпки?» Парень не отвечает и скрывается в темноте коридора. Визитер вытирает лужицы кончиком коврика, для чего ногой подтаскивает его к себе – от этого громко падает тяжелая резная трость, она, наверное, стояла у стены.

На шум прискакивает мальчик верхом на деревянной лошадке. Бьет визитера игрушечной саблей по лбу.

Появляется давешняя племянница-работница. Поднимает трость, ставит ее на место.

Он говорит:

– Простите, можно воспользоваться вашими… эээ… удобствами?

– Прямо и налево.

Он идет, попадает в кладовку. Чемоданы, тазы, старые кастрюли. Выходит. Нашел сортир. Непонятно, где свет. Чиркая спичками, писает. Дергает за фаянсовую грушу. Воды нет. Он снова идет в кладовку, берет кастрюлю, идет на кухню набрать воды, чтобы смыть свою мочу. В кухне старуха жарит котлеты. Котлеты горят, плохо пахнут, она лениво льет постное масло на сковороду.

Он набирает воду, возвращается в сортир, но вместо этого попадает в спальню. Там какой-то мужчина в пижаме занимается гимнастикой, машет зелеными гантелями. У него потная лысина. На кровати сидит полуголая женщина и смеется.

Визитер отступает, выходит в коридор, спотыкается о мальчика на деревянной лошадке, проливает воду. Выходит работница-племянница и кричит: «Манюся! Заодно и пол вымоешь!» С антресолей – оказывается, квартира как будто двухэтажная! – спрыгивает девчонка с ведром и шваброй.

Визитер несет кастрюлю обратно в кладовку, на место поставить. Работница-племянница входит следом. «Значит, вы не горничная, как мне сначала показалось?» – спрашивает визитер. «Ничего-ничего не значит», – говорит она.

Вдруг раздается громовой бас: «Кто зассал туалет?! Мер-рзавцы! Зас-сцики!»

– Тссс!.. – шепчет она, прижимается к нему и лезет рукой ему в штаны. Они быстро совокупляются.

– Тебе хорошо? – спрашивает он, застегиваясь.

– Меня тошнит! – отвечает она. – То есть я беременна. От тебя, мой муж, отец моих будущих детей. Оставайся здесь. Я устрою тебе коечку. А потом пропишу тебя на этой площади. Я рожу, и мы отсудим у этого болвана пару комнат. Ты же начинающий писатель? Надо ведь с чего-то начинать…

Душа моя

Santa Esperanza

– А я всё о Сашеньке думаю, – сказала Наталья Ивановна. – Господи, как всё ужасно несправедливо. Если бы я тогда могла отдать свою жизнь…

Разговор шел в больничной палате. У постели Натальи Ивановны сидела ее дочь Надя. Она сказала:

– Сашенька давно умер, всё, хватит.

– Но почему…

– Он был неизлечимо болен, – сухо сказала Надя. – Ты нам и так всё отдала. Всё, что могла. Хватит. Никто не виноват. Ты уж точно не виновата.

– Но почему ты меня не пустила лететь на похороны?

– Ты была нездорова. Мы тебя берегли.

Ужасная история, правда.

Надя вдруг вышла замуж за американца в двадцать восемь лет. Надин отец уже умер к тому времени. Сначала Надя не требовала свою долю наследства: она у мамы была единственная, и вообще они жили не разлей вода. Но как только наклюнулся брак и Америка – тут же намекнула, что надо разобраться. По-честному, по-семейному. Потому что по закону ей причиталась одна четвертая, но она уговорила отдать ей половину, а фактически – пять восьмых. У матери оставалась большая двухкомнатная квартира на Гончарной набережной, в очень лакомом доме. Надя предлагала эту квартиру продать и купить две квартирки поскромнее. В одной жить, другую сдавать, а деньги – половину самой проживать, а половину отдавать ей, Наде.

Наталью Ивановну передернуло от такого напора.

Надя родилась 30 сентября, и ее назвали Надеждой еще и со смыслом – хотелось, чтоб она исполнила все родительские мечты, чтоб стала красивой, образованной, блестящей, богатой, – вкладывали в нее все силы, просто молились на нее, отец звал ее Santa Esperanza, и вот вам исполнение всех надежд. Холодная, жесткая, ищущая выгоды. Готовая выселить мать из родного гнезда ради пятисот долларов в месяц!

Наталья Ивановна сказала нечто вроде: «Потерпи, душа моя! Дождись моей смерти», – и они не перезванивались года три. Потом родился внук Сашенька, и Надя его даже один раз привезла в Москву, показать бабушке.

Но на прощание снова завела разговор о квартире и деньгах, и они опять поссорились, и Наталья Ивановна даже сказала что-то вроде «вон отсюда».

Но еще через восемь лет примерно – Наталье Ивановне уже было хорошо за шестьдесят – Надя примчалась без звонка и чуть ли не на колени упала. Сашенька заболел. Тяжелая онкология, но не безнадежная. Но никакой страховки не хватит. Наталья Ивановна без лишних слов продала квартиру, купила себе крошечную однушку на окраине и все остальные деньги – а это была серьезная сумма – перевела на Надин счет. Почти все. Себе оставила самую чуточку, аварийный запас.

Потом Надя позвонила и сказала, что Сашеньку не смогли вылечить. Продлили жизнь ненадолго. А если честно – страдания продлили. У Натальи Ивановны после этого разговора случился гипертонический криз, но она всё равно хотела лететь на похороны. Надя не пустила. Грубо, но как-то очень по-родному сказала: «Ну, мама! Не хватало, чтоб ты еще у меня тут умерла!»

Нет – значит нет.

Но вот теперь ей под восемьдесят. Точнее, семьдесят семь. А Наде – пятьдесят пять, а выглядит на сорок самое большее. Гладкая кожа и никакого живота.

– Мы берегли тебя, – повторила Надя. – Поэтому запретили прилетать. Но вообще я должна сказать тебе правду. Джонатан приказал. Я ему рассказала, как всё было, и он приказал мне: «Скажи матери правду, а то разведусь». Он страшный баптист. Всегда только правда, даже тяжело так жить.

– Какую правду? – спросила Наталья Ивановна.

– Сашенька жив. Я тебя обманула, что он заболел. Я хотела, чтоб он учился в хорошей школе и в хорошем университете. А денег не было. Джонатан получает немного, а я вовсе почти ничего… Сашенька – наша единственная надежда. Santa Esperanza, – вдруг улыбнулась Надя. – Чтоб он стал врачом, понимаешь?

– Не понимаю, – сказала Наталья Ивановна.

– Ты вообще-то всегда была скуповата, – сказала Надя. – Поэтому я придумала вот так сделать. Да, это был обман. Но ведь всё хорошо! Он жив, он закончил Medical School, не просто, а в Yale University. А? Ты ведь рада? Скажи! Вот у меня фото в айфоне, хочешь, покажу?

– Не хочу, – сказала Наталья Ивановна и вдруг поднялась в кровати, спустила ноги, нашарила тапочки. – Я выздоровела, душа моя! – Она встала на ноги. – Я полна сил! Ты мне всё отдашь, до копеечки. Мой старинный ухажер – отставной генерал ГРУ, мы тебя на краю света достанем, а пока – вон отсюда!

Надя поднялась и вышла.

Наталья Ивановна постояла у дверной притолоки. Поправила рубашку. Выглянула в коридор.

Надя сидела на диванчике и плакала. Ее голова тряслась, она закрывала рот ладонью.

– Santa Esperanza, – позвала ее Наталья Ивановна. – Я пошутила. Мне совсем плохо.

И села на пол.

Надя подбежала к ней, села рядом.

– Я соврала, – сказала она. – Сашенька правда умер.

Они ненадолго обнялись.

Не для меня

в долине роща расцветает,

и соловей весну встречает

Туганов учился в девятом классе. У него был друг Рябинин из десятого. Здоровый такой парень, всегда румяный, красавец, на всю школу знаменитый: играл на соло-гитаре в группе «Вавилон».

Туганову очень нравилось, что Рябинин с ним дружит.

Один раз в середине мая Рябинин позвал Туганова покурить на большой перемене. Вышли во двор, обошли школу, на заднем дворе зашли за сарайчики. Закурили.

– Тут смешное дело, – сказал Рябинин. – Надьку знаешь?

– Нет, – сказал Туганов и испугался, что Рябинин его сейчас побьет за какую-то девчонку, а он ни сном ни духом. – Нет, нет, какая Надька, ты что?

Рябинин засмеялся и дал Туганову щелбана, но совсем не больно.

– Не ссы! – сказал он. – Всё идет по плану! Надька Москаленко, а? Ну?

– Нет.

– Пошли, покажу.

Докурили, зашли в школу, поднялись на третий этаж. Рябинин шепнул:

– Да вот она, вот! У окна!

Надька Москаленко была небольшого роста. Короткая и прилизанная светлая стрижка, прямо как шапочка.

– Видал?

– Ну. И что теперь?

Но зазвенел звонок, и Рябинин убежал.

У Рябинина было семь уроков, но Туганов его дождался.

– И что теперь? – снова спросил.

– Бери, – сказал Рябинин. – Твоя!

Туганов не понял и поэтому промолчал.

– Твоя! – повторил Рябинин. – Она у нас в группе на подпевке. Мы с ней лучшие друзья, и всё, клянусь! Она девочка! Она мне сказала: «Хочу, чтобы это сделал он».

– Кто? – спросил Туганов.

– Ты! – сказал Рябинин. – Влюбилась в тебя, как кошка. Сам не знаю, почему. Типа, любовь зла… Шучу, конечно! – Рябинин еще раз дал Туганову легкого щелбана. – Все мозги прокапала: познакомь, намекни, объясни. Сама стесняется.

– Она, по-моему, жирная, – сказал Туганов.

– Дурак! – сказал Рябинин. – С жирными приятнее. Но не в том дело. Она тебе сразу даст, это раз. Будет к тебе бегать по первому свисту, это два. Не ссы! Скажи честно – зассал? Маленький мальчик зассал с большой девочкой почикаться?

– Сам ты зассал! – обиделся Туганов и повернул на перекрестке к своему дому.

Но на следующий день нагнал эту Надьку после школы и сказал:

– Привет! Домой? Давай провожу.

– Давай, – сказала она и сразу взяла его под руку.

Потом стояли у ее подъезда.

– Может, пригласишь? – сказал Туганов.

– Пошли, – она легко вздохнула и улыбнулась через силу.

У Туганова всё захолодело в животе. Они поцеловались в лифте и, за руки держась, подошли к двери, и вдруг она позвонила в дверь. Туганов прямо выдохнул. Дома у нее оказались мать и сестра. Они втроем жили в однушке. Сестра и мать спали в комнате, а Надька – на кухне. Кухня, правда, была большая и с электрической плитой. Мать у нее курила сигареты без фильтра из погрызанного мундштука и всё время подметала пол, пока они сидели на табуретках и пили чай. А сестра расчесывала сибирского кота и совала Туганову под нос: «Смотрите, молодой человек, какой он мя-ягкий!» Сестра была старше лет на десять или даже больше.

Когда Надька его провожала до лифта, они снова поцеловались и договорились, что она к нему придет завтра в семь вечера. Потому что завтра была пятница и его отец с матерью уезжали на субботу-воскресенье в пансионат «Сосны», как всегда.

Туганов накрыл стол в гостиной. Кофе, конфеты, четыре куска торта. Полбутылки вина взял в холодильнике. Бокалы поставил. Сыр нарезал. И хлеб тоже.

Надька долго ходила и рассматривала картины, книги и фарфоровые статуэтки – они стояли в специальной стеклянной витрине. Потом Туганов показал ей родительскую спальню и папин кабинет. А потом свою комнату. Там уже была постелена чистая постель и махровое полотенце под подушкой. И край одеяла отогнут. Это его Рябинин научил. Надька стала обниматься. Она прижималась грудью и толкалась носом ему в шею. Туганов сказал: «Давай сначала поедим?» Она сказала: «Давай потом поедим».

Потом они договорились погулять завтра вечером. Он ждал ее с без пятнадцати восемь до половины десятого. Потом позвонил. Подошла сестра и сказала, что Нади нет, и трубку бросила. Туганов пришел домой и еще раз позвонил. Подошла ее мать и сказала, что Нади нет, хотя был уже одиннадцатый час.

Потом он ее видел в коридоре, но только шагал к ней, она поворачивалась и почти что убегала. Догонять не хотелось. Туганов ждал, что Рябинин что-то скажет. Но тот молчал, и вообще у них начинались выпускные экзамены, у Надьки, кстати, в том числе…

Лет через пятнадцать они вдруг столкнулись на том самом бульваре.

– Вот! – сказал Туганов, указывая на скамейку. – Вот на этом самом месте я ждал тебя один час сорок пять минут! – и уселся, изобразив влюбленного мальчика, который вглядывается в конец аллеи.

Надька села рядом.

– Почему ты исчезла? – спросил он.

– Я так решила, – сказала она. – Я же не знала, какой ты на самом деле. Просто мальчик в школьной форме. Красивый. В смысле, мне жутко нравился. Но я не знала, честно. И Рябина ничего не сказал, гад.

– Какой я? – спросил Туганов. – Чего ты не знала? Что не сказал?

– Что твой папа генерал, помощник министра обороны.

– Ну и что?! – чуть не закричал он. – Какая разница?! Я ведь не понтовался!

– Неважно, – сказала Надька. – Я, как у тебя побывала, решила – всё. Я тут ни при чем. Это не для меня. А когда что-то не для меня, я предпочитаю скрыться…

– А чего тогда сразу не убежала? – обиженно спросил Туганов.

– Ну, извини, – засмеялась она.

– Очень глупо, – сказал Туганов. – А давай дружить дальше! Вот как будто я тебя ждал-ждал и дождался. О, Надька, привет! Пошли в кафе! И ничего я не такой-растакой… Отца со службы поперли, когда шеф помер. Он застрелился – в газетах было, читала?

– Нет, – сказала Надька.

– Вот… – вздохнул Туганов. – Мать замуж вышла и тоже умерла, отчим меня из квартиры выписал, у бабушки живу, институт не закончил, в кафе тебя позвал, а у меня денег нет тебя угостить, и вообще давай начнем всё сначала, Надька?

– Нет, – сказала Надька. – Это тоже не для меня.

Верность и неприличие

прощай, ничего не обещай

Она приходила к Недоглуздову по утрам. Зимой и летом, весной и осенью. И когда птички поют, а рассвет золотит латунную люстру на потолке, и когда в окне виден желтый круг фонаря и слышно, как сосед во дворе отгребает снег от своей машины. И когда первый тополь зеленеет, и когда он роняет багряный свой убор. В дождь, в мороз, в любую погоду.

Она обязательно приходила. Без звонка – у нее был свой ключ. Входила в комнату на цыпочках, сняв туфельки на пороге. Проскальзывала в полуоткрытую дверь, бежала к нему легкими шагами, почти вприпрыжку, а потом садилась на краешек кровати и легонько щекотала его за ухом. Он просыпался и видел, что она здесь, и улыбался ей.

Правда, когда она пришла к нему первый раз, он даже испугался. Сел в кровати, стал отмахиваться, бормотать: «Кто вы такая? Зачем? Откуда?»

Но потом привык и даже полюбил ее веселые, ни к чему не обязывающие визиты.

Она ни разу его не обманула – так, чтоб обещать и не прийти. Или чтобы позвонить и сказать: «Извини, Недоглуздов, завтра у меня не складывается, давай, до пятницы». Нет, она приходила как часы. Лучше, чем часы!

Он каждый вечер был уверен: утром она обязательно придет.

Поэтому он однажды пригласил к себе в гости – так, на чашечку чаю с тортиком – Дагмару Линд из отдела анализа финансовых рынков. Она приехала из Дании, вроде бы экспатка, но по-русски говорила на пять с плюсом, даже с пословицами и матерком. Говорили, что на самом деле она была Тома Длыгина, но это неважно. Недоглуздов звал ее Шоколадкой, прицепившись к фамилии, хотя она была вся светлая и белая. Если шоколад, то молочный. Но ей это нравилось такое внимание, поэтому она легко согласилась на чашечку чаю с тортиком.

Недоглуздов точно знал, что эрекция придет утром. Чтоб зря не испытывать судьбу, он выставил на стол, кроме чая и тортика, еще две бутылки красного сухого, а также коньяк, виски, джин и мартини.

Напились просто в опилки и повалились спать, всё же потискавшись и поцеловавшись в знак признания отношений. Недоглуздов раздел ее, лежащую поверх одеяла, – она была здорово толстая, но упругая, и уже совсем спала. Вытащил из-под нее одеяло. Пристроился рядом. Укрыл ее и себя.

Завтра, сказано же!

Утром скрипнула и приоткрылась дверь. Довольно громко скрипнула, так что Дагмара Линд проснулась и покрепче прижалась к Недоглуздову своей тяжелой попой – они спали, как столовые ложки в футляре. Она даже закинула руку назад, притягивая Недоглуздова к себе, чтоб у него не было лишних сомнений и страхов.

Но он повернулся на спину.

Тонкий луч солнца шел из коридора, пробиваясь через стеклянную дверь кухни – кухня была на утреннюю сторону, и было лето. Но никто не вбегал на цыпочках и не бросался к нему на постель. Эрекция не пришла.

А вдруг она в коридоре? Стесняется войти?

Недоглуздов сел на кровати и негромко сказал в сторону двери:

– Эй, ты где? Давай, не робей, мы тебя ждем!

– Чего? – подала голос Дагмара Линд. – Ты кого там выкликаешь?

– Да тут должна прийти одна девушка, – сказал Недоглуздов.

– Чего? – возмутилась Дагмара Линд и соскочила с кровати, голая, бело-розовая и огромная. – Чего? Ты меня что, на групповик подписал? А ты меня спросил? Ну, ты скотина! Ну, ты козел беспардонный!

Она стала одеваться, быстро и бодро, как будто вчера не выдула бутылку красного и по полбутылки коньяку, виски, джина и мартини.

– Шоколадка! – ласково сказал Недоглуздов. – Шоколадка, ты что?

– Хрен тебе в сумку, а не Шоколадка! – заорала Дагмара Линд. – На групповик меня подписывать, это ж надо какое хамство! Так не уважать женщину, коллегу, гражданку иностранного государства!

Дагмара Линдт протиснулась между Недоглуздовым и шкафом – шкаф зашатался, а Недоглуздов чуть не слетел с кровати – и выбежала в коридор.

Через полминуты хлопнула входная дверь.

Еще через минуту Недоглуздов вышел из комнаты.

Потом вернулся. Накинул халат на всякий случай. И осторожно открыл дверь в кухню.

Так и есть.

Эрекция в блеклом ситцевом платьице и сандаликах на босу ногу сидела на табурете и глядела в окно, отвернувшись от Недоглуздова.

– Куда ты делась? – спросил он.

– Зачем ты привел эту корову? – спросила она вместо ответа.

Она была бледная. Она кусала тонкие губы. В ее глазах стояли злые слезы.

– Прости, – сказал он. – Больше не повторится.

– Честно?

– Слово! – сказал Недоглуздов.

Она улыбнулась, и у него просто камень с души свалился, и голова перестала болеть, и изжога прошла. Он тоже заулыбался, виновато и счастливо.

– Ладно, – сказала она. – Иди ложись, я сейчас приду.

Seduzione sfortunata[2]

колечко-колечко, выйди на крылечко

Был один сравнительно молодой, но очень блестящий профессор. Ему сначала было тридцать восемь лет, потом сорок два, далее сорок семь, уже к пятидесяти дело шло, а он всё был холостой. Конечно, многие молодые преподавательницы, а особенно аспирантки, были бы очень не против выйти за него замуж. Тем более что он был, как уже сказано, научно блестящ, красив и строен, а кроме того, у него была большая-пребольшая квартира на улице Воровского (ныне опять Поварская). Потому что покойный папа его был очень знаменитый ученый и мама тоже. Тоже покойная, кстати. Вот ведь какой жених и безо всякой свекрови.

Поэтому молодые преподавательницы и аспирантки атаковали его что было сил, но безрезультатно. Жил он в своей квартире один и никого к себе не пускал. Из аспиранток, я имею в виду. Они, бывало, пытались его проводить, помочь донести папку с проектами, но он вежливо и твердо прощался у красивого подъезда, дружески жал руку и скрывался за дверью.

Одна аспирантка подумала: «Это всё от нерешительности! Смелей надо!»

Она вызвалась помочь ему донести очередную порцию проектов и специально взяла их очень много, просто целую вязанку, обхват, «беремя», как говорят в народе. И, когда он стал прощаться у подъезда, сказала: «Ну, как вы это донесете? Всё разлетится!» – и вошла с ним в лифт, и даже в прихожую, а в прихожей спросила: «Куда класть?» – и он, слегка растерявшись, провел ее в свой кабинет.

Там она сложила проекты на журнальный столик и сказала, нарочно громко переводя дух:

– Можно у вас попросить воды попить?

– Сию минуту, – сказал профессор. – Но, может быть, чашечку кофе?

«Ого! – подумала аспирантка. – Лови момент, дорогая!»

– Да, спасибо, не откажусь, – сказала она.

Профессор ушел. Слышно было, как он в конце коридора зашел в кухню, стал звенеть посудой.

Она огляделась. Комната была просто дивная. Старинный письменный стол с бронзовой лампой, книжные шкафы с витыми колонками, люстра с пузырем красного стекла и огромный диван, покрытый тонким и мягким персидским ковром…

Когда профессор с кофейным подносом в руках вошел в кабинет, она поднялась с дивана ему навстречу. Совсем голая. Даже клипсы сняла.

Она была очень красива. Полное совершенство. Фигура, достойная резца Праксителя. Или лучше даже Кановы, или русского классика Витали. Потому что у Праксителевых Афродит тяжеловатые лодыжки. А тут всё было воздушно и тончайше, но при этом рельефно и выпукло – где надо и как надо.

Профессор смотрел на нее как завороженный. Он поставил поднос на стол, шагнул к ней, она шагнула ему навстречу, и он сказал, протянув ей руку:

– Пойдемте.

– Да, – тихо сказала она.

Он привел ее в ванную. Напустил полную ванну воды, взбил пену, помог ей забраться туда и даже слегка потер ее махровой рукавичкой. При этом не снимая пиджака, а только слегка подсучив рукава.

– Теперь вставайте, я вас сполосну, – сказал он.

Она выпрямилась в дивном блеске своей наготы, как сказал бы поэт.

Он душем смыл с нее пену.

– Вылезайте. Вот так… Я укутаю вас в простынку. А теперь я вас вытру насухо, хорошо? А теперь пойдемте, – он взял ее за руку и провел в кабинет. – Не остыло? – он потрогал кофейник. – Нет, порядок. Одевайтесь, выпьем кофе и… и мне через час на экспертный совет… так что… в общем, спасибо за визит.

Дело в том, что бедный профессор играл за другую лигу, но время было такое, строгое насчет этого, семидесятые годы, сами понимаете. Ни о каком «coming out» и помыслить было невозможно.

Тем более перед аспиранткой.

Но она была просто поразительно хороша.

Даже ему понравилась.

Seduzione sfortunata. 2

найти место и выбрать время

Одна студентка влюбилась в преподавателя. Однажды она как-то сумела зазвать его к себе домой и сказала:

– Я вас люблю. Я хочу родить от вас ребенка.

Он несколько смутился. Вторая фраза смутила. Так-то он, может быть, был бы не прочь, но столь серьезные перспективы ему не нравились. Он сказал:

– Но я не собираюсь жениться в ближайшие годы.

– Ничего, – сказала она. – Меня это не волнует.

– Но я даже не смогу тебе помогать! У меня зарплата сама знаешь какая.

– Неважно, – сказала она. – Я сама справлюсь.

– Но я тебя не люблю! – был его последний довод. – Да, ты хорошая, ты красивая, но я вообще-то люблю другую женщину.

– Мне всё равно! – воскликнула она. – Я вас люблю, я, я, я, понимаете! Это для меня самое главное, я вас люблю и хочу от вас ребенка, – шептала она, переходя на «ты». – Не думай ни о чем, я не упрекну тебя ни словом, ни взглядом…

Он вздохнул и начал снимать свитер.

Она покраснела и сказала:

– Сегодня я не могу. У меня месячные.

Потом она удивлялась, что он передал их группу другому преподавателю, а в коридоре проходил мимо нее, как мимо шкафа.

Психопатология совместной жизни

любовь – не вздохи на скамейке

Шизофрениками восхищаются.

Психопатам покоряются.

Депрессивных жалеют.

Олигофренов принимают как данность.

Невротиков – просто любят.

Кто любит, жалеет, восхищается?

Да те же самые!

Шизофреники восхищаются шизофрениками, покоряются психопатам, жалеют депрессивных и далее по списку во всех направлениях.

Разумеется, если встречаются два одинаковых, так сказать, типа, то возможны некоторые дополнительные эффекты.

Два шизофреника, скорее всего, разведутся по каким-то очень важным, высоко принципиальным соображениям.

Два психопата будут ссориться и даже драться.

У двух депрессивных в доме будет, мягко говоря, неубрано. У шизофреников, впрочем, тоже, но по-другому. У депрессивных – пыль на тусклом паркете и нестираный бабушкин абажур над столом с заляпанной скатертью, а у шизофреников – посуда и пепельницы на полу, тут же кипы книг, дисков, фотографий, старых журналов; картинки и записочки, приколотые к обоям.

Зато у двух олигофренов всё будет дружно-весело, чисто-мыто и по-доброму.

А у двух невротиков будет полное разнообразие жизненных коллизий.

– Как же нормальные? – спросите вы.

– Да покажите мне хоть одного нормального! – отвечу я со смехом. Но потом со всей серьезностью добавлю: – Легкая олигофрения или не слишком выраженный невроз – это и есть так называемая норма.

Cosí fan tutte[3]

о воспитании детей среднего школьного возраста

– Я прямо обалдел! – услышал я из-за двери голос моего дяди Эрика. Он разговаривал со своим другом Борей, а я был в коридоре. Я только что попил чай в кухне и возвращался в комнату.

На самом деле моего дядю звали Валерий, но дома его звали Эрик.

Ему было двадцать пять, а мне – лет десять. Ну или одиннадцать.

– Она же татарка! – ответил Боря.

– Ну и что? – спросил Эрик.

– Все татарки делают это! – сказал Боря и засмеялся. – А ты что не знал?

Я вошел в комнату и громко спросил:

– А что делают татарки?

– Беляши, – сказал Боря.

– А что это такое?

– Это такие татарские пирожки с мясом, – сказал он. – Татарское национальное блюдо. Все татарские девушки, когда к ним приходят гости, жарят беляши. Ммм! Вкусно! – он даже облизнулся. – Понял?

– Понял, – сказал я и посмотрел на Эрика. Он отвернулся к окну, закрыл руками лицо, и у него слегка тряслись плечи. – Эрик, ты что? – спросил я.

– Ничего, ничего, – сказал Боря. – Он просто поссорился с девушкой. Из-за беляшей. Она нажарила, а он не оценил, понимаешь. И она обиделась. А он теперь вот переживает. Пойди принеси ему водички.

Я снова пошел на кухню. Принес Эрику воды и совсем забыл про эту историю.

Но через несколько дней совершенно случайно раскрыл «Книгу о вкусной и здоровой пище», она лежала у нас на кухне, и я любил ее листать, читать про всякие интересные блюда. В этот раз я наткнулся на еду разных народов и тут же вспомнил про беляши. И у меня в голове сам собой сочинился стих – не стих, считалка – не считалка, в общем – вроде загадки сразу с отгадкой.

Я побежал к папе с мамой, они как раз сидели в комнате – папа что-то писал, а мама в уголке сидела в кресле и читала журнал.

– Вот слушайте! – сказал я. – Стих-загадка с отгадкой!

Все татарки делают это! Что? Беляши!

Все грузинки делают это! Что? Хачапури!

Все венгерки делают это! Что? Гуляш!

Все украинки делают это! Что? Галушки!

Все узбечки делают это! Что? Плов!

Здорово, правда? Да, кстати, а что делают все русские? И все еврейки?

– Щи, – сказала мама. – И фаршированную рыбу.

Она внимательно посмотрела на папу, который вдруг надел очки – он вообще редко их надевал – и низко-низко согнулся над страницей, как будто там что-то было написано очень мелким почерком.

– Да, да, именно, – сказал папа, закашлявшись. – Стих неплохой. Но у тебя как-то пока слабовато с рифмой. Хотя можно зарифмовать «галушки» и «ватрушки».

– А кто делает ватрушки? – спросил я.

– Если ватрушки венгерские, то, разумеется, венгерки, – сказал папа. – Но тогда пропадает гуляш. Нельзя ведь про венгерок два раза. Это будет нечестно. С другой стороны, «гуляш» хорошо рифмуется с «лаваш».

– А что такое лаваш? – спросил я.

– Армянский хлеб, – сказал папа. – Тонкий, как бумага. Вот такие большие листы, как платки из хлеба, тонкие и пористые. Его руками рвут на полоски, заворачивают в него брынзу и едят! И запивают свежим вином.

– Чаем! – сказала мама.

– Да, да, да! – сказал папа. – Конечно, чаем! Или армянской минеральной водой «Джермук». Не пробовал?

– Нет, – сказал я.

– Так что возьми на кухне пустые бутылки и пойди купи пяток бутылок «Джермука». В магазине «Армения», знаешь? Напротив «Елисеевского».

– Знаю, – сказал я.

– А если повезет, возьми там же лаваш. И брынзы полкило. Алёна, дай ему денег и сумку, – сказал он маме.

Мою маму звали Алла, но папа называл ее Алёна.

О мемуарах

не пробуждай воспоминаний

Прочел книгу воспоминаний одного не очень известного, но «вхожего в круги» деятеля.

Я просто изумился, с какой откровенностью он пишет обо всех перипетиях своей работы карьеры. О научно-производственных и административно-партийных интригах, о смертельных подковерных боях, доносах и жалобах, разгромах и ликвидациях и т. д. и т. п. Столь же открыто пишет о своих собственных слабостях и неудачах, провалах и проколах. А как подробно и увлекательно он описывает быт того времени, с сороковых по восьмидесятые!

– Поразительно искренняя книга! – сказал я своему приятелю.

– Ага, конечно, – усмехнулся он. – Я его прекрасно помню. Был нашим соседом по даче. Мы дружили семьями, и не только летом. Вечерами играли в преферанс. Хотя мой отец работал совсем в другой отрасли, они обсуждали все назначения и снятия, важные госзадания и все такое. Однажды папа заступился за него перед Кириленко! Ты помнишь, что такой был Кириленко?

– Помню, – сказал я. – Член Политбюро.

– Член Политбюро, секретарь ЦК по промышленности! – сказал мой приятель. – Папа поехал к Кириленко, заступился за него, и его оставили на прежнем месте. Начальником «Спецстроя-8», ты знаешь, что такое «Спецстрой-8»? Вот то-то же! Хотя уже он явно не тянул… Но это еще не всё! Его новая жена положила глаз на моего брата, у них разница была всего лет пять, она была постарше, естественно. Кажется, ей всё удалось… А братец мой потом завел роман с его дочкой от первого брака. Она жила с ними, и на даче тоже. Боже, какие скандалы там были, я помню его басовитый ор и бабий визг! Стекла тряслись. Но субботними вечерами они всей семьей чинно приходили к нам в гости. Веранда. Стол под абажуром. Чай с вареньем. И ножка, сняв туфельку, шалит под столом, я маленький был, лет двенадцати, вместе с взрослыми не сидел, собирал железную дорогу на полу, и мне снизу всё видно было… И вот так лет десять, пока мой брат от этой жизни не эмигрировал на фиг.

– И что? – я даже растерялся.

– А то, что в этих мемуарах мой папа упоминается один раз, как сосед. Только как сосед! Понимаешь ли, дерево упало на провода, замыкание, мог случиться пожар, но добрый сосед вызвал электриков. И он его гнусно назвал «сослуживцем одного родственника». Ни слова благодарности, хотя папа ездил к Кириленко и фактически его спас. Его бы с позором выперли на пенсию! Не говоря уже о многолетней дружбе домами. Ах, как искренне!

Понятно.

Значит, и в своих рассказах о работе и карьере, о встречах с разными замечательными людьми он тоже подвирает?

Хотя вот он пишет о своем несчастном первом браке, о ранней смерти жены, о том, что виноват перед ней, не заботился о ее здоровье, всё работа и только работа, и проморгал ее болезнь, которую, если бы вовремя спохватиться, можно было бы вылечить. И это еще не всё. О своих изменах тоже пишет, кается: жена в больнице, а он в ресторане с девушкой, а дочь-второклассница дома одна. И всё вроде бы очень искренне и открыто, сердце вроде бы нараспашку…

И вот это проклятое «вроде бы».

Но, наверное, во всех мемуарах – так.

Глагол времен! Металла звон!

non omnis moriar[4]

Таня Сергеева собиралась писать диссертацию об экономике Центральной Африки. Подбирала литературу. Литература была в основном на французском. Английские работы тоже попадались. Ну и наши, разумеется. В основном еще советские, про неоколониализм и вывоз капитала.

Вдруг в Ленинке она нашла книгу ровно с таким названием: «Экономическое развитие Центральной Африки». 1972 год. Автор Чеглаева М. И. Выписала, посмотрела. Тонкая, 190 страниц. Вполне толковая, несмотря на цитаты из решений XXIV съезда и штампованные фразы про общий кризис капитализма и грабительскую политику Запада. Чеглаева М. И., значит. Интересно, как ее звали? Мария Ивановна или Маргарита Иосифовна? Но в выходных данных тоже было «М. И.». Издательство Воронежского государственного университета и всё. Тираж – одна тысяча.

Наверное, эта Чеглаева М. И. защищала диссертацию и по ней опубликовала эту книгу. Или наоборот, неважно. Наверное, в отчетах она гордо называла ее «монография». Наверное, она страшно радовалась, когда книжка вышла. Раздарила коллегам, друзьям. На защите раздала всем, кто пришел. Надписывала: «С уважением от автора». И еще дома осталось. Когда кто-то приходил домой, муж (или ребенок) говорил этак вроде, случайно тарабаня пальцами по стеклу книжного шкафа: «А это, кстати, Машина (мамина) книга!».

Смешно.

Придя домой, Таня Сергеева села к компьютеру и стала гуглить Чеглаеву М. И. Но увы! Ни следа, ни ссылочки. Она залезла на сайт Воронежского университета. На разные русские и иностранные ресурсы по африканской теме. Тоже ноль.

Обидно.

Через полгода она принесла статью в журнал «Проблемы развивающихся стран». Там была ссылка на Чеглаеву М. И. Не на какую-то конкретную страницу, мысль или факт, а вообще. Типа «данная тема рассматривалась в таких-то и таких-то работах».

– Что-то у вас многовато ссылок! – сказал редактор.

И вычеркнул Чеглаеву М. И.

Канторович и судьба

своих без чужих не бывает

Выдающийся историк Эрнст Хартвиг Канторович родился евреем, но по духу был истинным германцем. Имперским немцем. В Первую мировую добровольцем пошел в армию, храбро сражался и заслужил Железный крест. В 1918 году вступил в «белые отряды», свергал коммунистическое правительство Баварии. Дружил со Штефаном Георге, входил в кружок правых интеллектуалов, выступал за «консервативную революцию», народ, кровь, почву и вождя.

Его первая книга – замечательная, получившая огромный успех монография о германском императоре XIII века императоре Фридрихе II Штауфене – вышла в 1927 году со свастикой на обложке.

В 1933 году, после известных событий, Канторович в письменной форме задал своему университетскому начальству вопрос: неужели он, авторитетный историк, столько сделавший для становления нового германского рейха и его духа, должен уйти с дороги только потому, что в его жилах течет какая-то не такая кровь?

Начальство развело руками, но промолчало.

Потом Канторович отказался присягать лично Гитлеру. Он был готов присягать Великому Вождю Великой Нации, но не человеку с именем и фамилией – разница, однако. Он не понимал, почему этого никто не понимает.

Его уволили.

В 1938 году, после Хрустальной ночи, старые друзья его спрятали и сумели переправить в Англию. Потом он уехал в Америку, хотя слово «американизм» еще недавно было для него самым ненавистным ярлыком в те дни, когда он писал о возрождении германского духа.

В Америке, однако, в конце сороковых начался маккартизм. Канторовича в числе прочих вынуждали дать присягу (loyalty oath она называлась), что он не состоит в компартии и не симпатизирует ей. Канторович стрелял в коммунистов в 1918 году, однако присягу дать отказался. Тошно было опять клясться-божиться, что ты хороший, верный и преданный.

Его опять уволили.

Но, конечно, Америка 1950-х – это не Германия 1930-х. Он подавал апелляции, дошел до Верховного суда, и его в конце концов восстановили на работе… И – вот ирония судьбы! – им восторгались либералы, левые, хотя он всегда был сторонником правой идеи.

Но эта история о другом.

Не только о силе духа, о твердых принципах и прочее.

Эта история о том, что любой человек, несмотря на все заслуги и убеждения, может вдруг оказаться евреем в Германии и коммунистом в Америке.

Зимний путь

une mésalliance frustrée[5]

– Валечка, вы не сможете прийти ко мне в пятницу? – спросила Александра Павловна.

– В пятницу, в пятницу, в пятницу… Ой, нет, в пятницу не смогу, простите, пожалуйста, в пятницу я уже договорилась, а что такое, Александра Павловна?

Разговор шел по телефону. Александра Павловна позвонила своей уборщице. Обычно Валя приходила по субботам, к полудню, и к пяти справлялась со всеми делами: полы, ковры, пыль, кухня-ванная и глажка. И получала за это две тысячи рублей, но не меньше сорока евро – такой был уговор.

Валя была из дальнего Подмосковья, где у нее жили старенькие мама и папа. Каждый день ездила в Москву, полтора часа на электричке туда, полтора – обратно. Спасибо еще, что жила близко от станции, всего десять минут пешком, потому что другие, которые жили вроде бы гораздо ближе к Москве, торчали в автобусах по три часа в пробках.

Потому что работы в родном городке не было, тем более по Валиной специальности «конструктор женской одежды». И в Москве тоже было портних завались. Так что приходилось вот так.

Вале было под сорок. Небольшая, плотная, при этом стройная, ладная. Милое лицо, всегда улыбается.

Александре Павловне было сорок восемь, она была главным редактором журнала «Вуаль». Жила одна в большой двухкомнатной квартире с холлом и кухней-столовой, то есть комнат на самом деле было четыре, а если посчитать кладовку с окном, то и пять. Про бывшего мужа она ничего не рассказывала, и про сына, который женился на китаянке и жил на Тайване, тоже ничего. Только один раз показала Вале фотографию, и снова закрыла альбом, и заперла в шкафу. И сказала:

– Мой сын русский, а его жена наполовину англичанка. То есть мои внуки как будто на четверть китайцы, а наполовину русские… А на самом деле они там все китайцы, и мой сын тоже, а этого мне не надо.

Жестко так сказала.

Да. И вот она попросила Валю прийти в пятницу, Валя не смогла, но спросила:

– А что такое, Александра Павловна?

– Ко мне в субботу приходят гости, на обед, в четыре часа.

– Да я раньше приду и всё успею! – сказала Валя. – Еще и стол вам накрою.

Гости – это Анисимовы Таня и Володя, Буйновы Катя и Костя и еще Даниэль Шуберт, вице-президент компании «Дикман и Кроне», которая издавала журнал «Вуаль», в котором и работала Александра Павловна.

Этот Шуберт был разведен, у него был дом во Фрайбурге, он был сед, элегантен, мил и, кажется, умен.

Валя пришла раньше, всё вымыла-вычистила, отгладила Александре Павловне очень сложную блузку под сарафан, который она ей сама шила. Нарезала салат и накрыла стол, расставила тарелки и бокалы.

И вдруг – без двадцати четыре! – раздался звонок в дверь. Валя как раз одевалась в прихожей. Был снежный январь, и она была в короткой дубленке и сапожках-уггах. А шапку она в самый сильный мороз не носила. Так иногда накидывала платок на свои туго зачесанные волосы.

Александра Павловна сама открыла дверь. Вошел этот Шуберт, он долго извинялся, что пришел раньше. Поцеловал Александре Павловне руку, вручил ей что-то завернутое в золотистую бумагу.

– А это наша Валечка, – сказала Александра Павловна.

Шуберт поклонился и сказал:

– Шуберт.

– Очень приятно! – сказала Валя и пошла к двери. – До свидания! До субботы, Александра Павловна!

– Жаль, жаль! – сказал Шуберт.

Потом, когда уже пили чай, он спросил, кто была эта милая дама и почему она не осталась. Очевидно, сотрудница редакции? Надо было ее уговорить остаться!

Буйновы и Анисимовы добродушно хохотнули. Шуберт поднял брови.

– Это уборщица, домработница, – очень жестко сказала Александра Павловна и, хотя Шуберт отлично говорил по-русски, перевела, – Meine Mamsell. Mein Zimmermädchen.

Шуберт улыбнулся и попросил еще чаю.

В следующую субботу, когда Валя мыла пол в кухне, Александра Павловна вошла и остановилась в дверях.

– Что? – спросила Валя, подняв голову.

– Нет-нет, – сказала она. – Ничего.

Ей было понятно, почему Шуберт обратил на Валю внимание. Она правда была очень приятная. Не сказать, что красивая, но какая-то милая. Обаятельная.

Когда Валя ушла, Александра Павловна подошла к окну. Свежий снег лежал на газонах и дорожках в их дворе. Вот Валя вышла из подъезда, пошла по белой пороше, оставляя маленькие четкие следы. Вдруг к ней подъехала машина. Дверь открылась. Валя – с восьмого этажа видно было – развела руками и пошла дальше. Машина поехала следом. Валя снова остановилась. Потом нерешительно села в машину.

Александра Павловна ни о чем Валю не спрашивала. Но видела, как еще два раза Валю дожидалась всё та же машина и Валя уже спокойно усаживалась в нее.

На третий раз, то есть на пятый, если считать ту субботу, Валя сказала:

– Мне этот Шуберт сделал предложение. Он даже с моими мамой-папой познакомился… Говорит, если я не хочу в Германию, он может переехать сюда. Или, например, жить в Праге. Ни вашим, ни нашим, – она криво улыбнулась и вдруг сказала: – Но я с ним не спала!

– Отчего же? – спросила Александра Павловна и покраснела. – Впрочем, что это я. Ладно, Валя. Будь счастлива. Он, кажется, хороший человек. Богатый. И весьма демократичный, – усмехнулась она. – Что само по себе прекрасно. Не обижайся. Я бы подарила тебе колечко или браслет, Валечка, но тебе теперь незачем, ты же теперь будешь гранд-дама.

Валя молча стояла посреди прихожей.

– Всё-всё, – сказала Александра Павловна. – Долгие проводы – лишние слезы. Захлопнешь дверь сама.

И пошла к окну, посмотреть, как Валя идет по снежной дорожке.

Дня через три она вообще думать забыла об этой дурацкой истории.

А еще через пару дней решила написать сыну. Может, в самом деле уехать на Тайвань, стать китаянкой? Подошла к зеркалу, растянула себе глаза, пропищала: «Го-минь-дан!» Заставила себя засмеяться.

И услышала, как открывается входная дверь. Господи, ведь у Вали остался ключ!

– Здрасьте, Александра Павловна, это я! – раздался голос из прихожей. – Вы купили «Флор-Полиш номер три», как я просила?

– А как же Шуберт? – Александра Павловна вышла в прихожую.

– Никак.

– Наврала?

– Нет. Можете у него сами спросить. Но я за него не выйду. Я вообще ни за кого никогда не выйду.

– Почему? – Александра Павловна подошла к ней почти вплотную.

– Не скажу, – сказала Валя и посмотрела Александре Павловне в глаза.

Александра Павловна опустила голову, повернулась и пошла в кладовку, доставать «Флор-Полиш номер три»…

Вечное возвращение

о свойствах страсти

Это была новая официантка, в кафе около университета.

Вадим Васильевич иногда заходил туда выпить чашечку кофе. Тем более что он жил рядом, в огромном доме, похожем на сталинскую высотку, но без башни. Как будто ее вдруг бросили строить на уровне десятого этажа, быстро положили крышу и сверху сделали украшения в виде крепостных зубцов. Впрочем, может быть, так оно и было… В этом доме жили университетские профессора, и Вадим Васильевич в том числе.

То есть на самом деле ему не было особой нужды заходить в кафе – проще было бы выпить кофе у себя дома, тем более что Вадим Васильевич был небогат. Но ему почему-то казалось, что чашечка кофе после лекционного дня – это очень по-профессорски, по-европейски и даже по-философски.

Тем более что дома его никто не ждал. Он уже два года как развелся с женой, она ушла к другому профессору, потому что тоже была профессор… «Все кругом профессора, какая тоска!» – думал Вадим Васильевич, проснувшись в шесть утра и одиноко валяясь в широкой постели, где по привычке лежали две подушки. Он, когда просыпался ночью, перекатывал голову с одной подушки на другую и тут же засыпал от прохладного прикосновения к щеке.

Но сейчас он не заснул, потому что вспомнил эту официантку.

Вернее, вспомнил свое чувство, эту позорную подростковую похоть, которая залила его с головы до ног так, что он задрожал и покраснел, когда она нагнулась, ставя на стол чашечку эспрессо.

Официантка была совсем небольшого роста, очень юная, лет восемнадцати. Стройная, крутобедрая, но полноватая, ну или так – плотная, и потрясающе грудастая. Огромные тугие свежие гладкие бело-розовые сиськи выпирали, выскакивали из ее кофточки. Как на рекламе баварского пивного ресторана. У нее были толстые щеки, маленькие ярко-голубые глазки и короткий курносый нос. И радостная мелкозубая улыбка. «Просто поросеночек!» – заскрежетал зубами Вадим Васильевич, боясь, что от этих мечтаний с ним что-то совсем уж неприлично-подростковое случится, несмотря на его пятьдесят пять лет. Тем более что у него не было женщины уже месяца три. А постоянной женщины не было с того времени, когда они с женой запустили процесс расставания, а началось это года за два до развода, так что считайте сами… Нет, у него были, конечно, разные романы, но всё это быстро заканчивалось, потому что это были интеллектуальные дамы с соседних факультетов – исторического и филологического.

И вот теперь он понял, чего – в смысле, кого – ему на самом деле хотелось.

Вот такую.

Назавтра ее там не было.

Ага. Другая смена. Но послезавтра она была. Ее звали Надя, на бейджике написано. Вадим Васильевич стал развязно шутить про любовь и секс, она хихикала в ответ, морщила и курносила нос, и он совсем обезумел. Глядя в ее крохотные синие гляделочки, шепнул: «Я парнишка хоть седой, но на это дело дюже злой, а приходи ко мне в гости».

Она сказала: «А я вам правда нравлюсь?»

«Умираю от тебя!» – честно сказал Вадим Васильевич.

Но от счастья не умирают, наоборот! Вадим Васильевич лежал с нею рядом и чувствовал, какой он сильный, свежий и бодрый. Хотел спросить, хорошо ли ей было, но подумал, что это пошло. Скосил на нее глаза. Погладил по груди и животу. Спросил:

– Сколько тебе лет?

– Двадцать три.

– Ого! Выглядишь на восемнадцать. Молодцом. Кстати, тебе деньги нужны?

– Конечно, – тут же ответила она. – А как же!

– Сколько? – спросил он, слегка смутившись.

– От ста тысяч, – сказала она. – В смысле, в месяц.

– У меня вакансий нет, – смутился он. – Деньги, в смысле, сейчас.

– Сейчас не надо, – сказала она, и засмеялась, и громко поцеловала его в щеку.

Он встал и вышел в ванную.

Вернувшись, увидел, как она голая лежит поверх одеяла, читая книгу, поставив ее на свою невероятную грудь. Сосок топорщился, прижатый коленкоровым корешком.

Она читала Хайдеггера, которого взяла с прикроватной тумбочки. Ее синие глазенки бодро бегали по строчкам.

– Ого! – засмеялся голый Вадим Васильевич. – Ну и как?

– Как всегда, – сказала она. – Кудряво, а толку фиг. Культурный контекст всё портит. Лично для меня. Хотя, конечно, глупо напрямую связывать политическую позицию Хайдеггера с его онтологией. А может, не глупо, хер его знает…

Она отбросила книгу и потянулась. Раскинула руки.

– А? – переспросил Вадим Васильевич, прикрывшись полотенцем.

– Давайте еще разочек, – сказала она. – Хочу обниматься-целоваться, что нам бытие и время, банзай! Dasein! Das Ficken ist die Andersheit des Werdens[6], ура!

– Уходи, – сказал Вадим Васильевич. – Я хотел простую девочку. Сисястую. Курносую. Тупенькую. Похожую на поросенка. Ты меня обманула.

– Я похожа на поросенка, – горестно кивнула она. – Я сисястая и курносая. Но я не тупенькая. Я не нарочно. Я аспирантка у Никольского, а что я в кофейне работаю, это меня мачеха заставляет, папина третья жена, она американка. Говорит, обязательно надо поработать официанткой, чтоб знать, как булки растут…

– Зачем же ты со мной пошла? – закричал он.

– Потому что вы на меня как на женщину посмотрели. А не как на внучку Генриха Робертовича. Я Надя Штерн. Пожалейте меня, Вадим Васильевич.

– Это ты меня пожалей, – сказал он. – Теперь твой дедушка меня уволит.

– Никогда, – сказала Надя. Она встала, отняла у Вадима Васильевича полотенце, без стеснения вытерлась. – Слово даю. Но кафедру не обещаю.

Прогулки по Риму

этнография и антропология

Умных людей у нас гораздо больше, чем кажется.

Но и глупых тоже.

Раньше я думал, что людей умных, образованных, тонких – процента два-три. А безнадежных болванов – процентов пятнадцать. Остальные восемьдесят с хвостиком – нормальные, обычные люди. Соль земли, опора нации, надежда человечества.

Теперь вижу, что всё не так.

Умных не менее пятнадцати процентов. Идиотов – под семьдесят пять.

Проблема с нормальными.

Уточнение: у нас – это у нас на планете.

Вот, например. 11 апреля мы с женой были в музее «Альтемпс». Поразительная коллекция античных мраморов, в том числе «Гера», перед которой плакал Гете, «Трон Людовизи» (Афродита с двумя служанками), «Отдыхающий Арес», «Галл, убивший жену и закалывающий себя, чтоб не попасть в рабство». Потрясающей красоты палаццо. Гармония. Величие. Дух и разум.

Посетителей человек двадцать. В день в хорошем случае сотни полторы-две.

Из окна видна пьяцца Навона, вся сплошь до неприличия заставленная лотками с сумками и платками. А также с бездарными картинками.

Народу тысяч пять одномоментно. Или даже больше.

Все рассматривают картинки, сумки и платки. Покупают. Делают селфи на фоне картинок, сумок и платков. На хрена в Рим приехали, козье племя? Сумочку прикупить?

Каюсь, каюсь, каюсь. Конечно же, я не прав. Демократия на марше.

Вот если бы в середине XVIII века французскому аристократу сказали, что короля казнят и будет республика, он бы ответил, что это вредные фантазии. Или даже подстрекательство к измене.

Но если бы ему сказали, что простой французский булочник, портной, кожевник или кузнец эдак запросто возьмет жену и поедет на недельку в Рим или Мадрид, просто так, «отдохнуть и развеяться», аристократ сказал бы, что это даже не фантазии, что это бред, безумие!

И однако. Люди путешествуют в свое удовольствие.

Поэтому, конечно, толпы туристов – это очень хорошо.

Ах, если бы без сумок и платков…

Но куда там!

Чернокожие жители Рима, раскинувшие свои шатры подле Сан-Пьетро, разбросавшие по брусчатке, асфальту и газонной траве бесчисленные статуэтки и профили римских пап, резные фигурки цезарей и буратин, давидов и венер, стеклянные кубики с Колизеем и Форумом, открывалки, колокольчики, кулончики и брелки со словом Roma и прочую подобную дребедень, – забегают перед тобой, жменями суют эту дребедень тебе в нос и кричат:

– Онэро! Онэро! Онэро!

С ударением на первый слог, вот так: «о нэро!».

Я уж подумал, что это греческое слово «о ниро», что значит «сон».

Но оказалось – one euro, или un euro – короче, 1€.

Ножницы

…и Прозерпины царство суровое…

Лена Макарова стриглась у Саши Сумина в салоне «Ciseaux d’or» на Малой Никитской – вернее, в проулке между Малой Никитской и Гранатным переулком. Салон был очень дорогой и не для всех, практически без вывески. Лена приезжала туда раз в три недели.

Хотя, конечно, она была ему никакая не Лена, а Елена Павловна, ну а он всё-таки Саша, хотя и старше ее на три года.

Приятный человек и очень хороший мастер. Руки прекрасные, и в смысле красоты тоже. Изящные и сильные. Как на статуе «Похищение Прозерпины», потрясающе сделано из мрамора: как мужские пальцы стискивают женщине талию и бедро, всё просто как живое. Лену Макарову до нутра пробрало, когда она это увидела в Риме, в музее Боргезе. Она покосилась на мужа, но у него совсем не такие были руки, и она поняла, что ее внезапное дикое желание адресовано не ему.

Но не парикмахеру же? Вот то-то и беда.

Муж, кстати, был совершенно никто, хотя они с Леной учились на одном курсе, но она всю жизнь пахала, а он всё время собирался и готовился. Хотел написать книгу об истинной причине инфляции, вскрыть ее глубинную природу. Для этого надо было выучить три языка и прочесть тучу статей и монографий, чем он и занимался уже десятый год, а она тем временем сделала две торговые сети, а потом и кое-какое производство купила. Детей у них не было. Ей не хотелось от него.

Саша Сумин не был женат. Она сама его спросила, а когда он покачал головой, то с пониманием опустила глаза. Но он рассмеялся:

– Это неправда, что мы все такие. Я, например, самый обычный мужчина.

– Что ж тянете? Вам уж за сорок, наверное?

– Тридцать восемь, – сказал он, осторожно прикасаясь к ее вискам своими невероятными пальцами, нагибаясь над ней; от него потрясающе пахло – не одеколоном, а чистейшим телом и горячим свежим дыханием. Он вздохнул: – Жениться надо по любви, Елена Павловна.

Вот тут она поняла, что он в нее влюблен.

Она представляла себе его мысли о ней, как он мечтает об их близости, о ее бедрах и талии, как он мнет их пальцами, как на той статуе. Она представляла себе, как он воображает, что стал хозяином этого салона, целой сети салонов, разбогател, стал равен ей в смысле положения в обществе; и вот он делает ей предложение, зная, что она замужем, и она решает: «Да!» Она разводится, они венчаются, они едут в свадебное путешествие… Лена была уверена, что она читает его мысли, чувствует его мечты.

Поэтому она решила существенно изменить себе стрижку. Сделать ее гораздо короче и глаже, как цигейковый ворс. Так, чтобы бывать у него раз в неделю.

– Что вы так сияете, Саша? – спросила она лет через пять.

– Женюсь! – ответил он.

– И кто она? – слегка откинула голову Елена Павловна. – По профессии?

– Учительница младших классов.

– Сколько у нее зарплата? Пятнадцать тысяч?

– Двенадцать.

– Вот! – она понимала, что несет что-то ужасное, недостойное, пошлое, но не могла остановиться. – Смотрите, какие здесь у вас девушки работают! – она взмахнула рукой под пеньюаром, и состриженные волоски золотистым облачком поднялись в воздух. – Успешные стилистки! Зарабатывают уж не по двенадцать тысяч! Десять раз столько! Вы могли бы организовать свой салон! Работать не на дядю, а на себя! Я бы вам помогла. Денег бы одолжила на начало бизнеса.

– Что вы такое говорите, – сказал Саша после паузы. – Она хорошая. Красивая. Добрая. Умная. Я ее люблю.

– Ну, раз так, – засмеялась Елена Павловна, – тогда поздравляю!

Когда он закончил работу, она раскрыла сумочку, стала доставать чаевые. Он вежливо отвернулся. Она успела стащить его ножницы.

Года полтора она меняла мастеров, но ничего не получалось. Если хорошо стригли, то были мерзкие тетки. А приятные мужики были на диво безрукие.

Был мокрый февраль, когда она въехала на своем маленьком «Ауди» в этот проулок и остановилась перед дверью с незаметной табличкой «Ciseaux d’or».

– Саша Сумин работает?

– Нет, – сказала девушка на рецепции. – Умер наш Саша.

– Как? – спросила Елена Павловна.

– Месяц назад. Горло болело, температура сорок, вроде ангина, а никак не проходит, сделал анализы – рак крови на последней стадии. Сгорел за неделю.

– Ребенок остался?

– Не успели они родить.

– Жалко, – сказала Елена Павловна. – Я бы помогла. Я бы помогла…

Она развелась с мужем, удачно продала свой бизнес и остаток жизни провела в путешествиях, нигде не задерживаясь дольше, чем на месяц. Она больше не ходила в парикмахерскую. Сначала отрастила волосы до плеч, а потом сама их подстригала теми самыми ножницами. И заплетала над ушами жидкие старушечьи косички.

Мы простимся на мосту

этнография и антропология

Во Флоренции, на набережной реки Арно, на стене старого моста, который так и называется Ponte Vecchio и весь состоит из домов, я увидел связку «замочков любви» – совсем как в Москве, с сердечками и именами.

Но мне захотелось сделать такой снимок, чтобы были видны не только эти замочки, но и стена моста, и река Арно, и противоположный берег.

Я стоял почти у угла, который был образован каменным парапетом и стенкой моста. Лучше всего было бы снимать от самого угла. Но в самом углу, в желанной для меня точке, стояла парочка – юноша и девушка. У их ног стояли рюкзаки. Они прощались. Говорили друг другу то ли «addio», то ли «arrivederci».

Ладно, думаю. Сейчас они уйдут, и я стану на их место. Потому что народу на набережной довольно много. И все смотрят на реку и мост. А мне вот приспичило именно с угла снимать.

Вижу, ребята, наконец распрощались. Надевают рюкзаки. У девушки поменьше, у парня побольше. Вздернули их на спины, шевельнули плечами.

Вроде бы всё.

Но тут парень вдруг обнял девушку и попытался поцеловать. Она стала отворачивать лицо, заслоняться рукой и вообще всячески вырываться из его объятий. И даже говорила что-то вроде «No! No!», гневно сверкая черными глазами. Но тут он всё-таки исхитрился поймать ее губы и впился в них поцелуем. Она тут же прикрыла глаза и обвила его шею руками.

Они начали целоваться, безотрывно и долго, не разнимая губ, тиская и гладя друг друга, вцепляясь пальцами в плечи, слегка постанывая (она) и явственно урча (он), и рюкзаки сотрясались на их плечах, и тихонько булькала вода в литровой пластиковой бутылке, которая была воткнута в наружный карман рюкзака.

Я ждал теперь просто из принципа.

Ведь если десять минут простоял, глупо уходить, правда же?

Вечерело.

По парапету набережной ползали муравьи. Их было много. Но гораздо меньше, чем туристов. Я подумал: если человек – самое распространенное животное на планете, то неужели это касается и муравьев тоже? Нет, не может быть!

Наконец я снова услышал сбоку долгожданное «addio».

Они ушли, побежали в разные стороны.

А я наконец дорвался до угла и сделал снимок.

Мне в моем метро никогда не скучно

этнография и антропология

Полночь. Но в вагоне еще много народу.

Напротив – среди кроссовок, кедов и сапог – вдруг бальные черные шелковые туфельки с бантиками.

Красивая, явно к случаю сделанная прическа. Черное весьма короткое платье. Светлая накидка на плечах.

Стройные ноги. Ухоженные руки.

Лет – ближе к семидесяти.

Напротив меня сидят две женщины.

Одной лет двадцать пять – тридцать, не больше.

Светло-русые волосы с совсем выбеленными прядками, до плеч и даже длиннее, впереди спадают на грудь. Из-под волос поблескивают серьги.

Большие прямоугольные очки с чуть скошенными книзу уголками. Лицо очень аккуратное, собранное. Шея замотана тонким шарфом, прикрывающим рот. Черная куртка. На левой руке гладкое золотое кольцо, похожее на обручальное, но на среднем пальце; а на правой, на безымянном, кольцо с камешком. Руки крупные и изящные, короткие аккуратные ногти. В левой руке сжимает мобильник, правой рукой держит книгу, уперев ее в сумку – замшевую, с кожаным ремешком.

Выношенные джинсы с сильно протертыми коленями – протертости явно не дизайнерские, а натуральные. Черные старые сапоги с забрызганными носами. На книге написано «Мэри Хиггинс Кларк».

Рядом женщина лет сорок – пятьдесят. Крашенные в рыжину длинные волосы, выстриженная косая челка падает на правый глаз – левая часть лба открыта, а правая вместе с глазом закрыта совсем. Крупные черты лица. Большой нос.

Дремлет, обняв клеенчатую сумку.

Очень большие и некрасивые руки безо всякого маникюра. Просторная бело-серая накидка, серая суконная юбка с белой полосой. Черные ажурные чулки, короткие ботики – замшевые, с искристыми металлическими висюльками. На накидке одна большая пуговица тоже бело-серая, то есть в одежде виден какой-то художественный замысел.

В молодости, наверное, считалась «видной», а то и «яркой».

Днем.

Напротив меня сидит девушка со свежим, чуть обветренным лицом. Зеленые глаза. Красивые пухлые губы, чуть курносый нос. Сильные пепельно-золотистые волосы туго зачесаны назад и стянуты на затылке простым шнурком. И еще одна прядка удерживается стальной заколкой. Она полноватая, но очень стройная и подтянутая. Тонкая талия – это подчеркивает тесная темно-бежевая куртка чуть-чуть военного вида, с отворотами и погончиками. Под курткой расстегнутый воротник бирюзовой блузки. На руке серебряное колечко с вензелем. Черная юбка до колена. Светлые чулки. Рыже-бежевые сапоги.

У нее спокойное, уверенное и даже смелое лицо. Мы случайно встретились глазами и стали, что называется, играть в гляделки. Она смотрела на меня довольно долго, потом чуть улыбнулась и отвела взгляд.

Ее соседка с лицом тонким, бледным, но тоже как будто загорелым. Черные глаза, изогнутые брови. Пышные и волнистые темные волосы, целая грива, чуть ли не до локтей. Довольно худая. Черное, застегнутое под горло, короткое драповое пальто, из-под него видна длинная черная юбка в крупный белый горошек. Светлые чулки, черные ботики.

Смотрит тоже уверенно, но при этом немножко в себя.

У обеих на левой стороне груди большие черные таблички с белыми, издалека видными буквами.

У первой, зеленоглазой:

«Сестра Гровер».

У второй, с пышными волосами:

«Сестра Хьюз».

(И внизу мелкими буковками: «Церковь Иисуса Христа Святых последних дней». То есть мормоны. В смысле, мормонки).

Поздно вечером.

В вагон входит девушка в короткой куртке, лиловая футболка из-под куртки налезает на брюки. Девушка на ходу читает, садится, не переставая читать. Книга называется: «Георг Зиммель. Избранное. Созерцание жизни». Читает, отмечая строки ногтем, как Евгений Онегин.

Через две остановки девушка встает и, не отрываясь от книги, выходит из вагона. Вижу, как она медленно идет по платформе, уставившись в книгу.

Спускаюсь по эскалатору.

Слышу – кто-то насвистывает старую мелодию. По встречному эскалатору вверх едет молодой человек примерно двадцать пять лет. На нем темно-бордовый твидовый, в мельчайшую клеточку, пиджак. Светлые, слегка волнистые волосы. Сложив губы трубочкой, он свистит: «Где-то на белом свете, там, где всегда мороз, трутся спиной медведи о земную ось… Ля, ля-ля-ля-ля, ля-ля, вертится быстрей земля…» И прическа у него тоже из шестидесятых. Вылитый Шурик из «Кавказской пленницы».

Чудеса.

Полгода назад, наверное.

Едем с женой в метро.

Поздний вечер, около одиннадцати. Напротив замечательная компания. Мужчина и две женщины. Всем около шестидесяти.

Изящно и дорого одеты. Женщины в тонких драповых пальто, шелковые косынки на шее, очень аккуратные прически-укладки, ненавязчивая косметика. Пальто распахнуты, видны отличные костюмы английского стиля. Брошки а-ля Олбрайт. Золотые часики у одной современные, у другой подчеркнуто старинные. На пальцах помимо обручальных еще разные скромные, но непростые кольца: у одной брильянтовая «маркиза», у другой камея. Ухоженные ногти, стройные ноги в прозрачных чулках. Сдержанного фасона туфли на невысоких каблучках. На одной красивые очки на тонких ажурных дужках. Держат в руках такие, как бы это выразиться, «бизнес-сумочки»: то есть это дамская сумка, но и лист бумаги А-4 туда входит; мини-портфель.

А мужчина – тот вообще. Седой, коротко стриженный, улыбчивый. Отличный темно-темно-синий костюм в тончайший рубчик, белая сорочка с запонками, красный галстук без узоров тоже с заколкой. Распахнутый светлый плащ, классические ботинки. Плоские часы. Руки с холеными заостренными ногтями, обручальное кольцо и мужской перстень с черным камнем. Чуть выдвинул одну ногу, которая, наверное, худо сгибается. Между коленями поставил трость с удобной рукояткой, не палочка из аптеки, а нечто старинное, отцовское или даже дедушкино. Рядом на скамейке портфель из матовой кожи с пряжками.

Они громко разговаривают. Мужчина красиво жестикулирует своими красивыми руками, делает круглые жесты, отводя большой палец. Дамы слушают. Иногда смеются. В разговоре всё время чьи-то имена и отчества. «Сергей Николаевич выступил, а Артур Степанович ему ответил, но тут Василий Яковлевич вмешался, и…»

– Красавцы, – шепчу я жене на ухо.

– Ага, – кивает она. – Но не местные.

– А какие? – я удивлен.

– Региональная научная элита, – шепчет она. – Клянусь. Ставлю шоколадку против жвачки.

А там продолжается разговор: «Ну и все, восемь испорченных бюллетеней! Пять „за“, пять „против“, так что пролетел, пролетел!» – смеются дамы.

В ходе разговора мужчина достает из портфеля журнал, листает, что-то показывает дамам. Так и есть! «Ученые записки N-ского государственного университета».

Дальше разговор заходит о гостинице, куда они сейчас направляются. Гостиница им нравится. И банкет (с которого они едут) понравился тоже.

Наверное, декан – или даже проректор – и две заведующих кафедрами.

На конференцию приехали.

Совсем поздний вечер, осень прошлого года.

В метро напротив меня две девушки. То есть две молодые женщины, совсем молодые, лет по двадцать. Самое большее – по двадцать два.

Крупные, рослые, плечистые, бедрастые, лыткастые то есть с сильными рельефными икрами, которые видны сквозь трикотажные брючки одной и заношенные джинсы другой. Обе в разношенных, со сбитыми носами, коротких сапогах сорокового, наверное, размера. У той, что в джинсах, сапоги коричневые. У той, что в трикотажных брюках (почти трениках), – бывшие черные, посеревшие.

На обеих пуховики и тощие пестрые шарфики. Без шапок. Клеенчатые сумки на коленях. У одной в руке мобильник маленький, старый, треснутый, заклеенный скотчем.

Она получила смску, показывает подруге. Та толкает ее локтем в бок, что-то шепчет прямо в ухо.

Обе смеются. У них веселые, обветренные, румяные лица. Короткие брови, толстые носы. Обветренные губы. Светлые глаза. Тонкие русые волосы.

Руки. Большие, красные, в цыпках, с въевшейся чернотой под широкими и плоскими, будто бы разбитыми ногтями. Потрескавшиеся пальцы. Ни следа лака, ни колечка. Как будто они работают на штукатурке без перчаток, или рубят дрова, или работают в огороде, или и то, и другое, и третье.

Я такие руки последний раз видел лет двенадцать назад, когда в дальнем городе на окраине ехал в маршрутке. Вот там, в заводском районе, такие женские руки передавали деньги водителю – широкие, пошорхлые, с короткими ногтями.

И вдруг в Москве. На Сокольнической линии. Среди чистой, так сказать, публики.

Старое, из пионерского детства, чувство уважения и симпатии к рабочему человеку. Мысль: «Хорошие какие девушки».

Простить, забыть

в соседнем зеленом дворе

У Дорофеевой были длинные ногти. На руках и на ногах. Особенно на ногах. Поэтому она носила обувь сорок третьего размера. А когда совсем тепло – босоножки со специально надставленной подметкой. В носках, чтобы люди не засматривались. Но если совсем жарко, носки снимала. И вот так приходила в школу – она училась в десятом классе.

Ребята были тактичные. Не обращали внимания.

Хотя ногтищи были ой-ой-ой. Особенно на больших пальцах – четыре сантиметра, острые и красные, с синими крапочками. Но ребята и не такое видали. Например, Лазарева раз в две недели меняла тату на спине ближе к попе и всем показывала, парням в том числе. Но без результата. Смотрели, хвалили, но никто даже не потрогал, не говоря, чтобы в кино пригласить.

То есть ребятам было всё равно.

Но кому-то, наверное, мешало.

Однажды поздним майским вечером Дорофеева шла домой от подружки и пошла двором – у них был большой зеленый двор, с кустами, дорожками и лавочками. Тут на нее и налетели. Шесть человек. Сзади за шею, зажали рот, повисли на руках, усадили на лавку, кто-то сел ей на колени, и Дорофеева почувствовала, как с нее стаскивают босоножки и носки.

Начали стричь ногти. Она подергалась, потом успокоилась. Они все были в масках. На коленях у нее сидела явно девка. Дорофеева потянула носом. «Эрмес», «Жарден сюр ле Нил». Анисимова! Никто больше этой сладкой дорогущей дрянью не душился. Ногти уже почти состригли. Дорофеева извернулась и зубами сорвала с девки маску. Так и есть! Анисимова соскочила, все побежали, но Дорофеева успела пнуть босой ногой в морду того, кто стриг, – не успел вскочить, гад, и повалился кубарем назад. Дорофеева прыгнула и наступила ему – оказалось, ей! Зайке Люткиной! – ногами на живот и грудь и крикнула убегавшим:

– Стоп, хуже будет!

Они остановились, и она объяснила:

– У меня дядя – генерал ФСБ, а его жена – прокурор. Всех зашлю на малолетку. Если не скажете кто. Вам-то пофиг, я же знаю. Кто послал? Ну?

– Нина, – сказала прижатая к земле Зайка Люткина.

– Брешешь, овца! – для порядка сказала Дорофеева, больно помяв ногой Зайкины сиськи.

– Сукой буду, – заныла Зайка. – Пусти, больно!

– Нина, – хором сказали Анисимова и Кругес. Остальные покивали.

– Хорошо, – Дорофеева сошла с Зайки и сказала ребятам, – Прощаю! Забыли!

Через три дня учительницу Нину Антоновну неизвестные люди поймали в подъезде и обмазали ей прическу паркетным лаком.

Нина Антоновна вызвала полицию. Они приехали, когда лак уже застыл. Сказали состричь этот остекленевший колтун и спокойно ждать, пока вырастут новые волосы. Потому что к телесным повреждениям, которые влекут расстройство здоровья, это не относится. К обезображивающим увечьям тоже.

Наутро Нина Антоновна пришла в школу.

Она сидела за столом и смотрела на Дорофееву. Дорофеева была в маленьких босоножках. Аккуратные пальчики с коротко стриженными прозрачными ноготками. Дорофеева смотрела на красивый шелковый платок, которым была плотно замотана голова Нины Антоновны.

Каждая хотела съехидничать. Типа «Сделала педикюр, Дорофеева?» или «В храм собрались, Нина Антоновна?». Но промолчали, разумеется.

Вечером Нина Антоновна позвонила Дорофеевой и сказала:

– Ася, нам надо поговорить.

– Лично мне не надо, – сказала Дорофеева.

– Надо, надо, – сказала Нина Антоновна. – Зайди ко мне.

– Я подумаю, – сказала Дорофеева.

Но пришла. Села на кухне. Чай пить не стала. Молчали минут пять.

– Ты меня ненавидишь? – сказала Нина Антоновна.

Дорофеева пожала плечами, глядя в одну точку.

– Рассказать тебе, чья ты дочь?

– А? – встрепенулась Дорофеева. – Ой, нет, не надо!

– Твой папа на самом деле родил тебя от меня, – сказала Нина Антоновна. – Так бывает. Я жила с твоим папой. Год и четыре месяца, две недели и пять дней. Он меня любил. Потом ушел к твоей маме. Но всё равно ты моя дочь, а не ее! Ты поняла? Ты меня поняла?

Дорофеева встала и пошла к двери.

– Поживи у меня! – сказала Нина Антоновна. – Пожалуйста! Пока у меня отрастут волосы, а у тебя – ногти.

– Полгода отращивать, – сказала Дорофеева. – Я лучше выйду замуж за богатого человека лет на десять старше. У нас будет двое детей. Мы уедем за границу. Простите. Забудьте. Да, и вот. Папа просил передать, чтоб вы ему больше не звонили. Он сам вам позвонит. Буквально на днях.

– Точно? – сказала Нина Антоновна.

– Откуда я знаю? Это же он обещал, а не я.

В дальнем городе, в маленьком ресторане

всё течет

– А мы у вас были ровно одиннадцать лет назад! – сказал посетитель, расплачиваясь. – У вас тогда работала официантка, такая ну совсем девочка, ну просто чудо, красавица, юная, хрупкая, большеглазая, мы с женой обратили внимание и запомнили! Правда? – он обернулся к своей жене.

– Правда, – сказала она. – Такая милая!

– Да, – сказал он. – Она нам так понравилась! Она у вас больше не работает, да?

– На себя бы посмотрел, старый козел! – закричала официантка. – Одиннадцать лет назад ты еще был ой-ой-ой, даже я, девчонка, внимание обратила! Ты мне даже понравился. Я запомнила. Красивый мужчина, хоть и не молодой, но стройный, загорелый, весь из себя столичный такой. И жена твоя была ничего, вполне себе крутая тетенька, модная, подтянутая. Посмотри сейчас на свою жирную старуху! И на себя самого – в зеркало! Брюхо свисает, щеки тоже! Два чизкейка сожрал и кофе со сливками! После свинины в сырном соусе! Куда твоя кулема смотрит?

Но это она, конечно, про себя закричала.

А вслух ответила:

– Да, у нас большая текучесть кадров.

В зеркалах

nemini parcetur

Один мой знакомый недавно пожаловался, что его любимая парикмахерша, к которой он ходит стричься уже много-много лет, как-то неожиданно постарела.

Он на нее взглянул и вдруг увидел: она уже не та. Увяла. Морщинки вокруг глаз. Шея дряблая. И даже на руках…

– Старик, ты не поверишь! Не поверишь – крупа! Начинается крупа на руках, такие коричневые старческие пятнышки!.. А она такая хорошенькая была. Ты не поверишь, в отдельные минуты я даже собирался ей эдак слегка кое на что намекнуть… А что? Я без снобизма, старик. Думаю, вот сейчас, в следующий раз, когда жена в отпуск уедет, эх! Вот тут мы ее и… Но не успел. Протелепался. Прособирался, просейчаскался! А теперь всё. Увы! Тю-тю. Уже почти старушка. Ну или так, на грани. Но поезд ушел. Как это, однако, грустно, как тяжело и прискорбно…

На все мои аккуратные намеки, что, дескать, каждое явление надо рассматривать с обеих, так сказать, сторон, он не реагировал.

Напрочь не понимал, о чем я.

Золушка и принц

академический час

– Я вас провожу, если позволите, – сказал Женечке Котик ее новый коллега Жан-Артюр-Франсуа Грюненберг де Бриссадье.

– Спасибо, – улыбнулась Женечка. – Конечно.

Они вышли из кафе.

Женечка Котик была старшим преподавателем, а Жан-Франсуа-Артюр Грюненберг де… Давайте для краткости просто Жан Грюн, тем более что он сам себя так называл – протягивал визитку с длинным пышным именем, но говорил: «Да просто Жан Грюн!», – а если спрашивали, рассказывал, что его предок сражался в битве при Нанси на стороне герцога Рене, за что и получил от него дворянство и поместье в Лотарингии, где и сейчас живут его родители… Да! Так вот. Этот Жан Грюн был профессором по обмену. Хотя по нашим меркам, да и вообще по виду, он был скорее доцент. Худенький такой, скромный. Неженатый. Сорок один год.

Всего сорок один!

А Женечке уже тридцать два. Поэтому все кафедральные тетки тут же закудахтали – немедленно женить! Умный, воспитанный. Аристократ, родословная с пятнадцатого века. Почти принц. Специально для нашей кафедральной Золушки, потому что Женечка была одинокая во всех смыслах, родителей потеряла еще в школьные годы, воспитывалась у двоюродных теток, жила в общежитиях, но вот поди ж ты! Защитила диссертацию, написала монографию и даже, представьте себе, получила маленькую квартирку в институтском доме – и в наше время иногда случается, согласно пункту три статьи сорок Конституции РФ, при наличии возможностей и фондов.

Они вышли из кафе. Жан Грюн спросил, далеко ли она живет и надо ли такси, но Женечка сказала, что лучше на метро, а там полчаса пешком по зеленым дворам. Так и сделали. Шли медленно, разговаривали ни о чем, но очень приятно. Она держала Жана под руку и чувствовала, как он нежно и осторожно прижимает ее локоть к своему худому ребрастому боку – был июнь, тепло, и он был без пиджака, в футболке с портретом Леонардо да Винчи.

Дошли до подъезда.

Остановились на крыльце. Попрощались. Он поцеловал ей руку. Потом щеку. Потом она его легонько обняла за плечи. Он ее тоже. Они постояли так минуты полторы, то есть довольно долго. Он сказал: «Мне трудно это говорить по-русски… Je ne veux pas te laisser partir[7]».

Женечка достала из сумки ключи с красной блямбочкой для домофона. Приложила к замку. Дверь запищала.

Этот писк услышала Антонина Марковна Струева, секретарь кафедры, на которой работала Женечка Котик.

Антонина Марковна как раз вышла на балкон покурить.

Она увидела, как Женечка, взяв Жана Грюна за руку, входит в подъезд. Это был соседний подъезд, весь двор с шестого этажа был как на ладони, но Женечкины окна выходили на улицу, а из окон Антонины Марковны они были не видны, потому что между ними был угол дома – дом был старый, квадратный.

«Клюет!» – подумала Антонина Марковна. И даже дернулась звонить Марии Филипповне и Татьяне Ивановне – главным энтузиасткам Женечкиного замужества. Но взглянула на часы. Половина первого – поздно.

Антонина Марковна села на диван, не закрывая балконную дверь. В соседней комнате спал муж, добрый и хороший, некурящий и никогда не храпевший, пенсионер, бывший замзавотделом кадров института. Прохлада июньской ночи овеяла Антонину Марковну, забралась к ней под халат. Она вдруг представила себе, как Женечка Котик и Жан Грюн входят в лифт, нетерпеливо целуясь, как Женечка дрожащей рукой, не сразу попав ключом в замок, отпирает дверь, как они целуются в коридоре, как раздеваются и валятся в постель – хотя нет. У Женечки, как помнила Антонина Марковна, был такой выдвижной диван, в сложенном виде он был как двухместное сиденье, а широкий матрас выезжал спереди – ах, бедные дети! Придется повозиться… Потом она стала воображать, как Женечка Котик, уже хозяйка поместья в Лотарингии, отдается своему Жану Грюну в высокой готической спальне, а со стены смотрит на них, весь в доспехах, благодетель фамилии герцог Рене…

Кажется, она чуть задремала и проснулась от писка двери во дворе.

Вышла на балкон. Из двери Женечкиного подъезда выходил Жан Грюн.

«Ишь ты!» – подумала Антонина Марковна и поглядела на часы. Четверть второго. «Ой! – удивилась она. – Сорок пять минут? Академический час? Однако».

На следующий день Женечка ходила по институту с надменным и победительным видом, с таким горделивым и высокомерным видом, что кафедральные дамы, которым Антонина Марковна успела шепнуть про свои ночные наблюдения, что кафедральные дамы, включая профессора Чертомлынскую, даже не решились задать ей вопрос по существу дела.

Но вечером, когда все уже разошлись, а Женечка зашла заполнить журнал, Антонина Марковна всё-таки спросила:

– Женечка, ну, как наш принц?

– Во-первых, не принц, а просто дворянин, – высокомерно усмехнулась Женечка. – А во-вторых, не дворянин, а говно. Сорок лет мужику, и до сих пор своей квартиры нет! Всё ждет, пока мама с папой помрут, а сам снимает какую-то мансардочку. Знаете, что он мне сказал? До того как раздевать начал? Если, говорит, ты хочешь со мной серьезных отношений, то я готов жениться и увезти тебя во Францию, но жить нам негде, у меня кровать пятьдесят сантиметров, шире не вставишь, потому что шкаф не откроется. Но у нас есть выход! Какой выход, вы знаете?

– Какой? – помотала головой Антонина Марковна.

– Давай, говорит, продадим эту квартиру, и нам хватит на первый взнос по кредиту. Вы понимаете? Мою квартиру – уже хочет продать! Еще в постель не лег, а уже на квартиру намылился!

– И что ты?

– А я, Антонина Марковна, чисто по-ленински, – засмеялась Женечка. – «Расстрелять, но сначала непременно напоить горячим чаем!» Напоила его чаем, дала триста рублей на такси и привет-пока.

Проверки на порогах

младшая сестра старшего брата

Арсений Сергеевич подошел к стойке бара, потому что очень долго не несли чай. Это был ресторан при самой лучшей гостинице города. Арсений Сергеевич позвал поужинать одну свою знакомую. Они познакомились буквально вчера, она тоже приехала из Москвы на конференцию, но в Москве они друг друга не знали, а вот здесь встретились и, кажется, понравились друг другу.

Только он подошел к стойке, как вдруг у него в кармане тихо пискнуло. Сигнал смс. Он вытащил мобильник. Там было:

«Старший брат смотрит на тебя! Он всё расскажет твоей жене!» С какого-то неизвестного номера.

Арсений Сергеевич напомнил бармену про чай и вернулся за столик.

– Вы уверены, что не хотите сладкого?

– Уверена, – она гордо взглянула на свой безупречный живот. – А давайте на «ты». То есть зовите меня на «ты», Арсений Сергеевич, хорошо?

– Ага. Я тебя на «ты», а ты меня на «вы»? Это бестактно подчеркивать мой возраст.

– Тогда на брудершафт! – и она поднялась из-за стола, протянула руку с бокалом. Они чокнулись, переплели руки, выпили и поцеловались. Она целовалась сладко и сильно, долго не отпуская его губы и закинув левую руку ему за шею. Хорошо, кругом был полумрак. Он с трудом от нее оторвался. Она сказала:

– А как я буду тебя называть? Арсений, о! Пышно.

– Сеня.

– «Семё-ён Семё-ёныч!» – она засмеялась. – Комедия. Не хочу.

– Тогда Арсик, – сказал он.

– Арсик-барсик! Детсад. Я буду звать тебя Арс! Ладно?

– Ладно, Наташа моя хорошая, – сказал он.

– Я хорошая? – спросила она, наивно-доверчиво глядя на него. – И вдобавок твоя, да? Ты точно так думаешь? Или просто так сказал?

Принесли чай. Какой-то особенный китайский, самый дорогой.

Арсений Сергеевич молчал, попивая почти бесцветную водичку, едва отдающую прелой травой.

– Нет ответа, – сказала Наташа. – Значит, мне пора.

– Подожди.

– Чего ждать? – она обиженно пожала плечами. – Ты же у нас типа випа, здесь живешь в лучшем отеле, а мне ехать на край города. На маршрутке. Или на такси отвезешь? – у нее дрогнул голос, на глазах были слезы.

– Подожди, – сказал он и позвал официанта.

Номер был двухместный и очень просторный. Арсений Сергеевич достал из шкафа запечатанный в целлофан второй махровый халат и тапочки, бросил на кровать.

– Отвернись, – сказала Наташа.

– Я забыл взять вина, – сказал он. – Я через пять минут буду.

– И минералки без газа, – сказала она вслед.

Когда он спускался по лестнице, опять пискнула смска:

«Выгони ее! Или твоя жена получит видео!»

Арсений Сергеевич купил в баре белого сухого и какую-то воду. Вернулся. Карточкой открыл дверь. Наташа сидела на кровати в почти распахнутом халате, в позе лотоса. У нее были отличные ноги, красивые ногти и гладкие икры. Большая капля воды сползала с ее ключицы на грудь. Он налил ей стакан минералки без газа, а себе вина. Сделал три глотка, поставил стакан на столик, повернулся и пошел в ванную.

Там он повесил одежду на крючки, быстро принял душ, вытерся. Снова пискнуло. Он достал из брюк мобильник.

«Последний шанс! Притворись, что сердце или радикулит! Я не смогу тебе помочь, видео уже в Сети».

Арсений Сергеевич накинул халат, сунул мобильник в карман и пошел к Наташе. Сел в кресло напротив кровати. Допил вино из стакана.

– Ты мне нравишься, – сказала она. – Очень-очень.

– Странно, – легко вздохнул он. – Ты молодая, красивая, а я?

– Ты очень смелый, – сказала она. – Настоящий мужчина должен быть смелым. Остальное получится само собой, – и потянулась целоваться.

Арсений Сергеевич кивнул, потом достал мобильник и нажал зеленую клавишу. То есть позвонил на тот номер, с которого приходили эти смски.

– Тссс! – сказал он и прислушался.

Раздалось едва слышное глухое урчание. Он встал, взял с кресла Наташину сумку, подал ей. Урчание доносилось оттуда.

– Моя хорошая, на втором телефоне ты выключила звук, но забыла убрать вибрацию. Не такой уж я смелый. У меня нет жены, я развелся месяц назад, не все об этом знают, даже друзья… Ну вот, – он вытащил из портфеля фотокамеру, поставил ее на стол, нажал клавишу. – Я выдержал испытание. А ты? Сможешь?

– Что там? – она запахнула халат.

– Да ерунда. Видео на память.

Она вскочила, помчалась в ванную, потом назад, схватила свою одежду с подоконника, снова в ванную…

Арсений Сергеевич заступил ей дорогу.

– Я ничего не включал, проверь.

– Всё равно! – закричала она. – Отстань! Ты все испортил! Всё, всё!

– Отвезти тебя на такси?

– Не надо!.. – она опустила голову. – Ну или ладно, спасибо.

И пошла в ванную одеваться.

Матильда четвертая

задыхаясь, я крикнула: «Шутка…»

«Мой дорогой Арс! – читал Арсений Сергеевич электронное письмо. – У меня большая радость. Я беременна! Сначала я думала, что это просто задержка, у меня вообще месячные неровно ходят, и поэтому тебе не написала, боялась, что на самом деле ничего нет. Но вот уже третий месяц. Спасибо тебе, что ты сделал меня женщиной, спасибо, что подарил мне дитя. Это так невыразимо прекрасно, когда твой первый мужчина становится отцом твоего ребенка. Эх, если бы мужчины умели это чувствовать! До свидания! Целую, твоя Наташа».

Красота.

Ведь у них ничего не было!

Да, один раз поцеловались в ресторане. Да, она пришла к нему в номер, да, приняла душ и надела халат, а потом, когда он разоблачил ее странную шутку с смсками, убежала. Он, кстати, не стал отвозить ее на такси до ее гостиницы. Усадил в машину и отдал деньги водителю. Кстати, водитель может дать показания… «Боже! – вслух воскликнул Арсений Сергеевич. – Прямо крыша едет… Какие, к черту, показания! Ведь не было же ничего!»

Ни секса, ни игр или прелюдий, и он не заснул, чтоб она могла поступить, как некоторые персонажи античной, а также библейской мифологии иногда поступали с непробудно спящими мужчинами. Ни-че-го!

Сделал женщиной? Что она несет? Чтоб он вдобавок поверил, что эта весьма раскованная тридцатилетняя дамочка – невинная девушка? Бред какой-то. Вторая серия истории с смсками. Шутница. Или ненормальная? Патологическая шутница, вот.

Но на всякий случай сделал в своей почте папку «Н» и переложил туда это письмо. И ответил:

«Дор. Наташа, а интересно, мальч. или дев.? Тв. Арс».

Ответ пришел через два месяца:

«Девочка. Как мы ее назовем?»

«Матильда» – ответил Арсений Сергеевич.

«Красиво! – написала Наташа. – А почему?»

«Потому что мою любимую бабушку, царствие ей небесное, звали Матильда Францевна, она была из города Гродно, – на ходу сочинял Арсений Сергеевич. – Поэтому мою первую жену я выбрал по имени, чтоб тоже Матильда. И нашу дочь в честь бабушки и жены мы назвали Матильдою. Она сейчас живет в Австрии, со мной не общается, т. к. при разводе приняла сторону своей матери, то есть моей первой жены Матильды. Но я ее очень люблю, не говоря о бабушке. Да и к бывшей жене питаю чувства нежной благодарности, она ведь была моей первой женщиной, научившей меня любви, хотя и была старше меня на восемь лет. То есть не хотя, а благодаря».

«И что поэтому?» – недовольно ответила Наташа через две недели.

«Поэтому наша дочь будет носить имя моих самых любимых женщин».

«А я?» – довольно-таки зло написала Наташа еще через месяц.

«А ты вот она! – легкомысленно ответил Арсений Сергеевич. – Ты тут, а их нет. Мне Матильда нужна для памяти».

«Нет!»

«Нет, да! Не просто Матильда, а Mathilda Quarta! Матильда IV».

Через два месяца уговоров Наташа согласилась на Матильду, а Арсений Сергеевич сдался и убрал Кварту. Пусть она будет четвертая в уме, так сказать. Ну и хорошо. Ну и всё.

Потом Арсений Сергеевич совсем забыл про эту глупую переписку, но вдруг, совсем на ровном месте, ему приснилась Наташа. Приснилась ужасно, как будто она полупьяная бомжиха в тельняшке, в рваных босоножках, видны сбитые грязные ногти, а на руках у нее бледный заморенный ребенок…

Арсений Сергеевич проснулся. Сильно билось сердце. Времени было половина шестого утра. Он открыл компьютер, почту, папку «Н» и посчитал, что со времени первого Наташиного письма прошло уже полтора года. Он с трудом дождался восьми, сделал реплай на последнее Наташино письмо и остановился, не зная, что написать. Как твои дела? Как ты родила? Как девочка? Глупо, нелепо… И тут он увидел – первый раз обратил внимание! – что в Наташиной подписи помимо ее должности ученой степени и двух телефонов указан ее домашний адрес.

Наташа хохотала, сгибаясь в пояснице и хлопая себя по коленкам.

Потом отобрала у Арсения Сергеевича букет, положила сзади себя на подзеркальник – они стояли в прихожей – и сильно и ласково обняла его, раскрыла свой чистый белозубый рот и языком провела по его губам.

Он вырвался, оттолкнул ее.

– Ты меня за всё за это ненавидишь? – сказала она.

– Нет, – холодно и отчетливо сказал он. – Я тебя уже забыл.

– Тогда я пошла, – сказала она, повернулась и скрылась за дверью.

– Нет, это я пошел! – громко сказал Арсений Сергеевич.

– Нет, я! – послышалось из комнаты.

И звон битого стекла.

Арсений Сергеевич метнулся за ней. Она почти вывалилась из окна; висела, крепко зацепившись брючным поясом за какой-то крюк. Он из последних сил втащил ее обратно. Сел на пол рядом с ней, прислонившись к батарее, среди осколков.

Покосился на нее. Она сидела бледная, с закрытыми глазами, в разорванной блузке. Большая капля крови набухла на ее ключице и сползла на грудь.

«Бежать немедленно!» – подумал Арсений Сергеевич.

«Никуда не денется», – подумала Наташа.

Воскресный домашний обед

смешные, но хитрые

Арсений Сергеевич стал заходить к Наташе. Помог ей вставить стекло, то есть привел мастера, заплатил за всё. Нашел хорошего психолога на пару консультаций, правда, тут заплатила она сама. Один раз она специально позвала его на настоящий полный воскресный обед: острый салат, щи со сметаной, бефстроганов с гречневой кашей, компот из свежих абрикосов на запивку, потом домашний творожный пирог с вареньем и кофе из машинки. А также стопка водки под закуску, красное вино под мясо и коньяк под кофе. На скатерти, с льняными салфетками в узорчатых кольцах. И всё это для него одного.

А иногда он приходил просто так, ни за чем, позвонив за полчаса. «Давно я тебя не видел!» – «И я уже соскучилась, давай, жду!»

Но у них ничего не получалось.

То она куда-то срочно убегала; то после долгих поцелуев и объятий вдруг краснела и шептала, что у нее неудобные дни; то говорила: «Прости, но я дико, я неимоверно устала, я лягу, ты меня поцелуешь и уйдешь, захлопнешь дверь и будешь всю ночь мне сниться, ладно?» – «Ладно, моя хорошая, ладно…» А когда был тот замечательный обед, водка с вином и коньяком его совершенно разморили, он сидел на диване и старался не задремать и всё.

Но вот один раз он совершенно случайно шел мимо ее дома – она, кстати, жила недалеко от него – и увидел, как она выгружает из машины обои – штук десять здоровенных рулонов. «Давай помогу!» – «Что ты, что ты, надорвешься, я сейчас дворника найду!» Он схватил эту связку – было в самом деле очень тяжело – и потащил к подъезду. Втащил в лифт, потом в квартиру. «Тяжело?» – «Забыла, как я тебя из окна вытаскивал?». Они обнялись. Он взял на руки, понес в ту комнату, где постель.

– Подожди, – вдруг сказала она. – Не надо. Не спеши. Отдохни чуть-чуть. Вон у тебя как сердце бьется.

– Ничего оно не бьется.

– Бьется! – она приложила ухо к его груди, замерла на несколько секунд.

– Ну да, ну, в смысле, стучит пока еще… – сказал он.

– Очень сильно стучит! Давай я померяю тебе пульс.

– Зачем?

– Я боюсь! Я боюсь за тебя!

У нее было милое, заботливое и встревоженное лицо. Он уже чувствовал, что любит ее. Она сняла с него часы, положила их ему на живот, пальцами нежно сжала его запястье и принялась считать, шевеля губами и косясь на циферблат.

– Наташа, – сказал он. – Наташа моя хорошая.

– Какой ты смешной. Сейчас ты мне сделаешь предложение?

– Да. – сказал он. – Представь себе.

– Смешной, – повторила она. – Но хитрый! Чтоб я за тобой ухаживала остаток жизни?

– Но я же здоров!

– Тебе уже пятьдесят пять. А мне – тридцать два. Ловко придумал – прожить еще лет двадцать и умереть на руках здоровой сильной женщины. Но уже немолодой. А ты обо мне подумал? Что я буду делать потом? Вдова, измученная твоими болезнями?

– Я здоров!

– Значит, заболеешь! Все люди ближе к смерти долго болеют! Ишь, нашел себе молодую няньку на старости лет… – и вдруг прошептала, в глазах слезы, – Я шучу, миленький! Прости! – скинула тапочки, легла рядом, прижалась к нему, ласково, невесомо и тепло, поцеловала. – Поспи, ты устал, тебе надо поспать… Часок, ладно? А то мне в пять уходить.

«Психопатка, – злобно думал Арсений Сергеевич, шагая по двору и нарочно не оглядываясь на Наташины окна. – Вот зачем я ее из окна вытаскивал? Уже бы травка выросла!»

Зазвонил мобильник. Незнакомый номер.

– Да! – сказал он.

– Арсений Сергеевич?

– Слушаю вас внимательно.

Это звонила некая Надежда Ковенчук, выпускница Саши Авдотьина, она хотела к ним в аспирантуру. Кажется, он обещал с ней встретиться и поговорить. Да, да, конечно, Саша просил, и он согласился и разрешил дать свой телефон.

– Да, да, Надя, конечно, помню! – сказал он. – Да, конечно, разумеется. Когда? Когда, когда, когда… Да хоть сегодня вечером! Пишите адрес.

«Ближний свет»

страхование инвестиций

– Гарик сейчас принимает душ, – сказал Борис Карлович. – Да, некрасивая история. Если, конечно, это правда.

Юля достала айпад, включила.

– Дайте-ка я сяду рядышком… – он пересел к Юле на диван, придвинулся и даже приобнял ее за плечо.

Они сидели в большой гостиной; квартира была на втором этаже трехэтажного, как сейчас говорят, «клубного» дома в тихом и зеленом московском переулке.

От Бориса Карловича пахло прохладным одеколоном и свежей рубашкой, он был широкоплеч и мускулист, на Юлиной спине уверенно лежала его сильная рука, но Юля не ощущала никакого соблазна или угрозы.

Она показывала: вот к ней в «Контактик» постучался Гарик. Слово за слово. Долго рассказывал о себе, какой он умный и утонченный, изысканный, модный и богатый. Хвастался, что живет в роскошном доме, посылал фотографии. На фоне вот этой самой комнаты, кстати! Вот, вот!

– Кстати, – спросил Борис Карлович, – а как вы узнали мой адрес? Неужели по виду из окна? Вы просто гений русского сыска!

– По айпишникам. Он с трех компов выходил. Потом роутер засекли. Моя сестра работает… Ну, неважно. Я ведь, уважаемый Борис Карлович, даже не знаю вашей фамилии. Но адрес – с точностью до полутора метров. Вид из окна тоже помог, чтоб уж на двести процентов.

Гарик писал невероятные письма. Стыдно показывать, но если вы настаиваете… Нет, не могу. Ну, неважно. Наконец назначил встречу. В ресторане «Ближний свет». А как добраться? «За тобой приедет лимузин, скажи адрес и фамилию». Лимузин приехал. Это за городом, вы ведь знаете? Отдельный кабинет. Накрыт столик. Официант наливает шампанское. Сижу, жду. Проголодалась. Час прошел. Звоню по мобильнику – номер заблокирован. Стучусь ему в «Контактик» – аккаунта не существует. Встаю. И тут мне чек несут. Тридцать две тысячи. То есть двадцать шесть плюс лимузин. Как? А так. Заказ на ваше имя. Вы такая-то? Извольте платить. Это не я заказывала!!! Ну, вы там сами со своими друзьями разбирайтесь, но сначала заплатите. Хорошо, сестра подъехала, деньги привезла. Я два часа ее ждала, а метрдотель говорит: «Кушайте, отдыхайте».

– Идиот, – сказал Борис Карлович. – Но вы тоже хороши.

– А при чем тут я? – чуть не закричала Юля. – Ну, дура, допустим. Что на его письмо ответила. Я же ничего у него не просила! Не требовала, не вымогала! Он сам меня уговаривал! Вот, смотрите:

«Я буду долго целовать твои туфельки, а потом языком расстегну на туфельках пряжки и, ухватившись зубами за каблуки, сниму их с тебя. А потом буду любоваться твоими пальчиками и ждать, когда ты позволишь мне прикоснуться к ним своими ресницами и нежно пощекотать».

– Ну-ну, – помрачнел Борис Карлович. – Так сколько с вас взяли? Чек есть?

– Тридцать две тысячи. Ноль-ноль. – Юля вытащила чек из-под футляра айпада.

Он взглянул, прошел в смежную комнату. Слышно было, как он выдвигает ящик стола. Вернулся. Положил на стол шесть красных бумажек и две синие.

– Спасибо, – сказала Юля, потянувшись за деньгами. – А вы его папа?

Он отвел ее руку и прислушался – в глубине квартиры раздался щелчок двери.

– Маленький, иди сюда! – крикнул он.

Вошел юноша в махровом халате.

– Ты знаешь эту девушку? – спросил Борис Карлович.

– Не-а, – сказал юноша и отвернулся, посмотрел в большую, стекло до полу, балконную дверь.

Но Борис Карлович силком усадил его на диван рядом с собой. Взял у Юли айпад, показал экран.

– Ну Боря, – поморщился юноша, – это же была шутка…

– Ах ты подонок! – вдруг взревел Борис Карлович, схватил Гарика за шиворот и швырнул на ковер, лицом уткнув в Юлины кроссовки. – Целуй! Языком развязывай шнурки! Зубами стаскивай! Лижи пальчики! А вдруг она у тебя не одна?

– Боря, не волнуйся! – увещевательно сказал Гарик, поднимаясь с ковра.

Но Борис Карлович сорвал с него халат, обернулся к Юле, будто приглашая полюбоваться стройной смуглой фигурой Гарика, и вдруг заплакал. Слезы просто брызнули у него из глаз.

– Какой красавец. Но какой подлый. Вон отсюда! – он пнул Гарика ногой по яйцам, тот согнулся, а Борис Карлович раскрыл балкон, заломил голому Гарику руку и выкинул его со второго этажа. Раздался хруст кустов. – Чтоб я тебя больше не видел! – заорал он вслед.

Постоял у балкона. Вытер ладонью слезы. Подошел к Юле:

– Возьмите деньги. Я бы дал вдвое больше, но боюсь, это унизит вас.

– Да, – сказала Юля, пряча деньги. – Не надо больше, что вы.

– Чаю? Кофе? Бокал вина?

– Спасибо, нет.

– Тогда не смею задерживать. В случае чего – обращайтесь. «Гартман и Бубенчик», страхование инвестиций.

– Спасибо, – сказала Юля. – А вы Гартман или Бубенчик?

– Идите, идите! – замахал рукой Борис Карлович и сморщился, как будто снова собрался плакать.

Сестра ждала Юлю в машине

– Рассказать – не поверишь! – сказала Юля, садясь на переднее сиденье. – Деньги отдал. Нет, правда, не поверишь. Дай отдышаться…

Машина тронулась. С заднего сиденья раздалось поскуливание.

– Не оглядывайся, – сказала сестра. – Парень какой-то. Бандиты ограбили, избили и голым вышвырнули. Повезем ко мне, подберем ему шмотки из старых Витькиных. Пластырь наклеим, накормим, дадим денег на метро.

Ромео и Джульетта

подари мне на прощанье

Она вошла в дом, вдруг почувствовала запах табака. Непривычный. Терпкий и тухлый одновременно. Через несколько секунд поняла – сигара.

Кто курил сигару?

Она еще раз потянула носом.

Кто курит сигару?

Вошла в комнату деда. Старик сидел в кресле у стола. На столе стояла новенькая, еще не откупоренная бутылка виски. В пепельнице лежала дымящаяся сигара с золото-розовым кольцом.

– Дедушка, зачем вы курите? – спросила она.

Он не был ее родным дедушкой. Он был дедушкой ее мужа. Точнее, не мужа, а бойфренда. «Молодого человека». Они уже пять лет жили вместе – в этой самой квартире, которая принадлежала дедушке, – в большой старой квартире совсем рядом с метро, но в тихом переулке. Дедушка похоронил сына и невестку – они разбились на машине, – и маленький внук остался с ним и с бабушкой. Потом и бабушка умерла, внук вырос, и уже не совсем понятно было, кто при ком живет: внук при дедушке или уже наоборот дедушка при внуке. Конечно, дедушка был уже совсем старый, на улицу почти не выходил, и ему надо было готовить диетическую еду. Но, с другой-то стороны, дедушка был единственным владельцем этой, уж не будем скромничать, роскошной квартиры. Кроме того, дедушка, в свои восемьдесят лет научившись Интернету, раз в месяц переводил через «Сбербанк-онлайн» на карточку внуку некоторую сумму из своих скромных сбережений, как он выражался. И там было не только дедушке на кашку и баночку детского мясного пюре, но и внуку на текущие расходы…

Назвав старика «дедушкой», она вдруг вспомнила, что живет с его внуком уже шестой год и они всё никак не оформят отношения, хотя ей уже двадцать девять, а мужу – то есть «ее молодому человеку», тьфу! «Мой молодой человек», какая пошлость! – ему уже тридцать три. Роковой возраст.

– Мне тридцать три! – продекламировала она. – Я жив! Где мой Иуда?

– А? – спросил дедушка.

– Стишок, – сказала она. – Автора забыла. Дедушка, ну зачем вы курите?

– «Ромео и Джульетта», – сказал дедушка, беря сигару и показывая ей бумажное колечко. – Когда-то они продавались во всех ларьках. Поштучно и в деревянных шкатулках. Сущие копейки, по сравнению с настоящей ценой. Потому что Фидель нам платил сигарами за машины. Я купил еще тогда. Вот нашел последнюю. – Он пыхнул сигарой, с удовольствием вдохнул носом облачко терпко-тухлого дыма. – Открой мне виски, у меня руки болят. Я хотел с тобой поговорить, он дурак, хотя родной, а ты умнее, и ты мне тоже родная…

Она подумала, что со времени советско-кубинских расчетов прошло уже лет сорок. Сигара за это время рассыпалась бы в пыль. Хотя кто знает. А может, он купил ее, когда неделю назад уходил по каким-то своим делам? Ну, неважно.

– Давайте поговорим, – она пододвинула стул, присела. – Только без виски.

– Ладно. Виски потом. Но непременно! Вот, – он вытащил из ящика стола несколько бумажек. – Ты знаешь, почему он с тобой не расписывается?

Она покраснела, хотела встать. Дедушка схватил ее за рукав.

– Нет! Он тебя любит! У него никого нет! Что ты! В этом смысле не волнуйся. Он просто ждет, пока я подохну. Нельзя жениться, когда ты бестолковый внучок при богатом дедушке. Мечты сбываются, однако, – и он подвинул к ней по столу какие-то заполненные бланки. – Я был у врача. Точнее, у врачей. Я сдавал анализы. Я делал рентген, КТМ и МРТ. Всё. C’est tout.

– Надо еще раз проверить… – она растерялась.

– Я могу продать эту квартиру, это много денег, могу продать дачу, это тоже немало, у меня есть сбережения, я могу лечиться в Германии, в Израиле.

– Конечно! – бодро сказала она. – Вы обязательно вылечитесь!

– Я промучаюсь два-три года и всё равно подохну. Последний год будет ужасен. Чем дороже лечение, тем тяжелее муки. Не надо. Квартира, дача и деньги в кассе – это заработала наша семья. Мои родители, мы с женой, мой сын и его жена. Чтобы всё это пошло на глупую попытку прожить еще чуточку? Нет! Это мое решение. Я оставляю вам, то есть тебе, свое имущество и деньги.

– Я должна с ним поговорить! – вскрикнула она. – Это… Это ужасно. Нет, то есть спасибо, но мне страшно. Мы с ним посоветуемся.

– Не смей, – сказал дедушка. – Я всё оставляю тебе. Тебе, ты поняла?

– Нет, что вы! При чем тут я?

– Или пропью с гулящими девками! Извини, деточка, – он взял ее руку и приложил к своим сухим губам. – Открой мне виски. Налей буквально на донышко.

Через неделю была оформлена дарственная на нее и сделан перевод на ее карточку.

Лечиться дедушка не стал. Сказал: «Пусть будет как будет».

Зато через месяц снова захотел покурить. Сигару.

– Купи мне коробочку «Кохиба», – сказал он. – «Эсплендидос».

– «Коиба», – поправил внук. – Но ты ведь любишь «Ромео и Джульетта», нет?

– Да-да, конечно, – кротко сказал дедушка, поджав губы.

Через полгода она сказала, что его внук наконец-то сделал ей предложение.

– Откажи, – сказал дедушка. – Ну, или уж в самом крайнем случае, не рожай от него детей…

Он нагнулся, открыл тумбу письменного стола. Вытащил толстую папку писем и фотографий.

Оказалось, что дедушкин сын был ее отцом.

– Подлый человек! – закричала она. – Почему ты молчал?

– Я уже умер, – сказал дедушка.

Он слегка откинулся в кресле, но сидел крепко. Темное пятно набухло в его широких домашних штанах, тонкая струйка побежала на пол. Потом голова начала съезжать набок. Левый глаз закрылся, а правый глядел сначала на нее, потом на люстру.

В пепельнице лежала погасшая сигара. Она взяла ее, закурила, помня, что затягиваться нельзя. Только наслаждаться ароматом. Окуталась дымом. Чуточку вдохнула его носом. Разогнала дым ладонью. Решила, что всегда будет курить сигары.

Позвала дедушкиного внука, велела ему вызвать «скорую» и милицию и стала обдумывать, как бы не очень обидно сказать ему, чтоб он поскорее выметался вон.

Записки сумасшедшего

ничего не было, никого не было

Давно это было. Ну, как сказать, давно. Лет тридцать назад. Еще в той жизни. Мне еще сорока лет не было. Лет тридцать с чем-то. Полжизни назад, в общем.

Нет, ничего особенного не было. Так, разговор.

Но запомнилось.

В общем, был я где-то уж не помню где, в ближнем пригороде. Зима, мокрый февраль. Иду через дворы – мне показали, как побыстрее к электричке выйти. Пробираюсь между сугробами по тропинкам, мимо длинных трехэтажных домов из серого силикатного кирпича.

Вижу, на скамейке сидит женщина. Перед ней коляска. Рядом малыш играет лет трех, куличики лепит из снега, зима потому что. Наберет снегу в жестяное ведерко, утрамбует, перевернет, на снег поставит, стукнет лопатой по донцу, снимет – готов кулич. Засмеется и как шарахнет по нему лопатой! И снова кулич делает тем же манером, и снова разбивает. Я это вижу, пока по тропинке иду. Мне тоже весело стало.

Вот подошел близко. В коляске маленький спит. Не совсем маленький, а года полтора примерно. Не в конверте, а в комбинезоне.

А мама ихняя сидит на краешке заснеженной скамейки, выпятив свой довольно уже заметный живот. Заметный под старым драповым пальто на вате, с кургузым цигейковым воротником. Бабушкино какое-то пальто или тетино. Сапоги разношенные, со сбитыми и стравленными зимней солью носами. Варежки вязаные. И шапочка такая же.

А глаза сияют.

– Галя! – говорю. – Ты?

Она меня не сразу узнала. Понятно – я был, во-первых, на курс младше. А во-вторых, она не на нашем факультете училась, а на соседнем. На другом этаже. И мы пару раз виделись на лестнице, где все курили. Кто-то нас познакомил. И еще в библиотеке раза три поздоровались. Да, и еще один раз вместе шли из библиотеки до метро, случайно получилось: последние выходили, брали пальто из гардероба. И всё. Но я ее запомнил. Хотя ничего особенного. Только вот глаза как будто сами светятся.

Вот. Я, значит, ее сразу узнал, а она меня долго опознавала, как она выразилась. Но потом сказала: «А, да, да! Помню! Точно! Филфак, четвертый курс».

– Ну, – говорю, – как дела? Как живешь?

– Отлично, – говорит. – Сам видишь! Третьего жду!

– Класс! – говорю. – А у меня только один. Одна, в смысле. А муж кто?

– Нету, – весело так говорит.

– Развелись?

– Да нет. Никогда не было.

– А как же ты справляешься?

– Мама-папа. Правда, они старенькие, но пока ничего.

«Ничего себе! – думаю. – Старенькие мама-папа, две пенсии. Сама, небось, либо вовсе не работает, либо как-то так, уроки, переводы, рефераты. Иждивенка при стариках? Дурочка? А если ты дурочка, то дети малые при чем?»

– Послушай, Галя, – говорю, – можно, я тебе вопрос задам.

– Давай.

– Галя, но сначала вот что. Мы с тобой когда-то знакомы были, так? Но никакой симпатии и, боже упаси, любви у нас ведь не было, так? Ты мне не нравилась никогда, и я тебе тоже. Так?

– Ну, так, так. А что?

– Но я при этом видел, что ты очень хороший человек.

– Ишь ты! – говорит. – К сожалению, не могу вернуть комплимент. Мне про тебя казалось наоборот, ты уж извини. Ты в крайнем случае приличный. Воспитанный, начитанный. Но не более того.

– Почему? – я даже удивился.

– Потом, – говорит она. – Давай свой вопрос.

– Вот тебе честный вопрос. Зачем ты всё это делаешь? Третий ребенок без мужа, без работы… На шее у родителей. Мы с тобой никто друг другу. Ответь честно. Не хочешь отвечать – шли меня на три буквы. Но я буду знать, что у тебя у самой нет ответа… Дети-то хоть от одного мужчины?

– Нет, – говорит. – Конечно, от разных.

– Вот видишь! – я усмехнулся.

– Даже смешно, – засмеялась она в ответ, – насколько ты ничего не понимаешь в этой жизни! Какой ты тупой и холодный. А я их любила, этих мужчин. Всех трех. По очереди. Обожала, умирала от счастья. Ты сейчас скажешь: «А почему не предохранялась?». Господи, какой ты идиот! Все эти резинки и таблетки – гадость, когда обомлеваешь от счастья. Раскрыться навстречу, чувствовать любимого человека, его пульс, его дыхание, как он льется в тебя, принимать его, впитывать его! – она разрумянилась. – Они потом бросали меня, когда узнавали, что я беременна, и я их не удерживала, но я все равно благодарна – даже не им, а судьбе. Пережить такое счастье!.. За это всё прощается! А потом, какое счастье быть беременной, какое наслаждение таскать живот с ребенком, смотреть на живот и угадывать, какой он будет, мой сын или моя дочка, на кого похож, с каким характером… А рожать! А кормить! А видеть, как он растет на твоих глазах! Это так весело, так интересно…

– Ага, – сказал я. – Как в анекдоте: «И вот так – пять раз».

– Если получится, то и пять! – засмеялась она. – У меня прекрасная, счастливая, веселая, полная жизнь, ты понял?

– Нет, – говорю. – Не понял.

– Я ошибалась, – сказала она. – Ты не плохой. Ты просто сумасшедший. Пустой, сухой, холодный.

– Тебе видней, – говорю.

Вот уже лет тридцать думаю, стараюсь ее понять и никак не пойму. Может быть, я и вправду немножко того-с?

Между нами ведь правда ничего не было. В тот вечер, когда мы вдвоем шли до метро из библиотеки, она вдруг сказала, что опоздала на электричку и нельзя ли у меня переночевать.

У нее сильно светились глаза. Прямо в темноте.

А у меня как раз никого дома не было – все на даче.

Поэтому я наврал, что у меня дома мама, папа, маленькая сестренка и бабушка. Хотя бабушка к тому времени уже умерла, но уж ладно.

Записки сумасшедшего. 2

на свете счастья нет

Вот еще один случай, когда меня в глаза назвали безумцем.

У нас на факультете учился один парень. Старше нас – после армии поступил. Хорошо учился. Помню, он сделал два очень интересных доклада на научных студенческих конференциях. Я даже сейчас помню, о чем они. Первый и второй.

Но мы особенно не дружили. Так, привет-привет.

Прошло лет пять, наверное, после окончания. Хотя год точно не помню. Но где-то конец семидесятых.

Вдруг встречаю его на улице. Слово за слово, ты где работаешь, а ты где, ну и всё такое. Я тогда работал в Дипломатической академии. А он сказал, что работает комендантом какого-то клубного здания. Завхозом, проще говоря.

Я говорю:

– Ты что? Почему? Какие-то неприятности?

– Да нет, – говорит. – Я на выезд подал.

– Ого, – говорю. Помолчал и спросил: – А что, у тебя там какие-то перспективы и планы? Родственники обещают? И куда ты вообще собрался?

– Еду по еврейской линии, через жену. Но в Израиль не особо хочу, постараюсь в Европе зацепится. Ну, или в Канаде. Родственников нет, откуда, ты что?

– А делать-то что будешь? Кем работать?

– Пока не знаю, – говорит. – Попытаюсь, конечно, по специальности. Язык, перевод, славистика, то да се. Ну, а нет – значит нет. Буду улицу подметать. Подметать улицу свободным человеком.

– А? – говорю.

– Свободным человеком, – говорит. – Мне как-то совершенно разонравилось жить, когда за меня решают, что мне читать, какие фильмы смотреть, в какие страны ездить. Когда на выборах в бюллетене одна фамилия. Мне надоело быть рабом… Ну, не обижайся, подданным. Я хочу быть свободным гражданином. И ради этого готов подметать улицу в свободной стране.

Помолчали. Я на него смотрю, он на меня. Я на него по возможности спокойно, как будто даже безразлично, а он на меня – наоборот, пристально и отчасти иронично.

Я говорю:

– Да я всё прекрасно понимаю. Не глупее тебя. И про выборы, и про выезд, и про цензуру, и вообще про всю нашу совдействительность…

– Ну и?… – говорит.

– Но понимаешь, здесь как-то уже привычно. Работа, дом, родные, друзья, соседи. Знакомый продавец в мясном отделе. Знакомый инспектор в учебной части. Западное кино можно на фестивале поглядеть. Или достать пропуск на закрытый просмотр. Кафку и Пастернака можно купить у спекулянта или взять у знакомых почитать. А запрещенку – в самиздате. Да-да, представь себе! За это уже не сажают, практически. То есть, конечно, могут посадить, если на тебе что-то серьезное висит, а так да обчитайся ты Солженицыным. Я вот, например, всё прочел, и вот я перед вами!

– Ну и?… – смотрит на меня.

– Ну и вот, – я улыбаюсь. – Какая, на фиг, свобода, если уже врос корнями в эту жизнь…

Он на меня пристально так посмотрел и спросил:

– Ты сумасшедший?

Не знаю. Наверное. Или гораздо хуже: слишком нормальный.

Истинная правда

люби меня, как я тебя

– А это вам сюрприз! – сказала Кристина. – Встреча старых друзей!

Кристина была сестра Нади.

Надя жила в Твери.

Кристина тоже была из Твери, но перебралась в Москву и там уже второй год жила со своим молодым человеком, Олег его звали, окончил МАИ, работал инженером в каком-то военном НИИ. Серьезная работа, жесткий режим, никаких звонков по мобильнику.

А Надя, значит, осталась в Твери и в родном городе нашла свою судьбу. Николай, тоже тридцать лет, тоже инженер по летательным аппаратам и тоже окончил МАИ. И тоже второй факультет.

Кристина узнала про номер факультета совершенно случайно, утром, когда провожала сестру с женихом в загс. Олег приехал ближе к вечеру, прямо на свадьбу. И в ресторане, значит, она подвела своего Олега знакомить с женихом и невестой, то есть с сестрой и ее Николаем, и сказала:

– А это вам сюрприз! Встреча старых друзей!

– Каких друзей? – спросил Олег.

– Ну вы же учились вместе! Олежка, ты же сто раз говорил! Коля, узнаешь?

– Извиняюсь, не очень, – сказал Николай, но на всякий случай протянул руку.

– Ты всё напутала, – сказал Олег, пожимая руку Николаю. – Поздравляю, желаю счастливой жизни много лет! Подарок мы с Кристинкой уже купили и отдали, а это лично от меня, типа сувенир. Галстук фирмы «Карпентер».

– Большое спасибо, – сказал Николай.

– Ничего я не напутала! – Кристина чуть не заплакала. – Ну, ладно! Всё!

Повернулась и убежала.

В воскресенье возвращались домой на поезде.

Олег сидел мрачный, смотрел в окно.

– Голова болит? – спросила Кристина.

Она раскаялась, что затеяла всю эту историю. Может быть, она в самом деле ошиблась, всё перепутала, не так поняла? Да кто она, в конце концов? Никто по сравнению с ним. Заботиться надо и беречь любимого человека, а не устраивать разные розыгрыши.

– Хочешь, таблетку дам? – сказала она. – Солпадеин?

– Давай, – сказал он. – А запивать чем?

Кристина сбегала в буфет, притащила бутылку воды и стакан, развела шипучую таблетку, дала ему выпить.

– Гадость какая, – сказал он, вытер губы и снова замолчал.

Дома он прямо в костюме лег на диван и сказал:

– Значит, я сто раз говорил «второй факультет»?

– Да, – испугалась Кристина.

– Точно помнишь? Сядь-ка рядышком.

– Точно, – она прямо вся задрожала, но присела на край дивана.

– И он, значит, этот твой новый родственник, муж твоей сестры, тоже оттуда? – она кивнула. – Но не узнал. Ну, что ж, – он сильно притянул Кристину к себе, так, что она оказалась сверху него, в красивом платье и в туфлях; обнял ее и прошептал: – Правильно не узнал. Потому что я неправду говорил. Я окончил техникум связи. Работаю в ФСБ. Но ты не думай, не по специальности. Нет! И не офицером. Так. На посылках, мелким опером. Мышка-наружка.

– А? – не поняла Кристина.

– Топтун, типа… А также стукач и провокатор. По мелочи, повторяю.

– Зачем ты мне врал? – она выдернулась, села и заплакала.

– Затем, – сказал он, снова и уже очень ласково укладывая ее рядом с собою и нежно целуя в висок и ухо, – затем, что мне очень стыдно. Меня силой вербанули, прямо на фирме. Поймали на краже. Попытался тупо спереть один гаджет. «Суд и срок – или на нас работать будешь». Им надо было нашего директора посадить. Чтоб я помог. Я и помог. Ну, а потом то, другое, третье… Вот такой я человек. Сука, в смысле. Выгоняй меня.

Она в голос расплакалась.

Потом встала с дивана. Сходила в ванную, высморкалась. Вернулась, прошлась по комнате. Остановилась перед ним, стояла прямо и гордо.

– Тогда я тебе тоже скажу правду. Я работаю вовсе не в косметическом салоне. В салоне, да. Но в другом. Понял?

– Не понял… – нахмурился он.

– В салоне интим-услуг, – отчетливо проговорила она.

– Проституткой?! – так же четко выговорил он, вставая во весь рост

– А какая тебе разница? – она вскинула голову. – Стукач мне будет лекции читать! На темы хорошего поведения!

И вдруг бросилась к нему, обняла:

– Нет, нет, миленький, что ты, конечно, нет, я там на рецепции сижу и на телефоне! Заказы оформляю! Могилой матери клянусь, сестрой клянусь, ты у меня один, ты мне не веришь, ну, убей меня, но я уйду оттуда, уйду обязательно!

Он обнял ее в ответ и прошептал:

– Я тоже уйду оттуда. Постараюсь.

Они лежали под одним одеялом, не прикасаясь друг к другу, дремали и вновь просыпались, но потом обнялись, согрелись и заснули, как будто заново, крепко и уютно.

Позавтракали молча.

Молча разошлись в разные стороны: она на маршрутку, он к метро.

Примерно через час Кристина уже звонила в дверь, хозяйка ей открыла, она поздоровалась с нею и с детьми, взяла в кладовке тряпки, бутыль с моющим средством. Достала пылесос, сразу оттащила его в гостиную. Напевая, пошла в ванную, наполнила ведро водой…

А Олег в это время на своей фирме «Мустанг-Экспресс» уже переоделся в синюю форму с красной эмблемой – лошадь мчится, грива вьется – и получал пакеты и коробки, которые надо было развезти по адресам до обеда, а в обед приехать за новой партией.

Комплексный секс

чем нас будут удивлять?

Две мои подруги рассказывали, две сестры, две девочки из очень хорошей семьи, одна в десятом классе, другая на третьем курсе, и вот, значит, они познакомились – чуть ли не в родительской компании! – с одним режиссером.

Он был старше. Ему было уже лет сорок. Но красив, смугл, гибок и ухватист, смотрел на них таким цепким и вольным взором, что у девочек – они мне потом сами признались – просто мурашки по спинам бежали, и под коленками начиналась томная щекотка, как бывает, когда смотришь с высокого балкона вниз или когда при тебе кто-то порезался. Он, подлец, это сразу почувствовал, стал приглашать их на просмотры, то да се, и между делом рассказывал, что он одинок, разочарован, у него большая квартира, а в ней огромная кровать с импортным матрасом – два на два и пружинит прямо до потолка…

Читатель, услышав про импортный матрас, понял, что речь шла о конце шестидесятых, и не ошибся.

Но к делу. От таких рассказов у сестер щекотка под коленками росла, грозя подломить ноги, но режиссер галантно брал их за локотки и провожал от Дома кино до остановки.

Долго ли, коротко ли, но настало лето, и родители сестер – едва ли не первый раз – уехали отдыхать, оставив девочек в Москве.

Тут же возник этот человек, звонки по телефону, встречи в скверике у метро, и вот наконец – приглашение в ресторан! Днем, правда. Ну, хорошо.

– Я лично пойду приму душ, – сказала старшая.

– Ты развратница! – возмутилась младшая и тоже побежала купаться.

Чуть не опоздали.

Смуглый, стройный, чуть седоватый красавец ждал их у дверей.

Вошли, сели. И как-то в ходе разговора, пока еще официант не принес меню, сразу стало ясно, что после обеда они все вместе поедут к нему. Попить кофе – он умеет варить совершенно особенный кофе. В импортной итальянской кофеварке. Ну и немножко попрыгать на волшебном матрасе – прямо до потолка, ха-ха, шучу, шучу, девочки, но вдруг вам захочется этак пошалить?

А вот и меню.

Тогда давали одно меню на всех.

– Ну-с, девочки, – сказал он, глядя на тусклые машинописные листочки, вложенные в узкую коленкоровую книжечку. – Ну-с, что у них тут есть, чем они нас, как говорят на театре, будут удивлять?… Ага. Вот! А принесите-ка вы нам, дорогой мой, – обратился он к официанту, – а принесите-ка вы нам, нам принесите-ка вы… – девочки прямо замерли. – Вот что! Три комплексных обеда! (Так, дорогие дети, в те года назывался бизнес-ланч.)

– Здесь очень хорошие комплексные обеды, – сказал он. – Здесь всегда обедал покойный Боря Барнет.

Принесли обеды. Три винегрета, три борща, три трески с пюре и три компота.

Сестры немного поковыряли винегрет. Младшая взялась за борщ.

– Докушивать не будете? – сбоку возник официант и потянулся за квадратными вазочками с недоеденным винегретом.

– Как это не будем? – возмутился режиссер. – Такой хороший винегрет, и не докушать? – Он свалил винегрет к себе в вазочку, взял кусок хлеба, посолил. – Эх, девчонки, давно я не ел настоящего винегрета! Ах, одинокая жизнь старого волка… – и глянул исподлобья, чуть сощурясь.

– Возьмите мой борщ, – сказала старшая. – Я его почти не трогала.

– Отличный борщ, между прочим! – сказал он. – Здесь его умеют готовить! Ваня Пырьев не даст соврать. И Миша Калатозов.

– Еще треска осталась, – сказала младшая. – Вы любите треску?

– Не особенно, – сказал он.

– Но ведь же пропадет! – сказала она.

– Верно, – кивнул он и съел всю треску.

– И компот! – хором сказали сестры, придвигая к нему стаканы.

– А как же вы?

– Всё для вас, – прошептала старшая. – Всё только для вас.

– О! – сказал он.

Положил руку на ее коленку. А другую – на плечо младшей. Сжал и погладил. Но никакой томной щекотки и зовущих мурашек сестры не ощутили, как рассказали они мне потом.

– Всё для вас, всё для вас, винегрет на матрас! – засмеялась младшая.

Вот, собственно, и вся история.

Правда, младшая боялась, что режиссер из мести будет мешать ей поступить во ВГИК на сценарно-киноведческий факультет, и поэтому пошла на истфак МГУ. Но это уже к делу не относится.

Куриная нога и тонкости обращения

благовоспитанный отказ

Один мой товарищ, прочитав предыдущий рассказ, написал мне:

«Мне было семнадцать, и я повел очень красивую и обоюдно влюбленную девушку в кафе. Не на кофе, а поесть. Девушка заказала куриную ногу в числе прочего. С куриной ногой она поступила следующим образом: она откусила от мясной части ноги один раз – всего один раз! – и отложила. В моей семье разгрызали куриные косточки. Как вы понимаете, мы с этой девушкой были несовместимы на биологическом уровне».

Понимаю! Очень хорошо понимаю.

В моей семье тоже обгладывали и разгрызали куриные косточки.

Мне было поменьше, лет пятнадцать, и мне тут же разонравилась девушка, которая у меня дома съела кусочек фаршированного кабачка и положила вилку. Ухитрившись перековырять и перемазать сметаной всё, что было у нее на тарелке.

Вспомнился Юрий Трифонов:

«Алина Фёдоровна, мать Лёвки Шулепы, могла потыкать вилкою в кусок торта и отодвинуть его, сказав: „По-моему, торт несвеж“, – и торт уносили. Когда это случилось впервые, Глебов про себя поразился. Как может быть торт несвеж? Ему показалось это совершенной нелепостью. У него дома торт появлялся редко, ко дню чьего-нибудь рождения, съедали его быстро, и никому не приходило в голову выяснять, свеж он или несвеж. Он всегда был свеж, великолепно свеж, особенно такой пышный, с розовыми цветами из крема» («Дом на набережной»).

Но вот – из мемуаров Ирины Одоевцевой:

«Через год открылись „нелегальные“ столовые…

– Приглашаю вас, – говорил мне Гумилёв, выходя из студии, и мы шли в маленькую темную квартиру на Фурштадтской, ничем не напоминавшую ресторан.

Усевшись, он долго и основательно изучал меню, написанное на клочке оберточной бумаги, потом, подозвав хозяйку, заказывал ей:

– Борщ. Пирог с капустой. Свиную отбивную в сухарях и блинчики с вареньем. С клубничным вареньем.

И только заказав всё, оборачивался ко мне:

– А вы? Берите, что хотите.

Я неизменно благовоспитанно отвечала:

– Спасибо. Я сыта.

И Гумилёв, не удивляясь тому, что я „сыта“, не споря, соглашался.

– Барышне подадите стакан чаю, раз ее ничто не соблазняет.

Я наблюдала за своим стаканом чая, с каким наслаждением он „ликвидировал“ одно блюдо за другим, не переставая говорить о стихах.

Сейчас меня удивляет, что я, голодная – я тогда всегда была голодна, – могла спокойно слушать его, глядя на свиную отбивную, в сухарях, чувствуя ее запах. Ведь я столько месяцев не ела ни кусочка мяса. А это так вкусно! И как мне хочется обгрызть хоть оставшуюся у него на тарелке косточку.

– Вы напрасно отказались. Превкусная котлета! – говорит Гумилёв и, обращаясь к хозяйке: – Дайте еще порцию!

У меня замирало сердце. Неужели он заказал эту порцию для меня! Но нет! Надежда напрасна. Он аккуратно съедает „еще порцию“, не прерывая начатого разговора.

Конечно, если бы я сказала: „Пожалуйста, дайте мне борщ, котлету и пирожное“, он бы не выказал неудовольствия. Но раз я благовоспитанно отказалась, он не считает нужным настаивать» («На берегах Невы»).

Благовоспитанно отказалась, вы понимаете?

Девушкам вообще неприлично есть. Жрать и лопать, кусать, жевать и глотать. А тем более нахваливать. Не говоря уже о том, чтобы просить добавки.

Так что, может быть, девушка с куриной ногой просто хотела произвести впечатление тонкой, одухотворенной личности?

Девушка из Мураками

Рижское взморье, 18 августа 2014 года

На скамейке у моря сидит японка лет двадцати или чуть старше. Сидит на уголке, поставив рядом рюкзак, пластиковый пакет, еще одну матерчатую сумку и полуторалитровую картонную коробку сока.

Мы сели рядом. Она придвинула свои вещички поближе к себе и вежливо улыбнулась.

Некрасивая, коротенькая, ножки как батоны за тринадцать коп., на левой икре синяк. Тапочки-вьетнамки. Толстые розовые пальчики.

Пьет сок из коробки, обхватив ее двумя руками. Достает из сумки ярко-оранжевый пакет чипсов. Запрокидывая голову, сыплет чипсы себе в рот. Хрустит – слышно даже сквозь ветер, а ветер был сильный.

Ветер вырвал у нее из рук уже пустой пакет и погнал его, оранжевый клок, по серому сырому песку, перевитому светлыми вьюжными песчаными змейками.

Она вскочила, что-то сказала нам, наверное. «Присмотрите за моим барахлишком, пожалуйста», – и побежала вслед за пакетом.

Догнала его метров через сто. Схватила, смяла, побежала в кафе под тентом. Там на террасе стоял мусорный ящик. Выбросила туда пакет, пристукнула рукой отворенную ветром крышку. Отряхнула руки.

Вернулась. Снова села, отпила сок из коробки.

Долго сидит, глядя на море, на маленькие волны, которые – если вспомнить Чехова, это он говорил – накатывались на этот песчаный берег и пять, и десять тысяч лет назад, когда нас не было, когда вообще никого не было, – и которые точно так же будут накатываться на берег через пять, через десять, через сто тысяч лет, когда ни нас не будет, ни вообще никого, а будут только волны и песок.

Сырой темный песок, перевитый светлыми песчаными змейками, которые гонит ветер. Потому что ветер тоже останется.

Потом она встает, надевает рюкзак, фотографирует пустой берег планшетником, возится с проводами, втыкает наушники себе в уши, планшетник сует в карман непромокаемой черной безрукавки – а так-то на ней легкое короткое платье, – подхватывает сумку и пакет.

Подходит к морю. Стоит, задумавшись. Потом поворачивается и идет к дощатому настилу, к выходу с пляжа.

Знаки

старайся наблюдать различные приметы

Уже когда он ехал в такси, начало побаливать сердце. В аэропорту стало хуже. Кололо слева, и пульс был частый и гулкий. Немного поташнивало.

Он сел в пластиковое кресло, поставил рядом маленький чемодан, открыл застежку-молнию на крышке, сунул туда руку и вспомнил, что забыл в гостинице коробочку с лекарствами. Через силу встал, огляделся. Ничего похожего на медпункт. Медленно прошел вдоль рядов кресел, вдоль окошечек с офисами авиакомпаний, вдоль стоек регистрации, окруженных лабиринтами из столбиков и серых лент, и наконец увидел вывеску с красным крестом и стрелкой вниз.

Нашел лифт.

Спустился в зону прилета. Снова стал вертеть головой. Ага. Вот.

Медсестра усадила на стул. Вошел врач, молодой и заспанный. Наверное, у него как раз заканчивалось суточное дежурство. Половина девятого утра.

Сестра сняла кардиограмму.

Врач говорил с сильным местным акцентом.

– Инфаркта у вас нет. Но инфаркт не только график на бумаге. Я должен знать, чувствуете на груди как будто два кирпича? Как будто в груди острый предмет? Болит левая рука? Холодный пот?

Нет, нет, нет. Никаких кирпичей, предметов и болей в левой руке. Холодного пота тоже нет.

– Рассосите таблетку, седативное средство. А теперь эту – снизить тахикардию. Распишитесь, что отказываетесь ехать в госпиталь. Или вы хотите? Я могу вызвать машину. Но не вижу необходимости. Вы можете лететь сейчас. Но лучше отдохнуть, полежать. Полетите следующим рейсом. Покажите ваш билет… О, ваш билет нельзя менять. Но для меня сделают исключение! – врач набрал номер телефона. – Не отвечает. Ничего, я позвоню позже.

– Спасибо вам, добрый заспанный доктор.

– Будем делать так. Вы тихо погуляйте по залу. Если будет так же или хуже, приходите, будем думать. Я поменяю вам билет. Или отправлю в госпиталь.

– Спасибо, доктор.

Он вышел. Наверное, лекарства подействовали. Сердцебиение прекратилось, ушел страх, и стало легко дышать. Он пошел на регистрацию.

Вспомнил интервью, которое позавчера дал здешнему радио. Зачем это было надо? Клялся ведь и божился, что с политикой покончено! Но не утерпел. Ну ладно, черт с ним. Ерунда. Кому интересно мнение бывшего заместителя министра? Нельзя быть таким мнительным.

Самолет вдруг затрясся и резко пошел на снижение, кренясь на левый бок. Кажется, замолчал левый двигатель. Кто-то закричал. Стюардесса попросила сохранять самообладание. Страшное слово. Не просто спокойствие, а именно самообладание. Умрите достойно, что ли?

Он понял, что легкий сердечный приступ в аэропорту – это был знак свыше. Надо было лететь другим рейсом. Но теперь уже всё. Он закрыл глаза.

Взвыл левый двигатель. Самолет выровнялся и стал набирать высоту. Еще через пять минут погасла надпись «пристегните ремни». Потом зажглась снова – скоро посадка.

Пройдя через паспортный контроль, он долго сидел в кафе, поднявшись снова в зал отправления. Пил слабенький зеленый чай, ел творожный пирог и вспоминал невыносимое, смертное отчаяние, которое он испытал в самолете за эти ужасные полминуты.

Сел в такси.

Попросил выключить радио. Потом таксист попросил разрешения включить новости. Он кивнул – всё равно стояли в пробке.

Первой новостью был взрыв самолета. Следующего. Именно того, на который его хотел пересадить добрый заспанный доктор. Полиция не исключает версию теракта. К месту падения направлены вертолеты.

Он не удержался и всё рассказал таксисту.

– Вот когда вам вдруг полегчало, – сказал таксист, – это был знак. Знак от Бога. А когда сердце заболело – от дьявола знак, точно!

Точно-точно.

Он вышел из лифта и увидел, что перед его дверью стоит молодой человек с сумкой и машет ему рукой:

– Как удачно! Курьерская рассылка. Подпишите уведомление.

Это был вызов в налоговую инспекцию.

У курьера из-под линялых обтрепанных джинсов виднелись черные, начищенные армейские ботинки.

Смешно.

В интервью он как раз говорил: «Если им мешают твои выступления в прессе, то тебе пришлют повестку к налоговому инспектору. Ведь налоги или правила содержания собак и кошек не имеют никакого отношения к свободе слова».

Как они изящно и жестоко умеют мстить… И как быстро.

Утром, разбирая справки о своих доходах и налогах, он понял, какой на самом деле был знак, совет и подсказка. Доктор сказал: «В госпиталь». Конечно, надо было в госпиталь, а потом просто пожить в этой тихой маленькой стране, пока паспорт не кончится, и подать прошение о натурализации.

По телевизору шел какой-то фильм про природу.

Breaking news!!!

В стране, откуда он вчера прилетел, этой ночью пришла к власти группа патриотически настроенных военных.

– Наше государство окажет новому правительству национального возрождения всю необходимую политическую, моральную и иную помощь, – со сдержанным ликованием сказал диктор.

Комната 2-15

сон на 10 сентября 2014 года

Приснилось, что я оказался в каком-то громадном здании, в комнате с хорошей кожаной мебелью, с ковром и горкой, где парадная посуда, но комната явно нежилая, гостиничный номер или приемная. Вот я там сижу, и входит незнакомая женщина, одетая строго и официально, в костюме на грани униформы, – и это лишний раз убеждает меня, что я не в гостях, а в гостинице или в учреждении, – и говорит:

– Всё, что оставил вам ваш умерший друг, находится на втором этаже, в комнате 2-15. Идите и забирайте.

Какой друг? Ну, не так уж важно.

Я встаю и иду. Выхожу в коридор, озираюсь и понимаю по номерам комнат, что я на четвертом этаже: все номера вроде 4-10, 4-11 и так далее.

Ищу лестницу вниз.

Здание и вправду громадное. Его огромность подчеркивает внутренний двор, куда смотрят редкие окна по другой стороне коридора, напротив дверей. Я заглядываю туда, вижу большой замкнутый со всех сторон колодец, своего рода атриум. На дне газон и деревья в кадках, наверху – а этажей тут не менее восьми – стеклянный купол, мелко переплетенный металлическими конструкциями.

Нахожу за поворотом лестницу.

Спускаюсь, вхожу в комнату 2-15.

Это кабинет физики, как в старых школах. Лабораторные столы с горелками, а по стенам застекленные шкафы со старинными приборами ртутными барометрами, электрофорами и проч.

– Вот в этом шкафу, – говорят мне девушки в синих лаборантских халатах. – Вот здесь, здесь, вот оно, вот что он – то есть мой умерший друг – вам оставил.

Протягивают мне хрустальный бокал. В нем подвеска на цепочке. Очень большой продолговатый рубин в золотой оправе, а сверху, где ушко для цепочки, маленькая бриллиантовая корона. Такая, в три зубца.

– Это всё? – говорю я.

– Всё, – отвечают они. – Берите и уходите.

Я вынимаю подвеску. Роняю ее. Поднимаю с пола. Вижу, что бриллиантовая корона оторвалась и ускакала под шкаф. Цепочка тоже куда-то делась. Наверное, провалилась в щель между старыми скрипучими досками пола. То есть у меня в руках красный драгоценный камень в жирной, с цветами и вензелями золотой оправе.

– Ах, какой большой рубин! – голосят девушки-лаборантки. – Он очень дорогой! Это огромные деньги! Забирайте скорее.

– Слишком большой, – говорю я. – Из него даже перстня не сделаешь.

– Мы вам скажем адрес, – отвечают они. – Ювелирная мастерская, где его обточат или даже, может быть, сумеют расколоть на два, на три, на четыре камня!

– А корона и цепочка? – спрашиваю.

– Сейчас мы принесем веник и будем двигать шкаф, – говорят они.

– Ладно, – говорю я. – Не надо.

– Заберите бокал, он тоже ваш.

– Не надо! – я заворачиваю рубин в носовой платок, кладу в нагрудный карман (оказывается, я в костюме) и выхожу из комнаты 2-15.

Иду обратно.

Только сейчас соображаю, что наверху, там, откуда я спустился, меня ждет жена.

В коридоре меня нагоняют и обгоняют школьники. Первоклассники, наверное. И первоклассницы тоже. Они идут колонной по четыре, попарно взявшись за руки. Мальчик-девочка, мальчик-девочка. Я сзади вижу детские нежные затылки, с расчесанными надвое и заплетенными в косички-бублики волосами у девочек, с подстриженными машинкой шейными ложбинками у мальчиков.

Дети поют чистыми и звонкими голосами, как Большой детский хор Всесоюзного радио и телевидения:

Страна моя, прекрасная,

Офигительно классная!

Страна моя, любимая,

Офигительно сильная!

Страна моя, бескрайняя,

Охренительно странная!

Уходят, скрываются за поворотом.

Я иду по коридору. Там в низких шкафах стоят толстые красные книги. Издалека похожи на «КПСС в резолюциях» – было такое многотомное издание красного цвета.

Между книгами торчат бумажки, на них написано от руки – сто семьдесят руб.

То есть это распродажа.

Подхожу ближе. Нет, это не «КПСС в резолюциях», а школьные выпускные альбомы. Их очень много.

Рядом на старой школьной банкетке – деревянной, поверху обитой дерматином – сидит женщина лет сорока, модно и дорого одетая, отлично причесанная, ухоженная и довольно красивая, надо признать. Прикрыв лицо руками – поставив ладони домиком над бровями, – она хохочет. У нее вздрагивают плечи.

Наверное, ее рассмешила эта хулиганско-патриотическая песенка, которую дети пели своими ангельскими голосами.

– Смешно! – говорю я, подойдя к ней совсем близко.

– Ужасно! – говорит она, открыв лицо. Я вижу, что она плачет. Сначала мне кажется, что ее от смеха прошибла слеза, но потом понимаю, что она плачет всерьез.

– Ужасно! – рыдает она. – Здесь продаются наши выпускные альбомы. Мой альбом в том числе, вот! – она вытаскивает его с полки. – За сто семьдесят рублей, вы понимаете? Просто за копейки! Каждый сможет купить мой выпускной альбом! И увидеть меня! Какая я была в первом классе! Какая я была в седьмом на физкультуре! Какая я была чудесная, стройная, милая! Каждый может сравнить с тем, во что я теперь превратилась! Ужасно!

Я смотрю на нее. Теперь она выглядит просто отлично. Наверное, думаю я, лучше, чем тогда, когда она была юным существом в маечке, с бантиком на макушке.

– Не покупайте мой альбом! – умоляет она. – Не открывайте его! Поклянитесь! Клянетесь?

– Клянусь, клянусь, – говорю я.

И вот в этот самый миг я вдруг понял, кто был мой умерший друг, и вся его жизнь, и наша с ним дружба за секунду пронеслась передо мною.

Но когда проснулся – напрочь забыл. Но на всякий случай проверил нагрудные карманы своих пиджаков. Думал, вот так сумею вспомнить. Нет. Не вспомнил.

О гордости и лжи, душеполезная повесть

сон на 15 сентября 2014 года

Мне приснилось, что я поступил в монастырь. Но так как я уже стар и душа моя изъедена грехом гордости, сказал мне настоятель, что мне назначается особое послушание. Меня посылают работать уборщиком в гостиницу. Суть в том, что меня, человека довольно известного, вполне могут узнать отдельные постояльцы. Мне надлежит смиренно вынести их вопросы и, может быть, злые насмешки или обидную жалость.

– Отвечать следует: «На всё воля Божья», – сказал настоятель.

– А можно сказать, что я теперь в монастыре и таково мое послушание?

Настоятель подумал, покрутил пальцами четки и сказал:

– Ладно. Можно.

Вот я останавливаю тележку перед номером. Беру ведро, швабру и корзинку разных бутылок, щеток, губок и прочих уборочных принадлежностей. Отпираю дверь, вхожу в номер.

Это обычный номер с большой двойной кроватью. Сбоку дверь в санузел.

На помятой кровати сидит женщина. Довольно молодая – самое большее тридцати лет – и вполне красивая, стандартной блондинистой красотой. Длинные ноги, ухоженные ногти, скромные часики, аккуратная стрижка.

– Извините, – говорю я, делая шаг назад.

– Что вы, что вы, – поспешно говорит она. – Это я пришла чуть раньше. Мне сказали, что номер еще не готов, я думала, что у вас чекин в два часа, как везде, а оказалось – в три! Вообще-то это легкое жульничество, – она неестественно улыбается, – гостиница крадет лишний час из первых суток, но я понимаю, – улыбается она еще шире и еще принужденнее, – что лично вы тут ни при чем… Но я не хочу торчать целый час в холле или в баре… Так что давайте, давайте.

– Позвольте перестелить постель, – говорю я.

– Сначала туалет! – говорит она. – Там грязно.

Мне кажется, что я где-то ее видел. Но нет, мне только кажется. Я выбрасываю эту мысль из головы.

В туалете очень грязно. Хлопья засохшей грязной мыльной пены на раковине. На полу нассано, унитаз в потеках, за унитазом клочья волос и бумажки сами понимаете с какими следами. Я, смиряя отвращение, зная, что это работа над своей душой, начинаю уборку. «Господи, – повторяю я, – милостив буди мне грешному, милостив буди мне грешному», и так много раз…

Вдруг слышу мужской голос:

– Здесь кто-то есть?

– Убираются, – говорит женщина. О, это плебейское «убираться» вместо «делать уборку»! Но я смиряю гордыню и повторяю: «Господи, милостив буди мне грешному…»

– Вот черти, – говорит мужчина, распахивает дверь туалета и этак небрежно, барственно, – Девушка, нельзя ли слегка поторопиться…

Я, стоя на коленях около унитаза, оборачиваюсь.

Он глотает язык. Он на самом деле издает какой-то булькающий звук. Потому что я не девушка, а почти совсем лысый старик. Я тоже чуть не икаю. Потому что он мой старинный приятель.

А эта женщина – жена его сына. Я с ней знаком, но мельком.

– Привет, – говорит он. – Понимаешь, нам предстоит очень сложный и долгий разговор. Семейные финансово-имущественные проблемы, понимаешь? Поэтому мы с Дашей решили здесь, так сказать, в тишине и покое, всё разобрать. Посмотреть бумаги… Ты понимаешь?

Он показывает на портфель, который стоит на кресле.

– Да, да, конечно, – смиренно говорю я, встаю, подбираю свои веники и ершики, прохожу мимо него в комнату, подхожу к кровати, стаскиваю одеяло, простыню, наволочку.

– Ты что? – спрашивает он.

– Постель перестелить, – говорю я.

– С ума сошел? – вдруг орет он. – Ты что, мне не веришь?

– Положено, – говорю я.

– Что с тобой? – он продолжает орать. – Ты почему в лакеи записался?

– На всё воля Божья, – говорю я, как велел настоятель.

– Лучше бы ты у меня попросил денег! – кричит он. – Если совсем уж денег нет! Я бы тебе дал! А ты нанялся за мной следить!

– Чего-о-о? – теперь я ору в ответ. – Ты в своем уме? Ты кем себя считаешь? Да ведь он, – я обращаюсь к Даше, которая стоит, отвернувшись к окну, и по спине ее видно, что она душу черту бы продала, только бы не было этой позорной сцены, – да ведь он очень средний бизнесмен. Небольшой такой бизнючок! И чтобы я – вы знаете, кто я?! – стал за деньги за ним следить? Даша! Он просто псих! У него мания величия!

– Ладно, – вдруг соглашается он. – Но тогда скажи, что ты здесь делаешь?

– Я поступил в монастырь, – объясняю я. – Но душа моя изъедена грехом гордости, и мне назначено такое послушание. Меня могут узнать постояльцы. Мне надлежит смиренно вынести их вопросы, насмешки или обидную жалость.

– Врешь! – говорит он. – Даша, ты ему веришь? Ты ведь знаешь, кто он? Ты веришь, что этот богемный понтярщик может уйти в монастырь?

– И ты врешь, – отвечаю я. – Даша, откройте портфель вашего свекра и покажите эти семейные финансовые бумаги. Завещания, дарственные, выписки со счетов. Хотя бы издали.

Даша безвольно поворачивается и идет к портфелю.

– Стоп! – говорит мой приятель. – Не надо. Я тебе верю.

– Честно?

– Честно, честно, – он прижимает руку к сердцу. – А ты мне?

– И я тебе верю, – вздыхаю я. – Спаси Христос.

– Ну, мы с Дашей пойдем, – говорит он.

– Погодите, – говорю я. – Помогите перестелить постель. И зачем уходить, вы же собрались поговорить о делах, и я вам верю. Я сейчас уйду.

– Вы врете! – вдруг в слезах кричит Даша. – Вы все всё врете!

Она убегает.

Мой приятель открывает портфель, достает бутылку очень хорошего вина и начинает перочинным ножиком расковыривать пробку, приговаривая: «Его же и монаси приемлют».

На полустанке

эпистолярный жанр

Вагон был совсем пустой. Тамара сидела у окна. Верхняя форточка была прикрыта неплотно, сильно сквозило. Тамара покрепче закутала шею платком. На коленях у нее была сумка, из которой сквозь заоконную гарь и вагонную вонь доносился чудесный, праздничный запах копченого окорока.

«Моя дорогая, моя любимая Адель! – читала Тамара тонкий петлистый почерк своей сестры. – Прости меня, что я так редко пишу тебе и что последние десять лет ни разу у тебя не была. Москва засасывает. Работы много, я поднимаюсь в половине шестого, потому что в шесть двадцать последние номера на парковке у метро уже разбирают. Оранжевая линия, от „Новоясеневской“ до „Фаррагут-Вест“, оттуда десять минут пешком до Курфюрстендамм, работать в районе Дефанс очень приятно, ланч у меня на пьяцца Навона, но это только кажется элегантной столичной жизнью, потому что парковка только до семи ноль-ноль пи-эм, и надо мчаться назад на метро, а потом в диком трафике домой, и завтра точно такая же карусель.

Я безмерно благодарна тебе, моя дорогая Джейн, что ты взяла на себя заботу о стариках. Видит Бог, я была бы счастлива жить в нашем тихом городе, работать учительницей в школе, а по субботам ездить к маме с папой на электричке, сидеть на крыльце, чесать накусанные комарами ноги и пить чай из милых треснутых чашечек, каждая из которых напоминает какой-то эпизод нашего с тобой детства, моя возлюбленная Сельма!»

– Сучка, ни одному ее слову не верю! – пробурчала Тамара. – Ханжа, лицемерка, проститутка!

«Но как, как, как я могу тебе помочь? – читала она дальше. – Умоляю тебя, милая моя Бригитта, прими от меня эту сумму, чек прилагается, обналичишь в любом банке, покупай старикам хорошую еду или найми им помощницу, ну и себя не забудь, обнимаю, целую, вечно твоя сестра Вильгельмина».

Тамара засунула письмо в длинный конверт, а конверт спрятала в сумку, рядом с окороком. Стала думать, что сказать старикам насчет бриллиантов. Потому что она сначала хотела честно разложить эти деньги на кучки – октябрь, ноябрь и тэдэ, до мая бы хватило на гостинцы маме с папой, плюс энзэ на лекарства, – но, прямо из банка выйдя, увидела рекламу магазина «Счастье и блеск», где была скидка на бриллианты пятьдесят процентов, и даже круче – купи кулон со скидкой и получи второй бесплатно, то есть скидка семьдесят пять, практически даром, и как красиво, – и ведь же бриллианты, не просто прожрать-пропить, а вещь! Драгоценность! Так что она купила ожерелье и еще два кулона, если всё вместе надеть – вообще супер.

А старикам купила окорок воронежский.

И вот, значит, везла им такой гостинец.

Она поправила свои бриллианты на груди, спрятанные под платком. Как объяснить маме с папой? Выиграла в лотерею? Завела себе крутого мэна? Или устроилась в банк помощницей председателя правления? Лотерея – глупо, насчет банка – а где дальнейшая зарплата, так что лучше крутой мэн. Всегда можно сказать, что он ее подло кинул. И заплакать, и мама будет долго жалеть, а папа будет выходить на крыльцо посмолить папироску, а потом целовать ее в затылок, дыша табаком, как было уже много-много-много раз, и Тамара затылком почувствовала мурашки от приближения чего-то непонятного, и через полсекунды удар, она мешком лежит на деревянной скамье, а какие-то гады – двое мужиков – потрошат ее сумку, разматывают платок на ее шее и срывают с нее бриллианты.

Один мужик вытащил окорок, понюхал. Дал понюхать напарнику.

– Ло кошер, – сказал тот брезгливо.

– Еврей, что ли? – удивилась Тамара, потому что мужики были негры.

Высокие, красивые, худощавые, в растаманах и пирсингах, в узких драповых пальто и красных шерстяных шарфах.

– Nous sommes de la Martinique , – объяснил бандит, пряча бриллианты во внутренний карман пальто и швыряя окорок Тамаре. – Ce n’est pas un crime, c’est le ressentiment racial![8]

Поезд остановился. Они прыгнули в тамбур и исчезли.

На следующей остановке Тамара вышла, села на скамейку у ограды, рядом с заколоченной будкой. Это был крохотный полустанок, на полпути между городом, где она жила, и деревней, где жили папа с мамой. Ни кассы, ни расписания.

Ей было стыдно ехать к родителям без бриллиантов. Потом вспомнила, что старики про бриллианты ничего не знают. Через полчаса показалась электричка. Но не остановилась.

Тамара проголодалась.

Открыла сумку, достала окорок. Но эти гады взяли всё, даже косметичку, где была пилочка для ногтей.

Тамара попыталась откусить кусочек. И вдруг ощутила во рту короткий хруст и тухло-кисловатый вкус. Зуб под коронкой сломался. Передний.

– Нет, нет, нет! Зуб передний под коронкой – это уже слишком! – сказал Господь Бог, милосердный и попечительный.

Тамара вытащила застрявший между зубами кусочек дотверда запекшейся свинины. Откусила мягкое. Стала жевать и сочинять ответное письмо сестре в столицу.

«Ma chére sœur, je te hais, chatte sale…»[9] – нет, словарного запаса не хватает, лучше по-русски…

Умчались гламурные годы

этнография и антропология

Пора поделиться гламуром. А то все кругом обсуждают, как быстро и при этом изящно откупорить бутылку вина розе, как будто мы, наше поколение, к этому никакого отношения не имеем. Розе – что-то слышится родное. Наверное, это вроде «Рожеве міцне», как же, как же, пивали!

Так что вперед.

Что меня радовало в пору моей гламурной юности?

Утренняя затяжка вчерашним королевским бычком таллинской, непременно таллинской, еще с одним «н», сигареты «Прима», которую девчонка позавчера купила для меня у проводника таллиннского экспресса, не поленившись встать рано утром, когда я еще спал.

Ее ласковые слова: «De manger avant de fumer, trou du cul!» («Не смоли натощак, жопа!»)

Прозрачная капля водки «Московская особая», которая стекает по ребру граненого стакана стиля ар-деко в дизайне Веры Мухиной, когда, запрокинув голову, допиваешь свою долю из на троих и видишь сквозь стекло терракотовую фабричную стену с калейдоскопически ушестеренной надписью «Ритка сука!».

Или ни с чем не сравнимое ощущение проглоченной пригоршни ломаных бритв и иголок в горле – от водки саратовского или касимовского разлива, которое проходит после куска хлеба с куском сала и половинкой соленого огурца, – собственно, вся сладость в том, как вдруг испаряется ужас неминуемой смерти.

Хлорный запах общежитских простынок. Скрип панцирной сетки. Шаги коменданта в коридоре как шаги командора.

Наивный дезодорант, смешанный с влекущим запахом тела и одуряющей пряностью колготок.

Пушистые икры, уютные подмышки и шепот: «Вон там на окне банка воды, на этаже душ сломался».

Неузнаваемые лица с утра. Свое – потому что немножко слишком выпил и подпух. Ее – потому что вечером на танцах не успел рассмотреть.

Роскошная поездка среди ночи на пожарной машине. «Добавь рупь, поедем по осевой (то есть посредине улицы, загнав двойную сплошную меж колеса, оседлав ее, как – ах, вы сами понимаете, как и кого!)». Добавляешь, и мчимся. «Добавь еще, с сиреной тебя прокачу!» Эх, вот тебе, дядя, еще железного Лукича, помчались!

Жжааауууу!!!

Секс в коммунальной кухне, где под магнитофон, орущий Теодора Бикеля «Не ходи на тот конец, не водись с ворами!», возится, грохоча кастрюлями, слепая соседка. Мы устроились на табурете. Слепая соседка протягивает руку, шарит по столу совсем близко от нас – мы подталкиваем к ней искомую банку с солью, не прекращая любви.

Неописуемая дверь с противовесом, гиря которого скользит в пазах, дверь в старую в одноэтажном деревянном доме квартиру.

Чувство единства со всем человечеством, когда вот в такой квартире, в заросшем пресненском переулке, оторвавшись от девчонки, садишься в кровати, которая торцом придвинута к окну, сдвигаешь с подоконника бутылку, отворяешь окно, и прохладный шепот сирени обнимает тебя, и ты закуриваешь, и кто-то идет мимо и спрашивает, остановившись: «Браток, дай огоньку», – и ты даешь ему прикурить, и он видит, что у нас тут делается, и говорит: «Спасибо, браток, счастливо, пока!»

И само собой поется «Because all men are brothers, la-la, la-la, la-la»…

Brothers, sisters and lovers.

Ночной рык неизвестного зверя в зоопарке. Ему отзывается птица, высоким и резким криком не наших степей.

В бутылке осталось еще вино.

«Будешь?» Она спит.

Наслаждение от понимания разности любви в великих европейских культурах, что совершенно ясно из рифм: amour – toujours, love – above, любовь – кровь.

Постоянство, возвышенность и ужас.

О свойствах сверхдлинных рядов

музыка математика бизнес любовь

Светлым октябрьским утром 20** года Серёжа Мамаев вдруг вспомнил, как шестьдесят лет назад – ровно шестьдесят, день в день, он даже запомнил, что это была суббота, – он сидел на пуфике в прихожей, смотрел на свои начищенные ботинки. Родители слегка переругивались в спальне. Он старался не обращать внимания.

Они всей семьей собирались в гости, к маминой сестре Анечке. К тете Ане. Мама уже оделась и ждала, пока папа завяжет галстук перед зеркальной дверцей платяного шкафа.

– Здоровый ведь парень! – говорила мама. – Пятнадцать лет! Уже усы растут!

– Ну да, да, да, – сказал папа. – И что теперь?

– Ты меня слышишь или нет? – разозлилась мама. – Хватит возиться, я просто задыхаюсь на тебя смотреть. И вообще ходи без галстука, тебе галстук не очень идет, и узел всё равно кривой, хоть ты еще полчаса старайся. Я бы на твоем месте, когда покупаешь галстук, попросила бы продавщицу раз и навсегда завязать хороший узел и потом надевать через голову…

– Я тебя слушаю очень внимательно, – сказал папа. – А если без галстука, то тогда надо в пуловере и другие брюки.

– Это еще почему?

– Пиджак без галстука нельзя, – сказал папа.

«Почему нельзя?» – удивился Сережа Мамаев в своем 20** году. Ах, да. Ведь это было шестьдесят лет тому назад. Подумать только. Да, тогда в пиджаке, глаженой сорочке, но без галстука было совсем невозможно. Уродство. А ковбоечка под пиджак – милое дело. Не то, что сейчас. Сейчас в пиджаке без галстука – милое дело, а ковбойка под пиджак – уродство…

Папа продолжал:

– Потому что это уродство, ты сама говорила. И еще ты говорила, что нельзя костюмные брюки носить отдельно от пиджака. Ты говорила, ты, ты!

– Ладно тебе, хватит уже! – сказала мама. – Ты любой разговор переводишь на себя. Я тебе про сына твоего говорю! Здоровый парень, усы растут, девчонки на него засматриваются, в том числе и постарше!

– Ну и? – спросил папа и брызнулся одеколоном.

– А он до сих пор ходит в гости к тете! С папой-мамой. Как малая деточка, честное слово! Я в его возрасте…

И ведь правда: Серёже Мамаеву было пятнадцать лет, уже усы вовсю росли, но он по детской привычке ходил вместе с мамой-папой в гости к родственникам.

– Тихо! – громко сказал папа. – Он услышит!

– Да какая разница! – сказала мама. – Я в его возрасте мечтала, когда буду жить отдельно, сама, одна! А чтобы к тетке на пироги, да еще с мамой-папой, – страшный сон! Ни за какие коврижки!

Серёжа всё прекрасно слышал.

Но не обижался. Насчет девочек ему было всё равно, потому что он был влюблен в австрийскую экономистку Эмму Леглер-Майер (1898–1932) и держал в портфеле, под чуточку оторванной подкладкой, ее фотографии. Вырезанные из толстой книжки на английском языке.

Тут своя история: эту книжку он взял себе, когда они в восьмом классе собирали макулатуру, ходили по подъездам старых домов, звонили в коммунальные квартиры и какая-то тетка дала им целую кучу бумажной ерунды: книги, брошюры, толстые тетради и пачку дореволюционных журналов «Старые годы» в серых шершавых обложках. Журналы сразу взял Митька Петраго, они вдвоем ходили за макулатурой. Он вообще корчил из себя дворянина, а там было про разные усадьбы. Тогда Серёжа – просто чтоб обидно не было, Митька разжился, а я, значит, как дурак? – взял себе тяжелую книжку, с вензелями на переплете, на глянцевой бумаге, по-английски, с фотографиями разных людей, заводов и машин с большими колесами и шестеренками. Да, еще там было штук пять тетрадей, мелко-мелко исписанных старинным почерком, с твердыми знаками и ятями. Эти тетрадки вместе с остальными книгами и связками газет они с Митькой Петраго донесли до школьного двора и кинули в большой жестяной короб.

Дома он полистал книгу и увидел эту девушку. Она посмотрела на него через челку, у нее были рыжеватые волосы и руки в золотых веснушках, и это было странно, потому что фотографии были не цветные и маленькие. Он вырезал все четыре ее фотографии. А книгу выкинул.

Почему Серёжа решил, что эта Эмма – австрийская экономистка, он сам не знал. Наверное, что-то такое прочитал в этой книге, хотя тогда он по-английски понимал еле-еле, на троечку; это уже в девятом классе, когда он начал готовиться в МГУ, у него появился репетитор, но книги уже не было. Выбросил, да.

Потом, уже на экономическом факультете, он попытался узнать про Эмму Леглер-Майер (1898–1932), но увы: на кафедре истории экономических учений никто не знал про такую. Наверное, он что-то напутал. А уже совсем потом, когда Серёжа дожил до компьютера и «Гугла» с «Яндексом», он побоялся ее искать. Или забыл. Он уже не помнил.

Он рассматривал эти фотографии перед сном.

Иногда даже прятал под подушку. Особенно ту, где ей пятнадцать лет и она на пляже, в смешном купальнике с юбочкой и с сильными белыми ногами. И еще где ей восемнадцать и она с медицинской сумочкой на боку, в полувоенном платье. А утром опять перепрятывал в портфель. Какие девушки, зачем?

А у тети Ани он любил бывать, потому что ее муж, дядя Саша, потихонечку поил его коньяком. И вообще там было вкусно и интересно.

Так что пусть мама не злится. Тем более что она всё время злилась, и поэтому неважно, что она говорит.

– А я наоборот, – сказал папа. – А я вот наоборот! С удовольствием ходил с родителями в гости, там были интересные люди…

Мама громко хмыкнула.

«Ну, раз папа ходил к тетке на пироги, – подумал Серёжа, – то мне тем более можно. И даже нужно. Сын должен брать пример с отца».

В общем, они пришли в гости к тете Анечке, было много всякой копченой колбасы и соленой рыбы и на горячее котлеты с черносливной подливкой, дядя Саша тайком подливал ему коньяк, но было уже не так интересно. У него было испорчено настроение. Иногда папа злился на маму: «Ты мне испортила всё настроение!», а Серёжа не понимал, как это может быть. А вот сейчас понял.

Перед чаем встал и пошел в другую комнату.

Там стояло пианино. Он никогда не учился музыке. Но вдруг, ни с того ни с сего, сел и двумя руками сыграл что-то. Непонятно что. Но очень красиво. Даже самому понравилось.

– Ну-ка, ну-ка! – вдруг вошла тетина подруга. – Сыграй еще!

– Я не умею, – покраснел Серёжа.

Он правда не умел играть и не очень любил музыку.

Но она все равно пригласила его к себе, в музыкальное училище.

Проверила.

Сказала родителям: «Абсолютный слух и прекрасная рука – пальцы, как у Баха: мизинец в одну длину с безымянным! – и вообще прирожденная музыкальность во всем. Жалко только, что так поздно выяснилось. Нет, конечно, можно попробовать, но надо всё бросить и по восемь часов в день заниматься».

Но это риск. Какой? Да самый обыкновенный. А вдруг окажется, что талант у него есть, но рядовой. Маленький. Как у сотен или даже тысяч маленьких рядовых пианистов. В лучшем случае аккомпанировать какому-нибудь не слишком знаменитому скрипачу. Или вообще в районном доме культуры, в кружке народного танца. Так что лучше не надо. Вот если бы ему семь лет было или хотя бы десять – другое дело. Так решили на расширенном заседании семейного совета с участием самого Серёжи. Серёжа был согласен. Кстати, насчет кружка народного танца – это он сам придумал, поддакнул маме.

Так что Серёжа продолжал готовиться на экономический факультет.

Поступил. Окончил.

Хорошую работу нашел. В области эконометрики.

Когда ему было уже лет тридцать или даже тридцать два, вдруг мелькнула у него в голове одна потрясшая его мысль – о свойствах сверхдлинных рядов. Вдруг ему показалось, что любая случайная последовательность, будучи сверхдлинной, станет упорядоченной. Но при этом любой пучок сверхдлинных упорядоченных последовательностей, взятый как целое, будет случайным потоком… Он полистал книги, кое-что накопал, но тут нужна была очень серьезная работа, подготовки ему явно не хватало – вот если бы он мехмат МГУ окончил, тогда другое дело. И вообще, если тебе за тридцать лет – поздно за настоящую математику хвататься, уже мозги не те. Да и семья.

У него была жена и двое детей, четырех и шести лет, мальчики.

Сначала жили хорошо, но потом стали ссориться. Хотя непонятно почему. Вернее, понятно. На факультете Серёжа считался очень талантливым, перспективным и даже блестящим студентом, и жена считала, что у них будет какая-то особая, прекрасная, даже блестящая жизнь.

Она поэтому и вышла за него замуж. Он ее соблазнил будущим блеском – так она ему говорила потом, в плохие минуты, когда им было уже за сорок. Хотя это неправда была: вокруг Сережи вились лучшие девочки факультета, и он из них выбрал самую-самую – похожую на Эмму Леглер-Майер (1898–1932), с такой же рыжеватой челкой и полными, но стройными ногами.

Кстати, где эти фотографии? Да, да, вспомнил! Жена их довольно скоро нашла, выслушала эту смешную историю про влюбленность неизвестно в кого и велела выкинуть. «Или, – сказала, – окантуй и повесь на стену. Будем говорить, что это моя бабушка». Но Серёже это показалось издевательством. Пришлось выбрасывать.

Да, она сразу согласилась, приняла его руку и сердце безо всяких дополнительных обещаний. Но она, наверное, по-другому считала, что ей посулили светлое будущее, а потом обманули ее надежды.

Жили они не только не блестяще, но и небогато. Особенно в девяностые. И в двухтысячные тоже. Несмотря на прекрасное экономическое образование.

Жена говорила ему: «Ты же экономист! Займись бизнесом!» Тем более что многие их сокурсники здорово процвели – как тогда говорили, поднялись. Но Серёжа объяснил ей, что все лакомые кусочки уже разобраны, и не лакомые тоже. И вообще, что такое бизнесмен? Можно ли вот так взять и не с бухты-барахты стать бизнесменом? Нет, конечно. Бизнесмен, предприниматель, делец, коммерсант – это не профессия, а состояние души, настрой ума. Бизнесмен с детства меняет значки на жвачки! Идти в бизнес в зрелом возрасте даже смешно. И, простите, опасно. Ты что, хочешь, чтоб у нас стали отжимать бизнес, а потом отжали бы квартиру?

Да, жили они небогато, но не бедствовали. Скромные удачливые наследники. Квартира рано умерших родителей жены плюс однушка, которую Серёжины родители ему выменяли еще на третьем курсе, в сумме дали большую квартиру на Таганке, в генеральском доме. У бездетной тети Анечки была дача, а у жены была своя тетя, но в Париже. Поэтому в самые нищие годы дети ходили в заграничных дубленочках. Серёже иногда казалось, что это не бог весть какое, но очень прочное благополучие сковало его по рукам и ногам. Что вот если бы он был вынужден каждый день думать о заработке и карьере – вот тогда, быть может, он лез бы вперед, карабкался, может быть, в самом деле стал бы предпринимателем или хотя бы независимым экономическим консультантом с большими гонорарами. А так зачем стараться? Или это всё ерунда, потому что среди Серёжиных знакомых – тех, которые процвели и поднялись, – были самые разные ребята, в том числе из очень обеспеченных семей – Серёже такое и не снилось… Ничего не понятно.

– Хочешь, чтоб у нас квартиру отжали? – повторил Сережа. – Или чтобы меня закатали в асфальт?

– Боже упаси, – сказала жена.

– Но даже не в этом дело, – сказал он. – Поздно в сорок лет идти в бизнес.

– Почему ты такой запоздалый? – спросила она.

– Это укрепляет семью, – засмеялся он. – Например, я бы с удовольствием развелся с тобой, да поздно, милая, поздно нам разводиться…

– Отчего же? – подняла брови жена и сама подала на развод.

Когда Серёжа выплатил все алименты: младший, как назло, пошел в магистратуру, так что долгонько пришлось платить – он тут же, буквально в тот же день, как перевел сыну на сберкнижку последнюю сумму, познакомился с одной очень приятной и сравнительно молодой женщиной. Ее звали Эмма. Но, конечно, не Леглер-Майер, а Токарева. Он звал ее «фрау Дрекслер» (Токарева в переводе) и придумывал тайную немецкую биографию ее дедушки, она смеялась, светлые рыжеватые волосы падали на весноватые щеки, и руки ее тоже были в веснушках.

Они долго жили то у него (он продал тетианечкину дачу и купил себе квартирку в дальнем районе), то у нее (она жила аж на Чистых прудах), но жениться так и не решились. Он не решился. Тем более что она хотела ребенка.

«Ребенок родится – мне будет пятьдесят три, – думал тогда Серёжа. – Тоже мне, молодой папочка! А дальше? Ребенку будет шестнадцать, самый опасный возраст, а мне уже под семьдесят, я не смогу его по-настоящему воспитывать. Не смогу жестко приказать, запретить, наказать. И влиять примером тоже не смогу, я буду немощный старик. Пенсионер, что немаловажно! А ведь дальше репетиторы, поступление в институт… Женитьба, дети – в смысле, внуки, – а молодым ведь надо помогать, а мне уже будет под восемьдесят… Поздно, поздно».

Он ей так и сказал. Поэтому они расстались в тот же день. То есть в ту же минуту. По ее инициативе. Слава богу, разговор шел у него дома и днем: она взяла с вешалки свой шарфик и ушла, миролюбиво помахав рукой.

Светлым октябрьским утром Серёжа Мамаев стоял у окна, глядел на желто-зеленую листву, подступавшую к окну шестого этажа, и прямо перед глазами видел афишу на английском языке «Serguei Mamaev – Beethoven, Chopin, Debussy», и видел, как он выступает на математическом конгрессе и получает премию Больцано, и как он командует своим брокерам, чтоб они вот эти акции покупали, а те – сбрасывали… Сладкое наваждение проходило, и он видел, как тарабанит по клавишам, аккомпанируя юным хористам; какой у него потный свитер и сальные волосы, потому что он непризнанный математик, то есть недоучка и шизофреник; и как его, избитого, с окровавленным лицом, но еще живого, закатывают в асфальт. Он ощутил горячий сладкий запах гудрона, но это тоже было наваждение.

А почему он не женился на Тане Татаркиной с истфака? Какая была быстрая и жаркая любовь! Да, у нее не было веснушек и рыжеватых кудрей, она вообще была совсем другая, смуглая, худая, общежитская, из рабочей семьи, четверо братьев, коммуналка в Волгограде – ну и что? Ведь жизнь его могла бы стать совсем, совсем другая. Но уже был роман с будущей женой, он уже был знаком с ее родителями, и свадьба уже практически назначена, неловко как-то всё вдруг переигрывать.

Вот черт!

Он вспомнил про тетрадки мелким почерком, которые в восьмом классе он бросил в ящик с макулатурой. Может быть, зря он их тогда выбросил? А вдруг там были неизвестные дневники какого-нибудь великого и знаменитого человека. Или, например, человек не знаменитый, но эти дневники полны драгоценных исторических подробностей. А вдруг там что-то было написано про Эмму Леглер-Майер (1898–1932)? Ведь эти тетрадки и книга с ее портретами из одной квартиры! С ума сойти! Серёжа Мамаев мог бы перепечатать и опубликовать эти тетрадки и тоже войти в историю.

Нет. Входить в историю как издатель чужих дневников? Ну его к черту!

«Я сам чего-то стою, – подумал Серёжа. – Наверное».

Наверное, он мог бы написать книгу. О своем вечном опоздании. Всё, чего он желал, к чему стремился или о чем просили дорогие ему люди, – всё оказывалось безнадежно поздно. Пропущено, проморгано, просижено в кресле, пролежено на диване, проболтано за столом, прогуляно на дачных аллейках. Поэтому вышла такая дремотная и бессмысленная, трусоватая и глупая, одинокая жизнь.

О, это была бы прекрасная, мудрая, предостерегающая книга!

Жаль, поздно за нее браться.

Взрослые люди

Серенада

с апреля по октябрь

Петров жил на пятом этаже. Его балкон выходил на главную улицу, а такие балконы было запрещено стеклить и складывать там барахло. Петров поставил на балконе стул и выходил туда покурить и даже выпить кофе. Особенно по выходным, с апреля по октябрь.

Снизу к балкону подступали деревья, тополя и липы. Они тянулись до седьмого этажа, так что в квартире было темновато. Зато на балконе был просто сад, и это в самом центре города. Петрову нравилось.

Рядом – рукой дотянуться можно – был другой балкон. Совсем неустроенный и голый, даже без плитки на полу.

Однажды на нем появилась девушка. Был поздний теплый апрель, она была в курточке и брюках. Она вытащила сигареты. Петров протянул ей зажигалку.

Они молча покурили, и каждый скрылся в своей балконной двери.

Петрову стало интересно, кто она такая. Этот балкон был от квартиры из другого подъезда, поэтому он никогда не встречал ее в лифте, а во дворе он на прохожих девушек не засматривался. Тем более что она была не такая уж прямо чтобы засмотреться.

Она появилась через три дня. Петров как раз пил кофе, потому что было субботнее утро.

– Чашечку кофе? – сказал он.

– Не откажусь, – сказала она.

– Тогда подождите, – и он пошел на кухню.

Десятого июня вечером они начали целоваться, перегнувшись через перила. У Петрова слегка щекотало под коленками.

Они так целовались месяца два, наверное. Примерно раз в неделю.

Наконец она шепнула:

– Полезай ко мне.

Петров промолчал.

– Тогда я к тебе, – сказала она и стала закидывать ногу на решетку.

– Упадешь, разобьешься! – замахал руками Петров. – Приходи ко мне, у меня квартира сто девять. Или я к тебе, у тебя какая?

Она отпрянула и скрылась. Петров побежал стелить постель. Но она не пришла. А через два дня снова вышла на балкон.

Еще через месяц она спросила:

– Ты правда боишься?

– Ты упадешь, – сказал Петров. – Зачем это?

– Ну и пускай, – сказала она. – Я буду с тобой или умру. Потому что мне нет смысла жить без тебя.

– Я не достоин такой любви, ты что! – сказал Петров.

Но она уже перелезала через балконную решетку.

– Не надо! – закричал Петров и оттолкнул ее протянутую руку.

Она упала в голую крону тополя – был уже октябрь – и исчезла среди ветвей, как кошка.

Петров не понял, куда она делась. Но ясно было, что не разбилась. Ни толпы, ни скорой. Он почти успокоился.

Прошло три дня. Потом еще неделя. Потом Петров спустился вниз, вошел в соседний подъезд, поднялся на пятый этаж, чтобы найти ее квартиру.

Там была обшарпанная дверь с табличкой «Служебное помещение. Вход воспрещен».

Двадцать четыре минуты про любовь

ночная жизнь

– Ты что ногами дрыгаешь? – пробормотал Серёжа. – Дай заснуть, слушай!

– Спи-спи-спи, – ласково прошептала Даша, но потом не выдержала: – Господи, прямо шелохнуться нельзя! Зачем ты меня разбудил?

– Извини, – сказал Серёжа. – Давай, спокойной ночи.

– Я теперь не усну!

– Ты, главное, лежи тихо.

Он повернулся на спину. На потолке была светлая полоска от неплотно зашторенного окна. Раньше, когда не спалось, он шел на кухню, к холодильнику. А сейчас есть не хотелось, секса не хотелось, вообще ничего не хотелось.

Потом скосил глаза влево. Даша лежала, тоже глядя в потолок. Заметил, что она покосилась на него. Захотел ее погладить, хотя бы поверх одеяла. Но тут же расхотел. Громко вздохнул.

– Я должна тебе сказать одну вещь, – сказала она.

– Давай, – сказал он.

– Я тебе изменила.

– Молодец, – сказал он. – Ну, что замолчала?

Она оперлась на локоть и принялась рассказывать. Долго, мстительно и подробно. Сотрудник смежной фирмы. Даже назвала имя и фамилию – Серёжа его знал. Встретились на выездной конференции, и всё. Она просто не владела собой. Она всегда именно об этом мечтала. Чтоб не владеть собой. Мужчина, который не задает вопросов. Который делает так, как ему хочется. Всегда. В жизни, в постели, везде.

От этих разговоров у Серёжи даже появилось что-то вроде желания, но он внутренне хмыкнул – извращение какое-то. Закинул руки за голову.

– Понятно, – он перевел дыхание. – Ну, ладно. Хорошо. Тогда откровенность за откровенность. Я тоже.

– Кто она? – спросила Даша.

Серёжа ответил: бывшая жена их близкого друга. Бывала у них в доме, пока с этим другом не развелась. Что он в ней нашел? Если совсем честно, то смешно сказать – фигуру. Баба как баба, не лучше прочих. Но во всем теле, понимаешь ты, такой особенный изгиб. Про изгиб он в книжке читал, забыл в какой. Или рассказывали. Но неважно. Главное, точно сказано: изгиб. В глазах темнеет.

– Докажи, – сказала Даша.

– Да пожалуйста, – зевнул Серёжа, беря с тумбочки мобильник. – Позвони ей, прямо сейчас, она очень поздно ложится.

– Какая же ты сволочь, – заплакала Даша.

– Ай-ай-ай! – Сережа всплеснул руками. – А ты кто?

– Я же всё это выдумала!

Сережа помолчал, а потом сказал:

– Я тоже всё выдумал. Сочинил. Придумал.

Даша долго молчала, а потом тихо и раздельно сказала:

– Я тебе не верю.

– А я тебе! – крикнул Сережа, встал и голый пошел на кухню.

Поставил чайник. Достал из холодильника колбасу, сделал бутерброд.

Потом на кухню пришла Даша, тоже голая.

Они попили чаю и пошли спать.

Описание кино

племянница вдовы троюродного брата

Представим себе автостанцию в небольшом городе.

Площадь на окраине. Разбитый асфальт. Люди с баулами и рюкзаками. Автобусы подъезжают и уезжают.

Женщину в беретке и плаще зовут Валентина Сергеевна. Ей за сорок. Она ждет мужа. Он должен вернуться из командировки, из такого же небольшого города километров за полтораста отсюда. Он довольно часто ездил именно в тот город, но всегда уезжал и приезжал сам. А вот теперь зачем-то позвонил, чтобы она его встретила.

Он выходит из автобуса. У него портфель и сумка. Вытаскивает еще одну сумку, на колесиках. У него такой не было, когда он уезжал.

Он помогает выйти из автобуса девушке лет двадцати пяти. Малокровная, напуганная. Нет, не девушка, а женщина. Потому что беременная на восьмом месяце.

Он объясняет: ее зовут Галя, она племянница вдовы его троюродного брата, попала в ужасную ситуацию, она сама потом всё объяснит. Жить негде, скоро рожать, а у них просторный частный дом и нет детей.

Девушка сует Валентине Сергеевне свою холодную мокрую руку.

Валентина Сергеевна поняла всё, но это было так ужасно, что она сделала вид, что ничего не поняла. И потом сама половину времени верила, что ничего не понимает, и ей было удобно жить. Но вторую половину времени она всё понимала и удивлялась, как она это терпит. Но находила разные бытовые отговорки. И потом, не выкинешь же из дому эту бледную немочь на сносях. Тем более что она к ней даже привязалась. Галя была тихая, смотрела голубыми глазами и кивала.

Муж Валентины Сергеевны продолжал настаивать, что Галя – дальняя родственница и более ничего. Но Гале он говорил тайком, что с Валентиной Сергеевной его не связывает ничего, кроме уважения.

Валентина Сергеевна стала спать от него отдельно, но он и не требовал, потому что у него в последнее время побаливало сердце; он был старше ее лет на десять, кстати.

К Гале он тем более не приставал в такое-то время.

Ночами они лежали каждый в своей комнате, глядели в потолок и думали о том, что будет дальше.

Когда у Гали ночью начались схватки, Валентина Сергеевна повезла ее в роддом, не разбудив мужа. Родилась девочка; когда Валентина Сергеевна наутро вернулась домой, она нашла мужа мертвым: инфаркт.

Года через два Валентина Сергеевна сказала Гале:

– Надо нам с тобой жизнь устраивать. Ты мне как дочь, конечно, но что мы будем как матрешки? Я лично замуж хочу.

– А за кого? – зачем-то спросила Галя.

– За серьезного надежного человека. За Андрея Кирилловича Поливанова. Директор школы. Мы с ним давно дружим, ты просто не знаешь.

– Я от него беременна, – заплакала Галя. – На третьем месяце уже.

La Traviata

мы оперу, мы оперу, мы очень любим оперу

Алёше Жиркову не везло с девушками, потому что он был очень доверчивый и быстро влюблялся.

Вот так он влюбился в Леру Фиалкину. Очень красивая девушка, брендовая на все сто. Но вся такая тонкая, интеллигентная. А потом ему сказали, что она просто путана. Ну, не просто, а дорогая содержанка. В данный момент в поиске. То есть свободная. Тут Алёша смело к ней подкатился, но не с деньгами – хотя деньги у него водились, – а именно что с любовью.

И эта самая Лера его тоже полюбила, вот что интересно. Она даже решила оставить свою, так сказать, работу. Они уехали из Москвы, сняли дачу и стали жить вдали от светской жизни.

Однажды к ним заехал Алёшин папа, Георгий Иванович. Специально подгадал, чтоб Алёши дома не было. Папа первым делом поинтересовался, на какие деньги они живут. Оказалось, на ее сбережения. Он закричал, что скоро на всех сайтах писать будут: его сын – его сын! – живет на проститучьи заработки. Но потом извинился и серьезно попросил оставить Алёшу в покое. Пообещал хорошие деньги, в смысле отступные. И на прощанье немножко потрогал за талию. Намекнул, что сам не против, на договорных началах. И стал валить на диван.

– Не надо, – вырвалась Лера. – Я болею.

– Чем? – засмеялся Георгий Иванович. Он не про то подумал.

– Тем, – серьезно сказала Лера. – Тем самым.

– А как же Алёша? – Георгий Иванович даже побледнел. – Он теперь тоже?

– Нет, – сказала Лера. – Мы хорошо предохраняемся. И ездим проверяться.

– В общем, так, – сказал Георгий Иванович и достал пистолет. – Пиши ему письмо: «Полюбила другого, ухожу». Я тебя довезу до Москвы. В джипе охраны. Только не очень чихай на ребят.

Ясное дело, Георгий Иванович никому не рассказал об этом.

Поэтому через полгода Алёша снова встретил Леру в одном казино. Он как раз сильно выиграл. Кинул ей в лицо пачку денег: «Это тебе за дачу». И вторую: «А это на лечение». Лера упала в обморок. Она вообще держалась из последних сил, и вот силы кончились.

Георгий Иванович, однако, Леру не оставил. Чем-то она покарябала его бетонное сердце. Он снял ей однушку и нанял домработницу Аню; она на кухне жила. И давал деньги на лекарства.

Лера напоследок всё-таки позвонила Алёше. Он приехал. И застал там отца. Чуть не заплакал. Георгий Иванович его обнял за плечи. А Лера сказала:

– Твои письма я потерла из компа, а кулончик забери. Подари его хорошей девушке. На которой женишься. Анюта, где тот кулон?

Та вошла и сказала:

– Я его немножечко примерила, – и стала снимать с шеи.

Тут Лера закрыла глаза и потеряла сознание. Все бросились звонить в скорую.

Когда всё кончилось, Аня снова стала снимать кулон.

Алёша сказал:

– Оставьте. Вам очень идет.

Но Георгий Иванович вмешался:

– Дурак! – прикрикнул на сына. И Ане: – Отдайте нашу вещь, быстро.

«Умереть от любви»

старая пошлая фраза

Умереть от любви, из-за любви, ради любви. Что это?

Если по-настоящему: мальчик из рассказа Джойса «Мертвые», чахоточный, в сырой снежный вечер пришедший напоследок взглянуть на свою любимую и от этого умерший на сколько-то недель скорее.

Предельный вариант – это «Египетские ночи».

Более скромный, символический вариант – описанная Герценом любовница Кетчера: «Я буду твоей служанкой, буду спать на коврике у твоей двери, только чтобы видеть тебя хоть изредка…».

Или совсем уже скромный, повседневный вариант, когда любящий посвящает свою жизнь любимому, лишаясь своих интересов, планов, просто кладя свою жизнь в фундамент жизни другого (правда, очень любимого) человека.

Но какие монбланы, какие эвересты гордости, и самовлюбленности, и даже садизма громоздятся в этих тихих жертвенных душах! И внезапное отмщение может быть ужасным (см. фильм Поланского «Горькая луна»).

А вот пример того, как женщина не умерла от любви: Авилова и Чехов. Она умела поставить грань: вот столько – и всё. «Я любила А.П., но и детей я любила, и мужа любила». «Врачи сказали, что завтра разрешат мне побыть с А.П. три минуты, не более – так он слаб. У меня поезд в Петербург. Я решила: если бы целый день с А.П., я бы рискнула репутацией жены и матери семейства, пошла бы на крупнейший скандал с мужем… но три минуты, всего три минуты этого не стоят». И самая последняя фраза ее мемуарной книги: «Пропала жизнь!» – не о себе, а о Чехове. Это его жизнь пропала, по ее мнению. Он был нерешителен. Он хотел, чтобы его взяли. Вот и впутался в историю с Книппер, которая была хваткой теткой. А если бы он меня, Авилову, взял, то его жизнь была бы счастливой, а не пропала бы.

Счастье, однако, бывает и там, и тут. Там, где умирают от любви, и там, где рассчитывают последствия каждого шага.

Счастье, как и несчастье, живет повсюду. Давно сказано: если бы горы были горами бумаги, моря – морями чернил и т. д., этого не хватило бы, чтобы описать несчастье, существующее в мире.

Но с другой стороны: если бы горы были горами кисеи, а деревья – стругаными палочками, этого не хватило бы, чтобы наделать сачков и переловить всё счастье, порхающее по миру.

Потому что Эрос и Танатос не могут друг без дружки. Так уж станцевалось в нашем мире.

Так и живем, рыдая и смеясь, целуясь и кусаясь.

Собственность

в соседнем маленьком городе

Сева Федорчук избил Юру Маслова. Сломал ему нос и выбил левый глаз, а правый глаз стал плохо видеть. За это Сева получил шесть лет общего режима.

Лена, жена Юры Маслова, очень переживала, потому что Сева был ее бывший муж. Она ушла от Севы к Юре, от этого Сева запил, загулял и один раз пьяный пришел к ним на квартиру.

– Я пыталась его оттащить! – плакала Лена, обнимая забинтованную Юрину голову. – Но он бугай такой здоровый…

Верно: Сева был ростом метр восемьдесят пять, сто двадцать кило, а Юра небольшой и довольно худенький.

– Ладно, чего уж тут, – вздыхал Юра.

Он теперь ходил с палочкой и в темных очках. И очень берег свой единственный глаз, но это было трудно, потому что он был компьютерщик. Он всё думал, на кого бы переучиться.

Но для любой специальности нужно хорошее зрение. Не на улице же играть на гитаре, да и не подадут. Поэтому Юра очень ненавидел Севу и придумывал, что убьет его, когда тот выйдет. Или на зону к нему кого-то подошлет. Он даже деньги на это начал копить.

Один раз Лена нашла этот конвертик. Там было двадцать шесть тысяч. Два года помаленечку откладывал.

– Заначка? – спросила она.

– Типа как бы, – недовольно сказал Юра. – Неприкосновенный запас.

– Одолжи четыре штуки, мне надо, – сказала Лена. – Я потом положу обратно.

– Зачем? – спросил он.

– Ты не поймешь.

– Я всегда тебя понимал! – обиделся Юра. – Ты ведь меня полюбила почему? Потому что я тебя лучше всех понимаю. Сама говорила. И сейчас пойму, не бойся.

Лена вздохнула и призналась:

– Севке посылку отправить. У него теплые вещи украли.

Юра хотел присвистнуть, но не смог. Только голова заболела.

– Он остался вообще один на свете, – говорила Лена. – Отца не было, мать недавно умерла. Остался наедине со своим прошлым. Он раскаивается, ты не думай. Всё время прощения просит.

– Слушай, – сказал Юра через полчаса. – А давай лучше я останусь наедине со своей инвалидностью, а?

– Не смеши, – и она поцеловала его в лоб над выбитым глазом. – Кто тебе сготовит-постирает?

Юра заснул от бессилия и злости, и ему приснилась Лидочка, с которой он когда-то гулял. Тоже маленькая и худенькая, не то что Ленка, кровь с молоком.

Проснувшись, он вспомнил, что Лидочка работает в библиотеке. Не то что Ленка, парикмахерша.

Взял палочку и пошел к ней, поискать книжки крупным шрифтом. И стал к ней довольно часто ходить. Потом даже домой, она не замужем была.

Когда Лена всё узнала, она подстерегла Лидочку и плеснула в нее кислотой.

Вся Юрина заначка ушла на адвоката, но напрасно. Три года общего режима.

– Вот пускай они с Севкой теперь перестукиваются! – сказал про себя Юра.

Развелся и сделал предложение Лидочке.

Но она отказала.

Полулюкс

разлука ты, разлука

– Не хочу уезжать, – вдруг сказала Ася.

– Я тоже не хочу! – радостно откликнулся Рома.

Они приехали в пансионат «Дубки» на неделю, и вот неделя кончилась, надо было идти на завтрак, потом собирать сумки и топать к автобусу.

– Тогда сделай, чтоб мы остались еще дня на три, – сказала Ася.

Это оказалось не так просто.

Но Рома договорился в дирекции – конец восьмидесятых, времена еще советские, обо всем надо было суметь договориться. Дали полулюкс, почти вдвое дороже, и еще приплатить сверху. Денег хватило едва-едва. После обеда Рома перетащил сумки в номер с лишним диваном и двумя креслами – вот и весь полулюкс.

Рома был счастлив. Во-первых, Ася сама захотела остаться. А главное, он гордился, что может всего добиться для своей женщины. Ася это оценит. Они встречались уже давно, но никак не могли решить, что делать дальше. Они в пансионат поехали, чтоб получше познакомиться и что-то понять. Это Ася сказала, это была ее идея.

Слава богу, в полулюксе была большая кровать, а то в прежнем номере были две сдвинутые койки с жесткими краями.

Вечером Рома первым пошел в душ и ждал Асю уже под одеялом. Она долго возилась в ванной и в прихожей, а потом зашла в комнату совсем одетая, с сумкой.

– Я, конечно, сволочь, – сказала она. – Но я хочу домой.

Рома вздохнул. Он привык к Асиным закидонам.

– Н-да, – сказал он и сел в кровати. – Однако. Я устал, между прочим.

– А ты оставайся, – сказала она. – Ты мне совсем разонравился. Бегал, суетился, весь перепуганный, а потом такой довольный. Как будто не полулюкс выцарапал, а замок в Шотландии купил. Ну, прости, не обращай внимания. Я просто такая гадина. Я пошла.

– Погоди, – сказал Рома. – Время полдвенадцатого. Автобуса нет, такси не поймаешь. Ложись давай.

– Только ты не будешь ко мне прикасаться.

– Здесь два одеяла, – пробурчал Рома.

– Лучше я лягу на диване, – сказала она.

Утром она вышла из душа полуодетая и сказала:

– А я думала, ты меня изобьешь и отдерешь.

– А то давай, попробую! – Рома возмущенно приподнялся в постели.

– Не надо, – засмеялась она. – У тебя не получится.

Растопырила ноги, подтягивая трусики. Прыгнула в брюки, надела свитер.

Через пятнадцать лет Рома узнал через общих знакомых, что Ася живет одна, болеет, зарабатывает мало. Не утерпел и позвонил. Тем более что он недавно развелся. «Можно заехать?» – «Конечно, давай».

Когда она открыла ему дверь, когда он увидел эту пожухшую, располневшую тетку, у него дыхание перехватило и слезы полились из глаз. Он прямо в прихожей обнял ее, поцеловал ее губы, щеки, глаза, руки, плечи и сказал:

– Ася, я не могу без тебя жить. Выходи за меня замуж. Пожалуйста.

Она спросила:

– А ты не будешь мне мстить?

Он сел на табурет и думал целую минуту. Потом сказал:

– Буду.

На том и расстались.

Широта и долгота

заметки по логике

Мой приятель, художник Сева Шатурин, вроде собрался еще раз жениться, после двух браков и примерно десяти лет холостой жизни.

Его новая избранница оказалась, как бы это выразится… Но нет! Нет, я не имею никакого права делать замечания и задавать неприятные вопросы.

Однако один вопрос я всё-таки задал.

Вопрос очевидно глупый. Но очень традиционный.

– Послушай, – спросил я его. – Ты ее любишь?

– Ну, ты прямо как моя покойная мамочка! – вдруг завопил Сева. – Ну просто нет моих сил!

– Ага, – сказал я.

– Ничего не «ага»! – сказал он. – Да и вообще, при чем тут?…

– По-моему, очень даже при чем, – сказал я.

– Иди ты! – сказал Сева. – Ты хоть понимаешь, о чем ты спрашиваешь?

– Мне кажется, да, – сказал я.

– А мне кажется, нет, – сказал он. – Вот мама меня спрашивала всякий раз, когда у меня на стороне баба появлялась…

– А ты что, маме сразу докладывал?

– Она сразу догадывалась. И вообще я ее очень любил, доверял ей как никому. Значит, только я себе кого-то заведу, она тут же: «А ты ее любишь?» Люблю, конечно, а иначе зачем затеваться. «А Светочку, значит, больше не любишь? Совсем разлюбил?» Тьфу! Конечно, нет. Я их по-разному люблю. Любовь-увлечение, любовь-новизна, любовь-страсть, если вам угодно. И любовь-привязанность, любовь-благодарность, любовь-нежность. А когда я где-нибудь на отдыхе заведу трехдневный романчик, я ведь тоже этой девочке скажу: «Я тебя люблю». И это не будет враньем: тоже любовь. Любовь-желание. Любовь-приключение. Почему нет? Но мама не понимала. Сердилась. Говорила: «Любовь бывает одна!» Я говорю: но позволь, я еще и тебя люблю! И бабушку Машу! И сестру Лизу! Я еще родину люблю, вот! И Анну Ахматову!

– Хорошо, что все в женском роде, – сказал я.

– Не только, не только, – засмеялся Сева. – Еще я люблю своего отца. Вернее, любил, когда он был жив, и сейчас помню это чувство. А также Сезанна. Еще тебя люблю, хоть ты ханжа и моралист! А вот ты меня любишь?

– Конечно, люблю, – сказал я. – Иначе не завел бы этот разговор.

– То-то же, – сказал он. – Очень широкое понятие.

– Может, надо сузить? – спросил я.

– Еще чего! – сказал Сева.

Откровенно, по-мужски

гордость и предубеждение

– Я всё знаю, – сказал Андрей Павлович. – Про вас и про Анечку.

– Но мы и не скрывали, – сказал Толя.

Сказал уверенно и спокойно, хотя на самом деле волновался.

Потому что он первый раз говорил с Андреем Павловичем вот так. С глазу на глаз, в его кабинете, сидя в глубоком кожаном кресле, за журнальным столиком, на котором стояли бутылка виски и два низких тяжелых стакана. Андрей Павлович налил себе и Толе по чуть-чуть, отхлебнул глоточек.

Сегодня Толя приехал к Ане на дачу, они сидели на третьем этаже, и вдруг ей позвонили по внутреннему: папа приехал, зовет. Она спустилась вниз, вернулась растерянная: «Папа хочет с тобой поговорить. Через час».

Через час он сидел в кабинете Андрея Павловича, стараясь не озираться.

– Я всё знаю, – повторил Андрей Павлович.

Толя светски улыбнулся.

– Я всё знаю, – в третий раз сказал Андрей Павлович. – Но я не осуждаю вас и тем более Анечку. Молодость. Свобода. Это правильно. Никто не собирается вас хватать и кричать: «Соблазнил – женись!»

Толя опустил глаза.

– Дело обстоит ровно наоборот, – сказал Андрей Павлович. – Я буду откровенно, по-мужски. Без обид, ладно?

– Конечно, – сказал Толя.

– Вы очень милый молодой человек. Вы меня вполне устраиваете как студенческий дружок моей дочери. Но вы меня абсолютно не устраиваете как ее будущий муж. Ваша женитьба на Анечке невозможна, запомните раз и навсегда. У меня насчет ее судьбы совсем другие планы. И вы, как умный человек, это прекрасно понимаете.

– И что поэтому? – спросил Толя.

– Вы на третьем курсе, так? Сейчас осень. К весне расстанетесь. Но пусть она вас сама бросит. Но чтоб ей не было больно. Найдите способ, чтоб она вас просто разлюбила. Например, постепенно станьте скучным, унылым занудой. В общем, понятно. Надеюсь, в будущем смогу вам немножко помочь, в смысле карьеры.

– Понятно, – сказал Толя. – Только зря вы всё это.

– То есть? – нахмурился Андрей Павлович.

– Я вовсе не хотел на ней жениться, – сказал Толя.

– Как? – воскликнул Андрей Павлович.

– Да очень просто! – Толя даже вскочил на ноги. – Давайте откровенно. По-мужски. Аня – хорошая девочка, да. Ну и всё. Почему я должен на ней жениться? В смысле должен хотеть на ней жениться?

– Вон отсюда, – устало сказал Андрей Павлович.

В коридоре Толю ждала Аня.

– Значит, хорошая девочка и всё? – прошипела она.

– Поехали ко мне, – сказал он. – А завтра с утра – в загс.

– Спасибо, я подумаю. Тебя довезти до станции?

– Сам дойду.

– Два километра, – сказала она.

– Ничего, – сказал он. – Заодно прогуляюсь.

Социальная грусть

свой круг

А давайте сбегаем на сторону Толи из предыдущего рассказа.

Может быть, он прав, что не хочет жениться на Ане?

И не потому, что он ее недостаточно любит.

Что такое «любить»?

Это значит в том числе еще и трезво оценивать ситуацию. Потому что если не трезво, то тогда получается любовный бред, влюбленность в звезду экрана или подиума.

Но вернемся к нашим ребятам.

Представим себе, как Толя приезжает к Ане на дачу, даже когда она его привозит на своей машине. Его с головы до ног оглядывает охрана. Его давит роскошь гостиных, каминов, бассейнов, лужаек, собак. Надменная мама выдавливает из себя улыбку. Папа вообще не показывается, и Аня говорит: «он в Давосе», «он в Кремле», «он у „самого“».

Зачем это надо Толе?

У него есть собственная гордость.

Конечно, Аня очень мила. Красивая, умная, сексуальная. Всё, что хотите.

Но жениться на Ане (даже если папа согласится) – это каждую минуту знать и чувствовать: всё, чем ты пользуешься, заработал не ты. Значит, надо вести себя соответственно. И знать, что ты такого всё равно никогда не заработаешь. Для того чтобы Толе сравняться с Аниным папой, нужен распад государства, новые 1990-е… Избави Бог. Ну или Толя вдруг изобретет что-то типа «Фейсбука». На это нельзя всерьез рассчитывать.

Но и Ане бросать папин дом и переселяться в скромную квартиру – тоже как-то глупо, странно и смешно. Нелепо.

Наверное, существуют непреодолимые социальные барьеры.

Точнее, есть барьеры, издержки от преодоления которых – запретительно высоки.

И не надо про любовь, для которой нет преград.

Любовь – это еще и разум. Любовь чувствует преграду и отступает.

Наверное, правильно делает.

Иван Карлович

уникальный специалист

Саша курил трубку. Он говорил, что трубка позволяет меньше курить. Может быть, так оно и есть. Во всяком случае, он курил немного: после обеда, после кофе, иногда на прогулке, хотя какие там прогулки у тридцатилетнего консультанта по защите инвестиций? Работа с утра до ночи плюс командировки. Зарубежные тоже, кстати.

Трубка, кроме того, придавала дополнительную элегантность. Это нравилось Алине, Сашиной жене. Она даже стала немножко разбираться в трубках. В смысле отличать одну от другой.

Однажды Саша, придя с работы и поужинав, уселся в кресло и стал закуривать.

– Ага, – сказала Алина. – А у тебя новая трубка!

– Да, – сказал Саша. – Есть у нас в отделе такой Иван Карлович, я тебе говорил, кажется. Был в Англии в командировке, привез в подарок.

– Ему что-то от тебя надо? – спросила Алина.

– Не думаю, – сказал Саша. – Так, знак внимания.

Потом был новый знак внимания от Ивана Карловича: миленькая кожаная ключница «Лоншам». Потом, под Новый год, галстук фирмы «Ланвен». Примерно раз в два-три месяца Иван Карлович баловал Сашу каким-нибудь элегантным подарком.

Алина начала беспокоиться. Саша был очень красивый и изысканный. Она боялась, что его соблазняет пожилой гомосексуалист.

Она даже устроила Саше скандал. Он пришел домой в половине второго и сказал, что у него был деловой ужин с коллегами, поэтому пришлось выключить мобильник.

– Иван Карлович тоже был? – сощурилась Алина.

– Да, разумеется.

– Еще раз услышу про этого педика, из дома выгоню! – закричала Алина.

– Что ты, что ты, – всплеснул руками Саша. – Иван Карлович женат!

– Что ему от тебя надо?

– Ну, не знаю, – вздохнул Саша. – Может быть, отеческие чувства. У него нет детей. Но вообще он уникальный специалист, мне полезно с ним общаться. Не сердись, родная. И не думай всякую ерунду.

Однажды Алина позвонила Сашиной сотруднице, они с ней вместе учились. Саша как раз был в командировке в Германии. Алина пригласила ее завтра кофе попить. Та отказалась: у них в отделе умер один человек, Шульц Иван Карлович, и ей поручили отвезти венок на панихиду.

– Поедем вместе, – сказала Алина.

Панихида была в больничном морге. Всё было скромно и торопливо. Алина поглядела на небогатый гроб, на полтора десятка бедно одетых родственников и всё поняла. Она горько заплакала и положила в гроб восемь алых роз. Все посмотрели на нее, а она подошла к вдове и выразила соболезнования.

В конце недели Саша вернулся из командировки. Алина помогала ему разбирать чемодан. Там была коробка с майсенской фарфоровой статуэткой.

– Ого! – сказала Алина.

– Это Ивану Карловичу, – сказал Саша.

– Иван Карлович умер, – сказала Алина. – Звонили с работы.

– Боже, – сказал Саша. Помолчал и добавил, – Тогда я, пожалуй, сделаю так. Передам этот подарок его вдове. Это будет правильно.

– Конечно, правильно, – сказала Алина. – Завтра как раз девять дней. Я была на похоронах и познакомилась с его семьей. Поедем вместе.

Убежать и прислониться

возвращаясь к напечатанному

Я знал двух несчастных женщин.

Одна из них убежала (в прямом смысле!) из огромной квартиры в центре города, оставив ее мужу. При том, что квартира была ее наследством. Убежала в никуда (поначалу к подруге), взяв с собой сумку с бельем. Оставив книги, мебель, посуду, памятные вещицы – всё, нажитое ее родителями и дедами. В квартиру она ни разу не вернулась. Кажется, она добровольно оттуда выписалась при разводе. Или ее выписал бывший муж как утратившую право на жилплощадь (времена были советские). Привел свидетелей, что она там три года не появлялась. Она и вправду там не появлялась.

– Почему? – спросил я.

– Я хотела только одного – убежать! – сказала она. – Бежать, бежать, прочь от этого страшного, подлого, грязного человека.

Она не хотела начинать никаких судебных дел. На все советы и увещевания она отвечала: «Я не хочу больше его видеть! Соприкасаться! Вспоминать!»

До конца жизни она маялась в коммуналках.

Вторая после тяжелого развода связалась с мужчиной добрым и верным, но сильно пьющим и совсем бестолковым. Сначала так жили, потом оформили брак. Она опустилась, сама стала попивать. Из красивой и вполне устроенной женщины превратилась в потрепанную тетку, пахнущую перегаром.

– Почему? – спрашивал я. – Что ты с собой сделала?

– Мне было так одиноко! – говорила она. – Мне хотелось только одного: к кому-нибудь прислониться.

Так и доживает.

Что делать бедной Алине из предыдущего рассказа?

Неужели оставаться жить с этим человеком?

Конечно, нет. Уходить. Ну, или его выгонять.

Но только спокойно, холодно, с умом.

Не убегая и не прислоняясь.

В нормальном доме всегда

этнография и антропология

Мой приятель Сева Шатурин говорил:

«В смысле любви главное дело – завтрак. Гораздо важнее, чем ужин. Что может быть после ужина? Даже с вином и при свечах? Да что угодно. От бурного секса до „большое спасибо, Леночка, было очень вкусно, но уже поздно, я пойду, пожалуй“.

Завтрак – другое дело. Если девушка поутру покормила тебя завтраком – всё. Считай, ты уже ее собственность. Ужином кормят гостя, а завтраком – родного человека.

Вот.

Один раз сижу рано утром на кухне у одной чудесной девушки. Первый раз. До этого несколько раз уходил в полвторого ночи. И еще два раза просыпался в шесть утра, целовал ее сонную и убегал».

– А что ж на этот раз остался? – спросил я.

– Решил, что пора. Девушка очень хорошая. Вполне тянет на постоянную подругу. А там, глядишь, чем черт не шутит. Вот.

«Вот, – продолжал Сева. – Сижу я на табурете. На сковородке что-то жарится. А она у кухонного столика возится. Что-то готовит, ножом стучит. Салат режет. Милая такая, домашняя, в полотняных брючках и футболке. Но головка уже вымыта: на полчаса раньше встала, я сквозь сон слышал, как фен в коридоре гудит. Я прямо загордился».

– Не гордись, – сказал я. – Наверное, ей на работу.

– Воскресенье, – сказал Сева. – Но самый ужас впереди.

«Подает она, значит, салат и котлеты. Хотя салат вообще-то с утра не едят. Котлеты – тем более. С утра нормальные люди едят овсяную кашу или творог с вареньем. Ну, в крайнем случае яичко всмятку. Хотя, наверное, она не виновата. Это ее неправильно воспитали. Наверное, это у нее в семье были такие глупые манеры – есть котлеты на завтрак.

Но не в том дело. А дело в том, что салат она заранее разложила по тарелкам! Мне порцию, себе порцию! И котлеты – по одной, себе и мне. Понимаешь? Я смотрю – а у нее целая миска салата, и на сковороде еще несколько штук котлет. А она, значит, порции выдает! Ведь в нормальном доме как? В нормальном доме, если уж приперло завтракать котлетами и салатом, на стол всегда ставят миску салата и тарелку с котлетами. И каждый берет себе, сколько хочет.

Вот я и подумал – женюсь я на ней, а она мне будет по котлетке выдавать? Да еще с утра? Нет, ребята, спасибо».

– А что вы ели на ужин? – спросил я.

– Да какой там ужин, – сказал Сева. – Так, вино и фрукты.

– Она просто проголодалась! – сказал я. – Вот и разогрела котлеты с утра.

– Я со злости даже забыл, как ее зовут, – сказал Сева. – Перепутал имя. И она меня выгнала. Прямо из-за стола.

– Хоть котлету съесть успел? – засмеялся я.

– Половинку, – сказал Сева.

les structures élémentaires de la parenteé[10]

ЗАЩИТНИЦА

Аля боялась расти.

Потому что мама ей говорила:

– Вот вырастешь, узнаешь, на каких деревьях булки растут! Я в двенадцать лет варежки вязала и на базаре продавала.

Мама сидела в кресле, в шелковом халате с драконами, курила папиросу и что-то черкала в большой пачке бумаг. Листала и подчеркивала, листала и подчеркивала.

Мама была адвокатом. Папы у них не было.

Але было десять лет. Она не умела вязать. Она старалась научиться по «Книге для девочек». У нее не получалось. Она боялась, что через два года мама выгонит ее на базар, торговать варежками.

В двенадцать лет обошлось. Но замаячил паспорт.

– Я, как паспорт получила, – говорила мама, – сразу из дому ушла. Чтоб самой строить свою жизнь.

Аля представила себе, как она с паспортом в руках выходит на улицу и идет непонятно куда, и чуть не заплакала.

– Не реви, – сказала мама. – Бога благодари, что у тебя есть мать!

Когда Але стало шестнадцать, она задержалась в гостях у подружки. Буквально на полчаса. Потому что через полчаса мама за ней приехала на такси.

– У меня есть паспорт, я уже большая! – пискнула Аля, когда мама в лифте больно взяла ее за ухо; спасибо, хоть не при подругах.

– Окончишь школу, тогда и будешь большая, – сказала мама. – Устрою тебя на завод «Трансформатор». У меня там знакомый директор. Намотчицей. Хочешь?

Аля не хотела намотчицей, поэтому поступила на юридический факультет.

– Погоди! – говорила мама. – Вот пойдешь работать, тогда узнаешь, что такое самостоятельная жизнь. Вот тогда и поговорим, как взрослые люди.

Вот выйдешь замуж.

Вот родишь ребенка.

Вот защитишь диссертацию.

– Вот тогда ты поймешь, что такое – сама за себя отвечать! – говорила мама в ответ на любое Алино возражение.

– Мама! – кричала Аля. – Хватит отношения выяснять!

– Что? – хохотала мама. – Моя дорогая! Наши отношения выяснены раз и навсегда, тридцать восемь лет назад! Я – мать. Ты – дочь. Так будет всегда. Даже когда я умру. А вот когда я умру, тогда ты поймешь, что такое жизнь. Как она на самом деле устроена! Смотри не испугайся.

Але стало совсем страшно.

Она пришла домой и легла спать. Она была одна, потому что ребенок уехал в международный спортивный лагерь (мама достала путевку), а с мужем они развелись еще лет десять назад.

Она не могла заснуть, всё представляла себе, как мама умерла и лежит в гробу, и потом ее зарывают в могилу. И она сразу же попадает в какую-то ужасную историю. То ли в милицию забрали, то ли квартиру обокрали, то ли с работы выгнали – всё сразу, и некому заступиться, потому что мама умерла.

Аля взяла из тумбочки таблетку. Выпила. Не помогло. Взяла еще одну, потом еще парочку. Потом вытряхнула весь пузырек на ладонь и проглотила, запив водой.

– Прости, моя девочка, – сказала мама, – что я не смогла тебя защитить.

И поцеловала Алю в лоб.

Исчезновение

в начале будущей недели

Петров написал пьесу. Показал своим друзьям, включая одного критика. Всем понравилось, а критик сказал, что пьесу надо нести в театр.

– Ух ты! – сказал Петров. – А в какой?

– Думаю, Сергееву надо показать, – сказал критик.

– Ого! – сказал Петров. – А как к нему пробиться?

– Пиши телефон, – сказал критик. – Скажи, что от меня.

Петров позвонил. Сергеев попросил оставить пьесу на проходной театра и позвонить в начале будущей недели.

Петров позвонил во вторник.

– Нам надо встретиться, – сказал Сергеев. – Позвоните в начале будущей недели, и договоримся.

Петров позвонил, как велено.

– Давайте в начале будущей недели, – сказал Сергеев. – Во вторник, в три часа, у меня в театре.

Встреча была недолгая, но приятная.

Похлопывая ладонью по пьесе, Сергеев сказал, что она точно легла на его недавние мысли и ощущения. «Это мое. Никому не отдавайте. Обещаете? Звоните в начале будущей недели, и мы определим конкретные шаги».

Петров позвонил во вторник. Сергеев сказал, что уезжает в Венгрию, но просил позвонить в начале следующей недели.

Петров позвонил. Сергеев не мог разговаривать. Петров уже по привычке позвонил через неделю – Сергеев разговаривать мог, но встреча в ближайшие дни не получалась. Сказал, чтобы Петров непременно позвонил в начале будущей недели.

Петрову казалось, что он сам играет в пьесе абсурда.

Ему, конечно, хотелось плюнуть на Сергеева. Но каждый вторник он звонил ему и выслушивал просьбу перезвонить. И покорно перезванивал через неделю.

Петров решил, что дает Сергееву год. Он вспомнил, когда тот впервые сказал ему насчет начала будущей недели. Это было в середине сентября прошлого года.

Закончился август. Оставалось три раза до последнего звонка. Петрову стало не по себе. Тут он вспомнил, что в июле Сергеев был в отпуске. То есть четыре звонка было пропущено. Он вздохнул с облегчением.

В октябре Петров позвонил Сергееву в пятьдесят второй раз.

Сергеев назначил ему встречу. В кафе, вечером, после спектакля.

Сергеев рассказывал Петрову, как он будет ставить его пьесу. Какие актеры будут играть, кто будет делать декорации. Они выпили. Сергеев оставил свою машину у театра, и они пошли пешком. Была ночь. Сергеев наизусть читал отрывки из пьесы Петрова. Они шли через весь город. Сергеев жил за рекой. Взобрались на мост. Сергеев остановился, облокотился на перила, закурил. Была сухая и прохладная осень. Река текла внизу, темная с редкими искрами фонарей. Вдали что-то плыло.

– Старик, это будет нечто, – бормотал Сергеев. Они уже перешли на «ты». – Мы им покажем, старик. Начинаем работать. Звони в начале будущей недели…

Огромная баржа, груженная металлоломом, медленно вплыла под мост.

Сергеев был очень легкий.

Петров дал показания, что проводил его до моста и пошел домой.

А пьесу потом переделал в повесть.

Взрослые люди

всё лучшее – детям

– Дерьмо! – закричала мама. – Дерьмо, ничтожество!

Илюша закрыл уши руками, уткнулся в подушку и заплакал.

Папа что-то басил в ответ и стучал кулаком. Илюша догадался, что по шкафу, потому что очень громко.

Илюша попытался засунуть в ухо кончик одеяла. Не вышло. Тогда он закрыл голову подушкой, а сверху натянул одеяло. Голоса слышны, но слов не разобрать, уже лучше. Правда, очень душно.

Постепенно заснул. Засыпая, удивился, что они затихли тоже.

Так бывало раз в неделю или чаще.

Днем родители часто «не разговаривали». Или разговаривали, но как-то странно. Папа сидел за столом и вдруг кривился, громко вздыхал и начинал тереть рукой сердце.

– Неважно себя чувствуешь? – спрашивала мама.

– Я себя отлично чувствую, – отвечал папа. – Так, чешется.

– Тогда зачем эти демонстрации? Ах, ах! – мама хваталась за сердце, понарошку закатывая глаза.

– Вижу, у тебя плохое настроение, – говорил папа.

– У меня прекрасное настроение! – отвечала мама.

Начинался скандал. Шестьдесят третий в году. Илюша считал.

Илюша переходил из класса в класс. Потом поступил в институт. Потом закончил. Устроился на приличную работу. Проработал месяц. Получил первую зарплату. Сказал маме с папой по этому случаю:

– Пойдемте отметим! Я приглашаю.

– В другой раз, – сказал папа. – Есть разговор. Садись.

– Ты взрослый человек, ты поймешь, – сказала мама. – Мы с папой разводимся.

– Да, – сказал папа. – Спокойно, мирно, дружелюбно.

– Ага, – кивнул Илюша. – Конечно.

– Не лезь в наши отношения! – строго сказала мама.

– Вот именно! – папа даже постучал пальцем по краешку стола.

– А почему вы разводитесь сейчас? – вдруг закричал Илюша. – А не тогда? Когда мне было десять, двенадцать, пятнадцать лет? Когда я подыхал от ваших скандалов?

– Поросенок ты, – сказал папа. – Всё ведь ради тебя.

– Чтоб ты вырос в нормальной семье, – сказала мама.

– Как я мечтал о вашем разводе! – Илюша вскочил с кресла. – В классе у многих ребят родители развелись, и всё нормально. Как я им завидовал…

– А ты бы с кем остался, с папой или мамой? – улыбнулась мама.

– Тогда я не думал, – серьезно сказал Илюша. – А сейчас – ни с кем. Я уеду. Пока буду жить у одного знакомого. В смысле у одного друга.

– Ишь ты, – хохотнул папа. – У вас с ним серьезно?

– Идите вы! – закричал Илюша и выбежал в прихожую.

Слышно было, как он надевает плащ. Хлопнула дверь.

– А может, не надо разводиться? – задумчиво сказал папа. – Раз он уезжает, мы сможем жить в разных комнатах.

Автор, герой и читатель

воображаясь героиней своих возлюбленных творцов

Книжным героям не только сочувствуют. Героями себя воображают. С ними, так сказать, отождествляются.

Красивый тонкий юноша воображал себя князем Андреем. Некрасивый и неловкий – Пьером Безуховым. Счастливый любовник – Вронским. Обманутый муж – Карениным.

Несчастная зрелая женщина могла вообразить себя Анной. Юная и мятежная – Наташей. Счастливая невеста – Кити.

И так далее по всей великой русской литературе. От Онегина до дяди Вани.

Но кто может вообразить себя Раскольниковым или князем Мышкиным? Соней Мармеладовой или Грушенькой?

Не говоря уже о Смердякове и Макаре Девушкине.

Героям Достоевского сочувствуешь, да. Сцена допроса Мити Карамазова пронимает до костей. Самоубийство Свидригайлова – еще сильнее. Но представить себе, что я – это Митя? Или что Свидригайлов – это я? Увольте.

С героями Достоевского нельзя идентифицироваться вот так, попросту.

Но зато можно услышать в себе чувства его героев.

Это гораздо страшнее.

Но и дороже.

Достоевский и УТП

филологические досуги

За что так любят Достоевского?

Конечно, не за утомительное и неловкое многословие. «Он начинал под его началом» и т. п. Не за искусственные сюжеты – и «Идиот», и «Преступление и наказание», и «Братья Карамазовы» надуманы до последней степени. Не за человеческую узнаваемость персонажей – ну кто поверит, что неученый бурбон и сладострастник Митя рассуждает, как Кант и Конт в одном лице? И уж, конечно, не за имперско-церковную идеологию, не за ксенофобию и монархизм.

Так за что же?

В чем его УТП, оно же USP (уникальное торговое предложение, оно же Unique Selling Proposition)?

В психоанализе, вот в чем.

За несколько десятилетий до Фрейда великий русский писатель рассказал нам следующее.

Человек – существо агрессивное, и агрессивно-эротичное к тому же. Никакие доводы рассудка не позволяют ему с этим справиться.

Ибо человек – существо иррациональное.

И самое главное – человек находит наслаждение в страдании. Упивается обидами, унижениями, оскорблениями, нищетой. Делает всё, чтоб это повторялось.

Поэтому человек «не живет, а самосочиняется». Фантазирует сам о себе, лжет самому себе.

Другими словами, Достоевский рассказал нам последнюю на сегодняшний день правду о человеке.

Ибо этих правд всего четыре (в порядке появления):

– Человек – раб Божий.

– Человек – свободное и независимо мыслящее существо.

– Человек – продукт социально-исторических условий.

– И наконец, человек – агрессивная, сексуальная, садомазохистичная тварь, живущая в мире своих фантазмов.

Достоевский нащелкал по носу Руссо, Толстого и Маркса и на повороте обошел Фрейда.

Ничего нового после Достоевского про человека сказано не было.

Поэтому Достоевского читают, узнавая правду о себе.

А критики и хулители Достоевского пусть помалкивают.

Пусть сами придумают что-то новое о человеке – тогда и поговорим.

Достоевские непонятки

занимательное литературоведение

ПЕРВАЯ НЕПОНЯТКА:

Митя Карамазов много раз называет Грушеньку «царица души моей».

И говорит, что у нее во всем теле этакий изгиб.

Красивая, да. Вообще же она содержанка, ростовщица, хамка и скандалистка. Пожалуй, это всё, что можно о ней сказать. У нее и страстей-то нет. Живет со старым купцом, а Митеньке только один раз ножку поцеловать разрешила.

А он всё свое: царица души моей!

Чем же она его душу завоевала? Красотой? Изгибом?

Кажется, да. Изгибом – то есть линией «талия-ляжки».

ОТВЕТ:

Митя – хоть и дворянин, но на самом деле настоящий плебей. Как там сказано про его отца: «дворянин, помещик из мелких, бывший приживальщик, злой и обидчивый». А Митя – неуч, грубиян, хам. Дурак, теряющий рассудок от пачки денег в руках, уже не соображающий, чьи это деньги (Катерина Ивановна просила по почте отправить), и бегущий спустить эти деньги в пьяном разгуле. С порывами в область чистейшего благоррродства, как и полагается провинциальному скандалисту.

Плебей полюбил плебейку. Красотку с фигуркой. А она ему: денег давай.

ВТОРАЯ НЕПОНЯТКА:

В Мокром, под конец грандиозного кутежа, затеянного то ли на деньги убитого папаши, то ли на остаток Катерин-Иванниных денег, в финале Митя кладет-таки Грушеньку на диван и впивается страстным поцелуем ей в губы.

Ну, вроде бы заслужил? Нет. Что он слышит:

– Пощади.

И добро бы девушка невинная это говорила.

Тут есть, конечно, запятая. Грушенька говорит: «Эти двое рядом. При них гнусно».

Двое – это бывший ее первый мужчина пан Муссялович и его приятель.

Но что значит «при них»? Они далеко, через три стены, пять дверей. Трактир – это же гостиница.

Ага. Принимать от Мити подарки и поклонение, сидеть в кресле посреди кутежа, слушать песни цыган, и чтоб вино рекой и чаевые трактирщикам, – и всё при них, при «бывшем» и его приятеле, они вот тут, в той же комнате – это, значит, не гнусно. Лакомиться на деньги, о происхождении которых у нищего Мити хитрая Грушенька догадывается, а то и наверняка знает – не гнусно.

А отдаться – «ах, пощади».

ОТВЕТ:

Плебейское, пугливо-сакральное отношение к сексу. Секс – что-то нехорошее, гадкое, насильное, к чему так идет слово «пощади». Воровать можно, обманывать можно, ножкой дразнить можно, всё можно, а вот это дело – фи.

Величие Достоевского в том, что он – впервые, кажется, – столь мощно и убедительно написал про плебейские страсти.

У Шекспира короли и принцы, у Толстого князья и графы, у Достоевского – благоррродные болтливые пропойцы и недотрожливые продажные девки.

Какой народный писатель!

Лицо женщины сквозь мечты

там всё, конечно, гораздо глубже

Разобраться с достоевской непоняткой про Грушеньку и Митю отчасти помогает Марсель Пруст.

В третьем томе «Поисков…» читаем:

Аристократ Робер Сен-Лу знакомит рассказчика со своей возлюбленной. Робер купил ей ожерелье за тридцать тысяч франков. Он тратит на нее огромные деньги. Она капризна; они всё время ссорятся, она убегает; он догоняет, платит еще, еще, еще.

Робер Сен-Лу богат, но средства его не безграничны. Чтобы удержать ее, ему нужно минимум сто тысяч франков в год. Ради этого он готов совершить нечто ужасное и отчасти бесчестное – продать свое имя. Жениться на сверхбогатой буржуазке, которая мечтает стать графиней. Получить в свое распоряжение миллионы и на эти деньги осыпать подарками свою любимую.

И вот рассказчик видит эту гордую, капризную, своенравную красавицу.

Это публичная девка, которую он встречал в борделе.

Цена ее услуги – двадцать франков.

Бедный Робер Сен-Лу, влюбленный аристократ!

Пруст пишет:

«То, что мне предлагалось как исходный пункт, – для Робера являлось конечной целью, к которой он шел через столько надежд, сомнений, подозрений, мечтаний!

Он давал более миллиона, чтобы иметь то, что мне, как и другим, предлагалось за двадцать франков. Почему он не получил этого за такую цену? Это могло зависеть от случайного мгновения, когда та, что как будто уже готова была отдаться, уклоняется. Может быть, потому, что у нее назначено свидание…

Если подобного сорта женщина имеет дело с мужчиной душевно ранимым – то начинается страшная игра. Слишком сильно переживая свою неудачу, чувствуя, что без этой женщины он не может жить, душевно ранимый мужчина гонится за ней, она от него убегает, и вот почему улыбка, на которую он не смел надеяться, оплачивается им в тысячу раз дороже того, во что должна была бы ему обойтись высшая ее благосклонность.

Когда из сочетания наивности представлений с боязнью страданий рождается безумное стремление превратить продажную девку в недоступный кумир – может получиться, что этой высшей благосклонности и даже первого поцелуя он так и не добьется…» (Пруст М. У Германтов. ПереводН. Любимова. СПб.: Амфора, 1999. С. 155, 157–158).

Робер Сен-Лу всё же сумел снискать у этой женщины все виды благосклонности. Конечно, ему было бы страшно больно узнать, что ее любовь доступна всем и каждому за двадцать франков. Но это не заставило бы его свернуть с дороги, ибо «лицо любимой женщины видится ему только сквозь его мечты».

Наверное, стремление превратить продажную девку в недоступный кумир – это некий глубинный психологический механизм.

Общий для плебея Мити Карамазова, аристократа Робера Сен-Лу и миллионов мужчин.

Оправдание непоняток

филологические досуги

Михаил Лозинский когда-то сказал про переводы: «Хороший перевод должен быть темен в темных местах подлинника, причем темен именно темнотою подлинника».

Вот и я повторю за ним следом:

Хорошая проза может быть – должна быть! – темна (туманна, неясна) в темных, туманных и неясных местах жизни.

Причем именно темнотой и неясностью самой жизни.

Одно лицо

там, где клумба, фонтан и песочница

Когда Саша Дмитриев смотрел на своих однокурсниц, ему казалось, что они те же самые девчонки. Хотя им было уже хорошо за пятьдесят. На всех институтских встречах он кричал «Девки!» и очень лихо обнимался, так что Лиза Зенкевич, смеясь и краснея, говорила: «Дмитриев, руки убери, ты что, совсем уже?»

Все кругом были Таньки, Светки, Наташки и Ленки, толстые казались пухленькими, тощие – тоненькими и все – ужасно милыми. Хоть провожай до дома и потом целуйся в подъезде.

Но с Катей было по-другому, хотя они тоже пять лет учились вместе. Она не казалась ему девочкой, застывшей в студенческих воспоминаниях. Он видел ее морщины, сухой острый нос, мешочки под глазами, лишнюю кожу под подбородком видел и понимал: ей пятьдесят пять, и нельзя сказать, что она так уж хорошо сохранилась.

Наверное, всё дело в том, что тех девчонок он видел на факультетских вечеринках, а Катю случайно встретил в кафе. Вернее, это она его узнала.

Потом пошли пройтись. Был май, тепло.

Выяснилось, что она вдова, уже три года. Дети живут отдельно.

Саша Дмитриев был разведен довольно давно. У него детей вовсе не было.

Они шли параллельно улице, сквозь дворы больших домов, занимающих целые кварталы. В полусотне метров шумел проспект, а тут было тихо: клумбы, деревья и лавочки.

Потом Саша позвал ее к себе в гости. Она пришла. Раз, другой, третий.

Потом он сказал:

– Я думаю, что у нас всё получится.

– Только не говори, что влюблен в меня со второго курса, – сказала Катя.

– Я и не говорю, – сказал Саша и обнял ее.

Наутро он проснулся рано. Повернул голову. Она лежала, приоткрыв рот и слегка похрапывая. Солнце упало на ее лицо сквозь щель занавески, и он вздрогнул: он когда-то страшно давно видел это лицо. Но где? Когда именно? Кто она была? И он заснул в недоумении.

Но скоро проснулся.

– Пойдем гулять, – сказал он после завтрака, потому что была суббота.

Шли по тем же дворам, мимо клумб и фонтанчиков, потом Катя устала и села на лавочку, а Саша присел на бортик песочницы, чтоб завязать шнурок ботинка, и вдруг снизу взглянул на Катю и всё понял.

– Катя, – сказал он. – Катя, я должен тебе сказать одну вещь. Я еще рано утром увидел, но не сразу догадался. У меня была бабушка. Екатерина Матвеевна. Она водила меня гулять. Вот сюда. В этот садик. Мне было пять лет, а ей пятьдесят пять, как тебе. Вы с ней одно лицо. Я ее любил сильнее всех на свете.

– Я не Матвеевна, – сказала Катя. – Прости.

– Это ты прости меня, – сказал Саша.

Он смущенно стал пересыпать песок в песочнице.

– Не пачкай руки, горе мое! – закричала Катя. – Встань! Все штаны изгваздал! Всё, всё, нагулялись, пора домой.

Мужики и бабы. Три истории

о доверии и прописке

ПЕРВАЯ.

У одного моего родственника была жена, у нее был сын от первого брака, Саша его звали, он был сапожник. Работал в маленькой мастерской «Ремонт обуви». Я его помню. Заходил к нему ставить набойки, по совету двоюродной бабушки. Мне тогда лет тринадцать было, а ему примерно тридцать.

Потом мне рассказали: он женился на молодой женщине – сотруднице паспортного стола милиции. Она к нему в комнату прописалась (была у него комнатка в коммуналке), очень скоро развелась с ним, а его, используя служебное положение, выписала. Поставила ему в паспорт штамп «выписан». И выгнала с помощью друзей-приятелей. Он жил в своей мастерской, спал под верстаком. Там его однажды утром нашли мертвым: сердце.

ВТОРАЯ.

Эта история случилась с одной хорошей советской писательницей.

Одинокая и неудачливая в личной жизни, она в пятьдесят лет встретила наконец мужчину, который ее полюбил. И она полюбила его, они зарегистрировали брак, сыграли скромную свадьбу, как и надлежит немолодым людям. Он прописался к ней, но довольно скоро стал разводиться и делить квартиру.

В ответ на ее слезное изумление он подвел ее, ну прямо как Сталин свою дочь Светлану, к зеркалу и сказал:

– Ну, погляди на себя внимательно, сумасшедшая ты тетка! Неужели ты думаешь, что ты кому-то нужна как женщина, как жена?

ТРЕТЬЯ.

Одна мамина подруга, актриса, возвращалась с гастролей. Такси остановилось возле ее дома. Шофер вытащил из багажника чемодан, получил деньги и уехал.

Она взялась за чемодан, а он страшно тяжелый: много всего она навезла, потому что гастроли были зарубежные. Просто с места не сдвинуть. Оглянулась – видит, идет симпатичный молодой человек. Она ему:

– Гражданин, простите, вы мне не поможете донести чемодан до подъезда?

Он говорит:

– Конечно, пожалуйста.

Ну, сначала до подъезда, потом до лифта, потом в лифт, потом до квартиры.

Она открыла дверь, он втащил чемодан в прихожую, а потом в комнату, положил на пол, чтоб удобнее открывать и разбирать вещи.

Огляделся, на нее поглядел и говорит:

– Вы мне нравитесь. И квартира ваша нравится. Так что никуда я отсюда не уйду.

Они поженились. Он к ней прописался, конечно же.

И они дожили до глубокой старости в любви и счастье, окруженные детьми и внуками.

Отрава

страницы биографии литератора Д.

Настоящего драматурга из меня не получилось – я был инсценировщиком, экранизатором, хотя и написал кучу оригинальных пьес и сценариев. Три моих пьесы поставили, а одну пьесу и пару сценариев очень хотели поставить, что особенно противно.

Всё произошло, в общем-то, случайно.

В 1975 году один режиссер решил поставить фильм по «Денискиным рассказам». Он принес сценарий – на самом деле неплохой, как я теперь вспоминаю, но совершенно другой. По очень-очень отдаленным мотивам. Моя мать возмутилась искажениями первоисточника. А именно она должна была давать разрешение на экранизацию (отец уже умер к тому времени). И сказала мне, что я должен сам написать. Я не хотел. Она уговорила.

Я попробовал. И отравился драматургией.

Что это такое? Очень просто. Вот я написал в сценарии что-то вроде:

«Во двор через арку въехала машина. За рулем сидел парень в красном шарфе. Он высунулся и спросил у мальчика в лыжной шапочке: „Это дом восемь?“ – „Да“, – сказал мальчик и вытер мокрый нос дырявой варежкой».

И вот я сижу в крохотном зале, смотрю материал.

На экране вижу:

Во двор через арку въезжает машина. За рулем – парень в шарфе. Шарф красный. Парень опускает стекло и кричит: «Это дом восемь?» Камера показывает мальчика в лыжной шапочке с мокрым носом. «Да!» – говорит мальчик и вытирает нос варежкой. На крупном плане – варежка дырявая.

Написал, настучал на машинке – и вот оно. Живое, настоящее.

От этого можно сойти с ума.

Что и произошло со мной. Я написал кучу пьес и сценариев (см. выше).

Но без толку. В смысле творческих успехов.

Хотя пригодилось. В смысле ремесла.

Прохор (входя)

действие, только действие

Знаменитый пример, который приводил Арбузов, о разнице между прозой и драматургией (привожу в пересказе Исая Константиновича Кузнецова).

Вот повесть.

«Прохор снова вошел в эту комнату – первый раз после десяти лет разлуки. Он поразился тому, что снова почувствовал этот странный запах, смесь сухих цветов, старых книг и тонких духов. Да, это было десять лет назад, когда он прощался с родительским домом, и форточка точно так же была приоткрыта, и из нее слегка тянуло осенним холодком. Он вспомнил, что тогда еще были живы его мать и бабушка, и здесь, в этой комнате и во всем доме, всегда царила горделивая отгороженность от внешнего мира, всегда было ощущение какого-то замкнутого изящества, которое словно бы опасается выйти на улицу. Прохор ощутил горечь, даже не оттого, что всё это ушло, а оттого, что ушли и эти чувства, что от них остались одни воспоминания. „Что может быть страннее, чем воспоминания о бывших чувствах?“ – подумал Прохор.

Вдруг ему стало зябко».

А вот пьеса.

ПРОХОР (входя). Сквозит.

Закрывает форточку.

Действие должно развиваться само. Никакой авторской речи, подсказок, размышлений и объясненных мотивов. Только слова и поступки героев. Поступки важнее, чем слова.

Мне хочется, чтоб и в рассказах так было.

На выходах

вновь шелестят истлевшие афиши

Три великие реплики, три бессмертные роли мирового репертуара:

«Кушать подано!»

«Вам телеграмма!»

«Здравствуйте, князь!»

Самая лучшая – это, конечно, про князя. Потому что князь улыбается и кивает в ответ, и даже, бывает, отвечает, грассируя: «Здравствуйте, дорогой!» – и проходит мимо. Правда, руки не подает.

«Кушать подано» – тоже неплохо. Иногда получается покрасоваться фигурой и манерами.

А вот про телеграмму – это чаще всего просто голос из-за двери. Зато можно убедительно позвонить в дверь. Так, чтобы Константин Сергеевич сказал: «Вашему звонку веришь! Очень волнительно!»

Собственно, эти роли мы и играем всю жизнь.

Мало кому достается сказать:

Но Брут его считает властолюбцем,

А Брут – весьма достойный человек.

А произнести «Дальше – тишина…» мы не успеваем.

Про честного Жака и глупую фею

старинная французская сказка

В одной деревне, которая стояла на краю леса, жил-был парень по имени Жак. Ему уже исполнилось семнадцать, и у него было три мечты. Жить в собственном доме, завести коня и жениться на красивой девушке.

Однажды он пошел в лес нарубить дров. Вдруг слышит: кто-то жалобно стонет. Видит: упало дерево и своими сучьями прищемило маленькую фею. Жак схватил топор, обрубил ветки и освободил фею.

Поправила фея свои крылышки, села на веточку и говорит:

– Спасибо вам, месье. За мое спасение я могу выполнить три ваших самых заветных желания!

– Уй ты! – сказал Жак. – Правда, что ли?

– А то! – сказала фея. – Я – главная королевская фея Франции! Когда король и даже сама королева загадывают желания, я их выполняю.

– Раз так, – сказал Жак, – то пусть у меня будет свой дом!

И тут же на лесной поляне вырос новый дом. Высокий, с зеркальными окнами, с медной кровлей, с мраморным крыльцом и белыми колоннами.

Жак вбежал в него, но скоро выбежал обратно. Он потирал ушибленное колено.

– Тьфу, – сказал он. – Там такой скользкий пол! А где сеновал? Где коптильня? И главное – где держать корову с теленком? Мне такой дом и даром не нужен.

– Жаль, – сказала фея, и дом тут же исчез. – Что еще ты хочешь?

– Доброго коня! – сказал Жак.

И тут же перед Жаком заплясал белый скакун в драгоценной сбруе.

– Да разве это конь? – возмутился Жак. – Коза какая-то, а не конь! Разве он свезет полную телегу дров?

– Не свезет, – кивнула фея, и конь тоже исчез. – Жак, у тебя осталось третье, самое последнее желание.

– Я хочу жениться на красивой девушке, – сказал Жак.

И в тот же миг перед ним оказалась девушка в атласном платье. У нее были золотые локоны, нежная белая кожа, большие синие глаза, тонкая талия и маленькие ножки в парчовых туфельках. Она протягивала к нему руки и шептала: «О милый Жак, мой дорогой жених!»

Жак отскочил как ошпаренный.

– Послушай, главная королевская фея! Ты что, совсем глупая? – он даже на «ты» перешел со злости. – Что это за уродина? Девушка должна быть румяная, грудастая и толстобедрая! С широкими плечами и крепкими ногами!

Девушка исчезла, а фея вздохнула и улетела.

Но на прощание сказала Жаку «мерси». Всё-таки он ее спас, как ни крути.

А Жак посватался к Марго, дочери мельника. У нее ноги были даже больше, чем у самого Жака, а бедра – вообще не обхватишь.

Сыграли свадьбу. В приданое Жак получил отличного коня, настоящего битюга. А когда через пару лет мельник помер, спьяну ушибившись головой о каменный жернов, Жак стал хозяином его дома. С коптильней, сеновалом и закутом, где держать коров и телят.

Ну, и хозяином мельницы, само собой.

Наверное, это фея поумнела и помогла Жаку.

Три льстивые красавицы и султан

старинная турецкая сказка

В гареме блистательного султана Сулеймана все полторы тысячи жен были равны между собой – так повелось с давних пор. Но однажды султану пришла в голову прихоть – выбрать себе Самую Любимую Жену.

Кто возразит султану?

В назначенный день верные евнухи привели к нему трех кандидаток.

Мы не будем утомлять слушателя долгим описанием их шелковых кудрей, яхонтовых глаз, бархатных ланит, белых шей, упругих персей, тонких талий и крутых бедер. Пусть слушатель поверит нам, что у ангела Израфила не хватило бы струн на лютне, дабы воспеть их прелести.

Блистательный султан Сулейман поглядел на них, перебирая в руках длинную золотую цепочку, и сказал:

– Вы так прекрасны! Мне предстоит нелегкий выбор. Ответьте же мне, о красавицы, всего на один вопрос: есть ли на солнце люди?

– Конечно, есть! – воскликнула первая из них. – Ибо что такое солнечный свет? Это сияют глаза людей, живущих на солнце! Они сияют восторгом от созерцания великих деяний нашего султана!

Султану понравился ее ответ.

– Конечно, нет! – возразила вторая. – Ибо там, где есть люди, они непременно устраивают себе государство. А если на свете есть какое-то государство, то наш султан его тут же завоевывает! Но раз наш султан не завоевал солнце, значит, там никого нет.

Султан подивился ее мудрости.

А третья красавица молчала.

– Отвечай, отвечай скорее! – зашептали ей евнухи. – Султан вопрошает тебя!

– Я не поняла вопроса, – сказала она.

– Как? – удивился сам султан. – Повторяю: есть ли люди на солнце?

– Где? – спросила она.

– На солнце! – сказал султан.

– А что это? – спросила она.

– Как что? – удивился султан. – Это, как бы сказать, главное небесное светило.

– Не знаю я никакого солнца! – сказала красавица. – Слава нашего султана сияет так сильно, что никаких прочих светил мои глаза не могут различить.

Султан изумился ее ответу.

Но кого же выбрал блистательный султан Сулейман?

Кого он сделал своей Самой Любимой Женой?

Старый евнух Абдулла, рассказавший эту поучительную историю, не стал мучить нас долгими поисками ответа. Он побулькал кальяном, выпустил три кольца душистого дыма и сказал:

– У кого попа толще!

Сказочник

старинная датская легенда

– Я был капитаном королевской гвардии, – сказал слепой старик. – Я был начальником вон там!

Он махнул рукой в сторону моря. На горизонте виднелось серое пятнышко.

– А что было там? – спросил собеседник, молодой человек в мягкой шляпе, с дорожной сумкой в руках.

– Вы явно не здешний! – засмеялся старик. – Королевская тюрьма.

«Однажды, – рассказал старик, – мне прислали приказ: срочно казнить одного из заключенных. Юноша восемнадцати лет, по фамилии Хансен. Заговор против короны. Он сидел уже более года. И вот решение было вынесено.

Вечером я сообщил об этом Хансену.

Он даже не спросил, можно ли написать прошение о помиловании.

– Завтра, – сказал он, – ко мне на свидание приезжает невеста. Дайте нам провести вместе два дня. Пусть она не знает о приговоре. А когда она уедет, вы меня повесите.

– Расстреляем, – сказал я. – Вы бывший кадет, вам положена пуля.

– Тем лучше, – сказал он.

Назавтра его невеста сошла с парома, который курсировал между островом и материком. Она пришла в контору, чтобы узнать, в каком из казематов сидит ее жених. На столе она увидела расписание казней и прочла его имя. Она побледнела и чуть не упала. Я усадил ее на скамью.

– Он ничего об этом не знает, – солгал я. – Он так ждал свидания с вами. Подарите ему два дня безоблачного счастья.

– Вы, наверное, добрый человек, – сказала она.

Я разрешил Хансену и его невесте свободно ходить по острову. Они гуляли по берегу, взявшись за руки. Я любовался их юностью и мужеством.

На вторую ночь началась непогода. Мне не спалось. Я встал, надел плащ и пошел на лодочную пристань.

Хансен и его невеста стояли и глядели, как лодки бьются о причал.

Я мог дать им весла и крохотный шанс. Они были так сильны и прекрасны, что я почти поверил – они спасутся.

Поэтому я крикнул:

– Эй, хватит мокнуть под дождем! Пошли за мной.

Я привел их в рыбачий домик. Сам растопил печь и постелил постель.

– Свидание заканчивается завтра. Паром отходит в полдень. Вам осталось несколько часов. Раздевайтесь и ложитесь, – почти приказал я.

– Мы не венчаны, – возразил Хансен, и его невеста кивнула.

– Глупец! – закричал я. – Ты сможешь первый и последний раз в жизни познать женщину! А ты, – повернулся я к ней, – можешь забеременеть и родить ребенка от своего любимого, которого завтра расстреляют! Живо в постель! – и я направился к двери.

– Нет! – хором закричали они. – Это неправда! Вы лжете!

Я закрыл за собой дверь и ушел к себе. Выпил стакан шнапса и заснул.

Наутро погода была чудесная. Ни ветерка. Солнце. Море – как зеркало.

В домике никого не было.

Я очень устал, обыскивая остров, и прилег на теплую плоскую скалу. Я задремал, и мне приснилось, что на меня летят две огромные чайки.

Своими клювами они целились мне в глаза».

– Моя фамилия Хансен, – сказал молодой человек.

– Здесь каждый третий – Хансен! – ответил старик.

– Моя мать жива, а отец умер совсем недавно, – сказал молодой человек. – Они сумели добраться до шведского берега.

– Вряд ли, – сказал старик. – Эту красивую историю я выдумал. Парня я расстрелял в тот же день, а девушку отправил назад, едва она сошла с парома. «Извините, барышня, опоздали».

– Подлец, палач! – сказал молодой человек, вставая. – Поделом тебе!

– Ну, сам посуди, – сказал старик, вцепившись в его рукав, – ну какой я капитан королевской гвардии? Бывший столяр. А ослеп, потому что пил всякую дрянь. На хороший шнапс денег не хватало.

Молодой человек порылся в саквояже, достал пару монет и дал старику.

Тот поклонился и попросил довести его до трактира.

Пирамида

кто эти игроки, что ходят вкруг стола?

Снилось, что я еду в старом автобусе.

Растрескавшиеся дерматиновые сиденья с железными обводами. У окон надписи «Не высовываться!» и какие-то смешные защелки для открывания; сейчас таких не делают. Рубчатые резиновые коврики на полу.

Но не в том дело.

А дело в том, что выходить из этого автобуса надо через маленькую переднюю дверь. Потому что двери в салоне сломались. Но не просто выходить, а сначала втиснуться в кабину, с трудом запихнуться на маленькое сиденье рядом с водителем – там кабина, как в автомобиле, – а потом вылезать через правую дверцу.

Никто не виноват.

Ни шофер, что задние и средние двери испортились.

Ни конструктор, который сделал переднюю дверь такой неудобной.

Ни толстая тетка, которая никак не может протиснуться сначала на сиденье, а потом в дверь наружу.

Ни пассажиры, которые опаздывают, злятся, толкаются, чуть ли не дерутся.

Весь помятый, выпрыгиваю на тротуар и думаю:

Как тяжело жить, когда никто ни в чем не виноват.

Когда всё неприятности случаются как бы сами собой.

Когда про все можно сказать: «Так вышло, так получилось».

Так стасовалось и так выпало.

Так уж как-то сложилось.

Совпало. Произошло.

Образовалось.

Чувствуешь себя бильярдным шаром. Летишь себе по сукну.

Ужасно.

Прощальная симфония

этнография и антропология

Терпеть не могу, когда на маленьких конференциях или, паче того, на круглых столах некто выступит и тут же удирает.

Сразу начинает казаться, что он не слушал предыдущих докладчиков, а просто ждал своей очереди. Такие господа часто пишут ведущему записочки или показывают знаками. Тычут на себя, потом на кафедру, потом на часы и двумя пальцами изображают ноги-ноги. То есть «пусти меня поскорей выступать, а то мне бежать пора».

Не знаю, какие для этого должны быть веские причины.

И уж точно не знаю, кем надо себя считать. Вот, мол, я одарю присутствующих блеском своего интеллекта и дальше пойду. Дальше одарять.

Вспомнил смешной случай. В 1990 году, кажется.

Был круглый стол по межнациональным отношениям, проводил его Игорь Крупник, выдающийся антрополог (сейчас работает в США).

Пришло человек пятнадцать примерно. Ваш покорный слуга в том числе.

Тут все стали просить Игоря, чтоб он им поскорее дал слово. Потому что у одного конференция, у другого семинар, у третьего редколлегия, ну и так далее. Все причины очень уважительные.

А у меня, бездельника, никаких причин. Никуда-то я не тороплюсь, никто меня нигде не ждет.

Каждый выступит, ответит на вопросы – и к дверям. Кто-то смущенно прижимает руку к сердцу, кто-то виновато улыбается, а кто-то, наоборот, очень строго и отстраненно смотрит на часы, говорит: «Ой-ой-ой!» – и уходит.

Вот уж человека четыре осталось. Потом три.

Предпоследний выступил и говорит:

– Денис Викторович, я так хотел послушать ваше сообщение! Я так люблю ваши статьи, они такие проницательные и смелые! Я, можно сказать, специально ради вас пришел! Но, ради бога, извините, у моего аспиранта через полчаса защита…

– Ничего, ничего, – говорю. – Спасибо на добром слове! Успехов!

Ушел он.

Остались мы с Игорем вдвоем.

– Ну, – говорю я. – Ты что, будешь один меня слушать?

Он говорит:

– А как же! Слово предоставляется журналисту Денису Драгунскому.

Я открыл свою тетрадку, рассказал всё, что планировал. Коротко получилось, минут пять. Как раз по регламенту.

Игорь задал мне пару вопросов. Я ответил.

– Ну, всё, – говорю. – Пошли, что ли?

– Как это «пошли»? – возмутился он. – А мое заключительное слово? Я же ведущий, я же должен всё это подытожить!

– Давай! – сказал я.

Он подытожил.

Я его поблагодарил.

И мы вместе пошли к метро.

В ожидании народа

памяти Константина Кавафиса

Всё. Терпение лопнуло. Народ должен сказать свое слово.

Все знают, что это случится сегодня. Сегодня народ наконец-то выйдет на площадь. Народ – это страшно. Народ – обвинитель, судья и палач в одном лице. Народ беспощаден. Но народ справедлив. Как скажет народ, так и будет.

С утра на площади ждут его разные люди. Чиновники и журналисты, учителя и политики, рабочие и крестьяне, торговцы, врачи, бедняки, богачи, художники, домохозяйки. Полиция, армия, инженеры и даже бездомные нищие, как ни смешно.

Бездомные думают: если народ наконец возьмет власть в свои руки, у них будет крыша над головой.

Домохозяйки уверены, что народ, взяв власть в свои руки, снизит цены.

Политики выучили и повторяют слова, которые они скажут народу. Они надеются ему понравиться.

Богатые бизнесмены убеждены, что сумеют объяснить народу про рабочие места и валовой внутренний продукт. Хотя, конечно, они слегка волнуются.

Небогатые бизнесмены ничего не боятся. Потому что они продают народу еду и одежду на рынках. Народ их поймет.

Чиновники хотят рассказать народу, что даже в дни революции надо собирать налоги, обеспечивать горячую воду и электричество. В общем-то, они готовы ему служить.

Рабочие стоят плотными группами и толкуют о том, что долготерпение народа не безгранично.

Посланцы крестьян им вторят, они говорят, что деревня ждет, что же скажет народ, наконец.

Журналисты готовы вести репортажи. Художники – воссоздавать ситуацию в образах. Философы – ее осмыслять. Ученые – делать открытия ради народного блага.

На площадь подтянулась полиция. Вслед за нею – спецназ. Они говорят, что если народ выйдет из рамок, придется применить силу.

Но в толпе видны люди в армейских фуражках. Армия, разумеется, вне политики. Но она защищает народ. Офицеры и солдаты говорят полицейским, что в трудный час надо всё-таки быть на стороне народа.

Загудели сирены. В своем бронированном лимузине приехал президент. Он смело вышел на площадь. Он не боится народа, он готов к нему обратиться. Больше того – он готов вести диалог с его вожаками.

Площадь заполнена до отказа. Соседние улицы тоже. Люди торчат из окон. Цепляются за деревья и водосточные трубы.

Солнце садится.

Народ так и не появился.

Стало прохладно.

Люди расходятся по домам и говорят друг другу:

– Но неужели народ согласен терпеть еще и еще? Доколе же? Как это странно, однако! А может, народа на самом деле вовсе нет? Может, народ – это выдумка журналистов?

У нас была липучая эпоха

этнография и антропология

Листал переписку со старым приятелем; вспомнил такой случай.

В 1969 году, на втором курсе, у меня приключилась возможность поехать в Польшу в составе студенческой делегации. Мне сказали: тебя включили в список. Готовь характеристики, заполняй анкету, пойдешь в партком сначала факультета, потом в партком МГУ, поднатаскайся по международному положению, туда-сюда… Я сначала обрадовался.

Но вдруг, внезапно и неожиданно, меня пронзило – нет! Не хочу отвечать на вопросы о месте работы родителей и не был ли кто на оккупированной территории. Сколько стали выплавлено в СССР в прошлом году и какая компартия больше – британская или американская. Не буду!

Я пошел к секретарю парткома факультета (прекрасно его помню, профессор французской литературы) и сказал:

– Я не хочу ехать в Польшу. Вычеркните меня из списка.

– В чем дело? – спросил он.

– У меня хвост по физкультуре, я недостоин, – сказал я.

– Ну, досдайте свой хвост. Пробегите три круга, вы что? – сказал он.

– А вдруг я не уложусь в норматив? – сказал я.

– Тогда пойдите к врачу и получите освобождение, – сказал он. – И вообще, не валяйте дурака! Всё, идите.

Я сказал:

– Наверное, глубокоуважаемый Леонид Григорьевич (имя в интересах следствия – подлинное), я дурак. Но клянусь своим комсомольским билетом, что за рубеж я поеду только тогда, когда мне скажут: «Товарищ Драгунский, вот ваш загранпаспорт, вот ваш билет, вам надо быть в аэропорту к такому-то часу». А собирать подписи под характеристикой и отвечать на вопросы комиссии я не хочу. Вот не хочу и всё. Имею право. Я же ничего не прошу, я просто отказываюсь.

Он долго на меня смотрел, потом сказал:

– А, может быть, так: «Товарищ Драгунский, машина, которая отвезет вас в аэропорт, приедет за вами к такому-то часу»? Так, наверное, еще лучше?

Я сказал:

– Да. Так еще лучше.

Мы помолчали.

– Чего вы ждете? – сказал он. – Идите. До свидания.

Я встал и попрощался.

Конечно, я не выполнил свой зарок.

В 1980 и в 1985 годах перед поездками в Болгарию я заполнял анкету, и собирал подписи, и отвечал на вопросы о том, кем был товарищ Димитров. Не вообще «выдающийся деятель», а какую должность занимал.

Сначала мне было стыдно. Потом я успокоился.

А потом отменили выездные визы и характеристики.

И мне стала ясна советская, тоталитарная суть моих тогдашних фантазий. Что вот я стану такой важный-нужный товарищ, что меня – конечно же, в порядке исключения! – будут посылать за границу без анкет и характеристик.

Эпоха – это смоляное чучелко. Пытаясь от нее отбиться, ты только сильнее к ней прилипаешь.

Впрочем, я говорю о себе. Может быть, у других по-другому. Дай Бог.

Компаньоны

театр, конфеты и коньяк

Страсть, желание, нежность, не говоря уже о тьме в глазах и истоме в бедрах – эти чувства давно перестали посещать Сергея Петровича. Так давно, что он, бывало, по утрам, лежа в постели и наблюдая за утренним туалетом Анны Николаевны, бывало, сомневался, что у него такие чувства вообще когда-то были.

Особенно в отношении Анны Николаевны.

У нее была большая попа, похожая на луну, которую Сергей Петрович в юном возрасте наблюдал в самодельный телескоп. Длинная картонная труба, он ее высовывал в форточку и смотрел на серый блин, покрытый мелкими рытвинами. Думал ли он тогда…

Нет, тогда он, конечно, ничего такого не думал. Он тогда вообще не думал о женщинах. То есть о девочках.

Как у Анны Николаевны обстоят дела с остальными прелестями, Сергей Петрович не знал. Уже лет двадцать не обращал внимания. Потому что утром она, встав с постели – спала она непременно голая, – накидывала халат, стоя спиной к мужу, и начинала расчесываться. Вычески наматывала на палец. Иногда забывала их на подзеркальнике, если ей срочно надо было в сортир. Тогда Сергей Петрович, давясь от отвращения, брал эти пушистые шарики в ладонь и сам нес в сортир, навстречу выходившей оттуда Анне Николаевне. Она замечала это, но ничего не говорила.

Потому что Сергей Петрович ее раздражал. Своим висячим брюхом и тем, что сидел в сортире очень долго и очень громко. Пукал и тужился на весь дом. Спасибо, не забывал попшикать дезодорантом. Но что он всегда забывал, так это расправить свое мокрое полотенце на сушилке. Он его пихал комом. Годами, десятилетиями! «Такое бы упорство да на доброе дело», – думала Анна Николаевна. Примерно то же думал и Сергей Петрович, когда жена целыми вечерами болтала с дочерью. Сергей Петрович каждый раз говорил: «Передай привет», – но Анна Николаевна никогда не могла сказать три слова «Привет от папы». Загадка. Но он не пытался выяснить почему. Они вообще мало разговаривали.

Секс у них бывал очень редко. Но бывал. Как-то вдруг случалось. Но никакого удовольствия. Потом оба принимали валокордин и вяло спорили, кто первый пойдет в душ. Вернее, вяло уступали друг другу право пойти первым.

Сергей Петрович часто дарил ей подарки: духи, шелковые косынки или просто конфеты. Она тоже дарила ему галстуки и одеколон. Или коньяк.

По субботам они ходили в театр или на концерт. Анна Николаевна умела ярко и красиво нарядиться. Сергей Петрович одевался строго: темный костюм, сверкающие туфли. Они хорошо смотрелись рядом, когда отражались в зеркалах фойе.

А по воскресеньям принимали гостей. То дочку с другом, то сестру Анны Николаевны с мужем, взрослым сыном и его женой, то сослуживцев Сергея Петровича – профессоров Асатуряна и Ковалевского.

Однажды, выйдя от них, Асатурян сказал Ковалевскому:

– Какая всё-таки милая семья!

– Да, – вздохнул Ковалевский и покосился на свою жену: она шла впереди и болтала с женой Асатуряна. И негромко добавил: – А мы давно уже… Фактически никто друг другу. Просто компаньоны.

– Не так уж плохо, – сказал Асатурян.

– Наверное, – сказал Ковалевский.

Вольный город Триест

в радости и горе, в бедности и богатстве

– Давай убежим! – сказала мне одна девушка.

– Давай, – сказал я, не задумываясь.

Мы с ней собирались пожениться; я ее любил тогда и соглашался на всё, что она предлагала.

– Точно? – спросила она.

– Конечно, – сказал я. – А куда?

– На Запад, – сказала она. – Смотри. Мы сначала съездим туристами куда-нибудь в Польшу или ГДР. А потом возьмем путевку в Югославию. Именно в республику Словению. Оторвемся и перебежим в Триест.

– Хорошо, – сказал я.

Потому что я тогда очень сильно ее любил. Даже несколько чересчур. Я готов был всё для нее сделать. Всё, что она захочет. Всё, как она скажет. Честное слово. Ну, почти всё. Наверное, человека убить не смог бы. А убежать за границу – да с восторгом!

Я очень обрадовался, что она мне предложила такое. Потому что я не знал точно, любит она меня по-настоящему или нет. А тут я увидел залог и подтверждение любви – раз она хочет вместе со мной бежать на Запад.

У меня сильно забилось сердце. Казалось, начинается новая, интересная, опасная и прекрасная жизнь – с ней.

– Вот какие мы с тобой заговорщики, – я обнял ее за плечи.

– Нет, – сказала она и сбросила мои руки. – Не выйдет.

– Почему?

– У меня папа на загранработе, ты же знаешь, – сказала она. – Его сразу выгонят, уволят, исключат из партии. Отправят бухгалтером в домоуправление. В лучшем случае. А на нем вся семья. Мама и брат. И еще бабушка. Нельзя ломать жизнь стольким людям. Тем более папе с мамой. В Триест бежать, – усмехнулась она, – вот еще выдумал!

Сердце всё еще сильно билось, но уже совсем не так.

– Это не я выдумал, – сказал я. – Это ты выдумала.

– Что? – рассеянно спросила она. Она уже думала о чем-то другом.

– Это ты придумала бежать в Триест! – сказал я.

– Ну и что? – сказала она. – Всё, забыли, проехали.

– Интересно, – подумал я чуть позже, – что я про своих родных не вспомнил. Наверное, был слишком сильно влюблен. До потери здравого рассудка. Ну, а кроме того, – думал я, – мой побег не повредил бы моей семье: папа уже умер, а маму с сестрой ниоткуда не могли выгнать, уволить или исключить…

Но это были совсем уже отвлеченные размышления.

Потом мы всё-таки поженились. Но ненадолго.

Тоже вера

через двадцать лет, на недельку

Вера вставала раньше и шла пить кофе, а потом в ванную – так у них с Сашей было заведено.

Вот и в этот раз Саша проснулся от запаха кофе, потом услышал, как шипит и журчит вода. Встал, потянулся, помахал руками, поприседал, накинул халат и вышел в кухню.

Вера всегда оставляла на столе чашку с остатками кофейной гущи. Саша сам ее споласкивал.

Но тут он увидел, что чашка вымыта и стоит на сушилке.

Щелкнул замок ванной, и Вера, понизу замотавшись полотенцем, пошла в комнату. Под левой лопаткой у нее была большая темная родинка. Странно. Они ездили на море, они ходили в бассейн, да он с ней любовью занимался в той самой позе, буквально позавчера – у нее была совсем гладкая спина!

Он пошел за ней.

– Вера, – сказал он. – У тебя там выросла родинка.

– Где? – спросила она, обернувшись.

Он повернул ее к себе спиной и потрогал родинку пальцем. Вера закинула руку за спину, но не смогла дотянуться.

– Может, она всегда была?

– Клянусь, там ничего не было, – разволновался Саша. – Ты обязательно сходи к врачу, а то мало ли что. Главное, вовремя поймать.

– С ума сошел, – засмеялась Вера, снова обернулась к нему лицом и голой грудью и вдруг обняла его и проговорила: – Ну, иди сюда… – и потянула к постели.

– Тебе же на работу… – шепнул он.

– Обойдутся… – простонала она.

Вообще Вера была холодноватой женщиной, ей надо было раз в неделю, а то и реже, но тут на нее просто черт напал. У них даже в медовый месяц такого не было.

Через пару дней Саша сказал, что в субботу придут Малюковы. «А?» – переспросила Вера. «Ну, Дима с Ольгой». – «Да, да». – «Мы же еще в сентябре договаривались!» – «Конечно, конечно». Казалось, она с трудом соображала, о ком идет речь. Вдруг она в самом деле заболела? Рак. Метастазы в мозг. Сашу пробил холодный пот.

Он всю ночь не спал и думал, что делать, куда кидаться, а под утро ему приснилась одна девушка, ее звали тоже Вера, она училась в мединституте. Потом Саша слышал, что она работает в институте онкологии, заведует отделением.

А тогда он страшно был в нее влюблен, встречал и провожал, дарил цветы, водил в театр, и она охотно проводила с ним время, но притронуться не давала. Однажды он прямо спросил, в чем дело. «Ты хороший, – сказала она. – Но ты мне не нравишься как мужчина». – «Это навсегда?» – спросил Саша. «Ничего не бывает всегда, – странно улыбнулась Вера. – Вдруг мы с тобой встретимся через двадцать лет, и ты мне вдруг понравишься…» У Саши сердце застучало от тогдашней бессильной злости, и он проснулся.

Вера варила кофе в кухне. Вот она пошла в ванную.

Саша вскочил, раскрыл шкаф, достал толстый обтрепанный портфель и вытащил старую записную книжку.

Сначала он попал на давно проданную квартиру, но ему дали новый телефон.

Подошел ребенок лет тринадцати. Непонятно, мальчик или девочка.

– Простите, что я так рано звоню… Можно Веру?

– А кто ее спрашивает?

– Это Панфилов Александр, ее старый знакомый.

– Мама умерла.

– Господи! Давно?

– Недавно, – хрипло сказал ребенок. – Вчера было девять дней.

В кухне на столе стояла немытая чашка.

Вера вышла из ванной и пошла в комнату.

Саша смотрел в ее гладкую спину так, что она обернулась.

– Я вчера была у косметолога, – сказала она. – Удалила родинку.

Nikogda

как-то в полночь, в час угрюмый

Аглая Сергеевна читала письмо:

«Дорогая Аля!

С днем рождения, моя милая. Всех благ тебе, удач и радостей, здоровья. Сказал бы „желаю успехов и свершений“, но ты же не терпишь лицемерия.

Тебе пятьдесят шесть. Не старость, конечно, и выглядишь ты прекрасно, но уже смешно мечтать о будущем. Ко мне это тоже относится. Тем более что я на целых полгода старше.

Наступает время покоя.

Меня это страшно бесит. Я всё равно хочу будущего.

Алечка, дорогая моя! Почему так получилось? Я никак не могу понять: почему ты с таким дьявольским, таким фанатичным, с таким, извини, тупым упорством меня отвергала? Я влюбился в тебя на втором курсе, и сразу объяснился, и сделал предложение, и потом бегал за тобой еще лет шесть – а ты повторяла: „Нет, нет, нет“. Пока не вышла замуж за этого типа. Я знаю, как он грязно тебя предал, ты от него убежала, и я тут же пришел к тебе, но ты снова сказала: „Нет, никогда“.

Но почему? Почему?

Чем я тебе не угодил?

Разве я был некрасив, несимпатичен? Слишком застенчив или невыносимо нагл? Ведь нет же! Разве я был глуп и бездарен? Нет! И цель в жизни я умел ставить, и достигать тоже. Достойно, собственными силами. Вот, пожалуйста: я академик РАН, директор НИИ, лауреат Госпремии, а также золотой медали Купера. Веду семинары в Геттингене и в Париже.

Эх, Аля моя бесценная! Какую замечательную, интересную, славную жизнь мы могли бы прожить вместе с тобой! Ты бы ездила со мной по всему миру, ты была бы хозяйкой моего дома. Ты, и никакая другая женщина, была бы матерью моих сыновей.

И ты не стала бы женой при муже, нет! Со мной ты бы написала диссертацию, и вторую, стала бы профессором. Или научным обозревателем в хорошей газете.

Какая получилась бы прекрасная пара!

А сейчас ты кто? Учительница в школе? Очень благородно, но как-то запоздало. Глупо. Сейчас ученики не те, да и учителя тоже. Не то что сорок лет назад. И ты это сама знаешь.

Кому и что ты хотела доказать?

И почему ты молчишь, не отвечаешь?

Полгода назад я овдовел. De mortuis aut bene, aut nihil[11]. Дети совсем большие.

Мне кажется, нам есть о чем поговорить.

Коля».

Аглая Сергеевна вытерла слезы.

Потом курсором выделила фразу насчет академика-лауреата и нажала «delete».

Насчет «овдовел» – тоже убрала.

Потом вместо «Коля» написала «Павлик».

Потом сохранила.

Перечитала еще раз и отправила в папку с именем «nikogda».

Какая жалость

почти безнадежный случай

Борис Петрович увидел в газете объявление: просили помочь больному ребенку. Таких объявлений он видел много, но не обращал внимания. А сейчас почему-то жалко стало малыша. Борис Петрович был человек небогатый, но пара тысяч у него бы нашлась. Возиться с банковским переводом не хотелось, он позвонил и спросил, можно ли приехать и отдать деньги в руки.

Квартира была бедная, заставленная коробками. Неподвижный мальчик в кроватке. Мама без мужа. И еще там была одна женщина. Представилась: соседка и подруга по несчастью.

Борис Петрович отдал конвертик и подошел к ребенку. Ребенок был изможденный, весь белый, глаза мутные. И такая страшная, нестерпимая жалость вдруг охватила Бориса Петровича, что он положил руку ребенку на грудь, а тот посмотрел на него, поднял голову, сам сел в кроватке и весело позвал маму.

– Как это вы, как это вы? – повторяла она, не веря чуду.

– Не знаю, – смутился Борис Петрович. – Просто жалко стало.

– Может, моего тоже пожалеете? – сказала подруга по несчастью. – Мы тут рядом, на седьмом этаже.

– Пойдемте, – сказал Борис Петрович.

Потом эти две женщины – Алла и Наташа – всё организовали. Взяли на себя материальные дела и вопросы. Потому что с работы ему, конечно, пришлось уйти. Жена от него тоже ушла и сына забрала.

Но ему было некогда страдать и писать ей письма.

Принимал он у себя дома. Восемь человек в день, не больше. Но зато каждый день, без выходных. Пробовали по десять, но оказалось, что девятого и десятого он уже не может как следует пожалеть.

Потом очередь стала уменьшаться.

На четверг было записано всего четыре человека.

Троих он пропустил до обеда. Потом съел окрошку на кефире и кусок вареной курицы. Вернулся из кухни в кабинет и пригласил ожидавшую в другой комнате семью – маму, папу и ребенка.

Ребенок был почти безнадежный: какой-то редчайший синдром. Родители рассказывали подробности, перебивая друг друга. Борис Петрович погладил ребенка по голове и вдруг понял, что не жалеет его. Вообще ни капельки. Первый раз за все эти годы.

– Минутку, – сказал Борис Петрович и вышел в ванную.

Он умылся холодной водой и посмотрел на себя в зеркало.

Как он постарел! Весь седой. Волосы редкие. Морщины, мешки под глазами. И никого рядом. Алла и Наташа не считаются.

– Извините, – сказал он, вернувшись. – Не смогу вам помочь. Уходите.

– Мы так надеялись, – заплакала мать. – Ну, пожалуйста…

– Ах ты, гад, – зарычал отец и схватил его за горло. – Лечи! Лечи сейчас же!

Борис Петрович обмяк в его руках; какие-то лица плавали перед ним в светло-желтом тумане.

– Пожалейте меня, я маленький и бедный, – сказал он, но ответа не дождался, потому что туман сгустился и почернел.

Алла и Наташа прибежали из кухни, но было поздно.

А тот ребенок потом выздоровел: там был неправильный диагноз.

Взвившись, занавес шумит

педагогические досуги

Был на встрече одноклассников.

Обнимались, веселились, выпивали и закусывали. Вспоминали разные смешные случаи. И вот в числе прочего вспомнили одну презанимательную историю, в некотором смысле целую педагогическую поэму.

Однажды нас – наши два класса, «А» и «Б», – повели в театр.

Это было примерно в 1966 году. То есть мы были в восьмом классе.

Там, конечно, были не только мы. Там были школьники со всей Москвы – какое-то общегородское мероприятие.

Правда, вчера мы никак не могли вспомнить, что это был за спектакль. Кажется, «Вишнёвый сад» в Театре имени Ленинского Комсомола. Или что-то другое. Но тоже очень классическое.

Ну, неважно.

Важно другое: юные зрители – в том числе и наши ребята – вели себя просто ужасно. Самые паиньки зевали и перешептывались. Остальные громко смеялись, кидались бумажками, делали из программок бумажных голубей и пускали их с балкона в зал. А в партере их кто-то ловил и бросал дальше.

Бедные актеры едва дотянули спектакль до финала.

Хлопали, впрочем, громко и искренне – очевидно, ребята радовались, что всё кончилось, можно встать, размяться и пойти домой.

Тут к рампе вышел старый актер в гриме – кажется, Фирс? – и объяснил нам, какие мы невоспитанные и грубые люди.

– Нехорошо! – гневно и скорбно сказал он. – Стыдно!

В общем, встреча с искусством не состоялась.

Но мало этого! Через несколько дней в «Комсомолке» появилась статья, в которой всё это было подробно описано с указанием номеров школ, где учатся такие, можно сказать, дикари. Номер нашей школы тоже был.

Стыд, позор, скандал.

И вот однажды утром в класс вошла наша Татьяна Гавриловна, учительница литературы. Она вообще была строгая дама, но тут она держалась особенно прямо, шагала особенно громко и смотрела особенно сурово.

– Состоялся педсовет, – сказала она. – Мы разбирали этот возмутительный случай. Я сама не могу понять, что произошло. Разве мы не воспитывали вас в духе интереса к театру, к искусству? Да и просто в духе уважения к труду! Ведь актеры – такие же труженики, как рабочие! Какой позор на всю страну. Вы знаете, какой тираж у «Комсомольской правды»? Двадцать миллионов экземпляров! Вы знаете, что каждую газету читают как минимум три человека? Шестьдесят миллионов советских людей теперь знают, какие дикие люди учатся в сто семьдесят пятой школе. Вам не стыдно?

Нам было стыдно. Мы молчали.

Она тоже замолчала. А потом добавила:

– Хотя играли они очень плохо…

Еще про Татьяну Гавриловну

педагогические досуги

Татьяна Гавриловна, наша учительница литературы, была непростая женщина и очень непростая учительница.

Немолодая – лет сорока, не меньше, когда мы были в восьмом классе. Небольшого роста, коренастая, скорее некрасивая, курносая, черноволосая, с химической завивкой. Белая кофточка, темный пиджак, темная юбка. Туфли на толстой подошве с тупыми носами.

Она читала нам вслух разные стихи.

Вдруг, без предупреждения. Однажды прочла «Елену Сергеевну» Вознесенского. Если кто забыл – стихи про любовь учительницы и ученика. «И стоит она возле окон, чернокосая, синеокая, закусивши свой красный рот, белый табель его берет». Это был некоторый шок.

Помню, как я однажды написал в сочинении – десятый класс – две вещи.

Первое, что я верю в Бога и что народу нужна Церковь.

Второе, что немного сухого вина за ужином – ничего, кроме пользы.

Татьяна Гавриловна остановила меня в коридоре. Мы присели на банкетку. Был конец уроков, уже никого не было.

Она сказала:

– Я показала твое сочинение своим коллегам-словесникам. Они спросили, знаю ли я, куда ты собираешься поступать. Я сказала, что да, знаю. (Я собирался на филфак МГУ и всем об этом рассказывал.) Тогда мои коллеги-словесники сказали, – продолжала Татьяна Гавриловна, – что я должна пойти в приемную комиссию этого вуза и показать им твое сочинение, чтобы тебя ни в коем случае не приняли, потому что ты враждебен и циничен.

– И что теперь? – спросил я.

– Ничего, – сказала она. – Никуда я не пойду, конечно же. Я не доносчица. Кроме того, это совершенно бессмысленно.

Отдала мне сочинение. Там были волнисто подчеркнуты некоторые, с ее точки зрения, стилистические шероховатости. Вместо отметки стояло: «./.» (точка-слэш-точка, то есть «без оценки»).

Насчет вина. Страшно признаться, но мы иногда баловались на переменке сухеньким. У нас все перемены были по пять минут, а большая – сорок. И мы успевали слетать в магазин. Вот так, дорогие товарищи. Однажды я отвечал урок по литературе – как сейчас помню, по поэме Твардовского «За далью – даль» – и был при этом в очень хорошем настроении. Я этак непринужденно держался за спинку учительского стула. Но всё окончилось хорошо. До сих пор не могу понять – это я так железно держался, или Татьяна Гавриловна была бесконечно доброй и мудрой.

Однажды Татьяна Гавриловна сказала:

– Я, как дисциплинированный коммунист, подчиняюсь решениям XX и XXII съездов. Но я считаю, что разоблачение культа Сталина было большой ошибкой партии и государства. Но не потому, что я сталинистка, нет, что вы! Просто я уверена: народу эти разоблачения не нужны. Народу это вредно.

Непростая учительница, я же говорю.

Серёжа и Костя

по-дружески да попросту

У нас в классе были ребята из самых разных семей. Это сейчас бывают школы для детей элиты, для детей интеллигенции, для рядовых граждан… У нас ничего такого не было – шестидесятые годы, сами понимаете. Тем более, школа была простая, то есть не языковая.

Хотя раньше-то она как раз была самая элитарная в Москве, там дети Сталина учились и разных наркомов. Но сильно раньше, в тридцатые-сороковые. Хотя это я так, к слову.

Вот.

Значит, в основном были дети обычных советских служащих. Были и дети художников, журналистов и даже дипломатов.

Но Гаусс – он и в шестидесятые Гаусс.

На одном краю социального распределения был Серёжа Z, у него папа был самый настоящий министр. Единственный в нашем классе представитель правящей верхушки.

А на другом краю – Костя N, у него папа был слесарь-сантехник. Единственный представитель рабочего класса.

Я бывал в гостях у обоих.

У Серёжи была огромная квартира в доме с колоннами из красного гранита; стеклянные двери, сияющий паркет, ковры, окна-эркеры. Золотые корешки книг.

А Костя жил в коммуналке, в ветхом домике: во двор через третью арку, вторая дверь налево, третий этаж без лифта, четыре звонка. В одной комнате с папой-мамой. Кружевная салфетка на телевизоре, коврик с оленями, никелированная кровать. Герань, кошка, абажур.

Серёжа был красавец: рослый, сероглазый, пепельно-русый. А Костя – маленький, узкоплечий, с красными пятнышками на лбу и щеках.

Они, однако, дружили.

Правда, Костя к Серёже в гости не заходил. Уж очень там было торжественно и строго, и всегда кто-то над душой мама, бабушка, старшая сестра, домработница. А вечером, когда папа с работы приезжает, вообще все на цыпочках.

А вот Серёжа к Косте часто забегал. Там комната хоть и одна, но взрослых не было – отец краны чинит, мать уборщицей в трех местах. А еще у Кости была тетя в деревне, и она привозила самогон. Большая, литров на пять, бутылка стояла между шкафом и окном. Самогон был мутный и очень крепкий, от него шел упоительный запах дрожжей: я пробовал, мне понравилось. «Домашний продукт!» – говорил Серёжа, выпивая налитую Костей стопочку.

Были мы тогда в восьмом классе.

В девятый класс Костя не пошел. Перешел в ПТУ. Но Серёжу не забыл, приглашал к себе на свежий самогончик.

Потом он ушел в армию.

Серёжа тем временем поступил в престижный вуз. А Костя вернулся из армии и стал работать сантехником вместо своего отца, на том же участке, потому что отец к тому времени умер. Умерла и тетка; дармовой самогон кончился.

Другая жизнь началась у обоих. Сами посудите, что между ними теперь было общего: студент из высокопоставленной семьи и скромный рабочий парень?

Но раз в месяц они всё равно встречались.

Потому что с каждой получки Костя ставил Серёже бутылку.

Любовь и взаимность

l’essai sur le don[12]

– А вот Колпаков не придет! – с печальным удовольствием и горькой мудростью в голосе сказал Маркин.

– Что такое? – удивился Алехновский.

Они обсуждали Новый год: по традиции всегда собирались у Маркина – у него была огромная квартира рядом с метро «Академическая».

– Жлоб он, вот что, – сказал Маркин. – Я его разлюбил. Не могу со жлобами дружить.

– Он же твой старый друг, – сказал Алехновский.

– То-то и оно. Еще с института. Но что-то, понимаешь, меня напрягало. Отвращало даже. Я задумался: что такое? Думал, думал, вспоминал. И всё понял!

– Что ты понял?

– Он всегда был жлобом. Еще студентами: собираемся на вечеринку. Кто выпивку несет, кто закуску. Просто и скромно. А Серёжа Колпаков – бутылку коньяку и шоколадный набор. Все в восторге. Особенно девки. Но! Но, старичок! Мы-то водочку или тортик на свои кровные покупали. А он из папиного бара тащил. Папа его был известный врач.

– Какая разница?

– Огромная! – сказал Маркин. – Ты любишь, когда тебе передарки дарят?

– Да ведь и не узнаешь, – сказал Алехновский.

– А я сразу чувствую! – сказал Маркин. – Или вот. Сколько раз я его принимал, его с супругой, индивидуально! Мы с Машей целый день возимся, стол накрываем. А он меня – в общую кучу. Юбилей там, или серебряная свадьба.

– Погоди, – сказал Алехновский. – Он что, тебя ни разу в гости не звал?

– Звал! – воскликнул Маркин. – Устроит, например, холостую пирушку. И намекнет – с тебя два пузыря. Ну, ладно, бывает. Но этим летом – всё! Мы с Машей были в Риге, на взморье. Идем по пляжу – бац! Серёжа Колпаков с женой. Слово за слово, подходит время обеда. Тащим их в ресторан. Я, конечно, плачу за всех.

– А почему бы не распополамить? – сказал Алехновский.

– Ну, как-то так вышло. Ведь я же приглашал. А потом, буквально назавтра, он звонит мне на сотовый и говорит: «Тут один мой рижский приятель мечтает с тобой познакомиться». Приезжаем. Какой-то местный миллионер. Вилла миленькая – не Рублёвка, конечно, но ничего. Вполне шикарный ужин. Народу человек сорок. Хозяин – приятный господин. Но вижу я, что он вовсе не мечтал со мной познакомиться, а это Серёжа его упросил, типа «можно я приведу своих друзей, интересные люди, то да се».

– И что? – спросил Алехновский.

– Какой ты тупой! Он меня за чужой счет угостил.

– Тонко, – сказал Алехновский.

– Жизнь, – сказал Маркин. – Она требует внимания и анализа. Давай выпьем. Смотри, что у меня есть…

Он встал и пошел к шкафу.

– Давай, – Алехновский достал из портфеля бутылку. – Ты лучше посмотри, что у меня есть.

– Что? – обернулся Маркин. – Ну-ка, покажи, что принес!

– Ты что, жлоб? – засмеялся Алехновский.

– Не знаю, – сказал Маркин.

Анеле

сценарий художественного фильма

Анеле Йонасовна Руткене была богатой пожилой дамой. Когда-то управляла финансовыми компаниями; после болезни ушла на покой. Оставив себе капельку акций, как она выражалась.

Муж звал ее Неля Иванна. Мужа звали Володя.

Он раньше был санитаром в больнице, где ей делали очередную операцию. Простой мрачноватый мужик. Но была в нем какая-то надежность.

Анеле была разведена, а сын учился в Америке, в «Wharton School». А домработница вдруг уехала. То есть она осталась совсем одна. Поэтому она договорилась с Володей, чтобы он привозил ей продукты.

У него была разбитая «пятёрка», потом Анеле дала ему доверенность на свою «BMW». Потом попросила починить люстру. Потом нанять уборщицу. Купить новый холодильник. Она узнала, что он вдовец, у него дочь в восьмом классе, а сын бросил школу и пошел работать.

Потом Володя стал оставаться у нее ночевать. Потом она велела ему уйти с работы и сказала, чтоб о деньгах он не беспокоился. Потом они тайком расписались.

Володя не одобрял, что Анелин сын учится в Америке. Ему было жалко парня. Чего себе голову грузить? Вот его сын охранником в универсаме. Сутки работать – трое отдыхать. Класс!

– А что он там делает? – спросила Анеле.

– Смотрит, чтоб мелкие ничего не перли, – сказал Володя. – Сникерсы или жвачки. Домой пришел, и сам себе хозяин. Взял пивца, сел к телику. Или к ребятам пошел.

Однажды Володя сказал, что сына призывают в армию.

– Надо откупиться, – сказала Анеле. – Я дам деньги. Там дедовщина. Над ним будут издеваться.

– Да ну, – сказал Володя. – Он сам кого хочешь зачморит. А если его почморят, только полезно. А то обнаглел совсем.

Они первый раз сильно поссорились.

– Ну почему, – кричала Анеле, – ты считаешь, что бедные и необразованные лучше, чем образованные и богатые?!

– На нас земля держится! – кричал Володя. – Мы вот этими руками! А вы дармоеды! Прости, Неля Иванна, ничего личного!

– А кто телевизор придумал, который вы сутками смотрите?

– Вы, вы! – отвечал Володя. – Чтоб простой народ оболванить!

– Хорошо. Телевизор – это зло, согласна. А вот, например, унитаз?

– Если унитаз поломается, простой человек сможет орлом во дворе! – захохотал Володя. – А интеллигенция от своего говна лопнет!

Когда Володина дочка перешла в десятый класс, Анеле встретилась и поговорила с ней. Потом сказала Володе:

– Я наняла Светочке репетиторов. Она пойдет в Высшую школу экономики. Я буду платить. Потом она поедет учиться в Лондон.

– Точно? Это твое твердое решение? – спросил Володя.

– Завтра я открываю для нее счет.

– Тогда давай выпьем за это дело! – притворно обрадовался он.

И подсыпал Анеле яду.

Но от волнения перепутал бокалы.

Его сын поступил в школу прапорщиков, а потом в военное училище.

А дочка заканчивает «Вышку».

Потому что самое главное в кино – это хороший конец.

Один дома

до и после полуночи

Мне было одиннадцать лет. Мы года полтора как переехали в новую квартиру.

Мама с папой часто уходили по вечерам. В гости, в театр, в ресторан, в ЦДЛ или еще в какой-нибудь клуб – на просмотр фильма, на вечер поэзии, на театральный капустник.

Я любил, когда мама с папой были дома. С ними было интересно и весело.

Но когда они уходили до поздней ночи, я тоже не особенно скучал.

Квартира была большая. Много книг на открытых полках. А из окон была видна вся Москва, с улицами и высотными зданиями вдали. Одиннадцатый этаж, с ума сойти. Особенно по сравнению с подвальной коммуналкой. Там я спал за шкафом. А теперь у меня была своя комната!

Поэтому, когда мама с папой уходили, я наслаждался простором и свободой. Читал, валяясь на диване; ел хлеб с вареньем; подолгу смотрел в окно, как едут машины по Садовому кольцу. А потом ложился спать.

В общем, совершенно не страдал, что меня оставляют одного.

Однажды я услышал, как мама в коридоре говорит папе (они как раз вернулись из гостей и думали, что я сплю):

– Мне кажется, Дениска вырос очень равнодушный. Холодный. Ему как будто всё равно, дома мы или нет. Мне кажется, он без нас совсем не скучает. И совсем не волнуется.

– А почему он должен волноваться? – спросил папа.

– Например, если мы поздно возвращаемся, – сказала мама. – Гораздо позднее, чем обещали. А он ложится спать, и хоть бы что! Мне Лена рассказывала: один раз дети ее до половины первого ждали и плакали!

– Ну, не знаю, – сказал папа. – Хотя может быть, может быть…

Я страшно разозлился.

Во-первых, я очень любил папу с мамой.

А во-вторых, мама сама мне говорила: «Если мы задерживаемся – ложись спать, не вздумай нас дожидаться! Вдруг мы вообще в три часа ночи придем».

Ну ладно, думаю. Если вам так хочется – пожалуйста.

В следующий раз, когда они ушли, я нарочно старался не заснуть. Это было трудно. Если лежать, то сразу засыпаешь. Поэтому я встал с постели, сидел и читал. Жюля Верна, чтоб было интересно. Но всё равно клевал носом. Двенадцать же часов ночи!

Как только услышал стук лифта, погасил свет, лег и укрылся с головой.

А как только услышал ключ в дверях, стал подхныкивать. Всё громче и громче.

Мама с папой вбежали в комнату прямо в плащах.

– Что с тобой? – спросила мама, зажигая свет.

– Болит что-нибудь? – спросил папа.

– Нет, – захныкал я еще сильнее. – Я скучал… Я волновался, где вы так долго…

– Ты что? – строго сказала мама. – Как не стыдно! Ты бы еще заревел, как девчонка! «Ма-ма! Ма-ма!» – и она изобразила двухлетнюю плаксу.

– Да, – сказал папа. – Ты же взрослый парень!

– Взрослый, взрослый, – сказал я и тут же заснул.

Обидно, конечно.

Но сам виноват. Ни к кому не надо подлаживаться.

Даже к маме с папой.

Одним воздушным очертаньем

систематика чешуекрылых

Много лет назад один энтомолог рассказывал.

К ним на кафедру пришла молодая и довольно красивая дама и сказала, что ей срочно нужен специалист по бабочкам. Вот он как раз и был таким специалистом.

– Да, – сказал он. – Слушаю вас.

– Здесь слишком много народу, – она слегка покраснела.

– Хорошо, – он провел ее в пустую лаборантскую. – Чем могу служить?

– Бабочки, – шепотом сказала она. – Вылетают.

– Откуда? – спросил он.

– Из меня, – сказала она. – Что делать? Помогите.

– То есть как это из вас?

– А вы что, не поняли? – засмеялась она. У нее были чистые белые зубы. – Да, да! Вы всё правильно поняли. Именно оттуда, – она снова помрачнела. – Вылетают. По утрам. Как мне жить?

И замолчала, в упор глядя на него прекрасными темными глазами.

Он замолчал тоже, соображая. Потом сказал:

– Покажите.

– Вы с ума сошли! – вскрикнула она.

– Бабочек покажите, – сказал он. – Они вылетают, а вы, наверное, их ловите? Да? И вы, наверное, принесли их мне?

– Я пыталась ловить, – сказала она. – Но они очень быстро улетают.

– Тогда извините, – развел он руками. – Чтоб вам помочь, я должен точно знать, какие бабочки вас беспокоят. Ведь бабочек, к вашему сведению, более ста пятидесяти тысяч видов.

– Что же мне делать?

– Сейчас я вас научу, – сказал он, доставая из шкафа склянки. – Вот. Это банка с притертой пробкой. А это, в пузырьке, эфир. А вот вам сачок, держите. Как только бабочки начнут вылетать, ловите их сачком. И в большую банку. И туда ватку с эфиром, чтоб их приморить. Наберется штук пять, а лучше десять – приносите. Будем думать.

– Спасибо! – улыбнулась она. – Обязательно! До свидания!

Больше она не появлялась.

Умный какой энтомолог. Он всё правильно понял. И совершенно правильно с ней разговаривал.

Но всё равно ему было жалко, что она так быстро улетела.

Елена Смирнова

жизнь замечательных людей

Елена Смирнова родилась в 1972 году, в городе Тутаеве, бывший Романов-Борисоглебск. Ее отец, пенсионер, был рабочим на моторном заводе, мать – поварихой. Дед – инвалид войны, умер давно, еще при Хрущёве. А бабка дожила до две тысячи третьего, умерла восьмидесяти двух лет.

Они жили на Романовской стороне, в своем доме на Архангельской улице, бывшая Карла Маркса. Работа была на том берегу Волги, на Борисоглебской стороне; моста не было, добирались на пароме. Зимой лучше пешком по льду.

Училась Лена Смирнова нормально, двоек не хватала. В восьмом классе захотела стать учительницей физики – физичка у них была хорошая, понятно объясняла, – захотела, «да, видно, хотелок не хватило», как потом говорила она своей дочери.

Но по порядку.

После девятого класса она поступила в училище. Тогда же познакомилась с Сашкой Кузнецовым, с того берега. У них с отцом и матерью была квартира в кирпичном доме. Он был единственный сын, а у Лены был младший брат Костя.

Когда Сашу призвали в армию, Лена была на втором месяце. Расписались в последний день. Родилась девочка. Свадьбу сыграли потом, когда он вернулся.

Саша переехал к ним жить. Но ему не нравилось на Романовской стороне. «Как в деревне», – говорил. Еще брат Костя с ним ссорился. Следил за ним и сестре докладывал, с кем Саша под ручку шел. Врал, наверное. Лена плакала, а Саша грозился Костю побить. Лена кричала: «Брата тронешь – разведусь!»

Они развелись, потому что Саша начал сильно выпивать. На работу так и не устроился. Мать с отцом сказали Лене: «Чего ж его кормить? Пусть его своя семья кормит!» А у него как раз мать умерла, а отец тоже запил с горя. Откуда деньги? Один раз Саша опять напился и с кулаками полез. Тогда Лена сказала: «Всё, уходи теперь!» Он сказал: «Ну и давно пора!»

Дочка выросла. Учится в Ярославле, живет у своего парня. Дома бывает редко, хотя на автобусе всего час дороги. А брата Костю нашли мертвого в кустах, у деревни Глотово, с дыркой в голове. Кто, за что, почему – неизвестно.

Сейчас Елена Смирнова работает в торговой фирме. Хочется найти работу поближе к дому, но не получается. А дом продавать, чтоб квартиру купить на том берегу, тоже неохота. Свой сад, яблони. Отец с матерью старые опять же. Что делать, не понятно. Тяжело мотаться туда-сюда.

Но когда она зимней темнотой идет домой по снежной дороге, по замерзшей Волге, и ветер колет и режет ее усталое лицо, ее вдруг охватывает чувство собственной значимости, чувство важности и даже величия своей обыкновенной жизни.

Она улыбается этому чувству и шагает бодрее.

Потому что она и есть средний житель России. Женщина почти сорока лет, со средним специальным образованием, разведенная, с одним ребенком, жительница маленького города.

Эх, написать бы ее биографию для ЖЗЛ.

Со всеми подробностями – от семейных фотографий до скамейки в саду.

Но, как говорится, невподым.

Земля

блаженны кроткие

Это уже много раз было: Даша говорила, а он молчал. Тогда она отворачивалась к окну, точку ставила: глаза б мои на тебя не глядели.

А в этот раз он вдруг ответил, как будто стихами:

– Послушайте! Если из черной садовой земли вырастают цветы – значит, кто-то должен лечь в эту самую землю? Должен сгнить, в чернозем превратиться? Чтоб утром вырос цветок! – перевел дыхание и добавил: – Ведь правда?

– Неправда! – крикнула Даша. – При чем тут я? Почему я должна всю свою жизнь на тебя тратить?

Владику не везло. Его отовсюду выгоняли. Или снижали зарплату. А он считал, что всё нормально. Потому что из ста пробивается один. А по-настоящему пробивается один из тысячи…

Владик был совсем никчемный. Но очень хороший, вот ведь горе.

Даша смотрела из окна и видела, как Владик попал под машину.

Владик был сам виноват. Он выбежал на дорогу из-за автобуса. А перед этим он ей помахал рукой. Даша хмыкнула про себя: «Вот! Даже поссориться не может!» Но тоже помахала ему из окна.

Даша дала показания. Выручила водителя, который сбил Владика.

Владик был в коме, уже полгода. Деньги кончались. Даша собралась продавать садовый участок с домиком, чтобы платить сиделкам. Было жалко. Особенно почему-то землю – прохладную, хорошо удобренную. Даша трогала землю ладонью и чуть не плакала.

У нее был человек. Его звали Павлик. Он появился очень скоро – месяца через два после этого случая… Они встречались по разным друзьям. Она не могла, чтоб они спали на их с Владиком постели. Хотя всю жизнь мечтала Владику изменить – вот так, бесстыдно, и потом нарочно не перестелить простынку. А сейчас не могла.

Ее тошнило, и кружилась голова. Сначала она подумала, что залетела от Павлика, и даже обрадовалась: ребенок мог стать причиной перемены жизни. Но оказалось – нет. Это было из-за Владика. Один раз она спросила врача: «Что он чувствует?» – «Ничего», – сказал врач. «Но вот он ведь иногда стонет и вздыхает!» – «Возможно, он чувствует тошноту и головокружение», – сказал врач.

Вот ее и затошнило-закружило. Месяц, два, три.

И вдруг среди ночи прошло. Она резко повернулась на бок – обычно после этого приходилось лежать с закрытыми глазами, прижав подбородок к груди и не шевелясь, и головокружение отступало. Но сейчас всё было легко и гладко, она повернулась еще раз, потом села в кровати, потом навзничь упала на подушку, открыв глаза и глядя на люстру, которая хорошо была видна в свете уличного фонаря, – и всё, ура, порядок! Ничего не кружится и никакой тошноты. Секунда молодой телесной радости – выздоровела! – и тут холодный пот прошиб ее, и сердце забилось редко и гулко, отдаваясь в ушах.

Она поняла, что это значит. Потому что ее тошнило и голова у нее кружилась вместе с бедным Владиком – и вот всё кончилось.

Даша встала, на кухне выпила воды. На часах без двадцати пять.

Заставила себя лечь в постель. Знобило. Бросила поверх одеяла плед. Свернулась калачиком и неожиданно быстро заснула.

Утром она поехала в больницу.

– Всё в порядке, всё в порядке! – сказала нянечка. – Туалетик сделали. Лежит сухой, не беспокойтесь…

Даша потрогала его горячую ладонь. Погладила, сжала. Он не ответил. Он дышал, запрокинув голову. Рот был широко открыт.

«Жив, – подумала Даша. – Слава богу. Как я рада».

– Я рада-рада-рада-рада-рада… – повторяла она, выйдя на улицу.

У входа в метро остановилась купить «Семь дней». Уронила бумажную десятку. Нагнулась с опаской.

Но голова больше не кружилась. Это хорошо.

Nu ninda en iizzateni

продовольственная программа

Моя мама рассказывала.

Дело было, кажется, в Бельгии. Ансамбль «Берёзка» впервые выехал за границу. Ужин в дорогом ресторане за счет принимающей стороны – гастроли устраивал какой-то знаменитый импресарио, и вообще большое культурное событие.

– Что закажем, девочки? – спросил переводчик.

– Курицу с рисом! – сказали девочки, то есть артистки ансамбля.

Чем повергли принимающую сторону в смущение: в меню ресторана не было такой, мягко выражаясь, незатейливой еды.

Но и артистки были разочарованы: в кои-то веки захотелось вкусно и дорого поесть, так вот на тебе.

Впрочем, в Европах не всегда было так жирно. Добрый король Анри IV мечтал, чтобы все его подданные по воскресеньям ели курицу. Сбылось лет через триста. А чтобы каждый день – через триста пятьдесят.

Ах, курица с рисом! Ножка в пупырчатой коже, а рядом – горка белоснежного риса, в котором тает кусочек сливочного масла. Праздничный обед 1950-х.

Курица была, как правило, из бульона. Но это никого не смущало. Жарить курицу считалось непозволительной роскошью. Курятина была в полтора-два раза дороже говядины.

Но теперь – с эпохи «ножек Буша» – и у нас курица стала едой дешевой и простой.

Один знакомый, жалуясь на трудные обстоятельства, говорил:

– Вот уже полгода только курицу едим.

Что значат слова, вынесенные в заголовок?

Полностью фраза звучит так: «Nu ninda en iizzateni waa-tarma ekuutteni».

Это первая фраза на хеттском языке, которую расшифровал в 1915 году чешский лингвист Бедржих Грозный.

В переводе: «Вы будете есть хлеб, вы будете пить воду».

Но это не значит: «Вас будут держать на хлебе и воде».

Наоборот!

Тогда – то есть в XV примерно веке до нашей эры – это означало совсем другое. Это какой-то царь обещал своим союзникам хорошую, сытую и обеспеченную жизнь.

У вас всё будет!

Вы будете есть хлеб, вы будете пить воду!

То есть будете жить, ни в чем себе не отказывая.

Выпить, закусить и запомнить

l’essai sur le don

В конце семидесятых у меня была знакомая, Наталья Петровна, врач в одной довольно известной клинике.

Она рассказала такую историю.

Одна пациентка, выписываясь из больницы, протянула ей маленькую красивую коробочку в подарочной упаковке с ленточкой. Наверное, это муж пациентки принес, когда приехал забирать свою жену домой.

Наталья Петровна догадалась, что это духи, но на всякий случай спросила, слегка нахмурив брови:

– А что там?

– Французские духи «Эллипс», – сказала пациентка.

Духи «Эллипс» тогда стоили тридцать рублей. Не очень дешево, конечно, но и не бог весть что такое. Наталья Петровна сказала «спасибо» и всё.

Но подумала, что через неделю – день рождения жены ее брата. Вот и подарок готов. Поэтому она не разворачивала упаковку, разумеется.

А еще через неделю жена брата зашла к ней домой по какому-то делу и прямо в прихожей сказала:

– Спасибо тебе, Наташа! Какая ты добрая, внимательная! – и повертела ногой, обутой в новый сапожок.

– Ты про что? – удивилась Наталья Петровна.

– Не притворяйся! – сказала жена брата. – Я же говорила, что у меня нет зимних сапог, а ты запомнила и подарила мне сто рублей на сапоги.

– Сто рублей?

– Ну да! Одной бумажкой. Сверху духов резинкой прихвачены. Это что, разве не от тебя подарок?

– От меня, от меня, конечно, – сказала Наталья Петровна. – Ну, всё, хватит об этом. Носи на здоровье!

– Спасибо!

– Пожалуйста. Я очень рада, – честно сказала Наталья Петровна.

Она в самом деле была рада, что всё вышло именно так. Что жена брата истратила эти деньги и придумала красивое объяснение.

– Вот гляди, – объяснила мне Наталья Петровна. – Допустим, она догадалась, что это передаренный подарок. Да конечно, догадалась! Ну и что ей делать? Отдавать всю коробочку? Или только сто рублей? А мне что брать назад? Глупо. Не брать еще глупее. В любом случае обида и ссора.

– А если бы она вообще ничего не сказала? – спросил я. – Тихо бы купила себе сапоги, и все?

– Но остается пациентка, – сказала Наталья Петровна. – Сто рублей – это много, это явно аванс на будущее. Чтоб потом подъехать, взять домашний телефон… Допустим, звонит она мне в ординаторскую, а я ее отсылаю. Некогда, устала, мало ли что. Она думает: «Какая наглость! Какое рвачество!» А я не люблю, когда обо мне так думают. У меня от этого затылок болит, давление поднимается.

– В общем, надо говорить правду, – сказал я.

– Да, – сказала Наталья Петровна. – Но не совсем уж прямо всю.

И еще о подарках:

«Ночь. Последние рождественские гости откатили уже свои полные подарков трейлеры домой. Теперь они, лежа в постели, с нетерпением ждут послезавтрашнего дня, когда они смогут пойти в магазин обменять свои подарки или же получить за них деньги» (Хег П. Смилла и ее чувство снега. II, 1).

То есть в некоторых странах подарки дарят с магазинными чеками. И не видят в этом ничего, кроме удобства. Хотя на наш взгляд это странно.

А у меня в 1970-1980-е годы был «подарочный фонд». Целая полка в шкафу.

В те времена было довольно трудно вот так зайти в магазин и с ходу купить что-то приличное и не очень дорогое. А друзей-приятелей-коллег было очень много. Дни рождения случались чуть ли не два раза в месяц. Поэтому я если вдруг видел что-то подходящее – от хорошей книги до шелкового кашне, – то старался купить, для будущих подарков, впрок. Если, конечно, в кармане были деньги. Но если деньги были, покупал без колебаний.

Потому что потом замучаешься бегать искать подарок.

Не наши дни, сами понимаете.

Почему-то вспомнил бабушку Риту.

Она всегда говорила маме, когда та уходила на работу:

– Алла, если встретишь яйца, возьми!

Мама и папа ужасно смеялись. Они часто повторяли: «Если встретишь яйца». Это превратилось в домашнюю шутку. Как сейчас говорят, «мем». Но я не понимал, чего тут смешного.

Если встретишь – надо брать: железное правило эпохи авосек.

Вот и я, уже взрослым человеком, если встречал что-то подарочное – брал и тащил в «подарочный фонд».

А один мой знакомый сказал, что ему вообще надоело получать подарки.

Дело было так. Он меня позвал на день рождения. Я спросил:

– А что тебе подарить? Есть у тебя wish-list?

– Бутылку, – тут же сказал он.

– А какую?

– Лучше красное вино. Или хорошие конфеты. Или вкусные какие-нибудь фрукты в корзинке. Курил бы – попросил бы хорошего табачку. Но бросил недавно, вот какая незадача.

– Понятно, – сказал я.

Хотя мне ничего не было понятно.

Но он объяснил:

– Мне всю жизнь дарили совершенно бессмысленную, но при этом довольно дорогую чепуху, муру, ерунду и хреновину. И я поступал с людьми точно так же. Бумажники, зажигалки, графины, шкатулки и вазочки… И не выкинешь ведь! Представляешь, сколько барахла скопилось за сорок лет самостоятельной жизни? Умножь на десять – среднее количество гостей. А ведь еще день рождения жены. Страшное дело.

– Значит, я тебе дарил бессмысленную чепуху? – обиделся я.

– Но ведь и я тоже, старичок! – сказал он. – Мы квиты. А теперь я хочу получать в подарок вкусные вещи. Выпивку тоже. Полакомиться и забыть. Вернее, запомнить, как было приятно.

Я нашелся:

– А если я тебе подарю свою новую книгу?

– Новая вышла? Поздравляю, старик! Книжка от автора – это приятно. А сколько она стоит?

– В магазине – триста с чем-то, – сказал я и честно добавил: – Но я, как автор, брал в издательстве по сто десять.

– Тогда приложи бутылку, – сказал он.

– Идет, – сказал я.

Трус

по поводу первого снега

Запел домофон. Веремеев нажал клавишу:

– Кто?

– Кристина! – голосок был тоненький и нежный, как положено.

Но Веремеев на всякий случай переспросил:

– Какая Кристина?

– По вызову! – ответил голосок.

– А, да, да. Паспорт с собой?

– В машине, а что?

– Вернись, возьми. Чтоб без подставы по сто тридцать четвертой.

Она вернулась, снова звонила в домофон, он ее пустил, а потом смотрел на экране, как она стоит перед его дверью, а потом входит в небольшую ярко освещенную прихожую. Дверь за ней захлопнулась, а вторая была закрыта, она дернулась от страха, а Веремеев сказал по громкой связи:

– Спокойно! Сейчас справа откроется дверца. Сложи туда сумочку и все металлические предметы. – Она повиновалась, и Веремеев увидел на боковом экранчике, что в сумочке ничего опасного нет: косметика, мобильник и ключи. – Теперь пройди через рамку. Отлично. Шаг вперед, – дверь щелкнула и открылась. – А теперь добро пожаловать!

Это он сказал ей уже без микрофона, стоя посреди прихожей.

Насчет сто тридцать четвертой он, конечно, зря испугался. Ей было двадцать пять в самом лучшем случае. Но вообще ничего, красивая.

Веремеев сразу повел ее в спальню. Она озиралась – кругом была сплошная бронза и дорогие картины в старинных рамах. Комодики на гнутых ножках. Золоченые ключи торчали в инкрустированных дверцах.

– Хлебнем винца? – Веремеев взял со столика бутылку, стал вытаскивать пробку.

– А где у вас бокалы? – спросила Кристина. – Скажите, я принесу.

– Сиди, – сказал Веремеев. – Принесет она. Я сам принесу. А бутылку не трогай. Я сам открою.

– Боитесь, да? – улыбнулась она. – Думаете, я что-то вам подсыплю?

Из смежной комнаты вдруг раздался собачий лай и шкрябанье когтями по двери. Кристина вздрогнула.

– Это ты не бойся, – сказал Веремеев. – Собаки заперты.

Лежали на кровати, уже приготовляясь. Целовались и обнимались.

Веремеев взял Кристинину руку, провел по своей груди. Вжал ее пальцы чуть повыше своего левого соска.

– Ой, что это у тебя? – спросила она.

– Кардиомонитор, – объяснил он. – Если вдруг у меня остановится сердце, то дверь комнаты с собаками автоматически откроется. Выскочат два стаффорда.

– А если я тебя свяжу? – вдруг зашептала она. – Привяжу к кровати, сердце будет биться, а сделать ты ничего не сможешь… Заберу деньги, картины, брильянты. У тебя брильянты в комоде, да? Собаки будут лаять, но они же заперты.

– Не справишься! – Веремеев выдернулся из ее объятий и сел.

– Я сильная, – промурлыкала она и снова обняла его.

Веремеев вскочил, отбежал в сторону.

Подбежал к телефону, набрал номер.

– Девушка, девушка, скорее, – тараторил он. – Я только что заказ делал, – он продиктовал свой адрес. – Уже выехали? Выехали уже?

– Вот как раз выезжают.

– Слава богу! – сказал Веремеев. – Отмените заказ. Извините. Обстоятельства.

Повесил трубку. Огляделся. Ремонт пора делать. И стекло в серванте менять.

Отворил дверь в смежную комнату и крикнул:

– Тишка! Гулять!

Старый пудель, дремавший на полу, вскочил и поковылял к хозяину.

Веремеев надел на него ошейник. Набросил куртку.

На улице был снег и много красивых девушек на остановке. Правильно рядом медицинский колледж.

Одна из них вдруг улыбнулась Веремееву.

«Аферистка, – подумал он. – Приезжая. Ищет себе дурачка».

Отвернулся и прошел мимо.

Римский обряд

молитесь за обижающих вас

– Надо с ней поговорить, – сказала мама.

– Надо, надо, – вздохнул папа. – Но с другой стороны: девочка окончила институт, работает. Готовит, стирает, гладит, убирает, домой приходит вовремя…

– Вот именно! – закричала мама. – Двадцать семь лет тетке, а она всё девочка при маме с папой!

– Тссс! – папа дернул маму за руку. – Всё, хватит!

Слышно было, как открывается входная дверь.

– Не смей меня затыкать! – крикнула мама. Встала, распахнула кухонную дверь и громко позвала: – Татьяна! Иди-ка сюда.

– Сейчас, мамочка, я переоденусь, – послышалось из прихожей.

– Иди сейчас же, кому сказано!

Татьяна вошла, держа в руках плащ.

– Мы с отцом, – сказала мама, – уже немолодые люди. Но пока у нас еще есть силы и здоровье… и мы могли бы помочь… и для нас это была бы радость… – и вдруг заплакала, – Ты замуж собираешься?!

– Конечно, собираюсь.

У мамы тут же высохли слезы.

– Ну, слава богу. Наконец-то. За кого?

– В принципе собираюсь, – пояснила Татьяна. – Если встречу человека, которого полюблю, и если он меня полюбит…

– Пошла вон! – снова заплакала мама. Татьяна шагнула к двери. – Стой! – Она остановилась. – А почему у тебя бойфренда нет, полоумненькая ты моя?

Татьяна пожала плечами:

– Потому что связь мужчины и женщины вне брака – это грех.

– В кого ж ты такая шибко православная? – захохотал папа.

– Я христианка римского обряда, – сказала Татьяна. – Я же вам говорила!

– А, да, да. Извини. Но ведь нормальные католики тоже как-то, – он поднял руку кверху и пошевелил пальцами, – в общем, как-то договариваются с Богом. А?

Татьяна еще раз пожала плечами.

– Уйди, садистка! – закричала мама. – Стой! Ужинать будешь?

– Спасибо, мамочка. Буду, конечно.

В субботу папа внезапно вернулся с дачи.

Татьяна стояла у двери своей комнаты, накинув халат.

– Пожалуйста, посиди минут пять на кухне.

– У тебя мужчина? – сказал он. – Что плохого? Познакомь нас. Вы, полагаю, скоро повенчаетесь? По римскому обряду?

– Нет, – сказала Таня и чуть приоткрыла дверь. – Настя, оденься и выйди. Мой папа хочет с тобой познакомиться.

Он замахал руками, пошел в кухню, отвернулся к окну.

Через четверть часа вошла Татьяна.

– Прости, – сказала она.

– А Бог простит? – спросил он.

– Не знаю, – сказала она. – Может быть. Бог прощает всех. Воров и убийц. А я не убила, не украла. Чем я виновата? Ты только маме не говори.

– Ладно, – сказал он. – Приберись, она через час приедет.

В понедельник он позвонил ей по мобильному. На работу. У нее было совещание, она не могла говорить, сказала, что перезвонит через час.

– Секунду! Одну секунду! – сказал он. – Ведь ты всё выдумала, да? Скажи – да?

– Прости, – сказала Татьяна. – Да, да, разумеется. Да, конечно.

Он не понял, это она ему отвечала или кому-то на работе, кто был рядом.

А вечером не стал переспрашивать.

Самая любимая

но усталый раб за

Маша опаздывала на пароход.

Пароход дал гудок, короткий и нетерпеливый. Так показалось Серёже и Кире. Серёжа был Машин муж, а Кира – сын. Ему было шестнадцать. Его взяли с собой. Кира жил в двухместной каюте с соседом. А у Маши с Серёжей была каюта-люкс.

Маша сказала, что хочет кое-что купить и чтоб мальчики не мучились, пока она копается в магазине. Она догонит. Тут два шага. Серёжа и Кира уже совсем извелись: отправление через десять минут.

Вдруг стало быстро темнеть, как всегда на юге.

– Сейчас сходни будут убирать, – сказал Кира.

– А? – как будто очнулся Серёжа.

Охлопал карманы, нашел бумажник, схватил Киру за руку и потащил к сходням.

– Момент! – крикнул он человеку в фуражке; они с Кирой сбежали вниз.

Пароход загудел уже по-настоящему. Кира помахал ему рукой.

– Ничего, – сказал Серёжа. – Догоним как-нибудь.

Они целый час ждали на причале.

Не понятно было, что делать. Искать консульство? Звать полицию? Бегать по городу?

Серёжа нашел в бумажнике фотографию Маши. Увидел полицейского. Подбежал к нему.

– Эта женщина, – сказал он. – This woman. Пропала. Disappeared.

– Cette femme? – спросил тот. – Oh, elle est jolie!

– Это солдат, ты что! – зашептал Кира.

– Sorry, – сказал Серёжа.

Магазин, где они оставили Машу, давно закрылся. Они бродили по улицам, глядя, как торговцы собирают свой товар.

– Мама! – вдруг крикнул Кира.

Серёжа остановился. Маша сидела в маленьком кафе и пила пиво. На ней была футболка с яркой картинкой. Наверное, только что купила.

Они вбежали внутрь. Слова «Маша» и «мама» слились в одно.

Она обернулась и спросила:

– Вы здесь зачем?

Серёжа помолчал, соображая. Потом сказал:

– Мы догоним пароход. Главное, не волнуйся. Вот такое приключение! – он даже улыбнулся.

– Пока! – сказала она. – Дай отдохнуть, слушай. Кирочка, ты уже большой, ты меня поймешь и простишь.

Она протянула бармену пустую кружку. Бармен подал ей новую.

Серёжа снял куртку, повесил ее на спинку стула. Сел. Кира остался стоять.

– Может, скажешь хоть слово?

– Что тебе непонятно? – сказала Маша.

Серёжа вскочил, схватил ее за руку. Кира – за вторую. Она закричала. Бармен заорал что-то со словами «madame», «bandits» и «police». Не трогайте мадам, бандиты, а то я позову полицию! Они отпустили ее. Сзади раздался топот и треск мотора.

– Вор! – крикнул Кира. – Лови!

Но парень, схвативший Серёжину куртку, уже умчался на мотороллере.

Серёжа сел, бессильно ощупывая пустые карманы.

– Прямо как я, – сказала Маша. – Как я двадцать лет назад. Когда пришла из общаги жить в твою семью. Всё кругом непонятно, и ни копейки своих денег…

Она засмеялась и смеялась долго-долго.

– Мне всегда снился маленький южный город, – сказала она. – Порт, кабак и свобода. Потому что я ростовская, да?

– Какой жуткий сон приснился! – сказал Кира, протирая глаза.

Он лежал на скамейке, положив голову Серёже на колени.

– Это не сон, это на самом деле, – сказал Серёжа. – Но ты всё равно не злись на маму. Она хорошая.

Они встали и пошли искать полицию и консульство.

* * *

О, сколько я видел таких женщин!

Которые

убегали – наперед зная, что их догонят;

исчезали – зная, что их разыщут;

врали – зная, что им поверят;

оскорбляли – зная, что перед ними извинятся…

Мужчин, впрочем, тоже. Мне на них жаловались их жены и любовницы.

Которые догоняли, разыскивали, верили и просили прощения.

Воплощенное нечто

once upon a midnight dreary[13]

Бывают страшные женщины. Редко, но встречаются.

Для меня воплощением кошмара является такое создание.

Улыбчивая, доброжелательная, воспитанная, сдержанная.

Характер оптимистический, но без легкомыслия.

Моральные принципы строгие, но без демонстрации.

Целеустремленная, трудолюбивая, никогда не устает, ни на что не жалуется.

Самостоятельная, хорошо зарабатывает, сама себя содержит.

Высшее образование, кандидатская степень, знает три языка.

Хороший вкус, много читает, знает наизусть стихи русских и английских поэтов.

Любит хорошую современную музыку, но и в классической разбирается тоже.

Любимые кинорежиссеры – Феллини и Фассбиндер.

Красивая: правильные черты лица, высокий рост, безупречная фигура, золотистые волосы, темно-карие глаза, гладкая персиковая кожа. Изящные, скорее крупные, руки с миндалевидными ногтями.

Спортивная: играет в теннис, катается на лыжах.

Никогда не болеет, но следит за своим здоровьем – раз в год проходит полную диспансеризацию.

Одевается модно и дорого, но скромно. Душится чуть-чуть. Почти не красится.

Украшения только бабушкина камея на пальце.

Прекрасно готовит, любит принимать гостей. Дома всё блестит.

Пьет зеленый чай. Редко чашечку кофе. Вино только в застолье, один бокал за вечер. Курит раз или два в году – просто подымить, ради шалости.

Из хорошей семьи. Мать – доктор медицины, отец – генерал-лейтенант.

Предки – старинный дворянский род.

Поет русские романсы красивым, почти сценическим голосом.

Ужас, правда?

Казанова, Казанова…

sexual behavior in the human male[14]

Коля женился на Надежде Аскольдовне.

Хотя, конечно, правильнее было бы сказать наоборот: Надя вышла замуж за Николая Сергеевича.

Потому что Коле было сорок семь, а Надежде Аскольдовне – тридцать четыре. Однако она успела два раза побывать замужем и родить ребенка от второго мужа; девочка уже пошла в школу. Развелась она год назад и скоро познакомилась с Колей.

Она вообще была строгая, подтянутая, чуть нахмуренная.

Коля же, наоборот, ни разу до этого не был женат. Вел рассеянную жизнь вольного художника, пока не встретил Надежду Аскольдовну. У них начался роман, который быстро завершился свадьбой.

Они хорошо жили. Но Коля, бывало, этак вскользь и невзначай вспоминал свои победы на амурном фронте. Надежде Аскольдовне это не нравилось. Она говорила ему: «Прекрати!», «Не желаю слушать эти пошлости!». Даже вставала и выходила из комнаты.

– А у тебя вообще много женщин было? – спросила она однажды.

– Страшно сказать, – улыбнулся Коля. – А у тебя?

– Ни одной, – сказала Надежда Аскольдовна. – У меня было двое мужчин, и третий вот сейчас есть, – она поцеловала Колю в щеку.

– Погоди, – сказал он. – Ты что, ни разу не изменяла мужьям?

– Нет, – сказала она. – А зачем?

– Да нет, конечно, конечно, незачем! – быстро согласился Коля. – А до свадьбы, до первого брака, я имею в виду, у тебя кто-то был?

– Нет, – сказала она.

– Погоди, – сказал он. – Ты во сколько лет замуж вышла?

– В двадцать, – и она замолчала, глядя на Колю сквозь очки.

– Ну, а в школе у тебя были мальчики? – в отчаянии спросил Коля. – Ну, типа провожать и целоваться?

– Глупо целоваться, если потом сразу не в постель, – сказала она. – А в постель с мальчиком из класса – еще глупее.

– Да, – вздохнул Коля. Потом задумчиво сказал: – Да, конечно. Ты права. Так и надо на самом-то деле. А я, конечно, неправильно жил. Бесцельно тратил лучшие чувства, пока тебя не встретил…

– Ладно, дело прошлое, – вздохнула она в ответ. – Но всё же, сколько их было?

– Да отняли список, и негде узнать! – Коля махнул рукой.

Но через пару дней вдруг сказал:

– Я тут порылся в памяти, – и протянул ей блокнот. – Мой, так сказать, донжуанский список, ты просила.

– Не буду читать, – сказала она. – Ты не Лев Толстой, я не Софья Андреевна. Я просто спросила: сколько?

– Двадцать две, – сказал Коля.

– Сколько? – переспросила Надежда Аскольдовна.

– Двадцать две, – повторил Коля.

– Постой, – сказала она. – А, прости, ты когда в первый раз…

– В семнадцать, кажется.

– Значит, двадцать две за тридцать лет? – она вдруг прыснула. – Это что, меньше одной бабы в год? – она упала на диван, хохоча.

– Что с тобой? – не понял Коля.

Она приподнялась, притянула его к себе, обняла, прижалась к нему:

– Ах ты, мой хороший… Ах ты, Казанова моя золотая…

Пока смерть не разлучит нас

при заходе на посадку

Лёша встал с дивана, пошел на кухню, поставил чайник. Ася слышала, как он двигает кастрюли в холодильнике.

– Уже проголодался? – крикнула она.

– А у тебя есть курица тушеная! – он вернулся в комнату и звонко пошлепал себя по голому животу.

Ася вскочила и побежала на кухню, на ходу включив телевизор.

По телевизору шли новости. Лёша смотрел вполглаза. Вдруг дикторша нахмурилась и заученно-тревожным голосом сказала, что при заходе на посадку потерпел крушение пассажирский самолет…

– А? – вскрикнул Леша.

– Что? – спросила Ася из кухни.

– Тихо! – и он бросился к телевизору.

– Что-что? – Ася вбежала в комнату.

– Не может быть, – сказал Леша. – Погоди. У тебя комп включен? Не надо, я айфон возьму… – потыкал пальцем в экран и скривился. – Ась, мне надо ехать. Самолет упал.

– Какой? – не поняла она.

– Мой!

Потому что Лёша сказал жене, что командировка с пятого по двенадцатое. А на самом деле она была с седьмого. Думал, что два дня будут в его полном распоряжении. И вот такое гадство. Надо возвращаться домой и врать, что опоздал на рейс.

– А может, не надо? – легкомысленно сказала Ася. – Если там все погибли? Отрастишь усы, купишь новый паспорт, и все дела! Тебе пойдут небольшие усики. Здравствуй, новая жизнь! – и она его поцеловала. Она была голая и красивая.

– Ага, конечно! – усмехнулся Лёша. – Я же не регистрировался. Я вообще брал билет на послезавтра.

– Понятно, – сказала она и вздохнула.

Выйдя из метро, Лёша сильно подвернул ногу. «По Фрейду, – вспомнил он статью в каком-то журнале. – Значит, мне дико неохота домой. А может, правда? Усы, взятку в паспортный стол, и новая жизнь?»

Он поковылял к дому.

Открыл дверь своим ключом. Стиральная машина работала на отжим, выла и грохотала. Он поставил сумку под вешалку.

Стиральная машина щелкнула и замолчала.

– Нет, не сегодня и не завтра, – услышал он голос своей жены; она разговаривала по телефону. – Это как-то неприлично. И потом, надо будет на опознание лететь, наверное… Да какие сорок дней, ты что! – засмеялась она. – На той неделе. Я сама позвоню…

Лёша захотел распахнуть дверь и сказать: «Я вообще-то жив. Но не смею больше навязываться!»

– Конечно, это судьба, – сказала жена. – Целую, целую тебя.

И повесила трубку.

Лёша решил: хрен вам с маслицем, а не судьба.

Снова открыл входную дверь, потом громко захлопнул и крикнул:

– Туська, привет! Такая невезуха! Ногу вывихнул, растяжение, наверное! Три часа на лавочке сидел, пока очухался. Поменял билет на послезавтра.

Жена выскочила в коридор, бросилась к нему, обняла его.

– Лёшенька! Живой!

– Тусь, ты чего? – удивился он.

– Лёша, – она прижалась к нему еще сильней. – Твой самолет упал. Понимаешь? Самолет разбился. А ты на него опоздал. Понял? Ты понял?

– Вот это да! – сказал он. – Слушай, прямо не верится. Нет, правда?

– Правда, – сказала она. – Это судьба.

Она прикрыла глаза, медленно и сладко поцеловала его.

– Ой, – сказал он. – Нога жутко болит, извини.

Я говорю тебе – мой путь не прям

волшебная сила искусства

В конце семидесятых был у меня один знакомый. Мой ровесник.

Но какое сравнение! Я был преподаватель греческого языка, а он – замдиректора автосервиса. И это в неполных тридцать лет! Блистательная, невероятная карьера. Примерно как стать членкором академии наук в таком же возрасте.

Он был очень богат. У него было всё: кооперативная квартира с югославской мебелью; новенькие «жигули» шестой модели; тещина дача, сияющая свежим ремонтом и столь же югославской мебелью (это было замечательно – на даче у человека не дачная мебель, то есть потрепанная городская, а специально купленная новая). Не говоря уже о костюмах и дубленках. О японских часах на золотом браслете. О бриллиантах и соболях его жены.

Но при этом он не был гордецом или зазнайкой. Он был очень мил и приятен в общении. По воскресеньям мы часами курили, сидя на лавочке во дворе, и запросто болтали о том о сем.

Проницательный читатель уже догадался о секрете нашей дружбы.

Мы были соседями, и наши дети были ровесниками. По будням с его сыном гуляла няня или жена, а в воскресенье выходил он сам.

Он мне частенько звонил и предлагал сходить вместе куда-нибудь – в Дом актера или Дом кино. Или поужинать в Доме литераторов: у него туда были пропуска. Или пойти на премьеру во МХАТ или в Театр на Таганке: ему присылали пригласительные билеты.

Я отказывался, но он не обижался и всё равно звонил, звал то туда, то сюда.

Один раз он позвонил мне и сказал:

– Зря ты позавчера со мной не пошел. Такой спектакль был! Такой!

– Какой? – спросил я, потому что уж забыл, куда он меня звал.

– «Царь Фёдор Иоаннович», – сказал он. – В Малом театре. Смоктуновский в главной роли. Умереть, какая постановка. И как играет!

– Смоктуновский, понятно же, – сказал я.

– Да, – длинно вздохнул он. – Я три дня просто больной хожу, всё думаю… Деньги, шубы, машина, дача – какая это всё муть на самом деле! Какая глупость! Какая дрянь! Какая мелочь!

– Понятно, – я вздохнул ему в ответ.

– Не знаю, как жить, – прошептал он. – Власти хочется! Власти!

Главное событие XX века

учение об элементах у Платона и пифагорейцев

Мой приятель рассказывал, как он сдавал историю философии.

Дело было в начале семидесятых.

В числе экзаменаторов был один незнакомый старик. Все вокруг него суетились: пересаживали со стула на кресло, закрывали форточку, ставили перед ним стакан чаю, шепотом спрашивали, с лимоном или без.

– Без лимона, ежели возможно, – суховато отвечал он. – Но с сахаром.

Очевидно, это был какой-то легендарный профессор.

Был он очень стар, лыс и сед. Небольшого роста, в негнущемся синем костюме и весь какой-то ненастоящий. Казалось, он был сделан из желто-розового туалетного мыла и нежнейшего тополиного пуха. На нем были круглые выпуклые очки. Стекла очков были сильно исцарапаны. Это разрушало образ, придавало профессору неожиданное сходство со слесарем.

Моему приятелю достался Демокрит.

Он быстро рассказал всё, что знал о Демокрите, а потом добавил, что Платон так ненавидел Демокрита, что даже хотел сжечь его сочинения. Потому что Платон был идеалист, то есть нехороший человек, а Демокрит – материалист и прогрессивный мыслитель. Догадался про атомы. То есть хороший человек.

Так было в учебниках. Так нас всех учили.

Экзаменаторы согласно закивали.

Но вдруг этот самый профессор подал голос:

– Позвольте, позвольте! А вы помните, что произошло в 1917 году?

– Конечно, помню, – сказал мой приятель. – А как же!

Он решил, что старик – марксист-ленинец с дореволюционным стажем. Закаленный в битвах с идеалистами, махистами и прочими лакеями капитала.

Поэтому он радостно сказал:

– В 1917 году произошла революция!

– Именно революция! – сказал профессор. – Но вы про нее забыли!

– Я?! – мой приятель даже прижал руку к сердцу.

– Вы, вы! Не выкручивайтесь! В 1917 году Ева Закс доказала, что «атомы» Демокрита и «эйдосы» Платона суть почти одно и то же. С тех пор, молодой человек, так уж резко противопоставлять Платона Демокриту и вообще толковать о каком-то так называемом античном материализме – непозволительно!

И стал возмущенно размешивать чай в стакане.

Потом профессору вызвали такси и отвезли домой.

А моему приятелю поставили «отлично».

Революций много, а красный диплом – один.

Двойной тариф

с Новым годом, дорогие товарищи

Сергеев ушел с Нового года у Капустянских.

Вошли. Поздоровались. Разделись. Светка уже сапоги сняла. Вдруг он увидел, что в комнате стоит Нырков. А он специально спрашивал хозяев, кто у них будет, чтобы Ныркова не было.

– Олежек! – позвал Сергеев хозяина.

И сказал, что с Нырковым за один стол не сядет. Капустянский объяснил, что Ныркова привел Витя Бусыгин, без предупреждения. И ничего не поделаешь. «Старик, а хочешь, он сейчас прощения попросит при всех?» Последние слова он произнес громко. Нырков вышел в прихожую и протянул Сергееву руку:

– Прошу прощения при всех!

Но неискренне и ехидно. Мол, куда ты денешься.

Сергеев спрятал руку за спину и сказал:

– Светка, надевай сапоги, мы уходим.

Олежек Капустянский обнял Светку за плечи:

– Мы ее не отпустим!

– Ты вообще с ума сошел? – хныкнула Светка.

– Ах, так! – сказал Сергеев. – Ну, всем привет! Хэппи нью йиар!

И хлопнул дверью.

Вышел на улицу, достал мобильник, вызвал такси.

Такси приехало скоро. Десять минут, как обещали. «Рено Логан».

Шофер была женщина. Сергеев глазам своим не поверил. Поглядел на карточку с фамилией. Так и есть.

– Привет, Ленка, – сказал. – Во дела! Что ж ты в новогоднюю ночь?

– Двойной тариф, – сказала она. – А у меня дети. Привет, Костя.

– А муж? – спросил он.

– Ладно тебе, – сказала она. – Одно воспоминание. Куда ехать?

Сергеев назвал свой адрес и спросил:

– А детей много?

– Близнецы. Толя и Костя. В честь тебя и Тольки.

– А чего ты за Тольку пошла?

– Потому что ты был очень нерешительный, – сказала она.

– Тогда давай начнем всё сначала, – сказал Сергеев. – А сначала встретим Новый год. У меня есть, – он достал шампанское из портфеля: слава богу, не успел вытащить в гостях.

– Я на работе, – сказала она.

– Плевать, – сказал Сергеев. – Отмажемся. Я, Леночка, если хочешь, только что от жены ушел. Хочешь?

– Хочу, – сказала она и тормознула у тротуара.

Но только они открыли шампанское и приложились из горла, как в стекло постучали. Это был мент.

– С праздничком! – сказал он, предвкушая хорошую отмазку.

– Максимыч! – воскликнул Сергеев. – Ты ли это? Ленка, мы с ним в седьмом классе, за одной партой… Лёха Максимов, мать его, Новый год. Что ж это ты ментом стал, а? Отвечай! И выпей с нами.

– Не ментом, а пентом, – поправил Максимов. – Айн-цвай-полицай!

– Плевать! – сказал Сергеев. – Бросай свою пентуру! Давай в новом году малый бизнес заведем. У меня пол-лимона на карточке! Пятнадцать кило баксов. Решайся, Лёха!

– Спасибо, я подумаю, – растроганно сказал Максимов. – Ну, вы тут пока целуйтесь, а у меня смена.

Наутро Сергеев увидел, что рядом спит Ленка, а в окне торчит суконная ментовская спина.

– Эй! – открыл он дверцу и постучал в эту спину. – Ты чего?

– Стерегу трупы жертв ДТП! – ответил мент.

У Сергеева всё прямо оборвалось внутри. Но Лёха Максимов засмеялся:

– Шучу! Вы оба живы! Езжайте домой!

Сергеев растолкал Ленку и сказал:

– С Новым годом. Рули домой.

– Куда? – спросила она.

– К тебе, – ответил Сергеев.

Восемь спичек

восемь спичек. дача

1. Стыд

Один раз я пригласил девушку на дачу. Мне было лет двадцать. Она была чуть постарше. Я учился на третьем курсе, она на пятом. Из другого города. Жила в общежитии.

Мы доехали на автобусе от метро «Калужская» до остановки «Школа» и минут пятнадцать шли пешком. Была поздняя сухая осень. Под мостиком журчала речка. Мы постояли, покурили, посмотрели, как ветлы зыбко отражаются в быстрой змеящейся воде, потом выкинули окурки – в реку, в реку, ай-ай-ай! – и пошли дальше. Было уже совсем близко.

Я открыл калитку, мы обошли дом вокруг: на дорогу он смотрел верандой, а входное крыльцо было сзади.

Отпер дверь, зажег свет, пропустил ее в прихожую.

– Давай чаю попьем, – сказал я и пошел на кухню.

– Подожди, – сказала она. – Дай оглядеться. Как тепло!

– У нас котел всё время топится, – сказал я. – Пошли, я тебе весь дом покажу!

Взял ее за руку и повел в гостиную. За гостиной через стеклянную дверь была веранда. Потом показал ей свою комнату. Потом ванную и туалет. Потом мы пошли на второй этаж. Там была маленькая комната сестры и другая комната, большая: папин кабинет и одновременно спальня. Стены оклеены обоями. Полы крашеные.

Потом мы спустились вниз.

– Ну, давай чаю попьем, – повторил я.

Взял чайник, налил воды, поставил на плиту. Спички куда-то делись.

Я вышел в прихожую, залез в карман своей куртки. Там был пустой коробок.

– Спички кончились, – сказал я. – У тебя есть?

– А вот скажи, – сказала она. – Здесь у всех такие дачи?

– Да нет, куда там, – я махнул рукой. – Что ты!

Она громко засмеялась.

– Понимаешь, – честно объяснил я. – Мы здесь самые, так сказать, бедные. Вот Андрюша вечером приедет, зайдет за нами, пойдем к нему, увидишь: стены дубом отделаны, камин и всё такое. А есть вообще как музей. Старинная мебель, картины, люстры… А у нас даже телефона нет. Звонить в контору бегаем. Горячей воды тоже нет, только отопление. Но всё-таки теплый туалет, уже неплохо…

Она перестала смеяться и посмотрела на меня очень внимательно.

– Что? – спросил я.

– Ничего, – сказала она.

– Спички дай, – снова попросил я. – Чай пить будем.

Она протянула мне спички и взяла куртку с вешалки:

– Я пойду, ладно? – и посмотрела на меня злыми чужими глазами.

А как мы с ней хохотали и даже чуточку обнимались, когда ехали в автобусе…

– Я пошла, – повторила она.

Стало понятно, что уговаривать не надо.

– Проводить? – сказал я.

– Нет.

– Дорогу помнишь?

– Да.

– Спички оставишь?

– Отсыпь десяток, – сказала она.

Я отсыпал восемь штук, я это точно помню; вернул ей ее коробок:

– Спасибо.

– Не за что.

Она сошла с крыльца, я закрыл дверь, вбежал в свою комнату, чтобы увидеть, как она идет мимо окна, потом прошел в гостиную и на веранду. Она шла к калитке. Я громко открыл стеклянную дверь веранды.

Она не обернулась.

Просунула руку, закрыла за собой щеколду.

Несколько минут я всерьез хотел всё бросить и пойти странником по Руси.

Но только несколько минут.

2. Штришок

восемь спичек. невиданная в истории общность людей

В 1980-м примерно году я разговаривал по телефону с одной девушкой.

Она жаловалась на жизнь.

Я уж не помню, почему именно мне.

Но по телефону. Мы с ней ни разу не виделись.

Какой-то чисто деловой разговор. О публикациях.

Однако разговорились.

Девушка рассказала, что она из маленького городка, из рабочей семьи. С трудом, с третьего раза поступила в университет, отлично училась, получила красный диплом. Но самое желанное распределение – в какой-то там знаменитый НИИ – получила не она, а какая-то дочка. Добро бы дочка академика, а то какого-то режиссера.

– Правда, – честно добавила она, – у этой кралечки тоже был красный диплом.

– Ну вот, – вздохнул я, – значит, у вас были равные права.

– Как это равные? – возмутилась она. – У нас государство рабочих и крестьян!

– Увы, нет, – сказал я.

– Как это нет? – она чуть не закричала.

– Очень просто, – сказал я. – Откройте Конституцию. С 1977 года мы с вами живем в общенародном социалистическом государстве.

– Тьфу! – сказала она и бросила трубку.

3. Интерлюдия. Теперь они знали

восемь спичек: молитва святой Барбаре Картленд

Лора завороженно смотрела, как бриллианты его запонок искристо посверкивают, нежно позванивая о граненый хрусталь изящного бокала, в котором ласково шипело шампанское «Дом Периньон».

Теперь она знала, что всё это – и каминная с картинами старых мастеров в лепных рамах, и эта виднеющаяся в широкие стеклянные двери гостиная с тяжелыми кожаными диванами и персидскими коврами, и вся эта вилла в пять спален и шесть туалетов, не считая холла, столовой и бильярдной, вилла, которая стояла на поросшей соснами скале в уединенной бухте Бискайского залива, и маняще-блестящая ручка сейфа в кабинете Джорджа, да и сам Джордж, такой моложавый и подтянутый в свои сорок четыре, – всё это теперь принадлежит ей, Лоре Роули, скромной секретарше.

Ее родители, простые люди – папа-кочегар и мама-продавщица, – трудились не покладая рук, чтобы дать своей дочери хоть какое-нибудь скромное образование… и вот теперь их мечта, ее мечта сбылась!

Джордж завороженно смотрел, как волна золотых волос Лоры упала на ее смуглые гладкие юные чистые плечи; ее большие агатовые глаза из-под пушистых ресниц глядели на него робко, но вместе с тем смело, невинно, но вместе с тем страстно, обещая упоение наслаждениями медового месяца и тихие утехи супружества, ни с чем не сравнимое чувство – быть рядом с прекрасной женщиной, верной женой и нежной матерью их будущих детей.

Теперь он знал, что всё это… ах, это пятнышко над левой лопаткой, малютка Лора не видела его, а если и видела, то считала это досадным дефектом своей прекрасной кожи, но Джордж заметил это в первый же день ее работы в его офисе, и, когда она склонилась над бумагами, тайком поглядел в лупу, и увидел треугольник, вписанный в круг, и свастику посредине, и навел необходимые справки – это значило, что скромная Лора Роули, дочь кочегара и продавщицы, на самом деле была дочерью последнего из Великих Владык Белуджистана, наследницей золотых и алмазных копей, нефтяных скважин, озер, водопадов и морских портов, – и всё это теперь принадлежит ему, Джорджу Рипли, успешному, процветающему, богатому, но, в сущности, простому брокеру.

Его родители, папа – финансовый директор «Bloomsley», и мама – сочинительница гламурных некрологов в «Saturday Post», на последние деньги отправили его учиться в Wharton… и вот теперь их мечта, его мечта сбылась!

Их губы соединились в первом прикосновении.

– Я счастлива, Джордж! Неужели ты – мой? – прошептала она.

– Я счастлив, Лора! Я твой навсегда! – прошептал он.

4. Диагональ в вертикальном Сечении

восемь спичек. de fontibus[15]

Однако хочется рассказать, как оно на самом деле было.

Итак.

На дачу мы приехали с моим другом Андрюшей, и это была его девушка.

Мы приехали ко мне, потому что у меня в эти дни не было родителей на даче, а у него дача всегда была полна народу.

Я был без своей девушки, потому что у меня послезавтра был экзамен. Я вообще не хотел ехать, мне надо было заниматься. Но Андрей уговорил. «Да мы на такси поедем туда и обратно, позанимаешься на свежем воздухе, даже лучше!»

Я согласился, поскольку был ему обязан немалым количеством сходных одолжений, но в Москве. Мои родители чаще бывали в городе, а Андрюшины – на даче; это давало нам оперативный простор.

Конечно, сначала я сказал: «Да, бери ключи, и езжайте».

Но он возразил: «Сторож увидит: свет горит. Позвонит в Москву: „Алла Васильевна, у вас в даче кто-то есть!“ или того пуще: „Там в доме какой-то мужик с бабой!“ Она скажет: „Вызывайте милицию!“ Да и сама примчится. Приятно будет? Хорошо еще, – продолжал Андрюша, – ты в этот момент будешь дома, сможешь маме всё объяснить. А если нет? То-то же!»

Резонно.

Короче, приехали.

Он пошел к себе на дачу, объявиться.

Тут свой смех. В таких случаях он говорил родителям: «Денис тоже приехал на дачу и боится ночевать один. Я буду у него ночевать, ладно?» Конечно, его мама и папа всё понимали. Но не подавали виду. И даже передавали мне какие-то гостинцы, печенье и конфеты.

Вот он пошел к себе.

А мы с этой девушкой остались. Она: «Ну, покажи хоть дом». Я показал. Дальше тот же диалог, что в рассказе. Только без обещания зайти к Андрюше.

Она мне говорит очень зло и раздраженно: «Ну, вы даете, мальчики. Такой домина и еще, понимаешь, самый бедный! Куда я попала, елки-палки?!» Долго и громко возмущалась.

Но минут через десять Андрюша вернулся. Сели, чаю попили, потом я отвел их в Ксюшину комнату, а сам сел в гостиной читать Платона по-гречески. Или наоборот, отвел их в свою комнату, а сам пошел в папин кабинет. Не помню точно.

Но помню, что развел их и себя по диагонали в вертикальном сечении.

Чтоб их слышно не было. Чтоб они не мешали мне читать Платона и заглядывать в словарь за каждым незнакомым словом.

И еще. Дело было не осенью, а в январе (сессия). Поэтому никакого мостика с ветлами, которые отражаются в воде. Тем более что ехали на такси.

Понимаю, что всё это довольно пресно, не особенно социально и почти совсем не психологично. Жизнь!

5. Верхняя горизонталь

восемь спичек. quidquid latet, apparebit[16]

Итак, мы приехали ко мне на дачу.

Я был без своей девушки, потому что у меня послезавтра был экзамен. Я вообще не хотел ехать. Но Андрей уговорил. «Да мы на такси поедем туда и обратно, позанимаешься на свежем воздухе, даже лучше!»

Хотя сначала я сказал: «Бери ключи, и езжайте».

Но он забоялся, что вдруг сторож увидит свет, позвонит в Москву, и моя мама велит вызывать милицию и сама примчится.

Резонно.

Короче, приехали.

Он пошел к себе на дачу, объявиться.

В таких случаях он говорил родителям: «Денис тоже приехал на дачу и боится ночевать один. Я буду у него ночевать, ладно?» Конечно, его родители всё понимали. Но не подавали виду.

Вот, он пошел к себе.

А мы остались. Тот же диалог. Эта девушка – ее, кстати, звали Милена – начала довольно злобно бурчать: «Ну, вы даете, мальчики. Такой домина – и еще, понимаешь, самый бедный! Куда я попала, елки-палки?!»

Мне надоело ее слушать, и я пошел за Андрюшей, потому что он как-то завозился. Там две минуты ходу.

Прихожу к нему на дачу. Тепло, светло, папа-мама, три собаки, камин горит, выпей хоть глоточек чаю, чай вкуснейший.

Насчет гостинцев такая история. Андрюша, придя домой, переоделся: снял городской костюм и надел свитер и штаны без карманов. В карманах-то вся суть. Потому что я был в вельветовом пиджаке и нормальных брюках. И вот только его мама ушла на кухню, он говорит «тссс!» и цап из вазы жменю конфет – и мне в карман. Цап – и в другой.

Вышли мы в прихожую одеваться, и вдруг у меня две конфеты вываливаются. Две «Красные Шапочки». Хорошо, его мамы рядом не было. Она как раз из кухни выходила, нас проводить.

Идем по аллее.

– Ну, ты молодец, – говорю. – А если бы Нонна Сергеевна заметила? Я бы со стыда сдох на месте!

– Что ты, что ты! Я бы всё объяснил! Что у меня карманов нет!

– Ага. А она бы всё равно думала, что ты выгораживаешь воришку-приятеля.

– Ну, всё, всё, – говорит он. – Всё обошлось!

– А если бы не обошлось? Я бы больше никогда к тебе не смог прийти.

– Всё, всё, прости, больше не буду.

Ну, хорошо.

Пришли к нам, чаю попили в кухне, потом я отвел Андрюшу с Миленой в свою комнату на первом этаже, а сам сел заниматься на втором, в папином кабинете.

Чтоб их слышно не было. Чтоб они не мешали мне читать Платона и заглядывать в словарь за каждым незнакомым словом.

А потом, часа в три ночи, когда греческие буквы стали плясать у меня в глазах, я умылся и пошел в комнату рядом, в Ксюшину.

Там спала девушка по имени Лада.

Я же сказал, что был без своей девушки.

А Лада была подруга Милены. Да, представьте себе, Милена и Лада, вот такие необычные имена.

6. Мы простимся на мосту

восемь спичек. nox est perpetua[17]

Был белый снег за окном, была луна, был фонарь у забора, и занавеска была наполовину отдернута, поэтому я видел, как блестят открытые глаза девушки.

Она лежала на спине, укрытая одеялом до подбородка.

– Не разбудил? – шепотом спросил я.

– Уснешь тут, – она выпростала голую руку из-под одеяла и показала большим пальцем в пол, как римлянка в Колизее. Внизу была комната, где спали Андрюша и Милена. – Только что угомонились, – она засмеялась, у нее заблестели зубы.

Я сел на кровать рядом с ней, но она не подвинулась. Я взял ее за руку. Она выдернулась. Я попытался погладить ее поверх одеяла. Она взяла мою руку двумя пальцами и отбросила.

Я в темноте нашарил стул, сел в отдалении.

– Иди лучше спать, – сказала она.

– Сейчас, – сказал я. – Скажи мне, Лада, без обид: ты зачем приехала?

– Честно? – спросила она.

– Честно.

– Чтобы тебе не дать, – сказала она. – Потому что ты гад.

– А зачем так… сложно? – удивился я. – Могла просто не поехать.

– Самодовольный гад с жидкой бородкой, – сказала она. – Чтоб ты это понял. Я всё равно тебе не дам. Насильно не сможешь. А так даже если предложение сделаешь, не дам.

– Даже после свадьбы? – спросил я.

– Я за тебя не выйду, – сказала она. – За гада такого.

Я встал со стула.

– Лада, – сказал я. – Одевайся и уходи.

– На мороз выгоняешь? – в темноте видно было, как она ощерилась.

– Я тебя до шоссе провожу и на машину посажу. У меня есть деньги.

Через пять минут она спускалась вниз по лестнице.

Мы вышли. Около нашего забора горел последний поселковый фонарь. Дальше было темно. Мы двинулись по обледенелым колеям. Она поскользнулась и чуть не упала, тихо выругалась. Облака набежали, закрыли луну. Вдруг пошел снег. Она снова поскользнулась – у нее были сапожки на высоких каблуках – и упала в сугроб. Я помог ей подняться. Она посмотрела на меня, я отвернулся. Мы добрели до мостика.

– Давай покурим, – сказала она.

– Кури, – сказал я.

– Дай, пожалуйста, спички.

В коробке спичек было на донышке. Дул ветер. Я исчиркал несколько штук, пока она не прикурила. Снег валил всё сильнее.

– Шоссе уже рядом, – сказал я. – Меньше километра.

– Машин совсем не слышно, – сказала она.

– Ничего, – сказал я. – Сядем на остановке, дождемся первого автобуса. Время четыре без четверти. Часа полтора ждать осталось, чепуха.

– А ты меня не бросишь? – вдруг спросила она.

– Я сказал: посажу на машину или на автобус.

– Я замерзла! – она заплакала. – Я спать хочу! Можно, мы назад пойдем?

– Можно, – сказал я.

В прихожей она сняла куртку и сапоги, подышала на красные пальцы и вдруг схватила меня за руку и потащила по лестнице на второй этаж.

7. Бесследность

восемь спичек. odi et amo[18]

Она втащила меня в комнату.

Сняла свитер и фуфайку, расстегнула брюки, села на кровать, сняла их совсем, отпихнула ногой в сторону, потом сняла толстые колготы. Снег сильно шел, но фонарь у забора светил, и все было видно.

– Иди сюда, – сказала она.

– Ложись, – сказал я.

Она легла, забралась под одеяло.

Я сел на кровать и спросил:

– Что с тобой?

Она сказала:

– Я тебя люблю, – и сильно обняла и поцеловала.

У нее были холодные губы и горячий язык, я с трудом от нее отцепился.

– Не может быть, – сказал я. Да, я ее захотел, но она мне не понравилась. – Зачем же так сложно? – усмехнувшись, повторил я свою давешнюю фразу.

– Какой же ты гад, – зашептала она. – Я в тебя уже год влюблена, когда увидела на дне рождения у Галочки, и потом, когда вы с Андреем к Милене приходили на те праздники, как я на тебя смотрела, а ты даже не видел, и вот я приехала, они внизу, всё слышно, я вся извелась, а ты, гад, Платона по-гречески, а потом в три часа пришел, как будто я тебе подстилка…

– Ты права, – сказал я. – Мне стыдно. Прости меня.

– Мне холодно, – прошептала она. – Обними меня. Согрей меня.

Я вдруг почувствовал, что не надо влезать в эту историю. Хотя очень хотелось. Но я вздохнул и сказал:

– Лада, миленькая, время половина шестого. Я устал. Я спать хочу. Спокойной ночи, моя хорошая.

Чмокнул ее в щеку, быстро вышел и улегся в папином кабинете.

Я проснулся довольно скоро. Было уже светло – восемь утра: я посмотрел на часы. Снег перестал идти. Я выглянул в окно. Всё было белое, ровное, пушистое. Вдруг я услышал, как за стенкой Лада встает, шагает по комнате, открывает форточку, потом закрывает. Двигает стул. Что-то берет со стола. Одевается. Спускается вниз по лестнице. Щелкает дверью сортира.

Я снова лег в кровать и провалился в сон.

И окончательно проснулся от того, что меня щекотали Андрюша и Милена. Они были уже одеты. Они тыкали мне в нос часы – половина первого.

Мы позавтракали втроем. Конечно, они тоже слышали, как Лада уходила. Наверное, Милена ее проводила. Мне не хотелось об этом говорить.

К трем часам мы собрались уезжать. Оделись. Проверили газ в котельной, краны, телевизор.

Я открыл дверь. Кругом было белым-бело.

– Хорошо-то как! Russian winter! – засмеялся я и вдруг сказал: – Стоп!

Крыльцо и дорожка были покрыты толстым слоем свежевыпавшего снега. И никаких следов. Я обежал весь дом, выглядывая из всех окон. Даже выскочил на ледяную веранду. Следов нигде не было. Но ведь я слышал, как она уходила, а снег уже не шел.

– Как же она ушла? – растерялся я.

– Кто? – засмеялась Милена.

– Ты, главное, побольше Платона читай на ночь! Обязательно в подлиннике! Что, афинская гетера приснилась? – захохотал Андрюша.

Приехали в Москву.

Вечером я решил лечь пораньше перед завтрашним экзаменом.

Уже умылся, пижаму надел. Ровно в одиннадцать зазвонил телефон.

– Это Кобылин, – услышал я поселкового сторожа. – У вас в даче свет горит.

8. Лампочка

восемь спичек. Phaedrus, sive De pulchro[19]

Конечно, сначала я решил: одеваюсь и еду. Последний автобус отходит от «Калужской» в ноль-сорок. Успеваю. А первый автобус идет в Москву в половине шестого. Успеваю тем более…

Но на меня вдруг напало спокойствие. Ну, свет. Ну, горит. Ну, вечером приеду и выключу. Я поблагодарил судьбу, что успел сам схватить трубку, что Кобылин не попал на маму или папу.

В девять часов утра Аза Алибековна разложила перед нами веер бумажек.

Я вытянул: «Федр», 253–254.

Открыл затрепанный томик и погрузился в знаменитое описание души, которая состоит из двух коней и возничего.

– Товарищи, – сказала Аза Алибековна, – я иду к декану, а экзамен продолжит наш новый стажер, аспирантка Ленинградского университета…

Я почти не слышал, я читал про себя:

,

– Вы готовы? – голос у меня над головой.

– Готов, готов.

Я начал бойко переводить.

– Стоп, – сказала эта самая аспирантка. – Любой интеллигентный юноша наизусть знает диалог «Федр» в переводе Егунова. Особенно это место.

– Да, – сказал я. – Особенно описание коней. Я читал у Лосева…

И взглянул на нее, думая, что она смутится. Лосев объяснил, что означают эти два коня: один стройный и длинношеий, а другой коренастый и косматый.

Это была совершенно обыкновенная девица. В свитере и теплых зимних брюках.

– Да, конечно, – сказала она, достала из сумочки спичечный коробок, вынула спичку, ткнула ей в слово διαθερµήνας. – Что это?

– Разгоряченный, – сказал я.

– Идите. Два, – сказала она.

– То есть, простите, горячащий. Разгорячающий.

– Форма?

– Причастие активного аориста. От глагола δια-θερµαίνω.

– Так. А если то же самое слово, но в ионическом или гомеровском диалекте? – Я молчал. – Это будет всего лишь второе лицо единственного числа активного аориста, – она подняла палец и нежно сказала: – Неаугментированного! Поэтому δια-, а не διε-… Понятно?

У нее были красные пальцы, как будто она была на морозе без перчаток.

Она высыпала из коробка остатки спичек. Их было восемь.

Я сделал пять не самых страшных ошибок. Пять сломанных спичек улетели в корзину под столом. Три вернулись в коробок.

– Три балла, – сказала она. – Не надо возмущаться. Три – это удовлетворительно. Что это значит? Это значит – преподаватель удовлетворен. Тем более удовлетворен должен быть студент! – и она засмеялась.

Когда я добежал до дачи, было уже темно.

Горело одно окно – в Ксюшиной комнате. Тьфу, да конечно! Она оставила свет. А я, когда проверял, всё ли выключено, забыл туда зайти.

Я отпер дверь, скинул куртку и прямо в сапогах протопал наверх.

В Ксюшиной комнате на маленьком столе горела настольная лампа и освещала раскрытый греческо-русский словарь. Как он мог здесь оказаться? Я же оставил его в папином кабинете, где спал и занимался!

Я сел на стул и стал соображать. Вспоминать и озираться.

Внизу раздался щелчок сортирной двери.

Я громко встал со стула.

– Ой, кто здесь? – спросил незнакомый женский голос.

9. Санитарный кордон

восемь спичек. quae medicamenta non sanant[20]

– Нет, это я спрашиваю, кто здесь? – строго и даже басовито сказал я, подойдя к двери, но не выглядывая наружу.

– Сейчас я всё объясню, – сказала она; я ее не видел. – У вашего папы в Ленинграде есть троюродный брат.

– Дядя Миша? – спросил я.

– Ну да! – она сделала шаг по ступеньке, но остановилась. – У него дочь Маша, так? А я Машина подруга. Мне кажется, мы даже виделись, когда вы приезжали, вы заходили к ним в гости, а я там была у Маши. Вы были с приятелем, его Андрей зовут, и еще девушка с ним, какое-то жуткое имя у нее. Вроде Милена.

– Именно, – сказал я. – А вас как зовут?

– Леокадия Львовна. Но лучше на ты. Только не Лада, бога ради. Лада и Милена, какой кошмар!

– Скажи, Леокадия, а ты тогда в меня случайно не влюбилась?

– Если ты был хорошенький мальчик, – засмеялась она, – то вполне могла, минут на пять. Но если честно, не помню.

– А если честно, – спросил я. – Как будет гомеровский аорист от διαθερµαίνω?

– Ай! – закричала она, я услышал звук падения. – Черт! Проклятье. Ой… Я, кажется, сломала ногу…

Я перетащил ее в гостиную. Уложил на диван. Конечно, это был не перелом. То ли растяжение, то ли сильный ушиб около лодыжки. Я на крыльце отколол сосульку, завернул в махровое полотенце, приложил к ее ноге.

Рассмотрел ее повнимательнее. Обыкновенная девица. Светлые волосы, остренький носик, насчет фигуры непонятно: большой мешковатый свитер всё скрывал.

– Так не поможет, – сказала она. – Сними с меня брюки и колготы.

Когда я стягивал с нее колготки, она вдруг ойкнула и сказала:

– Черт… Ноготь цепляется. Прости. Мы теперь не мальчик и девочка, а санитар и раненая. У тебя ножницы есть? Состриги, пожалуйста.

Сверху я принес мамин несессер. У нее были длинные ногти на больших пальцах, и как я ни старался ножницами и щипчиками, посередине почему-то всё равно оставалось острие. Я взял пилочку и стал его стачивать. У нее были хорошие ножки с нежным золотистым пушком на икрах. У нее подрагивали стиснутые коленки. Чем сильнее я точил ее ногти, тем сильнее ее била тонкая дрожь. Вдруг она вздохнула и сказала:

– Всё, спасибо. Порядок, теперь не будет цеплять.

Я взял ее за стопу, приподнял.

– Ты что! – закричала она. – Больная нога!

– Прости, – я взял другую ногу и попытался поцеловать ее подъем.

Она засмеялась:

– У нас ничего не получится. Теперь ты мне просто санитар.

Мне тоже вдруг расхотелось. Я примотал лед к ее ноге вторым полотенцем.

– Время полдесятого, – сказал я. – Лежи и спи. Завтра я приеду. Что привезти?

– Спичек, – сказала она. – А то у меня только восемь штук осталось.

– А из еды?

– Дай сумку… – она достала кошелек, вытащила десятку. – Пожалуйста, сходи на рынок и купи свежую курочку. Парную. Ладно?

– Ладно, Леокадия Львовна, – сказал я. – Пока, до завтра. А теперь скажи мне, как ты сумела следы замести?

У нее желтые глаза были, чуть рыжеватые волосы и острый нос. Она сказала:

– Хвостом.

10. Отчего люди не летают?

восемь спичек. oro supplex et acclinis[21]

Мне всё-таки хотелось договориться о пересдаче. Утром я был на факультете.

По коридору шла наша завкафедрой.

– Здравствуйте, Аза Алибековна! – я поклонился и улыбнулся.

Она нахмурилась и едва кивнула.

Я сделал несколько шагов и налетел на Юру Царёва с четвертого курса. Он схватил меня за рукав и вытащил на лестницу.

– Слыхал, что вчера было? Из-за тебя, между прочим!

– Что?! – я ничего не понимал.

– Дай сигарету, – сказал Юра. – Ты получил трояк и убежал, так? А тут Аза входит. Наверное, она всё слышала. Вот она и говорит этой стажерке, которая тебя валила: «Насчет гомеровского аориста. Там ударение стоит на другом слоге, нежели в причастии! Зачем вы запутали студента? Или вы сами недостаточно знаете предмет?» – Юра закурил и затянулся.

– А дальше? – спросил я.

– А дальше эта психопатка идет к окну, отодвигает кактус, открывает створку…

– И что?

– И всё, – сказал Юра. – Десятый этаж всё-таки. Белый снег, кровь, ужас.

– Господи, – я неизвестно почему перекрестился.

Юра покосился на меня и продолжал:

– Все кричат, галдят, звонят в скорую, бегут вниз. А внизу ничего. Гладкий газон и чистый снежок. Кругом люди ходят. Их спрашивают: вы видели, женщина из окна бросилась? Нет, отвечают, вы что, с ума сошли? Милиция приехала, опросила. И вот что интересно, старик: все, кто был наверху, видели. Все, кто гулял внизу, нет.

– Ты сам видел? – спросил я.

– Нет, – честно сказал он. – Мне рассказывали.

– Кто? – спросил я.

– Все рассказывали! – обиделся он.

– А где эта, ну, стажерка? Аспирантка из Ленинграда?

– Неизвестно! И все ее документы исчезли из учебной части, милиция проверяла. Ничего, только коробка спичек на столе. Почти пустая. Ты будешь смеяться, старик, никто даже не помнит, как ее зовут. Вот ты, например, помнишь?

Я-то помнил. И я понял, что с этим пора кончать.

Но лучше без психиатра.

– Юра, – сказал я. – Такой вопрос у меня к тебе. Очень важный. Юра, скажи правду, ты в Бога веруешь?

Он помолчал, потом сказал с мрачным вызовом:

– Да.

– Юра, честное комсомольское, я никому не скажу. Ты в церковь ходишь? Хотя бы иногда? У тебя знакомый священник есть?

– Да, – сказал он. – Я, правда, у него уже полгода не был…

– Поедем к нему. Очень нужно. Срочно.

– Прямо вот сейчас?

– Через час. Мне нужно заскочить на рынок.

Январское солнце клонилось к вечеру. Мы с Юрой стояли около небольшой пригородной церкви.

– Нет, нет, нет, молодые люди, – говорил священник. – Ибо сказано: «Сей род изгоняется постом и молитвою», и никак иначе.

– Однако в житиях написано… – возразил было я.

– Святые праведные старцы могли изгонять беса, – сказал он, – но я, человек грешный и непризванный… – и вдруг совершенно мирским голосом заорал, – Фу! Кыш! Держи! – и замахал руками.

Я обернулся.

Моя сумка стояла на скамейке у ограды. Вернее, уже лежала под скамейкой.

– Куница, – сказал священник. – Здесь их много. Курицу сперла.

11. Тюрьма и воля

восемь спичек. tu ne quaesieris, scire nefas[22]

Я не хотел ехать на дачу вечером.

Но всё равно поехал.

Было совсем темно, часов семь, когда я подошел к дому. На всякий случай заглянул в окно гостиной, где я ее вчера оставил с ушибленной ногой.

Горел свет. На диване никого не было. Зато на столе была жареная курица, обложенная рисом. Вазочка с винегретом. Нарезанные дольками яблоки. Две тарелки. Два бокала. И бутылка сухого вина «Цинандали».

Я подошел к освещенному крыльцу. Дверь открылась.

– Привет! – сказала она. – А я на чердаке нашла лыжи и сбегала через плотину в Троицкое, купила кое-что к ужину и сготовила.

Она сказала это, как жена мужу. У меня заколотилось сердце.

– Но ничего! – она как будто откликнулась на мои мысли. – Я уезжаю. Прямо сегодня. И не вздумай сочинять, что курицу у тебя украли. Будем считать, что ты эти деньги прокатал на такси.

– Вот три рубля осталось, – сказал я. – Остальное отдам.

– Конечно, отдашь, – сказала она. – Давай, не стой на пороге.

Потом мы сидели на разных концах дивана.

– Тебе обязательно сегодня уезжать? – спросил я.

– Да.

– Почему?! – чуть не взвыл я.

Она дожевала курицу, вытерла руки салфеткой, налила себе немного вина, выпила, поставила бокал на стол и сказала:

– История могла продолжаться бесконечно. Длинный любовно-мистический детектив. Ты мог искать экзорциста. Мог ехать в Ленинград к дяде Мише и сестре Маше. Мог выяснять, где я живу, учусь и всё такое. Стараться понять, в чем разница между лисой и куницей. Было бы, чем заняться! Но зачем? Кончается сессия. Начинаются каникулы. Я хочу покататься на лыжах в Карелии. А тебя, наверное, мама с папой отправят в пансионат. Пора разбегаться. Но не в этом дело. Всё гораздо серьезнее.

Я – твоя свобода. Ты – моя тюрьма.

Не обижайся! Наоборот получается то же самое: если мне с тобой будет хорошо, тебе будет очень плохо.

А что с нами было на самом деле? Милый мой, всему можно найти миллион совершенно реальных и правдоподобных причин.

И даже моему вылету из окна: я просто шагнула в соседнее. А внизу лежало старое пальто с красным шарфом, к которому как раз подходила дворничиха. Пока все вопили и галдели, я зашла в учебную часть и забрала папку со своими документами. Вышла в коридор, спустилась на лифте. У меня незаметное лицо, и одета я очень обычно. Как все.

Что было той ночью? Это я убегала прочь? Или ты сам меня выгонял, а потом возвращал? Всё это можно описать, объяснить, растолковать… Но как это скучно, мой милый, как это мелко по сравнению с тем грандиозным, что произошло в нашей с тобой жизни.

Мы никогда не будем вместе. Мы оба это сразу почувствовали. Я не хотела тебя впустить, ты не хотел войти. Мы не станем мужем и женой, не будем любовниками, не переспим из принципа «эх, мол, ну не зря же это всё было!», и даже не обнимемся на прощание.

Это бесподобно, мой милый. Ни у кого такого нет. Мы позволили себе самую большую роскошь – быть умными. Роскошь понимать.

И еще бо2льшую роскошь – поступить соответственно пониманию.

Мы вознеслись над своими телами. И даже над своими душами. Это прекрасно. У нас останется нечто более дорогое, чем сладость любви, у которой всегда привкус чего-то прелого. У нас остается чистейший разум – разум, который есть наивысшая, наитончайшая, наипрекраснейшая форма чувственности.

И во имя разума мы сейчас доедим курицу, допьем вино, вымоем посуду, и ты проводишь меня. До калитки.

Мы дошли до забора. Она подняла голову к высоким елям.

– Кстати, – сказала она. – Отдай мне мои спички. Ты их взял на кафедре, да?

– Не отдам, – сказал я, сжимая коробок в кармане. – Беги, опоздаешь.

Она пожала плечами и вышла за калитку.

Через полминуты я выглянул. Никого не было на дороге.

Только качались верхушки елок.

От ветра, конечно.

Всё течет

пусть проигравший платит

Одна моя знакомая рассказывала.

Был у нее бойфренд в небольшой европейской стране.

Это очень удобно иметь такого бойфренда. Ездишь к нему, когда хочешь, в Европу. На неделю, на две. Он верный, честный, приличный. А если вдруг не захочется, можно и не приехать. «Извини, милый, я очень занята на работе, завершаем проект». Он всегда верит. Никакой ревности, никаких подозрений: «Да, конечно, работа прежде всего». Даже скучно.

Ну, ладно.

Вот один раз она к нему приехала. Раннее утро было. Он ее встретил в аэропорту и сказал, что вот ключи, и пусть она сама едет домой. Ему надо в срочную командировку до завтрашнего вечера.

Хорошо. Она приезжает, отпирает дверь, принимает душ, завтракает и начинает разбирать чемодан.

И вдруг видит, что у нее бархатный пиджачок весь измялся в чемодане.

А бархат вообще, строго говоря, гладить нельзя.

Что делать? Да очень просто. Отпарить на плечиках. Пусть он напитается паром, отвисится и потом высохнет. Так, кстати, можно и с костюмами поступать, и вообще почти с любой одеждой. Но это к слову.

Вот. Она идет в ванную, вешает внутри душевой кабины свой пиджак и пускает горячую воду. Убеждается, что вода нормально стекает. Затворяет дверцу душевой кабины, закрывает ванную и идет дальше разбирать чемодан. А потом в магазин. А потом приготовить обед. А потом посмотреть телевизор. А потом позвонить подруге, у нее тут была русская подруга, замужем за местным. Поболтали. Потом решили вместе сходить в кино.

Вечером она вернулась домой – что-то как будто журчит.

Батюшки! Пиджак отпаривается! Забыла совсем. Но ничего страшного. Не протекло, не залило. Она пиджак повесила сушиться, и назавтра он был в замечательном виде. А тут и бойфренд приехал.

Они очень мило провели пару недель, потом она уехала. А примерно через полгода приехала снова.

Всегда очень спокойный бойфренд встретил ее в радостно-возбужденном виде. У него прямо глаза блестели. Она его никогда таким не видела.

– У меня такая удача! – сказал он. – Я выиграл судебный процесс!

– С кем?

– С фирмой, которая обслуживает наш дом! Они выставили несуразный счет за горячую воду! Примерно втрое больше, чем обычно! Но я храню все квитанции. Мой адвокат доказал, что в течение десяти лет я тратил всегда одинаковое количество горячей воды. Летом столько, зимой столько, плюс-минус двести литров в месяц. Но ведь не втрое же больше! Судья решил, что это ошибка техники.

– Конечно, – сказала она. – Почему мы должны платить за чужие ошибки?

– Не должны! – сказал он.

– Вот именно! – и они поцеловались.

Город

голос

Крендовский вспоминал название белорусского города. Но не Минск и не Витебск. И не Могилёв. Ближе к западной границе. Гродно или Брест.

Крендовский, уезжая, поставил квартиру на пультовую охрану. Была такая система: надо было нажать клавишу на коробочке у двери, потом позвонить по телефону и сказать: «Крендовский, ухожу». Там отвечали: «Иванова, Одесса». То есть фамилия дежурной и пароль, название города. А когда возвращаешься, надо позвонить и сказать свою фамилию и пароль, название города. И там ответят: «Петрова сняла».

Хотя среди дежурных не было ни Ивановой, ни Петровой. Были Телегина, Любарова, Казак, Шелатонина и Робертус – наверное, высокая толстоватая блондинка. У Казак был очень лихой голос, она даже пару раз говорила ему «с приездом», когда его не было дома недели две. Казалось, еще слово, и она предложит ему встретиться. Ну, или не откажется, если предложит он. Но она ему не нравилась. Наверное, она была очень чернобровая. Телегина и Любарова были никакие. Обыкновенные тетки. Лучше всех была Шелатонина.

Поэтому, когда Крендовский на этот раз уезжал и ему ответила безразличная Телегина, он совсем затосковал и забыл записать город. То есть он запомнил, что Брест. Ведь через Брест ехать! Но потом вдруг подумал, что Гродно.

Крендовский уезжал в Германию. Он познакомился с этой женщиной в Интернете. Потом они встретились в Москве. Она два раза оставалась у него ночевать. А теперь пригласила к себе, в маленький городок рядом с французской границей.

Все говорили, что ему страшно повезло. Тем более что она была нестарая, но со взрослыми детьми и собственным домом. Она была учительница, то есть ее не могли уволить. Она учила русский язык.

– Ja ljublju tebja, mne khoroscho s toboj, – шептала она ему ночью.

– Ихь аух, ja tozhe, – бормотал он, и ему было стыдно.

Потому что он ее не любил. За чистый дом, за ловкий секс, за тело, пахнущее шампунями и кремами, за невкусную здоровую еду, за утреннюю пробежку. Он чувствовал себя неблагодарной скотиной. Хотя он вовсе не жил за ее счет: заранее передал ей обговоренную сумму. И ничего не обещал. И она тоже ничего не обещала, она сама сказала, что это только проба, попытка.

Когда они прощались на вокзале, он ничего не сказал. Она тоже ничего не сказала.

Это было очень тяжело. Он всю дорогу пил сначала ликер, а потом таблетки.

Но после Бреста стало легче. А на Белорусском вокзале – совсем хорошо.

Он подошел к двери, отпер. Пискнула коробочка, загорелась лампочка. Он нажал клавишу и побежал по пыльному паркету к телефону, вспоминая пароль. Брест или Гродно? Набрал номер.

– Пульт, – услышал он и вдруг вспомнил, что это Смоленск.

– Крендовский, Смоленск, – сказал он.

И милый, родной, единственный, месяц не слышанный голос ответил:

– Шелатонина сняла.

Шенгенская зона

вечер у Клэр

– Я должна тебе признаться, – сказала Клэр как-то вечером.

На самом деле ее звали Света, но это было в другой жизни, в Москве. Пятнадцать лет назад она перебралась сюда, в маленький городок на берегу Шельды, а до этого лет пять они с Леоном бойфрендились: она приезжала к нему раз в полгода на две недели.

Леон поглядел на нее поверх газеты. Он стал плохо слышать, особенно после ухода на пенсию. Он был сильно старше ее: когда они встретились, ему было сорок пять. Но она тоже была не очень-то юная.

Или он притворяется, что плохо слышит? Она замолчала.

– В чем признаться? – спросил он.

– Это случилось восемнадцать лет тому назад, – сказала она.

– Что? – спросил он.

– Погоди, – напряженно засмеялась она. – Ты знаешь, что такое livejournal?

– Знаю. Блог в Интернете.

– В России очень популярно. Люди пишут разные истории.

– Ну да, дневник, я понял, и что?

– Вот что, – решительно сказала Клэр. – Восемнадцать лет назад я приезжала к тебе. Ты уехал на день. А я открыла кран с горячей водой.

– Зачем? – спросил Леон.

– Неважно! Стирала белье. Не в том дело! Дело в том, что я тебе об этом не сказала. А потом тебе выставили слишком большой счет. Ты подал в суд и выиграл дело. Сказал мне об этом. Но я всё равно тебе не сказала. Помнишь?

– Как я могу помнить, если ты не сказала? – пожал плечами Леон.

– Тебе выставили счет, и ты с ними судился. Помнишь?

– Не помню, – сказал Леон. – Да! Да! Помню! О-ля-ля! Я выиграл это дело! Я не заплатил ни сантима, а им еще присудили издержки!

– Это я спустила столько воды, – сказала Клэр.

– А при чем тут livejournal? – спросил Леон.

– Восемнадцать лет назад я рассказала об этом одному своему знакомому. А он, подлец, рассказал об этом в своем livejournal. Как бы смешной рассказ написал. И все теперь обсуждают. Говорят, что я сволочь.

– Он назвал твое имя?

– Нет.

– Он был твоим любовником? Одновременно со мной?

– Нет! Клянусь, нет!

– Зачем же ты читаешь его livejournal?

– Он популярный автор.

– Если он не назвал твоего имени и ты мне с ним не изменяла, в чем проблемы?

– Мне стыдно. Мне хочется отдать эти деньги.

Леон прошлепал к бюро, отпер дверцу, достал пачку квитанций.

– Сто пятьдесят евро, по нынешним деньгам, – сказал он через пару минут. – Купи себе билет в фитнес-клуб. Чем читать мемуары бывших приятелей.

– Я хочу отдать эти деньги фирме.

– Они давно разорились, их поглотили. Хозяин отравился снотворным.

– Это я виновата.

– О, да! – захохотал Леон. – Преступление и наказание! Купи на эти деньги цветы и положи на его могилу!

– Ты сволочь, – сказала Клэр.

– Тебя не поймешь, – сказал Леон. – То ты сволочь, то я. Русская душа.

– Ты меня никогда не понимал, – сказала Клэр.

– И не собираюсь, – сказал Леон и снова принялся за газету.

У нее как раз было сто пятьдесят евро наличными и карточка. На автобусе она доехала до международного аэропорта. Черт. У нее кончилась российская виза. Она взяла билет в Ригу.

Не Москва, но близко.

Люся, песочница и красный маяк

let us go Dutch[23]

– Люся, ты ужрался в опилки, – сказала Наташа Алексею Ивановичу.

Они играли в одной песочнице, учились в одной школе, потом в одном институте, и даже полгода состояли в законном браке – черт-те когда, на третьем курсе. Но Наташа считала, что имеет на него особые права, и называла его детским именем. Хотя давно была замужем за французским банкиром. Лысый и в смокинге, француз бессмысленно улыбался. Он не понимал, что такое «ужраться в опилки», хотя знал русский.

– Всё отлично, – сказал Алексей Иванович, садясь за стол.

Он сидел рядом с Наташей и ее Жан-Пьером, или как его там. Это Коля Васильев отмечал пятилетний юбилей внучки. Алексей Иванович был без жены, потому что жены у него не было. На данном историческом отрезке.

– Ты пригласил танцевать официантку, – сказала Наташа.

– А ты презренная снобка! – Алексей Иванович подставил коньячный бокал официанту. – Смелее, юноша! Еще смелее! – сказал он. Официант налил почти доверху.

Снова заиграл оркестр. Алексей Иванович выпил, прошел сквозь танцующих и опять наткнулся на ту самую официантку. Она была удивительно хороша.

– Позвольте на маленький танец, – сказал он.

– Извините, я на работе.

– Сейчас, сейчас мы вас уволим, – сказал он, взяв ее за руку. – Я, как бы сказать, отчасти хозяин этого кабака. Типа акционер… Где ваш директор?

– Извините, – она отняла руку и улыбнулась. – В другой раз.

– Я вас подожду, – трезво и зло сказал он.

Алексей Иванович стоял на тротуаре. Был снег и холод. Хмель почти выветрился, но болела голова.

Она вышла наконец. Подошла к нему, остановилась.

– Поедемте, – сказал он.

– Вы даже не спросили, нравитесь ли вы мне, – сказала она.

– Я догадался, – сказал он.

– Куда едем? – спросила она.

– К вам, – сказал он.

У нее была однокомнатная квартира на улице Красного Маяка.

Она вышла в кухню. Он осмотрелся. Чисто и скромно. Книг мало и очень разные. «Экономикс», «Как вести переговоры», и вдруг «Письма Достоевского к жене», и вообще нечто странное: «Гаспар из тьмы». Бедная девочка с претензиями. Но какая красивая. Но всё равно тоска.

Он сел на диван и подпер голову кулаками.

– Вы загрустили? – она вошла, она была в коротком халате. – Вы отпустили машину? – он кивнул. – Давайте я вам вызову такси.

Он поднял голову. Она была просто чудовищно хороша.

– Ну нет! – он встал и обнял ее.

– А хочешь, я на тебе женюсь? – спросил он ранним утром.

– Спасибо, – сказала она. – Вы просто замечательный. Но я подумаю.

– Боишься?

– Я, в общем-то, не совсем официантка, – сказала она. – У меня договор с журналом «Бастард». Я пишу очерки о профессиях.

– Ага, – сказал Алексей Иванович. – Конечно. Журналистка инкогнито. И дочь банкира, да? Зачем ты унижаешься? Что плохого быть официанткой?

Она встала, взяла со стола его мобильник, нашла номер, нажала кнопку.

– Ты что делаешь?! – он приподнялся на локте и тут же услышал из мобильника громкий Наташин голос: «Люся! С ума сошел, звонить в семь утра?!»

– Мама, это не он, это я. Возможно, я выйду замуж. Поступило такое предложение.

«Налей ему полстакана, и пусть спит!» – раздалось в мобильнике.

Она нажала отбой.

– Я отзываю свое предложение, – сказал Алексей Иванович. – Извини.

– Вы ее до сих пор любите? – спросила она.

– Не знаю, – сказал Алексей Иванович. – А как тебя зовут?

Без Пахомыча никак

сон на 23 января 2012 года

Под утро приснился смешной сон.

Как будто я иду в театр. Спектакль называется «Бах». Про композитора. По афише видно, что спектакль очень длинный и многолюдный. Три действия. Человек сорок действующих лиц.

Но не в том дело.

А дело в том, что я сажусь на свое место – в ложе бельэтажа – и вижу, что рядом устраивается пьяноватый старик. Он напевает и матерится, ерзает и скрипит креслом. Достает банку пива и чипсы. Делает глоток, громко икает, хрустит чипсами, шелестит пакетом.

Еще в ложе сидит какая-то дамочка. Она шепчет: «Боже, он нам испортит весь спектакль!»

Уже второй звонок.

Я выхожу в коридор. Спускаюсь по лестнице в фойе. Навстречу двое мужчин в одинаковых пиджаках с петличками.

– Здесь есть охрана? – спрашиваю я.

– Мы охрана, а что случилось?

– Тут пьяный, – говорю я. – Матерится и поет.

– Ну, а что мы можем поделать? – говорят они наперебой. – Человек купил билет. Что, мы его прямо вот так возьмем и выведем? Так нельзя. Это незаконно. Да и вообще он сейчас заснет тихонечко и всё.

В общем, убеждают меня, что ничего страшного.

Я иду назад.

Прохожу мимо двери с надписью «Дирекция». Слышу разговор:

– Пересадите его в другую ложу! А то он еще полицию вызовет!

Понимаю, что разговор обо мне.

Останавливаюсь, прислушиваюсь.

– А у нас финал второго действия еще совсем сырой!

– Да, да, без Пахомыча никак. Пересадите этого скандалиста, живо.

Скандалист – это я. Пахомыч – это пьяный старик.

И тут я всё понимаю.

Финал второго действия у них не готов. Актеры ролей не знают, и вообще. Поэтому в нужный момент Пахомыч вывалится из ложи с громкими матюгами. Охрана начнет его ловить, дамы начнут визжать – а тем временем закроется занавес. И после антракта начнется третье действие, как ни в чем не бывало…

Я вспомнил, что где-то читал:

В XIX веке некоторые не слишком великие виртуозы поступали так.

Нанимали специальную барышню. Как бы восторженную поклонницу.

И вот, когда в рапсодии Листа приближался самый технически сложный пассаж, она заламывала руки, шептала:

– Он гений!

Вскрикивала и падала в обморок.

Все вскакивали. Вытаскивали ее в проход. Обмахивали веерами.

Музыкант, разумеется, прекращал играть.

Когда девушку приводили в чувство и под руки выводили из зала, он продолжал.

Но уже немножко с другого места.

После сложного пассажа.

Ничего общего

когда бы любовь и надежду связать воедино

– Как жизнь, Надежда Петровна?

Надежда Петровна – наш техник-смотритель.

Встретились сегодня у лифта.

– Да разве это жизнь? – она махнула рукой. – Мучение, а не жизнь. Вот я, например, как всегда, в ту субботу всё вымела, полы вымыла – он же сам ничего не делает, как ни проси, как ни объясняй, – потом обед сготовила на четыре дня. Котлет нажарила, супу целую кастрюлю. Оставила на плите, он даже в холодильник не поставил. Так и протухли.

– Почему протухли? – не понял я.

– Да потому что он их в холодильник не поставил! И к телефону не подходит, три дня. На четвертый день прихожу – господи. Дверь отперта, темно, он лежит на полу, совсем пьяный. И голодный. А котлеты на плите нетронутые. Уже душок пошел. И суп прокис. Я говорю: «Ты чего?» – а он только стонет. Ногу сломал, говорит. Ну, я скорую вызвала. Отвезли. Не перелом, слава богу. Повязку положили и назад. Вот теперь бегаю к нему утром и вечером…

– Надежда Петровна, – спросил я. – А это вообще кто?

– Как кто? – обиделась она. – Муж, кто!

– Погодите, – я совсем запутался. – Но вы, значит, отдельно живете?

– Ну да!

– А… а почему?

– Да это ж бывший муж! – засмеялась она. – Мы три года как в разводе.

– Ага, – сказал я. – Понятно. То есть он от вас ушел и запил?

– Он? От меня? – обиделась Надежда Петровна. – Да я сама его выгнала, нужен он мне, бездельник, пьяница. Два года выгоняла, между прочим. Мы уже в разводе были, а он всё не хотел съезжать. Хотя у него своя квартирка есть. Однокомнатная. Он ее сдавал. У меня жил, а свою квартиру сдавал, ловкий какой! Я этих денег не видела, кстати. Жильцы ее совсем убили, загадили. Ладно! Я сама ремонт сделала, машину наняла, его перевезла, всё! «Всё, – говорю, – живи, пей, гуляй, меня оставь в покое!» Ага, конечно! То холодильник течет, то батарея не греет, то хлеба не на что купить. А тут еще ногу вывихнул. Сами видите, какая жизнь, – вздохнула она.

– Плюньте на него, Надежда Петровна, – сказал я.

– Да у меня с ним ничего общего! – сказала она. – Только дочка. Дочка пять лет назад в Германию уехала. Замуж вышла. Ребенка родила. Звонит, правда, редко. Раза три в год.

– Как у нее там? – спросил я.

– Да ничего. Вроде нормально. А вот вдруг она вернется, спросит: «А где папа?» Что я скажу? «Подох твой папа, как пьяный пес»?

Она достала платок, высморкалась.

Подошел лифт.

Шаг вправо, шаг влево

суета и томление духа

Шувалов ждал Лёлю в парке.

Он был начитанный человек, и ему приятно было, что это первая строка из рассказа Юрия Олеши «Любовь». Правда, у Олеши было «ожидал», но это, на вкус сегодняшнего Шувалова, звучало старомодно и неловко.

Он ходил сюда гулять с мамой, сто лет назад. Парк тогда казался гораздо больше. Наверное, потому, что сам Шувалов тогда был маленький. Он сдвинулся с лавочки, присел на корточки, огляделся. Деревья сразу стали высокие, и забор исчез за подстриженными кустами акации. Шувалов поднялся во весь свой длинный рост. Парк сразу стал виден как на ладони: аллейки, пересохший фонтан, песочницы и забор, за которым ехали машины. Шувалов снова сел. Вот так вроде бы нормально.

– Что ты вытворяешь? – засмеялась Лёля. – Зарядку делаешь?

Она подошла минуту назад и видела, как он то приседает, то встает.

Они поцеловались. Шувалову хотелось долгого поцелуя. Лёля торопилась.

– Что случилось? – спросила она, садясь и закуривая.

– Ты курить бросать собираешься? – спросил он.

– Ты меня за этим вызванивал? – сказала она. – Я на обед не пошла из-за тебя. Давай, веди меня в кафе.

– Лёля, серьезный разговор, – сказал Шувалов.

– Лучше по ходу питания, – сказала она. – Я проголодалась.

– А зачем ты куришь на голодный желудок? – сказал он.

– Женечка, отвяжись, родненький, – сказала она.

– Что? – возмутился Шувалов.

– Есть идем, нет? – спросила она. – Мне надо назад к без четверти два.

– Ты сказала, чтоб я отвязался? – изумленно повторил Шувалов.

– Женечка, – сказала Леля, – ты слегка мыла объелся?

– Не груби! – вдруг нахмурился он. – Не надо хамства.

– Совсем с ума сошел, – засмеялась она и погладила его по щеке.

Он отдернулся.

– Хорошо, – со значением сказал он. – Ладно. Пусть. Пожалуйста. Так дай вам бог и всё такое вообще, – у него дрогнул голос.

Повернулся и пошел прочь, оставив сумку стоять на скамейке.

– Держи, забыл! – догнала его Лёля у ворот парка и кинула в него сумку.

Сумка упала. Молния лопнула. Наружу полезли свитера, рубашки, джинсы, майки и носки, свернутые шариками. Показался ноутбук и прозрачная папка с дипломом и паспортом.

– Эх, ты! – сказала Лёля. – Разве так уходят к любимой женщине?

– Извини, – сказал Шувалов, сидя на корточках и запихивая всё обратно.

Он был образованный человек и понял, что это значит по Фрейду. Раз он оставил ей сумку – значит, на самом деле он всё-таки хочет уйти к ней.

Ну, хорошо. Ну, допустим. А потом она будет ходить по дому в старых колготках и с голым верхом, в одном пуховом платке без лифчика – сексапил номер сорок восемь! – гасить окурок в яблочный огрызок, и требовать, и подхамливать, и слишком громко смеяться.

«Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем», – подумал начитанный Шувалов.

– Не злись, – сказала Лёля. – Приходи вечером. Но не раньше девяти.

– Да, да, конечно, – неопределенно сказал он. – Пока, до встречи.

Подхватил сумку и побежал к выходу.

Слава богу, тут же подошел трамвай.

Жена сказала, что сегодня придет домой рано. Самое позднее в три.

Надо было успеть разложить всё по местам до ее прихода.

Занзибар

магазин горящих путевок

Сначала всё было хорошо.

Они обменялись эсэмэсками, уточняя час встречи, потом Наташа написала, что опаздывает и пусть Дима не ждет ее у метро.

Хотя она всегда настаивала, чтоб он ее встречал и чтоб обязательно на машине, хотя идти от метро было десять минут. Она быстро садилась в машину, прикрывая лицо капюшоном дубленки, воротником плаща или зонтиком.

А вот теперь решила прийти сама. Пешим ходом.

Была зима. Дима помог ей снять сапоги, поцеловал коленки, и они, как это всегда у них бывало, сразу бросились в постель. Кофе и разговоры потом.

Потом Дима встал, пошел на кухню, зажег огонь под заранее заряженной кофеваркой, сел на табурет и стал дожидаться бульканья и хлюпанья готового кофе. Обычно на это уходило минут пять. А Наташа тем временем успевала сбегать в душ.

Но на этот раз он не услышал, как щелкает задвижка и шипит душ – о, привычная за годы череда звуков! – а напротив, услышал звук новый и тревожный. Как будто кофе готовится не здесь, а там, за стеной.

Он встал, прошел в комнату.

Наташа сидела на кровати, согнувшись и уткнув лицо в край одеяла, и горько плакала. У нее дрожали плечи, она всхлипывала, старалась унять слезы, но у нее не получалось, она рыдала всё сильнее.

Дима сам чуть не заплакал. Он очень любил Наташу.

– Что с тобой? – он бросился к ней, обнял, прижал ее мокрое лицо к своей груди, стал целовать ее макушку, затылок. – Скажи, что? Не молчи!

Наташа всхлипнула и подняла голову.

– Что? – еще раз спросил Дима. – Милая, родная, что?

– Он мне изменил, – сказала Наташа. – С этой сучкой Полянской. Сам признался сегодня утром. У них, оказывается, давно… – и снова залилась слезами.

– Кто?

– Кто, кто. А то ты сам не понял, кто! – сказала она. – Вот так живешь, а потом вся жизнь пополам.

– Муж, что ли? – Дима разжал объятия.

– Да, – снова заплакала Наташа. – Дерьмо такое. Да что бы он без меня делал? Да кем бы он стал? Тьфу!

– Погоди, – сказал Дима. – А вот ты меня любишь?

– Конечно, – сказала она. – Очень.

– Погоди, – снова сказал Дима. – А как ты думаешь, ты у меня одна? Ты думаешь, что у тебя муж и я, а у меня – только ты?

– Да брось ты, – сквозь слезы засмеялась Наташа. – Я же знаю, что ты бабник.

– Погоди, – опять сказал Дима. – Кофе готов. Принести?

– Давай, – сказала Наташа.

У нее почти высохли слезы.

– Ничего, – сказала она, выпив кофе и съев квадратик шоколада. – Но я терпеть не стану. Не прощу. Слово даю.

– Уйдешь от него ко мне? – спросил Дима.

– Не бойся, – сказала Наташа и засмеялась.

– Я не боюсь. Переезжай.

– Ладно, буду иметь в виду, – сказала она. – Хотя вряд ли.

– А ты его любишь?

– Ненавижу, – сказала она. – Как Россию. Я ненавижу свою сраную родину, но больше нигде жить не могу, не хочу и не буду. А ты… – она задумалась.

– Занзибар? – спросил Дима.

– За что я тебя люблю, что ты очень умный, – сказала она и поцеловала его.

Они обнялись и снова легли в постель.

Счастье

этнография и антропология

– Говорят, нет в жизни счастья, – сказал Иван Иванович. – Или, говорят, есть, но редко и мало. Ерунда. В жизни счастья довольно много. Не так, конечно, чтобы всё время без перерыва, но есть.

Вот, к примеру, вечером ложишься спать, кладешь голову на подушку, на ухо натаскиваешь кончик одеяла и начинаешь постепенно засыпать… Что-то мелькает, уносит, понимаете ли, в сон, мягко так, а главное – ничего нет, что было днем. Ни шума-гама, ни разговоров пустых и тяжелых, ни этих мерзких рож… Всё исчезло. Тихо так, спокойно… Это ли не счастье?

А еще бывает утром – я вообще-то встаю в семь часов, но бывает, проснешься под утро: в боку заколет или по малому делу надо. Прошлепаешь босиком в туалет, по дороге на кухню заглянешь, там часы стенные – свет зажжешь на минутку – батюшки, а времени-то всего без чего-то пять! Значит, еще можно два часа спать, какое счастье!

В выходные мне жена говорит: «Я встаю, а ты, Ванечка, поваляйся еще, поспи!» Как хорошо! В субботу, например, хожу гулять. В магазин зайду, куплю чего-нибудь вкусненького. Маша обед сготовила. Она суп варить мастерица! Хоть щи, хоть борщ. Вот говорю, а у самого слюнки текут. Ну, пообедали. Маша говорит: «Кофейку?» – а я: «Нет, я, пожалуй, подремлю на диванчике». Она мне: «Поспи, Ванечка, поспи», – и еще плед принесет. Накроешься пледом, глаза прикроешь, солнце из-за занавесок на стене узоры рисует, ветки, тень от люстры на потолке… и сразу теряешь нить, улетаешь куда-то. Блаженство. Счастье, я же говорю.

А в отпуске? На свежем воздухе, особенно если у моря отдыхать, как прекрасно спится! Или вот днем, на пляже, наплаваешься, приляжешь на топчан, полотенце под голову, панамку на глаза – и только слышно, как море шумит, и засыпаешь. Какое счастье!

– Так что счастье в жизни есть! В моей жизни, по крайней мере, – завершил разговор Иван Иванович N, член-корреспондент Академии наук СССР, Герой Социалистического Труда, директор научно-производственного объединения «Экратрон», депутат Верховного Совета РСФСР, кандидат в члены Центрального Комитета КПСС.

И пошел на заседание межведомственной комиссии.

Последний раз

bed and breakfast[24]

– Дирк фон Зандов, – сказал старик. – Я заказал номер.

Девушка посмотрела на него очень внимательно. Узнала? Нет, это невозможно. Ей лет двадцать пять, а он последний раз снимался тридцать лет назад. Вот здесь. В отеле «Зоммерберг». Для съемок закупили весь отель, на три недели.

Фильм назывался «Последний раз». О том, как умирающий старик-миллиардер снял целый отель и пригласил туда своих родных, знакомых, деловых партнеров, бывших жен и друзей детства. Врачей, слуг, тренера по теннису, а также любимых актеров и музыкантов.

Созвездие было потрясающее. В роли Лиз Тейлор – Лиз Тейлор. В роли Иегуди Менухина – Иегуди Менухин.

Он играл главную роль, ему было сорок восемь, его гримировали под глубокого старика. Восемь «Оскаров» и Золотая пальмовая ветвь. Сейчас этот фильм для гурманов-киноманов. Сейчас ему самому почти восемьдесят.

Девушка на него так пристально смотрела, потому что на нем был слишком старый костюм. Дорогой, да. Дорогой костюм всегда остается дорогим. Но уж очень старый. А «Зоммерберг» – очень дорогой отель. Хотя тоже старинный. Конца XIX века. Бережно сохраняемый в прежнем виде – с резными панелями и мраморными каминами.

Он приехал только на сутки. На большее не было денег.

– Двести восьмой, – сказала девушка, подавая ему ключ.

Из окна был виден залив. У воды был парк. Он вспомнил, как там стояли юпитеры и бегали осветители и гримеры. Сейчас не было никого, только смуглый уборщик граблями разравнивал гравий: был слышен звонко-шаркающий звук.

Он вымыл руки, раскрыл саквояж, достал бутерброды, поел, запил минеральной водой, прежде убедившись, что она бесплатная. То есть входит в цену номера.

Пошел прогуляться.

Людей почти не было. В огромной сквозной двухсветной гостиной мальчик и девочка играли на бильярде. Он сел в кресло и стал ждать, когда к нему придут воспоминания. Но в голове было пусто. Опять захотелось есть. В номере был еще бутерброд. Лучше оставить на вечер.

Вечером к отелю стали подъезжать машины, из них выходили пожилые господа и дамы тоже. По их разговорам он понял, что это акционеры какой-то компании. Собрание завтра с утра, а сегодня неформальный ужин.

Он поднялся в номер. Бутерброда не было. Черт! Наверное, он съел его днем.

Он попил воды, прилег на кровать. Было всего восемь вечера. Ах, боже мой! На столике, рядом с телефоном, лежал красивый буклет про фильм «Последний раз», который снимался в этом отеле.

Если взять этот буклет и пойти к управляющему, сказать, что обронил бумажник, – его бы накормили. Но было стыдно. Особенно стыдно за годы после «Последнего раза». Сначала он был слишком капризен. Потом очень горд. Потом вдруг стал робок. Потом немного играл в театре…

Он долго мылся, пробуя все шампуни. Выпил еще стакан воды и лег спать.

Завтрак входил в стоимость проживания.

Он наложил полную тарелку ростбифа и разных ветчин, на другую тарелку нагрузил салатов. Взял кусок теплого хлеба. Отнес на столик. Вернулся за стаканом сока. Хотел есть медленно, смешивая наслаждение с насыщением, но получилось очень быстро. Теперь горячее. Омлет, сосиски, жареный бекон. Рыба! Как он мог забыть про рыбу – белую, красную и пять сортов сельдей. На десерт – сыры, от пармезана до бри. Потом кофе. На сладкое – маковый торт и клубника в желе.

Поднялся идти, на ходу взял из вазы горстку орехов, отправил в рот.

Закашлялся. Затошнило. Он догадался не бежать в номер, а ринулся на кухню и нагнулся над раковиной. Его вырвало.

Официант помог ему не упасть. Подал полотенце. Проводил до номера.

В номере его вырвало еще раз.

Он выполоскал рот. Полежал на кровати. Умылся. Стало пусто в животе.

Хоть бы сладкого чаю выпить.

Добрел до ресторана. Завтрак закончился, стеклянные двери были закрыты.

Он спустился в парк, подошел к воде, сел на скамью.

– В роли Дирка фон Зандова – Дирк фон Зандов, – успел подумать он.

Победительницы

летают валькирии, поют смычки

– Голубушка, я бы с восторгом дала! Но у меня ничего нет, я бедна, как церковная, (ха-ха!) как театральная крыса, – сказала Нина Карловна. – Денег у меня нет совсем, брошь осталась одна, бабушкина камея… Разве ее отдать? Я мечтала, что меня в ней положат в гроб.

– Ну и мечты у тебя, – сказала Александра Петровна.

– Погоди, я подумаю… Дай минутку подумать. Не вешай трубку.

Нина Карловна была знаменитой певицей конца шестидесятых.

Александра Петровна была членом правления фонда имени Неждановой: организация для помощи престарелым и неимущим актерам музыкальных театров. Она была вдовой Леонида Баграмова, оперного режиссера. Тоже что-то делала на театре. Была замдиректора по репертуару – должность, придуманная мужем специально для нее. Вернее, это она заставила мужа придумать эту должность, чтобы всё время быть рядом с ним.

Смешно, но это помогло. Он от нее не ушел, несмотря на всех акул и волчиц, как называла их Александра Петровна.

Одной из этих акул была Ниночка Гнайфер, которой она сейчас позвонила просить о благотворительном взносе.

– Придумала! – сказала Нина Карловна. – Придумала! У меня есть одна весьма дорогостоящая, но совершенно, ну совершенно ненужная вещь.

– Какая же?

– Настоящая брабантская кружевная накидка. Я в ней пела «Дочь кардинала» и «Травиату». И «Мелизанду».

– Откуда у тебя? – спросила Александра Петровна.

– Уже не помню, – пропела Нина Карловна. – Возьми. Пришли кого-нибудь. Оцени и продай. Это будет моя малая лепта.

Сучка. Эту накидку Леонид Игнатьевич привез из Брюсселя в шестьдесят седьмом году. Дорогая, красивая и нелепая. Александра Петровна, впрочем, один раз ее надела. На прием в Кремле. Потом он попросил ее для спектакля. Так, между делом. Да ради бога! Потом, не возвращая, попросил оставить для другой постановки. Потом она увидела ее на Нинке Гнайфер. Но не на сцене, а в гостях у дирижера Кирсанова.

Она, конечно, не подала виду. Потому что ясно – Леонид Игнатьевич просто забыл. Хотя сам факт, что он просто забыл – еще обиднее, по трезвом размышлении. Но еще более трезвое размышление не позволяло устраивать скандал и орать: «Иди к ней! Отнеси ей мои кольца! Туфли! Лифчики!» Нет, конечно. Потому и прожили они с Леонидом Игнатьевичем в мире и согласии до самого конца.

– Спасибо, – твердо сказала Александра Петровна. – Ты очень щедра, душечка. Я пришлю курьера. Сегодня же.

Через неделю Нина Карловна позвонила и спросила, сколько дали за накидку.

– Сто тысяч рублей, – сказала Александра Петровна. – Спасибо тебе.

– О! – сказала Нина Карловна. – Кто купил?

– Я, – сказала Александра Петровна.

– Не за что! – сказала Нина Карловна.

Каждая чувствовала себя победительницей.

Поэтому старухи помирились и дали эту накидку молодой Эсме Цицинадзе для «Травиаты». Они пришли на репетицию, сидели в директорской ложе.

– Как думаешь, она живет с режиссером? – шепнула Александра Петровна.

– С дирижером, ты что! – сказала Нина Карловна. – Зачем ей режиссер?

– Правда? – изумилась Александра Петровна.

– Ну конечно! – и Нина Карловна погладила ее по руке.

Та поймала ее пальцы и благодарно пожала.

Хорошие люди

сон на 5 марта 2012 года

Мне приснилось, что я вспоминаю и записываю имена людей, которые мне помогали. Оказывали самое разное содействие. Причем делали это совсем бескорыстно, просто так, из лучших чувств. Хотя и по моей просьбе.

Потом я проснулся и стал уже наяву вспоминать.

Вы знаете, таких людей за всю мою жизнь оказалось довольно много. Самые разные люди это были. Что называется, от и до. От работников дачной комендатуры до высших госчиновников и академиков.

Они давали мне нужнейшие советы и делились важнейшей информацией, они среди морозной ночи прибегали ко мне чинить отопительный котел, они звонили влиятельным людям по моим делам, они одалживали мне деньги и подвозили на машине. И прочее, и прочее, и прочее.

Кроме того (вспоминал я, проснувшись окончательно), были люди, которые мне помогали, но на основе взаимности. «Давай по-деловому», – сказал один такой очень много для меня сделавший человек. Эта взаимность была разная – от немедленной расплаты каким-то конкретным делом, до четко произнесенного обязательства в случае чего отслужить. Иногда этот «случай чего» так и не наступал и уже не наступит по понятным и грустным причинам.

Я благодарен этим людям не меньше, чем первым, совсем бескорыстным.

В общем, мне везло на хороших людей.

Потом стал вспоминать: а был ли кто-то, кто мне сознательно вредил?

Да. Всего два человека. Две женщины, что особенно смешно. Но всякий раз это было в ходе сложных деловых интриг. И хотя мне сильно пакостили, я не очень обижался и не пытался отомстить. Поскольку понимал: я для них был не лично я, а солдат вражеской армии, так сказать.

Так что всё в порядке.

Чтоб не было слишком сиропно, надо и плохое вспомнить.

Были такие, кто обещал помочь-посодействовать, причем безо всяких просьб и намеков. Кто широко раскрывал объятия, хлопал по плечу, пожимал руку и говорил: «Всё будет тип-топ! Со мной не пропадешь!», а потом исчезал, избегал разговора или говорил: «Извини, совсем замотался, позвони через месячишко».

Мол, хороший ты человек, дай-ка я тебе чего-нибудь пообещаю.

Эти были хуже всех.

Ricchi e poveri

психопатология обыденной жизни

Татьяна Сергеевна больше не могла терпеть. Всего два дня прошло, а казалось, этот ад тянется вечность, как и положено аду. «Так мне и надо! – думала она. – Вот ведь добрая какая!»

Месяц назад Татьяна Сергеевна познакомилась с сотрудницей дальнего филиала их фирмы. Эта девушка, Неля Орлова, приезжала на курсы повышения квалификации, а Татьяна Сергеевна как раз эти курсы вела. Они два раза ходили вместе пить кофе. Неля сказала, что через месяц должна снова приехать в Москву, прикрепляться соискателем в один институт, а гостиницы страшно дорогие. Татьяна Сергеевна предложила остановиться у нее.

Тем более что Татьяна Сергеевна с мужем и ребенком жила в пятикомнатной квартире в центре, почти что на Тверской. Квартира досталась в наследство от родителей, но и муж Татьяны Сергеевны зарабатывал ой-ой-ой как, так что дом просто сиял белыми стенами, черными балками на потолке, стилем техно в спальне и настоящим ампиром в гостиной. Тем более что раз в неделю приходила уборщица.

Уборщица как раз пылесосила коридор, когда приехала эта самая Неля.

– Наша Зоя Ивановна, – сказала Неле Татьяна Сергеевна.

Неля сдержанно кивнула.

Неля оказалась невыносима.

Пообедав, она отодвигала от себя тарелку и шла в свою комнату. Забывала на столике у кровати недопитую чашку кофе. Приняв душ, она кидала мокрое полотенце в корзину для грязного белья – Татьяна Сергеевна вынимала его и вывешивала на сушилку. Она мыла за Нелей посуду, подбирала чашки и апельсиновые корки. Разговаривала Неля только на общие темы. Ни разу не спросила Татьяну Сергеевну, как дела, как она себя чувствует.

Пофилософствует о власти и оппозиции, вытрет губы, кинет салфетку на скатерть и скажет: «Ну, я к себе».

– Всё! – шепотом закричала Татьяна Сергеевна своей подруге Норе Ильиничне, когда за Нелей закрылась дверь кухни. – Не могу! Видишь, какое чучело! Еще три дня меня будет мучить! – и она рассказала про Нелины манеры.

– Выгони ее, – сказала Нора Ильинична. – Прямо сейчас.

– Куда же она пойдет? – испугалась Татьяна Сергеевна. – Ведь же ночь!

– Нелечка! Идите сюда! – громко позвала Нора Ильинична. – К Татьяне Сергеевне приезжает брат с детьми. Прямо сейчас. Собирайтесь, быстренько. Поедемте ко мне. Я вас приючу. Или приютю? Как правильно?

Через неделю Нора Ильинична рассказала Татьяне Сергеевне, что Неля и в самом деле невозможная девица.

– Ни секунды на месте не сидела. Посуду моет, пол метет, ванну драит. Готовить не дает, всё из рук вырывает: «Я сама, я сама».

– А почему у меня сидела, ручки сложив?

– Наверное, потому, что у тебя очень богатый дом. А у меня – скромная двушка, седьмой год без ремонта.

– И что? – не поняла Татьяна Сергеевна.

– В бедном доме нужно вести себя по-бедному. Помогать, в магазин бегать на свои деньги. А в богатом – по-богатому…

– Бедняжка, – сказала Татьяна Сергеевна. Помолчала и добавила, – И я тоже.

Гостиница и гости

этнография и антропология

Ах, как приятно после делового дня зайти в гостиничный номер, разуться, сбросить костюм, а если жарко, то и догола раздеться, прошлепать в душ, долго там полоскаться, потом выйти, обтираясь махровым полотенцем, плюхнуться в кресло, включить телевизор или раскрыть газету. Достать из портфеля банку пива и пакет орешков. Потом переместиться в постель, прихватив с собой пиво.

Смотреть по телевизору какие-то глупости, потом выключить его и долго слушать гул чужого города за окном.

И ах, как трудно жить у чужих людей. Даже если это твои хорошие знакомые, даже если это друзья. То, что дома или в гостинице делается само собой – завтрак и ужин, сон и подъем, сортир и душ, переодевание, – в гостях становится проблемой.

Что это было с Нелей Орловой из предыдущего рассказа?

Почему она себя так странно вела?

Тут множество причин.

Конечно, Неля была невоспитанной. Кстати, и с Норой Ильиничной, которой она бросалась помогать, она тоже вела себя невежливо. Не надо без спросу и просьб драить ванну и мыть пол, вырывать у хозяйки из рук сковородку – даже с самыми лучшими намерениями.

Но это не всё.

Неля была смущена обстановкой богатой квартиры. Вдруг она боялась сама мыть посуду? «Разобьешь – потом не рассчитаешься». Она не ожидала, что ее пригласят жить в таких, с ее точки зрения, хоромах. Плюс к тому Татьяна Сергеевна по служебному положению была гораздо ее выше.

Поэтому Неля злилась на Татьяну Сергеевну.

Всё это ей казалось издевательством, унижением. Вряд ли она в уме произносила именно такие слова. Но бессознательно она считала себя униженной. Унижение благодеянием, так сказать.

Конечно, это ее, Нелины проблемы. Есть люди, которые любое доброе дело воспринимают либо как корыстный замысел, как некий, что ли, насильственный аванс, либо как попытку их унизить. Но как бы то ни было – такое чувство в людях бывает очень сильным.

Неля как бы мстила. Демонстративным бездельем («я тоже барыня, не вы одни такие») и убеганием, то есть отказом общаться. Но при этом убегала и реально, быстро вставала из-за стола, чтоб поскорей закрыть за собой дверь.

Не удивлюсь, если она тихо шептала: «Еще три дня я здесь не выдержу».

Конечно, мое сочувствие целиком на стороне Татьяны Сергеевны.

Но каждый человек – «Титаник» и айсберг одновременно.

Ночной портье

войти в положение

Один знакомый рассказывал.

Было это лет десять назад. В одном зарубежном аэропорту. Был стыковочный рейс, и самолет, на который надо было пересесть, очень сильно опаздывал. Поздний вечер. Пассажиров повезли ночевать в гостиницу за счет компании, разумеется.

Ночь, толпа народу на рецепции.

Утомленный портье раздает ключи, ставит крестики в таблице номеров.

Подходит очередь нашего героя.

А он, надо сказать, разговорился в самолете со своим соседом. Тот был тоже из России. Ну, летят они, болтают, ищут и даже находят общих знакомых, и вдруг такая история – ночевать в гостинице.

Портье берет у него паспорт, отмечает его фамилию и начинает водить карандашом по таблице – ищет свободный номер.

А наш герой был человек очень вежливый и предупредительный. Очень хорошо умел войти в положение. Вот, например, купит он в магазине пиджак, а подкладка на второй день отлетела. Или закажет люля-кебаб, а ему принесут котлеты куриные. Или пойдет в театр, а там замена спектакля. Другой бы деньги назад потребовал, а он говорит: «Да, но давайте войдем в положение продавца (официанта, директора театра)». Хорошее такое советское воспитание в духе «Литературной газеты» 1970-х годов. Вообще он был человек той эпохи. Когда все были виноваты перед продавцом, официантом и билетером.

Да, так о чем это я?

Ах да, конечно!

Наш герой видит, как утомленный портье долго ищет свободный номер. И его душа переполняется чувством вины и желанием ее искупить. И он тут же говорит на неплохом английском:

– Если у вас нет одноместного номера, то мы с моим другом готовы переночевать в двухместном!

Новый знакомый кивает. Он тоже советский человек старой интеллигентской закалки, тоже готов войти в положение.

Портье поднимает на него глаза:

– То есть вам двоим нужен один двухместный номер?

– Вы не поняли, – говорит наш герой. – Нам, конечно, было бы предпочтительно каждому в отдельном номере. Но мы понимаем, что в такой ситуации…

– Простите, что вам угодно? – спрашивает портье.

– Мы понимаем, – объясняет наш герой, – что вам трудно найти два одноместных номера. Ночь, внезапный наплыв клиентов. Поэтому мы с другом готовы войти в ваше положение и переночевать в двухместном.

– О’кей, – шепчет портье, подмигивает ему и громко говорит, – О, да, сэр! Увы, сэр! У нас большие трудности с одноместными номерами, сэр! Давайте паспорт вашего друга! – долго ищет в таблице, ставит крестик и выдает им ключ.

Они идут в ресторан ужинать за счет компании, разумеется.

Потом приходят в номер – о боже! Там большая двуспальная кровать.

Наш герой бегом бежит вниз, подбегает к стойке.

– Дайте нам номер с двумя отдельными кроватями! – кричит он.

Портье смотрит на него, не понимая, в чем дело. Потом узнает его. Подмигивает и спрашивает:

– Вы поссорились?

Душа и тело

рассказ моего приятеля

Мой приятель рассказывал:

«На картошке дело было.

Днем на поле шуруем, вечером танцы и портвейн. Вернее, сначала портвейн, потом танцы. После танцев отдельные наиболее упорные парочки расходились по аллеям и беседкам: мы жили в пионерлагере.

Там была одна девочка.

Не наша. С исторического факультета. Очень умная. Два языка свободно. Начитанная, как черт. Такие имена знает, про которые мы даже и не слышали. Тойнби, например. Бродель и Марк Блок. А также Данилевский и Хаусхофер. И не просто так, для впечатления, а может объяснить, кто и что писал. При этом честно говорит, что их она не читала в подлиннике, а знает из иностранных обзоров. А также из рефератов ИНИОН, „для служебного пользования“. Потому что у нее там работает сестра.

И не просто начитанная, а еще и сама интересно рассуждает.

В общем, не девочка, а чудо интеллекта.

Но только его. В смысле, интеллекта. В остальном по нулям. Как поется в старинном романсе, „не красота ее сгубила“. Ой, не красота! Носик острый, глазки маленькие, ушки красные и торчат сквозь жидкие кудряшки. Остальное – еще хуже.

Однажды после танцев мы оказались вдвоем на аллейке. „Пошли пройдемся?“ – „Пошли“. Идем, гуляем. Разговариваем про умное.

Пришли в беседку. Она села на деревянный парапет, я рядом стою. Она про Броделя рассказывает. Про „долгое время“. Жутко интересно. Про то, что есть какие-то как бы матрицы – скажем, посевные площади или хлебные рынки, – которые складываются как бы независимо от государства. Карл там Великий, Луи какой-нибудь или Наполеон любой номер, а процесс идет сам по себе. Потрясающе. То есть как минимум две истории – история власти и история, так сказать, реального мира.

Но чувствую – пора целоваться.

Целуемся. Я хочу, чтоб она дальше рассказывала, а ей, вижу, очень целоваться нравится. Ладно, целуемся дальше. Я, как положено, залезаю ей под свитер.

Она стонет:

– Не надо…

Но я же не могу сказать: „Не надо так не надо“. Я бормочу:

– Ну что ты, ну что ты…

Вдруг она шепчет:

– Тебе нужно только мое тело…

Господи!

Я про себя думаю: „Ой! Миленькая моя! Всё как раз наоборот! Мне от тебя нужен твой острый ум! Твоя эрудиция! Твои интересные разговоры! То есть мне нужна твоя прекрасная душа! А не то, что ты по странному недоразумению называешь телом“.

Но, конечно, я ничего такого не сказал».

– А что ты сказал? – спросил я.

– Я сказал: «ммммм… милая… ууууу…» – сказал он.

– И что потом?

– Утром на выходе из столовой она увидела меня, остановилась и стала ждать. А у меня как раз шнурок развязался. Я сел на низкую изгородь и стал перешнуровывать ботинок. Я долго так сидел. А она долго так стояла. Потом она повернулась и пошла садиться в грузовик. Нас на грузовиках возили в поле. А я пошел к другому грузовику.

– А совсем потом? – спросил я.

– Потом к ним приехал профессор из Франции. Она вышла за него замуж.

– Я так и думал, – сказал я.

– Я тоже, – сказал он.

Три собачки и Юрий Трифонов

сон на 23 марта 2012 года

Приснилось, что я иду по дорожке парка.

Мокрая зима, обледенелый грязноватый снег на обочинах, горами взваленный на скамейки, косыми шапками торчащий на старых гипсовых урнах.

Навстречу идет старушка, у нее три собачки на поводках. Очень маленькие, как йоркширские терьеры. Но какие-то беспородные. Крошечные дворняжки.

Меня обгоняет какая-то женщина. Собачки начинают на нее тявкать. Она вскрикивает, отмахивается от них. У нее из сумки выпадает деревянная лопатка. Специальная лопатка для тефлоновой сковородки. Новенькая, с красным ценником, который прилеплен к ручке.

Собачки тут же вцепляются в эту лопатку и начинают ее грызть. И в несколько секунд изгрызают ее всю. Как гусеницы зеленый лист в научно-популярном фильме про насекомых. Вжик-вжик-вжик – и от лопатки остается только красный ценник. Одна собачка пробует ценник и выплевывает его.

Женщина сдержанно укоряет старушку:

– Почему ваши собаки без намордников?

Старушка начинает смеяться:

– Намордники? На этих волкодавов? – у нее сильный молодой смех.

Они продолжают ругаться.

Я их обгоняю.

Слышу шаги рядом справа. Поворачиваюсь. Женщина в коротком кожаном пальто. Это известный критик Наталья Иванова.

– Вот, Наташа, – говорю я ей. – Как ты была права. Какой великий писатель Трифонов. Вот я его недавно перечитал. Ты знаешь, он велик не только вопросами бытия, личности, истории, всеми этими глубокими пластами и все такое. Да, да, всё это есть. Но мне Трифонов дорог бесконечными крупинками реальной жизни. Вот, например, как эти собачки. Чисто трифоновская деталь. Мне кажется, я это у него читал. Точно, читал!

– Где это ты это читал? – слышу голос слева.

Поворачиваюсь. Высокая крупная женщина в длинной каракулевой шубе. Это дочь Трифонова, Оля.

– Читал, – говорю я. – Читал, читал!

– Где? Нет у Трифонова никаких собачек!

– Везде! Есть собачки! В каждой повести есть! Пойдем, я тебе покажу.

– И в «Доме на набережной»? – возмущена Оля. – И в «Другой жизни»?

– Конечно, – говорю я. – Наташа, – оборачиваюсь я к Ивановой, – что молчишь, ты же лучший специалист по Трифонову! Есть ведь у него собачки?

– Ну, – задумчиво говорит она, – смотря что понимать под собачками…

Clash of civilizations[25]

всё прочее – литература

Телефонный звонок.

Хозяин снимает трубку.

– Мистер Уильям Фолкнер? Это Стив Эрли. С вами хочет поговорить президент Рузвельт.

И через несколько секунд голос, знакомый по радиообращениям к нации:

– Добрый день. Рузвельт на проводе. Мистер Фолкнер, что вы можете сказать о вашем коллеге, о мистере Эрнесте Хемингуэе?

– Добрый день, мистер президент. Я бы не назвал его своим коллегой. Мы с ним пишем совершенно по-разному. Мне ближе стиль Шервуда Андерсона и отчасти Льва Толстого, а мистер Хемингуэй… он слишком увлекается подтекстом.

– Хорошо, хорошо. Ваше мнение о писателе Хемингуэе?

– А, простите, мистер президент…

– Видите ли, мистер Фолкнер, у ФБР накопилось слишком много материала на мистера Хемингуэя. Некоторые серьезные люди считают, что его пора остановить. Что он сейчас делает в Испании? Зачем он туда поехал? На чьей он стороне? Может быть, он связался с коммунистами?

– Не знаю, мистер президент. Мистер Хемингуэй – человек увлекающийся.

– Скажите, а он действительно большой писатель? Мастер?

– Он талантливый человек. Он рано освоил свой метод и крепко за него держится. Но я уверен, что в будущем он сможет писать лучше, гораздо лучше.

– Благодарю вас, мистер Фолкнер. Всего доброго.

– Мистер Рузвельт! Я бы хотел с вами встретиться, поговорить…

– Бог мой, о чем?

– О Севере и Юге.

Короткие гудки.

«Какая чушь! – воскликнет любой, прочитав эти строки. – Такого не могло быть, потому что не могло быть никогда!»

И действительно, как можно обсуждать эту чушь по существу, когда ясно, что это полная чепуха. Глава государства звонит писателю и советуется с ним, как поступить с другим писателем, на которого «накопился материал». А первый писатель слегка юлит, стараясь оставаться в рамках приличий… Бред.

Но когда Сталин звонит Пастернаку по поводу Мандельштама, и мы имеем 12 (двенадцать!) версий этого разговора и целую кучу статей по этому вопросу, и обсуждаем каждое слово, каждую интонацию, каждый скрытый мотив и подводный камень… – никто не скажет: «Позвольте, друзья, что за чушь! Глава государства звонит писателю и советуется с ним, как поступить с другим писателем? Какой бред!»

А вот и не бред.

То есть у них бред. А у нас реальность.

Разные цивилизации, я же сказал.

Страх и трепет

продолжение легенды

Но почему, почему, почему Пастернак отказался от Нобелевской премии?

На дворе 1958 год. Времена сравнительно вегетарианские. Сталинский террор официально проклят с высоких трибун. Никто его бы не арестовал, не пытал, не ссылал. В самый разгар травли его не выселили с дачи, хотя дача была арендованная, от Литфонда. То есть по сути государственная.

И ведь шестьдесят восемь лет. Как говорится, дедушка пожил… Отчего бы напоследок не побыть храбрым?

Сначала он был храбрым. От него требовали демонстративного отказа от премии, он в ответ написал смелое письмо.

Конечно, никто бы его не тронул. И не выгнал бы из СССР. Выгнать – себе дороже. Это были мелкие советские пугалки.

Говорят, Ивинская виновата, его любовница. Ее уволили с работы. И она к нему бросилась. Мол, из-за этого она осталась без куска хлеба.

Как-то даже смешно.

Нет бы ему сказать что-то вроде: «Не бойся, Оля, я тебе не дам пропасть». А он поехал в Москву, поговорил с ней по телефону, потом пошел на телеграф, отправил телеграмму в Швецию с отказом. И другую телеграмму в ЦК: «Верните Ивинской работу, я отказался от премии».

Сон. Бред. Что у них за разговор был по телефону? Неужели нытье женщины, испугавшейся за свою зарплату, заставило его переломить себя, русскую литературу, судьбу всего общества?

А может, она ему передала какие-то ужасные угрозы?

Может, странная фраза «верните Ивинской работу» означала некий пароль? Что-то вроде понял-согласен? На что согласен? Обмен уж больно неравноценный. Нобелевская премия и мировая слава в обмен на скромную редакторскую зарплату для любовницы? Понятнее было бы: от Нобелевки отказываюсь в обмен на Ленинку. Или хотя бы в обмен на спокойную достойную жизнь.

Но после отказа травля только усилилась. Публичное покаяние тоже не помогло.

Страх, страх, страх. А также трепет.

Как жалко.

Не откажись он от премии, мы бы уже давно жили в чуточку другой стране.

Без доклада не читать

интриги совписов

Но нет. Я понял, что был неправ насчет вегетарианских времен. Если некое смягчение и наступило, то так – в ходе общего развития. В конце концов даже сталинские Большие Процессы были большим прогрессом по сравнению с бессудным ленинским террором. Всё-таки прокурор, судья, даже адвокаты. Кого-то расстреливали, а кому-то (мелким фигурантам) давали разные сроки. Не то что в романтическом 1919 году – всех буржуев и офицеров загнать на баржу и утопить.

Показалось мне также, что ХХ съезд для Хрущёва был – в некоторой степени, разумеется – примерно тем же, что кампании тридцатых годов. Борьба с одним уклоном, с другим. С троцкистами, с право-левой оппозицией, с перегибами тридцать седьмого года и проч. Кстати, в ходе борьбы с ежовщиной тысячи людей вышли на свободу. Настал черед уклона-перегиба под названием культ личности Сталина. Борьба, разумеется, велась в рамках верности коммунизму.

Поэтому, конечно, ни о какой серьезной либерализации речь не шла.

Пастернаку по большому счету было чего бояться.

Интересно вот что. Хрущёв, конечно же, «Доктора Живаго» не читал. И вряд ли кто из членов Президиума ЦК продрался сквозь эту книгу. Наверное, даже не листали.

Руководителям партии и правительства доложили: дескать, книга антисоветская.

Хотя могли доложить и по-другому. Например, так:

«Нобелевская премия 1958 г. присуждена тов. Пастернаку Б.Л. за многолетнюю работу в области русской советской поэзии и перевода, а также за исторический роман „Доктор Живаго“. В этой книге на примере крушения мелкобуржуазного интеллигента показано торжество коммунистических идей. Центральный персонаж романа тов. Пастернака – это современный Клим Самгин, описанный со всем сарказмом крупного мастера социалистического реализма. Нравственное ничтожество, постоянные колебания, а также личные предательства по отношению к близким – все это убедительно рисует гнилость буржуазной морали. Присуждение Нобелевской премии тов. Пастернаку показывает, что горьковский вопрос „С кем вы, мастера культуры?“ в условиях развязанной США гонки вооружений становится всё более и более актуальным для всех честных и думающих людей на Западе».

Однако доложили иначе.

Позавидовали, что ли?

Желтая тетрадь

сон на 6 апреля 2012 года

Приснилось, что я закончил сборник рассказов, отослал файл в редакцию и собираюсь наконец написать нечто другое. Длинное. А именно книгу о себе. Большую и подробную, но не просто автобиографию. Рассказ обо всем, что я видел и чувствовал особенно в юности.

Тем более что я давно уже такую книгу пишу.

Причем не на компьютере, а от руки. Шариковой ручкой в большой тетради. Желтая, толстая, в мягкой обложке, тетрадь. Почти до конца исписанная мелким, но четким почерком. Я вообще-то пишу очень неразборчиво. Отвык. Наверное, с двадцати лет печатаю на машинке, а с девяносто второго года – на компьютере. Почерк испортился безнадежно – иногда напишу что-то в ежедневнике, а потом сам не могу разобрать.

Но тут я специально старался, писал медленно и аккуратно, буква к букве. Так что страниц через тридцать улучшил свой почерк. Это даже заметно, как он становится всё более уверенным и гладким от начала к концу.

Почему от руки? Потому что по утрам. До того как включил компьютер. На свежую голову. Тем более что во сне и ранним утром, когда еще лежишь с полузакрытыми глазами, иногда приходят очень яркие и подробные воспоминания.

Только успевай записывать.

Как прекрасно, что есть уже такая заготовка, такой задел. Я вспоминаю эти страницы, как там всё тщательно, кружевно написано. Тугое, плотное, узорчатое переплетение реальных событий и переживаний.

Я выдвигаю ящик стола, где лежит эта тетрадка.

Ее там нет.

На полке, где стоят мои старые ежедневники, записные книжки и «сонники» за 2010 год – помните, я тогда решил записать все сны за целый год? – ее тоже нет. На тумбочке в спальне тоже нет. На низком комоде около кресла в гостиной тоже нет. Куда же я ее запихнул, запрятал? Или просто отложил в сторону и теперь не могу найти. Я терпеть не могу, когда люди, даже мои близкие и любимые, вот так, бездумным жестом левой руки, куда-то в сторону суют часы, телефоны, бумажники, документы, письма, кольца и всё такое, и потом это надо искать всей семьей, и я ворчу: «Опять жест левой руки?» А теперь, выходит, я сам стал такой. Грустно. Но где же тетрадка?

На книжных полках тоже нет. Я просматриваю все корешки, до мелькания в глазах. Потом лезу в закрытые полки, которые за дверцами, в которых какая-то старая ерунда, учебники, труды конференций, юбилейные сборники и прочее.

Тетрадки нигде нет.

Господи, а как я гордился, что от руки! А теперь всё. А какой был текст! Уже не восстановишь. Точно так, как было, не сделаешь.

Какая жалость. Даже в груди тесно.

Просыпаюсь. Не может же быть, что она вот так прямо пропала! Я хочу вскочить с кровати, бежать искать – на антресолях, среди коробок, среди журнальных подшивок…

Вдруг вспоминаю, что такой тетради у меня нет. И не было никогда.

Сразу отпускает. Фу! Слава богу. Приснится же такое.

Но потом становится жалко, что нет у меня такой тетради.

Даже еще жальче.

Потому что, если бы она была, я бы ее не потерял.

Наверное. Хотя кто знает.

Дилемма приговоренного

заметки по логике

Человек приговорен к смерти. Кассация отклонена. Он ждет казни.

Вдруг охранник предлагает ему бежать. Охранник может вывезти его за ворота тюрьмы, высадить из машины на людной улице и всё.

Человек задумался.

Допустим, охранник – провокатор.

Тогда в положении приговоренного ничего не меняется. Беглеца хватают у ворот и водворяют на прежнее место. Вряд ли его таким изысканным способом хотят убить при попытке к бегству – ведь он уже приговорен к смерти. При попытке к бегству убивают тех, кого хотят ликвидировать, а законно расстрелять или даже запрятать на длительный срок почему-то не могут.

Про охранника я так подробно, ибо опасаюсь, что читатели именно к нему прицепятся.

Хотя дело не в нем.

Итак, человек задумался.

Если не бежать, тебя обязательно казнят.

Но есть крохотный шанс, что тебя помилуют. И уж совершенно точно, казнят не сегодня. Может, даже через год или через три. Может, там какая-то проверка идет. Может, адвокат подаст еще одну какую-нибудь, особенную, международную кассацию; а там и пересуд. В общем, какое-то время пожить еще есть. А можно смертельно заболеть, тем самым перехитрив карающую Фемиду: если у человека, приговоренного к смерти, вдруг обнаружат рак или тяжелую сердечную недостаточность – неужели его тут же пристрелят? Нет, конечно! Лечить будут. А он сам помрет от неизлечимой болезни, почти как на воле, красота.

Если бежать, то скорее всего поймают. Не в тот же день, так через месяц.

И тут уж казнят по-быстрому.

Остаться на свободе – крохотный шанс. Да и что это за жизнь? Под чужим именем, в чужом городе, изменив внешность и походку. Никогда не встретиться с родными и близкими, не увидеть родной дом, любимую улицу. Бояться каждого стука в дверь, звонка по телефону, окрика на улице. Удрать за границу и там тоже жить тише воды ниже травы, под чужим именем и в чужой стране? Тоска. А какая мука любимым людям! Они ведь узнают про побег. Будут рады, что жив, но будут томиться вечной невозможностью встречи. Не смогут ведь жена, мать и дети тоже перейти на нелегальное положение! В общем, живой труп.

И всё равно в любой момент могут поймать и вернуть в камеру смертников.

Так что, может быть, лучше там и оставаться?

Пасхальное. Тридцать девять лет спустя

Воскресение Твое ангелы поют на небесах

Самая лучшая у меня Пасха была, на которую меня не пустили.

Нас с девушкой не пустили, это был 1973 год, церковь Ивана-Воина на Якиманке (тогда она называлась улица Димитрова). Красивый храм, крыша вся в разноцветных треугольниках. Днем проезжаешь мимо – солнце играет, сердце радуется. Вечером тоже красиво, в закатном огне. А в ту ночь из-за ограды, из-за тонкого темного кружева еще безлиственных садовых веток – так прекрасно светились окна сотнями свечек и золотом иконных окладов.

Но нас не пустили. Крепкие улыбчивые ребята стояли цепью около ворот. Расступались, когда подходили старушки и старички, изможденные девушки в черном, нелепые парни с бородами-метелками: ребята слегка размыкались и давали им пройти. И тут же смыкались, когда подходили обыкновенные люди. Мягко отталкивали плечами и локтями и вполголоса как будто напевали, мурлыкали: «Домой, домой, домой».

Церковь сияла, как светлый разрыв в темных тучах.

Но не пустили.

Мы поехали домой (к ней; она тогда была одна дома).

Пришли. Было без чего-то двенадцать.

Мы очень серьезно зажгли свечку на столе. Поставили икону на комод. Перед иконой тоже зажгли свечу. Сидели молча, глядя на огонь – другой свет погасили.

Потом я включил радио. Вовремя включил, просто чудо. «Начало последнего, шестого сигнала, – сказал диктор, – соответствует нолю часов по московскому времени». Запищало. Шестой сигнал был чуть длиннее.

– Христос воскрес, – сказала она.

– Воистину воскрес, – сказал я.

Мы поцеловались. Сначала три раза, а потом еще много раз.

Поскольку Великий пост завершился и надо было отметить его окончание. Хоть мы его и не соблюдали, конечно, но всё равно прекрасно было.

Когда мы спали, нам обоим – мы утром рассказали друг дружке – снилась церковь, сиявшая недостижимым золотым светом сквозь темные ветви деревьев, сквозь прутья ограды.

Господи, как всё изменилось, однако. Всё другое. Снаружи и внутри.

Но Христос тем не менее воскрес.

Дальше – тишина

почти столетняя история

«Идут старый и молодой, и молодой у старого спрашивает…»

Эту странную фразу со странной усмешкой любила повторять великая артистка немого кино Александра Сергеевна Хохлова

Когда я в первый раз услышал, я очень удивился.

Тем более что Александра Сергеевна эту фразу мастерски оборвала.

Идут, мол, старый и молодой.

И молодой у старого спрашивает.

И вдруг стоп. Как будто выключили. Тишина.

– И что? – спросил я.

– Что – «что»? – переспросила Александра Сергеевна.

– Что он спрашивает?

– Кто?

– Молодой! – сказал я. – Это, наверное, анекдот?

– Наверное, – сказала она. – Это мне Пудовкин рассказывал.

А Пудовкин рассказывал вот что.

Пудовкин был на войне, в 1914 году пошел на фронт.

Вот, рассказывал Пудовкин, сидит он в окопе. Обстрел идет. А рядом солдат. Пожилой русский мужик лет сорока – Пудовкину-то было – спасибо – двадцать два. Пудовкин был студент-физик, а солдат – совсем простой человек, крестьянин. Вот солдат подмигивает и говорит:

– Слушай, парень, чего расскажу! – видно, какую-то байку рассказать собрался, чтоб не так страшно под обстрелом. – Слушай. Идут старый и молодой. И молодой у старого спрашивает…

И вдруг свист – осколок. Этому солдату полголовы сносит.

Стрельба, атака, немецкий плен, побег, возвращение в Россию.

И всё это время Пудовкин спрашивал всех встречных и поперечных:

– Идут старый и молодой, и молодой у старого спрашивает… Как там дальше?

Но никто не знал. Ни один человек.

– Да, сказал я. – Идут, значит, старый и молодой.

– Вот, – сказала Александра Сергеевна. – А молодой у старого и спрашивает…

Она коротко засмеялась.

Я тоже попробовал усмехнуться коротко и мудро. Но не получилось. Потому что я тогда был совсем-совсем молодой.

Девятое января

волшебный фонарь

Василий Алексеевич Кириллов, землевладелец и кандидат прав Юрьевского университета, проснулся и поглядел в окно. Было сухое зимнее утро.

Василий Алексеевич был сильно не в духе: тому были две причины. Спустив босые ноги на лоскутный коврик, он гадал, какая из этих причин сильнее.

Первая – вчера он окончил читать известный роман Достоевского «Бесы» и понял, отчего родители прятали от него эту книгу. Негодяй-автор вывел там его отца, инженера Алексея Ниловича Кириллова, в виде полоумного революционера, который вдобавок еще и застреливается. Да, в молодости отец путался с Нечаевым, но вовремя одумался, пошел служить и закончил свои дни в полном благополучии, выйдя в отставку статским советником, то есть генералом, и крепко обеспечив семью.

Но ведь не потребуешь опровержения!

Василию Алексеевичу показалось, что сестра Анна знала об этой книге: недаром, когда речь заходила об отце, она улыбалась и глядела в сторону.

Анна – вот вторая причина.

Кириллову было двадцать восемь, он только собирался вступить в брак, но всё откладывал этот важный шаг, и последние три года безвылазно жил в наследственном имении, недалеко от Режицы. Окончив курс, он записался было частным поверенным в окружном суде, но, проиграв первое же дело, махнул рукой. Выходило, что адвокатство обходится дороже, чем жить в своем имении скромным барином.

Жил он вместе с матерью – генеральшей, как звали ее слуги, – и младшей сестрой Анной, девушкой на выданье.

И вот вчера сестра Анна ушла к арендатору Блюменфельду, сказав, что женихов всё равно нет, а она выше предрассудков.

Блюменфельд назывался латышом, но Кириллов был уверен, что он еврей – уж больно чернобород и больно лихо носил картуз с лаковым козырьком.

Затрещали дрова в растопленной голландке. Этот звук встревожил Кириллова.

Он прикрыл глаза и увидел белую площадь и людей, которые падают под ружейными выстрелами.

Он увидел, как мужики жгут его имение, отец бросает бомбы, а сестра Анна гарцует на лошади.

– Уезжай, братец, пока не поздно! – кричит Анна. – Пощады не будет, беги!

Но куда бежать?

В Польшу? Польша будет свободной! Но ее растерзают Россия и Германия. В Германию? Там невзлюбят славян. В Италию? Там будут возрождать римский дух. Во Францию? Ее завоюет Германия. В Испанию? Там католики и нищета. В Англию? О, как они скупы и надменны. В Америку? Но боже, как это далеко и страшно…

Картины мелькали, как в волшебном фонаре.

«В Швецию! – хлопнул себя по лбу Кириллов. – Вот куда надо бежать: в Швецию».

Он очнулся и помотал головой. С досадой подумал об Анне. Ох, эти эмансипе! Но всё же – она такая юная, свежая, красивая, а у этого Блюменфельда отросшие грязные ногти на ногах – он летом видал. Эмансипе-разэмансипе, но как можно обнимать такого мужчину? Брр!

Он протянул босые ноги к кафельному боку голландки и заметил, что у него ногти тоже немножечко того… загуляли.

– Яков! – крикнул он слуге. – Возьми у генеральши малый несессер!

Постриг себе ногти, собрал их с ковра в ладонь, бросил в печь, снова лег.

В Швецию бежать, придет же в голову.

Думы чабана

этнография и антропология

Мой старший брат, известинский журналист Лёня Корнилов (умер в 2007 году), рассказывал.

В середине семидесятых он был в командировке в Казахстане. Нужно было сделать материал про старого мудрого простого казаха, человека земли.

Нашли такого – чабан, ударник, орденоносец, аксакал.

Лёня к нему приехал. Юрта, костерок, мясо, водка, неспешный разговор.

Чабан долго и подробно рассказывает про овец, баранов, ягнят, про кошары, про летнюю жару и зимние ветры, про своих собак, которые лежат тут же, положив тяжелые морды на толстые лапы.

Бескрайняя рыжая степь. Бездонное бирюзовое небо, в котором едва заметными черточками реют беркуты. Запах овчины, свежего мяса и костра.

Однако надо, чтобы чабан сказал что-то политически зрелое.

Лёня решил без экивоков:

– Ну, а теперь, под конец, скажите что-нибудь про советскую власть.

– Советский власть? – переспросил чабан.

– Ну, да. Что вы, вот лично вы думаете о советской власти?

Чабан задумался.

Он долго думал, глядя в небо, а потом печально сказал:

– Советский власть хороший. Но какой-то очень длинный…

Смешно, собственно, не это.

Смешно то, что мы, московские пустоболты, смеялись над аксакалом. Думали, что он под старость рассудок потерял. Что ему мнятся ханы, эмиры, басмачи и прочая Алаш-Орда.

Нам-то советская власть казалось вечной.

Хотя ей оставалось всего пятнадцать лет.

Поговорить

родные люди вот какие

Быстрая встреча не располагала к разговорам, но Елена Ивановна не могла без этого. Она даже говорила: «Между сексом и поболтать – если уж такой жесткий выбор будет, либо-либо, то предпочитаю поболтать. Особенно с хорошим человеком. Но лучше, конечно, и то и другое».

Серёжа Петров был хорошим человеком. И моложе Елены Ивановны лет на шесть. Или даже на десять.

Встреча была быстрая, потому что Серёжа зашел к ней забрать отзыв на реферат. У его аспиранта была защита, это был его первый аспирант, и он очень волновался и поэтому вдруг поцеловал Елену Ивановну. Как бы в благодарность. Ручку поцеловал, а потом щечку, а потом они очнулись, лежа на узком диване в гостиной. Потом оба сели, переводя дыхание и глядя на свое голое отражение в темном экране телевизора.

Серёжа поднял с пола рубашку и прикрылся.

А она так и сидела, водя пальцем по своему худому вялому животу.

– Твой папа изменял твоей маме? – вдруг спросила она.

– Нет, – сказал Серёжа. – То есть, насколько я знаю, нет.

– То-то ты такой смущенный, – улыбнулась она. – А мой папа изменял.

– Направо и налево? – нарочно спросил Серёжа.

– Не ехидствуй, – сказала Елена Ивановна. – Нет. Не направо и налево.

Но я знала, что у него были женщины. Но не знала кто. Но про одну он вдруг проговорился. При мне по телефону сказал: «Галюсенька, встретимся завтра». Я сказала: «Вот это да!» Он обернулся и беспомощно на меня посмотрел. Он уже был сильно немолод. У него были две сотрудницы, две одиноких дамочки-подружки. Галя Саенко и Вера Чибис. Они даже приходили к нам в гости, вдвоем.

Потом папа умер. А потом мама сказала, что ей звонила Верочка Чибис, она уже совсем старенькая…

Я спросила: «А Галя? Помнишь такую?»

Мама сказала, что Галя одна растила дочку. Верочка ей помогала. Потом Галя умерла, но девочка уже выросла к тому времени…

Вот это да.

Я взяла у мамы телефон этой Веры Чибис.

Мама сказала: «Да, да, позвони ей. Она будет рада. А то она совсем одна».

Но я всё не звонила, тянула. Непонятно почему. Ведь я так хотела узнать всю правду. А вдруг у меня есть сестра?

Потом мне совершенно случайно сказали, что Вера Марковна Чибис скончалась в преклонных годах. Всё. Больше некого спросить…

Она вздохнула.

– Спросите меня, – сказал Серёжа.

– Мы опять на «вы»? – засмеялась Елена Ивановна.

– Она моя жена.

– Кто? – Елена Ивановна голая вскочила с дивана.

– Наташа Саенко. Всё сходится. Мама Галя и тетя Вера. И отчество Ивановна.

– Ах, какое редкое отчество! Она говорила, кто был ее отец?

– Нет. Мама родила меня от любимого человека и всё. Но я могу попробовать повыспрашивать.

– Не надо, – вдруг спокойно сказала Елена Ивановна, взяла с дивана плед, накинула себе на плечи. – Серёжа, с вами очень приятно беседовать. Но вам уже пора.

Данила и Сергей Петрович

был месяц май

Был май, тепло, воскресенье, послеобеденный час, и Сергей Петрович просто отдыхал. У него была очень тяжелая работа, с девяти утра и пока дела не кончатся, иногда прямо до ночи. Поэтому он лежал на диване в гостиной, смотрел в окно и радовался выходному дню. В окне было чистое синее небо – ни веток, ни соседних домов; они жили на двадцатом этаже.

Жена Наташа прилегла с книжкой в спальне и задремала.

В третьей комнате их сын Данила, шестиклассник, разговаривал с девочкой Асей. Она пришла к нему меняться монетами. Она была из параллельного. Ее отец тоже часто ездил за границу, вспомнил сквозь дрему Сергей Петрович, и привозил какую-то медно-никелевую чепуху, как и он сам, Сергей Петрович то есть, своему сыну…

Вдруг раздался совершенно натуральный девчачий рев.

Сергей Петрович сел. Плач продолжался. Он сунул ноги в тапочки, встал.

Данила и Ася стояли над тахтой, на которую были высыпаны монеты, штук пятьдесят или даже больше. Рядом стояла пустая жестянка из-под конфет.

– Сама всё перепутала, а теперь ревет, – сказал Данила вошедшему отцу.

– Неправда! – еще громче заплакала Ася. – Он сам всё перемешал, вот так, – она показала руками, – а теперь хочет забрать мои!

– Данила, – сказал Сергей Петрович. – Отдай девочке ее монеты.

– А пусть докажет, какие ее! – весело сказал Данила.

– С одной стороны, Данила прав, – сказал Сергей Петрович, наслаждаясь своим всемогуществом. – Не докажешь. Но с другой стороны, – он ссыпал все монеты в жестяную коробку и протянул Асе. – Забирай. Иди домой.

– Зачем ты ей отдал мои монеты? – прошептал Данила, когда Сергей Петрович проводил Асю до лифта и вернулся в комнату.

– Ты лучше скажи, ты часто так делал?

– Да! – дерзко сказал Данила. – Много раз! Все так делают.

– Прямо все у всех зажуливают?

– Нет, не у всех. У Федьки Малицкого папа мент. Полковник. Тут стремно. Ну, или Аслан Садоев, сам понимаешь… Зачем ты ей отдал мои монеты?

– Чтоб ты понял: нельзя жить по праву сильного.

– А что ты мне доказал? – засмеялся Данила. – Ты мне сам вот сейчас доказал про право сильного!

– Я?

– Конечно! Ты пока что меня сильнее. Ты глава семьи. Ты мне всё покупаешь, из одежды и вообще. Поэтому делаешь, что хочешь. Имеешь право. Я понимаю. Извини, папа, спасибо большое.

– Пожалуйста, – вздохнул Сергей Петрович и повернулся к двери.

– А монеты я всё равно у нее заберу! – сказал Данила ему в спину.

– Интересно, как? – Сергей Петрович обернулся.

– У нее отец химик, работает по американским грантам. А вдруг он секреты продает? Я ей скажу: отдавай монеты, а то твоему папочке кранты…

У него было упрямое и веселое лицо.

– Данила! – вдруг заорал Сергей Петрович, громко, изо всех сил, чтобы жена Наташа в спальне услышала и проснулась. – Даня! С ума сошел! Ты что! Данечка! Не надо! Не смей! Стой!

– Что не надо? – спросил Данила.

Но Сергей Петрович подбежал к нему, повернул к себе спиной, схватил за пояс и за шиворот, подтащил к раскрытому окну и выкинул вниз.

Потом сел на тахту и увидел, что одна монетка осталась.

Роковая

ночи бессонные, ночи безумные

Была у меня однокурсница, роковая женщина.

Нет, правда.

Во-первых, красивая. Просто очень: высокая, стройная, талия тонкая, грудь высокая, ноги длинные. Смуглая, а глаза синие. Как в печке бывают огоньки на углях. Когда такие огоньки, задвигать вьюшку нельзя: угоришь.

Вот и она такая была. Угорали от нее.

Во-вторых, умная, образованная. Складная. Одеваться умела. Вообще умела себя подать: красиво войти в комнату, красиво сесть, закурить, засмеяться. Смешок у нее был особенный – тихий, но все замолкали и на нее смотрели: что она скажет. А она еще раз усмехалась и опускала глаза.

Но совсем безоглядная. Трем мужчинам жизнь поломала.

С двумя первыми у нее были длинные романы. Один был известный художник, старше ее лет на двадцать. А второй – сын академика. Почти ее ровесник, но уже с женой и ребенком.

Длинные романы – это года по полтора, наверное. Один за другим, с годичным перерывом. И оба раза влюбленные мужчины бросали ради нее семью, начинали жить вместе с ней, а потом всё шло наперекосяк. Ссоры, скандалы – в общем, до свадьбы дело не доходило. Я ей говорил: «Ты что?» А она мне: «Разлюбила, понимаешь? Раз-лю-би-ла!» И своими угарными синими глазами смотрит, не мигая.

А с третьим вот как вышло.

Ей уже к тридцати было.

Он тоже был женат, и она ему сказала примерно так:

«Ты мне очень нравишься. Но у меня есть своя гордость. За цветы-вино-конфеты спасибо, но в постель с тобой не лягу. Пока ты не разведешься. Не желаю, чтоб ты ко мне из постели жены прискакивал. А потом обратно ускакивал туда же. Так что, если ты меня любишь, разводись. Поживи один, проветрись. А потом приходи жениться».

Ну, может быть, она ему прямо вот так не сказала, но он всё понял.

Мучился полгода, наверное.

Потом решился. Оформил развод. Сына обеспечил жилплощадью, бывшую жену устроил на хорошую денежную работу – он был довольно влиятельный товарищ, с большими связями. Уехал в санаторий на неделю.

Вернулся: «Вот я свободен и чист, я только твой». Мужику за сорок, между прочим, а как мальчик.

Цветы, шампанское, ужин при свечах.

Утром она говорит:

– Тебе было хорошо со мной?

Он:

– Любимая, как я счастлив, ты прекрасней всех…

А она:

– Ты мало что импотент, это бы я перетерпела. Но ты еще и лицемер. Я же видела, как тебе тошно было. Врать нехорошо, мой дорогой. Собирайся.

Он ее даже не побил.

Но и сам не повесился. Кажется, вернулся к бывшей жене.

А ее я встретил лет через десять. На рынке, рядом с нашей дачей. Оказалось, они дачу снимают недалеко, в поселке через шоссе. Сыну пять лет, она его за руку держит. Кошелка в другой руке.

– А муж у тебя кто? – спрашиваю.

– Да господи! – и называет фамилию одного нашего однокурсника.

– Понятно. А почему так? – я не удержался спросить.

– Как? – и в упор на меня смотрит.

Глаза всё такие же. Но не совсем.

Наша Таня горько плачет

не пробуждай воспоминаний

Петров нашел в отцовском шкафу альбом.

Он делал уборку в отцовской квартире, потому что мать умерла уже давно, а отец хоть и ходил по комнате и даже посидеть во двор сам спускался – на самом деле был беспомощный старик, за которым надо было присматривать. Потому что Петрову было пятьдесят пять, а отцу восемьдесят два.

Альбом лежал на нижней полке, под стопкой ветхих рубашек, которые отец давно не носил, но жалел выкинуть. Вот Петров и решил наконец отнести их на помойку.

Альбом был старый, красный, плюшевый, маленький. С латунным замочком.

Петров открыл его.

Там были фотографии какой-то девочки. Сначала на руках у женщины. Потом в коляске. Около песочницы. На улице. На даче – на грядке и на крылечке. И даже один раз у моря. С единственной подписью: «Мисхор. Танечке двенадцать лет». Это была последняя фотография, дальше шли пустые окошечки.

Петров сбросил туфли и лег на диван, уставившись в потолок.

Отец за стеной кашлял и шаркал тапочками.

Петров еще раз перелистал альбом. По машинам на фоне выходило, что эта Танечка моложе его лет на десять-пятнадцать. Значит, когда он учился в школе, когда папа помогал ему решать задачи, и они вместе делали уборку, и папа по воскресеньям приносил маме цветы и тортик – так у них было заведено в их прекрасной любящей семье, – значит, одновременно у папы была еще одна жена! Была дочь! И папа навещал их, помогал, наверное. Делал фотографии, хранил их в альбоме.

Петров не знал, злиться ему на отца или нет. Но он вдруг почувствовал нежность к этой девочке. К младшей сестренке.

Он сделал сканы и раскидал по разным сайтам.

Через неделю пришло письмо: «Откуда у вас мои фотографии?»

«Нам лучше встретиться», – ответил он.

Договорились в летнем кафе на Ломоносовском. В час дня.

В час дня к веранде подъехала дорогущая машина – Петров даже не разобрал какая. Выскочил широкий мужчина, открыл заднюю дверцу, помог выйти холеной даме лет сорока.

– Всё может быть, – сказала она Петрову, перелистав альбом. – Я росла без отца. Вы мне его отдаете?

– Отца? – пошутил Петров.

– Альбом, – сказала она.

– Да, разумеется.

– Благодарю. Только вот что. Вы, надеюсь, понимаете, что я вам ничего не должна? Вы не вправе от меня ничего ждать.

– От вас? О чем вы? – Петров засмеялся, кивнул на лимузин и охранника. – По глазам вижу, вы всё это на часок одолжили у крутой подружки.

– Ценю ваше остроумие, – мрачно сказала она. – Когда он умрет, позвоните мне. Я оплачу похороны и памятник.

– Идите к черту, – ласково сказал Петров и коротко погладил ее по плечу.

– Спасибо, – через силу улыбнулась она, встала и протянула красивую руку.

Когда Петров снова пришел к отцу, тот спросил:

– Где альбом? Тут альбом под рубашками был! Ни рубашек, ни альбома, – он опустился на колени перед шкафом.

– Тебе нельзя нагибаться, – Петров поднял его, усадил на диван. – Какой альбом?

– У матери двоюродный брат был, Серёжка Ливенцев. Он ей этот альбом принес. «Спрячь, Наталья». Ну, мать всё поняла. Когда Серёжка умер, мне рассказала. Смотрю карточки и думаю – эх, если бы у меня такая доченька была! Где ж альбом-то?

– Понятия не имею! – обиженно сказал Петров. – У тебя свой родной сын есть! Хватит с тебя. Пошли обедать.

Под Новый год Таня позвонила Петрову и предложила пересечься. Она приготовила подарки ему и отцу.

Петров сказал, что у него «фатально нет времени»

– Я буду у вашего подъезда в любое удобное для вас время. Вам трудно на лифте спуститься?

– К сожалению, – сказал Петров и нажал отбой.

Ключ

июль, таскающий в одеже пух одуванчиков

Мальчик позвал девочку на дачу. Хотя на даче жили бабушка, няня и пятилетний брат. Потому что девочка не захотела прийти к нему в пустую квартиру; у него мама с папой уехали отдыхать, а бабушка с братиком и няней были на даче.

Девочка уперлась. Нет и всё. Забоялась, наверное. «А на дачу поедем?» – «А там тоже никого нет?» Мальчик всё объяснил. Она сказала: «Тогда да».

Кстати, у нее родители тоже уехали отдыхать и оставили ее одну. Поэтому весь разговор и начался. Но к ней домой было нельзя, ни-ни, ни в коем случае.

Встретились у метро, доехали до вокзала, полчаса на электричке, а там еще пешком километр, не меньше.

Приехали, поужинали, посидели на крыльце, потом пошли спать. Мальчик лег на веранде, а девочка – в одной комнате с бабушкой, на раскладушке.

Утром пошли гулять.

Как только зашли в лес, сразу начали целоваться.

Потом добежали до опушки. На опушке был стог сена. Забрались наверх и стали целоваться еще сильнее. Солнце жарило. Мальчик стал ей расстегивать пуговицы. Она сказала: «Не надо». Он стал целовать ей шею. Было солоно, потому что жарко. Она сказала: «Еще вот так, вот так». А потом вдруг: «Поехали в Москву, к тебе».

Уже подошли к подъезду. Мальчик сунул руку в карман и обмер: ключа не было. Плоский английский ключик, тогда квартиры особенно не запирали.

– Я ключ забыл, – сказал он.

– Потерял? – у нее даже голос дрогнул.

– Нет, – сказал мальчик. – Я точно знаю, где он лежит. На полочке в прихожей. Когда мы в лес пошли, я его нарочно выложил, чтоб не потерять. Точно. А может, всё-таки давай к тебе?

– Исключено, – сказала она и села на лавочку у подъезда. – Я подожду, ничего, не переживай.

Бегом до метро, с пересадкой до вокзала, на электричку, бегом до поселка, рванул калитку, прыгнул на крыльцо – о боже! – нет ключа. Ни на полочке, ни на гвозде, ни в ящике комода, ни в кармане куртки. А бабушка ушла к соседям. Хотелось бежать в лес, искать на тропинке, рыться в стогу… Мальчик заплакал, сел на крыльцо и почувствовал, как что-то сбоку врезается в живот. Ключ лежал в потайном кармашке-клапане.

Еще было светло, когда мальчик вбежал во двор. Она сидела и ждала, это было чудо, это было счастье, они вошли в пустую пыльную горячую квартиру, упали на диван, обнялись, и она вдруг сказала:

– Черт. Гадство. Как я лопухнулась.

– Почему? – его резануло это неприятное взрослое слово.

– Слушай, – сказала она. – У тебя есть… ну, сам знаешь…

– Что? – он взял ее за плечи.

– Я стесняюсь, – сказала она.

– На ухо скажи, – ласково сказал он, – а я глаза закрою.

Она прижала губы к его уху и шепнула коротко.

– Да, – сказал он. – Да, конечно. Сейчас.

Встал, пошел в ванную, достал из шкафчика большую расковырянную пачку ваты, принес ей. Она сказала: «Выйди, пожалуйста». Потом спросила, какое полотенце можно взять, чтобы пойти в душ.

Пока она мылась, мальчик постелил ей постель в большой комнате.

А сам стал укладываться в своей комнате, через стенку. Когда снимал майку, почувствовал, что у него сильно пахнут подмышки. Набегался по жаре. Но мыться не было сил. А зайти к ней и просто поцеловать на ночь – было стыдно такому вонючему.

«Как много тела в нашей душевной жизни», – подумал мальчик.

Но не тогда подумал, а лет через тридцать.

А тогда он лежал и думал, любит он ее или уже нет.

Так и не решил.

Добрые, хорошие, любимые

трезвость – норма жизни

Лена Захарова собиралась выйти замуж за Максима Рябухо. Но Лилька Лапкина всё сломала.

– Только нищету плодить! – мудрым басом сказала она и пихнула окурок в пустую пивную банку. Окурок пшикнул и затих. Лилька тоже замолчала. Они сидели на лавочке во дворе.

– В смысле? – не поняла Лена. Она позвала Лильку как раз обсудить все дела про свадьбу, чтобы недорого, но прилично.

– Ты с папой-мамой живешь в двушке, – объяснила Лилька. – А у Макса вообще сестра замужем. Он в проходной спит, ты что, не знаешь? Ты что, думаешь, они все вот так прямо соберутся и вам хоть комнату в коммуналке сделают?

– Нет, не думаю, – растерялась Лена. – Мы снимать будем.

– Цены знаешь? – хохотнула Лилька. – Ну, допустим. А жрать на что? А пивка попить? А если ребенок?

– Сначала без ребенка, – сказала Лена.

– Зачем тогда жениться? – ответила беспощадная Лилька. – Сексом заниматься негде? Ходи ко мне, когда я на дежурстве.

Лилька была нянечкой в больнице и училась на массажистку вместе с Леной. Жила одна в квартире гостиничного типа.

– Что же делать? – спросила Лена.

– Не плодить нищету! – повторила Лилька. – Родишь ребенка, он попросит: купи то, купи это, а бабок ноль. Приятно тебе? А ребенку?

– Что же делать? – повторила Лена, чуть не плача.

– Трезво рассуждать! – сказала Лилька. – Головой соображать.

Лена сначала очень обиделась. Но потом стала соображать, и в голове у нее всё сложилось. Как пазл складывают. Ворох непонятных деталек превратился в яркую и четкую картинку.

Поэтому она всё объяснила Максиму такими же грубыми и ясными словами. Что он младший продавец без образования. А она, когда еще училище закончит и найдет хорошую работу.

– Так что женись на богатой, – спокойно сказала она. – Можно, чтоб постарше.

– А ты? – спросил Максим.

– Я тоже попробую.

– Ты прямо как эта самая, – сказал Максим, сдерживаясь.

– Вот и пускай, – сказала Лена. – Зато трезво.

Через двенадцать лет он ее нашел. Хотя жила она в другом месте, а работала вообще на краю Москвы.

Сели на лавочку.

– Богатый? – спросил Максим, потрогав пальцем ее обручальное кольцо.

– Нормальный, – сказала Лена. – А у тебя?

– А я развелся, – сказал он. – Получил однушку на Пролетарке. Пять минут от метро, почти что центр. Детей нет.

– У меня тоже нет.

– Муж, небось, старенький? – съехидничал Максим.

– Немолодой, – сказала Лена. – Больной диабетом. На уколах. Я ему готовлю диетическое питание.

– А я тебе наврал! – вдруг закричал он. – Ничего я не развелся! Она хорошая! Добрая! Я ее люблю!

– И я своего люблю. А зачем врал?

– Думал, ты скажешь: «Я тогда тоже разведусь»… Насчет квартиры не наврал. Это квартира отца жены, она ее на меня записала. Мы ее пока сдаем.

– Кто она? Сколько ей лет?

– Неважно, – сказал Максим. – А ты потолстела, если честно.

– Ничего, – сказала Лена. – Ты тоже пузо отрастил. Нормально. Тебе даже идет. А то был такой хлипенький.

Богатые и знаменитые

как бы ситком

– Привет, Вася, только давай по-быстрому, – сказал режиссер Лаптев актеру Свенцицкому. Они сидели в полупустом зале небольшого ресторана.

– По-быстрому не выйдет, – сказал Свенцицкий, уронив коротко стриженую голову на большие смуглые кулаки, поставленные один на один.

Кулаки красиво смотрелись на кремовой скатерти. Официант замер с маленькой бутылкой минералки.

– Идите, – махнул ему рукой Лаптев и громко вздохнул, чтоб Свенцицкий слышал.

– Не чувствую роль, – ответно вздохнул тот. – Утерял смысловое ядро… И вот думаю: а мое ли это? Сережа, я долго размышлял. Я больше не могу.

– Чего? – зашипел Лаптев. – Мы половину смен отсняли!!!

– Истина профессии, истина искусства шепчет мне, – сказал Свенцицкий, – чтоб я послал всё это на хрен… Мне грустно, Серёжа. О, если бы ты знал, как мне грустно…

– На середине фильма? – спросил Лаптев. – В морду хочешь?

– Друг мой, – сказал Свенцицкий. – Ты, наверное, помнишь, что сержанта Климчука я играл без дублера. Если ты дернешься, сука, я тебе мозги выбью. Ты лучше скажи, зачем ты мою Таньку трахнул? Зачем она тебе, тихая провинциальная девочка, когда твоя Ленка на всех глянцах сиськи кажет? Что ж ты за тварь такая?

Лаптев молчал, слегка огорошенный.

– В общем, так, – Свенцицкий встал, кинул на стол купюру, громко подвинул стул на место. – Выходи из положения.

– Как? – пролепетал Лаптев.

– Как хочешь, – сказал он, повернулся и ушел.

Через два дня у Свенцицкого зазвонил телефон.

– Василий Казимирович? – красивый и чуть знакомый голос. – Вас беспокоит Елена Лаптева. Мне очень нужно с вами встретиться. Сегодня, если вы свободны вечером.

«Лихо», – подумал Свенцицкий.

– Да, конечно, – сказал он. – «Пушкин»? Или «Турандот»?

– Я бы хотела заехать к вам домой, – сказала она. – Если можно.

«Быка за рога», – подумал Свенцицкий. У него была вторая квартира, покойной тетки, которую они сдавали. Сейчас как раз была пересменка жильцов, ура.

Он назвал адрес и помчался туда наводить порядок. Мыть бокалы и перестилать постель.

Ровно в восемь тридцать раздался звонок. Свенцицкий как раз успел вылезти из душа и переодеться во всё новое-свежее.

Вошла женщина лет пятидесяти пяти. Или даже больше. С крашеной укладкой. В пиджачке.

– Лаптева, – сказала она и достала из сумки бутылку дорогого коньяка. – Держите. Пойдемте выпьем, – и сама прошла на кухню, уселась на табурет. – Василий Казимирович, он полный козел, простите его, я вас просто умоляю. По-женски.

– Простите, – сказал Свенцицкий. – Вы – Серёжина мама?

– Мама? – она расхохоталась. Потом вдруг посерьезнела. Наморщила лоб. Достала платок. Отвернулась. – Я его жена! Уже двадцать восемь лет. Паспорт показать? Я принесла.

– Не надо, – сказал Свенцицкий. – А… а как же та самая Елена Лаптева?

– Да просто шлюха, он с ней уже пять лет спит. А я что могу? Скажи, Вася, а я что могу, у нас дети, Вася, что мне делать?

– А мы разве на «ты»? – глупо спросил Свенцицкий.

– Я думала, ты меня сразу узнаешь. Я Лена Чекмарь, с киноведения… Мы с тобой даже когда-то…

– Что?

– Да ничего. Нет, правда, ничего. Честное слово.

– У тебя тогда пробор был, – сказал Свенцицкий. – И пучок.

– Да, – сказала она.

Он обнял ее за плечи и тихо поцеловал в макушку.

– Спасибо, – сказала она.

– А морду я ему всё-таки набью, – сказал он. – Но не очень сильно.

– Спасибо, – сказала она еще раз.

Свитер, джинсы и кроссовки

«Зимы», «Зисы» и «Татры», сдвинув полосы фар

Ах, друзья мои!

Ходите ли вы в театр?

Ходите ли вы в театр так, как ходили в него лет тридцать-сорок назад?

Как ходил в него некий интеллигентный, интересующийся искусством Петров со своей интеллигентной, образованной Петровой?

Нет, вы только представьте себе.

Спектакль – в субботу.

Подготовка начинается в пятницу. С вечера надо выстирать белую рубашку Петрову и кофточку Петровой. И развесить на плечики, чтоб не сделался рубец от веревки. Некоторые, правда, отдавали белые рубашки в прачечную. Но всё равно приходилось чуть подгладить.

С вечера также надо щеткой пройтись по брюкам.

А Петровой – накрутить бигуди. И главное – внимательно обдумать все детали завтрашнего наряда. Вплоть до брошечки и клипсов. Потому что в прошлый раз она за полчаса до выхода вдруг всё перерешила, бросилась переодеваться, они едва не опоздали, от остановки к театру чуть не бежали, и Петров всё первое действие сидел немножко надутый.

Утром Петрова гладит свою кофточку и рубашку Петрова. И свежий носовой платок. Брюки Петров гладит сам, через мокрую тряпочку. Женщинам такое не доверяют.

Потом он идет на лестницу и чистит ботинки кремом. Жесткой щеткой, мягкой щеткой и бархоткой.

Потом долго моется в душе. Тщательно трет мылом руки, чтоб не пахло гуталином.

В двери ванной стучится Петрова: «Уже половина третьего!»

Да, конечно, ей тоже нужно принять душ и потом заняться головой. То есть прической.

Потом, часа в четыре, в полпятого – самое время пообедать. Поскольку ужин из-за спектакля не предусматривается.

За обедом бабушка (то есть мама Петрова/Петровой) говорит ребенку: «Не приставай к родителям, они сегодня идут в театр!» И вообще свекровь/теща в этот день берет ребенка на себя. Чтоб не мешал прихорашиваться.

Но вот наконец пять-тридцать.

Петрова уже одета. Ей хорошо, у нее театральная сумочка не такая уж крохотная, в нее помещаются туфли в пакете.

Петров мучается с галстуком. То узел скособочен, то слишком коротко – сильно выше пояса, то, наоборот, длинно – всю ширинку закрывает, как у клоуна.

Наконец порядок.

Петрова притрагивается к вискам и запястьям горлышком пузырька «Мисс Диор». Зато Петров смело плескает на ладонь одеколон «О Жен» и трет щеки и шею.

Да! Проверить билеты в правом боковом кармане – потому что в левом лежит бумажник. А в карман брюк не забыть положить два рубля и побольше мелочи. Чтоб можно было в буфете взять без очереди, потому что без сдачи.

Поцеловать ребенка. Тещу/свекровь. «Пока! В одиннадцать точно будем!»

И уйти, оставляя за собой шлейф праздника. Запах духов, мытых голов и свежей глаженой одежды. Так, чтоб сосед, вышедший на лестницу покурить, спросил:

– В театр?

– В театр!

Эх.

Партер и кресла

театр уж полон; ложи блещут

Моя знакомая рассказала.

«Вчера были с мужем в театре.

Очень понравилось. Малый театр; смешно сказать, я последний раз в этом театре была, еще когда в школе училась, ничего не запомнила. А сейчас всё рассмотрела.

Великолепно. Зал такой вроде небольшой, но высокий. Много ярусов. Сразу вспоминается:

В старинном многоярусном театре,

При свете оплывающих свечей…

Правда, правда! Конечно, свечей никаких нет, но всё как в старину. Мы немного раньше пришли, поэтому не поленились, поднялись на третий ярус, посмотрели сверху – как красиво! Хотя он называется не „третий“, а „балкон первого яруса“. Но на самом деле третий, конечно. Ну, неважно. Главное, красиво: небольшой партер, амфитеатр с загородкой, балясины такие пузатые, помещичьи. Всё расписано старинными узорами, красным по бело-золотому. И занавески бархатные. Про потолок и не говорю. Люстра хрустальная, огромная.

Сидели прекрасно. Места, не поверишь, партер первый ряд середина. Кресла очень удобные.

Еще приятно было, что публика нарядная. Никаких джинсов и курточек. Дамы в платьях, в вечерних накидках. Мужчины в костюмах. Белые рубашки, галстуки. Туфли сверкают.

Кстати, буфет хороший. Очереди почти нет, всё удобно и вежливо. Главное, еда вот та, старая, традиционная, буфетная – бутерброды с красной рыбой и с копченой колбасой. Конечно, и всё другое тоже есть, но вот эти бутерброды – самое оно. Я уж, пропадай моя диета, взяла именно такой, подпотевший театральный бутерброд – четыре ломтика колбасы на куске мягкого белого хлеба. И сладкую водичку с пузырьками. Как в детстве.

В общем, здорово. Роскошный театр. Рекомендую».

– А спектакль? – спросил я.

– Полная хрень! – сказала она. – Гастроли итальянской труппы. Какая-то дурная брехтятина. Рабочий класс, двадцатые годы. Носятся по сцене, истошно орут. Ужасно скучно, уснуть можно, несмотря на крик. Мы после первого действия ушли. В буфет сходили, и домой. А сам театр классный.

Интеллигентный человек

любовь и травма

Пахомов стригся у Лены уже полтора года.

Примерно раз в три недели он звонил в парикмахерскую, записывался на вечер и, выйдя из своего офиса, шел в соседний дом, где и располагался этот, как теперь принято выражаться, салон.

Лена была молодая для хорошей мастерицы. Но работала отлично. Пахомов к ней попал случайно: он уже сильно отрос, а свой мастер заболел, вот он и забежал в салон по соседству. Пахомов стригся очень-очень коротко, и прежний мастер делал вжик-вжик, и готово, а эта Лена возилась с ним минут сорок. Он спросил: «Почему?» Она важно ответила: «Тщательность стрижки не зависит от длины волос!» Постригла чудесно, гладко, просто как цигейка. Пахомову понравилось, и он стал к ней ходить.

Они болтали о всякой всячине. Она рассказывала о маме и папе, хвасталась, что коренная москвичка в пятом поколении. Пахомов, напротив, был из «понаехавших» – в семьдесят втором году его ребенком привезли из Берлина, где служил отец; а отец родился в Австрии, в советской зоне. Потомственный военный. Но порвал семейную традицию. Отслужил, как надо, и стал архитектором. Она спрашивала: «А как называется стиль вот нашего зала?» Пахомов серьезно говорил: «Рококо в смеси с ампиром, с элементами модерна», хотя на самом деле это был стиль «бордель на вокзале», но зачем же обижать? «Приятно поговорить с интеллигентным человеком», – улыбалась Лена. У нее были хорошие руки. Она была красивая.

Вот, собственно, и все о ней.

Хотя нет, не всё.

Один раз Пахомов пришел на презентацию к одному приятелю и увидел там Лену. Она его тоже увидела, и они оба удивились. Пахомов всегда ее видел в брюках и фартуке, а сейчас она была в платье на лямочках, с голой спиной. А она всегда его видела в старом твидовом пиджаке и джинсах, а сейчас он был в шелковом костюме, шарфе и больших очках в клетчатой оправе.

Она широко ему улыбнулась и кивнула, и он улыбнулся, кивнул и подошел поздороваться: «О, Лена, как дела?» – «Хорошо, спасибо, а у вас?» – но не успел ответить, как у него дела, потому что рядом тут же вырос крупный такой парень и недовольно сказал: «Здрасьте».

– Пахомов, – сказал Пахомов и протянул ему руку.

Тот пробурчал свою фамилию и спросил:

– А вы что, давно знакомы?

Пахомов вдруг увидел, что Лена, отступив на шаг, делает страшные глаза и мотает головой.

– Ну… не помню, – сказал Пахомов. – Да и какая разница? Простите… – и он отошел к группе своих приятелей.

Но потом, на выходе, уже на улице, этот парень снова заступил ему дорогу.

– Ленку я домой отправил, – сказал он. – А ты мне всё-таки скажи, где ты с ней познакомился.

– Нет, не скажу, – сказал Пахомов. – Скажу лишь одно: ничто в наших отношениях не оскорбляло и не могло оскорбить твоих чувств к ней. Поверь на слово!

– Скажешь!

– Дай пройти, – сказал Пахомов и почувствовал удар по голове откуда-то сбоку.

Через неделю Пахомов снова пришел стричься.

– Любой труд почетен, – сказал он. – Вас в школе не учили? Зачем скрывать?

– Он такой интеллигентный молодой человек. Журналист с телевидения. Мне вдруг стыдно стало. Понимаю, что глупо, но всё равно стыдно. Тем более что он намекал на серьезные отношения…

– Тем более! – сказал Пахомов. – Всё равно пришлось бы признаваться.

– Да, но потом! Сняли бы квартиру. Познакомилась бы с его родителями. Он бы сделал предложение. И вот тогда. И ему было бы неудобно отказываться.

– Не знаете вы интеллигентных людей. Им всё удобно… – и вдруг громко охнул, потому что Лена задела едва зажившую ссадину на затылке.

– Что это у вас?

– Ваш кавалер меня обеспечил… – сказал Пахомов. – Не сам, а его дружок. Ничего. Тележурналисты, они привыкли в паре работать. С оператором. Кстати. Он вам звонил после этого?

– Позвонил утром, сказал, что уезжает в командировку.

Пахомов рассмеялся:

– Он еще полгода будет по командировкам ездить. И при этом он не будет вам изменять, гарантирую. Я, Леночка, в армии служил в одном очень интеллигентном подразделении. И всмятку умею, и гоголь-моголь…

Лена долго молчала. Потом сказала:

– Это всё из-за меня. Простите.

– Ничего, – сказал Пахомов.

Она долго его стригла, а потом, нагнувшись, сказала:

– Я очень виновата, да. Если можно… в смысле, если вы хотите, я могу прийти, куда вы скажете. Один раз.

Пахомов молчал три секунды. В уме сосчитал: «Раз, два, три». И сказал:

– Нельзя. В смысле – не хочу.

Европа-раз, Европа-два

последний бал Ромео и Джульетты

Дело было в стране на букву, к примеру, В.

Или на букву А, Б, Г, И, Л, П, Р, С, Ч…

В центрально-восточно-южно-европейской стране. В 1930-1940-е годы.

Там жили мальчик и девочка.

Однажды ранним утром девочка проснулась от пения птиц за раскрытым окном. Было солнечно. Она посмотрела на часы, встала, сделала гимнастику, умылась. Мама накормила завтраком ее и папу. Папа пошел на службу, а девочка – в школу. Она ехала на трамвае, смотрела в окно. Там разные люди шли кто куда. У магазинов были красивые витрины. Трамвай проехал мимо театра. Девочка прочитала афишу «Ромео и Джульетта». Девочке было двенадцать лет, она не знала, про что это. В школе спросила у подруг. Ей рассказали. Вечером она попросила маму, чтоб они вместе пошли в театр, на «Ромео и Джульетту». Мама переглянулась с папой. «Не рано?» – спросил он. «Современные дети растут быстро!» – сказала мама.

Через месяц они пошли в театр. Девочке очень понравилось. И сам спектакль, и публика в зале – все такие праздничные, нарядные. В буфете мама купила ей пирожное и бокал лимонада.

Тем же самым ранним утром мальчик проснулся от тяжелого стука в дверь. Мама схватила его, вытащила из кровати, запихнула в кладовку, завалила коробками и тряпками и отчаянно шепнула: «Тссс!». Мальчик слышал, как кричали на его папу и маму. Потом он понял, что сейчас войдут в кладовку. Там был задний люк, в бывшую выгребную яму – когда-то это был старинный клозет. Он прыгнул туда. Там пахло сухим дерьмом. Через три часа он вылез. В квартире не было никого; всё было перевернуто и сломано: что-то искали. Мальчик надел куртку и вышел на улицу. В кармане было несколько монеток. Он сел на трамвай, ехал, смотрел в окно. Там был театр. «Ромео и Джульетта». Он не понял, про что это. Он приехал к тетке. Она спросила: «Чем от тебя воняет?» Он всё рассказал. Она велела ему помыться и отправила в деревню.

Там надо было всё время работать и было страшно, потому что иногда приходили одни солдаты и забирали еду, а потом другие, и убивали тех, кто давал еду ранешним солдатам.

Но потом пришли совсем другие солдаты.

Девочкиного папу повесили на площади.

А на дом, где жил мальчик, привинтили мемориальную доску про его папу.

Осиротевшие мальчик и девочка так и не встретились.

А если бы встретились, то девочка сказала бы, что всё, что произошло с мальчиком, тяжелый бред и не было такого, а если и было, то очень редко и далеко-далеко, и нормальные люди об этом ничего не знали. Страна на самом деле просто жила!

А мальчик сказал бы, что она в лучшем случае дура, а в худшем – сволочь. Но в любом разе – отродье коллаборационистов, и что она пила лимонад, в то время как страна на самом деле стонала под сапогом оккупантов (диктатуры).

А как оно было на самом-самом-пресамом деле – Бог разберет.

Ибо история – это судьба победившего меньшинства, навязанная остальным меньшинствам в качестве «общенародной судьбы».

Вождь и его писатель

dunhill bruyere[26]

Загадку самоубийства Фадеева раскрыл мне старый писатель-чекист NN незадолго до своей смерти. Он просил меня молчать тридцать лет; минуло сорок, и теперь я могу рассказать эту историю.

– Тут три легенды, – сказал NN. – Номер один – тяжелый запой, как было сказано в медицинском заключении, прямо под некрологом. Это для народа. Застрелился по пьянке, с кем не бывает. Номер два, что ему невыносимо тяжело было встречать людей, которых он фактически сажал, и вот они вернулись из лагерей. Это для интеллигенции. Легенда номер три – искреннее и злое письмо в ЦК. Что, мол, партийные чиновники извели его талант под корень. Это для отделов культуры обкомов и райкомов. Чтоб не увлекались администрированием.

– А на самом деле? – спросил я.

– Сейчас, – старик развязал тесемки на картонной папке и вытащил простую общую тетрадь, перелистал. Я увидел четкий фадеевский почерк. – Вот. Его заметки на память. Сорок седьмой год.

«Совещание у тов. Сталина по премиям. Двенадцать крупных писателей. Сидим в приемной. Ждем полчаса. Поскребышев входит: „Подождите“. Ждем еще час. Поскребышев: „Вы, вы, вы, и тов. Фадеев“. Ведут двое военных. Коридор, комната. Чай, боржом, печенье. Сидим вчетвером еще сорок мин. Мол. чел. в штатском, сильно пахнет шипром: „Тов. Фадеев, идемте. Остальные обождите“. Ведет по лестнице вверх. Вводит в кабинет. На столе трубка, папиросы. Но дыма нет. Книга, какой-то том Ленина (не рассмотрел). Входит мол. ген. – лейт.: „Присядьте. Тов. Сталин неважно себя почувствовал, у него проф. Виноградов“. Я: „Мне подождать?“ Он: „Вот замечания тов. Сталина“. Дает мне список лауреатов. Синим карандашом кто-то вписан, кто-то вычеркнут. Встаю: „Могу идти?“ Он: „Посидите полчаса“. Сам сидит за письм. столом! Потрошит папиросы, набивает трубку, нюхает, выковыривает спичкой, и опять. Я: „Тов. Сталин всё-таки меня примет?“ Он отвечает: „Трубка у тов. Сталина английской марки Дунхилл – белая точка на мундштуке, видите? Фирменный знак“. Я: „Тогда я пойду?“ Он: „Полчаса, сказано! Тов. Сталин очень внимателен к нуждам писателей. И носит потертый китель, понятно?“ Полчаса прошло, он нажал кнопку. Вошел который шипром воняет. Отвел меня к нашим. Они: „Ну, что?“ Я говорю, какой на тов. Сталине китель, какая у него трубка и какие он дал замечания. Потом мы четверо рассказываем это всем остальным. Поскребышев на нас смотрит: „Что, рады встрече с тов. Сталиным?“ Все как закричат: „Счастливы! Счастливы! Какой он великий и простой!“

Через неделю в „Метрополе“ – тот молодой ген. – лейт. С двумя балеринками. „Тов. Фадеев!“ – „Тов. генерал!“ Он балеринок отослал. Сели, выпили. Я: „Тов. генерал, я своим писателям рассказал, как я с тов. Сталиным встречался, а они теперь интервью дают, как он их принимал, это правильно?“ Он: „Всё о’кэй! Не бзди горохом!“ Грубо и на ты. Я: „Как тов. Сталин себя чувствует?“ Он ржет: „Хоть ты и писатель, а балда стоеросовая!“ Я всё понял. Балда, верно. Последний из балдэге, ха-ха-ха».

NN закрыл тетрадку и вздохнул:

– Он был очень наивен. Для него это был страшный удар. Стал пить. Но ждал, что на съезде Хрущёв сознается, что никакого Сталина не было. А Хрущ начал всё валить на несуществующее лицо. На портрет в газете. И вот этого бедный Саша Фадеев не вынес. Стал алкашам на станции всю правду рассказывать. Они его избили. Не поверили. Народ, сука, не поверил! Он пришел домой и застрелился.

– То есть вы хотите сказать…

– Ты что, такая же балда? – засмеялся старый чекист.

– Но как же…

– Ай, я вас умоляю! – сказал он. – Геловани-Шмеловани. Монтаж-шмонтаж.

– Допустим, – сказал я. – А почему тогда Сталин умер? Жил бы до ста лет.

– Берия смешал все карты, – сказал старик, пряча тетрадь в папку. – Он хотел быть первым. Ну и напоролся. Вождь бывает только на портрете, запомни.

– А кто был этот молодой генерал-лейтенант? – спросил я.

– Неважно! – сказал старик и завязал тесемки.

Sonja Marmeladoff

поговорим о странностях любви

Соня любила заниматься сексом.

Но она любила заниматься сексом, а не заниматься сексом. То есть она любила не секс как таковой, а то, что ему сопутствует. Так у многих бывает. Одни любят опасные приключения, другие – упоительную роскошь ухаживаний, кто-то рад ощущению господства, кто-то, наоборот, наслаждается чувством униженности. Одни любят догонять, другие обожают убегать. В общем, разные бывают игры.

Для Сони главнее всего была жертва.

Потому что она в четырнадцать лет влюбилась в Sonja Marmeladoff из переводного романа «Raskolnikoff». Она хотела так же поступить. И чтоб мама потом поцеловала ей ножки. Она даже спросила маму:

– А вы меня, наверное, назвали в честь Sonja Marmeladoff?

– Глупости, – сказала мама. – Чего это вдруг?

– А вот в нашем классе есть Наташа, ее назвали в честь Natascha из «Krieg und Frieden».

– Глупости, – повторила мама. – Тебя назвали в честь папиной бабушки.

– А кто она была?

– Неважно, – сказала мама и ушла на кухню.

Соня сразу поняла, кто была папина бабушка, раз мама говорить не хотела.

Один раз папа потерял работу. Мама ворчала, что надо экономить и что ту кофточку в полосочку она так и не успела купить.

Тогда Соня заперлась в своей комнате, поставила мобильник на книжную полку, надела черные очки и стала раздеваться, по-всякому изгибаясь. А потом запостила видео на сайте легких встреч, потому что она была уже совершеннолетняя и имела право. И отметила, что она невинная девушка.

Ей назначил свидание господин лет пятидесяти, седой и стройный, в хорошем костюме, и номер в гостинице снял хороший. Но он тоже любил сопутствующие обстоятельства, Соня это сразу почувствовала. Поэтому спросила его: «Измена жене, проститутка, невинность, и всё в одном флаконе. Вам нравится?» Он честно ответил: «Да! Очень!» Она спросила: «А секс со мной нравится?» Он спросил: «В каком смысле?»– «В простом», – сказала Соня. «В простом – нет, – еще честнее сказал он. – Ты же ничего не умеешь, какой тут секс».

На следующий день Соня принесла домой полную сумку еды и еще кофточку в полосочку – маме в подарок.

Через два дня мама всё-таки спросила:

– А откуда у тебя деньги?

– Сама понимаешь, – с выражением сказала Соня, покраснела и опустила глаза.

Мама размахнулась и дала ей пощечину.

– Всё равно мы всё уже съели, а на кофточку ты поставила пятно, и ее обратно не примут! – закричала Соня, радостно плача.

Психотерапевта Соня соблазнила тут же. В первую же сессию. За это он отдавал ей деньги, которые ему платили ее родители. А эти деньги Соня переводила маме на карточку. Поэтому родители решили, что она должна уехать учиться в другой город и жить самостоятельно.

В университете Соня долго искала, ради кого пожертвовать своей женской честью. Нашла: чудный парень, тонкий, нежный, которого вдруг начал злобно травить один профессор. Ночью она влезла к профессору в квартиру через открытое окно. Профессор жил один. Она разделась, прыгнула к нему под одеяло, поцелуем заглушила его испуганный вопль и простонала: «Я твоя, только зачти Дитриху курсовую!»

Профессор объяснил Соне, что он, как бы это сказать, играет за другую лигу.

Но ей был не под силу главный подвиг, который совершила Sonja Marmeladoff. Она не могла спать с человеком, любить его – ради него самого. Ей нужен был кто-то третий. Ну, или что-то третье.

Решено! Пусть это будет семья. Пусть она ложится в постель ради детей, ради домашнего очага. Но тогда муж должен быть некрасивым, бестолковым и жестоким.

Но увы! Ее косматый и буйный избранник после свадьбы быстро взялся за ум. Остригся, бросил пить, окончил магистратуру и стал процветающим юристом. Он был очень заботлив в быту и нежен в постели.

«Что ж за проклятие такое? – думала Соня, лежа в этой чертовой постели и глядя в потолок. – Хоть бы он преступление совершил, что ли».

Она тихо встала, босиком пошла в кабинет мужа. На столе лежала его папка из тонкой кожи. Там было что-то твердое. Дрожа, она расстегнула молнию, сунула туда руку. Конечно, это был не топор, а смартфон.

Она заплакала и села на ковер.

Вбежал муж, совершенно голый и слегка кривоногий.

– Что с тобой? Тебе плохо?

– Ничего, милый, – сказала она и вдруг поняла, что жить с хорошим человеком, когда мечтаешь о подлеце, – это и есть наивысшая жертва и подвиг.

Ей даже захотелось заняться с ним сексом. Даже не сексом, а любовью.

Налегке

сон на 25 июня 2012 года

Сегодня приснилось, что я прилетел в Ригу.

На автобусе сразу в гостиницу. Гостиница называется «Рига».

Но это совсем не та гостиница «Рига», которая на самом деле. Это стеклянно-стальное здание, с пандусами для подъезжающих машин, с эскалаторами, которые по воздушным диагоналям пересекают огромный, пятиэтажной высоты, зал.

Да и сама Рига совсем не такая, как на самом деле. Никаких готических улочек, никакого рижского модерна. Только современная архитектура.

Но это тем не менее Рига.

Я подхожу к рецепции; девушка говорит мне: «О, вы опять приехали! О, кажется, свободен ваш номер, в котором вы жили прошлый раз!» Я достаю бумажник, вынимаю паспорт и «визу», она быстро всё оформляет, дает мне карточку-ключ, я иду на эскалатор, уверенно иду, ну конечно, я же не первый раз в этой гостинице, и вдруг: «Где моя сумка?»

Большая дорожная сумка с одеждой и прочим барахлом: бритва, одеколон, легкие туфли, ботинки на дождь, зонтик, блокнот…

Темно-бежевая, похожая на старинный саквояж, удобная, любимая – где она?

Забыл в автобусе? Нет, я точно помню, что в автобусе у меня сумки не было.

Значит, в самолете?

Что делать? Бегу к регистраторше, объясняю ей, в чем дело. Она звонит в аэропорт. «Вы сдавали я сумку в багаж?» – «Нет, – говорю, – это была ручная кладь». – «Значит, ее должны были найти при уборке самолета». – «Так что, нашли?» – «Вам надо ехать в аэропорт».

Аэропорт очень далеко. «Туда ходят наши шаттлы», – говорит регистраторша. Дает мне билет на шаттл. Объясняет, откуда он отходит.

Опаздываю. Но мне удается выбежать на эстакаду – там какая-то петля-разворот – и остановить автобус. Влезаю, отдаю билет, сажусь на свободное место и начинаю вспоминать, что было в сумке, потому что меня, наверное, будут спрашивать перед тем, как ее отдать. Но не могу вспомнить.

Тогда пытаюсь вспомнить, где в самолете эта сумка стояла – наверху, в отсеках для ручной клади или под сиденьем. Тоже никак не вспоминается.

Автобус едет по стеклянно-стальным трубам, выезжает на трассу.

Тут я понимаю, что никакой сумки вообще не было.

Что я прилетел безо всякой сумки.

Что у меня была такая мечта.

Что мой друг Андрюша Ю. говорил, когда нам было по пятнадцать лет:

– Путешествовать надо без багажа. С бумажником, в котором паспорт и деньги.

И прибавлял:

– А если денег много, то и паспорта не надо!

Рижский вокзал

нам не дано предугадать

Она встала, потянулась. Прошлась по комнате. Взяла со стола бутылку, посмотрела на свет, сколько там осталось. Поставила на подоконник.

– Допивай, – сказал он.

– Неохота, – сказала она. – Ну, всё, что ли? Я тогда буду одеваться.

– Еще двадцать минут осталось, – сказал он, поглядев на часы. – Иди сюда.

Она прошла от окна к кровати, села у него в ногах. Засмеялась:

– Ты чего хочешь?

– Поговорить, – сказал он. – А тебя правда зовут Лайма? Или так, для красоты?

– Правда.

– Латышка, что ли?

– Нет.

– Вот скажи-ка мне, Лайма, – он заложил руки за голову и поглядел на нее очень пристально. – Ты такая красивая и вроде неглупая. Но ты ведь не будешь всю жизнь вот так? Что ты дальше делать собираешься? Не завтра, не через год, а вообще?

– Замуж выйду, – сказала она, чуть пожав плечами, как будто ее спрашивали о чем-то простом и очевидном.

– Понятно, – усмехнулся он. – А за кого?

– За тебя, – сказала она.

Он приподнялся на локте, сморщился и произнес что-то вроде «ффшшхх!».

– А что? – она снова пожала плечами. – Ты же сам сказал: «Я красивая и умная».

– Да, – он вздохнул и сел. – Чувство юмора у тебя есть, не откажешь. Ладно, всё, одеваемся.

«Интересно, она всем это говорит или только мне заявила? – думал он вечером, и завтра утром, и потом еще дня три. – Как она посмела? Неужели она всерьез могла предположить? Почему? Нет, в самом деле – почему? Наверное, во мне есть что-то такое. Низостное. То есть наоборот, как бы слишком возвышенное. Типа как у Достоевского. Чересчур этакое. С надрывом. Нет, не может быть. Я нормальный мужик».

– Как это тебе в голову могло прийти? – строго спросил он, когда она снова к нему приехала. – Почему это ты решила, что я на тебе женюсь?

– Я пошутила, извини, – сказала она. – Я понимаю. Ты не сможешь.

– Что?! – возмутился он так громко, что она даже вздрогнула. Потом сел на диван и замолчал, глядя в окно.

– Мне раздеваться? – спросила она минут через десять.

– Как хочешь, – обиженно сказал он.

– По-моему, это ты хочешь, чтоб я всё за тебя решала? – засмеялась она.

– Ну, допустим, – сказал он ей в третью встречу. – Допустим, предположим…

– Хватит! – она рукой закрыла ему рот. – Ты вообще соображаешь? Идем мы под ручку, а навстречу мой бывший клиент. А потом другой. Третий, пятый, сто двадцать восьмой! Тебе приятно будет?

– Неприятно. Даже очень.

– Вот так, – сказала она и стала снимать блузку.

– Не надо, – сказал он. – Иди отсюда. Уходи, заплачено! – закричал и даже слегка замахнулся кулаком.

Позвонил через полгода.

– Я квартиру продал, – сказал он, – и купил «трешку» в Риге. Они вид на жительство дают, представляешь? Сейчас оформляю. Вообще Рига – это класс, Европа. А главное, нас с тобой там никто не знает. Тебе понравится. Тем более что ты Лайма. Для Риги подходящее имя.

– Я же не латышка, – сказала она.

– Неважно! – сказал он.

Простая милая семья

новая хронология: сон на 27 июня 2012 года

Приснилось, что я приехал в Америку и меня позвали в гости к кому-то на дачу. То есть люди, с которыми я давно знаком, повезли меня на дачу к каким-то своим друзьям. «Поедем?» – «Ну, поедем. А удобно?» – «Да конечно! Чудесная семья, простые, милые люди».

Приезжаем.

Большой красивый дом, кругом лужайки и кусты.

Хозяева встречают на крыльце. Улыбаемся, здороваемся. Кажется, у хозяина знакомое лицо, где-то я его видел… Господи, это же Буш! Только не пойму, старший или младший. По возрасту скорее младший, а по лицу точно старший. Ну, неважно. Какой есть.

Вдруг кто-то говорит:

– А давайте, пока там на стол накрывают, будем косить траву на газонах!

– У меня как раз новые косилки! – говорит Буш.

– Отлично, отлично! – говорят все.

В самом деле у крыльца стоит штук пять маленьких газонокосилок.

Вдруг из дверей дома выходит мальчик в широченных шортах. Лет восьми. Болезненно толстый, совсем без шеи, с широким курносым лицом. Наверное, какое-то гормональное заболевание у него.

– Это мой сын! – говорит Буш. – Он вам поможет, он любит стричь газоны.

И смотрит на меня с выражением: «Мальчик немножко нездоровый, сами видите».

Я ему так же точно глазами отвечаю: «Всё в порядке, всё хорошо».

Жестом и улыбкой подзываю мальчика.

Мы с ним запускаем газонокосилку и, вдвоем держа ее за ручку, шагаем по газону, оставляя за собой выстриженный след.

Заворачиваем за угол дома, где нас никто не видит.

Мальчик говорит мне:

– Стоп. И главное – тссс!

Достает из кармана окурок сигары и спички.

Закуривает.

Я вижу, что это – Черчилль.

Маленькая дневная серенада

пять ящиков с доставкой

– Добрый день, компания «Лумина-Люкс-Лайт», Анна! Я вас слушаю!

– Здрасьте. Я хочу заказать пять ящиков…

– Минуточку… Соединяю вас с отделом заказов. Как вас представить нашему менеджеру по заказам?

– Дима меня зовут.

– Минуточку, Дмитрий…

Моцарт. «Eine kleine Nachtmusik».

– Алло, здравствуйте, Дмитрий, отдел заказов компании «Лумина-Люкс-Лайт», Наталья. Чем я могу быть вам полезной?

– Я хочу заказать пять ящиков…

– Вы какую организацию представляете?

– Нет, я частное лицо.

– Минуточку, Дмитрий, переключаю вас на менеджера по заказам от частных лиц.

Моцарт. Потому что он очень позитивный.

– Добрый день, Дмитрий! Отдел заказов компании «Лумина-Люкс-Лайт», Виктория, слушаю вас…

– Хочу заказать пять ящиков…

– Простите, Дмитрий, с доставкой или самовывозом?

– С доставкой, конечно!

– Одну секунду, Дмитрий!

Моцарт на маленькой скрипке играет.

– Добрый день, Дмитрий, «Люмина-Люкс-Лайт», отдел доставки, Алиса!

– Хочу заказать с доставкой пять ящиков…

– Простите, Дмитрий, в пределах Москвы или за МКАД?

– За МКАД.

– Дмитрий, переключаю на менеджера-специалиста.

Моцарт играет, играет, играет, а скрипка поет.

– Дмитрий, здравствуйте! Отдел доставки, Евгения!

– Здрасьте. Хочу заказать с доставкой за пределы МКАД пять ящиков…

– Извините, Дмитрий, но доставка за пределы МКАД только не менее двадцати ящиков.

– Извините, Евгения.

– Что вы, спасибо за звонок!

Наконец-то короткие гудки.

Грустно другое. Почему-то грустно, что Анна, Наталья, Алиса, Виктория и Евгения, и тысячи, десятки, сотни тысяч им подобных, каждое утро, причесавшись и накрасившись, надев строгий бизнес-костюм, колготки, несмотря на любую жару, высокие каблуки, несмотря на боль в ногах, сломя голову несутся в свой офис, чтобы переключать звонки с менеджера Татьяны на менеджера Полину…

Но ничего.

Скоро будет революция.

Угнетенный и ограбленный офисный работник, этот пролетарий XXI века, возьмет судьбу человечества в свои наманикюренные руки!

Моцарт предвосхитил Вагнера. Хотя с первого раза не догадаешься.

Блаженство, недоступное мужчине

этнография и антропология

В 1976 году, ранним летним утром, я приехал в Минск.

Я ехал на киностудию «Беларусьфильм» с кратким деловым визитом. На один день, чтобы вечером обратно.

Я был нестрижен. Перед этим были суматошные дни, я не успел сходить в парикмахерскую. Кроме того, я был лохмат спросонья.

Поэтому я пересек вокзальную площадь и вошел в парикмахерскую.

Меня постригли.

– Освежить? – спросила парикмахерша. Если кто молодой и не застал, объясняю: это означало «не побрызгать ли вас одеколоном?».

– Нет, – сказал я. – Вымойте мне голову, пожалуйста.

Парикмахерша изумилась:

– Вам? Голову?

– Да, – сказал я.

– А мы голову не моем, – сказала она.

– А… а как же в женском зале? – нашелся я.

– Но вы же мужчина! – парировала она. – Как это вам мыть голову в женском зале? Мужчина и в женском зале! – она едва не фыркнула. – А во-вторых, у нас женский зал пока закрыт. Вымойте голову дома!

– Я приехал в командировку, – сказал я.

– Ну, в гостинице! – сказала она.

– Я на один день! – сказал я. – Без гостиницы! Вечером уезжаю. Пожалуйста.

– Да мне не трудно, – сказала она. – А чем мыть?

Оказалось, что шампунь заперт в шкафчике в женском зале, а ключи у Тони, которая женский мастер, и Тоня придет только к обеду, потому что вторая мастер в отпуску и Тоня работает одна, по полдня, день – с утра до обеда, день – с обеда до вечера, и вот сегодня как раз такой день.

Но потом она раздобыла какой-то обмылочек и вымыла мне голову. Но на просьбу посушить ответила примерно так же:

– Вы же мужчина! Неужели вы сядете под женский сушуар?

Роскошное слово, кстати. По-французски вообще-то sechoir, ну да ладно. Всё равно в обоих языках от слова «сушить».

– Не сяду, не бойтесь, – сказал я. – Я уже высох.

На том и распрощались, недовольные друг другом.

Кстати, в те годы в Москве мне тоже приходилось упрашивать, чтоб вымыли голову, и с сушкой были точно те же разговоры…

А теперь в любой парикмахерской голову моют в обязательном порядке. И сушат безо всяких напоминаний. Прогресс, я же говорю.

Но зато не бреют, примерно с середины восьмидесятых. А жаль.

Обратный ход

там, за облаками

У Саши Тихонова умер отец. Скоропостижно, от инсульта. В одночасье, как раньше говорили. Ему было семьдесят два. Полковник, военный пенсионер.

Саша был корабельный инженер-механик. Когда ему позвонила мама, их корабль был в Индийском океане.

Короче, он приехал домой через месяц после похорон.

Обнял маму. Выпил, погоревал. Наутро поехал на могилу.

Вернулся злой.

– Мама, – сказал он, – ты зачем крест поставила? Он же был неверующий. Член партии. Партбилет не сдавал, между прочим.

– Ну и пускай, – сказала мама. – Я тоже раньше в Бога не верила. А теперь все веруют. Как же могила, и без креста? Все кресты ставят и в храме отпевают…

– Что?! – Саша вскочил со стула. – Может, его еще и отпевали?

– А как же не отпевать? – сказала мама.

Саша дрожащими от гнева руками полез в ящик письменного стола, вынул папку, развязал тесемки:

– Видишь? – протянул ей лист бумаги. – Черным по белому: «Хоронить без церковных обрядов». Ты что, не знала?

– Я же чтоб его душа упокоилась, – сказала она и заплакала.

– Ты еще про тот свет расскажи, – сказал Саша.

На следующий день он пошел в церковь.

– Я сын Сергея Васильевича Тихонова, которого вы отпевали двадцать восьмого мая, – сказал он батюшке. – Во-первых, это было против воли покойного, вот! – он достал из портфеля лист с завещанием, показал пальцем нужные слова. – Во-вторых, покойный был некрещеный. Коммунист. Атеист.

– Погодите, – сказал батюшка. – Дайте вспомнить. Да. Но вдова сказала, что он крещен в православии.

– Надо было свидетельство потребовать, – сказал Саша.

– Мы обычно верим на слово…

– Зря, господин священник.

– Зачем вы меня обижаете? Меня зовут отец Геннадий.

– Вы мне не отец. Я не принадлежу…

– Хорошо, хорошо, – кротко сказал батюшка. – Тогда Геннадий Иваныч.

– Что ж это такое, Геннадий Иваныч? Это же издевательство над покойным. Если бы вас по еврейскому обряду? Или гражданскую панихиду в клубе и всё? Вам приятно было бы?

– Моей душе, вы хотели сказать?

– В смысле, вашим родственникам! Но тут еще ничего. Можно потом на могилу пойти и отслужить панихиду, как положено. Ведь можно?

– Можно, – кивнул батюшка.

– А мне что делать? Надо дать обратный ход. Вы не можете… ну, типа анафемы? Отлучить его от церкви?

– Но он же некрещеный!

– Что же делать-то? – чуть не застонал Саша.

– Напишите архиерею, – сказал батюшка. – Вот, мол, священник такой-то отпевал некрещеного. Да еще против воли, высказанной в его завещании.

– И что архиерей? – спросил Саша.

– Наверное, как-то меня накажет.

– Ладно, – сказал Саша. – Бог простит.

Повернулся и ушел.

Через год он поставил на могиле памятник.

Гранитный обелиск. Сверху звезда. Портрет. Надпись: «Полковник Сергей Васильевич Тихонов. 1938–2011». И ниже: «Член Коммунистической партии с 1962 года».

Подул ветер. Облака отбежали и открыли солнце.

Саша подумал, что отец смотрит с неба и радуется.

Особый дар

запомни же ныне ты слово мое

Слава умел предугадывать, что произойдет. И хорошее, и плохое тем более. Он даже думал иногда, что у него какой-то особый дар. Он говорил своей жене Даше – ну, они не были расписаны, но жили вместе уже два с половиной года, – он говорил Даше, что в случае чего сможет так зарабатывать деньги. Предсказывать будущее. «Ясновидец Вячеслав, колдун в восьмом поколении».

Но в этот раз он совершенно ничего не почувствовал.

Открыл дверь, бросил сумку на пол, крикнул: «Привет!» – и вошел в комнату.

Там сидел его приятель Кирилл. Да, да, конечно! Они договаривались, что Кирилл зайдет к ним со своей Мариной и они пойдут в кафе, ибо пятница.

– Извини, задержали, – сказал Слава. – Привет. А Маринка с Дашкой? – и он кивнул на дверь смежной комнаты. – Ногти красят?

– Я без Маринки, – сказал Кирилл, глядя в пол.

– А Дашка где? – удивился Слава. – Эй, ты что? Что молчишь?!

– Вот она я, – дверь открылась, и вышла Даша. Почему-то в халате.

– Давай, одевайся, – сказал Слава. – Жрать хочу, страшное дело.

– Подожди, – сказала Даша.

– Чего ждать? – возмутился Слава. – Я пообедать не успел, совсем задолбали нас сегодня. В честь пятницы, ясно дело. Бежать оттуда надо, если честно…

– Подожди, – сказала Даша. Подошла к Кириллу, встала сзади, положила руки ему на плечи. Гордо выпрямилась. – Скажи сам! – почти приказала она.

Кирилл поднял голову и сказал, стараясь говорить уверенно и громко:

– Мы с Дарьей только что стали мужем и женой.

– В смысле? – не понял Слава.

Но потом догадался, покраснел, потом взял себя в руки и сказал:

– Что ж. Пойдем в кафе, отметим вашу свадьбу.

– Ты что, совсем? – закричала Даша. – В такой момент со своими приколами!

– Я не обедал сегодня, – повторил Слава. – Я есть хочу. А вы оба гады подлые, и больше ничего. Плевать на вас. Сделай мне бутерброд с сыром на прощанье.

– Сыра нет, – сказала Даша. – Есть докторская, ты покупал.

– Я ее неделю назад покупал! Она уже стухла сто раз! – Слава просто зашипел от возмущения. – Ну, ладно. Ничего. Я сам в кафе пойду. Потом! – он пошел в коридор, залез на антресоли. Вернулся с чемоданом. Раскрыл его, бросил на пол. – Собирайся. И вообще забирай, что хочешь! Только айпад оставь.

– Айпад наш общий, – сказала Даша.

– В такой момент она еще торгуется! – сказал Слава.

Даша стала собирать свою одежду.

Она это очень медленно делала, каждую вещицу встряхивала, бережно складывала, застегивала пуговицы на блузках, прятала туфли в специальные мешочки.

Через час Кирилл, неподвижно сидевший на стуле, подал голос:

– Я пойду такси поймаю, ладно?

– Ладно-ладно, – хором сказали Даша и Слава.

Странное дело, Славе всегда казалось, что у Даши несметная куча шмоток, туфель и косметики, а вот смотри ты – один не слишком большой чемодан и всё. Все пожитки, как говорила бабушка. Славе стало ее жалко. Он взял со стола айпад и положил в чемодан сверху ее свитерков и брючек.

– Спасибо, не надо, – шепотом сказала она.

– Да бери, чего там… – сказал он.

Они сидели на диване перед закрытым чемоданом.

Даша взяла мобильник, набрала номер. Там был приятный женский голос:

– Аппарат абонента выключен или находится вне действия сети.

– Ладно, забыли, – сказал Слава. – Только давай договоримся, что это самый последний раз.

– Давай ты не будешь мне ставить условия, – сказала Даша. Она раскрыла чемодан, достала айпад и положила на место.

Засыпая, Слава вдруг вспомнил о своей способности предсказывать события и удивился, что в этот раз не сработало. Ни когда шел домой, ни даже когда увидел смущенного Кирилла и Дашу в халате на голое тело.

Но потом понял: «чего предсказывать, если ничего не случилось?»

Идеалист

деньги, как и водка

– Мне были нужны деньги, – сказал мой приятель.

– Деньги всем нужны, – ответил я.

– Да. То есть нет! Мне они были по-другому нужны. Не чтобы выжить и не на что-то срочное. Мне нужен был постоянный источник дохода.

«Я мечтал жить свободно. Не колотиться из-за копейки. У меня были кое-какие занятные идеи в области экономической теории. Я думал: „Было бы у меня, скажем, двести пятьдесят рэ в месяц просто так, в виде ренты какой-нибудь, – я бы засел в библиотеку и лет через пять написал бы что-то этакое…“

Я был жуткий идеалист.

Дело было в восьмидесятом, как ты понял. Двести пятьдесят – это была вполне приличная зарплата. Но где взять такую ренту?

Единственный законный способ – срочный вклад в сберкассе: три процента. Значит, чтоб получать двести пятьдесят в месяц, то есть три тыщи в год, сколько надо положить на счет? Правильно, сто тысяч. А где их взять? В восьмидесятом-то году? Нигде. Как их заработать? Никак…

Потом девяностые. Я долго не мог решиться взять и уйти в бизнес. Но подумал: „Мне ведь нужен всего один миллион долларов“. Почему? Да потому, что я его положу в тот же Сбербанк под семь процентов и буду иметь семьдесят тысяч баксов в год. Минус налог, тогда налог был не то что сейчас, итого почти четыре тысячи долларов в месяц. Просто так, как бы с неба!

Ах да. Налоги-то и с миллиона платить надо, так что заработать надо примерно миллион четыреста. И всё. Свобода.

Хорошо. Заработал. Не спрашивай как. Но клянусь, никакого особого криминала.

Везу деньги в банк, кладу на депозит и думаю: черт, так это еще целый год ждать, когда настанет эта райская жизнь! А у меня буквально какие-то копейки остались.

Ладно, хорошо. Еще годик потрудимся.

Год прошел.

Вот оно, счастье! В смысле хрен тебе.

Во-первых, нужна квартира нормальная. Что за достоевщина, жить в панельной „двушке“ и получать четыре штуки? На что тратить? На книги? У меня даже приличного кабинета не было, куда хороший книжный шкаф поставить. Четыре штуки – это, конечно, мило, но квартиру не купишь.

Во-вторых, мальчики-аналитики получают по шесть-восемь штук. Даже обидно.

Про машину, одежду и любимую девушку я уже и не говорю.

В общем, вышло, что мне позарез нужен второй миллион. И третий тоже.

А сегодня мне кажется, что я умру или сойду с ума, если у меня не будет миллиарда.

И добро бы я занимался чем-то, что меня заводит! Как некоторые – самолетами, сталью или пивом. Счастливые люди. А я просто спекулянт-универсал. Купил подешевле, перепродал подороже. Скучно, глупо и опасно. Но никуда не денешься. Сначала человек делает деньги, потом деньги делают человека, а в конце концов деньги делают деньги, а я так, пристегнут к процессу».

– Не вешай носа! – сказал я. – Наживешь миллиард – остановись. И вернись к своим занятным идеям в области экономической теории…

– Нехорошо дразниться, – сказал он.

Наименьшее зло

сон на 1 сентября 2012 года

Мне часто снятся книги. Вот опять приснился роман.

Толстая книга в светло-сером картонном переплете с матерчатым корешком, как издавали в пятидесятые-шестидесятые годы. Автора не помню, название тоже.

Но сам роман довольно интересный.

Про то, как скромный человек мирной профессии – вроде экономист-плановик, а может, зав. библиотекой, негодный по здоровью к военной службе, – вдруг оказался «под немцами». Поскольку жил на западной границе, в маленьком городе, который оставила Красная армия буквально в первые дни войны, а еще через неделю фронт откатился километров на полтораста к востоку.

У него жена и сын-школьник.

Он не еврей, не коммунист.

Однако жить-то надо. Кормить семью.

Он и живет. Устраивается, смешно сказать, директором театра. В театре ставят классику. Чехов, Островский, Шекспир. Сказки Гофмана – для детей.

Он никого не убивает, не доносит на нелояльных сослуживцев, но и не пытается связаться с подпольем, не прячет тех, кому грозит смерть. Впрочем, никто не обращается к нему за помощью. Он вообще сомневается, что антифашистское подполье на самом деле существует: так, во всяком случае, он отвечает сыну. И говорит, что нормальный человек должен жить нормально. Не лезть на рожон из принципа, но избегать прямых и явных подлостей.

Жена вообще не задает ему вопросов.

В сорок четвертом они всей семьей бегут в Германию вместе с отступающими немцами. Там, изрядно помыкавшись, они находят пристанище в маленьком городке на границе с Францией; живут тусклой жизнью трудящихся бюргеров.

Всё.

Итак, мне приснилось, что я сижу в большой светлой комнате. Круглый стол, и за ним человек десять. Это литературные критики, кажется. Идет обсуждение вот этого романа.

Дело происходит в начале шестидесятых, но я уже взрослый. Не такой старый, как сейчас, но и не двенадцатилетний мальчишка. Мне лет тридцать или сорок. Во всяком случае, в разговоре я участвую на равных.

Все кричат: «Публикация этого романа – ошибка!», «Кто редактор, как могли допустить?», «Это очень вредная книга!», «Это апология предательства!»

– Почему апология? – говорю я. – Автор его не оправдывает.

– Он ему сочувствует! – слышу в ответ. – Кстати, зачем он пишет от первого лица? От лица этого негодяя? Автор сам в глубине души предатель!

– Что вы! – говорю я. – Это книга о том, что нельзя выбирать «наименьшее зло».

– А раз так, почему автор оставил героя жить? Даже подарил ему домик на берегу реки? Вот если бы в эшелон попала бомба, или его бы пристрелил пьяный эсэсовец! Тогда другое дело.

– Маленькое зло очень часто остается безнаказанным, – говорю я.

– Вот и выходит апология предательства! – заключает мой оппонент.

– Да, да, да! – кричат все. – Вредная книга! Враждебная книга!

Чувствую, что не смогу их переубедить.

Еще одна жизнь

Германия. Зимняя сказка

Эту историю мне рассказал один старик:

«Девушка семнадцати лет каталась на лыжах и случайно заехала на территорию воинской части: там были ворота открыты. Навстречу ей вышел лейтенант, и всё объяснил, и проводил до выхода.

Они сразу влюбились друг в друга. Понятно – оба молодые, снег, лыжня, румяные щеки, вся жизнь впереди. Они стали встречаться. Встречались по-тихому месяца три, пока ей не исполнилось восемнадцать. Потом он написал рапорт, что хочет жениться. Но ему запретили.

Потому что дело происходило в 1957 году в ГДР. Он был советский офицер, а она немка. „С фашисткой спутался?“ – спросил майор. Лейтенант стал объяснять, что она комсомолка, и вообще это новая демократическая Германия. Но его отправили на родину.

Она, конечно, поплакала. Письма ему писала первое время.

Потом вышла замуж. Трое детей. Внуки. Потом ее муж скончался, и она увидела, что жизнь прошла незаметно и скучно, и только и было что вспомнить, так этот лейтенант, по имени Серёжа.

„Да, муж и дети – это было прекрасно, – говорила она своей новой подруге; русской, кстати, из русских немцев, приехавшей во внезапно открывшийся фатерланд. – Да, я любила мужа, у меня еще, скажу по секрету, кое-кто был, но Серёжа… Серёжа был прекрасней всех“.

Вот такую фразу она повторяла своей русской подруге, и подруга надоумила ее Серёжу разыскать. Вдруг он тоже вдовец, и можно будет прожить еще одну жизнь, в дополнение к той, что уже кончилась.

И она его нашла!

Написала в газету, в тот город, где он так и жил.

Он в самом деле оказался вдовцом.

Они встретились, ей было пятьдесят, ему побольше, конечно. Одно плохо – он здорово пил. Сначала держался. А потом совсем съехал. Она, бедная, его лечила. А когда не получалось, бегала ночью по городу, искала водку».

– Откуда такие подробности? – спросил я у своего собеседника.

– Она сама рассказала, – сказал он. – Я в девяносто втором работу потерял и стал на машине калымить. В смысле бомбить. И вот зима, ночь, и вдруг женщина голосует. Худая, светлая, лет пятьдесят. Я сразу понял – иностранка. По чему? Да по всему. По лицу.

– Мне нужно водку! – говорит с акцентом. – Покупать водку!

А где в два ночи водку возьмешь?

– Ладно, – говорю, – поехали.

У меня дома была бутылка. Поднялся, зашел тихонько, чтоб своих не разбудить. Спустился. Отдал, взял деньги. Ну и слово за слово. Говорят, иностранцы скрытные. Не знаю. В общем, прорвало тетеньку. Всё выложила.

– А потом, – продолжал он, – моя дочка с мужем в Германию уехала, на ПМЖ. В тот самый городок. Приехал в гости. Встретил ее на улице. Она меня узнала, прямо сразу! Этот Серёжа умер, от водки. Она опять одна. Такая жизнь. Эх, жизнь! А ведь хорошая женщина! Красивая, умная, душевная.

– А вы в нее, случайно, не влюбились? – спросил я.

– Да куда мне. Я уж старый дед. И она тоже. Нет, конечно. Глупости. И вообще, зачем мне это надо, если Серёжа был прекрасней всех?

Условная Таня

а поговорить?

– У нас с Наташей всё началось здесь, в Праге, – сказал Валерий Сергеевич. – Хотя, конечно, я ее знал довольно давно. Она сначала в нашей газете работала, потом в «Известия» перешла.

Мы с ним сидели в кафе на самом верху, около Града, на улице Увоз. Столик у каменной загородки, сверху вся Прага видна. Вечер. Красиво.

– Это смешно получилось, – продолжал он. – Лет пятнадцать назад. Конференция в Праге. Перспективы Европы. НАТО-шмато, ЕС-шмээс. Родной печатный орган меня командирует. Надо аккредитацию получать. В назначенный день иду в посольство. В центре, на улице Фучика, знаете?

– А как же, – сказал я.

– Иду себе пешком от Маяковки. Вхожу в приемную, вижу – она.

– Кто? – спросил я. – Наташа?

– Да нет! – засмеялся он. – Ну, неважно. Таня Петрова, условно говоря. Мы с ней были едва знакомы. Ничего особенного: крашеная брюнетка, широковатая в плечах. Но она мне очень нравилась. Сам не знаю почему. Я так обрадовался, что мы вместе в Прагу едем. Я ей киваю, она мне тоже. Отдали нам паспорта, я говорю: «Вам до метро?» Она: «Да, но… нет… мне тут надо…» – и убегает. Ну ладно, мало ли. В магазин зайти, или кто-то ее ждет. Постоял и пошел. И вдруг вижу – она по другой стороне Брестской улицы чешет к метро. Никто ее не ждет, никуда она не заходит. Просто не захотела идти со мной… Вам это вообще интересно слушать?

– Да, да, конечно! – сказал я.

– А то на меня иногда нападает этакий треп, – вздохнул Валерий Сергеевич.

– Что вы, что вы! – сказал я.

– Вот. Через неделю в Праге. Вышел в холл гостиницы, хотел просто подышать, постоять на улице. Время полночь, голова гудит. А тут как раз Наташа, к лифту идет. Мы с ней давно были знакомы, я же говорил. Я к ней: «Давай пройдемся? Полчасика?» Она: «Давай!»

И тут, откуда-то сбоку, эта самая, условно говоря, Таня Петрова: «Гулять идете? Я с вами. Можно?»

А меня зло взяло. Значит, когда я тебе предлагал до метро дойти, ты не захотела? Так вот тебе. «Нет, – очень грубо говорю. – Нельзя». Она даже покраснела. «А почему?» – от растерянности спросила, такое хамство в лицо. «А потому, – отвечаю, – что нам с Наташей надо поговорить. Привет, пока». Взял Наташу под руку; вышли наружу.

Идем. Молчим. Вдруг Наташа спрашивает: «О чем ты хотел поговорить?»

А я ни о чем не хотел, я просто так, чтоб отвязаться от этой, условной Тани.

Молчу. Она повторяет: «Ну, говори, говори».

Я обнял ее за плечо и говорю: «А ты что, сама не догадалась?»

Она встала передо мной и спрашивает: «Правда?»

Я говорю: «Правда».

Поцеловались. Вернулись в гостиницу, в мой номер.

Потом прожили двенадцать с половиной лет. Сын уже в пятый класс пошел. Даже жалко было разводиться.

– Что ж развелись? – спросил я.

– Я же говорю, иногда нападает на меня этакий треп… Однажды вечером, за бутылочкой красного, рассказал я Наташе эту историю. Сам не знаю зачем. Так, для смеха. Ведь всё уже прошло, быльем поросло.

– И что?

– Не простила, – сказал он и помолчал. – Жесткая женщина. А с виду и не скажешь. Молодец. Уважаю.

– А как эта, условная Таня? – спросил я.

– Прекрасно, – сказал он. – Муж, работа, двое детей, собака лабрадор. Светло-бежевая такая, добрая, дается погладить.

Таков сценарий!

сон на 15 октября 2012 года

Приснилось, что научный руководитель – именно так, научный руководитель, а не ректор – одного крупнейшего вуза уговаривает меня пойти к ним работать.

– Кем работать? Какой курс читать? – спрашиваю.

– Встретишься с проректором, она тебе расскажет, – говорит он.

Проректор – женщина. Ее фамилия Касымова. Или Касымджанова, я точно не помню, но что-то такое.

Иду к этой госпоже Касымовой. Иду по большому старому коридору, где лампы в виде белых шаров, а на стенах наружная проводка: витые провода в желтой матерчатой оплетке, нацепленные на маленькие фаянсовые изоляторы. Как в детстве, в бабушкиной квартире, думаю я.

У кабинета уже небольшая толпа.

Открывается дверь. Она выходит в коридор. Очень рослая довольно молодая тетка, совершенно русского вида, несмотря на фамилию. Темные волосы в пучок, серые глаза, нос картошечкой. Тугая черная юбка, белая кофта, сиреневый пиджак. Туфли сорокового размера; длинные стройные ноги.

Замечает меня. Отодвигает рукой тех, кто ее ждет. Говорит:

– А вот и вы! Пойдемте пить кофе. У нас тут замечательный кофе, – мы с ней идем по коридору. – Какой у вас размер костюма? А размер пальца, в смысле кольца? У нас тут прекрасные костюмы с огромной скидкой. Вам надо будет приодеться. У вас слишком тоненькое обручальное кольцо, несолидно, бедновато. У нас тут золото очень дешево, но для сотрудников. У вас есть машина? Вам оформят льготный кредит.

Мы поднимаемся по лестнице на следующий этаж.

Она вдруг спотыкается. Вскрикивает:

– Ой! Я ушибла палец! Я разбила палец до крови!

Садится на подоконник, снимает туфли и колготки. Вытягивает босую ногу:

– Посмотрите, как ужасно! Подуйте мне на палец!

На самом деле ничего ужасного. Ну, чуть покраснело около ногтя.

– Подуйте! – говорит она капризным детским голосом.

Я дую, никуда не денешься.

– Вы напишете заявление на имя ректора, – объясняет она. – Отдадите его мне. Я начну вас футболить. Вы пожалуетесь вашему другу, научному руководителю. Он скажет ректору. Ректор меня вызовет, наорет на меня. Я стану искать ваше заявление, а оно потерялось. Вам позвонит моя секретарша, извинится и попросит снова написать. Вы принесете, я его завизирую, сама отнесу ректору, и вас оформят.

Я говорю:

– А нельзя как-то проще?

– Таков сценарий! – говорит она.

– Хорошо, – говорю я. – А на какую должность вы меня берете? На какую кафедру? Что я буду преподавать?

– Потом, потом я вам всё объясню.

– Хорошо, – говорю я. – Я подумаю.

– Вот это да! – возмущается она. – Он еще думать будет!

Соскакивает с подоконника, без малейшего смущения задирает юбку, натягивает колготки, надевает туфли и убегает.

Всегда знал, что не судьба мне работать в вузе.

Артиллерийская дуэль

ах, эти серые глаза

– Я жду ребенка, – сказала Даша.

– Ага, – сказал Генрих Васильевич. – Вот оно как, значит…

Генрих Васильевич был Дашин начальник. Она пришла к нему просить, чтобы ее не увольняли. Дела на фирме шли плоховато. Даша узнала, что она в списке ближайших жертв оптимизации. И поэтому решилась вот так – напрямую, начистоту. Что он, не человек, что ли? Хотя его считали жестким, злым и даже капризным начальником. Но ведь человек же!

– Я жду ребенка, – повторила она.

– Что ж, – сказал Генрих Васильевич.

Снял очки, протер их салфеткой. Снова надел, посмотрел на нее. Она опустила голову, покраснела.

– Хорошо, – сказал Генрих Васильевич. – Ладно. Понятно. Работайте спокойно. А я постараюсь, – вдруг улыбнулся он, – выкрутить вам нечто вроде премии.

– Спасибо! – она подняла на него свои прекрасные серые глаза.

Генрих Васильевич вышел из-за стола, подошел к ней.

Она встала с дивана. Он взял ее руку, поцеловал.

– Я вас поздравляю, – негромко сказал он. – Это прекрасно. Но я, я… я только об одном жалею: что этот ребенок не от меня.

Она отступила на полшага и посмотрела на него. Высокий, стройный, с красноватыми обветренными щеками – горные лыжи? Сколько ему лет? На вид не больше сорока. Разведенный, это она знала точно. Красивый? Да какая разница! Умный? Безусловно. Волевой? А как же. Однако не выдержал.

– Всё, всё, всё, – пробормотал он. – Простите. Забудьте. Идите.

В следующую пятницу она не пришла на работу. В понедельник ее не было тоже. И во вторник. Генрих Васильевич в среду попросил секретаря разыскать ее.

В четверг она зашла в его кабинет и с порога сказала:

– Можете меня увольнять. У меня несчастье. Я бежала, поскользнулась, упала, сильно ударилась… и, в общем… ну, вы сами понимаете.

– Господи! – вздохнул Генрих Васильевич. – Вот беда…

Вышел из-за стола. Усадил ее на диван. Сел рядом. Обнял за плечо.

– А что врачи говорят? Дети-то еще будут? Даша, Дашенька, вы сможете еще раз забеременеть и родить?

– Да, – тихо сказала она, близко-близко глядя на него своими огромными серыми глазами.

– Вот и отлично! – сказал он, вставая с дивана. – Уверен, в следующий раз у вас всё будет хорошо. Но вы уж берегите себя! Не скачите по сугробам!

Подошел к столу, выдвинул ящик, вытащил конверт.

– Тут я приготовил для вас небольшое, так сказать, пособие… Конечно, ваша ситуация изменилась, но… но всё равно возьмите.

– Не надо, – сказала она.

– Точно? – он поднял брови. – Вы уверены?

– Вы нарочно? – шепотом спросила она.

– А вы? – он поднял брови еще выше.

У него некрасиво наморщился лоб. На лбу шелушилась кожа, а из левой брови рос толстый седой волос. На стекле очков были следы пальцев.

Вечером она сказала мужу, что передумала делать аборт, что это она сгоряча сказала, и пусть он не сердится, она его очень любит, и будущего ребенка любит, и всё у них будет хорошо.

Начало романа

1. Всё впереди

the beginning of an affair[27]

– Не знаю, не знаю, – сказал Николай Петрович. – В России сотни маленьких неприбыльных издательств. Но главное – такому издательству, если вы его вздумаете затевать, совсем не нужен штатный юрист по авторским правам. Так что я вам не пригожусь.

– Нет так нет, – сказала его собеседница.

Ей было лет сорок или даже больше, но она была очень ухоженная.

Встреча была в ресторане со странным названием «Суп, второе и компот». Это оказалось довольно дорогое заведение. В резных шкафах стояли бутылки с пожелтевшими этикетками вперемешку со старинными книгами. Николай Петрович вряд ли стал бы приглашать незнакомую даму в такой ресторан. Но, коли дама сама назначает свидание, пришлось соглашаться.

– Нет так нет, – повторила она, собрала со стола бумаги и спрятала в сумку.

– Странно! – нахмурился он. – Всё это вы могли рассказать мне по телефону. Или прислать по мейлу.

– Я думала, вам будет приятно выпить кофе в хорошем месте, – улыбнулась она.

Эта улыбка обидела Николая Петровича.

– Будьте любезны, счет! – он позвал официанта.

– Всё в порядке, – сказал официант. – Уже всё в порядке.

Значит, она заплатила. Ну, ничего. Он достал пятисотрублевую бумажку, протянул официанту:

– Это вам, спасибо, всё было очень мило.

– Какой вы, однако, гордый, – сказала женщина.

– Что вам от меня надо? – спросил он.

– Мне? – захохотала она. – От вас? Ровным счетом ничего. То, что мне было надо, я от вас уже получила! – И вдруг сказала совсем другим голосом, – Просто хотела на вас посмотреть.

– Постойте, – сказал Николай Петрович. – Постойте, дайте вспомнить… Семинар в Праге? Ну, то есть в Братиславе…

– Если бы семинар или курорт, я б не стала вас разыскивать, – сказала она.

– То есть? – помотал головой Николай Петрович.

– В случае семинара или курорта, – спокойно объяснила она, – я бы тебя запомнила. А так… Женщины бывают очень странные. Мне нужно было тебя увидеть. Живьем.

– Зачем?

– Красавец, как и было сказано, – проговорила она. – Рост сто восемьдесят, волосы русые, глаза голубые. Здоров. Интеллект высокий.

– Низкий у меня интеллект, наверное, – сказал Николай Петрович. – Потому что я ни черта не понял. Ну всё, мне пора.

– Прощай, номер 88/303, – сказала она.

Встала и повернулась идти.

– Черт, – сказал он. – А они гарантировали полную анонимность!

– Атомную бомбу – и то сперли, – обернулась она. – Неужели нельзя спалить донора? Хотя пришлось постараться, да. Женщины – они очень странные.

– В каком году? – спросил он.

– Какая разница? Я тебе никто.

– Ничего себе! – Николай Петрович тоже перешел на «ты». – Ты мать моего ребенка, вот ты кто! Значит, у моего сына есть брат. Или сестра. А? Кто? Как зовут?

– Неважно!

– Я всё равно узнаю! Я всё про тебя узнаю!

– Не выйдет! – и она быстро пошла к выходу.

– Увидишь! – крикнул он ей вслед.

2. Это возраст, это возраст

the beginning of an affair. Воспоминания и размышления

Он сделал шаг к выходу, но потом вернулся, сел за столик.

Официант принес бутылочку минеральной воды.

– Я не заказывал, – сказал Николай Петрович.

– За счет заведения, – сказал официант, наливая воду в стакан с соломинкой.

Николай Петрович хмыкнул и задумался.

Во-первых, черт знает что!

Во-вторых, кто она такая?

В-третьих, зачем ей это надо?

И наконец – какие могут быть юридические последствия.

«Ладно, – думал Николай Петрович. – Кто она такая и чего добивается, это мы поймем по ходу дела».

Мы – то есть «я и мой клиент». То, что в данном случае это был один и тот же человек, – не важно. Есть гражданин Николай Петрович К., попавший в странную историю, и есть юрист Н. П. Кошкин, который должен ему помочь.

«Правильно нас учили, – думал Николай Петрович. – Следы остаются всегда. Кусочки жировой ткани на плинтусе. Ворсинка на сиденье. Звонок с мобильника. Денежная трансакция. И вот – какой-то завиток ДНК. Как я был глуп, однако. Зачем? Деньги, да. Ну и пошел бы поработал официантом!»

Сейчас он почти презирал себя за это.

А тогда гордился, что его взяли в доноры. Красавец, метр восемьдесят, глаза голубые. «Какой вы милый!» – сказал врач, оглядев его сладким взглядом. И предложил помочь взять биоматериал. Бэээ! «Спасибо, доктор, сам справлюсь». Вот его приятеля, Веню Цыркина, не взяли. Хотя он был мастер спорта по горным лыжам, здоровяк, отличник, симпатяга. Но курчавый брюнет. Еще на входе отсеяли. «А у вас евреек, что ли, нет среди клиенток?» – обиделся Веня. Регистраторша – еврейка, кстати – пожала плечами.

«И вот за копейки, за молодую дурь я оказался отцом неизвестно кого, – думал Николай Петрович. – Впрочем, многие становятся отцами по молодой дури. Но они хоть спят с этими девушками. Хоть разочек.

И вообще, что такое быть отцом ребенка? Как бы понятно. Сделал ребенка – отец. Но именно „как бы“. А в таких случаях? Бориса Беккера развели на алименты, все помнят. Хорошо. Но он, несмотря на нестандартный секс, всё-таки был в контакте с этой теткой. Обнимался-прижимался-целовался. То есть они хоть пять минут, но побыли вместе. Любовниками. Ну, а потом она распорядилась биоматериалом более стандартно! – Николай Петрович улыбнулся своему умению находить обтекаемые слова и выражения. – А вот кстати! – думал он далее. – Если бы эта дамочка, которая с Борисом Беккером, взяла бы да поделилась биоматериалом с подружками? С двумя-тремя? Что бы сказали судьи? Что это тоже дети Беккера? Наверное, всё-таки нет. А почему нет? Потому что они не были с ним в личном телесном контакте. Потому что он не шептал им ja, ja, gut, gut».

Это его слегка успокоило.

«Да, – подумал он. – А сколько ей лет?»

Вспомнил ее и понял, что она старше его лет на десять.

Ему стало досадно.

3. Почти падчерица

the beginning of an affair. Устный счет

Да, ему стало досадно, что эта красивая женщина, которую угораздило стать матерью его ребенка… или лучше так: отцом ребенка которой угораздило стать Николая Петровича… – он искал в уме наиболее уютную формулировку, – итак, досадно было, что она старше его лет на десять. А может, и на пятнадцать. Он вспомнил ее руки, пальцы – да, разумеется, ей хорошо за сорок.

Даже чуточку жаль, что так вышло.

Но при этом стало спокойно.

Роман не получится. Роман между тридцатилетним мужчиной и женщиной сорока пяти лет – это несерьезно. Или уж очень мимолетно и цинично. Но какой уж тут цинизм, когда у них общий ребенок! Или наоборот – очень жертвенно и самоотверженно. Но этого тоже никому не надо. Ни ему, ни ей.

Ему казалось, что он понимает ее. Наверное, женщина до умопомрачения хочет увидеть генетического отца. Должна хотеть. Потому что у нее в сознании, там, где должен быть образ отца ее ребенка, – пустое место. Потому что даже если она родит от незнакомого студента из общаги, да хоть от прохожего на лавочке – всё равно образ есть. Она его видела, обнимала-целовала, чувствовала. Он настоящий, реальный. А тут номер на пробирке.

«Ну, хорошо, – подумал Николай Петрович. – Ну вот, увидела. Ну, всё?»

И сам себе ответил: «Всё!»

Всё, всё, всё…

Поэтому он допил воду, потыкал соломинкой в лимон, шумно втянул в себя кислый сок со дна стакана – ужасно неприлично! – и встал из-за стола.

Зазвонил мобильник. Рабочий; у него было два мобильника.

Номер был незнакомый.

– Кошкин, – сказал он.

– Здравствуйте, Николай Петрович, – услышал он совсем юный голос. – Это дочь Екатерины Дмитриевны.

– Простите, напомните мне… – сказал он. – Чья дочь?

– Да вы с ней только что говорили! – засмеялась трубка. – У вас есть минута?

– Нет! – сказал Николай Петрович и быстро пошел к двери.

В дверь вошла девушка лет двадцати. Она прижимала к уху мобильник.

– Да вот же я! – услышал Николай Петрович одновременно и в трубке, и в полумраке ресторана.

– Вы следили за нами? – сухо спросил он.

– Здравствуйте, меня Люба зовут, – сказала она, протягивая руку. – За мамой нужен глаз да глаз. Присядем? – и она помахала рукой, подзывая официанта.

– Мне некогда, – сказал Николай Петрович. – Хотя, впрочем, ладно.

Он посмотрел на часы и поймал себя на стыдной мысли. Ему хотелось, чтоб эта Люба увидела, какой у него роскошный золотой хронограф.

Она смотрела в меню, а он – на нее. Во все глаза.

– Что вы меня так рассматриваете? – засмеялась она.

Николай Петрович смутился.

– Господи! – сказала Люба. – Вы что себе навыдумывали? Вы считать умеете? Когда я родилась, вам было одиннадцать лет самое большее.

Николай Петрович постарался равнодушно пожать плечами.

– Я возьму чай, – сказала она и захлопнула меню. – Но я у мамы не родная.

4. Леночка и мама

the beginning of an affair. Разночтения

– Кстати, – спросил Николай Петрович, – а чем ваша мама занимается?

– Ну… – Люба наморщила лоб. – Много читает. По-английски в том числе. Она закончила филфак. Ходит в театр. На выставки. Сама готовит разные вкусные вещи. Воспитывает своих детей, вот! Это главное!

– Простите, а… как ето сказат по-русски, what does she do for a living?[28] – даже с некоторой злостью усмехнулся Николай Петрович.

Люба пожала плечами.

– Простите, а она замужем?

– Вы, наверное, думаете, – сказала Люба, – что я дочь маминого мужа от первого брака? Нет. Мама никогда не была замужем. Она меня удочерила, когда ей было двадцать два. Только-только защитила диплом. Там у них была гардеробщица, молоденькая девочка, приезжая. Вдруг мама заметила, что она с пузом ходит и вся очень несчастная. От кого-то залетела. Мама стала ей носить пирожки и яблоки. Деньги давать. Эта девочка совсем была одна. Жила в общежитии. Мама ее повезла рожать. Эта Леночка родила меня и умерла. Родами умерла, как говорится, – вздохнула Люба. – Вот. И мама меня забрала к себе. Оформила удочерение.

– Да, – тоже вздохнул Николай Петрович.

– Ничего! – улыбнулась Люба. – Это жизнь! Мы с мамой ходим к Леночке на могилу. Три раза в год.

– Вы с мамой на могилу к Леночке… Интересно, – сказал Николай Петрович.

– Nolite judicare ut non judicemini, – сказала Люба.

– Ох, какие мы латинисты! Только «et non judicabimini», вы уж простите.

– Пожалуйста. Это известное разночтение, – сказала Люба. – У вас «и не судимы будете», а у меня «да не судимы будете». Небольшая, но разница.

– Да я никого не сужу, бог с вами, – сказал он.

Официант принес чайник и одну чашку.

– Еще чашку, пожалуйста, – сказала Люба. – Нас же двое!

– А про вашего отца что-то известно? – спросил Николай Петрович.

– Нет. Леночка не рассказала. Хотя мама очень спрашивала.

– А дедушка и бабушка у вас есть?

– Конечно, – кивнула Люба. – Но они умерли давно, когда мне было три года. Мама была поздним ребенком, понимаете?

– Понимаю. Вы не ответили на первый вопрос. Кем мама работает?

– Кажется, никем, – сказала Люба.

– А откуда же она, простите, деньги берет?

– Ей иногда звонят по телефону. И она говорит: «Вот, еще один мой должник объявился». Куда-то идет и приносит деньги.

– Много?

– Не очень, – сказала Люба. – Но нам хватает.

Вдруг у нее зазвонил мобильник. Она ответила. Долго слушала, кивая. Потом вдруг вскочила:

– Извините, не могу ни секунды! – и побежала к двери.

Он шагнул за ней, но наткнулся на официанта, который принес вторую чашку.

– Не надо, – сказал Николай Петрович. – Я же один.

Главного он так и не спросил.

Ну, ничего. Он взял мобильник и сохранил ее номер.

«Люба дочь Ек. Дм.» – написал он. Потом решил, что лучше короче:

«Люба». Но и это лишнее. Просто:

«Л».

5. Венский вальс

the beginning of an affair. Бремя доказательства

Легче всего сказать, что Катя – просто взбалмошная бабенка, размышлял Николай Петрович. Он в уме назвал ее Катей и сам себе засмеялся. В университете подружилась с несчастной гардеробщицей. Помогала ей. Но почему? Молодая красивая девушка: что, больше нечем заняться, как ухаживать за нищей беременной дурочкой? Зачем она взяла ее ребенка?

Вопрос: кто ее родители? Которые позволили удочерить чужую девочку. И которые, очевидно, давали ей деньги на жизнь.

Взбалмошная бабенка – это не объяснение. За этим должно что-то стоять.

Вопрос номер два. Допустим, она вся такая безумно порывистая. Допустим, родители слепо ее обожали, безотчетно ей подчинялись.

Еще вопрос: «Почему она рассказала ребенку всю правду? А?» – спросил сам себя Николай Петрович.

Понятно, если усыновляют ребенка лет пяти или старше. Он помнит родителей. Или помнит, что их не было. «А где ты, мама, раньше была?» Даже с трехлетним, даже с двухгодовалым ребенком, размышлял Николай Петрович, есть риск, что он что-то запомнил и это «что-то» выплывет.

Но здесь-то? Если настоящая мать умерла в родах, то какие проблемы? Зачем было говорить ребенку, который не знал никакой другой семьи, зачем было говорить, что она – приемная мать, что настоящую мать звали Леночка, а отца и вовсе не было? И ездить на могилу Леночки. Леночка и мама, маразм.

Но «маразм» – это как «взбалмошная бабенка». Ничего не объясняет.

Дальше. Почему она не вышла замуж? По манерам она из богатых. Из давно богатых. Папа с мамой, дедушка с бабушкой. Какой-нибудь дедушка-академик, дача на Николиной Горе. Ну да, она же нигде не работает! Она романы читает и детей воспитывает.

Люба сказала именно так – «детей». Значит, второй ребенок у нее есть.

Зачем ей был нужен второй?

Ах, иметь свою кровиночку. Но почему она не вышла замуж, такая красивая и богатая? А если не замуж, то почему не завела ребенка по-простому, без банка спермы?

Ага.

Вот единственная зацепка: она боится, что муж или даже отец ребенка будет на что-то претендовать. Но на что?

Я-то ни на что не могу претендовать, я бумагу подписал, усмехнулся он.

Зазвонил мобильник. Это была его помощница.

– Да, Вика, да. Что новенького?

– Ничего. Вот только письмо. От «Wilson, Wilson and Williamson».

– Первый раз слышу. Что им надо?

– Вскрыть и прочесть?

– Давай, – сказал он, уселся поудобнее. – Эй, ты куда пропала? Что пишут?

– Ой, – сказала в трубке Вика. – Зачем вы мне велели вскрыть? Так неудобно…

– Я тебе абсолютно доверяю, – ледяным голосом проговорил Николай Петрович, и это значило: «сболтнешь лишнее – убью». – Ну, что им надо?!

– Ой, – вздохнула Вика. – В общем, фирма «Wilson, Wilson and Williamson» ведет ваше наследственное дело.

– Что?! Совсем сбрендили? – закричал Николай Петрович.

– В Вене на восемьдесят шестом году жизни скончался Михаэль Кошкин, – пискнула Вика.

6. Кошкин дом

the beginning of an affair. И никто не узнает

К удивлению Вики Николай Петрович, приехав наутро в офис, не спросил про это письмо. Она сама ему напомнила.

– Ах, да, – сказал он. – Давайте сюда. Пишите, диктую:

«Поскольку, согласно общепринятым принципам наследственного права, бремя доказывания родства с наследодателем лежит на претендентах на наследство, причем господин Кошкин Н. П., будучи убежден в отсутствии родственных связей между ним и означенным Михаэлем Кошкиным, не будет предпринимать подразумеваемых действий, упомянутый вопрос прошу считать закрытым. Помощница господина Кошкина Н. П., магистр права Виктория Беляк».

А письмо он бросил в нижний ящик стола.

После обеда пришел Вася Малинин.

Вася был ветеран ГРУ, ему было сильно за шестьдесят, однако он требовал, чтоб именно так – Вася и на «ты». Поговорили.

– Хочу взглянуть на могилу Леночки, – сказал Николай Петрович. – Сделаешь?

– Вычислить по симкам, – сказал Вася, – поставить наружку, дождаться Пасхи? Дороговато. А симки у них, небось, анонимные. Ну-ка, где мой ноут… диктуй… ну вот! Я же говорил. Давай второй номер. Ох ты! А эта звонила из ресторана «Суп, второе и компот». Все разы с этого номера?

– Она только один раз звонила на мобильник, – сказал Николай Петрович.

– Откуда у нее твой номер?

– Она всё время звонила в офис. Но перед встречей я продиктовал.

– С тобой только в разведку бегать, – вздохнул Вася.

– Дорого? А сколько? – спросил Николай Петрович.

– У тебя не хватит. Искать в Москве двух теток по приметам! Но ты не кисни. Поищем по кладбищам. По уборщикам. Богатые? Значит, платят за уход.

Через неделю Вася Малинин объявился.

– Вы будете смеяться, – сказал он, – но ваша сиротка лежит на Ваганьковском.

Могила была просто прелестная.

Кованая решетка. Ухоженный газон. Светлый мраморный памятник. Барельеф. Профиль красивый, но немного условный. Только одно слово: «Елене».

Николай Петрович попробовал открыть калитку, пошевелил замок. Дужка отскочила. Он зашел во внутрь, присел на скамейку. Кладбищенский покой овеял его. Солнце светило сквозь листья. Свистели птицы. Не верилось, что рядом Третье кольцо.

Он огляделся и вздрогнул.

Рядом был большой участок. Несколько памятников. «Статскiй Советникъ Инженеръ Макарiй Павловичъ Кошкинъ и супруга его Аделина Ивановна Кошкина-Витманъ». На соседнем: «академик Николай Макарович Кошкин». Рядом: «Александра Семеновна Кошкина». И еще «Кошкины Дмитрий Николаевич и Наталья Максимовна».

Николай Петрович достал мобильник и позвонил.

– Здравствуйте, Люба! Это Николай Петрович, мы недавно чай пили…

– Простите? – недоуменный юный голос.

– Я, как бы сказать, ну, мы с Екатериной Дмитриевной…

– А вы какой номер набираете? – удивилась девушка в трубке.

– Люба, – сказал Николай Петрович. – Жду тебя на Леночкиной могиле.

– А когда? – без паузы спросила она.

– Я сказал «жду». Значит, сейчас.

7. Три буквы

the beginning of an affair. Идентификация

Люба появилась довольно быстро, через полчаса.

– Живете, наверное, где-то рядом? – сказал он вместо «здравствуйте».

– Добрый день, – она протянула ему руку поверх кованой решетки. – Нет, просто была недалеко.

– Привет, – он пожал ей руку. – На машине?

– На метро. Я с Пушкинской. Две остановки и десять минут пешком.

– Люба, что такое ДНК?

– А вас это почему интересует? – насторожилась она.

– Так, – засмеялся он. – Вы знаете, что такое идентификация по ДНК?

– Знаю, – сказала она. – Ну, то есть слышала.

– Давайте сюда, – он открыл калитку, она зашла в ограду. – Мы прямо сейчас устроим небольшую идентификацию, – он взял ее за руку, она отдернулась. – Да не бойтесь! Белый день, полно народу.

И правда, люди шли по аллейкам; скрипела тележка уборщика; невдалеке какая-то женщина мыла гранитный памятник.

– Что надо делать? – сказала Люба.

– Нагнуться пониже, – сказал Николай Петрович. – Вот сюда.

Он зашел за памятник и отодвинул от его низа густую газонную траву.

– Глядите. Видите? Читайте вслух.

Там были небольшие выпуклые буквы: «ДНК».

– ДНК, – сказала она. – И что?

– А теперь смотрим сюда, – он показал на соседний памятник с именем Дмитрия Николаевича Кошкина. – Садимся и начинаем соображать.

– У вас есть сигареты? – спросила Люба.

– Не курю. И вам не советую трагически дымить. Это пошло.

– Я так и знала, – сказала Люба. – Подозревала, в смысле.

– Она была красивая, эта Леночка? – спросил он.

– Да. Мама говорит, что очень, – сказала она.

– А фотографии видели?

– Нет.

– А как Леночкина фамилия?

– Зуева. Или Колесникова, я забыла, – сказала Люба.

– Ничего себе разброс вариантов! Рабинович или Мобуту.

– Да хватит вам издеваться! – чуть не заплакала Люба. Она уселась на скамейку, расстегнула сумку, достала шоколадный батончик, развернула, откусила чуть ли не половину. – Простите, что не делюсь. Мне надо успокоиться.

– Бедная Люба, – обнял ее за плечо Николай Петрович. – Но я не виноват. Ваша мама первая начала.

Люба придвинулась к нему поближе и сказала:

– То есть профессор Кошкин, мой дедушка, соблазнил девчонку-гардеробщицу. Или она его, неважно. Она залетела. Он к ней сильно проникся. Всё это – на глазах своей дочери Кати, она учится тут же. Катя на его стороне. Раз она ухаживает за беременной Леночкой и везет ее в роддом. Леночка умирает, он заставляет Катю удочерить девочку, то есть меня. То есть я – мамина сестра на самом деле? Вы это хотите сказать?

– Вы это сами сказали, – усмехнулся Николай Петрович. – Это ваши выводы.

– А я спрашивала маму, почему у меня отчество тоже Дмитриевна, – вздохнула Люба, – а она говорила, что так часто бывает. Что незамужняя женщина дает приемному ребенку свое отчество. Если отца нет или светить неохота. Я знаю примеры, кстати!

– Я тоже, – сказал Николай Петрович.

– Значит, – Люба дожевала шоколад, – я на самом деле ее сестра. Класс.

– Нет! – вдруг раздалось сзади.

Они вздрогнули и обернулись. У ограды стояла Екатерина Дмитриевна.

– Нет! – повторила она. – Ты – моя родная дочь!

8. Детки в клетке

the beginning of an affair. Ранняя осень, старая дача

– Это я виновата, – сказала Люба в ответ на взгляд Николая Петровича. – Я тут же маме позвонила. Страшно же – на кладбище встречаться…

Николай Петрович промолчал. Он смотрел на Екатерину Дмитриевну. Он впервые видел ее при свете дня: когда они встречались в ресторане, там был полумрак. Она была очень хороша: большеглазая, с греческим носом, четкими губами. Длинная шея, гладкая прическа. Похожа на старинную камею. Или на профиль, выбитый на этой могиле.

Екатерина Дмитриевна зашла в ограду, села и похлопала ладонями по лавочке. Люба и Николай Петрович сели по бокам.

– Детки мои дорогие, – сказала она, обняв их за плечи.

– Я вам в детки не гожусь, – сказал он. – Как-то вам рановато.

– В старой Франции этому никто бы не удивился, – засмеялась она и погладила его плечо. – Но представьте себе, дорогие детки, точно такой же день, но двадцать три года назад. Ранняя осень. Старая дача. Огромный бревенчатый дом, когда-то принадлежавший дедушке-академику, любимцу Сталина. Сейчас там живут: папа – пожилой профессор, сильно придавленный дедушкиным величием; мама – на пару лет старше папы, красивая и своенравная, недовольная папой. И дочка перешла на пятый курс. Суббота. Весь день папа и мама ссорятся, обзывают друг друга ужасными словами. Дочка слышит это со второго этажа. Мама уезжает. Хлопает дверца машины, скрипят ворота.

Проходит часа два. Еще не вечер.

Папа поднимается наверх. У него в руках бутылка вина, два стакана. В карманах яблоки. Папа жалуется на жизнь. Кладет голову дочке на плечо. Дочка его гладит. Папа ее обнимает. Она его целует в щечку, говорит что-то утешительное. Он становится перед ней на колени, обнимает ее ноги, целует в живот и ниже. Дочка визжит, пытается убежать.

«Я тебе сейчас всё расскажу!» – кричит папа, схватив ее и швырнув на тахту.

Папа говорит, что она не его дочь.

И более того. У мамы была в отделе лаборантка. Молоденькая девочка, приезжая. Вдруг она от кого-то залетела. Пузо растет, никого нету. Мама стала ее подкармливать. Потом повезла рожать. Эта Леночка родила девочку и умерла. Мама ее удочерила. Она была одинокая тогда. Но когда вышла замуж за папу – рассказала ему всю правду.

«Ты не только не моя, ты даже не ее дочь! – сказал папа. – Я тебя люблю уже десять лет. Мы поженимся. С ней я разведусь. Я скоро умру. Ты будешь хозяйкой всего. Но дай мне хоть пять, хоть три года счастья!»

– Но дочка, то есть я, – продолжала Екатерина Дмитриевна, – стукнула его кулаком в лицо, вырвалась, выскочила из дома и побежала на станцию.

Куда бежать? К кому? Ведь я одна на целом свете.

И вдруг я вспомнила, что у папы есть сводный брат. По отцу. Бестолочь и пьяница. Поэт Данила Кошкин. Лысый и мерзкий. Я знала его адрес и телефон. Я писала курсовую про поэзию советского андерграунда. Брала у него интервью. Он лапал меня за коленки.

Я выскочила из калитки и побежала на станцию.

9. Ни писем, ни стихов

the beginning of an affair. Чистая правда со временем

– Значит, ты мне врала? – Люба встала со скамейки.

– Ну, почему же, – усмехнулась Екатерина Дмитриевна. – Ты же звала меня «мама». Вот я и есть твоя мама. На самом деле.

– Жалко, – легко вздохнула Люба. – Я, мама, любила тебя, но и Леночку тоже. Я про нее всё время думала. Про ее жизнь. Про того человека. Фантазировала…

– Про какого человека?

– Ну, от которого она забеременела. То есть про своего отца… Жалко. Зачем ты всё это рассказала?

– Фантазируй дальше, – жестко сказала Екатерина Дмитриевна. – Про Леночку, которая на самом деле твоя бабушка. Если, конечно, моя мама – моя, так сказать, мама – говорила правду. Но я не буду искать мамин анализ крови…

– Зачем был этот бред? – воскликнула Люба. – Почему я не могла быть просто твоей дочкой? Без Леночки?

Екатерина Дмитриевна продолжала держать руку на плече Николая Петровича. Ему было приятно, но странно.

– Постараюсь объяснить, – сказала она. – Я вернулась домой через месяц. Поразительно, что меня никто не искал. Это был мой первый вопрос маме с папой, когда я, грязная и нечесаная, вошла в комнату, где они пили красное вино и закусывали яблоками. Они стали много пить к старости. Я спросила: «Почему вы меня не искали?» Папа сказал: «Ты уже взрослая». – «Такая взрослая, что даже беременная», – и всё им рассказала. «Надо избавляться, это инцест!» – сказала мама. «Не пугай девочку, – сказал папа. – Она всё знает, я всё ей объяснил».

Итак. Объявлять, что я родила от дяди – позор и кошмар. Объявлять, что он мне не дядя, а мама с папой на самом деле приемные – тоже нельзя. Быстро найти жениха, прикрыть грех? После месяца жизни с Данилой Кошкиным я возненавидела мужчин как биологический феномен.

В марте я досрочно защитила диплом. А в июне родила девочку.

– А Данила Кошкин не мешал? – спросил Николай Петрович.

– Милый мой, – Екатерина Дмитриевна нежно погладила его по плечу, – в стране, где есть двадцать тысяч биатлонистов, никто никому не может серьезно помешать.

– Ты шутишь? – испугалась Люба.

– Шучу, шучу! – рассмеялась она. – Однако поэт и подонок Данила Кошкин скончался за месяц до твоего рождения. Он желал, чтоб на его могиле не было имени. Чтоб всё гладко, а сзади, меленько, инициалы. ДНК. Вот, погляди. Теперь поняла, почему могила Леночки вплотную к участку Кошкиных? Ну, а профиль, имя и отдельная ограда – это специально для тебя.

– Значит, на самом деле я ходила на могилу отца? – сказала Люба.

– Значит, – сказала Екатерина Дмитриевна.

– А у тебя есть его фотографии, письма, стихи?

– Нет.

– Почему? – Люба приблизилась к ней.

– Он не писал мне писем и не посвящал стихов. Ну, хватит.

Люба вдруг заплакала.

– По-моему, я тут лишний, – сказал Николай Петрович.

– Что вы! – сказала Екатерина Дмитриевна и повернулась к Любе. – Доченька, тебя друзья заждались в кафе. И побереги слезки. Еще пригодятся.

10. Главный враг

the beginning of an affair. Мужская профессия

Люба скрылась. Екатерина Дмитриевна сказала, что хочет пройтись.

Они шли по аллее.

– Вы ведь не сами нашли эту могилу? – спросила она. – Наверное, поручили дело профессионалу? – Николай Петрович кивнул. – А профессионалы обожают всюду втыкать прослушку… Можно взять вас под руку? Ну, говорите!

– Нет, это вы говорите, – сказал он.

– У человека есть три врага, – сказала она. – И все на букву «п». Прошлое, правда и память. Запомнили? Посадите меня на такси.

– Я думал, вы ответите на мой вопрос.

– Я хотела посмотреть на отца моего ребенка. Меня это очень мучило, правда. Но не это главное. Моя дочь, ей пять лет, зовут Аня, она сейчас в другом городе… – она остановилась и достала из сумочки фотографию.

Николай Петрович едва удержался, чтоб не ахнуть. Девочка была очень похожа на его детские фотографии.

– Оставьте ее мне, – сказал он.

– Не надо, – сказала она. – Ваша жена найдет, будет скандал.

– Моя жена не роется в моих вещах, – обиделся он.

– Какой вы милый и доверчивый! – захохотала Екатерина Дмитриевна, а потом вдруг обняла его и зашептала, – Так ужасно совпало. Ваша жена сделала на вас заказ. Мне. А вы оказались отцом моей Анечки. Николай Петрович, Коля, я вас прошу, обещайте: если меня убьют, Анечку не оставьте. Просто присмотрите. Обещаете?

– Постойте! – он вырвался из ее рук. – Вы что?

– Моя специальность – мужья, – сказала она. – Двадцать два года назад я помогла господу Богу прибрать Данилу Кошкина… Мне понравилось. Обожаю воду. Ночные купания. Водолаз стоит недорого, если у нас. Одного топили на яхте в Эгейском море. Вместе с яхтой и любовницей. Дикие деньги, но жена заплатила. Инфаркты и инсульты проще, но опаснее.

– Что ей от меня надо? – спросил он.

– Чтоб вас не было! – сказала она. – Но не завтра. Сначала гонорар за «дело дистрибьюторов».

– Что я ей сделал?! – Николай Петрович был в отчаянии.

– Я такие бестактные вопросы своим клиенткам не задаю, – сказала Екатерина Дмитриевна. – Вы мне обещаете?

– Что?

– Присмотреть за Анечкой в случае чего. Она чудесная. Я так мечтала о ребенке без мужчины. Ненавижу мужиков.

– А я ненавижу баб, – раздумчиво проговорил Николай Петрович. – Катя… Ничего, что я так? Давай, Катя, работать вместе.

– Что ты! – улыбнулась она. – Мы будем друг другу мешать.

Они вышли из ворот кладбища.

– Давай поцелуемся, – сказал он.

– Не надо, – сказала она.

Подняла руку – тут же остановилась машина. Она села и помахала Николаю Петровичу рукой.

Зазвонил мобильник.

– Кошкин! – ответил Николай Петрович.

– Мое имя Эрих Лински, – человек говорил с сильным акцентом, но правильно и очень бойко. – «Wilson, Wilson and Williamson». Я в Москве. Надо решить некоторые формальные вопросы.

– Идите к черту! – заорал Николай Петрович и выключил мобильник совсем.

11. Я знаю, что ты знаешь

the beginning of an affair. Моральный ущерб

– У моей мамы возникла маленькая проблема, – сказал Николай Петрович своей жене Алине.

Сказал сразу, еще в прихожей, не успев повесить плащ.

– Что такое? – Алина поцеловала его в щеку.

– Ей нужно взять большой кредит. А подо что? Я оформляю ей дарственную на эту квартиру. И на дачу тоже. И на машину. Тебе надо подписать, что ты не возражаешь. Ты не возражаешь?

– Конечно, нет, – сказала она.

– В смысле?

– Ты какой-то странный. Конечно, не возражаю! Иди, мой руки.

Сидели на кухне и ужинали.

– Тут смешная история, – сказала Алина. – Тебе как адвокату будет интересно.

– Ты уверена, что это мне интересно, а не кому-то нужно?

– Ну, извини.

– Ладно, давай, выкладывай.

– Да нет, нет, что ты! – пожала плечами Алина. – Прости, что побеспокоила.

– Ну, что ты, в самом деле, – тут же раскаялся Николай Петрович. – Прости. Устал я за сегодня. Дурной какой-то день.

– У одной моей подруги есть младшая сестра, – помолчав, сказала Алина. – Ее обидел мальчик. Я не знаю, кто там прав, кто виноват. В общем, она жутко обиделась. Решила его наказать. Ну и через каких-то подружек наняла двух парней. Чтобы они его слегка побили.

– Красиво! – Николай Петрович посмотрел на нее исподлобья.

– А дальше смешно: они взяли с нее аванс…

– Сколько? – быстро спросил Николай Петрович.

– Ой, ну откуда я знаю! Какие деньги у этих детей! Какая-нибудь детская сумма. Тысяча рублей аванс, две тысячи после исполнения.

– Точно?

– Да нет, это я так, для примера. А потом приходят и говорят: «Знаешь, мы забоялись. Нам как-то стремно». И вернули аванс!

– Вот и слава богу. Повезло девушке. Если бы их поймали и они бы на нее показали – она могла бы огрести. Как заказчица.

– Сколько?

– Я, конечно, могу поискать, но это уже будет платная консультация, – он довольно-таки зло улыбнулся.

– А она теперь хочет их наказать.

– Кого?

– Ну, этих, которые обещали побить мальчика.

– Зачем ей это надо? Моральный ущерб, что ли? – спросил он.

– Не знаю. Она спрашивает: на них есть какая-то управа? А то, понимаешь, обещали, аванс взяли, ничего не сделали, аванс вернули, а она как идиотка.

Николай Петрович рассмеялся:

– Почему «как»? Идиотка и есть. Ничего, подрастет, поумнеет. Ей очень повезло, клянусь тебе. Она могла здорово влететь.

– Я ей так и передам, – сказала Алина.

– Да, и еще вот, – сказал Николай Петрович, вставая с табурета. – Я ушел из «дела дистрибьюторов». Ну или меня ушли, какая разница. В общем, меня там нет. Так что гонорар – увы.

Она немного помолчала, потом подняла на него свои прекрасные синие глаза, сияющие из-под пушистых темных ресниц, и бодро сказала:

– Ничего! Проживем, не умрем с голоду! Налей мне чаю, раз уж ты встал.

Николай Петрович налил ей чаю и понял, что ничего не понимает.

«Ненавижубаб», – подумал он.

12. Шеф искренне огорчен

the beginning of an affair. Не пробуждай воспоминаний

Наутро Николай Петрович пришел в свой офис.

На диване в приемной сидел коренастый, рыжеватый и конопатый человек.

– К вам, – сказала секретарша Николаю Петровичу.

Он сразу понял, что этот тип из «Wilson, Wilson and Williamson».

– Эрих Лински, – сказал визитер, протянув карточку.

– Пойдемте ко мне в кабинет, – обреченно сказал Николай Петрович.

– Но я не понимаю, – говорил Лински, обнимая свой большой портфель, – почему вы так упорно отказываетесь?

– Хорошо, – сказал Николай Петрович. – Дело в том, дорогой Эрих, простите, что я так запросто…

– О, пожалуйста, дорогой Николай! – заулыбался тот.

– Дело в том, что я на самом деле не Кошкин. Я – Катц.

Лински засмеялся. Потом замолчал.

– Именно Ка-т-ц, а не Кац, – объяснил Николай Петрович. – Мои предки приехали в Россию при Александре Первом. Обрусели. Немецкого осталось только фамилия и магазинчик «Генрих Катц и сыновья». А в четырнадцатом году были очень сильные антигерманские настроения. Роберт Генрихович Катц стал Романом Григорьевичем Кошкиным. Мой прапрадедушка. О чем в метрических книгах сделана надлежащая запись.

– У вас есть эта запись? – спросил Лински.

Николай Петрович отпер сейф, достал папку. Протянул Линскому ксерокопию старинного документа.

– Прекрасно, Николай! – сказал Лински. – Михаэль Кошкин-катц – ваш троюродный дедушка, – он достал бумагу с родословным древом. – Вот сын Алексея Ивановича, сына Ивана Григорьевича, брата вашего прапрадеда.

– Но я о нем ничего не слышал.

– Это ясно. После войны он выполнял деликатные поручения. Молодой офицер. Ездил в Германию и Австрию. В пятьдесят третьем году ушел в американскую зону.

– Ну, и что это за наследство? – сдался Николай Петрович.

– Не знаю, – сказал Лински. – Оно здесь.

Он вытащил из портфеля кожаный футляр, как для ноутбука, а оттуда – плоскую серую коробку.

– Это маленький сейф, – сказал он. – Тут цифровой замок. Я не знаю шифр. Подпишите бумаги и забирайте.

Николай Петрович позвонил Васе Малинину – тому, который разыскал могилу Леночки. Вася приехал к нему домой.

– Интересно, что там лежит? – нервно спросил Николай Петрович.

– Прадедушкины письма. Два старых фото. Сушеный цветок, – сказал Вася, перебирая колесики цифрового замка.

– Фу, как скучно! А вдруг золотые облигации банка «Лионский Кредит»?

– Ага! – засмеялся Вася. – Или масонский фартук, дающий власть над тайной сетью лож… Хоп! Кажется, есть!

Сейф открылся, как книжка.

Внутри лежала толстая тетрадь.

«Журнал перегов. пред. СНК и рейхсканцл. Герм.» – было написано на обложке.

– Ни фига себе! – Николай Петрович схватил ее, раскрыл.

Там были наклеены телеграфные ленты.

– Шеф говорит, что искренне огорчен, но вынужден, – прочел он.

– Закрой и положи на стол! – раздался от двери жестяной голос.

13. Особые приметы

the beginning of an affair. Дайте людям жить спокойно

Они обернулись.

В дверях стоял человек в кожаном костюме, шнурованных сапогах и мотошлеме. Лицо было целиком закрыто очками и стальным забралом. Наверное, из-за этого голос казался таким странным.

В руках у человека был короткоствольный автомат с глушителем.

– На стол, сказано!

Николай Петрович осторожно положил тетрадку на журнальный столик.

– Зажигалку взял! – скомандовал человек.

– Я не курю, простите, – сказал Николай Петрович.

Но Вася, к сожалению, курил. На столе лежала пачка сигарет и зажигалка.

– Что вы хотите? – как можно вежливее сказал Вася.

– Поджигай тетрадь.

– Исторический, некоторым образом, документ, между прочим, – рассудительно ответил Вася. – Потомки не простят. Опять же, дом спалить можно. Но, ежели настаиваете уничтожить, прикажете в сортир спустить? – и он приподнялся в кресле.

– Сидеть!

Из автомата полыхнуло. Вася рухнул в кресло, держась за простреленную икру.

– Поджигай, – повторил человек.

– Что делать будем? – спросил Вася у Николая Петровича.

– Вас, козлов, мочить, – сказал человек.

– За что? – закричал Николай Петрович. – Да провалитесь вы все с вашими военными тайнами, дайте людям жить спокойно! На! Бери! Подавись! – он швырнул тетрадку в человека.

Тот поймал ее на лету и вдруг, перебежав через комнату, выскочил в открытую балконную дверь и спрыгнул вниз. Это был второй этаж.

Хрустнули ветки кустарника внизу, и тут же взревел мотор. Вой мотоцикла удалялся по переулку.

Вася встал, прихрамывая. Крови не было. Он подошел к балконной двери, вышел на балкон. Длинно выматерился.

– Козлы и есть, – Вася вернулся в комнату, держа в руках автомат, брошенный налетчиком. – Нас на муляж развели. Смотри, это травматика в муляже!

– Что ж ты оробел? – спросил Николай Петрович. – Ты же ГРУшник.

– Я не спецназ, я аналитик, – ответил Вася. – Хотя в мероприятиях участвовал. Но тут любой обалдеет. Понимаешь, любой противник, у него нормальный вид. Костюм, камуфляж, талибанский халат. А не такая гадость. Как в кино, блин, – он сел, потирая ногу. – Терминатор, сука…

– Скорую вызвать?

– Еще чего, – Вася закатал брючину; там был синяк. – Само пройдет. Но красиво, признай! – он даже поцокал языком. – Вот это профи, я понимаю. Скажешь, он сильно рисковал? Ого! Еще бы. Но успех – это сумма рисков. Молодец. Уважаю.

– Надо, наверное, позвонить…

– Куда? – усмехнулся Вася.

– Тебе, наверное, виднее. Куда звонят в таких случаях.

– В таких случаях сидят тихо, – прошептал Вася. – А в тетрадке был бабушкин девичий дневник. Судя по цветочкам и ангелочкам. Но по-немецки. А ты немецкого не знаешь. Понял?

Николай Петрович кивнул.

Зазвонил мобильник.

На экране высветилось: «Алина». Звонила жена.

– Привет, малыш, ты где? – сказал Николай Петрович.

Незнакомый мужской голос ответил:

– Лейтенант Доценко, ГИБДД. Вы знаете гражданку с короткой белой стрижкой, в золотых часах «Омега»?

14. Жених для дочери

the beginning of an affair. Вскрыть, проверить, расписаться

– Травмы, несовместимые… – сказал врач. – На скорости сто сорок, без шлема…

– Без шлема?! – Николай Петрович оттолкнул врача и побежал по коридору.

Перед дверью палаты он остановился.

Мысли бежали и сталкивались. Она не умеет водить мотоцикл. Допустим, научилась. Тайком от него. Да, да, он почти не бывает дома, она одна целыми днями, мало ли что ей в голову могло взбрести. Она не умеет стрелять, прыгать из окна. Ладно, допустим, тоже научилась. Тогда, получается, Катя сказала правду – Алина хочет, чтоб его не было. Не за деньги, не за квартиру-дачу… Какая-то жуткая ненависть. За что?

Но почему без шлема? Она же была в полной экипировке!

Николай Петрович открыл дверь.

– За что ты меня ненавидел? – проговорила Алина.

Она тяжело и редко дышала. Ее лицо было сплошной кровоподтек.

– Я тебя любила. Ты хотел меня убить, – едва шептала Алина. – Ты меня заказал. Ей. Чтоб жениться на ее дочке. Она мне рассказала правду.

Николай Петрович схватился за голову.

– Я ей ключи дала… и внизу ждала на мотоцикле… Я сзади сидела…

– Я очень тебя люблю! – крикнул Николай Петрович и заплакал от стыда – так это прозвучало глупо, пошло, ненатурально.

– Врешь, – сказала Алина и закрыла глаза.

– Она вылетела с заднего сиденья на высокой скорости… – сказал Николаю Петровичу следователь. – На повороте. В лоб встречному «форду». На глазах сотрудника ГИБДД лейтенанта Доценко. Вот, – он протянул запечатанный конверт, – сотовый телефон, бумажник и часы золотые «Омега». Вскройте, проверьте, распишитесь.

– А можно не вскрывать и не проверять? – спросил Николай Петрович.

– Ладно, – сказал следователь. – Но расписаться надо всё равно.

Николай Петрович расписался.

– Приношу соболезнования, – сказал следователь. – У вас ведь ребенок остался, без матери, тяжело как.

– Да, – сказал Николай Петрович. – Сын. Четыре года. Сейчас у бабушки живет, у ее мамы. В Ярославле. Он там с лета живет. Не знаю, как ему сказать.

– Никак не говорите, – сказал следователь. – Пусть поживет. Год, другой, до школы. Маме некогда, мама уехала. Пусть забудет. А там вы на другой женитесь. Вот и мама подоспеет. У меня точно так же было, – вздохнул он.

– Да, а кто был за рулем мотоцикла? – спросил Николай Петрович.

– Мотоцикл нашли, назавтра. В Коптево, в промзоне. Мощная такая «ямаха». Числилась в угоне. И всё. Никаких отпечатков. Рядом что-то жгли. Обгорелая бумажка осталась, единственный вещдок…

Следователь достал из папки прозрачный файл.

Лоскут бумаги с обрывком телеграфной ленты. Слова: «дал что украина и час».

– Вот думаем, что бы это могло быть, – сказал следователь.

Николай Иванович пожал плечами и уложил конверт с Алиниными вещами в свой портфель.

– Вы имеете что-нибудь сообщить следствию?

– Нет, – сказал Николай Петрович. – Не имею.

15. Гранитный шкаф

the beginning of an affair. Нет, не тебя так пылко я…

Прошло девять дней. Потом сорок.

Потом Вася Малинин пришел к Николаю Петровичу.

«Представь себе, – сказал Вася. – Пятьдесят третий год, лето. Состояние страны – страх и выдох, выдох и страх. Но кому-то очень неплохо.

Кто-то живет в огромном доме в чудесном пригородном поселке. С женой и сыном-студентом.

Это академик Николай Макарович Кошкин. Он работает на оборону. За ним по утрам приезжает черный „ЗИМ“.

А его жена служит в архиве ЦК. У нее верхний допуск, у нее звание майора МГБ. Кроме того, она ученый-архивист, кандидат наук. Да еще жена секретного академика. Она заведует „гранитным шкафом“. Кстати, это на самом деле целый бункер. Тайная переписка советских вождей с фюрерами и президентами.

Она моложе своего мужа. Николаю Макаровичу к шестидесяти, а ей – сорок семь.

Однажды к ней приходит подполковник из военной разведки. Кошкин Михаил Алексеевич. Просто Миша! Молодой, тридцати еще нет. Чуть старше ее сына. Красавец, умница, тоже с верхним допуском. Она теряет голову. Начинается роман прямо там, на жестких диванах „гранитного шкафа“. Результат – Миша выносит кое-какие опасные документы.

Она обнаруживает это. Пытается найти Мишу. Но Миши уже нет в стране.

Она честно докладывает начальству.

Выясняется, что Миша „ушел“. Ее арестовывают. Объективно она сотрудничала с иностранной разведкой! На дворе 1953 год. Поэтому ее мужа не сажают, но отстраняют от работы. Он сидит на даче фактически под домашним арестом. Он знает, что его жена спала со шпионом и передала ему документы.

Сына отчисляют из университета. Потом разрешают доучиться в пединституте».

– Почему Миша никому не отдал эту тетрадку? – спросил Николай Петрович.

– Возможно, ему пригрозили. Кто именно, как именно? Пока не знаю.

«В семье академика Кошкина всё пошло кувырком.

Он заочно развелся с женой. Завел ребенка от кассирши на станции. Так и не вернулся на работу. Жил небогато, сдавал комнаты на даче, превратился в склочного хозяина, который воюет с жильцами. Попивал.

Он уже умер, когда бывшая жена вышла из тюрьмы.

Сын – Дмитрий Николаевич – долго не мог жениться. Дочь родилась, когда ему было сорок. Он был доцент, но называл себя профессором. Морочил голову дочери, говорил, что она ему не родная. Точно не знаю, но, по-моему, врал. Всё время проклинал мать и ее любовника».

– А вот это тебе кто рассказал? – спросил Николай Петрович.

– Бывшие соседи по даче. Так что Катя выросла в этом бреду. И мечтала отомстить за свою семью.

– Кому?

– Вашей семье. Плохие Кошкины погубили хороших. И вот пусть теперь им будет плохо, теперь их очередь. Я понимаю, почему она сожгла тетрадку. Для нее эта тетрадка – символ зла.

– Действительно бред, – помотал головой Николай Петрович.

– Поди ей это объясни!

– Кстати, где она?

– Не знаю, – сказал Вася Малинин. – Пропала.

16. Родственники за границей

the beginning of an affair. Отдохнуть и развеяться

– Как это пропала? – спросил Николай Петрович.

– Так! – разозлился Вася Малинин. – От нее и дочки не осталось ничего, кроме твоих рассказов. Никаких похожих Кошкиных в Москве нет. Девичья фамилия Катиной мамы – Смирнова. Возможно, она взяла мамину фамилию. Если кому-то охота искать по приметам Екатерину Смирнову сорока лет – же ву при! Флаг в руки!

– А могилы? Что говорит уборщик?

– Какая-то тетка раз в год приносила деньги.

– А дача? Ты же сказал про соседей! – вспомнил Николай Петрович.

– Я сказал «бывшие соседи». В том смысле, что дача продана лет пятнадцать тому назад. Продавец – Смирнова Наталья Максимовна. Правда, на могиле она значится как Кошкина, но это неважно. Мою маму все знали как Малинину, и на могиле так написано, а по паспорту она Пинчук. Бывает.

– Бывает, бывает, всё на свете бывает, – кивнул Николай Петрович. – Ты думаешь, эту Катю, ее, как бы сказать… остановили?

– Да ничего я не думаю, – сказал Вася. – И вообще мне домой пора, извини…

– Погоди. Так не должно быть. Шантаж, налет, убийство. Похитили, потом сожгли ценнейший документ. И что, всё это может вот так кануть в Лету?

Вася Малинин вздохнул и закрыл свой ноутбук.

– Погоди! – не отставал Николай Петрович. – А откуда Катя узнала, что Миша, он же Михаэль Кошкин, прислал мне эту тетрадку? Адвокат не знал, что лежит в футляре, а она знала! Как? И как это вышло, что Миша полсотни, да какое полсотни, почти шестьдесят лет сидел с этой тетрадкой тихо? Не продал, не опубликовал? Погоди! Постой! – у него перед глазами всплыли надписи на могилах. – Вот! Аделина Ивановна Кошкина-Витман, жена статского советника Макария Павловича Кошкина. Здесь какой-то мостик должен быть. Наверное, у них есть кто-то в Германии или Австрии.

– Ты устал, – Вася Малинин положил ноутбук в портфель, встал с кресла. – Давай так: я буду об этом тихонечко думать, а ты выброси из головы. Как только я что-то придумаю или, бог даст, найду – я тут же просигналю. А ты отвлекись, отдохни.

Николай Петрович вышел на балкон. Было уже почти совсем темно. Он увидел, как Вася вышел из подъезда. Он крикнул «пока!». Вася помахал ему рукой.

Нагнул голову, посмотрел вниз. Второй этаж, высокие кусты.

Вот тут, под балконом, сидела Алина на краденой «ямахе», ждала Катю. Чтобы насмерть разбиться через полчаса. Ему было очень жалко Алину – но просто жалко, умом жалко, и всё, и более ничего, – и ему всякий раз было стыдно за такое бесцветное, такое пресное чувство.

Вася подошел к своей машине, отпер ее, помахал ему еще раз, сел, завел мотор и поехал по переулку. Доехал до перекрестка. Мигнул поворотником и скрылся.

Машина, которая стояла около подъезда, вдруг осветилась изнутри.

Открылась дверца, вышла Люба.

– Добрый вечер! – крикнула она Николаю Петровичу. – Не ждали? Спускайтесь! Поедем ужинать.

17. Последняя воля

the beginning of an affair. Если бы знать

Это был не роскошный «Суп, второе и компот» и даже не обычное сетевое кафе. Это была какая-то непотребная рюмочная. Но Люба захотела именно туда.

– Маму не ищите, – сразу сказала она. – Я ее увезла в Австрию. Там у нас родные. По прадедушкиной жене Аделина Иоганновна Витман, помните, на могиле написано? Есть влиятельные люди. В полиции в том числе. Они следили за вашим Мишей Кошкиным. Мама очень хотела вам отомстить. Мама совсем безумная. Жаль, что так получилось. Но ваша жена могла отказаться ехать на мотоцикле убивать вас. То есть это был и ее выбор…

Люба замолчала.

– А где Анечка? – спросил Николай Петрович.

– А? – словно бы очнулась Люба.

– Анечка. Моя дочь. Она показывала фото…

– Господи! У вас есть альбом в «Фейсбуке», да? Пять минут фотошопа, и готов ребенок, вылитый папа.

– А, простите, где моя… ну, биологический материал?

– В морозилке, где пельмени! Я ее возьму себе! – захохотала Люба. – Знаете, мне вас жалко. Вы такой наивный, милый, такой одинокий… – она медленно подняла на него глаза, приоткрыла губы, придвинулась к нему через столик.

Николаю Петровичу вдруг захотелось, чтобы всё, что произошло с ним за эти два месяца, чтобы всё это был сон.

Внезапный сон за секунду до возгласа «Новобрачные, поздравьте друг друга!». Чтобы они с Любой стояли перед сияющей тетенькой с трехцветной лентой, и менялись бы кольцами, и целовались бы, и пили шампанское, и впереди была бы прекрасная, новая, свежая жизнь.

«Я подлец, предатель, – подумал Николай Петрович. – Никогда. Клянусь».

– Я шучу! – отпрянула Люба.

Перевела дыхание и продолжала:

– Мама психически больна. Месяцами в дурдоме. В Москве есть очень гуманные, современные психушки. Можно выходить погулять в город…

– Вот прямо так?

– Ага, – сказала Люба. – А потом снова возвращаться… Я всю жизнь жила, и сейчас живу, и буду жить – в мамином бреду. Я не знаю, кто я. Кто на самом деле мой папа.

– Данила Кошкин, поэт. Я запомнил, – сказал Николай Петрович.

– Или профессор, который трахнул бедняжку Леночку, – сказала она. – Но мне наплевать. Я не буду разрывать могилу, делать анализ ДНК. А вдруг там… – у нее сверкнули глаза, она облизнулась, – в большом гробу – маленький, а в нем – скелет кошки! А?… Не надо докапываться до правды. За каждой новой правдой вылезает еще одна, еще хуже и гаже. Не надо! Зачем знать, что Гитлер писал Сталину? Как хорошо, что сгорела эта тетрадка. Кусочек, правда, остался. Записка Михаэля Кошкина, сзади, на обложке.

Люба протянула ему обрывок тонкого выцветшего картона.

Там было написано старческим почерком:

«Детки! Пусть наш мальчик женится на их девочке, и мы помиримся».

Николай Петрович пожал плечами.

– Наплюйте, – сказала Люба. – Вы тоже оказались внутри маминого бреда. Вы были не сами по себе, а ее больная фантазия.

Выдернула у него бумажку, бросила к себе в сумку.

– Пока! До дому доберетесь?

И, не дождавшись ответа, пошла к выходу.

– Точно, – сказал Вася Малинин; они встретились через месяц. – Она поместила тебя в свои бредовые фантазии. Но слово «бред» имеет два значения. Бытовое и психиатрическое. В быту «бред» – это просто выдумки и всякая чепуха. В психиатрии «бред» – это системное неадекватное поведение. Бред преследования, например. Человеку кажется, что за ним гонятся. Но он реально прячется, меняет внешность, запирается. А может убить преследователей. Точнее говоря, тех, про кого он бредит, что они за ним гонятся.

– Зачем этот психиатрический ликбез?

– Она ненавидела мужчин. Помнишь, ты рассказывал, что она хвасталась: кого-то топили в Эгейском море, вместе с яхтой и любовницей… А кто-то утонул во время ночных купаний…

– Я тебе этого не говорил! – твердо сказал Николай Петрович.

– Неважно. Она это говорила?

– Зачем тебе… – Николай Петрович похолодел.

– Это правда, – сказал Вася. – Было. Топили.

– Хватит! – закричал Николай Петрович.

– Всё, всё, всё, – сказал Вася. – Больше не буду. Катя выбросилась из окна в Вене, в больнице. Обманула санитаров. Она была на самом деле сумасшедшая. Это было даже удобно, особенно если психлечебница санаторного типа, без замков. Да и ключ передать недолго. Хорошее алиби. А вдруг поймают – невменяемая… Отважная, ловкая, легко входящая в доверие к потенциальным «черным вдовам». Но сумасшедшая, никуда не денешься…

Вася помолчал и добавил:

– Если бы я тогда знал, что там внизу, на заднем сиденье мотоцикла, сидит и ждет Алина, – я бы Катю остановил.

18. Заключительная преамбула

The beginning of an affair. Утро туманное

Почему «Начало романа»?

Потому что Николаю Петровичу надо жить дальше.

Надо забрать сына от тестя и тещи. Ну, не сейчас, так через полгода, хорошо, через год, но не позже. Забрать, и что делать?

Быстренько жениться, как советовал следователь? На ком? На Любе, что ли? Это невозможно, это возвращение в бред. Хотя она раз в неделю шлет ему эсэмэски. Два слова: «Вы как?» – и он отвечает тоже двумя словами: «Спасибо, нормально». Он, кстати, не знает, в Москве она или в Вене. Нет, нет, нет!

Хорошо. Жениться на Вике Беляк, своей помощнице? Ой. Или на Скай Таунсенд, партнерше их фирмы? Два раза ой.

Или просто нанять няню и работницу? Глупо. Но, наверное, придется.

Он виноват перед сыном, да.

Надо решить наконец, что он ему скажет.

Да, виноват. А что теперь сделаешь? Куда ни кинь, всё клин. У бабушки с дедушкой оставлять ребенка нельзя, новую маму ему преподносить нельзя, оставить вовсё без мамы, в компании папы и няни, тоже нельзя.

На свою собственную маму надежды мало. Молодая женщина! Когда папа умер, сразу выскочила за этого… ну да, да, приличный человек, но в дедушки не годится. А когда Алёшка родился, запретила называть себя бабушкой. Просто Сонечка! И Серёжа, ее муж. То есть у ребенка есть мама-папа и Сонечка с Серёжей. Мда.

Может быть, перевезти в Москву тещу с тестем? Нормальные дед и бабка!

Вряд ли согласятся. Они вросли в Ярославль.

Прекрасный город, кстати! Взять бы и самому туда переехать. Продать квартиру и дачу и купить там нечто приличное. Квартиру в центре и дачу на Волге.

Ага, разбежался. Продать! Что продавать?

Надо будет объяснить маме, что он ошибся, когда срочно перевел на ее имя всю свою недвижимость. Конечно, она отдаст. Наверное. Скорее всего. В конечном итоге. Но всё равно предстоят мучительные разговоры и бесконечное: «Ах, ну давай не сегодня!» Господи…

В общем, всё только начинается.

Без мистики, загадочных могил и тайных преступлений.

Что значительно труднее.

Пять минут прощания

Сто пять слов

о дружбе, включая вот эти

Один человек сильно разочаровался в своем друге.

Решил, что это не друг вовсе, а настоящий негодяй и последняя сволочь. И что с ним надо окончательно порвать.

Не общаться и не встречаться. Никогда! Ни разу!

Поэтому он сначала долго звонил ему домой. Потом на работу. Выяснил, что друг в командировке очень далеко и надолго. Поэтому он взял билет на самолет в тот самый город, куда друг уехал. Потом долго разыскивал гостиницу, где он остановился, потом часов шесть ждал его у дверей номера, а когда тот появился, сухо произнес:

– Ты сволочь и негодяй! Понял?

И гордо вышел прочь.

Ах, эти ножки

идет без проволочек и тает ночь

У меня было несколько историй, когда ничего не случилось. Или случилось, но совсем не то, не так.

Вот еще одна.

Я тогда учился в девятом классе. То есть уже перешел в десятый. Лето было, июнь, Москва.

А она уже была студентка. Перешла на второй курс. Я ей позвонил поздно вечером, сказал: «Приезжай ко мне, родители на даче». Я был уверен, что она скажет: «Ты что, в уме, половина одиннадцатого!» Тем более что она жила у метро «Профсоюзная». А я – в Каретном Ряду.

А она сказала: «Хорошо, сейчас».

Я даже испугался.

Она приехала очень быстро. И подарила мне длинный деревянный мундштук. Только мы сели на диван, только я вставил сигарету в этот мундштук и закурил, как вдруг позвонил один мой дружок и сказал, что какие-то иностранцы зовут в ночной бар в гостинице «Россия». Вот это да! Там были низкие фонари, музыка и табачный дым. И коктейли. Как в кино. Мы там торчали до половины четвертого.

Потом вышли. Уже светало. Мы прошли через Красную площадь к Манежной. Совсем не было машин на улице Горького.

– Пойдем ко мне? – сказал я.

– Конечно, – сказала она и взяла меня под руку.

Мы дошли до Пушкинской площади, повернули направо.

– У меня туфли натирают, – сказала она.

– Давай возьмем такси, – сказал я. У меня был резервный рубль. Я огляделся. Машин не было. – Ну, подождем, половим.

– Да ну, – сказала она и сняла туфли. – Так дойдем.

И пошла босиком. Мы прошли Страстной бульвар. У Екатерининской больницы увидели пьяного оборванного человека. Он устраивался спать на газоне, подстилая себе газеты, пытаясь укрыться ими. Ветер выдувал газеты у него из рук, он неразборчиво матерился. Мы повернули налево. Прошли сад «Эрмитаж». Стало совсем светло. Вот и дом. Подъезд был заперт, пришлось будить лифтера.

Она села на диван, засмеялась и подняла ноги, показала черные стопы.

Я взял ее за лодыжки. Она обняла меня за шею. Мы поцеловались.

– Пойду ноги вымою, – сказала она.

Я вытащил из ящика белье, стал стелить.

– Воды нет, – она стояла в дверях.

– Как это? – сказал я.

– Так это! – сказала она. – Ни капли.

Мы стали крутить все краны. Воды не было. Тихо сипело и всё.

– Ну и ладно, – сказал я, и мы вернулись в комнату.

– Нет, – сказала она. – С такими ногами я не могу.

– Да наплевать! – в отчаянии закричал я, обняв ее и пытаясь толкнуть к кровати. – Да перестань, ты что!

– Нет, – сказала она, вывернулась, села на пол. – Так нельзя.

– Есть кипяченая вода в чайнике, – сказал я. – Давай я намочу полотенце. Или хочешь, одеколоном протрем?

– Только грязь развезем, – сказала она. – Давай лучше покурим.

Я принес сигареты, спички и пепельницу, сел рядом.

– А где мундштук? – спросила она. – Который я тебе подарила?

– Я его в баре сломал, – сказал я. – Уронил и наступил. Извини.

Это была правда.

– Ну, вот видишь, – сказала она.

– Обиделась? – сказал я.

– Да нет, при чем тут, – она равнодушно поцеловала меня в щеку.

Ружье

если в первом действии на шее висит ожерелье

Скромный чиновник Луазель скопил четыреста франков на покупку охотничьего ружья. Но отдал эти деньги на платье Матильде, своей красавице-жене, пойти на бал. Вдобавок она взяла у богатой подруги, госпожи Форестье, бриллиантовое ожерелье. Блистала на балу, сам министр заметил ее…

А по дороге домой потеряла ожерелье.

Нашли почти такое же в ювелирном магазине. Тридцать шесть тысяч франков. Муж назанимал денег, где только можно было. И где нельзя тоже, у ростовщиков, под ужасные проценты. Супруги Луазель начали упорно и медленно отдавать долг, отказывая себе во всем. Через десять лет они выплатили всё. Матильда подурнела и постарела, стала жестче, грубее, как бывают хозяйки в бедных семьях.

Однажды она встретила на улице госпожу Форестье и рассказала всю эту историю.

– Вы купили новое ожерелье взамен моего? – изумилась Форестье.

– Да! А ты так ничего и не заметила? Они были очень похожи.

Она улыбнулась торжествующе и простодушно. Госпожа Форестье схватила ее за руки.

– Бедная моя Матильда! Ведь мои бриллианты были фальшивые! Они стоили самое большое пятьсот франков!

Так заканчивается знаменитый рассказ Мопассана «Ожерелье».

Ну, а дальше-то что?

Так они и остались стоять посреди Парижа?

Нет, конечно.

Форестье схватила Матильду за руку и повела к себе. Она усадила Матильду в кресло и вытащила из комода черный атласный футляр. Тот самый. Матильда огрубевшими пальцами раскрыла его, и зажмурилась, ослепленная радугой бриллиантов, и заплакала, вспомнив тот бал и эти десять лет.

– Теперь это ожерелье стоит сорок, а может, и пятьдесят тысяч, – говорила Форестье, обнимая Матильду. – Это твои деньги, моя бедняжка, твои!

Ювелир пожевал губами и отложил увеличительное стекло.

– Пятьсот франков, мадам, – сказал он.

– Как? – вскрикнули Форестье и Матильда.

– Неплохая подделка. Где и когда вы это купили? В марте 1874 года? В Пале-Рояле, у Флавиани? О, мадам! Вы разве не читали газеты? Это была афера десятилетия! Этот Флавиани продавал подделки. Осрамил наше сословие! Сейчас он на каторге, слава создателю…

– Пятьсот франков всё равно твои, – сказала Форестье.

– Спасибо, – Матильда взяла деньги и быстро пошла по улице.

Вечером, когда ее муж пришел со службы, его ждал роскошный ужин – половина зайца, грушевый пирог и бутылка хорошего вина.

– В чем дело, Матильда? – удивился он.

– Мне отдали старый долг, – сказала она и протянула ему пачку ассигнаций. – Вот, ты давно хотел купить себе ружье.

Глядя на луч пурпурного заката

не рекомендуется детям и подросткам

Вспомнилось в связи с разговорами о торрентах и пиратстве.

Хотя совсем не про то.

Новое зарубежное кино в старые советские времена можно было увидеть только на Московском кинофестивале, раз в два года. Ну и на разных спецпросмотрах.

У меня был товарищ Коля М., ныне покойный, увы. Умер в пятьдесят четыре года. Талантливый художник и вообще одаренный человек. Вот он через каких-то подружек в начале 1970-х получил пропуск на просмотры аж в Госкино СССР. Там новое иностранное кино показывали чуть ли не раз в неделю. По два-три фильма за присест. Ну, он, конечно, не всякий раз туда ходил.

Но примерно раз в месяц он приходил ко мне в гости и говорил, что за отчетный период всего посмотрел шесть фильмов.

Сначала он рассказывал их краткое содержание. Примерно так, как в «Декамероне» Боккаччо перед каждой новеллой курсивом дается ее конспект.

Рассказывал кратко, но внятно. Тема, идея, действующие лица, характеры, интересные фабульные развороты, особенности режиссуры и общая оценка.

Выслушав краткое содержание шести фильмов, я выбирал, к примеру, два.

И он начинал уже настоящий рассказ.

Пересказ фильма занимал у него минут сорок. А то и час. Это было настоящее представление. Театральное действо. Он описывал интерьеры и пейзажи, он напевал музыку, он развивал сюжет, нагнетал эмоции голосом и жестами, и главное – он изображал героев, он по-настоящему играл за них! Он даже вскакивал с места и бегал по комнате, если надо было.

У меня было полное впечатление, что я посмотрел отличный фильм. Именно посмотрел, своими глазами.

Я даже, бывало, сам рассказывал об этих фильмах друзьям.

– Где смотрел? – завистливо спрашивали они.

– Да так, был случай, – уклончиво отвечал я.

Лет шесть назад я впервые смотрел «Диллинджер мертв» Марко Феррери. С первых же кадров я понял, что этот фильм уже видел. Точно видел. Давно видел. Но где, когда?

Потом, в самом конце, когда яхта уплывает, когда ее по-детски разрисованные паруса тают в золотом небе, я вспомнил – Коля мне его пересказывал.

Сон про Исландию

бульварное кольцо

Серое свежее утро. Бульвар то ли Страстной, то ли Петровский. Женщины в оранжевых жилетах собирают ветки и остатки старых листьев, складывают в кучи и поджигают.

Теперь так не делают. Теперь ветки и листья запихивают в большие пластиковые пакеты, черные или голубые.

То есть сон из ранешних времен. Чуть ли не из шестидесятых.

Впрочем, и тогда эти ветки-листья бросали в кузова грузовиков.

Значит, это прилипло из дачной жизни.

На даче мы весной жгли старые ветки и листву.

Раньше жгли.

Теперь стали складывать их в мешки и отвозить на помойку.

Однако приснилось именно так.

Бульвар, женщины сгребают листья и ветки в кучи, поджигают их.

Одна такая куча веток горит светлым веселым пламенем.

Вдруг сбоку подбегает женщина. Молодая. Но сказочно уродливая и оборванная, пьяная, грязная и побитая. В руках у нее ведро с какой-то поганой жижей.

Она выплескивает его в костер.

В небо поднимается столб черного вонючего дыма.

Все кричат:

– Вы что?!

Я тоже кричу:

– Вы что?!

А она – с восторгом, с негодованием, с презрением, зная, что ей за это ничего не будет, отчетливо выговаривая каждую букву – заорала:

– Эйафьятлайокудль!

Незыблемость

sub specie aeternitatis[29]

Вчера оказался на Покровке, около дома двадцать девять, где прожил пять лет, с 1952-го по 1956-й. А может быть, с 1951-го; уже не у кого спросить, уточнить.

Подъезд наш выходил на улицу, а квартира была – когда-то давным-давно была – самая что ни на есть роскошная: единственная в бельэтаже. Входишь в парадный подъезд, поднимаешься один марш по пологой каменной лестнице, и на просторной площадке прямо на тебя смотрит двустворчатая, тоже очень парадная дверь в квартиру.

Правда, утыканная звонками с фамилиями жильцов и увешанная почтовыми ящиками. На ящики, по тогдашней привычке, были наклеены названия журналов и газет. Чтоб облегчить задачу почтальону. То есть это была классическая московская коммуналка, я о ней уже рассказывал.

Хотелось, конечно, посмотреть хотя бы на эту дверь.

Но подъезд был закрыт на кодовый замок, разумеется.

Я подумал, что эту квартиру, да и все квартиры в этом доме, давно уже переделали обратно в великолепные апартаменты. Так случилось во многих домах в округе – и в Армянском переулке, и в Кривоколенном; в общем, я решил, что и здесь так же. И в темноватой двухоконной комнате моей бабушки теперь чья-то спальня. Или библиотека-гостиная-курительная.

Вот.

И я зашел во двор посмотреть на наши окна. Боже! Старые, растрескавшиеся рамы. Кособокие форточки. Нелепые занавески. На подоконниках цветочные горшки вперемешку с картонными коробками. А соседнее окно, где жила богомольная тетка Февронья Федоровна, и вовсе разбито и заколочено фанерой.

Значит, там всё еще коммуналка. Беднее тогдашней, судя по окнам.

Есть что-то вечное в линялых занавесках,

Есть что-то бесконечное в немытых окнах,

Есть что-то запредельное в цветах горшечных,

Глядящих сверху на щербатый двор

И бывшего жильца.

Смерть Сталина, кино

экономично и достоверно

Недавно про войну сняли очень дорогостоящий фильм.

Очень жестокий, очень шумный, очень путаный.

Непонятно, кто-чего-куда-зачем…

Одни говорят: постмодерн. Другие: неудача.

Ну, ладно.

Вот вам сценарий малобюджетного фильма.

Название: «Смерть Сталина».

Главное действующее лицо: Сталин И. В.

В эпизодах: несколько человек в мундирах, костюмах и белых халатах.

Декорация: кабинет Сталина И. В. на кунцевской даче.

Длительность: 120 минут.

Описание действия:

Маленький усатый старик запирается в своем кабинете на даче. Идет от двери к столу, но вдруг останавливается. Морщится. Ему нехорошо. Присаживается на диван. Трет себе сердце. И падает на ковер. Лежит на спине. Дергается. Мычит. Хрипит. Успокаивается. Опять дергается. За окном темнеет. Потом снова светает. Он лежит в той же позе. Под ним расплылась лужа. Слышно, как за дверью ходят люди. Он тяжело дышит. Потом дверь открывается. Несколько человек в мундирах и костюмах по очереди заглядывают в комнату. Дверь снова закрывается. Он всё так же лежит. Пытается повернуться на бок, но у него не получается. Глаза его полуоткрыты. За окном снова темнеет. Свет фонаря из окна отражается в его тусклом глазном яблоке. Снова рассвет. Он лежит в той же позе, прерывисто дышит. Дверь открывается. Входят люди в мундирах и костюмах. Стоят кружком, потом выходят. Входят люди в белых халатах. Берут его под мышки и за ноги, перетаскивают на диван. У него мокрые штаны и бессмысленный взгляд. Но он еще дышит. Потом перестает дышать. Входят люди в мундирах и костюмах. Человек в белом халате берет его за руку. Люди в мундирах и костюмах по очереди берут его за руку. Другой человек в белом халате закрывает ему глаза. Все выходят из комнаты. Он остается лежать на диване.

Вот и всё, собственно.

Реставратор

счет прибылей и убытков

Николай Иванович был топ-менеджер и к тому же акционер одной очень серьезной компании. Жена у него тоже работала в бизнесе; богатые люди, я же говорю. У них было несчастье: у шестилетнего сына после травмы позвоночника отнялись ноги.

Звали лучших врачей, платили любые деньги, возили по всей Европе. Всё без толку.

Сядет Николай Иванович рано утром у кроватки сына, подопрет голову кулаками и думает: Господи, всё бы отдал, всё бы отдал, всё, всё, всё бы отдал…

Вот.

Один раз к ним пришел реставратор, поправить антикварное кресло. А в кресле сидел мальчик и смотрел, как этот старенький столяр своими стамесками ковыряется в резных львиных лапах.

Старик говорит мальчику:

– Эй, паренек, ноги-то убери! Мешаешь!

Николай Иванович как раз проходил мимо открытой двери и бросился в комнату, чтоб заткнуть ему рот, но вдруг увидел, что мальчик поджал ноги.

– Вы… Вы это умеете? – спросил он старика, вытащив его в коридор.

– Ну, – сказал старик.

– Сколько вы хотите? Миллион долларов? Два миллиона? У меня дом на Рублёвке. Берите.

– Вот, я услыхал, вы с супругой говорили. Что вы мальчишечку собрались в Аргентину везти. Клиника доктора, это, забыл фамилию. Курс лечения два месяца. Так?

– Так, – сказал Николай Иванович.

– Вот и заплатишь мне, сколько бы истратил на эту Аргентину, – сказал старик, переходя на «ты». – Копейка в копейку. Мне лишнего не надо. А пареньку по утрам ноги растирай снизу вверх. И потом станови его на пол. И постепенно отпускай.

Мальчик выздоровел. Хотелось отвалить миллион. Но старик зачем-то просил точно. Хорошо, пусть так.

На столе лежали пакет с деньгами и лист бумаги с цифрами.

– Считаем, – сказал Николай Иванович. – Самолет в оба конца. Клиника. Нам с женой гостиница. Машина. Шофер к машине. Прислуга. Переводчик. Чаевые. Наша зарплата, кстати! Ведь мы с женой два месяца бы не работали, взяли бы отпуск за свой счет, так что неполученная нами зарплата – тоже расход. Видите, всё честно.

– А жратва? – спросил старик. – Почему жратву не включил?

– Нет, позвольте, – сказал Николай Иванович. – Да, мы тратили бы на еду в Аргентине, но! Но зато не тратили бы в Москве! Здесь, кстати, еда дороже. Во всяком случае, та еда, к которой мы привыкли. Так что еще неизвестно, кстати…

– Серьезный какой! – засмеялся старик и исчез.

Николай Иванович вздрагивает и поднимает голову. Мальчик спит, посапывая. Он щиплет его пятку, выглянувшую из-под одеяла. Мальчик не чувствует. Николай Иванович внутренне плачет и снова повторяет: всё бы отдал, всё бы отдал.

Племянник жены профессора

без спросу

У Сафонова не было женщины уже давно. Ни жены, ни подруги, ни мимолетной связи. Не говоря о проститутках, потому что он был человек немолодой и брезгливый. Сафонов, однако, притворялся, что женщина у него есть. Перед случайными визитерами притворялся, перед сантехником и электриком, перед курьером, когда заказывал по телефону пятнадцать пятилитровых бутылей питьевой воды «Шишкин лес». Он не пил воду из-под крана, даже в кипяченом виде.

Кто приходил в его квартиру, видел женские домашние тапочки в прихожей, стеганый халат и вторую зубную щетку в ванной, ну и по мелочи: брошка, цепочка, несколько тюбиков косметики на подоконнике.

Но вообще люди к нему приходили очень редко, так что он, честно говоря, притворялся сам перед собой.

Однажды он выносил мусор и оставил приоткрытой дверь. А когда возвращался, к нему в квартиру вдруг шмыгнула кошка.

– Кыш! – закричал Сафонов и принялся выгонять ее вон.

Но кошка металась по кухне, потом кинулась в комнату и забралась на шкаф.

– Кыш! – замахал руками Сафонов.

Но кошка не трогалась с места и только поводила хвостом. Тогда он свернул газету в трубку, встал на табурет и стал кошку этой бумажной трубкой бить. Но ей было небольно. Она сидела и смотрела на Сафонова желтыми глазами.

– Чего тебе надо? – спросил Сафонов.

– Ничего, – сказала кошка.

– Ты кто? – спросил он.

– Я уборку делала на улице Маневича, дом восемь, – сказала она. – Фамилия Родионовы. Квартира сто семь. Профессор Родионов, помнишь? И жена его Алевтина Петровна.

– Помню! – обрадовался Сафонов.

– Они мне ключи оставляли, а сами уезжали на дачу. И ты ко мне приходил, в пустую квартиру. Потому что ты был ихний племянник.

– Правда! – вспомнил Сафонов. – Тетя Лёля была мамина сестра.

– Потом я уехала обратно домой, в город Алатырь. Ты сказал: пиши до востребования. Я писала, а письма обратно приходили, через три месяца. У меня ребенок родился. Замуж вышла. Муж выпивал, потом в тюрьму сел. Свекровь меня из дома выжила, тем более что сын в армию пошел и там повесился.

– А ты что? – глупо спросил Сафонов.

– А я на помойку! – засмеялась она и вдруг сиганула со шкафа в открытое окно.

Сафонов спрыгнул с табурета и бросился к окну, ему на секунду захотелось за ней, догнать, спасти – но сырой ветер отрезвил его.

– В конце концов это только кошка, – громко сказал он и проснулся.

Это он во сне скинул одеяло, и его разбудил холод.

– Да, – повторил он. – Всего лишь кошечка…

Однако в тот же день он выбросил женские тапочки, халат и всё прочее. Купил в зоомагазине кошачий домик с подушкой, лоток и пакет корма.

И стал притворяться, что у него есть кошка.

Своя игра

первомайская сказка

Игорь Побряхин сменил симки на всех трех мобильниках. Сменил машину. Переехал на другую квартиру. Делами руководил по электронке, с нового адреса.

Всё это длилось неполных двое суток, а Побряхину казалось, что он уже несколько лет провел в подполье, читая в Интернете издевательские комментарии и глядя бесчисленные перепосты этого подлого ролика, где он совершенно искренне и довольно нежно любит студентку Владу Чумаченко. Кличка Чума.

Они познакомились, когда Побряхин выступал в политехе с лекцией о роли малого бизнеса в развитии инноваций. Подошла с вопросом. Так, слово за слово. Потом он ее подвез. Зашли в кафе. А кафе оказалось на первом этаже ее дома. Она захотела его познакомить с папой и мамой, чтоб они тоже проголосовали за его партию. Но родителей не было: записка, что уехали на дачу…

Потом выяснилось, что там побывали еще человек пять заметных личностей, и про всех выложили ролики в Сети.

Игорь Побряхин был бизнесмен и начинающий политик. Он готовился возглавить региональный список партии «Трудолюбивая Россия». Наверху всё согласовано. И вот такая гадость. С губернатором его не соединили. Партийный босс сказал: «Да, подкосил ты нас, Побряхин!» – и трубку бросил. Знакомым фээсбэшникам он звонить побоялся.

Написал помощнику отчаянный мейл: «Сделай хоть что-нибудь! Придумай! Ты же умный! Ну!»

Еще полсуток пролежал на диване.

Включил Интернет, и сразу: «Откровенное заявление Влады Чумы!»

Предощущая очередную порцию дерьма, он кликнул по баннеру.

Владислава Юлиановна Чумаченко заявляла, что возмущена провокацией. Что с Игорем Алексеевичем Побряхиным (к слову, неженатым мужчиной) ее связывают долгие и прочные отношения. Что они собираются вступить в брак. Лучше бы террористов ловили, чем снимать жениха и невесту в постели!

Вот это да! Побряхин вскочил и потер руки.

Помощник написал, что будет интервью по местному телевидению. Она одна. А он пускай пока на недельку смотается в Прагу.

Когда он вернулся, помощник сказал, что Влада хочет увидеться. Ну, правильно.

– Это пять, – весело сказал ей Побряхин. – Даже с плюсом. Сколько там с меня?

– Нисколько, – сказала она и потупилась.

– В смысле? – нахмурился Побряхин.

– Какие у нас могут быть счеты?

– То есть? – встревожился он.

– Да, а когда наша свадьба?

– Чего? – он захохотал.

– Неужели ты сделаешь опровержение? – спросила она. – Как-то глупо. Еще сильнее испачкаешься. Так ты был просто страстный мужчина, а станешь подлец.

– Точно?

– Я хорошая, – она подошла к нему поближе. – Верная, преданная…

– А как же те мужики? – вскричал Побряхин. – В других роликах которые?!

– С теми мужиками была не я, – сказала Влада. – Это были какие-то проститутками, похожие на меня. Мы подадим в суд. Мы обязательно выиграем!

Она обошла кресло, нагнулась и обняла его сзади. Он ощутил затылком ее теплую и надежную грудь.

Ресторан «Nekrassoff»

у богатых свои причуды

Иван Николаевич был очень богатый человек, но его это больше не радовало. Он продал «Бентли» и купил «Мерседес», а потом «Фольксваген»: никакой разницы, зато без понтов.

Он возненавидел понты. Вдруг. Вернее, не вдруг, а когда встретил Касю. Полное имя Леокадия. Она пела в клубе. Он в перерыве подошел познакомиться. Она сидела и пила пиво из банки.

Он сел рядом, она посмотрела на него серыми выпуклыми глазами сквозь упавшие на лоб патлы.

– Что я могу для вас сделать? – спросил Иван Николаевич и протянул визитку.

Она сказала:

– Нога чешется, где косточка, укусил кто-то, хрен чего…

И положила свою левую ногу ему на колени.

Он осторожно погладил ее лодыжку.

– Сильнее! – сказала она.

Он почесал сильнее.

– Ага, всё, – она убрала ногу, смяла пустую пивную банку, он увидел, что у нее широкие ладони и короткие ногти, она бросила банку в угол, встала и пошла к своим музыкантам.

А Иван Николаевич пропал. В смысле погиб.

Потому что Кася его не любила.

Он был ресторатор, владелец трех сетей: дешевых греческих кафе «Эмброс», вегетарианских кормушек «Гринхауз» и сверхдорогих кабаков, которые назывались именами русских писателей-демократов: «Belinsky», «Herzen», «Saltykoff-Schedrin». Самым роскошным был Nekrassoff, где официанты были в настоящих лаптях и онучах, а в зале стоял тот самый игорный стол.

– Когда ты разоришься, наконец? – спрашивала Кася.

– Тогда ты выйдешь за меня? – он пытался ее обнять.

– Зачем бедным людям жениться? – смеялась Кася, отодвигаясь.

Иван Николаевич впервые понял, что бывает не просто любовь или желание, а безумная страсть. Основной инстинкт. Роковое влечение. Не в кино, а на самом деле. И еще что бывают вещи, которых не купишь.

А если не купишь, то зачем тогда деньги?

Наверное, деньги почувствовали, что он их разлюбил. В ответ они разлюбили Ивана Николаевича. Но ему было наплевать – он любил Касю.

Через два года у него остался только ресторан «Nekrassoff». Но теперь это была обуза, дорогая игрушка. Через три месяца он продал его за долги.

Сам сел за руль и поехал к Касе. Без звонка. Наудачу.

Она была дома. Она посмотрела на него и всё поняла.

– Привет, – сказала она. – Давай, мой руки, я тут баклажаны пожарила.

Сказала как мужу, который пришел с работы. Повернулась идти на кухню.

Иван Николаевич шагнул к ней сзади, схватил за плечи, прижал к себе. Она повернулась к нему, и они первый раз поцеловались. Он обнял ее молодое жесткое тело, ее руки сомкнулись у него за спиной, она застонала от поцелуя, приникая к нему, дрожа от желания, от нее пахло сигаретами, пивом и горелыми проводами, и Иван Николаевич вдруг понял, что больше ее не любит.

Вот как в тот раз влюбился, так сейчас и разлюбил.

Миша и Маша

о, счастливая, невозвратимая пора детства

– Я пришла тебе сказать, что ты мерзавец и подонок, – сказала Маша прямо в дверях. – Чаю хоть нальешь? Я продрогла пешком от метро идти. Автобуса не дождешься. Вообще-то наглость жить в такой дали.

– Ну, проходи, – растерялся Миша. – Вот, мамины тапочки возьми.

И сам пошел на кухню ставить чайник.

– А мама где? – крикнула Маша вслед.

– На даче! – крикнул он уже из кухни. – Они с Настей утром уехали, будут завтра вечером.

– Понятно, – Маша вошла в кухню. – Ну, где твой чай?

– Погоди, вода закипит, – сказал Миша.

Маша уселась на табурет и в упор поглядела на Мишу своими прекрасными зелеными глазами.

– Чего смотришь, гад? – спросила она и сверкнула ясными белыми зубами.

– По-моему, это ты смотришь, – сказал Миша и отвернулся. – Вот варенье есть, бабушка привезла.

– Ты самый настоящий подлец! Как ты смел так с Наташкой поступить? Предатель! – Маша даже хлопнула ладонью по столу.

– Ты чего, скандалить приехала? – робко спросил Миша. – Ты тут при чем?

– Не перебивай, – сказала Маша.

– Я молчу, – сказал Миша.

– Вот и молчи, – сказала она, залезая ложкой в банку и доставая клубничину. – Черт! Гадство какое! Обкапалась! – она быстро расстегнула кофточку, сняла ее, оставшись в черном лифчике, и побежала в ванную.

Вернулась в халате.

– Это мамин, – сказал Миша. – Лучше возьми Настин. Синенький такой.

– Почему?

– Твой волос случайно останется, и мама будет орать.

– Какой же ты негодяй, – выдохнула она, но ушла и вернулась в другом халате. – Ты хоть понимаешь, какой ты подлый?

– Понимаю, – покивал он.

– Значит, так, – сказала она. – Я выстирала кофту, мне не в чем идти. Я вынуждена остаться у тебя ночевать, хоть ты и подонок. Постели мне скорей, я устала, я дико спать хочу. И дай полотенце умыться.

Миша постелил ей в комнате Насти, младшей сестры.

– Отвернись! – закричала она, стоя в дверях, едва прикрытая полотенцем.

Миша отвернулся и бочком вышел из комнаты.

Пошел в кухню, вымыл чашки. Потом пошел в большую комнату, где стояли его диван и столик в углу. Быстро доделал алгебру. Почистил зубы и лег спать.

Утром сквозь сон он услышал, как хлопнула дверь. В одних трусах выбежал на лестницу. Она уже спускалась на лифте.

Миша высунулся из окна. Увидел, как Маша выходит из подъезда.

– Пока! – крикнул он.

– Гад! – крикнула она и погрозила ему кулаком.

Филфак. Смерть кавалера. Черствые стихи

сны на второе, третье и четвертое августа, 2011 под Ригой

Позавчера:

Снилось, как я хожу по нашей старой стекляшке ГФ-1 – первому корпусу гуманитарных факультетов – и ищу свою кафедру. Здание немножко другое: в торцах выстроены просторные кубические пространства с эскалаторами вверх-вниз, и вообще всё похоже на большой современный торговый центр, и пахнет, как в торговом центре, одеколоном, новой обувью и кофе. Но, однако, это наш факультет.

Вижу, мой однокурсник Миша Бибиков едет по эскалатору вверх. Машу ему рукой, он начинает переступать ногами назад, чтобы я успел его догнать. Обнимаемся.

Вчера:

То же здание, первый этаж, всё разрушено. Стены целы, перегородок нет. Известка и мел под ногами. Столы, на них навалены платья, старинные, кружевные, как я накануне днем видел в музее барона Мюнхгаузена здесь, недалеко от нашей гостиницы, на мызе Дунти.

Я знаю, что теперь вместо филфака – модное ателье, даже два, а хозяйки – Оля Савельева с кафедры классической филологии и (почему-то) Люся Телень. Я их пытаюсь разыскать, пробираясь сквозь завалы колотой известки.

Трудно понять, что эти красивые обломки на самом деле мусор, а белые следы мела на моих туфлях на самом деле грязь.

И еще вчера:

Держу под руку маленького старика с короткой ярко-седой стрижкой и длинным носом. Он, сильно опираясь на мою руку, любезничает с дамами. Называет по имени-отчеству, склоняется к ручке, долго целует запястья и пальчики. Я вспоминаю, что сам в ранней молодости любил целовать девочкам руки: одних этим завоевывал, других смешил. Неужели это я? Нет. Я лысый, и у меня нос картошкой. Успокаиваюсь.

Старик повисает на моей руке и вдруг падает на пол.

Описывается, просто как из ведра. Я едва успеваю отскочить. Моча с журчанием убегает в щели паркета. Дамы разбегаются. Старик мертв. Его дятловидная голова повернута на сторону, серебряная седина тускнеет.

Я смотрю на него и не испытываю ни жалости, ни страха, ни брезгливости – вообще ничего.

Сегодня:

Я вывесил в ЖЖ стихи, как бы версия «Слова о полку Игореве», очень красиво, похоже на Мандельштама, «Нашедший подкову». Все гадают, кто автор, я напускаю туману. Называют разных поэтов, старых и нынешних.

Я молчу, потому что это я сам сочинил. Думаю, вот пусть еще погадают, и я объявлю.

Вдруг этот стих представляется мне зачерствевшим яблочным пирогом, который свешивается с края тарелки, а потом – скалой, которая наползает на край мягкого песчаного обрыва.

Пробую укусить. Не получается. Пробую вспомнить стихи. Забыл.

За вторым рубежом

разница полов и поколений

1967 год.

Дом ученых. Белла Ахмадулина читает стихи.

Зал переполнен. Я стою за кулисами. Поскольку я из знакомых, из допущенных. Я ее почти не вижу. Иногда промелькивает тень, контур, взмах руки. Всего меня заполняет ее прекрасный, сильный, поющий, чуть-чуть ноющий и от этого еще более сладкий голос.

Она читает «Биографию»:

Прощай же! Он прощается с тобой,

и я прощусь. Прости нас, итальянка!

Мне нравится шарманщик молодой,

И обезьянка не чужда таланта…

Меня крутит и уносит.

Она читает еще и еще.

Меня уносит дальше и дальше.

Но вот она произносит:

– Мне тридцать лет…

Я вздрагиваю.

– Мне тридцать лет! – вскрикивает она своим поюще-ноющим голосом.

Уже не помню, строка это из стихотворения или это она просто обращается к залу, рассказывая о себе.

Я выполоскан в проруби и выставлен на ледяной ветер.

Ей тридцать лет? Тридцать? Не может быть! Она так прекрасна, так чудесна, так волшебна, так невероятна – и ей? тридцать? лет?

Мне было шестнадцать. Для меня первый рубеж недоступной взрослости – двадцать лет. Ну, двадцать два года. Уже настоящая женщина; и уже наверняка чья-то женщина. Мне в ту сторону даже смотреть не надо. Разве тайком покоситься и вздохнуть. А тридцать лет – это второй рубеж. Тетенька. Соседка. Марьпетровна. Уже неинтересно.

Меня больше не крутит и не уносит: ей ведь тридцать лет.

Всё равно как если бы в тридцать лет я вдруг понял, осознал и почувствовал, что самой прекрасной в мире женщине – семьдесят, к примеру. Не сорок, не сорок пять и даже не пятьдесят, а именно что семьдесят.

С годами эти роковые расстояния растягиваются, конечно же.

А в юности они страшно короткие.

Дилемма футуролога

заметки по логике

В 1961 году, если кто помнит, Хрущёв объявил, что через двадцать лет в СССР будет построен коммунизм. «От каждого по способностям, каждому по потребностям». То есть всё бесплатно, как поняли самые простодушные граждане, и дети в том числе.

Мы с ребятами представляли себе коммунизм так: приходишь в магазин, набираешь всё, что нужно. Хлеба батон, колбасы полкило, сыру триста грамм, ну и всё такое. А также одежду и обувь. Все люди сознательные, берут сколько надо, не набивают сумки едой и ширпотребом.

Красота.

И мы верили, что коммунизм настанет!

И я тоже верил. На девяносто девять процентов.

Потому что мало ли что. Вдруг и вообще.

Однажды у нас во дворе завелся спор, будет всё-таки коммунизм или нет.

– Спорим, будет! – сказал один парень, Сашка его звали.

– На что спорим? – спросил Костик.

– На бутылку коньяка! – сказал Сашка.

Мы, конечно, еще не пробовали коньяк. Но выражение «спорим на бутылку коньяка» знали. Слышали во взрослых разговорах. Хорошее было выражение, шикарное такое. Почти как сама бутылка коньяка. С золотистой этикеткой, где снежная гора на фоне солнца, это если коньяк армянский. Или со сложным плетением бледно-голубого узора, если грузинский.

– Идет! – сказал Костик.

– Спорим? – и Сашка протянул Костику руку.

– Да ну, – сказал Костик и спрятал свою руку за спину.

– То-то же! – сказал Сашка. – Коммунизм будет, точно.

Но тут я сообразил кое-что и сказал:

– Спорим, что не будет!

Сашка быстро схватил меня за руку и крикнул Костику:

– Разбей!

Костик разбил наше рукопожатие. Всё, пари состоялось.

– Ты что, – спросил Костик, – правда не веришь, что будет коммунизм?

– Верю, конечно! – сказал я. – Коммунизм обязательно будет.

– А чего тогда спорил? – спросил Сашка.

– Просто так, – загадочно усмехнулся я. – Для интереса.

Сашка не понимал, что я его уже обспорил. Потому что, если коммунизма не будет, ну вдруг, мало ли что, тогда он купит мне коньяк на свои деньги. А если коммунизм будет, то я пойду в магазин и возьму для него бутылку коньяку бесплатно!

Таинственный автор

трудности перевода

В гостях услышал две прелестные истории.

Одна дама рассказывала, как в начале 1980-х она была на Кубе, студенткой, на стажировке. Там ее позвали на выставку книжной графики. Человек, который ее пригласил, сказал (по-испански, разумеется):

– Вы увидите подлинники знаменитых иллюстраций знаменитого кубинского художника NN к романам Хулио Берне.

– К чьим романам? – осторожно спросила она.

– Хулио Берне! – сказал он.

– А-а-а, – сказала она. – Угу.

– Погодите, – сказал кубинец. – А вы что, не читали Хулио Берне?

– Честно говоря, нет, – сказала она. – Даже не слышала.

– Не может быть! – вскричал темпераментный кубинец. – Вы не слышали о Хулио Берне? Поразительно! Неужели в СССР не переводят Хулио Берне? Непостижимо! Его читают во всем мире! Уже сто лет! Это любимейший, популярнейший писатель! Невероятно!

– А что он написал? – спросила она.

– Los hijos del capitán Grant! La isla misteriosa! Un capitaán de quince acos![30]

Таинственный автор оказался Жюлем Верном.

Хулио Берне в испанском произношении.

А хозяин дома рассказал такую историю.

Гуляя по Севилье, он обратился к какому-то молодому человеку интеллигентной наружности.

– Простите, где здесь памятник Сервантесу?

– Дался вам этот Сервантес! – воскликнул прохожий. – Все только и спрашивают: Сервантес, Сервантес! Как будто в Испании писателей больше не было! Надоело, честное слово! Все уши прожужжали этим Сервантесом! А я вам скажу, что в Испании был один по-настоящему гениальный писатель. Великолепный! Потрясающий! Сервантес перед ним – просто нуль! Раскроешь книгу и оторваться не можешь! Как глубоко! Как увлекательно и как правдиво при этом! Как умно, как тонко! Какие образы! Характеры! Чувства! Какой масштаб! И как написано, какой стиль!

– Простите, а как его звали?

– Кого?

– Ну, этого великого писателя.

– Вот черт, – сказал прохожий. – Забыл!

Махнул рукой и исчез в толпе.

Круговая оборона

как сорок тысяч ласковых сестер

Тамара поцеловала его и заплакала. Слезы капали ему на лицо, на шею, на футболку.

– Значит, это последний раз? – прошептала она.

– Значит, – сказал Саша, высвобождаясь из ее объятий; они одетые лежали на диване в его комнате, в большой старой квартире на Поварской. Они были одни – Сашин папа был на работе, а мама уехала на пару дней к сестре в Питер.

Саша был студент третьего курса истфака МГУ, а Тамара училась в какой-то дурацкой заочной лавочке.

– Значит, – повторил Саша, садясь. – А лучше не надо последний раз. С моей стороны это будет полный цинизм. Я так не хочу. Застегнись.

Она застегнулась. Он пересел в кресло, она осталась на диване. Он смотрел на нее совсем чужими глазами и чувствовал это.

Да, она была красивая, яркая: смуглая, с синими глазами, длинноногая. На улице оборачивались. Саша сначала гордился. Потом надоело. С ней не о чем было разговаривать, совсем. Она ничего не читала. Ничем не интересовалась. Не знала, кем хочет стать. Да, ласковая, верная, приятная в постели. Ну и что?

– Почему? – спросила она.

– Ты очень хороший человек, – сказал Саша. – Но мы разные люди.

– В каком смысле?

– Неважно.

– Нет, скажи! – вдруг закричала она и бросилась перед ним на колени. – Объясни! Я заслужила, я имею право! Я тебя любила! Мы ведь уже целый год! Я всё делала, что ты скажешь! Ты должен объяснить! – она плакала и повторяла: – Я заслужила, заслужила, заслужила…

– Ладно, – сказал Саша. – Тогда не обижайся. Сама просила. Мне тоже трудно говорить такое, потому что это считается стыдно. А чего стесняться? – разозлился он. – Это же правда! Мы с тобой из разных инкубаторов, поняла? Мы люди разного круга, ясно?

– Потому что у тебя папа членкор Академии наук, а мама из столбовых дворян?

– Примерно, – сказал он. – Это фатально, пойми.

– Понятно, – сказала она. – Правда. Ты прав. Всё так и есть.

У нее высохли слезы, лицо осунулось и потемнело.

Ему даже на минутку стало стыдно.

Но скоро он совсем про нее забыл.

Не до того было.

Отец с матерью и раньше жили не очень-то дружно, а теперь скандал шел за скандалом. Ему тоже влетало, просто так, от общей злости. Отец всё чаще оставался ночевать на даче, а мать надолго уезжала к сестре. Никакой жизни. И обед никто не готовит.

Однажды Саша пришел домой поздно, в два часа ночи.

Зажег свет, снял куртку.

Щелкнул шпингалет. Из ванной вышла Тамара, завернутая в махровую простыню.

– Эй, ты чего здесь делаешь? – испугался Саша.

Она поглядела на него и негромко и строго сказала:

– Теперь будешь звать меня «Тамара, вы».

Повернулась и пошла в спальню.

Нестрашная месть

холст, масло, частная коллекция

Он был талантливый дизайнер одежды высокого стиля.

Она была талантливая художница. Довольно скоро стала известной, сначала среди ценителей и критиков, потом ее стали хорошо покупать у нас, а там она уже вышла на мировой, так сказать, рынок.

А он уже был там, на мировом рынке. У него было ателье в Милане, представьте себе. Конечно, они встретились. Конечно, у них начался роман: оба красивые, не очень молодые, зато знаменитые.

Роман был трудный. Она была замужем, тоже, кстати, за известным человеком. Они скрывались, изобретали способы оказаться вдвоем хоть на три дня. Муж довольно скоро всё узнал, но повел себя как совершенный Каренин: рассказывал о своем несчастии на всех углах, но разводиться не хотел. От этого было еще тяжелее, хотя ездить вдвоем стало проще.

Потом она всё-таки добилась развода. Но тут оказалось, что у него давно есть другая женщина. На которой он тоже не собирался жениться. И еще у него постоянно были какие-то шлюшонки. Вот такой отвратительный тип.

Всего отвратительнее было то, что она узнала об этом последняя. Об этом все знали и даже отчасти намекали. Бывший муж объяснил ей потом: не спешил с разводом, потому что надеялся – вот-вот она прозреет. Но теперь уже всё, прости, дорогая.

Через пару лет она написала толстенную творческую автобиографию. Про выставки и поездки, картины и эскизы. Про художников, галеристов, кураторов. Про критиков, коллекционеров, меценатов. Про артистов, писателей, фотографов, режиссеров и дизайнеров. Про серьезные споры и салонные сплетни. Про всех и про всё, кроме него.

Она ювелирно вырезала, вымарала, выскоблила его отовсюду.

В рецензиях писали, что это просто настольная книга для историка и критика, бесценный источник, дающий широкую панораму, и всё такое прочее.

– Лихо отомстила тебе Лилька, – сказал я ему как-то.

– Да ладно, – сказал он. – Мне моих заказчиков хватает.

– А как же мужское чувство? – не отставал я. – Получается, как будто тебя в ее жизни вовсе не было.

– Наоборот, – сказал он. – Мое мужское чувство в порядке. Потому что ее женское чувство до сих пор не остыло. Сам гляди – так распороть и перешить свою жизнь, и всё ради меня! Если бы хотела отомстить, не так бы сделала.

– А как?

– Да проще простого. Написала бы: «Был у меня друг NN, милый человек, способный, неглупый, искренний, любил меня, как умел, да вот не срослось».

– И что?

– Я бы пошел и удавился, – сказал он.

Говорим по-русски

полемический задор

Один раз Дурново и Чеканский пошли смотреть хоккей. В Лужники, на Малую спортивную арену. Кажется, ЦСКА – «Динамо». Кажется, финал или в крайнем случае полуфинал. В общем, какая-то важная встреча. Иначе зачем бы Дурново и Чеканскому идти на стадион, вполне могли бы по телевизору.

Да, кстати! Когда я написал про этот случай одной своей знакомой, она ответила мне: «Как вы здорово придумали фамилии персонажей – Дурново и Чеканский. Просто класс!»

Очень приятно, конечно, получать такие комплименты. Однако Дурново и Чеканский – это совершенно реальные люди. Мои старшие товарищи по филфаку. Вот с Дурново я виделся не далее как 20 мая 2010 года в одной большой компании. Выпили немножко и среди прочего вспомнили эту историю. Которую, собственно, давным-давно рассказал мне Дурново.

Итак. Сидят Дурново и Чеканский на трибуне, смотрят боевой наступательный хоккей и отчаянно комментируют игру. Совершенно не стесняясь в словах и выражениях. Даже придавая словам и выражениям стилистическую отточенность и добавочную резкость: придаточные предложения, деепричастные обороты, разные суффиксы и приставки, а также сложные слова.

Филологи, ясное дело. Кроме того, уже выпили пива.

Комментируют беспрерывно и довольно громко.

Какой-то гражданин из заднего ряда нагнулся к ним и сказал:

– Молодые люди! Прекратите! Черт знает что, просто уши вянут!

Чеканский обернулся и ответил:

– Молчи, жопа. Это гротеск.

В общем, если вас спросят «Зачем же сразу колкости?» – смело отвечайте: «Это гротеск!»

Близнецы

не вари козленка в молоке матери его

Сапожников с юных лет хотел, чтоб у него были дети. Сыновья. Здоровые, крепкие, смелые мальчишки. Чтоб умели лазать по деревьям, удить рыбу, разводить костер. Бегать, плавать и драться. Мастерить, орудовать молотком и рубанком, как настоящие мужчины. И чтобы обязательно двое.

Другие мечтали о карьере, о больших деньгах, машинах и мотоциклах, о красивых девушках, а он – о сыновьях.

Сапожников специально искал невесту, чтоб рожала ему здоровых детей. Чтоб была моложе него лет на восемь. Свежая, светловолосая и очень здоровая. Ну и конечно, девушка.

Сапожников нашел себе такую: небольшого роста, с крепкими ногами. Беленькую, добрую до безответности. Только школу закончила. А он к тому времени уже работал и хорошо получал.

Через год она родила близнецов, мальчишек. Сапожников был счастлив. Он продал квартиру и купил большой дом в деревне. С козой и старушкой, которая жила там, бабушка бывшего хозяина. Старушка была нужна, чтобы доить козу. Потому что детям очень полезно козье молоко и вообще жизнь на свежем воздухе.

Жена, конечно, поплакала сначала, потому что не хотела уезжать из города. Но Сапожников постучал пальцем по столу и сказал: «Вот так!»

Близнецы пили козье молоко, ели овощи со своего огорода и закалялись, бегая босиком по траве. Сапожников нарадоваться не мог: крепкие лобастые мальчишки, румяные, упрямые, с твердыми пятками и синими глазами.

Сапожников каждый день ездил в город на работу. Уезжал рано, приезжал поздно – близнецы спали. А по субботам и воскресеньям он навещал своих родителей. Правда, во время отпуска он учил близнецов забивать гвозди и копать огород. Но они всё время убегали с соседскими ребятами то в лес, то на речку.

Однажды он поздно вечером вернулся домой из города и увидел, что у жены из-под платка выпала седая прядь. Она запихнула ее обратно. У нее были жилистые коричневые руки.

– Ты это что? – спросил Сапожников, хлопая глазами. – Постарела?

– Ничего, – сказала она и заплакала.

– Тогда чего плачешь?

– Вася грозится Ваню убить, – сказала она. – Потому что Вася иудей строгой веры, а Ваня теперь у нас гей.

– Какие еще Вася и Ваня?! – закричал Сапожников.

– Близнецы, – сказала она. – А я завтра уезжаю в Париж, мне одноклассник предложение сделал, он теперь француз и яхтами торгует. Ну вас всех!

Сапожников вышел на крыльцо. Сбоку в хлеву возилась старушка.

– Молочка козьего? – спросила она.

– Налей баночку, – вздохнул он.

Было густо и полезно. И воздух свежий, это главное.

Дети вырастают, конечно. А бабы – поди их пойми.

Доска объявлений

нормальное распределение

У нее была редкая фамилия – Гаус. С одной «с». Нина Гаус, преподавательница немецкого. Длинная, худая, с балетной спиной, короткой стрижкой и зелеными глазами.

Слава Шитов познакомился с ней в институтской компании. Она была на два года старше, но даже приятно: ты только что получил диплом, а она преподаватель твоего вуза. Поэтому он наливал ей вино, прижимался плечом и шептал ей в ухо, прикасаясь губами, что она очень красивая, что у нее ушки сладкие, а она тоже шепотом отвечала: «Да я прекрасно это знаю!» Потом Андрей и Алик со своими девчонками поехали к Андрею, и его позвали, а он позвал эту Нину.

Андрей кинул им подушку и толкнул в какую-то комнатку. Тахта была скрипучая и покрыта пыльным ковром. Ковер царапался, простынки не было. Она не захотела раздеваться. Так, процеловались полночи. Потом разбежались.

Правда, Слава взял у нее телефон.

Потом он ей звонил два или три раза.

Потом он как-то зашел в свой институт. Ректор сдавал часть площадей, а Шитов Вячеслав Осипович был посредником по недвижимости. Фирма «Русский Квадрат».

Потом, в смысле, через сорок лет.

Зашел и увидел на доске объявлений, что ректорат, деканат и кафедра немецкого языка с прискорбием извещают о смерти старшего преподавателя Нины Федоровны Гаус. Лицом совсем она. И две гвоздики в баночке, на табурете внизу.

Вячеслав Осипович достал мобильник, набрал ректора и сказал, что у него всё срывается.

Вышел и велел шоферу везти себя в офис.

А с полдороги сказал: поедем домой.

Дома он прошел в спальню, выпил привычный коктейль – валокордин, аспирин, ношпа и седуксен – разделся, лег под одеяло, взял с тумбочки нетбук и набрал в Гугле: «Гаус». Гугл его исправлял: наверное, вы ищете Гаусс? Нет, скотина, я ищу то, что я ищу! Нашел. Гаус Н.Ф. Сорок два года на той же кафедре. И домашний адрес тот же, она говорила, он запомнил, улица Лобачевского, Гаус на Лобачевского, смешно.

– Господи! – застонал Вячеслав Осипович. – Пришла девочка в пединститут, списала с доски объявлений, какие документы нужно сдавать, потом на этой же доске увидела себя в списке принятых, потом смотрела там расписание, сначала пять лет как студентка, потом сорок два как преподаватель, и вот теперь, значит, с глубоким прискорбием. И это всё?

– Нет! – утешал сам себя Вячеслав Осипович. – Наверное, у нее муж, дети, внуки. Может, три раза замужем была. Ездила работать за границу. Стихи писала. Должно же быть что-то еще, кроме сорока семи лет поездок с улицы Лобачевского на Бауманскую и обратно! Обязательно должно быть!

– Не было ничего, – сказала Нина Гаус. – Я одна жила и работала всю жизнь.

– Почему? – воскликнул Вячеслав Осипович в странном раскаянии.

– Не знаю, – сказала она. – Как-то так. День за днем. А вы кто?

– Я Слава Шитов, мы один раз с тобой целовались.

– Не помню, – сказала она. – Извините.

Слово

недаром темною стезей

Если бы Сергеев умел писать стихи, он написал бы, как они первый раз встретились. Как вдруг пошел дождь, и как тонкая футболка облепила ее грудь, всё стало видно, нежное и упругое, и у него сердце заколотилось. И какие у нее добрые ясные глаза, и всё лицо доброе и хорошее, нет, честное слово, он первый раз видел, чтоб в одной девушке это соединилось – красота и доброта. Длинные ноги, талия, маленькая круглая попа – и при этом всё понимает, сочувствует и никогда не злится. И как мало они побыли вместе.

Сергеев написал бы, как она от него уходила. Тоже был дождь, но прошел, жарко было, пар от земли поднимался. Она уходила от него вдаль по аллее, не оборачиваясь, и вечернее солнце просвечивало между ее длинными ножками. А там, в конце аллеи, ее ждал другой. Подхватил ее и умчал. На мотоцикле.

Кстати, у Сергеева тоже был мотоцикл. Не хуже. И вообще Сергеев был не хуже, а может, даже гораздо лучше, чем тот. Но убить его – всё равно не поправишь, не вернешь, и Сергеев это прекрасно понимал.

Стихи не получались. Первые две строчки туда-сюда, даже иногда красиво, а потом не выходило в рифму. Жалко.

Если бы Сергеев умел писать прозу, он написал бы огромный роман о себе, об отчем доме, о родителях и вообще о жизни. Как его пинали, щипали и грызли со всех сторон, и во дворе, и в детском садике, и в школе. Бабка била по рукам, и мать всегда устала, и отец всегда занят и тоже устал, и сестричке надо уступить, и учителям всё равно не угодишь, как ни старайся. Он бы по крохам, по камешкам, по отдельным мелким случаям собрал ответ на самый главный вопрос. Почему так больно и нечестно? Почему кому-то всё, а ему ничего? Кто виноват? Жизнь? Какая она, жизнь?

Но он не умел писать прозу, и поэтому жизнь ему вдруг представилась в виде огромной собаки женского рода. Злая дворняга с отвисшими сосками и колтунами в шерсти. Она расположилась посреди его жизни, она его никуда не пускала. Стоило ему сделать шаг, она начинала рычать и скалиться, показывать желтые зубы.

«Вот она, вся жизнь», – тоскливо понял Сергеев.

Сука-жизнь.

Всего два слова, и в них всё. Больше, чем в стихе и романе.

Сергеев написал: «сука».

А слово «жизнь» писать не стал, потому что у него устала рука корябать ключом по скамейке.

Он спрятал ключ в карман. Откупорил вторую банку пива.

Сделал глоток и заел чипсом из пакета.

Облачко

когда б вы знали, из какого хора

когда я видел нежнейших, романтичнейших, просто кружевных и акварельных женщин, которые вдруг

бешено, с искренней яростью матерились, или

опрокидывали полстакана водки, закуривая вместо закуски, или

кулаками, в кровь избивали своего ребенка, или

играли в карты на деньги, дрожа от азарта, или

брали чужие вещи, пока никто не видит, или

сообщали, что их любовь стоит вот столько и ни рубля меньше, -

я очень удивлялся и больше с ними не дружил

наверное, я просто боялся

наверное, я неправ был

конечно, неправ

ну и ладно

жалко?

да

Пейзаж

рассказ неизвестного человека

Когда долго живешь в деревне, два километра пешком от шоссе, а по шоссе пять километров до ближайшего городка, когда живешь в деревне даже не просто долго, а всегда, вот тогда – когда это «всегда» снова превращается в «долго» – начинаешь понимать, что никакой особой прелести жизнь в деревне не дарит. Тем более мудрости или каких-нибудь чрезвычайных чувств. Например, чувства близости к природе или отстраненности от мирской суеты, – кстати, хотелось бы знать, что это такое, если не просто слова?

Жизнь, в общем, та же, что и в большом городе, и в среднем, и в маленьком, и в России, и в Европе, и в Америке. Это я знаю точно. Не знаю, может быть, в Индии или в Африке как-то по-другому, готов поверить, но подтвердить не могу – не бывал, не живал.

Однако выйти вечером за околицу, дойти до крутого спуска к реке и посмотреть – в многотысячный раз, – как птицы на закате усаживаются рядком на провода, как клочок прибрежной высокой травы неуловимо отплывает от мокрой кромки и замирает на едва рябой воде и не решается двинуться ни вправо, ни влево – но это уже было описано, я читал и учил это в ранней молодости.

Flumen est Arar incredibili lenitate, ita ut oculis, in utram partem fluat, iudicari non possit («Река Арар невероятно спокойная, так что глазами невозможно определить, в какую сторону она течет». Цезарь, «Записки о галльской войне», I, 12.)

Нам говорили, что это первое описание пейзажа в европейской литературе – если не считать таковым весьма условный «дым, от родных берегов вдалеке восходящий» («Одиссея», I, 55).

Да. В деревне выйти вечером поглядеть на закат – хорошо.

Впрочем, и в городе, стоя на балконе, локтями опершись на разогретое за день железо ограды, я видел то же солнце, тех же птиц на проводах. Только клочка прибрежной травы, качающегося посреди недвижной протоки, – в городе нет. Но есть окно напротив. Там цветы и синяя бутылка с водой на подоконнике. Там кусок шкафа, подвеска люстры и лоскут коврика на стене. Там толстый человек в майке. Он высовывается в окно покурить, сгоняет муху с лысины и думает: остаться в этой тоске или убежать в деревню? Он нерешителен, как тот плавучий островок. Да и течение его не слишком подгоняет. Он гасит окурок. Он приплевывает на него. Быстро оглянувшись, он кидает окурок вниз. Он закрывает окно. Он остается здесь.

Окурок с неслышным звоном падает на сизый асфальт. Солнце садится.

У нас в деревне оно тоже садится, в тот же самый час, несмотря на все особости сельской жизни. Птицы по одной слетают с проводов. Вдали едет мотоциклист. Въезжает в заречную деревню. Видно, как он сворачивает во двор. Мотор замолкает. Еще через минуту в том доме загорается свет. Можно дождаться, пока он погаснет. А можно идти домой.

Интерьер

рассказ неизвестного человека. часть вторая

Домой, домой…

Пройти по темнеющей улице к другой стороне деревни – мой дом на конце, противоположном тому, где редеющий лесок спускается к реке, недвижной, как оный галльский Арар, – пройти по улице, нехотя замечая светлые окна и стараясь не отмечать их, не занимать голову невольными соображениям, кто приехал, а кто уехал… Пройти по улице, палкой взбивая жесткую листву на обочинах, прикрикивая на знакомых собак, подающих голос на мои шаги, дойти до своей калитки. Отпереть смешной накладной замок, переселившийся сюда с городской квартирной двери. Ногой отодвинуть от калитки завилявшего хвостом ничейного, но раскормленного щенка-переростка. «Отвяжись, слушай», – сказать в ответ на его нахальное подскуливание. Подняться на крыльцо. Посмотреться в темное зеркало застекленной двери. Да, это я, привет-привет. Подумать только, совсем не изменился… Войти в прихожую, зажечь лампу, бросить трость в угол, а шляпу на сундук. Погасить лампу и шагнуть в знакомый полумрак.

В доме тепло.

Впрочем, и на улице не холодно. Значит, можно не возиться с печкой. Что еще можно? Можно всё. Что нужно? Да ничего не нужно, если честно. Можно приготовить ужин. Не хочется. Сыт. Да и на ночь вредно, говорят. Можно сесть написать несколько слов. Но почему-то сразу вспоминается, сколько слов уже написано, и желание пропадает. Можно выкурить трубку, сидя на крыльце. Увы, увы, курить я бросил лет пять назад. Телевизор? О, только не это. Фильм на диске? Но какой? В последнее время ничего интересного не советовали, а по пятому разу пересматривать «Касабланку» или «Всё на продажу» сегодня не хочется. В другой раз. Комната наливается осенней темнотой, сизой и чуточку влажной, как туман, что особенно странно в сухом натопленном доме. Что делать-то? Que faire? Faire-то que, я вас спрашиваю! Щелкнуть пальцем по старому черному телефону. Может, позвонить кому-нибудь, просто поговорить, так, ни о чем? Нет уж. Если кто захочет, пусть сам позвонит. А не хочет, и не надо.

Значит, пора зажигать свет.

Пора придвинуть кресло к книжным полкам, а лампу – поближе к креслу. Пора не глядя протянуть руку и снять с полки книгу в истертом коричневом переплете, открыть ее – даже не открыть, а помочь ей самой раскрыться, и – по причинам, о которых не время теперь говорить подробно, я должен был поступить в лакеи к одному петербургскому чиновнику, по фамилии Орлову.

Полуфигура с натюрмортом

рассказ неизвестного человека. часть третья

Это не мой деревенский дом. Это какая-то незнакомая дача, деревянная, большая, старая, неровная. Запущенный цветник. Линялая зелень стен отслаивается теплыми ломкими лепестками, посеревшая твердая белизна оконных переплетов рассечена глубокими трещинами. Веранда с памятью о цветных стеклышках. Соломенное кресло, покрытое старым шерстяным платком. Запах разложенных по полу яблок, прикрытых газетами. Я никогда не жил на такой даче, разве что недолго бывал в гостях. Но сейчас я сижу в этом кресле, сбросив тапки, протянув ноги на широкую кровать с металлической спинкой, прямо на цветное покрывало. Кажется, я у себя дома. Я читаю книжку в затрепанном переплете, не помню какую, но чудесно спокойную, умную, длинные, легко выдыхаемые фразы, ладные абзацы, воздушные главы, страницы со следами дождя, с травинками от чтения в стогу или под яблоней. Сильно за полдень, но до вечера далеко, пик вечности долгого летнего дня. Невыносимое ощущение покоя, счастья, полноты жизни. До предела. До краев. Сейчас прольется.

Сон во сне – сейчас кто-то придет. Вот она приближается. Сейчас она просунет руку в щель между досками забора, легко отодвинет щеколду, войдет, забыв закрыть калитку, взбежит на крыльцо, с лету сядет на железную кровать. Изогнется вниз, подхватив яблоко с пола, оботрет его ладонью, и я буду смотреть, как ее зубы вспарывают белое яблочное тело, как мокры ее губы от сока, как морщится нос и смеются глаза. У нее разношенные летние туфли и тонкая пудра загородной пыли на лодыжках. И почти зажившая царапина чуть повыше.

И только комар, осторожно летающий над нами, своим нежным и опасным пением возвратит нас в мир звуков – в мир падающего яблока, скрипнувшей двери и ветки, пробующей ответить на едва прикосновение ветра. А потом мы вернемся во все остальные миры. Потом, потом…

Во сне я просыпаюсь от ужаса, что она не придет. Не найдет мой дом. Не откроет калитку. Почему я сижу, чего я жду? Сбегаю с крыльца. Вижу ее тень за забором, вижу, как ее рука пролезает в щель, берется за щеколду, и желанный, незнакомый и сразу узнанный голос: «Это я. Узнаешь? Не ждал? Рад? Открывай, ну, что ты! Открывай, если… – и вдруг голос меняется, становится бесцветным и плоским, – если хочешь… если хочешь». И вдруг чужое, угрожающее: «Если жить хочешь».

«Не хочу!» – сипло и неслышно кричу я и изо всех сил бью ладонью по ее пальцам, а потом хватаю эти пальцы и стараюсь удержать, а левой рукой шарю по забору – тут должен быть какой-то железный багор, крюк, вчера он тут был, черт знает… Нащупываю багор в тот миг, когда она вырывает пальцы, и исчезает ее тень. Распахиваю калитку. В руке тяжелая острая железка. Никого. Солнце. Пусто. Отцветшие сирени свешиваются из-за серых заборов. У моей калитки – ни следа в мягкой глиняной пыли. Оглядываюсь. Мальчик едет на велосипеде. Проезжает мимо.

– Нет, нет, нет, – говорит он безо всяких моих вопросов. – Не было тут никого. Вам приснилось.

Удар, глухой деревянный стук.

Вздрагиваю, просыпаюсь по-настоящему. Подбираю упавшую на пол книгу.

Совсем поздно. Надо идти спать.

Мария Филатовна и Вадим Николаевич

фантазия и фуга

Одна женщина сказала мне, что ей нравился поручик Говоруха-Отрок из «Сорок первого» (рассказ Лавренева, фильм Чухрая). Ей хотелось оказаться на месте Марютки и спасти героя.

Давайте пофантазируем.

Номер один

Марютка уговорила поручика перейти к красным. Он стал командиром, воевал, получил орден. Они переехали в Москву. Он рос по службе, получал должности. Жили в Доме на набережной. Ходили на приемы в Кремль. Мария написала стихотворение о Сталине, читала его на съезде жен ответработников. Сталин подарил ей золотые часики. В 1937 году комкор Вадим Николаевич Говоруха-Отрок был арестован по делу Тухачевского, осужден и расстрелян. Его жена Мария Филатовна погибла в лагере.

Номер два

Поручик уговорил Марютку перейти к белым. После долгих скитаний они оказались в Париже. Он пробавлялся случайными заработками, она писала стихи под псевдонимом Отроковица Мария. В 1930 году его завербовали люди Артузова. В 1939 году после неудачного покушения на французского министра их тайно переправили в СССР. Там Говоруху-Отрока арестовали по обвинению в шпионаже и расстреляли. Никому не известная поэтесса Отроковица Мария повесилась в 1941 году в эвакуации.

Номер два-бис

В 1930 году Говоруха-Отрок отказался работать на людей Артузова. Они с Марией жили бедно, но благородно. Во время немецкой оккупации они прятали коммунистов и евреев. Их схватили гестаповцы. Вадим Николаевич был застрелен во время ареста, Мария погибла в лагере.

Номер два-бис-штрих

Во время немецкой оккупации Говоруха-Отрок вступил в организацию генерала Краснова, сотрудничал с фон Паннвицем и Шкуро. В 1945 году его вместе с женой англичане выдали в СССР. Мария покончила с собой в дороге; Вадима Николаевича повесили в Москве.

Но оставим фантазии. Продолжим Лавренева

Марютка застрелила Говоруху-Отрока. Переживала, конечно, но потом помаленьку успокоилась. Кончилась война. Марютка поехала в Москву учиться на писательницу. Познакомилась с хорошим человеком, замуж вышла. Он стал замначальника Главлита. В 1937 году был арестован как троцкист и расстрелян. Мария Филатовна погибла в лагере.

Такое вот меню фантазий. Двадцатый век, что вы хотите.

Можно и нельзя

пределы разумного

Вчера мы с другом зашли в кафе. Для начала закуску и по пятьдесят граммов. Я прямо так и говорю официантке: «Вот это нам чтоб под водочку».

Тут же приносит водку. В красивых длинных стопках.

Закуску не несут. Верчу головой. Официанты куда-то делись.

Глупо. Стоит водка в запотелых стопках, а закуски нет.

Минута, две, пять.

Ага, понятно. Это мерчандайзинг. Или менеджмент. Чтоб мы, значит, выпили, а под принесенную закуску вдруг да еще закажем. Такое, значит, ноу-хау.

Оборачиваюсь и вижу: официантка следит из-за двери, ведущей в кухню. Она на самом деле ждет, чтоб мы выпили. Наверное, ее менеджеры заставляют так поступать. Нет, голубушка. Опрокинуть ледяной стопарик хочется, конечно. Но надо же себя уважать! Зову ее. Говорю: «Что, селедка еще в море плавает? Лук еще на грядке растет? Тогда унесите водку, она греется. Принесете вместе с закуской»… Ну и так далее.

Написал, и стало неловко.

Вспомнил, как недавно мы с друзьями разговаривали про квартиры. И одна моя знакомая сказала: вот, мол, мы тут мило треплемся о том, какая квартира лучше – большая обшарпанная или маленькая отлизанная, – а между тем есть люди, которые живут в аварийных домах, без горячей воды, крыша течет, плесень по стенам, в одной комнате с тремя детьми, и никаких перспектив.

В самом деле. Писать о том, как тебя плохо обслужили в ресторане, в то время как многие достойные люди… В общем, понятно. Нехорошо получается. Как говорится, нам бы ваши проблемы. Нельзя об этом писать. Бестактно.

Но! Многим людям не хватает на нормальную сытную еду.

Поэтому «сегодня я ел макароны по-флотски» – тоже бестактно.

А миллионы вообще голодают.

Так что «сегодня я ел» – тоже как-то неправильно.

А кто-то, наверное, умер совсем недавно. Не дожил, бедняга, до этого жаркого, душного, но всё равно прекрасного июля.

Поэтому «сегодня я» – тоже неуместная похвальба.

Право решать

хмельные красавицы и лихие друзья

Почему человеку, который заболел чем-то ужасным и смертельным, не говорят правды? Гуманность и сострадание здесь ни при чем.

Это происходит от неуважения к личности. Если совсем грубо, то это пережиток авторитаризма. Начальству виднее. Начальство само решит, что тебе можно знать, а что нельзя.

Как это делается в больницах: сначала давали одну белую таблетку и две желтые. Потом стали давать две белые, зеленую и оранжевую. Медсестру спросишь, она раздраженно ответит: «Врач назначил». Врач в диалог не вступает. Пришел лечиться? Лечись, а не вопросы задавай. А лечиться – это значит выполнять мои назначения: две белые, зеленую и оранжевую.

Поэтому я предпочитаю лечиться у давно знакомых врачей. С которыми можно долго разговаривать и даже высказать свои дилетантские предположения. Рассмотреть развилки: если мы будем лечиться так, то у нас такие затраты (времени, сил и денег) и такие риски. Если эдак, то этакие. Если вообще ничего не делать – вероятность «само пройдет» вот такая. Личный опыт врача и доступная ему статистика говорит то-то и то-то. А уж решать буду я.

Человек имеет право сам принимать такие решения.

Больше того, он обязан это сделать. Но для этого с ним надо всё подробно обсудить.

И уж конечно, это касается смертельного диагноза. Человек имеет право знать, сколько ему осталось жить. Он имеет право сам решить, как он распланирует и проведет это время (годы или месяцы). Что для него важнее – лечиться со всем тщанием или завершить важную работу? Истратить свои сбережения на лечение или дать им другое применение? Привести в порядок дела? Съездить в родной город? Повидаться со старыми друзьями? Провести это время в семейном кругу? Или делать вид, что ничего не случилось, пока болезнь не собьет с ног. Или даже удариться в загул «и, приняв яд, переселиться в другой мир под звуки струн».

Конечно, человек в такой ситуации может отказаться принимать решение. Может передать это право родственникам или врачам, которым доверяет.

Но это должно быть его осознанное решение.

Время – деньги

да не ведает десница ваша

В 17:15 перехожу со станции «Добрынинская» на станцию «Серпуховская».

В переходе сидит старушка в ситцевом халате, с добрым деревенским лицом. У нее в руках картонка, на ней написано: «люди добрые, помогите на хлеб». На коленях жестяная коробочка с мелочью и двумя-тремя смятыми десятками.

Вижу, девушка кладет ей десятку.

Бабушка благодарит, а потом спрашивает:

– А сколько времени, не скажете?

– Пятнадцать минут шестого, – отвечает девушка.

– Спасибо, дочка, спасибо, – говорит бабушка.

В 19:00 я возвращаюсь, перехожу со станции «Серпуховская» на станцию «Добрынинская».

Старушка сидит там же.

Вижу, парень сыплет ей монетки.

Старушка крестится и спрашивает:

– А не скажете, сколько времени?

Парень достает мобильник, красный слайдер. Смотрит.

– Семь часов ровно.

– Спасибо, сынок, спасибо, – говорит бабушка.

Эта бабушка – социолог, да?

Митина любовь

блаженны чистые сердцем

– Я ваш племянник, – сказал молодой человек. – В смысле, вашего покойного мужа.

– У меня целых два покойных мужа, – сказала Наталья Сергеевна, не приглашая его войти в квартиру.

Он стоял, смущенно улыбаясь. Высокий, загорелый, русоволосый.

– Николая Марковича, – сказал он. – Его сестры Елены Марковны сын. Я поступил в магистратуру, а в общежитие заселяют только с четверга.

– Почему Лена мне сама не позвонила?

– Мы не нашли ваш телефон. Адрес записан, а телефона нет. Мама сказала, что вы очень добрая, живете одна и у вас большая жилплощадь. Я только до четверга, ладно?

Наталья Сергеевна всмотрелась в него: он что, в самом деле такой дурачок или аферист какой-то?

– Как звали маминого папу по отчеству? – спросила она.

– Марк Степанович, – сказал он. – А его жену, то есть мою бабушку, то есть маму вашего покойного мужа, Анна Алексеевна. Я не вру!

У него были расстегнуты две верхние пуговицы на рубашке.

Наталье Сергеевне вдруг захотелось взять его за пуговицу и притянуть к себе.

– Как тебя зовут? – спросила она.

– Митя, – сказал он. – Я только на два дня, тетя Наташа…

…Конечно, он не переехал ни в какое общежитие. Она пришла к нему в постель на вторую ночь. Он был наивен и прекрасен, от его кожи шел сумасшедший запах дальней речки, костра и сена, он был добрый и нежный мальчик, и так было года три. Потом он вдруг резко повзрослел, нашел хорошую работу в крупной компании, стал носить строгие костюмы. Еще через год она почувствовала, что у него кто-то появился, он стал то слишком веселый, то мрачный и злой, отвечал невпопад, часто спал отдельно. У нее не было сил выгнать его, да и он не очень-то убегал, ему было очень удобно вот так жить, а ее жизнь превращалась в ад, и она всё думала: «Вот исполнится мне пятьдесят один, и выгоню, пятьдесят два – и выгоню, последний нонешний денечек, как стыдно, как невыносимо стыдно…»

– Дорогой Митя, – сказала Наталья Сергеевна. – Может быть, у вас в Липецке так принято. Не знаю, не в курсе. А у нас в Москве так не принято. До свиданья, дорогой Митя. Маме привет.

Закрыла дверь перед его носом, щелкнула задвижкой и пошла в комнату.

Вышла на балкон. Увидела, как этот самый Митя понуро вышел из подъезда. Переложил сумку из левой руки в правую. Потом надел на плечо. Потом снова снял. Нелепый маленький мальчик, ну разве так можно…

– Митя! – крикнула она с балкона. – Вернись на минутку.

– Митя, – сказала она. – Сними номер в дешевой гостинице. Есть такие в районе ВДНХ. Вот, держи, – она сунула ему оранжевую бумажку. – До четверга хватит.

– Что вы, не надо, что вы! – он стал отпихивать ее руку.

Она взяла его за пуговицу и притянула к себе.

Ключи. Табак. Деньги

этнография и антропология

Культура – это не только искусство.

И не только «сделанное» в противовес «природному».

Культура – это нормы и правила. Чаще всего скрытые.

Вот, к примеру.

Есть семьи, где люди, выходя из дома, непременно берут с собой ключи. Даже если выходят на пять минут в магазин, даже если дома полно народу, включая старенькую тетю, которая вообще уже третий год никуда не выходит. Если член семьи звонит в дверь, его удивленно спрашивают: «Ключи забыл, что ли?» Или он сам извиняется: «Жутко торопился, ключи взять забыл».

А есть семьи, где, наоборот, принято звонить в дверь. А уходя, обязательно спрашивать: «Ты дома будешь? Точно? Тогда я ключи не возьму».

С населенностью квартиры и с рабочим ритмом членов семьи это никак не связано.

Или вот. Есть курильщики, у которых всегда запас курева. Они покупают сигареты если не блоками, то по нескольку пачек. И более или менее за этим следят. То есть у них практически не бывает ситуаций, когда сигареты вдруг кончаются.

А есть курильщики, которые покупают одну пачку. И довольно часто оказывается, что курева больше нет, надо среди ночи бежать в ларек и т. п.

Это не связано ни с заядлостью курильщика, ни с деньгами.

И о деньгах. Есть люди, которые не могут выйти на улицу, не имея в кармане некоего минимума денег. Все сосчитывают его по-разному: кому-то – чтобы купить хот-дог, если вдруг проголодался; кому-то – чтоб на крайний случай было на такси; кому-то – чтоб зайти с внезапно встреченным приятелем в пивную. О богатых, привыкших раскидывать деньги без счету, я не говорю. Я говорю о среднеобеспеченных людях.

Но есть люди, которые выходят на улицу, имея в кармане буквально талон на метро.

Еще раз подчеркиваю, что это не связано с бедностью/богатством.

Совершенно непонятно, связаны ли эти нормы одна с другой.

Надо будет поглядеть на досуге.

Улица Гончарова

историко-топографические заметки

Один сравнительно молодой человек – ну, например, сравнительно с критиком Писаревым, который утонул неполных двадцати восьми лет, купаясь в море на курорте Дуббельн (ныне Дубулты) под Ригой, – но уже довольно взрослый сравнительно с поэтом Чаттертоном, который покончил с собой в семнадцать; итак, этот молодой человек стоял на прогретой солнцем террасе, на втором этаже деревянного пансионата в упомянутых Дубултах.

Солнце шло к закату. Недалеко была лютеранская церковь с курантами на высокой башне. Куранты отбивали время глухими короткими ударами.

Услышав куранты, он всякий раз внутренне замирал и говорил: Таня. Он любил Таню и тосковал без нее. Таня была злая и своенравная. Она не поехала отдыхать с ним, она не захотела, чтоб он поехал с ней. Но всё равно. Сколько ударов, столько раз он шептал ее имя. Или произносил про себя, если рядом кто-то был.

Рядом, на деревянной террасе, была Лена. Они познакомились неделю назад, очень быстро стали всюду ходить вместе, держаться за руки, обниматься, целоваться и ласкаться. Куранты совсем не мешали. Это было отдельно ото всего, и необходимо, как молитва. «Когда следует молиться Господу Богу? Господу Богу следует молиться денно и нощно!» – вспоминал он какое-то религиозное наставление. Таня-Таня-Таня.

Он обнимал Лену, гладил ее спину, талию и ниже, прижимался к ней, а куранты отбивали время.

Таня-Таня-Таня-Таня-Таня-Таня-Таня.

– Семь часов, – сказала Лена, отрываясь от поцелуя. – Бежим на ужин.

– Бежим, – сказал молодой человек.

И они побежали ужинать, потом в кино, потом еще куда-то.

Мелкие низости на фоне невеликих страстей, – думал теперь уже совсем не молодой человек. Пожилой, прямо скажем. Хотя сравнительно с писателем Гончаровым, который приезжал сюда в семьдесят шесть лет, – не такой уж и старый.

Подполковник Брусницын

проблема двух сантиметров

Историк Сидоров долго копался в архивах и докопался наконец. Нашел того, кто виноват во всем.

В чем во всем?

Да во всем, что творится в стране! Наглость богатых и отчаяние бедных; помпезная и бессильная власть; чиновничий произвол и мздоимство сверху донизу; в судах надругательство над законом и здравым смыслом; всё народное хозяйство держится на вывозе сырья; в прессе безумствует цензура; на экранах и сценах – непристойные фарсы; такие же фарсы в политике, в Думе, в партийной жизни; и непонятно, куда идти, что делать и чем всё это может закончиться.

А виноват подполковник Брусницын.

В начале февраля 1917 года он через Норвегию вернулся в Россию из Франции, где родился в семье русских эмигрантов и окончил военную академию; подполковничьи погоны получил на франко-германском фронте. Республиканец, он искренне присягнул Временному правительству. В полку, где служил Брусницын, случился бунт; его едва не убили, но часть солдат вступилась за своего командира. Брусницын отвел две верные ему роты в Петергоф, раздобыл провиант и удачно изолировал солдат от вредных влияний.

В ночь на 25 октября солдаты Брусницына сделали историю: одна рота защитила Зимний дворец, вторая захватила Смольный институт и арестовала Троцкого и Ленина; в ту же ночь оба были убиты при попытке к бегству.

В чем состояло открытие историка Сидорова? Ранее считалось, что это были две самостоятельные группы: капитан Евсеев отбил от большевиков резиденцию Временного правительства, а капитан Медников уничтожил большевицких вожаков. Но оказалось, они выполняли приказ подполковника Брусницына.

Ну, а потом к власти пришли все эти Струве и Милюковы, а за ними – толпа юных декадентов, у которых в голове была смесь Бакунина, Блаватской и Бердяева. Социалисты, мистики и христианские реформисты. Настала эпоха безумных прожектов. Крестьян сгоняли в коммуны, среди степей возводили «города будущего», а во всех неудачах винили несуществующих монархистов и коммунистов (кстати, самого Брусницына в 1937 году расстреляли как французского шпиона). Опасные игры с Германией в итоге привели к страшной войне. А война привела к культу железной руки…

– Поневоле задумаешься об альтернативной истории, – сказал Сидоров своему коллеге Петрову. – Этого Брусницына чуть не убили в июне 1917-го! Ему отстрелили ухо – вот дневник полкового хирурга, вот фото! Если бы пуля прошла на два сантиметра левее…

– Мы жили бы совсем в другой стране, – покивал Петров.

Искушение

запрещенные игры

– Конечно, бывают чудеса, – говорил врач Татьяне Ивановне. – Вероятность один случай на десять тысяч. Одна сотая процента. То есть это на самом деле будет чудо. А пока сами видите.

Они стояли у постели ее мужа, перенесшего инсульт.

– Не надо при нем, – шепнула она.

– Он не слышит. А если слышит, то не понимает. Впрочем, возможно, через год-другой он научится узнавать вас. Отвечать мимикой. Возможно, к нему вернется какое-то подобие речи. Возможно, в принципе возможно, что он встанет и даже овладеет простыми навыками самообслуживания. Это, кстати, тоже будет чудо. Но прежним, как раньше, он уже не будет. Хотя, наверное, возможно чудо.

– Зачем вы мне это рассказываете? – спросила Татьяна Ивановна.

– Во-первых, я обязан это сказать.

– А во-вторых?

– А во-вторых, – сказал врач, – у нас есть специальное учреждение для таких, как он. Прекрасный уход, удивительно гуманный персонал. Монахини, кстати говоря. Сестричество Святой Елизаветы. Для них это, как бы сказать, служение Богу. Плата вполне разумная. Вы сможете навещать его, когда захотите.

– То есть вы мне советуете не забирать его домой? Оставить в вашем учреждении?

– Решать вам, – сказал врач. – Я просто обязан обрисовать картину.

– Значит, он не восстановится? – спросила Татьяна Ивановна.

– Я так не сказал. Я сказал – если он восстановится, это будет чудо.

Татьяна Ивановна посмотрела на безжизненное лицо своего мужа. Он был желт и щетинист, глаза прикрыты.

– Ясно, – сказала Татьяна Ивановна. – Спасибо. Я решила. Я оставляю его здесь. Вы мне подскажете, как оформить документы?

Муж вдруг открыл левый глаз. Казалось, что в его мутном взгляде плещутся ужас и тоска.

– Вы уверены в своем решении? – спросил врач.

– Да, – сказала она. – Уверена. Абсолютно. Увы. Это жизнь. Это не я решила. Это жизнь диктует. И, если можно, чтоб не навещать.

– Почему? – нахмурился врач.

– Потому что вы всё врете! – закричала она и вдруг вцепилась ногтями в ногу больного; он вскрикнул и дернулся. – Вы слишком часто повторяли слово «чудо»! Вы вдвоем меня испытывали. И ты, – прошипела она мужу, – ты меня не любил, ты меня всю жизнь испытывал, на преданность и верность. А теперь привет, пока, выздоравливай!

Схватила сумочку и выбежала из палаты.

– Вот, – сказал муж, садясь в кровати. – Удрала и без копейки денег меня оставила.

– Ерунда, – сказал врач. – Я вам одолжу. Ложитесь, успокойтесь. Гипертонический криз у вас всё-таки был. Вам нельзя волноваться.

Девочки, старик и море

просто так, ни о чем

Тонкая сизая линия едва отделяет море от неба, но не везде. Чуть левее она размыта, как будто кисейная занавеска повисла между потолком и полом, то есть между облаками и водой, и скрыла плинтус, то есть горизонт.

Это дождь, но он пока далеко.

На берегу почти пусто.

Красивая молодая мама зовет дочку лет пяти, которая носится по кромке воды.

– Лаура! – кричит мама с сильным ударением на первое «а». – Лаура!

Лаура не слушается, убегает. Она еще красивее своей мамы. Наверное, поэтому мама так сердится.

Три подружки пришли купаться – две худенькие, одна толстая. Худышки на ходу сбрасывают сарафаны, кидаются в воду. Толстушка садится на скамейку. На ней пышное белое платье с синей оторочкой.

Вечером мы встретили их на улице. Толстушка шла, надменно поглядывая на своих щебечущих подруг.

Но это потом.

А пока она читает книгу.

Кисейная завеса расширяется, приближается, густеет. Начинает моросить. Сначала кажется, что это просто влажный ветер, потом капли становятся всё чаще, струйки всё гуще, и вот начинается настоящий дождь. Он кончится через полчаса, но эти полчаса надо где-то провести.

Подступы к кафе закрыты. Заперты деревянные ворота. Мы с женой пытаемся проникнуть внутрь. Из-за дома выбегает голый до пояса старик лет семидесяти, жилистый и мускулистый. Такую фигуру не сделаешь в спортзале: надо всю жизнь рубить дрова и окапывать деревья.

– Are you open? – спрашивает жена.

– One moment, sorry, one moment! – он возится с задвижкой. – Проклятая!

Переходим на русский.

Старик говорит, что если мы хотим покушать, то нет, потому что жена всех отпустила, посетителей нет, а если мы только кофе, то да, кофе он может приготовить сам.

Он не знает, что такое «эспрессо», «американо» или «капучино». У него кофе бывает черный или белый. Белый – это черный, но со сливками. Тогда нам, пожалуйста, белый. Он приносит две чашки крепчайшего двойного эспрессо и кувшинчик сливок сметанной густоты. Один лат сорок сантимов.

– Москвичи говорят по-английски? – светски удивляется он. – Я читал, что русские предпочитают французский.

– У Льва Толстого читали? – спрашивает жена.

– Да, кажется…

Наутро дождя нет, но сильный ветер и волны.

На пляже никого, только давешние три подружки. Худышки прыгают в волнах. Толстушка стоит задумчиво. Потом медленно снимает платье, идет в воду.

Накупавшись, они стали что-то строить из мокрого песка: совсем дети.

Худышки вместе лепили длинную стену с зубцами, а толстушка строила большую круглую башню отдельно.

Лирический герой

занимательное литературоведение

Мы с Леной стояли и целовались посреди пансионатского номера, прямо под люстрой.

Потому что ее папа и мама только что уехали на экскурсию.

Я на улице, на лавочке сидя, сторожил этот момент. Вот они вышли из дверей, я с ними вежливо поздоровался; увидел, как они вместе с целой группой советских писателей погрузились в автобус; автобус выехал из ворот, и я тут же побежал в корпус, взлетел на третий этаж и вбежал в ее номер.

Мы сразу принялись целоваться.

Вдруг в дверь постучали.

Мы переглянулись. Лена недовольно сказала:

– Да? Заходите!

Потому что дверь мы забыли запереть, к сожалению.

Вошел средних лет писатель Литвинов. Худенький, большеголовый и кудрявый, в маленьких очках на задумчивом носу. Ему нужен был отец Лены. Мы объяснили, что он уехал, будет вечером. Ну и всё, казалось бы. Но писатель Литвинов не уходил. Он стал беседовать с нами о судьбах литературы и искусства.

Даже удивительно, какой это был самоупоенный человек. Он совершенно не понял, насколько он здесь некстати. Хотя чего тут понимать: раскрасневшиеся, растрепанные юноша и девушка, одни в номере, днем. А он продолжал разговаривать про умное, а потом прочел нам свое стихотворение.

Довольно длинное.

Оно было написано от первого лица. Как бы покаяние перед обманутыми женщинами. Краткое содержание: вот, мол, он (то есть автор) вроде бы нормальный честный человек, но на самом деле настоящий подлец. Потому что ему доверялись женщины, а он бросал их, предавал, надругивался над их чувствами. И нет ему (автору то есть) прощения. Ну и так далее.

Прочитав стихотворение, писатель Литвинов склонил вбок свою большую кудрявую голову и посмотрел на нас с Леной сквозь очки.

Конечно, надо было похвалить или хотя бы вздохнуть. Но мне хотелось заорать: «Уйдешь ты или нет, в конце концов?!» Поэтому я молчал.

Тут Лена сказала:

– Какой у вас странный лирический герой!

– То есть? – спросил писатель Литвинов. – В каком смысле?

– В том смысле, что вот вы пишете: «я, я, я», – а ведь это вовсе не про вас.

– Но позвольте, откуда вам знать?

– Да вы же милый добрый однолюб, это же видно! – засмеялась Лена. – Вы очень любите свою жену. Вы не могли обманывать женщин. Вы на себя наговариваете. Ничего такого не было, сознайтесь!

Писатель Литвинов закашлялся, покраснел и выбежал из номера.

А мы заперли дверь и снова стали целоваться.

Свои деньги

зимняя сказка

Город стоял на озере, озеро выходило к морскому заливу. Была необычно холодная зима, озеро замерзло, залив тоже. Снег лежал на черепичных крышах, на бронзовых памятниках и на железной тумбе, которая стояла посредине крохотной площади. От площади отходило пять сквозных улиц, по которым летел алмазный кисейный снежок. Одна улица вела к заливу, где ждал весны музейный пароход. Другая – к застывшей озерной протоке: как в подзорную трубу видны были крохотные фигурки конькобежцев. Третья улица завершалась церковью с зеленой медной крышей; в конце четвертой виднелся кусок колоннады королевского дворца. Пятая вела в торговый квартал. Рано темнело, зажигались круглые иллюминаторы на пароходе, фонарики на катке, свечи в церкви, люстра во дворце и стеклянные витрины магазинчиков и кафе. Сказка.

Он, собственно, так и хотел – подарить ей сказку.

Хотел, чтобы уже в свадебном путешествии она поняла, что ее прежняя жизнь закончилась и началась новая. Закончилась жизнь тихая, незаметная, скучная, простая, скромная. Если совсем честно – бедная жизнь. Во всех смыслах слова. И началась жизнь интересная, веселая, шумная, знаменитая и богатая.

– Значит, ты меня осчастливил? – вдруг спросила она.

Они сидели в пустом зале ресторана, где горел камин, а официант менял перед ними громадные тарелки с крохотными порциями.

В зал вошел грузный старик, уселся в углу, махнул рукой метрдотелю. Тот принес бокал вина и сигару. Старик закурил; через полминуты донесся терпкий сигарный запах.

Он пригнулся к ней, глазами показал на старика и прошептал всемирно известное имя. И уже громко добавил, что приятно бывать в таких местах.

Вот тогда она серьезно спросила:

– Значит, ты меня осчастливил?

– Это ты мое счастье, – он улыбнулся как можно искренней. – Это же всё для тебя, только для тебя…

– Если для меня, то давай завтра поужинаем в номере. Купим хлеб, сыр и апельсины. Будет в десять раз дешевле.

– Не надо экономить мои деньги, – сказал он. – Я тут присмотрел такой как бы кабачок паромщиков, на Лилла Эстергатан. Завтра у нас последний вечер, глупо в номере сидеть.

– Да, конечно, – легко вздохнула она.

В аэропорту их встречал его водитель.

– Пожалуй, я поеду на электричке, – сказала она и взяла с тележки свою сумку.

– Зачем?

– Так. Мне так хочется. Я могу сделать, как мне хочется?

– Можешь, конечно, – он пожал плечами. – Устанешь и истратишь лишние двести рублей.

– Триста, – сказала она. – Но не надо экономить мои деньги. Я тебе напишу, – она помолчала и старомодно добавила: – Черкну тебе пару строк.

Повернулась и пошла прочь.

Он не стал догонять.

Татьяна и Евгений

вся эта ветошь маскарада

У нее был друг, почти муж, она прожила с ним четыре года, но потом ей надоело, и она ушла к другому. Влюбилась в другого и ушла.

Другой был на самом деле другой. По сравнению с предыдущим.

Тот ни разу в жизни не ходил на службу и очень этим гордился. Занимался переводами, серьезных заработков у него не было, но зато были три хорошие квартиры. Родительская, дедушкина и тетина. Наследник всех своих родных, как Евгений Онегин. Его, кстати, тоже звали Женя. В одной квартире жил, две другие сдавал.

А другой был совсем наоборот, работал в компании «ТБС-Инвест», рано утром уезжал в офис, и она следила, чтоб у него были свежие рубашки. Домой приходил усталый и не мог разговаривать, не полежав часок на диване с закрытыми глазами за закрытой дверью. Приходилось привыкать к новому стилю жизни. Но ей нравилось быть женой серьезного делового человека.

Однако Женя всё время звонил, умолял вернуться. Не то чтобы она внутренне колебалась или взвешивала – нет, конечно. Но было тяжело. Постоянный тревожащий фон. Тем более что ее новый муж – да, практически муж, они уже на днях собирались идти подавать заявление, – так вот, новый муж мрачнел и раздражался, когда она ему рассказывала о Жениных звонках. А она не привыкла скрывать, она всё сразу выкладывала, как в прежней жизни. Иногда они даже ссорились.

Однажды в середине дня пришла эсэмэска от нового мужа:

«Милая, прости, спасибо тебе за всё. Это была огромная ошибка. Я ухожу. Будь счастлива».

Она тут же перезвонила. Звонок сбросили. Тогда она написала СМС:

«Ты что?!»

И вдруг поняла, что она не ошарашена, не убита, не раздавлена.

Подождала две минуты. Ответа не было. Она написала:

«Не надо никуда уходить, прошу тебя. Это твой дом. Я уйду сама. Спасибо за счастливые полгода».

Позвонила своему бывшему Жене и сказала:

– Если вашей Тани вы не забыли до сих пор, то приезжай быстрее.

– Адрес?! – закричал он.

Она сказала адрес и начала кидать свои вещи в сумки. Тенькнула эсэмэска:

«Ты хороший человек. Я тебя всегда буду помнить».

Она ответила:

«Ты тоже! И я!»

Через полчаса всё было собрано. Еще минут через пять запищал домофон.

– Ты? – спросила она.

– Я, – ответил Женя.

– Спускаюсь, – сказала она.

Зазвонил мобильник. Номер какой-то незнакомый.

– Да, слушаю вас.

– Татьяна? – это был ее новый муж. – Если будешь мне звонить, то пока звони вот на этот номер, который отпечатался. У меня сотовый пропал. Буквально час назад. Положил на стол, пошел на совещание, вернулся – нету. Обыскался. Вряд ли украли, у нас тут чужие не ходят. Наверное, кто-то случайно взял…

– Да какая разница! – сказала она.

Собрат по перу

младший брат сестры таланта

4 сентября 2010 года на книжной ярмарке была презентация книги «Господин с кошкой». Было очень весело и приятно.

Задавали разные вопросы.

Микрофон взял мальчик лет десяти-двенадцати.

Он сказал:

– У меня к вам вопрос как к писателю.

– Да, – сказал я, – постараюсь ответить.

– Я начал писать роман, – сказал мальчик. – Я написал первую главу и вдруг увидел, что уже всё.

– В каком смысле? – спросил я.

– В смысле туда всё поместилось. Весь роман, понимаете?

– Понимаю, – сказал я. – Я это очень хорошо понимаю.

– Что же делать? – спросил мальчик.

– Подождать немного, – сказал я. – Может быть, в голову придет продолжение.

– А если не придет?

– Писать еще один роман, – сказал я.

– А если он опять уместится в одну главу?

– Ну и пускай! – сказал я. – Так даже лучше.

– Спасибо, – сказал мальчик.

Правильный писатель растет.

Наш человек.

Обед с начальницей

departmental ditties[31]

Гоша писал письма Ларисе по просьбе Елены Петровны.

Вернее, он сам предложил. Они сидели в кафе на двадцатом этаже. Елена Петровна обычно одна обедала и смотрела в окно, а тут вдруг повернулась, увидела Гошу и помахала рукой, позвала за свой столик.

Елена Петровна была начальницей их отдела, а он был просто стажер. Вообще она была женщина суховатая и даже резкая, но это понятно – в отделе работало человек пятьдесят, а отдел был ведущий в департаменте, а департамент, по сути, головной во всей конторе.

Но тут, за обедом, она оказалась очень простая и веселая, расспрашивала Гошу, как ему работается и живется, и сама жаловалась на жизнь и особенно на Ларису.

Лариса была довольно противная дама. Злая, капризная и ленивая. Увиливала от работы, выторговывала себе особые условия и всё время подхамливала. Но как-то очень ловко. Балансируя на грани допустимого. И вообще человек неприятный и ненадежный.

– А вы ее увольте, – сказал Гоша. – А меня возьмите вместо.

– Рука не поднимается. Одинокая баба. Оттого и злобная. Я даже где-то ее понимаю, – вздохнула Елена Петровна, хотя у нее самой была преблагополучная семья. – Ни мужа, ни ухажера.

– Давайте найдем ей кавалера! – засмеялся Гоша. – Хотя бы виртуального.

– В смысле?

– Надо, чтоб кто-то неизвестный писал ей нежные письма. В «Фейсбук», например. Для поднятия настроения. У нее есть аккаунт в «Фейсбуке»?

– Ну, разберитесь сами, – сказала Елена Петровна.

То есть получилось, как будто он сам вызвался писать письма Ларисе.

Через месяц Елена Петровна снова встретила Гошу в кафе.

– А наша-то красавица цветет, как роза майская, – сказала она. – Что вы ей там пишете, даже интересно.

– Да ну, – покраснел Гоша. – Какую-то пошлятину, если честно.

– А она и рада, – почти сочувственно сказала Елена Петровна. – Но стала мягче. И это хорошо. Вы просто герой.

Еще через полгода Елена Петровна пригласила Гошу к себе в кабинет.

– Стажер Трофимов! – она вышла из-за стола. – Считайте, что вы приняты в штат.

– Спасибо, – он пожал ее протянутую руку.

– Какой вы негалантный! – Гоша наклонился и поцеловал ее запястье. – Вы пойдете на место Ларисы. Вы были тогда абсолютно правы.

Гоша выпрямился, сжал ее пальцы.

– Не увольняйте Ларису, пожалуйста. Дайте ей доработать.

– До пенсии? – засмеялась Елена Петровна, но руки не отняла. – Вы слишком добрый.

– До декрета, – сказал Гоша. – Еще четыре месяца. Она ждет ребенка. Мы ждем ребенка.

– Хорошо, – сказала Елена Петровна и выдернула руку. – Я подумаю.

Флёр де помье

старое прочтение нового сюжета

Герцогиня Ранет со свитой приезжает в свой родовой замок. Башни рушатся, сады дичают, по полям рыщут разбойники, крестьяне разбегаются.

В соседнем замке живет молодой воинственный барон Эрмолас. Он давно точит когти на шато Ранет, он бы роздал земельные наделы своим рыцарям. Но порука верности мешает ему: его отец был мажордомом в шато Ранет, и сам он с детства питает почтение к прекрасной, ныне уже постаревшей герцогине.

Он предлагает ей вместе управлять владением и стать сеньорой над рыцарями, которые получат на запущенных землях свои лены и феоды.

– Рыцари – это так пошло! – морщится герцогиня.

Эрмолас, влюбленный в юную воспитанницу герцогини, пытается спасти дело женитьбой. Но распущенные слуги герцогини выпивают вино, приготовленное для обряда помолвки, и смущенный барон уходит.

Герцогиня меж тем приглашает музыкантов и соседей и устраивает праздник. Веселится вся ее свита: многочисленные родственники, наглый слуга Жак и странствующий школяр Пьер.

Видя фатальную беззаботность пожилой красавицы, барон Эрмолас забирает шато Ранет в свое владение.

Но даже это известие не смущает герцогиню.

Она предлагает продолжить веселье на свежем воздухе.

Все выходят на балкон. Вдруг где-то вдали раздается свист и удар.

– Что это за странный звук? – спрашивает герцогиня в наступившей тишине.

– Англичане штурмуют Кале, – отвечает барон.

– Ха-ха-ха! – веселится она. – Пошлите туда своих рыцарей, мой мальчик! Кстати, дарю вам все мои яблони!

Вот так яблоневые цветы с герцогского герба перекочевали на баронский щит. А школяр Пьер с отличием закончил Сорбонну и стал видным схоластом.

Перо, резец и кисть не в силах

костры амбиций

Один знакомый художник, книжный график, рассказывал. В молодости он решил показать свои работы Фаворскому. Добился аудиенции. Пришел.

Маэстро усаживает его в кресло, поит чаем, расспрашивает о том, о сем. Где родился, у кого учился, чем увлекается, с кого берет пример. Ну, и о себе тоже рассказывает, о своих взглядах на искусство книги.

Разговор течет очень интересно и поучительно.

А папку со своими работами молодой художник положил на чайный столик. На тот, за которым они сидели, он в кресле, а Фаворский на диване. Рыжая такая, довольно толстая папка.

Ну, проговорили они примерно минут сорок, а может, и час. До папки так и не добрались. Так и не развязали ее коричневых матерчатых завязок. Как-то всё не находилось нужной фразы или хорошей паузы, чтобы сказать: «Да, кстати, Владимир Андреевич, вот я хотел показать вам свои работы…»

Фаворский начал покряхтывать и очки поправлять.

Мой знакомый тут же встал, поклонился, поблагодарил за беседу. Маэстро тоже поднялся, проводил его до дверей, руку пожал и пожелал успехов.

Тот и ушел. А папку забыл! Не нарочно, честное слово.

Однако в папке работы. Рисунки пером, акварели и гуаши. В том числе те, которые надо срочно сдавать в издательство.

Но звонить Фаворскому как-то неловко. Непонятно почему. Вернее, очень даже понятно почему.

Прошло недели две. Наконец решился. Набрал номер. Повезло – сам подошел.

Мой знакомый говорит:

– Здрасьте Владимир Андреевич это такой-то я у вас был тогда-то и вот я простите у вас случайно папку с работами оставил…

– О! – говорит Фаворский. – Так это вы? Ого! Так вот оно, значит, что! Так это, значит, ваша папка? Отлично! Просто прекрасно!

У молодого художника всё внутри прямо занялось.

– Спасибо, дорогой Владимир Андреевич, – говорит.

– Да что вы! – говорит Фаворский. – А то я уж третью неделю смотрю: какая-то рыжая папка на столе. И что же такое, думаю, что же там внутри такое может быть? Даже любопытно. Но всё недосуг поглядеть.

Про обидное

филологические досуги

Есть ругательские оскорбления, а есть обидные слова.

Есть слова, на которые положено резко реагировать, так как это сигнал агрессии или пренебрежения: свинья, собака, подлец, дерьмо, мразь… ну и так далее. Промолчишь – значит, как бы признаешь свое приниженное положение. Конечно, это всё культурные условности. Но никуда не денешься. Всё наше общение, как человек из воды, на две трети состоит из условностей.

Но есть лично-обидные слова и фразы: «А тебе, брат, не худо бы спортом заняться. Не мог бы ради такого случая приличнее одеться? Милая, а ты, как бы это сказать, повзрослела, хе-хе…»

Обижаются на правду.

Если не слишком худому человеку сказали: «Ты толстый», – а он обиделся, это значит:

– он действительно считает себя толстым;

– он стыдится этого.

Для обиды нужно, чтобы оба момента совпали.

А на что я обижался?

У меня в жизни был долгий период застоя и неудач. Преподавание бросил, науку забыл, а литературные (точнее, драматургические) опыты ничего не приносили. Разве только деньги, и то не очень много. Но ни успеха, ни внутренней радости.

И вот в эти годы – а это было лет десять-двенадцать назад – я просто слышать не мог про «Денискины рассказы». Мне казалось, что это и есть моя судьба – быть прототипом героя папиной книжки и более никем. Отдельные злые граждане, которые чувствовали эти мои переживания, говорили мне: «Ну, а кто ты такой, если честно? Дениска из рассказов!»

Мне было ужасно обидно.

Потому что я считал, что это стыдная правда.

Потом моя жизнь переменилась к лучшему, и теперь я с удовольствием рассказываю о «Денискиных рассказах», сравниваю себя с героем, и всё такое прочее.

Как меня сейчас можно обидеть? Не ругательски оскорбить, а именно обидеть?

Пока не знаю.

Но знаю точно: если в ответ на чьи-то слова во мне вдруг поднимется буря негодования, ярости, обиды, если я буду возмущен несправедливостью, лживостью, абсурдностью этих утверждений…

Значит, вот оно.

Значит, надо садиться на диван и долго-долго думать.

Лев толстой и три малярши

теория массовой консолидации

Пьер говорит Наташе:

«Вся моя мысль в том, что ежели люди порочные связаны между собой и составляют силу, то людям честным надо сделать только то же самое. Ведь как просто».

«Война и мир», эпилог, часть первая, глава XVI

Да нет, совсем не просто.

Плохие люди объединяются легко. В партии, движения и штурмовые отряды.

А у хороших не получается.

А если получается, то они тут же становятся плохими.

Давным-давно у нас в квартире был ремонт. Работали три малярши. У них какая-то еще работа была, поэтому они работали когда втроем, когда вдвоем, а иногда и по одной.

Когда работала одна (любая! они разные были и по возрасту, и по месту, откуда приехали), она была просто ангел. Приготовить обед было моей заботой, но она сама заваривала чай, мыла посуду, говорила «спасибо» и «пожалуйста», покурить выходила на балкон.

Когда их было две – так-сяк. Тарелки всё-таки ставили в раковину. Иногда. Но уже не мыли.

А когда их было три, это были настоящие хамки: грязную посуду оставляли на столе, пепел сбрасывали на пол, а окурки топили в недопитом чае. Даже речь у них менялась на громкую и напористую.

Лев Толстой, кажется, прекрасно понимал, что «соединение честных людей» – иллюзия, простительная разве что Пьеру Безухову.

Бунин пишет:

«Вспоминаю еще, как однажды я сказал ему (т. е. Льву Толстому), желая сказать приятное и даже слегка подольститься:

– Вот всюду возникают теперь эти общества трезвости…

Он сдвинул брови:

– Какие общества?

– Общества трезвости…

– То есть это когда собираются, чтобы водки не пить? Вздор. Чтобы не пить, незачем собираться. А уж если собираться, то надо пить».

«Освобождение Толстого», глава VI

Попытка спастись

между камнем и водой

Городок с высоты полутора километров, в вырезе бурого острова, маленький, тесно зажатый между горами и морем, рябь желто-белых домиков на самом краю тусклой воды, заштрихованной ветром.

– Что там за жизнь, что там за люди? – думала Наташа Максимова.

Как везде в таких городках: усталые, пыльные, потные, злые. Мосластые мужики и некрасивые бабы. Бьются за свой домик, садик, лодку, лавчонку. За свой несытный обед, за свое скучное счастье.

– А кто-то снизу глядит, – думала Наташа Максимова, – глядит, запрокинув голову, на белый самолет в горячем небе, на едва видные точки окошек и думает, что там за люди, в этом самолете?

Тоже усталые и злые. Дряблые мужики и раскрашенные бабы, бьются за свои квартиры и машины, за смертоносную жизнь в гремящем и удушливом городе. За свой короткий отпуск, за свою кургузую удачу.

Наташа Максимова ненавидела жить ползком. Полметра вперед или полшага назад, взяла ипотеку или срезали бонусы, какая тоска. Хотелось или сказочно разбогатеть, или рухнуть в страшную нищету. Чтоб сердце колотилось от восторга или ужаса.

Поэтому, когда летчик под отчаянные вопли пассажиров всё-таки посадил самолет на кромке залива, Наташа сделала всё по инструкции: снимай туфли, прыгай на аварийный трап, съезжай вниз, беги прочь.

Она долго бежала босиком, не оборачиваясь на взрыв и дым. Ногам было больно. За скалистым мысом была новая бухта. Вдали виднелась деревня с белыми домиками, с лодками у причала. Наташа села на камень. Сняла и бросила в сторону изодранные колготки. Потом сняла блузку, расстегнула и выбросила лифчик. Снова надела блузку. Стало гораздо удобнее.

По берегу к ней шел мужчина, смуглый и черноусый, в широких штанах и расстегнутой рубахе. Наташа прикрыла глаза и представила себе, как он приведет ее в свой домик. Велит пожарить рыбу. Кинет одеяло на топчан. Настанет быстрая южная тьма. Его горячий рот будет пахнуть луком и вином. У него будут жесткие волосатые руки.

И она начнет с наслаждением забывать свою прошлую жизнь.

Мужчина стоял перед ней, босой и прекрасный.

– Пойдем, – сказала она и протянула ему руку.

Он достал мобильник и вызвал полицию.

Всего спаслось сорок два человека из двухсот тридцати.

Миша Максимов, муж, встречал ее с цветами.

Поцеловались, он даже прослезился.

– Я знал, что ты будешь жива, что ты… – у него дрогнул голос, – что ты не оставишь меня одного, я это точно знал!

– Я тоже, – вздохнула Наташа.

Шкаф и Клязьма

в дни поражений и побед

– Конечно, только стеллажи! – воскликнула Тамара Петровна. – Простые белые стеллажи от пола до потолка, это ты правильно решил, это так красиво и удобно.

– Конечно, надо поехать в Грецию или, в крайнем случае, на Кипр. И ты совершенно права – надолго, минимум на две недели, а то и на три! Имеем право, третий год без нормального отпуска, – ответил Сергей Иванович.

Они обсуждали новую мебель и летний отдых.

Приятно, когда такое понимание со стороны любимого человека. Они даже поцеловались. И бросились к компьютерам. Каждый к своему. Тамара Петровна – на сайт IKEA, а Сергей Иванович – на сайты туристических агентств.

В квартире стало тихо. Только слышны были шелковистые звуки двух клавиатур и нежное кликанье мышек.

Однако Тамара Петровна хотела купить книжный шкаф.

Она терпеть не могла стеллажи, потому что они копят пыль. И потом, книжный шкаф – это красиво и романтично. Можно ставить книги в два ряда. Большие назад, а маленькие вперед. Разные золоченые томики. Вперемежку со статуэтками. Тем более что сейчас, когда всё есть в Интернете, к книжным полкам не так уж бегают, как раньше.

Но мужу об этом говорить было нельзя. Для него книжный шкаф – это что-то мещанское, бабушкино-тетушкино. Какие-то подростковые комплексы, черт знает…

А Сергей Иванович хотел отдыхать под Москвой.

Потому что в июле высвечивался новый большой проект, и глупо будет, если он в самый важный момент окажется за две тысячи верст от родного офиса. А так можно жить в пансионате где-нибудь на Клязьме и время от времени ездить в город. И вообще держать руку на пульсе.

Но об этом нельзя было даже заикаться, потому что два предыдущих лета они не ездили отдыхать ровно по той же самой причине: новый проект и отлучаться опасно – уведут.

Поэтому Тамара Петровна всё никак не могла подобрать нужный стеллаж. Чтоб он отвечал изысканным требованиям мужа. Она показывала ему разные варианты, волокла его в разные магазины. И нигде не было хороших стеллажей, как нарочно.

А Сергей Иванович все никак не мог собрать документы для продления загранпаспорта – то копию трудовой книжки не мог получить, то фотографии терял – и доволынил до того момента, когда ему уже никак не успевали паспорт оформить.

– Ладно, – сказал Сергей Иванович, глядя на ореховый шкаф под старину. – Пожалуй, придется брать вот этот. Ничего лучше мы всё равно не найдем.

– Смешная дрымба, – вздохнула Тамара Петровна. – Я так мечтала о стеллажах.

– А я так мечтал поплавать в Эгейском море, – вздохнул в ответ Сергей Иванович.

Кажется, они поняли друг друга.

Но не подали вида. Красиво расставили книги в шкафу и поехали отдыхать на Клязьму. Зато на целых три недели.

Правда, с новым проектом ничего не вышло.

Но это и неважно.

Сон в стеклянном доме

если бы знать

Рано утром мне приснился ужасный сон.

Почти год назад умерла одна моя знакомая.

Весной прошлого года она вдруг плохо себя почувствовала. Пошла к врачу. Врач направил на обследование. Анализы, рентген, биопсия – рак в четвертой стадии. Конечно, пытались лечить. Но слишком поздно схватились.

И вот такой сон мне снится.

Будто бы я сижу в комнате, в компании нескольких человек. Светло и просторно. Огромное окно, во всю стену. За окном весенний сад, цветущие ветки обмахивают стекло. Стеклянный стол с вином и фруктами.

Мы болтаем о чем-то легком и занимательном, пьем вино и заедаем яблоками, и тут входит эта женщина. Стройная и красивая. Весело включается в разговор.

Тут я понимаю, что всё это происходит за год примерно до того, как она пошла к врачу и получила страшный диагноз. То есть весной позапрошлого года.

Ужас ясновидения охватывает меня.

Я знаю, что она через полтора года умрет.

Да! Но сейчас у нее рак еще на очень ранней стадии. И если прямо сейчас кинуться к врачам, то можно успеть, поймать, остановить. Ну, или продлить жизнь на несколько лет.

Надо ее предупредить. Но язык у меня просто отнимается. И вообще я не знаю, как об этом сказать, как начать разговор.

Я беру блокнот и свинцовой рукой, чугунными пальцами едва вывожу: «У вас рак! Срочно к врачу». Выдираю листок и протягиваю ей.

Она берет листок, читает, сминает его, бросает на пол и хохочет красивым глубоким смехом.

Поворачивается и уходит, смеясь.

У нее длинные стройные ноги и туфли на высоких каблуках.

Каблуки громко цокают.

Пол в этом доме тоже стеклянный.

Жизнь Боброва

о, если бы я только мог

Когда-то, лет пять назад, на одном совещании мне передали листок, на котором в столбик, без порядковых номеров и кавычек, было написано:

Ведомости Иванов

Известия Васильев

МН Семеновский

КП Лещенко

Жизнь Боброва

Это был список журналистов, которых надо было позвать на брифинг. Иванов из «Ведомостей» и т. п. И некая Боброва из газеты «Жизнь».

Но глаз на секунду прочел иначе: «Жизнь Боброва».

Советский роман начала пятидесятых. Я прямо как будто бы увидел эту книгу. Толстую и потрепанную. Матерчатый корешок и желтая обложка, чуть разодравшаяся по краям: серо-черный шершавый картон виднеется из-под гладкой обклейки. «Жизнь Боброва» красивыми буквами и рисунок на обложке – завод с дымящимися трубами, дерево слева, а на первом плане – немолодой мужчина в пальто и кашне, в тяжелой шляпе на лысоватой голове. Видно было, что Бобров прожил долгую и трудную жизнь, родился в деревне, босиком пас коров, работал на тракторе, учился, выучился на инженера, много трудился и воевал с разными врагами и вредителями, пока не стал директором завода, вот этого, который дымит всеми своими трубами.

Хотя в жизни Боброва не всё так просто и прекрасно было, как написано в этом романе эпохи бесконфликтности и борьбы хорошего с отличным.

В жизни Боброва было много тяжкого и просто ужасного, и тридцатые годы в деревне, и голод, и гибель любимых людей, и постоянная настороженность, и тревога, и неизвестность, и еще была война, конечно же.

…он попал в окружение и ушел к партизанам, а потом их поймали немцы и стали вешать, на глинистом обрыве над рекой. Бобров сорвался с виселицы, упал в реку и утонул, и превратился в бобра, и всю войну строил запруды вместе с бобрихой Клавдией, которая пряталась от немцев, потому что была молодая и красивая…

Но это ему просто приснилось на минуточку, потому что были такие дни и даже недели в его жизни, о которых он не мог вспоминать, просто сил не было, и вместо них появлялись странные сны. Рано утром, за секунду до того, как Клавдия Петровна начнет будить на работу.

Тут я передал этот листок соседу, и жизнь Боброва исчезла, растворилась, растаяла, как будто не было ее совсем.

Но она была, была!

Жаль, никто не напишет.

Мертвая кошка Галя

вилла «Бельведер»

У Галины Кузнецовой был роман с Иваном Буниным. Он был на тридцать лет старше. Она жила в одном доме с ним и его женой Верой Николаевной, в Грассе, на юге Франции, с 1927 по 1934 год. Потом она сошлась с Маргаритой Степун (сестрой известного философа Федора Степуна) на глазах Бунина и его жены.

Можно себе представить, что там была за жизнь, в этом доме.

Но в ее «Грасском дневнике» ни слова об этом. Благолепие: великий писатель, его милая и добрая жена, его почитатели, и она почтительная ученица и помощница. Ни одного резкого слова об окружении Бунина: все такие приятные и талантливые люди.

Не жизнь, а беломраморный барельеф.

Не дневник, а сплошное умолчание.

Но!

Но уже буквально на второй странице!

Читайте внимательно:

«Там на одной из террас есть пустой каменный водоем. На дне его среди веток и мусора лежит маленький, чисто вымытый дождями скелет кошки. Очевидно, она соскочила туда, а выбраться назад не смогла. И хотя умирала она, должно быть, медленно и мучительно, в скелетике ее, в аккуратно поджатых желтых косточках передних лапок есть какое-то глубокое, трогательное успокоение. Она так тихо лежит…»

Какой точный символ. Здесь всё про Галину Кузнецову.

Это она попала в высохший водоем (любовь старика Бунина), не смогла выбраться назад (некуда, и никого вокруг), душевная гибель ее была медленна и мучительна (отчаяние-одиночество), но в результате умиротворенно сложенные лапки и изящный скелетик.

«Иван Алексеевич, однако, предупредил меня, чтобы я не говорила о кошках в присутствии Веры Николаевны – у нее к ним какой-то болезненный страх».

Вот, собственно, и весь «Грасский дневник».

Дальше второй страницы можно не читать.

В смысле смысла, я имею в виду.

Доказательство культуры

воскресный поход в Третьяковку

Как доказать, что высокая культура нужна?

Та культура, которая не приносит быструю прибыль и не доставляет быстрое удовольствие.

Как доказать, что нужно сохранять памятники архитектуры, переиздавать и изучать классику, и не только изучать силами специалистов, но и проходить в школе, но и просто читать (смотреть, слушать) время от времени?

Что нужно ходить в музеи и в театры.

Как доказать, что Пушкин – великий поэт, а Малевич – великий художник? Хотя один написал много красивых слов, а другой – нарисовал много прямых углов. Ну, душа в заветной лире. Ну, черный квадрат.

Никак это нельзя доказать.

А вот доказать обратное легко.

Пушкин старомоден, непонятен, неинтересен. «Свободы сеятель пустынный» – это как? Про что? Почему пустынный? Араб, что ли?

Малевич? Да любой сам так может, квадраты раскрашивать. За что же ему слава, а его наследникам миллионы?

Высокая культура не доказывается. Она принимается как данность, не подлежащая обсуждению именно в смысле своей необходимости.

Или не принимается.

В пьесе Петера Вайса «Дознание» узница концлагеря вспоминает:

– На площади был кран, из него текла тоненькая струйка воды. С утра к крану стояла длинная очередь. Утолив жажду, люди снова становились в очередь, набрать воды для умывания. Те, которые переставали умываться, опускались и гибли.

Хрустальный переулок

река времен в своем стремленьи

В апреле 1981 года студент пятого курса Вадик N получил письмо.

Незнакомый старик уведомлял Вадика, что его отец был агентом, сексотом. Старика взяли в пятидесятом по «Делу гидротехников», и следователь показал ему донос, написанный Вадиковым отцом. А потом, в лагере, этот старик встретил еще четверых, которых погубил он же. Письмо завершалось словами, что сын должен знать правду об отце. Даже самую страшную.

Вадик был комсомолец, как все. Но гэбистов не любил тоже, как все в его компании. Его приглашали в первый отдел, закидывали удочку; он делал вид, что не понимает. Отца своего он обожал, отец был инженер, строитель гидростанций, человек веселый и сильный. Умер за год до этого письма.

Сначала Вадик не поверил. Потом затосковал. Он всегда хотел быть, как отец. Читать те же книги, курить те же сигареты, так же завязывать галстук, маленьким красивым узлом.

– Мама, – однажды сказал Вадик за завтраком. – Расскажи мне правду о папе.

– Какую правду? – мать спросила вроде бы спо-койно.

– Я получил письмо, – сказал Вадик.

– От Веры Ильиничны?

– От какой Веры Ильиничны?

– У тебя есть сестра Танечка, на два года младше, – заплакала мать. – Вера Ильинична была на похоронах, ты спрашивал, я сказала, что это с работы…

Вадик погладил ее по плечу, сказал: «Не плачь, ничего», – и тем же днем пошел в первый отдел и сказал, что да, согласен работать в органах. Раз никому нельзя верить.

Дослужившись до майора, он записался на прием к генералу, начальнику управления. По личному вопросу: был ли его отец секретным сотрудником госбезопасности. Пятидесятый год, «Дело гидротехников».

Через две недели генерал вызвал его и сказал, что нет, не было такого агента. И такого доносчика не было, и свидетеля с такой фамилией не было тоже. В деле гидротехников главные показания давал доцент Z – и генерал назвал фамилию старика, который написал письмо студенту Вадику.

Генерал рассказывал, когда завербовали доцента Z, и когда посадили, и всякие интересные подробности: его бывший шеф и учитель работал на этом знаменитом деле.

– У него жена была очень красивая, – говорил генерал. – Шеф рассказывал. Но нехорошая. Развелась с ним, когда его взяли. Но страшно красивая. Вера Ильинична Вигель, я даже фамилию запомнил.

Постаревший Вадик пошел домой пешком: он жил на Пятницкой. Прошел через Ильинку и Хрустальный переулок. На Москворецком мосту остановился. Был ноябрь, первый легкий снегопад. Под мостом катилась река, серая, как этот вечер, как всё на свете. Что было делать?

– Ну и что мне было делать? – спросил меня, рассказав эту историю, полковник Вадим Петрович N.

– Плюнуть, – сказал я. – Плюнуть на могилу этого козла. И уволиться из гэбэ.

– Я так и сделал, – сказал он. – В смысле плюнул.

Спасатели и открыватели

по поводу предыдущего

Меня много раз спасали, говоря мне правду.

Открывая мне глаза.

Мне от этого, правду сказать, только тошно делалось.

Во-первых, многое из этих веселых новостей я и так знал.

А что не знал, узнал бы скоро сам, без посторонней помощи.

Ничего хорошего, кроме гнусного ощущения, что кто-то чужой знает о моих тяготах, неудачах, болях, поражениях, о том, как меня предавали мужчины, как мне изменяли женщины, и не просто знает – ах, да мало ли кто о чем знает! – но и сообщает мне об этом. Я, дескать, всё про тебя знаю. И сейчас вот научу, как жить дальше.

Спасибо.

Есть такая манера – говорить гадости на правах друга.

И приговаривать: «Да ты цени мою искренность, да кто же, кроме старого друга, тебе правду скажет». Тьфу!

И еще.

Самое маленькое три раза ко мне подходили разные немолодые люди и предлагали рассказать какие-то ужасные тайны. Вот именно так. О моих родителях. О каждом в отдельности, я имею в виду.

Я отказывался.

Эти люди умерли.

И мне совершенно не жалко, что я не знаю этих тайн.

Лестница

поздний вечер в чужом городе

Мама рассказывала про одну свою сотрудницу.

Она была одинокая женщина, разведенная жена; она из последних сил вырастила дочь, дала ей образование; дочь тут же вышла замуж и быстро вошла в семью мужа, прижилась там, а у матери бывала совсем редко; и вот эта женщина, Соня ее звали, чуть ли не первый раз в жизни поехала отдыхать.

Одна поехала. Ей было сорок пять. Вполне, кстати, ничего из себя – такая маленькая, худенькая, большеглазая.

Вот. Ну и там, на отдыхе, на море, она познакомилась с мужчиной из другого города. Немолодой, образованный, симпатичный, старше ее лет на десять.

Они сошлись сразу, на второй день отпуска, и три недели прожили как в раю, как будто это был медовый месяц. Так Соня рассказывала моей маме. Хотя на самом деле, наверное, это были ее чувства, это она была как в раю или в медовом месяце, а что думал этот мужчина, не совсем понятно.

Впрочем, скорее всего, он тоже увлекся. Вряд ли бы Соня стала так по-детски врать. Хотя, возможно, она преувеличивала.

А может быть, и нет. Кажется, он в нее по-настоящему влюбился. Потому что он стал писать ей письма из своего города. Длинные, подробные и горячие – настоящие любовные письма. Он ей писал, что скоро, совсем скоро он уладит все свои дела, и они будут вместе наконец. Он не был женат, кстати.

А через полгода замолчал. Вдруг, внезапно. Она написала еще два раза. Потом послала телеграмму: «Ты жив?»

Он был жив, разумеется. Ответил кратким письмом: «Между нами всё кончено, я женюсь на женщине, которая ждала моего решения восемь лет».

– Но каков подлец! – говорила Соня моей маме, заливаясь слезами. – А какие слова говорил! Какие письма писал! Обязательно приеду к нему. Позвоню в дверь. Он откроет, а я брошу эти письма ему прямо в лицо! В морду!

– Не надо, – говорила мама.

– Нет, надо! – рыдала Соня. – Пусть ему станет стыдно!

– Не станет ему стыдно, – уговаривала ее мама. – Ну, разве на минутку. Да и то не перед вами, а перед женой. А вам будет ужасно подходить к его двери. А потом! Как вам будет гадко спускаться по лестнице, выходить на улицу, ехать на вокзал… Не надо.

Соня поджала губы, высморкалась и вышла из комнаты.

А через месяц она сказала моей маме:

– Как вы были правы, Алла Васильевна! Это было ужасно. Особенно потом, спускаться по лестнице. Темный страшный двор. Холодный поздний вечер. Еле до вокзала добралась. А письма я решила не отдавать. Поэтому и в дверь звонить не стала.

Кто виноват?

расследование причин

Почему этот мужчина бросил Соню из предыдущего рассказа?

Нельзя же сказать, что он был просто подлец.

Просто подлецов не бывает. Тем более не бывает «просто поступков». Тем более в таких довольно сложных и эмоционально нагруженных обстоятельствах.

Если бы он был циничный курортный донжуан, он не стал бы писать ей письма несколько месяцев. И вообще вряд ли провел бы с ней весь отпуск. Попользовался бы ее наивной жаждой любви, и на ее глазах бесстыдно бы ушел к другой.

Что же случилось?

А вдруг в своих письмах она оказалась назойливой и пошловатой? Многословно и не очень грамотно рассказывала о своих чувствах, подробно описывала, как провела день. Что утром «одела», что на обед «кушала», как на работе «давлеет» начальница. Кошмар, правда?

То есть она как бы сама виновата.

Или так. Соня была еврейка. А его престарелая тетя была закоренелая антисемитка. Или наоборот, Соня была русская, а тетя – правоверная еврейка. И она сказала: «Женишься на жидовке (на шиксе) – лишу наследства!» И он выбрал наследство: кооперативную квартиру, набитую дорогой мебелью и хрустальными вазами.

То есть он сам виноват, сделал гадкий корыстный выбор.

Или вот. Он был сотрудником секретного оборонного НИИ. Как положено, доложил в первый отдел, что хочет жениться на такой-то. КГБ ее проверил. Оказалось, ее бывший муж эмигрировал в Америку. Но иногда писал письма и присылал посылки для дочери. И ему сказали: женишься на ней – лишим допуска и уволим. И он выбрал любимую работу; да и вообще: уволили бы его – где работать, на что жить?

То есть он виноват, но не очень.

Ну, или такая ситуация: он получил смертельный диагноз. Жить осталось полгода. Уже начались невыносимые боли. И он не захотел ее мучить.

То есть он совсем не виноват, даже отчасти молодец.

Но я не о том, собственно.

Я о том, как люди ищут виноватого в своих бедах.

Три разных характера.

Одни всегда (ну, чаще всего) говорят: «Я виноват сам».

Другие считают, что всегда виноват кто-то другой.

А третьи уверены, что никто не виноват. Фатальное стечение обстоятельств.

Ну, а как было на самом деле, мы всё равно не узнаем.

Средняя ожидаемая

я мыслю, следовательно…

– Ты о чем думаешь? – спросил Серёжа Наташу.

Было полвосьмого вечера. Они пришли с работы, поужинали и сели на диван. Они только месяц как поженились и еще не очень умели жить вместе. Серёжа закурил, а Наташа смотрела в открытое окно: был июнь, светлый теплый вечер.

– А? – переспросила она.

– О чем ты думаешь? – повторил Серёжа.

– Ни о чем, – сказала она.

– Как это? – удивился Серёжа.

– Ну, так, – сказала она. – Просто.

– Я не в смысле, что ты что-то специально вспоминаешь, – сказал он. – Или про что-то рассуждаешь в уме. Я просто – о чем ты думаешь. Вот сейчас.

– Ни о чем, я же сказала.

– А я, например, всё время о чем-то думаю, – сказал Серёжа. – Всё время что-то в голове крутится. Работа, ребята, мать с отцом. Кого в метро видел. Например, сегодня мужик рядом сидит: костюм шикарный, галстук розовый, духами пахнет на весь вагон, а на кроссовках грязь ошметками засохла, даже странно. Вспоминаю кино, какое смотрел. Книги тоже. Новости по радио. Куда поехать в отпуск. Ну и про тебя, конечно, всё время думаю.

– Что ты про меня думаешь? – Наташа на него посмотрела.

– Какая ты красивая. Ну и вообще, – он засмеялся и покраснел, – неважно. А про меня совсем не думаешь?

Наташа помолчала, но потом честно помотала головой.

– Почему?

– Не знаю, – сказала она.

– Погоди, – сказал он. – Наверное, я тебя не так понял. Наверное, ты просто очень устала и сейчас расслабляешься, да? Вот так сидишь на диване, смотришь в небо, все мысли улетают, и в голове чисто и светло. Да?

– Нет, – сказала Наташа.

– Жалко, – сказал он.

– Чего тебе жалко?

– Ничего, – сказал он и недовольно загасил сигарету в пепельнице.

– У тебя голова не болит? – зло спросила Наташа. – От мыслей?

– Глупо, – сказал он.

– Сам дурак! – заплакала Наташа.

Он вышел из комнаты.

Посидел на кухне на табурете. Налил в чашку воды из чайника. Бросил туда пакетик. Вода была остывшая, чай не заваривался.

«Я дурак, а она умная, – вдруг подумал он. – Думай не думай, всё уже без нас рассчитано. Сколько нам лет? Двадцать пять. Впереди тридцать четыре года совместной жизни. По статистике так выходит. Спасибо, конечно. А у нее еще четырнадцать без меня. Одна будет жить. Вдова. Кто ее замуж возьмет, в пятьдесят девять лет?»

Ему стало жалко Наташу, как она будет старая, и некрасивая, и совсем одна.

Но почему одна? А дети? Нужны дети!

Он вбежал в комнату, обнял ее, поцеловал и серьезно сказал:

– Раздевайся.

Английское воспитание

вторая сигнальная система

Мой приятель, художник Сева Шатурин, рассказывал:

«Красивая. Рыжая, и глаза зелено-желтые, кошачьи. Умненькая. Напросился в гости. Вино, конфеты, цветы.

Сидим, выпиваем, болтаем. Подсаживаюсь к ней поближе, кладу ей руку на плечо. Она вывертывается и говорит:

– Я тебе нравлюсь?

– Да, – говорю, – очень.

– Ты хочешь лечь со мной в постель?

– Да, – говорю.

– Что же ты молчал весь вечер? И зачем руками? Как парень с девкой на гулянке. Молча потискались и на сеновал. У меня другое воспитание.

– Какое? – спрашиваю, чтоб хоть что-то сказать.

– Английское, – говорит. – Женщина может лечь в постель хоть через час после знакомства. Если мужчина убедит ее. Словами.

– Ты мне нравишься, – говорю через силу. – Я тебя хочу.

– Ну что ты! – улыбается она. – Как-то мало. Неубедительно.

– Хорошо, – говорю. – Сейчас.

И я стал говорить, как она прекрасна, как я схожу с ума, глядя в ее желтые глаза, как я мечтаю зарыться лицом в ее рыжие волосы. Я рассказал, что у меня есть квартира и мастерская, есть заказы. Я не знаменит, но собратья по искусству меня ценят; я не богат, но вполне обеспечен. На меня можно положиться. Но главное – я люблю ее и хочу быть с ней, хочу ее обнять и сделать своей женщиной, сейчас, сию минуту, и я буду счастлив, если она останется со мной надолго, а лучше навсегда.

Когда я это говорил, на меня просто страсть накатилась, а она смотрела на меня неподвижно, а потом сказала:

– Хорошо, – и встала с кресла. – Давай попробуем. Только чур я первая в душ пойду. Да! У тебя презервативы есть?

– Нет, – сказал я.

– Ничего, – улыбнулась она. – Тут аптека за углом, сразу увидишь.

Я спустился на улицу, и мне вдруг захотелось, чтоб я всю ночь бегал по аптекам – одна закрыта, другая на ремонте – или, еще лучше, чтоб я вернулся через сорок лет, совсем лысый, а меня бы ждала старуха в нелепом платье, и чтоб мы долго смеялись. Но нет, аптека работала, и я минут через десять уже звонил в дверь.

Она встретила меня в халате, с брызгами воды на весноватой шее.

– Поцелуй меня, – сказал я.

– Пойди зубы почисти, – сказала она. – Там щетка в упаковке. Полотенце синее.

И пошла в другую комнату. Наверное, в спальню.

Я вошел в ванную, подошел к зеркалу и увидел, как мое лицо желтеет и тускнеет. Я стукнулся сначала подбородком об раковину, а потом затылком о кафель. Я не видел, как она прибежала. Она вызвала скорую и поехала со мной в больницу. И навещала меня каждый день.

А когда я выписывался, она сказала:

– Если ты считаешь, что это будет правильно, я могу выйти за тебя замуж.

– Ничего, – сказал я. – Спасибо, ничего…»

– Зря это я, наверное, – вздохнул Сева.

– Не знаю, – сказал я. – А где она теперь?

– Не знаю, – сказал он.

Двадцатое ноября

налог на наследство

Он плохо спал в эту ночь: снилось, как косматый мужик топит сургуч, льет на бумагу и бормочет: «Votre sceau, monsieur, sceau et signature![32]», и казалось, что кругом шаги. Заснул под утро. Проснулся от тишины.

Встал, надел халат. Прислушался. Босиком побежал по коридору, отворяя все двери. Пусто. Комната жены, комнаты детей – никого. Распахнутые шкафы. На ковре оброненная сумочка младшей дочери. Подобрал: пустая. Чуть не заплакал.

Но собрался с духом. Связался, с кем надобно. Разузнал примерно. Поехал догонять. Настиг в Рязани.

Они там сняли целый дом, частный пансион. Он поселился в гостинице, недалеко. Наутро пошел к ним.

Вошел в диванную. Сидят все пятеро: два сына, две дочери и жена.

Молчат. Крикнул:

– Зачем? Я стар, немощен, а вы тайком, ночью!

Таня встала и сказала:

– Папочка, вы известный писатель. Вы властитель умов и сердец, но зачем вы нас мучаете?

– Зачем эти истязания с завещаниями?! – вскричала Соня, жена.

– Правда, папа, – сказал Илья. – Ты хозяин авторских прав, ты волен завещать их кому хочешь. Да, да, да! Но зачем ты годами обсуждал это с нами? Мы узнаем о завещании, когда бог распорядится.

– Я понимаю, что в церкви ложь, – вдруг сказал Сергей. – Но так хочется иногда свечку поставить…

– Вы замучили нас вегетарианством, – сказала Саша. – К чему? Мы не индусы. Хотя вот Танечка увлекается.

– Замолчи, – сказала Таня. – Это некстати!

– Ты нас перессорил, – сказала Соня. – Одно спасение – убежать. Мы три дня без тебя жили, и снова стали как семья. Ушло зло, возвращается любовь. Нам от тебя ничего не нужно. Мы не воротимся. Прости.

– Странниками по святой Руси? – он запустил пятерню в бороду.

– Зачем, папочка? – сказала Таня. – У меня бабушкино имение. У Саши наследство от покойной тети.

– У меня акции Брокара и Сиу, – сказал Илья. – У Сергея лесопилки. У маман доходные земли в Уфимской губернии. Проживем.

Помолчали.

– Это всё ваша гордость! – он потемнел лицом.

– Это ваша гордость, – твердо сказала Александра, самая любимая.

Он хлопнул дверью, вышел.

Дошел до своей гостиницы. В ресторане взял телятину и красное вино. Поднялся в номер, отдохнул. Вечером пил шампанское. Сильно охмелел. Утром болела голова. Велел принести водки и маринадов. Голова прошла, но настала сонная слабость. Целый день валялся в постели, так и заснул к вечеру. Поздним утром спустился в ресторан. В газете прочел, что в пансионе m-me Рудневой от внезапной эпидемической горячки скончалась вся семья известного писателя такого-то.

Свои немалые состояния жена и дети перед смертью завещали ему.

Сердечные сосуды

ende gut – alles gut[33]

Этот случай произошел в середине 1960-х в доме творчества писателей «Малеевка» под Москвой. Это в районе Дорохова.

Что такое дом творчества писателей в те поры? Тот же дом отдыха, но чуть более удобный. Номера одноместные или двухместные – для писателя и его жены. Большой письменный стол у окна. Сортира и душа, правда, нет, только раковина в комнате. Ну, широкие коридоры, холлы, читальня с газетами и книгами. Столовая, бильярд. Большой парк с чистыми дорожками.

В коридорах на белых матовых шарах-светильниках написано черными буквами: «Тише! Шум мешает работать!» Почти как на «Мосфильме». Там в коридорах и на дверях павильонов было: «Тише! Снимает твой товарищ!»

Почему-то смешно.

Но я опять отвлекся.

Так вот, в середине 1960-х в «Малеевку» приехал поработать и слегка отдохнуть один довольно популярный писатель. У него недавно был инфаркт, и ему хорошо было пожить недельки три на свежем воздухе.

Об этом рассказала его жена. Она привезла его в «Малеевку», но сама с ним не осталась. У нее были какие-то дела в Москве. Жена рассказала, что у него недавно был инфаркт, и попросила супружескую пару из соседнего номера быть к нему повнимательнее. Просто последить, как он себя чувствует. Вдруг ему ночью станет плохо. Тогда он позовет или стукнет в стену, а они вызовут врача.

И уехала.

В первую же ночь соседи проснулись от явственных стонов.

«А-а-а… О-о-о… Ой-ой-ой», – доносилось сквозь стену. Понятно было, что человеку плохо.

Они вскочили, набросили халаты, выскочили в коридор.

– Саша, тебе плохо? – крикнули сквозь дверь. – Саша, тебе нужен врач?

Стоны стихли. Они постояли у двери. Было тихо, но кровать всё же скрипнула. Это их успокоило. Они решили: ему приснился тяжелый сон, но вот они его разбудили, он перевернулся с боку на бок, и всё прошло.

Но не успели они улечься, как стоны начались снова. Громче прежнего. Опять подбежали к двери. Опять стали его звать, стучать, ломиться. И опять тишина и едва слышный скрип кровати.

Но на третий раз он стал кричать «а-а-а!» уже на полном серьезе, как при инфаркте. Тогда сосед понял, что человека надо спасать. Он разбежался и плечом вышиб дверь. Нашарил выключатель и обнаружил бедного Сашу в постели с официанткой.

Наутро приехала его жена.

Сам герой в это время гулял по парку.

Она увидела вывороченные дверные петли и закричала:

– Ему было плохо? Вы ломали дверь? Где он? Его увезли на скорой?

Соседи, покашливая, краснея и отводя глаза, объяснили ей, почему дверь оказалась сломана.

– Слава богу, что не инфаркт! – выдохнула жена.

И правда, слава богу.

Не желай беды ближнему твоему

дополнение к вышесказанному

По поводу смешного случая в «Малеевке».

Жена сказала: «Слава богу, не инфаркт!»

Вот какой вопрос в старое время психиатры задавали женщинам, которые были в депрессии из-за того, что муж ушел.

Эти женщины довольно часто рассказывали, что бросивший муж заболел или его уволили и что у него вообще вся жизнь пошла наперекосяк.

Тогда психиатр спрашивал:

«Но вы бы хотели, чтоб он всё-таки выздоровел? Чтоб у него, в конце концов, наладилась жизнь?»

Если женщина говорила «Лучше пусть сдохнет в мучениях!» или «Пусть он пропадет под забором!» – старые психиатры считали, что это шизофрения, а не просто реактивная депрессия.

Больше того. Если человек строил свои планы на чужой смерти (типа: вот он скоро умрет, и я стану хозяйкой квартиры; вот она не выйдет из больницы, и я женюсь на другой), то есть если человек, по существу, мечтает о смерти близкого человека – это тоже считалось надежным признаком шизофрении.

Ах, старые времена!

Славные времена, когда ученые люди всерьез считали, что пожелать близкому человеку смерти, – это признак тяжелой психической патологии, признак сумасшествия, безумия.

Корнишоны

к сожаленью, в день рожденья

Моя знакомая рассказывала:

«У мужа был день рождения, позвали гостей. Слава богу, ничего не надо доставать, как мать рассказывала, что раньше в очередях стояли, какие-то заказы на работе получали.

Но всё равно квартиру убрать надо? Что-то приготовить своими руками надо? Купленное разложить надо? Стол накрыть надо? Надо, моя дорогая. Особенно если рабочий день. Вторник. Муж считал, что отмечать надо день в день.

Я всё приготовила. Три салата всухую нарезала с вечера. Баранину запекла – это с раннего утра. В шесть встала, поставила в духовку, в полвосьмого она уже почти готова, я ее в горячей плите оставила, потом прийти и довести до кондиции. С работы отпросилась на два часа раньше. Около метро у бабок купила капусты два сорта и огурцов, корнишонов. Попробовала – класс!

Всё накрыла, красиво разложила. Сама переоделась. А муж не идет с работы. Гостей на семь звали, а его нет.

В 7:15 в дверях ключ. Пришел.

– Извини, шеф задержал. Скажи спасибо, ребятам не признался, что у меня сегодня дэ-рэ, а то бы пришлось, сама понимаешь…

– Спасибо, – смеюсь.

Целую его, еще раз поздравляю (подарки мы с дочкой ему утром вручили), он нас с дочкой за плечи обнимает, ведет в комнату, к накрытому столу.

Садится на свое место во главе. Его день.

– Ух ты! – говорит. – Красота! А какие корнишончики! Дай-ка штучку, пока гости не набежали. – Жует, хрустит. – Ай, класс, ммм! Только жалко, неровные.

– В смысле? – спрашиваю.

– Ну, вот мы у Серёжки были, на новоселье. Вот у него огурчики были один в один, как патроны в обойме. Вообще у него шикарный стол был, помнишь?

– Не помню, – говорю.

– Ну, ничего, – говорит.

Ничего так ничего, а тут в дверь звонок, потом еще, гости стали приходить.

Собрались, расселись. Выпили, закусили.

Я подождала часок, чтоб они наелись.

Встаю с рюмкой.

– Друзья, – говорю. – Имеется особый тост. Друзья, хочу вам сообщить, что с этой минуты я не жена вот этому человеку. Это квартира моих родителей. Пусть идет куда хочет. Сегодня. Сейчас. А я на кухне подожду.

Выпила, закусила огурчиком. Корнишоном.

Дочка на меня чуть не с кулаками. Лиля и Вадик тут же губы надули и ушли: очень воспитанные. Остальные галдят, его успокаивают. А он только повторяет: „В мой день рождения! В мой день рождения!“ И чуть не плачет.

Мне даже смешно стало».

Я ее спросил:

– А в самом деле. Зачем ты на дне рождения скандал устроила?

– Чтобы уже точно развестись, – сказала она. – Чтобы потом не простить, как сто раз прощала.

Помолчала и сказала:

– Чтобы себе не простить. Что вышла за него замуж.

Подкаблучник и святая

дополнение к вышесказанному

Николай Носов, автор «Незнайки», еще писал литературные фельетоны. В одном из них я нашел такое наблюдение:

– у положительного героя глаза светлые, у отрицательного – водянистые;

– у положительного героя буйная шевелюра, у отрицательного – патлы;

– у хорошего человека нос орлиный, у плохого – крючковатый.

Ну и так далее.

Это относится и к семейным делам.

Если у жены, мягко выражаясь, «непростой характер» и мужчина это терпит, то готово – он подкаблучник, тряпка.

А если терпит женщина – она святая, мудрая.

Добрая, хорошая

запас прочности

Вдруг постучали.

– Что это? – Татьяна Сергеевна вздрогнула.

– Наверное, рядом где-то, – сказал Алексей Михайлович. – Ничего.

Постучали снова, громче и сильнее.

– Сейчас разберемся, – сказал Алексей Михайлович, вставая с табурета и надевая на голое тело халат. – Сейчас. Главное, ничего не бойся, ни-че-го!

Они с Татьяной Сергеевной были в гостиничном номере. Было четыре часа дня. Как у них было заведено, после всего он мыл ее в ванне. Взбивал пену, споласкивал и вообще. Ей это очень нравилось.

– Не бойся, – повторил он и вышел из ванной.

Татьяна Сергеевна слышала его строгий голос.

– Электрик, – сказал он, входя. – Идиоты. Я администратору голову оторву. Но вообще мой грех, конечно. Надо было в нормальной гостинице снимать. Где черт-те кто в дверь не колотится. Я виноват. Мне очень стыдно.

– Что ты, что ты, – сказала она. – Я жутко перепугалась, правда.

– Ну, ясно же, что ерунда какая-то, – сказал он, снимая халат. – Чего тебе бояться?

– Как чего? Я замужняя дама.

– А! – сказал он, налил на ладонь гель и намылил ей плечи.

– Что «а»? Если бы он пришел, он бы меня убил.

– Это я бы его убил, – сказал Алексей Михайлович, играя мускулами. – Легко.

– Зачем?

– Не зачем, а почему, – сказал Алексей Михайлович. – Чтобы он тебя не убил, понятно? – и он стал нежно мылить ей грудь и живот.

– А если бы твоя жена вдруг ворвалась, что тогда?

– Откуда бы она здесь взялась? – он пожал плечами.

– Ну, мало ли. Выследила бы. Не знаю. Вот ворвалась бы и всё.

– Исключено, – сказал Алексей Михайлович.

– А если бы? Вот если бы Олег ворвался, он бы меня убил, точно. А Лена?

– Она бы меня простила, – сказал Алексей Михайлович.

– Хорошая она какая, – сказала Татьяна Михайловна. – Добрая.

И крепко зажмурилась. Тем более что Алексей Михайлович стал смывать с нее пену с помощью душа.

Потом они обсохли, оделись, остыли, как говорила бабушка, и вышли.

Попрощались у метро. Он спустился вниз, а ей было на троллейбус. Или пешком – она жила в двух остановках.

Достала мобильник, нашла телефон его жены. Захотелось позвонить ей и сказать: «Вы его простите, пожалуйста! Вы же такая хорошая!» И всё выложить в подробностях. Включая царапину у него на попе.

Но потом расхотела. Даже стерла ее номер. И его номер тоже.

А для верности шарахнула мобильник об асфальт.

Он не разбился. Тогда она ногой спихнула его в водосток.

Мы диалектику учили не

от абстрактного к конкретному и обратно

Мой приятель давным-давно рассказывал:

«В 1979 году я поступал в аспирантуру одного физического института. Готовлюсь к экзаменам. В числе прочего надо сдавать философию. Марксизм-ленинизм. Диамат, истмат и всё такое. А я по этой части совсем никак. Мимо. Когда учился, сдавал по шпорам. Да и нас вообще по этой части не мучили. А тут экзамен! Посмотрел билеты – батюшки! Античные атомисты, категорический императив, диалектика общего, особенного и единичного. Короче, кранты.

Но надо!

Положил себе на это дело две недели. Затарился учебниками, поехал на дачу. Учебники толстые, страшно открывать. А как откроешь – тут же закроешь: не лезет, и всё. А время идет. И непонятно, что делать. В тоске роюсь на книжных полках. Вдруг вижу – брошюрка „Основы философских знаний. Для сельхозтехникумов“. Издано то ли в Ставрополе, то ли в Краснодаре. Ясное дело – у нас дача от дедушки, он был агроном, кандидат сельхознаук.

Тридцать шесть страничек. По любому вопросу четыре пункта: во-первых, во-вторых, в-третьих и „таким образом“, то есть вывод. Даже мне понятно. Но всё, что жирным шрифтом, я наизусть запомнил, на всякий случай.

Прихожу на экзамен, тяну билет. „Диалектика объективного и субъективного в научном познании“. Излагаю по той брошюрке. Во-первых, во-вторых, в-третьих и таким образом.

Экзаменатор говорит:

– Погодите минутку… – и зовет остальных, – Идите сюда, товарищи! Тут молодой человек очень занятно отвечает.

Они подходят. Их четверо. Ну, всё, думаю. А он мне:

– Можете еще раз повторить?

Я повторил. Они улыбаются.

– Так, – говорит дамочка с брошкой. – В самом деле занятно. А расскажите нам о взаимосвязи сознания и самосознания.

Я киваю, легко вспоминаю, что там про это было: во-первых, во-вторых, в-третьих, ну и таким образом.

Лысый дядя расстегнул пуговицу и говорит:

– Так. А что такое истина?

Я отвечаю. По четырем пунктам, как в книжечке.

– Вот так раз! – он вытирает лысину и смеется.

– Можно я возьму другой билет? – говорю.

– Не надо, – говорит он. – Давайте откровенно. Какой из вас получится физик, еще неизвестно. Но вы уже сейчас почти готовый философ. У вас четкое, безусловно марксистское, но при этом самостоятельное философское мышление. Идите к нам в аспирантуру. Лично ко мне.

Я, конечно, вежливо поблагодарил и отказался.

А книжечка куда-то потерялась.

Когда на даче делали ремонт, выбросили, наверное».

Эти нищие селенья

критические заметки по национальному вопросу

Однажды писатель Кабаков подвозил меня из Останкина. Мы там вместе снимались в какой-то программе.

Машина у него была «Волга».

А я помнил, что у него раньше был «Форд» или что-то в этом роде. Я спросил, почему он машину сменил.

Писатель Кабаков сказал:

– Я раньше пил виски и коньяк, разъезжал на иномарках, ел всякие пиццы-пасты, а как только оказывался за границей, тут же норовил завести романчик с какой-нибудь Джулией или Франсуазой. А вот примерно год назад я понял: я – русский человек. А русский человек должен ездить на «Волге», пить водку, есть щи да кашу и жить с русской женщиной.

– Обязательно церковным браком? – спросил я.

– Тебе бы всё смеяться, – сказал он. – Тут, понимаешь, какая-то национальная биохимия. И в смысле выпивки-закуски, и в смысле женщин тоже.

– А в смысле машины «Волга»?

– Тут биофизика, – сказал Кабаков. – «Волга», она трясет по-нашему.

– Это полезнее? – спросил я.

– Это привычнее, – сказал он.

Леди Анна и Джой

нет у революции конца

Джой Дэвис и Энн Таффин дружили с первого курса. Они изучали политические науки. У них были комнаты рядом.

Энн часто заходила к Джой. Она покупала особые подарочные коробочки – всего на две большие конфеты, с тройным орехом и золотой обсыпкой. Специально для чаепития верных подруг.

Они их медленно ели, отрезая мягкий шоколад тонкими ножиками, нежно выколупывая орехи всех трех сортов, подбирая обсыпку облизанными пальцами. Посматривая друг дружке в блюдечки. Чтоб не оказалось, что Энн уже съела свою конфету, а у Джой осталось больше половины. Потом стали есть конфеты на счет раз-два-три. Чтоб закончить одновременно.

Они были красивые, но не очень. Обыкновенные. Джой была высокая и темноглазая. Энн поменьше и светленькая.

У них почти не было парней. У Джой был испанец, но они потом расстались. А Энн нравилась робким мальчикам, которые боялись назначить свидание. Они с Джой это обсуждали и смеялись.

Однажды Энн призналась, что переспала с принцем Генри, который учился с ними вместе. Джой сказала, что это мило, но бесперспективно. Энн сказала, что всё понимает. Потом он ее бросил, конечно же. Но через полгода объявился и сказал, что помолвлен. Потом его невеста разбилась на машине. Он уехал служить в армию. Написал ей четыре письма из Афганистана.

Джой и Энн тем временем получили дипломы и стали работать. Энн часто заходила к Джой с двумя бутылками пива. Они пили из горлышка, косясь друг на дружку, чтоб закончить одновременно. Иногда Энн оставалась у нее ночевать.

Три года прошло. Однажды Энн пришла и сказала, что принц Генри сделал ей предложение, свадьба через год, и теперь она леди Анна. Она торопилась и быстро убежала. В гостях у Джой была ее соседка. Они выглянули в окно, увидели, как Энн садится в большой «Даймлер» с шофером.

– Она будет королевой! – охнула соседка, простая тетка.

– Нет, – сказала Джой.

Джой знала, что говорила.

За неделю до свадьбы Энн, то есть леди Анна, заехала к подруге.

– Ты поразительно вовремя приехала! – расхохоталась Джой. – Просто даже невероятно!

– Я хочу что-нибудь для тебя сделать, – сказала леди Анна. – Это, конечно, ужасно смешно, но я буду королевой.

– Нет, – сказала Джой и включила телевизор.

Взволнованный премьер-министр сообщил, что монархия упразднена, а члены королевского дома взяты под стражу.

– Отпусти машину и охрану, – сказала Джой. – Так будет лучше. Говорю тебе как член Партии республиканской революции.

– Что будет с ним? – спросила бывшая леди Анна.

– Ему даруют жизнь. Но посадят надолго.

– А я?

– А ты будешь заходить ко мне в гости с двумя бутылками пива, – Джой села на диван и потянулась. – Иногда будешь оставаться ночевать.

Всяк сущий в ней язык

кое-что о славе

В первых числах декабря 2010 года у станции метро «Университет», часов в восемь вечера, я покупал кислую капусту и соленые огурцы. Четыре ведерка открыла передо мною озябшая, но бодрая тетенька. Две капусты нормальные, третья с клюквой, четвертая сладкая, на яблочном соке. Я выбрал нормальную, но которая пожестче.

Накладывая капусту в пакет, взвешивая, завязывая узел и отсчитывая сдачу, она рассказывает, как днем к ней пристал милиционер. Грозился, что может ее прогнать, оштрафовать, вообще арестовать.

– А я ему: «Давай, выписывай штраф! Веди меня в тюрьму! А хочешь, вызывай ОМОН! А он смеется, но не отстает. Давай, мол, собирай свою капусту и уе…» – ой, простите, молодой человек!

Молодой человек – это я.

Хотя ей лет сорок пять в крайнем случае. А мне шестьдесят.

– Намекает, чтоб рублей пятьсот ему дать, – говорит тетка. – Прямо открыто намекает: «Давай пятьсот, и все дела».

Рядом лоток с газетами и журналами.

Газетчик встревает в разговор.

– Надо было дать, – говорит он.

– Если каждому давать – поломается кровать! – смеется тетка.

– Ну ты поэт! – смеется газетчик. – Ну просто Белла Ахмадулина!

Мимо войны и мира

отрывок из камерной пьесы

Элен:

Я пробовала его полюбить. А он не попытался заглянуть мне в сердце: не одни же там наряды и балы, в самом деле? Он меня презирал за мою красоту. Он считал, что я должна сразу забеременеть. Он думал, что я глупа. Да, я не читала столько книг. Он мог образовывать меня, но не пожелал. Я сама искала Бога: когда я принимала католическую веру, мне было дыхание от алтаря, это была la grâce, благодать. Я рано умерла, увы. Я могла бы написать un traité de l’amour. Но это была бы печальная книга.

Лиза:

У него были друзья, была военная служба, был Петербург, был свет, была война, в которой он желал стать героем. Мечтал о славе. А у меня была вздернутая верхняя губа. Миленькое, такое детское личико, и тяжелый живот. Прощайте. Закройте мне лицо, чтоб я не видела вас, вашей войны, вашего мира. Закройте крышку. Сыпьте, не жалейте земли. Вот так. Спасибо.

Соня:

Потому что дела Николая были плохи: имение в расстройстве, денег нет, и он ничего не делал. Ничего не попытался совершить, он сидел в кабинете и молча курил трубку. Неделями! Месяцами! Но у меня не было приданого. Он ведь знал это, когда обещался мне. Теперь ему нужна жена с большим состоянием. Ему нашли богатую наследницу, и он оставил меня. Ведь как просто. До чего люди просты. И некуда бежать.

Платон:

Барин был добрый. Вместе с ним шли. Мороз был. Из одного котла хлебали. Ночевали у костра. Дальше шли. Я занемог. Присел у дороги, француз ко мне с ружьем. Я на барина гляжу, думал, заступится или подняться руку даст, а он отвернулся и пошагал. Не сказал, прости, мол. Француз меня не насмерть застрелил, я до ночи на морозе помирал и всё на дорогу смотрел. Эх, барин! Я хотел было твоим деточкам во сне явиться, да не разобрался, которые твои. А чужим-то зачем являться, зачем зря чужих деточек пугать?

Это же дети!

река времен в своем стремленьи

«Таким образом, в начале романа Анатолю двадцать два года, его другу Долохову – двадцать пять. Пьеру – двадцать. Элен, вероятно, не больше девятнадцати, потому что по неписаным законам того времени она не должна быть старше Пьера. (Тот факт, например, что Жюли старше Бориса, подчеркивается особо.)»

Наташе – тринадцать, Соне – пятнадцать, Вере – семнадцать, Николаю – двадцать. Князю Андрею – тридцать один.

См.: М.М. Блинкина. Возраст героев в романе «Война и мир». Известия АН. Серия литературы и языка. Т. 57. № 1. М., 1998. С. 18–27.

Моя детсадовская подруга Лиза сказала мне недавно:

– Как странно перечитывать «Войну и мир»! Ведь когда мы читали ее первый раз, то погружались в мир взрослых людей. Смотрели, задрав голову, на их сложные взрослые дела, мысли и чувства. Нашими ровесницами были только Наташа и Соня, а остальные – значительно старше. А теперь это же дети! Все они младше моих!

А ведь и в самом деле.

Попробую перечитать «Войну и мир» как роман о молодежи.

О золотой молодежи.

Когда б вы знали, из какого сора

неожиданно сблизившись, бестолково переговариваясь

«– Но, милая мадемуазель Софи, есть соображения, которые выше собственного счастья. Понимаете ли вы это?

– Я? То есть как вас понимать?

– Могли ли бы вы для счастья человека, которого вы любите, пожертвовать своим обладанием им?

– Да, наверное…

Князь Андрей слабым движением достал письмо княжны Марьи, лежавшее подле него на столике.

– А знаете, мне кажется, что моя бедная княжна Марья влюблена в вашего кузена. Эта такая прозрачная душа. Она не только видна вся лично, но в письмах я вижу ее. Вы не знаете ее, мадемуазель Софи.

Соня покраснела страдальчески и проговорила:

– Нет. Однако у меня будет мигрень, – сказала она и, быстро встав, едва удерживая слезы, вышла из комнаты, миновав Наташу.

– Что, спит?

– Да, – она побежала в спальню и, рыдая, упала на кровать.

„Да, да, это надо сделать, это нужно для его счастья, для счастья дома, нашего дома“.

К вечеру она написала письмо Николаю, в котором отсылала ему кольцо, освобождала от обещания и просила просить руки княжны Марьи, которая сделает счастье его и всего семейства. Она принесла это письмо графине, положила на стол и убежала.

– Позвольте мне поцеловать вашу великодушную ручку, – сказал ей вечером князь Андрей, и они долго дружески разговаривали о Наташе.

– Любила ли она кого-нибудь сильно? – спрашивал Андрей. – Я знаю, что меня она никогда не любила совсем. Того еще меньше. Но других, прежде?

– Один есть, это Безухов, – сказала Соня. – Она сама не знает этого.

В тот же вечер князь Андрей при Наташе рассказывал о Безухове, об известии, которое он получил от него. Наташа покраснела. Оттого ли, что она думала о Безухове больше, чем о другом, или оттого, что с своим чутьем она чувствовала, что на нее смотрели, говоря это. На другой день Андрей рассказывал о чертах великодушия и доброты Пьера из своих воспоминаний. Соня тоже говорила о Пьере. Княжна Марья делала то же.

Вечером князь Андрей попросил Наташу спеть в другой комнате, и княжна Марья села аккомпанировать, и два года почти не троганный голос, как будто сдерживая за всё это время всю свою обаятельность, вылился с такой силой и прелестью, что княжна Марья расплакалась, и долго все ходили как сумасшедшие, неожиданно сблизившись, бестолково переговариваясь.

Наконец пришло письмо Пьера, что он жив и вышел с пленными из Москвы.

Обе свадьбы сыграны были в один день в Отрадном, которое вновь оживилось и зацвело. Николай уехал в полк и с полком вошел в Париж, где он вновь сошелся с Андреем.

Во время их отсутствия Пьер, Наташа, Марья с племянником, старик, старуха и Соня прожили всё лето и зиму 1813 года в Отрадном и там дождались возвращения Николая и Андрея.

Конец».

Все издатели отказались это печатать.

Полагаю, они были правы.

Кто мог подумать, что из этого через два года получится «Война и мир»?

Что думает лошадь

фантазия и фуга

Лев Толстой пишет в 1866 году, в предисловии к первой редакции «Войны и мира»:

«Я пишу до сих пор только о князьях, графах, министрах, сенаторах и их детях и боюсь, что и вперед не будет других лиц в моей истории.

Может быть, это нехорошо и не нравится публике; может быть, для нее интереснее и поучительнее история мужиков, купцов, семинаристов, но я не могу угодить такому вкусу.

Жизнь купцов, кучеров, семинаристов, каторжников и мужиков для меня представляется однообразною и скучною, и все действия этих людей мне представляются вытекающими, большей частью, из одних и тех же пружин: зависти к более счастливым сословиям, корыстолюбия и материальных страстей.

Жизнь этих людей некрасива.

Я никогда не мог понять, что думает будочник, стоя у будки, что думает и чувствует лавочник, зазывая купить помочи и галстуки, что думает семинарист, когда его ведут в сотый раз сечь розгами, и т. п. Я также не могу понять этого, как и не могу понять того, что думает корова, когда ее доят, и что думает лошадь, когда везет бочку.

Наконец (и это, я знаю, самая лучшая причина), что я сам принадлежу к высшему сословию и люблю его.

Я смело говорю, что я аристократ и по рождению, и по привычкам, и по положению.

Я воспитан с детства в любви и уважении к изящному, выражающемуся не только в Гомере, Бахе и Рафаэле, но и всех мелочах жизни: в любви к чистым рукам, к красивому платью, изящному столу и экипажу. Ни я, ни отец мой, ни дед мой не знали нужды и борьбы между совестью и нуждою, не имели необходимости никому никогда ни завидовать, ни кланяться. Ежели счастье это не принадлежит всем, то из этого я не вижу причины отрекаться от него и не пользоваться им.

Я аристократ, потому что не могу верить в высокий ум, тонкий вкус и великую честность человека, который ковыряет в носу пальцем и у которого душа с Богом беседует (т. е. который рыгает. – Д.Д.).

Всё это очень глупо, может быть, преступно, дерзко, но это так. И я вперед объявляю читателю, какой я человек и чего он может ждать от меня».

Конечно, всё это было глупо.

На самом деле Лев Толстой никакой не аристократ. Он просто богатый помещик.

В слове «аристократ» два корня: аристос (лучший) и кратос (власть).

Власти-то у русских аристократов не было.

Что такое аристократия в точном смысле слова? Это князья, герцоги и графы, которые сами разбираются со своими вассалами, а королю обязаны военной верностью и налогами. А король – первый среди равных. В этом смысле в России аристократии не было довольно давно. Она подавлялась планомерно и жестко. Иван Грозный истребил удельных княжат. Фёдор Алексеевич уничтожил местничество. Пётр разогнал боярскую Думу и ввел табель о рангах – дворянство можно было выслужить по известным правилам. Анна Иоанновна разорвала кондиции. «Указ о вольности дворянства» имел и вторую сторону – дворян как сословие вывели за штат.

Среди русских дворян значительную долю (по Герцену – до половины) составляли обнищавшие мелкопоместные и однодворцы. Но среди них встречались и прямые Рюриковичи.

Эти Рюриковичи, бывало, просили Христовым именем или жили приживалами у более богатых – и возможно, менее родовитых – соседей-помещиков.

Сама по себе принадлежность к старинному знатному роду ничего не давала. Нужна была масса привходящих обстоятельств. Удача, успех, старание, пробивная сила, придворные и служебные интриги, образование, хозяйственная сметка.

Как на любом рынке.

Поэтому Толстому (да и всякому другому аристократу) честнее было бы написать так:

«Я богат, я сын и внук богатых, и поэтому не знал нужды, никому не кланялся, поэтому люблю изящное, вкусно и красиво ем, образован и начитан, хорошо воспитан и пользуюсь носовым платком».

Но для этого достаточно иметь богатого папу.

Лучше, конечно, и богатого дедушку. Но не более того.

Можно даже из лавочников.

В третьем поколении появляется тонкий ум и носовой платок.

Вот и всё об аристократии. Не надо преувеличивать. Толстой это сам прекрасно понимал.

Поэтому надуманный натужный аристократизм через несколько лет сменился у Толстого столь же надуманной и натужной любовью к мужикам, купцам, каторжникам и кучерам.

Попыткой понять, что думает лошадь.

И попыткой отречься от счастья, которое не принадлежит всем.

О «вещизме» и счастье

этнография и антропология

Один знакомый мальчик пришел ко мне в гости в новом костюме. Двубортный, в рубчик, красиво и солидно – особенно для пятнадцати лет (нам примерно по стольку было). Только нагрудный карман был не слева, а справа. Я спросил, что за интересный такой фасон. Он бодро сказал: «Это мне дедушкин костюм перелицевали».

То есть распороли и перешили, перевернув ткань. Чтобы заношенная, заслоснившаяся сторона оказалась внутри, а снаружи – почти совсем свежая. Которая в темноте, за подкладкой, ожидала своего часа.

Карман, конечно, переезжал слева направо. Хотя некоторые, бывало, ставили такую как бы планку на обеих сторонах. Люди более тонкие (или портные более изобретательные?) делали из перелицованного пиджака некое подобие френча, что-то мужественное, с двумя карманами. Иногда даже с треугольными клапанами.

Бедно жили!

Кстати, этот мальчик был из очень богатой и знаменитой семьи. Настоящая советская элита. Однако, выходит, и в таких семьях одеть подростка в перелицованный дедушкин костюм было в порядке вещей.

Экономно жили.

Кто помнит ателье по подъему петель на трикотаже (на колготках в том числе)? Про искусство подъема петель вручную, дома?

Кто и когда последний раз распарывал пальто, у себя на столе, скальпелем или бритвой, чтобы перешить его (своими руками, на машинке) для подросшей дочки?

Было ателье «Художественная штопка». Был глагол «заштуковать», то есть тончайшей, подобранной по цвету и фактуре ниткой так заделать рваную брючину, что с полуметра и не разглядишь.

Еще одну фразу помню: «Майки приличной (лифчика хорошего) нет – не в чем к доктору сходить». Нижнее белье донашивали буквально до дыр.

«Вот люди изобрели телеграф, паровоз, печатный станок, – спрашивал Лев Толстой, – а стали они от этого счастливее?»

Продолжу.

Вот вещи стали дешевле и доступнее. Старое мамино пальто и дедушкин костюм не перешивают, а кладут у помойки, для бомжей. Поехавшие колготы и порванные брюки выбрасывают. Белье, опять же, покупают красивое и даже иногда очень фирменное.

Стали люди от этого счастливее?

Думаю, что всё-таки да.

При прочих равных.

Еще раз о счастье

трудности перевода

Как-то я разговаривал с одной американкой; она знала по-русски, она была «специалист по СССР». Она спросила про своего бывшего приятеля (не бойфренда; но я знал, что там была какая-то симпатия и вообще непростые отношения). Разговор был в Америке, а он, этот наш с ней общий друг, тогда как раз жил в Москве со своей новой женой. А я, значит, как раз приехал в Америку.

Она спросила:

– Is he happy?

Боясь ее обидеть, я сказал:

– Look. Generally, I am not sure, or, better, I do not know indeed whether he is, so to say, really happy, or, somehow… (то есть: «ну, вообще-то я не уверен, или, лучше сказать, я точно не знаю, счастлив ли он по-настоящему, или как-то…»)

Она меня прервала по-русски:

– Перестань ваших русских фокусов! Счастье, ох! Что такое счастье, ах! Мой простой вопрос – он доволен в Москве?

– Доволен. Он доволен.

– Хорошо, – сказала она. – I am happy that he is happy. Хватит!

– Хватит, хватит, – сказал я.

Экспертиза

друзья давно не виделись

Петров приехал к Сидорову на дачу. Пообедали, потом погуляли, потом вернулись, поднялись на второй этаж, в кабинет.

Сидоров разлил вино. Подняли бокалы, пригубили.

– А ничего! – сказал Сидоров. – Я еще в прошлом году купил. «Шато де Бродель» девяносто шестого года.

– Да, неплохо, – сказал Петров. – Вот приедешь ко мне, я тебе дам настоящий «Шато де Бродель» восемьдесят девятого.

Помолчали. Сидоров допил вино и посмотрел на часы.

– «Омега»? – спросил Петров.

– Да, – сказал Сидоров. – Решил себя побаловать на старости лет.

– Хорошие часики, – сказал Петров. – Но на грани ширпотреба. Настоящий бренд – это «Одмар» или «ЛеКультр».

– Мне плевать на бренды, – пожал плечами Сидоров.

– А если плевать на бренды, – оживился Петров, – тогда купи наш «Союз»! Машина не хуже «Брейтлинга»! Да лучше, клянусь! А стоит вдесятеро меньше.

– Пить будешь? – спросил Сидоров.

– Самую чуточку, – сказал Петров. – Ага, спасибо. Ну, как ты вообще? Светскую жизнь ведешь? В театры ходишь? Новинки читаешь?

– Веду, – сказал Сидоров. – Вот вчера, например, был на приеме в Нобелевском фонде. Да, а тебя почему не было? Там вся Москва была.

– Ужин у британского посла, – развел руками Петров. – В узком кругу.

– А в пятницу мы с Машей в Большом были. Балет Ксенакиса «Медея».

– Ага, – сказал Петров. – Видел, видел. В прошлом году.

– Ты, наверное, путаешь. Это же премьера.

– В театре Ковент-Гарден, – сказал Петров.

Помолчали.

– Что посоветуешь пролистать? – спросил Петров.

– Если из интеллектуального, – сказал Сидоров, – то роман Джонатана Литтела. «Благодетельницы». Про войну, глазами раскаявшегося эсэсовца-педераста. Отрывки были в Иностранке. Хорошая вещь. Но очень сложная.

– Ударение на «э», – сказал Петров. – Литтэ2л. Он француз с английской фамилией. Я читал. В подлиннике.

– Коля, – сказал Сидоров. – А вот у тебя, например, пистолет есть?

– Есть, – сказал Петров.

– А какой?

– «Петерс-шталь», разумеется, – пожал плечами Петров.

– А у меня «стечкин», – сказал Сидоров, встал, подошел к письменному столу, выдвинул ящик, достал пистолет и застрелил Петрова.

Беги, сокройся от очей

ближняя дача

– Маяковский, – сказал Сталин, – был и остается лучшим поэтом советской эпохи. Но нам надо выбрать лучшего поэта русской, дореволюционной эпохи. Для этого я пригласил вас сюда, товарищи! Хочу узнать мнение моих старых друзей и соратников.

Сталин давно уже решил, кого назначить главным поэтом царской России. Некрасов отпадает: народу нужны хорошие стихи, а не колхозная бубнилка. Тютчев – многовато мистики. Лермонтов – нет: не уважал органы, неправильно понимал Кавказ, не чувствовал его. Был убит на дуэли не за прогрессивные убеждения, а так, подрались два пьяных офицерика. Вот у Пушкина дуэль имела большое общественно-политическое значение. Но Пушкин совершенно не годится. «Властитель слабый и лукавый, тебя, твой трон я ненавижу». А кто ты такой, критиковать руководство страны? Патриотизм неискренний. Кто поверит, что «Клеветникам России» он написал от души? И вообще не собрание сочинений, а сплошной донжуанский список.

Остается один настоящий поэт – Фет Афанасий Афанасьевич. Задушевная лирика, и никакой политики. Настоящая поэзия! Ни одна троцкистская сволочь не сможет перетолковать в свою пользу. Фет, Фет и еще раз Фет!

– А ты сам как думаешь, Коба? – спросил Ворошилов, прервав его размышления.

– Некоторые говорят, что у нас в партии маловато демократии, – сказал Сталин. – Но это лживые измышления. Высказывайтесь, товарищи. А я потом подытожу.

– Пушкин, конечно! – вылез вперед всех Каменев.

– Разумеется, Пушкин! – кивнул Зиновьев.

– Он, он, Александр Сергеевич, – вздохнул Бухарин.

– Да, конечно, Пушкин, – сказал Рудзутак.

– А что скажут наши органы? – спросил Сталин.

– Думаю, товарищи правильно сказали! – ответил Ягода.

– А что скажут наши военные?

– «Ура, мы ломим, гнутся шведы!» – продекламировал Тухачевский.

– «Волнуясь, конница летит!» – подхватил Блюхер. – Пушкин, товарищ Сталин, кто же еще!

– Клим, а ты что молчишь? – обратился Сталин к Ворошилову.

– Я вообще только один стишок помню, – развел руками тот. – Была у нас в полку сестричка, сидели мы с ней как-то ночью над речушкой. Она стишок рассказала: Шепот, робкое дыханье, трели соловья, серебро и колыханье сонного ручья… Меня, Коба, прямо слеза пробила…

Ворошилов утер слезу кулаком: вспомнил сестричку, видать.

– Хватит хныкать, – сурово сказал Сталин. – Значит, большинством голосов лучшим поэтом утвердить Пушкина Александра Сергеевича. Создать всесоюзный оргкомитет для мероприятий по увековечению. А ты, Клим, его возглавишь… Тоже мне, любитель Фета!

За что?

поговорим о странностях любви

Матвеев проснулся рано. Лежал на спине и смотрел в потолок. Лежал тихо, чтобы не разбудить жену. Она очень чутко спала, и когда он спросонья начинал вертеться с боку на бок, тут же бурчала:

– Что ты возишься? Лежи спокойно! Или тогда уже вставай.

Он скосил глаза налево, на комод, где часы. Самое начало седьмого.

Потом скосил глаза направо, на жену. Она тоже лежала на спине, дышала ровно. Веки слегка вздрагивали. Матвеев знал, что это означает стадию быстрого сна: то есть она сейчас спит и что-то видит во сне.

Он ей позавидовал на минутку, закрыл глаза и вдруг подумал: а почему она живет с ним уже столько лет? Что она в нем нашла?

Конечно, он хороший, добрый. Но это не товар. Все кругом хорошие и добрые. Может, еще сказать, что не пьет и не бьет? Смешно. Умный-образованный? А Коля Савин уже членкор. Красивый? Допустим. Но с Артуром, мужем Наточки Штерн, нечего и сравнивать. Богатый? Обеспеченный, да. А богатый – это Гарик. И таких мужиков – красивых, богатых, влиятельных, умных, обаятельных – тысячи! Почему эта прекрасная женщина – красивая, складная, умная, успешная – выбрала именно его?

Матвееву показалось, что это странная и зыбкая случайность.

Жена на самом деле не спала.

Прикрыв глаза, она думала: лежа на спине она еще туда-сюда, а если на бок, то живот свешивается. Пока еще красивая, но с новой Гариковой женой не сравнить. Образованная? Успешная? Да, кандидат наук. А Наточка Штерн уже профессор. А жена Коли Савина – акционер «Симбирских моторов». Вы еще скажите, что хорошая мать, жена, хозяйка. Ну и подумаешь! Может, еще добавить, что не гуляет? Смешно. Не за что зацепиться.

Она поняла, что муж ее бросит лет через пять. Когда она совсем растолстеет, поглупеет, упрется в тупик под названием «за сорок».

Открыла глаза, поднялась на локте.

Он повернулся к ней.

– Матвеев, – спокойно и твердо сказала она. Она со студенчества звала его по фамилии. – Матвеев, нам надо развестись. Я так решила.

Он вскочил, как будто его хлыстом ударили:

– Ты что? Почему? За что?! – стоял голый и сжимал кулаки.

Она выдохнула и опустилась на подушку.

– Какая-то муть приснилась, прости, – пробормотала она.

Закрыла глаза. Вроде бы засопела.

Матвеев постоял, попил воды, потер грудь с левой стороны и тихонько лег рядом.

Ему всё стало понятно. Дело в том, что он ее сильно любит. Очень сильно. Как никто. Просто жить без нее не может. И она это знает, конечно. И пользуется.

«А может, правда развестись? – подумал Матвеев. – Пусть себе поищет, пусть…»

Но тут же заснул.

Нарыв на пятке

заметки по логике

У Славы Рябинкина сначала заболела и слегла бабушка; бабушку он любил, но дело даже не в этом. Дело в том, что его мама была женщина легкая и беззаботная, а папа любил выпить. Родительский дом держался на бабушке в самом простом смысле – чтоб было куплено и сготовлено, убрано и подметено. Сам Слава уже два года жил отдельно, с женой Наташей, в ее квартире. То есть он препоручил своих непутевых родителей бабушке, и она прекрасно справлялась, а вот теперь, значит, надо было нанимать сиделку, возить еду и лекарства и вообще присматривать.

Славе было всего двадцать пять, но он много зарабатывал. У него был маленький рискованный бизнес: финансовые услуги. Хотя он окончил архитектурный. Но начало девяностых, сами понимаете.

Значит, сначала бабушка.

Потом сиделка позвонила Славе и сказала, что его мама поссорилась с папой, а папа сильно выпил и куда-то ушел. В воскресенье вечером. Сейчас было утро четверга. Слава помчался туда. Мать ходила по комнате в розовой шляпке, стиснув худые пальцы. Бабушка смотрела на нее, то ли ничего не понимая, то ли не умея сказать.

Отца нашли через четыре дня: он замерз в сугробе, почему-то на станции «Снегири».

Наташа очень жалела Славу.

Она решила пока не разводиться, хотя у нее давно был другой человек. Она хотела за него замуж, а Слава чтоб уехал из ее квартиры и вообще из ее жизни. Но было неловко, некрасиво; надо было подождать.

Она ждала, помогая Славе справить сороковины, искать новую сиделку для бабушки и врача для мамы.

Слава, хоть и занимался финансовыми услугами, всё-таки хотел быть архитектором. Один раз даже выставил свой проект. В газете был обзор выставки, и над ним обидно посмеялись.

Наташа ему сочувствовала.

Потом бабушка умерла. Наташа помогала ему, была рядом.

Назавтра после похорон на его фирму наехали серьезные ребята. Надежды нет – отнимут всё. Он рассказал Наташе.

– У меня есть другой человек, уже давно, – ответила она. – Мы хотим пожениться.

«Я ушел через полторы минуты, – сказал мне Слава Рябинкин. – Я даже не горевал. Мне казалось, что она дрянь, чудовище, животное. Но я был неправ. Она молодец. Всё логично. Допустим, больному надо ампутировать ногу. А там нарыв на пятке. Что, будем лечить пятку? Перед ампутацией, да?»

Слава продал квартиру и повез маму лечиться в Германию. Мама не вылечилась, так и ходит по дому в шляпке. Зато он стал модным архитектором, строит виллы и ангары по всему миру.

Наташа тоже не пропала. Ее муж – очень известный режиссер.

Иногда они встречаются на больших европейских тусовках.

Раскланиваются издалека. Но близко не подходят.

Хрустальное колесо

прах и пепел

– А еще в Ниночку влюбился один дипломат, посол. После смерти твоего папы. Ничего, что я это рассказываю? – говорила Лариса Васильевна.

– Ничего, – сказала Таня.

Разговор шел о ее недавно умершей матери. Недавно – это год назад. Таня пришла к ее лучшей подруге. Просто так, поговорить, повспоминать.

– Ниночка ему отказала, – Лариса Васильевна стряхнула пепел в хрустальную пепельницу.

Пепельница была большая и круглая, похожая на автомобильное колесо. Когда-то такие пепельницы стояли в кабинетах у начальства. Отец Ларисы Васильевны был замминистра. Неужели это он с работы принес?

Тане было странно, что она думает о такой ерунде, когда мамина подруга, уже совсем старуха, рассказывает ей про маму. Какая Ниночка была чудесная, какая красивая, какая умная, всегда в курсе всего, и как ее все любили…

Таня вспомнила, как возила маму на машине. Хотя у нее была своя семья и дел по горло. А мама всё равно звонила и требовала: к врачу, в магазин, на дачу. Однажды у нее спустило колесо. Она сама его меняла. Мама была недовольна. Сказала: «Вечно у тебя всё ломается». Они ехали на дачу. Мама там забыла записную книжку, и вот теперь надо было тратить целое воскресенье. «Хорошо, давай поедем в пятницу вечером, с детьми и Мишей, проведем уик-энд всей семьей». Нет! В пятницу мама шла в театр, в субботу у нее были гости – кстати, Лариса Васильевна и была, – так что приходилось ехать в воскресенье. Потому что в понедельник мама должна была сделать несколько важных звонков.

Самим поехать в пятницу и заодно книжку забрать? Мама не любила, когда на дачу ездят без нее.

– Она отказала ему ради тебя, – сказала Лариса Васильевна.

– Да? – рассеянно спросила Таня.

– Да! – Лариса Васильевна загасила сигарету. – У этого посла были мерзкие дочки. Две хищные сучки. Ниночка была мудрая женщина. Она любила тебя.

У Тани по щекам поползли слезы.

– Девочка, милая, – Лариса Васильевна погладила Таню по руке.

– Она никого не любила, – сказала Таня и отдернулась. – А почему ее все любили? Ах, Ниночка такая женщина! Какая такая? Почему?

Лариса Васильевна взяла новую сигарету, закурила.

– Ты права, девочка, – сказала она хрипло. – Нина сильнее всего свою жопу любила. В смысле, свой комфорт. Я ее терпеть не могла, если честно.

Таня вскочила с кресла.

– Вы врете! – закричала она. – Вы сказали, чтоб мне было приятно!

Выбежала из комнаты, схватила плащ, хлопнула входной дверью.

– Я не вру! – крикнула ей вслед Лариса Васильевна.

Она и вправду не врала.

Она обожала свою подругу Нину и верно служила ей. Но порой ненавидела так, что хотела убить. Голову ей разбить. Вот этой хрустальной пепельницей.

Задом наперед

решение принято, забудьте

Наталья Петровна сказала Коленьке, чтоб он уезжал.

Сказала перед своим отъездом в Париж. Раньше она его с собой брала. Два раза, на Рождество и просто так, летом.

Сейчас она поехала одна. А он чтобы собрал вещички. В тишине и без прощальных сцен. Она так и сказала:

– Чтоб мне тут не плакать лишнего.

В самом деле. Ему двадцать три, а ей сорок шесть, он красавец без высшего образования, а она ой-ой-ой кто, и это не может длиться вечно.

Он взбежал на второй этаж, посмотреть, как ее машина выезжает из ворот, по привычке махнул ей рукой, и вдруг его испарина пробила – понял, что всё. Липкий пот потек у него по спине. Он пошел в ванную, разделся, включил душ. Потом решил принять ванну. Взбил пену. Лег в теплую воду.

Вылез, сполоснулся, закутался в простыню. Пошел в спальню. Бросился поперек громадной кровати. Покосился на себя в зеркало. Вспомнил бабушкину двушку в блочном доме.

Когда она через неделю вернулась, он выскочил навстречу в джинсах и тонкой маечке, с разбегу обнял ее, стиснул, поцеловал в губы.

– Ты еще здесь? – отпрянула она.

– Наташа, Наташа, – он стонал, не разжимая объятий.

Она вырвалась, взяла из гардеробной сумку и молча пошла в его комнату. Распахнула шкаф.

Потом вышла с ним во двор. У задних ворот, под навесом, рядом с газонокосилкой и дровами для камина, стояла его старая «Киа».

– Давай последний раз поцелуемся, – сказал Коленька.

Она махнула рукой – езжай, мол.

Чем ближе к городу, тем тошнее становилось.

Коленька остановился. Вытащил из сумки зубную пасту.

Написал на лобовом стекле номер ее телефона. Изнутри писал, то есть задом наперед. Восемь девятьсот шестнадцать… девятка неправильно получилась. Неважно. Разобьется стекло – значит, судьба такая, безвестно погибнуть. Уцелеет – тогда пускай она поплачет.

Какой-то джип с мигалкой выскочил на встречку.

Коленька не уступил ему дорогу.

Стекло уцелело.

Он лежал в своей комнате. Нога была в гипсе.

– Ты хоть понимаешь, что ты дурак? – говорила Наталья Петровна.

– Наташа, – говорил он. – Нога срастется, ты меня шофером возьми. Или кем хочешь. А хочешь, пойду на юридический, ты же сама говорила!

– Помолчи, – она отошла к окну.

Окно было чуть не до полу. Она была в тонком халате. На просвет очень красивая. Если бы не сломанная нога, он бы прямо сейчас на нее накинулся.

– Я выхожу замуж за Геннадия Валерьевича, – сказала она. – Это мое решение. Про тебя скажу, что ты сын моей покойной подруги. Возможно, я тебя усыновлю. Будешь звать меня «мама Ната», – усмехнулась она.

– Наташа, – сказал Коленька. – Значит, мы с тобой… больше никогда?

– Забудь, – мрачно сказала Наталья Петровна.

Тайные записки Елены М.

мелким почерком, без полей и пробелов

Лена Маковская влюбилась в Серёжу Кириллова в девятом классе. Он был новенький, а она сидела за партой одна. Учительница ему сказала: «Садись вот сюда». Серёжа был высокий, аккуратно подстриженный. У Лены были зеленые глаза и рыжие прядки на висках. Она сказала ему на перемене: «Пойдем, я тебе покажу нашу школу». Они пошли по коридору. Навстречу шла физичка Клара Ивановна с лаборанткой Исаевой. Исаева несла связку проводов, Лена это на всю жизнь запомнила. Когда они поравнялись и разошлись, Клара сказала громким шепотом:

– Ох ты! Красивая парочка!

Лена обернулась.

Исаева тоже обернулась. Они обе – Клара и Исаева – засмеялись.

– А может, правда? – сказал Серёжа и улыбнулся.

«Вот так!» – сказала себе Лена.

Лена говорила ему, и его родителям, и своим маме с папой, и подругам, и знакомым мужчинам тоже, коллегам и друзьям семьи, что он самый лучший, самый умный, самый добрый и красивый на свете.

Она объясняла своей дочери, что любовь бывает одна на всю жизнь. Остальное – дрянь, разврат или лубофф, то есть еще хуже. Когда женщина просто дает направо и налево, про нее всё ясно. А лубофф – это жалкий самообман. Та же дрянь, только с бантиком.

Однажды Лена (то есть уже Елена Михайловна) сказала Серёже (то есть Сергею Сергеевичу):

– Не зови к нам больше Матвеева. Он ухажерствует. Ручки целует. В прошлый раз произнес игривый тост.

Матвеев был старый институтский друг. Жалко таких терять. Но Елена Михайловна поставила вопрос ребром – буквально «или я, или он». Даже странно. Сергей Сергеевич подчинился: женщины иногда тоньше чувствуют, это правда.

Почти каждый вечер Елена Михайловна доставала из комода толстую тетрадь, садилась в кресло к окну и что-то записывала. Минут десять на это уходило. Потом запирала тетрадь в комод. На все вопросы отвечала: «Так, дневничок… Ты ведь порядочный человек, не будешь читать чужие записки?» Сергей Сергеевич кивал.

Елена Михайловна умерла внезапно: около полуночи вдруг проговорила, что голова кружится и всё.

После скорой и милиции приехали забирать тело.

Из-под подушки что-то выпало. Это был ключ.

Елену Михайловну унесли в сизом пластиковом пакете.

Сергей Сергеевич вернулся в спальню и сел у окна.

Под утро встал и отпер комод. Там были старые общие тетради и новые ежедневники тоже.

Мелко, без полей и пробелов, без чисел, месяцев и лет, было написано: «Люблю Серёжу люблю Серёжу люблю Серёжу он лучше всех он лучше всех он лучше всех».

Менялся только почерк – от школьного, почти детского, до старческого.

– Зачем?! Зачем?! – сжал кулаки Сергей Сергеевич и заплакал первый раз в их совместной жизни.

Вернее, уже после ее окончания.

Миша пишет Лёше, Лёша пишет Мише

эпистолярный жанр

Михаил Евгеньевич сел писать письмо Алексею Михайловичу. На прежнее письмо не было ответа третий день, и Михаил Евгеньевич набрался решимости поставить некоторые точки над «i».

Он собрался написать, что счастлив и горд, что его сын работает на такой прекрасной и престижной работе, да еще в Лондоне. Но неплохо бы отвечать на письма сразу: небось, на деловую почту реагирует мгновенно, а письмо от отца может висеть три дня. Тем более что именно родители обеспечили ему блестящее образование. Они, если честно, просто жизнь на это положили.

Собрался написать, что мама – вернее, не мама, а мачеха, которая Леше с полутора лет заменяла мать, потому что его настоящая мама погибла – что она с трудом приходит в себя после операции, а сын почему-то молчит. Нет, пока ничего не надо. Нет, он уверен, что сын поможет в случае чего, но хотелось бы, чтоб он это сам предложил, не дожидаясь просьб.

Еще хотелось написать о прискорбном равнодушии сына к высланной ему обновленной биографии Ельпидифора Макаровича Коровкина, их предка, вице-губернатора Закавказского края. Корни своего рода нельзя забывать ни при каких обстоятельствах, тем более живя за границей.

Вот так примерно.

Сложив в уме письмо, Михаил Евгеньевич включил компьютер.

В этот самый момент Алексей Михайлович тоже открыл почту.

Он хотел написать, что в суете и рутине хочется найти опору и комфорт в родной семье. И если на рабочее письмо надо отвечать в ту же секунду, то можно я отвечу на папино послезавтра? Так мне приятнее, мягче!

Написать, что бесконечно благодарен за всё, что для него сделано, но… но он, шестилетним ребенком будучи, вовсе не просил, чтоб его устроили в частную платную школу. И ни о чем дальнейшем не просил тоже.

Что его неприятно изумляет эта атмосфера намеков насчет маминой болезни. Да он последнюю рубашку снимет, в лепешку расшибется и хочет только самой малости: чтоб внятно сказали, что именно нужно. И еще. Его безумно утомили эти комплексы насчет мамы и мачехи. Он не виноват, что его настоящая мама попала под машину двадцать четыре года назад. У него мама только одна, вот эта, она его вырастила, он только ее любит, и для чего эта постоянная тяжелая шарманка, непонятно.

И еще. Он уважает хобби своего отца, эти раскопки интересных предков. Но он не понимает, какое отношение древний генерал Коровкин имеет к нему лично. А у него лично две недели был тяжелейший грипп, чуть богу душу не отдал, и никому не жаловался.

Михаил Евгеньевич занес руки над клавиатурой и написал:

«Привет, как дела? Надеюсь, всё ОК? Маме лучше. Целую, папа».

Отослал.

Алексей Михайлович тут же настучал ответ:

«Привет, всё супер. Был легкий насморк, но все прошло. Маму целуй. Л.»

Потом стер про насморк и отправил.

Выражение голоса

этнография и антропология

Это случайно получилось, честное слово.

Сочинив предыдущий рассказ про переписку отца и сына, я пошел на пляж. Дело было в Саулкрастах, под Ригой.

Жена сразу побежала купаться, а я решил пока посидеть на скамейке.

Подошла пожилая дама, которую я там уже видел.

Впрочем, пожилая – это не совсем точно. Если точнее, совсем старая. А если уж правду говорить – древняя старуха. Но в сарафане поверх купальника. Несмотря на свои примерно девяносто, довольно бодрая. Она искала зажигалку, потому что хотела покурить.

– У вас не найдется?

– Увы, я не курю, бросил.

– Я тоже несколько лет назад практически бросила, и сейчас курю пару сигареток после кофе, не более того. Но вот вчера курила весь вечер, и сегодня всё утро тоже. А на пляж пошла и зажигалку забыла. Потому что разволновалась. Вы, кстати, не знаете, как звонить в Москву по мобильному? А то у меня вдруг перестало получаться.

Она достала из сумочки телефон.

Разобрались. Оказывается, она забыла набрать код провайдера.

– А то вчера звонил Серёжа, сын. Говорит, что всё в порядке, но мне не понравился тон его голоса. Мне показалось, он что-то скрывает. Значит, как вы говорите надо набирать?

Я ей объяснил еще раз.

Она прижала телефон к уху. Соединилось наконец. Серёжа подошел. Она стала его допрашивать, как он на самом деле себя чувствует. Что у него на самом деле происходит, и какое у него на самом деле настроение.

Наверное, Серёжа дорабатывает последние месяцы до пенсии, и именно сейчас ему нужна мамина поддержка, а мама, понимаете ли, укатила в Прибалтику.

Но испытывает чувство вины. И курит от переживаний.

Завсегдатай

этнография и антропология

Буфет одного закрытого учебного заведения, в котором я преподавал в середине семидесятых, был, наверное, лучше многих других буфетов, но если честно – обыкновенный советский учрежденческий буфет. И ассортимент обычный: заветренные бутерброды с копченой колбасой и оранжевой рыбой, подозрительно черный чай в стаканах с подстаканниками, пирожное «полоска». Ну и, конечно, кофе. Вот кофе был у нас хороший, из большой никелированной кофемашины. Крепкий и душистый. Ну и булочки, разумеется. С изюмом. Поэтому все брали кофе и булочку.

Еще у нас была столовая, довольно хорошая. Всех блюд по три варианта. Салат, винегрет, яйцо под майонезом. Борщ, рассольник, окрошка. Шницель, гуляш, судак. Кстати, кофе в столовой тоже подавали, но не из машины, не такой вкусный.

Поэтому из столовой все шли в буфет. Благо, соседняя дверь. Да! В буфете еще покурить можно было, вот что особенно важно.

Вот.

Отстоял я очередь, взял кофе и булочку, сижу, лакомлюсь, предвкушаю сигарету, она после крепкого кофе особенно хороша, если кто помнит. Появляется в ней некий ореховый, что ли, привкус.

Сижу недалеко от стойки и гляжу, как движется очередь. Каждый говорит: «кофе и булочку», – и отходит. Следующий тоже: «кофе и булочку», – и так далее.

Вижу, в буфет входит он. Я его уже месяц как заприметил. Новый слушатель. Он очень среди всех выделялся. Высокий, загорелый, коротко стриженный: черные волосы с сильной проседью. Немножко похож на латиноамериканца. Наверное, приехал с работы оттуда. Он вот еще чем отличался: у всех наших была какая-то чиновничья сутулость осанки, как-то чуть просунутая вперед голова, а он ходил и стоял прямо, плечи развернув и держа голову на некотором ироничном откиде. Рассматривал окружающих, пряча незаметную усмешку в углах волевого рта. И еще все у нас ходили в темных костюмах и светлых рубашках, и галстук обязательно. Хотя водолазки официально разрешались, после визита Жискар д’ Эстена, потому что он и его свита были в водолазках, и ничего, никто не умер, и подписали очень хороший договор, и про водолазки было специальное разъяснение начальства, но их никто не носил. Как-то робели.

А вот он, новый слушатель, был в водолазке. Больше того, костюм на нем был светло-серый, а водолазка черная. Грубоватой ткани. Почти как свитер. И сам он был как герой Хемингуэя. Ему бы не кофе с булочкой спрашивать, а виски или кальвадос. Впрочем, кальвадос – это уже Ремарк. Но неважно.

Вот, значит, становится он в очередь.

И перед ним один за другим: кофе и булочку, кофе и булочку, кофе и булочку.

Его очередь. Он кидает на прилавок мелочь и бесподобным хемигуэевско-ремарковским голосом усталого завсегдатая говорит:

– Как всегда!

Буфетчица кивает и подает ему кофе и булочку.

Нарушитель планов

дневник пожилого негодяя

Когда Таня заехала к Лиде, у Лиды сидел Алтынов Андрей Егорович. Лида много про него рассказывала, какой он интересный человек, умный и приятный, – так что он Тане, можно сказать, заочно понравился.

И вот теперь она его увидела.

Такой худощавый господин лет на десять-пятнадцать старше их с Лидой. Встал, поклонился, представился.

– Таня, – сказала Таня.

– Дай дяде ручку! – засмеялась Лида.

У него было поразительное рукопожатие – теплое, сильное и при этом чуткое. Тане на миг показалось, что она вся у него в руке.

А он всё время болтал с Лидой. Лида спросила, где он сейчас живет. Он сказал, что в начале Комсомольского, на улице Тимура Фрунзе. «Хвалю!» – сказала Лида. «Рад стараться!» – ответил он. Тане казалось, что он нарочно на нее не смотрит.

Через час он собрался уходить.

– Я тоже пойду, – сказала Таня и повернулась к нему. – Я вас подвезу, Андрей Егорович. Мне по дороге. Мне потом на Цветной, через кольцо.

– Пока, Андрюша, – сказала Лида и чмокнула его в щеку. – А ты подожди.

– Да нет, я тоже спешу, – сказала Таня.

– Подожди, прошу тебя, – белыми от ярости губами ласково сказала Лида. – Мы ведь не успели поговорить. Иди, Андрюша, иди. Троллейбус номер двадцать восемь, не забыл?

– Пока! – сказал он и кивнул Тане. – Рад был познакомиться.

Когда Таня через полчаса вышла из подъезда, она увидела Алтынова.

– Ненавижу, когда запрещают, – сказал он. – Обожаю нарушать чужие планы.

– Я тоже, – сказала Таня.

Они сели в машину. Выехали на проспект Вернадского.

На перекрестке у метро «Университет» был очень долгий светофор.

– А вот если женщина хочет поцеловаться с мужчиной, с которым она на «вы», – сказала Таня, – как она должна сказать? Давайте поцелуемся? Или, раз такое дело, давай поцелуемся?

– А вы сами как полагаете? – спросил Алтынов.

– Раз вы со мной на «вы», то и я тоже скажу на «вы».

– Ну, говорите! – сказал он.

– Я уже всё сказала, – прошептала она.

Они поцеловались.

Сзади загудели – зеленый свет.

– Ко мне сейчас нельзя, прости, – сказала Таня, переведя дыхание. – Ты живешь на Тимура Фрунзе?

– Да, – сказал он. – Недавно снял квартиру.

– Какой номер дома?

– Я покажу, – сказал он.

Снова встали на красный. Опять поцеловались.

Подъехали. Таня выключила мотор, стала вытаскивать ключ из зажигания. Алтынов остановил ее руку.

– Спасибо, – сказал он. – Я пошел. Жена волнуется.

Таня посмотрела на него. Он улыбнулся:

– Ну, конечно! Ну, конечно же, я сорок минут ждал тебя во дворе, чтобы сэкономить талон на троллейбус. Или пару сотен на такси, – он потрепал ее по затылку. – Спасибо, детонька. Пока!

Таня включила мотор. Решила позвонить Лиде, достала мобильник. Посидела две минуты. Потом раздумала.

Темнота и красота

этнография и антропология

Один мой знакомый сказал своей жене: «Ты такая красивая в темноте».

Ночью сказал. От души сказал. Растроганно и влюбленно.

Она обиделась, и он долго объяснял, что имел в виду. Что даже в темноте видно, какая она красивая. Просил прощения.

Но это еще ничего.

Ерунда, можно сказать.

С другим моим знакомым хуже вышло.

Давно дело было. В середине семидесятых. Там на работу кто-то принес какой-то якобы индийский трактат. А может быть, на самом деле индийский. Но не «Камасутру». Какие-то «Плоды персика» или «Цветки лотоса». Что-то в этом роде. В общем, пособие по технике секса. Тогда такие книжки были популярны. Книжки – в смысле перепечатки на машинке. Их читали и себе перепечатывали. Давно же дело было, я говорю. Тогда не было Интернета с разными-всякими сайтами. Ни даже видеокассет. И даже глянцевой эротики тоже не было. Вот. И поэтому такие индийские трактаты довольно бойко читались. Они были отчасти как бы вместо эротической продукции.

Да, так о чем это я?

Ага. Вот.

Там в этом трактате были не только описания техники секса, но и такая своего рода классификация женщин. Женских прелестей в том числе.

И этот мой знакомый возьми да сообщи своей жене, что у нее это самое – ну, как бы это сказать, ну все все поняли, – в общем, четвертого сорта по индийской классификации. Не самого низкого, потому что там еще был пятый, шестой и чуть ли не восьмой. Но и не первого и не второго. И даже не третьего.

Он это просто так сказал. Тоже, кстати, ночью. Как бы для смеха. Может быть (как он потом говорил), нарочно, чтобы опровергнуть все эти индийские глупости. Посмеяться над ними и всё такое.

Но его жена очень сильно на него обиделась.

И прямо сразу ушла в другую комнату и больше в спальню не возвращалась. Пока они не развелись. Потом, наверное, она снова перебралась обратно, но он этого уже не видел. Поскольку через месяц пустых уговоров собрал вещички и съехал, как благородный человек.

Он так и не понял, что это она так.

– Она что, вообще? – спрашивал он меня. – Шуток не понимает?

Но я переводил разговор на другую тему.

Пять минут прощания

межконтинентальный баллистический роман

Лиловая туча выкатилась из-за горизонта и укутала остров. Потемнело. Ветер опрокинул стулья на террасе ресторана. Купальщики побежали с пляжа, теряя простыни и шляпы. Пленка, вставленная в окно вместо стекла, выгнулась и заскрипела. Сверкнула молния. Гром ударил прямо над головой.

– Страшно? – раздался голос сзади.

Я обернулся. В углу, наискосок от бара, сидел смуглый тощий старик.

– Это на полчаса, – сказал он. – Сейчас перестанет. И вообще это чепуха. Просто смех один, по сравнению с авианосцем.

– С каким авианосцем? – я не понял, о чем он.

Он пересел ко мне. Он был белый, теперь я разглядел. И не такой уж старый. От него несло тремя волнами алкоголя – вчерашний перегар и сегодняшний свежачок на фоне многолетней пропитости.

– Я был летчиком на «Джоне Адамсе», – он отхлебнул из стакана. – Гордился службой, любил боевых товарищей. И подруг! – засмеялся он. – У нас служили девчонки, и у меня была хорошенькая радиометристка. Джейн. Но тут одна маленькая подробность, – он вдруг стал мрачен. – Если серьезная война, авианосец обречен. На каждый авианосец нацелена межконтинентальная ракета. Когда наши радары видят, что их ракеты уже пошли, нам дают команду на взлет. Мы должны успеть покинуть корабль, чтоб шарахнуть по противнику. Они остаются, мы улетаем. Пять минут прощания, вот что страшно.

Он встал, шагнул к бару. Черная барменша подлила ему в стакан.

– Июль девяносто первого года. Боевая тревога. У меня штурмовой ракетоносец, экипаж два человека. Напарника нет! Я мчусь за ним и в коридоре вижу Джейн! Обнимаемся на бегу. Врываюсь в его каюту – он сидит на полу и блюет от страха. Оборачиваюсь – Джейн стоит в дверях. Я оглушаю его ударом по голове, мы его раздеваем, она натягивает летный костюм, и мы бежим наверх. Приказ уточнят в полете. Летим. Умрем, но вместе. Я люблю ее. Я только тогда почувствовал, как я безумно люблю ее… Сильная облачность, я снижаюсь и вижу остров. Вот этот. Пальмы. Домики. Пляж. Тишина и покой. Я иду на разворот и сажусь на воду…

Он вздохнул, потер глаза.

– На последних метрах я напоролся на риф. Самолет всмятку. Джейн мертва. А в шлемофоне я слышу: «Отбой, всем возвращаться»… Ложная тревога, понимаешь?

– Понимаю, – сказал я.

Он показал барменше пустой стакан, жестом велел налить.

Она обругала его на местном языке.

– Моя жена, – сказал он. – Я взял ее через полгода примерно. Я любил Джейн, но я просто мужик. Я не могу без бабы. Стирка-готовка опять же. Жирная, старая, да. Но в девяносто первом она была очень даже вполне! Понимаешь?

– Понимаю, – сказал я.

Тем более что не было такого авианосца «Джон Адамс».

Однокурсники

тебе половина и мне половина

Лара Кузьмина пригласила Лёшу Макарова в театр.

Это вышло так: Лара без мужа растила сына, и вот мальчику пора в институт, и нужна поддержка, чтоб поступить на бюджетное место. Лара дала бы взятку, но не знала, кому. Позвонила однокурснице, и та ее вывела на Лёшу, который тоже был однокурсник, но они тогда почти не общались. А теперь он был проректором вот этого института, куда мальчику поступать.

Она ему позвонила и сказала, кто она и от кого.

– Привет, Кузя! – сказал он, как будто они вчера виделись.

Потом они встретились в кафе. Она объяснила ситуацию. Он сказал, что всё будет тип-топ. Она спросила – сколько? Он сказал – если однокурсники будут деньги друг с друга брать, то это вообще конец всему.

– Поняла, – сказала Лара. – Ну, а что мне для тебя сделать?

– Ничего, – он пожал плечами и посмотрел на нее.

Она тоже на него посмотрела. Он был красивый. Даже странно, что она тогда, двадцать лет назад, не обращала на него внимания. Или он с возрастом так покрасивел? У мужчин это бывает.

– Нет, так нельзя, – сказала она.

– Тогда пригласи меня в театр, – сказал он. – На хороший спектакль.

– Вас с женой? – уточнила Лара.

– Я не женат, – сказал Лёша. – А ты замужем?

– Нет, – сказала Лара.

– Раз так, тогда я тебя поведу в театр.

– Э, нет! Первое слово дороже второго! Когда пойдем?

– По факту. Когда твой сын поступит, – сказал Леша и рукой показал официанту, чтоб принесли счет.

В счете было сто восемьдесят рублей. Две чашки кофе по девяносто и всё. Лара раскрыла кошелек.

– С ума сошла? – сказал Леша.

– А то я уйду, и ничего не надо, – сказала она и достала сотню.

Лёша засмеялся и вытащил десятку, двинул по столу к ней.

– Чаевые тоже пополам, – сказала она.

– Строгая ты какая, – сказал он.

Мальчик поступил.

Лара позвала Лешу на очень модный спектакль. Сидели в первом ряду.

Через неделю он позвонил и пригласил ее в ресторан «Малевич».

– Зачем так гулять? – спросила Лара.

– Я же видел, сколько стоили билеты, – сказал Лёша.

– Тогда разбей на два раза, – сказала она. – И то слишком.

– А может, лучше восемь раз в «Макдональдс»? Кстати, у тебя хороший мальчик. Умный, прилежный. Я специально на экзамен пришел, посмотреть.

– Ой, не сглазь! – счастливо засмеялась она.

– Мне б такого сына, – вздохнул Лёша.

– Ладно, спасибо, я подумаю, – сказала Лара. – Я позвоню завтра.

Нажала отбой и стала думать.

Но потом решила, что ничего не выйдет. Он, конечно, добрый, милый и всё такое. Устроенный. Красивый, что тоже приятно.

Но уж очень любит высчитывать, кто кому сколько должен.

Ну его.

Катя, четверо и еще одна

и это всё о ней

Помещик Левин был думающий и совестливый. Иногда жизнь казалась ему бессмысленной, и он был близок к самоубийству. Он долго ухаживал за красивой и доброй девушкой Катей Щербацкой, и потом они поженились. Он был счастлив. Но не погрузился в семейное довольство, а продолжал думать о вечных вопросах бытия. Наконец он понял, что жизнь имеет несомненный смысл добра, который он властен вложить в нее.

Полковник Вронский был флигель-адъютант, красавец и богач. Когда-то он слегка ухаживал за Катей Щербацкой, но потом у него вдруг начался длинный и несчастный роман с женой одного весьма важного чиновника. Мать Вронского, женщина расчетливая, хотела его женить на княжне Сорокиной, он не давался. Поэтому он уехал на войну, помогать сербам освободиться от турок.

Статский советник и камергер Облонский был человек добрый, но безалаберный. На службе держался дружескими связями. Жене изменял почем зря, бесстыдно, один раз даже с бывшей гувернанткой собственных детей. Но жена его прощала, потому что у нее было много детей, она была стара, устала, беспомощна. Кстати, она была старшей сестрой Кати Щербацкой.

Действительный тайный советник Каренин был государственным человеком. Твердым, знающим, решительным администратором. Его очень уважали. Хотя он провалил проект по обустройству переселенцев, и орден Александра Невского получил скорее в утешение, чем в награду. У него не ладилась семейная жизнь, жена изменяла ему, потом стала жить отдельно от него, все об этом знали; он страдал. Однажды он был в гостях, где была Катя с сестрой. Катина сестра стала его утешать и давать советы, рассказывать о своих несчастьях. Он сухо отвечал, что у каждого своего горя достаточно. Катя этого разговора не слышала, потому что как раз объяснялась с Левиным.

Что связывало этих людей?

Пожалуй, вот что. Вернее, кто. Родная сестра камергера Облонского – и, тем самым, свойственница Кати Щербацкой – была любовницей полковника Вронского и женой действительного тайного советника Каренина.

Однажды Катя приревновала к ней своего мужа Левина. Закричала: «Ты влюбился в эту гадкую женщину, она обворожила тебя! Я уеду!»

Но потом они помирились и забыли про нее.

Лида и железная дверь

дневник пожилого негодяя

Андрей Егорович Алтынов сидел у Лиды. Поужинали на кухне, потом взяли чашки с чаем и перешли в комнату. Было лето, темнело поздно, сидели без света, хотя было уже десять.

Зазвонил мобильник на столе. Лида посмотрела, кто звонит. Нажала отбой, а потом выключила звук.

– Да, кстати, – спросил Алтынов. – А что Татьяна?

– Понятия не имею, – сказала Лида.

– Ой-ой-ой, – сказал Алтынов.

– Представь себе. Но не потому, что она к тебе приставала. Я всё знаю, она мне сразу же, в тот же вечер доложила. Ерунда. А вот теперь всё.

Она это так сказала, что Алтынову стало не по себе.

– Послушай, – сказал он. – Честно, у вас с ней что-то было?

– Наверное, – сказала Лида. – Она часто приходила. У меня работа сдельная, сам знаешь. Я сама себе всё выколачиваю и обеспечиваю. А мы с ней часами болтали. До трех утра. Стихи читали. Играй же на разрыв аорты, с кошачьей головой во рту, три черта было, ты четвертый, последний чудный черт в цвету. У нее очень красивый голос.

– Это у тебя красивый голос, – сказал Алтынов.

– Мне она тоже так говорила, – сказала Лида. – Мы с ней читали вдвоем. На два голоса. Как будто она – скрипка, а я – фортепьяно. Разве этого мало?

– Много, – сказал Алтынов. – Даже очень.

– Вот, – сказала Лида. – А потом на меня просто навалилась работа. Я больше не могла вот так, ночи напролет. Она обижалась. Один раз сижу, редактирую перевод. Ингрид Свенсон, Ледяной мрак. Двадцать листов. Сдавать в пятницу, сегодня вторник. Звонит, говорит сипло и жалобно: «Грипп, температура, в аптеку сходить некому». Выгребаю из шкафа лекарства. Магазин, сок-сыр-хлеб. Прилетаю к ней. Открывается дверь – о, боже. Дым коромыслом, гости, она в платье на лямочках, выскакивает, обнимает: «Прости мою маленькую хитрость!»

– Ишь ты, – сказал Алтынов.

– Я вдруг поняла, что ненавижу ее, – сказала Лида. – Как бедняк богача. Как трус храбреца… Вот, например: она влюбилась в одного типа и сразу развелась с мужем. Просто так. От полноты чувств. Хотя этот тип вовсе не собирался на ней жениться. Ей всё можно. У нее нет такой железной двери внутри. Ненавижу.

Алтынов встал, вышел на балкон, закурил. Докурил, вошел в комнату.

Лида неподвижно сидела на диване. Стало совсем темно.

– Ну? – почти строго спросила она.

– В смысле? – он поднял брови.

– К себе поедешь? Или как? А то поздно уже.

– К себе, – сказал он.

– Галя, что ли, в Москве?

Он кивнул.

– Передавай привет.

– Ага, – усмехнулся он. – Привет и жаркий поцелуй.

– Ты же говорил, она про меня знает! – Лида вскочила с дивана.

– Ты меня не так поняла, – сказал он. – Или я неточно выразился.

– Какая же ты сволочь, – засмеялась Лида, обняла Алтынова и поцеловала. – Какие же вы все кругом гады, подлецы и мерзавцы…

– Верно, – сказал Алтынов, взял в прихожей портфель, отпер дверь и вышел.

Лида включила компьютер. Зажгла настольную лампу. Уселась поудобнее. Пощелкала мышью, ища нужную папку.

Беззвучно замигал мобильник.

– Да обзвонись ты! – заорала она и раскрыла файл.

Две разлуки

сны на 13 и 14 августа 2011 года

Первая.

Я несу эмалированную кастрюлю с супом. Я поднимаюсь по лестнице старого дома. Я подхожу к двери: старая дверь, обитая дерматином, из-под которого лезет желтая вата. Я нажимаю кнопку звонка, кнопка фаянсовая, я это прекрасно помню. Дверь открывается наружу, но только наполовину, сильнее открыть нельзя, потому что перед нею железная труба, она подпирает потолок, который грозит обрушиться: толстая штукатурка и черная гнилая дранка.

Из полураскрытой двери выходит женщина. Она в ушанке, у нее круглый курносый нос, она похожа на крестьянского мальчика с картины Венецианова.

– Принес? Спасибо, – говорит она и хочет взять кастрюлю.

– Постой, – говорю я. – А где я буду жить? С кем я буду жить? Спать?

– А тебе обязательно со мной? – говорит она.

– Но ты же говорила, что меня любишь!

– Ну да. Но любить – необязательно жить и тем более спать.

– Дудки-с! – зло говорю я. – Тогда я пошел.

Видно, ей очень неприятно то, что я сказал. Она думает долго, потом вздыхает и неестественно-ласково улыбается.

– Ну, пойдем ко мне, – говорит она.

Пропускает меня вовнутрь квартиры. Я отдаю ей кастрюлю, иду следом за ней. Она в ушанке, в платке на плечах и в валенках на голых ногах. Идем по коридору, заставленному шкафчиками, велосипедами, корытами, лыжами, бидонами.

Я думаю: «Какой бардак и нищета. Вот поживу у нее пару дней и брошу ее с полным правом, не она меня, а я ее, это очень важно».

Вторая.

Веселье в шумной компании, большая квартира, много народу. Я пришел со своей девушкой. Она красивая, стройная, с покатыми плечами. Тургеневская прическа – пробор и пучок. Она любезничает с каким-то плюгавым молодым человеком. У него на щеке большой красный прыщ. Я совсем не воспринимаю его как соперника. Вдруг она появляется вся красная, разлохмаченная, потная. Прядки волос прилипли к мокрой шее.

– Мы с ним только что немножко это самое, – говорит она. – Но ты не злись, это совершенно не считается, потому что он мой брат.

– Брат? – я ошарашен.

– А ты не видишь, как мы похожи? Мы погодки. Почти близнецы.

– Да ты соображаешь, вообще?

– А что такого, мы до пяти лет вместе голенькие купались! И вообще это моя проблема, я же с ним детей иметь не собираюсь, а для тебя это всё равно, потому что брат – не считается, сколько раз повторять.

– Всё, – говорю я. – Между нами всё кончено. А то еще заразишь меня этим красным прыщом!

Она начинает плакать горько и громко, слезы брызгают и попадают мне на губы, у них вкус выдохшейся минеральной воды.

Стакан минералки стоит у меня на прикроватной тумбочке.

Приподнявшись на локте, я пью воду.

На секунду становится гадко, как будто вода заразная, как будто в ней она и ее прыщавый братец.

Мандельштам и целоваться

альтернатива

Когда мне было четырнадцать-пятнадцать лет, я очень любил стихи Мандельштама. У меня были целые пачки машинописных листков. Третий, а то и пятый экземпляр. Тонкая бумага. От бесчисленных перепечаток случались смешные ошибки: вместо загадочной строки «сегодня можно снять декалькомани» было «сегодня можно спать до колоколен» – то есть еще непонятнее.

Но неважно. Я читал Мандельштама знакомым девочкам. Девочкам нравилось. Девочки перепечатывали для себя, выучивали наизусть. Мы читали Мандельштама по очереди, сидя на диване, глядя в окно, поверх крыш, туда, где солнце садится.

Девочкам нравились не только стихи, но и я.

Одна сказала мне шепотом:

– Какой ты прекрасный. Как я тебя люблю.

Я тут же обнял ее и стал прижиматься губами к ее щекам и ушам.

Она вывернулась:

– Ты что, ты что?

– Нет, это ты что? – сказал я. – Ты же сказала, что меня любишь?

– Конечно, – сказала она, отпихиваясь, – я тебя вот именно что люблю, а при чем тут целоваться?

И не она одна. У девочек была такая мода: «мой мальчик» и «мой друг». Я был другом. С которым можно читать стихи Мандельштама, ходить в музей и в консерваторию. Которому можно позвонить в полдесятого вечера и разговаривать до без четверти одиннадцать, пока мама веником не отгонит от телефона. А мальчик – красивенький, вертлявенький, модненький – с ним можно ходить в кафе, допоздна в гости, пока предки на даче, и целоваться. Целоваться до распухших губ и неприличных синяков на шее, из-за чего надевались свитерки с мягким высоким горлом, но я всё равно замечал, и обижался, и «бросал», и у меня, представьте себе, просили прощения. За бестактность, да. Но всё равно не целовались.

Но тщетно я пытался добиться поцелуев. Особенно если обнимался силой, или, сильно напоив портвейном, расстегивал кофточку и стаскивал лифчик. Эти мелкие позорные победы оборачивались поражением – со мной больше не читали Мандельштама. И уж конечно, не целовались.

Я понял: у меня был Мандельштам на закате, но не было поцелуев. А после настырных попыток залезть под юбку – не было ни Мандельштама, ни поцелуев.

И я понял еще: с кем целоваться – обязательно будет, раньше или позже, и скорее раньше, чем позже. Потому что это бывает у всех. А вот с кем читать Мандельштама – это редкий дар, у многих такого никогда не бывает, вообще, за всю жизнь.

«Но позвольте?» – возникает вопрос. Почему обязательно «или – или»? А разве не бывает так, чтоб и Мандельштам, и целоваться?

Бывает, конечно. Но не сразу. В глубокой зрелости.

Предсказание

лучшая новелла всех времен и народов

И приспѣ осень, и помяну Олегъ конь свой, иже бѣ поставилъ кормити, не всѣдати на нь.

Бѣ бо преже въпрошалъ волъхвовъ и кудесникъ:

– От чего ми есть умьрети?

И рече ему одинъ кудесникъ:

– Княже! Конь, егоже любиши и ѣздиши на немъ, от того ти умрети.

Олегъ же приимъ въ умѣ, си рече:

– Николи же всяду на конь, ни вижю его боле того.

И повѣлѣ кормити и и не водити его к нему, и пребывъ нѣколко лѣтъ не дѣя его, дондеже и на грѣкы иде.

И пришедшю ему къ Киеву и пребысть 4 лѣта, на 5 лѣто помяну конь свой, от негоже бяху рекъли волъсви умрети Ольгови. И призва старѣйшину конюхомъ, ркя:

– Кде есть конь мой, егоже бѣхъ поставилъ кормити и блюсти его?

Онъ же рече:

– Умерлъ есть.

Олегъ же посмѣяся и укори кудесника, ркя:

– То ть неправо молвять волъсви, но всё то лъжа есть: конь умерлъ, а я живъ.

И повелѣ осѣдлати конь:

– Да ть вижю кости его.

И приѣха на мѣсто, идеже бяху лежаще кости его голы и лобъ голъ, и слѣзъ с коня, посмѣяся, ркя:

– От сего ли лъба смерть мнѣ взяти?

И въступи ногою на лобъ, и выникнучи змѣя и уклюну и в ногу.

И с того разболѣвся, умьре.

Откройте, дайте посмотреть

что сбудется в жизни со мною

Шестого февраля Олегу Данилову позвонила Таня Снегирева. Он ее не сразу узнал – очень давно не виделись, лет десять. Но когда узнал, обрадовался.

– О, привет! – сказал он. – Хорошо, что ты объявилась. Куда ты, кстати, тогда исчезла?

– Я уволилась, потому что забеременела, – легко сказала она. – Ты говорил, что детей у тебя всё равно никогда не будет. Что ты не допустишь.

– Это смешно! – возмутился Олег.

Да, смешной случай, когда Олегу было лет двадцать, на платформе электрички цыганка сказала ему, что его убьет собственный ребенок. Олег спросил: «Мальчик или девочка?» «Позолоти ручку, скажу!» – цыганка вцепилась в его портфель. Он насилу выдрался. И потом всем рассказывал со смехом. Хотя ему всё время снился вот такой сон: он чинит люстру, выковыривает из патрона цоколь лопнувшей лампочки. Входит женщина, во сне его жена. С годовалым ребенком на руках. Ребенок ладошкой хлопает по выключателю, и всё… Смешно, да. Однако жениться как-то не получалось. Хотя подруг было полно.

– А я родила девочку, – сказала Таня. – Потом она умерла.

– Когда? – спросил Олег.

– Позавчера, – сказала Таня. – Похороны завтра. Я такая спокойная, потому что она болела пять лет подряд. Морг сто второй больницы, девять утра.

Олег поехал на такси, чтоб потом спокойно напиться. Взял с собой, во внутренний карман пальто сунул, большую плоскую бутылку коньяка. Он немного опоздал и никак не мог найти Таню; а когда нашел, гроб уже закрывали крышкой и ставили на тележку.

Он подошел к Тане, обнял ее за плечи.

Гроб тем временем втащили в автобус через заднюю дверцу.

– В церковь едем, да? – спросил он. – Отпевать?

– Зачем? – сказала Таня, глядя на него сухими глазами. – Бога нет.

– Можно я с вами? – спросил он.

– Да, – сказала она. – Но это в Апрелевке.

Он пошел к автобусу. Там сидели какие-то тетки и только один мужчина, худой, с острой бородкой. Наверное, Танин муж.

Было очень холодно, как всегда зимой на кладбище.

– Гроб откроют? – спросил Олег у Тани.

– Нет, – сказала она.

Он сел на чужую ограду и смотрел, как кладбищенские мужики опускают гроб в могилу, кидают мерзлую землю, втыкают железный колышек с табличкой.

Все пошли к автобусу, который стоял недалеко.

Олег остался сидеть.

Таня обернулась, но он махнул ей рукой – иди, мол.

Посмотрел на табличку. Н.М. Шабырина, 2001–2011. Некрасивая фамилия. Отчество на «М». Значит, этот мужик ее удочерил. А как ее звали? Наташа? Надя? Нина?

Стало еще холоднее. Он достал из кармана коньяк, отвинтил пробку, стал пить из горлышка. Легко пилось, как сладкая водичка. Стало тепло. Зашумело в голове. Он выпил еще. Посидел полчаса. Или дольше.

Встал. Поскользнулся, упал. Поднялся на колени, не смог встать.

– Кажется, я сломал ногу, – пробормотал Олег. – Ничего, ничего…

Повернулся на бок. Снег был мягкий. Нога почти не болела.

Ночью к нему подошла бродячая собака.

Понюхала и отошла.

Как это получается

дополнение к предыдущему

Честно говоря, не знаю. Но знаю точно, что вот так вот «сочинить» рассказ, высосать из пальца, взять с потолка – невозможно, я пробовал много-много раз – не получается.

Вот в этот раз. За два дня до того я почему-то с непонятным волнением вспомнил «Песнь о Вещем Олеге». Читал про себя наизусть, оказалось, что почти всё помню. Что забыл, взял книгу и подучил.

Потом полез смотреть первоисточники. Подивился красоте этой истории в Ипатьевской летописи (то есть в «Повести Временных Лет»). Приготовил кусочек текста – закавыченные фразы перевел в прямую речь. И вдруг мне пришла в голову эта история. Я ее быстро записал, она заняла примерно четыре тысячи пятьсот или даже больше знаков. Вывесил в своем блоге древнерусский текст и стал сокращать вот этот рассказ.

Там было много всякого.

Что Олег кого-то из своих любовниц заставил (в смысле уговорил, уломал) сделать аборт, и Таня это знала (одна из причин ее «исчезновения»).

Что ему снилось не только про электричество, но и сын-хулиган, дочь-наркоманка.

Что Олег был Таниным начальником, да и сейчас в полнейшем порядке, хоть и одинокий.

Что в автобусе он едет и видит бедно одетых Таниных родственников, и ему неловко, что у него дорогое зимнее пальто из тонкого драпа на меховой подстежке и красивые темно-вишневые сапоги.

Что в морге, когда закрывали гроб, он мельком, на секунду увидел желто-серое лицо девочки.

Что Таня его познакомила с мужем.

Что на кладбище он в ответ на Танино «нет» бросился к гробу и пытался сам его открыть, но его оттащили землекопы.

Но всё это оказалось лишним и было вытерто.

И вот получилось то, что вы читаете.

Формула счастья

рассказ моего приятеля

Мой приятель, художник Сева Шатурин, рассказывал:

«Была у нас на курсе одна девочка. Красивая, но несчастная.

Это я потом понял, что несчастная. А так она была ой-ой-ой. Смотри – очень красивая, без дураков, шесть-ноль, люди оборачиваются. Способная в смысле профессии. И еще внучка знаменитого скульптора. И дочка художника, тоже известного, ныне покойного. Упакованная. Квартира на Масловке. Дача, естественно. Ну, не у нее, а у мамаши, но всё равно, она же там живет, она же наследница. Вот она куда-нибудь заходит, и прямо видно, какая она непростая, и все прямо ахают».

– Ларка Шерман, что ли? – спросил я.

– А ты ее знаешь? – он на меня подозрительно посмотрел. – А…

– Бэ, – сказал я. – Я ее пару раз видел, мельком. Почему она несчастная? По-моему, жутко самодовольная. Такая вся, сияющая.

Сева Шатурин махнул рукой и продолжал:

«Потому несчастная, что хотела хорошо выйти замуж. Что такое для нормальной девочки хорошо выйти замуж? Чтоб был хороший перспективный парень. А если он уже чего-то достиг, то вообще.

Но ей-то этого мало было. Она ведь сама была ой-ой-ой. Ей надо было супер. Вот она и крутила – то внук члена Политбюро, то советник немецкого посольства, то замминистра иностранных дел. Внук оказался алкаш, она сама с ним развелась через годик. Немец – педик, она это только в койке узнала. А замминистра в последний момент отказался разводиться со своей женой. Хотя обещал. Хотя у нее полтора года на него ушло. Потом вцепилась в Петьку Софронова. Ну, тот ее просто бил. Я, говорит, гений, меня на Сотбис за полмиллиона продают, а у тебя ногти на ногах некрасивые! Два года прожили. Потом он ушел к Лиззи Майерс. Слава богу, детей не было».

– Откуда такие подробности? – спросил я.

– Она сама рассказала. Мы случайно в театре встретились, – сказал он.

«Пошли ко мне. Выпили. Она только что с Петькой рассталась. Вся на нервах. Всё мне выложила. Но не плакала. Вот так, строго и мужественно, как товарищу. А потом… ну, понятно, в общем.

В общем, утром просыпаюсь, а рядом Ларка Шерман. Фантастика. Мог ли я пять лет назад такое вообразить? Когда в коридоре смотрел ей вслед. Когда она мне снилась… Бедная Лара, как она намучилась, я буду ее беречь и лелеять, и она будет со мной счастлива.

Вдруг она открывает глаза и говорит:

– Я счастлива. Могла ли я пять лет назад такое вообразить? Я в коридоре смотрела тебе вслед. Ты мне снился…

И целоваться лезет. А я не могу».

– Почему? – спросил я.

– Потому что она соврала! – заорал Сева Шатурин. – Зачем врать?!

– Это не вранье, – сказал я. – Это у нее такая формула счастья.

– А ты откуда знаешь? – он опять насторожился.

– Я просто сделал такой вывод из твоего рассказа, – успокоительно сказал я.

– Точно? – спросил он.

– Клянусь! – сказал я.

Соврал, конечно.

Прежде, давно, в лета моей юности

слова и смыслы

Прежде, давно, в лета моей юности, был у меня приятель Боря Кузнецов. Боб, как мы его звали. Старше меня, студент третьего курса. А я только первую сессию сдал. Но мы общались. Мне нравилось бывать в его компании. Там было много девушек. Они прямо кружились вокруг Боба.

Один раз я был у Боба в гостях, там было много народу, и была одна девушка, Галя. Худая, с большими серыми глазами. Тоже с третьего курса. Она мне сразу понравилась, но мы с ней буквально двумя фразами обменялись. Потому что я не знал: а вдруг это его девушка?

Потом Бобу кто-то позвонил, и мы все поехали на другой конец Москвы, в другие гости. Не все, конечно. Четыре человека. Боб, я, еще один парень и эта Галя. Ну, думаю, это явно его девушка, раз она с нами в такую даль потащилась.

Там была какая-то странная компания. Нам с Бобом не понравилось. Решили смыться и поехать ко мне. Боб, я и Галя. Тут уж я точно понял, что она его девушка.

Приехали. Втроем сели на кухне, выпили чуть-чуть, закусили яблоками. Боб вышел из кухни позвонить. Потом вернулся и сказал, что у него срочное дело, надо бежать.

И пошел в прихожую. Я пошел за ним. А Галя осталась.

Я спросил его, когда он надел плащ:

– А как же Галя?

Боб развел руками, усмехнулся и ушел.

А я вернулся на кухню.

Мы с ней долго болтали. Потом она сказала, что устала на табурете сидеть. Пошли в комнату, в папин кабинет. Она села на диван и сказала, что не любит яркого света. Я выключил люстру и зажег настольную лампу. Она сказала, что лампа светит ей прямо в глаз. Сняла ботиночки и забралась на диван с ногами.

Я погасил свет и сел рядом. Взял ее за руку. У нее были горячие тонкие пальцы. Я поцеловал ее руку. Потом щеку. Она придвинулась ко мне. Я стал целовать смелее. Но при этом продолжал что-то рассказывать. Про греческую философию. Вдруг она перебила меня:

– Я хочу рассказать тебе один секрет.

– Давай, – сказал я.

Она прошептала мне прямо в ухо:

– Мне очень нравится один человек. Я разрешаю ему делать всё, что он хочет.

Я ошарашенно спросил:

– Это Боб?

– Нет, – сказала она.

– А тогда кто? – спросил я.

– Ну, всё тебе рассказать… – протянула она. Помолчала. Спустила ноги с дивана. В темноте я услышал «вжик, вжик» – это она застегивала молнии на своих ботиночках. Потом сказала: – Зажги свет. Пойдем чаю попьем. Или нет. Я лучше домой поеду.

– Поздно, метро не ходит, оставайся, – вежливо сказал я.

– Я поймаю такси. У меня есть деньги.

– Ну, смотри, – сказал я.

Посадил ее в лифт.

Не хотелось ее задерживать, а тем более провожать. Ну, зачем она мне в такой момент сказала, что ей «очень нравится один человек?» И что она ему «всё разрешает?»

Дура!

Дом с излишествами

происшествие необыкновенное, истинное

В Москве, почти в самом центре, но в тихом переулке, стоял дом. С гранитным цоколем, колоннами, эркерами и прочими излишествами.

Генеральский дом, как говорили в те времена.

Конечно, в этом доме жили не только генералы, но и разные другие начальники. Так вот, в одной из квартир жил довольно крупный начальник со своей супругой и не очень молодым – лет тридцати – неженатым сыном.

Начальник ездил на черной «Волге» к себе в ЦК КПСС, а его супруга вела светскую жизнь. То принимала гостей, то ходила в гости. И часами щебетала по телефону с подругами – женами замминистров, генералов и народных артистов.

А сын был журналистом. Фотографом в одной газете.

Один раз он поехал в командировку в город Вязники Владимирской области. И привез оттуда жену. В смысле, невесту. Ткачиху девятнадцати лет. Потому что они делали материал о передовых работницах текстильной промышленности.

Вот так взял и привез.

Поздно вечером открыл дверь своим ключом, втащил в прихожую большой кривобокий чемодан и сказал: «Лен, заходи давай!» И объяснил своим маме с папой, что это его жена. В смысле, невеста.

Лена была очень хорошенькая. Просто красавица. Но ужслишком простенькая, как сказала сыну мать, пока будущая невестка принимала душ.

Сын на это сказал:

– Ничего. Вы обязательно подружитесь.

Мать поджала губы. Она не собиралась дружить с юной ткачихой. И вообще она была уверена, что это ненадолго. В крайнем случае на неделю. У ее мальчика уже были такие приключения. Раза четыре. Или шесть. Потом жена-невеста исчезала, а он говорил: «Мама, как ты была права!»

Она хотела было напомнить об этом, но он поцеловал ее в щеку и ушел в свою комнату. Тем более что Лена уже вышла из ванной и позвала его.

Утром мать зашла на кухню.

Лена возилась у плиты. Сквозь тонкий халатик видна была ее яблочная попка. Матери стало горько, и она сказала своим низким голосом:

– Деточка! Чай надо наливать в чайные чашки, а не в кофейные.

Лена застыла, не оборачиваясь.

– Деточка, ты меня слышишь? – повторила мама.

Лена обернулась. В руке у нее была скалка.

– Ну ты, вша, – сказала она. (Не вошь, а именно вша.) – Не нарывайся.

Мать ахнула, выскочила из кухни и наткнулась на своего сына.

– Она сказала мне «вша»! – закричала она. – Не «вошь», а именно «вша»! Я же тебе говорила!

Сын шагнул в кухню, побыл там совсем недолго и вышел.

– Мама! – сказал он. – Ты ослышалась. Лена сказала: «Садитесь, я вам чаю налью. Идем, идем, а то чай остынет!»

И стали они жить-поживать и добра наживать.

Черная «волга»

реальный комментарий к предыдущему

Отдельные молодые читатели спрашивают: а что такого крутого в черной «Волге»? Для них черная «Волга» – это разбитое дребезжащее левое такси. Почему начальник ездит на этом рыдване, а не на «Мерседесе»?

Конечно, таких вот внеисторических молодых людей очень мало.

Но и они заслуживают уважительного разговора.

Итак. О черных «Волгах».

Молодому жителю России не худо бы знать, что в СССР (даже в Москве) до середины 1980-х было ну очень мало иномарок. Полпроцента, наверное. Или даже меньше. Умоляю не придираться к цифре. Но очень, очень мало. Они были сразу видны в потоке машин и на парковке тоже. В основном это были машины посольств и торгпредств. Иномарки в личном пользовании были у отдельных знаменитостей.

Чиновники ездили на отечественных автомобилях.

Самые главные (члены и кандидаты в члены Политбюро) – на больших (длинных, семиместных) ЗИЛах. Секретари ЦК, не являющиеся членами и кандидатами в члены ПБ, – на малых (коротких, пятиместных) ЗИЛах. Министры, вице-премьеры, заведующие отделами ЦК, первые секретари обкомов партии и приравненные к ним лица (напр., главный редактор «Правды», начальник Четвертого Главного Управления Минздрава СССР – то есть главный кремлевский врач) – на «чайках». Остальное начальство – на черных «Волгах». Включая замминистров, директоров крупных НИИ, секретарей обкомов, генералов…

Белые, серые и иные «Волги» продавались свободно – настолько свободно, насколько легко и просто в СССР было купить машину. По факту ими владели продвинутые товарищи. А простой народ ездил на «Жигулях», «Москвичах» и «Запорожцах».

Конечно, кто-то мог купить черную «Волгу». Чаще всего – списанную из государственного автохозяйства.

Но черная «Волга» и «Волга» черного цвета… Почувствуйте разницу!

На черной «Волге» вдобавок стоял номер специальной серии, и это было видно за версту. В Москве это были серии МОС, ММК, МКА (ну и какие-то еще, наверное). В областях и союзных республиках начальственный номер часто начинался с двух нулей. Типа «00–34». Было среди областного начальства такое присловье: «Может, ты еще черную „Волгу“ с двумя нулями хочешь?» То есть мужик совсем обнаглел, раскатал губу на высшие ступени власти.

Естественно, к черной «Волге» полагался водитель. Эти машины делились на «служебные» (на работу, с работы и по делам) и «персональные» (целый день, а то и круглые сутки в распоряжении).

Итак, черная «Волга» – это символ, визитная карточка власти. Фраза «он теперь на черной „Волге“ ездит» означала «он теперь ой-ой-ой, большой начальник».

Всё это было, еще раз повторяю, до середины 1980-х.

Незадача

этнография и антропология

Разговор зашел о ненависти: о чем еще говорить в почти совсем женской компании после фляги болгарского вина «Гамза»? Было такое красное винцо в полуторалитровых оплетенных бутылях, потому-то я и сказал фляга. Было еще полбутылки коньяка «Плиска», тоже болгарского. Ну, неважно.

Кто-то сказал, что ненавидит начальницу, кто-то – свекровь, кто-то – родную сестру. Ну, остальное по мелочи – соседи, таксисты, советская власть.

Дело, как вы понимаете, происходило в конце семидесятых.

– Ненавижу этих, международных обозревателей, – вдруг сказала одна моя знакомая, Анюта ее звали.

– Почему? – удивился я, так как сидел рядом.

– По кочану, – ответила Анюта, потянулась за сумочкой и вытащила пачку «Явы» за тридцать. Я заметил, что сигареты у нее в пачке перевернуты, переложены фильтрами вниз, табаком вверх.

– Ишь, – сказал я.

– Так скорее просыхают, – объяснила она; тогда была мода высушивать сигареты до хруста. – Вот понимаешь, работа кончается в шесть. Вроде не поздно. Но контора наша на Преображенке, а живу я на Стане. Спасибо, одна пересадка. Ну, ладно. От работы до метро пилить двадцать минут пешком, это если дворами. Или на автобусе, но получается не меньше, потому что его надо ждать, а потом в него влезть. Иногда три пропустишь, плюнешь и пешком пойдешь. Еще вопрос: в магазин идти сейчас, у работы? Или уже у себя, ближе к дому? Если у работы, то переть две сумки час на метро и потом семь остановок на автобусе. Если у себя, то творог кончится, и фарш тоже кончится, у нас в полседьмого уже голые прилавки. Одна картошка и свекла пополам с грязью. Значит, надо здесь брать. Кроме овощей, конечно. Отстоишь четыре очереди, потом в метро стоишь всю дорогу. Потом опять в автобус залезть. Семь остановок. Приехали. Спасибо, рядом овощной. Нагрузишь третью сумку. До дома надо идти дворами, опять же. Темно. Там в одном месте мостки, я сколько раз на них ногу подвертывала. Ладно. Вошла в дом, еду в холодильник пошвыряла, пакеты простирнула, над раковиной повесила сушить. Перевела дух.

Она замолчала, чиркнула спичкой, закурила.

– А при чем тут международные обозреватели? – осторожно спросил я.

– А при том, – оскалилась Анюта, – что плюхнусь перед телевизором, а на экране обязательно лощеная какая-нибудь сволочь, специальный корреспондент, десять месяцев в году живет за границей, по роже видно. И говорит, этак ироничненько: «Незадачливые политики из Вашингтона…» Мне говорит, понимаешь?

У нее глаза сверкнули. Я на секунду испугался. Но потом засмеялся. Забавный у нее получился социальный этюд.

Анюта вздохнула:

– И вот так будет всегда. Что толку ненавидеть?

Я кивнул. Я тоже думал, что так будет всегда.

Поэтому тогда не торопился жить. А жаль. Теперь жаль.

Настя и Костя

другая сторона Луны

– Ты хотел коротко? Вот тебе коротко: не дам, – сказала Настя.

Костя поднялся, опираясь руками о стол. Вышел в широкий коридор, уставленный книжными стеллажами от пола до потолка.

– Вернись! – крикнула Настя.

Он вернулся.

– Сядь, – сказала она. – Сколько тебе надо?

– Сколько не жалко, – сказал Костя.

– Мне для тебя ничего не жалко, – она погладила его руку.

– Тогда продай дачу и отдай мне деньги. Эта квартира стоит гораздо дороже дачи. Ты мне еще должна останешься. Но я добрый.

– Но ты добрый, – сказала Настя. – Тридцать тысяч хватит?

– Да, – сказал он. – Спасибо.

Она встала, вышла в другую комнату. Вернулась. Положила деньги на стол. Он пересчитал, сунул в нагрудный карман клетчатой рубашки. Застегнул под горло молнию синей кофты.

– У тебя что-то случилось? – спросила Настя.

– Да нет, – сказал он. – Просто не хватает. Танька на третьем месяце, токсикоз, работать не может.

– Опять! – вскрикнула Настя. – Ты с ума сошел. Куда вам еще одного?

– Завидуешь?

– Дурак! – она громко заплакала.

Он встал, обошел стол, подошел к ней. Обнял за плечи, поцеловал в затылок. Она продолжала плакать. Он забормотал: «Прости, прости, прости, я же люблю тебя, ты же знаешь…»

– Знаю, – сказала она. – И я тебя тоже. Но скажи: зачем ты это сделал? Посмотри на себя и на нее. Она едва техникум окончила, у нее мамаша семечки грызет. Это какая-то месть. Предательство! Ты предал своих родителей, своего деда, всю семью, нашу фамилию. Зачем ты мстишь, кому?

– Всё? – он потрепал ее по голове. – Спасибо за оказанную матпомощь.

– Скажи! – закричала она и больно вцепилась в его руку.

– Нет, это ты мне скажи! – зашептал он в ответ. – Почему у тебя была отдельная комната, а я жил в проходной? Почему у тебя было два шкафа барахла, а у меня джинсов нормальных не было? Почему отец всё отдал тебе: квартиру, книги, дачу? Не смей меня учить, паразитка!

– Котенька, братик мой любимый, еще не поздно, – снова заплакала она. – Разведись, отсуди детей, я буду им лучше всякой матери…

Он выдрал руку и пошел к двери.

Слава богу, он не встретился с ее мужем.

Потому что ее муж Владик Адлерберг (да, да, из тех самых Адлербергов!), очень талантливый и почти знаменитый, пришел домой пьяный до безобразия. Приплясывая и на ходу сдирая с себя одежду, стряхивая с ног брюки и трусы, приговаривая: «А вот мы сейчас сполоснемся и будем как новенькие», – он вбежал в ванную.

Настя собрала его одежду, раскиданную по коридору. Потянула носом.

Муж лежал в сухой ванне, закрыв глаза. Он сильно обделался.

Она подождала немного. Потом оттянула его веко, чтобы проверить зрачок. Он помотал головой и захихикал. Она взяла гибкий душ, включила воду и стала его мыть.

Я знаю силу слов

признание – царица доказательств

Рано утром Алёша Максимов проснулся. Открыл глаза. Было почти светло. Он вздрогнул, потому что не понял, где он находится. Но тут же всё вспомнил и скосил глаза налево.

Тася спала, выпростав руку поверх одеяла, вытянув правую ногу, а левую согнув в колене.

Он тихонько встал, голышом вышел в коридор, нашел сортир. Обошел квартиру, то есть еще одну комнату и кухню. В кухне на стене были часы. Половина шестого. На табурете лежал его свитер, а на полу – Тасина юбка. Потому что они начали целоваться и раздеваться прямо здесь, когда допили чай, встали, чтобы идти в комнату, но вдруг случайно столкнулись, стиснулись между дверью и холодильником.

«Надо же, – сказал Алёша Максимов сам себе. – А вот так вот!»

Сегодня он сам себе нравился. С ним это бывало очень редко. А она ему нравилась уже давно. Полгода, наверное. Он хотел себе вот такую жену. То есть именно ее, Тасю. Он, когда в первый раз ее увидел, захотел сразу сделать предложение, как в старину: букет цветов и будьте моей женой. Но это было бы глупо.

Поэтому он полгода ждал неизвестно чего.

А потом, робея и краснея, пригласил ее в театр. А после театра в кафе. Там был жутко переслащенный кофе. Он сказал: «Вот я бы выпил простого чаю». И, замирая от храбрости, прибавил: «У тебя дома найдется простой нормальный чай?»

Она сказала: «Да».

Он вернулся в спальню. Она лежала на спине. Он подошел к кровати. Она приоткрыла глаза и сказала:

– Где ты ходишь? Иди сюда скорее…

Он кинулся на нее, обнял, она со смехом вырвалась:

– Подожди, а то я сейчас описаюсь.

Потом они долго лежали и болтали. На потолке была лампа в виде стеклянного полушария на цепочках. Там были дохлые мухи. Алёше захотелось взять стремянку, залезть наверх, снять эту стекляшку. А чтобы Тася стояла внизу. И пошла бы вытряхивать мух. Он сказал:

– Тася, я хочу, чтобы мы все время были вместе.

Она раскинула руки и улыбнулась:

– А не боишься?

– А чего бояться? – спросил он.

– У меня первый муж умер. Второй муж погиб в авиакатастрофе. А еще один человек, ты его знал, кстати… насмерть разбился на машине.

Алёша немножко подумал, потом спросил:

– Это Вельчинский?

– Да, – сказала она.

– Ну и что? – сказал он.

– Я всё время вдовею, – сказала она и засмеялась.

– Ерунда какая! – сказал Алёша. – Перестань.

Они обнялись. У него вдруг закололо сердце. Но он не подал виду. Через полминуты все прошло. Они встали, позавтракали. Решили, что он придет в восемь, а она после работы забежит в мастерскую сделать вторые ключи.

Вечером, уже засыпая, он вспомнил, что забыл пойти к Тасе.

Выражение рук

социальный герой

У него были красивые руки. И сам он был хорош – мужественное, грубоватое, но умное лицо. Иногда жестокое, иногда задумчивое. Фигура тоже – рослый, широкоплечий. Таких актеров часто приглашают на роль социального героя – рабочего вожака, или карателя, перешедшего на сторону восставших, или преступника, в судьбе которого скрываются бездны несправедливости и горя, – ну, понятно, в общем.

Его снимали именно в таких ролях. Обычно это бывают герои второго плана, но зрители их запоминают.

Но главное, конечно, руки. Большие, сильные, выразительные – они вели за собой лицо и голос. Они перевоплощались, в них была судьба. Режиссеры снимали их крупным планом. Как он потирает руки с холода, или ворошит угольки в костре, или закуривает, или закрывает кулаками лицо – образ был готов.

Он готовился к роли своим особым методом. Если играл лидера забастовщиков – шел работать на старый завод, где ветхие корпуса и низкие заработки. Если крестьянского сына – уезжал на полгода в деревню, снимал комнату у какой-нибудь бабушки, а в уплату копал огород и чинил крышу. Если охранника в тюрьме – нанимался в СИЗО.

Достоверность получалась сама. Всякий раз другое лицо, другой голос, другие повадки, другие руки.

Конечно, семьи у него не было. Никакая женщина не могла вынести таких отлучек.

Однажды он собирался играть таежного охотника. Уехал в Сибирь. И перебил себе правую кисть волчьим капканом. Конечно, руку прооперировали, все срослось, хотя побаливало. Ну и что, он же не скрипач, в конце концов.

Но руки стали как не свои. Они больше не играли, не говорили. Ничего не выражали. Он так же закуривал, так же грел их над огнем, так же закрывал лицо кулаками – так, да не так.

Его перестали снимать.

У него была квартира и хорошая сумма в банке: не имея семьи, он почти не тратил свои гонорары. Надо было осмотреться, подумать.

Однажды на киностудии он встретил актрису из провинции, совсем девочку. Тонкая, тихая, с сияющими глазами. Как одинокая свеча в бедной деревенской церкви: ему сразу пришел на ум этот образ.

У нее тоже была неудача. Утвердили на роль, она уволилась из театра в своем городе, а тут всё сорвалось.

Они стали жить вместе. Потом поженились. Потом она родила ребенка. Не от него. Но зато забрала себе его деньги и отсудила квартиру.

Такие, брат, дела.

Вот что рассказал мне пожилой, плохо пахнущий мужик, пока я сидел на лавочке, на троллейбусной остановке около студии «Мосфильм».

– Такие дела, – кивнул я.

– Полсотни-то дашь? – спросил он.

– Дам, – сказал я.

Он взял бумажку, вежливо стараясь не касаться моих пальцев своей крупной, красивой, грязной рукой.

– А сотню?

– Сотню не дам, – сказал я. – Да, а какие это фильмы были? Где ты играл?

– Неважно, – сказал он. – Давно это было.

Ну, неважно так неважно.

Редкая книга

этнография и антропология

У меня был сборник Ахматовой «Бег времени» издания 1965 года. Небольшой, серый, почти квадратный, довольно толстый томик. В белой суперобложке со знаменитым рисунком Модильяни.

Одна моя хорошая знакомая попросила эту книгу почитать.

Это было году в семьдесят шестом, кажется. Примерно так.

Я, разумеется, дал.

Через пару недель я прихожу к ней в гости. Шум, веселье, все знакомые милые люди. Посидели за столом, выпили-закусили, стали разбредаться по квартире.

Я вышел в коридор, уж не помню зачем.

Смотрю, дверь в хозяйкину комнату приоткрыта. Черт меня дернул заглянуть.

Там горит настольная лампа, а у книжного шкафа стоит один из гостей. Наш общий знакомый. Красивый седой мужчина. Немолодой, кстати, лет на пятнадцать старше меня. А на полу, рядом с ним, стоит его портфель. Вижу, он перебирает книги. Снимает с полки, листает, ставит на место. Ну, мало ли.

Вдруг он берет эту самую книжку Ахматовой – я ее узнал по белой обложке – и кладет себе в портфель.

Я отпрянул от двери.

Думаю: что делать? Сразу скандал поднимать? Кричать «вор»? Но он, насколько я знал, был большим другом хозяйки. А вдруг я что-то спутал в полутьме? Там же только настольная лампа горела.

Вернулся к столу, выпил.

Потом вижу – этот седой джентльмен пошел в сортир.

Выхожу в коридор. У вешалки его портфель. Озираюсь – никого нет. Открываю портфель – книжка там! Вынимаю, прячу ее под свитер, иду в хозяйкину комнату, ставлю на место. И прикрываю какой-то фотографией в рамочке. На всякий случай.

А еще недели через две она мне эту книгу вернула.

То есть вроде бы хороший конец…

Последняя треть

но есть покой и воля

– Нет, – сказала Татьяна Сергеевна.

– Как «нет»? – Наташа просто задохнулась. – Мы же договорились!

– Мы ни о чем не договаривались, – сказала Татьяна Сергеевна. – Ты просто поставила меня перед фактом. В сотый раз. Ты сказала: «Мы едем отдыхать в августе и оставим Асю с тобой».

– Ну да, – сказала Наташа. – Я сказала, а ты мне ничего не ответила.

– Но ты у меня ничего не спросила, – усмехнулась Татьяна Сергеевна. – Ты просто сказала, и вот я тебе просто говорю. Я не смогу остаться с Асей.

– Но нам надо отдохнуть…

– Мне тоже.

– А ты не можешь в другое время?

– А почему в другое? Не вижу причин.

– Послушай, но ты же бабушка! – прошептала Наташа.

– А ты – мать, – улыбнулась Татьяна Сергеевна.

– По-моему, ты просто измываешься надо мной! – Наташа стукнула кулаком по столу и вскочила на ноги, прошлась по комнате.

– Я бы попросила тебя держаться в рамках, – сухо сказала Татьяна Сергеевна.

Наташа постояла у окна, потом подошла к Татьяне Сергеевне сзади, обняла ее за плечи, потерлась щекой о ее затылок. Поцеловала в висок.

– Мам, – прошептала она. – А может, ты себя плохо чувствуешь? И скрываешь? Ты только ничего не скрывай, пожалуйста…

Татьяна Сергеевна молчала.

– Мам, – прямо в ухо зашептала Наташа. – А может, у тебя появился шанс?

– Я прекрасно себя чувствую, – сказала Татьяна Сергеевна. – Что касается шанса, он у меня уже три года. Ты с ним знакома.

– Да, конечно, – Наташа снова поцеловала Татьяну Сергеевну, на этот раз в щеку. – Ну и как у вас в смысле планов на будущее?

– Тебе это важно? – сказала Татьяна Сергеевна.

– Понятно, – сказала Наташа. – По-моему, он тебе голову морочит.

Татьяне Сергеевне вдруг стало удивительно легко.

Она поднялась, отбросив дочкины руки.

– Иди домой, – сказала она. – Ты мне надоела.

– Что? – у Наташи задрожал голос. – А разве здесь я не дома?

Татьяна Сергеевна на секунду осеклась, но справилась с собой.

– Я провозилась с тобой лишних пять лет, – сказала она. – Тебе уже двадцать восемь. Когда тебе было десять, твой папа ушел от нас. Я света божьего не видела. У тебя есть Володя и Ася. Ты живешь с мужем и ребенком, теперь там твой дом. Я отдала тебе треть жизни. Теперь оставь меня в покое. До конца.

– Мама, ты что?

– Иди домой, я тебе сказала.

Они вышли в прихожую.

– Значит, не останешься с Асей? – спросила Наташа, открыв дверь.

– Нет.

– Какая же ты подлая! – и рванулась прочь.

Татьяна Сергеевна схватила ее за руку.

Наташа обернулась, вся красная.

– Но если что-то серьезное случится, – сказала Татьяна Сергеевна, – ты обязательно позвони. Ты только ничего не скрывай.

Переходный период

никто не обязан свидетельствовать

Агеев – это была компромиссная фигура.

Он пришел к власти в результате сложного сговора элит. Он был связан множеством соглашений и условий. Он должен был обеспечить стабильность на переходный период. Люди, которые привели его на высший пост, сами точно не знали, сколько этот период продлится. Но никто не хотел торопиться.

На пятый день после вступления в должность он утром остановил свой кортеж на Новом Арбате. Вышел из бронированного лимузина в сопровождении всего двух охранников.

Его узнали не сразу, но потом собралась небольшая толпа. Он со всеми здоровался, пожимал руки, отвечал на вопросы. В основном спрашивали о ценах и пенсиях. Ну, и желали успеха, конечно. Агеев говорил, что постарается цены снизить, пенсии повысить, и вообще спасибо за доверие. Вдруг выскочил высокий молодой мужчина и стал долго и сбивчиво рассказывать, как у него вымогают непосильную взятку.

– Постой, постой, не части! – улыбнулся Агеев. – Да, а ничего, что я на «ты»?

У него была очень обаятельная улыбка. Как у Юрия Гагарина.

– Конечно! – сказал тот человек.

– Слушай, ты мужик, нет? – спросил Агеев. – Ты в армии служил? У тебя друзья-приятели есть? А? Вы что, сами разобраться не можете?

– В смысле? – не понял тот.

– Ну, ты не мужик, – Агеев вздохнул, помрачнел и пошел к машине.

Там не было ни журналистов, ни телекамер, но к вечеру об этом знала вся страна.

Через неделю Агеев устроил встречу с министрами в прямом эфире.

Одному он сказал:

– Это вы всё хорошо докладываете. А мне доложили, что у вас вилла в двадцать миллионов. Откуда дровишки? Или мне неправильно доложили?

– Это имущество моей супруги, – сказал министр.

– А ты что, альфонс? – рассмеялся Агеев. – Ты извини, что на «ты». А супруга твоя разбогатела до того или после того? Это она тебе место купила или ты ей бизнес устроил? А? Не слышу!

– Но позвольте! – побледнел министр.

Агеев взмахнул рукой.

Из боковых дверей вышли люди в военной форме. Их было много. Они подходили к министрам, довольно грубо выдергивали их из-за стола и уводили.

Повернувшись к телекамерам, Агеев сказал:

– Все члены правительства, их заместители и члены их семей арестованы. На всякий случай приглашаю здоровых мужиков быстренько собраться у Кремля. Начинаем формировать народную гвардию. Трусов и слабаков прошу не беспокоиться. И не мешать!

Через пятнадцать лет репрессий и чисток, внезапных отставок и показательных процессов, национализаций и конфискаций, Агеев вдруг заявил, что страна готова к демократии, и провел свободные выборы.

Естественно, его ставленник проиграл в первом туре.

Агеев уехал из Кремля на дачу. В подмосковный поселок Загорянка.

Скоро за ним пришли. С ордером на арест.

– Пристрелил бы на месте, – сказал офицер, надевая на него наручники.

– Нет уж, – сказал другой. – Мы его будем судить в прямом эфире.

Когда Агеева ввели в зал и усадили в куб из бронированного стекла, судья спросил его, как положено:

– Ваше имя, отчество, фамилия, год и место рождения, место жительства?

– Неважно, – ответил Агеев.

– Почему?

– Потому что я вам всем приснился, – сказал он.

Улыбнулся своей гагаринской улыбкой.

И перестал сниться.

Народные легенды о Леониде Ильиче

этнография и антропология

№ 1. Орехи

Однажды Брежнев ехал по Кутузовскому проспекту. Как положено, кортежем: сначала машина ГАИ, дальше «Волга» с охраной, дальше две главные машины: ЗИЛ сопровождения – левее и на полкорпуса впереди, а за ним уже брежневский ЗИЛ. Дальше вторая «Волга» с охраной, ну и сзади еще одна машина ГАИ.

Всего ничего, по нынешним-то временам.

Вот. Едут они, мчатся. Вдруг его ЗИЛ – р-р-раз! – и резко к тротуару.

Все остальные пронеслись мимо и потом задним ходом – вж-ж-жых – обратно.

А Брежнев вышел из ЗИЛа, зашел в гастроном, подошел к прилавку и спрашивает:

– Орехи у вас есть?

Продавец честно отвечает:

– Нет орехов, дорогой Леонид Ильич.

– Очень жаль, – сказал Брежнев.

Вышел из магазина, сел в машину и уехал.

С тех пор в этом магазине всегда были орехи. Грецкие, фундук и арахис. Вся Москва туда за орехами ездила.

А в булочную, что в этом же доме была, мама Брежнева ходила…

С тех пор хлеб там всегда свежий и без всяких вредных разрыхлителей!

№ 2. Третий кран

Брежнев жил вообще-то скромно. У него была обычная трехкомнатная квартира. Правда, в сталинском доме на Кутузовском.

Но не совсем обычная. У него на кухне был третий кран. Там был такой секретный подземный водкопровод, от гастронома напротив. Кран с водкой. То есть горячая вода, холодная вода и водка. Подойдет он, бывало, нальет себе полстаканчика, выпьет – и на работу.

№ 3. Одинокая смерть

Брежнев как умер? Утром, как всегда, позвонил на работу, в ЦК КПСС, сказал, что выезжает. Но ему плохо с сердцем стало. В общем, час его нет, два часа нет, три часа нет. Наконец, в ЦК КПСС хватились: где Леонид Ильич? Три часа назад сказал, что выезжает, а куда-то пропал. Стали ему звонить по телефону. А там никто не подходит.

Приехали к нему на квартиру. Звонят в дверь, никто не открывает. Ну, позвали милицию, сломали дверь, а он там на полу лежит, мертвый.

№ 4. Тайные гастроли

В 1967 году к Брежневу секретно привозили битлов. Потом они написали песню «Back in the USSR».

Народные легенды об академике Сахарове

этнография и антропология

№ 1. Забастовка

Академик Сахаров часто вытаскивал зеков с зоны. Не всех, конечно. Тех, которые за правду сидят. Вот, допустим, узнал он, что кого-то за правду посадили. Звонит Брежневу: «Надо одного мужика выпустить». Брежнев, конечно, посылает его на три буквы.

Тогда Сахаров спокойно свое кресло от стола отодвигает и сидит себе, нога на ногу, курит, в потолок дым пускает. Сидит, ничего не делает. А тут новые атомные испытания на носу, надо американцам показать новую бомбу. А Сахаров, значит, забастовал. А без Сахарова не будет новой бомбы. Брежнев побесится-побесится и прикажет того мужика выпустить. Бомба-то важнее. Ну, тогда Сахаров снова за работу.

№ 2. Магазин «Берёзка»

Один раз академик Сахаров пришел в магазин «Берёзка». Там продавали разный импортный дефицит. Торговля была на особые чеки. Но цена была всё равно обозначена в рублях.

А тогда деньги были двух типов. Рубли, трешки и пятерки назывались «казначейские билеты». И на них было написано: «обязательны к приему на всей территории СССР во все платежи для всех лиц, учреждений и организаций по нарицательной стоимости». А десятки, четвертаки, полтинники и стольники назывались «банковские билеты», и на них ничего такого не было написано.

Вот приходит академик Сахаров в «Берёзку», набирает разного товара, подходит к кассе. Считают. «С вас сто двадцать рублей», к примеру. Он дает пачку пятерок. Ему говорят: «Да вы что, товарищ! Здесь торгуют на особые чеки!» А он говорит: «Прочитайте, что на деньгах написано. Мы на территории СССР? В советском учреждении? Цена в рублях? Давайте, не задерживайте очередь».

Пришлось им отпустить товар. Конечно, если б это кто другой был, его бы живо в кутузку или в дурдом. А с Сахаровым шутки плохи!

№ 3. Опохмелка

У одного друга был сосед. Этот сосед рассказывал, про одного своего знакомого.

Один раз этот мужик выпил как следует. Утром встал, голова трещит, надо опохмелиться, а денег ни копейки. Всё вчера прогудел.

Вышел во двор, видит – навстречу идет человек. Рост метр восемьдесят, пальто драповое нараспашку, волосы русые, буйные такие. И глаза синие-синие – смотрит, прямо в душу заглядывает.

– Что, – говорит, – мужик? Душа горит, а денег нету?

– Так точно, – отвечает этот, ну, знакомый соседа друга.

– Держи, – говорит человек и дает ему трешку. – Пойди поправься. И запомни: я – академик Сахаров.

Этот мужик потом говорил: «Водка не подорожает! Академик Сахаров не допустит!»

Ну, или вот, например, та

письма из нашего экзерцицгауза

Молодой, только что получивший звание, еще не проветривший голову от двух стаканов водки, которые, по новейшей традиции, надлежало ему выпить до дна, ухватив напоследок зубами полковничьи звездочки, после чего друзья его Рассудихин и Беспоповцев навинтили эти звезды ему на погоны, сделав его уже несомненным полковником – молодой полковник Родион Порфирьевич Васин приехал на фронт, на тот его участок, по которому фельдмаршал Китцлер уже третий месяц с баден-вюртембергской методичностью долбил из всех гаубиц своей 348-й армии, ибо именно там генерал армии Крюков сосредотачивал силы для прорыва немецкой обороны, о чем с ноющей пунктуальностью дантиста еженедельно сообщал в ставку фюрера агент Макс из Москвы.

Была ли это типично русская оплошность, помноженная на типично немецкую аккуратность, или же это была циническая игра двух разведок, в которую оные разведки заигрались, полковнику Васину было, в сущности, неважно. Голова его, постепенно ясневшая после вчерашнего пиршества, была занята иными проблемами: он приехал на фронт со своей молодой женой.

Молодая она была с точки зрения загса, потому что расписались они позавчера; в смысле же возраста это была капризная дама старше тридцатидвухлетнего полковника на четыре года, два месяца, три недели и один день. Дело усугублялось тем, что красивый и ухватистый полковник Васин увел ее у мужиковатого широколицего генерала армии Крюкова – того, который и командовал всем, что происходило на этом участке фронта с русской стороны.

Полковницу, бывшую генеральшу, звали Аглая Цикк, отчества у нее не было, потому что она была немка, из знаменитой семьи Цикк: один ее брат был лично пытан и расстрелян Гиммлером, другой переводил «Майн Кампф» на санскрит и аккомпанировал на фортепьяно Герингу, когда тот пел арии из «Волшебной флейты» в узком кругу асов люфтваффе; единокровная же сестра ее Амалия была женой фельдмаршала Китцлера и, скорее всего, была вместе с ним на этом же участке фронта, но со стороны немцев.

– Глаша, – сказал полковник Васин, бросившись ничком на скрипучую, зато двуспальную пружинную кровать. – Нет ли у нас пирамидону? Башка трещит.

– Ду бист зовьецки воин унд оффицир, а не кизейны парышня, нихт вар?! – возмутилась Аглая, но стала рыться в своей сумочке.

В дверь постучали.

– Кто там? – простонал он.

Аглая отворила.

На пороге стояла нищенка; из-под грязного платка выбивались свалявшиеся белесые волосы.

– Христа ради! – запричитала она. – Помогите, православные!

– Гони в шею, – сказал Васин. – Бога нет, а ты лютеранка.

Но Аглая внимательно всматривалась в изможденное, неумытое, синякастое и чирьястое лицо старой попрошайки…

Ремень и дисциплина

team spirit and corporate loyalty[34]

Вчера я пошел в большой-пребольшой торговый центр по соседству. Там много разных магазинов, киосков, кафе и прочего. Включая кино и супермаркет.

Я хотел купить подарок приятелю. Но не знал, какой именно. Пока шел, решил: куплю хороший ремень. Подарок, с одной стороны, вполне сувенирный. С другой стороны – полезный. Всегда пригодится.

Пришел – вижу: стеклянный магазинчик в ряду прочих стеклянных магазинчиков. Захожу. Продавщица подходит: «Вам помочь?» – «Да, мне бы ремешок». – «Вот, пожалуйста, выбирайте».

На стойке висят ремни. Хорошие. Но хочется чего-то другого.

– Не выбрали? – спрашивает продавщица.

– Мне бы что-нибудь построже, посолиднее, – говорю.

– Понятно, – говорит она.

Ну, понятно так понятно.

Но тут меня черт дернул спросить:

– А где бы тут еще ремень посмотреть?

Просто так спросил. Чтоб завершить разговор. Уверен был, что она скажет что-то вроде: «Да тут полно одежных магазинов, зайдите, где костюмы продают, и там же будут ремни». Тем более что ближайший был рядышком. Дверь в дверь.

А она вдруг сухо отвечает:

– Не знаю.

– Не может быть, – говорю я. – Вы же не первый день здесь работаете! Наверное, ходите мимо соседних дверей…

– Не знаю, – говорит она.

– Давайте рассуждать логически, – говорю я. – Вот у вас костюмы продаются, да? И ремни к ним. И, наверное, в других таких же магазинах тоже. А?

– Не знаю.

– А здесь еще есть магазины мужской одежды?

– Не знаю.

Мне даже интересно стало.

– Да, кстати, – говорю. – Аптека тут есть? И химчистка?

– Аптека в самом низу, а химчистка на втором этаже, направо в самом конце.

– Спасибо, – говорю. – А мужская одежда где?

– Не знаю!

Наверное, их так тренируют. Запрещают указывать дорогу к конкуренту. Тогда понятно, почему она держалась, как партизанка на допросе.

А то придет дяденька и спросит: «А где тут, деточка, еще один магазинчик?» Она ответит, а дяденька скажет: «На первый раз штраф три тыщи, а еще раз поймаем – уволим».

Верность корпорации, куда денешься.

Старый писатель

река времен в своем стремленьи

7 апреля 2011 года я был в магазине «Библио-Глобус», где издательство «Рипол-Классик» презентовало многотомник Юрия Нагибина.

Меня пригласили выступить с воспоминаниями и вообще сказать о покойном писателе несколько слов. Я рассказал кое-что; я Нагибина любил по-человечески (он очень дружил с моим папой) и ценил как литератора, в особенности как сценариста. И еще мне нравятся его последние, посмертно опубликованные вещи.

Там были его вдова Алла (Алиса) Григорьевна, семидесяти пяти лет, и писатель из Парижа Анатолий Гладилин, тоже семидесяти пяти лет. Аллу я знал давно, с момента, когда они с Ю.М. поженились. Она моложе его на пятнадцать лет, ему бы сейчас исполнился девяносто один год.

Мне было интересно повидать живого Гладилина. Я его читал в начале 1960-х, когда был совсем еще маленьким. Еще я помню фразу Катаева из «Святого колодца». Там Катаев кому-то рассказывает, что является основателем литературной школы мовистов, от французского слова mauvais – «плохой».

Его спрашивают:

«Но вы действительно умеете писать хуже всех?» – «Почти. Хуже меня пишет только один человек в мире, это мой друг, великий Анатолий Гладилин, мовист номер один».

Мы с Гладилиным очень приятно пообщались, и он мне рассказал, как они с Аксёновым принимали в Союз писателей моего папу. Поскольку это было в 1961-м, а они вступили раньше как молодые-многообещающие (Гладилин вообще свой первый роман опубликовал в возрасте двадцати лет), поэтому они были членами бюро секции прозы. А председателем секции прозы был старый писатель, исторический романист Степан Злобин.

Так вот, Злобин спросил про какие-то рекомендации. А Гладилин с Аксёновым сказали: пусть лучше кандидат почитает нам свои рассказы. И папа начал читать, и через десять минут все, что называется, падали со стульев от смеха. Злобин долго крепился, но потом откинулся на спинку стула, захохотал и сказал: «Всё, всё, вы приняты!»

Старому писателю Злобину было тогда пятьдесят восемь лет.

Однако.

Время и его скорость

не беспокоит?

Тут на днях получилась смешная история.

Пошел стричься. Парикмахерская у нас в доме. Я всё время хожу к одному и тому же мастеру по имени Вадим. Он меня стрижет под насадку. И ничего не спрашивает. Усаживает и стрижет, и получается очень хорошо. Но в этот раз он был свободен только в восемь вечера. Мне это было неудобно. Поэтому я пошел к другой мастерице. Зовут Оля Сомова. Вроде бы простые имя и фамилия, но что-то из Серебряного века вместе с тем. Ну, неважно.

Сажусь в кресло, и Оля Сомова говорит:

– Как стричься будем?

– Совсем коротко, – говорю.

– Под насадку?

– Да.

– Троечку?

– Ну, да…

И получился из меня настоящий скинхед.

Потому что Вадим стриг меня под шестерочку.

Ну, ничего.

Скоро отрастет.

Всё стало очень скоро.

Мой друг детства и дачный сосед Вася Кулаков говорил, что восприятие времени зависит от того, как воспринимаемый отрезок относится к длине уже прожитой жизни. Поэтому для ребенка месяц как для старика год. Не знаю, сам ли Вася это придумал или где-то прочитал; не знаю, так ли это, та ли причина, но время стало течь быстрее, правда.

Доктор сказал: принимать по таблетке в день.

Принимаю, как велено. Сегодня утром вижу – всего одна осталась. А было в пачке тридцать таблеток.

Господи, думаю, неужели месяц прошел?

Выходит, уже прошел.

На другое утро через двадцать три года

по поводу травы у забора

Лялька Овчинникова, она же Кармен, потеряла мои журналы с «Мастером и Маргаритой».

Кармен не в смысле роковая женщина, а в смысле падчерица Романа Лазаревича Кармена, нашего дачного соседа, знаменитого кинодокументалиста. Который еще в 1935 году снимал в Испании, а потом на войне и вообще по всему миру.

Но и в смысле роковая тоже. Поразительно красивая, вот именно это слово. Все цепенели, рты открывали и медленно смотрели, как она идет по дачной аллейке, по пляжу или по сельскому магазинчику. Пять шагов от дверей к прилавку – блистательное дефиле, очередь превращалась в зрителей. Она была вылитая Мерилин Монро. Только еще красивее. Тяжелые золотые волосы заколоты в небрежный пучок на макушке. И косящий наружу глаз. Казалось, что она не на тебя смотрит, а на кого-то, кто сбоку подходит: колдовство.

Однажды мы с ней оказались у нее дома, то есть на даче Кармена. Я как раз ей принес журналы. Оба номера.

«Мастер» был напечатан в журнале «Москва», в ноябрьском номере за 1966 год и в январском за 1967-й. Однажды утром мы случайно встретились на дачной аллее. Лялька спросила меня: «Привет, а ты читал новый роман Булгакова? Про Иисуса Христа, дьявола, писателя и красивую женщину?» При словах «красивая женщина» она вытащила шпильку из пучка, тряхнула головой, темно-золотые пряди рассыпались по ее голым смуглым плечам – она была в сарафане на лямочках. «Читал», – сказал я, стараясь справиться с дыханием. «Понравилось?» – «Очень», – сказал я. «А я не читала, – вдруг тихо и робко сказала она, нагнув голову, возясь со шпильками и глядя на меня сбоку и исподлобья, так, что ее косина стала незаметной. – Нигде не достать, даже Рима достать не может». Рима – это было домашнее имя Романа Лазаревича. «А у меня есть, то есть у нас дома есть», – сказал я. «Дашь почитать?» – «Конечно, Лена». – «Тогда занесешь в пять», – уже другой голос, уже приказ. Она выпрямилась, небрежно кивнула и пошла по своим делам.

Итак, мы с ней оказались у нее дома. Красивая была дача у Романа Лазаревича, хотя простая – проще некуда, трехкомнатный щитовой домик, так называемый финский, дощатые стены, деревянный стол, но зато какие фотографии по стенам! Хемингуэй, Пикассо, коррида, перестрелка, черт-те что. И было видно, что хозяин сам разговаривал с великими людьми, смотрел бой быков и прыгал через окопы под пулями.

Я протянул ей два журнала, она стояла посреди комнаты, мы долго молчали, и я вдруг сказал: «Какая ты красивая, Лена». «Я вообще-то Алёна или просто Лялька, во-первых. А во-вторых, я вовсе не такая красивая», – сказала она. – «Ты что?» – улыбнулся я. «А вот то, – вздохнула она. – У меня талии почти что нету». Она положила журналы на стол, закинула руки назад, выгнулась, расстегнула крючок на спине и сняла сарафан через голову. Оказалась в синем лифчике и белых трусиках. «Видишь, – сказала она, взяв мою руку. – Грудь как у больших, ляжки и попа как у больших, а вот тут, – она провела моей ладонью от груди до бедер и вокруг, – а вот тут толстый животик, как у детишек… Потому что я еще маленькая. Но я скоро вырасту совсем большая, и талия у меня отрастет, правда?» – «Правда», – прошептал я. «Талия у меня отрастет, я стану совсем большая, и тогда тебе понравлюсь, может быть, – она совсем приблизилась ко мне, – и ты, может быть, меня тогда поцелуешь, наконец…»

Было лето 1967 года. Мне было шестнадцать, Ляльке – тринадцать.

Ирка Матусовская называла ее нимфеткой и объясняла нам про роман Набокова. Но Лялька никакой нимфеткой не была, несмотря на юный возраст. Она была именно что женщиной.

В метафизическом смысле слова. Потому что у нас с ней ничего не было. Хотя мы целовались на речке, в лесу, в саду и даже один раз у нее дома ночью. Мы были совсем одни, если не считать домработницы, которая громко храпела в соседней комнате. Мы измаялись, возясь на диване. Пикассо, Хемингуэй и раненые испанские бойцы-республиканцы смотрели на нас со стен сквозь полумрак.

Лялька поднялась с дивана и написала несколько слов на листе бумаги. Протянула мне. Там было написано: «Почему ты такой холодный?» Помню ее почти детский почерк. Я написал в ответ: «Потому что у меня есть совесть. И Таня».

Таня – это была девочка, которую я по-настоящему любил, и Лялька это знала, я ей говорил про Таню, а она обнимала меня и говорила: «Ну, и наплевать, все мужчины изменники, я точно знаю!». Смешно, но Таня тоже была дочерью великого советского кинорежиссера. Она была не такая красивая, как Лялька, но я любил ее так сильно, что думал – еще день, и умру, просто от чувств и переживаний. Тем более что она как раз была холодна и суховата, через два раза на третий позволяла поцеловать руку и всё, но я любил ее, а с Лялькой, значит, ей изменял, пока Таня отдыхала с подружкой в Прибалтике. Но изменить по-настоящему – не решался. И не только из любви и верности. Я еще и боялся. Всё-таки девочке тринадцать лет.

«Засудят! Посадят!» – говорили мне приятели, с которыми я делился сомнениями. Возможно, они так говорили от зависти. Мне весь поселок завидовал.

После этой роковой ночи Лялька меня бросила. Без слов. Просто на другое утро пошла кататься на лодке с моим товарищем, а потом они пошли гулять в лес, а потом в кино, а потом к ней на дачу, пока Рима с Майей (то есть Роман Лазаревич и Майя Афанасьевна, ее мама) в Москве. А я стоял в компании ребят на перекрестке Центральной и Восточной, и они прошагали мимо нас – точно так же, как еще вчера я шагал мимо них, обнимая Ляльку за талию. Вернее, за то место, где должна была отрасти талия, как очаровательно шутила Лялька.

Без слов – значит, без слов. Я тоже не стал с ней объясняться. Но попросил вернуть мне журналы. Уже почти месяц прошел, а такие книги давали вообще на одну ночь. Я не спрашивал разрешения у родителей, можно ли дать Ляльке эти драгоценные журналы – тем более я хотел получить их назад. Но Лялька капризно пожала плечами и сказала, что они куда-то задевались. Я задохнулся от возмущения. Мне показалось, что она их просто заиграла, зачитала. И сейчас весело говорит кому-нибудь: «Ну, и наплевать, хорошие книжки всегда зачитывают, я точно знаю!» Я ей еще пару раз напомнил, но всё впустую, а потом встретил на аллее Романа Лазаревича Кармена и обрисовал ему ситуацию. Он нахмурился и сказал, что даже если журналы на самом деле пропали, Лялька их мне всё равно вернет, достанет из-под земли, вот так!

Вечером Лялька стояла у меня на пороге. Она протягивала мне два розово-бежевых номера журнала «Москва». Они были распухшие от влаги. На обложки налипли травинки. «Ну, я читала в саду, среди деревьев, в шезлонге…» – протянула она.

Господи, так эта разгильдяйка даже не дала себе труда вспомнить, где она читала и где оставила мою книгу! И только строгий отчим заставил ее пойти в сад, где стоял шезлонг… Тьфу. «Ну, ты даешь!» – зло сказал я.

«Ну, я задремала и уронила в траву, – сказала она. – А потом меня позвали в дом. Что ты злишься? Я ведь женщина!» Она это с выражением сказала. Не знаю, впрочем, что она в виду имела. Может быть, намекала, что у моего приятеля не было таких тормозов, как у меня. А может, объясняла мне, что красивой женщине позволено многое и разные некрасивые дела прощаются тоже.

Я даже на какое-то время невзлюбил красивых женщин. То есть этаких «красивых женщин» – в капризно-дамско-вседозволенном смысле.

Мы встретились через двадцать три года, в Америке, в Санта-Монике. Лялька (уже Alyona Grinberg) работала в «РЭНД Корпорейшн». Майя Афанасьевна к тому времени уже давно была замужем за Аксёновым, и они все жили в Штатах. А мы с коллегой Гасаном Гусейновым приехали туда с лекциями, в «РЭНД» в том числе. В зале я увидел Ляльку.

Потом мы пошли к нам в гостиницу – бумаги забросить, попить, пописать, отдышаться. Жарко было, а гостиница была в трех минутах ходьбы от «РЭНД». Когда Гасан вышел в сортир, Лялька села ко мне поближе, закинула ногу на ногу. Я взял ее за лодыжку и поцеловал ей подъем, сквозь чулок и перепонку туфельки. «Брось, – сказала она. – А то я разревусь». Потом мы заскочили к ней домой, она переоделась в джинсы и ковбойские сапоги на босу ногу. Мы поехали по кабакам, а потом снова вернулись в гостиницу с бутылкой розового вина. Лялька скинула сапоги и спросила: «Ноги у меня не пахнут?» «Бог с тобой, ты что!» – сказали хором мы с Гасаном. «Бывает, бывает, – сказала она. – Всё бывает с женщиной, мальчики мои дорогие, вот я тут полгода назад научилась сама машину заправлять, один доллар экономить, потому что развелась и теперь каждый доллар на учете». «Зачем же ты нас кормила-поила в ресторане? – спросил Гасан. – Мы отдадим, у нас есть деньги». «Не надо! Это не считается!» – засмеялась она.

Лялька умерла в августе 2008 года.

Когда у Аксёнова случился инсульт, она приехалав Москву ухаживать за ним и скоро умерла от сердечного приступа. Она его любила как родного отца. Умерла от бессилия и жалости. Вообще у нее была тяжелая жизнь. У нее был сын, он погиб совсем молодым.

Много лет назад она писала из Америки, что помнит наш дачный поселок до последней травинки. Мне пересказали. Когда я услышал эти слова, то пошел на улицу, где была их дача. Прошелся вдоль забора, посмотрел на эту траву, где вперемешку мятлик и клевер, ромашка и дудка, и еще какие-то незнакомые листья и стебли. Посмотрел и понял, что это будет вспоминаться всегда. Хотя трава не особенно красивая, свежая и сочная. Так, обыкновенная, как всегда бывает между канавой и забором.

Бедная Лялька. Помню ее всю, какая она была летом шестьдесят седьмого. До последней царапины на коленке, до последней пушинки на нежных девчоночьих висках. И не хочу видеть ее фотографии.

Не пробуждай воспоминаний

технология факта

Недавно я подумал.

Умер мой папа, потом моя мама. Умерли многие наши друзья, знакомые – из литературной компании, я имею в виду, да и не только. И поэтому в некоторых случаях я могу вспоминать совершенно свободно.

В смысле – никто не проверит.

Я просто оторопел, когда это понял.

Вот, помню, папа мне говорил, что он когда-то меня показывал Юрию Олеше. Я ничего не помню, кроме вот этого рассказа папиного, этих его слов.

Но никто мне не мешает рассказывать, что я помню, как мне было лет семь или восемь и вот мы с папой шли по Моховой, благо жили рядом, на улице Грановского…

…прошли мимо желтого университета, потом мимо бежевого дома с огромными колоннами. На углу, у дома с большими окнами, папа вдруг остановился, помахал кому-то в окне рукой. Сказал: «Зайдем на минутку». Мы свернули за угол, вошли в стеклянные двери, которые нам открыл человек в черном костюме с серебряными полосками, прошли мимо витрины с пирожными, к которым я на ходу повернул голову и даже успел заметить зелено-розовые корзиночки, бархатистые, с тремя точками крема картошки и припорошенные слоистой крошкой наполеоны…

…мы вошли в зал, и там за столиком у окна сидел человек, он повернулся к нам, ужасный старик, с большим, острым, уплощенным, как бы придавленным книзу носом, с сизыми космами на блестящем выпуклом лбу. Перед ним стояли графинчик с желтым вином и тарелка с обкусанным бутербродом.

– Вот, – сказал папа. – Сынище. Зовут Денис.

Старик положил мне руку на плечо, притянул к себе. У него были маленькие голубые глаза. Он потрепал меня по плечу и сказал, что вот нас уже трое. И поэтому чтобы папа распорядился. От него чем-то пахло, как будто валерьянкой, но не совсем.

Я сказал: «Здрасьте». Он улыбнулся своим глубоко вмятым ртом и отпустил меня.

Папа позвал официанта. Официант принес еще графинчик и хлеб с колбасой. Они с папой о чем-то поговорили.

Потом папа с ним попрощался, и я тоже.

На улице я спросил:

– Чем от этого старика пахнет? Как будто валерьянкой?

– Перегаром, – сказал папа.

– А это что?

– Неважно, – сказал папа. – Ты читал «Три толстяка»?

– Нет еще, – сказал я. – Но у нас есть книжка, я видел.

– Да, да, конечно, – сказал папа.

И мы пошли дальше, вверх по улице Горького.

Вот так примерно.

Было бы просто замечательно. И не подковыряешься.

Но этого же не было! Не было!

А если что-то было, то совсем не так, наверное.

Поэтому я стал с такой осторожностью вспоминать.

Идиот. Пин-код

сны на 10 и 11 апреля 2011 года

Середина весны, снег уже совсем стаял, тепло, сухо, но газоны на бульваре еще черные – ни травинки.

Мы с женой сидим на скамейке. Таких скамеек уже мало осталось, из длинных деревянных реек, а по бокам – закругленные, как боковины дивана, стойки из литого чугуна с лиственным орнаментом.

Вдруг жена негромко говорит:

– Сейчас они пройдут мимо. Только не поворачивайся.

– Кто? – спрашиваю я.

– Идиот. Мы его прошлым летом видели. Он женился. Тоже на слабоумной. У него родился ребенок. Ребенок с ними.

Я осторожно поднимаю голову.

Мимо нас проходят три женщины. Они везут три инвалидных кресла.

На одном из них сидит тот самый идиот; я его узнаю, я правда видел его прошлым летом. У него огромная смуглая голова, она сужается книзу – и жесткая шапка волос. Голова-ластик. Очень похож на Чарли Чаплина. У него короткая майка и сползающие штанишки. Из-под ремня непристойно торчат густые черные волосы. Таким, что ли, отдельным куском. Как чаплинские усы, только больше.

Рядом везут его жену. Это юная слабоумная толстуха с детским лицом и крошечным носиком. У нее серая прыщавая кожа и плавающий взгляд.

Следом, на третьей каталке, ребенок. У него огромная голова, обклеенная квадратами и кружочками пластыря.

– Что с ним? – шепчу я жене.

– У него тридцать два глаза, – отвечает она. – Он так родился. Два глаза оставили, а лишние тридцать – заклеивают.

В следующую ночь приснилось вот что.

Нужно взять деньги в банкомате.

Банкомат какой-то странный. Из него торчит металлическая труба.

Сотрудник банка объясняет, что это банкомат для беспалых. Для тех, кто не может набрать пин-код. Нужно приложить губы к трубе и дыхнуть.

– Допустим, у вас пин-код один-два-три-четыре, – говорит он. – Значит, надо дышать так: хы, пауза, хы-хы, пауза, хы-хы-хы, пауза, хы-хы-хы-хы! Понятно?

– Понятно, – говорю я, вынимаю карточку из бумажника.

Он достает из прозрачной упаковки спиртовую салфетку. Протирает эту трубу.

– Пожалуйста! Только негромко, чтоб никто не услышал.

Я сую карточку в щель, прикладываю губы к раструбу. От него приятно пахнет свежим аптечным спиртом.

– Постойте! – вдруг вспоминаю я. – А как дышать, чтобы был ноль?

– Не знаю, – говорит сотрудник банка.

– Тогда верните мне карту, – говорю я.

– Дышите, ничего! – говорит он. – У вас ведь нет нуля в пин-коде.

– Какое ваше дело? – говорю я. – Верните карту.

– Сильный выдох! – говорит он. – Скорее! А то заглотнет!

Я делаю сильный выдох, просто глаза на лоб лезут.

Карточка со щелчком выезжает наружу.

– Пойдем, найдем другой банкомат, – говорит мне жена.

Она всё время стояла рядом.

– Пойдем, – говорю я.

Мы выходим на улицу.

Мимо нас в инвалидных креслах везут давешнего идиота, его жену и ребенка.

Кусенька

кинь грусть

Она немножко опаздывала, и Николай Сергеевич начал слегка волноваться, и даже выглядывал в окно. Но звонить не стал. Потом решил что-нибудь приготовить к ужину. В холодильнике была вчерашняя рыба с молодой картошкой. Он выложил ее в большую глиняную тарелку, поставил в микроволновку. Потом нарезал огурцы, помидоры и брынзу кубиками. Получилось вроде греческого салата.

Когда она пришла, в кухне был накрыт стол, и даже стояла бутылка вина.

Она сказала, что была жуткая пробка на Обручева. Чмокнула его в щеку. Он потрепал ее по затылку и сказал:

– Ладно, ладно, проходи. Проголодалась, небось?

– Как это приятно! – сказала она, увидев салат и рыбу с картошкой, посыпанную укропом. – Как вкусно пахнет!

– Ну, как день прошел? – спросил Николай Сергеевич, когда они уселись, отпили по глоточку вина и начали есть.

– Обыкновенно, – сказала она. – Ничего особенного.

– А у меня так себе, – сказал Николай Сергеевич. – Сафонов в Брюссель уехал. Отдел опять на мне. А деньги опять срезали, нужно людям зарплату снижать. Чтоб я, значит, решал, у кого сколько отнять. Сафоныч специально смылся, чтоб я всё без него сделал, чтоб он вернулся белый и пушистый, а я чтоб был главная сволочь. Ну, ладно.

Он довольно долго ей всё это рассказывал.

– Ты грустный? – сказала она.

– Я усталый, – сказал он. – Набегался. А завтра опять вставать в шесть утра. Пошли спать, а?

Постелили, умылись, легли, погасили свет.

– Ты очень грустный, – сказала она через полминуты.

– Куся, – сказал он, – положи мне голову на плечо, вот так. И полежи тихонечко. Я просто одинокий.

– Раз одинокий человек говорит, что он одинокий, значит, он уже не такой одинокий, раз ему есть кому сказать… Ой, я запуталась. Но ты понял, да?

– Ты, Кусенька, большой философ. Но я правда одинокий.

– Что ты! – прошептала она. – Я же с тобой.

– Ах ты моя Кусенька, – сказал он, прижал ее к себе и погладил по голой спине.

Она обняла его, поцеловала в грудь, в шею, потом в губы.

– Куся, – сказал он, – давай просто спать, ладно?

– Ладно, – она еще раз поцеловала его. – Спи, миленький, отдыхай.

– Кусенька, ты хорошая девочка, – сказал Николай Сергеевич утром. – Вот, возьми еще пару фантиков.

И протянул ей две тысячные бумажки.

– Ты тоже хороший, – сказала она. – Не надо. И так очень дорого.

– Куся, не ломайся!

– Вообще-то я не Куся, – сказала она. – Куся – это Ксюша, да? А я Света.

– Ну, Света, – сказал он. – Давай, привет-пока.

– До свидания, – сказала она. – Извините.

– Ничего, ничего, всё нормально, – сказал он.

Австрийская левая жесть

письма из нашего экзерцицгауза

Аннемарту изнасиловали на помойке.

Ей дали по затылку, закрутили руки, стянули джинсы и нагнули так, что голова свешивалась внутрь мусорного контейнера, в мрак тусклых жестянок и целлофановой шелухи. Живот резало ржавым железным краем. Того, кто драл ее третьим, звали Марк. Так его назвал второй. «Марк, живее, нам еще надо на Хербертгассе, дом шесть, надо успеть, помнишь, нет?» – «Пошел в жопу, – сказал Марк. – Пять минут фигня, не сдохнут они там без нас». У него был толстый волосатый живот. Было щекотно. Аннемарте захотелось почесать задницу, но ее крепко держали за руки – второй держал.

В контейнере что-то шевельнулось и зашелестело фольгой. Типа крысы. Аннемарта захотела блевануть. От рук первого, который зажимал ей рот, воняло машинным маслом. Рабочий класс.

Аннемарта сама была рабочий класс, она мыла полы на швейной фабрике. На лестницах и в коридорах. В цех ее не пускали, потому что она сперла коробочку с красными пуговицами. Пуговицы были красивые. Они светились, как сейчас красные круги у нее перед глазами. Мастер поймал ее. Аннемарта думала, что он спустит ей штаны и отлупит по жопе. Он ей нравился. Но он влепил ей две пощечины, выругался и сказал старшему уборщику, чтоб ее не пускали в цех.

Аннемарта вдруг вспомнила, как ее изнасиловал материн сводный брат. Первый раз в жизни. Это было тоже на помойке, но в деревне. Они там жили с матерью, мать была продавщицей в магазинчике «Хирш унд Елинек». Цвела ромашка. Он выдрал куст ромашки и заткнул ей рот травяным жгутом. «Не сдохнешь», – сказал он на ее выкаченные глаза и хрип.

«Не сдохнет», – сказал Марк, отвечая на бубнящий вопрос первого.

Аннемарта поняла, что она и вправду не сдохнет. От этого ей снова захотелось блевануть. Но в животе было пусто. С вечера. С какого вечера? Сегодня тоже был вечер. Второй вечер, как она не жрала? Или третий? Аннемарта не помнила.

Она вообще плохо запоминала. Поэтому ее выгнали из пятого класса. До этого держали, потому что ее мать давала учителю. Аннемарта подсматривала с чердака и видела прыщавую спину учителя и коричневые пятки матери. Один раз ворвалась фрау Бек, жена учителя. Все долго орали, потом убежали, а потом Аннемарту выгнали из школы.

– Что ты умеешь? – спросил ее социальный работник.

– Подметать и мыть полы, – честно сказала Аннемарта.

В контейнере снова зашуршало.

Там были целых две крысы.

Одна жрала колбасный огрызок, другая смотрела на Аннемарту.

Аннемарта ей подмигнула.

Ноги

пророчествуя взгляду неоценимую награду

Тане Воробьевой приснилось, что муж от нее ушел к белобрысой девице с короткими толстыми ногами, с некрасивыми шишками у больших пальцев.

– Как же он с тобой сексом занимается, с такими-то ногами? – спросила она разлучницу, злобно обращаясь к ней на «ты».

– Пока не знаю, – сказала разлучница. – Мы пока еще сексом не занимались. Он мне только-только предложение сделал. Как ноги мои увидел, так сразу упал к моим ногам.

Таня отвернулась и посмотрела вниз, в долину.

Потому что она была в королевском замке, на вершине горы. А по долине скакал табун белых коней. Вот табун проскакал через лес, и со всех деревьев на коней, прямо в седла, стали прыгать молодые красивые парни, как в ковбойском фильме. Но это были не ковбои, а принцы – на каждом корона и мантия. Они покрепче нахлобучили короны и помчались наверх, к замку, где была Таня.

Они столпились на замковой площади и хором закричали:

– Выбери меня!

Таня сказала:

– Ой, ребята, вы все такие классные, прямо даже не знаю!

Принцы откуда-то вытащили гитары и запели. Они пели по-итальянски, но как будто с русским переводом:

Не стесняйся, Таня, Таня Воробьева!

Не понравится один – выберешь другого!

Таня засмеялась и проснулась, протянула под одеялом руки вниз, чтобы погладить свои длинные красивые ноги, и нащупала две культи и памперс между ними.

Сон слетел с нее.

Она посмотрела налево. Рядом на бедняцкой железной кровати спала ее несчастная мама.

– Мама, – шепотом позвала Таня.

Мама не отвечала. Мама лежала желтая, запрокинув лицо и приоткрыв рот, но не храпела при этом. Одеяло не шевелилось. Глаза тускло глядели в потолок.

Таню как будто из ведра облили холодным ужасом.

Она полежала минут пять, тоже глядя в потолок.

Потом подумала, что жить всё-таки надо. И вызвать милицию надо.

Схватилась одной рукой за коврик над кроватью, другой уперлась в матрас и стала потихоньку переворачиваться, чтобы слезть на пол.

Но упала и сильно ударилась головой.

И проснулась окончательно, потому что стукнулась виском о локоть мужа. Он спал, сильно раскинувшись, он был очень широкоплечий, а кровать была хоть и двуспальная, но узковатая.

Таня выдохнула. Муж на месте, мама, слышно, храпит в соседней комнате. Они с мужем, пока ремонт, у мамы жили.

Ноги тоже на месте.

Таня их мало что погладила-пощупала, еще из-под одеяла высунула и оглядела.

Неплохие ножки. Ну, немножко толстоватые, ну и что. Зато гладкие. Правда, пальцы скошены наружу, и на левой ноге косточка выпирала. И покраснела, и чесалась: комар укусил, наверное. Но ничего.

Жили-были мы

только не о политике!

Вот взять и сочинить роман или длинную повесть.

Про людей, которые живут в небольшом, но и не очень маленьком городе.

Разные люди: мужчины и женщины, молодые и старые, семейные и одинокие. Богатые и бедные, умные и глупые, добрые и злые.

В городе есть заводы и конторы, магазины и школы, институты и больницы, родильные дома и кладбища. А также церкви и тюрьмы. А вокруг деревни и села с полями и садами, коровниками и птичниками.

Написать роман о том, как мальчик познакомился с девочкой, как они ходили вместе в школу, потом мальчик поступил в институт, а девочка сразу пошла работать. Хотя их семьи были наперекрест – мальчик был из рабочей семьи, а девочка из профессорской. Конечно, из-за этого возникали разные добавочные трения: и в семьях, и между мальчиком и девочкой.

И чтобы действие разворачивалось при участии друзей и родственников, соучеников и сослуживцев, соседей и просто прохожих.

Чтобы люди дружили и ссорились, женились и разводились, получали премии и совершали преступления. Чтоб на заводе случилась авария, а в деревне пожар. Чтобы художника сильно разругали в газете, и он бы напился и поскандалил со своей женой, как будто это она виновата, что он такой неудачник. И чтобы она обиделась и убежала.

Она бежала по улице и плакала.

И на бегу врезалась в того самого мальчика, главного героя.

Он спросил:

– Что случилось?

Потому что подумал: за ней кто-то гонится. Или она бежит за врачом для ребенка. Или с кем-то из ее родных что-то стряслось. Вот такие добрые мысли пришли ему в голову, и он хотел ей помочь по мере сил.

Но она проговорила сквозь слезы:

– Убежать… Уехать отсюда… Хоть куда-нибудь…

Повернулась и понуро пошла назад.

Через несколько дней мальчик спросил у девочки:

– Кстати, а почему у нас в городе нет вокзала? И аэропорта тоже нет.

– А зачем? – спросила девочка в ответ.

– Как зачем? – удивился мальчик. – Чтобы уехать.

– Куда? – еще сильнее удивилась девочка.

– Ну… – сказал мальчик, – в какой-нибудь другой город.

– А зачем? – спросила девочка.

– Или даже в другую страну! – воскликнул мальчик.

Но она расхохоталась.

Когда один писатель рассказал про этот замысел знакомому редактору, тот тоже спросил:

– А зачем? Кому все это интересно? Что, писать больше не о чем? Смотри, сколько кругом всего: мужчины и женщины, свадьбы и разводы! Заводы и конторы, церкви и больницы!

– А вокзал? – спросил писатель. – Или аэропорт?

– Ты что, куда-то собрался? – нахмурился редактор.

Только ради Бога не подумайте, что это про тоталитаризм и цензуру.

Это совсем про другое.

Кем быть? Альтернатива

у меня растут года, будет мне двенадцать

Когда моя дочь Ира училась в детской художественной школе, у нее в классе вела живопись Виктория Николаевна Богуславская.

Высокая, очень красивая, всегда по-дизайнерски изящно одетая, со строгим и чуть-чуть отсутствующим выражением лица.

Виктория Николаевна была выдающимся педагогом.

Она ставила детям потрясающие натюрморты.

Она ставила их долго. Полчаса, а иногда минут сорок. На глазах у всего класса. Она медленно и невозмутимо двигала по столу вазы и чайники, бутылки и фрукты. Прикалывала драпировки и расправляла складки. Уточняла расположение предметов. Рассматривала с разных сторон. Снова что-то поправляла.

Дети следили за ней как завороженные.

На их глазах рождалось нечто прекрасное. Гармоничное. Или драматичное.

Это нужно было только нарисовать.

Мне казалось, что с таким натюрмортом любой ребенок станет Сезанном или Моранди. Ну, в крайнем случае, Жаном-Батистом Шарденом.

Однако получалось не у всех.

Однажды я пришел на родительское собрание.

Виктория Николаевна выступила с краткой и суровой речью.

– К сожалению, – сказала она без обиняков, – некоторые дети не справляются. Я не буду называть имен, вы сами это знаете по оценкам. И я прошу родителей, не дожидаясь конца года, забрать из школы детей, которые получают двойки и тройки.

Родители напряглись.

– Не всем суждено стать художниками, – холодно продолжала она. – Есть много других очень хороших профессий.

Родители слегка зашумели.

– Есть много прекрасных и нужных обществу профессий, – она говорила ледяным бесстрастным голосом. – Например… – она выдержала паузу. – Например, музыканты и композиторы. Поэты, писатели и журналисты. Актеры театра и кино. Режиссеры и кинооператоры. Ученые. Дипломаты. Государственные деятели…

Завтрак для чемпионов

сон на 27 апреля 2011 года

К нам в гости пришел Гарри Каспаров. С дамой. Но это не жена, а кто-то вроде помощницы, советницы. Хотя он ее отрекомендовал очень красиво: «Моя соратница!» Видно, что она его любовница. Хотя никаких жестов или словечек, показывающих близость. Но чувствуется.

У нее большие белые мокрые зубы. И у самого Каспарова зубы белые до синевы, сияют, как фарфор. Когда он смеется, она смеется тоже. Они вдвоем блещут зубами, смеясь.

Стол длинный, деревянный. В пейзанском стиле.

Сидим мы вот таким манером:

В торце стола – моя жена.

Слева от нее – по длинной стороне – Каспаров. Дальше – его помощница-соратница-любовница.

Справа от жены, напротив Каспарова, сижу я. Дальше какая-то дама. Полная, некрасивая, немолодая. Какая-то некрупная деятельница оппозиции. Или даже партийная аппаратчица. Но я ее знаю. И время от времени обращаюсь к ней в ходе общей беседы: «Вот видите, Лена! Как вам это нравится, Лена?» Но скорее из вежливости, чтоб она тоже принимала участие в разговоре. Раз уж она здесь.

А дальше, за ней, совсем молодой человек. Лет восемнадцати, не больше. Очень красивый. Большая ухоженная каштановая шевелюра. Смуглое лицо с гладкой кожей. Резко очерченные губы. Выразительные глаза.

Он сидит молча, ест аккуратно, пьет вино маленькими глоточками.

Я пытаюсь сообразить, кто он такой, и потом вспоминаю: это дальний родственник моей жены. Да, она говорила – сын ее двоюродного брата, то есть ее двоюродный племянник. Студент-первокурсник. Узнал, что к нам придет Каспаров, и попросился посмотреть на чемпиона мира. Ему позволили прийти, но велели вести себя скромно, в разговоры не встревать, на вопросы отвечать кратко. Вспомнил, что у него какое-то редкое старинное имя, то ли Никандр, то ли Никодим.

Сидим, разговариваем. Жена вдруг говорит, что хочет сесть напротив Каспарова, потому что так удобнее разговаривать. Они с ним обсуждают экономическую ситуацию в Европе, а она специалист по этим вопросам.

Она просит меня подвинуться. Я передвигаюсь на одно место вправо. Партийная аппаратчица Лена тоже передвигается на одно место.

А молодой человек встает и пересаживается на другую сторону стола. Садится рядом с помощницей Каспарова.

Она косится на него, отодвигается и прямо трясется от ужаса.

Я вглядываюсь в него и вижу: это Анатолий Карпов.

Смуглая матовая кожа – грим.

Каштановые волосы – парик.

Арест и биржа

рассветные мысли о судьбе и счастье

Цепь маленьких ошибок.

В буфете у столика: «Тут у вас свободно?» Да, пожалуйста. Назавтра, у выхода: «Вы к метро?» Да. Через три дня в вагоне метро: «Ты докуда едешь? Давай я тебя провожу». Хорошо. «Пойдем в кино?» Да. «Пойдем в кафе?» Да. «Мы тут все едем в Питер на майские, присоединяйся, а?» Да.

Просто по Солженицыну. «Архипелаг ГУЛАГ», глава «Арест».

Почему люди покорялись? Потому что арест состоял из серии маленьких, вроде бы неопасных шажков. «Предъявите ваш паспорт». «Пройдемте в отделение, это ненадолго». «Вам придется поехать с нами, но это займет буквально полчаса». «Посидите здесь». «Пройдите в ту комнату». И так далее.

Если человек тут же прыгал в трамвай, ехал на вокзал, доезжал до города Невьянска и там, наврав про потерянный паспорт, устраивался грузчиком – у него был шанс дожить до 1953 года. А тот, кого сбивала с толку безобидность первых шагов, пропадал совсем.

Сразу надо было сказать: «Нет, занято! Нет, совсем в другую сторону! Отойди от меня! Не смей, прочь, брысь, вон!»

Так думала Наталья Николаевна, рано утром лежа в постели и слушая, как муж плещется в душе. Ему было хорошо с ней. Он ее любил.

А она – не очень.

Она это поняла неделю назад, когда они с мужем были в гостях у ее однокурсника. Банкет по случаю юбилея. Она впервые за много лет увидела себя на фоне других. И поняла, что она была объективно достойна лучшей судьбы. Потому что она красивая, умная, образованная, сильная и все такое.

Но она совершила ошибку ареста.

Впрочем, думала умная Наталья Николаевна, бывают еще ошибки биржи. Когда всё зависит от первого «да» или «нет».

С размаху, тут же: давай поженимся! Да? Нет? Когда нажатием кнопки ты либо выигрываешь сразу и много, либо проигрываешься в пух.

Но ведь громадное большинство народа вообще не поймет, о чем речь. О какой такой лучшей судьбе? Ибо на нашей планете девяносто процентов браков заключается между детьми соседей. Или вообще между парнями и девушками, работающими рядом на лепке саманного кирпича и спящими вповалку на соломенных тюфяках.

Когда умная Наталья Николаевна об этом вспомнила, ее сердце наполнилось смесью счастья (по поводу себя) и отчаяния (по поводу этих несчастных).

Счастье же было высокомерием, а отчаяние – лицемерием, как она поняла полминуты спустя.

Поэтому она встала и побежала принимать душ, на ходу чмокнув мужа, который как раз выходил из ванной.

Говори «да»! Дилемма жены графомана

заметки по логике

Один человек долго сочинял роман и наконец решил его издать.

Разумеется, не за свой счет – это ему было унизительно.

Он хотел издаться как нормальный писатель. Чтобы издательство приняло его роман к печати. И заплатило гонорар, пусть небольшой, неважно. Важен принцип.

Но для начала он показал свое сочинение жене.

Только не надо говорить, что он сделал это напрасно. Ну, Чехов никому не показывал своих сочинений в рукописи. А Лев Толстой показывал. Какая разница? Эти рассуждения отвлекают нас от сути вопроса.

Жена прочитала и задумалась.

Что говорить?

Промолчать нельзя.

Уклончивая или кисло-сладкая оценка только разозлит автора. Он сразу поймет, что a) вещь не понравилась, и b) его считают обидчивым идиотом.

«Мне нравится, но это вряд ли напечатают» – тоже не годится.

Почему не напечатают? «Слишком талантливо»? Лицемерие.

«Слишком жестоко»? Ерунда, такую жесть гонят, страшное дело.

Надо говорить прямо и однозначно. Да или нет.

Итак, жена задумалась.

Хорошо бы сказать «да» – если бы заранее знать, что книгу напечатают.

Тогда всё в порядке.

А допустим, она скажет «нет», а книгу издадут и расхвалят?

Тогда он от нее убежит с первой же редактрисой или журналисткой, которая напишет хорошую рецензию.

Но если сказать «нет» и в издательстве тоже скажут «нет»?

Тогда он будет страшно огорчен, и его придется целыми днями морально поддерживать. Если, конечно, не разводиться. А зачем разводиться? Нельзя же разводиться с человеком из-за того, что он написал плохую книгу и ее не стали печатать!

Но трудно морально поддерживать человека, которому сама сказала «ты написал плохую книгу, и правильно тебя не печатают». Это как-то странно.

Другое дело – морально поддерживать того, кто написал хорошую книгу, а эти тупые гады в издательстве ничего не поняли. Это легче и приятнее. И укрепляет союз двух любящих людей.

Поэтому она сказала:

– Да! Очень! Ты просто… Просто слов нет!

– Спасибо! – сказал он и нежно поцеловал ей руку. – Я верил, что ты оценишь. Но я решил еще немного поработать над стилем. Уточнить кое-какие сюжетные узлы. Подумать над психологией героев…

Потом подруга спросила ее:

– А что там на самом деле? Чистая графомания? Или есть проблески?

– Не помню, – засмеялась она. – Да и какая разница?

Люксембург и фламенка

сны на 30 апреля 2011 года

Первый сон.

Зима, поздний вечер, Москва, заснеженные переулки.

Очень старомосковские названия: Малый Расшивный, Полупожарный, Староглинский. Сквозь сон понимаю, что таких переулков на самом деле нет.

Мы втроем идем по скользкому нечищеному тротуару. Женщина по имени Лариса Трофимовна, мой приятель NN и я.

Лариса Трофимовна – моя жена. Во сне жена. Пожилая, толстая, в большой шубе, но без шапки. Коротко стриженные седые волосы.

NN – знаменитый, но очень одиозный журналист. Цепной пес режима. Демагог, лжец и всё такое. Беда в том, что он – мой старый друг, я помню его еще по тем временам, когда ни о каком режиме и слышно не было: сплошной энтузиазм грядущих перемен, разрешенных публикаций, первых общественных дискуссий. Я рад, что никого вокруг нет и мы можем спокойно поболтать.

– Ах, как мы сидели в «Люксембурге»! – говорит он, показывая на разрушенный двухэтажный дом, огороженный зеленой сеткой. – Вот здесь он был, помнишь?

– Где-где? – спрашивает Лариса Трофимовна. – Кто здесь был?

– Кафе так называлось, – объясняет NN. – Теперь видишь, сломали. Трофимовна, это твоя тачка? – спрашивает он ее, показывая на машину под горой снега.

– Моя, – кивает она.

– Почистить надо, Трофимовна! – смеется он.

Она машет рукой и тоже смеется.

Странно, что он ее так называет.

Тротуар кончается. Дальше идти надо по заснеженному газону: там протоптана дорожка. Чтобы туда попасть, надо перешагнуть через низкий – не выше полуметра – каменный забор. NN подает руку Ларисе Трофимовне.

Вижу ее пальцы. Кольца сильно врезались в набрякшую кожу.

Второй сон.

Включаю старую электроплитку на четырех железных ножках. Плитка стоит на полу. И я сижу на полу. Втыкаю матерчатый шнур в фарфоровую розетку. Спираль быстро раскаляется. Ставлю сковородку. Лью немного постного масла.

Я уже приготовил, что буду жарить.

Это книга, называется «Фламенка». Провансальский галантный роман в стихах XIII века. Русский перевод, издание «Литературные памятники», маленький формат, в мягкой обложке. Серо-зеленая, как вареная капуста. Кладу ее в пузырящееся масло. Подливаю кипяченой воды из чайника. Накрываю стеклянной крышкой.

Видно, как она там набухает и томится.

У меня просто слюнки текут.

Предвкушаю, как буду резать на тонкие слоистые ломтики, солить и есть.

Но вдруг становится жалко Фламенку. Уже не книгу, а героиню. Красавицу, узницу ревнивого мужа.

Ножом поддеваю книгу и сбрасываю со сковороды. Беру в руки.

Она горячая и как будто живая.

Горе маловерам!

этнография и антропология

Одна моя знакомая рассказывала.

Она арабистка, закончила МГИМО. Красивая женщина, очень русского (или даже северноевропейского) обличья. Светловолосая и сероглазая.

Дело было лет пятнадцать тому назад в Египте, на одном из каирских базаров. Она разговаривала с лавочником, обращаясь к нему по-английски. Лавочник пытался ей что-то втюхать, при этом негромко переговариваясь с соседом. Дескать, я сейчас скажу: «сто фунтов», а ты скажи: «ну, ладно, семьдесят». Классический базарный прием. Тем более что вещь стоила в лучшем случае двадцать.

Тогда она обратилась к ним по-арабски: не надо, господа!

– Вы откуда? – спросил старый лавочник.

– Из Европы, – на всякий случай ответила она.

– Вы христианка? – спросил тот.

– Да, конечно, – сказала она.

– И вы так хорошо говорите по-арабски? – удивился он.

– Не только говорю, – сказала она и продекламировала целую суру Корана, которую знала наизусть со студенческих лет.

Лавочник был изумлен. Он поклонился ей, приложив руку к сердцу, и долго отказывался взять деньги за покупку. В конце концов согласился принять символическую сумму.

Она пошла дальше, как вдруг через несколько минут ее нагнали какие-то мальчишки.

– Мадам! – закричали они. – Мадам, вас просят вернуться!

Ей стало немножко не по себе. Тем более что мальчишки обступили ее плотным кольцом.

Она вернулась.

Вокруг лавочки собралось человек двадцать мужчин.

В середине стоял старый лавочник.

– Мадам, – сказал он. – Эти люди мне не поверили. Эти люди не верят, что христианка из Европы может наизусть читать Коран. Прошу вас, мадам.

Она перевела дух и прочитала суру Корана.

– Вот! Вот! – воскликнул старик и простер к ней руку, а потом повернулся к собравшимся: – Стыдитесь, маловеры! Видите, сколь всемогущ Аллах?

Всё течет, всё выдыхается

не пробуждай воспоминаний

Исчезают прежние запахи.

Где запах свежего черного хлеба? Кисловатый дух ржаного, мягкий и глубокий – орловского, уютный и нежный – круглого обдирного.

Запах свежего огурца, пупырчатого, с крупными семечками внутри.

Запах рыночного подсолнечного масла.

Горчичный запах нового костюма.

Запах постельного белья, которое стирали в корыте коричневым ядровым мылом и сушили во дворе на морозе.

Запах нафталина весной и осенью, когда прячут и вынимают зимние вещи.

Запах сухой апельсиновой корки – вместо нафталина.

Запах толстой мелованной бумаги – альбом репродукций, который подарили на день рождения.

Тонкий запах музея – смесь сухого навощенного паркета, старых холстов, старого дерева, штофной обивки кресел, перетянутых желтым шнуром.

Сводящий с ума запах вокзала и поезда: пропитка деревянных шпал, горячее масло вагонных букс, древесный дымок из кипятильников, линкруст в вагоне. А на дальних станциях – еще и дым паровоза.

Запах девушки. Не духов и дезодорантов, а именно ее, ее собственный. Нежная кожа, только что вымытая голова, свежевыглаженная блузка. Как будто жар утюга остался.

Дурманно-сладкий запах роз в цветочном магазине.

Старый дачный запах – керосинка, сырой деревянный пол на веранде, смородиновый лист, свежая земля на грядках. Чуть винный запах из погреба с картошкой; она прорастает тонкими белыми стебельками.

Клумба, огороженная косо торчащими из земли кирпичами.

Леденцовый щекотный запах ирисов.

Отчим дочери миллионера

китайские костяные шары

Одна женщина написала в свой ЖЖ.

Написала, что ей уже тридцать пять, что она живет в маленькой квартире с двенадцатилетней дочкой. Что отец совсем не помогает дочери, хотя признал ее и дал свою фамилию.

Это было его условие – либо алименты, либо отцовство.

«Ты, конечно, можешь, – сказал он, – подавать в суд, проводить экспертизы, но я отобьюсь. Или затяну дело на много лет. И мы станем врагами. А я даже врагу не пожелаю иметь меня во врагах». Суровый каламбур.

Конечно, ей захотелось крикнуть: «Да ничего нам от тебя не надо!» Но потом она подумала: пусть лучше ее девочка будет законной дочерью очень богатого и влиятельного человека. Вдруг это пригодится в дальнейшем? В работе, в карьере. У вас такая редкая фамилия, вы не родственница такого-то? – Я его дочь. – Ого! И вообще кто знает, как повернется жизнь.

Поэтому она подписала бумагу, что отказывается от алиментов.

Жизнь повернулась, но совсем не так. У нее никого не было. Зарплату снизили, потому что кризис. Девочка растет замкнутая, учится неважно.

Вот об этом она написала длинный печальный пост.

Было очень много комментариев. Злые люди писали, что ей поделом досталось: хотела мужика пузом к стенке прижать, но просчиталась. Добрые объясняли, что ее отказ не имеет юридического значения. Остальные пытались догадаться, кто отец ребенка. Об этом были длинные-предлинные треды, споры и рассуждения. Поэтому пост вышел в топ.

А один мужчина написал ей в личку.

Они встретились в кафе. Потом еще раз. На третий раз он сказал, что ей нужен настоящий друг и надежный защитник. То есть сделал предложение.

– А вы мою девочку удочерите? – спросила она.

– Зачем? – усмехнулся он. – Мы лучше раскрутим папашу. У меня есть очень сильные юристы. Я сам юрист.

– Как мне везет на сильных мужчин! – оскалилась она. – Какое ты барахло, извини пожалуйста.

– Конечно, – сказал он. – «Какое вы барахло» звучит слишком изысканно. Но какая ты фантазерка! Я думал, ты меня сразу узнаешь. Я работаю в правовом департаменте, на девятом этаже. Мы иногда ездим на лифте вместе. Но ты смотришь в пол или на стенку. Ты мне нравилась. Просто очень! Когда я тебе написал и мы увиделись, я подумал – вот ведь судьба. Разузнал о тебе, конечно. Живешь ты с мамой. Ребенка у тебя нет. Тебе не тридцать пять, а двадцать девять.

– А теперь не нравлюсь? – спросила она.

– Зачем ты это написала? Убедиться, что все люди – сволочи?

– А ты? Ты ведь не знал, кто я такая, когда мне в личку писал? А?

– Не знал, – сказал он.

– Зачем же написал? Хотел стать отчимом дочери миллионера?

– Извини, – он помахал рукой официанту. – Мне пора идти.

– У меня на самом деле есть ребенок, – сказала она. – В Анапе, у бабушки. То есть у маминой сестры. У двоюродной бабушки.

Подошел официант.

– Принесите нам еще кофе, – сказал он.

Куколка и мама

сны на 13 мая 2011 года

Первый сон.

Мне приснилось, что я проснулся, открыл глаза и на светлом блестящем паркете, вдалеке, ближе к двери – увидел какую-то черную штучку. Она была продолговатая, размером в ладонь. Протерев глаза, я увидел, что эта штучка не просто черная, а с желтой полоской. Несколько минут я лежал, пытаясь догадаться, что это такое и откуда взялось. Потом встал, подошел поближе. Нагнулся.

Это был резиновый негритенок в желтой фестончатой набедренной повязке.

Куколка. Литой бесполый голыш. Не совсем черный, а темно-коричневый. Руки прижаты к телу и сложены на животе, пупырышки на голове обозначают кудрявую африканскую шевелюру. Красный рот и носик пуговкой. Веселые глазки.

Этого негритенка мама привезла мне из-за границы. Не помню откуда. Мне было лет шесть или семь. Но помню, как я схватил его и спросил:

– А набедренная повязка у него снимается?

Мама с папой расхохотались. И потом много раз повторяли эту историю гостям. Гости смеялись; я не понимал, что тут смешного. Но всё время снимал с него эту желтую резиновую юбочку и надевал снова. Потом она разорвалась. Или потерялась.

Всё это я вспомнил во сне, и мне приснилось, что я возвращаюсь в постель и засыпаю, и снится мне еще один сон.

Второй сон.

Я сижу в машине. Сестра Ксения за рулем, а я рядом. Мы ждем маму. Ксения говорит, что она скоро придет. Мимо нас проносится машина, похожая на старую «победу», но какая-то другая, современная. За рулем сидит мама. Я не успеваю удивиться – ведь мама не умеет водить, – как вдруг эта машина дает задний ход и едет к нам. Резко и неловко пытается припарковаться, всё время криво и косо заезжая на свободное место.

Я кричу Ксюше:

– Зачем ты ее пустила за руль! Ей надо под капельницей лежать!

Тут мамина машина снова выезжает на середину улицы, резко рвет назад, на полсотни метров, двумя колесами заезжает на тротуар – слышен скрежет днища о бордюр – и едва не врезается задом в автомобиль, который стоит в отдалении. Там люди, они с криками бросаются в разные стороны.

Я всматриваюсь и не вижу, что там случилось. Но всё-таки мне кажется, что ничего страшного, никого не сшибли, чужую машину не протаранили.

Мама медленно идет по улице к нам.

Я спрашиваю:

– Машину не разбила? – она молчит. – Машину не разбила? Не врезалась? Ты меня слышишь? Слышишь? Отвечай!

Она не понимает. Ее глаза смотрят в сторону. У нее неживое лицо.

Не старое, не морщинистое, а такое, как много-много лет назад.

Но мертвое.

Рыбы и цирк

сон на 14 мая 2011 года

Первый сон.

Солнце, тепло, окно открыто. Я сижу у окна, разговариваю по телефону – такая простенькая черная трубка у меня в руке. Подоконник низкий. Я сижу на полу. Смотрю на телефонную розетку – она прямо под доской подоконника, рядом с батареей. К ней идет от плинтуса розово-желтый двойной проводок. А от розетки к трубке витой черный шнур.

Я роняю трубку, она падает наружу. Я выглядываю из окна, ожидая увидеть, как она висит и стукается о стену.

Но нет! Оказывается, это не четвертый этаж, как на самом деле, а первый. Очень низкий. Трубка лежит на земле, то есть на сером каменистом берегу. Полметра шириной, не больше. Прямо к стене дома подходит озеро. Мелководье. Вода прозрачная, и видно, что теплая. К берегу подплывают рыбы. Два больших сазана и одна долгоносая стерлядь. Они смотрят на меня, на телефонную трубку. Кажется, они хотят ее спереть. Я дергаю за шнур, втаскиваю ее обратно.

Стерлядка уплывает. Сазаны смотрят на меня голубыми глазами.

Второй сон.

С какой-то женщиной (кто она?) я прихожу в цирк. Это не представление, а что-то вроде генеральной репетиции. Зрители есть, но их немного. Да и само здание небольшое. Мне всё время кажется, что моя спутница чем-то недовольна. Я стараюсь ее получше усадить, спрашиваю, хорошо ли ей видно.

Пахнет опилками, лошадьми, старым обивочным бархатом – запах цирка.

Сначала выступают дрессированные собачки, болонки.

Потом красивый конный номер. Вольтижировка. Все хлопают.

На манеж выбегают собачки, едят лошадиный навоз. Дрессировщица визжит, ловит их, они разбегаются. Наездники хохочут. Зрители тоже.

Выходит шпрехшталмейстер во фраке. Говорит: «Перерыв десять минут, а потом прогоним всю программу».

Я говорю своей спутнице:

– Ну, всё, пошли.

– Нет, я хочу дальше смотреть, – говорит она. – А ты иди, пообедай пока. Поешь горячего супу.

Вот так раз, думаю я. Ведь я с трудом затащил ее сюда, она говорила, что не любит цирк и только из-за меня согласна зайти на пять минут. Но я не хочу задавать вопросы и вообще выяснять отношения.

– Я бы лучше хлебнул холодного борща! – чужими словами говорю я.

Она смеется:

– Давай я тебя провожу.

Мы вдвоем выходим из боковой улицы на центральную. Небольшой приятный город, похожий на Владимир. Таблички с названиями улиц очень маленькие, но яркие.

– Вот здесь полно кафе! – она чмокает меня в щеку и убегает назад.

Я прохожу пару кварталов, поворачиваю направо, налево, еще куда-то и вдруг соображаю, что забыл, где цирк. И адреса не помню. Спрашивать почему-то неловко. Ну, думаю, найду афишную тумбу, и там, наверное, прочитаю.

На другой стороне улицы вижу большую – размером в забор, она и натянута на забор, – бежевую театральную афишу. Название спектакля – «Лачуга, вилла, кладбище». Красивая картинка, как гравюра XIX века, – деревья и церковь.

Фамилия автора очень длинная, на букву «В». Я ее издали не могу прочесть. Кажется, А. Великопольский. Но церковь – протестантская кирха. Значит, какой-нибудь А. Вайсмюллердорф.

Понятно про что спектакль. Про юношу из бедной деревни, который стал богачом, а потом осознал тщету земных стремлений.

Мне становится так скучно, что я просыпаюсь.

Послушание

отцы пустынники и жены непорочны

Марина Петровна решилась наконец поговорить со Светой. На кухне, когда та наливала воду в чайник.

Закрыла дверь.

– Ты любишь Мишу? – спросила она и посмотрела ей в глаза.

– Да, – ответила Света, не отводя взгляда.

Света была Мишина подруга. Миша был парализован: авария, перелом позвоночника. Со Светой они познакомились уже после этого. Марина Петровна гуляла с Мишей в парке, и тут какая-то девушка выкатилась на роликах из поперечной аллейки и чуть не врезалась в его кресло-коляску. «Завидую!» – усмехнулся Миша. «А я – вам, – серьезно сказала она. – Наверное, вы умеете ценить жизнь».

Света стала приходить к Мише два раза в неделю. Приносила учебники, просто книжки. Они часами разговаривали. Иногда Света закрывала дверь. Было тихо. Марина Петровна пыталась подглядеть. Однажды увидела: Света гладит Мишу по голове, по лицу, по губам, а он целует ее пальцы.

– Значит, ты его любишь, и что дальше?

– Не знаю, – сказала Света и сильно включила воду. – Нет, я всё понимаю, мы в ответе за тех и всё такое… Но я не могу ничего обещать.

Завернула кран и вышла из кухни.

Марина Петровна сначала зло засмеялась над собственными фантазиями насчет Мишиной судьбы. Потом испугалась. Решила, что Света – воровка или наводчица. Надо хоть что-то про нее узнать. Проклятая доверчивость! Раньше было надо, а теперь ведь не спросишь: «А где вы, к примеру, живете?». Но всё-таки спросила в тот же день. Света назвала адрес. Назавтра Марина Петровна сидела в машине у ее дома. У нее было полдня времени, потому что с Мишей оставался муж.

Она увидела, как Света выходит из дома, идет по переулку. Поехала следом, но, пока разворачивалась, Света исчезла. Марина Петровна кружила по кварталу целый час и совсем было решила плюнуть и поехать домой. Но вдруг увидела, как Света катит инвалидную коляску. Красивый парень. Света гладила его по голове, нагибалась и что-то шептала ему на ухо. Он улыбался.

– Здравствуйте, Светлана! – крикнула Марина Петровна из окна машины.

Света в ответ помахала рукой.

На следующий день Марина Петровна стояла у окна и думала, как сказать Мише, что Света больше не придет.

Света шла по двору. Набрала код, вошла в подъезд.

Когда Света вышла из лифта, Марина Петровна загородила ей дорогу.

– Я люблю Мишу, – сразу сказала Света. – И Алёшу тоже люблю. И Диму. У меня их трое. Им нужна любовь, понимаете?

– А тебе, тебе зачем?

– Мне тоже нужна любовь. Я очень люблю, когда меня сильно любят.

– Да ты просто шлюха! – задохнулась Марина Петровна.

– Я девушка, – сказала Света. – Дайте пройти.

Марина Петровна посторонилась.

Вежливость королей

этнография и антропология

У всех, конечно, бывали случаи, когда важные встречи срывались. Когда человек, с которым договорились, опаздывал или не приходил вовсе. Или всего за полчаса предупреждал, что не придет.

У меня так тоже было сотни или тысячи раз (кстати, подсчитать бы!).

Всякий раз я получал какие-то объяснения. От обидного «совсем замотался» до вполне приемлемого «сердце прихватило» или «срочно вызвали к начальству».

Кстати, высокое начальство, когда отменяло назначенную встречу, всякий раз ссылалось на еще более выское начальство, которое смешало все карты и сломало все планы.

В общем, все мои родные и друзья, приятели и сослуживцы, работодатели и работники или просто люди, с которыми меня сталкивала жизнь, – все они всякий раз довольно подробно объясняли, почему опоздали, или не пришли, или отменили встречу. Правдиво или с долей вранья, убедительно или не очень, уважительно или панибратски, но объясняли.

Все, да не все.

Была у нас в дачном поселке бригада маляров. Две женщины и мужчина. Работали, кстати, неплохо и, в общем, недорого.

Бывало, прожду их целый день. Нету! И телефон ни у кого не отвечает. Назавтра иду по поселку, вижу – вот они идут, голубчики.

Здороваются как ни в чем не бывало.

Я говорю:

– Сергей! Наташа! Люба! Вы что? Мы ведь договорились, что вы придете?

– Ну да, – степенно отвечает Сергей.

– Что вы в четверг, вчера то есть, придете к восьми утра?!

– Ну да, – кивает он.

– Где ж вы были?! Я вас ждал! Я специально заранее, с вечера приехал!

Сергей смотрит на меня сквозь старенькие исцарапанные очки и достойно, невозмутимо, негромко, как-то даже величественно, почти что царственно говорит:

– Обстоятельства изменились.

И разводит руками.

Что это за обстоятельства, я понял чуть позже.

В следующий раз они сказали, что работают у нашей соседки. И что она их очень задерживает, прямо вот не выпускает с участка.

Я решил соседке позвонить.

– Здрасьте, – сказал я. – Это Денис Драгунский… Я насчет маляров.

– Я уж собралась вам звонить, – сказала она. – Когда вы их отпустите ко мне?

Оказалось, эти орлы работали в третьем месте.

Только ты

тщетны были бы все усилья

«Один раз он не пришел вечером, – рассказывала Нина Павловна. – Девять, десять, одиннадцать. Сотовых тогда не было, восемьдесят третий год. Мы только поженились, Леночке полгодика. Да у нас вообще телефона не было! Двенадцать ночи. Что делать, куда бежать? Я одна с грудным ребенком. Вдруг меня такая злоба взяла. Думаю: придет пьяный, весь в помаде. Хотя никогда такого не было. Но я вот так себе представила. И я ему скажу: „Вон отсюда, не нужен ты мне! Не пропадем без тебя! Уходи!“

И только приготовилась – явился. Весь пропотел, руки черные. Смеется, извиняется и восемьдесят рублей мне протягивает, красненькими десятками. Их с ребятами позвали что-то монтировать, левая работа. И он поехал, денежку сшибить. Для дома, для семьи. Восемьдесят рублей! Тогда это была сумма. Он получал сто пятьдесят примерно, а я на пособии сидела.

Я его обнимаю, свитер с него снимаю, а у самой настроение ужасное. Как будто что-то отняли. Кусок изо рта выдернули. Почему?

И вдруг обмираю. Поняла! Потому что я хотела его выгнать. Повод искала.

Но почему, спрашивается?

Сама не знаю.

Красивый, умный, добрый. Аккуратный. Бреется электробритвой. С утра бритва зудит, спать не дает. И перед сном. Перед сном-то зачем? „А чтоб тебе было приятно целоваться“. Ага, понятно. „Тебе приятно?“ Приятно, приятно.

И придраться не к чему. Хороший отец. Ни разу на меня голос не повысил. Растет по службе, всё в дом. При Гайдаре у него с ребятами небольшой бизнес был. Другие – зубы на полку, а у нас всё есть. Потом в министерство устроился.

Наконец решила: хватит ждать. А то жизнь совсем пройдет. Тем более что Леночка уже на втором курсе.

Всё, думаю, сегодня скажу. Пришла домой, а там стол накрыт, вино, цветы. Ленка вся сияет. Кем-то там его назначили или куда-то выбрали, я даже не поняла… Но неудобно стало.

А еще через пять лет, то есть шестого апреля пятого года, время восемь тридцать, сижу в кресле, смотрю фильм по плееру, апельсин чищу.

Входит мрачный. „Нина, нам надо поговорить. Ты умная, ты всё поймешь. За Леночку не беспокойся, я ей буду помогать“.

Господи, думаю, неужели нашел себе кого-то?

– Уходишь от меня? – спрашиваю.

Он кивает.

А меня слеза прошибла. Плачу от радости, удержаться не могу. Хоть в сорок четыре, а всё-таки жить начну.

Вдруг вижу: он тоже заплакал.

Стал на колени, головой мне в живот уткнулся.

– Нинуся, прости меня. Я никогда тебя не брошу! Столько прожито, столько пережито… Никто меня так любить не сможет, как ты любишь!

А я как раз апельсин чистила, я же говорю.

Ножик маленький, но острый-острый.

Как вы думаете, мне дадут УДО? Я уже четыре года без замечаний».

Правда

рассказ моего приятеля

Мой приятель, художник Сева Ш., рассказывал:

«Был на соседнем факультете такой Саша, непростой парень, сын генерала и внук сталинского наркома, но они с матерью жили в коммуналке, очень бедно, потому что этот генерал их бросил довольно давно. Но это неважно.

Вот он однажды познакомил меня с очаровательными, чистейшими и милейшими девушками – он так выражался. Девочки были как две капли – близнецы. Лена и Ася. У одной пучок, у другой хвостик.

Недели две у нас был многоугольник: Саша влюблен в Лену и Асю; Лена и Ася обе влюблены в меня; а я всё никак не мог определиться.

Потом я выбрал Асю. Не специально. Как-то так получилось. А Саша оказался побоку.

Потому что Лена всё время была рядом с сестрой. Даже когда всё свершилось, она спала в углу на диванчике. Я знакомил ее со своими друзьями. Ничего не выходило. Мы существовали втроем. Нет, с Леной у меня ничего не было. Хотя на самом деле было очень много. Мы мечтали, как я и Ася поженимся, а Лена будет жить с нами. Просто как Асина сестра. Иногда мы валялись на кровати втроем в обнимку – безо всякого, по-дружески.

Потом мне всё это стало, ну, не то что бы надоедать, а перестало вдохновлять. Хотя Ася была замечательная, и Лена тоже. Будущее показало».

– В смысле? – спросил я.

– Они потом обе мощно процвели, – сказал Сева. – Только не надо догадки строить, ладно?

– Ладно, – сказал я.

«Вот, – продолжал Сева. – Однажды была какая-то пьянка, и я увел Лену. Одну. В такси она дрожала, вцепившись мне в руку, и говорила, как ей стыдно перед Асенькой. Приехали, в прихожей поцеловались первый раз по-настоящему, и вдруг она спросила: „А ты меня любишь?“ Очень неприличный вопрос. Я сказал еще более неприличную фразу: „Я люблю другую женщину“. „Асеньку?“ – спросила она. „Нет“, – сказал я. „Кто же наша счастливая соперница?“ – „Наташа К.“, – сказал я.

Вот и вся история. Чудесные были девочки. Были, конечно, и ссоры, и обиды, и слезы, но слезы высыхали, и ясные серые глаза смотрели на меня с невозможной, нереальной какой-то любовью. И все эти бесценности я отдал за кошмарную, в сущности, тварь.

Но не могли же мы, в самом деле, жить втроем! А быть с какой-то одной – всё бы пропало. Потому что когда я похитил Лену и потащил к себе одну, всё стало сразу пропадать. Уже в такси.

Как мне было жаль их бросать ради Наташки! Как это было глупо и как я этого не хотел, но что же было делать?

Никогда не забуду, как Ася спросила меня, когда всё свершилось: „Мы с тобой теперь навсегда, правда?“ Я ответил: „Правда“. Я не врал, я тогда верил, что правда. И знаешь, ведь это и сейчас правда».

– Правда? – спросил я.

– Правда, – сказал он.

А тем временем где-то

этнография и антропология

Иногда вдруг хочется путешествовать.

Это желание обуревает меня на несколько минут. Хочется аэропорта, самолета (обожаю летать на самолете!), незнакомого аэропорта в месте прибытия. Хочется ехать на такси или на электричке, глядеть в окно сначала на сады и поля, потом на пригородные домики. Въезжать в город. Заселяться в гостиницу.

Хочется жадной прогулки в первый же день на еще затекших от сидения в самолете ногах, хочется, как это всегда в первый день приезда бывает, забежать в глупо дорогой ресторан. Хочется всматриваться в чужие лица, угадывать слова чужой речи, щупать разные совершенно ненужные вещички в магазине. Запрокидывать голову, глядя на шпили, капители и просвеченные заходящим солнцем розетки в полутемных готических соборах. Читать вывески и таблички у парадных подъездов: «доктор…», «адвокат…», «инженер…».

Вдруг вспомнилось: у одной моей подруги юности папа был директор завода, и у них на двери квартиры висела латунная табличка «Инженер Фирсов А.А.» – буквы тридцатых годов, когда слово «инженер» звучало очень гордо, – но это случайно вспомнилось, я же про путешествие.

Читать вывески и таблички, немножко заплутать, вернуться на чугунных ногах в отель и еще полчаса перед сном пялиться в чужестранный телевизор. И слушать шум улицы за окном.

Но это хотение длится у меня ровно столько, сколько вам надо времени, чтобы эти строки прочесть.

А дальше я снова возвращаюсь в скучное «да ну…».

Очень быстро проходит это веселое стремление мчаться куда-то.

Мой папа говорил мне, что я – в ранней юности, разумеется, дело было – страдаю болезнью под названием «а тем временем где-то».

Мне постоянно хотелось мчаться.

Я был убежден, что самая приятная компания, самая шумная попойка, самые классные девочки – не здесь, а где-то там. И я мчался. Я обожал за один вечер обежать две или три компании. У меня всегда была толстая-претолстая, замусоленная, исписанная вдоль, поперек и наискосок записная книжка и полный карман двушек, для автомата. Такой вот как бы мобильник 1970-х. Я звонил и мчался.

Куда это желание подевалось, не могу догадаться.

Вернее, очень даже могу.

Брат. 9 ноября 2007 года

гроб должен быть закрыт, заколочен

Первая Градская, корпус 17, как мне сказала племянница. Въехать, конечно же, не позволяют. Иду метров двести до этого места. Ветер, как всегда в таких случаях. Корпус 17. Надпись «Патолого-анатомическое отделение». Сбоку дверь. Толпятся люди с цветами. Вижу знакомых. Захожу в небольшую многоугольную прихожую. В противоположной от входа стене – дверь. Рядом с дверью надпись (на белом листе, от руки, но крупно): «Договорившихся с другими похоронными фирмами не обслуживаем». По левой стене – несколько гробовых крышек. Под ленты подсунуты квитанции и листочки с крупно распечатанными фамилиями.

Все стоят полукругом. Теснятся. В дверь дует. В середине пусто. Думаю, что сейчас из дальних дверей вынесут (или выкатят) гроб. Но нет. Начало церемонии в 12, мы опоздали и приехали в 12:20, но еще ничего не началось. Вдруг кто-то проходит в эти дальние двери, снова выходит, потом его кто-то зовет снова туда, и вот двустворчатые двери раскрываются, и нас жестами приглашают зайти.

Там круглая невысокая и не очень большая комната. Низкие окна. Под окнами грубо беленные чугунные радиаторы. Две ниши в стене, одна напротив другой, со скульптурами – крашенный белой масляной краской гипс. Скульптуры изображают скорбь – полуобнаженные дамы склоняют головы над погребальными урнами. Посреди комнаты на грубом шестиногом столе гроб. В изножии цветная фотография моего брата. Много цветов. Цветы горой лежат в гробе. Много людей, много речей, все говорят очень хорошо, искренне. Заканчивается панихида. «Давайте прощаться», – говорит тот, кто ведет панихиду.

Прощаемся. Все подходят к гробу, трогают край, кто-то крестится, кто-то отдает последнее целование. Прощаются, и выходят, и идут через эту прихожую наружу, во двор.

Вот остались только родные. Я последний. Последний раз гляжу на своего брата, целую ледяной лоб. Мне хочется плакать. Я плачу. Потом я делаю шаг назад и соображаю, что все ушли, и стоит незакрытый гроб с неловкой горой цветов. Как будто мой брат остался один в самом что ни есть беспомощном состоянии – мертвым.

К стене комнаты прислонена крышка. Я трогаю ее и понимаю, что один не справлюсь.

Из дверцы сбоку выходит коренастая тетка в сизом халате. Раскоряченная, кричаще уродливая. Служительница морга.

Я говорю: «Надо закрыть гроб». Она говорит: «Сейчас ребята придут, закроют». Я говорю: «Ну, и где же они?» – «Да сейчас, сейчас придут, куда денутся», – говорит она. Я говорю: «Цветов столько… они не поместятся в гробу, надо их как-то разложить, наверное…» Она говорит: «Вы ж их с собой брать не станете? А хотите, берите, ваши цветы, заберите, сколько вам надо». Я еще раз говорю: «Ну, может, давайте мы с вами закроем гроб всё-таки…» – и берусь за крышку. Она отвечает, не трогаясь с места: «Ребята сделают, я ж сказала. Идите, идите на поминки, а мы тут всё сделаем, не переживайте… Ребята, наверное, обедают. Сейчас придут, и закроют, и отвезут… а вы идите, не переживайте».

Я постоял еще минуту и ушел. Надо было, конечно, дождаться. Послушать этот страшный, но обязательный стук молотка, заколачивающего гроб.

Иначе это не похороны. Получается, что я (мы все) его как бы не «похоронили» в прямом смысле слова – не поместили в «захоронку», в закрытое место, где хранят. Коль не в могилу, так хоть бы в гроб.

Не вышло. Ребята были на обеде.

Чувствую осколок ужасного внутри себя. Как будто я нарушил какой-то древний и важнейший закон. Но, утешаю я себя, там были его жена, дочь, зять, почти взрослый внук, сестра с мужем…

Да, конечно, и я, и зять моего брата, и его внук, и муж нашей с ним сестры могли бы вчетвером закрыть гроб. Но они ушли уже. А позвать их я не догадался.

Июньской ночью

по нечетной стороне

После ужина Филиппов решил пройтись.

Он вышел из кафе, где просидел часа два, и двинулся по Новослободской к Савеловскому, по нечетной стороне. Он хотел дойти до конца улицы, потом повернуть налево, обойти громадный треугольный дом и по Бутырскому Валу вернуться немного назад, а там был переход через ветку железной дороги – и вот так выйти на Пятую улицу Ямского Поля и потом насквозь до улицы Расковой, где он снял квартирку.

Вся жизнь прошла в этом районе. Страшное дело.

Было поздно, но почти светло. Потом стало быстро темнеть – туча закрыла небо, и всё-таки четверть двенадцатого.

На Новослободской было шумно и людно. Филиппов с удовольствием смотрел на молодых парней и девчонок, как они идут в обнимку, пьют пиво и свободно себя чувствуют.

Он долго стоял на светофоре у Лесной. Перешел на зеленый свет.

На углу был магазин со странным названием «Палантир». Давным-давно здесь был универмаг «Молодость».

– Молодость, где ж ты, молодость… – промурлыкал Филиппов.

В витринах висели громадные люстры с ценниками. Пригляделся – люстры стоили по полтораста тысяч, а одна, с розовыми стеклянными цветами, вообще полмиллиона рублей.

– Совсем с ума сошли! – засмеялся он.

Этот кусок улицы был совершенно пуст. У арки, которая вела к проходной Бутырской тюрьмы, стоял микроавтобус с надписью «срочная юридическая консультация». Филиппов помотал головой и пошел дальше.

Из подъезда следующего дома вышли двое, встали на тротуаре. Менты в штатском, Филиппов сразу понял.

– Ваши документы! – мент заступил дорогу и показал свою корочку.

Филиппов вытащил паспорт. Паспорт был очень хороший, с московской регистрацией. Мент пролистал его, спрятал в карман и сказал:

– Пройдемте. Понятым будете.

Филиппов вздохнул и сказал, что можно было просто попросить.

– Просто никто не хочет, – сказал второй мент. – Ну, ладно. Мы вас просим.

Филиппов солидно выглядел: костюм, очки, седая бородка.

– Пожалуйста, пожалуйста, – сказал менту Филиппов.

В комнате обыскивали мужчину лет сорока. На столе лежали пачки денег, травматика. Потрошили сумку. В углу сидела еще одна понятая, по виду продавщица из киоска.

– Вот, – сказал дознаватель и показал плоскую коробочку.

– Подкинули! – крикнул мужчина.

Филиппов узнал его; двадцать лет назад он был похудее, конечно. Но как был мелкотой, сявкой, так и остался. Не жалко. Он посмотрел в окно. Там был темный двор, и не верилось, что в ста шагах веселая ночная Москва.

– Подпишите, – сказал мент.

Филиппов подписал.

– Благодарю, – сказал мент, отдавая паспорт.

– Пожалуйста, пожалуйста, – улыбнулся Филиппов. – Обращайтесь!

Выйдя наружу, он пошел дальше, но потом свернул в Угловой переулок, прошел его насквозь, поймал такси, доехал до Белорусского вокзала, купил билет на экспресс до «Шереметьево».

Бумажник был с собой, остальное неважно.

Утром улетел в Калининград и больше в Москву не ездил.

У любви, как у кошки, хвостик

Кармен-сюита

Хочется сочинить сюжет для оперы.

Например, такой.

Дон Хозе, отсидев срок, возвращается в родной город.

На площади он встречает свою бывшую невесту Микаэлу. Она красива и пышно одета. Ее сопровождают Фраскита и Мерседес; они заискивают перед ней.

Хозе полон раскаяния. Он просит у нее прощения за горе, которое он ей причинил, связавшись с Кармен и разорвав помолвку.

Микаэла насмешливо отвечает, что даже благодарна ему. После его ареста она вышла замуж за капитана Цунигу и прибрала к рукам сигарную фабрику и всю табачную торговлю в городе.

Она дает Хозе несколько золотых и просит больше ее не беспокоить.

В гостиничном ресторане Хозе встречает Цунигу. Тот рассказывает, что оказался под каблуком у Микаэлы, оборотистой и злой бабы. Ругает ее.

Хозе вступается за свою бывшую невесту и вызывает Цунигу на дуэль. Тот говорит, что нужны секунданты. Забежавшая в ресторан Фраскита зовет Данкайро и Ремендадо. Бывшие контрабандисты, они стали полицейскими. Они хором убеждают Хозе, что это глупо вызывать на дуэль мужа бывшей невесты.

Ресторан пустеет.

Задержавшийся у стойки Данкайро говорит, что в городе жить скучно, и даже веселая Кармен уже не та.

– Кармен? – изумлен Хозе. – Ведь я ее убил!

– Ей сделали операцию, – отвечает тот. – Она выжила. Но теперь уже не танцует. Она торгует в табачном киоске.

Наутро Хозе идет за сигаретами. Он издалека видит Кармен, как она отпирает киоск. Боже, как она изменилась! Располневшая, седая, печальная.

Она оборачивается и узнает его. Старая любовь пронзает ее сердце. Она обнимает Хозе, умоляет простить ее, говорит, что прощает ему тот удар кинжалом. В душе у Хозе просыпаются воспоминания. Кармен предлагает ему жить у нее в доме, и он готов пойти с нею.

Тут на площади появляется Микаэла в сопровождении Эскамильо. Он, как председатель городского общества защиты животных, просит у богачки Микаэлы благотворительный взнос. Он флиртует с ней, целует ей руки, она воркует в ответ.

Хозе смотрит то на Кармен, то на Микаэлу.

Микаэла кажется ему гораздо красивей. Он возмущен, что Эскамильо опять отнимает у него любимую женщину, правда – другую. Он вынимает нож, но Кармен выбивает его у Хозе из рук.

– Ты мой! – говорит она и обращается к Микаэле: – Сеньора, позвольте мне начать торговлю на час позже, я провожу моего жениха к себе в дом, он приехал издалека, сеньора.

– Хорошо, – говорит Микаэла. – А ты за это поработаешь до восьми вечера.

– Да, сеньора, – кланяется Кармен и берет Хозе за руку.

– Нет! – восклицает Хозе. – Прочь, цыганка! Я люблю ее! – и бросается на колени перед Микаэлой.

Кармен хватает с земли нож, вонзает его в шею Хозе.

– Полиция! – кричат Микаэла и Эскамильо.

Появляются Ремендадо и Данкайро.

– О, что же будет со мною? – рыдает Кармен.

Микаэла обнимает ее и говорит ей и одновременно полицейским:

– Оформим как необходимую оборону.

В смысле – не говорит, а поет.

Изменник

слова и смыслы

Один молодой человек стоял перед письменным столом.

Стол был придвинут к окну. Комната была маленькая. Еще там была кровать, желтый старенький шкаф и кусочек ковра на линолеумном полу.

Дело было после обеда.

Дело было в одном не очень далеком, но теперь уже заграничном городе – случается ведь такое, когда наши города вдруг становятся иностранными, – но ничего особенного, кстати. Примерно полвека назад это происходило в Британской империи, а в Средние века вообще было обычным делом.

Что-то я отвлекся. О чем это я?…

Да, вот о чем. В одном теперь уже заграничном городе был пригород. А в пригороде был дом отдыха. И в этом доме отдыха жили участники летней школы молодых ученых.

Поэтому на письменном столе лежали книги с закладками, тетрадки, карандаши и блюдце с недогрызенным яблоком. Еще пепельница. Пачка сигарет и зажигалка.

А еще на столе сидела девушка Маша.

Она обнимала молодого человека, а он ее. Он стоял, она сидела на столе и обнимала его не только руками, но и ногами тоже, у нее были сильные ноги в черных бриджах, белых носках и кедах. И этими прекрасными ногами она обнимала его за бедра, пока он обнимал ее за плечи и талию. Такие у них были раскованные, но на данный момент пока еще невинные ласки.

Потому что у них пока еще ничего не было. Они подружились только позавчера. Хотя знакомы были уже года полтора, наверное. Они оба были молодые ученые из одного и того же института, но раньше как-то не обращали друг на друга внимания. А тут буквально с первого дня всё началось, прямо в автобусе, который вез их на эту летнюю школу.

Они обнимались и болтали о всякой ерунде, и вдруг она спросила:

– А что Алиса скажет? Не обидится? Скажет Алиса: «А ну-ка, колися!»

Она произнесла «Алися», так что вышло в рифму.

Алиса была жена молодого человека. Они поженились два месяца назад. Она работала в том же самом институте, но на летнюю школу не поехала.

Молодому человеку эти шутки не понравились.

– Пока что нет, не обидится, – сказал он. – Пока что я ей не изменяю.

– Ах, не изменяешь? – Маша сильно оттолкнула его, соскочила со стола и крикнула. – А ну вон отсюда!

Крикнула вроде бы смеясь, но на самом деле совершенно серьезно.

Он попытался обнять ее, но она вырвалась. Он обхватил ее обеими руками, она больно уперлась кулаками ему в грудь. Он не отпускал и бормотал: «Прости, прости, прости». Наконец она опустила руки и шепотом спросила:

– Ну что? Изменяешь?

– Изменяю, – сказал он. – Уже два дня изменяю.

Она обняла его.

Потом, через полгода примерно, он развелся с Алисой.

Но женился не на Маше, а совсем на другой.

Сестры – нежность и точность

этнография и антропология

Однажды вечером, примерно в половине шестого, я сидел в уличном кафе на Малостранской площади в Праге, на углу собственно площади и Мостецкой улицы, которая ведет к Карлову мосту. Пил кофе, ел пирожок и глядел на храм Св. Николая, на трамвайную остановку, на светофоры, которые загорались красивым красным цветом.

В Праге вообще много красивого красного – розы и гортензии, названия улиц и номера домов, шарфы, занавески и даже красная подкладка сюртука у какого-то странного джентльмена.

Но я про другое.

Рядом со мной, за соседним столиком, сидели две девушки. Даже, можно сказать, девочки. Они пили зеленый чай из высоких толстостенных фаянсовых чашек. Еще на столе был большой фотоаппарат – один на двоих.

Они устали, сбросили туфли. Одна поджала ноги под себя, скрестила их и сидела почти что в позе лотоса.

Другая вытянула ноги под столом и, поставив пятки на перекладину, сводила и разводила стопы. У нее были трогательно толстенькие пальцы с короткими ненакрашенными ногтями, да и сами ножки у нее были толстые и короткие.

Лотос и Коротышка.

Они довольно громко разговаривали, вроде бы по-чешски. Но с официантом вдруг заговорили по-английски. То есть это были не чешки. Хотя язык был прохож на славянский. Но точно не знаю. Не разобрался, не расслышал.

Не в том дело.

Официант принес им пиццу, а также вилки и ножи.

Лотос разрезала пиццу на четыре куска и уронила свой нож. Красиво и ловко нагнувшись, подобрала его с каменного пола. Коротышка что-то сказала ей. Наверное, «брось его, он грязный!». Лотос засмеялась и положила нож на стол. Подула себе на пальцы, обтерла их салфеткой. Коротышка засмеялась тоже.

Они стали есть пиццу руками.

Потом допили чай.

Потом стали говорить о чем-то очень тихо.

Официант унес пустую посуду.

Коротышка положила руки на стол, медленно протянула их вперед. Лотос положила лицо ей в ладони. Коротышка погладила ей щеки. Лотос приподняла голову и посмотрела на подругу. Она тихонько шевелила губами, касаясь ими Коротышкиных пальцев.

Потом они позвали официанта. Он принес счет.

Они полезли в кошельки, достали по сто крон каждая. И еще по какой-то монетке. И расплатились точно пополам.

Почему?

А нипочему. Потому что только так.

Вот так, и точка.

Спасительница

слава честным почтальонам

Вот какую историю мне рассказал один человек в Праге.

Будто бы где-то в сельской местности нашли старый колодец, заваленный листвой и мелким хворостом. Хворост и листву раскопали и увидели, что на дне этого сухого колодца лежит куча каких-то бумажек. Достали.

Оказалось, что это письма. Рядом лежали разорванные конверты. То есть письма были вытащены из конвертов, прочитаны и выкинуты.

Писем было очень много. Несколько сотен.

Судя по датам, они были написаны в начале сороковых годов.

Адрес на всех конвертах был один и тот же. Это были доносы, посланные в гестапо, из нескольких деревень, расположенных по соседству.

Доносили на соседей, приятелей, родственников. Батраки на хозяев, хозяева на батраков. Пьяницы на трактирщика, трактирщик на пьяниц. В общем, все на каждого и каждый на всех. Почти по Гоббсу – война всех против всех в масштабах глухой сельской местности.

Но там была еще и почтальонша. Такая обыкновенная тетка. Крепконогая и коренастая.

Она выгребала письма из деревенских почтовых ящиков, складывала в свой мешок, садилась на тяжеленный велосипед и ехала в большое село, где была почта, а также располагалось отделение гестапо.

Но по дороге она заезжала в лесок и присаживалась у старого высохшего колодца. Доставала письма, бестрепетно вскрывала их – кто знает, может быть, у нее давно была такая нехорошая привычка? – вскрывала их, прочитывала и доносы выкидывала.

И вот так все годы оккупации.

Может быть, это сказка.

Но всё равно хорошая какая тетка.

Один, понимаешь, и другой такой же

два генерала

Шкловский о Чуковском:

«Всю жизнь сладкоголосый гад зарабатывал на литературе. Он талантливый человек, пусть он живет, но не надо, чтобы он жил со славой. Я устал, я не сумел тогда съесть старика, но его, сукиного деда, я презираю».

(29 апр. 1939, письмо к М.П. Левину)

Чуковский о Шкловском:

«О Шкловском скажу: неожиданный мерзавец. Читая его доносы, я испытывал жалость к нему. Бедный, завистливый, самовлюбленный мерзавец. Но талантлив, порою умен, вообще какие-то большие возможности в этом человеке есть несомненно».

(июнь 1940, письмо к Л.К. Чуковской)

Впрочем, на самом деле это стандартная формула:

подлец, но талантливый

или

хороший человек, но бездарен.

Даже и не поймешь, что лучше. В смысле что хуже.

Старинная книга

письма из нашего экзерцицгауза

9 февраля 2010 года мне приснился ворох суперобложек прямо на полу, в комнате, в углу. А книги на полках стоят просто в переплетах. Как будто их только что раздели, сняли суперобложки.

Я этого не люблю. Книга должна быть в том виде, в каком она издана. Снимать суперобложки неправильно.

Поэтому я пытаюсь навести порядок. Поднимаю несколько суперобложек с пола, иду к полкам – а там книг целый стеллаж с пола до потолка – и начинаю искать. Глаза болят от пестроты книжных корешков. Неудобно. Тогда я делаю наоборот – беру наугад несколько книг с полки, сажусь на пол и начинаю искать их обложки. Тоже нехорошо – бывают же книги, которые издаются без суперобложек. Непонятно, что делать. В глазах всё мелькает и прыгает. Раскрываю первую попавшуюся книгу.

Там какой-то старомодный переводной текст, примерно такой:

«…я рано вкусил горечь унижений, ибо отец мой, скромный чиновник в канцелярии государственных доходов, внезапно лишился места по интригам городского советника господина Делароша. Я не знаю, чем это было вызвано: мы были бедны, и никакого имущества, на которое желал бы наложить свою лапу этот алчный крючкотвор, у нас не было, если не считать дома, который мы хоть и называли своим, однако же на самом деле взяли его в пожизненную аренду у доброй госпожи Круасет, крестной матери покойного отцова брата, умершего в 17** году от болотной горячки. Все в городе знали, что этот дом нам не принадлежит. Не было тут и любовной истории, которая заставила бы Делароша так вцепиться в нашу несчастную семью и так упорно вредить моему отцу, словно бы требуя от него чего-то. Моя матушка была немолода и некрасива, страдала излишней полнотою ног, а на левой щеке носила след сильного ожога – нетрезвая кормилица едва не спалила ее в камине, когда ей было менее года. Красавицы-сестры, на которую мог бы посягнуть распутный Деларош, у меня не было также: я рос единственным ребенком в семье. Так что причина несчастий моего отца была для меня тайной, которая, однако, наполняла мою жизнь. Припоминая первые впечатления детства, скажу, что самым ранним воспоминанием моим были проводы отца холодным сентябрьским утром. Дело в том, что старый король скончался полгода назад, и новый юный монарх должен был ехать в Реймс свершать обряд коронации железной короной франкских королей, хранящейся в тамошнем соборе. Известно было, что Его Величество проедет через городок N, что в пятнадцати лье от нас, и, возможно, там и заночует. По этой причине отец решил поспеть туда, броситься к стопам молодого монарха и попросить о милости и защите. Помню смутно, как матушка вечером зашивала ему камзол и собирала в сумку печеную курицу и хлеб; помню явственно, как он, ранним утром, уже взобравшись на коня…»

Во сне я чувствую, что не могу остановиться, что я читаю уже из последних сил, что я устал, что у меня болит голова, мелькает в глазах, но какая-то неведомая сила заставляет меня читать, читать, читать…

Очень современный роман

письма из нашего экзерцицгауза

А почти через год, 25 декабря 2010 года, мне приснилось, что я читаю переводной роман. Немецкого автора. Его зовут Хайнц Хофман. Название не помню. Роман написан от первого лица.

Так и начинается:

«Я, Хайнц Хофман, сотрудник третьего отдела четвертого управления по делам мирного населения, сижу за своим рабочим столом – если только этот пластмассовый четырехугольник на складных алюминиевых лапах можно назвать столом – в своем рабочем кабинете – если только эту палатку, стены которой гнутся от влажного морского ветра, можно назвать кабинетом – и допрашиваю беженца. Он кореец. Его только что вытащили из воды, он плыл на пенопластовой доске. Ему дали проглотить стакан питательной смеси, воткнули профилактический укол от всей возможной заразы, надели на него брюки и куртку и привели ко мне. Беженцев надо допрашивать сразу, в первый час, а лучше в первую минуту, когда они еще не пришли в себя, не расположили в уме свои будущие показания, не сочинили убедительный жалобный рассказ и, упаси боже, не пообщались с товарищами по несчастью, которые уже прошли допрос. Смотрю на него. Он нечеловечески худ. У него подпухшие от воды складки на коже. Как он попал сюда, на побережье Северного моря, в рукав Эльбы в полусотне километров от Гамбурга? Я говорю: „Здравствуйте, меня зовут Хайнц Хофман, я буду заниматься вашим делом, расскажите, как вы здесь оказались?“ Переводчик переводит. Кореец что-то отвечает. Переводчик говорит: „Он сказал, что он не знает“. Я говорю: „Вы спрыгнули с корабля?“ – „Не знаю“. – „Может быть, вы приплыли на своем пенопласте из Кореи?“ – „Не знаю“».

Ну и так далее.

Я примерно представляю себе, о чем будет этот роман, и закрываю книгу.

Таганка, Таганка…

попрощаемся, что же

Вот она в который раз кончилась. Кажется, на этот раз – окончательно.

Жалко, конечно. Хотя она и так жила уж слишком долго.

Нормальный срок для театра – это пока Джульетта вырастет в Аркадину. То есть не более тридцати лет. Или даже меньше, потому что четырнадцатилетних Джульетт мы на сцене не встречаем.

Потом нужно не просто обновлять труппу, а менять весь театр.

Всю его, так сказать, консепсию.

Если не менять, то получится то, что получилось: от «Доброго человека» к «Фаусту» – от мощного авангардистского действа, напитанного «гением, жалостью, страстью» – к холодным притопам-прихлопам, которые никого не обманут, не завлекут.

На «Фаусте» со мной приключилась такая история.

У меня оказался лишний билет. Я, как хороший мальчик, пошел его возвращать в кассу. Там его, ясное дело, не приняли. Но посоветовали продать у входа. У входа его у меня не купили. Тогда я, как ну просто совсем паинька, еще раз обратился в кассу. Там мне поцокали ногтем по стеклу, где было что-то вроде «билеты не возвращаются».

Ну, нет так нет.

Прихожу в зал, сажусь на свое место в первом ряду, а рядом, на пустое кресло, кладу бейсболку. Сидим мы с ней, никого не трогаем. Свет начинает потихонечку гаснуть. Подходит капельдинерша и ведет какую-то иностранную тетку.

– Место свободно? – спрашивает у меня.

– Занято, – говорю. – Здесь моя кепочка сидит, – и показываю два билета.

– Вы шутите? Кто-то сейчас придет?

– Не шучу. Никто не придет, – говорю. – И вообще не мешайте мне получать эстетическое удовольствие.

– Пустите зрителя! – говорит капельдинерша и толкает иностранку к моему честно оплаченному второму креслу.

– Не пущу, – говорю и руку кладу на сиденье.

– Вы с ума сошли! – шепчет она (свет меж тем уже почти погас). – Нельзя же, чтобы в первом ряду была дырка!

– А билеты не брать назад можно? – говорю. – Ну, в крайнем случае, так и быть, пусть эта дама купит у меня билет. По номиналу. Мне лишнего не надо.

– He is crasy! – говорит капельдинерша бедной иностранке. И вертит пальцем у виска.

– Certainly, I am! – отвечаю.

Они уходят, а из динамика звучит ласковый бархатный голос Юрия Любимова, который призывает зрителей выключить мобильники и не вмазывать жвачку в обивку кресел. Ах, как он умоляюще произносил это слово «вмазывать».

Больше, значит, не услышим мы этого голоса на Таганке.

Жалко.

Умный мальчик

река времен в своем стремленьи

Умный мальчик пишет умной девочке.

Ах, если бы мы были взрослыми!

Тогда бы у нас были собственные деньги.

И мы покупали бы друг другу подарки. Ненужные и чудесные.

Мы бы завалили друг друга японскими веерами, английскими тросточками, турецкими фесками с кисточками и без, блюдечками с изображением собора Святого Петра в Риме, стеклянными шариками с рыбками или снегом, альбомчиками для конфетных фантиков, юбилейными сахарными пакетиками из отеля «Карлтон», бусами для талий и браслетами для лодыжек, фарфоровыми собачками, бронзовыми кошечками, костяными кольцами для салфеток, подставками для яиц всмятку, замшевыми футлярами для серебряных нейвелклинеров и нейвелклинерами такожде, визитницами, сигаретницами, скрепочницами, штопорами, дестеплеризаторами, подушечками для протирки айфонов, брелками для мобильников, устройствами для вытирания прованского масла с кончиков пальцев, предпоцелуйными ароматизаторами, постпоцелуйными стерилизаторами, шкатулками для завещаний, тубами для калейдоскопов, цепочками для карманных часов, театральными биноклями, антикварными перочистками, коллекционными щипчиками для ногтей мизинцев ног, изданиями Данте in folio на шелковой бумаге, китайскими пресс-папье, осколками древнегреческих сосудов, терракотовыми головками негритянок, кусочками обшивки «Черного принца», зажигалками с музыкой и всяческими иными увражами и кипсеками, сувенирами и меморабилиями.

Мы завалили бы друг дружку этими подарками до шеи, до невозможности шелохнуться.

Только хлопали бы глазами, глядя друг на друга.

Радостные головы, торчащие из сувенирных куч.

Это ли не счастье?

Но мы еще маленькие, у нас нет своих денег, и поэтому я покупаю тебе эскимо, а ты мне пишешь стихотворение на антикварной – то есть обнаруженной в нетронутой тетрадке, случайно завалявшейся на антресолях бабушкиной квартиры, – на антикварной промокашке прекрасного мертвенно-бежевого цвета – ты пишешь мне на промокашке стихотворение, простенькое и нежное, и разрисовываешь его виньетками, шариковой ручкой, ирисами и цикламенами в стиле ар-нуво, а потом отнимаешь его, не дав дочитать и долюбоваться рисунком, и вытираешь этой промокашкой губы, после эскимо.

Молочный и шоколадный поцелуй.

Всё равно счастье. Не меньше, чем воображалось.

Даже больше. Потому что, когда у нас будут свои деньги, настанет время серьезных и нужных покупок.

Умный мальчик постарел

как перед утренним лучом первоначальных дней звезда

Умный старый мальчик пишет умной немолодой девочке.

«У меня всё есть, и мне всё надоело.

Надоел дом, надоел сад, надоела желтая каменная дорожка к крыльцу, стриженые кусты надоели и дикие заросли шиповника – тоже.

Надоела македонка Мариго с жесткой косицей и в цветном сарафане; надоело, что она не любит термометр и пробует воду в ванне своим смуглым локтем, закатав белый широкий рукав, вышитый пятилепестковыми цветками, точь-в-точь как на ставнях домиков в ее родной Сьятисте; надоел ее муж Костас, шофер и охранник, как он подносит спичку, не успею я достать трубку, как он подливает вино, не успею я поставить стакан на каминную полку.

Надоели собаки, как они толкутся во дворе, задрав белые хвосты. Надоели приятели, которые приходят всё чаще, потому что скоро надо будет травить зайца по первому снегу, а это тоже надоело. Надоели вопли про Доу Джонса и Насдака – кто эти смешные господа, которые то падают, то поднимаются? Делать им нечего, что ли? Купите себе побольше земли в Кении, это недорого, и не слушайте про кризис.

Мариго, скажи Костасу, пусть выводит машину, мы все втроем поедем обедать. Потому что надоело сидеть дома.

Ноябрь. Снега пока нет. Заяц еще не перелинял. Еще позабавимся. Собаки весело обступают меня. Мариго садится вперед, рядом с Костасом. Я забираюсь назад. Трогаемся. Собаки лают вслед.

– Надо будет им привезти вкусненького, – говорит Мариго.

Ах ты моя умница.

– Вы не забыли трубку? – спрашивает Костас. – Если забыли, то вот тут в бардачке есть запасной „Данхилл“.

Спасибо, мой хороший.

Едем по сухой дороге. Гудит вентилятор. Садится солнце.

Всё надоело, всё, всё, всё… Всё, о чем я мечтал тогда, у меня есть, и даже золотой дестеплеризатор со стальными зубчиками.

Неужели ты не приедешь?

Как жалко. Ну, хорошо, хорошо, не буду ныть.

Тогда позволь мне приехать.

Не хочешь со мной разговаривать – не надо. Я просто на тебя посмотрю. Я не подам виду, честное слово. Никто не догадается. Я буду тихо сидеть на бульваре, на условленной скамейке, а ты пройдешь мимо. Или давай наоборот, ты будешь сидеть, а мимо пройду я. Мимо нашей скамейки, где ты ела эскимо а потом отняла у меня промокашку. Ладно?

Тоже нельзя? Почему? Почему зря?

Потому что тебя уже нет?

Ты врешь. Ты всегда была врунья.

И вообще, что это значит нет?»

Элементарно, Ватсон

суббота для человека

Субботним утром Алексей Павлович решил самостоятельно, безо всяких просьб со стороны Ларисы Павловны, сделать легкую уборку.

Равное разделение домашних обязанностей странным образом связывалось в его голове с тем, что у него с женой были одинаковые отчества. Кстати, и его отца, и отца жены, тестя то есть, звали одинаково – Павел Алексеевич. Возникала мысль о необыкновенной крепости такого брака. Поэтому он всегда стремился помогать жене по дому.

Но квартира была маленькая, и Лариса Павловна справлялась сама. Тем более что их сын – Павлик, разумеется! Павел Алексеевич Третий! – уже три года как жил отдельно со своей молодой женой, которая тоже была Ларочка, но уже не Павловна, слава создателю, а Иосифовна. Грузинка, кстати. Алексей Павлович один раз за глаза назвал ее «в девичестве Джугашвили»; это вызвало строгую отповедь Павлика, потому что он и его Ларочка-Маленькая были прожженные либералы.

Итак, Алексей Павлович разложил раскиданные вещи по местам – Лариса Павловна с утра умчалась на дачу к родителям невестки, они заехали на час раньше – думали, что будут пробки, а пробок не оказалось, – так что она быстро выскочила, сказав: «Ни к чему не прикасайся, я приду и всё распихаю!»

Он не поехал, потому что не любил дачные утехи: пионы, клубнику и ужин в саду – и особенно ночевки. Он не мог уснуть из-за комаров и неодобрительно дивился, что Лариса Павловна засыпает как убитая под этот зуд и укусы. Вернее, ее совсем не кусали. «Наверное, я невкусная!» – смеялась Лариса Павловна. Алексей Павлович обнимал ее и разубеждал, но на дачу к новым родственникам больше не ездил.

Да! Он решил остаться в Москве, спокойно поболтать по телефону кое с кем, но для начала взялся за уборку. Разложив всё по местам, он принялся вытирать пыль с подоконника.

Вдруг он увидел, что в горшок, прямо в сухую почву рядом с кактусом, воткнута женская шпилька.

Он обомлел. Тем более что Лариса Павловна была коротко стрижена. Это не могла быть ее шпилька. Он слышал, что так ведут себя отдельные подлые бабы, любовницы женатых мужчин. Специально подкладывают нечто этакое, чтоб жена нашла и устроила скандал. Он обрадовался, что обезвредил эту диверсию, но потом задумался: конечно, он был не без греха, но! Но пункт А, его грех был тоже коротко стрижен, и, пункт Б, он никогда не осквернял изменой свой семейный очаг. Правда, раза два она к нему заходила. Вернее, три. Один раз при Ларисе Павловне. Чисто деловое, забросить бумаги. Да, она два раза приходила, когда Лариса Павловна уезжала на дачу, но ни-ни. Боже упаси. Сидели и чай пили, на всякий случай разложив бумаги на столе.

Но неужели она такая подлая? Не может быть. Хотя после того официального визита она что-то ехидное сказала про Ларису Павловну, и Алексей Павлович строго сказал ей: «А вот этого не надо!» – но она продолжала, и он даже крикнул ей: «Заткнись!» – и она заткнулась, и вот, значит, как отомстила. Дрянь.

Алексей Павлович брезгливо выдернул шпильку и выкинул из окна. А когда она позвонила, сказал, что неважно себя чувствует. «Что с тобой?» – тревожно спросила она. «Надеюсь выжить!» – сказал Алексей Павлович и нажал отбой, и перевел телефон на «без звука», но она не перезвонила.

– Лёша, где шпилька? – спросила Лариса Павловна вечером в понедельник.

– Какая шпилька? – опять обомлел Алексей Павлович.

– Моя, – сказала Лариса Павловна. – Вот тут, в кактусе.

– Не знаю, – сказал он и покраснел.

– Ты вытирал пыль, да? – спросила она. Он кивнул. – Ты нашел шпильку, да? И ты ее выкинул? Зачем? Это моя шпилька. Верней, Ларочки-Маленькой. Я у нее взяла почву для кактуса рыхлить.

– Я думал, это просто так, случайно, – сказал он.

– Понятно, – усмехнулась Лариса Павловна. – Элементарно, Ватсон!

– Что? – спросил Алексей Павлович и на всякий случай обнял ее. – Ты не права.

– Заткнись! – крикнула она и отбросила его руки.

Сердечный приступ

огней так много золотых

Я был в Саратове давно, страшно давно. Даже смешно, как давно. Вот передо мной книжка «Язык и общество» с дарственной надписью от проф. Л. Баранниковой и проф. О. Сиротининой «Участнику научной студенческой конференции». И еще подписи «от совета Научного студенческого общества», неразборчиво.

Жаркая весна, апрель, сухо, пыльно. Город почти совсем не запомнился. Ветер. И квадратами расчерченные улицы. Это понравилось. Провожатый говорил, что так в Нью-Йорке. Да, в самом деле. И не только в Нью-Йорке. В Алма-Ате тоже, например. Запомнилось название – Вольская улица.

Саратов, Саратов. Приехали туда с моим старшим товарищем N.

Некрасивый, малорослый, бледный. Безупречный бедняк, сирота. Талантливый во всем – умник, полиглот, музыкант. Убийственный успех у женщин. Простодушно говорил: «Давайте я вам по ладони погадаю, я умею, меня бабушка научила». Брал ее руку в свою, белую, мягкую, с плоскими пальцами. И всё. Их двоих можно было разве что застрелить. Или проколоть одной иголкой и поместить под стекло. Он гадал так по руке одной саратовской филологической девочке, а потом другой парень, тоже из хозяев конференции, сказал неожиданно, и зачем-то мне: «Зря он это». – «Почему?» – «Она… – он замялся, подбирая слово. – Она нехорошая». Мне стало странно. Девочка была обыкновенная. Ничего нехорошего я не разглядел, как ни вглядывался. Она даже спросила: «Что вы на меня так смотрите?» Смешно, но ее фамилию запомнил. Простая фамилия. И лицо запомнил тоже. Простое, очень выразительное лицо. Нечастое сочетание, кстати.

Жили в общежитии. Постоянно выпивали. Просто целыми днями. Водка саратовская тогда была ужасна. Колом стояла в горле трое суток. Хозяева конференции мрачно шутили: «Мы ее из нефти гоним. Вот присмотрись – видишь радугу? Это нефть. Ну, будь здоров, дай бог, не последнюю… Эх, ребята! И как только ее беспартийные пьют?» И прочие подобные прибаутки.

Сидели, пили, мой товарищ N еще кому-то гадал по руке, и тут вбежала девочка и сказала, что ее подруге на третьем этаже плохо. Сердце. «Дайте, я посмотрю», – неизвестно почему сказал я, и встал с табурета, и двинулся к двери. «А ты что, доктор?» – спросили вслед. «Фельдшер, – огрызнулся я. – Ну, где больная?»

Я не был фельдшером, конечно. Самому было странно, куда это меня вело и несло. Но я шагал через две ступеньки. Я решительно вошел в комнату – в обширное и низкое общежитское поместилище на шесть, наверное, железных кроватей. Тумбочки, коврики, большой стол с чашками и книжками. У стола сбились в тревожную стайку несколько девочек. Они стояли в отдалении от больной. Больная лежала, закинув к стене серое лицо, прикусив сухую губу, прикрыв глаза. По лицу она была татарка. Очень красивая.

Я присел на табурет. Я взял ее за руку. Потом нащупал пульс в горловой впадине. Я, хоть никакой не фельдшер был, понял, что пульс у нее хороший. Полный и сильный, и не слишком частый. И не редкий. Какой надо. Также я понял, что ей плохо без дураков. Но не от сердца, а от чего-то другого. Она открыла глаза и посмотрела поверх меня в верхний угол.

«Всё пройдет, – сказал я. – Ничего страшного. Попробуй подышать поглубже». – «Больно», – сказала она. Я погладил ее ладонь. Она ответила слабым пожатием. «А ты попробуй». – «Ладно». – «Ну, давай». Она медленно вдохнула и громко выдохнула. Девочки у стола ойкнули.

Я шикнул на них. «Что с ней, доктор?» – «Я не доктор, – сказал я. – И не фельдшер. И даже не милосердный брат. Ей скоро полегчает. Я уверен».

Я ушел, помахав рукой и сказав что-то ободряющее.

Мне целый год потом было страшновато. Зачем я сказал, что я уверен? Но я же еще дня два жил в этом общежитии. Не дай бог случись чего – я бы узнал, конечно.

Странная история.

Потом мы возвращались домой. У нас оказалась с собой бутылка шампанского. Мы ее пили в гремящем тамбуре общего вагона, среди семечек и холодного папиросного дыма. Мой друг N был в мятом поношенном костюме и белой рубашке, с манжетами, черными от поездной пыли. Он глотал кислое пенистое винцо из горлышка и рассказывал, как любил одну начинающую эстрадную певицу, и как она его любила, и как потом они расстались. Рассказывал подробно и бесстыдно, называя всё, что происходило между ними, ясными нецензурными словами, был несчастен и страстен и плакал от тоски и любви.

Потом он поступил на службу в МИД и сбежал в Америку. Непонятно почему.

Младшая

Песталоцци, Ушинский, доктор Спок

– Хочу музыку, – сказала Даша.

Лина включила плеер.

– Громче, – сказала Даша.

Лина сделала громче.

– Всё равно не буду, – и Даша гордо выплюнула кусок омлета. – Плохая музыка потому что!

Лина выключила музыку.

– Ааааааа! – отчаянно завизжала Даша всухую, без слез.

Лина пожала плечами. Тогда Даша вывернула чашку с чаем в блюдце; но поскольку это не возымело действия, выплеснула чай из блюдца на скатерть и зашлась в крике.

Вбежал Слава, оценил обстановку, сел на стул рядом с Дашей, сгреб ее в охапку, посадил к себе на колени, стал целовать в затылок и бормотать:

– Ну, всё, всё, всё, не волнуйся, доченька, всё хорошо.

И строго спросил Лину:

– В чем дело?

Лина захотела заплакать, но не смогла. Только сказала:

– Зачем ее так закармливать? Захочет, сама попросит.

Слава отчеканил:

– Ребенок – должен – нормально – завтракать. Поняла? Ты же мать!

Даша сказала:

– Мурр! Мяу! – и прижалась к Славе.

– Поняла, – сказала Лина и стала салфеткой промокать разлитый чай.

Она всё поняла. А не надо было выходить замуж за пятидесятилетнего мужчину. Не надо было хвататься за последний шанс. Шанс на самом деле был почти последний – ей было тридцать четыре. Ассистент на кафедре. Без диссертации, без карьеры, без своего жилья, зато с мамой-папой, которые башку пропилили – когда же на тебя кто-то внимание обратит? Но вот на соседнюю кафедру пришел новый профессор. Седой смуглый красавец. Спортсмен-горнолыжник. Очень обеспеченный – у него был свой бизнес как раз в той отрасли, что он преподавал. Квартира, дача, машина. Он ей перед свадьбой подарил маленький «ситроен». Он ее осчастливил, да. Из старой девы при маме с папой она стала женой профессора-бизнесмена. Она его боготворила. Пылинки сдувала, наслаждалась его капризами и требованиями. Даже имя изменила. Она была Галя, а он захотел звать ее Линой. Галина-Лина. Ну, пусть Лина, так даже лучше, красивее.

Конечно, Даша всё это быстро поняла и усвоила.

Семейная схема получилась простая: папа – царь и бог. Мама – его служанка и жрица. И маленькая девочка, царевна и ангелочек, и пусть мама ей служит так же, как папе. Преданно и беспрекословно.

– А вот если я вдруг стану совсем плохая мать, – сказала однажды Лина, – и ты со мной захочешь развестись, ты Дашу мне отдашь? Или станешь отсуживать?

– Не просто стану, а обязательно отсужу, – сказал Слава. – Имей в виду, на всякий случай.

– Хорошо, – сказала Лина. – Я, пожалуй, не буду подавать встречный иск.

Примерно через год Слава, Даша и Катя, новая юная Славина жена, сидели за столом и завтракали.

– Вообще-то, вилку, Кити, надо держать левой… – сказал Слава и не договорил.

Катя гневно поднялась с табурета и с размаху влепила ему пощечину:

– Будешь мне замечания делать при ребенке?!

Потом села и спокойно продолжала есть.

Слава хмыкнул, криво улыбнулся Даше.

Даша прожевала, сошла с табурета и подошла к ней.

– Мама Катя, спасибо за завтрак, можно выйти из-за стола?

– Можно, – сказала Катя и прохладно чмокнула ее в макушку.

Бюджетная койка

цыганка гадала, за руку брала

– Савкин пристает на полном серьезе, – сказала Лена Лицкая.

– Какой Савкин? – не понял Серёжа Лицкий.

– Завотделением, – сказала Лена.

– Тварь! – крикнул Серёжа. – Пойти ему морду набить?

– Лежи! – сказала Лена. – Лежи спокойно, куда ты пойдешь, миленький, ты что! – и она погладила ему голые, почти бесчувственные ноги.

Разговор шел в больничной палате. Серёжа потихоньку приходил в себя после автокатастрофы. Доктор Савкин – известный, кстати, врач – пообещал, что ноги вернутся. Постепенно. Нужно только время. И весьма интенсивная терапия.

– Зачем ты мне это сказала? – Серёжа чуть не заплакал.

– Я всегда тебе доверяла, – сказала Лена. – И сейчас доверяю абсолютно.

Серёже не понравилось это холодное слово.

– И что? – тоже холодно спросил он.

– И то, что у нас кончаются деньги. Мы ведь гордые, мы ведь не хотим, чтоб наша жена бегала по приемным Минздрава. Мы ведь богатые, мы привыкли сами за всё платить.

– У нас есть еще четыре миллиона.

– Они на депозите, ты что! – вскрикнула Лена. – Прости. Твои деньги, твое решение. Но Савкин обещает перевести тебя на бюджетную койку. Все процедуры, все лекарства, всё бесплатно. Плюс личное наблюдение.

А действительно, что это он. Деньги отложены на покупку коттеджа. Они с Леной мечтали перебраться за город.

– Он тебе нравится? – спросил Серёжа. – Этот дотторе-профессоре?

Савкин, кстати, был красивый. Жгучей неаполитанской красотой.

Лена вцепилась в Серёжину руку, зарыдала, стала целовать ему пальцы, сползла с табурета и встала на колени у изголовья.

– Я для тебя, я для тебя на всё готова, а ты сердишься…

– Но почему я должен за тебя решать?

– Потому что ты муж, – она подняла на него преданные зареванные глаза.

– Тогда давай, – сказал он. – Иди к нему. Ты хорошая. Спасибо.

– Круто, – сказал я моему другу, художнику Коле Мастеропуло, который на днях рассказал мне эту историю. – Мелодрама.

– Куда денешься, – сказал Коля. – Он так объяснил: «Я, говорит, ей как бы разрешил этот подвиг, потому что всё равно жить бы с ней не смог. Даже если б запретил, не смог бы». А кроме того, не факт, что он выздоровел бы. Или вообще бы выжил.

– Но он ведь выжил? Выздоровел?

– Ненадолго, – сказал Коля. – Его перевели на бюджетную койку. Процедуры, лекарства, всё на совесть. Более-менее оклемался. Но на коляске. Но с хорошей перспективой, так Савкин сказал. Развелся с Ленкой, женился на массажистке, которая его выхаживала.

– А почему ненадолго?

– Купили коттедж, обставили, и она его в ванне утопила, когда мыла. Так устроила, как будто он случайно утонул. Сергей говорил, что гадко было тонуть и обидно. Ленку вспоминал.

И Коля Мастеропуло ушел. Вернее, исчез.

Потому что он умер девять лет назад, и на днях мне приснился, и рассказал, что там познакомился с неким Лицким Сергеем Михайловичем, и вот, значит, какую услышал от него историю.

Девочка из бельэтажа

давить-давить, никак не выдавить

– Ты что! – сказал я маме. – Пусть она сама приедет.

– Я уже обещала, – сказала мама. – Она очень просила.

– Позвони и откажись, – сказал я.

– Ну, теперь неудобно, – сказала мама. – Да это и недалеко.

Разговор шел о ее ученице Леночке Ф.; мама давала домашние уроки английского, и к ней постоянно ходили две-три девочки. Мальчиков почему-то не было.

Но Леночка была непростая ученица.

Она была из того дома на улице Грановского, где жила моя мама в детстве и где несколько лет прожил и я с мамой и папой. Дом весь увешан мемориальными досками: сплошные маршалы и министры.

Это потом мы переехали на Каретный Ряд, в большую отдельную квартиру на одиннадцатом этаже. А там мы жили в полуподвале, в коммуналке, поскольку мой дедушка, мамин папа, был шофером в гараже Совмина. А Леночкины родители жили в бельэтаже: очень высокий первый этаж, на самом деле второй, если наш полуподвал считать за первый. Потому что ее дедушка был зампредсовмина. Мама знала эту семью с детства. Точнее сказать, видала, как «хорьх» Леночкиного дедушки въезжал во двор. А также слышала рассказы Леночкиной мамы о том, кто у них был в гостях на 7 ноября. Я помнил эту Леночку, когда мы там жили: она была помладше меня.

Да, так о чем это я?

О том, что Леночка через каких-то знакомых стала маминой ученицей. Мир тесен. Или круг широк? Неважно. Мама говорила: «Девочке двенадцать лет, а сидит нога на ногу и туфелькой покачивает, как взрослая».

Вот. И однажды Леночка забыла у нас тетрадку. Мама сама ей позвонила: «Лена, это твоя тетрадь?» «Какой кошмар! У меня завтра контрольная!» – сказала Леночка. И тут же попросила маму ей эту тетрадку привезти. На остановку троллейбуса.

Мне было странно: моя гордая мама зимним снежным вечером поедет отдавать тетрадку девчонке, которая сама эту тетрадку у нее забыла.

Мама вернулась через час или даже позже.

Мама смеялась, стряхивая снег с платка – у нее был светлый зимний платок в розах, и вообще она была настоящая русская красавица.

Рассказала:

– Приезжаю, выхожу из троллейбуса. Пять минут, десять, пятнадцать. Ищу автомат, звоню ей.

– Зачем? – спросил я.

– А вдруг я перепутала, не на ту остановку приехала? Звоню, она подходит: «Какой кошмар! Я совсем забыла!»

– Ты бросила трубку и поехала домой?

– Но у девочки завтра контрольная, – сказала мама. – Я сказала: «Давай быстро, я тебя подожду». А она говорит: «Какой кошмар, я только что вылезла из ванны!» Она так забавно говорит «кошмар», явно подражает кому-то, – мама засмеялась.

– И ты понесла тетрадку ей домой?

– Ну, а что было делать?

– В урну выбросить, – сказал я. У меня больно билось сердце.

– Неудобно как-то, – сказала мама. – Она меня встретила в розовом пеньюаре. С волосами, замотанными полотенцем. Ну, просто взрослая дама двенадцати лет! – и мама захохотала.

Но как-то ненатурально.

А я чуть не заплакал и сам себе поклялся, что устрою революцию.

Но потом раздумал.

рассказ Исая Константиновича Кузнецова

Драматург Исай Константинович Кузнецов лет тридцать пять назад пересказал мне один замечательный рассказ. Автора не назвал: сказал, что забыл. Какой-то, сказал он, американский автор. Я искал, искал, искал. Не нашел.

Возможно, это действительно рассказ некоего малоизвестного новеллиста, переведенный и опубликованный в 1960-1970-е годы в каком-нибудь тонком журнале или вообще в газете.

А может быть, он сам сочинил этот рассказ, но не хотел признаваться.

В общем, вот.

Золотые обои

Дело было в Америке в начале XX века.

Жил-был один скромный клерк. Он работал в одном из банков Нью-Йорка и жил неподалеку от своей службы. У него была невеста, которая жила в пригороде. Каждое воскресенье он уезжал на поезде из города, чтобы провести с ней выходной день.

Но однажды в субботу его начальник сказал, что в их отделе накопилось очень много дел и служащим придется в этот раз остаться без выходного дня. Наш герой был страшно недоволен, потому что у него было так заведено: каждое воскресенье он проводит со своей невестой. А тут он даже не мог ее предупредить, что не приедет, и она могла подумать неизвестно что. Однако, по зрелом размышлении, он решил, что не стоит рисковать своей работой ради одного выходного дня. И согласился поработать в воскресенье.

Через неделю он опять приехал к своей невесте. Она немножко посердилась на него, но потом они помирились. А потом поженились. У них родилось двое детей. Он получил повышение по службе. Они теперь жили в доме его жены – в том самом пригороде.

Прошло несколько лет. И вот однажды ненастным зимним вечером он после ужина читал газету у камина, жена сидела с томиком модного романа на диване, а дети – мальчик и девочка – играли на ковре в кубики и куклы.

Вдруг в дверь кто-то постучал.

Он пошел открывать. На пороге стояла продрогшая, плохо одетая женщина. Она сказала, что заблудилась в бесконечных улочках их поселка, что замерзла и голодна. Наш герой хоть и нехотя, но всё же оставил ее ночевать в маленькой комнате для гостей. Тем более что в прихожую выбежали дети, и он решил дать им пример христианского милосердия.

А наутро эта женщина, уже стоя в прихожей, сказала:

– Спасибо, что вы меня приютили на эту ночь. Я вам отплачу. Я дам вам всё, что бы вы ни пожелали!

– То есть как? – удивились наш герой и его жена.

– А вот так, – сказала она. – Я великая волшебница, и в награду за ваше гостеприимство просите у меня всё, что хотите.

– А у меня и так всё есть, – сказал наш герой. – Всё, что мне нужно, всё, о чем я мечтал, я получил. Я полностью доволен своей жизнью. У меня есть всё!

– Неужели всё? – прищурилась волшебница. – Такого не бывает.

– Хорошо, – сказал наш герой. – Ладно. Отлично. У меня действительно есть всё. Но! Но, госпожа волшебница! Если вы действительно волшебница, тогда дайте мне самую малость. Верните мне то воскресенье, которое я так хотел провести с моей невестой, с ней то есть, – он показал на стоящую рядом жену, – и которое у меня бессовестно отнял начальник отдела, заставив работать в выходной день.

– Хорошо! – сказала волшебница, достала из сумочки хрустальный шар и поднесла его к лицу героя. – Смотри!

И наш герой увидел, как в ответ на приказ поработать в выходной день он отказался, нагрубив начальнику, и был в тот же час уволен. Но ему было море по колено. Он настоял на своем, он был молод, энергичен, он знал, что найдет новую работу, а пока ему хотелось развеяться, гуляя со своей невестой по цветущим улочкам пригородного поселка.

Утром в воскресенье он отправился на вокзал, чтобы ехать к своей невесте. Купил билет, сел в вагон. Поезд тронулся. Напротив него сидела какая-то молодая дама в шляпке с вуалью, закрывающей лицо. Вдруг она уронила перчатку. Наш герой тут же ее поднял и вежливо подал даме. Они на мгновение встретились глазами.

И всё.

Он уже забыл, куда он едет и зачем. Он проехал остановку, на которой жила его невеста. Он сошел с поезда вслед за незнакомкой, тайком шел за ней по улицам пригорода. Это был уже совсем другой пригород по сравнению с тем, где жила его невеста. Это был очень фешенебельный поселок, с красивыми решетчатыми заборами и большими роскошными домами, настоящими виллами.

Он запомнил адрес ее дома. Он следил за ее калиткой, он подстерег ее, он заговорил с ней, он познакомился с ней, и скоро она полюбила его так же, как он любил ее. Он сделал ей предложение – она была согласна.

Не согласен был ее отец. Он был банкиром и промышленником и, конечно же, мечтал выдать свою единственную дочь за сына такого же, как он, богача.

Но его дочь была своенравной и непокорной. Она тайком повенчалась с нашим героем. А отец выгнал ее из дома и лишил наследства.

Наш герой тем временем искал работу и нашел где-то в Австралии, на медных рудниках, должность старшего бухгалтера.

Они долго добирались до Австралии – сначала на дешевом поезде через всю Америку, из Нью-Йорка до Сан-Франциско, а потом в третьем классе парохода через весь Тихий океан.

Место было гиблое. Молодая жена нашего героя чахла на глазах. У нее действительно открылась чахотка. Все деньги, которые зарабатывал наш герой, уходили на лечение, но ничего не помогало. Она тосковала по родным местам, она не хотела, чтоб ее похоронили на чужбине, и поэтому они собрали свои скудные пожитки, снова погрузились на пароход, потом на поезд, и, наконец, добрались до Нью-Йорка, где она через неделю умерла в больнице для бедных.

Вернувшись с похорон в свою крохотную квартирку в чердачном этаже старого кирпичного дома в заброшенном районе, наш герой сел на жесткий стул и заплакал.

И тут в дверь постучали.

Он отворил. На пороге стоял старик в дорогом пальто.

– Вы, наверное, ошиблись, – сказал наш герой.

Старик зарыдал и обнял его. Это был ее отец. Он каялся, он проклинал себя, он называл нашего героя своим сыном. Очень скоро он умер от горя, оставив нашего героя наследником всего своего состояния, всех своих банков и фабрик.

И вот, по прошествии года или двух, наш герой, еще сравнительно молодой и очень богатый вдовец, возвращался из города к себе на виллу. На ту самую виллу, у ворот которой несколько лет назад он подстерегал молодую прекрасную незнакомку. Его роскошный лимузин ехал через пригородные поселки, облепившие Нью-Йорк.

Вдруг что-то – то ли улица, то ли забор – показалось ему странно знакомым. Как будто бы он когда-то здесь бывал. «Черт! Что такое? – подумал он. – Ах да. Да, конечно. Сюда я приезжал к своей невесте, боже, как давно это было, с ума сойти…»

Он приказал шоферу остановиться, вышел из авто и пошел пешком. Вот и тот самый дом. Он не удержался и заглянул в окно.

Он увидел миленькую, уютную и очень обыкновенную гостиную. А в гостиной – обыкновенную обеспеченную семью. На ковре играют в кубики и куклы двое детей, мальчик и девочка. Они очень похожи на его детей. На диване с модным романом в руках сидит женщина. Она очень похожа на его жену. То есть это и есть его жена. А у камина читает газету сравнительно молодой, довольный жизнью глава семьи. То есть, наверное, он сам. Потому что эта гостиная в точности его гостиная. Но что-то в этой картине беспокоило, что-то очень мешало, раздражало, просто кололо глаза. Но что именно?

Вдруг он понял, в чем дело. В его настоящей гостиной были серебряные обои, а в этой – золотые.

Наш герой оторвался от хрустального шара и чуть было не запустил его в волшебницу.

– Вон отсюда! – закричал он. – Ведьма, шарлатанка! Прочь!

– Но я еще не спросила, каково будет желание вашей жены, – сказала волшебница.

– Да нет у меня никаких желаний, – сказала жена. – Вот только, может быть, обои. Чтоб они были не серебряные, а золотые.

Женщина, только женщина

почва и судьба

Мой приятель, художник Сева Шатурин, сказал недавно:

«От женщины всё зависит, абсолютно всё, понимаешь? В скобках прописью через букву „ф“ – фсё-ё-ё! Вот если бы я на втором курсе женился на Любочке, – а ведь хотел! – не сидели бы мы с тобой, не жрали бы пельмешки со свининой. Я бы не жрал, точно. Уехал бы в Израиль. Прошел бы гиюр и изучал бы Тору. Она очень хорошая была, но сильно тронутая на земле предков.

Или на Ксюше. Чудесная баба. Но тоже тронутая. На „Хронике текущих событий“ и прочей контре. Стал бы бородатым диссидентом. Опасно и скучно в одном флаконе. Пронесло.

Или вот Наташка. Когда мы с ней разбежались, она за Кольку вышла, и потом они в Америку дунули. Это была ее идея, кстати. Ну и вот. Уже лет тридцать там живут. Ну и что? Она программер, он риелтор. Или наоборот? Забыл. Неважно. Кем бы я стал в Америке после автодорожного института? То же самое.

А если б я женился на Кларе Лыковой? Ну, семейка! Папа – главный инженер почтового ящика, мама – секретарь райкома. Чешский хрусталь в серванте, синенький Ленин в книжном шкафу. Кем бы я с Кларочкой стал? Классная девка была, кстати. Супермодель в смысле ножек; ну, ты же видел. Но полный солдафон в смысле карьеры мужа: чтоб член партии! К перестройке дослужился бы до замдиректора завода. И стал бы обиженным активистом КПРФ. Или, наоборот, приватизатором первой волны. Грохнули бы меня в начале девяностых. Оба варианта так себе.

Вот Светка была человек. Сказала: бросай всё, учись рисовать, у тебя талант! Заставила уйти с работы, поступить на курсы, потом в Суриковский. Вот это жена! Танк, а не жена! Да если б не Светка…»

– Да, – сказал я. – Я знаю, ты рассказывал. Что ж ты тогда с ней развелся?

– Я тебе не всё рассказывал! – обиделся Сева и продолжал:

«Я отлично зарабатывал. Портреты важных иностранцев, и ихних теточек особенно. Стиль рюс, гибрид Брюллова и Кончаловского. Куча бабок. При совке они платили шмотками и жратвой. Потом, как положено, доллары. Светка счастлива, а мне скучно. Хочу что-то новое попробовать, новую технику, новый стиль. Она орет: „Не трать золотое время!“ А как же мой талант? Ты же сама говорила? А она в ответ: „Рафаэля из тебя не вышло, постарайся стать Глазуновым“. Ни фига себе…

Слава богу, Марину встретил. Она мне на это сказала: равняться надо на Рафаэля. Тогда, может быть, станешь Глазуновым. А если равняться на Глазунова, станешь как эти ребята с Арбата… Мудрая баба. Спасибо ей. Она меня просто подняла, прости за пафос».

– Что ж ты с ней не остался? – спросил я.

– Она не захотела, – сказал Сева. – К сожалению.

Примечания

1

Толкование снов (греч.).

2

Неудачное соблазнение (итал.).

3

Так поступают все женщины (итал.; название оперы Вольфганга Амадея Моцарта).

4

Весь я не умру (лат.).

5

Несостоявшийся мезальянс (фр.).

6

Наличное бытие! Совокупление – инобытие становления! (Нем.)

7

Я не хочу тебе позволить уйти (фр.).

8

Мы из Мартиники. Это не преступление, это расовый гнев! (Фр.)

9

«Моя милая сестра, я тебя ненавижу, грязная потаскуха…» (Фр.)

10

Элементарные структуры родства (фр.; название книги французского антрополога Клода Леви-Стросса).

11

О мертвых либо хорошо, либо ничего (лат.).

12

Опыт о даре (фр.; название знаменитой работы французского антрополога Марселя Мосса).

13

Как-то в полночь, в час угрюмый… (англ.; начало стихотворения Эдгара По).

14

Половое поведение самца человека (англ.; название книги американского сексолога Альфреда Кинси).

15

Об источниках (лат.).

16

Всё, что скрыто, откроется (лат.; слова из реквиема, по смыслу восходящие к евангельскому изречению «всё тайное станет явным»).

17

Вечная ночь (лат.; из римского поэта Катулла, стихотворение № 5).

18

Ненавижу и люблю (лат.; из римского поэта Катулла, стихотворение № 85).

19

Федр, или О прекрасном (лат.; название диалога древнегреческого философа Платона).

20

То, что не лечат лекарства (лат.).

21

Умоляю, стоя на коленях (лат.; слова из реквиема).

22

Не спрашивай ты, ведать грешно (лат.; из римского поэта Горация, стихотворение I.XI).

23

Давай платить пополам (англ., дословно – «давай по-голландски»).

24

Постель и завтрак (англ.; услуга в гостинице).

25

Столкновение цивилизаций (англ.; название известной статьи американского политолога Сэмюэла Хантингтона).

26

«Данхилл вересковый» (англ.; марка курительной трубки).

27

Начало романа (англ.).

28

Чем она зарабатывает на жизнь? (Англ.)

29

Под знаком вечности (лат.).

30

Ах, дети капитана Гранта! Таинственный остров! Пятнадцатилетний капитан! (Исп.)

31

Ведомственные песенки (англ.; название сборника стихов Редьярда Киплинга).

32

Ваша печать, месье, печать и подпись! (фр.)

33

Хороший конец – все хорошо (нем.).

34

Командный дух и корпоративная лояльность (англ.).

Content

Денис Викторович Драгунский
Вид с метромоста
Рассказы

Предисловие

Вид с метромоста

Инженер и журналистка

Смех, слезы и европейская интеграция

Бесконечные игры

Вид с метромоста

Что более всего мучает в снах?

«Астон-диамантини»

Наташина песня

Natalie pouchkine

Писатель и писатель

Душа моя

Не для меня

Верность и неприличие

Seduzione sfortunata

Seduzione sfortunata. 2

Психопатология совместной жизни

Cosí fan tutte

О мемуарах

Глагол времен! Металла звон!

Канторович и судьба

Зимний путь

Вечное возвращение

Прогулки по Риму

Ножницы

Мы простимся на мосту

Мне в моем метро никогда не скучно

Простить, забыть

В дальнем городе, в маленьком ресторане

В зеркалах

Золушка и принц

Проверки на порогах

Матильда четвертая

Воскресный домашний обед

«Ближний свет»

Ромео и Джульетта

Записки сумасшедшего

Записки сумасшедшего. 2

Истинная правда

Комплексный секс

Куриная нога и тонкости обращения

Девушка из Мураками

Знаки

Комната 2-15

О гордости и лжи, душеполезная повесть

На полустанке

Умчались гламурные годы

О свойствах сверхдлинных рядов

Взрослые люди

Серенада

Двадцать четыре минуты про любовь

Описание кино

La Traviata

«Умереть от любви»

Собственность

Полулюкс

Широта и долгота

Откровенно, по-мужски

Социальная грусть

Иван Карлович

Убежать и прислониться

В нормальном доме всегда

Исчезновение

Взрослые люди

Автор, герой и читатель

Достоевский и УТП

Достоевские непонятки

Лицо женщины сквозь мечты

Оправдание непоняток

Одно лицо

Мужики и бабы. Три истории

Отрава

Прохор (входя)

На выходах

Про честного Жака и глупую фею

Три льстивые красавицы и султан

Сказочник

Пирамида

Прощальная симфония

В ожидании народа

У нас была липучая эпоха

Компаньоны

Вольный город Триест

Тоже вера

Nikogda

Какая жалость

Взвившись, занавес шумит

Еще про Татьяну Гавриловну

Серёжа и Костя

Любовь и взаимность

Анеле

Один дома

Одним воздушным очертаньем

Елена Смирнова

Земля

Nu ninda en iizzateni

Выпить, закусить и запомнить

Трус

Римский обряд

Самая любимая

Воплощенное нечто

Казанова, Казанова…

Пока смерть не разлучит нас

Я говорю тебе – мой путь не прям

Главное событие XX века

Двойной тариф

Восемь спичек

1. Стыд

2. Штришок

3. Интерлюдия. Теперь они знали

4. Диагональ в вертикальном Сечении

5. Верхняя горизонталь

6. Мы простимся на мосту

7. Бесследность

8. Лампочка

9. Санитарный кордон

10. Отчего люди не летают?

11. Тюрьма и воля

Всё течет

Город

Шенгенская зона

Люся, песочница и красный маяк

Без Пахомыча никак

Ничего общего

Шаг вправо, шаг влево

Занзибар

Счастье

Последний раз

Победительницы

Хорошие люди

Ricchi e poveri

Гостиница и гости

Ночной портье

Душа и тело

Три собачки и Юрий Трифонов

Clash of civilizations

Страх и трепет

Без доклада не читать

Желтая тетрадь

Дилемма приговоренного

Пасхальное. Тридцать девять лет спустя

Дальше – тишина

Девятое января

Думы чабана

Поговорить

Данила и Сергей Петрович

Роковая

Наша Таня горько плачет

Ключ

Добрые, хорошие, любимые

Богатые и знаменитые

Свитер, джинсы и кроссовки

Партер и кресла

Интеллигентный человек

Европа-раз, Европа-два

Вождь и его писатель

Sonja Marmeladoff

Налегке

Рижский вокзал

Простая милая семья

Маленькая дневная серенада

Блаженство, недоступное мужчине

Обратный ход

Особый дар

Идеалист

Наименьшее зло

Еще одна жизнь

Условная Таня

Таков сценарий!

Артиллерийская дуэль

Начало романа

1. Всё впереди

2. Это возраст, это возраст

3. Почти падчерица

4. Леночка и мама

5. Венский вальс

6. Кошкин дом

7. Три буквы

8. Детки в клетке

9. Ни писем, ни стихов

10. Главный враг

11. Я знаю, что ты знаешь

12. Шеф искренне огорчен

13. Особые приметы

14. Жених для дочери

15. Гранитный шкаф

16. Родственники за границей

17. Последняя воля

18. Заключительная преамбула

Пять минут прощания

Сто пять слов

Ах, эти ножки

Ружье

Глядя на луч пурпурного заката

Сон про Исландию

Незыблемость

Смерть Сталина, кино

Реставратор

Племянник жены профессора

Своя игра

Ресторан «Nekrassoff»

Миша и Маша

Филфак. Смерть кавалера. Черствые стихи

За вторым рубежом

Дилемма футуролога

Таинственный автор

Круговая оборона

Нестрашная месть

Говорим по-русски

Близнецы

Доска объявлений

Слово

Облачко

Пейзаж

Интерьер

Полуфигура с натюрмортом

Мария Филатовна и Вадим Николаевич

Можно и нельзя

Право решать

Время – деньги

Митина любовь

Ключи. Табак. Деньги

Улица Гончарова

Подполковник Брусницын

Искушение

Девочки, старик и море

Лирический герой

Свои деньги

Татьяна и Евгений

Собрат по перу

Обед с начальницей

Флёр де помье

Перо, резец и кисть не в силах

Про обидное

Лев толстой и три малярши

Попытка спастись

Шкаф и Клязьма

Сон в стеклянном доме

Жизнь Боброва

Мертвая кошка Галя

Доказательство культуры

Хрустальный переулок

Спасатели и открыватели

Лестница

Кто виноват?

Средняя ожидаемая

Английское воспитание

Двадцатое ноября

Сердечные сосуды

Не желай беды ближнему твоему

Корнишоны

Подкаблучник и святая

Добрая, хорошая

Мы диалектику учили не

Эти нищие селенья

Леди Анна и Джой

Всяк сущий в ней язык

Мимо войны и мира

Это же дети!

Когда б вы знали, из какого сора

Что думает лошадь

О «вещизме» и счастье

Еще раз о счастье

Экспертиза

Беги, сокройся от очей

За что?

Нарыв на пятке

Хрустальное колесо

Задом наперед

Тайные записки Елены М.

Миша пишет Лёше, Лёша пишет Мише

Выражение голоса

Завсегдатай

Нарушитель планов

Темнота и красота

Пять минут прощания

Однокурсники

Катя, четверо и еще одна

Лида и железная дверь

Две разлуки

Мандельштам и целоваться

Предсказание

Откройте, дайте посмотреть

Как это получается

Формула счастья

Прежде, давно, в лета моей юности

Дом с излишествами

Черная «волга»

Незадача

Настя и Костя

Я знаю силу слов

Выражение рук

Редкая книга

Последняя треть

Переходный период

Народные легенды о Леониде Ильиче

Народные легенды об академике Сахарове

Ну, или вот, например, та

Ремень и дисциплина

Старый писатель

Время и его скорость

На другое утро через двадцать три года

Не пробуждай воспоминаний

Идиот. Пин-код

Кусенька

Австрийская левая жесть

Ноги

Жили-были мы

Кем быть? Альтернатива

Завтрак для чемпионов

Арест и биржа

Говори «да»! Дилемма жены графомана

Люксембург и фламенка

Горе маловерам!

Всё течет, всё выдыхается

Отчим дочери миллионера

Куколка и мама

Рыбы и цирк

Послушание

Вежливость королей

Только ты

Правда

А тем временем где-то

Брат. 9 ноября 2007 года

Июньской ночью

У любви, как у кошки, хвостик

Изменник

Сестры – нежность и точность

Спасительница

Один, понимаешь, и другой такой же

Старинная книга

Очень современный роман

Таганка, Таганка…

Умный мальчик

Умный мальчик постарел

Элементарно, Ватсон

Сердечный приступ

Младшая

Бюджетная койка

Девочка из бельэтажа

Золотые обои

Женщина, только женщина

Примечания