Татьяна Адаменко

ТРИ ИСТОРИИ О ФЕЙРИ

Известно, что одна из забав для фейри — это передразнивать людские обычаи. Бывает и так, что они важно и степенно играют в наши похороны, и проигрывает тот, кто первый засмеется.

К тому же фейри, хоть и не злонравны особо, но похожи на мешок капризов, и сородичей своих обычно ставят куда ниже, чем хорошую шутку.

Поэтому когда трое фейри нашли четвертого, упившегося маковым соком и трубящего носом в чашечке цветка, они его ни будить, ни согласия спрашивать не стали: уложили на камень и давай причитать вокруг, словно заправские плакальщицы.

Они так увлеклись, расписывая все достоинства «покойного», что не услышали, как к ним подошла малышка четырех лет от роду, дочка вдовы Дин.

Только когда увидели ее круглое личико, что склонилось над камнем, тогда пискнули и разлетелись в разные стороны, как сухие листья под ветром: Полли моргнула, словно ей радуга в глаз попала.

Она увидела спящего на камне человека, хорошенького, как фарфоровая куколка Мелани Бэннон, самой большой задаваки среди всех детей деревни Ахаваннах. Только одет он был еще красивей, чем та кукла: в красный котелок с красными же перышками, зеленый плащ, перевитый золотой нитью, зеленый с белым камзол и прочные башмачки из зеленой кожи, усыпанные камнями, как лист — росой.

Полли смотрела на него, пока не решила, что не в силах оставить его там, где он лежал. Полли оглянулась, сгребла человечка в подол и побежала домой со всех ног.

Она его поила, и укладывала, и лечила, и кормила, и заставляла кланяться и танцевать с другой куклой, Мэдлин, которая раньше была у Полли самой любимой, а теперь на вид была, как моток тряпок, перевязанный цветными тесемками. Но все равно Полли примотала Радужного Человечка лентами к своей Мэдлин и начала танцевать, кружась по комнате и размахивая этой парой из стороны в сторону так, что с Человечка слетела его щегольская шляпа.

Она бы поискала шляпу, но тут в их домишко вернулась с речки мать Полли с корзинами выстиранного белья, и нужно было как можно скорей помочь его развесить. Поэтому Полли просто спрятала Радужного человечка под лавкой (он чихнул, вздохнул и пробубнил что-то неясное), а сама поспешила во двор.

И первой шляпу нашла мама Полли. Может, она бы и подумала, что ее обронил кто-то из тех, кто приходит за молоком, налитым в блюдце, но сразу заметила, как Полли вспыхнула, закраснелась и не сводила взгляд с алой, как ее щечки, шляпы.

Мать быстро у Полли вызнала, что случилось, и, когда сама увидела Радужного Человечка, сразу поняла, что нельзя, чтобы он у них в доме проснулся; она велела дочке отнести его обратно на поле, да как можно скорей, пока он глаз не разлепил.

Обратно Полли шла — слезами заливалась, дороги не видела, так жаль ей было расстаться с прехорошеньким Человечком; и потому вышло так, что у колодца она встретила, но не обошла Мелани Бэннон, а еще Китти О'Шей и Сюзи Салливан, первейших подружек Мелани. Они обступили ее и начали спрашивать, что случилось: может, мать увидела, какая она грязнуха, да из дому выгнала? И что она в платье несет — уж не кости ли, которые она у собаки украла себе на обед?

И Китти дернула Полли за подол, так, что оторвался лоскут, а Человечек упал на траву, разбросав руки и ноги. Шляпа его подкатилась к самым ногам Мелани Бэннон. Быстрее, чем жаба хватает муху, она схватила сначала шляпу, а потом и Человечка.

Как Полли ни упрашивала отдать его, как ни грозилась сквозь слезы всякими страшными карами, а Мелани только смеялась над ней; делала вид, что готова отдать, но в последнее мгновение отдергивала руку с зажатым в ней Человечком.

Наконец Мелани пошла домой, превесело размахивая своей добычей. Подружкам она пообещала, что вечером отдаст Человечка поиграться, а пока хочет познакомить его со своей куклой Ниллин.

Не зная того, она сама проделала точь-в-точь то самое, что дочка вдовы: примотала лентами его к Ниллин, чтоб Человечек не упал, и ну кружить их в танце!

Только вот Человечку, которого с утра тащили, переворачивали, трясли, выкручивали и роняли, все это надоело, и он наконец решил попробовать проснуться.

Мотнул головой, махнул руками, ногами засучил… тут-то его Мелани и уронила; тут-то он и проснулся.

Проснулся и понял, что он неизвестно где, над головой крыша, неба не видать, лежит на чем-то твердом, на грудь давит что-то тяжелое, в лицо кто-то ухмыляется дурацкой фарфоровой улыбкой, и, кажется, любимую шляпу он опять потерял!

Фейри зашевелился, пытаясь распутать ленты и выкарабкаться из-под навалившейся на него куклы, но он еще плохо понимал, где у него рука, где нога, где правая, где левая, так что возился он очень потешно; Мелани Бэннон не смогла удержать смешок.

Тут уж фейри разъярился, как драконище; от злости сил хватило найти и нахлобучить на себя шляпу, а затем стать во весь рост, не шатаясь, топнуть ногой и завязать одну из лент, что на нем висела, в тугой узел. И все это он проделал, злобно что-то приговаривая и не сводя с Мелани глаз.

А потом он топнул ногой еще раз — и пропал.

Мать с отцом, может быть, и не поверили бы заплаканной Мелани, да вот только ходить она с тех пор стала, как сорвавшаяся с места мельница: то посуду перебьет, то подойник из рук выпустит, то сама себе оплеуху закатит.

До того дошло, что, когда ее замуж выдавали, то жениха выбрали в самой дальней деревеньке за перевалом; ну а как к нему поехали, Мелани обрядили в платье, которое мать три месяца шила. Оно было такое тугое и тесное, что Мелани в нем сидела красная, как вишня, ни дышать, ни рук не могла поднять, и семенила, как трясогузка. Зато не разбила ничего; только сама под ноги жениху упала.

Так что если бы не двое коров, шестеро овец и сундук с тончайшим бельем в приданом, так и бы и сидеть Мелани в девках.

А Полли — та замуж и без богатого приданого вышла, жили они своим домом мирно и ладно, и внуки, которых у нее десять и еще десять голов было, больше всего любили бабушкину сказку про Радужного Человечка, да так, что своим внукам ее рассказали, ну а я — вам.

* * *

А вот над Энгусом Каллаханом решили шутку сшутить его приятели. Да и то сказать, шутку: просто они уже изрядно нагрузились потином, и, когда Энгуса ноги не удержали, они его три раза уронили, а на четвертый прислонили к стволу дуба, да так и оставили.

Их самих ноги держали уж слишком близко к земле, чтобы они еще Энгуса взялись с собой тащить.

Но они помнили, что сегодня как раз такая ночь, когда фейри выходят из своих холмов и в танце уводят с собой тех, кто им приглянется. А Энгус Каллахан, честно сказать, был бы писаный красавец, если бы только нос у него был короче на три пальца, брови не нависали на глаза, а уголки рта не тянулись бы так рьяно к ушам.

Но все же Пэдди, Майкл и Диллон встревожились и, чтобы уберечь друга, решили привязать его покрепче к дубу его же поясом.

Привязали крепко, на совесть, только вот пока они по дороге шли, то еще помнили, что Энгус у дуба остался, когда за порог ступили, помнили, что Энгус сегодня дома не ночует; а потом остатки памяти и вовсе у них пьяным сном и хмельным туманом заволокло.

А родители Энгуса спать без него спокойно улеглись, но утром, когда увидели, что сына нет, встревожились так, что словами не передать — с рассветом Энгус всегда дома был, хоть бы что ночью не творилось.

И мать его решила обратиться к гостю вдовы Макфейден, который в деревне прослыл большим знатоком и трав, и заклятий, хотя будто бы и ничего про себя не рассказывал.

И гость сразу сказал то, что матушка Каллахан про себя и думала, и не думала, и боялась, и надеялась: мол, твоего сына фейри к себе забрали. Он пообещал ей пойти к холмам и поговорить с теми, кто в них живет. А потом нахмурился и строго-настрого запретил ей идти вслед за ним.

Но кто-то его все же видел, иначе как бы все в деревне Ахаваннах узнали, что он вызвал из вершины холма дым без огня? В том дыму проступали тени, и тонко звенели колокольчики, и по этот звон дым менял свой цвет с серого на белый, зеленый и золотой, темнел, чернел и вновь возвращался к серому…

А потом дым развеялся в одно мгновение, гость вдовы спустился с холма и сказал дрожащей матушке Каллахан, что ее сына и вправду забрали фейри, потому что он приглянулся их королеве; но горевать не о чем, Энгус окружен там почетом, пирует и танцует, и сам горя не знает.

Матушка Каллахан и обрадовалась, и расплакалась, но, несмотря на слезы, она не пожалела серебра гостю за такую новость; а, когда она рассказала это мужу, тот решил, что надо устроить пир, как полагается. Матушка, ее дочери и соседки начали жарить-парить, грохотать посудой, очаг раздувать и деревню на пир звать.

Никто не отказался, все пришли, даже старый Хоган, которому до ста лет всего три года оставалось. К тому времени как раз и Майкл, Пэдди и Диллон проснулись и побрели туда же, куда и все.

Они не сразу даже узнали, почему во дворе столы от угощения ломятся; сообразили, что к чему, только когда гости начали рассказывать, каким Энгус славным парнем был, и чтоб ему у фейри сладко жилось! И они отчаянно переглядывались, потому что вспомнили, где оставили приятеля, но уже не знали, как сказать, что фейри тут ни при чем!

И вот, когда старый Хоган начал свою речь, с того края, где Пэдди сидел, чей-то голос, слишком тонкий и высокий для настоящего, вдруг спросил:

— А что, Энгус хорошо пел?

— Да нет, голос у него был, как у осленка, — от растерянности ответил Хоган чистую правду.

— А что, Энгус так танцевал, что никто за ним угнаться не мог? — снова спросил кто-то, и теперь этот голос звучал с края стола Майка.

— Конечно, не мог — он же насмерть ноги оттпатывал! — крикнула Рози Мюррей, и подружки ее расхохотались.

— А что, Энгус таким красавцем был, что глаз не отвести? — перескочил голос на середку, там, где Диллон пристроился.

— Да еще каким, если долго на него смотреть — сам перекосишься! — это уже Джоди Мэддокс сказала, которая на Энгуса большую обиду затаила, а почему — не об этом сейчас речь идет.

После ее ответа была тишина, в которой прозвучал еще один вопрос, как будто со всех сторон:

— Так зачем же он фейри нужен?

И раздался смех, словно в воздух подбросили хрустальные шарики.

А затем все услышали, как к воротам дома телега подъезжает, и возница кричит, что он тут хозяевам их парнишку привез.

Матушка Каллаган вместе с отцом кинулись наружу — а им навстречу Энгус бросился.

Охи, ахи, объятия… вдруг все заметили, что гость вдовы Майфейден, красный, как угли в очаге, бочком продвигается к краю скамьи, и, кажется, уже собирается встать.

Но без ответов ему уйти не удалось; кажется, ребра ему пересчитали с лихвой, а вот зубов у него потом обнаружилась некоторая недостача.

Энгус ни словом потом приятелей не упрекнул, и, поскольку он не чихнул даже от такой поддубной ночевки, они его послушались и себя не винили. И вскоре с преогромным удовольствием на свадьбе Энгуса с Джоди говорили тосты, такие длинные, что от начала до конца можно было успеть протрезветь, выпить и захмелеть снова.

Пэдди, Майк, Диллон и Энгус всю жизнь дружили, а если и случалось им заспорить, то лишь по тому поводу, кто же из них первый на пирушке придумал про Энгуса вопросы задавать. Каждый говорил, что он подхватил, а начал другой: Майк кивал на Диллона, Диллон на Пэдди, Пэдди на Майка, а Майк снова на Диллона; и только Энгус слушал их молча и молча подливал еще золотистого, ароматного, искристого яблочного сидра.

* * *

А еще некогда жил в деревне Ахаваннах кузнец Лиам Донахью с женой-красавицей; жили они так, словно с каждым днем влюблялись в друг друга все больше; и жили в достатке, не думая, что на стол поставить, привечая и угощая друзей и родню от всей души; но все же в чаше их счастья была трещина — очень долго не было у них детей.

И когда Аланна родила Лиаму первенца, сына Киарана, Лиам не давал ей ногами на землю ступить, все на руках носил и ее, и сына. Мальчик был таким крепеньким и красивым, что все, входя к ним в дом, говорили: «Благослови его Господь»; ведь именно таких детей фейри любят красть и уносить к себе в холмы.

И однажды пришла к Донахью в дом странная женщина, укрывшая лицо капюшоном, в зеленом плаще с белой меховой опушкой. Она вошла, сказала, что очень устала, и попросила воды; а пока пила, не сводила взгляда с ребенка в колыбели, хотя Аланна, почуяв недоброе, встала навстречу ей и пыталась заслонить малыша. Но взгляд этой гостьи ускользал от Аланны и снова стремился к ребенку.

Лиам, вернувшись домой, застал жену в таком отчаянье, что поначалу она не могла вымолвить ни слова, задыхаясь от слез и страха. И когда он выслушал ее историю, то сам побледнел, хотя постарался скрыть свои чувства и успокоить жену.

Ребенок проснулся и заплакал в один голос с матерью: он тянул к ней ручки и ныл, и скулил, и повизгивал всю ночь напролет; ничто не могло его успокоить, и в предутренней темноте Лиам заметил, что глаза его теперь отсвечивают зеленоватым, как у кошки, сиянием.

Сомнений не было: в их колыбели остался подменыш, и Лиам, не дожидаясь рассвета, заторопился к священнику.

Но, когда он с отцом Мэлоуном вошли в дом, то увидели, что колыбель пуста, очаг остыл, и нет в доме ни подменыша, ни Аланны.

Лиам чуть не обезумел, он метался по дому, выкликая имена жены и сына.

Горячие молитвы отца Мэлоуна не вернули семью Лиама, и Лиам едва не вытолкал его взашей без всякого почтения к возрасту и сану.

Кроткий отец Мэлоун пообещал к вечеру прийти снова, но Лиам, если и слышал его, то почти не понимал, о чем он говорит.

Он мог думать только о том, как же ему вернуть жену и сына; и к вечеру он уже был у подножия холма, где, как всем было известно, фейри часто устраивали свои танцы. В руках у него была фляга с виски.

Когда луна взошла, Лиам оглянулся и щедро окропил землю виски, едва не ополовинив флягу. И не успела земля впитать последние капли, как раздался скрипучий сварливый голос:

— Эй, эй, если ты не хочешь свое горло промочить глотком доброго виски, то лучше отдай мне; а на землю не лей — от этого на ней ничего не вырастет.

Вслед за голосом Лиаму показался и его обладатель — фир дарриг, крошечный фейри в красной куртке с синим носом.

Фир дарриг, как известно, озорники, самые большие любители розыгрышей из всех фейри, великие искусники в заклятии пишог, заставляющие человека видеть то, чего нет; но еще они ценители виски и за глоток могут помочь тем, кто попал к фейри в плен.

Лиам дал ему сделать целых три глотка, а потом достал вторую флягу, полную до краев. Взамен Лиам попросил амулет, который разрушает чары, потому что без такого амулета ни один человек не захочет уйти из чертогов фейри.

Фир дарриг только засмеялся, — мол, зачем он тебе? — но все же дал Лиаму амулет.

Затем Лиам попросил показать ему дорогу в чертоги фей; фир дарриг снова рассмеялся, но махнул рукой — и у подножия холма открылся вход, в котором виднелись уходящие вниз ступеньки.

А потом синеносый приложил амулет ко лбу Лиама, и тот увидел безопасную, хоть и запутанную как клубок, с которым кошка играла, дорогу в чертоги фей.

— В чертогах ничего не ешь и не пей! — прокричал он вслед Лиаму, который уже ступил на лестницу, ведущую вниз.

— И зачем только пошел, — плаксиво вздохнул он и вытряхнул последние капли из фляги.

А Лиам шел, затаив дыхание, и от дивной росписи стен и поющих под ногами ступеней кружилась его бедная голова; Лиама окутывал мягкий разноцветный полумрак, который убаюкивал душу; потолок то уходил на высоту, немыслимую даже в соборе, то спускался вниз, грозя раздавить; но Лиам упорно повторял имена жены и сына и шел вперед, в парадный зал королевы.

Чары фир дарриг сделали так, что никто его не видел, пока он не стал прямо пред троном.

Лиам поклонился прекрасной королеве с золотым обручем в длинных серебряных волосах, с узким белым лицом и полными алыми губами, и громко сказал:

— Приветствую тебя, королева, и прошу тебя вернуть мою жену и сына.

Королева не подала виду, что удивилась или разгневалась: она только подняла одну черную бровь, которую словно художник выписал тонкой кистью на белом лице, и, подумав, ответила ему:

— Просьба твоя дерзка, но все же я верну тебе твою жену, если ты сможешь ее узнать. Ну а если силы твоей любви не хватит на это, она и ее дитя останется с нами навек!

— Это справедливое решение, — ответил Лиам, и голос его не дрогнул, хотя сердце похолодело и сжалось.

Справа и слева от трона королевы стояли ее фрейлины, почти такие же прекрасные, как она, одетые в зеленые и золотые платья с застежками из драгоценных камней, большеглазые, белолицые, закутанные в дивные, играющие золотом и медью волосы, как в плащ.

Взглядом она нашла одну из них и приказала ей привести всех женщин людского племени, какие только есть в холмах.

— И сделай их одного роста, одного возраста, и пусть их лица и руки будут закрыты, — распорядилась королева, и улыбка тронула ее алые губы. — А мы посмотрим, как ты, Лиам-кузнец, выберешь среди них свою жену.

Подданные королевы зашептались в ожидании столь изысканного зрелища, а Лиам только поклонился и ничего не ответил.

И так же поклонился и отказался, когда ему предложили вкуснейшие яства на золотом подносе и вино в золотой чаше.

Фрейлина вернулась, и следом за ней в зал вошли женщины, закутанные так, что ни лица, ни фигуры рассмотреть было нельзя; все они были одного роста и одинаковой легкости в движениях.

— Это все смертные дочери Миля, которые есть в моих чертогах, — сказала королева. — Ты не можешь касаться их, не можешь говорить с ними, а если попытаешься подойти ближе, чем на три шага, моя фрейлина раздавит твое сердце в своей руке. Зато, храбрый кузнец, ты можешь трижды пройти мимо них, так что смотри повнимательней!

Лиам посмотрел на лицо фрейлины, на ее тонкие белые руки, и она ответила ему пустым и холодным взглядом, словно вместо глаз у нее были драгоценные камни; а женщины за ее спиной были безмолвны, неподвижны и одинаковы, словно ряд придорожных столбов.

— Ну что же, иди, кузнец! Попробуй узнать свою жену, — распорядилась королева, и Лиам подошел к ним и остановился на расстоянии трех шагов.

Он медленно прошел мимо женщин один раз, не останавливаясь ни перед кем больше чем на секунду. Гулкое эхо отозвалось на его шаги изо всех уголков зала.

Замер, бросив взгляд на стражницу, и прошел второй раз мимо ряда. Он остановился перед тремя девушками, но не указал ни на одну из них… и остался третий, последний.

Лиам глубоко вздохнул и снова начал идти, все ускоряя шаг…

Он шел, не сводя глаз с фрейлины королевы… и, подойдя к ней на расстояние вытянутой руки, схватил и заключил в объятия.

— Аланна! — назвал он ее и осыпал поцелуями, а она горестно вскрикнула и попыталась спрятать лицо в ладонях.

Да, так и было: Лиам, не подозревая о том, взял в жены не смертную деву, а фейри, которая притворилась смертной из любви к нему. Но жена его была знатного рода, и королева искала ее, чтобы вернуть к себе на службу; это она в тот вечер пришла к Аланне, и, не в силах забрать ее, вначале вернула ее дитяти истинный облик, а затем забрала его, зная, что фрейлина сама придет следом. Так и вышло. Но теперь, согласно договору, она должна была вернуть мужу и жену, и дитя, а фейри любят играть в слова, но, будучи пойманными на слове, честно выполняют договор.

Лиам и Аланна вернулись и прожили долгую жизнь, но уже не в Ахаваннахе, а в другой деревне в графстве Лаут, а сын их Киаран прославился как менестрель с дивным голосом, великим даром складывать песни, а также страстным нравом и прекрасными глазами цвета осенних листьев.

Content

Татьяна Адаменко
ТРИ ИСТОРИИ О ФЕЙРИ