Елена Соковенина, Наталья Поваляева

Шёл трамвай десятый номер…

Посвящается Миранде Харт, чье незримое (а также зримое) присутствие непрерывно осеняло.

Мадам садится в трамвай

Представьте себе небольшой европейский городок. Кое-кто вообще считает его крошечным. А все-таки, какая ни есть, европейская столица. Как говорят здешние граждане.

Теперь идемте, нам пора на трамвай! Скорее, пока он не уехал!

Трамвай номер десять проезжает город насквозь. От цирка, что через дорогу от железнодорожного вокзала – к самому шоссе, соединяющему наш городок с другими европейскими городами. А через них – со всем миром. Стало быть, городок наш как есть мировая столица.

Здесь буквально цветет цивилизация. Последние достижения науки и техники. Культуры и искусства. А спорт! Чего стоит один только ежегодный городской чемпионат по прыжкам в высоту! Жизнь в городке так и бурлит.

Смотрите, это Мадам.

Это Мадам

Дама гренадерского роста в матерчатом кепи и с кульком печенья в руках. Она как раз села на свое любимое место – у окна в самом конце вагона. Во-первых, здесь некому глазеть, как вы едите печенье. Во-вторых, это единственное место в вагоне, позволяющее удобно поставить ноги.

А видите того интеллигентного господина в очках? Это Фотограф. Он как раз делает вид, что не заметил Мадам. Почему, спросите вы? Очень просто: чтобы не здороваться. Потому что тогда Мадам заявит:

– Не могу сказать, господин Фотограф, что день такой уж добрый. После того, что вы сделали со мной в нашу последнюю встречу, у меня все дни недобрые.

Тут обернется Старикашка. Он всегда ездит на переднем сиденье – так удобнее беседовать с Водителем. Хотя тот и повесил табличку:

ОТВЛЕКАТЬ ВОДИТЕЛЯ РАЗГОВОРАМИ СТРОГО ЗАПРЕЩЕНО!

– Думаю, господин Фотограф теперь должен жениться! – в восторге от своего остроумия захихикает Старикашка.

Школьник начнет хамски прыскать в кулак. Сейчас Бабуля (она неизменно сопровождает внука) тоже повернется, чтобы посмотреть на Мадам, и вы сможете его увидеть. Ему лет десять, а вы же знаете, как ужасно ведут себя современные дети. Особенно в этом возрасте.

Мы с вами такими не были. Не были ведь? Вот, видите!

Школьник, как обычно, едет к учительнице музыки – учиться играть на скрипке. Бабуля одернет внука за руку, отчего мальчишка зажмет рот, и прысканье превратится в безобразное хрюканье.

Тогда Фотограф с достоинством ответит:

– Простите меня, мадам, но все-таки вы сложная модель. Немного нефотогеничны.

– Я? – выпрямляя спину, возмутится Мадам. – Это я нефотогенична? Это вы усадили меня на эту вашу крошечную табуретку! И замучили своими придирками! Зачем вы сунули мне в руки этот жуткий револьвер?

– Боже милостивый! – вскрикнет Бабуля.

– Не заряжен! – заметит Фотограф и в доказательство поднимет трость в воздух.

– Не в этом дело! – отрежет Мадам. – Я не просила вас: «Дайте мне что-нибудь тяжелое, неуклюжее, с чем я не умею обращаться». Я просила дать мне что-то занять руки! Вы же знаете, что мне непременно надо куда-то их девать!

– Но ведь я предлагал вам: возьмите букет! – укажет ей Фотограф.

– Фи, – возразит на это Мадам. – Букет – пошло. Револьвер – тяжело. Связка баранок – недостойно. Как вам только не стыдно делать такие намеки? Водолазный костюм – да это просто…

Все навострят уши, но тут Безработный заметит:

– Знаете, что вчера писали газеты? В стране опять выросла безработица! Это все приезжие. Развелось, понимаете, как тараканов, сами ничего не умеют, только работу у местного населения отнимают! Работают-то ведь за гроши!

На этом месте в вагоне начнется обсуждение. Обсуждение перерастет в спор. Спор станет бурным. Начнут вспоминать правительство, цены на воду, Гаагский трибунал, права человека, способы консервирования крыжовника и лечения помидорной рассады. А также ужасное происшествие на прошлой неделе: злоумышленники буквально выели конфеты в бакалейной лавке, оставив шесть (6!) пустых коробок на полке. Ну, и так далее, и тому подобное.

– За гроши! – повторит Безработный и погрозит кулаком неизвестно, кому. – За гроши!

Мадам, которая изо всех сил сдерживалась, не выдержит:

– Гроши?! – возмутится она. – Хорошенькие гроши! Вы же представления не имеете, сколько я каждый раз плачу за портрет!

– Сколько? – тоже не выдержав, спросит Молодая Особа.

Она сидит в середине вагона. (Очень застенчива – из-за прыщей. Втайне мечтает стать звездой экрана).

– Дорого! – отрежет Мадам.

А Бабуля наверняка заметит:

– Мне кажется, милочка, что за те деньги, которые вы тратите на свои портреты, можно было бы…

Тут Бабуля задумается. Она уже исчерпала все возможные предложения. Бассейн, гимнастический зал, курсы танго, путешествие в Таиланд, пять визитов к специалисту по здоровому питанию, все необходимое для диеты Пиндельгарста, курс клизмы «Весенний лес», лыжные палки для финской ходьбы, шесть теннисных ракеток и две пары утягивающих панталон «Хильда».

Мадам тоже задумается. Вот уже три года каждые два месяца она приходит в ателье Фотографа. И всякий раз получается все, что угодно, только не идеальный портрет. А ведь без портрета никакой пользы обращаться в Службу Знакомств. А жизнь так коротка – оглянуться не успеваешь, как она уже на середине. И даже не то, что на середине, но даже и… после середины. Вы представляете? После середины жизни! Нет, это ужасно. Самые решительные меры – вот, что необходимо предпринять.

– Конечная! – говорит на этом месте Водитель. – Приехали, господа!

И в доказательство распахивает все двери.

Фотограф, прикрываясь газетой, покидает вагон, и Мадам, которая только сейчас его заметила, только и успевает, что крикнуть:

– Вы меня еще увидите!

На фото – куст растерзанный и флейта…

– Мне один билет, будьте любезны.

– Нате, дамочка!

Это Тенор

– Ай, прекратите вы эти ваши «Нате!». Нате! Нате!!! И кто это здесь, по-вашему, дамочка?! Хам!

Мадам, гневно вибрируя, запихивает сдачу в кошелек, в то время как Кондуктор, сияя улыбкой и лаковым козырьком фуражки, перемигивается со Школьником, самозабвенно облизывающим металлический замочек скрипичного футляра.

– Ты что это творишь?! – вскрикивает Бабуля и дает внуку подзатыльник. – Вы только посмотрите на него! И это будущая звезда камерной сцены! Ну, что – нализался микробов? Хочешь, чтобы посреди урока начался понос, да? Чтобы учительница потом мне выговаривала – вот, ваш внук весь урок просидел в уборной, и мы не успели разобрать скрипичный концерт Сибелиуса!

Школьник перестает облизывать футляр и затравленно смотрит в окно. Его явно пугает перспектива разбора скрипичного концерта Сибелиуса. В этот момент трамвай делает резкий рывок вперед, и Мадам, выдав неожиданно высокое «Ой!», пытается сохранить безвозвратно утраченное равновесие, балансируя ридикюлем в правой руке и билетом – в левой, однако не преуспевает и несется по проходу, исполняя достойную фигуриста-олимпийца дорожку шагов. Завершается акробатический этюд приземлением Мадам на колени сидящему в самом конце салона Фотографу.

– Я ужасно извиняюсь, я не хотела, – молвит Мадам, наваливаясь на Фотографа мощным бюстом.

– Ничего-ничего, мне даже немного приятно, – галантно отвечает придавленный Фотограф.

– Немного? Да вы все здесь сегодня сговорились! Хамы! – распаляется Мадам, однако, спохватившись, резко меняет тон. – Хотя вы знаете, у меня к вам есть дело!

– Я заинтригован, – тоном смертельно скучающего миллионера говорит Фотограф.

Мадам сползает, наконец, с колен своей жертвы на соседнее сиденье и долго роется в ридикюле. Поиски увенчиваются успехом, и на свет выуживается измятая концертная программка.

– Вчера я была в опере…

– Надеюсь, мировая пресса уделила этому событию должное внимание!

– Ах, да прекратите вы! Так вот – я была в опере, и там один тенор… Вот, смотрите, – Мадам указывает алым ногтем на имя в программке, – вот он. Он пел божественно, божественно!

– Остается только поздравить его, – кисло улыбается Фотограф. – Но причем тут я?

– Я поняла, что он – моя судьба! К черту Службу Знакомств. Я всю ночь не спала, думала… Мы должны быть вместе! Я видела, он выделял меня среди публики! Он глядел на меня, словно бы говоря взглядом: «Ведь мы с вами всё понимаем, правда, Мадам? Мы не такие, как все они!»

– Прямо так и говорил? – картинно изумляется Фотограф.

– Словно бы говорил взглядом, – ледяным тоном повторяет Мадам.

– А-а-а, словно бы…

– Но это всё неважно – говорил или словно бы говорил! Важно, чтобы он понял, что я уловила его послание! – Мадам придвигается к Фотографу и ухватывает его за полу пиджака. – И тут мне поможете вы!

– Каким же образом? – Фотограф, Кондуктор, Бабуля, Школьник и трое случайных пассажиров выражают живейшую заинтересованность.

– Вы сделаете мой фотопортрет! В такой богемно-декадентской манере, знаете ли…

– Мадам, после истории с револьвером и табуреткой…

– Никаких револьверов! Я все продумала во время бессонной ночи. Я буду сидеть на фоне растерзанного розового куста – розовый куст вам придется найти, а растерзаю я его сама, – вся в восточных шелках (возьму напрокат в ателье, у меня как раз в соседнем доме есть одно – "Allure" называется), в вельветовом тюрбане (достался мне от прабабушки – немного проела моль, но можно замаскировать янтарной брошью) и с каким-нибудь музыкальным инструментом… флейтой, например. Ее можно эротично поднести к губам и…

– Мадам, по-моему, вам больше подошел бы контрабас! – кричит из противоположного конца вагона Кондуктор.

– Вы… вот я вам… Хам! – кричит в ответ Мадам, но Фотограф отвлекает ее внимание:

– Мадам, но даже если мы и сделаем это декадентское фото с растерзанным кустом и флейтой – как оно поможет?

– Я же говорю – у меня есть план! Я подкуплю гардеробщицу в Опере, и она подбросит мое фото в гримерку этому тенору… этому волшебному созданию! И тогда он всё поймет и…

– И эмигрирует в Бразилию! – подает голос Кондуктор, и весь салон оглашается дружным хохотом.

– Хамы! – констатирует Мадам.

– «Филармония»! – объявляет Водитель. – Следующая остановка – «Психиатрическая лечебница».

– На следующей выходите? – невинно улыбаясь, спрашивает Фотограф.

– Ну, вы у меня… Я вам всем покажу! Вы еще услышите обо мне! – Мадам встает и демонстративно пересаживается на свободное место в середине салона.

В вагоне устанавливается дружелюбная тишина.

Нашествие шкафов и лепесток увядшей магнолии

– Купить ли мне плащ цвета увядшего лепестка лиловой магнолии? А? – размышляет Мадам, сидя, как всегда, в трамвае на своем любимом месте у окна.

– Купить! – отвечает ей Молодая Особа.

Мадам вздрагивает. Она думала, что размышляет про себя. Мысленно.

– Купить-купить, – болтает ногами Школьник. (Они с бабушкой сегодня как раз уселись позади Мадам).

Мадам медленно оборачивается.

– Купить-купить-купить! – восклицает она. – Я победила!

– Купить-купить сто пятнадцать тысяч раз! – не выдерживает Бабуля со Школьником. – Нет, победила я!

Это Бабуля. И Школьник

В доказательство достает из сумки автомобильный клаксон и дудит Мадам в ухо.

Мадам подскакивает, но не теряется, воет в охотничий манок для уток, пугает пассажиров (заодно привлекая внимание всей улицы) и, гордая своей изобретательностью, прячет манок обратно в карман.

В вагоне воцаряется тишина. И очень кстати. Потому что именно в этот момент Водитель закрывает двери, и трамвай номер десять трогается с места.

Фотограф прокашливается.

– Стесняюсь просить, – говорит он как бы в пространство, – а вам, Мадам, доводилось ли когда-нибудь видеть увядшие лепестки лиловой магнолии?

– Ну, как вам сказать… – Мадам глядит через стекло на улицу. – Я их представляю!

– Шалуньи! – бубнит себе под нос Безработный. – Резвушки! Свистульки.

Он вытягивает свои ноги так, что никто не смог бы пройти мимо, не спросив вежливого разрешения их владельца. Бабуля собирается сделать ему замечание, но тут вдруг неожиданно для себя сообщает:

– А я вот куплю себе морской капусты!

Мадам дергает плечом. Бабуля поджимает губы.

– Вы что-то имеете против морских капуст, милочка?

– Эти ваши морские капусты… – вмешивается Безработный.

При этом он делает ужасающую гримасу.

– А в глаз? – интересуется Бабуля.

– Ха, – Мадам победно качает ногой. – Он спрячется от вас в шкаф!

– Я спрячусь от вас в шкаф, – подтверждает Безработный и действительно прячется в шкаф.

Шкаф стоит в вагоне.

– Это ваш шкаф? – спрашивает Бабуля. – Скоро там окажется скелет!

На это Мадам пожимает плечами.

– Ну что же, – говорит она, чтобы старая ведьма, наконец, отстала, – я повешу на него пальто.

В эту минуту (как, впрочем, и все остальное время) Мадам думает о теноре. И изо всех сил не замечает оценивающих взглядов Безработного. Наконец, Безработный достает грязный платок.

– А что у вас нормальное есть? – и шумно, как самая большая труба в пожарном оркестре, сморкается.

Мадам и Бабуля переглядываются.

– У нас, – строго говорит Бабуля, – всё нормальное!

– А вот таракан! – Безработный предъявляет таракана.

Все подскакивают.

– Хам! – вскрикивает Мадам.

– А что вы хотели? – Безработный выглядывает из шкафа. – При таком правительстве в каждом доме тараканы так и кишат!

– О, Господи, – говорит Бабуля. – Уберите своего питомца, а то я тоже спрячусь в шкаф.

– Да ведь там уже сидит этот господин, – замечает ей Мадам.

– Не в этот, – Бабуля машет руками, – а в другой!

И действительно, в вагоне не один, а два шкафа. Хотя до этого дня не было известно ни одного случая, чтобы шкафы перевозили в трамваях.

– Если и этот шкаф мой, – Мадам ехидно сжимает губы, – тогда я повешу туда халат!

– А если не ваш? – язвит Бабуля.

Но Мадам просто так не уесть.

– А чей же? – спрашивает она с наивным видом. – Чей это шкаф?

Бабуля и Школьник смотрят друг на друга.

– Да мало ли, – Бабуля пожимает плечами, – кто тут шкафов понаставил!

– Кто? Кто? – продолжает издеваться Мадам. – Кто их тут понаставил?

Бабуля надолго замолкает.

– А может, шкафы сами понаставились? – предполагает она.

– Вообще сами, – поддакивает ее внук.

И Школьник с Бабулей залезают во второй шкаф. Но мысли Мадам уже вернулись к животрепещущему.

– Шкаф! – она улыбается себе под нос. – Вообразите, господин Фотограф: некий загадочный шкаф. У вас ведь есть шкаф? Дверцы заперты, но сама атмосфера… Это будет мистификация. Вообразили? Маленькая уютная комната, кружевной пеньюар на стуле, веер, пуховка, флакон духов – и из шкафа – край плаща цвета увядшего лепестка лиловой магнолии.

– И что же? – спрашивает Фотограф.

– Ну, как же, – Бабуля в шкафу щелкает застежкой сумки. – С тараканом! Тенор видит таракана, берет свою самую высокую ноту – вы это хотели сказать, дорогая? Я прямо вижу этот триумф! Вы уже отрепетировали поклоны?

– А нет ли там, – Мадам сверяется со списком, который держит в руках, – самопонаставляющихся уборщиц? Старых, толстых, в парике, с внуками школьного возраста и большими сумками? Случайно.

– Не знаю! – судя по шуршанию и причмокиванию, Бабуля кладет в рот свой обычный мятный леденец. – Мне из шкафа не видно!

Безработный хохочет. Водитель тоже хохочет. Гогочет Школьник. Улыбается Фотограф. Хихикает Молодая Особа. И даже вой охотничьего манка для уток не заставляет их успокоиться. Вагон качает на повороте.

– Хам! – кричит Мадам. – Хамы!

И, яростно помогая себе зонтом, марширует к дверям.

Вслед ей дудят из шкафов клаксоны.

Тут Мадам просыпается, обнаруживает, что сидит она в вагоне, что рядом нет никаких шкафов, и что проехала свою остановку, а никто и не подумал ей об этом сообщить.

– Хамы! – с достоинством произносит она и торопится к выходу, помогая себе зонтом.

Сапфо и инопланетяне

– Ну, вы слышали уже новость? – удобно устраиваясь у окна, спрашивает Бабуля у сидящей напротив дамы в плаще цвета увядшей магнолии.

– А что такое? – тревожится дама.

– Ну, как же, – закатывает глаза Бабуля, предвкушая наслаждение. – Скоро нас всех колонизуют.

– Колонизируют, – сдавленным шепотом поправляет Бабулю Школьник.

– Не груби бабушке! – шипит Бабуля, но, тем не менее, исправляется:

– Колонизируют! Нас всех!

– Святые угодники! – вскрикивает дама напротив и прикрывает рот ладошкой. – А известно ли – кто?

– Конечно, известно! – победно сверкая глазами, молвит Бабуля. – Инопланетяне.

– Ой, – глухо всхлипывает собеседница. – И что – скоро?

– Да они уже летят к нам! Просто от их галактики до нашей – сколько-то там тысяч световых лет, точно не помню – сколько. Это было в утренней газете! Лет через пять примерно они долетят, и тогда захватят нас!

– И что же будет?

– Ну, что будет – никто в точности не знает. Британские ученые предполагают, что инопланетяне будут ставить над нами всякие опыты. У них ведь нет никаких чувств, только разум, поэтому они даже не поймут, что причиняют нам страдания. А потом они сотрут нашу память, и мы забудем, кто мы, откуда – всё забудем напрочь.

– Скорее бы они прилетели, – с чувством молвит Безработный.

– А вот как раз двое уже тут! – объявляет Кондуктор.

И в этот момент все замечают среди вошедших в салон пассажиров двух странных типов с зелёными лицами и зелёными же рожками, заканчивающимися маленькими шариками.

Дама в магнолиевом плаще беззвучно вскрикивает и совершает неуклюжую попытку спрятаться под сиденьем, Бабуля закрывает лицо шляпой, а Школьник и Молодая Особа, вытянув шеи, с живым интересом разглядывают пришельцев.

– Пардон, дамы, – хрипло молвит один из колонизаторов. – Не хотели вас напугать. У нас завал полный – вчера был международный день бутафора; ну, бутафоры, натурально, отметили, как положено, а к ним и гримеры примазались, так что сегодня никто из них на работу не вышел. Пришлось вот самим дома гримироваться – кто как умеет.

– Мы актеры, – с некоторым запозданием поясняет второй пришелец.

– Театра юного зрителя, – уточняют оба, хором.

– Тьфу ты, Господи, – сердито бубнит Бабуля, нахлобучивая шляпу обратно.

– А я сразу поняла, что это никакие не пришельцы, – нагло врет дама в магнолиевом плаще.

Тут в проход протискивается Мадам, вошедшая в трамвай вслед за актерами. Она хищно оглядывается по сторонам в поисках Фотографа, который, заметив ее, пытается сжаться до размеров теннисного мяча, но тщетно.

– А, вон вы где! – кричит Мадам, словно полководец на поле боя. – Вы-то мне и нужны!

Энергично орудуя локтями и внушительным пакетом печенья, Мадам прокладывает себе дорогу к Фотографу. Приметив даму в магнолиевом плаще, она на мгновение замирает и даже слегка бледнеет, но потом, тряхнув головой, словно отгоняя осу, продолжает движение.

– Доброе утро! – говорит она Фотографу, плюхаясь на сиденье рядом с ним.

– Доброе… утро, – отвечает Фотограф, стараясь звучать холодно, но Мадам не улавливает намеков.

– Я начну сразу с сути, – говорит она и надгрызает печенье. – Угощайтесь, кстати!

Мадам протягивает пакет Фотографу, но тот отказывается угощаться, чему Мадам нескрываемо рада.

– Так вот, вчера я была в драмтеатре…

– О, нет, – предчувствуя неладное, стонет Фотограф.

– О да! – ликующим тоном молвит мадам и вынимает из пакета следующее печенье. – И угадайте, что произошло?

– Актер заметил вас в партере и от пережитого потрясения упал в оркестровую яму? – выдвигает предположение Кондуктор.

– Хам! – молвит Мадам и метким выстрелом отправляет крошку от печенья прямо в глаз Фотографу. – О, простите, я не хотела. Это всё вы виноваты!

Последняя реплика адресуется Кондуктору в комплекте с испепеляющим взглядом. Фотограф, вынув носовой платок, аккуратно извлекает из глаза крошку, а Мадам самозабвенно продолжает рассказ.

– Так вот, я была в театре. Там шла пьеса из жизни парижской богемы. Ну, вы представляете – море абсента, свободная любовь, творческий экстаз и прочее в таком духе.

Фотограф демонстративно зевает, выражая тем самым свое отношение к парижской богеме, в то время как Молодая Особа, сидящая в соседнем ряду, внимательно прислушивается. Ведь вскоре – она уверена – ей предстоит стать частью этого мира, и нужно заранее набираться опыта, чтобы потом не оплошать.

– И там была одна актриса, – продолжает повествование Мадам. – Ах, мне не найти слов, чтобы передать, что сделалось со мною, как только я увидела ее! Я тут же позабыла этого тенора…

Это Актриса

– Мадам, вы меняете предметы обожания быстрее, чем аргентинский жиголо! – комментирует Кондуктор.

– Ой, много вы знаете об аргентинских жиголах! – парирует Мадам и вгрызается в третье печенье. Затем поворачивается к Фотографу и продолжает:

– Она божественна, божественна! Я, знаете ли, ничего такого раньше в себе не замечала, но тут… Когда она стояла на краю сцены, запрокинув голову, заломив руки, и произносила свой трагический монолог… У меня что-то прямо как будто щелкнуло в груди!

– Это у вас, видимо, бронхит, – изучая ногти на правой руке, молвит Кондуктор.

Школьник и Молодая Особа заходятся в беззвучном хохоте, но Мадам не даёт себя сбить:

– Там еще такие слова были… как же… Гм… Гм… Вот только что помнила – и забыла! Это всё вы виноваты! – Она трясёт кулаком в сторону Кондуктора. – А, нет – вспомнила: «Я застрелюсь!» Или всё же «Я утоплюсь»?..

– Я удавлюсь! – бодрым тоном подсказывает Кондуктор, подмигивая Безработному.

– А пойдите вы к черту, хам! – кричит Мадам, но тут же вновь возвращается к повествованию.

– Я должна поведать ей о своих чувствах. И вы мне поможете в этом!

– За что? – стонет Фотограф и закатывает глаза.

– Мы сделаем новое фото. Я в алой тунике, расшитой гиацинтами, а в руках – томик Сапфо…

– А может, сойдут и те фотокарточки, что мы сделали для тенора? Там же флейта, восточные шелка – тоже вполне себе … э-э-э … э-э-э …

– Перестаньте экать! Или у вас внезапный инсульт?

– Инсульт всегда внезапный, – неожиданно встревает Бабуля. – Запланированных инсультов не бывает. Вот у моей приятельницы одной…

– Да ну вас с вашей приятельницей, в самом деле! – раздраженно вскрикивает Мадам.

Затем, повернувшись к Фотографу, шепчет с напором:

– Те фотокарточки не подойдут. Там же флейта, помните?

– По… помню, – лепечет Фотограф, – и что же?

– То же! Флейта – это… – тут Мадам что-то мямлит, – … символ.

– Какой, простите? – не понимает ее собеседник.

– …ес…, – едва слышно бормочет Мадам, – символ.

– Майонез – символ? – Фотограф начинает думать. – Ну, в известном смысле… некоторым образом…Если бы вы объяснили, какое отношение имеет флейта к майонезу…

– Да нет же! – гаркает прямо ему в ухо Мадам, так, что Фотограф подпрыгивает. – Какой еще майонез!

– Флейта – фаллический символ! – громко и достоинством произносит Бабуля, которая всю жизнь до самой пенсии работала в Филармонии конферансье.

Школьник хихикает. Из всего сказанного понял только «майонез», зато видит, какое лицо сделалось у Мадам.

– Да что вы говорите! – картинно пугается Фотограф, прижимая к сердцу ладонь.

– Да! – рявкает та не без облегчения. – И этот символ кажется мне излишним… в новых обстоятельствах. Так что решено – завтра же сделаем новую композицию. Томик Сапфо я возьму в районной библиотеке, а вот алую тунику… впрочем, у моей соседки по площадке я видела как раз такие шторы в спальне – алые, с темно-синими гиацинтами. Думаю, она одолжит мне их на пару часов. А вы поможете мне красиво задрапироваться. Ведь вы же поможете? – грозно спрашивает Мадам.

– Конечно, помогу, – бормочет Фотограф, опасаясь физической расправы.

– Ну, тогда решено, – Мадам довольно вздыхает и откидывается на спинку сиденья.

– «Театр юного зрителя», – объявляет Водитель, и пришельцы покидают салон.

А трамвай номер десять следует дальше строго по расписанию.

Красное и белое

– Не может этого быть, – говорит Бабуля, шурша фантиком от мятного леденца.

– Может! – заявляет ей Безработный. – Я сам их видел. Они стояли возле мясной лавки.

Это Безработный

– Но это ничего не доказывает, – говорит Бабуля.

– А у нашей, – продолжает Безработный, – в рукаве была бутылка.

– Как? В рукаве?

Безработный усмехается.

– У меня глаз наметанный, меня не проведешь. Французское белое, сухое.

– Почему именно сухое? – ехидно интересуется Бабуля. – А если оно не белое, а красное? И не сухое, а полусладкое?

– Потому, что вторая дама прямо так и сказала: «Больше всего я люблю красное и белое!» Наша ей: «А я, пожалуй, больше белое. Белое сухое. Ах, это французское вино!». Потом они еще поговорили – тут, врать не буду, не слышал. Но та вроде растерялась. Тихо так что-то говорит. И зырк этак, словно бы стыдится. А наша как подскочит – хвать ее под локоть и повела, и повела. Поволокла!

– Куда? – вытаращивает глаза Бабуля.

– К себе, конечно. В свое логово. Наверное, будет прохаживаться перед ней в своих алых занавесках. С этими, как их…

– Темно-синими гиацинтами, – подсказывает Бабуля.

– Вот-вот, с ними.

– Но вы уверены, что она это она? Та самая?

– Никаких сомнений. Такая высокая особа, знаете, крупная кость, с таким властным уверенным лицом, в таком красном платье, с такими большими…

– Ну, как вам не стыдно! – восклицает Бабуля. – Здесь дети!

Школьник, который качал ногой, делая вид, что смотрит в окно, хихикает. Бабуля берет его за плечи и выпрямляет.

– Сколько раз говорить, не сутулься! Горбатым хочешь вырасти?! Инвалидом хочешь остаться?!

И поворачивается опять к Безработному.

– Так что вы говорите, крупная дама с формами?

– О, да! – восклицает тот. – Еще с какими! Когда она стояла, запрокинув голову, заломив руки, у мясной лавки, я сразу понял, кто она такая.

– А она не говорила что-нибудь вроде: «Я застрелюсь?»

– В том-то и дело, что почти! – Безработный радостно потирает руки. – Она сказала, она сказала… постойте, как же она сказала?

– Боже мой! – говорит кто-то за его спиной.

– Да! – Безработный даже подскакивает на месте. – Вот это самое она и сказала. Боже, говорит, мой.

Тут он оборачивается, видит Мадам, которая как раз вошла в вагон, и испуганно хрюкает. Но Мадам не обращает на него никакого внимания. Она садится на свое любимое место у окна и повторяет:

– Боже мой! Ах, Боже мой!

– Что такое? – спрашивает Бабуля.

– Все кончено, – трагически произносит Мадам, запрокинув голову, заломив руки.

От этого ее сумка падает на пол и из нее вываливается все содержимое. – Я утоплюсь, – Мадам ползает по полу. – Нет, застрелюсь. Нет. Я… я…

Тут она находит кусочек шоколада, о котором совсем забыла, и быстро разворачивает фольгу.

– Я еще не решила, – с полным ртом говорит она.

Фотограф – а он только что вошел в вагон и едва не упал, наткнувшись на ползающую Мадам, поднимает что-то с пола и подает ей.

– Хам! – взвизгивает та и колотит его по ногам зонтиком.

Фотограф закрывается портфелем, чтобы спастись.

– Но что он сделал? – не понимает Бабуля.

– Да, что я сделал? – спрашивает из-за портфеля жертва.

– Посмотрите, что он мне дал! Вы видели?

Все еще не вставая с колен, Мадам раскрывает ладонь, и все видят, что там лежит.

– Веревочка! – говорит Школьник.

– Тесьма! – поправляет его Бабуля. – Тесьма отделочная, красная, два с половиной метра.

– Мадам, что я опять сделал? – спрашивает Фотограф.

– Вы! – уничтожающе шипит Мадам. – О, вы, бессердечный, жестокий, гнусный… КАНАЛЬЯ! Посмотрите на него, у него хватает цинизма предлагать мне веревку! После всего, что случилось!

– А что случилось? – кричит из своей кабины Водитель.

– Да, что случилось? – хором повторяют все.

Мадам встает. Отряхивает колени. Встряхивает сумку. Заглядывает внутрь, проверить, все ли вещи как следует улеглись, и опять видит моток красной тесьмы.

– Я хотела отделать ею свою пижаму! – Мадам орошает тесьму горькими слезами. – Но теперь, теперь! О, Боже мой!

– Да вы рассказывайте! – кричит Кондуктор. – Рассказывайте!

Мадам осушает слезы и удобнее устраивает на коленях свою сумку.

– Вчера, – говорит она, – я решила купить бутылочку вина – белого французского, сухого. Не могла же я идти по улице с бутылкой в руках? Я положила ее в сумку. А сумка не закрывалась. Я решила спрятать ее за пазуху, но плащ стал оттопыриваться и булькать на ходу. Тогда я сунула ее в рукав.

Мадам демонстрирует широкие рукава своего плаща.

– И вдруг навстречу, – голос ее начинает дрожать, – МОЯ УЧИТЕЛЬНИЦА ЛИТЕРАТУРЫ!

– Вы изучали литературу? – картинно изумляется Кондуктор. – Никогда бы не подумал.

– Да замолчите вы! – кричит Бабуля. – А вы, дорогая, не обращайте на него внимания, продолжайте.

– Учительница, значит, литературы. Она мне – здравствуйте, душечка! А я ей – здравствуйте, моя любимая учительница! (На самом деле, никакая она не моя любимая – она была противная грымза и, когда я читала стихи наизусть, вечно говорила мне, поджав губы: «Могла бы и получше!» Но я не злопамятная!) Ну, она, понятное дело, очень обрадовалась такому моему обращению и говорит: а что это у вас такое в рукаве? Я ей – это, видите ли, вино. И только собралась я ей объяснить, отчего это я ношу вино в рукаве, а ее уж понесло: ах, мол, как я люблю вино! Вино – это вся моя молодость! А также зрелость и… гм, гм – ну, неважно. Тут я ей говорю – а вы какое больше любите? А она мне – люблю, мол, больше всего красное и белое. Вообразите, какое коварство, да?

– Да уж, Яго по сравнению с этой вашей учительницей – жалкий салонный интриган, – неожиданно обнаруживает знание литературной классики Фотограф.

Поскольку далеко не все пассажиры трамвая знают, кто такой Яго, в салоне повисает неловкая пауза.

– Яго – это такой коварный злодей из одного произведения драматургии, – говорит Бабуля внуку. – Я тебе о нем дома расскажу. А вы, дорогая, продолжайте же, не томите!

– А я ей отвечаю: я, пожалуй, больше белое люблю. Белое сухое. Ах, это французское вино! Это моя слабость. И моя тоже! – говорит мне она. И тут мне в голову приходит идея. Я, знаете ли, не очень хороша по части декламации… А в свете последних событий может так случиться, что таковое умение… – Мадам сбивается, потеряв нить повествования. – Короче, я ей говорю: а пойдемте ко мне? У меня вот как раз бутылка белого сухого… Она сперва как будто занервничала, но я тут ей говорю: видите ли, я хочу подготовить одно стихотворение для… для декламации одному человеку… ну, неважно, в общем – давайте, говорю, вы мне быстренько научите.

– Кажется, я начинаю понимать, – сдавленно бормочет Безработный, трясясь от беззвучного смеха.

– И ничего смешного! Приходим, значит, ко мне, я ставлю на стол бокалы – богемский хрусталь, между прочим! Бабушкино наследство. Разливаю вино, и тут она замечает книжку на столе. А я как раз принесла томик Сапфо из библиотеки. Вот отсюда я и хочу что-нибудь выучить – поясняю ей я, указывая на книжку. А с учительницей моей, вижу, что-то делается нехорошее. И тут как стала она кричать, что она, мол, ни за что не возьмет в руки эту непотребную книжонку, и что, мол, как я могла подумать, что она станет разучивать со мной эти ужасные, ужасные стихи! После чего залпом выпила три бокала вина и умчалась прочь.

Мадам, задохнувшись от чувств, обмахивается измочаленным билетом, в то время как аудитория выносит свой вердикт.

– Старая кочерга, – молвит Кондуктор.

– Жертва предубеждений и стереотипов! – констатирует Фотограф.

– Глупая курица, – подводит итог Бабуля.

– Это все так, так, – голосом трагической актрисы говорит Мадам, – но дело в том, что я так и не разучила стихотворение. И теперь я никогда, никогда не покорю сердце моей избранницы!

Мадам хватает себя за горло, как бы собираясь удавиться прямо в салоне трамвая номер десять. И вдруг с заднего сиденья доносится неуверенный голосок Молодой Особы:

– Мадам, если позволите… Я могла бы поупражняться с вами в декламации.

– Вы?! – передумав удавливаться, оборачивается Мадам.

– Я. Прошлым летом, видите ли, я брала уроки драматического мастерства у одного актера… который проездом…

– К черту подробности! Конечно, я согласна! Идемте, начнем прямо сейчас!

Мадам вскакивает, обнаруживая неожиданную для ее комплекции прыткость, хватает под локоть Молодую Особу и протискивается к выходу.

– Вы какое вино предпочитаете – красное или белое? – доносится до пассажиров трамвая вибрирующий голос Мадам.

– Следующая остановка – «Электростанция», – объявляет водитель, и трамвай номер десять продолжает свой путь.

Вулкан действует

Смотрите, смотрите, это Мадам! Вот она поднимается в вагон. Спотыкается, роняет сумочку. Сумочка скачет по ступенькам и вылетает на тротуар. Мадам наклоняется – двери закрываются, трамвай едет.

Из вагона слышно, как она кричит: «Хамы!», пытаясь одновременно вернуть в нормальное положение кепи, съехавшее на нос, и вырвать подол юбки из дверей.

Фотограф отворачивается. Школьник гогочет. Безработный издает свист – столь же громкий, сколь и неприличный.

– Да тише вы! – шикает на него Бабуля.

Потому что Водитель дает по тормозам, открывает двери, и в трамвай номер десять врывается разъяренная Мадам.

– Хамы! – снова кричит она и грозит кулаком в направлении кабины Водителя.

– Пожалуйста, мадам, ваш билет, – говорит Кондуктор.

– Билет вам? Вот вам, а не билет! – и Мадам предъявляет ему прямо под нос кукиш.

– Э, э, – Кондуктор пытается отодвинуться от кукиша – безуспешно, – но мадам! Я не могу это принять! Наше управление не принимает, э, такие вещи!

– Я подам на вас в суд! – громыхает Мадам, и все немедленно делают вид, что на самом деле ничего не видели, ничего не слышали, а всю дорогу любовались пейзажем в свои окошки.

Но, наконец, Кондуктору удается ее уговорить, умаслить, умилостивить. Билет куплен, и Мадам плюхается на первое попавшееся сиденье. Сиденье, кстати, оказывается ее любимым – у окна в самом конце вагона. Разгоряченное лицо Мадам понемногу принимает обычный цвет. Разве что нос… впрочем, это бестактно – глазеть на чужой нос, так что все делают вид, что ничего такого не заметили и вообще не видят никакой Мадам.

– Вы не можете себе этого представить, – говорит она, как будто обращаясь в пространство, и поправляет кепи.

– Не можем, – тихо и вежливо соглашается Фотограф.

– Не можем, – подтверждает Безработный.

– Где уж нам уж, – хмыкает Бабуля.

А Школьник болтает ногами.

К слову сказать, делает он это прямо позади Мадам, и только чудом не задевает её. Некоторое время Бабуля с интересом наблюдает, как пыльные ботинки внука мелькают в рискованной близости от… наименее защищённых позиций Мадам. Пока не происходит неизбежное и Мадам не подпрыгивает.

– Не мешай тете, – Бабуля хлопает внука по коленке так, что тот, выпучив глаза, врастает в сиденье. – А вы, милочка, закройте рот, ворона влетит!

Мадам послушно закрывает рот. Но тут же его открывает и издает страдальческий вопль.

– Боже мой, мадам! – сочувственно говорит Фотограф.

– Как я устала! – Мадам закрывает руками лицо, так что ее кепи сваливается с головы, падает в проход, и приходится его поднимать. – Господи, как я устала! Утомилась! Измучилась! Нет, я положительно больше не могу!

Она отряхивает кепи и напяливает обратно.

– Сначала у меня под ногами оказывается ведро с водой. Когда я еще не проснулась! Потом у табуретки подламываются ножки. Вилка опрокидывает кусок ветчины из тарелки с омлетом мне на платье. Посудный шкаф бьет меня по лбу. А сковорода? Она же просто на меня плюет!

– Наверное, сегодня не ваш день, – замечает Фотограф. – Но все же: а где вы взяли ведро? Что вы делали?

– Что вы делали? – хором спрашивают все.

– Вы не можете себе представить, – опять говорит Мадам.

В проход высовывается Безработный и произносит:

– Я её сейчас убью.

– Нельзя, – молвит Бабуля. И, потеряв всякое терпение, вопит:

– Да говорите, чтоб вы лопнули!

Мадам оглядывает всех по очереди. Выдерживает театральную паузу. И, наконец, говорит:

– Ничего! Воду отключили! Это было ведро с водой для употребления в бытовых целях!

Все смотрят на неё, как на жирное пятно на скатерти.

– Я так и думала, – Бабуля отворачивается в окно.

– Тьфу, – тоже отворачивается Безработный.

Кондуктор ничего не говорит. Он только вздыхает. Школьник – тот вообще ковыряет в носу, пользуясь тем, что бабушка на него не смотрит.

– Что ж, это вполне понятно, – произносит Фотограф.

– Понятно? – Мадам так и подскакивает на месте. – Что это вам понятно, интересно знать?

Ответить ей Фотограф не имеет возможности. Мадам говорит: «Ха!», потом «Ха-ха-ха!» – с уверенной сценической интонацией, потом возводит глаза к потолку и так, глядя на рекламу услуг дантиста на потолке, начинает:

– Мы выпили немного белого и красного. На минуту мне показалось… я думала… эти стихи так проникали в душу… я спрашиваю: «Чувствуете ли вы то же, что я?»

– И что?

– Моя маленькая мышка! Она так смутилась!

– Неужели, – вежливо интересуется Фотограф, – она ответила вам «да»?

– Вообразите себе! – Мадам хлопает себя по коленям. – Она именно так и сказала!

– И что? – недоверчиво интересуется Бабуля.

– Это дитя, которое мы считали таким наивным, бессловесным – тишайшее существо в мире! – в её глазах бушевала страсть. Если бы вы могли слышать ее голос! О, да, в ее душе живут демоны. Извергаются вулканы. По стенам течет раскаленная лава. Она…

– Короче, дамочка! – потребовал Безработный. – Вы можете уже говорить по делу!

– Я как раз перехожу к делу, – заверяет Мадам. – Так вот, это дитя, – что я говорю! – этот новообращенный демон как вскочит, как тряхнёт головой – вот так, – и Мадам решительно встряхивает головой, – как рявкнет: «Я иду к тебе!»

В вагоне повисает тишина.

– И что??? – издает вопль Бабуля.

– И всё, – мрачно говорит Мадам. – Схватила телефон, вызвала такси, сказала, что ей нужно на вокзал так быстро, как только это возможно – и была такова. Поехала к своему актеру. О, дитя моё, моё бедное дитя! Сколько огня, сколько страсти! Какой темперамент. Вы не можете себе этого представить.

Это Молодая Особа

В вагоне вновь повисает пауза.

– Вы, кажется, опять сменили объект обожания? – спрашивает Фотограф.

– Я? – опять подскакивает Мадам. – Плохо же вы меня знаете! Я никогда не изменяю своим чувствам.

– Никогда? – насмешливо интересуется Бабуля.

– Чтоб вы знали, – тоже насмешливо отвечает Мадам и в доказательство качает ногой, – я еду в Париж.

– Следующая остановка – железнодорожный вокзал! – объявляет водитель.

Мадам роняет сумку, кепи, спешно напяливает его обратно, поднимает сумку и вихрем несётся к дверям – они вот-вот откроются.

– ОН! – кричит она со ступенек. – ОН в Париже!

Наступает на волочащийся пояс плаща и вываливается из вагона на улицу.

Вулкан бездействует

– О, Мадам! Какое неожиданное удовольствие! – Кондуктор закатывает глаза в притворном восхищении, одновременно картинно хватаясь за сердце.

– Как смешно, умереть на месте! – мрачно молвит Мадам, сует Кондуктору мелочь и, не дожидаясь билета, проходит в самый конец вагона. На ее любимом месте сидит Безработный. Уловив взгляд Мадам, он решает не рисковать, тихонько крякает что-то неразборчивое и переползает на другой ряд. Мадам грузно оседает на освобождённое сиденье и демонстративно отворачивается к окну.

– А… а мы думали – вы в Париже, – медовым голосом говорит Бабуля. – А вы, оказывается…

– Не в Париже! – бодро заканчивает фразу Фотограф.

Безработный ёрзает на сиденье в поисках такой позиции, которая позволила бы ему видеть всех участников беседы сразу, что непросто, учитывая дислокацию последних. Старикашка сворачивает газету и прикладывает импровизированную слуховую трубку к уху. Случайные пассажиры, почуяв приближение интересного, напряглись в ожидании.

Это Случайный Пассажир

– Ну же, Мадам, не томите! – решается Безработный. – Мы уж извелись все!

– Вы извелись?! – вскрикивает Мадам, оборачиваясь к аудитории. – Вы?!

– Ну, ладно, ладно, – примирительно говорит Фотограф, – вы извелись сильнее. А мы – не очень сильно.

– Не очень сильно?!

– Рассказывайте же!

Мадам несколько раз пытается начать, открывает рот, задыхается, закрывает рот. Наконец, очередное открытие рта сопровождается звучной отрыжкой, Мадам испуганно зажимает рот обеими руками, Школьник гогочет, Бабуля дает ему подзатыльник, Кондуктор аплодирует, а Фотограф выдает резюме:

– Будем считать это выстрелом стартового пистолета! Итак…

– Итак, я не поехала в Париж, – говорит Мадам и умолкает, словно бы это – последнее предложение пятитомной саги.

– Мы заметили, – вкрадчиво молвит Бабуля, – но в прошлый раз, милочка, вы так стремительно покинули нас… И мы до сих пор не знаем, кто же это такой «он» и почему Париж…

Мадам щелкает замком ридикюля, извлекает из его недр яркий листок, на котором среди вкривь и вкось расползающихся надписей изображен мускулистый усач, и предъявляет аудитории.

– Вот он, – скорбно говорит Мадам. – Жорж.

– Жорж! – хором вторит благодарная аудитория.

– Настоящий богатырь, при этом – урожденный парижанин! Видели бы вы, как он гнул чугунную кочергу! – оживляясь, повествует Мадам.

Аудитория застывает, переваривая информацию.

– Мадам, – осторожно интересуется Фотограф, – а нельзя ли уточнить – где именно происходило это… э-э-э… сгибание кочерги урожденным парижанином?

– Ну, натурально – в цирке-шапито! – раздраженно отвечает Мадам. – Не в театре же драмы, в самом деле!

– Ах, точно, я как раз вчера слыхала в очереди к невропатологу… ой… ну, неважно – в общем, говорили, что к нам приехал французский цирк! – встревает Бабуля.

– «Французский цирк» – звучит как эвфемизм, – заявляет Безработный, демонстрируя неожиданную эрудицию.

– А вы – хам, и это не эвфемизм! – шипит Мадам. – Если вы такой умник – давайте, рассказывайте сами!

– Нет, нет, мы не хотим его рассказ, мы хотим ваш! – верещат хором Бабуля, Фотограф и Кондуктор. Мадам бросает на Безработного победительный взгляд и продолжает повествование.

– В тот вечер, когда наша Молодая Особа так внезапно решила отдаться своим чувственным порывам и оставила меня наедине с томиком Сапфо, я ощутила потребность… даже не знаю, как это выразить… в чем-то таком приземленном, таком… материальном… физическом… не возвышенном, как обычно, а…

– Бездуховном! – подсказывает Кондуктор. – У меня такое часто бывает, особенно по пятницам.

– Я сейчас попрошу молоток у Водителя и убью вас, – страшным голосом молвит Мадам.

– Потом, потом, – вклинивается Фотограф. – Итак, вам захотелось бездуховного, и вы пошли в цирк-шапито.

– Да, я пошла в цирк! И не стыжусь этого! – гордо выпрямляя спину, заявляет Мадам. – Я пошла туда, а там – он! Жорж! Он был прекрасен. Такие мускулы, такой торс… как я уже сказала, он гнул кочергу… и потом еще поднимал эти, круглые такие…

– Гири, – подсказывает Безработный.

– Гири, ага, – продолжает Мадам. – Вообразите, он ими жонглировал! И я поняла, что мы созданы друг для друга.

– А вы что, тоже любите жонглировать гирями? – интересуется посторонний пассажир с соседнего сиденья.

– Какая наглость! – взрывается Бабуля. – Здесь только мы имеем право задавать уточняющие вопросы Мадам!

– Да, а посторонние сидят тихонько и слушают! – добавляет Безработный.

Проштрафившийся пассажир вжимает голову в плечи и отворачивается к окну, а Мадам возобновляет рассказ.

– Итак, я поняла, что мы созданы друг для друга. Когда представление окончилось, я решила пробраться в его вагончик и сказать… выразить… В общем, дать знать о своих чувствах. – Мадам судорожно сглатывает и вытягивает из ридикюля внушительный носовой платок. – И я пошла! И пробралась! Он открыл мне дверь… я прямо с порога сказала ему, что мы созданы друг для друга! Он пригласил меня внутрь, налил чего-то жёлтого в рюмку… И стал говорить, говорить…

Мадам делает длинную паузу, судорожная комкая платок. Все вежливо ожидают; наконец, Бабуля не выдерживает:

– И?..

– Он говорил по-французски! – фальцетом выкрикивает Мадам. – Я не поняла ни слова!

– Какая душераздирающая драма, – говорит Фотограф.

– Но я нашла выход! – продолжает Мадам. – Я достала свой блокнот, карандаш и нарисовала ему мое послание. Два человечка – это он и я, а между ними – плюсик, а потом от них стрелки, ведущие к Эйфелевой башне. Это означало – «Я люблю вас, поедемте вместе в Париж!» Он долго рассматривал рисунок, а потом рассмеялся, взял чистый листок из моего блокнота и написал что-то по-французски. Я показала ему жестами, что не понимаю, но он лишь смеялся в ответ и подталкивал меня к выходу. Я решила, что на следующее же утро отправлюсь в бюро переводов, узнаю, что ответил мне мой избранник, и потом сразу же закажу билеты в Париж.

Мадам делает паузу, чтобы перевести дыхание. Аудитория замирает в ожидании.

– Так вот, знаете ли вы, что написал мне Жорж – этот коварный, как выяснилось, тип?

– Не знаем! – хором отвечают Бабуля, Школьник, Кондуктор, Фотограф, Безработный и очнувшийся от сладкой дрёмы Старикашка.

– Он написал: «Мне не нужна ассистентка, но я могу порекомендовать вас дрессировщику слонов».

Оглушительный хохот практически заглушает голос Водителя, который объявляет: «Ветеринарная лечебница! Следующая остановка – Парк Культуры!»

В глаза реальности

Мы опять подъезжаем к кольцу. Пожалуйста, будьте внимательны, не оставляйте в вагоне свои вещи, проявляйте деликатность друг к другу, ну и вообще будьте внимательны.

Смотрите, смотрите скорее! Это Мадам! Она идёт к остановке! Вот она переходит дорогу (между прочим, на красный свет), пихает зонтом Велосипедиста, который едет по пешеходному переходу против всяких правил, бросает зверский взгляд на Цветочницу, торгующую на остановке своим товаром и, наконец, лезет в вагон.

Сегодня Мадам одета во все чёрное. Чёрный плащ летит за ней, как крылья гигантской летучей мыши. Чёрное кепи надвинуто на лицо. Чёрные сапоги грохочут по вагону своими чёрными каблуками.

Не говоря ни с кем ни слова, Мадам усаживается на свое любимое место. С которого только что предусмотрительно сбежал Кондуктор.

В вагон входит Бабуля, поддерживая под локоток Очень Пожилую Знакомую и железной хваткой удерживая руку Школьника.

– Да, так вот, – говорит она, – надо вам сказать, что он – мой третий муж, я имею в виду, – был очень темпераментным человеком. Жгучий брюнет. Румянец во всю щеку. Тридцать седьмой размер обуви – куколка, не мужчина! О, это был зверь! Если бы у нас было столько счастья, сколько я перебила посуды от его криков…

– Иллюзии, – замогильным голосом прерывает ее Мадам, – причина всех наших несчастий. Если бы я была правительством, я бы запретила…

Она достает платок и уныло, как саксофон, сморкается.

– Что? – хором спрашивают все.

– Любовные романы! – вопит Мадам. – Все эти слюнявые истории! Кинематограф – этот яд, непрерывно отравляющий наши души и склеивающий мозги! А эти стихи? Романтика – как же! Нас дурят! Забивают нам голову идиотскими выдумками! Понимаете?

– Честно говоря, не очень, мадам, – вежливо сообщает Водитель из своей кабины.

– Любовь, – фыркает Мадам. – Скажите ещё – счастье. Ничего подобного нет, никогда не было и не может быть!

– Чего не было? – поворачивается Бабуля. – Вот, помню, мой третий муж…

– Да погодите вы! – кричат все.

– Мадам, – торжественно произносит Кондуктор, – вы рассказывайте, рассказывайте.

Мадам садится прямо. Складывает руки на коленях. Потом открывает сумку, демонстрируя внушительную гору конфетных фантиков, и страдальчески всхлипывает.

– Ну же, ну? – Безработный нетерпеливо ерзает.

– Мы все внимание! – восклицает Фотограф.

Это Фотограф

– Так вот, – выговаривает Мадам – она все еще хлюпает носом. – Вы, конечно, помните эту ужасную историю с Жоржем?

– Ужасная история! – хором подтверждают все.

Мадам обтирает нос платком.

– И тогда я подумала: почему бы нет? Дрессировщик слонов – основательный, надежный, физически сильный мужчина. Он, может быть, не так эффектен. Но у него золотое сердце. Не то, что у этого Жоржа. Он будет со мной добр – а это очень важно!

Мадам опять высмаркивается, кстати обнаружив в кармане сохранившуюся конфету, суёт ее в рот и продолжает:

– Давайте рассуждать логически. Для дрессировки слонов очень важно быть добрым. Надо быть добрым, иначе вас затопчут к чертовой матери. Слоны – это слоны. С ними нужен такт. Терпение. Любовь. И вот я пришла к выводу: пора отбросить предрассудки. Надо смотреть в глаза реальности. Пусть будет дрессировщик слонов.

Следует пауза. Все ждут продолжения. Фотограф деликатно прокашливается.

– Тогда, – милостиво сообщает рассказчица, – я опять поехала в цирк.

Опять повисает молчание.

– Нет, это невыносимо! – раскрывает рот Очень Пожилая Знакомая. – В конце концов!

– Что вам от меня нужно! – голосит Мадам.

– Нет, а что вы себе думали! – восклицает Бабуля. – Мы тут, можно сказать, все извелись…

– Вы извелись? – орет Мадам. – Это вы извелись?

– Дамы, дамы! – Фотограф поднимает руку, удивительно напоминая римского трибуна, призывающего толпу к спокойствию. – Так говорите, бедная вы наша. Говорите, несчастная. Говорите, тысяча чертей, что там у вас опять произошло!

– Не кричите на меня! – голосит Мадам, как будто её режут.

Потом фыркает.

– Что-что. Он ещё спрашивает, что! Что всегда. Дрессировщик слонов оказался маленькой, хрупкой старушенцией!

– Как? – восклицает Очень Пожилая Знакомая. – Так это были вы? Это вы написали мне ту записку?

– Какую записку! – кричит весь вагон, включая Школьника.

Очень Пожилая Знакомая долго роется в сумке. Сумка её могла бы вместить в себя небольшое государство. Наконец, поиски закончены. В руках старушки обёртка от шоколада. Сложенная вчетверо.

– Дайте сюда! – верещит Мадам.

Она выхватывает из дрожащих старческих рук записку, которую Очень Пожилая Знакомая пыталась развернуть – очень медленно и аккуратно, – и быстро суёт за пазуху.

– Между персей спрятала! – возмущается Безработный.

– Мадам, мадам! – качает головой Фотограф.

– Ай-яй-яй! – сообщает из своей кабины Водитель.

– Гм, – говорит Кондуктор. – Я согласен с предыдущим оратором.

– Да пойдите вы к дьяволу! – огрызается Мадам. – Верблюды!

Очень Пожилая Знакомая кашляет.

– Ничего-ничего, – говорит она. – Видите ли, мне восемьдесят лет. Но я сохранила и ясный ум и твёрдую память. И сейчас я всё вспомню.

В вагоне кричат «Ура! Ура». Взлетают мужские шляпы и одна кондукторская фуражка.

– «Нигде больше вы не встретите такой страсти, – торжественно выговаривает Очень Пожилая Знакомая. – Я очень порочна. Порок владеет мной от рождения. Примите его, и мы будем счастливы!».

– «Кондитерская». Следующая остановка – «Клиника Психоанализа»! – объявляет Водитель.

Экстренное совещание

– Так больше продолжаться не может!

– Не может, это точно!

– Надо положить этому конец!

– Надо!

– Иначе всё это плохо кончится!

– Кончится!

– И мы себе этого не простим!

– Не простим!

В вагоне трамвая номер десять проходит экстренное совещание. Бабуля и Школьник (последний участвует на правах слушателя и в дебатах не участвует), Кондуктор, Фотограф, Безработный, Старикашка и несколько посторонних пассажиров решают вопрос: что делать с Мадам. Потому что – и это общее мнение – делать что-то нужно, причем срочно. Душераздирающая история с престарелой дрессировщицей слонов раскрыла глаза даже тем, кто категорически отказывался их раскрывать. Мадам на грани. Она дошла до точки. Докатилась до ручки. Или наоборот – не важно! Главное, ее нужно спасать. Но как? Первым по этому вопросу берет слово Безработный:

– А давайте продадим её в сексуальное рабство! В какую-нибудь страну третьего мира.

Это предложение встречает бурное одобрение, особенно со стороны Кондуктора, Старикашки и Школьника. Последний чрезвычайно оживляется и громко интересуется: «А что это – сексуальное рабство?» Кондуктор открывает рот, чтобы изречь объяснение, но Бабуля успевает предотвратить конфуз:

– Не смейте! Иначе я стукну вас зонтом в глаз!

– А что такого! Ему уже пора всё знать! А то он за вашими этими скрипками вырастет сексуально озабоченным маньяком! Вот нашей Мадам тоже, небось, бабушка запрещала спрашивать «про это», и поглядите, к чему это привело! – смело парирует Кондуктор.

– Послушайте, давайте не отвлекаться от главного, – вступает в беседу Фотограф. – Сексуальным воспитанием подрастающего поколения займёмся позже, сейчас же у нас одна забота – наша Мадам!

– Да, да, вы правы! – соглашаются участники совещания.

– Что касается вашего предложения, – Фотограф кивает в сторону Безработного, – оно чертовски заманчиво. Но, должен заметить, трудноосуществимо.

– Это почему же? – спрашивает Безработный.

– Да потому, что Мадам станет сопротивляться, а она – женщина недюжинной силы! Я это точно знаю! Она однажды тут упала на меня, неловко оступившись в проходе, так я потом два дня чувствовал покалывание в левом боку и…

– Ой, вот не надо этих подробностей! – обрывает его Кондуктор. – Ближе к сути!

– Я думаю, Мадам нужно будет связать и усыпить, – вносит предложение Бабуля.

– Только, пожалуй, наоборот: усыпить и связать, – уточняет Безработный.

– Подмешать снотворного в вино?.. – говорит Старикашка.

Это Старикашка

– Это можно, – соглашается Бабуля.

– Но всё же… как-то это неправильно, – молвит Фотограф. – Не хотелось бы применять насильственные методы.

– Дорогой мой, теоретически мы все с вами согласны, – с чувством говорит Кондуктор, – но вы же сами видите, как всё запущено!

– Да-а-а, – вздыхает Бабуля.

На несколько минут в вагоне устанавливается полная тишина.

– Ох, я прямо даже не знаю, – прерывает молчание Бабуля. – Может, снова записать её в Службу Знакомств?

– Нет, в городе не осталось ни одной службы, в которой бы не знали Мадам, – говорит Безработный. – Они все категорически отказываются иметь с ней дело, потому что… ну, вы сами знаете нашу Мадам.

– Свидание вслепую? – предлагает Фотограф.

– А может, купить ей билет на экскурсионный автобус? Я тут недавно видела интересное объявление на двери турбюро – загородная поездка на автобусе, с обедом на открытом воздухе, приятное общение для одиноких сердец и всё такое…

– Я вас уверяю, это будет пустая трата наших денег, – скептически кривится Безработный. – Все одинокие сердца в этой поездке найдут себе пару – все, кроме нашей Мадам. Она же не ходит лёгкими путями! Она непременно воспылает страстью к водителю автобуса – женатому усачу с пятью детишками, или к экскурсоводше, которая счастлива в браке с каким-нибудь служителем почтового отделения…

– Или к какому-нибудь случайному грибнику, которому не повезёт попасться на глаза Мадам во время экскурсионного обеда в лесу! – с готовностью развивает сюжет Фотограф. – Так и вижу, как она бежит за ним, ломая кусты, и кричит: «Вы – моя судьба! Идите же ко мне!»

Вагон оглашается дружным хохотом.

– Однако, – отсмеявшись, молвит Старикашка, – мы так ничего и не придумали!

– А что, если… – начинает Бабуля, однако Кондуктор ее прерывает:

– Тс-с-с! Мадам на остановке!

Трамвай останавливается, и Мадам взбирается на ступеньку. Заговорщики старательно делают вид, что более всего их интересуют виды за окном.

– А чего это вы такие все тихие сегодня? – удивленно спрашивает Мадам.

– А мы решили продать вас в сексуальное рабство! – светским тоном отвечает школьник.

– Осторожно, двери закрываются! – объявляет водитель, и трамвай номер десять продолжает свой путь.

Сюрпризы трамвайно-троллейбусного управления

– Господа пассажиры, трамвай дальше не пойдёт, – уведомляет из своей кабины Водитель. – На путях ремонт. Трамвайно-троллейбусное управления приносит вам извинения.

– А деньги, деньги?! – подскакивает Безработный. – Деньги, зря потраченные за проезд, это ваше управление тоже нам приносит?

– К сожалению, Трамвайно-троллейбусное управление не приносит денег пассажирам, – вежливо говорит Водитель.

Начинается ругань. Безработный требует у Кондуктора, чтобы тот вернул деньги. Кондуктор говорит, что касса денег не возвращает, и ретируется в кабину Водителя. Безработный пытается взять кабину штурмом.

– Носить загрязненную одежду, петь и играть на музыкальных инструментах, мешать другим пассажирам и отвлекать водителя разговорами запрещено! – кричит Кондуктор по ту сторону баррикады. – Слышите? Будете шуметь – выведу!

– Трамвай дальше не пойдет! – поддакивает ему Водитель. – До водворения порядка трамвай дальше не пойдёт!

– Да ведь он и так дальше не идёт, – напоминаете коллеге Кондуктор.

– Ой, я забыл!

– Они там что, предупредить не могли? – возмущается Бабуля, поднимаясь с сиденья и дергая за локоть Школьника. Он как раз наклонился завязать шнурок.

Школьник падает.

– Ну, что за бестолочь, вы только посмотрите! – всплескивает руками Бабуля. – Что уставились? Здесь вам не цирк!

При слове «цирк» все оставляют ребенка в покое и дружно смотрят на то место, где обычно сидит Мадам.

– Вот интересно, – негромко произносит Фотограф, – где она сейчас? Мы не видели ее уже три дня…

– Остановка «Пальмовая улица», – произносит голос Водителя. – Пассажиров просят покинуть вагон. Трамвай отправляется в депо!

И трамвай номер десять уезжает, оставив пассажиров стоять на совершенно пустой улице. Ни одной пальмы в поле видимости не наблюдается. Наблюдаются сосны, ели, березы и осины – и никаких признаков цивилизации. Если не считать таблички «Остановка трамвая».

– Придется идти пешком, – говорит Фотограф.

– Злорадствуете? – фыркает Бабуля.

– Что вы! Констатирую факт.

– Никуда я пешком не пойду, – говорит Безработный. – Я не собираюсь поддаваться на провокации правительства!

– Но что же вы будете делать? – интересуется Бабуля.

– Забастовку! Митинг! Или демонстрацию? – Безработный скребет неряшливую щетину. – Я еще не решил.

– Может быть, по очереди? – предлагает Бабуля. – Сначала забастовку. Потом митинг. А потом…

– …демонстрацию! – подхватывает Фотограф. – Что вы собираетесь демонстрировать, если не секрет?

– Как, в смысле, что! Вы что, не понимаете? Неравнодушие! Давно пора показать: нам не все равно!

– А, – кивает Бабуля. – Хорошее дело. Ну, мы пошли.

И они уходят с Фотографом. Фотограф помогает тащить за руку Школьника. Тот так и норовит заглянуть во встречный куст, повыть волком и поскакать на одной ноге.

Поздний летний вечер.

Сгущаются сумерки, постепенно темнеет и, наконец, становится совсем темно.

– Там что-то бежит! – вскрикивает Бабуля. – Помогите!

– Кошка, – успокаивает ее Фотограф.

– Дайте! Дайте кошку! – кричит Школьник, и опять скачет на одной ноге.

Никакой кошки ему не дают.

– Там что-то кричит! – опять голосит Бабуля. – Оно летает!

– Это сова.

– Дайте! Дайте сову!

– Господи! Смотрите скорее! Там корова! – Бабуля останавливается и хватает Фотографа за рукав.

И правда: кто-то большой выбирается на дорогу.

– Это же лось!

– В самом деле, лось. Глядите, переходит на зеленый свет!

– Дайте! – верещит Школьник. – Дайте мне лося!

– Идем! – ребенка опять хватают за руки, и все трое мужественно продолжают путь.

Идут и идут. Идут и идут. Пока не проваливаются в глубокую яму.

Которую ловко выкопало Трамвайно-троллейбусное управление.

– Господи! – вскрикивает Бабуля. – Здесь кто-то есть! Еще один лось!

– Скорее, корова, – поправляет ее Фотограф. – Хотя, вы знаете, я лично склоняюсь к лошади.

– ХАМЫ! – кричит Мадам, потому что это именно она.

– Добрый вечер, – Фотограф галантно снимает шляпу.

– Не очень добрый, – философски поправляет его Бабуля.

– Прямо скажем, гадский, гнусный, омерзительный, никуда не годный, пропащий, как вся моя жизнь! – рявкает Мадам. – К тому же, уже ночь! Видите?

Бабуля смотрит в небо. Там светят луна и звезды. А Фотограф – о, Фотограф в небо не смотрит! Он говорит:

– Мадам! Это вы!

– Да, это я! – опять рявкает Мадам.

– А вы что, соскучились? – интересуется Бабуля.

– Признаться честно, – негромко говорит Фотограф, – очень.

– Ой, – еще тише говорит Мадам.

Здесь, в этом месте окончательно сгущается темнота. Ничего не видно. Совсем, как на экране – в нужное время, в нужном месте. Зритель, то есть, читатель, ожидает титров. То есть, не титров, а последнего слова. Ну что же, вот оно:

ЭТО ЕЩЕ НЕ КОНЕЦ!

Смотрите, смотрите! Вот он показался из-за поворота! Он едет! Он приехал! И вот пассажиры рассаживаются по своим местам. Впрочем, нет. Фотограф перебрался к окну, в самый конец вагона – туда, где любимое место Мадам. Теперь они сидят рядом. Смотрите, как Мадам отчаянно, словно от этого зависит ее жизнь, роется в сумочке.

– Трамвайно-троллейбусное управление приносит извинения за доставленные неудобства, – сообщает из свой кабины Водитель. – По случаю ремонта на путях плата за проезд не взимается. Следующая остановка…

– «Пальмовая улица»! – хором кричат все. – Там Безработный!

– Трамвай следует до остановки «Пальмовая улица» без остановок! – сообщает Водитель.

Спасение, то есть – спасание

– Ну, рассказывайте!

Бабуля и Школьник, Старикашка и Безработный, Кондуктор и посторонняя дама в пенсне, незнакомец в коричневом пальто, а также высокий блондин в желтом ботинке оборачиваются и выжидательно смотрят в конец вагона.

– О чем? – хором взвизгивают Фотограф и Мадам, пугаются неожиданного унисона, хватаются за руки, снова пугаются, отдергивают руки и отворачиваются друг от друга.

– Нет, не о том, о чем вы сейчас подумали, – говорит Бабуля, обнаруживая чудеса проницательности. – Об этом мы вас позже спросим. А сейчас нас интересует всех, как вы, Мадам, оказались в той яме раньше нас!

– Ах… ха-ха-ха-ха, – от облегчения Мадам заливается истерическим смехом и не может остановиться. – Ха-ха-ха… ха-ха… ха…

– Стукните ее кто-нибудь по спине, – тоном врача, назначающего клизму, молвит Безработный, – а то она так до самого кольца будет хохотать.

Фотограф наклоняется к мадам и что-то шепчет ей на ухо. Мадам стремительно бордовеет лицом, но хохотать прекращает.

– Вы хотите знать, как произошла та катастрофа, благодаря которой мы с… ну, неважно… как я упала в тот коварный раскоп?

– Мадам, ну, не тяните – вам же самой это нравится! – говорит Безработный.

– На что это вы намекаете? – оскорбленно вскрикивает мадам.

– Я не намекаю, я констатирую! – смело парирует Безработный. – Вы же любите рассказывать о себе, вот и насладитесь – аудитория у ваших ног!

– А, ну это… да… Гм… Так о чем я…

– Вы упали в яму! – теряя терпение, кричит Школьник и моментально получает звонкий подзатыльник от Бабули.

– Рассказывайте, дорогая, а если он вас еще раз прервет, я его задушу, – говорит Кондуктор, делая страшные глаза Школьнику.

– Я вам не «дорогая», – молвит Мадам. – Я теперь… ну, не важно. Так вот! Я шла мимо Парка Культуры, вся погруженная в свои думы, в свои переживания!

– Опять, наверное, томились? По ком на этот раз? – встревает Безработный.

– Хам! Впрочем, да, вы правы – я томилась! Я думала о незнакомце со шрамом на левом виске, которого встретила накануне в жилищном управлении.

– Сантехник, что ли? К нам третьего дня приходил один, как раз со шрамом на левом виске, – говорит Бабуля.

– Да ну вас всех, хамы! – кричит Мадам. – Никакой он не сантехник! Впрочем, я не знаю, кто он – я не успела спросить. Я только поймала его пламенный взгляд, который он явно задержал на мне, но тут подошла моя очередь, я пошла в кабинет начальника, а когда вышла – его уже не было. Этого незнакомца со шрамом, не начальника.

Мадам делает паузу и косится на Фотографа, который грозно хмурит брови.

– Вот не надо так грозно хмурить брови! – говорит Мадам Фотографу. – Ведь мы тогда еще не встретились. Ну, то есть – встретились, конечно, но нас еще не охватил…

– Нет, ну я ее убью сейчас! – кричит Бабуля. – Что за умение уходить от сути! Уклоняться от главного!

Мадам кокетливо отмахивается от Фотографа ридикюлем и продолжает.

– Ну, вышла я из конторы, вся в думах об этом таинственном незнакомце. И такое чувство – знаете, когда охватывает внезапная страсть – как будто тонешь… Нет! Как будто сквозь землю проваливаешься. Поэтому я не сразу поняла, что и в самом деле провалилась… сквозь землю… то есть, в этот раскоп!

– Воображаю, какой раздался грохот! – говорит Безработный.

– Пыль, должно быть, стояла столбом! – добавляет Бабуля.

– Надо справиться в сейсмологической службе, – подхватывает Кондуктор, – они наверняка зафиксировали подземные толчки.

– Хамы! – неожиданно вскрикивает Старикашка, и все изумленно поворачиваются к нему. – Хватит перебивать! Дайте же ей досказать!

– Ладно-ладно, не возбуждайтесь так! – говорит Бабуля. – В вашем возрасте вредно!

– В каком это возрасте! – распаляется Старикашка. – На себя посмотрите!

– Ну, и кто теперь уклоняется от сути? – спрашивает Мадам.

Бабуля и Старикашка замолкают, словно пристыженные школьники, а Мадам продолжает повествование:

– И вот, значит, лежу я в яме, кругом какие-то трубы, обрывки какой-то пакли, я вся в песке – и никого, совершенно никого рядом! Я пробовала звать на помощь, кричала «Хамы! Хамы!» так громко, что сорвала голос – но никто, представьте, не отозвался!

– Удивительно! – притворно изумляется Кондуктор.

– Сначала я держалась неплохо, – игнорируя Кондуктора, продолжает Мадам, – перечитала все программки, какие смогла отыскать в своем ридикюле, и квитанцию из прачечной. Я теперь знаю наизусть все их телефоны и прейскурант! Потом съела две конфеты и три печенья – все, что оказалось у меня с собой. Время шло, а вокруг – по-прежнему никого! Приближался вечер, темнело, и мне стало страшно. «Все кончено, – подумала я. – Я уйду из этой жизни так же, как жила: без помощи, одинокая, с больным и истерзанным сердцем, одна!»

– «Гондола любовников», глава восьмая, – громко и отчетливо говорит посторонняя дама в пенсне, и все подскакивают от неожиданности. – Мы с вами, Мадам, записаны в одну библиотеку. Я читала эту книгу после вас.

Мадам, задохнувшись, с ненавистью смотрит на свою разоблачительницу, но все же находит в себе силы продолжить:

– И тут вдруг на меня сверху стали падать какие-то люди, несущие околесицу про лосей, лошадей и коров.

– Это были мы! – ликующим хором отзываются Фотограф, Бабуля и Школьник.

– Да, это были вы, как выяснилось впоследствии. Мои спасители.

– Как же вы выбрались из ямы? – интересуется Кондуктор.

– Ну… – начинает Мадам, но почему-то краснеет и смущенно замолкает.

– Кхм, – прочищает горло Фотограф. – Мы… э-э-э… решили соорудить нечто вроде живой лестницы, по которой самый юный и самый легкий из нас смог бы выбраться из ямы. Небольшая дискуссия развернулась по поводу того, кто же должен стать основанием этой… э-э-э… конструкции. Но в конце концов нам удалось убедить Мадам, что она – единственно возможный вариант. В общем, Мадам стала основанием пирамиды, я… э-э-э… – второй ступенью, а венчала сооружение Бабуля.

– И я по ним взобрался наверх! – радостно включается в повествование Школьник и, как ни странно, на сей раз никто не дает ему подзатыльник.

– Да, этот юноша проявил себя наилучшим образом, – продолжает Фотограф. – Он ловко вылез из ямы, и из ближайшей телефонной будки вызвал спасателей…

– Которые нас и спасли… спустя всего лишь два часа, – завершает повествование Мадам.

Несколько минут все бурно обсуждают услышанное, но внезапно сквозь гул голосов прорывается тенор неуемного Кондуктора:

– Ну, а дальше-то что было? Не просто же так эти двое сидят бок о бок с видом молодоженов!

В вагоне моментально устанавливается гробовая тишина. Мадам и Фотограф обреченно переглядываются.

– Давай ты.

– Нет, уволь. Давай уж ты.

– О, глядите-ка, они уже на «ты»! – вопит Безработный.

– Конечная! – объявляет Водитель и выходит из кабины в салон – ему тоже ужасно хочется услышать эту историю.

– Давайте же, не томите! – кричат все пассажиры хором, и Мадам начинает рассказ…

Эпилог

Мы рады сообщить вам, что спустя всего лишь неделю после описанных событий Мадам и Фотограф обручились и отметили помолвку романтическим путешествием во Флоренцию, где их чувства друг к другу окончательно окрепли. Свадьба назначена на пятое число, приглашены все пассажиры трамвая номер десять, а также Водитель и Кондуктор.

Молодая Особа рассталась со своим актером, но тут же повстречала новую любовь – режиссера драмтеатра, и вскоре будет блистать в исторической драме «Кубок зелья». Она прислала Мадам и Фотографу поздравительную открытку, в которой, среди прочего, велела передавать сердечные приветы и наилучшие пожелания пассажирам трамвая номер десять, а также Водителю и Кондуктору.

Бабуля и Старикашка вступили в гражданский брак, и теперь по очереди сопровождают Школьника на уроки музыки.

Школьник получил грамоту и личную благодарность мэра за выступление в городской ратуше на Празднике города.

Безработный получил наследство от своей троюродной тетушки, проживавшей (как выяснилось) в Монте-Карло, и теперь все зовут его «Беззаботный» – из зависти, не иначе.

Водитель по-прежнему за рулем, Кондуктор по-прежнему продает билеты, и трамвай номер десять ходит по своему обычному маршруту точно по расписанию.

Content

Елена Соковенина, Наталья Поваляева
Шёл трамвай десятый номер…

Мадам садится в трамвай

На фото – куст растерзанный и флейта…

Нашествие шкафов и лепесток увядшей магнолии

Сапфо и инопланетяне

Красное и белое

Вулкан действует

Вулкан бездействует

В глаза реальности

Экстренное совещание

Сюрпризы трамвайно-троллейбусного управления

Спасение, то есть – спасание

Эпилог