Норб Воннегут

Хищники с Уолл-стрит

Norb Vonnegut

Top Producer

© 2009 by Norb Vonnegut.

© Филонов А. В., перевод на русский язык, 2013

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Глава 1

Шесть недель назад я был… восходящей звездой в инвестиционном банке и брокерской фирме «белого ботинка»{1}. Я был этаким Бейбом Рутом{2} на пути из Бостона в Нью-Йорк, Джоном Ф. Кеннеди, единящимся с толпами во время президентских выборов. В первой половине 2007 года рынки трясло. И казалось очевидным, что в один прекрасный день я стану финансовым титаном, не сходящим с деловых страниц «Нью-Йорк таймс».

Моя профессия прежде называлась «биржевой маклер», или «финансовый брокер». Но это было за многие годы до того, как меня смог назвать так хоть кто-нибудь. От слов «биржевой маклер» веет душком. «Гленгарри Глен Росс»{3}. Они заставляют клиентов морщиться, как от зубной боли. Даже брокерские фирмы – учреждения, наживающиеся на легионах улыбчивых, набирающих номер за номером, занимающихся навязчивым холодным обзвоном роботронов, подыскивают менее сальные титулы. У «Голдмана» финансовые брокеры – «инвестиционные профессионалы». В «Морган Стэнли» не могут решить, кто их люди – то ли «инвестиционные представители», то ли «финансовые консультанты». Еще один конкурент балуется термином «частный банкир». Проработав в этой индустрии восемь лет, я потерял чувствительность к каким бы то ни было страхам.

Я из другой оперы. На Уолл-стрит самых успешных торговцев называют «топ-продюсерами»{4}. Считайте нас чудотворцами, людьми, намазывающими масло на хлеб. Мы – шайка офисных наглецов. У нас свое мнение на любой счет, и говорим мы, что хотим, потому что понимаем три аксиомы нашей индустрии.

Первая. Инвесторы нанимают консультантов, отличающихся твердыми воззрениями. Чем более пылки наши убеждения, тем лучше.

Вторая. Пока мы приносим доходы, боссы терпят наши выходки и ни черта нас не достают.

Третья. Компании с Уолл-стрит платят топ-продюсерам безумные деньги. А это, дружок, замечательная вещь, если ты хоть когда-то был беден.

Я был топ-продюсером, повелителем тесной выгородки, загроможденной 21-дюймовым плоскопанельным монитором и еще бо́льшим телевизором, висящим под потолком. Вокруг моего стола высятся стопки инвестиционных исследований, зачастую возносящихся на добрых пять футов, прежде чем рухнуть, как домино, в соседние проходы.

Кому нужен простор, чтобы делать деньги?

Я навожу порядок в идеях, а не в бардаке. Моя работа состоит в том, чтобы прозреть все хитросплетения рыночного хаоса и учуять истину. Уолл-стрит отхаркивает уйму инвестиционной мокроты. Не виси я на телефоне, опекая клиентов, «моих ребят», выражаясь профессиональным арго, я бы не делал денег. Дерзкий, самовольный, к гадалке не ходи. Вы мне слово – я вам два, и даже сверх того.

О хедж-фондах: «Вы позволите чужакам играть в Вегасе на ваши деньги и дадите им двадцать процентов с выигрыша?»

О выходцах из «Маккинси»{5}, бывших консультантах, просачивающихся в ряды менеджмента Уолл-стрит: «Сраная ботанская месть. Однажды эти типы выхолостят из нашей индустрии весь тестостерон{6} и все хорошее напрочь».

Об управлении активами: «Уолл-стрит – единственное место на свете, где за тридцать секунд можно прокрутить десять миллионов долларов. Попробуйте купить недвижимость за те же деньги, и успеете состариться, пока адвокаты будут обсуждать тонкости сделки».

Финансы крутятся волчком. Это безумная круговерть. А я упивался сумасшедшим темпом. Я вломился в высшую лигу капитализма и что ни день показывал в офисе матч века. То бишь так мне казалось. Последние шесть недель переменили все напрочь. Мой мир рухнул в тот вечер, когда Чарли Келемен закатил гулянку в честь дня рождения жены в «Аквариуме Новой Англии». Лучший друг, избавитель, человек, носивший костюмы от Бриони на такой же манер, как нежнейшие итальянские сосиски выпучивают свои жирные внутренности над открытым огнем, – таков был Чарли Келемен. Он сделал для меня так много. Он делал так много для всех своих друзей. Я по сей день не могу поверить в то, как Чарли уделал всех нас до единого.

Все признаки были налицо. Нам-то уж следовало предвидеть, что это грядет.

Глава 2

– Нет, Гроув. Это совершенно не годится, – непререкаемым тоном заявил Чарли по телефону.

А я упорствовал. И теперь живу с чувством вины.

– «Аквариум» – идеальное место, чтобы устроить Сэм сюрприз.

– Да ни за что. Я арендую яхту, чтобы устроить круиз вокруг Манхэттена. Это романтично. Это гламурно.

– Это скучно. Был я там. И делал это.

– Но «Аквариум» в Бостоне, – возразил Чарли.

– А тебе-то что? – Когда я спорю, мой чуть тягучий южный акцент усиливается. – Ты живешь считай что там. Ты регулярно навещаешь тестя с тещей в Бикон-Хилл.

– Родители Сэм предпочли бы прилететь сюда. Они обожают Нью-Йорк.

– Уж поверь мне. В Бостоне они играют на своем поле. Они смогут помочь с приготовлениями. Кроме того…

– Кроме того что? – перебил он.

– Это единственный способ устроить Сэм сюрприз. Насчет Бостона она ввек не догадается. Ты же ее знаешь.

– Дипломированная сыщица, – хмыкнул он с намеком на Трумена Капоте{7} в интонациях, а заодно, пожалуй, с капелькой Керли из «Трех балбесов»{8}. Нервный смешок просигнализировал, что решимость его пошла на убыль.

– Всем известно, что она сыщица. – Повторение ключевого слова – железобетонная техника продаж. Подчеркнув слово «сыщица», я форсировал продажу, пустив в ход все испытанное временем мастерство топ-продюсера.

– Как насчет всех наших нью-йоркских друзей? – без особой уверенности поинтересовался Чарли. Его возражения пали, как люди Кастера при Литл-Бигхорне{9}.

– Чарли, ты можешь набить «Аквариум» и одними своими бостонскими друзьями. Но мы все приедем из Нью-Йорка. Скажи каждому, что поездка на авто – единственный способ устроить вечеринку для Сэм как снег на голову.

– Ты прав, – согласился он, капитулируя по всем фронтам. – Мне это нравится.

Вот так оно все и началось. Вот так я помог своему малорослому пузатому другу с монструозной башкой спланировать злополучную вечеринку в честь дня рождения жены.

* * *

Гигантский океанский бассейн в «Аквариуме Новой Англии», вознесшийся на четыре этажа, вмещает 200 000 галлонов соленой воды и дает пристанище примерно 150 разным видам морской живности. Названия его морских обитателей свидетельствуют о буйном воображении океанографов. При словах «бычки-поросята»{10} и «ворчун» поневоле воображаешь захолустное монтанское ранчо, а вовсе не чешуйчатых обитателей мрачной пучины. «Рыба-сержант», «морской юнкер» и «красная рыба-солдат» намекают на подзабытые военные кампании в пору расцвета британского империализма. Некоторые названия относятся к оружию, вроде «гильза» или «курок» – скверная мелкая тварь, норовящая искусать персонал во время кормления. Вкупе эти названия живописуют экзотический мир, процветающий под бескрайним кровом моря.

А может, они прорицали угрозу, исходившую из хлябей. Были там и три «обыкновенные песчаные акулы» – два самца и одна самка. Эти акулы, каждая вооруженная 3 тысячами крючковатых зубов, выстроенных в восемь неровных рядов, наверняка возглавляют список самых жутких обитателей океанариума. Их свирепые глаза – черные зрачки в окружении желтовато-серых радужных оболочек – выдают отсутствие души. Для них все, что попадется на глаза, – потенциальная трапеза. Сколь бы часто биологи ни кормили Carcharias Taurus, им ни за что не подавить природный охотничий инстинкт песчаных тигров. Время от времени более мелкая рыба исчезает без следа в угоду их безграничному аппетиту.

Я могу часами созерцать призму с соленой водой под любым углом и на любой глубине. Широкая, восходящая галерея штопором вьется вокруг Гигантского океанского бассейна, мало-помалу выводя к самой поверхности. Рыбы всякой формы и масти медленно кружат по чудовищному карибскому кораллу, порой нарушая порядок своего апатичного строя, чтобы вильнуть туда или юркнуть сюда. Они – мои Свенгали{11} морских глубин. Они выдергивают меня из повседневной неразберихи моего мира, увлекая прочь от гиканья и ора, перебиваний на полуслове и прочих коммуникационных инструментов с названиями, намекающими на чумовые дискурсы а-ля Уолл-стрит. Обычно я напрочь забываюсь, погружаясь в безмятежность созерцания бесконечного разнообразия зрелищ аквариума, пока хвостатые твари дружно следуют биению некоего только им слышного ритма.

Но только не в день рождения Сэм в тот пятничный вечер в середине июля. К 8.45 вечера колоссальный «Аквариум» сотрясался от смеха, джаза и флюидов вожделения, сопутствующих бесконечному струению коктейлей. Мужчины в черных галстуках зондировали ложбинки в декольте, острыми взорами обмеряя одну грудь за другой. Женщины в вечерних платьях брали на грудь «Космополитен» за «Космополитеном»[1], подхлестывая либидо алкоголем и мускусными ароматами танцплощадки. Сомневаюсь, чтобы еще хоть кто-то во всей этой толпе воздерживался в течение последних 18 месяцев. Впрочем, толкотня и шум перечеркивали возможность долго цепляться за эти мрачные мысли. Пятьсот голосов внутри атриума грохотали, как прибой в штормовую ночь.

Во всех этих беседах имелась одна константа. На вечеринках Чарли, всякий раз представлявших собой вакханальный коктейль из алкоголя и музыки, гости неизбежно теряли бдительность. Протискиваясь сквозь толпу, я невольно подслушивал это весь вечер. Без определенной последовательности, без определенного фокуса, разговоры разыгрывались, будто нарезка планов из телевизионного реалити-шоу.

– Не смотри сейчас, но скотч{12} на сиськах у нее просматривается…

– Еще три бокала, и сматываемся отсюда…

– Ты слыхала про Берки? Он напялил бейсболку, как только наботоксился, и теперь у него на лбу постоянная вмятина. Выглядит он, будто клингон{13} хренов…

– Держу пари, эта рыжая ходит без трусиков…

– У нее такое же платье, как в прошлом году…

– Очередная ботеровская{14} задница…

– Блондинка на двенадцать часов. Мне нужен ведомый…

Когда я добрался до бара, высокая брюнетка с громадными буферами, заказав себе «Фроузен Маргариту», вещала подружке:

– Джилл, ты шикарно выглядишь. Как тебе удалось втиснуться в это платье?

– Ирригация толстой кишки, – прошептала Джилл посреди гвалта. – Кстати, раз уж об этом зашла речь, мне жутко надо найти дамскую комнату.

С информацией перебор. Джилл целеустремленно прошмыгнула мимо меня, выдавая свою единственную цель тем, что впопыхах семенила на полусогнутых походкой, знакомой всем от мала до велика. Того, что я все слышал, она явно не заметила.

Зато Сисястая поймала меня на горячем. А потом, мельком ухмыльнувшись, отпустила с миром.

– Слышь, Рыжик, – сказала она, имея в виду мои золотисто-рыжие волосы, – в понедельник на следующей неделе я свободна. Если тебе не подходит, можем сделать это во вторник, среду или четверг.

На ней было ярко-синее вечернее платье без бретелек с глубоким вырезом. При виде этого декольте я поневоле задумался, на чем же все держится?

Я тщился выдавить из себя что-нибудь остроумное, но мозги переклинило. Ни блистательной колкости, ни очаровательной чепухи. И вместо того я сверкнул обаятельнейшей из своих улыбок.

Ничуть не обескураженная Сисястая потягивала через соломинку зеленоватую пену, глядя мне в глаза своими большими карими глазами, сулившими замечательный вечер. А то и больше. Их взгляд говорил: «Выходи в штрафную и лупи по воротам». Воистину соблазнительно. Но даже спустя 18 месяцев я оказался не готов.

Честно говоря, пингвины – более интересные собеседники, чем я. В обширном сосуде, окружающем Гигантский океанский бассейн, все были заняты трепом. Малые верещали, жалуясь то ли на корюшку второй свежести, то ли на пересоленные сардины. Очковые льстиво подстрекали проходящих мимо людей свершить акт гражданского неповиновения. «Киньте нам вкусненького, – требовали они на пингвиньем наречье. – Киньте нам вкусненького». Хохлатые сплетничали о своих соседях и сетовали на ожирение. Все три вида изводили персонал непрестанными заказами. «Нам бы тут не помешала парочка шезлонгов. А заодно принесите ромовые коктейли. И уж если на то пошло, так и летающую тарелку-другую». Как и у бражничающих лестничной площадкой выше, на пингвиньем пляже не было никакой симметрии, только кинетическая пирушка, знаменующая радость жизни.

* * *

В 9.15 вечера солист ансамбля постучал по микрофону, призывая к вниманию. Его черные волосы выглядели так, будто их причесывали каким-то садовым инвентарем – то ли граблями, то ли, что более вероятно, культиватором.

– А теперь передаем слово нашему хозяину, – невнятно промямлил он с флегматичным безразличием музыканта.

Из каждого уголка и закоулка «Аквариума Новой Англии» 500 человек устремили взгляды на Чарли Келемена. При росте 5 футов 6 дюймов и весе 230 фунтов Чарли не ходил, а скорее переваливался. Ну и плевать. Друзья и фанаты прозревали сквозь наслоения. Его звездный характер сделал бы честь самому стройному из кумиров дамочек 1950-х. Как только он приблизился к микрофону, все смолкли.

Пингвины же, напротив, при его появлении разразились хриплыми приветственными воплями. Походка Чарли вразвалочку, черные брюки и белый смокинг уподобили его царящему среди них альфа-самцу. Пингвины улюлюкали. Гикали. Они возглашали Чарли осанну, вереща: «Еще вкусненького, Повелитель! Еще вкусненького!»

Чарли зарделся – то ли разгорячившись от многотрудной ходьбы, то ли от осознания, что пребывает в центре внимания. Розовый, будто этакий херувимчик, он излучал обаяние и источал доброжелательное тепло.

– Спасибо, – произнес он. – Спасибо, что пришли отпраздновать сегодня день рождения Сэм. Я знаю, что это было полнейшим сюрпризом.

Он изобразил для толпы выражение «правда-правда», и по циклопическому залу раскатился смех, отдаваясь гулким эхом. Несомненно, она все разнюхала. Никто не сомневался, что Сэм – сыщица.

Рыба, методично кружащая в колоссальном аквариуме, отвлекла меня. Большой электрический скат волнообразно струился сквозь воду. За ним – дородный групер. Со своими толстыми, вечно выпяченными губами он смахивал на жертву экспериментов с коллагеном.

– Сэм, где ты? – взвизгнул Чарли. – Иди же сюда, милая!

Толпа расступилась. Мы нашли Сэм. Угольно-черные волосы, кобальтово-синие глаза и снежно-белая кожа – расцветка сибирской хаски. Сегодня Сэм надела светло-зеленое платье, круглящееся над ее подтянутыми, точеными ножками этакой луковицей. Шелковистая ткань, пристроченные лепестки из «Сада Эдемского»{15} являли взору живительную альтернативу похоронной гамме оттенков черного, характерной большинству официальных нарядов.

Чуть раньше Сэм уже посмеялась над своим туалетом.

– Гроув, я чувствую себя какой-то капустой. Но ты же знаешь Чарли!

– Он обожает тебя украшать.

На этом месте Сэм подчеркнуто-заботливо поправила мне бабочку.

– Мистер О’Рурк, – начала она кокетливо, – вам тридцать два года. Вы хороши собой. У вас дивные узкие бедра.

– Пожалуй, спасибо, миссис Келемен.

– Все девушки судачат о тебе, – продолжала она. – Если хочешь меня осчастливить, пригласи кого-нибудь на свидание. Здесь. Сегодня. Это приказ.

Теперь весь верхний свет выключили, и луч единственного прожектора торжественно вел Сэм по залу. Подружки чмокали ее в щеки, пока она шествовала к сцене, будто Анджелина Джоли{16} на вручении «Оскара». Мужчины присвистывали. А со стороны Гигантского океанского бассейна по нашим лицам проносились тени, напоминающие живых существ. Несомненно, ставить свет Чарли нанял профессионалов экстракласса. Он всегда тяготел к зрелищности.

– Сегодня вечером, – продолжал Чарли, – к нам присоединилась особая гостья, прибывшая с оживленных базаров Турции. Зовут ее Нейлан, что означает «осуществленное желание», – эти слова Чарли произнес прямо-таки сладострастно.

По всему «Аквариуму Новой Англии» пятьсот человек в унисон воскликнули: «У-ху!»

– Прежде чем Нейлан исполнит свой номер, – сказал Чарли, – мне потребуется, чтобы мужчины в зале помогли создать соответствующий настрой. Кранч, ты где?

Семейный парикмахер Келеменов ростом 6 футов 1 дюйм, пребывающий в отличной форме, явился из тени в тот самый миг, когда Сэм заняла свое место рядом с Чарли. Кранч под пристальными взорами пятисот гостей толкал тележку, нагруженную двумя огромными коробками, громоздящимися одна на другой. Поставив ее, он принялся игриво перемигиваться со всяким, будь то мужского или женского пола, кто осмеливался встретиться с ним взглядом. Его смокинг, усыпанный алыми блестками, вызывающе искрился в лучах прожекторов.

Чарли с изыском, источая флер таинственности, потянулся к верхней коробке и извлек красную феску из того же усыпанного блестками материала, что и смокинг Кранча. Осмотрел ее, бережно держа в вытянутых руках, словно бесценную реликвию крестового похода седой старины. Потом нахлобучил на голову, лихо сдвинув набекрень, и предупредил толпу:

– Пожалуйста, никаких острот насчет «Касабланки»{16}.

Он действительно смахивал на сокращенную версию Сидни Гринстрита.

Подкравшись к Чарли сзади, Кранч протянул свои ало искрящиеся руки вокруг его необъятной талии и похлопал по титаническому брюху. Как будто все это было отрепетировано, Чарли выудил из второй коробки паранджу цвета мешковины и, не оглядываясь, передал Кранчу. Стилист быстро надел паранджу и провел вдоль глаз пальцами, растопыренными на манер повернутой на бок буквы V от переносицы наружу. Сначала вдоль левого, потом вдоль правого.

Толпа загоготала. От этой культурной аллюзии меня затошнило, но Чарли весь в этом. Непременно дожмет до упора, а потом еще чуть-чуть.

– Леди, – воскликнул Чарли, – эти паранджи не для вас. – Он выдержал паузу, чтобы смысл слов дошел до каждого. – Я хочу, чтобы каждая из вас надела ее на своего кавалера. Поглядим, каково им будет.

Этим заявлением Чарли склонил на свою сторону всех женщин в «Аквариуме» до единой. Кранч влез обеими руками в коробку и принялся молниеносно метать паранджи в толпу одну за другой. Я подхватил одну для себя.

– Леди, – продолжал Чарли, – а это – для вас!

Вместе с Кранчем они запустили руки в другую коробку, вытащив охапку фесок, и снова принялись метать реквизит гостям. Надев феску, Сэм озадаченно наблюдала за происходящим.

– А теперь будьте любезны сдать назад, – распорядился Чарли, – и мы пригласим Нейлан начинать. Мне нужно усадить Сэм, – закончил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

Алекс Романов, управляющий хедж-фонда с такой доходностью инвестиций, что просто туши свет, принес стул и жестом пригласил Сэм садиться. Солист с копной волос вернулся в свет прожекторов и погнал Чарли и Кранча со сцены, а остальные члены ансамбля тем временем встали позади Сэм полукругом. С непристойной расхлябанностью отъявленного музыканта или поднаторевшего потребителя текилы солист пророкотал: «Раз, два, и, раз, два, три!» И тогда ансамбль перенес нас на Ближний Восток, сотрясая наши уши стаккато-инструментовкой на манер той, какая встречается в турецких ночных клубах, где подают козлятину под карри.

Нейлан воцарилась в луже прожектора, просияв в центре его ослепительного луча. Исполнительница танца живота слилась со светом. На фоне тьмы, укутавшей всех остальных, она впивала каждый лучик, испуская фотон-другой и сама. Вскинув руки, словно шпиль готического собора – а может, минарет, – Нейлан буквально призывала толпу насладиться зрелищем. Будто бросала вызов: попробуй-ка отведи взгляд! Она лучилась высочайшей уверенностью танцовщицы, давным-давно отточившей свое умение ослеплять зрителей и кружить головы мужчинам.

Эта поза определенно вскружила голову Джейсону Тропесу, стареющему султану хедж-фондовой индустрии. Он облапал Нейлан взглядом до последнего дюйма. Он забыл о стоящей рядом жене – величественной матроне возрастом за шестьдесят. Забыл свою заказанную по почте любовницу из восточноевропейского эскорт-агентства. Худшее, что можно купить на утаенные деньги, – Анастасия резвилась чуть раньше у бара. Но сейчас ему не было дела ни до той, ни до другой. Тропес горел синим пламенем от вожделения к танцовщице живота.

«Напяль свою паранджу и избавь нас от своей похоти», – подумал я.

Нейлан извергалась, крепко сотрясая животом и бедрами. По жирной плоти из стороны в сторону побежала рябь, будто прибой, накатывающийся на песчаный пляж, прежде чем отхлынуть в море за подкреплением. Нейлан устремилась прямиком к Сэм, вертя бедрами туда-сюда. Прямо танец больного живота какой-то.

Лет тридцать назад, когда у женщин с большими грудями еще имелись бедра, «Плейбой» мог бы сделать Нейлан звездой номера. Она буквально воплощает в себе роскошь и сладострастие. Большая задница, выпяченный животик и подпрыгивающие сиськи – все трое тряслись в нескольких дюймах от вздернутого носика Сэм. Нейлан сотрясалась с зубодробительностью отбойного молотка. Ее откровенное бикини, сотканное из золотых монет и очарования, бренчало, будто два кармана, набитых мелочью.

Забавно, но офигенно дико, решил я. И что это на Чарли нашло? С какой это стати он пригласил ее на день рождения Сэм? Танец живота – это скорее для мужиков.

Поначалу Сэм смеялась и подыгрывала. Приподняла полный бокал вина, как бы в тосте за здоровье Нейлан, но даже не пригубила, вместо того дергая головой в ритме, задаваемом золотыми монетами и сотрясаемым бюстом. Несомненно, она узнала об анатомии Нейлан куда больше, чем требовалось. Когда толпа взревела, лицо Сэм покраснело как свекла. Ее вытянувшееся лицо будто вопрошало: «И что теперь делать?»

– Выпей, – ответил я себе под нос. Но Сэм смущенно таращилась, не в состоянии расслышать моего совета.

А выражение лица Чарли, напротив, меня удивило. Он прямо-таки лучился довольством, упиваясь своей властью над толпой. Он взирал на аудиторию, почти не удостаивая Нейлан взглядом. Впрочем, ей это было до лампочки. Она содрогалась взад и вперед, трясла своими монетками и протянула руки, чтобы приласкать сзади шейку Сэм. Некоторые из зрителей ахнули, но большинство при этой попытке Нейлан соблазнить своим танцем Сэм возликовали. Кранч, конечно же, их поддержал.

Интересно, что видели рыбы, глазевшие сквозь свои стены? Должно быть, со своими паранджами, черными бабочками, красными фесками и монетизированными сиськами, охваченными неудержимой трясучкой, мы являли любопытное зрелище. Я бы ничуть не удивился, если бы миниатюрные чудища прекратили плавать туда-сюда, а прижались бы своими рыбьими мордами к стеклу, чтобы видеть получше. Они казались взбудораженными. Упорядоченное парадное накручивание кругов уступило место возмущенным взрывам активности. Они носились по аквариуму зигзагами, будто стараясь уловить блики света, отбрасываемые ослепительным бикини Нейлан.

Но в конце концов Нейлан и Кранч рассеяли сдержанность Сэм. Поднявшись со стула, она сорвала розовый шифоновый шарф с ближайшей подруги и скользнула в людское кольцо, как цыганка. Сэм провела шарфом по ноге Кранча снаружи и вытащила его у него через пах. С кокетливым выражением лица, плавно поведя плечами, она одними губами произнесла слова, которых никто не слышал, но поняли все до единого. «Вот это да!»

Откуда-то из толпы чей-то голос прокричал:

– Снимай!

Гости, повелители финансов и устои филантропии, отбросили все свои предрассудки прочь. Устроенный Чарли парад крепких напитков – от мартини до фруктовой окрошки с ромом – взял верх, сделав их своими марионетками. «Сни-май!» – стало всеобщей речевкой, раскатившейся по всей аудитории, хотя и неясно было, кто и что: то ли Нейлан – свои монеты, то ли Кранч – свои блестки, то ли Сэм – свое капустное одеяние.

Чарли скрылся из лучей прожекторов, и его нигде не было видно. Странно. Не в его духе сваливать в сторонку. Но он создал очередное произведение искусства, и я заподозрил, что он готовится добить нас окончательно. Вполне в духе Чарли явиться из мрака в одеяниях нефтяного шейха. Этот образ заставил меня улыбнуться.

Без всякой на то причины я вдруг заметил Сисястую, заигрывавшую со мной чуть раньше. Глаза ее сверкали, широко распахнувшись от ужаса, на лице застыла смесь паники и оторопи. Я оглянулся на пляшущих, решив, что ее терзания вызваны их выходками. Все трое виляли задницами и животами, что вряд ли могло вызвать такой страх. Я снова обратил взгляд на Сисястую, и все разъяснилось. Она смотрела не на танцоров. Ее взгляд был устремлен в Гигантский океанский бассейн.

И она верещала, будто ее режут.

Глава 3

Панические вопли Сисястой заставили меня рывком обернуться к Гигантскому океанскому бассейну, и я узрел нечто чрезвычайно любопытное. Чарли. Толстый, неуклюжий Чарли на фоне солдат, сержантов, клоунов и прочих зубастых морских тварей, ищущих приключений в своих однообразных рубежах. Обследовав его, они шмыгали прочь. Их возбужденные метания отбрасывали по аквариуму блики, заставившие меня забыть о слепящих монетах Нейлан. Прямо за ним гротескной громадой возносился живой коралловый риф, прибежище барракуд и мурен.

Вот только Чарли вовсе не стоял снаружи аквариума. Он барахтался в его глубинах, под водой, в окружении соленой жидкости. Он молотил руками. Бился. Разевал рот от нехватки кислорода, и воздух вырывался из него, пузырями возносясь к поверхности. Чарли тщетно размахивал руками, отчаянно пытаясь вырваться из удушающих объятий искусственного моря.

Ошеломленно воззрившись на это, я попытался крикнуть: «Всплывай!», но голосовые связки отказались мне повиноваться. Что он затеял? Пять минут назад я думал, что Чарли скрылся, чтобы переодеться. Однако оделся он не в халат нефтяного шейха. И не в плавки. На нем по-прежнему был вечерний костюм, только без смокинга и фески. Крахмальная несгибаемость рубашки уступила место волнообразному колыханию воды.

Веревка, привязанная к правой лодыжке Чарли, тянулась к промышленной тележке из нержавейки, напоминающей сервировочный столик. Вот только сейчас он служил импровизированным якорем. Он тянул Чарли все ниже, и ниже, и ниже, неотвратимо увлекая к песчаному дну Гигантского океанского бассейна. Это зрелище в программу вовсе не входило. Что-то пошло неправильно. Совсем неправильно.

Хотя мне голос отказал, Сисястой эта проблема ничуть не коснулась.

– Да сделайте же что-нибудь! – вопила она.

Ее верещание перекрыло шум в грандиозном зале – и ансамбля, и толпы, и пингвинов. Одной рукой Сисястая указывала на Чарли, другой тщетно зажимала себе рот. Вой прорывался сквозь пальцы. Она визжала, и визжала, и визжала.

Веселье вдруг оборвалось. Пьяненькие гости Чарли, отвернувшись от Нейлан и Кранча, стали искать взглядами источник терзаний Сисястой. Ее непомерные акустические выплески породили бегущую волну, как на стадионе. Потребовались считаные секунды, чтобы толпа сфокусировалась на Гигантском океанском бассейне.

Ансамбль перестал играть. Нейлан перестала бренчать. Кранч перестал паясничать. А Сэм оцепенела. Мы стали пятисотголовым единством. Ужас сплотил все пятьсот человек, смотревших и не веривших собственным глазам. Даже пингвины прекратили свой галдеж. Быть может, ощутив муки своего альфа-самца. Он низвергся с трона своего всевластия.

Чарли погружался все глубже и глубже; воздух у него был уже на исходе. Тележка из нержавейки задела песчаную акулу, заставив ее метнуться прочь, яростно молотя хвостом вправо-влево. Сквозь воду и стекло лицо Чарли выглядело одутловатым и обрюзгшим. Его выражение взывало о помощи.

Я окинул толпу взглядом, отыскивая кого-нибудь из работников, и углядел женщину в сине-серой униформе «Аквариума». Бледная, худенькая, она казалась куда более беспомощной, чем большинство остальных.

Я инстинктивно начал протискиваться сквозь давку таращащихся людей. Они глазели, разинув рты. Ирреальное зрелище Чарли Келемена, погружающегося на дно Гигантского океанского бассейна, парализовало их. Пробившись налево, я рванул вверх по бетонной дорожке, по спирали восходящей к поверхности аквариума. С момента первого вопля Сисястой истекло пять секунд, казавшихся пятью веками.

«Сделай что-нибудь», – велел я себе. Отстав на полшага, к моей гонке присоединился Алекс Романов. Мы не соображали, куда и зачем бежим. У нас не было времени подумать.

Чарли погрузился еще глубже. Искоса оглянувшись, я увидел, что Романов остановился, прижав ладони к стеклу. Широко расставив их, он вглядывался в неумолимую бездну, пытаясь решить, что же делать дальше. Мгновение казалось, что он распят на кресте. Но для спасения Чарли нам требовалось нечто большее, нежели религиозная поза. Я ощутил собственное бессилие, но снова ринулся вверх по дорожке, влекомый к поверхности аквариума. Доступ открывается только там. Выудить Чарли можно только оттуда.

Устремляясь вниз, Чарли бросил бессмысленный взгляд в мою сторону. Паника и нехватка кислорода почти лишили его рассудка. Я увидел, как он поглядел на Романова, и на какую-то секунду разум будто вернулся к нему. Чарли перестал барахтаться. На лице его вновь появилась решимость. Он принялся возиться с узлами веревки, удерживающей лодыжку. Но движения его остались спазматичными, и усилия пропали вотще. Я заметил клубящиеся струйки красной жидкости, тянущейся за его предплечьями и запястьями. Она распространялась жутковатыми красно-шоколадными облаками, мутившими кристально прозрачную воду. И как это он смог настолько пораниться?

Все разыгрывалось молниеносно. Я мчался вверх по дорожке, вывихивая мозги в поисках решения. Романов, как привязанный, тянулся за Чарли, впавшим в отчаяние из-за проигрываемой битвы против узлов и времени. Контролировать легкие Келемен больше не мог. Мой лучший друг, человек, спасший меня, неуклонно близился к смерти.

* * *

Вода может быть такой освежающей. Когда орошает ватный рот после излишка спиртного. Когда смывает соль и пот от 120-мильной велогонки.

Но вода может быть и гибельной и незнакомой. Когда вода проходит через гортань, втягиваемая альвеолами, паникующими от нехватки кислорода, некоторые жертвы заходятся кашлем или заглатывают жидкость. Им не совладать с естественным инстинктом, повелевающим дышать. Отчаянное замешательство организма, понукаемого потребностью в воздухе, когда в его распоряжении только вода, ведет к ларингоспазму. Гортань и горло стискиваются, не допуская, чтобы вода продолжала заполнять легкие. Или воздух. Нет ничего хуже, чем тонуть.

Говорят.

* * *

Чарли отчаянно забил руками, лихорадочно разевая рот. Вес тележки не пускал его к поверхности. Он барахтался, распростившись с надеждой. Его дикие метания лишь распугали рыб.

Некоторых.

Песчаные акулы не испугались. Где там. Неистовство Чарли их раздразнило. Облако крови возбудило их голод. Оно распалило их аппетит, пробудив утробный инстинкт убийства. Биологи «Аквариума» по-прежнему не отыскали антидота от дурманящей встряски жизненосной влаги.

Семифутовый песчаный тигр пронесся сквозь воду. Налетел на руку Чарли, всеми тремя тысячами зубов разгрызая, прокусывая и обгладывая ее чуть ли не до соприкосновения. Впилась. Carcharias Taurus извернулась и крутнулась, пытаясь оторвать конечность Чарли от тела. Не тут-то было. Но рука безвольно повисла вдоль его бока. Новый плюмаж крови взбурлился от тела.

Толпа охнула. Кто-то крикнул:

– Звоните девять-один-один!

В моего злосчастного друга врезалась вторая акула, почти девяти футов длиной. Не обращая внимания на ряды пальчатых зубов, Чарли дал ей отпор, долбанув уцелевшей рукой акуле по жабрам. Он наносил сокрушительные удары снова и снова. От зрелища кровавого поединка человека против акулы и Романов, и я оцепенели. Мы остановили свой бег.

Акула рванулась прочь, вихляясь, как пьяная. Для акулы удар по жабрам – как для мужчины по яйцам. Первая акула, семифутовая, ринулась в атаку снова, отомстив за приятельницу. Она пронеслась сквозь воду, широко разинув пасть, и впилась Чарли в живот. Его брюхо являло собой жирную, сочную мишень, сулившую уйму перспектив. А затем победоносно и самодовольно вильнула прочь.

Среди белых лохмотьев рубашки Чарли заколыхалось что-то округлое и красное. Ошметки истерзанной плоти казались живыми. Кишки, почки, печень – может, все три разом, не знаю. Чарли протянул руки к собственным потрохам и попытался впихнуть их обратно. Двигался он замедленно, страдая то ли от нехватки кислорода, то ли от потери крови. Рана скрылась в темных клубах его жизни, утекающей в воду на глазах.

Я, снаружи аквариума, распознал агонию. Желчь подкатила под горло, и меня скрутило в сухих рвотных конвульсиях. Толпа вопила – и женщины, и мужчины. Увиденное ужаснуло всех до единого. Кого-то стошнило по-настоящему. Тошнотворная вонь защекотала ноздри, еще более усугубив мои рвотные позывы.

Третья акула, самая крупная, пронеслась сквозь воду, как самонаводящаяся торпеда. При виде нее я застыл как вкопанный, напрочь позабыв о накатившей тошноте. Песчаный тигр – закаленный ветеран гастрономических оргий – разинул пасть во всю ширь и высь. Его желтые, как моча, глаза сверкнули воплощением абсолютного зла. Все гости в зале оцепенели, как лани в свете фар.

Акула ринулась вперед.

Величественная, внушительная голова Чарли исчезла. Как не было. Мясистый кумпол, сыпавший самоуничижительными шуточками о предках казацкого рода. Как не было. Широченные акульи челюсти зачерпнули череп Чарли просто походя. Как не было.

Даже не замешкавшись, акула скользнула вперед, оставив болтающиеся бахромой связки и артерии там, где раньше были голова и шея. Она глодала и заглатывала. Прожевала череп с беспечной небрежностью, как собака разгрызает кость. Останки Чарли погрузились на дно Гигантского океанского бассейна под весом привязанной к ним продуктовой тележки. Остальные две акулы, сделав круг, вернулись и набрасывались на обезглавленный торс снова и снова.

Меня снова скрутили сухие конвульсии. Кого-то вывернуло в толпе прямо на спины. Должно быть, женщину. У мужчин блевотину удержали паранджи.

Глубоко в аквариуме оторванная рука Чарли опустилась на песчаное дно. Мурена, прятавшаяся в красивом, хоть и рукотворном коралловом рифе, метнулась из пещеры и потащила руку к себе. Угорь – мерзкая рыба с частоколом игольчатых зубов в пасти, смахивающей на присоску, с кожей, напоминающей сопли, – бросался на руку снова и снова. Между его выпадами бликовало в лучах света обручальное кольцо Чарли.

Я взглядом обшаривал зал в поисках Сэм. Без толку. Она затерялась где-то в паникующей толпе, где-то среди запаха страха и смрада блевотины, окутавших «Аквариум».

Глава 4

В выходные диковинная гибель Чарли крутилась во всех новостях по всей стране. Си-эн-эн. «Фокс». Впишите необходимое. Один из гостей захватил на вечеринку камерафон и с незаурядным присутствием духа записал на него весь гастрономический психоз. Всю субботу и все воскресенье с утра до вечера я только и слышал: «Тревожный репортаж из Бостона. Чарли Келемен, известный филантроп и член Сообщества работников хедж-фондов, в пятницу был растерзан тремя акулами в “Аквариуме Новой Англии”. Фильм в одиннадцать».

Дальше хуже. Какой-то отморозок выгрузил клип в «Ю-тьюб», где тот сразу же стал «популярным видео». К 3.47 пополудни в воскресенье он насчитывал 450 467 хитов. Один из них был моим. В одиночестве своего кондоминиума на улице Сентрал-Парк-Уэст я раздумывал над ужасающими образами. Поверить в них было почти невозможно, и я обнаружил, что мысленно перелистываю более счастливые воспоминания, составляя из них коллаж.

Вот хотя бы тот торжественный бенефис в «Уолдорфе» в прошлом январе…

* * *

– Слушайте! – скомандовал Чарли своим сотрапезникам. – Я хочу знать, кто писает в душе.

С напускной торжественностью он воздел правую руку, будто в присяге, а левой наливал изумительный «Кот дю Рон». Оглядел всех сидящих за столом одного за другим. Его большие карие глаза понуждали нас взглядом, говорившим: «А ну-ка, признайтесь».

Весомость игривого взгляда Чарли принесла плоды. Одна потрясающая молодая разведенка, в декольте которой вполне можно было упрятать эту бутылку вина, выложила:

– Я Джейн, и я писаю в душе.

Почти как по команде представительный инвестиционный банкир справа от нее сознался:

– Я Генри. И я писаю в душе.

Это спровоцировало за столом цепную реакцию.

– Я Сэм.

– Я Кранч.

– Я Гроув. И я писаю в душе.

Таким вот манером Чарли Келемен устроил первое собрание Анонимных душевых писунов.

У него был дар. Преуспевающий и непочтительный Чарли запросто заставлял друзей посмеяться. Порой его остроты просто косили нас наповал. Мы захлебывались смехом так, что просто сводило животы, а рты отчаянно хватали воздух. Мы хохотали над Чарли, над собой и над всей мишурой общества, превозносящего деньги, красоту и молодость. Как ни парадоксально, мир будто становился легче рядом с нашим толстым другом, заполнявшим помещения не только своим свиным пузом, но и своими вопиющими репликами.

Веселье Чарли было заразительным. Мы смеялись вместе с ним, какой бы грубой ни была шутка. Не обращая внимания на свою голову с воздушный шар и свое китовое чрево, он заставлял нас выбросить из головы собственные изъяны. Славно было не тревожиться о том, что ешь и правильные ли сентенции толкаешь. Славно было вместе с Чарли безоглядно отдаться употреблению двух самых утешительных слов во всем английском языке: «Fuck it»{17}.

* * *

После акульего сряща{18} сказать «Fuck it» мне было ничуть не легче, чем принять участие в «Тур де Франс». Слишком уж много вопросов. С чего это вдруг предплечья и кисти Чарли были порезаны в стольких местах? Откуда взялась тележка, привязанная к его ноге? Кто мог пойти на такое? Бессмыслица какая-то. У Чарли врагов не было.

И Сэм… Как там Сэм? Я тревожился о ней все выходные. Она не ответила ни на один из моих телефонных звонков.

Сообщение один: «Сэм, я раздавлен. Пожалуйста, позвони». Нет ответа.

Сообщение три: «Я хочу помочь». Нет ответа.

Сообщение шесть: «Я начинаю тревожиться». Нет ответа.

Избегать меня даже при подобных обстоятельствах не в ее духе. Мы были чересчур близки, дружили с колледжа. Тогда она была Сэм Уэллс. Познакомились на одном из пресловутых вечеров встреч Гарвард-Уэллсли, неизменно совокуплявших два ингредиента: громкую, бу́хающую музыку и студенток, «в усмерть» укушанных предкоитусными коктейлями. Мы с ней не были близки ни разу, но дружеские отношения поддерживали все четыре года. Быть может, этому способствовало то, что Сэм и моя девушка были соседками по комнате и лучшими подругами.

Черт, я прожил у Чарли и Сэм шесть из последних 18 месяцев. Ун, Де и Труа{19}, троица их такс, названных в честь ресторана на 44-й Западной улице, воспринимали меня как члена семьи. Я выгуливал этих собак куда чаще, чем Мэнни, а ведь он семейный водитель и мальчик на побегушках. И вдруг я оказался в положении назойливого коммивояжера, упорно названивающего вдове лучшего друга.

В воскресенье поздно ночью Эн-би-си сообщила, что бостонская полиция закрыла «Аквариум Новой Англии» на неопределенное время. Это место преступления. «Полиция намерена опросить всех гостей, число которых составляло около пятисот человек», – добавил ведущий.

– Пригласить на опознание акул? – угрюмо, без юмора спросил я, понимая, что реальный злоумышленник ходит на двух ногах.

Черт возьми, кого Чарли так взбеленил? Сколько времени уйдет у полиции, чтобы добраться до меня? Что я прозевал?

К 11.30 вечера в воскресенье события пятницы все еще будоражили меня. Но пора было спать. По случаю смерти президентов рынки закрывают, но ради Чарли Келемена этого делать не станут. Мой будильник сработает в 5.30 утра, дав первый звонок к началу очередной недели в конторе. По прошлому опыту я знал, что моя профессиональная жизнь сулит уйму убежищ от горя.

Глава 5

«Сакс, Киддер и Карнеги» (СКК) – высокоспециализированный инвестиционный банк, занимающийся слияниями и поглощениями. Наша штаб-квартира расположена в городе Нью-Йорке по адресу Пятая авеню, 610. Изнутри из окон во всю стену высотой открывается вид на каток на западе и на «Сакс на Пятой авеню» на востоке. У нас есть отделения в Лондоне, Париже, Сингапуре и Гонконге. Поговаривают об открытии филиала в Рио.

СКК родилась в 1991 году. Мы – организация молодая. Но название компании наводит на образы величия финансового прошлого Америки. Аллюзия вполне умышленная. Перси Филлипс, основатель и CEO{20} компании, вплел фамилии экономических легенд в фирменный стиль, попутно закрыв глаза на факты. Сэмюэл Сакс и Генри Киддер никогда не числились бизнес-партнерами. В конце XIX века они конкурировали друг с другом почем зря. Эндрю Карнеги сделал больше денег на железных дорогах, угле и стали, чем на продаже ценных бумаг в Европе. Наплевать. В состряпанном названии звенит слава Уолл-стрит.

Конкуренты говорят: «СКК – компания шустрая и свирепая, это сила, внушающая опасения». Я расцениваю свою фирму как высочайший образчик меритократии. Мы даем результат или собираем вещички и отправляемся куда глаза глядят. Валять дурака и выжить в СКК просто невозможно. Наша корпоративная культура ценит агрессивность, вознаграждая тех, кто пускается во все тяжкие. И плевать на последствия.

Порой я гадаю, как СКК вообще стала моим профессиональным домом. Она разительно отличается от благовоспитанного местечка, где я вырос. В Южной Каролине перемены возбуждали подозрения. И перспективы сулила родословная, а не личные достижения. Мой папа однажды саркастически заметил: «Чарльстон – город, славящийся тремя веками истории, не потревоженной прогрессом». Тогда он был прав. Сейчас, говорят, дело обстоит иначе, но не мне судить. В Чарльстоне я не был уже давненько.

Восемь лет назад я окончил Гарвардскую школу бизнеса и дебютировал в роли брокера в отделе обслуживания физических лиц СКК, сокращенно ОФЛ. Сегодня я распоряжаюсь двумя миллиардами долларов от лица 65 семейств, и этот бизнес запросто приносит мне семизначную цифру чистыми каждый год. Ребенком, гоняясь за манящими крабами и расчесывая укусы москитов, я о подобном и не помышлял.

А заодно это аксиома номер три в действии. «Компании с Уолл-стрит платят топ-продюсерам безумные деньги».

Я обожаю лихорадочную энергию ОФЛ. Когда ни посмотри, мы орем в свои телефоны. Или орем друг на друга, неся тарабарщину и яростно жестикулируя, пока на наших телефонах на удержании висят по два-три человека. Чуть ли не каждый грызет ногти или тискает мялку-антристресс, наши нервные тики циркулируют по нашим клетушкам с низкими перегородками, как бактериальная эпидемия на марше. Непривычному взгляду суматоха – последствие финансовой алчности и торчка от кофе, коки и шоколадных батончиков – может показаться просто пугающей. Но для меня это доза чистейшего адреналина.

Ничто не сравнится с постоянным потоком идей Уолл-стрит – частью хороших, частью скверных, частью токсичных, будто они вылупились в Чернобыле. Клиенты платят мне за бдительность. Мои ребята пускаются во все тяжкие: публичная кондитерская компания, стряпающая бухгалтерию не меньше времени, чем пекущая тесто; CEO, закативший вечеринку, на которой ледяные скульптуры пи́сали водкой; и аналитики, публично превозносящие компании, а частным образом смешивающие их акции с дерьмом. Мои ребята нанимают меня прикрывать им спины. Разумеется, они бухтят насчет комиссионных. Но за мной их деньги – как за каменной стеной, и они это знают.

Нипочем не угадаешь, на что напорешься.

ОФЛ особенно сказывается на личном плане. За последние 18 месяцев повседневный режим сенсорной перегрузки монополизировал все время моего бодрствования до последней секунды. Я проводил вивисекцию тысяч инвестиционных затей, пикировался с другими консультантами, пытавшимися оттяпать моих клиентов, и, как лоцман, проводил грандиозные состояния через дрянь и мерзость управления активами. Лихорадочная деятельность, раскинутая Уолл-стрит паутина алчности и конфликтов застили от меня щемящие воспоминания той черной ночи в Нью-Хейвене.

СКК дала мне способность справиться. Этот мир амбиций, паволока умопомрачения, был для меня сильнейшим обезболивающим в течение последних 18 месяцев. Когда мой лучший друг погиб в прошлую пятницу, я сразу понял, что надо делать. Я бывалый пациент в палате ОФЛ.

* * *

В понедельник в 7.15 утра я торопливо пронесся через «зал заседаний», как мы иронически прозвали открытую планировку рабочих мест. Миновал Скалли, громогласнейшего в мире фондового жокея, и свернул направо возле Бэгвелла, что ни день надевающего новые подтяжки. Дальше я двинулся прямиком к Касперу, трупно-бледному и славящемуся маниакальным пристрастием к подстриганию ногтей. Даже в этот час сбивчивый ритм «клацев» Каспера уже раскатывался по комнате, портя аппетит тем, кто поглощал завтрак за своими столами.

Наш босс Фрэнк Курц на всех парах вылетел из своего кабинета, отловив меня в проходе.

– Гроув, – произнес он голосом, уже взвинченным от кофе и сигары, – я хочу обкатать на тебе идею.

– Само собой, Фрэнк. Чего там у тебя? – Как и всякий другой консультант на этом этаже, я не питал к Фрэнку доверия, воспринимая его как очередную нависающую над головой позицию из пластов руководства. Заглазно мы прозвали его ПМС{21}.

– Перси намерен устроить ребрендинг нашего отдела, – сообщил он. – И «Голдман», и «Морган», и «Меррилл» – все они когда-то называли себя ОФЛ. Название – уже достояние.

– Лады, – отозвался я, подумав, что этот разговор мог бы обождать, пока я выпью свою первую чашку кофе.

– «Маккинси» рекомендует, чтобы мы назывались Глобальным Менеджментом Благосостояния. Скажи мне, что думаешь. Что чуешь нутром. Что тебе приходит в голову первым?

– Баня.

– А? – переспросил Фрэнк. Его бычий торс качка чуть покачивался на тощих ногах балеруна. – Это еще почему?

– Аббревиатуры, Фрэнк. Глобальный Менеджмент Благосостояния сокращенно будет ГМБ. Посоветуй этому кретину из «Маккинси» почитать «Виллидж Войс». ГМБ – это то, как представляются в коротких объявлениях геи-мужчины, белые, когда ищут пару.

– Вот жопа! – буркнул он и отпустил меня. – Надо позвонить в маркетинг.

Аксиома номер два в действии. «Пока мы приносим доходы, боссы нас не достают». Топ-продюсеры могут нести почти все, что взбредет в голову, и это сойдет им с рук.

По пути к моему столу разминуться с Пэтти Гершон невозможно. У нее короткие черные волосы, красная, как «Феррари», помада и острый, но симпатичный нос. Пэтти – выдающийся консультант, вдумчиво и осторожно изучающая рынки капитала, но, на мой вкус, чересчур агрессивная. Она «вдувает продукт», как мы на жаргоне называем агрессивные продажи, и ради бакса наобещает с три короба.

Попутно Пэтти играет роль сверхмощного магнита для всех женщин, у которых что-то на уме. Она сидит в эпицентре «Эстрогенового переулка», как я ласково называю рой женщин, работающих по соседству от нее. В их кабинках царит шум и гам, запретных тем для них не существует. Мужские способности, женская гигиена или бардак, который вытворяет деторождение с женщинами, – чересчур уж много информации крутится в пределах слышимости от моего стола.

– Эй, О’Рурк! – окликнула она – единственная, кто обращается ко мне по фамилии. На Пэтти был элегантный костюм от Джорджио Армани. В свои сорок три она по-прежнему щеголяет своим телом – успешным совместным производством ее личного тренера и искусного пластического хирурга.

– А, леди Золотая Рыбка! – отозвался я в тон.

Золотые рыбки пожирают своих мальков, а Пэтти – хищница. Она выигрывает свои сражения, неизбежные битвы на топорах, то и дело вспыхивающие из-за тучных перспектив, посредством сокрушительной комбинации коварства, децибел и угрожающих комментариев на предмет предвзятости на рабочем месте. По счастью, она так и не доперла до потайного значения своего прозвища. Пэтти по сей день считает, что это персонаж из «Найти Немо»{22}.

– Как бы ты назвал двухсоттридцатифунтового филантропа? – спросила она.

Я растерянно заморгал. Я-то и тени мысли не допускал, что клип о Чарли станет объектом для угрюмого уолл-стритовского юмора. Впрочем, любая тема хороша, каким бы жестоким или неприятным ни был ее предмет.

– Живец, – ответила Пэтти. – А как назвать приятеля, которого кушают три акулы? – На сей раз она пристально воззрилась на меня, чтобы усилить эффект.

– Сдаюсь.

– Друг сытный.

Я просто ушел. Пэтти и не догадывалась о моей дружбе с Чарли. Ей было и невдомек, как я страдаю. Консультанты прячут клиентов от коллег. Несмотря на радение о чести мундира СКК, мы варимся в собственном соку. Нипочем не знаешь, когда кто-нибудь покинет фирму и станет твоим конкурентом.

– Погоди, – упорствовала она, – у меня еще есть. Чем накормить акулу с несварением желудка?

Я счел за лучшее не отвечать. Когда Пэтти говорит, она лепит слова одно к другому, не переводя дыхания. Каждое предложение становится одним длинным, пространным словом. Слоги у нее плодятся спонтанно, как раковые клетки, делясь и делясь. Перебить ее вежливо невозможно. Прощально помахав рукой через плечо, я одолел последние несколько футов до своего стола.

– Не хочешь узнать ответ? – крикнула она мне вслед.

В другой раз.

Нашими телефонами заправляли Энни и Хлоя. Обе мои ассистентки глядели как в воду опущенные, на лицах их читалась тревога. Чарли был и их другом тоже. Присылал цветы на их дни рождения и шоколадные конфеты, когда душа пожелает. Он постоянно спрашивал Хлою – мать-одиночку – о ее дочери. И поддразнивал Энни, два года как окончившую колледж, по поводу ее относительной юности. Все мы трое до сих пор не опомнились от шока.

Энни внезапно оборвала разговор словами «мне пора» и стиснула меня в медвежьих объятиях, прежде чем я успел сесть. Ростом она 5 футов 9 дюймов и изящная. Я ощутил приятную тяжесть ее головы на своем плече, щекочущее прикосновение золотистых светлых волос и полные груди, прижавшиеся к моей груди – простую близость, не осложненную романтическими чувствами. В этот момент было приятно понимать, что работаешь вместе с ней, что можешь называть Энни «моя подруга».

Наверное, я наслаждался прикосновением Энни чуточку чересчур долго. В Эстрогеновом переулке воцарилась тишина. Пэтти со своей сворой вытаращилась на нас, и мы с Энни деликатно разомкнули объятия.

– Я пока не могу об этом говорить.

– Я тоже, – согласилась она голосом, лишенным обычной искры, и вернулась к телефону, напоследок погладив меня по спине. Хлоя продолжала свой разговор. Глаза ее казались темными озерами мрачной меланхолии.

Первым делом я намеревался разбудить Рея Раньери. Наверное, начну звонок с чего-нибудь приятного, чего-нибудь колкого и по делу, чего-нибудь вроде «а пошел ты в жопу, Немой Придурок». Дальше все покатится под гору. Радио Рей: «Радио» – это сокращение от «радиоактивный», подразумевающее радиоактивные отходы, которые он продавал, – торговец высокодоходными облигациями. В прошлый четверг он впарил мне дерьмовые облигации по дерьмовой цене, и я до сих пор держал на него за это зуб. Это утро казалось подходящим временем, чтобы продолжить дискуссию. В глубине души я знал, каковы истинные мотивы. Грядущая перебранка вытеснит из моих мыслей Чарли Келемена хоть на время.

Схватки из-за сделок вспыхивают что ни день. А в нашем мире разнузданных конфликтов торговцы облигациями столь же куртуазны, сколь и наивны. Для профилактических целей стоит подходить вразвалочку и начинать беседу со слов «пошел в жопу». В противном случае торговцы почуют легкую добычу и взвинтят цену на облигации. Но только не в мою вахту. И не с моими клиентами.

Две гарвардские степени погоды не делают. Поднаторев в торговле, я стал охальником. Грязный, сраный, трехбуквенный лексикон выдает во мне закаленного ветерана рынков капитала. Уолл-стрит – одно из немногих мест на земле, где синдром Туретта{23} в тяжелой форме проскочил бы незамеченным. «Мудак» и «жопа» – любимые уменьшительно-ласкательные прозвища в любой конторе – от «Голдмана» до «Меррилла» и СКК.

Сидя за своим столом в ожидании открытия отечественных рынков, я подверг свою решимость поцапаться с Радио Реем сомнению. Мой компьютер тихонько дремал, пока не показывая зубчатые фондовые графики и мигающие тикеры, которые вспыхнут, как только начнутся торги. Я позвонил Сэм. И конечно, напоролся на автоответчик.

Сообщение восемь или девять: «Сэм, я встревожен. Если ты не позвонишь, я подкачу к тебе домой и буду колотить в дверь, пока не ответишь». Я тотчас же пожалел об этих словах. Они прозвучали бесчувственно и не в меру воинственно.

Возрождающийся во мне католик взалкал исповеди. Сообщение, которое я так и не отправил: «Сэм, “Аквариум” – моя идея. Прости».

Затем я позвонил Клиффу Халеку, своему лучшему другу в компании, возглавляющему отдел деривативов. Среднего роста, полнеющий и лысеющий Клифф – личность незаурядная. Summa cum laude[2] в Принстоне. По выходным – компьютерный гик[3]. Он умеет постигать рынки. Клифф всегда может сказать, когда арбитражеры или хедж-фонды наращивают позиции. СКК признает его гениальность. Халек стал директором-распорядителем в возрасте 30 лет, первым в нашей фирме.

– Клифф, – ответил он после первого же гудка сиплым голосом – жертвой телефонной карьеры. За гортанные нотки коллеги в Деривативах прозвали его «хриплым шептуном».

Лаконичность – освященная веками традиция Уолл-стрит. Приветствие из одного имени выдало уйму информации. По сути, оно говорило: «Я действительно офигенно занят. Так что не выёживайся и переходи прямо к делу. Время – деньги, и я тут сижу не ради собственного здоровья и не чтобы потрепаться с тобой. Ну, что там у тебя?»

– Это Гроув.

– Вот дерьмо, я как раз собирался позвонить. Этот тип из новостей был твоим приятелем, верно?

– Ага, Чарли Келемен.

– Сочувствую. Семья у него была?

– Бездетная. С его женой мы дружим с колледжа.

Клифф распознал в моем голосе нотки горести.

– Гроув, ступай домой и займись собой. Или ступай повидайся с женой Келемена и займись ею.

– Не могу до нее дозвониться. Все время напарываюсь на автоответчик.

– Тогда дай ей роздых. Может, пресса ее осаждает.

– Но…

– Никаких «но». Мне надо лететь. Извини. Обедаем сегодня у нас. Мы с Лейси ждем тебя около 7.30. – То бишь не раньше 8.15. – Фостер по тебе скучает. Ответ «нет» мы не примем, – как из пулемета отбарабанил он и пропал.

Гудки. Тут уж не поспоришь. Клифф дал отбой, не сказав даже «пока» или «пошел на хер». Я не обиделся. Это Уолл-стрит. «Тестостерофон» – наши усеченные беседы, обрываемые неотложными делами и следующим долларом, – допустимый этикет. Лишние слова стоят денег.

Лейси – жена Клиффа, очаровательная женщина на шестом месяце беременности первенцем. Фостер – их австралийский терьер, названный в честь марки пива, – стал легендой Уолл-стрит. Несколько лет назад Клифф приладил веб-камеру, чтобы приглядывать за своей шавкой. Как только телефон звонил, Фостер рысью вбегал в спальню и облизывал телефон, камеру и почти все, что видел. В широкоугольном объективе Фостер выглядел 45-фунтовым мокрым собачьим языком.

К сожалению, несколько лет назад Клифф отрубил «Фостер-Кам». Весть о сайте разошлась, и какое-то время трейдеры каждой конторы на Уолл-стрит устраивали конференц-звонки Клиффу домой, обычно делая ставки на то, после скольких звонков Фостер явится пред очи камеры. Все закончилось, когда спец по акциям «Голдман Сакс» подглядел, как прислуга Халеков читает «Космополитен» на их постели. И Клифф решил, что хорошего понемножку.

* * *

Полдень, а от Сэм ни слова.

Я прождал весь ленч. Вокруг разыгрывался обычный цирк. В фойе сбегались курьеры со всех кухонь Манхэттена. Наши ассистенты встречали их внизу и возвращались едва ли не с каждым блюдом, существующим под солнцем: пиццы с десятком начинок, гамбургеры с голубым сыром и тушеным луком, кудряшки картофеля фри, совсем раскисшие по пути, халапеньо-бурритос, огненные, как пожар пятой категории, крылышки-буффало с «Табаско», курочка генерала Цо, плавающая в кунжутном соусе мадам Чан, плоские хот-доги с тертым сыром, сандвичи с пряными чесночными тефтелями. Суши не заказал никто. Еда должна быть жирной. Еда должна быть калорийной.

Час пятнадцать, и по-прежнему ни слова.

К 2.30 дня ОФЛ разил пищевыми отходами. Жирные, прочесноченные объедки теперь коагулировали в открытых картонных коробках, громоздившихся в мусорных корзинах. Бесподобные блюда, протухающие прямо на глазах, пошли войной против человеческого обоняния. Вонь поднялась ошеломительная.

Я даже не притронулся к своему салату и все думал, стоит ли приступать. Мои раздумья прервала Энни.

– Гроув, Алекс Романов у тебя на второй линии.

Он-то с какой стати звонит?

Романов – не клиент. Мы время от времени встречались на вечеринках Чарли, но между нами не было ничего общего, кроме рынков. Когда они закрываются, я кручу педали; он же спаррингует в любительской лиге бокса. Или летает на дельтаплане. Или гоняет на своем «Порше» по трассе на Лонг-Айленде. Ради острых ощущений – что угодно. Но «следующий Уоррен Баффетт»{24}, как окрестил его «Бизнес уик», никогда мне не звонил.

– Гровер, Сэм попросила меня позвонить.

– Она в порядке?

– Она просто испереживалась, – негромким, но полным силы голосом ответил Романов. – Она у родителей. И да, она в порядке, Гровер.

– Меня до сих пор тошнит при мысли о случившемся.

– Как и всех нас, Гровер.

Меня корежит, когда меня называют полным именем, особенно три раза на три фразы. Еще и снисходительно. Впрочем, выговаривать следующему Уоррену Баффетту сейчас не время.

– Я пытался дозвониться до Сэм с субботы.

– Она мне сказала. Потому и звоню. Служба начинается в храме Святого Иосифа в среду в десять. Ну, я поскакал.

– Я приду, – ответил я гудкам в трубке. Несмотря на мою досаду по поводу «Гровера» три раза подряд, я был рад, что Романов позвонил. Сэм в порядке.

В 3.35 дня я подвел черту. Промышленный индекс Доу-Джонса неуклонно падал с самого открытия. Опустился до 87 пунктов, прежде всего из-за одной из фармацевтических компаний, прекратившей разработку многообещающего лекарства. Мои портфели, набитые медицинскими акциями, понесли ущерб. Но мне было по барабану. Моя голова была вне игры, картины гибели Чарли по-прежнему стояли у меня перед глазами.

По пути я услышал, как Пэтти добивает клиента.

– Бобби, слушай меня. «Ай-би-эм». Слышал такое название? «Ай-би-эм» выставили на торги. На торги, Бобби, на торги. – Она грохнула кулаком по столу и тут же яростно затрясла этой рукой. – Такой выгоды ты не получишь даже в «Файленс Бэйсмент»{25}.

Слишком назойливо, подумал я. Не мой стиль.

Неусыпно бдительная Пэтти углядела, что я ухожу до закрытия рынка, и разыграла целое представление, поглядев на часы. Потом прикрыла трубку ладонью и заорала на весь ОФЛ:

– Спасибо, что зашел, О’Рурк!

Чего ей неймется?

Внимание Пэтти заставило меня насторожиться. Вообще-то обычно мы с ней не разговариваем. Она, как и я, топ-продюсер. Как и я, она один из главных источников прибыли в нашем отделе – хотя и не самый крупный. Я по-прежнему ее делаю. Наверное, это злит ее до усрачки.

Наплевать. Мы сосредотачиваемся на бизнесе и избегаем отвлекающих факторов, а уж Гершон своей настырностью вошла в легенды ОФЛ. Она всегда говорила молодым фондовым брокерам: «Тут как в гольфе. Этот бизнес – не командный спорт». Но при этом Пэтти завязала беседу утром. Теперь она отрывается от клиента, чтобы снова высказаться. Топ-продюсеры так не поступают.

Я с улыбкой показал леди Золотой Рыбке большой палец и направился к лифтам.

Последнее, что я расслышал в тот день среди гомона, был Каспер. Он снова усердно трудился.

Клац. Клац. Клац.

Глава 6

В среду заупокойные службы провел монсиньор Бэрд – сперва в церкви Святого Иосифа в Гринвич-Виллидж, а затем на кладбище Вудлон в Бронксе. Порой мне казалось, что Чарли относится к своему приходскому священнику малость чересчур нечестиво. Обыгрывая фамилию, называл его «Бёрд», то бишь «птичка», да и салют одним пальцем, на нью-йоркском диалекте именуемый «показать птичку», отнюдь не самое достойное сравнение для святого отца. Но уж таков был Чарли.

Монсиньор Бэрд эти прегрешения проглядел.

– Чарли Келемен давал больше, нежели имел, – сказал он заплаканной конгрегации под священными сводами храма. Похвалы хлынули из его уст непрестанным потоком, панегирик изливался, как грошовый роман из-под пера Горацио Элджера{26}.

И отнюдь не без оснований. Чарли одолевал любые бедствия. Когда ему было три года, отец бросил семью ради шалашовки по кличке Джейн-Джекпот. Его мать умерла пару лет спустя, оставив его на руках у замшелой тетки. Тощий мальчонка с кудрявыми каштановыми волосами и большими белыми зубами каким-то образом наскреб достаточно денег для посещения Провиденс-колледжа. И окончил его с отличием.

Вскоре по возвращении академической шапочки и мантии в альма-матер Чарли приняли на работу в «Барклайс Банк». Тогда он уже стал дородным юношей. Хорошая новость: во время стажировки он познакомился с Сэм. Плохая новость: банковское дело оказалось уж чересчур кхы-кхы. Тогда-то Чарли и учредил «Келемен Груп» – управляющую финансовую компанию, вкладывавшую средства в хедж-фонды.

Бизнес пошел на ура. Благодаря своей филантропической щедрости Чарли свел знакомство с десятками толстосумов. Вдобавок он обладал сверхъестественным рыночным чутьем, этаким личным «ЛоДжеком», выявлявшим лохотронщиков среди хедж-фондов. Совокупляя богатых инвесторов со своим портфелем талантливых финансовых менеджеров, Чарли никогда не оглядывался. И становился богаче и жирнее с каждым днем.

На какую-то минуту посреди панегирика монсиньор Бэрд вдруг заговорил как балаганный зазывала, а не католический священнослужитель.

– В прошлую пятницу нам нанесли удар под дых, – сетовал он. – Чарли Келемен преподал нам один из величайших уроков в жизни.

Разумеется, благочинный отец подразумевал преуспеяние, сопровождавшее самозабвенный альтруизм Чарли. Мой лучший друг неизменно раскошеливался на помощь больным, нуждающимся и психически неуравновешенным.

А может, монсиньор Бэрд разогревал скорбящих к появлению блюд для пожертвований. В церкви нас насчитывалось свыше 250 душ банкиров, хеджи и рекламщиков с Мэдисон-авеню{27}. Алекс Романов, которого Чарли прозвал Русским Маньяком, а вовсе не следующим Уорреном Баффеттом, занял ту же скамью, что и мы с Энни. Пришли погоревать и Бетти Мастерс со Сьюзен Торп. Как и Кранч, прибывший вместе с парикмахерами из всех трех своих салонов. Блюда для лепты в пользу Святого Иосифа сулили превосходные сборы любому взалкавшему падре.

Блеск богатства – это одно. Надломленные души – совсем другое. Среди скорбящих были разведенные супруги, переживающие предательство, вдовы, дрейфующие в собственных морях отчаянного одиночества. Один взвинченный инет-банкир, недавно выхолощенный уведомлением об увольнении, трясся из-за перспективы больше никогда не увидеть семизначных чисел. Чарли Келемен – опекун, защитник, надежа обездоленных – спас десятки психически поколебавшихся. Его друзья, в свою очередь, принимая его щедрость, вовлекались в его дружескую когорту. А теперь, лишившись вожака, они казались потрясенными и обессиленными.

Кто же схватил моего друга и зашвырнул его через защитное ограждение Гигантского океанского бассейна?

* * *

В приделе справа Лайла Приоло возвышалась на своих каблуках-стилетах куда выше шести футов. Эта женщина – пожалуй, самая нашумевшая особа, когда-либо ступавшая по дорожкам гарвардского кампуса, – была членом троицы соседок Сэм по комнате в общаге Уэллсли. И Лайла обязана Чарли вечной благодарностью более, чем большинство остальных.

Семейство Приоло редко просило о помощи хоть кого-нибудь. Что толку-то? В конце 1980-х «Форбс» оценивал их состояние в 120 миллионов. Семейство владело обширной недвижимостью и изрядными долями в СМИ. Их автобизнес, чьи рекламные ролики неизменно включали дурацкие джинглы с рефреном «Цены Приоло», прославили их по всей Атланте.

Царственная осанка Лайлы наглядно говорила о ее привилегированном детстве. В отличие от большинства высокорослых женщин, горбящихся и сутулящихся, она демонстрировала безупречную выправку гимнасток советской эпохи. Плечи развернуты, грудь колесом – прямо-таки Надя Команечи{28} плюс двенадцать дюймов.

Менеджеры по продажам в папочкином дилерском центре «Мерседес» тотчас опознали знакомые изгибы и изящные обводы. Ее выпяченные груди они именовали не иначе как «бамперами». Но исключительно заглазно. Иначе она излупила бы их в дерьмо.

Было время, когда Лайла утратила эту величавую осанку, сгибаясь под шквалом губительных посягательств мужа Херли, бывшей звезды футбола из Йеля. Поначалу покушения были сугубо словесными. Потом дошло до рукоприкладства. Никто не замечал тревожных признаков разлада безупречной пары из Атланты – вспыльчивости, повышенных голосов и косвенных намеков на то, что в спальне дело не ладится. Никто не замечал отвратительных лиловых кровоподтеков, прикрытых блузками Лайлы.

Никто, кроме Чарли. Во время деловой поездки в Атланту он учуял беду и переговорил с Лайлой с глазу на глаз. При виде ее синяков он скривился. Сообщил Кэшу – отцу Лайлы, а затем пустил в ход свой незаурядный дар убеждения, чтобы помешать южному джентльмену прикончить зятя.

Чарли также порекомендовал Кэшу первоклассного сыщика из Балтимора. Детектив поймал Херли на горячем с другой женщиной. Благодаря живописным фотоснимкам развод стал игрой в одни ворота. Чарли, пустив в ход интуицию и холодный расчет, вероятно, сберег семейству Приоло многие миллионы.

– Перебирайся в Нью-Йорк, – увещевал Чарли Лайлу. – Перемены пойдут тебе на пользу.

Он оказался прав. Вдали от Херли, вдали от вербальных и физических посягательств, она пошла на поправку. Она почти забыла, что такое развлечения. Но Сэм и Чарли позаботились, чтобы Лайле – теперь матери-одиночке в Нью-Йорке – было чем заняться. Последовали бесчисленные обеды, походы в театры и на уйму новых художественных выставок. Чувство собственного достоинства вернулось к Лайле, и она снова распрямила хребет.

А еще осуществила сладчайшее возмездие. Восемнадцать месяцев спустя после вступления развода в законную силу Херли вернулся на Йельский кубок, где более 60 тысяч фанатов набились на трибуны, чтобы посмотреть игру с Дартмутом. В перерыве между таймами учебное заведение устроило чествование своим величайшим игрокам. В число прославляемых входил и этот мешок жидкого беличьего помета, лупивший жену. Он числился четвертым в йельском списке нападающих всех времен.

В тот бодрящий осенний день в Нью-Хейвене Херли так и не дождался ликований в свой адрес. Когда одинокий биплан принялся кружить над стадионом, буйный хохот толпы напрочь лишил его всех лавров. За самолетом тащился длинный транспарант с надписью: «У Херли микрохер».

Толпа гоготала. Одуревшие йельцы скандировали во всю мощь своих легких и напрягая свои микроскопические мозги до отказа: «Микрохер, микрохер!» Вот так экс-нападающий стал посмешищем всех времен и экс-легендой.

Никто не представлял могущества публичного унижения до такой степени, как Лайла Приоло. У нее же имелись на то веские причины, усвоенные на собственном опыте еще в пору студенчества в Уэллсли.

* * *

Сейчас Лайла стояла вместе со своим отцом, безмолвно благодаря Чарли, как и все мы остальные. Не будучи католиками, Приоло с любопытством смотрели, как монсиньор Бэрд свершает таинство евхаристии над гостями. Кэш прилетел воздать последние почести из Атланты, и я гадал, о чем он думает. Вероятно, Кэш ощутил мой интерес. Встретился со мной взглядом и кивнул – несомненно, ведая, что Чарли некогда пришел на помощь и ко мне.

Вплоть до этого момента похорон я обходил Сэм стороной. Удерживала меня не неуклюжая щепетильность, а чувство самосохранения. Когда же Сэм подошла причаститься, избегать взгляда ее остекленевших синих глаз стало больше невозможно. По щекам ее струились слезы, заметные даже сквозь черную вуаль.

Нет слов, чтобы выразить, что она чувствовала.

Наши глаза встретились, и тотчас возникла близость. В горе. В воспоминаниях о прошлом разе, когда смерть коснулась обеих наших жизней. То есть 18 месяцев назад. Полицейская с высоко подрисованными бровями, застывшими в тревожном выражении перманентного изумления, сказала: «Мистер О’Рурк, я знаю, как это тяжело».

Глава 7

С этими словам офицер ввела меня в промороженное нутро нью-хейвенского морга. В центре выстуженной комнаты стояли две каталки из нержавейки, на каждой из которых лежало по телу, накрытому с головой. Одно взрослое. Одно детское.

Я произнес «Отче наш» миллион раз, надеясь на чудо. Я присягал больше никогда не пропускать мессы, если только Бог пронесет чашу сию мимо моей семьи. Эвелин была моей возлюбленной с колледжа, моей женой, моей единственной, моей опорой, моим другом, щедрой женщиной, подарившей мне Финн – нашу дочь. Мне страстно хочется услышать звонкий смех нашей четырехлетней малышки.

Теперь когорта Чарли возглашала «Отче наш» в храме Святого Иосифа угрюмым напоминанием о том, как мои истовые молитвы остались в Нью-Хейвене без ответа. Дальнобойщик уснул за рулем своего 18-колесного тягача у самого въезда в город. Эвелин и Финн погибли мгновенно в последовавшей за этим катастрофе; удар и рваный металл сминающихся автомобилей изувечили их тела. Эти воспоминания мучили меня, и я невольно вздрогнул в гулкой церкви, когда Энни взяла меня за руку.

Но самообладание вернулось ко мне лишь ко времени прибытия похоронной процессии на «Вудлон». Пожалуй, помог дождь – отчасти тем, что замаскировал мои слезы. Когда когорта уложила Чарли на место последнего упокоения, тучи затянули солнце, немного смягчив жаркую июльскую волглость Бронкса. Какое-то время я наслаждался сырым дыханием ветерка. Он пах свежестью, ароматом травы, скошенной на рассвете. Я возносил благодарность пасмурным небесам. Яркое солнце – всегда испытание для моей светлой кожи. Однако умеренная температура казалась последним утешительным даром, выхлопотанным моим лучшим другом на небесах.

Таков уж был Чарли Келемен. Он всегда был под рукой. Это он заставил меня собрать свою разбитую жизнь по кусочкам после гибели Финн и Эвелин. Это он настоял, чтобы я переехал к ним в Гринвич-Виллидж. Мне потребовалось добрых шесть месяцев, прежде чем я смог функционировать самостоятельно.

Спасибо, Чарли.

Сэм помогала. Она распахнула двери своего дома для меня, сломленного духом гостя, мужественно снося собственное горе. Эвелин была ее соседкой по комнате и лучшей подругой, а Финн – ее крестной дочерью.

* * *

Во время панихиды у могилы Сэм напомнила мне студентку Уэллсли, какой она была десятилетие назад. Казалось, смерть Чарли санкционировала полный откат в прошлое. Не было и намека на яркую, как пожарная машина, губную помаду, которой она привыкла пользоваться. Ее черное платье было совершенно непритязательным, больше смахивая на мешок.

Не видел я и драгоценностей, ставших ее отличительной чертой – вроде серег-гроздьев из бриллиантов с огранкой «маркиза» и грушевидных или сине-зеленой броши-павлина из бриллиантов, сапфиров, изумрудов и по крайней мере одного черного опала. Быть может, уместнее было бы ожерелье из черного жемчуга. Но ни одной из побрякушек, сплошь подаренных Чарли, было не видать.

Она носила драгоценности, только чтобы сделать приятное ему.

В Уэллсли Сэм никогда не выставляла себя напоказ. Уж чересчур она янки по натуре. Сдержанна до мозга костей.

Кранч, подавленный и вертящий в руках свои панорамные солнечные очки, пристально разглядывал Сэм. Если бы не нашивки главного сержанта на груди его черного макинтоша, он, стоя под дождем рядом с монсиньором Бэрдом, смахивал бы на гробовщика. Должно быть, он заметил в поведении Сэм какую-то перемену, потому что вдруг бросился к ней.

Сэм спрятала лицо у него на груди и, без малейшего упреждающего намека в виде трепета, начала содрогаться в горестных конвульсиях. Кранч поддерживал ее, и мощь его рук была очевидна даже под широкими клеенчатыми рукавами макинтоша.

Хотелось бы мне, чтобы Сэм утешал я, а не он. Я клеймил себя за то, что не подоспел туда первым или хотя бы вторым. Как и Кранч, Алекс Романов отреагировал быстрее меня. Он ласково обнял Сэм сзади за плечи. Его утешительное прикосновение оказалось нужным противоядием, потому что ее содрогания прекратились. Я решил больше не высмеивать будущего Уоррена Баффетта.

Хотя Сэм окружали и родные, и когорта Чарли, она еще никогда не казалась более одинокой. Она позабыла о своем зонтике, и дождь сбегал с полей ее шляпы, как вода с черепичной крыши без водостоков, лился на ее небрежно распахнутый черный плащ. Ей было наплевать, промокнет она или нет.

Чарли не стало. Его закрытый гроб красного дерева, зловещий в своей окончательности, напомнил мне, что гробы Эвелин и Финн тоже были закрыты. Параллель между моим обезглавленным лучшим другом и женой с дочерью, изувеченными настолько, что и теперь содрогаюсь при воспоминании, заставила меня всхлипнуть. Энни взяла меня за руку уже во второй раз за этот дождливый день.

Забывшись от горя, я барахтался в море полнейшего недоумения. Убийство Чарли, зрелищная резня на глазах у пятисот человек, совершенно лишено смысла. Уж чересчур это дико и странно. Что-нибудь более общепринятое было бы куда проще – пистолет, нож, даже выбрасывание из окна. Но зачем?

Чарли любили все.

Позже я узнал, что почти все – Сэм, Романов, Кранч, Лайла – прошли за точку отрицания. Каждый по собственным причинам терзался куда более мучительным вопросом.

Неужели одна из сделок Чарли пошла вкривь и вкось?

Глава 8

Если бы смерть Чарли угрожала слиянию или эмиссии облигаций, наши инет-банкиры явились бы на его похороны всей толпой. Не столько ради скорби или воздания последних почестей, сколько ради спасения пинком{29} своих гонораров – святого грааля мира финансов.

Никаких незавершенных сделок не было. Безумно прибыльная финансовая управляющая компания Чарли чересчур мала, чтобы наши банкиры хотя бы заметили ее. Посреди среды рынки капитала грохотали вперед без нас с Энни.

Ну, почти.

Хлоя заправляла столом и жонглировала всеми звонками. Среди них был и поступивший от CEO по фамилии Тэйер. Еще один поступил от Сазерлинга – энергетического банкира с песочными волосами и голосом а-ля бурбон со льдом. Его команда только что потихоньку дожала канительщиков в «Моргане», и у нас начался шестимесячный обратный отсчет, чтобы выставить компанию Тэйера на публику. Через Хлою Сазерлинг настаивал, чтобы я встретился с CEO и просветил его на предмет возможностей СКК по управлению имуществом. Она исполнительно запланировала встречу на четверг, что как нельзя лучше устраивало Тэйера, прибывающего сюда с деловым визитом с Западного побережья.

И напрочь не устраивало меня. Я планировал в этот день навестить могилы Эвелин и Финн на Род-Айленде. Нужно проводить с семьей больше времени, подумал я в черный момент над могилой Чарли.

А еще меня терзали профессиональные опасения. Многие считают завещания, доверенности на случай утраты дееспособности и прочие орудия бренности ответом моей индустрии «Амбиену»{30}. Но не я. Имущественное планирование – единственная важная тема, заслуживающая обсуждения настолько задолго до IPO{31}. Тэйер мог бы сэкономить кучу налогов, открыв трастовые счета. И как раз моя работа описать ему преимущества и обрисовать возможные варианты. Проблема лишь одна. Назвать в тот момент финансовую сторону смерти моим излюбленным предметом было уж никак нельзя.

И как же мне теперь собрать все свое дерьмо в кучку?

Переносить встречу – не вариант. После размещения чистые активы Тэйера потянут где-то на 100 миллионов долларов с хвостиком. Напроситься на встречу с обладателем подобного рода богатств непросто.

Да сверх того надо учитывать и Сазерлинга. Инвестиционные банкиры стали притчей во языцех тем, что на вопрос, когда надо что-то сделать, неизменно отвечают: «Вчера». Если заставить Тэйера обождать, Сазерлинг будет вне себя, а такой стратегией в первачи не выбьешься. Банкиры могут подкинуть рекомендацию кому угодно, не только мне. А мои коллеги по ОФЛ с радостью похватают бормашины и начнут бурить каналы до голого нерва, только бы заграбастать обладателя чистых активов уровня Тэйера.

Сто миллионов – размер что надо, это вам не хухры-мухры.

* * *

Утро четверга наступило уж чересчур рано. Полиция оставила мне голосовую почту где-то вчерашней ночью. Пребывая в растрепанных чувствах, я был совершенно не готов к встрече и разговорам с ними. Я сидел в одной из наших переговорных, обшитых красным деревом и кожей, улыбаясь Тэйеру и обдумывая, с чего бы начать.

Обычно все вводные встречи начинаются на один манер. Начинаем с невинного трепа на два такта и минут десять кружим по танцплощадке, пока я нащупываю общие интересы и оцениваю индивидуальный обмен веществ клиента.

Далее я выкладываю презентации толщиной в добрый дюйм с глянцевыми образчиками и всяческими завлекаловками из маркетингового арсенала фирмы. Презентации можно скроить под специфический запрос. Наш выбор тем практически безграничен. Коллары с нулевой ценой{32} и пут-спрэд коллары, портативные альфа, продолжительность облигаций или коэффициенты корреляции – у нас найдется что-нибудь таинственное для каждого. Графики СКК выглядят великолепно, а наша профессиональная лексика звучит достаточно заумно.

К сожалению, скомпилировать презентацию времени не было. Да сверх того я не смог загнать свое горе в бутылку и покопаться в подноготной компании Тэйера. В том-то и проблема. Важно было апеллировать к комфортной зоне Тэйера, к тому, в чем разбирается он, а не я. Причина: за пределами Нью-Йорка Америка Уолл-стрит не доверяет. Чего ж еще ждать после фиаско субстандартных ипотек?

Никакой презентации. Никакой подготовки. В это утро четверга я чувствовал себя голеньким. Несмотря на уйму встреч за все эти годы, несмотря на все выигранные у «Голдмана» и «Меррилла» бизнесы и надранные задницы, перед встречей с очередным перспективным клиентом у меня по-прежнему начинается мандраж. Спортсмены, удостоенные всех возможных титулов, часто блюют перед серьезными матчами. Первая встреча с богатым потенциальным клиентом вызывает такую же тревогу даже у топ-продюсеров.

Сто миллионов – это размер, размер что надо.

Наверное, Тэйер ощутил мою нерешительность – верный признак новичка, – потому что покончил с любезностями разом. И перешел в атаку. Худой, подтянутый мужчина с копной черных волос, он бесстрастно поглядел на меня сквозь свои очки без оправы, бросил взгляд на часы и объявил:

– У вас сорок пять минут.

Запланировал встречу, подумал я про себя.

– Времени хоть отбавляй, – ответил я, обрадовавшись, что игра началась. Мандраж тотчас закончился, уступив место уверенности, приходящей с опытом и годами выучки. Как ни крути, а опыт никакими глянцевыми презентациями и изнурительными исследованиями не заменишь.

Тэйер никаких перемен не заметил. Он напустил на себя вид, который CEO достают из шкафа, когда хотят выказать полнейшее отсутствие заинтересованности.

– К нам никто не присоединится? – В его голосе прозвучало обвинение, а не вопрос.

– Нет.

– В «Голдман Сакс» со мной беседовала дюжина человек. То же и в «Меррилл», «Морган» и «Леман». Ваши конкуренты всякий раз набивали комнату инвестиционными управляющими, командами специалистов по хеджированию и даже главными стратегами.

Тэйер в тонкостях изучил изящное искусство ставить людей навытяжку. Он побарабанил пальцами по столу.

– Если для вас главное – поголовье, – невозмутимо ответил я, – сейчас тут будет половина фирмы. Но для сорокапятиминутной встречи я бы этого не рекомендовал.

– Уже сорокаминутной. – Оплеуха. – Вы разве не хотите, чтобы я ознакомился с потенциалом вашей фирмы? – Оплеуха. Даже сидя в кресле, он высился надо мной, как боксер, только что уложивший противника на пол.

– Проблема с комнатой, битком набитой пиджаками, – парировал я, – в том, что они наступают друг другу на горло, пытаясь изречь что-нибудь умное. Никто не слушает. Я вот в толк не возьму, какой для вас навар в том, что все цапаются ради возможности высказаться. – Оплеуха.

– Мне это нравится, – раздумчиво обронил Тэйер. Порой изменить динамику встречи можно простым тычком в корпус. – Правду говоря, ваши банкиры сообщили мне все, что нужно знать об СКК, – продолжал он, разогреваясь для дискуссии, сдавая позиции. – Меня больше волнует, что делать теперь. Мои деньги связаны в частных акциях, и как только мы пойдем в публичку, времени на оценку консультантов у меня уже не будет. Мне ведь надо когда-то и бизнесом управлять.

– У вас есть дети? – Именно этого вопроса я и боялся, как непосредственной увертюры к финансовым вопросам, касающимся смерти. Но не спросить я не мог. Уж такая моя работа.

– Двое. Дочь. Восемнадцатилетняя. А ее младшему брату пятнадцать.

– А как вы относитесь к налогам?

– На слово из трех букв.

Самое время для охотничьих историй – верный способ зарекомендовать себя видавшим виды ветераном. Ни один из тех, у кого есть деньги, не захочет играть роль боксерской груши для фондовых брокеров, едва начинающих свою карьеру.

– Несколько лет назад, – начал я, – один из моих клиентов вложил тридцать процентов своих активов в аннуитетный траст нераспределенной прибыли жертвователя{33}. По моему предложению он сделал вклад перед выходом на публику.

– Анну… как? – переспросил Тэйер, делая пометки в блокноте с логотипом СКК, взятом со стола.

– Сокращенно GRAT. Во всяком случае, его тридцать процентов соответствовали одному миллиону долларов, пока компания была частной. После IPO акции полезли вверх. Когда продажи прошли, те же тридцать процентов потянули пятьдесят миллионов долларов.

– Вы только что установили планку для моей сделки, – оживился он, пуская слюнки от подобной перспективы. – И в чем же смысл этого GRAT’а?

– CEO не заплатил ни цента налогов на дарение.

– А что с налогами на рост капитализации?

– Их он платит по-прежнему. Но тут начинается магия цифр. После уплаты налогов на рост капитализации после продаж у этого CEO осталось сорок миллионов долларов. Деньги по-прежнему в GRAT’е и за рамками имущества. Если бы он умер и с ходу оставил детям эти сорок миллионов, с его имущества пришлось бы отдать на налоги в районе шестнадцати миллионов долларов. – Я выдержал паузу, чтобы смысл слов дошел до его сознания, и добавил: – Но только не теперь.

Тэйер моргнул раз, потом другой.

– Вы сэкономили ему шестнадцать миллионов долларов! Готов поспорить, при встрече с вами он падает на колени.

– Порой самые важные решения – как раз те, которые вы принимаете, прежде чем инвестировать первый доллар.

Сняв очки, Тэйер рассеянно принялся протирать их галстуком.

– А сколько времени уйдет на подготовку этих GRAT’ов?

– Вам нужен адвокат по трастам и недвижимости. Я работаю с лучшими.

– Хорошо, – отозвался он. – Ну, что еще нам надо обсудить?

Тэйер задержался дольше, чем на 45 минут. Два часа спустя я закруглил дело росчерком в строке для моей подписи.

– Моя работа – предоставить вам лучшее, что есть на Уолл-стрит. – Тяжелая пауза. – И в то же время защитить вас от нее.

Для заключения сделки нет ничего лучше, чем резкий росчерк. Циники выглядят прозорливыми и закаленными бойцами.

Тэйер подписывать не стал. Еще ни один обладатель 100 миллионов долларов не подписал ни одного документа на первой же встрече. Но сказал он именно то, что и требовалось.

Мне бы следовало ликовать. Новый перспективный клиент. Мощный старт. Денежки на горизонте. Поймите меня правильно: мной движут не деньги. Куда больше меня заводит сама игра, помощь клиентам, сокрушение конкурентов, новые и новые победы. Я понимаю, почему римские воины посыпали руины Карфагена солью. Однажды я и сам надеюсь посыпать солью «Голдман Сакс».

Однако трепет предвкушения новых перспектив как-то меня не коснулся. После похорон Чарли я все ломал голову, в порядке ли он оставил свои дела. В том-то и проблема, когда три акулы застают кого-то врасплох на глазах у пятисот перепуганных людей. Рассмотреть со своим финансовым консультантом все сценарии «а что, если» нечего и думать. А Чарли клиентом не был. Никогда. Он был моим другом. И всё.

Вот вам и новые и новые победы.

Чарли тоже был профессионалом. Он знал все уловки, владел всем инструментарием, чтобы позаботиться о Сэм, не работавшей уже много лет. Впрочем, никто не хочет думать о смерти, если только не возникает повод. А этим поводом, по моему опыту, выступают дети. Дети всегда выступают катализатором в трудных решениях. Дети сталкивают родителей с мертвой точки. И хотя детей у Келеменов не было, Чарли был уж чересчур одержим мелочами. Он ни за что не покинул бы Сэм на произвол судьбы.

Он был буквально помешан на том, чтобы держать все деньги под контролем.

Глава 9

С помощью уныния в топ-продюсеры не пробьешься. Да и не удержишься в них. Моя профессия – приносить радость, что бы ни сулил тебе день.

Твой ассистент по продажам, свежевылупившийся из колледжа, принимает распоряжение «покрыть» 20 тысяч акций и покупает опционы «колл» по страйк-цене 25 долларов вместо того, чтобы продать их. Четыре месяца спустя ты обнаруживаешь на счету клиента 40 тысяч акций, потому что они опустились ниже 25 долларов, чем инициировали автоматическую покупку. В результате вы купили 20 тысяч акций по 25 долларов вместо того, чтобы продать их, но теперь акции рухнули до 21 доллара. С нарастающим ужасом ты сознаешь, что погрешность составляет 160 тысяч долларов, 40 тысяч акций по четыре доллара с каждой, и дефицитом придется давиться лично тебе, потому что за торговые ошибки фондовые брокеры платят из собственного кармана. Вот тут-то клиент звонит и спрашивает:

– Как дела?

– Шикарно!

Твой юридический департамент просматривает документы на некий коллар с нулевой ценой – технику хеджирования, дающую твоему клиенту возможность избежать катастрофического ущерба на двух миллионах акций и удержать дополнительный апсайд. Бумаги крайне волатильны, и пока тянется выматывающее кишки ожидание, когда законники дадут добро, акции падают ниже пороговой цены, с которой ты уполномочен действовать. К твоей досаде, сделка пролетает, а вместе с ней и возможность прикарманить 300 тысяч долларов. Вот тут-то клиент звонит и спрашивает:

– Как дела?

– Шикарно!

Три акулы сожрали твоего лучшего друга. А когда ты хочешь найти утешение у собственной жены, то вспоминаешь, что она тоже мертва. Думая, будто можешь найти утешение в конторе, ты наставляешь клиентов насчет наследственного планирования, но тут вспоминаешь, что твоей дочери больше нет, от семьи простыл и след, и самому тебе техники, которым ты задорого учишь других, и даром не нужны. Вот тут-то клиент звонит и спрашивает:

– Как дела?

– Шикарно!

Как я люблю поучать новобранцев ОФЛ: «Не впутывайте депрессию в свою работу, особенно когда говорите с клиентами об их портфелях. Вам нужна стратегия, поддерживающая в вас оптимизм».

* * *

В пятницу утром зеленые глаза Энни взволнованно сияли. Мне знаком этот взгляд – счастливый, непочтительный, с проблеском прирожденной смутьянки и очаровательной озорницы. Энни и понятия не имеет, что служит моим тайным эликсиром в непрестанных исканиях оптимизма. Она заставила меня рассмеяться.

– Босс, вы слыхали, что стряслось со Скалли?

Было 7.40 утра – час, когда аналитики Уолл-стрит борются за умы со сплетнями. В стенах ОФЛ исход подобных схваток предрешен. Скандалы, слухи, пересуды, кривотолки и сальности всегда берут верх. Коллеги собираются вокруг кофе-машин, чтобы отчитаться о последних сексуальных похождениях. Брокеры обмениваются мужскими историями, а вовсе не финансовыми идеями. Молодые женщины неизменно сбегаются стадами в туалеты, понукаемые скорее потребностью почесать языком, чем нуждами организма. И Энни где-то как-то подцепила эту историю.

Я как раз слушал трансляцию Джона Дьюи через репродуктор. Дьюи, биржевой аналитик с телевидения, прославился своей по-техасски эвфемистической гиперболой, провозгласив, что акции «Майкрософт» торгуются «дешевле, чем крем от загара в пургу».

Ой, только не надо!

Безоглядно наслаждаясь ароматом духов Энни, поднимавшей сиденье стула, я сфокусировал внимание на ней.

– Так что там со Скалли?

– Стрип-клуб, – ухмыльнулась Энни, зная, что эти два слова возбудят мое любопытство.

Скалли – не только серийный лизоблюд и громогласнейший в мире фондовый брокер, но и такой педант, что уток о нем никто распускать и не подумает. Он работает допоздна, импровизированных кутежей избегает. Как и множество других пригородных отцов, почти не представляет, как его жена и четыре дочери проводят будни.

– Скалли не так глуп, чтобы просить компенсацию.

Предъявить в бухгалтерию счета из гривуазного бара – верный способ напроситься на увольнение.

– Да нет, тут не то, – возразила она. – Платил клиент.

– Ладно. – Я растянул слово на столько времени, сколько потребовалось бы, чтобы сказать: «Ну, выкладывай, что тебе известно».

Энни поняла мою интонацию с лету.

– Его ассистентка рассказала мне все. Ты же знаешь, Джини от него просто на стенку лезет.

– Понял.

– Очевидно, у Скалли грандиозный клиент из Денвера. Этот тип прилетел вчера утром, и они весь день проторчали за закрытыми дверьми, просматривая портфель.

– Держу пари, у бедняги все уши завяли. – Четыре стены и громогласнейший на свете фондовый брокер – по-моему, это жестокое и необычное наказание.

– Не перебивай, – упрекнула меня Энни. – После обеда клиент говорит, что хочет посетить стрип-бар на Таймс-сквер. Скалли просто трясет. Боится, что кто-нибудь его узнает.

– Но соглашается пойти за компанию.

– Именно, – поддержала Энни. – Клиент настаивает, что сесть надо в первом ряду. И Скалли еле волочит ноги, съеживается, пытаясь выглядеть как можно меньше, когда вдруг видит танцовщицу на помосте.

Поднявшись с места, Энни отошла на пять шагов, развернулась и пошла ко мне, извиваясь талией и виляя бедрами, как стриптизерша. Обе руки согнуты в локтях и подняты над головой.

Чудесный язык тела.

– Что-то в танцовщице кажется ему знакомым, – проговорила Энни на три такта на ходу. – Но Скалли никак не сообразит, где ее видел. – Энни на миг нахмурилась, изображая глубокую сосредоточенность.

Многие ли из женщин способны поведать историю о стрип-баре?

– Зато танцовщица узнает Скалли с ходу. Бросает на него один лишь взгляд, и тут же все закрывается. – Энни скрестила руки на груди в виде буквы X.

– Представляю.

– Она удирает со сцены, вереща что-то по-норвежски.

– Откуда ты знаешь, что это был норвежский?

– Она бонна Скалли.

– Быть не может!

– Очевидно, девушка уходила каждый вечер около 8.30 и являлась только под утро. Она так хорошо обращалась с детьми, что его жена ничего не говорила. А Скалли приходит домой поздно. Он всегда думал, что мамзель уже в постели.

– А что сказал клиент?

– О, он вне себя. Вышибала вышвырнул их из бара. Девушка была в истерике.

– Я бы заплатил, чтобы это увидеть.

– Дальше – больше. На улице были двое полицейских, и вышибала пожаловался легавым. Поднялся грандиозный гвалт, ты же знаешь, как Скалли может драть глотку. Тут же подоспела парочка репортеров, и теперь «Нью-Йорк пост» может тиснуть статью.

– С СКК спереди посередке, – заметил я.

– Не говоря уж о Скалли и его клиенте, – подхватила Энни. – Интересно, что скажут их жены?

Мы оба рассмеялись, и лицо Энни согрелось радостью, покинувшей мою жизнь. Долгий, нескончаемый момент я раздумывал, не пригласить ли ее вниз на чашечку кофе.

Нет, сказал я себе. Энни на тебя работает. Она на восемь лет моложе тебя.

Но решил позвать все равно. Прошел уже не один месяц с тех пор, как я встречался с женщиной за чашкой кофе. А вчерашний денек выдался тот еще – разговор с Тэйером, преподавание ему урока финансовой дисциплины смерти… Компания Энни мне бы не помешала. Да и дерзать все-таки надо. Байка о Скалли, подействовав, как тоник, будто отогнала нежеланные воспоминания. Моя карьера снова вышла на первый план, отгородив меня от прошлого. Энни, ОФЛ и новые перспективы – в тот момент все было мне на руку.

Но тут зазвонил телефон, лишив меня этой возможности. Я так и не пригласил Энни. Это вмешательство напомнило мне, что как раньше уже не будет никогда. Не будет движения вперед, да и вообще никакого движения. Всегда что-нибудь да засосет меня обратно, в мир Чарли Келемена.

Глава 10

– Можно поговорить с Гровером О’Рурком?

– Зовите меня Гроувом.

Мне всегда хотелось это сказать.

– Это Мэнди Марис. – Ее голос был полон энергии и повелительности.

– Чем могу служить? – Бросив взгляд на часы, я дал Энни знак секундочку подождать.

– Ну, вы могли бы позволить мне купить вам чашечку кофе, – дружелюбно ответила Марис, сплошь мед и обаяние.

Вот ты-то как раз меня ее и лишила.

– Как я понимаю, вы с Чарли Келеменом были близкими друзьями, – продолжала она.

– Лады, – отрезал я, врезав по тормозам, – может, вам следует представиться, Мэнди Марис?

Энни, почувствовав, что это надолго, вернулась за свой стол. В нашем бизнесе никогда не знаешь, когда всплывет новая возможность или проблема.

Проклятье.

– Я из «Нью-Йорк пост», – пояснила Марис. – Я бы хотела задать вам пару вопросов.

Только не это.

– Минуточку, – сказал я и перекинул Мэнди Долбаную Марис на отдел СКК по связям с общественностью. Не предупреждая ее, просто нажал кнопку перевода, настучал внутренний номер – и бац, нажал кнопку перевода снова.

Гордыня тут ни при чем. Кто в силу привычки, кто после курса молодого брокера, но консультанты научились никогда не беседовать с репортерами. Никаких плюсов, сплошные минусы. Пресса ужасает меня, своего рода условный рефлекс, выработанный за восемь лет промывки мозгов.

Телефон позвонил тотчас же, не оставив мне времени поразмыслить о собственном грубиянстве, а Марис – перезвонить.

– Слыхал, ты вчера был в офисе, – прошелестел Клифф Халек своим скрипучим голосом. – Я думал, ты собираешься на Род-Айленд.

– Стоя на краю могилы, схлопотал реферала от банкира. В буквальном смысле. – Порой я просто ненавижу свой «Блэкберри».

– Серьезная сица? – поинтересовался он, пустив в ход принятое в СКК сокращение от «ситуация».

– IPO. У моего парня 100 миллионов долларов в акциях. – Ну вот, поехали, слово «парень». На сознательном уровне я уже принял Тэйера под опеку и перенес его из графы «потенциальные» в графу «клиенты». На подсознательном из кожи вон лез, чтобы переключиться на развязный суржик финансистов. Но не сработало. В голосе ни малейшего энтузиазма. Ни намека на «шикарно».

– Не забывай о своих голодающих братьях в Деривативах, – поддел меня Халек, неизменно напрашивающийся на подряд. Пакет акций на 100 миллионов долларов сулит для его команды возможность похеджировать. А заодно он меня проверял, различив нечто чуждое, отнюдь не похожее на шапкозакидательскую браваду топ-продюсера.

– Рановато, Клифф. До IPO еще полгода. Еще шесть месяцев банкирам ловить нечего. Кто знает, когда откроются корпоративные окна? Держу пари, пройдет восемнадцать месяцев, прежде чем он сможет выйти на торги.

– Усек… – Он попробовал сменить тему: – Как прошли похороны?

– Пристойный панегирик, но я бы предпочел, чтобы монсиньор Бэрд закруглился пораньше.

– Католики еще легко отделались. Радуйся, что тебе не приходится отбывать шиву{34}. Это семь дней.

Он хмыкнул. Я – нет. У нас обоих имелись дела получше, чем балаболить между собой и слушать мои ламентации по поводу католического попа. Новые идеи проносятся по этажам трейдеров в утренние часы – самое насыщенное время суток. Впрочем, Клифф все-таки выкрутился из своей повседневной мясорубки, чтобы узнать, как я живу-могу.

– А тебе надо торчать в конторе? – наугад забросил он.

– Так лучше всего. – Я понял, что подразумевал Клифф. Как хороший друг, он почуял: что-то не в порядке. – Поверь.

– Что-то не так?

– А что, заметно?

– Ага.

– Только что звонили из «Нью-Йорк пост». Собирают материал для статьи о Чарли Келемене.

– И что ты им сказал?

– Ничего. Я просто нажал на кнопку, перебросив их на наш PR-отдел.

– Отличный ответ, – одобрил он. – Но ты же знаешь, что звонки прессы – лишь вопрос времени.

– Ага, мне ли не знать.

– Ты уже говорил с полицией? – не унимался Халек.

– В среду ночью мне позвонил детектив по имени Майкл Фитцсиммонс. Я оставил ему сообщение вчера поздно вечером.

– Рад видеть, что ты умеешь быстро реагировать, – шутливо упрекнул он.

– Полиция Нью-Йорка. – Я помолчал. – Мужик на сто миллионов долларов. – Я помолчал. – Потом звонишь ты.

Ну, графиком, расписанным до секунды, это не назовешь. Времени позвонить Фитцсиммонсу было выше крыши. Реальность: после похорон я был не в состоянии толковать о Чарли с кем бы то ни было.

– Готов спорить, у полиции Нью-Йорка для тебя заготовлен список вопросов в милю длиной.

– А чего говорить? Гвоздем программы был Чарли. Тот, кто привязал тележку к его ноге, – псих гребаный.

– Может, ты знаешь этого психа гребаного.

– Сомневаюсь. Друзья Чарли обожали.

– А кто-то – нет.

– Скажи мне, что думаешь о рынке, – сказал я, переключаясь в рабочий режим, чтобы избежать непоколебимой логики Клиффа.

– Цены на нефть пугают хедж-фонды, – ответил он. – Хеджи убеждены, что Доу откорректируется на десять процентов, и просят мой отдел пнуть короткие позиции.

Под «пнуть» Халек подразумевал «увеличить». Команда «Д» может измыслить продукт, который упадет на 20 процентов, если рынок упадет на 10. «Шорты» будут в восторге, потому что сделают деньги на падающих рынках.

– Отличная инфа, Клифф. – Его проницательность всегда помогает мне на телефоне. – Мои ребята выстроятся за облигациями в очередь.

– А, подстраховка…

* * *

Такой вещи, как «индустрия ценных бумаг», не существует. Термин амбивалентен, с акцентом на «амба». Есть только гонка, потоки денег и неистовство дерущихся, отвлекающие от воспоминаний 18-месячной давности.

Уолл-стрит – сплошная нервотрепка. Мои современники боятся всего. Мы боимся лишиться клиентов. Такое случается то и дело. Мы боимся, что другие располагают более качественной информацией. Кто-то хочет продать то, что мы хотим купить. Мы боимся Комиссии по ценным бумагам и биржевым операциям и прочих регуляторов, управляющих нами. Мы боимся рисков. Но бегать посреди табуна мы боимся еще больше, так что идем на риски. Мы боимся, что наши ставки будут выглядеть глупо и говорящие головы выставят наши промашки напоказ за считаные секунды. Может, суть Уолл-стрит и в «чистогане» – лучшее слово для обозначения денег, какое я слышал. Может, дело в эго, гормонах и триумфе, когда делаешь крупную ставку и оказываешься прав. Но на самом деле теми, кто мы есть, нас делает страх. Я тревожусь о своих клиентах и возношу молитвы, чтобы они ни за что не поддались нашему шизоидному умонастроению.

Страх – это одно. Жадность – это другое. У каждого есть своя повестка дня. Исключений нет.

* * *

Пэтти Гершон остановилась у моего стола около 10 утра. Когда она назвала меня по имени, я понял, что у нее что-то на уме.

– Гроув, – сказал она, – я пришла попросить прощения.

Хлоя, как чертик из табакерки, выглянула из-за своего терминала, чтобы поглядеть на нас. Энни, широко распахнув свои сине-зеленые глаза от недоверия, подозрительно воззрилась на Пэтти.

– За что? – осведомился я.

– За эти шутки насчет наживки. Я просто жопа. Чарли Келемен был твоим другом.

– Откуда ты знаешь?

– Курц мне сказал. Гроув, я искренне раскаиваюсь.

– Выбрось из головы, Пэтти. Нет ущерба – нет и ляпсуса.

– Южный джентльмен во всем, – произнесла она.

Мы оба улыбнулись. Угрызения совести в ее карих глазах уступили место веселью, и воцарилось перемирие.

Может, «леди Золотая Рыбка» – это уж чересчур.

– Что тебе нравится в этих рынках? – поинтересовалась Пэтти, меняя тему.

– Облигации.

– А кроме облигаций?

– БРИК, – ответил я, используя бытующую на Уолл-стрит аббревиатуру для быстрорастущих экономик Бразилии, России, Индии и Китая.

– А мне нравится «Джек Ойл», – парировала она, горя желанием внести и свой вклад. Эта компания продает высокотехнологичные буровые головки нефтяникам вроде «Эксон» и торгуется под тикером «JACK».

– Хорошая компания, – клюнул я на эту наживку.

Подсекая, чтобы всадить крючок поглубже, она ответила:

– А я слышала, ты обслуживаешь Попрыгунчика Джей-Джея.

Джозеф Джаворски (правда, на его родном языке это звучит «Йозеф Яворский») – CEO «Джек Ойл» – мой крупнейший клиент. Попрыгунчиком Джей-Джеем он стал во время первоначального публичного предложения акций. Когда один из рыночных асов «Фиделити»{35} закемарил во время презентации роудшоу, Яворский запрыгнул на конференц-стол и сплясал ирландскую джигу, чтобы пробудить убаюканного инвестора. И очень скоро в финансовых кругах распространилось прозвище Попрыгунчик Джей-Джей.

Предложение Джей-Джея превзошло самые смелые ожидания, в том числе его собственные. Он уже диверсифицировал половину своих позиций в «Джеке» и все еще владел 2,3 миллиона акций, стоящих 190 миллионов долларов при цене 83 доллара за штуку. Недурно для польского эмигранта.

– Кто тебе сказал, что Джаворски – клиент? – Я тотчас заподозрил Курца, нашего босса, ПМС нашего отдела.

– Джей-Джей.

Закашлявшись, я чуть не отхаркал собственную печенку.

– Мы познакомились на вечеринке в выходные, – пояснила Пэтти. Наклонилась ближе, еще ближе, настолько близко, что можно было застегивать пуговицы на общие петли, настолько близко, что блеснула рукоделием своего пластического хирурга. – Мы с ним очень поладили.

– Ну и как там Джей-Джей? – спросил я, старательно разыгрывая невозмутимость, но ощутил, как сердце забилось чаще.

– Держу пари, я могу тебе с ним помочь.

Ну вот, схватка начинается. Леди Золотая Рыбка уже разевает роток на долю в улове моего крупнейшего клиента.

– У нас хорошие деловые отношения, – сказал я, пытаясь развеять ее интерес, – но я подумаю об этом. – Важно было позволить ей сохранить лицо. Воевать с Пэтти проку мне совершенно никакого.

– Ты знаешь, где меня найти, О’Рурк, – по пути обратно в Эстрогеновый переулок беззаботно проронила она.

Когда Пэтти покинула пределы слышимости, я позвонил Джей-Джею, чтобы оценить масштабы ущерба. У нас с Попрыгунчиком Джей-Джеем прекрасное взаимопонимание, но в некоторых базовых вопросах инвестиционных стратегий, вроде необходимости подстраховать его портфель, мы расходимся. Он считает, что говорить об облигациях хуже, чем отскребать дохлых мух с липкой бумаги. Не исключено, что Пэтти опоганила мои рыночные рекомендации. Не исключено также, что мне нужна очередная аксиома.

Четвертая. Все топ-продюсеры – параноики. Иначе мы ни за что не стали бы топ-продюсерами.

– Алле, – ответил Попрыгунчик Джей-Джей после первого же гудка. Верный признак, что что-то не так. Джей-Джей никогда не снимает трубку сам. Все звонки проходят через его виртуозную секретаря-референта Джинджер. А модуляции самого Яворского обычно звенят мощью, этаким акустическим коктейлем сарказма и сохранившихся следов польского акцента. Вот представьте себе Джека Николсона из Варшавы{36}.

Но не сегодня. Это «алле» прозвучало как-то вяло. Зондировать на предмет Пэтти сейчас не время.

– Что стряслось? – спросил я.

– Jestem udupiony, – ответил он.

– Что это значит?

– В переводе с польского – я в жопе.

– Скверно.

– Ты знаешь Джинджер, верно?

– Конечно. Ее разве забудешь?

Его личный референт была эталоном корпоративной производительности. А еще притягивала взоры всех мужиков, находившихся в радиусе 15 футов от нее. Джей-Джей однажды из-за нее устроил специальное собрание, пригласив только мужчин, на котором велел работникам своего офиса прекратить пожирать глазами ее «cycki», что по-польски значит «сиськи».

– Джинджер вчера уволилась, – сообщил он.

– Ты шутишь! – Даже не представляю, как Джей-Джей справится без нее. – И в чем дело?

– В выходные мы перешли на новую телефонную систему.

И куда это ведет?

– Ну и? – вслух спросил я.

– Голосовая почта рыгнула.

– Чего-чего она?

– Рыгнула. У Джинджер была интрижка с женатым типом из нашего офиса, – пояснил он.

– И как ты об этом узнал?

– В среду вечером этот тип оставил ей пятнадцатиминутную голосовую почту. Очевидно, они только-только порвали между собой. Он просил Джинджер взять его обратно.

– По-прежнему не понимаю, откуда ты об этом узнал.

– Наша ультрасовременная телефонная система форварднула его послание в голосовую почту всех до единого.

– Вот дерьмо! – воскликнул я. – И все это слышали?

– Все восемьсот тридцать семь человек. Все наши офисы по всей планете.

– И что он сказал? – Несмотря на потрясение, я не мог не дать волю своему похотливому любопытству.

– Этот субъект продиктовал целое продолжение к «Камасутре», – отозвался Джей-Джей, бравируя польским акцентом в каждом слове. – Джинджер, я встану на колени и сделаю то-то и то-то. Джинджер, я тебя отшлепаю и сделаю то-то. Джинджер, я научу тебя таким штукам, до которых даже в Голливуде еще не додумались. И все такое.

– Пятнадцать минут – уйма времени на сальности в автоответчик… – Сам я так и не научился воспринимать секс по телефону.

– Да там не только секс. Он еще и нюни пускал.

– Нюни пускал?

– Пожалуйста, возьми меня обратно, – передразнил Джей-Джей плаксивым голосом с польским акцентом, будто Джек Николсон из Восточного блока. – Ради тебя я брошу жену.

– Вот жопа.

– И не говори. Я намеревался дать ему под зад коленкой, если сам не уволится.

– И почему же не дал?

– Адвокаты.

– Уяснил.

– Эй, слышь, – начал Джей-Джей, меняя тему, – насчет своих акций я сейчас говорить не могу.

Я уже давно проедал ему плешь на предмет продажи толики «Джек», а то и хеджирования, чтобы подстраховаться. Он и понятия не имел, что на звонок меня спровоцировала Пэтти Гершон, а вовсе не деривативные инструменты.

– Только свистни, как будешь готов, Джей-Джей.

Обсуждать Пэтти Гершон смысла нет. Внезапная смена темы Джей-Джеем послужила сигналом, что ему надо кончать разговор. И едва я повесил трубку, как Энни мне сообщила:

– Вас пришла повидать Сэм Келемен.

– Она в порядке? – встревожился я.

– В полнейшем, – кивнул Энни. – Только поторопитесь. Она вас хочет.

– В каком это смысле?

– Уж поверьте. Девушки знают в этом толк.

Глава 11

Свои маркетинговые штучки компании пускают в ход уже в приемной. У нас есть конкурент, расквартированный на 57-й Западной, у которого из вестибюля открывается потрясающий вид: изумрудная листва Центрального парка с высоты 60 этажей, рафинированная элегантность эклектичной манхэттенской архитектуры и структурная величественность моста Джорджа Вашингтона вдали. Компания как бы вещает инвесторам: «Мы процветаем и непоколебимы, как скала. Работайте с нами – и вас ждет то же самое». Я бы подписал бумаги, только бы любоваться видом из их окон. Именно такой реакции они и добиваются.

В стенах ОФЛ нам недостает шикарного вида на Нью-Йорк. Возвышаясь над Рокфеллер-плаза всего на четыре этажа, вместо величия мы озираем безобразие. Наши окна открывают вид на хаотическое мельтешение толп – может, там и встретится пара-тройка медиашишек из Эн-би-си, но по большей части попадаются помахивающие картами туристы, теснящиеся на забитых улицах и пререкающиеся с холерическими уличными торговцами из-за липовых дамских сумочек «Луи Виттон». Мы видим покупателей, сгибающихся под бременем своей добычи, ошеломленных как возвращением в уличную толчею, так и мучительным осознанием, сколько было промотано в «Саксе» и прочих потворствующих любым желаниям магазинах, окружающих нас. Даже с высоты нашего насеста ясно, что толпы избегают бездомных, будто благоухание мочи и жизни на улицах в чем-то заразно. Мы видим, как общественный успех сосуществует с крахом, и эти смешанные результаты вряд ли могут послужить фундаментом для солидного корпоративного послания.

Но не стоит впадать в заблуждение. Мы начинаем продажи, не отходя от порога и не снимая лыж. Клиенты понимают, что СКК отличается от прочих, с момента своего прихода. В нашем вестибюле с нейтральными стенами, экипированными аляповатыми полотнами восходящих мастеров, нет сидячих мест. Ни кушеток, ни стульев, чтобы перевести дух. Причина проста: нашим клиентам ждать не приходится. Мы приветствуем их у дверей.

Наше корпоративное послание: «Мы здесь ради вас».

* * *

Примчавшись в приемную, я застал там Сэм. Она вся как-то поникла. Голова понурена, руки безвольно опущены. Ссутулившаяся, павшая духом, словно потерпела крушение всех надежд. Даже изумительные глаза сибирской хаски казались серыми и невзрачными. Рта Сэм не раскрыла. И не встретилась со мной взглядом.

Фон за ее спиной вдруг выдвинулся на первый план, и в приемной она показалась как-то не на месте. На Сэм был урбанистический неоготический наряд свежеиспеченной вдовы – черные джины, черная плиссированная блузка, ни сережек, ни ожерелья из ее клада побрякушек и – вопиющая ересь для выходца из Бостона – черная бейсболка «Янкиз»{37}, надвинутая на самый лоб. А позади нее на стенах ОФЛ вереницей выплясывали ослепительные краски полотен. Должно-то быть наоборот, яркие цвета должны быть спереди.

При виде эбеновой монохромности Сэм Чарли поперхнулся бы, да и меня, откровенно говоря, ее наружность повергла в уныние. Потому что в Сэм я увидел отражение самого себя 18-месячной давности – отчаяние, тоска, на лице безнадежность. В тот вечер в Нью-Хейвене началась моя новая жизнь, та самая, которую я теперь возненавидел. Голос в моей голове, гомункулус из ада, терзал меня что ни день одним и тем же вопросом, лишенным ответа: «Где ты был, когда это было важно?»

Восемнадцать месяцев спустя я по-прежнему клял дальнобойщиков, угрожающих шоссе I-95. И себя. Если бы я только успел на предыдущий рейс из Майами в Ла-Гуардиа… Если бы я только сказал «нет» лишнему бокалу мартини в компании клиента… Если бы я только сидел за рулем машины, ехавшей в наш прибрежный дом на Род-Айленде…

У нас с Сэм слишком много общих смертей – ее муж, мой друг, моя жена, ее подруга, моя дочь, ее крестница. В студенческие годы, годы водки и академического просвещения, мы даже и не помышляли, что однажды акулы и дальнобойщики укутают наши жизни сумрачными пеленами. Наверное, посредством какого-то осмоса подавленность Сэм вдруг всколыхнулась и во мне.

Наши затянувшиеся объятия, наши прильнувшие друг к другу тела начали вызывать любопытные взгляды посетителей, находившихся в приемной. Чуть раньше на той же неделе мы с Энни вызвали сходные взгляды леди Золотой Рыбки и ее нечестивого отродья в Эстрогеновом переулке. А мне-то казалось, что объятия с женщиной должны доставлять нечто большее, чем тревожное ощущение, что ты выставлен на всеобщее обозрение.

Всем телом чувствуя, как вздрагивает Сэм, безуспешно пытаясь сдержать рыдания, я сказал:

– Давай-ка займем переговорную.

И мы пошли. Я придерживал Сэм за талию, остро осознавая, как нуждается она сейчас в поддержке. Я рвался поговорить с ней после той вечеринки, отправил столько сообщений. Теперь же, получив такую возможность, я вдруг усомнился, что нужные слова найдутся.

– Извини, что нагрянула к тебе врасплох, – первой подала она реплику.

– Да брось, Сэм. Ты же меня знаешь, – нежно шепнул я и основанием ладони, прямо под большим пальцем, утер слезу с ее щеки. – Я беспокоился о тебе до потери пульса.

– Знаю.

– Пытался дозвониться до тебя вчера.

– Знаю.

Сэм изъяснялась односложно. Я был весь как большой тугой узел. О юморе, моей палочке-выручалочке, неизменно сбрасывающей напряжение, не могло быть и речи. Не время. С момента погребения Чарли я мучительно ломал голову над тем, что сказать, как утешить подругу по колледжу, женщину, оттащившую меня от края пропасти.

– Сэм, я уже проходил через подобное, – беспомощно и расстроенно проговорил я. – Хотел бы я сказать что-нибудь такое, чтобы тебе стало легче. Но сам я таких слов ни разу не слышал и сомневаюсь, что они вообще существуют. Просто скажи мне, чем помочь. Я брошу все, когда угодно и где угодно.

– Мне нужно спросить тебя кое о чем, – дрожа, пролепетала Сэм.

Тушь у нее потекла, но она по-прежнему выглядела совершеннейшей сибирской хаски. Эти синие глаза. Эти черные волосы. Я утер с ее щеки еще одну прорвавшуюся слезинку – на этот раз подушечкой большого пальца.

– Это дико, – добавила она голосом, дрожащим то ли от страха, то ли от нерешительности, то ли от того и другого разом. – Наверное, это услуга.

– Ты только скажи, – откликнулся я, ощутив прилив сил от просьбы Сэм о помощи. – Что я должен сделать?

– Я не знаю, с чего начать.

– Да просто выкладывай.

– Я чувствую себя такой дурой, – неуютно поежилась она.

– Да брось, Сэм. Ты что, забыла, что перед тобой Гроув? Уж кто-кто, а я всем дуракам дурак.

– Всеми нашими деньгами распоряжался Чарли, – начала она. – Все до последнего цента, до последнего доллара уходило в «Келемен Груп».

Глава 12

На финансовом жаргоне «Келемен Груп» была «фондом фондов». Чарли инвестировал в хедж-фонды, взимая годовую комиссию в один процент с активов. А заодно удерживал десять процентов с прибыли. Если валовый доход портфеля составлял десять миллионов долларов, его контора зарабатывала один миллион комиссии за участие. Нехилое жалованье.

Компания была успешнее некуда. Кранч однажды сказал Чарли: «Будь у меня твои деньги, я спалил бы свои».

Да это было и не нужно. Наличность в руках моего друга, толстяка с тощим детством, так и горела. Он тратил деньги почем зря, чуть ли не с упоением, с шиком и шоком, легкомысленно расточая свои средства, будто банки будут вечно работать на него. Во время умопомрачительных вечеров в Нью-Йорке Чарли оплачивал счета даже не поморщившись. Будь то обед на десятерых в «Лё Сирк» или билеты на популярнейшие бродвейские шоу – роли не играло. Он платил за всех и вся хрустящими 100-долларовыми купюрами. Я ни разу не видел, чтобы он воспользовался кредитной картой. Ни единого. Порой эта нарочитая показуха заставляла меня почувствовать себя неловко. Но Чарли говорил, что надо быть проще.

– Азы торговли, Гроув. Чтобы делать деньги, надо деньги тратить.

Его маркетинговый бюджет мог быть безграничным. Но во всем остальном Чарли закручивал гайки. Самый скромный офис на Бродвее. Простейшие компьютеры. Никаких плоскопанельных телевизоров, настроенных на Си-эн-би-си или «Фокс-Бизнес». «Келемен Груп» никогда не нанимала магистров делового администрирования, чтобы отделять козлищ от агнцев в рыночно-нейтральных стратегиях или длинных-коротких позициях. Не было в ней и команд гуру, строчащих экселевские таблицы в добрых 10 тысяч строк, оптимизирующие пропорцию конвертируемых облигаций, событийных стратегий и прочих способов управления активами. В «Келемен Груп» было всего два работника – Чарли и его пятидесяти-с-чем-то-летняя секретарша по имени Марта.

– Размер роли не играет, – однажды пояснил Чарли, и вовсе не в шутку. Это было краеугольным камнем его инвестиционной философии. – Главное – доступ к лучшим менеджерам.

В одном смысле он был прав. Лучшие хедж-фонды пользуются бо́льшим спросом, чем могут удовлетворить. Исходя из положений Статьи 3(c) Закона об инвестиционных компаниях, хеджи сводят регулирующий надзор к минимуму, ограничивая число своих инвесторов. Как следствие, фонды с наивысшими показателями становятся этакими «Студиями 54»{38} от финансов. Они принимают или заворачивают инвесторов из толпы, алчущей рентабельности. Свои решения хеджи опирают на то, что те принесли на дискотеку – вроде толстых чековых книжек или профессиональных знаний, способных повысить эффективность инвестиций.

А Чарли вкушал плоды этого дисбаланса между спросом и предложением. «Мы вхожи в фонды, куда вам вход закрыт».

Шикарные приемы и благотворительность он пускал в ход, чтобы налаживать связи с элитой инвестиционного менеджмента. И это окупалось.

– Годами, – частенько говаривал Чарли, – моя компания выдает двадцать процентов после всех вычетов. Как часы.

Я ни капельки не удивлялся, когда на приемы Келемена являлись легенды хедж-фондов – Алекс Романов или Джейсон Тропес. Злополучную вечеринку в «Аквариуме Новой Англии» посетили оба, причем Тропес с женой и любовницей в свите.

Инструменты анализа вроде коэффициента Шарпа Чарли отвергал.

– Избыток возврата на единицу риска, – передразнивал он, – ой, только не надо! Циферки в зеркале заднего вида. Весь анализ на свете не подскажет тебе, когда менеджер вот-вот лопухнется.

Проверка финансовой благонадежности в «Келемен Груп» была и не жесткой, и не мягкой. Она была нетривиальной. Конкуренты перемалывали цифирь, пытаясь угадать, когда инвестиционные стратегии взбрыкнут, в то время как Чарли старался проникнуть своим менеджерам в мозги.

– Вот так мы делаем деньги и заботимся о безопасности инвесторов.

Во время несметных суаре Келемена я наблюдал сноровку Чарли по части выуживания информации. Он знал, когда мужья или жены гуляли на сторону. Он умел выявлять деликатные поведенческие загогулины вроде запинок, неуверенных интонаций или того, как люди вертят пальцами. Он знал, у кого пошла под откос карьера, кто страдает от какой-либо зависимости, а кто пестует какой-то потаенный мрачный секрет. Чарли знал неафишируемые сексуальные предпочтения нью-йоркского бомонда, вплоть до извращений, выходящих далеко за рамки вопроса «натуралы против геев», – дрочилки для остряков. Он знал, кто пердит на официальных приемах, и носил с собой спички как раз для подобных оказий. Он знал, в чем черпали вдохновение начинающие художники, будь то Пикассо или Моне, и знал, когда кто-то покинул дом в таких попыхах, что просто страх. Чарли видел, чувствовал, обонял, слышал и воспринимал на вкус все без исключения.

Он просто знал, что к чему. Я ничуть не сомневаюсь, что он пускал в ход те же детективные способности и в инвестиционных решениях. Порой, пропустив за воротник пару бокалов вина, Чарли мог сделать из своего бокала изрядный глоток и изречь:

– Кинуть кидалу – дохлый номер.

* * *

– Ну хотя бы, по-моему, все наши деньги ушли в «Келемен Груп», – сказала Сэм. – У нас есть счет в СКК?

– Шутишь, что ли? – Мой вопрос явно не принадлежал к числу дипломатичных.

– Нет, Гроув, – огрызнулась она. – Я вовсе не шучу.

И впервые в жизни я испытал на себе ледяной гнев этих глаз сибирской хаски.

– Поверь мне, Сэм. Я пытался завербовать вас в клиенты. Я думал, ты знаешь.

– Нет.

– Я твердил Чарли, что надо изъять пару долларов из «Келемен Груп». Я бы вложил их в облигации, во что-нибудь надежное. Но он сказал, что это изгадит нашу дружбу.

– Чарли так сказал? – недоверчиво переспросила Сэм.

– Я сказал ему, что это изгадит нашу дружбу, если он вложит деньги не ко мне.

– И что он сказал?

– Не играет роли. В СКК его счета нет. Я махнул рукой. – В моей профессии важно уметь вовремя отвязаться от друга.

Взгляд Сэм смягчился, и синий лед сменила черная беда.

– А сколько времени уйдет на вывод денег из «Келемен Груп»?

– Это как посмотреть. Кто душеприказчик?

– Не знаю.

– В каком это смысле?! – Деньги – моя епархия. Мои профессиональные инстинкты брали верх, разгоняя тоскливую хмарь.

– Я не уверена, что у нас было завещание.

Брови мои полезли на лоб, но я не проронил ни слова.

Сэм заметила мою реакцию.

– А что толку в завещании? – чуть ли не с вызовом пролепетала она. – Детей у нас нет. – Прикусила нижнюю губу – должно быть, бессознательный механизм, помогающий сдержать слезы.

Как я и боялся. Дети всегда выступают катализатором, заставляя родителей стронуться с мертвой точки.

– Без завещания на вывод денег из «Келемен Груп» уйдет какое-то время. – Я говорил негромким, но очень деловым голосом; сейчас не время для эмоциональных выплесков. – Расклад зависит от правообладателя. Если все принадлежало Чарли, активами распорядится суд штата.

– Я вчера говорила с Айрой.

Айра Поповски – самый выдающийся нью-йоркский поверенный по доверительному управлению и недвижимости. За 900 долларов в час он просвещает клиентов на тему, как отдать концы, оставив дела в полном порядке. Его тарифы – вполне веский довод в пользу долгожительства.

– С чего бы, завещания-то у вас не было? – возразил я, озадаченный этим заявлением.

– Его фирма готовила бумаги по созданию «Келемен Груп».

– А-а, понял.

– О деятельности он не имеет ни малейшего понятия – знает только, что компания была с ограниченной ответственностью. И на имя Чарли. Он предложил помочь.

– Хорошо, он может нам понадобиться. – Настало время принять командование на себя. – Ты уже звонила бухгалтерам?

– Аудитом «Келемен Груп» занимались Крейн и Крават. Я вчера оставила им сообщение.

О, дивные мелкие аудиторские фирмы!

– Хорошее начало, – проговорил я. – А как насчет вашего личного бухгалтера?

– Я же сказала, Чарли занимался всем сам.

– Так ты не знаешь вашего бухгалтера?

Сэм отрицательно тряхнула головой, и в этот миг мне в голову пришел более неотложный вопрос.

– А где твой чековый счет?

– В «Чейзе».

– И сколько у тебя там?

Этот вопрос задел ее за живое. Помявшись, Сэм сообщила:

– Чарли клал деньги на домашний счет еженедельно. Мы пользовались им, чтобы оплачивать различные счета.

– Сколько, Сэм?

– А смеяться не будешь? – нерешительно спросила она.

– Конечно, нет. Просто скажи мне, сколько именно.

Глава 13

– Шестьсот плюс-минус сколько-то.

– Тогда ладно. От этого можно плясать.

Я-то думал, Сэм подводит меня к очень скромной цифре. Но не настолько. Будем надеяться, мой легкий южный акцент скрыл, что я подумал на самом деле.

– Ты ведь имела в виду шестьсот тысяч долларов, верно?

– Ты что, не слышал, Гроув? – настоятельно переспросила она. – У меня всего шестьсот долларов. И все.

За 600 долларов Сэм даже ленч не купит. Келемены порхали по жизни без намека на фискальные ограничения. Вечеринка у них как раз плюнуть выливалась в 50 тысяч долларов или около того. Всегда находился повод обедать в самых дорогих ресторанах или приобрести Сэм новейший наряд от кутюр.

– И как девушке быть без своей «Биркин»? – однажды заметил Чарли, имея в виду сумочку жены, обошедшуюся в сумму из пяти цифр.

Поймите меня правильно. Сэм никогда не была в восторге от пристрастия Чарли к показному потреблению. Во всяком случае, поначалу. Просто мирилась. В конце концов она сформирована рачительным детством янки. Чарли потребовался не один год, чтобы уломать ее, не один год, прежде чем она перестала взбрыкивать всякий раз, когда муж откупоривал свои винтажные бутылки излишеств.

* * *

– Побыстрее, Сэм, – орал Чарли. – Нам пора!

Келемены поженились где-то с год назад. Мы вчетвером встретились в их квартире, чтобы направиться на вечеринку в Хэмптонс.

Считаные секунды спустя Сэм появилась в накрахмаленной белоснежной блузке, дизайнерских капри идеально подгаданной длины и эспадрильи. Наряд простой, но выгодно подчеркивающий ее формы, свежий и как раз по сезону.

– В таком виде идти нельзя! – провозгласил Чарли, чуть ли не ужаснувшись. – Во всяком случае, на пикник с лобстерами в палатке, Господи помилуй!

Сэм снова скрылась в гардеробе и вскоре появилась в коротком, почти прозрачном платье а-ля мужская рубашка, идеально подчеркивавшем ее спортивные ноги. Сделала пируэт босиком – вообще-то не без сарказма, но выглядела она в этом намеке на платье просто потрясающе. Мужчины наверняка будут выворачивать головы Сэм вослед.

– Уже лучше, – одобрительно кивнул Чарли.

– Я бы предпочла шорты и футболку, – отозвалась она. – И нечего меня винить, если сок из клешней лобстеров забрызгает мне платье с головы до ног.

– А с обувью-то что? – вопросил он, пропустив шпильку мимо ушей и снова отправив ее в гардероб вместе с увязавшейся следом Эвелин. Мне же он похвастался: – Я нашел это платье в «Бергдорфе» за четыре тысячи триста долларов.

– Так это ты его выбрал?

– И его, и большинство прочих шмоток в ее гардеробе.

Через пару минут Сэм вернулась в паре босоножек без каблука, выглядевших совершенно заурядно, ничего особенного. Чарли считал иначе.

– Женщине нужны «Шанель», – проворковал он.

– Я была бы куда счастливее в мохнатых шлепанцах, – возразила она, не питая ни малейшего чувства к крику моды на своих ногах.

Чарли проигнорировал ее колкость.

– Пойдем со мной, – сказал он Сэм. – У меня на примете есть идеальный коронный номер.

Они скрылись вдвоем. Обернувшись к Эвелин, я поинтересовался:

– И чего в этих пантолетах такого?

– Эти пантолеты, – пояснила она, – обошлись, наверное, в четырехзначную сумму.

– В них что, встроен кондиционер?

– Я обожаю Чарли, – призналась Эвелин вполголоса, – но он офигенно выводит меня из себя.

И почти тотчас же пересмотрела свое мнение. Углядев коронный номер – ожерелье Сэм из крупного жемчуга, – Эвелин призналась:

– Может, я и смогу к этому привыкнуть.

Чарли оценил Сэм с головы до ног – стильная стрижка, жемчуга, платьишко за 4300 долларов и шлепанцы за четырехзначную цену. В его взгляде сияло одобрение. В ее – раздражение. В наших – неуютный дискомфорт.

– Ну, вот мы и готовы, – триумфально провозгласил Чарли.

* * *

Эти пикировки закончились давным-давно. Сэм хоть и неохотно, но согласилась на шикарный стиль жизни Чарли. Со временем она даже научилась наслаждаться вереницей персональных сервисов. Моя подруга-янки никогда не пропускала своих еженедельных сеансов у семейного массажиста Гилберто или у Дагмар – физиотерапевта, раньше бывшей садомазохисткой-госпожой. Визит к Кранчу по мелочи – 500 долларов каждую вторую неделю – выглядел на этом фоне откровенно экономным. Конечно, педикюры, мелирование и процедуры вплоть до воска для линии бикини шли в салоне по отдельному прейскуранту. На все нужны деньги.

Пора вернуться.

Чтобы распутать накладные расходы Чарли, нужна не одна неделя. Мэнни – шофер на полный рабочий день – был чуть ли не членом семьи. Как же Сэм дать ему пинка? От команды уборщиков уж никак не откажешься. Как Ун, Де и Труа выжить без свежих свитерочков? Опять же, как быть с продуктами? Блюда с доставкой прибывали в апартаменты Келеменов в Гринвич-Виллидж изо всех шикарных ресторанов Нью-Йорка. Сэм уже не сумеет разогреть банку бостонской тушеной фасоли, если кто-нибудь не зажжет для нее газовую горелку.

Уж я-то знаю. За те шесть месяцев, что я прожил в квартире Келеменов, она запорола все без исключения блюда, требовавшие включать плиту. Уж казалось бы, испортить яичницу с беконом и кашу – единственную уступку Сэм моим чарльстонским корням – просто невозможно. Но она каким-то чудом ухитрялась спаливать все и вся. От ее стряпни воротили нос даже таксы.

Теперь перед вдовой Чарли Келемена встала устрашающая задача. Выжить на 600 долларов, пока ветер не переменится. Глаза ее переполнились, и она отвернулась, чтобы скрыть слезы.

– Гроув, я боюсь.

Финансовые страхи терзали ее мысли, как стервятники.

Сэм зависла на грани банкротства. Разумеется, финансовые тиски – явление временное. Как только мы ликвидируем «Келемен Груп» и ее портфель хедж-фондов, имущество Чарли обратится в уйму денег. Проблема решена.

Но не так быстро. Освобождение имущества от налогового обременения затянет процесс. Хеджи зачастую мурыжат инвесторов месяцами, а то и годами, прежде чем возместить им капитал. Неуклюжие оговорки насчет вывода активов даже прозвали клаузами «Отель Калифорния», подразумевая последнюю строку хита «Иглз»{39}. На ликвидацию портфеля, сбор поступающих средств и распределение денег могут уйти месяцы, а то и более. Сэм, как и остальным инвесторам Чарли, придется обождать своих денег.

А что ей делать до тех пор?

Сэм ни разу не просила родителей о краткосрочном кредите. Они замшелые сквалыги из Новой Англии. С ними стыда и позора не оберешься. Хелен Уэллс, мать Сэм, будет читать нотации с пеной у рта и разглагольствовать, будто своим мотовством ее дочь собственноручно погубила ценности многих поколений стариканов-янки. «Проклятье, Саманта, о чем ты только думала?!»

– Да брось, Сэм, – сказал я, подкатываясь к ней на стуле и беря ее ладони в свои, чтобы заставить глаза сибирской хаски пойти на контакт. – Как-нибудь разберемся. Обещаю.

– Мне духу не хватит свернуть дела в компании.

Хватит не хватит, а выбора у тебя нет.

– Это разбило бы Чарли сердце, – откликнулся я, пытаясь проявить сопереживание. – Он отдавался бизнесу без остатка.

Сэм кивнула.

– Вы оба, – поспешно добавил я, признавая ее вклад в командные усилия. Сэм всегда была рядом с Чарли. – Почему бы не попытаться снова закинуть удочку к аудиторам? Ежегодный отчет упростит дело.

– Почему это?

– Потому что в нем будет список хедж-фондов, в которые инвестировала «Келемен Груп». Как только мы узнаем фонды, то сможем разослать им уведомление о погашении. Я помогу тебе все уладить.

Мы сидели в неловком молчании, не зная, что сказать, Сэм благодарила меня взглядом. Наконец, она нарушила молчание.

– За тобой всегда как за каменной стеной, Гроув. Эвелин очень повезло, что она тебя заполучила.

Умоляю, не говори так.

– У тебя чековая книжка с собой? – спросил я.

– Что? – озадаченно посмотрела она. И, шаря в своей сумочке «Гермес», лукаво поинтересовалась: – Ты собираешься выставить мне счет за потраченное время?

– За прачечную, – поддел ее я. – Твои слезы промочили мне рубашку и смыли весь крахмал.

Глаза Сэм блеснули. На это краткое мгновение она снова стала уверенной в себе женщиной, вытащившей меня из персонального пекла.

– Просто дай мне незаполненный чек.

Вручив мне чек, Сэм угрюмо промямлила:

– Пожалуйста, не больше 600 долларов.

– Прибереги деньги, купишь себе обед.

– Обед? – с недоумением переспросила она.

Да, тебе шести сотен на обед не хватит.

Не обмолвившись ни словом, я написал через весь чек «Недействителен».

– Что ты делаешь, Гроув?

– Я переведу тебе немного денег. Вернешь, когда мы свернем «Келемен Груп». – Сэм хотела было запротестовать, но я оборвал ее. Прижав к ее полным губам указательный палец, предупредил: – Только ничего не говори.

– Но…

– Молчок.

С пожатием руки Сэм поцеловала меня в щеку и взялась за дверь переговорной.

– Спасибо, – шепнула она, подавив эмоции. На мимолетное мгновение мне показалось, что Сэм может поцеловать меня в губы. Но она отпрянула, проявив честность, чем малость разочаровала меня, и добавила: – И еще одно. Ты не против позвонить Бетти Мастерс?

– Запросто. А что?

– Она звонила вчера и спрашивала насчет «Келемен Груп». Я даже не знаю, что ей сказать.

– Она была инвестором?

– Похоже на то. Мы принимали такую массу народу, что я даже понять не могла, кто есть кто. Голос у нее был встревоженный.

– Предоставь это мне.

Мы с Сэм прошли через приемную галерею к лифтам, не обменявшись ни словом. Молчание вдвоем обычно действует мне на нервы. Я всегда испытываю потребность заполнить пустоту. Но не теперь. Мы держались за руки, и казалось, что так и надо. Мы столько всего вынесли вместе.

Наконец, я заговорил.

– Мы вытащим твои деньги из «Келемен Груп», Сэм. Мы найдем пропавшие инвестиционные счета, где бы они ни были запрятаны. И я буду рядом на каждом шагу. Можешь на это рассчитывать.

Когда Сэм скрылась в лифте, с головы до ног одетая в черное, об убийце Чарли Келемена у меня и тени мысли не было.

Глава 14

О чем я только думал, блин?

«Можешь на это рассчитывать». Вот так вот и сказал. И где мне найти время раскапывать спрятанные банковские счета, ликвидировать «Келемен Груп» и выяснять, чего хочет Бетти Мастерс? С чего начать? Мне еще ведь надо работать. Дела вести.

Я же не Дик Трейси{40} какой-нибудь.

Чарли особо не откровенничал со мной о своих богатствах. Просто тратил их, как ненормальный. Никогда не вдавался в подробности насчет «Келемен Груп», просто хвастался доходностью инвестиций. Как и большинство инвестиционных управляющих, Чарли бдительно охранял секреты своего успеха. Даже от друзей.

Я надавал Сэм неисполнимых обещаний, хоть и знал, что к чему. На Уолл-стрит результат не гарантирует никто. Мы темним и увиливаем. Только так. Вот почему мы печатаем десяток страниц дисклеймеров в каждом аналитическом отчете.

А зал заседаний ОФЛ уже содрогался от адреналина. Этот деловой гул напомнил мне, что топ-продюсеру нужна сосредоточенность. Нельзя поворачиваться спиной к рынку или конкурентам ни на секунду. Цены на нефть за последние 45 минут упали на шесть долларов. По слухам, Нигерия собирается покинуть ряды ОПЕК. Кто-то – возможно, Забельскас из «Голдман Сакс» – сообщил, что страна увеличит добычу на 25 процентов. Доу взмыл до 223 пунктов.

И узнал я это вовсе не потому, что меня уведомили об это по пути к столу. Это все лязг кассовых аппаратов фондовых брокеров, наяривающих по клавишам и со звоном загребающих комиссионные. Наши ребята всегда покупают на росте.

Громогласнейший брокер Скалли с мегафоном вместо глотки ревел в трубку с осязаемым ликованием:

– Мы делаем деньги, Бадди!

Он огорошивает меня до офигения – каждый волосок на своем месте, на белоснежной хрустящей рубашке никогда ни морщинки, только глотка малость луженая. Свою клиентуру он наработал как жополиз, прибегая к освященной веками практике добывания наводок на потенциальных покупателей путем пресмыкательства перед руководством. Мы со Скалли друг друга не перевариваем. В ОФЛ мы все конкуренты.

Пэтти Гершон отмахивалась от двух женщин, праздношатавшихся в Эстрогеновом переулке. Обе прямо извертелись, очевидно умирая от нетерпения поделиться свежими сплетнями. Но Пэтти, игнорируя их, вместо того разносила клиента.

– Когда я в следующий раз скажу, что надо покупать, ты будешь покупать. Так, Генри?

На троице рабочих мест моей команды телефонные консоли перемигивались ярче, чем иллюминация в Вегасе в канун Нового года. Входящие звонки. Несколько линий на ожидании. Трейдеры докладывали об исполнении приказов. Десятки стикеров и вспыхивающих тикеров испещрили мой компьютерный терминал этаким коллажем Роршаха экстренных коммюнике. Вот так вот обычно проходит у меня каждый день, хаос – моя стихия.

На ЖК-дисплее моего телефона появилось имя Халека.

– Давай обсудим «Джек Ойл», – сказал он.

Клифф – прирожденный делец. Он всегда звонит с хорошими идеями, и мы множество раз толковали о Попрыгунчике Джей-Джее. Два и три десятых миллиона акций по 83 доллара за акцию неизменно привлекают внимание. Но этот «рыгнувший» телефон отвлек Джей-Джея, и я понимал, что разговор о торгах будет пустой тратой времени.

– Не сегодня, Клифф.

– Воля прет, – упирался он на своем, пытаясь спровоцировать меня на продолжение дискуссии.

Я понял его тотчас же. Под «волей» он подразумевал волатильность – одну из переменных, используемых для определения цен колларов с нулевой ценой. В конечном итоге Клифф сказал:

– Рыночные условия складываются идеально, чтобы Джей-Джей хеджировал свой пакет и устранил риск, что его акции обрушатся.

– Джей-Джей не воспримет, – ответил я. – Он по уши в личных проблемах.

– Понял, – уступил Халек.

– Все равно я рад, что ты позвонил. Сэм Келемен только-только от меня ушла. Она в беде.

– Как это?

– Чарли все их деньги вложил в «Келемен Груп», – начал я. – У Сэм нет ликвидности. Остались последние 600 долларов.

– А страховка жизни? – неуверенно закинул он удочку, не веря собственным ушам. – Какие-нибудь облигации или наличность где-то на стороне?

– Ничего, – подтвердил я. – Она даже спросила, не открывал ли я счет для Чарли.

– Чё-то не верится, – цинично заметил он. – Любой олух держит наличность на стороне.

– Она в ужасе, Клифф.

– А по-моему, все это дело с Келеменом – офигенная дичь.

– Зришь в корень, – согласился я. – С самых похорон гадаю, кто швырнул Чарли в аквариум. А теперь еще Сэм с деньгами… Дурдом какой-то.

Клифф помолчал, и на секунду я подумал, что он положил трубку. Во время наших скорострельных пикировок он редко прикусывает язык. Наконец он сказал:

– Слышь, Гроув, – требуя моего безраздельного внимания.

– Ага?

– Чарли – не твоя забота.

– Это бездушно.

– Просто практично, – возразил он. – Чарли мертв. С этим ты ничего не можешь поделать. У Сэм Келемен проблема. Она, часом, не собирается заправлять «Келемен Груп»?

– Не спрашивал, – ответил я, мысленно дав себе пинка за такой недосмотр. – Но сомневаюсь, что у нее хватит пороху.

– Тогда сосредоточься на том, на что можешь повлиять, и помоги ей свернуть «Келемен Груп». А детективное дерьмо оставь фараонам.

«Детективное дерьмо», – задумчиво повторил я про себя.

– Эти «аквариумные» дела – штука скверная, – предупредил он, – а то и опасная.

Прежде чем я успел отреагировать, Халек соскочил.

– Мне пора, – бросил он, оставив меня наедине с гудками и неутешительной истиной.

Раздумывать о его словах времени не было. Мой телефон буквально надрывался. Фон Маур, наш юрист по ценным бумагам, попросил обновить сведения о Попрыгунчике Джей-Джее.

– И не думай, – посоветовал я. – Он сегодня не торгует.

Флетчер – клиент, только что продавший свое производство автокомпонентов за 50 миллионов долларов – висел у меня на второй линии.

– Я могу позволить себе ящик вина за десять тысяч долларов? – Деньги были для него в новинку.

– Только если мы разопьем бутылочку за компанию, Флетч.

Энни, Хлоя и я распасовывали и другие звонки десятками. Мы из кожи вон лезли, и я решал обычные вопросы, сопровождающие интенсивные торговые сессии.

– Мне покупать?

Я: «Я бы не стал. Эти акции торгуются по двадцатикратной прибыли, а растут в год на десять процентов. По моим понятиям, они переоценены».

– Мне продавать?

Я: «Давайте сбросим сегодня пятнадцать тысяч акций. Тогда мы остаемся с тридцатью тысячами. И если рост продолжится, мы все равно будем в восторге».

– Почем торгуются эти акции?

– А как насчет тех?

И так далее. Активность взмыла до необычайного уровня, и скоро я закопался в инвестиционный бизнес с головой.

* * *

Обычно Уолл-стрит летом по пятницам откровенно зевает. Клиенты пропадают. Самые могущественные финансовые управляющие с утра грузятся в вертолеты и отбывают в Хэмптонс, где квадратный футаж их дворцовых владений растет быстрее, чем портфели, которыми они управляют.

А почти для всех остальных ленч заменяет стартовый пистолет – пора делать ноги, чтобы обставить трафик выходных. Трейдеры и брокеры, рядовая инфантерия рынков капитала, бросает свои кресла «Аэрон» и проприетарные торговые дисплеи ради выходных в Джерси-Шор или прочих пристанищах. Просто чудо, что их столпотворение в лифтах не приводит к несчастным случаям.

Время от времени пятничную скуку разнообразят заявления об уходе. Брокеры увольняются в последний день недели. Конкурирующие фирмы предлагают консультантам жирные чеки за уход вкупе со всеми клиентами. Платежи могут быть огромными, вплоть до двукратных суммарных выплат и комиссионных за последние 12 месяцев.

– Помните все хорошее, что я говорил о своей прежней фирме? Все такое насчет замечательных финансовых управляющих и выдающихся сделок? Я заблуждался. Старая фирма – отстой. С новой конторой и в сравнение не идет. Уж мне-то поверьте.

Крутой маркетинговый ход.

И что? За подходящую сумму денег некоторые брокеры скажут что угодно. Эти дундуки корнями родословной восходят к древнейшему в мире ремеслу. Они «в профессии», как говорят уличные проститутки. Подобные брокеры бросают тень на парней вроде меня.

Каждое увольнение по собственному желанию сопровождает парадная процессия, пусть и скромная. Отбывающих брокеров к выходу сопровождают охранники с металлическими именными значками на форменной одежде. Брокеры машут своим друзьям, превратившимся в конкурентов. Перебежчики злорадно склабятся, будто герои-победители, предвкушая семизначные зарплатные чеки, ждущие их через дорогу.

Покамест лояльные торговцы бросают текущие дела и вовсю таращат глаза, лишившись дара речи и вожделея больше денег, больше активов и больше признания. И гадают, не пожалуют ли им боссы парочку смачных счетов под опеку.

* * *

Как и полагается, утренняя лихорадка этой пятницы потихоньку сошла на нет. Представитель Нигерии опроверг сведения об отколе страны от ОПЕК и о повышении добычи. Цены на нефть откатились к прежнему уровню. Рынок съехал на 60 пунктов от утреннего пика. Консультанты ОФЛ начали разбегаться.

К часу дня я ответил на все звонки клиентов и обобрал со своего стола все стикеры. От детектива Фитцсиммонса ни слова. Оно и к лучшему. К сожалению, когда я набрал номер аудиторов Чарли, на звонок ответила телефонистка.

Бухгалтеры тоже любят сворачиваться накануне выходных пораньше, напомнил я себе. Надо было позвонить Крейну и Кравату пораньше.

Тем временем о моем непосредственном внимании взывала входящая корреспонденция, обратившаяся в вавилонскую башню корпоративных бомб: внутренние меморандумы об изменении правил и регламентов, подписные листы на участие в выездных корпоративчиках, кадровые перестановки, влияющие на штатное расписание, и отчеты об эффективности продаж, просчитанные руководством. Запросы об информации катились непрестанным потоком.

«Кто входит в первую десятку ваших клиентов?»

«Находитесь ли вы на грани заключения договора с каким-либо новым бизнесом?»

«Каким образом вы можете увеличить доходы на 10 процентов, 20 процентов или более?»

Бумажная работа – сплошной гребаный кошмар.

Вместо того чтобы заполнять бланки, я предпочел отпасовать головную боль собственному боссу. К чему поощрять порочное корпоративное поведение?

– Энни, сделай мне любезность, – шепнул я.

Она склонилась поближе, обратившись в слух и просияв заговорщицкой улыбкой.

– Распусти слух, что я поставил десять долларов на то, что Пэтти Гершон подает в отставку сегодня, – как ни крути, на дворе пятница, традиционный день для смены конторы.

Энни, всегда готовая принять участие в любой проказе, приподняла бровь и коварно ухмыльнулась. Она воплощает верховную власть в выводке младших менеджеров ОФЛ – по большей части женщин в возрасте за двадцать, нацеленных на магистратуру. Они усердно трудятся, неустанно треплют языками и каждое второе предложение обрывают восклицаниями вроде «да ты что?!» и «не может быть!». Потребовалось не так уж много времени, чтобы кампания нашептываний Энни выманила Фрэнка Курца из его кабинета. Вскоре он уже начал нащупывать в окрестностях Эстрогенового переулка доступ к пересудам о самой Пэтти.

Хлоя все еще висела на телефоне. А точнее, телефон все еще висел на ней. При этом она щеголяла обалденной гарнитурой. Ее голову венчали две массивные чаши, почти полностью скрывающие ее короткие каштановые волосы. Этим наушникам место в каких-то иных временах и пространствах – быть может, на взлетно-посадочных полосах Второй мировой войны, а не среди очумелой коммерции Уолл-стрит.

– Ты не переведешь Сэм Келемен семьдесят пять тысяч долларов с моего счета? – проговорил я одними губами, вручая ей погашенный чек Сэм. Внизу на нем значились все банковские реквизиты, необходимые для осуществления перевода средств.

Мы общались так все время – Хлоя по уши погружена в разговор, а я транслирую необходимые указания жестами. Вслух говорить я не отваживался, потому что тогда микрофон, торчащий из наушников на кронштейне, донес бы мои слова кому-нибудь еще. Хлоя обладает сверхъестественной способностью говорить с несколькими людьми одновременно. Этот дар делает ее незаменимой.

Лоб Хлои под гарнитурой сложился длинными горизонтальными складками, глаза широко распахнулись. Выражение ее лица – что-то среднее между вратарем и суррогатной матерью – строго вопрошало: «А ты уверен?»

Изобразив самую что ни на есть повелительную мину, я кивнул: «Да».

Честно и откровенно, внешняя бравада шла вразрез с внутренним пинг-понгом. Спонтанные поступки вроде перевода 75 тысяч долларов не в моем амплуа. В детстве мне приходилось трястись над каждым долларом, да и взрослому они мне не с неба падают. Это мое левое полушарие.

А теперь возьмем Сэм. Я ей нужен. Я задолжал Чарли. Я дал слово и наобещал с три короба. «Можешь на это рассчитывать». Никто из Келеменов даже виду не выказал, что им в тягость мой полугодовой постой в их городской резиденции. Это мое правое полушарие.

Этот обмен ударами прервал телефон. Три короткие трели говорили, что звонок внутренний. Обычно мы считаем этот особый звонок устрашающим вестником грядущих бюрократических бомб.

Имя Фрэнка Курца появилось на всех трех ЖК-дисплеях, и мне даже показалось, что Энни вот-вот сбросит каблуки и пустится в пляс. Развернувшись в кресле, она прекратила щебетать в трубку и во весь рот сверкнула ослепительно-жемчужной самодовольной ухмылкой века.

– Миссия выполнена. – В голосе ее звенело торжество.

– Черт, ну ты молодец! – похвалил я Энни, нажимая кнопку ответа, чтобы поприветствовать Фрэнка. Ее шайка-лейка донесла весть.

– Что скажешь? – гаркнул Фрэнк своим бурливым, уверенным и зычным голосом, прямо-таки кружка хорошего настроения.

При росте 5 футов 8 дюймов Курц – человек некрупный. Он только кажется большим. Благодаря регулярному образу жизни, предусматривающему ежедневные занятия с железом и потребление красного вина, Фрэнк накачал свой торс до колоссальных, чуть ли не космических пропорций. Рядом с его утрамбованным брюшком, пребывающем в шатком равновесии между мышцами и салом, его тощие, костлявые, паучьи ножки кажутся просто крохотными. Говоря, он буквально источает физическую силу, его раскатистый голос прямо-таки сотрясает тонкие офисные перегородки. Вот его слова – дело другое. Они вечно идут вразрез с физическим обликом. Они постоянно выдают таящуюся внутри нерешительность.

– Чертовски рад, что ты позвонил, – ответил я, быстро скроив хвалебную мину в адрес Энни. – Мне нужно спросить тебя кое о чем.

– Сперва я, – возразил Фрэнк. – Ты слыхал что-нибудь про Пэтти?

– Ты насчет ее ухода? – Подцепить Фрэнка на крючок проще простого.

– Вот жопа, – нервно фыркнул он. – Этого-то я и боялся.

Он уже начал трястись за свой бонус.

– Не бери в голову, Фрэнк. Это жалкие слухи. Никуда она не уйдет. Ты был слишком добр с ней.

– Ты думаешь? – выдохнул он. Дряблые нотки сменились раздутой гордыней, страх сменился преходящей бравадой.

– Ставлю своего следующего реферала. Сегодня до четырех не случится ровным счетом ничего. Попомни мои слова.

– По рукам! – уверенно гаркнул Фрэнк. – Если ты прав, следующая наводка на ай-банкинг{41} твоя. – Банковские рефералы облегчают выход на богатых администраторов, продающих свои компании или выводящих их на публику. Несколько теплых слов в адрес брокера перед знакомством с ним могут гарантировать ему карьеру в СКК. – Ну, так чего там тебе надо, Гроув?

Глава 15

– Можно наведаться к тебе, Фрэнк?

На уме у меня была Сэм Келемен. Гонка сбросила темп. Рынки потеряли свою хаотическую назойливость, потому что финансовая публика с отношения курса акций к доходу перешла к планам на выходные. А мне требовалось обсудить вслух пару вопросов, касающихся вдовы моего лучшего друга.

И Курц, надеялся я, поможет мне сориентироваться. Не в перекраивании графика. Как ни крути, он сам ПМС. Он напоминает мне сома, обнаруженного мной в юности в приливном ручье, – сплошной рот, а мозгов ни капли.

Но Фрэнк работал с фондовыми брокерами любого роду-племени лет двадцать с хвостиком. Он повидал всякого, влетал в такие катастрофы, от которых любая газета пожелтеет. И выжил. А это 90 процентов успеха. Я знал, как вести расследование по поводу «Келемен Груп». И надеялся, что Фрэнк подскажет мне, где искать пропавшие счета Сэм. Хоть я и топ-продюсер, а с чего начать, и понятия не имел.

* * *

Как и все заведующие отделами продаж в брокерских фирмах, Фрэнк Курц служит чирлидером. Его работа – подстегивать доходы. Заодно Курц играет роль полицмейстера, первой линии обороны от незаконных операций, несанкционированной торговли и тому подобных проступков. Он заботится, чтобы его фондовые брокеры соблюдали правила SEC, NASD, CBOE, NFA и CFTC{42}, не говоря уж о законодательствах всех 50 штатов вроде BSR Нью-Гемпшира или DOJ Делавэра – последний не путать с федеральным министерством юстиции. Вкупе взятые, эти правительственные органы можно обозначить как NFW, то бишь они «no fucking way» не дадут Уолл-стрит торговать спокойно[4].

Дуалистическая роль Фрэнка требует Соломоновой Мудрости. Если он слишком закрутит гайки, доходы иссякнут, а народ начнет бить челом нашему CEO. А если будет слишком миндальничать, то о последствиях прочтет в «Уолл-стрит джорнел». СМИ всегда приберегают местечко для сенсационных публикаций о мухлюющих брокерах и облапошенных ими лохах. Хоть так, хоть эдак, а пост Курца под ударом.

Кабинет Фрэнка являет собой арену противостояния добра и зла. На одной стене папское благословение. Оно смутно напоминает диплом, не считая портрета папы Иоанна Павла Надцатого с собственноручным автографом в рамке. Хотя папа олицетворяет все хорошее, его фото регулярно провоцирует в нас с Фрэнком все самое плохое. Мы с ним даже спорили, кто из нас был более адским министрантом, сравнивая детские рассказы о подножках монахиням и плевках в вино, пока священник не смотрит. Будучи собратьями-католиками, мы санкционировали продерзости друг друга – былые, нынешние и, предположительно, грядущие. И это хорошая стена.

На стене позади стола Фрэнка висела коллекция фотографий знаменитостей: Фрэнк пожимает руку Эндрю Фастову{43}; Фрэнк чокается бокалом вина с Берни Эбберсом{44}; и Фрэнк на пару с Деннисом Козловски{45}. Эта галерея – расстрельный список финансовых мошенников – служит напоминанием консультантам ОФЛ о том, насколько переменчива фортуна. Эти фотки повергают нас в недоумение. Неужто наш босс играет роль магического жезла для всех мерзавцев Уолл-стрит?

* * *

Фрэнк прочесал пятерней свою редеющую черную шевелюру, сулящую зачес через плешь, и почесал затылок.

– Ты уверен насчет Пэтти? – спросил он. Его загорелое лицо являло взору уйму морщин и прочих визитных карточек жизни на Уолл-стрит.

Пару секунд я внимательно, настырно созерцал Курца. Затем, выставив в его сторону выпрямленную ладонь, помахал ею в воздухе – медленными, круговыми, чуть ли не нарочитыми движениями.

– Расслабься, Фрэнк.

– Это еще что за чертовщина?

– Джедайский психологический прием, – сказал я. – Гершон никуда не уйдет.

Фрэнк вздохнул, созрев для того, чтобы перейти к следующему вопросу, но все-таки питая кое-какие сомнения.

– Хочешь сигару? – предложил он, открывая свой хьюмидор{46}, чтобы продемонстрировать десятки прекрасно сохранившихся курительных палочек.

На мой вкус, то же самое, что клизма из колючей проволоки.

– Нет, спасибо, – ответил я.

– Это кубинские, – пророкотал он с энтузиазмом в голосе, удивившись моему отказу. – «Коиба».

Тонкие стены его кабинета пришли в резонанс. Фрэнк всегда исторгает избыток энергии, обсуждая две своие любимые темы – красное вино и кубинские сигары.

– Я пас. Но все равно спасибо.

– Как прикажешь. – Короткая неловкая пауза. – Ну, что там у тебя?

– Сэм Келемен.

– Кто?

– Это вдова моего друга, того парня из «Аквариума Новой Англии».

– А, ясно, – сообразил он. – Мне очень жаль. Ее имя выбило меня из колеи.

– Это уменьшительное от «Саманта».

– Уяснил. И в чем предмет? – осведомился он, возясь с гильотинкой для сигар со спаренными лезвиями.

– У Сэм денег в обрез, – объяснил я. – Чарли все вложил в фонд фондов, который сам же и основал.

– И сколько же у него было под началом?

– Толком не знаю. Где-то миллионов двести долларов или около того.

– Мелкая сошка, – заметил он. – И не наша проблема. Мы не ссужаем под фонды фондов. Нет ликвидности.

Предвосхищая маржинальное требование, Фрэнк произвел своей «Коибе» усекновение головы.

– Я пришел говорить не о ссуде.

Фрэнк выпятил губы, сомкнул большой палец с указательным и согнул их, будто задергивая «молнию». В ОФЛ каждый рано или поздно видит в исполнении Курца жест «заткнись и слушай».

– Выбрось «Келемен Груп» из головы, – сказал я. – Может, и не сразу, но Сэм заполучит свои деньги из компании.

– Именно, – поддержал он, радуясь, что соскочил с крючка займа, и с любопытством гадая, что же мне нужно.

– Она спрашивала, не открывал ли Чарли здесь счет.

– А он открывал?

– Нет.

– Так в чем же суть?

– За восемь лет, Фрэнк, я ни разу не слыхал, чтобы вдова спрашивала о тайных счетах.

– Чертовски глупо, – согласился он. На стенах Иоанн Павел аж подскочил от такого святотатства; Фастов, Эбберс и Козловский даже бровью не повели. И тогда Курц добавил – задумчиво, как бы в шутку: – Мужья вечно прячут от жен деньги на любовниц.

– Тут другое, – не согласился я. – Чарли Келемен оставил на ее имя в общей сложности шестьсот долларов. И больше ни шиша.

– И чего ж ты напрягаешься из-за шестисот долларов, Гроув? В нашем бизнесе нижняя планка проходит на уровне миллиона, помнишь?

Любой другой пропустил бы эту остроту мимо ушей. Это лишь легкий укол, всего лишь образчик поединка на языках, главном оружии нашей индустрии. Никакого ущерба. Никаких уловок. Правда?

Чушь. Топ-продюсеры не сдают захваченных высот. Я уставился на Фрэнка в упор. Мой взгляд буровил ему череп, посылал его в жопу, хоть я и ничего не сказал, дабы ни одна капля тягучей сладости южного сахарина не сорвалась с моих губ. И не стал объяснять свою потребность защитить Сэм в качестве искупления за Эвелин и Финн. Где ты был, когда это было важно?

– Сэм мне друг, – ответил я, сдержав гнев. – На остальное плевать.

Ощутив привкус горечи в моих словах, Курц отвел глаза, будто человек, впервые разглядевший в давнем коллеге нечто свирепое и безрассудное. Так мне кажется.

– Должна же быть система поиска потерянных счетов, – продолжал я. – Нельзя ли нам запустить номер социального страхования в какую-нибудь базу данных где-нибудь?

– Гроув, – осторожно повел он. – Мы оба в этом бизнесе уже не первый год.

Ой-ёй. Лекция.

– Мы оба знаем, что финансовые институты никогда не согласятся хранить персональную информацию или защищать тайну частной жизни.

– Я просто перепроверяю, Фрэнк. Я должен был спросить.

– Нет, не должен, – парировал он с таким напором, что застал меня врасплох. – Будь я на твоем месте, я бы держался подальше.

– Почему это?

– Ну, хотя бы, – растолковал он, – из-за всякой всячины, вылезающей на свет, когда люди помирают, – скелетов, любовниц, инвестиций… Все те вещи, которые они пытались припрятать, пока были живы. Пусть все устаканится.

– Что еще, Фрэнк?

– Это тебе не понравится.

– Валяй. Ничего страшного.

– Тебе не нужны отвлекающие факторы. Понимаешь, о чем я?

Ага. Ты тревожишься за свой бонус.

– Предоставь о моем времени тревожиться мне самому, Фрэнк. Прежде это никогда не создавало проблем.

– Как тебе угодно, – сказал он было, но тут же передумал. – Гроув, отступись, прошу тебя. Кто-то грохнул Келемена. Я не хочу, чтобы ты вляпался в какую-то не ту кучку.

Просто оботри собачьи какашки со своих подошв и ступай дальше.

– Ни в коем случае, Фрэнк, – двусмысленно ответил я, прежде чем поправить портрет Иоанна Павла по пути к двери. Это представлялось достойным поступком католика.

По пути к своему столу я нажал на кнопку быстрого вызова Айры Поповски. Дозвониться до него с первой попытки маловероятно. Мы нередко с ним играем в телефонные пятнашки не один день, прежде чем созвонимся, – жертвы плотных графиков и конкурирующих за время задач. Айра взимает со своих клиентов около пяти миллионов долларов ежегодных гонораров – немалая практика для адвоката по доверительной собственности и недвижимости.

– Айра Поповски! – гаркнул он в трубку, ответив с половины гудка – явно ждал кого-то другого.

– Какой дружелюбный прием! – Фамилия Поповски звучит мощно. В ней звенит агрессия и брутальный интеллект – черты для адвоката весьма желательные. – Айра, важный разговор.

Он тотчас оценил серьезность моего тона.

– Я думал, это начинается моя телеконференция. В чем дело?

– Я говорил с Сэм. Ты, случаем, не готовил для Чарли завещание?

– Пытался.

– В каком это смысле?

– Он всякий раз от меня отделывался.

– Вот дерьмо.

– Всегда находилось что-то более важное, – хладнокровно пояснил Айра.

– И что будет, если он не оставил завещания?

– В дело вступают законы штата Нью-Йорк, и активы на имя Чарли переходят к Сэм. Все относительно прямолинейно.

– Кроме одного.

– То есть?

– Все упрятано в «Келемен Груп». Сэм не знает, есть ли у них какие-либо иные инвестиции. Я думал, может, ты знаешь.

Молчание. Потом Айра ответил ровным, сдержанным тоном:

– В каком это смысле она не знает?

– Как раз в таком. Сэм известен только один чековый счет с шестьюстами долларами, и все. Всем распоряжался Чарли.

– Она звонила вчера. Об этом она ничего не сказала, – заметил он. В голосе его вдруг зазвучала досада. – Гроув, моя телеконференция как раз началась. Если Сэм нужна помощь, я в деле.

– Еще одно.

– Быстрей, – поторопил он.

– Твоя фирма занимается бизнесами. Как насчет фонда? Оферты, проспекты эмиссии и все такое, что люди получают, когда инвестируют?

– Я предлагал себя, – ответил Айра нетерпеливо.

– Чарли не нанял твою фирму?

– Сказал, что мы ему не по карману. – И Айра дал отбой.

Какое-то время я просто сидел и копил гнев. Не на Айру, внезапно прервавшего разговор. Мы оба сражаемся с крайностями цейтнота и тиранией сроков. Наш грубовато-прямолинейный обмен репликами всегда проходит в рваном ритме, который возникает сам по себе. Два выпускника Лиги плюща{47}, неспособные закончить предложения. Два типа, состязающиеся в том, кто первый повесит трубку.

А обозлил меня как раз Чарли. Такая недальновидность не в его характере. Он был привередлив, дотошен в мельчайших деталях. Так с какой же стати он так опростоволосился? Не оставил Сэм ничегошеньки, кроме груды проблем.

Да и Сэм хороша. Она умна, задора у ней больше, чем у полного шкафа будильников. За время брака обрела уверенность в себе. И все же избегала единственной темы, без которой не обходится ни один брак, – денег. С чего бы это вдруг?

А, не важно. Она нуждается в помощи.

Я набрал номер Бетти Мастерс. И, к своему огорчению, услышал автоответчик. Выбора не было, пришлось оставить сообщение.

– Это Гроув О’Рурк. Звоню в последний момент, но завтра я буду в Нью-Палце. Ты в ленч свободна?

Под двумя компьютерными мониторами на моем столе, в целых галактиках от графиков и бегущих строк улыбались мне с фото Эвелин и Финн. От свежего ветра в тот осенний день их кожа цвета кофе с молоком – дар португальских предков Эвелин, высадившихся в Новой Англии много поколений назад, – раскраснелась. Океанский бриз взбил им волосы так, как не под силу ни одному художнику, даже Кранчу. Их карие глаза сияли, как экзотические самоцветы. Фон – коралловый пляж, усеянный валунами, – усиливал тепло их счастливых улыбок. Теперь не было в моей жизни дня, когда я не жаждал бы вернуться в тот день, проведенный с ними вместе. Особенно по пятницам.

Было уже почти четыре вечера. Как только рынок закроется, я покину священные своды ОФЛ, не мешкая ни секунды. Выходные уже наготове. По пятницам мой вечер начинается в Центральном парке в компании моего велоклуба. И финиширует 35 миль спустя с языком на плече и ломотой во всем теле.

После следует еда навынос из «Шун Ли» – моего любимого китайского ресторана. Полдюжины фаршированных блинчиков, гора жаренного риса со свининой и целая коробка хрустящей говядины по-сычуаньски; обед я всегда уплетаю перед каким-нибудь классическим кино по кабельному. Замечательный конец недели.

И все насмарку. Я боюсь выходных. У меня были еще в запасе свидание с кем-нибудь и бегство от одиночества на велосипеде, чтение «Бэрронс» от корки до корки или навязывание своей компании Сэм и Чарли. Теперь одно из противоядий от моей добровольной изоляции пропало, и мои мысли перестроились на циничный лад. Зато появился новый способ заполнить эти пробелы.

Найти деньги Сэм. Ускользнуть от убийцы Чарли. И долго, старательно обдумывать, что сказать ПМСу.

Моя дискуссия с Курцем спровоцировала непредумышленные последствия. Он изъявил просьбу, выполнять которую я не намерен. «Гроув, отступись, прошу тебя».

В том-то и беда.

Несмотря на все мои аксиомы – топ-продюсер то, топ-продюсер сё, – я по-прежнему осознаю одну неопровержимую истину. Курц – мой начальник. Ослушание прямому приказу ничего хорошего не сулит. Особенно публичное.

Где-то в отдаленном отсеке Каспер радел над ногтями на руках. А может, уже перешел к ногам. Ему следовало уйти давным-давно, но металлический лязг его кусачек задавал ритм моим раздумьям.

Клац. Клац. Клац.

Глава 16

Назавтра я изо всех сил пытался насладиться поездкой в Нью-Палц. С откинутым верхом своей «Ауди», под альбом «Джонни Кэш – лучшее»{48}, перекрывающий шум дорожного движения. Было время, когда я любил загнать спидометр за 90, а то 100 миль в час. Но не теперь. Те дни остались по ту сторону 18-колесника под Нью-Хейвеном. Я обменял скорость на июльское солнце и «Блюз тюрьмы Фолсом».

Мои мысли неизбежно возвращались к Чарли Келемену. На поиск тайных инвестиционных счетов, опасался я, уйдет целая вечность. Курц лишь подтвердил очевидное и даже предложил проявить терпение. «Пусть все устаканится».

Что стряслось с твоим восприятием безотлагательности, Фрэнк?

Принадлежавший Чарли фонд фондов казался наиболее надежным способом отбить деньги для Сэм. «Келемен Груп» была публичной. Аудиторы могут упростить дело. А я мог бы поговорить с инвесторами Чарли, чтобы добиться их участия. Сегодняшний визит к Бетти, одному из инвесторов, и был первым шагом.

Мой сотовый телефон зазвонил, прервав Джонни Кэша.

– Держу пари, на сей раз вы не сможете перевести звонок, – заметил знакомый голос с нотками триумфа и самодовольства.

Мэнди Долбаная Марис.

– Где вы раздобыли номер моего мобильника? – спросил я, скорее подивившись, чем досадуя.

– Я репортер. Это моя работа, – пояснила она. – Ну, так почему бы вам не помочь миру сохранить о Чарли Келемене достойные воспоминания?

И что бы это значило?

– Мэнди, – наконец сказал я, отнеся телефон от уха подальше влево, – вас плохо слышно, сигнал рвется.

На скорости 65 миль в час встречный ветер прекрасно сойдет за помехи.

– Гроув, не бросайте трубку.

– А? Что? Мэнди? Вы здесь? – И я дал отбой, осерчав на ее упорство.

Эта баба не сдается.

Повесив трубку, я чувствовал себя полным дерьмом. Но разговоры с прессой еще ни для кого не кончались триумфом. Остаток моей поездки в Нью-Палц прошел без осложнений.

* * *

– Мир больше не порождает хиппи вроде Эбби Хоффмана{49}, – с горечью обронила Эвелин.

Мы приехали в Нью-Палц на венчание ее кузины, радуясь побегу из Нью-Йорка на 90 минут к северу. Одна из подруг Эвелин от английской литературы из Уэллсли описала Нью-Палц как «классический городок хиппи, безоглядно загостившийся в 1960-х».

Чертовы английские литературоведы. Нормальные люди никогда не употребляют выражения вроде «безоглядно загостившийся». Мы с Эвелин были готовы узреть магазины наркоты на каждом углу, женщин, шлепающих по улицам в сабо, и костлявых мужиков в выцветших джинсах и вареных футболках с кислотными разводами. Мы старательно высматривали татуировки хной и атрибуты социальных разногласий, позаимствованных из иной эпохи.

Городишко не оправдал свои авансовые векселя. Ни у единого из мужиков не было конского хвостика. А кальянные магазины? Ой, да бросьте! Вместо кальянов и защепок для косяков, обшитые вагонкой магазины на Мэйн-стрит, сиречь Главной улице, выставляли только кухонную утварь и спортивные товары. Наверное, Нью-Палц не видал панамской красной и кайфа лет двадцать.

Мы с Эвелин в лепешку расшиблись, выискивая радикалов. Они то ли вымерли напрочь, то ли нашли убежище в более диких уголках окрестной глуши. Как только мы пришли к такому заключению, наш разговор обратился к более насущным проблемам. Мы рассуждали о том, как изменится наша жизнь, когда ребенок появится на свет. Эвелин прямо-таки сияла от сладостного супа из гормонов и девичьих соков, в котором мариновалась Финн. Моя жена никогда не выглядела более прекрасной – с раздутым животом и все такое.

* * *

Бетти Мастерс никогда не была хиппи. Она скорее из круга участников консервативно-благочинных благотворительных приемов чопорных филантропов. Носит традиционные белые бусы, галлоны духов «Шанель» и строгие льняные костюмы по сезону. О джинсовке и речи быть не может. Выпивает она редко, но время от времени наведываясь в Нью-Йорк, балуется вином, разбавленным газировкой. Как только застольный треп затрагивает скользкие темы, Бетти шарахается в сторонку – за одним исключением.

Она презирает своего бывшего мужа, называя его «сальным, пошлым подлецом, бросившим нас». Он же «мерзкая пародия на человека… банка вазелина на ножках». Твердит, что его второе имя Говнюк. Прочие разведенные в компании Чарли именуют свои ошибки «бывшими». Но только не Бетти. Она всякий раз называет его полным именем – Герб Говнюк Мастерс.

Герб являл собой классический образчик захребетника. Исчез, как только развод стал свершившимся фактом, и вполне может быть, заправляет сейчас каким-нибудь мексиканским борделем. Брака будто и вовсе не было, если бы не одно обстоятельство. У них родился сын. Назвали его Фредом. У него оказался синдром Дауна, а его отец отказался выплачивать алименты даже на одного ребенка. Герб стоял в пищевой цепочке ниже, чем микроскопические паразиты, живущие в жопах вонючих глистов, жрущих дерьмо в кишках у козлов-сифилитиков.

Спросите-ка, каково оно мне.

Бетти согласилась бы со мной. Она кипела от негодования и горечи оттого, что отец вот так запросто бросил собственного сына. Она любит мальчика. Она выстроила новую жизнь тише воды ниже травы – только ради Фреда.

Возле дома – викторианского коттеджа, со всех сторон укрытого крутыми холмами и грациозными березами, Бетти оторвалась от работ по саду и помахала мне в знак приветствия. Внешне она очень похожа на Джеки Онассис – те же черные, как вороново крыло, волосы, сияющие глаза и изящное строение скелета. Обе женщины были бы близнецами, если бы не лицо Бетти – более широкое и смуглое. Ее высокие скулы выдавали заморские корни.

– Как прошла поездка? – Бетти сверкнула улыбкой, которая могла бы покончить с застарелой враждой на Ближнем Востоке.

– Нет ничего лучше кабриолета в погожий денек, – ответил я, похлопав ладонью по капоту «Ауди».

– Надеюсь, ты намазался кремом от солнца.

И почему женщины вечно задают этот вопрос?

Когда мы чмокнулись в знак приветствия, надув щеки, как взбитые подушки, сладкий аромат «Шанели» чуть не опалил мои ольфакторные клетки.

– Пожалуйста, позволь угостить тебя ленчем.

– Не глупи, – возразила Бетти. – Мы же обо всем договорились.

Бетти настояла на том, что сама все приготовит. «Я делаю чизбургеры средней паршивости, – хвасталась она по телефону, когда мы наконец созвонились. – У меня лучшие пикули с чесноком и укропом к северу от линии Мэйсона – Диксона»{50}. Мне потребовалось добрых три секунды, чтобы уступить.

Теперь, после поездки, перспектива отведать домашней стряпни казалась привлекательной как никогда. Я устал от питания вне дома. Кулинарное состязание между нью-йоркскими ресторанами в стремлении переплюнуть друг друга уже действует на нервы. Мне хочется засидеться у кого-нибудь в доме с бокалом вина и фоновой музыкой, без официантов, выплясывающих в проходах ради чаевых.

– А это точно не в тягость? – еще раз осведомился я на газоне перед домом.

– Компания мне в радость. И потом, я хочу познакомить тебя с моим мальчиком. – Он как раз вышел на крыльцо. – Фред, поздоровайся с Гроувом.

На голове у невысокого, коренастого парнишки была бейсболка «Янкиз» с козырьком, нацеленным куда-то вправо. По виду ему было лет под двадцать, и пока Фред шагал к нам своей чуть косолапой походкой, я узнал черты Бетти, угадывающиеся за его приплюснутым носом и косящими на лоб глазами. В левой руке он нес алюминиевую биту, держа под мышкой бейсбольную перчатку.

– Привет, – сказал Фред, пожимая мне руку, но глядя куда-то в сторону с тусклой улыбкой. Как и я, он считал весь этот ритуал знакомства нелепостью.

– У тебя, случаем, не припрятан бейсбольный мячик в этой перчатке?

Спорт испокон веку – лучший в мире способ наладить мосты. Я не бросал бейсбольный мяч уже шесть лет, с тех пор, как сломал ключицу во время велогонки. Но снаряжение манило, как старый друг.

– Софтбол, – разъяснила Бетти.

– Хошь сыграть? – с надеждой спросил мальчик.

Я поглядел на Бетти за разрешением. Она лучезарно улыбнулась.

– Подавай снизу и будь осторожен, – предупредила она. – Время от времени Фред подрезает мяч.

– Пошли, Фред. Поглядим, что там у тебя.

Бетти направилась в дом, крикнув через плечо:

– Я позову вас, мальчики, когда ленч будет готов.

Я даже не догадывался, чего ждать. Фред занял позицию перед моей «Ауди». Использовать машину вместо защитной ограды не в моем характере, но в нашей игре сильных подач не будет.

И чего такого страшного?

– Ладно, орел. Это для разогрева.

Моя первая подача оказалась ужасной – ниже коленей и в сторону. Фред с широким замахом шандархнул битой на уровне лодыжек, будто клюшкой для гольфа. Промахнулся и заметил:

– Нехорошая подача.

Мячик просвистел мимо него, безобидно отскочив от задней шины «Ауди».

Следующая подача снова пролетела мимо, но на сей раз высоко. Фред снова взмахнул битой и промазал.

– Нехорошая подача, – повторил он. Мячик ахнулся о заднюю дверь. Ни вмятинки.

С третьей попытки я сосредоточился и запулил не в бровь, а в глаз. Мячик по идеальной дуге, плавно, как надувной пляжный мяч, полетел прямо в центр.

Сказать, что Фред срезал подачу, было бы преуменьшением. Алюминиевая бита буквально сокрушила мягкий мячик, рванувший от нее, как снаряд из гаубицы. Металлический лязг сокрушил тишину окрестностей благодаря идеальному сочетанию разворота корпуса, скорости биты и увеличенной зоны контакта. Снаряд понесся прямо мне в голову, рассекая воздух на скорости 50 миль в час. Но с мизерной дистанции, разделяющей нас, это больше смахивало на 200 миль в час.

Я бухнулся оземь – на пятую точку – и скукожился, увернувшись от удара на считаные дюймы.

Фред поглядел на меня неуверенно, но довольно.

– Хорошая подача, – прокомментировал он. Сперва я просто хмыкнул. Но когда Фред засмеялся, испытанное мной облегчение вылилось в неудержимый приступ хохота.

Бетти, приглядывавшая за нами через окно, тотчас вылетела на крыльцо. Паника ее была буквально осязаема.

– Ты не пострадал?

– Не настолько, чтобы не поправить дело чизбургером и бокалом вина.

– Я же говорила, чтобы ты был осторожен, – шутливо упрекнула она, осознав, что обошлось без жертв. – Еще минут пятнадцать, – добавила она и вернулась в дом.

– Лады, орел, – сказал я Фреду, – поглядим, сможешь ли ты это повторить.

Он помахал битой, будто пижон крутой лиги. Пару-тройку подач зевнул, но большинство отбил. Высокие мячи взмывали над двором, будто свечи во время тренировки бьющих. Парочку я поймал, но с большинством у меня не было ни шанса. Пятнадцать восхитительных минут я предавался радостям, сопутствующим летнему софтболу. Однако гордость есть гордость, и я искренне уповал, что Бетти не видела через кухонное окно всех моих промашек.

Наша импровизированная игра в отбивание и ловлю мячика оказалась прекрасной прелюдией к ленчу. Я проголодался как волк. Бетти навалила на бургеры горы грибов, жареного лука-видалия и толстые ломти хрустящего бекона. Всю эту груду она сдобрила пикулями и слепила все это вместе мюнстерским сыром. Ярко-красные помидоры, всегда скрытые внутри бургеров, которые мне доводилось есть, украшали тарелку как раз там, где им место. Когда Бетти подала крепкий кофе и картофельные чипсы в шоколадной глазури на десерт, я был счастливее собаки с двумя хвостами.

После этого у Бетти была своя повестка дня.

– Фред, почему бы тебе не поиграть в видеоигры? – предложила она. – О тарелках позаботимся мы с Гроувом.

Парнишка скрылся в другой комнате, явно ликуя, что избавлен от мытья посуды. Бетти тотчас настроилась на полнейшую серьезность.

– Гроув, мне нужна твоя помощь.

– Но это же я тебе позвонил, – ответил я, поставленный в тупик ее репликой.

– Ага. Ага. Ты здесь из-за Сэм. Думаю, ты можешь помочь нам обеим.

Опасность, Уилл Робинсон!{51}

Люди цапаются из-за денег что ни день. Сэм и Бетти могли когда-то схлестнуться по причинам, пока неясным. Инстинктивно переключившись в режим топ-продюсера, я ринулся в разведку боем.

– Сэм сказала, что ты инвестировала у Чарли?

– У него было прикосновение Мидаса, – ответила Бетти, сверкнув своей 150-ваттной улыбкой. – Где еще я могла получить доход свыше двадцати процентов, не подвергаясь риску?

Двадцатипроцентного дохода без риска не бывает.

– Чарли умел делать деньги, – согласился я, воздержавшись от искушения подебатировать о финансовых рисках. – Сколько ты вложила?

– Денег у меня немного, – чуть ли не извиняясь, сообщила она. – В отличие от твоих клиентов, Гроув. Моего бизнеса по дизайну интерьеров хватает на оплату счетов, но порой дело идет ни шатко ни валко. Потому-то мы и живем в Нью-Палце, а не в Нью-Йорке.

На мой вопрос Бетти не ответила. Начала теребить жемчужную сережку, вдруг почувствовав себя неуютно из-за оборота, который принял разговор. Классический денежный страх. За пределами 50-мильного радиуса от Уолл-стрит изысканное общество уклоняется от обсуждения «сколько».

– Это твои деньги, – возразил я, пытаясь заставить Бетти почувствовать себя более непринужденно. – Ты их заработала. И я понимаю, что ты копишь для Фреда. Значит, это немалое состояние.

Имущественное планирование для детей с особыми нуждами – дело нетривиальное. Я надеялся, что своим комментарием не заступил за черту.

– Спасибо, Гроув, – вздохнула она. – Там было 250 тысяч долларов. Я пожаловалась Чарли на свои ПИФы. Доходность от них была хоть плачь.

– И он предложил тебе вложить деньги?

– Даже пренебрег нижним порогом, – бесстрастно сообщила Бетти. – У «Келемен Груп» ведь минимум в миллион, знаешь ли.

Чарли был рок-звездой продаж. А Бетти была клиентом. В ее голосе звучала чуть ли не благодарность моему лучшему другу за то, что он распоряжался ее деньгами. А должно быть наоборот.

– Чарли был хорошим парнем, – промолвил я, мысленно распекая себя за цинизм, вспомнив свой полугодовой постой у Келеменов. – Ты даже не представляешь, что он сделал для меня.

– У каждого найдется, что сказать о Чарли, – подхватила Бетти. – Несколько лет назад Сэм и Чарли подрядили меня декорировать их дом. Эта работа спасла мой бизнес.

Городской дом Келеменов воплощает собой изобилие – старинные гобелены из Европы, чудеснейшие ковры из Турции и антикварная мебель из Азии. Их трепетная палитра контрастирует с более сдержанными тонами дома Бетти.

– Они не скупились.

– Чарли выбирал полотна, а все остальное делала я. Работы было невпроворот. Моим гонораром он даже не поинтересовался. – Глаза ее увлажнились. – Он вроде как спонсировал меня.

– Уж таков был Чарли, наш человек из Медичи.

– Как только он предложил помощь, я продала свои паи и в тот же день выписала чек.

Жаль, что она не отправила деньги переводом. А то я мог бы добыть банковские реквизиты «Келемен Груп».

– Я взяла все в свои руки, – продолжала она, – чтобы у Фреда не было проблем.

– Ты хорошая мама.

– Ой, брось! – отмахнулась Бетти.

– А ты, случаем, не получала ежегодный отчет по фонду?

Аудированной отчетности вкупе с ведомостями хедж-фондов Чарли для начала достаточно. Список даст Айре Поповски ориентиры для работы с назначенными государством душеприказчиками. Вместе они могут начать муторный процесс возврата инвестиций. Заодно список даст мне фору перед аудиторами. Когда они перезвонят, я могу спросить, не вносил ли Чарли каких-либо изменений в реестр менеджеров.

– Вообще-то отчетность я храню, – ответила Бетти. – Но, наверное, выбросила все, что было больше четверти дюйма в толщину.

– Отличная система архивации, – рассмеялся я.

– Я не шучу, – возразила она. – Мой брокер, что был до Чарли, просто похоронил меня в бумагах.

– Ну-ка, расскажи. В СКК одержимость отчетностью – просто кошмар. А что присылала «Келемен Груп»?

– Квартальные отчеты. На одну страничку.

– Мило.

– Дай-ка проверю свои бумаги, – предложила Бетти, поднимаясь. – Может, я сохранила и годовой отчет.

– Прежде скажи мне кое-что.

– Гроув, ты слишком серьезен. – Снова сев, она быстро наполнила мой бокал, словно подчеркивая свои слова. Может, из самозащиты.

– Меня интересует твой звонок Сэм.

Бетти улыбнулась своим стоматологическим великолепием.

– Почему ты позвонила на следующий день после похорон? – Я тотчас пожалел о вопросе – безыскусном, малость конфронтационном. – Я вовсе не задираюсь. Просто хочу понять. Сэм сказала, что голос у тебя был встревоженный.

– Я и была встревожена. Мне до сих пор не по себе из-за того, что позвонила так рано.

– Выбрось из головы. У «Келемен Груп» есть обязательства перед ее инвесторами. Поверь мне, Сэм полностью тебя понимает.

– Я знаю, как ведутся дела в маленьких компаниях, – заметила Бетти.

– Ты сама такой управляешь.

– Именно. Подстраховки почти никакой. Наверное, Сэм надо разобраться, что к чему в «Келемен Груп». – Бетти провела по столу пальцем. – А мне надо убедиться, что инвестиции в порядке.

– Несомненно, – согласился я, тщательно подбирая слова. – Сэм позаботится о «Келемен Груп». – Это правда. – К сожалению, Чарли не подпускал ее к бизнесу. И теперь она собирает сведения о делах компании с нуля. – Тоже правда. – Я распутываю дела с аудиторами и ее адвокатом по недвижимости. – Скорее правда, чем нет, но на исповедь сходить все-таки стоит.

– Мне стало намного спокойнее, Гроув.

А мне стало необходимо pronto[5] повидать монсиньора Бэрда.

Я намеревался продемонстрировать уверенность и внешнее спокойствие при сборе фактов. И вовсе незачем было приукрашивать свой прогресс и раздувать значение слов Поповски «я в деле».

– Так насчет этих финансовых отчетов…

– Ах, да. Сейчас посмотрю. – Она поднялась и тут обратила внимание на мой бокал, все еще наполовину полный. – Вино нормальное?

– Прекрасное. Просто мне опять за руль, ехать обратно в Нью-Йорк.

– Я понимаю, что двести пятьдесят тысяч долларов в твоем мире – деньги небольшие, – заметила Бетти, поднимаясь. – Но это все для Фреда. – В голосе ее сквозила нерешительность, неуверенность, имеет ли она право говорить о финансах с топ-продюсером.

– Не надо. Это настоящие деньги.

– Сейчас вернусь, – сказала она, удаляясь копаться в бумагах.

Я освободил тарелки от остатков ленча. Застекленная терраса, обшитая белыми деревянными панелями, плавно переходила в большую, привлекательную кухню, заставленную белой бытовой техникой и мебелью. Буфеты с прозрачными стеклянными дверцами были покрашены на старинный лад белой краской. Годы честной службы покрыли ее патиной, словно говорившей: «Элегантная старость». Эвелин понравился бы дом Бетти. А Финн понравился бы двор.

Вернувшаяся Бетти вручила мне квартальный отчет.

– Моя домашняя бухгалтерия в полном раздрае. Годовой отчет я еще поищу. И позвоню тебе.

– Если найдешь – замечательно. Если нет – ничего страшного. – Я мельком бросил взгляд на листок. Ее 250 тысяч долларов выросли до 300 тысяч долларов с лишком.

Чудесно.

– Гроув, – воззвала Бетти к моему вниманию, – еще одно.

– А именно?

– Чарли согласился стать опекуном Фреда, если со мной что-нибудь стрясется. Теперь мне нужно найти кого-нибудь другого.

На долю секунды мне показалось, что Бетти просит меня взять это дело на себя. Однако у нее есть несколько сестер, и я счел просьбу чересчур импульсивной. Синдром Дауна поднимает ставки. Бетти не поступила бы настолько опрометчиво.

– Я помогу, чем смогу. А где Фред?

Несколько минут спустя, обнявшись и обменявшись рукопожатием на прощание, я покинул Нью-Палц в растрепанных чувствах. К несварению привкус желчи во рту не имел ни малейшего отношения. Мой лучший друг, мистер Дотошность, подвел собственную жену. Первый страйк{52}. Теперь он заставил мать-одиночку тревожиться за будущее своего сына. Второй страйк.

Да расслабься ты! Ликвидация «Келемен Груп» все уладит.

Ага, именно. Образ Бетти и Фреда, махавших мне на прощание, преследовал меня всю дорогу до Нью-Йорка. Ставки выросли, переплюнув 600 долларов Сэм Келемен и распоряжение Фрэнка Курца не лезть не в свое дело.

Глава 17

В ужасный час – в пять утра в воскресенье – я сосредоточился на более неотложном вопросе, чем чудовищный бардак Чарли Келемена. У меня возникла проблема с «позывом на лежбище». Это арго велосипедистов. Он возникает, когда тепло постели увлекает спортсмена обратно под одеяло, не пуская на тренировку. Как раз тогда и там роскошные объятия простыней манили меня остаться.

Вот только сегодня я не собирался ни тренироваться, ни поддаваться. Наш клуб спонсировал летние гонки каждое второе воскресенье, семь кругов вокруг овала Центрального парка общей протяженностью 43 мили. Выстрел стартового пистолета всегда раздается ровно в 6 утра.

Нас ждала гонка. В мучительно ноющих мышцах и зрелищных завалах есть что-то завлекательное. Похвальба и подначки лопающихся от тестостерона участников превращают гонку в обязанность. В это воскресенье я прибыл к стартовой черте с 20-минутным запасом.

Элитным лосям – легким на стероидах в человеческом обличье – потребовалось менее двух часов, чтобы надрать мне задницу. Мои результаты по статистике были тоже неплохи – десятый в списке из 124 велосипедистов. Но яростный командный темп{53} на протяжении первых 42,5 мили выжал меня до упора. На безумный рывок в конце в баке не осталось ни капли горючего. Это меня раздосадовало. Я всегда хотел победить.

После гонки я сграбастал в «Старбакс» стакан кофе на 20 унций и изрядный кус коричного пирога со штрейзелем. Кофе и пирог послужили лишь легкой закуской, которой едва-едва хватит, чтобы не скончаться от голода под парны́м душем в моем кондоминиуме на пятом этаже. После такой изнурительной поездки у меня осталась лишь одна миссия – набить живот жареной картошкой по-домашнему, копчеными колбасками, сырным омлетом из трех яиц и стопкой банановых блинчиков за один присест. Передо мной маячила гастрономическая вакханалия, оргия на 9600 килокалорий, суля прекрасный день.

Я заблуждался.

Не успел я заскочить в душ, как в квартиру позвонил Хорхе – пылесос для чаевых и швейцар дома, неизменно пребывающий в хорошем настроении.

– Мистер Гроув, тут к вам пришли двое полицейских.

– Шутишь? – ответил я, подумав, что воскресенье – не самое подходящее время для их визита. Тем более что никто мне не позвонил.

– Они показали свои значки. – Голос у него дрожал, будто он умолял заплатить за него залог.

– Впусти их.

Не прошло и минуты, как мясистый кулак забарабанил в мою дверь, напрочь порушив безмятежность утра. Оглушительный грохот взбеленил меня. В нем не было ни малейшей нужды, ведь Хорхе меня предупредил.

– Минуточку! – рявкнул я, направляясь к двери.

Один из офицеров возвышался на 6 футов и 4 дюйма и тянул на добрых 275 фунтов с гаком. Его габариты мигом заставили меня прикусить язык. Он выглядел на все 9600 килокалорий что ни день. Второй напоминал прямоходящего хорька с глубоко посаженными глазами. На обоих были помятые спортивные пиджаки, рубашки с расстегнутыми воротничками, а виндзорские узлы галстуков были приспущены, будто флаги в знак траура. Еще и не пробило 9 часов воскресного утра, а оба уже выглядели измотанными. Оба синхронно козырнули своими значками – этакий ксив-канкан фараонов.

Левиафан с курчавыми каштановыми волосами, голубыми глазами и багровой физиономией провозгласил:

– Я детектив Майкл Фитцсиммонс, а это офицер Маммерт. Мы из Бостонского департамента полиции. – Говорил он с классическим бостонским акцентом – гласные растянуты, а буква «р» погулять пошла. Торс у него был просто чудовищный, с практически отсутствующей шеей тяжеловеса и грудной клеткой, как бочка, способной вместить пару-тройку аквалангов.

Брюхо Фитцсиммонса нависало на вычурную бронзовую пряжку. Ему наверняка есть что порассказать о ней в баре. Может, какой-нибудь несчастный механический бык рухнул под его весом.

– Бостонская полиция, – эхом откликнулся Маммерт. У него даже голос был как у хорька.

– А почему бостонская? Я думал, вы, ребята, из нью-йоркской полиции.

– Это убийство в юрисдикции Бостона, – пояснил Фитцсиммонс. – И пока мы работаем в Нью-Йорке.

Я пока не сдавал позиций, стоя на пороге.

– Вы не ответили на мой звонок в пятницу.

– Виноват, – извинился Фитцсиммонс. – У нас длинный список на допрос. Мы пытались дозвониться вам в офис в субботу и оставили сообщение. Звонили и сюда, но никто не ответил.

Он был прав. Я не включил автоответчик; наверное, фрейдовские штучки, связанные с Эвелин и Финн. Первым намеком на трагедию стало сообщение. «Мистер О’Рурк. Это офицер Риццо из Нью-Хейвена. Не будете ли добры мне перезвонить?» С той поры автоответчик, даже в мобильном телефоне, стал для меня предвестником беды.

– Но тем не менее вы явились сюда в воскресенье? – стоял я на своем.

– Как я сказал, – ответил левиафан, – список у нас длинный.

Я провел офицеров через переднюю мимо моего велосипеда – карбоново-титанового «Кольнаго», прислонившегося к стене под старыми фото Бернара Ино и Жака Анкетиля. Ино выиграл «Тур де Франс» пять раз, и его прозвище – Le Blaireau (Барсук) – объясняется репутацией животного, славящегося тем, что ни за что не позволит жертве улизнуть. Анкетиль – второй великий велосипедист – позировал перед камерой с манекенщицей под правой мышкой.

– Нам нужно расспросить вас о Чарли Келемене. – Фитцсиммонс крутанул головой по обширной орбите, словно желая подчеркнуть свое заявление. Раздавшийся при этом скрежет кости о кость заставил меня поморщиться.

– Так я и думал.

Мы сгрудились в кухне вокруг трех табуретов. При обычных обстоятельствах я бы проявил чарльстонское гостеприимство, предложив им кофе. Но сейчас я оголодал, и меня снедал скорее голод, чем любопытство. А чего ж еще ждать после сорока трех миль на велосипеде?

– Кофе есть? – осведомился Фитцсиммонс.

О, прекрасно. Они уже обживаются.

– Да, – ответил я, не предлагая сварить. На самом деле я хотел поесть блинчиков с бананами и кленовым сиропом. Только не с этой поддельной дрянью. Непременно с настоящим кленовым сиропом из Вермонта.

– Мне обычный.

Ничего себе нахальство!

– А вам? – спросил я у хорька.

– Ага, обычный. – Маммерт подергал носом.

За шесть лет в Кембридже я узнал, что «обычный» означает со сливками и двумя ложками сахара.

– Лицо у этого типа кажется знакомым, – заметил Фитцсиммонс, указав на фотографию велосипедиста напротив кухонного стола.

– Знакомым, – поддержал Маммерт. – Я никогда не забываю лица.

– Грег Лемонд. Первый американец, выигравший «Тур де Франс».

– А почему он хмурится?

– Потому что был гостем на моем званом обеде, – пошутил я.

Фитцсиммонс поморгал, не улыбнувшись. И не сказал ни слова. Джо Фрайдей{54} плюс 125 фунтов. Офицер Маммерт с ввалившимися карими глазами, острым носом и мелкими зубами сглатывал слюну или что-то другое, и его кадык прыгал вверх-вниз в такт перистальтике. И не сказал ни слова. Джо Фрайдей минус 125 фунтов. Слушатели дали мне форменную отставку.

– Это Лемонд после завершения этапа «Тур де Франс». Он морщится, – пояснил я, – потому что 30 километров проехал с диареей, стекавшей по ногам.

– И почему это? – В вопросе Фитцсиммонса было больше любопытства, чем отвращения.

– Порой остановиться нельзя.

– При поносе? – уточнил Фитцсиммонс, позабавленный моим двусмысленным комментарием.

– Смешно.

– Это наделяет выражение «понеслись» новым смыслом. – Фитцсиммонс со щелчком вывернул головой вправо. Потом с другим – влево.

Ненавижу, когда люди делают это дерьмо.

Маммерт, не заинтересованный этим, уже изъерзался. Его взгляд шнырял по комнате, в силу привычки устраивая визуальный обыск моего кондоминиума. Его помятый спортивный пиджак выглядел так, будто не раз послужил пижамой.

– Насколько хорошо вы знали мистера Келемена? – спросил Фитцсиммонс.

– Лучший друг.

– А враги?

– Однажды он достал йельца по фамилии Херли. На этом всё.

– Бывшего Лайлы Приоло, – подтвердил Фитцсиммонс.

Его дотошность произвела на меня впечатление.

– Вы говорили с Лайлой?

– И что вы думаете о Херли? – вместо ответа выпалил Фитцсиммонс, перехватывая инициативу.

– Полный лузер. Бил жену. Но сомневаюсь, чтобы он кого-нибудь убил.

– Почему это?

– Этот тип – рохля. Мы не видели его много лет.

– Вы сообразительны, – заметил Фитцсиммонс.

Ненавижу, когда начинают с подобного.

– А жертва – ваш лучший друг. Вы должны кого-нибудь подозревать.

– Чарли был ходячей картотекой, – сказал я.

– Низенький и квадратный? – встрял Маммерт.

– И это тоже. Он знал чуть ли не каждого, куда больше народу, чем я, а это что-нибудь да значит. Все мои друзья обожали Чарли Келемена.

– А кто-то – нет…

После этой реплики оба фараона начали обстреливать меня вопросами. И после каждого выстрела почти не дожидались моего отклика.

Фитцсиммонс: «Давно ли вы знакомы с жертвой?»

Маммерт: «Что вам известно о его работе?»

Фитцсиммонс: «Кто был его ближайшими коллегами?»

Маммерт: «Где вы приобрели свой южный акцент?» – Запретных тем для них явно не было.

Фитцсиммонс: «Вы видели что-нибудь странное в “Аквариуме”?»

– Ну да, – ответил я. – Двести пятьдесят мужчин в черных бабочках и паранджах.

Маммерт: «Вы видели кого-нибудь, толкающего тележку из нержавейки?»

Фитцсиммонс: «Где были вы, когда мистер Келемен упал в резервуар?»

Маммерт: «Он пил?»

Фитцсиммонс: «Вы заметили что-нибудь необычное перед приемом?»

Я отсмотрел свою долю повторов «Закона и порядка»{55}. Вопросы звучали как по накатанной программе. Однако Маммерт попробовал более персональный подход. Мне это пришлось не по душе.

– Чудесная квартирка, – заметил худой офицер низким, гортанным тоном. – Великовата для холостяка. – И поерзал на табурете.

– Вдовца, – поправил я и поднял левую руку, чтобы продемонстрировать обручальное кольцо с надписью «Гроув, ты моя истинная любовь. Эвелин» внутри.

– Прошу прощения, – извинился Маммерт и заметил: – Нигде ни одного семейного фото, только эти парни с велосипедами.

– Я убрал фотографии жены и дочери. Тяжеловато в пустом доме.

Услышав упоминание о дочери, оба полицейских приподняли брови.

* * *

Месяцы спустя после инцидента на I-95 «Север» я упрятал все воспоминания о Финн и Эвелин под карантин. Их женские ароматы безжалостно держались в шкафах и комодах. Их фотографии, разбросанные повсюду, вгоняли меня в тоску. Я затолкал все девичьи вещи – одежду, драгоценности и все такое – в спальню Финн. Так началась угрюмая миграция во имя собственного спасения. Иначе я бы нипочем не справился. От этой участи я избавил только снимок на работе – Эвелин и Финн на пляже.

Каждые два-три месяца Чарли предлагал, чтобы я отдал драгоценности Эвелин на благотворительность.

– Вот как я это вижу. Эвелин была янки. Бережливая. Практичная. Логичная. У тебя там одних камней, наверное, тысяч на четыреста долларов. Получи налоговый вычет. Эвелин бы одобрила. Это наличные в твоем кармане. Вот если б ты отдал их другой, тогда она точно рассердилась бы.

– Другой, Чарли?! Я даже о свидании-то подумать не могу.

– Ага, ага. День придет, – отмахнулся он. – Я могу позаботиться о драгоценностях – квитанции и всякое дерьмо тебе для налоговой. Я знаю нужных ребят на Сорок седьмой улице.

– Вот уж не знаю, Чарли…

– Да чего тут знать?

– Я подумаю.

– Я только о том и прошу. Но только потом не жалуйся мне на налоги.

Возможности пожаловаться Чарли хоть на что-нибудь давно и след простыл. Шкатулка Эвелин с драгоценностями все стояла на комоде в детской, все такая же полная, все так же под вопросом.

* * *

Маммерт, Фитцсиммонс и я сидели, не говоря ничего, в атмосфере безысходности. Наконец, Фитцсиммонс перебил настроение.

– Как бы вы описали отношения миссис Келемен с мужем?

– В каком это смысле? – искренне озадаченно спросил я.

– Они кажутся странной парочкой.

– Очень странной, – согласился Маммерт.

– Он толстый, – продолжал Фитцсиммонс, – а она…

– Обалденная красотка, – досказал я. – Офицер, вы мужчина крупный. Как у вас с половой жизнью?

Фитцсиммонс – могучий человек, непривычный к нагоняям, резко осадил.

– Я не хотел вас оскорбить. – Он раскрыл ладони и склонил голову к плечу. Слова его звучали успокоительно, но тело говорило: «Я знаю, что тебе пришло в голову».

– Чарли поклонялся Сэм.

– А она?

– В каком это смысле?

– Благочестива ли миссис Келемен? – растолковал Фитцсиммонс.

– Ни разу не пропустила мессу.

– Я не об этом, – огрызнулся амбал.

– Без дураков. Понятия не имею.

Фитцсиммонс склонил голову налево, и шея у него захрустела, как кукурузные хлопья.

– Слушайте, – вскинулся он. – У меня на руках убийство. У меня жертва с глубокими ранами на руках и сервировочным столиком, привязанным к ноге. У меня полный аквариум живой приманки. От такой уймы крови три акулы впадают в неистовство, хотя именно этот вид ни разу на людей не нападал. До сих пор. У меня целая нация смотрит весь инцидент от начала до конца в вечерних новостях и приходит в ужас. Люди хотят ответов. Никому не нужен очередной низкобюджетный сиквел к «Челюстям». А уж мне меньше всех. Босс мне плешь проел. Я двадцать пять лет на службе, но еще ни разу его таким не видел. Он хочет знать, кто превратил голову вашего дружка в бургер. И куда бы я ни пошел, мне все говорят, каким замечательным парнем был Чарли Келемен. «Он святой. Никаких врагов. Соль земли». У меня ни единой зацепки. Сочтите сами. Служащие аквариума стоят на рогах. Им до сих пор является в кошмарах то, что стряслось в их дежурство. И мэр, и губернатор требуют ответов. Один из наших сенаторов настаивает на национальных слушаниях. Такими темпами я скоро стану завсегдатаем на «Встрече со сраной прессой»{56}. – Фитцсиммонс перевел дыхание. – Так поведайте же мне, мистер О’Рурк, как складывался их брак? – Он принялся буровить меня взглядом.

Настала моя очередь вскинуться.

– Она подозреваемая? – сердито вопросил я.

– А кто нет?

– Сэм Келемен, – буркнул я, бросаясь ей на выручку. – Мы все видели, что случилось. Она была по уши занята этой танцовщицей живота, когда Чарли появился в аквариуме. Это видели человек пятьсот.

– Я пытаюсь понять подноготную, – напирал Фитцсиммонс. – И потому спрошу вас снова. У миссис Келемен были отношения с кем-нибудь другим?

– Да ни за что, – окрысился я. – Ни в жисть. Сэм обожала Чарли. Она сейчас сама не своя. И у нее нет денег.

– Нет денег? – промямлил Маммерт.

– А вы не знали?

– Знали что? – Оба непреднамеренно откликнулись в один голос.

– У нее есть деньги, – пошел я на попятную, – но они все связаны в его бизнесе. И неликвидны.

– А страховка? – справился Фитцсиммонс.

– В страховки Чарли не верил. Как и большинство народа в моем бизнесе. Кроме того, «Келемен Груп» сто́ит порядком.

– Что вам известно об этой компании?

– Немногое. Чарли вел небольшой фонд фондов. Я бы оценил его активы миллионов в двести долларов.

– Что такое фонд фондов? – поинтересовался Маммерт.

Не видать мне этих блинчиков.

Я описывал богатство Чарли Келемена и его Мидасово прикосновение еще минут двадцать. Растолковал бизнес «Келемен Груп», изо всех сил стараясь избегать технических терминов вроде альфы и прочих коэффициентов эффективности. Чарли был знаком с каждым хеджи в городе, выпивал и обедал с ними всеми. Таков общий итог моих сведений. С виду – полный нуль.

Когда мы наконец покончили с «Азами фонда фондов», Маммерт направился к двери. Ему не терпелось уйти. Мне не терпелось, чтобы ушли они оба, но я все-таки спросил:

– А нельзя ли мне получить доступ в кабинет Чарли?

– С чего бы это? – ответил Фитцсиммонс. – Это место преступления.

– Я помогаю Сэм свернуть «Келемен Груп». Я бы хотел посмотреть его документацию.

– И не думайте, – отрезал дебелый полицейский, – пока не будет закрыто дело об убийстве. – Фитцсиммонс извлек из складок своего пиджака визитную карточку и нацарапал на обороте номер 212. – Спасибо за помощь. Если вам придет в голову еще что-то, позвоните нам. И сделайте мне любезность, не путайтесь в наше расследование.

Маммерт промолчал. Оба удалились. Даже не попрощавшись. Деловые, прямо некуда.

В тишине пустой квартиры я вдруг понял, что выстраивается система. Начал ее Клифф Халек – мой друг, мой наперсник. Во всяком случае, ему я доверяю. За ним Курц. А теперь еще и полиция. И каждый велит мне держаться от дел Чарли Келемена подальше. Столько отказов я не слыхал с первых дней холодного обзвона{57} восемь лет назад.

Наконец, направляясь в душ, я заметил, что дверь в комнату Финн стоит нараспашку. Она всегда закрыта, будто крышка над моими воспоминаниями. От летней сырости ее иногда ведет, и она распахивается, выпуская стойкие ароматы матери и дочери. И это дуновение времени укрепило мою решимость десятикратно. Сэм Келемен. Бетти и Фред Мастерс. Мне стало ясно, что необходимо.

И насрать мне, кто бы ни возражал.

Глава 18

Было 7.30 утра понедельника. Я сидел за столом, старательно сосредоточившись и вертя в ладонях чашку безвкусного кофе. В отчете Бетти был указан ее домашний адрес в Нью-Палце и служебный адрес Чарли на Бродвее. Ее инвестиции уложились в две строки. В первой значилось: «Фонд фондов “Келемен Груп”, серия B: 307 931 долл.»

Солидный возврат с 250 тысяч долларов.

Вторая гласила: «Мастер-траст “Келемен Груп” класса А».

Это определение разит юристами на милю. Но если фирма Поповски этого не делала, то кто же?

Зазвонил телефон. Халек.

– Гроув, ты не спишь?

– Не только не сплю, но и поделюсь с тобой хорошими новостями.

– То есть? – спросил он, немного ошарашенный тем, что я полон энергии прямо с раннего утра.

– В выходные я беседовал с мамой. Она говорит, что католики пускают евреев в рай.

– Отлично. Передай маме, что евреи пускают католиков на Уолл-стрит, – парировал Халек, даже глазом не моргнув.

– Прекрасно.

– «Джек Ойл», – сказал он, переключаясь на бизнес. – Я собираюсь оказать тебе услугу.

Услугу?

Достаточно лишь упомянуть «Джек», у меня сразу ушки на макушке. Как-никак это компания Джей-Джея. Он мой крупнейший клиент, достаточно важный, чтобы я отложил все прочие дела. Считая и Чарли Келемена с его несчастным рыбным садком.

Макбетовские ведьмы могут встать в очередь.

– Я весь слух, Клифф.

– Джей-Джей собирается хеджироваться? – спросил он.

– Без понятия. – Клифф не из тех, кто из кожи вон лезет ради продажи. Он ставил тот же вопрос в пятницу. Сегодня понедельник, рынок еще не открылся, Джей-Джея, наверное, еще и в офисе-то нет, а Халек уже выкручивает мне руку. Это не в его стиле. – А почему ты спрашиваешь?

– Ты можешь потерять эту компанию.

– Как это?

– Ты же знаешь процедуру, – ответил он. – Нет займа – нет и коллара с нулевой ценой.

– Блин!

Этими несколькими словами Клифф только что сказал больше, чем тысячей.

* * *

Джей-Джею принадлежит один пакет акций на 190 миллионов долларов. Это офигенно рискованно. Рынки могут за считаные секунды сбить цену на акции на 60, 70, а то и 80 процентов. К примеру, если «Джек Ойл» рухнет на 50 процентов, Джей-Джей лишится 95 миллионов долларов. Вот почему я хотел, чтобы он хеджировался.

Коллар с нулевой ценой застрахует Джей-Джея от потерь более первых десяти процентов. В случае потери 95 миллионов долларов Джей-Джею придется проглотить только первые 19 миллионов долларов. Это 10 процентов из 190 миллионов долларов. И если хедж СКК на месте, моя фирма выложит ему 76 миллионов долларов. То есть 95 миллионов долларов минус те самые 19 миллионов долларов. Сползание Джей-Джея вниз по склону будет остановлено, а катастрофические потери будут предотвращены.

Он мог бы избежать всякого риска, просто продав все свои акции. Но Джей-Джей чертовски уверен в акциях и хочет удерживать верх. Как правило, мы предлагаем сделку, где отписываем на него удорожание на первые 20 процентов. Если позиция Джей-Джея возрастет на 20 процентов – до 228 миллионов долларов, следовательно, он сохранит все до цента. Если вы CEO, ставящий на будущее собственной компании, то это продажа за гроши.

Все свыше 228 миллионов долларов принадлежит СКК. Для моей фирмы полезен этот излишек. Для Джей-Джея было бы полезнее его продать. Обменяв часть своего избытка на защиту от убытка, он избавляется от необходимости выписывать чек на покрытие страховки. Вот почему мы называем такие деривативы «колларами с нулевой ценой».

Я бы заключал такие сделки день-деньской. Риск потерять 10 процентов за приобретение 20 процентов сверху.

В колларе с нулевой ценой нет никакой алхимии. Если СКК соглашается застраховать позицию Джей-Джея, мы займем акции «Джек Ойл» и сыграем на понижение. В результате за счет падения акций мы хеджируем собственные обязательства. Наши прибыли финансируют выплаты Попрыгунчику Джей-Джею.

Осталась только одна проблема, как сказал Клифф. «Нет займа – нет и коллара с нулевой ценой». Возможность занять акции в неограниченном количестве – явление редкое. На их запас влияет множество факторов. Кому принадлежат акции? Насколько они волатильны? Поглотил ли спрос имеющийся резерв? Причина погоды не делает. Если СКК не сможет занимать «Джек», нам ни за что не обеспечить коллар акциям Джей-Джея.

И еще одно. Наглядных комиссионных в колларах с нулевой ценой нет. Мы не растолковываем непостижимую механику «дельта-хеджирования». Но не стоит впадать в заблуждение. Бесплатные коллары сулят уйму чистогана. Здесь вам Уолл-стрит, а не храм Божий.

Мы запрашиваем высокую цену за защиту от убытка – один доллар, когда разумная цена составляет 90 центов. Мы предлагаем низкую цену за участие в избытке – доллар, когда справедливая рыночная ценность составляет 1,10 доллара. Цифры округляются, так что наши клиенты не видят наших прибылей. Но если я прошляплю большой коллар, при условии, что Джей-Джей его санкционирует, это будет стоить мне заработка в пару сотен тысяч долларов.

И это ничтожнейшая из моих проблем.

* * *

– Что там с займом, Клифф?

– Туговато, – ответил он.

– Тоже мне новость, – возразил я. – При нормальных обстоятельствах заимодавцев не так уж много.

– Заимодавцы все те же, – пояснил он. – Могут быть торги, которые вынудят мой отдел занять все их доступные акции.

– Запрос от хедж-фондов?

– Нет. – Он помолчал, прежде чем сообщить. – Изнутри ОФЛ.

– Кто?

– Ты же знаешь, что я не могу ответить. – Обсуждать со мной дела другого брокера было со стороны Халека неуместно.

– Клифф, послушай меня. Все основные акционеры «Джек Ойл» – сплошь юрлица. «Фиделити». «Авангард». Крупные хедж-фонды. Насколько я знаю, крупную позицию в компании имеет лишь один клиент ОФЛ. И это Джей-Джей. Его окучиваю я. А он не готов хеджироваться.

– Вопрос не в том кто, – парировал он. – Я не знаю, кто этот клиент. Не важно. Вопрос в заимствовании. Есть кто-то с конкурирующими интересами. Если Джей-Джею нужна сделка, пора ему стронуться с мертвой точки.

– Ты прав. Спасибо. Мне по-прежнему интересно, кто этот брокер.

– Вот и вычисли. Я и так уже сказал слишком много.

И тут прозрение рухнуло на меня, как рояль.

– Гершон разнюхивала вокруг да около «Джек Ойл»…

– Я этого не говорил, – откликнулся Клифф.

Какого черта она затевает?

Глава 19

К моменту, когда мы с Клиффом закончили, рыночные аналитики уже обновили свои мнения об акциях, проставив одну из трех оценок: «Покупайте, продавайте или ни хрена мы не понимаем».

Было 8.00 утра, пять минут до начала стратегического совещания в рамках всей фирмы. Хлоя, уже вклиненная в свои чудовищные наушники и уже консультирующая клиентов, как воспринимать колебания Уолл-стрит, помахала мне со своего места.

Энни прямо сияла – легкий загар, золотисто-русые волосы, накрахмаленная белоснежная блузка.

– Как прошли гонки? – спросила она, когда я встал, чтобы идти.

– Десятый из ста двадцати четырех, – отрапортовал я без гордости и без стыда в голосе.

– Получил по заднице? Ты, часом, не набрал вес, а? – Она игриво похлопала меня по животу, будто проверяя, нет ли брюшка.

– Но-но!

– Никакого киселя социальных накоплений, – заключила она с явным одобрением в голосе. – Лишиться шашечек – последнее дело.

– Буду иметь в виду.

– Врач делает больно из милосердия, босс. Такая вот любовь.

* * *

В зале этажом выше, проверив электронную почту, я баловался со своим «Блэкберри». Десятки моих коллег из каждого отдела, от инвестиционного банкинга до глобальных рынков капитала, занимали места. Женщин в нашей фирме с годами все больше и больше, но они по-прежнему в меньшинстве.

Пэтти Гершон, облаченная в «Шанель» кремового цвета, маячила среди тусклых деловых костюмов бельмом на глазу. Ее фирменная помада – красная, как «Феррари», яркая и глянцевая – заявляла: «Посмотрите-ка на меня». Она села рядом с Сазерлингом, энергетическим банкиром, рекомендовавшим меня Тэйеру. Оба смеялись, дожидаясь, когда начнется Стратегия. Оба явно наслаждались компанией друг друга. Леди Золотая Рыбка заграбастала банкира, обеспечившего меня рефералом на 100 миллионов долларов.

И выуживала у него наводки.

Я отвел взгляд, избегая искушения уставиться на них во все глаза. Несколькими рядами дальше мое внимание привлекло особенно плотное скопление лысых. Они выглядели как полка беспокойных бильярдных шаров, настукивающих на своих «Блэкберри», тревожась о предстоящей неделе. Обычно это зрелище меня забавляет. Но только не сегодня. Пэтти довела меня до белого каления, и с каждой минутой мое настроение становилось хуже и хуже.

С Сазерлингом она обошла меня с фланга.

Наши четверо убеленных сединами стратегов – глобальный, внутренний, фиксированных доходов и экономики – вот-вот начнут. Каждый понедельник они предсказывают направление движения рынка на предстоящую неделю. Если поглядеть сверху, их выводы, как правило, попугайничают умозаключения предыдущих аналитиков. «Покупайте, продавайте или ни хрена мы не понимаем».

Что за игру ты затеяла, Гершон?

Наблюдая Стратегии восемь лет подряд, я могу с полной уверенностью сообщить, что «умные капиталовложения» оставляют желать много лучшего. Экспертные дискуссии СКК – эго-фесты мальтузианских масштабов – зачастую скатываются до серии вербальных спаррингов, страдающих от избытка колкостей и недостатка фактов. Наши четверо гробоносцев рыночной авторитетности то и дело откашливаются с досадной регулярностью, насмехаются над вставными челюстями всех остальных и высасывают весь кислород в помещении.

Отто Гэлбрейт, окопавшийся в СКК матерый медведь, открыл дискуссию на свой обычный манер. Предсказал Армагеддон, отпустив одну из своих фирменных острот:

– Рынок летит в ад в сумочке «Прада»{58}.

Зал зафырчал нервными смешками. Бильярдные шары застучали по своим «Блэкберри», большие пальцы так и замельтешили. Чуть изогнув губы в подобии улыбки, я снова зыркнул на Пэтти.

Что тебе нужно от «Джек Ойл»?

Гершон устроилась рядом с Сазерлингом уютнее некуда, положив руку на спинку его стула, но не касаясь его плеч. Он разведен, брак его пал жертвой задержек допоздна и бесчисленных командировок на нефтяные месторождения Техаса. Пэтти тоже разведена; ее развалившийся брак бросает в дрожь, служа мрачным напоминанием, что есть вещи и похуже, чем 18 месяцев целибата. Будучи матерью троих детей, она рвет задницу ради грандиозной карьеры в среде, где белые мужики среднего возраста цепляются за власть мертвой хваткой.

Она заслужила поблажку.

К сожалению, единственное логичное объяснение интереса Пэтти к «Джек Ойл» – это заем. А на этом месте все мои позывы к благотворительности испаряются без следа.

Только не вздумай говорить Джей-Джею о колларе.

Пэтти нипочем не оттяпать моего клиента настолько откровенно. Ее осадит даже бесхребетный начальник Курц. Вопросы раздела сфер влияния менеджеры Уолл-стрит решают с помощью простых вопросов. Кто открыл счет? Кто был первым? Есть ли уже доходы? Этот спор Пэтти не выиграть ни за что. Она это знает. И я это знаю.

Надо все-таки послушать Стратегию.

Отто – мой финансовый оракул. Обычно я слушаю его советы, записывая все до буквы, хотя совсем не по тем причинам, которые он себе воображает. Что бы он ни рекомендовал, я исполняю с точностью до наоборот. Если он говорит «покупайте фарму» – фармацевтика сокращенно, – я вовсю сливаю этот сектор. Когда он говорит: «Продавайте», я набиваю коробочку доверху.

Джей-Джей Гершон не обломится.

Среди фондовых брокеров циников выше крыши. Речистые аналитики когда-нибудь, да спалили каждого из консультантов без исключения. Однако мой инвестиционный стиль опирается не только на разочарование. За годы наш главный экономист практически не запятнал свою репутацию тем, что вдруг оказался прав.

Отто о «Гугле» в 2004-м: «Руководство непроверенное. Сомневаюсь, что акции хоть когда-нибудь превысят цену IPO». На публику «Гугл» вышел по 85 долларов. Сейчас это свыше 500 долларов.

Отто о нефти в 2005-м: «Цены на сырец годами колеблются в пределах от 40 до 50 долларов за баррель». Этим летом она превысила 70 долларов. И, насколько могу судить, устремляется еще выше.

Отто об Уолл-стрит в прошлом году: «2007-й станет для рынка финансовых услуг рекордным». Как раз сейчас у банков и брокерских контор полны руки миллиардов в плохих активах из-за фиаско субстандартных ипотек.

Ничуть не смущенный личными промахами, наш главный экономист проповедовал мрак и безысходность во время величайшего бычьего{59} рынка XX столетия. Послушай я его, и мои клиенты давным-давно слились бы. Справедливости ради надо сказать, что однажды Отто оказался прав. Еще в 1999 году он предсказал, что технологический мыльный пузырь лопнет. Свою позорнейшую публикацию он озаглавил «О грядущем разрыве Дот-комдона». Если на мой вкус, так образ отстойный.

Меня тревожит, что главный экономист СКК – такой стабильный и надежный указатель не в ту сторону. Зато клиентам доходность моего портфеля очень по душе. И мы, смеясь, соглашаемся: «Это замечательно».

Пока Отто говорил, я бросил взгляд на Пэтти и вдруг обнаружил, что она разглядывает меня оценивающим взглядом. Моргнув, Гершон изобразила в мою сторону алый, как «Феррари», поцелуй и снова обратила взор к дискутирующим экспертам. После этого я не слышал ни единого слова своего оракула.

* * *

Бывают времена, когда каждому топ-продюсеру нужно отвлечься, даже от источаемого Гершон зловония. И утро понедельника – одно из них. Улизнув со Стратегии за пару минут до окончания, я вернулся на четвертый этаж. Фрэнк Курц при поддержке всех вышестоящих инстанций СКК попросил меня провести лекцию для свежеиспеченных MBA{60}.

«Преподаванием» это не назовешь. Мое дело – наплести новобранцам военных историй, прежде чем они с головой окунутся в холодный обзвон.

– Раскрой им глаза, – попросил Курц. – Накрути их так, чтобы они ринулись с места в карьер.

Я что, так похож на Тони Гребаного Роббинса?{61}

Откровенно говоря, я и не помышлял преподавать в СКК. Топ-продюсеры не занимаются наставничеством. Мы тропим базиллионеров и питаемся тем, что промыслим. Однако послать «нет» обратно по цепочке вплоть до CEO – верный способ похерить собственную карьеру. Так что я заставил себя проглотить это и забыть о леди Золотой Рыбке, чтобы увлечь класс за собой.

Зола Манчини – новенькая, наделенная колоссальной личностью в компактной упаковке, перехватила меня в коридоре по пути к аудитории. Хотя макушка у нее возвышалась над полом где-то на 5 футов 5 дюймов, я толком не представляю, какого именно она роста. Она всегда ходит на каблуках, двигаясь с соблазнительной грацией, так искусно поводя бедрами, что и не скажешь, где кончаются спортивные ножки и начинаются каблуки «Гуччи».

Эти ножки заставляют некоторых мужчин выворачивать шеи ей вослед. Другие фокусируются на блузке, вздымающейся на груди. Меня же заводят волосы Золы. Голову ее охватывает густая волна курчавых кудрей. Ее волосяные луковицы будто не знают удержу. Шелковистые непослушные пряди обрамляют ее темнокожие, экзотические черты.

Сегодня одно ее ухо скрывала огромная повязка. Слои бинта выглядывали даже сквозь ее копну волос всему миру на обозрение.

– Что это с твоим ухом?

– Пластическая хирургия, – ухмыльнулась Зола. Сарказм таился за каждым словом.

– С каких это пор ушам нужен кузовной ремонт?

– Здоровенная жопа, – сказала она, держа ладонь к ладони на расстоянии шести дюймов в невербальном жесте, демонстрирующем размер.

– Вот так язычок! – фыркнул я. Хорошо, что я не пил в это время кофе, а то извергнутый кофеин разлетелся бы по всему коридору.

Глаза Золы, восхищенной моей реакцией, заискрились.

– Ну, серьги растянули мне мочки до безобразия. Дырища была здоровенная. – Ее выражение – полуулыбка, полуухмылка – разило прямо наповал.

Исходный материал для страсти.

– И чему же мы учимся сегодня? – невинно продолжала Зола.

– Защита активов, – ответил я. – Договоры о намерениях, офшорные трасты, способы уклонения от алчных судебных сутяг. И с твоим язычком, Зола, надо слушать повнимательнее.

– Не тревожьтесь обо мне, сэнсэй. Я могу спрятать свои деньги в швейцарском банке лучше некуда.

По сей день не представляю, почему реплика Золы вернула меня к ужасам того вечера в «Аквариуме Новой Англии». Быть может, дело было в ее забинтованном ухе, а не в упоминании о счетах в швейцарском банке. Но в тот момент планета остановила свое кружение. Я забыл о Золе и классе нетерпеливо дожидающихся новичков. На грани просветления я даже забыл о леди Золотой Рыбке и ее поганом выводке. Я думал только о Чарли Келемене и последних минутах его жизни.

Убийца пытал его.

Раны. Порезы на его руках и ногах. Психологическая пытка импровизированного якоря, привязанного к его лодыжкам. Убийца истязал Чарли – и морально, и физически – задолго до того, как акулы перемололи его внутренности рядами иззубренных треугольных зубов. Зрелищная гибель Чарли на глазах у 500 человек, смотревших, как он запихивает кишки и органы обратно, была лишь маскировкой. Ее экстравагантность затмила истинные намерения.

Убийце была нужна информация.

Может, Чарли держал все деньги в швейцарском банке. Может, поближе к дому. Да хоть где. Кто-то полосовал руки и ноги Чарли на краю Гигантского океанского бассейна, пытал его болью, превосходящей боль от тысячи бумажных надрезов{62}. Зачем? Чтобы заставить его говорить? Отыскать его деньги? Может, Келемены обладали огромным состоянием, куда большим, чем я сознавал? Супербогатеи нанимают телохранителей круглые сутки. А Чарли – нет. Может, это была его первая и последняя ошибка.

Когда Чарли так и не заговорил, убийца бросил его в аквариум, отчаявшись отыскать деньги, отчаявшись в точности, как я. А может, Чарли во всем сознался. Его душегуб отыскал деньги, и теперь их и след простыл. Ну, убийца хотя бы не может похитить деньги Сэм из «Келемен Груп». Суд проследит, чтобы все доходы в надлежащем порядке вернули инвесторам.

Предостережения Халека, Курца и бравых бостонских молодчиков вдруг показались не столь паническими. Более разумными. Они правы.

Убийце нужна та же информация, что и мне.

– Эй, сэнсэй, вы еще здесь?

Голос Золы вырвал меня из задумчивости, когда мы оба вошли в аудиторию. Там находились двадцать новичков – готовых, ожидающих, желторотых и бесстрашных. В их улыбках сиял энтузиазм предвкушения мудрости и военных историй топ-продюсера. Я моргнул раз, другой, подыскивая слова, мучительно стряхивая с себя кошмар «Аквариума Новой Англии».

– Слушайте внимательно, раздолбаи, – распорядился я, возвращаясь к действительности. – Приступим к защите активов.

Глава 19

– Эй, О’Рурк!

Занятия закончились, и я возвращался за свой стол. Голос Пэтти прореза́л буйный гомон брокеров, консультирующих клиентов и распекающих трейдеров. Понедельники всегда полны хлопот. Наступая мне на пятки, Гершон перекрыла оглушительные децибелы Скалли, заставив меня забыть о докучных клацаньях Каспера. Эти два слова: «Эй, О’Рурк!» выдали мое местонахождение глубоко в тылу врага из Эстрогенового переулка.

Только спокойствие. Не выдай Халека. Ни слова о «Джек Ойл».

Продолжая шагать, я избрал путь дипломатии.

– Замечательная прическа.

Золотая она рыбка или нет, но комплимент Пэтти заслужила. Ее короткие, стильные локоны приковали бы множество взглядов посетителей шикарных парижских ночных клубов. Моя стратегия проста. Протянуть оливковую ветвь. Избежать конфронтации. И позвонить Попрыгунчику Джей-Джею, как только она ретируется.

– Ты слышал про Фрэнка? – спросила она. Ее интонации тотчас меня насторожили.

– Нет, а что стряслось? – спросил я.

– Курц-то в порядке, а вот у клиента проблема.

– В каком это смысле?

– Несчастный случай на охоте. Фрэнк в выходные всадил мужику в ладонь заряд дроби. Очередной Дик Чейни{63}.

– Это ужасно.

– Вот тут ты прав, О’Рурк. Держу пари, клиент закроет счет.

– Я вовсе не это имел в виду.

– Как скажешь. Ну как, ты думал насчет Попрыгунчика Джей-Джея?

– Да не особо, – соврал я. Правду сказать, с Пэтти Гершон я не поделился бы даже инфарктом, не то что клиентом.

– Слышь, босс, – встряла Энни, – Мэнди Марис у тебя на первой линии.

Мой мир разлетелся вдребезги. Будь я в Италии, эта нация позабыла бы, что такое Везувий. Сорвав трубку с рычага, позабыв о Гершон и своей команде, я взорвался:

– Что вам непонятно в слове «нет»?! Даже будь я при последнем издыхании, я все равно и словом бы с прессой не перемолвился!

Может, это была уловка бывалого репортера. Может, просто гнев. Марис контратаковала. Не спасовала ни на миг. Просто пустила кишки моему гипертрофированному эго – изъяну, присущему всем топ-продюсерам без изъятия.

– Алекс Романов помогает мне со статьей, чем только может. Вот почему он управляет хедж-фондом, а вы просто наемный служащий, боящийся даже пёрнуть без одобрения компании.

– Вот и хорошо. Потолкуйте с Романовым. – И я грохнул трубкой.

– Кто это был? – полюбопытствовала Гершон, все еще тараща глаза после лицезрения этого мини-взрыва. Энни и Хлоя удивленно моргали.

– Это долгий рассказ, а мне некогда.

– Нам надо поговорить, – проворковала Гершон, притронувшись к моему плечу в попытке разрядить напряжение.

– Пэтти, счет Джей-Джея открыт. Я не могу взять тебя в долю. – Мои откровенные слова били прямо в цель.

– Может, ваши отношения и не настолько тесны, как тебе кажется.

– С чего это ты взяла? Ты же просто познакомилась с Джей-Джеем на вечеринке.

– Мы провели вместе сорок пять минут, – парировала Пэтти. – Ты не представляешь, сколько всего может разузнать девушка.

– Например?

– У него 2,3 миллиона акций «Джек Ойл», которые ты не хеджировал.

– Это открытая информация, Пэтти. Я не впечатлен.

– Тебе нипочем не занять достаточно акций, чтобы организовать пакету Джей-Джея коллар, – стояла на своем она. – Их в обрез.

Только если ты конкурируешь за заем, Гершон.

– Плюс, – добавила она, прежде чем я успел раскрыть рот, – он на это не пойдет.

Я обалдел.

– Откуда тебе знать, что у Джей-Джея на уме? Ты что, звонила моему клиенту?

– Конечно, нет, – успокоила она. – Скажем так, я не поленилась собрать сведения.

Вот тебе и снисходительность.

– Я хочу обкатать на тебе одну идею, – добавила она.

– Ладно, Пэтти, – бросил я, изо всех стараясь изобразить, что мне просто надоело упираться. На самом же деле она раздразнила мое любопытство. – Что ты там надумала?

– Не здесь, – жеманно ответила она. – Тут все слышат. Мне уже пора на концерт дочери. Завтра я наведаюсь к твоему столу, и займем переговорную.

Я тотчас опознал профессиональный инструментарий топ-продюсера: загадка, неопределенность и намек, что самое лучшее впереди.

Неужели мной играют?

– Отлично, – ответил я без убежденности в голосе. Помешкав еще секунду, мы вдруг разошлись.

– Держи разум открытым, О’Рурк, – призвала Пэтти – позитивное мышление с головы до ног.

– Энни, утром были какие-нибудь звонки?

– Извини за Мэнди Марис, – откликнулась она, не ответив на вопрос. Очевидно, моя бурная реакция удивила и ее.

– Ты тут ни при чем, – заверил я. – Просто у меня условный рефлекс на прессу.

– Звонила Бетти Мастерс, – доложила она, с облегчением переходя к насущным делам.

– О-о?

– Ей нужен был номер твоего факса.

– Зачем? – спросил я, ощутив прилив оптимизма.

– Сказала что-то насчет аудированных финансовых отчетов «Келемен Груп». Очевидно, они были тебе нужны. Они у нее.

– Зашибись! Кстати, не звонили, часом, Крейн и Крават?

– Кто? – переспросила Энни.

– Делаю вывод, что нет. Они готовили финансовую отчетность, которую шлет Бетти.

– Еще одно, – сказала Энни.

– Дай пару минут. Мне надо безотлагательно позвонить Джей-Джею.

В «Джек Ойл» на звонок ответил незнакомый голос:

– Кабинет мистера Джаворски.

– Это Гроув. Должно быть, вы новый референт Джей-Джея. Он на месте?

– Вы не могли бы изложить вкратце, по какому вопросу?

Эту строчку доводилось слышать каждому фондовому брокеру. Это проверенный временем фильтр против телефонных приставал – досадный, когда нарабатываешь клиентскую базу, и пустяк, когда ты уже топ-продюсер.

– Он меня знает, – отрезал я. – И вы тоже будете знать.

– Гроув, – пророкотал Джей-Джей в трубке через 30 секунд, – как там мои акции?

– На полпункта выше среднего объема. Это одна из причин моего звонка. Когда мы сможем продолжить обсуждение коллара?

– На следующей неделе, – ответил он. – Я тут по уши… И, честно говоря, идея меня не очень-то вдохновляет. Не нравится мне, чтобы кто-то укорачивал мои позиции. Даже ради хеджирования.

– Кто тебе сказал о шортинге? – встрепенулся я. – Мы в своем разговоре настолько далеко не заходили.

– Я встретился с одной из твоих коллег на приеме дней десять назад.

– Пэтти Гершон?

– С ней самой, – подтвердил он. – Она растолковала весь вагон и маленькую тачку. – Джей-Джей, восточноевропейский эмигрант до мозга костей, по сей день время от времени коверкает наши идиомы. – Она умница, Гроув.

Она жрет своих мальков, Джей-Джей.

– В СКК уйма умников, – проговорил я, – и Пэтти права. Для коллара надо уходить в шорты. Но я предпочел бы обсудить эту технику в твоем кабинете, в присутствии твоего главного юрисконсульта.

– Позвони мне в следующий понедельник, – ответил он. – Выкроим что-нибудь в календаре. – Помолчал и добавил: – Ты сказал «одна из причин». А еще зачем звонил?

– Это может и обождать, – ответил я.

Джей-Джей уже затронул вторую причину моего звонка – Пэтти Гершон. Она переступила черту. Она консультировала моего клиента. Она вмешалась, тем самым подпортив дело мне. Будь она мужиком, я бы надрал ей то, мимо чего прошла липосакция.

Кресло Пэтти в Эстрогеновом переулке пустовало. Уже ушла, отметил я. Надо сделать еще звонок.

– «Крейн и Крават», – ответила секретарша после второго гудка.

– Это Гроув О’Рурк. Кто занимается «Келемен Груп»?

– Мне надо узнать. Не продиктуете ли свой номер, мистер О’Рурк? Мы перезвоним.

Вот они, преимущества ведения дел с мелкими аудиторскими фирмами.

– Будьте так любезны. Мы уже оставили не меньше двух сообщений. – Сэм в четверг. Я в пятницу.

Повесив трубку, я окликнул Энни.

– Я не хотел тебя обрывать.

– Звонила Сэм Келемен. У нее грандиозные новости.

– Что? Ну-ка, ну-ка. – Настроение у меня тотчас пошло на поправку.

– Она не сказала.

– А ты сказала ей, что я перезвоню?

– Нет, – коварно ухмыльнулась Энни. В глазах у нее плясали чертики. Больше она не обмолвилась ни словом.

– Нет? И всё?

Энни умеет дергать за мои ниточки, как никто другой.

– Не совсем. Я позволила себе вольность поманипулировать с твоим графиком.

– То есть?

– Ты обедаешь в компании Сэм в «Живце»{64}. Сегодня вечером в шесть тридцать. Я велела Сэм встретиться с тобой там. И обещала, что ты не опоздаешь.

– Понятно. – Хотя наша команда и пользуется групповым календарем в «Аутлук», собственные встречи назначаю я сам. Но решение Энни мне потрафило. Голосом, шатко балансировавшим между напускным негодованием и восторгом, я поинтересовался: – Может, мне следует узнать о своем графике что-то еще?

– Да, – ухмыльнулась она. Глаза ее сияли. Энни разбирается во флирте лучше, чем Бобби Фишер{65} – в шахматах.

– И это будет? – спросил я, уперев руки в боки в притворном возмущении.

– Перед этим ты угощаешь нас с Хлоей выпивкой.

– А как же ее дети?

Хлоя – мать-одиночка, и вопрос об уходе за детьми приходит на ум первым делом.

– Не волнуйся. Сегодня вечером с ними посидят Хлоины родители.

– Ну, вы и авантюристки! А можно осведомиться, по какому поводу?

– Ну, босс, вроде как так: я обещала Сэм, что ты придешь вовремя. Мы тебя туда доставляем. Ну, и все остальное.

– А именно?

– Наше жюри считает тебя виновным в переработке всей команды.

– Маленькая леди, – ответствовал я, старательно подделываясь под Джона Уэйна{66}, – живо прочь отсюда, должная процедура – кредитная карта.

Упрекнуть меня Герцогу было бы не в чем.

Глава 21

Вообще-то я предпочел бы обедать не в «Живце», а где-нибудь в другом месте. Но Энни настаивала.

– Остынь, босс. Девушки знают в этом толк.

Потрепанный ресторан слишком напоминает мне о Чарльстоне. О моем детстве, когда я рос в окружении мажоров, или SOB’ов, как у нас их прозывали. О тусовщиках голубых кровей, упивавшихся обветшавшими шикарными кабаками. Я так и не уразумел толком их пристрастия к «Биг Джонс» на Ист-Бей-стрит. Этот бар, обставленный хламом, который отверг «И-бэй», представлял собой чуть ли не флигель с лицензией на алкоголь. Да и здесь, в Нью-Йорке, сходная помойка прямо-таки процветает неподалеку от угла 23-й стрит и Пятой авеню.

С Чарльстоном за плечами я до скончания дней буду считать себя чужаком в любой социальной обстановке. В отличие от моей семьи, потомки Священного города жили в одной и той же округе, а порой и в одних и тех же домах на протяжении поколений. Они кучковались в рыхлые картели, доминировавшие над ДНК города. Они нескончаемо спорили о политике, вроде того, стоит ли развернуть флаги Конфедерации над правительственными зданиями, и порой пили сверх всякой меры под устрицы, когда ночной океанский бриз не мог разогнать дневной жар. Они противились переменам и не доверяли чужакам. Они вели войну против прогресса в своих домах к югу от Брод-стрит – аристократичной части полуострова, пока их кирпичные оштукатуренные дома вели войну против времени и покушений термитов. Их прозвище – «SOB’ы» – означало вовсе не ублюдочное происхождение, подразумеваемое популярной расшифровкой «son of a bitch», то бишь «сукины сыны», а географическое местоположение «south of Broad», сиречь южнее Брод, и они постановили, что семья должна прожить в Чарльстоне не меньше ста лет, чтобы заслужить священный статус «местной».

Это правило ста лет выводило мою семью за рамки. Мы эмигрировали с авиабазы, расположенной в сердце Америки – Ноб-Ностер, штат Миссури. У нас не было южных имен наподобие Купер, Эшли или Палмер. У нас была фамилия Гровер, которая во веки вечные будет выдавать наш статус чужеземцев. Мы говорили не так, как местные. Мы говорили, как шибздики из ВВС, наш акцент аккумулировался на всех постах, где служил мой отец, – вплоть до базы ВВС на Филиппинах.

Я пытался ассимилироваться, пусть хотя бы на слух. Потребовались многие месяцы SOB-осмоса, терапии методом погружения на манер Берлица, прежде чем я освоил умиротворяющий ритм растягивания слогов, превращающих односложные слова в двусложные. Обыкновенный боб вырос в нечто вроде «ба-об», малость не дотянув до баобаба, а со временем и яйца эволюционировали в нечто вроде «я-и-йтса». Я даже прекратил употреблять звук «Р», и мой 25-буквенный алфавит стал предвестником грядущих лет в Кембридже, штат Массачусетс. Когда я говорил «яичница», получалось «пашот». А еще я добился совершенства в южном спряжении глаголов с медоточивой почтительностью, освоив новые наклонения вроде «не могли бы вы быть любезны». К собственному неувядающему ужасу, в старших классах я однажды спросил девушку: «Не могли бы мы быть любезны посетить кинотеатр?»

* * *

Сэм могла бы встречаться в Уэллсли с кем захочет. Она была умна и спортивна, сформировав свое тело на университетской беговой дорожке. В ее распоряжении были сотни знакомств, сотни гарвардских парней, снедаемых пламенем перманентной озабоченности и приходивших снюхаться. Ей и дела не было. Пока в жизнь Сэм не приковылял Чарли Келемен, галантный и космополитичный настолько, что у нее аж зубы ныли.

Наш обед вряд ли тянет на свидание. Мы просто двое друзей. Встретились, чтобы выпить вина и обменяться мнениями. Я должен отчитаться о своем продвижении. У Сэм, очевидно, собственная повестка дня.

И что там за грандиозные новости?

Ровно в 6.45 вечера, пропустив за воротник толику креветочных чипсов и несколько бокалов вина, Хлоя и Энни простились со мной, оставив меня дожидаться Сэм в окружении обтянутых виниловой кожей стульев и столиков из формайки где-то 1950 года выпуска, под опасно провисшим фальшпотолком. Достаточно чихнуть покрепче, чтобы штампованная жесть посыпалась на головы. А может, и всякие безделушки, увешивающие стены, заодно. Энни посмеялась над старым холодильником для наживки в глубине зала. На одном конце было по трафарету набито «Черви», а на другом – «Проводятся бракосочетания».

Сэм опоздала на 20 минут. При всех своих многочисленных дарованиях чувства времени она лишена напрочь. Вполне в ее духе углубиться в какую-нибудь затею и позабыть об обеде. Мы с Эвелин однажды устроили Сэм в колледже свидание вслепую, а она так и не явилась. Позже, пристыженная, извиняющимся тоном объяснила: «Мне просто подвернулась под руку одна из моих книг по искусству, вот я и забыла. Извините». В каком-то смысле тотальный контроль Чарли над семейными финансами был вполне оправдан. Она бы нипочем не оплатила ни один счет вовремя.

С прошлой пятницы губы Сэм опять соблазнительно чуть выпятились, а глаза вновь засияли. Кожа ее светилась, черные волосы блестели. Уже отказавшись от пристрастия Чарли к броским нарядам, она выбрала простую черную блузку. Ее вполне устраивает незатейливый стиль.

– Как ты провел день? – поинтересовалась она.

– Дорого́й, – закончил я предложение.

– А?

– Как ты провел день, дорогой? Выражение такое.

– Ой, да брось ты! Мне интересно.

– Отправил репортершу по адресу, поцапался с коллегой по прозвищу леди Золотая Рыбка и федэкснул потенциальному клиенту резиновую курицу. В общем и целом, я бы сказал, заурядный день в конторе.

Спроси-ка меня о репортерше.

– Зачем курицу?

– Чтобы вывести мужика из ступора. Он хочет в клиенты, но слишком тянет резину. Никак не примет решения.

– А твой «Федэкс» шлет доходчивое сообщение? – криво усмехнулась Сэм.

– Ну, – сказал я, тщательно подбирая слова, – резиновая курица представляется более политически корректной, чем хот-доги. Я чуть было не послал ему упаковку мини-сосисок.

– Ой, да брось ты! – повторила она, на сей раз рассмеявшись. – Просто удивительно, что у тебя вообще есть клиенты.

– Да ладно, делаю все, что могу. В моем ремесле в ход идет все. И ничего не помогает.

– Как мило, что Энни устроила нам встречу здесь, – сменила Сэм тему. – Она знала, что мы четверо были здесь завсегдатаями?

– Наверное, нет. Сказала, что девушки знают в этом толк.

– Вот уж не знаю, – заметила Сэм по поводу местечек для девушек где бы то ни было.

– Энни сказала, что у тебя есть новости, правда? – Не задумываясь и не делая паузы на ответ, я выпалил следом второй вопрос: – Не хочешь ли бутылочку вина к обеду?

– Да и нет, – просияла Сэм, и я решил, что она еще никогда не выглядела настолько красивой. А может, уже ударило в голову. Может, мне не следует налегать на алкоголь.

– В каком это смысле?

– В смысле, да, новости у меня есть. И нет, вина я не хочу.

– Правда?

Я ни разу не видел, чтобы Сэм позволила себе лишнего. Равно как и чтобы совсем воздержалась. Оставаться трезвенником рядом с Чарли было попросту невозможно. Или можно? Я вспомнил прием в честь дня рождения Сэм. В тесном кругу гостей, с носом на уровне пупка Нейлан, она подняла в честь танцовщицы полный бокал вина. Но не пила в тот вечер, даже не пригубила.

А теперь поразительные глаза Сэм поддразнивали меня. Ни намека. Ни подсказки. Когда меня наконец осенило – сначала нахлынуло недоверие, потом неудержимый восторг, я обежал кабинку, стиснул Сэм в объятиях, чмокнул в щеку и провозгласил голосом, севшим от хмеля:

– Вот это подарок!

Она отпихнула меня.

– Гроув, что ты городишь?

– Ты не беременна? – Я зарделся, почувствовав себя малость лопухом.

Сэм не выказала никаких эмоций. На лице ее застыло стоическое, непроницаемое, как маска, выражение. Спустя целую вечность плюс еще чуть-чуть она решила, что уж так и быть, хватит с меня.

– Попался! – смилостивилась она и обняла меня в ответ. – Около двух месяцев.

Волна облегчения всколыхнулась в моей груди.

– Ловко, – ответил я, смакуя ее розыгрыш.

– Гроув, – парировала она, одновременно и поддразнивая, и кокетничая, – ты вечно такой легковерный!

– А ты уже знаешь, мальчик или девочка?

– Мы не подглядывали… Я не подглядывала, – тотчас поправилась Сэм.

С этими словами мрак в дежавю-заведении сгустился. Чарли нет. Эвелин нет. Финн нет. Одна простая замена «мы» на «я» сделала наше старое логово диковинно чуждым. Горе закопошилось в наших мыслях, как черви в морге.

Немного же потребовалось.

Улыбка Сэм погасла, моя тоже. Мы оба не знали, что сказать. Компакт-диск тоскливо надрывался фоном к нашему молчанию; какая-то женщина пела блюз о своем поганом житье с шестерыми никчемными мужьями.

Держу пари, вы тоже не подарок, леди.

Певица звучала убедительно. Чересчур много сигарет. Чересчур много стопок дешевого шотландского. В конце концов нас выручила официантка. Сэм заказала зубатку. Я заказал отбивную в яйце в память Чарли.

Было время, когда мы были лишены выбора между гамбо по-новоорлеански с колбасками андуй или отбивной в яйце Роберта Э. Ли. Чарли заказывал и то, и другое, вдогонку к противоборствующим блюдам пуская гарнир из сладкого картофеля под медом и маслом поверх риса с куриными потрохами, сдобренного алтеем, листовой капустой со свиной голяшкой и минимум одним кувшином пива. Он почти заканчивал двумя шариками шоколадного мороженого, погребенными под ломтиками жаренных на сливочном масле сахарных бананов, но затем спрашивал, нет ли какой-нибудь выпечки к его ликеру «Калуа». Мы с Эвелин взирали на эту гастролатрию с недоверием.

Я прервал молчание первым.

– Вы уже давненько старались?

– Не так уж давненько, – ответила она. – Лекарства от бесплодия вдруг шандарахнули. И трах-бах – привет, Сэм. – Горе в ее голосе мешалось со счастьем.

– Может, все из-за тяжких трудов, – услужливо подсказал я.

– Работа трудная, – согласилась Сэм.

– Но кто-то должен ее делать, – подхватил я.

– Ты скучаешь по своим девочкам? – не без боязни спросила Сэм, не осмеливаясь сравнить свое будущее с моим прошлым и настоящим. На самом деле она спрашивала: «Как мне быть без Чарли?» Во всяком случае, в моей интерпретации.

Я взвесил ответ, созвав все сострадание в своей душе до последней унции, и солгал:

– Время лечит.

Полная туфта.

– Чего тебе недостает? – не отступала она.

– Кофейной кожи Эвелин, – и с этими словами 18 месяцев горя снесли все дамбы самоконтроля. – Мне недостает ее карих глаз и того, как один располагался чуть выше другого. Мне недостает кроватки Финн, того, как мы каждый вечер втроем, сгрудившись вместе, читали сказки. Мне недостает ласк Эвелин, когда мы после того удалялись в свою комнату. Мне недостает вещей, которые доставали меня, пока Эвелин была жива, ее командного режима, того, как она распланировала свою жизнь до мельчайших деталей. Мне недостает простуд Финн, когда она была вся в соплях и ужасно несчастна и мне приходилось уговаривать ее доесть чашку бульона. Мне недостает ее подгузников, перепачканных будто арахисовым маслом. Мне недостает бойкого язычка Эвелин. Понимаешь, о чем я? Моя маленькая девочка тоже начала острить по-своему, и хотелось бы мне, чтобы Финн дожила, чтобы сравняться с Эвелин. Я бы все отдал, только бы вернуть их. Я бы отдал все, только бы однажды провести ее по церковному проходу, состариться вместе с собственной женой и снова держать ее за руку.

Слезы заструились по щекам Сэм, заставив меня раскаяться, что не сдержался.

– Я боюсь, – призналась она, всхлипывая у меня на груди. Так мы просидели довольно долго. Когда пришла наша официантка с заказом, Сэм прятала глаза и отказывалась прекратить. Понурив голову, она угнездила нос в сгибе моего локтя.

Наша 20-с-чем-то-летняя официантка, стильная и капельку готическая, мгновение разглядывала Сэм. А потом насупилась на меня. Когда готесса наконец развернулась, из-под черных трусиков-танго, паривших высоко над обтягивающими джинсами, показалась татушка «Здесь был Килрой»{67}. Лоховской шик. И прошептала другой официантке достаточно громко, чтобы я расслышал:

– Этот мудак, наверное, ее бросил.

– Мужики – сволочи, – согласилась вторая. – Рыжие мне обычно нравятся, но этот слишком уж дрыщеватый на мой вкус.

Мнение у каждого ньюйоркца формируется навскидку.

Мало-помалу Сэм ослабила свою яростную хватку и сморгнула слезы. Блюда источали запахи каждунской{68} кухни. Неземные ароматы щекотали нам ноздри, и Сэм переключилась на свою зубатку.

Мы немного поболтали. Я рассказывал Сэм о моем дедушке, первом Гроуве, том самом, который проиграл свой магазин сигар в Чикаго. Она просветила меня на предмет приключений Сейди, своей кузины, шизанувшейся на Бобе Дилане и следовавшей за ним годами. Над этим мы с Чарли, Сэм и Эвелин хохотали до потери пульса. Не сразу, но понемногу мрак рассеялся, и верх взяли хорошие воспоминания.

Конечно, окончательно угомониться я не мог. Бокалов пять вина обратили мои мозги в центр столпотворения. Но оправдать следующий вопрос не мог даже алкоголь. Время от времени я нес абсолютно неуместную пургу.

– Ты знаешь насчет «Нью-Йорк пост», правда?

– Там дают статью, – подтвердила она.

– Лично я думаю, что это отстой.

– Ты отшил эту репортершу – Марис, по-моему?

– Сила привычки, – ответил я. – А ты откуда знаешь?

– Это я сказала ей позвонить тебе.

Глава 22

– Так вот откуда у Марис мой сотовый номер. – А я-то гадал об этом с той самой поры, как она встряла в «Лучшее Джонни Кэша» по пути в Нью-Палц.

– Она позвонила на следующий день после похорон, – пояснила Сэм, протягивая руку через стол, чтобы положить ладонь на мою. Глубина ее чувств, ее простое прикосновение взволновали меня. – Я еще не могла говорить о Чарли.

– А что, Марис звонила еще? – Ответ я уже знал.

– В прошлую субботу. Сказала, что ты ублюдок.

Алло, вы слушаете?

Гнев грибовидным облаком всколыхнулся в моей душе. Не на Мэнди Марис, она просто делает свое дело. Не на Сэм, она нуждалась в помощи. Мысленно я разнес себя за то, что напортачил с ее гуманитарной помощью. Что я наделал?

Отшил репортершу трижды.

– Извини, Сэм. Мне надо было выпутаться как-нибудь по-другому.

– Выбрось из головы, Гроув. – Она сжала мою руку покрепче.

– Просто у меня заскок насчет прессы, – добавил я, с каждой секундой раскаиваясь все больше.

– Всё под контролем, – успокоила она.

– В каком смысле?

– Алекс Романов общается с репортерами все время. Я сказала Марис, чтобы позвонила ему.

– Тогда понятно, – пробормотал я вслух, припомнив ее подколку насчет хедж-фондов.

– Понятно что?

– Сегодня утром Марис упомянула Алекса.

– Правда? – На сей раз извинилась Сэм: – Прости, Гроув.

– За что?

– Я думала, она перестанет названивать.

– Сэм, это роли не играет. – Теперь мы сжимали руки друг друга. – Сейчас важно только одно. Чтобы я помог тебе разобраться с финансами. Чего бы это ни потребовало.

* * *

Я оплатил счет, дав готессе чересчур много на чай чисто по привычке. Но она все равно испепеляла меня взглядом, памятуя слезы Сэм. Ее выражение говорило: «Только попробуй еще хоть раз порвать с девушкой в моем баре». Если б она только знала!.. Мы с Сэм вышли из «Живца», покинув пряные каджунские ароматы, разжигающие аппетит и питающие наши воспоминания.

Снаружи Нью-Йорк встретил нас целым букетом едких запахов. Что есть такого в жарких и душных июльских ночах, что они спускают уличные токсины с цепи? Угол Двадцать третьей и Пятой разил, как писсуар, хотя лично я сомневаюсь, что в этом резком амбре повинны собаки.

Такая уйма бездомных. В таком богатом городе.

Мусор из окрестных ресторанов уже громоздился вдоль улиц. Ночной бензиновый перегар чуть ли не заставил меня порадоваться, что желтые такси прочесывают улицы в поисках наживы. Периодические вопли их клаксонов напоминали мне, что я заблуждаюсь.

Забавное местонахождение для конкурента.

Штаб-квартира «Кредит Свисс Нью-Йорк» располагалась справа от нас, по ту сторону небольшого парка. Взяв меня под руку, Сэм прильнула поближе. Она казалась уязвимой, почти бедствующей. Контакт – ее тело обок моего – щелкнул тумблером. Ее духи напомнили мне обо всех выходных, когда Келемены были тоником для моего одиночества.

Не утаскивай Сэм на дно своим дерьмом, сказал я себе.

– Позволь проводить тебя.

– Ты уверен? – спросила Сэм. – Путь неблизкий.

Она была права. Пешком до ее кирпичного дома в Виллидже идти минут тридцать.

– Может, надо взять мотор, – уступил я, гадая, как лучше потрафить Сэм. – В конце концов ты шагаешь за двоих.

– Я беременная, а не хромая, – игриво упрекнула она. – И что это вы все, мужики, так реагируете?

Почему мужики? С чего это во множественном числе?

Прижавшись друг к другу, мы влились в неустанное пешеходное движение Манхэттена, прокладывая путь через сумрачные улицы нижнего Уэст-Сайда. Собственные чувства поставили меня в тупик. Не то чтобы меня охватило желание. Не к жене же лучшего друга. Эмоции были вовсе не темными, ничего похожего на ревность из-за ребенка Сэм или зависти оттого, что я лишился Финн.

Может, я смаковал забытое удовольствие близости. Прикосновение Сэм согревало мне душу, усиливая хмельную фосфоресценцию вина. Я стал ценить ее дружбу еще больше. Давненько уже я не проводил время с женщиной с глазу на глаз.

Толком не понимая, что чувствую, но не питая сомнений на предмет своих обязательств, я бежал в Швейцарию. Деньги – вещь надежная. О деньгах я могу говорить когда угодно.

– Бетти Мастерс передает привет. Я видел ее на выходных.

Сэм остановилась и заглянула мне в глаза со странной смесью теплоты и удивления.

– Ты ради меня ездил в Нью-Палц?

– Я недурно провел день.

– Спасибо, – ласково сказала она, пожимая мне руку. – Как прошло?

– Я сказал ей, что к чему. Что я помогаю тебе свернуть «Келемен Груп». Что я звонил бухгалтерам и твоему адвокату.

– Моему адвокату?

– Поповски. Айра сказал, что суд штата по наследственным делам берет дело на себя. Он может помочь так, как мне не под силу.

– Спасибо, – повторила она с искренней признательностью в голосе. – От бухгалтеров вестей не было?

– Нет.

– Мне тоже, – вздохнула Сэм, теперь уже с тревогой.

– Сейчас лето, – успокоил я ее. – Все в отпусках.

Я просто вне себя, что они не перезвонили.

– Тебе известны имена кого-нибудь из команды аудиторов? – осведомился я.

– Крейн или Крават, – логично предположила Сэм.

Блин.

– Ну, пока они нам не нужны, – заявил я, пытаясь спасти лицо.

– В каком это смысле?

– Бетти нашла финансовый отчет фонда. Там перечислены хедж-фонды, в которые Чарли инвестировал. Мы начнем изымать средства из одного за другим.

– А их много?

– Не знаю. К тому времени как мы с Энни и Хлоей ушли, Бетти еще ничего не прислала по факсу.

– А нам вообще нужны аудиторы? – поинтересовалась Сэм.

– Несомненно. Они располагают более актуальными сведениями.

– Я бы с радостью со всем этим закруглилась, – сообщила Сэм. – Мои родители тоже были инвесторами. Они уже начинают задавать вопросы.

А тело Чарли даже остыть не успело.

– Очень жаль, что я не могу покопаться у Чарли в кабинете.

– Понимаю, – согласилась Сэм. – Там все обмотано лентой. Фараоны утащили серверы, автоответчик, архивы… – Помолчав, Сэм добавила: – Но одну вещь они проглядели.

– А именно?

– Ноутбук Чарли у меня.

– А почему ты им не сказала?

– А почему они меня не спросили?

* * *

В резиденции Келеменов Сэм налила мне солидную стопку лимончелло. Алкоголь и лимонная сахаристость прогнали послевкусие каджунских специй. А заодно избавили Сэм от запахов «Живца» у меня изо рта, когда мы молча уселись рядышком на бурой софе в гостиной. Ун, Де и Труа изо всех сил лизали мне руки в надежде долизаться до источника ароматов отбивной в яйце, а на заднем плане Рей Чарльз распевал «Джорджию». Я потягивал густой, приторный ликер. Все мы были счастливы, включая и собак.

В конце концов моя рука как-то ненароком приобняла Сэм. В этом жесте не было какого-то особого значения. Мы держались друг за друга, как брат с сестрой, а не юные любовники, жаждущие большего. Таксы пристально наблюдали. Все три вытянулись столбиками на задних лапах – этакие вертикальные хот-доги, отрицающие законы физики.

Я окинул взглядом неоштукатуренные кирпичные стены и 20-футовый потолок. Костяк комнаты восходил к концу 1800-х – времени, когда люди и деньги лились в Гринвич-Виллидж рекой. Архитекторы уже больше никогда не станут проектировать резиденции с шестифутовыми витражными окнами. Как и не станут набивать дом резными мраморными каминами из Милана или резными лестницами из вест-индского красного дерева. Потолочный карниз был далек от симметрии. Резчики придали ему вид лиан в чаще дождевого леса, лазутчиков джунглей, торжествующих над человеком в вековечной борьбе за господство над окружающей средой. Результат получился потрясающий.

Карма Чарли окутывала нас. За 25 тысяч долларов он заказал причудливую стеклянную люстру в форме гигантского осьминога, как заказал и 14-футовую картину. Абстрактный взрыв алых завитков, черных текстур и землистых оранжевых запросто мог доминировать над помещением, но вместо того гаргантюанское полотно выгодно подчеркивало приглушенные тона восточного ковра за 125 тысяч долларов, украшающего широкие доски пола.

Чарли верил, что этот живописец будет следующим Пикассо.

– Это полотно стоит четверть миллиона, – поведал он мне однажды, – но я могу продать его вдвое дороже.

На мой взгляд, этот мазила – просто мазурик, вооруженный кистью и ящиком красок.

– Принимай, – посоветовал я.

На профессиональном сленге это означает: «Бери, сколько дают».

Чарли с усмешкой тряхнул головой в полнейшей уверенности в собственной ушлости.

– Гроув, – посоветовал он, – держись за свою цифирь, а искусство предоставь мне.

Чарли был прав. На предметах искусства он всегда наваривался.

Налив мне еще стопку лимончелло, Сэм поставила ее на старинный индонезийский кофейный столик с ручной росписью. Цвета ее, некогда яркие, за столетия смягчились.

– Гроув, даже не знаю, как тебя и благодарить.

– Ты же меня знаешь: всегда ищу, где бы хорошенько поесть.

– Я не об этом. Я не могу взять деньги, что ты прислал.

– Я и не думал, что ты их заберешь. Это в долг. Кроме того, я тут подумал…

– Давно пора. – Игривая улыбка Сэм всколыхнула во мне лимончелло.

Несмотря на поздний час, я все-таки намеревался поднять один последний вопрос.

– Я могу организовать кредит под залог недвижимости, и тебе вполне хватит, чтобы продержаться, пока мы не ликвидируем «Келемен Груп». Или не найдем счета. Что выйдет раньше.

– Ты шутишь, правда? – В ее словах звучал не столько вопрос, сколько обвинение.

– В каком это смысле?! – ощетинился я. – Семидесяти пяти надолго не хватит. И тут я сообразил, что Сэм тревожит кредит, ведь за время замужества она не проработала и дня. – Каков был ваш первый взнос? Может, удастся добиться снижения процентной ставки.

– Мы арендаторы. Дом не наш.

– Быть не может. Вы потратили не меньше 100 тысяч долларов на его отделку.

– У нас есть возможность выкупить здание. Мы можем вернуть свои деньги в любой момент.

Ее признание ошеломило меня. Не зная, что сказать, я поменял курс.

– Страховки на Чарли нет, верно? Я сказал бостонской полиции, что он в них не верил.

– Ты был прав. От страховок его корежило.

– Каждый финансист считает, что получит больший доход где угодно, кроме страхования.

– В том числе, – поддержала Сэм. – Но его, по-моему, напрягали медицинские требования. Чарли было не по нутру, что врачи велели ему сбросить вес.

Доконало его отнюдь не ожирение.

– Я обшарила наш сейф, – продолжала Сэм.

– Я рад, что ты все перепроверила.

– Вообще-то я искала драгоценности, – пояснила она, – а не страховки. Если по-честному, это тоже проблема. Моих лучших драгоценностей в сейфе нет. Всякая там повседневная бижутерия в сейфе. А вот дорогие предметы пропали.

– Черный жемчуг?

– Пропал, – ответила она.

– А штучка в виде павлина?

– Не могу найти.

– Ожерелье с зеленоватыми сапфирами и изумрудами с алмазной огранкой?

– Оно идеально подошло бы к моему платью в «Аквариуме». В тот вечер я впервые его хватилась.

Тут до меня дошло, что на Сэм не было ее великолепных ювелирных украшений ни на похоронах, ни во время визита ко мне в прошлую пятницу.

– Знаешь, это меня как-то беспокоит.

– Это его беспокоит! – фыркнула она. – Это мои лучшие украшения.

– Ну, вот именно. Ты не можешь найти свои драгоценности. А у тебя на чековом счету всего шестьсот долларов.

– Уже нет, – с благодарностью заметила она.

– Ты поняла, о чем я, – возразил я. – Тебе когда-нибудь приходило в голову, что Чарли может что-то скрывать? Или что-то от кого-то?

– Почему ты так думаешь? – полюбопытствовала она. Три таксы скреблись на кухне, обороняя свою территорию от некой неведомой угрозы.

– По нескольким причинам. Вроде защиты активов. Иногда люди прячут деньги, чтобы обезопасить их. И здравый смысл. Чарли ни за что не вложил бы ни цента в неликвидные инвестиции.

– Не вижу связи с шестьюстами долларами.

– Если Чарли спрятал драгоценности, – растолковал я, – может, он прятал и твои инвестиции.

Сэм просветлела.

– Не исключено. Всем распоряжался только он.

– Это лишь гипотеза. – Важно было не внушать Сэм чрезмерных надежд. – Не может же быть, чтобы кто-то украл твои драгоценности, верно?

– Мне такое даже в голову не приходило. Ключ был у Чарли. Ключ был у меня. Больше ни у кого ключа не было, и никаких следов взлома. Не понимаю, зачем Чарли потребовалось перепрятывать наши вещи.

– А полиции ты сказала?

– А что им говорить? Что Чарли куда-то засунул мои украшения, и я не могу их найти? В апартаменты к нам никто не вламывался.

– Все равно следовало им сказать. Может, кто-то заставил Чарли вытащить твои побрякушки.

Какое-то время мы оба молчали. Вспомнив вопрос Фитцсиммонса, я нарушил молчание с отвагой лимончелло и неуклюжей прямолинейностью, ставящей крест на моих перспективах сделать карьеру в Организации Объединенных Наций.

– Тебе не кажется, что у Чарли была интрижка?

– Ни в жисть.

– Откуда такая уверенность?

– А где бы Чарли нашел лучшую трахораму? – Сэм игриво смерила меня взглядом. В колледже она ни за что бы так не пошутила. Только благодаря опеке Чарли Сэм научилась изображать из себя нимфу, играя на вульгарных струнах мужской похоти.

Она попала в точку. Они были странной парочкой. Сэм была тонким намеком. Чарли был толстыми обстоятельствами. Я сглотнул ком в горле, тщательно взвесил реплику Сэм и пролепетал в полной уверенности в собственном обаянии:

– Это и вправду замечательный станок, Сэм, отлаженный и блестящий танинами, которые вознаградят того, кому хватит терпения дождаться его разогрева. Я предвижу яркую, насыщенную и сильную полировку, которой можно наслаждаться годами. У тебя еще лимончелло не найдется?

– Гроув, я снимаю тебя с довольствия. – И с притворным негодованием добавила: – И хватит говорить о моих танинах.

– Наверное, мысль хорошая. – Внезапно собственная невыдержанность огорчила меня. – Я сам снимаю себя с довольствия.

Дурак. Дурак. Дурак.

– Я славно оттянулась, Гроув.

Мавр сделал свое дело. Пора уходить.

– Я тоже, Сэм.

– Давай я дам тебе ноутбук Чарли. Может, ты сумеешь что-то найти. Я застряла на пароле.

Когда я уходил, таксы устроили столпотворение. Все три хот-дога пытались разом протиснуться через дверь, влекомые желанием понюхать, пописать и ворваться в ночь. Их суматоха не дала мне толком обнять Сэм на прощание.

– Эй, Гроув, – окликнула она меня вослед.

– Ага?

– Спасибо.

– Все, чем могу, Сэм.

Пять минут спустя мир вокруг меня закружился. Я приткнулся на заднем сиденье такси, стойко снося сияние манхэттенской иллюминации и переваривая ураганный замес вина с лимончелло. Всю дорогу обратно до Сентрал-Парк-Уэст я раздумывал над новыми поворотами судьбы. Ни драгоценностей. Ни титула на недвижимость. Ни страховки. Ни ниточки. Одно лишь утешение.

Ноутбук Чарли Келемена покоился на сиденье рядом со мной.

Глава 23

Уолл-стрит – работа утренняя. Подготовка начинается задолго до открытия торгов на Нью-Йоркской фондовой бирже. «Нью-Йорк таймс», «Уолл-стрит джорнел», даже «Файнэншл таймс» – брокеры и трейдеры читают минимум два из этих изданий еще до 7.20 каждое утро. Именно тогда в большинстве контор начинаются проприетарные аналитические конференции.

Сам я не жаворонок, и результаты личностного теста это подтверждают. К великому моему огорчению и вопреки советам наставников из Гарвардской школы бизнеса, я просыпаюсь задолго до рассвета и начинаю самопальную трансфузию кофеина. Я отбываю повинность штудирования периодики, но чтобы мозг врубился после пяти-шести часов сна, требуется какое-то время. Я изъясняюсь односложными хрюканьями, затягивающимися на все утро. Они временно маскируют мой южный акцент, удушая убаюкивающее уширение слогов.

Эти первые два-три часа осознанного бытия, необходимые для постижения рынков и анализа их направления, саботируют выбор карьеры, во всех прочих отношениях прекрасный. Я бьюсь над анализом, как Сизиф, толкающий валун на вершину. Я скатываюсь к подножию и повторяю ту же зверскую пытку с понедельника по пятницу.

И похмелье тут не подспорье.

* * *

В тот вторник мой будильник прозвенел в 5.30 утра. Голова пульсировала, как открытая рана, продезинфицированная лимончелло. Отключив будильник, я снова погрузился в сон и добрел до офиса, когда совещание давным-давно прошло. Было около 8.45 утра, когда Пэтти Гершон поприветствовала меня своей дурацкой шуткой:

– Спасибо, что удостоил нас посещением, О’Рурк!

– Тебе надо обновить репертуар, Пэтти.

– Нам надо поговорить, – парировала она.

– Дай мне оклематься, – отозвался я. – Как насчет сегодня после обеда?

Я имел в виду после закрытия. Как я узнал чуть позже при весьма неудачных обстоятельствах, Пэтти Гершон поняла это иначе.

– Лучше сейчас. Мне надо спросить тебя кое о чем.

Эта баба может раскатать в блин даже бетонный блок.

– Пэтти, что тебе непонятно насчет того, что мне нужно сперва оклематься?

– Голос у тебя скрипучий, О’Рурк. Вечер удался?

В нашей отрасли похмелье вызывает уважение. Хриплый голос на Уолл-стрит заменяет «Пурпурное сердце»{69}.

– В чем вопрос?

– Ты знаешь, кто такая Ева Браун? – Это не проверка. Она действительно не имела ни малейшего понятия.

– Конечно, – отозвался я.

– А мне скажешь?

– Просто «погугли» ее, Пэтти.

Когда доходит до истории, публика с Уолл-стрит демонстрирует полнейшее свое банкротство. За эти годы я понемногу привык к невежеству. Но вопрос Пэтти просто доконал меня. Она же еврейка. Уж ей-то следовало бы знать имя любовницы Гитлера.

– Сервер «лежал» все утро. Интернет-доступ перекрыт. – Она кивнула на компьютер, который я принес, – ноутбук Чарли, – словно желая подчеркнуть тиранию технических заморочек.

– А почему ты спрашиваешь?

– Моя мама, – пояснила Пэтти, – сказала, что я напоминаю ей Еву Браун.

Более пренебрежительной реплики от матери к дочери не встречалось за всю историю человечества. Скрыв собственный шок, я полюбопытствовал:

– Вы что, поцапались?

– А ты откуда знаешь? – наморщила лоб Пэтти.

Никакого ботокса.

– Удачная догадка, – соврал я. – Может, что-то в твоих интонациях.

– Так кто же она? – не унималась Пэтти.

– Во время Второй мировой войны, – начал я, собрав весь свой политес до последней унции, – Ева Браун имела сношения с лидерами Оси на регулярной основе. Одни считали ее писаной красавицей, другие воспринимали как сомнительную особу из-за компании, которую она водила. – Смахивает на то, что мое объяснение выдержит испытание, даже если Пэтти потом решит его проверить. – Твоя мать, – добавил я, пустив в ход всю свою дипломатичность, – вероятно, хочет примирения.

Пора на исповедь.

– Спасибо. – И Пэтти крикнула мне вслед: – Сегодня после обеда, О’Рурк!

* * *

Когда я приступил к работе за своим столом, Энни в соседнем отсеке как раз заканчивала беседу. Наши низкие перегородки предназначены для облегчения общения, легкого визуального и вербального доступа. А заодно исключают приватность. Перебранки между супругами, предложения работы от конкурентов, эректильная дисфункция и прочие медицинские проблемы – дела каждого известны каждому. В буквальном смысле.

– Вечер вчера удался на славу, – говорила Энни в трубку. – Я тоже тебя люблю.

Она встречается с кем-то.

– О, босс, – проворковала Энни, растянув оба этих слога – не на южный манер, а скорее нараспев, как женщина, у которой на языке вертится какая-то сплетня. – Расскажите мне про вчерашний вечер.

– Да чего рассказывать? Рад был повидать Сэм. Пожалуй, перепил.

– Я и не заметила, – просипела она, подделываясь под мою похмельную хрипотцу. – Хочешь, закажу яичницу с беконом и сыром?

– Да разве лучше тебя сыщешь? – подтвердил я.

Обычно Энни развернулась бы вместе с креслом и набрала номер кулинарии внизу. Но она мешкала, будто в нерешительности.

Я что, что-то прозевал?

– Какие новости? – спросила она.

Любопытство?

– Сэм беременна. Два месяца. Так что ничего не говори.

– Это замечательно, – просияла она, но лишь на миг; ее теплая улыбка тут же угасла. – Пожалуй.

Несомненно, Энни прикидывала будущее Сэм – беременной вдовы без средств к существованию, не считая переведенных мной 75 тысяч долларов.

– Дитя – это дар, – заверил я ее.

– Должно быть, Сэм напугана. – Теребя свои золотисто-русые волосы, Энни добавила: – Ты хороший друг.

Неловко как-то.

– Звонки были? – спросил я, меняя тему.

– Халек. Ты должен ему перезвонить.

Как-то она слегка не в себе.

– Когда это я не звонил Клиффу?

– Сегодня – дело другое. Ему причитаются поздравления.

– Повышение? – Как ни крути, Клифф Халек – суперинтеллект СКК.

– Ничего подобного. Ты же знаешь, как он ненавидит «Голдман». – Это прозвучало утверждением, а не вопросом.

– Конечно.

– Помнишь статью в «Уолл-стрит джорнел» в прошлую пятницу?

– Какую именно?

– Ту, где главный трейдер «Голдмана» похваляется, что съел завтраки у всех. У «Меррилла», «Моргана», СКК, у всех нас.

– Видел, – подтвердил я. – Этот тип – дубина.

– Клифф с ним знаком. Говорит, он придурок. И отправил в их торговый зал совершеннейший плевок в душу.

– То есть?

– Сотню пицц, – ответила она.

– Больше смахивает на подарок.

– Есть разные пиццы, босс.

Сине-зеленые глаза Энни сверкали. Она временно позабыла о том, что ее тревожило. Она прирожденная рассказчица, натуральная сказительница. По-моему, плетение кружев и подведение к развязке доставляет Энни наслаждение, какое-то душевное умиротворение.

– Ну и?..

– Эти сделаны с анчоусами в чесноке, дозревшего «Лимбургера» и жареного лука. Все до последней. Халек провонял весь торговый зал «Голдмана». Пиццерия даже добавила от себя немного ливерной колбасы.

– Это омерзительно, – сказал я, слегка взбодрившись, мало-помалу разогреваясь.

Очень жаль, что Понсе де Леон{70} так и не отыскал Уолл-стрит в своих поисках рецепта вечной юности. Большинству представителей нашего ремесла так и не суждено повзрослеть, навсегда застряв в подростковом возрасте.

– Записка его была краткой.

– Это в духе Халека.

– В ней значилось только: «Съешь это, Голдман».

Мы оба хихикнули. Но в интонациях Энни было нечто эдакое, что по-прежнему тревожило меня.

Что я прозевал?

– Энни, у тебя на уме что-то есть?

Поколебавшись долю секунды, она сказала:

– Нет, босс.

– Ты уверена?

– Абсолютно. – Пауза. Повисло неловкое молчание, затянувшееся на несколько секунд, прежде чем Энни прервала его. – Я получила этот факс от Бетти Мастерс.

– Зашибись.

Энни развернулась, взяла со своего стола 14-страничный факс и вручила его мне.

– Сейчас вернусь с этой яичницей с беконом и сыром.

– Ты лучше всех.

Что-то ее гложет.

Я сделал две мысленные пометки. Одна: позже переговорить с Энни. Другая: поздравить Халека. Его пиццы – лучшее послание на хер, о каком я когда-либо слышал. А прямо сейчас мне надо было поработать. Сделать несколько телефонных звонков. Дожать нескольких потенциальных.

Ага, именно.

Любопытство терзало меня. Я пролистал факс Бетти – аудированную финансовую отчетность. На первой странице «Крейн и Крават» резюмировали полученные сведения. «По нашему мнению, финансовый отчет должным образом, во всех материальных аспектах представляет финансовое положение Фонда фондов “Келемен Груп”, серия B (Мастер-траст “Келемен Груп” класса А “Келемен Груп”)».

Слава богу, что я не аудитор.

Размер чистых активов на следующей странице – 320 миллионов долларов с мелочью – оказался отнюдь не скучным. Чарли заправлял куда большей компанией, чем я думал. Если доходность фонда составляла пять процентов, его поощрительная премия равнялась 1,6 миллиона долларов. Однако в прошлом году рынок поднялся на 15 процентов с лишком. Если Чарли шел в ногу с ним, то заработал около 4,8 миллиона долларов.

Чудесно.

Я пролистал отчет о результатах финансовой деятельности, глянул одним глазком отчет о движении денежных средств и добрался до примечаний к финансовому отчету, ожидая найти где-нибудь перечень инвестиций. То, что я нашел, меня расстроило. Ничегошеньки. Никакого списка инвестиций. Ни черта.

Он должен быть где-то здесь.

Ан нет. Примечание два, «Основные принципы учетной политики», растолковывало его отсутствие стандартной, хоть и вгоняющей в ступор уродской феней. «Фонд размещает свои инвестиции в Мастер-фонде по справедливой стоимости…»

Перевод: Бетти инвестировала не в так называемый «мастер-фонд». Она вошла в другой инструмент, передающий капитал в мастер-фонд. Мастер-фонд в свою очередь инвестирует во внешние хедж-фонды. Бухгалтеры окрестили такую структуру «мастер-фондом» и «обслуживающими фондами».

Месть придурков.

Примечание два продолжало: «Оценка инвестиций, осуществленных Мастер-фондом, излагается в финансовых отчетах Мастер-фонда и сопутствующих примечаниях…»

Перевод: в этих бумагах нет никакого перечня инвестиций. У меня отчетность серии B. А мне нужна отчетность Мастер-фонда. Бетти прислала мне не то. Да разве ее в том вина? Она запуталась в ССФУ, как сокращенно называется Совет по стандартам финансового учета{71}. Их нормы составления отчетности понятны только аудиторам. Для всех остальных это сущий Бермудский треугольник.

Поглядев на ноутбук Чарли, я пробормотал под нос:

– Да, кореш, легких путей ты не ищешь.

Глава 24

Мучительно тормозная операционная система Windows насмерть застряла на диалоговом окошке, требующем ввести пароль. Я испробовал «ПК» и «Провиденс», по альма-матер Чарли. Без толку. Попробовал его день рождения, потом день рождения Сэм. Без толку. Я даже попробовал имена собак – Ун, Де и Труа, пустив в ход дюжину разных перестановок. По-прежнему без толку.

Мне нужен компьютерный гик, чтобы хакнуть его.

Энни принесла яичницу с беконом и сыром, а заодно пузырек «Адвила».

– Прими две таблетки и звякни мне около одиннадцати.

Она никогда не признается, если ее что-то грызет. Но я все равно вижу.

«Пицца», «болоньезе» и прочие любимые блюда Чарли не сработали. Диалоговое окно «Форточек» оставалось пустым. Ничего.

Вот тут-то и влез телефон. Бетти Мастерс позвонила первой.

– Ты получил мой факс? – с ходу поинтересовалась она.

– Спасибо. Я как раз собирался тебе звонить.

– А что у тебя с голосом?

– Пара бокалов вчера вечером.

– Похоже, ты оставил голосовые связки в рюмке.

Представив 150-ваттную улыбку Бетти, я начал нашаривать свои солнцезащитные очки.

– Прелестно. Я как раз просматривал твой факс. Ты, часом, не получала от Чарли второй финансовый отчет? Должно быть два.

– Не думаю. Посмотрю еще раз.

Повесив трубку, я напечатал «фонд фондов» одним длинным словом без пробелов в диалоговом окне Windows. Ничего.

Следующим позвонил Алекс Романов, самозваный святой покровитель умопомрачительной доходности.

– Я рад, что ты помогаешь Сэм, – сказал он. – Меня не просветишь, Гровер?

От этого вопроса меня прямо скорчило. Может, дело было в интонациях Романова – снисходительных, диктаторских, похмельно-тошнотворных. Может, дело в его успехе, в том, как назойливо он хвастается своими трехзначными доходами.

Халек часто предсказывал, что Романов погорит. «Риск его погубит. Невозможно делать трехзначные цифры и не споткнуться. Когда-нибудь, где-нибудь, не знаю как. Просто знаю, что это случится».

Как бы то ни было, но я отреагировал на Романова так, как всякий финансовый заправила обращается с претендующими на роль альфа-самцов.

– Тебе что-нибудь известно о судах по наследственным делам? – выпалил я достаточно любезным тоном, но заранее зная ответ.

– Немного, – признался он.

Я улыбнулся, смакуя первую кровь в стычке между двумя эго с железными яйцами, схлестнувшимися в чистом поле.

– Вообще-то докладывать особо не о чем.

– Но, – продолжал Романов, – у меня под рукой легионы юристов. – Перевод: «У меня денег больше, так что не толкай мне свое фуфло про суд по наследствам». Он помолчал, чтобы придать своим словам больший вес. – Позвони мне ближе к концу недели и расскажи, как продвигаешься.

Это еще что значит?

Я напечатал в диалоговом окне «олух» и «мудак». Ничего.

Потом позвонил Фитцсиммонс. И начал с того самого места, на котором прервался в воскресенье.

– Насчет этого фонда фондов, – сказал он. – Вы когда-нибудь рекомендовали Чарли Келемена клиентам?

Опасность, Уилл Робинсон.

– А почему вы спрашиваете?

– Вы фондовый брокер, – ответил он. – Ваш брат ведь этим занимается, верно?

Ваш брат?

– Прежде чем представить клиентов финансовым управляющим, СКК собирает сведения о них, – растолковал я. – У нас специальная команда людей, исследующих стили инвестирования и методы работы. Я не порекомендую ни одного управляющего, пока расследование не будет проведено с надлежащей тщательностью.

– А я думал, это было дело жертвы, – откликнулся Фитцсиммонс. – В смысле надлежащая тщательность.

– А это и было его делом. Но как Чарли собирал сведения о своих хеджи, так и мы собирали бы сведения о «Келемен Груп».

– Усек, – подвел Фитцсиммонс черту. – Жертва… – начал он.

– Перестанете вы его так называть?

– Вы с мистером Келеменом поддерживали тесные отношения.

– Лучшие друзья, – подтвердил я.

– И я об том. Вы никогда не рекомендовали его кому-либо из ваших клиентов?

У Фитцсиммонса таки есть жилка топ-продюсера. Он напирает, пока не добьется желаемого.

– Детектив, чего вы хотите? У вас есть какие-то основания считать, что я прислал реферала? А если и так, вам-то что за хренова важность?

– Мы исследуем ситуацию под всеми углами, – рявкнул он в ответ.

Уклончиво.

– Только не говорите, что никогда не говорили о делах, – стоял офицер на своем.

* * *

В прошлом году как раз в канун Рождества мы с Чарли смаковали сандвичи с карнитас и «Пино гриджио» в «Вирджилс Барбекю» на Западной 44-й стрит.

– Почему бы тебе не перейти в «Келемен Груп»? – спросил он. – У тебя грандиозный список контактов. А мне нужны люди для роста бизнеса.

– Чарли, не знаю, что и сказать.

– Просто скажи «да», – подбодрил он. Его безупречно белоснежная улыбка, плод регулярного отбеливания, обеспечила бы в тот момент заключение любой другой сделки. – Гроув, в этом мире есть угодники. А есть потребители. Мы с тобой угодники. Из нас вышла бы офигенная команда.

Отставив свой бокал, я уставился на кисти своих рук – они выглядели хилыми – и негромко обронил деликатный намек, понять который мог только мой лучший друг.

– Я еще не готов.

– Да не впаривай ты мне это дерьмо! – вскинулся Чарли. От его улыбки не осталось и следа.

Эта вспышка, столь внезапная и враждебная, заставила меня вытаращить глаза. Но я быстро оклемался.

– Может, нынче самое время осадить коней, приятель. – По-чарльстонски это означает: «Шел бы ты куда подальше».

Пропустив мое предупреждение мимо ушей, Чарли ворвался на запретную территорию.

– Нью-Хейвен тут ни при чем.

– Говорю тебе, Чарли…

– Это совсем другое, – перебил он, брызгая слюной, науськивая на меня свою нежеланную проницательность. Глаза его сверкнули огнем понимания. – Ты боишься. Так ведь? – риторически спросил он. – У тебя нет запала. Ты начинаешь верить во все эти консервативные бредни, которые скармливаешь своим клиентам.

Слова Чарли угодили прямо в цель. Он знал. Несмотря на всю мою внешнюю браваду – «Уолл-стрит то» и «Уолл-стрит се», – он знал. Я перестал пытать судьбу с момента той самой катастрофы под Нью-Хейвеном. Не допускал риска ни в чем. Он знал. От его проницательности я почувствовал себя слабым и уязвимым, отнюдь не финансовым титаном. Спасая чувство собственного достоинства, я сказал:

– Дай мне подумать.

– Ага, как скажешь. Возьми счет, – ощетинился он.

До той поры мне ни разу не приходилось оплачивать трапезы в компании Чарли. Доставая кредитную карточку, я ощущал, как язвит меня его досада. Наш ленч закончился внезапно, нетипичными трениями.

Неделю спустя он практически забыл обо всем. Сэм и Чарли пригласили меня на рождественский обед, и вопрос о слиянии сил больше не всплывал. Насколько я знаю, о моих тайных страхах он не обмолвился никому ни словом. Он никогда не предавал меня. Он просто платил за всех, включая и меня, чтобы праздник жизни продолжался.

* * *

– Конечно, мы говорили о делах, – сообщил я Фитцсиммонсу. – Но я ни разу не рекомендовал его ни одному из клиентов.

– Сдается мне, странно это, – заметил здоровяк полным скептицизма голосом.

– Это потому что вы коп, – парировал я. – Я не могу рекомендовать финансовых управляющих, если фирма не дала добро. А то внутренний контроль будет ссать кипятком.

– А откуда он узнает?

– Не важно. Риск не оправдывается.

– Почему это? – поинтересовался он.

– У СКК нет соглашения о доле в вознаграждении с «Келемен Груп». Мне бы не заплатили.

– Это поймет любой, – сухо заметил Фитцсиммонс.

– А с чего это вы спрашиваете меня насчет рефералов?

– Нам нужно понять его финансовые завязки, – пояснил офицер.

– Мне тоже, – не подумав, от всей души ляпнул я.

– В каком это смысле?

Тут раздался звонок у меня на второй линии.

– Если у вас больше ничего нет, офицер… – На этом я оборвался, не проронив больше ни слова и чувствуя себя полнейшей жопой. Послание было вполне ясным.

Вали с моего телефона.

– Мы еще свяжемся, – пообещал Фитцсиммонс и дал отбой.

Я тут же пожалел, что не сказал ему о ноутбуке Чарли, стоящем у меня на столе. Но наша беседа, воспоминание о ленче в «Вирджилс» навели меня на совсем другую мысль.

Я напечатал в диалоговом окне «Винды» «угодники». Не сработало. Впрочем, когда я перешел на единственное число и напечатал «угодник», «Винда» открылась, начав тягомотину процедуры загрузки. Я с огромным трудом сдержался, чтобы не испустить ликующий клич в уши Гэбби, администраторши ОФЛ, висевшей у меня на второй линии.

– Гроув, – сказала она, – тут вас пришел повидать мистер Кранч.

– Кранч? Скажите ему, что я сейчас выйду.

– Не выйдет, – ответила она.

– Есть проблемы? – осведомился я.

– Смотря, насколько вы хорошо с ним знакомы, – сообщила она. – Он уже пошел.

Интересно, не хватился ли он своих денег.

Глава 25

Со временем Уолл-стрит стала более толерантна к гомосексуалистам. Впрочем, в ранние годы мачизма терпимость не могла и на порог ступить. На каждый шаг вперед приходилось два шага назад. Уйма финансовых ублюдков, верша свое ремесло, увековечивали предрассудки. «Содомиты, пидоры, жополазы» – нападки на геев некогда были тошнотворным оплотом нашей культуры.

В последнее время обороты набирает терпимость. Большинство фирм устраивают семинары по толерантности и просветительский рекрутинг. СКК и все инвестиционные банки направляют людей проводить беседы в ведущих бизнес-школах всякий раз, когда там устраивают симпозиумы геев. Усилия вроде бы приносят плоды. В некоторых конторах «не вписываться» практически означает «прописаться».

Несмотря на все эти успехи, я что-то сомневаюсь, чтобы моя отрасль хоть когда-нибудь стала общенациональным образчиком широты воззрений. Наш негласный уговор несколько выходит за рамки «не спрашивай, не говори». Спрашивать можно. Можно говорить. А вот показать – кранты карьере. К женственным манерам Уолл-стрит проявляет абсолютную нетерпимость.

Посему описывать дебют Кранча в ОФЛ как просто эффектный было бы колоссальной ошибкой. В то утро вторника, в обстановке власти и денег, подчеркнутой кожаной обивкой и панелей из тигрового клена, все брокеры в зале заседаний без изъятия вытаращили глаза. Пока парикмахер «вальсировал» к моей команде, на него была устремлена каждая пара глаз.

Расслабив кисти, полусогнув локти, Кранч покачивал бедрами в ритме бум-бум-чика-бум, обычно требующем высоких каблуков. На нем были обтягивающие джинсы – черные, наверное «Дольче и Габбана». На его розовой майке спереди красовалась надпись «Кто твой папочка?». Уверенный, чертовски уверенный в себе Кранч привлекал внимание и игнорировал мнения. Он пребывал на подмостках, наслаждаясь взглядами и явно намереваясь удержать их подольше. В левой руке он сжимал красную папку.

* * *

Кранч – урожденный Мэрион Майкл Моррисон в честь настоящего имени Джона Уэйна. В тот момент его родители хотели воздать дань обожаемому Герцогу и стрельбе навскидку. Они и думать не думали, что однажды их сын станет настоящим Джоном Уэйном в жизни в качестве члена элитного армейского спецподразделения «Дельта».

Демобилизовавшись, Мэрион Майкл Моррисон отрастил густой черный конский хвост и официально изменил имя. Встречаясь с людьми впервые, он частенько повторяет одну и ту же вступительную строку: «Зовите меня Кранч. Достаточно одного имени. Это как Шер или Мадонна».

О том, что Кранч некогда зарабатывал на жизнь, перерезая глотки на Ближнем Востоке, говорили только его фирменные армейские ботинки и татуировка 101-го воздушно-десантного. Теперь Кранч демонстрировал жидкие тонкие прядки, уцелевшие в войне с лысиной за господство над скальпом, ниспадающие шелковистой гривкой. Мышино-бурый цвет локонов он заменил на солнечно-яркий. Каждый лязг ножниц и прикосновение расчески для него священнодействие. В своей сети из трех салонов он создает самые элегантные прически в мире. По работе под началом этого мастера воздыхает каждый амбициозный парикмахер в Нью-Йорке.

Со временем непреклонная армейская выправка Кранча уступила место экстравагантности гринвич-виллиджского голубого. Кранч с каждым накоротке. Он будто скользит по жизни, выставляя бедра и брюшной пресс с гейской беззаботностью, отринув все тревоги. Истина где-то там. Кранч страдает от разбитого сердца с такой же регулярностью, с какой посетительницы его салонов эпилируют линию бикини. Каждый роман порождает новые бездны страданий и меланхолии. Вот тут-то на сцену и выходит Чарли.

Кранч поведал Чарли обо всем. Стилист расписывал все свои знойные встречи и расставания с мелодраматичностью дневной мыльной оперы. А Чарли терпеливо выслушивал истории, все до последней кончавшиеся тем же самым. «Мой партнер меня покинул».

* * *

На всем ходу промчавшись мимо моей протянутой руки, не выпуская красной папки, Кранч поприветствовал меня теплым объятием. Смачно чмокнул губами, обменявшись с Энни прикосновениями обеих щек на европейский манер. Хлоя, поглощенная беседой где-то в недрах своих циклопических наушников, легонько помахала в знак приветствия. Но Кранч этим не удовольствовался. Оттянув левый аудиотазик от ее головы, он что-то шепнул ей на ухо. И когда вернул наушник на место, Хлоя залилась пунцовым румянцем.

Мои коллеги глазели из всех закоулков ОФЛ. Кранч вполне мог оказаться моим клиентом. Никто не проронил ни слова – за исключением Скалли; тот деликатно послал в нашу сторону воздушный поцелуй.

– Присаживайся, Кранч, – указал я на гостевой стульчик сбоку от моего стола. – Как ты пробрался мимо охраны?

– Кто-то выходил, и я проскользнул через стеклянные двери.

– А что сказала наша рецепционистка?

– Я сказал ей, что на минуточку.

– Пожалуй, не лучшая идея.

– Я так нетерпелив, – провозгласил он, нимало не смущенный моим комментарием. – Дела. Дела. Дела.

– Чем могу помочь, Кранч?

– Голос у тебя кошмарный.

– Мы с Сэм за обедом выпили несколько бокалов.

– Она просила меня заглянуть на неделе.

– Хорошо бы занять ее чем-нибудь, – ответил я. – Ей одиноко в этом доме.

Уж это я знаю по личному опыту.

– Я принес тебе подарочек, – сообщил Кранч, поводя плечами и с наигранным восторгом вручая мне красную папку. Трудно поверить, что этот человек убил хоть кого-нибудь. У него на виду ни шрамов, ни явной озлобленности, только татуировка 101-го на плече.

– Гроув, – перебила Энни. – Лайла Приоло на первой линии.

При обычных обстоятельствах я бы снял трубку. Лайла – хороший друг и великолепный потенциальный клиент. Однако на сей раз любопытство по поводу визита Кранча победило.

– Придется перезвонить.

– Не вздумай вешать трубку, – упрекнул меня Кранч. И с молниеносной быстротой, как в былые дни в Ираке, схватил трубку моего телефона. – Привет, девочка, – проворковал он Лайле. – У меня есть для тебя подходящие акции.

Этикетка на красной папке гласила «АРИ Капитал» – хедж-фонд Алекса Романова. Однажды на приеме Чарли сказал Русскому Маньяку:

– Название корпорации малость невзрачно.

– Легче дать имя молокососу, чем компании, – резонерствовал Романов. – На свете миллионы маленьких Джонни. Но только один «Цербер». – Романов имел в виду фонд прямых инвестиций, названный в честь мифологического трехголового пса, охранявшего врата ада.

Ты же холостяк. Откуда тебе знать, как называют детей?

В каком-то смысле Романов прав. За годы хедж-фонды расплодились с 4 до 8 тысяч. И каждому нужно имя. Жадные до метафор хеджи называли свои конторы в честь деревьев, гор и архитектурных элементов. Подхватывали мореходные выражения, не говоря уж о греческих и римских богах. Они расхватали большинство героев, оставив от мифологии одни ошметки. Название «Сатир Капитал», правда, свободно по сей день, и отнюдь не без причины. Древние часто рисовали приапических сатиров, рыскающих по лесам с чудовищной эрекцией, – для рекламы «Виагры» образ вполне сгодится, но для владык финансов как-то не совсем.

– АРИ – это анально-резонансное исследование? – поинтересовался я у Русского Маньяка.

– Нет. АРИ – это «Алекс Романов Инвестментс», – отрезал он.

А пока я сейчас просматривал содержимое красной папки, Кранч балаболил с Лайлой.

– Тебе надо купить «Коуч», – советовал он. – Они делают премиленькие сумочки. – Накрыв микрофон ладонью, сообщил: – Я над этим работаю.

– Валяй, Кранч. – Листая бумаги, я нашел проспект «АРИ Капитал». А еще распечатку содержимого ее портфеля ценных бумаг.

Любопытно.

Кранч закончил разговор с Лайлой еще до того, как я успел просмотреть позиции АРИ. Раскрыть секрет баснословных доходов Романова я не успел.

– Все улажено, – радостно провозгласил парикмахер, отпустив звук «В» погулять. – Тебе надо послать Лайле бумаги, чтобы открыть счет.

– Отличная работа.

Кранч договорился о приказе на покупку акций, чего мне не удалось добиться от Лайлы за все восемь лет.

– Она хочет «Коуч», Томми Хилфигера и капельку «Сакс», – продолжал он, – но никакого, повторяй за мной, абсолютно никакого «Уол-Марта». Понимаешь, о чем я говорю?

– Ты лучше всех, – похвалил я. – А что насчет папки?

– Чарли оставил ее в моем салоне.

– Забыл?

– Нет, милаша, – вздохнул парикмахер. – Он не хотел ее лишиться.

Не зови меня «милашей».

– Он был встревожен? – поинтересовался я.

– Не хотел оставить ее в ресторане, – пояснил Кранч. – Чарли вечно все забывает.

– А не могла Сэм положить папку в свою сумочку?

– Ее там не было. Мы сговаривались насчет паранджей и фесок, знаешь ли.

– Усек, – кивнул я. – А почему ты даешь папку мне?

– Ты разберешься, насколько это важно. – Поколебавшись, Кранч нерешительно добавил: – Наверное, просто барахло.

– Чарли хоть раз говорил, что инвестировал в фонд Майкла Романова?

– Милаша, – тяжело вздохнул он, возвращаясь в режим казарменного положения, – мы никогда не говорили о бизнесе. Мои мозги не для цифр. В смысле, которые на бумаге.

– Но с портфелем Лайлы ты справился просто расчудесно.

– Да, и можешь в благодарность угостить меня чашечкой кофе внизу, – сказал он, – а заодно и в такси усадить.

– Еще бы, браток. – Мы с ним стали братьями по оружию, как консультант с консультантом, пусть и импровизированным.

Толпа любителей раннего ленча уже набилась в лифт, включая и личность, видеть которую мне хотелось в последнюю очередь. Скалли был облачен в темно-синий костюм, желтый галстук «Гермес» и накрахмаленную белую рубашку. Абсолютно безупречную прическу можно было объяснить только одним способом: гель и фен. Он не проронил ни слова, избавив лифт от своих оглушительных децибел, но ухмылялся с мерзопакостным самодовольством от уха до уха. С издевательской ухмылкой на своем лице, смахивающем на фрикадельку, Скалли подмигнул мне, будто вопрошая: «И кто же этот красавчик?» Он сделал одну ошибку. Он думал, что красавчик – человек, некогда высматривавший в окнах и дверях снайперов, – его не видит.

Последующее разыгрывалось очень плавно. Двери закрылись. Скалли слегка сдал влево, выиграв толику пространства, чтобы держаться от парикмахера в этой тесноте как можно дальше. Кранч глядел прямо перед собой, не раскрывая рта, устремив взгляд на двери. Он тоже сдал влево. Влево, к Скалли.

На третьем этаже два человека вышли. Вошли трое. Скалли распластался по стене лифта. Кранч прислонился к нему, попирая приватное пространство, а то и некоторые части тела громогласнейшего в мире фондового брокера. Уголком глаза я наблюдал за возрастающими страданиями Скалли.

Лоб у него взмок.

На втором этаже вошел один человек. Больше места в лифте не нашлось. Ни в какую щель Скалли забиться не мог. Кранч склонился еще ближе, выходя за границы дозволенного и прижимая свою кто-твой-папочкину маечку к темно-синему костюму. Когда двери закрылись, я подумал, что Скалли вот-вот взорвется.

И он взорвался.

– Послушайте, отстаньте от меня! – вскипел Скалли. Извернулся, тряхнул плечами в битком набитом тесном помещении и левой рукой попытался оттолкнуть Кранча.

В эту долю секунды навыки спецподразделения «Дельта» показались мне похожими на езду на велосипеде. Научившись однажды, больше не разучишься. Кранч совершил быстрое, но небрежное движение, будто хотел прикрыть ладонью зевок. Правой рукой он захватил кисть руки Скалли, прервав толчок едва ли не до того, как тот начался.

– Ну-ну, здоровяк, – выговорил Кранч.

Двери распахнулись на цокольном этаже. Люди хлынули в вестибюль. В лифте мелькнуло какое-то движение. Они понимали, что происходит что-то неладное.

Кранч захватил руку Скалли с небрежной мощью слесарных тисков. Сжимая. Сокрушая. Раздавливая. Лицо Скалли побелело. Колени у него начали подкашиваться.

И как он это делает?

– Не надо, Кранч, – сказал я, видя, как Скалли сморщился и на лбу у него выступили крупные капли пота. – Всё в порядке.

Левой рукой Кранч поправил Скалли галстук, правой разжав свою смертельную хватку. То ли в качестве бойца отряда «Дельта», то ли в роли стилиста он слегка взъерошил пропитанные гелем волосы Скалли и улыбнулся.

– Удачного дня, милаша. – Потом обернулся ко мне. – Не надо кофе. Мое дело сделано.

Инцидент раздосадовал меня. Но я вернулся наверх, к компьютеру Чарли и красной папке. Фрэнк Курц был прав.

«Когда люди помирают, на свет вылезает всякая всячина».

Глава 26

После шикарного ленча из «Коки» и еще двух таблеток «Адвила» я прекратил торги. Больше никаких звонков клиентам. Во рту был мерзкий ватный привкус, будто я заглотил целую пыльную бурю времен 1930-х. Мгновение я раздумывал над тем, что изучать в первую очередь – красную папку или ноутбук Чарли. Семи пядей во лбу выбор не требовал. Инвестиционные секреты Романова могут и обождать. Я отодвинул красную папку в сторонку.

Первым делом Сэм и Бетти.

Одно нажатие на клавишу «Ввод» – и компьютер Чарли очнулся ото сна. Догадка насчет «угодника» оказалась удачной. В большой брокерской фирме такой пароль ни за что не прошел бы. СКК требует минимум восьми знаков с минимум одной цифрой и одной прописной буквой, что на Уолл-стрит – задача нетривиальная. Наш лексикон редко выходит за рамки слов из трех букв, от силы четырех.

С чего же начать?

В ОФЛ беспроводной связи нет. Но в нашей зоне ловится целый ряд беспроводных сетей – две из соседних зданий, а еще одна в СКК. Из этих сетей одна небезопасная и паспорта не требует. Яснее ясного, что поддерживающая ее компания отношения к ценным бумагам не имеет. В инвестиционном банке или брокерской конторе столь свободный подход к частной жизни ни за что бы не допустили.

Это интернет-подключение пришлось очень кстати. Единственный способ проверить личную электронную почту. Компьютеры СКК ограничивают доступ к аккаунтам на «Яху», «Гугл» и у всех прочих провайдеров «мыла». Руководство всякий раз поясняет: «Внешняя электронная переписка делает нас уязвимыми для вирусов».

Фильтры достали меня по самое некуда. СКК, с виду гордый оплот свободного предпринимательства, напоминает мне красный Китай. У них действуют свои ограничения на Интернет. У нас – свои. С помощью личного ноутбука я частенько пиратствовал в этой беспроводной сети. Почтовый ящик Чарли в «Аутлуке» показывал, что у него 661 непрочитанное сообщение.

Еще день из жизни финансового жокея.

В отличие от электронных писем, наводняющих мой компьютер день ото дня, у Чарли трафик представлял собой по большей части отстой. В графе «Тема» значилось в том числе: «Сбросить 30 фунтов за 45 дней… Очистить почки от токсинов… Большая экономия на маленькой синей таблетке». Тут же уйма массовых «форвардов», обрушивающийся на своих же спам от друзей с патриотическими диатрибами, письма счастья, советы о здоровье и циничные анекдоты о супругах. Лайле Приоло явно нужно прополоть свои списки рассылки. Как минимум парочка ее «форвардов» угодила в почтовый ящик Чарли в эти выходные.

Кто читает это дерьмо?

Как и папка АРИ, почта Чарли может обождать до лучших времен. Сражусь с 661-голо́вой гидрой после работы, хоть от этой перспективы мне и не по себе. В чтении всего этого есть что-то от вуайеризма.

Сэм. Бетти. Фред. Придется пережить.

Пока же кликнул по календарю «Аутлук». Мое внимание привлекла встреча с «Медсестрой Пинкни», намеченная на следующую неделю.

Теперь уж она ничем не поможет.

В Нью-Йорке на эту встречу никто бы и внимания не обратил. Однако Пинкни – одна из самых распространенных да вдобавок исторических чарльстонских фамилий. Я рассеянно нацарапал имя и телефонный номер медсестры на задней обложке красной папки АРИ.

Ну, и хватит календаря.

Средство поиска Windows выявило на жестком диске папку, озаглавленную «Келемен Груп». Бинго! Теперь, когда секреты Чарли замаячили передо мной, я вообразил себя супердетективом современной эпохи.

Ну же, Шерлок!

Очень немногие, а Эвелин и подавно, имели повод обвинить меня в том, что я перехожу к сути слишком быстро. Она была методична и немногословна – сущий янки с португальскими корнями. Она нередко обвиняла меня в том, что я «еду в объезд за семь миль», чтобы добраться до того, что стоит прямо у меня под носом. Теперь мне жутко хотелось потолковать с Эвелин. Она была бы идеальным союзником в разнюхивании дел Чарли.

Ликование мое оказалось мимолетным. В папке громоздилось около 3 тысяч файлов, ошеломивших меня одним лишь своим числом. Большинство названий говорили сами за себя, хотя некоторые носили бесполезные наименования вроде «Разное». Путаница форматов простиралась от «Экселя» и «Ворда» до «Адоуба». Сотни электронных посланий от финансовых менеджеров, сплошняком расписывающих их способность прокладывать курс через коварные воды финансовых рынков. Ни категорий, ни цветовой маркировки, ни подпапок, чтобы насадить порядок среди хаоса. Чарли, «Мистер Маньяк» в отношении собственных нарядов, оказался полнейшей свиньей в хранении данных на собственном компьютере. Он просто сваливал все биты и байты электронного дерьма в одну большую цифровую компостную кучу.

Средство сортировки «Винды» принесло мне некоторое облегчение. Я щелкнул по опции «Упорядочить значки по имени» и прокрутил алфавитный список. На это ушла целая вечность. Ничего не привлекало внимания, пока ближе к середине на глаза не попалась экселевская таблица, озаглавленная «инвесторы». Очень жаль, что не нашлось документа, показывающего инвестиции Чарли в хедж-фонды. А то мы могли бы связаться с фондами и ликвидировать «Келемен Груп». Не тут-то было. Чарли, законченный свинтус по части хранения, вероятно, никогда не синхронизировал ноутбук со своими компьютерами в офисе.

В электронной таблице Excel перечислялись инвесторы серии B, что и неудивительно, учитывая название. Эта шайка-лейка финансировала фонд целиком. Инвестировали родители Сэм. За Уолтером и Хелен Уэллс шла Лайла Приоло и ее отец Кэш. Инвестировала и Бетти Мастерс. Как и терапевт Сэм, и Джейн, сисястая разведенка, писающая в душе. Несколько имен показались мне незнакомыми, включая и мужика из Сан-Франциско и еще одного из Чикаго. Но большинство я знал, и женщин навскидку было вдвое больше, чем мужчин. Кранч здесь явно отсутствовал.

Одна колонка показывала, сколько именно каждый инвестировал. Ставка Бетти в 250 тысяч долларов там присутствовала. Родители Сэм инвестировали свыше двух миллионов долларов, а Джейн вложила миллион. Самые большие числа значились рядом со всеми Приоло. Кэш инвестировал восемь миллионов долларов, а Лайла – два миллиона на собственное имя.

Грандиозные потенциальные клиенты, мысленно отметил я. Надо брать круче.

Итоговой цифры в колонке не было, вероятно, потому что 25 процентов ячеек были пусты. Возможных объяснений было два. Чарли не получил средств. Или ему было некогда. Дата «Изменен» файла электронной таблицы подтвердила мои подозрения. Чарли манипулировал «Инвесторами» в неделю своей смерти.

Начало хорошее. Но где «Келемен Груп» держит свою наличность?

Вот тут-то в дело и входит башка. Во время моей последней встречи выпускников Гарварда проходил «круглый стол» под названием «Где мы живем в Паутине». Вероятно, Чарли использовал веб-банкинг и для деловых, и для личных финансов. А я по-прежнему считал, что он сунул часть денег под сукно. Иначе с какой бы стати кому-то пытать его?

Все эти порезы у него на руках.

В полном одиночестве зоны безмолвия, не замечая клоунады ОФЛ, я вопрошал старого друга: «Где ты жил в Паутине, Чарли?» Запустил «Эксплорер», и тотчас появилась его домашняя страница – «Нью-Йорк таймс». Мне это сдавалось банальным выбором, заурядным местом, чтобы начать серфинг в Сети.

Справа от адресной строки выпадающее меню показало историю серфинга Чарли в Сети. Я методично выбрал первый же сайт в списке, не потрудившись посмотреть на него. Большая ошибка.

Компьютер прошерстил киберпространство. И выдал фалангу пенисов всех размеров, форм и цветов. Веб-сайт похвалялся лучшими образчиками петушков, заек и попок. Обещал лучшие видео мужчин в форме и студентов, резвящихся в душах общежитий. Гей-порно повсюду. Сайт даже затрындел «YMCA» через динамики ноутбука.

– Чарли? – пролепетал я поверх гимна геев в гаме ОФЛ. И тут, пока я недоверчиво таращился на это, материализовался мой худший кошмар. Где-то над моим правым плечом послышались два самых ужасных слова во всем английском языке.

– Эй, О’Рурк!

Глава 27

Захлопнув ноутбук Чарли, я прикрыл его подмышкой и локтем. Кровь бросилась мне в лицо. Горло перехватило. Развернувшись в кресле, я обнаружил Пэтти Гершон.

На долгий унизительный момент круговерть молчания отрезала весь окружающий шум.

– Эй, что бы там ни держало твою лодку на плаву, – наконец смилостивилась Пэтти, чуть усмехнувшись, – мне до лампочки.

– Это не то, что ты думаешь.

– Нам нужно закончить вчерашний разговор, – продолжала она. – Но я хочу, чтобы ты знал. Мне без разницы. Правда. Ничего страшного. Некоторые из моих лучших друзей…

– Все совсем не так.

– Со мной можешь не таиться, О’Рурк.

– Ты не поняла.

– Эти веб-сайты компенсируют враждебную рабочую среду, – констатировала Гершон равнодушным тоном, скрывшим ее намерения. С Уолл-стрит то и дело выставляют людей за недостойное интернет-поведение.

Ты мне угрожаешь?

– Понимаешь, о чем я, голубок? – добавила она.

Вот и скажи, что она блефует.

– Похоже, ты травмирована, – оправившись, я нарыл нечто среднее между сарказмом и южным великодушием. – Почему бы нам не пройти в кадры? Пройти совместную консультацию. Ты и я, Пэтти.

– У нас есть занятие получше, – ответила она. – Давай пройдем в переговорную.

– Я бы предпочел поговорить здесь.

Хлоя, отвлеченная всей этой суматохой, обратила внимание на ноутбук Чарли. Энни смотрела, как Гершон теснит меня к краю.

– То, что мне надо сказать, О’Рурк, не для общественного потребления.

* * *

Мы нашли пустую переговорную комнату, обычно зарезервированную для встреч с клиентами.

– Я помогу тебе перебраться через стену, – с помпой, важничая провозгласила Пэтти.

Перевод: «Я раскрываю тебе конфиденциальную информацию о компании. В обозримом будущем ты не можешь торговать этими акциями или консультировать других об их перспективах». От слов Пэтти несло тухлятиной. Внутренней информацией манипулируют интернет-банкиры. Это они помогают консультантам перебраться через «Великую Китайскую стену» – разделение структур во избежание злоупотреблений, а вовсе не фондовые брокеры.

– Ты что, занялась банкингом? – Гей-порно Чарли почти вылетело у меня из головы.

Пэтти проигнорировала мой сарказм.

– Гендиректор «Брисбейн Ойл Сервисиз» – мой клиент, – сказала она. – Он хочет прикупить «Джек Ойл».

– Это он тебе сказал? – Ответ я знал и так. Да ни в жисть. CEO редко делятся своими планами выкупа с персональными консультантами, в каких бы тесных отношениях они ни состояли. Пэтти может ляпнуть что-то, поставив сделку под удар. А то и похуже, может проговориться, и кто-то воспользуется инсайдерской информацией. Для CEO нет ничего страшнее, чем недружественный визит КЦБ.

– Скажем так, – ответила Пэтти, – что я сложила два и два.

Такое случается сплошь и рядом.

– А почему рассказываешь мне? – поинтересовался я.

– Давай работать вместе. – Подавшись вперед, она положила ладони на мои стиснутые кулаки. В этом жесте не было ничего сексуального. Но интимная близость была.

– Работать над чем? – заупрямился я. – Твоему субъекту нужны банкиры, а не брокеры. Потолкуй с Сазерлингом.

Он занимается слияниями и поглощениями что ни день. Сазерлинг знает, что делать.

– Уже́.

Так вот почему они были так общительны во время Стратегии.

– Отлично. Ты получишь от банкинга хорошенький гонорар за реферала.

– Не так быстро, – осадила Пэтти, отпрянув и убрав ладони с моих кулаков. – Весь свой банкинг «Брисбейн» осуществляет у «Моргана». Роль СКК сводится к представлению интересов «Джек Ойл».

– А я должен вынести Попрыгунчика Джей-Джея на тарелочке.

– Если не сможешь, то я смогу, – уверенно и чуть ли не самодовольно дала мне отповедь Пэтти.

– А чего ж Сазерлинг не позвонил мне напрямую? – осведомился я.

– Потому что у руля я, О’Рурк. Я вычислила интерес «Брисбейна» к «Джеку». Я уведомила банкинг. И только я знакома со всеми игроками, включая и Джей-Джея.

Сосуд у меня во лбу едва не лопался.

– Ты провела с Джей-Джеем сорок пять минут, обосрав все мои труды по организации коллара на его акции. Кстати, чего такого ты ему наговорила?

– Ты опять за свое? – На сей раз настала очередь Пэтти проявить сарказм. – Тебе вообще не достучаться до Джей-Джея. Он не возьмет коллар, О’Рурк. Ты прохлопал ушами по всем направлениям, приятель.

– А ты изящна, как горилла в жару. Объяснить суть сделки CEO можно правильно, а можно неправильно.

– Никак нельзя, – перебила она. – Я узнавала у Халека. Джей-Джей не может хеджировать «Джек Ойл». Займы коту под хвост. И потом…

– И потом что?

– Халек оценил коллар. Джей-Джей может получить около двадцати семи процентов сверху; двадцать восемь, если повезет. По моим прикидкам, «Брисбейн» заплатит пятьдесят процентов премии. Твой коллар, О’Рурк, – дурацкая затея.

Она подготовилась на совесть.

– Пэтти, позволь тебе объяснить это словами, которые даже тебе будут понятны.

Тут послышался стук в дверь переговорной.

– Войдите! – крикнула Пэтти.

Это оказался Каспер, ушедший в самоволку от стрижки ногтей.

– Народ, вы не могли бы потише? – спросил он. – Мы с клиентом слышим вас из соседней переговорной. Гроув, ты громче окаянного Скалли.

– Извини, мужик, – откликнулся я.

Закрыв дверь, Каспер вернулся к своим переговорам. А мы с Пэтти вернулись к своей перепалке.

– Гершон, – процедил я, тщательно отмеряя децибелы, – у тебя есть наитие, ничего более. Никаких фактов. Ни прямого подтверждения от твоего типа из «Брисбейна». Хотел бы я получать по доллару всякий раз, когда кто-нибудь сложит два и два и выдаст полоумную финансовую идею.

– Сазерлинг жалел, что сам до этого не додумался, – холодно обронила она.

– И что? Хорошая идея. Ты умна. – Тут нельзя не воздать ей должное. – Но Джей-Джей – мой клиент. Я знаю его шесть лет, Пэтти. Шесть лет.

– Ты закончил?

– Нет еще. Я ни хера не собираюсь брать тебя в долю только потому, что ты загодя упредила банкинг. И вообще, для таких сделок Джей-Джей пользуется «Голдманом». Он не станет нанимать наших банкиров только потому, что ты говорила с ним сорок пять минут. Не надо ля-ля.

– Ты закончил? – повторила она.

– Я не буду брать тебя в долю, Пэтти.

– Что ты знаешь про эти сорок пять минут? Эти минуты, которые ты упорно гнобишь? Я сделала то, чего тебе ни в жисть не удастся.

– И что же это? – поинтересовался я.

– Поговорила с ним по-польски, – индифферентно вымолвила она. – Я владею им свободно, О’Рурк. Джей-Джей никогда не упоминал, как он гордится своими польскими корнями? Он пожертвовал польско-американскому обществу миллион зеленых. Он субсидирует стипендии для детишек польского происхождения.

– Шесть лет, Пэтти.

– Позволь растолковать тебе так, чтобы ты понял, – спопугайничала она мою прежнюю подколку. – СКК огребет на комиссионных от этой сделки десять миллионов долларов. Может, двадцать миллионов. Это больше денег, чем ты можешь принести за десять лет с Джей-Джеем. Я – главный козырь Сазерлинга. Ни один другой банк не может привлечь к переговорам носителя польского языка. А ты же знаешь Сазерлинга. Он ненавидит «Голдмана» не меньше других.

– И чего ты хочешь?

В моем голосе не было ни намека на капитуляцию. Я все еще собирал факты, хотя один из результатов очевиден. Если Гершон устроит банковское поручение на 20 миллионов долларов, Попрыгунчика Джей-Джея как клиента я потеряю. СКК передаст обслуживание леди Золотой Рыбке.

Чувствуя свое преимущество, Пэтти начала излагать свои требования.

– Одноразовое вознаграждение за реферала от банкинга не пойдет, – заявила она. – Сколько это, полмиллиона? Мелочь пузатая. Я хочу шестьдесят процентов от всей премии за управление активами Джей-Джея.

– Хер тебе.

– Хер мне? – рассмеялась она. – Нет. Хер тебе, О’Рурк. Двадцатимиллионная банковская премия означает, что условия дележа диктую я. Сомневаюсь, что ты заслуживаешь хоть на грош свыше тридцати процентов. Но ты мне нравишься, О’Рурк. И меня как-то тянет на благотворительность.

– Давай посмотрим, что скажет Курц, – пошел я на блеф.

– Да сколько угодно! – не спасовала Пэтти. – Он уже пускает слюни по поводу бонуса в этом году. Если наш отдел запишет на свой счет двадцатимиллионое банковское поручение, босс будет в шоколаде.

Рукопашная пошла всерьез. Чувство у меня было такое, будто лицо мое размазано по хромированной радиаторной решетке «Мак-Трака». Но Пэтти, мать троих детей, отнюдь не 18-колесник. Она обставила, обскакала, обыграла меня в схватке за верховенство в департаменте. Я и не знал, что сказать.

Наконец Пэтти прервала молчание:

– Гроув, ты бледен, как смерть. Как ты себя чувствуешь? – неискренне поинтересовалась она.

– Jestem udupiony, – пробормотал я, вспомнив слова Джей-Джея, когда он лишился секретарши.

– Это ты к месту, – заметила она. – Вот только произношение отстойное.

– Нам нужно сделать так, как лучше для фирмы, – наконец сказал я. Больше мне сказать было нечего. Гершон перескажет Курцу все до слова.

– Я знала, что ты поймешь мою точку зрения, – позлорадствовала Пэтти.

– Мне нужно подумать.

– О чем? – не уступала она.

– Я сегодня говорил с Джей-Джеем. Он не хочет разговаривать ни о чем до следующей недели. В весьма недвусмысленных выражениях.

– Не играй со мной, О’Рурк. Никаких разговоров с ним у меня за спиной. – Как и всякий фондовый брокер, Пэтти знает единственный способ выигрывать все территориальные войны. Перетяни клиента на свою сторону.

– И в мыслях не было, Пэтти.

Пора на исповедь.

– И не вздумай профукать премию в двадцать миллионов долларов, – добавила она.

– Дай срок до после обеда в понедельник. Я попрошу Джей-Джея встретиться с банкингом.

– Я ему позвоню, – вскинулась она.

– Скверная идея, – возразил я. – Будет куда разумнее, если встречу организую я. Джей-Джей будет недоумевать, с чего это звонишь ты.

– Позволь беспокоиться об этом мне, – отрезала Пэтти. – Я не хочу, чтобы эта сделка ускользнула у нас из рук.

– Я тоже.

– И еще одно, О’Рурк.

– Что еще?

– Держись подальше от этих сайтов. Я не хочу, чтобы моего нового партнера вытурили за просмотр порнухи в офисе.

Глава 28

Назавтра утром я лег на дно, отложив политические происки Пэтти на потом, понимая, что наша схватка далека от завершения, и вернулся к повседневной работе, больше не думая о трех акулах, драгоценностях Сэм или «Келемен Груп». Все мое внимание поглотили рынки. Радио Рей, заправляющий отделом высокодоходных облигаций, исполнял коллы, выскребая остатки из чашки Петри своей команды. Пустив в ход новояз трейдеров облигаций, он предлагал:

– Пять миллионов огаев пять семь восьмых до сорок седьмого по шесть.

Перевод: можно купить облигации у эмитента из Огайо. Каждый год облигации приносят 58,75 доллара – упомянутые Радио Реем «5 7/8». Учитывая рыночные условия, покупатель может приобрести эти облигации дешевле их лицевой рыночной стоимости в 1 тысячу долларов и зарабатывать шесть процентов в год вплоть до 2047 года. Обычный бизнес.

– Слишком долго. Мне нужно что-нибудь такое, что дозреет, пока мы все еще живы.

– Мне нравится «Флорида Дерт Пантер Крик» пять одна восьмая до тринадцатого по шесть пятьдесят.

– Уже лучше. Три миллиона мне пригодятся.

– По рукам.

Следующие 45 минут я консультировал клиентов. Тогда-то и позвонила Лайла Приоло.

– Как дела? – спросила она.

– Шикарно, – ответил я, не выходя из роли топ-продюсера, хоть мы с Лайлой и дружили еще с колледжа.

Мгновение поколебавшись, она шепнула, подпустив в голос всю сладкую патоку солнечного юга:

– Да хватит тебе, Гроув.

– В каком это смысле?

– Что-то тебя гложет. Я же вижу.

Лайла была права. Эвелин всегда говорила, что я для ее третьей соседки по комнате как открытая книга. Может, дело в наших общих южных корнях.

– Я вчера кое-что узнал о Чарли и толком не знаю, как сказать об этом Сэм.

– А ты скажи мне.

– Дело непростое.

– Сэм мне не чужая, – не уступала она. – Мы спали вместе три года.

– Ну-ну! – До меня шутка дошла. Лайла имела в виду общую комнату в Уэллсли, а вовсе не общую постель. В сетевых предпочтениях Чарли ничего забавного нет. Но я понимал, что с подсказки Лайлы могу подобрать подходящие слова для Сэм. И рискнул: – Неудобно как-то.

– Неудобно? – с насмешкой бросила она. – Тебе ли знать, что такое неудобно!

* * *

Лайла Приоло приобрела самую печальную известность из всех женщин, когда-либо ступавших на Гарвард-сквайр. И эту славу ей принесли 15 секунд позора. Иначе бы ее в Гарварде никто и не знал. Кембридж она навещала редко. Имя ее было известно очень немногим. И почти никто в Гарварде не мог узнать ее с первого взгляда. Весь свой досуг Лайла проводила в Йеле с этим кретином Херли.

Однако слава о ней разлетелась практически по всем факультетам. О ней знали будущие капитаны индустрии Гарвардской школы бизнеса. Как и мастаки юриспруденции из Гарвардской школы права. Политологи мужеска полу из Института госуправления имени Кеннеди судачили о Лайле, прогуливаясь по обсаженным плющом дворикам и толкаясь среди других амбициозных дипломатов. Креативные личности из Школы архитектуры, которым еще только предстояло творить городской облик следующего поколения, находили художественное вдохновение в знойной урбанистической легенде, преследовавшей ее повсеместно.

Известность в Гарварде началась с биологии на втором курсе в Уэллсли. Во время одной злополучной лекции профессорша бесстрастно описывала состав мужского эякулята. Эту тему, способную повеселить аудиторию, битком набитую девушками, она обратила в марафон мутотени. И нудила, и нудила – «сперма» тут, «сперма» там, «сперма» повсеместно. Скучной подачей и флегматичной монотонностью профессор умудрилась навеять зевоту, а не любопытство.

В какой-то момент она уныло заявила:

– Свыше семидесяти пяти процентов спермы составляет фруктоза.

Тут-то Лайла и вскинула руку.

– Тогда почему же она не сладкая? – спросила она с вдумчивостью всего юга в своем благозвучном протяжном выговоре.

В аудитории воцарилось молчание. Профессорша – не в меру пристойная и чопорная старая дева лет 50 с лишком – парировала:

– Это мнение вы сформировали на основании полевых исследований, мисс Приоло?

Лайла оглядела своих товарок. Все они развернулись на своих сиденьях, чтобы уставиться на нее, распахнув глаза от изумления и разинув рты от потрясения. Лайла минутку поразмыслила. Оценила их внимание. И как только ошеломленная тишина в аудитории сменилась смехом и указывающими в ее сторону пальцами, Лайла поняла, что делать. Она встала, извинилась и вышла. И горделиво зашагала прочь, виляя бедрами, как самые заносчивые из моделей с Мэдисон-авеню.

По пути она услышала, как девушка из Зет-Альфа, соперничающего студенческого сестринства, окликнула ее: «Молодец, подруга!» – и снова раздался смех.

На следующий день весть о реплике Лайлы разошлась по всей лозе «мафии» Уэллсли. С этого только началось. Учитывая осмотическую циркуляцию между кампусами и ля-ля-ля девушек с парнями, семенной запрос Лайлы вскоре вошел в пантеон легенд Гарвардского университета.

«Почему она не сладкая?»

Несомненно, позже Лайла извлекла урок из этого постыдного переживания. Она понимала, как язвит публичное унижение, когда наняла бипланы с баннерами, кружившие над Херли на Кубке Йеля.

* * *

– Тебе ли знать, что такое неудобно!

Эта реплика меня убедила. Я просветил Лайлу насчет гей-порно, избегая упоминаний о финансовых бедах Сэм. Равно как не сказал ей о Пэтти Гершон и событиях, последовавших за моим несчастным открытием. Не ее это дело.

– Скажи Сэм, – посоветовала Лайла. – Она заслуживает истины.

– И что мне сказать? Что Чарли был бисексуалом?

– Для начала.

– Нет никаких доказательств. У меня лишь пара веб-хитов.

Впрочем, вчера вечером, в относительной безопасности своих апартаментов, я проследил интернет-историю Чарли. Там не было ничего, кроме гей-порно. Ни банковских счетов, ни брокерских сайтов, ни ответов на единственно важные вопросы.

Кто убил Чарли? Где его деньги?

– Что, если он не пользовался презервативами? – упорствовала Лайла.

– Я не хочу все испортить.

– Испортить что?

– Сэм беременна, Лайла.

– Она что?

Ошибка.

– Два месяца. Пусть Сэм сама тебе скажет.

– Беременность делает вопрос более неотложным, Гроув. Скажи ей о Чарли.

– Я бы предпочел сперва раздобыть факты.

– И что сделаешь? Позвонишь веб-мастерам и отменишь списания с его кредитной карты?

Чарли никогда не пользовался кредитными картами.

– Кранч знает.

– Давай продолжим это завтра вечером в спортзале, – сказала она. – Хочу обсудить кое-какие дела лично.

Чудесно.

Мы договорились покрутить педали на тренажерах. Беседа Лайлы с Кранчем была лучиком солнца. Ее счет послужит плацдармом, ведущим к богатствам семейства Приоло. Так мне казалось. Как я узнал позже, ее разговор о делах не имел ни малейшего отношения к глупостям Кранча насчет «Коуч» и прочих ритейлеров, которых они обсуждали.

Когда мы закончили разговор, мои мысли снова обратились к темной стороне последних суток. Чарли Келемен подкинул мне сюрприз из могилы. Лучший друг, спаситель, а теперь еще и мертвый отец – Чарли был королем частных сыщиков: именно он нанял соглядатаев и разоблачил бывшего Лайлы Приоло. Именно он вынюхивал донжуанов, спасал жен от измен, а мужей от рогов. Он был святым покровителем горемык, толстяком, наделявшим слово «хороший» смыслом. Этот образ оказался насмешкой. Гей – это еще ничего. Меня заботило, не водил ли Чарли Сэм за нос.

Погрузившись в эти раздумья, я сел и прижал к губам большой палец. Видимо, Энни эта поза показалась кататонической.

– Босс, я иду в «Старбакс», – сообщила она. – Хочешь чашку кофе?

– Я угощаю, – откликнулся я, встрепенувшись и возвращаясь к действительности. – Хлоя, а ты?

Улыбнувшись, Хлоя кивнула Энни, но ничего не сказала. Она как раз подтверждала заключение сделки у нашего фондового отдела.

– Ты лучше всех, – сказала Энни без намека на вчерашнюю угрюмость.

– Эй, это же моя реплика!

Выхватив 20-долларовую купюру из моей протянутой руки, она ухмыльнулась:

– Ступай обратно в мир Гроува.

– Ну ты и фрукт! – фыркнул я.

Энни направилась к лифтам. Ее короткая юбка цвета хаки в равной мере сочетала грацию и соблазнительность. Плавные линии. Изящный покрой. Поймав мой взгляд, Хлоя повела плечами и преувеличенно подмигнула, словно говоря: «Попался!»

Я покраснел. Застукали. И именно в этот момент позвонил Фрэнк Курц. Еще ни разу за всю историю человечества никто не был так рад звонку начальника. Но Курц не оставил от моего облегчения камня на камне всего за три секунды.

– Фрэнк, – поприветствовал я его в трубку обаятельным, энергичным, источающим радость голосом, приберегаемым для руководства.

Хлоя у меня за спиной хихикнула.

– Я слыхал, вы с Пэтти работаете с Джей-Джеем в команде, – объявил он жизнерадостным тоном.

NFW, подумал я, окидывая взглядом Эстрогеновый переулок. Пэтти висела на телефоне, с головой уйдя в разговор со своей очередной жертвой.

Курц поощряет партнерство. Он регулярно ссылается на нехватку компетентности в фиксированной доходности, обыкновенных акциях, хедж-фондах и имущественном планировании. Ни одному брокеру не под силу освоить все четыре категории в совершенстве. Всесторонние команды с широкой компетенцией, рассуждает он, могут консультировать клиентов более умело.

Я же предпочитаю более циничное объяснение: Иудин фактор. Курц понимает, что совместное окучивание осложнит брокерам уход из СКК. Если мне вздумается перейти на зарплату в другую фирму, Пэтти будет сражаться зубами и когтями, чтобы удержать активы Джей-Джея. А почему нет? Ей достанутся 100 процентов доходов вместо шестидесяти. Это не партнерство. Это предательство на марше.

– Это еще не решено, – возразил я.

– А в чем проблема?

– Да хотя бы в экономике.

Расчеты Гершон – отстой. Не считая пакета «Джек Ойл», я распоряжаюсь от лица Джей-Джея 200 миллионами долларов. Он единственный холостой клиент среди моих 65 семейств. Но его портфель ежегодно приносит премию в один миллион, из которого мне достается 350 тысяч долларов. Если Джей-Джей продаст свою компанию, эта сумма запросто удвоится до 700 тысяч долларов. Если не считать одного. Леди Золотая Рыбка требует 420 тысяч долларов. От меня. Это большие деньги в любом бюджете.

– А как насчет сделки с банкингом? – поинтересовался Фрэнк. По опыту он знает, что в дележку между консультантами лучше не вмешиваться.

– Джей-Джей – субъект раздражительный, Фрэнк. Он предпочитает держать свой личный бизнес подальше от своего инвестиционного банка.

– Кто это говорит?

– Джей-Джей.

Фрэнк на миг задумался.

– Отношениям по управлению активами мы предпочтем двадцать миллионов долларов банковской премии, – наконец выговорил он. – Ты же знаешь. И я знаю.

– Я сделаю вид, что не слышал этого, Фрэнк.

Он пропустил мои слова, в которых явно чувствовалась враждебность, мимо ушей.

– Если эта сделка ускользнет, банкинг меня с дерьмом съест. – В голосе Фрэнка звучало опасение. Ему нужна была «Коиба». Сигары для Фрэнка – как шпинат для Попая-морячка.

– Это безумие, Фрэнк. Я поговорю с Сазерлингом. При всем при том Гершон может заблуждаться.

– Не дай этой премии ускользнуть от нас, Гроув.

Он повесил трубку, прежде чем я успел поинтересоваться: «Папа не перекосился?» Эта перепалка выжала меня до капли. Мне нужна была новая аксиома в комплект к предшествующим четырем.

Пятая. Топ-продюсеры избегают начальства, чтобы беречь энергию и делать деньги.

Сазерлинг, инвестиционный банкир, вкалывающий, как лошадь, вчера был в Уичито. Я снова набрал номер, стремясь прикоснуться к источнику, узнать, что ему известно. Леди Золотая Рыбка, пребывая вне пределов слышимости, помахала мне из своего отсека. Я улыбнулся в ответ.

– Держу пари, ты звонишь насчет «Брисбейна» и «Джека», – ответил Сазерлинг.

– На слух – прямо название коктейля.

– Который мы оба можем выпить, – согласился он.

– Насколько хорошо ты знаком с Джей-Джеем?

– Мы встречались. Но ничего более серьезного.

– Чем могу помочь?

– Сведи нас в одной комнате. Чем скорее. Тем лучше.

– Потому-то и звоню. До понедельника я в ауте.

– В каком это смысле?

– Мы с Джей-Джеем вчера говорили. Он готов побеседовать в понедельник, но не раньше. Офигенно занят.

– Если есть протечка о сделке, нам надо поговорить сейчас же.

Сазерлинг был прав. Но Джей-Джей – клиент. Мне нужно угодить обоим.

– Вот что мы сделаем, – принял я командование на себя. – Подожди пятнадцать минут. Я позвоню помощнице Джей-Джея и объясню, почему ему надо поговорить с тобой. Потом звони ему. Может, он и ответит на твой звонок. Если не ответит, я поговорю с ним в понедельник. Но одно я знаю наверняка.

– Что это?

– Если я его попрошу, он с тобой встретится. Вопрос только когда.

Пора на исповедь.

– А как насчет Пэтти? – полюбопытствовал Сазерлинг.

– Это ты мне скажи.

– Вы обслуживаете Джей-Джея совместно? – спросил он.

– Пока ничего определенного, – ответил я. Опять дурной привкус тухлятины.

– Слушай, – резко бросил он. – Я не хочу, чтобы брокерский вздор помешал «Слияниям и поглощениям» снять грандиозный куш. Может, ее польский – как раз та соломинка, которая позволит нам перевесить «Голдмана». Она в команде, нравится тебе это или нет.

Ну вот, я умудрился озлобить свой лучший источник рефералов из банкинга. Дело дрянь.

– Все, чем могу, – спасовал я.

Ее путь отмечает дорожка из трупов.

Закончив разговор, я позвонил референтке Джей-Джея, как и планировал. Он был на совещании, но она обещала передать ему записку. Телефонный трафик, еще недавно просто очумелый, на время притих. Я позвонил в «Крейн и Крават», раздосадованный, что они не ответили ни на один мой звонок еще с пятницы.

– Крейн на месте?

– Может, оставите сообщение? – осведомилась телефонистка.

– Ага, оставил бы, если бы знал, что от этого будет толк. Крават на месте? – не сдавался я.

– Что передать? – Она зевнула. Я почти расслышал, как телефонистка выкидывает мне палец. Аудиторам никогда не возвыситься до брокеров.

Никакой профессиональной этики.

– Скажите обоим, что, если они не перезвонят до завтра, я встану лагерем у них под дверью.

Удобная возможность просмотреть информацию по «АРИ Капитал», романовскому хедж-фонду. Пошарив в портфеле, я извлек красную папку. Это один из последних предметов, которых Чарли касался при жизни.

Может, надо было отдать папку Фитцсиммонсу и Маммерту?

Глава 29

Чушь собачья.

Ни за что я не отдам красную папку Бостонскому департаменту полиции. Им первым делом надо разыскать убийцу Чарли. А мне – отыскать пропавшие деньги Сэм и Бетти, что Фитцсиммонсу и Маммерту фиолетово. Будущая мать или мать-одиночка нуждаются в деньгах? Им плевать. По мнению полиции, в первую голову надо расследовать мокрое дело.

Вот уж не думал, что буду защищать кого-нибудь от полиции.

Папка раздулась от проспектов эмиссии АРИ. Тут же были вырезки из всех крупных деловых изданий – взять хотя бы «Бизнес уик», «Форбс» и «Уолл-стрит джорнел». Я все еще бился над вопросом, который задал вчера Кранчу.

Инвестировала ли «Келемен Груп» в «АРИ Капитал»?

Чарли был великим негоциантом. А я по личному опыту знаю, что всех коммерсантов объединяет одна черта. Мы все ведемся на шикарный маркетинг. И мой толстый друг со здоровенной башкой – не исключение. Он вполне мог носить на спине мишень.

Может, так он и делал.

Уж что-что, а продавать Алекс Романов умеет. Журналу «Форбс» он сказал: «Некоторые говорят, что выгодные вложения от провальных отделяет везение. Я на такое не куплюсь. Мы ведем кропотливую подготовку. Мы не ищем больших компаний. Мы ищем большие прибыли». Сидя в своем отсеке, я почти физически слышал, как Русский Маньяк стучит кулаком по столу.

Чарли схавал эту чушь.

Романов обладает даром убеждения, обращающим обычных фондовых брокеров в топ-продюсеров. В одной статье за другой, черным по белому, я находил аксиому номер один в действии. Инвесторы нанимают консультантов, отличающихся твердыми воззрениями. Чем более пылки наши убеждения, тем лучше. Очевидно, та же энергия работает на хеджи, расхваливающих свои фонды.

Несколько лет назад «Бэрронс» пригласил Романова поучаствовать в коллективном обсуждении финансовых управляющих с малой капитализацией. Журнал расписывал тему номера, как разновидность своих «круглых столов» по акциям роста – чтива для инвесторов обязательного. Своим отказом Романов озадачил всех до единого.

Одни хеджи восприняли это так, будто Марлон Брандо только что отказался принять «Оскара» за «Крестного отца». Другие упрекали, что он, дескать, не хочет делить сцену больше ни с кем. Что характерно, последнее слово осталось за Романовым. «Конформизм, – пояснил он “Форчун” в статье об “АРИ Капитал”. – На бэрроновской ахинее никто денег не заработает».

Подстрекательская реплика от субъекта, распоряжающегося 800 миллионами долларов. Но Чарли Келемен смаковал каждое слово. Он выделил «конформизм» желтым флуоресцентным фломастером. А на полях поставил две звездочки. А может, набросал штриховой рисунок заднепроходных отверстий.

Да, Чарли, он жжет. В этом тебе не откажешь.

В других статьях Романов жег глаголом с истовостью безумца. Он всегда представлял свой выбор акций одной и той же знаковой фразой. «Мы маниакально одержимы прибыльностью». И ни разу не упустил случая подчеркнуть слово «маниакально».

Романов воистину Русский Маньяк.

Он утверждал, что владеет «падшими ангелами». В классическом уолл-стритовском арго «падшие ангелы» – это облигации, лишившиеся своего инвестиционного класса в кредитных рейтингах из-за традиционных подозреваемых из числа платных профессионалов. «Мудис», «Стэндард энд Пурс» и «Фитч» больше не считают облигации неколебимым оплотом, потому что доходы и движение ликвидности в компаниях-эмитентах пошли на убыль. Теперь они выдают облигациям рейтинг BB, а то и похуже – макулатура.

С использованием Романовым «падших ангелов» я не согласился. «АРИ Капитал» владеет акциями, а не облигациями. Романов инвестирует в мелкие бизнесы с текущей рыночной стоимостью не выше 300 миллионов долларов. Уолл-стрит называет их «микрокапиталами». Порой он инвестирует даже в «нанокапиталы». Это фирмы с капитализацией 50 миллионов долларов и ниже. Впрочем, спорить по поводу правильности употребления жаргонизмов с Романовым никто не стал.

С трехзначными процентами доходности не поспоришь.

* * *

В каком-то смысле мне хотелось, чтобы аналитики СКК были вроде Романова. Мы хвастаемся своей долей звезд институционального инвестирования. Но я опасаюсь, что лучшие умы подались в землю, текущую молоком и медом, обетованную Ветхим Заветом – в хедж-фонды.

Приманка. Хедж-фонды платят больше. Благодаря тарифам своих фондов партнеры порой пресыщаются крезовыми компенсациями. Хеджи оставляют себе 20 процентов от всех инвестиционных прибылей – «навар», не связываясь соответствующими обязательствами принять на себя долю рисков.

Опасность, Уилл Робинсон!

Навар вознаграждает хедж-фонды за выигрышные ставки. Однако наказания за излишние или неудачные инвестиции они не несут. Потерями придется давиться инвесторам, а не управляющим. Как следствие, хеджи идут ва-банк, чтобы взвинтить прибыль и увеличить поощрительную премию. К примеру, сто миллионов торговой прибыли означают, что хеджи зачислят на личные счета 20 миллионов долларов.

Это не «навар». Это харакири.

Как бы полярны ни были обоюдные интересы, инвесторы согласились на премиальный подход. Лучшие и светлейшие умы Уолл-стрит загипнотизировали их, соблазнили опрометчивыми посулами повышенной доходности. Соглашаясь на навар, инвесторы финансируют миграцию самых одаренных из инвестиционных банков в хедж-фонды.

Пока ты приносишь деньги, всем начхать на 20 процентов.

Совершенно случайно цари недогляда проявляют все возрастающее безразличие к рискам. КЦБ, NASD и прочие регулятивные органы вершат неправый суд. На брокерские фирмы они обрушиваются всем весом, а хедж-фонды щадят. Судебное преследование и призрак тюремного заключения нависают над брокерами Уолл-стрит дамокловым мечом. Естественно, лучшие умы ищут убежища в более благоприятных условиях с лучшей компенсацией.

Кто-то должен приглядывать за бюрократами.

СКК содержит легион юристов только затем, чтобы соблюдать все их постановления. Испытывая более циничный настрой, я говорю клиентам: «Вообще-то мы юридическая компания с большим финансовым филиалом».

Будь у них поменьше недосмотров, хедж-фонды завоевали бы невероятное инвестиционное могущество. Они одалживаются по уши. Пускаются во все тяжкие, отваживаясь на закулисные сделки и обхаживая состоятельных инвесторов с рыночной изворотливостью. Некоторые документы об эмиссии даже позволяют им расценивать неэмиссионные ценные бумаги как кинематографические товарищества.

Что наверняка делает калькуляцию этих 20 процентов куда более субъективной.

* * *

Несмотря на весь мой цинизм по поводу самой отрасли, Романова я уважаю. В прошлом году он потянул 129 процентов. В июле показал 75 процентов.

С такими результатами не поспоришь.

По оценкам «Форбс», за все годы работы Романов прикарманил 30 миллионов долларов. Неудивительно, что Чарли свел с ним дружбу. В качестве фонда фондов «Келемен Груп» активно искала выдающихся инвестиционных менеджеров, парней вроде следующего Уоррена Баффетта.

В красной папке я нашел проспекты эмиссии. Договоры подписки заполнены не были; вообще никаких признаков, что Чарли инвестировал в «АРИ Капитал». Масса юридических канцеляризмов, тяжеловесных и отупляющих, от которых меня прошибло потом от макушки до пяток. Весомости папке придала дюжина потрепанных писем. Их я тоже прочесть не сумел. Это были вчерашние новости, устаревшие рыночные комментарии, отправленные Романовым инвесторам не один месяц назад.

Скучища.

Закопавшись в грудах бумаги, я искал список акций, принадлежащих Романову. Распечатка показывала дату за две недели до смерти Чарли. Даже странно, что у моего друга оказалась настолько свежая информация. Хедж-фонды держат свои секреты под спудом. Учитывая успехи Романова, он мог творить, что хотел, и говорить инвесторам, что вздумается.

Инвестиционная стратегия Русского Маньяка занимала все мои мысли. Теперь, располагая подробным списком принадлежащих ему компаний, я могу обеспечить портфелям своих клиентов такие же ошеломительные доходы. Как ни крути, плагиат на Уолл-стрит – не грех. Это залог успеха.

Ни единого знакомого названия во всем пакете Романова я не сыскал. Обычно я покупаю для клиентов голубые фишки, держась от микрокапиталов подальше. Одно название – «Рагид Компьютерс» – Чарли обвел красным. И рядом с кружком нацарапал: «31.12» и «30.11».

Интерес Чарли и его каракули показались мне любопытными. Он ни разу не говорил о каких-то конкретных пакетах. Он выбирал управляющих фондов, а не акции. Несмотря на свое Мидасово прикосновение, он частенько шутил: «Только не ведитесь на мои сведения из первых рук».

Что означают эти цифры, Чарли? Какое тебе дело до «Рагид Компьютерс»?

Глава 30

Я перехватил поздний ленч в компании Золы – новенькой с ясным умом и перевязанным ухом. Она взяла баклажан, кускус и разнообразный вегетарианский фураж, годящийся разве что для кроликов. Я же свой бургер с беконом без помидоров, но с сырными вафлями, утопил под соусом бернез с «Липитором» на закуску.

– В понедельник сдаем курс Series 7{72}, – сообщила Зола.

– Смотри не провали.

Я шутил лишь отчасти. Новички то и дело проваливают этот экзамен и сливаются из учебной программы СКК. Надлежащее лицензирование – источник жизненной энергии консультанта, а лицензия Series 7 – наш эквивалент допуска в коллегию адвокатов.

После ленча телефон пошел вразнос. Вырваться на воздух я смог только после 4.45 дня. Гершон ушла пораньше, чтобы посетить концерт дочери, и ее пустое кресло радовало глаз. Я раздумывал, как бы спросить Кранча, гулял ли наш друг на сторону от Сэм.

Слова Лайлы Приоло все не выходили у меня из головы. «Беременность делает вопрос более неотложным, Гроув. Скажи ей о Чарли».

На улице у водил шла смена состава. У всех подряд на крышах горели сигналы «Дежурство закончил». Я исхитрился поймать желтое такси, но обрадовался своему везению прежде срока. Бомбила из Хрен-где-стана на углу Пятой и 52-й проехал на красный, попутно едва не придавив курьера-велосипедиста. Нам выкинули палец.

Он резко тормознул на углу Мэдисон-авеню, повернул налево из правого ряда на улице с односторонним движением и подрезал «Линкольн Таун Кар». Его мультикультурное пренебрежение к правилам нью-йоркского уличного движения провоцировало сердитые гудки и злобные крики. И показ пальца.

С Мэдисон поворачивать больше не надо, и уже казалось, что все худшее позади. Не тут-то было. Бомбила перестраивался из ряда в ряд чересчур быстро, не трудясь подать сигнал или включить поворотник, чтобы дать другим водителям понять, в какую сторону он собирается вильнуть. Так что палец нам выкинули не раз, не два, а целых три раза.

Наконец хрен-где-станец выгрузил меня у салона Кранча на 76-й, и я посоветовал ему перебраться в Сан-Франциско.

– Там таксистам платят выше крыши.

* * *

Как и все салоны красоты, заведение Кранча разило смешанными ароматами «Старбакс» и слякоти для волос. Ему бы следовало закачивать в помещение кислород. Уж если аппаратура по поддержанию качества воздуха работает на космической станции, то в салоне в Верхнем Ист-Сайде она обеспечит результат не хуже. Но Кранч вместо того предпочитает вдыхать ядовитые испарения.

Его клиентура напомнила мне чарльстонские болота. Лица покрыты толстыми студенистыми масками. Черная слякоть напоминает булькающую грязь с берегов Эшли, в которой хищные ракообразные нашаривают морские отбросы в повседневном стремлении выжить. Головы некоторых посетительниц в толстых белых купальных халатах были обернуты в полотенца на манер тюрбанов. Чуть прищурив глаза, я без труда разглядел в трикотажных одеяниях сходство с хитиновыми экзоскелетами, а в бигуди – зубчатые раковины на манер венца статуи Свободы.

На мимолетные мгновения я вдруг вернулся в край низин. Вот только сейчас вместо тлетворных миазмов бумажной фабрики к западу от Эшли я вдыхал капучино и канцерогенное дерьмо для волос. А из-под слякоти проглядывала хандра, а не природные доспехи крабиков, бесстрашно вскидывающих свои клешни навстречу любым невзгодам.

– О мой бог, наберите девять-один-один, у нас экстренная ситуация, – раскатился по салону голос Кранча.

Примчавшись из недр салона, он ловким движением усадил меня в парикмахерское кресло. В своем черном парикмахерском халате без рукавов Кранч выглядел мускулистым и суровым. Его бицепсы бугрились, и я даже испугался, что они порвут поблекшую татуировку 101-го. Его тугой конский хвостик сиял самыми лучезарными оттенками черного, отливающего в синеву. Такой цвет волос я видел у филиппинцев, но ни разу у белого парня из Нью-Джерси.

Ракообразные взирали на Кранча из-под своего слоя черной слякоти. Ни одно не помахало клешнями в нашу сторону и не бросилось в поспешное бегство бочком-бочком и в сторону. На сей раз обойдется без схватки до победного конца, и этот мир в салоне бесконечно порадовал меня.

– Кранч, я…

– Никаких я. Ты смахиваешь на рыжего дикобраза. – В его взгляде сверкала сосредоточенность. Одной рукой он ощупал мой затылок, другой – макушку. Движения его были методичны, но при этом он грубовато игнорировал мой нарастающий испуг. Надавит то сверху, то сзади, а то вроде бы сразу везде.

– Мне не нужна стрижка. Я только-только подстригся.

И тут же Кранч преобразился, явив взору гей-версию Ллойда Бентсена{73}, покойного сенатора от Техаса. Торжественно, угрюмо и манерно он ответил:

– В стрижках я разбираюсь, Гроув. Как раз этим я и занимаюсь. Это не стрижка.

– Ты считаешь? – спросил я, не находя слов и понимая, как чувствовал себя Дэном Куэйлом во время вице-президентских дебатов 1988 года.

– Ручаюсь, – подтвердил он с папской уверенностью.

– Что значит «ручаюсь», черт возьми?!

– Это значит, что я все поправлю, милаша.

Пропустив «милашу» мимо ушей, я сосредоточился на цели своего визита.

– Мне нужно расспросить о Чарли. Вещи, о которых спрашивать как-то не очень удобно.

Сначала Кранч не отозвался ни словом. Он был целиком поглощен моими кудрями, дергая и теребя их, и попутно срезая ножницами отбившиеся прядки с небрежным самозабвением. После бесконечной паузы, часа на три по собачьему летосчислению, Кранч спросил:

– А ты настоящий рыжий? – Он помял мне плечи не без намека. – Понимаешь, о чем я?

– Перестань, Кранч. Мне нужно, чтобы ты сосредоточился.

– Я еще не могу говорить о Чарли, – шмыгнул он носом, своим маньеризмом теперь куда более смахивая на педика. – Я все еще в трауре, знаешь ли. – Он потеребил воротник своего черного халата, словно выщипывая печаль.

– А что там с моими волосами? – поинтересовался я, идя на попятную, давая Кранчу время собраться с мыслями. – Я же не говорил, чего хочу.

– А ты стал бы поучать Пикассо, как ему писать?

– Ну да, если бы он писал мои волосы. Мало ли, вдруг у него Голубой период.

– Верь мне, милаша.

Выдавив крем для бритья на ладони, Кранч принялся намыливать мне лицо. Горячая пена согрела мне щеки, заставив физиономию раскраснеться. И все же мне было не очень-то уютно. От бритвы Кранча у меня мурашки бежали по коже, и страх мне внушала его прежняя карьера. Пока он шаркал клинком по прави́льному ремню, шелестящая о кожу сталь нашептывала мне: «Думай, что говоришь. Думай, что говоришь».

– Что же ты хочешь знать о Чарли? – наконец поинтересовался он.

Подгадать момент хуже Кранч не мог. Я еще ни разу не беседовал о гомосексуализме с геем, бывшим убийцей, помавающим бритвой у самого моего горла. И начинать именно сейчас – не самое удачное время.

– Не был…

– Не сглатывай, – перебил Кранч, – если не хочешь, чтобы твое адамово яблоко оказалось у тебя промеж ног.

– Извини.

– У меня огромный опыт, милаша. Понимаешь, о чем я?

Именно опыт-то меня и тревожил.

В глубине души я понимал, что беспокоиться не о чем. Свое жуткое ремесло Кранч поставил на прикол на Ближнем Востоке давным-давно. Закрыв глаза, я решил уповать на лучшее.

– Не был ли Чарли геем?

– Он был женат.

– Это не ответ на вопрос.

Последовала долгая неловкая пауза. Где-то на заднем плане стрекотали крабовидные существа. А я ждал.

– Некоторые впечатления он получил, – уклончиво сообщил Кранч.

– И что это должно означать?

– Чтобы мы приняли его в клуб, мальчик должен принести присягу. Понимаешь, о чем я?

– Быть может. – Правду говоря, я даже не догадывался, что Кранч имеет в виду. – А Сэм знала?

– У них имелись коллизии.

– Перестанешь ты говорить загадками?! Прямо доктор Фил{74} хренов.

Мой сердитый голос прошил миазмы салона. Статуи Свободы и ракообразные подозрительно воззрились на нас. Остальные стилисты прекратили лязгать ножницами и уставились в нашу сторону.

Я попытался разрядить напряженность, тяжело повисшую в духовитом воздухе тесного помещения:

– Прошу у всех прощения.

Отложив бритву, Кранч зашел к парикмахерскому креслу спереди. Пристально уставившись мне в глаза, он придвинул свое лицо к моему. Чересчур близко. То же самое вторжение в личное пространство, тот же метод запугивания, прежде так славно подействовавший на Скалли.

– Она знает, – лаконично шепнул он.

Я подался назад, вжавшись в кресло.

Он придвинулся еще ближе.

– На закате в коррале О.К.{75}, – уже ни капельки не манерный, а натянутый, как струна, Кранч держался по-заговорщицки, будто раскрывал некий потаенный, темный секрет.

Да так оно и было. Эти сведения встревожили меня. После ужина в «Живце» я спрашивал Сэм, не было ли у Чарли интрижки. Она ответила флиртом: «А где бы он нашел лучшую трахораму?» Внезапно ее ответ взбеленил меня.

И так же внезапно я расслабился. Предательство Чарли, понял я, смутило Сэм. Я заключил, что «впечатления» представляют собой некоторую разновидность предательства. Эта мысль нагнала на меня тоску. Я хотел верить в Чарли. Я хотел верить в Сэм. Они так много сделали для меня, друг для друга.

– От меня ты этого не слышал, – сказал Кранч, высматривая отбившиеся прядки, чтобы срезать их. Подравнял мне брови с пристальным вниманием к мельчайшим деталям, которое привело бы Эвелин в восторг. – Понимаешь, о чем я?

– Не тревожься. Я Шульц{76}.

– Кто?

– Толстый тип из «Героев Хогана». Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу.

– Ой, милаша, тебе надо выбираться в люди почаще. – Кранч поднес зеркало, чтобы я оценил стрижку. И поинтересовался: – Нравится?

– Блин, Кранч! Смотрится хорошо, – искренне признался я. – Надо наведываться к тебе почаще.

Сцепив руки на шее, он повел бедрами и нескромно похвалил себя:

– Я знаю.

– Еще одно{77}.

Склонившись вперед, Кранч во второй раз вторгся в мое воздушное пространство.

– Да? – игриво осведомился он.

Но вместо того чтобы отпрянуть, я подался еще чуть-чуть вперед, схватил его за руки – одну левой, другую правой. Этот жест огорошил Кранча, особенно то, как я впился в него взглядом. Близость – его оружие. Именно он использует драму как социальное оружие. Однако дрогнул как раз он.

– Кранч, будь любезен, перестань звать меня «милашей». Понимаешь, о чем я?

Несомненно, в этот момент я был полным пидором.

– Это? – с искренним удивлением спросил он. – Это и есть одна вещь?

– Нет. Мне может понадобиться твоя помощь в отношении Сэм. Я только пока не знаю, какая именно.

Кранч отпрянул, и я почувствовал его безразличие. Его реакция показалась мне странной, скорее озадачивавшей, чем манерной. Ведь Кранч был так добр к Сэм на кладбище «Вудлон»!

Неужели это враждебность?

– Ты еще собираешься навещать Сэм на этой неделе? – спросил я.

– Быть может. И только попробуй втянуть меня в неприятности с ней.

Ракообразные скоро сбросят свои панцири. Метаморфоза статуй Свободы пойдет своим путем. Меня подмывало подождать и поглядеть, что вылупится. Но вместо того я уплатил 175 долларов, предаваясь воспоминаниям о днях, когда стрижка обходилась в 5 долларов, и вышел на свежий воздух Нью-Йорка.

Оказавшись под открытым небом, пока выхлопы такси и волглость вымывали липкий клей из моих легких и мозгов, я пожалел о своей дурацкой реплике Кранчу. Настраивать источник против себя совершенно бессмысленно. Кранч поведал мне кое-что. Вот только мне невдомек, что именно.

Понимаешь, о чем я?

Глава 31

В четверг утром я первым делом позвонил Халеку. Поговорить с ним мы могли когда угодно, а мне его вклад требовался по нескольким фронтам.

– Не говори Сэм ни слова, – посоветовал он. – Теперь постельные предпочтения Чарли уже не скажутся ни на ком.

Гмм. Лайла велит говорить. Халек – молчать.

– Речь не о том, Клифф. Когда я спросил, не было ли у Чарли интрижки, Сэм отшутилась.

– Оставь ее в покое, – призвал он. – Она буквально на днях видела, как три акулы жрут ее мужа.

– Она лгала.

– Выбрось из головы. Есть только один способ помочь Сэм и твоей второй подруге. – Клифф имел в виду Бетти Мастерс. – Сверни «Келемен Груп».

Следующей в моей повестке дня была леди Золотая Рыбка. Когда я вкратце посвятил Халека в происки Пэтти, он взбудоражился.

– Ёкарная гарпия, – проворчал он.

Прекрасная метафора. В греческой мифологии гарпии – загробные твари, постоянно таскавшие еду с тарелки Финея. Вспомнив, как Пэтти впилась в моего клиента, я понял, что так раздосадовало старину.

– В самую точку.

– Я иду к Курцу, – вскинулся Клифф.

– На каком основании?

– Мы прогнали цифры и потратили сорок пять минут, обсуждая заем.

– И?..

– У меня есть дела поинтереснее, чем трепаться с какой-то балаболкой, лгущей о сделке.

– Она и твой завтрак съест.

– Что ты имеешь в виду?

– Сазерлинг у нее в загашнике, а премия двадцать миллионов долларов. Не стоит лезть в эту драку.

– Не играет роли. – Халек уже кипел. Гнев возобладал над характеризующей его невозмутимостью.

– ПМС и пальцем не шелохнет, – предупредил я. – Ни-ни.

– Ты прав. – Он помолчал, стравливая пар. – Она погорит, Гроув. Это лишь вопрос времени.

То же самое ты говоришь и о Романове.

– Я пытаюсь сообразить, как чиркнуть спичкой.

– Именно этим все консультанты и занимаются на твоем месте. – В его голосе снова зазвучала рассудительность, привычная для Клиффа – расчетливого генерала стратегии.

– Чем это?

– Организуют интервенцию.

– Что ты хочешь сказать?

– Привлеки клиента. Срабатывает каждый раз.

– С этим придется обождать до понедельника.

– Как тебе угодно. Но задай себе один вопрос.

– А именно?

– Как по-твоему, Пэтти станет ждать до понедельника?

* * *

Я уже настроился снова звонить в «Крейн и Крават», когда Энни доставила чашку свежего кофе. Хлоя одними губами произнесла: «Я угощаю». Она слушала кого-то по телефону.

Энни явно хотела посплетничать. Трепология – выхлоп Уолл-стрит, неизбежный чад культуры амбиций и относительной юности.

– Ты слыхал о Гибсоне? – Это один из старейших брокеров в конторе, лет пятидесяти с чем-то, живущий в Бронксвилле.

– Что случилось?

– Он вчера вечером выпивал в «Виски-баре».

Эта забегаловка – рассадник всякого рода фортелей. Она порождает бесчисленные офисные легенды, с годами обрастающие гиперболами по мере того, как мы при каждом пересказе прикрашиваем их, давая чуть иной поворот.

Я понял, куда это ведет.

– Из бара он вывалился около часу ночи, – продолжала она. – Пьяный в усмерть.

– Уже не в первый раз.

– Не настолько, – возразила Энни. – Его веселье сменилось остервенением ровно за пять секунд.

– Из-за чего?

– Не было такси.

– И что он сделал?

– Нанял один из этих конных экипажей для туристов, чтобы тот отвез его домой. До самого Бродвея.

– Это же пятнадцать миль, – заметил я, не веря собственным ушам.

– Поездка обошлась ему в восемьсот долларов, – подтвердила она. – Этот тип прям рок-звезда, как я погляжу.

И только-только жизнь начала налаживаться, просветлев от баек Энни, как все обернулось к худшему.

– «Нью-Йорк пост» у тебя на второй линии, – перебила Хлоя.

– Вам повезло, – провогласил голос Мэнди Марис в трубке.

– Вам тоже.

– А мне почему? – поинтересовалась она, пойманная моим ответом врасплох.

– Я не повешу трубку. Я не знал, что на меня вас вывела Сэм Келемен.

– Значит, вы дадите интервью?

– Пока не уверен. А почему повезло мне?

– Мы не даем статью о Чарли Келемене до середины следующей недели.

– А что ж тут хорошего? Тогда бы все, кроме гребаных гадюк, оставили его вдову в покое.

Не стоило этого говорить.

– Сдается мне, – ответила она, пропустив мой выпад мимо ушей и забрасывая наживку, – что я захотела бы обелить имя своего лучшего друга. Все уладить. Но это ж только я.

– Что вы хотите сказать, Мэнди?

– Его инвесторы начинают тревожиться о своих деньгах. Скамейки запасных у «Келемен Груп» нет.

– Вы свободны в начале следующей недели?

– Я свободна сейчас.

– Не выйдет, Мэнди. Мне нужно привлечь кого-нибудь из пиар-департамента, чтобы составил нам компанию.

Консультанты не разговаривают с прессой.

* * *

Кресло Пэтти в Эстрогеновом переулке пустовало. Слова Халека все еще терзали меня. «Думаешь, Пэтти станет ждать? Она знает, как делаются эти дела». Быть может, в это самое время она уже сидит в кабинете Джей-Джея.

Ни за что не стану звонить ему до понедельника.

Вместо этого я набрал номер аудиторов Чарли. На этот раз ответил мужчина.

– «Крейн и Крават», – судя по голосу, ему было лет 20 с небольшим.

– Позвольте угадать, – саркастически откликнулся я. – Крейн на побережье Джерси. А Крават в Хэмптонсе.

– Чем могу помочь? – справился он отстраненно и индифферентно, с таким самообладанием, что вывел меня из себя.

– Я жду ответного звонка с пятницы, – вызверился я.

– Сожалею, – отозвался он. – Хотите что-нибудь передать?

– Разумеется, но сперва дайте мне ваш адрес. А потом можете сказать Крейну и Кравату, что я буду сидеть у них под дверью, пока они со мной не поговорят.

– Добро пожаловать в гости, сэр. Но их здесь не будет. – У этого паренька в жилах течет ледяная вода. Абсолютная невозмутимость.

– Почему это?

– Мы – телефонная служба.

Надо было догадаться.

– У вас есть номер, по которому я могу связаться с ними напрямую?

– Мы его не даем.

– А с менеджером поговорить можно?

– Разумеется, – подтвердил он. – Чего бы вы хотели?

– Поговорить с менеджером, – повторил я, теряя терпение. – Что вам не понятно в желании поговорить с менеджером?

– Я менеджер. Мы не даем телефонные номера наших клиентов. Что-нибудь еще?

– Ладно, забыли.

Я повесил трубку и, все еще чувствуя досаду, позвонил Бетти Мастерс.

– Гроув, рада тебя слышать. Как дела?

– Есть прогресс, – отчитался я. – Разбираюсь с ноутбуком Чарли. Файловая система – полная каша, но я нашел запись о твоих инвестициях.

– Похоже, хорошие новости, – лучезарно ответила она.

– Ты, часом, не нашла второй аудированный отчет?

– У тебя все, что есть у меня. Какие-то проблемы?

– Я все еще разыскиваю основной список его фондов. И лишен доступа в офис Чарли.

– А ты просил разрешения у полиции?

– Нет, – признался я. – Главный коп…

– Фитцсиммонс? – перебила она.

– Он приходил тебя повидать? – спросил я.

– Оба – Фитцсиммонс и его напарник, – подтвердила она. – Замечательные люди.

– Ты что, шутишь? – Фитцсиммонс – замшелый мужлан из Новой Англии, а Маммерт – немногим больше, чем его эхо.

Ощутив мое несогласие, Бетти посоветовала:

– Просто скажи им, чего хочешь, Гроув. Мало ли что.

– Может, ты и права.

Тридцать секунд спустя я дозвонился на сотовый Фитцсиммонса.

– У вас что-то для меня есть? – спросил он. С места в карьер.

– Я надеюсь получить доступ к документации «Келемен Груп».

– Мы это уже проходили, – отрезал он.

– То есть нет?

– Вы схватываете прямо на лету.

– Я-то думал, вы пытаетесь вникнуть в его финансовые связи, офицер Фитцсиммонс. – Я не забыл, как он учинил мне допрос с пристрастием насчет рефералов.

– И что бы это значило?

– Пока «Келемен Груп» не ликвидирована, у Сэм Келемен никаких источников дохода. А инвесторы Чарли уже начинают бухтеть.

Спасибо за эту бомбу, Мэнди Долбаная Марис.

– Все равно не понимаю, зачем вам нужен доступ, – упорствовал Фитцсиммонс.

– Вы перебили меня. Мне нужны финансовые отчеты «Келемен Груп», чтобы начать ликвидацию ее портфеля. Я вроде как застрял.

– Вы не прикоснетесь к моим вещдокам, – рявкнул он. – А в каком это смысле вы застряли?

– Файлы на персональном компьютере Чарли в полнейшей неразберихе. Я еще ничего не нашел.

Не стоило этого говорить, вторая серия.

– На каком компьютере?

– У Чарли был ноутбук.

– А почему вы нам не сказали? – прорычал Фитцсиммонс.

– Я пытался помочь Сэм Келемен. И Бетти Мастерс тоже.

– Вы действительно отморозок, – ответил Фитцсиммонс, раздосадованный до крайности.

– А как насчет подхода? Я мог бы помочь и вам. Финансы – мой мир, а не ваш.

– Уж позвольте беспокоиться об этом мне. А вы тем временем утаиваете улику. Где этот ноутбук сейчас?

– У меня в офисе.

– Мы подъедем через тридцать минут.

– Отлично, – саркастически обронил я.

– И еще одно, – добавил он.

– Да?

– Вы упорно что-то от меня скрываете. Че-то я не врубаюсь. Мне это не нравится. И с каждым разом вы становитесь все интереснее для нашего расследования.

На том разговор и закончился. Мне бы испугаться – Фитцсиммонс чуть ли не в открытую назвал меня подозреваемым. Но я Чарли не убивал, а без чувства вины и пугаться не стал. Только разозлился.

– Слышь, босс, – окликнула Энни.

– Не могу говорить, – огрызнулся я. Она отпрянула, и я тотчас пожалел о своем дурном расположении духа. – Мне нужно купить жесткий диск. И побыстрее.

Глава 32

Визит Фитцсиммонса и Маммерта оказался чуть ли не разочаровывающим. Они реквизировали ноутбук Чарли в нашем вестибюле. Я вернулся к своему столу, ни словом не обмолвившись о резервной копии на моем новом жестком диске.

Настоящая беда грянула в тот же вечер. Мы с Лайлой Приоло встретились в спортклубе «Рибок» на Коламбус-авеню. Как почти каждый, кому слегка за тридцать, она начала ходить в спортзал, чтобы поддерживать форму и грядущие наезды возраста – отвисшие трицепсы, складки на боках и прочие жестокие проделки над телом. Клуб «Рибок» располагает четырьмя качалками, элитным полчищем индивидуальных тренеров и плавательным бассейном. Он гарантирует доступ к новейшим и замечательнейшим тренажерам.

А еще клуб славится как площадка самых крутых холостых и незамужних в Нью-Йорке. Как только двери открываются, там не протолкнуться от молодых профессионалов. Качки доводят свои шашечки до совершенства. Обольстительные женщины в состоянии медитации проделывают упражнения йоги или суперсеты со свободными весами, грудь поднимающие, а вес сбрасывающие. В обстановке запаха пота, сырости и обмена телефонными номерами хорошая наружность окупается.

Лайла надела в спортзал откровенные флуоресцентно-желтые беговые шорты. Каждый мужчина, если сердце у него еще бьется, обязательно оценит эти ноги. Каждая женщина смерит их долгим взглядом. Я изо всех сил старался не пялиться ей в декольте. Груди Лайлы, будто дары Боттичелли, выпирали из черного топа, отбрасывая тени на рубчатый трикотаж. Произведение искусства довершали ее зеленые глаза, помидорно-красные волосы и средиземноморские оттенки кожи.

Я рядом с Лайлой выглядел замухрышкой. Вместе кожаные останки моих древних сетчатых велотуфель «Рива» удерживал замызганный медицинский пластырь. Черные велошорты и гарвардскую фуфайку с обрезанными чуть выше локтя рукавами, ставшую мягкой от тысяч прогонов через стиральную машину, от кутюр не назовешь.

Фанаты фитнеса в нашем тренажерном зале предпочитали рекламные доски из спандекса, как у профессиональных велосипедистов. Я никогда не понимал, с какой стати кому-то добровольно носить на заднице название бренда сливочного масла. Люди во время упражнений должны пахнуть, а не думать о том, чтобы вырядиться в такой же компрессионный костюм, как Марио Чиполлини – великий итальянский велоспринтер с внешностью кинозвезды.

Наш тренер в тренажерке из бывших морпехов остался верен былому, став ответом клуба «Рибок» на комендор-сержанта Хартмана в «Цельнометаллической оболочке». Он стряпает армейские речевки, они же кричалки, для своих велозанятий в помещении. Поначалу мы с Лайлой почти не разговаривали, слушая его зычный голос.

Стайер, стайер, где ты был?

Растряси на пузе жир!

Пиво? Виски? Кушать ловок?

Иль нехватка тренировок?

Хранить молчание на протяжении всего занятия оказалось невозможно. Мы с Лайлой не виделись со времени похорон Чарли. Минут 15 она энергично давила на педали, после чего первой нарушила молчание:

– Мы перебираемся обратно в Атланту.

Так вот почему она хотела встретиться!

– В самом деле? – Молочная кислота в моих мышцах буквально вопила. – Почему?

– Ну хотя бы потому, что я не нашла подходящего мужика. И хочу, чтобы Кейти-Энн проводила больше времени с дедушкой и бабушкой.

– Ну, это понятно, – сказал я. – Я вообще удивлен, что ты перебралась сюда.

– Я не хочу, чтобы он виделся с Кейти-Энн, – на слове «он» Лайла резко выдохнула – то ли от усталости, то ли от омерзения.

– Ты о Херли?

– Нет. Я об С-усами Бен Кучей Накладеном.

– А он не может все еще быть в Атланте, когда вы вернетесь?

– Вряд ли. Он как-то не может удержаться на работе, – ухмыльнулась она.

– Почему это?

– Не дело злить Кэша Приоло в фамильных владениях. Давай этим и ограничимся. – Южный акцент Лайлы мог бы смягчить даже лязг гильотины.

– Уяснил, – выруливая к делу, я сказал: – Ну, у тебя и разговорчик был с Кранчем.

– Он не знает удержу. – Она уже запыхалась. Циклометр Лайлы показывал 95 оборотов в минуту. Несмотря на оливковый тон кожи, лицо ее от усилия раскраснелось. – Я рада, что мы поговорили.

– Я не принес никаких бумаг.

– Я имела в виду о Чарли, – сказала она, крутя педали еще сильнее.

А вот коммерцию сейчас педалировать не стоит.

– Мы с Кранчем поговорили о веб-сайтах, – я выдержал паузу для пущего эффекта, – и других вещах.

– Это почти не играет роли, – шумно выдохнула она. – Скажи Сэм, что он был геем, и делу конец. Я хочу поговорить о «Келемен Груп».

Это было лишь вопросом времени.

– Я знаю, что Кэш и ты инвестировали десять миллионов долларов. Но больше почти ничего.

– Тебя послушать, так для тебя это сюрприз, Гроув.

– В каком это смысле?

– Тебе известно об этом много месяцев.

– Прошу прощения? – Я не верил собственным ушам.

– Не тупи, – пропыхтела она. – Ты слышал.

В голове у меня зазвенел тревожный набат.

– Я узнал об этом два дня назад, Лайла. Твое имя было в электронной таблице.

– Погоди, приятель, – сбивчиво, отрывисто проговорила Лайла и перестала крутить педали. И тут же, как по волшебству, восстановила дыхание. – Я инвестировала в «Келемен Груп» отчасти благодаря присланному тобой письму. Это просто бизнес, знаешь ли.

– О чем ты говоришь?

– О нашем пут-опционе.

Я перестал крутить педали.

– Лучше начни с начала. Я понятия не имею, о чем ты.

– Чарли просил нашу семью инвестировать в его фонд фондов.

– И?

– Он сказал, что мы не прогадаем, риска никакого.

– Лайла, я знаю, что твой отец инвестировал восемь миллионов, а ты инвестировала два.

– Только потому, что Чарли согласился гарантировать инвестиции.

– Гарантировать?

– Если цена упадет ниже начальных инвестиций, Чарли обещал возместить разницу.

– Я знаю, что это означает. Я только не могу поверить, что он на это согласился.

– Это была идея Чарли, – пояснила Лайла. – Он сказал, что пут-опционами на Уолл-стрит пользуются все без исключения.

– Так и есть. Но за них надо платить.

– С папы один миллион, с меня 250 тысяч долларов.

– А при чем здесь я? В смысле «просто бизнеса»?

– Мы сомневались, что у Чарли хватит средств, чтобы гарантировать десять миллионов зеленых.

– И?

– И потому Чарли предложил получить от тебя это письмо.

– Какое еще письмо, Лайла?

– Ты начинаешь меня злить, Гроув. – Ее акцент уже не казался таким сладостным.

– Да какое письмо? – повторил я, и мой раздраженный выкрик заставил обернуться всех присутствующих, пытавшихся слушать морпеха.

– Письмо, в котором говорится: «Я знаю Чарли с незапамятных времен. У него в СКК восьмизначный счет. Мы ценим наши давнишние отношения с мистером Келеменом». Ну, и все такое.

– Я такого письма не писал.

– А подпись говорит, что писал.

– У тебя есть копия?

– Конечно. – Черты Лайлы застыли, обратившись в камень и утратив всякое выражение.

Мне стало дурно. Нагрузка была тут ни при чем. Это все из-за Чарли Келемена. Я никогда не посылал Лайле рекомендательных писем. Чарли нашим клиентом не был. Что же он наделал? Мне хотелось рвануть на «Вудлон», вырыть Чарли из его чертова ящика и напинать ему по жирной мертвой жопе. Однако вместо того, чтобы выступить в собственную защиту, я начал задавать вопросы. Допрос – безотказный механизм, к которому прибегают топ-продюсеры, столкнувшиеся с неопределенностью.

– А что бы ты сказала, если бы я сообщил, что Чарли никогда не размещал у нас средств?

– Я бы сказала, что СКК нажила большой геморрой. Что ты хочешь мне сказать, Гроув?

Уклонившись от ответа, я двинул навстречу свой вопрос.

– А почему это ты ни разу не упоминала мне о письме раньше?

– А какой смысл? Вы с Чарли были добрыми друзьями. А у нас есть письменное подтверждение на фирменном бланке СКК.

– Понятно. – Мой желудок рухнул куда-то в тонкий кишечник.

– Есть и еще кое-что.

– То есть?

– Чарли платил два процента посреднических комиссионных за новых инвесторов.

– Ты знакома с ним ровно столько же, сколько и я, Лайла. С какой стати ему платить мне хоть что-то?

– Ты же брокер, Гроув. Ваш брат работает за комиссионные, и я решила…

– Лайла, – оборвал я, – Чарли никогда не платил мне ни цента.

Ощутив мой гнев, она повторила:

– Это просто бизнес.

Фитнес-фанаты уже таращились на нас во все глаза. Бывший морпех рявкал:

Он спер виски.

Я спер водку.

Нам двойная отработка.

Глава 33

На моей кровати две подушки, пухлых и мягких, уютных и податливых. Они всепрощающие возлюбленные, щедрые и жизнерадостные, всегда желающие прильнуть поближе, каким бы скверным ни было мое вечернее настроение или омерзительным – утренний запах изо рта. Они нежны, являя собой идеальное сочетание хлопка с гусиным пухом. По ночам они утешают меня беззаботными сновидениями. По выходным они манят меня крепкой дремой ménage à trois[6]. Подушки опровергают все мои возражения, и я уступаю, как благодарный гость обходительных хозяев.

Одна подушка баюкает мою голову. Вторая зияет, как объявление о поисках возлюбленной, вроде строчной рекламы, появляющейся в дебрях «Виллидж Войс».

Фондовый брокер-трудоголик отчаянно ищет одинокую женщину с вопиюще привлекательной внешностью и фиглярским интеллектом ей под стать. Ожидается готовность разгрести эмоциональный багаж и нянчиться с хрупкой мужской психикой вплоть до полного выздоровления.

Гостевого трафика в моей спальне не наблюдалось. Никакого «потока», как на Уолл-стрит называют торговую деятельность.

А порой вторая подушка просто подпирает мою голову чуточку выше, для удобства чтения. Порой она становится плюшевым мишкой для взрослого, охотно принимающего смертельную хватку позы эмбриона. Срабатывает это и с первой. Обе подушки – искушенные танцевальные партнерши. Они дополняют движения друг друга грациозно и плавно. Вместе они уносят меня в лучший мир.

* * *

После свидания с Лайлой сон у меня отшибло на фиг. На ту ночь подушки утратили свою магию. Они открыли мой фланг, оставив меня уязвимым для надвигающегося залпа тревог. В ту ночь моя постель была далека от пятизвездочного убежища.

Мучительные метания начались тотчас – я все вертелся с боку на бок, не находя покоя ни на минуту. Я видел только Чарли, Чарли, Чарли. Его жирную башку. Его придурковатую улыбку. Его подбородки, колышущиеся и хлопающие по складкам на шее. Его брюхо, свисающее на брючный ремень, как шелковый мешок, набитый тремя дюжинами пончиков. Его пухленькие мужские груди, натягивающие розовую оксфордскую рубашку – некогда хрустевшую от крахмала, но теперь обмякшую, с обширными, как у посыльного, пятнами пота под жирными мышками.

Какого хера ты натворил, Чарли?

С 11 вечера до 1.07 ночи я ворочался. Смотрел на циферблат будильника каждые минут пять. Помочился раз сто. И после каждого исступленного мочеиспускания опускал сиденье унитаза. Эвелин одобрила бы. И поднимал его каждый раз, когда мой раздражительный мочевой пузырь предъявлял требования. Поднял, опустил, поднял, опустил. Я гордился своим безупречным отправлением этикета туалетного сиденья, выходящим за всякие рамки велений долга, чуть ли не заслуживающим Нобелевской премии мира среди женатых пар. Но Эвелин больше нет. Поднял, опустил, поднял, опустил. Я лежал на боку. Поворачивался на спину. Натягивал одеяло на голову, как кокон. Я лягался, сбрасывая простыни к самым лодыжкам. Выщипывал гусиные перышки, проклюнувшиеся через уголки моей второй подушки. Снимал майку. Надевал ее. Ставил музыку Билли Холидей. Выключал ее. Тупо гадал, оставляет ли Кранч сиденье унитаза поднятым. Открывал окно, чтобы впустить свежий воздух. Закрывал его, когда свежий воздух дышал не столько свежестью, сколько смрадом скотобазы, доспевшим от июльской сырости. Поднял, опустил, поднял, опустил.

Зачем ты подделал мое имя, сука?

Я был вне себя. Это письмо – липа. Я никогда его не подписывал. Чарли никогда не открывал восьмизначный счет в моей фирме. Если фальшивку не разоблачить раз и навсегда, это письмо поволочет СКК через топи и хляби судебных тяжб. «Ваша честь, – скажут адвокаты Кэша Приоло, – наши клиенты вложили в компанию мистера Келемена десять миллионов. Они заплатили 1,25 миллиона долларов за пут-опционы, контракты, призванные защитить их основной капитал. Итого 11,25 миллиона долларов. Свидетельство мистера О’Рурка повлияло на их инвестиционные решения, ваша честь. Рыночная стоимость компании мистера Келемена оценивается в 35 миллиардов долларов. Она претендует на мастерство в управлении активами. И будет только справедливо, если эта большая, могущественная, влиятельная фирма с толстой мошной возместит нашим клиентам их потери».

Где ты раздобыл фирменный бланк СКК, сука?

Эти доказательства могут обойтись СКК в 11,25 миллиона долларов. На самом же деле Приоло могут добиться возмещения морального ущерба еще на многие миллионы. Боль, страдания и тому подобная чушь. Кэш и Лайла пока не потеряли никаких денег. Но кто знает, что будет, когда мы свернем «Келемен Груп»? Хедж-фонды теряют деньги, как любые другие. Если Приоло получат хоть на цент меньше 11,25 миллиона долларов, они подымут хай. А грязные судебные баталии будут стоить мне карьеры.

Неудивительно, что тебя грохнули, сука.

Эвелин умела выпутываться из подобных ситуаций. Она мыслила методично, поворачивая факты так и эдак целыми днями. Она вырабатывала замысловатые решения. Она анализировала каждый шаг, разыгрывала сценарии «а что, если» и отбрасывала действия, чреватые осложнениями. Теперь я остро нуждался в Эвелин. Как поступила бы она? Я призывал ее взять дело в свои руки.

Если увидишь Чарли, накостыляй ему по жирной жопе за меня.

В 1.08 ночи бессонница завоевала «золото». Распинав свои подушки, я зашлепал в кухню. Вкушая утешение пищи телесной – «Пино гриджио» и попкорн с двойным маслом, – я отведал корма духовного, перелистывая каналы: ESPN, «Проделки Бивера»{78} и 16 разных версий «Закона и порядка». Но, как ни старался, выбросить грандиозную авантюру Чарли Келемена из головы не мог никак. Ничто не могло заставить меня забыть троицу откормленных акул в «Аквариуме Новой Англии». Или потекшую тушь Сэм Келемен. Или письмо Лайлы Приоло.

Даже Маришка Харгитей{79}.

Мне требовалось изучить это письмо и прочесть его своими глазами. Я планировал исследовать каждую запятую, каждое двоеточие, каждый чертов слог. Может, оно даст какую-нибудь подсказку, какой-нибудь клочок информации, раскрывающей игру Чарли. А может, там есть какая-нибудь ошибка, которая докажет, что автор – не я. Около 1.46 ночи Рон Попейл{80} отвлек меня, всучивая свои ростеры с вертелом. Аудитория восторженных простофиль скандировала снова и снова: «Запусти и забудь!»

Хотелось бы мне так же поступить с бардаком Чарли.

Мне нужно было позвонить такой уйме людей – Лайле, Фрэнку Курцу, а прежде всего Клиффу Халеку. Он-то уж знает, что делать. Я подумал, не позвонить ли отцу Лайлы, чтобы сбросить бомбу прямо на него. «Это рекомендательное письмо – липа, Кэш. Не знаю, что вам сказать».

Он обосрется. Дурные новости лучше доставлять лично.

Когда Рон Попейл добавил два бесплатных столовых ножа за звонок прямо сейчас, я баловался мыслью первым делом слетать в Атланту. Так я смогу поглядеть Кэшу в глаза и убедить его, что письмо – фальшивка.

– Не пойдет, – наконец заявил я Рону после долгих раздумий. – Сперва нужно уладить дела в СКК.

Тот от каких-либо советов воздержался: был слишком занят, расхваливая шесть простых платежей по 16,95 доллара каждый. Около 2.59 ночи я снова заполз в постель, хватив на один долгий ростер с вертелом и набором бритвенно-острых ножей больше, чем надо, но так и не получив ответа на вопрос, тревоживший меня больше всего.

Зачем Чарли сфабриковал это письмо?

Три часа спустя мой будильник зазвонил: «Поднимай свою ленивую задницу из постели». Когда-нибудь я спущу эту чертову штуковину в унитаз.

В пятницу утром я выключил его и ворвался в ванную, где зеркало, вздрогнув, сообщило: «Выглядишь ты дерьмово».

Через восемьдесят минут я не обратил внимания на наш утренний аналитический сбор. Денежный лепет попросту не доходил до сознания. Я продолжал раздумывать об этом чертовом письме, мысленно полемизируя, не слишком ли рано звонить Лайле в 8.30 утра. Раздумья оказались ненужными. В 8.23 факс-аппарат заблеял, как застрявший в изгороди козел. Я подскочил.

Весточка оказалась от Лайлы. Поступило две странички. На титульном листе она нацарапала: «Гроув, позвони мне. Надо поговорить».

А с Кэшем она уже беседовала?

Письмо начиналось: «Дорогая Лайла, я знаю Чарли Келемена уже десять лет». Правда. «Он поддерживает восьмизначные отношения с “Сакс, Киддер и Карнеги”». Ложь. «Наша фирма ценит отношения с мистером Келеменом, который был замечательным клиентом четыре года и мы надеемся помочь ему всеми возможными способами». Чушь собачья. И подписано: «Искренне ваш, Гроув О’Рурк, принципал».

Что за срань, Чарли?

На протяжении всех восьми лет в СКК я ни разу никого не назвал «замечательным клиентом» ни письменно, ни как-либо иначе. Фраза совершенно пошлая и льстивая. Пунктуация в письме отстойная. В Йеле или Принстоне вшивая пунктуация могла проскочить, но только не в Гарварде. Мы сложносочиненные предложения разделяем запятыми.

Подпись была моя. Кто-то мог отсканировать «О’Рурк». Найти мое факсимиле было проще простого. Я всегда посылал Чарли и Сэм рукописные благодарственные письма. Электронные письма представляются мне вульгарным способом сказать «Спасибо». Они чересчур удобны, чтобы выразить искреннюю благодарность. Я всегда писал благодарственные письма на писчей бумаге «Крейн»{81} от руки.

Спасибо за обед, Чарли. Спасибо за билеты в театр, Чарли. Спасибо, что подделал мое имя, сука…

Оставалось только одно. Я набрал номер Халека, моей палочки-выручалочки. У него всегда есть свое мнение. Я чуть ли не выкрикнул его имя, прежде чем он успел ответить:

– Клифф!

– Ага? – спросил он, не догадываясь, что грядет.

Потребовалось 30 секунд, чтобы описать рекомендательное письмо, лежащее на моем столе. Когда вспыхивают финансовые разногласия, адвокаты неизменно вынюхивают для исков самую толстую мошну. Я буквально слышал, как какой-нибудь стряпчий провозглашает: «Если бы не уверенность в мистере Келемене, выраженная мистером О’Рурком, мой клиент ни за что не вложил бы средства в “Келемен Груп”». И эта толстая мошна принадлежит СКК.

– Ступай к Курцу, – распорядился Клифф.

– Я не писал этого письма.

– Не играет роли. Бардак остается после взрыва любой бомбы. Подумай о себе и опереди события.

Клифф был прав. Он прямо-таки выдернул страничку из католического кодекса. Ступай на исповедь. Вывернись наизнанку. Сознавайся во всем, в том числе в том, как вожделел сестру Мэри-Лоретту в девятом классе. Скажи, что раскаиваешься. Скажи это сто раз кряду, каждый раз более покаянно, чем в предыдущий. Моли о прощении. И чертовски уповай, что святой Петр припомнит тебя, когда ты однажды предстанешь пред жемчужными вратами.

– Клифф, – сказал я.

– Угу?

– Мы еще сделаем из тебя католика.

– Слушай, приятель, – упрекнул он, – не околачивай груши.

И гудки. От его упрека я похолодел и, честно говоря, усомнился в нашем содружестве.

Путаться в такое не захочет никто.

В 9.03 утра, подойдя к кабинету Фрэнка Курца, я поглядел сквозь стекло. Дверь его была закрыта. Всего за 27 минут до звонка к началу – явление необычное. Проблемы возникают то и дело. Как правило, Фрэнк оставляет дверь открытой – для решения вопросов или одобрения сложных сделок.

Но не сегодня. Он пристально изучал какой-то документ из числа бумаг, загромождавших его стол. Подняв глаза, он сделал знак, чтобы я зашел позже. Проваливай. Он занят. Фрэнку вечно не хватает силы духа.

Если только проблемы не кусают его за задницу.

Распахнув дверь, я ввалился в кабинет. Скверное решение. Фрэнк устремил на меня поверх черепаховой оправы своих очков для чтения убийственный взор зомби. Скривившееся лицо говорило: «Большая ошибка», но уста хранили молчание. В комнате было тише, чем в гробу.

Путь назад отрезан.

– Фрэнк, мне надо было тебя видеть.

– И прямо сейчас, когда я проявляю самообладание, как какая-нибудь мать Тереза. Проследи, чтобы не получить дверью по жопе, когда будешь выходить. – Встав, он простер правую руку к двери в вековечном жесте – мол, вали из кабинета на хер.

– Фрэнк, это важно, – не сдавался я.

Он понял, что стряслась беда.

– Садись.

Я протянул ему факс.

Поначалу он не обронил ни слова. А затем грянула детонация третьей степени.

– Я что, это санкционировал?! Ты сказал, Келемена в числе клиентов нет. В чем дело?

– Я не писал письма, Фрэнк.

Поглядев на мою подпись, он сказал:

– Лучше начни с самого начала.

Я описал «Келемен Груп», пут-опционы и вклад в 11,25 миллиона долларов.

– Лайла сказала, что на решение ее семьи об инвестициях повлияло это письмо. Приоло просили дать информацию о кредитоспособности. В противном случае они не поверили бы, что гарантии Чарли хоть чего-нибудь стоят. Он выдал это письмо, и по-моему, в этом-то и проблема.

– Да уж ежу понятно, Шерлок, – рявкнул Фрэнк. – Ты когда-нибудь рекомендовал инвесторам «Келемен Груп»?

Он уже прикидывал степень ответственности СКК. Настал мой черед осерчать.

– Нет, Фрэнк. Хрена лысого.

– А как же твоя подпись?

– Сфабрикована. Или кто-то воспользовался софтом, чтобы вырезать и вклеить.

– А как же наш фирменный бланк?

– Толком не могу сказать. У меня дома есть немного, а Чарли бывал у меня дома невесть сколько раз. Но я не уверен.

– Есть еще что-нибудь?

– Я хочу полнейшей ясности, Фрэнк. Я этого письма не писал. Я его не подписывал. Я думаю, Чарли его сфабриковал, а я и понятия не имел, что он затеял.

– Это я усвоил. Мне надо послушать, что думают наши юристы. Я уверен, что надо привлечь полицию.

Прекрасно. Фитцсиммонса и Маммерта, динамичных лохов.

– Я же велел тебе не вмешиваться, – встав, бросил Курц, всей своей позой говоря: «Свободен». Вроде последнего поцелуя дона мафии.

Вернувшись за стол, я позвонил Бетти. Она ответила после первого же гудка.

– У меня к тебе коротенький вопросик.

– Мне спешить некуда, – ответила она. Бетти всегда любезна.

– Я когда-нибудь посылал тебе письмо насчет Чарли?

– Нелепый вопрос.

– Ответь мне. Я когда-нибудь посылал тебе письмо насчет Чарли?

– Нет, – твердо ответила она. И, помолчав, спросила: – А что за письмо? Это имеет отношение ко мне? У тебя все в порядке? – С каждым вопросом ее обеспокоенность возрастала.

Я стал осторожнее, не зная, до какой степени стоит откровенничать о собственных проблемах.

– Порой инвесторы требуют рекомендательных писем, прежде чем вложить деньги в хедж-фонд или иной финансовый институт. Чарли никогда не устраивал ничего подобного рода, верно?

– Гроув, это безумие. С какой стати мне требовать от Чарли рекомендаций?

– Не все знали его настолько хорошо, как ты, – схеджировал я. А в душе вздохнул с облегчением, что второго письма за моей подписью не существует.

– Знаешь, – она немного помолчала, – в начале восьмидесятых дети с синдромом Дауна доживали в среднем до двадцати пяти лет. Большинство родителей переживали детей. Теперь все обстоит иначе. Дети с синдромом Дауна доживают в среднем до пятидесяти пяти. Они переживают родителей. Чарли понимал это.

А еще он понимал, как фотошопить подписи.

– В большинстве семей эстафету родителей принимают братья и сестры, – продолжала она. – Но у Фреда есть только я. Без высокодоходных инвестиций Фред останется на мели. «Келемен Груп» всегда планировала будущее для Фреда. Чарли нам помогал.

Несмотря на весь свой цинизм, вешая трубку пару минут спустя, я испытывал смешанные чувства. Чарли снова проявил себя, как идеал опекуна. Я презирал себя за то, что сомневаюсь в нем, что менее чем за сутки переключился на негатив. Но по-прежнему проклинал его за отправку этого письма Лайле.

Чарли, как ты так мог: только что спасал Фреда Мастерса – и тут же спускаешь мою карьеру в унитаз?

Глава 34

Энди Уорхол{82} пользуется незаслуженным признанием. «Пятнадцать минут славы» бьет мимо цели. Какая слава? Позор. В будущем каждого из нас подстерегают 15 минут унижения. Вот спросите-ка чиновника, осрамленного в новостях, или политика, выставленного на всеобщее обозрение в «Ю-тьюб», когда и тот, и другой прославились – а вернее, ославились – отнюдь не тем, чем хотели.

Или меня. Письмо Чарли подорвало доверие ко мне. Оно опорочило мою репутацию. Я был не просто топ-продюсером, я со своей ханжеской верхотуры добродетели чуть ли провозглашал свою Нагорную проповедь, возвещая всем и каждому, что классического противостояния добра и зла на рынке капитала больше не существует.

«Мое дело – предоставлять вам лучшее, что есть на Уолл-стрит, и в то же самое время защищать вас от нее».

Ага, конечно. Мои притязания на роль защитника обернулись издевкой. Я и себя-то не могу защитить, где уж там клиентов. Я сам напросился на рак, поглощая спагетти-болоньезе с меланомой, надираясь каберне-совиньоном с саркомой. А потом мои благодарственные письма становились заготовками для подлогов Чарли. Дурак, дурак, дурак…

Мой лучший друг? Насрать на него и на его жирную башку. Я боялся фиктивного письма, боялся лжи и секретов, которые потянутся за ним. Боялся легко объяснимых вещей, аудиторов, так и не удосужившихся ответить на мои звонки. Я боялся своих пятнадцати минут.

* * *

У каждого из нас на Уолл-стрит репутация лишь одна, зато тысячи возможностей погубить ее ежедневно. Как только имя начнет внушать ужас, обратного пути уже не будет. Способа возместить ущерб и покончить с омерзительными ассоциациями попросту не существует.

Деннис Козловски. Джеффри Скиллинг{83}. Гроув О’Рурк.

Финансовые скандалы чинят опустошение. Мы можем опровергнуть обвинения – возможно. Мы можем свободно расхаживать среди коллег – возможно. Мы можем начать с чистого листа и позволить времени затуманить воспоминания. Но рассчитывать на это не стоит. Спасать репутацию – все равно что мочиться против урагана «Хьюго». Струя бумерангом возвращается на скорости 180 миль в час. Пятна грязной журналистики и душок желтой прессы не отмыть с карьеры вовеки. Нелестные публикации не исчезнут никогда. Они ложатся на ничего не подозревающих брокеров, оказавшихся в неподходящее время в неподходящем месте, несмываемым пятном.

Спасибо тебе, «Гугл». Ты всегда к моим услугам через 0,18 секунды или быстрее. Спасибо, что делишься со мной всеми гнусными домыслами. Ты – оплот викиликсов, не издающий ни слова жалобы ни на контент, ни на чудовищную переработку. Ты доставляешь все новости, пригодные для публикации, а сверх того и толику непригодных, не зная устали, с неослабной преданностью делу.

«Гугл» будет к моим услугам и двадцать лет спустя. Подозреваю, что при том же неукоснительном развитии технологий время отклика сократится до 0,007 секунды. К тому времени мои старые друзья будут просто знакомыми, и их мнение о моей личности сцементируется окончательно. Они все еще будут судачить у меня за спиной, время от времени запуская поиск на мое имя, чтобы освежить свои угасающие воспоминания.

– Бедный Гроув… Так чего у него там было не так?

Мое воображение срывает с тормозов. Я прозреваю, как инвесторы «Келемен Груп» лишаются денег. И тут я даю себе пенделя за излишние треволнения.

У нас есть аудированная отчетность. Потому-то аудиторы и не звонят.

Я прозреваю, как полиция увязывает меня с преступлением в «Аквариуме Новой Англии». Затем убеждаю себя алиби, более могущественным, чем невиновность.

На Чарли таращились пятьсот человек, Романов и я.

Туда-сюда, от логики к шухеру и обратно, мой рассудок вытворяет со мной фокусы. Я прозреваю эту статью в «Нью-Йорк пост» уже под иным углом. Расписав гибель Чарли с весьма живописными подробностями, Мэнди Марис переходит к Сэм – вдове великолепной, хоть и с закидонами. Она выведывает ласковое прозвище Сэм, которым наделил ее Чарли, и текст так и пестрит «сибирской хаски». Она раскручивает байку об акулах, тенях и самой филантропической паре Нью-Йорка. Деньги, гламур, кровавая кончина – все это способствует продажам любимого городского «вдуплоида».

А в центре своего повествования, в сердце интриги Мэнди Марис выводит один ключевой элемент. Меня. Она предъявляет основополагающие вопросы о топ-продюсере из СКК. «Кто этот самозваный миллионер Гровер О’Рурк? Почему он написал это рекомендательное письмо? Кто он, просто друг Сэм Келемен? Он жил с этой четой полгода, а она отличается поразительной красотой».

Редакторы Мэнди слишком умны, чтобы допустить клеветнические измышления. Но ее инсинуации все равно проскакивают. Она клепает слова и поносит мое доброе имя. Она впрыскивает тайну в свою писанину и невзгоды в мои недреманные мысли. Она вопрошает: «А вы доверите свои деньги этому человеку?»

В моем сознании «Нью-Йорк пост» дает премиленькое фото Лайлы на первой полосе. Ее оливковое лицо встревожено, ее декольте цветет буйным цветом, карманы голубых джинсов вывернуты наизнанку. Подпись под снимком вопрошает: «Известно ли Гроверу О’Рурку местонахождение денег этой женщины?»

Статья дебютирует повсеместно. Нью-Йорк видит Лайлу Приоло повсюду – от киосков новостей на Центральном вокзале до виниловых сидений желтых такси. Хрен-где-станец видит мой портрет, красующийся на третьей странице, и говорит: «Я типа знаю этого типа». По всему нью-йоркскому лабиринту подземок пассажиры в майках-алкоголичках, вися на поручнях, читают статью из ада.

Заголовок пленяет наших пугливых туземцев. Они все трясутся из-за денег – сколачивая громадные состояния или едва сводя концы с концами. Они заглатывают фразы Мэнди, как кофе. И навечно запечатлевают в своих банках памяти вопросы о Гроуве О’Рурке, оставшиеся без ответа.

Я тревожусь о том, что скажут мои сослуживцы. Клуб Десятичасового Утреннего Очищения достал меня по самое некуда. Мужчины из ОФЛ традиционно врываются в туалетные кабинки через тридцать минут после звонка к открытию. Некоторые ждут очереди, сетуя на «аншлаг». Подоспевшие первыми спускают свои подтяжки с девицами и черепами. Выправляют хлопковые рубашки. Спускают брюки в полосочку. Их колоритные боксеры падают, как грязное белье. «Очищенцы» внимательно читают свои газеты и болтают через стенки. Обсуждают рынки, абстрагируясь от кряхтения, потуг и прочей концертной музыки своих продолжительных посиделок.

– В жопу его. И прессу в жопу, – высказываются они со своих фаянсовых пьедесталов. – О’Рурк стоит нам денег. Наши клиенты больше не верят в СКК никому.

Очищенцы окучивают моих ребят. По их мнению, это разумное воздаяние. К экспроприации подключаются и другие фракции. В одну из отколовшихся группировок входит Скалли. В другую – Каспер. Но Пэтти Гершон дает всем сто очков вперед. Чувствуя свое преимущество, она впивается мне в глотку. Ее апелляция к руководству предсказуема.

– У нас на руках проблема, Фрэнк. С момента утраты жены и дочери О’Рурк уже не тот. Ты это знаешь. И я это знаю.

– Эта штуковина с Лайлой Приоло – это что-то, – говорит Фрэнк, пока не рискуя высказать мнение, и его нерешительность провоцирует леди Золотую Рыбку на выпад.

– Называй как хочешь, Фрэнк. О’Рурк замарался. Спорол горячку. Наверное, спит с Сэм Келемен. Ты в самом деле хочешь, чтобы он занимался клиентом, инвестирующим в СКК двести миллионов долларов и держащим здесь еще сто девяносто один миллион долларов в ценных бумагах? Если ты не передашь счет мне, Джей-Джей примет решение за тебя. Он переведет свои активы в «Голдман». Или «Морган». Или «Меррилл». Уяснил, Фрэнк? Ты этого хочешь?

Jestem udupiony.

* * *

В пятницу пополудни я был на грани срыва. Небрежный комментарий Курца: «Мне надо послушать, что думают наши юристы» – ничуть не помог. Подразделения защиты бизнеса бросают в дрожь любого топ-продюсера. Мы самоуверенны, пока не грянет беда.

К трем дня контора наполовину опустела. Брокеры ОФЛ и ассистенты по продажам наперегонки уже спешили на пляжи. С минуту я пестовал собственное бегство. На выходных нет лучше места, чем Наррагансетт. Каменистые пляжи. Соленый океанский воздух. Неустанный грохот волн, затмевающий любую симфонию из всех написанных Бетховеном. Вот только я больше не слышал их мелодичные раскаты.

Фото на берегу сменили трехчасовое погружение и пустой дом по ту сторону. На моем столе Финн и Эвелин будут смеяться всегда. Они обнимаются, озаренные мозаикой солнечных лучей, проглядывающих сквозь бегущие осенние облака. Белая полоска над левой губой Эвелин резко выделяется на фоне ее кофейной кожи. Я любил этот шрамик, старый софтбольный трофей от скольжения до основной базы на животе. Он служил знаком бойца, возлюбленной и женщины, чтить и оберегать которую я присягнул.

И пока я смотрел на фото, моя старая немезида подняла свою омерзительную башку и вопросила: «Где ты был, когда это было важно?» Оглядываясь в прошлое, я думаю, этот гомункул, пожалуй, оказал мне услугу.

Этот вопрос взъярил меня. Горе – не выход. Бегство – один из соблазнов Род-Айленда – не выход. Вранье Чарли стало моим личным делом. Оно поставило под удар мою карьеру, мою репутацию.

Деннис Козловски. Джеффри Скиллинг. Гроув О’Рурк.

Чтобы понять мой гнев в тот момент, надо иметь представление о велоспорте. Во время каждой напряженной гонки кто-нибудь непременно пытается сделать рывок. Не просто рывок, а спурт – короткий взрыв, увенчивающий славой одного человека. И этот рывок выводит меня из себя. Он щелкает каким-то выключателем внутри, напоминающим, что я офигенно ненавижу проигрывать. В созерцании задницы в спандексе, пересекающей финиш перед тобой, есть что-то постыдное. Кто-то другой вкушает радость победы за мой счет. Может, словечко «schadenfreude» – упоение чужими несчастьями – состряпал какой-нибудь немецкий велосипедист. Спурт распаляет мой гнев, дает топливо для моего отчаянного броска к финишу. Выигрываю я не всегда, но в эти последние секунды для меня не существует катастроф или пытки моего вида спорта. Я свиреп. Я беспощаден. Верх берут инстинкты, и я не думаю. Вот то же я чувствовал и в пятницу вечером.

Две цены акций были единственными намеками на последние действия Чарли при жизни. Не располагая ровным счетом ничем, я нутром чуял, что что-то тут есть. Может, «Келемен Груп» инвестировала в «АРИ Капитал». Может, нет. Зато ясно, что Романов и Келемен что-то обсуждали перед тем вечером в «Аквариуме Новой Англии».

Что означают 31.12 и 30.11?

Набрав номер «АРИ Капитал», я велел телефонистке переключить меня на Романова.

– Он на встрече.

– Выудите его.

– Я не могу, – упиралась она.

– Как вам угодно. Но не вините меня, когда он развоняется.

Азбука брокера. Заставь привратника усомниться в прикрытии.

Тридцать секунд спустя Русский Маньяк ответил на звонок.

– Что такого важного, Гровер? – Его слова грохотали так, что казалось – трубка вот-вот разлетится вдребезги.

– Мне надо тебя повидать.

– Я велю секретарше вклинить тебя куда-нибудь, – ответил он с явным раздражением.

– Сейчас же.

– Я занят.

– Прекрасно! Скажем, выпьем что-нибудь в Гарвардском клубе.

– Прошу прощения?

– Ты прав. В четыре слишком рано. Лучше перенесем на четыре сорок пять.

– Гровер, не знаю, что за игру ты затеял, – ответил он, – но сегодня пятница, и у меня есть планы.

– Как и у половины твоих соседей, если ты не покажешься.

– И что сие должно означать?

– Ты можешь составить мне компанию за бокалом. А можешь внимать моей вечеринке у тебя на крыльце все выходные. Я собираюсь запостить приглашение на бесплатную пиццу и пиво в «Крейгслисте»{84}. Пара-тройка кегов – и народ обоссыт тебе все кирильцо. Любопытно, что скажут соседи.

– Что за кирильцо?

– Крыльцо по-чарльстонски.

Никакого расшаркивания.

– Один бокал, – наконец уступил он.

Когда мы закончили разговор, Энни сказала:

– Слышь, босс, я не против, если ты соскочишь сегодня пораньше. – Несомненно, она слышала мою половину беседы.

– Вот спасибо!

– Слышь, босс, – не унималась она.

– Ага?

– Раз уж ты сегодня соскакиваешь пораньше, не против, если я тоже сорвусь, а?

– Покедова.

– Лучше тебя не сыщешь, – откликнулась она и засобиралась.

Впервые за долгое-долгое время мне было неинтересно строить домыслы по поводу выходных Энни. Мне нужны были только ответы о двух ценах, отношениях АРИ с «Келемен Груп» и почему Чарли подделал мое имя на этом треклятом письме.

Глава 35

Гарвардский клуб на Западной 44-й стрит давал мне преимущество игры на своем поле, а заодно помогал удовлетворить потребность поглядеть на Романова свысока. Русский Маньяк – не член клуба. И никогда им не будет. Его похвальба «трехзначной доходностью» достала меня до чертиков. Зато ему никогда не подписывать аккуратные миниатюрные счета, отпечатанные малиновыми чернилами.

Сворачивай на юг, велел я себе. Поменьше агрессии. Побольше обходительности. Это единственный способ разнюхать сведения.

Романов прибыл ровно в 4.45. На нем был бежевый парусиновый костюм без единой морщинки, хотя дело шло уже к вечеру. Его белоснежная рубашка до сих пор выглядела хрустящей и свежей, выгодно подчеркивая черный шелковый галстук и золотые запонки. Я чуть не попросил его не просыпать крахмал на малиновые ковры и налощенный паркет.

Русский Маньяк – отнюдь не метросексуал. И все же мне непонятно, как столь агрессивный субъект может носить французские манжеты. По выходным он боксирует. Гоняет на «Порше». Ему больше подходит тренировочный костюм, а не «Феррагамо». Истолковать эти противоречия я не мог, а о жизни Романова до Уолл-стрит ничего толком не знал. Ходили слухи, что он водил такси, чтобы оплатить учебу.

«Погуглю» его потом.

Мы направились в угол, где Романов начал с места в карьер:

– В чем дело, Гровер? – Обе «р» в моем имени скатились с его языка сочно, гладко и маслянисто – не совсем basso profundo{85}, но близко к тому. Если разливать его голос по бутылкам, фабриканты шоколада останутся не у дел.

– Ты мне и скажи.

– У меня нет времени на игры, Гроув. – Руки у него смахивали на массивные тараны – сплошь жилы и костяшки.

Готов спорить, что смогу его сделать.

– Я пытаюсь помочь Сэм Келемен.

– Знаю, – нетерпеливо бросил он. – Может, перейдешь к делу? В версии для Си-эн-эн, пожалуйста.

– Мы ликвидируем фонд фондов Чарли. Ей нужны деньги. Она на мели. – Говорить ему о моем переводе на 75 тысяч долларов ни к чему. – Чарли инвестировал в «АРИ Капитал»?

Это достаточно быстро?

Если бы Романов ответил «да», это стало бы моим первым позитивным шагом к освобождению всех активов, запертых в фонде фондов. Поток денег мог бы решить уйму проблем. Сэм не пришлось бы тревожиться об аренде. Бетти – о Фреде. Лайле – об 11,25 миллиона долларов. А мне – о письме с моей фальшивой подписью.

Кто сказал, что деньгами счастья не купишь?

– Нет, – ответил Романов, разглядывая свои ногти – кривые и потрескавшиеся от перипетий на ринге. – Чарли просил меня взять его деньги. Я сказал «нет».

«Проклятье», – подумал я.

– Почему?

– Слишком ненадежно. Стоит выдаться скверному году, и фонд фондов пойдет с протянутой рукой. Никакой лояльности.

Один скверный год, и тебе кранты, дружок. Богатые инвесторы покинут тебя не менее быстро.

– Интерес «Келемен Груп» к АРИ кажется мне странным.

– С чего бы это?

– Чарли собрал большое досье на АРИ. Смахивает на проверку благонадежности.

– Вот как?

– У него был список твоих акций, а также твой проспект эмиссии.

Я вдруг осознал, что разговор направляет Русский Маньяк. А я выкладываю информацию добровольно.

Окружающие талисманы Гарвардского клуба подвели меня. Я поглядел на большого бородавочника, висящего на стене. Его клыкам уже не пролить даже тофу на салат, не то что кровь на траву.

И поделом.

Романов говорил, и звук был такой, будто он играл на контрабасе гласными и глаголами.

– Чарли был заинтересован в моих компаниях. Как и все прочие, – заметил он, будто излагая математически доказанный факт. – Откуда ты знаешь, что у Чарли был список акций?

Еще вопрос, безмолвно отметил я. Выжимает из меня информацию.

– Я же сказал. У меня его папка.

– Понятно. – Сложив руки, Романов сплел пальцы в вольную интерпретацию замка. Выглядел он круче склонов Канченджанги. Эти чудовищные руки. Эти потрескавшиеся ногти.

– Гровер, – наконец сказал он, – зачем ты мне все это говоришь?

– Чарли слишком вертел жопой. – Я тотчас же пожалел о неудачном выборе слов. – Я толком не знаю, что он делал. Но он втянул меня в бардак, который я пытаюсь разгрести. – Слова мои растворились в рафинированной атмосфере Гарвардского клуба. – Я говорил с Лайлой Приоло…

– Идеальная вторая жена, – перебил он. Его глаза похотливо сверкнули, транслируя дикую похоть, объединяющую всех мужчин. Этими словами Романов хотел нащупать общую почву – братство во блуде.

Не заинтересован, дружок. Мне надо собственную задницу спасать.

– Лайла дала мне рекомендательное письмо за моей подписью, – пояснил я, не клюнув на крючок Романова. – Чарли гарантировал инвестиции ее семьи, а они просили у него справку о кредитоспособности.

– Ты поручился за «Келемен Груп»? – со сдержанным удивлением поинтересовался он.

– В том-то и загвоздка. Я письма не писал.

– Тогда и проблемы нет, – легкомысленно заключил он.

– Чарли подделал мое имя. Не знаю зачем. Не знаю, что это означает. И не жду ничего хорошего.

– Это проблема, – признал Романов.

– Здорово, правда?

– А я-то тут при чем? – спросил он с чувствительностью посла, почуявшего в атмосфере асссамблеи ООН чей-то зловонный пук.

– Наверное, ни при чем. Я думал, у тебя могут быть какие-то сведения. Ну, и другое тоже.

– То есть?

– Рядом с одной из компаний твоего портфеля Чарли сделал пометки.

– Какой именно?

– «Рагид Компьютерс».

– И что за пометки?

– Ничего особого. Написал 31.12 и 30.11. Смахивает на целевой курс.

– Целевой курс?! – фыркнул Романов. – Если «Рагид Компьютерс» подымется севернее двадцати долларов, я смогу купить Бермуды.

– Целиком?

– И еще сверх того.

– Чудесно.

– Ты принес его записки? – поинтересовался Романов.

– Нет.

– Можешь забросить мне его папку в понедельник? Хотелось бы взглянуть.

– Конечно.

Романов поднялся со стула, этим движением односторонне объявляя, что встреча закончена.

– Если ты не против, меня ждут выходные.

– Понял. Спасибо, что пришел.

Спасибо за третью степень с пристрастием, чурбан.

– Гровер, – откликнулся он, приостановившись у двери.

– Да?

– На твоем месте я бы подхалтуривал запугиванием. – По-боксерски молниеносно он похлопал меня по щеке ладонью – еще не пощечина, но достаточно ощутимо. – Некоторые на попятную не идут. Мы поняли друг друга?

Швейцар жестом пригласил к двери. Ему не терпелось, чтобы мы покинули Гарвардский клуб. Он видел не столь уж дружественное похлопывание Русского Маньяка.

Тебе не продержаться и трех раундов, браток.

Мы вышли. Романов направился к Пятой. Я – к Шестой. Я еще успевал присоединиться к своему велоклубу. Летом мы выезжаем вечером на покатушки каждую пятницу. На велике мне думается лучше всего. Но в тот вечер никакой боли в мышцах и легких не хватило, чтобы затушевать то, что донимало меня на самом деле.

Щека горела у меня всю ночь.

Глава 36

В субботу утром июльское солнце озарило мои простыни, легло горячими прямоугольниками на деревянные полы моей спальни. Яркие лучи приподняли мне веки и окатили жаром тело. Облаченный только в боксеры и щетину, я поскреб живот и потянулся, пробуждаясь. Просто чувствуя. Не думая. Наслаждаясь последними минутами сладкой дремы. Лениво и плавно входя в день.

Не тут-то было. Три имени зарикошетили у меня в голове, мечась во всех возможных направлениях.

Чарли Келемен. Алекс Романов. Пэтти Гершон.

Некогда нежиться в постели. Я выудил из бельевой корзины выцветшую рубашку-поло и шорты цвета хаки и поспешил в «Старбакс» на Бродвее с компьютером под мышкой. Очереди почти не было, и я вооружился чашкой мокко размером с бочонок. От СКК разумнее было держаться подальше. Гершон частенько работает в конторе и по выходным.

Кто же заботится о ее детях?

Электронная таблица «Инвесторы», теперь перекочевавшая на мой ноут, разожгла мое любопытство с самого начала. Но всю неделю встревали то рынки, то клиенты, то поединок с Гершон за Попрыгунчика Джей-Джея, требуя моего внимания и мешая мне провести вскрытие ячеек, чтобы установить истину. У меня нет объяснения, зачем Чарли подделал мое имя. У меня нет доказательств.

Меня могут вытурить с работы.

«Риталин» не понюхаешь. Но подышать в «Старбаксе» – что-то вроде того. В воздухе на одну часть кислорода приходится две части кофеина – мой любимый коктейль для концентрации. В офисе не счесть отвлекающих факторов, и я наверняка проглядел в таблице «Инвесторы» что-то важное. К примеру, «Эксель» позволяет пользователям прятать строки и столбцы таблицы. Эта функция упрощает просмотр, делает презентации более наглядными. Или скрывает следы махинаций Чарли. Что-нибудь да всплывет. Если есть чему. Чем бы «оно» ни было.

Есть лишь одна проблема. Алекс Романов не выходил у меня из головы. Так было в Гарвардском клубе. Так было, когда я крутил педали вчера вечером. Так было и теперь. Не считая этих корявых рук, внешних изъянов у Русского Маньяка нет – элегантность в одежде, шоколадный голос и трехзначная доходность. Он напоминает мне Скалли, у которого вечно каждый волосок на своем месте. Мои инстинкты вопили, что надо прощупать его поглубже.

Опасность, Уилл Робинсон!

Чопорная замкнутость Романова возбудила мои подозрения. Никому не дано вечно поддерживать трехзначные доходы. И Питеру Линчу, и Уоррену Баффетту, и прочим легендам финансового менеджмента доводилось перехитрить самих себя. Рано или поздно рынок оставляет в дураках любого, будь тот хоть чародей и волшебник.

Может, просто верх взяло мое эго. Многозначительный шлепок Романова до сих пор ядрил мою душу. Не будь мы в стенах Гарвардского клуба, эта стычка могла бы пойти по нарастающей. Но одно ясно наверняка: время на исходе. Решение Курца передать письмо Лайлы юристам ничего хорошего не сулит.

Секс в другом городе.

Эвелин всегда говорила: «Пойми, что тебя тревожит, и разберись с этим». Вняв ее совету, я «погуглил» Алекса Романова и «АРИ Капитал». Скелеты Чарли могут пару минут обождать.

* * *

Семья Русского Маньяка эмигрировала в Соединенные Штаты, когда ему было пять лет. Он вырос в Брайтон-Бич – нью-йоркском районе, прозванном Маленькой Одессой. Его отец работал сапожником, и вся семья вкалывала над кожей в небольшой мастерской. Алекс сбросил свои эмигрантские оковы тяжелым трудом и учебой. Получил диплом с отличием Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, а затем – MBA в Чикагском университете.

Теперь Романов принадлежит к числу финансовых суперзвезд следующего поколения. Он демонстрирует потрясающую доходность. Инвесторы рвутся в АРИ наперебой, а он обычно отказывает с каким-нибудь нахальным комментарием вроде: «В гостинице мест нет». По словам Алекса, он забаллотировал «Келемен Груп», как и всех прочих.

По-моему, закрытость Романова – липа, скорее маркетинговый ход, чем реальность. «Следующий Стив Рубелл{86}», – цинично подумал я. Журнал «Форбс» однажды прикинул, что на планете 946 миллиардеров. Бьюсь об заклад, что «АРИ Капитал» приняла бы деньги у всех и каждого из них.

Несомненно, толпу Русский Маньяк привлекает. Многие инвесторы свято веруют, что он сделает их богаче. Порой даже сдается, что Романов проплатил рекламную кампанию. «Всем нравится, как мы делаем деньги», – однажды похвастался он перед «Бизнес уик».

– С эго проблем никаких, – пробормотал я себе под нос.

Несмотря на всю свою крутизну, на всю свою утонченность и признание, Романов принял одно решение, представляющееся чуть ли не диким. Он живет в Брайтон-Бич – не самый удачный выбор для рок-звезды рынков капитала. Он сторонится блеска Сохо и элегантности Верхнего Уэст-Сайда. Загородная недвижимость Гринвича – не для него.

Романов упивается трофеями Уолл-стрит, но предпочитает сумрачные диалекты и экзотические блюда своего прежнего окружения. Он променял бифштексы на «vatrushki» – что-то вроде пирога с сыром. Он обожает «salo» – чистейший свиной жир, нарезанный шматами и складываемый горкой на куски зернового хлеба. Без borscht’а и стопки разве жизнь? Он пьет «Столичную», считая прочие водки третьесортными помоями.

Брайтон-Бич Русский Маньяк предпочитает и за его облик. Здешние пейзажи больше смахивают на Восточную Европу, чем на Америку, особенно так близко к задворкам Спрингстина{87}. Семидесятилетние старики с белопузыми утробами, свисающими поверх плавок, делают приседания, поднимая медболы. Славянские женщины с глянцевыми алыми ногтями, в золотых туниках, сплошь каблуки да поза, вышагивают по променадам. В вольном переводе их облик гласит: «Можешь облизать сыр Лаппи с наших каблуков»{88}. Алекс обожает Маленькую Одессу, упивается ее видами и запахами общины, живущей в мире со своими чудачествами.

Романов выпотрошил и капитально отремонтировал старое здание с видом на океан, соседствующее с заведениями под неудобопроизносимым названием «Parikmakherskaya» – то бишь барбершопами для всей остальной Америки. Денег он не жалел. Занял все 20 тысяч квадратных футов некогда многоквартирного дома, заполнив это пространство реликтами тех времен, когда Русь была христианской. Став царем новой эпохи, он отказался присоединиться к другим хеджи в более роскошном окружении где бы то ни было.

* * *

Первые два-три веб-сайта излагали знакомую историю. «Форбс», «Форчун» и «Инститьюшнал инвестор» превозносили рыночную сметку Романова и головокружительный взлет из самых низов. Легенда знакомая.

Проштудировав три страницы хитов «Гугла», я узнал кое-что новое. Романов приобрел права на «Шоу ужасов Рокки Хоррора»{89} и планирует сделать римейк. Статья, размещенная на сайте сплетен о звездах, сообщала, что в главных ролях будут «Бисти Бойз». Один будет играть Фрэнка Эн Фертера. По инсайдерской информации, на роль Джанет Вайс скорее всего возьмут Бейонсе, хотя переговоры с ее агентом еще идут.

– А? – пробормотал я и заглянул в чашку, чтобы проверить, кофе ли там. А потом дважды перепроверил, что в статье упоминается тот самый Романов.

Затея показалась мне блестящей. Как мог Русский Маньяк промахнуться с этой культовой классикой? Как мог он промахнуться с фаворитами хип-хопа нынешнего поколения? Затея показалась мне идиотской. Никому не дано превзойти работу Тима Карри и Сьюзен Сарандон в оригинальном «Шоу ужасов Рокки Хоррора».

Опять же возьмем «стратегический дрейф». Что может Романов, менеджер хедж-фонда, маниакально одержимый прибылью, знать о Голливуде? А инвесторам своим он сказал? С чего он взял, что может продюсировать кино? Вдали от хаоса и компьютерных дисплеев Уолл-стрит финансист начнет ковырять в носу, да и палец сломает. Чем-то тут попахивает.

Долгую минуту я изводился из-за вчерашней встречи с Романовым. Нет чтобы бросить ему вызов, нет чтобы допросить об инвестициях вроде «Шоу ужасов Рокки Хоррора», спасовал, как болван в гусарике. Вопросы задавал только он.

Плоховато подготовился.

Я заказал еще кофе. Еще бочонок. Однако серфинг стал занудным из-за избытка нерелевантных хитов. Один пластический хирург в Майами хвастался: «Я заслужил “Оскара” за свои пупки». И я в сердцах переключился на электронные таблицы «Келемен Груп».

Сорок пять минут спустя все стало ясно.

Глава 37

Будь что будет, рискну сделать предсказание. «CSI: Excel» стать телесериалом не суждено. Судебная экспертиза электронных таблиц может возбудить ряд суперсчетоводов с Уолл-стрит. А всех прочих наши модели повергают в беспросветный ступор.

Разумеется, финансовые жокеи проводят анализы. Но мы исследуем математические формулы, а не полупереваренное содержимое желудков. Ничего эдакого, чтобы мурашки по телу, как в судебной токсикологии. Ничего возбуждающего патологический интерес. Электронные таблицы не говорят, ела ли жертва куриные буррито на ленч. Они лишь содержат формулы и данные, числа и текст. «Эксель» никогда не поведает, были ли в пицце анчоусы.

Разумеется, мы ловим блох. Но не насекомых. Мы выискиваем ошибки в логике: деление на ноль, сложение вместо вычитания и ссылки не на те ячейки. Порой нужен не один час, чтобы понять, почему результат не выплясывается.

Судебная энтомология, напротив, обладает для нас макабрической притягательностью. Я называю это «Очистка крови членистоногими». Связь между убийством и насекомыми, вроде использования личинок мясных мух для установления момента смерти, привлекает телезрителей, которые нашли бы электронные таблицы занудными до зубной боли.

Разумеется, мы используем трасологию. В «Экселе» есть функция, показывающая взаимосвязи между ячейками. Разноцветные стрелки буквально засвечивают связи. Графика просто великолепная. А у нас по-прежнему нет ни волоска, ни почвы с необычными характеристиками – ничего такого, что можно пощупать или понюхать. У нас только цифры. Чтобы пробраться сквозь все строки и столбцы, нужны время, терпение или и то, и другое сразу.

В «Старбакс» даже ведро частей тела не смогло бы оторвать меня от электронных таблиц Чарли. Теперь, когда Курц призвал юристов, неизвестно, какую линию те изберут в отношении сфабрикованного письма. Их первый долг – защищать СКК. Они бы с радостью столкнули меня под автобус, сделав мне ручкой «саёнара на хрен» быстрее, чем «CSI» прервут на рекламу.

* * *

Электронные таблицы были моим опиатом со времени Гарвардской школы бизнеса. Тогда я стряпал модели, по одной к каждому занятию, вплоть до организационного поведения, охватывавшие такие деликатные материи, как необходимость носить узкие галстуки в узкогалстучных культурах. В СКК я препарировал аналитические модели хоть среди ночи, перемалывая цифирь даже с закрытыми глазами.

Но пока я забурился в таблицу «Инвесторы». Она включала пять столбцов – имя, телефон, адрес, сумма вклада и рыночная цена, – смахивающих на телефонный справочник, а не результат сложных математических расчетов.

Азы.

Как я и подозревал, дополнительные столбцы Чарли спрятал. Экселевская команда «Отобразить» показала два: один показывал дату первоначального взноса каждого инвестора, а второй – даты погашения, если такие имели место.

Слишком уж просто.

С поступлениями полный порядок. Фонды, как правило, принимают деньги в последний день каждого месяца – вставить их в столбец проще простого. А вот выплаты меня смущали. Чтобы получить деньги обратно, требуется целая вечность. Чтобы инициировать процесс, большинство фондов фондов требуют уведомления за 90 дней до конца квартала. На практике период предуведомления зачастую растягивается до пяти-шести месяцев. К примеру, приказ от 15 января, не удовлетворяя 90-дневному требованию по погашению на 31 марта, приводит к серии платежей, начиная с 30 июня.

Отель «Калифорния».

Исходя из уведомления на «30 июня», фонд фондов известит свои хедж-фонды. Затем хеджи рассчитают размер инвестиций, а также своей премии. Чистый остаток они передадут обратно в фонд фондов, который в свою очередь рассчитает свою премию. К концу июля фонд фондов возместит 90 процентов причитающегося остатка. Отраслевой стандарт. Всех своих денег инвестор, подавший уведомление еще 15 января, до сих пор не получил.

Ты можешь выписаться, но… уйти тебе не суждено.

Удерживаемые 10 процентов фонд фондов отпустит на волю, когда поступит аудированная отчетность – то есть в апреле следующего года. Благодаря этому фонд сможет подправить свои расчеты премии, если хеджи внесут изменения. Истекло четырнадцать месяцев с тех пор, как инвестор впервые подал уведомление 15 января прошлого года.

Погашение – процесс, а не однократное событие. Чарли отмечал первоначальное уведомление, возврат 90 процентов или финальный платеж. Но он явно не отмечал концов кварталов. 31 марта, 30 июня, 30 сентября и 31 декабря не обнаружились нигде. Простота столбца тревожила меня. Модель не отражает реальности.

Обожаю это дерьмо.

Бетти Мастерс инвестировала 250 тысяч долларов в феврале прошлого года. Ее долларовый взнос появился в ячейке C24, и, убедившись в этом, я порадовался. Но зато это напомнило мне, что с прошлой субботы я не продвинулся почти ни на шаг. Щелкнув курсором по 250 тысячам долларов, я обнаружил крайне курьезную вещь. Ячейка содержала формулу, а не исходные данные.

Почему Чарли рассчитывал известное ему число?

Я щелкнул по инструменту «Зависимости формул». Эта функция с помощью стрелок указывает на прочие ячейки, играющие роль в уравнении. К моему удивлению, одна синяя стрелка указала на ячейку Бетти. А шла она от ячейки, показывавшей первоначальный вклад в 1,25 миллиона долларов. Имя инвестора было мне незнакомо.

Вторая синяя стрелка шла от вклада Бетти к ячейке, показывающей 1,5 миллиона долларов. Деньги принадлежали Сьюзен Торп, женщине из когорты Чарли, которую я знал довольно хорошо. Ее 1,5 миллиона долларов стояли в столбце погашения.

Бетти сделала вклад 28 февраля. Как и еще один инвестор. 28 февраля – срок вполне оправданный. Фонды часто используют окна, чтобы регулировать движение наличности, принимая новые денежные средства только в последние дни календарных месяцев или кварталов. Этот механизм позволяет им рассчитывать размер возмещения и удерживать наличность, даже если реальные выплаты произойдут месяцем позже.

Ликвидность ценится. Форсированные продажи могут сбить цены. Или привести к несвоевременному уходу с рынка. Ни один фонд не захочет продавать «Яху» за пару дней до того, как «Майкрософт» предложит премию в 62 процента, чтобы выкупить эту компанию.

Сьюзен Торп затребовала возмещения своих денег 5 марта. Меня заинтересовало, не стала ли наличность Бетти и другого инвестора источником средств для выплаты Сьюзен. Все от этого выиграли – Сьюзен, Бетти, тот парень – и Чарли. «Келемен Груп» незачем ликвидировать имеющиеся инвестиции. Все счастливы.

Все, кроме меня. Я же завелся. Чарли рассчитывал вклад Бетти. Но использовать здесь расчеты было бессмысленно. Чарли знал, что у нее 250 тысяч долларов. Он видел ее заявку. Она доверилась ему. Они говорили о Фреде. Чарли вник в ситуацию парнишки и подрядился на роль его суррогатного опекуна. Наверное, консультировал Бетти по поводу налогов. Они были настолько близки к инвестициям Бетти, что не могли не войти в расчеты. Чарли знал. Знал наверняка.

Сьюзен Торп.

Выступая членом когорты, она заодно стала «зависимой ячейкой» в электронной таблице Чарли. Что связывает ее с Бетти и другим инвестором? Сьюзен отозвала свой взнос, и я ломал голову почему. Показатели были блестящие. Она наварила на «Келемен Груп» 500 тысяч долларов – доходность 50 процентов.

Замечательно.

Я довольно долго ломал голову над уравнением. 250 тысяч долларов Бетти. 1,5 миллиона долларов Сьюзен. 1,25 миллиона долларов того парня. Контингент «Старбакс» сменился уже дважды. Стильная нью-йоркская пара с прогулочной коляской взирала на мой столик с вожделением. Я жестом пригласил их садиться. Ребенок срыгнул.

И в этот момент мой собственный желудок скрутило жуткое ощущение. Я уповал, что это от кофе. Но распознал болезненный пинок скверных предчувствий изнутри. Я убрал со стола, забрал свой ноутбук и направился на улицу, чтобы позвонить Сьюзен Торп. Совершенно ясно, что Чарли собирал средства – деньги Бетти, – чтобы совершить платеж. Иных объяснений расчетам попросту не было. Это-то меня и тревожило.

Уж больно аккуратные цифирки. Где это слыхано, чтобы заработать в хедж-фонде ровно 500 тысяч долларов? Пара-тройка шекелей непременно упадет на ту или иную сторону – скажем, 497 631,04 доллара или 523 781,93 доллара. Объяснение может быть только одно.

Чарли стряпал отчетность.

Глава 38

Сьюзен Торп – 67-летняя вдова. Мужа – президента сети суперзоомагазинов – она лишилась десятью годами ранее, когда он слишком уж перебрал на торжественном открытии в Австралии. Пока Дункан Торп блевал в раковину в своем отеле, смертельно ядовитый сиднейский воронковый паук (Atrax robustus) провозгласил войну против его глотки. И в мир иной его сопроводили не только паучьи токсины, но и текила. Служанка нашла его труп лишь назавтра. Сьюзен Торп стала необычайно богатой вдовой.

Годы были к ней добры. В свои шестьдесят семь она выглядела чудесно. Ее копна седых волос напомнила мне фланелевый костюм – ставший уютным от времени и теплым даже в самую лихую погоду. Ее зеленоватые глаза сияли. Ее кожа выглядела ни на день не старше пятидесяти пяти. Не считая волос, Сьюзен перестала стариться с того самого дня, когда Atrax robustus запустил свои смертоносные клыки в горло Дункана.

Меня удивило, что она не вышла замуж вновь. Хотя мужчины по-прежнему оборачивались Сьюзен вослед, на суаре Чарли она избегала компании пожилых вдовцов. Их рассказы о яхтах, сублимированные мартини и повторами, наскучили ей до невозможности. Она отшивала все попытки ухаживаний, находя убежище в кругу женщин. Дункан был ее единственной любовью.

Окружающий шум манхэттенских улиц заставил меня напрягать связки при разговоре по сотовому. Годы улыбок и бесконечных звонков научили меня тому, что прежде чем подобраться к сомнительной теме, собеседника надо малость разогреть.

– Это Гроув О’Рурк.

Звонок Сьюзен субботним утром был в порядке вещей, но все равно в диковинку. Мы никогда особо не ладили. Повинен в обоюдном безразличии, пожалуй, был я. У обоих нас жизнь отняла любимых до срока, и я держался осторонь. Симпатия через смерть чересчур губительна.

– Вот так сюрприз, – ответила Сьюзен – сердечно, но без теплоты.

– У вас найдется для меня пара минут?

– А что это вам вздумалось?

Вот тебе и разогрев аудитории.

– Сэм Келемен просила меня о помощи.

– Сожалею о Чарли, – сказала она.

– Я тоже.

– Какого рода помощь?

– По большей части финансовая, – пояснил я, – касающаяся имущества Чарли и «Келемен Груп».

Сьюзен промолчала. Я ждал какого-нибудь замечания, какой-нибудь реплики, пусть даже малозначительной. Ничего. Настроение переменилось – быстро, почти мгновенно. Первоначальная сердечность уступила место отчужденности. И как это я настолько быстро забрел на запретную территорию?

Ой-ей.

– Я нашел электронную таблицу, где значатся ваши инвестиции в «Келемен Груп».

И снова Сьюзен промолчала. Разговор о деньгах может расстроить даже самую приятную беседу, но столь разительная перемена поведения чуть ли не противоестественна.

– Сьюзен, не хочу вмешиваться в личную жизнь, но можно задать парочку вопросов?

– Давайте попробуем, там видно будет, – проговорила она. В голосе ее не осталось и намека на добрые чувства. Я прямо сквозь трубку увидел, как стерлась ее улыбка.

– Вы получали аудированную отчетность от «Келемен Груп»? – Я скрестил пальцы.

– Конечно. Я храню всю эту дребедень.

– Вы не припоминаете, не было ли среди этой отчетности списка хедж-фондов, входящих в портфель?

– Могу проверить, но сомневаюсь.

– Почему вы так говорите? – У меня сложилось впечатление, что Сьюзен и так помнит. Очень уж немногие обращают внимание на почту Уолл-стрит.

Когда-нибудь из-за наших бумаг леса на планете сведут под корень.

– Я бы, наверное, заметила, – сообщила Сьюзен. – Мне принадлежит толика хедж-фондов, – от нее исходила уверенность, как от матерого зрителя «Си-эн-би-си Бизнес».

– В таблице сказано, что вы заработали 500 тысяч долларов.

– Все до цента, – подтвердила она, довольная барышом и не догадываясь о моем скепсисе.

Не бывает такой вещи, как доход ровно в 500 тысяч долларов.

– А почему вы изъяли средства?

– Чарли всегда присылал мне письма. Всякий раз, как я проверяла почту, там непременно что-нибудь да было – записка, письмо, какой-нибудь подарок вроде последнего бестселлера… Всегда приходили приглашения провести время в компании Сэм и его самого. Может, оно и звучит странно, но больно уж это было задушевно.

– Слишком задушевно? – переспросил я сократовским эхом, пускаемым в ход всеми топ-продюсерами, чтобы разговорить потенциального клиента.

– Аж страшновато как задушевно, если вы понимаете, о чем я. Мои хедж-фонды и думать обо мне не думают. Просто присылают отчеты, сгенерированные на компьютере. А когда на подъеме, присылают рыночные бюллетени с похвальбой.

– И с нытьем, когда на спаде.

– Вот именно. Чарли был другим. У него подход был чересчур личным.

– Хотел захватить долю рынка, – прокомментировал я.

– Дункан вел дела не так, – возразила она. – Его деловые отношения были более официальными.

– «Келемен Груп» обеспечила вам чудесную прибыль. – Эта реплика была призвана выудить из Сьюзен побольше информации, а не выступить в чью-либо защиту.

– Поймите меня правильно. Я любила Чарли. Мы более трех лет делали хорошие деньги.

– Но?.. – расслышал я невысказанный союз.

– Я старалась вытащить свои деньги.

Отель «Калифорния»?

– Долгий срок погашения – особенность всех фондов фондов, – заметил я. Тон мой был совершенно нейтрален. А мои большущие уши вполне могли оказаться трансплантированными от слона.

– Я не это имела в виду, – не согласилась она. – У моих остальных хедж-фондов эти клаузы есть.

– Некоторых они удивляют.

– Меня удивило, что мне пришлось надоедать Чарли. Он не хотел даже приступать к процессу погашения.

– Как вы сказали?

– Я пригрозила позвонить вам, – не промешкав ни секунды, ответила Сьюзен Торп. – А потом – в вашу фирму. Вы ведь поэтому сейчас звоните, верно?

Очередное подложное письмо.

– Расскажите поподробнее, – призвал я озадаченно и бесстрастно.

– Чарли обещал, что не потеряет ни цента. Он продал мне опцион, гарантировавший доход.

Очередной ВБ-опцион.

Перевод: ВБ означает «вне биржи». В мире деривативов это означает частный опцион, заключаемый между двумя сторонами, обычно брокерской конторой и инвестором.

– И вам понадобилось письмо из СКК, подтверждающее его способность гарантировать ваши инвестиции.

– Береженого бог бережет, знаете ли.

– В вашем письме говорится, что счет Чарли у нас имеет восемь знаков? – спросил я, зная ответ заранее.

– Вы же его писали. Зачем тогда спрашиваете?

Я не знал, дать отбой или проблеваться.

– Еще одно, – сказал я, не ответив на вопрос Сьюзен. – Сколько времени потребовалось на возврат денег, когда вы пригрозили Чарли?

– То-то и оно, – ответила она. – От силы две недели.

– Целиком?

– До последнего цента, – подтвердила она. – Никаких удержаний, как в моих остальных фондах. Как-то странно это.

– Аж страшновато как задушевно, – согласился я, позаимствовав выражение Сьюзен.

Когда мы дали отбой, я на миг приостановился, уставившись на тротуар, видя все, но не сосредотачиваясь ни на чем. В этот миг все вдруг сошлось – фальшивки, угрозы Сьюзен и быстрый возврат капитала.

Неужели все настолько просто?

Ответ я уже знал. Настало время поговорить с Сэм Келемен о Чарльзе Борелли.

Глава 39

Сырым летом 1925-го Чарльз Борелли раздумывал над недостатками Бостона. «Эти синеносые неблагодарные могут оставить этот городишко себе», – решил он про себя. Что люди, что погода с самого начала пришлись ему не по вкусу. «Вот же заноза в заднице, – чертыхался он. – Эти янки холоднее, чем их проклятая погода».

Весь январь и февраль Борелли оскальзывался на тротуарах по пути в контору. Снег покрыл кирпичи склизкой глазурью. Замерзшая собачья моча вылощила дорожки, превратив ходьбу по ним в головоломную затею.

– Спорю, тысяча дворняг ссыт мне на дверь что ни день, – вслух сетовал он, стоя теперь в вирулентной духоте перед своей конторой по адресу Скул-стрит, 27{90}.

Чарльз Борелли совсем скис. Он ненавидел Бостон, ненавидел людей и собак, справляющих нужду повсеместно.

– Еда поганая, – продолжал Борелли, понукаемый дурным расположением духа хулить все и вся. Вспомнив самое знаменитое бостонское блюдо – тушеную солонину с овощами, он скривился. Его paesano[7] в Риме этой бурды свиньям бы не дали, не говоря уж друг другу.

«О, вот бы на старушку родину! О, вот бы тарелочку феттучини Альфредо!» – пускал он слюнки.

– Vaffanculo! – выругался он, проклиная весь Бостон разом, но никого в частности. Он по-прежнему предпочитал родной язык. «Vaffanculo» звучит куда изящнее, чем «fuck you».

Несмотря на насекомых и жару, Флорида со своим рынком недвижимости, перегретым до белого каления, сулила начало с чистого листа. В ту же ночь Борелли сграбастал свою жену Розу и бежал вместе с ней. Они покинули свой дом в Лексингтоне навсегда. Он даже не оглянулся ни единого разу. И ни разу не пожалел, что сбежал из-под залога.

Месяцы спустя орда недовольных собралась перед ступенями бостонского суда.

– И что судья Сиск себе думает? – вопрошал коротышка. – Выпустил осужденного мазурика! – с горьким недоверием стенал он.

– Даже до апелляции! – ярился другой.

Несколько человек в толпе говорили о бейсболе – панацее, дающей хоть временное облегчение. Все они до последнего – и мужчины, и женщины – ненавидели «Нью-Йорк Янкиз». Эти мерзавцы участвовали в Мировой серии{91} уже дважды с той поры, как украли Бейба Рута. Но все разговоры неизменно сворачивали к итальянцу. Некоторым он был известен как Карло, хотя прошел уже не один год с той поры, как беглец англизировал свое имя.

– Карло – крыса сраная, – буркнул длинный. Голова его возвышалась над толпой, как самый высокий мак на лугу.

– Крыса сраная! Крыса сраная! – нестройным хором поддержала толпа.

Все разделяли мнение, что Борелли – лживый, бессовестный уголовник. О чем только думал Сиск? Может, от летней жары его мозги, которых и без того-то было с горошину, вообще выкипели? Что он постановит сегодня? Отменит отсрочку приговора? Услышит ли он пылкое скандирование толпы под окнами его кабинета?

Чарльз Борелли, благословенный приятной наружностью и харизмой Старого Света, не всегда был крысой сраной. Было время, когда Бостон превозносил его финансовое чародейство. Город превозносил его до небес. Соль земли новоанглийской, числом 10 тысяч человек, однажды инвестировала 9,5 миллиона долларов в «Компанию по обмену ценных бумаг»{92}. В 1920 году его бизнес что ни день привлекал тысячи долларов из добрых припасов янки.

Первые клиенты превозносили его гаргантюанские доходы. «Удвойте свои деньги за 90 дней». Вести разлетались, и люди уже не поспевали слать деньги. Бостонская полиция явно ему верила. Согласно некоторым источникам, счета у Чарльза открыли почти 75 процентов ее личного состава.

Было время, когда Борелли любил Массачусетс. Новый Свет сулил молодым людям, работающим в поте чела́ своего, шикарную жизнь. В 1903 году он эмигрировал в Америку. Сначала мыл посуду. Однако лить пот в жаркой кухне до скончания дней Карло не желал. Он бросил мытье посуды ради других затей, и со временем его упорство окупилось. Чарльз купил 20-комнатный особняк в Лексингтоне, Массачусетс. Он обвешал Розу драгоценными камнями, как елку. Он разгуливал с тросточкой с золотым набалдашником и одевался в лучшие костюмы, сшитые лучшими портными Ньюбери-стрит вручную. Он нанимал персонал, его компания открывала дочерние конторы. Он даже открыл крохотный аванпост на Род-Айленде – в штате, который Коттон Мэзер{93} презрительно окрестил «выгребной ямой Новой Англии». То было сказочное время для трудолюбивого фармазона.

В эти неистовые деньки Чарльз Борелли носил иное имя – Карло К. Понци. Он никогда не уповал стать мошенником. В 1919 году Понци даже не догадывался, что в один прекрасный день мир будет его презирать, как отца аферы. Он тщил себя мнением, что он арбитражер. Карло совершенно случайно обнаружил безрисковый тип сделок, возникший благодаря неэффективности валютных курсов и международной коммерции. Он обнаружил, что почтовые купоны, купленные в Испании по пенни, в Соединенных Штатах можно погасить по шесть центов. Понци мечтал вложить миллионы, заработав по пять центов за каждое вложенное пенни. И что ж с того, что в обращении было всего 27 тысяч почтовых купонов? И что ж с того, что максимальная прибыль составит всего 1350 долларов, по пять центов за купон?

Понци рассказывал о почтовых купонах всем и каждому. Обещал инвесторам удвоить деньги за 90 дней. Рассказывал друзьям и бывшему боссу и уж наверняка всем барменам в своем любимом подпольном баре. Обещал удвоить собранные пожертвования благочинным отцам из храма Святого Павла. «Только дайте мне 90 дней».

Посвящал он в дело и протестантов. Карло был весьма веротерпимым мошенником. Сказал своему мяснику, как и новой парикмахерше Розы, а та уж сказала всем остальным. Сказал даже игривой рыжей из бара. «Ну и сисяры у этой девки», – похотливо думал он. Понци загипнотизировал свое стадо баранов, и те вкладывали как ненормальные. И не могли дождаться, когда пожнут невероятный доход с векселей, выданных «Компанией по обмену ценных бумаг».

И тут Понци сделал блистательный ход. Поскольку новые инвесторы валили стадами, он отплатил первым вкладчикам из входящих средств. Он вернул доверителям все до последнего цента в двукратном размере. Слюнки пускали даже самые алчные. «Удвойте свои деньги за 90 дней».

Рынки капитала никогда не были так добры. Приспешники Понци – от священников до рыжей с большущими сиськами – упивались нежданным наваром. Они стали ходячими и говорящими свидетельствами гениальности арбитражера-эмигранта из Италии. «Удвойте свои деньги за 90 дней». Прямо-таки дармовые бабки, посланные самим небом.

Нежданные барыши породили вакханалию жадности. Синие воротнички вкладывали все, что могли наскрести. Они покупали учтенные векселя лицевой стоимостью по пять и десять долларов. Богатеи, хоть и, как правило, более рассудительные, оказались не менее алчными и не менее легковерными. Они подсчитали, что 10 тысяч долларов сегодня к концу года могут вырасти до 160 тысяч долларов. Богатые и бедные наводняли комнату 227 по адресу Скул-стрит, 27, обменивая мешки денег на векселя Понци.

Временами мародерствующие шайки инвесторов наводняли окрестности. Карло часто просил копов постоять на вахте перед его дверью. Неудивительно, что 75 процентов департамента полиции тоже инвестировали. Парни в синих мундирах вольно или невольно выслушивали все истории, все подсчеты. Казалось, весь Бостон хватанул лишку афродизиака алчности. Урвать кусочек пирога Карло хотел каждый.

– Нет проблем, – обещал Понци. В отличие от нынешних хедж-фондов, «Компания по обмену ценных бумаг» никогда не прекращала прием новых вкладчиков. Элементарная арифметика вынуждала Карло увеличивать все возрастающие суммы. Это был единственный способ не дать карточному домику рухнуть.

– Да на кой нужны почтовые купоны, когда люди заваливают меня деньгами? – однажды спросил он, ни к кому в частности не обращаясь.

Инвестиции погоды не делали. Позже документы показали, что Карло Понци приобрел лишь пять акций телефонной компании. А если уж на то пошло, то он так и не купил ни единого из этих 27 тысяч выдающихся почтовых купонов. Пока он продолжал время от времени делать выплаты горстке инвесторов, новые деньги поступали вагонами.

Разумеется, у Понци имелись и собственные потребности. Не мог же он работать бесплатно. Бесконечное очковтирательство требовало слишком много времени и энергии, не говоря уж о наличных. Карло уже перемыл посуды на всю жизнь. Он больше не станет гнуть спину над раковиной, довольствуясь нищенским жалованьем. Да ну его к чертям! Почему бы не умыкнуть маленько сольди для себя? Когда-нибудь он всем все заплатит.

«Куплю у ВМФ отслуживший крейсер, – мечтал он, – переделаю его в плавучий универмаг и буду продавать американские товары». Это представлялось ему вполне патриотическим поступком.

А пока ему нужны были дом и хорошая одежда. Ему нужны были часы из «Шрив, Крамп и Лоу». Он намеревался выгравировать свои инициалы на задней крышке хронометра. Розе нужны были побрякушки. Не стоит забывать и о сисястой рыжей – ей требовалось нечто специфическое. Когда махинацию Карло наконец раскрыли, доверительные собственники по назначению суда обнаружили, что его потребности в общем итоге потянули на 1,5 миллиона долларов. В те дни – сумма просто чудовищная.

Суду так и не удалось вернуть все 9,5 миллиона долларов, размещенных в «Компании по обмену ценных бумаг». Большинство инвесторов получили около трети от первоначальной ставки. Да и на поиски этой трети потребовалось целых восемь лет лихорадочных трудов назначенных судом исполнителей, чтобы выжать каждый доллар, какой только удалось. Карло швырялся деньгами, как пьяный моряк. Задавал шикарные приемы и плевал на сухой закон, откупоривая только лучшие сорта французского бордо и ненавидя бурду, которую его друзья хлебали в нелегальных барах; она смахивала на картофельный самогон, смешанный с забродившей клюквой. Но куда же ушли все деньги? Неужели в самом деле исчезли в утробах новоанглийцев, упивавшихся вином и славными денечками?

Много лет спустя, пока судьбы мира решала война в Европе и Азии, Понци сидел в одиночестве на табурете в мерзопакостном бразильском баре. Выпить вина в этом богом забытом месте он не мог и потому выхлебал свое холодное пиво и грохнул тарой о деревянную стойку.

Тремя табуретами дальше толстозадая потаскуха внимательно разглядывала его, прикидывая, не удастся ли раскрутить этого алкаша лет шестидесяти с чем-то. В конце концов в нем всего-то 5 футов и 2 дюйма. «Голоштанник. Не стоит трудов», – решила она.

Карло ответил на ее взгляд. С вожделением передохнул и вспомнил свою былую жизнь на грани, маниакальную гонку в стремлении обобрать Петра, чтобы заплатить Павлу. Мало-помалу его мысли обратились к Розе и ее письму, пришедшему две недели назад.

– Оно было забавно, покудова не кончилось, – заметил он проститутке. – Самолучшее шоу в Массачусетсе со времени высадки пилигримов.

«Придурок», – заключила толстозадая шлюха. И промолчала. И всей силой разрежения в единственном уцелевшем легком потянула дым из сигареты без фильтра. А когда выдохнула, синеватый дым взвился вокруг головы чудаковатого старика венцом.

* * *

Может, Чарльз Борелли и был королем схемы Понци. Но до совершенства махинацию довел Чарльз Келемен. Чарли решил проблему, преследовавшую каждого Понци со времени Карло Первого. И студент стал профессором.

План ограбить Петра, чтобы заплатить Павлу, всегда кончался скверно. Приток свежих деньжат неизменно замедляется. Их вечно не хватает, потому что исходящие инвесторы шумно требуют обещанных гаргантюанских доходов.

«Удвойте свои деньги за 90 дней».

Нынешняя КЦБ – «Комиссия по ценным бумагам» – будет жить вовеки. Но «Компания по обмену ценных бумаг» посеяла семена собственной погибели, приняв 10 тысяч долларов в день первый. В результате Понци обещал вернуть 160 тысяч долларов ко дню 365-му. Умножьте это обязательство на 100 инвесторов, на 1000 инвесторов, на 10 тысяч инвесторов, и нужда наскрести денег станет просто ошеломляющей. Одна только бухгалтерия превращается в чистый кошмар, особенно без компьютеров. Настоящих инвестиций не было, только стиль жизни. Именно так и было со всеми апостолами Понци, пошедшими его путем.

Поправка Чарли была совсем простой. Чтобы провернуть свою махинацию, он прибег к суконному языку хедж-фондов. Неликвидный капитал, уведомления о погашении и все такое осложняют инвесторам уход и сводят денежную лихорадку к минимуму. Юридический жаргон выиграл для Чарли время, чтобы запудрить мозги Бетти Мастерс, заплатить Сьюзен Торп и состричь толику денег и для себя.

Будь он проклят.

Теперь понятно, откуда эти порезы на руках Чарли. Никто не пытал его, чтобы получить информацию. Раны – побочный продукт чьей-то попытки получить признание. Я понял, что случилось.

Чарли кинул кого-то не того.

И лучше от этого осознания мне не стало. Как минимум оно ввергло меня в еще большее отчаяние. Я прямо-таки въяве слышал, что скажет Фитцсиммонс: «Что ж, отморозок, вот как это выглядит. Вы со своим лучшим другом заварили аферу Понци. Что же может вселить в инвесторов большую уверенность, чем письмо из СКК? Но что-то не срослось. Я бы сказал, что это что-то – Сэм Келемен. Говорите, она обалденная красотка?»

Чарли мертв. Деньги пропали. Что же я прозевал?

Глава 40

Расти в краю, где все друг перед другом расшаркиваются, – благодеяние неоднозначное. За: я научился щедрой рукой лить елей, как бы ни обернулся день. Чарльстон наделил меня инструментарием, позволившим стать топ-продюсером, даром говорить, как дипломат, даже когда на языке вертится: «Нажрись дерьма и сдохни».

Против: я ненавижу конфликты, а Уолл-стрит – сплошной конфликт. Наша отрасль поощряет стычки. Клиенты, деньги и инвестиции – мы цапаемся из-за всего подряд. Война с Радио Реем – условный рефлекс. Я предпочитал избегать и боевых действий, и трудных вопросов, выводящих людей из себя.

Шагая по Коламбус-авеню, я воплощал чистой воды Уолл-стрит, Чарльстона ни капли. Чарли повезло, что он умер. Мне хотелось начистить ему рыло. Дискурс со Сьюзен Торп взбеленил меня. Дело не в письме как таковом, не в факте, что Чарли Келемен поставил мое имя под еще одним свидетельством. А в ужасе. Дальнейшие открытия лишь подтвердят, что совести у Чарли Келемена не было. Все его акты милосердия были сиквелом троянского коня. «Карло» Келемен никогда не спасал беспомощных вдов или избиваемых жен. Этот социопат вообще никогда и никого не спасал.

Каким же засранцем надо быть, чтобы обжулить Фреда Мастерса?

Чарли фабриковал то, что требовалось ему от меня, в первую голову – подтверждение несуществующего восьмизначного счета. Интересно, не сфабриковал ли он и финансовые отчеты «Крейн и Крават». Никто из этой фирмы мне так и не перезвонил.

Зачем ты на это пошел, Чарли?

Как и Понци, Чарли жил на широкую ногу – сплошь приемы, чревоугодие и французские вина. Он даже нанимал шофера. Если я прав, Чарли ни разу в жизни не заплатил по счету честно заработанными деньгами. За веселое времяпрепровождение нам следует благодарить его инвесторов. Он одурачил свою жену, ее семью и собственных друзей. Он кормился обманом, делясь с нами крошками со своего стола.

Финансовый Джеффри Дамер{94}.

Тут сквозь мой гнев пробился звонок телефона. В этот беспросветный момент я решил, что это Мэнди Марис. Уж такой я везунчик, что пресса подоспела, чтобы усугубить мои несчастья.

Чего ей надо?

Но автоопределитель на моем «Блэкберри» сообщал: «Неизвестный номер».

Не она, решил я. Тем более что мы не планировали разговаривать до понедельника.

– Алло!

Никакого ответа.

– Вы меня слышите?

По-прежнему никакого ответа. Соединение установилось. Из трубки доносился шум уличного движения, и я ощущал чье-то присутствие.

– Перезвоните. Или заблокируйте клавиатуру мобильника.

Я дал отбой, не придав звонку значения. Каждому из нас есть что порассказать о случайных звонках с сотовых. Вывод оказался ошибочным, вот только тогда я об этом и не догадывался.

И вместо того сосредоточился на Сэм Келемен. Она могла бы подтвердить существование схемы Понци, вне всякого сомнения. Мне всего-то нужны налоговые декларации Чарли. Наверное, лежат где-нибудь в доме. Однако в голове у меня начали складываться более насущные вопросы. Кидалово Чарли пришлось кому-то против шерсти. А Сэм, хоть ни сном ни духом, его жена и бенефициар мошенничества.

Что известно Сэм? Винит ли убийца Чарли и ее? Не угрожает ли ей опасность?

* * *

Совсем упрев в сырой жаре того субботнего дня, я маялся перед домом Сэм в Гринвич-Виллидж, едва сдерживая гнев. Одно дело сказать ей о Чарли. Копнуть поглубже – совсем другое.

Что же тебе известно, Сэм?

– У некоторых женщин лекарства от бесплодия малость сносят крышу, – сказала Эвелин годы назад, Финн мы тогда еще не зачали. – Так что уповай, чтобы помощь нам не понадобилась. А то неизвестно, что я могу натворить. – Ее карие глаза распахнулись, как блюдца, изображая безумие, вызванное лекарствами.

Это воспоминание заставило меня помедлить. Может, наконец забеременевшая Сэм сдвинулась от коктейля из гормонов и фармы? Я почти въяве слышал, как Эвелин кричит из могилы: «Сексистская свинья!» Но мой цинизм все равно набирал обороты. Как могла Сэм даже не догадываться о затеянной Чарли схеме Понци? Он ничего не мог сохранить в секрете от нее.

Она знает.

Хелен и Уолтер Уэллс – родители Сэм – были в числе первых инвесторов «Келемен Груп». Нелепо предполагать, что она вступила в сговор с Чарли. Она ни за что не потерпела бы мошенничества. Она ни за что не позволила бы Чарли обобрать своих стариков. Сэм была жертвой, как и Бетти, Лайла и все прочие инвесторы, включая и ее родителей. Чарли подставил ее под удар, без доходов и беременную на третьем месяце.

Она не знает.

Что ей теперь сказать родителям? «Мам, пап, мне надо кое в чем сознаться. Чарли был патологическим лгуном. Он обвел наших друзей вокруг пальца и украл сбережения всей вашей жизни».

Может, и нет. Это звучит чересчур рассудочно. Эмоций маловато. Скорее она начнет со «сраной крысы-мужа» и кончит «гнить в аду».

Она бы разоблачила Чарли давным-давно.

Сэм встретила меня у двери, не выказав и намека на подобную озлобленность. Выглядела она в своих облегающих синих джинсах и свежей синей блузе потрясающе, пока не выказывая признаков, что дитя уже в пути. Мы чмокнули друг друга в щеку в знак приветствия.

– Неизменно южный джентльмен, – сказала Сэм, разнимая объятия. И вдруг нахмурилась. – Что стряслось, Гроув?

Вопрос выбил меня из колеи. Мне никогда не удается скрыть чувств. В карты меня громят почем зря.

– Скверные новости? – спросила она.

Правда тебя раздавит.

Я с беспокойством оглядел дом Сэм. С прошлого понедельника что-то переменилось, хотя и трудно понять, что именно. Все выглядит прежним – люстра-осьминог, восточный ковер за 125 тысяч долларов и 14-футовое полотно. Но отпечаток личности Чарли как-то поблек, память о нем уже начала потихоньку изглаживаться.

– Новости могли бы быть и получше, – наконец ответил я, не зная, с чего начать – со схемы Понци, тайной гомосексуальности или моих новых страхов из-за убийцы. Прямо сейчас решению я бы предпочел судорогу.

Почему же дом выглядит настолько другим?

– Скажи мне все, – упрашивала Сэм. – Ты хакнул ноутбук Чарли?

Она погладила меня по волосам – по-дружески, ничуть не соблазнительно. Ее голубые глаза, взгляд сибирской хаски, вселили в меня уверенность.

– Угодник.

– Что?

– Пароль – угодник.

– А-а. А где ноутбук? – поинтересовалась она. – Я бы с удовольствием поглядела его фотки.

Только если он не загрузил их со своих любимых сайтов.

– Он в полиции.

– Зачем ты его им отдал? – В голосе Сэм прозвучало раздражение.

– Я упомянул компьютер при Фитцсиммонсе, и он прямо развонялся. Они забрали его из моего офиса.

– Лучше бы ты ничего не говорил. – Она явно расстроилась.

– Я сбросил все файлы Чарли на внешний жесткий диск.

– Мне бы хотелось получить копию. – Сэм явно испытала облегчение.

– Нет проблем.

– Ты что-нибудь нашел?

– Можно сказать и так. Как у вас было с Чарли?

Я тотчас же пожалел о вопросе. Не потому, что он изобличал Чарли. Он изобличал полуправду Сэм. По словам Кранча, она прекрасно знала об интрижках мужа. И все же уклонилась от ответа, когда я спросил:

– Тебе не кажется, что у Чарли была интрижка?

– Он обожал меня, – чересчур поспешно ответила Сэм. – Ну а что еще там?

Ее тон – слишком игривый, слишком кокетливый – обеспокоил меня. Сам я был куда серьезнее.

Дохлый номер, Сэм.

Заглянув в буфет, она извлекла огромный хрустальный бокал и вдруг посерьезнела.

– С чего ты взял, что у нас были трения?

– Из истории у него в браузере.

– И что это?

– Гей-порно.

Чарльстон и рядом не лежал.

– Понятно…

Сэм рассеянно взяла бутылку «Каберне» с кухонной стойки. Она наливала и раздумывала, наливала и раздумывала.

Кранч был прав.

Сэм вручила мне бокал, едва не расплескав красное вино. Чтобы открыть бутылку, штопор ей не понадобился. Неужели она пила?

Не может быть. Она беременна.

– Сэм, – наконец сказал я, расхрабрившись от вина, – ты скажешь мне по-честному?

– Что ты имеешь в виду?

– Ваш брак лопнул. И ты это знаешь.

Она воззрилась на меня немигающим свирепым взглядом, будто вот-вот набросится.

– Ты пришел поговорить о нашем браке?

Куда подевалась кроткая студентка, специализировавшаяся на истории искусств?

– Жаль, что в прошлый понедельник ты была не столь откровенна.

– Даже не знаю, что сказать, – ответила Сэм, теребя бретельку лифчика. – Я-то думала, ты помогаешь мне с «Келемен Груп», а не обследуешь мою спальню.

– Это еще не всё, Сэм.

– Я слушаю. – Она собралась с духом, готовясь к самому худшему.

– Ладно, – тяжело проронил я, удерживая ее взгляд своим. – Я процентов на девяносто уверен, что Чарли прокручивал схему Понци.

Она моргнула. Взгляд ее голубых глаз впился в мой. Но увидел я гнев, а не ужас. Несомненно, она думала о родителях, почтенных мистере и миссис Уолтер Уэллс из Бостона – почтенных по-прежнему, но двумя миллионами зеленых беднее.

– В каком смысле процентов на девяносто? – уточнила она.

– Чтобы добиться полной уверенности, мне нужно посмотреть ваши налоговые декларации.

– Зачем?

– Никто не декларирует ворованные деньги как доход, – пояснил я.

Спасибо тебе, «Закон и порядок».

– Наши деньги пропали? – поинтересовалась Сэм, чуть ли не умоляя меня сознаться в ошибке и яростно дергая за бретельку лифчика.

Чертова штуковина того и гляди порвется.

– Не знаю. Давай поглядим формы десять сорок. – Я взял ее руку и утешительно пожал.

Сэм повела меня наверх, в кабинет. Она молчала, а ступени особняка в Гринвич-Виллидже стонали от нашего веса. Наверное, под неуклюжими шагами ее 230-фунтового мужа подступенки молили о пощаде.

Стены кабинета были увешаны черно-белыми фото когорты Чарли, удравшими со светских страниц «Нью-Йорк таймс». Почти все на снимках были в смокингах или вечерних платьях. Многие держали стаканы с шотландским, предъявляя камерам широкие белозубые улыбки. На одном Бетти и Сэм крепко прижимались к Чарли с боков, и все трое орали в объектив. Это был замечательный момент, как и многие другие.

Почему же дом кажется настолько другим?

Я искал взглядом свой любимый снимок, семи– или восьмилетней давности, один из немногих сделанных под открытым небом. Капитан рыболовного катера с трехдневной щетиной и такой морщинистый, что сушеный чернослив по сравнению с ним кажется безупречно гладким, в окружении тесно сгрудившихся Сэм, Чарли, Эвелин и меня. Мы зафрахтовали его катер. В тот день морской волк хлебал персиковый шнапс, чествуя нас марлиновыми воспоминаниями из своего «легендарного» прошлого. Ни персиковый шнапс, ни рыбацкие байки не радовали нас тогда в открытом море, но теперь мне было приятно видеть Эвелин.

Сэм заметила, что я мешкаю. Может, прочла мои мысли. Потерлась о мое плечо, и ее прикосновение послужило сигналом о прекращении огня после недавней перепалки. Эта полуласка говорила: «Давай покончим с этим».

– Наши десять сорок здесь. – Сэм открыла нижний ящик старинной картотеки. Местами роскошную патину красного дерева портили россыпи сколов, почерневших от времени и употребления. Картотека выглядела как трофей одного из субботних мародерских набегов Чарли. Он отличался изысканным вкусом, а Сэм знала, где именно искать. Она вручила мне тоненькую папку.

– Я наткнулась на эту папку, когда искала банковские выписки.

Налоговые декларации Келеменов ничуть не походили на подаваемые богачами. Никаких K-1{95} или приложенных документов. Никакой показухи, призванной заставить агентов налоговой отступиться. У этой парочки не было даже перечня налоговых вычетов по форме A{96}. Весь мир заполняет, а они – нет. Скорректированный валовой доход, строка 37 формы 1040, ошарашила меня.

Сэм заметила, что я с первого раза не поверил собственным глазам.

– Что ты нашел? – поинтересовалась она.

– В прошлом году вы задекларировали доход в пятьдесят три тысячи долларов. – В тот миг я вычеркнул из головы еще теплившиеся сомнения в виновности Чарли. Перед глазами встал образ Фреда Мастерса, звезды хоум-ранов.

Игра окончена, Карло.

– Будь он проклят! – взвыла Сэм. – Да Чарли в месяц тратил пятьдесят три тысячи!

Не без помощников.

Чтобы потратить 53 тысячи долларов в месяц, нужно поднапрячься. А Чарли «Карло» Келемен был в этом докой. Он был одержим покупками, преподнося чуть ли не абсурдно дорогие подарки. Однажды, гостя в Джорджии, он презентовал хозяину кондиционер – массивный заоконный агрегат, выдававший 12 тысяч британских тепловых единиц. «У них в гостевой спальне жарче, чем посреди асфальтового шоссе в июле», – пожаловался он Сэм. Несомненно, она в оценке не ошиблась.

– Наверное, никаких активов у «Келемен Груп» нет, – наконец промолвил я. – Все ваши вещи оплачены деньгами инвесторов.

– Ой, да брось! – возразила она. – Мои родители тоже инвестировали. – И тут Сэм вдруг обмякла, как марионетка с обрезанными нитками. Мягко съехала спиной по стене, крепко плюхнувшись на деревянный пол.

Чарли водил ее за нос, решил я.

Сидя, она подтянула колени к подбородку. Защитная поза эмбриона оградила Сэм от моих слов и секретов Чарли. Сев рядом, я обнял ее одной рукой, вдруг обратившись в посланца доброты и всепонимания.

Или сугубо реалистичного дерьма. Я нагромоздил груду изобличающих улик. Был лишь один способ укрепить ее решимость. Беды Сэм только начинаются.

– Погляди-ка на это…

Пошарив в кармане, я извлек письмо Лайлы Приоло, а заодно и таблицу «Инвесторы». Рассказал Сэм всю историю: о своих опасениях из-за погашения, о поддельных рекомендациях и разговоре со Сьюзен Торп. На подробности я не скупился.

– Что же мне делать? – спросила она.

– Я бы для начала нанял адвоката. Поповски может порекомендовать подходящего защитника.

Сэм поглядела на меня с недоумением.

– А мне-то он зачем? Я ничего плохого не сделала.

– Ты-то – нет, а вот Чарли сделал. Люди будут вне себя, – пояснил я, для вящего эффекта продемонстрировав таблицу. – Они подадут иски – все, кроме одних. Может быть.

– Моих родителей? – предположила Сэм.

– Именно.

– Но почему ко мне?

– Не знаю, что хуже – потерять деньги или чувствовать себя в дураках, потому что кто-то обвел тебя вокруг пальца.

– А почему ко мне? – повторила она.

– Из мести. Чарли нет, так что мишенью стала ты. Суды могут принудить тебя продать все свое имущество – картины, восточные ковры и даже драгоценности.

– Я не могу найти своих драгоценностей.

– Ну да, конечно.

Мы молча сидели под всеми этими фотками славного времяпрепровождения Чарли. Сидели долго, не проронив ни слова. Нарушили молчание лишь раз, и эта инициатива принадлежала мне.

– Звонок в полицию я беру на себя.

– А зачем туда звонить?

– У каждого из значащихся в этом списке был повод скормить Чарли акулам.

– А мое имя там есть? – сердито спросила Сэм голосом, буквально сочащимся угрозой.

– Не усугубляй, – осадил ее я. – И еще одно.

Как сказать ей это?

– А именно? – уточнила она.

– Я вот все думаю, не считает ли убийца Чарли, что ты к этому причастна?

Сэм крепко, настойчиво вцепилась мне в плечо и заглянула мне в глаза. Казалось, эти голубые радужки никогда не были более прекрасны.

– А как по-твоему, Гроув?

Семи пядей во лбу тут не требовалось.

– У янки старой школы есть одна особенность, – ответил я. – Деньги для вас не самоцель. Это всегда что-то другое. Готов поспорить, именно поэтому вы с Эвелин были такими хорошими подругами.

В тот же миг она разжала свою руку – возможно, успокоенная воспоминанием о своей подруге, моей жене. Мы просидели в кабинете Чарли долго, припертые спинами к стене – и в буквальном, и в переносном смысле. И только спустя целую вечность безмолвия я вдруг осознал, что переменилось. Дело в собаках.

– А где Ун, Де и Труа?

– На пути в Бостон, – ответила она. – К моим родителям.

– Правда?

– Они действовали мне на нервы.

Жаль. Мне очень нравилось, как все три таксы усаживались в рядок, вытянувшись столбиком, чтобы поклянчить угощение. «Такая хрупкая», – подумал я о вспышке Сэм. Пятнадцать дней назад она была богата, хоть и понарошку. Сейчас же у нее ни гроша, а скоро на нее обрушится шквал судебных исков. Пожалуй, решил я, мои страхи из-за убийцы Чарли были преувеличены.

Никакое возмездие на свете денег не вернет.

Глава 41

Велогонок в воскресенье не было. Еще не пробило шести, когда я проснулся – сразу же бодрый и злой как черт. Осознание случившегося сверлило мне мозг, превратив его в швейцарский сыр. Мои мысли занимал один-единственный человек.

Фред Мастерс.

Мысленно я видел только Фреда. Фред взмахивает софтбольной битой, Фред смеется, когда я грохаюсь на пятую точку, Фред машет мне на прощание. Да как у кого-нибудь хватит совести навредить ему? Как мог кто-то растратить деньги его безукоризненной матери? Бетти отказывала себе во всем, наскребая средства на тот день, когда ее не станет.

Келемен прибрал к рукам эти деньги, отложенные на черный день. Он набивал свое жирное брюхо обедами по 3500 долларов за ее счет. Форма 1040, и в частности скорректированный валовой доход в 53 тысячи долларов, подтверждают наличие схемы Понци, а вместе с ней и мое подозрение, что Чарли Келемен обманывал друзей. Он стал мне омерзителен.

Калоприемник в подтяжках.

До Фреда Чарли дела не было. Предложение помощи – полная лажа. Чарли изучал синдром Дауна только с одной целью – выманить у Бетти 250 тысяч долларов. Этими деньгами он заплатил Торп. А деньги Сьюзен, наверное, пошли на люстру-осьминога, восточный ковер за 125 тысяч долларов и кто ведает на что еще.

Предложение Чарли в «Вирджилс» преследовало меня прямо-таки неотвязно. «Почему бы тебе не перейти в “Келемен Груп”? – спросил он за ленчем. – Мне нужны люди для роста бизнеса».

У Джона Стюарта{97} есть словечко для такого крушения. Катаклизьма.

Мои мысли упорно возвращались к Сэм. Она лишилась средств, защиты и иллюзий. Как только я сообщу в полицию, новость понесется, как лесной пожар. По мере того как подробности будут выплывать на свет, инвесторы «Келемен Груп» отреагируют сперва с недоверием, потом с ужасом и наконец с гневом. И озвереют до умопомрачения.

И кто ж их осудит? Чарли украл их деньги, злоупотребив их доверием. Они потеряли бдительность, ослепленные жадностью. Я прямо-таки слышал эхо другой эпохи. «Крыса сраная! Крыса сраная!» Инвесторам нужен козел отпущения. Они подадут иски, и Сэм лишится всего, потому что назначенные судом доверительные управляющие ликвидируют трофеи Келемена. Она вот-вот станет «сопутствующими потерями», очередной жертвой происков Чарли.

Замять дело не удастся. Чарли Келемен надул друзей и родных. Он избрал своей мишенью мальчика с синдромом Дауна. Его преступления граничат с бесчеловечным изуверством, и скоро их мерзопакостные подробности заполнят газеты по всей стране. «Нью-Йорк таймс» даст потрясающее разоблачение на первой полосе, навечно закрепив за ним положение антихриста Уолл-стрит. А вот «Нью-Йорк пост» – дело другое.

Мэнди Марис просто-таки подфартило.

Сэм придется поплатиться. Может, поначалу репортеры и будут подбирать выражения. Могут дать хронику горя молодой вдовы. Но рано или поздно они вцепятся ей в глотку.

Перед резней на поле боя всегда тишь да гладь.

«Была ли вдова соучастницей?» Этот вопрос будет у всех на уме, у репортеров на языке, будет подталкивать к обвинительному вердикту суда общественного мнения. Я уже пришел к решению. Сэм Келемен, друг и духовная нянька – не прохиндейка. Она жертва, и она беспомощна.

Покинув ее дом, я ломал голову, сообщать ли полиции. Разоблачение схемы Понци станет толчком для снежного кома проблем Сэм. Защитить ее будет невозможно. Сказать полиции – значит начать ее танец с прессой, ее 15 минут позора.

Ну и что? Выбора у меня нет. Чарли Келемен рассердил не того. Кто-то из таблицы «Инвесторы» вскрыл преступление. И у сделавшего это появился мотив для убийства. Я больше не считал, что Сэм в опасности. У нее нет денег, нет драгоценностей и ничего ценного для обманутого убийцы.

Так или иначе, а Фитцсиммонс и Маммерт должны узнать.

В то воскресное утро я решил, что полиция может обождать еще пару часиков. Было еще рано, а мне лучше всего думается на велосипеде. Пока бравые бостонские молодчики проснутся, я успею отмахать миль тридцать, а то и сорок. Тем более не факт, что Фитцсиммонс и Маммерт остались в городе и на выходные. Мне нужно было подумать и поработать педалями. Коктейль из скорости и молочной кислоты придаст моим мыслям четкость, а членам – упругость.

* * *

Жизнь в одиночестве подстегивает чудачества. Взять хотя бы мой случай. Около 6.30 утра я разговаривал со своим велосипедом.

– Давай прокатимся, «Кольнаго».

Июльский воздух, еще свежий от ночного дождя, уже намекал на грядущую неистовую влажность. Уличное движение, повседневный режим водительской анархии города, еще не набрало обороты. Желтых такси нигде не было видно. Пока город спит и ньюйоркцы еще приходят в себя после субботнего вечера – лучшее время, чтобы тронуться в поездку. Автомобилисты будут множиться. И с наступлением дня их раздражительность взмоет под небеса.

Единственным движущимся транспортным средством была желтовато-зеленая «Веспа». Цвет, хоть и металлик, напомнил мне материнский пирог с лаймом. Водитель мотороллера, со стрекотом катящего по Сентрал-Парк-Уэст, смахивал на мультипликационного персонажа – здоровенный и накачанный, его чудовищные грудные мышцы бугрились под черной рубашкой-поло. Крохотный мотороллер надрывался под его громадной массой, и его моторчик зудел, как назойливый комар.

Всего на миг это несоответствие показалось мне смешным. Больше ни одного транспортного средства на улице не было. Когда комариный писк двигателя стих вдали, покой раннего утра и пустынного города подействовал на меня умиротворяюще.

Легким поворотом стоп на педалях я зафиксировал контакты и направился на юг, к 72-й стрит. В парке я почувствовал себя совсем безопасно. По выходным его закрывают для автомобилей, а ухабов на хорошо мощенных дорогах мало. Нет нужды проявлять неусыпную бдительность, нет выбоин, складывающих 800-долларовые велосипедные колеса как оригами. Центральный парк – идеальное место, чтобы проснуться и заставить сердце забиться. Мой любимый круг начинается в парке и включает отрезок вокруг Уэст-Сайда Манхэттена.

Поначалу я крутил педали в медленном, мерном каденсе, не более 65 оборотов каретки в минуту. Темп как раз такой, чтобы плавно влиться в поток движения Центрального парка. Бегуны слева. Ездоки справа. Рукоятки моего карбонового руля с синей пробковой обмоткой «Кинелли» ощущались как теплое рукопожатие старых друзей.

Впереди показался мини-пелотон велосипедистов в синих костюмах из спандекса. Я поддал газу и поехал рядом. Все их майки вопили «Италия» большими белыми буквами. Последний в группе ехал на черно-серебряной «Серотте» с компонентами «Дюра-Эйс» – тормозами, кареткой и колесами.

– Классный велик, – подал я голос, включаясь в спонтанное братство, объединяющее всех велосипедистов. Мы обожаем свои велики и упиваемся общими муками боли, спущенных шин и злобных псов. В наших рядах чужаков нет.

– Спасибо, – отозвался Италия.

Мы миновали музей Гуггенхайма, видневшийся через густую листву справа, а затем свернули на запад. Дорога пошла под уклон, и резкий спуск оборвал мой разговор с Италией. Каждый велосипедист в группе сосредоточился, аэродинамически подобрался и понесся вниз под свист ветра в ушах.

У основания я помахал: «Арриведерчи» – и свернул направо, к выходу из парка. Италия отдал прощальный салют, коснувшись шлема.

Изо всех сил педалируя по 110-й стрит, я встал на педалях, навалившись на руль и вихляя велик из стороны в сторону, чтобы выиграть в усилии. Британские велосипедисты называют такое движение «хонкингом».

Катя на запад к Риверсайд-драйв, я обратился мыслями к Сэм. Унаследует ли она гражданско-правовую ответственность от покойного мужа? Вопрос сугубо юридический, и об ответе я и понятия не имел. Станут ли инвесторы «Келемен Груп» подавать иски против Сэм? Или против имущества Чарли? А есть какая-нибудь разница? Я планировал позвонить Поповски в понедельник. Уж он-то знает.

Католическая часть моей души говорила, что Сэм несет ответственность за обиженных инвесторов. От злодеяний Чарли она выгадала, хоть и помимо воли. А гуманистическая часть не соглашалась. Сэм – жертва, а не соучастница. Чарли трахнул ее.

Больше в переносном смысле, чем в буквальном.

Секреты Чарли повергли меня в тоску. Сэм с ним было так хорошо вместе. Она имеет право начать жизнь сызнова. Меня тревожило, сможет ли она позаботиться о ребенке, когда на нее ополчатся враждебно настроенные суды.

Ну и бардак.

Улицы зашевелились в предвкушении нового дня в июльской сауне. Подымающееся солнце все больше раздражало водителей. Эпизодически рявкали клаксоны. Время от времени взвизгивали автомобильные тормоза, заглушая «вжух, вжух, вжух» моих тонких велосипедных шин.

Уличное движение перешло в рабочий режим, потные таксисты воплощали картину предродовых схваток. Они опускали окна, желчно орали матерщину на языках других стран. Пропихивали свои желтые авто вперед, протискиваясь сквозь улицы, при случае расслабляясь, крича и наконец вырываясь из пробок. Я был начеку, не испытывая желания стать объектом их раздражения.

Рядом пристроилась лаймовая «Веспа» – та самая, что раньше утром. Глаза мужика в черной рубашке-поло скрывали солнечные очки, охватывающие его курчавые черные волосы и загорелое лицо. Судя по виду, Европа, 100-процентный еврощеголь, наверное из Рима или Парижа. Для Копенгагена смугловат.

Лаймовому – человеку-шкафу, балансирующему на крохотной машинке, – больше пристал бы американский навороченный байк. Подошло бы что-нибудь тяжелое и хромированное, что-нибудь вроде «Фэтбоя» или «Харли-Дэвидсона». Он поддал газу и унесся вперед, изумив меня своим невероятным ускорением. И свернул прямо на Риверсайд-драйв. Как раз мой маршрут.

На углу Риверсайд и 110-й на парковых скамьях, потрепанных временем и отполированных бесчисленными задами, сидели человек десять-двенадцать. От солнечных лучей отдыхающих защищал густой полог лиственных ветвей над головами. Парк представлял собой всего лишь узенькую полоску. Пышные деревья отделяли мою одностороннюю подъездную дорогу от двусторонней риверсайдовской с другой стороны. Как и другие велосипедисты, я ценю конфигурацию этой трассы за безопасность и красивые виды. Быстрый трафик, устремленный на север, остается на двухсторонних дорогах к западу от парка. А медленные транспортные средства придерживаются подъездных дорог к востоку.

Между 117-й и 118-й у бордюра раскорячился красный «Хаммер», как выброшенный на берег кит. Даже припаркованный, внедорожник занимал всю дорогу, вызывающе выпячиваясь на улицу и затрудняя проезд другим машинам по моей узенькой полосе.

Странно.

И тут я уже в третий раз за день углядел зеленую «Веспу». Она стояла. Лаймовый, не покидая седла посреди улицы, опирался на широко расставленные ноги и беседовал с кем-то сидящим в «Хаммере». Как-то ненормально встречаться с ним столько раз подряд. В Нью-Йорке, попавшись на глаза один раз, человек тут же навеки скрывается в городском буше. При обычных обстоятельствах я позабыл бы о Лаймовом и «Веспе» тотчас же. Но не сегодня.

Открытая дверца «Хаммера» перегораживала половину улицы. Машине не протиснуться ни за что, даже для мотоцикла тесновато. Мягко притормозив, я проскользнул между дверцей внедорожника с одной стороны и парковой живой изгородью с другой. Водитель держался так, будто переулок принадлежит ему одному. Остальные машины обождут.

Не моя проблема.

Я-то на велосипеде. Протискиваясь мимо этой сходки из двух человек, я дружелюбнейшим голосом окликнул Лаймового:

– Классная «Веспа».

Мужик из «Хаммера» выкинул мне палец. От его сходства с Лаймовым меня прямо мороз по коже продрал: те же охватывающие очки, те же лоснящиеся черные волосы, тот же торс, как шкаф. Оба смахивали на близнецов, хотя из-за очков было невозможно разобрать, насколько они идентичны. Но одно было ясно: от них у меня мурашки по коже.

Что вас гложет?

Хаммерила осклабился, словно между нами было что-то личное. Лаймовый собезьянничал его, и обе их перекошенные рожи буквально источали презрение. Я не представлял, кто они такие и с чего такая враждебность. Я что, влетел в нечто выходящее за рамки повседневной жизни ньюйоркца?

– Пошел в жопу, мутант! – огрызнулся я – пожалуй, чересчур громко. В том-то и беда с воинственностью. Никто никогда не думает. Слова вырываются сами собой.

А не следовало.

Нью-Йорк – не тот город, где можно вот так запросто бросить незнакомцу: «Пошел в жопу, мутант». Опасны даже подколки. Близнецы, здоровенные и воинственные, смахивали на генетический эксперимент, пошедший вразнос. Потому-то качки и зовут мутантами тех, кто сидит на стероидах. Расклад – сливай воду. Две гориллы меня раздолбают. И ве́лик тут не поможет. «Кольнаго» проигрывают «Хаммерам» в ста случаях из пятидесяти.

Я рванул вперед, набирая скорость с каждым оборотом педалей. Дверь машины хлопнула, и громкий лязг дал сигнал поднажать на педали. Узнаваемый моторчик «Веспы» с жужжанием очнулся. С ревом проснулся более крупный мотор. Мой гнев уступил место ужасу, и по позвоночнику побежали мурашки.

Они преследуют меня.

Страх подстегнул мои ноги. Не оглядываться. Будь там кто-то один, и я бы постоял за себя, дал бы надрать мне задницу, как следует. В уличных драках габариты всегда побивают проворство.

Но это хотя бы респектабельно – один на один.

Но их было двое. Единственным моим преимуществом выступала маневренность. Набирая скорость с каждым нажатием на педали, я твердил: «Раз, раз, раз».

Вильнув влево, я пронесся прямо перед автомобилем, на черепашьей скорости заворачивавшим направо. Всего в нескольких дюймах от моего носа старуха вцепилась в руль. Она билась над своим правым поворотом, будто над геометрическим доказательством.

Ломай голову дальше.

Зато ее нерешительность задержала и «Веспу», и «Хаммер». Я не оглядывался. На 122-й моя подъездная дорога вливалась в главную. Риверсайд-драйв превратилась в двухполосную улицу. Чуть впереди слева показался мавзолей Гранта. Инстинкты приказывали: «Прорывайся в парк».

Ни шанса. Слишком много надвигающихся автомобилей – небывалое везение для воскресного утра. Свернуть влево поперек движения не удастся. Я продолжал прямо, согнувшись над рулем и крутя педали изо всех сил, когда дорога изогнулась и пошла вниз. От молочной кислоты икры пылали. А близнецы всё настигали. Грудь горела. Колени вопили, что всё это дорого мне встанет – позже.

Мимо мавзолея Гранта к основанию холма, и Риверсайд-драйв свернула на мост, протянувшийся примерно на восемь кварталов. Гудзон величественно нес свои воды мимо Нью-Йорка в Атлантику. Любоваться видами некогда. Мой циклометр показывал 37 миль в час – для велосипеда быстро, но «Хаммеру» или «Веспе» не ровня.

Сворачивать было некуда. Я по-спринтерски рванул к дальнему концу моста. Он кончается на 134-й улице, как раз под громадным рекламным щитом. На полпути через мост рев внедорожника послышался вновь. От недавнего наплыва машин не осталось и следа. Никаких свидетелей. Я искоса оглянулся через левое плечо. «Хаммер» несся в восьми велосипедных корпусах позади. И быстро приближался.

Обогнать внедорожник нечего и думать. Но я все равно нажимал на педали. На мосту боковых улочек нет, улизнуть благодаря маневренности некуда. Я нажимал изо всех сил, хватая воздух ртом, не зная, чего ждать, когда «Хаммер» меня настигнет. Разрыв все сокращался.

Красный внедорожник ревел в двух футах слева от меня. Интервал опасный, слишком маленький для открытой дороги. Красный внедорожник сдал вправо еще на шесть дюймов, играя со мной. Я держался прямо. Прежде мне доводилось катать и в более плотных пелотонах.

Я справлюсь.

Хаммерила опустил окно и, осклабясь, прорычал по-английски с сильным европейским акцентом:

– И кто теперь в жопе, катала?

Я устремил взгляд вперед и давил вовсю, осмеливаясь следить за ним только уголком глаза. «Ты свое доказал, – подумал я. – А теперь трахни себя в жопу».

Где уж там. «Хаммер» сдал еще на шесть дюймов ближе, оказавшись всего в футе от меня. Для велосипедов в пелотоне это в порядке вещей, но для бензинового внедорожного монстра с оглушительным мотором – отнюдь нет. «Что тебя гложет?» – ярился я.

«Хаммер» вильнул вправо еще на семь дюймов. Зазор между нами сократился до пяти. Пугающе близко, у меня не осталось даже дюйма, чтобы отвернуть правее. В нижней точке моя педаль врежется в высокий бордюр{98}. Я непременно навернусь и сломаю ключицу. А может, и чего похуже.

Пот заливал мне глаза, смывая со лба крем от загара, жаливший почище шершней. Взгляд мой затуманился. Долго ехать таким образом по прямой я не смогу. Из-за тесноты никакого зазора на ошибку не осталось.

Я врезал по тормозам. Мой «Кольнаго» остановился быстро и ровно. Внедорожник пронесся дальше. Где ему тягаться с молниеносной реакцией велика. Глаза мои взывали о помощи, слезясь и садня от солнцезащитного крема. Сдернув солнечные очки, я утер глаза рукавом, пытаясь унять пытку.

Сзади взвыл моторчик «Веспы». Вспомнив о Лаймовом, я забыл о собственных глазах. Что-то стремительно надвигалось. Какое-то движение сзади. Я инстинктивно пригнулся. Увертка была хороша. Но недостаточна.

Лаймовый врезал мне по затылку. Его кулак перетряхнул мой мозг, как низовой удар в третьем финише. Велошлем немного выручил, но не вполне. Глаза застлали слезы – уже от боли, а не от крема. И звезды – повсюду.

Хрен по всей роже, как же оно было больно! Правда, больно. Балансируя на грани беспамятства, я тряхнул головой и каким-то образом ухитрился остаться в сознании.

«Веспа» и «Хаммер» остановились не более чем в 20 футах впереди. Лаймовый что-то сказал близнецу через окно внедорожника. Слева от меня проехал «Мерседес». Я отчаянно замахал, пытаясь остановить его, но он вместо того посигналил «Хаммеру» и «Веспе», обогнул их слева и покатил на север по горбатому мосту Риверсайд-драйв.

Толком не придя в себя, я все больше настораживался с каждой секундой. Впереди Хаммерила вывесил что-то из водительского окна. А Лаймовый схватил это.

Что это?

А затем я понял. Говорить «пошел в жопу, мутант» было чудовищной ошибкой. Он дал Лаймовому толстую массивную цепь.

Рваться на север без толку. Преимущество у близнецов. На широкой дороге они меня перехватят. Этой цепью они меня прикончат. Через эту цепь мне нипочем не прорваться до рекламного щита или боковой улицы, увернуться от Лаймового и Хаммерилы мне не светит.

Побег не удался.

Оттолкнувшись от бордюра, я сразу начал вихляться в отчаянном спринте на юг. Мой единственный шанс – рвать от «Веспы» и «Хаммера» на юг. Может, удастся улизнуть от них. Свернуть с дороги в конце моста, и они откажутся от погони.

А может, и нет. Я бросил взгляд через плечо. Лаймовый стремительно приближался, правой рукой выворачивая «Веспе» газ, а левой раскручивал цепь, как лассо. Его губы искривились в порочной ухмылке, являвшей нечто среднее между самодовольством и садизмом. Отнюдь не претендуя на роль хорошего парня, Лаймовый в своих обхватывающих солнечных очках смахивал на Одинокого Странника{98}. Он изготовился к броску.

Я давил вовсю, но моим ногам далеко было до лошадиных сил «Веспы». Мопед набирал обороты. Ближе, ближе, Лаймовый подтягивался все ближе. И уже вертел цепью над головой, готовясь обрушить град ударов в любую секунду.

Мои легкие взывали о милосердии. «Заткнитесь!» – кричал в ответ мозг. Не до боли. Я крутил педали быстрее, не обращая внимания на пылающие, саднящие легкие.

Инстинкты брали верх, моим оружием стала тактика. Годами я состязался с более сильными соперниками. Одни были одарены от природы. Другие ловчили. Стратегия стала второй натурой, порой моим единственным способом удержаться наравне.

Я заложил крутой вираж вправо. С этой стороны Лаймовому меня не достать. Расчет мой был прост: хлестнуть тяжелой цепью слева направо – дело хитрое. Траектория оружия поперек тела на скорости 30 миль в час может вывести мотороллер из равновесия. Бандит даже рискует приложить самого себя.

Мои бедра горели. В голове пульсировало. Сердце колотилось о грудную клетку. Оно казалось дирижаблем «Гудъир», сбившимся с курса. Я даже не догадывался, где сейчас «Хаммер». А, не важно.

Лаймовый, газанув «Веспу» правой рукой, подтянулся ко мне слева, и с двух футов взмахнул своим оружием. Цепь со свистом рассекла воздух, но я увернулся. Мотороллер от этого движения качнулся, рука головореза соскользнула с рукоятки газа. Я думал, Лаймовый упадет, но он выправился. Облом.

Он принял вправо, пытаясь прижать меня к бордюру. Я резко тормознул. Он по инерции пронесся вперед.

Лаймовый развернулся. Я остановился. Мы встали на изготовку. Преимущества были на его стороне. На сей раз он сможет наносить удар слева. Не будет неуклюжего замаха через себя. Амбал зарычал, как собака, впавшая в бешенство.

Точно! У каждого велосипедиста есть импровизированное оружие, чтобы отбиваться от злобных псов. Моя фляга была по-прежнему полна, ее содержимое было наполовину льдом после ночи в морозилке и тяжелым, как камень.

«Веспа» рванула ко мне. Лаймовый привстал, крутя цепью над головой по часовой стрелке. Его мышцы под черной рубашкой-поло бугрились. Я метнул бутылку изо всех сил. Она попала ему прямо в кадык с тошнотворным «хрясь». То ли подача с «мировой серии», то ли случайная подача, но такого молниеносного броска мир не видел с дней Сэнди Коуфакса{99}. Отскочив, фляга заскакала по мостовой в мою сторону.

Лаймовый моментально выронил цепь. Я думал, он рухнет. Но парень удержался в седле. Пронесся мимо меня и проехал на север еще футов 15, прежде чем остановиться перед «Хаммером», схватился за горло и начал со всхлипами тянуть воздух. Звук был такой, будто он проглотил ржавую губную гармошку. Хаммерила вызверился на меня сквозь ветровое стекло, но пока что ничего не предпринял.

Из-под рекламного щита на северном конце моста появился командный темп велосипедистов. Не меньше дюжины человек мчались на юг, стремительно приближаясь к нам. Возглавлял вереницу гонщиков Италия – мой приятель, встреченный раньше утром. Еще ни разу я не был так рад виду человека в синем спандексе.

Хоть и не бойцы выходного дня, они все же выглядели как кавалерия, спешащая мне на выручку. Развернувшись, я налег на педали, чтобы разогнаться. Как только темп поравнялся со мной, я нырнул в благотворный вакуум воздушной ямы позади вереницы. Сзади донеслись какие-то злобные вопли, кончавшиеся словом «жопа».

Но я даже не оглянулся. Я катил домой, озираясь через плечо всю дорогу, ломая голову, кто же зациклился на мне этим субботним утром.

Глава 42

В понедельник фьючерсы показывали, что рынок рухнет прямо с открытия. Между поспешным заглатыванием кофе и чудовищными кусками яичницы с беконом и сандвичами, провоцирующими инфаркт, консультанты ОФЛ готовились к надвигающейся атаке. Говорящие головы из Си-эн-би-си и «Фокс бизнес» подстрекали страхи инвесторов. «Худшее для акций финансовых институтов еще впереди, – взахлеб вещал один репортер в камеру. – Медведи чуют кровь».

Ага, мою.

Рынок на данный момент этим не заинтересовался. Сегодня вниз на 200 пунктов, а завтра может на те же 200 пунктов взмыть. «Они кружат вокруг трупов», – продолжал репортер. Мне плевать, что жрут медведи, если это не я.

Для меня же настал день решения проблем. Начиная с поползновений Пэтти на Попрыгунчика Джей-Джея. Как-нибудь, когда-нибудь леди Золотая Рыбка свое получит.

Рыба гниет с головы.

Опять же надо иметь в виду юристов СКК. Мне уже приходилось спарринговать с подразделениями защиты бизнеса. Генерального плана сражения у меня не было, но, честно говоря, стратегия – не моя стихия. Я предпочитаю увязнуть в дерьме, чтобы пробиться на волю. Активное действие побивает пассивный анализ всякий раз.

Близнецы с Риверсайд-драйв заставили меня забыть о маневрах Пэтти и подделках Чарли. Они занимали все мои мысли. Лаймовый, размахивающий цепью. Хаммерила, выкидывающий палец. Мой впечатляющий питч и Лаймовый, держащийся за глотку и со всхлипами тянущий воздух. Эти две гориллы позорят ДНК. Настал день разобраться с новой проблемой. Что я скажу полиции о вчерашнем велосипедном инциденте?

Самооборона.

Я не позвонил в полицию намеренно. Что там скажут? Что скажу я? «Вам следует кое-что узнать, Фитцсиммонс. Я швырнул замороженную фляжку в близнеца с цепью. Попал ему по горлу. Последнее, что я видел, были кровь и дерьмо повсюду». Вот вам и непреднамеренный исход. Полиция может арестовать меня за нападение и побои.

У моего лица кружила муха.

Неудивительно, что я чувствую себя трупом.

Вот только это была не мясная муха, ничего общего с семейством Calliphoridae, откладывающим яйца на тухлятину. За выходные свежий выводок фруктовых мушек установил в офисе крайне досадное превосходство в воздухе. Наши небеса патрулировали обширные эскадрильи, пестрящие 10 тысячами красных глаз, высматривая стаканчики от йогурта и пикируя в мусорные корзины за выброшенными фруктами. Время от времени то там, то тут раздавались «кхы» или «тьфу», когда их легионы залетали в ноздрю-другую. А одна никак не хотела оставить в покое меня.

В нескольких кабинках дальше Пэтти Гершон материлась в трубку. Поймав мой взгляд, она ухмыльнулась, подняла руку и с нарочитым видом постучала по своим наручным часам «Булгари». Сегодня я должен позвонить Джей-Джею и инициировать совместный охват.

Как бы не так.

– Слышь, босс, – окликнула Энни, проскользнув в мои мысли так, как умеет только она. В руках у нее был большой, прозрачный стеклянный сосуд. Верх сосуда закрывал бумажный конус острием вниз, а внутри было что-то коричневое.

– Что в банке? – поинтересовался я.

– Ломтики банана. По-моему, пора начать программу отлова и выпуска на волю, – прочирикала она – слишком радостно в такую рань. Ее сияющие сине-зеленые глаза выдавали какую-то каверзу.

– Ты это о чем? – Я поглядел на Хлою в поисках помощи, объяснения, хоть чего-нибудь. Та, зачитывая биржевые котировки Флетчу – нашему клиенту, – показала мне большой палец.

– О мушках, босс, о мушках. Я хочу изловить их и выпустить на волю, – растолковала Энни.

– Чего это ради?

– Ведь ты именно так поступил бы с форелью, правда?

– К чему трудиться?

У нас есть дела поважнее, чем игры с фруктовыми мушками. Мне нужно подготовиться к разговору с Гершон. Наша битва наверняка начнется пред ликом Фрэнка Курца и дальше пойдет по нарастающей. Но я прикусил язык. Не знаю, что стало причиной такого самообладания – то ли чарльстонские манеры, то ли моя привычная одержимость Энни, то ли вчерашние отвлекающие факторы.

Лаймовый. Хаммерила.

– Радио Рей пригласил меня выпить, – пояснила она. – Третий раз за две недели, и мне надо послать ему сигнал.

– А это-то здесь при чем?

Энни подалась вперед, будто собираясь поделиться государственной тайной.

– Поймать и выпустить, босс.

– Не врубаюсь, – выдохнул я с нарастающим раздражением.

– Поймать и выпустить, – упорствовала она, подкрепляя свои слова жестом «поймать и выпустить», старательно выговаривая и растягивая слова. Так американцы говорят с иностранцами в надежде, что громкое, растянутое повторение как-то донесет смысл английских слов до тех, кто их плохо понимает. Поглядела на меня вопрошающе и подавляя свой рефлекс поднимать брови при возглашении ударных фраз.

До меня вдруг дошло, и я сумел издать смешок. Энни планирует перебазировать эпидемию фруктовой мушки этажом выше, к Радио Рею. Задумка блестящая, но не настолько, чтобы разогнать мой сплин.

– Слишком смешно, – заметил я ровным тоном без особой убежденности.

Энни потерла желобок над верхней губой, озадаченно поглядев на меня. Этот жест меня удивил. У Эвелин была такая же нервная привычка. Улыбка Энни исчезла, закатившись, как солнце. Лицо ее затуманилось озабоченностью.

– Босс, ты в порядке?

– Ага, в полнейшем.

– Что тебя тревожит?

Хлоя, говоря по телефону, прищелкнула пальцами, перебив, прежде чем я успел ответить. Она указала на новостную строку, бегущую по телевизионному монитору у нас над головами. Та гласила: «Брисбейн» выкупает «Джек Ойл» по 140 долларов за акцию, премия 68 %».

Неудивительно, что Джей-Джей темнил. Он защищал инсайдерскую информацию, избегая каких бы то ни было утечек.

– Да! – возликовал я.

По 140 долларов за акцию 2,3 миллиона акций Джей-Джея совокупно тянут на 322 миллиона долларов. Если докинуть сюда еще 200 миллионов долларов, которыми я управляю от его имени, Джей-Джей теперь тянет на 522 миллиона долларов.

Карьерный клиент.

Пэтти Гершон таращилась на меня, разговаривая по телефону. Глаза ее сощурились в узенькие щелочки. Ее помада алела ярче, чем всегда – цветом крови еще не остывшей жертвы. Она тоже видела новость.

И как она теперь выкрутится перед Фрэнком и банкирами?

Ответ поступил раньше, чем ожидалось. Мой телефон зазвонил. ЖК-дисплей, как миниатюрное табло кинотеатра, сообщил, что на проводе Фрэнк Курц. Не поколебавшись ни на мгновение, я включил свой самый дружелюбный, медоточивейший голос:

– Фрэнк, я только что видел новости.

– Гроув, ты мне нужен в кабинете. – И он повесил трубку.

Вот так так. Даже не сказал «Пожалуйста». Не сказал «До свидания». Ни намека на цивилизованность, только несколько повелительных слов, а за ними гудки. Он мог бы сказать: «Пошел на хер» более теплым тоном.

– Ну, приехали, – пробормотал я гудкам в ответ.

Гершон пробилась к Курцу.

– Ребятки, – сказал я Энни и Хлое, – фруктовым мушкам придется обождать.

Шагая через Эстрогеновый переулок, я старался уклониться от Пэтти. Где там. Она как раз закончила разговор и положила трубку на рычаг. Я слышал ее шаги, ощущал источаемый ею яд и чувствовал кинжальный взгляд, вонзавшийся мне в спину всю дорогу до кабинета Фрэнка.

Представление начинается.

Глава 43

Перед дверью кабинета Фрэнка с его секретаршей беседовал охранник ОФЛ Гас. Меня он увидел, но отвел взгляд. Чтобы учуять беду, нюх ищейки не требовался. Охрана редко патрулирует помещения среди дня – конечно, не считая пятниц, когда люди увольняются.

Курц сидел, скрестив руки, и его смятения не заметил бы только слепой. Он не сводил с меня глаз, когда я вошел. Улыбнись он – и его лицо раскололось бы и посыпалось на пол чугунными осколками. Вертя в пальцах «Коибу», он потянулся за своей гильотинкой с двумя лезвиями.

Для шеи маловата.

В гостевом кресле справа от стола Фрэнка сидел толстый коротышка с младенческим личиком, волнистыми волосами – чуточку длинноватыми для трудового элемента. Судя по всему, свежевылупившийся магистр. Комнату переполняли ядовитые флюиды.

Кто сдох, чтобы закатить такие похороны?

Гершон вломилась вслед за мной, окатив нас волной своих духов. Аромат, наверное, замеса «Шанель», но мне он напомнил отрыжку после капсул с рыбьим жиром. Пэтти раскрыла было рот, но Фрэнк оборвал ее:

– А стучаться тебя не учили?

– Ты же видел новости, Фрэнк. Сделку между «Брисбейн» и «Джек» состряпал кто-то компетентный.

– Пэтти… – властным голосом начал он.

– О’Рурк все проморгал, – продолжала она, нимало не смущенная попыткой Фрэнка взять разговор в свои руки. – «Подожди до понедельника», – саркастически проныла она, передразнивая меня. – Этот тип только что обошелся банкингу в двадцать миллионов долларов премии, Фрэнк. Сазерлинг рвет и мечет. Я тоже.

– Нам нужно обсудить кое-что, тебя не касающееся, Пэтти.

Дело пахнет керосином.

Реплика прозвучала зловеще. Я чуть ли не пожелал, чтобы Гершон стояла на своем, и мы могли поспорить из-за Попрыгунчика Джей-Джея. Но вместо этого она, поморгав, проронила:

– Понятно. – И, искоса оглянувшись, бросила: – Продолжение следует, О’Рурк.

Момент для любезностей был неподходящий, но я все же протянул руку пухлому посетителю и представился:

– Гроув О’Рурк.

– Джон Диас, – промямлил он, добавив что-то насчет работы в нашем внутреннем юридическом отделе. Я слушал вполуха, решив, что он все-таки больше смахивает на «младенчика», чем на «Джона Диаса».

– В чем дело, Фрэнк?

– Садись, – распорядился Курц. Остановился и подождал. ПМС, обычно быстро идущий на попятную, ждал, когда я подчинюсь. Еще никогда его власть не была настолько абсолютной. – Вот оно как, Гроув. Юридический отдел хочет, чтобы ты взял вынужденный отпуск, пока все не утрясется. Мы все сходимся в том, что так лучше.

Вспороть мне желчный пузырь – куда уж лучше?

– Это безумие. – Я не верил собственным ушам. Эта встреча – Курц, Младенчик и я – не имеет ни малейшего отношения к Джей-Джею и сделке между «Брисбейн» и «Джек Ойл».

– Проблема в этом рекомендательном письме, – продолжал он. – Твои взаимоотношения с Чарльзом Келеменом возбуждают у всех вопросы.

– Вы меня увольняете? – спросил я, по-прежнему не веря собственным ушам.

Курц – спокойный, решительный – откинулся на спинку кресла, увеличивая дистанцию между нами.

– Все мы надеемся, что тебя обелят, Гроув. Мы хотим, чтобы ты вернулся.

– Это не ответ на мой вопрос, – вскинулся я. – Вы меня увольняете?

– Нам нужно сделать то, что фирме на пользу.

– Ой, только не надо! – гаркнул я. – Я же сам дал тебе письмо Чарли. К чему мне выдавать свое участие в схеме Понци? Нонсенс какой-то.

– Какой схеме Понци? – заинтересовался он.

– Именно потому Чарли и подделал письмо.

– Что тебе известно?

Я поведал Фрэнку и юристу о 1040-х Чарли, письме Сьюзен Торп и 53 тысячах долларов в валовом доходе Келеменов. Я прямо наизнанку вывернулся в полной уверенности, что истина восторжествует.

Не тут-то было. Мгновение поразмыслив над моими словами, Фрэнк спросил:

– А ты замешан? – Его тревога явно возросла.

– Хрен тебе, Фрэнк. Ты знаешь меня восемь лет. Уж тебе ли не знать!

– Мы не можем подвергать фирму риску, – ответил Курц. – Опять же это только отпуск.

– Неправильно это, Фрэнк. «Вынужденный отпуск» – как раз то самое, что руководство говорит, когда не знает, как уладить проблему. И я, и ты это знаем.

– Мы даем вам рекомендательное письмо в полицию, – поведал Младенчик. – Они могут проверить, совпадает ли подпись, – любезно добавил он, пытаясь укротить мой нарастающий гнев.

– Спасибо за чудесную работу, – ответил я, источая сарказм и южную патоку.

– Послушайте, я пытаюсь вас защитить, – встал в оборонительную позицию Младенчик. – Мы еще не решили, регистрировать ли этот инцидент в вашей форме Ю-четыре.

Это что, угроза?

Он упомянул формуляр, подаваемый брокерскими конторами в регулирующие организации наподобие КЦБ. Отделы по наблюдению за выполнением правил торговли регистрируют жалобы клиентов в формулярах U4. «Телеги» следуют за консультантами повсюду. Есть даже публичный веб-сайт, где потенциальные клиенты могут провести контрольную проверку. Чистота моего U4 была предметом моей гордости. Но это с каждой секундой теряло свою важность.

– Что это значит, Фрэнк?

– Ты же знаешь процедуру, – ответил Курц. – Мы докладываем об ущербе свыше пяти тысяч долларов. В потерях семейства Приоло это погрешность на округление.

– Но они же даже не клиенты, Фрэнк.

– Мы не уверены, что это играет роль, – бесстрастно, как о свершившемся факте заявил Младенчик.

– В своих комиксах ответа вы не найдете, – огрызнулся я; глаза у меня застлала красная пелена, мозги отключились напрочь. Вот тебе и уклонение от конфликтов. Юрист заткнулся, потихоньку закипая изнутри.

– Как-то оно не слишком способствует, – предупредил Курц.

– Я и не намеревался способствовать, – вскинулся я; гнев мой все разгорался. – Все мы знаем, куда это ведет. Вы прокладываете бумажный след. – Оба выпрямились в креслах, будто аршин проглотили. – Вы фабрикуете обвинения в Ю-четыре, чтобы прикрыть собственную жопу и перевалить все на меня.

– Все совсем не так, – возразил Фрэнк.

– Да черта лысого! Что будет с моими клиентами, пока я не разберусь?

Вот тут-то Младенчик и выдал реплику, способную свести с ума любого топ-продюсера.

– Они клиенты СКК.

И в мгновение ока преобразился из доморощенного стряпчего в ходячий, извергающийся гноем чирей.

Мне хотелось начистить ему рыло. Это мои клиенты. Я делал холодные звонки. Я выслушивал отказы. Не фирма. Никто ни разу не повелся на проходную телерекламу СКК.

– Кто забыл спустить тебя в унитаз, кидала? – спросил я и обернулся к Фрэнку.

Юный адвокат утратил самообладание. Вскочил, сжимая кулаки. Его габариты меня изумили. Он все возносился и возносился. Казалось, этому не будет конца. В кресле он выглядел просто пухленьким, покрытым детским жирком повсеместно. Теперь же он казался исполином – около 6 футов и 4 дюймов и 250 фунтов.

– Я сыт вами по горло! – громыхнул он – крестоносец прямо из школы адвокатов, уязвленный в самое сердце.

Здоровенный. Мягонький. Я его сделаю.

– Сядь, – приказал Фрэнк Младенчику так, что стены вокруг нас задрожали. И залязгал своей гильотиной с двумя лезвиями, рассекая пустоту снова и снова.

Это мельтешение отвлекало меня.

– Да хватит баловаться с этой чертовой штуковиной, Фрэнк. Ты отрежешь свой чертов палец. – Я воззрился на Младенчика, оценивая его подбородок.

Крюком снизу или махом сверху?

Курц тревожно следил за нами, чуя назревающее кровопролитие.

– Гроув, не делай ничего такого, о чем после пожалеешь.

– Это лажа, Фрэнк. Это неправильно.

В комнате воцарилось молчание, и Курц провозгласил временное прекращение огня.

– Мы хотим, чтобы ты вернулся, когда все утрясется.

– И именно поэтому снаружи околачивается Джон Эдгар Гувер{100}?

Я тотчас пожалел об этой шпильке. Охранник Гас просто делает свое дело.

– Держись в рамках, – предупредил Курц. – Нам нужно обсудить твоих клиентов.

Младенчик неуютно поерзал в кресле. От слова «твоих» его передернуло.

– Я весь слух.

Реплика получилась горькая и враждебная. Была в ней и другая эмоция. Боль. СКК обратилась против меня.

– Я хочу, чтобы, пока мы не разберемся, твоим бизнесом занималась Пэтти Гершон.

– Только через мой труп, – отрубил я. – Ты шутишь, правда?

– Не вижу проблем, – ровным тоном ответил Курц.

– Она жрет свою молодь. В том-то и проблема.

– Гроув, она опытна. Она хорошо справляется со своей работой. Она углядела возможность на двадцать миллионов долларов с «Джек Ойл». А ты – нет.

– Она заглотит тебя целиком и выплюнет только брючную молнию, – возразил я. – Она загубит мой бизнес.

Принципы магнетизма на Уолл-стрит никогда не работали. Сходные притягиваются. Противоположности отталкиваются. Брокеры находят клиентов с личностями, подобными их собственным. У любезного брокера будут любезные клиенты. У болвана – придурки. Назовите это брокерским инстинктом. Назовите, как хотите. Но я знал, что Пэтти распугает моих ребят. Уж слишком много хищнических флюидов от нее исходит.

– Она прекрасно справится по меньшей мере с одним клиентом, – парировал Фрэнк.

– С кем?

– С Джей-Джеем, – ответил он. – Она говорит по-польски.

– Валяй, Фрэнк. Поставь Пэтти во главе моего бизнеса, – пошел я на блеф. Сердце у меня колотилось, в покере я никогда не был силен. – Только попомни мои слова, когда придет время очередного бонуса.

– Тогда кто у тебя на примете? – спросил он, усомнившись в своем решении.

Блеф сработал только из-за моих доходов – изрядного куска прибылей департамента, вдруг оказавшегося под сомнением. С неподходящим консультантом мой «список контактов» атрофируется. А вместе с ним и бонус Фрэнка. Он знает правила игры.

Я разделял обеспокоенность Фрэнка, но по другим причинам. Все брокеры не доверяют другим инсайдерам Уолл-стрит. В нашей отрасли деньги убивают союзы. Коллеги все время получают чеки и преображаются в конкурентов. Будь у меня выбор, я бы предпочел потерять моляр, чем доверить кому-либо своих клиентов.

– Энни и Хлоя работают потрясающе, – поколебавшись, предложил я. – Мои клиенты их любят. Они справятся.

– Нет, – без колебаний постановил он. И впился в меня взглядом, недвусмысленно говорившим: «Не торгуйся».

Языком тела он высказывался более дипломатично. Суля надежду. Он развел скрещенные руки, отказавшись от оборонительной позиции. Сжал подбородок между большим и указательным пальцами, и этот жест говорил: «Это можно уладить».

– Мне бы хотелось дать шанс Золе, – сказал я. – На этой неделе у нас состоялся совместный ленч. Энни и Хлое она понравилась, и я так или эдак подумывал пригласить ее в нашу команду.

– У нее нет опыта, – возразил Фрэнк. – Она даже не сдала Series 7.

Тут в наши дебаты втиснул жирный зад Младенчик.

– Фрэнк, – подал он голос, – вам незачем с ним договариваться. Гровер уходит в вынужденный отпуск.

Меня раздражает, когда меня называют полным именем. Это напоминает мне о Русском Маньяке.

Курц воззрился на юного юриста испепеляющим взглядом, вытянул правую руку ладонью вниз и опустил ее медленным, размеренным движением. В вольном переводе оно гласило: «Отсоси».

– Зола как раз сдает экзамен, – доложил я, не глянув на юриста. – И сдаст. Она может обратиться за помощью к моим союзникам.

– И кто же это будет? – Курц снова скрестил руки, одной рукой лязгнув своей гильотинкой с двумя лезвиями. Оборонительная поза – признак скверный.

– Клифф Халек.

– Халек в другом подразделении. Он не знает наш бизнес. Кроме того, не могу же я отправить новичка за помощью к директору-распорядителю. Это послужит дурным сигналом для других частей фирмы, Гроув.

– Клифф поможет Золе просто в качестве одолжения мне. Мне плевать, относится он к Деривативам или нет. Он забыл о рынках капитала больше, чем тупицы из ОФЛ узнаю́т за всю жизнь. Плюс у него есть секретное оружие.

– Какое это? – Задавая вопрос, Курц подался вперед.

– Он чует лажу за милю.

– Вот уж не знаю, – продолжал он слабо сопротивляться, грызя кончик незажженной сигары.

– Рассмотри альтернативу.

– То есть?

– Предположим, Пэтти не распугает моих клиентов. Я такой мысли не допускаю, но уж ради тебя пока предположим. – Я помолчал, чтобы следующий комментарий прозвучал более веско. – Если Пэтти Гершон наложит руку хоть на часть моих доходов, жизни от этой дамочки не будет. Всякий раз, когда вы с ней не сойдетесь во мнениях, она будет действовать через твою голову.

– Предоставь беспокоиться об этом мне, – резко осадил он меня.

Приняв удар, я нанес свой сокрушительный прямой.

– Она приносит доходы, а ты – нет. Она своего добьется, Фрэнк.

Курц примолк надолго. Бросил взгляд на юрисконсульта СКК. Младенчик пожал плечами.

Я принялся сгущать краски.

– Давай посмотрим, Фрэнк. По моим расчетам, Джей-Джей сегодня утром стоил пятьсот двадцать два миллиона долларов. По полпроцента это ежегодная премия в два и шестьдесят одну сотую миллиона долларов. А это только Джей-Джей, Фрэнк. У меня есть и другие клиенты. Ты в самом деле хочешь просить разрешения у Гершон всякий раз, когда захочешь попи́сать?

Запугивание сработало. Фрэнк сдался, проронив одно-единственное слово: «Хана». Я его дожал.

Триумф мой был недолгим. Младенчик распорядился:

– Гровер, вы должны очистить помещение.

Я состроил ему свою лучшую физиономию «убейся об стену». Уничтожающий взгляд принес мне облегчение. Но ничего не изменил. Я и сам это понимал.

– Фрэнк, можно мне забрать кое-что со своего стола? – Просьба прозвучала чуть ли не униженно.

– Увы, Гроув. Мы пришлем все, что тебе потребуется.

– Проклятье, Фрэнк. Я проработал здесь восемь лет, а ты относишься ко мне, как к гребаному Джону Готти{101}. Мне надо кое-что забрать. И вовсе не какой-то чертов профессиональный секрет.

– Ладно, ладно, – уступил он.

– Спасибо.

В лучшие времена мы с Фрэнком обменялись бы рукопожатием. Но не сегодня. Мы оба сторонились друг друга, и наше напряжение висело в комнате, как смог. Для Фрэнка я стал парией. Мое прикосновение стало токсичным, ядом, угрожающим его бонусу и его карьере. Он больше не воспринимал меня как топ-продюсера. Как раз там и тогда я осознал, что в моей отрасли есть еще одна аксиома.

Шестая. Стабильной работы для топ-продюсеров не бывает. Мы можем рухнуть со своих пьедесталов в любой момент – жестко и без предупреждения.

Поднявшись, Фрэнк сопроводил меня до порога кабинета. Двигался он медленно, держа безопасную дистанцию между нами. Его язык тела сообщал: «Я приму семичасовой душ через 30 секунд после твоего ухода». Тем не менее Курц с неизменным профессионализмом выразил заботу.

– Гроув, надеюсь, это только временно.

– Фрэнк, ты ведь не думаешь, что я вернусь. Правда?

– Я не уверен, – произнес он.

Младенчик поглядел с сомнением.

– Пошли, – сказал я охраннику перед кабинетом Курца. Линейка фотографий финансовых мошенников Фрэнка издевательски смотрела мне в спину. Иоанн Павел, казалось, готов дать мне отпущение.

Когда Гас эскортировал меня к столу, все вытаращились на нас. Брокеры, ассистенты по продажам и операционисты разглядывали меня со всех сторон. Их полураскрытые рты манили фруктовых мушек, будто Венерины мухоловки. Я чувствовал себя униженным и оплеванным. Мое позорное шествие только началось, дальше мне дорога в тюрьму в наручниках и кандалах. Неудивительно, что подозреваемые в преступлениях в вечерних новостях прячутся от объективов. Я бы с радостью натянул на голову пиджак. Скальп покалывало – верный знак, что я залился краской. В том-то и проблема со светлой кожей. Я никогда не мог скрыть своих эмоций.

Но мои коллеги увидели не преступника, а нечто иное. Они приветствовали меня, как героя-победителя – Юлия Цезаря ОФЛ. Один брокер воскликнул:

– Только не ты, Гроув!

Другой сказал:

– Сегодня не пятница. Ты не напутал с календарем?

Скалли, самый горластый фондовый брокер на свете, бросил:

– Замолви и за меня словечко.

Я так и не понял, о чем он.

Беременные женщины в районе Эстрогенового переулка расступились, как Красное море пред Моисеем. Но на поверхность всплыла леди Золотая Рыбка, а не Чарлтон Хестон{102}. И спросила, уставившись мне прямо в переносицу:

– Куда намылился, Гроув?

Наконец-то забрезжил свет. Вся контора думает, что я принял чек от конкурента. Скалли просит меня замолвить словечко в уповании, что ему тоже посулят солидную зарплату. Почти смешно.

Но не совсем.

– Полагаю, это решает вопрос с Джей-Джеем, – добавила Пэтти. Она уже вступила в борьбу за то, чтобы удержать бизнес Джей-Джея, когда я переберусь в другую фирму.

– Ну-ну, Пэтти, попробуй. – Моя развязность в этот безрадостный момент произвела бы впечатление даже на Уинстона Черчилля.

Когда я приблизился к рабочей зоне, Хлоя сфокусировала взгляд на мне и хрипло прошептала в микрофон:

– Мне надо идти.

Энни подскочила мне навстречу из своего кресла, представ передо мной с быстротой полузащитника.

– Ты куда? – с беспокойством, настоятельно спросила она. Преданность ее была очевидна.

Хлоя подоспела с другой стороны.

– Нет никакого чека, – тихо, чтобы не подслушали, шепнул я. – Вам могут наговорить обо мне каких-нибудь ужасов, но все это неправда. Все будет в порядке. – Слова застревали у меня в горле. Я даже не представлял, чем это может кончиться.

Поначалу Энни не сказала ничего, пытаясь вникнуть в происходящее. И наконец шепнула:

– Перезвони нам снаружи.

– И скажи, что делать, – докончила Хлоя.

– Мне нужно, чтобы вы позаботились тут обо всем.

Гас притронулся к моему локтю.

– Извините, мистер О’Рурк. Пора идти.

Я изобразил телефонную трубку, выставив большой палец и мизинец, а три остальных согнув.

– Я вам перезвоню. Зола к вам присоединится. Постарайтесь ей помочь.

Ну, вот и всё. Я взял свой портфель и фотографию Эвелин и Финн со стола и пошел за охранником. Когда я шел к лифту, брокеры в моем офисе встали. Некоторые аплодировали. Некоторые хлопали меня по спине. Я чувствовал их зависть, их тоску по громадным зарплатам. Скалли гаркнул:

– Молоток, Гроув! – Черт, какой же он громкий.

Мы миновали Каспера, за своим клацаньем не заметившего этих гражданских треволнений. Клац. Клац. Клац. Выхватив эти чертовы щипчики для ногтей у него из руки, я швырнул их в корзину для мусора. Ликующие возгласы и аплодисменты, поначалу приглушенные, взмыли до мальтузианских оваций.

По сей день в толк не возьму, что нашло на меня дальше. Может, мой отказ, нежелание поверить в такой оборот событий. Может, самообман. Ведь приговор Курца никогда не выйдет на публику, верно? Гиканье и выкрики перекатывались по залу заседаний ОФЛ. Обернувшись, я вскинул обе руки кверху, приветствуя целый этаж ликующих фондовых брокеров, и изобразил из себя Лэнса Армстронга, восходящего на верхнюю ступеньку пьедестала «Тур де Франс». Я увековечил миф о солидном чеке. Подхватил энтузиазм каждого присутствующего Иуды Искариота.

Они ринутся за моими клиентами, как только я переступлю порог.

Вот тут-то шутка и кончилась, и мой мир полетел в тартарары. Овации внезапно оборвались. Челюсти у всех отвисли. Хвалебное выражение лиц сменилось чем-то новым. Я узрел отвращение и омерзение. Я увидел ненависть на всех лицах, кроме одного.

Пэтти Гершон ухмылялась от уха до уха. Она склабилась на что-то позади меня. И по ее ухмылке я наверняка понял одно: стряслась беда, и начал опасаться худшего.

Мои 15 минут позора настали.

Глава 44

Офицер Майкл Фитцсиммонс козырнул своим значком только перед Гасом. Но видел это каждый фондовый брокер на этаже.

– Бостонская полиция, – гаркнул он на децибелах, которые не посрамили бы и Скалли.

Оглядев форму охранника, Маммерт добавил:

– Дальше его заберем мы. О’Рурк нам нужен.

За ними следом шла невысокая брюнетка, тоже в штатском. Лицо ее казалось незнакомым. Я решил, что она из департамента полиции Нью-Йорка.

Сперва Кранч. Теперь они. Наша охрана на входе ни к черту.

В потрясенной тишине помещения я слышал, как злорадствует Гершон. Перефразируя предупреждение Миранды{103} для Эстрогенового переулка, она возгласила: «Ты имеешь право передать своих клиентов мне». Кто-то нервно хихикнул, но лишь на секунду. Консультанты ОФЛ были поглощены программой «Глазами очевидца», разыгрывающейся перед их собственными глазами.

– Сейчас неподходящее время, парни.

– А с чего это вам взбрело в голову, что у вас есть выбор?! – рявкнул Фитцсиммонс и провернул головой, запрокинув лицо. Его шея затрещала, как скворчащий на сковородке бекон.

Мое чарльстонское умение выживать в потасовках давным-давно приказало долго жить. Стоит мне замахнуться, и меня быстренько уложат.

– Рад, что вы привели подкрепление. – Я кивнул на женщину в штатском.

– Она не с нами, – отчеканил Фитцсиммонс.

– Мы думали, она тут работает, – растолковал Маммерт. Вот тут-то меня осенило лицом об стол. Я понял, кто она.

– Мэнди Марис, – представилась брюнетка. – Я из «Нью-Йорк пост», и у меня назначена встреча с Гроувом О’Рурком.

За письмом, близнецами и схваткой за Попрыгунчика Джей-Джея она напрочь вылетела у меня из головы.

– Придется перенести, – прорычал Фитцсиммонс.

– Я неделю ждала ради этой статьи, – упорствовала Марис. – И потом, какое у вас дело к О’Рурку?

– Вы слишком настырны, – парировал он.

В этот момент Курц и Младенчик появились из кабинета добра и зла.

– Что это все означает? – категорическим тоном осведомился Курц.

– Бостонская полиция, – пояснил Маммерт.

– «Нью-Йорк пост», – провозгласила Марис, пытаясь затмить двоих офицеров.

– Ни хрена себе! – промычал Скалли несколькими отсеками дальше.

– У вас встреча? – спросил у нее Курц.

– С О’Рурком. – Она указала на меня.

– Он занят, – поправил ее Фитцсиммонс.

Младенчик, казавшийся прежде столь наивным, прикинул шансы и взял командование на себя.

– Как вас звать, мэм?

– Мэнди Марис.

Мэнди Долбаная Марис, если точнее.

– Мы организуем вам интервью, мисс Марис. – Младенчик взглядом подозвал Гаса, и они милостиво увлекли ее в направлении пиар-отдела СКК. Толстый юрисконсульт обращался с ней, как дипломат.

Я его недооценил.

– Статья о Келемене пойдет в среду, – бросила Марис через плечо.

А какая статья пойдет завтра?

– Вам нужна переговорная, офицеры? – предложил Курц.

– Это не потребуется, – ответил Фитцсиммонс. – Мы направляемся в участок.

Я так и не спросил, есть ли у них ордер. Вопрос прозвучал бы слишком неловко в помещении, полном фондовых брокеров, пускающих слюни на моих клиентов.

Двое офицеров и я направились к лифтам. Последнее, что я видел, – это Пэтти Гершон, украдкой подбирающуюся к Курцу. Скалли и Каспер крались за ней, а целый отдел очковых кобр полз следом. По-моему, одна из них зашипела на меня.

Глава 45

Учитывая все вкупе, денек выдался отстойный. СКК только что меня выдворила. Двое офицеров отконвоировали меня из здания, восемь лет служившего мне корпоративным домом. А Пэтти Гершон, архинемезида и первостатейная душегубка, тем временем воровала моих клиентов.

Но это лишь половина дела.

Скалли, Каспер и остальные будут подбирать объедки Гершон, как шакалы. Мэнди Марис, брюнетка в штатском, где-то в недрах нашей конторы пишет хронику взлета и падения топ-продюсера. Что там говорит ей Младенчик?

День не заладился.

Курцу ни за что не удержать Гершон, на что бы он ни согласился. Наверное, она уже звонит Джей-Джею. «Поздравляю со сделкой».

Жополизание по-польски.

«Слыхал насчет Гроува? – спросит она. – Он покинул фирму. Ой, просто жуть, как он тебя надул на всех этих сделках. Хочешь сказать, что не знаешь? Ну и ну!»

Опять же вопрос о репутации, об увертюре и тысяче надрезов молвы. Слухи запятнают мое доброе имя. Мне явственно слышался шепоток и виделись напечатанные слова Мэнди Марис. Я по-прежнему толком не знал причины внезапного визита Фитцсиммонса и Маммерта. Но у меня имелись основательные догадки, и они мне не нравились.

Потеря клиентов была наименьшей из моих проблем.

* * *

Снаружи я почувствовал себя как-то не так, городской хаос показался сюрреалистичным. Во время торгов я никогда не мог выкроить время, чтобы рискнуть прогуляться по тротуарам, затеряться в повседневной толкотне туристов и служащих. Мне едва хватало времени даже на перекус – и тут вдруг я в качестве преступника шествую к участку района 54-й и 8-й.

Так или иначе, что нужно от меня Фитцсиммонсу и Маммерту?

Эти двое офицеров напомнили мне о двух других миокардиальных мигренях – Лаймовом и Хаммериле. Я ни о чем не сообщил в полицию. Наверное, близнецы донесли на меня, и бравые парни из Бостона уже знают. Как ни крути, они гости Нью-Йоркского департамента полиции. И мое упущение вдруг показалось злодеянием.

– Послушайте, – выпалил я, не подумав. – Этот тип махал у меня над головой цепью. Потому я и швырнул флягу.

– Какую флягу? – заинтересовался Фитцсиммонс.

– Какой тип? – подхватил Маммерт.

Они не знают.

Остановившись, оба офицера ждали ответа. Фитцсиммонс разминал шею по большой круговой орбите. Маммерт привалился к стене нашего здания, впившись в меня своими хорьковыми глазами. Парное запугивание сработало. Я сознался в драке. Попроси они, и я, наверное, прямо на месте сознался бы в похищении ребенка Линдберга{104}.

Фитцсиммонс набросился на меня первым.

– Как получилось, что вы не подали заявления? – В его голосе прозвучало скорее обвинение, чем вопрос.

– Ага, как получилось? – дожимал Маммерт.

– Я был расстроен. Годится? Я не запомнил их номеров. Годится? У меня сложности на работе. Годится? – Стаккато отговорок хлынуло ливнем.

– Ваши сложности имеют какое-то отношение к Лайле Приоло?

– Письму? – эхом подхватил Маммерт.

– Вам об этом известно? – Их осведомленность застала меня врасплох.

Затем я вспомнил попытку Младенчика услужить. «Мы даем вам рекомендательное письмо в полицию. Они могут проверить, совпадает ли подпись».

– В отделениях полиции вести разносятся быстро, – ответил Фитцсиммонс, подтвердив мою догадку.

– Это не мое письмо.

– Наши люди говорят, что это ваша подпись, – с прищуром уставился на меня здоровяк, олицетворяя сплошные сомнения и уничтожающие подозрения.

– «Фотошоп» творит чудеса.

– Может, и так, – согласился Фитцсиммонс. – Вы сможете рассказать нам об этом в отделении.

Меня спас мой сотовый, зазвонив, а то ляпнул бы какую-нибудь глупость. Рингтон, поставленный на максимальную громкость, протрубил тему «Розовой пантеры». Несколько туристов, проходя мимо, рассмеялись. Я порадовался, что Фитцсиммонс и Маммерт одеты в штатское, а то мы трое привлекали бы внимание.

– Вы не подержите? – спросил я Маммерта, вручая ему свой портфель.

Звонил Клифф Халек.

– Энни рассказала мне, что стряслось.

Помеха пришлась Фитцсиммонсу не по вкусу. Он нахмурился и наклонил голову – сначала к левому плечу, потом к правому.

– Не могу говорить, Клифф. Со мной полицейские.

– Ты на выходе кому-нибудь врезал? – спросил он, удивившись упоминанию о полиции.

– Объяснять некогда. Позвони Курцу. Скажи ему, что поможешь Золе Манчини управлять моим бизнесом. Не ведись ни на какое дерьмо. Если он будет возражать, действуй через его голову. Раздави его. Мне надо идти.

– Перезвони мне, – ответил он и дал отбой.

– Итак, вы говорили, – подсказал Фитцсиммонс.

Мой телефон снова встрял в разговор. Тема «Розовой пантеры» еще никогда не казалась мне настолько назойливой. На сей раз Энни.

– Клифф тебе звонил? Что нам говорить клиентам?

– Звонил. Я не могу говорить.

– Что происходит, Гроув? – Когда Энни что-нибудь нужно, она нипочем не отвяжется.

– Перезвоню позже. – Я дал отбой в стиле холодного звонка.

Не хотелось бы мне так поступать с Энни.

– Может, вам следует отключить эту чертову штуковину, – распорядился Фитцсиммонс, под хруст и потрескивание вертя головой круг за кругом.

– Может, вам следует подлечить свою шею.

Не следовало этого говорить.

– Не умничайте. – Прикоснувшись к моему локтю левой рукой, Фитцсиммонс махнул на запад правой и приказал: – Пошли. Вы рассказывали нам о письме.

– Лайла послала его мне факсом в прошлую пятницу.

– И что в нем такого важного? – осведомился он на ходу.

– Кэш Приоло настаивал, чтобы Чарли доказал свою финансовую состоятельность.

– Зачем?

– Ее семья инвестировала у Чарли десять миллионов, отчасти благодаря тому, что он гарантировал их инвестиции.

– И ваше письмо доказало, что у жертвы достаточно чистогана, чтобы дать такую гарантию, – заметил Фитцсиммонс.

– Это не мое письмо. Сколько раз надо повторять?

– Да хоть как.

– Да не хоть как! – сердито вскинулся я. – Фонд фондов Чарли маскировал схему Понци. – Вот оно. Я оголил фланг Сэм, чтобы прикрыть собственный.

– С чего это вы взяли? – заинтересовался рослый полицейский. И прежде чем я успел ответить, упрекнул: – И почему вы не сообщили об этом раньше? – Его вопрос прозвучал, как выговоры монахинь-преподавательниц у меня в старших классах.

– До субботы я не был уверен.

– У вас еще оставался в запасе целый день в воскресенье, – возразил Фитцсиммонс. – Мы работаем без выходных, – добавил он саркастически.

– Если припоминаете, – запротестовал я, – в воскресенье какая-то жертва экспериментов со стероидами пыталась проломить мне голову цепью.

– К этому мы еще вернемся, – парировал он. – Так в чем там проблема у вас в конторе?

Голова у меня пошла кругом. Фитцсиммонс то и дело менял тему.

– В СКК меня попросили взять вынужденный отпуск.

– Вас уволили? – поинтересовался он.

– Дали под зад коленкой? – без нужды растолковал Маммерт.

– Нет. – В голос я подпустил куда больше уверенности, чем чувствовал в душе.

– За дверь вас выставили не теряя лишнего времени, – сухо заметил Фитцсиммонс. – А что значит вынужденный отпуск?

– Это означает, офицер, что финансовые махинации дурно сказываются на репутации компании. Моя контора – преподобные Сакс, Киддер и гребаный Карнеги – дистанцируется от меня.

– Ну и язык, – заметил Фитцсиммонс. И тут же заложил очередной вираж: – Каковы ваши отношения с Сэм Келемен?

Я остановился на тротуаре как вкопанный. Вопросы принимают опасный оборот.

– Мне что, нужен адвокат?

Ни тот, ни другой на мой вопрос не ответили. Вместо того Фитцсиммонс добровольно сообщил:

– Мы знаем, что вы перевели ей семьдесят пять тысяч долларов.

– А вам откуда это известно?

– Нам сообщила ваша фирма, – сказал Маммерт. – Мужик из юридического.

Юрисконсульты СКК следят за всем, включая и денежные переводы.

– А при чем здесь мой перевод?

– Давайте я вам растолкую, – буркнул Фитцсиммонс, – на манер Тины Тернер.

– Что это значит?

– Красиво и легко{105}.

– Как в песне, – пояснил Маммерт.

– Наверное, ребята, вам следует писать для Лено{106}.

– Там, куда вы отправитесь, «Сегодня вечером» вам не посмотреть, – с издевкой бросил Фитцсиммонс. – Телевизор отключают задолго до половины двенадцатого.

– Что это должно означать?

– У нас имеется покойный муж, – пояснил он, – по случаю оказавшийся вашим лучшим другом. У нас имеется письмо, в котором говорится, что Чарли Келемен ходил по водам. И на этом письме имеется ваша подпись. У нас имеется вдова. Она горяча, как мошонка, а вы перевели ей семьдесят пять тысяч долларов. А теперь вдруг выясняется, что у нас пропали миллионы долларов, схема Понци. Все это делает вас интересным субъектом, и я пытаюсь понять связь между жертвой, его овдовевшей женой, переведенными вами семьюдесятью пятью тысячами долларов и, конечно, вашим письмом. Понятно?

– Это не мое письмо.

– Ваши отпечатки пальцев по всему этому делу. И пока что вы как-то не торопитесь делиться информацией со слугами закона. Уяснили картину?

– Я подозреваемый?

– Либо это, либо важный свидетель.

– Скорее подозреваемый, чем свидетель, – уточнил Маммерт.

На восточном углу 54-й и 8-й я свернул на север, в сторону своего кондоминиума. Но двое офицеров преградили мне дорогу.

– Давайте зайдем в наш клуб, нальем себе кофе и потолкуем, – распорядился Фитцсиммонс.

– Я не люблю пончики.

– Ты слышал, Мамс? – оглянулся Фитцсиммонс на коллегу. – У нас тут юморист.

– Ага, юморист, – поддержал тот.

– Я с разговорами покончил.

– Мы можем пойти простым путем, но можем и осложнить вам жизнь, – пригрозил Фитцсиммонс. – Мэнди Марис могут пригодиться для статьи несколько цитат.

– Вот оно как? – спросил я.

Фитцсиммонс развел руками, показав мне открытые ладони. Улыбнулся и снова хрустнул шеей.

Глава 46

В помещении участка Фитцсиммонс и Маммерт принялись поджаривать меня на медленном огне. Они пустили в ход все доступные уловки, применили все методы ведения допроса, разрешенные Женевской конвенцией для добычи признания и выжимания информации. Матерились. Кричали. Надували губы. Гневно колотили кулаками о стол. Надувались кокой, кофе и шоколадом – всем, где есть хоть капля кофеина. Около 12.30 поели чипсов и сандвичей, хотя для меня никакой еды не нашлось. Грозили. Насмехались. Пыхтели и кряхтели, хмурились и недоверчиво закатывали глаза всякий раз, когда я отвечал на вопрос. Скалились. Глумились. Из кожи вон лезли, как бульдоги, чтобы запугать меня. И бо́льшую часть трех часов наталкивались на равного противника.

Я работаю в большой нью-йоркской брокерской фирме. И имею дело с таким дерьмом что ни день.

Порой Фитцсиммонс и Маммерт грозили мне как свидетелю. Порой – как соучастнику. Каждый по очереди разыгрывали то хорошего, то плохого полицейского. Метаморфозы давались им нелегко, потому что оба предпочитали мрачную, злобную роль. В конце концов шибануло меня только одно.

* * *

– Вы сходитесь с Сэм Келемен живот к животу? – Это был даже и не вопрос. Фитцсиммонс скорее обвинял меня, чем спрашивал.

– Сплю ли я с ней? Это вы имели в виду?

– Стыковка промежностями и обмен соками, – растолковал Маммерт.

Краска бросилась мне в лицо.

– Ну, всё! Я звоню своему адвокату.

Офицеры выжидали, пока я смешивал ядовитый коктейль: две части негодования, одна часть потрясения и солидная доза «поцелуйте меня в жопу».

Поначалу никто не шевелился. Никто ничего не говорил. Мы просто сидели. Полицейские смотрели на меня. Я смотрел на них. Длинная стрелка на моих часах отщелкала 15 секунд. Фитцсиммонс хрустнул костяшками своих мясистых пальцев.

Хорошо, хоть не шеей.

Часы на стене оттикали еще 30 секунд. Челюсть Маммерта, выгрызающего заусенец, выпятилась под чудовищным углом, придав ему еще большее сходство с хорьком, чем обычно. Сорок пять секунд в безмолвии комнаты, переполненной нервными тиками, равнялись вечности.

Наконец я извлек из кармана сотовый телефон, взмахнул им, как мечом, и сказал:

– Мой адвокат. Теперь вы меня слышите?

– Валяйте, – с усмешкой подбодрил Фитцсиммонс. – Адвокатствуйте. Мэнди Марис очень понравится то, что она от нас услышит.

– Точно. Можете сказать ей, как мы сидели в большой комнате для переговоров и я снова и снова повторял одно и то же. Опуская факты, тянущие на грандиозную статью.

Я ожидал, что Фитцсиммонс провернет головой и захрустит шеей, но здоровяк решил оставить свои позвонки в покое. И вместо того вцепился мне в глотку.

– Давай я опишу декорации, отморозок. Гуру с Уолл-стрит допрошен по поводу смерти его лучшего друга. – Он помолчал, чтобы заручиться моим вниманием. – Вот тут и начинается самое интересное. – Он провернул головой для драматического эффекта. – Не привела ли к убийству встреча любовников? Уйма вопросов касательно поведения этого брокера с чарующей, притягательной вдовой.

– Трудновато не трахнуть, – едко докинул Маммерт.

– Когда доходит до инсинуаций, – продолжал Фитцсиммонс, – «Нью-Йорк пост» срывает лавину дерьма. В Бостоне такое не проскочило бы. – Зевнув, он полюбовался своими ногтями. – Даже гарвардца можно соблазнить деньгами.

– И шикарной попкой, – добавил Маммерт.

– Интересно, что подумают ваши клиенты, – неискренне вздохнул Фитцсиммонс.

– Ваши клиенты, – эхом отозвался Маммерт.

Вот и приехали.

– Почему бы вам не набрать в рот свежезаваренного и помолчать в гребаную тряпочку? – огрызнулся я на офицера с хорьковой физиономией.

– Ну-ну, – то ли успокоительно, то ли насмешливо произнес Фитцсиммонс. А может, и то, и другое сразу.

Маммерт тоже хотел было сказать «ну-ну», но вовремя одумался, увянув под моим пронзительным взглядом.

– Знаете, – сказал Фитцсиммонс, – бьюсь об заклад, «Нью-Йорк пост» читают и в Номе, штат Аляска.

– Все новости, годные для публикации, – добавил Маммерт.

– Не та газета. И я не ваш субъект.

– Интересно, как на это посмотрят эскимосы, – не согласился крупный полицейский. – Утренняя газета, несколько поленьев в печи, рассказы о скандалах с дальних подступов Уолл-стрит. Фондовый брокер, отказавшийся содействовать полиции. Материал поинтереснее, чем гонять на собаках весь день.

– Ладно, ладно. Понял.

– Я знал, что вы примете мою точку зрения, – заявил Фитцсиммонс. – Давайте вернемся к началу. Давно ли вы знакомы с Сэм и Чарли Келеменом? Что вам известно об их браке? Когда вы впервые заподозрили схему Понци? Знала ли о ней Сэм Келемен? – И так далее.

– Ваш интерес ко мне совершенно лишен оснований, – протестовал я не раз и не два. – Когда Чарли погибал, меня видели пятьсот человек. Почему бы вам не заняться людьми, вкладывавшими деньги в фонд фондов Чарли?

– Предоставь сыск нам, гарвардский парень.

Ненавижу это прозвище.

Спустя три часа от начала полицейского допроса я вышел через парадное крыльцо отделения полиции на 54-й стрит, чувствуя себя как звезда фильма Альфреда Хичкока – несправедливо обвиненный невиновный. Мобильник сообщал, что в голосовой почте скопилось 23 сообщения.

* * *

Бессмысленно петляя по улицам Уэст-Сайда с головой, заполненной туманом апатии, я направлялся к своим апартаментам. Улицы сливались перед глазами в какое-то размытое пятно, пока я не миновал «Звезду Бомбея» – индийский ресторан на 8-й. Перед ним устроили пикет трое или четверо членов профсоюза с транспарантами и всем причитающимся. Они хрипло скандировали: «“Бомбей” – нет плохей».

Один из них сунул мне в руку желтую листовку и повторил:

– «Бомбей» – нет плохей, брат.

На листовке был изображен человек в тюрбане – предположительно, владелец – безобразный и суровый. Его фото окружали карикатурные крысы. Ниже профсоюз перечислял претензии.

У всех свои заморочки.

Мое внимание переключилось на Клиффа Халека. Мы говорили почти каждый день. Наша работа требовала постоянного общения из-за дел, которые я генерировал для его команды: – коллары с нулевой ценой, предоплаченные форварды и все прочие хеджи на большие пакеты ценных бумаг. Клифф – мужик занятой, весьма востребованный консультантами ОФЛ. Сколько времени пройдет, прежде чем нам больше не о чем будет поговорить? Наша дружба потихоньку сойдет на нет.

Опять же Энни. В последнее время она вертелась в моих мыслях. Ее рассказы, ее облик – я начал поддаваться на ее по-детски непосредственное обаяние. Как только я стану в СКК статистикой, просто очередным брокером, который пришел и ушел, много ли времени потребуется Энни, чтобы забыть меня?

А как насчет Попрыгунчика Джей-Джея, Фрэнка Курца и Радио Рея? Как насчет этих объедков, прованивающих наши этажи и гниющих в наших мусорных корзинах после ленча? Продолжая путь на север, я раздумывал о самой сокрушительной утрате из всех. На своей работе я командовал не людьми, а идеями. Теперь же стало нечем заполнить тайники моего сознания, нечем помешать зацикливанию на Эвелин и Финн. Мой островок шел на дно быстрее Атлантиды.

И под стихающее вдали скандирование «“Бомбей” – нет плохей» я понял чувства профсоюза.

Глава 47

Когда я вернулся в покой кондоминиума, подальше от угла 54-й и Абу-Грейб{107}, напутствие Фитцсиммонса неотвязно вертелось в моем мозгу. «Не будьте отморозком и не пытайтесь уехать. Нам это не понравится». Смысл вполне доходчив.

Они считают, что я замаран.

А еще не стоило забывать о худшем образчике из арсенала Маммерта. «Промежности и соки, промежности и соки». Его рефрен рокотал у меня в голове, как скверный текст какой-нибудь британской рок-группы. Он смотрел слишком много полицейских сериалов – тех, где оставшийся в живых супруг всегда виновен.

Сэм не имеет к смерти Чарли ни малейшего отношения.

День уже клонился к вечеру. Приготовив кофе, я тут же расплескал «кенийский крепкий» по своей накрахмаленной белой рубашке.

– Проклятье, – чертыхнулся я в мертвой тишине кондоминиума. Затем, доставая из портфеля ноутбук и фото, сшиб на пол калькулятор.

Не лучшая моя вещь.

Мгновения спустя «Винда» начала процедуру загрузки. Мигающие огоньки предупредили меня держаться от компьютера подальше, а то и его сшибу. Калькулятор надежно покоился на столе, рядом с фото из ОФЛ.

Свыше года назад.

Это был последний раз, когда фото Эвелин и Финн появлялось в моей квартире. Это осознание подало мне надежду. Оно вновь наполнило меня энергией, подарив сумрачное утешение.

Хорошо что им не придется видеть это дерьмо.

Первым делом надо позвонить Сэм. Ничего себе помощничком я оказался. Ее деньги пропали, а я ничего не сделал, чтобы их вернуть. Пребывая в замешательстве и раздираемый противоречиями, толком не зная, что предпринять, я припомнил худший факт из всех.

Это не ее деньги.

Гипотеза о Понци только усугубила подозрения полиции. Они определили Сэм как «заинтересованное лицо». Маммерт во время допроса походя бросил: «Это всегда жена». Такая помощь лучшей подруге моей жены не нужна.

Извини, Эвелин.

Фитцсиммонс велел мне выслать ему таблицу «Инвесторы». Его требование показалось мне бессмысленным.

– Зачем? Ведь компьютер Чарли у вас.

– Наши технари еще не взломали файлы.

– Пароль – «угодник», – с триумфом провозгласил я. Говорить этого не следовало, а уж ликовать по поводу удачной догадки – тем более.

– Откуда вы знаете? – встрепенулся Фитцсиммонс.

– Ага, откуда? – эхом вторил ему Маммерт. – Он вам сказал?

Мы с обоими офицерами обсасывали эту тему так и эдак следующие минут двадцать.

Зазвонивший телефон вырвал меня из этих раздумий.

– Алло.

После двух или трех секунд нескончаемого безмолвия в трубке зазвучал сильный, ровный, заботливый голос.

– Где ты был? Что происходит, Гроув? – Ни тебе «здравствуй», ни тебе назваться, но я все равно ощутил волну облегчения. После краткой паузы звонившая добавила с намеком на гнев: – Ты мне ни разу не перезвонил.

Энни. Наверное, 22 из 23 сообщений у меня на сотовом оставила она. Я же не прослушал ни одно.

– Извини.

Ее тон на миг заинтересовал меня. Она всегда звала меня «босс». Всегда балансировала на тонкой грани между заигрываниями и почтением. Но не в этот раз. Голос был другой – повелительный, без дураков. Никаких упоминаний о фруктовых мушках и Радио Рее не будет.

Голос Энни вытащил меня из хлябей, заставил забыть о бостонской полиции. Я щелкнул по кнопке «Отправить» на ноутбуке. Таблица «Инвесторы» унеслась в почтовый ящик Фитцсиммонса.

Пора идти дальше.

– Внутриведомственное гестапо обшаривает всю контору, – доложила она. – Курц роется в твоем столе с самого твоего ухода. В твоих папках, ящиках – везде подряд. И все расспрашивает про Сэм Келемен. Мы сказали, что ты обедал с ней в «Живце».

– Отвечайте на все его вопросы. Мне скрывать нечего.

– Курц запретил нам звонить тебе.

– А вы что сказали?

– Думаешь, меня волнует, что он сказал? – Расслышав в ее тоне непочтительность, я бросил взгляд на Эвелин. – Вот я и звоню, – продолжала Энни. – Правильно?

– Ты где?

– В офисе. Выкладывай начистоту, Гроув. Ты где-то нашкодил? – Внезапно от восьми лет разницы в возрасте не осталось и следа.

– Не звони мне из офиса, – рявкнул я, не ответив на вопрос. – Они отслеживают звонки.

– Думаешь, я дура?! – рявкнула в ответ Энни. – Я по своему мобильному. – Она убавила громкость на несколько делений. Он стал менее агрессивным и более заговорщицким. «Мы» против «них». – И потом, что они могут сделать?

– Попереть тебя. Начнем с этого.

– Кому какое дело, – огрызнулась она. – А теперь отвечай на вопрос. Ты где-то нашкодил?

– Нигде. Я помогаю двум друзьям.

Сэм Келемен. Бетти Мастерс.

Она примолкла. Нескончаемо долгий момент Эвелин и Финн смотрели на меня со снимка. Во внезапном шквале ментальных военных учений – воспоминания о мимолетной семейной жизни против тревог о будущем – я решил, что Энни мне не верит. И ошибся.

– Я знаю, что ты не делал ничего дурного, – наконец вымолвила она. – Я только хотела, чтобы ты сказал это вслух. Ну, и что мы будем с этим делать?

Мы?

– Мы не будем делать ничего.

– Я помогу, – настаивала она. – У тебя нет выбора.

Наверное, она была из числа дворовых ребятишек, бросавших вызов местным хулиганам.

Вопреки словам Энни, голос ее выдавал испуг. Может, из-за денег. Команды брокеров обычно делят свои заработки от премий и комиссионных. Базовый оклад Энни и Хлоя получают от СКК. И приумножают свои деньги за счет процентов от заработков команды. Если этот источник накроется, они лишатся изрядной толики своих доходов.

Однако ее страх никакого отношения к деньгам не имел. Уже сам факт звонка ко мне ставил ее под удар. И она это знала. Но в голосе ее сквозило еще что-то.

– Скажи мне, что делать, – стояла она на своем.

– Для начала избегай меня. Чарли подделал мою подпись на рекомендательном письме. Это письмо помогло ему облапошить собственных друзей и родителей жены. И СКК, и полиция думают, что я тут замешан, и это делает меня прокаженным.

– Слышь, Гроув, – ровным тоном потребовала Энни.

– Ага?

– Не может быть.

Это «не может быть» прозвучало иначе, не так, как у калифорнийских девушек, то и дело слышащееся в устах ее двадцати с чем-то подруг. Это «не может быть» прозвучало всерьез. Скорее как «заткнись и слушай».

– Ты невиновен. Остальное не важно.

– Я – ложка дегтя, Энни. Как только история выплывет на поверхность, у Курца на руках окажется полное фиаско.

– Я помогу.

– Нет.

– Ты не врубаешься, Гроув.

– Во что?

– С той самой поры, как Гас сопроводил тебя до дверей, я боялась одного.

– А именно?

– Доверие, – ответила она дрогнувшим голосом, явно вторгшись в нехоженые дебри.

– Что ты имеешь в виду?

– Мне нужно, – объяснила она, – чтобы ты оказался прав.

– Прав?

– Чтоб ты был хорошим парнем, Гроув. – Чувствуя отчаянную нужду объясниться, Энни добавила: – Ну? Уяснил?

Она даже мыслит притчами.

– Энни, я знаю, что такое утрата доверия. Я свое к Чарли уже потерял. – Копнув поглубже, пошарив среди чувств, давно лежавших без употребления, я добавил: – Если я утрачу твое, это меня прикончит.

– Не тревожься, босс. – Услышав это слово – «босс», – я понял, что с недоразумениями покончено. Я вернул ее доверие, вне всяких сомнений. Именно такого толчка мне и недоставало.

– Я ничем не могу доказать, что не имею никакого отношения к афере Чарли. Просто не знаю как. Во всяком случае, пока.

– А почему бы нам не перейти в «Голдман Сакс»? – жизнерадостно предложила она. – Джо Линдманн давно пытается залучить тебя, – сказала она, имея в виду главу ОФЛ «Голдмана».

– Он к нам сейчас и близко не подойдет. Я сейчас заразный. Что Курц предлагает вам говорить клиентам?

– Он не сказал.

– Ты шутишь, правда?

Я удивился, хоть и не вполне. Недосмотр Курца вписывался в классическую схему привычного поведения в брокерских конторах. Топ-продюсеры первым делом думают о клиентах. Менеджеры же сперва вспоминают о политике и целовании жоп.

– Курц в своем амплуа, – заметила Энни, проявив мудрость не по годам. – Клиентов мы прикрыли. Говорим, что ты ушел в отпуск на пару дней. – Помолчав, она добавила: – И это чистая правда.

– Прекрасно. Джей-Джей звонил?

– Нет.

– Наверное, он не станет распространяться о сделке между «Брисбейн» и «Джек». А если позвонит, попроси его перезвонить мне по мобильному. Как насчет Золы Манчини?

– Она наведалась. Притащит свои манатки утром.

– Проследи, чтобы она была на связи с Клиффом.

– Мне пора, – перебила Энни, пояснив: – Наезд.

– Пригнись, – посоветовал я.

«Наезд» в нашем мирке означает патрулирование Курца по отделу. Время от времени он покидает кабинет, чтобы пощупать пульс брокеров ОФЛ за работой.

– Проверь свой «Блэкберри», – лаконично добавила она. – По-моему, внутриведомственное гестапо его отключило. И еще одно.

– Ага?

– Борись за свою работу, Гроув. Я на твоей стороне.

Связь оборвалась. Эвелин улыбалась мне с фото.

Глава 48

Энни оказалась права. С 11.17 утра не поступило ни одного электронного письма. А должно было прийти минимум 70–80 новых сообщений, сенсационных новостей, международных исследований и всякого такого. Но ящик был пуст. Я волей-неволей подивился иронии ситуации: устранять повседневные компьютерные глюки наши айтишники никогда так не спешат.

Не прошло и пяти минут, как мне указали на дверь, а технари уже на стреме.

Я набрал номер Манчини.

– Зола, – откликнулась она, и ее придыхательные интонации почти исключили нужду называть имя. Ее узнаваемый голос будет могучим орудием в телефонных переговорах.

Голос звучал уверенно. Добрый знак.

– Сдала? – спросил я, не представляясь. СКК дает брокерам только один шанс сдать на лицензию Series 7 – непременное условие допуска к торговле ценными бумагами. Провал означает увольнение.

– Девяносто семь.

– Замечательный балл, но ты перестаралась. Любой результат свыше 70 – перехлест.

– Спасибо вообще-то. – Тут наше подтрунивание окончилось. – Фрэнк меня ввел в курс, – сообщила она. – Не нравится мне ваша напасть.

– Мне тоже. Как я понимаю, тебе было велено не связываться со мной.

– Это ж вы мне позвонили, – отозвалась она. – Шли бы они в жопу! – Реплика последовала без малейшего промедления, продемонстрировав миру непокорность Золы. Она уже вступила в профсоюз многострадальных брокеров. Переход Золы в топ-продюсеры – лишь вопрос времени.

– Мне нужно время, чтобы все распутать. А ты должна мне верить. – Стянутый узлом желудок скрутило еще туже.

– Чем я могу помочь?

– Поддерживай игру. Говори Курцу то, что он хочет слышать. Когда позвонит клиент, выходи на связь и представляйся моим новым партнером.

Пусть Гершон будет хуже.

– Это здесь я должна сказать «да»? – с легкой иронией поинтересовалась Зола. В ОФЛ свадебные клятвы служат метафорой партнерства.

– Ты подходишь для этого бизнеса идеально, – заметил я. – Если тебе понадобится помощь, поговори сперва с Хлоей и Энни, а затем с Клиффом Халеком. И держись подальше от Пэтти Гершон. Что бы она ни предложила, что бы ни сказала, держись от нее подальше. Эта женщина может высосать сырое яйцо, не повредив скорлупы.

– Она ко мне уже подкатывалась.

– И что сказала? – поинтересовался я, пытаясь скрыть тревогу.

– «Твоя форма Ю-четыре будет толще, чем “Преступление и наказание” со всеми наворотами и комментариями».

Но она-то эту книгу даже не открывала!

– Что еще, Зола?

– Сказала, что вы с ней договорились о совместном обслуживании Джозефа Джаворски.

– Гершон ведет захват территорий, – уточнил я.

– Я так и поняла, что она врет.

– Как?

– С такой забубенной сукой вы бы ни за что не сработались.

Зола явно выказывает задатки топ-продюсера.

– Что еще Пэтти сказала?

– Что встретилась с Джей-Джеем на вечеринке. Что я должна принести кое-какие отчеты из нашего портфеля, чтобы мы подготовились к встрече.

Какой еще встрече?

– Будь она неладна!

Пэтти уже сделала свой шаг. Интересно, достучалась ли она до Джей-Джея.

– И что мне делать? – поинтересовалась Зола.

На миг мы оба примолкли. Молчание – вещь нетипичная для людей, зарабатывающих на жизнь как раз тем, что говорят о рынках.

– Тяни время, – наконец ответил я. – Мне надо подумать. Соглашайся на все подряд, но оттягивай предъявление отчетов до следующей недели.

– Вы же знаете Гершон. Я не смогу тянуть до скончания дней.

– Уж постарайся.

– Еще что-нибудь? – осведомилась Зола, пытаясь быть полезной.

– Ну, еще одно, – осторожно закинул я.

– Что именно?

– Не звони мне, пока я это не распутаю. Если я позвоню тебе снова, вешай трубку. Я не представляю, чем это кончится. И не хочу, чтобы ты просрала свою карьеру.

– Послушайте, Гроув… – Зола помолчала, явно требуя моего безраздельного внимания.

– Да?

– Я в деле. Я с вами.

– В роли ведомого?

– Ну, блин, – рассмеялась она и повесила трубку.

Зола звучала убедительно. Но она теперь поставила все на то, обелят меня или нет. И сама это понимает. Она прошла уличные академии и понимает, что ей в руки свалилась часть моих доходов. Недурное начало для новичка. Я тотчас же задумался над собственным решением. Наследие Чарли понудило меня сомневаться во всем и вся.

Вместо того чтобы проверять свои 23 голосовых сообщения, я позвонил Сэм.

– Это я.

– Привет. – Она замолкла.

Я что, помешал? Моя карьера напрямую зависит от умения мгновенно угадывать настроение собеседника. Небрежный привет Сэм прозвучал насквозь фальшиво.

– Я не вовремя?

– Я не одна. – Ни намека на доброжелательность.

– Полиция с тобой говорила?

– Приходили вчера и спрашивали о нас.

– О нас?

– Ага, – выкрикнула она, – о нас!

– Ну-ка, ну-ка. – Я непреднамеренно пустил в ход классическую реплику, используемую торговым персоналом для раскрутки клиентов. – Расскажи подробнее.

С чего такая злость?

– Они наехали на семьдесят пять тысяч долларов, что ты перевел. Они думают, что мы спим вместе.

– Да насрать на них.

– Точное выражение я не запомнила. Что-то про живот к животу.

– Насрать на Маммерта. Насрать на Фитцсиммонса. Что до меня, так и на всех на них разом. Что еще они спрашивали?

– Были ли у тебя деловые взаимоотношения с Чарли, типа рефералов и все такое.

– И что ты сказала?

– Правду. Чарли скрывал от меня наши финансовые дела. Я и понятия не имела, чем он занимался и с кем.

– Хороший ответ.

Было бы недурно получить более решительное свидетельство – заявление Сэм, что у нас с Чарли не было никаких деловых отношений. Но я одобрил ее честность.

– Мне надо идти, – объявила она. – Я не уверена, что мы должны разговаривать друг с другом.

– Почему?

– Это подозрение все осложняет.

Я почти видел сквозь трубку, как Сэм теребит лямку своего лифчика, будто четки.

– Сэм, я лишь пытаюсь помочь, – успокоительно произнес я.

– Не знаю, что сказать, – ответила она. – Я тебе позвоню. Ладно?

Эта перспектива меня оглушила. Но пролетели уже годы с той поры, как женщины меня отшивали. Проклятье, Сэм.

Потребовалось секунд пять, прежде чем до меня дошло.

– Ты, что, думаешь, что я написал для Чарли это письмо?

– Не знаю. Мне надо идти, – отрезала она. И вдруг мне по ушам ударили гудки, будто сирена полиции, спешащей на место преступления.

То, что Сэм дала отбой, ранило меня. Вечерние тени вползали через окна в мой пустой кондоминиум. Я ее подвел. Только деньги – 75 тысяч долларов – и ни одного ответа на вопросы. Мой перевод, моя попытка помочь купила мне пять минут телефонного времени и резкий отбой. А заодно возбудила подозрения полиции. Мои вопросы отпугнули Сэм. Почему она вдруг охладела? Бессмыслица какая-то.

Когда в конторе возникают осложнения, я работаю на телефоне. Звоню клиентам и трейдерам, даже Радио Рею, чтобы разрулить проблемы. Мои инстинкты вопили, что самое время сесть на телефон. «Начинай накручивать, смайлик!» Но после разговора с Сэм новых отказов я не перенес бы. Да и Бетти Мастерс звонить с новостями было свыше моих сил. У меня и своих проблем хватало, так что вместо того я принялся просматривать голосовую почту.

Энни отправила шесть сообщений, а вовсе не двадцать два, как я думал. Первое было простым. «Это Энни. Позвони мне». С каждым новым коммюнике тревога в ее голосе нарастала. От «где ты?» она переходила к «я беспокоюсь до потери пульса». И даже пригрозила: «Я отправляю ищеек». И так далее.

Халек звонил, шагая по улицам Манхэттена на встречу. Я едва разбирал слова. Шум уличного движения поставил крест на моих чаяниях выудить хоть что-то членораздельное. Уцелело лишь несколько слов. «Не тревожься». Сердитый гудок. «Курц». Визг тормозов, и тут же следом – скрежет металла о металл. «Туп как выключенный компьютер».

Больше всего меня удивило сообщение Алекса Романова. Где он вызнал номер моего мобильника? Ни Энни, ни Хлоя ему не сказали бы, уж это-то наверняка.

Его голосовая почта была лаконична: «Заметки Чарли не пришли. Мне что, послать к тебе курьера?»

Интересно, что Романов имел в виду под «к тебе» – офис или квартиру. Что ему известно? Рано или поздно он узнает о моем принудительном отпуске. Весть разойдется.

В ближайшее время Гершон и горстка прочих топ-продюсеров начнут проедать Курцу плешь, припоминая старые обиды и сводя счеты. «Ты передо мной в долгу, Фрэнк. Я всегда тянула лямку в команде». Они будут вести перекрестный допрос босса со сноровкой, достойной Фитцсиммонса и Маммерта. «Если Гроув вернется, то почему он шел к двери под конвоем?» Они будут сплетничать без зазрения совести. Будут транслировать свои мнения повсеместно, почти на манер публикации устных журналов.

Я услышал Скалли – в переносном смысле, а не в буквальном, хоть он и громогласнейший в мире фондовый брокер. «Давай говорить напрямую, Фрэнк. Ты собираешься свалить сантимиллионеров Гроува на Золу. Она новичок. Ты с ума сошел?»

Каспер ведет подробные записи по всем клиентам ОФЛ – не только своим. Кто они? Сколько у них денег? Какие брокеры их обслуживают? Он записывает даже то, о чем фондовые брокеры пробалтываются в разговорах мимоходом. Это дает ему возможность клянчить подачки, когда люди уходят. «Гроув рассказал мне об этом клиенте все, Фрэнк». Однажды я поймал Каспера на том, что он делал заметки на память на льняной салфетке во время обеда топ-продюсеров.

Ногтестригущий стервятник.

Наверное, Романову известно о моем принудительном изгнании. Мысль об этом побудила меня извлечь из портфеля красную папку. Мой черный кожаный портфель – вообще-то стилизованный велоранец – играет у меня роль долгого ящика. В нем свалено все, что может подождать, – от медицинских страховок до счетов. Хорошо что папка Чарли вписалась в эту категорию, а то осталась бы в офисе, вне досягаемости для меня.

Требование Романова может обождать до утра. Вместо этого я поглядел на страницы, где Чарли нацарапал «31.12» и «30.11». Я все еще не проверил акции «Рагид Компьютерс» рядом с этими пометками. В том-то и проблема с долгим ящиком. Накопления обычно растут в размерах и весе. Моя черная дыра волокиты засасывает в свою ненасытную утробу бумаги, меморандумы руководства – словом, все подряд. Я разбираюсь с бумагами, только когда портфель становился слишком тяжел, чтобы таскать его на работу и с работы.

Что творилось в голове у Чарли? Я нашел страничку с его пометками, мельком ее просмотрел и потянулся за своим «Хьюлетт-Паккард 12C». Пока я глядел на дисплей, калькулятор перемолол цифирь, скрутив счетчик до нуля. Я застучал по клавишам 12C, как будто они вот-вот откроют сокровенную тайну. К сожалению, дисплей преобразился. Запятые стали точками, а точки – запятыми.

12C время от времени откалывает такие номера, особенно если его уронишь. Выражаясь языком «Хьюлетт-Паккард», дисплей переключился из «режима США» в «режим не-США». Вот почему точки стали запятыми, и наоборот. Ненавижу этот прикол. Я никогда не мог запомнить, как его исправить, в том-то и проблема, потому что эта инверсия меня достает. Чтобы исправить показания, всякий раз приходится лезть в руководство пользователя.

Я поглядел на пометки Чарли, а затем на ЖК-дисплей. И тут сквозь туман раздражения до меня дошло, что эти два числа не похожи на биржевые котировки. Хотя котировки сейчас и записывают десятичными числами, мы по привычке считаем акции в долях – пережиток старого мышления в восьмеричных дробях, правящего на Уолл-стрит испокон веку.

Первый трейдер: «За восьмую я докину свою собаку».

Второй трейдер: «Даю шнацтую». Шнацтая – это 1/16.

Опять же тут никакого знака доллара. Все пользуются знаком доллара. Слова Романова снова и снова прокручивались у меня в голове: «Если “Рагид Компьютерс” подымется севернее 20 долларов, я смогу купить Бермуды».

Это не деньги, это что-то другое.

Я пристально вгляделся в «31.12» и «30.11», пытаясь распознать систему. Было бы проще, если это были числа Фибоначчи – числовые ряды, названные в честь Леонардо Пизанского. И, глядя на «Хьюлетт-Паккард», я вдруг постиг эту систему.

«Иисус, Мария и Иосиф!» – как выразилась бы моя мать.

Я же выдал свою традиционную дежурную фразу.

– Ни хера себе!

Чарли работал в «режиме не-США». Эти числа – не котировки. Это даты на европейский манер. Вероятно, даты торгов. И как я мог проглядеть нечто столь очевидное?

Что же произошло 30 ноября и 31 декабря?

Глава 49

В тот вечер, сбросив свой костюм, я натянул шорты цвета хаки, вьетнамки и помятую рубашку. Это национальный костюм новомодного племени охотников и собирателей, промышляющих в Верхнем Уэст-Сайде насущную тарелку углеводов. Желудок мне подсказывал одно: что с подходящей антистрессовой пищей я смогу переварить свои беды и все, что подсунет мне на тарелку судьба. Мой мозг подсказывал нечто другое: всей пасте Манхэттена ввек не исцелить моих проблем.

Голодный, выжатый изнурительным днем, я доплелся до модного кафетерия в цоколе здания «Тайм-АОЛ» на Коламбус-секл. Десятки изысканных блюд дразнили мое обоняние аппетитными запахами. Красочный шведский стол с экзотическими специями – и взаимодополняющими, и конфликтующими – напомнил мне торговые площадки в самый полдень. Я брел от одной тележки с едой к другой, озирая альтернативы разных кухонь планеты. Соблазнительны все как одна. Выбрать было просто невозможно.

Двадцать минут спустя я стоял у кассы с тарелкой в руке. Девушка за кассовым аппаратом, полная не по годам, поглядела сперва на мой обед, а потом на меня.

– Это? – спросила она, не трудясь развить предложение или скрыть неодобрение в голосе. Акцент у нее смахивал на южный.

– Да, – скучно ответил я. Обычно я непременно расспросил бы ее об акценте – южном, но не из Чарльстона.

– Два фунта картофельного с чесноком и соусом. Отвратительно.

– У меня был скверный день.

– Если вы это съедите, – заметила она, – он станет куда хуже, дорогуша, – и принялась нажимать клавиши кассы.

– Я еще подойду за пинтой бельгийского шоколадного мороженого. Если вы не против, дорогуша, – я тотчас же пожалел, что закончил предложение «дорогушей». Получилось как-то по-дебильному.

– И вправду скверный день, – прокомментировала она, покачав головой из стороны в сторону.

Через двадцать минут, я, верный своему слову, вернулся к кассе с мороженым. Но когда я занялся бельгийским шоколадным в своем кондоминиуме, предупреждение кассирши оправдалось. «Картофельное с чесноком и соусом» сулило, что я чертовски поплачусь, если продолжу прежним курсом.

Поменяв мороженое на ледяную воду, я начал вечер с папки Чарли и интернет-сайтов, выдающих финансовую информацию. Доступ к «Блумбергу», прародителю всех подписных баз данных, был бы куда удобнее. Я подумал, не взять ли такси до Ла Гуардии. В аэропорту имеется бесплатный доступ к терминалам «Блумберга».

Котируются они на бирже или нет?

Вспомнить я не мог и потому остался дома. Со временем мое внимание привлекло другое число, кроме каракулей Чарли. Распечатка показывала, что Алексу Романову принадлежат 9,5 миллиона акций «Рагид Компьютерс». Крупная позиция. Абсолютное число, даже для фонда масштабов «АРИ Капитал», потрясло меня. Как я проглядел 9,5 миллиона акций прежде? Такое число может списать «АРИ Капитал» в разряд «аффилиата».

* * *

На суржике правил сделок с ценными бумагами (юридической тирании для некоторых) аффилиат – это директор, корпоративный служащий или тот, кому принадлежит более десяти процентов акций компании, находящихся в обращении. Я не юрист. Но считаю, что аффилиаты – люди, имеющие доступ к существенной непубличной информации. Для меня это синоним «инсайдера», что иногда навлекает на меня нападки тех, кто манипулирует семантикой ради хлеба насущного. Ну и что? Мне известно достаточно, чтобы уберечь своих ребят от беды.

У КЦБ есть предписания на предмет аффилиатов. Она возбраняет им извлекать выгоду из инсайдерской информации, ведь это все равно что покупать лотерейные билеты, заранее зная выигрышные номера. Наказывают за такое строго. Переступил черту – отправляйся за решетку. Отсиди по полной в роли местного петуха. В большинстве случаев это вполне доступное и эффективное средство устрашения.

Сверх того КЦБ предписывает аффилиатам оглашать свои сделки публично. CEO компании «Икс», например, должен докладывать о своих личных покупках и продажах акций компании «Икс». Все инвесторы – от бабушек инвестиционного клуба до гуру Уолл-стрит – могут увидеть инсайдерские сделки, посетив «Яху файнэнс» или другие веб-сайты с финансовыми данными. Решения руководства, держателей десяти процентов акций и прочих аффилиатов полощутся, как мокрое белье на ветру общественного внимания. Кто продал? Когда продал? Сколько акций? По какой цене?

Вопрос в том, обладали ли инсайдеры существенной непубличной информацией перед своими продажами. Если инсайдер в один прекрасный день продает акции, а на следующий грузит апельсины бочками, ему следует задать ряд вопросов. Что ему было известно? Когда ему это стало известно? Получил ли он противозаконную выгоду?

* * *

Сидя за столом, я питал сомнения, что Романов вообще позволил бы себе стать аффилиатом. К чему идти на риск? Большинство хедж-фондов недолюбливают публичность. Они инвестируют украдкой, подальше от тех, кто может зарегулировать их деятельность или скопировать их рыночные ходы.

Встречаются и исключения. Некоторые хеджи, как и деятельные держатели акций, привлекают всеобщее внимание. Они подымают на смех неуклюжее руководство и вышучивают неэффективных менеджеров на страницах «Уолл-стрит джорнел». Но только не Русский Маньяк. Он предпочитает удить рыбу в мутной воде. И держит рот на замке о своих трехзначных доходах, пока их не прикарманит.

И по очень веской причине. Романов скупает волатильные акции. Они торгуются «по поручению», говоря уолл-стритским арго, всего по паре-тройке тысяч акций в день. Новости могут подбросить цены до небес или сделать акции дешевле бумаги, на которой они напечатаны, в коротких, яростных всплесках цен. Чтобы воспроизвести инвестиционное решение и послать экономику в тартарары, нужен всего один большой приказ на покупку или продажу, всего лишь один человек.

Согласно отраслевому правилу большого пальца, Романов может купить или продать 20 процентов акций в день, не повлияв на их рыночную стоимость. К примеру, он мог бы продать 15 тысяч акций из пакета со среднедневным объемом в 75 тысяч. Чуть больше – и цены рухнут. Чтобы «слить» пакет в один миллион акций, потребуется 67 дней.

Перевод: «слить» – жаргонное словечко матерых трейдеров. Именно так в чернушных фильмах бутафорские воротилы Уолл-стрит говорят «продать».

Избавиться от пакета из одного миллиона акций за 67 дней – дело рискованное. Весть может разлететься. Романову, раскрученному финансовому управляющему, меньше всего надо давать наводки другим инвесторам. Они обязательно последуют примеру следующего Уоррена Баффетта, перебьют спрос неуклюжими приказами на продажу и на фоне лавины падающих цен лишат АРИ доходов напрочь. В подобных случаях «потери» возвращаются к своему исконному смыслу.

Становиться аффилиатом для Романова просто бессмысленно. Его публикациям, предписываемым КЦБ, потребуется лишь трое суток, чтобы «пойти в народ» и стать достоянием общественности. Прочие инвесторы, подразумевая, что инсайдеры знают больше, бросятся продавать. «Что им известно такое, чего не знаем мы?» Никто не хочет держать падающие акции, как и свежеиспеченную картошку.

Вот вам и 67 дней, и трехзначные доходы АРИ. Будучи аффилиатом, Романов мог продать лишь 45 тысяч акций из пакета в миллион, прежде чем остальные инвесторы заметят его действия. Всего три дня торгов. Если принять 20-процентную прибыль участников, колебания личного состояния Романова будут просто чудовищными.

Он не может быть аффилиатом. Но 9,5 миллиона акций – число слишком уж большое.

Романов однажды сказал: «Я фокусируюсь на ставках. Мне никогда не принадлежит больше 15 акций за раз. Именно так я и обеспечиваю подобную доходность». Тогда его слова смердели высокомерием. Теперь же я нутром чуял, что что-то здесь нечисто.

Чтобы найти «Рагид Компьютерс» в финансовом разделе «Яху», потребовалось лишь несколько кликов мышкой. Закладка «Основные факты» ключевых акционеров не показывала. Зато закладка «Профиль» содержала ссылку на веб-сайт «Рагид». Компания эмитировала в общей сложности 44 миллиона акций.

– Что ты затеял? – вслух вопросил я. С 9,5 миллиона акций АРИ владела 22 процентами компании. Романов, распоряжающийся более чем 10 процентами, явно был аффилиатом.

Я кликнул обратно на «Яху». Этот веб-сайт часто показывает инсайдерские транзакции. Скверная новость: «Яху» не дает информации по инсайдерам «Рагид». Огорчительно, но неудивительно. Сведения по микрокапиталам на бесплатных интернет-ресурсах зачастую очень схематичны.

Хорошая новость: «Яху» дает историю котировок. Один клик – и рыночная активность «Рагид» заполнила весь экран. Цены и объемы продаж восходили к 13 августа 1996 года.

Настолько давняя история была мне без надобности. Мне требовалась только торговая статистика «Рагид» в районе 30 ноября и 31 декабря прошлого года.

Может, дело в любопытстве брокера. Может, совершеннейшая потеря времени. Может, я слышал в голове голос Энни: «Борись за свою работу, Гроув». В чем бы ни была причина, мои инстинкты подсказывали, что связь между Келеменом и Романовым может помочь. Я искал укрытый факт, любой клочок информации, который опроверг бы мою причастность к «Келемен Груп».

Будь он проклят, этот Чарли.

Инвестиции в «Рагид Компьютерс» оказались шикарными. 29 декабря торговались 64 436 акций, закрывшиеся по 4,50 доллара – прибыль в 32 цента по сравнению с 4,18 доллара при закрытии накануне. 30 декабря торговались 67 492 акции, закрывшиеся на 5,10 доллара. 31 декабря торговались еще 75 008 акций, закрывшиеся на 5,50 доллара. Всего за три дня бумаги набрали 1,32 доллара, или 31,6 процента.

Впрочем, статистика оборачиваемости средств попахивала тухлятинкой. В большинство дней акции «Рагид» шли от силы по 7500 штук – десятая часть от моего примера в 75 тысяч. За последние три дня декабря объем продаж составил 206 936 акций – невероятно много для акций, по рыночным стандартам составляющих ничтожную долю. Опираясь на высшую цену закрытия за эти три дня – 5,50 доллара за акцию, – стоимость 206 936 акций малость перевалила за 1,1 миллиона долларов.

Сущие гроши.

Имея в своем распоряжении 800 миллионов долларов, Романов мог запросто выкупить все акции, выставленные на торги, до единой. Для его фонда 1,1 миллиона долларов – капля в море. АРИ могла взвинтить цену «Рагид Компьютерс», просто выкупая пакеты акций. КЦБ придумала термин для манипуляций такого рода. Она называет это «воздействием на цену закрытия».

Покупал ли Романов акции 29, 30 и 31 декабря?

Стимул у него определенно имелся. Он получает 20-процентное участие в прибылях в зависимости от стоимости портфеля в конце года. АРИ никак не могла приобрести все 206 936 акций. Но теоретически издержки в 1,1 миллиона долларов – сделка крупная. Полный пакет АРИ в 9,5 миллиона акций подорожал более чем на 12,5 миллиона долларов. Если предположить, что никаких потерь, способных урезать прибыль, в портфеле не было, 20-процентное участие Романова в прибылях потянуло примерно на 2,5 миллиона долларов.

А Чарли-то что до того?

Дата 30 ноября озадачила меня еще больше. Чтобы посчитать свое участие в прибылях, большинство управляющих хедж-фондов дожидаются 31 декабря. И не только потому, что так принято. Инвестиционные договоры требуют аудита перед выплатой денег менеджерам. Аудировать результаты чаще раза в год отнимет уйму денег и времени. А роль играют лишь цены закрытия в четыре часа дня в последний день года. Забудьте о тошнотворных падениях и эйфорических взлетах ранее в этом году. Аудированные цифры определят, сколько денег останется у инвесторов и сколько денег управляющие унесут домой.

Манипулировать биржевыми курсами за 30 дней до аудита просто бессмысленно. Прибыль может не сохраниться. И потому особой деятельности вокруг «Рагид» в районе 30 ноября я не ожидал. И ошибался. За последние три торговых дня ноября акции набрали почти 21 процент, снова в незначительном, но в большем, чем обычно, объеме.

А Чарли-то что до того?

Я инстинктивно выудил из красной папки договор подписки. Обычно подобные документы – смертоубийство печатным способом. Основ бизнеса за юридической казенщиной и не разглядишь. Бессчетные заявления об отказе от ответственности содержат слишком много предупреждений о рисках, слишком много ссылок на далеко идущие последствия и слишком много повторений любимых присказок Уолл-стрит. «Прошлые доходы не гарантируют положительных результатов в будущем».

Было бы проще, если бы юристы напечатали жирными красными буквами на всех обложках только одно простое заявление: «Если вы вложитесь в это дерьмо, то можете лишиться собственной жопы». Инвесторы подумали бы дважды, прежде чем пустить свои деньги в ход. Но в тот вечер договор оказался отнюдь не скучным. Я проштудировал каждую страницу от и до.

Мое любопытство принесло дивиденды незамедлительно, а именно – клаузу на седьмой странице. АРИ рассчитывает премии на ежемесячной основе. К примеру, если фонд в ноябре подорожал на пять миллионов долларов, то Романов заработает один миллион долларов. Документ требовал ежегодного аудита с окончанием года 31 декабря. Но чтобы выплачивать ежемесячные премии за эффективность Русскому Маньяку, аудит не требовался. Рыночная стоимость акций 30 ноября играла ничуть не меньшую роль, чем котировки 31 декабря. Этот механизм выплат показался мне в диковинку.

Хеджи могут продать что угодно.

30 ноября у Романова имелись ничуть не менее веские основания манипулировать ценами акций «Рагид», чем 31 декабря. Но связь между «Келемен Груп» и «АРИ Капитал» по-прежнему от меня ускользала. Мыслить объективно было трудновато. Меня предал лучший друг. Я боялся, что мое воображение слетело с катушек.

– Романов накручивает цену закрытия, – пробормотал я. – Быть не может.

Глава 50

Лучшие идеи в жизни непредсказуемы. Прозрение нисходит без предупреждения. Порой гений – спутник крайних обстоятельств. Слишком уж часто распознать, что именно послужило катализатором вдохновения, просто невозможно. Если бы творческий процесс можно было запустить щелчком выключателя, жизнь была бы проще. Как ни прискорбно, я над своими лучшими мыслями не властен.

Адский будильник показывал 10.15 вечера отстойного понедельника, и я готов был отправиться на боковую. Но уснуть не смог бы. Я был обречен на очередную ночь цикла «поднял, опустил, поднял, опустил».

Что там продает Рон Попейл?

СКК назвала мое изгнание «вынужденным отпуском». Будучи настроенным на вежливый лад, я называл это «исходом». Но в настоящий момент чувствовал себя скорее как какой-нибудь сербский военный преступник. Восемь лет безупречной службы роли не сыграли. СКК вышвырнула меня на улицу менее чем за 90 минут.

Денег, чтобы пересидеть бурю, у меня хватит. В отличие от прочих консультантов, я избегал крупных ипотек и регулярных расходов. Слишком уж переменчива фортуна в моем бизнесе. Потеря колоссального клиента может запросто скостить барыш на 200 тысяч долларов, а то и поболее.

Но в такой ли уж я безопасности?

Все мои деньги в СКК. Я знал одного брокера, покинувшего ОФЛ ради большой зарплаты в другой фирме. Двенадцать месяцев спустя он грызся с новой конторой из-за своего вступительного поощрительного бонуса, и та заморозила его активы вплоть до арбитража. Я сделал мысленную пометку, что утром первым делом надо перевести всю наличность на мой банковский счет в «Чейзе».

Ну и что ж, что это запустит новые сигналы тревоги?

Я пробыл в изгнании менее 24 часов, и слова Энни снова эхом зазвучали у меня в голове. «Борись за свою работу, Гроув».

Она права. Если я буду отсутствовать слишком долго, если слишком много вопросов останется без ответов, мои клиенты уйдут по собственной воле. Сегодня СКК меня выкинула, выкрутила и выжала.

Мои счета они не заморозят. Они знают, что я подам иск.

Но уже через пару секунд я опроверг собственный аргумент. СКК платит предварительные гонорары всем адвокатским фирмам Нью-Йорка, и эта стратегия призвана отшить осерчавших консультантов. За мое дело не возьмется ни один адвокат. Хорошие выведены из игры протоколом о конфликте интересов.

Чистя зубы, я раздумывал сперва о Келемене, а затем о Романове. Я снова и снова вопрошал себя – порой вслух, порой мысленно: «А Чарли-то что до того?»

Связь между этими двумя работы мне не вернет.

Вот тогда-то свирепое, удивительное просветление обрушилось на меня ниоткуда. Мысль сулила надежду. Звонить Халеку слишком поздно. Но я все равно позвонил. И услышал автоответчик: «Делайте, что надо, когда пропищит».

– Дерьмо, – бросил я и повесил трубку.

Чарли было дело, к гадалке не ходи. И немалое. Готов спорить, «АРИ Капитал» занимал все его мысли. А теперь влез и в мои.

Глава 51

– Эй, это я.

– Славное ты мне оставил сообщение на автоответчике вчера ночью.

– Ага, каюсь.

– Давай посмотрим, – сказал Клифф Халек в трубку, – ты бежал из страны и теперь звонишь мне с конспиративной квартиры в Рио.

В его голосе не было ни намека на юмор, даже на легкомыслие. Но меня не проведешь.

– Прикольно. Мне нужна твоя помощь.

– Без дерьма, – провозгласил он.

– Клифф… – начал я.

Он оборвал меня словами, срывавшимися с его губ, как шарик пинбола рикошетит между электрическими отбойниками.

– Зола звонила. Мы встречаемся сегодня утром. – Переброс. – Мы выстраиваем процедуры по твоим портфелям ценных бумаг. Никаких перемен без моего одобрения. – Переброс. – Почему ты не ответил на мои звонки вчера? Что происходит сейчас? – Переброс. – Зола почти ничего не знает, а Курц ни хрена не говорит.

– Спасибо, что принял портфели, – сказал я, понимая, что теперь моим клиентам ничего не грозит. – Ты говорил с Курцем?

– Тридцать секунд, – ответил Клифф. – Он думает, что ты украл кучу денег. Его страшит риск шестой колонки.

Клифф имел в виду первую полосу «Уолл-стрит джорнел», где в шестой колонке годами появляются статьи об «Энрон», «Тайко» и «Уорлдком». Она служит эпицентром статей о пагубной деловой активности.

– Курц – задница, – парировал я, – и заблуждается на мой счет.

– Юристы до него докопались, – продолжал Клифф. – И сейчас он отлить не может сходить, пока они не дадут зеленый свет.

– Ты не проверишь для меня кое-что? – с места в карьер спросил я.

– Это не сделает меня соучастником? – отозвался он полушутя. Я отметил озабоченность в голосе Халека – не за себя, а за мою карьеру.

В том-то и проблема, подумал я про себя. Душок Чарли Келемена. СКК умоет руки и от меня, и от всего, что хоть как-то касается схемы Понци.

– Клифф, «Блумберг» перед тобой?

– Конечно.

– Вытащи «Рагид Компьютерс». Тикер R-C-O-M.

– Лады. R-C-O-M, капиталы, марш, – объявил он, как спортивный комментатор, ведущий репортаж с места событий о клавиатурных последовательностях «Блумберг». – Что теперь?

– Зайди в раздел «Выписки и держатели» и скажи, кто недавно покупал или продавал акции.

– Лады, – сказал он. Я ждал. И ждал. И ждал. – Тут сказано «Для данных настроек инсайдерские транзакции не могут быть отображены».

– Дерьмо, – рассеянно выругался я. – Я-то думал, «Блумберг» сообщает об инсайдерских сделках для всех компаний.

– Кроме мелких, – пояснил Клифф. – И вообще, зачем мы это делаем?

– Я надеялся, что всплывет имя Алекса Романова.

– Ни за что, – тотчас возразил он. На Уолл-стрит финансовую прессу читают все. – Это не в стиле Романова. Он не купит столько акций, чтобы стать инсайдером.

– Ему принадлежит двадцать два процента компании. – На миг воцарилась тишина. – Клифф, ты здесь?

– Ага, секундочку. Я тут кое-что проверяю.

Интересно, как в нашей отрасли общались до появления компьютеров? Эта вечная «секундочка», пока кто-то делает подсчеты или занимается веб-серфингом в поисках ответа.

– «Блумберг» сделки не показывает, – задумчиво продолжал Клифф, – но показывает крупных держателей. Имя Романова нигде не значится.

– Шутишь? Как насчет «АРИ Капитал»?

Снова молчание.

– Нет, ничего, – наконец доложил он. – Где ты взял эти двадцать два процента?

– У меня есть распечатка, показывающая, что АРИ принадлежит девять с половиной миллионов акций.

– Тогда бы я сказал, что твой паренек в жопе. Он не подал в КЦБ форму тринадцать-ди.

Параграф 13(d) Закона о ценных бумагах и биржах от 1934 года дает владельцам десять дней на уведомление КЦБ, когда они пересекают пятипроцентный рубеж в публичных компаниях. Закон также требует, чтобы они раскрывали свои активы и при эмиссии, и при обмене, когда торгуются акции. Наказание за неподчинение строгое – уголовное преследование, конфискация прибылей или и то, и другое сразу. Понятное дело, нарушение параграфа 13(d) грозит Романову бедой, особенно учитывая его попытки манипулировать ценами. Это нарушение разоблачит его как очередного мошенника рынка капитала. И выключит АРИ из бизнеса.

Воры не жнут, но пожинают.

– О тринадцать-ди я и не подумал.

– Сдается мне, Романов не из тех, кто будет связываться с КЦБ, – скептично заметил Клифф.

– Знаю. Это-то меня и тревожит. Но в моей распечатке говорится, что ему принадлежит девять с половиной миллионов акций.

– А почему он не подал сведения? – с вызовом спросил Клифф. – Нонсенс какой-то.

– Вовсе нет, если он жульничает. Я не могу это доказать, но, по-моему, Романов накручивает цену закрытия. Подав сведения, он бы засветился.

Клифф сперва присвистнул, а затем возразил:

– Быть не может, Гроув. Я на такое не куплюсь.

– За последние три дня декабря торговались двести шесть тысяч девятьсот тридцать шесть акций «Рагид Компьютерс». И котировки поднялись на тридцать один и шесть десятых процента. В обычное время за три дня торгов оборачивается двадцать две с половиной тысяч акций.

– Шутишь?

– К сожалению, невозможно доказать, что АРИ купила хоть одну из этих двухсот шести тысяч девятисот тридцати шести акций.

– В том-то и проблема, – согласился Клифф. В его голосе слышался конфликт. Он хотел поверить. И хотел отыскать изъян в моих рассуждениях – хоть что-нибудь, чтобы покончить с бессмыслицей. Алекс Романов – следующий Уоррен Баффетт, а не какой-то жулик, накручивающий цену закрытия. Должно быть более разумное объяснение.

– Есть предложения? – осведомился я.

– Дай мне поразмыслить, – отозвался он. Я понял, что Клифф понятия не имеет, как отследить сделки до Романова. Прежде чем я успел раскрыть рот, он поинтересовался: – А что это за распечатка, на которую ты все время ссылаешься?

– Я нашел ее в досье Чарли, которое он вел на АРИ. Это либо электронная таблица, либо сведения, распечатанные Романовым из Сети. Может, распечатка первичного брокера, где он депонирует свои ценные бумаги.

– А как эта распечатка попала к Чарли?

– Без понятия.

– А с чего ты взял, что это не фальшивка?

– Романов отчаянно хочет ее заполучить.

– Ты сказал ему о ней?

– Я сказал ему, что Чарли вел досье на АРИ. Романов упорно просит, чтобы я отправил ее в его офис.

– Зачем?

– Вот я и говорю. Я о его требовании толком и не вспоминал, пока ты не упомянул тринадцать-ди. А теперь понимаю. Досье Чарли – единственная ниточка между Романовым и девятью с половиной миллионами акций «Рагид Компьютерс».

– Насчет этого я не уверен, – возразил Клифф. – Что-нибудь просочилось бы. Скрыть почти десять миллионов акций жиденько торгующейся позиции невозможно.

– Как раз можно. Романов торгует с каждым брокером на Стрит. Купил тут, купил там. Ни у одной конторы полной картины нет. Готов спорить, он и держит свои акции в разных фирмах.

Последовала длинная пауза. Наконец Клифф прервал молчание.

– Гроув, сколько мы уже дружим? – осторожно осведомился он.

– Лет восемь.

– Верно. И все это время я был с тобой откровенен.

– Что у тебя на уме?

Клифф все еще не избавился от сомнений.

– Может, ты и прав насчет Романова. Но мне плевать. Забудь об АРИ и позаботься о себе. Тебе нужен адвокат. И, честно говоря, я не вижу, какое это все имеет отношение к поддельному письму.

– Могу объяснить. Но мне нужна твоя помощь, чтобы доказать это.

Клифф попросил секретаршу перенести селекторное совещание. И вновь сосредоточился на нашей беседе.

– Давай начнем с начала, Гроув. Что у тебя есть?

* * *

Тридцать минут спустя Клифф понял все. Поначалу моя просьба заставила его взвиться. А потом я сказал:

– Для меня это единственный способ сохранить работу и выйти чистым. Обелиться от вины по ассоциации.

– Я в доле, – пообещал он. Дружба взяла верх над неохотой. Но сомнения в голосе еще звучали.

– Только не кинь меня. – Слова были наполовину предупреждением, наполовину мольбой.

– Я по-прежнему считаю, что тебе прежде следовало бы поговорить с фирмой.

– Ни за что, Клифф. Юристам насрать на консультантов. Я и прежде-то подразделению защиты бизнеса не верил, а уж теперь чертовски уверен, что доверять им нельзя. И потом, Романов и моргнуть не успеет, как будет у нас в руках.

– Тут становится жарковато, – сказал он. – Мне пора. – И гудки.

Страшась своего звонка Бетти Мастерс, я скрестил пальцы, чтобы услышать автоответчик. Но она сняла трубку после первого же гудка.

– Але, привет, – чирикнула Бетти голосом, благоухающим кофеином и добрым настроением. Я буквально видел сквозь трубку ее ослепительную белозубую улыбку.

– У тебя есть пара минут?

– Что-то не в порядке, Гроув? Голос у тебя какой-то натянутый.

– Сейчас девять утра, а я уже понимаю, каково лососю под вечер.

Ее радостный настрой сменился напряженностью.

– Это имеет какое-то отношение к деньгам Фреда? – тревожно спросила она.

– Да, как ни прискорбно сообщать.

– Не подслащай пилюлю, – потребовала она. – Сколько мы потеряли?

– Проблема не в рынке, Бетти. «Келемен Груп» была фикцией. Чарли прокручивал схему Понци. Он обманул тебя. Он обманул всех своих инвесторов.

– Только не Чарли! – охнула она.

– Деньги Фреда пропали.

Мучительно долгий момент, чреватую паузу в чистилище, мы хранили молчание. Наконец Бетти спросила:

– Сэм сможет вернуть мне деньги?

– Сомневаюсь. Она не знает, где Чарли держал их деньги. Он обдурил Сэм. Обдурил и ее родителей. Они инвестировали в «Келемен Груп» большущие бабки.

– Но Сэм и Чарли вели такую шикарную жизнь. Приемы, обеды, драгоценности, – возразила Бетти.

– Все это куплено на деньги инвесторов. Наличных у нее нет. Прямо после похорон я подкинул Сэм денег, чтобы продержать ее на плаву.

Секунду-другую Бетти подыскивала слова.

– Сэм замарана, – прошипела она. – Все мои деньги! – воскликнула она. – Деньги Фреда. – И тут она взорвалась. – Они оплатили мои услуги декоратора деньгами Фреда! Деньгами Фреда!

– В каком смысле она замарана? – спросил я, заранее зная ответ. Сезон охоты на Сэм Келемен открылся.

– Она знала, Гроув! Чарли никогда и ничего не мог скрыть от Сэм. Наверное, она помогала.

– Если Сэм знала, – возразил я, – она заслуживает «Оскара».

– Не будь так наивен, Гроув. Я эксперт по дисфункциональным бракам. Мужья и жены пытаются скрывать. Но дерьмо в раковине непременно всплывает.

– Не в этот раз, – не согласился я. Но в глубине души начал громоздить сомнения.

– Я на это не поведусь! – взвизгнула она, выплеснув свой гнев децибелами. Я отдернул трубку от уха, защищая слух от новых выплесков. Но Бетти тут же обмякла и извиняющимся тоном проговорила: – Гроув, я просто думаю о Фреде.

– Я понимаю.

– Как, по-твоему, я смогу вернуть свои деньги?

– Не знаю.

– Что мне делать? – спросила Бетти.

Альтернативы не было. И я посоветовал ей совершить немыслимое.

– Найми адвоката.

– Скажи мне что-нибудь такое, чего я не знаю, – парировала она. – Сэм Келемен замарана.

От этих слов я скривился, чувствуя себя так, будто предаю Сэм.

– Может, тут замешан кто-нибудь другой. – Моя последняя отчаянная попытка уберечь Сэм от растущего негодования Бетти.

– Кто? – напрямую спросила она.

– Пока не могу сказать. На этой неделе узнаю больше.

– Гроув, просто помоги мне вернуть деньги Фреда.

Мы попрощались. Ни у меня, ни у нее не хватило ни пороху, ни намерения продолжать. Бетти подсчитывала свои потери. Мне нужно было позвонить Романову и настоять на том, чтобы передать красную папку из рук в руки. Ему это может не понравиться. Но на встречу он явится, будь спок. Тут и к гадалке не ходи.

* * *

Но одна реплика все тревожила меня. «Она замарана, Гроув».

Бетти наверняка заблуждается. Сэм не помогала Чарли со схемой Понци. Она понятия не имела, где он держит деньги. Но выбросить слова Бетти из головы я все равно не мог.

«Она замарана, Гроув».

Перелистывая красную папку, я надеялся найти подсказку, ответ, хоть что-нибудь в помощь Сэм, что угодно, доказывающее, что Бетти не права. Во время последнего звонка Сэм отнеслась ко мне, как к прокаженному. Ну так что ж? Чтобы поколебать мою преданность, одного скверного разговора мало. Эвелин так дорожила дружбой с Сэм.

Ничегошеньки.

Я не нашел ничего, кроме собственной пометки на обратной стороне обложки красной папки. В тот день в кабинете Чарли я углядел в его календаре «Аутлук» фамилию «Пинкни». В Чарльстоне от Пинкни яблоку негде упасть. Согласно моей пометке, у Чарли на завтра была назначена встреча с врачом.

Следующее мое решение изумляет меня по сей день. Почему я так поступил, мне не понять вовеки. Соображай я получше, я ни за что не позвонил бы сестре Пинкни. Звонок этот олицетворял высшую степень назойливости. Покойник Чарли или нет, а его медицинские проблемы – его собачье дело. Не мое. Однако порой один звонок может перевернуть мир с ног на голову. Или наоборот. По выражению Чарли, я «угодник». Отменить встречу с врачом казалось мне просто любезностью.

После второго гудка работница регистратуры ответила:

– Манхэттенская клиника планирования семьи.

Спустя тридцать секунд набившей оскомину мелодии в трубке я услыхал греющие душу протяжные слоги:

– Сестра Пинкни слушает. Чем я могу вам помочь?

– Этот акцент я узнаю где бы то ни было. Вы из Чарльстона. – Продолжать, пока мы не разыграем весь сценарий «а вы знакомы с…», было невозможно. Оказалось, что я знаком с обоими Буббами Кондонами, ребятишками из Высшей школы имени епископа Ингланда{108}, с которыми не виделся много лет.

Наконец Рита – так звали сестру Пинкни по имени – спросила:

– Итак, Гроув, почему вы позвонили?

– Ну, может, это глупо…

– Репродуктивные проблемы – естественное явление, – ласково произнесла она. – Вы хотите записаться на прием?

Да откуда мне знать? Я не спал с женщиной уже 18 месяцев.

– Вообще-то я хочу как раз отменить.

– В самом деле?

– Чарли Келемен был моим другом, и…

– Случившееся – просто кошмар, – перебила она.

– Так я и думал, что вам может быть уже известно. Но хотел подстраховаться, вот и позвонил.

– Как мило! Никто не звонил, но мы все видели телерепортажи.

– Значит, вы еще не слыхали хорошую новость?

– Какую еще хорошую новость?

Странно.

– Что бы вы ни сделали для Сэм, это сработало.

Я помнил слова Сэм в «Живце», как будто это было только вчера. «И трах-бах – привет, Сэм! Лекарства от бесплодия вдруг шандарахнули».

– Проблема была не в Сэм.

Выпалив это, Рита тотчас прикусила язык. Я ведь не член семьи. Делиться со мной медицинскими сведениями о Келемене было ошибкой.

Секунду мы оба хранили молчание. Потом мое сознание зарегистрировало слова сестры, как землетрясение магнитудой в семь баллов.

– Чарли был импотентом?! – Мне пришлось изо всех сил держать себя в руках, чтобы не ляпнуть «стрелял холостыми».

– Я уже сказала больше, чем следовало.

Но я отказался закрыть глаза на этот промах.

– Рита, я понимаю, что вы меня в глаза не видели. И прошу прощения, что поставил вас в неловкое положение. Но вообще-то я в беде по уши. Я могу лишиться работы, и у меня проблемы с полицией. Когда я вам позвонил, я и думать не думал выведать что-нибудь конфиденциальное о семье Келемен. – Я помедлил, чтобы слова мои дошли до ее сознания. – То, что вы только что сказали, может снять все мои проблемы.

Быть может, сработала искренность. Может, знакомый акцент – между нами, чарльстонцами, говоря. Что бы то ни было, но по гроб жизни буду в долгу перед Ритой Пинкни за ее ответ.

– Сэм беременна? – предположила она, все еще раздумывая, как ответить.

– Да.

– От меня вы этого не слышали, – заявила Рита.

– И чего же я не слышал? – подтвердил я.

– Помните название той католической школы на Каминг-стрит, прежде чем она слилась с Высшей епископа Ингланда?

– Вы имеете в виду Непорочного Зачатия? – деликатно осведомился я. Тут до меня дошло, и на сей раз я не удержался. – Чарли стрелял холостыми?!

– Мне надо идти.

Глава 52

– Ага, теперь вам хочется поговорить?! – вопросила Мэнди Марис по телефону. – Не вы ли называли меня гребаной гадюкой?

– Каюсь, виновен. Пресса меня напрягает.

– Да я уж вижу. Материал о Келемене пойдет завтра.

Я только-только закончил разговор с сестрой Пинкни. Хуже моя перепасовка с Марис начаться не могла. У «Нью-Йорк пост» свои сроки, сколько бы трупов ни осталось позади.

Тяжеловато выпрашивать любезность у человека, которого назвал «гребаной гадюкой».

– Мэнди, я относился к вам хуже некуда. Я сожалею. Отыграть обратно, наверное, не получится.

– Я не поменяю ни запятой.

– Я вас не виню. Точки тоже можете оставить в покое. – Мне вдруг показалось, что общаться с прессой все равно что продавать продукт: соглашайся с возражениями и меняй позицию. – Но позвольте мне спросить об одном.

– Хорошо.

– Почему это вы ничего не напечатали о вчерашнем приходе полиции?

– Мы решили, что завтра на первой полосе это даст больший резонанс.

– Мои шуры-муры с прекрасной вдовой Сэм Келемен? И конечно же, моя причастность к смерти Чарли Келемена?

– Для человека, не общающегося с прессой, вы осваиваетесь не по дням, а по часам, – подтвердила она. – Я вроде как занята, если вы не возражаете.

Пора закинуть наживку.

– А может, схема Понци даст резонанс побольше? – невинным тоном осведомился я, переигрывая ее слова.

– Какая схема Понци? – навострила она уши.

– Даю вам эксклюзив при одном условии.

– А именно?

– Воздержитесь от любых упоминаний моего имени до четверга.

– Да ни за что, – отрезала Марис. – Подробности я могу узнать у инвесторов Келемена. Пэтти Гершон уже сказала мне о вас все, что мне надо знать.

– Вы с ней говорили?

– Она звонила в понедельник после обеда, – ответила Марис. – И чем это таким вы умудрились так ее достать?

Тоже мне, предмет для разговора.

– У Пэтти своя повестка дня. А друзьям Чарли неизвестно то, что известно мне, Мэнди. Вторая половина истории разыграется завтра. Вы можете быть на месте событий за тридцать минут до того, как у кого-либо из конкурентов хоть забрезжит.

– И кроме вас, подтвердить некому? – поддела она. – Что мне надо сделать?

– Будьте на месте завтра в полдень. В двенадцать тридцать вы получите сигнал о том, куда идти.

– Что за игры плаща и кинжала? Откуда мне знать, что это не розыгрыш?

– Ниоткуда. Откуда мне знать, что вы не напечатаете каких-нибудь мерзостей обо мне?

– Мне нужно что-нибудь, чтобы убедить своего редактора.

Через тридцать секунд мы подвели черту. Я похерил либо все это дело, либо собственную участь. Мне предстояло сделать еще два звонка: один – Романову, а второй – моему секретному оружию.

Я уповал на то, что это сработает.

Глава 53

Насколько припоминаю, «Красное пламя»{109} – кухмистерская возле угла 44-й стрит и авеню Америк. Днем его кабинки, обшитые фанерными панелями, забиты народом напрочь. Меню предусматривает яичницу-болтунью, мясной рулет, бекон и картофель фри, поджаренный дюжиной разных способов. Именно в таких заведениях нью-йоркские трудоголики поглощают антистрессовые трапезы, не обращая внимания на хруст, скрежет и хлопки собственных артерий после каждой вилки, перегруженной жирами.

«Грубость» нигде в меню не значится. Но официантки швыряют на стол королевские порции с таким видом, будто о чаевых и не помышляют, а уборщики посуды маячат над пластиковыми столиками, будто ждут не дождутся, когда можно будет забрать тарелки и послать посетителей куда подальше. Иногда я там перекусываю за стойкой – скорее ради гама толпы, чем из-за вкуса еды.

«Красное пламя» – идеальное место для встречи с Романовым. Пока мы беседуем, вокруг будет уйма народу.

* * *

Шла среда, вторые сутки моего принудительного изгнания из СКК, очередные 24 часа для Гершон и прочих, чтобы покуситься на клиентов. Во вторник Романов согласился забрать папку АРИ лично. Но договоренность пришлась ему не по нутру.

– А ты не мог бы просто прислать курьера, Гровер? Некоторые из нас работают, знаешь ли.

Реплика Романова была подколкой, ежу понятно. Прикусив язык, я отвесил в трубку земной поклон. Похоже, подобострастие – лучший способ застать Русского Маньяка врасплох.

В 11.40 утра пестрая компания из туристов потянулась в «Красное пламя» ради раннего ленча. Около двух третей кабинок уже были заняты. Еще минут двадцать, и толпа будет выстаивать в ожидании, пока столики освободятся. В глубине зала трое поджарых мужичков в черных майках с тонкими бретельками сидели за стойкой спиной ко мне.

Хорошо, что мы пришли сюда пораньше.

Кролик-зазывала, невысокая женщина со средиземноморскими чертами, указала мне на свободный табурет рядом с ними.

– Нет, – отрезал я и попросил кабинку перед жирной ложкой. – Ко мне еще должны подойти.

Хостесса одарила меня блеклой улыбкой, которая могла бы означать «нет проблем». Но на самом деле означала скорее «пошел в жопу». В «Красном пламени» не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

Она сунула мне меню, покрытое коркой окаменевшего кетчупа, и указала на кабинку, втиснутую между семейкой с тремя маленькими детьми с одной стороны и каким-то манагером, сгорбившимся над ноутбуком, с другой. Идеальный вариант. Отсюда мне будет видна и дверь, и все происходящее в ресторане.

Трансжирные ароматы чизбургеров с беконом и картошки фри тяжко висели в холодном кондиционированном климате тесной забегаловки. Утихомирить мои нервы этим запахам не удалось. И ни малейшего аппетита у меня не было. Испытывая напряжение и тревогу, тормошил красную папку Чарли и время от времени бросал взгляд на субъекта с компьютером у меня за спиной. Трое амиго в черном у стойки хохотали и покрикивали.

Чего там такого смешного?

Маленькая девочка, к немалому неудовольствию родителей, встала на сиденье и повернулась лицом ко мне. Закрывая глаза ладошками, она затеяла игру: «То вижу, то не вижу». Я в игру включился – сперва закрывая глаза, а затем убирая одну ладонь в сторону, чтобы посмотреть. Смех девочки рассыпался по залу колокольчиками. И на минутку я забыл о Русском Маньяке.

Романов рассеял чары. Он явился в полдень, минута в минуту. Его пунктуальность всегда меня впечатляла. На Уолл-стрит опоздания в порядке вещей, и за годы я свыкся с мыслью, что они намеренны. На манер своеобразного фасона. Опоздания подразумевают большие сделки, куда более важные, чем местная возня. По-моему, некоторые особы опаздывают лишь затем, чтобы изобразить собственную значимость. Но не Романов. При всех его недостатках безалаберность к их числу не отнесешь. Он прибыл как раз вовремя и спешить не собирался.

На Алексе был серый костюм в полосочку, белая рубашка и безупречно-синий галстук. Он подрулил к моему столику с обезоруживающей элегантностью. Он двигался, как претендент на титул чемпиона, заходящий на безвестного бойца более низкой весовой категории.

Встав, чтобы пожать ему руку и сказать «привет», я впервые заметил, с кем пришел Романов. Моргнул раз, другой в надежде, что его эскорт рассеется в воздухе. Не сработало. За ним вышагивала Сэм – больше не согбенная вдова, а свирепая, надменная женщина на высоких каблуках.

Что бы это значило?

Сэм я не приглашал. Тем не менее – вот она. Внимание мое привлекли ее разящие синие глаза, источавшие арктический холод. Еще ни разу прежде она так не походила на сибирскую хаски, как теперь.

Только не это.

Приход Сэм выбил меня из колеи. Обмениваясь с Романовым рукопожатием, я промахнулся, и он сжал мои пальцы, позорно тряхнув руку, как тухлую рыбу.

Ненавижу, когда такое случается.

Широкая улыбка воссияла на лице Романова, будто заезжая знаменитость в эпизодической роли. Сэм подставила лицо, чтобы походя чмокнуться, и при нашем торопливом столкновении щеками мне показалось, что настоящая сибирская хаски проявила бы больше тепла и чувства. Ее внезапная сдержанность напомнила мне слова Бетти: «Она замарана, Гроув».

– Сэм, тебя я не ожидал, – проговорил я, пустив в ход всю свою доброжелательность без остатка, скрывая крайнюю досаду. Мой план уже сошел с рельс. Схлестываться с Романовым на глазах у Сэм никто не собирался.

Что она здесь делает?

Сэм будто прочла мои мысли.

– У нас с Алексом ленч.

– Надеюсь, вместе со мной.

– Извини, Гровер, – пророкотал Романов, раскатив свои «Р» так, что зубы заныли. – Я возьму? – спросил он, глядя на красную папку на столе кабинки. – У нас заказан столик в «Ле Бернардин». – Говорил он с царственным высокомерием человека, который терпеть не может чизбургеры, утыканные пикулями, грибами и луком.

Неудивительно, что меня он достает до печенки.

– В «Ле Бернардине» лучшая рыба в Нью-Йорке, – заметил я. – Сделай себе любезность, Алекс. – Я подождал, пока мои слова дойдут до него. – Позвони туда и отмени.

Повелительно, смело, кратко, мощно – любой сержант учебки был бы в восторге. Сэм вытянулась по стойке «смирно», широко распахнув глаза от изумления и благоговения. У Романова отвисла челюсть, но лишь на секунду. Оправившись, он презрительно – хоть и малость напряженно – поджал губы.

Романофф{110} сел. Сэм села. Я сел. Какое-то время все мы трое сидели, ничего не говоря, сидя и страдая от неудобных сидений. Наконец Романов вопросил:

– Что у тебя на уме, Гровер? – Он потер костяшки, как боксер, массирующий кулаки перед боем.

– Я хочу проинспектировать твой портфель, – саркастически сказал я.

– Пошли, Сэм. – Романов начал бочком пробираться к выходу из кабинки, по пути подхватывая красную папку. – Гровер, у нас нет времени на игры.

Я ладонью припечатал папку обратно к столу. Жестко. Хлопок – плоть о картон и картон о пластик – звонко разнесся над гомоном забегаловки. За стойкой в нескольких ярдах от нас трое в черном оглянулись в нашу сторону.

Сэм отпрянула, прежде чем накинуться на меня.

– Гровер, какого черта?! Что тебя мучит? – Она начала пробираться вдоль скамьи, на сей раз уже быстрее.

Гровер? Она никогда меня так не называла.

Проигнорировав Сэм, я зевнул для пущего эффекта.

– Алекс, можешь поговорить со мной. А можешь – с КЦБ. Мне без разницы.

Они перестали пробираться. И окаменели.

– Это интересно, – парировал Романов. – Слушаю. – И широко улыбнулся, приглашая попытать судьбу.

– Рад, что мы договорились. – Я извлек из красной папки распечатку АРИ. – Погляди на два числа, записанных Чарли, – тридцать один точка двенадцать и тридцать точка одиннадцать. Я думал, это котировки, но «Рагид Компьютерс» не торговалась дороже шести долларов годами.

– Может, изложишь в версии Си-эн-эн? – прорычал Романов.

– Это не котировки, Алекс. Это даты.

– И что?

– И то, что в последние пару дней ноября и декабря продажи «Рагид» выглядят странновато.

– Что значит странновато? – спросил Романов, разыгрывая скуку и глядя на часы.

– Алекс, ты абсолютно прав, – начал я с нарастающим сарказмом в голосе. – Странновато – чересчур деликатно. Правильней сказать – накрученными.

Романов вызверился. От скуки и след простыл. Его черные глаза буровили во мне дыры. Он сжал кулаки и расслабил, сжал и расслабил.

– В конце этих месяцев торговались большие пакеты, – продолжал я. – Они подняли котировки на двадцать процентов в ноябре и на тридцать один процент в декабре.

– Надеюсь, ты понимаешь, что говоришь. – Он потер правый кулак.

– Ой, очень даже понимаю. Тебе принадлежит девять с половиной миллионов акций «Рагид Компьютерс». Полюбуйся этим числом, – чтобы подтвердить правдивость своих слов, я указал на распечатку портфеля.

Алекс поглядел и выслушал, не выказав ни тени чувства.

– Твои доли, Алекс, составляют двадцать два процента акций компании, находящихся в обращении. А ты не подал тринадцать-ди. У тебя проблема.

Романов и глазом не моргнул. Он заговорил негромким, ровным тоном, держа голос под контролем:

– Пошли, Сэм. Пусть Шерлок Холмс скушает свой ленч, – и стал подниматься. Я проигрывал. Он не клюнул.

– Сядь! – рявкнул я. – Я не закончил.

Четверо людей через проход напротив застыли, не донеся вилки до рта, и уставились на нас. Я откинулся на спинку сиденья и, понизив голос, заявил:

– Чарли знал.

Мягко, ласково сжав плечо Романова, Сэм заставила его сесть. И поглядела на меня с прищуром – холодно, враждебно и бесчувственно. Сквозь узенькие щелочки проглядывали проблески голубизны. Этот взгляд, презрение, сталь сказали мне все. Я разглядел вероломство и коварство. В Уэллсли Сэм никогда не лукавила. Она была склонна забывать даты. Да и во время замужества не хитрила – не было нужды. Чарли осыпа́л ее вниманием и подарками, только бы отогнать собственных демонов, сопутствующих его секретам. Если уж на то пошло, Сэм всегда была открытой и невинной.

Вот потому-то она и нравилась Эвелин.

В этом взгляде я разглядел беспринципную интриганку. Сэм выковала альянс с Алексом Романовым. Она сама вырыла себе яму. Ее глаза – кобальтовые бритвы – сказали мне все. Ее беременность с «непорочным зачатием» и рядом не лежала. Чарли был стерилен. Она вынашивает ребенка Русского Маньяка.

– В каком это смысле Чарли знал? – вопросила она, теребя бретельку лифчика.

– У Чарли были свои проблемы. Не так ли, Сэм?

За нее ответил Романов.

– Что ты хочешь сказать, Гровер?

Он перестал потирать свои кулаки, положил локти на стол, сложил ладони будто для молитвы и потер кончик носа обоими указательными пальцами. И злобно воззрился на меня поверх этого церковного купола из пальцев.

Обернувшись к Русскому Маньяку, я произнес:

– Чарли скурвился не сразу. Сомневаюсь, что он хотел надуть хоть кого-нибудь. То бишь поначалу. Но промашки взяли над ним верх. В том-то и проблема со схемами Понци. Денег вечно не хватает. Как их ни маскируй – под фонд фондов или высокодоходные облигации, – они обязательно рушатся. Верно, Алекс?

Романов промолчал, невозмутимо взирая на меня. Без намека на эмоции. Оценивая меня взглядом. Подыскивая уязвимые места. Кружа, как боксер, готовый перейти в нападение. И наконец спросил:

– А я-то тут при чем?

– Чарли хотел отвалить, – не спасовал я. – Ему требовалось наскрести денег. Возня с поисками новых инвесторов даром не прошла.

Сьюзен Торп ему грозила.

– И что же с того?

– Выход он видел в тебе, Алекс. У тебя была грандиозная доходность. – Передразнивая его голос, я произнес: – «Мы маниакально одержимы прибыльностью».

– Тебе не понравился рекламный посыл АРИ? – с издевкой бросил он, источая голосом желчь.

– Трехзначные доходы могут утаить уйму грехов. Чарли мог инвестироваться у тебя, пока не сколотит достаточно средств. Может, он даже показал бы прибыль – процентов десять, а то и двадцать. Кто знает, сколько именно? Я знаю одно: прибыль была бы меньше, чем твоя. Таким способом он мог бы сколотить деньжат, чтобы расплатиться с инвесторами.

– Прекрасная теория, Гровер. Но вот с фактами ты промахнулся. Чарли не вложил в АРИ ни цента.

– Может, и нет, Алекс. Но Чарли тебя разоблачил.

– Разоблачать было нечего.

– Ой, только не надо меня лечить! Чарли в «Менсе»{111} не состоял. Да и я, если уж на то пошло. Но разнюхал твою позицию в двадцать два процента в «Рагид Компьютерс».

«Где прошляпила КЦБ», – мысленно добавил я.

– Ты слишком много смотришь ящик, Гровер.

– Ты слишком накручиваешь на закрытии, Алекс. Чарли об этом знал. Он хотел поиметь свою долю. Тут-то все и началось.

– Перебрал с «CSI», – оборвал Романов.

– Предпочитаю «Закон и порядок».

Каждый топ-продюсер понимает язык тела. Именно это умение делает нас лучшими в своем деле. И все мы сходимся в том, что глаза выдают мысли потенциального клиента. Глаза первыми выдают обеспокоенность или малейшее покушение на обман. У Сэм это выражение уже проскользнуло – кобальтовые клинки. И теперь Романов моргнул. И этим непроизвольным трепетом подтвердил, что мое чутье не ошиблось.

– Полиция сумеет выяснить, кто именно швырнул Чарли в аквариум, – продолжал я. – Но три вещи известны наверняка. Ты это запланировал. Ты прикончил его вкупе с пожравшими его акулами. И теперь тебе конец.

Они уставились на меня, не находя слов.

– Оно того стоило, Алекс? – спросил я – с виду дерзко, но в душе трепеща.

Вместо него заговорила Сэм.

– Пошли на ленч, Алекс.

«Неудивительно, что им хочется рыбки», – подумал я, вспомнив акул из «Аквариума».

– Ага, папик, – поддел я, – пойдем покушаем. Но на вашем месте я бы послал «Ле Бернардин» на фиг и нашел какой-нибудь shashlyk. Ребеночка-то надо формировать правильно с самого начала.

Shashlyk – это такой шиш-кебаб, популярный в странах, составлявших некогда Советский Союз. Кивнув на живот Сэм, я пошел козырным тузом.

– По-моему, ты что-то напутал, Гроув, – сказала она, по-прежнему теребя бретельку.

– Рита с тобой не согласилась бы.

– Кто?

– Самое замечательное в Чарльстоне, – отозвался я, не отвечая на вопрос Романова, – то, что мы держимся заодно. Там мы чертовски цепляемся за свои кланы. Но стоит покинуть город – и все мы тут же братья и сестры.

– Кто такая Рита? – вскинулся Романов.

– Рита Пинкни из «Аутлука» Чарли. Расскажи ему про свою патронажную сестру, Сэм. Проблема была не в тебе. Насчет лекарств от бесплодия ты врала.

Трах-бах, скушай, Сэм.

Романов взирал без эмоций. Во взгляде Сэм плескался страх. В прямом противостоянии она всегда проигрывала.

– Мы с Ритой закадычные друзья, – продолжал я. – Я выслушал всю биографию: Епископа Ингланда, Чарльстонский колледж и проживание в каретном сарае, пока она посещала Медицинский университет Южной Каролины. В тюбике не было ни грамма пасты, Сэм. Чарли был стерилен.

– Она тебе это сказала? – уточнила Сэм.

– Неудачная сперма.

– Спокойно, – посоветовал Сэм Романов – лаконично, скупо и осторожно.

– Эй, моя работа как раз распечатывать людей. Консультанты только этим и занимаются.

Сэм, ничего не сказав, отвела глаза. Ее левая рука покоилась на плече Романова в подсознательной попытке подпитаться его силой. Как гласит стратегический справочник всех топ-продюсеров, признание слабости языком тела – явный сигнал, что надо дожимать.

– Стоил ли Алекс того, Сэм? – Мне хотелось тряхнуть ее, а не трахнуть. – Как ты, поквиталась? За то, что Чарли любил мальчиков? За то, что он просрал деньги твоих родителей? Что-то я не слышал, чтобы ты хоть раз отказалась хоть от одной драгоценности.

– Я же сказала, Гроув, они пропали. – Ее голос дрожал, будто вот-вот сорвется.

Глядя в окно, Романов невозмутимо вставил:

– Хватит, Сэм. Всё под контролем.

На сей раз я обернулся к Русскому Маньяку.

– Что? Меня ты тоже кинешь в аквариум? С тобой покончено.

– Быть может, – признал он, склонив голову к плечу и вперив в меня ненавидящий взгляд своих черных глаз. – А может, и нет.

В гомоне забегаловки, полуослепнув от ярости, я не заметил приближения новых гостей. Над столиком нависли два амбала. И обоих я узнал тотчас же – Лаймовый и Хаммерила. Желчь, завтрак и отголоски ужаса застряли у меня в горле комом.

– Ты помнишь моих друзей, Юрия и Виктора, – скорее утвердительно, чем вопросительно сказал Романов.

Ехавший на лаймовой «Веспе» хмурился. И ничего не сказал, все еще щеголяя синяком от замороженной фляги.

– Гровер, подвинься, пусти Юрия, – скомандовал Романов, – и покончим с разговором.

Юрий искривил лицо в безумной ухмылке и склонился к моему, поставив голову под странным углом. Навязчиво. Агрессивно. Я подумал, что мы рискуем столкнуться носами. Его горячее дыхание – влажная смесь полупереваренного чеснока и чего-то вытворяющего с его кишками сущий ад – перебило гастрономические ароматы. Меня передернуло – то ли от смрада, то ли от близости его лица, то ли от того и другого разом. Юрий самодовольно скалился, понимая, что гнилостный запах из его рта продрал меня до задницы. Отстранившись, он неуклюже втиснулся в кабинку, тряхнув столик своей бочкообразной грудью, пока двигался по скамье.

– А ты уверен, что Борщеротый влезет? – Это словечко – «borscht» я произнес так, что оно прозвучало скорее как «boar shit», то есть «говно кабанье».

– Я бы не стал обижать Юрия, – предупредил Романов. – После еще наиграетесь.

Сердце у меня колотилось так, что грозило выскочить из груди. Пора притормозить развитие событий.

Наша официантка, бродившая где-то последние пять минут, прибыла с блокнотом для заказов в руке. Уж такой в «Красном пламени» сервис. Она соизволила явиться как раз в тот момент, когда менеджер с ноутбуком протискивался мимо Виктора – дорожной пробки в одном лице, ранее известного как Хаммерила. Рядом с ним официантка и менеджер казались просто лилипутами.

– Выбрали? – спросила женщина.

– Нет, – отрезал Алекс.

– В каком это смысле?! – запротестовал я достаточно громко, чтобы услышали все посетители. – Я помираю с голоду. Я возьму палочки-моцарелла, два чизбургера-люкс, салат «Попай» и вашу тарелку с двадцать одной жареной креветкой. Бургеры средней прожарки. Пикулей побольше, а помидоров не надо. Если сможете подогнать в ближайшие пару минут картофельные блюдца и фаршированные виноградные листья, я буду счастлив. А гритс у вас есть?

Менеджер оглянулся через плечо, а затем повернулся лицом, чтобы приглядеться получше. И показал большой палец. Со стороны это выглядело невербальной похвалой моему аппетиту. Но я-то знал, что это не так.

Официантка ничего не записала. А вместо того спросила:

– Вы уверены? – монотонным голосом – без удивления, но с диким раздражением. Она была ветераном, закаленным баталиями с требовательными посетителями. Она повидала и наслышалась всякого.

– Вы уверены? – повторила она, насторожив уши для вящей уверенности.

– Вы правы, – восхитился я. – Пусть будет три чизбургера-люкс.

– С собой?

– Нет. Мы поедим здесь.

В бедро мне впилось что-то твердое. Тупая боль прошила меня справа, через копчик, вдоль позвоночника и прямо в мозг, проинструктировав рот: «Заткнись». Я сморщился, но не охнул. Поглядев вниз, я увидел, что Юрий под прикрытием столика тычет в меня пистолетом.

Он склабился. Его выражение подтверждало сообщение от моего бедра: «Заткнись».

– Сделайте его заказ навынос. И больше ничего, – проинструктировал официантку Романов.

– Как скажете. – Она повернулась и ушла.

Глядя на пистолет Юрия, я гадал, разумно ли идти на конфронтацию. Пистолет, хоть и крохотный в его кулачище, смахивал на базуку. Он ткнул сильнее, и я снова сморщился.

Глава 54

Айра Поповски велел своей секретарше не принимать никаких звонков и сидел в своем кабинете один в окружении дипломов, развешанных на стенах: Принстон, Гарвард и Колумбия. Стопки бумаг покрывали каждый квадратный дюйм плоских поверхностей. Вид был такой, будто через его юридические документы пронесся ураган пятой категории. Но он не замечал хаоса, впившись взглядом в компьютер, экран которого едва возносился над грудой документов семейного фонда.

– Нужно было позвонить мне, – пробормотал он под нос. Изображение – сперва троих людей, потом пятерых – было зернистым и отдаленным. Он узнал Сэм Келемен. Он узнал бы ее где угодно. Он слышал каждое сказанное группой слово. И разговор этот его разозлил.

* * *

В нескольких кварталах оттуда, в священных стенах СКК Энни узнала мой затылок. Она узнала бы меня где угодно по рыжим волосам и треугольной башке. Она подалась вперед, впившись взглядом сине-зеленых глаз в плоскоэкранный монитор.

– Что на тебя нашло? – недоверчиво спросила она.

Зола смотрела Энни через плечо.

– Поверить не могу! – воскликнула она хрипловато, с гортанным придыханием. – Инвесторам АРИ конец.

Хлоя сняла наушники, уставившись прямо на дисплей компьютера и очень сосредоточенно, чтобы ничего не упустить.

– Ох, – слетело с ее губ. Она вовсе не собиралась высказываться, слово вырвалось как-то само собой. Хлоя зажала рот ладонями, словно чтобы предотвратить дальнейшие излияния.

На линии Хлои звонил телефон. На линии Энни звонил телефон. На линии Золы звонил телефон. Он звонил, и звонил, и звонил. Кто-то хотел провести сделку. Никто не отвечал. Всем было наплевать.

* * *

На том же этаже, но в противоположном конце здания Курц взирал на свои 21-дюймовые дисплеи – целых два, один поверх другого. Огромные экраны могли показывать текущие котировки, графики «Эксель», «Си-эн-би-си», «Аутлук», фотографии, «Гугл», документы «Адоуб» и сайт «Блумберг» одновременно. Не надо тесниться. Не надо мудрить с размерами окон. Обширные экраны должны с комфортом все вместить. Курц таращился на веб-картинку в правом углу среднего окна, внимательно прислушиваясь к словам, льющимся из колонок компьютера.

– Позвони туда и отмени, – услышал он. Эти слова привлекли его внимание. Курц узнал бы мое хамоватое остроумие где угодно.

– Что ты задумал? – Он снова и снова рассекал воздух своей гильотинкой с двумя лезвиями.

* * *

Этажом ниже, в Деривативах, кресло Клиффа Халека пустовало. Вокруг его компьютера сгрудилась небольшая толпа. Некоторые глазели в молчании, а некоторые болтали о том, что видят. Неизбежно дошло до висельного юмора.

– Десять долларов, – провозгласил высокий тощий трейдер, – что кто-нибудь кому-нибудь врежет по морде. – Он был так потрепан, что ему не повредили бы сон, расческа или стрижка и обед.

– Шансы равные? – спросил трейдер справа. Зная процедуру, он начал торги.

– Шансы равные, – подтвердил тощий.

– Считай, что разорился на десять долларов, – сказал второй, завершая сделку.

Шумная толпа услышала что-то про «рот с говном». И через несколько секунд экран потемнел.

– Мы так и не узнаем про этот удар, – посетовал тощий трейдер.

– Да нет, узнаем, – возразил второй. – Это ж О’Рурк. Ты что, не узнал его южный акцент?

– Кстати, а где Халек? – спросил кто-то в толпе.

С этим команда Деривативов поддалась своей природе. Начались скулеж и нытье. Это единственный способ торговать.

* * *

Ровно в 12.30 Мэнди Марис увидела у себя на экране обложку ресторанного меню. Кто-то написал адрес толстым черным маркером. Она знала «Красное пламя». Но все равно записала адрес.

Поднявшись из-за стола, Марис вздохнула и сказала:

– Я перед тобой в долгу, Гроув.

* * *

А в отделении на 54-й Фитцсиммонс и Маммерт потрясенно смотрели на компьютерный экран. Они, как и Марис, списали адрес за считаные секунды до того, как веб-трансляция прервалась. Они оцепенели.

Фитцсиммонс заговорил первым.

– Этот отморозок допрыгается, что его прикончат.

Маммерт по традиции откликнулся бы эхом. Но зазвонил телефон. Он сорвал трубку с рычага. По мере того как он слушал, глаза его распахивались все шире и шире.

– Ага… Ага… Усек… Пока.

– Что? – требовательно спросил Фитцсиммонс.

– Это тип по фамилии Халек. Это он устроил веб-каст, который мы сейчас видели. А прекратил передачу, потому что вот-вот начнется ад.

– Пошли! – взревел Фитцсиммонс.

Глава 55

Все шло по плану. Клифф, менеджер с ноутбуком, показал мне большой палец. Наша секретная веб-трансляция скоро приведет полицию в «Красное пламя». Несомненно, Халек им уже позвонил.

Видел ли он пистолет?

Чушь собачья. Все наперекосяк. Сэм и Романов ни в чем перед камерой не сознались. Не ожидал я и этих двоих, подтвердивших мои подозрения. В смерти Чарли свою роль сыграли Романов, Юрий, Виктор и даже Сэм. Но подтверждение утешения не принесло. Юрий чуть не проткнул мне бедро своим оружием, а Виктор нависал надо мной в готовности сделать из меня гамбургер.

– Алекс, скажи своему бандиту, чтобы убрал пистолет, – попросил я, изо всех сил стараясь говорить твердо. А сердце у меня между тем колотилось, как барабанщик с икотой. Решение выйти против Романова заслуживает почетного места в зале славы дурацких идей.

– Ага, конечно, – фыркнул Русский Маньяк. – Ты и твой ленч отправляетесь на прогулку.

– Не рассчитывай, – блефовал я с напускной уверенностью. – Я устрою сцену, и сбегутся полицейские.

– Да ради бога. Виктор и Юрий умеют разруливать вонючие ситуации.

Романов широко улыбнулся, и я наконец понял, насколько провидческим было его прозвище. Чарли был прав во всем. Романов дал знак Сэм, разыгрывавшей равнодушие. Они двинулись к выходу.

– Сэм, черт возьми, во что ты превратилась? – спросил я. Ее ответ роли не играл. Я тянул время до подхода кавалерии.

– Не знаю, что тебе и сказать, – ответила она.

Растущий дискомфорт Сэм был очевиден. Веки ее приспустились, челюсть отвисла, голова подергивалась из стороны в сторону. Казалось, что она сдерживает чих, но я-то знал, что это не так. В душе Сэм разыгрывалась борьба. Что они сделали с Чарли. Что они сделают со мной. Она раздумывала секунду-другую, а затем прищурила глаза, превратившиеся в узенькие щелочки. Она приняла решение – неправильное.

Но я все равно напирал, ринувшись в атаку, потому что альтернатив у меня не было.

– Сколько трупов тебе надо, Сэм? Чарли? Я? Кто следующий?

– Чарли кинул моих родителей, – провозгласила она бесстрастным, ровным тоном.

– Это же я тебе об этом сказал, ты разве забыла?

– Мы только и хотели, Гроув, чтобы ты нашел банковские счета. Вот и всё, – бросила она. – Но тебе понадобилось лезть не в свое дело.

– Какого черта это должно означать? Я перевел тебе семьдесят пять тысяч долларов.

– Денег у тебя никто не просил. – Сэм чуть сжала плечо Романова.

– Я никогда не представлял угрозы.

– Зато сейчас представляешь, – возразила она, – в точности, как Чарли.

И в этот момент картина сложилась, став четкой и ясной. Чарли раскрыл мошенничество Романова первым. Он мог разоблачить Русского Маньяка – опозорив этого хеджи и навсегда покончив с его способностью печатать деньги. А теперь фонду Романова, любовнику, финансовой опоре – или чего Сэм там в нем нашла – угрожал я. Пропавшие банковские счета Чарли, если они вообще существовали, потеряли всякое значение.

Кто твой сладкий папочка, Сэм?

– А как же твой ребенок? – поинтересовался я.

– Наш ребенок, – поправила она, лаская шею Романова с небрежной интимностью давней любовницы.

– Удачи в организации посещений выходного дня в тюремном корпусе.

– Ни за что, – с издевкой бросил Романов.

– Ты слишком удобен, – сказала Сэм.

– Удобен? – Повторение ключевых слов всегда было методикой продаж. Вот уж не думал, что она выиграет мне время и оттянет казнь.

– Когда ты исчезнешь, инвесторы решат, что ты похитил деньги и удрал из Нью-Йорка. – Теперь Сэм констатировала, не выказывая никаких признаков внутреннего смятения. – Ты в самом деле думаешь, что кто-нибудь подаст иск против беспомощной вдовы? – Она состроила глазки и надула губки – с виду воплощение невинности, в душе – сплошь клыки и когти. – Опять же это письмо с твоей подписью. Оно указывает на тебя. И на СКК.

– Это не мое письмо.

– Тебе этого никогда не доказать, Гровер. – Она пренебрежительно отмахнулась от моих слов. – Я могу распродать все свои пожитки, и никто и слова не скажет. Ты станешь моим билетом на свободу.

– А много ли осталось? – спросил я. – Я думал, твои драгоценности пропали. Или это очередная ложь?

– Не считая моего обручального кольца, – призналась Сэм, – никаких драгоценностей я найти не могу. Но есть же столовое серебро, картины, восточные ковры и еще некоторые вещи. – Она заговорщицки улыбнулась. – Это для начала, чтобы уладить дела с моими родителями. – Обняв Романова, она добавила: – И Алекс может помочь.

– Чем? Поддержав твоих и кормя тебя белужьей икрой в Брайтон-Бич?

– Чем-то вроде того.

Тут Романов, которому разговор прискучивал все больше, перебил:

– Пошли, Сэм. Нам пора.

– Еще одно, – сказал я, обращаясь ко всем четверым.

– И что же? – поинтересовался Романов.

– Видите этого парня в очках возле кассы? Того, что сидел позади нас.

– Да. И что?

– Он заведует Деривативами в СКК.

Романов тотчас же ощетинился.

– Это еще что такое? – Юрий ткнул пистолетом мне в бок еще жестче. Виктор хрустнул костяшками пальцев. – Не привлекай его внимания, – продолжал Алекс. – Не говори ни слова.

– Ни слова, – хрипло выдохнул я. Юрий стволом пистолета мозжил мою кожу о мою же кость. Мучительная боль.

– Я рад, что ты понял, Гровер.

– Мне и не надо ничего говорить, Алекс. Ты уже все сказал.

Русский Маньяк прищурился, сграбастал меня за грудки и резко дернул через столик к себе, так что его лицо оказалось лишь в нескольких дюймах от моего.

– В каком это смысле?

– Мой друг – заодно компьютерный гик. Вы заметили его ноутбук? – спросил я. – Он оборудован одной из этих встроенных камер, снимающей все время. А еще у нас был профессиональный микрофон. Алекс, что ты сказал о Юрии и Викторе?

На пожизненное заключение не потянет.

Но я все равно ухмыльнулся, и лоск с Романова как рукой сняло. Подавшись назад, он отвел правую руку и нанес яростный удар покрытым шрамами кулаком. Его быстрота меня изумила. Я едва успел уклониться влево, но его кулак сильно задел мою голову сбоку. Даже вскользь удар оказался болезненным, как щелчок по уху в мороз.

Забыв о пистолете, я ответил молниеносным тычком Романову в нос. Удар его ошеломил, из левой ноздри тотчас потекла кровь. Меня он тоже ошеломил. Я никого не бил по лицу с восьмого класса. Контакт доставил мне удовольствие.

Романов замахнулся снова, но тут манерный голос громко разнесся по залу, заставив его прервать замах.

– Сэм! Алекс! Гроув! Эгей!

Рядом с Виктором стоял Кранч, бугрясь бицепсами в своей черной маечке. Парикмахер смотрелся как гейский Давид, то ли прикидывающий рост Голиафа, то ли приглашающий его на танец. Он появился из засады у стойки для еды, где прежде сидел незаметно для Романова и Сэм.

Настал черед Кранча стать звездой представления. Стиснув лицо Виктора ладонями, он сказал:

– Батюшки, какой большой мальчик!

И прежде чем Виктор успел отреагировать, Кранч смачно поцеловал его в губы, долбанул головой по месту поцелуя и врезал ему по яйцам одним слитным движением. Здоровяк рухнул под собственным весом, отчаянно хватая ртом кислород. И пока амбал падал, Кранч вторым коленом добил Виктора в лицо.

Юрий отреагировал как поддатый. Все еще заклиненный в кабинке, он неуклюже встал, вывалив свое сало и мускулы на пластик. Но прежде чем успел вскинуть свой пистолет, тыльная сторона ладони Кранча сильно хлестнула Юрия по лицу. Нос великана извергся, как гейзер. Красный фонтан грови и соплей разлетелся повсюду. Быстрым движением Кранч схватил Юрия за затылок и крепко приложил лицом о стол. Раз, другой, третий. Глухие удары закончились, едва начавшись. Два человека валялись в лужах собственной крови. Чтобы их нейтрализовать, Кранчу потребовалось менее четырех секунд.

Все посетители вокруг бросились врассыпную. Какая-то женщина завизжала:

– О, Боже мой! – пока остальные изо всех сил пробивались к выходу из «Красного пламени».

Романов уставился на Кранча, прикидывая, не врезать ли ему. Тот ощутил эти колебания.

– Думаешь, Бог троицу любит, милаша? – Парикмахер с легендарным военным прошлым состроил глазки и соблазнительно повел бедрами. Романов разжал кулак, положил обе ладони на стол и капитулировал.

Мы уже слышали пронзительное завывание сирен приближающейся полиции. Пара-тройка храбрецов у входа, почуяв, что непосредственная угроза миновала, глазели в «Красное пламя» сквозь стеклянный фасад. Подхватив пистолет Юрия, я отдал его Кранчу. Тот профессиональным жестом выбросил магазин, аккуратно положил пистолет на пол и встал в ожидании.

– Можно, я выйду? – спросила Сэм. – Мне нужно в дамскую комнату.

– Сможете пописать в участке, – рявкнул Фитцсиммонс с нескольких ярдов позади. И подоспел к нашему столику, как спешащая на выручку кавалерия. – Мне надо задать вам пару вопросов, миссис Келемен.

– Пару вопросов, – подхватил Маммерт. На сей раз эхо второго офицера пришлось мне по душе. Кранч нагнулся и аккуратно передал пистолет Маммерту.

– Я арестована? – поинтересовалась Сэм.

– Это решим в отделении, – ответил Фитцсиммонс. Повернулся и окликнул: – Подмогните тут малость, парни!

Четверо офицеров в синих мундирах начали выволакивать Юрия с Виктором. Еще один надел наручники на Романова и повел его на улицу.

– Только не вздумайте надевать наручники на меня! – заверещала Сэм на Фитцсиммонса.

Кранч в окружении моря синих мундиров и двух своих клонов из салона окинул взглядом юного патрульного.

– Офицер, не нужна ли вам помощь?

К Фитцсиммонсу, Маммерту и ко мне присоединился Клифф Халек.

– Это была монументальная глупость, – распекал меня Фитцсиммонс. – А вы еще кто?! – рявкнул он на Халека.

– Клифф Халек. Я послал ссылку на веб-сайт вам и десяткам других людей, – пояснил он. – Мы с Гроувом работаем вместе.

– Как вы организовали тут веб-трансляцию?

– Вы слыхали о «Фостер-Кэм»?

– Нет.

– Пожалуй, что нет, – признал Клифф. – Скажем так, у меня имеется большой опыт.

– А-а, – буркнул Фитцсиммонс.

Его едкий отклик взвинтил меня.

– А чем таким вы заслужили благодарность? – вопросил я.

– Слушайте, Отморозок, – распорядился Фитцсиммонс, – мы следим за Алексом Романовым уже где-то с неделю. Как и КЦБ. Его подключили к команде уборщиков, устанавливающих подслушивающие устройства в кабинетах CEO. Мы на него вышли. А вы это письмо не подписывали. Наши эксперты сказали, что это фотошоповский копипейст.

– Тогда с какой же стати вы меня так поджаривали в понедельник?

– Результаты графологии мы получили только вчера, – ответил он.

– Просто делали свою работу, – добавил Маммерт.

Мы с Клиффом вышли из ресторана. Полиция уже оцепила заведение, и у барьеров начала скапливаться толпа. Зеваки вытягивали шеи, чтобы заглянуть в «Красное пламя».

– Пошли обратно в контору, – сказал Клифф.

– А как же вынужденный отпуск?

– Как-нибудь уладим.

Снаружи, уже за заграждением вокруг «Красного пламени», на нас налетела Энни. Буквально. Она пронеслась сквозь собирающуюся толпу и врезалась в меня, прижавшись всем телом. Я чуть не упал от силы соударения. Энни не произнесла ни слова. Просто прильнула ко мне, обнимая долго и крепко. Обнимала и обнимала. Ее рыдания эхом отдавались в моей груди.

Потом отпрянула, сжала кулачок и по-девчачьи стукнула меня в грудь. В ударе не было даже намека на злобность Романова. Какие там разящие костяшки! Энни стукнула с согнутым запястьем, и я даже удивился, что она не сделала себе больно.

– Больше не смей у меня так делать! – крикнула она, подавшись назад.

– Может, мне придется подать за это в суд, – отозвался я, притягивая ее обратно.

Энни застенчиво поглядела на Халека из моих объятий.

– Эй, Клифф, – сказал я.

– Ага?

– Насчет возвращения в офис.

– Ага?

– В «Ле Бернардине» заказан столик на двоих, который мы планируем реквизировать. Ты не против?

– Всеми руками «за», – откликнулся он. – Пока!

Под пронзительный вой полуденного трафика, раздиравшего нам уши, липкая нью-йоркская жара еще никогда не казалась столь прекрасной. Затем будто ниоткуда донесся голос Мэнди Марис:

– Гроув, а как насчет этого эксклюзива?

– Мэнди, вы можете поболтаться с полицией до после обеда?

– Ни за что, – перехватила командование Энни. – Гроув, самое время пригласить нашу подругу на ленч в «Ле Бернардин». Правда? – спросила она у Мэнди.

– Обожаю рыбу, – подтвердила журналистка. И мы втроем отправились в ресторан, чтобы поделиться рассказами и выпить вина.

Глава 56

Фрэнк Курц связался со мной первым делом в четверг утром, и голос его был полон раскаяния:

– Мы хотим, чтобы ты вернулся, Гроув. Ты зайдешь сегодня?

– Не могу. У меня запланирован разговор с полицией.

– А после?

– Кто знает? – ответил я робко, играя с ним. – Может, СКК – неподходящая контора для меня.

– Скажи, чего ты хочешь, – взмолился он. – Давай выкурим по толстенной сигаре и сегодня же все уладим.

При мысли о толстенных сигарах желудок у меня скрутило.

– Не знаю, Фрэнк.

Может, Курц увидел шанс. Может, мой голос дрогнул. Но он стоял на своем.

– После дискуссии в понедельник я порядком раздумывал о Золе. Ты был прав. Вы, ребята, можете звенеть кассой вместе.

– Мы можем звенеть ею и в «Голдман Сакс», – парировал я.

– Но здесь-то я помогу!

Наводки инвестиционного банкинга. Дошло до подкупа.

– Слушай, Фрэнк, это дело принципа. Где была твоя лояльность в понедельник утром?

– Думаешь, в «Голдмане» до тебя есть дело хоть кому-нибудь? – упорствовал он.

Туше́.

– Приходи в офис, – сказал он, почувствовав, что его слова угодили в цель. – Мы все уладим как мужчина с мужчиной.

Курц взял верх. Я согласился встретиться с ним в ОФЛ в пятницу.

Тридцать секунд спустя я набрал номер Попрыгунчика Джей-Джея, чтобы оценить ущерб от действий Пэтти. Моя работа и репутация в безопасности. Но Гершон, как и любой другой фондовый брокер, будет звонить клиенту и прощупывать почву на предмет доходов. Скажет Джей-Джею что-нибудь эдакое, изобретет благовидный предлог для совместного обслуживания. Когда на кону 522 миллиона долларов, ее грязным трюкам не будет конца-краю.

– Славную сделку ты провернул с «Брисбейн», Джей-Джей.

– Теперь ты понимаешь, почему мы не могли поговорить на прошлой неделе, – пояснил он.

– У тебя были свои приоритеты, – согласился я. – Коллары с нулевой ценой рядом с мультимиллиардным слиянием отдыхают по полной программе.

– Кстати, а откуда ты мне звонишь? – поинтересовался он. – Что-то номер у меня на ЖКД незнакомый.

– Из дома.

– Отпуск?

– Не совсем. Ты сидишь?

– Я весь уши, – сказал он со своим польским акцентом.

– За последние дни я помог полиции распутать два инвестиционных мошенничества.

– Это имеет какое-то отношение ко всем этим сообщениям, что Патрисия Гершон накидала мне? – перебил он.

– И да, и нет. Ты с ней говорил?

– Некогда было. И потом, я хотел сперва поговорить с тобой.

Джей-Джей, ты лучше всех.

Мне потребовалось целых 15 минут – причем он больше ни разу не перебил, – чтобы просветить Джей-Джея о «Келемен Груп», «АРИ Капитал» и моем вынужденном отпуске в СКК. А вот чего я не ожидал, так это неистового негодования Джей-Джея на Гершон.

– Давай-ка разберемся до конца, – сказал он. – Она знала о нашей сделке на прошлой неделе из-за того, что сказал Бейкер? – Бейкер – CEO «Брисбейн», компании, прикупившей «Джек Ойл».

– Ничего определенного, – подтвердил я. – Но Пэтти умна. И они работали вместе годами. Она сложила два и два. Такое случается сплошь и рядом.

– Бейкер будет вне себя, Гроув. Когда я ему скажу, он может закрыть свой счет.

Ничего себе поворот колеса фортуны!

– Почему? Не понимаю.

– Мы пахали над этим слиянием шесть месяцев. Утечки ставят сделки под удар. Гершон должна была держать рот на замке, а не болтать о ней в СКК направо и налево.

– Я не хочу, чтобы ее бизнес полетел под откос, Джей-Джей.

– А я не хочу с ней работать, Гроув. Мне потребовалось шесть лет, чтобы объездить тебя, – пошутил он, неизменно Джек Николсон из Варшавы.

– Что ж, тогда ты можешь сделать одну вещь…

* * *

В 10.30 утра я вошел в отделение полиции на углу 54-й стрит и 8-й авеню. В потрепанном конференц-зале, оформленном в стиле Сталинграда 1950-го, Фитцсиммонс и Маммерт вняли советам Марты Стюарт{112}. Пончики, кофе, апельсиновый сок и все такое. Я отвечал на их вопросы о «Красном пламени», «Келемен Групп» и шашнях Сэм с Русским Маньяком. А они отвечали на мои. Мы работали, как одна команда, складывающая фрагменты замысловатого паззла.

– Не хотите ли еще кофе? – спросил Фитцсиммонс.

– Готов на убийство, чтобы получить чашечку.

– Пожалуй, здесь говорить такое неуместно, – рассмеялся он.

– Такое можно услышать только от отморозка, – согласился я.

– А что заставило вас позвонить той медсестре? – чуть ли не с благоговением поинтересовался Фитцсиммонс.

– Южные манеры. Я просто отменял его визит.

– Замечательная работа, – заметил Фитцсиммонс и хрустнул шеей.

– Замечательная работа, – донеслось эхо.

Положив ладонь Маммерту на плечо, я в шутку поинтересовался:

– А своих идей у вас нет? – Хорек в недоумении заморгал, а я спросил Фитцсиммонса: – Шашни Сэм с Романовым важны для вашего дела?

– Не исключено, – уклончиво ответил здоровяк. – Мы задержали миссис Келемен по обвинению в заговоре с целью убийства.

– Чарли?

– Нет, вас. Эти двое злоумышленников…

– Виктор и Юрий.

– Именно. Вам повезло, что вы не кончили в каком-нибудь мясном фургоне с овсянкой, размазанной по всем стенам.

– Овсянкой? – не понял я.

– Мозгами, – растолковал Маммерт.

– Усек. Картинка мерзкая.

– У нас есть ваше заявление, – продолжал Фитцсиммонс, – об угрозах миссис Келемен. А именно, «когда ты исчезнешь…»

– Очень жаль, что этой реплики не было в вашем веб-касте, – тоскливо заметил Маммерт.

– Что вы хотите сказать?

– Он хочет сказать, – начал Фитцсиммонс, – что это ее слова против ваших по обвинению в заговоре. Наверное, она с минуты на минуту выйдет под залог. Сомневаюсь, что обвинения выстоят.

– А вы ничего не можете сделать? – спросил я, скорее удивившись, чем задумавшись о будущем.

– Мы не можем раскрутить этих двух качков. Они не говорят по-английски ни слова.

– Чушь собачья. Один из них сказал: «И кто теперь в жопе, катала?», когда они напали на меня.

– Пока что мы слышим только «nyet», – ответил Маммерт.

– А Романов? – осведомился я.

– Обложился адвокатами, – сообщил Фитцсиммонс и добавил: – Чересчур умен, чтобы сказать хоть слово.

– А как насчет смерти Чарли?

– Тут мы увязли.

– У вас есть мотив. Сэм спала с Романовым. Он отец.

Оба офицера насторожили уши. Взгляды их не выдавали ровным счетом ничего.

– Сэм, Чарли, Романов, – сказал я, – треугольник адский, если хотите знать мое мнение. К гадалке не ходи, что напряженность там была жуткая.

– Продолжайте, – поощрил Фитцсиммонс.

– Возьмем деньги. Родители Сэм лишились двух миллионов зеленых. Вряд ли такое способствует семейному единению над обедом в День благодарения.

– Продолжайте.

– Возьмем Романова. Чарли каким-то образом разнюхал, что «АРИ Капитал» – афера. Но ему было плевать и на накрутку на закрытии, и на незаконный перехват информации. Трехзначная доходность помогла бы расплатиться со всеми, кто вложился в его фонд фондов. Однако проблема была в том, что Чарли просчитался. Его осведомленность грозила всему, что выстроил Романов.

– Продолжайте.

– Чего вам еще не хватает? – потерял я терпение. – Я железно уверен, что Виктор и Юрий перебаламутили воду, привязали тележку к ноге Чарли и сбросили его туда.

– Не пройдет, – возразил Фитцсиммонс. – Никто не видел там ни Виктора, ни Юрия.

– Чертовы паранджи! – выругался я.

– Бинго, – подтвердил Фитцсиммонс, тряхнув головой.

– Говорю вам, Романов это спланировал. В «Красном пламени» вчера у него было написано «виновен» по всей роже.

– Не пройдет, – эхом откликнулся Маммерт.

– Они не вышли, а? – внезапно встревожился я.

– Они своего дождутся, – успокоил меня Фитцсиммонс. – Вопрос лишь в том, какие обвинения мы им предъявим.

– Как вы думаете, каким образом Чарли добыл распечатку инвестиций Романова? – полюбопытствовал Фитцсиммонс, меняя направление.

– Чарли просто умел добывать информацию. Я бы не удивился, если бы он добыл распечатку с помощью Сэм.

– Я на это не куплюсь, – вздыбился Фитцсиммонс.

– У него уйма знакомых частных детективов. Если он питал подозрения по поводу Сэм, то, наверное, нанял агентство последить за ней.

– У вас есть какие-нибудь доказательства?

– Нет. Но пару лет назад у Лайлы Приоло были проблемы с бывшим мужем. Чарли убедил Кэша Приоло нанять каких-то сыщиков, и те наделали уйму фоток ее бывшего с любовницей.

– Мамс, улавливаешь? – спросил Фитцсиммонс.

– Всё до слова, – отозвался Маммерт, яростно строча.

– Вам известно, каким агентством он пользовался?

– Без понятия. Поговорите с Лайлой Приоло. Она может осведомиться у папочки.

– У нас уже и без того к ней уйма вопросов.

– Ага, уйма, – откликнулся Маммерт.

– Что вы имеете в виду?

– Мы подняли его банковские операции.

– И?..

– Он перевел ей шестьдесят тысяч долларов.

– Зачем?

– Это ж вы уолл-стритский гуру. Вы нам и скажите. – Фитцсиммонс поднялся из-за стола, продел большой палец под пряжку своего обширного ремня и пошел налить еще кофе.

– Ребята, понятия не имею. Может, возвращал долг.

* * *

В тот же день по пути домой я миновал «Звезду Бомбея». Профсоюз по-прежнему бастовал. «“Бомбей” – нет плохей. “Бомбей” – нет плохей», – скандировали трое работников, одетых в пиджаки и галстуки.

Я сказал одному, чего бы хотел.

– Нет, брат, – заявил он. – У нас свои принципы.

– Понято, – согласился я, – но сколько понадобилось бы, чтобы вы рассмотрели мою просьбу?

В дискуссию включился второй забастовщик.

– Три сотни привлекли бы мое внимание. Может, я и не стал это делать за триста долларов, но послушал бы.

Пару минут спустя мы все четверо сошлись на 500 долларах.

Глава 57

Назавтра утром я собрал все свои прирожденные дипломатические способности и мобилизовал весь самоконтроль до капли. Окружающее действо требовало хладнокровия и политеса Генри Киссинджера{113}. Уж таковы восторги нашей политики в СКК.

Угрюмым, весомым тоном, отмеряя каждое слово, будто от него зависело равновесие глобальной разрядки, я выговорил:

– Пошел в жопу, Фрэнк.

– Ты прав. Я этого заслужил, – согласился он. Все портреты в его кабинете висели наперекосяк – папа, Фастов, Эбберс и Козловски.

– Ты собираешься это проглотить? – недоверчиво спросила Пэтти. И вдруг превратилась в современную Жанну д’Арк, спасающую человека, которого перед этим совсем загоняла.

– Я чувствую себя полным дерьмом, – сказал Курц, потянувшись к деревянной шкатулке на своем столе.

Не обращая внимания на Пэтти, я гневно обрушился на ПМС:

– Восемь лет, Фрэнк, и ты дал мне пинка при первом же намеке на неприятности!

Гершон захлопнула крышку хьюмидора. Звонкий хлопок заглушил ответ Фрэнка, будто Блуто, похитивший шпинат Попая.

– Фрэнк, не позволяй ему провернуть это дерьмо, – возмутилась она. – О’Рурк обосрался. Он прохлопал ушами, и это обошлось нам в банковское поручение на двадцать миллионов долларов. Ты и вправду хочешь, чтобы команда юниоров консультировала клиента фирмы, как поступить с пятьюстами двадцатью двумя миллионами долларов?

– Оставь меня в покое, – ответил я Пэтти. – Ты обслуживала CEO «Брисбейна». Он наверняка не нанимал нас для инет-банкинга.

– Слушай, Фрэнк, – пригрозила она, – если ты не можешь принять правильное решение от имени СКК, тогда, наверное, стоит вызвонить Перси. Он-то уж знает, что делать.

– Позвони ему, – сказал я. – Дай себе пинка в зад. Наш CEO прямо-таки мечтает выступить миротворцем в территориальном конфликте. Держу пари, это дивно способствует карьере, – добавил я саркастически.

Как только Фрэнк поглядел на Пэтти, телефон на столе у него зазвонил. Он поспешно схватился за трубку, как за импровизированный спасательный круг в море брокерских разногласий.

– Да, – сказал он.

– Кто? – пролепетал он.

– Ты шутишь. – Он помолчал, слушая, и добавил: – Скажи, пусть несет.

Пэтти, раздраженная вмешательством, вернулась к своей филиппике.

– Фрэнк, не мог бы ты, пожалуйста, сосредоточиться на нашем деле с Попрыгунчиком Джей-Джеем? Я тут не на прогулку пришла, знаешь ли.

Я чуть не бросил Пэтти: «Засохни», – от лица Фрэнка.

Но ПМС заговорил первым.

– Прибыл курьер с посылкой из «Джек Ойл».

Воззрившись на меня волком, Пэтти прокурорским тоном спросила:

– Что это значит, О’Рурк?

В кабинет Фрэнка вошел невысокий худой человек. На его серой рубашке над карманом красовалась надпись «Велодоставка Арнольда». Под названием компании курсивом значилось имя курьера – «Перри». Красная вышивка выгодно дополняла его форму.

Перри оглядел нас троих, взглядом испрашивая указаний. Я указал на Фрэнка.

– Подпишите здесь, босс, – сказал курьер Курцу, вручая ему ручку, путевой лист и, наконец, запечатанный конверт.

Идеально.

Фрэнк подписал. Пэтти вздохнула. Перри удалился.

– Может, надо позвонить Перси, – поддел я Фрэнка, читавшего обратный адрес.

Там говорилось: «Канцелярия Председателя совета директоров».

Пэтти учуяла подставу.

– О’Рурк звонил Джей-Джею, Фрэнк. Ты что, не понял?

Вот тогда-то до Гершон впервые дошло, что война за Попрыгунчика Джей-Джея окончена. Я обслуживал Джей-Джея шесть лет. Мы вместе открывали счета и наладили хорошие деловые отношения. Пэтти не добыла банковское поручение на 20 миллионов долларов, не реализовав единственный для нее способ вырвать клиента у меня из рук. Оставшись без войск, без артиллерии и без топлива, она поступила так, как на ее месте поступил бы любой топ-продюсер, чтобы спасти лицо. Она ринулась в атаку с криками и воплями, плачем и стенаниями, упреками и обвинениями, отчаянно цепляясь за убеждение, что уж децибелы-то помогут, если все остальное будет тщетно.

– Это непрофессионально, – верещала Пэтти. – Он обратился к клиенту, Фрэнк! Он вынес сор за порог!

Вскрыв конверт, Фрэнк извлек письмо, сложенное втрое. Развернул его, бросил взгляд на содержание и объявил то, что мы и так все знали:

– Джозеф Джавроски.

– Читай, Фрэнк.

– Нет! – возразила Пэтти. – Не хочу этого слышать.

– «Дорогой мистер Курц…»

– Почему он не написал мне?! – возмутилась Пэтти. Угрожающий взгляд Фрэнка заставил ее прикусить язык.

Когда это Курц обзавелся хребтом?

Он начал заново:

– «Дорогой мистер Курц, пишу вам, чтобы похвалить ОФЛ и замечательный характер ваших инвестиционных представителей».

Пэтти тревожно накручивала локон на палец.

– «В частности, я бы отметил…»

– Вот здесь стоп! – перебила Пэтти. – О’Рурк подговорил Джей-Джея, а я не перевариваю самовозвеличение.

Где эта крупнокалиберная гаубица, когда она нам нужна?

Фрэнк вызверился на Пэтти, едва не бросив: «Заткнись!» Гершон молча надула губы, но продолжала яростно накручивать волосы на палец.

– «Я бы отметил, – повторил Фрэнк, – что Пэтти Гершон – прекрасное отражение вашей организации. Недавно мы общались по деловым вопросам, и широта ее рыночных познаний произвела на меня грандиозное впечатление».

– Ха! – вскричала Пэтти, возликовав раньше времени. – Я же говорила, что он хочет совместного обслуживания. – Закинув ногу на ногу, она одарила меня ухмылкой и победно тряхнула кулаком в воздухе.

– Это не все, – предупредил Фрэнк.

«Как я понимаю, в брокерских фирмах возникает вопрос об обслуживании, – гласило письмо дальше. – И хотя Пэтти произвела на меня грандиозное впечатление, меня прекрасно обслуживали Гроув О’Рурк и его команда. Я не хочу пока вносить никаких изменений. Соответственно мой референт будет блокировать ее звонки. Искренне ваш, Джей-Джей».

Кто бы мог подумать, что этот жесткий CEO, однажды сплясавший чечетку на столе в конференц-зале, чтобы разбудить финансового управляющего, может быть настолько тактичным? Его письмо походило на творение молодого дипломата из Госдепартамента.

Пэтти побледнела, гадая, как реагировать, чтобы сохранить лицо.

– Есть постскриптум, – сообщил Фрэнк.

– Что-то еще? – поинтересовался я.

– Он гласит: «Пожалуйста, пусть мисс Гершон свяжется с моим новым коллегой мистером Бейкером». Похоже, есть проблема, – заметил Фрэнк.

– Дай-ка взглянуть, – Пэтти схватила письмо и принялась лихорадочно его перечитывать. Казалось, краска отхлынула даже от ее «Феррари»-красных губ. – Это больше похоже на «пошла на хрен от моего клиента».

– Кончай, – оборвал ее Фрэнк. – Совершенно ясно, чего хочет клиент. Джей-Джей принадлежит Гроуву. – Я почти услышал удар судейского молотка в его голосе.

– Это еще не всё! – пригрозила Пэтти и пулей вылетела из кабинета Фрэнка. Выходя, она хлопнула дверью, и фотогалерея Курца затряслась на стенах.

Мы проводили взглядами Пэтти, переполненную яростью Золотой Рыбки, злобную, как всплеск хвоста. Когда она оказалась вне пределов слышимости, Фрэнк протянул руку со словами:

– Добро пожаловать обратно, Гроув. А теперь за работу!

– Ну… есть еще одна вещь, Фрэнк.

– Выкладывай.

– Удивительно, что именно запоминают люди, – начал я. – Мгновения, определяющие всю дальнейшую жизнь. Интересно, как запомнят меня. Брокером, разоблачившим Алекса Романова? Или брокером, впутавшимся в это новое, усовершенствованное мошенничество Понци?

– Все кончено, Гроув, – попытался утешить меня Фрэнк.

– Не уверен. У Билла Бакнера была карьера, заслуживающая Зала славы, но все помнят лишь, как он пропустил мяч между ног в шестой игре Мировой серии 1986 года.

– Куда ты клонишь? – спросил Фрэнк.

Я вручил ему запечатанный конверт формата 9,5 на 12 дюймов.

– Это еще зачем? – осведомился он.

– Просто повесь на нужную стену.

Я вышел, оставив Фрэнка сидеть между папой, Эндрю Фастовым, Берни Эбберсом и Деннисом Козловски.

* * *

Была пятница, и исход с работы уже начался. Стратеги, направлявшиеся к своим вертолетам до Хэмптонса, трейдеры, покинувшие свои ЖК-дисплеи, ай-банкиры, резервирующие окна в своих автосервисах, секретарши, бесшумно вышагивающие в кроссовках, брокеры, выстукивающие сообщения на своих «Блэкберри», Каспер, щелкающий щипчиками, Скалли, сотрясающий голосом стены, новички, целеустремленно направляющиеся в намеченный бар, коллеги из ОФЛ, приветствующие мое возвращение, Эстрогеновый переулок, пребывающий в упадке духа, Хлоя, говорящая в свою гарнитуру, Энни, собирающая слухи, и Пэтти Гершон, ярившаяся в злобном молчании, – все они при выходе из здания видели нечто чрезвычайно курьезное. Моих троих профсоюзных братьев с тротуара перед «Звездой Бомбея».

Трио доставило своего надувного дружка – 18-футовую профсоюзную крысу{114}. Крыса, установленная перед входом в здание, протягивала свои жуткие когти к тем, кто проходил под ней. Полные ненависти красные глаза казались гноящимися, когти – малость окровавленными. Заостренная морда – сплошь усы и чудовищные зубы – бросала в дрожь всякого. Эта крыса ничуть не походила на очаровашек из диснеевских мультиков.

Никто не скандировал «“Бомбей” – нет плохей». На сей раз шумные забастовщики подготовили для Пэтти особую песенку. И эти гражданские волнения даже поубавили стремление вырваться на выходные. Вокруг собралась небольшая толпа, чтобы послушать их речитатив:

Гершон, ты мегера,

Всем во вред твои манеры.

Глава 58

Со дня большого заседания в кабинете Фрэнка прошло три недели. Сегодня утром Лайла Приоло позвонила с тревожными ответами на вопросы, беспокоившие меня с момента моего последнего тет-а-тет с Фитцсиммонсом и Маммертом.

Наши юристы предписали мне избегать контактов с кем бы то ни было из имеющих отношение к фиаско «Келемен Груп». Сюда входили и Приоло – хоть и грандиозные потенциальные клиенты во всех остальных отношениях. Какое-то время, хоть и недолгое, казалось, что это семейство может подать иск против СКК. В дни накануне «Красного пламени» Лайла повела себя очень жестко. Снова и снова твердила: «Это только бизнес».

Однако СКК Лайла никаких угроз не делала. А когда я доказал, что письмо Чарли – липа, ее семейство пошло на попятный. Но Младенчику было плевать. Он сказал: «Держитесь от нее подальше».

Да ни в жизнь!

Лайла – часть моего прошлого, ниточка, связанная с воспоминаниями об Эвелин. Я ни за что не стал бы ее чураться. Мы дружили по-хорошему. И мне плевать, что там приказывают юристы. И, правду говоря, я умирал от любопытства. Мы с Лайлой не разговаривали с того вечера в спортзале.

«Что там за 60 тысяч долларов?» – гадал я, помня, как Фитцсиммонс спросил о переводе Чарли на ее банковский счет.

Первыми словами Лайлы по телефону были не «привет», «как жизнь» или «извини». Она была категорична. В голосе не было и намека на неуверенность. И с отчаянием доложила:

– Я в полной жопе. – К подобной лексике она прибегала редко.

– Что стряслось? Голос у тебя ужасный.

– Полиция меня допрашивает.

Вот уж неудивительно.

– Окружной прокурор может выдвинуть обвинения.

– Тпру, Нелли!{115} – ошеломленно выдохнул я без малейшего намека на фривольность. – Лучше начни с начала.

* * *

Лайла Приоло потеряла два миллиона долларов. Ее отец Кэш потерял еще восемь. Включая сюда премию, уплаченную Чарли за пут-опционы, семья лишилась в общей сложности 11,25 миллиона долларов. Для людей вроде Бетти и Фреда Мастерсов это все сокровища мира.

Однако Приоло от утраты 11,25 миллиона долларов отнюдь не обнищали. Терять деньги ненавидят все, и Кэш Приоло ненавидит это сильнее большинства; но я почти въяве слышал, как отец и дочь скандируют в унисон: «Ничего особенного».

В конце 1980-х семейство Приоло оценивалось в 120 миллионов долларов. Приняв, что их инвестиции приносили процентов десять в год, сейчас это семейство тянет, наверное, миллионов на 800 долларов. Несомненно, их активы вложены в трасты, недвижимость, хедж-фонды, традиционные финансовые институты и прочие причиндалы огромного богатства. Где-то в этом ассортименте есть и портфель облигаций, и я бы оценил его стоимость минимум в 200 миллионов долларов. Проценты с муниципальных облигаций покроют потери из-за «Келемен Груп» где-то за год.

А вот по-настоящему жуткие проблемы начались в бизнесе Кэша. Вернее сказать, в его отрасли. Автодилеры – те еще субъекты. В старших классах они – олицетворение всех проблем. Вечно орут и нажираются. Но и взрослыми они все равно ходят шайками. Во время десятков ежегодных съездов автодилеров Кэш сильно сблизился с одним дилером из Сан-Франциско и еще одним – из Чикаго.

Годами эти трое обменивались инвестиционными идеями. Хедж-фонд здесь. Сделка с недвижимостью там. Так что, вполне естественно, Кэш поведал им о Чарли Келемене и его баснословном фонде фондов. И поскольку интерес Сан-Франциско и Чикаго все возрастал, Лайла их рекомендовала.

– Они каждый потеряли по 1,5 миллиона долларов, – сообщила она во время разговора по телефону. – Сказать, что они в ярости, было бы преуменьшением.

– Они подают иски? В этом проблема?

– Отчасти, – ответила она. – На прошлой неделе у нас четверых состоялась телеконференция. Тип из Чикаго требовал покрыть их убытки.

– Все три миллиона? – уточнил я. – И что сказал Кэш?

– Он сказал: «Это только бизнес. Вы большие мальчики. Вы знали о риске».

– Наверное, тут-то и жахнуло.

– Ты понял правильно, – согласилась она. – Тип из Сан-Франциско пригрозил врезать по нашей семье через головной офис «Мерседес». Сказал, что мы лишимся дилерства.

– Это гражданско-правовые вопросы. При чем тут полиция и окружной прокурор?

– «Келемен Груп» казалась вполне легальной, так что я сказала Чарли, что мы хотим два процента за рекомендацию.

Вот откуда взялись 60 тысяч долларов.

– Он заплатил тебе за рефералов?

– Это только бизнес, – встала она в оборонительную позицию.

– Полагаю, тебя обвиняют за какие-то правонарушения в работе с ценными бумагами. У тебя есть лицензия Series 7?

Наша отрасль очень дотошна насчет лицензирования и получения нужных аттестатов для продажи ценных бумаг. На момент мои мысли обратились к 97 баллам, набранным Золой на экзамене. Лично я толком не знаю, нужна ли Series 7 для реферальных премий.

– Наши адвокаты считают, что вопрос с лицензированием они могут уладить, – сообщила Лайла. – Но пока мы с Чарли договаривались о шестидесяти тысячах долларов за рекомендацию, мы с ним активно переписывались по мылу.

– Я знаю, что там дальше. Ты удалила письма. – К сожалению, в моем голосе прозвучали нотки обвинения. Нечаянно. Слова просто вырвались, когда до меня дошло, что наделала Лайла.

– Когда мы открыли, что «Келемен Груп» – афера, я напугалась, – запротестовала Лайла, вяло пытаясь оправдать свои действия. – Это же только бизнес. – Но в голосе недоставало убежденности, и весомость ее признания сокрушила беседу, будто наковальня.

– Я вовсе не хочу проявить бесчувственность, – осторожно произнес я, – но, может быть, тебе не следует больше ничего мне говорить. Консультанты не пользуются финансовым эквивалентом привилегий в отношении сведений, сообщенных клиентом, как адвокаты.

* * *

В какой-то момент во время нашей беседы я поинтересовался у Лайлы:

– Чем могу помочь я?

– Может, сможешь замолвить словечко перед своими друзьями в Департаменте полиции? – ответила она.

Разумеется, она имела в виду статью Мэнди в «Нью-Йорк пост». Фитцсиммонс сказал прессе: «Гроув О’Рурк предоставил связи с Уолл-стрит, позволившие раскрыть это дело целиком и полностью. Он был хорошим другом силам полиции, и мы ему благодарны».

После публикации материала я позвонил Мэнди, чтобы поблагодарить за столь положительное освещение моей роли. В попытке зарыть топор войны я даже поддразнил ее: «Подумать только, когда-то я думал, что ваше полное имя Мэнди Долбаная Марис».

«Забавно, – ответила она. – А Фитцсиммонс говорил мне, что ваше второе имя Отморозок».

Хорошо, что она этого не напечатала.

Впрочем, может статься, что Фитцсиммонс и Маммерт уже не успеют помочь Лайле. Ущерб уже причинен. Когда мы с Лайлой закончили разговор, я целиком согласился с ее оценкой. Разве что «я в полной жопе» – преуменьшение проблемы.

Я не юрист. Большинство известных мне законов позаимствованы из шестой колонки «Уолл-стрит джорнел». Однако насколько я слышал, уничтожать документы, имеющие отношение к надвигающемуся расследованию, – монументальная глупость.

В 2002 году Закон Сарбейнза – Оксли сильно ужесточил федеральное законодательство в отношении хранения документов. Уничтожать все текстовые ракеты, посылаемые нами туда-сюда «в ожидании» федерального «расследования» или «управления имуществом какого бы то ни было рода», – уголовное преступление. А наказание предусматривает штрафы, тюремное заключение на срок до 20 лет или и то, и другое. Электронные письма числятся во главе списка документов, не подлежащих уничтожению, даже если вы не сделали ничего пагубного. Юристы называют это уничтожение «неопровержимо презюмируемой помехой». Это смахивает на обвинение, пахнущее солидным сроком.

Сомневаюсь, что штрафы волнуют Лайлу хоть сколько-нибудь. Я знаю, что над деньгами она не трясется. Если Кэш ублажит остальных дилеров, совокупный ущерб семьи составит 14,25 миллиона долларов. Это огромные деньги. И я вовсе не намерен недооценивать эту сумму. Но деньги – наименьшая из забот этого семейства.

Двадцать лет заставили их задуматься. Время немалое. Я ужасно боюсь за Лайлу. Я ужасно боюсь за ее дочь. Если Лайла отправится в тюрьму, как ее отсутствие скажется на бедной девочке? Она уже пережила развод матери с С-усами Бен Кучей Накладеном.

Надеюсь, семейство сумеет выкрутиться, но оптимизма по тому поводу, что тут сможет помочь Фитцсиммонс или я, я не испытываю.

Но попробовать стоит.

Однако в каком-то смысле наследие «Келемен Груп» кажется мне полным мрачной иронии. Годы назад Чарли спас Лайлу от побоев Херли и лиловых синяков на ребрах. А недавно втянул ее в схватку с мрачным, тревожным будущим. Ближайшие лет пять Лайла может потратить на судебные разбирательства. И они вполне могут завершиться реальным сроком заключения, как бы хороши ни были ее адвокаты.

Так что она в полной жопе.

Глава 59

Мой мир преобразился в тот день, когда Энни, Мэнди и я поглощали ленч в «Ле Бернардине». Во время десерта он стал существенно радужнее. Мэнди ушла с блокнотом, заполненным пометками, предоставив нам с Энни исследовать новую территорию.

Энни больше не зовет меня «боссом», и это замечательно. Этот ярлык тревожил меня. На мой вкус, он звучит нагло и властно, слишком разит карьерной лестницей. Кроме того, и сам титул больше неуместен. Отныне Энни работает на Клиффа Халека. И по всем правам «босс» теперь он.

Вчера Клифф заявил:

– Я предпочитаю что-нибудь более туземное. «Вождь» звучит вполне приятно.

Ага, конечно.

Но реальный титул Халека не заменит никакой другой, даже «вождь». Он «Суперинтеллект СКК».

Уход Энни означает, что мы можем встречаться без проблем. Никакого психолепета кадровиков, а мне никакой нужды тревожиться о враждебном рабочем окружении. Все свое свободное время мы проводим вместе.

Я тревожусь о наших отношениях. Дело не в восьми годах разницы с Энни. Дело в моем багаже. Меня порядком измочалило, и я до сих пор не оклемался. Моя жена, моя дочь – в общем, есть вещи, над которыми мне еще придется поработать.

Первым шагом могут стать драгоценности Эвелин. В прошлый понедельник я забросил их к оценщику – все, кроме обручального кольца. Я ни за что не мог бы подарить ее цацки другой женщине. Так что завтра я встречаюсь с Поповски. Мы учреждаем траст для Фреда Мастерса, финансируя его средствами от продажи драгоценностей Эвелин. Бетти будет противиться, когда узнает. Но ответа «нет» я не приму.

Когда я поделился этим планом с Энни, глаза ее наполнились слезами. Сердце у меня оборвалось.

– Чего я такого сказал? – спросил я, опасаясь худшего.

– Нет, Гроув, – ответила она, ударив кулачком мне по предплечью. – Порой ничегошеньки-то ты не понимаешь.

Затем Энни лучезарно улыбнулась и крепко меня обняла. В горле у меня застрял ком, от переполнявших меня чувств только разраставшийся.

Совсем разучился.

На прошлой неделе мы с Энни ходили куда-нибудь каждый вечер. То в «Шан-Ли», то в галерею в Сохо, то на «мылодраму». Энни сочла кино банальным. Я рыдал, как дитя. Потому-то я и предпочитаю фильмы с автокатастрофами и без диалогов.

Слова портят мордобой.

Мадам Роза, местная ясновидящая и юродивая, поглядела на наши ладони в прошлое воскресенье и заявила:

– Окружающий вас дух силен. Не хотите ли связаться с друзьями с той стороны?

Решив, что она имеет в виду покойников, мы чуть не выскочили из ее заведения. Вот уж чего мы не хотели, так это ворошить память о Чарли Келемене. Так что я спросил:

– А вы не можете вместо того прочитать нам судьбу по ладоням? Сказать, что у нас длинные линии судьбы и все, что положено?

Проводить время с Энни замечательно. Я из кожи вон лезу, чтобы не спугнуть свою удачу. Вместе мы творим глупости. Это куда лучше, чем все эти аналитические отчеты одинокими вечерами в опустевшем офисе. Больше никакого перекапывания проспектов эмиссии на фоне трепа говорящих голов из Си-эн-би-си. На днях вечером она упомянула юридическую школу и спросила моего мнения о Колумбийском, Фордэмском и Нью-Йоркском университетах.

– Нормальные, – сказал я, вообще-то не поддержав идею.

– Что ты хочешь сказать? – ощетинилась она, внезапно разъяренная моим отсутствием энтузиазма.

– По-моему, тебе следует подумать о дипломе журналиста – скажем, в Колумбийском. Ты прирожденный рассказчик.

Этот ответ уладил дело, и теперь Энни рассматривает оба варианта. Я рад.

Для меня по-прежнему загадка, почему нам потребовалась целая вечность, чтобы «подцепиться», как выражается Энни. Для протокола: мне это выражение не очень-то нравится. «Подцепиться» – это больше подходит для ноутбуков. Может, в том-то и суть. Я столько раз наслаждался духами Энни, ее улыбкой, ее манерой одеваться – просто, но соблазнительно, и тем, как она покачивает бедрами при ходьбе. Ее золотистые волосы сияют, как горное солнце в зените. Но больше всего я люблю ее за широкую душу. Кто ж еще мог измыслить программу отлова и освобождения фруктовых мушек?

Наш импровизированный ленч в «Ле Бернардине» подтолкнул нас к краю. Пока Энни разбиралась со своим сорбетом, а я – с какой-то шоколадной бомбой, она спросила:

– Ты пригласишь меня куда-нибудь снова? Или тебе прежде надо подраться с кем-нибудь в «Красном пламени»?

– А ты ни с кем не встречаешься?

– С чего ты взял?

– Ты сказала «я тебя люблю» кому-то по телефону наутро после того, как мы с Сэм обедали в «Живце».

– Своей сестре.

– А-а, – ответил я. – А как же все эти выходные на пляже?

– Четыре подруги, – пояснила она. – Мы коллективно арендуем домик в Хэмптонсе на лето.

– Ты подстроила мне свидание с Сэм в «Живце», – заметил я. – Зачем?

– Решающий эксперимент.

Ветреной самоуверенностью она напомнила мне себя самого в первые годы учебы в Гарвардской школе бизнеса.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Гроув, ты всегда говоришь клиентам, что конкуренция идет компаниям на пользу. Она легитимизирует их товарное предложение. Устраивая это свидание с Сэм, я поняла, почему ты ни разу не пригласил меня. Ты ни разу не пригласил никого. – Она приподняла бровь, изобразив нечто среднее между заигрыванием и всепониманием.

– Уяснил. На следующий день после «Живца» ты была совсем расстроенная. Помнишь?

– О, так я и была расстроена на все сто, – подтвердила Энни.

– Почему?

– Потому что хотела, чтобы твое свидание было со мной, – застенчиво сказала она и взяла меня за руку через стол.

Когда я сказал Хлое, что Энни покидает нашу команду и мы теперь встречаемся, та ответила:

– Давно пора, Гроув. Я помню, как ты пожирал ее глазами, когда она ходила за кофе.

Покраснев как рак, я секунду-другую не находил слов. Так мы двое и стояли в молчании – Хлоя ухмыляясь, а я убитый абсолютно вусмерть.

– Ой, да перестань, – наконец сказала она. – Я же никому не говорю. Энни заставляет тебя смеяться. Всей Уолл-стрит легче дышится, когда ты светлеешь. – Под этими наушниками размером с аэродром таится соломонова мудрость.

Я в долгу перед Хлоей. Не поднимая головы, она удерживала нашу команду воедино последние шесть недель, а в каком-то смысле и последние восемнадцать месяцев. Держась в стороне от офисных сплетен, она ублажала наших клиентов, в частности Попрыгунчика Джей-Джея. Не заметить Хлою легко: тихая, сосредоточенная, не такая легкомысленная, как Энни, в свободную минутку проверяющая, как там дети, вечно под куполом этих дурацких наушников. Может, куплю ей новые – что-нибудь легкое, по последнему слову техники. Никто не вкалывает больше нее, особенно теперь, когда я сбавил обороты.

Первой мой усеченный рабочий график заметила Пэтти Гершон. На прошлой неделе она обвинила меня в «профессиональном кризисе». Откровенно говоря, я был рад услышать ее вопль:

– Эй, О’Рурк! Спасибо, что сегодня наведался!

Наша борьба на время прекратилась, хоть она почти наверняка подозревает, что профсоюзную крысу нанял я.

Гершон, Гершон, ты мегера,

Всем во вред твои манеры.

Зола Манчини согласилась стать младшим партнером в моей команде. Мы скрепили справедливую сделку – теперь, когда беды мои остались позади, это было нетрудно. Мы все еще учимся работать вместе. Может, Зола и новичок, но она – 100-процентная бомба. Она открыто высказывает свое мнение, хоть для меня это и означает необходимость время от времени терпеть поношения. А мне ведь тоже палец в рот не клади. У топ-продюсеров на каждое слово всегда найдется два своих. Помните? Порой это делает меня офигенно несносным.

Раньше я никогда не принимал звонков от рекрутеров. Теперь принимаю. Представители «Голдман» жаждут со мной встретиться. «Морган» клянется, что располагает мышеловкой получше. «Меррилл Линч» размахивает большими долларами. «Гроув, мы не такие», «Гроув, мы будем хорошо о вас заботиться» или «Гроув, вы поможете нам стать лучше».

Все, что я могу сказать, это «херня». Не вслух, конечно. Не «Голдману», «Моргану», «Мерриллу» или какой бы то ни было иной конторе. Не хочу их уязвить. Из чувства самосохранения я выслушиваю каждого. Заранее ведь не узнаешь, когда твоя фирма вышвырнет тебя с голой задницей. Или когда твоими новыми работодателями станут конкуренты.

Может быть, когда-нибудь я даже приму чек конкурента. Качество корпоративных услуг тут совершенно ни при чем. Или продуктов, если уж на то пошло. «Голдман» нахваливает все свои проприетарные предложения, что я считаю всего лишь навсего выискиванием комиссионных в оправдание собственного существования. Целью всегда служит только выживание. Обеты верности на Уолл-стрит всегда эфемерны. Условия сделок меняются. Друзья становятся врагами, а враги – друзьями. Наши союзы целесообразны. Наши генеалогические корни восходят к Бруту у всех без исключения. В случае угрозы любая контора на Уолл-стрит пожертвует брокерами на голубом глазу. Пойдет на что угодно, только бы избавиться от проблем. Может статься, когда-нибудь в моих интересах будет перейти в другую контору. Почему бы и не принять их чек?

В глубине души я понимал, что Фрэнк Курц был прав в тот день, когда я согласился вернуться. «Думаешь, в “Голдмане” до тебя есть дело хоть кому-нибудь?» – спросил он. Вместо «Голдман Сакс» запросто можно было бы поставить прочерк. Вписать название любого инвестиционного банка. По собственному выбору.

Фрэнк Курц извиняется еженедельно. К вине все его выражения раскаяния, все его оливковые ветви ни малейшего касательства не имеют. Когда мое имя обелили, пропала его проблема номер один – утрата доходов. Мои комиссионные нужны ему, чтобы включить их в свой бюджет.

– Гроув, хорошо, что ты вернулся, – сказал он по моем возвращении. – Давай как-нибудь перехватим вместе обед, раздавим бутылочку красного винца, выкурим парочку «Коиб»…

Назовите меня циником, но я остерегаюсь управления персоналом методом «Каберне». Во время обеда он поддел:

– Ну как, правильно я выбрал стену? Может, твое место рядом с Козловски и остальной командой?

Разумеется, он имел в виду мое глянцевое черно-белое фото. Я отдал его Фрэнку, когда Пэтти хлопнула дверью во время большого заседания. Мой портрет висит рядом с папой Иоанном Павлом. И, откровенно говоря, итог мне нравится. Мы с папой смотримся вдвоем хорошо.

Жирным маркером я надписал: «Постарайся, чтобы твои люди не попадали в беду, Фрэнк. Всего наилучшего, Гроув». И повесить этот снимок потребовал вовсе не из зазнайства.

Скорее, это фото – напоминание для Скалли, для Каспера без щипчиков, для Радио Рея, если тот когда-нибудь покажет свою жадную до комиссионных физиономию на нашем этаже, для Пэтти и ее закадычных подружек из Эстрогенового переулка, для людей, наведывающихся в кабинет Фрэнка, и всех тех, кто в противном случае мог бы очернить мое имя и репутацию. К «Келемен Груп» я отношения не имею.

Кранч на прошлой неделе подстриг меня. Он был другом Сэм, и доставить Ун, Де и Труа ее родителям в Бостон было поручено ему. Однако он их так и не довез. Все три день-деньской болтаются у него в салоне в окружении ракообразных. Я рад, что таксы нашли хорошее пристанище. Кранч сказал, что может соорудить новый логотип на тему собак.

Но одно грызет меня по-прежнему. Драгоценности Сэм пропали. Фирменные побрякушки вроде сине-зеленой броши в виде павлина и бриллиантовых серег-гроздьев пропали без следа. Как не было.

– Не представляешь, где они могут быть? – поинтересовался я у Кранча. – Не заложил ли их Чарли?

– Без понятия, милаша, – ответил он, лязгая ножницами.

Однако рыть землю в их поисках я не стану. Будучи блудным сыном Чарльстона, южным парнишкой, просто пытающимся отыскать свою тропу в чащах Нью-Йорка, я «мог бы быть любезен» напоследок одарить вас последней аксиомой. Пожалуй, важнейшей из всех.

Седьмая. Топ-продюсеры держатся за стабильную работу.

Сноски

1

Имеется в виду популярный алкогольный коктейль (водка, апельсиновый ликер, лимонный и клюквенный соки).

2

Summa cum laude (лат.) – диплом с отличием.

3

Geek (англ.) – безумный, чокнутый; в данном контексте – компьютерный маньяк.

4

Опять-таки, за подробностями – в конец книги. Замена этих аббревиатур русскими развернутыми эквивалентами подпортила бы привкус абсурдности, исходящий от этих бессмысленных словосочетаний. Опять же, DOJ – Department of Justice – в отдельно взятом штате переводится как «департамент юстиции», а в федерации в целом как «министерство юстиции», так что в переводе и путаницы-то никакой. Переведем этот акроним как «ни за что».

5

Быстро, срочно (ит.).

6

Ménage à trois (фр.) – любовь втроем.

7

Земляки (ит.).

Комментарии

1

Фирма «белого ботинка» – старомодная характеристика некоторых брокерских контор как почтенных, «сливок общества», пребывающих «выше» таких практик, как участие во враждебных поглощениях. Восходит к культуре юридических школ Лиги плюща 1950-х годов, когда белые ботинки были обязательным атрибутом принадлежности к студенческим братствам и клубам.

2

Бейб Рут – легендарный бейсболист, прозванный «Султаном удара». Признан спортсменом века по версии «Ассошиэйтед пресс».

3

«Гленгарри Глен Росс» – фильм на русском языке шел под названием «Американцы». Рассказывая о махинациях в сфере торговли недвижимостью, он в чем-то перекликается с сюжетом романа.

4

Топ-продюсер (top producer) – можно перевести так же, как «призовой производитель» или «рекордист». Животноводство пронизывает все сферы деловой жизни. В бизнесе можно найти кого угодно – от свиней до жеребцов. И даже сверх того: акул и прочих рыб и ракообразных – крабов, предпочитающих ходы вбок, и раков, шарахающихся от любой угрозы назад.

5

«Маккинси» – цитата с сайта российского представительства компании: «McKinsey & Company – ведущая международная компания, предоставляющая услуги в области управленческого консалтинга. С 1993 года McKinsey работает с лидерами российского рынка, оказывая услуги широкому кругу клиентов из России и других стран, в том числе компаниям, специализирующимся в нефтегазовом, банковском, розничном и многих других секторах. McKinsey также сотрудничает с российскими государственными органами, международными финансовыми организациями и культурными учреждениями».

6

Тестостерон – мужской гормон, синоним агрессивности, прочно занявший в литературе место другого гормона – адреналина.

7

Трумен Капоте не только был писателем, но и сыграл несколько ролей в кино.

8

«Три балбеса» – «The Three Stooges». Имеется в виду оригинальная версия короткометражек, так как полнометражная комедия-фарс братьев Фарелли увидела свет уже после написания романа. Керли – один из персонажей.

9

В битве при Литл-Бигхорне индейцы поголовно уничтожили пять рот 7-го кавалерийского полка Джорджа Кастера.

10

Бычки-поросята и др. – это еще пустяк. Среди морской фауны хватает и такого офисного планктона, как «белогалстучники» – недоразвитый и ошейниковый, и класса пониже – «люмпен атлантический», тоже м(и)ноговидный, в том числе длиннорылый.

11

Свенгали – герой романа Джорджа Дюморье «Трилби», обладающий гипнотической силой и делающий заглавного героя знаменитым певцом. Впоследствии вольная интерпретация романа легла в основу мюзикла «Призрак оперы».

12

Скотч – не путать с липкой лентой. Ее название в русском языке происходит от названия фирмы, представившей ее на наш рынок, как и в случае с компанией «Ксерокс», производящей фотокопиры. А вот слово «скотч» в отношении алкогольного напитка употреблять, на мой взгляд, неправильно. Виски, конечно, шотландский, но ведь французские вина никто «френчами» не называет, равно как и грузинские – «сакартвелами».

13

Клингоны – враги человечества в культовом киносериале «Звездный путь».

14

Ботеро, Фернандо Ангуло – колумбийский художник, скульптор, работающий в технике фигуративизма. Своими формами изображаемые им женщины перекликаются с купчихами кисти Кустодиева.

15

«Сад Эдемский» (The Garden of Eden) – сеть бутиков одежды, благодаря невежеству PR-менеджеров и местных представителей известная русским пользователям под названием «Сад Эдена».

16

«Касабланка» – на этот фильм в американской культуре не ссылается только ленивый. Сидни Гринстрит играл в нем роль сеньора Феррари.

17

Fuck it – вряд ли среди читателей есть люди, не знакомые со значением этих слов. Хочу только специально отметить, что в английском языке они хоть и непристойны, но к табуированной лексике отнюдь не относятся. В данном контексте ближайшие русские аналоги укладываются в одно слово: «поёзать» или «насрать».

18

Срящ – а вот это слово, хочу разочаровать блюстителей нравственности, как раз вполне цензурно. Хотя бы потому что церковнославянское и означает «напасть, бедствие».

19

Ун, Де и Труа – да простят меня читатели за эти неуклюже звучащие слова, но это просто французские числительные Un, Deux, Trois – один, два три.

20

CEO – в русском языке этой аббревиатуре соответствуют такие термины, как «главный исполнительный директор», «генеральный директор», «директор-распорядитель» и пр. Однако всего пафоса этого звания ни один из наших эквивалентов передать не в силах и потому оставлен без перевода. Тем паче что на русском языке даже появился журнал под таким же названием.

21

ПМС – если эта аббревиатура вдруг кого-то поставила в тупик, расшифровывается она как «предменструальный синдром» со всем отсюда вытекающим.

22

«Найти Немо» – в оригинале «Finding Nemo». Мультфильм производства студии Диснея. Хотя в момент написания романа он был прекрасно известен большинству читателей, хочется надеяться, что придет день, когда этот комментарий окажется кому-то полезным, а роман все еще будут читать.

23

Синдром Туретта – вообще-то генетическое заболевание, характеризующееся наличием моторных, а иногда и вокальных тиков. По старинке считается, что с ним связано непроизвольное выкрикивание нецензурных слов или неуместных оскорблений.

24

Уоррен Баффетт (р. 1930) – видный американский предприниматель, крупнейший в мире и один из наиболее известных инвесторов.

25

«Файленс Бэйсмент» – «Filene’s Basement», старейшая сеть дискаунтеров в США.

26

Горацио Элджер – плодовитый американский писатель XIX века, прославившийся своими трафаретными романами о бедных мальчиках, усердным трудом добившихся успеха, которые вкратце можно свести к формуле «из грязи да в князи». Критики отмечают, что на самом деле его герои добиваются успеха благодаря не тяжким трудам, а стечению обстоятельств, в которых они проявляли необычайную отвагу или честность, привлекавшую к ним внимание неких пожилых джентльменов, которые и брали героев под личную опеку.

27

Мэдисон-авеню – здесь с XIX века располагаются офисы ведущих рекламных агентств, и потому название этой авеню стало нарицательным для рекламной индустрии.

28

Надя Команечи – знаменитая румынская гимнастка, выступавшая в 1970-х гг., первая в мире получившая балл «10,0».

29

Выручить пинком – аллюзия на фирменную фразу спортивного комментатора Марва Альберта «kick save and a beauty», звучавшую всякий раз, когда вратарю удавалось особенно красиво не дать забить мяч в ворота. Это выражение очень полюбилось биржевикам Уолл-стрит.

30

«Амбиен» – популярное в США снотворное.

31

IPO (initial public offering) – первичное размещение акций. Поскольку прямой перевод термина гласит «первичное публичное предложение», в арго он именуется разнообразными производными вроде «первичное размещение», «размещение на рынке» или просто «публика». Да и вообще многовато слов на «П» подряд. Довлатов просто убил бы…

32

Коллар с нулевой ценой – это коллар, в котором премия, выплачиваемая за продажу процентного кэпа или флора, равна премии, получаемой от продажи противоположной позиции.

33

Аннуитетный траст нераспределенной прибыли жертвователя – Grantor Retained Annuity Trust, GRAT – весьма популярный в США инструмент наследственного планирования.

34

Шива – в иудаизме подразумевает семь дней траура, когда скорбящему вообще не рекомендуется выходить из дома. В буквальном переводе с иврита означает «семь» и не имеет ни малейшего отношения к созвучному индийскому божеству.

35

«Фиделити» – наверное, имеется в виду «Fidelity Worldwide Investment». Вообще-то это слово, переводящееся как «верность», пользуется невероятной популярностью, в том числе на российском рынке, так что компаниям, так или иначе использующим это слово в своих названиях, просто несть числа.

36

Джек Николсон из Варшавы – на самом деле сравнение не такое уж парадоксальное. Отец Николсона был латышом, а польский язык в Латвии довольно распространен.

37

«Янкиз» – профессиональный бейсбольный клуб из Нью-Йорка.

38

«Студия 54» – здесь подразумевается крайне жесткий фейсконтроль в этом клубе. Один из владельцев клуба – Стив Рубелл – занимался этим самолично.

39

«Отель Калифорния» – последняя строка песни гласит: «You can check out. But you can never leave», то есть «Ты можешь выписаться, но… Уйти тебе не суждено».

40

Дик Трейси – крутой, но интеллигентный частный детектив, герой серии комиксов и целого ряда голливудских кинофильмов.

41

Ай-банкинг – очевидный родственник ай-пода и ай-фона, то есть интернет-банкинг, он же инет-банкинг. Фонетическая аллюзия на глаз – eye – стала предметом уймы каламбуров – начиная от сериала «Симпсоны» и кончая романами Пратчетта, но в данном случае она здесь совершенно ни при чем.

42

SEC – Комиссия по ценным бумагам, далее по тексту – КЦБ.

NASD – Национальная ассоциация дилеров по ценным бумагам.

CBOE – Чикагская опционная биржа.

NFA – Национальная фьючерсная ассоциация.

CFTC – Комиссия по срочной биржевой торговле.

BSR – Комитет стандартов.

DOJ – Департамент юстиции.

43

Эндрю Фастов – не путать с одноименным городом на Украине; CEO пресловутой Enron Corporation.

44

Берни Эбберс – глава одной из крупнейших телекоммуникационных компаний WorldCom, совершивший массу финансовых преступлений, но перед этим прошедший классический путь американского миллиардера – от кристально честного разносчика пиццы до беспринципного воротилы бизнеса.

45

Деннис Козловски – или, попросту говоря, Денис Козловский считался одним из лучших и высокооплачиваемых генеральных директоров Америки, возглавляя Tyco International. Тоже начал работать еще в школе. Пошел по пути Enron и ее руководства.

46

Хьюмидор – шкатулка, фишка для знатоков сигар. Только хьюмидор обеспечивает правильную влажность для их хранения

47

Лига плюща – ассоциация восьми частных американских университетов, расположенных в семи штатах на северо-востоке США; образование в них считается элитным и носит своеобразный «знак качества».

48

Джонни Кэш – популярный певец в стиле кантри. Сам себя называл исполнителем «христианского кантри». Прозван «человеком в черном» за стиль своей одежды начиная с 1960-х годов. Тонкая аллюзия на вероисповедание и умонастроение героя, не говоря уж о том, что его фамилию можно интерпретировать как «нал» или «бабло». «Блюз тюрьмы Фолсом» (Folsom Prison Blues) – одна из популярнейших его песен, в чем-то перекликающаяся с «Богемской рапсодией».

49

Эбби Хоффман – левый активист, основатель движения йиппи, борец с буржуазной культурой и манипуляциями общественным сознанием посредством телевидения в частности и СМИ вообще.

50

Линия Мэйсона – Диксона – граница, проведенная в 1763–1767 гг. для разрешения территориального спора между британскими колониями в Америке: Пенсильванией и Мэрилендом; до гражданской войны служила символической границей между свободными штатами Севера и рабовладельческими штатами Юга.

51

«Опасность, Уилл Робинсон!» – крылатое выражение из телесериала «Затерянные в космосе» (Lost in Space). Этой фразой робот постоянно осаживает озорного 9-летнего члена семьи Робинсонов, когда тот пускается в очередную авантюру.

52

Страйк – читателю, не разбирающемуся в бейсболе и предпочитающему сохранить блаженное неведение об этой игре с запутанными правилами, достаточно знать, что страйк – это штрафное очко за неотбитый мяч, посланный в пределы зачетной зоны; и после третьего страйка бьющий выбывает из игры по страйк-ауту.

53

Командный темп – ситуация, когда все велосипедисты едут друг за другом в одну линию, находясь в аэродинамической тени первого в группе.

54

Джо Фрайдей – вымышленный детектив департамента полиции Лос-Анджелеса, герой ряда радиоспектаклей, телесериалов, пьесы и кинофильма.

55

«Закон и порядок» – американский телесериал о работе «убойного» отдела нью-йоркской полиции.

56

«Встреча с прессой» (Meet the Press) – еженедельная передача на Эн-би-си, самое рейтинговое субботнее ток-шоу. Эпитет детектив добавил от себя.

57

Холодный обзвон – обзвон сотрудниками компании незаинтересованных потенциальных клиентов по телефонной базе данных, без разбора.

58

Рынок летит в ад в сумочке «Прада» – аллюзия на фильм «Дьявол носит “Прада”».

59

Быки и медведи – биржевые брокеры, играющие, соответственно, на повышение и понижение.

60

MBA – магистр бизнес-администрирования.

61

Тони Роббинс – американский писатель, специализирующийся на саморазвитии, мотивации и т. п. Очень любит изрекать вдохновляющие сентенции.

62

Тысяча надрезов – древнекитайская казнь, метод которой очевиден из названия. Насколько это мучительно, знает всякий, кому доводилось порезаться бумагой. Для особо тяжких преступников казнь затягивали на несколько часов, делая много больше тысячи надрезов. В результате человек умирал не от травм или кровопотери, а от болевого шока. Пожалуй, одна из самых изуверских казней за всю историю человечества, сравнимая разве что с крестным распятием.

63

Дик Чейни – вице-президент США в 2006 году на охоте подстрелил собственного друга, за что в том же году был номинирован в лауреаты Всемирной премии за глупость (World Stupidity Award), но в финал не прошел. Однако награды все-таки удостоился – в номинации «Самый идиотский поступок года».

64

«Живец» – вообще-то сеть ресторанов называется «Live Bait» и сильно перекликается по смыслу с фабулой романа. Как и некоторые другие названия, в транскрипции выглядит минимум неуклюже и затемняет смысл.

65

Роберт Фишер – ныне подзабытый чемпион мира по шахматам, американец. По версии журнала Chess Informant – сильнейший шахматист XX века. Именно он фигурирует в песне Владимира Высоцкого «Честь шахматной короны».

66

Джон Уэйн – киноактер, «король вестерна». Поначалу выступал под псевдонимом Дьюк Моррисон, вследствие чего за ним и закрепилось прозвище Duke, то есть «герцог».

67

«Здесь был Килрой» – для американцев «Килрой» то же, что для нас «Вася».

68

Каджуны – франкоязычные жители Луизианы.

69

«Пурпурное сердце» – военная награда США; дается за ранение, полученное во время боевых действий.

70

Хуан Понсе де Леон (ок. 1460–1521) – испанский конкистадор, занимавшийся поисками источника вечной молодости.

71

ССФУ – FASB (Financial Accounting Standards Board).

72

Series 7 – программа регистрации профессиональных специалистов в NASD (см. выше). В настоящее время действует и в России

73

Ллойд Бентсен – американский политик, по окончании университета в 1942 году поступивший в армию. Служил в разведке, а затем пилотом ВВС в Италии до конца войны. Награжден, произведен в ранг майора и командовал эскадрильей. В 1988 году был кандидатом в вице-президенты у кандидата в президенты Майкла Дукакиса. Их оппонентами выступали, соответственно, Дэн Куэйл и Буш-старший. Во время вице-президентских дебатов Бентсен, обращаясь к Куэйлу, произнес знаменитую фразу: «Вы, сенатор, не Джек Кеннеди».

74

Доктор Фил – Фил Макгроу, американский психолог, писатель, ведущий телевизионной программы «Доктор Фил», в ходе которой предлагал участникам шоу свои решения их проблем.

75

Корраль О.К. – место перестрелки (иначе говоря, «стре́лки») ганфайтера времен Дикого Запада Уайетта Эрпа и его братьев с бандой так называемых Ковбоев, промышлявших угоном скота и бандитизмом.

76

Шульц из «Героев Хогана» – немец из ситкома «Hogan’s Heroes» о немецком лагере для американских военнопленных, гауптфельдфебель Ганс Георг Шульц, личный номер 23781, добродушный толстяк, закрывающий глаза на подпольную деятельность американцев.

77

«Еще одно» – любимая присказка детектива лейтенанта Коломбо, постоянно под занавес разговора с подозреваемым вдруг выдающего какой-нибудь непростой вопрос, прикидываясь простачком. В отличие от него Гроув попадает впросак искренне.

78

ESPN – кабельный спортивный канал.

«Проделки Бивера» (Leave it to Beaver) – американский ситком конца 1950-х о мальчике Теодоре Кливере по прозвищу «Бивер» (Бобер). Семья Кливеров стала воплощать представление об идеальной американской семье из пригорода Средины XX века.

79

Маришка Харгитей – исполнительница роли детектива Оливии Бенсон в сериале «Закон и порядок: Специальный корпус».

80

Рон Попейл – изобретатель разнообразной кухонной техники и «Магазина на диване», через который первым в мире начал сбывать ее еще в середине 1950-х. И этим навязчивым рефреном: «Как?! И все это за тысячу рублей?! Да! Но и это еще не всё! Если вы позвоните нам прямо сейчас, мы…» мы обязаны как раз ему.

81

«Крейн» (Crane Stationery) – популярный бренд канцтоваров, в частности разнообразнейшей декоративной писчей бумаги, конвертов и открыток.

82

Энди Уорхол – американский художник, заявлявший, что в будущем каждый человек на земле получит право на свои 15 минут славы.

83

Джеффри Скиллинг – если это имя ничего не говорит читателю, то уж «Энрон» он вряд ли успел забыть. Бывший ее исполнительный директор вошел в десятку крупнейших финансовых аферистов мира, в качестве утешительного приза получив 24 года и 4 месяца тюрьмы. Учитывая относительно юный возраст осужденного (он 1953 года рождения), можно ожидать, что он еще выйдет на свободу, но в бизнес уже вряд ли вернется.

84

Крейгслист (Craigslist) – популярный сайт электронных объявлений.

85

Basso profundo – русский бы сказал «шаляпинский бас».

86

Стив Рубелл – см. «Студия 54».

87

«Так близко к задворкам Спрингстина» – подразумевается Брюс Спрингстин, автор ряда культовых альбомов, в том числе «Born in the U.S.A.».

88

«Можешь облизать сыр Лаппи…» – аллюзия на строку из песни Эминема «Crack a Bottle»: «Lick the fumunda cheese from under my nuts». Переводить эти словесные помои, ей-богу, не хочется. Если очень уж интересно, поищите в Инете. В отличие от упоминаемого в песне сыр Лаппи – вполне съедобный и даже вкусный продукт. Конечно, подмывало написать «облизать сыр Лаппи с наших лапок», но возникающая при этом семантическая коллизия перечеркнула бы смысл авторского послания.

89

«Шоу ужасов Рокки Хоррора» (The Rocky Horror Picture Show) – комедия 1975 года, пародирующая фантастику и хоррор.

90

Чарльз Борелли – в наших источниках эта фамилия обычно не упоминается, так что великий зодчий финансовых пирамид известен как Чарльз Понци. Собственно, автор описывает его «архитектурное творчество» достаточно доходчиво и полно, а данный комментарий преследует совершенно иную цель: отметить любопытный факт, что по адресу Скул-стрит, 27, в Бостоне сейчас находится «Старбакс». Как говорится, все совпадения случаются не случайно. В остальном же опыт учит нас тому, что история никогда никого ничему не учит. Что характерно, даже маркетинговые приемы почти не изменились. А еще были письма счастья, ходившие «из Голландии с 1792 года», в которых нельзя было менять ни буквы, но обязательно разослать копии трем (пяти, двадцати и т. п.), непременно переписав в конце ряд бессмысленных значков. Что любопытно, в 1993 году я получил такое письмо, где рассказывалось, что Тухачевский спустил такое письмо в унитаз, а вот Пугачева старательно переписала и разослала подругам. Чем это кончилось для обоих, мы знаем. А вот чего мы не узнаем, так это что за дело голландцам XVIII века было до каких-то славянских потомков. И почему они писали текст на современном русском языке?

91

Мировая серия – финал ежегодного чемпионата США по бейсболу. Что характерно, его американцы именуют всемирным, как и многие другие чемпионаты, совершенно не известные за границами этой державы.

92

«Компанияпообменуценныхбумаг» – The Securities Exchange Company. Она же МММ. А еще «Гермес Инвест» и другие. Ну, вот я и в Хопре… Что любопытно, аббревиатура и в английском, и в русском (почти) совпадает с аббревиатурой Комиссии по ценным бумагам.

93

Коттон Мэзер – американский проповедник и писатель.

94

Джеффри Дамер – американский Чикатило. Достаточно сказать, что был известен под прозвищем Милуокский каннибал.

95

K-1 – налоговая форма для держателей акций.

96

В Форме А указываются налоговые вычеты за медицинские расходы, благотворительность и т. п.

97

Джон Стюарт – американский телеведущий, комик, писатель. В оригинальной версии его неологизм звучит как catastrofuck и понятен без перевода.

98

«Одинокий странник» – культовый сериал, заглавный герой которого – ковбой в маске. Вообще-то в оригинальной версии появился по радио, так что его облик каждый мог рисовать как заблагорассудится.

99

Сэнди Коуфакс – знаменитый питчер-левша, делавший полный круговой замах, обеспечивающий более предсказуемую траекторию мяча, но при этом – максимальную скорость. Подавляющее большинство питчеров предпочитают замах на три четверти.

100

Джон Эдгар Гувер (1895–1972) возглавлял Федеральное бюро расследований США в 1924–1972 гг.

101

Джон Готти – он же Тефлоновый дон, босс мафии, очень долго ускользавший от наказания, чем и заслужил это прозвище.

102

Чарлтон Хестон – американский киноактер, сыгравший роль Моисея в фильме «Десять заповедей», вышедшем на экраны в 1956 году.

103

Предупреждение Миранды – формула, которую можно услышать в каждом американском фильме о полицейских. Названа так по имени Эрнесто Артуро Миранды, дело которого и послужило прецедентом для введения предупреждения, согласно которому все полицейские обязаны информировать задержанных о наличии у них прав на адвоката и молчание.

104

Похищение сына Линдберга – летчика, первым в одиночку перелетевшего Атлантический океан – с требованием выкупа взбудоражило всю Америку. И хотя выкуп был выплачен, ребенка все равно убили. Одним из результатов этого стало принятие так называемого «Закона Линдберга», сделавшего похищение человека федеральным преступлением.

105

«Красиво и легко» (Nice and Easy) – так называлась песня Фрэнка Синатры. На самом деле полицейские намекают на документальный фильм о Тине Тернер под названием «Красиво… и легко… и жестоко».

106

Джей Лено – комик, ведущий телешоу «Сегодня вечером» (The Tonight Show).

107

Абу-Грейб – тюрьма в одноименном иракском городе, печально прославившаяся применением пыток к заключенным в период американской оккупации Ирака.

108

Высшая школа имени епископа Ингланда (Bishop England High School) – вообще-то по нашим стандартам средняя – римско-католическая школа, где получают образование ученики четырех старших классов. В настоящее время крупнейшая частная школа в штате Южная Каролина. Основана в 1915 году и названа в честь первого епископа Чарльстонской римско-католической епархии – Джона Ингланда. Все факты в романе, касающиеся этой школы, соответствуют действительности.

109

«Красное пламя» (Red Flame) – реально существующее заведение, не имеющее ни малейшего отношения к флейму, гуляющему по сетям. Впрочем, и сетей оно не чуждо – как и любое более-менее приличное заведение питания в наши дни. В том числе и Wi-Fi. Что помогает неискушенной публике, наведавшейся в Нью-Йорк издалека (например, из России), писать о нем восторженные отзывы в Facebook’е во время пребывания в его стенах, публиковать сделанные смартфонами фотки поданных блюд и даже восторгаться его кухней. Администрация не поскупилась на оплату автоматического переводчика сайтов. Среди прочего меня восхитил такой экзерсис: «Мы были голодными и шли Красным Пламенем и решили остановиться и перекусить. Мы были довольными замечательным обслуживающим персоналом и выбором меню. У них было хорошее разнообразие еды (даже греческие сувениры). Нам настраивали Жидкий кислород Новинки и бутерброд с Гироскопом, оба были замечательными. Цены очень разумная и смягченная веселая атмосфера». Какой же гость Большого яблока откажется перекусить греческими сувенирами и гироскопом? А на прочие лестные отзывы не поскупился автор. Впрочем, нашему соотечественнику такая атмосфера может показаться дружественной и где-то даже СССР-ностальгической. Так что может статься, было бы куда уместнее интерпретировать название как «Красный огонь». Кто его знает. «На красный огонь, моя радость, на красный огонь…» А ясность, понятно, конечно, найдешь без труда.

110

Романофф – именно так у автора. Единственный раз. Может, оговорка по Фрейду. Может, случайность. Но мы же знаем, что все случайности не случайны.

111

«Менса» – закрытый клуб интеллектуалов. Как сказано на одном сайте, «Менса – наиболее известная в мире общественная организация людей с высоким умственным интеллектом». Скажите, пожалуйста, а какой еще бывает интеллект, кроме умственного?

112

Марта Стюарт – американская писательница и телеведущая, прославившаяся советами по домоводству.

113

Генри Киссинджер (р. 1923) – американский государственный деятель, дипломат и эксперт в области международных отношений.

114

Профсоюзная крыса (Union Rat) – надувная наглядная агитация, в последние годы пользуется немалой популярностью.

115

Тпру, Нелли! (Whoa, Nellie) – крылатое выражение, происхождение которого неизвестно. Многие утверждают, что автором был лос-анджелесский телеведущий Дик Лейн. Популярная версия, будто у Кейта Джексона (бывший спортивный комментатор, известный своей долгой карьерой на канале «Эй-би-си спортс» – с 1966 по 2006 год) дома в Джорджии была коза по имени Нелли, и незнакомец однажды обратился к его 60-летней жене Тьюри-Энн со словами: «Извините, вы, должно быть, Нелли», не соответствует действительности ни в одном пункте.

Content

Норб Воннегут
Хищники с Уолл-стрит

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 19

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Сноски