Марио Эскобар

Арийский мессия

Предисловие

Верите ли вы в пророчества? Казалось бы, наша современность предполагает совсем иные реалии. Но несмотря на технический прогресс и достижения в различных областях науки, количество прорицателей и колдунов, толкователей и ясновидящих постоянно растет. Вести об очередном мессии регулярно поступают с телеэкранов и газетных страниц, будоража на какое-то время умы обывателей и предоставляя новые сюжеты для многочисленных фильмов и книг. Так или иначе интерпретируя библейские сюжеты, апокрифические евангелия и древние рукописи, режиссеры и писатели пытаются донести до зрителей и читателей свое видение ситуации.

Марио Эскобар – лиценциат исторических наук, директор журнала «Historia para el Debate», автор нескольких бестселлеров, представляет вниманию читателей свое новое произведение «Арийский мессия». Увлекательный детективно-приключенческий роман с элементами мистицизма унесет вас в 1914 год, в то сложное и неоднозначное предвоенное время. С первых страниц читатель становится свидетелем загадочных смертей нескольких профессоров, исследовавших в библиотеке какие-то древние рукописи. Все обставлено как самоубийство, но так ли это на самом деле? И почему троих ученых – историка, лингвиста и антрополога – заинтересовала одна и та же рукопись – так называемые «Пророчества Артабана»? Что за Арийский мессия упоминается в нем? Быть может, информация, скрытая в древней рукописи, действительно настолько важна, что даже человеческие жизни ничего не стоят в сравнении с ней…

За расследование загадочных смертей берутся давнишние друзья: Геркулес, Линкольн и Алиса. Им придется побывать в различных ситуациях, порой с угрозой для собственной жизни, прежде чем они смогут решить эту сложную, в некоторой степени мистическую головоломку. В поисках ответа, вместе главными героями романа, вы сможете стать свидетелем загадочных ритуалов тайных оккультных обществ и понять приданы зарождения новых религиозно-философских течений. Совершить путешествие по разным странам – побывать в Испании, Австрии, Германии, России, осознать напряженную ситуацию, сложившуюся в Европе в 1914 году, и разобраться в придворных заговорах, результатом которых стала Первая мировая война.

Благодаря умению слить воедино историю и вымысел Марио Эскобару удалось создать удивительный роман, в котором реальные исторические персонажи и события настолько тесно переплетены с вымышленными, что порой не сразу удается увидеть ту грань, за которой начинается фантазия автора, Нo в этом, наверное, и заключается мастерство писателя.

Приятного путешествия по страницам романа! Пусть тайна Пророчеств Артабана» откроется и вам.

* * *

Посвящается Элизабет и Андреа – опорам моей жизни.

Также посвящается трем моим сестрам, являющимся для меня мостиком в мое детство

Слова признательности

Благодарю моих друзей – Хуана Троитиньо, Педро Мартина, Мануэля Санчеса, Серхио Пуерту и Мигеля Анхеля Переса – за их помощь, моральную поддержку и высказанные ими ценные советы. Также хочу поблагодарить Долорес Макфарленд за ее комментарии и подсказки.

И увидел я другого зверя, выходящего из земли; он… творит великие знамения, так что и огонь низводит с неба на землю перед людьми. И чудесами, которые дано было ему творить перед зверем, он обольщает живущих на земле, говоря живущим на земле, чтобы они сделали образ зверя, который имеет рану от меча и жив. И дано ему было вложить дух в образ зверя, чтобы образ зверя и говорил и действовал так, чтобы убиваем был всякий, кто не будет поклоняться образу зверя. И он сделает то, что всем, малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам, положено будет начертание на правую руку их или на чело их, и что никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание, или имя зверя, или число имени его. Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его – шестьсот шестьдесят шесть.

Апокалипсис, 13:11–18

Пролог

Пятно расползалось по выложенному большими деревянными плитами полу, пока наконец не приняло форму круга. Рядом с широким письменным столом, освещенным светом посеребренной лампы, замер в странной позе профессор фон Гумбольдт: он сидел на корточках, слегка приподняв голову так, словно смотрел прямо перед собой. Однако он никуда не смотрел: из его пустых глазниц сочилась густая ярко-красная кровь, которая струилась по его щекам, пропитывала его русую с проседью бороду, стекала по жесткому воротничку рубашки и, просочившись под одеждой, капала с рукавов и штанин на пол.

В это вечернее время в зале Сервантеса Национальной библиотеки Испании обычно никого не было. Библиотекари прекратили искать на стеллажах заказанные читателями книги и рукописи и теперь упорядочивали заказы на следующий день и ставили обратно на полки возвращенные посетителями книги. Профессор фон Гумбольдт обычно засиживался в Национальной библиотеке допоздна, пока вахтер с лампой в руках не начинал ходить по помещениям, гася в них свет. Поэтому никто не обратил внимания на этого немецкого профессора, пока вахтер, уже заканчивая свой обход, не обнаружил его в той странной позе, которую я описал вам выше. На столе лежала рукопись под названием «Roteiro da Primeira Viagem de Vasco da Gama»,[1] открытая в том разделе, где повествовалось о прибытии португальцев во главе с Васко да Гамой в Индию. Рядом с рукописью виднелось несколько книг о жизни и путешествиях этого великого португальского первооткрывателя. Однако данное обстоятельство мало о чем говорило, потому что изучение биографии португальского моряка, жившего в конце XV века, вряд ли могло иметь какое-либо отношение к тому жуткому состоянию, в котором пребывал в тот момент профессор фон Гумбольдт. Ибо, уважаемые господа, профессор не был мертв.

Членовредительство, совершенное еще одним профессором несколькими неделями ранее в том же здании, конечно же, встревожило руководство Национальной библиотеки. То, что два профессора нанесли себе увечья в подобном учреждении, не могло быть просто случайностью. Первый такой инцидент, впрочем, все же был принят за случайность, и руководство библиотеки не стало обращаться в полицию. Этот первый инцидент произошел с профессором Майклом Прустом – широко известным антропологом. Пруст свалился со ступенек крутой лестницы-стремянки в зале номер два и, падая, откусил себе язык, после чего тот выскочил у него изо рта и, вращаясь в воздухе, шлепнулся на один из читательских столов.

Расследованием – причем неофициальным – этих весьма странных и неприятных инцидентов занялся некто Геркулес Гусман Фокс. Вы, возможно, зададитесь вопросом, а с какой стати он стал это делать. Примерно таким же вопросом задался и полицейский Джордж Линкольн, когда получил от Фокса телеграмму. Линкольн и Фокс уже более десяти лет не виделись и не получали друг от друга никаких известий. Они познакомились в Гаване всего лишь за пару дней до того, как между их странами началась война, однако это, как говорится, уже совсем другая история.

Итак, уважаемые господа, в то утро полицейский Линкольн вышел из дому и отправился на работу, в полицейский участок номер десять города Нью-Йорка, – туда, где у него был маленький кабинет и где он служил офицером полиции вот уже пять лет. Линкольн сел в трамвай и вышел возле кафе «Израиль». Как и в любой другой рабочий день, он выпил там чашечку кофе и почитал утреннюю газету. Когда он наконец приехал на работу, сержант Макартур – заносчивый шотландец, который с трудом смирился с тем, что рядом с ним в полицейском участке служит офицер-негр, – поприветствовал его своим как обычно хриплым и недовольным голосом и передал ему небрежным жестом телеграмму. Конверт, в котором она лежала, был вскрыт, а сама телеграмма – измята. Линкольн посмотрел на сержанта и нарочито любезно улыбнулся: он знал, что этого шотландца крепко раздражает учтивое поведение окружающих.

Зайдя к себе в кабинет, Линкольн прочел немногословное послание:

«Линкольн надеюсь что все идет хорошо. Мне удалось узнать ваш адрес. В Мадриде произошли очень интересные события. Можете ли вы приехать и помочь мне в проведении неофициального расследования?

Геркулес Гусман Фокс».

Линкольн никак не ожидал получить от своего старого друга телеграмму, а еще меньше рассчитывал на предложение принять участие в какой-то новой авантюре, однако он, не задумываясь, решил на это предложение согласиться. Он тут же отправил Геркулесу телеграмму об этом, а некоторое время спустя – после утомительного путешествия через океан на пароходе – прибыл в Лиссабон. Линкольну еще никогда не доводилось бывать в Старом Свете. Причудливые узкие улочки Лиссабона произвели на него настолько сильное впечатление, что он позабыл о полученном от друга интригующем послании, и, садясь в поезд, направляющийся в Мадрид, говорил себе, что это сон, удивительный сон…

Линкольн впоследствии всю жизнь будет помнить о нескольких неделях, проведенных в Европе, – как будет он помнить и о тайне, с которой соприкоснулся на континенте, где вот-вот разразится война. Десятого июня 1914 года – в тот самый день, когда он приехал в Мадрид, – многие еще надеялись на сохранение мира между великими державами. Сейчас нам известно, что затем произошло, и поскольку теперь мир стал гораздо теснее, чем был в те зловещие дни, самое худшее, возможно, еще ждет нас впереди.

Часть первая

Тайна Национальной библиотеки

1

Мадрид, 10 июня 1914 года

Линкольн поднялся с деревянного сиденья, упрекая себя в жадности: напрасно он не захотел доплатить два доллара за то, чтобы ехать не в третьем, а в первом классе. Ужасно ломило ноги, а спину от пояса и до шеи то и дело пронизывала острая, как от удара хлыстом, боль. В течение всего пути он почти не отдыхал. Запах пота, жара, песни подвыпивших новобранцев, надрывный плач младенцев и храп необычайно толстой женщины, которая уселась рядом и на которую Линкольн поглядывал с опаской: как бы она во сне не навалилась на него всей своей массой, – не позволили даже чуточку отдохнуть. Мало того, окружающие таращились на него с таким видом, как будто никогда в жизни не видели негра. В Лиссабоне на него, Линкольна, никто не обращал ни малейшего внимания: здесь жило немало негров, приехавших из Бразилии, а вот для большинства испанцев единственными чернокожими, которых они хоть иногда видели, были сами испанцы, которые на рождественские праздники вымазывали лицо угольной пылью, чтобы исполнить роль библейского волхва Бальтазара.[2]

Линкольн вез с собой не много вещей: его багаж состоял из маленького кожаного чемодана, в котором лежали несколько комплектов белья, пистолет, запасная шляпа-котелок, Библия и еще пара книг. Он помог своей тучной соседке спустить чемоданы с багажной полки на пол и, с трудом подбирая испанские слова, попрощался с ней. Затем очень медленно и долго продвигался к выходу из вагона: коридор был до отказа забит пассажирами. И лишь ступив на перрон, он наконец подумал о том, что будет делать, если его друг по какой-либо причине не получил телеграммы и, соответственно, не встретит его здесь, на вокзале.

Люди сновали по перрону. Эта сутолока напомнила Линкольну Нью-Йорк. Усмехнувшись, он достал сигарету, закурил и решил направиться в здание вокзала: его то и дело ненарочно толкали то с одной, то с другой стороны протискивающиеся по переполненному перрону люди, и было трудно стоять и спокойно ждать среди такой толкотни. Пройдя с полсотни метров, он увидел человека, явно выделявшегося в толпе высоким ростом. Этот импозантный мужчина был одет в серый, в очень тонкую полоску, костюм английского покроя, белоснежную рубашку и короткий черный галстук. Головного убора на его голове не было, и в зачесанной назад шевелюре отдельные иссиня-черные пряди резко контрастировали с уже поседевшими волосами. Его черные глаза смотрели поверх голов движущихся перед ним людей, выискивая кого-то в толпе. Полные губы мужчины растянулись в улыбке, отчего у него на щеках появились ямочки, – он увидел Линкольна, подняв правую руку, помахал ею и пошел навстречу другу. Подойдя вплотную, мужчина крепко обнял прибывшего. Это был не кто иной, как Геркулес Гусман Фокс – тот самый Геркулес Гусман Фокс, вместе с которым пятнадцать лет назад в Гаване Линкольн поучаствовал в одной большой авантюре. Прошедшие полтора десятка лет почти не отразились на Фоксе: сейчас он выглядел намного лучше, чем тогда в Гаване, у него под глазами уже не было темных кругов, а от его гладко выбритого лица исходил приятный запах французского одеколона.

– Ну здравствуйте, Джордж Линкольн, – сказал Фокс, от волнения произнося слова торжественно-напыщенным тоном.

– Друг мой Геркулес, климат Мадрида действует на вас благотворнее, чем климат Гаваны. У вас улучшился цвет лица.

– А как он улучшился у вас! – усмехнулся испанец.

Линкольну тут же припомнилась склонность его друга к сарказму.

– Мой цвет лица – всегда один и тот же, – сказал, добродушно улыбнувшись, чернокожий американец.

– Вы, должно быть, устали. Испанские поезда не отличаются комфортом. Вы ехали первым классом?

– По правде говоря, – Линкольн потер ладонями поясницу, – камень, служивший изголовьем патриарху Иакову, был наверняка удобнее, чем эти деревянные сиденья.

– Надеюсь, в моем доме вы будете чувствовать себя намного комфортнее.

И они двинулись вдоль перрона. В главном зале вокзала было почти пусто: большинство из сошедших с поезда людей уже убралось восвояси. Выйдя из вокзала, Геркулес остановил двухместный экипаж. Друзья ехали по вымощенным булыжником улицам города, и Линкольн отметил весьма скромное количество автомобилей в Мадриде. Зато здесь было предостаточно вагонов конной железной дороги, приводимых в движение изнемогающими от натуги лошадьми, переполненных товарами повозок, уличных торговцев, шагающих куда-то рабочих с чумазыми лицами, женщин, одетых с ног до головы во все черное, священников в потертых сутанах и круглых шапочках.

Геркулес с Линкольном ехали по бульвару Прадо – огромной транспортной артерии, пересекающей с севера на юг всю центральную часть города. Справа от себя Линкольн видел то роскошный сад с высокой и элегантной оградой, то кирпичное здание со скульптурами в античном стиле и великолепными колоннами – отель «Ритц», – то фонтаны «Нептун» и «Сибелес», то дворец на бульваре Реколетос, Паласио-де-Реколетос, и множество других зданий, во всем великолепии поблескивающих под ослепительным солнцем.

Экипаж свернул в узенькую улочку, по обе стороны которой высились особнячки с небольшими садиками, и остановился перед одним из них. Геркулес расплатился с извозчиком, и друзья направились к особняку. Его фасад с большими балконами был сделан из белого камня и богато украшен. Пройдя через калитку ограды, Линкольн зашагал вслед за другом по выложенной булыжником дорожке, справа и слева от которой росло множество цветов. К главному входу в здание вела широкая каменная лестница.

Линкольн остановился на нижней ступеньке лестницы, разглядывая красивый фасад особняка, и Геркулесу пришлось подтолкнуть друга локтем, чтобы тот поднимался по ступенькам.

– Ну ничего себе особнячок! – покачал головой Линкольн. – Вы, я вижу, все эти годы времени зря не теряли.

– Тут нет ничего моего. Точнее говоря, все это – часть доставшегося мне наследства, но я расскажу вам об этом как-нибудь потом. А пока заходите-ка в дом, умойтесь, переоденьтесь и немного отдохните. Впереди у нас большая работа. Кстати, сегодня вечером мы пойдем в оперный театр. У вас есть с собой смокинг?

– Вы еще спросите, есть ли у меня с собой серебряный портсигар, – усмехнулся Линкольн.

– Понятно. Ну ничего, сейчас я возьму для вас смокинг напрокат, а потом мой портной сошьет вам новый.

Большой вестибюль был отделан мрамором серовато-белых тонов. Свет, попадая сюда через витражи, изображавшие какие-то исторические сцены, окрашивался в различные цвета. Геркулес проводил своего друга в его комнату и затем, предупредив, что позвонит, когда наступит время обеда, ушел.

Линкольн стал разглядывать предоставленную ему комнату. Электрическое освещение, водопровод с холодной и горячей водой, огромная кровать, белый стол с позолотой в стиле французских королей, картины неизвестных ему, Линкольну, художников – в общем, сплошная роскошь. Американский полицейский невольно удивился тому, насколько сильно изменилась жизнь его старого друга. В Гаване Геркулес был проходимцем, который не имел ничего за душой, не вылезал из публичных домов и постепенно спивался, а здесь, в Мадриде, пятнадцать лет спустя, он выглядел почти как аристократ.

Линкольн разделся, наполнил ванну теплой водой и с удовольствием в нее погрузился. После ванны он лег на кровать. Летняя жара терялась в этом доме за высокими потолками и толстыми стенами, а вот на улице после десяти утра начиналось настоящее пекло. Линкольн, впрочем, был к жаре привычен, потому что и в Нью-Йорке лето нередко изводило жителей непомерно высокой температурой, однако там, по крайней мере, было влажно, а здесь от сухости воздуха нос горел огнем и першило в горле.

Линкольн закрыл глаза и, мысленно перенесшись на Кубу, вспомнил Элен – бесстрашную журналистку, помогавшую им с Геркулесом разгадывать тайну взрыва и затопления американского броненосного крейсера «Мэн», – и профессора Гордона с его неправдоподобными рассказами о Колумбе. Линкольн загрустил: без этих двух людей тогдашнее расследование пошло бы иначе. Элен уже умерла. Он сам несколько лет не был на ее могиле, хотя это не так уж и далеко. О судьбе профессора Гордона он ничего не знал. Тот, возможно, сейчас преподает в Гаванском университете или, уже выйдя на пенсию, корпит над книгами, изучая знахарские манускрипты или какие-нибудь древние письмена.

Здравый смысл вернул Линкольна к реальности. Он сейчас находится в Мадриде, в старой доброй Европе. Сегодня вечером он пойдет с Геркулесом в оперный театр и станет там общаться с «высшим светом»… И вдруг по спине пробежала неприятная дрожь: он был для этого самого «высшего света» – а тем более местного – чужаком! Он ведь вырос в самом захолустном районе Вашингтона и получил не ахти какое образование. Кроме того, он негр и для испанцев иностранец. «Да уж, я тут буду явно не ко двору», – промелькнула мысль в его голове, но через миг, забыв обо всем этом, он погрузился в сон, и его охватило такое приятное ощущение, как будто он парит в небе на облаке.

2

Мадрид, 10 июня 1914 года

В «пещере Заратустры»[3] было темнее – если такое вообще возможно, – чем в пещере Платона.[4] Даже в день летнего солнцестояния – самый длинный день в году – свет не проникал сюда. Поэтому здесь всегда пахло мочой и сыростью, «как в захолустных районах Парижа» – так ему нравилось говорить об этом хозяину книжной лавки. Очень маленький прилавок, заваленный стопками пыльных, изгрызенных крысами книг, производил отталкивающее впечатление и на случайно забредших сюда зевак, и на осознанно пришедших книголюбов. Здесь царил полумрак, а книги лежали повсюду на полу, занимая почти все внутреннее пространство, отчего лавка напоминала склад бумаги; входная дверь открывалась внутрь лишь наполовину, а сразу за ней более чем на метр из стены выступали толстенные опорные столбы, мешавшие немногочисленным посетителям проходить внутрь, к почерневшим от дыма свечей стеллажам. Здесь не было электрического освещения, но даже при тусклом свете свечей было видно, что корешки и обложки книг покрыты довольно толстым слоем пыли, смешавшейся с черным табаком книготорговца.

На заваленном бумагами, книгами, гравюрами и эстампами столе оставался квадрат свободного места, на который обычно и опирался локтями или ладонями хозяин этой книжной лавки, по прозвищу Заратустра. Вид у него был весьма неказистый: потертая рубашка, нарукавники на локтях, – как у конторских служащих, – кепочка с зеленым козырьком, прикрепленный цепочкой к явно тесноватому жилету монокль, очень просторные – как шаровары – мятые штаны, подвязанные на поясе грубой веревкой.

Когда в эту лавочку заходил один хорошо известный ее хозяину писатель, между ними происходил всегда один и тот же диалог:

– Плохо Польша принимает иноземца… – говорил писатель.

– Отец и учитель магии, приветствую вас! – восклицал Заратустра.

Затем писатель подходил к стеллажам и, протянув руку, брал книгу наугад. Заратустра смотрел на него с равнодушным и отчасти недовольным видом – ему словно не нравилось, что кто-то попусту поднимает пыль. Писатель с трудом перелистывал страницы своей единственной рукой, а его длинная белая борода то и дело норовила зацепиться за какую-нибудь из стопок книг. Черный костюм этого человека был испачкан в пыли, а очки съехали на самый кончик носа. Время от времени он чихал – от чрезмерной запыленности воздуха – и вытирал рукавом очередную капельку, свисающую у него с кончика носа…

– Того, что мне нужно, нет? – спрашивал писатель, стоя спиной и не глядя на книготорговца.

– Дон Рамон, в этом книжном магазине не принимают заказов. Здесь есть только то, что вы видите перед собой: старые книги и всевозможные бумаги, которые приносят сюда люди после смерти своих бабушек и дедушек, пока кто-нибудь не бросил эти бумаги в печку или пока какая-нибудь хозяйка не завернула в них купленную рыбу.

– Черт бы тебя побрал, Заратустра! Твое наплевательское отношение к книгам действует мне на нервы. Книги существуют не для растопки печей. Они – искусство, они – жизнь. Они не заслуживают, чтобы с ними расправлялись таким вот образом, – сказал дон Рамон, поднимая свою единственную руку, в которой держал книгу.

– Отец и учитель…

– Поменьше напыщенности, Заратустра! Не так давно я наткнулся здесь на интересные книги о Васко да Гаме и его первом путешествии в Индию – книги с большим количеством пометок. Ты не можешь припомнить, кто их сюда принес? И где у тебя лежат другие книги такого рода?

– Я не пытаюсь здесь ничего упорядочивать, не составляю никаких каталогов, не выдаю квитанций – и именно поэтому все здесь пребывает именно в таком состоянии, в каком оно пребывает.

– Да тут у тебя полный бардак!

– Никто вас не заставляет сюда приходить, – проворчал книготорговец.

– Да, это верно, абсолютно верно, – поспешно согласился писатель. В этой «пещере» он приобретал старинные книги почти за бесценок. Необходимость терпеть неприятного хозяина лавки была просто пустяком по сравнению с тем, какие сокровища здесь можно было откопать. – Пребывать на этом кладбище книг, оскверняя его своими пальцами, – настоящее святотатство, но мне было бы легче, если бы ты, Заратустра, по крайней мере, был моим Вергилием и помог мне пробраться через эту преисподнюю.

Книготорговец хмыкнул и принялся читать старую измятую газету. Дон Рамон дель Валье-Инклан в последнее время наведывался в эту «пещеру» буквально каждый день. Как-то в начале мая он взял наугад одну книгу. Она была старой, изданной еще в начале XIX века на португальском языке. В ней очень подробно рассказывалось о путешествии португальского первооткрывателя Васко да Гамы в Индию в 1498 году. Дон Рамон прекрасно знал историю этого путешествия, однако в этой книге рассказывалось о прямо-таки невероятных событиях, – он никогда не слышал о них, – связанных прежде всего с пребыванием португальцев в Гоа. Впрочем, что его действительно поразило – так это пометки и примечания на страницах. Именно поэтому он день за днем искал какую-нибудь еще книгу, побывавшую в руках этого – неведомого ему – исследователя жизни и деятельности Васко да Гамы. После двух недель поисков он обнаружил книгу, пестрящую такими же пометками и посвященную поискам могилы святого Фомы – апостола, проповедовавшего христианство в Индии. Однако после этого он ничего больше уже не находил. Заратустра после долгих уговоров и увещеваний сказал, что вроде бы вспомнил, что некий молодой человек, на вид иностранец, приносил ему три или четыре книги с такими пометками, – но в хорошем состоянии, – однако он, Заратустра, не знает, ни где могут находиться сейчас остальные, ни что это был за молодой человек. Эти остальные книги, видимо, либо лежали где-то там, где были найдены первая и вторая, либо он, Заратустра, продал их в стопке вместе с другими книгами на вес. Он склонялся к первому варианту, потому что книги в хорошем состоянии он обычно хранил подольше – в надежде на то, что их кто-нибудь купит. Дон Рамон перерыл все соседние полки и сваленные напротив них на полу стопки книг, затем порылся на других полках и в других стопках наугад, полагая, что если он волею какого-нибудь озорного ангела или же самого провидения натолкнулся на подобные книги два раза, то, возможно, это произойдет и в третий. Однако его поиски ни к чему не привели.

– Ну ладно, Заратустра, я ухожу. Завтра я приду опять.

– Вас влечет какая-то тайна. Было бы хорошо, если бы эта тайна раскрылась. А иначе, отец и учитель магии, вам не написать о ней никакого романа.

Писатель что-то проворчал себе под нос, вышел из погруженной в полумрак «пещеры Заратустры» и зашагал по окутанной сумраком сырой улице, на которой стояла вечная зима. Дойдя до района Фуэнкарраль, он почувствовал, что стало жарко. Солнце согрело теплом его кости, и он поспешил к своему дому – его жена уже наверняка приготовила пучеро,[5] и он не хотел заставлять ее ждать.

3

Мадрид, 10 июня 1914 года

Смокинг был не очень удобной одеждой: пиджак – узкий в талии, воротничок – очень жесткий, жилет – тесный. Его, казалось, специально смоделировали неудобным, чтобы тот, кто его наденет, вел себя сдержанно и надменно. Линкольн примерил один за другим три смокинга, прежде чем одно из этих дурацких одеяний пришлось ему более-менее впору. Сам себе он казался похожим на неказистого официанта в каком-то неказистом ресторане на Манхэттене. Геркулес, глядя на Линкольна, улыбался: его забавляли и неуклюжие движения друга-полицейского, и его обескураженный вид.

У входа их ждал роскошный экипаж. Кучер открыл дверцу, и друзья расположились внутри, в обитом розовым бархатом и такого же цвета шелком салоне. Геркулес достал откуда-то бутылку шампанского и предложил другу выпить по бокалу.

– Все еще любите выпить?

– Ну, пристрастие к спиртному – не самый большой мой грех. Мои проблемы с алкоголем были, так сказать, мимолетными. Сегодня я хочу выпить за ваш приезд в Мадрид и за наше совместное участие в кое-какой авантюре, – сказал Геркулес, поднимая бокал. Они осушили бокалы, и испанец принялся разглядывать освещенные газовыми фонарями улицы. По улице Алькала они доехали до площади Пуэрта-дель-Соль – «Ворота Солнца», которую пересекли на большой скорости, и по улице Ареналь проследовали к Королевскому театру. Выйдя из экипажа у украшенного колоннадой входа в театр, по красному ковру они прошли внутрь. В вестибюле было многолюдно: женщины, одетые в платья из яркой ткани, сверкали ожерельями и перстнями, мужчины с прусскими усами щеголяли в черных смокингах, дополненных орденскими ленточками и торчащими из нагрудного кармана белыми платками.

– Не пугайтесь. Если рассказать вам, какая на самом деле жизнь у половины из этих выдающихся деятелей Испании, вас по ночам будут мучить кошмары, – заметил с улыбкой Геркулес.

– Я не в первый раз прихожу в оперный театр, – пробурчал Линкольн, нахмурив брови.

Его раздражало ироничное отношение друга, однако он решил, что постарается получить удовольствие от этого вечера и не станет обращать внимание на то, что здесь он – никто и ничто.

– Сейчас вообще-то не оперный сезон. Обычно в это время года театр закрыт, однако приехала знаменитая немецкая труппа, и театр на неделю открыли. Даже король прервал свой отдых в Сантандере и приехал в изнывающий от зноя Мадрид, чтобы посетить представление. Играют произведение Баха «Weihnachts Oratorium».[6]

Линкольн рассеянно скользил взглядом по собравшейся в вестибюле публике, стараясь игнорировать реплики некоторых присутствующих относительно того, что здесь, в таком изысканном обществе, почему-то появился «черномазый». Наконец его взгляд остановился на женщине в платье из красного шелка, с аккуратно причесанными рыжими волосами и маленькой бриллиантовой диадемой. Она была похожа на принцессу из волшебной сказки. Женщина тоже посмотрела на Линкольна и медленно направилась в их с Геркулесом сторону. Линкольн смутился, вдруг почувствовав, как жесткий воротник рубашки давит шею.

– Добрый вечер, господа, – с улыбкой поприветствовала их женщина.

В свете люстры ее зеленые глаза сверкали, как драгоценные камни. На ее длинной шее не было никаких украшений, но глубокий вырез платья невольно притягивал взгляд.

– Добрый вечер, Алиса. Сегодня на небе не видно звезд: их затмевает твоя красота, – проворковал Геркулес, целуя ее в щечки.

– О Геркулес, ты всегда так галантен, – ответила она и обратила свой взор на чернокожего американца.

– Позволь представить тебе моего старого друга. Джордж Линкольн – один из самых отважных и прозорливых людей среди всех тех, с кем я когда-либо был знаком.

– А мне казалось, что я уже знаю всех-всех твоих друзей. Ты, по правде говоря, то и дело преподносишь сюрпризы.

– Как поживает твой отец?

– Ты же знаешь, что после смерти мамы он предпочитает вести жизнь отшельника.

– Алиса вообще-то кубинка, – пояснил Геркулес Линкольну, к которому постепенно возвращалось самообладание. – Дочь одного нашего старого знакомого. Ты ведь помнишь адмирала Манторелью?

– Очень рад с вами познакомиться, сеньорита, – Линкольн протянул руку и легонько пожал облаченную в перчатку ладонь женщины.

– Ты пришла одна? – спросил Геркулес.

– Пришла одна в оперный театр? Ты в своем уме?! Я пришла с Бернабе Эрисейрой.

Геркулес поморщился и посмотрел за спину Алисы. Из толпы возник худощавый, болезненно-бледный мужчина с колючими черными глазами и медленно подошел к Геркулесу. Они очень холодно поздоровались, и Геркулес не счел нужным представлять этого мужчину Линкольну, однако подошедший – он чем-то напоминал призрака – протянул полицейскому руку и представился сам:

– Граф де Эрисейра.

– Очень приятно, – ответил тот. – Джордж Линкольн.

– Вы тоже – как и я – иностранец. В этом захолустном городе не очень-то хорошо относятся к иностранцам, – проговорил худощавый мужчина, пытаясь придать своему лицу выражение, отдаленно походившее на любезную улыбку.

– Не обращайте на его слова внимания, – вмешался Геркулес. – Наш благородный друг никак не желает понять, что здесь, в Мадриде, мы сразу же распознаем фальшивые монеты.

– Геркулес! – воскликнула Алиса. – Прошу тебя!

– Извини, Алиса. Мне не хотелось сердить твоего друга.

– Не переживайте, дорогая Алиса, – сказал Эрисейра. – Я повел себя грубо. Человеку не следует отзываться дурно о городе, в котором он находится.

– Вот это верно, – согласился Геркулес.

Звон колокольчика возвестил о начале исполнения первой кантаты, и дамы в сопровождении своих кавалеров двинулись к ложам.

В зале Сервантеса Национальной библиотеки, расположенной в нескольких километрах от Королевского театра, профессор Франсуа Аруэ читал старинные манускрипты. Время от времени он сдвигал на лоб очки, записывал что-то в блокнот и снова осторожно листал страницы документов. Зал был погружен в полумрак. Горела лишь одна лампа – на столе, за которым сидел профессор. Она освещала его седую шевелюру, рыжеватую бороду и собственно стол. Тишину нарушали лишь вздохи да сдержанные возгласы удивления профессора. Меры безопасности в библиотеке были довольно строгими, но в этот субботний вечер охранники – их было немного – собрались этажом ниже и играли в карты.

Старший библиотекарь подошел к столу, за которым сидел профессор, и предупредил, что через несколько минут читальный зал закрывается. Француз что-то тихо проворчал в ответ и снова уткнулся в бумаги.

Линкольн сел между Алисой и Геркулесом. Приятный аромат духов Алисы наполнил ложу. Линкольн невольно поглядывал краем глаза то на руку в перчатке, то на браслет с бриллиантами, то на складки платья женщины. Он так увлекся, что неожиданно раздавшийся голос Геркулеса заставил его вздрогнуть.

– Линкольн, это произведение написал Иоганн Себастьян Бах. В 1734 году. Мне хотелось послушать его не только из-за его художественной красоты. Автор черпал вдохновение в апокрифических евангелиях, повествующих о рождении Иисуса Христа. В этом произведении фигурирует странный персонаж, о котором говорится: ein Hirt hat alles das zuvor von Gott erfahren müssen – «Пастух все это раньше от Бога должен был узнать». Считают, что речь идет об Аврааме, однако этот персонаж упоминается и в момент появления библейских волхвов.

Зал наполнился музыкой, и гул голосов стал стихать, а затем и вовсе смолк. Геркулес тоже замолчал, и друзья сосредоточили внимание на музыке.

4

Москва, 10 июня 1914 года

Степан, пройдя через все промежуточные помещения, зашел в кабинет адмирала. Положив на стол отчет, он стал разглядывать оловянных солдатиков, из которых была составлена композиция, изображающая переправу наполеоновских войск, преследуемых отрядами казаков, через Березину. В его воображении эта композиция превратилась в сцену из реальной жизни. Сам он никогда не принимал участия в грандиозных сухопутных сражениях, ибо после поражения в русско-японской войне Российская империя вела себя, словно огромный медведь, впавший в зимнюю спячку, – но, тем не менее, ему не раз доводилось выполнять очень опасные задания.

В кабинет вошел адмирал, но Степан не услышал ни его тяжелых шагов, ни стука его трости о деревянный пол. Даже когда Степан почувствовал, что за спиной кто-то стоит, ему потребовалось несколько секунд, чтобы на это отреагировать и обернуться: его мысли были слишком далеко. Далеко и от дворца, и от Москвы, и – самое главное – от реальности. А то, о чем он только что думал, казалось ему очень реальным.

– Князь, нет необходимости приносить мне отчеты лично – для этого существуют секретари и слуги. Мне неловко от вашей чрезмерной учтивости.

– Адмирал, для меня это отнюдь не обременительно. Так я получаю возможность немного поразмять ноги, с наслаждением лицезреть сокровища этого дворца и немного поболтать с вами, – ответил с улыбкой Степан.

Он уже привык к тому, что окружающие относятся к нему с некоторой настороженностью (и в глубине души раздражался от этого). Впрочем, этот адмирал – адмирал Коснишев – вел себя все-таки иначе: был открытым и искренним. Он являл собой один из немногочисленных в русской армии примеров того, как человек низкого происхождения, проявляя упорство и настойчивость, сумел достичь больших высот.

– Не могу отрицать, что ваше присутствие в моем кабинете по утрам тоже для меня приятно. Вся эта возня в Сараево доставляет мне… – адмирал, нахмурившись, стал подыскивать подходящее слово, но, так его и не найдя, заменил выразительной паузой и, как обычно поступал в подобных случаях, резко сменил тему разговора: – Я попросил царя позволить мне поехать вместе с вами в Вену.

– А не будет ли для вас слишком опасно ехать в Вену сейчас, в нынешней ситуации?

– Именно в силу этой ситуации в данный момент Вена является самым безопасным местом и для наших друзей, и для нас, – заметил адмирал с усмешкой.

Князь посмотрел на него, нахмурив брови и поджав губы. Он не был уверен в том, что отправляться сейчас за тысячи километров отсюда, во враждебную страну, разумно. Он уже испытывал подобное чувство собственной уязвимости в 1905 году, когда едва не расстался с жизнью возле островов Цусима в Корейском проливе – причем в самом конце войны.

– Хорошо, но мы уедем оттуда еще до того, как все начнется.

– Не переживайте. Мы будем находиться в Вене тайно, да и пробудем там лишь несколько дней. Цель нашей поездки – сначала Сараево, а затем Белград.

– Я предоставляю вам решать, как мы поступим, адмирал.

Степан взял оловянного солдатика и медленно сжал его в кулаке изувеченными пальцами. Память о русско-японской войне. Адмирал, несмотря на свойственную ему выдержку, смутился и отвел взгляд в сторону.

5

Мадрид, 10 июня 1914 года

Wir singen dir in deinem Heer

Aus aller Kraft Lob, Preis und Ehr,

Daß du, о lang gewünschter Gast,

Dich nunmehr eingestellt hast.[7]

Хор голосов заполнил зал, и сотни поблескивающих от волнения глаз впились в сцену в ожидании кульминационного момента. Музыка достигла апогея, полностью завладев слухом присутствующих и проникнув в самые удаленные уголки души каждого. Впрочем, нет, не каждого: один мужчина был занят не столько музыкой, сколько рассматриванием в монокль ложи на противоположной стороне зала. Из темноты в глубине этой ложи только что вынырнула едва различимая фигура. В наиболее освещенной части ложи – там, где падавший со стороны сцены свет слегка рассеивал темноту, – на груди у зашедшего в ложу человека блеснули посеребренные пуговицы, и наблюдавший в монокль мужчина заметил, как этот человек наклонился к уху одного из сидевших в ложе господ и что-то ему прошептал. Господин в элегантном облачении поднялся со стула и шагнул в глубину ложи, тут же превратившись в едва различимую тень.

– Дражайший мой Линкольн, нам, похоже, придется уйти отсюда, и как можно скорее, – шепнул Геркулес, склонившись к уху своего приятеля и поспешно пряча монокль.

В темноте заблестели глаза Алисы: она слегка повернула голову, наблюдая за рассеянно оглядывающимся Линкольном, который пытался в темноте определить, где находится выход из ложи. Скрипнули стулья, и друзья покинули ложу. Яркий свет в коридоре заставил их зажмуриться, однако они, не медля ни секунды, направились в сторону вестибюля. На ступеньках лестницы они увидели одетого в смокинг мужчину, который оживленно беседовал со стоявшими рядом с ним полицейскими. Его абсолютно седые, зачесанные назад волосы поблескивали в свете огромной люстры. Заметив приближающихся Геркулеса и Линкольна, седовласый и двое полицейских начали спускаться по лестнице, направляясь, по-видимому, к выходу.

– Сеньор Манторелья, что случилось?

Седовласый мужчина обернулся – обернулся с быстротой, явно не соответствовавшей ни его манере держаться, ни его возрасту. Он посмотрел на Геркулеса и Линкольна, задержав на несколько секунд взгляд на лице чернокожего американца. Прошло уже много лет с их последней встречи: курчавые волосы Линкольна поседели на висках, но не узнать его огромные темные глаза и иссиня-черное лицо было невозможно.

– Происшествие в Национальной библиотеке.

– Еще один неприятный инцидент? – спросил Геркулес, спускаясь по ступенькам.

Впятером они вышли из хорошо обогреваемого театра, и их обдало прохладой безоблачной ночи, необычной для знойного мадридского лета. Линкольна бил озноб: сейчас вполне можно простудиться, подумал американец.

– Французский профессор, – наконец ответил Геркулесу седовласый мужчина. – Не знаю, как такое могло произойти. Мы усилили меры безопасности, однако не в наших силах защитить человека от него самого.

Перед зданием театра их ожидал запряженный лошадьми черный квадратный экипаж. Один из полицейских сел рядом с кучером, а остальные четверо мужчин забрались внутрь. Там, на потертых и продавленных сиденьях не очень-то хватало места для четверых. Экипаж, резко рванув с места, помчался на большой скорости по улицам. Кое-как разместившихся внутри пассажиров сильно трясло от быстрой езды по неровной булыжной мостовой. Они несколько минут молчали, пока Геркулес наконец не заговорил:

– Вы друг с другом уже знакомы. Этот господин – Джордж Линкольн.

– Да, я его знаю, – сказал Манторелья. – Думаю, и он меня помнит.

– Ну конечно, адмирал, – кивнул Линкольн, протягивая руку для рукопожатия.

– Я уже в отставке.

Худощавое лицо Манторельи сохранило прежнее молодецкое выражение, хотя на нем, частично скрытом пышными – кое-где еще русыми, но большей частью уже седыми – усами, уже проглядывались глубокие морщины и мешки под глазами.

– Благодарю вас – вы бросили все свои дела и пересекли полмира, чтобы помочь нам разобраться в этих странных событиях, – добавил Манторелья. (Что-то в его голосе наводило Линкольна на мысль, что этот адмирал в отставке не очень-то уверен, что его, Линкольна, присутствие здесь принесет хоть какую-нибудь пользу.) – Не знаю, что уже успел вам рассказать Геркулес об этих странных происшествиях.

– По правде говоря, Геркулес пока не сообщил мне никаких подробностей. Да у нас с момента моего приезда в Мадрид и не было времени для обстоятельного разговора.

– Понятно. Ваше путешествие, видимо, было утомительным, а наш с вами общий друг не очень-то любит вдаваться в пространные объяснения. Впрочем, если быть откровенным, мы и сами толком не знаем, что об этом думать. Мы все пребываем в полной растерянности.

Геркулес слушал этот разговор с легкой улыбкой, а когда взгляды его спутников обратились на него, сказал:

– В течение сравнительно небольшого промежутка времени – пять недель – два уважаемых профессора совершили членовредительство. А теперь, похоже, к этим двум жутким случаям членовредительства добавился третий. Ну и что мы можем об этом сказать или хотя бы подумать? – Геркулес выгнул бровь дугой и, сделав паузу, – отчего его последние слова как бы зависли в воздухе, – продолжил: – Что нас удручает больше всего – так это то, что профессор фон Гумбольдт так и не оправился после случившегося с ним умопомрачения. Его рассудок сейчас так же пуст, как и его глазные впадины. Что касается профессора Майкла Пруста, то он не только откусил сам себе язык и вследствие этого онемел, но и впал в какой-то странный транс.

– А не является ли это частью какого-нибудь жуткого ритуала? – предположил Линкольн.

– Такая мысль нам тоже приходила в голову, – сухо ответил Манторелья, – однако мы не обнаружили никаких признаков того, что эти два профессора совершали тот или иной ритуал. Нам пока известно лишь то, что один из них – профессор истории, а второй – антрополог.

– В их исследованиях было что-то общее? – поинтересовался Линкольн.

– Нет, не было. Профессор фон Гумбольдт – исследователь истории Португалии, а доктор Майкл Пруст – выдающийся антрополог, – сердито проговорил Манторелья с таким видом, как будто он отвечал на этот вопрос уже много-много раз.

– Понятно. Значит, единственное, что их объединяет, – они оба изучали что-то в Национальной библиотеке.

– Именно так, дорогой Линкольн, – кивнул Геркулес. – В Национальной библиотеке хранится одно из самых больших собраний документов по истории Азии. Иезуиты и представители испанской короны в Азии, похоже, воспользовались доминированием Испании над Португалией для того, чтобы завладеть некоторыми из ценностей Индии, Китая и различных далеких портов, подконтрольных португальцам.

Линкольн легонько тарабанил пальцами по шляпе-котелку, лежащей на коленях. Ему было очень неудобно сидеть в тесноте, между сдавливавшими его с двух сторон мужчинами, но еще большее неудовольствие у него вызывало то, что он не понимал и половины произносимых сейчас слов. Он уже много лет не говорил по-испански и почти не слышал испанской речи. Правда, на улицах Нью-Йорка он частенько пускал в ход простые испанские фразы в общении с осевшими в этом городе латиноамериканцами, однако этой его скудной разговорной практики было явно недостаточно для того, чтобы понимать произносимые сейчас сложные предложения. Ему приходилось изрядно напрягать свои мозги, чтобы догадываться, что та или иная из этих фраз означает.

– Наверное, мы говорим слишком быстро, – предположил Геркулес, заметив раздосадованное выражение на лице друга. – Я совсем забыл, что Линкольн приехал в Мадрид несколько часов назад. Кроме того, он, как я подозреваю, не очень-то хорошо разбирается в истории Испании.

Не успел Линкольн что-то ответить, как экипаж сделал резкий поворот и, проехав через какие-то черные ворота, покатился по дорожке среди деревьев, кроны которых сплелись, образуя своего рода навес. Приятный запах жасмина заставил Линкольна на некоторое время позабыть о своих заботах. Все четверо поспешно вышли из экипажа и направились к парадной лестнице, где стояли полицейские в униформе цвета морской волны, тут же вытянувшиеся по стойке «смирно». Фонари освещали внушительных размеров статуи у входа. Поднимаясь по лестнице, Линкольн окинул взглядом величественный фасад, однако рассмотреть его детали он не успел.

Вестибюль был погружен в полумрак, но им навстречу шагнули двое швейцаров с керосиновыми лампами в руках и показали жестами, куда нужно идти. Вновь прибывшие двинулись за ними вверх по внутренней мраморной лестнице на второй этаж. Манторелья с удивленным видом остановился:

– Подождите, а почему мы идем на второй этаж? Зал редких рукописей находится на первом!

– Сеньор, профессор Франсуа Аруэ находился именно на втором этаже, когда он… – швейцар запнулся, но потом все-таки договорил: – …когда с ним произошел несчастный случай.

Поднявшись по лестнице, они зашагали по длинному коридору. Тени, которые отбрасывали керосиновые лампы, плясали по стенам. Наконец швейцары остановились возле какой-то двери и открыли ее. Яркий свет поначалу всех ослепил, но вскоре, когда глаза привыкли, их взорам открылся большой зал с высоченными стеллажами с книгами вдоль стен. Между стеллажами на стенах висели огромные старинные карты. Кто-то зажег все свечи на огромной люстре, отчего большие окна помещения казались огромными черными ртами, в глубине которых исчезал попадавший в них свет. Двое полицейских стояли возле мужчины, сидевшего за столом с изможденным видом и с опущенной головой. Рядом с ним находился еще один человек – в гражданской одежде – и рассматривал через большую лупу ухо пострадавшего. Подойдя поближе, вновь прибывшие заметили тоненькие струйки крови, вытекающей из ушей мужчины за столом и капающей ему на плечи и рукава. Когда Манторелья и его спутники приблизились к нему, он поднял голову и посмотрел на них мутным взглядом, не выказывая ни малейших эмоций и не проявляя каких-либо признаков того, что он испытывает боль.

6

Мадрид, 11 июня 1914 года

Дон Рамон распахнул ставни и почувствовал, как накопившееся за день тепло как бы нехотя выходит из его скромной гостиной. Он закрыл глаза (через это окно можно было увидеть лишь крыши, ощетинившиеся выступами черепицы, словно дикобразы, да услышать зычные голоса женщин, которые, энергично переругиваясь, развешивали белье), однако ему так и не удалось воссоздать в воображении панораму своего любимого города Понтеведра. Он сделал глубокий вдох, втягивая носом доносившийся из соседских кухонь вездесущий запах подгоревшего оливкового масла и протухшего мяса домашней птицы, и не смог сдержать сердитый шумный вздох, что не осталось незамеченным для его жены.

– Рамон, ты удивительно упрямый человек. У меня такое впечатление, что вы, галисийцы, не можете жить нигде, кроме своей дождливой и полудикой Галисии.

– Хосефа, давай не будем говорить о mina terra.[8] Еще в прошлом году мы договорились переехать туда и жить тем, что даст нам природа-мать, однако ты не можешь жить далеко от этого opus incertum.[9]

– Давай хотя бы на ночь глядя обойдемся без дурацких латинизмов, Рамон.

– Loqui qui nescit discat aliquando reticere.[10]

– Рамон! – сердито воскликнула Хосефа Бланко.

Валье-Инклан выгнул бровь дугой, – отчего с его носа едва не свалилось пенсне, – направился к себе в кабинет, закрыл своей единственной рукой дверь и посмотрел на заваленный книгами стол. Он бы с удовольствием клал часть этих книг на пол, однако его супруга не желала поднимать книги с пола каждый раз, когда она подметала в его кабинете. В центре стола лежали книги Елены Блаватской, какое-то небольшое произведение Папюса и другие книги по теологии, предоставленные ему Марио Росо де Луна. Хосефа была отнюдь не в восторге от подобных эзотерических – как она говорила – «глупостей», а вот он, Рамон, во время последней поездки в Южную Америку ради забавы выступал в Буэнос-Айресе с различными докладами на эзотерические темы. Однако сейчас все его внимание было сконцентрировано на книгах, которые он обнаружил в лавке Заратустры. Раньше он почти ничего не знал о Васко да Гаме: история интересовала его лишь в той степени, в какой ее можно было использовать в своих корыстных целях, и об истории Португалии он имел мизерное представление, но недавние находки заставили его всерьез заинтересоваться некоторыми периодами истории этой страны. Первая книга, на которую он наткнулся у Заратустры, представляла собой перепечатку другой книги, изданной в XVI веке и называвшейся «Da vida efeitos d'El Rei D. Manoel: livros dedicados ao Cardeal D. Henrique, seufilho I por Jeronymo Osorio; vertidos em português pelo padre Francisco Manoel do Nascimento».[11] Этот трактат в трех томах, написанный неким Херонимо де Осорио, повествовал о жизни короля Мануэла I Счастливого и о задаче, возложенной королем на Васко да Гаму: найти следы созданного на Востоке пресвитером Иоанном христианского государства. Однако гораздо больший интерес у дона Рамона вызвала вторая книга – «Viagem do capitaô Vasco da Gama à tumba de Santo Tomas, volume I».[12]

В ней речь шла об истинной цели путешествия Васко да Гамы и о том, что он нашел могилу святого Фомы. На этом моменте повествование заканчивалось, и далее следовало оглавление следующего, второго тома. История путешествия Васко да Гамы полностью завладела в это жаркое лето умом Рамона. Он даже забросил работу над своими произведениями, хотя его пьеса «Голова дракона» была написана уже наполовину, а пьеса «Колдовство» – почти готова. Его мысли все чаще сосредотачивались на новом произведении, которое он задумал написать и которому собирался дать интригующее название – «Волшебная лампа».

Дон Рамон посмотрел на часы, взял свои записи и направился в кухню. Его жена уже постелила на стол простенькую клетчатую скатерть и поставила тарелки, бокал и бутылку вина. Рамон наполнил свой бокал и не спеша принялся смаковать вино.

– Хорошо, что мы привезли с собой несколько бутылок рибейро,[13] а то здесь, в Мадриде, почти невозможно найти хорошее вино по умеренной цене.

– Вот и не опустошай так быстро стаканы: у нас осталось только три бутылки.

– Хорошо, жена. А где Мария?

– Дрыхнет, где же ей еще быть? Ты ведь не признаешь никаких распорядков дня и считаешь, что детям не нужно прививать хорошие манеры.

– Тебя сегодня вечером, похоже, тянет о чем-нибудь поспорить… Я пойду на пару часов отлучусь.

– Но ведь ужин уже стоит на столе.

– Мне не хочется есть.

Дон Рамон вышел в коридор и, надев шляпу, открыл дверь. Его жена пошла за ним по коридору, вытирая на ходу руки о фартук.

– Как это ты куда-то пойдешь, ничего не съев?

– У меня от жары пропал аппетит. Так что я лучше пойду прогуляюсь и немного развеюсь.

– Только не ходи в эту зловонную книжную лавку!

Писатель опрометью выскользнул на лестничную площадку, неторопливо спустился по лестнице на улицу. Здесь было довольно многолюдно. Электрические фонари хорошо освещали тротуар. Дон Рамон до сих пор не привык к тому, что ночью может быть так светло. Не нравились ему и шумные автомобили, на полной скорости проносившиеся по бульвару Реколетос, тем самым лишая летнюю ночь умиротворенности. Проклятые технические новинки приносили одни лишь неприятности. В 1911 году на выставке, проходившей на ипподроме, на зрителей упал самолет, в результате чего многие погибли.

Дон Рамон прошагал по улице Алькала до театра «Аполо», затем свернул в один из переулков. Там было так темно, что дон Рамон стал напряженно вглядываться в темноту сквозь свое пенсне. Ориентируясь по статуе Афины Паллады, видневшейся вдалеке на одном из высоких зданий, он сумел добраться до входа в «пещеру Заратустры». Через почерневшее оконное стекло в двери на улицу проникал тусклый свет горевших в лавке двух-трех свечей. Дон Рамон открыл дверь и увидел Заратустру, игравшего в карты с одним из своих немногочисленных постоянных покупателей по прозвищу Одноглазый, который терпимо относился к скверному характеру хозяина лавки.

– Deogratias.[14]

– Господа да возблагодарим, – ответили в один голос оба игрока.

– Отец и учитель магии, я вижу, что сегодня ночью Морфей к вам не благосклонен, – добавил Заратустра.

– Иными ночами бодрствование бывает гораздо полезнее сна, – ответил дон Рамон.

– И сегодня у вас, по-видимому, одна из таких ночей.

– Есть какие-нибудь новости о том, что меня интересует?

– Вчера я собирался расстаться с некоторыми из моих детей – вы же знаете, что я отношусь к этим книгам, как к своим детям, – сказал Заратустра, с торжественным видом поднимая руки. – Когда я начал их перебирать, мне случайно попались на глаза злополучные книги того португальца. Смотрите, они лежат вон там. Не книги, а какие-то озорники!

Дон Рамон почувствовал, как учащенно забилось сердце, и он сделал несколько глубоких вдохов, прежде чем пройти несколько метров, отделявших его от столь желанного сокровища. Он не хотел выказывать нетерпеливость. Книготорговец наверняка захочет взвинтить цену, и единственным оружием его, Рамона, в данной ситуации было показное равнодушие. Взяв одну из двух книг, он увидел знакомый красновато-коричневый переплет и неожиданно отметил про себя, что книга весит очень мало.

– Хорошо, Заратустра. Я не стану больше отнимать твое время. Скажи, сколько я должен, я приду и рассчитаюсь с тобой завтра.

– Учитель магии, я остался совсем без денег, я предпочитаю получить оплату прямо сейчас.

– Сколько?

– Ну, вы ведь понимаете, что эти книги – очень древние, прямо-таки настоящее португальское сокровище…

– Черт побери! Еще немного – и эти книги отправились бы на бумажную фабрику!..

– Боже праведный! Неужели вы считаете меня способным на подобное злодеяние? Мне кажется, вы забыли, дон Рамон, что эта Пещера – сокровищница знаний.

Одноглазый широко раскрыл свой единственный глаз и начал издавать звуки, похожие на едва сдерживаемый хохот. Дон Рамон вспыхнул и, зажав книги под мышкой своей единственной руки, направился к двери. Книготорговец тут же вышел из-за своего прилавка. Дону Району никогда не приходилось видеть ноги этого человека, он лишь предполагал, что у того должны быть какие-нибудь нижние конечности. Движения хозяина лавки были медленными и неуклюжими: он задел стопку книг, и те рассыпались по узкому проходу между другими такими же стопками. Поднялось облачко пыли, отчего Одноглазый чихнул, а Заратустра принялся тереть глаза. Когда он наконец добрался до двери, дон Рамон уже отошел от лавки на пару десятков метров. Заратустра не стал бежать за ним, словно он был привязан к своему свинюшнику невидимой веревкой.

– Не переживай, завтра я с тобой рассчитаюсь, – крикнул дон Рамон, шагая к центральной улице.

За этой сценой с противоположного тротуара внимательно наблюдал прохожий. Темнота скрывала его элегантную манеру держаться и его хорошо скроенный – если не считать слегка завышенную талию и слишком маленькие отвороты – костюм. На голове у него была шляпа-котелок, а в правой руке – трость с рукоятью из слоновой кости. Прохожий пошел вслед за доном Районом, держась на некотором расстоянии и размышляя над тем, как завладеть книгами, которые нес под мышкой писатель. Тротуары опустели, да и автомобили почти не встречались. Поразмыслив, мужчина в элегантном костюме сел в такси и впился взглядом в фигуру писателя с двумя книгами под мышкой, который брел куда-то по улице.

7

Мадрид, 11 июня 1914 года

Увиденная вчера жуткая сцена напрочь отбила сон, и когда Геркулес осторожно постучал в его дверь, Линкольн даже обрадовался: быстренько оделся, с аппетитом съел легкий завтрак и – по предложению Геркулеса – пошел вместе с ним пешком в больницу. По улицам сновали туда-сюда люди. Водители автомобилей жали на клаксоны, распугивая пешеходов, которые переходили проезжую часть, где им вздумается. В отличие от Нью-Йорка, который делился на районы по социальному статусу и роду занятий их жителей, Мадрид представлял собой полное смешение всех и вся. По тротуару шагали рядом и благородный господин, и простой каменщик, причем иногда толчок локтем в лихорадочном стремлении поскорей дойти до места назначения мог дать преимущество второму. От внимания Линкольна не ускользнули и те взгляды, которые бросали на него прохожие, и те реплики, которые срывались с языка, когда они видели здесь, на улице Алькала, темнокожего. У испанцев – вопреки мнению, которое имел раньше Линкольн относительно их внешности, – были примерно такие же бледные лица, как у голландцев на Манхэттене. Линкольн вспомнил, что на Кубе он сталкивался с испанцами, у которых была слегка смуглая кожа – видимо, она стала такой под жарким кубинским солнцем. Именно таким там был и Геркулес, но здесь, в Испании, он очень изменился внешне. Он все еще мог похвалиться прекрасной физической формой, хотя его мускулистое тело начало набирать вес – как обычно происходит с мужчиной, которому под пятьдесят. Он по-прежнему носил длинные волосы – либо заплетенными в косичку, либо распущенными по плечам, но теперь они почти полностью поседели. Его лицо еще не тронули морщины и пигментные пятна, а черные глаза излучали силу и решительность – он считал их своими отличительными качествами.

– О чем вы думаете, дорогой друг? – неожиданно спросил Геркулес, отчего Линкольн резко остановился – как будто он спал на ходу и вдруг проснулся. Он посмотрел на Геркулеса, улыбнулся и зашагал вперед.

– О вашей внешности, – признался Линкольн. – Вы очень изменились, но по-прежнему в прекрасной физической форме.

Легкая улыбка озарила лицо Геркулеса, он поправил свою белую шляпу. В костюме, сшитом одним из лучших портных Парижа, плотно облегавшем его спину, он заметно выделялся своей статной фигурой среди снующих по тротуару людей.

– Да, я поддерживаю себя в форме: частенько совершаю продолжительные прогулки верхом по этому красивому городу.

– А я вот, должен признаться, начал время от времени чувствовать недомогание. – Линкольн положил ладонь на свою многострадальную поясницу. – Мучаюсь по ночам бессонницей, и у меня иногда сильно болит голова.

– Опять жалуетесь? Вас ничто никогда не изменит.

Геркулес сделал рукой жест, которым словно отметал реплики своего друга, и показал куда-то в конец улицы.

– Вон там – больница Святой Кристины, – сказал он. – Туда мы и идем.

– Больница, в которую поместили тех трех профессоров, – пробормотал Линкольн, снова проникаясь интересом к истинной цели их прогулки.

– Их троих разместили на специальном этаже, отдельно от остальных пациентов. Посольства их стран требовали передать им своих граждан, но, как вы понимаете, мы не сможем удовлетворить подобные требования, пока не раскроем тайну этих странных случаев членовредительства. И пока не выясним, почему профессора так долго находятся в кататоническом состоянии.

– Кто-то из них заговорил?

– Дорогой Линкольн, эти несчастные господа не только хранят полное молчание, но и упорно ничего не едят, не двигаются и не реагируют ни на какие раздражители.

Линкольн задумчиво сжал пальцами подбородок и прошел весь оставшийся до больницы путь молча. В Нью-Йорке ему доводилось сталкиваться с подобными случаями, но они обычно происходили с лицами со слабыми умственными способностями – либо слабыми от рождения, либо ставшими такими в результате какого-нибудь трагического происшествия.

Друзья вошли в здание из красного кирпича – не очень старое, но мрачноватое на вид – и, пройдя по выложенным белым кафелем коридорам, где на пути им попадались монашки в причудливых головных уборах, поднялись по широким, плохо освещенным лестницам. Нигде не было видно ни одного пациента, хотя в больнице, как им сказали, не пустовало ни одной койки. На верхнем этаже они остановились перед белой дверью со смотровым окошком, возле которой за малюсеньким столом сидел какой-то мужчина. Одет он был в штатское, однако в нем без труда угадывался полицейский – может, это выдавали заносчиво-грубоватое выражение лица и фривольная поза, выработанная за время долгих и скучных дежурств, в течение которых большей частью ему приходилось бездельничать. Геркулес сделал легкий жест рукой, и полицейский без слов пропустил их. За дверью находился еще один коридор, пройдя по которому, Геркулес и Линкольн оказались еще перед одной – теперь уже последней – дверью.

– Можно войти? – громко спросил Геркулес и постучал в дверь костяшками пальцев. – Доктор Мигель Себастьян Камбрисес, добрый день!

– Заходите, дверь не заперта! – послышалось из-за двери.

– Добрый день! – еще раз сказал Геркулес, заходя в комнату и протягивая доктору руку. – Со мной пришел инспектор Джордж Линкольн. Он – авторитетный криминалист из Соединенных Штатов.

– Очень приятно! – Доктор приподнялся со стула и жестом пригласил Геркулеса и его спутника присесть на свободные стулья. – Вы, видимо, по поводу несчастных случаев, которые произошли с теми тремя профессорами. Сеньор Гусман, я мало что могу добавить к тому, что уже рассказал. Профессор фон Гумбольдт по-прежнему находится в кататоническом состоянии.

Как мы ни старались, нам не удалось заставить его вымолвить хотя бы слово. Кроме того, в течение этих прошедших недель он ничего не ел и не пил. Мы поддерживаем в нем жизнь лишь при помощи сыворотки, и он очень ослаб.

– Вам удалось получить медицинскую карту профессора? – спросил Геркулес.

– Нам прислали медицинскую справку из больницы в Кельне, и я могу вас заверить, что профессор фон Гумбольдт не страдал каким-либо физическим или психическим заболеванием. Однако вы и сами сможете просмотреть эту справку и выписать из нее сведения, необходимые для вашего расследования.

Доктор встал и, повернувшись к металлическому сейфу за его спиной, достал оттуда несколько листков – ту самую справку. Тем временем Геркулес и Линкольн смогли повнимательнее рассмотреть его. Смуглая кожа, карие глаза и темно-русая щетина на подбородке делали его похожим на южанина. Халат у доктора был довольно грязным, а из кармана торчали две авторучки. Доктор протянул справку Геркулесу, однако тот, отрицательно покачав головой, сказал:

– Доктор, пожалуйста, прочтите ее сами. Медицинский жаргон зачастую не очень понятен для дилетантов, а вот вы сможете прочесть эту справку так, чтобы мы все поняли.

– Хорошо, почему бы и нет? Я дам вам копию, а потому не буду сейчас останавливаться на деталях.

Доктор надел очки и начал читать абсолютно равнодушным голосом:

– Фон Гумбольдт, мужчина, возраст – пятьдесят пять лет, рост – один метр восемьдесят сантиметров, вес – семьдесят один килограмм, телосложение худощавое. В детстве болел полиомиелитом, вследствие которого слегка хромает на правую ногу, а также корью и ветряной оспой. Во взрослом возрасте ни разу не болел. Абсолютно здоровый мужчина.

– А какие повреждения он нанес своим глазам? – спросил Геркулес, подаваясь всем телом вперед и кладя руку на стол.

Линкольн тем временем записывал каждое слово в блокнот. Он знал, что у его друга прекрасная память, однако подумал, что тот ведет себя уж слишком самоуверенно.

– Правый глаз был полностью вырван. Левый глаз – поврежден так, что пациент не сможет больше видеть. Его роговая оболочка – продырявлена, радужная оболочка и хрусталик – разорваны на части. Можно с уверенностью сказать, что профессор фон Гумбольдт никогда не будет зрячим.

– А как именно он нанес эти повреждения? – настаивал Геркулес.

– Он, судя по всему, не использовал при этом ни колющих, ни режущих предметов, – ответил врач, не отрывая взгляда от листков в руках.

На несколько секунд установилось молчание, которое нарушил Линкольн, спросив:

– Тогда каким же образом были нанесены эти повреждения?

– Он изувечил себе глаза собственными пальцами, – доктор произнес эти слова с таким невозмутимым видом, что Линкольн невольно бросил удивленный взгляд на своего друга.

А Геркулеса, напротив, равнодушное отношение доктора к подобным жутким подробностям не очень-то удивило: Линкольн заметил во взгляде своего друга лишь легкое смущение.

– На основании медицинского осмотра был, видимо, сделан вывод, что профессор в буквальном смысле слова пытался вырвать себе глаза собственными пальцами, и применительно к одному глазу это ему полностью удалось, – уточнил Геркулес и пристально посмотрел на Линкольна.

– Да, именно такой вывод мы и сделали, – кивнул доктор.

– Но как такое вообще возможно? – удивился Линкольн.

– Глаза – очень уязвимый орган. Сильные пальцы, возбужденное нервное состояние – и человек вполне сможет вырвать себе глаза. О подобных случаях есть упоминания в мифологии.

– В мифологии? – переспросил Линкольн.

– Да. В знаменитом мифе об Эдипе. Этот самый царь Эдип, узнав, что женился на своей матери и убил собственного отца, вырвал себе глаза. Подробные происшествия – когда человек калечит сам себя, вырывая себе глазные яблоки, – случаются намного чаще, чем вы, возможно, думаете. Иногда психически больные люди – а особенно страдающие параноидальными расстройствами – наносят себе увечья таким же образом, каким это сделал профессор фон Гумбольдт.

– Не понимаю, как человек может с собой такое сделать, – недоуменно покачал головой Линкольн.

– Истории известно много подобных случаев. Некоторые из них – как, например, случай с Эдипом – являлись следствием психической травмы, вызванной эмоциональным потрясением, которое происходит с человеком, когда он узнает, что совершил отцеубийство или кровосмешение. Но бывали и случаи, вызванные совсем другими – и весьма разнообразными – причинами. Например, святая Луция Сиракузская, чтобы сберечь девственность, вырвала себе оба глаза и послала их домогавшемуся ее руки кавалеру. Широко известен также случай членовредительства, которое совершила святая Тридуана Шотландская. Многие люди наносят себе увечья, чтобы уберечь себя от плотского греха, или же делают это вследствие умственного помешательства.

– А вот в случае с этим профессором – каковы были причины совершения им членовредительства? – спросил Геркулес, до этого молча и с задумчивым видом слушавший ответы доктора на вопросы Линкольна.

– Доктор Блондель в 1906 году составил перечень причин подобных поступков: шизофрения, различные психозы, вызванные наркотическими средствами, маниакальные фазы, невроз, посттравматический синдром… ну, и так далее.

– И в данном случае причина заключалась… – нетерпеливо заерзал на своем стуле Геркулес.

– В отношении этого пациента не было зафиксировано каких-либо вспышек шизофрении. У него отсутствуют и симптомы невроза или маниакальных фаз. Нам также неизвестно, принимал ли он какие-нибудь наркотические средства. Так что единственный вариант, который у нас остается, – это посттравматический синдром.

– Да, но чем мог быть вызван этот синдром? – поинтересовался Линкольн.

– Вот этого мы точно не знаем. Кстати, возможно, это было первым проявлением шизофрении у данного пациента. Например, профессору показалось, что он увидел что-то жуткое, и это вызвало у него такой стресс, что он невольно совершил членовредительство.

– Однако невыносимая боль, которую он наверняка почувствовал, когда калечил себе первый глаз, должна была бы его остановить… – возразил Линкольн.

– Больные с такого рода отклонением обычно воспринимают эту боль как средство избавления от чего-то более ужасного. А иногда, находясь в таком состоянии, они вообще не чувствуют боли.

– Но почему именно глаза, доктор? На этот счет есть какое-нибудь объяснение? – спросил, медленно выговаривая слова, Геркулес.

– Глаза – орган чувств, они доставляют нам очень много удовольствия. Они тесно связаны с нашими половыми органами. Осознание своей плотской греховности может заставить религиозно настроенного больного избавиться от одного из них или сразу от обоих. Вам ведь известно содержание стиха девятого главы восемнадцатой Евангелия от Матфея?

– «И если глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя…» – процитировал Линкольн.

– Совершенно верно. Больному может показаться, что он увидел нечто божественное – нечто такое, чего он видеть недостоин, – и он вырвет себе глаза.

– А профессор Майкл Пруст? Почему он откусил себе язык? – спросил Линкольн.

– Ну, тут все намного сложнее. Относительно того, что произошло с профессором Майклом Прустом и профессором…

– Франсуа Аруэ, – подсказал Геркулес запнувшемуся доктору.

– … Да, профессором Франсуа Аруэ, мне пока не удалось ни прийти к какому-либо выводу самостоятельно, ни посоветоваться со своими коллегами. Вы же понимаете, что после этих двух инцидентов прошло не так много времени.

– Да, понимаем, – кивнул Геркулес.

– С профессором Прустом, возможно, произошел обычный несчастный случай. Он упал с лестницы, причем так неудачно, что совершенно случайно откусил себе язык.

– Но почему же он тогда находится в кататоническом состояний? – возразил Геркулес.

Доктор несколько секунд внимательно смотрел на собеседников, а затем резко поднялся, прошел к двери, убедившись, что она плотно закрыта, повернулся к Геркулесу и Линкольну и очень тихо проговорил:

– То, что я вам сейчас скажу, является неофициальной информацией. У меня нет доказательств, которые подтвердили бы мое предположение. Понимаете?

– Ну конечно, доктор. Вы можете нам доверять, – заверил Геркулес, выгибая бровь дугой.

Доктор положил одну ладонь на плечо Линкольна, а вторую – на плечо Геркулеса и наклонился поближе к друзьям так, словно боялся, что его услышит кто-то посторонний.

– Все это необычайно странно и непонятно. На нас все время давят из правительства и требуют, чтобы мы позволили увезти этих трех наших пациентов-профессоров к ним на родину, однако в дело вмешался центральный комиссариат полиции, и он остановил оформление соответствующих документов. Никого не интересует то, что произошло с этими несчастными господами. Испанское правительство не хочет, чтобы возникли дипломатические осложнения, а речь ведь идет – ни много, ни мало – о трех широко известных профессорах из трех широко известных университетов.

Доктор выпрямился и начал медленно ходить взад-вперед по комнате.

– Три профессора совершили членовредительство, причем они изувечили себе три разных органа, да еще и сделали это в пределах короткого промежутка времени и в одном и том же здании, – добавил доктор, остановившись прямо перед своими собеседниками.

Геркулес решил, что, пожалуй, теперь и ему пришло время высказаться:

– Я не очень-то много знаю о членовредительстве, однако в течение нескольких последних недель я кое-что на данную тему почитал. Членовредительство, оказывается, является довольно распространенным явлением в некоторых сектах христианского толка. Здесь можно вспомнить Оригена, одного из Отцов Церкви, который оскопил себя, чтобы избавиться от соблазнов со стороны женского пола. В тринадцатом веке существовала секта, которая пропагандировала кастрацию и была осуждена за это Церковью. Однако наиболее известной в данном отношении является существующая в России секта скопцов.

– Скопцов'? – переспросил Линкольн. – Никогда раньше не слышал такого названия.

– Это экстремистски настроенная секта, которая утверждает, что Адам и Ева изначально не имели половых органов и что лишь после их греховного падения две половинки плодов греха были запечатлены на их телах в виде яичек и грудей. Насколько я знаю, при совершении церемонии вступления в эту секту новообращенных кастрируют, после того как духовный лидер произнесет следующие слова: «Вот способ, при помощи которого будет уничтожен грех». Женщинам они отрезают правую грудь. Я не стану сейчас вдаваться в подробности данного ритуала – они, как вы понимаете, весьма неприятные.

– Но, дорогой Геркулес, какое отношение имеет все это к нашим профессорам?

– Линкольн, я, конечно, далек от мысли, что профессора вступили в секту скопцов. Что я хочу сказать – так это то, что они своими действиями, возможно, воспроизводили какой-то ритуал, который и довел их до помешательства.

– Это понятно, но какой именно ритуал?

– Вот это нам и необходимо выяснить.

– Их действия все же могут объясняться просто психическим кризисом – результатом посттравматического синдрома, – сказал доктор.

– Пока давайте не будем отказываться ни от одного из возможных вариантов, – задумчиво произнес Геркулес.

Доктор подошел к столу и, взяв с него документы, протянул их своим собеседникам:

– Вот подробная информация о состоянии здоровья этих трех профессоров.

– Большое спасибо, – поблагодарил Линкольн, беря документы.

– Пожалуйста, держите нас в курсе всех изменений в самочувствии и поведении этих ваших пациентов, хорошо? – попросил Геркулес, поднимаясь со стула.

– Почему бы и нет? Можете не сомневаться: если появятся какие-нибудь новости, я вам незамедлительно сообщу.

Геркулес и Линкольн вышли из кабинета доктора и, взглянув на коридор, оба заметили, что в нем кое-что изменилось: благодаря начавшим проникать в него солнечным лучам он, ранее полутемный, теперь был хорошо освещен. Геркулес зашагал в сторону западного крыла – то есть не туда, откуда они с Линкольном сюда пришли, а как раз в противоположном направлении. Линкольн, не став задавать по этому поводу никаких вопросов, молча последовал за своим другом. Наконец испанец остановился перед дверью, снабженной небольшим смотровым окошечком, и заглянул в него. Тоже посмотрев в это окошечко, Линкольн впервые увидел профессора фон Гумбольдта. Его глаза – а точнее, пустые глазные впадины – были скрыты под грязноватой белой повязкой. Его руки, стесненные рукавами смирительной рубашки, совершали непроизвольные движения. И вдруг Линкольн вздрогнул: ему показалось, будто профессор каким-то невероятным образом почувствовал, что неподалеку от него находятся два человека и что они его рассматривают.

8

Мадрид, 11 июня 1914 года

Рассказ о трех профессорах, совершивших членовредительство, не шел ни Геркулесу, ни Линкольну из головы. Несколько часов назад, покинув больницу, они плотно пообедали и выпили кофе в скромном – без особой роскоши и без изысканных блюд – ресторане, а потом еще долго сидели за столом, молча уставившись куда-то в пустоту и думая каждый о своем. Затем Геркулес расплатился по счету, и друзья отправились туда, где жили эти три несчастных профессора. Испанец уже побывал в жилище Майкла Пруста, однако хотел, чтобы его осмотрел и Линкольн, потому что тот своим взглядом – взглядом полицейского – мог заметить что-то такое, на что не обратил внимания он, Геркулес. Жилище профессора Франсуа Аруэ находилось в том же здании, что и комната английского профессора. Здесь же жил и профессор фон Гумбольдт, вот только его записи, к сожалению, находились сейчас не у него дома, а в австрийском посольстве.

Полуденная жара была изнуряющей. Тротуары опустели, автомобили и повозки двигались по улицам уже не сплошным потоком. Геркулес с Линкольном по длинной лестнице, обсаженной деревьями, которые хоть немного укрывали от палящего солнца, подошли к главному входу в огромное здание.

– Здесь общежитие университета, – сообщил Геркулес.

Линкольн удивленно поднял брови: это здание мало чем походило на университетское общежитие. Швейцар у входа, встретил их очень любезно: он сразу узнал Геркулеса, и после двух-трех реплик относительно приключившихся с профессорами несчастий передал ему ключи от комнат, в которых жили пострадавшие.

– Здание построено недавно. В нем находится учреждение, понять смысл создания которого вам, американцам, будет не так-то просто.

– А вы попытайтесь, дорогой Геркулес.

– Хорошо. Данное учреждение создано в качестве контрмеры против изгнания некоторых профессоров из университетов на основании определенного закона. С некоторых пор многие выдающиеся личности занимаются своими исследованиями именно здесь.

– Так это неофициальный университет, да?

– Вовсе нет, Линкольн. В нашей стране есть определенные сложности и нюансы. Сейчас это учреждение фактически относится к официальной системе образования, хотя в нем и поддерживаются некоторые собственные традиции.

– Понятно.

Преодолев два лестничных пролета, друзья прошли по широкому коридору с вереницами дверей по обе стороны. Все они были закрыты.

– В это время года здание наполовину пустует, и поэтому профессорам здесь живется тихо и спокойно.

– Профессор Франсуа Аруэ и профессор Майкл Пруст были, наверное, знакомы?

– Вполне возможно, хотя они специалисты в разных областях знаний. Профессор Майкл Пруст – антрополог, а профессор Франсуа Аруэ – филолог, изучающий мертвые языки. Он, по-моему, специалист по халдейским языкам.

– Очень интересно. А на чем специализируется профессор фон Гумбольдт?

– Он – историк. Выдающийся специалист по истории Португалии, особенно по истории пятнадцатого века.

– Историк, антрополог и филолог. Между ними, надо сказать, очень мало общего.

– Да, мало, – согласился Геркулес. – Обратите внимание вот еще на что. Фон Гумбольдт – пятидесяти пяти лет от роду, живет в Германии, хотя вообще-то он австрийский подданный. Майкл Пруст – британец, ему сорок пять лет. Франсуа Аруэ – француз, его возраст – тридцать три года.

– Главное связующее звено между ними – Национальная библиотека, – задумчиво сказал Линкольн.

– А еще – их странное поведение и кататоническое состояние.

Друзья остановились перед нужной им дверью. Геркулес достал ключ и, отперев дверь, осторожно толкнул ее. В комнате царил полумрак. Испанец подошел к окну, раздвинул шторы, и в воздух поднялась лежавшая на них толстым слоем пыль. Пылинки заплясали в лучах ворвавшегося в комнату солнечного света, и у Геркулеса с Линкольном возникло ощущение, что вокруг них лихорадочно мечутся мириады малюсеньких живых существ. В комнате все предметы были разложены удивительно аккуратно. Книг здесь было немного, – чуть более десятка, – и все они стояли идеально ровно на книжной полке, висевшей над письменным столом. Кровать была заправлена очень тщательно, и если не считать накопившейся за несколько последних недель пыли, в комнате царила чистота.

На столе аккуратной стопочкой лежали листы бумаги с записями на английском языке.

– Я просмотрел эти книги, – сообщил Геркулес, – но это мало что дало. Здесь есть произведения Эдварда Сепира, Альфреда Крёбера и Роберта Лоуи. Все они – американские антропологи.

– А эти записи? Вы их читали?

– Должен признаться, что за последние годы я подзабыл английский. Так что прочтите их вы.

– Хорошо, – Линкольн взял листы со стола. – Кстати, вы не обнаружили здесь ничего подозрительного?

– Швейцар сообщил, что в день, когда произошел тот трагический случай, профессор Пруст казался беззаботным и даже веселым.

– А к нему в тот день – и в несколько предшествующих дней – кто-нибудь приходил?

– Нет, никто, но за день до трагедии, как рассказал швейцар, к профессору зашел ненадолго какой-то господин – по-видимому, иностранец. Он говорил с сильным акцентом, но швейцар не смог определить по этому акценту, какой он национальности.

– У нас есть возможность выяснить, что это был за господин?

– Швейцар смог дать лишь самое общее описание его внешности. Высокий, худощавый, с пышными усами, среднего возраста, с изысканными манерами… В общем, какой-то благообразный иностранец, – подытожил Геркулес.

– Понятно. По правде говоря, маловато информации. А что нам известно о профессоре Аруэ? Вы осматривали его комнату?

– Еще нет. И нам ее, конечно же, следует осмотреть.

Они вышли из комнаты профессора Пруста в коридор, и Геркулес, пройдя несколько метров, остановился перед дверью с противоположной стороны коридора. Найдя нужный ключ, он отпер дверь, а Линкольн продолжал стоять в коридоре, с удивлением отмечая, какое маленькое расстояние отделяло комнаты двух интересующих их профессоров.

– О чем задумались, Линкольн?

– Да вот думаю, неужели эти два профессора никогда не встречались в коридоре. Вы сказали, что здание сейчас наполовину пустует. Эти два одиноких научных работника наверняка хотя бы иногда встречались в коридоре и здоровались друг с другом – а может, и о чем-то разговаривали. Разве не так?

– Очень даже возможно, – согласился Геркулес, тоже смерив взглядом расстояние между дверями комнат двух профессоров.

– А какого числа приехал сюда профессор Пруст?

– Судя по записям в журнале регистрации общежития, двадцать седьмого мая. Однако нам неизвестно, приехал ли он сразу в Мадрид или побывал до этого в других испанских городах.

– А профессор Аруэ? Он тоже приехал в этот день?

– Нет, неделей позже. Предугадывая ваш следующий вопрос, сообщаю, что профессор фон Гумбольдт живет в Мадриде с апреля.

Линкольн, ничего больше не говоря, зашел в комнату. Жалюзи были подняты, и ему сразу же бросился в глаза царивший в комнате беспорядок: на кровати – грязное белье, на полу – сваленные в кучи книги. Некоторые книги лежали раскрытыми с загнутыми страницами. Однако в первую очередь в этой комнате невольно обращалось внимание на сильный запах ладана. На пустом письменном столе стояла небольшая позолоченная лампа, а возле нее был рассыпан пепел. Геркулес взял книгу с пола и прочитал ее название:

– «Über das Konjugationssystem der Sanskritsprache in Vergleichung mit jenem in griechischen, lateinischen, persischen und germanischen Sprache».[15] Франкфурт, тысяча восемьсот шестнадцатый год. Франц Бопп. Книга на немецком языке. Похоже, посвящена грамматике.

– Так ведь профессор Аруэ – специалист по индоевропейским языкам.

– Да, по восточным индоевропейским языкам.

– Нигде не видно его записей.

– Его записи, должно быть, находились вместе с ним в Национальной библиотеке, а оттуда попали в полицию.

– Маловато у нас зацепок.

– Да, и в самом деле мало, – согласился, нахмурившись, Геркулес.

– Получается, нам еще нужно раздобыть записи Аруэ и фон Гумбольдта.

– Чтобы получить записи первого, нам необходимо всего лишь позвонить в центральный комиссариат полиции или же попросить Манторелью, чтобы он дал команду их нам предоставить. А вот доступа к записям фон Гумбольдта у нас пока нет. Они находятся в австрийском посольстве, а австрийское посольство – это территория Австрии.

9

Мадрид, 12 июня 1914 года

Святилище – именно так нравилось называть это помещение Манторелье – было погружено в темноту, и лишь крошечная настольная лампа излучала свет прямо на документы. Манторелья надел очки, заведя их дужки за уши, и приблизил документ к глазам так, что почти коснулся его носом. Он никак не хотел признавать, что зрение у него стало ухудшаться. Окружающий мир словно исчезал, превращаясь лишь в поток различных звуков. Манторелья упорно пытался это скрывать: сначала – просто из стеснительности, а затем – когда то, что его окружало, начало становиться невидимым, – из охватившего его страха. Для него теперь существовал один способ читать: сидя в полной темноте, он всматривался в текст при слабом, рассеянном свете…

Записи профессора Аруэ велись на исключительно грамотном французском языке, но с большим количеством сокращений и специфических терминов. Общее число листков с этими записями не превышало ста, однако содержание записей примерно с пятидесятого листа становилось довольно сумбурным – как будто их автора постепенно охватывали беспокойство и нетерпеливость.

Происшествия тревожили высшие круги испанского общества. Они не могли позволить, чтобы Мадрид приобрел репутацию города, в котором убивают ученых. Председатель муниципального совета Мадрида Луис де Маричалар уже несколько раз звонил Манторелье, и тон его голоса при этом постепенно менялся с любезного и уважительного на почти угрожающий. Сегодня утром ему позвонил председатель совета министров Эдуардо Дато, и если в ближайшие недели ситуация не изменится, ему в конце концов позвонит сам король Испании Альфонс Тринадцатый.

В кабинет постучали, но не успел Манторелья что-то ответить, как дверь отворилась и – в лучах ворвавшегося из коридора яркого света – появилась его дочь Алиса. Манторелья почувствовал резкую боль в глазах и поспешно прикрыл их ладонью.

– Дорогая, сколько раз тебе говорить, чтобы ты не открывала дверь так широко? Я не люблю яркого света, – сердито проворчал Манторелья.

Алиса подошла к отцу, взяла его руку и внимательно посмотрела на него. Ее прекрасные зеленые глаза обладали способностью проникать прямо в душу. Выразительность этих глаз напомнила Манторелье о его покойной жене… Алиса улыбнулась, и Манторелья невольно улыбнулся ей в ответ. Она наклонила голову, и ее волосы, собранные в два пышных пучка, позолотил падавший из коридора яркий свет. Манторелья погладил дочь по волосам, и она снова подняла голову.

– Папа, мне не нравится, что ты сидишь один в темноте. Темнота навевает грустные воспоминания.

– Яркий свет меня раздражает. Возможно, долгие годы службы на Кубе отразились на мне таким вот образом.

Алиса, выпустив из рук руку отца, показала жестом на дверь.

– К тебе пришли.

– Мне не нравится, когда посетители приходят ко мне позже пяти часов. Почему ты не сказала, что я занят и не могу принять? – недовольно проворчал Манторелья.

– Так ведь это наш старый друг Геркулес и его новый помощник.

– Я прождал их все утро в комиссариате, а они явились сейчас и сюда, – не мог унять свое недовольство Манторелья.

– Сказать им, чтобы заходили?

– Ну конечно. Но сначала, пожалуйста, отдерни шторы, хорошо?

Алиса отдернула тяжелые шторы, и июньское солнце вмиг заполнило самые дальние уголки огромного кабинета. Деревянные панели, которыми были покрыты стены, моментально его впитали, и их оттенок из мрачновато-черного превратился в медовый. Стол Манторельи был загроможден различными документами, сложенными в несколько высоченных стопок. Алиса вышла из кабинета, но через пару минут вернулась в сопровождении двух мужчин. Геркулес шел рядом с ней, дружески о чем-то болтая, а Линкольн плелся за ними. С расстояния в несколько шагов он видел белоснежную кожу шеи Алисы, которая проглядывала между локонов ее волос, и часть ее щеки, когда женщина поворачивала голову. Вдруг Алиса обернулась и посмотрела на него в упор. Их взгляды на несколько мгновений пересеклись, а затем они оба опустили глаза.

– Добрый вечер. Извините, что мы явились к вам в такое время, но все утро и большую часть дня мы пытались добиться встречи с австрийским послом – к сожалению, безрезультатно, – начал Геркулес.

Манторелья жестом пригласил их садиться. Алиса вышла из кабинета, оставив мужчин одних.

– Посол категорически отказался предоставить нам записи фон Гумбольдта, – сообщил Манторелья. – Не знаю, что нам теперь и делать.

– А по какой причине он отказал нам в доступе к записям профессора? – поинтересовался Геркулес.

– Ему не нравится то, каким образом мы проводим расследование. Он хочет, чтобы мы передали профессора ему для незамедлительной отправки в Австрию. Посол возлагает большие надежды на одного тамошнего доктора – некоего Карла Юнга.

– Это ученик Зигмунда Фрейда, – вставил Геркулес.

– Не знал, Геркулес, что вы интересуетесь психиатрией.

– Да нет, я не очень-то интересуюсь, но в последние несколько лет я читал кое-что по криминологии. Фрейд не имеет к ней прямого отношения, однако я все-таки прочел несколько книг этого австрийского психиатра.

– Мы отклонились от главной темы нашего разговора. Самое главное для нас сейчас – это то, что мы не можем получить доступа к записям профессора.

– А записи профессора Аруэ у вас есть?

– Я их как раз и просматривал перед вашим визитом, – сказал Манторелья, кладя правую руку на листки бумаги на столе. – Но толку от этого почти никакого. Написано на грамотном французском языке, но очень много непонятных терминов, и…

– Этот профессор – филолог, специалист по индоевропейским языкам, – заметил Линкольн.

– Я это знаю. Однако мне непонятно, какое отношение ко всему произошедшему имеет его профессия. А может, всему виной изнурительная жара? От такой жары кто угодно может тронуться рассудком.

Геркулес поднялся со стула и схватился за его спинку. Манторелья и Линкольн внимательно посмотрели на собеседника: его лицо слегка исказилось, словно он делал над собой какое-то усилие.

– Извините, я вас на секунду оставлю. Пожалуйста, продолжайте разговор без меня.

Геркулес вышел из кабинета в расположенную рядом маленькую гостиную. Там он достал что-то из маленькой металлической коробочки и сел в кресло. Через минуту-другую вошли Манторелья с Линкольном. Они увидели, что лицо Геркулеса исказила боль.

– Геркулес, вы себя плохо чувствуете? – спросил Манторелья, кладя ладонь на плечо друга.

– Со мной все в порядке, – попытался заверить Геркулес, поднимая голову, но из его носа текла тоненькая струйка крови. Почувствовав это, он вытер нос пальцами.

– Нам, пожалуй, нужно вызвать врача, – занервничал Линкольн.

– Нет-нет, не нужно. Мне уже лучше. Это было обычное головокружение, – сказал Геркулес, снова приобретая бодрый вид. – Доктор объяснил нам, – далее тараторил он, – что членовредительство, совершенное профессорами, могло быть вызвано посттравматическим синдромом. Что-то заставило их почувствовать неприязнь к самим себе, и каждый из них вырвал себе один из трех органов чувств – зрения, слуха и вкуса. Но почему они не вырвали все трое себе что-нибудь одно – например, глаза? Почему они поступили именно так?

Вопросы Геркулеса отдались эхом от стен гостиной. Линкольн и Манторелья заинтригованно посмотрели на него, не понимая, к чему их друг клонит. Наконец на заданные им вопросы попытался ответить Линкольн:

– Три органа чувств, имеющих символическое значение. Зрение – я недостоин видеть; слух – я недостоин слышать; вкус – я недостоин ощущать вкус.

– Да, они и в самом деле имеют символическое значение, – кивнул Геркулес. – А что, если профессора совершили членовредительство не потому, что они что-то увидели, – или им почудилось, – а сделали это, чтобы объяснить тем, кто их найдет, то, что они увидели?

– Уважаемый Геркулес, – решил уточнить Манторелья, – вы хотите сказать, что профессора совершили членовредительство для того, чтобы отправить другим людям какое-то послание? И это был единственный способ в том кататоническом состоянии, в котором они оказались?

– Именно так.

– Но почему тогда не органы обоняния или органы осязания? – спросил Линкольн.

– Не знаю, – признался Геркулес, а затем сам задал вопрос: – В какое время суток они совершили членовредительство?

– Они все трое сделали это почти в одно и то же время – в десять часов вечера, – ответил Манторелья.

– Ну вот и появилось четкое связующее звено, – воодушевился Геркулес.

– Какое связующее звено?

– Национальная библиотека и десять часов вечера, – ответил Геркулес.

– Ну и что вы нам предлагаете делать? – спросил Манторелья.

– У вас были планы на сегодняшний вечер?

10

Москва, 12 июня 1914 года

Огромный стол занимал центральную часть зала. Разноцветные наряды дам казались еще пестрее на фоне черных фраков мужчин. Только царь был не во фраке – он красовался в парадном военном мундире, а великий князь Николай Николаевич – элегантный, с изысканными манерами – выделялся среди присутствующих своим высоким ростом. На этом ужине во дворце голоса слились в один – довольно громкий – гул, порою заглушавший даже оркестр. Лакеи убрали посуду и начали подавать десерт. Царь, обращаясь к великому князю, спросил:

– Сухомлинов уехал из Москвы?

– Да, Ваше Величество. Как вы и приказывали.

Великий князь не удержался и состроил недовольную мину. Если он и ненавидел кого-то из личного состава Генерального штаба, так это Сухомлинова: тот олицетворял для него старые, уже отжившие свое кадры русской армии.

– Очень хорошо, дорогой брат.[16]

Царица посмотрела краем глаза на своего мужа, и от того не ускользнуло появившееся на ее лице выражение недовольства. Он знал, что супруге не нравилось, когда во время ужина затевался разговор о политике, а особенно, когда царь начинал его с великим князем Николаем Николаевичем, которого в кругу царской семьи обычно называли Николашей. Она относилась к великому князю с некоторой долей ревности, потому что ее раздражали и огромная популярность князя, и надменность его адъютанта – князя Кочубея. А еще она знала, что великий князь украдкой следит за ней. Она ведь немка, в глазах Николаши даже царица – а значит, «матерь всея Руси», – была всего лишь потенциальной немецкой шпионкой.

– Дорогой Николаша, мне казалось, что ваша занятость помешает вам побыть сегодня вечером с нами, – проговорила царица, умышленно усиливая свой немецкий акцент и изображая на лице холодную улыбку, смягчающую пылающий в ее взгляде огонь.

– Ваше Величество, я не смог бы позволить себе не прийти хотя бы на один из устраиваемых вами замечательных вечеров. Мой брат-царь и его любимая супруга в моем сердце всегда на почетном месте. Когда бы вы меня ни пригласили, я всегда приду с удовольствием.

– Великий князь, ваша похвала для нас – честь вдвойне, – парировала царица, стремясь дистанцироваться от Николаши и обращаясь к нему как к одному из многочисленных представителей знати.

– Мы с Николашей говорили о Европе, – с таинственным видом произнес царь. – Там только пришло лето, да и здесь, у нас, остается много месяцев до начала холодов.

Князь Степан, стоя рядом с графиней Ростовой, лишь делал вид, что слушает ее болтовню: он пытался уловить суть разговора между царем и великим князем, однако их голоса то и дело заглушали позвякивание столовых приборов и гул голосов гостей за столами, говоривших одновременно на трех или четырех языках, то и дело переходя с русского на немецкий, французский или английский и обратно. Вмешательство царицы вынудило их прервать разговор. Степан посмотрел украдкой на выражения лиц Николая Николаевича и царя. Вдруг царь всея Руси поднялся из-за стола. Все присутствующие сразу же замолчали. Лакеи застыли на месте, голоса стихли, музыка оборвалась на полуноте. Все присутствующие слегка наклонили головы. Царь окинул неторопливым взглядом стол, ломившийся от блюд с яствами – фазанами в оперении, зажаренными целиком поросятами и множеством других кушаний. Серебряные столовые приборы поблескивали в свете огромной люстры. Царь вздернул подбородок: он всегда делал так, когда начинал произносить речь на публике.

– Дорогие друзья, братья и сестры, – сказал он негромко, почти шепотом. Трое или четверо из сидевших за столом пожилых людей достали слуховые рожки, чтобы лучше слышать своего любимого царя. – На безоблачную доселе Европу находят зловещие тучи. К ужасающей волне анархизма и коммунизма присоединяются австрийские амбиции. Мой брат Франц-Иосиф уже слишком стар, а его внучатый племянник Карл…

По залу пронесся шепот. Царь вяло поднял руку – и снова стало тихо. Меланхоличные глаза царя на несколько мгновений закрылись. Он терпеть не мог выступать с публичными речами и не выносил взглядов толпы, жаждущей услышать от него преисполненные мудростью слова, – не выносил этих взглядов потому, что чаще всего не знал, что же ему этим людям сказать. Его советник Константин Петрович Победоносцев много раз повторял ему, что он, Николай, – избранник Божий, призванный править святой Русью, однако это его не очень-то подбадривало. Сергей Александрович Романов, его любимый дядя, смог бы подсказать ему, как следует действовать в условиях постоянных происков со стороны Германии и Австрии, однако теперь он, Николай, остался один. Его единственным утешением были его любимая супруга и дети.

– Дадим отпор во имя Господа милосердного и спасем мир от германской заразы. Да здравствует Россия! – провозгласил царь, поднимая бокал.

Его последнюю фразу подхватило с полсотни голосов. Присутствующие как по команде приподняли бокалы и стали чокаться. Зал наполнился звоном бокалов – звоном, чем-то напоминавшим грохот бесчисленных тамтамов, предвещающих войну.

11

Мадрид, 13 июня 1914 года

– Это здание слишком мало для размещения в нем университета столицы целого королевства, разве не так? – спросил Линкольн у Геркулеса, разглядывая фасад Центрального университета.

– В Испании все постепенно предается забвению и приходит в упадок. Это здание – то немногое, что осталось от знаменитого Центрального университета. В середине прошлого века некий высокопоставленный чиновник принял решение перевести университет из обветшавших зданий пятнадцатого века, располагавшихся в городе Алькала-де-Энарес, в столицу.

– Университет города Нью-Йорк намного больше и красивее.

– У вас, американцев, есть дурацкая привычка сравнивать все с тем, что имеется в вашей стране. А еще вы страдаете гигантоманией.

– Да, ты прав. Не обижайся.

Линкольн снял шляпу и платком вытер пот со лба. На улице появились фонарщики и принялись тушить никак не желавшие гаснуть газовые фонари; швейцары любезно открывали двери подъездов жильцам, а при необходимости могли рассказать всю подноготную своих жильцов. У входа в университет одетый в черную униформу швейцар спросил у Геркулеса и Линкольна, как их звать-величать и к какому преподавателю они идут, а затем заставил их расписаться в большущей книге учета посетителей. Поднявшись по большой каменной лестнице, друзья прошли по длинным полутемным коридорам, в которые еще не проник свет нарождающегося дня. Там они не встретили ни одного человека. Геркулес, уверенно шагая вперед, подвел своего спутника к двери, табличка на которой сообщала, что за этой дверью находится лаборатория биологических исследований. Линкольн нахмурился и озадаченно посмотрел на Геркулеса: он полагал, что они идут на встречу с каким-нибудь «светилом» из тех сфер, в которых работали покалечившие себя профессора, а не с естествоиспытателем. Геркулес постучал в дверь и дождался приглашения войти. Посреди лаборатории – оснащенной современным оборудованием и ярко освещенной – одетый в белый халат мужчина лет пятидесяти что-то разглядывал в микроскоп. Взглянув на Геркулеса и Линкольна, он – без особого энтузиазма – пожал им руки.

– Позвольте представить. Профессор, перед вами – мой друг и товарищ Джордж Линкольн, американский полицейский. Линкольн, это профессор дон Сантьяго Рамон-и-Кахаль.

– Очень приятно, – сказал профессор, впиваясь проницательным взглядом в Линкольна. Жиденькие волосы на его голове плавно переходили в не менее жидкую седоватую бороду.

– Насколько я знаю, вам приносили мою визитную карточку и записку, в которой я объяснил причины нашего к вам визита, – продолжил Геркулес. – Мы, похоже, отвлекли вас от очень важной работы…

– Не беспокойтесь. Я читаю газеты, и меня все это приводит в ужас. Я лично знаком и с профессором фон Гумбольдтом, и с профессором Франсуа Аруэ.

– Тогда вам, возможно, хорошо известно и то, какие исследования они проводили здесь, в Мадриде? – нетерпеливо спросил Линкольн.

Профессор жестом показал своим гостям, чтобы они следовали за ним, и затем, пройдя вглубь лаборатории, уселся за стол в удобном кожаном кресле. Геркулес и Линкольн сели на стулья напротив и стали ждать, когда профессор заговорит первым.

– По правде говоря, мои дружеские отношения с этими двумя профессорами ограничивались тем, что я бывал вместе с ними на нескольких вечеринках да случайно встречал их пару раз где-то еще. Мадрид не более чем большая деревня, – профессор опустил взгляд, словно о чем-то задумался, и в лаборатории снова воцарилась тишина. Солнечные лучи как бы нехотя проникали в лабораторию, и на дальней стене возникла тень головы ученого.

– Но вам, видимо, известно хоть что-нибудь о том, какими исследованиями они здесь занимались, – не унимался Линкольн.

– Вам и самим наверняка известно, в каких областях работали фон Гумбольдт и Франсуа Аруэ. Этот немецкий профессор – выдающийся историк, специализирующийся на истории Португалии, а особенно на португальской колониальной экспансии конца пятнадцатого и начала шестнадцатого веков. Многие из его коллег утверждают, что он – лучший специалист по жизни и деятельности Васко да Гамы.

– Васко да Гамы?

– Васко да Гама был португальским мореплавателем, который самым первым обогнул Африку и доплыл до Индии.

– Простите мне мое невежество, – пробормотал Линкольн, от смущения еще больше начиная коверкать испанские слова.

– Невежество, если не стремиться в нем погрязнуть, является стимулом для процесса познания. Вам не за что просить прощения. Ну что ж, как я вам говорил, профессор Гумбольдт натолкнулся на важные сведения о Васко да Гаме и причинах его первого путешествия в Индию. Единственное, что мне сказал профессор Гумбольдт по этому поводу, когда мы случайно встретились с ним на какой-то вечеринке, – это то, что он вот-вот сделает грандиозное открытие относительно тех рукописей, которые Васко да Гама привез в Лиссабон. Эти рукописи, кстати, на протяжении нескольких столетий считали бесследно исчезнувшими.

– А профессор при этом не уточнял, что это за сведения, на которые он натолкнулся? – снова вступил в разговор Геркулес, выходя из состояния рассеянной отчужденности, в которое он обычно впадал, когда начинал о чем-то напряженно размышлять.

– Нет. Мне кажется, он и сам толком не знал, какое открытие вот-вот сделает.

– А что вы можете сказать о профессоре-французе Франсуа… – Линкольн, начав говорить, запнулся.

– Франсуа Аруэ, – подсказал Рамон-и-Кахаль с безупречным французским произношением.

– Ну да, Франсуа Аруэ.

– Боюсь, что о профессоре Аруэ я знаю еще меньше. Он – молчаливый и довольно замкнутый человек. Мне как-то раз довелось сидеть рядом с ним – точнее, за соседним столом – в библиотеке «Атенеума».[17] Мы тогда с ним вежливо поздоровались, но ни о чем не говорили.

– Жаль, – вздохнул Линкольн.

– А вы случайно не обратили внимания на то, что он тогда читал? – поинтересовался Геркулес.

– Я что, по-вашему, должен был за ним подсматривать?

– Нет. Просто все научные работники отличаются большим любопытством: и все-то им всегда нужно знать, – ответил с легкой улыбкой Геркулес.

Доктор впился холодным взглядом в лицо нахального собеседника, а затем и сам улыбнулся.

– Да, я пару раз посмотрел украдкой на то, что лежало перед ним на столе. Там были книги и какие-то документы. В основном это были фундаментальные труды, посвященные индоевропейскому языку – как, например, «Über die Sprache und Weisheit der Inder» фон Шлегеля.

– Извините, как называлась эта книга? – переспросил Линкольн.

– «О языке и мудрости индийцев», – перевел с немецкого название книги профессор.

– А какие еще книги там были? – спросил Геркулес, что-то записывая в маленький блокнотик.

– Труд Пикте, – «Les origines indo-européennes»,[18] – а также несколько документов и рукописей. Мне показалось, что это были копии каких-то текстов на санскрите.

– На санскрите говорят в Индии, да? – спросил Линкольн.

– Санскрит – а точнее, самскритам – это язык, принадлежащий к индоевропейской семье языков. Он играет в современной Индии примерно такую же роль, какую играет в современной Греции древнегреческий язык: санскрит до сих пор используют в религиозных ритуалах – индуистских, буддистских и джайнистских. А вообще в Индии разговаривают более чем на двадцати двух языках. Само слово «самскритам» буквально означает «искусно созданный»: «сам» – это «искусно», а «Крита» – «созданный».

– А-а, понятно, – сказал Линкольн, с трудом переводя в уме произносимые профессором слова.

– Итак, этот профессор занимался какими-то исследованиями в области индоевропейских языков, – подытожил Геркулес. – Я что-то не вижу никакой связи между исследованиями профессора Аруэ и профессора фон Гумбольдта.

– А что исследовал третий профессор? – спросил Рамон-и-Кахаль.

– Профессор Майкл Пруст – антрополог.

– Антрополог? Интересно. Меня забавляют эти антропологи: их послушать – так никто до них даже и не пытался изучать человека.

– Вы, похоже, не в восторге от антропологии, да? – спросил Геркулес.

– Кто, я? Да я, если разобраться, одной лишь ею всю жизнь и занимаюсь. Человек и только человек является источником всех научных знаний и всего того, что придает жизни смысл. Но что же конкретно изучал наш досточтимый профессор?

– У него в комнате лежали книги нескольких американских антропологов и одного немецкого.

– А вы не помните их названий, дон Геркулес?

– Мое знание немецкого языка явно уступает вашему, а названия тех книг состояли большей частью из каких-то мудреных слов. Я только помню, что среди них имелись произведения Чемберлена, в том числе его главный труд – «Основы XIX века». Я также заметил там несколько статей Фрэнсиса Гальтона.

– А-а, социальный дарвинизм.

– Что-что? – не понял Линкольн.

– После того как Чарльз Дарвин разработал теорию эволюции, некоторые ученые попытались применить эту теорию к человеческому обществу. Особенно отличилась на данном поприще американская йельско-чикагская школа. Чемберлен и Гальтон – то есть те два мыслителя, произведения которых читал профессор Майкл Пруст, – являлись сторонниками теории превосходства одних человеческих рас над другими и евгеники.

– Евгеника – это форма социальной философии, – добавил Геркулес. – Ее сторонники считают, что с развитием человеческого общества нарушился процесс естественного отбора, поэтому для улучшения наследственных признаков людей необходимо производить такой отбор искусственным путем.

– Вы, дон Геркулес, я вижу, весьма хорошо ориентируетесь в данной теме, – усмехнулся профессор.

– В последнее время труды, авторы которых являются сторонниками евгеники, активно обсуждались в кругах мыслящих людей.

– Вы и сами, думаю, не станете отрицать, что некоторые из их идей являются весьма интересными.

– Извините, господа, но я вообще ничего не понимаю. Чем занимаются те люди, о которых вы только что говорили? – спросил Линкольн.

Его собеседники переглянулись, а затем Геркулес жестом показал профессору, что предоставляет ему право дать разъяснения. Профессор, взглянув на Линкольна, подумал, что этому чернокожему вряд ли понравятся идеи, которые выдвигаются в евгенике относительно различия человеческих рас.

– Фрэнсис Гальтон, о котором упоминал ваш товарищ, попытался определенным образом развить теорию, выдвинутую его двоюродным братом Дарвином…

– Не знал, что они родственники, – вырвалось у Геркулеса. – Ой, извините, я вас перебил.

– Так вот, как я вам уже сказал, Гальтон попытался развить теорию эволюции человека и создал на ее основе новое учение, которое назвал евгеникой. Этот термин в переводе с греческого означает «хорошего рода», «породистый». Многие философы и прочие ученые поддержали идеи Гальтона, который считал, что более развитые человеческие сообщества должны отделиться от менее развитых, потому что нельзя позволять им друг с другом смешиваться. Подобные идеи выдвигал еще Платон, и они были реализованы на практике в Древней Спарте. Гальтон подверг жесточайшей критике христианство и его идею милосердия, потому что считал, что это приводит к тому, что слабые люди потребляют то, что предназначено природой для людей сильных. Некоторые подобные идеи реализовывались в Соединенных Штатах: там стерилизовали людей с физическими и психическими изъянами. А еще запрещались браки между здоровыми и больными людьми.

– Но ведь это же недопустимо! – воскликнул Линкольн. – Кто может присвоить себе право решать, у кого есть изъяны, а у кого – нет?

– В Германии совсем недавно появилась организация, называемая Общество защиты расовой чистоты. Подобные организации существуют также в Англии, США и Франции.

– А что по поводу этой евгеники думаете лично вы, профессор? – спросил Линкольн.

– Я невролог. Вскрывая череп пациента, я вижу те или иные повреждения и симптомы тех или иных заболеваний, но у меня нет возможности определить, отстает ли мой пациент в развитии, есть ли у него какие-либо врожденные расовые изъяны. Человеческое тело – даже самое нескладное на вид – представляет собой отлаженный механизм, очень хорошо приспособленный для выживания. Меня учили продлевать человеческие жизни, а не прерывать их.

– У меня, дорогой профессор, не идет из головы одна мысль: почему три умных высокообразованных профессора совершили членовредительство? Они ведь, кстати, занимались исследованиями в абсолютно разных научных сферах. Что может быть общего в этих инцидентах?

– Уважаемый Геркулес, эти события нужно проанализировать в противоположном направлении.

– В противоположном направлении?

– Именно так. Мы ведь не можем идентифицировать болезнь, если нам неизвестны ее симптомы.

– Я вас не понимаю.

– Дорогие друзья, членовредительство – это не болезнь, а ее симптом.

– Я все еще ничего не понимаю, профессор.

– Членовредительство было совершено в результате тяжелой психической травмы, которая оказала сильное воздействие на этих трех профессоров. Что, по-вашему, у них есть общего?

– Во-первых, все они занимались какими-то исследованиями. Во-вторых, все они – иностранцы. В-третьих, все они проводили свои исследования в Национальной библиотеке, – перечислил Линкольн.

– Нет, уважаемый Линкольн. Это, если можно так выразиться, симптомы. То, что у них действительно есть общего, – это их страсть к научным исследованиям, страсть к знаниям. И к чему же привели их исследования?

В лаборатории воцарилось напряженное молчание. И вдруг в это полутемное помещение ворвался утренний свет, отчего пробирки с реактивами начали поблескивать и по столу забегали разноцветные блики.

– Они привели их в состояние ужаса, уважаемые господа. Да-да, именно так: в состояние ужаса!

12

Мадрид, 13 июня 1914 года

Дон Рамон дель Валье-Инклан, придвинув маленький столик к дивану, почувствовал, как сердце у него в груди забилось быстрее. Ему не часто удавалось насладиться покоем. Его супруга большую часть своего свободного времени проводила дома и неизменно начинала ворчать, когда видела, как он лежит на диване, опершись на диванную подушку, и читает газету или же просто смотрит в потолок. Однако сегодняшнее утро было особенным: он держал в руках книги, на поиски которых у него ушло немало времени. Всю прошедшую ночь он не спал и думал лишь о том, как бы ему прочесть их так, чтобы никто не мешал.

Дон Рамон нежно погладил шероховатые и потертые корешки книг и, скрестив ноги, наконец открыл первую из них. Но не успел он прочесть и строчки, как в дверь его жилища кто-то постучал. Дон Рамон чертыхнулся себе под нос, но все же встал и пошел посмотреть, кто там колотит в дверь. Уже в длинном узком коридоре он заметил, что непроизвольно прихватил книги с собой. Дон Рамон зашел на кухню и положил их на стол. В дверь опять постучали, и дон Рамон в сердцах мысленно обругал всех нетерпеливых людей, какие только есть на белом свете.

– Клянусь Юпитером, быстроногий Гектор – и тот не смог бы добежать до этой двери быстрее меня. Кто там нарушает мир и покой этого дома?

– Сеньор Рамон, откройте, пожалуйста, дверь.

– А кто это? – спросил писатель так громко, словно кричал с высоченной стены человеку, стоящему у ее подножия.

– «Что нового, брат Эдмунд? О чем вы так глубоко задумались?» – донеслось из-за двери.

– «Я все думаю, брат, о предсказании, о котором я читал несколько дней тому назад»,[19] – ответил писатель, рассеянно подумав, что цитирование «Короля Лира» Шекспира – прекрасная манера взывания к музам.

Отодвинув засов и открыв дверь, писатель посмотрел на стоящего перед ним странного незнакомца: если бы не черный пиджак французского покроя, дон Рамон подумал бы, что к нему явился ни кто иной, как бог древних викингов Тор. Однако этот высокий светловолосый мужчина скандинавской внешности заговорил с доном Рамоном на прекрасном испанском языке:

– Вы дон Рамон дель Валье-Инклан?

– Он самый.

– Извините за беспокойство, но я – большой почитатель вашего творчества.

– А откуда вы приехали?

– Боюсь, что из довольно далекой страны.

Дон Рамон молча смотрел на бледно-розовое лицо незнакомца, держась своей единственной рукой за ручку двери. Он не испытывал ни малейшего желания приглашать его в дом.

– Из какой именно страны?

– Из Австрии.

– Вы приехали из Австрии, чтобы познакомиться со мной? – недоверчиво спросил писатель.

– Нет, не совсем так. В Мадрид я приехал по делам, а один из моих здешних друзей подсказал мне, где вы живете, и я взял на себя смелость к вам явиться.

– Понятно. К сожалению, должен признаться, что я никого у себя дома не принимаю. Если желаете со мной пообщаться, то могу сообщить, что я – пунктуально, как часы, – прихожу каждый день после полудня выпить кофе в новом кафе «Леванто», которое находится на улице Ареналь.

– Мне неудобно вам докучать, но я уже в ближайшие дни уезжаю в Барселону.

Незнакомец немного подался вперед, встав между краем двери и косяком дверного проема так, чтобы дон Рамон не мог захлопнуть дверь. Писатель невольно отступил на шаг назад. У него появилось какое-то нехорошее предчувствие. Как же отделаться от этого бестактного визитера, не вызвав негативной реакции с его стороны?

– А какое из моих произведений вам нравится больше всего?

– Ваши сонаты, конечно же. Ваши сонаты – это мои самые любимые произведения.

– И какая из моих сонат нравится вам больше всего?

– Мне очень нравятся пять из них. Вы – выдающийся писатель.

– Ну что ж, заходите, – проговорил дон Рамон, широко открывая дверь.

Незнакомец натянуто улыбнулся и решительным шагом вошел в дом.

– Прошу прощения за свой непрезентабельный вид: я не имею обыкновения принимать посетителей у себя дома, – сказал дон Рамон, приведя незнакомца к себе в гостиную. – Вы не станете возражать, если я оставлю вас одного в гостиной, а сам пойду одену что-нибудь более… приличное.

– Да, конечно, как вам будет угодно.

– Присаживайтесь вот здесь, я скоро вернусь.

Дон Рамон вышел из гостиной, прикрыв за собой дверь, а затем быстренько схватил с вешалки пиджак и шляпу, взял оставленные на кухне книги и – осторожно, стараясь не шуметь, – открыл входную дверь. Сердце забилось так сильно, что его удары отдавались в виски. Много лет назад он подрался с писателем Мануэлем Буэно и с тех пор никогда больше не вступал в физическое противоборство ни с кем: боялся, что, потеряв в результате той драки одну руку, вполне может расстаться и со второй в результате следующей драки… Осторожно закрыв за собой входную дверь, дон Рамон побежал вниз по лестнице. Он с трудом удерживал на бегу книги в своей единственной руке и несколько раз едва не выронил их. На лестнице ему никто не встретился, а вот у выхода на улицу сидел на стуле консьерж, лениво обмахиваясь старой газетой.

– Рамирес, – позвал дон Рамон размышлявшего о чем-то консьержа.

– Чего вам угодно, сеньор? – рассеянно поинтересовался консьерж.

– Когда придет сеньора Хосефа, скажите ей, чтобы не поднималась к нам домой, а немедленно шла в дом своей сестры и находилась там, пока я ее оттуда не заберу. Постарайтесь ее не прозевать.

– А почему она должна так поступить?

– У нас там развелось множество крыс, я вызывал дезинфекторов, и они сказали, что теперь нельзя заходить в помещение сорок четыре часа.

– А почему никто не сказал об этом мне? Вечно я узнаю о подобном последним, – с недовольным видом пробурчал консьерж.

– Не забудьте передать моей жене все то, что я вам сейчас сказал. Это вопрос жизни и смерти.

– Да не переживайте вы так, дон Рамон.

Хлопнувшая где-то на верхних этажах дверь заставила их обоих вздрогнуть.

– Боже мой, какие сквозняки! Эти чертовы сквозняки когда-нибудь сведут нас всех в могилу…

Дон Рамон, не говоря больше ни слова, зашагал в направлении улицы Алькала. Звук его быстрых шагов тонул в топоте ног сотен прохожих, спешивших по улицам. Дон Рамон несколько раз оглядывался, чтобы проверить, не идет ли высокий светловолосый мужчина за ним. Куда он, Рамон, мог сейчас пойти? И что такого особенного было в этих чертовых книгах, раз ими вдруг так сильно кто-то заинтересовался?

13

Мадрид, 13 июня 1914 года

В библиотеке стеллажи высотой более пяти метров были сконструированы в два яруса, – верхний и нижний, – разделенные посередине длинным балкончиком. Чтобы попасть на этот балкончик, нужно было подняться по деревянной винтовой лестнице. Линкольн пол-утра рыскал по стеллажам, внимательно осматривая некоторые книги. Его удивляло, как это Геркулес умудрился обзавестись таким количеством книг. Полтора десятка лет назад его друг прозябал в бедности в гаванских трущобах, а вот теперь, в Мадриде, он стал человеком с высоким социальным статусом, обладающим немалым состоянием.

Подобные мысли роились в голове Линкольна, пока он брал в руки то экземпляр «Фауста» Гете на немецком языке, то какое-нибудь из произведений Зигмунда Фрейда, недавно опубликованных на испанском. По правде говоря, читать Линкольн не любил, но все же приучил себя прочитывать научные труды, в которых выдвигались новые идеи в области проведения уголовных расследований. Ему почему-то подумалось, что у Геркулеса должны быть подобные книги, и ему, Линкольну, было бы интересно почитать книги, содержащие анализ противоправного поведения людей и его причин. Но сейчас он искал книги из тех, которые упомянул Рамон-и-Кахаль.

Дверь библиотеки приоткрылась, и в проеме показалась голова Алисы. Ее маленькая соломенная шляпка и рыжие волосы подчеркивали выразительность ее зеленых глаз. Линкольн так и замер, глядя на Алису с высоты лестницы.

– Сеньор Линкольн, мне кажется, вам лучше спуститься вниз.

– Ой, извините, мои мысли были далеко отсюда, – смущенно пробормотал чернокожий американец.

– Мажордом сказал, что Геркулес ушел.

– Боюсь, он и в самом деле ушел, сеньорита Манторелья.

– Не называйте меня сеньоритой Манторелья – вполне достаточно и просто Алисы.

– Извините меня еще раз, сеньорита Алиса.

– Не сеньорита Алиса, а просто Алиса, – настаивала женщина, вытаскивая из волос шпильки, которыми была закреплена ее шляпка, а затем села в кресло.

Линкольн стал неуклюже спускаться вниз с лестницы. С большим трудом ему удавалось скрывать влечение, которое он испытывал к этой женщине. После той первой встречи в оперном театре он не раз вспоминал о ней, однако даже представить не мог, что ему доведется оказаться с ней наедине.

– На Кубе мы с вами, похоже, ни разу не встречались.

– Боюсь, что нет.

– Я жила там до четырнадцати лет, а потом, после того как мы проиграли войну, нам пришлось все бросить и уехать в Испанию.

– Я вам сочувствую, Алиса, – вздохнул Линкольн.

– Человеку не дано предугадать, что с ним может произойти в жизни.

– Ну, по крайней мере, дела у вашего отца шли отнюдь не плохо.

– Вы ошибаетесь, Джордж. Я ведь могу называть вас Джорджем?

– Да, конечно.

– Первые несколько лет ему приходилось весьма туго. Многие экспатрианты приезжали в Мадрид в надежде получить какую-нибудь административную должность, однако на всех должностей не хватало. Годами я встречала на улицах искалеченных солдат, просящих милостыню. Невеселая это была картина.

– Войны всегда приводят к трагическим последствиям.

– Кроме того, вскоре после нашего приезда в Испанию моя мама заболела и умерла. Я теперь для своего отца-адмирала – единственное утешение.

– Ваш отец – выдающийся человек.

– Когда ему предложили возглавить полицию Мадрида, к нему снова вернулась его былая энергичность.

Линкольн сел в кресло напротив Алисы и украдкой окинул взглядом стройную фигуру своей собеседницы. В свои тридцать лет эта женщина выглядела как молодая девушка, почти подросток. Ее белая, нежная и гладкая кожа уже собиралась возле уголков глаз и губ в крохотные морщинки, однако в ее зеленых глазах еще пылал юный задор. Голос ее был ни высоким, ни низким. Линкольн подумал, что смог бы вот так сидеть напротив нее и слушать, как она говорит, всю оставшуюся жизнь. Он мысленно представил эту женщину в роли матери его детей, сидящей рядом с ним у камина в жилом доме где-нибудь в пригороде Нью-Йорка – города, где чернокожие мужчины, бывает, женятся на белокожих женщинах. Подобные смешанные браки, правда, не находят там всеобщего одобрения, однако в Нью-Йорке, в этом космополитическом центре Соединенных Штатов разрешено практически все.

– Вы меня слушаете, Джордж? – спросила Алиса, заметив, что американец смотрит куда-то в пустоту. Линкольн тут же посмотрел на Алису и улыбнулся. – Вам неинтересно слушать про мою ничем не примечательную жизнь?

– Нет, наоборот, я думал о том, что сейчас – один из самых приятных моментов моего пребывания в Испании.

– Правда?

– Когда я сюда приехал, все происходило как-то слишком быстро. Я еще не отошел от долгого путешествия, и у меня болела голова от тех усилий, которые я прилагал, чтобы переводить в уме на английский все, что я слышал на испанском.

– Вообще-то вы очень хорошо говорите по-испански.

– Благодарю за комплимент, однако лично мне кажется, что я говорю на испанском языке довольно скверно, – возразил Линкольн, откидываясь на спинку кресла.

– Да нет же, очень даже хорошо. Однако вы мне ничего не рассказываете о себе. Как вам жилось все эти годы? Вы женаты, у вас есть дети?

Лицо Линкольна стало таким серьезным и даже печальным, как будто Алиса вдруг разбередила его старую рану, которая недавно качала заживать. Несколько лет назад он просил руки одной девушки, и она дала согласие, но им так и не довелось стать мужем и женой: она умерла от туберкулеза несколько месяцев спустя.

– Я, похоже, чрезмерно любопытна. Пожалуйста, простите меня, – сказала Алиса, заметив, каким стало выражение лица ее собеседника.

– У меня нет ни жены, ни детей, Алиса, – вздохнул Линкольн.

– Извините меня.

– Вы не сказали ничего такого, за что вам следовало бы извиняться. У меня нет ни жены, ни детей, потому что я посвящаю всего себя работе.

– Вы, наверное, влюблены в свою профессию.

– Можно сказать и так. Расследование уголовных преступлений интересует меня намного больше, чем то, чем я занимался, когда работал в службе внешней разведки. По крайней мере, будучи офицером полиции, я знаю, на чьей стороне я нахожусь. Уж лучше я буду защищать закон, нежели нарушать его во имя своей страны и по заданию ее правительства.

– Отец рассказывал мне кое-что о тех злоключениях, через которые вам пришлось пройти, когда вы проводили расследование в Гаване.

– Больше всего меня интересует психология преступника. Почему некоторые люди нарушают закон? Что движет человеком, совершающим жуткое преступление?

– Но сейчас вы с Геркулесом расследуете не преступление, а, скорее, странные происшествия, – заметила Алиса.

– Ваш отец держит вас в курсе проводимого нами расследования?

Алиса опустила глаза и поправила прическу. Она, похоже, сболтнула лишнее. Поднявшись с кресла, она стала разглядывать стоящие на стеллажах книги.

– Нет, но мы ведь живем с ним в одном доме. Иногда он проводит совещания со своими полицейскими инспекторами дома, а еще он приносит домой документы, относящиеся к проводимым ими расследованиям.

– Вы шпионите за своим отцом?

– «Шпионите» – это нехорошее слово. Очень нехорошее. Я, скажем так, просто стараюсь быть в курсе тех опасностей, которым может подвергнуться человек в нашем городе.

Алиса улыбнулась и начала ходить туда-сюда по комнате. Проходя в очередной раз мимо окна, она остановилась и, повернувшись лицом к Линкольну, оперлась на подоконник.

– Надеюсь, вы не из тех, кто думает, что женщинам в дела такого рода вмешиваться не следует.

– Нет, я так не думаю, однако расследование уголовного преступления – это очень деликатное дело.

– Вы полагаете, что я хожу и рассказываю налево и направо о том, как проходят возглавляемые моим отцом расследования уголовных преступлений? – В голосе Алисы зазвучало раздражение.

– Вовсе нет, но ваше вмешательство может помешать нашему расследованию.

– Вам в вашем расследовании, возможно, не хватает женского подхода.

– Женского подхода? – опешил Линкольн.

– Мы, женщины, способны заметить то, чего вы, мужчины, не видите.

– Не понимаю, что вы имеете в виду.

– Мы обращаем внимание на детали, которые для вас обычно остаются незамеченными, – сказала Алиса, подходя чуть ближе к Линкольну.

– Какие детали?

– Я не хочу совать свой нос в проводимое вами расследование. Вы только что сказали, что если посторонний человек вмешивается в расследование, то это чревато негативными последствиями.

– Вы, наверное, шутите, – с недовольным видом сказал Линкольн, поднимаясь с кресла.

– Нет, я говорю серьезно. Хотите, я расскажу вам о том, что я обнаружила?

– И что же вы обнаружили? – угрюмо спросил Линкольн.

– Те трое мужчин вели себя очень и очень странно, верно?

– Да.

– Они вели себя так, как будто их накачали наркотиками или словно они сошли с ума.

– Скорее, словно они сошли с ума.

– Вы читали произведение Кальдерона де ла Барки «Жизнь есть сон»?

– Нет.

– В нем рассказывается, как некий король дал своему сыну наркотики, чтобы тот был похож на сумасшедшего.

– У тех трех профессоров не обнаружили признаков употребления ими наркотиков.

– А где полицейские эти признаки искали?

– В их одежде, в их домашних вещах, в их организме.

– В одном из отчетов промелькнула деталь, которая натолкнула меня на другое предположение.

– О чем это вы, Алиса?

– Во время инцидентов все трое находились в полумраке – как будто кто-то погасил масляные лампы. Вам ведь известно, что в том здании еще не установлено электрическое освещение.

– А какое это имеет отношение к тому, находились ли профессора под воздействием наркотиков или нет?

– Кто-то мог сделать что-нибудь с лампами так, чтобы, пока они горят, они выделяли газообразное вещество, от которого у профессоров помутнело в рассудке, а затем этот кто-то погасил лампы, чтобы они не оказали аналогичного воздействия на охранников и прочий персонал библиотеки.

– Это все неправдоподобно.

– Неужели вам так трудно проверить, не было ли каких-нибудь фокусов с лампами? Или вы так решительно отвергаете это предположение только потому, что его сделала женщина? – возмутилась Алиса.

– Вы, я вижу, в мое отсутствие времени зря не теряете, – донесся с порога голос.

– Геркулес? И долго ты здесь уже стоишь?

– Достаточно долго для того, чтобы услышать вашу дискуссию о наркотиках. Мне кажется нелепым думать, что кто-то напичкал профессоров наркотиками, если не обнаружено ни малейших следов.

– Вы правы, Геркулес, однако мы с вами вполне можем предположить, что на профессоров воздействовали не наркотиками, а газом.

– Газом? Во многих странах производят газы, предназначенные для использования в военных целях.

– Такого не может быть, Геркулес. Использовать подобные средства на войне – это бесчестно.

– Времена меняются, и единственное, что сейчас имеет значение на войне, – это победа любой ценой. Так что не будьте романтиком.

– Геркулес! Ты, я вижу, умеешь выслушать женщину, – проговорила Алиса, беря Геркулеса под руку.

– Твое предположение очень многое для меня прояснило. Мне приходили в голову мысли о том, что профессоров каким-то образом напичкали наркотиками. Однако при этом получалось две неувязочки. Во-первых, мы не обнаружили ни малейших следов наркотиков. Во-вторых, действие наркотиков рано или поздно заканчивается, а профессора очень уж долго не приходят в себя. Что же повлияло на них так сильно, что они больше не могут даже разговаривать?

– Не знаю, – пожал плечами Линкольн.

– Сейчас мы все выясним, Линкольн. Вы не могли бы достать мне во-о-он ту книгу? – попросил Геркулес, показывая на толстенную книгу в кожаном переплете.

Американец залез на лестницу и взял с полки книгу.

– Давайте предположим, что профессора не сошли с ума, а надышались газом, от которого их охватила такая мучительная боль, что они сами себя изувечили – кто вырвал себе глаза, а кто откусил язык. От этого газа у них, возможно, возникли ужасно неприятные – просто нестерпимые – ощущения в глазах и в горле.

– Но какой именно газ мог оказать подобное воздействие? – поинтересовалась Алиса.

– Сейчас узнаем, – ответил Геркулес, кладя книгу на специальный пюпитр.

Он листал книгу в течение нескольких минут, а Линкольн и Алиса молча наблюдали за ним.

– Существуют сотни видов газов. Как мы сможем выяснить, какого газа надышались наши профессора, – если они и в самом деле надышались газа?

– Дорогой Линкольн, если мы найдем описание соответствующих признаков, то, значит, узнаем, и какой это мог быть газ.

Алиса и Линкольн, набрав со стеллажей книги о газах, расположились в креслах и стали их пролистывать, а Геркулес, стоя у пюпитра, внимательно читал все ту же книгу.

– Ну что ж, – сказал он полчаса спустя. – Существует несколько газов, воздействие которых может привести к подобным последствиям. Например, слезоточивый газ – хотя его воздействие на человека и не настолько сильное, чтобы вызвать столь жуткую реакцию. Еще есть горчичный газ. Он намного сильнее слезоточивого, однако его вряд ли использовали на профессорах. Послушайте вот что: «Что такое ксилол? Существует три формы ксилола, которые различаются положением метиловых групп в бензоловом кольце: мета-ксилол, орто-ксилол и пара-ксилол. Эти формы называются изомерами. Ксилол представляет собой бесцветную легковоспламеняющуюся жидкость с характерным запахом. Он содержится в нефти и в дегте. На предприятиях химической промышленности ксилол добывается из нефти. Среди производимых в США химических соединений ксилол занимает по объему производства тридцатое место. Он используется в качестве растворителя в типографиях и на заводах по производству каучука и кожи. Также применяется в качестве чистящего средства и разбавителя красок и лаков. В небольших количествах содержится в авиационном топливе и в бензине…»

– Хорошо, это понятно, но какое он оказывает воздействие? – нетерпеливо спросил Линкольн.

Геркулес продолжал читать:

– «Что происходит с ксилолом, когда он попадает в окружающую среду? Ксилол быстро испаряется в воздух с поверхности пола и воды. В воздухе он постепенно разлагается под воздействием солнечного света на менее вредоносные вещества. На поверхности воды он разлагается под воздействием микроорганизмов. Накапливается в малых дозах в растениях, рыбах, моллюсках и других живых организмах, обитающих в загрязненной им воде. Каким образом можно подвергнуться воздействию ксилола? Его воздействию можно подвергнуться при использовании некоторых продуктов широкого потребления – таких, как бензин, краска, лак, камедь, антикоррозионных веществ, – а также через дым сигарет. Ксилол может проникать в человеческий организм через органы дыхания и через кожу, а также при проглатывании продуктов питания или воды, в которые попал ксилол, однако его содержание в них, как правило, весьма незначительно. Подвергнуться воздействию ксилола можно также при работе в сферах, так или иначе связанных с ксилолом, – например, при выполнении малярных работ, при производстве красок, в металлургической промышленности и при обработке мебели. Вредоносного воздействия ксилола при тех его концентрациях, в которых он обычно содержится в окружающей среде, пока не замечено. Если подвергнуть человека воздействию высококонцентрированного ксилола, – в течение долгого или короткого промежутка времени, – это может вызвать у него головные боли, нарушения координации движений и мышечной деятельности, тошноту, головокружения, душевное смятение и психические расстройства. Кратковременное воздействие на человека высококонцентрированного ксилола также может вызвать раздражение кожи, глаз, слизистой оболочки носа и горла, затруднение дыхания, нарушения легочной деятельности, замедление реакции на раздражители, ослабление памяти, проблемы с желудком, а также с печенью и почками. Воздействие на человека ксилола очень высокой концентрации может привести к потере сознания и даже к смерти».

– Многие симптомы совпадают, – согласился Линкольн. – Душевное смятение, дезориентация, нарушение координации движений, раздражение глаз, слизистой оболочки носа и горла, ослабление памяти…

– Вполне возможно, это и был ксилол. Нам нужно походатайствовать о том, чтобы осмотрели лампы в том зале библиотеки, хотя если кто-то это и подстроил, возможно, следов уже не осталось. Если на одежде профессоров будут найдены следы воздействия ксилола, значит, этот газ действительно использовался. Впрочем, это не даст нам ответа на наиболее важный вопрос: кто подверг профессоров воздействию ксилола? И, самое главное, с какой целью?

14

Геркулес, Алиса и Линкольн решили прекратить на несколько часов свое расследование и сходить в знаменитый французский ресторан Мадрида. По широкому бульвару Прадо они дошли до улицы Конгресса, а оттуда поднялись к маленькой площади Каналехас. Двери шоколадных кондитерских были открыты настежь, и приятный запах толченой корицы забивал зловонье из пересохших от жары сточных канав. Улицы уже опустели, и через открытые окна слышался звон фарфоровой посуды и столовых приборов. Алиса шла под руку с Геркулесом, держа во второй руке маленький зонтик. Линкольн плелся за ними в паре шагов и прокручивал в памяти разговор с Алисой в библиотеке, который по тону с откровенной и почти задушевной беседы переменился в горячий спор. Линкольн всегда испытывал трудности в общении с женщинами. Трудности эти заключались отнюдь не в его робости, а скорее, в его высокомерном отношении к ним, в его резкой манере разговаривать, словно он перед ними в чем-то отчаянно оправдывался.

Швейцар в шляпе-котелке услужливо открыл перед ними дверь в ресторан. Пройдя по длинному, отделанному деревом коридору, устланному красным ковром, они оказались в большом, изысканно оформленном зале с десятком круглых столов. Испанские рестораны всегда либо походили на кастильский постоялый двор, либо имели такие несуразные названия и были такими неуютными, что могли вызвать несварение желудка у кого угодно. Геркулес же отличался пристрастием к изысканной кухне, и этот французский ресторан был его любимым заведением.

– Надеюсь, вам нравятся французские блюда.

– Никогда их не пробовал, дорогой Геркулес.

– Попробовать их в первый раз – никогда не поздно.

– В Нью-Йорке есть несколько знаменитых французских ресторанов, однако на жалованье офицера нью-йоркской полиции не очень-то разгуляешься.

– Вы всегда на что-то жалуетесь.

– А вот у вас, я вижу, дела в последние годы шли намного лучше.

– Мне, по правде говоря, жаловаться не приходится. Вы помните нашу последнюю встречу?

– Как я могу ее забыть? Тогда вы сели на пароход, курсировавший по Гудзону до океана. По-моему, вы намеревались отправиться в какую-то латиноамериканскую страну. Кажется, в Аргентину.

– Да, но затем я передумал и провел почти целый год в Соединенных Штатах. Я объездил почти все восточное побережье США и в конце концов осел на некоторое время в Новом Орлеане.

– Наверное, потому, что из всех городов, какие только есть в Соединенных Штатах, он больше всего напоминает Кубу.

– Я провел много времени на борту старого парохода, плававшего по Миссисипи.

– То есть вы, можно сказать, опять стали моряком.

– Да нет, для меня это была всего лишь река. Хотя и огромная река.

– Как же так получилось, что вы все-таки вернулись в Испанию?

– Это произошло самым неожиданным для меня образом. Я познакомился с женщиной-испанкой, она хотела вернуться в Испанию, а меня ни с Кубой, ни с Соединенными Штатами ничто не связывало. Поэтому я сюда и приехал.

– Эта женщина была богатой?

– Ох и любите же вы задавать вопросы, Линкольн, – вдруг вмешалась Алиса.

Американец нахмурился и уткнулся носом в меню, хотя и не понимал абсолютно ничего из того, что там было написано.

– Не ворчи, Алиса. Мы с Линкольном – друзья, а между друзьями нет секретов. Та женщина была очень богатой. Она покинула Кубу в большой спешке – как покидали ее многие другие испанцы и испанки после провозглашения независимости, однако она успела вложить значительную часть своего состояния в облигации казначейства США. Поражение Испании в войне обернулось для нее большой выгодой, потому что стоимость тех ценных бумаг выросла в сотню раз.

– Очень богатая незамужняя женщина…

– Если быть более точным, вдова. У нее не было детей, и она не горела желанием провести остаток жизни в чужой стране. Мы поженились, когда плыли через океан на теплоходе в Испанию.

– Как романтично! – усмехнулась Алиса.

Официант подал первое блюдо, и на несколько минут все внимание Линкольна сконцентрировалось на поставленной перед ним тарелке. То, что он на ней увидел, показалось ему уж слишком изысканным: он привык к более простой пище. Он жил один, поэтому готовил себе сам, ограничиваясь в большинстве случаев мясом и рисом.

– Вам это блюдо не нравится, да? – спросила Алиса.

Линкольн положил в рот очередной кусок и недовольно поморщился.

– Моя история заканчивается трагически, Линкольн, – продолжил свой рассказ Геркулес. – Хотите дослушать ее до конца?

– Да, пожалуйста, продолжайте.

– Вернувшись в Мадрид, мы купили тот дом, в котором вы сейчас расположились. Мы намеревались завести детей, однако вскоре она умерла.

– Я вам сочувствую.

– С тех пор я постоянно ищу, чем бы себя занять. Манторелья поручает мне расследование самых сложных дел, которыми занимается полиция.

– Но почему вы обратились ко мне именно по этому делу?

– По правде говоря, это дело стало для меня настоящей головоломкой. Я понимал, что разгадать ее будет весьма непросто, а значит, я могу очень крепко завязнуть. Поэтому я вспомнил о том, какую помощь вы мне когда-то оказали, и пригласил вас сюда: ваш дар сыщика и приобретенный за последние годы опыт могут оказаться при расследовании этого дела весьма полезными. Кроме того, вы являетесь специалистом по новейшим методам проведения уголовных расследований.

– Я польщен.

– А я очень рад тому, что вы откликнулись на мое предложение.

– Господа, вы очень трогательно обмениваетесь любезностями, но, может, мы лучше подумаем, какой следующий шаг нам предпринять в нашем расследовании?

Геркулес и Линкольн, посмотрев на Алису, улыбнулись.

– И с каких это пор ты принимаешь участие в нашем расследовании? – поинтересовался Геркулес.

– Начиная с сегодняшнего дня. Я подкинула вам очень важную зацепку – ну, ту, про газ.

– А как отнесется к этому твой отец?

– Я уже достаточно взрослая для того, чтобы самостоятельно принимать решения. Разве не так, Геркулес?

Линкольн украдкой любовался тем, как раскраснелись щечки и заблестели глаза у Алисы. Эта женщина казалась ему неотразимой.

– Хорошо, но ты будешь помогать нам только советом на совещаниях, когда мы будем собираться, чтобы поразмыслить сообща над этим делом. Никаких действий сама предпринимать не будешь. Я не хочу, чтобы твой отец узнал, во что ты ввязалась, и убил меня за это.

– Договорились.

– Что еще? – спросил Линкольн.

– Еще нам нужно разузнать побольше об этом веществе… Как оно называется?

– Ксилол, – подсказала Алиса.

– Ксилол, – повторил Геркулес.

– И будем надеяться, что больше ни один профессор не пострадает, – добавил Линкольн.

– Боюсь, что все те люди, которых кто-то задумал нейтрализовать, уже нейтрализованы.

Геркулес посмотрел на своих друзей и, подняв бокал, предложил тост. Чего он в этот момент не знал – так это того, что над неким человеком нависла смертельная угроза и что только они могли спасти его от верной смерти.

15

Мадрид, 14 июня 1914 года

Прусские усы секретаря посла судорожно подрагивали. Его зычный голос можно было услышать даже в коридоре. Австрийцам и пруссакам была свойственна приверженность бюрократическому правилу, согласно которому человека не принимают без предварительной записи, даже если он приходит по очень важному делу.

– Заполните формуляр в трех экземплярах, и через несколько дней получите ответ – либо положительный, либо отрицательный.

– Мы не можем ждать несколько дней. Три профессора получили серьезные телесные повреждения, подобная участь может постичь и других людей.

– Вы не можете попасть на прием к послу прямо сейчас! Принесите официальное ходатайство из министерства иностранных дел, и это, возможно, несколько ускорит процесс. Ничего больше я для вас сделать не могу. Пожалуйста, уходите, а иначе я позову охрану.

– Вы угрожаете мне в моей собственной стране! Вы, наверное, думаете, что я один из тех беспомощных славян, которыми вы помыкаете на Балканах? У вашего посла находятся бумаги, имеющие отношение к профессору фон Гумбольдту.

– Меня это не касается. Если вы хотите обсудить какие-то вопросы с послом, сначала заполните соответствующий формуляр.

Лицо Геркулеса перекосилось от гнева. После более чем двух часов ожидания и двадцати минут препирательств он так ничего и не добился. Линкольн стоял рядом и рассеянно слушал его разговор с секретарем посла.

– Если вы не позволите мне пройти к послу по-хорошему, я пройду к нему и без вашего разрешения, – предупредил Геркулес, делая шаг к двери кабинета посла.

– Нет! – крикнул секретарь и, достав свисток, дунул в него с такой силой, что едва не оглушил Геркулеса и Линкольна, которые инстинктивно закрыли уши ладонями и хотели было бежать к двери кабинета посла, но секретарь, широко расставив руки, преградил им путь.

– Нельзя! Вы что, с ума сошли? Вы незаконно вторгаетесь на территорию посольства суверенного государства. Ваши действия повлекут за собой очень серьезные последствия.

Через мгновение послышались шаги бегущих по лестнице людей, и в конце коридора появились пять австрийских солдат. Не говоря ни слова, они бросились на Геркулеса и Линкольна. Геркулес увернулся от первого нападающего, и тот, поскользнувшись, упал, но второму солдату удалось вцепиться в испанца руками и повалить его на пол. Линкольн схватил секретаря и толкнул его на наседающих солдат, двое из них от столкновения потеряли равновесие и вместе с секретарем упали на пол.

– А вам не кажется, что мы сейчас влипнем в серьезные неприятности? – крикнул Линкольн Геркулесу, хватая стоявший у стены стул и обрушивая его на голову пятого солдата – единственного из австрийцев, кто еще находился на ногах. – Может, лучше придем сюда в другой день?

Стул развалился от удара об голову солдата, и Линкольн добавил ему ножкой разломавшегося на части стула. Геркулеса крепко прижали к полу навалившиеся на него двое солдат. Линкольн, воспользовавшись тем, что они были заняты борьбой с Геркулесом, ударил каждого по паре раз ногой в бок, а затем выхватил свой револьвер.

Грохота одного выстрела в потолок вполне хватило для того, чтобы заставить всех австрийцев испуганно замереть. Линкольн навел револьвер на секретаря посла и угрожающим тоном приказал ему дать солдатам команду освободить Геркулеса.

– Вставайте, давайте уйдем отсюда побыстрее, пока сюда не нагрянула вся Австро-Венгерская империя, – сказал Линкольн испанцу.

Геркулес резко поднялся с пола, и затем оба друга проворно побежали вниз по лестнице к выходу. Там, возле самого выхода, стояли на страже два вооруженных солдата. Линкольн навел на них пистолет, однако еще один солдат, который стоял за одной из перегородок, подскочил к чернокожему американцу слева и приставил к его голове ствол винтовки.

– Бросьте оружие, – приказал он.

Линкольн бросил свои пистолеты на пол и поднял руки. Два находившихся у выхода солдата забрали пистолеты, а затем повели Линкольна и Геркулеса куда-то вглубь здания посольства. За всей этой сценой внимательно наблюдал стоявший чуть поодаль в большущем вестибюле посольства тщедушный человечек. Солдаты толчками заставили Геркулеса и Линкольна сесть на одну из скамеек. Через несколько минут к ним подошел – в растрепанной одежде и хромая – спустившийся со второго этажа по лестнице секретарь посольства.

– Вы будете находиться здесь, пока за вами не приедет полиция. Вы совершили правонарушение и понесете за это ответственность.

– Да-да, пусть сюда приедет полиция. То, как вы к нам здесь отнеслись, является недопустимым.

– Что является недопустимым, так это стрельба в здании посольства.

Стоявший поодаль в вестибюле тщедушный мужчина подошел к Геркулесу и Линкольну и внимательно на них посмотрел.

– Я – друг посла и прошу позволить мне увести отсюда этих людей, – сказал он секретарю посла. – В конце концов, в ходе произошедшего сейчас инцидента никто не пострадал.

– Сожалею, сеньор, но министру иностранных дел придется по данному инциденту давать объяснения моему правительству.

– Единственное, чего вы можете добиться, если станете упорствовать, – так это того, что ваше начальство отругает вас за неэффективность системы охраны посольства. Поэтому давайте не будем поднимать лишнего шума. Эти двое больше никогда даже и не приблизятся к зданию вашего посольства.

– Вы мне это обещаете? – спросил секретарь посла у нарушителей спокойствия.

Геркулес и Линкольн переглянулись. Испанец, судя по выражению лица, явно не горел желанием что-либо обещать, однако Линкольн посмотрел на него тяжелым взглядом, и они оба в знак согласия кивнули.

Несколькими минутами позже друзья и их спаситель покинули здание посольства и зашагали по близлежащим улицам прочь. После довольно долгого молчания Геркулес обратился к тщедушному мужчине таким непринужденным тоном, словно был знаком с ним давным-давно:

– Благодарю вас, дон Рамон, хотя вам не следовало вмешиваться: мы и сами все равно оттуда выбрались бы.

– Не стоит благодарности.

– Так вы знакомы? – удивился Линкольн.

– А кто в этом городе не знает знаменитого писателя и драматурга дона Рамона дель Валье-Инклана?

16

Геркулес и Линкольн решили проводить дона Рамона дель Валье-Инклана до улицы Ареналь. Поток автомобилей и запряженных лошадьми повозок вынуждал прохожих переходить с мостовых на узкие тротуары. Здесь были не только мадридцы, но и множество, тех, кто приехал сюда из различных провинций испанского королевства, чтобы решить какие-то свои проблемы, или же те, кто оказался в городе проездом из каких-то далеких или не очень далеких мест к себе домой. Дон Рамон, Геркулес и Линкольн держались в стороне от многолюдных мест. Возле площади Пуэрта-дель-Соль к писателю вдруг подскочили двое высоких светловолосых мужчин: они схватили его с двух сторон и, пользуясь его тщедушностью, быстро потащили в какую-то боковую улочку. Геркулес с Линкольном, поначалу растерявшись от неожиданности подобного нападения, бросились вслед за тащившими писателя незнакомцами. Пласа-де-лас-Дескальсас была не такой многолюдной, как те улицы, по которым они только что шли, а потому они увидели сквозь толпу, как схватившие дона Рамона люди пытаются затащить его в какой-то автомобиль и как писатель отчаянно отбивается от них своей единственной рукой. Когда Геркулес и Линкольн подбежали к ним, незнакомцы уже почти сломили сопротивление писателя и затащили его в автомобиль.

– А ну-ка отпустите его! – рявкнул Геркулес, хватая дона Рамона сзади за пиджак.

– На помощь! – закричал дон Рамон, пытаясь привлечь к себе внимание людей на площади.

Возле автомобиля тут же стали собираться зеваки. А еще, услышав шум, к месту возникшей суматохи с другого края площади побежали двое полицейских в черных касках.

Заметив это, светловолосые мужчины с силой вытолкнули дона Рамона из автомобиля так, что он, налетев на Геркулеса и Линкольна и едва не сбив их с ног, рухнул наземь. Автомобиль пришел в движение, и водитель стал отчаянно сигналить в клаксон, чтобы разогнать прохожих со своего пути.

– Чертова Германия! – крикнул, лежа на брусчатке, дон Рамон.

Геркулес помог ему подняться на ноги. Когда к ним наконец подбежали полицейские, зеваки, увидев тех, стали расходиться.

– С вами все в порядке, господа? – спросил, обращаясь к дону Рамону и его спутникам, полицейский.

– Да, благодарю вас, – заверил его писатель, отряхивая единственной рукой пиджак и брюки.

– В Мадриде сейчас полным-полно людей. Король с двором вернулся в столицу, а верноподданные испанцы почему-то любят находиться там, где находится их король, – непонятно зачем сказал все тот же полицейский.

– Здесь полно не только верноподданных, но и всякого сброда. Но вы за нас не переживайте: какие-то неизвестные напали на нашего друга, но сейчас с ним уже все в порядке, – сказал Геркулес, крепко сжимая руку дона Рамона.

Полицейские уставились на Линкольна с таким видом, словно никогда в жизни не видели чернокожего.

– А этот негр – с вами? – спросил один из них.

– Этот, как вы его назвали, негр – офицер полиции города Нью-Йорк.

– Ой, извините, – машинально вытянулся по струнке полицейский.

– Все в порядке. Спасибо вам, я сообщу вашему начальству о том, что вы действовали очень оперативно, – с самым серьезным видом проговорил Линкольн.

Полицейские отдали честь и стали окриками разгонять оставшихся зевак. Дон Рамон, Геркулес и Линкольн пошли прочь по узкой улочке, и вскоре движущийся им навстречу поток людей превратился в тоненькую прерывистую струйку: по этой – одной из самых опасных в Мадриде – улице люди старались без особой надобности не ходить.

– Что было нужно от вас этим людям, уважаемый дон Рамон? – спросил Геркулес, когда они отошли довольно далеко от площади, на которой произошел инцидент.

Писатель посмотрел по сторонам и дрожащей рукой поправил свое пенсне.

– Рядом с вами теперь находимся мы, а потому вам можно никого и'ничего не бояться, – сказал Линкольн.

– У мадридских улиц есть глаза и уши, так что давайте-ка лучше зайдем в какую-нибудь таверну, – предложил, снова осмотревшись по сторонам, дон Рамон.

– Этот район имеет не очень-то хорошую репутацию, – покачал головой Геркулес. – Как и его таверны.

– Но мы не можем пойти в кафе из тех, в которых я обычно бываю, – эти люди, возможно, попытаются подкараулить меня там.

Они зашли в мрачноватую на вид таверну на этой улице и сели за стол в дальнем углу зала. К ним вскоре подошла смахивающая на цыганку официантка, и они все трое заказали себе вина.

Дон Рамон, сидя за столом, все еще исходил потом и тяжело дышал: перенесенный им недавно испуг и быстрая ходьба по улице его утомили. Он взял бокал со стола, но его рука так сильно дрожала, что писатель едва не расплескал вино.

– Успокойтесь, а то с вами, чего доброго, еще случится обморок, – сказал Геркулес, опустошив свой бокал и снова наполнив его из кувшина, поставленного официанткой на стол.

– Я уже второй день боюсь вернуться домой. Вчера ко мне явился какой-то подозрительный незнакомец, – то ли австриец, то ли немец, – и мне пришлось спасаться от него бегством.

– Вы можете пожить некоторое время в моем доме, – предложил Геркулес.

– Большое вам спасибо.

– Мы всего лишь отплачиваем вам добром за добро – вы ведь спасли нас в той сложной ситуации, в которой мы оказались в австрийском посольстве, – добавил Линкольн.

Он взял свой бокал и сделал глоток. Это красное вино явно было не очень качественным.

– Это пустяки. Любой человек на моем месте сделал бы то же самое, – ответил, постепенно успокаиваясь, дон Рамон.

– Вы говорили, что хорошо знакомы с послом, да? – уточнил Линкольн.

– Нельзя сказать, что мы с ним близкие друзья, но он является почитателем моего творчества, – ответил писатель.

– Нам необходимо взглянуть на кое-какие бумаги, которые находятся у него. Вы не могли бы нам в этом помочь? – поинтересовался Линкольн.

– После происшедшего в посольстве это будет нелегко. А что это за бумаги?

– Записи одного из профессоров, которые совершили членовредительство в Национальной библиотеке.

– Я что-то читал об этом в газетах, – оживился дон Рамон.

– Между инцидентами, произошедшими с этими тремя профессорами, возможно, существует связь. У нас есть сведения о профессорах Майкле Прусте и Франсуа Аруэ, но нам мало что известно о том, какими исследованиями занимался профессор фон Гумбольдт, – объяснил Геркулес.

– Я подумаю, что смогу для вас сделать, а пока что я, можно сказать, связан по рукам и ногам – главным образом потому, что меня преследуют эти белокурые красавцы.

– Белокурые красавцы? – переспросил Линкольн.

– Да, светловолосые херувимчики. Те двое мужчин, которые на меня напали, были высокими и светловолосыми. Они, по всей видимости, немцы, – пояснил дон Рамон.

– А… а почему они на вас напали, уважаемый дон Рамон? – спросил Геркулес, то и дело прикладывавшийся к своему бокалу.

– He знаю точно, но думаю, что их нападение было как-то связано с теми книгами, которые я долго искал и которые недавно приобрел.

– И что это за книги? – поинтересовался Линкольн.

– Они, насколько я могу судить, не представляют никакого интереса для обычных читателей и могут заинтересовать разве что ученых.

Дон Рамон, посмотрев по сторонам, чтобы убедиться, что их разговор никто не подслушивает, наклонил голову и шепотом сказал:

– Как вы, видимо, и сами знаете, знаменитый португальский мореплаватель Васко да Гама первым из жителей Западной Европы обогнул Африку и доплыл до Индии.

– Да, он проложил знаменитый португальский маршрут, ведущий к богатым пряностями берегам.

– Именно так, сеньор Геркулес. Он проложил маршрут, позволяющий привозить пряности прямо из Индии, без посредничества арабских торговцев. Но Васко да Гама был не первым, кто проплыл по этому маршруту: более чем за сто лет до него арабский торговец Ибн-Батута проплыл вдоль побережья Южной Азии и Африки, исследовав множество стран и морей. Португальцы потратили много времени и усилий на то, чтобы колонизировать северо-западную часть Африки и затем продвинуться на юг, однако путешествие Христофора Колумба к берегам Америки ускорило открытие новых маршрутов, позволяющих доплыть до богатых пряностями территорий. Король Мануэл Первый в тысяча четыреста девяносто седьмом году отправил экспедицию из ста семидесяти четырех судов во главе с Васко да Гамой.

– Эта экспедиция носила исключительно торговый характер? – уточнил Линкольн.

– В определенной степени она и вправду была торговой, однако Мануэл Первый хотел также и наладить контакты с христианами, живущими в Индии обособленно от остального христианского мира со времен апостольских мужей.

– В Индии в те времена уже жили христиане? – удивился Линкольн.

– Сведения о них начали поступать еще в восьмом веке. Их называли христианами святого Фомы, потому что считается, что именно этот апостол проповедовал Евангелие на Востоке. Эти христиане поддерживали связь с государствами, созданными крестоносцами, – например, с графством Эдесским. В ту далекую эпоху несторианские миссионеры распространяли знаменитую легенду о Варлааме и Иоасафе.

– Я о ней ничего не слышал, – признался Геркулес.

– Согласно этой легенде, индуистский царь Абенуер, преследовавший христиан в Индии, не мог иметь детей, однако, когда он был уже очень пожилым, у него все же родился сын, которого назвали Иоасаф. К нему во дворец явились астрологи, чтобы, как водится, предсказать наследнику царя долгое и благополучное пребывание на престоле в будущем, но один из них заявил, что Иоасаф станет христианином. Царь, придя в ярость, запретил позволять ребенку общаться с христианами и приказал построить большой дворец-крепость, в котором и жил его наследник. Когда он вырос и впервые в жизни вышел из дворца, он увидел, в какой убогости проживает огромное множество людей, и спросил у своих наставников, в чем причина быстрого старения и болезней, однако наставники не смогли ему ничего ответить. Иоасаф очень расстроился и стал с тех пор грустным и молчаливым. Ни представления, устраиваемые в его честь, ни красивые сады, ни прекрасные куртизанки – ничто не могло утешить молодого царевича. Как-то утром он встретился с Варлаамом – странствующим христианским проповедником – и после долгого разговора с ним обратился в христианство. Его отец, узнав об этом, всячески пытался убедить Иоасафа отречься от новой веры, однако все его усилия были тщетны. Более того, Иоасаф вскоре навсегда покинул дворец и стал странствовать вместе с Варлаамом и проповедовать христианство.

– Вот уж не знал, что христиане смогли проникнуть так далеко на Восток, – покачал головой Линкольн.

– Одна из общин христиан-несторианцев обосновалась даже в Китае. Кроме того, некоторые исследователи утверждают, что христианские миссионеры добирались и до Японии.

– Значит, Васко да Гама получил от короля Мануэла Первого задание наладить контакты с христианами, живущими в Индии, – подытожил Геркулес.

– Мануэл Первый попросил его об этом лично, Васко да Гама нашел этих христиан и даже привез от них послание. Сохранилось своего рода сопроводительное письмо к этому посланию, в котором написано: «Послания Давида, первосвещеника общности християнския, створена ктора ея презвитером Йоаном, могущия цару Маноэлу, господарю земля неведомыя, сообщава чрез посланик яго, прибыша на брег». Однако само послание бесследно исчезло.

– Послание живших в Индии христиан королю Португалии Мануэлу Первому? – спросил Линкольн. – Давненько я уже не слышал ничего столь же невероятного!

– Самое невероятное – не это. Самое невероятное заключается в том, что это послание, наверное, можно найти.

– Можно найти? – в один голос переспросили Геркулес и Линкольн.

– Да. Ко мне в руки недавно попало одно старинное письмо, которое позволяет на это надеяться.

17

В полутемном зале, казалось, стало еще темнее. Между масляными лампами в воздухе витал сигарный дым, а поставленная официанткой на стол свеча, оплывая воском, почти догорела. Горячие капли воска стекали по ней и, застывая, образовывали бесформенную белую массу. Геркулес и Линкольн смотрели на дона Рамона, не моргая. Этот человек, дон Рамон дель Валье-Инклан, знаменитый писатель и драматург, хранил старинное письмо, которое, возможно, поможет найти одно из наиболее разыскиваемых в христианском мире посланий: существовало предание о том, что жившие в Индии христиане через Васко да Гаму передали в Европу послание, однако это послание, попав в Португалию, бесследно исчезло. Геркулес подозвал официантку и заказал еще один кувшин вина. На Линкольна уже начал действовать алкоголь, поэтому он сидел тихо: вино словно усыпило его природную импульсивность.

– Профессор фон Гумбольдт является специалистом по истории Португалии четырнадцатого и пятнадцатого веков, он хорошо осведомлен о жизни Васко да Гамы. На том столе, за которым он работал в Национальной библиотеке, были обнаружены различные книги об этом португальском первооткрывателе, – сообщил дону Рамону Геркулес.

– Уж не хотите ли вы сказать, что инциденты в Национальной библиотеке и преследования тех светловолосых мужчин как-то между собой связаны? – удивленно спросил писатель.

– Это не было обычным совпадением. Вы исследовали то же, что и этот профессор-немец, и спасаться вам пришлось от людей по виду немцев, – подтвердил Геркулес.

– Наверное, это и в самом деле не просто совпадение. Неужели столь древний документ может иметь в наши дни такое большое значение?

– Скажите, а что привело вас в австрийское посольство? – вдруг спросил Линкольн, делая ударение на слове «австрийское».

– Как я вам уже говорил, человек, который приходил ко мне вчера, был похож то ли на немца, то ли на австрийца, и я подумал, что австрийский посол, возможно, знает этого человека и сможет заставить его не докучать мне больше своими визитами. Кроме того, завтра в театре «Атенео» посол проводит конференцию, и я в ней тоже участвую.

– Извините, уважаемый дон Рамон, но как можно в подобной ситуации помышлять еще о каких-то конференциях? – удивился Геркулес. – И что на ней собирается обсуждать посол?

– Лично я собирался изложить содержание обнаруженного мной письма. Данную конференцию организовал Хосе Ортега-и-Гассет при содействии прогермански настроенных деятелей – тех, что проводят различные мероприятия, на которых восхваляются Германия и Австрия. Вам ведь известно, какая напряженная сейчас обстановка в Европе. Мадридская да и вся испанская общественность сейчас разделена на два лагеря – на германофилов и на англофилов.

– Так вы, получается, германофил? – спросил Линкольн.

– Боюсь, что нет. Я скорее симпатизирую франкофонам.

– Но вы, тем не менее, дружите с австрийским послом, да?

– Я дружу со многими послами, а особенно с послами испаноязычных стран Латинской Америки.

– А-.где вы обнаружили то письмо? И где вы его храните?

– Оно лежало в одной из книг, которые я купил в букинистической лавке. По правде говоря, я обнаружил его случайно. К счастью, мне удалось прихватить с собой свою находку и укрыться вместе с ней в доме моего хорошего друга, – с улыбкой объяснил дон Рамон.

– Вы можете пойти с Линкольном и забрать свою находку, а я тем временем загляну домой к своему старому знакомому. Давайте встретимся в моем доме часа через три, – предложил деловым тоном Геркулес.

– Не знаю, хорошая ли это идея. Моя жена сейчас находится в доме своей сестры, а у меня уже не то здоровье, чтобы бегать туда-сюда по всему Мадриду, – возразил дон Рамон, снова становясь мрачным.

– Послушайте, вы ведь видели, на что способны эти люди, а потому будет лучше, если на несколько дней мы станем вашей охраной, – резко сказал Геркулес.

– Сеньор Геркулес, позвольте мне с вами не согласиться. Я ведь о вас почти ничего не знаю. На основании чего я могу быть уверенным в том, что вы не замышляете завладеть этим письмом?

– Мне понятны ваши опасения, однако вам не о чем беспокоиться. Меня уполномочил начальник полиции Мадрида сеньор Манторелья. Его подчиненные зачастую бывают слишком медлительными, вот ему и приходится обращаться к частным лицам.

– Ну хорошо, я согласен, – в конце концов сдался писатель.

Они встали из-за стола и, слегка пошатываясь, направились к выходу. Прохладный уличный воздух сразу взбодрил их. В течение нескольких минут они шли вместе, а затем Геркулес оставил своих спутников и направился в дом Манторельи. Он надеялся услышать ответ на свой вопрос: использовалось ли против трех профессоров какое-либо газообразное вещество. Зловещий вид темных и пустынных улиц нагнал на него страху, а потому он ускорил шаг и вскоре оказался перед великолепным фасадом здания восемнадцатого века. Здесь жил его друг Манторелья. Геркулес начал было стучать в дверь, но та от его ударов – хотя и очень слабых – приоткрылась. Огромный вестибюль был погружен в темноту. Сердце Геркулеса тревожно забилось. Когда он переступил порог и закрыл за собой дверь, у него вдруг появилось отчетливое ощущение того, что здесь произошло что-то чрезвычайное. Ему оставалось надеяться, что его друг Манторелья и его дочь Алиса живы и здоровы.

18

Мадрид, 14 июня 1914 года

Тусклый свет проникал в вестибюль через слуховое окно, но не только не рассеивал темноту, но и делал ее более зловещей. Геркулес медленно поднялся по широкой лестнице, рассчитывая каждый шаг и стараясь не производить никакого шума. Толстый красный ковер заглушал звук его шагов, однако время от времени деревянные ступеньки под ногами скрипели, и тогда Геркулес замирал на месте и напряженно прислушивался, пытаясь уловить в темноте звуки чьих-либо движений. Поднявшись на второй этаж, он пошел по коридору вдоль стены, чтобы под ногами не скрипели доски деревянного пола, к приоткрытой двери, из которой падал слабый свет. Геркулес уже различал очертания окружающих предметов, когда почувствовал ароматный запах дыма сигар, которые обычно курил его друг. Заглянув через приоткрытую дверь в комнату, он увидел сидевшего на стуле спиной к нему Манторелью. Маленькая лампа на письменном столе освещала небольшую часть помещения, а все остальное в нем было погружено почти в полную темноту. Дым от сигары поднимался вверх и исчезал в темноте под потолком. Геркулес шире открыл дверь и приблизился к сидящему на стуле Манторелье. Тот даже не пошевелился. Геркулес подошел сзади вплотную, потеребил друга за плечо и… едва-едва успел подхватить безжизненное тело, не позволив ему рухнуть на пол, и ощутил на руках что-то липкое и теплое. В этот момент из комнаты еле заметной тенью выскользнул какой-то человек и бросился бежать по коридору. Геркулес, ни доли секунды не раздумывая, выпустил из рук тело Манторельи – и его друг рухнул на пол – и помчался вслед за выскочившим из комнаты человеком по коридору, а затем и вниз по лестнице.

– Стой! – крикнул Геркулес, нарушая царившую в доме тишину.

Убегающий от него человек побежал еще быстрее.

– Стой, или я буду стрелять!

Слова Геркулеса не возымели никакого эффекта: преследуемый уже протянул на бегу руку, чтобы открыть входную дверь и выскочить на улицу. Но так и не сделал этого: раздавшийся грохот и яркая вспышка выстрела заставили его остановиться и замереть.

– Следующая пуля полетит уже не в потолок, – предупредил Геркулес ледяным тоном.

– Не надо, не убивайте меня, – проговорил незнакомец с отчетливым немецким акцентом.

Геркулес приблизился к нему, безуспешно пытаясь разглядеть черты его лица в темном вестибюле. Держа незнакомца на прицеле, он проворно его обыскал. На поясе у незнакомца висел нож: он хищно блеснул, когда Геркулес вытащил его из ножен.

– Чертов ублюдок! – выругался Геркулес, толкая незнакомца к лестнице. – А ну сядь вот здесь!

Незнакомец, посмотрев налево и направо, присел на одну из нижних ступенек, а затем наклонил голову и, по-видимому, стал ждать выстрела – выстрела, которого не последовало.

– Ты не умрешь – по крайней мере, сейчас. Кто ты такой? – спросил Геркулес.

– А что, это так важно?

– Ты – наемный убийца, да? Мне нужно знать, кто тебя сюда прислал.

– Я не наемный убийца, – сердито возразил незнакомец.

– Наемный или не наемный, но все-таки убийца! – с горечью сказал Геркулес. – Или ты считаешь себя кем-то другим?

– Я патриот – вот кто я. Я служу идеалам, понять которые вам не дано, – говорил, приосаниваясь, незнакомец.

– Ты хладнокровно убил человека, который не мог себя защитить! Это ты называешь патриотизмом?

– Я его не просто убил – я его казнил. Мы не можем допустить, чтобы в наши дела совал свой нос какой-то полицейский.

– Ах ты мерзавец! – взревел Геркулес и ударил незнакомца по лицу рукояткой пистолета.

– Вы не запугаете меня ни своими угрозами, ни своими ударами! – воскликнул незнакомец, прикрывая ладонью рану, из которой ручьем хлынула кровь.

– Сейчас посмотрим! – И Геркулес выстрелил в руку незнакомца, отчего из предплечья у того во все стороны брызнула кровь.

Незнакомец заорал и упал на пол, схватившись здоровой рукой за простреленную.

– Я буду стрелять в тебя снова и снова, пока ты не скажешь мне то, что я хочу услышать! Я напичкаю твое тело пулями, но ты будешь оставаться живым и будешь испытывать при этом такие муки, что проклянешь тот день, когда родился на белый свет! – прорычал Геркулес и схватил незнакомца за волосы, заставляя его снова сесть на ступеньку.

– Нет, пожалуйста, не надо! – взмолился убийца, инстинктивно заслоняясь от Геркулеса перепачканной кровью здоровой рукой.

– Все зависит от тебя…

– Я не могу ни о чем рассказывать!

Следующая пуля вонзилась в ногу незнакомца, и он скорчился от мучительной боли. Геркулес подождал несколько секунд, пока тот придет в себя, и снова спросил:

– Так кто тебя сюда прислал?

– Мы очень долго ждали этого момента. Мы не могли позволить никому его отсрочить, – заговорил незнакомец прерывисто; сознание его угасало от потери крови.

– Отсрочить? Отсрочить что? – удивленно спросил Геркулес, ударяя носком туфли по раненой ноге незнакомца.

– А-а-ай! Эти профессора хотели раскрыть нечто такое, о чем должны знать лишь немногие, – простонал незнакомец.

– Что именно? – продолжал допрос Геркулес, снова ударяя по ране.

– Предсказано, что придет мессия. Настоящий мессия.

– О чем это ты? Ты что, бредишь? – Геркулес снова ткнул носком туфли в рану.

Незнакомец стал вести себя, как одержимый. Выражение страдания на его лице сменилось выражением гнева. Геркулес еще раз ударил его по раненой ноге, и тот снова скорчился от боли.

– Тот слабый Мессия никогда не должен был получать никакой власти. К нам явится Арийский мессия, и он вернет миру его силу.

– Кто тебя сюда прислал? – повторил вопрос Геркулес, теряя терпение, ему уже надоело слушать этот бред из уст убийцы.

– Чтоб ты сдох! – вдруг рявкнул незнакомец и плюнул на Геркулеса.

Прежде чем испанец успел отреагировать, незнакомец достал маленькую ампулу и, надкусив кончик, выпил ее содержимое одним глотком. Геркулес попытался силой заставить его выплюнуть эту жидкость изо рта, но убийца ее, похоже, уже успел проглотить.

– Черт бы тебя побрал, выплюнь ее! – проревел Геркулес, пытаясь открыть ему рот.

Несколько секунд спустя у незнакомца начались конвульсии, и он рухнул на пол.

– Никто не сможет остановить Арийского мессию, – с трудом проговаривая каждое слово, в промежутке между ужаснейшими судорогами выдавил из себя умирающий.

Затем он замер – замер навсегда.

19

Вена, 14 июня 1914 года

Князь Степан чувствовал себя комическим персонажем в том дурацком одеянии, которое выбрали для него в службе внешней разведки. Заставлять его носить костюм тирольца в Вене – значит не иметь ни малейшего понятия об австрийской действительности. Тем не менее, пересекая на поезде границу между Россией и входящим в Российскую империю Царством Польским, князь Степан все же открыл чемодан и надел приготовленный для него наряд. Адмирал Коснишев выглядел не лучше: в смешной тирольской шапочке и коротких штанишках он смахивал на петербургского студента…

– Возглавляемая вами служба внешней разведки доведет нас до полного провала, – сказал князь Степан адмиралу Коснишеву, когда они ехали в венском трамвае. – Подобный костюм носят только в Тироле. Здесь, в Вене, на нас будут глазеть, как на каких-то чудаков.

– Когда мы доберемся до дома нашего человека в Вене, мы сможем переодеться. Вам, кстати, лучше не говорить так громко: вас выдает русский акцент.

– Акцент? Какое значение имеет мой акцент, если на нас и так таращатся все и каждый? Нам вряд ли удастся быть незаметными.

– Князь Степан, я, между прочим, не хотел, чтобы в Вену ехали именно вы. Я предпочел бы поехать один. Или отправил бы кого-нибудь из ближайших подчиненных.

– Вы в своем уме? Слепой – и тот оказался бы расторопнее любого из ваших ближайших подчиненных. Кстати, даже очень расторопному человеку было бы трудно выполнить это задание в одиночку.

– Не насмехайтесь над нашей службой внешней разведки: она – лучшая в Европе, – сердито проворчал адмирал.

– Может, вы и правы, но не забывайте, что в данной операции мы многим рискуем… Когда мы уже доедем до дома вашего человека? – спросил князь Степан.

– Нам сейчас нужно выходить. Давайте-ка подергайте за шнурок, – сказал адмирал, показывая на привязанную к язычку колокольчика веревочку.

Трамвай, угрожающе лязгнув колесами, резко остановился, и двое русских проворно спрыгнули с подножки на мостовую. Князь Степан в тот же миг поморщился и схватился рукой за некогда серьезно раненную ногу.

– Черт бы побрал! – вырвалось у него.

– Не кричите, – шикнул адмирал Коснишев.

Они поднялись по длинному склону и углубились в один из районов города, не пользующихся хорошей репутацией. Здесь, на этих грязных и зловонных улицах, прозябал гнуснейший сброд Австро-Венгерской империи. На тротуарах можно было увидеть чехов, словенцев, поляков, венгров, словаков и сербов. Адмирал отыскал взглядом нужный номер дома – это было обшарпанное четырехэтажное здание. Запах блевотины и мочи ударил в ноздри двум русским аристократам. Они поднялись на верхний этаж, и адмирал постучал в дверь. Через некоторое время дверь отворилась, и на пороге появился невысокий смуглый человек с черной бородой. Он осмотрел прибывших с головы до ног, удивившись их странным нарядам, и позволил им войти. За дверью находилась большая и хорошо освещенная комната, в которой сидели и разговаривали человек шесть мужчин.

– Сербы только тем и занимаются, что болтают, а как нужно что-то сделать, они обращаются за помощью к нам, русским, – прошептал по-русски адмирал своему спутнику на ухо.

– А, два агента русской разведки, – приветствовал их, поднимаясь со стула, светловолосый голубоглазый мужчина. Он окинул взглядом вошедших, затянулся дымом из трубки и сказал своим собеседникам по-сербски:

– Похоже, нам прислали двух самых бестолковых во всей русской разведке агентов.

– Что он сказал? – спросил князь Степан у адмирала.

Тот, ничуть не колеблясь, ответил:

– Сказал, что им прислали из России двух самых лучших агентов.

– А почему они все засмеялись?

– Сербский юмор… Его разве поймешь?

– Господа, – продолжал светловолосый мужчина на прекрасном немецком, – Сербия готова пойти на что угодно ради освобождения своего народа. «Черная рука» вас сердечно приветствует.

20

Мадрид, 14 июня 1914 года

– Скажи мне правду. Мне необходимо знать правду.

От этих слов Алисы у Геркулеса защемило сердце. Он накрыл простыней тело своего друга на ковре его кабинета. Здесь царил беспорядок, поэтому Геркулес не стал ни к чему прикасаться, взял лишь отчет на столе. Затем сообщил по телефону о случившемся Линкольну и полиции. Еще до приезда полиции он покинул дом Манторельи и отправился на поиски Алисы по салонам, в которых она обычно бывала по вечерам. Он нашел ее дома у одной из ее ближайших подруг, но духу у него хватило сказать только то, что ее отец находится в очень тяжелом состоянии и ей сейчас необходимо пойти в дом Геркулеса, чтобы кое-что обсудить. Всю дорогу они молчали. Несколько лет назад умерла мать Алисы, и мысль о том, что ей, возможно, придется остаться на белом свете одной, приводила ее в ужас. Геркулес почувствовал, как к горлу подступил ком: его мучили угрызения совести из-за того, что он не смог предотвратить смерть друга.

Линкольн, который был в курсе произошедшего, стал расспрашивать Геркулеса о подробностях, отчего обеспокоенность Алисы возросла. И вот теперь она стояла перед другом своего отца и требовала ответа, а Геркулес не знал, что ей и сказать.

– Когда я зашел в твой дом, там было темно. Я осторожно дошел до кабинета твоего отца и заглянул в него. Там я увидел, что твой отец мертв. Ему перерезали горло. Я догнал его убийцу, но тот покончил с собой.

– Но… но кому могло понадобиться убивать моего отца?

– Профессия твоего отца была опасной – те, кто преследует преступников, наживают себе много врагов, – терпеливо объяснял Геркулес.

Алиса рухнула в кресло и залилась слезами. Дон Рамон, до сего момента стоявший в стороне с абсолютно бесстрастным видом, подошел к женщине и стал ее утешать. Линкольн замер в нерешительности: вид чужих – а особенно женских – страданий всегда приводил его в состояние замешательства.

– Смерть твоего отца связана с тем расследованием, которое мы сейчас проводим. Убийца был, по-видимому, немцем, и он, прежде чем умереть, признался, что выполнял задание некоей организации, которая ожидает пришествия нового мессии.

– Нового мессии? – переспросил дон Рамон.

– Если быть более точным, то Арийского мессии.

– Я читал нечто подобное в произведениях Елены Блаватской, – сказал дон Рамон.

– Елены Блаватской? – спросил Геркулес.

– Она очень известна в Соединенных Штатах, – сообщил Линкольн.

– Елена Блаватская – русская аристократка немецкого происхождения. Она совершила несколько путешествий по странам Востока, а затем поселилась в Нью-Йорке и основала там Теософическое общество, – пояснил дон Рамон.

– Не знал о вашем пристрастии к эзотерике, – покачал головой Геркулес.

– В последнее время я как раз собирал о ней сведения, чтобы использовать их в новом произведении. Оно, скорей всего, будет называться «Волшебная лампа».

– И о чем вы напишите? – спросил Линкольн.

– Оно будет очень отличаться от всех тех книг, которые я написал раньше. Я замыслил книгу, описывающую спиритуалистические учения и ритуалы.

– Спиритуалистические учения и ритуалы? – переспросил, нахмурившись, Линкольн.

– Вокруг нас существует спиритуалистический мир, который мы своими органами чувств воспринимать не можем, – принялся объяснять дон Рамон, обводя рукой пространство вокруг себя.

– Извините, уважаемый дон Рамон, но я считаю, что никакого спиритуалистического мира не существует, – резко возразил писателю Геркулес.

– Теософия выдвигает несколько интересных положений. Большая часть воззрений Елены Блаватской изложена в ее книге «Тайная доктрина».

– Это книга эзотерического характера, – вставил Линкольн.

– Многие считают ее своего рода библией эзотерики, – сообщил дон Рамон.

– У меня, по-моему, есть экземпляры этой и других ее подобных книг. Однако я, по правде говоря, не проявлял к ним большого интереса, – покачал головой Геркулес.

Затем он подошел к одному из стеллажей с книгами и, показав на насколько томов, сказал:

– Не знаю, с какого и начать.

Дон Рамон сделал шаг к стеллажу и взял том номер шесть. Положив его на пюпитр, он начал читать:

– «Некоторые гностики – в том числе и те, которые являлись последователями Вардесана, – говорили об Иисусе, что он был Нэбу, ложным мессией, разрушителем старой правоверной религии. Другие сектанты считали его "основателем новой секты ессеев". На древнееврейском языке слово «нэбу» означает "говорить вдохновенно"».

– Блаватская не верила в Иисуса как в Мессию, – наконец включилась в разговор Алиса, которая уже немного пришла в себя после полученного жуткого известия и решила приложить все силы к тому, чтобы найти убийц ее отца.

– Она ожидала появления другого мессии, – сказал дон Рамон. – Послушайте вот это: «Много имен у этой Школы и у этого места на Земле; название последнего ныне рассматривается востоковедами как мифическое название сказочной страны. Тем не менее это именно то место на Земле, откуда индус ожидает прихода своего Калки Аватара, буддист – Майтрейю, перс – своего Сошиоса и еврей – своего мессию; ожидал бы и христианин оттуда своего Христа, если бы только он знал это».

– Появления другого мессии? – спросил Линкольн.

– Мессии, принадлежащего к пятой расе.

– Какой еще пятой расе? – удивился Геркулес.

– Пятая раса – это арийская раса, – произнес дон Рамон таким звучным голосом, что он отдался эхом от стен библиотеки.

21

Мадрид, 15 июня 1914 года

Театр «Атенео» был до отказа забит людьми: австрийскому посольству удалось собрать здесь самые что ни на есть «сливки» испанского общества. Гул сотен голосов заполнил зал. Были зажжены все лампы, и в их свете красная обивка кресел, огромная хрустальная люстра и выкрашенное в белый и золотой цвета дерево лож сияли во всем великолепии. Мужчины во фраках восторженно приветствовали своих знакомых. Со стороны казалось, что все пришли сюда послушать оперу или посетить какое-нибудь еще первоклассное театральное представление.

Геркулес и Линкольн проводили дона Рамона к сцене, на которой прислуга поставила большой стол, покрытый красной бархатной скатертью, и пять стульев с высокой спинкой. Друзья решили держаться поближе к писателю, поскольку опасались, что группа немцев, которая совсем недавно преследовала дона Рамона, попытается, воспользовавшись толчеей, его похитить. Или же убить. А еще Геркулес с Линкольном надеялись, что благодаря дружеским отношениям дона Рамона с австрийским послом они смогут с этим послом пообщаться.

– А давайте-ка мы разделимся: я буду наблюдать за тем, что происходит за кулисами, а вы – за партером, – предложил Геркулес.

– Согласен, – кивнул Линкольн.

Они разошлись в разные стороны и встали там, где каждому из них было удобнее выполнять свою задачу. Дон Рамон поднялся на сцену и поприветствовал уже расположившихся за столом людей. Ортега-и-Гассет сидел рядом с австрийским послом. По одну сторону от них сидел некий немецкий философ, чью замысловатую фамилию дон Рамон никак не мог запомнить, а по другую – журналист издания «ABC» и известный всем германофил Хавьер Буэно-и-Гарсиа.

– Уважаемый дон Рамон, присаживайтесь вот здесь, – обратился к нему Буэно-и-Гарсиа.

– Спасибо, – поблагодарил писатель.

– Мы уже было подумали, что вы не придете. В течение нескольких часов я тщетно пытался вас найти, – покачал головой Буэно-и-Гарсиа.

– Жизнь писателя – намного сложнее, чем можно себе представить.

– Охотно вам верю, уважаемый дон Рамон.

– Ну, теперь все, кажется, готово.

– Знаете, а у нас в самый последний момент возникли серьезные трудности. Нам пытались помешать из правительства. В нем ведь полно англофилов. Эти люди, похоже, не понимают, что наша старушка Европа имеет германские корни. Англичане – не более, чем слабое подобие арийцев.

– Интересный тезис. Нам, однако, уже пора начинать, – попытался прекратить разговор дон Рамон.

Ортега-и-Гассет поднялся со стула и направился к трибуне. Люди в зале стали поспешно рассаживаться, однако, когда философ начал говорить, его первые слова потонули в неутихающем гуле.

– Дамы и господа, благодарю вас за то, что пришли. Здесь, в театре «Атенео», на этой сцене, из уст героев произведений Софокла, Кальдерона и Шекспира звучали самые прекрасные слова нашей европейской культуры. В наших ушах – ушах зрителей – отдавались эхом фразы Отелло, дона Жуана и Сехисмундо, погруженного в мир своих мечтаний. Однако источником и первоосновой поэзии, саженцем густолиственных деревьев науки, нетленным семенем, из которого произрастает все полезное, является немецкая культура.

Глубоко вздохнув, философ окинул взглядом аудиторию, поднял обе руки и продолжил:

– Есть люди, которые полагают, что если уж говорить о войне, то обязательно нужно заявлять либо о полном ее неприятии, либо о всесторонней поддержке, при этом даже и не собираясь переходить к каким-либо конкретным действиям и ограничиваясь лишь «политикой». Я с уважением отношусь к такому подходу, однако сам исповедую иной подход, который мне кажется достойным большего уважения. Я согласен: в том, чтобы пассивно взирать на дела человеческие, и заключается судьба тех, кто пишет статьи для таких изданий, как «Обозреватель».[20] Тем не менее, ничто не кажется мне более неразумным и бессмысленным, чем поведение тех людей, которые, даже и не собираясь воевать, делают воинственные заявления. Мне противны вялые и нерешительные люди, которых, кстати сказать, в нашей стране немало.

Все сидящие в зале напряженно вслушивались в слова оратора. Было тихо, и лишь изредка раздавался чей-то одинокий кашель. Ортега-и-Гассет, прежде чем продолжить свою речь, вздернул подбородок и снова окинул взглядом заинтригованную им публику.

– Более того, я полагаю, что ужасы войны представляют собой кару для европейцев за то, что они не удосуживались поразмышлять о войне со всей серьезностью, невозмутимостью и искренностью. Трудно вылечить от туберкулеза того, кто путает его с насморком. Не стоит ожидать ничего хорошего от тех, кто намеревается вычеркнуть войну из будущей истории и думает, – как, например, англичанин Уэллс, – что война будет результатом воли кайзера или алчности семейства Круппов. Мне, возможно, возразят, что Уэллс так не думает. Может, и не думает, но он, по крайней мере, так пишет, чтобы подогреть у англичан патриотизм, который, как и все бытующие в народе настроения, является исключительно результатом манипулирования наивностью масс…

Показав на австрийского посла и повысив голос, философ продолжал:

– Австрия всегда была для нас дружественной страной. Время от времени мы проводили согласованную политику. И единственное, что я могу ответить упомянутым мною людям – так это то, что для меня еще худшим, чем война, злом являются простодушие народных масс и существующее у писателей обыкновение писать то, чего они сами не думают. Говоря о причинах войн, – причины ведь могут быть самыми разными, – я могу отметить, что войны чаще всего вспыхивают сами по себе. Наиболее значительная причина сложившейся сейчас предвоенной ситуации заключается в том, что в Европе почти не существует свободы мышления. Мы сплошь и рядом видим, что те, кто считается свободными мыслителями, смотрят на все происходящее исключительно со своей колокольни, являясь при этом пленниками интересов государства, в котором они живут. А потому они выдвигали и выдвигают ложные мысли вместо того, чтобы правдиво молчать.

Австрийский посол обеспокоенно заерзал на стуле: выступление философа казалось ему уж слишком запутанным, сумбурным и, самое худшее, нейтральным. Друзья Австрии должны не просто быть ее друзьями, они должны всячески демонстрировать это, причем просто и доходчиво.

– У философа Шанкары как-то раз спросили его ученики: «В чем, о великий брахман, заключается наибольшая мудрость?» Великий индийский мудрец ничего не сказал им в ответ. Тогда они задали ему тот же вопрос во второй раз – и брахман снова промолчал. Когда они его еще раз об этом спросили, Шанкара воскликнул: «Я же вам уже ответил, дети мои, я же вам уже ответил! Величайшая мудрость – это молчание». Я не знаю, в какой мере был прав этот индийский философ, и не знаю, всегда ли молчание является величайшей мудростью. Однако я уверен, что во время войны, когда народными массами овладевают эмоции, мыслитель совершит преступление, если станет озвучивать свои мысли. Потому что, когда говоришь, приходится и лгать, а человек, ведущий за собой других людей и занимающийся умственными изысканиями, не имеет права лгать. Во имя благополучия своей родины не зазорно лгать торговцу, промышленнику, земледельцу – не говоря уже о политиках, потому что в этом и заключается их ремесло. А вот человек, занимающийся наукой, чье предназначение заключается в том, чтобы бороться за выяснение истины, не может использовать заработанный им на этом поприще авторитет для того, чтобы говорить неправду. Геркулес внимательно слушал, стоя за кулисами, это выступление, его сознание было занято осмыслением логически не всегда друг с другом связанных фраз, которые произносил Ортега-и-Гассет, но он успевал при этом еще и следить за тем, что происходит вокруг. Линкольн то и дело поглядывал на ложу бенуара, но мог разглядеть лишь общие очертания сидящих там людей. – Когда толпа видит, что один из таких людей использует свои знания или свой художественный дар для того, чтобы служить ее чаяниям и интересам, она взрывается восторженными криками и устраивает ему овацию. Однако и у ученого, и у поэта подобные проявления восторга толпы вызывают смущение, потому что они являются свидетельством того, что он использовал имеющийся у него потенциал не по назначению, что он им злоупотребил. Восторг толпы ведь вызван всего лишь тем, что к ней присоединилась незаурядная личность. Ученые и поэты обязаны служить своей родине как обычные – среднестатистические – граждане, и они не имеют права служить ей как ученые и поэты. Кроме того, они и не имеют возможности этого делать: науке и искусству присуща высокая щепетильность, и при появлении даже самых незначительных порочных намерений они попросту сходят на нет… Мы же, сидящие здесь, господин посол, являемся сторонниками Австрии – а стало быть, сторонниками цивилизации.

Закончив свое выступление, философ под бурные аплодисменты и восторженные крики зала направился к своему месту за столом. Он шел, слегка опустив голову: его смущал оказываемый почитателями восторженный прием. Журналист Хавьер Буэно-и-Гарсиа подошел к освободившейся трибуне и поднял руки, призывая присутствующих успокоиться.

– После того как вы услышали слова философа, полные эмоций, являющихся следствием обнаружения истины, позвольте сказать несколько слов и дипломату. Прошу вас тепло поприветствовать посла Австро-Венгерской империи сеньора Алексиса фон Штрауса.

Зал снова разразился восторженными криками, и посол, опираясь на трость, вышел к трибуне. Положив на нее какие-то бумаги, он достал из кармана монокль. Затем он поднял взгляд и посмотрел своими голубыми глазами на ложи. Его остроконечная русая бородка и большущие усы закрывали значительную часть лица, которое без них казалось бы несколько инфантильным.

– Дамы и господа, я благодарю вас за то, что вы сочли для себя возможным присутствовать на данной конференции, цель которой – попытаться еще больше сблизить две и без того уже довольно близкие друг к другу цивилизации. Испания и Австрия – ветви, растущие на одном стволе, они – естественные союзники в борьбе с деградировавшим миром. Австрия стремится сохранить глубинные традиции, которые превратили наше общество в одно из самых высокоразвитых в мире.

Посол произносил свою речь с очень сильным австрийским акцентом, однако присутствующие прекрасно понимали все то, что он говорил. Парадный мундир австрийского офицера-пехотинца придавал ему солидности: он был похож на полководца, обращающегося с речью к своим войскам.

– Испания не может безучастно взирать на силы, которые пытаются разрушить здание нашей цивилизации. Если в Европе начнется война, Испания должна стать союзником Австрии.

В зале поднялся гул. Посол нахмурил брови и, подняв кулак вверх, добавил:

– Многие хотят ослабить силу западной цивилизации – силу, основанную на мече.

Гул в Зале становился все громче, заглушая голос оратора, но тут вдруг кто-то сердито выкрикнул:

– Австрия – это уже отжившая свое империя, которая угнетает стремящиеся к свободе народы. Да здравствует Сербия!

В глазах посла вспыхнули злые огоньки. Многие из присутствующих вскочили со своих стульев и стали о чем-то жарко спорить. Геркулес и Линкольн отреагировали мгновенно: они оба выскочили на сцену и расположились между залом и стоявшим на сцене столом. Пять телохранителей из австрийского посольства выстроились полукругом перед сценой, однако в зале уже началась потасовка, и испуганная толпа тут же придавила охранников к краю сцены. На сцену полезли какие-то люди, и Геркулесу пришлось сталкивать их сверху обратно в зал. Линкольн встал возле дона Района, чтобы в случае необходимости его защитить. Кто-то из зала все же изловчился: забрался на сцену и, подскочив к австрийскому послу, схватил его за рукав, но Геркулес отвесил такой удар кулаком смельчаку, что тот упал обратно в зал. На сцену вместо него тут же полезли одновременно несколько человек. Геркулес подал знак Линкольну, и они поспешно вывели всех сидевших за столом людей со сцены через боковой выход. Несколько минут спустя все они ехали по улице в двух автомобилях, принадлежащих австрийскому посольству.

– Благодарю вас за помощь, – сказал посол Геркулесу, сидевшему вместе с Линкольном напротив него.

– Мы не могли оставить вас посреди этого хаоса.

– Мои охранники проявили нерасторопность – уже во второй раз за двое суток.

– Боюсь, что в первый раз причиной тому были мы, – признался Линкольн.

Посол с удивлением посмотрел на него.

– Мы пришли в посольство, чтобы с вами поговорить, однако ваш секретарь нас не пропустил, и мы… немножко погорячились.

– Так это вы устроили пальбу в здании посольства? – изумленно спросил посол.

– Мы сожалеем об этом, господин посол. Виной тому было недоразумение.

Дон Рамон, который до сего момента сидел молча, слегка подался вперед и посмотрел на посла.

– Пожалуйста, выслушайте их, – попросил он.

– Хорошо, у вас есть пять минут – как раз столько времени уйдет на то, чтобы доехать на этом автомобиле до здания посольства.

– Я буду краток. Мы – офицер полиции Линкольн и я, дон Геркулес Гусман Фокс, – проводим расследование странных инцидентов, в ходе которых три профессора в Национальной библиотеке совершили членовредительство.

– Я наслышан об этих инцидентах, дон Геркулес, – сказал посол.

– У вас находятся записи одного из этих троих, а именно – записи профессора фон Гумбольдта.

– И что?

– Наша полиция попросила вас передать ей эти записи, но вы ответили отказом.

– Это наше право. Мы считаем, что испанская полиция проводит расследования крайне неэффективно.

– Но все же – вы могли бы передать эти записи нам?

– Дон Геркулес, сейчас я скажу вам нечто такое, чего не знает никто и о чем, я надеюсь, вы не станете никому рассказывать.

– Вы можете мне доверять, господин посол.

– Кто-то выкрал из посольства записи профессора фон Гумбольдта более недели назад.

22

Мадрид, 16 июня 1914 года

Следующей ночью Геркулес и Линкольн почти не спали: по очереди дежурили, охраняя сон расположившихся на диванах в библиотеке Алисы и дона Рамона. Геркулес воспользовался этой бессонной ночью для того, чтобы прочесть отчет, который он забрал с письменного стола Манторельи. Проведенный анализ подтвердил, что граничащее с умопомешательством поведение профессоров было вызвано воздействием на них газообразного вещества, а именно – паров ксилола. Тем самым полностью отбрасывалось предположение о том, что совершенное профессорами членовредительство являлось результатом посттравматического синдрома. Ксилол, по-видимому, был высококонцентрированным, и профессоров, вполне возможно, уже не удастся вернуть в нормальное состояние.

Когда через окна в комнату проникли первые лучи солнца, Геркулес поднялся со стула и потянулся, разминая затекшие мышцы. Затем он подошел к окну и посмотрел на розоватое небо и на длинные тени от высоких зданий. На широком проспекте перед домом уже сновали туда-сюда люди, автомобили и повозки. Линкольн подошел к Геркулесу и встал рядом с ним. Они долго стояли молча, пока наконец чернокожий американец не заговорил:

– Все становится еще более запутанным.

– Боюсь, вы правы, мой дорогой друг.

– Смерть Манторельи – это настоящая трагедия. Ваш друг был замечательным человеком.

Геркулес почувствовал боль в груди и, не удержавшись, болезненно скривился.

– Что меня теперь беспокоит, так это она, – сказал он.

– Алиса, как мне кажется, весьма незаурядная женщина.

– Но она осталась на белом свете одна, а к этому никто не может быть морально готовым.

Они долго стояли молча, завороженно наблюдая за просыпающимся городом. Линкольн обернулся и в течение некоторого времени разглядывал лицо спящей Алисы. У него защемило сердце, и он невольно с удрученным видом вздохнул.

– В отчете говорится, что и в самом деле использовался ксилол, – наконец нарушил молчание Геркулес.

– Анализ это подтвердил?

– Да, Линкольн.

– Значит, наши профессора совершили членовредительство не по собственной воле – их к этому кто-то подтолкнул.

– Похоже, что так.

– Но кто мог быть заинтересован в том, чтобы помешать проводимым профессорами научным исследованиям?

– Единственное, что сейчас понятно, – в этом были заинтересованы те самые люди, которые убили Манторелью и украли из австрийского посольства записи фон Гумбольдта.

– И преследовали дона Рамона, – добавил Линкольн.

– Вполне возможно. Они, по всей видимости, немцы. Книги и письмо, которые обнаружил дон Рамон, имеют отношение к путешествию Васко да Гамы в Индию, а Гумбольдт ведь был специалистом по истории Португалии и особенно по биографии Васко да Гамы.

Алиса проснулась, поднялась с диванчика и тоже подошла к окну. Она обхватила руку Геркулеса и положила голову ему на плечо.

– Я тебя разбудил? Ты можешь еще немного поспать, – сказал Геркулес, нежно проводя пальцами по ее щеке.

– Больше не могу. Мне и так всю ночь снились кошмары, – призналась Алиса, вдыхая приятный запах, исходивший от надушенной одеколоном одежды Геркулеса.

– Бедняжка!

– Но хуже всего мне было в тот момент, когда я проснулась и вспомнила, что уже никогда не увижу отца, – пробормотала Алиса, чувствуя, как к горлу подступает ком.

– Твой отец наверняка предпочел бы, чтобы мы помнили его полным жизненных сил человеком, – попытался утешить ее Геркулес.

– Он действительно был полон жизненных сил и заражал своей энергичностью всех, кто его окружал, – сказала Алиса, смахивая с ресниц слезы. – Я сейчас одержима только одним желанием ‹ – найти тех, кто его убил.

– Чтобы их найти, нам может потребоваться несколько недель. Кроме того, ты, судя по всему, не очень хорошо себя чувствуешь. Будет лучше, если ты проведешь несколько недель у какой-нибудь из своих подруг. Вряд ли те, кто лишил жизни твоего отца, станут искать и тебя.

Алиса отпрянула от Геркулеса и резко ткнула его указательным пальцем в грудь.

– Геркулес, ты вот так вот просто от меня не избавишься! Мне нужно сделать хоть что-то для того, чтобы найти мерзавцев, которые убили моего отца, – срывающимся голосом сказала она.

– Алиса… – увещевательно покачал головой Геркулес, обнимая дочь своего погибшего друга.

– Иначе я себе этого никогда не прощу!

Дон Рамон проснулся от звуков разговора, встал с дивана и тоже подошел к окну. Он молча понаблюдал за рыдающей Алисой, а когда она начала успокаиваться, сказал:

– Алиса нуждается в защите. Люди, которые убили ее отца, не успокоятся, пока не укокошат всех, кто хоть что-то об этом знает.

– Вы правы, – сказал Линкольн.

– Пожалуй, и я с вами согласен, – кивнул Геркулес. – Алиса останется с нами.

– Спасибо, – пролепетала Алиса и снова прижалась к плечу Геркулеса.

Вчетвером они направились в столовую завтракать. Ели они с аппетитом: весь прошлый вечер никто из них к еде даже и не прикоснулся, а нервное напряжение, в котором они сейчас пребывали, лишь усилило чувство голода.

– Уважаемый дон Рамон, вы так толком и не рассказали нам о содержании письма, которое нашли в одной из приобретенных вами книг, – заметил Геркулес.

– Это письмо адресовано некоему дону Пабло Карбальо.

– А кто это? – поинтересовался Линкольн.

– Пабло Карбальо был известным алхимиком, который подвергся преследованиям со стороны католической церкви и бежал в Португалию. Король Мануэл Первый взял его к своему двору. Карбальо, по всей видимости, был по происхождению евреем. Он владел несколькими восточными языками – такими, как арамейский, еврейский и санскрит.

– И о чем ему писал в своем письме Васко да Гама?

– Ссылаясь на распоряжение короля, Васко да Гама просил перевести рукопись, которую он привез из Индии, а именно рукописную книгу под названием «Пророчества Артабана». Эта книга, наверное, и являлась тем посланием христиан Индии королю Мануэлу Первому. Вполне возможно, она до сих пор хранится где-нибудь в Лиссабоне.

– «Пророчества Артабана»? Очень интересно! – воскликнул Геркулес.

– Вы слышали о них? – спросил дон Рамон.

– Да так, кое-что слышал.

– Как вам, возможно, известно, Артабан считается четвертым библейским волхвом.

– А я думала, что их было трое, – удивленно подняла брови Алиса.

– По правде говоря, на этот счет существует несколько различных преданий. В одних говорится одно, в других – другое. В большинстве из них, однако, утверждается, что волхвов было трое, потому что даров, которые волхвы принесли Иисусу, было три. Самое древнее из известных изображений знаменитых библейских волхвов находится в базилике Сант-Аполлинаре-Нуово в итальянском городе Равенна. Там в середине шестого века нашей эры была выложена мозаика, изображающая шествие девственниц. Замыкают эту процессию трое мужчин – в персидских одеждах, с фригийскими колпаками на голове, с благоговейным выражением лиц. Они несут различные дары Деве Марии. Она изображена восседающей на троне, а на левом ее колене сидит младенец Иисус. Самое примечательное в этой мозаике заключается в том, что над головами этих трех мужчин можно прочесть их имена: Бальтазар, Мельхиор и Каспар.

– Не знала, что существует такое древнее их изображение, – покачала головой Алиса.

Геркулес поднялся из-за стола и жестом пригласил всех присутствующих пройти вслед за ним в библиотеку…

– Мне кажется, у меня есть книги об упомянутых в Библии волхвах, – сказал он, поднимаясь по деревянной винтовой лестнице к книгам на самых верхних полках.

Алиса, Линкольн и дон Рамон расселись в креслах. Дон Рамон достал свой портсигар и предложил сигарету Линкольну.

– Спасибо, но я не курю, – ответил тот.

Геркулес, порывшись на стеллажах, спустился по лестнице, держа в руках книгу, на переплете которой были вытеснены золотом какие-то слова, и положил ее на пюпитр.

– Сейчас посмотрим. Ага, вот тут: «В разных преданиях о библейских волхвах упоминается разное их число. Существуют следующие варианты. Первый: три волхва. Согласно преданию, всячески поддерживаемому и пропагандируемому католической церковью, упомянутых в Библии волхвов было трое, что следует из того факта, что даров, принесенных ими младенцу Иисусу, было три. Это, однако, всего лишь предположение. Волхвам приписываются имена Мельхиор, Каспар и Бальтазар, которым – предположительно – у греков соответствовали имена Аппелликон, Америн и Дамаскон, а у евреев – Магалат, Галгалат и Серакин. Второй вариант: четыре волхва. В некоторых преданиях наряду с вышеупомянутыми тремя волхвами фигурирует еще и четвертый, которому приписывается имя Артабан. Это имя, как и имена других волхвов, в Библии не упоминается. Третий вариант: двенадцать волхвов. Армяне полагают, что волхвов было двенадцать, потому что общее число так или иначе упоминаемых в тех или иных преданиях библейских волхвов составляет именно двенадцать. Ни одно из этих имен, однако, не фигурирует в Библии».

– Трое, четверо, двенадцать. Так сколько же все-таки было волхвов? – покачал головой Линкольн.

– Многие исследователи утверждают, что волхвов было все-таки четыре, и все они принадлежали к разным человеческим расам, – начал объяснение дон Рамон. – Четвертого волхва, как уже говорилось, звали Артабан. Он тоже увидел на небе новую звезду и тоже отправился в путь, чтобы поклониться Мессии, однако когда он прибыл к зиккурату[21] города Борсиппа, расположенного неподалеку от Вавилона, где должен был встретиться с тремя другими волхвами, тех уже не было. Артабан немедленно отправился в путь, чтобы их догнать, но по дороге ему пришлось столкнуться с различными препятствиями.

– Какими именно? – поинтересовался Линкольн.

– Артабану во время путешествия в Вифлеем встречались разные люди, и ему приходилось задерживаться.

– А какой подарок вез Артабан Мессии? – поинтересовалась Алиса.

– Он вез ему весьма ценные дары: бриллиант с ослепительным блеском, переливающийся рубин и яшму.

– Значит, Артабан, опоздав на встречу с тремя другими волхвами, все же продолжил свой путь, да? – спросил Геркулес.

– Именно так. Артабан опоздал на встречу с другими волхвами из-за своего доброго сердца. Предание гласит, что выехал он из дому вовремя. Но в путь отправился не на одногорбом верблюде, – в преданиях обычно говорится, что библейские волхвы ездили именно на таких верблюдах, – а на коне по имени Басда. По дороге он встретил человека, который сидел на земле и громко стонал. Этого человека жестоко избили грабители, которые отняли у него все его – весьма ценное – имущество и бросили на произвол судьбы. Артабан сжалился над этим человеком и, прервав свое путешествие, довез его до ближайшего населенного пункта, в котором тот мог бы восстановить свои силы и здоровье. Там Артабан обработал его раны и ухаживал за ним, пока все раны несчастного не зажили. А еще Артабан отдал этому человеку бриллиант, чтобы хотя бы частично возместить отнятое у него имущество. Затем Артабан попытался, несмотря на довольно большую задержку, прибыть в назначенное время к зиккурату города Борсиппа, но, как вы уже слышали, когда он приехал к этому огромному зиккурату, трех других волхвов там уже не было.

– И как Артабан определил, куда именно ему следует ехать, чтобы разыскать Иисуса? – спросила Алиса.

– Мельхиор, Каспар и Бальтазар оставили в зиккурате пергамент, на котором написали: «Мы ждали тебя до середины ночи, но ты так и не появился. Больше ждать мы не можем. Мы отправляемся в сторону пустыни. Догоняй нас». Артабан прочел этот пергамент и поехал в сторону пустыни. Однако сначала он продал своего коня и купил себе верблюда, на котором было намного легче пересечь пустыню. Он ехал через пустыню днем и ночью без остановок, пока не прибыл в город Вифлеем в Иудее. Однако там он не обнаружил ни трех волхвов, ни младенца Иисуса, ни Иосифа, ни Марии. И на небе уже не светила новая звезда. Единственное, что он увидел в Вифлееме, – как воины царя Ирода убивают всех подряд младенцев. Однако Ирод не достиг своей цели: Мария и Иосиф вместе с младенцем Иисусом бежали в Египет еще до того, как воины начали по приказу царя убивать младенцев в Вифлееме.

– Артабан прибыл в Вифлеем, когда там началось так называемое избиение младенцев? – спросила Алиса.

– Да, и его приезд туда помог спасти по крайней мере одного из них. Воин царя Ирода схватил очередного младенца одной рукой, а второй замахнулся мечом, но, увидев волхва, почему-то смутился и не стал убивать младенца. В благодарность за это Артабан подарил воину сияющий рубин – второй из тех даров, которые он вез младенцу Иисусу.

– Получается, что из приготовленных даров у него остался только один. И что произошло потом? – с заинтригованным видом спросила Алиса.

– Потом Артабан тридцать лет и три года скитался по разным городам и странам, пытаясь отыскать обетованного Мессию. Когда он наконец – уже павший духом и изнемогающий от усталости – подошел к стенам Иерусалима и вошел через ворота в этот город, он остановил прохожего и спросил: «Скажи мне, где находится Иисус из Назарета?» «Ты уже не сможешь с ним встретиться, – ответил незнакомец. – Иисуса приговорили к смерти, и в этот самый момент римские солдаты гонят его на Голгофу. Весь Иерусалим собрался там, чтобы посмотреть, как его распнут».

– Значит, Артабану так и не удалось встретиться с Мессией, которого он искал тридцать три года? – спросил Линкольн, с завороженным видом слушавший рассказ дона Рамона.

– Артабан побежал к Голгофе, намереваясь при помощи последнего из приготовленных им ценных даров выкупить Иисуса и спасти его, но по дороге ему встретилась девушка, глаза которой раскраснелись от слез. Ее отец был должен крупную сумму денег, но уплатить не мог, и его заимодавец требовал продать ее, эту девушку, в рабство. Артабан, сжалившись над девушкой, отдал ей драгоценную яшму из своей дорожной сумки, чтобы она могла продать ее и, уплатив долг отца, остаться свободной. Иисуса же тем временем уже прибивали гвоздями к кресту, и вскоре он умер ради спасения всех людей. В этот момент, как говорится в Библии, гробы раскрылись, и из них восстали покойники. Земля задрожала, и с горных склонов обрушились камни. Один из них, согласно преданию, угодил в Артабана, отчего тот упал замертво. Когда же волхв пришел в себя, перед ним стоял неизвестный ему царь. Этот царь ему сказал: «Когда я почувствовал голод, ты дал мне еду; когда я захотел пить, ты дал мне питье. Я был твоим гостем, и ты принимал меня у себя с великой приязнью. Ты увидел, что я нагой, и одел меня. Я заболел – и ты меня излечил. Я угодил в темницу – и ты пришел меня навестить». Артабан, удивившись таким словам о себе, сказал: «Когда я это все сделал?» «Истинно говорю тебе: все, что ты сделал для братьев и сестер моих, сделал ты и для меня самого…» И тогда Артабан наконец-таки понял, что те добрые дела, которые он совершал, совершались в угоду Иисусу – тому самому Иисусу, которого он так долго искал и которого он, сам того не ведая, давным-давно нашел в лице тех людей, которым оказывал помощь.

– Это очень красивая легенда, однако мне непонятно, каким образом легенда может послужить причиной смерти человека и членовредительства еще троих людей, – пробормотала Алиса, закрывая лицо ладонями.

– Это – один из тех вопросов, на которые нам необходимо найти ответ, – сказал Геркулес. – И чтобы его найти, нам, наверное, нужно съездить в Португалию. Поищем там следы этих самых «Пророчеств Артабана».

В этот момент в двери библиотеки постучали, и все, кто находился в ней, вздрогнули.

– Кто это? – громко спросил Геркулес.

– Извините, что я вам мешаю, – раздался голос мажордома.

– Что случилось? – спросил Геркулес.

– Внизу, у входа, вас ждут несколько полицейских.

– Полицейских? А что им от меня нужно?

– Они приехали с ордером на ваш арест.

– С ордером на мой арест? В связи с чем?

– Вот! – Мажордом вошел в библиотеку и протянул Геркулесу на серебряном подносе какой-то документ.

В библиотеке стало очень тихо: все молча смотрели на Геркулеса, ожидая, что он прочтет им этот документ вслух.

– Что там написано, Геркулес? – не выдержал Линкольн.

– Меня обвиняют в убийстве, – с ошеломленным видом пробормотал Геркулес.

– В убийстве? Убийстве кого?

– В убийстве начальника полиции Мадрида – сеньора Манторельи.

23

Мадрид, 16 июня 1914 года

Длинные коридоры больницы с заложенными кирпичом окнами, а также палаты, в которых содержались психически больные, – обитые стегаными одеялами (чтобы пациенты не могли сами нанести себе увечья), освещались ослепительным электрическим светом.

Дежурный фельдшер совершал последний ночной обход за эту смену, заглядывая через смотровые окошечки поочередно во все палаты. Порядок действий при таком обходе был всегда одним и тем же: посмотреть через смотровое окошечко на пациента и, если в его поведении наблюдаются незначительные отклонения, сделать отметку в тетради с красной обложкой; в случае же более серьезных отклонений – немедленно поставить в известность дежурного врача.

– Палата номер сто один, все в пределах нормы, – громко сказал сам себе фельдшер.

– Палата номер сто три… – фельдшер умолк, словно ему требовалось некоторое время для составления словесного описания того, что увидели его глаза.

Так ничего и не сказав, он бросил тетрадь с красной обложкой на пол и – с выражением ужаса на лице – засеменил в конец коридора.

Дежурный врач отдыхал в маленькой комнате со стеклянной дверью. Фельдшер, увидев очертания тела врача, укрывшегося с головой одеялом, попытался позвать его, но почему-то не смог вымолвить даже и одного слова. Тогда он подошел к спящему и легонько потряс его за плечо. Врач даже не пошевелился. Фельдшер стал трясти сильнее, но врач никак не реагировал. Более того, его тело показалось фельдшеру каким-то остекленевшим и безжизненным. Фельдшер замер в замешательстве, затем стал сильно трясти врача за плечо – так сильно, что ржавые пружины кровати заскрипели, – но врач никак не реагировал.

– Сеньор, проснитесь, – наконец-то проговорил фельдшер, однако не услышал от врача никакого ответа.

Вдруг фельдшер заметил под кроватью какое-то пятно. Точнее, не пятно, а маленькую лужицу с противоположной стороны кровати. Задрожав от страха, фельдшер схватил одеяло и рывком сорвал его с врача. Простынь, на которой лежал врач, была пропитана кровью, а горло врача – перерезано. Рана казалась настолько глубокой, что голова врача почти полностью отделилась от туловища. Фельдшер несколько секунд стоял неподвижно, не в силах оторвать взгляд от этого ужасного зрелища, затем его стошнило, и он, едва успев отпрянуть от кровати, начал блевать на пол.

Кое-как придя в себя, он побрел в комнату отдыха, чтобы сообщить о случившемся товарищу по смене. Он подумал, что нужно спуститься на первый этаж и позвонить в полицию, но ему показалось, что сил на это у него уже не хватит. Надзиратель – товарищ фельдшера по смене – лежал на стареньком топчане. Фельдшер, опасаясь неприятного сюрприза и здесь, не стал подходить близко к надзирателю, а от двери позвал его по имени.

– Антонио, проснись! – тихо окликнул он – так говорят, когда будят ребенка.

Надзиратель слегка приподнялся на топчане и, потерев ладонями глаза, сонным взглядом уставился на фельдшера, одежда которого была перепачкана кровью на рукавах, а ниже воротника виднелось большое желто-коричневое пятно.

– Что случилось? Зачем ты меня разбудил? Наша смена уже закончилась?

– Пойдем со мной, я тебе кое-что покажу.

Надзиратель сел на край топчана, зевнул и потянулся, чтобы прогнать сон, затем надел туфли и неохотно поплелся за фельдшером. В комнате дежурного врача, почувствовав сладковато-приторный запах крови, надзиратель вздрогнул, и его едва не стошнило. На кровати он увидел врача с почти отрезанной головой, выскочил в коридор и согнулся пополам, пытаясь подавить приступ тошноты.

– Загляни в палату номер сто три, – посоветовал фельдшер.

Надзиратель прошел десяток метров, отделявших одно помещение от другого, и заглянул в палату номер сто три через смотровое окошечко. К проводу электрической лампочки на потолке было подвешено тело. Лицо повешенного с пустыми глазницами распухло, и на нем застыло такое выражение, словно этот человек перед смертью перенес жуткие страдания. Пальцы покойника сжимали собственные кишки, которые свисали до самого пола, а на полу образовалась большая лужа крови.

– О Господи! Что это произошло с профессором фон Гумбольдтом?

– Я обнаружил его уже в таком вот состоянии. И как это он умудрился с собой такое сделать?

– Сам бы он этого сделать не смог. Наверное, какой-то псих выбрался из палаты и… Нужно поднять тревогу. Ты проверял остальные палаты?

– Мне оставалось проверить только две последние – сто пятую и сто седьмую.

В обеих палатах царила кромешная тьма: лампочки почему-то не горели. Надзиратель и фельдшер заглянули через смотровые окошечки в эти палаты, но не смогли в них ничего разглядеть. Надзиратель взял универсальный ключ, который носил на поясе, и открыл дверь палаты номер сто пять. В ноздри ударил резкий запах мочи и блевотины, но для этой больницы подобный запах не являлся чем-то необычным. Надзиратель сделал пару шагов внутрь, но тут же резко остановился. Воздух здесь имел какой-то странный запах, и надзиратель инстинктивно почувствовал, что ему и его товарищу нужно немедленно уйти отсюда и что дышать этим воздухом им ни в коем случае нельзя.

– Быстро уходи отсюда! – рявкнул надзиратель, однако фельдшер уже нащупал на стене выключатель и включил свет. В палате стало так ослепительно светло, что надзиратель с фельдшером невольно зажмурились. Открыв глаза через несколько секунд, они увидели профессора Франсуа Аруэ – тот сидел, заложив ногу за ногу. Его поза показалась бы абсолютно нормальной, если бы у него из ушей не торчали два огромных гвоздя. В руке профессор сжимал огромный молоток.

Надзиратель почувствовал, что у него начинает щипать в глазах и першить в горле. Он поспешно вытолкал фельдшера из палаты и, тоже выйдя из нее, закрыл дверь.

– Ты что, не чувствуешь запаха?

– Запаха? Какого?

Надзиратель удивленно посмотрел на фельдшера: лицо у того приобрело фиолетовый оттенок и стало каким-то опухшим. Он коснулся пальцами своего собственного – тоже начинающего опухать – лица и почувствовал, как его охватывает неудержимый гнев.

– Чертов идиот, ты его не чувствуешь? – заорал он, доставая из кармана складной нож, а фельдшер стоял неподвижно и таращился на надзирателя. – Смотри, у тебя что-то с лицом.

– Что?

Надзиратель раскрыл нож и, схватив пальцами фельдшера за щеку, отрезал от нее кусок плоти – до кости. Фельдшер, увидев в руке своего приятеля кровоточащую плоть, начал громко смеяться. Надзиратель отрезал новые куски плоти от лица фельдшера и делал это до тех пор, пока кожи на лице практически не осталось. Кровь стекала по белому халату фельдшера, образуя на полу большую лужу. Наконец фельдшер потерял сознание и повалился на пол.

Надзиратель бросил себе под ноги последний кусок плоти и вытер нож о свои штаны. Шатаясь, как пьяный, он пошел по коридору к центральной лестнице. На верхней площадке в полумраке лежало вверх животом чье-то тело – измазанное в крови, со странным выражением глаз. Надзиратель сразу же узнал профессора Пруста и, усевшись на пол рядом с трупом, снова достал складной нож и начал делать порезы на своем теле: сначала – короткие и поверхностные, а затем – все более длинные и глубокие. Когда его кровь потекла вниз по лестнице ручьем, надзиратель потерял сознание.

24

Сараево, 17 июня 1914 года

Князь Степан, разглядывая минареты города, испытывал смешанное чувство ненависти и тоски. Он в свое время служил в армии на южных рубежах Российской империи, и там ему доводилось сталкиваться с мусульманскими мятежниками. Те относились к пленным жестоко: обычно оставляли их в живых, чтобы вытребовать выкуп. Ему, князю Степану, пришлось на себе испытать «гостеприимство» таких мусульман: его подразделение подверглось в горах неожиданному нападению мятежников, и он попал в плен. Перенеся пытки и издевательства, он в конце концов сумел сбежать и вернуться к своим, однако в душе неугасимым огнем пылала ненависть к тем мусульманским извергам, в руках у которых он побывал.

– Князь Степан, о чем это вы задумались? Ваши мысли, похоже, унесли вас куда-то далеко, – обратился к нему адмирал Коснишев.

– Сараево напоминает города, в которых мне довелось побывать в начале моей военной службы.

– Вас охватила ностальгия? Не могу в это поверить!

– Нет, это не ностальгия. Это… мне даже трудно объяснить, что это такое… Скажите-ка мне лучше, зачем вы взялись за такое опасное задание?

– У меня выбор не велик. Для такого старика, как я, есть два варианта: либо умереть тихонько где-нибудь в уютном уголке, как умирает состарившийся пес, либо умереть, пытаясь сделать что-нибудь полезное для своей страны.

– Но зачем же вам нужно было браться именно за такое опасное задание?

– Князь, опасность для человека моего возраста – ничего не значащее слово. Моя жизнь уже вот-вот закончится, и мне безразлично, где и как я умру.

Они сошли с трамвая и по мосту перешли на другой берег узенькой речки Миляцка. Сараево с его желтовато-красными черепичными крышами и простыми по конструкции зданиями больше походил на какой-то турецкий город, чем на столицу одного из регионов Австро-Венгерской империи. На улицах здесь можно было увидеть немало мужчин в фесках и женщин в мусульманских одеждах. Князь и адмирал остановились неподалеку от моста и стали ждать. Вскоре к ним подошел невысокий мужчина в одежде рабочего и произнес пароль.

– Ну и как, у вас тут все готово? – нетерпеливо спросил князь.

– Времени еще достаточно, но у нас уже все готово, – ответил «рабочий».

– Мы привезли кое-какой материал из России.

– Не беспокойтесь. Здесь совсем не трудно найти необходимый материал. Нужно только иметь деньги и знать, к кому обратиться.

– А кто сделает самое главное? – спросил адмирал Коснишев.

– Здесь, в этом городе, полно патриотов, но мы произвели тщательный отбор. Это сделают молодые люди, готовые умереть ради нашего общего дела. Послушайте, нам, наверное, лучше продолжить разговор в более безопасном месте.

– Да, это верно, – кивнул князь Степан.

– Австрийцы прислали сюда уйму тайных агентов, чтобы те все проверили тут перед его приездом. Несколько дней назад было произведено несколько арестов.

– Ну, у нас нет другого выхода, кроме как предотвратить наметившиеся перемены, пока не будет слишком поздно. Мы не позволим австрийцам добиться того, что они задумали, – убежденно заявил адмирал Коснишев.

– Да, адмирал, только убив собаку, можно избавиться от ее бешенства, – согласился серб.

Втроем они пошли по улице и вскоре затерялись в толпе идущих на городской рынок.

25

Мадрид, 16 июня 1914 года

Окна библиотеки выходили на центральный проспект города. Геркулесу и Линкольну понадобилось менее минуты на то, чтобы через окно второго этажа спуститься на землю. Метрах в двадцати они увидели полицейскую повозку, запряженную лошадьми. Алиса и дон Рамон приняли явившихся арестовывать Геркулеса полицейских и заявили, что хозяин дома не появлялся здесь со вчерашнего вечера и что они переживают, не случилось ли с ним чего. Полицейские устроили Алисе настоящий допрос, но в конце концов поверили ей, решив, что вряд ли она стала бы укрывать человека, который, возможно, убил ее отца. После ухода полицейских дон Рамон помог Алисе собрать вещи для предстоящей поездки в Португалию, и они вдвоем покинули дом Геркулеса. Полчаса спустя Геркулес, Линкольн, дон Рамон и Алиса встретились в неприметном кафе неподалеку от площади Бильбао. Приехав туда на автомобиле Геркулеса, Алиса и дон Рамон, оставив вещи в багажнике, попросили водителя подождать. Несмотря на звучное название, – «Париж», – кафе, в котором они договорились встретиться с Геркулесом и Линкольном, больше смахивало на таверну. Его посетителями были в основном рабочие и прочие простолюдины. А еще в нем частенько собирались воротилы мадридского преступного мира. В помещении висело густое облако папиросного дыма. Дневной свет сюда почти не попадал, и тусклые огоньки масляных ламп создавали атмосферу, как раз подходящую для встреч различных преступников и заговорщиков. Когда дон Рамон и Алиса вошли в это кафе, они увидели Геркулеса и Линкольна за столом в дальнем углу зала.

– Почему так долго? – спросил Геркулес, когда Алиса и дон Рамон подошли к столу.

– Полицейские очень долго допрашивали, а потом мы собирали вещи, необходимые для поездки в Португалию, – ответила с некоторым раздражением Алиса.

– Нам двоим не потребуется много вещей, – заметил Линкольн.

– Вам двоим? – удивилась Алиса.

– Ну конечно. Предстоящая поездка будет опасной, а потому вам, Алиса, лучше остаться здесь и позаботиться о доне Рамоне.

– Сеньор Линкольн, я давно уже не ребенок, и нянька мне не нужна. Я могу о себе позаботиться и сам, – сердито проворчал писатель.

– Извините, но поездка в Лиссабон вряд ли будет похожа на экскурсию.

Геркулес, слушавший препирательства молча, встал, отодвинул свободный стул, чтобы Алиса наконец могла присесть, усадил дона Рамона, а затем сказал:

– Я поразмышлял над недавними событиями и считаю, что безопаснее для нас всех – держаться вместе. Дону Рамону необходимо исчезнуть на некоторое время из Мадрида – по крайней мере, до тех пор, пока мы не разыщем и не выдворим из города преследовавших его людей. Алисе нельзя оставаться одной. Есть, правда, одно «но»: если Алиса поедет с нами, она не сможет присутствовать на похоронах своего отца.

– Самый лучший способ почтить его память – найти тех, кто его убил, – надрывным голосом заявила Алиса.

Наступило молчание, которое через пару минут нарушил Геркулес:

– Мой знакомый из полиции рассказал нам с Линкольном, что в больнице, в которой находились трое совершивших членовредительство профессоров, была устроена настоящая резня.

– Резня? – удивился дон Рамон.

– Еще какая! Там зверски убили всех трех профессоров, а еще врача, фельдшера и надзирателя.

– Но как такое могло произойти?

– Полиция считает, что надзиратель сошел с ума, убил всех этих людей, а затем наложил на себя руки, – пояснил Линкольн.

– Вполне возможно, кто-то опять использовал это смертоносное вещество – ксилол, – чтобы окончательно разделаться с профессорами.

– Какой ужас! – сокрушенно покачала головой Алиса.

– Дон Рамон, как вы думаете, книга с пророчествами Артабана и в самом деле может находиться в Лиссабоне? – спросил Геркулес.

– Туда их привез Васко да Гама, и я нигде не встречал сведений о том, чтобы их оттуда кто-то вывез.

– Сегодня вечером есть поезд на Лиссабон. Я позволила себе купить на него билеты: два купе со спальными местами.

– Спасибо, Алиса, – сказал Геркулес.

– До отхода поезда у нас есть два часа, – добавила женщина.

– Тогда давайте, прежде чем отправиться на вокзал, поужинаем, – предложил Линкольн.

– Здесь?! – удивленно воскликнула Алиса, обводя взглядом грязноватое помещение и сомнительную публику в нем.

– В этом заведении готовят самые лучшие в Мадриде отбивные котлеты. Не всегда можно судить по одному лишь внешнему виду, дорогая Алиса. Далеко не всегда, – усмехнулся Геркулес.

26

Поезд «Мадрид – Лиссабон», 16 июня 1914 года

Когда поезд отправился с вокзала Аточа, солнце стояло еще высоко над городом. Геркулес и его друзья специально сели на поезд в последний момент: в толпе сновавших взад-вперед по перрону людей им было бы трудно заметить, следит ли кто-нибудь за ними. Едва Геркулес и его спутники зашли в вагон, как раздался пронзительный свисток, и состав тронулся в путь. Они нашли свои купе и разложили на багажных полках вещи. Линкольн и Геркулес решили, что будут дежурить по очереди всю ночь, наблюдая за дверьми купе. Они не случайно встречались с доном Районом и Алисой именно в кафе «Париж»: там, ожидая Алису и писателя, друзья купили себе «из-под полы» револьверы и патроны к ним. Геркулес обычно не носил оружия, но сложившаяся ситуация требовала принятия решительных мер.

– Не нравится мне, что дело дошло до огнестрельного оружия, – неодобрительно покачала головой Алиса, заметив у мужчин револьверы.

– Они нужны нам лишь для самообороны. Мы имеем дело с группой людей, не отличающихся особой щепетильностью: они не остановятся перед применением насилия, если поймут, что мы собираемся помешать осуществлению их замыслов, – объяснил ей Геркулес.

– А вот это, сеньорита Алиса, мы взяли для вас, – добавил Линкольн, протягивая Алисе малюсенький пистолетик.

– Пистолет? Для меня? Об этом не может быть и речи! – Алиса в знак протеста замахала руками.

– Он необходим вам для вашей же безопасности. В нем всего две пули, но их будет вполне достаточно для того, чтобы помочь вам в трудной ситуации, – пояснил Линкольн.

– А для меня нет оружия? – нетерпеливо спросил дон Рамон.

– Я подумал, что вы не захотите его брать, – стал оправдываться Линкольн.

– Когда я жил в своей родной Галисии, я был очень умелым охотником.

Линкольн посмотрел на обрубок ампутированной руки писателя.

– Люди думают, что если у кого-то нет руки, этот человек мало на что способен, однако я, имея только одну руку, добился в жизни гораздо большего, чем многие люди с двумя руками.

– Это неоспоримо, но поскольку, к сожалению, оружия у нас больше нет, вам, уважаемый дон Рамон, придется положиться на нас и нашу способность вас защитить.

– Не переживайте, Геркулес. Laevus laedit quidquid praevidimus ante.

– Что это вы сказали? – удивился Линкольн.

– Дон Рамон сказал на латыни, дорогой Линкольн, что меньше ранит то, о чем мы знаем заранее, – пояснил Геркулес.

– Я уже привык к тому, что люди сомневаются в моей способности защитить самого себя, – признался писатель, – однако правда заключается в том, что я умею улаживать проблемы еще задолго до того, как они возникают. У меня, кстати, есть к вам один вопрос: а вы поставили в известность мою жену?

– Да, уважаемый дон Рамон. Не переживайте.

– Моя супруга может быть гораздо мстительней, чем Деянира.

– А кто такая Деянира? – спросил Линкольн.

– Ой, извините. Деянира была женой Геркулеса, и она, приревновав его, дала ему хитон, пропитанный отравленной кровью кентавра Несса.

– А-а, кентавра. Вы, видимо, имеете в виду Геркулеса из античных мифов.

– Именно так, Линкольн.

Вчетвером они уселись за узеньким столом в купе и стали обсуждать, что же будут делать, когда приедут в Лиссабон. Дон Рамон несколько раз бывал в этом городе, да и Линкольн совсем недавно провел день в португальской столице. Геркулес и Алиса ехали в Португалию впервые.

– Дон Рамон, а где именно в Лиссабоне может храниться рукопись с пророчествами Артабана? – спросил Геркулес.

– По всей видимости, в монастыре иеронимитов во фрегезии[22] Санта-Мария-де-Белен.

– А почему именно там?

– А где же еще ей находиться, уважаемый Геркулес? Этот монастырь построили по распоряжению португальского короля Мануэла Первого – того самого короля, который поручил Васко да Гаме найти морской путь в Индию. Более того, этот монастырь был основан в ознаменование благополучного возвращения Васко да Гамы из Индии. Его строительство началось в тысяча пятьсот втором году, а завершилось в конце шестнадцатого века.

– Монастырь строился в ознаменование благополучного завершения путешествия Васко да Гамы в Индию? – удивилась Алиса.

– Для португальцев торговый маршрут вокруг Африки был спасением от теснившего их в центральной Атлантике испанского флота. Кроме того, монастырь был основан на том самом месте, где ранее Генрих Мореплаватель построил часовню Эрмида-до-Рестело и, что самое важное, где Васко да Гама и его люди, прежде чем отправиться на поиски морского пути в Индию, провели целую ночь в молитвах.

– Получается, что монастырь иеронимитов во фрегезии Санта-Мария-де-Белен – как раз то место, где у нас больше всего шансов найти книгу с пророчествами Артабана, – оживился Линкольн.

– Следует также помнить, сеньор Линкольн, что в монастыре находятся каменные саркофаги короля Мануэла Первого и членов его семьи, а также саркофаги других королей Португалии. Самое же главное заключается в том, что там находится и могила Васко да Гамы.

– Могила Васко да Гамы? – переспросила Алиса.

– Да. Он был похоронен именно там, и, по-видимому, именно там хранится большинство документов, связанных с Мануэлом Первым и Васко да Гамой.

– Но почему вы так уверены, что нужная нам рукопись находится в этом монастыре? Она ведь вполне может храниться и в Королевском архиве, и в Национальной библиотеке Португалии, и в каком-нибудь португальском университете, – возразил Геркулес.

Дон Рамон в течение нескольких секунд пристально смотрел на него, словно ожидал еще какого-то вопроса. Затем он сказал:

– Уважаемый Геркулес, я не могу быть абсолютно уверенным в том, что рукопись, которую мы ищем, находится именно там, однако есть два обстоятельства, которые позволяют мне это предположить.

Писатель снова замолчал, глядя через окно купе на линию горизонта. Небо становилось розоватым, а плывущие по нему фиолетовые облака превращали закат в удивительное своей уникальностью зрелище. Спутники дона Рамона тоже посмотрели в окно, и от созерцания этой первозданной красоты у всех стало удивительно спокойно на душе. Затем писатель, не отводя взгляда от окна, продолжил:

– Первое обстоятельство заключается в том, что никто никогда не находил этой рукописи ни в одном из университетов или государственных архивов. Я и сам ничего не читал и не слышал о ней, пока не натолкнулся на письмо Васко да Гамы, адресованное ученому мужу и специалисту по санскриту Карбальо. Второе обстоятельство, с моей точки зрения, является еще более важным: король Мануэл Первый, судя по письму Васко да Гамы, старался эту книгу никому не показывать. Он, по всей видимости, хранил ее в секретной библиотеке в башне замка Святого Георгия в Лиссабоне. Когда он умирал, то, я уверен, приказал положить эту книгу рядом с собой в могилу.

– Такого не может быть, – возразил Линкольн. – Зачем забирать эту книгу с собой в могилу?

– Наверное, он считал, что если эта книга попадет в не те руки, может произойти нечто ужасное, поэтому позаботился о том, чтобы она навсегда осталась в монастыре.

В этот момент раздались гулкие удары в дверь, и все сидевшие в купе вздрогнули. Геркулес и Линкольн поспешно достали свои пистолеты и жестами показали дону Рамону и Алисе, чтобы те прошли в соседнее купе через внутреннюю дверь. Удары стали более настойчивыми. Геркулес стащил со спальных мест матрасы и поставил их вертикально, чтобы за ними в случае чего можно было укрыться. Дверь от очередного – особо сильного – удара разлетелась на куски, и в образовавшемся проеме возникли две руки с пистолетами, из которых тут же начали стрелять. Геркулес и Линкольн успели спрятаться за открытой внутренней дверью и поставленными вертикально матрасами – и это спасло им жизнь. Стрелявшие из пистолетов попытались зайти в купе, в котором от дыма почти ничего не было видно, и тогда Геркулес с Линкольном открыли огонь, выпустив по ним все патроны, отчего купе еще больше затянуло дымом. Друзья вбежали в соседнее купе и осторожно выглянули оттуда в коридор, чтобы посмотреть, что там происходит. Там было пусто – если не считать двух трупов у двери купе. А еще по коридору медленно плыл пистолетный дым. Геркулес стал осматривать трупы, а Линкольн тем временем повел дона Рамона и Алису по составу в сторону вагонов третьего класса.

У лежащих на полу мужчин в карманах почти не было никаких личных вещей – всего лишь два русских пистолета, немного испанских, австрийских и сербских денег, два – наверняка поддельных – австрийских паспорта. Еще у каждого из них был небольшой значок в виде двуглавого орла, на груди которого красовался разделенный на четыре части щит с двумя львами и двумя православными крестами, вокруг которых виднелись какие-то буквы. Геркулес положил эти значки себе в карман и присоединился к друзьям. Все вместе они поспешили убраться восвояси – пока не нагрянул, чтобы узнать, что здесь произошло, начальник поезда.

Кто-то, видимо, страстно желал помешать им найти книгу с пророчествами Артабана. Странное поведение трех профессоров, которому они пытались найти объяснение, превращалось в тайну, разгадать которую будет более чем непросто. Почему книга, написанная в Индии много столетий назад, вдруг стала причиной стольких смертей и прочих несчастий? Геркулес хотел было на время отогнать от себя мысли об этих загадочных событиях, но когда Алиса, пытаясь устроиться на неудобном сиденье вагона третьего класса, положила голову ему на плечо, он больше не смог подавлять в себе тоску и душевную боль, вызываемую смертью его друга Манторельи, и по его освещенным лунным светом щекам потекли слезы.

27

Лиссабон, 17 июня 1914 года

После бессонной ночи Линкольн и Геркулес чувствовали себя изможденными. Они решили не возвращаться в свои купе, оставив там большую часть своего багажа. Когда поезд прибыл на лиссабонский вокзал Россио, Алиса еще спала. Разбудив ее, путешественники вышли из поезда и по выложенному металлическими плитками перрону направились в здание вокзала. Никто их не преследовал. На перроне стояли несколько полицейских: когда поезд остановился, они тут же вошли в один из вагонов. Через двери в форме подковы Геркулес, Линкольн, дон Рамон и Алиса покинули здание вокзала и сели в такси.

– Устроимся сначала в какой-нибудь гостинице или поедем прямо в монастырь иеронимитов? – спросил Геркулес.

– Я предпочел бы поехать прямо туда, – сказал дон Рамон.

– Правильно, отдохнуть мы успеем, – закивала Алиса. – Пока мы не разгадаем эту тайну, нам будет угрожать опасность, а убийцы моего отца будут разгуливать на свободе.

– Я с вами согласен, – сказал Линкольн.

– Значит, едем в монастырь, – подытожил Геркулес.

Фрегезия Санта-Мария-де-Белен находилась в нескольких километрах от Торговой площади – Праса-ду-Комерсиу, – на которой Геркулесу и его друзьям удалось нанять автомобиль. Понадобилось около получаса на то, чтобы доехать до монастыря. Его светлый каменный фасад сиял под яркими лучами солнца. По дороге им почти не встретилось прохожих, а у входа в монастырь не было ни души. Друзья вышли из автомобиля и направились к центральной части фасада комплекса – туда, где соединяются между собой здания церкви и собственно монастыря иеронимитов.

– Ну и с чего начнем наши поиски? – спросил Линкольн.

– Я думаю, нам следует попросить настоятеля монастыря позволить нам покопаться в монастырских архивах, – предложил дон Рамон. – Давайте мы с Алисой займемся этим, а вы вдвоем сходите к могилам Васко да Гамы и короля Мануэла Первого и тщательно их осмотрите.

– Хорошо, – согласился Геркулес и с Линкольном зашел в церковь, а дон Рамон и Алиса постучали в дверь монастыря.

Неф церкви был длинным и широким, с высоченным потолком. Замысловатые исполинские колонны, богато украшенные своды и стены со статуями и рельефными изображениями производили впечатление на всех, кто сюда заходил. Линкольн и Геркулес прошли в одну из боковых капелл. Там на шести лежащих каменный львах покоился большой саркофаг с каменной статуей Васко да Гамы на крышке. Великий путешественник был изображен лежащим, его голова покоилась на каменной подушке, а ладони были сложены, словно он молился.

Могила короля Мануэла Первого находилась в главной капелле, где вдоль стен размещалось несколько саркофагов, каждый из которых покоился на двух каменных слонах.

Внимательно осмотрев могилы и мореплавателя, и короля, Геркулес и Линкольн направились к входу в монастырь, чтобы присоединиться к дону Рамону и Алисе. Они пересекли просторную прямоугольную площадку и подошли к залу, у входа в который висела табличка с надписью «Архив». Стены этого зала были отделаны от пола до потолка деревом, а стеллажи были забиты папками из серого картона. Алиса и дон Рамон сидели за круглым столом, а перед ними лежали полдесятка раскрытых папок.

– Вы что-нибудь нашли, уважаемый дон Рамон? – спросил Линкольн.

– Монах-архивариус встретил нас очень любезно и рассказал о документах, относящихся к эпохе короля Мануэла Первого. Большинство бумаг короля, оказывается, находится в Национальной библиотеке, а здесь хранятся документы, относящиеся к строительству этого монастыря, переписка короля с орденом иеронимитов, а также некоторые официальные документы короля, в том числе относящиеся к организованным им заморским путешествиям.

– А архивариус случайно не слышал чего-нибудь о пророчествах Артабана? – поинтересовался Геркулес.

– Это может показаться странным, но он действительно о них кое-что слышал. С личностью короля Мануэла Первого, оказывается, связано множество легенд и домыслов. Одни считают его святым, другие, наоборот, полагают, что он занимался черной магией. Архивариус слышал о том, что Васко да Гама якобы привез из Индии книгу, в которой было изложено множество пророчеств, в частности пророчество о пришествии Арийского мессии, который установит на земле власть арийцев и ради этого прольет много крови. Однако архивариус полагает, что в действительности такой книги не было.

– Не было? – переспросил Линкольн и, взяв со стола какой-то документ, начал его просматривать.

– По словам архивариуса, в ту историческую эпоху, в которую испанцы вторглись в Португалию, а именно в шестнадцатом веке, многие официальные документы исчезли. Некоторые из них были перевезены в Мадрид, другие – проданы тому, кто выразил желание их купить. Значительная часть этих документов была куплена или каким-либо другим способом приобретена представителями династии Габсбургов. Один из них – Рудольф Второй – приобрел много книг, посвященных тому, что было запрещено Инквизицией. Вот смотрите, в этом документе говорится, что значительная часть бумаг короля Мануэла Первого была отправлена в Мадрид, откуда Рудольф Второй, который находился в Мадриде на воспитании у своего дяди Филиппа Второго, увез многие из них в Германию. Затем, несколько лет спустя, он якобы передал часть этих документов Кельнскому собору.

– Кельнскому собору? – удивленно переспросил Геркулес.

– В Кельнском соборе находятся мощи библейских волхвов. Считается, что святая Елена – мать римского императора Константина – во время поездки в Иерусалим узнала, что там хранятся мощи библейских волхвов, и забрала их с собой в Константинополь. В двенадцатом веке германский император Фридрих Первый Барбаросса перевез эти мощи в Кельн.

– А зачем он это сделал? – спросил Линкольн, не понимая, какая может быть связь между мощами библейских волхвов и пророчествами Артабана.

– Фридрих Первый пребывал в постоянном противостоянии с Папой Римским. Поэтому ему приходилось всячески укреплять свою власть, а эти реликвии считались источником духовной силы.

– Значит, рукопись с пророчествами Артабана нужно искать в Кельне, – предположила молчавшая до этого момента Алиса.

– Если она находилась среди бумаг, которые прихватил с собой Рудольф Второй, покидая королевский двор в Мадриде, то ее, по всей видимости, и в самом деле следует искать в Кельне.

– Но, дон Рамон, зачем Рудольфу Второму могла понадобиться книга с пророчествами Артабана? – спросил Геркулес.

– Рудольф Второй увлекался различными оккультными науками. Во время своего правления он приютил в Праге почти всех выдающихся алхимиков своей эпохи, создал алхимическую академию, в которой работали Симон Бакалар Хайек, его сын Тадеуш Хайек и другие, менее известные алхимики – как, например, Тепенеч и Барреш.

– Так ведь алхимия – это то же колдовство, – усмехнулся Линкольн.

– Не совсем так. В алхимии слились воедино древняя мудрость, средневековые знания и тогда еще только зарождавшиеся естественные науки. В библиотеке Рудольфа Второго сохранилась знаменитая коллекция рукописей и книг по магии, алхимии, мистицизму. Он увлекался этим. Кроме того, у него были произведения Роджера Бэкона и многих других ученых мужей, например, труд Галилея «Sidereus Nuncius» – «Звездный вестник», – который не раз листал «императорский математик» Кеплер, первым сумевший разгадать анаграмму, в которой Галилей сообщал о своем открытии колец Сатурна.

– В те времена религия, магия и политика были тесно связаны, – добавил Геркулес.

– Это верно, отделить их было не так-то просто, тем более, что монархи старались использовать все возможные средства для того, чтобы удержать в своих руках власть и укрепить ее, – сказал дон Рамон. – Рудольф Второй, однако, был слишком одержим алхимией и почти всецело посвящал себя каким-то странным для монарха занятиям – например, коллекционировал монеты и драгоценные камни, приказывал разыскивать и приводить к нему людей необычайно высокого роста и карликов и создал из них придворный полк. Еще он был подвержен влиянию фаворитов и ближайших родственников, которые выпрашивали у него всяческие подачки, в результате чего казна катастрофически пустела.

– А если книга с пророчествами Артабана действительно попала ему в руки, зачем бы он стал отдавать ее Кельнскому собору? – спросила Алиса.

– Возможно, он ее продал собору. Или же решил, что она лучше сохранится в том месте, где уже несколько веков лежат мощи библейских волхвов. Однако это всего лишь мои предположения, – ответил дон Рамон.

– Значит, нам нужно отправиться в Кельн и попытаться разыскать там книгу с пророчествами Артабана, – заявила Алиса.

– Боюсь, что не смогу составить вам в этой поездке компанию, – сказал дон Рамон. – Я уже слишком стар для того, чтобы метаться туда-сюда по Европе. Кроме того, моя жена наверняка уже сильно беспокоится. Я проведу в Лиссабоне некоторое время, здесь у меня много друзей, и вызову сюда из Мадрида свою супругу.

– Нам ваша помощь очень пригодилась бы, однако мне вполне понятно ваше нежелание куда-то ехать. Спасибо за ту поддержку, которую вы нам оказали.

– Спасибо вам, Геркулес. Вы защитили меня и спасли от верной смерти. Я обязан вам жизнью.

Дон Рамон крепко обнял Геркулеса. Затем так же крепко обнял Линкольна и поцеловал руку Алисы.

– Вам нужны деньги? – спросил у дона Района Геркулес.

– Нет, спасибо. Я научился жить, имея при себе очень мало наличных денег. Умение заводить с людьми дружбу позволяет везде находить помощь и поддержку.

Друзья вышли из монастыря и направились к ожидавшему их автомобилю. Когда они вернулись в Лиссабон, дон Рамон попрощался с Геркулесом и его друзьями возле дома одного из своих приятелей, у которого решил остановиться. Чего они не знали – так это того, что во время их передвижений по Португалии за ними внимательно наблюдали, держась поодаль, какие-то люди.

28

Лиссабон, 17 июня 1914 года

Геркулес и Линкольн бродили по территории порта, рассеянно поглядывая на темнеющее небо: из светло-голубого оно стало бирюзовым, а затем весь небесный свод словно накрыли темной вуалью.

Полчаса назад Геркулес, Линкольн и Алиса, подробно обсудив сложившуюся ситуацию, приняли решение отправиться на пароходе в Бельгию, а оттуда поездом добраться до Кельна. Поездка напрямик из Лиссабона в Кельн по суше была бы более долгой и трудной. Впрочем, и пароходы, курсирующие между Лиссабоном и бельгийскими портами, заходили по пути в различные испанские и французские порты, что недопустимо удлиняло путешествие по морю. Единственное решение проблемы, которое пришло друзьям в голову, заключалось в том, чтобы нанять на несколько дней судно.

– Вообще-то нанять судно – не так-то просто. А тем более судно средних размеров. Не станем же мы преодолевать такое огромное расстояние на утлом суденышке! – заметил Линкольн, которого пугала перспектива провести несколько дней в открытом море.

– Не переживайте. Вы, похоже, забыли, что я – моряк. Мы сможем добраться до Антверпена примерно за трое суток.

– Трое суток – это очень долго.

– На поездку по суше у нас ушло бы более недели, а времени у нас очень мало. Я все больше убеждаюсь в том, что эти люди хотят завладеть книгой с пророчествами Артабана как можно скорее.

– А зачем торопиться добыть пророчества, которые пробыли в забвении почти пятьсот лет?

– Наверное, тот, кто ищет эти пророчества, считает, что какие-то из них в ближайшее время сбудутся.

– Вы, наверное, имеете в виду появление Арийского мессии?

– Да.

– А вам не кажется, что это всего лишь легенда?

– Откровенно говоря, эта легенда кажется мне даже более чем неправдоподобной, – усмехнулся Геркулес.

Он остановился и стал внимательно осматривать одно из пришвартованных суден. Линкольн тоже уставился на это судно, но без особого энтузиазма: в душе он протестовал против длительной поездки по морю. Путешествие на пароходе из Соединенных Штатов в Европу стало для него настоящие мучением, а потому перспектива снова пережить морскую болезнь, тошноту и ощущение того, что ты плывешь на посудине, которая вполне может и затонуть, не вызывала у него восторга.

– Вам это судно, похоже, не очень нравится, – раздался у них за спиной голос.

Оглянувшись, они увидели элегантно одетого португальца.

– Сеньор Бернабе Эрисейра! Рад вас видеть. Что вы делаете в Лиссабоне?

– Это же мой родной город, дон Геркулес. Я регулярно приезжаю сюда из Мадрида, чтобы решать те или иные вопросы.

– Тяжело, наверное, жить, постоянно переезжая из одного города в другой, – покачал головой Геркулес. – Кстати, познакомьтесь: офицер полиции Нью-Йорка Джордж Линкольн.

– Насколько я помню, вы уже знакомили нас в мадридском театре оперы.

– Да, это верно, – закивал Линкольн, пожимая португальцу руку. – Мир тесен!

– Совсем недавно мы находились в Мадриде, а сейчас стоим тут, в порту Лиссабона… Где, интересно, мы будем находиться завтра?

– Вот как раз над этим вопросом мы и раздумывали, а потому и смотрели на это замечательное судно.

– Вы намереваетесь совершить какую-то поездку, дон Геркулес?

Геркулес, прежде чем ответить, покосился на Линкольна: задуманная ими поездка носила конфиденциальный характер, а потому чем меньше людей будет о ней знать, тем лучше.

– Если да, то могу сказать, что это судно – мое, и я готов предоставить его в ваше полное распоряжение.

– Это судно – ваше, дон Бернабе? – удивленно спросил Геркулес.

– Своим состоянием моя семья обязана морю. Мы на протяжении четырех поколений занимаемся экспортом портвейна в Англию. Если быть более точным – начиная с эпохи наполеоновских войн.

– Вот уж не знал, на чем вы разбогатели, – сказал Геркулес, а затем добавил: – Вы не могли бы доставить нас в Антверпен, причем незамедлительно? У нас кое-какие дела в Германии, и мы должны попасть туда как можно быстрее.

– Ну конечно, дон Геркулес. Мое судно готово отплыть в любой момент. Если пожелаете, хоть сейчас.

– Нам нужно разыскать еще одного, третьего, пассажира.

– Какого-нибудь вашего приятеля? – спросил португалец.

– Нет. Этот пассажир – Алиса Манторелья.

– Если с вами поедет Алиса, то путешествие наверняка превратится в удовольствие.

Линкольн впился взглядом в худощавого португальца и хотел уже было сказать ему что-нибудь укоризненное, но Геркулес, опережая его, заявил:

– Морское путешествие – это всегда удовольствие. Если, конечно, знаешь, куда плывешь.

Часть вторая

Убить мессию

29

Сараево, 18 июня 1914 года

Дом в пригороде Сараево был окружен небольшим садом и представлял собой прекрасное убежище для разместившихся в нем двенадцати человек. Значительную часть фасада закрывали ветвистые вязы. Благодаря их густым кронам дом постоянно находился в тени, отчего в нем всегда было прохладно – но зато и темновато. Власти Австро-Венгрии в последнее время стали более бдительными, и поскольку группа молодых боснийских сербов могла вызвать подозрения, их руководители приказали им не выходить на улицу в дневное время без особой надобности. Еду и все необходимое им приносила женщина, входившая в ту же организацию, в которую входили они.

Когда князь Степан пересек порог этого дома, его ждал приятный сюрприз: ярко освещенная прихожая радовала взор элегантной отделкой. В течение последних нескольких дней ему приходилось жить в убогих гостиницах и питаться в каких-то забегаловках, а потому в этом доме он сразу почувствовал себя в другом – привычном для него – мире и очень этому обрадовался. Адмирал Коснишев окинул равнодушным взглядом великолепный интерьер прихожей и направился в гостиную. Там спиной к ним стоял широкоплечий мужчина, одетый в скромный – но хорошего покроя – серый костюм. Выправка выдавала в нем человека, прошедшего длительное военное обучение, а его почти полностью лысая голова контрастировала блеском с невзрачным серым костюмом. Когда мужчина обернулся, у обоих русских мелькнула догадка, что перед ними прусский офицер. Его маленькие черные глаза сверкали каким-то особым блеском. Выражение его лица – суровое и бесстрастное – позволяло предположить, что по своему характеру этот человек грубоват, но умеет себя сдерживать.

– Князь Степан, адмирал Коснишев, вам не было необходимости сюда приезжать, – сказал Димитриевич, приглаживая свои пышные черные усы. – Мы вполне способны справиться и сами.

– Наша задача заключается в том, чтобы контролировать ваши действия, – ответил князь Степан. – Россия многим рискует: на кон поставлено будущее целой империи.

Адмирал Коснишев в знак согласия со словами коллеги кивнул. Димитриевич жестом пригласил их обоих садиться.

– Россия стремится к тому же, к чему стремится Сербия. Наш союз будет плодотворным, и обе наши великие нации смогут поделить между собой обломки уже готовой развалиться на части империи Габсбургов.

– У царя были некоторые сомнения, но нам удалось убедить его в необходимости помешать затеваемым в Австрии реформам. К сожалению, ваша организация – «Черная рука» – не пользуется симпатией у монарших дворов Европы.

– Они еще помнят об убийстве короля Александра. Но он был тираном и деспотом. Народ Сербии заслуживал лучшего короля.

– Нельзя заменять порядок хаосом. Монархия – форма правления, установленная Богом, – заметил адмирал Коснишев.

– Надеюсь, вы приехали сюда не для того, чтобы обсуждать теологические вопросы, – довольно резко парировал Димитриевич.

– А кто сделает самое главное^7. Надеюсь, это будут военнослужащие сербской армии, – благоразумно сменил тему князь Степан.

– Нет, князь. Это сделают трое бесстрашных боснийских студентов – Неделько Чабринович, Трифко Грабеж и Таврило Принцип.

– Трое студентов? – удивился адмирал Коснишев. – Вы поручили столь важное задание троим желторотым студентам?

– Если что-то сорвется, австрийское правительство не сможет обвинить правительство Сербии в организации этого покушения.

– Мне кажется, у вашего плана много недостатков, – заметил князь Степан, поднимаясь с кресла.

– Да вы просто не понимаете. Эти студенты готовы на все, и ничто не заставит их отступить. Я их лично тренировал в течение нескольких месяцев, мы прорабатывали наш план много-много раз. Несколько дней назад к нам поступили сведения о времени прибытия эрцгерцога, о маршруте, по которому он проедет, и о зданиях, в которые он будет заходить. Так что наш план не может не сработать.

– Мы, русские, не поручаем подобные дела гражданским лицам, – с недовольным видом заявил адмирал. – Защищать свою страну – это задача армии.

– Дайте ему возможность более подробно изложить нам план, – вмешался князь Степан.

– Прошу вас пройти вместе со мной в другую комнату.

Димитриевич по-дружески обхватил русских за плечи, и они направились в библиотеку.

– Кстати, а что известно о той книге? – поинтересовался князь Степан.

– Она пока не в наших руках, но мои люди до нее доберутся.

– Очень важно, чтобы мы заполучили ее как можно раньше.

– Не переживайте, этим делом занимаются лучшие люди, и очень скоро эта книга будет у нас.

30

У берегов Нормандии, 20 июня 1914 года

Корабельная столовая была оформлена в стиле уютной английской гостиной. Ее стены были обшиты деревом ценных пород, а меблировка состояла из пары кожаных диванов, нескольких стульев и большого стола в центре, за которым сидели Геркулес, Линкольн, Алиса и Бернабе Эрисейра. Последний с момента отплытия из Лиссабона вел себя как гостеприимный хозяин: он был внимателен, обходителен и ненавязчив и почти не докучал Геркулесу и его спутникам своим присутствием, а потому у них была возможность обсудить дальнейшие планы да и все вопросы по проводимому расследованию. Португалец только раз спросил их о конечном пункте затеянной поездки, да и то лишь для того, чтобы дать экипажу судна указание, в каком направлении нужно плыть. Геркулес не горел желанием говорить об этой поездке с Эрисейрой, а Линкольн сердито хмурился каждый раз, когда в дверях появлялся этот богатый португалец. Впрочем, Алиса проводила в общении с Эрисейрой очень много времени, их частенько можно было увидеть на палубе вдвоем: они стояли, опершись на ограждение, и часами о чем-то беседовали. Линкольн начинал нервничать, когда видел, как португалец любезничает с Алисой, и требовал, чтобы Геркулес как опекун Алисы защищал ее интересы и не позволял ей оставаться вдвоем с такой подозрительной личностью, как этот португалец…

– Геркулес, мне кажется, нам следует рассказать Бернабе о конечной цели нашей поездки.

– Дорогая Алиса, я считаю, что сеньору Эрисейре будет неинтересно слушать нашу болтовню о том, куда мы едем и зачем. Вы согласны со мной, Линкольн?

– Да, полностью согласен. Сеньор Эрисейра уже оказал нам неоценимую услугу, предоставив в наше распоряжение это судно. Кстати, а долго еще плыть до Антверпена?

– По нашим расчетам, мы прибудем в порт Антверпена послезавтра в полдень.

– Вот тогда-то вы от нас и избавитесь, сеньор Эрисейра. Я, кстати, настаиваю на том, чтобы мы возместили вам по крайней мере часть расходов на топливо и заплатили экипажу.

– Дон Геркулес, мы с вами об этом уже говорили. Вы – мои гости, и все расходы по вашему пребыванию на моем судне я беру на себя. Кстати, я планировал посетить в ближайшие дни Англию, так что после того, как я вас высажу в порту Антверпена, возьму курс на Британские острова.

– Даже и не знаю, как вас отблагодарить, – любезно проговорил Геркулес.

Алиса скрестила руки на груди и сердитым голосом обратилась к своему опекуну:

– Геркулес, я никак не ожидала, что ты так безапелляционно отвергнешь мое предложение. Бернабе был по отношению к нам очень любезен, а вы с сеньором Линкольном ведете себя как неблагодарные люди.

– Алиса, я не хотел тебя обидеть.

– Сеньор Бернабе – португалец, и он наверняка многое знает о жизни Васко да Гамы. Поэтому он, наверное, мог бы нам помочь – например, рассказать о Васко да Гаме и о короле Мануэле Первом.

– Ты, пожалуй, права. Уважаемый Линкольн, может, расскажем в двух словах сеньору Эрисейре о цели нашей поездки и о том, что нам довелось узнать совсем недавно о Васко да Гаме?

– Рассказывайте, если считаете нужным.

Геркулес несколько секунд помолчал – словно раздумывая, с чего бы начать. Затем закурил дорогую гаванскую сигару и, с удовольствием затянувшись дымом, начал:

– Как вам, видимо, известно, Васко да Гама доплыл до берегов Индии и наладил там контакты с несколькими местными правителями. Кроме того, он обнаружил там остатки созданной еще в древние времена общины христиан и могилу святого Фомы, который, по преданию, проповедовал Евангелие жителям Индии.

– Об этом в Португалии знает каждый школьник, – сказал Эрисейра, морщась от неприятного ему сигарного дыма.

– Однако Васко да Гама, как выяснилось, привез из Индии некий предмет, который передал королю Мануэлу Первому и который лежал где-то в забвении в течение нескольких сотен лет.

– И что же это за предмет?

Геркулес мешкал с ответом: ему очень не хотелось, чтобы португалец узнал обо всем этом слишком много.

– Ну, скажем так, это был предмет религиозного характера.

– Понятно.

– Король Мануэл Первый хранил этот предмет у себя, а сейчас появились люди, которые хотят им завладеть, потому что придают этому предмету очень большое значение.

– И это имеет какое-то отношение к сумасшествию и смерти трех иностранных профессоров, которые работали в Национальной библиотеке Испании?

– Мы считаем, что имеет, – кивнула Алиса.

Геркулес взглянул на нее с укоризной, и молодая женщина опустила глаза.

– Васко да Гама три раза плавал в Индию, правда ведь? – спросил затем Геркулес у Эрисейры.

– В тысяча пятьсот втором году он совершил свое второе путешествие, во время которого сражался с арабами у берегов Африки и установил португальское господство в Индийском океане. А еще Васко да Гама основал факторию, наладив торговые связи с Индией. Через год он вернулся домой.

– Почему так быстро? – спросил Геркулес.

– Некоторые историки полагают, что ему не терпелось продать приобретенные там пряности. Считается, что он сказочно разбогател на этом и больше не нуждался в деньгах, а потому после этого целых двадцать лет не плавал в Индию. А на самом деле он просто утратил благосклонность короля.

– А почему это произошло? Ведь перед этим король Мануэл Первый, когда решал, кто возглавит экспедицию, которая станет искать морской путь в Индию, остановил свой выбор именно на Васко да Гаме.

– Некоторые историки утверждают, что жестокость, с которой Васко да Гама относился к жителям Индии, вызвала немилость короля, но лично я думаю, что на то были иные причины.

– Какие именно? – спросил Линкольн, до этого слушавший разговор молча и с нарочито равнодушным видом.

– Король Мануэл Первый не хотел принимать Васко да Гаму у себя при дворе. Прошло почти двадцать лет, прежде чем он снова поставил этого мореплавателя во главе очередной морской экспедиции. Дело в том, что Васко да Гама попросил у короля нечто такое, на что тот ответил отказом.

– Вы полагаете, что Васко да Гама открыто выразил свое недовольство отказом короля, и это привело к охлаждению в их отношениях?

– Вполне возможно, что нечто подобное и произошло, – кивнул Эрисейра.

– Но что мог попросить Васко да Гама у короля? Титулы, владения? – спросил Линкольн.

– Нет, все это он получил, – ответил Эрисейра.

– Мне кажется, если мы выясним, в чем же король отказал Васко да Гаме, мы разгадаем эту головоломку, – выказал догадку Геркулес.

Эрисейра пристально посмотрел на Геркулеса и улыбнулся. Его лицо при тусклом свете догорающих свечей стало похожим на жуткую маску, и Линкольн почувствовал, как у него по спине побежали мурашки. В этом португальце было что-то такое, от чего Линкольн не мог заставить себя проникнуться к нему доверием. Этот человек скрывал от Линкольна и его друзей что-то очень и очень важное.

31

Антверпен, 20 июня 1914 года

Когда Геркулес и его спутники сошли на берег в Антверпене, в местном порту кипела работа. Алиса с удивлением наблюдала за тем, как в полночь сотни грузчиков перетаскивают с судов и на суда всевозможные товары. Прилегающие к порту улицы и складские площадки были завалены тюками, ящиками и еще черт знает чем. Запряженные лошадьми и загруженные до предела повозки одна за другой выезжали с территории порта и затем на большой скорости разъезжались в различных направлениях. Многие товары грузились в вагоны товарных поездов и в кузова автомобилей, постепенно, видимо, вытесняющих здесь повозки на конной тяге. Бернабе Эрисейра вызвался подыскать своим пассажирам быстрое и наиболее подходящее для них транспортное средство. Он заявил, что его опыт как коммерсанта и его связи помогут им добраться до любой точки Европы в кратчайшее время.

Португалец и в самом деле сумел отправить их в Кельн на товарном поезде вечером того же дня. Через десять часов они прибудут в Кельн и смогут возобновить свои поиски. Товарный поезд, разумеется, не был приспособлен к перевозке пассажиров, но в его почтовом вагоне имелась небольшая печка, топившаяся углем, стояло несколько стульев и пара коек, предназначавшихся для железнодорожных служащих, – в общем, были созданы вполне приемлемые условия для того, чтобы провести ночь и утром прибыть в Кельн. Эрисейра настоял на том, что просто обязан проводить Геркулеса и его друзей до этого города. Поездка могла быть сопряжена с разными непредвиденными проблемами, и еще один мужчина в их компании явно не помешает. Кроме того, Эрисейра хорошо говорил по-немецки и мог пригодиться в качестве переводчика.

Поездка в Кельн прошла спокойно: медленно текло время, в вагоне пахло бумагой, пыхтела печка, равномерно постукивали колеса. Поезд в пути почти не останавливался и прибыл по расписанию на железнодорожный вокзал Кельна – города, в котором находились мощи трех самых знаменитых за всю историю человечества волхвов, а именно упомянутых в Библии трех волхвов, прибывших в Иерусалим откуда-то с востока.

32

Кельн, 21 июня 1914 года

Трое мужчин прошли через сад и направились к четырехэтажному зданию с остроконечной черепичной крышей. Все вокруг этого здания, казалось, бросало вызов ясному летнему утру. На прозрачно-голубом небе ни облачка, что было удивительно для этой местности – одной из самых развитых в промышленном отношении во всей Германии.

Эти трое беспрепятственно зашли в здание, поднялись на второй этаж и, пройдя по длинному и пустому коридору, постучались в одну из дверей. Через минуту дверь отворилась, и их взору предстал мужчина, показавшийся им гораздо моложе, чем они ожидали.

– Профессор фон Гердер?

– Он самый. А вы кто?

– Нам нужно с вами поговорить, причем срочно.

– Я не принимаю посетителей без предварительного уведомления. Если вы обратитесь к моей секретарше, она с большим удовольствием сообщит вам время, в которое я смогу вас принять. До свидания, господа.

Один из незваных гостей придержал руками дверь и распахнул ее настежь. Профессора, конечно, возмутили подобные действия, но он промолчал: несмотря на свой сравнительно молодой возраст, он был очень худым и физически слабым человеком.

– Профессор фон Гердер, вы нас не поняли. Нам нужно поговорить с вами прямо сейчас.

33

Москва, 21 июня 1914 года

– Почему они прислали нам телеграмму?

– Я этого не знаю, Ваше Величество.

– Они что, не понимают, что посылать секретное сообщение по телеграфу – опасно? Ведь его же мог перехватить кто угодно!

– Мне жаль, что так получилось. Они, наверное, хотели срочно поставить вас в известность до того, как события станут необратимыми.

– Я понимаю, Николаша, однако они должны действовать с максимальной осторожностью. Если нашим союзникам ннестанет известно о том, что мы затеяли, мы можем лишиться их поддержки.

– Я это понимаю, Ваше Величество, но наши люди ждут от нас прямого приказа. Они не станут действовать, если мы не ответим утвердительно.

– Меня одолевают сомнения, Николаша.

Царь сел на большой диван и, закрыв лицо руками, надолго задумался. Великий князь смотрел на него с безразличием: он знал, что царя очень часто одолевают сомнения, и уже привык к подобным сценам. Николай Второй был человеком слабохарактерным и нерешительным, он не отличался большим умением править огромным государством и – тем более – принимать решения подобной важности.

– Николаша, как бы на моем месте поступил ты?

– Не имеет значения, как бы на вашем месте поступил я, Ваше Величество. Я не могу поставить себя на ваше место. Вы – сердце и мозг России, а я – простой ее слуга.

– Николаша, пожалуйста, не говори подобной ерунды. Я прошу у тебя помощи как у своего военного советника и – что намного важнее – как у своего брата.

Николаше не нравилась фамильярность, с которой к нему обращался царь. Больше всего на свете он ненавидел в людях слабость, нерешительность и бездарность, а его двоюродный брат – царь Николай Второй – соединял в себе все три отрицательные черты Романовых.

– Президент Франции боится войны и всячески будет пытаться ее предотвратить. После своей последней войны с Германией Франция старается избегать военных конфликтов с ней.

– А англичане?

– Англичане совсем недавно были союзниками немцев, однако экономические противоречия, которые возникли между ними в последние годы, отдалили их. Особенно недовольны англичане дружбой Германии с Османской империей. Лондон боится усиления Турции, что приведет к ослаблению британского влияния на Ближнем Востоке.

– Значит, нас все поддержат, если начнется война.

– Именно такого мнения придерживаются в Генеральном штабе.

– Николаша, а какой будет реакция Австрии?

– Это невозможно предугадать, но она наверняка нанесет ответный удар. Рано или поздно они сделают это.

– О чем говорится в телеграмме?

– Она сравнительно короткая, но в ней довольно обстоятельно сообщается о средствах, используемых для выполнения нашей затеи, о дате и выбранном месте…

– Они сошли с ума! Если кто-нибудь перехватил эту телеграмму, все закончится провалом.

– Ваше Величество, никто даже не подозревает о том, что вскоре произойдет.

– Я очень на это надеюсь, Николаша.

34

Кельн, 21 июня 1914 года

– Вы ведете себя вызывающе. Я такого не потерплю.

– Профессор, простите нам нашу навязчивость, но у нас к вам действительно очень важное и срочное дело. Речь, возможно, идет о спасении жизней многих тысяч людей.

– Господи, да я же лишь скромный историк! Что может сделать такой человек, как я, для спасения многих тысяч людей?

– Может сделать, и немало, – сказал на ломаном немецком языке один из непрошеных гостей.

– А кто вы такие? – спросил фон Гердер.

В его маленьких голубых глазах появился страх, различимый даже через толстые стекла его круглых очков в позолоченной оправе.

– Я – Бернабе Эрисейра, а это – Геркулес Гусман Фокс и Джордж Линкольн. Мы расследуем кое-какие обстоятельства, связанные с преданием о библейских волхвах.

– Какое отношение имеет предание о библейских волхвах к спасению человеческих жизней? Я ничего не понимаю.

– Позвольте, мы вам все объясним, – предложил Эрисейра.

Профессор попытался успокоиться, неуверенным шагом прошел в кабинет и сел за письменный стол. Эрисейра, Геркулес и Линкольн последовали за ним, но стояли до тех пор, пока профессор жестом не пригласил их присесть.

– Похоже, мне не остается ничего другого, кроме как выслушать вас.

– Я постараюсь быть кратким, – пообещал Геркулес.

Эрисейра стал переводить его слова, и через несколько минут фон Гердер уже знал о трагической судьбе трех профессоров, совершивших членовредительство в Национальной библиотеке Испании, об исследованиях, проводимых профессором фон Гумбольдтом, о путешествии Васко да Гамы и о загадочной рукописи, которую тот привез с собой из Индии.

Профессор фон Гердер выслушал рассказ Геркулеса, ни разу его не перебив. При этом на его лице – бледнокожем, с узким носом и тонкими губами – появилось смешанное выражение удивления и страха. Когда Геркулес закончил свой рассказ, фон Гердер долго смотрел в пустоту, словно воссоздавал в памяти все то, о чем он только что слышал, а затем заговорил:

– Я весьма сожалею о смерти фон Гумбольдта. Научный мир потерял в его лице выдающегося ученого. Фон Гумбольдт был в современной науке большой величиной. Особенно велик его вклад в исследование истории Португалии и открытий португальских мореплавателей.

– Это нам известно, – сказал Геркулес.

– Что больше всего удивляет меня в вашем рассказе, – так это предание о четвертом библейском волхве. Для меня это всегда была красивая легенда о милосердии и человеколюбии, с которой в моем сознании никак не увязываются какие-то зловещие пророчества о пришествии Арийского мессии, который установит на земле власть арийцев и прольет ради этого много крови. Возможно, то, что нашел Васко да Гама в Индии, было не пророчествами библейского волхва Артабана, а каким-то апокрифическим сочинением, содержащим в себе далекую от реальности несторианскую ересь. Несторианцы – это те, кто занимался распространением христианства в Азии.

– Вы никогда не слышали об этих пророчествах? – спросил Геркулес.

– Нет.

– Странно. Даже очень странно. Вы – специалист по библейским волхвам – никогда не сталкивались с упоминаниями о пророчествах Артабана?

– Я вам уже сказал, что никогда ничего не слышал о них, – угрюмо ответил профессор.

– Книга с этими пророчествами, по всей видимости, находилась в Лиссабоне до тех пор, пока Филипп Второй не перевез ее в Мадрид после того, как захватил Лиссабон и стал королем не только Испании, но и Португалии, – объяснил Геркулес.

– Мне об этом ничего не известно, – повторил профессор фон Гердер, покрываясь испариной.

– Вам также ничего не известно и о том, каким образом эта книга попала в Германию благодаря Рудольфу Второму – племяннику Филиппа Второго и будущему королю Германии?

– Вам лучше уйти, – пролепетал профессор фон Гердер, расстегивая тугой ворот рубашки. – Я себя плохо чувствую.

– Вы лжете, профессор! – крикнул, поднимаясь со стула, Геркулес. – Не знаю, почему вы это делаете, но вы сейчас лжете!

Профессор испуганно откинулся на стуле назад и принялся лихорадочно растирать шею, словно что-то мешало ему дышать. Казалось, он вот-вот потеряет равновесие и повалится на спину. Линкольн и Эрисейра схватили с двух сторон профессора за руки, чтобы не дать ему опрокинуться вместе со стулом.

– С вами все нормально, профессор? – спросил Эрисейра, помогая фон Гердеру расстегнуть ворот рубашки.

– Мне пришлось это сделать… Я не мог отказаться это сделать…

35

Линкольн принес воды. Когда профессор сделал глоток, кожа на его лице, так побледневшая, что он стал похож на труп, постепенно снова приобрела розоватый оттенок. Эрисейра открыл окно, и в кабинет ворвался прохладный утренний ветерок. Геркулес чувствовал себя неловко из-за того, что спровоцировал у фон Гердера этот неожиданный приступ паники. Однако что он мог поделать? Фон Гердер им лгал, а времени оставалось ничтожно мало. Скольким людям еще придется умереть, прежде чем удастся раскрыть эту тайну?

Профессор осушил стакан с водой и глубоко вздохнул. Затем он расположился на стуле поудобнее и проговорил:

– Эта книга находилась в Кельне в течение трех сотен лет, однако теперь ее в нашем городе, наверное, уже нет.

– Где же она сейчас, фон Гердер? – спросил Геркулес, слегка повышая голос.

Профессор со страхом посмотрел на него, а затем, несколько минут подумав, ответил:

– Она хранилась в раке с мощами библейских волхвов в Кельнском соборе. Я узнал об этом из бумаг лингвиста Пауля Иоганна Людвига фон Хейзе.

– Лауреата Нобелевской премии?

– Именно так. Как вам, возможно, известно, он умер в апреле, и ко мне попали его бумаги. В них я обнаружил его неопубликованный труд о пророчествах Артабана. Я задумал было опубликовать этот труд под своим именем, однако о его существовании знал кое-кто еще, и этот человек заставил меня отдать ему этот научный труд. Думаю, он же забрал рукопись с пророчествами Артабана из раки с мощами библейских волхвов. С тех пор я даже не подхожу к собору.

– И кто же забрал у вас тот научный труд? – спросил Геркулес.

– Я не могу вам этого сказать. Иначе моей жизни будет угрожать серьезная опасность.

Профессор фон Гердер поднялся со стула и посмотрел через окно своего кабинета на деревья в саду. Он очень любил свое жилище и этот сад. Один из самых молодых и перспективных профессоров Германии, он совершил большую ошибку. Сколько еще времени он будет за нее расплачиваться?

– Это влиятельный политический деятель, и, поверьте мне, вам лучше с ним не связываться.

– Позвольте нам самим принять решение на этот счет, профессор, – парировал Геркулес.

– Ну хорошо, раз уж вы настаиваете. Человеком, который забрал у меня научный труд, написанный Паулем Иоганном Людвигом фон Хейзе, и, возможно, забрал из Кельнского собора рукопись с пророчествами Артабана, был эрцгерцог Франц-Фердинанд.

– Наследник австрийского престола? – уточнил Эрисейра.

– Да, именно он.

– А зачем эрцгерцогу понадобилась рукопись с пророчествами Артабана? – удивился Линкольн.

– Возможно, он пытается разобраться в каких-то волнующих его вопросах, – высказал предположение Эрисейра.

– Или же пытается разобраться в собственной судьбе, – мрачно добавил Геркулес.

– Что вы имеете в виду? Не понимаю, – покачал головой Линкольн.

– Ваш друг хочет сказать… – голос фон Гердера задрожал. – Он хочет сказать, что эрцгерцог, возможно, считает себя упомянутым в пророчествах Артабана Арийским мессией.

36

Вена, 21 июня 1914 года

Комната была заставлена приоткрытыми сундуками, вешалками с одеждой и шляпными картонными коробками. Служанки гладили платья и прочие предметы одежды и складывали их стопками, проворно снуя туда-сюда. Фрейлины с эрцгерцогиней выбирали наряды, в которых она будет блистать во время поездки в Сараево. Софии не хотелось туда ехать, однако в течение последних нескольких лет она старалась как можно больше времени проводить со своим мужем, но при этом поменьше находиться при императорском дворе. Там ее никогда не любили. Габсбурги, когда считали необходимым, могли вести себя по отношению к своим родственникам весьма жестоко. Они не хотели смириться с тем, что женой эрцгерцога Франца-Фердинанда стала она, София, – чешка и обычная фрейлина эрцгерцогини Изабеллы, и уж тем более не хотели они смириться с тем, что инородка станет в будущем императрицей Австро-Венгерской империи. Но это было не единственной причиной того, почему ей хотелось проводить больше времени со своим супругом: с ним с недавних пор происходили странные изменения. После того как его официально провозгласили наследником престола, он – ранее такой добрый, ласковый и нежный – стал замкнутым, обидчивым и раздражительным. Любая мелочь могла вывести его из себя, и он часами сидел один, запершись в своем кабинете. Когда она спрашивала мужа, почему он так изменился, он всегда отвечал уклончиво и старался сменить тему разговора. В общем, с Фердинандом происходило что-то странное, и она, София, не успокоится, пока не выяснит, что же с ним происходит.

– Дорогая, к чему такие грандиозные приготовления? Мы пробудем там всего лишь пару дней, – сказал эрцгерцог, входя в комнату.

Среди служанок и фрейлин тут же начался переполох: они поспешно повернулись лицом к эрцгерцогу и стали делать реверансы. Когда он жестом показал им, чтобы они вышли, все поспешно покинули комнату, толкаясь и громко перешептываясь.

– Знаешь, а ведь по существующим правилам ты должен заранее предупредить меня о своем приходе, а не врываться так неожиданно в мои покои, – проговорила, нахмурившись, София.

– Моя дорогая София, а разве ты не слышала стук моего сердца, когда я приближался к твоим покоям? – с театральным пафосом спросил эрцгерцог.

– Фердинанд, я говорю серьезно. Ты же знаешь, каких строгих порядков придерживаются твои ближайшие родственники! Если ты будешь вести себя по отношению ко мне фамильярно, они никогда не начнут меня уважать.

– Когда ты станешь императрицей, им придется перед тобой преклоняться – нравится им это или нет. Старику осталось жить не так уж и много, он скоро отойдет с миром, и тогда мы все вздохнем спокойно.

– Мне, как тебе прекрасно известно, не нравится, когда ты говоришь о своем дяде подобным образом. Франц-Иосиф – хороший человек, хотя он и придерживается тех порядков, которые несколько десятков лет как устарели.

– Ты забываешь о том, как он к тебе относился и с каким трудом нам с тобой удалось пожениться. За нас заступились кайзер Вильгельм и царь Николай.

– Это все в прошлом, Фердинанд. Что меня волнует сейчас – так это то, чем в последнее время ты забиваешь себе голову. После твоей поездки в Германию в тебе что-то изменилось.

– Что во мне могло измениться, дорогая моя супруга? Мне все больше приходится заниматься государственными делами, и эта поездка в Сараево заставляет меня немного нервничать.

– Но почему, дорогой? Мы ведь, как ты сам сказал, проведем там лишь пару дней. Ты и оглянуться не успеешь, как мы вернемся в Вену.

– Тебе, видимо, неизвестно, что в последнее время напряжение в наших отношениях с Сербией нарастает. Я бы предпочел, чтобы ты не сопровождала меня в этой поездке.

– Мы на эту тему уже говорили, – сказала София, поворачиваясь к мужу спиной и принимаясь разглядывать платья.

– Дорогая, эта поездка связана с определенными опасностями. Кроме того, Сараево – не подходящий город для такой дамы, как ты.

– Сараево – это не самый ужасный уголок мира.

– В этом городе полно турок, анархистов и различных преступников.

– Фердинанд, ты – единственная надежда для нашей империи. Многие ее регионы стремятся получить независимость, а твой дядя то ли не знает, как с этим бороться, то ли попросту ничего не хочет делать.

– Ты забыла, что я не люблю говорить о политике перед обедом. Кстати, я зашел, чтобы пригласить тебя отобедать вместе. Самая изысканная еда кажется мне безвкусной, если рядом со мной нет тебя.

– Смотри, какой у нас тут кавардак. До нашего отъезда осталось несколько дней, а мы не собрали и половины нужных нам вещей.

– С этим можно не торопиться, – заверил эрцгерцог супругу, подставляя ей локоть.

– Хорошо, – ответила она, беря мужа под руку.

Они покинули заваленную их личными вещами спальню и неторопливо прошли по коридору, отделяющему спальню от гостиной, и исчезли за ее дверью.

37

Кельн, 21 июня 1914 года

Собор стоял тыльной стороной к реке. Он был таким высоким, что здания вокруг него казались неприметными карликами. Две башни – величественные, богато украшенные, удивительно красивые, – казалось, взмывали в небо, бросая вызов силе всемирного тяготения. Три входа были похожи на глаза, внимательно высматривающие на простирающейся перед ними площади, кого бы из прохожих заманить поближе и проглотить.

Геркулес, Линкольн и Эрисейра вместе с фон Гердером пришли на площадь перед собором. Там их ждала Алиса: она успела пройтись по магазинам, чтобы частично восполнить багаж, который они оставили в поезде во время поездки из Мадрида в Лиссабон. А еще она подыскала гостиницу для ночлега.

– Добрый день. Я вас уже заждалась, – взволнованно сказала Алиса.

– Мы не могли прийти раньше, – объяснил Геркулес.

– Ну что, зайдем в собор? – спросила Алиса.

– Позволь сначала представить тебе профессора фон Гердера. Фон Гердер, Алиса Манторелья.

– Очень приятно.

– Мне тоже, господин фон Гердер.

– Впечатляет, – покачал головой Линкольн, пытаясь охватить взглядом колоссальное строение.

– На его строительство ушло в общей сложности почти шестьсот лет, – заметил фон Гердер.

– Он построен в готическом стиле? – поинтересовался Линкольн.

– Большая часть собора – да, но здесь можно наблюдать и другие стили.

– И именно в этом соборе хранятся мощи библейских волхвов? – спросила Алиса.

– Если верить старинной христианской легенде, то здесь.

– И как же они сюда попали, профессор? – вступил в разговор Эрисейра.

– Их обнаружила на Ближнем Востоке святая Елена – мать римского императора Константина.

– Выходит, упомянутые в Библии волхвы существовали на самом деле, профессор? – спросила Алиса.

– Этому есть несколько доказательств. Можно, например, вспомнить о таком доказательстве небиблейского характера, как толкования значения слова magoi – маги, или, как еще принято говорить, волхвы. Геродот описывает волхвов как касту священников у мидийцев.

– Это были своего рода языческие жрецы? – уточнила Алиса.

– Они происходили от персидских жрецов и всегда пользовались на территориях, на которых жили, не только религиозным, но и политическим влиянием. Они были одновременно и жрецами, и правителями – или, как принято говорить, царями. О главе этой касты – его звали Нергал-Шарецер – пророк Иеремия упоминает как о «начальнике магов». После утраты Ассирией и Вавилоном своего могущества роль религии волхвов в Персии снизилась. Кир полностью подчинил себе ранее считавшуюся священной касту волхвов, а его сын Камбиз подверг их безжалостным гонениям, однако волхвы подняли восстание и сделали своего предводителя Гаумату царем Персии под именем Смердис. В пятьсот двадцать первом году до нашей эры он был убит, и царем Персии стал Дарий. По случаю свержения власти волхвов в Персии даже возникло празднество – магофония. Тем не менее, религиозное влияние этой жреческой касты было восстановлено в эпоху правления династии Ахеменидов, и есть немало оснований считать, что в ту эпоху, когда родился Иисус, это влияние было довольно сильным и во владениях парфян.

– Я не очень хорошо понимаю то, что вы говорите, – сказал Линкольн.

– Тут нет ничего сложного. Упомянутые в Библии волхвы, пришедшие поклониться младенцу Иисусу откуда-то с востока, происходят от той касты волхвов и жрецов, которая, если верить преданиям, существовала с древних времен.

Внимательно осмотрев рельефные изображения над центральным входом собора, они вошли внутрь.

– Что означают эти фигуры? – спросила Алиса.

– Это персонажи из жизнеописания Иисуса.

– Вы рассказали нам о происхождении волхвов, которые, как говорится в Библии, пришли поклониться младенцу Иисусу откуда-то с востока. Так они что, существовали на самом деле и действительно были царями?

– Ни один из Отцов Церкви не настаивал на том, что эти волхвы были царями. В Библии ведь упоминаются просто волхвы, и при этом не говорится, что они – цари. Тертуллиан, однако, считал, что они были царского происхождения – fere reges,[23] – и это подтверждает тот вывод, к которому мы пришли на основании доказательств небиблейского характера. Кроме того, Церковь в своих литургиях использует относительно волхвов следующие слова: «Цари Фарсиса и островов поднесут ему дань; цари Аравии и Саввы принесут дары. И поклонятся ему все цари». Их можно прочесть в Псалтыре: псалом семьдесят первый, стихи десятый и одиннадцатый. Сами по себе эти слова не являются доказательством того, что библейские волхвы были царями, приехавшими из Фарсиса, Аравии и Саввы, ибо, как это часто бывает, литургическая интерпретация текста со временем считается его оригинальной интерпретацией.

– А я раньше думал, что Церковь осуждает чародейство, а следовательно, и волхвов, – заметил Эрисейра, который до этого момента ограничивался лишь тем, что переводил реплики своих друзей и ответы на них профессора фон Гердера.

– Они не были чародеями в прямом смысле этого слова. Правильное их название – magoi, и хотя оно не используется в Библии (там их называют волхвами), из содержания второй главы Евангелия от Матфея вытекает, что они не были чародеями. Эти волхвы были именно представителями уже упомянутой мною касты жрецов. Их религия базировалась главным образом на учении Заратустры, которое запрещало чародейство. Они узнали о рождении Иисуса, потому что занимались астрологией и обладали способностью толковать сны.

Внутри собора Геркулес и его друзья пришли в восторг. Центральный неф – длинный, с таким высоким потолком, что, казалось, собор верхом упирается в небесный свод. На то, чтобы осмотреть все статуи, капеллы, барельефы, изображающие библейские сцены, им понадобилось бы очень много времени. Сейчас в соборе было многолюдно, однако они не услышали даже шепота, а их осторожные шаги по выложенному каменными плитками полу отдавались гулким эхом. Профессор фон Гердер направился в один из боковых нефов собора, продолжая свой рассказ:

– В Библии не указывается, сколько волхвов пришло поклониться младенцу Иисусу, и достоверных сведений относительно этого нет. Некоторые из Отцов Церкви говорили, что волхвов было трое, исходя из количества поднесенных Иисусу даров. В бытующих же на Востоке преданиях упоминаются двенадцать волхвов. Произведения, созданные в эпоху раннего христианства, нельзя рассматривать в качестве достоверных доказательств, потому что сведения о волхвах в них даются самые разные. Отсутствует какая-либо определенность относительно не только числа волхвов, но и их имен. В католической церкви, начиная с шестого века нашей эры, используются имена Каспар, Мельхиор и Бальтазар с небольшими вариациями в произношении – например, Каспара также называют Гаспар. В «Мартилологе» упоминается святой Каспар первого января, святой Мельхиор – шестого и святой Бальтазар – одиннадцатого. Однако существуют и другие имена. Сирийцы, например, называют этих волхвов Ларвандад, Хормисдас и Гушнасаф, армяне – Кагфа, Бададахарида, Бададилма. Некоторые авторы писали о трех семьях, которые вели свое начало еще от Ноя и представители которых и выступили в роли упомянутых в Библии трех волхвов, явившихся с востока.

– Так откуда все-таки приехали поклониться младенцу Иисусу эти волхвы? – спросил Геркулес.

– Они приехали из какого-то региона Парфянского царства. Возможно, они пересекли Сирийскую пустыню, – это между Евфратом и Сирией, – проследовали через Халеб, который также называют Алеппо, или через Тадмор, ранее называвшийся Пальмирой, к Дамаску и оттуда двигались на юг западнее Галилейского моря и реки Иордан, пока не пересекли вброд реку Иерихон. Ни в одном из преданий не дается даже и приблизительного описания границ той территории, которая в те времена называлась Востоком. Если верить святому Максиму, это было Вавилонское царство. Феодот Анкирский тоже считает, что волхвы, скорее всего, прибыли именно оттуда. Святой Климент Александрийский и святой Кирилл Александрийский, однако, утверждали, что волхвы приехали из Персии, а святой Иустин, Тертуллиан и святой Епифаний полагали, что волхвы прибыли из Ближней Аравии.

– Специалисты по данному вопросу, похоже, не сошлись во мнении, – покачал головой Линкольн.

– Это не так уж и важно. Что важно – так это то, действительно ли волхвы приезжали в Палестину к новорожденному сыну Божьему. Считается, что волхвы приехали уже после того, как Иосиф и Мария приносили Иисуса в Иерусалим, в храм, чтобы «представить пред Господа» – как это описано во второй главе Евангелия от Луки. Уехали же волхвы незадолго до того, как ангел явился во сне Иосифу и сказал ему: «Встань, возьми Младенца и Матерь Его и беги в Египет» – как об этом рассказывается в стихе тринадцатом второй главы Евангелия от Матфея. Ирод перед этим пытался – как показали последующие события, безрезультатно – заставить волхвов явиться к нему еще раз и рассказать, действительно ли родился Иисус. Что не вызывает никаких сомнений – так это то, что Иисуса к тому моменту уже приносили в храм. Однако тут возникает одна неувязка: после посещения храма Святое семейство, как видно из стиха тридцать девятого второй главы Евангелия от Луки, вернулось в Галилею – вернулось туда сразу. В Евангелии от Луки ничего не говорится о событиях, связанных с волхвами, о бегстве Иосифа и Марии с маленьким Иисусом в Египет, об избиении младенцев, о возвращении Иосифа, Марии и Иисуса из Египта. Повествование у Луки сразу переходит к возвращению Святого семейства в Галилею.

– А в каком примерно году это происходило? – спросила Алиса.

– Во времена царя Ирода, около четвертого года до нашей эры, в который, как считается, умер Ирод. Достоверно известно, что Архелай, сын Ирода, стал преемником отца на части территории царства, но был свергнут на девятый год своего правления, во время консульства Лепида и Аррунция в шестом году нашей эры. Впрочем, волхвы приехали поклониться младенцу Иисусу, когда Ирод находился в Иерусалиме, а не в Иерихоне, значит, это должно было произойти либо в четвертом году до нашей эры, либо в конце пятого года до нашей эры.

– Получается, что Иисус родился в четвертом году до рождества Христова? – удивленно поднял брови Линкольн.

– Да. Тот календарь, который мы используем сейчас, называется григорианским – по имени Папы Римского Григория Тринадцатого, при котором он был введен. Григорий Тринадцатый, наверное, не очень хорошо посчитал года.

– Так когда же все-таки волхвы приехали в Палестину? – спросила Алиса.

– По-видимому, через год – может, чуть больше – после рождения Иисуса. Ирод выведал у волхвов время появления звезды. Решив, что это и есть время рождения Иисуса, он приказал убить в Вифлееме и его окрестностях всех младенцев в возрасте двух лет и меньше. Некоторые Отцы Церкви на основании этого делают вывод, что волхвы прибыли в Иерусалим через два года после рождения Иисуса. Так, например, считали святой Епифаний и Ювенций. И они, наверное, были правы. Впрочем, избиение младенцев в возрасте двух лет и меньше могло произойти и по какой-то другой причине – например, Ирод мог опасаться, что волхвы обманули его или же сами ошиблись относительно взаимосвязи между появлением звезды и рождением Иисуса. Древние произведения искусства и археология во многом подтверждают эту точку зрения.

– Значит, младенец Иисус, когда волхвы приехали ему поклониться, не был в пеленах и не лежал в кормушке для скота – яслях, – уточнил Геркулес.

– Только на некоторых изображениях Иисус показан в яслях в тот момент, когда ему поклоняются волхвы. На всех других изображениях он сидит на коленях у Марии, и он отнюдь не новорожденный младенец.

По мере приближения к раке, в которой хранились мощи библейских волхвов, путешественники отмечали, что рассказы об этих древних персонажах все больше очаровывают их.

– А сколько времени волхвам могло понадобиться на то, чтобы совершить подобное путешествие? – спросил Эрисейра, завороженно глядя на позолоченную раку.

– Если считать, что они приехали из Персии, то оттуда до Иерусалима им пришлось преодолеть расстояние от тысячи до тысячи двухсот миль. Стало быть, на путешествие на верблюдах у них могло уйти от трех до двенадцати месяцев. Сюда следует добавить время, которое ушло на подготовку к поездке. Волхвы, возможно, приехали в Иерусалим через год – или даже чуть больше – после появления звезды. Святой Августин считал, что дата празднования Богоявления – то есть шестое января – доказывает, что волхвы пришли в Вифлеем через тринадцать дней после Рождества Христова, то есть после двадцать пятого декабря. Однако его точка зрения, исходя из нашего предыдущего разговора, была неправильной. Да и Иисус родился не в ночь с двадцать четвертого на двадцать пятое декабря.

– Он родился не двадцать пятого декабря? Первый раз такое слышу, – ошеломленно сказал Линкольн.

– Дата его рождения никому не известна. В шестом веке нашей эры восточные христианские церкви отмечали шестое января как праздник Рождества Христова, Поклонения Волхвов и Крещения Христова, тогда как в западных христианских церквях Рождество Христово отмечалось двадцать пятого декабря. Празднование Рождества Христова не в декабре, а в январе было введено во времена святого Иоанна Златоуста в Церкви Антиохии, а чуть позже – в Церквях Иерусалима и Александрии.

– А какие существовали объяснения относительно появления на небе новой звезды? – поинтересовался Линкольн.

– Исповедуемая волхвами философия принудила их отправиться на поиски Иисуса, чтобы поклониться ему. Появление на небе новой – и очень яркой – звезды подсказало волхвам, что родился кто-то очень важный, и они отправились поклониться ему и познать божественность этого недавно родившегося владыки. Некоторые Отцы Церкви полагали, что волхвы усматривали в появлении новой звезды исполнение пророчества Валаама: «Восходит звезда от Иакова, и восстает жезл от Израиля». Кроме того, вполне возможно, что волхвам были известны великие древнееврейские мессианские пророчества. Наверняка в то время в Вавилоне было иудейское население. Было оно, возможно, и в Персии. К тому же, по свидетельствам Вергилия, Горация и Тацита, в эпоху рождения Иисуса в Римской империи присутствовали беспокойство и всеобщее ожидание наступления Золотого века и пришествия великого освободителя.

– Волхвы, стало быть, руководствовались не только появлением новой звезды, но и пророчествами, – предположил Эрисейра.

– Прибытие волхвов в Иерусалим вызвало там большое смятение: всех, включая царя Ирода, встревожил их вопрос относительно Иисуса. Ироду и его священникам следовало бы обрадоваться известию, однако они, наоборот, пришли в ужас. Волхвы проследовали за путеводной звездой миль на шесть на юг от Вифлеема.

– А зачем они поднесли младенцу Иисусу три дара, о которых говорится в Библии? – спросила Алиса.

– Волхвы поклонились младенцу Иисусу и подарили ему золото, ладан и смирну. Подносить дары – это древний восточный обычай. Предназначение такого дара, как золото, вполне понятно: Иисус родился в бедной семье. Непонятно предназначение двух других даров. Волхвы, возможно, вкладывали в них какой-то символический смысл. Ладан считался символом жречества, а смирна, возможно, символизировала предстоящую смерть Иисуса, поскольку она использовалась при бальзамировании тела покойника.

– Волхвы признали Иисуса настоящим Мессией? – спросил Геркулес.

– Да. Кроме того, они во сне получили откровение не возвращаться к Ироду и «иным путем отошли в страну свою». Возможно, речь шла о пути через Иорданию, позволявшем обойти стороной Иерусалим и Иерихон, или же о пути на юг через Вирсавию, восточнее главной дороги, пролегающей по территории Моава возле Мертвого моря. Считается, что после возвращения на родину волхвы приняли крещение от святого Фомы и немало послужили, проповедуя веру в Христа.

– Получается, в конечном счете волхвы стали христианами, – уточнил Геркулес.

– Похоже, что стали. Об этом повествует неизвестный арианский автор, живший в шестом веке. Его произведение под названием «Opus imperfectum in Matthaeum»[24] было включено в сборник сочинений святого Иоанна Златоуста. Он признает, что написал об этом, основываясь на содержании апокрифической Книги Шета, и рассказывает о волхвах нечто весьма неправдоподобное.

– А вот здесь находятся их мощи, – сказал Геркулес, показывая на раку.

– В Кельнском соборе хранится то, что принято считать мощами библейских волхвов. Их обнаружили в Персии, а святая Елена привезла их в Константинополь. Впоследствии – в пятом веке – их перевезли в Милан, а в тысяча сто шестьдесят третьем году в Кельн.

– Там вполне может лежать и книга с пророчествами Артабана.

– Да, там ее оставил Рудольф Второй, возможно, она до сих пор там лежит. Если ее не забрал оттуда эрцгерцог.

Взгляды всех устремились на раку. Никогда они не оказывались так близко к разгадке того, что скрывалось в пророчествах Артабана. Неужели книга, которую положил в раку с мощами волхвов триста лет назад Рудольф Второй, до сих пор находится здесь?

38

Кельн, 21 июня 1914 года

Когда наступила ночь, все здание погрузилось в темноту – если не считать крошечных островков света от тусклых огоньков свечей. Геркулес и его друзья медленно приближались к раке, в которой хранились мощи библейских волхвов, чувствуя лишь стук собственных сердец. Позолота раки едва заметно мерцала, а драгоценные камни на ней поблескивали, как маленькие звездочки. Геркулес первым подошел к раке и, прикоснувшись к ней, почувствовал ее холодную поверхность. В этой раке покоилась одна из самых важных христианских реликвий. Линкольн и Эрисейра встали с одной стороны раки, а Геркулес – с другой: так им было удобнее совместными усилиями снять с нее тяжелую крышку. Алиса освещала раку маленьким газолиновым фонарем, отчего тени от окружающих предметов, казалось, достигали дальних уголков собора. Любой шум – каким бы незначительным он ни был – отдавался в огромном нефе собора эхом, чем-то напоминавшим приглушенные раскаты грома.

– Давайте-ка пошевеливаться, – сказал Геркулес, пытаясь сдвинуть крышку.

Когда втроем они ее отодвинули, Алиса, приподнявшись на цыпочках, направила свет фонаря внутрь раки.

– Здесь лежат какие-то кости, а никакой рукописи нет, – сообщила она.

– Да, рукописи здесь нет, – подтвердил, тоже заглянув в раку, Геркулес.

– Ее, возможно, забрал отсюда эрцгерцог или же давным-давно обнаружил здесь и прибрал к рукам кто-нибудь другой, – высказал предположение Линкольн.

– Посвети вон туда, Алиса, – попросил Геркулес.

В свете фонаря было видно толстый слой пыли, иссохшие кости, три хорошо сохранившихся черепа – в общем, именно то, что и можно обычно увидеть в раке с мощами.

– Ты ничего вот там не замечаешь, Алиса? – спросил Геркулес, показывая куда-то пальцем.

– А что там?

– Следы от пальцев. Как будто кто-то хватался здесь рукой.

– А может, эти следы были оставлены здесь очень давно, – со скептическим видом сказал Эрисейра.

Линкольн, тоже заглянув внутрь раки, внимательно присмотрелся к следам от пальцев.

– Нет, они свежие, – заверил он.

– Почему вы так в этом уверены? – с несколько раздраженным видом спросил Эрисейра.

– Следы на песке и пыли обычно исчезают через несколько недель. Эти же следы – очень четкие, что свидетельствует о том, что они свежие. Тут можно даже различить форму пальцев.

– Значит, рукопись отсюда забрал эрцгерцог, – сказала Алиса.

– А если профессор фон Гердер нас обманул, и рукопись находится у него? – предположил Линкольн.

– Уж слишком он был испуган.

Где-то неподалеку от них раздался какой-то звук, отчего все путешественники вздрогнули. Алиса посветила фонарем в ту сторону, откуда донесся этот звук, и, заметив, что к ним приближается какая-то черная фигура, невольно вскрикнула. Ее голос отдался по всему нефу гулким эхом.

39

Вена, 22 июня 1914 года

– Неужели нам и в самом деле необходимо ехать туда в такой спешке? – спросила эрцгерцогиня, слегка наклонив голову.

– Дорогая моя супруга, я по дороге в Сараево хочу заехать в Печ: в тамошнем университете Януса Паннониуса есть некоторые научные труды, на которые мне хочется взглянуть.

– С каких это пор у тебя появилась сильная тяга к научным трудам? – спросила София.

Эрцгерцог посмотрел на жену своими голубыми глазами и попытался улыбнуться, однако вместо улыбки у него получилась лишь какая-то гримаса, свидетельствующая о его плохом настроении.

– Дорогая моя супруга, я целыми неделями разъезжаю туда-сюда, решая государственные проблемы, так что, мне кажется, не будет ничего необычного в том, что я проведу несколько дней в Пече.

– Меня тревожит не то, что мы уезжаем уже сегодня, хотя многое к поездке не готово, – меня тревожит появившаяся у тебя страсть к старинным книгам. Эти книги отдаляют тебя от меня, Фердинанд.

– Прошу тебя, София, не надо затевать такой разговор. Неужели ты ревнуешь меня к каким-то старым потрепанным книжкам?

– Конечно, нет, – сказала София, слегка отпрянув от своего супруга, и с удрученным видом покачала головой.

– Что с тобой происходит, София? – спросил эрцгерцог, обнимая жену.

– Ничто никогда не могло нас разлучить. Нам приходилось бороться против всего и против всех. Вот-вот осуществится твоя мечта стать императором и сделать эту прекрасную страну процветающей державой, самой лучшей в мире, но тебя в последнее время волнуют только лишь эти книги. Что происходит € тобой? – в голосе Софии чувствовалась тревога.

– Я не могу тебе этого сказать, София. Поверь мне, тебе этого лучше не знать, – проговорил Фердинанд, опуская голову.

– А раньше ты от меня ничего не скрывал, – упрекнула София мужа.

– Мне стало известно нечто удивительное, но я не могу об этом никому рассказать. Пока не могу.

– Даже мне?

– Даже тебе, дорогая. Хотя ты для меня – тот самый человек, который делает мою жизнь счастливой. София, ты ведь знаешь, что все, что есть у меня, – твое.

– Знаю.

– Я боюсь, София.

София обняла мужа и погладила его чисто выбритый затылок. В последнее время Фердинанд стал толстеть, и кожа на его шее – ранее гладкая и упругая – стала мягкой и дряблой. София почувствовала пальцами, что на коже супруга выступил холодный пот, и ей тоже стало страшно. Этот обоюдный страх снова превратил их на несколько мгновений в единое целое. Фердинанд уткнулся носом в оголенную шею любимой супруги и почувствовал, как все его тело охватила дрожь. «Возможно, мое предстоящее восхождение на престол отделяет нас от столь желаемого счастья, а не приближает к нему», – подумал он, опускаясь вместе с Софией на кровать.

40

Кельн, 21 июня 1914 года

Темная фигура приближалась. Геркулес и Линкольн отступили на пару шагов в сторону от раки и достали свои пистолеты. Алиса, все еще не оправившись от охватившего ее испуга, опустила газолиновый фонарь, а не подняла его, как следовало бы в такой ситуации, повыше, чтобы лучше рассмотреть приближающуюся фигуру. Когда незнакомец был на расстоянии в полтора десятка метров, Геркулес снял пистолет с предохранителя, отчего раздался негромкий щелчок.

– Вам лучше не подходить к нам ближе, – сказал Геркулес по-английски.

Человек остановился и несколько секунд стоял неподвижно, словно статуя. Геркулес и его друзья тоже замерли, выжидая, что же станет делать этот таинственный незнакомец. Затем Геркулес и Линкольн начали очень медленно к нему приближаться. С расстояния метров в пять они разглядели в темноте, что этот человек одет во что-то черное. Геркулес спросил по-немецки:

– Кто вы такой?

– Что вы делаете здесь ночью? Это – священное место.

– Геркулес, это, наверное, священник, – сказал Линкольн по-испански.

– Соборный священник, – уточнил испанец. – Что вы здесь делаете?

– Я каждый вечер, прежде чем лечь спать, обхожу собор, чтобы убедиться, что в нем все в порядке, – ответил незнакомец.

В своем черном одеянии он казался всего лишь тенью и вел себя абсолютно спокойно – так, словно дружески болтал со своими приятелями. Линкольн подошел к нему вплотную и начал его обыскивать. Священник не стал сопротивляться или хотя бы высказывать возмущение – наоборот, даже поднял руки.

– У него с собой ничего нет, – сообщил Линкольн, отступая на пару шагов от незнакомца.

– Что вы там высматривали в раке? Разве вы не понимаете, что открывать ее без разрешения Церкви – святотатство?

– Не сердитесь на нас. Это – дело жизни и смерти. Мы ищем один предмет и думали, что он находится в раке. Мы уже собираемся уходить, – стал оправдываться Эрисейра, тоже подошедший к священнику.

– Вам известно предание о четвертом библейском волхве? – спросил Геркулес у священника.

Тот, не говоря ни слова, подошел к раке и с величайшей осторожностью попытался поставить ее крышку на место. Геркулес, так и не дождавшись ответа, снова спросил:

– Вам известно о рукописи, которая якобы хранилась внутри этой раки?

Священник обернулся, и на его лицо упал свет. Верхняя часть его лица так и осталась скрытой в тени от капюшона, но стало видно его усы, бороду и шею. Его лицо было худощавым, а одеяния – слишком велики для него.

– Несколько месяцев назад одна очень важная особа попросила позволить ей открыть раку. Архиепископ дал на это разрешение.

– И что это была за особа? – нетерпеливо спросил Линкольн.

– Этого я вам сказать не могу.

– Послушайте, нам нужно знать, кто это был. Из-за этой рукописи погибло много невинных людей, и еще больше невинных людей могут погибнуть в будущем.

Священник наклонил голову. Геркулес и его товарищи подумали было, что сейчас этот человек бросится бежать к выходу и поднимет тревогу, однако священник всего лишь стоял и молчал.

– Во всем этом есть что-то дьявольское, – вдруг сказала Алиса надрывным голосом. – Помогите нам покончить с этим злом.

Священник сделал шаг вперед и, не поднимая головы, сказал:

– Некоторое время назад здесь побывал эрцгерцог Франц-Фердинанд. Он приезжал с официальным визитом в Германию. Эрцгерцог несколько раз заходил в библиотеку собора, что-то искал в книгах, а затем попросил позволить ему открыть раку. Он искал что-то очень важное.

– А он не говорил, что он искал? – спросил Геркулес.

– Нет. Эрцгерцог говорил о своем преклонении перед библейскими волхвами и о том, что он ищет некий предмет, который может находиться в раке. Он заглянул в раку и ушел, так и не сказав нам, нашел он там, что искал, или нет.

– А вы уверены, что не видели: доставал ли он оттуда рукопись, уносил ли ее с собой?

Священник вдруг сильно занервничал: он стал теребить пальцами края своих рукавов.

– Я всего лишь видел, что он с собой что-то унес – вот и все. Вон оттуда можно наблюдать за тем, что происходит здесь, возле раки, так, чтобы тебя никто не заметил, – сказал он, показывая на небольшой проем в стене собора.

– И больше вы ничего не видели и не слышали? – спросил Геркулес.

– Слышал, но только отдельные слова. Что-то о пророчествах и о какой-то дате. Я не расслышал, какое он назвал число месяца, а вот год он упомянул тысяча девятьсот четырнадцатый.

Геркулес опустил пистолет, и Линкольн сделал то же самое. Священник облегченно вздохнул и поднял голову. Взгляд его голубых – маленьких и узковатых, как у китайца, – глаз встретился с взглядом испанца.

– То, что нашел здесь эрцгерцог, и в самом деле представляет серьезную опасность?

– Да, представляет. Оно уже послужило причиной смерти по меньшей мере четырех человек.

– Эрцгерцог после визита сюда вернулся в Вену, однако вскоре он отправится в Сараево. Я слышал часть разговора между ним и архиепископом.

– Спасибо, – поблагодарил Геркулес, пожимая священнику руку.

Испанца поразило, какой костлявой к холодной была эта ладонь, еле выступающая из-за края рукава его одеяния из грубой материи. У Геркулеса побежали по коже мурашки: ему показалось, что перед ним – не человек, а призрак.

Священник сделал несколько шагов назад и, едва оказавшись за пределами освещенного пространства, исчез. Геркулес, Линкольн, Эрисейра и Алиса удивленно переглянулись. Затем Алиса подняла фонарь повыше, но священника не было.

– Он как будто испарился, – изумленно сказал Линкольн.

– Неважно, – небрежно махнул рукой Геркулес. – Мы уже узнали от него то, что хотели узнать.

– Геркулес, раз рукопись находится у эрцгерцога и он собирается посетить Сараево, нам следует поехать именно туда, – предложила Алиса.

Испанец смотрел в темноту, напрягая глаза и пытаясь что-нибудь разглядеть. Однако он увидел лишь поблескивающую позолотой раку и пустоту перед ней.

41

Сараево, 22 июня 1914 года

Димитриевич всячески старался сделать приятным пребывание в Сараево двух русских. До запланированной даты проведения операции оставалось несколько дней, и отсутствие утвердительного ответа из Москвы заставляло всех немного нервничать. Димитриевич потчевал и развлекал русских прямо в доме, не желая давать им возможность лишний раз появляться на улицах города, власти которого активно готовились к приезду эрцгерцога. Водка, вкусная еда и красивая музыка должны были сделать напряженное ожидание менее утомительным, однако русские, похоже, только о том и думали, как бы получить указания из Москвы, выполнить их и незамедлительно покинуть Сараево. Каждое утро князь Степан ходил на почту и на своем корявом сербском спрашивал, не приходила ли на его имя телеграмма. Донесение, которое он отправил в Москву по телеграфу, было зашифрованным, таким же должен прийти и ответ, но, тем не менее, он очень боялся, что австрийская контрразведка, просматривая все отправляемые за границу и присылаемые из-за границы телеграммы, в случае необходимости сумеет их расшифровать.

– Князь Степан, не переживайте. Ответ наверняка придет раньше назначенной даты.

– Димитриевич, на эту операцию было потрачено столько времени и средств, что мне не хотелось бы, чтобы ее отменили. Настало время показать этим австрийцам, что их ожидает, если они посягнут на благополучие Сербии или любого другого союзника России.

– В некоторых делах монархи иногда больше мешают, чем помогают.

– Димитриевич, вы, сербы, убили своего короля Александра Обреновича, но в России все обстоит иначе. Россия не может обойтись без своего царя.

– Народы, между прочим, обладают удивительной способностью восставать из пепла.

– Я с вами согласен, однако Россия и ее царь – это две неделимые части сердца нации. Наш народ любит своего царя.

– Если вашему народу так уж нужен царь, то дайте ему другого царя.

Князь Степан с удивлением посмотрел на этого сербского военного. Сербы, убив своего короля, нарушили один из важнейших запретов, в России такого произойти не может. Степан подошел к окну и посмотрел на густые кроны деревьев возле дома.

– Скоро начнется война, – вдруг сказал Димитриевич.

– Вы так считаете? Австрийский император – слишком стар и труслив. Он попытается решить все проблемы путем переговоров, и от этого выиграют и ваш народ, и наш.

– Габсбурги и в старости остаются необычайно честолюбивыми, и поэтому, поверьте мне, начнется война. А войны сильно меняют и отдельных людей, и целые народы.

– В России ничего никогда не меняется, Димитриевич.

– Даже в России обязательно произойдут перемены. И мы позаботимся о том, чтобы все изменилось.

– Это возможно только в том случае, если мое правительство даст на то свое согласие.

– Ситуация зашла так далеко, что мы обязательно предпримем решительные меры – с помощью России или без нее.

– Вы сошли с ума! Если вы начнете действовать сами по себе, мы не станем вам помогать, когда на вас нападет Австрия, – сердито заявил князь Степан.

– Сербии уже много раз приходилось бороться в одиночку против всего мира. Сейчас история предоставила нам уникальный шанс, и мы не собираемся его упускать.

– История предоставила уникальный шанс вам^7. К тому, что вы задумали, вы не смогли бы подготовиться без нашей помощи.

– Это верно, но теперь у нас есть все, что необходимо.

Князь вдруг почувствовал сильную неприязнь к этому циничному, хвастливому и бестактному офицеру. Именно такие офицеры доминировали в армии здесь, на Балканах. В России все иначе, потому что русские офицеры – люди другого толка. Честь для них имела большее значение, чем корыстный интерес. Однако вряд ли это сможет понять такой человек, как Димитриевич… Князь Степан вышел из гостиной и направился в свою комнату. Если царь не даст согласия на проведение этой операции, он, князь Степан, позаботится о том, чтобы на ней был поставлен крест. Последнее слово должно оставаться за Россией, и какой-то там сербский болван не может диктовать ему, русскому князю, свою волю.

42

Кельн, 23 июня 1914 года

Бернабе Эрисейра стоял на перроне и махал на прощанье рукой. После стольких дней, проведенных вместе с ним, даже Линкольн сожалел, что этот благородный португалец не может сопровождать их и дальше. Геркулес говорил по-немецки не очень-то хорошо, а потому друзья уже привыкли к тому, что в роли переводчика для них выступает Эрисейра. Человек с такими связями, как этот португалец, мог оказаться полезным во многом. Алиса высунулась в окно и махала рукой до тех пор, пока Эрисейра не исчез из виду. Вскоре вместо фасадов зданий за окном замелькали небольшие возделанные поля, обсаженные по периметру деревьями, и друзья стали готовиться ко сну. Первой уснула Алиса: в последние дни из-за постоянного нервного напряжения она почти не спала. Вслед за ней заснул и Линкольн, а вот Геркулес большую часть этого путешествия прободрствовал, поскольку поезд останавливался во многих больших городах. На смену суматохе последних двух дней пришло праздное созерцание сменяющихся железнодорожных вокзалов. Проехав через половину Германии, поезд застучал колесами по территории Австрии, к Вене, откуда Геркулес и его спутники собирались отправиться в Сараево.

43

Москва, 27 июня 1914 года

Шелковые простыни прилипали к его вспотевшему телу. Он все время ворочался, а от приснившегося кошмара резко подскакивал на кровати. В середине ночи он уже не мог этого выносить и, надев халат, сел за письменный стол, взял четки и маленький молитвенник и попытался успокоить себя молитвами, чтобы снова лечь в постель. Однако и это не помогло. В голове вертелась одна и та же мысль. «Ты не можешь этого сделать, Николай, не можешь», – говорил он сам себе. Несколько раз он собирался дернуть за шнурок, чтобы вызвать слуг, но снова неизменно начинал ходить туда-сюда по комнате или же смотреть в окно на московскую ночь. На рассвете он позвал одного из своих слуг, спавших на скамье у входной двери, – отчего тот с испуганным видом вскочил на ноги.

– Федор, я хочу, чтобы ты немедленно отправился к великому князю Николаю Николаевичу. Ты слышишь, что я говорю? Хочу, чтобы он немедленно явился ко мне.

Слуга бросился бежать вниз по лестницам, а царь вернулся в опочивальню. Он снова лег в кровать, но так и не смог обрести покой. Его мозг и его тело были охвачены сильным нервным напряжением. Минут через двадцать он услышал стук в дверь.

– Войдите.

– Ваше Величество…

– Николаша, благодарю, что ты пришел.

– Что случилось, Ваше Величество?

Царь встал с кровати и подошел к великому князю. В выражении его лица читались усталость и отчаяние измученного страхом человека.

– Николаша, я не могу этого сделать.

– О чем это вы, Ваше Величество?

– Я не могу подослать к эрцгерцогу убийц, – царь с трудом произносил слова: ком подступил ему к горлу из-за охвативших сомнений.

– Но, Ваше Величество, осталось менее суток до того, как они начнут действовать. Их уже невозможно остановить.

– Мы поступаем очень плохо, Николаша. Мы не можем хладнокровно убить человека.

– Но ведь вы же читали донесения относительно эрцгерцога. После смерти дяди он может превратиться в того лидера, которого так не хватает германским народам. Вы представляете себе, что произойдет, если они объединятся и сообща выступят против нас?

– Есть и честные способы побеждать своих врагов.

– Правителю следует использовать хитрость и внезапность, Ваше Величество.

– Хитрость и внезапность – это одно, а убийство – совсем другое.

– Это убийство совершается в государственных интересах, Ваше Величество. Вы делаете это не из ненависти или мести. Причина – исключительно политическая.

– Николаша, если мы станем убивать королей и принцев, то в один прекрасный день начнут убивать и нас. Тогда ведь кто угодно сможет убить монарха, разрушить государство, уничтожить цивилизацию.

– Если мы не сделаем того, что задумали, Ваше Величество, австрийцы станут помогать туркам. Нам нужно действовать именно сейчас, и действовать решительно.

Царь подошел к письменному столу и, взяв чистый лист бумаги, поспешно что-то написал и протянул этот лист великому князю.

– Я принял решение не убивать эрцгерцога, – решительно проговорил он.

– Ваш приказ не успеют доставить.

– Тогда пошлите его по телеграфу! А еще поставьте в известность полицию Сараево!

– Это усложнит ситуацию. Если станет известно, что мы замышляли, войны не избежать.

Царь так и стоял с исписанным листом бумаги в руке. Великий князь посмотрел на него сначала с жалостью, а затем – с презрением, повернулся и направился к выходу, оставляя царя одного. Когда князь закрывал дверь царской опочивальни, он услышал, как царь громко зарыдал.

44

Граница между Хорватией и Боснией, 27 июня 1914 года

Линкольн разглядывал спавшую напротив него Алису. Ее рыжеватые волосы меняли оттенок в зависимости от падающего через окно света. Первые утренние лучи придали ее волосам красноватый оттенок, отчего белая кожа Алисы стала еще белее. Когда же падающий через окно свет стал более ярким, распущенные волосы Алисы потемнели, а ее зеленая одежда казалась лугом, на котором вот-вот распустятся цветы. Она спала сидя, слегка наклонив голову, и Линкольну казалось, что перед ним то ли нимфа, то ли богиня, погрузившаяся в сладкий сон… И вдруг Алиса открыла глаза и встретилась взглядом с американцем. Это произошло так внезапно, что он, растерявшись, не отвел глаза в сторону: и тут же почувствовал, как к лицу прихлынула кровь.

– Уже давно рассвело? – спросила Алиса.

– Нет, только что.

– Как здесь красиво! Я никогда не выезжала из Испании после переезда с Кубы, а теперь за несколько дней смогла проехать, наверное, пол-Европы.

– Жаль только, что смотреть Европу нам приходится при таких вот обстоятельствах.

– А может, на обратном пути все будет иначе, и мы сможем в полной мере насладиться своим путешествием, – с оптимизмом в. голосе предположила Алиса.

– Надеюсь, что именно так и будет. С момента приезда в Испанию я только то и делаю, что куда-то мчусь, – усмехнулся Линкольн.

– Впрочем, я должна признать, что в подобных приключениях есть своя прелесть. Человек начинает чувствовать, что в его жизни есть смысл, что он пытается чего-то добиться.

– Можно задать вам личный и немного нескромный вопрос, Алиса?

– Ну конечно. Моя жизнь слишком однообразна для того, чтобы в ней могли быть какие-либо секреты.

– Почему так получилось, что у вас нет ни мужа, ни хотя бы жениха?

Алиса, покраснев, слегка выпрямилась на сиденье и, прежде чем ответить, на несколько секунд задумалась.

– Тому есть несколько причин. Во-первых, мой отец был вдовцом, я на протяжении многих лет видела, как он страдает из-за смерти моей матери, а потому я не решилась выйти замуж и тем самым оставить его совсем одного.

– Ваш отец был уже зрелым человеком и наверняка нашел бы силы жить в одиночестве, если бы его единственная дочь вышла замуж. Все родители хотят, чтобы их дети были счастливыми.

– Но у меня есть и другая причина, Линкольн.

– Пожалуйста, называйте меня Джордж.

– Хорошо, Джордж. Вторая причина – очень простая. Я родилась на Кубе, а потому для мадридского общества я чужачка. Ни одни уважающие себя родители не позволят своему сыну жениться на кубинке.

– Это нелепость, вы ведь испанка независимо от того, где родились.

– Для многих жителей Испании родиться или жить за ее пределами – это все равно, что быть иностранцем.

– Мне это понять трудно: я ведь родился в стране иммигрантов.

– В вашей стране тоже существует определенная дискриминация. Геркулес мне много рассказывал о жизни в Соединенных Штатах.

– Это верно, однако в очень многих регионах США о человеке судят только по тому, что он собой представляет и какая от него может быть польза. Где и в какой семье он родился – не имеет значения.

Геркулес подошел к двери купе с купленной в вагоне-ресторане едой, но, увидев, что Линкольн и Алиса о чем-то оживленно разговаривают, решил вернуться в коридор и немного подождать. Еще несколько дней назад он заметил, что эти двое то и дело украдкой друг на друга поглядывают, ищут всякие поводы для того, чтобы остаться наедине и поговорить. Линкольн был хорошим человеком и, более того, самым лучшим из тех, кто мог встретиться на жизненном пути такой женщины, как Алиса, – то есть женщины с либеральными взглядами, желающей, чтобы о ней судили как о личности. Геркулес осознавал, что в испанском обществе существует много ограничений, однако он уже давным-давно крайне негативно относился к подобным пережиткам и условностям. Он считал, что любовь может пойти по любому пути и преодолеть на этом пути любые препятствия.

45

Сараево, 27 июня 1914 года

В гостиницу на одной из центральных улиц города вошли трое молодых людей с небольшим багажом в руках и остановились у стойки дежурного администратора. Эти трое были похожи на молоденьких студентов, которые едут на каникулы домой, но решили остановиться по дороге на ночь в этом городе. Неделько Чабринович, Трифко Грабеж и Гаврило Принцип показали дежурному администратору свои поддельные паспорта, и тот, ничего не заподозрив, дал им ключи от забронированного гостиничного номера. Хозяин гостиницы – некто Спалайкович, приходившийся дядей послу Сербии в России, выделил им именно этот номер: отсюда можно было наблюдать за главной улицей города (в том числе и за тем ее участком, по которому предстояло проехать эрцгерцогу со свитой). Юноши поднялись в номер, сняли пиджаки и присели: двое – на кровати, а третий – на единственный в этой комнате стул.

– Я что-то нервничаю. А вы выглядите уж слишком спокойными, – сказал Чабринович.

Его товарищи переглянулись, затем Грабеж поднялся с кровати и задернул шторы.

– Тогда заставь себя успокоиться. Мы не можем совершать даже малейших ошибок: ты ведь знаешь, как за них карает Димитриевич. Дороги назад уже нет.

– А о дороге назад никто и не говорит! Я, между прочим, вступил в «Молодую Боснию» раньше тебя. Но я – обычный человек, а потому я нервничаю.

Гаврило Принцип сидел молча. Он уже несколько дней подряд чувствовал себя плохо: туберкулез быстро прогрессировал, и он, Гаврило, мог умереть еще до того, как выполнит порученное ему важное задание.

– А ты разве не боишься умереть, Грабеж? – спросил Чабринович.

– Кто ж этого не боится? Однако есть нечто более важное, чем моя жизнь или твоя.

– Да, свобода Боснии. Я это знаю. Тем не менее, мне хотелось бы остаться в живых, чтобы хоть немного пожить в свободной Боснии.

– Тогда тебе не следовало бы во все это ввязываться, приятель.

Гаврило Принцип тяжело поднялся с кровати и встал между своими товарищами.

– Хватит! – повысил голос он. – Если вы так боитесь умереть, я смогу выполнить это задание один.

– Ты посмотри, как заговорил этот доходяга! Скажи спасибо, что Димитриевич не знает, что ты болен, а иначе он уже давно заменил бы тебя.

– Чабринович, прошу тебя, прекрати, – сказал Грабеж.

Все трое снова сели – кто на кровать, а кто на стул – и несколько минут сидели молча. Затем Чабринович, посмотрев на Принципа, сказал:

– Прости меня, Гаврило. Мы, похоже, и вправду разнервничались.

– Я понимаю. У меня тоже есть мать, отец, братья, сестры – те, кто хотел бы, чтобы я вернулся домой живым. Но нам нужно выполнить то, что нам поручили: Австрия уже много лет угнетает народ Боснии. Мы не для того сбрасывали турецкое иго, чтобы эти австрияки топтали нас своими ногами.

– А в котором часу завтра начнется визит? – спросил Грабеж.

– Ровно в десять.

– Тогда нам лучше отдохнуть. Завтра мы должны быть бодрыми и сильными.

46

Сараево, 28 июня 1914 года

– Сегодня начинается визит эрцгерцога в Сараево, – сообщил Геркулес, разминая затекшие ноги.

Путешественники, уже привыкшие к постоянному раскачиванию из стороны в сторону и к назойливому постукиванию колес, впервые за двое суток вышли из поезда.

– Город, похоже, не очень большой. Думаю, нам будет не трудно пробиться к эрцгерцогу, – сказал Линкольн.

– Самое трудное – это добиться того, чтобы он нас принял и согласился отдать нам рукопись – если, конечно, он взял ее с собой в поездку, – покачала головой Алиса.

– Эту рукопись ищем не только мы. Мне кажется, что те люди, которые напали на нас тогда в поезде, – не немцы и не австрийцы.

– На основании чего вы пришли к такому выводу, Геркулес?

– Взгляните вот на это, – сказал Геркулес, показывая на какое-то здание.

– На что взглянуть? – спросил Линкольн.

Линкольн и Алиса проследили, куда показывает Геркулес, и на фасаде здания увидели флаг с гербом.

– Это же тот самый герб, который был на значках у напавших на нас в поезде! – воскликнула Алиса.

– Это, наверное, герб Боснии, – предположил Линкольн.

– Вы абсолютно правы, Линкольн.

– Получается, что за рукописью охотятся боснийцы, – удивленно покачала головой Алиса.

– И они, скорее всего, уже знают, что она находится у эрцгерцога, – добавил Линкольн.

– Нам нужно встретиться с ним как можно скорее. Если они нас опередят, то наверняка попытаются завладеть рукописью – даже если им придется убить его ради этого, – сказал Геркулес, направляясь к выходу из вокзала.

47

Сараево, 28 июня 1914 года

Над Сараево плыл колокольный звон. Улицы заполнили толпы желающих хотя бы одним глазком взглянуть на эрцгерцога и его супругу. На тротуарах по обе стороны улицы вдоль речки Миляцка толпились зеваки. Полицейские и солдаты едва сдерживали людей, отчего на отдельных участках заметно сузилось свободное пространство, по которому должна была проехать колонна автомобилей с эрцгерцогом и его свитой. Конечным пунктом движения колонны по Сараево была городская ратуша, возле которой уже стояли в ожидании эрцгерцога представители городских властей. Четыре автомобиля с откидным верхом ехали – по распоряжению эрцгерцога – очень медленно. Босния была одной из тех провинций, в которых императорская семья не пользовалась особой популярностью, и Франц-Фердинанд хотел произвести на своих будущих подданных хорошее впечатление.

– Смотри, София. Видишь, как любит нас народ? Разве может быть что-то более важное?

– Может, и ты об этом знаешь, – ответила София и взяла супруга за руку.

Автомобили медленно ехали по последнему участку маршрута, ведущему к городской ратуше, когда трое юношей стали продираться сквозь толпу, едва поспевая за движущимися автомобилями. Это было непросто: толпа стояла почти не пробиваемой стеной, однако юноши, умудряясь держаться все вместе, наконец-таки догнали колонну и поравнялись с третьим по счету автомобилем. Один из этих юношей поднял руку, словно намереваясь помахать в знак приветствия, и бросил поверх голов оцепления какой-то предмет; тот угодил под колеса второго автомобиля колонны. Офицер, ехавший верхом рядом с автомобилем эрцгерцога, потянул поводья, и лошадь встала на дыбы между автомобилем эрцгерцога и толпой на тротуаре. Пару секунд спустя раздался оглушительный взрыв, разворотивший второй автомобиль. Колонна тут же остановилась. Люди на тротуарах начали кричать и метаться из стороны в сторону. Полицейское оцепление не выдержало напора, и толпа хлынула на проезжую часть. Офицер на лошади достал из ножен саблю и приказал водителю автомобиля, в котором находился эрцгерцог, немедленно продолжать движение. София прижалась к супругу, который в момент взрыва и последовавшей за ним всеобщей паники даже не пошелохнулся. Автомобиль эрцгерцога стал медленно продвигаться вперед. Полицейские, выстроившись полукругом перед этим автомобилем, расталкивали мечущихся людей, освобождая путь. Когда колонна наконец добралась до городской ратуши и остановилась у парадной лестницы, эрцгерцог с разъяренным видом вышел из автомобиля и направился прямо к бургомистру, ошеломленно смотревшему на него.

– Хороший прием вы мне приготовили!

– Ваше Высочество… – смущенно пробормотал, кланяясь, бургомистр.

– Надеюсь, никто из моей свиты не погиб, иначе я привлеку к ответственности и вас лично, и всех, кому доверено обеспечивать порядок в этом городе.

София вышла из автомобиля с взволнованным видом и осмотрела мужа, пытаясь найти на нем какую-либо рану, которую он сгоряча мог не заметить, однако мундир Фердинанда был чист, как и раньше. Эрцгерцог в сопровождении свиты вошел в городскую ратушу. Нахмурив брови, он потребовал, обращаясь к представителям местных властей, немедленно найти виновников, даже если для этого потребуется осмотреть дом за домом весь город. Когда он сел на председательствующее место в главном зале ратуши и его супруга села рядом с ним, выражение его лица тут же изменилось.

– Фердинанд, нужно приостановить этот визит. Давай немедленно вернемся в Вену, – умоляющим голосом попросила София.

– Нет, София. Я этих террористов не боюсь. Они ведут себя, как презренные трусы, а я – из рода Габсбургов.

– В городе небезопасно. Подумай о своих детях, о троне.

Выражение лица эрцгерцога смягчилось, и он наклонился к уху супруги и прошептал:

– Я не могу умереть.

Его жена удивленно подняла брови – как будто не расслышала слов мужа:

– Что?

– Я не могу умереть, София.

– Почему? – спросила она, всматриваясь в его лицо.

– Потому что я – тот, о ком говорится в пророчествах.

– Я ничего не понимаю. В каких еще пророчествах?

– Я – настоящий мессия. Арийский мессия.

48

Толпу довольно быстро разогнали на соседние улицы. Полицейские останавливали и проверяли всех прохожих юношей. Некоторых увозили в полицейские участки на запряженных лошадьми повозках или же уводили под конвоем пешком. Люди, потрясенные случившимся, расходились по домам. Мостовую, выложенную к приезду эрцгерцога цветами, теперь топтали сотни ног, здесь же лежало несколько тел. Геркулес с друзьями находились очень близко от того места, где произошел взрыв, но – в отличие от большинства других – они остались стоять там, где и стояли. Люди вокруг метались, толкая их со всех сторон, но друзья все же держались вместе и теперь стояли на опустевшей улице в паре десятков метров от лежавших на земле пострадавших от взрыва. Вскоре прибыли врачи и фельдшеры и стали грузить раненых в автомобили и на повозки.

– Они, как вы и предполагали, попытались убить эрцгерцога, – сказал Линкольн.

– Они думают, что он – Арийский мессия.

– Вы так считаете, Геркулес? – спросил Линкольн.

– Да, они наверняка верят в то, что он – Арийский мессия.

Алиса прижалась к Геркулесу и стояла, не шевелясь. Грохот взрыва оглушил женщину, а мечущиеся туда-сюда люди не на шутку ее испугали. Зрелище было жутким: затоптанные толпой женщины, дети, старики…

– Алиса, ты себя хорошо чувствуешь?

– По правде говоря, нет, – отрешенно ответила Алиса.

– Не переживай, тебе уже ничто не угрожает.

– Как же теперь поговорить с ним? Сейчас наверняка приняты такие меры безопасности, что если мы попытаемся к нему приблизиться, охрана изрешетит нас пулями.

– Мы что-нибудь придумаем. Сейчас самое главное – не потерять его из виду.

– Вы полагаете, он еще появится на улицах Сараево?

– Если он считает себя Арийским мессией – появится.

– Почему?

– Наверное, он чувствует себя неуязвимым.

– Но, Геркулес, как же мы уговорим его отдать нам рукопись?

– Не знаю. Нам придется выбрать для этого подходящий момент.

– А что мы будем делать, если выясним, что он и в самом деле Арийский мессия? – спросила у Геркулеса Алиса.

– Мы попытаемся его убить – даже если он неуязвим, – ответил, не моргнув глазом, Геркулес.

Друзья ошеломленно посмотрели на него. Судя по выражению лица, Геркулес был готов, если потребуется, действовать весьма решительно.

49

Геркулес не ошибся: эрцгерцог выехал из городской ратуши по уже опустевшим улицам Сараево в том же автомобиле с откидным верхом. Теперь его сопровождал эскорт из двух автомобилей и несколько всадников – солдат и полицейских. Его супруга сидела рядом с эрцгерцогом и смотрела куда-то в пустоту. С ними в автомобиле ехал губернатор Боснии, который даже не пытался скрывать страха: он то и дело оглядывался по сторонам, словно боялся, что из следующего переулка выскочит террорист и изрешетит сидящих в автомобиле пулями. Геркулес, Линкольн и Алиса быстрым шагом последовали за этой медленно движущейся маленькой колонной. Когда колонна проезжала по Латинскому мосту, автомобиль эрцгерцога вдруг резко остановился: шофер разнервничался, при съезде с моста слишком резко повернул руль и едва не врезался в ограждение. Губернатор Боснии что-то крикнул шоферу, и тот начал сдавать назад.

Геркулес и его друзья почти догнали колонну и теперь медленно шли вслед за ней по мосту. И вдруг испанец увидел, как какой-то смуглый юноша болезненного вида подбежал к автомобилю эрцгерцога и выхватил что-то из кармана. Эрцгерцог машинально вскочил на ноги. Юноша, сбросив с головы шляпу, стал целиться в эрцгерцога. Губернатор быстро наклонился, а София в ужасе закричала, но ее крик заглушил грохот выстрела. Пуля угодила в шею эрцгерцога, и тот рухнул на сиденье. Его супруга, вскочив на ноги, что-то кричала, но вторая пуля настигла ее – женщина упала на сиденье рядом со своим мужем. Все произошло так быстро, что сопровождавшие колонну полицейские и солдаты не успели среагировать. Юноша выстрелил в воздух и побежал прочь. Когда он пробегал мимо Геркулеса, испанец бросился на него и повалил парня наземь. Через пару мгновений несколько полицейских и солдат набросились на них. Взгляды террориста и Геркулеса на мгновение встретились, и испанец успел заметить в глазах немощного на вид худощавого юноши ужас, прежде чем террорист, теряя сознание от безжалостных ударов полицейских, сомкнул веки.

50

Полицейские проверили документы Геркулеса и его друзей и отпустили их. Геркулес узнал, в какую больницу увезли герцога и его супругу, и нанял экипаж, чтобы туда поехать. Вход в больницу охраняли несколько солдат. Неподалеку стояли автомобили, водители которых сидели в готовности за рулем.

– Ну и как мы сможем пройти внутрь? – спросила Алиса.

Геркулес с Линкольном обошли здание и через несколько минут вернулись к ожидавшей их возле экипажа Алисы.

– Здесь есть вход с боковой улочки. Он закрыт, и его никто не охраняет. Поэтому проникнуть в здание будет не так уж и сложно. А вот добраться до эрцгерцога – это проблема.

– По крайней мере, мы теперь знаем, что он – не Арийский мессия, – сказал Линкольн.

– Вообще-то он еще не умер.

– Геркулес, вы неисправимы!

Вдвоем они прошли на боковую улочку и взломали маленькую дверь, через которую, по всей видимости, выносили из больницы мусор. Им не удалось избежать при взломе двери шума, но его заглушил гвалт, доносившийся от главного входа: множество людей – в том числе журналистов – подъезжало на автомобилях и повозках к больнице, чтобы поинтересоваться состоянием здоровья эрцгерцога.

Оказавшись внутри здания, Геркулес и Линкольн стали подниматься по служебной лестнице, заглядывая поочередно на каждый этаж. Ничего необычного они не заметили. Добравшись до верхнего этажа, они решили спуститься в подвал: если эрцгерцог умер, его тело наверняка перенесли вниз и положили там во что-то наподобие гроба. Однако не успели они дойти до подвала, как услышали пронзительные крики и выстрелы. Заглянув на этаж, с которого доносились крики, они увидели в дальнем конце коридора двух мужчин, бегущих к другой служебной лестнице. Геркулес бросился за ними, выхватил пистолет и на бегу стал целиться в этих двоих, но те успели юркнуть на лестничную площадку и скрыться. На этаже они обнаружили приоткрытую дверь, заглянули в нее и увидели большой зал, заставленный носилками. Только трое из них были заняты: на одних распростерлось грузное тело эрцгерцога в расстегнутом и окровавленном мундире; на вторых носилках лежала его супруга в платье, пропитанном кровью в районе живота; на третьих носилках находилось тело одного из сопровождавших герцога офицеров. На полу за дверью лежали несколько трупов только что убитых врачей и санитаров. Услышав вдали топот, Геркулес и Линкольн стремительно выбежали из зала в коридор, а оттуда – на служебную лестницу. Они успели скрыться до того, как на этаж по другой лестнице вбежали австрийские солдаты.

Оказавшись на улице, друзья с нарочитой неторопливостью подошли к своему экипажу. Мимо них пробежало несколько человек: слух о смерти эрцгерцога и его жены уже распространился по улице, и журналисты поспешили на телеграф, чтобы сообщить об этой новости в редакции своих газет. Алиса вопросительно посмотрела на Геркулеса и Линкольна, на что они оба отрицательно покачали головой. Рукопись с пророчествами Артабана снова выскользнула у них из рук, и на этот раз, похоже, она исчезла бесследно.

51

Сараево охватил всеобщий переполох: по улицам ходили полицейские патрули, получившие задание найти и арестовать соучастников убийства эрцгерцога; сновали туда-сюда жители; подразделения солдат шагали строем не в ногу, покидая город. Геркулес, Линкольн и Алиса благополучно проходили все контрольно-пропускные пункты: американец, испанец и испанка не вызывали у австрийских полицейских и военных никаких подозрений. Друзья долго бродили по городу, а затем решили зайти в кафе, одно из немногих, до сих пор открытых. За чашкой кофе они начали обсуждать, как им найти рукопись с пророчествами Артабана.

– Значит, вы полагаете, Геркулес, что эрцгерцог был уверен в том, что он – Арийский мессия?

– Да, Линкольн. Об этом свидетельствует очень многое. Он видел в своем лице объединителя германских народов, которыми намеревался управлять железной рукой, чтобы создать новую – гораздо более могущественную – империю.

– Поэтому он и не покинул Сараево после первого покушения, – сказала Алиса, которая после несколько глотков кофе почувствовала, как к ней возвращаются силы.

– Он, по-видимому, думал, что если он – Арийский мессия из пророчеств Артабана, то не может умереть, пока не исполнятся эти пророчества.

– Ну, значит, он наверняка удивился, почувствовав боль от угодившей в него пули, – заметила Алиса и впервые с момента приезда в Сараево улыбнулась.

– Как нам теперь разыскать рукопись? Мы ведь не знаем, кто ее забрал.

– Мы не знаем, но кое-кто из известных нам людей, возможно, это знает.

– Не понимаю. Кто может подсказать нам, где искать рукопись? – недоуменно покачал головой Линкольн.

– Куда она подевалась, – а точнее, в чьи руки попала, – может знать юноша, который стрелял в эрцгерцога. Ему, возможно, известны имена тех двоих, которым удалось сбежать из больницы. Вы случайно не разглядели, как они выглядели, Линкольн?

– Один из них – молодой, высокий, худощавый, со светлыми волосами. Второй – уже пожилой, но еще в хорошей физической форме. Седые волосы, усы и борода. Одеты – как респектабельные господа.

– Прекрасно, Линкольн. Кто был заинтересован в смерти эрцгерцога? Кто не хочет, чтобы Австро-Венгерская империя возродилась?

– Думаю, меньше всего в этом заинтересованы боснийцы. Кроме того, убийство было совершено здесь, в Боснии.

– А еще русские, – добавила Алиса.

– Почему ты так думаешь, Алиса? – спросил Геркулес.

– Всему миру известно об их напряженных отношениях с австрийцами.

– А я об этом не знал, – покачал головой Линкольн.

– Ну, значит, об этом известно не всему, а почти всему миру. Австрия является союзницей Турции: она продает ей оружие и поддерживает с ней тесные торговые связи. Россия же хочет, чтобы ее союзница Сербия имела больший вес в этом регионе и служила для нее дополнительным козырем в противостоянии с Турцией и Австрией.

– Не знал, что ты интересуешься политикой, – ухмыльнулся Геркулес.

– Нас, женщин, интересует гораздо больше, чем вы думаете.

– Значит, за этим убийством стоит Россия, – сказал Линкольн.

– Если это и в самом деле так, то подобные действия равносильны объявлению войны. Однако больше всего не заинтересованы в возрождении Австро-Венгрии сербы. К тому же у них есть могущественная тайная организация, которая вполне способна на подобные поступки.

– Тайная организация? – в один голос переспросили Алиса и Линкольн.

– Да. Она называется «Черная рука». Ее создали сербские военные, совсем недавно она оказалась в центре скандала – была большая шумиха в прессе. Сербские военные настроены решительно: они даже убили своего, сербского короля Александра Обреновича, выступавшего за союз с Австрией, и сербские военные убили его вместе с его супругой.

– Геркулес, но все-таки как же нам найти тех, кто стащил рукопись? – нетерпеливо спросил Линкольн.

– Человека, стрелявшего в эрцгерцога, наверняка поместили в местную тюрьму. Нужно пойти туда и его допросить.

– Ага, вот так все просто: мы заявимся в тюрьму и скажем, что нам хочется поболтать с тем, кто стрелял в эрцгерцога, – усмехнулся Линкольн.

– Знаете, друг мой, вы иногда бываете весьма язвительным.

– Каким-каким? – не понял Линкольн.

– Насмешливым.

– Да, это верно, таким я бываю, – засмеялся Линкольн.

– Но у меня есть неплохой план. Думаю, нам будет не сложно подкупить тюремных охранников. Нужно только предложить такую сумму, от которой они не смогут отказаться.

Алиса отправилась на поиски гостиницы или какого-нибудь постоялого двора, в котором можно провести ночь. Пытаться проникнуть вместе с друзьями в здание тюрьмы ей не хотелось: ей хватило на сегодня треволнений. Разузнав, где находится местная тюрьма, Геркулес и Линкольн с наступлением темноты отправились туда на извозчике. После долгих переговоров на немецком и французском языках Геркулесу удалось подкупить двух охранников, и те согласились позволить ему и его спутнику пообщаться с арестованным в течение десяти минут. Его звали Гаврило Принцип, он был несовершеннолетним боснийским сербом. Охранники провели Геркулеса и Линкольна в камеру и закрыли за ними дверь на засов. У Линкольна мелькнула в голове шальная мысль: а что, если охранники потом откажутся их отсюда выпустить, но через мгновение все его внимание переключилось на сидевшего у стены юношу.

– Гаврило Принцип? – спросил Геркулес.

Этот человек мало чем напоминал юношу, которого он видел несколько часов назад на Латинском мосту. Его распухшее лицо было обезображено побоями, на рубашке виднелись пятна крови, нос был разбит, под глазами темнели черно-фиолетовые синяки.

– Ты Гаврило Принцип? – повторил Геркулес.

Юноша поднял голову и посмотрел на Геркулеса пристальным взглядом. На вид он напоминал простодушного крестьянина, который, напившись, вляпался в большие неприятности. Геркулесу на мгновение показалось, что этот человек его узнал: там, на мосту, они посмотрели друг другу в глаза за секунду до того, как на них набросились полицейские и солдаты. Впрочем, Геркулес сразу отмел это предположение: такого не может быть. Там, на мосту, все произошло настолько быстро, что вряд ли этот человек успел его, Геркулеса, запомнить.

– Вы сбили меня с ног на мосту, – вдруг сказал юноша на корявом французском языке.

– Да.

– Зачем вы это сделали? Вы ведь не полицейский…

– Ты прав, я не полицейский.

– Эрцгерцог должен был умереть. Многие из моих друзей были убиты австрийской тайной полицией или же австрийскими военными. Австрия много лет угнетает Боснию, и мы не позволим, чтобы так продолжалось и дальше.

– Нам нужно у тебя кое-что узнать.

– Я вам ничего не скажу. Я не доносчик.

– Нас не интересуют имена твоих сообщников. Единственное, о чем мы хотели бы узнать, – слышал ли ты от своих товарищей о рукописи?

– О рукописи? – удивленно переспросил юноша.

Он чуть было не рассмеялся Геркулесу в лицо, но испытываемая им боль быстро вернула на его лицо выражение страдания.

– О рукописи с пророчествами Артабана.

– Какое значение имеет какая-то там рукопись?!

– Пожалуйста, попытайся вспомнить, не говорил ли кто-нибудь из твоих товарищей о рукописи, которая находилась у эрцгерцога.

– Моих товарищей никогда не интересовали рукописи…

– Это бесполезно, Геркулес, – сказал Линкольн, с трудом улавливавший лишь общий смысл разговора. – Он не понимает, о чем ты ему говоришь.

Испанец жестом показал Линкольну, чтобы тот помолчал, и наклонился к юноше.

– Русские говорили с нашим руководителем о какой-то рукописи, – вдруг сказал босниец. – Больше я ничего не знаю.

– Русские? – переспросил Геркулес.

– Несколько дней назад приехали двое русских. Приехали, чтобы контролировать наши действия. Видимо, какие-то высокопоставленные сановники или офицеры. Вели они себя очень высокомерно и общались только с нашим руководителем. Они говорили с ним о какой-то рукописи. Все, больше я ничего не знаю.

– Куда они собирались поехать после убийства эрцгерцога? – спросил Геркулес.

– А почему я должен вам об этом рассказывать? – спросил, приподнимая подбородок, юноша.

– Потому что ты – хороший человек, у которого хватило мужества сделать то, чего не решались сделать другие. Тебе ведь не хочется, чтобы были убиты невинные, чтобы люди погибли по твоей вине.

– Невинные?

– Да. Из-за этой рукописи погибло уже много невинных, и еще больше может погибнуть, если мы не найдем ее как можно быстрее.

Юноша, нахмурившись, несколько секунд молча о чем-то размышлял. Затем он, взглянув сначала на Геркулеса, а потом на Линкольна, спросил:

– У вас есть папироса?

Геркулес достал коротенькую сигару, прикурил и сунул ее кончик юноше в рот. Тот глубоко затянулся дымом и тут же закашлялся. Его руки были прикованы цепями к стене, поэтому Геркулесу пришлось забрать у него изо рта сигару, чтобы террорист не задохнулся. Юноша откашлялся и жестом показал, чтобы ему снова дали затянуться. Курил он жадно, затяжка за затяжкой, зажженный кончик сигары то и дело вспыхивал в полумраке камеры. Камера вскоре наполнилась сигарным дымом…

– Эти двое мне сразу не понравились. Вели себя надменно. Русские мне никогда не нравились. Они используют нашу борьбу в своих целях, – заговорил юноша и снова закашлялся.

– Нам нужно знать их имена и фамилии и куда они направились – только и всего.

– Одного из них наш руководитель называл, по-моему, князем Степаном – или что-то вроде того, – а второго – адмиралом Кру… нет, не помню, как.

– А куда они направились?

– Вообще-то им было бы удобнее ехать домой через Сербию, но они боялись, что их перехватят на границе. Поэтому они решили поехать сначала в Вену, оттуда – в Германию, а затем – в Россию.

– Значит, в Вену. Именно это нам и нужно было узнать. Спасибо, – поблагодарил Геркулес, кладя ладонь на руку юноши.

Тот поморщился от боли и поспешно высвободил свою руку.

Охранники стояли за дверью и, услышав стук изнутри, тут же ее отворили и вывели Геркулеса и Линкольна из здания тюрьмы. Друзья зашагали по пустынным улицам Сараево. Ночь стояла замечательная – совсем не жарко и не душно, как в Мадриде. Они подошли к кафе, в котором пили кофе днем; здесь их ждала Алиса. Увидев Геркулеса и Линкольна, она улыбнулась, и путешественники вошли в кафе и сели за столик у окна. В темной речной воде поблескивали звезды, отражаясь в оконных стеклах. Они что-то предвещали, но это не было похоже на предзнаменование о появлении нового мессии.

52

Вена, 30 июня 1914 года

В доме было пусто и тихо. После двух недель, проведенных в окружении различных людей, у него, князя Степана, наконец-таки появилась возможность уединиться. Уединиться и спокойно почитать эту рукопись. В течение последних полутора суток его неотступно мучило предчувствие, что их с адмиралом Коснишевым вот-вот схватят. Сначала – когда они выезжали из Сараево, затем – каждый раз при пересечении очередной границы. Сейчас они находились в столице своего злейшего врага, однако, вопреки своим предположениям, он чувствовал себя здесь в безопасности. Через несколько дней ему предстояло пересечь границу с Германией, а затем он вернется в свою любимую Россию. Князь встал с кровати и залюбовался рассветом, а затем подошел к столу и взял рукопись с пророчествами. Он никогда не видел ничего подобного раньше. Рукопись представляла собой скрепленные листы из пергамента, изготовленного из кожи верблюда или какого-то другого животного. Листы были довольно плотными, потемневшими и изрядно потертыми с обеих сторон. Текст был написан на санскрите, однако к рукописи была пришита меньшая по размерам книга, представлявшая собой перевод на португальский язык, выполненный каким-то Карбальо. Степан знал португальский лишь поверхностно, однако, конечно же, лучше, чем санскрит.

– Книга пророчеств Артабана, – прочел он вслух.

Затем он более часа медленно перелистывал одну страницу за другой. Чем дольше он читал эту книгу, тем больше она зачаровывала и одновременно пугала его. Время от времени он откладывал рукопись в сторону и мысленно говорил себе, что больше к ней не притронется, а просто отвезет ее в Россию и отдаст великому князю Николаю Николаевичу, но затем снова принимался за чтение, невольно восхищаясь изысканной вычурностью языка, на котором были написаны эти пророчества.

На первых страницах рассказывалось о четвертом библейском волхве и о его путешествии в Палестину по просторам Азии в то время, когда родился Иисус. Некоторые эпизоды этого путешествия впечатляли.

«Во дни царя Ирода прибыли мы в Вифлеем Иудейский. Во всей земле этой слышалось великое народа роптание из-за злодейств, содеянных царем. Моих товарищей в городе уже не было. Они несколько лун назад покинули Вифлеем и отправились туда, откуда и приехали. Не было там уже и Мессии, ибо, спасаясь от преследований со стороны царя, уехал он в Египет. Я со своими спутниками ехал затем до долины Нила, отдыхом себя не балуя. И днем, и ночью погоняли мы своих верблюдов, и так пересекли пустыню и прибыли к дельте Нила».

Звуки из коридора заставили Степана вздрогнуть. Он закрыл книгу и поднялся с кровати.

– Князь Степан, я могу войти?

Голос адмирала Коснишева прозвучал громовым раскатом. Князь жестом показал заглянувшему в комнату адмиралу, чтобы тот входил.

– Что случилось, адмирал?

– Нам нужно уехать отсюда как можно раньше. Вы не читали газет? Австрия готовит Сербии ультиматум, а Россия предупредила Габсбургов, что если они нападут на ее союзницу, она обязательно вмешается. Начало войны – вопрос нескольких дней. А может, и часов. Нам нужно уехать в Германию до того, как закроют границы.

– Мы не можем отсюда уехать, пока. Я вам уже сто раз объяснял, что нам необходимо убедиться в том, что порученное нам задание выполнено полностью.

– Но, князь Степан, эрцгерцог мертв, и Австрия сейчас делает то, на что мы и рассчитывали. Наш план полностью сработал.

– В этой книге написано по-другому.

– В книге из козлиной кожи? Что мог знать автор этой книги о том, что будет происходить в Австрии или России?

– Вы, похоже, не понимаете. Здесь написаны пророчества, предвещающие пришествие Арийского мессии. Я прочел их уже два раза, и очень многое в них сходится с тем, что сейчас происходит.

Адмирал Коснишев озадаченно смотрел на князя, нервно разглаживая пышные усы. С тех пор как Степану попала в руки эта чертова книга, князь стал задумчивым и раздражительным.

– Эту книгу нужно отвезти в Россию. Там найдется, кому ее прочесть. У нас есть специалисты, которые смогут проанализировать ее намного лучше вас. А вот если мы задержимся, эта книга может попасть в руки австрийцев.

– Эрцгерцог не мог быть Арийским мессией. В книге сообщается, что мессия родится в маленьком городе, в котором арийцы до сих пор остаются арийцами. Эрцгерцог же родился в Вене, и если в Австрии есть хотя бы один неарийский город, то это Вена.

– Князь, вы верите в эти глупости?

– Адмирал, я вам запрещаю так говорить! – Степан ткнул указательным пальцем в адмирала. – Мы не уедем отсюда, пока не разыщем этого мессию.

– А на основании чего вы полагаете, что он находится именно в Вене?

– Об этом говорится в этой книге: «В городе каинитов[25] подвергнется мессия искушениям, однако сумеет не поддаться им и пройдет это испытание с честью».

– Вена – это город каинитов?

Князь в ярости толкнул адмирала в грудь, адмирал ответил тем же. Завязалась драка. Князь пытался свалить адмирала с ног, но тот упорно сопротивлялся. После нескольких сильных ударов кулаком адмирал все же не устоял на ногах и рухнул на пол. Князь начал бить его ногами все сильнее, приходя в ярость.

– Я не уеду отсюда, пока не покончу с этим чудовищем! – крикнул князь, снова и снова ударяя носком ботинка в живот адмирала.

И вдруг он резко остановился и оторопело посмотрел на то, что натворил. Адмирал уже еле дышал. Его лицо было обезображено, из его уст доносились еле слышные стоны, а изо рта и ушей текла кровь. Адмирал смотрел голубыми глазами на своего мучителя, но не видел в выражении лица князя Степана ни капельки жалости.

Князь подошел к шкафу, взял нож и вытащил его из кожаных ножен. Он взглянул на его острое лезвие и опустился на колени рядом с адмиралом. Тот, увидев нож, попытался подняться, но острая боль пронзила его, и он повалился на пол.

– Адмирал, военнослужащий не имеет права исполнять приказ лишь наполовину. Или вы, служа на флоте, этого не поняли?

Коснишев попытался закричать, однако ему не хватило на это дыхания.

– Вы устали, да? Не переживайте, я дам вам возможность отдохнуть.

С этими словами князь вонзил нож в шею адмирала. Коснишев охнул, и кровь клокочущим потоком хлынула из его горла.

53

Сараево, 29 июня 1914 года

Геркулесу удалось договориться с одним из американских журналистов, чтобы тот на своем автомобиле подвез его с друзьями до Вены. Слухи о надвигающейся войне в последнее время расползлись по всему миру, и много американских газет быстренько отправили своих самых авторитетных журналистов в Европу. Менее чем через час путешественники покинут Сараево и на скоростном автомобиле американца смогут наверстать хотя бы часть того времени, которое они потратили на проникновение в здание тюрьмы для допроса юноши, убившего эрцгерцога. В Вене они попытаются найти упомянутых этим юношей русских.

В дверь кто-то постучал. Геркулес был одет лишь наполовину, а его чемодан еще лежал открытым на стуле. Когда он открыл дверь, его взору предстал мужчина средних лет, лысый, с большими прусскими усами, который тут же спросил:

– Вы – Геркулес Гусман Фокс?

Испанец окинул незнакомца с головы до ног взглядом и кивнул.

– Вы уезжаете? – спросил незнакомец, покосившись на чемодан.

– А с кем я имею честь говорить? – с сарказмом в голосе поинтересовался Геркулес.

– Ой, извините. Мои знакомые называют меня Драгутин Димитриевич, но вам я, возможно, известен под именем Апис.

Геркулес удивленно посмотрел на гостя, жестом пригласил его войти и, прежде чем закрыть дверь, выглянул в коридор и быстренько осмотрелся. В коридоре никого не было.

– Мне доложили, что вы приходили поговорить с беднягой Гаврилом.

– Да, мы к нему приходили.

– Как он себя чувствует? – спросил Димитриевич, стараясь, чтобы в его голосе звучала озабоченность.

– Ему изрядно досталось. Не знал, что ваша организация для покушений использует подростков. У вас что, нет взрослых мужчин?

Серб посмотрел на Геркулеса презрительным взглядом, но все же постарался сохранить дружелюбный тон.

– Таврило вызвался добровольно. У патриотов нет возраста.

– А сами вы отдаете приказы из безопасного места и хотите, чтобы во имя Сербии жертвовали собой другие люди, а не вы.

– Должен же кто-то отдавать приказы.

– Что вам нужно от меня? Вы ведь, я так полагаю, явились ко мне не с визитом вежливости.

– В связи с объявленным чрезвычайным положением мне следовало бы отбыть в Сербию еще несколько часов назад, однако я должен сначала поговорить с вами.

– Разве есть что-то настолько важное, что смогло заставить такого человека, как вы, не броситься спасать свою шкуру? – с презрением спросил Геркулес.

– Вам, я вижу, непонятен смысл нашей борьбы. Мы всего лишь хотим освободить эту землю от австрийской тирании.

– Чтобы заменить ее своей собственной тиранией?

Димитриевич, нахмурившись, сжал кулаки, однако он и на этот раз сумел сдержаться.

– Будет лучше, если мы перейдем к делу. Гаврило, наверное, рассказал вам о русских и о рукописи. Он – настоящий патриот, но я, тем не менее, уверен, что вам удалось выведать у него, куда направились наши русские друзья.

– Ну и что?

– Они прихватили с собой нечто такое, что принадлежит мне. Они обыскали мертвого эрцгерцога и забрали рукопись.

– Зачем вы мне все это говорите, Димитриевич?

– Большинство моих людей арестовано, да и сам я, возможно, не смогу уехать отсюда в ближайшие несколько недель – если, конечно, не хочу, чтобы и меня арестовали. Я сообщу вам, где находятся те русские, какие у них сейчас имена и фамилии, если вы пообещаете, что отдадите мне рукопись.

– Я не могу вам этого обещать. Эта рукопись вам не принадлежит.

– Германцы угнетают славян в течение нескольких веков. У нас есть право защитить себя и уничтожить этих проклятых арийцев.

– Единственное, что я могу вам пообещать, – я запрячу эту рукопись так далеко, что ни один ариец ее никогда не прочтет.

Димитриевич хмуро ходил взад-вперед по комнате.

– Хорошо, – наконец сказал он. – Возьмите вот это, – он передал Геркулесу листок бумаги. – Здесь написано, где могут находиться сейчас те двое русских, под какими именами и фамилиями, как они выглядят. А еще здесь написан адрес одной из наших квартир в Вене. Вы можете в этой квартире остановиться.

– Спасибо, – сказал Геркулес, принимая листок.

– Прошу дать мне ваше честное слово.

– Я вам его даю.

Серб протянул руку, и испанец крепко ее пожал.

– Между нашими народами гораздо больше сходства, чем может показаться со стороны, – проговорил Димитриевич.

– В самом деле?

– Мы – остатки мира, который борется за то, чтобы не исчезнуть. Великие державы пытаются играть с нами, как кошка с мышью, однако наша кровь более жизнеспособна, – пояснил Димитриевич.

– Ну вот и прекрасно.

Димитриевич вышел из номера, а Геркулес продолжал стоять с листком бумаги в руке. Ему раньше даже и в голову не могло прийти, что к нему обратится за помощью руководитель «Черной руки». Подойдя к окну и отодвинув штору, он осмотрел улицу, но из гостиницы так никто и не вышел. Тогда он продолжил сборы, терзаясь мыслью, а не приснилось ли ему все это. Ему не верилось, что несколько минут назад один из опаснейших в Европе людей заходил к нему, в его гостиничный номер. Террорист, схватить которого мечтали полицейские не одной страны и которого мало кто видел в лицо, попросил у него, Геркулеса, помощи. От этого на душе становилось тревожно. Он не горел желанием вступать в сговор с дьяволом, а ведь Димитриевич был никем иным, как дьяволом.

54

Москва, 28 июня 1914 года

Царь Николай Второй сидел на скамейке в саду у дворца. Лето в России всегда наступало поздно, и даже в июне под вечер на Москву частенько налетал холодный северный ветер. Здесь, в саду, было довольно тихо: шелест листвы, посвистывание проникавшего сквозь прутья высокой ограды ветра, негромкий шум города, – вот и все звуки. Царь никогда не бывал в полном одиночестве. Вот и сейчас четыре телохранителя медленно прохаживались на почтительном расстоянии, внимательно наблюдая за дорожками сада. Николай Второй закрыл глаза и стал вспоминать свои путешествия по Англии, Японии и Индии. Тогда будущее пребывание на престоле не казалось ему обременительным, ведь он чувствовал себя не столько будущим царем, сколько обычным человеком. Англия произвела на него очень хорошее впечатление. Англичане жили намного лучше, чем его будущие подданные: трудолюбивые, настойчивые и предприимчивые, они совсем не были похожи на русских. Ему очень хотелось изменить ситуацию в своей стране, однако Россия представляла собой огромного неповоротливого великана, который жил, как ему вздумается, и не хотел никого слушать. Более того, он, царь, в последние годы был вьшужден приостановить некоторые из затеянных им реформ, чтобы умерить аппетиты социалистов и прочих сторонников республиканского правления, пытавшихся использовать провозглашенные им свободы для борьбы против существующего режима. После двух десятков лет пребывания на престоле административная деятельность и официальные визиты стали для него почти невыносимыми. А еще он начал чувствовать, как отдаляется от него супруга Александра, которую он обычно называл Алике. Она была обеспокоена состоянием здоровья их сына Алексея, в последнее время резко ухудшившимся вследствие гемофилии. Александра проводила много времени со своим другом и знахарем Распутиным и не ступала буквально ни шага, не посоветовавшись с ним. Взаимопонимание между супругами исчезло давным-давно, и их отношения стали холодными и отчужденными. Поэтому такие посиделки наедине с собой в саду, вдали от государственных дел и от отчужденного выражения лица супруги, позволяли Николаю пусть ненадолго обретать душевный покой.

– Ваше Величество, – услышал царь голос своего друга Николаши.

Не произнося больше ни слова, великий князь присел рядом с царем на скамейку, и они некоторое время сидели молча.

– Сегодня замечательная погода, – наконец сказал Николай Второй, глядя на голубое небо.

– В эту пору солнце светит особенно ярко, и его лучи порой не позволяют видеть то, что нас окружает, достаточно отчетливо.

– Дело сделано? – спросил царь сдавленным голосом.

– Да, сделано, Ваше Величество.

Снова наступило молчание. Затем царь опять заговорил первым:

– Я был знаком с эрцгерцогом Фердинандом. Я видел его в Англии, на коронации Георга Пятого в тысяча девятьсот одиннадцатом году. Он показался мне весьма симпатичным человеком. Тогда никто еще не догадывался, что он станет наследником императора Австро-Венгрии. Его женитьба для Габсбургов стала настоящим скандалом. Никто из его ближайших родственников не присутствовал на свадьбе – никто, кроме его мачехи Марии-Терезии и двух сводных сестер… Он очень страдал?

– Нет. Его убили не сразу, а только ранили, но он сразу же потерял сознание. Его жена тоже погибла.

– София. Бедняжка София. Она была красивой и умной женщиной. Была самой лучшей из них всех, – сказал царь, чувствуя, как из-за испытываемых угрызений совести к горлу подступает ком.

– Лучше вам о них больше не вспоминать, Ваше Величество, – холодно сказал Николаша.

– А что известно о тех, кого мы туда послали?

– Они сначала поедут в Вену, вернутся в Россию через Германию.

– Надеюсь, нас ни в чем не уличат.

– Князь Степан – очень осторожный человек, а адмирал Коснишев – один из самых опытных разведчиков.

– Как отреагировала Австрия?

– Официальный траур по всей стране, серьезные обвинения в адрес Сербии, отзыв послов и требование к сербским властям провести расследование, – перечислял Николаша.

– Россия хоть как-то упоминается?

– Пока что нет, однако это вопрос времени.

Великий князь поднялся со скамьи и пошел по дорожке прочь.

– Николаша…

– Слушаю, Ваше Величество, – сразу же обернулся великий князь.

– Мы поступили правильно, да?

– Мы поступили правильно, Ваше Величество.

55

Вена, 30 июня 1914 года

Улицы города патрулировали солдаты. Повсюду висели транспаранты и плакаты, призывающие отомстить Сербии и России. Флаги с черными траурными ленточками были приспущены. Кое-где доходило и до грубого насилия. Князь Степан несколько раз видел; как разъяренная толпа хватала подвернувшихся под руку сербов и забивала их кулаками и ногами до полусмерти. Слухи о передвижениях войск у северо-восточной границы и о мобилизации резервистов накаляли страсти. Степан усматривал в этих событиях подтверждение того, что Арийский мессия и в самом деле существует и что с каждым днем он становится могущественнее – словно нарастающая ненависть придавала ему все больше силы. Именно поэтому Степан был готов уничтожить любое препятствие, которое могло помешать в его стремлении найти этого мессию. Адмирал Коснишев был его другом и патриотом России, однако он не видел дальше своего носа. Устранение его было, конечно же, занятием не из приятных, однако он, Степан, не мог возвращаться в Россию, выполнив порученное им задание лишь наполовину. Арийский мессия находился в этом многонациональном развращенном городе, и Степану иногда даже казалось, что он чувствует его присутствие здесь. Но как разыскать этого мессию? Вена с ее населением почти в два миллиона человек была прекрасным убежищем для тех, кто не хотел быть найденным. А может, Арийский мессия – представитель австрийской императорской семьи? Или же какой-нибудь военачальник, или богатый промышленник? Степан почему-то был уверен, что нет. Если мессия хоть чем-то похож на своего предшественника, – Иисуса Христа, – то он должен быть обыкновенным человеком, живущим обычной жизнью. Может, даже нищим. Во всяком случае, человеком довольно бедным. Поэтому князь Степан решил начать поиски с благотворительных столовых, ночлежек, недорогих рынков. Но как он его узнает? Как этот мессия выглядит? В книге пророчеств Артабана он описывался как человек довольно невзрачный, с заурядной внешностью, темноволосый, с маленькими голубыми глазами. А еще о нем сообщалось, что он – сын Рима. По-видимому, имелось в виду, что он – католик. Эти приметы, безусловно, важны, но явно недостаточны для того, чтобы можно было узнать этого мессию в толпе. «Единственный способ найти его – проникнуть в какую-нибудь группу приверженцев арийской идеологии, – подумал Степан. – Одну из тех, которых в Вене довольно много». Благодаря стараниям российской разведки Степан знал об одной из таких групп, о статьях, написанных ее членами, и даже о местах проведения ее собраний. Степан решил, что стоит познакомиться с одним из членов этой группы – неким Эрнстом Прецше, хозяином книжного магазина в старой части Вены.

Магазин находился на узенькой улочке – одной из тех, которые трудно заметить и которые обычно петляют с тыльной стороны высоких презентабельных зданий. Его хозяин – пузатый, сутулый, лысый и безобразный на лицо книготорговец Эрнст Прецше – занимал своим грузным телом почти все свободное место по ту сторону прилавка. С улицы магазин казался маленьким, однако внутри взору посетителей представало огромное количество разложенных на стеллажах книг. На одной из стен виднелись какие-то астрологические символы, придававшие интерьеру магазина зловещий вид.

– Что вам нужно? – спросил книготорговец, даже не скрывая обеспокоенности тем, что к нему зашел человек славянской внешности.

У этого магазина была своя постоянная клиентура, поэтому хозяин не очень-то радовался незнакомым посетителям.

– Красивые картины, – сказал князь Степан, показывая на акварели на стене.

– Они недорогие. Это просто виды нашего города. Хотите что-то купить?

– Может, и куплю.

– Вы, наверное, иностранец.

– Вообще-то я немец, однако мои родители еще до моего рождения переехали жить на Украину.

– На Украину? А где это? А-а, вспомнил, это на юге России. Сейчас не самое подходящее время для того, чтобы русский разгуливал по Вене.

– Я не русский, я – немец, – с нарочито обиженным видом заявил Степан.

Эрнст на несколько секунд впился в него своим суровым взглядом, а затем – уже более дружелюбным тоном – спросил:

– Вы ищете что-то конкретное?

– Ваш книжный магазин пользуется большой славой у немцев, живущих на Украине.

– По правде говоря, я об этом не знал, – книготорговец был польщен.

– Все говорят, что у вас – самый лучший в мире магазин литературы об арийцах.

– Это явное преувеличение.

– Вы интересуетесь еще и астрологией? Это ведь астрологические символы, да?

Книготорговец, взглянув на стену с астрологическими символами, улыбнулся, а затем жестом пригласил посетителя подойти ближе.

– Объясните мне, что вам нужно. Может, я смогу вам помочь, – сказал он, подмигивая и открывая какой-то ящичек в прилавке.

Он достал оттуда и показал Степану несколько фотографий обнаженных женщин и сцен интимной близости.

– Вы меня, похоже, неправильно поняли. Мне нужна информация о научных трудах, посвященных арийцам и арийской расе.

– А-а, это совсем другое дело. Пойдемте со мной.

Книготорговец неуклюже прошел к подсобному помещению. Степан – с некоторой опаской – последовал за ним. Здесь, в небольшой комнатке, стояли три стула и стол, а вдоль стен были сложены высокими стопками книги. На столе лежал портрет мужчины с загадочным выражением лица. Степан почувствовал, как его пронзила легкая дрожь: в этой комнате чувствовалось что-то зловещее.

– А это кто? – спросил он, показывая на портрет.

– Мой хороший друг Гвидо фон Лист. Вы разве о нем ничего не слышали?

– Я же вам говорил, что живу в Украине.

– Гвидо фон Лист – один из самых уважаемых в Вене людей. Мы с ним являемся членами одной общественной организации.

– Общественной организации? Не понимаю.

– В Вене принято быть членом какой-нибудь организации. Думаю, вам знакомо такое понятие, как ложа…

– А-а, масоны.

– Нет-нет, я имею в виду не масонов, – живо запротестовал книготорговец. – «И многие, кто отвернулись от жизни, отвернулись только от отребья: они не хотели делить с отребьем ни источника, ни пламени, ни плода», – процитировал он.

– Это из произведения Ницше «Так говорил Заратустра».

– Вам, я вижу, известно кое-что о скрытой правде.

– Какой скрытой правде?

– Правде о превосходстве арийской расы. «Пятая раса» – так ее называет Елена Блаватская.

– Елена Блаватская? Знаменитая спиритуалистка?

– Она, уважаемый господин, далеко не только спиритуалистка. Она – пророчица нашей эпохи, – с загадочным видом заявил книготорговец.

– Я ее книг не читал.

– Вы в совершенстве владеете немецким языком?

– Ну конечно.

– Тогда возьмите вот эти два тома «Тайной доктрины». Поверьте, они вас не разочаруют.

Зазвенел дверной колокольчик, и книготорговец, извинившись, пошел взглянуть, кто пришел. Князь Степан, выглянув через несколько секунд из подсобного помещения, увидел, что книготорговец оживленно разговаривает с юношей лет двадцати пяти.

– Извините, а как вас зовут? – вдруг спросил у Степана, заметив его, книготорговец.

– Конрад Хаусхофер.

– Подойдите, пожалуйста, сюда, господин Хаусхофер.

Князь Степан подошел к прилавку, отсюда он мог разглядеть нового посетителя. Темноволосый, с коротенькой бородкой и с такой бледной кожей, что она в некоторых местах казалась прозрачной.

– Несколько минут назад мы говорили про эти картины. А вот человек, который их нарисовал. Он еще год назад уехал отсюда в Германию, а сейчас ему пришлось вернуться ненадолго в Вену, чтобы оформить кое-какие документы. Скоро он опять уезжает.

– Приятно с вами познакомиться, – сказал юноша, подняв в знак приветствия руку.

– Ой, извините, я же вас друг другу не представил. Мой друг – господин Шикльгрубер. Господин Хаусхофер – немец, живущий на Украине.

– Немец всегда остается немцем, где бы он ни жил, – сказал юноша. – Вы с этим согласны, господин Хаусхофер?

– Безусловно. Мы как раз об этом и разговаривали, когда вы пришли.

– Вас интересует антропология? – спросил юноша.

– Меня интересует все, что связано с арийской расой, – ответил князь Степан.

– Послушайте, господа, а почему бы нам не перейти в подсобку? Там нам будет удобнее.

– А может, господин Хаусхофер торопится? – спросил юноша.

– Нет, у меня сегодня абсолютно свободный день.

Книготорговец подошел к входной двери и, заперев ее, повесил табличку с надписью «Закрыто». Затем он завел своих посетителей в подсобное помещение.

– Хотите чего-нибудь выпить? – спросил он, протягивая им обоим по бокалу.

– Нет, спасибо, – ответил юноша.

– А мне, думаю, немного пива не помешает, – сказал Степан.

Они уселись вокруг стола, и Шикльгрубер сказал:

– Не знаю, насколько глубоки ваши знания об арийской расе.

– К сожалению, приходится признать, что они отнюдь не глубоки. Я не так давно прочел книгу некоего Артюра де Гобино.

– Это великий ученый. Самое главное его произведение – «Опыт о неравенстве человеческих рас», – сказал юноша, и его маленькие голубые глаза заблестели.

– Это как раз та книга, которую я прочел.

– Существуют различные теории о происхождении арийской расы. Многие считают, что она возникла в русских степях. Что за вздорное предположение! Вы можете себе представить, что мы произошли от русских казаков?… Некоторые немецкие ученые утверждают, – и вполне обоснованно, – что арийцы впервые появились в древности на территории Германии. По крайней мере, именно в Германии еще сохранились чистокровные арийцы.

– Это предположение звучит более правдоподобно, – вставил Степан, стараясь вызвать у юноши симпатию.

– Существует весьма распространенное мнение, что ведические арийцы были этнически схожими с готами, вандалами и другими древнегерманскими племенами времен Великого переселения народов. Только две большие группы народов много мигрировали на протяжении своей истории: арийские и семитские. В этом можно убедиться, если проследить эволюцию различных европейских языков.

– Как вам, возможно, известно, англичане обнаружили в Индии примечательные остатки арийской культуры, – присоединился к разговору книготорговец. – Именно там берут свои истоки многие европейские языки, ибо они в большинстве являются родственными санскриту. Англичане использовали этот аргумент для оправдания своего присутствия в Индии. Они утверждали, что арийцы были племенами «белой» расы, которые в древности вторглись в Индию, покорив местные дравидийские темнокожие племена и потеснив их к югу. Кроме того, они стали доминирующими кастами, представители которых традиционно являлись толкователями индуистских ведических произведений.

– Это очень интересно, – сказал князь Степан. – А откуда вообще появилась идея «арийской расы»?

– Идея «арийской расы» существует с незапамятных времен. Вообще-то арийская раса – это не идея, это – реальность. В последние несколько лет лингвисты установили, что авестийский язык и санскрит являются родственными с основными европейскими языками, в том числе латинским, греческим, всеми германскими и кельтскими. Специалисты утверждают, что те, кто разговаривает на этих языках, происходят от одного древнего народа, и вполне очевидно, что этим народом могли быть только арийцы. Именно они, по всей видимости, являются предками всех европейских народов. Однако европейские народы в настоящее время большей частью деградировали, и только в Германии еще сохранились чистокровные арийцы.

– Слово «ариец» происходит от санскритско-авестийского слова «арья», что означает «благородный», – добавил книготорговец. – Некоторые из этих идей изложены в книгах, которые вы держите в руках.

Князь Степан посмотрел на два тома в красной обложке, которые еще раньше ему впихнул в руки книготорговец.

– Елена Блаватская и Генри Олкотт в конце девятнадцатого века основали Теософическое общество. Теософы утверждают, что арийцы – это раса, избранная Богом для того, чтобы освободить мир.

– Одним из сторонников данной идеи является друг Эрнста – господин Гвидо фон Лист, – сказал с улыбкой юноша.

– Мы о нем говорили. Это ведь его фотография, да? – спросил Степан, показывая на портрет на столе.

Книготорговец в ответ слегка кивнул.

– Что остается непонятным, так это то, где же все-таки следует искать истоки нашего арийского народа – в Индии или в Персии, – продолжал юноша. – Авестийский язык был языком древней Персии, территория которой примерно совпадала с территорией современного нам Ирана. Санскрит ассоциируется с долиной Инда, которая находится на северо-западе Индии, то есть к востоку от Персии. Впрочем, это не так уж и важно. Ну ладно, не буду больше вас отвлекать своими разговорами.

Он поднялся из-за стола и начал прощаться, но князь Степан ему поспешно сказал:

– Господин Шикльгрубер, разговор с вами был для меня очень приятным. Я ближайшие несколько дней буду находиться здесь, в Вене, и мне хотелось бы выпить вместе с вами кофе или же поужинать.

– Почему бы нет? Это будет для меня честью.

– Где вы остановились в Вене?

– В одном из тех домов, в которых я квартировал, когда жил в этом городе. Это на Мельдеманнштрассе, дом номер двенадцать.

– Вы не против поужинать вместе сегодня вечером?

– В шесть часов меня бы устроило.

– Я провожу тебя до выхода, – сказал юноше книготорговец.

– Не переживай, Эрнст, я сам закрою дверь.

– До свидания, – сказал князь Степан, слегка приподнимаясь со стула.

Когда он и книготорговец остались вдвоем, Степан попытался выведать побольше об этом юноше, а также о ложе, членом которой был Эрнст.

– Он появился здесь несколько лет назад, – начал рассказывать о Шикльгрубере книготорговец. – Родом он из маленького городка на северо-западе Австрии. Когда он зашел в этот магазин впервые, он был похож на бродягу. Сейчас дела у него, похоже, пошли немного лучше.

– Я этому рад.

– Я, можно сказать, стал для него наставником, и всем, что тает, он обязан мне, – самодовольным тоном заявил книготорговец.

– Это неудивительно, вы ведь являетесь членом ложи. Вы мне, кстати, не сказали, как она называется.

– Арийское братство. Вы хотели бы побывать на нашем собрании?

– Это было бы для меня огромным удовольствием.

– Очередное собрание состоится сегодня вечером. Членами Арийского братства являются некоторые из самых влиятельных в Вене людей. Вы сможете познакомиться с этими людьми и получить представление о настоящей арийской идеологии.

– Замечательно!

– Приходите сюда часов в девять вечера. Не опаздывайте.

– Я не опоздаю. В этом можете быть уверенны.

Князь Степан встал, заплатил торговцу за книги Елены Блаватской и вышел из книжной лавки. Проводимое им расследование не могло иметь более успешного начала. Он познакомился с человеком, от которого наверняка выведает нужную ему информацию о движении арийцев и который поможет ему проникнуть в тайное общество, знающее легенды об Арийском мессии.

56

Вена, 30 июня 1914 года

Автомобиль въехал в город с восточной стороны и довольно быстро домчался до центра. Когда он буквально летел на огромной скорости по Аусштеллунгсштрассе, прохожие провожали его изумленными взглядами. Наконец сидевший за рулем американец резко затормозил – и по всей улице распространился запах паленой резины. Алиса вышла из автомобиля, чувствуя головокружение. Ей доводилось раньше ездить на автомобилях – и даже довольно часто, – но не на такой сумасшедшей скорости. Линкольн вышел из автомобиля в мрачнейшем расположении духа: этот его соотечественник был, похоже, ненормальным, потому что он иногда разгонял автомобиль до скорости в пятьдесят километров в час! Единственным человеком, которому эта поездка понравилась, был Геркулес. Хотя они ехали почти всю ночь, испанец, тем не менее, чувствовал себя прекрасно.

– Большое спасибо, Сэмюель, – сказал он американцу. – Благодаря тебе мы приехали сюда за рекордно короткое время.

– Пустяки, Геркулес. Я проведу в Вене несколько дней. Если вам еще понадобится мой автомобиль, вы сможете меня найти в отеле «Империал».

– Хорошо. Ну что ж, пошевеливайтесь, друзья-подружки, не так уж мы и устали! – попытался подбодрить друзей Геркулес.

Они забрали из автомобиля свой багаж, и американец тут же умчался – конечно же, опять на большой скорости.

– Ну, и куда мы теперь? – спросила Алиса.

– Димитриевич дал мне адрес квартиры, в которой мы можем остановиться, – сказал Геркулес. – Это на Фельдерштрассе, – добавил он, заглянув в свой блокнот.

Они шли пешком более получаса, прежде чем добрались до нужной им улицы. Багажа у них с собой было мало, он их не сильно отягощал, однако после нескольких дней, проведенных в утомительных поездках, друзья едва держались на ногах и думали только о том, как бы поскорее добраться до обещанной им квартиры и принять горячую ванну. Они оказались в квартале, явно не самом респектабельном в столице Австро-Венгерской империи, однако здесь, по крайней мере, они смогут немного отдохнуть, прежде чем опять займутся поисками. Они постучали в дверь по нужному им адресу, и им открыл темноволосый мужчина, похожий на крестьянина. Окинув их с ног до головы взглядом, он спросил о чем-то по-сербски.

– Не понимаю, – ответил Геркулес и показал визитную карточку Димитриевича. Мужчина с внешностью крестьянина тут же позволил им войти. Показав им жестами, где находятся их комнаты, он протянул им связку ключей. Затем – опять же жестами – он объяснил им, что на столе в столовой лежит конверт, который им необходимо вскрыть.

Когда Геркулес и его друзья остались одни и расселись в столовой, Геркулес вскрыл конверт. Внутри находился листок бумаги, на котором были написаны инструкции о том, как они должны себя вести, чтобы не угодить в лапы к полиции, а также приводился список адресов, по которым сейчас могли находиться князь Степан и адмирал Коснишев.

Отдохнув в течение нескольких часов, Геркулес и его друзья – до наступления вечера – вышли из квартиры и отправились по первому из указанных в списке адресов. Это было недалеко, да и вообще квартира, в которой они расположились, находилась довольно близко от большинства из этих адресов.

По первому адресу они увидели довольно древний на вид и маленький особнячок, вокруг которого высились более солидные здания. Открыв калитку, Геркулес и его друзья прошли через неухоженный и частично вырубленный сад. Вход в дом – скромное крыльцо, которое было чуть шире входной двери. Геркулес постучал в дверь, но, прождав пару минут, так и не услышал ответа. Тогда друзья стали заглядывать в окна, но никого в них не увидели. Дом, похоже, был пуст. Они обошли его вокруг и обнаружили черный ход, через который можно было проникнуть в дом так, чтобы этого никто не заметил с улицы.

– Хотите проникнуть в дом, Геркулес?

– Нам придется это сделать, Линкольн. Необходимо убедиться, что в доме и в самом деле никого нет.

– Я пойду с вами, – сказала Алиса.

– Нет, Алиса, ты останешься здесь.

– Я за последние дни повидала всякого, а значит, со мной вряд ли что-нибудь случится, если я зайду в заброшенный дом.

– Пусть она идет с нами, – попросил Линкольн, глядя в глаза Геркулеса.

– Хорошо, но впереди пойду я.

Геркулес разбил небольшое стекло в двери и отодвинул засов. Кухня была пустой и, судя по ее состоянию, ею не пользовались уже несколько лет. Геркулес жестом показал Линкольну и Алисе, чтобы они заходили в дом. По коридору они сначала попали в большую гостиную, а затем, заглянув и в другие комнаты и убедившись, что на первом этаже никого нет, поднялись на второй этаж. Деревянная лестница громко скрипела при каждом их шаге, но на этот скрип никто не вышел: в доме, видимо, и в самом деле давно никто не жил. Впрочем, осматривая комнаты на втором этаже, Геркулес и его друзья заметили, что пару дней назад здесь кто-то был. Наконец они зашли в крайнюю комнату. Здесь было очень темно. Линкольн направился было к окну, но обо что-то споткнулся и едва не упал на пол. Когда он добрался-таки до окна и отдернул штору, на полу друзья увидели чье-то тело. Пожилой мужчина лежал в огромной луже крови.

– Линкольн, как вы думает, сколько времени назад его убили? Чернокожий американец подошел к трупу, наклонился, потрогал уже начавшую подсыхать кровь, а затем пощупал кожу трупа.

– Точно сказать не могу, но думаю, что менее суток назад, – сказал он.

– У него там рана на шее?

– Ему перерезали горло.

Алиса пыталась заставить себя посмотреть на труп, но каждый раз невольно отводила взгляд в сторону. А еще она прикрыла рот и нос платком из-за исходившего от трупа тошнотворного запаха.

– Труп, похоже, уже начал разлагаться, – заметил Линкольн. – Этому поспособствовала жара.

– Судя по внешности убитого, это адмирал Коснишев, – добавил Геркулес.

– Вы абсолютно правы.

– Но кто его убил? – спросила Алиса; она уже начала привыкать к исходившему от трупа запаху. – И куда подевался второй русский?

– Возможно, это сделала австрийская контрразведка.

– Нет, Линкольн. Австрийская контрразведка не оставила Бы труп на полу.

– Кто же тогда его убил, Геркулес?

– У меня есть только два предположения: его убили либо «Черная рука», либо князь Степан, – проговорил испанец, внимательно осматривая комнату.

– С какой стати его стал бы убивать князь Степан? – удивилась Алиса.

– Они могли серьезно поссориться, заподозрить друг друга в предательстве… Есть много причин для того, чтобы захотеть убить человека.

– Из-за чего они могли поссориться?

– Князь Степан, возможно, прочел книгу пророчеств Артабана и…

– И решил прикончить адмирала? – иронически покачала головой Алиса.

– Адмирал, возможно, хотел вернуться домой, а князь считал, что этого ни в коем случае нельзя делать… Единственное, что мы знаем теперь наверняка, – это то, что разыскиваем уже не двух, а одного человека.

– Какой там следующий адрес? – спросила Алиса, желая поскорее уйти из этого дома.

– Тут неподалеку, в паре кварталов, – ответил Линкольн, заглянув в карту города.

– Так давайте пойдем туда, а то скоро стемнеет.

Линкольн накрыл труп простыней и прочитал короткую молитву. Геркулес и Алиса молча ждали, пока он закончит.

– Нам нужно сообщить в полицию о том, что здесь находится труп, – сказал Линкольн.

– Мы не можем этого сделать.

– Геркулес, нельзя оставлять его лежать здесь на полу, как дохлую собаку, – настаивал Линкольн.

– Если мы сообщим об этом трупе полицейским, они начнут задавать нам вопросы и, чего доброго, еще арестуют нас. А пока мы будем находиться в участке, может получиться так, что они схватят князя Степана и заберут у него книгу пророчеств Артабана.

– Я не могу позволить, чтобы этот человек так и остался лежать здесь, в этом пустом доме, – заупрямился Линкольн.

– Линкольн прав, – вмешалась Алиса, бросая на Геркулеса умоляющий взгляд.

Геркулес сердито фыркнул, но все же согласился сообщить полиции об обнаруженном трупе.

57

Вена, 30 июня 1914 года

Мельдеманнштрассе представляла собой довольно оживленную улицу на окраине города. Многие лавочники выставляли свой товар в лотках прямо на тротуаре, и запах фруктов примешивался к доносившемуся из кафе запаху кофе. Князь Степан заказал себе чашечку крепкого кофе, а его собеседник ограничился лишь лимонадом. Шикльгрубер не пил кофе, не употреблял алкоголя и не курил. Он заявил князю, что тело подобно храму и что в нем следует поддерживать образцовый порядок.

– Вы занимались йогой? – спросил юноша у князя Степана.

– Я даже не знаю, что это такое.

– Йогу можно считать спиритуалистической гимнастикой, разработанной в Индии. При помощи йоги можно существенно повлиять на некоторые жизненно важные функции нашего организма.

– Очень интересно! – воскликнул князь, отхлебывая из чашечки ароматный венский кофе. – Вы сейчас живете в Германии?

– Да, в Мюнхене. Вы бывали в Мюнхене?

– Нет. По правде говоря, это моя первая поездка за пределы Украины.

– Вам следует съездить в Мюнхен. Это самый что ни на есть немецкий город.

– Ваши родители живут там?

– Нет, я родился в Браунау-ам-Инн. Это маленький городишко у границы с Баварией, но с этой, австрийской стороны.

– Ваши родители сейчас живут в этом городке?

– Нет, они уже давно умерли.

– Ой, извините.

– Не беспокойтесь, я уже свыкся с мыслью, что их больше нет. Но мы ведь с вами пришли сюда, чтобы поговорить об арийцах, да?

– Именно так. На Украине на подобные темы никто не разговаривает. Мы представляем собой небольшую общину торговцев, и нам нравится сохранять свои немецкие традиции, однако мы почти ничего не знаем об истории и происхождении своего народа.

– Незнание является сегодня злободневной проблемой. Если вы начнете спрашивать у прохожих на улице про «Гамалион», «Книгу ста глав» или «Пророчество монаха Германа», большинство из них попросту не поймет, о чем идет речь.

– Боюсь, что я принадлежу к этому большинству невежественных немцев.

– Я раньше тоже был невежественным, однако благодаря чтению книг и участию в заседаниях Арийского братства теперь знаю многое о прошлом и великом будущем нашего народа.

– Великом будущем? – удивленно спросил князь.

– В «Гамалионе», например, говорится о германском правителе, который разгромит французское государство, покончит с властью римских пап, подчинит себе славян и венгров и навсегда уничтожит евреев.

– А что это за «Гамалион»?

– Это произведение появилось в тысяча четыреста тридцать девятом году. Я его в оригинале не читал, но несколько лет назад выдержки из него напечатали в журнале «Остара».

– «Остара»?

– Вы не знакомы с этим журналом? Его уже несколько лет издает Йорг Ланц фон Либенфельс.

– А «Пророчество монаха Германа»?

– Это рукопись тысяча двести сорокового года, о которой стало известно лишь в восемнадцатом веке. В ней изложены пророчества, в которых говорится о крахе германских монарших династий и о пришествии правителя, который уничтожит евреев. Упреждая ваш следующий вопрос, могу сказать, что в «Книге ста глав» повествуется о подготовке германского народа к тому, чтобы восстановить свое национальное достоинство и пойти за лидером, который поможет ему уничтожить его врагов. Возможно, предстоящая война и станет началом всему этому.

– Какая война?

– А та, что вот-вот начнется. Германия разгромит Россию и Францию, причем очень быстро. Единственное, о чем я сожалею, – это что германский кайзер и австрийский император не смогут всего этого увидеть – не доживут.

– А вы ничего не слышали о пророчествах Артабана?

Юноша замолчал – всю его словоохотливость словно ветром сдуло.

– Нет, я ничего о них не слышал, – наконец проговорил он с таким видом, как будто его собеседник был следователем и хотел вытянуть у него какие-то показания.

– У меня есть с собой книга с этими пророчествами, – сказал князь Степан, доставая книгу из-за пазухи.

– Можно мне на нее взглянуть? – спросил юноша, глядя на книгу заблестевшими от любопытства глазами.

– Я лучше прочту ее вам сам.

Шикльгрубер кивнул и, опершись локтями о крышку стола, подался вперед, чтобы лучше слышать. Степан стал выборочно читать отрывки из книги, замечая краем глаза, с каким одухотворенным лицом его слушает Шикльгрубер:

«…когда я прибыл в Египет и увидел там прекрасный город Александрию, я осознал, что Младенец Вифлеемский находится в этом городе. После многих месяцев странствий и поисков мне наконец-то предстояло увидеть Спасителя мира, Мессию… Когда я узнал, в каком доме он живет, я немедленно направился к этому дому. Возле него я увидел красивую женщину, стиравшую белье, и двухгодовалого ребенка, игравшего рядом с ней на песке. Этот ребенок обратил на меня свой взор. Его черные глаза и темные волосы привели меня в недоумение. Этот ребенок с желтоватой кожей, наивным лицом и вообще самой заурядной внешностью не мог быть Мессией. Его мать подошла ко мне и заговорила со мной на арамейском. Она была похожа на еврейскую крестьянку – такую, каких очень много в Палестине. Одета она была в старую потертую тунику, а голову она покрыла платком, который от многократной стирки утратил свой цвет. Я взглянул на своих слуг и пошел вместе с ними прочь от этого места…»

Юноша восторженно посмотрел на князя Степана и, улыбнувшись, сказал:

– Так я и думал. Этот еврей не мог быть настоящим Мессией.

– Почему не мог? – спросил князь Степан, чувствуя, как по спине побежали мурашки.

– Шопенгауэр приводит на этот счет очень хорошие аргументы. С какой стати Мессия стал бы являться только для того, чтобы умереть на кресте? Распятие символизирует отрицание воли к жизни. Поэтому христианство такое слабое – оно скорее само себя уничтожит, чем сумеет себя защитить.

– То, что вы говорите, – очень серьезно, – покачал головой князь Степан.

– Католики – злонамеренные паразиты, а протестанты – покладистые собаки. Однако хуже всех евреи. Они виновны во всех пороках, которые подобно язвам уничтожают Германию и все человечество, – принялся объяснять юноша, повышая голос.

Некоторые из посетителей кафе обернулись и с удивлением посмотрели на его в миг ставшее суровым лицо.

– Ваши обвинения, господин Шикльгрубер, – весьма серьезны.

– Христианство и христианский мир не обладают жизненной силой. Из гнилого семени не может вырасти хорошее дерево, а иудаизм – это то гнилое семя, из которого выросло христианство. В наше время быть христианином – порочно.

– Почему? – спросил князь.

– Потому что христианство само по себе порочно. Я выдвигаю против христианской церкви самые тяжкие из всех обвинений, которые когда-либо выдвигались в истории. По моему мнению, она представляет собой самую ужасную деградацию, какую только можно себе представить – с такими ее идеалами, как терпимость, милосердие, стремление пожертвовать своей любовью, надеждой и даже жизнью ради кого-то другого. Крест – это символ, отожествляющийся с самым гнусным из всех заговоров, которые когда-либо существовали, а именно с заговором против здоровья, против красоты, против всего того хорошего, что только может с нами, людьми, произойти, против мужества, против духовной силы, против самой жизни.

Князя Степана бросило в холодный пот. В голове завертелась шальная мысль: а если этот ничем с виду не примечательный австриец и есть тот мессия, которого он, Степан, ищет? Может, Бог и Провидение вывели его на этого человека, чтобы он его прикончил?

– Вы разве не читали Ницше? Это великий человек и великий философ. Я знаю на память его слова: «Разговоры о том, что дрессировка животного приводит к его улучшению, звучат, словно шутка… То же самое происходит с прирученным человеком, которого улучшил священник. В начале средних веков, когда Церковь была по сути дела – и прежде всего – логовом хищников, самые лучшие образцы «белокурого бестии» подвергались преследованиям. Тевтонские рыцари, например, были улучшены. Ну, и на кого становились похожими эти улучшенные тевтонцы? Такой тевтонец становился похожим на карикатуру, на выкидыша, превращался в грешника… В общем, он превращался в христианина».

– Но зачем же вменять это в вину всем христианам? – возразил князь Степан.

– Вы все еще не поняли? Если еврейский Мессия явился для того, чтобы ослабить расы человеческие и уничтожить арийскую, то Ницше, наоборот, говорит о могущественном Сверхчеловеке. Вы не читали его книгу «Так говорил Заратустра»?

– Читал.

– Тогда вы, наверное, помните слова этого пророка: «Я учу вас о Сверхчеловеке… Я заклинаю вас, братья мои, оставайтесь верными земле и не внимайте тем, кто говорит о внеземных надеждах». Вот чему я верю.

– Это религия современного человека.

– Да, но только следует отличать ее от той чуши, которую проповедовал Вагнер.

– Музыкант?

– Вы никогда не слышали о споре Вагнера с Ницше?

– По правде говоря, я слышу о нем впервые.

Юноша пригладил свою черную шевелюру: он так энергично говорил, делая резкие движения руками и головой, что волосы на голове сильно растрепались.

– Некоторые немецкие христиане говорят, что Иисус не был евреем, что он был арийцем.

– Такого не может быть. Всему миру известно, что Иисус был евреем.

– Когда вы читали мне эту книгу, я еще раз убедился в правильности своего предположения о том, что Иисус – никакой не Мессия. Мессии еще только предстоит появиться, и это будет Арийский мессия. Вы не могли бы дать мне эту книгу почитать?

– Она очень ценная. Вы можете читать ее только в моем присутствии, – ответил князь Степан и, посмотрев на часы, добавил: – Нам пора отсюда уходить, а то я договорился с книготорговцем Эрнстом встретиться в девять.

– Вы собираетесь присутствовать на собрании?

– Эрнст меня туда пригласил.

– Тогда нам и в самом деле пора идти. Когда там узнают, какая у вас есть книга, они начнут приставать к вам с просьбами дать им ее почитать.

Они вышли из кафе и зашагали по улице. Уже стемнело, но на бульварах и в пивных еще было многолюдно. Жизнь вокруг кипела, а князь Степан почувствовал, что ему на грудь что-то стало давить – давить так, что он едва мог дышать. «Это он», – снова и снова звучала в мозгу единственная фраза. Фраза, от которой становилось страшно. Он попросил Бога придать ему сил и нащупал в кармане нож.

58

Когда в дом прибыли полицейские, Геркулес очень быстро осознал, что зря послушался Линкольна – вызывать полицию было большой глупостью. Люди в униформе занялись телом убитого адмирала Коснишева, а двое полицейских в штатском – пожилой и молодой – отвели Геркулеса и его друзей в соседнюю комнату и стали их допрашивать, причем вели они себя весьма нахраписто. Они хотели узнать, что делают иностранцы в Вене в столь напряженное время, почему они проникли в дом, взломав дверь, и кто нашел покойника. Геркулес начал было отвечать на их вопросы, но потом потребовал, чтобы ему предоставили возможность встретиться с послом его страны. Линкольн и Алиса по его примеру сделали то же самое. Они не могли раскрыть цель своего приезда в Вену и, тем более, рассказать полицейским о том, что человек на полу в соседней комнате имел прямое отношение к убийству эрцгерцога.

– Откуда вы прибыли на территорию Австрии? По штампам в ваших паспортах я вижу, что недавно вы побывали на территории Германии.

– Мы вам уже сказали, что находимся в свадебном путешествии. Эта дама – моя жена-испанка, а этот темнокожий мужчина – мой слуга. Я – кубинец. Мы решили провести свой медовый месяц в Европе. Разве мы виноваты, что тут вот-вот начнется война?

– Как вы проникли в дом? – спросил пожилой полицейский.

– Мы услышали крик, и моя супруга мне сказала, чтобы я зашел в этот дом и посмотрел, что там происходит.

– И ради этого вы выломали дверь? Вы нарушили неприкосновенность жилища.

– Дверь была открыта, – сказал Геркулес, начиная нервничать.

– Открыта? Вы лжете. Вы проникли сюда с целью воровства, но, обнаружив труп, испугались и вызвали полицию, – выказал предположение молодой полицейский.

– Но ведь этот дом – заброшенный и почти пустой. Что в нем можно украсть? Стены?

– Насмехаетесь над имперской полицией! – возмутился молодой полицейский, грубо тыкая в грудь испанца указательным пальцем.

Геркулес посмотрел на него пристально и поднялся со стула.

– Дорогой, – поспешно вмешалась Алиса, – полицейские просто хотят выяснить, что же здесь произошло.

Далее полицейские с растерянным видом наблюдали, как «супруги» говорят о чем-то на испанском, а потом «кубинец» за что-то ругает своего чернокожего «слугу».

– Я. же вам говорил, Линкольн, что нам не следовало вызывать сюда полицию! – сердито посмотрел на своего друга Геркулес. – Человек, которого мы ищем, скоро покинет Вену, а нас, по-видимому, задержат как минимум на сорок восемь часов. Знаете, что это означает? Это означает, что тот человек успеет бесследно исчезнуть, и мы останемся с носом!

– Мы не могли оставить труп здесь, чтобы он попросту сгнил. Это не по-христиански.

– Он уже мертв. Какая разница, когда его предадут земле – сейчас или когда-нибудь потом?

– Геркулес, не сваливай всю вину на Линкольна. Его ведь поддержала и я. Бывают ситуации, когда можно поступить только так и никак иначе. Мы же не животные.

Молодому полицейскому надоело слушать эту непонятную для него тарабарщину, и он обратился к Геркулесу на немецком языке:

– Мы продолжим вас допрашивать в полицейском участке. Сегодняшнюю ночь вы проведете за решеткой.

– Что?! Вы не имеете права! – возмутился Геркулес.

Из соседней комнаты в тот же миг вбежали двое полицейских в униформе: увидев, кто из присутствующих нарушает спокойствие, они схватили Геркулеса за руки. Испанец попытался было сопротивляться, но в конце концов вынужден был подчиниться представителям власти. Его вместе с Линкольном и Алисой отвезли в полицейский участок и посадили в камеру для временно задержанных. Когда полицейские вышли из камеры, друзья стали оживленно обсуждать, что же им делать дальше.

– Как мы сможем отсюда выбраться? – спросил Линкольн.

– А никак. Если, конечно, у вас нет с собой напильника, – ответил Геркулес, показывая на толстые прутья железной решетки.

– Интересно, они сообщат о том, что задержали нас, в наши посольства? – спросила Алиса.

– Боюсь, что не раньше завтрашнего утра. Вот что бывает с теми, кто пытается помогать правоохранительным органам!

Алиса присела на каменную скамью, а Геркулес с Линкольном стали в задумчивости расхаживать взад-вперед по камере.

– Может, вы перестанете мелькать передо мной? Вы мне действуете на нервы! – возмутилась Алиса.

Мужчины резко остановились и сели рядом с Алисой на скамью. Так они просидели около часа молча, уставившись в потолок. Вдруг их внимание привлек шум, донесшийся из конца коридора. Они попытались просунуть головы между прутьев решетки, чтобы посмотреть, что там происходит, однако расстояние между прутьев оказалось ничтожно маленьким. Вскоре они услышали быстрые приближающиеся шаги, а затем увидели пятерых вооруженных мужчин. Геркулес сразу же узнал одного из них: это был тот самый серб, который дал им ключи от квартиры, в которой они поселились. Эти пятеро отомкнули железную решетчатую дверь камеры и жестами показали Геркулесу и его друзьям, чтобы те выходили из камеры, и побыстрее. Всей толпой они помчались по коридору, перешагнув через тела двух лежащих на полу без сознания полицейских, – спустились в подвал и выбрались из него на какую-то улочку. Теперь Геркулес и его друзья стали беглецами, разыскиваемыми полицией Вены, причем в предвоенное время, когда власти обычно коротки на расправу. «Нас в конце концов поймают и повесят», – подумал Геркулес, садясь в автомобиль своих спасителей. Автомобиль мчал по многолюдным улицам Вены: прохожие наслаждались, возможно, последним вечером мирной жизни. Многие выглядели счастливыми – такими счастливыми, словно ждали этого момента всю жизнь. Автомобиль с Геркулесом, его друзьями и их спасителями промчался по мосту и выехал за пределы Вены. Куда их везли? И могли ли они доверять «Черной руке»? Этого никто из друзей не знал.

59

Они шли почти целый час. Этому юноше, похоже, нравилось подолгу бродить по городу, и он при этом совсем не уставал. Он прожил в этом городе несколько лет, для него здесь не осталось незнакомых мест. Когда они наконец подошли к нужному им книжному магазину, князь Степан чувствовал себя изможденным. У дверей магазина, одевшись в простенький, но чистый серый костюм, стоял в ожидании книготорговец. Увидев их, он облегченно вздохнул и дрожащими от нервного напряжения руками запер дверь магазина.

– Вы опоздали, – сердито констатировал он. – Вы что, не знали, который час?

Книготорговец засеменил на своих коротких ногах впереди них. Князь Степан не обращал внимания на недовольные реплики книготорговца: все его мысли поглотила ужасная догадка и настойчивое желание поскорее расправиться с угодившим к нему в руки чудовищем.

– Хорошо еще, что это отсюда недалеко, – сказал, обернувшись на ходу, книготорговец.

Шикльгрубер равнодушно посмотрел на него; по-видимому, он и не собирался извиняться за свое опоздание.

Наконец они подошли к красивому особняку в одном из фешенебельных кварталов города. Пройдя через калитку, они поспешно пересекли сад, обошли дом слева и остановились перед небольшой – в четыре ступеньки – лестницей, ведущей в подвал к железной двери. Эта дверь была такой низкой, что даже коротышка книготорговец, чтобы через нее пройти, наклонился, а Шикльгруберу и князю Степану пришлось согнуться почти вдвое. Затем они спускались по каким-то лестницам, и князь Степан насчитал в общей сложности более пятидесяти ступенек. От ощущения, что он находится в тесном замкнутом пространстве, и от затхлого запаха сырости ему стало не по себе. Наконец они вошли в длинный подземный коридор, слабо освещенный редкими газолиновыми фонарями. Между такими фонарями было так темно, что Степан не видел пола. Иногда они обо что-то спотыкались или же просто слегка задевали ногами. Степан подумал, что это, наверное, крысы. Помещение напоминало ту подземную темницу в Узбекистане, в которой его держали мусульмане, когда он угодил к ним в плен. Степана прошиб холодный пот. Всегда, вспоминая те несколько недель, проведенные в плену, он старался переключить внимание на что-нибудь другое. Воспоминания об унижениях, оскорблениях и пытках, которым он тогда подвергся, для его сознания были такими же мучительными, как для его тела – удары хлыстом. После тех ужасных событий он больше не смог поддерживать отношения с женщинами. В этом зловонном коридоре он еле сдерживал приступ тошноты и с трудом подавлял в себе желание повернуться и убежать отсюда как можно быстрее.

– Мы почти пришли, – сказал книготорговец, поворачиваясь к своим спутникам.

Через широкий и лучше освещенный подземный коридор они попали в прямоугольную комнату. На голых некрашеных стенах висели широкие белые полотнища с большим кругом в центре, посреди которого виднелся крест со скругленными углами. Круги были проткнуты кинжалом, окруженным лавровыми ветками. В комнате стояло несколько обитых красной материей стульев, а рядом с самым большим из них был поставлен столик, покрытый скатертью из красного бархата. Находившиеся в комнате мужчины стояли, и лишь несколько присутствовавших здесь женщин сидели. Внимание Степана привлек пожилой мужчина – можно сказать, старик – с широкой и густой седой бородой.

– Пойдемте, я вас представлю, – сказал князю Степану книготорговец.

Бородач посмотрел на Степана пристальным взглядом, от которого князю стало не по себе.

– Дорогой учитель, хочу представить вам господина Хаусхофера. Он – немец из Украины. Его очень интересует все, что имеет отношение к арийской культуре.

– Очень приятно с вами познакомиться, – сказал князь Степан.

– Вы – не тот, за кого себя выдаете, – сказал фон Лист, глядя князю Степану в глаза.

Юный Шикльгрубер и книготорговец с удивлением посмотрели на него.

– Не понимаю, – упавшим голосом произнес Степан.

– Вы – раб сионизма, хотя и сами об этом не знаете, – произнес Гвидо фон Лист, кладя свою ладонь с костлявыми пальцами на плечо русского. – Но вы не переживайте, я вас освобожу. В России еврейская зараза. Коммунизм, капитализм – все это произрастает из одного древа. Древа, зараженного сионизмом.

– Благодарю вас, учитель, – сказал Степан.

– Ну что ж, нам, пожалуй, пора начинать.

Все расселись и, взявшись за руки, закрыли глаза. Духовный наставник группы – фон Лист – громко произнес какие-то слова, но Степан их не понял. Ему захотелось открыть глаза, однако страх быть разоблаченным не позволял этого сделать. И вдруг он почувствовал, как через правую руку в его тело проникает что-то наподобие слабенького электрического тока. Его мозг расслабился, и Степан на некоторое время позабыл о том, кто он такой и что он здесь делает. Человеком, держащим его за правую руку, был тот юноша, с которым он проговорил почти целый вечер, – юноша по фамилии Шикльгрубер.

60

Они миновали дома на окраине города и оказались за его пределами, а автомобиль все ехал и ехал. Геркулес смотрел в окно, чувствуя на себе пристальный взгляд сидевшего напротив него серба. Алиса сидела рядом с Геркулесом, крепко вцепившись в его руку и прерывисто дыша. Линкольн казался абсолютно спокойным: он о чем-то размышлял. Геркулес попытался прикинуть, с какой скоростью движется автомобиль. «Не меньше тридцати или даже сорока километров в час», – подумал он. Затем обратился на немецком языке к сидевшему напротив него сербу.

– А куда мы едем? Почему мы покинули город? Мы не можем больше терять времени. Пожалуйста, отвезите нас обратно в город.

Серб посмотрел на него равнодушным взглядом, а затем – на немецком с ужаснейшим акцентом и довольно грубо – ответил:

– Мы выполняем приказ.

– Чей приказ? Димитриевич разрешил нам заняться поисками тех двоих русских. Нам необходимо вернуться в город.

– Мы выполняем приказ, который получили от него, от Димитриевича, – заносчиво ответил серб.

61

Гвидо фон Лист открыл глаза и посмотрел на своих последователей. Пять десятков членов Арийского братства принадлежали большей частью к числу самых влиятельных людей Вены и всей Австро-Венгерской империи. Он положил свою жизнь на то, чтобы набраться необходимой мудрости, а теперь эти люди верили в него и в его спиритуалистические способности. Встреча с Еленой Блаватской открыла ему глаза. Еще много лет назад он порвал с католической церковью, сняв церковное одеяние, однако не смог найти духовного удовлетворения ни в рационализме, ни в атеизме. Религией будущего была теософия, он верил, что однажды христианство и все другие монотеистические религии исчезнут. Как писала Елена Блаватская, однажды Северная Америка уйдет под море из-за происходящего в ней смешения рас, и появится новая земля, на которой арийцы – пятая раса – заживут спокойно и счастливо. Он, Гвидо фон Лист, был уверен в том, что доживет до этих времен. Однако сначала нужно уничтожить всех евреев в Германии, чтобы она обрела свободу. Люди должны познать ариософию, хотя пока широкие людские массы не были к этому готовы. Нужно подождать появления человека, которого пришлет само Провидение.

Фон Лист повернул голову налево и стал рассматривать Шикльгрубера. В этом юноше за последнее время произошли большие изменения. Три-четыре года назад он был похож на бродягу, на выходца из самых низов общества, о его смерти никто бы и не пожалел. Теперь этот юноша готов подняться на самую вершину. Придется позволить ему снова отсюда уехать. Он, Гвидо фон Лист, уже ничему новому его научить не может. Отныне его наставником будет Йорг Ланц фон Либенфельс.

Фон Лист поднялся со стула и тихонько подозвал Шикльгрубера. Когда тот открыл глаза и подошел к нему, он наклонился к его уху и прошептал:

– Сынок, спасибо, что пришел сюда – пришел в последний раз. Я увижу тебя лишь тогда, когда ты будешь окружен почестями и славой.

– Благодарю вас, учитель.

– Я был твоим наставником, однако очень скоро ты будешь моим наставником, а я – твоим слугой.

Глаза юноши заблестели, он впился жадным взглядом в глаза своего учителя.

– Когда закончится эта война, люди будут готовы. Вот тогда ты сможешь заявить о себе. А пока тебе придется напряженно работать над собой так, как ты трудился до сих пор. Ланц фон Либенфельс тебе поможет. Ему известны тайны красноречия, и он превратит твои уста в превосходное оружие. Ты должен ему доверять.

– Учитель, но я не знаю, что я должен делать. Как все это произойдет?

– Об этом написано. Написано давным-давно. Я хочу, чтобы ты побыстрее уехал из Вены.

– Почему?

– Не задавай вопросов. Уезжай сегодня же. Не возвращайся за вещами в дом, в котором ты остановился, – я их тебе потом пришлю. Ты меня понял?

– Да, учитель.

– А теперь уходи. Не дожидайся окончания собрания, уходи.

Фон Лист посмотрел вслед удаляющемуся юноше. «Этот человек – надежда целого народа», – подумал он. Подняв руки, он начал произносить священные фразы на санскрите, а его ученики стали повторять их за ним. Это были те самые фразы, которые сотни лет назад древнегерманские жрецы выкрикивали перед тем, как закаленные в боях воины их племен вступали в схватку с римскими войсками, переправившимися через Рейн.

62

Автомобиль остановился перед домом посреди огромного поля. Сербы первыми выбрались из него, а затем выпустили Геркулеса и его друзей. В свете фар они разглядели лишь одно освещенное окно. Сербы провели Геркулеса, Линкольна и Алису до входной двери и застыли на пороге на страже. За дверью располагалась маленькая гостиная – одно из двух имевшихся в этом доме жилых помещений. За столом сидел хорошо известный Геркулесу мужчина. Он жестом пригласил их подойти ближе. Алиса схватила Геркулеса за руку, и тот, чтобы успокоить женщину, погладил ее ладонь. Линкольн хотел было высказать их возмущение сложившейся ситуацией, но Геркулес попросил его помолчать.

– Вы, наверное, думали, что уже никогда меня не увидите, – проговорил мужчина за столом, обращаясь к испанцу.

– По правде говоря, я не напрашивался к вам в гости.

– В этом вы правы – я приходил к вам. Я надеялся, что вы поможете мне найти князя Степана и рукопись. Мои люди все время следили за вами, но чего я и вообразить себе не мог – так это того, что вы из-за какой-то ерунды обратитесь в полицию.

– Незатейливый, однако, у вас был план! Трое иностранцев из нейтральных стран рыщут по Вене, пытаясь найти нужного вам человека, и вашим приспешникам только и остается, что ждать, когда эти трое его найдут, чтобы затем схватить его и забрать у него рукопись.

– Очень остроумно, – фыркнул Димитриевич.

– Скажите, а зачем вы вытащили нас из-за решетки?

Димитриевич поднялся из-за стола и обошел своих пленников по кругу, останавливаясь перед каждым, чтобы повнимательнее рассмотреть.

– Мне не хотелось, чтобы вы стали рассказывать венской полиции, что эрцгерцога убила «Черная рука», что к этому убийству причастны русские, что один из приехавших сюда русских попал – пусть даже и мертвым – в руки этой самой полиции и – самое главное – что где-то в Вене находится книга пророчеств Артабана, – объяснял Димитриевич, постепенно повышая голос.

– Однако, как мне кажется, брать штурмом полицейский участок – не самый лучший способ не обращать на себя внимания.

– Так ведь не так-то просто, не производя шума, вытащить троих глупцов из-за решетки, за которую они сами себя упрятали.

– Боюсь, что ваши методы всегда были… немного шумными.

Димитриевич презрительно фыркнул. Он не привык к тому, чтобы с ним разговаривали в подобной манере. Все боялись его, Аписа. Даже правительство Сербии и русские. Этот испанец явно испытывал его терпение.

– Вы не знаете истории моей страны. Не знаете, чего мы натерпелись за несколько столетий – сначала от турок, а затем от австрийцев.

– Однако это не дает вам права убивать монархов, когда вам вздумается.

– Вы имеете в виду убийство сербского короля, да? – рассерженно спросил Димитриевич. – То, что произошло в тысяча девятьсот третьем году, не имеет к нынешним событиям никакого отношения. Убить последнего из династии Обреновичей, чтобы возвести на престол Петра Первого Карагеоргиевича, хотели англичане. Они организовали тот заговор. Армия не подчинялась ни королю, ни правительству. Организаторы заговора подчинили армию своей власти, а король Петр Первый Карагеоргиевич, не будучи сильной личностью, способной им противостоять, согласился на подобную опеку. Правительство тоже не вмешивалось. Оно было убеждено, что заговорщики – стержень армии.

– Ваша организация – всего лишь кучка террористов! – вдруг резко заявил Геркулес.

– Мы – не террористы, мы – солдаты! Однако поскольку политики ничего не делали для Сербии, нам пришлось в тысяча девятьсот одиннадцатом году создать тайную организацию, которую мы назвали «Единение или смерть». Сербы оказались на территориях, попавших под турецкую и австрийскую юрисдикцию. Мы хотели создать Великую Сербию, которой правила бы династия Карагеоргиевичей. Очень скоро правительство узнало, что существует такая организация, и дало ей прозвище «Черная рука». Кстати, королевич Александр поддерживал нас с самого начала.

– Это не помешает вам убить его, если возникнет такая необходимость.

– Нам приходится защищать себя, потому что пару лет назад король Петр Первый решил попытаться покончить с «Черной рукой». Наши отношения с правительством Пашича ухудшились. Мы знали о его стремлении установить в Македонии полицейский диктаторский режим, лояльный к его партии. «Черная рука» тогда поддерживала оппозиционные партии и политику экспансии короля Петра Первого. Однако Россия решительно вмешалась в пользу Пашича, и это стало одной из причин того, почему король Петр Первый решил покончить с нами. Возможно, русский посол Гартвиг убедил короля отмежеваться от «Черной руки» и встать на сторону Пашича. В события, происходящие в нашей стране, всегда вмешивались внешние силы.

– Однако политические решения должны приниматься вашим правительством, а не вами, – возразил Геркулес.

– Правительство хочет нас уничтожить. Мы просто защищаемся. Нам стало известно, что король создал организацию под названием «Белая рука». Именно поэтому то, что произошло в Сараево, имело для нас огромное значение. Когда король будет вынужден вступить в войну с Австро-Венгрией, он не обойдется без нас.

– Получается, что единственной причиной убийства эрцгерцога является борьба вашей организации за собственное выживание? – спросил Геркулес.

Димитриевич ничего не ответил. Этот вопрос привел его в замешательство. Бороться ради того, чтобы спасти собственную шкуру, а не ради освобождения своего народа – это отнюдь не соответствовало его идеалам. Однако в последнее время никто даже не вспоминал об идеалах.

– Я передумал. Пожалуй, будет лучше, если вы исчезнете из моего поля зрения, пока мне не пришлось пожалеть о том, что я с вами связался. Я дам вам поддельные документы, но вы должны будете покинуть Вену немедленно. Я не могу допустить, чтобы вас схватила полиция.

– Спасибо, Димитриевич, однако мы не уедем из этого города до тех пор, пока не закончим то, ради чего сюда приехали. Мы постараемся быть осторожными и уедем из Вены, как только у нас появится такая возможность, но не раньше, чем выполним задуманное.

Серб нахмурился и хотел было дать волю своему гневу, но все же сдержался и позвал одного из своих людей. Геркулесу и его друзьям тут же принесли поддельные паспорта и снова усадили их в автомобиль. Водитель завел мотор, но не трогался с места. Геркулес и его друзья слегка занервничали: им казалось, что пока они не отъедут отсюда подальше, не смогут почувствовать себя хотя бы в относительной безопасности. Димитриевич вышел из дома и направился к автомобилю. В свете фар его огромная тень протянулась куда-то вдаль. Наклонившись к окошку, возле которого сидел Геркулес, он сказал:

– Я хочу, чтобы вы уничтожили ту чертову книгу, как только ее найдете. Миру ни к чему, чтобы им управляли эти сумасбродные арийцы.

– Не переживайте, мы ее уничтожим, как только найдем.

– А вы сами верите в возможность пришествия Арийского мессии? – спросил Димитриевич.

– Во что я верю – не так уж и важно. Важно то, что люди, которые в это верят, готовы пойти на что угодно, лишь бы только этот мессия и в самом деле появился и пришел к власти.

– Надеюсь вас больше никогда не увидеть. В следующий раз вы от меня так легко не отделаетесь, – предупредил Димитриевич угрожающим голосом и хлопнул ладонью по дверце автомобиля, тем самым давая понять шоферу, что пора ехать.

Шофер начал сдавать назад, и Геркулес смотрел на Димитриевича в свете фар. На суровом и угрюмом лице сербского офицера появилось выражение тревоги. Геркулес подумал о том, как долго может оставаться в живых такой человек, как Димитриевич. Услугами подобных личностей охотно пользуются любые правители, но рано или поздно возникает необходимость от них избавиться. Он, Димитриевич, наверняка знал, что его ждет: он будет бороться во имя интересов своего народа и своей страны, а затем некая группа политиков, когда он станет для них помехой, попытается его уничтожить.

Их автомобиль сопровождал еще один – в нем сидели вооруженные сербы. Когда они выехали на шоссе, далеко впереди показались огни Вены. Город уже спал, а по его улицам бродила зловещая тень Арийского мессии, ожидавшего возможности заявить о себе.

63

Князь Степан открыл глаза и – к своему удивлению – увидел, что Шикльгрубер куда-то исчез. Внимательно осмотрев всех присутствующих, Степан понял, что он не ошибся: Шикльгрубера здесь и в самом деле нет. Он хотел было направиться к выходу, однако в этом самый момент все члены Арийского братства открыли глаза и их руководитель – фон Лист – начал рассуждать об арийцах и об их роли в новом обществе. Князь Степан решил терпеливо дождаться окончания собрания, однако разглагольствования фон Листа грозили затянуться на целый час – а то и больше, – и этого времени вполне хватило бы для того, чтобы Шикльгрубер успел исчезнуть.

Когда ждать князю Степану стало невмоготу, он, не глядя ни на кого из присутствующих, тихонько вышел из комнаты. К его удивлению, никто даже и не попытался его остановить. Он прошел по подземным коридорам, поднялся по лестницам и вышел в сад. Прохладный ночной воздух вернул ему былую уверенность в себе, он впервые за этот долгий вечер почувствовал себя в безопасности. Куда мог отправиться Шикльгрубер? Скорее всего, либо в дом, в котором он снимал комнату, либо на железнодорожный вокзал. Степан вышел на пустынную улицу. Вокруг ни души. Князь шагал по улицам более получаса, и лишь возле железнодорожного вокзала увидел первых прохожих.

В здании его вдруг пробил озноб – ему стало не по себе, словно он находился под воздействием какого-то одурманивающего средства.

В главном зале вокзала царило оживление. Несчетное количество солдат отдыхали в этом зале, где придется: кто-то в касках и со всей полагающейся амуницией стоял, прислонившись к стене, кто-то сидел на деревянных скамейках. Здесь же расположились и крестьяне в сельских одеждах, да еще несколько коммерсантов дремали, сидя на лавке и обхватив свои саквояжи руками.

Князь Степан поискал глазами среди них Шикльгрубера, однако того нигде не было. И вдруг он заметил в окне фигуру темноволосого юноши с бородкой, бежавшего по перрону. Степан выскочил через дверь из здания вокзала и помчался к перрону, возле которого пускал клубы пара паровоз с прицепным составом из деревянных товарных вагонов. На перроне никого не было. Степан пробежал мимо нескольких вагонов, заглядывая в каждый, но юноши и след простыл. Князь остановился и вернулся к голове поезда. «Ну как сквозь землю провалился!» – подумал он.

Над перроном поднимался густой пар от паровоза. Степан уже с трудом различал лишь общие очертания вагонов. Если тот юноша не появится, ему придется заглянуть во все вагоны. Пройдя метров двадцать вперед, в приоткрытую дверь он увидел мерцающий из темноты вагона огонек. Князь вошел в вагон и, стараясь не производить ни малейшего шума, сделал несколько шагов вглубь вагона вправо. На прибитом к полу старом деревянном столике стоял почти потухший светильник, в глубине вагона угадывалась большая куча мешков, а вот юноши здесь не было. Вдруг князь Степан краем глаза заметил, что позади него мелькнула какая-то тень. Он резко обернулся и увидел в другом конце вагона маленькую приоткрытую дверь. Князь Степан медленно приблизился к ней и после нескольких секунд сомнений все же распахнул ее настежь. В кромешной темноте он не мог ничего разглядеть. Тогда он вошел в эту дверь, слыша лишь звук собственных шагов по настилу из узких деревянных досок. Его сердце лихорадочно колотилось. Дойдя примерно до середины этого темного помещения, он услышал чье-то дыхание. Он понял, что здесь кто-то есть, и по его спине побежали мурашки.

64

За очередным поворотом пред взорами Геркулеса и его друзей предстала сверкающая огнями Вена. После перенесенного нервного напряжения Геркулес чувствовал слабость в ногах. Во время непродолжительного разговора с Димитриевичем он думал, что живыми они не вырвутся из рук этого серба. Только когда автомобиль выехал за ограду дома, в котором они встретились с Димитриевичем, и на большой скорости преодолел несколько километров, отделявших этот дом от города, Геркулес с облегчением вздохнул. Впрочем, боялся он не столько за себя, сколько за Алису. Он уже не раз за последние дни жалел о том, что взял ее с собой в столь опасную поездку, и теперь твердо намеревался заставить ее вернуться в Испанию и посадить на ближайший поезд до Парижа. А Линкольн, похоже, пребывал в полном спокойствии. Во время встречи с Димитриевичем он все время молчал, стараясь находиться поближе к Алисе, словно оберегал ее от этих террористов. Теперь Алиса и Линкольн с изможденными лицами сидели напротив Геркулеса: похоже, после нескольких дней сильных переживаний, физического напряжения и бесконечных переездов с места на место его друзья начали выдыхаться. Алиса, положив толову на плечо Линкольна, спала, а его чернокожий друг старался не шевелиться, чтобы дать ей возможность хоть немножко отдохнуть, пока они едут на автомобиле обратно в Вену.

Геркулес смотрел в окно, а его мысли крутились вокруг недавних событий. Где сейчас находится князь Степан? Чем он занимается? Может, ищет Арийского мессию? Геркулес был уверен, что если этот русский найдет Арийского мессию, он обязательно его прикончит. А разве он сам на месте князя Степана поступил бы как-то иначе? Однако сейчас ему не до Арийского мессии – нужно найти книгу пророчеств Артабана, а для этого необходимо разыскать князя Степана. Но как найти этого русского в городе с населением в два миллиона человек?

– О чем вы думаете? – почти шепотом, чтобы не разбудить Алису, спросил Линкольн.

– Об этой чертовой головоломке. Как нам разыскать князя Степана в таком огромном город, как Вена?

– Наша последняя зацепка – дом, в котором мы обнаружили труп адмирала.

– А какие еще адреса были в том списке Димитриевича? – поинтересовался Геркулес.

Линкольн попытался достать из кармана листок бумаги так, чтобы не разбудить Алису. Она слегка приподняла голову с его плеча и, не открывая глаз, положила обратно. Линкольн пальцами одной руки расправил, как смог, листок бумаги и попытался прочитать написанное в тусклом свете фонарей, освещавших улицы Вены.

– Здесь есть адрес какого-то Гвидо фон Листа.

– А еще что есть?

– Адреса книжного магазина и кафе. С чего начнем?

– Не знаю. Сейчас уже поздно, но, думаю, нам все равно следует пройти по всем трем адресам и попытаться выяснить, не появлялся ли по какому-нибудь из них князь Степан.

– Сомневаюсь, что книжный магазин открыт в столь позднее время, – заметил Линкольн, глядя на свои часы.

– А вдруг его хозяин решил заночевать сегодня в своем магазине?

Наконец автомобиль затормозил, и пару секунд спустя один из сербов открыл дверцу. Алиса уже проснулась, и друзья вышли из автомобиля. Едва их ноги коснулись тротуара, оба автомобиля сорвались с места и умчались прочь. Геркулес стоял неподвижно, пока машины не скрылись за поворотом.

– Как думаете, мы их уже никогда не увидим? – спросил он у своих друзей.

– Надеюсь, что не увидим, – ответил Линкольн. – Однако они, скорей всего, будут втихаря следить за нами, пока мы не найдем то, что им нужно.

Алиса посмотрела на них обоих уставшим взглядом, и Геркулес засомневался, как им сейчас следует поступить: отправиться немедленно на поиски князя Степана или же сначала устроиться в какой-нибудь гостинице и хоть немного отдохнуть.

– Вы очень устали? – спросил он у своих спутников.

Те оба отрицательно покачали головами, и затем трое друзей зашагали по пустынным улицам Вены. Время от времени мимо них проезжал на большой скорости какой-нибудь военный автомобиль, и тогда ночная тишина на короткое время сменялась рокотом мотора и оживленной болтовней солдат.

– Куда мы идем? – спросила Алиса, уже окончательно проснувшись благодаря холодному ночному воздуху.

– В книжный магазин.

– В такое позднее время?

– Да. Я надеюсь, что нам повезет и его хозяин все еще находится там. Мы постучим, и он откроет нам дверь.

– Возможно, нам следует попытаться зайти туда без стука, – сказал Линкольн. – Я могу открыть без особых усилий любую дверь.

Геркулес удивленно посмотрел на своего друга, а затем улыбнулся.

– Неужто этим занимается по ночам полиция Нью-Йорка – входит без стука в дома мирных граждан, которые спят в своих кроватях?

– Вы себе даже и не представляете, какие ужасы скрывают по ту сторону двери своего жилища очень многие мирные граждане, – ответил Линкольн, решив поддержать шутку своего товарища.

– Вы полагаете, что этому нашему хозяину книжного магазина есть что скрывать? – спросила Алиса.

– Вполне возможно, что есть. Кстати, никто так охотно не помогает следствию, как гражданин, которого в чем-то уличили.

– Ну вот уже и нужная нам улица, – объявил Геркулес.

Он достал из кармана пистолет, Линкольн с Алисой последовали его примеру. Тусклый свет из окон книжного магазина дал им понять, что его хозяин еще не ушел. Линкольн за несколько секунд и без особых усилий отомкнул замок. Дверь, слегка скрипнув, отворилась.

65

Князь Степан затаил дыхание и напряг слух. Услышав какой-то звук прямо за спиной, он достал из кармана нож и медленно обернулся, но никого позади себя не увидел. Тогда он снова посмотрел прямо перед собой и сделал шаг вперед. Вдруг из темноты донесся насмешливый голос, заставивший князя вздрогнуть:

– Господин Хаусхофер!

Князя Степана бросило в холодный пот. Он не знал, как реагировать. Ему пришла в голову мысль, что раньше он охотился за добычей, а теперь охотятся за ним.

– Вы меня преследуете? – Голос донесся откуда-то из темноты, послышались шаги, и князь Степан смог различить очертания хорошо знакомого ему юноши. Его глаза блестели в темноте, и Степан впервые почувствовал, что боится его. Почему он боится этого тощего юношу? Он ведь без особых усилий может сбить этого австрияка с ног и вонзить нож в его худосочную шею.

– Господин Шикльгрубер, мне было нелегко вас разыскать. Вы ушли с собрания, а я, заметив это, побежал за вами, но вы куда-то исчезли. Я подумал, что причиной подобной вашей спешки была неожиданно возникшая необходимость куда-то уехать. Вы возвращаетесь в Мюнхен? – говорил князь Степан, стараясь не выказывать своего волнения.

– Я думаю, что мы не настолько хорошо знаем друг друга, чтобы я стал рассказывать вам, куда я направляюсь. А вот вы должны мне ответить на один вопрос: почему вы меня преследуете?

– Я вас не преследую, – возразил князь, еще крепче сжимая в руке нож. – С вашей стороны нелепо так думать.

– Вы что, хотите сказать, что оказались в этом товарном вагоне, да еще и ночью, совершенно случайно?

– Нет, я вас искал, чтобы дать вам кое-что, прежде чем вы уедете.

Юноша сделал пару шагов вперед, и на его лицо попал пучок света. Князь Степан заметил злобный огонь в его маленьких голубых глазках. В этом человеке чувствовалось что-то жуткое и зловещее – что-то такое, с чем он, Степан, еще никогда не сталкивался и что было намного хуже перенесенных им когда-то ужасных пыток и издевательств.

– И что же вы хотели мне дать?

– Ту книгу. Разве вы не хотели ее почитать?

– Вы хотите отдать мне ее навсегда? – удивленно спросил юноша.

– Вы наверняка найдете ей лучшее применение, чем я, – объяснил князь.

Он сунул руку за пазуху, намереваясь вытащить оттуда рукопись, но замер с изумлением на лице.

– Господин Хаусхофер, – если вас действительно так зовут, – мне не нужна ваша книга. Сомневаюсь, что смогу найти в ней для себя что-то новое – что-то такое, чего я еще не знаю.

У князя Степана снова по спине побежали мурашки. Если у него и были какие-то сомнения, теперь этот ледяной тон развеял их в миг. В этом юноше, несмотря на кажущуюся немощность и заурядность, чувствовалась такая злонамеренная внутренняя сила, с которой князь Степан еще никогда раньше не сталкивался.

– Вы решили меня остановить, я это вижу по вашим глазам. Неужели вы и в самом деле считаете, что сможете это сделать? Думаете, вы первый, кто пытается меня остановить?

Вопросы юноши ошеломили князя Степана, и он вдруг отчетливо почувствовал, как на него давит накопившийся за последние дни груз усталости, тревоги и страха – страха перед странным и неведомым. У него задрожали колени от мысли, что он не сможет сделать того, что задумал…

– Смерть, должно быть, сладостна, – сказал юноша. – Или вы так не считаете?

Князь Степан, конечно же, понял намек на его, Степана, смерть, от чего ему захотелось выбросить нож и броситься отсюда наутек. Он мысленно произнес короткую молитву, крепче сжал в правой руке рукоятку ножа, готовясь нанести удар, и подобно дикому зверю бросился на Шикльгрубера.

66

Звуки, доносившиеся из подсобного помещения, подсказали им, что там кто-то есть. Повсюду на полу возвышались стопки книг, они чуть было не опрокинули одну из них, но вовремя удержали ее и пробрались к двери подсобного помещения без малейшего шума. Геркулес с пистолетом в руке шел первым. За ним следовал Линкольн, прикрывавший своим телом Алису с маленьким двухзарядным пистолетом в руке. У самой двери в подсобное помещение доносившиеся оттуда звуки стали более отчетливыми: это были стоны и вздохи. Испанец приоткрыл дверь и, заглянув в образовавшуюся щель, увидел со спины какого-то мужчину. Его голое волосатое тело совершало ритмичные движения: вперед-назад, вперед-назад. Геркулес жестом показал Линкольну, чтобы тот не подпускал сюда Алису, потому что не хотел, чтобы она стала свидетелем гнусного зрелища. Затем он резко распахнул дверь, сделал шаг вперед и приставил ствол пистолета к затылку голого мужчины. Его бесформенное тело замерло, словно окаменело. На четвереньках перед мужчиной стоял подросток, он нерешительно поднялся на ноги и с испуганным видом уставился на Геркулеса. В его глазах светилось смешанное чувство стыда и благодарности. Он смотрел на испанца взглядом человека, которого неожиданно избавили от мучительного для него занятия, от которого он не мог избавиться сам. Геркулес жестом показал ему, чтобы он побыстрее убирался, и подросток, схватив с пола свою одежду, выбежал голышом из магазина на улицу, громко хлопнув входной дверью.

– Одевайтесь! – приказал Геркулес голому мужчине.

Тот, тряся своим огромным животом, стал поспешно натягивать на себя штаны. Он очень тяжело дышал, и еще до того, как Геркулес задал ему первый вопрос, начал жалобно всхлипывать.

– Книготорговец Эрнст Прецше?

Толстяк кивнул. Геркулес показал ему жестом, чтобы тот сел на стул, а потом обернулся и кивком головы пригласил своих друзей зайти в подсобное помещение. Линкольн и Алиса с презрением посмотрели на полуголого гомосексуалиста.

– То, что мы сейчас увидели, может иметь для вас тяжелые последствия. Законы Австрии предусматривают десятилетнее тюремное заключение за подобный разврат. Впрочем, такой тип, как вы, в тюрьме, наверное, долго не протянет. Так что, надеюсь, вы не откажетесь ответить нам на пару вопросов, – сказал Линкольн, встав прямо напротив книготорговца.

– Что вам от меня нужно? – плаксивым голосом спросил тот.

– Нам нужна кое-какая информация, – объяснил Геркулес.

– Тут происходило совсем не то, о чем вы подумали. Этот мальчик – мой друг, я учу его читать и писать.

Линкольн ударил книготорговца рукояткой пистолет по лицу – из носа хлынула кровь. Геркулес бросил ему его рубашку, и книготорговец принялся вытирать кровь под носом и на подбородке.

– Если вы будете морочить нам голову подобной болтовней, то, прежде чем мы передадим вас в руки полиции, вам придется изрядно помучиться, – пригрозил испанец.

– Пожалуйста, не бейте меня, – захныкал книготорговец. – Я безобидный человек.

– К вам в магазин вчера или сегодня приходил мужчина, по виду русский?

– Русский?

– Ну да, с русским – или хотя бы с каким-нибудь иностранным – акцентом, – объяснил Геркулес, злясь на самого себя за недостаточно хорошее знание немецкого языка и в сердцах замахиваясь на книготорговца кулаком.

Книготорговец испуганно отпрянул и поспешно ответил:

– Сегодня сюда приходил немец, который живет на Украине. Я не знаю, тот ли это человек, которого вы ищете.

– Как его звали? – спросила Алиса. Подавив в себе отвращение к этому гомосексуалисту, она подошла к нему чуть поближе.

– Хаусхофер.

– Хаусхофер? – переспросил Линкольн.

– Он, наверное, представился под вымышленной фамилией, – предположил Геркулес. – И что этому Хаусхоферу было от вас нужно?

– Он расспрашивал меня о книгах.

– О каких книгах? – задала вопрос Алиса, роясь в бумагах книготорговца на столе.

– О книгах про арийцев. Еще мы с ним разговаривали на политические темы.

– Он интересовался чем-то конкретным? – спросил Геркулес.

– Я же вам уже сказал, что он интересовался арийцами. Ему были нужны сведения о происхождении немецкого народа.

– Вы дали ему информацию об организации, объединяющей людей, которые считают себя арийцами?

– Нет, – ответил книготорговец.

– Он лжет, Геркулес, – сказал Линкольн, замахиваясь на книготорговца.

– Мне кажется, дорогой друг, он еще не до конца уразумел, в какой ситуации сейчас оказался.

Геркулес схватил книготорговца за шею и сильно сдавил, отчего толстяк взвыл от боли.

– Для меня сейчас не было бы ничего более приятного, чем придушить тебя. Единственная причина, по которой я этого не делаю, заключается в том, что я хочу, чтобы ты рассказал нам обо всем, причем очень и очень быстро.

– Мы разговаривали с ним о политике и о человеческих расах, а затем я пригласил его на собрание организации, членом которой я являюсь, – безобидной организации, которая время от времени собирается для того, чтобы поговорить об истории нашего народа.

– И как называется эта организация? – спросила Алиса, заглядывая в ящики письменного стола.

– Арийское братство. Наша организация занимается вопросами культуры… Ну, вы меня понимаете.

– А почему русский проявлял интерес к этой группе?

– Дело в том, что, когда мы с ним разговаривали, пришел один мой старый друг, и господин Хаусхофер очень заинтересовался нашими идеями. Поэтому я пригласил его на собрание. Он пришел туда вместе с тем моим другом, а затем они оба ушли еще до окончания собрания. Вот и все, что я знаю.

– Как зовут вашего друга? – спросил Линкольн.

– Разве так важно, как его зовут? Он не имеет к этому человеку никакого отношения. Они познакомились в этом магазине совершенно случайно.

Линкольн с размаху влепил книготорговцу такую оплеуху, что тот едва не повалился на пол.

– Не бейте меня, – взмолился он, всхлипывая.

– Как зовут вашего друга? – повторил свой вопрос Линкольн.

– Шикльгрубер.

– Они ушли с собрания вместе? – спросил Геркулес.

– Не знаю. Я не видел, как они уходили. Я просто неожиданно для себя заметил, что их уже нет.

– А это кто? – спросила Алиса, указав на лежавший на столе портрет.

– Один мой друг.

Линкольн снова замахнулся на книготорговца, и тот испуганно втянул голову в плечи.

– Хорошо, я скажу, – поспешно затараторил он. – Его зовут Гвидо фон Лист.

– Он является членом Арийского братства?

– Да.

– А кто он вообще такой?

– Он руководитель отделения Арийского братства, действующего в Вене. У него вы сможете узнать намного больше, чем у меня. Я всего лишь бедный книготорговец, который старается услужить своим клиентам. Пожалуйста, отпустите меня.

Геркулес попросил Линкольна помочь ему связать книготорговца. Стянув ему руки и ноги веревкой и засунув ему в рот кляп, они просмотрели все его бумаги, а затем погасили свет и вышли из магазина, плотно закрыв за собой входную дверь.

– Может, сообщим в полицию? – спросил Линкольн.

– Опять в полицию? В прошлый раз, когда мы обратились в полицию, нас упрятали за решетку, и мы лишь чудом оттуда выбрались. Так что давайте оставим этого типа в покое. Мы его не на шутку напугали, и он долго еще не рискнет вернуться к своим «шалостям». Вот и все, что мы можем в данной ситуаций сделать.

– У нас ведь есть адрес этого фон Листа, да?

– Это один из тех адресов, которые нам дал Димитриевич.

– Ну тогда пойдемте, – заторопилась Алиса.

Они решительно зашагали по улице. Эти трое готовы были дойти хоть до преисподней, чтобы попытаться остановить надвигающийся кошмар, пока не стало слишком поздно.

67

Князь Степан подскочил к юноше и попытался сбить его с ног. Шикльгрубера это нападение, похоже, ничуть не удивило – он словно ждал его. Они повалились на пол, и Степан замахнулся ножом. Прогремел выстрел, и Степан, почувствовав острую боль в правой руке, вскрикнул и выронил нож. Он обхватил раненую руку здоровой и оглянулся. Шикльгрубер, воспользовавшись замешательством своего противника, оттолкнул его, проворно вскочил на ноги и скрылся за дверью. Степан всматривался в полумрак позади себя, однако фигура человека с пистолетом в руке казалась ему лишь расплывчатой тенью.

– Вы не можете этого сделать, князь Степан. В жизни порой происходят события, в которые лучше не вмешиваться, – прозвучал голос со странным акцентом.

– Кто ты такой? – крикнул князь, сжимая простреленную руку у плеча, чтобы хоть как-то остановить кровотечение.

– Разве так важно знать, кто я такой?

– Раз уж мне придется умереть, я, по крайней мере, хотел бы знать, как зовут моего палача.

– Палача? Я только что не позволил вам убить безоружного человека, и вы называете меня палачом? А вам не кажется, что сначала в роли палача пожелали выступить именно вы? Или вы не убивали своего коллегу – адмирала Коснишева?

– Тот, кто не является союзником света, является союзником тьмы.

– Вы считаете себя союзником света, да, князь? Тогда вам следовало бы знать, что союзники света не убивают невинных людей, – проговорил незнакомец, поднимая свой пистолет.

Князь Степан встал на ноги, чтобы лучше рассмотреть виднеющуюся перед ним тень. Человек с пистолетом слегка растерялся от его дерзости: он ожидал, что русский станет валяться ногах, умолять о пощаде, а тот лишь молча стоял и ждал.

– Вы не можете его убить. Неужели вы до сих пор не поняли, что никто не может лишить его жизни? Он – тот, о ком сказано в пророчествах. Он – Арийский мессия, и его оберегает само Провидение.

– Провидение? Увольте меня от подобных баек. Этого жуткого человека оберегает не Провидение.

– А кто же тогда его оберегает? – спросил ироническим голосом человек с пистолетом.

– Его отец.

– Его отец?

– Да, отец этого злого демона. Сатана.

Человек с пистолетом прицелился в князя Степана и, прежде чем выстрелить, произнес:

– Через мгновение ты с ним встретишься и сможешь спросить его об этом лично, дорогой князь Степан.

За звуком выстрела последовал звук удара о пол падающего тела, а затем прозвучал гудок паровоза, который медленно двигал состав, пыхтя так отчаянно, словно направлялся прямо в преисподнюю.

Часть третья

Сын сатаны

68

Дом стоял посреди большого сада. Звезды на летнем безоблачном небе освещали его фасад и отражались в окнах. Слабый свет, струившийся из слухового окна, свидетельствовал о том, что в доме кто-то еще не спит. Геркулес, Линкольн и Алиса подошли к входной двери. Один легкий толчок – и дверь распахнулась.

– Возможно, нас ждет здесь ловушка. Будет лучше, если я войду в дом один.

– Ты не можешь пойти туда один, – возразила Алиса.

– Если со мной что-нибудь случится, вы, по крайней мере, сможете спастись и обратиться за помощью.

– Обратиться за помощью к кому? – уточнил Линкольн.

– К полиции или к «Черной руке».

– Лучше давайте будем держаться все вместе, – предложила Алиса.

– Нет, ты останешься здесь. Мы зайдем в дом с Линкольном. А ты встань на той стороне улицы и жди нас. Если заметишь что-нибудь подозрительное, беги за помощью.

– Но, Геркулес…

– Пожалуйста, Алиса, не спорь.

Геркулес с Линкольном подождали, пока Алиса выйдет из сада на противоположную сторону улицы, а затем вошли в дом и в темноте стали подниматься по лестнице. Миновав длинный пролет и еще два покороче, они оказались на верхнем этаже и пошли на тусклый свет, падавший из приоткрытой двери в конце коридора. Заглянув через щель в комнату, они увидели старика с окладистой белой бородой, который сидел за столом и читал книгу.

И вдруг они услышали:

– Пожалуйста, входите. Не стойте там, за дверью.

Эти слова произнес тот самый старик, и более того – он жестом пригласил Геркулеса и Линкольна войти.

– Я давно вас жду. Вы никак не могли найти улицу?

– А… а как вы узнали, что мы собираемся к вам прийти? – удивленно спросил Геркулес, открывая дверь пошире.

– Нельзя сказать, что я очень рад вашему визиту, однако – не стану вас обманывать – я знал, что вы придете, и ждал вас с нетерпением.

Геркулес и Линкольн вошли внутрь. В этой комнате, расположенной в мансарде, был покатый, но довольно высокий потолок. Вдоль стен тянулись стеллажи с книгами. У одного из них стояла подставка на высокой ножке, на ней лежала раскрытая книга, а за письменным столом виднелся большой флаг с округлой свастикой, кинжалом и обрамлением из лавровых веток.

– Вы нас ждали?

– Уже известный вам подросток прибежал меня предупредить. Он очень испугался, когда вы так внезапно зашли в книжный магазин. Бедняга Эрнст, наверное, до сих пор обливается холодным потом от страха.

– Тот мальчик вас предупредил?

– Мы создали общину, основанную на взаимном доверии, – можно сказать, семью. А свою семью никто не предает, разве не так?

– Ладно, хватит болтать попусту! – резко оборвал его Геркулес, засовывая руку во внутренний карман, где лежал пистолет.

– Не надо хвататься за оружие, – посоветовал старик, проворно доставая пистолет и наводя его на Геркулеса. – Говорят, пули в него вкладывает сам дьявол.

69

Берлин, 30 июня 1914 года

Графа Альфреда фон Шлиффена вызвали в Генеральный штаб рано утром. События развивались стремительно: он даже предположить не мог, что его старый план вторжения во Францию вот-вот одобрят в Генеральном штабе.

Восемь лет назад граф фон Шлиффен ушел в отставку и теперь жил в своем имении в Баварии, но, узнав о совершенном в Сараево убийстве, он на первом же поезде помчался в Берлин. И вот сейчас он сидел у входа в зал, в котором проходило совещание высшего командного состава Генерального штаба, и томился в ожидании, одолеваемый противоречивыми чувствами. С одной стороны, его распирало от гордости – его плану, отвергнутому много лет назад, наконец-таки было уделено должное внимание. С другой стороны, лицезрение того, как рушится система союзнических отношений, которую так усердно выстраивал в свое время Бисмарк, вызывало у него определенную тревогу.

Наконец дверь открылась, и дежурный офицер пригласил его в зал. Здесь все было таким же, как он помнил: огромный стол с большой рельефной картой Европы, двенадцать стульев, обитых зеленой – уже слегка поблекшей – материей, картины на стенах, изображающие различные знаменитые сражения. А еще – лица представителей военной элиты Германии, обращенные к нему.

– Граф фон Шлиффен, большое спасибо за то, что смогли так быстро приехать. В подобных ситуациях, как вы и сами прекрасно понимаете, время приобретает первостепенное значение.

– Не стоит благодарности, генерал фон Мольтке.

– Германия не находилась в состоянии такой большой угрозы начала войны со времен марокканского кризиса, – начал фон Мольтке.

– Сейчас ситуация намного напряженнее, – заметил фон Шлиффен. – Боевые действия вот-вот начнутся.

– Вам хорошо известно, каково мое мнение и почему я отверг ваш план восемь лет назад.

– «Не будьте чрезмерно отважными» – таковы были ваши слова. Да, я их помню. Подобная наша нерешительность позволила нашим потенциальным противникам перевооружиться.

– Но она также позволила нам пожить еще восемь лет в мире.

– Мира никогда не следует добиваться любой ценой. Начиная с 1906 года, мы переживали унижения, на которые ничем не смогли ответить, и поэтому наш ответ теперь будет необычайно суровым и – насколько я могу предположить – выльется в затяжную войну.

– Давайте обойдемся без предположений. Вам, думаю, известно о том, что произошло в Сараево.

– Да, конечно. Бисмарк давно предупреждал: «Если в Европе случится еще одна война, она произойдет из-за какой-нибудь глупости на Балканах».

– Фон Шлиффен, возможно, оперативное вмешательство заставит наших противников заключить компромиссное соглашение.

– Оперативное вмешательство? Я проанализировал размещение наших войск на западной границе. Наш правый фланг ослаблен, потому что почти все наши силы передислоцированы на левый фланг – вопреки положениям моего плана. Или вы не читали в нем соответствующего пункта?

– Наш левый фланг – более уязвим. Французская армия активно укрепляет свои позиции вдоль границы с Германией.

– Именно поэтому нужно ударить более мощными силами по более слабому месту противника. Это первое, чему учат в военной академии.

– На правом фланге у нас в общей сложности семьсот тысяч человек. Их вполне достаточно для того, чтобы вторгнуться в Бельгию и за несколько часов захватить крепости Льеж и Намюр.

– Однако в моем плане, генерал фон Мольтке, предусмотрено значительное усиление правого фланга, чтобы без последующего привлечения дополнительных сил стремительно дойти по северной части Франции до Парижа, пока наш левый фланг будет сдерживать натиск основных сил французской армии. Их столица падет, и тогда война закончится через несколько недель. Если же мы не захватим Париж, линия фронта быстро стабилизируется, и война затянется на неопределенное время.

– Граф фон Шлиффен, по-моему, вы преувеличиваете. Французская армия не в силах сдержать наше наступление. Кроме того, у французов намного меньше сил, чем оговорено в вашем плане. Генерал де Кастельно расформировал гарнизоны в некоторых городах, в том числе в Лилле.

– Недостаточная численность личного состава на правом фланге станет причиной затягивания времени нашего наступления, и если оно не будет молниеносным, наш правый фланг может «зависнуть» на полпути к Парижу.

– Граф, не следует так осторожничать. Сорок лет назад мы устроили французам хорошую трепку, и я не понимаю, почему сейчас, имея более современную и мощную армию, мы не можем победить их еще раз.

– Сражения выигрываются отнюдь не благодаря воспоминаниям о былой славе. Каждое поколение должно одерживать свои собственные победы. Возможно, сейчас мы имеем более мощное оружие, но от того боевого духа, который помог нашим отцам создать эту великую нацию, уже не осталось и следа. Юноши уклоняются от военного призыва или же пытаются попасть во вспомогательные – не боевые – подразделения, а старая прусская гвардия – уже не та, какой была раньше. Никогда германец не недооценивал своих врагов, и я вас могу уверить, что французы не позволят себя отделать, не оказав при этом отчаянного сопротивления.

– Вам что, известны намерения французов?

Старый немец с презрением посмотрел на генерала фон Мольтке и, подойдя к столу, показал пальцем на один из участков французской границы.

– Французы – не дураки, они предполагают, что мы захотим атаковать их на правом фланге и вторгнемся в Бельгию.

– Почему же тогда они не усиливают свои позиции в этом районе?

– Все очень просто, генерал. В их генеральном штабе полно таких людей, как вы, – людей, у которых нет стратегии и которые думают только о том, как нейтрализовать стратегию своих противников.

В зале послышался возмущенный шепот, однако граф фон Шлиффен, вызывающе посмотрев на сидящих за столом генералов, продолжил:

– Французы полагают, что центр наших позиций будет ослаблен, а значит, они смогут расколоть их надвое, чтобы окружить наши войска на правом фланге, а затем, возможно, и на левом. Наш единственный шанс – попытаться дойти до Парижа в течение недели. Если нам это удастся, война закончится нашей победой.

Старый генерал ткнул указательным пальцем в рельефную карту Европы с такой силой, что палец ушел в нее до основания. Сидевшие за столом генералы смотрели на старика с равнодушием: они заранее приняли решение интерпретировать «план Шлиффена» так, как сочтут нужным, не обращая внимания на то, что по данному поводу станет говорить его создатель.

70

Вена, 30 июня 1914 года

Геркулес и Линкольн подняли руки и замерли напротив фон Листа. Старик поднялся из-за стола, обыскал друзей и забрал у них оружие. Затем он жестом пригласил их присесть.

– Не знаю, как вас угораздило ввязаться в это дело, но прекращайте совать нос куда не следует. Арийское братство – более могущественная и влиятельная организация, чем вы можете себе представить, – проговорил старик нарочито вежливым тоном.

– Никто не сомневается в вашем могуществе, фон Лист. Однако как человек с большим жизненным опытом вы не станете отрицать, что решительность иногда оказывается сильнее любой организации.

– Я с вами согласен. Кстати, ко мне по воле случая попало то, что вы ищете, – сказал старик, доставая из ящика рукопись.

Геркулес ошеломленно уставился на рукопись. То, что книга пророчеств Артабана находилась в руках фон Листа, означало, что князь Степан уже мертв и, если он пытался найти и убить Арийского мессию, значит, это ему не удалось.

– Ничего у него не получилось, – задумчиво сказал Геркулес, глядя невидящим взглядом на Линкольна.

– У кого это ничего не получилось? У меня? Рукопись у меня в руках, Адольф Шикльгрубер – Арийский мессия – уже в безопасности, один из моих врагов мертв, а вашу подругу, которую зовут… – впрочем, это не важно – уже схватили мои люди.

Догадавшись, что речь идет об Алисе, Линкольн молниеносно бросился на старика. Фон Лист не успел среагировать, и прежде чем он попытался выстрелить, чернокожий американец повалил его на пол и схватил со стола рукопись. Геркулес опрокинул на старика стол и вслед за Линкольном выскочил из комнаты. Они мчали что есть духу по коридору, затем вниз по лестнице. В доме никого больше не было, и никто не мог их задержать. Друзья выскочили в сад, далее на улицу, но Алисы там не было. Вдруг они услышали доносившиеся из сада голоса: в их сторону бежали какие-то люди. Геркулес и Линкольн проворно нырнули в узкий переулок, оставив преследователей далеко позади. В мозгу задыхающегося от быстрого бега Линкольна звучала одна фраза: «Алиса, где ты?… Алиса, где ты?…»

71

Линкольн нервно ходил по гостиничному номеру взад-вперед и что-то сердито бормотал себе под нос. Геркулес, в отличие от него, сохранял хладнокровие. Самое важное сейчас – вызволить Алису, а для этого необходимо, спокойно поразмыслив, придумать, как это сделать. Теперь у них в руках книга пророчеств Артабана, ради нее фон Лист и другие представители Арийского братства наверняка попытаются вступить с ними в переговоры. Несмотря на свою усталость, друзья не ложились спать. Сама мысль о том, что Алиса в этот момент может испытывать страдания, держала их в постоянном напряжении. Что для них было лучше: ждать, когда люди из Арийского братства вступят с ними в контакт, или же самим предпринять попытку их найти? И если отдать им книгу пророчеств Артабана, как заставить местных руководителей Арийского братства отпустить Алису?

– Нам нужно вернуться в дом фон Листа с этой книгой и отдать ее ему, – вдруг произнес, резко остановившись, Линкольн.

Он ходил туда-сюда по гостиничному номеру – три метра вперед, три метра назад – и уже не мог выдерживать охватившего его нервного напряжения.

– Мне понятно ваше желание освободить Алису, но для начала нам нужно все спокойно обдумать. Если мы просто явимся туда и отдадим им книгу, то потеряем гарантии того, что они не убьют Алису. К тому же, они могут схватить и прикончить нас.

– Я могу предложить им себя вместо нее, – выдохнул, садясь в кресло, Линкольн. – Могу попросить, чтобы они ее освободили, а со мной пусть поступают, как им вздумается.

– Такое предложение делает вам честь, однако она не согласится, чтобы вы жертвовали ради нее собой. Алиса – моя крестница. Ее отец погиб, и теперь на мне лежит обязанность о ней заботиться.

– Я знаю, Геркулес, однако и я испытываю к ней определенные чувства – чувства, которые мне трудно объяснить.

– Я это заметил.

Линкольн, удивленно взглянув на друга, подпер подбородок дрожащими от волнения руками и произнес:

– Я никогда раньше не чувствовал ничего подобного. Меня, правда, раньше привлекали и другие женщины, но как-то совсем иначе. В Алисе есть что-то особенное.

– Вы прекрасно понимаете, что у вас с ней, возможно, ничего не получится. Между вами слишком много барьеров, и самый труднопреодолимый из них – расовый. Мы живем в мире, в котором два человека с разным цветом кожи не могут быть вместе, не вызывая осуждения окружающих.

– Я много размышлял над этим. Я уже привык к отчужденному отношению к себе со стороны других людей. Много лет я чувствую себя белой вороной: белые смотрят на меня, как на человека низшей расы, а негры считают меня предателем. Мне же всегда хотелось, чтобы окружающие судили обо мне по тому, что я собой представляю как личность, а не по цвету моей кожи.

– Я хочу, друг мой, чтобы вы знали – я одобряю вашу любовь. По правде говоря, думаю, что и Алиса к вам неравнодушна. Я никогда не видел, чтобы она вела себя по отношению к какому-нибудь другому мужчине так, как ведет себя по отношению к вам.

Линкольн поднялся из кресла и подошел к своему другу. Он хотел обнять его, излить свою душу, – как говорится, поплакаться в жилетку, – но в последний момент все-таки сдержался и, резко развернувшись, направился к двери.

– Куда это вы собрались? Нам лучше сидеть здесь и никуда не выходить. Если они нас ищут, то наверняка знают, где нас можно найти.

– Я не могу сидеть, сложа руки, Геркулес. Нам нужно купить или каким-нибудь другим способом раздобыть два пистолета. Без оружия мы беззащитны перед этими убийцами.

– Где же вы собираетесь найти оружие?

– Там, где его можно найти в любом большом городе.

– Уж не в китайском ли квартале?

– Можно и там.

– А если они придут сюда, а нас здесь нет?

– Они начнут нас искать, и мы рано или поздно сами выйдем им навстречу, однако к тому моменту необходимо иметь продуманный план действий.

Геркулес и Линкольн вышли из номера и, спустившись в вестибюль, покинули здание гостиницы через боковую дверь: они хотели быть уверенны в том, что за ними не увяжется «хвост», и тогда инициатива останется в их руках. Они долго шли наугад по ночной Вене, походившей сейчас на заброшенный город, но в конце концов нашли то, что искали. Неподалеку от железнодорожного вокзала они заметили стайку скучающих проституток и, подойдя поближе, увидели несколько расположенных один возле другого публичных домов и низкопробных кабаре. Друзья заходили в эти кабаре, надеясь встретить там тех, у кого можно было бы купить оружие. В первых двух им не повезло, но зато в третьем кабаре, там, где танцовщицы не столько танцевали, сколько обнажались под музыку, – они нашли нужного им человека.

– В Вене не так-то просто раздобыть пистолет, – сказал, окинув их настороженным взглядом, одноглазый смуглый мужчина с помятой физиономией.

– Мы готовы заплатить столько, сколько потребуется, – заявил ему Геркулес.

Линкольн тут же незаметно для одноглазого выразительно посмотрел на Геркулеса, давая ему понять, что хотел бы сам вести переговоры с этим человеком. Как-никак, ему на улицах Нью-Йорка приходилось сталкиваться с подобными типами едва ли не каждый божий день.

– Как ты добудешь нужный нам товар и откуда – это не наше дело, интересоваться не станем, – сказал Линкольн на английском языке, жестом показывая Геркулесу, чтобы тот не вмешивался в разговор, а только переводил.

– Понял. Мне недавно подогнали несколько армейских пистолетов. Сейчас из-за объявленной мобилизации началась большая неразбериха, а потому пропажу нескольких «стволов» никто даже и не усек.

– Нам нужно два пистолета, прямо сейчас, – с решительным видом проговорил Линкольн.

– Тогда вам придется пойти со мной.

– Пойдем.

Они вышли из кабаре втроем и долго шагали по грязной улочке, пока не оказались перед старенькой гостиницей. Войдя в то, что когда-то было уютным вестибюлем, они поднялись на второй этаж. Одноглазый постучал в дверь, и ему открыла какая-то женщина. Он жестом пригласил своих спутников зайти в комнату. В комнате стояла старая и довольно потертая мебель: большая кровать, маленький письменный стол и невзрачный шкаф, – но при этом царила удивительная чистота.

Женщине, открывшей дверь одноглазому, было лет пятьдесят. Геркулес с Линкольном подумали бы, что это его мать, однако разговаривала она с ним отнюдь не как мать.

– Хотите хорошо провести время? – спросил одноглазый, показывая на кровать.

Геркулес и Линкольн отрицательно покачали головой.

Одноглазый открыл шкаф и достал из него два новеньких армейских пистолета, из которых, наверное, еще даже ни разу не стреляли, и сотни две патронов к ним.

– Этого вам хватит? Вы, наверное, хотите свести с кем-то счеты…

– Этого хватит, – коротко ответил Линкольн.

– Только я хочу, чтобы вы расплатились со мной немецкими деньгами.

– Немецкими?

– Да. Мы свалим из Вены еще до того, как начнется война.

Геркулес, отсчитав нужную сумму, протянул пачку купюр одноглазому, и тот с жадностью принялся их пересчитывать.

– А вам известно что-нибудь об организации Арийское братство? – спросил Геркулес.

Одноглазый перестал считать деньги и уставился на испанца.

– Арийское братство? – переспросил он. – А какое вы имеете к ним отношение?

– Это не важно. Судя по вашим словам, вы знаете о них.

– Кто же не слышал об Арийском братстве! С этими людьми лучше не связываться. Они весьма могущественные, а потому могут быть очень опасными.

– Это мы уже знаем, – проворчал Линкольн. – Если ты сообщишь нам о них какие-нибудь ценные сведения, мы тебе хорошо заплатим.

– Ну что я могу вам про них рассказать?… Они расисты. А еще они люди при деньгах. Шантажируют людей из высшего света: сначала пудрят им мозги своей националистической болтовней, затем пытаются втянуть их в разврат и беспутство, а когда те оказываются у них на крючке, шантажируют их, вымогая крупные суммы. Поговаривают, что они похищают детей и подростков, но это, наверное, всего лишь слухи.

– А тебе известен некто фон Лист?

– Знаете, в наше время кто угодно может добавить к своей фамилии слово «фон». Этот Лист мало чем отличается, скажем, от меня. Он просто лучше меня умеет обделывать делишки.

Геркулес с Линкольном заплатили за полученные сведения и направились к выходу из комнаты. Когда они уже пересекали ее порог, одноглазый сказал им вслед:

– У фон Листа и его людей есть дом неподалеку от реки.

– Спасибо, – сказал, оглядываясь, Геркулес.

– Но вам с ними лучше не связываться, можете мне поверить.

Геркулес и Линкольн – усталые и сонные – довольно долго шагали по переулкам, пока наконец не вышли на широкую и густо обсаженную деревьями улицу. Из-за горизонта медленно выползало красноватое солнце. Ночь подходила к концу, тьма рассеивалась, но в их сознании от этого светлее не становилось. Где сейчас Алиса? Все ли с ней в порядке? Они надеялись, что эти чокнутые «арийцы» не причинили ей никакого вреда. Если они к ней прикоснутся хотя бы пальцем, потом будут сожалеть об этом всю оставшуюся жизнь… Когда Геркулес и Линкольн зашли в гостиницу, их подозвал дежурный администратор и сообщил, что кто-то оставил им записку. «Это могли быть только они», – одна и та же мысль мелькнуло и у Геркулеса, и у Линкольна, когда они нетерпеливо шагали вверх по лестнице по направлению к своему гостиничному номеру.

72

Москва, 1 июля 1914 года

Великий князь не виделся с царем после того разговора в саду. Николай Второй, похоже, совладал с мучавшими его сомнениями – он словно убедил себя в том, что убить эрцгерцога и в самом деле необходимо. Его супруга пару раз упоминала в разговоре об убийстве, но он старательно уклонялся от этой темы, помня, что его жена хоть и обрусевшая, но все же немка. Когда великий князь зашел в кабинет царя, тот, казалось, был всецело поглощен работой. В стране полным ходом шла мобилизация, а Верховное командование русской армии поспешно разрабатывало план молниеносного вторжения в Австрию. Враги России, безусловно, боятся русских, однако великий князь прекрасно знал о внутренней слабости российского государства и об отсутствии в нем достаточно развитой тяжелой промышленности, которая могла бы в короткие сроки изготовить необходимое количество современного оружия для огромной армии. Раньше элитой и основной ударной силой этой армии были казаки, теперь же царь мог за пару недель поставить под ружье несколько миллионов человек. При этом возникали очень серьезные проблемы: чем их всех вооружить, как доставить их из глубины страны к линии фронта и как такой огромной массой людей управлять?

Французы надеялись, что их русские союзники начнут войну с наступления на Германию, но царь предпочел бы сначала разделаться с австрийцами: у тех армия и менее многочисленная, и хуже вооружена, и распылена по мелким гарнизонам. Год назад французы отправили в Россию генерала Дюбе, чтобы тот попытался убедить своих союзников, что один хороший удар по Германии принесет больше пользы, чем сравнительно легкая победа в Австрии, но русские отдавали предпочтение легкой добыче и эффектным победам, даже в том случае, если это приводило к затяжной войне.

Пропускная способность построенных за последние десятилетия железных дорог была явно недостаточной, а французские кредиты «затерялись» где-то в забюрократизированной и потому неэффективной финансовой системе России. Но французы надеялись, что если русским удастся более-менее быстро мобилизовать хотя бы небольшую часть своей армии, Германии придется задействовать немало сил и средств для обороны своих восточных рубежей.

– Ваше Величество, вы, я вижу, заняты подготовкой нашего наступления.

– Россия всегда была могучим медведем, который лежит в своей берлоге и никого не трогает, пока на него не нападут. Я еще не решил, кого атаковать в первую очередь – Германию или Австрию, – однако мне кажется, что на этот раз мы все же должны напасть первыми.

– Способы ведения войны изменились. Сегодня немногочисленная, но хорошо вооруженная, тщательно обученная, мобильная армия может нанести противнику гораздо больше урона, чем армия многочисленная, но плохо вооруженная и неповоротливая. Наша армия – огромная, и наш козырь заключается в том, чтобы начать крупномасштабную войну до того, как немцы успеют призвать на военную службу и должным образом обучить достаточное количество людей.

– Министр Коковцов посетил Германию год назад и по результатам своей поездки представил мне подробный отчет о немецкой армии. Их вооружение лучше нашего, а их промышленность может быстро перейти на массовое производство оружия. Однако у них нет того, что есть у нас.

– И что же это, Ваше Величество? – с удивленным видом спросил великий князь.

– На нашей стороне – Бог.

Лицо великого князя омрачилось. В последние годы царь не прислушивался к мнению своих советников и, похоже, твердо верил в то, что война – это скорее состязание воли к победе, чем военной мощи.

– Ваше Величество, чтобы победить немцев, одной лишь Божьей помощи будет недостаточно.

– Я это знаю, Николаша. Генерал Сухомлинов разработал прекрасный план, который позволит нам победить немцев и австрийцев в течение нескольких недель.

– Генерал Сухомлинов – старый дурак.

– Я не разрешаю тебе отзываться подобным образом об одном из моих лучших генералов.

– Немцы создали общенациональное государство четыре десятка лет назад, а оно уже стало одним из сильнейших в Европе.

– Ну что ж, мы, по крайней мере, сорвали их планы предотвратить дальнейший упадок Австрийской империи.

– Мы сделали не только это, Ваше Величество.

– Что ты имеешь в виду?

– Немцы вот-вот получат неожиданную для них самих поддержку, которая сделала бы их непобедимыми.

– Секретное оружие? – удивленно спросил царь.

– Нет, хуже. Наша разведка узнала, что немцы ожидают, что среди них появится некий сильный лидер, который объединит всех арийцев и создаст великую империю.

– Сильный лидер?

– Мессия, Ваше Величество.

Царь поднялся из-за стола и посмотрел на великого князя странным взглядом.

– Его нужно ликвидировать.

– В последнем донесении, которое я получил от князя Степана, говорится, что он нашел его. Нашел Арийского мессию.

– И?

– Сейчас он уже пытается покончить с ним. Покончить навсегда.

– Арийский мессия! Боже мой! Эти немцы – сущие дьяволы!

– Книга пророчеств Артабана уже у наших людей, я надеюсь, что через несколько дней – до начала боевых действий и появления линии фронта – князь Степан вернется сюда.

– Он – герой. Ему будут оказаны самые высокие почести.

– Но, Ваше Величество, это нужно держать в тайне.

– Почему, Николаша?

– Никто не должен знать об Арийском мессии. Будет лучше, если немцы об этих пророчествах даже не услышат.

– Да, но ведь опасность уже позади.

– Мы на это надеемся, однако, если вдуматься, как помешать тому, чтобы сбылось пророчество?

– Что?!

– Ваше Величество, не зря ведь говорят, что то, что написано пером, не вырубишь топором, – с загадочным видом произнес великий князь. – Может, этот Арийский мессия уже убит, но пока донесений от князя Степана не поступало.

– А если он просто не может его отправить?

– Не знаю, Ваше Величество. Вполне возможно, что телеграфные линии в связи с надвигающейся войной уже перерезаны.

– Значит, есть большая вероятность того, что Арийский мессия еще не убит, да?

– Будем надеяться, что убит. Мы можем дать отпор какой угодно вражеской армии, а вот против самого Провидения мы не выстоим.

– Бог на нашей стороне, Николаша. Я тебе об этом уже говорил.

– А на чьей стороне тогда дьявол? – спросил великий князь. От этих его слов по телу царя побежали мурашки.

73

Вена, 1 июля 1914 года

Содержание записки было коротким и вполне понятным: Арийское братство предлагало обменять Алису на книгу пророчеств Артабана. Обмен должен произойти сегодня же ночью, в одном из самых знаменитых городских парков – Штадт-парке. Там, возле памятника Иоганну Штраусу, и состоится обмен.

Геркулес и Линкольн использовали остаток дня на отдых – поспали по очереди. Когда настало время отправляться на рискованную встречу в парк, они были к этому физически и психически готовы. Линкольн разработал хитроумный план освобождения Алисы: он не очень-то верил в порядочность Арийского братства.

Они отправились к указанному в записке месту встречи, как только начало темнеть. Улицы сегодня показались им более оживленными. Днем Вена изнывала от жары, поэтому многие жители выходили на просторные проспекты после захода солнца подышать прохладным вечерним воздухом. Они в большинстве своем, конечно же, понимали, что остались считанные дни мира и, возможно, через несколько месяцев жизнь в их стране настолько изменится, что им уже никогда не доведется наслаждаться такими приятными и беззаботными вечерами, как этот.

Штадт-парк был заполнен гуляющими людьми. От травы исходил приятный аромат. Влюбленные предпочитали прохаживаться, взявшись за руки, именно здесь: журчание фонтанов и неяркий свет фонарей превращали Штадт-парк в романтическое место.

Геркулес и Линкольн сели на скамейку и стали настороженно осматриваться. Прошел не один час, прежде чем гулявшие по парку жители Вены начали расходиться по домам и небольшая площадка, на которой стояла статуя композитора Иоганна Штрауса, играющего на скрипке, постепенно пустела.

Время текло медленно. Проходившие мимо сидевших на скамейке Геркулеса и Линкольна люди бросали на них удивленные взгляды, но не останавливались. Близилась полночь, а по парку до сих пор гуляли парочки, явно не торопившиеся домой. Полупустой парк избавлял их от излишне любопытных глаз и обеспечивал для них уединенную обстановку. Когда же где-то вдалеке зазвонили колокола, возвещающие о наступлении полуночи, даже самые стойкие из гулявших по парку людей пошли домой. Геркулес и Линкольн, оставшись здесь одни, спрятались в густом кустарнике и стали ждать похитителей Алисы. Ждать пришлось недолго: минут через десять в парк вошли двое мужчин, одетых в длинные пальто и в шляпах. Подобное одеяние не очень-то подходило для теплой летней ночи. Они осмотрели площадку перед памятником Штраусу, и один из них поманил кого-то жестом. Подошли еще четверо мужчин, – тоже в пальто и шляпах, – которые привели с собой женщину, одетую в пальто с длинными, до кончиков пальцев, рукавами и с поднятым – а потому скрывающим нижнюю часть ее лица – воротником. Мужчины усадили женщину на скамейку, и четверо из них спрятались среди деревьев, а двое остались рядом с женщиной.

– Ну и как мы будем действовать? – спросил Геркулес, знавший, что его друг не раз оказывался в подобных ситуациях.

– Есть два варианта. Вариант первый: мы отдаем им то, чего они хотят, и рискуем при этом – ведь как только книга окажется в их руках, они могут убить и Алису, и нас. Вариант второй – действовать согласно разработанному мною плану.

– У нас не будет никаких шансов, если мы столкнемся с ними лицом к лицу. Их шестеро – а может, и больше, – и они вооружены. В парке уже никого нет, значит, они смогут убить нас так, что этого никто не заметит. Думаете, те люди нас не обманут?

– Это трудно предугадать. В конце концов, они рискуют своими жизнями.

– Ладно, менять решение уже слишком поздно. Вон они идут.

К площадке, на которой стоял памятник Штраусу, приближались двое – высокий европеец и чернокожий. На них была примерно такая же неподходящая для лета одежда, как и на появившихся здесь ранее мужчинах. Они остановились неподалеку от скамейки, на которой сидела женщина, ожидая, когда к ним кто-нибудь подойдет.

– Как скоро, по-вашему, те шестеро поймут, что это не мы?

– Не знаю. Я сказал этому одноглазому и его приятелю, чтобы они все время молчали, а то отсутствие у них акцента сразу же выдаст их.

– Хотя этот человек продал нам оружие и согласился поучаствовать в этом спектакле, он может нас предать. Он ведь всего лишь мелкий жулик.

Один из похитителей что-то сказал высокому европейцу и негру, и европеец достал какой-то предмет из-за пазухи. Похититель жестом пригласил их подойти поближе к скамейке, на которой сидела женщина.

– Ну что, пора действовать? – нетерпеливо спросил Геркулес.

– Еще рано. Нужно подождать, когда они им ее передадут.

– А как мы узнаем, что это именно она? Похитители могут нас обмануть.

– Будем надеяться, что не обманут.

Высокий европеец передал какой-то пакет похитителю, и тот стал внимательно рассматривать его содержимое. Вдруг Геркулес и Линкольн заметили какое-то движение за скамейкой, перед которой происходили наблюдаемые ими события. Линкольн легонько толкнул Геркулеса локтем, и они со всей осторожностью приблизились к двум похитителям, приготовившимся напасть на высокого европейца и негра. Линкольн схватил сзади одного, Геркулес – второго, и они ловко перерезали им обоим горло. Похитители бесшумно повалились на траву. Тем временем два других похитителя, оставив женщину на скамейке, медленно пошли прочь, правда, не поворачиваясь к ней спиной. Неожиданно появились два других похитителя и взяли на прицел и женщину, и стоявших возле нее высокого европейца и негра. Геркулес и Линкольн тут же выскочили из кустов и открыли огонь. Первые же пули сразили одного из похитителей и обоих мужчин, изображавших Геркулеса и Линкольна. Женщина пригнулась было к земле, но к ней подскочили два похитителя и потащили куда-то в сторону. Линкольн и Геркулес, опасаясь попасть в женщину, прекратили стрельбу, к тому же еще один похититель, находившийся совсем в другой стороне, почти беспрерывно стрелял по ним, заставляя пригибаться к земле.

– Они уходят! – крикнул Геркулес, кивнув головой в сторону мужчин, силой утаскивающих женщину.

Линкольн побежал за ними. Он слышал, как возле головы просвистело несколько пуль, но продолжал бежать. И вдруг он почувствовал острую боль в ноге и рухнул наземь.

– Что с вами, Линкольн?

Чернокожий американец лежал на земле, корчась от боли. Он попытался было подняться на ноги, но не смог. Мужчины, тащившие женщину, тем временем удалялись, а Геркулесу пришлось переключить внимание на палившего из пистолета похитителя, чтобы прикрыть беспомощного друга. Разработанный Линкольном план потерпел крах: они не освободили Алису, да еще и рукопись потеряли – единственное, при помощи чего можно было бы вызволить свою спутницу.

Мужчины, силой тащившие женщину, достигли края площадки, когда за их спинами возникла тень незнакомца, который в упор расстрелял похитителей из пистолета, и те замертво упали наземь. Мужчина-тень повалил женщину на землю и побежал на Геркулеса, стреляя на ходу. Испанец тут же взял незнакомца на прицел, но, заметив, что тот стреляет не в него и не в Линкольна, опустил пистолет. Единственный оставшийся в живых похититель теперь отстреливался от неизвестного, что дало возможность Геркулесу прицелиться получше. Выстрелив в похитителя, он, видимо, ранил его, потому что тот бросил пистолет и побежал. Тем временем мужчина-тень, подбежав к Линкольну, наклонился над ним, а Геркулес осторожно приблизился к незнакомцу, все время держа его на прицеле. Он попытался рассмотреть его лицо, увидел лишь черный платок от подбородка и до самых глаз – черных и колючих. Наконец их спаситель сказал:

– Вы, похоже, не пострадали, Геркулес. А рана вашего друга не опасна.

74

Вена, 2 июля 1914 года

Шикльгрубер так и не уехал на товарном поезде из Вены: слишком неуютно он чувствовал себя в том вонючем вагоне. В съемную комнату он тоже не вернулся: если враги станут его искать, первым делом они нагрянут сюда. Он бесцельно бродил по городу более суток, а затем решил пойти в книжный магазин своего старого друга Эрнста. Подходя к магазину, он еще издалека заметил возле него небольшую толпу и четверых полицейских, которые, выстроившись в линию, не позволяли зевакам подойти вплотную к магазину. Юноша, встав позади толпы, приподнялся на цыпочках и попытался разглядеть, что происходит в магазине. Увидел он немного – полуголое тучное тело на полу магазина да двух полицейских, записывающих что-то в свои блокноты. Шикльгрубер повернулся и, перейдя на другую сторону тротуара, зашагал прочь. Он поспешил к дому фон Листа – хотя это было одно из тех мест, где ему появляться не следовало, чтобы не попасть в засаду. Больше всего его тревожило: не упрекнет ли его наставник и друг в отсутствии благоразумия, ведь на последнем заседании Арийского братства фон Лист сказал ему уезжать из Вены как можно скорее, а он все еще находится в городе.

Шикльгрубер постучал в дверь и стал ждать. Прошло несколько минут, а на его стук так никто и не ответил, и это заставило его занервничать. Он отошел от двери немного назад и посмотрел на окна второго этажа. Наконец дверь приоткрылась, и из-за нее выглянул фон Лист. Вид у него был плачевный: под глазом виднелся синяк, щека была расцарапана, борода – спутана, а сильно покрасневшие глаза свидетельствовали о том, что он не спал всю ночь.

– Что ты здесь делаешь? Я тебе сказал как можно быстрее уезжать из Вены…

– Учитель, на меня в поезде напали. Это был тот русский, который приходил со мной на собрание.

Старик, высунувшись из дверного проема, осмотрел улицу. Убедившись, что за ними никто не наблюдает, он схватил юношу за руку и затащил его в дом.

– С момента нашей последней встречи многое изменилось. Тогда на собрании мы потихоньку вытащили у того русского книгу пророчеств. Он этого даже не заметил. А теперь появились какие-то проходимцы и силой забрали у меня эту рукопись. Мы захватили их подругу, но они сумели ее вызволить. Они тебя ищут. Тебе нужно как можно быстрее уехать из Вены.

– Да, но в городе царит предвоенный хаос, многие поезда реквизированы для перевозки военных грузов. Не знаю, позволят ли мне выехать на территорию Германии: я ведь австриец, и пограничники могут подумать, что я – дезертир. Вам же известно о проблемах, которые были у меня, когда я уклонялся от службы в австрийской армии.

– У меня есть влиятельные друзья, которые помогут тебе перейти границу. Твой новый наставник – фон Либенфельс – тебя уже ждет. Тебе нужно покинуть территорию Австрии до того, как начнется война.

– Благодарю вас, учитель, – сказал юноша, целуя руку фон Листа.

– Нет! – воскликнул фон Лист. – Теперь не я твой учитель, а ты – мой. Теперь я недостоин быть твоим учителем.

Старик опустился перед юношей на колени. Шикльгрубер оторопел от неожиданности: его наставник стоит перед ним на коленях! Затем фон Лист, кряхтя, поднялся и жестом показал юноше, чтобы тот следовал за ним. Они зашли в ванную, и фон Лист, взяв с полочки помазок для бритья, протянул его Шикльгруберу.

– 0ни не должны тебя узнать. Тебе придется сбрить свою бородку.

Юноша взял помазок и встал перед зеркалом. Его голубые глаза резко контрастировали с черными волосами и бородкой.

– И тебе не следует больше жить под девичьей фамилией своей бабушки.

– Почему? – удивился юноша, намыливая подбородок.

– Если эти проходимцы тебя ищут, они будут искать молодого художника Шикльгрубера.

– И что?

– Будет лучше, если ты снова возьмешь себе фамилию отца.

– Моего отца! Вы же знаете, что я ненавижу этого мелкого клерка из плохой семьи.

– Адольф Гитлер. Тебе лучше называть себя отныне именно так.

Юноша посмотрел на свои выбритые щеки и на маленькие черные усы. На его совсем юном лице уже начали проявляться морщинки. Он нахмурился и, продолжая разглядывать себя в зеркало, слушал слова фон Листа:

– Отныне ты – Адольф Гитлер.

75

Вена, 2 июля 1914 года

Этим ранним утром обеденный зал гостиницы пустовал. Геркулес и Линкольн с перебинтованной выше колена ногой первыми спустились позавтракать. К счастью, угодившая в Линкольна пуля прошла навылет, не повредив важных мышц. Хорошенько отдохнув ночью, Геркулес и Линкольн впервые за долгое время почувствовали себя бодрыми. Их попытка вызволить Алису едва не закончилась полным крахом, однако появление незнакомца решило исход этой авантюры в их пользу.

Вскоре в зал вошли женщина и мужчина: Алиса вела под руку своего старого друга. Улыбнувшись, она села рядом с Линкольном, и тот искоса посмотрел на нее, но предпочел не выказывать своих эмоций.

– Бернабе мне сейчас рассказывал о том, как он узнал о моем похищении и почему пришел к нам на помощь, – сообщила Алиса весело и непринужденно.

– Сеньору Эрисейре придется объяснить нам очень многое, – сердито проворчал Линкольн.

– Вообще-то я должен объяснить вам только лишь одно, – ответил с беззаботной улыбкой португалец.

Алиса положила голову ему на плечо.

– Расскажите им, Бернабе.

– Я, надо признаться, не был с вами откровенен. Вы натолкнулись на меня в Лиссабоне отнюдь не случайно, и, как уже для вас стало очевидным, я, вопреки своим заявлениям, не вернулся в Антверпен после того, как расстался с вами в Кельне.

– Солгать для вас, я вижу, – пара пустяков, и раз это так, то с какой стати мы должны сейчас верить тому, что вы нам говорите? Откуда мы знаем, не лжете ли вы нам и на этот раз?

– Прошу вас, Линкольн, успокойтесь, – прервала его Алиса. – Бернабе ведь и меня спас, и помог нам сберечь у себя рукопись. Поэтому мы, как мне кажется, должны быть ему благодарны.

– Благодарны? – возмутился Линкольн.

– Он ведь и вас спас от верной смерти, когда вы лежали раненый на земле, – добавила Алиса.

Линкольн, фыркнув, заерзал на стуле, отчего его ногу пронзила острая боль. Геркулес со снисходительной улыбкой посмотрел на Линкольна: ревность друга казалась ему забавной, хотя и он, Геркулес, тоже не испытывал к португальцу большого доверия.

Официант подал завтрак, и разговор за столом на время иссяк: все четверо были голодны. Эрисейра первым покончил с завтраком, вытер губы салфеткой и продолжил давать объяснения относительно своего странного поведения.

– Когда вы встретили меня в Лиссабоне, я уже несколько дней за вами следил.

– А зачем вы это делали? – спросил Геркулес, смакуя крепкий венский кофе.

– Я служу… Убедительно вас прошу, чтобы этот разговор остался между нами… Я служу в британской разведке.

– Вы английский шпион? – удивился Линкольн. – Но ведь вы португалец!

– Я и в самом деле родился в Португалии сорок три года назад, однако мои родители эмигрировали в Англию, когда я был еще ребенком.

– Значит, никакой вы не португальский дворянин и не коммерсант, – возмущенно скривился Линкольн.

– Мой отец был обычным официантом, но ему удалось выхлопотать для меня стипендию в Оксфордском университете. Там меня и завербовали в британскую разведку. Поскольку я родился в Португалии и в совершенстве владею португальским и испанским языками, меня направили на Пиренейский полуостров. Я провел три года, находясь то в Лиссабоне, то в Мадриде.

– А какое отношение имеет Лондон ко всем этим событиям? – спросил, слегка подавшись вперед, Линкольн.

– Более года назад британская разведка обнаружила, что группа боснийских сербов разыскивает что-то на Пиренейском полуострове. После того как три профессора совершили членовредительство, мы заподозрили, что данные инциденты как-то связаны с боснийскими террористами.

– А зачем им было нужно уродовать профессоров? Это какая-то нелепость! – скептически покачал головой Линкольн.

– Мы раньше вас узнали о том, что для воздействия на профессоров использовался ксилол. Нам также стало известно, что группа сербов выслеживала дона Рамона дель Валье-Инклана. Мы выкрали бумаги профессора фон Гумбольдта из австрийского посольства…

– Это сделали вы? – удивился Линкольн.

– Гумбольдт узнал о существовании книги пророчеств Артабана. Он предположил, что она находится в Лиссабоне, и даже решил съездить туда, но тут с ним произошло известное вам несчастье.

– Почему вы ничего не рассказали нам об этом в Лиссабоне? – спросил Геркулес.

– Потому что вы относились ко мне с недоверием. Если бы я сказал вам, что служу в британской разведке, вы бы мне не поверили.

– Почему вы расстались с нами в Кельне? – допытывался Линкольн.

– Когда я узнал, что в раке с мощами библейских волхвов рукописи нет, я стал прорабатывать еще одну версию относительно фон Гумбольдта. Я понимал, что эта версия вполне могла оказаться ошибочной, но мне хотелось ее проверить.

– И что это была за версия? – удивленно спросила Алиса.

– Я отправился в библиотеку Рудольфа Второго в Вене.

– Того самого Рудольфа Второго, который увез рукопись из Испании? – уточнил Геркулес.

– Да, его. Но там я ничего не нашел. Тогда я решил отправиться в Сараево и проработать версию, связанную с эрцгерцогом, но, выехав из Вены, узнал, что в тот самый день эрцгерцога убили.

– А как вы нашли нас и откуда узнали о похищении Алисы? – продолжал допрос Линкольн.

– Я искал вас по всему городу в надежде на то, что вы приехали сюда, чтобы найти книгу пророчеств Артабана. Я вначале полагал, что эрцгерцог взял эту ценную рукопись с собой, но, видимо, я ошибся, и рукопись осталась в Вене. Когда же я уже собирался признать все свои усилия безрезультатными и вернуться в Испанию, волею случая вышел на вас.

Линкольн нетерпеливо заерзал на стуле. Он не верил ни одному слову этого проходимца. Геркулес, выгнув бровь дугой и посмотрев Эрисейре прямо в глаза, спросил у него:

– Что вы хотите этим сказать?

– У меня был осведомитель в венской полиции. Я просил сообщить мне немедленно, если в поле зрения полиции попадут какие-нибудь испанцы в Вене.

– То есть этот полицейский просто пришел к вам и сообщил, где мы находимся? Геркулес, я не верю ни единому его слову.

– Линкольн, позвольте ему закончить.

Португалец улыбнулся Линкольну, а тот посмотрел на него в ответ с вызывающим видом.

– По словам полиции, испанец и испанка – молодожены – и их чернокожий слуга обнаружили труп мужчины и, заявив об этом в полицию, сами попали под подозрение и оказались в камере в полицейском участке. Я подумал, что это вы, выдавая себя за молодоженов, пытались скрыть от полиции то, что проводите здесь, в Вене, расследование. Я нашел полицейский участок, в который вы угодили, и начал за вами следить.

Линкольн возмущенно наставил палец на португальца и спросил:

– Значит, вы видели, как нас схватили боснийские сербы, и даже и не попытались помочь?

– Вас схватили боснийские сербы? Что я видел – так это то, как они вас вызволили из полицейского участка, привезли в какой-то дом в пригороде, затем отвезли обратно в Вену и отпустили.

– А разве вы не были свидетелем похищения Алисы? Вы позволили ее похитить, а теперь пытаетесь выставить себя в роли ее спасителя. Это возмутительно!

– Я не мог помешать ее похищению, – Эрисейра начинал сердиться. – Я пытался подсмотреть, чем закончится ваша встреча с тем стариком. Когда я вышел из того дома и пошел за вами, то и сам удивился, увидев, что Алисы с вами нет, однако мне даже и в голову не приходило, что ее похитили.

– Почему же вы не подошли тогда к нам? – спросил Геркулес. – Вы могли бы помочь нам ее вызволить.

– Возможно, я поступил неправильно – предпочел наблюдать за событиями со стороны, решив, что если ситуация ухудшится, я обязательно вмешаюсь. Именно поэтому, когда я увидел, что те люди пытаются скрыться с Алисой и с рукописью, я на них напал.

– Единственное, к чему вы стремились, – так это завладеть рукописью, – обвинительным тоном заявил Линкольн.

– Если бы это было так, что помешало бы мне прикончить вас, когда вы лежали раненый на земле, выстрелить в спину Геркулесу и затем расправиться с Алисой?

– Вы могли подумать, что мы знаем что-то такое, чего не знаете вы, а значит, можем быть для вас полезны, – заявил Геркулес.

– Вы заблуждаетесь, Геркулес.

– Вы обманули нас несколько раз. Откуда мы знаем, действительно ли вы сейчас говорите правду?

Все четверо замолчали, и молчали довольно долго, пока наконец Эрисейра не поднялся с негодующим видом из-за стола.

– Если вы придерживаетесь подобного мнения, я уйду. Но тогда вы не узнаете кое-чего такого, что имеет большое значение для проводимого вами расследования и до чего вы вряд ли докопаетесь сами.

– Бернабе, если вы и в самом деле настроены по отношению к нам исключительно доброжелательно, то почему вы от нас что-то скрываете? – возмущенно спросила Алиса.

– Алиса, я ничего не скрываю, однако если меня в чем-то подозревают…

– В том, что мы относимся к вам с подозрением, нет ничего странного, – возразила Алиса.

– Ну, хорошо, я вам расскажу.

Все собеседники Эрисейры впились взглядом в его худощавое лицо. Португалец, нахмурив брови и слегка опершись рукой на покрытый белой скатертью стол, обвел внимательным взглядом своих собеседников и проговорил:

– Профессор фон Гумбольдт занимался тайной пророчеств Артабана не по своей собственной прихоти.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил Геркулес.

– Все очень просто. Профессор фон Гумбольдт был членом Арийского братства, его единомышленники отправили его в Испанию, чтобы он нашел там рукопись и привез ее. Профессор, повторяю, был членом Арийского братства.

– Они узнали о существовании этой рукописи и искали ее, – констатировал Геркулес. – Но как о ней узнали сербы?

– О ней сначала узнали – через свою разведку – русские. Они-то и'попросили сербов ее найти. «Черная рука» – идеальное орудие для выполнения такого рода заданий.

– Значит, тех профессоров убила «Черная рука», – высказала предположение Алиса.

Эрисейра в знак согласия кивнул.

– Люди из «Черной руки» пытались убить и нас, когда мы ехали на поезде в Лиссабон? – задала следующий вопрос Алиса, и португалец снова кивнул. – Но почему они не убили нас в Вене или в Сараево, когда мы были у них в руках?

Геркулес, оглядевшись по сторонам, тихо сказал:

– Люди из «Черной руки» думали, что заполучат рукопись в Сараево, однако ее забрали русские. Вот они и пытались использовать нас в поисках.

– Получается, что теперь, когда она у нас, они попытаются нас укокошить.

– Именно этого я и боюсь, Алиса.

76

Граница между Австрией и Германией, 8 июля 1914 года

По тенистой дороге с неровным покрытием, проходившей через березовую рощу, на большой скорости мчал маленький спортивный автомобиль, едва-едва вписываясь в повороты и то и дело резко притормаживая. Двоих мужчин в этом автомобиле качало из стороны в сторону и сильно трясло. Тот, что сидел за рулем, был одет в кожаную куртку и кожаные перчатки, на голове у него красовалась коричневая замшевая шапочка, а глаза его защищали от ветра очки с огромными стеклами. Он крепко держал обтянутый кожей руль, крутя его такими отработанными движениями, что, казалось, рассчитывал каждый поворот автомобиля буквально до миллиметра. Сидевший на переднем сиденье пассажир выглядел уставшим, и эта быстрая, с резкими поворотами езда, казалось, действовала ему на нервы. Когда автомобиль взобрался на вершину огромного холма, мужчины увидели далеко впереди огромную равнину – с многочисленными лугами, рощицами и озерцами. Вода от растаявших несколько месяцев назад снегов оживила растительность на этой равнине, пестревшей теперь под жарким июльским солнцем.

Автомобиль продолжал двигаться на большой скорости. Его мотор оглашал окрестности ревом на километр. От запаха бензина и разогретой резины пассажиру становилось дурно. Автомобиль выехал на равнину – здесь дорога была уже без крутых поворотов – и помчался еще быстрее.

Коровы на лугах провожали удивленным взглядом странное громыхающее чудовище, которое со скоростью молнии проносилось по старой асфальтированной дороге. Когда сидевший за рулем мужчина увидел вдалеке будку пограничного поста, выкрашенную в белую и красную полоску, он начал сбавлять скорость. Подъехав к посту, он остановился. К автомобилю тут же подошли двое пограничников в зеленой униформе и в маленьких прусских касках.

– Прошу предъявить документы, – сказал один из них.

Мужчина за рулем показал какое-то удостоверение, и сержант тут же выпрямился и отдал честь. Затем он показал жестом на сидевшего в автомобиле пассажира.

– Он едет со мной, – сказал водитель.

– Но мне необходимо проверить его документы.

– Я вам уже сказал, что он едет со мной.

Сержант поднял руку, и стоявшие у шлагбаума пограничники подняли его. Автомобиль тронулся с места и, резко набрав скорость, исчез в клубах дыма. Пассажир облегченно вздохнул и провел ладонью по подбородку: он еще не привык к отсутствию черной бородки. Затем он потрогал пальцами свои усики и стал разглядывать через стекло простиравшуюся перед его взором Баварию – землю изобилия. «Земля обетованная», – подумал он, а автомобиль уносил его на большой скорости вглубь Германии.

77

Вена, 15 июля 1914 года

Предвоенная обстановка в городе не предвещала ничего хорошего. Каждый день по улицам маршировало все большее количество воинских подразделений, уже отменили почти все пассажирские поезда. Пройдет еще несколько дней, и покинуть Австрию будет очень сложно даже через северную и западную границы. Геркулес и его спутники, услышав от фон Листа, что Арийским мессией является некто Адольф Шикльгрубер, решили разыскать этого человека и обезвредить, но, потратив на его поиски несколько дней, так его и не нашли. Им лишь удалось выяснить, в каком доме он снимал комнату, и заглянуть в эту комнату – а заодно и в несколько из тех близлежащих мест, в которых он, как им казалось, мог бывать, – однако его и след простыл. К счастью, их не беспокоила полиция, хотя статус иностранцев в стране, которая находится на грани войны, ставил их в довольно затруднительное положение. Не зная, что делать дальше, они решили, что единственный способ найти Шикльгрубера – прибегнуть к помощи полиции, попросив аудиенции у императора Франца-Иосифа, чтобы заручиться его поддержкой. Однако предвоенная ситуация сводила шансы добиться такой аудиенции на нет. Геркулес с друзьями трижды ходатайствовали о ней и трижды получали отказ. И только после вмешательства британского посольства, инициированного Эрисейрой, император согласился на кратковременную встречу.

Ранним утром они вчетвером ехали в автомобиле в императорский дворец, а их нервное напряжение было почти осязаемым. Алиса накануне потратила несколько часов на то, чтобы подобрать платье, приличествующее такой важной встрече, а Линкольн, хотя он и был далек от аристократических замашек, надел – во второй раз в жизни – смокинг.

Геркулес пребывал на грани отчаяния: его изобретательность иссякла, и ему казалось, что Шикльгрубера им не найти никогда. Эрисейра, наоборот, держался самоуверенно и невозмутимо.

Автомобиль остановился перед впечатляющим фасадом дворца, и их провели по бесконечным коридорам в маленький зал, где они прождали более часа, прежде чем их приняли. Войдя в зал для аудиенций, друзья ошеломленно осмотрелись: Габсбурги, возможно, переживали не самые лучшие времена, однако величие и великолепие прошлого династии было неоспоримым.

Геркулес и его спутники прошли по огромному зеленому ковру за двумя одетыми в ливреи слугами. Шли они медленно, в соответствии с принятыми при австрийском императорском дворе церемониями. Когда их подвели к трону с зеленым балдахином, они, встав в одну линию, поприветствовали императора Франца-Иосифа. Император был человеком невысокого роста. На его бледном, усеянном морщинами лице с большими усами и бакенбардами, частично закрывавшими его щеки, застыло угрюмое выражение, свидетельствовавшее о невероятном психологическом напряжении, в котором он находился в последние дни. Его врагам удалось нанести тяжкий удар по его государству: они убили наследника престола, почти спровоцировав начало войны. В былые времена статность его пропорционально сложенного тела, должно быть, производила впечатление на его подчиненных, однако сейчас, в свои восемьдесят четыре, он утратил прежнюю энергичность. Этот пожилой и молчаливый человек властвовал над судьбами и жизнями миллионов людей, и бремя ответственности оставило отпечаток на его напряженном лице. Камергер сообщил, кто эти четверо и с какой целью они пришли, затем театрально-красивым жестом показал им, что они могут изложить императору свою просьбу. Эрисейра, обратившись к Францу-Иосифу на безукоризненном немецком языке, вкратце объяснил суть дела, а затем передал слово Геркулесу. Испанец, несколько секунд поколебавшись, сделал шаг вперед и посмотрел императору прямо в глаза.

– Ваше Величество, мы – участники официального полицейского расследования, начатого в Испании. Один из ваших подданных – а именно профессор фон Гумбольдт – погиб при странных обстоятельствах в Мадриде, и мы, расследуя это дело, оказались в Сараево за несколько часов до убийства эрцгерцога Франца-Фердинанда и его супруги. Мы скорбим по поводу утраты, понесенной Австрией и империей в целом в связи с гибелью наследника престола, – с печальным видом сказал Геркулес.

– Благодарю Вас за эти сочувственные слова. Однако я не понимаю, чем могу вам помочь.

– Нам известны истинные причины убийства эрцгерцога.

– Истинные причины? Они прекрасно известны и мне. Амбиции России и трусость Сербии – вот истинные причины того, почему это произошло и почему все мы сейчас находимся в таком напряжении. Сербия согласилась на наше требование провести расследование данного убийства и наказать виновных, однако как мы можем верить в то, что подстрекатели и укрыватели убийц арестуют их, если убийцы действовали по их наущению?

– Безусловно, вы правы, Ваше Величество. Политические мотивы этого убийства вполне понятны. Однако существуют и другие причины, иного характера.

– И какие же это причины? – спросил император, подавшись немного вперед и подперев подбородок правой рукой.

– Как я сказал вам вначале, профессор фон Гумбольдт погиб в Испании. Он, похоже, открыл нечто такое, что может изменить ход истории, а именно – нашел пророчества, в которых говорится о пришествии Арийского мессии.

– Арийского мессии? Это что за глупости?

Геркулес вкратце рассказал обо всем, что узнал за последние недели об Арийском братстве, об Адольфе Шикльгрубере и о причастности «Черной руки» и русских к убийству эрцгерцога. Император перебил Геркулеса:

– Ваш рассказ подтверждает наше предположение о том, что сербы были исполнителями этого преступления, а русская разведка – подстрекателем. На вас теперь возлагается обязанность помочь нашей полиции установить местонахождение опорных пунктов «Черной руки» в Вене, а также дать описание этих террористов.

– Ваше Величество, нам необходимо найти этого человека – Шикльгрубера. Возможно, он всего лишь безобидный юноша, затерявшийся в многолюдной Вене, но… но если он и в самом деле Арийский мессия?…

– Все это – нелепые выдумки! – сухо отрезал император.

– Выдумки? Тайны, содержащиеся в книге пророчеств Артабана, привели к смерти уже многих людей. Мы просим вас только об одном – помочь нам найти Шикльгрубера.

– Господин Геркулес, нам известно о вашем пребывании в Австрии. Вас задержали в связи с обнаружением трупа убитого пару недель назад пожилого мужчины. Вы тогда солгали, скрыв свою настоящую фамилию, а затем сбежали из полицейского участка при помощи каких-то головорезов. Полиция Вены ищет вас, чтобы вас допросить. Однако раз уж вы пришли сюда и сообщили мне важные для расследования убийства эрцгерцога сведения, я, будучи человеком милосердным, не передам вас полиции, но лишь при условии, что вы дадите мне слово покинуть территорию Австрии не позднее, чем через двадцать четыре часа.

– Значит, вы не станете принимать никаких мер в отношении Арийского братства и не поможете нам разыскать Шикльгрубера? – разочарованно уточнил Геркулес.

– К нам не поступало сведений о существовании в Вене организации, называющейся Арийское братство. Жители Вены – люди цивилизованные, здесь нет тайных масонских обществ, как во Франции и в Англии. Мне жаль, но время вашей аудиенции истекло. Вы можете идти.

Геркулес, нахмурив брови, посмотрел на императора Франца-Иосифа. Подобный поворот дела делал невозможными дальнейшие поиски Арийского мессии и попытки воспрепятствовать планам Арийского братства. Война сотрет все следы Шикльгрубера и правду о книге пророчеств Артабана.

На выходе из зала секретарь вручил Геркулесу и его спутникам пропуска, предоставляющие им право пробыть в Австрии еще двадцать четыре часа и предписывающие покинуть территорию этой страны по истечении этого времени. Если же они не выполнят данного требования, их обвинят в сопротивлении представителям власти, а в условиях военного времени подобное преступление каралось смертной казнью через повешенье.

Геркулес и его спутники отправились в гостиницу и стали упаковывать свои вещи. Усталость и нервное напряжение последних дней сменились унынием и разочарованием: все их усилия оказались напрасными.

Геркулес заперся в своем гостиничном номере, чтобы попытаться немного отдохнуть. Он чувствовал себя виноватым: это ведь он предложил добиться аудиенции у императора. Теперь им придется остановиться на полпути и вернуться в Испанию. Он повалился на кровать, но никак не мог заснуть. В голове проносились воспоминания о недавних событиях, и от этого темнело в глазах. Если им не удастся разыскать и нейтрализовать Арийского мессию, какое будущее ждет Европу и весь мир?… Он утешал себя надеждами: а вдруг император прав, и все эти пророчества о пришествии Арийского мессии – нелепые выдумки…

Усталость в конце концов взяла свое, и испанец крепко уснул. Поиски Арийского мессии для него закончились.

78

Мюнхен, 15 июля 1914 года

Попп воплощали идеальные расовые черты немецкой семьи. Глава семейства – еще не старый мужчина крепкого телосложения, с арийскими чертами лица, светлыми волосами и голубыми глазами. Его супруга, хотя ей и было за пятьдесят, сохраняла характерные черты женщины-арийки – объемистую грудь, светлую кожу лица, силу и энергичность, отсутствие какой-либо фальшивой кокетливости. Их дети – прекрасно сложенные и симпатичные сын и дочь – были хорошими студентами – послушными и дисциплинированными. Германия могла ими гордиться, однако Шляйсхаймерштрассе – улица, на которой они жили в скромной квартире в скромном доме, – находилась не в том районе, в котором заслуживала жить эта арийская семья… Адольф шел мимо роскошных особняков вдоль берега реки, и его охватывала ярость: эти особняки принадлежали евреям – чужакам, ассоциировавшимся в его сознании с нелепыми традициями, непристойным искусством и коммунистическими идеями.

По Максимилианштрассе Адольф дошел до Резиденцштрассе. Перед фасадом дворца правителей Баварии он остановился, разглядывая портики в итальянском стиле, чтобы немного успокоиться. На Мариенплац – площади в самом центре города – позолоченная статуя Богоматери блестела под ослепительным летним солнцем. Повсюду гуляли люди. Пивные были заполнены посетителями, решившими побаловать себя знаменитым баварским пивом. Адольф зашел в пивную «Хофбройхаус» – настоящий храм пива – и стал выискивать взглядом среди посетителей фон Либенфельса. Он увидел его в глубине зала, возле оркестра, и направился к его столику, на время позабыв об отвращении, которое испытывал среди этой разношерстной публики в зале.

79

Вена, 15 июля 1914 года

Поначалу он думал, что это сон, услышав стук в дверь, но голова была такой тяжелой, что у него не хватило силы воли оторвать ее от подушки. Когда снова послышался стук, он медленно поднялся и, еще толком не проснувшись, побрел к двери.

– Кто там?

– Пожалуйста, откройте.

Эти слова были произнесены довольно тихо – так, будто тот, кто их говорил, не хотел привлекать к себе излишнего внимания. Геркулес открыл дверь и увидел низкорослого и абсолютно лысого человека, который пристально смотрел на него.

– Что вам нужно? Я не просил ничего приносить мне в номер. Мужчина осмотрелся: нет ли кого в коридоре.

– Можно войти?

– Что вам нужно?

– Вы приходили сегодня утром в императорский дворец. Но меня вы, наверное, не помните…

Геркулес напряг память, но лицо этого человека показалось ему абсолютно незнакомым.

– Боюсь, что нет.

– Это вполне объяснимо. Я один из дворцовых слуг, которые провожали вас в зал для аудиенций.

– А-а, да, точно, – проговорил Геркулес, наконец-таки вспомнив этого человека.

– Разрешите войти? – снова спросил коротышка.

Геркулес отступил в сторону, пропуская странного гостя в номер.

– Чем вызван ваш визит ко мне? Знаю, мы должны покинуть город в течение двадцати четырех часов, но мы отправимся к южной границе только завтра рано утром.

– Я пришел совсем по другому поводу. Вы здесь один?

– Да, один.

– Я могу поговорить с вами конфиденциально и откровенно?

– Да, конечно, присаживайтесь, – пригласил Геркулес, указывая на единственный стул в номере, а сам сел на кровать.

– Я прошу прощения за столь неожиданный визит. Поступить подобным образом меня вынудила срочность дела.

– Вам не за что просить у меня прощения. Чем я могу вам помочь?

– Я слышал ваш разговор с императором. Вообще-то, конечно, клятва, которую мы даем о сохранении тайны, не позволяет нам обсуждать с кем-либо услышанное во время аудиенций.

– Мне это понятно.

– Я целый день раздумывал над вашими словами и в конце концов решил прийти к вам.

– Я вас внимательно слушаю, – ободряюще проговорил Геркулес, уже загоревшись желанием узнать, зачем же к нему явился этот дворцовый слуга.

– Вы рассказали императору об организации Арийское братство, а Франц-Иосиф ответил, что ему не известно о ней, и поддал сомнению сам факт существования в Вене подобной организации, однако Арийское братство, как вы, возможно, уже убедились сами, существует на самом деле и его влияние в Австрии и Германии велико.

– Вы слышали об Арийском братстве?

– О нем все что-то слышали, однако мало кому известно об их истинных намерениях и о том, как была создана и что уже сделала эта организация.

– А вам обо всем этом хорошо известно? – недоверчиво спросил Геркулес.

Коротышка в ответ поднялся со стула с таким видом, как будто собрался уйти.

– Вы, я вижу, мне не верите, и поэтому я не хочу больше отнимать ваше время.

– Извините, но вы явились ко мне и ни с того ни с сего заявили, что знаете очень многое о тайной организации, о которой ничего не известно самому императору. Поэтому недоверие к вам с моей стороны – реакция вполне естественная.

– Позвольте мне высказаться, а потом уже судите сами, доверять моим словам или нет.

– Хорошо, рассказывайте, – согласился Геркулес, снова жестом приглашая своего собеседника сесть на стул.

– То, что я вам расскажу, имеет конфиденциальный характер. Если меня спросят, приходил ли я к вам, я буду это всячески отрицать. Надеюсь, вы меня понимаете.

– Пожалуйста, продолжайте, – кивнул Геркулес.

– Не знаю, с чего начать…

– Рассказывайте с самого начала, времени у нас предостаточно.

– Все это началось много лет назад – когда Рудольф Второй обнаружил рукопись Артабана. Рудольф Второй был большим поклонником произведения Дюмериля «Mythes et Dieux des Germains».

– Какого-какого произведения?

– «Мифы и боги германцев». Он верил в божественное происхождение арийских народов и считал, что нужно возродить древнюю языческую религию. Он обвинял христианство в том, что оно ослабило германцев, и продвинул идею о возрождении Фатерлянд – земли предков.

– А что он понимал под Фатерляндом?

– Территории, которые когда-то принадлежали германцам.

– А-а, это что-то вроде пангерманизма.

– Можно сказать и так, хотя это не совсем верно. Рудольф Второй и его преемники стремились к тому, чтобы создать такую германскую империю, в которой возродились бы германские традиции и в которой Арийский мессия вернул бы германскому народу его утерянное величие… Именно для этого и было создано Арийское братство.

– Оно было создано в эпоху Рудольфа Второго?

– Нет, намного позже, при прусском короле Фридрихе-Вильгельме Третьем, когда Германия уже была разделена на десятки маленьких государств.

– В таком случае Арийское братство похоже на патриотическое общество.

– Арийское братство – нечто гораздо большее, чем патриотическое общество.

Услышав за дверью шорох, они оба вздрогнули. Геркулес жестом показал своему собеседнику, чтобы тот сидел как можно тише, а сам бесшумно поднялся, подошел к двери и резко ее распахнул. Перед входом в номер, наклонившись к замочной скважине, стоял Бернабе Эрисейра. Геркулес пристально посмотрел на него и сказал:

– Думаю, вам будет лучше слышно здесь, в номере, сеньор Эрисейра.

80

Мюнхен, 15 июля 1914 года

После нескольких выпитых кружек пива лицо фон Либенфельса раскраснелось. Музыка громыхала на весь зал, и посетители, взбодренные пивом, распевали народные песни. Адольф в такой – весьма раскованной – обстановке чувствовал себя, как рыба, вытащенная из воды на берег. Он никогда не пил пива и не курил, ему даже и в голову бы не пришло начать распевать песни в кругу незнакомых ему людей. А его новый наставник, наоборот, оказался человеком очень общительным и веселым. Фон Либенфельс был родом из Австрии, как и Адольф, но только не из глубинки, а из Вены – города, который Адольф считал средоточием разврата и упадка.

– Уважаемый учитель, вы мне рассказывали про Рудольфа фон Зеботтендорфа и про общество, которое он создал, – Германский орден.

– А-а, да, рассказывал, – кивнул фон Либенфельс, взгромождая на нос очки с захватанными стеклами.

– Почему они не присоединяются к Арийскому братству? Ведь их убеждения схожи с нашими!

– Да, схожи, однако кое-какие различия все же имеются, – ответил фон Либенфельс, с неохотой отвлекаясь от музыки и шумного зала.

– Какие именно? – спросил Адольф, сердясь на своего наставника за то, что тот проявляет так мало интереса к их разговору.

– Существенные, Адольф, существенные. Например, у Рудольфа фон Зеботтендорфа есть мания говорить о Туле как о стране, являющейся прародиной арийцев. Они плохо интерпретируют Вергилия, который в своей эпической поэме «Энеида» упоминает о Туле и говорит о ней как о регионе где-то на севере. Они думают, что это север Германии. Однако всем ведь известно, что Вергилий, скорей всего, имел в виду Скандинавию.

– Однако фон Лист тоже считает, что столица Гипер бореи находилась где-то далеко на севере, в районе Гренландии или Исландии.

– Фон Лист – великий ариософ, однако он, в отличие от меня, не изучал руны, найденные в Восточной Пруссии и в Скандинавии.

– Значит, теории происхождения арийцев от атлантов являются ложными.

– Я этого не утверждаю. Единственное, что я о них говорю, – это то, что они неправдоподобны.

– Однако Елена Блаватская упоминает о них в своих книгах.

– А какие доказательства она приводит? Никаких! К каждой загадке можно найти разгадку – нужно только знать, где ее искать.

– Путь – внутри тебя.

– Абсолютно верно, Адольф. Ты, я вижу, это понимаешь. Самореализация и доминирование человеческой личности над другими людьми имеют очень большое значение. Тебе нужно углублять свои знания и самому найти этот путь. Когда ты его найдешь, тебе останется лишь без колебаний пройти его до конца. Германия не может стать великой потому, что она колеблется. Россия нас провоцирует, и как на это реагирует наш кайзер? Он выжидает, тем самым позволяя нашим врагам становиться еще сильнее и насмехаться над нами.

Адольф в знак согласия кивнул и впервые за весь вечер почувствовал себя психологически комфортно. Его наставник говорил серьезно, на несколько минут он перестал замечать музыку и гомон публики в зале. Адольф мысленно представлял себе могучих германских воинов, скачущих по землям древней Германии – Германии, еще свободной от священников и прочих ханжеских христианских моралистов.

– У Германского ордена, насколько я знаю, есть более двухсот пятидесяти приверженцев в Мюнхене и более полутора тысяч приверженцев по всей Баварии. У них сейчас проходит съезд в отеле «Четыре времени года».

– Они, возможно, выглядят внешне более эффектно, но зато мы находимся ближе к истине, Адольф, – сказал, начиная сердиться, фон Либенфельс.

– А это правда, что приверженцы Рудольфа фон Зеботтендорфа не верят в оккультные силы?

– Это еще одно из их заблуждений. Сила германизма заключается в древней религии германцев. Рационализм представляет собой дегенерацию мышления, извращенного евреями. Рудольф фон Зеботтендорф выступает против евреев, однако он, по сути, мыслит точно так же, как они. Его интересует только политика. Конечно, она имеет большое значение, но без опоры на духовную силу никакого толку от нее не будет.

Адольф кивнул и отхлебнул из чашки несладкий и уже остывший чай.

– Рудольф фон Зеботтендорф окружен никчемными людьми – мелкими буржуа, не способными мыслить широко, – продолжал фон Либенфельс. – Они всего лишь увлекаются фольклором и используют его как повод для того, чтобы заняться политикой. У нас же есть незаурядные люди – такие, как уже известные тебе Дитрих Эккарт, Готфрид Федер, Ганс Франк, Карл Харрер, Рудольф Гесс, Альфред Розенберг и Юлиус Штрейхер.

– Однако Рудольфу фон Зеботтендорфу удалось добиться того, чтобы созданным им обществом заинтересовались аристократы. Секретарем Германского ордена стала графиня Хелла фон Вестарп, а еще в деятельности этого общества принимает весьма активное участие князь Густав фон Турн-и-Таксис.

– По этому поводу я только что уже высказался: эти люди интересуются лишь фольклором, они даже не пытаются вникнуть в подлинную суть немецкого духа.

– Что мне непонятно, так это почему они, отрицающие оккультизм, приняли в свои ряды Марию Орсич, ясновидящую. Она утверждает, что арийская раса не возникла на планете Земля, а прибыла на нее со звезды Альдебаран, что находится в созвездии Тельца на расстоянии шестидесяти световых лет от Земли. Это ведь какая-то чушь.

– Ты и сам видишь, Адольф, что их идеи – весьма сомнительны. Мы же верим прежде всего в светлое будущее, в котором арийская раса будет править миром, – произнес фон Либенфельс.

Адольф невольно ловил себя на мысли, что этот человек очень похож на монаха-цистерцианца, которым он, фон Либенфельс, был в молодости. Его жестикуляция и манера излагать мысли напомнили Адольфу преподавателей-католиков. Фон Либенфельс рассказывал о секретах монашеской жизни, а также о том, как он за несколько лет пребывания в монахах смог провести интересные исследования относительно гностических и апокрифических произведений, которые католическая церковь скрывала веками. Когда он увидел всю лживость католической церкви, отрекся от своих монашеских обетов и занялся разработкой гностической и зооморфической теологии. Адольф тоже был католиком, однако, пожив в Вене и приобщившись к деятельности Арийского братства, порвал с церковью.

Фон Либенфельс проводил четкое разграничение между арийскими и неарийскими расами. Все плохое, что имелось в людях, отожествлялось у него с неарийскими расами, а все хорошее – с расовой чистотой арийцев. Либенфельс покинул монастырь Хайлигенкройц в 1899 году и вскоре получил признание у читателей многочисленных националистических изданий, отмечавших в его идеях свежий ветер, в котором так нуждались немцы.

В публичной библиотеке Вены Адольф прочел появившийся в 1905 году знаменитый трактат «Теозоология, или наука о содомских эффлингах и электроне богов». Адольфа очаровали идеи фон Либенфельса и его глубокие познания в сфере науки и религии. В этом произведении фон Либенфельс анализировал различные научные теории и идеи, подтверждавшие его собственную расовую теорию.

– Ваша статья «Библейский человекозверь» – выдающееся произведение.

– Спасибо, Адольф, – самодовольно хмыкнул фон Либенфельс. – Многие мои знакомые тоже ее хвалили, но мало кто изучил ее так же основательно, как ты.

– Гипотеза о том, что первоначально существовали две абсолютно разные человеческие расы, весьма далекие одна от другой, – гениальна. Не знаю, почему вам за нее не дали Нобелевскую премию.

– Эти шведы – настоящие снобы.

– Одна раса – «дети богов», или «теозоа», а другая – «дети людей», или «антропозоа». О них говорится в книге Бытие, да, учитель?

– Именно так. Арийцы, обладающие чистой духовностью, являются сыновьями богов, а другие расы произошли в процессе эволюции от животных. Дарвин был прав, но лишь наполовину.

– Прародительский грех заключался в смешении рас, и вскоре после грехопадения арийская раса частично дегенерировала из-за смешения с другими расами, теряя божественные черты, расовое превосходство и сверхчеловеческие способности – такие, как, например, телепатия и предвидение будущего…

– Ты мой лучший ученик, Адольф. С другими я попусту трачу время, а ты очень скоро будешь готов выполнить свою миссию. Однако я тебя перебил – пожалуйста, продолжай, – сказал фон Либенфельс, радуясь успехам своего приверженца.

– В результате расового смешения эти способности сохранились лишь у немногих потомков арийцев, и восстановление расовой чистоты арийцев – это не что иное, как восстановление высшей духовности первых арийцев… Однако самое выдающееся ваше произведение – «Теософия и ассирийские человекозвери». Помню, как, сидя в публичной библиотеке без гроша в кармане и без каких-либо реальных перспектив в жизни, я прочел ваши слова: «Они брали самок животных – очень красивых, но происходивших от другой расы, а потому не обладавших ни душой, ни интеллектом. От этого рождались уроды, злонамеренные демоны». Вот тогда-то я понял, что, будучи немцем и арийцем, я должен вернуть нашему народу его расовую чистоту.

– А какое у тебя мнение о моем тезисе относительно того, каким образом возник homo sapiens – человек разумный?

– Этот тезис – просто замечательный. Особенно мне понравились вот эти ваши слова: «Фатальная ошибка потомков человекообразных обезьян, то есть пятой расы, представители которой являются арийцами и представляют собой человека разумного, заключалась в том, что они очень часто смешивались с потомками обезьян обычных».

– А вот научные круги в этом вопросе меня не поддержали.

– Они не сделали этого из зависти, учитель. Ваши исследования рентгеновских лучей и ваша «научная теология», согласно которой боги – это наивысшая форма жизни, обладающая особыми способностями в получении и передаче электрических сигналов, являются до сего дня непревзойденными.

– Церковь совершенно безосновательно узурпировала идею пришествия Иисуса Христа, то есть пришествия Мессии. Настоящему Христу еще предстоит явить себя миру, и этот Христос будет арийцем. Обещание спасения – не что иное, как призыв к очищению арийской расы, возрождение Золотого века через разрушение существующего порочного мира, – убежденно заявил фон Либенфельс.

Он проговаривал каждое слово с таким напряжением, что, казалось, его глаза вот-вот вылезут из орбит. Адольф восторженно внимал разглагольствованиям наставника – разглагольствованиям расиста. Он глотал его мысли одну за одной, даже и не задумываясь об их разумности, потому что они полностью соответствовали его собственной идеологии фанатика.

– Нам нужно провести расовое очищение – а значит, и расовое спасение арийцев. Это своего рода грандиозный крестовый поход, цель которого – покончить с угрозой экспансии, исходящей от «демонических рас».

– А как мы можем остановить деградацию арийцев, учитель?

– С помощью евгенической доктрины. Ее нужно реализовать на практике и тем самым позволить возродиться арийцам, то есть позволить заново появиться изначальной арийской расе в максимально чистом виде.

– Эти идеи были изложены в вашем журнале «Остара». Необходимо истребить «расы недочеловеков», а особенно – евреев.

Адольф посмотрел на окна пивной: сумерки опускались на город. Затем он окинул взглядом сидевших вокруг него людей – веселых и даже не подозревающих, в каком гнусном невежестве все они погрязают. Однако очень скоро идеи его наставника получат широкое распространение, и человечество узнает, что есть люди, готовые встать на защиту арийской расы, не щадя никого и ничего ради ее спасения… Эти безумные мысли роились в его голове, пока он сидел и слушал, слушал, слушал рассуждения фон Либенфельса. Придет время – и он полностью овладеет подобными «вероучениями» и попытается навязать миру свое собственное «евангелие». И тогда появится Арийский мессия, который отделит арийские зерна от шелухи псевдочеловеков и откроет новую эпоху – эпоху процветания и счастья.

81

Вена, 15 июля 1914 года

Бернабе Эрисейра выпрямился и вызывающе посмотрел на Геркулеса.

– Вы получаете очень ценную информацию и даже не собираетесь ею поделиться.

– С чего вы это взяли? Несколько минут назад этот человек постучал в мою дверь и сказал, что хочет рассказать мне нечто очень важное. Я, и это очевидно, не имел возможности сразу же побежать и сообщить об этом вам, Линкольну и Алисе – во-первых, потому, что я не знал, захочет ли он рассказывать это перед всеми, а во-вторых, потому, что я хотел убедиться в том, что он расскажет нечто такое, что имеет важное значение для нашего расследования.

– Это все отговорки. Я сообщил вам всю информацию, которая у меня имелась, а вы по-прежнему относитесь ко мне с недоверием.

– Это неправда.

– Я даже организовал вам встречу с императором, а вы мне отплачиваете ложью и обманом, – выпалил Эрисейра.

– Заходите в номер. Если этот господин не станет возражать, вы можете послушать, о чем он будет рассказывать. Но в следующий раз стучите в дверь, а не подслушивайте в замочную скважину.

– Эта я-то подслушиваю? Да я просто хотел вас защитить. Я услышал странный шум в коридоре и увидел, как кто-то вошел в ваш номер. Поэтому я и стал прислушиваться, чтобы в случае необходимости прийти к вам на помощь.

– Премного вам за это благодарен, – с недоверчивым видом усмехнулся Геркулес.

– Хотите, я позову Алису и Линкольна?

– Думаю, это будет правильно, – сказал Геркулес. – Если, конечно, вы не против, – добавил он, обращаясь к лысому коротышке.

Тот покачал головой и подождал, пока Эрисейра приведет Алису и Линкольна. Затем дворцовый слуга рассказал всем присутствующим о деятельности Арийского братства в Вене и Австрии и о том влиянии, которым оно пользуется во всей Германии.

– В общем, если я понял правильно, в тысяча восемьсот тринадцатом году прусский король Фридрих-Вильгельм Третий создал Арийское братство для того, чтобы защититься от Наполеона и от революционных идей, которые быстро распространялись по всей Европе, – начал подытоживать Геркулес.

– Именно так, – кивнул коротышка.

– Фридриха-Вильгельма Третьего восхищал дух тевтонских рыцарей и древних германцев. Арийское братство занялось популяризацией старых немецких традиций, чтобы не допустить заражения немецкого народа революционными идеями, привлекло в свои ряды много представителей знати и стало выискивать символы арийцев.

– Да, именно так.

– В течение всего девятнадцатого века Арийское братство возрастало в численности и проникало во все сферы немецкого общества и в его культуру. Когда в тысяча восемьсот семидесятом году произошло объединение Германии, Арийское братство стало очень могущественным и распространило свое влияние на Австрию и на немецкие общины в Праге, Будапеште и других городах.

– Да, так все и было.

– Несколько лет назад руководителям Арийского братства стало известно о существовании книги пророчеств, в которой предвещалось пришествие Арийского мессии, и они стали разыскивать ее по всей Европе.

– Верно.

– Но как обо всем этом узнали вы? – спросил Линкольн.

– Я раньше тоже был членом Арийского братства. В него входят и многие члены австрийского императорского двора.

– Австрийского императорского двора?!

– Да. Я был членом Арийского братства, и поэтому я об этом узнал. Когда их идеология переросла в расизм, я постепенно отошел от участия в его деятельности.

– А кто из членов австрийского императорского двора входил в Арийское братство?

– Их было много, но одними из наиболее значительных были мать императора Франца-Иосифа София Баварская и его сын Рудольф.

– Наследник престола, который покончил жизнь самоубийством? – переспросил Эрисейра.

– Он не совершал самоубийства – его устранили люди из Арийского братства. Несколькими годами раньше они сделали то же самое и с его матерью. Царственные особы пытались отвернуться от Арийского братства – за что их и убили.

– Невероятно, – выдохнула Алиса.

– Однако есть и еще один широко известный представитель семьи Габсбургов, который был членом этой организации.

– Кто именно? – спросил Геркулес.

– Франц-Фердинанд.

– Эрцгерцог был членом Арийского братства?

– Да. Именно он обнаружил книгу пророчеств Артабана. Я собственными глазами видел, как он читал эту книгу.

– Значит, его убийство организовали люди из Арийского братства? – предположила Алиса.

– Нет, не они. Но они даже не пытались этому помешать.

– Понятно. В Арийском братстве хотели, чтобы будущий император был более сговорчивым и выполнял их требования.

– Год назад мне стало известно, кого они считают будущим Арийским мессией.

– И где этот человек?

– Раньше он жил здесь, в Вене. Теперь он куда-то уехал.

– А вы можете подсказать нам, где его найти?

– Именно поэтому я к вам и пришел. Вам необходимо остановить этих людей – пока не стало слишком поздно.

82

Мюнхен, 15 июля 1914 года

На улицах было многолюдно. Кто-то, почувствовав аппетитный запах сосисок из уличных торговых будок, спешил туда, чтобы съесть сосиску-другую, запивая вкуснейшим немецким пивом. Адольф и Ланц фон Либенфельс остановились у одной из таких будок, чтобы чего-нибудь перекусить. От разговоров в пивной у них почему-то разыгрался аппетит. Купив сосисок, они нашли скамейку на берегу реки и стали молча есть.

– Мы находимся в состоянии войны, дорогой Адольф, – сказал наконец фон Либенфельс. – Эта война – война между расами, и о ее эсхатологическом финале уже сейчас можно прочесть в гороскопах.

– Война?

– В период с тысяча девятьсот шестидесятого по шестьдесят восьмой год в Европу вторгнутся другие – неарийские – расы, которые спровоцируют крах мировой системы. Предотвратить это может только Арийский мессия. И тогда произойдет расовая регенерация, после завершения которой начнется новая тысячелетняя эпоха – эпоха, на протяжении которой будет доминировать новая арийская церковь. В этой церкви таинства будут известны только избранным, которые и будут определять судьбу всего мира.

– Мир снова будет принадлежать сильным, – сказал Адольф, которого взволновали слова наставника.

– Да, Адольф. Он будет принадлежать касте монахов-воинов. Однако есть одна опасность.

– Какая опасность, учитель?

– Арийского мессию могут уничтожить.

– Каким образом, учитель? – спросил Адольф, даже не пытаясь скрыть охватившую его тревогу.

– Если кому-то удастся убить Арийского мессию до начала войны, пророчества сбудутся не раньше, чем через тысячу лет.

– Но ведь никто не может убить Арийского мессию.

– Он станет неуязвимым только после того, как будет объявлено о начале войны. Но ты не переживай: вряд ли Германия станет долго тянуть с объявлением войны. После того как она это сделает, мы станем непобедимыми.

83

Вена, 15 июля 1914 года

– А как мы сможем их остановить? – спросил Геркулес. – Из того, что мы прочли в книге пророчеств Артабана, следует, что Арийский мессия не может быть уничтожен, пока он не выполнит свою миссию.

– Нас учили в Арийском братстве, что Арийского мессию нужно оберегать до начала великой войны, – объяснил коротышка.

– До начала великой войны? Какой еще войны?

– В Арийском братстве нам объясняли, что если Арийский мессия погибнет до объявления великой войны, пророчества не исполнятся.

Геркулес подошел к своему саквояжу и достал из него книгу пророчеств Артабана. Полистав ее пару минут, он прочитал вслух:

– Вот как здесь написано: «Арийский мессия будет ниспослан судьбой, и тысячу лет продлится царствие его, и все враги его падут. Нечистые станут тянуть к нему свои руки, замышляя убить его, но он не умрет».

– То есть в этой книге говорится, что он не умрет, – задумчиво произнес Линкольн.

– Слушайте дальше: «Когда начнется великая война, в которой арийцы победят людей запада и людей востока, Арийский мессия станет бессмертным, и никто не сможет отнять у него его жизнь, даже он сам, пока не исполнятся все, до самого последнего, пророчества, однако если нечистые убьют его до того, как будет объявлено о начале великой войны, тысячу лет еще придется бродить народу арийскому по пустыне времени, пока Провидение не пришлет другого мессию обетованного».

Наступило молчание. Прочитанный фрагмент вселял надежду: еще была возможность – пусть даже и ничтожная – предотвратить великую бойню. Если они найдут и уничтожат Арийского мессию до начала войны, его эпоха не наступит.

– Сколько у нас времени до начала войны? – спросила Алиса.

– Это трудно предсказать. Может, день, может, неделя, но наверняка не больше месяца, – ответил Геркулес.

– Сомневаюсь, что межгосударственные переговоры продлятся месяц. Сегодня я прочел в газете, что Австрия вот-вот предъявит Сербии ультиматум. Когда Австрия объявит Сербии войну, Россия тут же объявит войну Австрии. Затем Германия объявит войну и Сербии, и России, – размышлял вслух Эрисейра. – Так что мы можем рассчитывать на две – максимум три – недели.

– Это равносильно поискам иголки в стоге сена. Нам об Арийском мессии известно только то, как его зовут, а он ведь может сейчас находиться в любой точке Австрии или Германии, – проговорил Линкольн, показывая на карту Европы.

– Думаю, я вам и в этом могу помочь, – вмешался в разговор коротышка, до того сидевший молча.

– Можете помочь? Вам что, известно, где находится господин Шикльгрубер? – оживился Геркулес.

– Нет, но я могу свести вас с человеком, который знает его очень хорошо. Он жил с ним вместе сначала в его родном городке, а затем в Вене.

– Как его зовут? – спросил Линкольн.

– Август Кубичек. Это молодой человек, он родился в Линце. Можете мне поверить – если кто-то и знает что-либо о Шикльгрубере, так это Август Кубичек.

– Тогда давайте не будем терять времени, – предложил Геркулес, надевая свой пиджак. – Для нас может иметь значение каждый час.

– Нам не стоит отправляться к нему всем вместе, – предложил коротышка, когда вся компания направилась к двери.

– Да, вы правы, господин… А как вас зовут?

– Самуэль Леондинг.

– Господин Леондинг, прошу вас отвести нас побыстрее туда, где живет этот Август Кубичек. Мы пойдем вдвоем – я и Линкольн, – если, конечно, остальные не против.

Эрисейра сердито нахмурился, но Алиса посмотрела на него умоляющим взглядом, и португалец не стал артачиться.

– Охраняйте книгу и, прошу вас, не открывайте никому дверь. Они знают, что Арийского мессию еще можно уничтожить, а потому будут упорствовать в своем стремлении расправиться с нами и завладеть этой книгой.

– Не переживайте. И с книгой, и с Алисой все будет в порядке.

Геркулес и Линкольн вышли из гостиницы и быстрым шагом последовали за Леондингом. Они сели на трамвай и доехали до одного из жилых районов австрийской столицы, в котором разыскали нужный им дом на улице Штумпергассе, возле Западного вокзала. Глядя на марширующих по улицам солдат, Геркулес спросил у себя, сколько же у него и его друзей осталось времени. Начали загораться фонари, тусклый свет еще с трудом пробивался сквозь их стеклышки. На Вену опускалась ночь. Скоро в темноту погрузятся улицы всех городов Европы, и Геркулесу с друзьями было необходимо найти Шикльгрубера до того, как Европа погрузится в кромешную тьму без проблеска надежды. Теперь все зависело от того, насколько затянется официальное объявление войны. Геркулес и его друзья преодолели много препятствий, и теперь, когда они так близки к цели, все зависело от некоего Августа Кубичека – а точнее, от того, захочет ли он им помочь и знает ли он, где находится его старый друг.

84

Берлин, 15 июля 1914 года

Генерал фон Мольтке вытер платком свою большую лысину: в последние дни общение с кайзером Вильгельмом превратилось для него в настоящее мучение. Кайзер хотел быть в курсе абсолютно всего и пытался поддерживать прямые контакты с Лондоном и Парижем. Он продолжал верить, что еще возможно избежать великой войны. Единственное, чего он желал всем сердцем – как следует проучить Россию и продемонстрировать, кто в Европе настоящий хозяин. Фон Мольтке посмотрел на часы и подошел к окну. На улицах то там, то здесь стояли группы юношей, которые в патриотическом порыве приехали из близлежащих городков и деревень в Берлин, чтобы записаться в армию. Немецкий народ жаждал войны – в этом не могло быть никаких сомнений. Когда жизнь более чем одного поколения прошла без войн, новые поколения нуждались в том, чтобы дать волю своему патриотическому рвению и создать новую великую империю.

Дверь неожиданно отворилась, и появился кайзер. Поздоровавшись с генералом, он сел за свой письменный стол. Генерал подошел к столу и положил перед кайзером несколько листов бумаги.

– Это подготовленный мною план мобилизации. Из Австрии есть новости?

Кайзер с очень серьезным видом просмотрел бумаги и затем неохотно – словно делая над собой большое усилие – поставил на них подпись.

– Вена нам мало что сообщает. Они отправили комиссию, чтобы забрать тела, а группа австрийских политиков общается с полицией Сараево. Сербия ведет себя очень осторожно. Она даже разрешила Австрии провести расследование на сербской территории.

– Они хотят оттянуть начало войны, чтобы лучше подготовиться.

– Я это знаю, генерал, – с раздражением бросил кайзер. – Однако мой дорогой друг Франц-Иосиф – пожилой человек, он попытается любой ценой избежать начала боевых действий или, по крайней мере, задержать их начало.

– А нас это не устраивает. Наши враги в настоящий момент дезориентированы. Русским может понадобиться несколько недель на то, чтобы передислоцировать хотя бы малую часть своей армии к границе с Германией, французам придется провести несколько призывов в армию, прежде чем она сравняется по численности с нашей. Если начало войны задержится, англичане могут направить свои войска во Францию, усилив западный фронт, а у русских будет время на то, чтобы, пользуясь нашим бездействием, перевезти к линии фронта до семисот тысяч человек.

Кайзер пригладил усы и на несколько секунд задумался. Затем он посмотрел на генерала и – уже более спокойным тоном – спросил:

– Что мы можем сделать для того, чтобы заставить Австрию действовать?

– Пошлите телеграмму императору и объясните сложившуюся ситуацию.

– Послать телеграмму? Не знаю, правильно ли это.

– Если мы не предпримем решительных действий в течение ближайшей недели-двух, война для нас будет проиграна.

– Мрачный Юлиус.

Генерал нахмурил брови и – с явно недовольным видом – отошел от стола. Ему не нравилось, что кайзер называет его подобным образом. Он, генерал, и в самом деле имел обыкновение видеть во всем только негатив, однако если этого не сделает он, то кто же тогда? Война – слишком серьезное событие, чтобы относиться к нему легко. От них двоих – от кайзера и от генерала – зависели жизни тысяч людей.

– Не сердитесь, генерал, но каждый раз, когда я разговариваю с вами о войне, у меня складывается впечатление, что вы не верите в нашу победу. Вы же знаете, что не я стремился развязать эту войну и, если бы все зависело только от меня, я бы ее предотвратил. Однако не могу отрицать, что эта война принесет пользу Германии, а раз она нужна Германии, значит, она нужна мне.

– Да, Ваше Величество.

– У нас появляется возможность раздвинуть наши границы на восток и на запад и, самое главное, захватить хорошие колонии в Африке и Азии. Генерал, мы ведь раньше почти всегда и везде опаздывали… Но не переживайте, на этот раз мы не опоздаем.

– Мне хочется в это верить, Ваше Величество.

85

Вена, 15 июля 1914 года

Трамвай остановился на неуютном проспекте, по обе стороны которого росли унылые деревья – либо без листьев, либо засохшие. Геркулес, Линкольн и Леондинг молча дошли до дома, в котором снимал комнату Август Кубичек, и посмотрели на фасад с облупившейся штукатуркой. Им всем троим пришло в голову, что такой дом был именно тем местом, где вполне мог найти прибежище заурядный и ничем не примечательный юноша – один из тысяч молодых австрийцев, убежавших от скучной и монотонной жизни своих городков и деревень в столицу в надежде найти лучшее будущее; но вскоре их отрезвили суровые реалии космополитической, но довольно сдержанной в отношении к чужакам Вены.

Геркулес и его спутники поднялись по темной лестнице, где пахло сыростью и еще чем-то таким, чем обычно пахнет в бедных жилищах от всякой старой рухляди, и постучали в нужную им дверь. Им открыла толстая женщина с пунцовыми щеками и растрепанными волосами – темными, слегка поседевшими и с молочно-седыми прядями. Она вытерла руки о свой грязный фартук и вопросительно посмотрела на стоящих перед ней троих мужчин.

– Нам нужен господин Кубичек, – сказал Леондинг.

– Его сейчас здесь нет.

– А где он? Когда вернется? – нетерпеливо спросил Геркулес.

Женщина смерила взглядом испанца и чернокожего американца и обратилась к Леондингу, не обращая никакого внимания на первых двух.

– Этот юноша – Кубичек – скоро придет. В это время обычно он сидит здесь и играет на рояле. Не знаю, почему ему так нравится терзать нас этим жутким инструментом, но мне его жалко. Он так одинок!

– Значит, он скоро вернется? – спросил Леондинг.

– Да, скоро. Он задерживается лишь тогда, когда заходит в пивную – ту, что на углу. Людям ведь нужно немного и отдохнуть, разве не так?

– Ну конечно. Спасибо и всего вам хорошего.

– И вам тоже.

Женщина искоса посмотрела на двух других мужчин, явно не похожих на австрийцев, и захлопнула дверь. Леондинг, Геркулес и Линкольн спустились по лестнице на улицу и зашли в пивную на углу. Никому из них не пришло в голову спросить у той женщины, как выглядит Кубичек. Они знали, что он молод, но как он выглядит… К счастью, посетителей в пивной было немного: три старика сидели вместе за столом и о чем-то жарко спорили, двое мужчин среднего возраста пили пиво каждый сам по себе, и двое молоденьких рабочих с аппетитом поглощали толстые сосиски; а в углу зала сидел юноша в костюме, который когда-то давно, наверное, был дорогим и модным. Этот юноша читал книгу, отхлебывая мелкими глоточками пиво из здоровенной кружки. Геркулес и его спутники подошли к нему и поздоровались.

– Вы господин Кубичек? – спросил Леондинг.

– Зачем вы сюда пришли? Я сделал последний промежуточный платеж, через несколько дней я рассчитаюсь полностью, – ответил юноша, откидываясь на спинку стула.

– Мы вас искали не по этому поводу, – заверил его Леондинг. – Нам нужна ваша помощь: мы хотим узнать, где сейчас находится один ваш старый друг. Мы должны найти его как можно быстрее.

– Друг? – спросил Кубичек с таким видом, как будто значение этого слова ему было незнакомо.

– Да. Вы знаете этого человека очень хорошо.

– Мы можем заплатить вам, если получим нужные сведения, – добавил Линкольн.

Леондинг бросил на чернокожего американца неодобрительный взгляд, прося пока не вмешиваться в разговор.

Затем спутники уселись за стол и заказали себе пива. Когда официантка принесла им по большой стеклянной кружке с пивом, Леондинг продолжил расспросы.

– Вы знакомы с господином Адольфом Шикльгрубером?

Юноша впился взглядом в Леондинга с недовольным видом, словно ему совсем не хотелось разговаривать об этом друге, однако, сделав большой глоток из кружки и вытерев рукавом пену с губ, он засмеялся и переспросил:

– С господином Адольфом Шикльгрубером?

– Почему вы засмеялись?

– Вообще-то моего друга зовут совсем не так. Точнее говоря, не совсем так.

– А как его зовут?

– Адольф Гитлер.

– Значит, он живет под чужой фамилией, да?

– Примерно год назад он уехал из Вены в Германию, потому что его хотели призвать на службу в армию.

– А откуда вам это известно?

– Недели две назад он приходил меня навестить. Он, как мне показалось, очень изменился… – сказал Кубичек с таким видом, как будто его раздражало то, что его друг зажил лучше.

– Итак, вы говорите, что его в действительности зовут Адольф Гитлер, – уточнил Геркулес.

– Да, господа. Он – сын Алоиса Гитлера и Клары Шикльгрубер.

– А давно вы с ним знакомы? – спросил Линкольн.

– Всю жизнь. Еще маленькими детьми мы вместе жили в Линце.

– Значит, вам о нем известно буквально все, – снова вмешался Геркулес.

У Кубичека по спине побежали мурашки. То же происходило с ним две недели назад, перед тем как в дверях его комнаты появился Адольф. Он пять лет не получал о нем никаких известий и уже даже подумал, что избавился от своего приятеля навсегда. Но он ошибался: от такого человека, как Адольф Гитлер, избавиться невозможно. Адольф скорее сам избавится от того, кто стал ему не нужен.

86

Пивная постепенно заполнялась людьми. Мелкие конторские служащие, закончив долгий рабочий день, не ехали сразу домой, – в свой убогий невзрачный домишко где-нибудь в пригороде, – а сначала проводили часок-другой в пивной в компании сослуживцев. В зале становилось все шумнее, пиво дурманило головы, и посетители принимались громко рассказывать свежие анекдоты или распевать песни провинциальных местечек, в которых когда-то жили либо они сами, либо их родители. В этом районе Вены жили и работали австрийцы не из высших слоев общества, но и они чурались чехов, словенцев и представителей других национальных меньшинств. Поэтому сидящие в зале националистически настроенные выпивохи с неприязнью поглядывали на компанию, расположившуюся в глубине зала: негр, мужчина, на вид то ли испанец, то ли итальянец, какой-то недокормленный коротышка и австриец сидят за одним столом и разговаривают! Они, истинные австрийцы, с презрением смотрели на подобный разношерстный сброд. Линкольн, встретившись пару раз взглядом с местными завсегдатаями и заметив в их глазах недоброжелательность, предпочел не вертеть головой, а смотреть прямо перед собой, сконцентрировавшись на том, что говорил Кубичек.

– Значит, его в действительности зовут Адольф Гитлер, и он – сын таможенного служащего, – уточнил Геркулес.

– Именно так, – кивнул Кубичек.

– Когда он родился?

– Двадцатого апреля тысяча восемьсот восемьдесят девятого года.

– Выходит, ему сейчас двадцать пять лет, – сказал Линкольн.

– Да.

– А чем он занимается?

– Трудно сказать. Насколько я знаю, он живет на те небольшие деньги, которые получает за свои картины.

– Он художник? – удивился Линкольн.

– Да.

– Пожалуйста, расскажите нам о его ближайших родственниках, – попросил Леондинг.

Юноша почесал подбородок и поморщился, словно ему не хотелось вспоминать о жизни своего друга. Геркулес, заметив, что кружки на их столе опустели, заказал всем еще пива. Кубичек, сделав из принесенной ему кружки несколько глотков, стал словоохотливее. Разговор о его друге давал ему возможность излить душу: он наблюдал за Адольфом, с ужасом думая о том, что может произойти, если мечты этого человека о собственном величии станут реальностью.

– Господин Алоис Гитлер был человеком суровым – из тех грубоватых австрийцев, которые живут в регионе Вальдфиртель, к северу от Дуная. Там – каменистая земля, густые леса. Люди в тех местах сдержанные, но прямолинейные, и им не по душе чрезмерная щепетильность и принятые в обществе условности.

– Понятно.

– Предки Адольфа Гитлера были мельниками. Его дед Иоганн Георг Гидлер – тогда эта фамилия писалась через «д» – жил то в одной, то в другой деревне в Нижней Австрии, пока не женился на Марии-Анне Шикльгрубер.

– Значит, Адольф Гитлер использовал девичью фамилию не своей матери, а своей бабушки, – уточнил Линкольн.

– Извините, а я сказал, что такая фамилия была у его матери? – спросил Кубичек. – Нет, фамилия, под которой он в последнее время жил, – это девичья фамилия его бабушки.

– Пожалуйста, продолжайте.

– Мария-Анна, по-видимому, была уже беременна, когда Иоганн познакомился с ней, а затем на ней женился. Он не признал ребенка, который родился вскоре после свадьбы, и Алоис, отец Адольфа, носил фамилию своей матери до сорока лет. Иоганн не только не признал ребенка своей супруги, но и отправил его на воспитание к своему брату Непомуку. Он об этом ребенке даже слышать ничего не хотел.

– Получается, что отец Адольфа Гитлера был незаконнорожденным.

– По всей видимости, именно так, однако есть одна темная история, которую семья Гитлеров всегда скрывала, – продолжал Кубичек.

– О чем эта история? – спросил Линкольн.

– О настоящем отце Алоиса, – ответил Кубичек.

– И кто же был его настоящим отцом? – спросил Геркулес, подавшись вперед и упираясь ладонями в стол.

– Его настоящим отцом, судя по ходившим по Линцу слухам, был богатый еврей, у которого его мать работала служанкой. Как-то раз в школе, когда мы с Адольфом были еще совсем маленькими, один из наших одноклассников обозвал его грязным евреем и сыном незаконнорожденного. Адольф рассвирепел, набросился на этого своего одноклассника и сильно его избил.

– Он защищал свою честь, – вставил Леондинг.

– Однако в его семье есть и другие темные пятна. Вы же понимаете, мы жили в небольшом городке, где людям нравится совать свой нос в жизнь окружающих.

– А что это были за темные пятна? – спросил Линкольн, с самого начала разговора что-то записывавший в своем потрепанном блокноте.

– Насколько мне известно, Алоис, отец Адольфа, был женат три раза. Первый раз – на некоей Анне Глассль, которая была гораздо старше него. Прожили они вместе совсем недолго, затем развелись, и через некоторое время она умерла. Тогда он женился на официантке, которую звали Франциска Матцельбергер. У них родилось двое детей, причем первый до свадьбы, а второй – уже после нее. Однако и вторая его супруга спустя некоторое время тоже умерла. Его третью супругу звали Клара, она была намного младше него, и вот у этой-то женщины и родился Адольф.

– Я не вижу во всем этом ничего предосудительного, – сказал Геркулес. – Видимо, этому Алоису не везло с женщинами.

– Нечто предосудительное можно усмотреть только в его последнем браке. Во-первых, Алоис был более чем на двадцать три года старше своей жены…

– Ну и что? Нет ничего плохого в том, что мужчина намного старше своей жены, – перебил Кубичека Леондинг.

– Позвольте мне закончить. Клара была родом из Шпиталя – того самого городка, в котором вырос Алоис. Долгие годы они скрывали от всех, что приходились друг другу троюродными братом и сестрой.

– Не понимаю, какая нам может быть от этих сведений польза, Геркулес. Это все мелочи.

– Знания о его родственных связях рано или поздно могут оказаться очень полезными, Линкольн… Где учился Адольф и какие у него были отношения с родителями?

– У Алоиса и Клары родилось трое детей, однако первые двое – мальчик и девочка – умерли еще в раннем детстве. Клара, опасаясь, что то же произойдет и с их третьим ребенком, обратилась к знахарке. Она думала, что ее кто-то сглазил и что именно поэтому ее дети умирают.

– Кто вам все это рассказал? Адольф? – спросил Леондинг, удивившись тому, как много подробностей известно Кубичеку о его друге.

– Кое-что мне известно об Адольфе из слухов, ходивших по нашему городу, однако конкретно это мне рассказал он сам, – ответил Кубичек, недовольно поморщившись от того, что его слова подвергаются сомнению.

– Пожалуйста, продолжайте, – сказал Геркулес, жестом показывая Леондингу, чтобы он не перебивал.

– Много лет спустя мать рассказывала Адольфу, что знахарка, взглянув на маленького сына Клары, перепугалась и разнервничалась, затем немного успокоилась и сказала Кларе, чтобы та не переживала за сына, потому что он не умрет, пока не исполнит то, что ему суждено исполнить. А еще она сказала, что Адольфа с рождения оберегает какой-то очень могущественный дух. Вам это не кажется странным?

– Это всего лишь австрийские предрассудки, – сказал Леондинг.

– А она не объяснила, что ему суждено исполнить и какой дух его оберегает? – спросил Линкольн, который как ревностный христианин верил в существование потустороннего мира.

– Адольф рассказал мне об этом, когда мы были еще подростками, и позднее рассказывал не раз и не два. Знахарка больше ничего не сказала его матери, однако Адольф впоследствии решил, что он – избранный и что ему предстоит свершить великие дела.

– С матерью у него, похоже, были очень хорошие отношения. А какие отношения были с отцом?

– Очень плохие. Алоис был человеком грубым, угрюмым и склонным к насилию. Адольф частенько приходил в школу то с синяком под глазом, то с кровоподтеками на руках.

– А со временем их отношения не улучшались? – спросил Геркулес.

– Нет, скорее наоборот – ухудшались.

– А где учился Адольф? – поинтересовался Линкольн.

– Когда ему исполнилось одиннадцать лет и он окончил начальную школу, родители отдали его в реальное училище в Линце. Это своего рода средняя школа с упором на технические и экономические предметы. Однако он ее так и не закончил, потому что учился он плохо и все время ссорился со своими товарищами.

– Получается, у его родителей были средства для того, чтобы дать ему среднее образование, – предположил Линкольн.

– Да, они жили в собственном небольшом доме в пригороде Линца и имели возможность заплатить за учебу своего сына в школе, однако учеба у Адольфа шла с большим трудом. В течение четырех лет он получал только плохие оценки, поэтому родители забрали его из реального училища в Линце и устроили в училище в Штейре, чтобы он хоть как-то получил среднее образование. Именно в том училище у Адольфа появилась идея стать художником, и тогда его дом превратился для него в сущий ад, – закончил свой рассказ Кубичек, глядя на дно своей опустевшей кружки.

Зал пивной заполнялся табачным дымом. Жизнь юного Адольфа Гитлера, похоже, мало чем отличалась от жизни большинства подростков, однако Геркулеса от того, что он узнавал все больше и больше о жизни этого человека, охватывало какое-то необъяснимое беспокойство. С одной стороны, ему почему-то не хотелось узнавать об Адольфе Гитлере еще больше: пусть тот останется для него малоизвестным злонамеренным существом, которое необходимо уничтожить. С другой стороны, он ощущал, что в жизни этого молодого австрийца есть какая-то жуткая тайна – тайма, которую ему, Геркулесу, пока не удалось разгадать…

Линкольн записывал со слов Кубичека в блокноте по переводу, который делал для него друг. Он едва успевал и писать, и одновременно раздумывать над тем, что только что услышал, однако сама мысль о том, что он со своим другом гоняется за типом, несущим в себе нечто дьявольское, вызвала у него тревогу. Зло может принимать различные формы, но когда оно концентрируется в одном-единственном человеке, может произойти нечто ужасное.

87

Мюнхен, 15 июля 1914 года

Часы на ратуше еще не пробили полночь, а улицы Мюнхена уже опустели. Здесь не наблюдалось такой активности военных, как в Вене, хотя количество молодых людей, приезжающих из близлежащих городков и деревень, чтобы записаться добровольцами в армию, беспрерывно возрастало. Наставник Адольфа – фон Либенфельс – запретил ему идти в армию, однако Адольф хотел поскорее записаться добровольцем, чтобы продемонстрировать свой героизм. Какой же он немец, если прячется, словно крыса, когда все рвутся в армию? Адольф шел уже полчаса, прежде чем добрался до дома, где он снимал комнату. Он отпер дверь квартиры своим ключом и зашел внутрь как можно тише, чтобы не разбудить семью Попп. Пройдя на цыпочках в свою комнату, он положил книги на кровать и начал раздеваться. Делал он это очень быстро, потому что не любил смотреть на свое бледнокожее, дряблое и хилое тело. Его телесная оболочка была для него самой худшей из тюрем. Необходимость есть, пить и спать казалась ему оковами. В былые времена он легко поддавался своему животному естеству и бесцельно слонялся по городу или же валялся целыми днями на кровати. Однако теперь с этим было покончено, он стал совсем другим человеком – сверхчеловеком. Он аккуратно разложил одежду на стуле и зажег маленькую лампу, чтобы заняться чтением. Три десятка довольно потрепанных книг были сложены стопками в ногах кровати, некоторые из них он прочел более ста раз. Он прилег на кровать и открыл книгу, однако его мысли путались. Ему вдруг припомнились отрывки из разговора с наставником в пивной. Фон Либенфельс, безусловно, был более образованным интеллектуалом по сравнению со старым фон Листом, однако он, Адольф, скоро его превзойдет. «Мой склад ума – чисто арийский, и это позволяет мне обладать огромным интеллектом», – подумал Адольф, листая страницы книги, но не читая то, что на них напечатано. Когда-то отец порол его кожаным ремнем, а мать, стоя чуть поодаль, умоляла отца перестать это делать. Он попытался прогнать из своей памяти эту сцену, однако не мог не думать о своей ненависти и своем страхе. Почувствовав, как пересохло в горле, он несколько раз яростно стукнул кулаком в подушку. Когда к нему вернулось самообладание, он вдруг услышал какой-то шорох в темном углу комнаты. Держа в руках книгу, он немного приподнялся на кровати, вглядываясь в темноту, но не увидел там ничего необычного. Тогда он снова вытянулся на кровати – и тут же почувствовал, что рядом с кроватью кто-то есть. Затаив дыхание, он медленно подвинулся к стенке. У него уже бывали подобные галлюцинации, и каждый раз его охватывала паника.

– Ты кто? – спросил он дрожащим голосом. – И что тебе от меня нужно?

Он замолчал и прислушался. И тут его охватило приятное чувство: ему показалось, что он парит в воздухе. Он немного расслабился. А затем он вдруг начал говорить так, как говорят во сне: сначала произносил отдельные слова, затем – цифры и бессмысленные фразы. Он говорил все быстрее и быстрее, пока его слова не превратились в набор звуков. Его губы беспрестанно что-то бормотали, но его ум оставался ясным: он словно слушал сам себя. И вдруг наступила тишина. Адольф расслабился и выронил из рук книгу. Затем он глубоко вздохнул и потушил свет. Подобные приступы бывали у него с детства. Врачи признали у него эпилепсию, но он знал, что это не эпилепсия, а нечто совсем иное. Он не мог объяснить, что это, но когда им овладевал страх и его тело содрогалось в конвульсиях, Адольф чувствовал, что он – не один, что внутри его с ним кто-то разговаривает. «Цена могущества», – подумал он, закрывая глаза и погружаясь в сон. Несколько минут спустя он уже крепко спал.

88

Вена, 15 июля 1914 года

– Почему Адольф хотел стать художником? – спросил Линкольн.

– Рисование – одно из тех немногих занятий, в которых он сумел добиться определенных успехов. У него был беспокойный прав, он ненавидел монотонную и скучную жизнь своего отца, – объяснял Кубичек, прикладываясь к очередной кружке.

– Отец Адольфа, наверное, не хотел, чтобы он стал художником, – предположил Геркулес.

– Поначалу родители не воспринимали эту его наклонность всерьез. А Адольф забросил учебу, ему не дали аттестата.

– Отец, должно быть, рассвирепел и очень сурово его наказал? – спросил Леондинг.

– Вообще-то он вскоре неожиданно умер. Адольф наконец-таки почувствовал себя свободным и стал слоняться без дела но улицам. Некоторое время спустя его мать продала дом, и они переехали в центр Линца. В течение двух лет Адольф жил мечтами о том, что он станет художником, и строил планы относительно переезда в Вену. Мы с ним часто совершали длительные прогулки по лесам в окрестностях Линца и часами болтали о наших планах на будущее. Адольф был уверен, что когда-нибудь добьется огромного почета и уважения.

– Юношеские мечты, – сказал Леондинг.

– Более чем мечты. Адольф был буквально помешан на своем желании стать знаменитым. Он увлекался архитектурой и иногда начинал рассказывать о своем плане, как он перестроит Линц. Как-то раз мы пошли на оперу Вагнера из его цикла «Кольцо нибелунга», и потом несколько недель он только о ней и говорил. Его невероятно интересовала история Германии, и он ее все время изучал.

– Его стремление к величию кажется мне очень даже странным. А он не пытался найти себе работу и заняться чем-нибудь полезным? – спросил Линкольн.

– Нет. Летом тысяча девятьсот шестого он съездил в Вену и окончательно решил, что попытается обосноваться в этом городе и стать художником. Мы более года собирались уехать вместе жить в Вену, прежде чем решились.

– Вы поехали вместе с ним, Кубичек? – спросил Геркулес.

Лицо юноши раскраснелось, глаза казались остекленевшими, теперь он говорил, сильно растягивая слова. От выпитого пива у него заплетался язык, и Геркулесу с трудом удавалось понимать и переводить его слова Линкольну. Леондинг предложил что-нибудь перекусить – от выпитого пива юноша, видимо, так захмелел, что мог заснуть до того, как закончит свой рассказ.

– Пожалуйста, сосиски, – сказал Геркулес проходившей мимо их стола официантке.

Ели молча. Геркулес и Линкольн напряженно обдумывали все услышанное о человеке по имени Адольф Гитлер. Когда сосиски были съедены, Геркулес первым продолжил разговор:

– А почему вы поехали в Вену?

– На меня оказала сильное влияние личность Адольфа. Он обладает способностью превращать свои собственные мечты в мечты других людей. У него трудный характер, его настроение постоянно меняется, однако он умеет быть щедрым. А еще он честный и преданный.

Взгляд Кубичека просветлел, как будто, вспомнив о достоинствах своего друга, он в какой-то степени простил ему его недостатки.

– Чем вы занимались в Вене? – спросил Линкольн.

– В сентябре тысяча девятьсот седьмого Адольф попытался поступить в Академию изобразительных искусств, но его не приняли. Он страшно обиделся и разозлился. Тем не менее, он решил получше подготовиться и снова пытался поступить в эту академию. Я предпочел заняться музыкой. А потом его мать серьезно заболела.

– И что он стал делать? – спросил Геркулес.

– Ничего. Я уговаривал его вернуться домой – хотя бы на время. Его мать умирала, и он об этом знал, но предпочел оставаться в Вене. Его волновали только его собственные проблемы, его собственные амбиции. Когда он узнал, что мать скончалась, он отнесся к этому довольно спокойно – я бы даже сказал, равнодушно.

– А вас такое его поведение не удивляло? – спросил Леондинг.

– Удивляло. Пока она была жива, она делала для него все, что могла. Даже отказывала себе во многом ради того, чтобы он мог жить в Вене. Его характер постоянно менялся, он зациклился на своих планах на будущее и даже стал посещать предсказателей, ясновидящих и астрологов.

– Он не присутствовал на похоронах своей матери? – спросил Геркулес.

– Присутствовал. Он приехал на похороны, уладил дела по оформлению наследства и несколько месяцев спустя вернулся в Вену. Мы жили с ним в одной комнате в Вене еще пару лет, а однажды, когда я вернулся из Линца после летнего отпуска, я обнаружил, что Адольф куда-то исчез, не оставив и следа.

– Куда же он подевался? – удивленно спросил Леондинг.

– Я не получал от него никаких известий и ничего о нем не слышал около пяти лет – пока он не появился здесь пару недель назад.

– Он в течение этого времени жил в Вене? – поинтересовался Геркулес.

– Некоторое время, а год назад он переехал в Мюнхен.

– А на что он жил здесь, в Вене?

– Поначалу он продавал свои картины, чтобы хоть как-то сводить концы с концами, а затем нашел группу единомышленников, они помогли ему встать на ноги. Больше я ничего не знаю.

– Почему он переехал в Мюнхен? – спросил Геркулес.

– Адольф сказал, что ему не хотелось служить в армии австрийского императора, и поэтому он уехал из Австрии в Германию. Однако австрийская полиция разыскала его там, власти потребовали, чтобы он вернулся в Австрию. Он прибыл в Зальцбург, чтобы пройти там медицинскую комиссию. Судя по его словам, при прохождении комиссии выяснилось, что у него слишком слабое здоровье, и его признали негодным для службы в армии.

– А вам известно, по какому адресу он проживает в Мюнхене? – спросил Линкольн.

– Да, вот этот адрес, – ответил Кубичек, доставая из кармана пиджака листок бумаги. – Шляйсхаймерштрассе, на окраине города. Он снимает комнату у портного по фамилии Попп.

– Большое спасибо, – сказал Линкольн, записав этот адрес.

– Вам, наверное, хотелось бы снова повидаться со своим старым другом? – спросил Геркулес.

– По правде говоря, Адольф для меня – это призрак из прошлого, с которым я встречаться больше не хочу. Когда я лет пять назад потерял его из виду, то подумал, что не увижу его больше никогда. Он – опасный человек, хотя со стороны кажется самым обыкновенным юношей. Его душа – потемки.

– Почему вы так говорите? – удивился Геркулес.

– В нем есть что-то такое, что и притягивает, и отталкивает одновременно. Он – спящее чудовище, которое в любой момент может проснуться.

– Спасибо вам за все, вы нам очень помогли, – закончил разговор Геркулес, поднимаясь из-за стола.

Линкольн и Леондинг тоже встали и посмотрели на Кубичека. У юноши был не очень-то презентабельный вид: старый и помятый костюм, преждевременно состарившееся лицо, красный, как у сильно пьющих людей, нос. Вот воплощение постепенной деградации человека.

– Извините, кажется, вы кое о чем забыли, – серьезным тоном остановил их Кубичек.

– Да, действительно, прошу прощения, – согласился Геркулес и тут же достал из бумажника несколько банкнот, положил их на липкий от пролитого пива стол и в знак прощания слегка наклонил голову.

– Спасибо.

Когда Геркулес, Линкольн и Леондинг выходили из пивной, их провожали любопытные взгляды завсегдатаев – кроме тех, кто уже успел хорошенько нализаться и дремал, либо опершись на стойку бара, либо прямо на деревянных скамейках. Свежий воздух взбодрил друзей и помог собраться с мыслями. Через двенадцать часов с небольшим они должны покинуть Австрию, но друзья знали, куда направить свои дальнейшие поиски.

89

Берлин, 15 июля 1914 года

Даже не прикоснувшись к еде, кайзер встал из-за стола, пожелал спокойной ночи супруге и направился в свои покои. В течение дня он несколько раз общался по телеграфу с Георгом Пятым – королем Англии, однако это не дало никакого результата. Если Германия объявит войну России, Франция выступит на стороне последней, и англичане будут вынуждены поддержать Францию. Вмешательство Британской империи будет означать, что военные действия приобретут глобальный характер. Вильгельм попытался убедить короля Англии не вмешиваться, но тщетно. Тогда он дал указание Верховному командованию привести все войска империи в состояние повышенной боевой готовности, начать подготовку к реализации плана вторжения во Францию и укрепить оборону на восточной границе, чтобы отразить первый натиск русских. Он знал: император Франц-Иосиф уже составил ультиматум Сербии и очень скоро предъявит его. Через несколько дней могучие армии мира сойдутся на полях сражений, и выживут в них только лучшие из лучших.

Кайзер сел на кровать и стал молиться с таким рвением, с каким он не молился никогда ранее. Он молился за свою страну, за тех, кому придется умереть, за будущее вдов и сирот. Затем он взял с прикроватного столика бутылку ликера и, наполнив рюмку, выпил залпом. Алкоголь обжег горло, а кайзер почувствовал нестерпимое желание расплакаться, и, чтобы сдержать слезы, сделал еще глоток и еще… Когда бутылка наполовину опустела, он поставил рюмку на столик, повалился на кровать и крепко заснул.

90

Мюнхен, 29 июля 1914 года

Поездка Геркулеса и его спутников в Мюнхен превратилась в сущий кошмар. Найти подходящий транспорт оказалось почти невозможным, потому что армия реквизировала все автомобили и повозки. Кроме того, путешественников задержали на австрийско-германской границе и продержали там более недели. В конце концов им удалось пересечь эту границу только благодаря усилиям Эрисейры. Однако и на территории Германии у них постоянно возникали какие-то проблемы, из-за чего поездка из Вены в Мюнхен, которая в прежние времена заняла бы дня два, растянулась почти на десять дней. Подобная задержка раздражала их не только потому, что они страстно желали выполнить ту нелегкую задачу, которую сами на себя возложили, – они прекрасно понимали, что времени у них оставалось очень мало: как только будет объявлена война, найти и уничтожить Арийского мессию станет невозможным.

Линкольну доставляли особые мучения взаимоотношения с Алисой. Если раньше ему удалось сблизиться с этой женщиной, то после возвращения в их компанию португальца они почти не разговаривали. Линкольн избегал оставаться с нею наедине, а если Алиса заговаривала с ним, он тут же находил повод для того, чтобы уклониться от разговора – а особенно если предстоял разговор по душам.

В Мюнхене путешественников ожидал шок: всю Германию – да и, наверное, всю Европу – охватили военные приготовления, а в этом городе царило спокойствие. На улицах, правда, встречались группы солдат, но их было так мало, что складывалось впечатление, будто баварцы не стали прерывать своих отпусков и вообще хоть как-то менять привычное течение жизни из-за надвигающейся войны. Они, как и раньше, пили пиво, ели сосиски и гуляли по улицам и площадям.

Виктуалиенмаркт – Продуктовый рынок – представлял собой очень оживленную торговую площадь, напоминавшую маленький немецкой городишко. Геркулес и его спутники бродили между ларьками, в которых можно было купить всевозможные фрукты, вплоть до экзотических, и цветы. Геркулес и Алиса стали выбирать хорошие фрукты, а Линкольн и Эрисейра решили выпить у одного из ларьков по чашечке кофе.

Геркулесу не давала покоя мысль о том, что Арийский мессия, возможно, уже уехал из Мюнхена и направился в Берлин. Впрочем, если возникала необходимость спрятать кого-нибудь в тихом укромном месте, то столица Баварии для этого подходила, как ни один другой город: расположена довольно далеко от восточных рубежей Германии, отделена от них территорией Австрии, и отсюда рукой подать до Швейцарии и Италии, куда можно быстренько удрать в случае возникновения опасности. В общем, Мюнхен находился в стратегически выгодном положении.

Прежде чем приступить к поискам Арийского мессии, Геркулес и его спутники подыскали отель в центре города. Было около восьми вечера, а потому путешественники решили остановиться в отеле, немного отдохнуть, поужинать, а затем уже отправиться по тому адресу, который им дал старый друг Адольфа Гитлера – Кубичек.

Геркулес расположился в вестибюле и принялся читать местные газеты, а его спутники поднялись в свои номера, чтобы привести себя в порядок и немного отдохнуть. Заголовки вечерних газет повергли его в отчаяние. Австрия, заявлялось в газете, уже объявила войну Сербии и в тот же день начала обстрел сербской территории. Значит, на поиски Арийского мессии у Геркулеса и его друзей оставалось очень мало времени – сутки или двое. В пророчествах однозначно говорилось: если мессия не будет уничтожен до того, как начнется великая война арийцев, никто не сможет его остановить и его царствие продлится тысячу лет. Геркулес воспринимал слова «тысячу лет» как метафору, однако он не сомневался в том, что после начала войны его и его спутников выдворят из Германии, и тогда Арийский мессия ускользнет от них навсегда.

Полчаса спустя они вчетвером поужинали в уютном и почти пустом обеденном зале отеля. В городе почти не осталось приезжих. Пивной фестиваль ежегодно привлекал сюда сотни тысяч людей, однако слухи о приближающейся войне вряд ли позволят устроить праздник и в этом году. Алиса заметила обеспокоенность на лице Геркулеса и спросила его, в чем дело.

– Я прочел в газете, что Австрия объявила войну Сербии. Это ставит нас в затруднительное положение. Нам, я думаю, остаются сутки или двое на то, чтобы найти в Мюнхене Арийского мессию.

– Ну, этого времени нам вполне хватит, разве не так? – заметил Эрисейра, разрезая ножом аппетитный бифштекс.

– Я в этом не уверен. В Арийском братстве понимают: необходимо всячески оберегать мессию до тех пор, пока не начнется война, потому что после ее начала его уже не остановить. Они будут защищать его, образно говоря, и зубами, и когтями. Вполне возможно, что в Мюнхене его уже нет.

– Этот город – один из самых безопасных в Германии. Он находится в стратегически выгодном месте, он здесь защищен со всех сторон. Кроме того, отсюда легко спастись бегством.

– Я это знаю, Эрисейра. Однако Мюнхен не очень большой город для того, чтобы спрятать здесь Арийского мессию.

– А по моему мнению, – вмешался в разговор Линкольн, – Арийское братство про нас уже забыло. Мы прибыли сюда с задержкой на десять-двенадцать дней. Они наверняка уже решили, что мы потеряли след Арийского мессии или вернулись в Испанию. Если действовать быстро и осторожно, мы достигнем своей цели.

– Я с вами согласна, – сказала Алиса, коснувшись руки Линкольна.

– Спасибо, – ответил тот, слегка смутившись, но руку не высвободил.

– Тогда нам, пожалуй, следует поторопиться, – подытожил Геркулес, поднимаясь из-за стола.

Его спутники тоже встали и вышли из отеля вслед за Геркулесом. Их обволакивал теплый мюнхенский вечер. У здания ратуши они остановились, изумленно разглядывая великолепный фасад, выполненный в неоготическом стиле. Затем они прошли до Карлсплац и сели в трамвай, чтобы добраться до дома, в котором жил Адольф Гитлер. Если им хоть немного повезет, они застанут австрийца дома, и тогда очень скоро весь этот кошмар закончится навсегда.

91

Москва, 28 июля 1914 года

Во дворце в этот день закипела работа. Когда пришло известие о том, что Австрия объявила войну Сербии, вступил в действие план эвакуации художественных ценностей Кремля. Царская семья готовилась к переезду в один из городов в глубине России (еще не было решено, в какой именно), и охранники Кремля сновали по бесконечно длинным дворцовым коридорам, готовя отъезд высочайших особ. Царь с супругой останется в столице, а их дети с воспитателями уедут из Москвы сегодня же. Помолившись, царь направился в ставку Верховного командования русской армии, находившуюся неподалеку от дворца. Желая немного размять ноги и – самое главное – развеяться, он пошел туда пешком, нарушая существующие правила безопасности. Возле здания с великолепным фасадом в классическом стиле, в котором располагалась ставка, он глубоко вздохнул. Войны не удалось избежать. Ее начало – вопрос считанных часов, а через несколько недель она уже, наверное, и закончится. За время его царствования Россия не раз вступала в войну, однако впервые линия фронта будет проходить так близко от Москвы и впервые придется померяться силами со столь серьезными противниками. Австрийцы, правда, серьезной опасности для России не представляли. А вот немцы – народ сильный и горделивый, в делах военных тягаться с ними будет нелегко.

Сербия прислала срочное послание, в котором просила привести в действие всю систему союзнических обязательств и защитить ее от внешней агрессии. Царю надлежало дать согласие. Николай не хотел объявлять войну до тех пор, пока не будут полностью мобилизованы все силы империи. Кроме того, он предпочел бы, чтобы Германия первой объявила войну, потому что в любом вооруженном конфликте лучше оказаться в роли государства, подвергшегося нападению, нежели в роли агрессора.

Царь вошел в здание, но у лестницы вдруг остановился и слегка согнулся: его пронзила острая боль в груди. К нему тут же подбежало с полдесятка телохранителей.

– Ваше Величество, вы себя хорошо чувствуете?

– Да, – ответил царь, с большим трудом выпрямляясь.

Нервная обстановка, в которой он находился в течение последнего месяца, похоже, сказывалась на его слабом сердце.

С первых часов обострения международной обстановки у него появилась какая-то странная уверенность в том, что ему не хватит здоровья для затяжной войны. Впрочем, о том, что и как произойдет, известно одному Господу Богу. «В конце концов, на все ведь есть Его и только Его воля», – подумал Николай, поднимаясь по лестнице в зал, где его ждали генералы.

92

Берлин, 28 июля 1914 года

В военное министерство телеграммы приходили одна за другой. Австрия наконец-таки объявила Сербии войну, но сделала это, не предупредив ни министерство иностранных дел Германии, ни кайзера. После нескольких недель бесплодных ожиданий германское правительство уже разуверилось в том, что Австрия решится на этот шаг, поэтому объявление войны стало для них сюрпризом, из-за чего в правительстве началась ужасная неразбериха. Кайзер весь день читал телеграммы, приходившие из Лондона, Парижа и Москвы, делая короткие перерывы, чтобы отдохнуть и перекусить, хотя из-за охватившего его напряжения у него совсем пропал аппетит. Начало боевых действий приближалось, а сомнения кайзера усиливались. Он дожидался подобного момента всю свою жизнь: только война позволит обеспечить Германии то место в мире, которого она заслуживала. Однако в войне можно и потерпеть поражение. Что тогда будет с немецким народом?

– Ваше Величество, – раздался хриплый голос.

Кайзер отогнал мрачные мысли и посмотрел на генерала фон Мольтке.

– Слушаю вас, генерал.

– Количество русских солдат у границы за последние две недели возросло в три раза. Царь мобилизовал огромную армию – вполне достаточную для того, чтобы оккупировать всю Европу.

– А как проходит наша подготовка к всеобщей мобилизации?

– Очень хорошо, Ваше Величество, однако мы уступаем противнику по военной силе, особенно на море. Будем надеяться, что наши подводные лодки окажутся эффективными.

– Делать ставку на море только на подводные лодки – дело рискованное. Мы в любом случае не сможем быть на равных с британским флотом. А какую позицию займут Соединенные Штаты?

– Заверяют нас, что не станут вмешиваться.

– А Италия? Она выполнит свои обязательства и вступит в войну?

– Итальянцы заявили о своей безоговорочной поддержке, но вы ведь знаете этих итальянцев… На них лучше не рассчитывать.

– Турция проводит мобилизацию?

– Да, Ваше Величество. Она готовит широкомасштабное наступление на Восточную Европу.

– Захват Сербии отсечет южную часть восточного фронта, – сказал, слегка приободряясь, кайзер.

– Когда мы объявим войну?

– Подождем, пока русские сделают это первыми.

– Очень хорошо, Ваше Величество. Верховное командование австрийской армии сообщило нам, что завтра они начнут обстрел Белграда.

– Вместо дипломатов заговорят пушки, генерал. Будем надеяться, что они не заглушат и наши слова.

93

Мюнхен, 29 июля 1914 года

Шляйсхаймерштрассе представляла собой очень длинную улицу, вдоль которой с обеих сторон располагались ничем не примечательные четырехэтажные здания. Их неприглядные фасады переходили в остроконечные двускатные крыши, покрытые почерневшей черепицей, отчего дома казались еще более невзрачными. На соседних улочках не было ни души, и лишь по близлежащему широкому проспекту время от времени проезжали автомобили. Степенный рабочий люд уже улегся спать или же ужинал в своих крохотных кухнях. Когда Геркулес и его спутники подошли к нужному дому, они решили, что Геркулес и Линкольн войдут в здание, а Эрисейра и Алиса подождут их на улице. В конце концов, если Адольф Гитлер и мог быть очень опасным, он всего лишь простой смертный.

– Чего я опасаюсь, так этого того, что он там не один, – озабоченно сказал Линкольн.

– Нам придется рискнуть, – ответил Геркулес.

– Если вы не вернетесь через полчаса, мы пойдем вас искать, – предупредил Эрисейра и взял Алису под руку.

Геркулес и Линкольн поднялись на лестничную площадку к нужной им квартире – квартире семьи Попп – и постучали в дверь. Им открыла пожилая, но довольно симпатичная светловолосая женщина.

– Чем могу помочь? – спросила она.

– Извините за столь поздний визит. Мы ищем своего старого друга, который, насколько я знаю, живет здесь, – начал Геркулес, стараясь говорить как можно вежливее.

– А кто он, этот ваш друг? Не понимаю, чем я вам могу помочь.

– Мы ищем Адольфа Гитлера. Мы познакомились с ним в Вене, и он сказал нам, что если мы окажемся в Мюнхене, то можем без стеснения зайти его навестить.

– Очень странно! – сказала, нахмурившись, женщина.

– Почему? – спросил Геркулес, начиная бояться, что эта женщина сейчас возьмет да и захлопнет дверь.

– Господин Гитлер не появляется здесь уже дней десять, он не предупреждал нас ни о том, что куда-то уедет, ни о том, что вы можете приехать его навестить.

– Значит, его здесь нет? А вы не знаете, где его можно найти?

– Не знаю. У него здесь, в Мюнхене, очень мало знакомых. По правде говоря, он почти не выходил из своей комнаты.

– Нам срочно нужно его найти. Мы должны сообщить ему нечто очень важное.

– Загляните в пивную «Штернеккербрау». Или в пивную «Альте Розенбад». Не знаю, где еще его можно найти.

– Благодарю вас. Хочу попросить вас об одном одолжении, – проговорил Геркулес, стараясь задействовать все свое испанское обаяние.

– Каком одолжении?

– Вы не могли бы позволить нам взглянуть на комнату Гитлера?

– Это исключено, – отрезала фрау Попп и попыталась захлопнуть дверь.

– Подождите, это очень важно. У господина Гитлера находится один предмет, который принадлежит нам. Он нам очень срочно нужен.

– Я сейчас дома одна и не могу позволить вам войти. Кроме того, я должна присматривать за вещами своего постояльца. Надеюсь, вы меня понимаете.

– Пожалуйста, только на пять секунд! – настаивал Геркулес, доставая из бумажника несколько банкнот.

Женщина, увидев деньги, быстренько схватила их и спрятала за вырезом платья.

– Пять секунд, и ни секундой больше, – пробормотала она, широко открывая дверь и показывая пальцем Геркулесу и Линкольну, куда идти. – Вон там, в глубине коридора.

Геркулес и Линкольн быстро прошли в комнату Адольфа Гитлера и закрыли за собой дверь. В комнате мансардного типа со скошенным потолком, кроме мебели, они увидели несколько книг, старый чемодан, кое-какую одежду и блокнот.

– Взгляните на этот блокнот, Геркулес. Это, видимо, дневник.

– Прекрасно, он может нам пригодиться. Возьмем его с собой. Возможно, здесь описывается его жизнь в Мюнхене.

– Господа, вам пора уходить, – раздался из-за двери женский голос.

Геркулес с Линкольном тот час вышли из комнаты.

– Большое спасибо, фрау Попп, – сказал Геркулес, касаясь пальцами края своей шляпы.

– Не за что, – ответила женщина, медленно закрывая дверь.

Геркулес с Линкольном неторопливо спустились по лестнице. Ситуация усложнилась: найти Гитлера в Мюнхене будет не так-то просто. Геркулес достал блокнот и начал его нетерпеливо листать.

– Жаль, что Гитлер здесь уже не живет, – вздохнул Линкольн.

– У нас теперь, по крайней мере, есть это, – ответил Геркулес, показывая на блокнот.

– Думаете, здесь есть необходимая нам информация? – скептически покачал головой Линкольн.

– Не знаю. Надеюсь, что есть. Достаточно найти в нем какую-то фамилию и какой-нибудь адрес – и тогда у нас снова появится зацепка.

– Время бежит очень быстро.

– Да, Линкольн. Время бежит быстро, но мы очень близки к тому, что ищем.

94

Мюнхен, 29 июля 1914 года

Потолок в маленькой потайной комнате без окон был выкрашен в белый цвет. Краска в некоторых местах уже потрескалась, в углах висела паутина, но тепло от печки и принесенные фон Либенфельсом книги позволяли коротать время за чтением. Адольф провел здесь, не выходя на улицу, уже дней десять. Подобное заточение его раздражало, однако он согласился – ему и в самом деле следовало пересидеть в этом надежном убежище, пока не будет объявлена война. Он и раньше довольно часто подолгу сидел дома, не выходя на улицу, но тогда это происходило по его собственной воле, тогда он читал по четырнадцать-шестнадцать часов подряд: искал в книгах необходимые знания и – самое главное – свой путь в жизни. За последние несколько лет он прочел огромное количество книг, посвященных истории Древнего Рима и Германии, восточным религиям, йоге, оккультизму, приемам гипноза и астрологии. Он просиживал допоздна в публичных библиотеках Вены, жил в маленьких и неудобных комнатах, терпел нищету, создавая в воображении мир, основанный на испытываемой им ненависти. Его интересовало все, что имело отношение к прошлому и к происходившим в человеческом обществе преобразованиям. Хотя его наивная детская вера в Церковь и вообще в религию уже иссякла, он знал, что все события происходят под воздействием необъяснимых оккультных сил.

Он поставил чашку с чаем на столик и внимательно осмотрел оправленную в красный переплет книгу. Это было произведение Ницше, одного из его любимых писателей. Этот сын лютеранского пастора, отрекшийся от религии своего отца, сумел докопаться до самой сути истины. Христианство представляло собой раковую опухоль, разъедавшую все то лучшее, что было в немецком народе, его национальном характере.

Гитлер не считал себя интеллектуалом. Более того, он ненавидел интеллектуалов. Он полагал, что те не способны отличить в книгах полезное от бесполезного. Для него чтение было не самоцелью, а средством для достижения какой-то цели. Чтение не могло быть хаотичным: оно служило лишь для того, чтобы еще больше увериться в собственных идеях и лучше подготовить свой ум к борьбе за умы других людей.

Адольф снова взял газету и быстро просмотрел сообщение об объявлении войны. «Наконец-то старикан Франц-Иосиф на это решился», – подумал он. В отживающей свое императорской династии Габсбургов, наверное, еще осталось немного арийской крови.

95

Мюнхен, 30 июля 1914 года

Геркулес и Линкольн этой ночью совсем не спали: в течение нескольких часов они читали дневник Адольфа Гитлера, пытаясь найти какие-нибудь зацепки, по которым можно было бы узнать, где он сейчас находится.

Жизнь Адольфа Гитлера в Вене, судя по записям в его дневнике, была тяжелой. Этот амбициозный юноша из провинции, строивший большие планы на будущее и мечтавший стать художником или архитектором, очень быстро почувствовал разочарование, столкнувшись с суровой действительностью австрийской столицы, где никто и ни к кому не испытывал жалости. Геркулес и Линкольн внимательно читали обо всех злоключениях этого мечтательного юноши в Вене. Уйдя из комнаты, в которой он жил со своим другом Кубичеком, летом 1909 года, он был вынужден провести несколько ночей на скамейке в парке. Затем ему удалось получить койку в ночлежке неподалеку от железнодорожной станции Майдлинг. Спустя год уже изрядно поизносившийся Адольф нашел место в мужском общежитии на Мельдеманнштрассе.

Судя по записям в дневнике, его единственным товарищем и другом в то время был некий бродяга, которого звали Рейнольд Ханиш и который, узнав о том, что Гитлер хорошо рисует, стал приносить ему холсты и краски, а затем продавал нарисованные им картины с видами Вены людям, которые приехали полюбоваться столицей австрийской империи и желали приобрести что-нибудь на память.

Зачастую записи в дневнике были отрывочными и хаотичными. Иногда Гитлер излагал здесь впечатления от прочитанной книги, иногда по несколько недель – а то и месяцев – он вовсе ничего не писал в своем дневнике. На юного Гитлера, видимо, произвел огромное впечатление некий фильм, которого ни Геркулес, ни Линкольн не видели. Фильм этот назывался «Туннель» и был посвящен социальным проблемам и классовой борьбе. Юного австрийца не волновали ни революционные лозунги, ни проблемы социальной несправедливости, его поразил фрагмент, в котором один из лидеров рабочего движения подымал народные массы на борьбу с фабрикантами. В своем дневнике Гитлер сделал по этому поводу очень длинную запись – рассуждения о силе слова и о легковерности масс.

В очень многих записях Гитлер выражал свое презрительное отношение к рабочим, которых он считал недоразвитыми людьми. Еще он писал о своей антипатии к научной интеллигенции и к знати. Геркулес и Линкольн почувствовали, что автор дневника представляет собой человека, терзаемого ненавистью и жаждой мести, человека, разочаровавшегося в своих мечтах о собственном величии и угнетенного жизнью, в которой ему было отказано в том, к чему он привык в детстве, – в ощущении собственной безопасности и маломальском комфорте.

Еще Гитлер писал о заинтересовавшем его журнале, называвшемся «Остара», о первом посещении книжного магазина Эрнста Прецше и о знакомстве с Арийским братством, которое, во-первых, помогло ему материально, а во-вторых – и самое главное – дало ему цель в жизни.

Описание собраний Арийского братства едва не привело Геркулеса и Линкольна в ужас: сатанинские ритуалы, спиритические сеансы, оргии и пиры в честь различных древнегерманских богов. Гитлер писал обо всем этом довольно подробно. В его записях просматривался восторг двадцатилетнего провинциального юноши, изумленного сенсуализмом и внешней эффектностью группы, возглавляемой фон Листом.

К счастью, в последних записях речь шла о его первой поездке в Мюнхен и было упомянуто имя, которое дало Геркулесу и Линкольну кое-какую зацепку. Как они поняли из содержания этих записей, мюнхенское отделение Арийского братства возглавлял широко известный полемист фон Либенфельс. Значит, если кто-то и знал о точном местонахождении Адольфа Гитлера в Мюнхене, то этим человеком был фон Либенфельс.

96

Мюнхен, 30 июля 1914 года

Они выпили по чашечке кофе на Резиденцштрассе в одном из самых изысканных кафе-кондитерских города. Геркулес и Линкольн рассказали Алисе и Эрисейре о последних годах жизни Адольфа Гитлера в Вене, о его контактах с Арийским братством и о его общении в Мюнхене с полемистом фон Либенфельсом. Этим утром, пока Алиса и Эрисейра еще спали, они раздобыли адрес фон Либенфельса и теперь намеревались явиться к нему домой и выведать, где находится Адольф Гитлер, – даже если им придется применить для этого силу.

– Думаю, это будет не так-то просто, – неодобрительно покачал головой Эрисейра.

Линкольн и Геркулес, по его мнению, действовали довольно эффективно, но иногда проявляли чрезмерную самоуверенность.

– Не переживайте, сеньор Эрисейра. Как вы сами понимаете, мы не можем согласовывать с вами каждый свой шаг. У нас осталось очень мало времени, и будет лучше, если мы станем действовать согласованно и быстро.

– Вы полагаете, что фон Либенфельс – абсолютно беззащитен? Он и его сподвижники наверняка уже узнали о том, что вы приходили в квартиру портного Поппа, и теперь ищут вас по всему Мюнхену.

– Поэтому мы должны действовать как можно быстрее. Они наверняка думают, что мы заявимся к ним ночью, а мы сделаем это прямо сейчас, днем, – парировал Геркулес, поднимаясь из-за стола.

Вчетвером они вышли из кафе-кондитерской и направились на Зендлингерштрассе. Дорога заняла у них менее получаса. Нужное им здание представляло собой трехэтажное строение, с виду обычный многоквартирный дом. Войдя внутрь, они обнаружили, что отсюда можно попасть и на верхние этажи, и во внутренний дворик, где расположились жилые домики, окруженные деревьями и цветами. К двухэтажному домику, в котором жил фон Либенфельс, вела небольшая лестница. Во дворике было тихо и пусто: здесь их никто не подкарауливал. Геркулес показал жестом Линкольну, чтобы тот вскрыл входную дверь дома фон Либенфельса, и через несколько секунд они входили в маленькую прихожую. Дневной свет попадал сюда через витражное окно с изображением тевтонского рыцаря, скачущего с мечом в руке. Алиса и Эрисейра остались осматривать первый этаж дома, а Геркулес и Линкольн поднялись на второй.

Здесь друзья увидели три двери. За первыми двумя находились просторные, тщательно убранные и хорошо освещенные комнаты, а третья представляла собой маленький и темный кабинет. Геркулес зажег свет и вместе со своим другом осмотрел этот кабинет. Здесь почти все пространство заполняли книги и какие-то бумаги, сложенные вдоль стен в высоченные стопки, между которыми оставался узенький проход, чтобы дойти до стола, заваленного кипами тетрадей и книг. Возле этого стола стоял стул.

Вдруг на нижнем этаже раздался какой-то крик. Геркулес выхватил пистолет и вместе с Линкольном побежал посмотреть, что там произошло. В гостиной их ждала неприятная сцена: Эрисейра лежал на полу – то ли мертвый, то ли без сознания, – а рядом с ним стояли Алиса и какой-то мужчина. Мужчина, обхватив Алису со спины, крепко держал ее одной рукой, а второй целился из пистолета в них, Геркулеса и Линкольна.

– Мои дорогие друзья! – произнес он.

Геркулес с Линкольном, удивленно переглянувшись, снова посмотрели на этого человека, крепко державшего Алису и целившегося в них.

– Профессор фон Гердер, что вы здесь делаете? Немедленно отпустите Алису!

– Распоряжаться здесь буду я. Бросьте свои пистолеты на пол. Быстро!

Профессор фон Гердер совсем не походил на того измученного и робкого мужчину, с которым они познакомились в Кельне несколько недель назад. Его ненавидящий и решительный взгляд сквозь круглые очки невольно вызывал уважение и страх. Алиса выглядела очень испуганной, она всхлипывала и время от времени пыталась вырваться, но профессор фон Гердер только крепче сжимал ее рукой. Геркулес и Линкольн бросили свои пистолеты на пол, и фон Гердер жестом показал им, чтобы они сделали несколько шагов назад.

– И не делайте глупостей, а иначе я ее убью. Уважаемый фон Либенфельс, можете выходить!

В стене под лестницей отворилась потайная дверь, и из нее появился толстенький, лысый и очень плохо одетый мужчина.

– Прекрасно, профессор. Я никогда не забуду о вашей помощи. А вы трое, пожалуйста, присаживайтесь. Не думайте, что мы, арийцы, – нецивилизованные люди.

Профессор фон Гердер толкнул Алису к креслу. Геркулес с Линкольном вдвоем присели на одно широкое кресло, стоявшее рядом. Фон Либенфельс забрал с пола пистолеты, положил их в ящик стола и сел на диван.

– Ну что ж, это было вопросом времени. Нам пришлось немного потрудиться, чтобы заманить вас, и вот наконец вы пришли. Надеюсь, вы уже успели насладиться баварским гостеприимством.

– И это вы называете баварским гостеприимством? – с иронией поинтересовался Геркулес, показывая на лежащего на полу Эрисейру.

– Ну, вообще-то я не баварец, я – уроженец Вены.

– Пожалуйста, фон Либенфельс, позвольте мне оказать помощь господину Эрисейре, – попросила Алиса, еле сдерживая слезы.

– В этом нет необходимости, – вмешался фон Гердер. – Он просто потерял сознание. Через часок-другой придет в себя.

– Профессор фон Гердер, как вас угораздило связаться с этими людьми? – удивленно спросил Геркулес.

– Когда вы приехали в Кельн, мы решили использовать вас для того, чтобы добраться до книги пророчеств Артабана. Эрцгерцог был уверен, что именно он являлся тем мессией, о котором говорится в этих пророчествах, и поэтому забрал рукопись, как только я узнал, что она находится в Кельнском соборе. В конце концов этот самонадеянный отпрыск рода Габсбургов получил то, чего заслуживал. Мы и сами собирались его убить, но нас опередила «Черная рука»…

Линкольн, слушая фон Гердера, удивленно хлопал ресницами: Арийское братство, похоже, проникало во все слои немецкого общества, словно какая-то зараза, но вскоре оно окрепнет, и тогда устоять против его могущества не сможет никто.

– Вы, наверное, разыскиваете одного нашего общего друга, – сказал фон Либенфельс, перебивая профессора.

– Боюсь, что вы угадали, хотя я не сказал бы, что господин Гитлер – наш друг, – ответил Геркулес.

– Ваше время почти истекло, господа. Завтра или послезавтра исполнятся пророчества Артабана, и после окончания предстоящей войны Германская империя будет править миром, – сказал фон Либенфельс.

– Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы этому помешать, – резко ответил Линкольн.

– Вы? Чернокожий псевдочеловек, хвастливый испанишка, ни на что не годный португалец и плаксивая женщина… Не смешите меня! Никто не может помешать тому, что было предсказано две тысячи лет назад.

– Еврей, схваченный стражниками и казненный две тысячи лет назад, создал самую могущественную за всю историю человечества силу – христианство. Думаю, римлянам в те времена даже в голову не приходило, что этот уроженец Назарета может представлять какую-либо угрозу для их империи.

– Тот еврей заразил людей болезнью, от которой мы собираемся их навсегда излечить.

– Какой болезнью, фон Либенфельс? – раздраженно спросил Линкольн. – Любовью к врагам, человечностью, терпимостью, состраданием?

– Все эти слабости появились благодаря самому гнусному изобретению евреев – совести.

– Совесть человеческая – это то, благодаря чему такие типы, как вы, никогда не одержат победы, – парировал Геркулес.

– Вам, я вижу, абсолютно неведома Истина, – возразил, улыбнувшись, фон Либенфельс. – Но не переживайте: у нас еще есть время на то, чтобы открыть вам ее, прежде чем мы вас прикончим.

97

Мюнхен, 30 июля 1914 года

Придя в себя, Эрисейра почувствовал, как чья-то ладонь гладит его по лбу. Его голова лежала на ногах сидящей на полу Алисы. Рядом с ним на полу сидели Геркулес и Линкольн. Они находились в тускло освещенном единственной лампочкой малюсеньком помещении – всего несколько квадратных метров. Резкая боль в затылке напомнила Эрисейре о том, что произошло и почему он оказался здесь.

– Я долго пробыл без сознания? – спросил, слегка приподнявшись, португалец.

– У нас забрали часы, мы не можем точно сказать, сколько времени уже прошло, – ответил Линкольн. – Думаю, часов десять-двенадцать, а то и больше.

– Значит, сейчас уже ночь, – предположил Эрисейра.

– Да. И уже, наверное, все пропало. Если Германия объявила войну России, все наши усилия оказались тщетными, – сказал Геркулес, поднимаясь.

– Вы пытались отпереть дверь? – поинтересовался Эрисейра.

– Линкольн пытался это сделать уже несколько раз, но безрезультатно. Дверь – железная, и замок в ней пальцем не откроешь.

– Надеюсь, они не станут держать нас здесь вечно, – измученным голосом сказала Алиса.

– Мне кажется, они хотят заморить нас голодом, – отозвался Линкольн. – За все это время они не приносили нам никакой еды.

– Да как вообще в подобной ситуации можно думать о еде?! – удивилась Алиса.

– Нам необходимо подкреплять свои силы.

– У меня есть кое-что, чего они не заметили, – сказал португалец, доставая маленький нож.

– Вот это очень даже кстати. Линкольн, почему бы вам не попытаться отомкнуть замок при помощи ножа.

Линкольн поднялся, а Геркулес повернул висевшую на проводе лампочку так, чтобы осветить ею дверь. После нескольких минут напряженных, но безрезультатных усилий они снова были вынуждены сдаться. Время бежало быстро, и с каждой минутой таяла надежда на то, что им удастся разыскать и устранить Гитлера. По-видимому, последние часы своей жизни им придется провести взаперти в темном помещении, дожидаясь смерти.

98

Берлин, 30 июля 1914 года

– Обстрел Белграда не дал нужного результата – сербы не капитулировали, – доложил дежурный офицер.

– Я знаю, – сухо ответил кайзер.

– Австрия объявила всеобщую мобилизацию. В сторону Сербии движутся крупные военные формирования. Ситуация напряженная как никогда.

Кайзер задумчиво смотрел в пустоту. Война все-таки началась. Австрийцы сообщили кайзеру о своих планах оккупировать Сербию, а затем начать наступление на территорию России. Война не будет сводиться, как изначально планировалось, лишь к возмездию по отношению к сербам.

– Россия объявила всеобщую мобилизацию. Об этом сообщает наша разведка.

– Нужно связаться с Москвой, – сказал кайзер, выходя из состояния задумчивости. – Скажите генералу фон Мольтке, чтобы принес текст нашего ультиматума.

Офицер вышел из кабинета. Кайзер встал из-за письменного стола и начал ходить по кабинету. Через некоторое время вошел без стука генерал фон Мольтке.

– Ваше Величество, вот ультиматум. – Он протянул кайзеру лист бумаги с напечатанным на нем текстом.

Кайзер не спеша прочел его и, положив листок на стол, внес карандашом в текст какие-то поправки.

– Ваше Величество, нам объявлять всеобщую мобилизацию?

– Нет! – рявкнул кайзер, швыряя генералу листок с текстом ультиматума. – Я скажу, когда ее объявлять!

Фон Мольтке никогда не видел кайзера таким разъяренным. Взглянув на внесенные в текст ультиматума поправки, он молча повернулся и направился к двери.

– Мольтке!

– Да, Ваше Величество?

– Сколько времени нам потребуется на то, чтобы в срочном порядке провести всеобщую мобилизацию? – спросил кайзер.

– Двадцать четыре часа. Часть наших сил под различными благовидными предлогами уже поставлена под ружье, но этого явно недостаточно.

– Не отправляйте ультиматум до завтрашнего утра, – приказал кайзер стоявшим чуть поодаль секретарям.

– Да, но, Ваше Величество, мы теряем драгоценное время…

– На войне, как и в жизни, нужно совершать те или иные действия в наиболее подходящий момент. Идите, генерал. Вы тоже можете идти, – добавил кайзер, обращаясь к своим секретарям. – Мне необходимо побыть одному.

Когда дверь закрылась и кайзер остался в кабинете один, он согнал со своего лица властное выражение и тяжело опустился на стул. Он боялся, что допустил ошибку, из-за которой прольется море крови. «А как бы действовал на моем месте старый генерал-фельдмаршал Бисмарк?» – спросил он сам себя, вперив взгляд в висевшую над письменным столом карту Европы.

99

Мюнхен, 31 июля 1914 года

Человек за дверью потребовал, чтобы они отошли назад и прижались к стене. Затем послышался звук поворачиваемого в замке ключа, и дверь отворилась. Четыре узника, увидев в полумраке дверного проема лицо фон Гердера, облегченно вздохнули. Они провели здесь, в заточении, почти сутки: все это время ничего не ели, а неприятный запах и недостаток кислорода в этой комнатке делали их пребывание в ней почти невыносимым.

– Надеюсь, вы стали более покладистыми, – проговорил фон Гердер.

Они прошли в гостиную, где их ждал фон Либенфельс: он удобно расположился за столом и поглощал большой кусок жареного мяса.

– Извините меня. Вы, наверное, проголодались, да? К сожалению, я не рассчитывал, что у меня будут гости, а потому еды для вас у меня нет, – сказал фон Либенфельс, с удовольствием заметив, какими голодными взглядами смотрят на мясо его пленники. – Ну, теперь-то вы поняли, что высшая раса всегда побеждает другие, низшие расы? Низшие расы в конечном счете исчезнут. Выживает ведь сильнейший. Вы случайно не читали книгу Чарльза Дарвина?

– Чарльз Дарвин о победах высших рас над низшими ничего не писал, – сухо парировал Геркулес.

– Да, не писал, но это следует из его теории эволюции. Только сильнейшие способны адаптироваться к окружающим условиям и выживать.

– А вы – самые сильные? – спросил Геркулес.

– Да. Вы в этом сомневаетесь?… Не стойте, присаживайтесь.

Геркулес, Линкольн, Эрисейра и Алиса расселись в кресла и на стулья, продолжая смотреть, как ест фон Либенфельс. По его подбородку стекал жир, и на белой салфетке, заложенной ему за воротник, виднелись желтоватые пятна.

– Думаю, что для вас настало время узнать истинную историю четвертого волхва. Католическая церковь частично согласилась с содержанием легенды об Артабане, однако интерпретировала ее исключительно так, как это было выгодно ей: изобразить волхва добрым, справедливым и благодетельным, а не человеком, который решил отвергнуть Иисуса Христа – ложного Мессию, слабака, еврея, непонятно зачем решившего умереть на кресте.

– Некоторые называют слабостью то, что на самом деле является силой. Намного труднее заставить себя умереть, имея возможность избежать смерти, чем умереть, пытаясь убивать других. Крест символизировал самоотверженность и желание спасти других людей, – пылко возразил Линкольн.

– Иисус Христос принадлежал к низшей расе – к евреям. Он был обычным человеком, который использовал свою харизму для того, чтобы манипулировать окружающими в личных целях.

– Ничего подобного. Он призывал современников изменить свое мировоззрение и больше не жить по закону «око за око, зуб за зуб», – не унимался Линкольн.

Фон Либенфельс сердито бросил кусок мяса, который он держал в руках, на тарелку и посмотрел на чернокожего американца.

– Я не собираюсь вступать в дискуссии с негром. Немедленно заткнитесь!

В комнате воцарилась тишина, а минуту спустя фон Гердер произнес:

– Четвертый волхв не признал Иисуса Христа истинным Мессией, и когда он уезжал из Египта, на него снизошло откровение об Арийском мессии, который явится, чтобы спасти арийцев и очистить их. Этому мессии предстоит пройти через определенные подготовительные этапы.

– И Адольф Гитлер через них уже, наверное, прошел, – пробурчал Геркулес.

– Ему осталось пройти всего один, господа. Именно поэтому мы и держим вас здесь – чтобы лишить вас возможности ему помешать, – усмехнулся фон Либенфельс.

– Гитлер сейчас находится в этом доме, да? – вдруг спросил Эрисейра.

Фон Либенфельс и профессор фон Гердер переглянулись, а затем профессор поднялся с дивана и жестом показал Эрисейре следовать за ним. Португалец вышел из гостиной вслед за фон Гердером, который держал его на прицеле, пошел вверх по лестнице на второй этаж. Через несколько секунд раздался выстрел, а еще чуть позже в гостиную вернулся улыбающийся фон Гердер.

– Ну что ж, господа, очень скоро вы сможете отдохнуть от своих житейских забот, – попытался пошутить фон Либенфельс. – Профессор, пожалуйста, продолжайте.

Фон Гердер жестом показал Геркулесу, что он – следующий, Геркулес молча вышел из гостиной и проследовал с профессором на второй этаж. Раздался выстрел, а затем наступила жуткая тишина. Алиса, не выдержав нервного напряжения, уронила голову на плечо Линкольну и начала всхлипывать, а у Линкольна, человека бесстрашного, на лице промелькнуло испуганное выражение. Вскоре в коридоре послышались шаги.

– Уважаемый профессор, это все равно, что убивать барашков, да?

– Да, Либенфельс, – послышался в ответ голос, который принадлежал отнюдь не профессору фон Гердеру.

Фон Либенфельс, увидев в дверях Геркулеса, на секунду удивленно замер, а затем выхватил пистолет и выстрелил. Пуля лишь чиркнула испанца по щеке, и тот мгновенно среагировал – выстрелил в фон Либенфельса. Тот вскрикнул и рухнул на пол. Линкольн в тот же миг бросился к нему и выхватил из руки пистолет.

– Проклятые отбросы, вы все равно его не остановите! – прохрипел, корчась от боли, фон Либенфельс.

– Мы, по крайней мере, попытаемся это сделать.

– Вы не сможете убить человека, о котором сказано в пророчествах. Другие пытались это сделать, и у них ничего не получилось!

– Всегда есть хоть какой-нибудь шанс, – парировал Линкольн, подкрепив слова мощным ударом кулаком по физиономии фон Либенфельса.

– А Эрисейра? – встревожено спросила Алиса.

– К сожалению, он мертв, – ответил Геркулес.

Алиса выскочила из гостиной и стремительно побежала по лестнице на второй этаж. Минуту-другую спустя она, рыдая, вернулась в гостиную, подошла к Геркулесу и прижалась лицом к его груди.

– Мне жаль, что так получилось, Алиса, – пробормотал Геркулес, обхватывая ее руками.

– Геркулес, но почему?…

Линкольн схватил фон Либенфельса за грудки и, подняв с пола, усадил в кресло. Затем он стал с размаху давать ему оплеухи.

– А теперь вы нам расскажете, где находится Адольф Гитлер, – сурово приказал Геркулес.

– Этот негр – сумасшедший. Вы можете меня убить, если хотите, но я не собираюсь вам ничего рассказывать, – бросил в ответ фон Либенфельс, изнемогая от полученных ударов.

– Мне кажется, он прячется в каком-нибудь укромном месте здесь, в этом доме, – предположил Линкольн, оставляя австрийца в покое. – Почему бы вам не осмотреть дом, пока я буду беседовать с этим ублюдком?

Алиса и Геркулес вышли, а Линкольн снова приблизился к фон Либенфельсу и с силой пнул ногой по его ране, отчего тот заорал так, что его крик было слышно во всем доме.

– Раз уж ты орешь, свинья, то ори, как свинья высшей расы.

Фон Либенфельс скорчился от боли, выплевывая какие-то ругательства себе под нос. Через несколько минут вернулись Геркулес и Алиса: они не обнаружили в этом доме и малейшего следа Гитлера.

– Ну, и что мы теперь можем предпринять? – спросила Алиса.

– Я уверен, что он где-то здесь. И ему рано или поздно придется выйти из своего убежища, – настаивал Линкольн.

– А вдруг вы ошибаетесь? Что тогда? – засомневалась Алиса.

– Искать Гитлера по всему Мюнхену – это какое-то безумие, – ответил чернокожий американец. – Поэтому нам придется рискнуть.

Трое друзей переглянулись, и у них снова возникло ощущение, что они потерпели поражение, что Эрисейра погиб совершенно напрасно и что вокруг них действуют неведомые темные силы, тягаться с которыми бесполезно.

100

Берлин, 31 июля 1914 года

Десятки офицеров сновали по коридорам и лестницам. Ультиматум, который несколько часов назад кайзер предъявил России, привел в движение военную машину Германии, а военное министерство стало похоже на встревоженный улей. Генерал фон Мольтке отдавал приказы и распоряжения, читал донесения и телеграммы. Вся армия приводилась в состояние полной боевой готовности, началась всеобщая мобилизация.

– Господин генерал, все ваши приказы переданы, – доложил один из адъютантов фон Мольтке.

– Будем надеяться, что мы не опоздали. Из Москвы пришел ответ?

– Пока еще нет.

– Сколько человек мы можем поставить под ружье?

– Более пяти миллионов.

– Очень хорошо, – сказал генерал. – Я хочу, чтобы приказ о мобилизации напечатали во всех газетах и чтобы на улицах городов по всей Германии были вывешены агитационные плакаты. Выполняйте!

Фон Мольтке понимал, что времени у него очень мало. Россия не станет медлить с ответом, а восточные рубежи Германии должным образом не защищены.

– Как только нам станет что-нибудь известно, немедленно сообщите об этом кайзеру.

– Будет исполнено.

– Ну что ж, будем молиться за то; чтобы русский медведь как можно дольше не просыпался. Если русские нападут на нас в ближайшие двадцать четыре часа, нам несдобровать!

– Наша разведка сообщает, что у границ Восточной Пруссии замечены несколько русских полков. Неподалеку от Гумбиннена и Танненберга, – доложил офицер, показывая эти населенные пункты на карте.

– А какая обстановка на западном фронте?

– Французы развертывают свои воинские подразделения возле городов Верден, Нанси, Эпиналь и Бельфор. Этих сил пока явно недостаточно для того, чтобы начать наступление, однако они в состоянии отбить атаки наших войск.

– Как ведет себя Бельгия?

– Бельгийцы заявили о своем нейтралитете. Они, насколько нам известно, не проводили никаких дополнительных призывов в армию, только усилили некоторые приграничные посты и увеличили численность войск, расквартированных в городах Льеж, Юи и Динан.

Фон Мольтке посмотрел на карту Европы и, показав на Бельгию, проговорил:

– Надеюсь, бельгийцы не окажут сопротивления, а русские промедлят недели две, прежде чем попытаются атаковать нас на восточном фронте. Кайзер слишком долго тянул с принятием решения.

– Через двенадцать часов наша мобилизация будет закончена, – сообщил его помощник.

– Да, но даже такой огромной армии будет непросто сдержать натиск русских.

101

Мюнхен, 31 июля 1914 года

Вот уже сутки – а то и дольше – к нему, в эту потайную комнату, никто не приходил. Он начал нервничать. Отсутствие каких-либо новостей, затянувшееся пребывание в одиночестве в маленькой потайной комнате без окон и голод давили на психику. Время от времени он подходил к потайной двери и прикладывал к ней ухо, однако снаружи не доносилось абсолютно никаких звуков. Он нервно ходил взад-вперед по комнате – как лев по клетке. А если с фон Либенфельсом что-то случилось? Ему нужно выбраться наружу и все узнать. Он попытался открыть дверь, однако та была заперта снаружи. Тогда он взял нож, который использовал во время еды, и взломал замок. Дверь отворилась, и Адольф вышел через шкаф в соседнюю комнату – ту самую комнату, которую снимал в квартире семьи Попп. В доме было тихо.

102

Москва, 31 июля 1914 года

Стол был завален докладами и телеграммами. Царь беспрерывно просматривал последние сообщения о передвижении войск и о вторжении Австрии в Сербию. Сербы, похоже, сумели выдержать первый натиск австрийцев и теперь активно перегруппировывали силы.

– Ваше Величество, вы прочитали ультиматум?

– Да, он лежит на столе.

– Вы до сих пор на него не ответили?

– Может, мы попытаемся выиграть время? Мы могли бы получше перегруппировать свои войска и попытаться достичь какого-нибудь компромиссного соглашения с Германией.

– Это невозможно. Германия не пойдет на сепаратные соглашения. Нам пора действовать.

Царь взглянул на великого князя и поднялся со стула. Назревала крупномасштабная война, и Николай не мог ее предотвратить. Он подошел к окну: небо окрашивалось в красновато-фиолетовый цвет. Скоро все вокруг погрузится во тьму.

103

Мюнхен, 31 июля 1914 года

Адольф, уже потерявший счет времени, удивился темноте в своей комнате. Уже, похоже, наступил вечер – а то и ночь. Он внимательно осмотрелся – все, кажется, на месте. Тогда он открыл дверь и, выглянув в коридор, увидел, что на кухне горит свет. Там фрау Попп с раскрасневшимся от жара лицом возилась у большой угольной печки.

– Фрау Попп!

Женщина вздрогнула и, обернувшись, испуганно посмотрела на Адольфа.

– Господин Гитлер, почему вы вышли наружу?

– Я просидел больше десяти дней взаперти и хочу узнать, какие за это время произошли события. Здесь мне ничто не угрожает.

– Приходили какие-то люди, иностранцы, они спрашивали о вас. Я позволила им зайти, чтобы они убедились, что вас здесь нет.

– Вы позволили им зайти?

– Да.

– Они заходили и в мою комнату?

– Да.

Адольф бросился в свою комнату и стал осматривать ящики в столе и шкафу и свой старый чемодан. Никто ничего не тронул… Кажется… И тут он заметил, что исчез его дневник. По рассеянности оставил его здесь, и приходившие его, по-видимому, забрали. В дневнике не содержалось какой-либо особо важной информации, однако в нем были зафиксированы его впечатления и описаны события, которые произошли в его жизни за последние несколько лет.

Он вернулся на кухню и пристально посмотрел на фрау Попп. Та, смутившись, отвела взгляд в сторону, попыталась было оправдываться, но не смогла сказать ничего вразумительного и расплакалась.

– Не переживайте, фрау Попп. Меня больше волнует не это. Адольф подошел к женщине и положил руку ей на плечо.

– Что меня действительно волнует – так это то, что фон Либенфельс уже более суток не приходил меня навестить.

– Он, наверное, очень занят. Судя по последним событиям, войны уже не избежать. Кайзер направил России ультиматум, и его срок истекает сегодня вечером.

– Сегодня вечером? Но ведь вечер уже наступил!.. А какое сегодня число?

– Тридцать первое июля.

– Мне нужно найти фон Либенфельса и узнать у него, что происходит.

– Вам лучше отсюда не выходить. Эти иностранцы, наверное, вас везде ищут.

– Не переживайте, фрау Попп, я сумею за себя постоять. Адольф надел легкий летний пиджак и направился к выходу.

На улице царило весьма необычное для столь позднего времени – да еще и в рабочий день – оживление. Людям не спалось – они жаждали узнать, какое решение примет их кайзер. В пивных сотни людей громко распевали патриотические песни. Адольф с равнодушным видом шел среди шатающихся по улицам горожан. Он решил, что первым делом пойдет в дом фон Либенфельса и выяснит у него, что сейчас происходит. Похоже, еще несколько часов – и уже никто не сможет помешать ему, Адольфу Гитлеру, сделать последний шаг навстречу уготованной ему судьбе.

104

Мюнхен, 31 июля 1914 года

– Линкольн, его здесь нет. Нам не остается ничего, кроме как признать, что мы ошиблись.

– Геркулес, он наверняка находится где-то здесь.

– Мы сорвали обои со стен, простучали перегородки, но так и не нашли потайной комнаты.

– Наверное, от нашего внимания что-то ускользнуло.

– Что от нас сейчас ускользает – так это время. Вы разве не слышите, какой гвалт стоит на улицах? Завтра утром начнется война, и тогда мы уже ничего не сможем сделать.

– Перестаньте! – вмешалась Алиса.

– Извини, Алиса, но мы не можем торчать здесь вечно, – возразил Геркулес. – Нам нужно пойти разыскивать Гитлера где-то в другом месте.

– А где? – спросил Линкольн.

– Давайте еще разок наведаемся в квартиру семьи Попп, пройдемся по пивным…

– Но мы не знаем, как он выглядит! – напомнил Линкольн.

Геркулес в знак бессилия вскинул руки вверх: ему не хотелось верить, что теперь, когда они были так близки к цели, их усилия ни к чему не привели.

– Геркулес, фон Либенфельс теряет много крови, – сказала Алиса, показывая на окровавленные повязки на австрийце. – Если мы не позовем врача, он, наверное, не выживет.

– Он заслуживает смерти, – сердито проворчал испанец.

– Это верно, однако мы не можем допустить, чтобы он умер оттого, что ему не оказали медицинской помощи. Это ведь похоже на убийство.

– Геркулес, Алиса права.

– Хорошо, давайте вызовем врача, но сами сюда уже не вернемся.

Геркулес выглянул из окна и окинул взглядом тихий переулок. Откуда-то издалека доносились голоса добровольцев, а иногда воздух разрыва звук запускаемой в небо шутейной пороховой ракеты, от которого начинали дрожать стекла. «Где же он прячется?» – спрашивал себя Геркулес, поглядывая на часы. Через полчаса наступит полночь.

105

Москва, 31 июля 1914 года

Генеральный штаб собрался в полном составе. Ночь предстояла долгая. Тысячи людей стояли на площадях столицы, ожидая, когда истечет срок ультиматума. Царь посмотрел на часы и, обращаясь к своим генералам, сказал:

– Господа, как вам известно, мы использовали все имевшиеся у нас средства для того, чтобы не допустить развязывания войны, однако наши враги усиленно готовятся к тому, чтобы нас уничтожить. У нас, как у любого другого народа, есть право себя защищать. Я несколько минут назад приказал ответить отказом на ультиматум, предъявленный нам Германией. Русские никого не боятся – никого, кроме Бога.

Царь замолчал и обвел взглядом сосредоточенные лица генералов Верховного командования, а затем, повышая голос, продолжил:

– Эта война будет короткой, но грандиозной. Никогда еще за всю историю нашего великого народа мы не ставили под ружье так много людей. Через несколько недель наши войска вступят в Берлин и Вену. Боже, храни Россию!

– Боже, храни Россию! – подхватили хором генералы.

В этот момент в соседнем помещении затрещал телеграфный аппарат. По проводам через русские степи помчалось сообщение, направленное в самое сердце Германии – в Берлин. Пути назад не было: ответив отказом на ультиматум Германии, Россия фактически объявляла ей войну.

106

Мюнхен, ночь с 31 июля на 1 августа 1914 года

Когда Адольф прошел во внутренний дворик и увидел на первом этаже дома фон Либенфельса свет, он облегченно вздохнул: его друг и наставник был дома. Адольф зашел в дом, открыл дверь гостиной и увидел тело на полу между кресел. Это был его наставник. Юноша подошел к нему, наклонился и тронул его за плечо. Либенфельс, казалось, спал, однако по окровавленным повязкам и по пятнам крови на ковре было видно, что он ранен. Он зашевелился и приоткрыл глаза.

– Тебе нужно поскорее отсюда уйти… Они могут вернуться… – пробормотал он.

– Учитель, кто с вами это сделал?

– Не имеет значения. Тебе нужно укрыться в каком-нибудь безопасном– месте. Уезжай из Мюнхена в Швейцарию и не возвращайся, пока не закончится война.

– Я не могу так поступить. Я должен сражаться за Германию.

– Я тебе приказываю, – сказал фон Либенфельс, попытавшись повысить голос, но его тело пронзила острая боль, отчего он застонал.

– Успокойтесь.

– Возьми деньги, которые я оставил тебе в квартире семьи Попп, поддельный паспорт на другую фамилию и сегодня же уезжай в Женеву.

– Хорошо, учитель, – ответил Адольф.

– Иди.

– Как же я оставлю вас здесь в таком состоянии?

Фон Либенфельс жестом показал юноше, чтобы тот побыстрее уходил, и Адольф, выпрямившись и в последний раз взглянув на своего наставника, понял, что с этого момента ему придется полагаться только на самого себя.

Когда он вышел на улицу, мимо него к дому Либенфельса прошел врач. Адольфу нужно было дождаться утра, чтобы вернуться в квартиру семьи Попп и забрать чемодан, деньги и паспорт. Впрочем, Германию он покидать не собирался: если пророчества не были ложными, то после объявления войны ему уже нечего бояться. Зачем же ему уезжать из страны, как последнему трусу? Он на всякий случай переедет из Мюнхена в какой-нибудь другой город. Адольф долго бродил по ночным улицам и размышлял. Начало светать. Когда он дошел до Мариенплац, тысячи людей уже стояли там в ожидании утра – утра, в которое, по всей видимости, будет объявлена война.

107

Берлин, 1 августа 1914 года

Ответ, полученный от русских, был двусмысленным. Кайзер направил русскому царю еще одну телеграмму, требуя более понятного ответа, но пока русские никак не отреагировали на его новый ультиматум. В двенадцать часов дня срок этого ультиматума истекал, хотя все понимали – Россия с выдвинутыми Германией требованиями не согласится.

Кайзер посмотрел на часы: десять утра. Он не спал прошедшей ночью ни одной минуты. В три часа утра он, правда, отправился было отдыхать, однако от волнения то и дело кололо в груди, поэтому заснуть ему не удалось.

Наступило утро, а кайзер все еще сидел на кровати в пижаме. Наконец он приказал вызвать к нему генерала фон Мольтке.

Когда генерал приехал, кайзер уже успел привести себя в порядок и должным образом одеться, однако его лицо выдавало тревоги прошедшей ночи.

– Генерал, меня одолевают сомнения.

– Ваше Величество, осталось два часа до истечения срока ультиматума, мы уже объявили мобилизацию, Австрия надеется на нашу помощь. Россия тоже проводит мобилизацию.

– Вы полагаете, что Восточная Пруссия сможет устоять под натиском русских? Я не могу позволить, чтобы германская территория – пусть даже частично и пусть даже временно – была захвачена нашим врагом.

– Восточная Пруссия устоит. Но и в противном случае лучше временно пожертвовать частью своей территории, но затем выиграть войну, чем ждать, когда русские перевооружатся и захватят всю Германию.

– Ненавижу славян! Я осознаю, что это грех, что нам не следует никого ненавидеть, но я ничего не могу с собой поделать: я их ненавижу.

– Я вам сочувствую, Ваше Величество.

Кайзер закрыл себе лицо руками и заплакал.

– Ваше Величество, перед дворцом собрались несколько тысяч людей. Они надеются, что вы поведете их к победе. Вы глубоко любите Германию и переживаете о ее судьбе, а потому позвольте народным массам там, снаружи, дать волю кипящей в них энергии. Кровь немцев окрасит в красный цвет обширные поля, однако из этой великой жертвы возродится новая Германия – более мощная, она займет в мире то место, которое достойна занять.

Слова генерала приободрили кайзера. Он поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза.

– Германия не хотела этой войны, но раз уж пришло время воевать, она покажет всему миру, что никто не смеет безнаказанно бросать нам вызов. Генерал, помогите мне составить декларацию об объявлении войны.

108

Мюнхен, 1 августа 1914 года, 10 часов утра

Он взбежал по лестнице, перескакивая через две ступеньки. Его сердце отчаянно колотилось – и от радости, и от страха. Перед входной дверью он замер и осторожно постучал: не хотелось нарваться на неприятный сюрприз сейчас, когда он был так близок к цели. Ему открыл господин Попп. Было странно, что портной находится в такое время дома. Впрочем, слухи о надвигающейся войне парализовали работу многих предприятий и контор, и эта суббота походила больше на воскресный или же какой-нибудь праздничный день.

– Господин Попп, вы дома один?

– Моя супруга отправилась за покупками, а дети гуляют на улице. А почему вы об этом спрашиваете?

– Просто так. Позвольте мне войти.

Адольф зашел в квартиру и сразу же направился в потайную комнату, чтобы взять свои документы и деньги. Он вернулся в комнату, собрал чемодан и поставил его у входной двери. Затем заглянул на кухню, чтобы попрощаться с господином Поппом.

– Я хочу поблагодарить вас за ваше гостеприимство. Я сегодня уезжаю из Мюнхена.

– А куда вы направляетесь?

– Этого я еще не знаю.

– Почему бы вам не оставить чемодан здесь и не купить себе сначала билет? Я слышал, что сейчас почти невозможно купить билет. Как бы вам не пришлось таскаться все утро с чемоданом.

– Вы правы. Я оставлю его здесь и через несколько часов вернусь.

– Возвращайтесь, когда пожелаете.

Адольф открыл дверь, но, прежде чем выйти на улицу, взял с вешалки старую шляпу и мельком окинул свое отражение в зеркале. Под его маленькими выразительными голубыми глазами залегли темные круги. Он почувствовал себя счастливым: он снова стал абсолютно свободным, а значит, он теперь хозяин своей собственной судьбы.

109

Мюнхен, 1 августа 1914 года, 10 часов 30 минут

Геркулес, Алиса и Линкольн побежали на трамвайную остановку. На улицах собиралось все больше людей, то там, то здесь они видели группы из нескольких десятков человек – зачастую хорошо подвыпивших юношей. Геркулес и его друзья сели в трамвай и доехали почти до самого дома, в котором жил Адольф Гитлер. Они постучали в дверь нужной им квартиры, и им открыл дородный мужчина с веснушчатым лицом и светлыми волосами.

– Что вам нужно?

– Господин Гитлер у себя? – спросил Геркулес, заглядывая в квартиру через плечо господина Поппа.

– Что-что?

– Нам нужен Адольф Гитлер.

– Здесь никого с такой фамилией нет.

– Не лгите. Нам совершенно точно известно, что в этой квартире проживает господин Гитлер. У нас к нему очень важное дело.

– Я вам уже сказал, что здесь никого с такой фамилией нет, – ответил Попп и попытался закрыть дверь.

Геркулес резко толкнул его в грудь – так сильно, что Попп потерял равновесие и упал на пол. Едва он попытался подняться, как Геркулес врезал ему кулаком по голове, отчего Попп на несколько секунд потерял ориентацию в пространстве.

– Подержи его за руки, – бросил Геркулес Линкольну.

Линкольн схватил Поппа за руки со спины и поднял его на ноги. Геркулес с размаху ударил хозяина квартиры кулаком в живот, вкладывая в удар всю накопившуюся за последнее время ярость. Попп согнулся от удара пополам и громко застонал. И тут Геркулес и Линкольн заметили стоящий у входной двери чемодан.

– Он собрался уехать.

– И как это вы об этом догадались?

– Не играйтесь со мной. У меня сегодня был плохой день, и поэтому я сейчас не очень-то сдержан. Я вам скажу, что мы сейчас сделаем. Вы мне расскажите, куда направился господин Гитлер, а я оставлю вас в покое – вас и вашу жену. В противном случае я могу причинить вам очень-очень много неприятностей.

Алиса удивленно посмотрела на Геркулеса: она никогда не видела его таким разъяренным.

– Сегодня ваши друзья убили хорошего человека, и уж кто-кто, а я не позволю, чтобы они и дальше убивали невинных людей, – прорычал Геркулес.

Попп испуганно посмотрел на него. Выражение лица Геркулеса не оставляло сомнений: если он, Попп, опять начнет лгать, он дорого за это заплатит.

– Господин Гитлер ушел отсюда десять минут назад и отправился на железнодорожный вокзал. Он хочет уехать из Мюнхена. Больше я ничего не знаю.

– Тогда последний вопрос: как он выглядит?

– Вы хотите знать, как он выглядит?

– Да.

– Вон там есть его фотография.

На трельяже в прихожей стояла небольшая фотография в рамке. На ней был запечатлен худощавый бледнолицый юноша с темными волосами. Справа и слева от него стояло по ребенку – видимо, это были дети четы Попп.

Линкольн отпустил господина Поппа, и тот рухнул на пол. А Геркулес с друзьями выбежал из квартиры и помчался вниз по лестнице. Выходит так, что Гитлер сейчас находился где-то между Шляйсхаймерштрассе и железнодорожным вокзалом Мюнхена.

110

Санкт-Петербург, 1 августа 1914 года, час дня

Посол Германии получил телеграмму из Берлина. Изложенные в ней распоряжения были короткими и ясными: сегодня в пять часов дня ему надлежало передать русскому правительству декларацию об объявлении войны.

Несколько часов назад кайзер ввел в Германии военное положение – Kriegsgefahr.[26] Посол поручил секретарю переписать на хорошую бумагу распоряжения, поступившие в телеграмме из Берлина, а сам вернулся в столовую к своей семье.

– Ты себя хорошо чувствуешь? Ты так бледен, – заметила его жена.

Посол заложил салфетку за воротник и окинул взглядом свою семью. Затем он положил руки на стол ладонями вверх и попросил всех взяться за руки. Вся семья молилась: войны уже не избежать.

111

Мюнхен, 1 августа 1914 года, 2 часа дня

Мариенплац, Кауфингерштрассе и Нойхаузерштрассе – вплоть до Карлсплац – были забиты людьми. Геркулес лихорадочно скользил взглядом по лицам сотен людей, но осмотреть каждого из собравшихся здесь было невозможно. Алиса и Линкольн старались не отставать от Геркулеса, но все-таки несколько раз теряли его из виду. Наконец они пришли на Прильмайерштрассе, к громадному зданию из железа и стекла – Главному железнодорожному вокзалу. Если Попп им не соврал, то Гитлер сейчас вполне мог находиться именно там.

Внутри здание вокзала имело два уровня. На первом находились билетные кассы, а на втором – крытые платформы, к которым вела широкая лестница. У касс выстроились длиннющие очереди. Со стороны казалось, что все жители города вдруг решили в этот субботний день куда-нибудь съездить. Геркулес с друзьями прошли вдоль очередей, внимательно всматриваясь в лица тех, кто казался похожим на человека, которого они разыскивали. Получасовые поиски на вокзале ни к чему не привели – они так и не обнаружили Адольфа Гитлера.

– Его здесь нет, Геркулес, – вздохнула Алиса. – Зря стараемся.

– Нужно попробовать поискать его на близлежащих улицах, – предложил Геркулес, раздраженно зыркая по сторонам.

– Это невозможно, – возразила Алиса, – здесь слишком много людей. Мы его окончательно потеряли.

– Давайте вернемся туда, где он жил, – предложил Линкольн, коснувшись руки Геркулеса. – Он оставил там свой чемодан, значит, он еще вернется.

– Вы, наверное, так и не поняли: если объявят войну, мы уже ничего не сможем сделать.

– А может, в пророчестве ошибка. Если мы выстрелим в него упор – так, чтоб не промахнуться, – он наверняка умрет, как и любой другой человек.

– Он не умрет, Линкольн. Во всем этом есть что-то дьявольское, что-то такое, на что мы повлиять не сможем. Если мы не предотвратим исполнения пророчества, все будет напрасным.

Геркулеса было не узнать. Он – человек недоверчивый, который всегда подначивал Линкольна за его предрассудки – вдруг осознал, что все это не выдумка, что пророчества Артабана открывают человечеству дверь в иной, ужасный мир и что война станет первым следствием исполнения этих пророчеств.

– Ну, и что ты предлагаешь? – спросила Алиса.

– Не знаю, – упавшим голосом ответил Геркулес.

Алиса с состраданием посмотрела на него. Она вспомнила, как несколько недель назад погиб ее отец, перед ее глазами промелькнул вид безжизненного тела Эрисейры на полу, и в ее душе отозвался эхом крик сотен тысяч людей, которые в этот субботний день, напившись немецкого пива, бахвалились своей удалью, изображая патриотов, и которым в ближайшие несколько месяцев предстояло умереть. Алиса обняла Геркулеса, желая заставить его позабыть хотя бы на несколько секунд и о своем ожесточении, и о своем страхе.

– Мы его найдем, – заверила его Алиса и зашагала к выходу из вокзала.

Геркулес и Линкольн последовали за ней, и вскоре они втроем растворились в огромной толпе.

112

Мюнхен, 1 августа 1914 года, 16 часов 30 минут

Адольф хотел было сесть на трамвай, но затем передумал. Простояв несколько минут в бесконечно длинной очереди, он вдруг заметил далеко впереди своего старого венского знакомого и попросил его купить билет до Берлина. Через пару часов он сядет на поезд и в столице запишется добровольцем в армию. Оставалось только вернуться в квартиру портного Поппа, забрать свой чемодан, поэтому он решил пойти туда пешком: улицы заполонили люди, трамваи продвигались по своим маршрутам лишь с большим трудом. Пройдя Максимилиансплац, он зашагал по Бриннерштрассе. Здесь люди казались единым живым организмом, который равномерно перемещается в сторону центра города.

– Куда вы идете? – спросил Адольф у одного из прохожих.

– Как куда? Говорят, что бургомистр вот-вот зачитает на Одеонсплац декларацию об объявлении войны.

Адольф посмотрел на часы. У него еще было время, чтобы послушать декларацию на Одеонсплац. Оказавшись на этой огромной площади, он хотел было пробраться к аркаде полководцев, – Фельдхеррнхалле, – под ренессансными арками которой красовались статуи баварских полководцев Тилли и Вреде, но все же передумал и решил встать на Людвигштрассе, возле колонн аркады, отделяющей эту улицу от парка Хофгартен. Возле трибуны, установленной в Фельдхеррнхалле, еще не было официальных представителей городских властей, однако бургомистр появится там с минуты на минуту и зачитает декларацию об объявлении войны – а стало быть, исполнится последнее пророчество, и тогда его, Адольфа Гитлера, уже никто не сможет остановить.

113

Берлин, 1 августа 1914 года, 17 часов 15 минут

Рейхсканцлер Теобальд фон Бетман-Гольвег и министр иностранных дел Готлиб фон Ягов быстро спустились по лестнице министерства иностранных дел. Рейхсканцлер держал в руке очень важный документ, который ему надлежало как можно быстрее показать кайзеру. Вместе с фон Яговом он сел в автомобиль, ожидавший их у входа в здание министерства, и поехал по переполненным людьми улицам города.

Генерал фон Мольтке входил в свой кабинет, когда ему сообщили, что его срочно вызывает к себе кайзер. На подъезде к кайзеровскому дворцу он увидел полицейского, который, забравшись на ограду, громогласным голосом читал собравшимся декларацию об объявлении войны. Когда автомобиль генерала проезжал через главные ворота дворца, стоявшие перед дворцовой оградой люди начали распевать национальный гимн. Фон Мольтке почувствовал, как к горлу подступает ком. Он высунул голову в окошко и увидел несколько полицейских автомобилей. Возле них стояли десятки полицейских, размахивавших платками с криком: «Мобилизация! Мобилизация!» Толпа одобрительно гудела и выкрикивала антироссийские лозунги.

Но в кабинете кайзера Вильгельма Второго генерал не заметил столь же бурного патриотического подъема. Монарх пребывал в мрачнейшем настроении: он до последнего надеялся, что назревающий конфликт не приобретет больших масштабов, а тот, наоборот, грозил перерасти в общеевропейскую войну…

Рейхсканцлер фон Бетман-Гольвег и министр иностранных дел фон Ягов только что прибыли во дворец кайзера и поспешно поднялись по лестнице. Войдя в кабинет кайзера, они увидели, что Вильгельм Второй с яростным видом о чем-то спорил с генералом фон Мольтке.

– Ваше Величество, мы еще можем предотвратить общеевропейскую войну.

Рейхсканцлер передал принесенный документ кайзеру, и тот стал читать его вслух:

– «Если Германия не станет нападать на Францию, Англия обязуется сохранить нейтралитет и гарантировать нейтралитет Франции. Князь Лихновский».

– Наш посол в Англии полагает, что с Англией и Францией еще можно договориться. Однако Германии нужно взять на себя обязательство не нападать на Россию.

– Вы с ума сошли! – воскликнул кайзер. – Предлагаете пренебречь национальным достоинством немецкого народа?! Единственное, что можем пообещать, – мы не станем нападать на Францию…

– Ваше Величество, – перебил Вильгельма Второго генерал фон Мольтке, – остановить наше вторжение в Люксембург уже невозможно. Пути назад нет.

Все посмотрели на генерала, и кайзер с раскрасневшимся от гнева лицом проговорил:

– Я вам приказываю немедленно остановить это вторжение!

– Это невозможно, Ваше Величество. Тысячи поездов уже едут со всех концов Германии на запад.

Кайзер сердито рявкнул, чтобы его оставили одного. Когда генерал, рейхсканцлер и министр иностранных дел ушли, он выглянул в окно и увидел огромную толпу, заполнившую площадь перед дворцом.

114

Мюнхен, 1 августа 1914 года, 17 часов 30 минут

Геркулес, Алиса и Линкольн добрались до Одеонсплац по Резиденцштрассе. Они не шли – их несла к этой огромной площади толпа – и вскоре оказались на ее краю. Создавалось впечатление, что здесь проходит какой-то праздник: люди обнимались, пели патриотические песни, кто-то, держа в одной руке кружку с недопитым пивом, второй рукой размахивал платком или маленьким немецким флагом. Геркулес и его друзья, уставшие и измученные, уже смирились со своим поражением и попытались пробраться в парк Хофгартен через аркаду, перед которой собралось множество людей. Подходя к аркаде, Геркулес обернулся: маленькая группка людей, стоявшая в полутораста метрах от них у трибуны в Фельдхеррнхалле, пыталась жестами заставить толпу замолчать. Через несколько минут рев толпы стих до негромкого гула, а затем и вовсе наступила тишина.

– Кайзер Вильгельм Второй… – послышался громкий голос.

Геркулес решил воспользоваться тем, что толпа вокруг них успокоилась, схватил Алису за руку и вместе с Линкольном снова стал протискиваться в сторону парка Хофгартен. Уже между колонн аркады испанец в последний раз взглянул на заполненную людьми площадь и… увидел его. Да, это был он – юноша в простеньком костюме держал шляпу в руках, слушал оратора и радостно улыбался. Его глаза блестели, а лицо выражало почти мистический восторг. Геркулес выпустил руку Алисы и в несколько шагов оказался лицом к лицу с юным австрийцем. Их взгляды встретились, и Гитлер, почуяв неладное, бросился наутек сквозь толпу. Геркулес устремился вслед за ним, расталкивая попадающихся на пути людей, он уже протянул было руку, чтобы схватить юношу, но тот сумел ускользнуть и забежал в Хофгартен. Огромный парк был пуст. Геркулес мчался за юношей, и расстояние между ними постепенно сокращалось. С площади доносился едва различимый голос бургомистра, зачитывающего декларацию об объявлении войны. Вдруг австриец споткнулся и упал. Он попытался сразу вскочить на ноги, но Геркулес набросился на него и повалил на землю. Завязалась борьба, в которой испанец оказался намного сильнее и проворнее: подмяв юношу под себя, он врезал ему кулаком по лицу, и австриец, перестав сопротивляться, с отрешенным видом замер. Бургомистр все еще читал декларацию, когда Геркулес достал пистолет и приставил его ствол к голове Гитлера. Тот с ужасом посмотрел на испанца широко открытыми маленькими голубыми глазками, мысленно готовясь умереть. Геркулес встал, держа юношу на мушке, снял пистолет с предохранителя и приготовился нажать на спусковой крючок. Гитлер испуганно сглотнул слюну и стал исступленно отползать на спине прочь от Геркулеса. Подбежали Линкольн и Алиса и – в ожидании кровавой развязки – встали чуть поодаль за спиной Геркулеса. Над площадью звучали последние слова декларации об объявлении войны. Геркулес посмотрел на перекошенное от страха лицо юноши и медленно опустил пистолет. Гитлер тут же вскочил на ноги и, обогнув Геркулеса и его спутников, побежал в сторону площади. Линкольн и Алиса подошли к Геркулесу, который почему-то начал дрожать.

– Я не… не смог э… этого сделать, – сказал он, заикаясь. – Не смог.

– Не переживай, – сказал Линкольн, забирая из дрожащей руки своего друга пистолет.

– Он был безоружен, да и к тому же он всего лишь перепуганный юноша, – с удрученным видом сказал Геркулес. – Он еще ни в чем не виновен. Вы, наверное, этого не поймете. Он, возможно, сын самого дьявола, но пока что он ни в чем не виновен. Я не могу убить человека лишь за то, что он в будущем превратится в чудовище.

Геркулес, Алиса и Линкольн пошли по дорожке парка к улице Штраус-Ринг. Собравшаяся на площади толпа что-то орала, и ее радостные крики отозвались эхом на улицах Мюнхена.

Арийский мессия протискивался в толпе по площади и со стороны казался таким же, как и все, – самым обыкновенным человеком. Сердце его лихорадочно колотилось. Он пробрался поближе к трибуне, с которой выступал бургомистр, и поднял шляпу. Наконец-то все началось!

Эпилог

Нил был похож на огромную спящую змею. Судно медленно покачивалось на волнах. Линкольн сидел в каюте и старательно что-то записывал. Здесь, в Египте, отзвуков войны почти не было слышно. Геркулес и Алиса стояли на палубе, щурясь от ослепительного африканского солнца. Через несколько минут Линкольн закончит свое повествование и присоединится к ним. После публикации тень Арийского мессии подобно густому туману падет на старушку Европу.

Несколько недель назад они сбежали от войны и от разрушений, которые она несла с собой, но главное – они сбежали от мучавших их призраков. Сбежали от жуткого ожидания смерти, которое расползалось повсюду – по городам, полям и морям – огромным грязным пятном.

Некоторые разъяснения из области истории

Обстановка в Мадриде начала XX века, книги и эзотерические увлечения дона Рамона дель Валье-Инклана, предвоенная ситуация в городе, деятельность Хосе Ортеги-и-Гассета описаны достоверно.

История путешествия Васко да Гамы, его стремление найти христиан, живущих в отрыве от остального христианского мира в Индии, его поиски могилы святого Фомы описаны в романе так, как они были представлены в документах той эпохи.

Легенда о четвертом библейском волхве – Артабане – восходит к древнейшим христианским писаниям, хотя ее «арийский вариант» и некоторые из эпизодов этой легенды являются фантазией автора романа.

В описании событий, происходивших в России, сомнений, терзавших царя Николая Второго, убийства эрцгерцога Фердинанда в Сараево, истории «Черной руки» и личности ее руководителя указано довольно много достоверных фактов. События, связанные с кайзером Вильгельмом Вторым, также описаны достоверно, план Шлиффена и в самом деле существовал, хотя сам фон Шлиффен умер еще до того, как германская армия попыталась применить его на деле.

Такие религиозно-философские течения, как теософия и ариософия действительно существуют, равно как и их основатели – Елена Блаватская и Гвидо фон Лист. Все расистские теории, которые развились из этих двух течений, тоже не вымышлены, в том числе и предположение о появлении Арийского мессии.

Описание молодого Адольфа Гитлера основывается на реальных фактах. Сохранилось не много сведений о годах его жизни, проведенных в Вене, но сам Гитлер в ряде статей и в автобиографической книге рассказывает о происходивших с ним тогда событиях и о своем увлечении эзотеризмом и ариософией. Именно из них он почерпнул идеи о необходимости истребления евреев, о превосходстве арийской расы и об особом историческом предназначении немецкой нации.

Арийского братства в действительности не существовало, однако перед Первой мировой войной возникло немало организаций подобного толка.

Предположение о том, что Адольфа Гитлера специально обучала и готовила некая расистская организация, которая и помогла ему прийти к власти, не имеет какого-либо реального подтверждения, однако существует множество доказательств тесной связи между нацизмом и эзотеризмом.

Примечания

1

«Описание первого путешествия Васко да Гамы» (португ.).

2

В Испании рождественские подарки дети получают не от традиционного для многих западноевропейских стран Санта-Клауса, а от так называемых библейских волхвов – Бальтазара, Мельхиора и Каспара. Считается, что Балътазар был темнокожим африканским мавром.

3

Намек на пещеру, упоминаемую в произведении Фридриха Ницше «Так говорил Заратустра».

4

Намек на миф о пещере – знаменитую аллегорию, использованную Платоном в трактате «Государство» для пояснения своего учения об идеях.

5

Пучеро – блюдо из турецкого гороха, мяса и овощей.

6

«Рождественская оратория» (нем.).

7

Поем тебе с твоим небесным воинством, сил не жалея, честь, хвалу и славу, ведь ты, о долгожданный гость, опять пред нами ныне появился (нем.).

8

Моя земля (галисийск.).

9

Древнеримская манера строительства, заключавшаяся в том, что различные по своему размеру и своей форме камни помещались в массу цементного раствора. В данном случае этот термин используется в значении «беспорядочное нагромождение зданий» (лат.).

10

Тот, кто не умеет говорить, должен научиться хотя бы иногда молчать (лат.).

11

«О жизни и деяниях короля Мануэла: книги, посвященные кардиналу Энрике, его сыну / написаны Херонимо Осорио; переведены на португальский язык отцом Франсишку Мануэлем ду Насименту» (португ.).

12

«Путешествие капитана Васко да Гамы к могиле святого Фомы, том I» (португ.).

13

Рибейро – белое столовое вино, производимое в Галисии.

14

Благодарение Господу (лат.).

15

«О системе склонения в санскрите в сравнении с системами склонения в греческом, латинском, персидском и немецком языках» (нем.).

16

На самом деле великий князь Николай Николаевич приходился Николаю Второму дядей. (Прим. ред.)

17

«Атенеум» («Атеней», «Атенео») – литературное, научное и художественное общество в Мадриде; также название учебных заведений, обществ и журналов по всему миру.

18

«Происхождение индоевропейцев» (фр.).

19

Здесь и в предыдущем предложении – фразы из произведения Уильяма Шекспира «Король Лир» в переводе Бориса Пастернака (М.: Искусство, 1959).

20

«Обозреватель» («The Observer») – старейшая воскресная общественно-политическая газета, выходит в Лондоне с 1791 г.

21

Зиккурат – храм-башня в древней Месопотамии.

22

Фрегезия – минимальная административно-территориальная единица Португалии.

23

Почти цари (лат.).

24

«Толкование на Матфея» (лат.).

25

Каиниты – существовавшая во времена Римской империи гностическая секта, почитавшая Каина. Термин «каиниты» также использовался христианами-фундаменталистами в качестве оскорбления для евреев.

26

Военная опасность (нем.).

Content

Марио Эскобар
Арийский мессия

Предисловие

Пролог

Часть первая Тайна Национальной библиотеки

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Часть вторая Убить мессию

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

Часть третья Сын сатаны

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

Эпилог

Некоторые разъяснения из области истории

Примечания