Маргарет Джордж

Ошибка Марии Стюарт

Скотту Джорджу

1920–1989

Любимому отцу, другу и учителю

Margaret George

Mary Queen of Scotland and the Isles

Copyright © 1992 by Margaret George

© Савельев К., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Пролог

Шел 1565 год, ознаменовавший четвертый год пребывания Марии Стюарт на шотландском троне. В стране по-прежнему царил хаос: то тут, то там вспыхивали мятежи, и казалось, мир на этой земле не наступит никогда. Она все еще чувствовала себя чужой здесь и все чаще мысленно возвращалась в прошлое.

Она могла лишь гадать, как бы сложилась ее жизнь, если бы ее отец, король Яков V, безвременно не скончался всего лишь спустя шесть дней после ее рождения, не вынеся унизительного поражения шотландцев при Солуэй-Моссе и недавних смертей двух его сыновей. Мужская линия Стюартов пресеклась, что раз и навсегда определило дальнейшую судьбу Марии, которую провозгласили королевой Шотландии. Ее появление на свет во многом изменило расклад сил в Шотландии, ведь в противном случае после смерти Якова королем стал бы Джеймс Гамильтон, граф Арран. Впоследствии, в период многочисленных смут середины XVI века, корона порой была так близка к нему, но Джеймс так и не смог овладеть ею. Мария понимала: все, что случилось после, было предрешено. Ибо после смерти короля Якова монархом Шотландии являлся беспомощный младенец женского пола, и обстоятельства не оставили ее матери, французской принцессе Марии де Гиз, выбора, и она сделала все, что в ее силах, чтобы защитить своего ребенка. Именно поэтому она подписала договор о браке королевы Марии и Франциска, старшего сына короля Франции Генриха II. Ее помыслы были продиктованы исключительно заботой о том, чтобы обеспечить своей дочери стабильную власть в раздробленной религиозными спорами стране.

У Марии сохранились смутные воспоминания о детских годах, проведенных в Шотландии, ибо уже в возрасте шести лет она отправилась во Францию со своей небольшой свитой. Пока Мария проводила дни во дворцовых апартаментах детей французского короля, сама Франция казалась ей вихрем радужных красок, а Шотландия погрузилась в темный туман, который отступал все дальше и дальше с каждым годом, пока она не забыла почти все, как забывала свои сны после пробуждения, вспоминая лишь неясные фрагменты.

Только теперь она окончательно осознала, что ее жизнь во Франции походила на сказку. Мария и ее товарищи по играм свободно бродили по замку и окрестностям, совершали верховые прогулки вдоль берегов реки, которая по утрам уже окутывалась прохладным осенним туманом. Мария и Франциск искренне нравились друг другу: если робость и физическая немощь Франциска пробуждала в ней нежные чувства, то ее веселый нрав и жизненная энергия для него стали подобны солнечному свету, согревавшему и радовавшему его угрюмую и одинокую натуру.

Мария вдруг вспомнила, как лежала без сна накануне собственной свадьбы и гадала, изменится ли что-то в их отношениях с Франциском. Ведь теперь им придется делить постель. В самых смелых ее мечтах ей, конечно, хотелось, чтобы он стал сильным юношей с широкими плечами, ломающимся голосом и взглядом, который следует за женщинами, и тогда ожидание предстоящего брака оказалось бы совершенно другим. Но тут она неожиданно для себя решила, что ей все же повезло, что ее не отвезли в чужую страну, чтобы выдать замуж за того, кого она никогда не видела! А посему она могла остаться во Франции и выйти замуж за своего друга. Франциск всегда оставался ее другом и никогда не хотел видеть в ней нечто большее или меньшее, чем она сама.

После события развивались с такой стремительностью, что она не всегда верила в реальность происходящего. Ее мать и Франциск умерли меньше чем за полгода. И теперь она осталась совершенно одна. Для нее внезапно не осталось места на земле, и Франция больше не казалась надежной гаванью. Десятилетний Шарль, младший брат Франциска, правил под именем Карла IX, но на самом деле всеми государственными делами занималась его мать, назначенная регентом.

Мария со всех сторон получала скрытые и явные сигналы о том, что ей пора забыть о Франции и вернуться в Шотландию. Она чувствовала себя так, будто ее собственная жизнь ушла вместе с Франциском. Потеря Франциска была настолько тяжкой, что она искала спасения от боли во сне, молчаливой скорби и воспоминаниях. Его присутствие ощущалось повсюду и наполовину утешало, наполовину мучило ее. И, по сути, ее стремление к далекому трону было всего лишь замаскированным желанием скрыться от боли и забыть о своей утрате.

Но ее появления здесь не особенно ждали. К моменту возвращения Марии страной управлял совет лордов, утверждавший законы, которые отвергали католическую веру и объявляли преступлением даже присутствие на мессе. За четыре года, минувшие с момента ее возвращения, Марии удалось добиться относительной политической стабильности, хотя она понимала, что ее практически повсюду окружают враги и нужно все время быть настороже. К тому же внешняя политика представляла для Марии настоящую проблему: ее по-прежнему тревожили непростые отношения с Елизаветой Английской. Кроме того, встал вопрос о новом браке. На ее руку претендовали множество европейских монархов, но неожиданно для себя она влюбилась в своего двоюродного брата лорда Дарнли, сына графа Леннокса, к вящему неудовольствию своих союзников и Елизаветы. Ее решение выйти замуж за Дарнли стало для всех потрясением. После их свадьбы на улицах Эдинбурга воцарились беспорядки – горожане устроили давку; но когда зачитали указ о том, что ее любимый муж лорд Дарнли, герцог Олбанский, отныне должен именоваться Генрихом, королем Шотландии, и получать королевские почести согласно ее воле и желанию, народ остался безмолвствовать.

Дарнли… Мария подумала о муже. Был ли ее выбор правильным или она, поддавшись порыву страсти, совершила ошибку, на что неоднократно намекали ее советники? Но, так или иначе, это был ее выбор. Ее никто не принуждал. И даже если потом что-то пойдет не так, лишь она будет за все ответственна…

I

Дарнли ожидал Марию в своей спальне в Холируде.

– Мои доспехи готовы, любимая? – нетерпеливо спросил он, когда она вошла. Мария только что имела неприятный разговор с лордом Сетоном, но не из-за собеседника, а из-за темы беседы – мятежа лорда Джеймса, который вместе со своими единомышленниками отказался явиться к ней.

– У меня не было выбора, не так ли? – вместо ответа обратилась она к своему верному распорядителю. – Я должна была призвать людей к оружию, чтобы они поддержали меня. Теперь я могу сразиться с ним.

Лорд Сетон покачал головой:

– Это трагедия.

– Это уже второй мятеж моих подданных! – Мария с трудом верила собственным словам. – Сначала Хантли, потом лорд Джеймс… И это после всего, что я для него сделала!

– Это из-за того, что вы для него сделали, – раздался голос Риччио. Лорд Сетон удивленно вскинул голову.

– Я думал, что мы одни, – резко сказал он.

Риччио вышел из маленькой соседней комнатки. Значит, вот где он прятался!

– Прошу прощения, я невольно подслушал вас, – ответил Риччио. – Я разбирал корреспонденцию в башенной комнате. Но, моя дорогая королева, как я уже сказал, это произошло из-за того, что вы сделали для него. Вы дали ему огромные поместья и сделали бастарда могущественным лордом. Разве остальное не предсказуемо?

– Нет, – отрезала она. – Я презираю неблагодарность. Это один из недостатков, которые я не терплю.

– Он больше не имел намерения следовать за вами. Воздержание от новых титулов и почестей было бы более верным способом обеспечить его лояльность.

– Я его королева милостью Божьей и по праву крови!

Риччио сокрушенно покачал головой:

– Думаю, в нем взыграла королевская кровь. Точнее, та малая толика, что течет в его жилах.

– Тогда я отомщу ему! – крикнула она, покинув комнату и устремившись в покои Дарнли. Теперь он сидел рядом с ней и хотел знать, когда ему принесут новые доспехи.

– Я… не знаю. – Мария совершенно забыла о его доспехах, наспех изготовленных местными кузнецами. Они переделали старые доспехи и подогнали их по его фигуре, а теперь должны были покрыть их позолотой.

– Ох! – разочарованно вздохнул он. Потом его лицо прояснилось: – А что ты наденешь?

– Я одолжу у кого-нибудь из мужчин половинные доспехи и буду носить их под одеждой. Мне не важно, как они будут украшены и будут ли хорошо сидеть на мне.

Она позволила себе полюбоваться Дарнли в новой обстановке. Он проследил за меблировкой своих покоев и уделил особое внимание своей кровати. Для нее отобрали самые лучшие бархатные покрывала с вышивкой в виде его семейного герба и родословной.

– Знаешь, что было вышито у моей матери на постельных покрывалах? – однажды спросил он, нежно сжимая Марию в объятиях после очередной ночи любви. – Образы святых! Только их нашили сверху, так что она могла м-менять их п-по с-святцам! – он смеялся так сильно, что едва смог закончить фразу. – Да, в этом вся моя мать. Я всегда вспоминаю о таких вещах, когда думаю о ней.

– Мне хотелось бы познакомиться с твоей матерью, – сказала Мария. Дарнли много говорил о ней.

– Лучше не стоит. Она старая ведьма.

Теперь Дарнли стоял, поглаживая покрывало своей кровати.

– Я устал от алого цвета, – неожиданно произнес он. – Пожалуй, лучше сменить его на золотой.

Он получил это покрывало всего лишь месяц назад!

– Боюсь, с этим придется подождать, – сказала она. – Я должна заложить свои драгоценности, чтобы содержать войско, выступившее против сэра Джеймса. Пять тысяч солдат обходятся недешево.

Дарнли отпустил покрывало.

– Спасибо за доспехи, – сказал он. – Я не представлял, что тебе пришлось пойти на такие жертвы.

Мария улыбнулась ему:

– Считай это моим свадебным подарком.

Мария призвала к оружию всех боеспособных мужчин, предложив им собраться в Эдинбурге, захватив пятнадцатидневный запас провианта. Под ее знаменами оказалось пять тысяч человек с графом Мортоном во главе авангарда и графом Ленноксом во главе арьергарда. Вместе с Марией в середине войска находились Дарнли, Риччио и несколько лордов, сохранивших ей верность. Перед отъездом она освободила лорда Джорджа Гордона из тюрьмы, где он сидел после смерти своего отца, и вернула ему наследный титул графа Хантли.

«Именно лорд Джеймс получил наибольшую выгоду от мятежа Хантли, – подумала она. – Именно для Джеймса его падение стало наградой. По крайней мере теперь сын навсегда останется врагом того, кто враждовал с его отцом. А враг моего врага – мой союзник».

Мятежники под командованием лорда Джеймса собрались в Эйре, на западном побережье Шотландии. Он был не один: к нему присоединился герцог Шательро, кровный враг Ленноксов; Киркалди из Грэнджа последовал его примеру. Это ранило Марию в самое сердце и одновременно удивило: она всегда считала Киркалди своим верноподданным и к тому же ясно мыслящим человеком. Граф Аргайл тоже находился на их стороне. Докладывали, что войско мятежников насчитывает лишь около тысячи двухсот человек, но в ближайшее время они ожидали подкрепления с севера, от графа Аргайла.

– Мы сразимся с ними до прибытия подкрепления! – воскликнула Мария. – Вперед! На Эйр!

В конце августа под развевающимися знаменами Мария со своим войском выступила из Эдинбурга. Погода выдалась теплой и солнечной. Несведущему человеку могло показаться, что они всего лишь отправились в дозорный поход, радуясь щедрому августовскому теплу и наблюдая за фермерами, собиравшими урожай. Однако под ее платьем для верховой езды, с алой и золотой вышивкой, скрывались легкие доспехи, а под капюшоном – стальной шлем. За пояс она заткнула два заряженных пистолета, чтобы в случае необходимости они оказались под рукой.

Она оставила Эрскина в Эдинбурге управлять замком и предупредила Рэндольфа, что если ему вздумается помочь мятежникам английскими деньгами, – лорд Джеймс попытался придать своему мятежу религиозный оттенок, представив его как восстание протестантов, возмущенных свадьбой католиков, – она окружит дом и возьмет его под стражу.

Они продвинулись на запад через Литлингоу и Стирлинг, а потом повернули на Глазго. По-прежнему стояла хорошая погода, придававшая происходящему некую праздничную атмосферу.

К удивлению Марии, мятежники не стали вступать с ними в бой, а попытались обойти с фланга, дабы воспользоваться их отсутствием в Эдинбурге. Развернувшись, армия Марии перестроилась и направилась обратно к Стирлингу. Внезапно разразилась буря. То тут, то там угрожающе сверкали молнии, вода лилась с неба, как во времена Всемирного потопа, превращая ручьи в бушующие потоки. Ливень молотил с такой силой, что вода попадала в рот, отчего люди начинали кашлять и задыхаться. Когда они достигли берега некогда мелководной речки Каррон, некоторых солдат смыло с палубы и точас унесло прочь. Скорее всего, они утонули.

– Давайте остановимся! – крикнул Дарнли. – Давайте остановимся и подождем здесь!

Пелена дождя застилала его лицо, не спасал даже шлем, а его волосы походили на мокрые сосульки.

– Нет! – прокричала в ответ Мария. – Мы не можем останавливаться, нужно преследовать их!

Она посмотрела на бурлящие мутные воды реки и перекрестилась: «Боже, смилуйся над душами погибших!» Потом она направила лошадь вперед, надеясь, что ее не унесет на стремнине. И лошадь благополучно вынесла ее на другой берег. Дарнли против своей воли последовал за женой, вцепившись в гриву своего коня.

Мятежники вступили в Эдинбург, но город взять не смогли. Горожане не присоединились к ним, а Эрскин, сохранивший верность королеве, открыл встречный огонь из замка, и они были вынуждены отступить. На этот раз мятежники двинулись на юг к Димфрайсу, где в нерешительности остановились и стали ждать помощи от англичан.

Войска Марии тоже наконец сделали привал и разбили палатки прямо в поле. Она была чрезвычайно рада – недавно ей сообщили о бегстве мятежников. Теперь она стояла у входа в свой шатер, держась за откинутый клапан, и смотрела на закат, окрасивший постепенно успокаивавшиеся воды Каррона.

– Я хотела этого, – пробормотала она. – Я хотела узнать, каково быть мужчиной, носить доспехи и ночевать в чистом поле. Говорят, нужно быть осторожнее в своих желаниях, потому что они могут исполниться.

– Тебе нравится быть мужчиной? – спросил Дарнли, вытянувшийся на походной кровати.

– В некотором смысле.

– Война – славное дело! – воскликнул он. – Мне очень понравилось.

– Мы еще ни с кем не сражались, – сказала Мария. – Мы только скакали и преследовали мятежников.

– Тогда стоит назвать это «гонкой преследования». Теперь лорд Джеймс и его подручные убрались с пути. Завтра он побежит к границе, если Босуэлл не перехватит его.

– Да. Босуэлл правит пограничными землями, но я не приказывала ему устроить засаду на мятежников.

– Почему же?

– Я испытываю его. Он вернулся в Шотландию без разрешения и формально все еще находится под арестом. Он стал добиваться аудиенции. Теперь мне интересно, станет ли он активно помогать нам или переметнется на другую сторону. Возможно, он ожесточился из-за моего несправедливого отношения к нему. Опять-таки это произошло по наущению Джеймса!

У Марии к горлу подступил комок: к своему ужасу она вдруг осознала, что многие ее поступки и решения были подсказаны, одобрены и приведены в действие при негласном содействии лорда Джеймса. Это отдалило от нее многих людей, и она, по сути, осталась в одиночестве… в его власти.

– Не переживай об этом, – сказал Дарнли. – Иди ко мне!

Озадаченная его тоном, она оставила эти слова без внимания.

– Посмотри на реку, – сказала она. – Каррон… но для бедных людей, утонувших сегодня, он стал настоящим Хароном.

– Я сказал, иди сюда! – Дарнли похлопал по своей кровати. – И закрой клапан!

Мария подошла к нему и заметила на его лице странное выражение. Когда она наклонилась, Дарнли схватил ее и притянул к себе. Его пальцы впились ей в шею.

– Значит, ты хочешь знать, каково быть мужчиной? – грубо спросил он. – Хорошо, будь мужчиной. Возьми меня! Возьми меня против моей воли!

Мария ощутила непривычный укол страха. Дарнли внезапно стал другим. Его взгляд был холодным и напряженным.

– Нет, что за глупости! – она попыталась высвободиться, но он крепко держал ее. Его хватка оказалась на удивление сильной.

– Пожалуйста, отпусти меня, – попросила она.

– Нет! – он притянул ее лицо к своему. – Если ты не хочешь играть в мою игру, я накажу тебя!

С поразительной скоростью он опрокинул ее на спину и начал стягивать с нее одежду.

– Генри, нет! – Что с ним случилось? Он прижался губами к ее губам, отчего ее зубы заскрежетали, и она почуяла странный, но смутно знакомый запах. Что это такое? Она уже пробовала это раньше.

Он срывал с Марии нижнее белье, обнажая ее тело.

– Не двигайся! – прошипел он ей в ухо. – Не шевелись, я приказываю тебе!

Вместо того чтобы подчиниться, она попыталась оттолкнуть его. Он зажал ей рот ладонью и выдохнул:

– Ты обязана подчиняться своему мужу! Ты знаешь, что должна быть покорна моей воле!

– М-м… м-м… – Мария попыталась что-то сказать. Что с ним происходит? Потом она внезапно узнала запах. Это виски! Он был пьян! Она едва не рассмеялась от облегчения. Только и всего?

– Тихо! – велел он. Одна его рука вцепилась ей в плечо, а другая по-прежнему дергала ее за одежду. Словно безумец, он держал ее в плену, пока не удовлетворил свое желание.

Она слышала звук солдатских рожков снаружи, объявлявший о том, что настало время ужина. Звук казался очень далеким.

* * *

Джон Нокс, оставшийся в Эдинбурге, завершил описание неудачной попытки мятежа в Эдинбурге: «Несмотря на общую усталость, королева проявила немалое мужество и постоянно находилась впереди».

Да, ему пришлось признать это: королева обладала несравненным мужеством. Мятеж окончился ничем. Лорду Джеймсу и его соратникам пришлось бежать в Англию и искать там убежища.

«Я предупреждал его, – подумал Нокс. – Я предупреждал, что у него не хватит сил. Те, кто занимал выжидательную позицию, перешли не на ту сторону».

* * *

Мария была рада вернуться в Холируд, который стал для нее настоящим домом. Уже во дворце ее поразила мысль, что совсем недавно мятежники подступили к его стенам, собираясь завладеть им. Еще никогда это место не было так дорого ее сердцу.

Поздно вечером она опустилась на колени перед распятием из слоновой кости, подаренным ей в аббатстве Сен-Пьер, и тихо обратилась к Господу.

– Господи, – прошептала она. – Благодарю Тебя за возвращение моего королевства.

Но в ее душе поселилась глубокая печаль. Она не могла забыть своих возвышенных надежд и трепета ожидания, когда впервые перед этим самым крестом ей был дан знак свыше вернуться на родину.

– В меру моих сил я старалась быть мудрой правительницей. Я искала Твоего совета. Однако некоторые дворяне остались недовольны. И наградой за мои усилия стало их предательство.

Это была правда, и она сильно ранила, несмотря на то что попытка мятежников оказалась неудачной.

– Пожалуйста, помоги мне! – Мария повысила голос. Перед ее мысленным взором вдруг всплыли еще несколько неприятных эпизодов с Дарнли, когда насилие сопровождалось елейными любезностями, и это по-настоящему ее пугало. Иногда Марии казалось, что рядом с ней находится совершенно незнакомый человек.

Он не выказал ни малейшего желания помочь ей разобраться с последствиями мятежа, осуществить правосудие и раздать награды. Он вообще не проявлял интереса к государственным делам, хотя продолжал настаивать на полномочиях соправителя. Порой, когда он бывал груб, то говорил: «Неудивительно, что я не подписываю документы и не прихожу на заседания Тайного совета – ведь ты удерживаешь титул, который по праву принадлежит мне. Сделай это, и тогда я буду настоящим королем!» Ее ответ всегда был неизменным: «Сначала покажи себя достойным правителем».

Послышался шорох. Кто-то вошел в комнату! Мария застыла, опасаясь, что это Дарнли. Но рука ласково прикоснулась к ее плечу, и она услышала тихий голос Мэри Сетон:

– Я помолюсь вместе с вами.

Она опустилась на колени рядом со своей госпожой и оставалась совершенно неподвижной до тех пор, пока Мария не поднялась на ноги. Тогда она тоже встала. Все движения девушки были настолько грациозными, что придавали изящество всему, что она делала.

– Мне жаль видеть вас в таких расстроенных чувствах, – сказала она.

– Нет ничего, что Он не мог бы исправить, – ответила Мария и указала на распятие.

Мэри Сетон усадила Марию на стул, села напротив нее и взяла ее руки в свои.

– Я надеялась, что брак принесет вам счастье, – начала она.

– Я тоже, – отозвалась Мария. – Я не могу назвать себя несчастной. У меня для тебя приятная новость: думаю, я беременна.

– Поистине радостная весть! А что говорит лорд Дарнли?

– У меня… не было возможности побеседовать с ним об этом.

– Понятно, – Мэри подождала продолжения, но, ничего не услышав, добавила: – Мне очень жаль, что так случилось с лордом Джеймсом. Я знаю, что это причиняет вам боль. Измена хуже всего, когда она исходит от тех, у кого есть причины любить нас.

Да. Он не был обычным мятежником.

– Он заблуждался, когда надеялся заручиться поддержкой от королевы Елизаветы, – сказала Мария. – Когда он бежал в Англию, то получил от нее лишь публичный выговор. Его унизили перед заграничными послами, – Мария невесело рассмеялась. – Я была рада узнать, что могу рассчитывать на поддержку Елизаветы в тяжелое время. Моя сестра-королева все же показала, что мы на одной стороне.

* * *

– Вас радует то, что произошло с мятежниками после того, как они получили аудиенцию у английской королевы? – спросил Риччио, оторвавшись от своей корреспонденции. Мария диктовала письмо с формальным осуждением этой аудиенции, адресованное ее дяде, кардиналу Гизу. Она тщательно составляла фразы и подбирала выражения. Риччио чувствовал, что она дистанцируется от кардинала и не хочет быть до конца откровенной с ним. Но с другой стороны, после ее свадьбы мир превратился во враждебное для нее место, полное людей, не одобрявших ее выбор. Хотя Риччио не имел доказательств, он подозревал, что кардинал был одним из таких людей.

– Мой брат! – ее лицо было печальным. – Утратить его верность… нет, я не могу потерять то, чего никогда мне не принадлежало. Но я так обманулась в нем!

– Значит, вина лежит на нем, а не на вас.

– Да, но мне будет не хватать его. Он много значил для меня как человек.

– Теперь у вас есть муж, который может заменить любого брата.

– Это не одно и то же, – она снова замкнулась в себе при слове «муж». – Одно только начинается, другое всю жизнь было со мной.

– Считается, что супружеские узы в конце концов оказываются прочнее родственных.

– Для этого нужно время, – бросила Мария и вернулась к письму. – Итак, продолжим.

Риччио отложил письменные принадлежности. Он устал. Доведение каждого письма до совершенства, правильная расстановка слов на листе и красивый почерк, достойный адресата, – все это оказалось довольно кропотливой работой, требовавшей немалых усилий. Чернила быстро расплывались, и на гладкой бумаге трудно было удерживать ровные строки.

– Вы хорошо потрудились, Риччио, – подытожила Мария. – Вы собираетесь присутствовать на аудиенции лорда Босуэлла или хотите отдохнуть? В ближайшее время мне не понадобятся ваши услуги.

Может ли он верить ей на слово? Такие беседы бывают очень утомительными. Но тут в комнату с раздраженным видом вошел Дарнли. Риччио тут же принял решение.

– С вашего разрешения, я пойду, дорогая королева, – сказал он и поцеловал ей руку, а потом, поддавшись внезапному порыву, чмокнул ее в щеку.

Дарнли грозно уставился Риччио в спину, когда тот выходил из комнаты, а потом повернулся к Марии.

– Ты слишком много позволяешь ему, – недовольно пробурчал он. – Слуги не должны целовать королев.

– В самом деле, – согласилась она, чтобы как-то успокоить его. – Но он мне скорее как брат, нежели слуга.

Дарнли продолжал хмуриться.

– Я полагал, ты покончила с братьями, – наконец сказал он.

Его слова вызвали у Марии настоящую физическую боль. Покончила с братьями…

– Когда-то Джеймс был хорошим братом, – ответила она. – Эти воспоминания дороги мне.

– Ты слишком мягкосердечна, – он фыркнул. – И ты собираешься так же вести себя с графом Босуэллом?

– Почему бы и нет? Должна признать, меня восхищает его отвага. Мой суд был несправедливым, потому что я приняла свидетельство графа Аррана против него, хотя все знают, что он безумец. Но Босуэлл не стал покорно дожидаться своей участи и бежал из тюрьмы.

– А потом без разрешения вернулся в Шотландию. Разве это повод для восхищения? Почему его непокорность более похвальна, чем мятеж лорда Джеймса?

– Потому что он не стал собирать армию против меня, а, скорее, решил прийти мне на помощь.

– М-да, – Дарнли снова нахмурился. – И теперь ты хочешь поручить охрану границы ему, а не моему отцу.

– Эти места – родные для Босуэлла. Он хорошо их знает и знаком со всеми, кто живет на приграничных землях. Ему известны сложные переплетения родственных связей, в которых мы не можем разобраться. Твой отец… – граф Леннокс так и не смог ей понравиться, – … твой отец родом из другой части страны и не способен на это. Там все зависит от доверия и родственных отношений.

– Босуэлл мало что сделал для нас, – настаивал Дарнли.

– Ему не понадобилось что-то делать. Мятежники сразу же бежали в Англию.

– Хм-ммм…

Мария подошла к мужу и обвила руками его шею:

– Не держи на него зла. Он нам нужен. Мы потеряли так много людей! Лорда Джеймса больше нет с нами, и Киркалди… такой храбрый воин, каких еще поискать. Те, кто сражался со мной против Хантли, теперь выступают против меня. Это были лучшие люди королевства.

– Граф Босуэлл, – объявил стражник.

– Впустите его, – Мария посмотрела на Дарнли, предупреждая его взглядом. Тот отошел в дальний угол и устроился там с оскорбленным видом, скрестив на груди руки. Место, где он сидел, находилось в такой глубокой тени, что его трудно было заметить.

Джеймс Хепберн вошел в зал, держа шляпу на руке, согнутой в локте. Он решительно подошел к трону и опустился на колени за несколько шагов от него, так что Мария могла видеть лишь его рыжую макушку. Потом он поднял голову и посмотрел на нее.

– Милосердная королева, – начал он. – Минуло четыре года со времени нашей последней встречи. За это время многое произошло, и мы стали другими людьми. Однако я утверждаю – а я не льстец, – что ваша красота стала поистине несравненной, наряду с вашей властью и репутацией. Теперь вы истинная королева. Шотландии очень повезло.

– Прошу вас, встаньте, – сказала она.

– Слушаюсь, – Хепберн выпрямился, и Мария жестом разрешила ему приблизиться. Он направился к ней пружинистым шагом, выдававшим энергию и целеустремленность. Сейчас ему было тридцать лет, и какие бы лишения он ни претерпел в тюрьме, французское гостеприимство, очевидно, стерло их следы. Он излучал силу и уверенность в себе.

– Лорд Босуэлл, вы прибыли в Шотландию без нашего разрешения, – сказала она.

Он улыбнулся.

– Прошу прощения, Ваше Величество. Мне очень хотелось вернуться, а вы занимались другими делами, – он приподнял бровь. – Кроме того, я хотел избавить вас от другой утомительной задачи: подписывать мои бумаги.

Она не удержалась от смеха:

– Нет, вы решительно неисправимы! Не говорите мне, что это было настоящей причиной.

Он шутливо взмахнул рукой.

– Но каковы бы ни были ваши причины, вы доказали свою верность во время последнего мятежа, – продолжила она. – Мы благодарны за это и возвращаем вам должность командира пограничной стражи. Мы восхищаемся недавней бдительностью, которую вы проявили на страже наших южных рубежей, когда они подверглись угрозе.

– Никто не направлялся в мою сторону, – возразил он. – Мятежники перешли границу в Карлайле на дальней западной стороне, за пределами моей юрисдикции. Правда, с тех пор они переместились на восток. Я слышал, что теперь они обосновались в Ньюкасле и пытаются прожить на ничтожное пособие от королевы Елизаветы.

Мария невольно вздрогнула. Значит, Елизавета все-таки поддерживает их, несмотря на высокомерные заверения?

– Ньюкасл – унылый городок, но с крепким замком, – продолжал Босуэлл. – Кроме того, там есть руины древней стены, привлекающие поэтов и ученых. Возможно, лорд Джеймс найдет там утешение. Он может сидеть на замшелом кургане и размышлять о ходе времени, королях и королевах, – он помедлил и склонил голову набок. – Елизавета публично велела ему покинуть свое королевство как изменнику. Однако он остается в Англии и даже получает поддержку от нее.

Это был вопрос?

– Тогда положение не такое, каким кажется на первый взгляд, – наконец произнесла Мария.

– Не могу не согласиться с вами, – ответил Босуэлл.

– Но кому можно доверять? – послышался из угла тонкий голос Дарнли.

– Не смею ответить, пока не узнаю, кто говорит, – с улыбкой произнес Босуэлл. – Это может оказаться слишком опасно.

– Говорит король, – снова раздался высокий голос.

– Ах! – голос Босуэлла, наоборот, сделался более звучным и глубоким. – Тогда я должен сказать, что доверять можно лишь тем, кто любит вашу супругу и королеву так же преданно, как вы сами. Хотя она прекрасна, добра, умна и достойна всяческого доверия, есть люди, которые недолюбливают ее за эти достоинства и хотят причинить ей вред. Было бы ошибкой полагать, что хороший правитель будет любим всеми. Ее достоинства могут возбудить зависть и ненависть среди недостойных.

– Теперь у мятежников значительно меньше людей, – сказала Мария. – Они лишатся своих земель и титулов, как только соберется парламент. Джеймс Стюарт превысил свои полномочия и утратил право носить титул графа Морэя.

– Опасная вещь, Ваше Величество, – Босуэлл казался приятно удивленным. – И хороший урок для нас всех.

– Тогда не превышайте собственные полномочия, милосердно дарованные королевой! – вскричал Дарнли и внезапно вскочил на ноги.

– Не смею и думать об этом, – с серьезным видом парировал Босуэлл. – Я довольствуюсь тем, что угодно Ее Величеству.

Когда Босуэлл ушел, в очередной раз заверив королеву в своей преданности, она повернулась к Дарнли.

– Тебе не стоило быть таким грубым с ним, – сказала она, опустившсь на стул.

– Я не доверяю ему, – холодно ответил Дарнли.

– Он ничем не заслужил недоверие в отличие от всех остальных. Мне пришлось отозвать полномочия посла Рэндольфа за его лояльность к мятежникам. Мортон остается здесь, но я знаю, что он заигрывает с мои братом, переписывается с ним и сообщает, куда ведет мои войска, будучи государственным канцлером. Правда, Аргайл не стал открыто поддерживать мятежников. Он не привел обещанное подкрепление и не бежал в Англию вместе с ними, но все равно обманул мое доверие. Фактически, он предал обе стороны.

– Значит, доверие так дорого для тебя?

– Дороже всего остального. Когда кто-то предает меня или даже остается в стороне и не поднимает свой голос или меч, чтобы остановить предателей, он навсегда потерян для меня.

– Потерян для тебя… – повторил Дарнли и поцеловал ее руку. – Как это печально.

Он слегка прикрыл свои красивые глаза с длинными ресницами. Теперь, когда он был с нею нежен, Мария наконец решилась рассказать ему о беременности.

– Генри, нам предстоит радостное событие. Мы ожидаем наследника… Видишь, я уже стала сильно уставать. Мне потребуется больше отдыхать. Следующие семь месяцев мы должны провести в тишине и покое, чтобы создать самую лучшую обстановку для нашего будущего ребенка.

Лицо Дарнли озарилось счастьем:

– Ребенок! О, Мария, любовь моя! Ребенок, наш ребенок!

Она почувствовала облегчение, потому что втайне опасалась реакции мужа. В последнее время он вел себя совершенно непредсказуемо.

Дарнли обнял ее:

– Я буду с нетерпением ждать родов и горд быть отцом твоего ребенка. Я стану отцом короля! Короля по праву рождения. Ему не понадобится получать одобрение парламента для подтверждения своего титула или полагаться на жену, которая только тянет время!

– Ах, оставь это. Ты похож на пса, выпрашивающего кость.

– Ты приказываешь мне оставить тебя? Хорошо же! – он повернулся и быстро направился к двери.

– Я велела тебе не оставить меня, а сменить тему.

Шпалера хлопнула, когда он закрыл за собой дверь. Это был знакомый звук и привычное зрелище.

Мария покинула зал для аудиенций и направилась в свою спальню. Она устала и шла довольно медленно. До сих пор беременность напоминала о себе лишь тем, что Мария часто пребывала в полусонном состоянии и время от времени ощущала упадок сил. Она не страдала от тошноты и не падала в обморок, как предсказывал Бургойн. Она по-прежнему выполняла свои обязанности, которые после «гонки преследования» переключились с поля боя на политические решения. Но это было утомительно.

Из-за вынужденного ограничения подвижности она в последнее время увлеклась шитьем, особенно созданием эмблематических узоров. Сначала она относилась к этому просто как к рукоделию, избавлявшему от скуки и позволявшему скоротать время, но постепенно это занятие превратилось в упражнение для ума и возможность ускользнуть в мир, где все было упорядочено в соответствии с некими тайными принципами. Сейчас она работала над декоративной панелью с символическим изображением ее и Дарнли: к основанию пальмы, увенчанной короной, подползала сухопутная черепаха. Черепахой был Дарнли, а она – деревом. Когда фрейлины попросили ее раскрыть смысл рисунка, она отказалась. Это являлось достоинством эмблематических панелей: считалось, что они могли означать что угодно.

Она опустилась в кресло с мягкой стеганой обшивкой, удобно расположенное у окна, и взяла свою коробку с шитьем. Рисунок отражал ее растущее беспокойство по отношению к Дарнли: был ли он всего лишь сухопутной черепахой, стремившейся занять более высокое положение с помощью брака? Его требования о получении статуса полноправного монарха и соправителя становились все более настойчивыми… Почему парламент не утвердит их? Почему она так жестока, что не хочет созвать парламент и сделать это?

Между тем Дарнли совершенно не уделял внимания своим королевским обязанностям. Он никогда не подписывал документы, поэтому пришлось изготовить факсимиле его подписи. Он постоянно выезжал на охоту, любил прогулки верхом или…

Мария достала полоску плотного коричневого шелка и начала отделять нити. Она продела в игольное ушко требуемое количество нитей и поднесла вышивку к свету.

… или куда-то уходил по ночам. Но куда? После ужина она часто спускалась по спиральной лестнице в его покои, надеясь застать его в одиночестве, но никого не находила там даже в самую ненастную погоду. Когда она спрашивала об этом, он отказывался отвечать. Иногда поздно ночью она слышала шум во дворе, когда он стоял у ворот и требовал впустить его. Его голос был громким и невнятным. Даже днем его иногда окружали винные пары.

Мария начала заполнять темно-желтые точки на панцире черепахи. Продеть иглу, вынуть нитку, снова вдеть иглу… эти движения успокаивали ее.

Она чувствовала себя одинокой, более одинокой, чем раньше, поскольку не могла поговорить с единственным человеком, который мог откликнуться на ее чувства.

«Я вышла замуж для того, чтобы избежать одиночества, – подумала она. – Вместо этого я получила одиночество в самом ужасном смысле этого слова».

И королевство не успокоилось после окончания «гонки преследования». Люди были недовольны. Она ощущала это во внезапной тишине вокруг себя и в подавленном настроении, будто овладевшем жителями Эдинбурга. Дарнли откровенно не любили, и теперь она иногда тоже испытывала неприязнь к нему. Все началось с его жестокой выходки в шатре, когда они преследовали мятежников.

«В это время в прошлом году он еще даже не приехал в Шотландию, – подумала она. – Потом он появился, и я влюбилась в него. Неужели прошло так мало времени? Неужели любовь может быть так недолговечна?

Все изменится после рождения ребенка. Да, все изменится. Все должно измениться…

Но тем временем… мне не хватает лорда Джеймса, – с удивлением подумала она. – Мне не хватает его присутствия, не хватает того человека, которым я его считала. Но больше ни слова об этом, – строго приказала она себе. – Какой монарх может пасть так низко, чтобы тосковать по изменнику?»

II

Дарнли пробирался по темным аллеям, тянувшимся параллельно Кэнонгейту, закрыв плащом большую часть лица и сгорбив плечи, чтобы скрыть свой рост. Он снова вырвался на волю, сбежал из душного Холируда туда, где мог дышать свободно. После заката не составляло особого труда затеряться в темных эдинбургских переулках. Все добрые протестанты разошлись по домам («Скорее всего, читать Библию и молиться», – думал он), но Эдинбург мог предложить гораздо больше, чем разрешала реформистская церковь. В аллеях и переулках работали таверны и дома, где можно было найти утехи иного рода.

Он лишь недавно, поначалу робко и неуверенно, приступил к знакомству с этими другими развлечениями. По правде говоря, он чувствовал себя виноватым. В конце концов, он недавно женился. Но то, чего ему так хотелось, было отвратительно для него самого, а значит, тем отвратительнее для его жены. Лучше прямо платить за это и покупать плотские радости у тех, кто считает это невинной забавой или, во всяком случае, повседневной рутиной.

Что касается выпивки, приятно было отправиться в заведение, специально предназначенное для этой цели, вместо того чтобы суетиться и привлекать внимание ради лишнего глотка в официальной обстановке. Кубки на пирах наполняли слишком редко, хотя вино было лучшего качества. А его слуги Тейлор и Энтони Сэнден постоянно косились на него, если он позволял себе несколько глотков виски в своих личных покоях. Он знал, что они мысленно подсчитывают каждый глоток.

Дарнли распахнул дверь таверны с веселой вывеской «Задница монаха», на которой монах поднимал рясу, демонстрируя голые ягодицы. Таверна представляла собой небольшое полутемное заведение, находившееся рядом с переулком Блэкфрирс, и Дарнли считал его идеальным для своих целей: оно было достаточно популярным, чтобы не выделяться на фоне остальных, но не чересчур многолюдным в это время суток. Он поискал место на скамье и подозвал служанку еще до того, как сел.

– Добрый вечер, Ваше Величество!

Дарнли вздрогнул. Кто мог узнать его? Он обшарил взглядом помещение и остановился на массивной мускулистой фигуре Арчибальда Дугласа, раскинувшегося на скамье. Арчибальд поднял кружку и отсалютовал ему.

Проклятье! Теперь ему придется сидеть со своим дальним родственником. Он передернул плечами. Ходили слухи, что мрачный и язвительный Арчибальд был убийцей и не брезговал заказами на кровавую работу.

– Неожиданная встреча, кузен, – пробормотал Дарнли, усаживаясь рядом с ним. Мощное бедро Арчибальда находилось лишь в нескольких дюймах от него; тот и не подумал подвинуться, как требовали приличия.

– Я и не знал, что муж королевы посещает такие места, – заметил Арчибальд. – Какой приятный сюрприз.

Арчибальд сделал большой глоток. Когда он опустил кружку, Дарнли увидел капельки эля, поблескивавшие на его бороде.

– Каждому иногда нужно сменить обстановку, – ответил Дарнли. – А здешний эль мне по вкусу.

Он не кривил душой. В последнее время ему пришлось отказаться от виски. Дело было не только в том, что этот напиток стало трудно достать после раздора с графом Аргайлом, который удалился в свое поместье на севере, – виски раздражал его желудок и награждал пульсирующей головной болью по утрам. Приходилось довольствоваться элем и вином.

– Что еще вам по вкусу? – поинтересовался Арчибальд. Дарнли оцепенел. Неужели он знает про его визиты в другие места?

– Мне нравился вкус виски графа Аргайла, но теперь его трудно достать, – осторожно начал он.

– Ага, – Арчибальд крякнул и сделал еще один глоток. Дарнли принесли эль, и он жадно отхлебнул из кружки. Он уже несколько часов ожидал этого.

Вместе они опустошили несколько кружек. После первых трех Дарнли почувствовал желанное облегчение. Понадобилось три большие кружки эля, чтобы добиться эффекта, сравнимого с тем, что он получал от одной фляжки крепкого напитка. Теперь он не возражал против общества Арчибальда – в сущности, он испытывал определенную приязнь к своему родственнику. Свечи в комнате горели так же красиво, как роговые светильники во дворце, отливавшие мягким янтарным светом. Деревянная обшивка стен казалась такой же роскошной, как слоновая кость. Внезапно перед ним возник образ Марии с распущенными волосами в ночной рубашке в его постели… белая кожа ее ног, напоминавшая мраморную статую…

– Королева занята сегодня ночью? – спросил Арчибальд.

– Нет, – он понятия не имел, занята ли она. Он знал лишь, что хочет отправиться к девкам из маленького дома, расположенного немного дальше по улице, где он сможет утолить свои фантазии без какого-либо стыда и лишних вопросов, как и собирался с самого начала.

– Значит, она не со своим секретарем? – Арчибальд выглядел удивленным.

– Не знаю.

– А-а!

Восклицание повисло в воздухе, словно жужжащий шмель.

– Что вы имеете в виду? – натянуто спросил Дарнли.

– Я имею в виду, что обычно она проводит время с ним – с этим странным человечком со странными вкусами.

Дарнли фыркнул и едва не подавился от смеха:

– Я уже давно знаком с Риччио, и в его вкусах нет ничего странного. – На самом деле итальянец обладал хорошим вкусом в том, что касалось одежды, еды, вина и книг, – в большинстве вещей, которые реформистская церковь считала греховными.

– Тогда почему королева развлекается с ним? – спросил Арчибальд, стараясь придать своему лицу озадаченный вид.

– Не понимаю, что вы имеете в виду.

– Конечно, вы должны так отвечать. Прошу прощения. Если это происходит с вашего разрешения… – Арчибальд пожал плечами…

Он намекает… он осмеливается намекать, что Дарнли – рогоносец, причем по собственному желанию? Что он стоял рядом и смотрел, пока секретарь-итальянец ублажал его жену?

– Я не потерплю такого оскорбления! – вскричал Дарнли и схватился за рукоять меча. Арчибальд тоже встал, и его массивное туловище как будто целиком заполнило таверну.

– Я не собирался оскорблять вас, – сказал он. – Как добрый родственник, я всего лишь пытался предупредить вас и сообщить об опасности. Моя преданность вам заставляет меня сказать об этом.

Арчибальд казался совершенно искренним. Дарнли, который был слишком пьян даже для того чтобы обнажить меч, плюхнулся на скамью. Его мысли бешено вращались по кругу.

– Вы лжете, – выдавил он. – Это неправда!

Куда делся Арчибальд? Его родственник ушел. Дарнли заказал еще одну кружку эля.

Он прислонился к стене и прикрыл глаза. Сегодня ночью он не пойдет к девкам. Нет, он отправится к жене. Есть ли хотя бы одна причина, по которой она может отказать ему? К черту девок! И к черту Риччио!

Дарнли нарисовал воображаемую сцену, которая всегда возбуждала его. Он хотел, чтобы Мария целовала и лизала ему пятки, потом ноги, медленно приближаясь к паху и щекоча его своими волосами. Она отбросит волосы, и они окружат его ноги мягким шатром, а потом начнет продвигаться к его члену… Сама мысль об этом так возбудила его, что он едва смог сдержаться. Он нашарил кошелек, чтобы расплатиться за эль, и, шатаясь, вышел на улицу, едва способный нормально передвигаться из-за болезненной эрекции.

Мария попросила Мэри Сетон принести настой липового цвета, чтобы сполоснуть плечи и шею. Было уже поздно, и она собиралась в постель. Теперь ей требовалось больше спать, и, честно говоря, она была рада немного побаловать себя.

Тонкий аромат липового цвета навевал сон, и ей нравилось закрывать глаза и представлять себя на цветущем летнем лугу.

– Спасибо, дорогая Мэри, – сказала она, взяв узкую стеклянную бутылочку. Жидкость в ней имела бледно-розовый оттенок. Мария налила немного на ладонь и стала медленно втирать ее в шею, чувствуя, как расслабляются мышцы.

– Мне вернуться попозже для молитвы? – спросила Мэри Сетон.

Они часто читали молитвы по четкам перед сном, но после свадьбы Марии этот обычай прервался. В последнее время, когда Дарнли уходил куда-то по вечерам, они вернулись к прежнему занятию.

– Да, – ответила Мария.

Оставшись одна в спальне, она еще некоторое время втирала лосьон в шею и плечи, а потом почитала стихи дю Белле.

Si notre vie est moins qu’une journée

En l’éternel, si l’an qui fait le tour —

Chasse nous jours sans espoir de retour…

О, если б жизнь была короче дня

В мгновенье вечном, если бы небес вращенье

Не возвращало к прошлому меня…

Дверь распахнулась, и на пороге появился Дарнли. Он остановился и тяжело привалился к косяку.

– Итак, ты одна, – начал он. Его голос был громким, а тон обвиняющим. Он вошел и с грохотом захлопнул дверь.

– Да, но ненадолго. Скоро я ожидаю… – она закрыла книгу, собираясь обнять его.

– Ага, так ты ждешь гостя? Ну что ж, отпусти его! Ты знаешь, кого я имею в виду! – Дарнли рывком двинулся к ней.

Только не это! Он опять напился! Сердце Марии упало, но в то же время она пришла в бешенство. Ее тихий вечерний ритуал теперь пропал безвозвратно.

– Нет, не знаю, – она попятилась.

– Иди сюда! Не бегай от меня! – он схватил ее за плечи и прижал к себе. Она ощущала его возбуждение точно так же, как в тот раз, когда он напал на нее в походном лагере. Он начал срывать с нее одежду, но был настолько пьян, что не смог даже этого.

– На колени! На колени, и обслужи меня! – он схватил ее за голову и попытался наклонить к своим ногам. Она отшатнулась и влепила ему крепкую пощечину.

– Ты пьян! – закричала она. – Как ты посмел в таком виде ворваться в мою спальню?

– В твою спальню? В твою спальню? – произнес он дрожащим монотонным голосом. – Что такое «твое» и «мое»? Разве мы не одна плоть? Разве муж не един со своею женою?

Он прыгнул вперед и попытался ухватить ее, но она легко увернулась. Когда Дарнли упал, Мария едва сдержалась, чтобы не пнуть его. Ее охватила дрожь. Попятившись, она подошла к двери спальни.

– Отведите короля в его покои, и пусть его слуги позаботятся о нем, – ровным голосом приказала она.

Когда слуги взяли Дарнли под мышки и уволокли прочь, Марию неудержимо затрясло от гнева и нервного напряжения.

Когда ее муж напивался, он превращался в чудовище. И эта ситуация продолжала только усугубляться, потому что он стал выпивать гораздо чаще, чем раньше. Теперь ей придется держать дверь спальни запертой. Все еще дрожа, Мария вошла в спальню и повернула в замочной скважине большой железный ключ. Потом закрыла на засов дверь, выходившую на спиральную лестницу.

III

Дарнли подергал дверь, ведущую в спальню Марии, но она была заперта. До сих пор он даже не думал о предположении Арчибальда Дугласа, будто с их браком что-то не в порядке. На самом деле он хотел опровергнуть коварные инсинуации Дугласа, когда поднялся по спиральной лестнице между спальнями, тихо подошел к двери и осторожно взялся за дверную ручку. Прижав дверь к косяку, чтобы заглушить звук, он повернул ручку и толкнул ее. Никакого движения. Дверь заперли изнутри. Раньше Мария никогда так не поступала. Дарнли приложил ухо к массивной деревянной створке, где не было замочной скважины, через которую можно было бы заглянуть в комнату. Он ясно расслышал мужской и женский голоса: Мария и Риччио.

Он почувствовал физическую боль и привалился к двери. Его предали.

Или нет? Может ли существовать другое объяснение?

Но тогда зачем запирать дверь?

Нет, иного объяснения, кроме того, на которое намекал Дуглас, быть не могло.

Риччио – любовник Марии.

Дарнли мог бы рассмеяться, если бы унижение не оказалось таким тяжким. Итальянец был старым – ему по меньшей мере пятьдесят! – безобразным и на целую голову ниже Марии. И к тому же низкого происхождения.

Но все это лишь усугубляло оскорбление.

Если бы она выбрала Мейтленда, ухоженного, изощренного и чрезвычайно умного, тогда… Или Босуэлла с его опытом в плане ублажения женщин… Или даже французского посла де Фуа с его европейской savoir-faire[1] и склонностью к интригам… любого, про кого он мог бы сказать: «У него есть то, чего нет у меня»… Но Риччио!

Дарнли повернулся и спустился по лестнице, настолько ошеломленный, что едва переставлял ноги. Войдя в спальню, он бросился ничком на огромную кровать – ту самую, куда раньше приходила Мария. И куда она больше не придет…

Когда сцены их недавних любовных игр прокручивались в его памяти и казались такими же яркими, словно их изобразил один из голландских живописцев, его глаза застилали слезы. Как она стремилась к нему… Ее слова… Неужели все это ложь? Неужели она говорит те же самые вещи Риччио в этот самый момент, лежа с ним в одной постели?

Дарнли стукнул кулаками по мягкому пуховому матрасу. Мысль о том, что Мария сейчас в объятиях другого мужчины, была невыносимой.

«Ты должен принять это, – строго приказал он себе. – Правду не скроешь. Она развлекалась с тобой и использовала, чтобы забеременеть и родить наследника королевской крови, а теперь ты больше не нужен ей. Она обещала сделать тебя полноправным королем; теперь она говорит, что это невозможно, что ты должен подписывать бумаги и присутствовать на заседаниях Тайного совета, чтобы заслужить это право. Но это всего лишь предлог. Истина в том, что ты выполнил свое предназначение. Теперь от тебя можно избавиться. На самом деле она больше не любит тебя».

Боль от этой мысли была сродни колющей ране от удара мечом. Но она ничтожна по сравнению со следующей: «Возможно, она никогда не любила тебя, и все твои воспоминания и драгоценные слова ничего не стоят. Ты никогда не имел того, что считал своим».

А быть может, и ребенок вовсе не от него, а от Риччио…

Дарнли разрыдался, уткнувшись в подушку. Он плакал до тех пор, пока не обессилел и не почувствовал себя опустошенным.

Должно быть, он заснул, потому что, когда попытался открыть глаза, веки слиплись от высохших слез. Он застонал. Почему он полностью одет? Произошло что-то неприятное, что-то ужасное, затаившееся на грани осознания… Что это такое? Оно было таким же огромным и темным, как стог сена, отбрасывавший тень на сжатое поле. Внезапно осознание пришло к нему.

«Твоя жена бросила тебя. Более того, она никогда не любила тебя».

Дарнли поднял голову. Во дворце царила тишина. Должно быть, Риччио уже давно ушел из верхних покоев. Но в Эдинбурге есть места, где никогда не спят. Укромные места в подворотнях, с дверями, у которых нет никаких вывесок.

Внезапно он испытал сильнейший прилив желания. Говорят, все женщины в темноте одинаковы, и это действительно так. Да, это так!

Он свесил ноги с кровати. Новые шерстяные рейтузы приятно натянулись на бедрах.

«Мне даже одеваться не нужно, – подумал он. – Я уже готов».

Он встал и тихо подошел к зажженной свече, мерцавшей на письменном столе.

«Пожалуй, я предложу Риччио присоединиться ко мне, – подумал он. – Может, он скажет что-то успокаивающее. Возможно, есть какое-то объяснение. Возможно, все это неправда…»

Возможно, все это неправда. При этой мысли его сердце взыграло. Он взял свечу и направился по галерее в комнату Риччио. У двери он остановился и тихо постучал.

Внутри кто-то заворочался. Разумеется, Мария не могла быть там вместе с ним!

«Я король, – сказал он себе. – Я могу входить, куда захочу».

Он повернул ручку – на этот раз дверь оказалась незапертой – и вошел в комнату. Риччио выпрямился в постели, сонно моргая. Его лицо исказилось от страха.

«Он принял меня за грабителя, – подумал Дарнли. – Что за ирония!»

– Боже милосердный! – воскликнул Риччио. – Лорд Д… Ваше Величество! Что случилось?

Дарнли поднес свечу к его лицу. Оно было морщинистым и усталым, а волосы висели слипшимися прядями. Неприглядное зрелище.

– Ничего особенного, – любезно сказал он. – Я собирался попробовать кое-какие нетрадиционные развлечения в веселых домах Эдинбурга и решил, что стоит иметь при себе искушенного спутника.

– Ох! – Риччио откинулся на подушку. Он выглядел изможденным. Пожилой человек не должен заниматься тем, чем он, судя по всему, занимался в последнее время.

– Прошу прощения, но я не могу, – наконец произнес он.

– Нет, можете! – возразил Дарнли и дернул его за воротник ночной рубашки. – Вам придется сопровождать меня. Я не собираюсь идти один. В конце концов, я ваш король!

Риччио встал с постели. При обычных обстоятельствах даже в вышитой ночной рубашке он имел комичный вид. Но теперь он выглядел просто отвратительно.

– Прошу прощения, я должен одеться, – сказал он и скрылся в алькове за ширмой.

– Я готов, – сказал Риччио, выходя из-за ширмы.

– Хорошо, – отозвался Дарнли.

Они тихо вышли из комнаты. Дарнли провел сонного Риччио по дворцовому коридору и вышел вместе с ним на свежий воздух. Риччио споткнулся на мостовой, и Дарнли рывком поднял его.

– Проснитесь, – прошипел он. – Вы должны быть бодрым и свежим для дел, которые предстоят нам.

Значит, Риччио выбился из сил после занятий любовью? Что может быть более явным доказательством?

Дарнли знал про боковые ворота, которые должны были вывести их наружу мимо стражников с факелами. Они вышли с южной стороны дворца и направились по узким аллеям и переулкам, куда не проникал лунный свет. Вокруг было темно: уличные фонари и свечи в окнах домов, мимо которых они проходили, уже давно затушили. Наступил самый глухой час ночи. Кроме шороха крыс, потревоженных их шагами, не слышалось ни единого звука.

От каменных домов веяло холодом, и вскоре Дарнли дрожал даже под шерстяным плащом.

– Поворачиваем сюда, – велел он Риччио. Из-за угла доносился слабый звук голосов. Потом он тихо постучал в дверь, и ему открыла женщина, которая явно не собиралась ложиться спать.

– Я ищу Летицию, – сказал Дарнли. Его голос стал хриплым от возбуждения.

Женщина посмотрела на Дарнли и внезапно узнала короля. Она протянула руку и погладила его по щеке.

– Какая чудесная кожа, – низким голосом произнесла она. – Я не отдам вас никому. Сегодня вы только мой.

Она повела его в маленькую спальню, после того как приказала кому-то еще позаботиться о Риччио. Кроме огромной кровати, в комнате практически не было мебели.

– Идите сюда, – женщина потянула его за собой и мягко толкнула на кровать. Потом легла и протянула к нему руки.

Казалось, она жаждала поцеловать его, прикоснуться к нему. И даже если ее желание было притворным, он не мог этого определить. И это было правдой. Все женщины в темноте одинаковы. На ощупь ее тело было точно таким же, как у его жены.

Когда все закончилось, она не отвернулась от него, не стала говорить о политике или о его обязанностях. Вместо этого она ласкала его. С какой целью? Он не понимал этого. Потом женщина прошептала:

– Думаю, наше удовольствие можно усилить, если заняться этим втроем.

– Ты имеешь в виду…

– Подождите – и увидите, – уверенно сказала женщина. Она встала, накинула халат, позвонила в колокольчик, и у двери появился слуга. Они обменялись несколькими тихими фразами, и дверь закрылась.

– Вот, – она подала Дарнли большой кубок, наполненный вином. – Освежитесь и наберитесь сил.

Вскоре дверь со скрипом приоткрылась, и Риччио заглянул внутрь.

– Необычное блюдо, не правда ли? – прошептала женщина. – Делайте с ним что хотите.

– Риччио, друг мой, – пробормотал Дарнли. – Присоединяйтесь к нам, – его язык уже немного заплетался от выпитого вина.

Риччио с опаской приблизился к кровати.

– Мы ждали вас, – сказал Дарнли.

Риччио выглядел еще более изможденным и больным, чем раньше, но послушно забрался на кровать. Женщина начала ловко раздевать его. Когда она добралась до штанов, то кивнула своему гостю.

Дарнли аккуратно расшнуровал штаны Риччио, медленными движениями вытаскивая каждый шнур из ушка. Треугольное отверстие постепенно расширялось. Внизу можно было разглядеть шелковое белье. Дарнли спустил с него штаны, под ними остались лишь короткие шелковые панталоны.

Хозяйка борделя жестом велела ему лечь на живот. Риччио выглядел испуганным.

– Не стоит бояться, – заверила она, поглаживая его ягодицы. – Только не напрягайся, а то будет больно.

Она повернулась к Дарнли:

– Разве не соблазнительно? Такой круглый, прекрасно вылепленный задок… Конечно, ощущение будет другим, но и у пива не такой вкус, как у вина. Многие мужчины пьют и то, и другое, и просят добавки… Ну вот, теперь я вижу, что эта мысль возбуждает вас.

Да, это возбуждало его, но не по той причине, о которой она думала. Его возбуждала мысль о насилии над мужчиной, который украл его жену, заставил его делать грязные вещи, унизил его.

– Да, – прошептал он. – Сильно возбуждает.

Дарнли чувствовал ненависть и страх Риччио, но это лишь усиливало удовольствие. Он хотел надругаться над ним, растерзать его изнутри, выставить посмешищем. Когда он услышал сдавленный крик боли, то ощутил вкус победы. Риччио словно окаменел.

– Говорю вам, расслабьтесь, – велела женщина.

– Ах-хх! – в голосе Риччио слышалась боль.

«Это к лучшему», – подумал Дарнли.

Он жестоко наказывал коротышку, используя его так грубо и властно, как только мог. Он чувствовал боль, которую причинял Риччио, хотя двигался механически, но Риччио молчал.

Потом его короткие узловатые пальцы вцепились в подушку, а когда Дарнли стал проникать все глубже и глубже в его тело, он крепко стиснул челюсти.

– Ради всего святого, прекратите! – наконец взмолился Риччио.

– Нет, я еще не совсем доволен, – возразил Дарнли, задвигавшись сильнее. Риччио закричал.

Потом Дарнли почувствовал спазм, но это ощущение отличалось от всего, что он испытывал до сих пор. На одну четверть это напоминало ненависть, на другую – любопытство, на третью – возмездие и лишь на последнюю четверть – физическое удовольствие. Он издал пронзительный торжествующий крик и рухнул на спину Риччио.

Риччио плакал.

– Вам не понравилось? – удивленно спросила женщина. – Вообще-то некоторые мужчины предпочитают это. Мне очень жаль… Здесь есть мазь, которая поможет облегчить боль.

Риччио выбрался из постели и стал собирать свою одежду. На его ягодицах красовалиь алые пятна крови. Дарнли показалось это комичным.

– Вы зло, – обратился он к Дарнли. – Вы пожалеете об этом дне.

– Разве сейчас день? – осклабился Дарнли. – Я думал, ночь еще не кончилась.

Женщина подняла оконную занавеску и выглянула наружу.

– Светает, – сказала она. – День приходит на смену ночи.

Риччио ушел.

IV

Мария собиралась попросить Мэри Битон принести ее меховую накидку с капюшоном, но удержалась от этого. Мелодия песни, которую играл Риччио, была такой нежной, что ей хотелось дослушать до конца. Кроме того, она не торопилась идти в дом эдинбургского торговца, где собиралась пообедать.

Она стояла у окна в своих небольших покоях в Холируде и смотрела на улицу Кэнонгейт, расцвеченную огнями. Они отражались в слое льда, как в зеркале.

«Нужно ходить очень осторожно», – подумала она. Она находилась на пятом месяце беременности, и это начинало сказываться на равновесии при ходьбе.

Песня закончилась. Пора.

– Спасибо, дорогой Риччио, – сказала она, повернувшись к нему.

– У меня есть две другие, которые я сыграю в следующий раз, – с улыбкой отозвался он.

– Подайте мою накидку, – устало попросила Мария.

Мэри Битон достала накидку из гардероба и подала ее своей госпоже.

– Ты должна послать во Францию за тканью для твоего свадебного платья, – укорила ее Мария. – У портных остается мало времени. Помни, ты можешь выбирать что хочешь: это мой подарок.

Девушка улыбнулась, но улыбка вышла натянутой. Возможно, она все еще переживала из-за своего романа с назойливым английским послом Рэндольфом? Их отношения подошли к концу, когда Марии пришлось изгнать его из страны за содействие мятежу лорда Джеймса. С тех пор за Мэри ухаживал один из ее соотечественников.

– Александр Огилви – это удачный выбор, – сказала королева. «Действительно, – подумала Мария. – Он честный, прямодушный и никогда не предаст меня».

Риччио поднялся вместе с Марией и спустился с ней по широкой лестнице. Когда они удалились, чтобы их не было слышно, он прошептал:

– Огилви не считает, что ему повезло, – он помедлил, но не стал ждать ее вопроса. – Он любит другую – леди Джин Гордон, но к ней посватался более могущественный лорд. Грустно быть молодым и влюбленным, но не иметь возможности бороться за свою любовь.

– Кто посватался к ней? – спросила Мария, спускаясь по лестнице. Подол длинной бархатной юбки волочился по ступеням за ее спиной.

– Лорд Босуэлл. Они должны пожениться в следующем месяце. – Риччио закатил глаза, радуясь тому, что смог удивить королеву. – Там нет никакой любви, сплошной расчет. Очень жаль.

– Босуэлл! Он женится на девушке против ее воли?

– Да. Но это выгодная сделка для ее семьи.

Какой-то момент она гадала, каково чувствовать себя вещью, которую отдают другому человеку против твоей воли. Сопротивляться или подчиниться?

«Босуэлл! Только представить, каково отдаться ему… Он должен быть грубым и требовательным. Он может сокрушить женщину, использовать ее так же, как объезженную лошадь.

Но по крайней мере от него не будет разить спиртным, и он не станет приставать с омерзительными требованиями, порожденными больной фантазией».

Воспоминания о поведении Дарнли были мучительными для нее. В последнее время он словно пребывал в обители распутства и непристойности. Он…

– Моя драгоценная жена, – прервал ее размышления Дарнли. Он стоял у подножия лестницы, одетый в лучшие шелковые штаны и накидку, расшитую самоцветами. Его лицо было таким же красивым, как всегда, а улыбка казалась высеченной из слоновой кости. Но она вздрогнула, когда Дарнли взял ее за руку. Он посмотрел на Риччио, как бы отпуская его взглядом, но итальянец уже отвернулся и отошел в сторону.

– Чем собирается заняться моя королева? – любезно спросил он.

– Мне нужно прочитать несколько депеш, – ответила Мария. Раньше это было бы намеком или скрытым приказом, но она больше не хотела, чтобы он занимался государственными делами.

– А потом?

«Назревает очередная гнусность», – подумала она.

– Нужно разобраться с большой перепиской между Эдинбургом и Лондоном, – осторожно сказала она. – Появились кое-какие насущные дела. Сесил почти ежедневно переписывается с шотландскими мятежниками в Ньюкасле, а также с Ноксом. А я… – она замолчала. Ей не хотелось делиться своими подозрениями с Дарнли – он мог все разболтать.

– Да, любовь моя? – он наклонился и поцеловал ее.

Она явственно ощутила запах вина. Значит, он уже выпил… но пока это не сказывалось на его поведении.

– Почему ты так много пьешь? – грустно спросила она.

– Не понимаю, о чем ты, – пробурчал он и отвернулся.

Они в молчании прошли по Кэнонгейт, а потом направились в деловую часть Эдинбурга через ворота Нетербоу. Торговец Дональд импортировал вина из Бордо и Ла-Рошели в обмен на шерсть и шкуры коз, овец и кроликов. Он был небогатым, но преуспевающим человеком и играл заметную роль в городском совете. Посещение торговцев и их собраний для Марии превратилось в желанное избавление от душной атмосферы дворца с его заведенным распорядком, и она всегда принимала их приглашения.

– Добро пожаловать, добро пожаловать! – энергично приветствовал их у дверей своего дома Мюир, когда увидел факелы, сопровождавшие королевскую чету.

В его доме всегда царила чистота и создавалось впечатление, что каждая вещь находится на своем месте. На столе к их приходу уже аккуратно лежали оловянные и стеклянные столовые приборы и набор специй – имбирь, перец и гвоздика, – которые позволяли гостям приправлять блюда по своему вкусу. Компания была тщательно подобрана: еще один купец, торговавший на Балтике, главным образом пенькой и железом; студент теологии из Сент-Эндрюса; врач из Абердинского университета, который провел исследование о причинах, вызывающих чуму; юрист, специализировавшийся на завещаниях и делах о наследстве; английский книготорговец, имевший лавку в Эдинбурге, и тихий молодой человек, называвший себя схоластом и математиком. Все эти люди и их жены были приятными собеседниками, и Мария любила слушать их. Ей их работа казалась такой же экзотической, как путешествие по рекам Южной Америки.

Математик… Он проводил долгие часы, изучая числа, но не для практических целей.

Врач… Он написал трактат, в котором после тщательных наблюдений во время последней вспышки эпидемии изложил, по его мнению, основные причины, вызывающие загадочную болезнь, – мусор, мух и крыс.

«Я скорее заглянула бы в жерло извергающегося вулкана», – подумала Мария. Должно быть, этот серьезный и немногословный человек был очень смелым.

– Но какое отношение к этому имеет мусор? – внезапно раздался голос Дарнли. – Грязь есть повсюду: кучи навоза, дерьма и мочи… – Он громко выговаривал каждое слово с таким важным видом, что остальным пришлось умолкнуть. – Однако чумы нет повсюду! – Он кивнул слуге, наполнившему бокал, залпом проглотил вино и стукнул о стол, требуя добавки. – Честная добрая грязь не делает человека больным!

– Ваше Величество, – осторожно сказал врач. – Как я изложил в своем труде «Краткое описание чумы», болезнь должна иметь первичный источник. Потом все эти факторы усугубляют ее. Чума не возникает из грязи, но инкубируется… то есть культивируется в ней.

– Ба! Как и все ученые, вы задаете больше вопросов, чем находите ответов. Но знаете ли вы о соколиной охоте, а? – он громко рассмеялся. – Вот чем измеряется мужское достоинство, а никак не изучением навоза!

Хозяин попытался направить разговор в другое русло.

– Насколько я понимаю, Нидерланды все больше сопротивляются господству Испании, – сказал он. – Они не могут больше терпеть инквизицию.

– А кто смог бы? – неожиданно спросил студент-теолог. – Это мерзость и скверна перед лицом Господа Бога! Надеюсь, что наши добрые кальвинистские братья убедят Уильяма Молчаливого больше не молчать, но…

– Я спросил, знаешь ли ты о соколиной охоте? – взревел Дарнли. – Отвечай, скотина!

Он вскочил и свирепо уставился на врача.

– Видите, он оскорбляет меня! – закричал он. – Он отказывается отвечать!

– Нет, Генри! – воскликнула Мария, неуклюже поднимаясь с места. Она протянула руку к его плечу, но Дарнли оттолкнул ее.

– Тогда будем биться! – Он схватился за то место, где обычно находилась рукоять меча, и его повело в сторону. Он был совершенно пьян. Споткнувшись, Дарнли врезался в стол и отшатнулся к буфету.

– Прекрати немедленно! – приказала Мария. Ей было так стыдно, что она забыла о смущении. Он казался одержимым бесами.

– Ты предаешь меня? Значит, все так, как они говорят! – он повернулся вокруг своей оси, словно пытаясь обрести равновесие. – Прощайте!

Он устремился к двери, распахнул ее и с грохотом сбежал по крыльцу. Они услышали, как он снова споткнулся, упал в грязь и разразился проклятиями.

– Наш король, – с горечью произнес студент-теолог.

Мария испытывала невыносимый стыд. Хозяин пытался успокоить гостей и снова усадить их за стол, но она отвернулась. Взяв свою накидку, она жестом отпустила сопровождавших ее слуг.

– Нет, я пойду одна.

– Ваше Величество, это небезопасно…

– Оставьте меня! Со мной ничего не случится. Спасибо вам, сэр Мюир, я не забуду вашу доброту.

Мария быстро спустилась по лестнице и пошла по Хай-стрит к Холируду.

«Почему я спешу обратно? – спросила она себя. – Чтобы быть вместе с Дарнли? Впрочем, его там нет – он снова шатается по сомнительным местам, где обычно пропадает ночами. Но мне все равно».

Вечер выдался прохладным, но эта прохлада даже успокаивала. Мария вспотела, и ее трясло от нервного возбуждения, но порыв холодного воздуха принес облегчение. Она миновала дом Джона Нокса, увидела свечи, горевшие в его рабочем кабинете, и внезапно испытала приступ зависти к нему и к той жизни, которую он вел. Он имел детей, любящую жену, преданных друзей и свое призвание. Он мог встать поутру, готовый приступить к работе, а вечером лечь в постель с чувством удовлетворения. И все потому, что имел ясную цель и служил ей.

Она замедлила шаг, приближаясь к Холируду. Не стоило торопиться. Там ее не ждало ничего такого, чем наслаждался Нокс в своем маленьком доме.

V

Босуэлл стоял, прихорашиваясь, перед зеркалом. Ему не нравилась маленькая шляпа, которую он собирался надеть на свадьбу, но золотой дублет из тисненого шелка с рукавами-буфами и короткая накидка из коричневого бархата лучшей выделки выглядели превосходно и должны были произвести надлежащее впечатление на невесту. Узкое кружевное жабо, плотно застегнутое на его загорелом горле маленькими золотыми запонками, причиняло определенное неудобство, но было уже слишком поздно что-то переделывать. Когда он женится…

Когда он женится, дела пойдут в гору. Он собирался жениться, и ему удалось найти выгодную партию, выгодную для обеих сторон. Королева написала в брачном контракте, что документ «соответствует ее совету и ожиданиям». С точки зрения королевы, брак объединял двух лоялистов из разных регионов – Хайленда и Пограничья; с его точки зрения, брак укреплял его сильно пошатнувшееся финансовое положение; а с точки зрения леди Джин Гордон, он выводил ее семью из тени отцовского мятежа четырехлетней давности. Теперь, после доказательства своей верности короне, ее брат Джордж получил обратно графский титул Хантли, и она считалась завидной невестой.

Правда, Джин не вполне соответствовала вкусам Босуэлла. Хотя она вполне подходила ему по возрасту – недавно ей исполнилось двадцать лет. Ее внешность можно было назвать сносной и даже приятной, если кому-то нравятся волосы песчаного цвета и крупные черты лица. Но ее манеры… Она была такой серьезной, такой невероятно благоразумной и такой скучной! Но хуже всего было то, что она была чрезвычайно умной. Если бы она обладала исключительно тремя первыми качествами, то он получил бы карт-бланш на все свои решения. Но судя по тому, о чем ему удалось разузнать, она могла расстроить все его планы, поэтому ему придется избавить ее от заблуждения, будто им можно управлять.

В комнату вошли слуги, готовые сопровождать его в протестантскую церковь на Кэнонгейт. Королева хотела, чтобы они поженились в Королевской часовне по католическому обряду, но он отказался, несмотря на то что его невеста происходила из семьи католиков. Он сам решит, где состоится церемония, и не будет гостем королевы.

Еще королева настаивала на том, что они с Дарнли – он не мог даже мысленно называть его «королем» – должны устроить свадебный пир в Холируде. Босуэлл снова отказался и вместо этого выбрал Кинлох-Хаус, дом богатого бюргера. Кроме того, королева выделила из своего гардероба белую тафту и серебряную парчу для свадебного платья леди Джин, и, к его большому неудовольствию, невеста приняла подарок.

– Она хочет поженить нас, одевать и кормить, – ворчал он. – Как будто мы дети или нищие!

– Разве королева не должна быть матерью для своих подданных? – возразила Джин. – Конечно, это доставляет ей удовольствие, и, возможно, она хочет отчасти возместить урон, который понесла наша семья после казни моего брата Джона.

– Если он умер из-за любви к ней, разве она в этом виновата? Мужчины влюбляются и совершают всевозможные глупости. Почему она должна чувствовать себя чем-то обязанной из-за этого?

– А почему нужно отказываться от ее щедрости? Ткань, которую она предлагает, стоит немало золотых. Мы должны принимать то, что позволяют обстоятельства: те же самые обстоятельства могут многого лишить нас в будущем.

Он отвернулся. Ее практичность отдавала беспринципностью.

И это его невеста!

Шаферы жениха окружили его. Зазвучали приветствия и добрые пожелания. Пышная процессия двинулась в церковь, где ожидала невеста.

Мария спокойно сидела в королевской ложе церкви, переделанной по реформистскому образцу, которую до сих пор не посещал ни один из Стюартов.

«Что бы подумал Папа Римский? – гадала она. – Если бы он увидел, как я благословляю протестантскую свадьбу…»

Она покосилась на Дарнли, сидевшего рядом с ней. Он был трезв и, как всегда в этом состоянии, имел невинный и благожелательный вид.

Церковь была наполнена до отказа, и свободных мест не осталось. Поскольку новая вера не допускала музыки на свадьбах, церковные своды наполнял гул приглушенных голосов. Епископ Голуэй, дядя леди Джин, носивший скромный протестантский наряд, спустился по центральному проходу и занял место перед собравшимися.

По сигналу гости начали читать псалом, а потом справа в сопровождении слуги появился Босуэлл. Он тихо встал перед епископом.

Псалом сменился торжественным гимном, и леди Джин, чью голову покрывала плотная газовая фата, под которой ее платье из серебряной парчи мерцало опаловым блеском, направилась по длинному проходу к лорду Босуэллу.

Мария не слышала их голосов, когда они произносили брачные обеты. Она лишь увидела, как Босуэлл взял руку леди Джин и надел кольцо ей на палец. Она видела, как он поцеловал ее, откинув вуаль, открывшую ее лицо. Она слышала, как епископ провозгласил звенящим голосом: «Объявляю вас мужем и женой». Потом они повернулись к собравшимся и торжественной процессией двинулись к выходу. Босуэлл улыбался; леди Джин выглядела довольной.

В большом зале Кинлох-Хауса перед началом торжеств все ожидали прибытия короля и королевы. Музыканты тихо играли, праздничные столы были застелены лучшими скатертями и сверкали золотом и хрусталем. Богато украшенные резные стулья во главе стола предназначались для новобрачных и королевской четы.

Когда Мария и Дарнли вошли в зал, Босуэлл поклонился, а его молодая жена сделала реверанс.

– Мои поздравления, – сказал Дарнли, пожимая им руки. – И да благословит Гименей вас и ваш очаг.

– Гм-мм, – Босуэлл коротко кивнул, смущенный таким пожеланием.

Мария возглавила процессию, направлявшуюся к праздничному столу, изящно продвигаясь через толпу своих подданных.

Самый большой и богато украшенный стул предназначался для нее, и она не предложила его Дарнли. Тот сделал вид, что не заметил этого. Справа от Марии расположился Босуэлл, а слева – молодая леди Босуэлл. Рядом с ней устроился ее брат, белокурый и очаровательный граф Хантли. Остальные быстро расселись по местам, и слуги начали подавать всевозможные блюда – деликатесы из Стратбоги, где правили Гордоны, и из Лиддсдейла, цитадели Босуэлла. Мария, чей аппетит сильно уменьшился во время беременности, взяла небольшие порции пирога с лососем и мясного рагу с овощами и ячменем. Последнее блюдо имело неаппетитный вид, так как основными его ингредиентами были баранья голова и корейка, но его вкус оказался на удивление приятным.

– Я вырос на этом, – сказал Босуэлл и жестом велел слуге положить себе побольше. – На самом деле это детская пища, которой матери в пограничных краях потчуют своих сыновей на ужин. Но я всегда любил ее.

– Во Франции нам подавали мясной бульон с корицей и тушеные яблоки из Нормандии, – отозвалась Мария, со сладостной тоской вспомнив счастливые вечера в королевской детской с Франциском, Елизаветой и Клодом. – Я скучаю по ним.

– Тогда вы можете послать за ними. Они переживут морское путешествие, – Босуэлл сделал добрый глоток вина. – Вы по-прежнему тоскуете по Франции, – это был не вопрос, а утверждение.

– Нет, уже нет.

– В самом деле, у вас нет причин тосковать по Франции, когда вы окружены французами, говорите по-французски, поете и пишете по-французски, вышиваете французскими нитками, читаете французские книги и держите французского повара, который готовит настоящие французские блюда. Ах да, еще ваш исповедник, этот доминиканец – как там его зовут? – и ваш личный врач Бургойн. Разве я давным-давно не предупреждал вас?

– Вы говорите так, словно я совершила преступление, – она гневно взглянула на Босуэлла, сидевшего с довольным видом и чувствовавшего себя как дома. – Что я могу поделать, если… – «если шотландская еда, книги и врачи настолько плохи», едва не сказала она, но вовремя остановилась, – … если я выросла там и у меня тоже сложились детские предпочтения? Я стараюсь узнавать все шотландское…

– С этим итальянцем, Риччио? – он отпил еще вина, вонзил нож в кусок оленины на тарелке и поднес его ко рту. Сняв мясо зубами, он аккуратно провел языком по острому лезвию, чтобы очистить его. Мария завороженно смотрела, ожидая увидеть тонкую струйку крови на его языке, но он продолжал говорить, как будто ничего не случилось. – Его все недолюбливают.

– Их ненависть мне непонятна, – призналась она. – Ведь он не сделал ничего плохого.

– Он заменил ваших шотландских советников. Люди считают его папским шпионом. Некоторые даже шепчутся о том, что вы его любовница, – он повторил свой трюк с куском оленины, ножом и языком.

– Какая чушь, – но Мария вспомнила о предупреждении Мелвилла несколько месяцев назад. Она посмотрела на Риччио, сидевшего за нижним столом. Он улыбался и жестикулировал. Внезапно ей пришлось признать: издалека он действительно походил на жабу.

– Меня оскорбляет его присутствие здесь в такой день, – заявил Босуэлл. – Почему вы привели его?

Тон его голоса граничил с грубостью.

– Он мой слуга и друг.

– Однако этот пир устроили не вы, а добрый бюргер Кинлох, – Босуэлл кивнул в сторону худощавого голубоглазого купца, занимавшегося торговлей на Балтике. – Вы полагаете, что торговцу из Эдинбурга нравится кормить чужеземца? – он сверкнул глазами. – Вы недооцениваете их ненависть к нему. Вы недооцениваете их неприязнь к вашему супругу и к вашему браку. Вы недооцениваете слабость вашего положения. Вы недооцениваете…

– Вы переоцениваете мое терпение и снисходительность к вам! – отрезала она. – Я не потерплю таких вольностей от подданного в разговоре со мной! Вы ведете себя бесцеремонно, сэр. И хотя сегодня день вашей свадьбы, ваши речи скорее подобают низкорожденному глупцу!

Она повернулась к леди Джин, беседовавшей с Дарнли:

– Желаю вам много радости с этим дерзким, необузданным болтуном!

– Я мог бы сказать вам то же самое, – прошептал Босуэлл ей на ухо. – Потому что вы только что описали вашего собственного мужа.

Она хотела осадить его и выйти из-за стола, когда осознала, что больше никто не слышал его слова и что леди Джин пытается ответить на ее поспешное поздравление.

– Ваше Величество, он воин и привык говорить так же, как обращается к своим солдатам, – тихо сказала она. – Если бы я могла выбирать, то предпочла бы грубого солдата сладкоречивому придворному, – она покосилась на Дарнли, который невинно улыбался, и перевела взгляд на Марию. Все было ясно без слов.

– Надеюсь, его ласки будут более нежными, чем его манеры, – парировала Мария, глядя на благодушного и самодовольного новоиспеченного супруга. Стремительность и грубость Босуэлла в его любовных похождениях были хорошо известны. Риччио даже рассказывал ей, что он часто выставлял дозорного, пока обделывал свои дела со шлюхой за углом, а через пять минут застегивал штаны и удалялся как ни в чем не бывало. Бедная леди Босуэлл!

– Мы проведем медовый месяц у Сетонов, – сказала леди Джин, развеяв яркий образ Босуэлла, утолявшего свою похоть за углом в переулке, стоявший перед глазами Марии.

– Желаю вам счастья, – выдавила она.

– Мы надеемся на это. Благодарю вас.

– На самом деле мы жаждем этого, – тихо добавил Босуэлл.

Пир продолжался до раннего вечера, а за ним последовал бал. «И это несмотря на то, что Босуэлл провозглашает себя сторонником Нокса», – подумала Мария. На самом деле казалось, что протестанты получают от танцев гораздо больше удовольствия, чем им полагалось, а музыканты играли так долго и с таким энтузиазмом, что ей оставалось лишь гадать, откуда они заполучили ноты. Не иначе как из запретной Франции.

Танцуя с Дарнли и разговаривая с ним, Мария могла удерживать его подальше от вина, и большую часть вечера он вел себя тихо и благоразумно, иногда отвлекаясь на долгие беседы с графом Мортоном и несколькими членами клана Дугласов, а потом с улыбкой переходя к следующему танцу.

Во время неторопливой обратной прогулки в Холируд они миновали темную громаду Тулбота.

– Ты по-прежнему собираешься на заседании парламента огласить указ о наказании лорда Джеймса и его людей за государственную измену? – внезапно спросил Дарнли.

– Ты однажды сказал, что он получил слишком много власти и земель, – ответила Мария. – Теперь у него не останется ничего. Да, лорд Джеймс и все его сторонники, которые теперь скрываются в Англии, лишатся своих земель и титулов. Даже странно, что ты спросил об этом. Почему? – внезапно у нее шевельнулось подозрение.

– Так, ничего особенного. Только… может быть, это не слишком разумно и есть какой-то другой способ?

– Другого способа не существует, Дарнли.

Укладываясь в постель тем вечером, она гадала, какой подход изберет Босуэлл – возможно, в этот самый момент – к своей жене на брачном ложе. Ей была ненавистна сама мысль об этом. Бедная леди Босуэлл!

VI

Зима напоминала стаю воющих псов, обложивших жертву со всех сторон и не желавших отпускать ее. Иногда небо светлело, и откуда-то с юга приходил теплый воздух, разливавшийся над землей. Тогда придворные могли играть в теннис и упражняться в стрельбе из лука. Потом свинцовые облака снова смыкались, и любые намеки на южное тепло исчезали бесследно в железной хватке арктического циклона.

Колебания температуры, отсутствие физических упражнений и вынужденное пребывание под крышей делали Марию слабой и апатичной. Несмотря на Великий пост, она получила особое разрешение есть мясо для восстановления сил.

Во вторую субботу марта, когда на полях в Шенонсо уже распускались цветы, во дворе Холируда лежали огромные сугробы, их поверхность на срезе была слоистой от неоднократного таяния и повторного замерзания, маленькие льдинки на серой корке сверкали, как алмазы.

Мария стояла у окна, глядя на улицу. «Бездействие доводит меня до безумия, – подумала она. – Из-за ребенка я не могу охотиться или ездить верхом. По крайней мере Риччио и Дарнли иногда играют в теннис».

– Вы вчера играли в рубашке, Давид? – спросила она у Риччио, носившего плотный бархатный дублет.

– Да, было довольно тепло, – ответил он. – А лорд Дарнли даже снял свою рубашку.

Показалось ли ей или он вздрогнул?

– Но вскоре ему стало холодно, – продолжал Риччио. Он отвернулся, и она не могла видеть выражения его лица.

– Сегодня нам придется вернуться к зимним занятиям, – вздохнула она. – Мы поужинаем в моих покоях. Гостям подадут мясо, так что все останутся довольны. Энтони Стэнден собирается петь с вами. Возможно, даже предсказатель придет развлечь нас.

– Предсказатель Дэмиот приходил ко мне вчера, – вдруг сказал Риччио. – Он посоветовал мне «остерегаться бастарда». Но бастард находится в Англии.

– Вы имеете в виду Елизавету? – со смехом спросила она.

– Нет, лорда Джеймса.

– В Англии полно бастардов, поэтому неудивительно, что мы подумали о разных людях. Но в Шотландии тоже полно бастардов. Двое из них будут ужинать с нами сегодня вечером: моя сводная сестра Джин и брат Роберт. Следует ли остерегаться их…

– Полагаю, лишняя осторожность не повредит.

– Тогда я прикажу им оставить любое оружие у входа, – Мария снова рассмеялась.

Зяблики, которых Дарнли подарил ей, оживленно щебетали в клетке.

Наступили сумерки, и три оставшихся Марии зажгли свечи в королевских апартаментах и стали помогать Риччио, Бургойну и Джону Битону, родственнику Мэри Битон, который служил во дворце, накрывать стол в маленькой комнате за спальней королевы. Там было теплее, чем в спальне, а тяжелые портьеры защищали от сквозняков. Пока Мэри Флеминг пела, а Риччио играл на лютне, Марии показалось, что во дворе поднялся странный шум: послышались низкие рокочущие звуки и приглушенные голоса. Но когда она выглянула из окна, то не заметила ничего необычного в сгустившихся сумерках. Какие-то силуэты двигались внизу, но их было очень мало.

Пришли Джин и Роберт Стюарты, которые принесли корзины с апельсинами и инжиром.

– Особое лакомство из южной Франции, – пояснили они. – Торговец из Мюррей-Клоуз только что получил их!

Они стали выкладывать лучшие фрукты на тарелки.

– И не догадаться, что на дворе Великий пост!

– Еще будет мясо, – сказал Бургойн и подмигнул им. – Как лечащий врач королевы, я прописал его.

– А как быть с остальными? – спросила Джин, поддразнивая его. – Наша телесная немощь тоже требует мясо.

– Я бы рекомендовал это, мадам, – серьезно ответил врач.

– Давайте рассаживаться, – предложила Мария. – Вот идет Артур Эрскин, капитан стражи, и Стэнден, паж моего мужа. Теперь все в сборе.

– Восемь человек в таком тесном крольчатнике, – Джин покачала головой. – Вам нужно завести большую личную столовую, дорогая королева.

– Мы можем разместиться здесь, – настаивала Мария.

В конце концов все расселись по местам, ерзая и подталкивая друг друга локтями. Вскоре вино приободрило их, и ужин стал похож на веселую игру, наподобие пикника под крышей.

– Выпьем за окончание Великого поста! – предложил Эрскин и поднял бокал. – Пусть это случится поскорее!

Все рассмеялись и выпили.

– Мне кажется или этот пост продолжается гораздо дольше сорока дней? – спросил Джон Битон. – Никогда еще время не тянулось так долго, а март – очень длинный месяц.

– Ненавижу март, – заявил лорд Роберт. – Это мой самый нелюбимый…

Снаружи послышался какой-то шорох, Мария оглянулась и увидела Дарнли, стоявшего в дверях. Он ничего не говорил, просто смотрел.

– Вы уже поужинали, милорд? – спросила она, постаравшись скрыть удивление. – Прошу вас, присоединяйтесь к нам.

Дарнли больше не приходил в ее покои и никогда не ужинал с ней. Спиральная лестница, соединявшая их спальни, давно не использовалась.

– Я уже поел, но побуду с вами, – он положил руку на ее талию и наклонился, чтобы поцеловать ее.

– Риччио, подвиньтесь и освободите место для милорда, – велела Мария.

Но тут она заметила потрясенное выражение на лице Риччио и обернулась посмотреть, в чем дело. В дверях стоял лорд Рутвен. Его лицо было изжелта-белым, как старая простыня, а в глазах полыхал багровый огонь, словно у адской гончей.

Призрак! Мария ахнула и поднесла руку ко рту, чтобы сдержать крик. Несколько дней назад сообщили о том, что лорд Рутвен находится при смерти, сраженный неведомой болезнью. Теперь он умер и пришел сюда. Мигающий свет свечей играл на его бескровном лице и оттенял костистые глазницы. Под его белой ночной рубашкой поблескивал металл. Доспехи. Разве призрак может носить доспехи? Когда он шевельнулся, они звякнули.

– Дорогой лорд Рутвен, как вы смогли прийти сюда? Вы выздоровели? – дрожащим голосом спросила она. Его считали колдуном, и возможно, этот призрак явился прямо из ада.

– Я в самом деле был очень болен, но нашел силы прийти сюда ради вашего блага, – его глаза пылали неестественным огнем, янтарные зрачки почти слились с пожелтевшими белками.

– Что хорошего вы можете сделать для меня? – спросила она. – Вы пришли не как человек, который желает добра.

– Я пришел за этим трусом, Риччио, – медленно произнес Рутвен скрипучим голосом. Он поднял руку и указал на итальянца: – Выходи из покоев королевы, где ты прятался слишком долго!

– Что он сделал плохого? – Мария увидела, как Рутвен потянулся к кинжалу. – Если он совершил какой-то проступок, пусть ответит перед парламентом!

Она стала подниматься, чтобы заслонить Риччио, но Рутвен внезапно кивнул Дарнли.

– Держите свою жену! – рявкнул он, и Дарнли, все еще стоявший за спиной Марии, схватил ее за плечи и прижал к стулу.

– В чем дело? – закричала она.

Риччио вскочил с места и заметался по комнате в поисках выхода, но Рутвен преграждал ему путь к двери. Он отбежал в сторону и втиснулся в оконную нишу в дальнем конце комнаты, но всего лишь в десяти футах от Рутвена. Тот двинулся вперед, но Энтони Стэнден и Артур Эрскин оттолкнули его.

– Руки прочь, не то будет хуже! – выкрикнул Рутвен, потрясая кинжалом. Он лягнул стол, который тут же опрокинулся, задев сильно увеличившийся живот Марии. Еда и столовые приборы полетели на пол вместе с одним из подсвечников, а Джин схватила другой и высоко подняла его.

В дверях появились другие мужчины, сторонники Рутвена, поднявшиеся по спиральной лестнице – они пришли из спальни Дарнли, – кричавшие и требовавшие крови. Потом от главной лестницы донеслись крики «Дуглас, Дуглас!», и около восьмидесяти людей устремились в покои Марии, опрокинув королевскую стражу и проникнув через приемную в спальню королевы.

Один из них размахивал веревкой и вопил:

– Повесить его! Повесить маленького шпиона!

– Предатели и злодеи! – крикнула Мария, узнавшая характерные ярко-рыжие волосы графа Мортона. Лорд Линдсей держался рядом с ним.

Риччио пополз по полу, спрятался за юбками Марии и ухватился за нее с криком:

– Справедливости! Справедливости! Спасите меня, мадам! Ради Христа, спасите мою жизнь!

Потом огромная бочкообразная фигура Джорджа Дугласа, незаконнорожденного дяди Дарнли, нависла над Марией. Он быстро замахнулся правой рукой по широкой дуге над ее плечом и нанес Риччио удар кинжалом. С глухим звуком кинжал погрузился по самую рукоять, и кровь брызнула на платье Марии.

Риччио тяжело осел, но продолжал цепляться за верхнюю юбку Марии, едва не сорвав с нее застежек на талии. Теперь он издавал лишь булькающие стоны. Она повернулась и увидела кинжал, торчавший из его бока, но потом Дарнли схватил ее и снова крепко прижал к стулу. Один из людей Рутвена приставил взведенный пистолет к ее боку, а другой прицелился ей в грудь.

– Стреляйте, если у вас нет уважения к ребенку короля в моем чреве, – сказала Мария. Все происходило как во сне. Через платье она чувствовала прикосновение холодного железа, но странным образом не боялась, как будто в самом деле видела сон.

Дарнли отвел в сторону ствол пистолета, но по-прежнему крепко держал ее.

Риччио продолжал ползать за ее спиной, и теперь на нее набросились остальные. Внезапно перед грудью Марии промелькнул клинок рапиры, но Энтони парировал удар, воспользовавшись факелом как оружием.

«Они собираются убить и меня», – подумала она, но потом Дарнли оторвал пальцы Риччио от ее одежды, и убийцы вытащили его из маленькой комнаты. Клетка с птицами перевернулась, и зяблики стали порхать по комнате, словно летучие мыши. Мария видела, как Риччио ухватился за столбик кровати в ее спальне, но кто-то ударил его по пальцам прикладом аркебузы. Потом толпа набросилась на него, и он исчез, как заяц под сворой гончих, завывающих от жажды крови. Кинжалы поднимались и опускались в лихорадочной спешке, а потом раздались крики боли: некоторые убийцы ранили друг друга в неистовом стремлении добраться до жертвы.

Джордж Дуглас схватил кинжал Дарнли и побежал к ним с криком:

– Это будет удар от короля!

Послышались новые вопли и глухие звуки, потом грянул радостный клич, и наконец голоса удалились в сторону главной лестницы, откуда они пришли.

Через несколько минут один из слуг Дарнли вошел в маленькую столовую из спальни.

– Где Риччио? – спросила Мария. У нее так пересохло в горле, что она едва могла говорить.

– Бесполезно говорить о нем, мадам, потому что он мертв, – слуга закинул голову и залился лающим смехом.

В комнату вошла Мэри Битон, дрожавшая всем телом. Она все это время находилась в спальне и пряталась под кроватью.

– Я видела его, я все видела! Его искромсали, моя дорогая леди, порезали на куски! И… они повторяли, что все это сделано по приказу короля, – она указала на Дарнли.

– Ах, предатель и сын предателя! – тихо сказала Мария, посмотрев на руку Дарнли, державшую ее. – Теперь я по-настоящему знаю тебя.

– Я не предатель! – выкрикнул он. – Это ты предала меня вместе с Риччио и нанесла мне самое тяжкое оскорбление, какое жена может нанести своему мужу! Ты не приходила в мою спальню и не отдавалась мне, как положено жене, с тех самых пор, как он втерся к тебе в доверие. Ты виделась со мной только вместе с ним, ты запирала свою спальню…

– Потому что ты постоянно напивался, от тебя воняло, и ты был мне отвратителен!

Он взвыл, словно раненое животное.

– Я никогда не буду твоей женой, не лягу с тобой и не успокоюсь, пока не причиню тебе такую же боль, какую ты причинил мне сегодня! – Она повернулась к Джин: – Прошу вас, идите и посмотрите, куда они забрали его.

Джин вышла из комнаты и вернулась через несколько минут.

– Все так, как они сказали, мадам. Риччио действительно мертв. Он весь изрезан, а его кинжал, – она кивнула в сторону Дарнли, – его кинжал остался в теле. Они спустили труп по лестнице, и он упал на собственный сундук, который привез из Италии. Потом ночной привратник раздел его. Он лежит там голый, весь в синяках и крови. Привратник насчитал на его теле пятьдесят шесть ран.

Мария чувствовала, как горячие слезы текут по ее щекам, а комок в горле стал таким большим, что она едва могла дышать.

– Больше никаких слез, – прошептала она. – Я буду думать о мести.

Рутвен вернулся в комнату, пыхтя и отдуваясь. Он рухнул на стул, пошарил по полу нетвердой рукой и поднял бокал и уцелевший графин с вином среди разбросанной посуды. Его рукава были окровавлены, а руки покрыты красными пятнами.

– Значит, вот какова ваша болезнь, – холодно сказала Мария.

Во дворе поднялся громкий шум, и граф Мортон, тяжело дыша, ворвался в комнату.

– Там драка между моими людьми и дворцовыми слугами, которыми командуют Босуэлл и Хантли, – он казался немного раздраженным, словно человек, хорошо сделавший свою работу, но получивший дополнительное задание.

– Я пойду! – с готовностью вызвался Дарнли.

– Нет, я пойду, – возразил Рутвен и встал. – Вы останетесь здесь.

– Нас почти двести человек, и ворота заперты, – сказал Мортон. – Но если горожане…

– Мы усмирим их, – заявил один из подручных Рутвена, появившийся в дверях, как кошка, которая вернулась после охоты, облизывая усы. Один из них, Эндрю Керр из Фаудонсайда, помахивал пистолетом, словно букетом цветов.

Мортон, лорд-канцлер Шотландии, – обычный убийца! Мария смотрела на него, на его самодовольное лицо и аккуратный черный наряд. Один из первых лордов Конгрегации. Один из людей Нокса.

– Почему вы это сделали? – спросила она. – Вы собираетесь убить и меня? С какой целью? Кто будет править вместо меня? Елизавета? Милорд Дарнли? Никто не убивает ради пустого трона.

– Умолкните, мадам, – произнес Мортон. Почему эта женщина допрашивает его? Предполагалось, что она будет потрясена, что у нее случится выкидыш, и она в любом случае будет трепетать от страха. Он сжал рукоять меча и быстро вышел из комнаты, чтобы принять командование своими силами.

Мария подошла к окну и стала смотреть, как люди Дугласа, опытные бойцы, беспощадно истребляют маленький отряд сторонников Босуэлла и молодого графа Хантли, которые объединились со слугами и кухонными работниками, вооруженными вертелами, мясницкими ножами и колотушками. Их оттеснили, когда граф Мортон присоединился к Дугласам и воодушевил их. Его ярко-рыжие волосы выбивались из-под шлема, делая его особенно заметным.

– Итак, ты победил, – наконец обратилась она к Дарнли. – Чего ты добиваешься? Ты должен очень сильно хотеть этого, раз пошел на убийство и учинил такой разгром.

– Я хочу стать полноправным монархом, – незамедлительно ответил он.

– Ты понимаешь, что дворцовый переворот ослабляет власть короны? Он наводит дворян на мысль, что они могут угрожать смертью королям и королевам, возводить их на трон и свергать по собственному желанию…

– Иначе ты не отдала бы мне корону.

– Поэтому ты обратил моих подданных против собственной жены? И ты еще удивляешься, что я не люблю тебя.

«Я ненавижу его, – подумала Мария. – Он предал меня и даже готов был меня убить. Он хочет получить корону. Вероятно, это все, к чему он стремился, и поэтому искал встречи со мной, женился на мне…»

Боль была почти такой же острой, как от родовых схваток.

«Хватит об этом, – приказала она себе. – Нечего горевать о том, чего никогда не было. Они собираются каким-то образом низложить меня и править самостоятельно. Дарнли будет их формальным предводителем. Он слаб, и они смогут использовать его. После рождения моего ребенка они провозгласят его королем и низложат самого Дарнли. Я должна бежать отсюда. Нужно найти выход.

Дарнли все еще любит меня. Они собираются использовать его слабости, но я могу лучше сыграть на них».

– Ах, если бы мы снова могли быть счастливы! – воскликнула она, как будто обращаясь к самой себе. Он услышал ее слова, наклонился к ней и положил руки ей на плечи. Мария не стала отстраняться, даже наоборот, прислонилась к нему. Или это происходило в его воображении?

– Я бы отдал все, если бы… – прошептал он.

Но тут толпа жителей Эдинбурга во главе с мэром начала штурмовать ворота, крича и угрожая вторгнуться во дворец. Пылающие факелы обозначали размер толпы: там собралось не менее пятисот человек. Они кричали, что слышали о беспорядках и нападении на королеву. Пусть она выйдет и скажет им правду.

Звон тревожного колокола раздавался над городом.

Спасение! Мария вскочила и бросилась к окну, но Керр силой оттащил ее назад.

– Если вы произнесете хотя бы слово, я порежу вас на мелкие куски и скормлю воронам, – сказал он, поглаживая свой кинжал.

Дарнли беспомощно наблюдал за происходящим. Керр кивнул ему и подтолкнул к открытому окну:

– Избавьтесь от них!

Несчастный трус! Неужели он сделан из желе? Неудивительно, что у него такая нежная кожа! Она ненавидела щеки, которые когда-то восхищали ее.

– Добрые горожане! – прокричал он. – Благодарю за вашу верность и заботу! Вам нет нужды беспокоиться! Королева вполне здорова и отдыхает. Ее секретарь-итальянец мертв: он наказан за то, что был папистским шпионом и находился в сговоре с королем Испании. Да сгинут все враги королевы и Шотландии! – его голос ликующе зазвенел.

Успокоившись, люди развернулись и начали расходиться по направлению к Кэнонгейту, опустив вилы, пики и дубинки.

– Хорошо сказано, – кивнул Керр. – Разумеется, они поверят своему королю. Они научатся верить и подчиняться вам, Ваше Величество.

«Пока Керр находится здесь, я ничего не могу поделать, – подумала Мария. Она обратила к Дарнли покорный и умоляющий взгляд: – Мы должны остаться наедине. Нужно каким-то образом добиться этого».

Она с расслабленным видом опустилась на стул. Керр повернулся и посмотрел на нее.

«Он следит за каждым моим движением», – поняла она.

Во дворе наступила тишина. В ее покоях тоже было тихо. Куда все ушли?

– Мэри! – позвала она. – Мэри Битон!

– Никого нет, – в дверях возник Джордж Дуглас. Он ухватился мощными руками за косяк, словно собирался вырвать его из гнезда, как Самсон, обрушивший храм. Его руки потемнели от крови. – Они… как бы получше выразиться… распущены, Ваше Величество.

Даже ее титул в его устах звучал как оскорбление.

– Мы, – он кивнул в сторону Дарнли и Керра, – мы думаем, что теперь вам лучше отдохнуть. В конце концов, уже поздно.

– Не так уж поздно, если вспомнить все, что вы совершили, – сказала Мария. – Когда мы сели ужинать, было семь часов. А сейчас…

– Половина десятого, – подсказал Дарнли.

– Прошло лишь два с половиной часа, и сейчас еще не так поздно.

– Может быть, для тебя! – мрачно произнес Дарнли. – Ведь ты, наверное, собиралась остаться наедине с синьором Дэви до двух часов ночи?

– Риччио уже спит глубоким сном в своей постели, – осклабился Дуглас. – Его нельзя беспокоить. Теперь мы считаем, что вам тоже пора поспать.

– Где мои женщины? Мне нужна прислуга.

– Они находятся под стражей.

– Неужели никто не останется со мной в эту ужасную ночь?! – воскликнула она. – Мой муж…

– Нет, только не ваш муж, – твердо заявил Дуглас. – Он нам понадобится. Нужно еще многое обсудить.

– Прошу вас, не оставляйте меня здесь одну… – она встала и указала на пятна крови, расплывавшиеся на полу. – Имейте милосердие! – Она приказала голосу жалобно задрожать, и тот подчинился, хотя в ее крови бушевал гнев.

– Пожалуй, одна найдется, – решил Дарнли. – Пожилая леди Хантли, вдова графа.

Дуглас приподнял брови:

– Очень разумно. Да, эта пожилая дама, которую королева сделала вдовой. Идите и найдите ее.

«Он приказывает королю, как слуге, – подумала Мария. – В самом деле, скоро Дарнли станет их слугой».

Пока Дарнли отсутствовал, она почувствовала тупую боль в животе, то накатывавшую, то отступавшую.

«Матерь Божья, не дай мне потерять ребенка! Еще слишком рано, и он не выживет».

Боль немного успокоилась, когда Дарнли вернулся вместе с леди Хантли.

– Я готова служить вам, Ваше Величество, – поклонившись, сказала она и, подобрав юбки, нервно осмотрела комнату. Повсюду была кровь и царил беспорядок.

– Уложите королеву в постель, – распорядился Дуглас. – Не разрешайте никому входить или выходить отсюда. Если случится что-то неожиданное, я буду недалеко, на площадке парадной лестницы. Пойдемте, – он сделал жест Дарнли, и они вышли из комнаты. Дарнли бросил на нее последний взгляд.

– Что случилось? – прошептала леди Хантли, выждав несколько секунд после того, как за ними закрылась дверь.

– Группа вооруженных лордов у меня на глазах убила моего секретаря Риччио. Но это не самое главное. Речь идет о мятежных лордах, которых по решению парламента должны были лишить земель и титулов. Король каким-то образом договорился с ними и поставил под угрозу трон и мою собственную жизнь. Я еще не разобралась во всем, но со временем дело должно проясниться. Я знаю лишь, что они угрожали моей жизни, и только Бог спас меня сегодня вечером.

– Матерь Божья! – леди Хантли перекрестилась.

В животе Марии снова всколыхнулась боль.

– Мне нужно отдохнуть, – произнесла она. – Наверное, мне лучше лечь, – она попыталась встать, но у нее закружилась голова.

– Сидите, Ваше Величество, – сказала леди Хантли. Она опустилась на колени и сняла с Марии туфли, а потом зашла сзади и расстегнула ее платье.

– Поднимите руки, – попросила она и сняла платье. Когда леди Хантли ушла в маленькую гардеробную, Мария заметила пятна крови на желтом шелке.

Леди Хантли нашла сундук, где хранились ночные рубашки, и достала шерстяную сорочку жемчужно-серого цвета. Мария встала на нетвердых ногах и зашла за ширму, где неуклюже сняла белье и надела ночную рубашку.

Леди Хантли ждала ее с другой стороны и мягкими движениями направила к кровати. Она уже откинула одеяло.

– Вы жена графа, знатная леди… Откуда вы знаете, как это делается?

– Я женщина, Ваше Величество, а вы потрясены случившимся и к тому же беременны. Здесь не нужно знать ничего особенного. Скажите, где ваши четки?

Мария указала на свой сундук, на котором стояла шкатулка из слоновой кости. Леди Хантли принесла ее и вложила ей в руки, как ребенку.

– Когда я задерну занавеску, помолитесь Деве Марии. Она поможет вам. Она поймет.

Круглое лицо леди Хантли было спокойным, как ясный июльский вечер.

Неужели эта женщина действительно так добра? Может быть, это обман? Может быть, ночью она заколет ее кинжалом?

– Ваш муж погиб из-за меня, – сказала Мария.

– Он умер от апоплексического удара, – ответила леди Хантли. – Думаю, таким образом Бог показывает свое недовольство теми, кто бунтует против своего монарха.

– Ваш сын Джон…

– Настоящая любовь не приводит к вероломству, Ваше Величество. Святой Павел сказал: «Любовь долготерпствует и милосердствует». А святой Иоанн написал: «Тот, кто говорит, что любит Меня, и ненавидит брата своего, – лжец перед Богом». Нет, мой сын погиб не из-за любви, а из-за сластолюбия и мятежного духа.

Неужели она в самом деле так думает? Можно ли доверять ей?

– Вы добры, королева Мария. Вы осыпали почестями моего старшего сына Джорджа и вернули ему титул и поместье Хантли. Мы всецело преданы вам.

Значит, эта удивительная женщина так твердо следует заповедям Божьим, что стала ее союзницей?

– Думаю, я могу послужить вам, – продолжала леди Хантли. – Например, я могу передавать сообщения от вас. Они меня не заподозрят. Граф Босуэлл и мой сын ожидают вашего приказа. Им удалось бежать из Холируда после схватки с Дугласами во дворе, и они находятся наготове со всадниками и пехотой, если вы доверитесь им, – она улыбнулась. – Им пришлось бежать через окно в комнате Босуэлла, а потом через зверинец с дикими животными, которых вы держите здесь. Львица порвала Босуэллу штаны, когда попыталась укусить его.

Мария невольно хихикнула.

– Теперь отдохните, Ваше Величество, и поговорите с Девой Марией. Она ждет вас.

Леди Хантли задернула занавеску.

Мария лежала в темноте. Она слышала тихий шорох платья леди Хантли, ходившей по комнате. Потом женщина нашла низенькую кровать на колесиках, предназначенную для слуг, вытащила ее и легла. Через несколько минут Мария услышала тихое похрапывание.

«Убийцы не храпят, – подумала она. – Значит, она говорит правду. Она сохранила верность, несмотря на то что я лишила ее мужа и сына… Неисповедимы пути Господни.

«Святая Мария, Матерь Божья, молись за нас в час нашей нужды и гибели…

Моя смерть близко?

Только если я допущу это.

Хвала Марии, Матери Божьей…

Каковы их планы?

Благословенна Ты среди женщин…

Они собираются держать меня в заключении? Кто руководит мятежом? Мортон? Это не Дарнли или Дуглас – им не хватает ума для этого. Мейтленд? Нокс? Но служитель церкви не может… Лорд Джеймс? Его здесь нет, но гонцы…

Мне нужно бежать. Если Босуэлл и Хантли ждут снаружи, это очень хорошо, но туда еще надо добраться. Я должна как-то попасть туда. Эти сто ярдов до окраины дворца – такой же долгий путь, как до Москвы. Мой муж… Дарнли. Я должна склонить его на свою сторону. Я должна. Только он может быть гарантией для меня.

Он по-прежнему любит меня. Я обманула его тщеславие, но не его любовь. Я могу подчинить его своей воле».

Внезапно перед ее мысленным взором возник яркий образ, как будто пришедший из ада: Риччио, покрытый запекшейся кровью, с распахнутыми мертвыми глазами и окоченевшими конечностями. Где он лежит сейчас? Спит глубоким сном в своей постели, как сказал злодей Дуглас.

«Пусть он хотя бы упокоится в могиле, – взмолилась она. – Они не погнушаются скормить его тело диким зверям. Но если бы звери были сыты, они бы не набросились на Босуэлла…»

Ее мысли смешались, и она отдалась на волю сна. Четки выпали у нее из рук.

Ей снилось, что рубины из «Большого Гарри» превратились в капли крови, проступившие на ее корсаже. Ей снилось, что она заперта в башне и видит рыцаря, который хочет спасти ее, но забрало его шлема было опущено, как у Генриха II во время злосчастного турнира, и она не видела его лица. Ей снился Риччио, игравший на своей лютне из черного дерева, и его голос звучал так нежно, что она вздрогнула и проснулась.

– Нужно попросить его снова исполнить эту песню, – пробормотала она, отодвинув занавеску и увидев тусклый серый свет за окнами спальни.

Потом она увидела на полу кровь.

– Нет! – воскликнула она. Совсем недавно он был живым и пел для нее…

Мария бессильно опустилась на кровать. «Риччио мертв, а меня держат в плену, – подумала она. – Здесь даже есть башня, но рыцарь не ждет снаружи. Только Дарнли может спасти меня, но сначала я должна убедить его. Сделать это наяву будет труднее, чем во сне».

Леди Хантли спала на маленькой кровати внизу, на ее лице играла улыбка.

«Твои беды позади, – подумала Мария. – Сколько времени прошло, прежде чем ты снова смогла крепко спать? Уже больше трех лет, с тех пор как умер твой муж.

Где я буду через три года?

Я буду там, куда сама приду. Все в моих руках».

Мария уже оделась и ждала, когда Дарнли появится в ее спальне. Она выбрала платье, которое ему нравилось, зеленовато-голубое с кружевами у шеи. Она не стала закалывать волосы и надевать драгоценности.

Дарнли явно не спал ночью.

«Это хорошо», – решила Мария.

Он улыбнулся, когда увидел ее, но улыбка была неуверенной. Сделав несколько шагов, он взял ее за руки.

– Ах, Мария! – с чувством произнес и заглянул ей в глаза.

– Доброе утро, милорд, – сказала она. – У вас озабоченный вид, как и должно быть.

Ей хотелось отнять руки, но она боялась показать свое отвращение к нему. Вместо этого она жестом предложила ему занять место на скамье у окна. Когда они сели, Мария повернулась к нему, широко распахнув глаза и приказав себе не выказывать никаких чувств, кроме беспокойства о нем.

«Иначе я обречена», – подумала она.

– Дорогой муж, мне страшно, когда я думаю о том, какой опасности вы подвергаетесь, – начала она. – Не знаю, какие у них планы на меня… – она помедлила, ожидая его очереди, но он хранил молчание. – Но тот факт, что я остаюсь помазанной королевой, должен остановить или по крайней мере удержать их от крайних шагов. Боюсь, что в вашем случае это не так.

И без того бледное лицо Дарнли стало призрачно-белым. Перспектива его содействия казалась такой же призрачной.

– Они убийцы, – продолжала она. – И не просто убийцы, а настоящие палачи, иначе почему они убили Давида в моем присутствии? Они могли напасть на него, пока вы играли в теннис или ночью, когда он спал. Нет, вы должны спросить, почему они решили казнить его у меня на глазах. Это не просто убийство, а террор, – она пытливо заглянула ему в глаза. – Это глубоко порочные и отчаянные люди. Они использовали вас… Вы подписали договор с ними?

– Да, – с несчастным видом признал он.

– Документ находится у них?

– Да.

– Тогда они получили то, чего добивались: подпись короля на договоре об убийстве и королевский кинжал в теле жертвы. Теперь они могут избавиться от вас.

Как она и ожидала, он застыл на месте.

– Да, избавиться от вас. Вы же не ожидали, что они позволят вам оставаться формальным правителем, когда они могут получить его вместо вас? – она указала на свой живот. – Каким бы покладистым вы ни были, младенец вообще не может говорить за себя. Нет, вы исполнили свое предназначение.

Она замолчала, чтобы смысл сказанного дошел до него.

– Что они собираются делать со мной? – с показным безразличием спросила она, как будто уже знала ответ.

– Отвезти тебя в Стирлинг завтра или послезавтра.

– А потом?

– Принять роды в замке.

– А потом?

– Не знаю, – он понурился, показывая, что на самом деле ему все известно.

– Ясно, – она выждала паузу. – Значит, нас разлучат друг с другом?

Он пожал плечами. Судя по всему, ему об этом не сообщили.

– Если нас разлучат, то мы обречены. Вместе мы можем перехитрить их и избежать смерти, которую они уготовили нам.

При слове «смерть» он явственно вздрогнул.

– Генри… – она не называла его так за исключением самых интимных моментов. – Они уже доказали, что у них нет уважения к особам королевской крови и к священным титулам. Они попытались разделить нас, так как знают, что вместе мы можем противостоять им. Им удалась первая часть плана: запугать нас и сделать пленниками. Но вторая часть плана – разлучить, а потом убить – еще далека от завершения. Все зависит от того, будешь ли ты помогать им, пока они перестанут нуждаться в тебе. Но если бы мы могли бежать…

– Это невозможно, – сказал он. – Они расставили стражу повсюду. Все твои люди бежали.

– Все наши люди, – поправила она, взяв его длинную костистую ладонь и крепко сжав ее. – Но они доверяют тебе. Заставь их поверить, что ты сможешь охранять меня…

– Они ни за что не отпустят стражу.

– Нет никакого способа вынудить их покинуть дворец? Скажем, если я пообещаю помиловать их?

– Они никогда не поверят тебе.

– Но если ты убедишь их?

Он лишь покачал головой.

«Я не убедила тебя, – подумала она. – Ты прирожденный трус, и нужно нечто большее, чтобы расшевелить тебя».

– Ах, Генри, – нежно сказала Мария и потянулась к нему. Она поцеловала его в губы впервые за несколько месяцев и почувствовала, как они дрожат. Он со вздохом обнял ее.

«Теперь мне придется уложить его в постель», – устало подумала она. Леди Хантли ушла передать сообщение для Босуэлла и ее сына.

Дарнли послушно пошел за ней, но когда оказался в постели, с энтузиазмом сбросил одежду и раздвинул занавески, словно мальчишка, играющий в солдатиков. Он не обращал внимания на ее живот и шептал слова нежности и обожания. Его глаза наполнились слезами, когда он начал ритмично двигаться над ней.

– Ах, Мария! – он заплакал.

Мария скромно стояла в своей приемной, пока граф Мортон рассматривал ее. Мог ли он что-то подозревать?

– Лорд Джеймс, граф Морэй, вернулся в Шотландию, – сказал он.

– Я его не приглашала, – серьезно ответила она.

– Парламент распущен по указу короля. – Мортон покосился на Дарнли, который широко улыбнулся ему.

«Он хорошо притворяется, – подумала Мария. – Впрочем, я знала об этом».

– Значит, против мятежных лордов не будет выдвинуто никаких обвинений и они сохранят свои земли и титулы? Как удобно, – она сделала широкий жест обеими руками. – Хорошо, что король так великодушен, ведь они взбунтовались против него и были недовольны его персоной. С его стороны очень любезно забыть об этом прегрешении.

– Мадам, вы готовы встретиться с вашим братом? – спросил Мортон. – Вы примете его?

Он погладил свою кустистую рыжую бороду. «Почему он не подровняет ее? – внезапно подумала Мария. – Она такая лохматая и выглядит безобразно. Как бы в ней не завелись вши».

– Да. Судя по всему, мне придется это сделать.

– Тогда он придет во второй половине дня, – ответствовал Мортон. Показалось ли ей или она заметила усмешку? Он коротко кивнул Дарнли, и тот послушно вышел вслед за ним.

«Только не переметнись на другую сторону! – безмолвно вскричала Мария. – Матерь Божья, не дай ему переметнуться к ним!» Ее снова затрясло.

– Выпейте, мадам, это успокаивающий напиток, – сказала леди Хантли и подала ей чашку. – У меня есть хорошая новость для вас: я передала сообщение. Оба ожидают ваших указаний.

– Молюсь о том, чтобы это было не впустую, – Мария вздохнула и сделала глоток пенистого напитка. – Следующая часть моей задачи включает много других, и все легко может пойти не так, как задумано. Это пугает меня. Все зиждется на тонком равновесии… как мои часы.

Она указала на маленькие часы, которые держала при себе с самого детства – те самые, которые отбивали время, когда пришел кардинал, сообщивший ей точную дату ее свадьбы с Франциском. Правда, тогда они спешили, и не было часовщика, который смог бы починить их.

– Мой брат будет следующей частью этой задачи… мое показное примирение с ним. Но вчера его рука незримо присутствовала здесь; это он нанес пятьдесят седьмой удар. Берегись бастарда, говорил предсказатель…

Она нервно переплела руки, но даже прикосновение к собственной коже ей было противно. Она чувствовала себя грязной после того, как Дарнли овладел ею, будто ее кожа покрылась коростой. Она повернула голову и посмотрела в окно. Переменчивая мартовская погода повернулась другой стороной – на улице потеплело и выглянуло солнце. Пронзительно-голубое небо раскинулось над дворцовыми угодьями, и из-под грязного снега кое-где проглядывала изумрудно-зеленая трава. Окна были открыты: жужжащая пчела ударилась о свинцовую раму и влетела в комнату.

«Откуда она прилетела? – стало интересно Марии. – Еще слишком рано для пчел. Может быть, она затаилась и ждала всю зиму?

Как лорд Джеймс?

Его возвращение было смелым жестом. Кто позвал его? Или он поддерживал настолько тесную связь с мятежниками, что заранее знал об убийстве и вернулся в оговоренное время?»

Пчела летала от стены к стене в поисках цветка, потом поползла по настенному гобелену.

«В марте нет цветов, – подумала Мария. – Ты зря ищешь, поэтому ты скоро умрешь. Как и все, кто ошибается в своих расчетах».

Снаружи донесся звук шагов, и грубый солдатский голос объявил:

– Лорд Джеймс Стюарт, граф Морэй!

Мария встала и сложила руки перед собой, изображая безмятежность.

В комнату вошел лорд Джеймс. Его взгляд был теплым, а выражение его лица – нежным, заботливым и даже виноватым. Он медленно и смиренно подошел к ней, словно мальчик, который просит у родителей прощения за шалость.

Ей вдруг захотелось, чтобы это оказалось правдой, хотя она знала настоящую правду.

– О, Джеймс, – промолвила она. – Если бы ты был здесь, то этого бы не случилось! – она протянула руки и обняла его. – Как хорошо, что ты вернулся!

Никто из них не упомянул причину его отсутствия в Шотландии.

– Очень грустное дело, – пробормотал он, обнимая ее. – Теперь нам нужно сделать все возможное, чтобы исцелить рану, нанесенную Шотландии.

«Теперь он будет диктовать мне свою волю, – подумала Мария. – Он объявит условия для предателей».

– Вам придется простить всех, – сказал он, как будто прочитав ее мысли. – Тех, кто бежал вместе со мной, и тех, кто поднялся против Риччио. Все стороны нужно примирить, чтобы мы могли начать с чистого листа.

Она держала лицо прижатым к его груди, чтобы он не видел его выражения.

– Сегодня вечером мы соберемся в ваших апартаментах, – продолжал он, и Мария буквально чувствовала рокот слов в его грудной клетке, а не только слышала их. – Мортон и Рутвен…

– Только не Рутвен! – воскликнула она.

– … А также Мейтленд и я сам, – спокойно закончил он.

– Мейтленд тоже предатель? – спросила она, отстранившись от него. – Я прекрасно знала, что он завидует Риччио и чувствует себя обойденным, но считала его слишком цивилизованным для участия в убийстве.

Джеймс улыбнулся все той же фальшивой улыбкой виноватого мальчика.

– Цивилизованные люди испытывают страсть и ненависть, как и все остальные, – сказал он. – Королева Елизавета и ее министр Сесил не брезгуют убийствами и заговорами, почему же Мейтленд должен отличаться от них? Кроме того, разве убийство чужеземца считается изменой?

«Да, почему бы не Мейтленд? – подумала она. – Кстати, и почему бы не Джон Нокс?»

– Когда я могу ждать вашего прихода? – как можно более небрежно спросила она.

– Ближе к вечеру. Сначала мы соберемся у Мортона.

* * *

Дом Мортона находился недалеко от Холируда на огороженном участке с внутренним двором и собственной конюшней. Гостиная на втором этаже была достаточно просторной, чтобы там могли разместиться все заговорщики. К началу вечера они собрались почти в полном составе и стояли, приятно беседуя друг с другом, как если бы встретились по какому-то радостному случаю, вроде помолвки хозяина. Рутвен прошаркал к креслу и пристроил ноги на низком табурете, но убийство как будто оживило его: он выглядел не таким больным, как вчера вечером. Лорд Джеймс в новой одежде, которую он чудесным образом обнаружил подготовленной в доме Мортона, теперь держался со спокойным достоинством. Мейтленд, отсутствовавший в Эдинбурге в разгар событий, как будто обрел новые силы из-за своевременного возвращения в Шотландию. Только лорд Линдсей, как обычно, выглядел нездоровым: его губы потрескались, а под глазами залегли темные круги. Вокруг расхаживали менее значимые члены их партии: лорд Сэмпилл, Патрик Белленден, Джеймс Макгилл, Керр из Фаудонсайда и несколько Дугласов.

– Мы встретимся с королевой перед ужином, – начал Мортон, подняв руки и призывая собравшихся к вниманию. – Пойдут лишь несколько человек. Она подпишет прощение для нас – для всех нас, как присутствующих, так и отсутствующих. Потом, когда мы получим этот документ, то заключим королеву под стражу. Вы можете спросить: кто будет править? Что ж, у нас есть король, и это король Генрих!

– Королеву будут держать в заключении до конца ее жизни? – спросил Линдсей. Когда он говорил, с его губ слетали капельки слюны, и он вытирал их рукавом. – Такие случаи в истории мне неизвестны – во всяком случае, в собственной стране, где монарха отстранили от власти. Правда, Яков Первый много лет провел пленником в Англии, но…

– Давайте отвезем ее в Стирлинг, где она заболеет и не сможет поправиться, – раздался звучный приятный голос лорда Джеймса.

– Это невозможно, – возразил Рутвен. – У нее будут собственные врачи и повара.

– Врачей и поваров можно подкупить, – настаивал Джеймс.

– Только не французских! – На этот раз Линдсей умышленно плюнул на пол.

Лорд Джеймс качнулся на каблуках. На его лице играла улыбка.

– Итак, я не вижу несогласных с моим предложением. Есть лишь сомневающиеся в его успехе, не так ли?

– Я не уверен, что правильно понял, в чем заключается ваше предложение, – запротестовал Мейтленд.

Лорд Джеймс рассмеялся:

– Теперь, когда вы засвидетельствовали свою невиновность, я хочу задать один вопрос: есть ли у вас принципиальное согласие с тем, что правление королевы Марии было неудачным экспериментом? В том, что католическая королева оказалась не в состоянии управлять протестантской страной, показала себя слабой и нуждающейся в мужском руководстве? Увы, из-за своей глупости и неразборчивости она предпочла опереться на недостойных людей, таких как Риччио.

– Да, я согласен, – признал Мейтленд.

– Хорошо. Тогда я надеюсь, что вы, как и все мы, будете приветствовать лучшие дни для нашей страны.

* * *

Мария перерыла все сундуки в поисках белой краски для лица, которую хранила еще со времен маскарада во Франции. Когда она упаковывала ее, то упрекала себя за сентиментальность. Но это был последний маскарад, на котором танцевал Франциск. Выбросить краску перед отъездом казалось предательством. «Я выброшу ее позже, когда буду готова», – пообещала она себе.

Она нашла банку на дне самого большого дубового сундука под книгами упражнений, оставшимися со времени ее учебы во Франции, детским костюмом для верховых прогулок и своим первым платьем для причастия из белого шелка с кружевами.

Когда она достала банку, то обнаружила, что белая глина внутри высохла и затвердела. Но после того как она добавила немного воды из умывального кувшина и перемешала содержимое, она едва не вскрикнула от облегчения – твердый материал начал размягчаться.

Ловкими движениями она стала наносить на лицо грим: сначала на нос, щеки, лоб и подбородок, а потом круговыми движениями равномерно распределила краску. Ее лицо моментально приобрело пепельно-серый оттенок. Она добавила немного глины на губы и довольно улыбнулась. Теперь она выглядела совершенно больной.

Четверо мужчин стояли перед ней в своих лучших нарядах: дублетах из парчи, сверкавших золотыми нитями, накрахмаленных воротниках с кружевной отделкой и коротких плащах с меховой оторочкой. Мортон, Рутвен, Мейтленд и лорд Джеймс. Все они держали шляпы в руках, но в их манерах не было и намека на почтительность. Их глаза – темно-карие, ирисово-желтые, серые и ореховые – дерзко смотрели на нее. Дарнли в неловкой позе замер рядом с ней. «Господи, пусть он не дрогнет!» – подумала Мария. Она не осмеливалась улыбнуться ему или даже посмотреть, чтобы не выдать их замысел. Утренняя сцена в постели произошла восемь часов назад, и он мог выдать себя неосторожным движением. «Дева Мария, помоги мне!» – безмолвно взмолилась она.

– Ваше Величество и моя возлюбленная сестра, – начал Джеймс, выступив вперед. На его губах играла все та же мальчишеская улыбка. – Все мы до некоторой степени бунтовщики в том смысле, что отказались от полной и бездумной покорности нашей помазанной королеве. Мы признаем это.

Он кивнул в сторону своих спутников, которые закивали в ответ.

– В том же смысле нас можно назвать мятежниками по отношению к Богу. Но это не значит, что мы присоединились к врагам Господа или к вашим противникам. Не означает это и того, что, убедившись или убедив себя в том, что Ваше Величество введены в заблуждение дурными советниками, под влиянием которых вы оказались, мы были неправы в своем выступлении против них. Точно так же вынуждали поступать и пророков в древнем Израиле.

Он запнулся, когда осознал, что воплощение одного из зол, против которых он взбунтовался, стояло лишь в нескольких футах от него.

– Ваше Величество, – он поклонился Дарнли. – Я был неправ, когда воспротивился вам и попытался чинить препятствия вашему браку. Простите меня: я оказался слеп.

Дарнли нервно улыбнулся. Он заметил, как длинные изящные пальцы Марии прикоснулись к броши на ее корсаже в форме рубиновой черепахи. Внезапно он вспомнил, что это подарок Риччио, символ безопасности.

– Вы взбунтовались и вынудили нас повести против вас армию! – произнес он. При этом в нем всколыхнулись теплые воспоминания о золоченых доспехах и скачках под желтым сентябрьским солнцем.

– Да, к нашему стыду, – ответил Джеймс. – Но я заплатил за это. Я пережил ссылку в Англии и недобрые слова от английской королевы…

– Наша сестра Елизавета не поощряет мятежников, – сказала Мария.

– Воистину так, – Джеймс рассмеялся, и остальные присоединились к нему.

– Скажите мне, брат, чего вы хотите? – ласковым тоном спросила Мария.

Улыбка исчезла с его лица.

– Полного и безоговорочного прощения для всех мятежников, чем бы они ни руководствовались, – он обвел жестом троих мужчин. – Будучи грешниками, мы сбились с пути, но что сказано в Писании? «Нет праведника в целом свете, но есть покаяние для заблудших». Правитель, как и Господь, должен проявлять милосердие к своим подданным. «Я нахожу радость не в погибели для злых, но в их жизни и отречении от зол».

– А что я получу в обмен на прощение? – спросила она. – Разумеется, кроме духовного благословения.

– Объединенную Шотландию, – быстро ответил Джеймс. – Имели место трудности и ошибки… Словно в начале супружества, мы учились жить вместе, узнавали привычки друг друга…

– Такие, как измена?

– Это слово…

– Это ужасное слово, и оно описывает ужасную вещь, – настаивала она.

Все четверо одновременно рухнули на колени. Стук был такой, словно в комнате опрокинулось что-то тяжелое.

– Простите нас! – воскликнули они. – Обратитесь не к нашим прегрешениям, но к вашей великой милости! Позвольте нам начать заново: пусть этот день станет началом счастливого «брака»!

Колено Рутвена упиралось прямо в засохшую кровь, оставшуюся после убийства Риччио. Когда он шевельнулся, Мария услышала легкий хруст раскрошенной корки.

«Пусть на его красивых штанах останется несмываемое пятно», – подумала она.

– Вы правы, – мягко сказала она. – Мы должны оставить прошлое позади. Шотландии не будет никакой пользы от раздоров между правителями и советниками. Я составлю указ о прощении для всех вас и направлю его в парламент.

– У нас уже есть черновик, – вставил Рутвен, приподнявшись с места. На его колене действительно осталось пятно, а в том месте, куда он опирался, появилась вмятина. Марии на самом деле стало дурно.

Она взяла бумагу и сделала вид, будто изучает ее.

– Кажется, все действительно в порядке, – произнесла она. – Мы сделаем копию, а потом вместе с мужем поставим подписи.

Она помедлила. Момент настал.

– Мне плохо, – прошептала она и привалилась к Дарнли. Встревоженный, он подхватил ее на руки, но она осела на пол и схватилась за живот.

– Схватки… – прошептала она.

– Повитуху сюда! – закричал Дарнли.

– Нет… не надо, – пробормотала Мария. – Боль пройдет, если я немного полежу. Пожалуйста! – она указала в сторону своей спальни.

Мужчины поднялись. Дарнли и королева побрели в спальню. Они вошли, и дверь за ними закрылась, но через несколько секунд Дарнли снова появился.

– Она отдыхает, – сказал он. – Такое напряжение… молю Господа, чтобы ребенок не родился раньше времени.

– Но документ… – начал лорд Джеймс.

– Лежит у нее на столе. Она подпишет его через несколько часов, когда придет в себя. Не беспокойтесь, он будет готов к утру, даже если мне придется подделать ее подпись, – он подмигнул им. – Теперь, милорды, вы можете спокойно отдохнуть.

– И оставить ее без охраны? – прорычал Рутвен. – Нет уж! Это может оказаться ловким трюком. Не забывайте, что она выросла при французском дворе, где ложь и притворство – это образ жизни.

– Такой же, как насилие и убийство при нашем дворе? – спросил Дарнли. Перехватив злобный взгляд Рутвена, он улыбнулся: – Не существует такого двора, где придворных специально учат двуличию и лицемерию. Моей жене нездоровится, но она дала слово подписать указ о помиловании, и поскольку она истинная королева, ее слово не нуждается в подтверждении. Прошу вас, отпустите стражу и расходитесь по домам. Должно быть, вы тоже устали, ведь прошел лишь день после… инцидента.

Он указал на закрытую дверь спальни Марии.

– Сейчас ей не нужна охрана. В конце концов, она лишь слабая женщина, которая не может встать с постели. Все ее слуги сидят под замком, немногочисленные сторонники вместе с Босуэллом и Хантли уже далеко… Кроме того, я буду сторожить ее. Я ручаюсь за нее!

– Тогда если что-то пойдет не так, то возмездие падет на твою голову и на твое потомство! – Мария услышала грохочущий голос Рутвена даже за закрытой дверью.

Потом голоса стали тише, послышались удаляющиеся шаги, и наконец наступила тишина. Дверь спальни со скрипом приоткрылась, и Дарнли просунул голову. Даже без грима он выглядел еще более бледным, чем Мария.

– Он проклял меня! – потрясенно сказал он.

– А ты ожидал услышать благословение? – спросила Мария и быстро села в постели. – Он злой человек и не может принести ничего, кроме зла. Они ушли?

Дарнли вздохнул:

– Да. Я пообещал, что они получат помилование к утру. Но что, если они вернутся? Нам лучше бежать прямо сейчас!

Мария встала с постели. Она чувствовала себя очень сильной и очень слабой одновременно. Ребенок пошевелился в утробе, как будто хотел заверить ее, что все в порядке.

– Нет, – сказала она. – Они, несомненно, оставили стражу для проверки, как раз на такой случай. Еще рано, на улице даже не стемнело. Мы должны раздеться и сделать вид, что легли спать. Потом, около двух часов ночи, мы сбежим отсюда. Я приду к тебе в спальню, и мы проберемся через задние ворота и кладбище туда, где будут ждать нас спасители с лошадьми наготове.

– Ты организовала… – он недоверчиво уставился на нее.

– Я все устроила, – ответила она.

Может быть, этот идиот наконец уйдет, чтобы она могла смыть белую краску с лица? Кожу под гримом жгло и пощипывало.

Мария лежала в постели в ночной рубашке, решив разыграть свою роль до конца. Она точно знала, где находится ее одежда для верховой езды и как быстро достать ее. Оставалось пережить еще несколько часов, когда придется лежать неподвижно и бодрствовать.

Она не испытывала страха, ее наполнял лишь гнев и глубокое, почти болезненное желание отомстить. Она хотела взмахнуть топором и расколоть череп Рутвену, увидеть, как он падает на землю и бьется в предсмертных судорогах.

Но для этого еще будет возможность, когда она сбежит отсюда.

Мария осторожно спустилась по темной спиральной лестнице, соединявшей ее спальню со спальней Дарнли. Лестница насчитывала двадцать пять ступеней, изгибавшихся налево, и она немного отклонялась в эту сторону. Оказавшись в спальне Дарнли, она на ощупь нашла его кровать, потому что там тоже царил мрак. Прошло уже немало времени с тех пор, как она в последний раз приходила сюда, но память услужливо подсказала дорогу.

Дарнли спал. Он дышал ровно, как ребенок, и его было трудно разбудить.

– Пойдем, – прошептала она. – Пора.

Он послушно взял ее за руку и позволил вывести себя через приемную и галерею на лестницу, по которой они спустились в холодные, сырые и пустые погреба. Во дворце стояла тишина, и у выхода из покоев Дарнли не оказалось никакой охраны.

«Они в самом деле доверяли ему, – подумала она. – Или они просто небрежны».

– Осталось еще немного, – прошептала она. В длинном коридоре, заставленном мешками с прошлогодними яблоками и старой капустой, бочками вина и соленой рыбы, пахло воспоминаниями о зимних трапезах.

– За винными бочками есть дверь… Да. – Мария протянула руку и нащупала шершавое дерево. Слава Богу, дверь оказалась незапертой!

Деревянный засов легко отошел в сторону. Дверь со скрипом приоткрылась, и свежий холодный воздух принес запах сырой земли.

– Пошли! – они поднялись на три ступеньки и оказались снаружи на свободе. После мрака, царившего в погребе, им показалось, что здесь светло как днем. Они даже смогли разглядеть надгробия и могильные курганы, которые находились повсюду. Ветер шелестел в голых ветвях ясеня над головой.

– Они ждут нас на другом конце кладбища при аббатстве, где заканчивается территория Холируда, – сказала Мария. – Теперь вперед, но пригнись пониже и прячься за надгробиями, чтобы нас не заметили. Они могли оставить стражу вокруг дворца.

Она отпустила его руку и сама двинулась в полусогнутом положении от одного надгробия к другому. К счастью, ночь выдалась безлунной. Дозорные могли увидеть лишь темные силуэты, мелькавшие в полутьме.

Внезапно нога Марии увязла в грязи, и когда она упала на руки, они погрузились в мягкую землю.

Свежая могила.

Мария едва не вскрикнула, когда почувствовала что-то твердое недалеко от поверхности. Она отползла в сторону и, тяжело дыша, села. Ее сердце бешено колотилось.

– Риччио, – прошептала она.

– О, Дэви, – пробормотал Дарнли, погладив руками маленький холмик. – Я буду сожалеть об этом до конца своих дней… меня позорно обманули!

Этот трус собирался заплакать!

– Не пройдет и года, как кое-кто повыше упокоится рядом с ним, – произнесла Мария самым кротким тоном, на который была способна.

– Что? – спросил Дарнли. Его голос дрогнул.

– Я говорю, нужно идти дальше. Мы уже на полпути к выходу.

Мария встала на колени и потянула Дарнли за руку. Он наступил на могилу Риччио, когда шагнул к следующему надгробию.

Надгробие, курган, надгробие, маленький холмик, монумент… это походило на огромную шахматную доску, на которой они являлись единственными движущимися фигурами.

Где-то примерно в тридцати ярдах фыркнула лошадь. Стражник? Один из спасителей? Мария застыла на месте. Она заметила легкое движение в дальнем конце кладбища, где должны были ждать Хантли и Босуэлл.

«Должно быть, это они, – подумала она. – Если нет, то мы пропали. Но единственный способ убедиться в этом – подойти ближе».

Она пригнулась еще больше и медленно двинулась вперед. Теперь она могла слышать негромкие голоса, смешивавшиеся с уханьем сов и шуршанием мелких грызунов, бегавших в темноте.

– … после трех, – она различили последние два слова.

– … галопом, – тут она узнала голос Босуэлла.

Она встала и пробежала последние двадцать ярдов. Лошади забеспокоились, а мужчины обнажили мечи.

– Босуэлл! – громко прошептала она. – Все в порядке!

Потом сильные руки подхватили ее, перенесли через ограду, и она снова услышала голос Босуэлла:

– Слава Богу и всем демонам!

Там еще присутствовали Артур Эрскин и лорд Стюарт из Тракуайра, конюший Марии, а также капитан стражи и ее слуга Бастиан Паже. Слишком мало лошадей.

– Вы поедете со мной, – сказал Эрскин.

Кто-то снова поднял Марию – это был Босуэлл – и усадил за спиной Эрскина.

– В Сетон-Хаус, – скомандовал Босуэлл. – Там нас ждут двести человек. На рассвете, когда сменится стража в Холируде, мы будем уже далеко.

Судя по голосу, он казался одновременно рассерженным и довольным.

– Вы сможете выдержать дорогу, Ваше Величество? – неожиданно обратился он к Марии.

– Я должна, – ответила она. – Мне не остается ничего иного.

Он коротко кивнул, но она заметила, как его зубы блеснули в улыбке.

– Тогда вперед!

Лошадь Эрскина рванула с места, и Марии пришлось вцепиться в седло, чтобы удержаться от падения. Большой живот мешал ей обнять Эрскина сзади, и она то и дело начинала соскальзывать вбок. Почувствовав это, Эрскин замедлил ход.

– Быстрее! – крикнул Дарнли, поравнявшись с ними. Ветер прикоснулся к ним длинными холодными пальцами. – Нас преследуют, я уверен!

Он наклонился и хлестнул свою лошадь.

– Я не могу ехать быстрее, это навредит ребенку, – ответила Мария. Стук подков подчеркивал каждое слово.

– Это не имеет значения: если он умрет, мы сделаем другого! – крикнул он в ответ.

– Тогда оставь меня и спасайся, – сказала Мария, и он последовал ее совету.

«Его нельзя даже ненавидеть, – подумала она. – Он находится за пределами жалости, за пределами любых человеческих чувств».

Босуэлл бросил на нее быстрый взгляд, но она не нуждалась в жалости или презрении и ожесточилась на него за то, что он услышал их разговор с Дарнли. Она повернула голову, но при этом смотрела прямо перед собой. Тряска и стук копыт болезненно отдавались в ее животе.

«Бедный ребенок, – подумала она. – Матерь Божья, защити его!»

Она оглянулась во тьму. Их никто не преследовал.

Ночь по-прежнему была совершенно темной, и когда они галопом скакали к заливу Форт, где стоял Сетон-Хаус, им приходилось доверять лошадиным инстинктам, чтобы пережить путь с ямами и колдобинами на пересеченной местности. Низко свисающие ветви постоянно угрожали всадникам, хлестая их в темноте по бокам и лицам, и им постоянно приходилось уклоняться от них.

До Сетон-Хауса было двенадцать миль, и к тому времени, как они достигли сторожки привратника, пальцы Марии, сжимавшие плащ Эрскина, совершенно онемели, и она продрогла до костей. Но когда они въехали во двор, она увидела пламя факелов, услышала ржание множества лошадей и поняла, что отряд верных солдат ожидает их. Она наконец-то оказалась в безопасности.

Эрскин осадил лошадь. Босуэлл опустил ее на землю, а лорд Джордж Сетон, брат Мэри Сетон, и новоиспеченный граф Хантли вышли вперед.

– Добро пожаловать, Ваше Величество! – крикнул Сетон. – Слава Богу, с вами все в порядке. Мы ожидаем ваших распоряжений.

Мария огляделась. Оказавшись на ногах после долгой скачки, она испытывала легкое головокружение, но в целом чувствовала себя нормально.

– Здесь небезопасно, – сказала она. – Слишком близко к Эдинбургу. Нам нужно найти какую-нибудь действительно надежную крепость.

– Данбар, – решительно предложил Босуэлл. – Он с трех сторон окружен морем и почти неприступен. До него еще тринадцать миль вдоль побережья. Можете ли вы…

– Разумеется, я могу ехать верхом, причем самостоятельно. Приведите мне лошадь! – Неужели он думает, что ее нужно везти на носилках?

На лице Босуэлла отразилось сомнение, но он кивнул лорду Сетону.

– Приведите королеве резвую лошадь, – велел он. Лорд Сетон казался удивленным тем, что ему отдают приказы в собственном доме.

– Вперед! – крикнула Мария, оседлав лошадь. Двести человек подняли факелы, издали дружный клич и последовали за ней.

Понадобилось три часа, чтобы добраться до Данбара. Небо начало светлеть, когда они приблизились к серой квадратной крепости. Озаренную восходящим солнцем со стороны океана, ее как будто окружал пламенный ореол. Их приветствовали крики чаек.

– Кто идет? – позвал часовой с зубчатого бастиона.

– Королева, – ответила Мария. – Откройте, моим именем!

Оказавшись внутри, Мария, Босуэлл и Сетон убедились в том, что хранителя крепости – Саймона Престона, мэра Эдинбурга, – нет на месте. На чьей он стороне? Несмотря на его своевременное появление во главе горожан у ворот Холируда, было ли ему заранее известно о заговоре и убийстве Риччио? Почему так легко позволил обмануть людей лживыми речами Дарнли? Где он сейчас?

«Не имеет значения, – подумала Мария. – Он ничем не помог мне и выбрал легкий путь. Отныне он не будет хранителем: такая крепость должна принадлежать человеку, которому я могу доверять, – Босуэллу. Да, он безусловно заслуживает этого».

Крики чаек за окнами казались воплями голодных детей.

– Прошу вас, принесите сюда две дюжины яиц, немного масла и сыра, эль и большую сковороду, – обратилась она к слуге. – И разведите огонь в камине.

Потом она повернулась к предводителям спасательного отряда:

– Джентльмены, я приглашаю вас позавтракать со мной!

Когда они сидели за небольшим столом и поглощали то, что лорд Сетон назвал «eggs а la Reine d’Ecosse», «cheese Royale»[2] и «элем Ее Величества», Мария объявила, что отныне Босуэлл является хранителем Данбарской цитадели, и сразу же предложила мужчинам собрать армию верных солдат для выступления на Эдинбург.

– Соберите столько людей, сколько считаете нужным, чтобы выгнать мятежников, – сказала она и посмотрела на Босуэлла, самого опытного воина из присутствующих.

– Мы соберем настоящих шотландцев, и этим все сказано, – со смехом ответил он. – Да, они будут верны вам, и…

– Мы бросим клич по всей Шотландии, – поправил Хантли. Его голубые глаза глядели ровно и невозмутимо.

– Как вы полагаете, что получат на завтрак лорды Рутвен, Мортон и Линдсей? – внезапно спросила Мария, положив себе вторую порцию яичницы. Она усмехнулась.

– Они получат пир для воронов, как говорится в пословице, – ответил лорд Сетон. – И он не будет сервирован так же красиво, как у нас.

– Здесь есть перо и чернила? – спросила она. – Мне нужно срочно написать Карлу Девятому во Францию и Елизавете в Англию. Они должны знать о том, что здесь произошло!

* * *

Солнце скрылось за набежавшими облаками.

– Сегодня будет дождь, – пробормотал Босуэлл, взглянув на небо.

Море за окнами замка волновалось сильнее, чем раньше. Дарнли сгорбился перед камином, все еще дрожа от холода.

– Что мы будем делать? – спросил он.

– Я отправлю вызов пограничной страже, – сказал Босуэлл. – Как только они придут, мы выступим на Эдинбург.

– И выдворим мятежников! – воскликнула Мария. Она посмотрела на обоих: Босуэлл явно устал, но Дарнли выглядел еще хуже. – Прогоним их в Англию или туда, где они захотят спрятаться.

– Да! – голос Босуэлла прозвучал почти как победный клич.

Злобные, хладнокровные убийцы… и первейший из них сидит прямо здесь, перед камином. Мария осторожно провела ладонью по животу, как будто боялась, что еще одно грубое прикосновение может убить ребенка.

«А когда ты родишься, я отомщу, – подумала она, покосившись на Дарнли. – Нет, предатель, я больше никогда не буду твоей женой!»

Во второй половине дня Марии стало известно, что другие лорды, вдохновленные ее мужеством и стратегией Босуэлла, идут в Данбар, собираясь предложить свою службу и своих людей.

Босуэлл вошел в комнату, когда она сидела и читала последнюю депешу.

– Вы когда-нибудь спите? – спросил он. – Разве вы не нуждаетесь в отдыхе для… для ребенка?

– Ребенок будет настоящим Стюартом, сильным и бесстрашным, – ответила она, хотя действительно очень устала. – Но смотрите: граф Атолл, Сазерленд и Кроуфорд и братья моих Марий – Флеминг, Сетон и Ливингстон – все идут в Данбар. Мы побеждаем!

– Еще нет, – сказал Босуэлл. – Мы еще не сразились с ними.

Мария наконец позволила себе отдохнуть и вытянулась на одной из кроватей в старых покоях. Она не знала, сколько часов уже провела на ногах… кажется, сорок? Все сливалось воедино, начиная с того момента, когда она задумала план ночного побега, до скачки по пересеченной местности. На нее накатила волна неодолимой усталости, и она заснула.

Она проснулась от нового чувства – холодного, рассудочного страха. Только теперь она увидела общий ход событий и поняла, как опасно ее положение. Ее окружали предатели и убийцы. Даже внутренний круг ее обороны оказался ненадежным и полным врагов. И это были могущественные дворяне – умные и командовавшие большими вооруженными отрядами.

«Я всегда знала, что Нокс – мой враг, – подумала она. – Нужно отдать ему должное: он с самого начала заявлял об этом. Но что бы он ни проповедовал, он не прятал кинжал под одеждой. Я могла пригласить его в свои покои, не опасаясь быть убитой.

Но Рутвен… Мортон… Дуглас… Первые имена в Шотландии! И мой брат, лорд Джеймс, самый знатный из них… как быстро он появился на сцене! Должно быть, он руководил их заговором из Англии. Одно несомненно: все это планировалось заранее, а не произошло внезапно. Это случилось за день до того, как парламент должен был покарать мятежников».

Мария почувствовала, что дрожит всем телом, и накинула сверху меховой плащ.

«Это от холода, а не от страха», – сказала она себе.

Снаружи завывал ветер, и небо затянула сплошная пелена мелкого дождя.

«Кому я могу доверять? Неужели Босуэлл остался единственным преданным лордом? Он никогда не отрекался от верности мне и поддерживал мою мать в борьбе с ее врагами».

– Хотелось бы мне сейчас иметь мои доспехи.

Мария услышала поблизости знакомый отталкивающий голос: Дарнли. Она устало повернула голову и увидела его, одиноко стоявшего посреди голого каменного зала. Это было место для грубых воинов, а не надушенных вельмож.

– Мои доспехи остались в Эдинбурге, – причитал он. – Как я могу идти в бой без доспехов?

Новые доспехи были его единственной радостью во время «гонки преследования».

– Одолжи у Босуэлла, – ответила она.

Дарнли вскинул голову и залился высоким блеющим смехом. Этот неприятный звук необычным эхом отдавался от неровной каменной кладки.

– Они будут мне малы, – надменно заявил он. – Я выше его.

– Я имела в виду местный арсенал, – так же надменно ответила она. – Там есть запасы доспехов, пороха и пушечных ядер.

– Ах, да, – он нерешительно огляделся. – Хорошо, я позабочусь об этом.

Она села в постели:

– Кто-нибудь уже прибыл?

– Граф Атолл привел с собой тысячу человек. Потом кавалерия Босуэлла…

– Да, прибыли настоящие шотландцы, – Босуэлл стоял у входа. Его коренастая фигура почти целиком заполняла дверной проем. – Я как раз собирался сообщить об этом.

– Сколько солдат? – спросила Мария и встала с постели.

– Несколько сотен. Они говорят, что Робсоны и Тейты уже в пути вместе с некоторыми из своих лучших людей, таких как Знатный Копейщик и Сокрушитель Черепов. Угадайте, как они получили такие прозвища?

Мария рассмеялась:

– Они могут сокрушить столько черепов, сколько понадобится, с моего благословения.

– Что за ужасное прославление насилия! – надувшись, произнес Дарнли.

– Их прозвища очень живописны, – продолжал Босуэлл. – Есть Проклятый Эски, Злопамятный Армстронг, Эллиот-Мужеложец и Армстронг Дикий Жеребец. Пожалуй, если вы отправитесь в Пограничье, они и вам дадут подходящее прозвище.

Дарнли повернулся и с оскорбленным видом вышел из комнаты.

– Да, – сказала Мария. – Они назовут его Трусливый Генри.

Она передернула плечами. Теперь, когда он ушел, воздух в комнате как будто стал чище.

– Вы отдохнули? – поинтересовался Босуэлл. – Вам обязательно нужно как следует отдохнуть.

– Что мы будем делать теперь? – спросила Мария. Она была готова поступить так, как он скажет.

– Мы будем ждать. Когда в Данбаре соберется достаточно людей, мы выступим против этих негодяев.

* * *

Через три дня в Данбаре собралось четыре тысячи человек, и весть об этом быстро распространилась по Эдинбургу. Босуэлл и Мария решили, что настало время покинуть Данбар и выступить на восток. Босуэлл возглавлял отряды пограничной стражи, а Мария – четыре роты профессиональной пехоты. В целом они заручились поддержкой семи графов и четырех лордов, и все больше людей присоединялось к ним на марше. Дарнли смог пробраться во главу войск лорда Сетона, как будто он командовал ими.

По мере приближения к Эдинбургу простолюдины толпами собирались на обочинах и радостно кричали. У самой границы города архиепископ Гамильтон приветствовал их от имени своего клана. Жители Эдинбурга хлынули наружу, чтобы сопровождать их в город. Босуэлл дал залп из полевой артиллерии.

– Солдаты! – прокричал он. – Вы будете расквартированы в городе.

Они не встретили никакого сопротивления. Пушечный залп оказался победным салютом, а не сигналом к началу битвы. Изменники бежали из города и уже сейчас двигались на юг, собираясь пересечь границу.

Мария вступила в город, оставленный ее врагами, под гул приветствий и во главе восьмитысячной армии. Она одержала победу, и Эдинбург принадлежал ей.

На следующий день она вместе с Тайным советом – за исключением Дарнли, который не выказал к этому никакого интереса, – приступила к наказанию преступников и восстановлению правительства. Все те, кто не принимал участия в убийстве, но оказался косвенно причастным к мятежу, были удалены от двора, в том числе граф Аргайл, Бойд, Мейтленд, Ротс и Киркалди, оставшийся в Англии. Мортона, Линдсея, Рутвена и Дугласов объявили вне закона вместе со всеми их сообщниками.

Но как поступить с Дарнли? Его нужно было удержать рядом с Марией, чтобы обеспечить законное рождение их общего ребенка. Вскоре нашлось решение: он поклянется в своей невиновности перед Тайным советом, и это заявление, очищающее его от вины, будет опубликовано повсеместно. И вот Дарнли с сияющим лицом поклялся в том, что не имел ничего общего с заговором и «никогда не советовал, не приказывал, не соглашался, не содействовал и не одобрял оного».

После этого он отправился в таверну напротив Маркет-Кросс, где было вывешено его подписанное заявление.

– Хорошо, очень хорошо! – бормотал он, салютуя кружкой сам себе.

VII

Звук ножа Дарнли, лязгающего по тарелке, действовал Марии на нервы. Она ненавидела все, что связано с ним, любое напоминание о его существовании. Звуки, которые он издавал, пережевывая пищу и глотая вино, были ей отвратительны. Она заставляла себя смотреть на него и даже улыбаться. Он улыбался в ответ, изображая простака. Понимал ли он, насколько фальшивым выглядело выражение его лица?

«Теперь уже недолго, – подумала Мария. – Должно быть, он польщен и удовлетворен тем, что его признали отцом ребенка и оправдали в убийстве Риччио. Я сделала все возможное, чтобы умиротворить его: выпустила указ о его полной невиновности в заговоре и убийстве, держала его рядом с собой… все, кроме разрешения находиться в моей постели, – но, слава Богу, тут у меня есть оправдание, что врачи запрещают это».

Дарнли по-прежнему улыбался ей, склонив голову набок, как пес.

– Пойдем погуляем на бастионах, любовь моя? – спросил он.

Мария заставила себя встать и кивнуть. Она взяла его за руку, и вместе они медленно вышли во двор Эдинбургского замка.

Хилое майское солнце не могло согреть их. Мария послала слугу за плащом и воспользовалась необходимостью застегнуть его как предлогом для того, чтобы отпустить руку Дарнли. Когда они вышли из-под защиты стен внутреннего двора, свежий весенний ветер, задувавший от залива Форт, ударил им в лицо. Дарнли рассмеялся как ребенок и побежал к стене крепости, в то время как Мария неторопливо следовала за ним.

– Смотри, смотри! – воскликнул он, указывая на узоры, которые ветер создавал на поверхности озера Нор у подножия скалы, на которой стоял замок. Длинное узкое озеро, где топили тела жертв чумы, сегодня ярко блестело под солнцем, отражая голубовато-серое небо.

– Да-да, – сказала она, стараясь убрать из голоса любой намек на раздражение.

«Что за ребенок, – подумала она. – А я-то считала его мужчиной, поклялась быть ему верной и посадила на трон. Этот последний год… Нет, не нужно вспоминать. Это слишком больно».

Звук хриплого смеха разнесся по двору, сопровождаемый стуком подкованных сапог. Босуэлл и его шурин Хантли оживленно беседовали, направляясь к длинной лестнице и воротам, их плащи развевались на ветру.

«Стойте!» – едва не воскликнула Мария и подняла руку, чтобы подать им знак. Потом она опустила руку. Они исчезли за стеной.

– Что касается крестных родителей, то думаю, мой отец… – говорил Дарнли.

– Нет, – перебила Мария. – Только не твой отец! – она не доверяла графу Ленноксу и подозревала, что он тоже был связан с убийцами Риччио. – Я считаю, что мы должны обратиться к правителям других стран с просьбой стать крестными родителями нашего ребенка. В конце концов, он станет королем Шотландии, а возможно, и Англии. Его должны признать с самого начала.

Дарнли вздохнул.

– Кто же тогда? – спросил он.

– Я собираюсь обратиться к Карлу Девятому, герцогу Савойскому и королеве Елизавете.

– К королеве Елизавете? – выкрикнул Дарнли так громко, что солдаты, несущие стражу на стенах, повернулись к нему. – Она же запретила наш брак! Нет, нет и еще раз нет!

– Разве ты не понимаешь, что это способ привлечь ее на нашу сторону? – Мария старалась говорить спокойно и рассудительно. – Королева Елизавета любит детей, и если она поклянется защищать нашего ребенка, то впоследствии позаботится о нем.

– Никогда! После такого оскорбления? Нет, никогда!

– Я собираюсь обратиться к ней, и я королева, – твердо сказала Мария.

Дарнли пропустил ее слова мимо ушей. Как обычно, его настроение внезапно изменилось, он повернулся и снова посмотрел на озеро.

– Как думаешь, это правда, что ведьмы не тонут в воде? – тихо спросил он. – Я слышал, что здесь их так испытывают на колдовские способности.

Мария передернула плечами:

– Надеюсь, я никогда не увижу такое испытание. Когда этих несчастных вытаскивают из воды, их все равно сжигают на костре.

«Ведьмы, – подумала она. – Меня окружает все возможное зло. Моя мать умерла среди этих стен, и я могу последовать за ней».

Ее мысли были такими тяжелыми и гнетущими, что блестящая поверхность озера как будто притягивала ее.

– Любовь моя! – Дарнли с удивительной силой удержал ее на месте. Его лицо побледнело, и он выглядел чрезвычайно встревоженным. Он увел ее с бастиона и начал спускаться во двор.

Почему он так бережно обнимает ее? Она попыталась стряхнуть его руку.

– Ты едва не упала, – сказал он. – Ты наклонилась вперед, и если бы я не подхватил тебя… – его голос дрогнул.

«Святая Мария! – она вздрогнула. – Неужели я все-таки упала в обморок?»

– Тебе нужно лечь, – продолжал он. – Я провожу тебя в спальню.

Мария лежала на королевской постели, прижавшись щекой к коричневому покрывалу, тому самому, которое она вышивала вместе с Мариями, когда они все были еще не замужем. Они смеялись, пели, поддразнивали друг друга по поводу будущих супругов и загадывали желания о том, чьи кровати будут покрывать их шелка.

«Теперь я лежу здесь и слишком хорошо знаю, кем оказался мой муж, – подумала Мария. – Если бы я могла не ложиться с ним на эту кровать или на любую другую, это было бы все, о чем я могла попросить. Счастливы ли Мэри Ливингстон и Мэри Битон? Битон вышла замуж лишь месяц назад и казалась довольной своей участью. Фламина по-прежнему переписывается с Мейтлендом, хотя знает, что он замешан в убийстве. А Мэри Сетон… она не проявляет интереса к воздыхателям.

– Ma Reine, мне сказали, что вы упали в обморок на бастионе, – невысокая женщина внезапно оказалась рядом с ней. Знакомый запах лимонного бальзама успокоил Марию. Мадам Райе. Ее присутствие казалось более приятным, чем любые шелковые покрывала.

– Боюсь, это правда, хотя это совсем не похоже на меня. Сейчас я чувствую себя гораздо лучше. Нет-нет, мне не нужна ваша микстура из кальвадоса и взбитых сливок. – Эти коктейли служили мадам Райе лекарством от всех болезней с тех пор, как она жила во Франции.

– Я уже распорядилась приготовить его, и вам придется выпить, – строго сказала француженка.

Мария знала, что лучше не спорить с ней. Она вдруг поняла, что ей нужно, и это был не поссет[3]. Она взяла мадам Райе за руку:

– Я выпью его, обещаю. Но потом я прошу послать за моим исповедником. Мне пора встретиться с ним.

Мария сидела на скамье в комнате с закрытыми ставнями, ожидая отца Мамеро. Время от времени ее снова начинало трясти. Смерть окружала ее со всех сторон, и, лежа в постели, она внезапно ощутила ее присутствие. Роды представляли собой опасность, и она вполне могла умереть… и отправиться в ад за свои грехи.

– Дитя мое, – пожилой доминиканец, приехавший вместе с ней из Франции и старевший по мере того, как ее прегрешения прогрессировали от нежелания делиться своими игрушками с другими детьми до неудовлетворенного тщеславия ранней юности и, наконец, до грехов зрелого возраста, тепло приветствовал ее. Он всегда был хорошим исповедником и делал акцент на милости Божьей, а не на Его гневе.

– Благословите меня, святой отец, ибо я согрешила, – она схватила его руку и покрыла ее поцелуями, закрыв глаза в попытке остановить слезы.

– Дитя мое, это таинство и предназначено для облегчения страждущих сердец… – он попытался убрать руку, но она со слезами прильнула к ней.

– Что так тревожит тебя?

– Я грешила своими деяниями, впадала в грех гнева и гордыни, отказывала в милосердии. Я…

– Люди не плачут из-за «отказа в милосердии», – его голос звучал ласково, почти дразняще. – Такие абстракции не ранят душу и не вызывают муки раскаяния, которые я вижу. Что ты совершила?

– Я ненавижу его! Я ненавижу своего мужа! Разве это не грех? Я хочу, чтобы он умер… я желаю его смерти, я презираю его! – Она спрятала лицо в ладонях и громко разрыдалась. – Я не могу выносить его присутствие, он мне отвратителен! Что мне делать, отец?

– Увы, ты должна преодолеть это отвращение. Он твой муж, и вы одна плоть перед Богом. Ты знаешь, что это твой долг…

– Я не могу, не могу!

– Телесно ты не можешь этого сделать, но с Божьей помощью…

– Не-е-ет, – простонала она, держась за бок и согнувшись. Казалось, будто ее лягнула лошадь.

– Ты говоришь «нет», потому что не хочешь смириться со своим положением, а не от сомнения в том, что Бог может помочь тебе, – священник сам казался потрясенным. – Боюсь, без искренней попытки измениться ты не сможешь получить отпущение грехов.

– Я тоже боюсь, отец. Боюсь, что, если умру, Дарнли со своим отцом будет править Шотландией, и они убьют моего ребенка. Вот какие кошмарные мысли мучают меня! Как я могу делить постель с мужчиной, который хочет, чтобы я умерла?

– Это… – он помедлил, – это потому, что ты испытываешь желание к какому-то другому мужчине или думаешь о нем?

– Нет, я и не думала ни о чем подобном. Вы знаете, отец, что я вышла за него, будучи девственницей, и до того даже не уделяла внимания этой стороне жизни… хотя другие постоянно говорили, пели и сплетничали об этом. Я была так же девственна, как моя кузина, королева Англии. Как бы мне хотелось снова стать такой!

Он вгляделся в ее заплаканное лицо.

– Я верю тебе. Ты должна быть благодарна за то, что дьявол не стал искушать тебя этим, иначе ты страдала бы гораздо сильнее, – он вздохнул. – Я не хочу, чтобы ты приблизилась к рождению ребенка, имея грех за душой. Твои чувства понятны, но есть ли у тебя силы, чтобы попытаться преодолеть их? Бог просит лишь твоего согласия и покорности Его воле. Он не требует других обещаний и определенно не требует достичь успеха.

– Хорошо. Если вы говорите, я должна это сделать, – прошептала она. – Вы много лет охраняли мою душу.

– Тогда совершите акт покаяния, чтобы я мог отпустить ваши грехи, – сказал он.

Мария склонила голову:

– Господь, Бог мой, я всем сердцем раскаиваюсь в моих грехах и отрекаюсь от них превыше всего потому, что они неугодны Тебе в Твоей бесконечной милости и доброте. Я вверяю себя Твоему суду и твердо намерена с Твоей помощью искупить свои грехи и больше никогда не гневить Тебя. Аминь.

– Тогда я прощаю тебя и отпускаю твои грехи от имени Отца, Сына и Святого Духа, – произнес отец Мамеро. – Что касается искупления, нужно решить этот вопрос так скоро, как только сможешь, – он посмотрел на ее живот. – И пусть Бог дарует тебе благополучные роды.

* * *

Родовые схватки начались месяц спустя июньским вечером. До тех пор Мария с беспокойством спрашивала сиделок: «Как я узнаю, что это настоящие схватки?» И они неизменно отвечали: «Вы узнаете. Вы сразу же поймете». Теперь она понимала, почему они говорили так уверенно.

Ей было больно с самого начала. Ей говорили, что все начнется постепенно, но первая схватка пронзила ее тело, как кинжал с тонким клинком, вошедший наискосок от спины к животу. Как только схватки начались, они больше не прекращались. Женщины говорили, что в первые часы она сможет вышивать или слушать музыку, но Мария не могла приподняться и сосредоточить внимание на чем-то другом. Она как будто сражалась с врагом внутри себя, с сильным и опасным противником, который мог в любой момент одолеть ее.

Лежа на огромной кровати в Эдинбургском замке и цепляясь за скомканные простыни, она изо всех сил старалась сдержать крик. Она делала все, что советовала повитуха, – лечь так, взяться за это, понюхать носовой платок, надушенный желтофиолью, – поскольку эта женщина должна была знать секреты, которые могли помочь. Но ничто не помогало, и боли становили все более интенсивными, до тех пор пока ей не стало казаться, что если бы ей дали кинжал, то она могла бы убить себя.

– Возьмите меня за руку, – велела леди Атолл. – Сожмите сильнее!

Мария подчинилась, хотя ей не хватало сил сжать руку так сильно, как хотелось бы.

– Моя сестра сама готовится к родам, – прошептала женщина. – Да, прямо в этом замке. Теперь я могу унести с собой вашу боль и передать ей. Она сильная, она выдержит!

Женщина, почти такая же грузная и неуклюжая, как беременные, поднялась со стула, стоявшего рядом с постелью.

– Нет, я не хочу этого! – воскликнула Мария и протянула руку, пытаясь удержать ее.

– Тише, – повитуха мягко уложила ее обратно. – Пусть колдунья уйдет. Не оставляйте ее рядом с собой.

Колдунья? Разве эта женщина колдунья?

– Леди Атолл… – начала она, но ее голос пресекся от невыносимой боли. Ее живот как будто раздирали раскаленными железными крючьями, но огромная масса внутри – она больше не чувствовала ее как ребенка – оставалась неподвижной. Зачем же тогда все эти схватки? Казалось, они накатываются на неподвижное существо и откатываются обратно, словно волны, плещущие о камень.

– Помогите! Помогите мне! – выкрикнула она, но уже знала, что никто не поможет. Они не могли проникнуть внутрь ее и достать ребенка. – О-о-ох!

Внезапно боль начала прорываться наружу, как солнечный свет, бьющий через разрыв в облаках. Потом она вернулась в полной силе.

– Тужьтесь! Тужьтесь! Время пришло!

Теперь схватки действительно сместились ниже, охватывая то, что имело начало, центр и конец. Она ощутила движение в океане боли, которым был ее живот.

– Готовьтесь! – крикнула повитуха. – Живее!

Ее помощница кинулась к изножью кровати с простыней и тазом теплой воды. Повитуха тяжело дышала и потела, как будто работала перед открытой печью. Она наклонилась и напрягла жилистые руки.

– Он здесь! Он здесь! – крикнула она. – Это он, это принц!

– Принц! – зашептались остальные женщины, наклоняясь посмотреть.

– Дело еще не кончено! – рявкнула повитуха.

Мария услышала восклицания «это принц!» и испытала бесконечное облегчение. Но… цел ли ребенок?

Суета и движение сосредоточились там, где она не могла ничего увидеть, но потом повитуха подняла скользкого и блестящего синюшного младенца. Его голову покрывала паутинно-тонкая плодная оболочка, быстро снятая повитухой. С него стекали капли слизи. После шлепка по влажным ягодицам послышалось тонкое мяукающее хныканье.

– Слава Богу! – воскликнула повитуха и вручила младенца одной из помощниц. – Вымойте его! – сама она принялась ухаживать за Марией.

Королева, еще не отошедшая от мучительной боли, слышала хныканье младенца и воркование женщин, собравшихся вокруг него. Значит, он совершенно нормальный. Спасибо тебе, Матерь Божья!

Женщины постелили чистое белье, обтерли ее теплыми надушенными полотенцами и надели свежую рубашку. Сухая подушка сменила промокшую от пота, а потом запеленутый младенец оказался у нее на руках.

«Он выглядит таким… таким старым!» – сразу же подумала она. Его глаза с набрякшими веками казались печальными, а кожа была морщинистой.

– Все новорожденные безобразны, Ваше Величество, – сказала повитуха. – Можете не сомневаться, даже Елена Троянская выглядела так же после рождения.

Значит, ребенок был необычно уродливым, иначе зачем повитуха пытается успокоить ее? Но Марии было все равно. Ребенок родился благополучно и покоился у нее на руках.

И… кожа его лица оказалась светлой, а волосы темно-золотистыми. Тяжелые веки приоткрылись, показав ярко-голубые глаза.

«Никто не сможет назвать его сыном Риччио», – облегченно подумала Мария. До сих пор она не сознавала, как сильно беспокоилась о том, что во внешности ребенка может проявиться другая сторона крови Стюартов. Говорили, что Яков III при рождении выглядел таким смуглым, что казался иностранцем. Но этот ребенок был светлым, как Дарнли.

Этот ребенок, Джеймс Чарльз… Уже сейчас она могла назвать его имя. Он будет Джеймсом в честь ее отца и Чарльзом в честь ее далекого предка Карла Великого. Она молилась о том, чтобы он тоже унаследовал великое королевство.

– Следует ли позвать короля и придворных? – спросила повитуха.

– Да.

Одна из служанок распахнула дверь и объявила стражнику о свершившемся событии. Тот издал радостный возглас и позвал другого стражника, велев ему объявить радостную весть по всему дворцу.

Через несколько минут комната содрогнулась, когда все замковые пушки дали салют в честь рождения принца.

– Сохраните его «сорочку», – сказала Мария, внезапно вспомнив о том, что она видела.

– Конечно же, – немного раздраженно отозвалась повитуха. – Разве вы думаете, что мы не знаем свое дело? Плодную оболочку нужно сохранить, иначе удача, которая приходит с ней, будет потеряна. В Шотландии верят, что ребенок, родившийся в «сорочке», будет наделен даром ясновидения и вырастет свободным от власти колдунов и фей. Это большая удача для короля.

«Было бы полезнее иметь защиту от предателей, а не от фей, – подумала Мария. – Особенно в Шотландии. Первых здесь явно больше, чем вторых».

Маленький Джеймс Чарльз завозился в роскошной колыбели, покрытой десятью ярдами бархата.

– Король идет? – спросила Мария. Теперь оставалось выдержать еще и это.

Как раз в этот момент в дверях вместе со своим камергером Энтони Стэнденом появился Дарнли.

– О, радость моего сердца! – воскликнул Дарнли и поспешил к ней. – Моя дорогая!

Командующий Эдинбургским замком лорд Эрскин и другие придворные последовали за ним и начали заполнять комнату.

– Покажите принца, миледи, – приказала Мария, кивнув в сторону колыбели. Повитуха наклонилась, подняла ребенка и аккуратно положила его в подставленные руки Марии. Она откинула покрывало и показала Дарнли лицо малыша.

– Милорд, Бог подарил нам сына, чье отцовство принадлежит вам и никому другому, – сказала Мария и передала ребенка на руки Дарнли. Потом, повысив голос так, чтобы все могли слышать ее, она добавила: – Милорд, я клянусь перед Богом и отвечу перед ним в день последнего суда за то, что это наш сын, и ничей другой. Я хочу, чтобы все присутствующие, как дамы, так и мужчины, стали тому свидетелями, ибо это ваш сын, и он настолько похож на вас, что, боюсь, как бы это не сыграло с ним злую шутку впоследствии.

Наступила тишина. Готов ли Дарнли признать ребенка и таким образом подтвердить ее слова?

Дарнли долго смотрел на лицо малыша, потом поцеловал его в щеку, вернул матери и наконец поцеловал Марию.

– Это принц, который, как я надеюсь, впервые объединит королевства Англии и Шотландии, – ясным торжествующим голосом произнесла она. Ребенок заерзал и еще больше сморщил свое и без того морщинистое личико.

– Почему, мадам? – воскликнул Стэнден. – Должен ли он стать наследником престола перед Вашим Величеством и своим отцом?

– Увы, его отец потерян для меня, – сказала Мария, не в силах удержаться от этого.

– Дорогая мадам, – голос Дарнли походил на мяуканье кошки, которой прищемили дверью хвост. – Как же ваше обещание простить и обо всем забыть?

– Я все простила, но никогда не смогу забыть. Что, если бы пистолет Керра выстрелил? – ее голос задрожал. – Что стало бы со мной и с нашим ребенком? В конце концов, что случилось бы с вами? Один лишь Бог знает, но мы можем догадаться.

– Мадам, все эти вещи остались в прошлом! – запротестовал Дарнли.

– Тогда отпустим их, – пробормотала она, обращаясь к себе, а не к нему. – Дадим им уйти.

Новость быстро распространилась по Эдинбургу. У собора Святого Жиля собралась толпа для вознесения благодарственной молитвы о здоровье королевы и рождении наследника, а первые праздничные костры зажглись на Калтон-Хилл и «Престоле Артура»[4]. Оттуда пятьсот других сигнальных костров разнесли добрую весть по всей Шотландии: в королевстве появился новый принц!

Принц родился в десять часов утра 19 июня 1566 года. К полудню Джон Мелвилл покинул Эдинбург и направился в Лондон, для того чтобы объявить о рождении ребенка его крестной матери, королеве Елизавете.

VIII

Мария, стоявшая на причале в Лейте, ежилась от предрассветного холода. В этот час действительно было очень прохладно, несмотря на середину июля. Впрочем, она дрожала не только из-за порывов ветра со стороны залива Форт, но и от нервного возбуждения. Может быть, он преследует ее? Она то и дело оглядывалась на дорогу, ведущую к Эдинбургу, в любой момент ожидая увидеть отряд всадников. Она могла узнать Дарнли с любого расстояния.

Ее отъезд в Аллоа не держался в секрете, во всяком случае, она не говорила Дарнли о своих планах. Прошло полтора месяца после рождения маленького Джеймса Чарльза, и наконец врачи и требования дворцового этикета освободили ее от заключения в пределах Эдинбургского замка. Но те же самые условности возвращали ее на брачное ложе Дарнли или позволяли ему вернуться к ней в постель. А Дарнли терпеливо ожидал, когда придет его время, и не скрывал этого.

Она передернула плечами. Мысль о близости с ним была еще более ужасной, чем раньше, особенно после долгого перерыва. Это напоминало отвратительную привычку, однажды отказавшись от которой невозможно вернуться к ней без страшного унижения и гадливости. Возможно, это временное убежище даст ей силы или мужество преодолеть себя или окончательную решимость навсегда избавиться от его объятий.

Джон Эрскин, граф Маар, предложил ей свой замок на северном побережье Форта, недалеко от Стирлинга. Она будет спать, читать, гулять в полях, собирая летние цветы для венков и букетов, фантазировать… и молить Бога указать ей путь. Она чувствовала себя сейчас потерянной, хотя должна испытывать торжество.

Она оглянулась на леди Ререс, родственницу Битонов, качавшую на руках маленького Джеймса. Она была няней и кормилицей малыша, и ее мощное тело само по себе давало ему ощущение уюта. Вскоре Мария собиралась отдать его на попечение Эрскина, так как члены этой семьи традиционно являлись телохранителями королевских детей, как его отец, который когда-то был ее телохранителем. Но до тех пор пока не придет время расстаться с ним, она хотела держать малыша в своей комнате, слушать все его вздохи и хныканье и изучать его черты в поисках фамильного сходства.

Никаких признаков Дарнли. Но, с другой стороны, нет и судна, которое, как обещал Босуэлл, будет ожидать ее, когда она выйдет на пристань перед восходом солнца. Мария повернулась к мадам Райе и тихо выругалась по-французски.

– Он придет, мадам, – заверила мадам Райе. – Не стоит так волноваться.

– Неужели я никому не могу доверять? – выпалила Мария. Если на Босуэлла нельзя полагаться, то на кого можно? Он один не брал взяток и не предавал ее, несмотря на то что придерживается протестантской веры. Он спас ее от ужаса, посреди которого она оказалась после убийства Риччио.

К ним приблизились двое мужчин грубоватого вида. Один из них имел такую кудрявую рыжую бороду, что она казалась фальшивой. Другой был худым и одет так легко, что Мария усомнилась, горячая ли у него кровь, или же он просто закалился, ночуя в снегу. Она слышала о таких людях.

– Ваше Велич’ство? – спросил бородатый мужчина с сильным шотландским акцентом. Он снял шляпу. – Ваша шхуна ждет у другого причала. Я капитан Уильям Блэкэдер. К вашим услугам.

Блэкэдер?[5] «Человек не может иметь такую фамилию», – подумала Мария. Он выглядел прожженным мерзавцем, ядовитым, как змея.

– Меня послал лорд Босуэлл, – угрюмо добавил он, как будто не считал нужным говорить такие очевидные вещи.

– Да, это сделал я, – голова Босуэлла показалась над краем причальной стенки, на которую он поднялся по железным кольцам. Он выбрался на причал и хлопнул Блэкэдера по плечу.

– Течь заделана? – спросил он и рассмеялся, когда увидел выражение лица Марии. – Я пошутил. По правде говоря, это добрая посудина. Но пират и должен иметь хорошее судно, чтобы заниматься своим ремеслом.

Продолжая смеяться, Босуэлл жестом пригласил Марию и остальных следовать за ним.

– Пойдемте. Все готово, моряки ждут, а прилив на подъеме, – с многозначительным видом он огляделся по сторонам. – Вижу, мне не нужно было приводить такое большое судно.

– Другие приедут потом, – сказала Мария – Возможно, по суше.

– Мы ждем короля? – напрямик спросил он.

– Нет.

– Тогда давайте отправляться.

Он провел их через два причала туда, где была пришвартована аккуратная шхуна. Она называлась «Дерзкий» и имела коричневые паруса. Внезапно Мария вспомнила, что уже слышала это название… это действительно было пиратское судно!

Босуэлл поднялся по трапу перед капитаном. Матросы в домотканых фуфайках тепло и уважительно приветствовали его, а Блэкэдер удостоился лишь сердитых взглядов.

Звучный командный голос Босуэлла далеко разносился над водой, и под скрип канатов при развороте парусов судно тронулось с места почти без усилий. Берег отступил, когда они вышли на фарватер залива Форт. Нет ли движения на дороге? Может быть, Дарнли все-таки прискакал, но слишком поздно?

«Тогда он последует за мной по суше, – с горечью подумала она. – Неужели нет спасения от него, никакой передышки, хотя бы на несколько дней? Его поведение не становится лучше, оно только ухудшается…»

Босуэлл, передавший управление Блэкэдеру, подошел и встал рядом с ней у поручня.

– Скоро мне придется вернуться к исполнению других обязанностей, – сказал он. – Я имею в виду те, что на суше.

– Трудно управлять в двух стихиях одновременно, – заметила она. – Это все равно что предложить морскому змею охотиться в джунглях, а не только в море.

Он издал смешок:

– Меня сравнивали и с худшими существами, чем морской змей, так что я промолчу. Сейчас на границе нужна дисциплина и тяжелая рука. С тех пор как лорд Джеймс принял участие в первом мятеже, там мало порядка. Проще говоря, боюсь, они совсем отбились от рук. Я могу вершить суд от своего имени, но на самом деле им необходимо присутствие монарха. Вам следует приехать туда, чтобы осудить худших преступников и повесить их на месте. Они не поймут ничего другого. Там уже несколько лет никого не вешали, осталась лишь кровная вражда и убийства.

– Вы в самом деле думаете, что мне следует отправиться туда?

Солнце взошло, и его лучи проложили на воде сияющую дорожку. Мария откинула капюшон, и ветер прикоснулся к ее волосам. Постепенно начинало теплеть.

– Да. Им нужно знать, что у них есть королева. Сейчас они считают, что не должны отвечать ни перед кем, кроме главы своего клана. В некотором смысле они отвечают передо мной – то есть перед моей превосходящей силой. Но они должны ощутить ваше присутствие. Я обеспечу их послушание, если вы будете судить их.

– И вешать? Вы хотите, чтобы я это делала?

– Это единственный способ привлечь их внимание, – он снова рассмеялся.

– Так можно заслужить их ненависть, но не уважение, – возразила она.

– На границе это одно и то же. Кроме того, когда они увидят вас, то могут проникнуться к вам верностью. Это сентиментальные и по-своему учтивые парни. Вы можете завоевать их сердца.

– Улыбками и красивыми словами или казнями и побоями?

– Вы можете попробовать то и другое и выбрать более эффективный метод.

Она не могла понять, шутит ли он или говорит серьезно.

– Я приеду после того, как вы обложите бандитов, воров и убийц.

– Прекрасное задание. Итак, я буду стараться в меру своих сил, пока вы будете радоваться летним вечерам и лесным тропам в Аллоа, – он отвернулся от поручня и подал сигнал одному из моряков.

– Возможно, вам тоже стоит остаться в Аллоа на несколько дней. Мы можем многое обсудить… я хочу, чтобы вы рассказали мне о пограничных землях. Вы знаете их лучше любого другого, а мне нужно учиться.

– Вы никогда не поймете Приграничье, – ответил он. – Это невозможно для постороннего человека.

– Я больше не собираюсь это терпеть! – выкрикнула она. – Все называют меня «посторонней» и пользуются этим как предлогом для того, чтобы я оставалась в неведении! «Вы не понимаете Шотландию, потому что выросли во Франции!» – с точными интонациями передразнила она. – «Вы не понимаете Писания, потому что вы католичка!» «Вы не разбираетесь в войне, потому что вы женщина!» «Вам нельзя доверить управление страной, потому что вы не знаете ее!» Вот что я вам скажу: посторонний человек может узнать больше, чем любой местный, где бы он ни жил!

Босуэлл выглядел так, словно ее слова отбросили его на несколько дюймов в сторону.

– Хорошо сказано. Значит, вы понимаете. В некотором отношении я тоже посторонний. Да, вы правы – нам нужно подробнее обсудить это… но в другой раз. Когда вы собираетесь приехать на границу и осудить моих злодеев?

* * *

Через неделю Дарнли прибыл в Аллоа. До тех пор Мария могла наслаждаться свободой от него – свободой, которую она воспринимала как должное до знакомства с ним, но это было другое ощущение.

Она сидела во дворе замка и наблюдала за соколами, кружившими в голубом небе с мелкими облаками, когда лорд Эрскин вышел наружу.

– Гонец сообщил мне, что сегодня утром король покинул Эдинбург. Полагаю, мы можем ожидать его к вечеру.

Как подобало всем, кто играл в эту игру, он не гримасничал и не вкладывал в свои слова какого-то особого выражения. Его длинное лицо, выглядевшее скорбным при нормальных обстоятельствах, сейчас имело такое же выражение.

– Понятно. Спасибо, что сообщили.

Мария попыталась прочитать что-либо еще на лице Эрскина. Она знала его очень долго: в детстве его отец был одним из ее личных стражей, а он с самого начала состоял у нее при дворе. Но он также являлся дядей лорда Джеймса и одним из первых лордов Конгрегации. Некоторым образом все тайны и противоречия Шотландии соединились в этом непостижимом человеке. «Если бы я смогла понять его, то поняла бы все остальное», – подумала Мария.

– Ваше Величество, должен ли я приготовить для него покои, соседние с вашими?

– Нет. Я предпочитаю, чтобы мы находились подальше друг от друга.

– Как пожелаете, – он низко поклонился. – Я очень рад вашему приезду! – неожиданно добавил он.

– Я тоже.

Она не покривила душой. Свежий воздух, тишина, покой и сон быстро восстанавливали ее силы. А Эрскин, который стал стражем и хранителем ее главной драгоценности – маленького принца, – имел возможность нянчить ребенка, играть с ним и наблюдать за ним, как за обычным ребенком.

– Я чрезвычайно ценю ваше желание привезти принца ко мне лично, чтобы я мог познакомиться с ним, – продолжал Эрскин. – Не сомневайтесь, что я буду охранять и лелеять его.

– Обещайте, что вы защитите его! – слова вырвались против ее воли. – Обещайте мне, что бы ни случилось – война, мятеж или другие беспорядки, – не отдавать его никому: ни англичанам, ни французам, ни кому-либо еще, кто может притязать на трон.

– Это мой наследственный долг и привилегия, – заверил он. – Но вы так обеспокоены…

– Да! – Мария схватила его за руку. Она знала, что не должна говорить об этом Эрскину, не должна доверять свои мысли никому, но слова как будто возникали сами по себе. – После убийства Риччио все смешалось. Даже «гонка преследования» была другой: лорд Джеймс и другие открыто объявили себя моими врагами, и произошло честное столкновение. Это было делом чести…

«Я не должна говорить ничего против лорда Джеймса, – подумала она. – Этот человек его дядя и, несомненно, верен ему. Но он выглядит таким добрым и понимающим… В Шотландии это с самого начала было главной проблемой для меня. Я не могу разобраться, кто есть кто».

– Но это убийство, тайные договоренности и деньги для подкупа… – она передернула плечами. – Боюсь, все еще не закончилось и нам предстоит нечто ужасное, – теперь она высказала свои глубочайшие опасения. – Это висит надо мной, как облако, и я задыхаюсь от него!

Лицо Эрскина было преисполнено участия и заботы.

– Моя дорогая королева, вы можете быть уверены, что все закончилось и мы ждем славного будущего для Шотландии. Особенно теперь, когда принц с нами, – он оглянулся на младенца, дремавшего в колыбельке на солнце.

«А когда ты заполучишь его, что будет дальше? План еще не завершен, но скоро… Мария, оставь эти мысли. Это зло, которое исходит прямо из ада, чтобы мучить тебя».

Эрскин испытующе, но ласково смотрел на нее.

«Но за ласковым взглядом могут скрываться дурные намерения. Посмотри на Дарнли! Кто может выглядеть более кротким и невинным?

Все это убивает мою веру и уверенность во всем и всех, кроме себя. Даже веру в Бога! Почему Он бессилен прекратить это?»

– У вас очень встревоженный вид, – сказал Эрскин. – Прошу вас, успокойтесь и отдохните от забот.

Дарнли появился на следующее утро: он приехал на своей любимой белой лошади и выглядел блестящим рыцарем, как Ланселот. Мария сделала вид, что рада видеть его, но как только они остались наедине, он схватил ее за руку.

– Почему ты сбежала? – выкрикнул он. – К тому же вместе с Босуэллом!

– Я не убегала, – твердо ответила она. – Я приехала сюда отдохнуть и восстановить силы. Босуэлл лишь предоставил судно, как и обязан был сделать. После этого он сразу же отправился в Приграничье.

– Да. И там, как я слышал, собирает всяких разбойников, – язвительно произнес Дарнли.

– Что это значит?

– Ничего, – Дарнли скрестил руки перед собой и встал, как солдат на дежурстве.

– Я думала о крещении, – сказала Мария. – Пойдем, поговорим об этом.

Мария взяла его за руку – она успела заметить, что та была вялой и потной, – и отвела в солнечный угол гостиной.

– Генри, разве не замечательно, если крещение нашего сына станет торжественным событием государственной важности? У принца есть крестные родители самого высокого ранга. Даже королева Елизавета присылает золотую купель весом в два стоуна![6]

– Она ненавидит нашего сына! Ты знаешь, что она якобы сказала, когда услышала о его появлении на свет? Она простонала: «Королева Шотландии родила дивного сына, а я бесплодна, как пустошь!» А теперь она хочет спрятать свои истинные чувства за дорогим подарком. Ха!

– Забудь об этой сплетне. Подумай о том, какую возможность это дает Шотландии, чтобы открыться миру после недавних… беспорядков. Мы сможем показать всем, насколько прекрасна и цивилизованна наша страна. Это будет способствовать торговле и укрепит наше значение на политической сцене.

– Что именно ты имеешь в виду? – недоверчиво спросил он.

– Пышную церемонию, какие проводят во Франции. С фейерверками, недельными празднествами, турниром… может быть, даже с боем быков!

Дарнли нахмурился.

– Но это обойдется дорого, – наконец сказал он. – Чем мы будем платить за такую роскошь?

Ей было ненавистно слово «мы» в его устах, но она заставила себя не обращать внимания.

– Я обращусь в казначейство, проведу ревизию наших финансов и, при необходимости, повышу некоторые налоги.

– Неужели лорды пойдут на это, если церемония не будет протестантской?

– Не знаю, но мы посмотрим.

В следующий момент Дарнли подошел к ней и заключил в объятия. Он поцеловал ее, и Мария почувствовала, что готова упасть в обморок от отвращения. Затем Дарнли еще крепче обнял ее и попытался отвести в соседнюю комнату, где, как он думал, находилась ее постель.

– Нет, не сейчас… Еще день. Да и мои дамы где-то рядом.

– Плевать на них! Ты королева. Поверни ключ и запрись от них!

– Нет, Генри, я не хочу оскорбить…

– Катись к черту! – он оттолкнул ее. – Я ухожу. Вижу, что мне здесь не рады!

В ту ночь Марию посетил первый сон о Босуэлле. Ей снилось, что он скачет рядом с ней, как той ночью, когда они выступили к Данбару. Было темно и дождливо – она почти ощущала влагу на щеках. Когда она проснулась, то провела руками по лицу и удивилась, не обнаружив капель дождя. Она почувствовала смущение, как будто он мог узнать, что снился ей.

Но это заставило ее время от времени думать о нем в течение дня. Она гадала, как продвигаются его дела в Приграничье. В конце концов она решила, что эти мысли вызваны замечанием Дарнли. Босуэлл не подчеркивал опасность своей задачи, но было ясно, что она связана с риском.

Что она на самом деле знает о нем? Она арестовала его после громкого скандала и обвинения, выдвинутого его врагом из клана Гамильтонов, который оказался безумцем. Опирась на такие непрочные основания, она посадила Босуэлла в тюрьму, откуда он вскоре сбежал, так что большую часть ее царствования он даже отсутствовал в Шотландии. Поэтому он оставался для нее загадкой, в отличие от других дворян, которых она узнала даже слишком хорошо.

«Он дворянин, но отличается от остальных, – думала она. – Я знаю, что его отец развелся с его матерью, когда Босуэллу едва исполнилось девять лет, а потом его отослали к двоюродному деду в Спайни. «Епископ» имел массу бастардов и специализировался на свиданиях с замужними женщинами. Босуэлл все это видел, когда был подростком… должно быть, там он многое узнал о женщинах. Но где он учился военному делу и мореходному ремеслу? К двадцати одному году, когда он вступил в наследство, он уже прослыл героем пограничных стычек и командовал на море. Я знаю, что он сражался на стороне моей матери…

Действительно, мне так мало известно о нем! Тем не менее он вроде бы становится моей правой рукой».

Той ночью, после нескольких часов без сновидений, Босуэлл снова посетил ее. Ей снилось, что он обнимает и целует ее. Во сне они не могли разговаривать. Он просто потянулся к ней и положил свою сильную руку ей на затылок, растрепав волосы. Его широкое лицо ничего не выражало, оно оставалось бесстрастным, а зеленовато-бурые, как октябрьский день, глаза не моргали.

Во сне он был в грубой домотканой рубахе с небольшими прорехами цвета ячменного хлеба, какие носят крестьяне, она была распахнута на груди, открывая ключицы.

Другой рукой он плотно прижал ее к себе. Он поцеловал ее и приблизил свои губы к ее губам так сильно, что она не ощущала ничего, кроме давления. Их тела соприкасались друг с другом, словно нож и оселок. Давление его пальцев, касавшихся ее головы и спины, не ослабевало и было настолько напористым, что она не сомневалась в реальности происходящего.

Потом, как это бывает во снах, образ Босуэлла развеялся, подобно призраку в утреннем свете. Мария проснулась и обнаружила, что ее ночная рубашка задралась до талии, а волосы закрутились вокруг шеи. Она взмокла от пота под тяжелыми одеялами и с трудом выпуталась из-под них. Потом она лежала на матрасе и давала прохладному сквозняку из окна обдувать свое тело, пока не начала дрожать.

IX

Мария находилась в Тракуэр-Хаусе, живописном старом поместье в долине Твида недалеко от границы, которое когда-то являлось королевским охотничьим домиком. Теперь дом принадлежал другому ее родственнику из клана Стюартов – Джону Стюарту, четвертому лэрду[7] Тракуэра, который был капитаном стражи Марии и помог ей бежать из Холируда. Он пригласил королевскую свиту приехать на неделю и поохотиться в лесах вокруг поместья, изобиловавших мелкой и крупной дичью. В то или иное время года там встречались рыси, волки, медведи и кабаны, а также лоси и олени.

Она привезла туда Дарнли, известного своей любовью к обычной и соколиной охоте. Вынудив себя смириться с его обществом, она надеялась, что это наилучший выход для них обоих. Он станет проводить время на свежем воздухе среди других членов ее небольшого отряда – Босуэлла, Мэри Сетон и ее французского секретаря Клода Нау. После этого он будет слишком уставшим, чтобы приставать к ней со своими требованиями. А если все-таки будет… что ж, ей придется справиться с этим.

Для того чтобы еще больше отвлечь его, Мария настояла на приезде маленького Джеймса вместе с его толстой няней леди Ререс. Ребенок тоже займет Дарнли – по крайней мере она очень рассчитывала на это.

После недавних снов новая встреча с Босуэллом немного смущала ее. Она стыдилась их, как будто он мог узнать об этом, и не сомневалась, что он бы счел их унизительными. Но в личном общении он казался другим, и она радовалась тому, что Босуэлл из сновидений представлял собой создание ее собственного воображения. Этот Босуэлл был более любезным, не таким высоким, а кожа на его лице облезла от солнечных ожогов, полученных во время долгих разъездов верхом.

– В прошлом месяце я добился значительного успеха на границе, – сказал он. – Разумеется, мне помогло славное июльское полнолуние.

– Как это? – с любопытством спросила она.

– Луна – злая богиня для угонщиков скота, – ответил он. – У шотландцев даже есть поговорка: «На луне далеко не уедешь». Так и вышло. Три ночи подряд луна светила так ярко, что это позволило мне захватить всю шайку, когда они, так сказать, находились в боевой готовности. Они будут ждать вашего суда до осени. Вы приедете, не так ли?

– Да, я же обещала, – она улыбнулась ему. – Я рада, что вы смогли заглянуть на север и присоединиться к нам в обычной охоте. Скажите, где вы побывали?

– О, мы преследовали Керров в сельской глуши. Бегали за ними по пустошам Лиддсдейла и Эскдейла, баламутили воду в ручьях повсюду вдоль границы. Но теперь мои люди ненадолго остались предоставлены самим себе. Мне нужно заняться другими делами, поэтому я рад отвлечься от службы, – он улыбнулся в ответ, и внезапно она вспомнила, что сестра леди Ререс некогда была любовницей Босуэлла… как ее зовут? Джанет Битон, та самая, которая даже в пятьдесят лет по-прежнему выглядела как юная девушка. Колдовство. Они называли ее колдуньей. Значит, у него еще остались «дела» с этой семьей?

– Отличная свора гончих, – похвалил Босуэлл.

Псарь выводил охотничьих псов: коричневых гончих с желтыми подпалинами и белых пойнтеров с темными пятнами. Они рвались с поводков.

– Ну-ну, мои мальчики, скоро вас отпустят, – ласково сказал сэр Джон и наклонился, когда собаки запрыгали вокруг, пытаясь облизать его. – Привет, Джетро, как твоя лапа? Уже лучше?

Мария посмотрела на небо, по которому пробегали темные облака, отбрасывавшие на землю быстрые тени.

– Дождя не будет, – заверил ее Босуэлл. – Облака так ведут себя здесь. Они бегают свободно, как разбойники.

– Я рада, что здесь стало меньше разбойников, после того как вы снова стали командиром пограничной стражи, – отозвалась она.

– Ба, их осталось столько же, и половина ожидает вашего суда. Эллиоты до сих пор доставляют большие неприятности.

Сэр Джон, оседлавший жеребца, вывел их за ворота и проводил к лесной опушке. Мария ехала вровень с Босуэллом, ее бархатная шляпка с пером гнездилась на высоко зачесанных волосах, а спина была прямой, как доска. Когда они шли по тропинке неспешной рысью, она немного наклонилась, продолжая беседовать с ним:

– Когда-нибудь вы должны побольше рассказать мне о разных семьях в Приграничье. Я хочу знать. К примеру, я слышала, что все Керры – левши, поэтому их спиральные лестницы изгибаются направо, а не налево, чтобы они могли свободно пользоваться мечом в случае необходимости. Это правда?

– Да, – ответил Босуэлл. – Левши, конечно, не все, но многие из них. На границе левшей называют «керрорукими» или «кержаками».

– А правда ли, что в Приграничье руку младенца мужского пола не опускают в воду при крещении, чтобы она оставалась неосвященной и свободной для убийства?

Босуэлл закинул голову и рассмеялся так громко, что остальные четверо обернулись и посмотрели на них.

– Нет, это басни, – наконец проговорил он. – Добрые христиане могут убивать так же, как и все остальные. Даже лорд Рутвен, недавно опочивший в Ньюкасле, по ту сторону границы, узрел сонмы ангелов на смертном одре, разве не так?

– Так говорят, – сказала Мария. – Но думаю, я знаю, где он сейчас находится.

Сэр Джон протрубил в охотничий рог, и гончих спустили с поводков.

– Отсюда лес становится гуще. Давайте не будем разделяться. Примерно в миле отсюда позавчера заметили двух оленей.

Подняв руку, он повел их цепочкой за собой. В смешанном лесу деревья стояли все ближе друг другу, и ветви над головой переплетались, образуя живой полог. Они замолчали. Впереди слышался лишь шорох и повизгивание гончих, пробиравшихся по кустам.

Прошел час, но им до сих пор не встретилось никакой дичи, даже зайцев. Внезапно они наткнулись на останки громадного оленя-самца, разбросанные на маленькой поляне. Рядом виднелись следы от костра.

– Браконьеры, – сказал сэр Джон, покачав головой. – Ну и наглецы – так близко от поместья!

Группа миновала олений костяк, почти очищенный воронами, и продолжила путь. Примерно через милю они обнаружили останки еще двух оленей, убитых таким же образом. Сэр Джон остановил жеребца и некоторое время молча смотрел на них.

– Похоже, ваши лесничие ослепли, подкуплены или не знают своего дела, – надменно произнес Дарнли. – И очевидно, лейтенант, ваша карающая длань не достает до этих мест! – он сердито уставился на Босуэлла.

– Давайте проедем еще немного, – предложил сэр Джон, стараясь говорить спокойно.

Но на расстоянии пяти миль они нашли лишь еще четыре мертвые обглоданные туши оленей, и ни одного живого.

– Я ухожу, – заявил Дарнли и развернул лошадь. – Ясно, что нам лучше было бы устроить соколиную охоту на болоте.

Он ускакал прежде, чем Мария успела остановить его.

– Он заблудится, – обратилась она к сэру Джону. Она была смущена, как мать, которая хочет убедиться, что ее своенравный пятилетний малыш не причинит себе вреда.

– Я провожу его, – с понимающей улыбкой сказал сэр Джон и развернул лошадь. Сетон и Нау последовали за ним. – Лорд Босуэлл знает дорогу.

Через несколько секунд они исчезли из виду на темной и узкой лесной тропе.

– В кои-то веки я согласен с лордом Дарнли, – произнес Босуэлл. – Сегодня не имеет смысла охотиться. Браконьеры вконец обнаглели и ничего не оставили нам.

Он дунул в маленький свисток, который носил с собой. Егерь сэра Джона ответил своим сигналом, и Босуэлл просвистел несколько нот, обозначавших приказ вернуть гончих на псарню.

Когда они выехали из леса, Босуэлл сказал:

– Мне не хочется возвращаться в Тракуэр-Хаус, но я и не в настроении для соколиной охоты. Скажите им, что я уехал в Эттрикбридж по делам и останусь там до конца дня, – он повернул лошадь и отсалютовал ей. – Теперь вы не заблудитесь: отсюда можно видеть дом.

– Разрешите мне поехать с вами, – внезапно попросила она. – Я тоже не хочу охотиться на болоте.

– Но у меня там есть одно дело… личное дело.

– Я не буду мешать вам.

– Хорошо, – он тронул шпорами бока своей лошади и направился на юг, от реки Твид по направлению к Ярроу, оставляя в стороне Минхскую топь. Холмы были невысокими, но широкими и округлыми, как грудь кормящей матери, покрытые зарослями короткого вереска, утесника и мха, с разбросанными серыми камнями. Небо над головой раскинулось, как пятнистый купол, расписанный в серые, белые и голубые тона.

На сравнительно ровных участках Босуэлл скакал во весь опор, но замедлял ход на подъемах и спусках. Когда Мария видела его в этой обстановке, в которую он вписывался так же естественно, как покрытые лишайником валуны и дикие соколы, парившие над головой, ей было трудно вспомнить, что он провел много времени за границей и имеет в своем распоряжении модный гардероб.

Он ехал впереди и не оглядывался, уверенный в том, что она не нуждается в присмотре. Они двигались по серо-зеленовато-коричневому ландшафту, усеянному камнями. Со всех сторон их окружали голые вершины круглых холмов, и ветер тихо стонал, нагибая жесткие сухие стебли утесника. Маленькие ручьи со студеной водой, бежавшие среди мшистых берегов, поблескивали на солнце и впадали в темные пруды в низинах.

Когда они спустились с одного из холмов и приблизились к небольшой роще на берегу ручья, Мария поняла, что проголодалась. Должно быть, они находились в пути уже несколько часов, но она не следила за временем. Посмотрев на небо, она увидела яркий кружок за облаками, начинавший клониться к закату. В течение долгого времени она не думала ни о чем, кроме живописной местности, раскинувшейся вокруг. Все остальное, включая мысли о Дарнли, оттеснило на задний план величие холмов, небосвода и свежего ветра.

Босуэлл резко остановился и спешился.

– Вы проголодались? – спросил он, словно угадав ее мысли.

– Да, – призналась она и тоже спешилась.

– Вы выносливы, как солдат, – восхищенно произнес он. – Разумеется, я слышал о вашей стойкости во время «гонки преследования» и мог убедиться в ней после убийства Риччио. Но гнев иногда придает сил человеку. Сегодня вы не гневаетесь, и это более честное испытание.

– Вы меня испытываете?

– Лишь в том смысле, как я испытываю все остальные вещи, чтобы убедиться, из чего они сделаны. Я ничего не могу с собой поделать, – он улыбнулся, словно признавался в тайном пороке. Потом он повел свою лошадь к ручью и дал ей напиться холодной коричневатой воды.

– Почему вода коричневая? – спросила Мария.

– Потому что она протекает через торфяники, – ответил Босуэлл и зачерпнул пригоршню. – Но посмотрите: она совершенно прозрачная и чистая. Она имеет коричневый оттенок не от грязи или ила. Попейте!

Она наклонила голову и втягивала воду до тех пор, пока ее губы не коснулись ладони Босуэлла. Холодная вода имела неуловимо приятный вкус и оставляла во рту ощущение свежести.

– Это лучше, чем вино, – наконец сказала она.

– Да, – он вытер ладони о кожаные штаны.

Они устроились на валуне у ручья и разделили еду Босуэлла: твердый сыр, копченое мясо и тяжелые ячменные лепешки. Казалось, голые безмолвные холмы наблюдают за ними.

– Как здесь можно найти дорогу? – наконец спросила Мария. – Все кажется одинаковым, огромным и неухоженным.

– Поэтому только местный житель может насаждать здесь законы и порядки, – ответил он, пережевывая хлеб. – Ваш брат, лорд Джеймс, родом не отсюда, и ему это не по плечу. Прошу прощения, как и ваш царственный отец король Яков Пятый.

При упоминании этих имен все старые тревоги внезапно вернулись к ней.

– Но давайте не будем говорить о таких вещах, – попытался сменить тему Босуэлл, снова угадывая ее мысли. – Вы хотели больше узнать о Приграничье, так что поговорим о местном кодексе чести. Он гласит: никогда не выдавай ближнего слугам закона, оказывай гостеприимство любому человеку и никогда не нарушай обещания. Это все. Только три пункта. Местные жители клянутся так: «Я клянусь небом над головой и преисподней под ногами, моей частью рая и всем, что Бог сотворил за шесть дней и семь ночей, и самим Господом», – он склонил голову к плечу. – Просто, не правда ли?

– Вам повезло жить в мире, который вы понимаете, – сказала Мария. Она отодвинулась от него, но так, чтобы он этого не заметил.

– Я понимаю этот мир, но мое настоящее место в Шотландии и мой собственный дом оказались потерянными, когда я был мальчишкой. Мой отец развелся с матерью, и меня отослали прочь, а незадолго до этого я видел, как мой отец предал Джорджа Уишарта, которого сожгли на костре. Отец солгал ему в моем присутствии и поклялся, что ему не причинят зла. Потом он арестовал его и передал в руки его злейшего врага. Теперь вы понимаете, почему я не терплю лжецов и ненавижу их.

Он наклонился и осторожно сложил ткань, в которую была завернута еда. Она вздохнула и повертела в пальцах комок упругого мха:

– Счастлив тот, кто знает свой мир и может жить в нем.

– Нам часто приходится выбирать свой мир, самим решать, где будет наш дом, а потом добывать себе место под солнцем. Пойдемте, – он взял лошадь под уздцы. – Нужно еще немного пройти в патруле, а потом нанести короткий визит.

Патрулирование? Значит, вот чем он занимался все это время? Он не выглядел особенно бдительным или встревоженным.

– Кажется, что вокруг тихо и пусто, – сказал он, снова угадывая ход ее мыслей. – Мы не на той территории, где бывает много прохожих, но я хотел убедиться.

Солнце опускалось все ниже, пока они ехали по пологим холмам. Там не было места, где мог бы спрятаться человек, кроме иногда попадавшихся низких каменных стен, тянувшихся между холмами. Но когда от низин начал подниматься легкий туман, она уже не была так уверена в этом. Туман, сначала редкий, быстро сгущался в наступающих сумерках.

Наконец они подъехали к каменному домику с глинобитной крышей, угнездившемуся в одной из складок между холмами. Босуэлл спешился и привязал лошадь снаружи, потом жестом предложил ей сделать то же самое и следовать за ним. Он постучал в дверь. Пожилой, но все еще крепкий мужчина осторожно выглянул наружу, увидел Босуэлла и позвал кого-то внутри. Потом дверь со скрипом отворилась.

Мария вошла в однокомнатную хибару с низким потолком. Торфяной очаг курился посередине комнаты, а над ним висел железный котел с медленно кипевшим супом или другим варевом. Несколько маленьких собак с длинной шелковистой шерстью звонко залаяли.

Мужчина и женщина в поношенной шерстяной одежде предложили Босуэллу единственное сиденье, которое у них имелось: трехногий табурет. Он вопросительно посмотрел на Марию, но она взглядом запретила ему выдавать свой титул.

– Благослови вас Господь, граф, благослови Господь, – пробормотала женщина, раскрывшая кожаный кошель с монетами, полученный от Босуэлла.

– Жизнь человека стоит гораздо больше, – ответил он. – Но смертному не дано воздать человеку по его заслугам. Это лучшее, что я могу сделать для вас.

– Он был всего лишь мальчишкой и не имел значения для вашего отряда, – сказал отец. – И это случилось почти год назад.

– Что такое один год? – спросил Босуэлл. – Разве вы стали меньше тосковать по нему?

– Нет, – признала мать.

– Разве я не обещал? – продолжал Босуэлл. – Я дал слово, что не забуду о вашей жертве. Но вашего Роба было трудно найти. Пришлось опросить многих людей. Прошу прощения за задержку.

– Однако вы лично явились сюда, – сказала женщина. – Теперь мы тоже хотим кое-что предложить вам.

– Вы уже сделали это.

– Я имею в виду что-нибудь на память о нас… о нем. Он бы хотел этого.

В голой маленькой комнате не было ничего ценного. Но потом Босуэлл посмотрел на собак.

– Что это за порода? Они как будто из одной шерсти.

– Это скайтерьеры, очень злые псы, верные только одному хозяину. Как ни удивительно, они хорошие охотники, хотя по ним этого не скажешь. Скоро у нас будут щенки.

– Их бы я и хотел получить, – решительно сказал Босуэлл. – Двух, одного для меня, другого для моей матери. Кобеля и сучку, чтобы хватило на развод.

Его голос повысился, и Мария поняла, что он действительно хочет получить щенков и по-настоящему знает и любит собак. Еще одна неожиданная черта его характера.

– Это ваша жена, леди Босуэлл? – неожиданно спросил мужчина, почтительно поглядывавший на Марию.

– Нет, – на лице Босуэлла промелькнула довольная улыбка, едва заметная в тусклом свете. – Сегодня мы просто отправились прогуляться вдвоем.

– Графиня беременна? Молюсь о том, чтобы она подарила вам наследника.

– Нет, но я благодарен за ваши молитвы.

Женщина налила Марии в глиняную миску половник супа, и она сделала глоток. Суп оказался водянистым, лишь со слабым привкусом капусты и ячменной крупы. Как выживают эти люди? Она благодарно кивнула и выхлебала все до дна. Питье согрело желудок, но не утолило голод.

Допив свой бульон, Босуэлл попрощался с хозяевами.

– За мной еще остается должок, – сказал он после того, как они снова поблагодарили его за золото.

Луна уже взошла, когда они отправились через холмы и болота к Тракуэру. За ними еще догорал закат, а луна впереди заливала местность призрачным белесым сиянием. Туман поднялся выше по склонам холмов.

Мария вдруг очень устала и теперь гадала, хватит ли ей сил на обратный путь, который, вероятно, будет гораздо более медленным в темноте и тумане. Но в то же время чувствовала отрешенность от своего усталого тела и хотела, чтобы эта прогулка никогда не заканчивалась. Ей хотелось всегда скакать за Босуэллом по этим опасным местам, время от времени останавливаясь и удивляясь своему желанию быть вместе с ним, слышать его голос, смотреть на него.

Но он ехал впереди, не замедляя ход и не оглядываясь.

«Он не хочет, чтобы это продолжалось, – подумала она. – Ему не так нужно быть рядом со мной, как мне с ним».

Ее охватило такое неистовое желание, что сначала она была потрясена, а потом пришла в замешательство. Это не походило на все, что она когда-либо испытывала и к чему была готова: странная смесь душевного влечения, благоговения и физического томления, которую нельзя описать такими словами, как «голод» и «желание». В то же время она испытывала к нему покровительственное чувство, как будто уже обладала им даже до того, как познакомилась с ним. Он был как будто предназначен ей, отделен от остальных и ожидал своего часа.

«Если бы он только оглянулся и посмотрел на меня!» – подумала она. Она страстно желала, чтобы он сделал это. Но Босуэлл не оглянулся.

Они подъехали к Тракуэр-Хаусу так поздно, что луна, полускрытая за облаками, находилась почти прямо над головой. Туман окутал дом, и лишь факелы и горящие свечи за окнами направляли их во двор.

– Что-то я устал, – Босуэлл со вздохом перекинул ногу через седло, спрыгнул на землю и вручил поводья мальчишке-конюшему. Он быстро пошел к парадному входу, не дожидаясь Марии.

«Такой бесцеремонный и пренебрежительный тон, – подумала она. – Однако если я прикажу ему остановиться, то он послушается».

– Подождите, – наконец произнесла она и направилась к нему. – Не спешите.

Удалось ли ей сделать так, чтобы ее просьба не прозвучала слишком властно или жалобно? Она подошла ближе и посмотрела на него, в то же время пытаясь скрыть это. Каким было выражение его лица? В тусклом свете трудно было судить об этом.

– Эта прогулка многое значила для меня, – сказала она, поравнявшись с ним на крыльце. Он издал короткий смешок. – Но я хочу узнать еще больше. Вы возьмете меня с собой в следующий раз?

– Если хотите, я организую это. В следующий раз мы можем взять часть моего отряда, и вы познакомитесь с моими союзниками. Вам понравятся Сердитый Джон и Арчи Перекати-Поле…

«Нет! Только не другие люди! – мысленно воскликнула она. – Я устала от других людей, устала постоянно находиться в чужой компании. Я хочу находиться наедине с вами…»

– Нет, я думаю, будет неуместно спрашивать о том, что меня интересует, в обществе ваших людей.

– Как пожелаете, – он повернулся к двери и направился в свои покои.

– Вы не поужинаете с нами? – спросила она.

– Я поем у себя, – ответил он и исчез в коридоре.

– И ты тоже, – сказал Дарнли, неожиданно появившийся из-за угла. – Остальные поужинали несколько часов назад.

Он оглядел ее с головы до ног и пожал плечами:

– Я беспокоился. Я думал, что ты могла попасть в беду.

– С Босуэллом? – быстро спросила она. – Он так хорошо знает местные земли и людей, что мне не угрожала никакая опасность.

– Вот как? – глаза Дарнли хищно блеснули, но вопрос остался невысказанным. – Я рад, что с тобой все в порядке. Пойдем, дорогая, – он положил руку ей на плечо и повел по лестнице в свои покои.

Каменная балюстрада проскользнула под ее рукой, когда она оперлась на нее, чтобы держаться как можно дальше от Дарнли. Она сторонилась его прикосновений. Они не спали как муж и жена с того утра после смерти Риччио, когда она воспользовалась этим, чтобы переманить его на свою сторону. Тогда она была так потрясена, что чувствовала себя мертвой и совершенно не ощущала его ласк. Но с тех пор казалось, будто каждый нерв ее тела стал чрезвычайно чувствительным и не мог выносить его прикосновений. Мария бежала от мужа, и до сих пор ей удавалось держать его на расстоянии. Теперь ее загнали в угол, и убежать она уже не могла.

Мария долго готовила себя к этому после исповеди у отца Мамеро. Она знала, что неизбежное должно произойти, и в конце концов стала рассматривать это как испытание ее способности к самопожертвованию. Она даже подарила Дарнли замечательную кровать с балдахином, фиолетовыми камчатными занавесками и коричнево-фиолетовой драпировкой с цветами и монограммами, вышитыми золотом и шелком, и льняными простынями из Голландии, как будто все это каким-то образом могло пробудить в ней угасшее желание.

А теперь… Теперь он находился рядом с ней, энергичный и настойчивый. Теперь, после Босуэлла, когда она хотела лишь остаться в одиночестве и думать о нем…

Но при мысли о Босуэлле ею овладело странное возбуждение, и она вздрогнула.

– Ты замерзла, любовь моя? – спросил Дарнли, почувствовавший ее дрожь. – Как глупо было скакать ночью по болотам! Глупо и опасно!

Он пинком распахнул дверь, и она завибрировала на петлях, хлопнув по стене.

– Я так устала… – начала Мария, выбрав прелюдию к тому, что надеялась превратить в чудесную отсрочку еще на одну ночь.

– Я знаю и хочу помочь тебе, – нежно сказал он, закрыв дверь и привлекая ее к себе.

Никакой отсрочки не будет.

– Боюсь, я должна отдохнуть, – настаивала она. – Я едва не падаю в обморок.

– Вот, ложись. Разреши мне поухаживать за тобой.

Он подвел ее к кровати. Мария забралась на нее и легла, вытянувшись во весь рост. Медведи с герба Тракуэров на вышитом балдахине с безжалостным любопытством взирали на нее.

Дарнли начал массировать ей ноги, нежно и тщательно, словно ухаживал за святой. Он почтительно поцеловал их одну за другой, и она с трудом удержалась от того, чтобы отдернуть ногу или лягнуть его.

«Я не могу, не могу, – думала она. – Я этого не вынесу.

Возможно, тебе следует рассматривать это как наказание за мысли о Босуэлле. Сегодня ночью тебе предстоит расплатиться за свой грех. Ты возжелала мужа ближнего твоего. Ведь он женат, и ты сама подарила его невесте ткань для свадебного платья».

– Ага, теперь ты улыбаешься, – сказал Дарнли. – Прошу прощения, любовь моя, я должен отлучиться на минуту.

Он соскочил с кровати и направился в уборную, чтобы облегчиться. Мария быстро сняла одежду – она не хотела, чтобы он сделал это, – и надела плотную ночную рубашку с шерстяной подкладкой и застежками на шее. Затем вынула заколки из своей прически, наклонила голову и тряхнула волосами, странным образом возбужденная их роскошной густотой. Что, если бы они сейчас упали вокруг лица Босуэлла, лежащего на спине? На что похожи волосы леди Босуэлл в постели?

– Если бы ты только могла видеть свое лицо, – пробормотал Дарнли.

Она открыла глаза и увидела его, потрясенно застывшего на другой стороне комнаты. Его стройное молодое тело купалось в лунном свете, руки висели вдоль туловища.

Она бесстрастно смотрела на него, вспоминая те дни, когда эта стройность и изящество волновали ее. Но это была эстетическая реакция, то же самое чувство, когда любуешься изысканной резной статуэткой, внезапно поняла она. Это не имело ничего общего с…

Да, он нравился ей как красивый предмет. Но лишь как предмет, совершенный по мастерству исполнения.

«Если это мой долг и наказание, да будет так, – решила она. – Теперь я должна искупить свой грех. И мне даже не позволено выбрать способ для искупления. Лучше бы я постилась целый месяц или босиком дошла до Рима. Но мне суждено другое наказание».

– Я думал, что больше никогда не окажусь в твоих объятиях! – воскликнул он. – О Боже, как я обожаю тебя! – Он забрался в постель. – Когда ты подарила мне в Холируде эту кровать с прекрасными покрывалами и занавесками моего любимого коричнево-фиолетового оттенка, я надеялся… но не смел поверить, что прощен и ты снова хочешь быть моей женой. Но потом ты не пришла…

– Тише, Генри, – сказала она и погладила его по голове. Он расплакался. Только не это! Только не долгие разговоры с отсрочкой любовного акта. Нет, она этого не вынесет. Если этого не случится сегодня ночью, она не могла обещать себе, что снова доведет себя до такой крайности. Она должна возбудить его, чтобы он поскорее приступил к делу и перестал хныкать.

Мария притянула его лицо к себе и начала целовать. Его плач прекратился как по волшебству. Он стал жадно отвечать на ее поцелуи, прикусывая ее нижнюю губу и засовывая ее себе в рот.

Она чувствовала, как его стройное, почти костлявое тело прижимается к ее телу. В нем не было силы, только слепое желание. Почти жалея его, она расстегнула ночную рубашку и дала ему почувствовать свою обнаженную плоть. Он задрожал и снова заплакал. Мария быстро пробежала пальцами по его спине и поцеловала худые плечи. Этот плач не может продолжаться.

– Мария… жена моя… Должно быть, ты слышала, что в Эдинбурге я ходил, куда не следовало, искал женщин… Я был так неправ! Я больше не буду грешить!

– Тише, – повторила она. Как будто ее беспокоило, грешил ли он со шлюхами!

«Но считается, что я должна беспокоиться, – напомнила она себе. – Мне следует заботиться о душе моего дорогого мужа».

Ее внутренний голос почти утонул в навязчивом шуме неутоленных желаний Дарнли. Он лежал на ней, дрожащий и пребывающий в нерешительности, не зная, следует ли боготворить ее или учинить грубое насилие над ней. Мария поцеловала его со всей доступной ей видимостью страсти, чтобы наконец подтолкнуть его к действию. Теперь она могла это вынести.

Он отреагировал как двадцатилетний юнец, которым и являлся на самом деле. Она откинулась на спину и позволила ему заниматься любовью с ней, стараясь думать о чем-то еще. О ястребах, паривших в небе над головой, о темной воде между валунами, где остановились они с Босуэллом… При мысли о Босуэлле ее мышцы непроизвольно напряглись, и это испугало Дарнли. Он издал невнятный возглас и перестал двигаться, но она быстро успокоила его.

«Думай о голубом небе над бегущими облаками… думай о том домике, вернее, о хижине… об этих людях, которые выглядели гораздо старше своего возраста… Отдадут ли они Босуэллу своих щенков? Собаки выглядели странно, но хозяева говорили, что они хорошие охотники. Как они на бегу не путаются в своей длинной шерсти?..»

Дарнли вскрикнул и судорожно стиснул ее. Значит, все закончилось? Она поцеловала его в лоб, покрытый испариной. Да, он сделал свое дело.

«Слава Богу и всем святым, особенно девственным! Я все-таки выдержала это!»

– Мария, Мария, – шептал Дарнли. – Ах, моя Мария!

– Теперь засыпай, – сказала она. – Спи здесь, рядом со мной.

Довольный, он прильнул к ее плечу и мгновенно заснул.

Через несколько минут она выскользнула из-под него и потянулась к ночной рубашке, лежавшей на полу. Натянув ее, она подошла к окну и выглянула наружу. Строй облаков рассыпался, и теперь они были разбросаны опаловыми комками по всему небосводу.

Невдалеке мерцала река Твид, хорошо различимая при свете полной луны. Если бы Мария находилась ближе, то услышала бы шепот и плеск мелкой воды на перекатах. Какой стишок о Твиде она сегодня узнала от Босуэлла?

Твид сказал однажды Тиллу:

«Ты, дружок, течешь вполсилы».

Отвечает Твиду Тилл:

«У меня побольше сил.

Я теку неторопливо,

Но не упущу поживу;

Где утопишь ты двоих,

Проглочу я четверых».

Значит, Твид может быть опасным, хотя здесь, рядом с домом, он казался ручным. По вечерам они часто лакомились лососем и форелью, выловленными в его холодных водах, и река выглядела доброй соседкой.

Луна сияла во дворе, высвечивая каждый круглый камень на мостовой. Деревья слегка раскачивались на ветру, шелестя густой августовской листвой, словно огромными веерами.

Во всем доме было темно, даже в комнатах Босуэлла – на его окна она посмотрела отдельно.

На следующее утро все собрались на каменном дворе, где сэр Джон расставил стулья и столы. Солнце уже играло в листве и обещало прекрасную погоду; поблекшая луна только что на западе зашла за горизонт.

– Прошу вас, угощайтесь, – любезно предложил сэр Джон, пока слуги разносили подогретый эль в небольших кружках и тарелки с яйцами под горчичным соусом и холодной бараниной.

Босуэлл взял тарелку и легко опустился на стул. Закинув руку за спинку стула, он принялся неторопливо глотать эль, а когда осушил кружку, облизал губы и отодвинул ее в сторону.

– Вчера у вас была долгая прогулка, – утвердительным тоном произнес сэр Джон.

– В самом деле, – ответил Босуэлл, прожевавший кусок баранины и проглотивший его, прежде чем ответить. Он улыбнулся, показав ровные белые зубы. – Расстояние не так велико, но с подъемами, спусками и поворотами путь занимает несколько часов. Правда, я увидел то, что собирался, – он взял другую кружку.

«Как и я», – подумала Мария.

За то время, пока она не видела его, ее чувства к нему не исчезли, а, наоборот, волшебным образом усилились. Интерлюдия с Дарнли никак не повлияла на них.

Во Франции наставник однажды учил ее, что для прочного запоминания образа, чтобы он сохранился во всех подробностях и можно было вызвать его усилием воли, она должна тщательно перечислить и описать все аспекты запоминаемой вещи, как если бы описывала их слепому человеку.

«Ибо, дитя мое, непостоянство человеческого ума таково, что он вскоре забывает обо всем, что видит. Если ты хочешь сохранить что-то, то должна закрепить это с помощью слов».

Она попробовала и обнаружила, что этот метод хорошо работает для запоминания цветов, комнат, лиц и церемоний.

Теперь, когда ей захотелось навсегда сохранить Босуэлла в своей памяти таким, каким он был в этот момент, сидящим у входа в охотничий дом в ясный августовский день, она начала мысленно описывать его черты.

За ним находится стена кремового цвета, частично увитая плющом над прямоугольными окнами. Солнце освещает ее, но Босуэлл все еще находится в длинной тени деревьев вокруг дома.

Его голова круглая и довольно большая для его туловища. Волосы почти рыжие, но не вполне: там достаточно каштановых прядей, чтобы смягчить цвет. Стрижка по-солдатски короткая, и его уши хорошо видны. Они имеют красивую форму и прилегают к голове. Мочки ушей широкие.

Кожа на лице туго натянута, загорелая и чисто выбрита, а челюсть немного выпячена. Губы широкие, изогнутые, бледно-розового цвета.

Мощная шея, такая же загорелая, как и лицо, переходит в широкие плечи. Он носит кожаную охотничью рубашку ржавого цвета, но, несмотря на длинные рукава, можно видеть выпирающие мышцы. У него большие ладони с короткими сильными пальцами.

Она перевела взгляд на его мускулистые бедра, хорошо очерченные под облегающими кожаными штанами для верховой езды, и ноги с широкими икрами, обутые в короткие сапоги с низким каблуком.

Потом она снова посмотрела на его лицо.

Над его правым глазом виден шрам, оставшийся после схватки с Кокберном из Ормистона. Но других шрамов нет, зато есть длинные ресницы. У него зелено-карие глаза цвета зимнего мха.

– Чего-то не хватает? – услышала она голос Босуэлла. – Вы так смотрите на меня, как будто по мне ползает какое-то насекомое.

– Там был жук, но он улетел, – ответила Мария, смущенная сверх всякой меры. – Он сидел на вашем… на вашем…

Все засмеялись, и Мария залилась краской.

– Так вот почему твой взгляд был прикован к его… к чему? – ехидно произнес Дарнли.

– Ни к чему, – отрезала Мария.

– Ладно, ладно, – поспешно вмешался сэр Джон. – Чем мы займемся сегодня? Может быть, попробуем поохотиться в Эттрикском лесу? Будем надеяться, браконьеры не побывали там раньше нас. Вчерашнее происшествие крайне огорчило меня.

– Боюсь, я вынужден проститься с вами, – сказал Босуэлл. – Передышка была приятной, но меня зовет долг, на этот раз принявший вид Эллиота. Они еще далеко не разбиты, и остается мало времени, – он встал и сделал последний глоток эля. – К октябрю я собираюсь отдать их на вашу милость.

– Может быть, тогда поохотимся вместе? – обратился Дарнли к Марии. – То есть, если ты думаешь, что сможешь усидеть в седле после прошлой ночи.

– Ее Величество – превосходная наездница, и вчерашняя прогулка даже не стала для нее серьезным испытанием, – заметил Босуэлл.

– Я имел в виду после наших скачек в постели вчера ночью, – сказал Дарнли, едва ли не лопаясь от гордости.

Мария ахнула от чудовищного оскорбления. Не только от мерзкого хвастовства Дарнли, но – и это осознание еще сильнее потрясло ее – от стыда, что Босуэлл узнал о том, что она отдалась Дарнли в этом доме, когда их разделяло лишь несколько комнат. Она ненавидела его за это знание.

– Пожалуй, ты снова беременна! – воскликнул Дарнли. – И, добрые люди, – он похотливо подмигнул Босуэллу и сэру Джону, – разве не полагается обхаживать кобылу, когда она жеребится? Мы будем скакать, скакать, скакать!

Он визгливо засмеялся и сам начал прыгать вокруг, расплескивая содержимое своей кружки.

– Ты пьян! – крикнула Мария, как будто это было для нее новостью. – Значит, мне говорили правду и твое пьянство стало еще хуже – твое поганое, непристойное пьянство! Сейчас лишь девять утра, а сколько ты уже выпил? – она толкнула кружку, которая покатилась по камням на траву. – Ты, пьяная скотина! Ты больше никогда не прикоснешься ко мне!

Она влепила ему такую оплеуху, что Дарнли завертелся вокруг своей оси. У него заплелись ноги, и он рухнул как подкошенный.

Слуги, стоявшие у крыльца, застыли в нерешительности, готовые выполнить приказ.

Внезапно Мария почувствовала на плечах сильные руки и услышала властный голос возле своего уха. Босуэлл наклонился так близко, что его губы почти касались ее щеки:

– Успокойтесь. Оставьте его лежать здесь. Не надо унижаться.

Он отпустил ее и отступил.

– Сэр Джон, мне пора ехать. – он презрительно посмотрел на Дарнли, валявшегося на земле. – Ваше Величество, могу ли я предложить свежий сидр или молоко для ваших будущих завтраков? Доброго вам дня.

Он повернулся и направился в дом, чтобы собрать вещи перед своим отъездом.

Когда он ушел, Мария спрятала лицо в ладонях и горько расплакалась. Она чувствовала себя более несчастной, чем могла представить. Потом она вытерла слезы и приказала себе больше не плакать.

Трясущийся и хныкающий Дарнли продолжал лежать на том же самом месте.

«Мне тоже нужно уехать отсюда, – подумала она. – Я заберу маленького принца, отвезу его в Стирлинг и отдам на попечение Эрскинов».

Оказавшись в своих покоях, она взяла спящего малыша из колыбели-качалки, украшенной красивой резьбой, которую ей подарил хозяин дома. Он была изготовлена из темного дерева и обита бархатными подушечками изнутри. Двухмесячный ребенок, чье лицо стало уже округлым, а щечки налились румянцем, пошевелился и открыл ясные голубые глаза.

Волна неистовой любви и гордости захлестнула Марию, когда она смотрела на него. Значит, она не зря вынесла все, что ей пришлось испытать ради того, чтобы этот ребенок появился на свет? Слушая его дыхание и держа на руках маленькое теплое тело, она не сомневалась в ответе.

– Оденьте его для поездки, – велела она леди Ререс. – И упакуйте его вещи, – она повернулась к сэру Джону, который сопровождал ее. – Его нужно доставить в замок Стирлинг, где он будет в безопасности, как и я в детстве. Это обычная процедура для наследника престола. И время уже почти пришло – какое значение имеют несколько недель? Соберите ваших людей и подготовьте в течение часа для меня эскорт.

– Ваше Величество, не делайте это в спешке или в гневе…

Они услышали, как Дарнли ввалился в прихожую и стал подниматься к ним по лестнице.

– И заприте его! – крикнула она.

Сэр Джон выглядел как человек, испытывающий нешуточные страдания.

– Ваше Величество, мне не дозволено прикасаться к нему. Он король, разве вы забыли?

– Да, жена, разве ты забыла? – донесся от двери невнятный голос Дарнли.

Мария крепче прижала к себе ребенка.

– Я не забыла, что даровала тебе королевский титул. Но ты не был помазан, коронован или признан парламентом. И никогда не будешь! – она повысила голос и позвала стражу: – Как единственный помазанный монарх этого королевства, приказываю вам задержать здесь графа Росса и герцога Олбанского. Он должен оставаться в своих покоях, пока не оправится от недавнего припадка. Если он начнет буйствовать, свяжите его.

Стражники посмотрели на сэра Джона, на Дарнли, потом на Марию, затем неохотно двинулись вперед и схватили Дарнли за руки. Тот попытался стряхнуть их, но не смог.

– Я собираюсь препроводить маленького принца в Стирлинг, где он будет расти в безопасности. Когда придешь в себя, можешь последовать за нами, – сказала она Дарнли и повернулась к стражникам. – Уведите его.

– Ты ответишь за это! – прорычал Дарнли. – Ты присоединишься к своему возлюбленному Риччио, и от тебя ничего не останется для похорон! Ты больше не нужна, после того как родила принца! Не нужна, не нужна, твоя жизнь ничего не стоит…

Голос Дарнли стих в отдалении, когда стражники уволокли его.

– Жалкие позорные угрозы труса, – бросила Мария, изображая равнодушие, которого не чувствовала.

– Прошу вас, будьте бдительны, – встревоженно сказал сэр Джон. – Трус может оказаться самым опасным врагом.

Прежде чем передать няне ребенка, Мария еще раз обняла его.

– Трус опасен лишь в том случае, если у него есть сообщники, – ответила она. – Теперь, когда он предал всех, никто больше не будет интриговать с ним, – она вздохнула и нервно разгладила верхнюю юбку. – А если меня убьют до того, как он получит титул полноправного монарха и соправителя, он будет не мужем королевы, а обычным вдовцом. – Она хрипло рассмеялась. – Тогда ему придется носить белую вуаль!

Она услышала стук копыт во дворе, выглянула из окна и увидела Босуэлла верхом на гнедой лошади. Его рыжеватые волосы блеснули на солнце, когда он развернул лошадь и посмотрел на нее.

– Всего хорошего! – крикнул он. – Увидимся в Джедбурге![8]

Он смотрел на нее так, как если бы знал обо всем, что только что произошло в доме.

– Храни вас Бог! – крикнула она в ответ, чувствуя, как ее сила уходит вместе с ним. Мария помахала ему; он отсалютовал ей и отвернулся.

«Я использовала тебя, – внезапно поняла она. – Но я не делала этого ни для кого, кроме моей матери, ребенка и теперь уже бывшего мужа.

А теперь он воспользовался этим».

* * *

– Я отдаю вам свое сердце, – сказала Мария лорду и леди Эрскин и вручила им сверток, где лежал ребенок, который был гарантией независимости для Шотландии. Когда ее руки опустели, она испытала почти такую же сильную боль, как при его рождении.

«Бедным женщинам не приходится расставаться со своими малышами, – подумала она. – И Джону Ноксу не пришлось отдавать своих сыновей на содержание в другую семью».

– Мы будем охранять его, как собственного ребенка, – пообещал Эрскин. Он кивнул камергерам, облаченным в официальные наряды: дородная матрона вышла вперед и взяла ребенка. Джеймс заворковал и протянул ручку к ее лицу. – Она заменит леди Ререс примерно через два дня, – сказал Эрскин.

«Нет, нет, я этого не вынесу!» – безмолвно вскричала Мария. Вслед за этим пришла другая мысль: «Теперь ты знаешь, что чувствовала твоя мать».

– Полно, вы знаете, что все равно не разлучитесь с ним, – сказал Эрскин. – Вы можете приезжать сюда и проводить с ним столько времени, сколько пожелаете. Вы выберете ему наставников и будете советоваться с ними о его учебе.

«Но я не буду здесь, чтобы видеть, как он сражается со своими заданиями и учится новым играм. Мне покажут все это лишь после того, как он станет умелым и смышленым. Меня не будет рядом, чтобы утешить его, когда чьи-то слова обидят его, или отвечать на его неожиданные вопросы обо всем на свете…»

– Тюремщик Сократа сказал: «Старайся легко относиться к тому, чего нельзя изменить», – произнес Эрскин.

X

Мария вернулась в Эдинбург после нескольких дней, проведенных с Эрскинами в Стирлинге, убедившись в том, что принц Джеймс устроен хорошо. Потом она медленно поехала в столицу. Она пыталась думать о крещении, составлять план церемонии. Она должна быть величественной и открыть Шотландию для остального мира. На несколько коротких дней приедут французы и увидят, какой стала их бывшая королева после отъезда из Франции. Она будет горда приветствовать их. А Елизавета? Приедет ли она?

Но планирование торжества, даже такого грандиозного, не могло успокоить ее сердце. События в Тракуэре разрушили фундамент, на котором покоилось все остальное: ее брак с Дарнли, вынужденная необходимость простить его, терпеть его присутствие и считать себя мертвой для всех остальных мужчин. Неожиданное увлечение Босуэллом так глубоко смутило ее, что она думала о нем как о проблеме, которую нужно решить. Она постоянно анализировала это увлечение в поисках какого-либо объяснения. Логических вариантов было несколько. Например, из-за отвращения к мужу она наделила Босуэлла воображаемыми качествами, чтобы отвлечь себя от ужасной истины, что она боится открытой конфронтации с Дарнли. Или же она просто обратилась к воспоминаниям о своем дяде Франциске, герцоге Гизе, великом воине, тоже носившем шрам на лице. Девочкой она считала его идеальным мужчиной – теперь она увидела его тень в Босуэлле. Или же, поскольку он спас ее из Холируда после убийства Риччио, она перепутала благодарность с влечением. Она не сомневалась, что существует простое объяснение, после которого проблема исчезнет сама собой.

Как только она вернулась в Холируд, Дарнли покинул Тракуэр-Хаус и отправился на большую соколиную охоту. Она была рада, что ей не придется видеть его, и знала, что в конце концов его потянет обратно. Ох, неужели это никогда не закончится?

Настало время вернуть лордов, которых она наказала отлучением от двора, особенно Мейтленда. В государстве должно быть спокойно перед проведением великой церемонии. Кроме того, когда приедут высокопоставленные зарубежные гости, они не должны обнаружить, что половина ее придворных находится в изгнании.

Мейтленд вернулся вместе с Аргайлом и лордом Джеймсом, и все они примирились с Марией.

«Все почти как раньше, – думала она. – По крайней мере на первый взгляд».

Джон Нокс укрылся в Эйршире в западной Шотландии и больше не досаждал ей своими проповедями или угрозами по поводу крещения, которое она надеялась провести по католическому обряду. Ей нужно было решить этот вопрос с лордами Конгрегации.

На одном из заседаний Тайного совета в сокращенном составе Мария раскрыла свои намерения лорду Джеймсу, когда он поинтересовался, кто будет совершать богослужение.

– Я думала об архиепископе Гамильтоне, – тихо сказала она.

Наступила глубокая тишина.

– Католик? – наконец спросил лорд Джеймс.

– Да.

– Люди не позволят… – начал Мейтленд.

– Люди должны ожидать этого! Его мать – католичка, а отец… – мучительная тема для нее, – … происходит из католической семьи.

– Но он наследник трона в протестантской стране, – заметил лорд Джеймс.

– Вы ожидаете, что я приглашу Джона Нокса совершить обряд крещения?! – воскликнула она. – Я понимаю, что страна остается протестантской. Как вы думаете, почему я отдала его на воспитание лорду Эрскину, доброму протестанту? Я хочу, чтобы мой сын понимал эту веру. А что касается крещения, это в любом случае не повредит ему и успокоит мою совесть. Несмотря на то что он будет крещен как католик, это не помешает ему стать протестантом, когда вырастет, что может засвидетельствовать каждый из вас, как и Джон Нокс!

– Вы действительно считаете, что он сможет свободно выбрать протестантскую веру, когда достигнет сознательного возраста? – осторожно спросил лорд Джеймс.

– Да, разумеется. Никто из нас не может иметь веру, выбранную нашими родителями; если наша вера чего-то стоит, мы должны выбирать ее для себя сами. Человек должен что-то знать, чтобы иметь свободу выбрать или отвергнуть это.

Мейтленд улыбнулся:

– Хорошо сказано, и весьма разумно. С моей точки зрения, если королева так хочет, пусть церемония пройдет по католическому обряду.

– Ну, хорошо, – неохотно произнес лорд Джеймс. – Теперь о цене: каков ваш план? Я ничего не знаю о таких церемониях – теперь мы не проводим их в Шотландии.

– Поскольку крестные родители принца происходят из трех стран, каждый пришлет посольство как минимум в пятьдесят человек. Кроме того, будут банкеты, фейерверки – я не могу точно сказать, во сколько это обойдется. Но я загляну в расходные книги, которые хранятся в казначействе, и посмотрю, сколько может выделить казна. Я немедленно займусь этим, поэтому если возникнет необходимость ввести новый налог…

– Люди не потерпят новых налогов, – быстро возразил лорд Джеймс.

– Если это будет необходимо, – ровным голосом продолжила Мария, – я готова пойти на уступки, которые люди сочтут приемлемыми.

Через неделю она фактически переселилась в здание казначейства, расположенное на Коугейт-стрит, которая шла параллельно Хай-стрит. Внешне она сделала это для подробного изучения бухгалтерских книг и документов, а на самом деле – чтобы получить уединенное место для размышлений. Мария обнаружила, что ей лучше думается в маленьких комнатах, чем во дворцовых покоях, не говоря уже о бдительных глазах и ушах при дворе.

Она взяла своего секретаря Клода Нау, который хорошо разбирался в цифрах и имел представление о расходах, необходимых для проведения такого празднества, а также мадам Райе. Через несколько дней к ней присоединилась леди Ререс, которую заменила новая сиделка в Стирлинге. Она принесла новости о принце Джеймсе и обустройстве его детской.

Вскоре Мария обнаружила, что ей нравится изучать расходные книги как правительства, так и своего двора. Она нашла старые книги, относившиеся ко временам правления ее матери, и с радостью увидела первую запись, посвященную ей самой: «Белая тафта для крещения принцессы». Иногда она вызывала лорда Джеймса или Мейтленда для консультации и объяснения некоторых аббревиатур, но в основном сама любила разгадывать их, оставляя книги открытыми на нужном месте. Так она могла постоянно работать с ними, не опасаясь что-то пропустить или искать снова.

Увы, ее первоначальная догадка оказалась верной: в казне было очень мало денег, явно недостаточно для финансирования торжеств такого масштаба, как ей бы хотелось. Что ж, придется ввести новый налог или повысить существующие.

– Мы живем в бедном королевстве, сестра, – сказал лорд Джеймс. – Вам стоит лишь сравнить вашу коронацию с коронацией королевы Елизаветы, чтобы понять это. Налог – единственный выход.

Он явно считал крещение принца глупой причудой.

– Если мир признает нас бедной страной, это сослужит нам плохую службу, – возразила она. – Если мы скроем это и устроим хорошее представление, впоследствии это принесет нам пользу.

– Как быть с королем? – спросил лорд Джеймс. – Будет ли он присутствовать на торжествах и вести себя достойно? Не имеет смысла занимать деньги и устраивать представление, чтобы показать миру, кого мы называем королем. Мне известно, что он возражал против приглашения королевы Елизаветы.

– Он приедет, – с уверенностью пообещала Мария, которую на самом деле не чувствовала.

Погода стала отвратительной: холодной, пасмурной и дождливой. Марии не хотелось покидать здание казначейства, которое стало для нее надежным убежищем, и теперь она оказалась запертой в нем. Она удалилась в свою личную комнату и стала читать, устроившись в удобном кресле перед огнем, наслаждаясь полным уединением и отсутствием дел, требующих немедленного внимания. Дождь стучал в закрытые окна.

Она выглянула в окно и увидела женщин, поспешно заносивших постельное белье, которое они проветривали в соседнем дворе. Когда слуга принес новые дрова для камина, она указала на дом, выходивший во двор, и спросила:

– Чей это дом?

– Дэвида Чалмерса, мадам, – ответил он. – Это слуга лорда Босуэлла.

– Неплохой дом для слуги! – удивленно заметила она.

– Он больше, чем просто слуга, – он друг и компаньон лорда, который служит ему. Чалмерс живет здесь большую часть года.

Мария стояла и смотрела на дом. Может быть, Босуэлл купил его? В таком случае он очень щедр со своими друзьями. Дом был четырехэтажным. За окнами горели свечи, и это позволяло ей видеть комнаты, которые казались хорошо обставленными.

Босуэлл. Она не имела новых известий о нем, кроме того, что он занят делами на границе, как она и приказала.

Мария со вздохом вернулась к книге. Свеча оплыла на сквозняке из щели в подоконнике. Скоро она ляжет в постель. Одним из приятных аспектов ее пребывания здесь была возможность ложиться в любое время, не сообразуясь ни с кем и ни с чем, кроме себя.

Она зевнула. Наверное, и впрямь пора ложиться. Да, она позовет мадам Райе, наденет ночную рубашку…

В дверь негромко постучали.

– Войдите, – сказала она.

В комнату вошел Босуэлл.

Мария была слишком изумлена, чтобы изображать удивление. Это невозможно. Он не мог быть здесь, но стоял перед ней. Она смотрела на него.

– Это не Джедбург, – констатировала она.

– Да.

Лишь тогда она оглянулась по сторонам. С ним никого не было. Никто не провожал его до ее комнаты.

– Как вы…

– Боюсь, мне пришлось тайно приехать в Эдинбург, – сказал он. – Никто не знает, что я здесь. Я остановился рядом, у Чалмерса. Леди Ререс любезно впустила меня через заднюю дверь. Наши дворы примыкают друг к другу.

– Леди Ререс! – произнесла она. – Почему… ах да, конечно, вы же старые друзья.

Должно быть, точно так же она впускала Босуэлла для тайных встреч с ее сестрой Джанет. Внезапно Мария была уже не рада видеть его. Она хотела, чтобы он уехал, вернулся в Приграничье, где ему следовало быть, или хотя бы ограничился ее снами.

– Чего вы хотите? – спросила она.

– Поговорить с вами, – ответил он. – Можно сесть?

Лишь тогда она увидела, что он промок от дождя.

– Разумеется. О чем вы хотите поговорить со мной? У вас возникла какая-то проблема с заключенными или с назначенной датой моего приезда для суда над ними?

– Нет, там все в порядке. Но…

– Прошу вас, сядьте ближе к огню. Итак, что? – только теперь она начала привыкать к нему и убедилась, что он не призрак.

– Боюсь, назревают неприятности. Где Дарнли?

– Где-то на соколиной охоте, точно не знаю.

– Вы должны постоянно следить за ним. До меня дошли известия, что он интригует, посылает и получает письма из Европы, даже от самого Папы Римского! И он собирается бежать из Шотландии. Для него подготовлено судно…

– Хорошо, пусть бежит! – воскликнула она. – Пусть плывет хоть в Мексику и живет на вершине пирамиды. Мне все равно!

– Возможно, вы не заботитесь о нем как о человеке, – сказал Босуэлл, тщательно подбирая слова. – Но он больше, чем просто человек. Он символ, который другие люди могут использовать в своих целях. Он может быть «католиком», или «последним мужчиной из династии Тюдоров», или «возможным наследником»… всем, чем угодно. Но главное, существуют причины, по которым вы решили выйти за него. За то, что он символизировал. Разве это не так? – его тон прозвучал необычно мягко.

Мария с несчастным видом кивнула:

– Отчасти это было мое глупое желание порадовать Елизавету и стать первой наследницей английского трона. Елизавета сказала, что хочет, чтобы я вышла замуж за английского подданного, а не иностранного принца. И тут рядом оказался Дарнли, в котором есть частица крови английских королей. И он был милым, очень добивался моего расположения… и я подумала, что люблю его. Тогда он был другим, или казался другим…

Мария чувствовала, что к глазам подступили слезы. Откровенность не смущала ее: Босуэлл уже многое видел своими глазами.

– Бедная королева, – сказал он. – Вы всего лишь хотели порадовать всех.

– Да! – воскликнула Мария. – Меня учили, что если я буду думать о других и стараться радовать их, то буду вознаграждена за это. И когда я приехала в Шотландию, я изо всех сил пыталась угодить своим подданным! Но чем больше я старалась, тем больше раздражала людей! – она всплеснула руками и сдавленно рассмеялась. – Помните тот день на болоте, когда мы говорили о месте, где человек чувствует себя как дома? С тех пор как я приехала сюда, я никогда по-настоящему не чувствовала этого. Вам повезло: у вас есть дом в Приграничье, и в море вы тоже чувствуете себя как дома. Мне нравятся корабли.

– Да, я знаю, что вы любите ходить под парусами. Я слышал, что по пути во Францию вы оказались единственной, кто не страдал морской болезнью и не боялся шторма. Море стало родиной для многих людей, лишенных своей родины на суше. Вам следовало стать моряком.

– Где вы плавали? – спросила она. – Вы были на дальнем севере? Вам приходилось бывать на Гебридах, маленьких островах на западе?

– Да, я плавал туда. Там неспокойные воды, и когда вы приплываете на место, то чувствуете, что совершили настоящее паломничество. Эти острова действительно не от мира сего – они принадлежат миру, о котором мы не знаем. Абсолютное одиночество… что заставляло монахов отправляться туда, что держало их в крошечных каменных кельях?

– Ах, как бы мне хотелось совершить плавание! Если бы только вы взяли меня с собой!

Босуэлл откинулся на спинку стула и улыбнулся.

– Не вижу препятствий для этого. Когда-нибудь, – он помедлил и серьезно посмотрел на нее. – Если вы переживете интриги вашего мужа и его измены.

– Я уже сделала это.

Измена. Она ненавидела это слово.

– С ним еще не покончено. Прошу вас, следите за ним. Пошлите шпионов присматривать за ним. Не нужно его недооценивать.

Босуэлл не слышал угроз Дарнли в Тракуэре, а если бы слышал, то встревожился бы еще больше.

– Хорошо, – поспешила успокоить она. – Я должна доверять вам и прислушиваться к вашим советам.

– Нельзя недооценивать такого человека, – повторил Босуэлл.

– И вы проделали такой долгий путь, чтобы предупредить меня об этом?

– Да. Разве вы не считаете это важным? Вы как будто совсем не беспокоитесь о своей безопасности. Позвольте напомнить вам солдатский афоризм: никогда не снимай стражу и не думай, что спрятавшаяся змея не может ужалить тебя.

Постепенно влечение к нему стало возвращаться. Сначала, пораженная его приходом, Мария не чувствовала этого. Она испытала облегчение от мысли, что оно прошло, как у человека, который находит сокровище со сложным набором инструкций по его использованию. Ее чувство к Босуэллу в лучшем случае было обременительным, а в худшем – разрушительным. Лучше обнаружить, что оно исчезло само по себе, прежде чем успело причинить вред.

Но оно снова шевельнулось в ней и оказалось таким же сильным, как и присутствовавший здесь человек. Оно было настолько ощутимым, что она не сомневалась: он может заметить его. В то же время Мария молилась, чтобы он ушел без долгих разговоров.

Мария встала. Он последовал ее примеру. Словно со стороны она услышала, как что-то говорит о том, как любезно с его стороны было приехать к ней и как она это ценит. Не хочет ли он подкрепиться? Боже, уже так поздно, доброй вам ночи, мне не терпится приехать в Джедбург… Последовал ли он за ней к двери, куда она направилась, чтобы проводить его? Она не смела оглянуться.

Его рука коснулась ее плеча, и она моментально повернулась, так что его рука теперь легла ей на плечи. Они стояли лишь в шести дюймах друг от друга, практически лицом к лицу. Он не стал опускать руку, а заложил другую ей за плечо. Потом он мягко привлек ее чуть ближе. В его прикосновении не было ничего, кроме доброты и дружеского участия.

«Он жалеет меня, как жалел тех людей в лачуге… Его прикосновение такое же, как братское, только у моего брата холодные руки… Должно быть, он счастлив в браке и рассматривает меня – как он сказал? – как «бедную королеву». Его взгляд, его руки – все это лишь братское участие… Я знаю, какой взгляд у мужчины, охваченного желанием, и какие у него руки… Я достаточно видела и чувствовала это, когда не хотела этого… Шателяр, Гордон, Арран, а теперь и Дарнли…»

Никогда она не желала чего-то так сильно и никогда не чувствовала себя такой отвергнутой.

Она подняла голову, чтобы посмотреть на него, и он поцеловал ее.

Она ошиблась. В его глазах читалось желание, огромное желание. Его поцелуй оказался совсем не таким, как во сне. Он был долгим и чувственным. Мария чувствовала его ровное тихое дыхание, сливавшееся с ее дыханием. Казалось естественным оказаться в его объятиях, целовать его безо всяких мыслей или колебаний. Ей нравилось ощущать его губы: они были гладкими и обещали удовольствие на всех уровнях, из которых этот являлся лишь началом.

Она могла чувствовать лишь его губы и невысказанное обещание…

Босуэлл оторвался от нее.

– Нет! – воскликнул он. – Нет, простите меня!

Она хотела привлечь его обратно, но он не позволил это сделать. Он выглядел смущенным и пристыженным.

– Тут нечего прощать, – наконец сказала она.

– Больше этого не повторится, – произнес он и отступил достаточно далеко, чтобы она не могла дотянуться до него. – Обещаю вам это, если только вы простите мне эту оплошность, эту единственную дерзость.

– Тут нечего прощать! – настаивала она. – Пожалуйста, не убегайте. Дождь усилился… – они могли слышать барабанную дробь дождя, стучащего по крыше.

– Я должен идти! – сказал он и направился к двери. – Помните о том, что я говорил вам о лорде Дарнли!

Босуэлл стремительно вышел из комнаты и моментально исчез.

Дарнли! Его последние слова были о Дарнли!

Бурно разрыдавшись, Мария бросилась на кровать. Звук дождя приглушал ее рыдания, поэтому никто не пришел узнать, что случилось.

XI

После того как Босуэлл вернулся в Приграничье, он занялся атаками на своих кровных врагов из рода Керров. Кроме того, он захватил целую банду Армстронгов из Лиддсдейла: теперь они были заключены под стражу в огромной крепости замка Эрмитаж. Когда королева приедет в Джедбург, их будут судить и, возможно, казнят.

После трех недель солдатской жизни он вернулся в замок Крайтон, где его ждала леди Босуэлл. Странно, но он горел желанием рассказать ей о своих подвигах – быть может, потому, что хотел показать ей, что его часть Шотландии была такой же опасной и увлекательной, как и ее любимый Хайленд, и что в бою ее мужа следует бояться больше, чем любого Гордона.

Он обнаружил ее сидящей на огромной подушке перед камином в верхних покоях; она занималась шитьем и время от времени делала глоток вина из большого бокала. Она едва взглянула на него, когда он вошел, что рассердило его. Она всегда была такой спокойной, такой хладнокровной! Он хотел что-то сказать, хотя бы для того, чтобы посмотреть, обратит ли она внимание на него, но остановился. Развернувшись на каблуках, он вышел, пока она смотрела на него своими бледными выпученными глазами. Увидев, как он уходит, леди Босуэлл улыбнулась и вернулась к шитью.

Босуэлл стоял на верхней лестничной площадке, глядя на два нижних пролета. Он сердито спустился с намерением вернуться в конюшню, когда заметил Бесси Кроуфорд, одну из служанок леди Босуэлл, поднимавшуюся с подносом в руках. Она покачивала головой и как будто разговаривала сама с собой. Она почти поравнялась с Босуэллом, когда увидела его и смущенно замолчала.

– Продолжай, пожалуйста, – предложил он. – Я люблю подслушивать.

– О, сэр! Я… я не знала, что вы вернулись. П-почему об этом не объявили? – запинаясь спросила она.

– Последние три недели я шпионил за людьми. От этой привычки трудно отделаться.

Он поднял салфетку, закрывавшую поднос. Тушеная зайчатина. Ячменные лепешки. Сыр. Он сунул в рот кусок сыра и взял пшеничную лепешку, ожидая, что девушка будет протестовать, потому что еда предназначалась для ее госпожи.

– Иногда приятно быть вором, – заметил он. – Особенно если сильно проголодался.

– Боюсь, графиня будет недовольна, – сказала Бесси. – Теперь я должна вернуться на кухню и наполнить поднос.

– Хорошо, – Босуэлл последовал за ней. Она то и дело оглядывалась, чтобы взглянуть на него, и на ее лице появилась улыбка.

Они прошли по коридору на кухню, где только один повар лениво помешивал половником в кастрюле, а француз Парис, один из слуг Босуэлла, снаряжал мышеловки.

Бесси поставила поднос и попросила повара снова наполнить его, а Босуэлл прошептал некоторые распоряжения на ухо Парису. Потом он взял Бесси за руку и уверенно повел ее к двери башни, примыкавшей к кухне. Очень скоро они оказались в маленькой комнате, которая служила кладовкой. Босуэлл закрыл дверь, прислонился к ней и скрестил руки на груди.

– Парис проследит за тем, чтобы нас не беспокоили, – начал он.

Бесси смотрела на него с побледневшим лицом, но не отшатнулась, когда он потянулся к ней. Боже, ему нужна женщина! Он изнывал от желания, давно не находившего выход.

Он привлек к себе ее маленькое оцепеневшее тело. Она была костлявой, правда, с большими грудями. Босуэлл наклонился и стал целовать ее, почти ожидая, что она заскулит и будет издавать тихие протестующие звуки, которые вскоре прекратятся. Он знал, что она не девственница: Парис был с ней, и повар тоже.

Действительно, сначала она наклонила голову, позволив поцеловать себя в ухо и в шею, но потом повернулась к нему. Формальные требования были соблюдены: теперь она страстно поцеловала его и позволила ему ощупать себя. Даже не спрашивая, она расстегнула корсаж и промурлыкала: «Теперь можете делать, что хотите», выставив перед ним свои арбузные груди, словно на подносе.

Он не слишком хотел целовать ее землистое лицо или возиться с грудями; ему хотелось снять напряжение единственным способом. Она легла на пол и послушно задрала юбки. Теперь он знал, что истории, которые ему рассказывали повар и Парис, – правда. Он расстегнул штаны и взгромоздился на нее, немного стыдясь кратковременности предстоящего занятия, но желая сделать, что нужно, и покончить с этим. Чем скорее он возьмет ее, тем скорее удовлетворит горячий пульсирующий зов своей плоти, которая мучила его, – в том числе из-за его жены!

– Ах, – прошептала она, когда почувствовала его член, и издала ожидаемый вскрик, когда он вошел в нее. – О, милорд Босуэлл, милорд, милорд…

Ее голос становился все громче, и ему пришлось закрыть ей рот ладонью. Но он был слишком занят удовлетворением своей потребности и вскоре перестал обращать внимание на звуки; ему казалось, что он взорвется, если эта изысканная пытка, терзающая его тело, наконец не прекратится. Его движения становились все более сильными. Он чувствовал, что будто пронзает ее изнутри, а потом все-таки пришло долгожданное облегчение, и он застонал от радости.

Но все произошло так быстро, что его дыхание даже не сбилось. Как только волны удовольствия улеглись, он скатился с нее. Все закончилось.

– Это было хорошо, – весело сказал он и потянулся за своими штанами. Бесси по-прежнему лежала на месте и грустно смотрела на него. Он наклонился и одернул юбки, прикрыв ее.

– Вы захотите меня снова, сэр? – нежно спросила она.

Вопрос застиг его врасплох.

– Ну, возможно, – ответил он.

– Я буду рада снова побыть с вами, сэр, – сказала она.

– Почему? – ему стало интересно.

– Вы хорошо знаете, как это делается, – деловито ответила она. – Даже когда так торопитесь. Мне хотелось бы посмотреть, как вы занимаетесь этим, когда у вас больше времени.

Он откинул голову и рассмеялся:

– Я постараюсь удовлетворить твое любопытство.

XII

Босуэлл поднялся среди ночи. Из темницы замка Эрмитаж доносился шум и звуки ударов: она была наполнена Армстронгами, которых он захватил вчера. Он скатал походную постель, потер спину и размял правую руку, проверяя, нет ли растяжений. Лучше бы не было – сегодня ему предстояло много работы.

Нет, вроде бы никаких болезненных ощущений. Он сжал пальцы в кулак. Что за прекрасный денек выдался вчера, когда он прижал к ногтю лэрдов Мэнгертона и Уайтхоуга, этих вороватых ублюдков! Обветшавшие башни не могли спасти их. Теперь они гнили заживо, дожидаясь того дня, когда королева приедет судить их.

Когда приедет королева… О да, он поймает новых разбойников для нее. Сегодня будет еще один прекрасный день, он знал об этом.

Он прошлепал босиком по сырому каменному полу, снял рубашку и погрузил руки в чан с водой, стоявший в углу. Ежась от холода, он поплескал водой на лицо и плечи.

«Это укрепляет характер», – подумал он и насмешливо фыркнул.

По стенам струились тонкие ручейки, и капли воды падали на пол. Здесь, в Эрмитаже, даже внутренние стены поросли тонким мхом.

Босуэлл потянулся за одеждой для верховой езды – льняная рубашка, куртка из стеганой кожи с вшитыми роговыми пластинками для дополнительной защиты, кожаные штаны и сапоги – и стал медленно одеваться, не обращая внимания на холод. Потом он приладил оружие – большой кремневый пистолет, меч и кинжал – и приготовился встретиться с врагами королевы. Королева…

Босуэлл и его люди численностью около ста человек собрались перед колоссальной арочной стеной крепости, которая взмывала в воздух, как портал собора, но казалась такой же темной и угрожающей, что врата преисподней. Лай ищеек, поджарых черных тварей, звучал не менее грозно, чем рев Цербера.

– Ну, ребята! – крикнул Босуэлл. – Нам предстоит очередная славная охота! Сегодня отличный денек!

На самом деле все вокруг было затянуто серой туманной мглой, но это не имело значения.

– Эллиоты! Эллиоты! Мы нападем на укрепленную башню Джока-с-Поляны!

Наступила многозначительная тишина. Джок-с-Поляны слыл одним из самых лихих и безжалостных разбойников, и он еще ни разу не терпел поражения и не попадал в плен.

Босуэлл рассмеялся так громко, как только мог, но массивные, бесчувственные камни цитадели словно впитали звуки его голоса, и он показался слабым.

– Помните стишок:

Они не оставят ни ложки, ни вилки, ни веретена,

Ни щепки, ни нитки, ни сена с гумна;

Сколько ни держи карманы,

Всех обчистит Джок-с-Поляны,

Всех отыщет, всех найдет,

Всех угробит в свой черед.

– Ну разве он не будет для нас хорошим трофеем? – Босуэлл поднял меч и помахал им над головой.

– Да! Да! – солдаты подняли свое оружие, с грохотом тронулись вперед по грубо обтесанным доскам, перекинутым через ров, поскакали вниз вдоль ручья, разбрызгивая воду, и выехали на сухую землю. Они следовали вниз по течению ручья до слияния с речкой под названием Лиддлуотер, где начинался «Выгон», или «Поляна» – клановая территория Эллиотов.

Местность предстала во всем своем осеннем великолепии, с багряными полосами вереска на крутых склонах холмов и красновато-коричневыми или желто-оранжевыми зарослями папоротника и камыша у журчащей воды. Участки бархатно-зеленой травы граничили с увядшими проплешинами коричневого утесника на холмах и проглядывали из-под палой листвы и старого желтого рогоза.

Они скакали мимо мощных четырехугольных башен, разбросанных по заросшим вереском склонам холмов, радуясь своим неутомимым скакунам и мглистой утренней свежести.

Огромная башня Джока-с-Поляны, маячившая впереди, надменно оседлала пастбище у слияния вод. Это место было известно англичанам и шотландской пограничной страже под названием «кубрик Приграничья», где не действовали законы и предписания обеих сторон.

Босуэлл пришпорил свою лошадь и поскакал вперед остальных, чтобы застать Джока врасплох и воспрепятствовать его бегству. Но впереди было достаточно людей, увидевших приближение одинокого всадника и предупредивших своего хозяина, поэтому еще до того, как Босуэлл осадил лошадь и прокричал в сторону башни: «Я арестую тебя от имени королевы», – Джок уже галопом мчался через пустошь по направлению к холмам.

Босуэлл заметил его и задумался, стоит ли подождать прибытия своих людей, прежде чем начать преследование. Нет, к тому времени Джок уже скроется из виду. Он быстро развернул лошадь и поскакал галопом по свежескошенной стерне между снопов соломы, а потом по густой свалявшейся траве, следуя за Джоком в каменистые просторы холмов. Джок поднимался по склону и уже покидал речную долину – значит, он направлялся в свое горное убежище.

«Я не могу упустить его», – подумал Босуэлл и снова пришпорил лошадь.

Расстояние сокращалось: триста ярдов, двести ярдов, сто ярдов, пятьдесят – а потом Босуэлл уже мог видеть, как Джок оглядывается, и даже разглядел цвета его клетчатого плаща. Он улыбался.

– Стой! – крикнул Босуэлл, потянувшись к поясу и вытащив пистолет. Он выстрелил в воздух, и эхо с грохотом прокатилось по окрестным холмам.

Джок натянул поводья и снова продемонстрировал свою угрожающую самодовольную улыбку.

– Лучше держись подальше, лейтенант королевы, – высокомерно отозвался он.

– Я сам по себе, – сказал Босуэлл. – Я хранитель Лиддсдейла. Если ты отказываешься подчиниться моему требованию, давай посмотрим, кто из нас лучше в деле. Я приказываю тебе не только как командир стражи – звание получают от других, и оно часто бывает незаслуженным, но как мужчина мужчине. Сразимся один на один!

Когда он говорил, то постепенно сближался с Джоком, пока расстояние между ними не сократилось до двадцати или тридцати футов. Они остановились на маленькой зеленой поляне. Потом Босуэлл одним движением соскочил с седла и обнажил свой тяжелый двуручный меч.

Джок несколько секунд с любопытством наблюдал за ним, потом тоже спешился. Он аккуратно вынул из ножен собственный меч и приблизился к Босуэллу.

– Ты из другого времени, – тихо сказал он. – Ты что, считаешь себя рыцарем Круглого стола? Один на один! – он хрипло рассмеялся. – Или есть грех, который ты хочешь искупить? Не важно, я помогу тебе наказать самого себя.

Он кинулся на Босуэлла, потрясая длинным мечом. Тот едва успел увернуться и сохранить равновесие.

Босуэлл выбросил руку с мечом, и его колющий удар пролетел рядом с Джоком, зацепив плащ, порвавшийся при возвратном движении. Джок отступил и парировал удар, нацелившись в плечо Босуэлла. Кончик его клинка пробил один слой стеганой кожи, но Босуэлл не отступил. Вместо этого он бросился вперед, ошеломив Джока, и с силой прижал меч к его груди. Джок попятился и упал на спину, выронив меч. Босуэлл сразу же оказался над ним и вынудил его остаться в этом беспомощном положении. Он неторопливо приставил меч к горлу Джока, по которому вверх-вниз двигался его кадык.

– Ты сдаешься? – прошептал Босуэлл, как будто кто-то мог подслушать его.

– Да, – ответил Джок, который выглядел скорее удивленным, чем испуганным. Но понимал ли он, что говорит? Или это была обычная уловка? – Я останусь жив? – спросил Джок. – Ты гарантируешь мою безопасность?

– Тебе придется предстать перед судом после приезда королевы, – ответил Босуэлл. – Но если тебя оправдают, я не стану возражать, и ты будешь свободен.

– Королева! Что она знает?

– Она знает о милосердии. И это хорошо для ее же блага и, может быть, для ее собственной безопасности.

– Тогда я согласен.

– Хорошо, – Босуэлл медленно убрал меч и освободил Джока от своей жесткой хватки.

Разбойник встал и отряхнулся, изображая оскорбленное достоинство.

– Ты вернешься со мной, – сказал Босуэлл. – Я не буду позорить тебя веревками – твоего слова будет достаточно.

Он убрал меч в ножны и отошел к своей вышколенной лошади, терпеливо ожидавшей окончания схватки. Оседлав ее, он обернулся и увидел, что Джок удирает на полной скорости, наклонившись к шее своего коня.

Лжец. Человек, нарушивший свое слово.

Босуэлл спокойно поднял пистолет и выстрелил в Джока, выбив его из седла. Разбойника подбросило от удара, он вцепился в лошадиную гриву, но упал под копыта. Лошадь поскакала дальше. Джок лежал в узкой лощине, и его сапоги высовывались из-под кустов вереска и утесника. Одна нога судорожно подергивалась.

– Мужчина, который нарушает свое слово, хуже животного, – бросил Босуэлл, подъехав к бесформенной фигуре в клетчатом плаще.

В ответ не раздалось ни звука, и движение прекратилось. Должно быть, его враг был мертв или умирал.

Босуэлл осторожно спешился и подошел к поверженному противнику, готовый к любой неожиданности. Тот не шевелился под складками плаща, и вокруг стояла почти неестественная тишина.

Приблизившись, он увидел кровь на крупном красно-зеленом узоре; кровавые пятна трудно было отличить от красных клеток.

«Глупец. Почему он не вернулся вместе со мной? Скорее всего, королева простила бы его. Ей еще нужно казнить…»

Джок с пронзительным криком взмахнул мечом и нанес Босуэллу удар в руку, отчего тот опрокинулся на замшелый камень и открыл свой живот, словно телец, предназначенный для заклания. Еще один удар наискось прорезал стеганую кожу и достал до внутренностей…

Красная волна гнева и возмездия накатила на Босуэлла. Она превозмогла боль, и он выхватил из поясных ножен короткий бритвенно-острый кинжал.

Лицо Джока с мертвецкой ухмылкой оказалось над ним, обдавая его зловонным дыханием. Изо всех сил за долю секунды Босуэлл вонзил кинжал в грудь Джока, потом умудрился вытащить клинок и снова воткнуть его, уже не выбирая места. Улыбка схлынула с лица Джока, как из пустого бурдюка. Кровь брызнула в лицо Босуэллу и ослепила его. Он чувствовал, как Джок скатился с него, попытался снова ударить кинжалом, но промахнулся. Внезапно на его голову обрушился мощный оглушительный удар. Где-то перед глазами вспыхнули молнии, рассыпающие разноцветные искры, как от кузнечного молота.

Все звуки исчезли, чувства отступили, и остался лишь вкус: горячий, железистый вкус крови, стекавшей в гортань и душившей его. Его жизнь утекала из тела, словно по водосточному желобу.

Воздух исчез. Легкие Босуэлла наполнялись кровью, и у него не было сил хотя бы повернуться набок. Кровь клокотала в его глотке и пузырилась во рту. Он утопал в крови и не мог ничего поделать.

XIII

– Лорд Босуэлл мертв, – доложил солдат, стоявший перед Марией. Он был грязным и усталым после двадцатипятимильной скачки от замка Эрмитаж до Мелроуза, где Мария сделала первую остановку по пути в Джедбург.

Королева не ответила, и он продолжил:

– Его убил Джок-с-Поляны из клана Эллиотов. Он поскакал вперед, чтобы догнать разбойника, и они сразились там, где мы не могли их видеть. Когда мы примчались туда, он лежал мертвый в луже собственной крови.

Мертв? Босуэлл мертв? Это было невозможно, немыслимо. Он не мог умереть. Она услышала свой голос, будто со стороны:

– Должно быть, вы устали. Пожалуйста, подкрепитесь.

Мария кивнула единственному слуге, который находился в комнате. «Нужно вызвать Мейтленда и лорда Джеймса, – подумала она. – Нет, еще нет. Не сейчас».

Она грациозно опустилась на стул, сложила руки на коленях и стала ждать, пока гонец – один из людей Босуэлла – пил свежий сидр и закусывал сыром с ячменными лепешками.

Встретимся в Джедбурге.

Теперь уже никогда.

– Его тело отвезли в замок Эрмитаж, – сказал гонец. – Я сразу же поехал сюда.

Тело.

– Его… еще не похоронили?

Устроили ему солдатские похороны, закидали тело землей и поставили пирамиду из камней с крестом наверху? Или предпочли официальное захоронение в фамильном склепе? Она почему-то знала, что Босуэлл предпочел бы первое.

– Я не сопровождал их в замок Эрмитаж. Не знаю, что они сделали с трупом. Ох, прошу прощения, я хотел… Если у вас есть распоряжения…

Труп.

– Полагаю, вам нужно следовать распоряжениям леди Босуэлл, – она едва не забыла о леди Босуэлл. – Да, вам нужно отправиться к его вдове и немедленно известить ее. Она не должна узнать об этом от посторонних людей.

Умер. Навсегда, бесповоротно?

– Как он… что стало причиной его смерти?

– Он получил тяжкие раны в голову и живот, а его левая рука была распорота и сломана, очевидно, от ударов двуручного меча. Но мы ничего не смогли узнать от Джока. Его нашли мертвым в полумиле оттуда, подстреленным в бедро и с двумя колотыми ранами в груди. Босуэлл все-таки достал его, – с гордостью добавил гонец. – Он смог только уползти и умереть. Его кровь была еще теплой.

Эти подробности почему-то сделали его слова абсолютной правдой. Сломанная рука, теплая кровь…

– О, Господи! – она расплакалась и порывисто обняла молодого солдата. Он находился с Босуэллом и прискакал прямо от него. На его рукаве осталась кровь… Босуэлла? Мария схватилась за пятно, уже черное и почти высохшее.

Она тяжело сглотнула и отодвинулась.

– Позовите моих советников, – обратилась она к слуге.

– В чем дело, дорогая сестра? – спросил лорд Джеймс, когда вошел в комнату несколько минут спустя. Его тон был заботлив, но взгляд жестким.

«Босуэлл погиб, и я снова оказалась в твоих руках, – подумала она. – Не осталось никого, к кому я могла бы обратиться».

Теперь эта утрата не просто друга, а военного и политического союзника, которым он являлся с самого начала, тяжелым бременем легла ей на плечи. Она высоко подняла голову и жестом указала на гонца:

– Он все расскажет.

Она не думала, что ей хватит выдержки рассказать самой; кроме того, она хотела снова услышать его слова. Странным образом ей хотелось слышать их снова и снова.

Юноша, вчерашний подросток, смущенно откашлялся.

– Лорд Босуэлл погиб в схватке с Джоком-с-Поляны. Его еще называли «маленьким Джоком», потому что он был здоровенный малый, – он нервно улыбнулся.

Лорд Джеймс и Мейтленд обменялись быстрыми взглядами.

– Боже, упокой его душу, – механически произнес лорд Джеймс.

– Что теперь? – спросил практичный Мейтленд.

– Мы должны ехать в Джедбург, как и собирались, – услышала Мария свой спокойный голос. – Разбойники и грабители, арестованные нашим верным командиром, не должны выйти на свободу из-за его смерти. Это было бы оскорблением его памяти.

– Значит, мы выступаем завтра?

– Да.

Мария повернулась к гонцу. «Считается, что никто не любит того, кто приносит дурные вести, но я не хочу отпускать его, – подумала она. – Он – последняя ниточка, которая связывает меня с живым Босуэллом».

Она снова посмотрела на пятно крови у него на рукаве.

– Пожалуйста, останьтесь с нами до утра, – попросила она.

Этой ночью Мария не могла уснуть. Она боялась, что во сне он снова придет к ней – нет, она знала это. Боль от свидания с ним в сновидении лишь усилит ее отчаяние после пробуждения. Лучше бодрствовать и страдать наяву, чем уклоняться от этого, а потом мучиться еще больше.

Но явь тоже ужасала. Она ощущала его присутствие в комнате и боялась открыть глаза, чтобы не увидеть его окровавленный и изуродованный призрак.

– Я боюсь вас, лорд Босуэлл, – прошептала она. – Я знаю, что была несправедлива к вам, поскольку вы никогда не желали мне зла. Но теперь вы в другом месте… Простите меня, я боюсь смерти и перемен, которые она причиняет…

К утру ощущение его присутствия постепенно рассеялось.

Путь в Джедбург мог бы показаться приятным из-за красоты осенней природы под желтым октябрьским солнцем, еще сохранявшим тепло уходившего лета. Они проехали мимо руин аббатства Мелроуз, чьи скелетные арки указывали в небо, словно гигантские ребра, побелевшие от времени.

«Все умирает и разрушается насилием, – думала Мария. – Монахи пришли сюда, когда Шотландия еще была дикой и находилась за краем цивилизации, и трудолюбиво, камень за камнем, построили свою церковь. Но англичане разрушили ее за один день, а если бы они оставили ее нетронутой, то погромщики Нокса сделали бы эту работу за них. Босуэлл пытался навести порядок в Приграничье и погиб от рук разбойника».

Даже в этот золотистый и безмятежный день казалось, что тьма, хаос и беспорядок всегда будут побеждать, что солнце всегда будет садиться слишком рано. Бледные стены разрушенного аббатства свидетельствовали об этом.

В Джедбурге они поселились в укрепленном каменном доме, позаимствованном у семейства Керров. Джедбург, с учетом его расположения, сам по себе оказался достаточно приятным городом. Англичане неоднократно нападали на него, и он каждый раз восставал из праха, словно деревенский борец, который отряхивается, приводит себя в порядок и снова начинает схватку.

На втором этаже трехэтажного дома имелись три просторные комнаты и еще две наверху. Спиральная лестница между этажами была закручена в обратную сторону, что поначалу забавляло их. Той ночью в холодной и жесткой постели Мария погрузилась в сон без сновидений. Не осталось никого, кто мог бы сниться ей. Проснувшись, она испытала благодарность за то, что ночь оказалась пустой, как и пустота у нее внутри.

Суд состоялся утром. Преступников в веревках или цепях одного за другим выводили перед ней для оглашения приговора.

«Повесьте их», – говорил Босуэлл.

Мейтленд предупредил о нехватке виселиц и палачей и рекомендовал массовое утопление как более экономичный способ.

– Под водой они будут так же мертвы, как и в петле, – сказал он.

– Вы слишком милосердны, – заметил лорд Джеймс, выразительно изогнув бровь. – Только убедитесь в том, что все будут казнены.

Мария сидела на стуле с высокой спинкой и королевским балдахином над головой. Первым человеком, представшим перед ней, стал печально известный Уильям Керр, убийца своего тестя.

– Уильям Керр, лэрд Кессфорда, вас обвиняют в том, что вы убили отца вашей жены самым гнусным образом, отрубив ему руки и голову секирой. Кроме нарушения супружеского долга и четвертой заповеди – «почитай мать свою и отца своего», – вы нарушили свой духовный долг, так как убитый был аббатом и даже крестил ваших сыновей, – произнес секретарь, монотонно читавший обвинение. – Теперь вас ожидает суд и приговор нашей владычицы, королевы Шотландии.

Убийца имел совершенно обычный вид. Копна каштановых волос с седыми прядями стояла дыбом, словно от страха, но его морщинистое лицо имело отрешенное выражение, как будто он смирился со своей участью. Впрочем, оно могло быть таким же отрешенным, когда он грабил, жег и убивал…

– Милосердия, Ваше Величество! – воскликнул он и бросился на колени. – Да, я грешил, я совершил убийство, но я раскаиваюсь! И моя жена… Она ненавидела своего отца, он бил ее и издевался над ней. Она так боялась его, что дрожала при звуке его голоса и даже от упоминания его имени. Кроме того, какое отношение имеет аббат к воспитанию детей? – он встал и выпрямился во весь рост. – Он был грешником, и я наказал его! Он запятнал церковь! Как вы думаете, почему Джон Нокс со своими сторонниками одержал верх? Потому что такие люди, как аббат, опорочили имя католической церкви!

Он говорил правду. Католическую церковь в Шотландии погубила не алчность короля, как это произошло в Англии, а жадность и неразборчивость ее собственных лидеров. Кардинал Битон и этот аббат Келсо…

– Я нанес удар ради честности и справедливости, Ваше Величество! – крикнул Керр. – Справедливость вместо лицемерия, бесчестия и жестокости! И я готов умереть за это! Моя смерть будет не напрасной.

– Вы говорите правду, – сказала Мария. – Поэтому вы не умрете.

Она услышала, как Мейтленд и лорд Джеймс фыркнули от отвращения.

После полудня Мария сделала перерыв, чтобы пообедать. Перед этим к ней вывели десятерых заключенных, и она выслушала их оправдания. К смерти не приговорили никого.

Лорд Джеймс и Мейтленд были так недовольны, что удалились в свои комнаты и отказались поесть вместе с ней, хотя, если бы она приказала им это сделать, они бы подчинились.

«Как я могу приговорить к смерти человека, который защищает свою совесть? – думала Мария. – Керр оказался прав в том, что он сказал насчет аббата. Но он ошибся, когда решился вершить правосудие сам. Ему было трудно удержаться. Бог судит неспешно, если мы оставляем все на Его усмотрение, как нас учат делать».

Она придвинула тарелку с жареной куропаткой и капустой. У нее не было аппетита с тех пор, как пришли вести из Приграничья.

В дверь постучали.

– Войдите, – сказала она.

Вошел высокий мужчина, такой дородный, что тепло собственного тела согревало его и он не нуждался в плащах или накидках.

– Я один из людей Босуэлла, и у меня есть радостная новость, – объявил он. – Граф жив!

– Что? – Мария встала, не замечая собственной дрожи.

– Граф жив! Мы везли его на телеге, он был весь в крови и холодный… такой холодный, что кровь из его ран перестала течь, и казалось, он уже не дышит. Но прежде чем мы достигли замка Эрмитаж, он пошевелился. Его раны оказались не смертельными, – он вскинул руки. – А сегодня он открыл глаза и осведомился, сообщили ли Вашему Величеству о его смерти. Когда мы ответили утвердительно, он приказал мне немедленно отправиться к вам и сказать, что он жив. Казалось, его больше ничего не волнует – по крайней мере сейчас.

– Он жив? – должно быть, ей почудилось.

– Жив и выздоравливает с каждым часом.

– Он… в здравом уме?

Мужчина рассмеялся:

– О да. Он шутил насчет Джока и радовался, что тому не удалось уйти. Еще он сказал кое-что о скромном кинжале. Дескать, когда меч и пистолет подводят тебя, хорошо за поясом иметь кинжал.

– Тогда пусть он пока лежит и поправляется. Мы посетим его после окончания суда.

В течение девяти дней Мария оставалась в Джедбурге и вершила правосудие. Она ежедневно получала отчеты о выздоровлении Босуэлла. Он держит руку на перевязи. Он плотно ест три раза в день. Он вышел во двор замка Эрмитаж и поговорил со своими людьми. Он отдал распоряжения насчет следующих рейдов.

Наконец все злодеи предстали перед ее судом, и она не приговорила к смерти ни одного из них. Лорд Джеймс и Мейтленд были явно озабочены ее решениями и продолжали настаивать, что насилие можно искоренить только насилием.

– Степной пожар останавливают встречным огнем, – сказал Мейтленд. – Эти люди не понимают ничего иного. Ваше милосердие неуместно.

– Вы сами не замедлили воспользоваться им, – указала Мария. – Почему при дворе должны существовать другие правила?

– Есть разница между политическими разногласиями и обычным грабежом или убийством, – произнес лорд Джеймс.

– Убийство Риччио было более кровавым, чем убийство аббата Келсо. Я не вижу разницы, хотя рукоять королевского кинжала украшают самоцветы, – ей не хотелось продолжать этот разговор. – Я разрешаю вам уехать завтра утром, а сама отправлюсь в замок Эрмитаж. Мне нужно многое обсудить с лордом Босуэллом, если силы вернулись к нему.

– Он почти в тридцати милях отсюда, – заметил лорд Джеймс. – Вам придется выехать рано утром, – он снова вопросительно изогнул бровь. – Вы собираетесь преодолеть шестьдесят миль за один день?

– Почему бы и нет?

– Даже во время вашего бегства в Данбар, которым все восхищались, вы проскакали лишь двадцать пять миль. А теперь шестьдесят миль, и лишь для того, чтобы поприветствовать больного!

– Я не собираюсь нянчиться с ним. Мне нужно выслушать его рапорт и отдать распоряжения.

– Разумеется, – сказал лорд Джеймс. – Тогда, с вашего позволения, мы будем сопровождать вас.

Рассвет был ясным и немного морозным. Они оседлали лошадей, когда солнце показалось над верхушками деревьев, быстро сбрасывавших листву.

Марии не терпелось поскорее отправиться в путь. Она заставила лошадь повернуться вокруг и сказала:

– Мы выезжаем. Проводник поведет нас по самому короткому маршруту.

Они галопом проскакали по главной улице города и мимо руин другого аббатства туда, где начинались сжатые поля. Снопы соломы поблескивали от инея, словно призрачные стражи, и стерня казалась серебряной. Вдоль полей тянулись фруктовые сады, обобранные почти полностью. Можно даже было видеть лестницы, прислоненные к деревьям, и корзины, расставленные на земле.

Но дальше аккуратные поля и сады сменились зарослями, а потом широкими грядами серовато-коричневых холмов с нитками ручьев, ниспадавших каскадами между крутых мшистых берегов. Редкие белые бабочки танцевали над алыми и коричневыми зарослями вереска и рогоза, и соколы парили в огромном небе, но земля казалась пустой и заброшенной Богом.

– Болото! – крикнул проводник, указывая на большой участок густой травы и камыша, который выглядел так же обманчиво, как и все вокруг. Они проехали стороной.

Солнце уже находилось почти в зените, и стало довольно тепло. Они скакали уже шесть часов.

– Там! – крикнул он и указал на серую массу, выраставшую на подъеме в двух-трех милях впереди.

Даже на таком расстоянии крепость казалась огромной, и по мере приближения она становилась все больше, как портал древнего города. Серые стены росли до тех пор, пока не загородили небо и не затмили солнце.

Всадники приблизились к настилу из досок, который действовал как подвесной мост, перекинутый через ров, но дозорные увидели их приближение, как только они показались на вершине холма. Решетка ворот была поднята, и часовой побежал с докладом к своему господину.

– Пойдемте, он лежит здесь, – сказал один из солдат, проводивший их через сырые помещения, где Мария слышала звук падающих капель, в сводчатый зал с пещерообразным камином, где потрескивающий огонь немного разгонял сумрак и сырость. Дым наполнял помещение, но запах был приятным.

Босуэлл спал под горой мехов и шерстяных одеял; мальчик-слуга сидел на табурете возле его кровати. Когда Мария подошла к нему, ее охватила такая тревога, что руки и ноги как будто заледенели. Но почему? Она знала, что он жив. Она увидела его рыжеватые волосы, а потом и округлое лицо с закрытыми глазами. Вместо обычного загара оно имело бледный оттенок грушевой мякоти. Ее сердце болезненно сжалось – он походил на труп.

Но тут он пошевелился. Открылся один глаз, потом второй. Увидев ее, он не казался довольным или удивленным. Слуга принес рубашку и плоскую доску для подпорки, когда Босуэлл начал сбрасывать одеяла одной рукой и попытался использовать ее как рычаг, чтобы приподняться.

– Подождите, не напрягайтесь, – сказал мальчик и просунул доску ему под спину, подперев ее скомканными простынями. Босуэлл крякнул, опустил голову и дождался конца этой операции. Потом он поднял глаза и сказал:

– Добро пожаловать, Ваше Величество. Добрый день, лорд Джеймс, Мейтленд, – он пригладил волосы здоровой рукой.

Это движение, так характерное для Босуэлла, тронуло Марию больше, чем она могла представить. Этот маленький жест наполнил ее ликующей радостью – он описывал все, что она помнила и любила в нем.

Да, любила. В то же время это слово, отчетливо прозвучавшее в ее мыслях, оставило после себя гнетущее чувство обреченности.

«Да, я люблю его, но в этом нет ничего, кроме горя, стыда и зловещей судьбы, – подумала она. – В самом моем счастье заключено несчастье – их нельзя разделить.

Если бы я не знала этого, то, наверное, продолжала бы жить по-прежнему и оставаться женой Дарнли, справляясь с отвратительными последствиями его вероломства и с глубокой неприязнью лордов Конгрегации. Скудный рацион, состоящий из скуки, уныния и повседневных мелочей, можно было бы вынести как наказание за отсутствие знаний о Шотландии с самого начала и даже за бездумные радости во Франции, когда я праздно наслаждалась иллюзией вечного лета. Но теперь я не могу продолжать… я уже не такая, как раньше. Но я боюсь узнать, кем могу стать в ближайшем будущем».

– Нам сказали, что вы умерли, – тихо проговорила Мария.

– Тогда, надеюсь, это стало приятным сюрпризом, – отозвался Босуэлл. Его голос, поначалу слабый, стал более звучным.

– Не сюрприз, – возразила Мария. – На следующий день мы с облегчением узнали, что вас только ранили, но не смертельно.

– Он очнулся, когда его везли на телеге, – объяснил мальчик. – Мы думали, что везем окровавленный труп, и телега подпрыгивала и застревала через каждые десять ярдов, когда он неожиданно застонал и пошевелился. Тогда мы побежали! – с радостным смехом добавил он. – Вы когда-нибудь видели, как труп возвращается к жизни? Лишь когда мы услышали, как он ругается, то поняли, что это не привидение.

– Разве призраки не могут ругаться? – спросил Босуэлл. – Думаю, они должны делать это с самого начала. В конце концов, кому нравится быть мертвым?

Мария видела, что его левая рука туго забинтована, а повязка на голове влажная от крови.

– Хуже всего с животом, – сообщил он и сдвинул одеяло здоровой правой рукой. Всю брюшную полость покрывал такой толстый слой бинтов, что он напоминал стеганую кожаную куртку, какие носят в Приграничье. – Вертикальная рана почти в шесть дюймов. Он достал меня, когда я наклонился над ним и напросился, чтобы меня разделали, как фазана. Ну да ладно – по крайней мере он мертв. Да сгинут все враги королевы, – беззаботно добавил он. – Надеюсь, он-то не очнулся в телеге?

Мейтленд улыбнулся ему:

– Нет. А вы скоро поправитесь и будете убивать новых врагов.

– Увы, у королевы их много, – согласился Босуэлл. – А как прошел суд в Джедбурге? Заседания закончились?

– Безусловно, – ответил лорд Джеймс. – Мы не стали бы делать перерыв ради визита к вам.

– И?..

– Приговоры вынесены, – сказал Мейтленд. – Казней не последовало.

– А как же Керр? – недоверчиво спросил Босуэлл, повысив голос.

– Королева лишь наложила на него штраф, – ответил лорд Джеймс. – Судя по всему, ее тронула история о личных недостатках аббата. Наш царственный король Яков Пятый не столь мягко обходился с этими преступниками. Боюсь, из-за такого женского подхода ваши раны оказались бесполезными. Если бы Джоку-с-Поляны удалось выжить, он бы тоже, несомненно, сочинил какую-нибудь грустную историю, чтобы избежать казни. Возможно, его сын страдал от меланхолии, или любимый боров подавился желудем. Какое горе!

Босуэлл перевел горящий взгляд на Марию. Она коротко посмотрела на лорда Джеймса, приказывая ему замолчать.

– Если есть доклады о ваших рейдах и других событиях в Приграничье, мы возьмем их в Джедбург для изучения, – сказала она, постаравшись принять величественный вид. – Я привезла вам записи судебных слушаний. До конца октября мы останемся в Джедбурге. Когда вы сможете передвигаться, мы распорядимся, чтобы вас доставили на носилках.

– На носилках! – воскликнул он. – Только беременных женщин и инвалидов перевозят на носилках!

– Я пришлю вам носилки в течение десяти дней, – настаивала она. – И вы воспользуетесь ими… по моему приказу.

Время приближалось к трем часам, и они уже слишком задержались. Марии совсем не хотелось уезжать, но когда она получила доклады Босуэлла, то поняла, что время пришло. Значительную часть обратного пути придется проделать в темноте.

Солнце выглянуло из-за туч и временно оживило пейзаж, превратив охристые холмы в ярко-желтые, окрасив тусклый багрянец вереска в алый цвет и сделав заросли осоки светло-коричневыми. Но это продолжалось недолго, и после первых трех холмов солнце исчезло, краски потускнели, и от болот стал подниматься туман, протягивавший длинные пальцы к возвышенностям.

Мария устала почти до изнеможения. Внезапно перспектива тридцатимильного путешествия в седле показалась такой же грозной и непреодолимой, как путь пешком до Иерусалима. Октябрьские сумерки быстро сгущались, и проводник с трудом находил ориентиры. Тем не менее они не осмеливались скакать быстрее по опасной пересеченной местности.

Темнота настигла их в пятнадцати милях от Джедбурга посреди огромной пустоши, граничившей с торфяными болотами и усеянной валунами и зарослями кустарника.

– Тропа дьявола, – пробормотал лорд Джеймс.

– Смотрите, куда едете! – крикнул проводник. – Держитесь ближе друг к другу. Я спешусь и поведу вас, – он поднял факел и двинулся вперед, пробуя каждый шаг.

Ветер усилился и проникал под плащи. Пошел частый ледяной дождь.

«Придется идти всю ночь, – подумала Мария. – Возможно, стоит остановиться и найти какое-нибудь укрытие. Так будет безопаснее. Возможно…»

Внезапно ее повело влево, когда лошадь споткнулась и осела на правый бок, где оказалась трясина. Лошадь испуганно заржала, и остальные сразу же остановились.

– Что случилось? – крикнул Мейтленд.

Барахтаясь в попытке освободиться, лошадь постепенно увязала в болоте. Мария вылетела из седла и упала в холодную жидкую грязь среди зарослей куманики. Ее ноги моментально провалились, и она не чувствовала дна. Она инстинктивно закинула руки на седло и уцепилась за него. Лошадь почти плыла в зыбучей топи.

– Королева! – закричал проводник. – Стойте! На помощь!

Он кинулся к ней, отбросив свой факел. Лошадь истерически ржала и барахталась в густой илистой жиже.

– Забирайтесь на седло и протяните руку! – велел лорд Джеймс. – На левой стороне безопасно! Давайте!

Мария потянулась вверх, но мокрые юбки тянули ее назад. Она вцепилась в седло одной рукой и протянула другую своему брату. Он дернул с такой силой, что ей показалось, будто рука вылетела из сустава. Она грузно упала на него.

– Тише, тише, – проводник успокаивал лошадь Марии и нащупывал поводья. Животное постепенно перестало биться. – Ну вот, пошли, – он аккуратно направил лошадь к сухому участку, пока ее копыта не нашли опору. Лошадь вылезла из болота с громким чавкающим звуком, разбрасывая гнилые стебли и зловонную жижу.

Мария, дрожавшая от холода, настояла на том, чтобы и дальше ехать на своей кобыле, вместо того чтобы поменяться лошадьми с одним из своих спутников. Еще четыре часа она провела в каком-то промозглом полусне, настолько измученная, что потом не могла вспомнить ничего, кроме холода, барабанящего дождя и единственного факела, мелькавшего впереди.

Было уже далеко за полночь, когда они наконец подъехали к дому в Джедбурге, но Мария не знала об этом. Она стучала зубами, и ее пришлось отнести в дом. Когда мадам Райе сняла мокрую одежду, то обнаружила, что тело королевы еще более холодное, чем ткань.

Тепло в виде нагретых кирпичей, положенных в постель, зажженного камина и кучи мехов не смогло вернуть ее к жизни. Она так и не открыла глаза, не говорила и не реагировала на слова. К следующему вечеру у нее отнялись руки, а потом ноги.

– Она умирает! – в панике воскликнул Бургойн.

– От падения в болото? – недоверчиво спросил лорд Джеймс.

– Здоровый человек двадцати четырех лет от роду не может свалиться и умереть безо всякой причины! – изрек Мейтленд.

– Ее отец умер после битвы при Солуэй-Моссе в возрасте немногим более тридцати лет, – сказал врач. – Королевская кровь отличается от обычной. После душевного потрясения тело может отказать владельцу.

– Ба, что за потрясение? – произнес лорд Джеймс. – Со мной такого не случалось.

– В ваших жилах только половина королевской крови, – заметил врач, забыв об осторожности.

– Она отходит! – послышался тревожный голос мадам Райе. – Пошлите за исповедником!

Где-то далеко Мария услышала тихий голос отца Мамеро, умолявший ее облегчить душу от грехов и войти во врата рая. Но она не могла говорить.

«И как я могу сознаться в грехе, который еще не произошел, но кажется более реальным, чем все остальное?»

– Скажите хоть что-нибудь! – просил он, но она не могла ответить ему.

– Ее ноги холодеют! – воскликнул Бургойн, и Марию тронуло отчаяние, прозвучавшее в его голосе.

«Он беспокоится обо мне», – с благодарностью подумала она.

Но все это не имело значения, и она чувствовала, как ее уносит все дальше от них. Ее единственным чувством была глубокая печаль от расставания с Босуэллом, но потом и оно потускнело, как нечто мелкое и преходящее. То, к чему ее влекло, казалось таким могущественным, что заглушало все остальное.

Внезапно она увидела себя лежащей в постели, увидела Бургойна, лихорадочно сбрасывавшего с нее одеяла и пеленавшего ее конечности, пока они не стали белыми, как у призрака. Его ассистент готовил растирание из горячего масла, и она заметила блеск стекла. Это казалось забавным. Бургойн принялся растирать ей ступни, быстро шлепая ладонями, но она ничего не чувствовала. Ее не было там, в этом слабом, абсурдно запеленутом теле.

Она увидела, как мадам Райе с искаженным от горя лицом открывает окна, чтобы ее дух мог вылететь на волю. Ее в самом деле неодолимо влекло туда.

Мейтленд заламывал руки, как будто действительно скорбел о ее кончине. А лорд Джеймс? Он склонил голову над столом в дальнем конце комнаты и что-то писал. Ей было трудно разглядеть. Она приблизилась, паря над его плечом. Ее шкатулка была открыта.

Он составлял опись ее драгоценностей! Значит, такова его реакция на ее смерть!

Марию передернуло от гнева, и внезапно ее губы снова обрели чувствительность. Бургойн пытался влить ей в рот горячее вино, обжегшее потрескавшиеся губы. Жидкость попала в дыхательное горло – ее моментально затошнило и вырвало на кровать и на пол.

Рвота капала с ее губ, и когда она ощутила вкус, ей стало еще хуже. Она кашляла и задыхалась от боли, снова заключенная в темницу своего тела.

– Она жива! – крикнул Бургойн, и Мария смутно расслышала, как лорд Джеймс оторвался от стола с ее драгоценностями и подошел к ней.

– Да, – бесстрастно сказал он. – Я верю, что королева будет жить. Хвала Господу!

XIV

Целыми днями Мария лежала в постели в верхней комнате укрепленного дома Керра, изо всех сил стараясь выздороветь. Она послушно пила жидкую овсяную кашу, которую Бургойн скармливал ей с ложечки. Постепенно овсянка становилась более густой, потом настал черед яиц и хлебного пудинга, и наконец ей стали подавать тушеное куриное мясо. Она уже могла сидеть за маленьким столом и есть самостоятельно, но потом ей все равно приходилось возвращаться в постель.

Когда она лежала там, ее посещали ужасные мысли. Она выздоровеет, но ради чего? Дарнли? Он даже не хотел принимать участие в судебных заседаниях, его интересовал лишь королевский титул. И теперь он находился вне досягаемости, охотился где-то на западе Шотландии. Знает ли он вообще о ее болезни? Не все ли ему равно?

Думая о нем и о том, какой глупостью было ее решение связать свою жизнь с ним, она испытывала приступы горя и бессильного гнева.

«Но есть ребенок, – напоминала она себе. – Я была обязана родить лучшего наследника для нашего трона, а потом, возможно, и для английского престола, и я это сделала. Если бы остался только неудачный брак, которого больше нет, я могла бы это вынести. Это тоже мой долг. Но есть другая мука… пытка Босуэллом.

Мне стало плохо, когда я поняла, что самая желанная вещь для меня будет залогом моей гибели. Если я выпью это зелье, которое должна отведать, чтобы остаться в живых, то предам все, что когда-то считала дорогим для себя.

О, бедная, бедная королева!» – безмолвно зарыдала она.

Желтые листья, лениво кружась, падали на землю, когда Босуэлла привезли в Джедбург. Мария сидела за маленьким столом и ела хлебный пудинг с изюмом, как вдруг увидела шеренгу приближающихся всадников и большие носилки между двумя лошадьми. На них лежал Босуэлл с левой рукой на перевязи, его туловище по-прежнему было плотно забинтовано. Но его лицо – ах, его лицо! – выглядело веселым, и краска вернулась на его щеки. Он улыбался, и ей показалось, что она слышит его смех.

Его разместили в комнате прямо под ней. Мария слышала глухой стук и скрип передвигаемой мебели. Иногда до нее как будто доносился его голос, но укрепленный дом имел толстые каменные стены и тяжелые полы, поэтому все звуки были приглушенными.

Она представляла, как он лежит внизу, и это заряжало энергией каждый ее шаг, особенно когда она воображала, что он тоже прислушивается к ней в своей комнате.

На пятый день после прибытия Босуэлла Мария пригласила его отобедать с ней. Он без труда поднялся по лестнице – его ноги остались целы – и предстал перед ней вполне окрепшим, с учетом его недавнего состояния.

– Я рада, что вы так быстро поправляетесь, – сказала она.

– Солдат не может позволить себе долго валяться в постели, – ответил он. – После первой недели раны стали быстро заживать. А вы… мне сказали, что вы внезапно заболели и едва не умерли!

Мария совсем забыла, что не разговаривала с ним после визита в замок Эрмитаж.

– Да. В темноте я упала в болото, а потом со мной произошло что-то странное.

«Но ты знаешь, что это было, не так ли?» – подумала она. Ей казалось, что он без труда мог читать ее мысли, что он незримо присутствовал рядом с ней каждую секунду после того, как она уехала из Эрмитажа. Но это была глупая фантазия.

– Печально слышать это, – он смотрел на нее, отмечая ее хрупкость.

– Все уже позади, – она поймала его взгляд и решила, что, наверное, все еще выглядит больной. – Я прочитала ваши рапорты. Правда ли, что…

За обедом она попыталась обсудить с ним дела в Приграничье и круг его обязанностей.

– В патенте сказано, что ваша должность позволяет совершать рейды против мятежников, атаковать их огнем и мечом, осаждать крепости и укрепленные дома. Там даже говорится, что вы можете под страхом смерти требовать содействия от соседей и направлять письма от моего имени.

– Да, мадам.

– Вы это делали?

– Что именно?

– Направляли письма от моего имени?

– Нет, никогда. Я не стал бы прикрываться вашим именем… так сказать, прятаться за вашими юбками.

Дарнли прибыл спустя две недели после ее болезни. Она сверху увидела его белую лошадь и голубую шляпу с перьями, поэтому у нее оставалось время, чтобы подготовиться. Она надела мантию, бархатные шлепанцы и успела привести волосы в порядок.

Дверь со скрипом приоткрылась, и Дарнли просунул голову внутрь. Его шляпа сидела на голове таким образом, что сначала в комнате появилось длинное перо, за которым последовала его голова.

– О, любовь моя, – произнес он и быстро подошел к ней. Дарнли наклонился для поцелуя, но она отвернула лицо и подставила ему щеку.

Разве он забыл, что во время последней встречи угрожал ее жизни? Как он мог надеяться, что она забудет об этом?

– Я слышал, что ты была смертельно больна, – сказал он.

– Но ты продолжал охотиться, – будничным тоном отозвалась она.

– Нет, что ты! Я узнал об этом два дня назад. Кто-то утаивал эту новость от меня! Многие по-прежнему желают нам зла!

– Ты главный среди них. Ты подыгрывал им своим недовольством, своими выпадами против меня, своими отлучками.

«Но смогла бы я вытерпеть тебя, если бы ты был подноготником, лебезящим передо мной?» – подумала она.

– Если бы ты только слушала меня… – он начал расхаживать по комнате. – Но вижу, даже здесь для меня не нашлось места. Мои покои занимает лорд Босуэлл!

– Он выздоравливает. Он едва не лишился жизни, когда защищал королевство. Пока ты развлекался на соколиной охоте.

– Он не имеет права жить в королевских апартаментах!

– Это не «королевские апартаменты». Да, я обязана держать отдельные комнаты для тебя. И они ожидали вас, Ваше Величество, пока я одна вершила правосудие. Они стояли пустыми, как и ваш трон, кричавший: «Короля здесь нет!» Лучше уж было поселить там кого-нибудь. Это привлекало бы меньше внимания к вашему отсутствию!

Он сердито уставился на нее:

– Вижу, мне здесь снова не рады!

– Вы всегда желанный гость, когда не пьете или не впадаете в ярость, – устало сказала она. – Но ваше прибытие немного запоздало.

Дарнли испытующе посмотрел ей в глаза. Мария поняла, что он хочет получить подтверждение своей важности для нее. «То же самое я хочу получить от Босуэлла. Но я не могу дать такого подтверждения».

– Тогда до свидания! – резко сказал он, распахнул дверь и направился к лестнице. Из окна она могла видеть, как он галопом ускакал прочь, превосходно держась в седле.

«Он всегда ценил хороших лошадей», – подумала она. Она чувствовала себя слабой и вялой, поэтому сразу же вернулась в постель.

* * *

В начале ноября Мария и Босуэлл окончательно поправились. Настало время покинуть это странное место ран и болезней всевозможного рода.

Они собрались вместе и двинулись на восток. Мария с самого начала планировала знакомство с жителями восточной части Приграничья. Она считалась самой спокойной частью трех пограничных марок, или округов вдоль границы, каждый из которых имел свой английский аналог с другой стороны. Кроме того, она служила коридором, по которому захватчики всегда вторгались в Шотландию: местность здесь была более ровной и почти лишенной болот.

В Келсо к ним присоединился отряд из тысячи конников под командованием лорда Хоума, стража Восточной Марки, чтобы придать должный вес их процессии. Они продвигались к морю, но перед тем как повернуть на север, Мария обернулась и посмотрела на юг. Англия расстилалась перед ней, как мягкое зеленое одеяло, за блистающими водами реки Твид.

– Англия, – пробормотала она, когда Мейтленд направился к ней.

Он подъехал ближе, и она осознала его присутствие.

– Я еще никогда не видела Англию, – сказала она. – Мне казалось, что граница будет чем-то осязаемым, но одна страна просто переходит в другую. В конце концов они не слишком отличаются друг от друга.

– Не заблуждайтесь, Ваше Величество, – отозвался он. – Они совершенно разные. Когда-то существовала и видимая граница – старинная римская стена, – но она находится дальше к югу. Англичане могут поздравить себя с тем, что они расширили свои границы и вторглись на нашу территорию.

– Она выглядит такой обманчивой и безобидной, – сказала Мария, глядя на юг. Она уже знала, что принц Джеймс когда-нибудь будет править там.

– Как змея, притаившаяся под зеленым листом, – раздался голос лорда Босуэлла, внезапно оказавшегося рядом с ней. Его голос был таким же звучным и уверенным, как раньше. – Поверьте, там таится опасность, в каком бы обличье она ни являлась.

Она в последний раз посмотрела на юг:

– Когда-нибудь наши королевства объединятся, и эта граница останется лишь в воспоминаниях.

– Разумеется, это произойдет не при вашей жизни, – заверил Босуэлл.

Она поморщилась, когда услышала, что он так беззаботно говорит о ее смерти.

Кавалькада повернула на север по первому снегу и направилась к Эдинбургу через замки Аймаус, Колдингэм, Данбар и Танталлон. Мария носила костюмы, которые она приготовила для такого случая: вышитые шляпы из тафты с цветными перьями, горские плащи с шелковым подбоем, одежду для верховой езды, расшитую золотом, украшенную жемчугами и топазами. Она махала рукой и улыбалась постоянно растущим толпам, собиравшимся на главной дороге.

Но она все еще испытывала слабость, поэтому после приглашения лэрда замка Крейгмиллер и по настоянию Бургойна согласилась сделать остановку в двух милях от Эдинбурга и еще немного отдохнуть среди каменных бастионов на высоком холме, откуда виднелось море.

XV

Босуэлл изо всех сил врезал кулаком по коже ягненка, набитой соломой. Он ощутил боль в животе, прострелившую вдоль раны и отдававшуюся даже в здоровой руке. Скрипнув зубами, он отвел кулак, чтобы повторить удар. Он собирался делать это столько раз, сколько будет необходимо, пока сила не вернется к нему. Сегодня рана ныла чуть слабее, чем вчера. Но даже временное увечье казалось невыносимым, и он надеялся как можно меньше оставаться в таком состоянии.

Набитый шар из кожи ягненка был его идеей, в то время как горячие компрессы и растяжки рекомендовал дружелюбный француз, врач королевы. Однако Босуэлл должен был признать, что он хорошо разбирается в медицине.

– Добрый день, – дверь комнаты отворилась, и вошел Бургойн. Он кивнул в сторону «груши» Босуэлла, привязанной между двумя шкафами в сухой, но холодной и почти голой комнате в замке Крейгмиллер. – Я уже послал за водой и нагретым маслом. Пора сменить повязки, – он похлопал по толстой пачке чистой белой ткани, которую держал под мышкой.

Босуэлл опустил ноющую руку. Он обрадовался, что появился повод для отдыха. Под взглядом врача он послушно снял рубашку и стал ждать осмотра, поеживаясь от холода.

Француз ловко размотал запятнанные кровью повязки и аккуратно ощупал края большой раны на животе, покрытой запекшейся коркой.

– М-мм, м-мм, – он стал легкими движениями втирать мазь в покрасневшую кожу. – Очень большая рана. У вас останется страшный шрам.

– Не мог дождаться, когда струпья наконец отвалятся. Я ничего не имею против шрамов.

Бургойн ткнул пальцем в одну из грудных мышц Босуэлла и с удивлением отметил, что она почти не поддается давлению. У этого человека действительно были железные мышцы.

– Скоро вы снова сможете сражаться, – с невольным восхищением пробормотал он.

– Хорошо. Это моя жизнь и работа, – Босуэлл надел рубашку.

– Сегодня вечером вам нужно наложить теплые компрессы, – сказал Бургойн.

– Это сделает мой француз, Парис, – ответил Босуэлл. – Не стоит тратить ваше время на работу для слуги, – он улыбнулся врачу, читая его мысли. – Обещаю следовать вашим инструкциям.

Когда Бургойн вышел из серой сумрачной комнаты, Босуэлл вернулся к набитой соломой коже ягненка. Он стал наносить ритмичные удары, представляя, что перед ним находится враг. Представляя, что это его величайшее прегрешение – страсть к королеве.

«Никакой разумный человек не гибнет из-за похоти», – сказал он себе.

Шлеп! Его кулак врезался в кожу.

Это для студентов, подмастерьев и старых глупцов. Разумный человек обуздывает свою похоть, подчиняет ее, как непослушную лошадь. Или даже заставляет ее служить себе и приносить ему пользу… если чужая похоть становится причиной падения другого человека.

Шлеп!

Дело с королевой…

Он вздрогнул, вспомнив свою постыдную слабость, когда он поцеловал ее в доме казначейства. Она находилась там одна, а он всегда считал ее хорошенькой… но это было глупостью с его стороны. Почему ему кажется, что дело с королевой еще не закончено, что оно по-прежнему стоит между ними? Однако повторное упоминание о нем, попытка нового извинения только подчеркнет его и даст ему новую жизнь.

Шлеп! Именно поэтому лучше сражаться в открытом бою – там нет никакой двусмысленности. Обычная схватка, чем проще, тем лучше. А лучше всего биться один на один, чтобы раз и навсегда решить все вопросы. Но теперь больше никто не хочет этого делать. Они предпочитают грязные делишки с тайными договорами и убийствами…

Теперь боль начала простреливать плечо. Левая рука горела, как в огне.

– Так сгинут все враги королевы, – послышался ровный голос за его спиной. Лорд Джеймс стоял в дверях с перчатками в руке, оценивающе наклонив голову.

Босуэлл хмыкнул и тяжело опустился на стул.

– Мне жаль, что у нее так много врагов, – сказал он. Он указал на другой стул, и лорд Джеймс уселся напротив него. Босуэлл взял фляжку с вином и наполнил два бокала, не спрашивая Джеймса, хочет ли он выпить.

Между ними повисла тишина, единственным звуком был шум ветра за высоким каменным окном.

– Моя сестра… королева наконец высказала сожаление относительно ее брака с лордом Дарнли, – произнес Джеймс. – Она открыто признает это. Только сегодня она получила письмо, которое довело ее до слез. «Как освободиться от него? – спросила она. – Я не вижу выхода». И еще: «Жаль, что я не умерла в Джедбурге!»

«Неужели никто не избавит меня от этого пронырливого святоши?» – Босуэлл откинулся на спинку стула и вытянул ноющую руку.

– Королева отдаст что угодно за возможность избавиться от этого молодого глупца, к тому же высокомерного тирана.

– Все, кроме прямого приказа о таком избавлении. Прерогатива королей – предлагать что-либо, а потом возлагать вину на исполнителей, – он покосился на лорда Джеймса, одного из коварнейших людей в Шотландии. Джеймс лишь однажды выступил открыто – во время печально известной «гонки преследования» – и потерпел жестокую неудачу. Он позаботился скрыть все следы своего участия в деле Риччио. Если он думает, что может устранить Дарнли сходным образом, воспользовавшись Босуэллом в качестве орудия, то глубоко заблуждается.

– Чего вы хотите от меня? – прямо спросил Босуэлл.

– Лишь вы способны придумать какой-нибудь способ, с помощью которого она сможет избавиться от него. Есть судебное постановление, развод, осуждение парламента, суд за государственную измену – он держал ее в плену и распустил парламент, узурпировав ее власть, – а потом несчастный случай по дороге в тюрьму… Ваши родители развелись… Вы могли бы убедить ее…

– Нет. То было другое.

– Мы собираемся встретиться с ней и обсудить это. Мейтленд, Аргайл, брат вашей жены, граф Хантли и я. Нам нужна ваша поддержка, а она нуждается в нашей помощи.

Босуэлл снова хмыкнул и сделал глоток из бокала.

– Это не измена! Мы собираемся подписать бонд[9] и поклянемся, что будем подчиняться только королеве. Дарнли лишился всех прав…

– На жизнь? – обычно получалось, что все бонды имели отношение к смерти.

– На то, чтобы оставаться ее мужем и носить титул короля, даже из вежливости.

Пятеро мужчин стояли перед Марией с разными выражениями на лицах. Сама Мария, казавшаяся еще более стройной после болезни, бледная и неподвижная, переводила взгляд с одного лица на другое.

– Ваше Величество, мы собрались здесь из-за любви к вам и ради заботы о вас, как верные подданные, – начал лорд Джеймс.

«Мария ужасно выглядит», – подумал Босуэлл. На ее лице отражалась не только напряженность из-за текущей ситуации, но и следы недавней болезни. Ее кожа была тусклой и бледной, как меловая паста, голос звучал слабо и отрешенно.

– Может быть, сядем? – предложила она, и Босуэлл осознал, что ей не хватает сил долго оставаться на ногах.

Мужчины вместе с ней заняли свои места на стульях, расставленных полукругом перед натопленным камином. Тепло было приятным. По замку Крейгмиллер гуляли сквозняки, и его толстые каменные стены как будто удерживали внутри холод.

Лорд Джеймс откинул полу плаща и аккуратно опустился на стул. Заговорил он с такой же аккуратностью, тщательно подбирая слова.

– Мы здесь, – он обвел остальных широким жестом, – желаем помочь в решении вашей проблемы. Лорд Дарнли оказался недостойным высокого положения, которое занял, и ради блага Шотландии необходимо найти какой-то выход.

– Развод мог бы стать таким решением, – вступил Мейтленд. – Безусловно, для развода есть основания. Он…

– Моя вера не допускает развода, – тихо проговорила Мария. – И не может быть предпринято ничего такого, что нанесло бы ущерб королевским правам моего сына и принца.

– Моя мать развелась с отцом, – начал Босуэлл. – Однако это не воспрепятствовало моему праву унаследовать титулы отца после его смерти, – он чувствовал себя обязанным сказать это.

– Титулы – не то же самое, что королевский трон, – ответила Мария. – А возможно, еще и трон другого королевства.

– Другой вариант – судебное решение о признании брака недействительным, – продолжал гнуть свою линию Мейтленд. – Близкие родственные отношения, такие как троюродное родство по отцовской линии, могут вызвать вопросы. И…

– Нет! Судебное решение еще хуже, чем развод. Оно будет означать, что брак с самого начала не имел законной силы, а значит, положение ребенка станет неопределенным! – Мария заговорила удивительно громким и ясным голосом.

Мейтленд выглядел сконфуженным.

– Его право на титул не должно подвергаться никакой опасности, иначе все жертвы окажутся напрасными! И не думайте о том, чтобы уготовить лорду Дарнли такую же судьбу, как Риччио! Хотя здесь, в Шотландии, такие вещи случаются часто, я не запятнаю свою честь и совесть таким преступлением! Рано или поздно я предстану перед Богом, и мне придется ответить перед Ним за свои дела!

– Хорошо, хорошо, – примирительным тоном произнес Аргайл. – Тогда, возможно, его следует арестовать по обвинению в государственной измене и судить перед парламентом. Другие заговорщики, причастные к смерти вашего слуги, лишились своих земель и титулов и были изгнаны из королевства, в то время как глава заговора остался безнаказанным.

– Все будет сделано открыто, законно и с одобрения парламента, – заверил Мейтленд. – И хотя лорд Джеймс такой же ревностный протестант, как Ваше Величество католичка, он закроет на это глаза и будет смотреть в другую сторону. Это мы вам обещаем.

– Я не могу запятнать свою совесть! – истерически повторяла она. – Я не могу, не могу…

Босуэлл не осмеливался смотреть на нее.

– Мы обо всем позаботимся, – ровным тоном сказал лорд Джеймс.

XVI

Мадам Райе осторожно поставила поссет из кальвадоса со сливками перед своей госпожой, сидевшей за маленьким инкрустированным столом и смотревшей в пространство.

– С днем рождения, дорогая королева, – сказала она.

Мария посмотрела на нее и рассеянно улыбнулась, как будто ее ум занимали другие мысли.

– Спасибо, – ответила она. Потом она заметила, что поставили перед ней, и ее лицо озарила искренняя улыбка. – Значит, вы помните? – Мария была тронута.

– Конечно да, мадам. Как я могла забыть?

– Сегодня мне исполнилось двадцать четыре года. Вчера был день рождения лорда Дарнли – ему исполнился двадцать один год. Мы больше не празднуем вместе. Он слишком распущен, несмотря на свою молодость, а может быть, и благодаря ей. Боюсь, ему уже не избавиться от этого.

– Отвлекитесь от грустных мыслей, – посоветовала мадам Райе. – Если вы хотите восстановить душевный покой, нужно перестать думать о таких неприятных вещах. Давайте поговорим о крещении: когда приедут крестные родители?

Мария улыбнулась.

– Елизавета снова отказалась от встречи со мной. Видимо, наше знакомство не слишком интересует ее. Она посылает графа Бедфорда, коменданта Бервика, вместе со своим подарком – огромной золотой купелью. Но, разумеется, здесь тоже не обошлось без политики: граф Бедфорд, будучи убежденным протестантом, не может присутствовать при крещении, поэтому сам должен выбрать представителя. Один представитель выбирает другого! – она не удержалась от смеха.

– А французы? – мадам Райе одобрительно наблюдала, как Мария пьет поссет.

– Граф де Бриенн будет представлять Карла Девятого и уже выехал из Франции. А дорогой мсье дю Крок, наш французский посол, будет представлять Моретту, представителя герцога Савойского, который чересчур задерживается в Париже.

Мария явственно ощущала пренебрежение: даже блестящей церемонии, которую она запланировала, и всех сопутствующих почестей оказалось недостаточно, чтобы заманить людей на север. Ей была ненавистна мысль о таком неуважении к ее стране, хотя она сама привозила в Шотландию французов и предметы обстановки. Но это другое…

– Он пожалеет о том, что пропустил церемонию, когда услышит о ней.

– Нам будут помогать делегации от трех лордов, каждая из которых будет носить одежду своего цвета. Лорд Джеймс и его люди будут в зеленом, Хантли и его люди – в красном, а люди Босуэлла – в голубом.

– Это цвет преданности.

– Он доказал свою преданность, и сейчас мне нужно поговорить с ним. Пожалуйста, попросите Нау вызвать его.

– Хорошо, мадам. Вы допили поссет? Давайте я унесу стакан.

Босуэлл сразу же явился на вызов. Мария заметила его бодрую походку и поздравила с выздоровлением.

– Отчасти это произошло благодаря вашему отличному врачу, Бургойну, – признался он. – Он нянчился со мной и ублажал меня, как французскую кокетку, едва ли не пичкал ароматными мазями и теплыми компрессами, но мне это нравилось. Надеюсь, вы тоже выздоравливаете.

– Мои раны хуже поддаются лечению, чем ваши, – сказала она.

– Полагаю, речь идет о лорде Дарнли?

– Да, – она опустила голову, стыдясь того, что говорит о своем муже как о незаживающей ране. – Что вы… решили? Каков ваш план? Я оставила все на усмотрение лорда Джеймса и даже не получала писем от Дарнли после нашей встречи в замке Крейгмиллер.

– Не знаю, о чем вы говорите, но лорд Джеймс упоминал о каком-то письме, которое заставило вас плакать.

– В нем лорд Дарнли угрожал, что не приедет на крещение. Он сказал, что поскольку зарубежные послы, особенно английский, не станут называть его королем, он отказывается приехать. Разумеется, отсутствие отца при крещении поставит под сомнение законность рождения принца. О, Босуэлл, что мне делать?

Как только Мария произнесла эти слова, она тотчас пожалела о них. Она не хотела причинять ему неудобств или вселять в него уверенность, что считает его кем-то большим, чем просто ценным советником. Но она не хотела и отдалять его от себя, особенно сейчас, когда одно его присутствие было для нее самой драгоценной вещью на свете. Он не должен знать или хотя бы подозревать об этом, иначе он уйдет. Она твердо знала это после поцелуя в доме казначейства. Это было все, на что она могла надеяться, и она молила о том, чтобы это оказалось реальностью.

Босуэлл выглядел озадаченным:

– У вас нет выбора, кроме как продолжить задуманное. Напишите ему и попытайтесь убедить его приехать. Но не просите, иначе он с удовольствием отвергнет ваши мольбы. Что касается вопроса о том, что делать дальше… Пока ничего. Все нужно отложить до конца церемонии. Нельзя допустить ссору или скандал с… отцом принца, пока здесь находятся знатные иностранцы.

– Здесь будет не так много знатных вельмож, как я надеялась, – призналась она. – Они как будто избегают нас.

– Тогда они идиоты! – взорвался Босуэлл. – Я устал от того, что Шотландией пренебрегают. Они не знают, что творят!

Его вспышка доставила ей первую радость за несколько дней.

– Ваша верность трогает душу, – сказала она. – Поэтому я выбрала для вас и ваших людей голубой цвет для крещения. Вы будете служить на банкете и подносить мне официальные блюда.

– То есть я буду слугой?

– Не слугой. Это честь…

– Подносить блюда и трясти подносами?

– Вы же знаете, что это лишь ради церемонии! Лорд Джеймс будет играть роль виночерпия, и ему даже придется преклонять колено.

– Это будет нечто новое для него. Он не привык смиренно гнуть колени.

– А Хантли будет резать мясо.

– Да, мой зять неплохой мясник. Правда, не дружит с головой и не любит сложностей, но неплохо владеет кинжалом. Как настоящий горец.

– Вы сделаете это? – тихо спросила она.

– Что?

– Будете носить голубое и прислуживать за столом?

– Разумеется! – он рассмеялся. – А вы думали, я откажусь?

– Я не знала. Но я не раз сталкивалась с вашим упрямством.

– Правда, я должен сказать, что не стану заходить в часовню во время крещения.

– Составите компанию графу Бедфорду?

– Да. В конце концов, хорошие манеры требуют проявлять внимание к гостям, не так ли?

– Я думала, гость должен также проявлять вежливость к хозяйке.

– Только если это не противоречит его вере, – серьезно ответил Босуэлл.

Дарнли наконец прибыл в Стирлинг и немедленно удалился в свои покои, ни с кем не поговорив. Его отец, граф Леннокс, вообще не приехал. Марии пришлось самой прийти к мужу, так как она не хотела раздражать его просьбой явиться к ней, хотя в нормальных обстоятельствах это бы ничего не значило.

Дарнли сидел у окна с надутым видом и смотрел на зелень внизу. Заметив ее, он повернулся.

– Итак, ты пришла, – начал он. – Какой сюрприз. – Он снова отвернулся и указал вниз. – Что там творится?

Мария подошла и встала рядом с ним.

– Это фейерверки, – ответила она. Неужели ему не нравится? – Они такие сложные, что на подготовку ушло почти полтора месяца. Будут еще огненные колеса на земле и салюты, которые осветят ночное небо, и оно станет светлым, как днем.

– Сколько это стоило?

– Слишком много, – она улыбнулась. – Но разве мы не обязаны сделать так, чтобы крещение нашего сына стало памятным событием?

– Для кого? Принц не запомнит его, а французские послы видели еще более грандиозные фейерверки у себя на родине. А меня там не будет!

– Почему? – она почувствовала, как ее охватывает гнев, несмотря на все усилия. – Их нельзя будет не увидеть, если ты снова не напьешься. Ты собираешься сделать это и опозориться?

– Да, если захочу! – выкрикнул Дарнли. Он вскочил с места, подошел к столу, где стояла большая и уже наполовину пустая бутылка вина, налил себе огромный бокал и залпом опрокинул его. – Я говорил, чтобы ты не предлагала королеве Елизавете стать крестной матерью. Но нет, ты не послушалась меня! Ты никогда не слушаешь меня, несмотря на брачные обеты! – он налил себе еще вина.

– Пожалуйста, Генри, я умоляю тебя, – она никогда не называла его «Генри», кроме самых спокойных или интимных моментов. Теперь она надеялась, что это ему понравится. – Давай попробуем сделать так, чтобы этот момент стал счастливым.

Он скорчил гримасу. Внезапно, когда он стоял в утреннем свете, лившемся из окна, она заметила, что его лицо покрыто красными прожилками.

– Мы посмотрим, – величественно произнес он. – Это зависит от того, как ты будешь относиться ко мне. Окажи мне должные почести… тогда может быть. Но если ты будешь игнорировать меня, то… – он сгорбил плечи и отвернулся от нее.

Начали прибывать послы со своими свитами. Только английский контингент насчитывал восемьдесят человек; два французских посла привели почти столько же людей. Все лорды собрались, никто не остался в стороне: лорд Джеймс, Мейтленд, Киркалди из Грэнджа, графы Аргайл, Хантли, Атолл, Мар и Эглинтон, лорды Сэмпилл, Сетон, Флеминг и сэр Джеймс Мелвилл. Дарнли остался в своих покоях, хотя до Марии дошли слухи, что время от времени он выходил в город и пил в таверне. Так или иначе, он отказался присутствовать на приеме зарубежных делегаций.

С того момента, когда начались празднества, Мария пребывала в таком нервном состоянии, что сама чувствовала себя наполовину пьяной. Все ее чувства обострились до предела: она говорила и слышала все, что происходило в ее ближайшем окружении, но в то же время до нее доносились звуки из других комнат. Слишком много вещей происходило одновременно, и она старалась следить за всем.

Она не могла поговорить с Босуэллом с глазу на глаз, так как лорд Джеймс и Мейтленд внимательно следили за ней.

Крещение должно было состояться ранним утром 17 декабря. Ровно в четыре утра в серых предрассветных сумерках крестные родители принца вынесли его из королевских покоев и медленной процессией двинулись через двор к королевской часовне между двумя рядами придворных с горящими факелами в руках. Дальше шли вельможи из числа католиков с принадлежностями для крещения. Граф Атолл нес длинную и узкую крестильную свечу из чистого белого воска, граф Эглингтон – соль, а лорд Сэмпилл – елей. Епископ Росс держал чашу и сосуд для омовений. За ними шли англичане во главе с графом Бедфордом, несущим большую золотую купель, потом французы и, наконец, трое вельмож со своими свитами – Босуэлл, Хантли и лорд Джеймс.

У дверей часовни процессию встретил архиепископ Гамильтон и епископы Данкельда и Дунблана. Они торжественно прошли к алтарю, где установили на заранее подготовленной подставке тяжелую купель и наполнили ее святой водой. Ребенка полностью погрузили в нее и нарекли его Джеймсом-Чарльзом. При этом герольды трижды провозглашали его имя под звуки труб, как внутри часовни, так и снаружи, где ждали Босуэлл, Аргайл, лорд Джеймс и граф Бедфорд вместе с толпой придворных. Звук серебряных труб далеко разносился в ясном холодном воздухе.

По завершении церемонии заиграл орган, и хор запел торжественный гимн. Только что окрещенного младенца отнесли в его покои.

Мария не чувствовала ничего, кроме облегчения. Все закончилось. Как она и надеялась, крещение прошло по католическому обряду. Не произошло никаких ужасных событий, которые могли бы помешать этому.

Остальные вернулись во двор и прошли мимо рядов пылающих факелов в большой зал, где стояли накрытые столы, готовые для банкета.

Королева восседала в центре самого высокого стола с французским послом по правую руку и английским послом по левую. Мсье дю Крок, представитель герцога Савойского, сидел на противоположном конце стола. Место Дарнли пустовало.

Герольды, трубачи и жезлоносцы предшествовали трем высшим дворцовым чиновникам – главному эконому, распорядителю торжеств и хранителю замка. За ними вошли лорд Сетон и граф Аргайл с белыми церемониальными жезлами в руках и остальные гости с факелами, так что зал ярко осветился. Когда лорды и дамы заняли свои места, вперед вышли слуги, которые забрали факелы и остались стоять до конца пира.

Банкет становился все более шумным, по мере того как в зале становилось теплее и винные бокалы наполнялись один за другим. Музыкантам пришлось играть громче, но их все равно трудно было расслышать за смехом и разговорами. Люди веселились, и казалось, что между пирующими не было никакой вражды и разногласий.

Почетные слуги Марии приступили к выполнению своих обязанностей: граф Хантли тонкими ломтями нарезал мясо кабана и оленину, а лорд Джеймс, выступавший в роли виночерпия, опустился на колено и протянул ей усыпанный самоцветами кубок с густым сладким вином. Босуэлл подавал ей каждое блюдо, после того как его проносили через зал на подносе с королевскими атрибутами. Его широкая грудь в голубом костюме с золотым шитьем ярким пятном нависала над серебряными подносами.

Пока Мария пробовала разные блюда, он делал тихие замечания, которые могла слышать только она, – «это выглядит суховатым» или «это пахнет как собачатина», – и она едва могла удержаться от смеха.

Рядом с дю Кроком сидела леди Босуэлл в красивом головном уборе с жемчужной диадемой.

Леди Босуэлл, его жена. После окончания банкета они уединятся. Потом, когда погаснут свечи, они окажутся вместе в постели, в том крыле дворца, которое отведено для гостей, им придется соблюдать тишину, чтобы не услышали соседи. Но Босуэлл умеет все делать тихо…

– Мне сказали, что форель доставили из Лохлевена, где она водится в изобилии, – Босуэлл стоял рядом с ней, держа в руках украшенную гербом тарелку с отварной форелью. – У этой самое нежное мясо, белое, как монашеский плат, – прошептал он.

До конца пира Мария старалась не обращать внимания на пустое кресло Дарнли. Она опасалась, что послы начнут делать замечания и выдвигать догадки по этому поводу, но они ничего не сказали. Вероятно, самого факта его пребывания в замке было достаточно, чтобы признать крещение состоявшимся. Марию удивляло, что его присутствие значило так мало, но и вызывало определенное воодушевление. Теперь он не имел власти над ней, не осталось ничего, чем он мог бы угрожать ей или утаить от нее.

Подали изысканные сладкие блюда, привезенные на передвижной сцене с группой музыкантов. Перед ними бежали актеры, переодетые сатирами, расчищавшие путь и махавшие хвостами. Граф Бедфорд и его спутник, молодой дворянин по имени Кристофер Хаттон, притворились шокированными.

– Это то, что произойдет с нами, если мы примем участие в вашем банкете? – спросил Хаттон. – У нас вырастут хвосты?

Когда Мария рассмеялась и ответила Хаттону, она заметила лорда Джеймса и Босуэлла, оживленно беседовавших в углу зала рядом с одним из каминов. Это удивило ее: что могло представлять такой взаимный интерес для них?

После банкета и изысканного маскарада под руководством ее французского церемониймейстера Бастиана Паже незаметно наступил вечер. Лорды и дамы, зевая, начали покидать зал и расходиться по своим покоям.

Мария медленно вышла на бастион замка и посмотрела на реку внизу. Снаружи было холодно, но она чувствовала легкое головокружение от теплого камина, вина, музыки и постоянной необходимости поддерживать разговор с зарубежными гостями. Черное небо с яркими колючими звездами было безмолвным и успокаивающим. Ветер, задувавший с холмов, принес с собой запах снега. Но теперь все закончилось. Теперь снег мог идти сколько угодно.

Мария медленно дышала, позволяя холодному воздуху наполнять уставшие легкие. Звук шагов на каменном полу постепенно стих, и она осталась одна.

Ей не хотелось возвращаться в свои апартаменты и заново переживать сегодняшнюю церемонию с Мэри Сетон и Фламиной, ее единственными оставшимися «Мариями». Они выглядели чрезвычайно довольными и с удовольствием обсудили бы все подробности. Но Мария устала от этого. Она хотела отложить сегодняшнее событие в сторону и еще долго не вспоминать о нем. Все закончилось. Нервное напряжение, переполнявшее и поддерживавшее ее, постепенно схлынуло, и она чувствовала лишь ошеломительное облегчение и оглушительную усталость.

Она видела старинную замковую часовню, едва заметную на фоне темного безлунного неба, уединенную и одинокую, выглядевшую почти как детский игрушечный домик. Ей не приходилось бывать там.

«Я постоянно была занята или находилась в обществе других людей, – думала она. – А в детстве мать не пускала меня туда».

Мария направилась к часовне.

«Я должна попросить ключ, чтобы осмотреть ее при свете дня», – решила она.

Она прикоснулась к тяжелой двери, взялась за кольцо и толкнула. К ее удивлению, дверь со скрипом приоткрылась – она оказалась незапертой.

Мария заглянула внутрь. Там было совершенно темно, но темнота казалась мирной и дружелюбной. Тем не менее она вернулась в большой зал, находившийся неподалеку, взяла свечу в подсвечнике с одного из столов и пошла обратно. Осторожно пройдя внутрь, она приподняла свечу.

Внутри часовня выглядела еще более маленькой, чем снаружи, так как была посередине разделена на две части аркой. Алтарь стоял во внутренней части рядом с маленьким окном. В наружном помещении хранились стулья и столы, подсвечники, коробки и одеяла.

Они использовали эту старинную часовню, священную для истории Шотландии, как обычную кладовку! Реформаторы… Это сделал лорд Эрскин, ревностный протестант, который командовал в замке Стирлинг. Или дал на это разрешение.

На мгновение ею овладело отчаяние.

«Вот до чего дошла твоя страна, – подумала она. – Древняя часовня превращена в хранилище заплесневелой мебели. Что за люди сделали это? Для них не осталось ничего святого, они уничтожают или оскверняют все на своем пути.

Простите, наши благородные предки, – молча взмолилась она. – Простите ваших недостойных потомков, которые не чтят свое прошлое. Мы превратились в варваров».

Мария была так поглощена обращением к давно умершим шотландцам, что не заметила, как входная дверь скрипнула и распахнулась еще шире. У нее замерло сердце – наполовину от страха, наполовину от гнева, что кто-то нарушает ее покой в такой момент.

Она развернулась и подняла свечу. Дверь полностью открылась, и вошел Босуэлл.

«Ему здесь не место! – почти в панике подумала она. – Только не здесь, в моем католическом убежище!» Но потом ее сердце запело и заглушило голос рассудка.

XVII

Босуэлл, стоявший на пороге часовни, раздумывал, следует ли ему войти. Очевидно, королева хотела остаться в одиночестве. Бог знает, что она пережила во время этой долгой напряженной церемонии, едва сдерживая страх, что появление Дарнли может все разрушить.

«День прошел на удивление хорошо, – подумал Босуэлл. – Королева показала, что превосходно владеет собой и окружающей обстановкой, независимо от своих чувств». Это вызвало у него искреннее восхищение. Да, она заслужила право несколько минут побыть наедине с собой – нечто редкое и драгоценное для особы королевской крови.

Но после того, что он услышал от лорда Джеймса, ей следовало узнать о случившемся. Королева не может пребывать в неведении и по-прежнему владеть ситуацией. Нужно сказать ей.

Поэтому он последовал за ней и долго смотрел, как она стояла на бастионе, не осмеливаясь потревожить ее. Но когда она вошла в часовню, он понял, что должен это сделать.

Теперь королева обернулась и пронзительно взглянула на него.

– Прошу прощения, – начал Босуэлл. – Я видел, как вы вошли. Я искал возможность поговорить с вами наедине.

Он тихо прикрыл дверь. По выражению лица королевы трудно было судить, сердится ли она или нет. Но нужно было продолжать начатое.

– Лорд Джеймс сообщил мне, что сегодня вечером в Стирлинге появился незваный гость, – сказал он.

– Да, я заметила, как вы разговаривали с ним. Кого он видел?

– Арчибальда Дугласа.

– О Господи! – горестно вскрикнула она и дернула рукой, погасив свечу. – Этот головорез, родственник Мортона! Неужели вся их шайка такая же, как он? Почему он здесь?

– Кажется, он ожидает или надеется на то, что вы отмените изгнание его благородного родственника.

– Никогда!

– Он хочет просить за него. Судя по всему, он уже поговорил с графом Бедфордом, а также с лордом Джеймсом.

– И?..

– Они оба считают, что вы должны призвать его обратно, но по разным причинам, – Босуэлл придвинулся к ней, чтобы говорить тише. – Королева Елизавета желает, чтобы мятежники вернулись домой. Она уже говорила об этом Бедфорду. Возможно, она устала кормить семьдесят с лишним человек. Бедфорд получил распоряжение обсудить этот вопрос с вами до своего отъезда. Лорд Джеймс хочет вернуть Мортона, так как считает, что он может оказаться… полезным для разбирательства с Дарнли.

– Почему он так думает?

– Дарнли боится Мортона. Если Мортон вернется в Шотландию с вашего разрешения, это послужит ясным сигналом того, какого низкого мнения вы придерживаетесь о Дарнли; это испугает его и заставит вести себя как следует. Такого алчного человека, как… как ваш муж, можно обуздать, только напугав его.

– Вы полагаете, что до сих пор в нем преобладала алчность? Что она направляла все его действия, включая брак с королевой?

– Я этого не говорил, мадам, – он подошел еще ближе: странно было стоять в темноте и разговаривать с бестелесным голосом.

– Но вы подразумевали это! Да, вы думаете, что он женился на мне только из алчности и честолюбия! Что он не любил меня и показывал это с тех пор, как надел кольцо мне на палец, а его титулы были объявлены у Маркет-Кросс, когда он находился на брачном ложе!

– Мадам, я не могу судить о подобных вещах, – Босуэлл ощущал ее присутствие так близко, что не смел пошевелиться.

– Вы так думаете, и мне это известно!

– Если это правда, то он глупец. Но мы оба знаем, что он глупец! – Босуэлл протянул руки и обнял ее. – Иметь все это и отвергнуть! О, какой же он глупец!

Не думая о том, что он делает, Босуэлл внезапно поцеловал ее. Его губы были мягкими, как лепестки белой лилии.

Он продолжал целовать ее и одновременно чувствовал ее в своих объятиях. Он крепко прижал ее к себе и мгновенно превратился в горящую свечу, причем обуреваемую желанием, мгновенно вспыхнувшим в нем. В ней явственно ощущалась какая-то магия, непреодолимый зов крови. Он снова поцеловал ее, и их тела прижались друг к другу, словно желая слиться в одно целое.

Ее муж находился в королевских апартаментах на расстоянии одного броска камня. Его жена ожидала в покоях для гостей.

– Нет, – услышал он собственный голос. Действительно ли он произнес это? Это будет двойной изменой, не считая нападения на королевскую особу. Ей достаточно закричать и вызвать стражу.

Но она этого не сделает. Он знал об этом. Она была храброй, своевольной и не боялась своего желания. Она превосходила его в этом. Несмотря на все свои приключения, ему еще не приходилось рисковать всем. Он следовал за своими желаниями лишь в тех случаях, когда это было легко, но не слишком опасно и не предполагало никаких обязательств.

Желание охватило его и захлестнуло его мысли. Они опустились на колени в свободном месте за алтарем.

– Подоприте дверь, – сказала она. Босуэлл ожидал, что она будет протестовать и скажет что-нибудь об алтаре и священном месте. Он встал, пошарил в темноте и пододвинул к двери тяжелый стул.

– Ни света, ни звука, – прошептал он. – Никто и не подумает войти.

Она издала тихий нежный смешок, воспламенивший его уже пульсирующее тело.

– Я одна, – сказала она. – Не могу в это поверить. Я никогда не бываю одна. Эта маленькая часовня… такая старая… Шотландия когда-то находилась на краю света, и здесь иногда по-прежнему можно чувствовать это, – в ее голосе ощущалась стеснительность, и она то и дело вздыхала. – Я хочу, чтобы вы забрали меня и увезли прочь, на край земли – в те места, где вы плавали, которые вы знали, – хотя бы в Вест-Индию…

– Тише! Вы сошли с ума! – он закрыл ей рот поцелуем. Ее дрожащие губы раскрылись.

В маленькой часовне было холодно, как в гробнице. Ветер снаружи крепчал, и снежные порывы, стучавшие в окна, издавали тихие шелестящие звуки. Часовню вскоре окутает снег, который скроет их.

Он должен как-то уложить ее. Каменный пол был ледяным и неровным. Он нашарил застежку плаща, сбросил его и расстелил на полу.

– Ложитесь здесь, – прошептал он. Алтарь находился лишь в нескольких дюймах от них; он задел его плечом, когда быстро распустил шнуровку на штанах и снял их вместе с бельем. Обнаженный снизу по пояс, он не смог удержаться и снова поцеловал ее. Его губы нашли ложбинку на ее шее, затем принялись ласкать ее уши и щеки. Мария едва не плакала от страсти и ответного желания.

Он запустил руку ей под платье. Было слишком холодно для того, чтобы избавиться от большей части одежды. Он нащупал ее холодную лодыжку и провел рукой по ноге, одетой в вязаный чулок. Затем медленно спустил чулок, лаская ее. Она тихо застонала и почти обмякла у него в руках. Его рука поднялась выше, к ее сокровенным местам, но он поспешно убрал ее. Это будет единственный раз, когда они вместе, как и должно быть, поэтому нельзя спешить, чтобы все не закончилось слишком быстро.

Босуэлл приподнялся и стал продвигаться вверх по ее платью, сминая бархат и парчу. Он поцеловал пояс ее юбки и почувствовал, как ее плоть под ним отступила и снова напряглась. Он целовал ее ребра, потом набухшие под бархатным корсажем груди, оставляя на нем мокрые пятна. Даже сквозь два слоя ткани он чувствовал, как ее соски затвердели и выпрямились. Теперь все его тело напряглось, и он был так возбужден, что, казалось, вот-вот взорвется.

– Позови стражу, накажи меня, – прошептал он. – Нет, ты слишком милосердна, ты не станешь этого делать…

В ответ Мария поцеловала его, впервые коснувшись его губ языком, проследив все изгибы и выпуклости; потом она широко открыла рот и попробовала его на вкус. Она потянулась вниз и смогла снять шелковые штанишки, стянув их через сброшенные туфли, а потом снова легла на спину, а он устроился между ее ног. Два слоя одежды, ее платье и нижняя юбка, отделяли ее тело от его. Она положила руки на его мускулистые ягодицы и прижала его к себе, как будто это могло сжечь разделявшую их ткань.

– Я таю… я не могу этого вынести, – ее голос был хриплым и далеким. – Прекрати мою пытку.

Медленно и почти торжественно он отодвинулся от нее, присел на корточки и поднял пышные юбки. Тепло и запах ее обнаженного тела, ее сокровенных мест сводили его с ума. Время пришло, больше откладывать было нельзя.

Босуэлл наклонился к ней, опустился на колени и приподнял ее. Он дрожал всем телом. Раненая рука, по-прежнему обмотанная повязками, только мешала ему. По животу с недавно зажившим чувствительным шрамом пробегали волны жара, пульсировавшего внутри. Он умрет, если не покончит с этим.

Она закинула длинные ноги ему за спину, привлекая к себе. Он почувствовал, как ее пятки уперлись ему в копчик, а потом вошел в ее открытое, ждущее лоно. Но что-то все еще мешало ему: ее осторожные, неуверенные движения казались такими же, как у девственницы. Это было более восхитительно, чем все, что ему приходилось испытывать до сих пор: девственная зрелость. Внезапно он испугался, что взорвется слишком быстро и не доставит ей удовольствия.

– О, моя любовь, – шептала она, прижимаясь к нему. Когда ее тело задвигалось, его голова совершала движения ему в такт, отчего ее голос то повышался, то затихал, то приближался, то отдалялся.

Это было неправильно, неправильно, неправильно… Какая-то часть его содрогалась от внезапного страха. Это в любом случае опасно… это хуже, чем засада при полной луне, это вершина его глупости и безрассудства… Потом волна чистейшего удовольствия захлестнула его и устремилась вверх, поглотив все его существо. Он был в огне.

Мария вскрикнула и вцепилась ему в спину, царапая его дублет. Он слышал, как жемчужины отлетают от вышивки и рассыпаются по каменному полу за раскинутым плащом. Она выгнула спину, и ее ноги задергались. Она была готова закричать. Он быстро закрыл ей рот поцелуем, чтобы заглушить крик. Ее тело содрогалось в конвульсиях, словно она полностью обезумела. Потом его собственное тело раскрылось навстречу, и он почувствовал, как давно сдерживаемая страсть устремилась вперед, сметая перед собой все.

Она тряслась и вздрагивала, хватаясь за подбитое бархатом плечо его дублета. Потом она оторвала губы от его рта и жадно вздохнула.

Внезапно все закончилось, и они просто лежали на полу в холодной маленькой часовне. Мария протянула руку и прикоснулась к основанию алтаря. Она овладела собой, и ее дыхание замедлилось.

Она закашлялась и попыталась сесть, чтобы немного прийти в себя. Одна ее рука шарила по полу в поисках сброшенной одежды, а другая рука, слегка дрожавшая, отодвинула его пропотевшие волосы от ее лица. Ее дыхание все еще было неровным.

Мысли Босуэлла бешено вращались: «Что я натворил? Что теперь будет?» Он не мог сосредоточиться, потому что тело никак не успокаивалось и сердце гулко стучало. Он взял Марию за руку.

– Пожалуйста, не жалейте ни о чем, – попросил он. – Я обещаю никогда не говорить об этом и не напоминать о том, что здесь произошло. Но вы должны знать – я буду всегда хранить это в душе как драгоценное воспоминание, без каких-либо притязаний на власть или вашу благосклонность.

Мария не ответила, но наклонила голову и начала одеваться. Внезапно у него сжалось сердце от любви к ней.

Он тоже стал медленно натягивать на себя одежду, не желая, чтобы все так быстро закончилось. Мария встала, подняла его плащ и молча протянула ему. Босуэлл взял плащ и перекинул через плечо.

– Мы оба состоим в браке, – наконец сказал он.

– Мне это хорошо известно, – тихо ответила она в темноте. – Я люблю вас, лорд Босуэлл. Я давно мечтала о вас именно в таком смысле. Думаю, я все видела еще до того, как это случилось, что мне каким-то образом открылось будущее. Так что я долго жила этим.

– Чем?

– Тем, что здесь случилось.

– Но что случилось? Что это значит для нас, когда мы оба имеем супругов, а вы – правящая королева?

– Этого я не знаю. Я знаю лишь, что люблю вас, – не ожидая ответа, она отодвинула стул, подпиравший дверь, и открыла ее. Порыв ветра с мокрым снегом ударил ему в лицо.

Дверь закрылась. Она ушла. Босуэлл даже не услышал ее шагов по каменным плитам.

Он встряхнул плащ и набросил его на плечи, потом пригладил волосы ладонью и надел шляпу. Выглянув наружу и убедившись, что поблизости никого нет, он пошел через верхний двор к освещенным покоям, отведенным для гостей. Слава богу, никто не пел и не играл в кости в других комнатах и никто не окликнул его.

Было уже очень поздно. Вероятно, все уже спали. Сколько времени они провели в часовне? Конечно же, не очень долго, хотя время как будто замерло или вовсе перестало существовать.

Босуэлл вошел в свои апартаменты. Слуги ушли. Леди Босуэлл сидела в его спальне и что-то писала при свете свечи. Она была полностью одета и с бледной улыбкой кивнула ему.

– Это было приятно, не так ли? – любезным тоном осведомилась она.

– Да, – Босуэлл поспешно разделся за ширмой, натянул ночную рубашку и направился к кровати. Он лег на спину, и когда его жена пришла в постель, он сделал вид, что крепко спит.

На следующее утро Босуэлл проснулся рано, хотя едва ли спал по-настоящему. Это была странная ночь. Мария постоянно присутствовала в его мыслях, его сердце и даже в его теле: шрамы растянулись от усилий и теперь отзывались ноющей болью. Колени саднило от ерзания по каменному полу. Мышцы шеи сводило от напряжения, и это служило напоминанием о прошлой ночи, чтобы он не заблуждался по поводу случившегося.

Это случилось. Внезапно его охватил страх от мысли о том, что произойдет или может произойти дальше.

Его жена, лежавшая рядом с ним, заворочалась, вздохнула и повернулась на другой бок. Ее присутствие давало ему странное утешение, не только физическое, которое она всегда предлагала. Самое главное – она не знала. Если бы она узнала… это было не то же самое, что с Бесси Кроуфорд. Но что это было? Измена? Не совсем, потому что королева тоже хотела этого. А король не являлся настоящим королем, поэтому ему можно было наставить рога, не опасаясь обвинения в государственной измене, в отличие от Англии, где парламент официально признал государственной изменой супружескую неверность Генриху VIII.

Генрих VIII, двоюродный дед королевы. Похотливый старый козел с такой же блудливой сестрой. Эта кровь текла в жилах королевы, а то, что не досталось от Тюдоров, пришло от Стюартов, тоже не отличавшихся добродетельностью. Кровь королевы была такой горячей, что могла бы закипеть, если бы пролилась на камни той часовни.

К своему стыду, он возбудился при мысли о королеве. Ему претило думать о ней как о деревенской девушке, с которой легко переспать. Лучше поразмыслить о том, что это означало и к чему может привести. Только к беде. К большой беде, по сравнению с которой Джок-с-Поляны со своим двуручным мечом представлялся мелкой неприятностью.

Положение любовника королевы означало риск появления внебрачного ребенка. Бастарды короля имели освященные временем привилегии, но это не относилось к королеве.

Положение любовника королевы подразумевало риск навлечь на себя безумный гнев ее непредсказуемого мужа.

Положение любовника королевы означало вражду с влиятельными людьми, ее советниками. Они будут рассматривать его как мужской вариант Дианы де Пуатье, как угрозу своей власти и своему положению.

Положение любовника королевы могло означать ее дискредитацию перед религиозными противниками, прихожанами Нокса, которые будут оскорблены в своих лучших чувствах и, вероятно, попытаются свергнуть ее. Они уже называли ее «блудницей» по аналогии с католической церковью, «вавилонской блудницей», но это было другое. Ничто не пробуждало большего негодования у ревностных протестантов, чем плотские грехи.

Босуэлл поежился, когда вспомнил их пронзительные крики. Он видел, с какой злобной радостью жители Эдинбурга наказывали сквернословов, сплетников и неверных супругов, закидывали их гнилыми фруктами, бичевали и даже клеймили. Если они узнают, что королева-католичка лежала обнаженной на полу часовни вместе с одним из своих женатых придворных…

Ему стало нехорошо. Он так резко спрыгнул с кровати, что разбудил жену, и вытащил ночной горшок. Вид и запах того, что уже находилось внутри, только ускорили начало рвоты, и он опустошил содержимое желудка.

Джин пробормотала что-то утешительное, встала и потянулась за полотенцем, чтобы он мог вытереть лицо. Она смочила его в воде и подала ему.

– Ты ужасно выглядишь, – сказала она, изучая его покрасневшее лицо и налитые кровью глаза. – Должно быть, съел какую-то гадость.

– Да, – он встал с колен и нетвердой походкой направился к столу, где стояла бутылка вина. Все, что угодно, лишь бы избавиться от мерзкого привкуса во рту.

– Прошу тебя, поспи еще, – сказал он. – Еще слишком рано.

Он покатал во рту вино и проглотил его. Ему тоже хотелось спать. Возможно, теперь получится.

Когда он забрался обратно в постель и натянул одеяло, спасаясь от сквозняка, небольшое количество вина, плескавшееся в пустом желудке, странным образом успокоило его.

Оставалось еще одно. Быть любовником королевы – то есть быть любовником этой королевы – означало жить в раю. Она была женщиной, которой он давно мечтал обладать: страстной, очаровательной и идеально подходившей ему как физически, так и духовно. Те короткие минуты, которые они провели вместе, стали ответом на все его желания, нетронутые и не высказанные до сих пор.

Ближе к полудню, через несколько часов после второго подъема Босуэлла, к нему пришел посетитель – лорд Джеймс.

– Можно? – спросил он. – Надеюсь, я вас не побеспокою?

– Нет, что вы, – Босуэлл изобразил дружеский тон. В желудке по-прежнему ощущалась неприятная тяжесть, но он утешался тем, что выглядит неплохо, и постарался одеться как можно аккуратнее. – Я ждал, пока не придет время для боя быков в королевском парке.

– Да, у нас теперь сплошные праздники! – лорд Джеймс натянуто улыбнулся, но стиснутые зубы выдавали негодование аскета. – Можно войти? – повторил он.

Босуэлл жестом пригласил его войти и отвел во внутреннюю комнату, где их не могли потревожить.

– Должно быть, вы пришли по срочному делу. Что это за дело? – Босуэлл ненавидел уловки и околичности.

– Вы славитесь своей прямотой, – сказал Джеймс. – Это касается Мортона и других убийц… вы уже поговорили с королевой? Думаю, вы можете убедить ее, – он посмотрел Босуэллу в глаза холодным, немигающим ястребиным взглядом.

Он что-то подозревает?

– Почему я? Вы ее брат, и вы всегда были ее главным советником.

– О, не надо лести. После вашего ранения в героической схватке с разбойниками и чудесного избавления от смерти ваше слово стало для королевы законом. Она сделает все, о чем вы попросите, – он продолжал смотреть на собеседника, и в его глазах появился хищный блеск. – Боевые раны только возвысили вас в ее глазах.

– Но почему я должен желать возвращения убийц Риччио? И раз уж на то пошло, почему вы этого хотите?

– Мортон во многих отношениях был неплохим человеком, – лорд Джеймс аккуратно подбирал слова. – Дарнли обманул его. Он знает Дарнли лучше, чем вы, я или даже сама королева. Кто-то сказал, что вы по-настоящему узнаете человека после того, как он предает вас, – он сделал паузу. – После нашего разговора в Крейгмиллере я ломал себе голову над тем, как мы сможем сдержать слово, данное королеве, и избавить ее от Дарнли. Я пришел к выводу, что Мортон знает наилучший способ.

«Да, убить его, – подумал Босуэлл. – Значит, таков твой план? Вот что ты собираешься сделать? Мы позволим вернуться в Шотландию его смертельному врагу, родственнику, которого он предал и которому уже приходилось убивать… – ему снова стало нехорошо. – Что, если они узнают мой секрет? Как они воспользуются им?»

– Так вы поговорите с королевой? – продолжал лорд Джеймс. – Разумеется, другие советники будут предлагать то же самое, но если вы присоединитесь к нашим голосам и к мнению королевы Елизаветы…

– Я уже сказал, что поговорю с Ее Величеством. Не так ли? Если вы советуете это сделать.

– Да, я настоятельно советую это сделать.

– Хорошо. Я сделаю это, как только представится такая возможность.

Босуэллу казалось, что у него под ногами разверзлась глубокая бездна. Убийство, измена и предательство – все сразу… к этому было трудно привыкнуть всего лишь за несколько часов. Он слабо улыбнулся.

– Отлично, – лорд Джеймс встал. Никаких приятных разговоров о погоде, церемониях или высокопоставленных гостях. Прямо к делу, то есть к убийству. – Я верю, что сейчас вы можете убедить королеву сделать что угодно. Даже подписать ее смертный приговор.

Он знал!

– Я только пошутил, – лорд Джеймс приподнял брови. – Должен сказать, у вас нездоровый вид. Вероятно, вам следует воздержаться от боя быков: там слишком много крови. Но, по возможности, постарайтесь поговорить с ней сегодня.

* * *

Роскошные недельные празднества подошли к бурному завершению, когда должен был состояться театрализованный штурм сказочного замка, воздвигнутого рядом с Королевским холмом. Это было сделано в лучших французских традициях, так как Замок любви осаждали влюбленные рыцари, а защищали belles dames sans merci[10]. Шотландец Джон Крисхольм, изучавший это искусство во Франции, в течение полутора месяцев трудился над строительством замка, и ходили слухи, что зрелище будет грандиозным. Всех в обязательном порядке пригласили на представление, так как оно обошлось в баснословную сумму.

Босуэлл, который, вместо того чтобы поговорить с королевой, старательно избегал ее общества, облачился в свой лучший наряд, выбрав жилет винного цвета с золотым шитьем, украшенный топазами, и атласные бриджи с пуфами над шелковыми чулками. Бархатная шапочка с пером дополняла костюм самого могущественного лорда Приграничья.

Он присоединился к толпе, выходившей из ворот замка и спускавшейся туда, где должно было состояться представление. В этот момент француз Парис потянул его за плащ.

– У меня есть послание для вас, – сказал он. – Не знаю, кто его принес: его подбросили в комнату, оно оказалось запечатанным воском.

Босуэлл отошел в сторону от шумной и нарядной процессии, сломал печать и прочитал записку.

«Прошу вас, немедленно приходите в мои личные покои».

Несколько слов, и больше ничего. Босуэлл сложил записку и сунул за пояс, а потом незаметно отделился от остальных и зашагал обратно.

Апартаменты королевы пустовали. Он открыл внешнюю дверь, ведущую в общие комнаты: в приемной стражи не оказалось. Потом он вошел в церемониальные покои с гладкими каменными полами и настенными гобеленами, изображавшими подвиги и любовь героев Античности, которые должны были придавать вес и формальность королевским аудиенциям. Они тоже пустовали. Резной позолоченный трон одиноко стоял под балдахином. Он миновал три внешних чертога и вошел во внутренние покои. Ни слуг, ни фрейлин королевы. Круглые подушки лежали, как свернувшиеся кошки, дремавшие в сумерках. Горела лишь одна свеча, но ее тусклый огонек был почти незаметным на фоне кроваво-красного заката за окнами, выходившими на запад.

Это то самое место, о котором она говорила? Он увидел маленькую дверь рядом с гобеленом, изображавшим один из подвигов Геракла – очистку Авгиевых конюшен, – которая была немного приоткрыта.

Она находилась там, Босуэлл знал это. Теперь придется встретиться с ней. Он протянул руку и постучался. Будь что будет… Он не испытывал страха: все уже зашло слишком далеко.

XVIII

Мария услышала тихий стук. Она ждала его, жестко выпрямившись на стуле; теперь ей не хотелось вставать и открывать дверь. Стук послышался снова, но уже более настойчивый.

Она хотела видеть его и одновременно не могла этого вынести. До тех пор пока она не увидит его во плоти, память о той ночи в часовне останется неизменной: прекрасной, совершенной, свободной от оценок, духовных исканий, обещаний и оправданий – божественным даром и сюрпризом.

«Лучше бы мне никогда не видеть его снова, – подумала она. – Лучше бы я умерла той ночью, умерла в тот момент, когда вернулась в свою постель».

Она торопливо прошла по двору, заметенному падающим снегом, промочив свои туфли. Возможно, она замерзла, но не заметила этого. Потом она устремилась в свою спальню, не обменявшись ни единым словом с мадам Райе или Мэри Сетон, и закрыла дверь. Там она легла в постель, совершенно счастливая, и провела ночь в блаженном полузабытьи.

Следующие несколько дней, наполненные празднествами, пролетели незаметно, будто она находилась в трансе. Она видела Дарнли, спускавшегося по крутой дороге в город, – вероятно, чтобы снова напиться, – но это не имело значения. Она даже заметила Арчибальда Дугласа, с мрачным видом прохаживающегося по двору. Она беседовала с сэром Кристофером Хаттоном, обратила внимание на его привлекательную внешность и праздно размышляла о том, нравится ли он Елизавете. Каждый день она проходила мимо часовни и почтительно склоняла голову, думая о ней как о самом священном месте, которое посещала.

Она не видела Босуэлла, хотя то и дело замечала его жену. Казалось, леди Босуэлл находится повсюду, словно она размножилась за одну ночь. Мария невольно косилась на нее, пытаясь распознать смысл ее нарядов. Если она носит зеленое платье, значит ли это, что Босуэллу особенно нравится зеленый цвет? Оделась ли она так для того, чтобы порадовать его?

Сначала она испытывала облегчение от того, что не видит Босуэлла. Потом она постепенно склонилась к мнению, что он избегает ее. Приближалось время, когда гости начнут разъезжаться по домам. Несмотря ни на что, ей придется вызвать его к себе. Будет немыслимо расстаться, не сказав друг другу ни слова, хотя в глубине души она предпочла бы поступить именно так. Ей было невыносимо думать, что его слова могут каким-то образом запятнать воспоминания об их последней встрече.

У него было много женщин, очень много. За последние дни она больше узнала о них, словно ради того, чтобы наказать себя. Судя по всему, он уже дважды был женат – вернее, обручился с Джанет Битон и состоял в гражданском браке с женщиной из Норвегии. Разумеется, ни один из этих союзов не предполагал никаких взаимных обязательств, в отличие от церковного брака. Но что они значили для него?

Теперь стук стал громким и требовательным. Мария встала и открыла дверь.

Тем не менее она оказалась не готова к новой встрече с ним, после того как остро переживала события предыдущих дней. Он стоял перед дверью, совершенно реальный и изнывавший от нетерпения.

– Входите, – пробормотала она и отступила в сторону.

Он почти вбежал внутрь и сразу же закрыл за собой дверь.

– Вы заставили меня ждать так долго, что кто-нибудь наверняка заметил меня!

Он выглядел раздосадованным. Это уже отличалось от всего, что она воображала. Настоящий Босуэлл вызывал у нее чувство неловкости.

– Я позаботилась о том, чтобы здесь никого не было, – сказала она. – Все отправились смотреть на штурм замка.

– Если он действительно обошелся так дорого, как говорят, мы тоже должны посмотреть на это. Если нас там не увидят, то возникнут вопросы.

– Мы скоро будем там… конечно, порознь, – она жестом предложила ему сесть на одну из огромных подушек у камина. Он подчинился, и она устроилась напротив него, расправив юбки так, чтобы они полностью закрывали подушку, и сцепив руки на коленях.

– Вы все-таки пришли, – наконец произнесла она.

– Мария – надеюсь, я могу называть вас так, когда мы наедине… пожалуйста, не начинайте.

– Не понимаю, что вы имеете в виду, – треск дров в камине почти заглушал ее слова.

– Я хочу сказать, не начинайте обсуждать вашего мужа, что мы будем делать дальше и так далее. Что случилось, то случилось, но я не намерен продолжать это. Вы можете смеяться или называть меня трусом. За мной водится много грехов, но я никогда не был любовником замужней женщины.

– Значит, вас пугает не моя корона, а мое обручальное кольцо?

– Да, – он улыбнулся. – Мне стыдно признаться в этом, и я могу показаться пуританином, но это одна из непозволительных вещей в моем кодексе чести. На прошлой неделе я нарушил его, пусть даже в порыве страсти. Если я повторю свой проступок, это будет уже хладнокровное решение.

– Вы понимаете, что за это я и люблю вас? – спросила она. – За эти самые твердые принципы. Они делают вас тем, кто вы есть.

– Пожалуйста, Мария, прекратите! Разве мы не можем просто забыть обо всем? Я буду верно служить вам, как и раньше, но предпочитаю больше не оставаться с вами наедине. Это опасно.

Босуэлл спокойно смотрел на нее. Рана на его лице превратилась в шрам и вскоре станет лишь воспоминанием. «Он хочет, чтобы ночь в часовне превратилась в такой же шрам», – подумала она.

– Значит, вы готовы больше никогда не встречаться со мной, кроме как по необходимости и в присутствии других людей, – тихо сказала она. – Вы никому не скажете, что произошло между нами, постараетесь забыть об этом и со временем добьетесь успеха.

– Да, – он не отводил взгляда.

– Я не забуду об этом, – сказала она.

– Если вы так решили, я не могу вам помешать.

– О, Босуэлл, я люблю вас! Я не могу отпустить вас в Приграничье и делать вид, будто ничего не случилось!

– Вы должны это сделать. Если вы не сможете удержать нашу связь в тайне, мы оба обречены.

– Неужели я вам безразлична? – она ненавидела себя за то, что задала этот вопрос. Это была мольба, а сама она выглядела не лучше нищенки, клянчившей подаяние у ворот, от которых начинался подъем к замку, или собиравшей объедки с чужого пира.

– Нет, не безразличны. Так было с тех пор, как я впервые увидел вас еще маленькой девочкой во Франции, – он крепко обнял ее за плечи, но в его объятии не было страсти, лишь нежность.

– Вы видели меня во Франции? – слабым голосом спросила она. – Но как?

– Я много раз видел, как вас несли в паланкине или везли в карете. Разве я никогда не рассказывал, что жил во Франции, когда вы были еще ребенком?

– Нет, никогда. Я не знала. Что вы там делали?

– Учился в Шотландском колледже, в Сорбонне. Я жил в комнате неподалеку от стены Филиппа-Августа[11]. И я видел, как вы проезжали в карете в Лувр или на турнир по улице Сент-Антуан. Тогда я смотрел на вас и думал, что вы самое прекрасное и очаровательное дитя, которое мне приходилось видеть. Вы заставляли меня гордиться тем, что я шотландец! Я указывал на вас своим знакомым и говорил: «Она из Шотландии; видите, какие у нас красивые девочки!» Вы были гораздо красивее, чем принцессы династии Валуа!

Он так близко наклонился к ней, что она чувствовала тепло его дыхания.

– Вы видели меня? – продолжала спрашивать она.

– Я наблюдал за вами. Я даже посещал эти дурацкие турниры ради того, чтобы увидеть вас. Вы были там в окружении Гизов и Валуа, но ваш блеск затмевал их. Вы казались… ангелом!

Он грустно усмехнулся, словно вспомнив об утраченном сокровище.

– Вы были там, когда… когда убили короля?

– Нет. Когда мне исполнился двадцать один год, я вернулся в Шотландию, чтобы вступить в наследство. Это было до вашей свадьбы, – теперь его губы находились так близко к ее уху, что он почти целовал ее.

– Я люблю вас, – сказала она, уткнувшись лицом в его плечо. – Не оставляйте меня.

Мария поцеловала его в шею и почувствовала, как он вздрогнул. В ответ он поцеловал ее ухо, как она и надеялась; она повернула лицо к нему и потянулась к его губам. Он не стал медлить и поцеловал ее со страстью, тем более пылкой, что ему приходилось бороться с собой.

– Любите меня и разделите мою судьбу, – прошептала она. – Я не могу вас оставить.

– Мы не можем быть вместе, но не можем расстаться, – ответил Босуэлл. – Что за утонченная пытка! – он отпустил ее. – Я не знаю, что делать, куда пойти и даже как жить с этим.

– Вы сказали, что это противоречит вашим принципам. Я понимаю и уважаю это. В то же время я не могу этого вынести.

– Но я не могу так жить! – его лицо страдальчески исказилось. – Что происходит с мужчиной, когда он не может жить в соответствии со своими принципами? Может ли любовь стать достаточной наградой или компенсацией за это? Я не знаю. Никто в Шотландии еще не совершал таких вещей ради любви: мы не слывем великими любовниками. У шотландцев не было своих Тристана и Изольды, Ланселота и Гвиневры, Париса и Елены или Антония и Клеопатры.

– Тогда мы будем первыми.

– Первыми, кто будет вести себя как язычники? – Босуэлл опустился на колени и посмотрел на турецкий ковер, расстеленный перед камином. – Неверные часто создают необыкновенно красивые вещи. Даже их ятаганы покрыты гравировкой и усыпаны драгоценными камнями. Стены их домов, мечетей отделаны плиткой с изящными узорами, специально обожженной, чтобы сохранить их, – он посмотрел на нее. – Мир велик, миледи.

Мария опустилась на колени рядом с ним:

– Нет, он очень мал. Он только здесь, в этой комнате, где мы находимся.

– Наша трагедия в том, что это не так. Эта комната со всех сторон окружена Шотландией, а она не отличается снисходительностью к грешникам. Для того чтобы оказаться в большом мире, мы должны бежать из Шотландии, где нас забьют камнями и заклеймят позором как преступников. Вы этого хотите?

– Нет. Я верю, что мы каким-то образом сможем избежать этого. Судьба должна быть благосклонной к нам, Босуэлл. Мы это заслужили.

– Все влюбленные так думают, но нам придется иметь дело не с судьбой, а с людьми. Судьба – это всего лишь итог человеческих поступков.

Теперь в комнате уже почти стемнело. Вскоре должно было начаться представление со штурмом замка.

– Мария, – сказал он. – Если мы хотим выжить и поставить людей на службу нашей «судьбе», то должны быть хладнокровными со всеми, кроме нас самих. Скажите, вы думали о моем предложении насчет Мортона, Линдсея и других изгнанников? Вы позволите им вернуться?

– Да, если вы советуете это сделать, – ответила она. – Но я никогда не позволю вернуться троим, худшим из всех! Джорджу Дугласу, который заколол Риччио у меня на глазах, Патрику Беллендену, который бросился на меня с рапирой, и Эндрю Керру из Фоудонсайда, который приставил пистолет к моему боку, а потом грозился убить меня. Я никогда не разрешу им вернуться в Шотландию, никогда!

– Да будет так, – произнес он. – Вы чрезвычайно милосердны.

В этот момент до них донесся глухой хлопок. Мария подбежала к окну.

– Замок! – воскликнула она. – Смотрите, он взрывается!

Босуэлл подошел к окну и стал смотреть, как стены потешного замка на лугу далеко внизу, желтые от пожара внутри, начали рушиться. Огненные шары летели с бастионов и взрывались при ударе, рассыпая клубы искр. Потом сооружение внезапно взорвалось, взметнув в вечернее небо каскады разноцветных фейерверков.

XIX

Дарнли нервно расхаживал из конца в конец своей просторной, роскошно обставленной комнаты. Время от времени он поглядывал на потолок с резными медальонами, почти незаметными в сгустившихся сумерках.

«Вот они, – подумал он, – те штуки, которыми лорд Джеймс пугал ее в детстве. О, она рассказывала мне об этом… когда любила разговаривать со мной. Еще недавно она могла часами говорить о себе, о своем детстве и своих маленьких секретах.

А теперь она даже не приближается ко мне, не говоря уже о наших беседах!»

Он содрогнулся от гнева и остановился у стола в центре комнаты, чтобы налить вина в высокий бокал. Возможно, это немного улучшит настроение. Боже, он чувствовал себя ужасно: у него ныли суставы и постоянно болела голова. Но соизволила ли она хотя бы поинтересоваться его здоровьем? Нет!

«Даже когда я сообщил ей через слугу, что меня не будет на крещении, она не снизошла до ответа, – подумал он. – Только это еще могло вызвать ее любопытство или встревожить ее. Но она преспокойно отправилась развлекать французов, англичан, церковников и бог знает кого еще. И это здесь, в Стирлинге, где мы тайно обвенчались! Она даже приказала убрать мою серебряную тарелку на банкете».

Сука!

Дарнли сильно хлопнул ладонью по крышке стола. Эхо от удара отдалось в его голове и усилило болезненную пульсацию. Он почувствовал, что вспотел. Когда он провел рукой по лбу, то с ужасом нащупал какие-то плотные бугорки. Тревожно вскрикнув, он нашарил на столе ручное зеркало в вышитом чехле и посмотрел на свое отражение. Странные зернистые бугорки усеивали не только его лоб, но и щеки.

Они казались жутко знакомыми. Он видел такие отметины на лицах некоторых женщин в борделе… но только не тех, которых выбирал для себя. И в последнее время он испытывал сильный зуд в паху, но потом все вроде бы прошло…

Посреди лихорадочно скачущих мыслей его пронзил ледяной укол страха.

«Сифилис. Похоже, у меня сифилис».

Дарнли обдало жаркой волной гнева.

«Нет, я этого не заслуживаю! Это она заслуживает!»

Может быть, ему удалось заразить ее? Он облегченно вздохнул, но потом снова нахмурился.

Нет. Они не были вместе уже несколько месяцев.

Дарнли потрясенно опустился на табурет. Следующая мысль ошеломила его еще сильнее: «Теперь мы никогда не будем вместе!» Казалось, весь мир рушился вокруг него.

«Я люблю ее! Почему она не любит меня?»

Он разрыдался и спрятал лицо в ладонях, содрогаясь от слез.

«Почему она отвернулась от меня? Из-за Риччио? Но я умолял ее простить меня и вывез в безопасное место… Из-за моего пьянства? Но я пил лишь потому, что она мучила меня! То же самое было и со шлюхами.

Нет, из-за него… из-за Босуэлла! Как она бросилась к нему в замок Эрмитаж… как она смотрит на него… мне знаком этот взгляд!»

Он заметил красноватые отблески далеко внизу и подошел к окну. Замок стоял, словно красный цветок на снегу. Его тонкие стены из гипса и картона светились изнутри, как фонарь. Вокруг него растеклось темное пятно людской толпы. Ах да, это был бессмысленный штурм потешного замка с фейерверками, на который она потратила столько денег. Она больше беспокоилась об этом, чем о своем муже!

Снизу донеслись крики, когда пламя взметнулось выше, и рыцари за стеной запустили огненные копья. Потом они внезапно выбежали из замка, размахивая знаменами и громко вопя. Замок расцвел багровым маревом, а потом рассыпался на части; громадные куски пылающего материала уносились вверх в языках пламени. Взрыв выбросил в небо столб обломков, словно из жерла вулкана.

«Я хочу умереть, – подумал Дарнли. – И я хочу, чтобы она умерла. Если мы не можем быть вместе, то я хочу, чтобы мы умерли на руках друг у друга. Тогда я буду знать, что никто другой не сможет получить ее, и уйду счастливым».

Гулко бухнул очередной взрыв.

«Порох вполне сойдет. Понадобится больше, чтобы взорвать дом, но это будет небольшой дом, не обязательно дворец».

И тогда жестокая королева умрет, умрет, умрет…

– И ты будешь моей навеки, – прошептал он, наблюдая за тем, как пламя рвет на части хрупкое сооружение.

XX

Послы уехали из Стирлинга; другие придворные со своими кортежами тоже постепенно начали прощаться. Они разъехались по домам примерно в течение недели. Мария наслаждалась тайными встречами с Босуэллом, которые она организовывала, шепча инструкции почти на виду у знатных гостей.

«Встретимся в моих личных покоях… В пустых комнатах, оставленных графом Атоллом… В башенной комнате, которая выходит на Королевский холм…»

И он был там, ожидая ее, изголодавшись по ней и как будто забыв о своих сомнениях. В холодных местах они могли только обниматься, целоваться и разговаривать, но в теплых покоях, до того как убирали кровати – а слуги всегда оставляли время для проветривания покрывал и матрасов, – они избавлялись от всего, что отделяло их друг от друга, и радовались своей наготе. Мария распускала волосы, которые служили ее единственной мантией, а Босуэлл гладил и целовал их, как будто они были живым существом. Она ложилась на спину и свешивала голову с кровати, обнажая изгиб длинной шеи с полупрозрачной алебастровой кожей, и он мог видеть, как в венах пульсирует кровь. Ее тело было безупречно стройным, и при определенном освещении она казалась ожившей статуей.

– Ты богиня, которой тебя провозгласил Ронсар, – шептал он. – Но он мог видеть тебя такой лишь в поэтическом воображении… надеюсь!

Она смеялась:

– Тогда я одевалась в белое.

– Ты и сейчас одета в белое, в твою изысканную кожу.

Все внутренние запреты как будто оставили его вместе с моральными принципами.

Но они не могли насладиться друг другом в полной мере: трудности с организацией встреч, необходимость соблюдать осторожность и постоянное внимание со стороны мешали этому. Лежать вместе в настоящей постели, в комнате с камином – все это было редкой и желанной наградой.

Кроме того, ему приходилось регулярно умиротворять леди Босуэлл, задававшую вопросы, становившуюся все более беспокойной и желавшую уехать.

В день Рождества Мария созвала оставшихся лордов: Джеймса, Мейтленда, Аргайла, Хантли и Эрскина. Она развернула указ о прощении для изгнанников и медленно зачитала его.

– Все перечисленные получают мое прощение и могут вернуться, – сказала она. – Вы можете принять своих братьев и молиться о том, чтобы это положило конец любой вражде и разногласиям.

В тот же вечер Дарнли оседлал свою любимую белую лошадь, тайком выехал из Стирлинга и направился в Глазго, во владения своего отца.

XXI

В сочельник накануне Крещения Мария наблюдала за тем, как Мэри Флеминг – ее пламенная Фламина – выходит замуж за Мейтленда. Церемония состоялась не в Королевской часовне – из-за нехватки гостей, – а в личных покоях королевы. Мейтленд с видом довольного собственника поглядывал на свою невесту. Он терпеливо ждал почти пять лет, разрешил проблемы, связанные с разницей в возрасте, и пережил все политические смуты, то приближавшие, то отдалявшие его от королевы, которой он поклялся служить.

Мария с нежностью смотрела на Фламину. Она надеялась, что подруга ее детства будет счастлива с «Хамелеоном», как называли Мейтленда его политические противники.

«Пусть он никогда не изменит своих чувств к ней с такой же легкостью, как меняет союзников, – подумала она. – Пусть он обретет в своей супруге ту единственную, которой он сможет хранить верность».

– Теперь Дарнли уехал, мы наконец освободились от него, – прошептала Мария Босуэллу, проходя мимо него во время танца. Ее охватило пьянящее чувство свободы. – Приходите в дальнюю комнату моих личных покоев.

Босуэлл нахмурился и почти незаметно покачал головой.

– Слишком опасно, – пробормотал он немного позже, когда смог вставить эти слова в короткий промежуток между невинными фразами, произнесенными перед сияющим Мейтлендом. Леди Джин стояла рядом со своим мужем и смотрела на него очень внимательно, широко распахнув глаза. Она крутила обручальное кольцо на пальце.

Умышленно?

– Мы желаем вам всевозможных радостей, – сказала она своим низким сонным голосом. – Брак полон неожиданностей, но со временем он становится все ярче, как золотое кольцо, – и она с явной гордостью показала свое.

– Давай потанцуем, – предложил Босуэлл. – Я выучил этот танец во Франции.

– Ах, Франция… Когда-нибудь ты должен отвезти меня туда…

Мария не расслышала окончание фразы, так как Босуэлл увлек жену в гущу танцоров, но она видела, как графиня улыбается ему и прикасается к его плечу, и заметила его ответную улыбку.

Боль пронзила ее душу. Как ей может быть настолько больно, если она знает, что он любит ее? И как может быть, что она не увидится с ним сегодня ночью?

Внезапно ей стало душно от музыки, факелов и всеобщего веселья. Ей хотелось уйти из зала и ждать прихода Босуэлла. Но вместо этого ей пришлось улыбаться, танцевать, пить сладкое вино, целовать Мэри Флеминг и подшучивать по поводу первой брачной ночи.

– Твоя кровь Стюартов сразу же покажет себя, – сказала она. – Страсть течет в твоих жилах.

Была ли эта страстная кровь благословением или проклятием?

– Я наконец-то выпущу ее на волю, – ответила Фламина. – Притом с благословения церкви!

Позднее Босуэлл прислал ей записку, и когда его жена следующим утром отправилась на охоту, они быстро и страстно занялись любовью в его комнатах. По его словам, пришло время разлуки. Жена донимала его вопросами, почему они так долго остаются в Стирлинге: ей не терпелось вернуться в свой любимый замок Крайтон, где она занималась отделкой и меблировкой.

– Кроме того, она спешит составить наши завещания и уладить дела с наследством, – добавил Босуэлл.

– Но ты не спишь с ней! – воскликнула Мария. – Как же она может волноваться о своих наследниках?

– Есть братья, другие члены семьи…

– Ты не спишь с ней!

– Мария, будь благоразумна…

– Нет! Ты обещал! Ты не должен!

– Я никогда не обещал этого. Я обещал всегда любить тебя.

– И спать со своей женой? – взвизгнула она.

– Тихо! – приказал Босуэлл. – Хочешь, чтобы нас увидел весь замок? Как я могу не спать с ней? Неужели ты думаешь, что она не заподозрит меня, если я перестану это делать?

– Значит, она жаждет твоих ласк и получает их по законному праву? Настоящая леди Джейн Гордон…

– Прекрати. Ты говоришь, как обычная назойливая любовница, а не королева. Я этого не потерплю! С меня хватило таких женщин – ревнивых, плаксивых, прилипчивых…

Босуэлл попытался поцеловать ее, но мысль о нем в постели с его женой была ей так отвратительна, что она отвернулась.

– Не будь обычной женщиной, – сказал он. – Мне нужна королева.

– Ты должен уехать?

– Да, должен.

– Когда?

– Примерно через неделю, когда переменится погода. Четырнадцатое января, день святого Илариона, считается самым холодным в году. Его называют «ледяным святым». Я дождусь этого дня.

К четырнадцатому января у Марии появились другие заботы, кроме отъезда Босуэлла. Из Глазго, куда Дарнли вернулся к своему отцу, пришло известие, что он болен сифилисом. Мария сама чувствовала себя больной, но по другой причине: она была беременна.

Она должна рассказать Босуэллу до его отъезда! После осторожных расспросов о его местонахождении она узнала, что он ушел на конюшню следить за навьючиванием лошадей. Ему предстояло проехать сорок миль по холодной погоде, и снаряжение имело важное значение. Он не собирался отправляться в путь без теплых попон, инструментов, свечей и дополнительного провианта и не мог доверить конюхам такую ответственную работу.

Под предлогом желания увидеть, как ее любимая белая кобыла Ледисмит выздоравливает после загадочной болезни, от которой распухали бабки, Мария тихо вошла в конюшню. Поскольку все знали о ее любви к лошадям и она часто бывала здесь, конюхи не проявили излишнего любопытства.

Босуэлл с озабоченным видом осматривал подковы своего коня. Когда он поднял голову и увидел ее, на его лице отразилось недовольство, быстро перешедшее в гнев.

– Вы хотите раскрыть нашу связь без всякой необходимости? Мы уже попрощались. Теперь идите!

Он взглянул на младших конюхов, копошившихся в стойлах. До сих пор они не смотрели в их сторону.

– Да, Ваше Величество, я посмотрю, есть ли сообщения от Моретты. Последнее, которое я получил в Эдинбурге, гласило, что он недавно выехал из Парижа, – Босуэлл повысил голос, когда говорил это. – Жаль, что он пропустил саму церемонию.

– Босуэлл! – она схватила его за рукав. – Я не могу сообщить об этом в письме! – Она наклонилась и прошептала ему на ухо: – Боюсь, я беременна. Теперь мне придется отправиться к Дарнли в Глазго.

– Нет! Он же болен. Вы не должны…

– Я не собираюсь спать с ним, но все должны увидеть, что мы снова вместе. То, что происходит между нами наедине, нельзя подтвердить или опровергнуть.

– Там опасно!

Ближайший конюх повернул голову и лукаво улыбнулся.

– Говорю вам, я не собираюсь даже прикасаться к нему, – прошептала она в ответ.

– Глазго сам по себе опасный город. Там полно Леннокс-Стюартов, и сам граф Леннокс то и дело объезжает свои владения.

– Леннокс болен.

– Он делает вид, что болен. Я не могу позволить вам отправиться туда одной. Я должен… Ходят слухи, что отец и сын задумали нечто чудовищное против вас. Леннокс продемонстрировал свои намерения, когда не приехал на обряд крещения. Я слышал…

– У меня нет выбора. – Разве он этого не понимает?

– Избавьтесь от ребенка. У Джанет Битон есть средства…

– У вашей старой любовницы, которая слывет ведьмой? Лекарство может оказаться хуже, чем само мое состояние! – она снова повысила голос.

– Говорите тише, – прошипел он. – Я хорошо слышу. Но так или иначе, ее средства действуют.

– Я не стану связываться с колдовством.

– Это не колдовство, а простые народные снадобья, – не услышав ответа, он быстро огляделся. – Вы не должны ехать в Глазго! Мария, я умоляю вас…

– Если у вас нет точных сведений, то я должна буду это сделать.

Босуэлл пожал плечами и покачал головой:

– Это всего лишь слухи. Но, Мария, похожие слухи витали повсюду перед убийством Риччио. Даже Сесил знал о них в Лондоне. Дарнли хочет получить корону. Убийцы Риччио обещали ему это за его участие в заговоре. Теперь он знает, что вы ищете способы освободиться от него. Он должен что-то сделать, и поскорее, пока состоит в официальном браке с вами.

– Я не доверяю ему и буду настороже, – она наклонилась к Босуэллу, но вовремя остановилась. Нельзя прикасаться к нему. – Я не верю, что он на самом деле хочет причинить мне вред.

– Молюсь о том, чтобы вы не ошиблись.

– До свидания. Я напишу вам из Глазго и передам все его слова, поэтому, если что-нибудь случится, у вас будут доказательства и он никогда не получит корону.

– Я буду ждать ваших писем. И… храни вас Бог.

XXII

Через несколько дней Босуэлл трясся на изрытой заледенелой дороге между замком Крайтон, где оставил свою жену командовать рабочими, вырезавшими новые дубовые панели для обшивки парадного зала, и Уиттингемом, крепостью Дугласов, расположенной в пятнадцати милях оттуда. Январь был не лучшим временем даже для коротких поездок, но положение Марии не оставляло иного выбора. Сразу же после ее визита и «примирения» с Дарнли ее нужно было сделать вдовой. Ничего другого не оставалось.

То, что он сказал ей, было правдой. Ходили слухи о том, что Дарнли и его отец задумали заговор против Марии, который мог привести к захвату короны – разумеется, от имени маленького принца, – но точное время, место и количество заговорщиков оставались для него загадкой.

«Если бы моим разведчикам платили так же хорошо, как шпионам Сесила, то я бы уже все знал», – грустно подумал он и плотнее запахнул шарф на шее.

«Но с другой стороны, не имеет значения, что задумал этот слабый, вечно хнычущий глупец, если я нанесу упреждающий удар».

Он не мог отделаться от гнетущего чувства. Добрая открытая схватка всегда радовала его, но все эти заговоры и закулисные, изначально трусливые способы разбираться с врагами были ему не по душе.

«Связь с королевой привела меня к этому, – думал он. – Она превратила меня в паяца, такого же фальшивого, как остальные придворные. Я ненавижу это. Но теперь, когда она беременна, я не могу так просто все оставить».

Громадная каменная башня Уиттингема возвышалась над тускло-коричневыми ветвями спящего леса у подножия холмов Ламмермюир. Босуэлл рысью въехал во двор и отдал свою лошадь слуге, дрожавшему от холода. Внутри его ожидали граф Мортон, Мейтленд и Арчибальд Дуглас, любимый подручный Мортона: мошенник, бандит и головорез.

– Ага, вот и он! – они повернулись, приветствуя его, и предложили кружку подогретого эля.

– Своевременность – большое достоинство, – заметил Дуглас. – Теперь мы можем приступить к делу.

В отличие от придворного ритуала здесь не предусматривалось никаких формальностей и обмена любезностями, хотя Босуэлл не смог удержаться от обращения к Мейтленду:

– Итак, мистер секретарь, как видно, даже медовый месяц не может отвлечь вас от важных обязанностей, таких как планирование убийства.

– Помолчите! – Мортон выступил вперед. – Мы будем совещаться снаружи.

Босуэлл постучал по сырым серым камням.

– Даже у стен есть уши, да? – он сделал глоток теплого эля. Ему хотелось провести еще несколько минут у камина, чтобы онемевшие пальцы хотя бы начало покалывать.

– Вы не оригинальны, и это разочаровывает меня, – заявил Мейтленд.

– А меня разочаровывает ваше равнодушие к молодой жене. Но долг зовет, – Босуэлл допил эль и надвинул шляпу на уши. Они вышли на улицу, ежась от холода.

– Там, возле тиса, – сказал Арчибальд и указал на огромное дерево, одиноко стоявшее примерно в ста футах от башни и окруженное замшелыми валунами. Они осторожно направились туда через поле, поскальзываясь на камнях и набирая снег в сапоги.

Дерево с широко раскинутыми, низко висящими ветвями напоминало походный шатер, защищавший их от ветра. Мортон устроился на одном из плоских камней и расстелил под собой плащ.

– Вы можете смеяться, – сурово обратился он к Босуэллу. – Но шпионы буквально повсюду, и чрезвычайно важно, чтобы никто не мог подслушать нас.

Мейтленд заговорил первым:

– Проблема проста, джентльмены. Королева сожалеет о своем браке с лордом Дарнли. Мы сожалеем о ее браке. Нет никого, кто не сожалел бы об этом, кроме самого Дарнли и его гордого отца. Пора покончить с ним самым подобающим образом: «пока смерть не разлучит нас». Недавно я сам произнес эту клятву, и она вдохновляет меня.

– Да, – согласился Босуэлл. – Развод, судебное решение – это оставляет слишком много нерешенных вопросов.

– И не приводит к наказанию преступника! – отрезал Мортон. – Он предал нас в деле Риччио, пошел против собственного клана – Дугласов! Это непростительно! Я много месяцев размышлял об этом, пока находился в изгнании, сначала в Англии, потом во Фландрии, а потом снова в Англии.

Его темные глаза сверкнули.

– Значит, вы нанесете первый удар? – спросил Арчибальд. – Таким образом вы поддержите семейную традицию и воспользуетесь фамильным мечом. Он не зря находится у вас на хранении.

Мортон почесал кудрявую рыжую бороду.

– Я не смею, – наконец произнес он.

– Что? – Босуэлл не верил своим ушам. – Зачем же мы тогда собрались здесь? Зачем вернули вас в Шотландию?

– Не могу, – хрипло ответил Мортон. – Я только что получил королевское помилование за одно убийство и не осмеливаюсь так быстро совершить другое.

Поднявшийся ветер засвистел в ветвях тиса. Все молча смотрели на Мортона, пока он не выкрикнул:

– Я презираю его и с радостью нанес бы не только первый удар, но и все остальные… если бы королева поручила мне это сделать.

– Она поручила это всем нам, и вам в том числе, – бросил Мейтленд. – Мы все обсудили в Крейгмиллере, и она выдвинула единственное условие: это не должно запятнать ее честь.

– Но это так и осталось неопределенным, – признал Босуэлл. – Она объявила, что хочет обрести свободу. Когда она сказала «это», то имела в виду освобождение от своего супруга любым подходящим способом.

– Сделайте это, и она впоследствии поблагодарит вас, – сказал Арчибальд.

– Только по ее прямому письменному указанию, – упрямо возразил Мортон.

– Она даст такое указание, – отозвался Арчибальд.

– Тогда вы получите его!

– Я так и сделаю, – раздраженно ответил Арчибальд. – В самое ближайшее время.

– Но как мы это сделаем? – настаивал Мейтленд. – Нам нужно прямо сейчас разработать план, потому что, – он насмешливо кивнул в сторону Арчибальда, – сейчас мы хорошо защищены от шпионов.

– Заколоть его кинжалом под открытым небом, – предложил Босуэлл. – Он любит соколиную охоту даже в плохую погоду. Будет легко заманить его в какую-нибудь пустошь, а потом…

– Нам придется убить его слуг, Стэндена и Тейлора.

– Вы упускаете из виду тот факт, что лорд Дарнли знает о вашей ненависти к нему, а потому не примет никаких предложений, касающихся охоты или верховой прогулки, если они будут исходить от вас, – ровным голосом произнес Мейтленд.

Мортон разочарованно покачал головой.

– Это правда. Но убийство во дворце – дело очень рискованное: слишком много людей вокруг. Посмотрите, что произошло с Риччио!

– Мы можем устроить засаду во время его переезда из одного дворца в другой, – предложил Арчибальд. – Тогда все можно будет списать на разбойников.

– Хм-м-м, возможно, – согласился Мейтленд. – Все зависит от того, насколько большой отряд будет сопровождать его.

– Мы можем подстеречь его, когда он будет направляться на соколиную охоту, – сказал Босуэлл. – Это даст нам преимущество: он будет находиться в уединенном месте и в сопровождении лишь немногих спутников.

– Тогда кто-то должен сообщать нам о его передвижениях, – заметил Мейтленд. – Это значит, что нам придется привлечь к заговору человека, очень близкого к нему.

– Известно, что сэр Джеймс Бальфур водит дружбу с ним, – сказал Арчибальд. – Его можно подкупить.

– Но он может выдать нас ему, – возразил Босуэлл.

– Может быть, яд? – поинтересовался Мейтленд, не обращаясь ни к кому в отдельности. – Это старинное средство всегда под рукой.

– Опять-таки нам понадобится кто-то достаточно близкий к нему, чтобы отравить его, – указал Мортон.

– На пиру это может быть не так трудно.

– Возможно, самый простой путь будет наилучшим, – Мейтленд оживился, словно его посетила удачная мысль. – От имени королевы арестуем его за государственную измену, а когда он начнет сопротивляться, убьем его. Разумеется, в целях самообороны.

– Получите ее распоряжение, – обратился Мортон к Арчибальду. – Я буду горько разочарован, если не смогу отомстить за предательство.

XXIII

Мария смотрела на Арчибальда Дугласа, смуглолицего убийцу, который принадлежал к «черным Дугласам», ветви клана, отколовшейся от «красных Дугласов». Он обратился с просьбой о личном разговоре с ней, и накануне своего отъезда в Глазго она согласилась. Но когда он шепотом сообщил свою просьбу, она едва могла поверить этому.

– Нет! – воскликнула она. – Нет! Я не хочу даже слышать о такой подлости! Прочь с глаз моих!

Разрешение на убийство Дарнли? Из всех людей она как никто другой хотела, чтобы Дарнли оставался в живых. Мертвецы не зачинают детей.

Она даже отправила Бургойна в Глазго для осмотра и лечения Дарнли, чтобы болезнь не зашла слишком далеко, прежде чем она сможет встретиться с ним и провести хотя бы одну ночь вместе с ним за закрытыми дверями.

Явно взволнованный, Босуэлл поспешил в Эдинбург и теперь настаивал, чтобы они с Хантли сопровождали ее большую часть пути в Глазго. Радуясь встрече с ним под любым предлогом, Мария была тронута его заботой. По пути она договорилась переночевать в Каллендер-Хаус, семейном доме Мэри Ливингстон. Там она могла быть уверена в своей безопасности и имела возможность увидеться с Пышкой. Хотя Мэри Ливингстон регулярно возвращалась ко двору со своим маленьким сыном, за последние два года им редко удавалось побеседовать наедине.

День в конце января, когда они выехали из Эдинбурга, выдался сравнительно теплым. Так или иначе, путь изобиловал болотами и часто был завален упавшими деревьями и глыбами льда, так что они двигались медленно. Босуэлл ехал впереди, бдительно осматривая дорогу по обе стороны. Марии очень нравилось видеть его в седле. Его рыжеватые, гладко зачесанные волосы блестели в косых лучах зимнего солнца.

«Интересно, будут ли у моего ребенка рыжие волосы», – подумала она и испытала до сих пор незнакомое чувство вины, смешанной с восторгом. Ребенок. Она носит его ребенка!

Она плохо себя чувствовала сегодня утром, и поездка причиняла ей значительные неудобства, если не считать того, что она проводила время в его обществе. Она даже радовалась легкой тошноте и головокружению как доказательству существования ребенка.

Босуэлл пытался намекнуть, что у него есть сведения для нее, но до сих пор им не удавалось поговорить наедине. Пятьсот конников в блестящих стальных доспехах окружали их со всех сторон и вытянулись почти на милю вслед за ними, словно хвост дракона.

К раннему вечеру они приехали в Каллендер-Хаус в окрестности Фолкерка; понадобился почти целый день, чтобы проехать двадцать пять миль. Когда солнце заходило за каменную башню, окрасив ее грубые стены розовым цветом, Мария с радостью спешилась и вошла в открытую дверь, за которой ожидал лорд Ливингстон со своей женой и дочерью. Мария поспешила к ним и обняла своих старых друзей.

Мэри Ливингстон – пышногрудая, круглолицая, с ее простой жизнью… Судя по всему, она была всем довольна. Она выглядела более здоровой, чем любая из придворных дам.

Тем вечером они исполняли французские песни, которые Босуэлл знал в совершенстве, предавались воспоминаниям и сдержанно беседовали. Все казалось мирным и безмятежным.

На лестнице, ведущей в их комнаты, Босуэлл смог наклониться к ней и прошептать:

– Будьте вдвойне осторожны. Теперь мне известно, что Леннокс вступил в сговор с влиятельными силами на континенте. Он тайно получил деньги от Папы Римского, и сюда прибыл некий иезуит с секретным поручением.

– Но я католичка, – прошептала она в ответ. – Зачем Папе строить козни против меня? Должно быть, это неверные сведения.

– Нет. Согласен, сначала они могут показаться странными, но…

Лорд Ливингстон подошел к ним, подробно расписывая свои апартаменты и одновременно извиняясь за них.

– … Прошу прощения, они могут показаться слишком тесными, но новые покрывала только что доставили из Парижа. Уверен, они вам понравятся…

– Я не сомневаюсь, – ответила Мария. Ей снова стало нехорошо, и она хотела поскорее лечь. С другой стороны, ей нужно было дослушать Босуэлла.

Но его вежливо препроводили в другое крыло дома, и им пришлось расстаться.

Когда Мария вытянулась на кровати и закрыла глаза, пытаясь отдохнуть и успокоить неприятное чувство в желудке, Мэри Ливингстон пришла пожелать ей спокойной ночи. Она немного помедлила, стоя в изножье постели, и при виде любимого и знакомого лица у Марии отлегло от сердца. Ей хотелось откровенно поговорить с Пышкой, но когда она подумала об этом, то поняла, какая пропасть отделяет ее от всей прошлой жизни. Она не могла довериться Пышке и любому из тех, кто знал ее раньше. Не осталось никого, с кем она могла бы поделиться своими тайными мыслями. Никого, кроме Босуэлла.

Без него она осталась совершенно одна.

Они расстались ранним утром. Босуэллу предстояло вернуться в Эдинбург, а потом обратно в Крайтон, а Марии – проехать еще двадцать пять миль до Глазго. Лорд Ливингстон вызвался сопровождать ее и занял место Босуэлла.

По мере того как они продвигались вперед по зимнему ландшафту, все глубже проникая на враждебную территорию Леннокс-Стюартов, Мария испытывала растущее беспокойство. Западная часть Шотландии имела другие порядки и собственных вождей.

По пути они обогнули высокие земляные валы – остатки второй римской стены, носившей имя Антонина, теперь полностью заросшие кустарником. Мария ощутила гнетущую печаль, когда вспомнила, что Дарнли когда-то интересовался древнеримскими руинами. Когда-то он интересовался многими вещами… или ей так казалось.

Неподалеку от Глазго их встретил Томас Кроуфорд, слуга Ленноксов. Его появление напомнило Марии – как будто это могло смягчить оскорбление, – что его хозяин не пожелал лично приветствовать ее.

Трус! Где он? Скрывается в своих покоях в замке Глазго и грызет ногти? Или он просто издевается над ней? Она не могла скрыть презрительный тон, когда сказала:

– Ни у кого нет лекарства от страха.

– Милорд не боится за себя, – ощетинился Кроуфорд. – Он опасается лишь холода и недобрых слов в адрес его сына.

Что за неприятный и гордый тип этот Кроуфорд – впрочем, каков хозяин, таков и слуга.

– У вас есть другие поручения? – спросила она.

– Нет, – признался он.

– Тогда вы свободны, – сказала она и велела своему эскорту объехать его и следовать в Глазго.

Городок, раскинувшийся на берегах реки Клайд, имел вполне невинный и приветливый вид, когда они приблизились к нему. В центре находились замок, собор и примыкавший к нему дворец архиепископа, пустовавший с тех пор, как архиепископ Битон обосновался в Париже, и после того, как Нокс и его сторонники семь лет назад одержали победу. Именно туда направилась королева, когда заходившее солнце окрасило воды Клайда в алый цвет.

XXIV

Дарнли вертел в руках перо. Когда он лежал в постели, горестно размышляя о жестокости Марии по отношению к его собственным чистым помыслам, его охватило внезапное желание сочинять стихи. Он поднялся с мокрых простыней, провонявших потом, и кое-как устроился за маленьким столом. Его слуга Энтони Стэнден моментально оказался рядом, готовый уговаривать хозяина лечь обратно в постель, но вместо этого получил приказ принести перо и чернила. Энтони привык слушаться немедленно и не задавать никаких вопросов – это качество Дарнли больше всего ценил в нем.

Теперь Дарнли, облаченный в ночную рубашку, поверх которой он набросил на плечи меховую полость, сгорбился за столом, размышляя о стихосложении.

– «Радость»… какая рифма, «сладость»? «Не сознавая свою радость, они вкушали эту сладость»… Нет. «Младость»? «Но обожая твою младость»… «Гадость»? Ах…

Он уставился в пространство и позволил словам возникать в своем воображении и выстраиваться стройными рядами, как солдаты. Как замечательно было обладать поэтическим даром! Ах… вот оно.

Он выпрямился и начал писать.

Пусть мысли мучают меня,

И время замедляет ход,

Пока сижу я у огня, —

Всему наступит свой черед.

В ошибках горьких не виню

Себя, влюбленных всех времен;

Чем ближе подхожу к огню,

Тем больше опаляет он.

Безупречно! И сразу же, как по волшебству, возник следующий стих:

Любовь жестока; для нее

Нет ни забвения, ни сна,

Словно кинжала острие

Пронзает сердце мне она.

Когда…

Боль. Такая изнуряющая, что он бы не смог ее вытерпеть, если бы не знал, что она скоро пройдет. Это давало ему утешение: знать, что он властен над болью и может освободиться от нее. Тогда они с Марией будут вместе навеки. В исторических хрониках их имена всегда будут упоминаться как единое целое.

«Я сделаю нас бессмертными, – подумал он. – Разве можно предложить лучший дар любимому человеку?»

– Ваше Величество, пришел сэр Джеймс Бальфур, – объявил Стэнден.

Теперь с последними строками придется подождать. Дарнли надеялся, что не забудет их; стихотворение должно было заканчиваться словами «Прощайте же, я ухожу». Но нужно вернуться к земным делам. Дарнли приладил к лицу маску из тафты и надел шляпу, чтобы прикрыть проплешины на месте выпавших волос.

– Войдите, – произнес он и гордо вскинул голову.

Бальфур вошел в комнату и, как мог, постарался скрыть отвращение. Он был человеком средних лет, с кожей, напоминавшей тонкую бумагу, которая так туго обтягивала плоскость его лица, что казалась почти блестящей. Он носил волосы короче, чем большинство мужчин, а его глаза были такими светлыми, что походили на хрустальные бесцветные шарики.

– Ваше приглашение делает мне честь, Ваше Величество, – сказал он, опустившись на колено. – Чем могу быть вам полезен?

Прошлой осенью Дарнли помог ему получить назначение на должность секретаря Тайного совета, несмотря на его репутацию «худшего негодяя Шотландии», по праву заслуженную в борьбе с грозными конкурентами: убийство кардинала Битона, разграбление церковной собственности, предательство и богохульство. Бальфур выразил желание служить ему… до тех пор, пока кто-нибудь другой не предложит более выгодное дело. Пока таких предложений не поступало.

– Если бы я захотел, чтобы кто-то погиб при взрыве… как можно организовать это? Я знаю, что пушки взрываются, и видел взрыв потешного замка, возведенного рядом со Стирлингом специально для этой цели. Но если бы кто-то захотел взорвать жилое помещение…

Голос Дарнли дрогнул. Что, если это невозможно? Тогда он будет сильно разочарован. Он ждал, затаив дыхание.

– Это еще весьма молодая наука, Ваше Величество. Порох бывает различной взрывной силы, но в нашем климате он часто отсыревает и вообще не загорается. Гораздо легче организовать такой взрыв в Италии! – Он издал сухой, лишенный юмора смешок, такой же жесткий, как черты его лица.

– К сожалению, это не представляется возможным. – как смеет этот человек насмехаться над ним? Он такой же мерзавец, как и все остальные. – Какой способ действий вы бы избрали применительно к Шотландии?

Бальфур пытался дышать через рот, дабы избежать вони, исходившей от дыхания Дарнли. От него пахло, как на торфяном болоте, в котором разлагается труп.

– Для сильного взрыва порох должен быть плотно упакован в непромокаемую оболочку. Для небольшого взрыва хватит одного бочонка. Но для того чтобы разрушить каменное помещение… для этого понадобится сделать подкоп, – он посмотрел на Дарнли, сердито поджавшего губы. – Или нужно взрывать в доме, где есть склеп или просторный подвал.

– Вы знаете такой дом?

– Вообще-то да, – Бальфур усмехнулся. – У моего брата Роберта есть именно такое жилье – старый дом мэра в Кирк-о-Филде. Но он стоит довольно дорого, и естественно, потребуется компенсировать ущерб, – он скрестил на груди руки. – Это очень накладное убийство. Почему бы не воспользоваться кинжалом? Так гораздо экономнее, тихий и чистый способ.

– Мне не нужно тишины или чистоты! – выкрикнул Дарнли. – Я хочу, чтобы это произвело впечатление!

– Понятно. Разумеется, преимущество взрыва в том, что одновременно можно убить много людей, и если вы смотрите на дело с этой стороны, то оно не такое уж накладное. Кроме того, взрыв уничтожает все улики и служит предупреждением, для понимающих людей, конечно. Они будут знать, что это произошло не случайно.

– Вот именно, – выдохнул Дарнли.

Бальфур поморщился от запаха.

– Вы можете это устроить? – спросил Дарнли.

– Разумеется. Но даже рискуя навлечь на себя неудовольствие Вашего Величества, я должен знать, кого вы собираетесь убить.

– Зачем?

– Потому что даже у меня есть принципы, – жестко ответил Бальфур. – Я не убиваю всех подряд. Есть вещи, непозволительные для моей совести.

– Вот как? – Этот человек был лжецом, он не имел совести: он боялся лишь того, что сам может оказаться жертвой. – Тогда подойдите ближе, и я скажу вам на ухо.

Задержав дыхание, Бальфур наклонил голову к Дарнли.

– Королева, – прошептал тот.

Бальфур вздрогнул, и Дарнли заметил это.

– Теперь говорите, – велел Дарнли. – Можете ли вы это устроить или нет?

Бальфур скосил глаза в сторону и усмехнулся:

– Да, я могу взять на себя такое дело.

«А во сколько обойдется другим попытка предотвратить это? – подумал он. – Пожалуй, я смогу разбогатеть!»

– Хорошо, – сказал Дарнли. – Вы окажете мне большую услугу.

XXV

Мария и члены ее небольшого отряда въехали во двор, спешились и направились ко входу в замок. Хантли, Ливингстон, Гамильтоны и их слуги расположились на постой в городе. Конюхи, держа в руках горящие факелы, увели лошадей. Внезапно Мария в темноте заметила сэра Джеймса Бальфура, выходившего на улицу через маленькую боковую дверь. Он был вынужден пройти к конюшне через дальний угол двора, и хотя капюшон плаща частично закрывал его лицо, характерные бесцветные глаза выдали его.

Почему он здесь? Считалось, что старый приспешник Нокса и убийца кардинала Битона теперь находится в кармане у Босуэлла. Он сам говорил ей об этом. Босуэлл не упоминал о его пребывании в Глазго: очевидно, он этого не знал.

Мария кивнула ему, и он слегка поклонился ей на ходу. Поспешность этого жеста возмутила ее.

«Босуэлл предупреждал меня, – подумала она. – Он говорил об опасности, но не уточнил, какого рода. Несомненно, здесь происходят непонятные вещи… Я нахожусь на вражеской территории, здесь мой муж и его отец могут считать себя настоящими королями».

Придерживая юбки, она медленно поднялась по лестнице в замок. Что ждет ее впереди? Из-за болезни Дарнли пришлось выделить ему несколько смежных комнат для приема лекарств и медицинских процедур.

Коптящие факелы освещали узкий темный коридор, отбрасывая темные тени на голые стены. Он походил на бесконечный тоннель. Это был коридор из кошмара – сумрачный, холодный и манящий. Казалось, настенные канделябры вот-вот начнут шевелиться, словно руки призрака.

Почему здесь нет стражи? Мария тихо повернула ручку первой двери, к которой она подошла. Внутри находился лишь соломенный тюфяк и стол с закрытыми флаконами, полупрозрачными склянками и мисками с растертыми сухими травами. В воздухе висел аромат дудника и майорана.

В следующей комнате стояла кровать королевских габаритов, завешенная синим бархатным пологом и увенчанная балдахином с длинными кистями. Перед распятием, висевшим на стене, был установлен аналой. Но эта комната, как и предыдущая, пустовала. Тем не менее Мария проследовала в следующую комнату, откуда доносился тихий голос и даже звук лютни.

Дарнли склонился над лютней, напевая себе под нос. Она узнала его только по голосу, ибо существо, которое она увидела, было почти лысым, его кожу покрывали жуткие багровые язвы, а руки были худыми, почти как у скелета. Человек с головой мертвеца перебирал струны лютни и пел.

Где вы теперь, безмятежные дни,

Где ты, былая любовь?

Графа Морэя сгубили они,

Пролили чистую кровь.

Дарнли откинул голову и закрыл глаза, отчего его голова стала в точности похожей на череп.

Был любителем ратных забав,

Славно владел он мечом,

Если бы только не злая судьба,

Мог бы он стать королем.

– Бастард никогда не будет королем, – громко сказала она.

Дарнли распахнул глаза и уставился на нее.

– Итак, ты приехала, – произнес он, но это прозвучало как обвинение, а не приветствие. Теперь было уже слишком поздно прятать лицо за маской из тафты. Не имеет значения – пусть видит его таким, как есть!

– Как видишь, – Мария старалась не смотреть на него, но превращение Дарнли настолько поразило ее, что ей трудно было отвести взгляд. Плоть почти сошла с его хрупких костей, поэтому он выглядел как одна из гротескных разложившихся фигур, болтавшихся на виселицах, но его кожа была не черной и гнилой, а полупрозрачной и гниющей, усеянной багровыми пятнами и рубцами. Из-за лысины он выглядел неестественно старым.

– Бургойн помог мне, – сказал он и отложил лютню. – Видела бы ты меня раньше! – его глаза сузились. – Подойди же, дорогая жена, и поцелуй меня!

Мария заставила себя улыбнуться и подошла к нему. Вблизи он выглядел еще хуже. Из некоторых болячек сочился гной. Она нашла более или менее здоровое место возле левого глаза и легко прикоснулась к нему губами.

– Спасибо, – пробормотал он. – Я уже чувствую, как начинаю выздоравливать.

От его дыхания исходило зловоние – этот запах не походил ни на один из знакомых ей. Он был гнойный – других слов для описания не находилось.

«Я не смогу пройти через это, – подумала она. – Нет, я ни за что не смогу запереться с ним в этой комнате на ночь. Мне придется отвезти его в Эдинбург и держать поблизости, а потом, когда он выздоровеет…

Но выздоровеет ли он когда-нибудь? Что, если болезнь неизлечима или смертельна? Что, если его состояние будет ухудшаться? Что, если это мой единственный шанс провести ночь вместе с ним?

Тогда мне придется вытерпеть грядущий позор, потому что я не могу…»

– Ты так пристально смотришь на меня, дорогая жена. Это зрелище внушает тебе отвращение?

«Вот как выглядит грех, – вдруг пришло на ум Марии. – Его грехи проявились на лице, но не более того. Мои грехи с Босуэллом пока остаются невидимыми. Но любой грех был бы так же безобразен, как это, если бы мы могли видеть его».

– Нет, я жалею тебя, – и это было правдой. Точно такие же чувства она испытывала во время многочисленных болезней Франциска, когда она ухаживала за ним, и когда сам Дарнли тяжело болел корью. – Я хотела бы, чтобы ты мгновенно исцелился. Мне тяжело видеть тебя в таком состоянии.

Энтони Стэнден, красивый английский слуга Дарнли, как будто материализовался из теней в углу комнаты. Дарнли мрачно посмотрел на него.

– Принеси мне теплые полотенца, – хрипло потребовал он. – Мне нужно протереть лицо.

Стэнден вышел из комнаты.

– Тебе тяжело? – спросил он. – Но это твоя жестокость сделала меня больным. Из-за нее я стал таким, каким ты меня видишь, – он пронзил ее взглядом и медленно, выразительно провел ладонью по лысой голове. – Бог знает, почему я наказан за то, что сделал тебя богиней и не думал ни о ком, кроме тебя.

Мария отступила так далеко, насколько позволяли приличия.

– Не понимаю, что ты имеешь в виду под жестоким отношением к тебе, и я никогда не хотела, чтобы ты считал меня богиней.

– Ты жестоко обошлась со мной, когда отказалась принять мое раскаяние и помириться со мной, – Дарнли попытался встать, но слабые ноги не держали его. Его колени дрожали от усилий. – Да, ты говоришь, что я покаялся, а потом снова согрешил. Но я еще молод. Разве мне не позволены юношеские заблуждения? Почему ты так много ждешь от меня? – он жалобно взглянул на нее. – Ты прощала других подданных, которые согрешили гораздо больше, – предателей вроде Мортона и лорда Джеймса. Но к ним ты отнеслась милосердно!

Он выглядел таким невинным и беспомощным! Но был полон лжи: возможно, он лгал так много, что даже не помнил свои выдумки и поэтому считал себя честным человеком.

– Как насчет слухов, дошедших до членов совета, что ты держишь наготове судно для отплытия из Шотландии? – парировала она. – А мистер Хайгейт недавно признался, что ты собираешься захватить меня и короновать принца. Уолкер, человек из Глазго, сообщил мне об этом.

– Я оторву ему уши! – закричал Дарнли. – Он лжец! Нет никакого заговора, кроме того, который готовят члены твоего совета. Да, я слышал о намерении заточить меня в тюрьму и убить, если я буду сопротивляться. Мэр Глазго рассказал мне об этом! С другой стороны, – его тон смягчился, – мне также сообщили, что ты отказалась подписать разрешение, когда его принесли тебе.

Кто-то в Крейгмиллере предал ее! Или это был шпион, а не один из пяти заговорщиков? Марию обдало холодом, и она внезапно почувствовала свою уязвимость.

– Поэтому, – мягко продолжал он, – я никогда не верил, что ты, моя единая плоть перед Богом, решишься причинить мне зло.

Его плоть… его гниющая плоть… единая плоть… но разве я могу сказать о нем то же самое? Разве я не знаю, что он хочет причинить мне зло?

Стэнден вернулся с подносом нагретых влажных полотенец. Он начал аккуратно прикладывать их к шее и лицу Дарнли, стирая корки с его гноящихся болячек. Дарнли выглядел довольным, как кошка, получившая свою долю ласки.

– Я отправляюсь в постель, – наконец сказал он Стэндену. Слуга поставил его на ноги, а потом помог доковылять до спальни. Дарнли упал на колени перед распятием и тоскливо посмотрел на него. Потом он позволил проводить себя в постель. Дрожа от усилий, он смог забраться под одеяло.

– Я больше ничего не хочу в этой жизни, кроме того, чтобы мы окончательно помирились и снова жили как муж и жена, – проговорил он после ухода Стэндена. – Если этого не случится… если бы я знал, что это никогда не случится, то больше бы не встал с этой постели!

– Я тоже этого хочу, – ответила она самым приятным и убедительным тоном, который могла подобрать. – Именно поэтому я приехала сюда. Но сначала тебе нужно избавиться от болезни, и будет лучше всего, если ты вернешься со мной в замок Крейгмиллер для лечения. Там более здоровая обстановка, чем в низменном Холируде, но достаточно близко, чтобы я могла посещать тебя. Мы организуем лечебные ванны и комнаты для процедур.

– Я не могу путешествовать.

– Я привезу носилки и буду лично сопровождать тебя.

– Ты действительно так хочешь, чтобы я выздоровел и мы воссоединились? – он казался тронутым. – Ты правда этого хочешь?

Она кивнула.

– Ну что же, мне придется убедить себя в том, что это правда. Иначе нас ожидают большие неприятности, чем ты можешь себе представить, – он вздохнул и натянул одеяло до подбородка.

– Мы оба устали, – сказала Мария, испытывая огромное облегчение от того, что встреча подошла к концу. Она повернулась, чтобы уйти.

– Нет, не уходи. Останься здесь!

– Нет, я не могу спать в покоях больного. Дворец архиепископа находится лишь в сотне ярдов отсюда. Обещаю вернуться рано утром…

Дарнли выбросил руку со скоростью атакующей змеи и схватил ее запястье.

– Нет! Ты не можешь уйти! Ты не вернешься…

– Я пообещала вернуться, – она попыталась разжать его костлявые пальцы.

– Босуэлл здесь?

Ее кровь на мгновение застыла в жилах.

– Разумеется, нет, – она наконец высвободила руку.

– Если сделать вид, что это замок Эрмитаж, а дворец архиепископа находится в Джедбурге, то я не сомневаюсь, что ты примчишься к утру, – пробормотал он. Потом его тон внезапно изменился. – О, я так счастлив видеть тебя, что едва не умираю от радости!

Мария, наконец оставшаяся одна во внутренних покоях постоянно отсутствовавшего архиепископа, встала с постели. Мэри Сетон, ее единственная служанка, – мадам Райе слишком состарилась для зимнего путешествия, – прилежно помолилась вместе с ней и ушла, пожелав госпоже спокойной ночи.

Спокойной ночи? Нет, этой ночью ей было не до сна. Вид Дарнли, низведенного до наглядного пособия по его болезни, глубоко потряс ее. Даже в этих покоях странная аура зла, окутавшая замок Глазго, тяжело ощущалась в комнате. Искренняя и благочестивая Мэри Сетон могла ее не чувствовать. Возможно, требовалось личное знакомство со злом, чтобы сознавать его присутствие.

Мария достала несколько листов бумаги, спрятанных в ее вещах. Она разгладила один лист и прижала угол подсвечником с горящей свечой. Потом взяла перо и начала писать.

Никаких приветствий. Ни даты, ни адреса. Она не может выдать ни себя, ни адресата.

«После отъезда оттуда, где я оставила свое сердце, нетрудно судить о моем состоянии с учетом того, что тело без сердца…»

Ей было так тяжело расстаться с ним и вернуться к этой трудной и отвратительной задаче! Но она была вынуждена сделать это из-за любви, из-за их общего греха…

«Но смогла бы я отказаться от этого? – спросила она себя. – Смогла бы стереть из памяти каждое объятие, забыть о каждом поцелуе? Нет. Я даже не начинала жить до встречи с ним, и уничтожить все это – значит умереть».

Босуэлл… Она представила, как он обнимает ее сейчас и наклоняет голову, чтобы поцеловать ее грудь, а она прижимается щекой к его мягким густым волосам… Ее тело жаждало обнять его, принять его в себя.

Мария с трудом уняла дрожь. Пламя свечи колебалось от холодного сквозняка, гулявшего по комнате.

Она должна написать о том, что случилось сегодня.

«В четырех милях от Глазго появился джентльмен от графа Леннокса и передал приветствия и извинения от него…»

Мария написала о своем прибытии в Глазго, о лэрдах, приветствовавших ее, и о тех, кто предпочел остаться в стороне. Она написала о реакции Дарнли на слухи о его заговоре и о встречных обвинениях в заговоре против него с целью заключения и последующего убийства. Она передала содержание разговора, касавшегося его желания примириться с ней и получить окончательное прощение. Свеча догорела, и капля воска упала на бумагу. Мария зажгла новую свечу.

«Король задал мне много вопросов о том, сделала ли я француза Париса и Гилберта Карла моими секретарями. Я гадаю, кто мог рассказать ему об этом и даже о предстоящей свадьбе Бастиана, моего французского церемониймейстера.

Он рассердился, когда я заговорила с ним о Уолкере, назвал его лжецом и обещал оторвать ему уши. До этого я спросила его, по какой причине он жаловался на некоторых лордов и угрожал им. Он отрицал это и заявил, что скорее расстанется с жизнью, чем доставит мне малейшее неудовольствие. Что касается другого человека, то он по крайней мере дороже ценит свою жизнь».

Возможно, Босуэлл поймет ее. Хорошо, что она написала об этом.

«Он рассказал мне о епископе и Сазерленде и упомянул то дело, о котором вы меня предупреждали. Для того чтобы заручиться его доверием, мне пришлось изобразить расположение к нему. Поэтому когда он стал добиваться обещания, что после его выздоровления мы будем спать в одной постели, я согласилась при условии, что его намерения останутся неизменными. Но нам придется держать это в тайне, так как лорды опасаются, что если мы снова сблизимся, то он может отомстить им.

«Я рад, что ты рассказала мне о лордах, – сказал он. – Надеюсь, теперь ты хочешь, чтобы мы жили счастливо. Если это не так, то нас ожидают большие неприятности, гораздо серьезнее, чем ты можешь себе представить».

Что означали эти слова? Возможно, Босуэлл знает.

«Он не хотел отпускать меня и просил, чтобы я всю ночь сидела у его постели. Я притворилась, что поверила ему во всем, но в качестве предлога воспользовалась его же словами: он сказал, что очень плохо спит по ночам. Я никогда не слышала от него более уважительных и смиренных речей, и если бы я не имела доказательств, что его сердце непрочное и изменчивое, как воск, а мое уже тверже алмаза, то пожалела бы его. Но не бойтесь: я не изменю своей цели и останусь верна вам».

Дарнли был трогательным и являл собой образец смирения… но он являлся лжецом и убийцей.

«Он не обманет и не сможет разжалобить меня, как бы ни старался», – решила она.

Ей вдруг показалось, что в комнате есть кто-то еще. Она повернула голову и всмотрелась в густую темноту, но там никого не было. Просто чувство…

«Теперь я тоже стала лгуньей, – подумала она. – Он заразил меня и начал переделывать на свой манер. Одна плоть… он назвал меня своей плотью».

«Я занимаюсь делом, которое ненавистно мне. Вы бы посмеялись, когда увидели, как хорошо я лгу и притворяюсь, смешиваю правду и вымысел.

Он сказал, что есть люди, которые совершают тайные грехи и не боятся открыто говорить о них, и что он имеет в виду как великих, так и незначительных людей. Он даже вспомнил леди Ререс и сказал: «Бог пожелал, чтобы она сослужила тебе добрую службу». Потом он добавил, что никто не должен думать, будто моя власть заключается не во мне самой».

Был ли в этих словах какой-то смысл или Дарнли просто нес околесицу? Никто не знал о ее встречах с Босуэллом… или нет? Дарнли испытывал ее. Но если он думал, что может выбить из нее признание, то просто не знал, с кем имеет дело.

«Я сказала ему, что он нуждается в лечении, но здесь это невозможно. Потом я обещала лично сопровождать его в Крейгмиллер, а потом ухаживать за ним вместе с врачами и одновременно быть ближе к моему сыну».

«К моему сыну. Мне следует быть осторожной и не называть его «нашим сыном» или «принцем» на тот случай, если письмо попадет в руки врага».

«Простите, если излагаю мысли не слишком связно: я очень тревожусь, но рада обратиться к вам хотя бы в письме, пока все спят. Сейчас я представляю то, чего хочу больше всего на свете: лежать в ваших объятиях, быть вместе с самым дорогим человеком, ради которого я сейчас молю Господа уберечь его от всякого зла».

Письмо… оно, по сути, превращалось в любовное послание. Сколько же таких писем получил Босуэлл? Она знала, что он хранит самые витиеватые послания в плотно запертой окованной шкатулке. Она подарит ему серебряную шкатулку для своих писем и заставит его уничтожить все остальные.

Остальные. Сама мысль о них была ей ненавистна, хотя она понимала, что может существовать много других женщин, о которых она даже не слышала. Джанет Битон, колдунья из Брэнкстона, по-прежнему неестественно красивая, несмотря на преклонный возраст; Анна Трондсен, дочь норвежского адмирала, которая последовала за ним в Шотландию и потратила несколько лет на бесполезные увещевания. Вернулась ли она в Норвегию? Имелся также незаконнорожденный сын Уильям Хепберн, наследник Босуэлла. Но кто был его матерью?

А леди Босуэлл, Джин Гордон? Она не любила Босуэлла, когда они поженились, но что теперь? Он спал с ней, несомненно целовал ее грудь, и она тоже прижималась щекой к его волосам.

«О, Господи! Ревность превращает все мои любимые воспоминания в настоящий кошмар, когда выясняется, что они принадлежат не только мне.

Ему придется развестись с ней. А когда лорды и парламент освободят меня от брачных клятв – они найдут законный способ, – тогда мы сможем пожениться».

«Мы связаны клятвами с двумя недостойными супругами. Дьявол разделил нас, но Бог соединит навеки как самую верную пару, которая когда-либо существовала».

Мария с ужасом посмотрела на написанное, вычеркнула слово «дьявол» и написала сверху «целый год». Как она могла упомянуть дьявола?

Она отодвинула письмо в сторону. Почему она пишет такие вещи? Она чувствовала себя одержимой.

«Здесь есть зло, – подумала она. – Я почти физически ощущаю его».

Она вытерла о юбку холодные, но вспотевшие ладони. Ее рука сама собой взялась за перо и продолжила писать.

«Я устала, но не могу удержаться от письма, пока не кончилась бумага. Будь проклят этот сифилитик, донимающий меня своими требованиями! Он не сильно обезображен, но находится в прискорбном состоянии. Я чуть не умерла от его зловонного дыхания, хотя сидела в изножье его постели.

В итоге я поняла, что он очень подозрителен, но доверяет мне и отправится туда, куда я скажу.

Увы! Я никогда никого не обманывала, но вы стали тому причиной. Из-за вас я так преуспела в притворстве, что мысль об этом ужасает меня, и я близка к тому, чтобы считать себя предательницей».

Но Босуэлл на самом деле не хотел, чтобы она проходила через это. Скорее он хотел, чтобы она избавилась от ребенка. Для него это было простым и ясным решением проблемы.

Босуэлл. В первую очередь он был солдатом и сам увяз в трясине интриг, как ее белая лошадь в болоте во время возвращения в Джедбург. Как и она, он находился не в своей стихии. Им обоим угрожала огромная опасность.

«Итак, дорогой мой, я хочу сказать, что не поступлюсь ни честью, ни совестью, ни опасностью, ни величием…»

Теперь она делала кумира из Босуэлла, в точности так же, как Дарнли делал из нее богиню. Да, его грех оказался заразным, и она подхватила эту душевную болезнь.

«Я никогда не устану писать вам, однако закончу на этом, целуя ваши руки. Сожгите это письмо, ибо от него исходит опасность, хотя в нем трудно разобраться, потому что я не могу думать ни о чем, кроме своего горя…»

Небо на востоке посветлело; в желтом свете свечи бумага казалась грязной, а чернила смазанными. Мария сложила письмо и запечатала его, чтобы передать Парису, доверенному посланцу Босуэлла. Она еще никогда не чувствовала себя более одинокой.

XXVI

Маленький отряд медленно продвигался по пустой холодной равнине. Лорд Ливингстон, терпеливо ожидавший в Глазго последние десять дней, возглавлял путь. Мария и ее слуги ехали за ним, а Дарнли, лежавший в ее паланкине, подвешенном между двумя лошадьми, перемещался с максимальными удобствами, доступными на неровной дороге. Крытый паланкин был снабжен занавесками, поэтому он мог не бояться ветра, бьющего в лицо. Тем не менее он носил маску из тафты в качестве двойной защиты от любопытных взглядов и ненастной погоды.

Его состояние значительно улучшилось, хотя, по словам врача, до полного исцеления гнойных язв оставалось ждать еще несколько месяцев. Мягкое покачивание на пологих спусках и подъемах убаюкивало его, и он чувствовал себя, как младенец в люльке, то просыпаясь, то снова засыпая.

Мария с облегчением покинула чужую и смутно пугающую территорию Ленноксов. У нее остались самые мрачные впечатления от Глазго: казалось, там стояла вечная ночь и невозможно было соблюдать обычный режим дня. Ей пришлось привыкнуть к ритму больничной палаты Дарнли, перекроившему мир по своему искаженному подобию. Теперь огромное пустое небо с рассветами и закатами обещало желанное возвращение к реальности. Она все еще не могла надышаться свежим холодным воздухом, как будто легкие пропитались едкими больничными запахами.

Как ни странно, но тошнота и головокружение, сопутствовавшие ранней беременности, исчезли после того, как она столкнулась с поистине отвратительным зрелищем болезни Дарнли и с вонью гниющей плоти. Она как будто не могла позволить своему телу никакого проявления слабости.

Мария не получала известий от Босуэлла, но пока в этом не было необходимости. Она постаралась сообщить ему обо всех политических заявлениях, сделанных Дарнли под влиянием ее притворства, но ни одно из них не выглядело особенно тревожным. Какое бы злодейство он ни замышлял, в разлуке с отцом и его людьми он оставался почти бессильным. Никто в Эдинбурге не стал бы вступать в заговор с его участием: ни один из лордов не доверял ему и не хотел иметь каких-либо дел с ним.

Огромный ворон, чья широкая спина переливалась радужными оттенками, перелетал с дерева на дерево перед ними и ждал их приближения, наклонив голову. Потом он взмахивал тяжелыми крыльями и скользил к следующему дереву. Он ни разу не каркнул, только зловеще поглядывал на процессию.

Они двигались легкими переходами, остановившись даже между Каллендер-Хаус и Эдинбургом в Линлитгоу. Босуэлл должен был встретить их следующим утром и проводить с эскортом до места назначения.

«Все почти закончилось», – безрадостно, но с глубоким облегчением подумала Мария. Зная о скором возвращении на территорию Босуэлла, она снова чувствовала, что находится в безопасности.

Но на следующее утро Дарнли, прихрамывая, подошел к паланкину и подозвал Марию к себе. Она оставила лошадь, которую собиралась оседлать, и приблизилась к нему.

– Я раздумал ехать в Крейгмиллер, – сказал он. Голос, доносившийся из-под маски, казался нечеловеческим.

– Но я уже распорядилась поставить там для тебя ванны, – возразила она. – Врачи переехали в свои комнаты, установили аптекарские столы и весы. Ты знаешь, что не можешь отправиться в Холируд: там слишком сыро для тебя. Эдинбургский замок тоже не подходит: там холодно и гуляют сквозняки. У нас нет другого удобного места.

Мария изо всех сил пыталась скрыть раздражение: если она заденет его, он заупрямится еще больше.

– Я хочу отправиться в Кирк-о-Филд, – заявил он.

– Куда?

– В Кирк-о-Филд. Мне сказали, что там целебный воздух и что лорд Бортвик, которого уже отчаялись спасти, провел там несколько недель и полностью выздоровел.

– Но мы уже обо всем договорились.

– Тогда отмени эти договоренности, – величественно произнес он и отодвинул занавеску паланкина. – Я хочу, чтобы мы поселились в Кирк-о-Филде.

– Мы? Я не могу оставаться с тобой до тех пор, пока ты не завершишь курс лечения!

– Я прошу лишь о том, чтобы мы оставались в одном доме. Не обязательно находиться в одной комнате. В конце концов, это все, чего я прошу: быть с тобой под одной крышей! Разве это так много?

– Но, Дарнли…

– Я прошу так мало! И это последняя просьба – больше я не буду докучать тебе!

Он выглядел совершенно несчастным, и его мольбы казались искренними.

– Что ж, пусть будет по-твоему, – сказала она.

Босуэлл со своими людьми ждал ее за пределами Эдинбурга на дороге из Линлитгоу. Они прямо и неподвижно держались в седлах, словно не чувствовали холода. На нее нахлынула волна восторга и облегчения. Его дорогое лицо и его сила снова были рядом. Казалось, с момента их разлуки прошел целый год, а не одна неделя. Когда Босуэлл отсалютовал ей, она тихо сказала:

– Мы отправляемся не в Крейгмиллер, а в Кирк-о-Филд.

Удивление Босуэлла отразилось на его лице:

– В церковь?

– Нет, в тот дом, где выздоровел лорд Бортвик. Король хочет лечиться там.

– Но…

Мария покачала головой:

– Он настаивает на этом.

Когда они достигли Эдинбурга и проехали через городские ворота, то проделали лишь небольшую часть пути по Хай-стрит. Около собора Сент-Жиль они свернули в переулок Блекфрирс, ведущий к южной стороне города до пересечения с широкой улицей Коугейт, а затем поднимавшийся на холм к церковным постройкам, граничившим с городской стеной на другой стороне. Некоторые из них находились за стеной в открытом поле, откуда и происходило название места[12]. На гребне холма длиной в шестьсот ярдов располагались три внушительных религиозных учреждения: монастырь Блэкфрирс, церковь Кирк-о-Филд и францисканский монастырь. Реформисты и мародеры из армии Генриха VIII неласково обошлись с ними. Блэкфрирс, некогда имевший величественную церковь и роскошную гостиницу для знатных посетителей, теперь лежал в руинах; францисканский монастырь находился не в лучшем состоянии. Церковь Кирк-о-Филд и Коллегия священнослужителей сохранили свои здания, выстроенные в виде прямоугольника, но перешли в руки светских властей. Роберт Бальфур поселился в доме мэра, а герцог Шательро, глава клана Гамильтонов, переехал в помещения бывшего госпиталя и странноприимного дома[13]. А королевский отряд – в прямоугольный внутренний двор со старым крытым колодцем в центре. Лошади, перевозившие паланкин Дарнли, остановились. Вытянув тонкую бледную руку, он отодвинул занавеску и спустил ноги. Энтони Стэнден немедленно оказался рядом и помог своему господину слезть на мостовую.

Дарнли повернулся и осмотрел здания. Самое большое из них, принадлежавшее герцогу, предназначалось не для него. Он стремился попасть в дома Бальфура – три каменных сооружения, примыкавшие друг к другу и расположенные напротив владений герцога.

И действительно, Роберт Бальфур уже выходил из дома, который выглядел новее остальных.

– Добро пожаловать, Ваше Величество, – кланяясь, произнес он. У него были светлые глаза, как и у его брата, но он выглядел гораздо более здоровым. – Все готово. Это великая честь для нас, да, великая честь…

На самом деле весь соседний дом с примыкающим к нему длинным залом находился в полной готовности. В старом доме мэра слуги проветрили верхние комнаты и перестелили камышовые тюфяки. В дальнем конце зала соорудили помост, во всех каминах жарко пылал огонь, а щели были тщательно законопачены.

Мария провела рукой по совершенно сухой каменной стене. В это время года требовалось несколько дней, чтобы так хорошо высушить дом, а строительство помоста шириной в пятнадцать футов требовало времени и опытных плотников.

«Они заранее готовились к нашему приезду, – подумала она. – Но Дарнли лишь сегодня утром неожиданно объявил, что хочет отправиться сюда».

Объявил о том, что он уже решил и организовал заранее?

Волосы на голове Марии зашевелились от недоброго предчувствия.

«Что происходит? Кто знал, что мы приедем сюда? Почему Дарнли так хотел остановиться здесь?»

Она посмотрела на своего мужа, всегда высокого и худощавого, но теперь скорее похожего на призрак. «Он задумал очередное убийство? Кого он хочет убить на этот раз?

Меня?

Нет, он любит меня. Он стал рабом любви.

Босуэлла? Он подозревает его, но должен знать, что Босуэлл – единственный из лордов, ни разу не замеченный в интригах против нас. Лорда Джеймса? Мейтленда? Да, он ненавидит их, но он одинок в своей ненависти. Лорд Джеймс и Мейтленд совсем не похожи на беззащитных иностранцев, таких, как бедный Риччио…»

Ее охватило презрение. Кто еще в Шотландии был настолько жалок, что не мог найти союзников и друзей по заговору? Только это слабое, развращенное и безвольное существо! Пусть лелеет свои планы – они останутся такими же жалкими, как он сам!

– Мы пошлем за мебелью, – сказала Мария, глядя на Дарнли. – Я уже распорядилась об отправке многих вещей в Крейгмиллер. Теперь мы привезем из Холируда твою кровать с лиловым балдахином, вышивкой и коричневыми занавесками, которую я недавно подарила. Стены так хорошо просохли, что их можно спокойно украсить гобеленами… да, здесь подойдет набор «Охота Конвеев» из семи полотен. И, разумеется, твой гардероб и chaise perchйe[14], потому что тебе понадобится…

Она не могла разглядеть выражение лица Дарнли за маской из тафты. Был ли он рассержен или смущен?

– …облегчаться от поноса, который так тебя беспокоит, – громко продолжила она, надеясь привести его в замешательство. Пусть люди представляют, как он взгромождается на бархатный стульчак и вершит свои государственные дела! Да, это будет хорошим подтверждением его королевского титула!

Дарнли отвернулся, и она сразу же почувствовала укол вины. Он был глупцом, хнычущим эгоистичным ребенком, явно задумавшим какую-то новую пакость. Но смеяться над его хворью и делать публичные замечания по поводу его физической немощи тоже было непростительно.

– Я пошлю за всеми необходимыми лекарствами и ванной для твоих процедур, – быстро добавила она. – И если найдется подходящее место для меня, я тоже могла бы спать здесь.

Но Дарнли по-прежнему мрачно смотрел в пол, скрестив на груди руки.

– Разумеется, здесь есть подходящее место для вас, – оно находится прямо под апартаментами Его Величества. Разрешите показать его вам.

Они развернулись и прошли через длинный зал. В соединительным коридоре им пришлось подняться на две или три ступени, так как здания находились на разном уровне.

Бальфур возглавил путь вниз от каменной площадки на вершине спиральной лестницы и показал ей комнаты, в точности похожие на покои, предназначенные для Дарнли: приемную, ведущую в большую спальню. Даже здесь горел камин, и от связок камыша, перемешанного с травами, в комнате пахло июльским лугом.

– Вы либо очень богаты, если обогреваете и ароматизируете даже пустые комнаты, либо очень кропотливы и ничего не оставляете на волю случая, – обратилась Мария к Бальфуру. Она внимательно следила за ним.

– Я признаюсь в некоторой экстравагантности, – ответил он. – Это мой недостаток.

«Вовсе нет», – хотела она ответить, но инстинктивно остановилась. Меховая опушка его дублета была сильно потрепанной, и он не носил золота или драгоценных камней. Экстравагантность не являлась его врожденной чертой.

«Ему приказали подготовить все это, даже мои покои, чтобы оставить наилучшее впечатление, – подумала она. – Но кто приказал это сделать?»

Внезапно уединенное расположение и тесные помещения для всех, кроме нее и Дарнли, не позволявшие поставить сильную стражу, показались ей зловещими признаками.

Она заметила, что Бальфур тоже наблюдает за ней.

«Если кто-то хочет отнять у меня жизнь, как это было сделано с Риччио, у них ничего не выйдет, – подумала она. – У меня есть Босуэлл, который позаботится о том, чтобы мне ничего не угрожало».

– Комната выглядит замечательно, – в итоге сказала она.

При первой удобной возможности Мария покинула Кирк-о-Филд и уехала в Холируд под предлогом выбрать мебель и другие вещи для отправки в дом больного мужа.

Замок должен был бы обрадовать ее, но там ощущалась такая же атмосфера недоброжелательства, как и в Кирк-о-Филде. Казалось, ее собственные апартаменты населяли призраки Риччио, Рутвена и других безымянных, но незримо присутствовавших там. Холируд так и не очистился от зла, совершенного в его стенах.

«Это потому, что мы с Босуэллом еще не были здесь вместе», – подумала она.

Но мысль о занятиях любовью с ним в тех покоях, где убили Риччио, была отвратительна.

Ей удалось задержаться достаточно долго, чтобы получить возможность хотя бы недолго поговорить с Босуэллом. Ее слуги занимались разжиганием камина: даже в королевских апартаментах камины, как правило, оставались холодными до прибытия жильцов.

Разожженные камины в Кирк-о-Филде… Тщательная подготовка… Все это вызывало смутное беспокойство.

Босуэлл появился в дверях, и ее сердце гулко забилось.

«То, что я когда-то услышала от Дианы Пуатье, оказалось правдой, – с удивлением подумала она. – Если любишь кого-то, то задерживаешь дыхание, когда он заходит в комнату».

Он хмурился и, судя по всему, думал о чем-то своем. Она забыла о собственных тревожных мыслях в стремлении утешить его. Босуэлл огляделся по сторонам и с досадой покосился на слуг. Их присутствие мешало ему говорить, но отослать их означало бы пробудить новые подозрения.

– Не странно ли, что у короля возникло внезапное желание поселиться в Кирк-о-Филде? – спросила она. – Не представляю почему. Это затруднит его лечение, но он настаивает на своем.

Слуги раздували огонь, который никак не хотел разгораться. Комната наполнилась дымом – должно быть, они не позаботились очистить каминную трубу. Оттуда доносились шорохи и шипение каких-то мелких животных, выкуриваемых из своих гнезд. Босуэлл с нескрываемым презрением смотрел на слуг.

– Вы присоединитесь к нему? – деловито спросил он.

– Я собираюсь посещать его, но не хочу вмешиваться в работу врачей. В конце концов, его лечение – самая важная вещь сейчас. Там есть большой приемный зал с помостом в дальнем конце. Вероятно, по мере того как он будет идти на поправку, то сможет принимать некоторых придворных. Кстати, нужно распорядиться об отправке его трона, чтобы все выглядело надлежащим образом.

Босуэлл снова покосился на слуг, возившихся на коленях у камина, и закатил глаза.

– Желаю ему скорейшего выздоровления, – наконец сказал он и поклонился, готовый уйти.

«Подожди! – мысленно взмолилась она. – Подожди, я должна сказать тебе, что происходит!»

Но это было безнадежно. Придется ждать более подходящего времени.

* * *

В течение следующих нескольких дней врачи держали Дарнли в строгом уединении и провели ему курс лечения, включавший горячие ванны с солью, притирания с козлиным жиром, бульон с красным перцем и тутовником и повязки с розовым маслом и камфарой – для лечения нарывов и предотвращения рубцов. Между сеансами лечения, повторявшимися каждые четыре часа, он должен был лежать в постели и спать. Но на самом деле ванну так долго наполняли горячей водой, что половину этого времени Дарнли бодрствовал рядом со слугами, таскавшими ведра с водой и снимавшими тяжелую крышку, удерживавшую тепло внутри.

Поскольку он знал, что они постоянно наблюдают за ним, то посвящал время благочестивым занятиям. Он читал псалмы, изучал Библию и держал четки на видном месте у кровати. Он хотел, чтобы эта неделя осталась в памяти всех, кто находился рядом, образцом смирения и набожности. Он писал письма отцу, тревожившемуся о его безопасности, успокаивая его и вознося хвалы за свое примирение с королевой.

«Милорд, я решил написать вам и отправить это письмо с вестником моего доброго здравия, за что я благодарю Господа. Мое выздоровление идет быстро благодаря хорошему лечению и благим пожеланиям моей любимой королевы. Заверяю вас, что все это время она ведет себя как добрая и любящая жена; надеюсь, Бог наполнит радостью наши сердца, так долго отягощенные тревогами и заботами. Мой посланец может удостоверить все, о чем я пишу вашей милости, и честно свидетельствовать об этом. Итак, благодарю Господа Всемогущего за скорое избавление от страданий и вверяю нас под Его защиту.

Писано в Эдинбурге, 1 февраля,

Ваш любящий и покорный сын,

Король Генрих».

Да. Бог наполнит их сердца радостью. Скоро они предстанут перед Его взором и навсегда покинут эту юдоль скорби.

Но когда лечение настолько укрепит его силы, чтобы королева смогла провести ночь с ним? Иначе осуществление его плана будет невозможным. А если не здесь, то где?

После четырех дней строгого режима врачи объявили, что скорость, с какой он идет на поправку, изумляет и радует их. Количество ванн было сокращено до двух: утром и вечером. Перевязки прекратились, если не считать наложения мази на места нарывов, и он смог вернуться к обычной пище.

– Ваше Величество могут принимать посетителей после утренней ванны, – сказали врачи, переглянувшись друг с другом. – Но мы рекомендуем Вашему Величеству перед аудиенцией с кем-либо чистить зубы этими сухими веточками розмарина, а потом полоскать рот лавандовой водой.

Дарнли нахмурился. Значит, от него так плохо пахнет? Разумеется, это из-за отсутствия нормальной еды, не более того. Он взял веточки:

– Очень хорошо.

Один из врачей передал ему зеркальце.

– Вам больше не нужно носить маску, – сказал он.

Дарнли осмотрел свое лицо. Жуткие багровые нарывы исчезли, но щеки по-прежнему были испещрены круглыми розовыми пятнышками.

– Эта мазь содержит белую глину. Она поможет скрыть рубцы, – врач нанес немного мази на его лицо. Дарнли улыбнулся. Результат оказался поразительным: он едва мог разглядеть пятнышки.

– Что касается волос Вашего Величества, вы можете носить шляпы до тех пор, пока они не отрастут.

Врачи были довольны своим мастерством. Теперь король мог снова появляться в обществе – до следующего приступа, который непременно наступит и станет смертельным для него.

* * *

В приемном покое толпились придворные, готовые отдать дань уважения или посмотреть на выздоравливающего короля, чтобы удовлетворить свое любопытство и сообщить последние новости своим господам в Англии и во Франции. Лорд Джеймс, Босуэлл, Хантли, Аргайл, Мар и Киркалди из Грэнджа столпились вокруг двойного королевского трона, покрытого желтой и красной парчой, где Дарнли и Мария сидели рядом друг с другом. Пришли братья Бальфуры, как и Джон Стюарт из Тракуэра. Французский посол Филиберт дю Крок и Моретта, медлительный посланец герцога Савойского, ловили каждое слово.

Камины жарко пылали, музыканты играли, а гости небрежно беседовали о погоде и других мелочах. На следующей неделе начинался Великий пост, и в других католических странах проходили карнавалы, но в Шотландии дело ограничилось лишь одним католическим празднеством: свадьбой двух придворных королевы – француза Бастиана Паже и его шотландской возлюбленной Маргарет Кэрвуд. После воскресной церемонии в Холируде должен был состояться праздничный маскарад с костюмированным балом и играми. В конце концов, Нокс находился в Англии и никак не мог помешать им.

Мария, как всегда, наблюдала за Босуэллом, легко перемещавшимся в толпе – его широкие плечи как будто создавали свободное место вокруг него. Она могла различить его голос на фоне всех остальных.

Бог знает, как я наказан за то, что сделал тебя богиней и не думал ни о ком, кроме тебя.

Как глупо это звучало из уст Дарнли, и как странно было самой чувствовать это.

Было ли это идолопоклонством?

Не сотвори себе кумира, ибо я Господь твой, и ты не должен иметь никого, кроме Меня.

Мысль о возмездии свыше и о низвержении ее кумира Босуэлла, подобно тому как Бог низверг кумирни Ваала в Израиле, устрашала ее. Внезапно он показался ей очень уязвимым, несмотря на физическую силу.

«Неправильно любить его, – подумала она. – Но как я могу удержаться?»

Она оглянулась на Дарнли, заливавшегося высоким прерывистым смехом. Казалось, он почувствовал ее внимание и тоже посмотрел на нее. Потом он неуверенно взял ее за руку.

– Пожалуйста, останься со мной сегодня ночью. Меня утешит мысль, что мы находимся под одной крышей, – он сжал ее руку, но в его пальцах не было силы.

Мария готовилась ко сну. Маленькая спальня размерами двенадцать на шестнадцать футов показалась ей странно привлекательной. Она напоминала комнату в аббатстве Сен-Пьер, где она посетила свою тетушку Рене и получила письмо от сэра Джеймса и остальных, умолявших ее вернуться в Шотландию.

Она стояла у окна и смотрела на замкнутый прямоугольный двор. Пошел легкий снег, окутавший землю белым саваном. На другой стороне примерно в ста футах возвышался внушительный дом герцога Шательро, где горело множество свечей.

«Гамильтоны ложатся поздно», – подумала Мария. Она задула собственную свечу и устроилась под одеялом. Она специально отпустила своих фрейлин. Сегодня не будет ни слуг, ни свидетелей. Она со своим законным мужем, королем Генрихом и лордом Дарнли, находилась под одной крышей, не считая его слуг, спавших в прихожей. Если впоследствии она скажет, что он посетил ее спальню сегодня ночью, никто не сможет опровергнуть ее слова. Никто не докажет, что это неправда.

Мария вздохнула. Теперь ей ничто не угрожает. Она спаслась от позора и обвинения в прелюбодеянии.

Что касается освобождения от брака с Дарнли… в конце концов, ей не нужны придворные махинации и помощь парламента. Дарнли долго не проживет: наверняка все заметили на его лице печать смерти, несмотря на усилия врачей. Было ясно, что он обречен, поэтому горячие комплименты и благие пожелания, которые он услышал сегодня вечером, казались жестокими и непристойными. Все знали, что сифилис временно отступает перед последней атакой.

Внизу она услышала голоса поваров, запиравших кухню на ночь, и тихий звук их шагов. Потом наступила тишина.

Мария заснула, но вскоре проснулась и услышала, как кто-то тихо движется по спиральной лестнице недалеко от ее комнаты. Только не Дарнли! Неужели он смог прийти к ней? Она села в постели и задержала дыхание.

Но нет: шаги удалялись, а не приближались. Кто-то поднимался в покои Дарнли. Кому-то нужно было встретиться с ним посреди ночи. Врачам?

Да. Должно быть, это они.

Мария облегченно вздохнула и снова легла. Теперь она слышала шаги и легкий стук над головой, но голоса оставались неразборчивыми. Они говорили шепотом, чтобы не потревожить слуг. Мария закрыла глаза. Ее единственной обязанностью было обеспечить лучшее лечение для мужа, а не следить за врачами и их разговорами. Она отдаст все на их усмотрение.

* * *

Дарнли сидел в постели. Его глаза казались неестественно яркими в свете высокой свечи, горевшей у кровати, когда он наблюдал за приближением Бальфуров.

– Мы подождали до трех часов, – прошептал Бальфур. – Даже свечи в доме Гамильтонов давно погасли. Королева спит, она отпустила своих фрейлин. Мы совершенно одни.

Он занял место рядом с Дарнли, а его брат встал по другую сторону кровати.

– Я решил осуществить наш план, – как можно тише произнес Дарнли. – Что касается сегодняшней ночи, теперь я знаю, что королева проведет ее здесь, если я как следует попрошу ее. Раньше я был не уверен в этом. А пока доктора занимались моим лечением…

– Которое, слава Богу, прошло благополучно, – елейным тоном вставил Роберт.

– Мы от души благодарим вас, – в тон ему ответил Дарнли. – Теперь что касается плана…

– Если Ваше Величество действительно решились осуществить его, то я приобрету необходимое количество пороха и сложу его в подвале твоего дома, Роберт, – Джеймс взглянул на брата. – Когда все будет готово, мы перенесем его в склеп под длинным залом. Мы можем прокопать небольшой тоннель, что гарантирует полную секретность…

– Длинный зал! – воскликнул Роберт. – Ты хочешь разрушить его?

– Ш-шш! – прошипел Джеймс. – Его Величество компенсирует убытки. Кроме того, мы не собираемся разрушать зал. Мы предпочитаем взорвать старый дом, где находимся сейчас, но этому мешают два обстоятельства. Нижний этаж занят кухней, так что слуги и повара могут услышать подозрительные звуки под полом. Склон там более крутой, поэтому подвал под старым домом находится значительно выше, чем под приемным залом. Понадобится в два-три раза больше пороха в плотной упаковке, чтобы взрыв получился максимальной силы. Теперь ты понимаешь, почему мы должны пожертвовать длинным залом? Я знаю, что ты любишь его, но…

– Сколько понадобится пороха? – спросил Дарнли, блеснув глазами.

– Несколько тысяч фунтов, даже для длинного зала, – ответил Джеймс. – Но у меня есть способ быстро достать его.

– Без подозрений? – недоверчиво спросил Роберт.

Джеймс улыбнулся:

– За кого ты меня принимаешь? Разумеется, без всяких подозрений.

– Тогда сделайте все до конца завтрашнего дня и начинайте рыть подкоп, – сказал Дарнли. – Завтра четверг. В пятницу вечером я попрошу королеву проявить милость и снова остаться со своим больным несчастным мужем. Тогда примерно в это же время – нет, около пяти утра – можно будет поджечь порох. Я распоряжусь держать лошадей под седлом и ожидать меня. Сообщите мне, как только подожгут запал.

– Кажется, что королева очень добра к вам, Ваше Величество, – заметил Роберт.

– Кажется, Роберт, кажется. Но вещи не всегда таковы, какими они кажутся. Я не сомневаюсь, что Шотландии и моим добрым подданным будет лучше без нее. Шотландия не может иметь монарха-паписта с тех пор, как мы стали жить при реформистской вере. Если она будет жить, то, несомненно, сделает сына католиком, как она сама. Крещение служит доказательством тому, и я продемонстрировал свои намерения, когда отказался присутствовать на церемонии. Что касается придворных, то разве большинство лордов уже не восставало против нее в то или иное время? Все, кроме Босуэлла. Даже ее подданные, хотя они этого не знают, заслуживают лучшего монарха, чем красотка, которая разъезжает туда-сюда, но не имеет воли, чтобы вершить правосудие, и так озабочена своими правами на английский престол, что почти не ценит трон, который занимает сейчас. Разве Шотландия не заслуживает правителя, который будет чтить ее обычаи, а не оскорблять их?

Дарнли замолчал. Долгая речь почти лишила его сил, но он надеялся, что убедил их.

– И все же убийство правителя – тяжелейший грех, – возразил Роберт.

– Вы убили кардинала, – напомнил Дарнли. – А теперь разрешите вызвать моего слугу Энтони Стэндена, которому я абсолютно доверяю. Он поможет нам осуществить план.

Бальфуры дружно высказали серьезные сомнения в необходимости привлекать к заговору кого-то еще, но Дарнли настоял на том, чтобы разбудить Энтони и сообщить ему подробности. Поскольку слуга еще не отошел ото сна, он сначала не усомнился в идее своего господина.

– У него сильные плечи; он поможет вам копать и переносить порох, – сказал Дарнли.

– Прошу прощения, но вы подумали о том, чтобы оставить следы, указывающие на кого-то еще? – спросил Стэнден, наконец проснувшись. – Поскольку это ваш собственный дом, то подозрение, несомненно, ляжет на вас.

– Хм-м-м-м… С помощью нескольких уловок мы можем свалить вину на лорда Джеймса или на Босуэлла, – с серьезным видом заверил Джеймс Бальфур и одобрительно кивнул слуге. – Скажем, кто-нибудь изобразит одного из них, проходящего по улицам. Нужно подумать об этом. Спасибо, парень.

После того как посетители тихо разошлись по своим делам, Дарнли задул свечу и лег в постель. Его сердце стучало так, как будто он только что пробежал целую милю.

Скоро это случится.

Он был так взволнован, что дрожал от предвкушения.

В какой-то момент он задумался, не стоит ли сделать именно то, в чем он убедил этих глупцов: взорвать королеву и спастись самому.

Но нет. Если бы он совершил чудесное и своевременное спасение, то все бы поняли, что это дело его рук, и рано или поздно затравили бы его. Лучше умереть так, от своей руки и в то время, которое ты назначил сам. Вместе с ней.

Его бросило в пот. Он представил силу взрыва, увидел, как его выбрасывает из кровати и его тело исчезает в слепящей вспышке.

Это будет огненная смерть, но такая же далекая от медленной и ужасной смерти у столба на костре, как пламенный арабский жеребец, привыкший к стремительной скачке, далек от старого ковыляющего осла. Один являлся чудом природы, внушавшим благоговение своей мощью, а другой – жалким и немощным существом.

Огненная смерть. Этот способ казался подходящим для казни супруги, изменившей своему мужу, даже предписанным законом. А она была изменницей. Последние сомнения исчезли сегодня днем, когда он заметил, как она смотрит на Босуэлла. Этот взгляд нельзя было спутать ни с чем.

Что касалось собственной смерти, он испытывал странное, почти эротическое удовольствие, планируя ее и зная о том, что она произойдет именно так, как он хочет. Он чувствовал себя богом. Возможно, Бог предначертал ему умереть от сифилиса или погибнуть от руки лордов, как это случилось с Риччио, но он перехитрил Всевышнего. Он не согласится стать ослом по воле Господа, но оседлает арабского скакуна и встретит славный конец.

Шестого февраля некий эдинбургский торговец взял у сэра Джеймса Бальфура шестьдесят фунтов серебром за огромное количество пороха. Ему сказали, что порох нужен для королевского арсенала, и, строго говоря, это было правдой. Позднее в тот же день братья Бальфуры и Стэнден доставили порох в Кирк-о-Филд, но его оказалось так много, что до наступления темноты в подвал дома Роберта удалось перенести лишь половину мешков. Ночью они начали рыть тоннель, но к утру смогли довести дело только до половины.

Утром они отправились за новым грузом пороха, но у торговца кончились запасы. По его словам, очередная поставка предполагалась в субботу.

После того как королева удалилась в свои покои в пятницу вечером, им пришлось сообщить Дарнли, что еще не все готово. Он встретил эту новость градом проклятий.

– Дело оказалось более трудным, чем мы ожидали, – сказал Джеймс. – Но к вечеру субботы…

– Черт побери вашу лживую душу, гори она в аду! – бушевал Дарнли.

Несмотря на усталость, Джеймс Бальфур почувствовал, как в нем закипает гнев. Они трудились уже полтора дня, не смыкая глаз. Внезапно он усомнился в награде, обещанной Дарнли. Король не оценил их усилия и остался равнодушным к риску, на который они пошли ради него. Неудивительно, что все ненавидели его.

– Сэр, мы будем стараться изо всех сил и доведем дело до конца, как и обещали, – заверил он. – Один-два дня – небольшая задержка.

– Ты не понимаешь, тупая обезьяна! Сегодня последняя ночь, когда королева остается здесь! Мое лечение закончено! Я выздоровел, и завтра мы должны переехать в Холируд, – язвительно добавил он.

– Тогда изобразите рецидив, – не менее язвительно предложил Джеймс. – Вам будет нетрудно это сделать, чтобы остаться здесь до понедельника.

– В воскресенье королева отправится на свадьбу в Холируд. Вечером там будет бал…

– Ерунда. Вы можете настоять на том, чтобы она вернулась в Кирк-о-Филд после бала. В конце концов, ее жизнь зависит от этого, – Джеймс скрипуче рассмеялся, довольный своей остротой.

– Это вы во всем виноваты… – снова завел Дарнли.

Джеймс Бальфур невозмутимо стоял, пока Дарнли осыпал его всеми оскорблениями, которым он научился в Англии, Франции и Шотландии. Ругань словно отскакивала от его губ: Бальфур уже давно привык к подобным вещам. Он даже улыбался глупому мальчишке, мелющему языком и совершенно не понимавшему, что иллюзорная сила слов не может сравниться с силой подлинного знания.

Несомненно, Шотландия будет более благодарна сэру Бальфуру за его усилия. Шотландия устала от Дарнли.

Он продолжал улыбаться до тех пор, пока Дарнли не выдохся.

* * *

Босуэлл положил ноги на табурет в своих апартаментах в Холируде, чтобы согреться у камина. Ему нравилась комната: она была расположена на южной стороне и выходила на дворцовый сад и парк, тянувшийся к Трону Артура. Ему также нравился высокий статус, который подразумевали эти апартаменты.

Теперь у него появилось немного свободного времени. Он собирался почитать «Стратагемы и военные хитрости» Секста Юлия Фронтина и углубиться в тонкости военных кампаний Древнего Рима. Как сильно они отличались от кавалерийских атак в Приграничье!

«Каково бы мне пришлось в те времена? – думал он. – Маршировать в строю и формировать тестудо – черепаший панцирь из щитов под вражеским огнем…»

В дверь тихо постучали.

Босуэллу самому пришлось открыть посетителю – Парис обходил городские лавки в поисках костюма для хозяина, который остался в одиночестве.

Джеймс Бальфур стоял на пороге с выжидающей улыбкой.

– Можно? – спросил он и вошел в комнату, не дожидаясь ответа.

– Судя по всему, да, – сказал Босуэлл. Он сразу же почувствовал, что это не обычный визит: Бальфур выглядел странно возбужденным. – Итак, в чем дело?

Бальфур снял плащ и перчатки и небрежно бросил их на столик, где лежала военная книга Босуэлла.

– У меня есть сведения, которые могут оказаться чрезвычайно ценными для вас, – торжественно произнес он.

– Вот как? – Босуэлл нацепил маску равнодушия, но он уже понимал, что речь пойдет о той недостающей части заговора Дарнли, которую он искал. Бальфур пронюхал о ней и, как настоящий паразит, которым и являлся на самом деле, намертво присосался к ней. – Что скажете насчет сотни фунтов?

Бальфур рассмеялся:

– Смехотворно мало. Где ваша знаменитая рыцарственность? Разве вы так низко цените жизнь королевы? Что ж, найдутся другие покупатели, которые заплатят побольше.

Он сделал намеренно фальшивое движение к своему плащу. Босуэлл схватил его за руку с такой силой, что мелкие кости его запястья опасно хрустнули.

– Говорите! – выдохнул он.

– Сначала отпустите мою руку.

Босуэлл отпустил его:

– Тогда назовите цену. Я не торговка рыбой, чтобы точить лясы с вами.

– И не солдат удачи? – Бальфур потряс рукой. Внезапно он с подозрением взглянул на Босуэлла: – А вам-то что за дело?

– Я всегда был верен короне, – ровным голосом ответил Босуэлл. – Теперь назовите вашу цену и скажите, что у вас есть.

– Тысяча фунтов, – объявил Бальфур. – Во французских кронах, чтобы не раскрывать источник денег.

– Договорились, – он достанет деньги.

– Могу я получить вашу подпись? – Бальфур извлек лист бумаги, оформленный как долговая расписка, и Босуэлл быстро поставил свою подпись.

Когда Бальфур нарочито медленными движениями свернул бумагу и сунул в карман, он настоял на том, чтобы ему налили вина, и, перед тем как заговорить, сделал глоток.

– Король собирается убить королеву.

Он заплатил тысячу фунтов за какой-то слух? За слух, который он уже знал? Босуэлл вспыхнул от гнева:

– Ему не удастся это сделать. Никто не доверяет ему и не будет сражаться за него. Все слуги королевы верны ей.

– Порох верен любому, кто его поджигает. Он послушно лежит и ждет.

– Где? – резко спросил Босуэлл.

– В подвале дома в Кирк-о-Филде. Есть договоренность, что королева проведет там ночь с субботы на воскресенье и погибнет при взрыве.

– А король?

– Он подожжет порох и спасется.

– Откуда вы это знаете?

Бальфур издал сухой смешок:

– Я сам положил туда порох. Это заняло полтора дня.

– Значит, вам заплатили за доставку пороха, а теперь заплатят за то, чтобы увезти его?

– Совершенно верно. Мой почасовой труд обходится недешево, не так ли?

– Вы заминировали дом своего брата? – пораженно спросил Босуэлл.

– Да, с его разрешения.

– Значит, он тоже участвует в заговоре. Кто еще?

– Больше никого. Король так непопулярен, что никто не станет связываться с ним. Это всем известно.

Босуэлла охватило облегчение. Слухи намекали на широкий заговор.

– По правде говоря, мне не хватило пороху, – с улыбкой сообщил Бальфур. – Я скупил весь, что смог найти в Эдинбурге, но упаковка еще недостаточно плотная. Требуется еще пятьсот или даже тысяча фунтов.

– Я сам заберу его, – сказал Босуэлл. – Я могу без труда поместить его на королевский склад в Данбаре, где не найдут никаких следов. И разумеется, ваш добрый брат Роберт будет доволен, что его дом останется в целости и сохранности, – он попытался улыбнуться Бальфуру. – А король не узнает, что его план раскрыт?

– Нет.

Обещания Бальфура были хуже, чем ложь. Единственный способ обеспечить его содействие – обмануть его.

– Теперь вы можете идти, – распорядился Босуэлл. – Наверное, вам нужно отдохнуть после тяжких трудов. Вы правильно сделали, что пришли ко мне. Разумеется, будут и другие награды, высокие посты от короны… – он проводил Бальфура до двери. – Но мне понадобятся ключи от дома, чтобы забрать порох.

– Вот они, – Бальфур уже держал в руке толстое железное кольцо с длинными ключами. Связка ключей оказалась увесистой, как камень. – Желаю приятного вечера. И постарайтесь не утомляться, вас ждет тяжелая работа, – он снова издал характерный смешок.

После его ухода Босуэлл опустился на скамью. Он почти не мог думать, только чувствовать. Пришлось ждать, пока кровь не успокоится.

Дарнли подписал себе смертный приговор. И он, Босуэлл, должен был нанести удар до того, как Дарнли поймет, что происходит.

«Я привезу недостающий порох из Данбара. Парис и мои сородичи помогут уложить его. Когда Дарнли ляжет спать в ночь на воскресенье, мы зажжем порох. Люди решат, что он взорвался по собственной неосторожности. Преступник наказал сам себя, подпилил сук, на котором сидел.

Тогда Мария будет свободна, и мы сможем пожениться».

Но это прозвучало не как радостное известие, а как приговор, обрекавший его на неведомую участь.

Босуэлл потянулся к своему военному трактату и поднес его к груди, как талисман.

«Я солдат, а не государственный деятель. Мне нужно лишь ее тело, а не ее корона. А кроме того… Все, кто ее любил, умерли молодыми или не по своей воле. Франциск. Шателер. Джон Гордон. Риччио. А теперь Дарнли».

Босуэлл покачал головой. Все это женские страхи и домыслы. У него есть цель, и если он не достигнет ее, то Мария умрет.

Против своей воли Босуэлл подивился изобретательности Дарнли, который предоставил бездушной силе делать свое дело, как будто человек не приложил к этому руку.

– Но для победы недостаточно одного хитроумия, – тихо сказал он. – Нужна еще храбрость, удача и точный расчет.

«Пусть тебе повезет, Босуэлл! – взмолился он. – Пусть удача будет на твоей стороне хотя бы раз в жизни, и тогда она больше тебе не понадобится».

* * *

Мария пребывала в замешательстве. Последние два дня Босуэлл не появлялся в приемном покое Дарнли и не посылал ей личных сообщений. Как ни странно, его слуга Парис тоже отсутствовал, и, хотя Мария пыталась поднять себе настроение мыслями о торжествах после свадьбы Бастиана и Маргарет, ощущение зла, сгустившегося вокруг, никуда не исчезло, когда жених и невеста выбрали черный цвет для своих свадебных нарядов.

Оставалось лишь два дня до того, как Дарнли уедет из Кирк-о-Филда. Он категорически отказался переехать в Холируд до свадьбы и заявил, что не собирается присутствовать на церемонии.

«Он делает это, чтобы досадить мне, – подумала она. – Но он не представляет, как прекрасен для меня каждый день свободы от него».

В понедельник он вернется в Холируд и, несомненно, надеется той же ночью оказаться в ее постели. Она содрогалась от отвращения при мысли об этом.

«А Босуэлл – как мне увидеться с ним? Смогу ли я вообще когда-либо встретиться с ним так, как хочу: провести с ним вечер, спокойно поужинать, заняться любовью в постели, поспать и снова заняться любовью посреди ночи? Это должно случиться. Этого не может не случиться.

Почему мой отец открыто развлекался со своими любовницами, а я должна скрываться, словно чумазая служанка?»

Она вспыхнула от негодования и на мгновение возненавидела своего отца.

«А мой дед? – с горечью продолжала размышлять она. – Он спал с бабушкой Босуэлла и не делал из этого тайны. А мы, их внуки, не можем себе этого позволить, потому что я королева, а не король. Мне недоступно то, что было дозволено Якову IV.

Он не мог испытывать более сильного желания!»

Ее страсть к Босуэллу и любовь к нему не подходили ни под какое описание…

– Пожалуйста, сядьте, Ваше Величество. Вы едва держитесь на ногах.

Смутившись, Мария обернулась и увидела лорда Джеймса, стоявшего за ее спиной.

Лорд Джеймс, живое воплощение королевских привилегий ее отца, проворно пододвинул стул. Она села, избегая его взгляда и остро чувствуя прилив крови к своим щекам.

– Извините за вторжение, но я хотел получить разрешение ненадолго отлучиться из Эдинбурга, – он говорил так почтительно, как будто никогда ничего не делал без ее позволения. – Я нужен моей жене в Сент-Эндрюсе.

Слишком занятая своими беспокойными мыслями, она ответила:

– Лучше останьтесь еще на один день, чтобы не пропустить свадебные торжества. Потом можете ехать.

– Но мне нельзя медлить! – встревоженно воскликнул он. – У моей жены случился выкидыш, и врачи опасаются последствий горячки. Я должен ехать немедленно!

– Хорошо. Когда вы вернетесь?

– Как только смогу.

* * *

Босуэлл похлопал последний мешок пороха, уложенный под самым потолком подвала. Дело было сделано. Что за адская работа! Он провонял потом и убедился в том, что его раны еще не полностью зажили. Живот болел особенно сильно после каждого сокращения мышц.

Но дело было сделано.

И как раз вовремя. Лорд Джеймс срочно отбыл из Эдинбурга по личным обстоятельствам. Если кто-то хотел получить явный признак грядущего политического убийства, то требовалось лишь обратить внимание на его отсутствие. Его никогда не было рядом со сценой преступления.

«Бросить камень так, чтобы никто не увидел твою руку» – вот его девиз.

Лорд Джеймс и все остальные действительно хотели устранить Дарнли. Но в конце концов, лишь Босуэлл сможет выполнить эту задачу.

«Так и должно быть, – подумал он. – Я любовник королевы, и она в своем чреве носит моего ребенка. У меня личная ответственность, а у них всего лишь политическая».

Теперь начинался самый трудный этап – ожидание. Ждать, пока пройдет долгое воскресенье, ждать свадебную церемонию, банкет, прощания Марии с Дарнли и ее отъезд в Холируд.

Арчибальд Дуглас со своими людьми должен был окружить дом, чтобы Дарнли не смог сбежать. Француз Парис зажжет порох, хотя Босуэлл предпочел бы, чтобы эта честь выпала ему самому. Но дело важнее личных чувств.

* * *

Свадебная церемония, состоявшаяся в католической королевской часовне Холируда, прошла хорошо. Несмотря на собственный несчастный брак, Мария не могла удержаться от оптимизма при виде того, как другие произносят знакомые клятвы.

Босуэлл пришел, несмотря на свои протестантские убеждения, и во время церемонии она смотрела ему в спину, не в силах отвести взгляд и гадая, почему даже эта часть его тела кажется неповторимой и отличается от остальных.

Все отправились на свадебный пир, а потом небольшая группа вельмож устроила официальный обед в честь отъезда Моретты, представителя герцога Савойского, хотя казалось, что он прибыл совсем недавно. Он опоздал на крещение больше чем на полтора месяца.

Босуэлл расположился на противоположном конце стола. Мария незаметно наблюдала за ним, поддерживая оживленный разговор с графами Аргайлом и Хантли.

– Он так сильно опоздал, что, пожалуй, мог бы стать крестным отцом вашего следующего ребенка, – заметил Аргайл и подмигнул ей.

– В самом деле…

– Его подарок великолепен. Веер с рукоятью, усыпанной сапфирами…

Босуэлл сильно сжимал свой кубок. На таком расстоянии она не могла заметить, как дрожит его рука.

После окончания трапезы Мария поняла, что до начала бала-маскарада в Холируде и формальной церемонии «сопровождения молодых к брачному ложу» остается еще несколько часов.

– Давайте отправимся в Кирк-о-Филд и подбодрим короля! – со смехом объявила она. – Я знаю, ему будет приятно ваше общество.

«А мне будет приятно не оставаться наедине с ним», – подумала она.

В наступающих февральских сумерках они проехали по заледеневшей мостовой переулка Блэкфрирс, следуя за факелами во главе процессии. Люди громко смеялись; алые, коричневые и фиолетовые плащи яркими пятнами выделялись на фоне серых каменных домов и поблескивающего инея.

Дарнли встретил их в доме. Мария ожидала, что он будет дуться и держаться враждебно, но он нарядился в роскошный балахон, инкрустированный самоцветами, и оживленно расхаживал по залу. Он даже пригласил музыкантов и зажег сотни свечей. С гордым видом он надел маску из перьев и указывал на свои тощие ноги в серебристых рейтузах.

– Добро пожаловать, – радушно говорил он. – Добро пожаловать!

Может быть, он пьян? Но нет, его походка была твердой, а речь оставалась внятной.

– Добрый вечер, милорд, – удивленно сказала Мария. Она позволила взять себя за руку и исполнить несколько па.

Лорды и гости наблюдали за ними, а потом разразились одобрительными криками. Дарнли поклонился.

– Давай еще раз, – предложил он.

– О, милорд, я уже устала, – возразила она. Его щеки странно раскраснелись. Может быть, у него жар?

– Пейте! Танцуйте! Развлекайтесь! – скомандовал он и обвел зал широким жестом, а потом наклонился к ней и понизил голос: – Ах, Мария, ты великолепна! Ты так хороша, что я хотел бы видеть тебя не во плоти, а в мраморе, чтобы ты могла жить вечно.

Он поцеловал ей руку и проворно повернулся к собравшимся:

– Давайте поиграем в кости! Прямо здесь, на этом столе. Я уже все подготовил.

Становилось уже поздно, но с наступлением темноты время сливалось в одно целое. Нельзя было отличить семь часов вечера от девяти, а полные желудки не подавали сигналов голода.

Мария увлеченно играла в примеро[15], когда Босуэлл внезапно наклонился к ней и прошептал:

– Вы не забыли о своем обещании вернуться на маскарад в Холируд?

– Еще рано, – ответила Мария, изучая свои карты. Она явно выигрывала.

– Нет, – возразил Босуэлл. – Уже больше десяти вечера. Парис только что сообщил мне, что они ждут вас и задерживают начало торжества.

– Ох! – Столько хлопот и так мало времени! Мария была не в настроении для карнавала: долгая дорога в Холируд по морозу, переодевание, а потом… Если бы у нее имелся выбор, она бы осталась здесь и продолжала играть в карты, наслаждаясь уютом, и наконец заснула в маленькой спальне. Но она не могла пренебречь своими обязанностями перед верными слугами. Она устало кивнула и поднялась с места.

Вскоре Мария привлекла внимание Дарнли и положила руку ему на плечо, обтянутое расшитой парчой.

– Мне нужно в Холируд, – сказала она. – Желаю тебе спокойной ночи.

– Но ты должна вернуться сюда! – он отбросил кости. – Обещай мне, что вернешься и будешь спать здесь!

Его голос звучал пронзительно и сварливо.

– Увы, но я очень устала. Ехать сюда глубокой ночью…

– Тогда останься! – он ухватился за нее. Она похлопала его по руке.

– Я должна. Это одно из таких обязательств, которые следует выполнять. Маргарет и Бастиан – мои верные…

– Но я твой муж!

Босуэлл явно насторожился.

– Да, я знаю. Но завтра ты покинешь этот дом. Осталось всего лишь несколько часов.

– Пожалуйста, не покидай меня!

– Генри, давай будем разумными, – произнесла она самым нежным тоном. – Это ничего не изменит. Будет лучше, если мы оба нормально выспимся сегодня ночью. Ты только что начал поправляться. Смотри, – она сняла кольцо с пальца и надела ему на палец. – Вот залог…

– Мария! – в его глазах стояли слезы.

Теперь ей следовало уйти, иначе он и дальше будет пытаться удержать ее. Если она уступит, то обидит новобрачных. Почему он так эгоистичен?

Мария едва не рассмеялась. «Я задаю этот вопрос, как будто он нормальный человек и это первая необычная вещь, которую он делает», – подумала она.

– Я вернусь, если смогу, – сказала она вслух. – Но, пожалуйста, не дожидайся меня и ложись спать.

Лорды и дамы поспешно надели плащи и вышли в ночь. Обернувшись, Мария увидела Дарнли, который стоял у окна в своих покоях, прижимая ладони к стеклу.

Она действительно очень устала, и маскарад с танцами и очередными светскими беседами истощил ее силы. Беременность начинала серьезно сказываться на ее состоянии, а может быть, дело заключалось в странных, чересчур настоятельных требованиях Дарнли, от которого оказалось нелегко избавиться. Обычно Марии нравились такие празднества, но сейчас она хотела, чтобы все поскорее закончилось и она смогла лечь в постель. Даже вид Босуэлла в черном карнавальном костюме с серебром не волновал ее.

После того как новобрачных проводили к ложу, а остальные вернулись в зал для новых танцев, Босуэлл и сэр Джон Стюарт из Тракуэра приблизились к ней.

– Давайте отойдем в сторону, – предложил сэр Джон. Его лицо было бледным, и он выглядел потрясенным. Она быстро взглянула на Босуэлла, но выражение его лица было совершенно иным: мрачным и решительным.

– Что случилось?

Двое мужчин взяли ее под локти и отвели в пустой угол зала.

– Даже не думайте возвращаться в Кирк-о-Филд, – сказал Босуэлл. – Я слышал, что вы сказали… королю.

– По правде говоря, я слишком устала.

Босуэлл кивнул Тракуэру:

– Скажите ей.

– Нет, лучше вы. Вам больше известно.

– Король собирается убить вас сегодня ночью, если вы вернетесь в Кирк-о-Филд, – прошептал Босуэлл.

– Как? – прошептала она в ответ.

– Порох.

– Что?

– Он начинил погреб мешками с порохом. На это ушло несколько дней. Теперь ясно, почему он выбрал Кирк-о-Филд.

Мария была настолько потрясена, что не могла говорить. Его мольбы и уговоры вернуться к нему…

– Мы хотим получить ваше разрешение на его арест, – тихо сказал Тракуэр. – Он изменник.

Мария разрыдалась. Такое вероломство и хладнокровная жестокость находились за пределами ее понимания. Это было нечто демоническое.

Я буду верен моей госпоже, королеве Шотландии, буду хранить и защищать особу Ее Величества, а также ее королевство, права и законы всеми своими силами. Да будет мне в том порукой Господь.

– Он нарушил свою клятву, – прошептала она.

Босуэлл быстро переглянулся с Тракуэром. Зачем говорить очевидные вещи?

– Когда он вступил в орден Чертополоха, то поклялся…

– Можно получить разрешение на его арест? – настаивал Босуэлл. – Мы должны действовать по вашему приказу. Он изменник.

Босуэлл уже начал разворачиваться, чтобы уйти, но Мария потянулась к нему.

– Не причиняйте ему вреда, – попросила она.

– Если он будет сопротивляться, я не могу этого обещать, – отрезал он. – Он опасен, и к нему нужно относиться соответственно. – Он взглянул на Тракуэра: – Проводите королеву в ее покои. Я буду ждать вас снаружи.

* * *

Но когда Босуэлл вышел на лестницу, он устремился вверх, перепрыгивая через две ступеньки, чтобы попасть в Кирк-о-Филд раньше Тракуэра. Запал уже был подготовлен, и никакого ареста не планировалось, но Мария не должна знать об этом.

То, как Дарнли прикасался к ней и цеплялся за нее… Босуэлла тошнило от этого. Предатель, гнусный жалкий предатель!

Пробегая по эдинбургским переулкам в направлении Кирк-о-Филда, он завернул в старый монастырский сад и почувствовал, как холодный воздух жжет его легкие. Он немного замедлил шаг. На улице было совершенно темно, и луна пряталась за облаками. Он начал задыхаться и слишком сильно шумел.

Теперь он приблизился к дому: внутри не горела ни одна свеча – Дарнли удалился на покой со своими слугами.

В южном саду ждал Арчибальд Дуглас со своими людьми в плащах с низко надвинутыми капюшонами. Их дыхание тонкими струйками поднималось вверх, словно из каминных труб. Им было холодно, но они не осмеливались притопывать и ходить вокруг.

Парис, Уильям Поури, Джон Хэй и Джон Хепберн ждали его у восточного крыла дома. Пороховой запал лежал на земле, словно змея, но едва виднелся. Ни у кого не нашлось факела, поэтому Босуэлл потребовал кремень и несколько раз высек искру, прежде чем ему удалось зажечь маленький фитиль. Потом он наклонился и поднес фитиль к пороху, который зажегся с легким треском. Босуэлл наблюдал за тем, как красный дымящийся огонек начал подкрадываться к дому.

– Помните, это вы зажгли его, – дрожащим голосом сказал Парис.

– Я сделал это с удовольствием, джентльмены, – ответил Босуэлл. – По сути, это большая честь для меня.

– Бежим! – прошептал Парис.

Но Босуэлл упрямо стоял, глядя на то, как огонек приближается к своей цели.

* * *

Дарнли спал. Во сне он видел себя здоровым и сильным рыцарем, штурмующим стены Иерусалима и убивающим неверных. Он посмотрел направо и увидел через прорезь забрала своего командира Ричарда Львиное Сердце. Внезапно он стал Ричардом и приобрел всю его мощь и мужество…

Он проснулся. Разочарование затопило его, когда рассеялись последние обрывки сна. Он не мог удержать их… И было что-то еще, что-то грустное и очень плохое…

Мария ушла. Он потерпел неудачу.

Дарнли ждал и надеялся до часу ночи. Он так убедительно умолял ее: возможно, она смягчится и вернется к нему. Она была великодушной и порывистой. Если Босуэлл не помешал ей, то…

Никогда еще он не чувствовал себя более могущественным и вместе с тем разочарованным. План казался идеальным – Бальфур и Стэнден в точности исполнили его пожелания. Он был готов расплакаться, но в горле стоял комок, и слезы не шли.

«Я все еще могу убить себя, – подумал он. – Но без нее это будет неправильно. Как я смогу это вынести, если стану призраком и увижу, как Босуэлл наслаждается ее телом?

Возможно, тогда у меня получится отомстить.

Нет. Я более могуществен во плоти, чем смогу стать после смерти».

Он лежал в постели, разрываясь между гневом и жалостью к себе. В доме царила тишина, как в склепе. Темный, холодный каменный саркофаг… Силуэты его слуг казались скульптурными надгробиями в церкви, распростертыми на камне и уснувшими вечным сном.

Дарнли снова начал засыпать, но тут до него донесся слабый звук – какой-то шорох или царапанье.

Крысы! Дарнли содрогнулся и сильнее натянул одеяло. Он ненавидел крыс, он так и не смог привыкнуть к постоянному присутствию этих тварей, независимо от роскошной отделки и меблировки.

Царапающий звук.

Звук казался слишком громким. О Боже, только не здесь, в его комнате!

Послышалось неясное бормотание. Человеческие голоса снаружи. Новые шорохи и постукивание, снова на улице.

Дарнли задержал дыхание, чтобы лучше слышать, но ничего не происходило. У него закружилась голова от нехватки воздуха, и он медленно задышал.

Запах гари, но какой-то необычный. Это был не древесный огонь, не свеча или солома. Это был…

Порох! Кто-то поджег порох!

Охваченный безумным ужасом, он вскочил с кровати и подбежал к восточному окну. Там происходило какое-то движение. Люди. Он не мог разглядеть, сколько их. На улице была кромешная тьма.

Потом он заметил маленькую яркую точку, которая ползла к дому.

Пороховой запал!

Какой-то долгий и мучительный момент он стоял на месте, дрожа всем телом. Его ноги похолодели. На нем была лишь тонкая ночная рубашка.

Но у него не оставалось времени одеться. Прямо на глазах сверкающая искра приближалась к дому. Он хорошо знал, сколько тысяч фунтов пороха было заготовлено и что произойдет потом.

Дарнли бросился в крытую галерею, примыкавшую к его спальне. Он мог выбраться наружу и спрыгнуть на городскую стену прямо под ним, а потом убежать в поле через старый сад. Стена могла послужить щитом, который защитит его от главного удара.

Он споткнулся о лежащего Уильяма Тейлора и разбудил его.

– Ох-хх! – простонал слуга.

– Мы должны бежать! – взвизгнул Дарнли, но страх превратил его голос в шепот. Он выбежал в галерею и стал карабкаться в окно.

– Подождите, милорд! Я возьму теплую одежду, веревки и стул для спуска. Подождите, умоляю вас!

Тейлор решительно начал собирать предметы, которые считал необходимыми для бегства, не понимая, что нужно спасаться немедленно.

Дарнли не мог ждать. Он висел на пальцах, уцепившись за подоконник. Его ноги онемели от холода, поэтому он ничего не почувствовал, когда спрыгнул на стену. Он пошатнулся, но потерял равновесие, споткнулся и упал на мерзлую землю.

Он находился в безопасности. Темный дом по-прежнему стоял на месте, но теперь их разделяла каменная стена. Он слышал, как Тейлор пытается следовать за ним вместе с веревками, стулом и одеждой – слуга поднимал ужасный шум.

Дарнли побежал босиком через сад, хватая ртом воздух. Казалось, пот замерзает у него на коже, покрывая ее ледяной коркой.

Внезапно он врезался во что-то. Дерево? Нет, человек.

– Стой! – произнес кто-то звучным знакомым голосом. Другие окружили его. Их было четверо или пятеро.

Грубая рука в перчатке схватила Дарнли за плечо, а кто-то еще заломил ему руки за спину и прижал к широкой груди в доспехах. Человек попятился и оторвал Дарнли от земли, хотя он беспомощно дрыгал ногами.

– Тебе не стоило надеяться на спасение, – продолжал знакомый голос, словно объясняя очень простую вещь. – Пора платить по счетам.

– По каким счетам? – проблеял Дарнли.

– Ты остался в непростительном долгу, когда предал своих родственников. Тот, кто предает свой клан и родню, не имеет права на жизнь.

Арчибальд Дуглас! Слава богу, это не Босуэлл.

– О, кузен, – захныкал Дарнли. – Не совершай худшее преступление, убивая своего родственника! Кровь взывает к крови: не навлекай на себя возмездие!

Послышался тихий смех. Дуглас приблизил рот к лицу Дарнли:

– Ты и в самом деле простофиля, родич. Нет, вина падет не на нас, а на Босуэлла.

Его мощные руки потянулись к худой шее Дарнли.

– Нет, нет! Пожалуйста, смилуйтесь надо мной! Пощадите меня ради того, кто сжалился над целым миром!

Дуглас сдавил его горло, продолжая улыбаться. Он чувствовал, как вялая плоть подается под его пальцами. Дарнли извивался и отбрыкивался, но безымянный мужчина, стоявший сзади, крепко держал его.

Дарнли боролся так долго, что у Дугласа заболели пальцы.

– Упрямый паршивец, – деловито сказал он. – Кто бы мог подумать, что в нем осталось столько сил?

В следующий момент появился Тейлор, тащивший за собой стул. Мужчины повернулись к нему, оставив Дугласа и его спутника разбираться с Дарнли.

– Еще один, – проворчал Дуглас. – Убейте его.

Тейлор выронил стул и побежал прочь, но трое Дугласов догнали и быстро задушили его.

– Славная работенка, – промолвил Арчибальд Дуглас. – Положите их рядом.

Они оставили тела под старым грушевым деревом в саду и разбросали вокруг вещи, которые принес Тейлор, словно подношение свирепым богам своего клана.

* * *

Босуэлл довольно долго стоял на безопасном расстоянии, но ничего не происходило. Может быть, погас запал?

– Пойду, проверю порох, – прошептал он Парису.

– Нет! – слуга обхватил его за пояс. – Не приближайтесь к дому, это слишком опасно!

Босуэлл стряхнул его руки и быстро направился к дому. Внезапно мощный треск оглушил его, а мгновение спустя ударная волна швырнула его на землю. Он ощутил палящий жар в правом боку, выглянул из-под руки и увидел, что сила взрыва превзошла его ожидания. Дом фактически оторвался от фундамента, и даже камни отделились друг от друга: он видел яркий красный свет между прямыми темными линиями обтесанных блоков. Град обломков посыпался сверху. Босуэлл кое-как поднялся на ноги и побежал изо всех сил, не обращая внимания на куски, падавшие вокруг него. Сейчас один-единственный камень мог произвести такой же эффект, как прямое попадание пушечного ядра.

Наконец, оказавшись за пределами смертоносного града, он стал с мрачным удовольствием наблюдать за разрушением дома. Сила взрыва оказалась ошеломительной. Он мог бы убить сто человек, пятьсот…

И все это ради того, чтобы разделаться с одним. Но дело того стоило, если гарантированно обеспечивало его смерть. Зло трудно убить.

Еще один мощный взрыв сотряс дом, и столб огня поднялся в ночное небо.

Что, если бы Мария находилась там, как планировал Дарнли?

Еще немного оглушенный, Босуэлл направился к Холируду, держась темных переулков и огибая рухнувшие участки стены. Нужно было рассказать Марии о случившемся и рассеять ужасное видение, когда он представил ее гибнущей в бушующем пламени.

Люди выбегали на улицу, кричали и указывали пальцами. Закрыв лицо полой плаща, Босуэлл пробирался между ними. Было слишком темно, чтобы кто-то мог узнать его, но врожденная осторожность никогда не изменяла ему.

Босуэлл вошел в Холируд через заднюю дверь в своем крыле дворца. Он собирался направиться в покои Марии, но оказалось, что уже слишком поздно. Коридоры наполнились возбужденными слугами и стражниками. Он поспешно вернулся в свою комнату, разделся и нырнул в постель. Его одежда еще не успела остыть, прежде чем раздался стук в дверь. Один из дворцовых стражников едва ли не вбежал внутрь.

– В чем дело? – спросил Босуэлл, протирая глаза.

– Дом короля взорван, и я думаю, он погиб!

– Измена! – вскричал Босуэлл, вскочив с кровати так же быстро, как и лег, и схватил одежду.

Граф Хантли с всклокоченной светловолосой шевелюрой вошел в комнату в сопровождении Аргайла и Атолла.

– Нужно идти к королеве! – сказал Босуэлл, натягивая второй сапог.

Они торопливо вышли в коридор и направились в покои Марии. Приемный зал наводнили перепуганные слуги.

– Грохот как от двадцати пушек! – воскликнула Мэри Сетон, схватив Босуэлла за рукав. – О, сэр, что это было?

– Откуда я знаю, черт побери? – отрезал он и отодвинул ее в сторону. Неужели люди уже начинают подозревать его?

– Измена! – причитал один из французских пажей. – Они идут за нами!

– Тогда будь мужчиной! – рыкнул Босуэлл. – Стой и дерись!

Внутренняя дверь покоев королевы была открыта, и она стояла на пороге с распущенными волосами, одетая лишь в ночную рубашку. Она обратила к нему озадаченный и умоляющий взгляд.

– Мы слышали ужасный шум, вроде грома и пушечной пальбы, – сказала она. – Что произошло? Кто-то напал на нас?

Босуэлл набрал в грудь воздуха. Она обращалась к нему, а не к кому-то еще.

– Нет. Произошло страшное несчастье. Король умер, он погиб при взрыве дома.

– Умер? – казалось, она не понимает его.

– Умер, – повторил он, глядя ей прямо в глаза.

– Откуда мы знаем об этом? – спросил Хантли. – Нам известно о взрыве, но мы не знаем, каков ущерб и выжил ли кто. Почему вы так говорите? – требовательно обратился он к Босуэллу.

– Если он не находился далеко за пределами дома – что маловероятно в этот час и с учетом его состояния, – то у него не было шансов.

«Я позаботился об этом, – подумал он. – Когда мне приходится убивать, я довожу дело до конца. Но я не радуюсь этому, в отличие от вас».

Мария беспомощно оперлась на мадам Райе – от шока или от облегчения?

– Идите, – тихо проговорила она. – Идите и посмотрите, что случилось.

– Слушаюсь. – «С удовольствием», – подумал он.

Он жестом позвал остальных за собой и вышел из комнаты.

* * *

Мария смотрела, как Босуэлл и его спутники выходят со двора на Кэнонгейт. Слева вдали, где стоял Кирк-о-Филд, все еще поднимались клубы дыма. На улицах царила суматоха.

Дарнли умер. Как это произошло на самом деле? Взорвался ли порох случайно или его подожгли умышленно? Что сказал Дарнли, когда Босуэлл пришел арестовать его?

– Ваше Величество.

Она повернулась и увидела сэра Джона Стюарта из Тракуэра.

– Расскажите, что случилось, – слабым голосом попросила она и отвела его в сторону. – Вы находились там.

– Нет, Ваше Величество, меня там не было, – он выглядел смущенным и опечаленным. – Босуэлл оставил меня защищать вас на тот случай, если Дарнли пришлет убийц, поэтому я не видел, что произошло. Я знаю лишь… говорят, что это сделал Босуэлл со своими людьми. Его – или по крайней мере кого-то похожего на него и его друзей – видели сегодня ночью на Хай-стрит, когда они таскали мешки с порохом.

– Но он всю ночь был с нами!

– Знаю. Тот, кто хочет, чтобы люди думали иначе, хорошо подготовил актеров.

Марию бросило в дрожь. Значит, не только Дарнли предстояло стать жертвой сегодня ночью. Это относилось и к Босуэллу. Кто-то еще раскрыл заговор Дарнли и решил использовать порох, чтобы устранить и его, и Босуэлла.

Кто? Лорд Джеймс?

«Но тогда потом он захочет разделаться и со мной», – подумала она.

Собирается ли он это сделать? Где он сейчас? По его словам, он отправился в Сент-Эндрюс, но…

Она упала в обморок.

Когда Мария очнулась, то увидела, что наступил день, заполнивший комнату призрачно-серым светом. Она попыталась пошевелиться и ощутила тяжесть и боль в животе. Она лежала на каких-то липких тряпках.

Кто-то протирал ей лицо. Теплая ароматная вода оказывала успокаивающее действие.

– К вам неожиданно пришли месячные, – прошептала ей на ухо мадам Райе. – Было много крови, сгустков и других вещей. Но теперь все закончилось, и боль должна пройти. Мне позвать Бургойна?

– Нет, – он не должен знать. Может быть, мадам Райе догадалась? Но это так или иначе останется между ними.

Ребенка больше нет, но существовал ли он вообще? Возможно, симптомы беременности были вызваны чрезмерным напряжением.

Мария истерически рассмеялась. «Мне не нужно было ехать в Глазго», – бессвязно подумала она.

– Ш-шш, прекратите! – сказала мадам Райе. Она вздернула подбородок и указала на дверь. – Люди могут подумать, что вы смеетесь над его смертью. Тогда они начнут гадать, знаете ли вы об этом больше, чем следует.

«Я и впрямь знаю, – подумала она. – Я знаю, что он пытался убить меня».

Час спустя она встала, оделась и выпила чашку бульона. Нужно быть готовой к новостям, которые принесет Босуэлл.

– Мадам, – сказал он, когда вернулся в середине утра вместе с другими лордами. – Мы обнаружили нечто очень странное.

– Среди руин мы нашли обожженные и искалеченные тела его личных слуг, – вступил Хантли. – Там не осталось камня на камне. Дом полностью разрушен – он превратился лишь в кучу горячих и дымящихся обломков.

– Но короля там не было, – Босуэлл повысил голос. – Нигде в доме и рядом с ним. В пять часов утра мы наконец нашли его, примерно в восьмидесяти футах от места взрыва.

– Он не пострадал от огня, – заметил Хантли.

– Тем не менее он погиб, – сказал Босуэлл. – Это несомненно. И он был голым, по крайней мере ниже пояса. Он лежал с задранной ночной рубашкой, застывший от холода, как пожива для ворон. Рядом с ним лежал его паж Тейлор. Вокруг были разбросаны разные предметы: веревка, кинжал, стул, меховые куртки…

– На нем не было ран? – спросила Мария.

– Ни ран, ни синяков, ни ожогов, – ответил Босуэлл. – Он умер при каких-то загадочных обстоятельствах.

– Мы отнесли его в соседний дом и прикрыли тело, – сказал Хантли. – Сейчас его везут сюда, и вы сможете увидеть его.

– Мы будем сопровождать вас, – добавил Мейтленд, незаметно появившийся рядом.

Марии казалось, что у нее не хватит сил даже выйти из комнаты, но она знала, что если начнет возражать, это будет воспринято как свидетельство вины. Комната наполнилась людьми, и их неестественно яркие глаза с любопытством или обвинением смотрели на нее. Все смотрели на нее… все, кроме Босуэлла. Ей хотелось, чтобы он поддержал ее хотя бы взглядом, но он намеренно отводил глаза.

– Хорошо, – сказала она и нетвердой походкой вышла из комнаты, поддерживаемая под руки лордом Хантли с одной стороны и Джорджем Сетоном с другой.

Ее окутала гнетущая пустота. Дарнли был мертв. Она освободилась от него. Ее великая глупость – решение связать свою жизнь с ним – сгинула под обломками разрушенного дома. Но неестественный характер его смерти означал, что она не будет воспринята как неизбежный факт.

«Почему он не мог просто умереть от болезни? – горестно подумала она. – Почему именно так? Он оставил после себя тайну и чувство вины. Он хотел убить меня. Теперь его начнут восхвалять, и он будет тревожить меня даже из могилы».

Босуэлл и Мейтленд спускались по лестнице перед ней. Куда они идут? Куда привезут Дарнли?

Они вошли в комнату без окон на первом этаже. Обычно здесь хранили скамьи, столы и табуретки. Когда они входили, слуги выносили все это наружу. В дальнем конце помещения на двух козлах с настеленными широкими досками воздвигли похоронные дроги. Двое рабочих поспешно обтягивали заднюю стену черной тканью.

– Сиденье для Ее Величества! – рявкнул Босуэлл. Его голос звучал грубо и напряженно.

Мария с благодарностью опустилась на мягкий стул, принесенный для нее. У нее сильно кружилась голова и дрожали ноги.

Двери в дальнем конце комнаты распахнулись, и появились шестеро оруженосцев, державших носилки. На какое-то мгновение ей показалось, что они собираются внести какое-то изысканное блюдо из подаваемых к столу на официальном банкете. Точно так же выглядели слуги, переодетые стражниками, которые с гордостью вносили сахарные замки, золоченых лебедей и леса из пирожных на глазах изумленных гостей.

Даже фигура, лежавшая на носилках, казалась сделанной из сахара. Волосы блестели, как позолота, но все остальное было белым: ночная рубашка и бескровное лицо.

– Входите, – произнес Мейтленд, и оруженосцы торжественным шагом вошли в комнату, глядя прямо перед собой. Заострившийся профиль Дарнли проплыл перед глазами Марии.

Это была правда. Он умер.

Однако вместо радости облегчения ее охватил ужас. Вид мертвого Дарнли оказался гротескным и устрашающим. Молодой человек не должен лежать так неподвижно и выглядеть таким обескровленным.

Она медленно встала и, оттолкнув услужливую руку придворного, подошла к похоронным дрогам, куда поставили носилки. В голове и ногах мертвеца стояли высокие свечи.

Восковое лицо мощно притягивало ее к себе, едва ли не приказывая наклониться к нему.

Как он неподвижен! Полная, глубокая неподвижность смерти, превосходившая даже неподвижность гранитных скал, казалось, проникла в ее живую плоть. Она затаила дыхание, как будто сама потребность дышать в его обществе была кощунственной.

Глаза Дарнли были закрыты, и она не видела никаких ран или следов борьбы. Но он не выглядел живым. Те, кто говорил, что смерть похожа на сон, никогда не смотрели на только что умершего человека.

Вытянувшись во весь рост в смертном покое, он внезапно снова стал сияющим наивным мальчиком, с которым она познакомилась в саду замка Вимс. Мальчиком, который не совсем умер, но иногда выглядывал из-под личины пьяного, трусливого дебошира. Какая-то часть молодого рыцаря сохранилась до сих пор. Теперь его невинный вид лишь прикрывал то, кем он являлся на самом деле: любовником, пытавшимся убить ее.

«Не забывай об этом, – подумала она. – Он собирался смотреть на тебя, лежащую на этом месте. Впрочем, нет – ты бы обгорела до неузнаваемости».

В слабом колеблющемся свете свечей на побелевшей коже явственно проступили темные пятна.

«Теперь они никогда не заживут, – подумала она. – Это бы раздосадовало его».

Лорды молча и напряженно смотрели на нее, пытаясь прочитать выражение ее лица. Внезапно она поняла, что все взгляды устремлены на нее, а не на Дарнли.

В этот момент осознание происходящего со всей силой обрушилось на нее. Это меня выставили напоказ, а не Дарнли!

«Даже в смерти ты пытаешься навредить мне», – подумала она. Отвращение, которое она испытывала при виде Дарнли, отразилось на ее лице, и это отметили все присутствующие.

Лорды составили письмо от имени Марии для отправки во Францию. Словно в полусне, почти не читая, Мария подписала его.

«…Если Бог в Своей милости не сохранил нас до конца, как мы надеялись, то нам остается лишь покарать виновников этого таинственного злодеяния. Мы не пожалеем сил и самой жизни на то, чтобы оно не осталось безнаказанным. Это дело столь странное и чудовищное, что, по нашему мнению, оно является неслыханным для любой страны…»

Елизавета. Нужно сообщить Елизавете.

При мысли о королеве Англии Мария поежилась. Елизавета со своими послами, шпионами и пытливым умом, несомненно, проведет расследование и попытается извлечь выгоду из случившегося. Но если Елизавета не получит своевременного извещения от королевы Шотландии, ей будет еще проще использовать это в своих целях.

«У меня нет сил написать письмо, – подумала Мария. – Я отправлю Мелвилла и доверю ему отвечать на ее расспросы».

Ночь. Наконец наступила ночь – хотя весь предыдущий день казался ночью, – и Мария могла поспать или хотя бы попытаться это сделать. Она попросила мадам Райе зажечь все свечи. Внезапно она испугалась, что бледный сердитый призрак Дарнли поднимется по лестнице и проникнет в ее комнату, как он сделал в ночь убийства Риччио. Однако в то же время ей хотелось остаться одной и встретиться с ним лицом к лицу. Она велела озадаченной француженке спать в передней.

Мария лежала неподвижно, не пытаясь согреться, хотя в комнате было холодно. Во дворце стояла тишина, но этот временный покой казался лишь передышкой перед новыми ужасами.

Лучше вообще ни о чем не думать. Она закрыла глаза и одновременно услышала звук шагов на лестнице. Тихие, мерные шаги приближались.

«Я готова, – подумала она. – Я не буду скрываться от тебя, Дарнли, и не важно, в каком виде ты предстанешь передо мной».

Тем не менее она дрожала так, словно лежала на февральском холоде, как ее покойный муж внизу.

Дверь, благодаря смазанным петлям, бесшумно открылась. Слабый свет свечей не проникал в темноту на лестничной площадке. Рука ухватилась за дверь, чтобы дерево не стукнулось о камень.

Широкая кисть. Короткие, сильные пальцы.

Босуэлл вошел в комнату. Уверенность, с которой он двигался, и его мощная коренастая фигура успокоили ее еще до того, как она увидела его лицо.

Едва удержавшись от радостного вскрика, она судорожно вздохнула. Он быстро и беззвучно оказался рядом с ней и едва ли не запрыгнул на кровать. Потом он взял ее руки и крепко поцеловал их, почти обжигая кожу своим жарким дыханием.

– О Боже, – прошептал он ей в ухо, одновременно поднимая и привлекая ее к себе. Они лихорадочно потянулись друг к другу: оба собирались что-то сказать, что-то объяснить, но не могли отвлечься на что-то иное, кроме поцелуя. Ощутив прикосновения его губ, Мария поняла, что все ее страхи рассеялись, а желания сбылись. Босуэлл был здесь.

Он ухватился за кружевной воротник ее платья и жадно поцеловал шею, покусывая и втягивая нежную кожу. Она откинула голову, и его губы скользнули вниз, к ложбинке между грудей. Ее ладонь легла ему на затылок. Его волосы были холодными – в отличие от разгоряченной кожи, они сохранили комнатную температуру.

Он начал ласкать ее ноги, поднимать юбку. Его дыхание было коротким и прерывистым, но она оставалась странно спокойной и нечувствительной к его ласкам. Протянув руку вниз, она остановила его.

– У меня больше нет ребенка, – тихо сказала она, наклонившись к нему. – Это случилось ночью, после того как я упала в обморок, а потом все… все кончилось.

Он сразу же остановился:

– Тогда… все было напрасно.

Его слова озадачили ее.

– Все напрасно, – повторил он и покачал головой, прежде чем отстраниться от нее.

– Нет, не напрасно…

– Ты не понимаешь, – он медленно втянул воздух сквозь зубы.

– Тогда ты должен объяснить мне, почему произошел взрыв? Что случилось, когда ты попытался арестовать его? Ты представляешь, как мне было страшно после твоего ухода!

Босуэлл перекатился на спину и лег рядом с ней.

– Никакого ареста не было. Когда я приблизился к дому со своими людьми, он решил, что ты возвращаешься. Он поджег запал и сбежал. По его замыслу, тебя должно было разорвать на куски, когда ты войдешь в дом. Он убежал за несколько минут до твоего предполагаемого прибытия.

– Но он погиб. Его убили, когда он убегал, – ей нужно было знать. – Это ты убил его?

– Нет, – ответил он. – Я не видел его и не прикасался к нему до тех пор, пока не нашел его тело на рассвете, вместе с остальными.

– Кто же тогда? – Слава Богу и всем святым – Босуэлл не убийца!

– Не знаю. Многие с радостью убили бы его, если бы им представилась такая возможность, – он пробежал рукой по волосам. – А теперь будут винить нас и захотят отомстить, – его голос звучал глухо и встревоженно.

– Кто?

– В том-то и дело, что не знаю. Все говорят складно и прячут свое истинное лицо. Мы в большой опасности, – он помедлил. – Ты понимаешь, что теперь мы связаны навеки из-за этого мертвеца, который лежит внизу? Произошло убийство, Мария. Оно окутано тайной, но эта тайна грозит уничтожить нас. Мы должны держаться вместе, чтобы выжить.

Он взял ее за руки и положил их себе на плечи.

– Держись за меня, – велел он. – Обними меня и не отпускай, что бы ни случилось.

Мария почувствовала, как его жесткое тело прижалось к ней; казалось, что в этих узловатых мышцах и длинных прочных костях заключено спасение от любой опасности. Даже его шрамы напоминали почетные знаки. Но когда она положила голову на его напряженное плечо, то поняла, что под стальными мышцами находится обычная плоть и кости, которые слишком легко сломать.

XXVII

Мария велела придворным облачиться в траур и обеспечила их черной тканью для пошива костюмов. Через неделю после смерти Дарнли был с королевскими почестями захоронен в Холируде по католическому обряду рядом со склепом Якова V.

Наблюдая за гробом у алтаря и слушая песнопения, Мария не испытывала ничего, кроме облегчения и радости из-за окончания несчастной жизни Дарнли, к которой примешивалось чувство вины за то, что в ней осталось так мало жалости к нему. Но он умер как будто от своей руки, пытаясь убить других. При этом погибли невинные люди.

Придворные были потрясены и ходили на цыпочках до тех пор, пока не стало ясно, что заговор исчез вместе с погибшим королем и новой опасности нет. Поскольку трагедия подтверждала уже сложившееся в остальном мире мнение о том, что Шотландия населена дикарями, постоянно творящими злодеяния, среди людей поднялся ропот, постепенно становившийся все более громким. Нужно покарать злодеев. Никто не верил, что Марии угрожает опасность или что кто-либо, кроме Дарнли, был целью преступления. После смерти Дарнли обрел величие, которого ему не хватало при жизни. Король геройски погиб, убитый заговорщиками.

На руинах дома нашли бочку, доказывавшую, что порох спешно доставили откуда-то… из Холируда? В ночь убийства по улицам расхаживали люди, открыто называвшие себя «друзьями лорда Босуэлла». Черного Ормистона, одного из подручных Босуэлла, якобы видели рядом с домом сразу же после взрыва.

Мария и Тайный совет назначили награду в две тысячи фунтов за сведения о преступниках, хотя она знала, что никого не найдут. Никого, кроме Дарнли, а это должно остаться в секрете. Она хотела защитить его имя ради маленького сына и знала, что Босуэлл никогда не откроет правду. Кто может знать, кроме него? Тот, кто первым помогал заложить порох? Да, эти сообщники должны знать… Комиссия лордов, собравшихся в Тулботе, назначила расследование на следующий день после взрыва.

Близкое соседство с траурным залом в Эдинбургском замке производило на Марию гнетущее впечатление. Стены были задрапированы черной тканью, а толстые восковые свечи днем и ночью горели в подсвечниках. Ей казалось, будто она сама находится в склепе. Постоянная близость смерти, когда призрак казался таким же реальным, как сгорбленная фигура мадам Райе или закрытое вуалью лицо Мэри Сетон, стоявшей на коленях перед распятием, тяжко давила на нее. Ей даже снились кошмары, в которых они с Босуэллом были мертвы и обнимались друг с другом в виде скелетов.

Ее нездоровое возбуждение встревожило Бургойна. Врач постановил, что она должна покинуть свои покои сразу же после похорон Дарнли и временно поселиться в более здоровой местности у моря. Время и опыт подсказывали ему, что присутствие большой воды помогает восстановить душевные силы.

Джордж, брат Мэри Сетон, предложил свой замок на берегу залива Форт, и шестнадцатого февраля Мария с облегчением покинула траурные чертоги и медленно выехала из Эдинбурга, закутанная в длинный черный плащ с капюшоном.

В день ее отъезда рядом с Тулботом появился плакат:

Злодейское убийство нашего Короля,

совершенное подлым Джеймсом Бальфуром,

развратным графом Босуэллом и ведьмой Джанет Битон.

Королева, знавшая об этом, находилась под властью колдуньи и согласилась на убийство.

Парис немедленно сорвал плакат и отнес его Босуэллу, но многие жители Эдинбурга уже видели его. Через два дня на том же месте появился новый плакат:

Гнусный граф Босуэлл

Убил нашего Короля.

Ниже находился рисунок маленького принца Джеймса, молитвенно сложившего руки и умолявшего:

Отомсти за меня, Господи!

Парис снова сорвал плакат и уничтожил его.

В ту ночь на улицах появился глашатай, завывавший жалобным голосом:

– Могущественный граф Босуэлл убил нашего короля!

Когда горожане выглядывали из окон глубокой ночью, они не могли разглядеть его, но слышали эхо его голоса: «Граф Босуэлл убийца… убийца… убийца…»

Первого марта появился плакат с изображением Марии, обнаженной по пояс, с русалочьим хвостом и инициалами MR. Ниже располагался герб графа Босуэлла в окружении кинжалов.

Русалка символизировала Сирену, Цирцею, проститутку. Плакат без слов говорил о том, что падшая женщина и ее приспешники являются изменниками и убийцами.

Мария сидела на скамье и смотрела на блестящие воды Форта. День был удивительно теплым для марта: солнце ярко сияло, и в воздухе пахло обещанием весны, такой же зеленой, как тростники, стоящие безмолвными стражами вдоль берега.

Она была закутана в траурную мантию и смотрела вдаль. Лорд Джордж Сетон, известный своей обходительностью, подошел сзади и легко прикоснулся к ее плечу. Она обернулась и посмотрела на него.

– Вам пришло письмо от королевы Елизаветы, – сказал он.

Как выяснилось, гонец сначала доставил письмо в Эдинбург, а потом, несмотря на усталость, отправился в Сетон-Хаус.

– Он еще здесь? – спросила Мария, не торопясь вскрывать печать.

– Отдыхает после долгой дороги.

– Я хочу наградить его за труды.

– Какое-то время он проведет здесь, может быть, даже переночует в доме.

– Не отпускайте его без моего уведомления.

– Хорошо, ваше Величество, – лорд Сетон поклонился и ушел.

Мария взяла письмо с тяжелой печатью. Она боялась того, что находилось внутри. Медленными движениями она разломала жесткий сургуч, достала сложенный лист и начала читать.

«Мадам,

Я была так поражена и испугана известием о чудовищном убийстве вашего мужа и моего родственника, что едва набралась духу написать вам. Однако не скрою, что больше переживаю за вас, нежели за него. Я бы не выполнила свои обязанности кузины и доброй подруги, если бы не обратилась к вам с призывом сохранить вашу честь и не медлить с возмездием для тех, кто оказал вам услугу, как утверждают многие люди. Советую вам отнестись к этому делу со всей серьезностью и показать всему миру, какой благородной королевой и преданной женщиной вы являетесь. Я пишу так резко не потому, что сомневаюсь в вас, а из любви к вам».

Мария уронила письмо на колени, где оно частично сложилось само по себе.

«Как я могу отомстить преступнику? – подумала она. – Он отомстил самому себе. А я должна скрывать это ради моего ребенка».

Королева-девственница никогда не поймет ее и не сможет разобраться в ее чувствах.

Внезапно Мария схватила письмо и скомкала строки, манившие своей обманчивой простотой. Ей хотелось последовать совету. В любой другой стране и в любой другой ситуации она бы сделала это. Но в этой стране, где как будто не существовало ничего другого, кроме сплошных тайн, убийств и заговоров… Возможно, в Англии Дарнли был нормальным человеком. Он выглядел вполне нормальным, когда приехал в Шотландию, но что-то случилось с ним после того, как он попал туда. Что это было? Если Елизавета знала его, когда он вел себя как нормальный человек, она не имела представления о том, кем он стал и что произошло на самом деле. Она не могла постигнуть размах преступления.

За спиной Марии послышались тихие шаги. Она обернулась и увидел гонца. Ну конечно, она же просила его подождать. Но как будет лучше сформулировать ответ? Она быстро спрятала скомканное письмо в надежде на то, что он не обратил на него внимание.

– Я благодарю мою добрую сестру и кузину за ее доброту и честный совет, – сказала она, тщательно подбирая слова. – Она мудрая женщина и желает мне добра. Я счастлива иметь верную подругу в эти несчастные времена.

Она подняла руку и показала «кольцо Елизаветы», которое носила до сих пор.

– Я намерена сделать все, что она предлагает, и даже более того.

Гонец поклонился:

– Желает ли Ваше Величество передать Ее Величеству какое-либо особое сообщение?

– Я молюсь и надеюсь, что она останется моей сестрой и доброй подругой, – ответила Мария. – Это все.

Она вернулась в Эдинбург, к обвиняющим плакатам и мятежным настроениям. Дарнли не упокоился со смертью, но, казалось, обрел новую, более мощную жизнь, чем раньше. Горожане с нетерпением ожидали наступления темноты, когда их развлекали новыми плакатами и криками призрачного глашатая, ловко ускользавшего от попыток изловить его. Мария слышала его вопли: «Босуэлл… Босуэлл… Босуэлл убил короля!», эхом отдававшиеся на Кэнонгейт.

Вскоре был пойман и убит один из подручных Джеймса Бальфура, а сам Бальфур бежал из города.

– По слухам, его убили потому, что он слишком много знал о первом убийстве, – сообщил лорд Джеймс, только что вернувшийся из Сент-Эндрюса. – Вопрос в том, кто его убил. Бальфур? Почему вы не арестовали его?

– А почему я должна была это сделать? – спросила Мария. – На каком основании?

– По подозрению в убийстве! На плакатах написано его имя!

– Ах, эти плакаты! – презрительно отозвалась она. – Значит, мы будем вершить суд по анонимным обвинениям, которые развешивают в темноте какие-то трусы, не смеющие выступать открыто? Какой стыд! Прежде всего мы должны действовать по закону. Пора навести тут порядок и разогнать туман, где шастают убийцы.

– Эти плакаты изобрели во Франции, – сказал лорд Джеймс. – Такая же новая мода, как в одежде и музыке, – он выждал паузу. – А как быть с Босуэллом?

– В каком смысле?

Лорд Джеймс пренебрежительно хмыкнул. Он огладил бородку и заглянул ей в глаза.

– Вы знаете в каком, – он снова помедлил. – Его имя упоминается на плакатах. Глашатай кричит о нем по ночам. Есть свидетели, утверждающие, что он был там в ночь убийства со своими людьми и возил по городу бочки с порохом.

– Плакаты! Глашатай! Если они будут кричать «лорд Стюарт граф Морэй», ты тоже поверишь им?

– Мое имя невозможно упомянуть в связи с подобными делами.

– Да, ты слишком хитроумен, чтобы явно приложить руку к «подобным делам». Но ты смотришь сквозь пальцы на дела других людей, еще похуже этих. Разве это не то, на что ты согласился в замке Крейгмиллер?

– Не понимаю, о чем речь.

Мария похолодела от этих слов. Он не собирался отвечать за свои предыдущие обещания или обязательства – фактически он отрекался от них. Как теперь опровергнуть его позицию? Он был лжецом, несмотря на религиозную спесь, и опасным – более опасным, чем любой разбойник с кинжалом.

Ей пришлось сесть. Она чувствовала себя более слабой и измученной, чем после родов и даже после болезни в Джедбурге.

– Значит, ты не помнишь? – устало спросила она.

– Я заметил, что вы не упомянули о самой неприятной вещи, связанной с этими плакатами, – поспешно сказал он, продолжая сверлить ее взглядом. – Об обвинении в том, что вы с Босуэллом являетесь любовниками.

Страх пронзил ее с головы до ног. Значит, он решил развивать эту тему, а не отвергать, как пустую клевету!

– Я считаю, что ваше изображение в полуобнаженном виде оскорбляет королевскую честь, – продолжал он. – Странно, что вы не протестуете и не выглядите оскорбленной.

– Я не видела его, – тихо ответила она.

– Хотите посмотреть? У меня есть один экземпляр.

Джеймс был неумолим. Он хотел довести дело до конца в надежде сломить ее.

– Хорошо, если хочешь. Я предпочитаю не разглядывать непристойные рисунки.

Он с торжествующим видом открыл дверь маленькой комнаты и вернулся с плакатом. Мария невольно ахнула.

Плакат был большим, почти целый ярд в длину и ширину. Краски были яркими и сочными. В верхней части находилось изображение русалки с длинными волосами и короной на голове, обнаженной по пояс, как и говорил Джеймс. В правой руке она держала нечто похожее на цветок с длинным стеблем, а в левой – пергаментный свиток. На случай сомнения ее окружал вензель с буквами M и R.

Под ней был нарисован заяц с фамильного герба Хепбернов с буквами JH (Джеймс Хепберн), окруженный кольцом мечей.

– Разве не прелестно? – спросил Джеймс.

– Что она держит в руке?

– Это все, что вы хотите спросить? – Джеймс отступил на шаг и поднял плакат. – «Что она держит в руке»? Боже милосердный! Лучше бы спросить: «Это мужчина, который был в моей постели?»

– Как ты смеешь? – вскричала она. – Ты допрашиваешь меня как преступницу или подозреваемую!

– Очевидно, так и есть, – сухо отозвался он. – Иначе этот плакат не появился бы на свет. А теперь скажите, если вы хотите прояснить дело… это правда? Граф Босуэлл – ваш любовник? Он убил короля?

– Нет!

– «Нет» на оба вопроса или только на один из них?

– Граф не убивал короля. И он не мой любовник!

– Тогда кто же убийца?

– Не знаю.

– Разве вам хотя бы не любопытно? Если вы не причастны – а я верю вам, – то вы не хотите, чтобы человек, без колебаний совершивший убийство, продолжал разгуливать на свободе. Он может нанести новый удар.

– Возможно, это было не цареубийство, а лишь несчастное стечение обстоятельств. Король ушел из дома…

– Мария, ради любви, когда-то существовавшей между нами, ради любви к вашему отцу, умоляю вас найти убийцу и покарать его. Вы делаете большую ошибку, если полагаете, что это будет похоже на убийство Риччио, о котором все немного поговорили и забыли. Так не получится. На этот раз все должно разъясниться до конца.

Джеймс бросил плакат на пол. Он выглядел измученным, и она только теперь заметила, что его поза была усталой и напряженной. Когда-то – до того, как появился Дарнли, – между ними существовало что-то похожее на родственные узы. И он был прав насчет Дарнли; скорее всего, он прав и теперь.

– Граф Леннокс тоже требует расследования, – признала она. – Но с чего мне начать? Я никому не могу доверять!

– Вы должны полагаться на секретаря Мейтленда, – ответил Джеймс. – Не стоит доверять Босуэллу. Он сердитый и раздражительный человек. Его единственной реакцией на плакаты было окружить себя толпой головорезов и расхаживать по улицам с криками, что он умоет руки в крови любого, кто посмеет открыто обвинить его в убийстве. Не позволяйте ему направлять ваши действия. Мейтленд…

– А как насчет тебя? Ты можешь помочь мне?

– Разумеется, но я хотел встретиться с вами сегодня еще и для того, чтобы выправить бумаги для поездки на континент в течение нескольких недель.

– Сейчас?

– У меня дела…

– Очевидно, твоя жена быстро поправилась!

Итак, лорд Джеймс снова собирался уехать. Это означало, что он предвидит наступающие неприятности. Он уйдет со сцены, а потом вернется, по своему обыкновению. Что он задумал?

– Я отказываю в разрешении. – Пусть останется здесь, он ей нужен. Если он действительно так заботится о Шотландии…

– Теперь вы выглядите такой же мелочной и мстительной, как ваша кузина Елизавета. Помните, как она отказалась выдать вам паспорт?

– Это не одно и то же.

– Возможно. Но я лучше послужу Шотландии за границей. Мне нужно лично побеседовать с некоторыми людьми во Франции. Я скоро вернусь.

Теперь он обхаживал ее, словно уличный торговец. Сейчас он предложит ей привезти модные украшения из Парижа.

– Я знаю, вам нравятся золотые нитки, которых здесь не найти, и ювелирные пуговицы…

Она прыснула со смеху.

– Прошу прощения? – с оскорбленным видом произнес Джеймс.

Ему очень хотелось уехать. Он что-то знал. Возможно, будет лучше, если он уедет. Тогда они с Босуэллом получат большую свободу действий. Мысль о Джеймсе, наблюдающем за ними и оценивающем каждый взгляд, которым они обменивались, выглядела пугающе.

– Хорошо, ты можешь ехать, – сказала она. – Но я хочу, чтобы по пути ты остановился у королевы Елизаветы и побеседовал с ней. Кроме того, – с улыбкой добавила она, – я действительно буду рада, если ты привезешь мне гранатовые пуговицы.

Эти пуговицы были неприлично дорогими, и их было трудно найти.

* * *

Марии отчаянно хотелось встретиться с Босуэллом, но он намеренно избегал ее общества: пока она соблюдала траур, все взгляды были устремлены на нее. До двадцать второго марта, сорокового дня после смерти Дарнли, ей приходилось как можно дольше находиться в траурных покоях.

Но из-за уличных волнений, потока дипломатической корреспонденции и необходимости ответить на срочные просьбы графа Леннокса она, по крайней мере, могла встречаться со своими советниками. Разумеется, к их числу принадлежал и Босуэлл.

Однажды вечером в начале марта он наконец предстал перед ней без Мейтленда, Аргайла и своего шурина Хантли. Ей показалось, что после его последнего визита в ее спальню в Холируде прошло так много времени, как будто это произошло в какой-то другой жизни. Его рыжеватые волосы резко контрастировали с черной драпировкой стен – частица жизни во владениях смерти. Он скованно переминался с ноги на ногу, глядя на нее.

Мария не стала тратить время на слова и сразу же обняла и поцеловала его. Теперь одно лишь прикосновение к нему было счастьем. Они запрещали себе даже смотреть друг на друга в присутствии посторонних.

– Босуэлл, Босуэлл… – шептала она. Она прижималась к нему и впервые с тех пор, как замкнулась в своих покоях, почувствовала прилив сил. До сих пор она оставалась совершенно одна.

Он осторожно снял ее руки со своей шеи.

– Мы не можем. Не сегодня.

Но она должна получить его – или умереть! Она хотела ласкать его, прикасаться к его обнаженному телу, лежать рядом с ним и принимать его в себя до тех пор, пока не перестанет чувствовать что-либо еще, кроме наслаждения. Она снова привлекла его к себе и поцеловала. Он должен изменить свое мнение. Она заставит его сделать это.

– Нет, – он не отреагировал на ее ласки, и ей оставалось лишь отпустить его. – Разве ты не видела плакаты, не слышала обвинения? Они все знают.

– Нет, не знают.

– Да, знают. Наша единственная надежда – вести себя открыто и благопристойно, чтобы слухи прекратились сами по себе. Кроме того, моя жена нездорова…

– Твоя жена? Какое отношение ее здоровье имеет к этому? – Внезапно у нее возникло скверное подозрение: – Она беременна?

– Нет. Но Мария, любовь моя, сейчас нам нужна вся поддержка и сочувствие, которое мы можем получить. Ты должна быть скорбящей вдовой, а я заботливым мужем. Мы не можем допустить отчуждения Хантли, твоего канцлера и брата моей жены.

– А также графа Леннокса, отца моего мужа, – мрачно добавила Мария. Она опустилась на мягкую скамью. – Он требует расследования и суда.

– Так и должно быть, – Босуэлл осторожно пододвинул стул и сел, оставаясь на расстоянии пяти футов от нее. Кто-нибудь мог «случайно» заглянуть в комнату в любой момент.

– Я написала ему и спросила, как я могу привлечь кого-то к суду – ведь на плакатах было перечислено много имен. Например, твоя старая любовница Джанет Битон…

Он негромко засмеялся.

– …Черный Джон Спенс, кем бы он ни был.

– Подручный Бальфура.

– Сам Бальфур и несколько французов из моей свиты. Но ты знаешь, кого он хочет видеть в суде?

Босуэлл покачал головой и опустил ее на подставленные ладони.

– Тебя. Он хочет, чтобы ты предстал перед судом.

– И? – Босуэлл посмотрел на нее между ладоней.

– Я согласилась. Что еще я могла сделать? Я попыталась увязать это с заседанием парламента, но он хочет провести слушание, как только это будет возможно по закону. Двенадцатого апреля тебя обвинят в преступлении и допросят перед судебной коллегией.

Босуэлл взорвался от смеха:

– Кто же будет заседать в коллегии?

– Титулованные дворяне, как и ты сам. Графы Аргайл, Хантли, Арран и Кассилис. Лорды Линдсей и Семпилл. Белленден, Балнейс, Макгилл и Питкерн из Данфермлина.

– Оба наши шурина будут заседать в суде? – недоверчиво спросил он. – И как это поможет очистить нас от подозрений? Могу сказать тебе, что если они осмелятся объявить меня виновным, то я выдвину встречное обвинение!

– Что ты имеешь в виду?

– Я хотел сказать… мы еще многого не знаем. Кто задушил короля? Это был не я. Но нам известно, что несколько человек, действовавших по приказу твоего покойного мужа, принесли достаточно пороху в подвал старого дома мэра, чтобы разрушить его до основания. Мы также знаем, что кто-то постарался оставить фальшивые улики, связывающие меня с преступлением. Они оставили у двери бочку, как будто ее прикатили туда, а потом бросили, потому что она не вошла в дверной проем. Но дело в том, что бочка так или иначе не могла пройти в обычную дверь, и если бы она была наполнена порохом, то даже самый сильный мул не смог бы утащить ее. Нет, ее привезли пустой, и это сделал человек, который в тот вечер бегал по улицам и выкрикивал мое имя. Кто-то тщательно спланировал улики против меня, и это был не Дарнли. Следовательно, у них был предводитель, имевший нескольких сообщников и желавший избавиться от нас троих. Дарнли предстояло умереть при взрыве, в котором обвинят тебя и меня. Меня отстранят от власти, а что сделают с тобой – сместят с трона? Это немыслимо, пока они не коронуют маленького принца вместо тебя.

Внезапно рассуждения Босуэлла показались вполне логичными. Мария очень испугалась:

– Как мы узнаем, кто эти люди? И как мы сможем защититься от них?

– Рано или поздно мы это узнаем. А единственный способ защиты – ничего не раскрывать, ни о чем не говорить и хранить наши секреты.

Мария потерла заледеневшие руки.

– Какое сегодня число? – наконец спросила она.

– Восьмое марта, – ответил он.

– Завтра исполнится год, с тех пор как убили Риччио. Этот кошмар продолжается уже целый год.

– Даже не гадай о том, сколько он еще будет продолжаться. Как бы то ни было, нам нужно двигаться дальше. Мы должны пережить это.

Босуэлл встал, подошел к ней и легким движением разгладил ее волосы, вьющиеся вдоль щек.

– У нас много врагов, но мы знали об этом. Некоторые из них целят в тебя, другие в меня. А когда мы соединимся, возможно, появятся и третьи. Но это не имеет значения.

– Ты не можешь прятать брачное предложение за множеством других слов, – сказала она. – Оно заслуживает своего почетного места.

Босуэлл снова отступил и взял ее за руки. Ее кисти были длинными и изящными.

– Как геральдические лилии, – сказал он, целуя их одну за другой. – Моя драгоценная леди, оставите ли вы в прошлом французские лилии на ваших старых мантиях, ваши воспоминания о Луаре и французского исповедника? Выйдете ли вы за меня и станете ли моей женой? Я могу предложить вам песни Приграничья, могу уплыть с вами на север до Оркнейских и Шетландских островов или до Норвегии. Я позволю вам преследовать разбойников вместе со мной и спать под открытым небом.

– Ради тебя я готова отказаться от всего, кроме моей веры, – сказала она. – Не проси об этом. Но я отправлюсь с тобой на край света в одной нижней юбке, и мне безразлично, что еще я потеряю.

– Ш-ш-ш, не говори об утратах. Если мы будем действовать быстро, то ничего не потеряем, – он наконец поцеловал Марию, и ее рот раскрылся, словно цветок. – Я был не прав, когда думал об отсрочке. Это только ухудшит положение. Мы должны быть храбрыми и дерзкими.

– Мой демон-любовник, – сказала она и прикоснулась к его лицу, как будто к изящной статуэтке из слоновой кости. – Как ты прекрасен.

Босуэлл хрипло рассмеялся. Никто, даже его мать, не называл его «прекрасным».

– Моя дорогая Мария, – прошептал он. – Мне хорошо известно, что я не прекрасен и даже не хорош собой. Но я люблю тебя до безумия, потому что нужно быть безумцем, чтобы делать это.

Он наклонил голову и поцеловал ее груди, набухшие под платьем. Он целовал их медленно, задерживаясь губами и языком.

– Оставь мне все подробности, – прошептал он. – Верь мне, и я сделаю так, что никто не осудит наш брак. Пусть вина целиком падет на меня.

Они направились к кровати и забрались на нее. Босуэлл мимолетно заметил, что она постелила свежее надушенное белье и взбила подушки. Он опустился на спину и обнял ее. Приблизив губы к изящной раковине ее уха, он повторил «Верь мне», и слова показались ей странно искаженными.

– Мы будем мужем и женой. Теперь уже нельзя повернуть назад.

Он со вздохом перекатился, улегся на нее сверху и снова испытал наслаждение, ощутив податливое прикосновение ее тела. Каждый раз, когда он занимался любовью с нею, она была другой. Какой она будет сегодня ночью?

Словно прочитав его мысли, она отодвинулась в сторону и начала расшнуровывать его рубашку. Она погладила его грудь, а потом положила голову на нее. Ее густые, тщательно надушенные волосы рассыпались по ее груди, на ощупь они были как бархат.

Он принялся лениво давать указания, просто чтобы испытать ее.

– Поцелуй мою шею… теперь ямку между ключицами… шрам у меня на животе…

Она прошлась губами по неровно сросшимся краям раны, оставленной мечом Джока-с-Поляны. Прикосновение ее мягких губ к чувствительной плоти возбудило его сильнее любого другого прикосновения, которое он когда-либо ощущал. Ему хотелось застонать от удовольствия, и он с трудом удержался от этого. Он предпочитал заниматься любовью беззвучно, но теперь слышал слабые стоны и неразборчивые вскрики, исходившие из его собственного горла, пока она изучала его тело своими нежными губами. Он тонул в пучине удовольствия. Он отдался наслаждению и позволил ей временно захватить власть над собой.

Время от времени он оживал, расчесывал ее влажные от пота волосы, пока не начинало покалывать кожу головы, плескал ей на грудь прохладную розовую воду и втирал ее в кожу. Потом, лежа бок о бок с ней, он показывал, как соединять их тела, чтобы ни один не находился сверху. Никто не становился хозяином, и оба оставались равными. Немного успокоившись, глядя на ее лицо и прислушиваясь к ее дыханию, он был полон решимости дать ей величайшее удовольствие, какое она только может получить. Она извивалась, стонала, вскрикивала и наконец расплакалась, и это сделало его счастливым.

Они уснули, как двое детей, держа друг друга в объятиях.

Позднее они подписали тайный брачный контракт и поклялись в верности друг другу. Мария отдала Босуэллу старые церковные одеяния – три вышитые мантии – и велела сшить из них новое облачение, которое он будет носить на суде. Она также подарила ему любимого жеребца Дарнли и настояла на том, чтобы он явился в суд на этом скакуне.

– Ты невиновен, и мы должны на весь мир объявить о твоей невиновности, – сказала она. – Никаких недомолвок, никаких извинений!

– Ты говоришь как истинный житель Приграничья, – пробормотал Босуэлл.

Но он хорошо знал, что слишком многие отважные жители Приграничья закончили свою жизнь, болтаясь в петле.

XXVIII

Босуэлл вытянулся на кровати. Ему не спалось, да он и не собирался спать. Ему требовалось время для размышления и составления планов, и тишина служила надежной защитой от мельтешения людей и разговоров. Весь следующий день он будет окружен ими. Наступало двенадцатое апреля – день его суда.

Он ожидал этого дня. Пора покончить с неопределенностью. Ни одно обвинение против него не может быть доказано хотя бы потому, что Леннокс настаивал на тщательном расследовании. В запертой серебряной шкатулке Босуэлла хранился бонд с подписями лордов, согласившихся избавить Шотландию от короля Дарнли. Условия договора были довольно расплывчатыми, но, с другой стороны, в бондах никогда не встречается слово «убийство». В договоре круговой поруки, решившем судьбу Риччио, тоже не было речи об убийстве.

Он получил документ от Мортона, который воздержался от активного участия и выступал в роли представителя других лордов. Но в тексте были перечислены имена всех участников: Мейтленд, Аргайл, Хантли, Мортон, Дуглас и лорд Джеймс. Те люди, которые собирались судить его, лидеры Тайного совета. Нет, они вряд ли хотели потревожить призрак злосчастного Дарнли. Пусть упокоится с миром.

По всем основаниям сам Дарнли должен был предстать перед судом. Он собирался убить свою жену, королеву.

Королева… Она должна снова выйти замуж. Они заново начнут кампанию сватовства с очередными визитами французских и испанских послов, возможно, даже Роберта Дадли со стороны Елизаветы. Но этому не бывать. Она любит его, Босуэлла. Обратного пути нет, так как его связь с королевой скоро будет раскрыта. Им с королевой придется пожениться. Другого выбора не оставалось, даже если бы он не любил ее.

– Боже, храни королеву! – пробормотал он и мысленно добавил: «Теперь нужно лишь найти подходящий способ убедить всех, что это делается ради блага Шотландии, а не по нашей прихоти.

Я устал. Устал сражаться. Но нужно пережить эту последнюю битву, и все закончится».

На оконных стеклах заиграли слабые красные отблески. Наступил рассвет.

К шести часам у ворот дворца уже собралась огромная толпа, сквозь которую едва удалось пробраться начальнику стражи Бервика с письмом от королевы Елизаветы. Оставив надежду попасть внутрь, он с трудом смог привлечь внимание одного из стражников.

– Прошу вас, я привез срочное официальное письмо королеве Марии от Ее Величества королевы Елизаветы, – сказал он.

Стражник мрачно покосился на него:

– Я не могу взять письмо. Ее Величество еще спят.

К девяти утра толпа настолько увеличилась в размерах, что вся улица от дворцовых ворот до Тулбота, где должен был состояться суд, была заполнена народом. Апрельский день выдался теплым и солнечным, с ясным небом и завитками быстро плывущих облаков. Окна высоких каменных домов были распахнуты, и не меньше людей, чем на улице, наблюдали за происходящим сверху, свесившись через подоконники и глубоко вдыхая свежий весенний воздух.

Начальник стражи увидел Мейтленда, приближавшегося к нему.

– Графу Босуэллу передали, что вы доставили письмо от королевы Англии, но он полагает, что наша королева не сможет прочитать его до сегодняшнего вечера. Она еще спит, – Мейтленд не предложил ему взять письмо и не пригласил его войти.

Чрезвычайно удивленный, начальник стражи увидел большую группу всадников, собравшихся на переднем дворе, за которой выстроились сотни солдат с аркебузами – людей Босуэлла. Затем появился сам Босуэлл, облаченный в камзол с золотым шитьем и оседлавший огромного скакуна. Жеребец Дарнли!

Люди вокруг него начали перешептываться:

– Это лошадь убитого короля, а теперь Босуэлл забрал ее.

– На чем же еще ему скакать, как не на том, к чему привык мальчишка? – это замечание сопровождалось громким смехом.

– Везде, где угодно, и так часто, как ему угодно!

– Пока королева довольна, скачка будет продолжаться!

Зрители покатывались со смеху.

– Смотрите, вон она! Шлюха!

Начальник стражи поднял голову и увидел Марию, машущую Босуэллу из окна башни. Граф повернулся в седле и молодцевато отсалютовал ей, а потом откинул голову и хрипло рассмеялся.

«Значит, вот как она спит, – подумал начальник стражи. – И отказывается принять письмо от королевы Англии, пока оказывает знаки внимания своему любовнику».

Босуэлл проехал мимо него, могучий и величественный, возвышающийся над толпой. Аркебузиры образовали вокруг своего господина живую изгородь, ощетинившуюся оружием.

Тепло апрельского дня не проникало за холодные каменные стены Тулбота, где Босуэллу предстояло защищать себя. На скамьях сидели пятнадцать судей во главе с графом Аргайлом и секретарем Белленденом, который записывал ход слушаний и следил за процедурами. Присутствовали все члены Высшего суда Шотландии, за тремя видными исключениями: сама королева, лорд Джеймс Стюарт и граф Леннокс.

Граф прислал двух представителей, Кроуфорда и Каннингема. Каннингем зачитал письмо от Леннокса, где говорилось, что «его милость не может присутствовать на суде из-за слишком позднего уведомления и опасения за свою жизнь, так как ему было отказано в сопровождении, которое он считает необходимым для своей безопасности. Поэтому он просит отложить суд на сорок дней или же на такое время, которое может понадобиться для поиска достаточных доказательств его обвинения против убийц, которых он требует заключить под стражу до подготовки к суду и оглашения справедливого приговора».

Босуэлл презрительно рассмеялся.

– Сначала он требует суда и настаивает, чтобы слушание состоялось до заседания парламента. Теперь он оправдывается за свое отсутствие и требует, чтобы неназванных «убийц» заперли под замок, пока он не соизволит найти «доказательства». Разве суд когда-либо сталкивался со столь нелепыми требованиями? – произнес он под общий смех собравшихся. – А может быть, подозреваемых в любом преступлении следует заключать в тюрьму по прихоти одного человека, пока ему не взбредет в голову поискать доказательства? Право же, джентльмены, это графа Леннокса нужно посадить под замок за слабоумие!

Он медленно повернулся, глядя на ряды людей, смотревших на него. Их разноцветные плащи яркими пятнами выделялись на темно-коричневых деревянных скамьях.

– Но тем не менее, хотя графа здесь нет и никто не может выдвинуть против меня официальных обвинений, я буду рад ответить на любые ваши вопросы. Прежде всего я хочу быть оправданным от любых подозрений.

С десяти утра до семи вечера собравшиеся обсуждали «чудовищное преступление», но, судя по всему, никто не мог дать окончательного ответа. Личность убийцы, причина преступления, количество участников и даже цель заговора – все оставалось неизвестным. Показания Босуэлла не внесли ясности. В конце концов уставший и проголодавшийся граф Аргайл предложил завершить заседание.

– Вы оправданы, – объявил он. – Обвинение не было выдвинуто, и никаких улик против вас не обнаружено. Вы свободны.

– Благодарю вас за терпение, милорды и друзья, – сказал Босуэлл. – Я знаю, что вы проголодались. Поэтому предлагаю присоединиться ко мне и быть моими гостями на ужине в таверне Эйнсли, как только вы соберете вещи. Слава Богу!

Он широким жестом поблагодарил присутствующих и перебросил плащ через плечо.

Таверна была большой, с несколькими смежными помещениями. В дальнем зале поставили длинный стол на козлах, за которым расположилась компания, которую привел лорд Босуэлл. Сам Эйнсли, владелец таверны, был рад услужить могущественному графу, который сейчас казался хозяином города. Босуэлл вошел с таким видом, словно ему предстояло приятно провести время в обществе друзей по какому-то незначительному поводу.

– Я хочу, чтобы вы утолили жажду самыми лучшими винами, – сказал он. – Тем, кто предпочитает эль, я готов предложить сколько угодно этого чудесного напитка. А после обеда пусть принесут виски. – Увидев выражение лица Эйнсли, он добавил: – Цена не имеет значения. Что касается еды, подайте лучшую баранину и говядину и принесите белый хлеб.

Он покивал входящим гостям:

– Располагайтесь, друзья мои.

С некоторой опаской они начали рассаживаться по местам, пока Эйнсли и его помощники зажигали свечи в середине стола. Постепенно стали видны лица всех, кто находился рядом с Босуэллом. Мортон, с жесткими блестящими глазами, сидел рядом с ним, а Аргайл расположился с другой стороны. Остальные – миловидный граф Хантли, серьезный Сетон, Кассилис, Сазерленд, Родс, Гленкерн, Кейтнесс, Бойд, Синклер, Сэмпилл, Олифант, Огилви, Росс, Харрис, Юм – выжидающе смотрели на него. Другие, сидевшие в дальнем конце стола, беспокойно переглядывались.

– Не унывайте, друзья, – сказал Босуэлл и встал. – Сегодня мы развеяли гнусный призрак лжи и подозрений. Я благодарю вас за то, что вы очистили имя Джеймса Хепберна, который никогда не предавал корону и не восставал против нее, чтобы я и мои наследники могли гордиться собой.

Он поднял свой кубок:

– Пейте, прошу вас. Пейте за справедливость! Пейте за честь и мужество!

Босуэлл опустился на свое место. У него подкашивались ноги от усталости. Бессонная ночь и война нервов в ожидании суда сказались на нем. Он чувствовал, что готов рухнуть в любой момент, но заставил себя собраться с силами. Еще многое оставалось сделать.

Когда принесли мясо и хлеб, он стал жадно поглощать еду. Он с трудом удерживался от того, чтобы отложить нож и рвать мясо зубами. Остальные, сперва неохотно, стали присоединяться к нему, и он слышал лязг ножей на оловянных тарелках. Каждый ел со своим собственным кинжалом. Потом он увидел, как Эйнсли приносит новые бутылки вина, фляги эля и уносит пустые. Хорошо. Сегодня они должны напиться.

Бутылки менялись все быстрее, и за столом поднялся оживленный шум. Некоторые даже смеялись. Люди расслабились, положили кинжалы на тарелки, оперлись на стены с полными желудками и лениво потягивали вино.

– Все кончилось хорошо, – заметил Хантли, который редко высказывал свое мнение. – Будем надеяться, теперь призраки упокоятся в гробах.

– Да, – согласился Мортон и запил кусок хлеба основательным глотком вина. – Шотландия полна призраков, и пусть они составят компанию друг другу. Теперь Риччио и король снова могут играть в теннис. Ха! Ха!

– Господи, упокой их души, – Босуэлл надеялся, что он выглядит достаточно благочестиво. Потом он кивнул Эйнсли. Слуги принесли восемь керамических бутылок горского виски из поместья Гордонов.

– Теперь давайте отведаем лучшего шотландского виски, – произнес Босуэлл. Он кивнул своему шурину Хантли, который зарделся от гордости.

Пробки были вынуты, и бутылки пошли по кругу. Дымчато-янтарная жидкость обжигала горло и ударяла прямо в голову.

Босуэлл не пробовал виски, хотя он поднимал свой бокал и делал вид, что пьет. К вину он тоже не прикасался. Он ждал.

Через полчаса, когда все были изрядно пьяны и радостно улыбались ему, он встал.

– Джентльмены, друзья и соратники, – негромко произнес он. – Я хочу заручиться вашей поддержкой. Я знаю, что за рубежом есть много невежественных глупцов, которые не понимают Шотландию, не пробовали нашего виски и не ели нашего хлеба. Они насмехаются над нами и считают, что мы не способны на правосудие и нормальное самоуправление. Они будут сомневаться в сегодняшнем судебном заседании и захотят бросить тень на каждого из нас. Ради того, чтобы избежать этого и защитить нас всех, я прошу подписать этот документ.

Босуэлл развернул лист бумаги. Он кропотливо работал над этим документом с раннего утра и поставил на успех дела больше, чем ему когда-либо приходилось до сих пор.

– Позвольте мне огласить его.

«Мы, нижеподписавшиеся, согласны в том, что доблестный и благородный лорд Джеймс, граф Босуэлл, подвергшийся не только клевете и оговору с помощью плакатов и других вещей, распространяемых его недоброжелателями и личными врагами, представляющими его участником злодейского убийства короля, покойного мужа Ее Величества, но и обвиненный графом Ленноксом в вышеупомянутом убийстве перед лицом Ее Величества, был подробно допрошен благородными лордами и другими дворянами высокой репутации, признан невиновным в вышеупомянутом чудовищном преступлении и полностью оправдан.

Поэтому каждый из нас обязуется своей честью, верой и мощью, что в том случае, если кто-либо будет и далее настаивать на клеветнических обвинениях и называть вышеупомянутого графа Босуэлла участником злодейского убийства после его законного оправдания, мы сами, наши родичи, друзья, слуги и все остальные выступим в его защиту и поддержку против любого, кто посмеет указать на его неверность, двуличие или неверность короне».

Люди закивали. Следует ли уже сейчас пустить документ по кругу, чтобы они поставили свои подписи? Свет был достаточно тусклым, а они уже так напились, что могли не обратить внимания на вторую, гораздо более важную и поразительную часть. Нет, все-таки нет. Если они не будут знать, что подписали, его усилия пропадут впустую. Кроме того, он построил свою репутацию на честности и прямоте.

– Благодарю вас, – сказал Босуэлл. – У этого документа есть и другая часть, затрагивающая то, о чем мы все думаем в эти печальные дни. Королева лишилась мужа во цвете лет и имеет лишь одного наследника. Иностранцы снова попытаются захватить власть над нашей землей в силу этого прискорбного обстоятельства.

После этого оставалось лишь читать дальше.

– «Далее, мы учитываем и принимаем во внимание, что в настоящее время Ее Величество королева лишилась мужа, и из-за ее одинокого состояния благополучие нашего королевства может находиться под угрозой. Но в какое-то время Ее Величество может склониться к заключению брака. Поэтому, если, с учетом верной и преданной службы вышеупомянутого графа Босуэлла, других его достоинств и поведения, Ее Величество проявит склонность (отдавая предпочтение ее собственным подданным перед всеми иностранными претендентами) взять в мужья вышеупомянутого графа Босуэлла, каждый из нижеподписавшихся дает согласие на заключение оного брачного союза в такое время, которое Ее величество сочтет удобным и подходящим в соответствии с нашими законами».

Люди за столом начали двигаться и перешептываться. Босуэлл слышал сердитые и тревожные возгласы, доносившиеся со всех сторон. В то же время лязг оружия двухсот солдат, которых он расставил вокруг таверны, явственно доносился снаружи. Он замолчал, чтобы каждый смог безошибочно опознать эти звуки и понять, что они означают. Люди притихли: многие имели затравленный вид, но были и недовольные лица. Босуэлл откашлялся и продолжал тихим, спокойным голосом:

– «Но если кто-либо, прямо или косвенно, открыто или под любым предлогом выступит против вышеупомянутого брачного союза или попытается воспрепятствовать оному, мы будем считать таких смутьянов общими врагами и недоброжелателями и встанем на защиту совместной цели. Залогом тому будет наша жизнь и наше имущество. Все мы ответим перед Богом, перед нашей честью и верностью, если не сдержим данное обязательство. В таком случае мы утратим свое честное имя и будем считаться предателями и изменниками, что каждый из нас готов засвидетельствовать собственноручно».

В дальнем конце стола наметилось быстрое движение: кто-то пытался ускользнуть.

– Вернитесь! – приказал Босуэлл таким властным тоном, что остальные забеспокоились еще больше. Он не собирался говорить так резко, это случилось само собой.

– Милорд, – сказал Хантли с потрясенным видом. Ему придется хорошо заплатить за развод с его сестрой. – Как вы могли публично унизить меня?

Люди отодвигали скамьи и начинали вставать.

– Вы не можете уйти, – сказал Босуэлл. Солдаты снаружи шумно маршировали, как он им приказал раньше. – Я должен настаивать на том, чтобы вы сначала подписали документ.

Дело оборачивалось не лучшим образом, но как он мог поступить иначе?

Он подтолкнул документ Мортону и протянул ему перо. Тот наклонил голову со спутанными волосами и нацарапал свое имя. А потом молча передал перо и бумагу Сэмпиллу.

Босуэлл стоял во главе стола и напряженно наблюдал за происходящим. Внезапно до него дошло, что они могут разорвать документ. Люди, ждавшие своей очереди, пронзали его взглядами, а солдатские сапоги грохотали по мостовой.

Ему показалось, что прошло не менее пяти часов, прежде чем документ, заляпанный подписями, вернулся к нему. Он посмотрел на бумагу, чтобы убедиться, что они ничего не изменили и не вычеркнули и поставили свои настоящие имена, а не «Джонни Армстронг», «Уильям Уоллес» или «Иуда».

– Благодарю вас, мои друзья и союзники, – тихо сказал он. – Теперь вы можете идти. Пожалуйста, будьте осторожны на улице.

Несомненно, некоторые из них так напились, что могли упасть и свернуть шею. Однако они быстро трезвели, когда понимали, что происходит.

Это было ошибкой. Он не должен был так поступать. Теперь все эти люди стали его врагами, чувствовали себя униженными его грубостью и демонстрацией силы.

Но дело было сделано. Босуэлл сложил документ и направился к выходу из опустевшего зала. К тому времени, когда он вышел из таверны, все приглашенные уже разошлись. К утру весть распространится по Эдинбургу, послезавтра разойдется по всей Шотландии, а на пятый день станет известна в Англии. Ему придется действовать быстро. Он отпустил солдат, пообещав им дополнительную плату за ночное дежурство.

Дополнительная плата для солдат, стоимость обеда и напитков, отступные для Хантли – план обошелся очень дорого. Но если все пойдет как надо, то деньги будут потрачены с толком.

«Ты должен тратить деньги, чтобы делать деньги», – когда-то учил Босуэлла старый епископ, его алчный дядюшка.

Ночь была спокойной и теплой. Само ее дружелюбие заставило Босуэлла замедлить шаг на обратном пути в Холируд. «Задержись немного, – как будто говорил воздух. – Не торопись, подыши мною. Позволь мне наполнить тебя». Он так и поступил, медленно поворачиваясь из стороны в сторону и не обращая внимания на длинную мантию, волочившуюся по камням мостовой.

Небо было ясным, и луна сияла так ярко, что он даже мог видеть маленькие кудрявые облака, проплывавшие в черной глубине. Все вокруг убеждало в том, что жизнь хороша.

Босуэлл вздохнул и остановился. Внизу, у подножия длинного склона, стоял дворец, серебристо-голубой в лунном свете. «А в башне даже есть принцесса, – подумал он. – Теперь, когда дракон Дарнли убит, она ждет своего спасителя». Он так громко рассмеялся, что редкие прохожие оборачивались и смотрели на него.

Босуэлл направился в королевские апартаменты через уже знакомые залы, лестницы и повороты. Мария ждала его в самой дальней комнате. Когда она встала и направилась к нему, ему на мгновение показалось, что это лишь сказка о тоскующей принцессе – возможно, даже о Цирцее, превращавшей своих любовников в животных и губившей их. Постыдная сцена в таверне ярко всплыла в его памяти. До чего он дошел?

Потом она оказалась рядом, ее светлое лицо и темные волосы приблизились к нему, и сладостное дыхание коснулось его кожи.

– У тебя все хорошо? – прошептала она.

При звуке этих слов, исполненных тайной надежды, он забыл о людях в таверне и об их ненависти к нему.

Суд. Она имеет в виду суд.

– Да, меня оправдали, – он тоже ответил шепотом, хотя не знал почему.

Она медленно поцеловала его. Позволил себе насладиться этим поцелуем немного дольше, чем обычно, но не стал продолжать, ему было довольно просто обнимать ее.

– Граф Леннокс так и не появился, – сказал он, оторвавшись от нее. – Он хотел, чтобы меня задержали под стражей до тех пор, пока он не соберет улики. Я настоял на судебном слушании. Поскольку никто не смог предъявить обвинение против меня или предоставить доказательства, в конце концов меня объявили невиновным и оправдали.

Ее мягкие губы прикоснулись к его шее, но он отступил и покачал головой.

– Уже почти полночь. Неужели суд продолжался так долго?

– Нет. Самое важное произошло потом, – он достал документ и передал ей.

Она отнесла бумагу к маленькому столу, где горела свеча, и подняла ее ближе к огню.

– Осторожно, не сожги его! – встревоженно произнес Босуэлл. Он не для того заплатил столь высокую цену, чтобы все усилия вдруг пошли прахом.

Мария стала читать документ, щурясь в полумраке и наклоняясь так, что ее локоны падали на бумагу. Она нетерпеливо отводила их в сторону. Наконец она повернулась к нему.

– Невероятно! – сказала она. – Как ты осмелился? – по ее тону он не мог понять, восхитилась ли она или пришла в ужас.

– По правде говоря, не знаю, – признался он. – Это нужно было сделать. Но теперь все закончилось.

– Нет, не закончилось, – возразила она. – Если бы все закончилось на этом! А твой шурин подписал договор?

– Не по своей воле. И он расскажет обо всем моей жене, – чувство стыда снова охватило его, когда он представил, как Джин выслушивает новости от своего брата. – Никто не хотел подписывать. Я накачал их виски и угрожал им, расставив солдат вокруг таверны. Я не хотел, чтобы все случилось именно так. Надеялся, что они будут более сговорчивыми.

Мария рассмеялась.

– Иногда ты кажешься таким невинным! – сказала она. – Пока ты находился в суде, пришло письмо от королевы Елизаветы, выдержанное в более или менее угрожающих тонах. Она ставит под сомнение мою честь.

Мария передала письмо Босуэллу. Он устало прочитал самую важную часть.

«Мадам, ради любви Господа, проявите такую искренность и благоразумие в этом вопросе, который так близко касается вас, чтобы весь мир поверил в вашу невиновность в столь ужасном преступлении. Ибо в противном случае появится веская причина лишить вас титула принцессы и навлечь на вас презрение черни. Если же вам суждена такая участь, то я скорее пожелаю вам почетную смерть, чем жизнь без чести».

Мария забрала письмо.

– Даже сейчас нам угрожает опасность, – продолжала она. – Появилось нечто более неприятное, чем письмо от Елизаветы, – она протянула ему большой конверт кремового цвета. – Это от моего посла во Франции.

«Увы, мадам, сейчас в Европе нет темы, которую обсуждали бы чаще, чем особа Вашего Величества и нынешнее состояние вашего королевства, которое большей частью толкуют в самом зловещем смысле. Боюсь, что это лишь начало, первый акт трагедии, и все идет от плохого к худшему. Я поблагодарил посла Испании от вашего лица за предупреждение, которое он вам дал, хотя оно пришло слишком поздно. Еще он хотел, чтобы я напомнил Вашему Величеству, что, по сообщению из того же источника, против вас замышляется некое злодеяние, которого вам следует опасаться в ближайшее время. Пишу об этом с огромным сожалением, так как не имею возможности узнать подробности от его господина».

Босуэлл пробежал письмо глазами.

– Что бы это ни было, речь идет о тех, кто оставил ложные улики и нанял людей, расхаживавших по улице и выкрикивавших мое имя. Они же расклеивали плакаты и выпускали на волю ночного глашатая.

– Значит, это группа людей, а не один человек?

– Я единственный, кто действует в одиночку. Все остальные предпочитают сбиваться в стаю, – Босуэлл понимал, что это звучит как хвастовство, но это было правдой и очередным свидетельством грозившей ему опасности. Казалось, что в Шотландии ни один человек, который отправляется в путь в одиночку, никогда не достигает цели.

– Черт побери! – он бросил письмо, упавшее на послание от Елизаветы. – Мы окружены опасными врагами. Но мы должны быть сильнее, чем они.

Он выглядел усталым и (хотя устыдился бы, если бы узнал об этом) немного испуганным. Марии хотелось защитить его, сделать все возможное, чтобы избавить его от грядущих испытаний и опасностей. Но в то же время она хотела лежать в его объятиях, несмотря на то что это было самой большой опасностью для него.

– Идем ко мне в постель, – внезапно сказала она. – Это приказ.

С непроницаемым видом – что он испытывал: облегчение или недоверие? – Босуэлл послушно кивнул.

– Сними одежду, и побыстрее, – велела она. – Всю одежду.

Он снова подчинился и предстал перед ней обнаженным. Она не стала стоять и смотреть на него, но увлекла его в постель, где быстро разделась и накрылась одеялом.

– Я не уверен, что могу заниматься любовью по приказу, – пробормотал он.

– А я вполне уверена, что можешь, – возразила она, прикасаясь к нему. – Я знаю, это нам нужно для того, чтобы быть сильными перед тем, что нас ожидает.

– Ты превращаешь это в священнодействие, – сказал он.

– Для меня так и есть, – ответила она.

– Мария, – сказал он позднее, держа ее в объятиях. – Ты веришь мне?

– Всем сердцем, – сонно прошептала она, целуя его шею.

– Тогда ты должна довериться мне, и я добьюсь того, чего мы оба хотим, но на свой манер. Что бы я ни делал, не спрашивай меня и ни на секунду не теряй веру в меня.

– Говорю же, я всем сердцем верю тебе.

XXIX

Мария медленно шла во главе процессии после закрытия очередного заседания парламента. Перед ней торжественным шагом выступали граф Аргайл, несущий корону, Босуэлл со скипетром и Хантли с государственным мечом. Она замечала враждебные взгляды людей по обе стороны улицы. Раньше она никогда не испытывала этого – она привыкла видеть только восхищение в глазах обычных горожан, своих подданных. Только Нокс иногда бросал на нее такие взгляды, и было страшно увидеть его лицо, умноженное тысячекратно. Она улыбалась в надежде вызвать ответные улыбки. Некоторые действительно улыбались, и одна женщина воскликнула: «Боже, благослови вас, если вы действительно не виновны в смерти короля!» От этого восклицания ее обдало холодом.

Если вы не виновны в смерти короля. «Как они могут думать иначе? Они так быстро обратились против меня без каких-либо доказательств?» Она поежилась.

Прямая спина Босуэлла, идущего впереди, успокаивала ее. Но он был один, а их так много.

Они уже называли заседание парламента «очищением Босуэлла», но там не произошло ничего подобного. Он подтвердил свой пост вице-адмирала и капитана пограничной стражи и получил полную власть над замком Данбар в знак признания его «великих и многочисленных заслуг». Но другие тоже получили награды: Хантли, Мортон и лорд Джеймс были официально восстановлены в своих титулах и владениях. Все старые изменники получили прощение. Казалось, все начинается снова – по крайней мере, на бумаге.

Босуэлл не раскрывал своих планов. Мария не видела его с тех пор, как он пришел к ней после суда.

Возможность покинуть Эдинбург была облегчением для нее. Она собиралась отправиться в Стирлинг, повидаться со своим сыном и посмотреть, как Эрскин с женой растят его. Оставили ли они образ Девы Марии над его колыбелью или убрали и заменили библейским текстом? «Ох, Мария, – подумала она. – Ты устала и плохо думаешь обо всех, кто тебя окружает. Усталость притупляет твою разборчивость и бросает тень даже на лучших людей. Тебе нужно вдохнуть свежий воздух Стирлинга и обнять твоего ребенка».

Казалось, маленький Джеймс заразился ее дурными предчувствиями: он хныкал и извивался, когда она взяла его на руки. Он стал тяжелым. По словам леди Эрскин, он уже утроил свой первоначальный вес и перерос одежду, приехавшую вместе с ним.

– Но он вырастет высоким и никогда не растолстеет, – сказала она.

Джеймс стал хлопать ладошками по лицу Марии. Она немного отвернула голову, но он продолжал свое занятие. Это ранило ее чувства, хотя она понимала, что ничего дурного не происходит.

– Какие игрушки ему особенно нравятся? – спросила Мария, повернув голову в другую сторону.

– У него есть набор шкатулок, которые входят одна в другую, – ответила леди Эрскин. – Ему нравится складывать их. А плотник Питер сделал ему коробку с отверстиями разной формы и маленькие фигурки, которые подходят к отверстиям: кружки, квадраты и звезды. Он выглядит очень серьезным, когда ставит их на место.

Джеймс дернул ее за волосы.

– Ему нравится играть на свежем воздухе? Сегодня погожий день: не захочет ли он посмотреть на лебедей в нижнем пруду? – Мария передала ребенка леди Эрскин.

– Он никогда не видел их, – ответила женщина. – Давайте отнесем его туда.

Лорд Эрскин неожиданно вошел в комнату. Его вытянутое лицо расплылось в улыбке.

– Такой красивый принц, – сказал он. – Растить его – великая честь для нас.

Джеймс загукал и протянул пухлую ручку к Эрскину, отчего у Марии сжалось сердце. «Сын мой, – подумала она, – я уже стала чужой для тебя».

Они вышли во двор, насквозь продуваемый свежим апрельским ветром. Водянистый запах тающего снега ударил ей в ноздри, и она внезапно вспомнила апрель два года назад, когда Дарнли лежал больной в Стирлинге, а ее переполняла любовь к нему и решимость защищать его от лордов и Елизаветы…

Они спустились по длинной пологой тропе к дворцовым угодьям, где бродили белые фазаны, а лебеди, вернувшиеся из птичника, где их держали зимой, скользили по глади декоративных прудов. Лорд Эрскин нес Джеймса, и младенец лепетал и смеялся, прыгая у него на руках. Наконец лорд опустил его на мягкую молодую траву, и тот пополз, забавно покачивая голубым чепчиком.

– Ваше Величество, у вас усталый вид, – серьезно произнес Эрскин. – Надеюсь, я могу говорить с вами как друг, а не только как ваш подданный? Мы очень давно знаем друг друга, и я видел вас в разное время – даже через час после рождения принца.

– Я устала, – призналась она. – Но надеюсь скоро отдохнуть, если такая роскошь дозволена монарху.

Эрскин участливо смотрел на нее.

– Последние два года были такими трудными, что иногда кажется, как будто это часть божественного замысла, – сказал он.

Едва ли.

– Нокс далеко, – с улыбкой сказала она. – Пожалуйста, обойдемся без подобных рассуждений, – ей предстояло коснуться щекотливой темы. – Я довольна, что принца воспитывают в протестантской вере. Незнание веры своих подданных было бы огромным недостатком для него.

– Тогда почему вы не изучаете ее? – прямо спросил Эрскин.

– Те, кто хотел научить меня, оказались слишком мстительными, – ответила она. – Нокс, с его обвинениями и проклятиями, не способствовал этому.

– Очень жаль, – признал Эрскин. – Ведь он настоящий шотландец и, несомненно, слышал пословицу «На мед слетается больше пчел, чем на уксус». Он провозглашает сладость Евангелия, но делает ее кислой.

Мария улыбнулась:

– Не имеет значения. Ох, посмотрите, принц пытается встать!

Леди Эрскин взяла маленького Джеймса за руки и дала ему пройти несколько шагов.

– Он выпрямляется и ходит, если у него есть опора, – сказала она. – В следующий раз, когда вы увидите его, он будет нормально ходить.

– В следующий раз, когда вы увидите его, он будет настоящим юным принцем, – пообещал Эрскин.

* * *

Обратный путь обещал Марии и ее спутникам приятную поездку по сельской местности. Весна уже вступила в свои права, и когда Мария, Мелвилл, Хантли и Мейтленд медленно ехали по разбитой дороге мимо лугов и лесов, она чувствовала, как у нее поднимается настроение. Ветерок, потеплевший после вчерашнего дня, теперь убаюкивал путников, и со всех сторон раздавался птичий гам: щебет, чириканье, посвисты и звонкие трели. Бойкие движения птиц, прыгавших и перепархивавших с ветки на ветку, отвлекали ее внимание.

– Птицы радуются, – сказала она, повернувшись к Мейтленду. – Они похожи на маленьких детей, отпущенных с урока.

Мейтленд бледно улыбнулся.

– Да, Ваше Величество, – безрадостно отозвался он.

«Бедная Фламина! – подумала Мария. – Он женат только четыре месяца и уже безразличен к весне. Возможно, он действительно слишком стар для нее».

Хантли ехал следом за Мейтлендом с тем же мрачным лицом. Обычно Хантли улыбался и излучал добродушие, что делало его приятным спутником, несмотря на невеликие умственные способности. Но сегодня он явно не имел поводов для радости.

Солнце поднялось выше, просвечивая сквозь зеленую дымку на ветвях деревьев, совершенно голых еще неделю назад. В густом лесу зелень была едва различима среди теней, но белые звездочки самых ранних цветов как будто подмигивали им. И повсюду слышался звук текущей, журчащей, капающей воды, освободившейся от оков зимы.

– Может быть, остановимся и отдохнем? – предложила Мария.

– Я не вижу подходящего места, – сказал Мейтленд. – Здесь слишком грязно.

Действительно, лошади с чавканьем месили копытами глинистую почву.

– Тогда остановимся в первом же сухом месте, – решила Мария, пытаясь поддержать жизнерадостный тон. Несмотря на беспокойство и неопределенность их положения, она наслаждалась пением птиц – малиновок, жаворонков и зябликов – и даже пронзительными криками черных дроздов и хриплым карканьем ворон. Это был роскошный хор, громче говоривший о жизни, чем любое органное сочинение, исполняемое в церкви. Ястребы безмолвно парили в огромном синем небе над головой.

Они начали подниматься, удаляясь от ручья, поблескивавшего среди усеянной камнями трясины, разбухшей от весеннего половодья. Небольшой холм, окруженный живой изгородью из кустов боярышника и эглантерии в белом цвету и покрытый яркой молодой травой, как будто поджидал их.

– Какая красота! – воскликнула Мария, когда заглянула за гребень холма и увидела цветущий луг, расстилавшийся перед ней. – Похоже на гобелен.

Мейтленд позволил себе ироничную улыбку:

– Ах, значит, теперь вы превозносите искусство! Вы называете работу мастеров такой прекрасной, как будто природа подражает им, а не наоборот.

Они спешились, и остальные члены небольшого отряда последовали их примеру. С трех сторон от холма раскинулись луга и леса, и когда Мария посмотрела в одну сторону, она заметила быстро двигавшееся белое пятно – возможно, оленя, скрытого в тени и наблюдавшего за ними, перед тем как умчаться прочь.

– Давайте прогуляемся вместе, – обратилась она к трем своим советникам, но Мейтленд и Хантли уже разошлись в стороны, и их можно вернуть только громким окриком. Лишь Мелвилл услышал ее и подчинился.

Мелвилл тоже выглядел несчастным. «Все они так несчастны под этим ласковым весенним солнцем! – подумала Мария. – Наверное, Бог должен считать своих созданий слепыми, глухими и неблагодарными». В следующий момент она увидела семью ежей, поспешившую скрыться при их приближении, и от души рассмеялась.

– Ежу не нужно быть таким робким, – сказала она. – Хотя полагаю, он не сможет защититься от дикобраза, своего более грозного родственника. Вы когда-нибудь видели дикобраза? Я собиралась сделать вышивку…

– Ваше Величество, – перебил Мелвилл. – Мне кажется… простите меня, я опять-таки выполняю свой долг – мне кажется, что у вас сейчас есть более серьезные заботы, чем вышивание дикобразов.

Он остановился и тоскливо посмотрел на нее.

– Дорогой Мелвилл, – наконец сказала она. – Мы многое испытали вместе. Значит, вы снова хотите предупредить меня? Мое поведение кого-то оскорбляет?

– Да, Ваше Величество. Дело в Босуэлле. Вы должны разойтись с ним.

«Нет, – подумала она. – Мне нужно не разойтись с ним, а выйти замуж за него».

– Но мы не состоим в браке, – вслух сказала она.

– Нет, и вы не должны стремиться к этому. Он недостоин вас. Такой выбор скомпрометирует вас. Когда он заставил лордов подписать свою злосчастную петицию, это лишь показало, в каком отчаянном положении он находится. Это выглядело смехотворно и патетично.

– Но они подписали документ.

– Только под угрозой силы. Ваше Величество… пытался ли он осуществить свое намерение? Это нечто неслыханное – получить патент на брачное предложение для королевы! Он написал «если Ее Величество проявит склонность ко мне», но Боже вас упаси даже от мыслей об этом. Вы должны быть глухи к его притязаниям, как Одиссей был глух к пению сирен. Заткните уши воском и привяжите себя к мачте, если это будет необходимо.

– Ах, Мелвилл, – сказала она. – Вы в душе всегда желали мне самого лучшего. – «Что собирается сделать Босуэлл? – думала она в то же время. – Что он может поделать в борьбе с такими противниками? Он сказал: «Верь мне», но как я могу поверить?»

Мария скакала вперед. На ее корсаже был закреплен букетик ландышей, чей нежный аромат составлял ей компанию. Настроение ее спутников как будто немного улучшилось после остановки. Возможно, они просто нуждались в отдыхе, а может быть, праздник жизни, цветущей вокруг, произвел на них такое же впечатление, как на нее.

Внезапно в кустах за изгибом дороги, где находился мост через речку Олмонд, раздался громкий треск. Навстречу выехал большой отряд – сотни вооруженных всадников.

– Что это? – воскликнула Мария, осадив лошадь. – Кто преграждает нам путь?

Солдаты. Она видела солнечные отблески на стальных шлемах. Нет, только не очередной мятеж! В тот самый момент, когда она пыталась справиться с пятившейся лошадью, сердце гулко забилось в груди, и знакомая энергия потоком нахлынула на нее. Такая же энергия приходила к ней во время преследования лорда Джеймса и бегства через кладбище вместе с Дарнли. Это ощущение стало чем-то вроде друга, на которого она могла рассчитывать в опасных ситуациях. Преисполнившись мужества, она пришпорила лошадь и галопом поскакала вперед, к повороту дороги. Там выстроилась целая армия во главе с Босуэллом.

Он восседал на коне, как деревянная статуя, огромная и неподвижная. Забрало шлема было опущено, и она не видела его глаза, осталась лишь узкая щель с закругленными углами, похожая на рот мертвеца.

– Что это? – повторила Мария. Она остановилась перед Босуэллом, новым и странным Босуэллом, чье лицо оставалось скрытым.

– Ваше Величество, в Эдинбурге опасно, – сказал он. – Я привел верных солдат из пограничной стражи, чтобы сопроводить вас в безопасное место. Мы отправимся в замок Данбар.

Он быстро протянул руку и подхватил уздечку ее лошади.

– Прошу вас, не сопротивляйтесь.

– Кто выступил против нас? – требовательно спросила она. – Мортон, Леннокс-Стюарт или сторонники Нокса?

– Сейчас трудно сказать. Все смешалось. Следуйте за мной, – он повернул ее лошадь и повел за собой в поводу. – Вы тоже, – обратился он к троим советникам.

Мария повернулась, собираясь заверить их, что все в порядке. Но Мейтленд и Хантли не выглядели встревоженными и даже удивленными, в отличие от Мелвилла. С некоторым потрясением она поняла, что снова оказалась в сетях заговора, подробности которого были ей неведомы. Они уже знали, что происходит. Именно поэтому Мейтленд не обращал внимания на весенний праздник природы: он думал о том, как развиваются события. А Хантли… происходящее не нравилось ему, и он хмурился, но тем не менее согласился на это. Боже милосердный! Значит, так Босуэлл собирался решить их проблему?

– Если там действительно началась смута, пошлите одного из ваших людей в Эдинбург, чтобы поднять тревогу, – сказала Мария.

– Как пожелаете, – ответил Босуэлл и дернул головой в сторону лорда Бортвика и его отряда. – Отправляйтесь, господа. Между тем нам самим нужно спешить.

Они приблизились к Эдинбургу, откуда по ним был выпущен залп из пушек, оказавшийся очень неточным. Обогнув город, они двинулись на восток к Данбару и морскому побережью. Внезапно цветущие луга и бурлящие весенние ручьи превратились в ничто, и Мария потеряла из виду все, кроме солдат, окружавших ее со всех сторон. Босуэлл хранил молчание, он был похож на пришельца из какой-то неведомой и ужасной страны, который обязался доставить пленников в нужное место.

Почему он не разговаривает с ней? Мария сглотнула комок в горле, когда первая волна возбуждения схлынула, оставив лишь смутные страхи и подозрения.

Солнце опускалось за ними, и люди зажгли факелы, когда проходили через небольшие лотианские селения Далкейт и Хаддингтон – родной город Нокса – и огибали стороной поместье Мейтленда. Если бы он захотел, то несомненно, мог бы спастись бегством. Но нет: он продолжал путь, что было самым очевидным доказательством его участия в заговоре.

Мария почувствовала запах моря. К полуночи они прибыли в замок Данбар. На какое-то мгновение, когда она въехала во двор и услышала крики чаек, паривших над волнами, она испытала бурную радость: это было точно так же, как в тот раз, когда Босуэлл привез ее сюда после убийства Риччио.

Но лишь на мгновение. Теперь все было иначе.

Босуэлл выехал из гущи солдат.

– У меня здесь восемьсот человек, верных моему приказу! – крикнул он. – Не пытайтесь испытывать мое терпение. Уверяю вас, они будут подчиняться мне и убьют любого, кто попытается сбежать, независимо от рода и звания.

Послышался ропот и гневные восклицания, но лишь среди небольшого эскорта, сопровождавшего Марию в дороге.

– Не пытайтесь сопротивляться, – обратилась к ним Мария. – Вы видите, что у него сотни людей, а вас меньше тридцати. Мы должны подчиниться.

Она не хотела показной отваги, которая приведет к кровопролитию. Силы были безнадежно неравными.

Босуэлл приподнялся в стременах и звонким голосом произнес:

– Шотландские лорды подписали бонд, разрешающий мне жениться на королеве и считать предателем и изменником каждого, кто попытается помешать этому!

Он помахал листом бумаги, едва различимым в красном пламени факелов.

– Но я знаю, найдутся те, кто попробует воспрепятствовать этому! Я женюсь на королеве, кто бы ни выступил против меня, и даже не буду спрашивать, согласна ли она или нет!

Наступило потрясенное молчание. Босуэлл спрыгнул с коня, подошел к Марии и заключил ее в объятия. Он прижал ее к себе так крепко, что она едва могла дышать.

– Королева у меня, и я сделаю так, что она останется со мной. Не пытайтесь вмешаться, иначе вам конец!

Он подхватил Марию на руки и понес через зияющий темный проход во внутреннюю часть крепости. Она дрожала всем телом. Он миновал внутренний двор, вошел в цитадель, а потом, не замедляя шага, поднялся на верхний этаж. Там он отпустил ее, захлопнул тяжелую дверь и накинул в пазы деревянный засов, массивный, как корабельная балка. Снаружи доносились нестройные крики.

– Никто не сможет проникнуть сюда, – сказал он, словно читая ее мысли. – Здесь мы в безопасности.

В квадратном помещении со старинными стенами из груботесаного камня горели три факела в стенных нишах. Одно из трех окон, выходившее на море, было открыто, и шум ветра почти заглушал его слова.

– В безопасности? – Мария посмотрела на него – грубого, облаченного в кожу воина, стоявшего перед ней. Она думала, что знает его. Теперь он выглядел как один из северян, вырезанных на старинных рельефах, изображавших вторжение викингов. – Должно быть, ты сошел с ума. Почему ты это сделал?

– Теперь у меня есть тысяча свидетелей, готовых подтвердить, что я похитил королеву и возлег с ней против ее воли. Ты могла бы немного больше протестовать, чтобы убедить скептиков, – он улыбался, как будто совершил ловкий трюк.

– Как мы посмеем это сделать? Нам никто не поверит! – его дерзость и отвага казались необыкновенными.

– Увидеть – значит поверить, – ответил он. – Так говорят люди. Теперь тысяча человек видели нас, и я собираюсь держать тебя здесь для пущего правдоподобия. Все должны поверить…

– Что ты обесчестил меня? – ее голос дрожал. Он предлагать ей вытерпеть этот позор ради него.

– Да. Ты знаешь, что по шотландским законам есть лишь один способ избежать такого бесчестья. Нам придется пожениться.

Стыд охватил ее, но в то же время его отвага и прямота были непреодолимыми.

– Но они возненавидят тебя за это! Ты опозорил себя, и это уже не возместить. О, Босуэлл, как ты мог пойти на такое? Это невыносимо!

– Я люблю тебя. И для того, чтобы получить тебя, я пожертвовал моей…

– Твоей честью!

– Нет, моей репутацией. Это не одно и то же. Иногда нужно жертвовать своей репутацией ради соблюдения более высокой чести.

– О, Босуэлл! – она бросилась в его объятия, вне себя от огорчения. Он наклонился для поцелуя. Она осторожно прикоснулась к его губам, настолько потрясенная и сбитая с толку, что едва понимала, как реагировать. Ей хотелось защитить его, спасти его. Она была тронута его безмерной жертвой и поражена его дерзостью. После того как она прикоснулась к нему, ей не хотелось останавливаться. Шум снаружи усилился: она слышала хриплые крики и лязг оружия.

– Они придут за нами, – прошептала она.

– Никто не сможет проникнуть сюда, – повторил он.

Они прильнули друг к другу, пока снаружи раздавались новые крики и топот шагов внутри башни. Потом что-то металлическое – меч или щит – с громким стуком ударило в дверь.

– Вы там? – глухо произнес чей-то голос. – Немедленно выдайте нам королеву!

– Это всего лишь Бортвик, – сказал Босуэлл. – На самом деле он не хочет этого.

Он целовал ее плечи и прижимал ее к себе, стоя в центре комнаты.

– Освободите королеву! – снова закричал Бортвик так громко, что его голос наверняка был слышен во дворе, где оставались Мелвилл, Мейтленд и Хантли.

– Никогда! – прорычал Босуэлл в открытое окно. – Даже если бы сейчас вы могли освободить ее, было бы слишком поздно!

Он подхватил Марию, отнес ее на соломенный тюфяк, лежавший у внешней стены комнаты, и осторожно уложил вниз. Опустившись на корточки, он начал медленно и аккуратно расстегивать ее платье. Он не торопился, как будто они были совершенно одни в мирной лощине.

Бортвик продолжал колотить в дверь. Натянув сверху меховую полость, Босуэлл крепко прижал Марию к себе.

Мария почувствовала, как его сильное тело прильнуло к ней, и они занялись удивительно долгой и нежной любовью под крики и стук Бортвика, доносившиеся из-за двери и задававшие ритм их движениям.

Наступила тишина. Бортвик ушел, и, судя по всему, двор тоже опустел. Из-за окна не доносилось никаких звуков, кроме плеска волн далеко внизу. Они лежали обнаженными под меховой полостью, и ветер холодил их плечи, выставленные наружу. Босуэлл крепко спал.

Мария смотрела на тени, пляшущие на стенах. Факелы почти догорели. Она закрыла глаза и попыталась уснуть, но оставалась странно возбужденной.

«Теперь мы действительно муж и жена», – подумала она.

Она поняла, что до сих пор еще не была по-настоящему замужем, так как ни один из ее мужей ничем не пожертвовал ради нее. Это было истинной консумацией брака.

«Значит, это мое брачное ложе. Тюфяк и полость из волчьего меха в продуваемой всеми ветрами комнате на вершине башни над цитаделью замка. И оно больше похоже на брачное ложе, чем королевские покои в Стирлинге или в Париже. О, святые! Девять лет назад в этот день я вышла замуж за Франциска! – Мария с нежностью думала о детских играх в постели Франциска, пока Босуэлл ровно дышал рядом с ней. – Детство прошло, и я наконец повзрослела».

Той ночью ей было не до сна. Факелы догорели, и розовато-голубой свет мало-помалу прокрался в комнату. Мария лежала неподвижно, смотрела, как свет становится ярче, и поняла, когда солнце взошло над горизонтом, по мерцающим отблескам на потолке, отраженным от беспокойного моря внизу.

Теперь она могла лучше рассмотреть комнату – квадратное помещение, сложенное из больших блоков грубо обтесанного камня. Она находилась в самой старой части замка, построенной сотни лет назад. Мебель была простой: деревянный стол со скамьями, несколько табуретов и два окованных сундука. Кровать отсутствовала, был только тюфяк, на котором они лежали. На стенах висели мечи и щиты.

Мария повернула голову и посмотрела на спящего Босуэлла. Он пристроил голову на сложенных ладонях, как будто молился. Она ясно видела шрам на его лбу – он оставался белым, в то время как остальная часть лица потемнела от солнца и ветра. Теперь их связывала одна судьба. Именно этого она хотела и даже убеждала его сделать это. Почему же сейчас ее одолевают дурные предчувствия?

Она тихо встала и подошла к окну. Каменный пол под ногами был холодным и влажным. Возле окна она удивилась силе сквозняка, тянувшего ее волосы наружу. Волны внизу разбивались о темные зубчатые скалы, разбрасывая клочья пены, которые на какой-то момент зависали в воздухе, словно вуаль языческой танцовщицы, прежде чем упасть обратно. Над волнами с пронзительными жалобными криками летали чайки.

Босуэлл подошел сзади и прижался к ее спине обнаженным телом. Он встал так бесшумно, что она не слышала ни звука.

– Доброе утро, любовь моя, – прошептал он ей на ухо и обнял ее. – Как тебе нравится моя крепость? Ты подарила ее мне.

– Когда я делала это, то не имела представления, для чего она понадобится.

Он прикоснулся к ее шее. Мария не могла решить, хочет он ее или нет, но потом почувствовала, что он начал возбуждаться. Она повернулась к нему.

– Вы ненасытны, мой добрый граф, – сказала она. – Вы хуже, чем знаменитый черный баран из Ярроу.

– Разве есть баллада о баране? Должно быть, в Приграничье слагают баллады обо всем на свете.

Он нежно поцеловал ее веки, закрыв ей глаза. Потом он опустился на колени и прижался лицом к ее бедрам. Он начал медленно целовать ложбинку между ними, потом внутреннюю часть и наконец, когда почувствовал, как задрожали ее мышцы, отнес ее обратно на тюфяк.

– Могу я переодеться? – спросила Мария немного позднее. – Или я должна остаться без нижнего белья и туалетных принадлежностей?

Босуэлл усмехнулся и оперся на руку, согнутую в локте.

– Разумеется, я распоряжусь принести твои вещи. Прошу прощения. Я также извиняюсь за вид этой комнаты. Знаю, она выглядит э-э-э… пустоватой. Но я также знаю, что мы больше всего хотели остаться наедине. В новой части замка вполне уютно, но, к сожалению, она открыта для всех.

– Ты собираешься и дальше держать в плену моих советников?

– Их отпустят, как только они услышат, что ты согласна выйти замуж за меня, и смогут стать свидетелями. Это часть нашего соглашения.

Внезапно Марию посетила леденящая мысль. Они могли согласиться на брак, чтобы она разделила позор Босуэлла и обеспечила вескую причину для своего низложения. Существует еще один заговор против вас. Архиепископ написал об этом месяц назад.

– Но ты до сих пор женат, – указала она.

– Хантли согласился на развод его сестры.

Значит, вот почему Хантли выглядел таким мрачным.

– А как же… как же Джин?

– Она согласится.

– Разве ей все равно?

– Не знаю, – признался он.

Как он мог так мало знать о чувствах своей жены?

– Понятно, – пробормотала она.

– Мария, – Босуэлл протянул руку и коснулся ее щеки. Его зеленоватые глаза напряженно вглядывались в ее лицо. – В своей жизни я плохо обходился с разными людьми, иногда это происходило не по моей вине, но тем не менее я несу ответственность за все. Возможно, мой брак был бы лучше, если бы невеста хотела выйти за меня. Но она этого не хотела – брат продал ее точно так же, как продает сейчас. Человек, с которым она хотела связать свою жизнь, был обещан другой женщине. Это было тяжело для нее. С другой стороны, она постаралась выместить это на мне. Браки по расчету имеют свою цену. Иногда мне кажется, что самый трудный способ заработать деньги – это жениться на них.

Он казался совершенно искренним.

– А как же с той датчанкой или норвежкой? – услышала она свой голос со стороны и тут же пожалела об этом.

– А что с ней? Она была скучной и назойливой. Мысль о том, чтобы провести с ней всю жизнь, слушая ее дурные стихи, была невыносима для меня, – он рассмеялся. – Она дочь норвежского адмирала, и я познакомился с ней в Копенгагене. Она была смуглой, что необычно для норвежцев, поэтому ей нравилось думать, будто у нее пылкий латинский темперамент. Она даже приобрела испанский костюм, который любила носить, и считала себя очень привлекательной в нем, хотя, по правде говоря, выглядела глупо.

– Тем не менее ты жил с ней.

– Ее отец имел семерых дочерей. Ему чрезвычайно хотелось выдать их замуж, и он предложил за нее приданое в сорок тысяч серебряных талеров, – он вздохнул. – Я же говорю, это самый трудный способ заработка.

– Значит, ты взял деньги, а потом бросил ее?

– Нет. Как выяснилось, никаких денег не было. Кто же был обманщиком, а кого обманули?

– Пожалуй, распорядись прислать мою одежду, – внезапно сказала она. – И я хочу что-нибудь поесть, – она натянула на плечи меховую полость.

– Как прикажешь, – Босуэлл встал и пошел к двери. Сняв со скобы тяжелый деревянный засов, он распахнул дверь, и Мария с удивлением отметила, что толщина створки составляет не менее пяти дюймов. Он выглянул наружу и с кем-то заговорил – очевидно, на лестничной площадке стояла стража.

Босуэлл успел лишь надеть штаны и натянуть рубашку, когда пришли трое слуг с подносами еды и вьюками одежды. Они носили красивые новые ливреи с вышитым гербом Хепбернов. Подобострастно кланяясь, они сложили свою ношу. Босуэлл запер дверь и начал напевать себе под нос, пока открывал блюда и расставлял их на столе. Он даже достал белую льняную скатерть.

– Не знаю, что тебе больше понравится, – сказал он. – Но здесь есть селедка, устрицы, перепелка и жареные голуби. Вот овсяные пирожные, эйрширский сыр, рябиновый и яблочный джем и…

– Хватит! – со смехом сказала она, наблюдая за его энергичными движениями. Из него получится хороший отец: он сам иногда ведет себя как ребенок. – Я проголодалась из-за этого похищения, но все же не настолько.

Она пододвинула скамью, взяла одну из деревянных тарелок и стала выбирать еду.

– Я думал, ты проголодалась из-за чего-то еще, – заметил он, со сдержанной нежностью глядя на нее.

– Этот голод утолен, – ответила она и насадила кусок селедки на деревянную вилку. – Но, возможно, морской воздух усиливает аппетит.

– Может быть. Когда я в море, то порой набрасываюсь на еду как волк, – он взял самый большой кусок мяса, лежавший на сервировочной тарелке.

– Расскажи мне о твоих путешествиях, – попросила она.

– Я стал плавать под парусом еще в детстве, – сказал он, когда прожевал первый кусок. – Думаю, мне было не больше восьми или девяти лет, когда я отправился в первое небольшое путешествие. Это было в Северном море, недалеко от побережья Спайни. Я жил со своим дядей-епископом – ты встречалась с ним – и с моими родственниками, его бастардами, которые в море чувствовали себя так же удобно, как опытный всадник в седле. Мне нравилось плавать, прокладывать курс, а потом проверять, насколько точными были мои расчеты. В двенадцать лет я совершил плавание на Оркнейские острова.

Он улыбнулся своим воспоминаниям.

– На что они похожи? – спросила Мария, съевшая больше овсяных пирожных, чем ей бы хотелось. Она все-таки сильно проголодалась. – Мне всегда хотелось увидеть их.

– Я же сказал, выходи за меня замуж, и я отвезу тебя туда. Там холодно и пустынно, но очень чисто. Они как будто парят в воздухе. Один из моих предков был графом Оркнейским. Наверное, любовь к островам у меня в крови, – он налил вина в большой кубок и разбавил его водой.

– Как давно это было? Почему твоя семья больше не владеет ими?

– Это было очень давно. В 1397 году мой предок получил титул. А потом мою семью заставили продать графство Якову III.

– Я сделаю тебя герцогом Оркнейским и лордом Шетландским, – сказала она, повинуясь внезапному порыву.

– Но не королем, – заметил он.

– Нет.

– Так будет лучше. Мне довольно того, что мои сыновья будут принцами, – я в первую очередь солдат и морской капитан.

На нее нахлынула волна облегчения, невысказанная тревога рассеялась. Она не могла повторить свою ошибку с Дарнли. По иронии судьбы, этот мужчина, гораздо более подходивший для того, чтобы носить корону, вовсе не жаждал ее.

Дни и ночи сменяли друг друга, пока они оставались в башне. Они спали и ели, когда хотелось, занимались любовью, лежали и разговаривали. Они создали свой ритм, подчинили время своим желаниям, и рассветы с закатами почти не имели отношения к этому. Все казалось сном, и каждый делал вещи, удивлявшие другого. Мария поразила его своим знанием оружия и умением играть в карты, а он изумил ее любовью к поэзии и музыке.

– Я знаю, тебе нравится думать, будто я все время сражаюсь на границе или плаваю в море, но, по правде говоря, я глубоко изучал античную литературу. Даже здесь у меня есть что показать тебе, – гордый, как мальчишка, он указал на небольшую стопку книг. – Мне хотелось бы, чтобы ты ознакомилась с частью моей библиотеки.

Мария подошла к книгам и стала брать их по очереди, перелистывая страницы.

– Так, Вергилий… А вот Элиан «О порядке битвы». Военный трактат! Думаю, тебе это нужно больше, чем поэзия.

– В настоящей жизни необходимо и то, и другое. В такой, как жизнь в Приграничье. Там много поэзии, прекрасных баллад с замечательными фразами вроде «Сегодня ветер мне принес / С дождями капли твоих слез; / Одну любовь я в жизни знал / И вместе с ней навек пропал», или «Ты жаждешь губ моих холодных поцелуя, / Но с ним в долину тьмы тебя навеки уведу я». Дальше там сказано: «В зеленом том саду, любовь, / Где раньше мы гуляли, / Завял прекраснейший цветок / От грусти и печали».

Босуэлл потянулся к своей лютне:

– Это нужно исполнять под музыку. Без музыки такие стихи наполовину мертвы.

Он перебрал струны, извлекая нежные, щемящие ноты:

– «Завял прекраснейший цветок, / И с ним сердца увяли, / Но нам любовь дала глоток / Блаженства без печали».

Его звучный голос прервался. Мария поежилась:

– Думаешь, они сложат балладу и про нас?

– Они уже сделали это, – ответил он и покачал головой. – Такие вещи обретают жизнь еще до окончания событий.

– Спой ее, – она одновременно хотела и не хотела слышать, о чем там говорится.

– Как скажешь. Она не слишком лестная для нас. Во всяком случае, для меня. – Он заиграл на лютне:

Рыдай, Шотландия, рыдай,

Нарушен твой покой,

Достойнейший из принцев пал,

Сражен во тьме ночной.

– Обрати внимание, что лорд Дарнли превратился в «достойнейшего из принцев», – сказал он. – Баллады создают свою правду.

Французской королевы стих

С кольцом, приложенным к письму,

Его в Шотландию призвал;

Поклялась в верности ему

Она навек, но во дворце

Проворный итальянец жил,

Слуга и мастер тайных дел,

Ей камергером он служил.

Когда же принц стал королем,

Приблизил он его к себе,

Не знал он, что ведет слугу

Навстречу горестной судьбе.

Копили долго лорды гнев

И, заманив слугу в альков,

Вонзили в спину горбуну

Чертову дюжину клинков.

Дошла до королевы весть,

Но ложная, и оттого

Разгневалась она, и короля

Прогнала с ложа своего.

И снова лорды собрались —

Как кровь с одежд своих стереть?

«За смерть несчастного слуги

Король сам должен умереть!»

Сто бочек с порохом они

Под спальню короля внесли,

Убийцам открыли путь,

Чтоб те запал зажечь смогли.

И вот король достойный наш

Уже готовится ко сну,

Как видит тлеющий фитиль.

Стремглав бросается к окну,

И прыгает в ночную тьму

Отважный молодой герой —

Но злобный Босуэлл поджидал

Его под каменной стеной.

«Кто это там? – промолвил он. —

Я здесь кое-кого жду;

Не смей обманывать меня:

Ответь или гори в аду!» —

«Король английский – родич мой,

Прошу, не причиняй мне зла,

Лорд Босуэлл, будь верен мне,

И я прощу твои дела». —

«Тебе я милость окажу

И так же обойдусь с тобой,

Как королеву ты любил

И поступил с ее слугой».

Простился с миром наш король,

Расправа скорою была,

Но тот, кто кровью обагрен,

Ответит за свои дела.

– Но это ложь! – воскликнула она. – Здесь все ложь!

– Более того, это несколько видов лжи, смешанных друг с другом. Сначала король был благородным, потом лорды захотели убить его якобы за убийство итальянца, потом он снова стал благородным, потом лорды захотели взорвать его… богатое воображение! Характер Дарнли меняется с каждым четверостишием.

– Но тебя представили как убийцу, – медленно проговорила она. – И они знают, что я выгнала Дарнли из своей спальни. Правда перемешана с ложью, так что одно не отличить от другого, – она содрогнулась. – Думаешь, на этом все закончится или у истории появятся новые повороты и дополнения?

– Когда мы поженимся, то будем сильнее любой лжи и заговоров.

Мария посмотрела на свой палец, где блестело эмалированное кольцо. Она сняла его и протянула Босуэллу.

– Это твое обручальное кольцо, – сказала она.

Он взял кольцо и озадаченно посмотрел на него.

– Оно орошено слезами, – проговорил он. – Черная эмаль и золото. Думаешь, оно подходит для такой цели?

– Сейчас у меня есть только оно. Приняв его, ты обязуешься разделить мою судьбу, какой бы горькой она ни оказалась.

Босуэлл поцеловал ее и надел кольцо на мизинец.

XXX

Они медленно возвращались в Эдинбург, оставив позади десять волшебных дней жизни в крепостной башне, и готовились к встрече с тем, что ожидало впереди. Хантли, Мейтленда и Мелвилла давно отпустили, а процедура развода уже началась. На самом деле предстояло совершить два развода, по протестантскому и католическому обряду, чтобы исключить возможные претензии с обеих сторон. Развод по протестантскому обряду был основан на супружеской измене Босуэлла с Бесси Кроуфорд, а по католическому – на родственных отношениях между Джин и ее мужем (четырьмя поколениями раньше граф Босуэлл женился на дочери графа Хантли). Объявление о предстоящем браке в ближайшее время должен был совершить пастор церкви Св. Жиля; к счастью, Нокс все еще находился в Англии, и они могли иметь дело с его заместителем.

Когда они проезжали через небольшие селения, жители выстраивались по обочинам, но лишь молча смотрели на них. Никто не кричал: «Боже, благослови королеву!»

«Они хотят видеть, не порвана ли моя одежда и насколько несчастной я выгляжу, – думала Мария. – Если бы они увидели синяки, то остались бы довольны».

Но по мере приближения к Эдинбургу ее уверенность становилась все более шаткой. Люди выглядели не озлобленными, а просто озадаченными и обманутыми в своих ожиданиях. Они не понимали, что происходит. Она чувствовала себя так, как будто на самом деле предала их, так как они были явно напуганы и сбиты с толку.

Босуэлл с благодушным видом ехал впереди. На горизонте уже показался Эдинбург, и она увидела склон «Трона Артура», покрытый зеленой майской травой. Босуэлл замедлил ход и подождал, пока она поравняется с ним.

– Я никого не вижу, – сказал он, глядя на дорогу. – Но думаю, будет лучше не вступать в город через ворота Нетербоу. Давай держаться как можно ближе к замку и сразу же направимся туда, – его голос звучал не слишком уверенно.

– Значит, мы будем оставаться в замке? – спросила она.

– Да. Я назначил Бальфура командующим, и он удерживает замок для нас.

– Бальфура? – она не доверяла этому живому мертвецу. – Зачем?

– За былые заслуги, – ответил Босуэлл. – Поехали.

Они видели руины домов в Кирк-о-Филде, когда огибали городскую стену с южной стороны. Все осталось на месте, и камни лежали кучами, а некоторые вылетели далеко за стену. Справа находился сад, где нашли тело Дарнли. Мария оглянулась, когда они проезжали мимо.

Въехав в город через западные ворота, они обнаружили странную пустоту на улицах. Редкие прохожие останавливались и молча смотрели на них. Они поспешно добрались до ворот замка и укрылись за стенами.

Мейтленд ожидал их в королевских покоях. Он пребывал в меланхолично-возбужденном состоянии, скрестив руки на столе и глядя в пустоту. Когда они вошли в комнату, он сразу же вскочил с места.

Босуэлл бесцеремонно швырнул перчатки на стол. Мария осведомилась о самочувствии Мейтленда.

– Все смешалось, – угрюмо и немного бессвязно сказал он. Он смотрел на нее так, словно возненавидел ее за пережитое унижение.

– Как продвигается дело о разводе? – спросил Босуэлл, не давая Марии возможности что-либо сказать.

Мейтленд закатил глаза.

– Ужасно. Они вытащили на свет божий все подробности ваших… дел с мисс Кроуфорд. Ваша жена допросила слугу, которого вы поставили на страже. Он рассказал даже о том случае, когда вы… – он смущенно замолчал. Мария отвернулась.

– Было ли принято решение о разводе? – спросил Босуэлл. – Это все, что я хочу знать.

– Ваша жена…

– Значит, она до сих пор моя жена?

– Нет, ваша бывшая жена. Она требует, чтобы вы отдали ей замок Крайтон, иначе она не освободит вас.

– Я согласна, – тихо сказала Мария.

– Он принадлежит мне, – возразил Босуэлл.

– Любая недвижимость в королевстве в конечном счете принадлежит монарху, – настаивала Мария.

– Вы ошибаетесь, – возразил он. – Замок находится в моем распоряжении. Да, я согласен отдать его. Я заплачу любую цену! Надо отдать должное деловой хватке моей бывшей жены: это уже второй раз, когда мне приходится платить выкуп за Бесси. Когда Джин впервые узнала об этом, мне пришлось отдать ей земли в Нижнем Хэйлсе вместе с замком. Теперь Крайтон… Я так дорого заплатил за услуги Бесси, что она вполне могла бы быть Саломеей! – сердито добавил он. – Хорошо, что еще? Священник объявил о предстоящем браке?

– Нет, – ответил Мейтленд. – Он отказывается это делать.

– Что? Вызовите его сюда!

– Кроме того, Мортон, Аргайл и Атолл встретились в Стирлинге. Они призывают туда других лордов.

– Кого? – Босуэлл стукнул кулаком по столу. – Кого?

– Клянусь, милорд, я не знаю. Известно лишь, что после встречи в Стирлинге Атолл поскакал на север, Аргайл на запад, а Мортон отправился в Файф.

– Они хотят собрать армию, – пробормотал Босуэлл. – Так скоро! Доставьте сюда этого проповедника!

Преподобный Джон Крейг стоял перед Босуэллом и королевой. Они успели переодеться, и Мария заняла место на троне под королевским балдахином, чтобы придать вес предстоящей беседе.

Крейг был худым, лысеющим человеком с резкими чертами лица. Он сильно напоминал Нокса – вернее, чисто выбритого Нокса. Мария мимолетно подумала, не должны ли все реформистские проповедники иметь такой вид: худые, бледные, с маленькими глазами и неестественно прямые.

– Почему вы не объявили о нашем предстоящем браке? – спросила Мария как можно более мягким тоном. – Мы велели сделать это немедленно.

Крейг переводил взгляд с Марии на Босуэлла и переминался с ноги на ногу.

– Значит, это правда, – наконец произнес он. – Я не мог этому поверить, – его голос не мог звучать более презрительно, даже если бы он увидел оргию на колдовском шабаше. – Вы подпишете документ, освобождающий меня от ответственности за такой грех?

– Да, – отрезал Босуэлл.

– Какой грех? – поинтересовалась Мария. Босуэлл наградил ее гневным взглядом за неуместное любопытство.

– Какой грех? Вы смеете спрашивать меня об этом? – Казалось, священник не мог поверить своим ушам. – Похищение и изнасилование королевы, не говоря уже о супружеской измене, сговоре между вами и подозрении в убийстве короля.

– Вы имеете в виду меня, когда говорите о подозрении в убийстве? – спросил Босуэлл.

– «Ты – тот человек!», как сказал Натан царю Давиду. Но вы хуже царя Давида. Он всего лишь согрешил с Вирсавией и убил ее мужа, в то время как вы похитили, изнасиловали и опозорили собственную королеву в дополнение к убийству ее мужа и супружеской измене со служанкой вашей жены.

Босуэлл зарычал и потянулся за мечом. Мария встала с трона и удержала его руку.

– Нет, не трогайте его! – она повернулась к Крейгу. – Ваш мастер Нокс, несомненно, будет рад этому. Действительно, в Шотландии стряслась беда, но я хочу все исправить. Как королева, я требую заключить этот брак. Я приду на заседание парламента и назову веские причины для этого, чтобы люди остались довольны.

– Никогда! – заявил Крейг. – Дело зашло слишком далеко. Они больше не потерпят такого обращения с собой. И Бог свидетель, они будут осуждать и презирать этот брак так же сильно, как и я сам!

Мария стояла в Тулботе, на том же месте, где лишь месяц назад стоял Босуэлл. Все взгляды, устремленные на нее, были либо враждебными, либо пустыми. Лорд-канцлер Хантли принадлежал ко второй категории, но всем своим видом демонстрировал враждебность. Все члены парламента, присутствовавшие в Эдинбурге, находились в зале, но подозрительно большое количество мест пустовало. Видные священники реформистской церкви, облаченные в черное, стояли вдоль стен.

– Я собираюсь поделиться с вами своими мыслями по поводу лорда Босуэлла. – сказала Мария. – Я была очень рассержена, когда он прервал мою поездку и увез меня в Данбар против моей воли. Несмотря на мой призыв о помощи, никто не пришел, а его отношение ко мне было добрым и уважительным. Постепенно я стала прислушиваться к его словам. Его предложение стать моим супругом было честным и уже получило одобрение со стороны лордов и баронов. Он показал мне их подписи. Поэтому, памятуя о его былой преданности и заслугах перед короной, я согласилась стать его женой.

Ни одной улыбки или хотя бы намека на улыбку. Они сидели перед ней как судьи и высокомерно глядели на нее.

– Поэтому я прощаю его и всех остальных, кто был с ним, за все, что они совершили за эти десять дней. Мои добрые подданные, я прошу вас сделать то же самое.

Она умоляюще подняла руки, хотя по закону требовалось лишь ее королевское прощение.

Мария с тяжелым сердцем возвращалась в королевские покои. Она слышала язвительное замечание: «Значит, шотландские законы, которые прощают изнасилование, если женщина впоследствии соглашается на брак с насильником, теперь используются и для оправдания убийства? Она готова извратить закон ради своей похоти!»

Разумеется, это был реформистский священник. Он в замешательстве отвел взгляд, когда понял, что она слышала его слова.

Но даже в своих апартаментах она не нашла покоя. Ее дорогой французский исповедник – доминиканец, чье присутствие так возмущало лорда Джеймса, – вышел ей навстречу.

– Ваше Величество, – сказал он. – Я должен просить у вас разрешения вернуться во Францию. Я больше не могу оставаться здесь.

– О, дорогой отец Мамеро, вы всегда были со мной! Не оставляйте меня сейчас!

– Я вынужден это сделать. Мне поступил приказ от высшей власти, и я не могу остаться, – он выглядел искренне огорченным, как будто собирался заплакать. Потом он поднял руки и положил их ей на плечи.

– От высшей власти? – собственный голос показался ей робким и дрожащим. – Но я королева!

– От Папы Римского, мадам, – сказал он. – Святой отец… приказывает мне отдалиться от вас, пока вы не приведете вашу жизнь в порядок. Он говорит, что до тех пор сам не будет поддерживать с вами никаких отношений. Он утверждает, что вы прокляты!

Мария вскрикнула и упала на пол.

* * *

Около четырех часов утра Босуэлл взял ее за руку и повел в старую часовню в Холируде, где протестантский священник провел брачную церемонию. Ни один местный пастор не хотел иметь ничего общего с этим обрядом, не говоря уже о священнослужителях пресвитерианской церкви Эдинбурга. Поэтому Босуэлл убедил епископа Оркнейского, известного своей готовностью переходить на сторону того, кто был готов больше заплатить ему.

Там присутствовал сговорчивый граф Хантли, а также верные лорды Ливингстон и Флеминг и несколько других незначительных дворян. Ни свадебной процессии, ни музыки, ни красивых нарядов. Мария была вынуждена выслушать проповедь о раскаянии Босуэлла в его предыдущих дурных деяниях. Когда она произнесла слова брачного обета, то не могла отделаться от чувства, что они не настоящие.

Этот человек – не настоящий священник, у него нет власти. Этот обряд не имеет силы.

– Берешь ли ты в мужья этого человека, герцога Оркнейского и лорда Шетландского? Будешь ли ты любить и чтить его, в здравии и в немощи, и хранить верность ему до конца твоих дней? – напевно произнес епископ.

– Да, – слабым голосом ответила она, лишь Босуэлл и священник могли слышать ее.

В часовне было так темно, что она даже не видела лица Босуэлла. Происходившее казалось каким-то таинственным ритуалом, словно она вступала в подземный мир. Она наполовину ожидала увидеть Цербера, трехглавого пса, охранявшего царство Гадеса. А Босуэлл превратился в Плутона, бога теней и смерти…

Он взял ее руку и надел кольцо. Его пальцы были холодными.

– Объявляю вас мужем и женой, – сказал епископ. Босуэлл сжал ее руку. Она до сих пор не видела его лица.

– То, что соединил Бог, не расторгнуть человеку, – предупредил епископ. Босуэлл повернулся к ней.

«Не прикасайся ко мне, иначе я никогда не покину тебя, никогда не увижу зеленую землю и буду вечно блуждать во тьме и безмолвии вокруг огненных озер Гадеса»… Ее сердце громко стучало от страха.

Босуэлл наклонился и поцеловал ее, скрепляя супружескую клятву.

XXXI

Мария провела рукой по блестящей золотой купели. Она любила золото, его блеск и мягкое сияние, которые были отличны от любого другого металла. Оно никогда не казалось таким же холодным, как сталь или железо; она могла поклясться, что в сердце золота заключается некая теплота. Вероятно, она и была истинным источником его волшебства.

Самоцветы – сапфиры, рубины, изумруды и жемчуг – мерцали на ободе купели. Они образовывали узор, похожий на лозу, усыпанную драгоценными камнями вместо виноградин. Во всем чувствовалась рука мастера. Была ли купель изготовлена в Англии или ее привезли из Франции или Италии?

Она со вздохом налила в купель немного ароматной воды и бросила туда несколько лепестков с цветущей яблоневой ветки, которую принесла мадам Райе. Когда-то она любила груши, но теперь этому не бывать…

Она помешала воду пальцами, наблюдая за кружащимися и раскачивающимися лепестками. Эта купель, подарок королевы Елизаветы на крещение ее сына… неужели это было лишь пять месяцев назад? Марию поразила и тронула щедрость Елизаветы. Это означало, что Елизавета действительно чувствовала себя крестной матерью маленького принца.

Мария не хотела поступаться этим.

Босуэлл сообщил, что отчаянно нуждается в средствах для выплаты жалованья солдатам, которые должны защищать их. Казна опустела. Деньги из Франции перестали поступать; этот ручеек пересох, несмотря на обещание регулярных субсидий. Всегда можно было найти обходные пути: задержки, согласование документов, юридические процедуры и обмен собственностью.

– Ты раздала много земель, принадлежавших короне, – сказал он. – Ты была слишком щедрой. Один лорд Джеймс владеет половиной Хайленда.

– Ты тоже получил выгоду от моей щедрости, – напомнила она.

– Да. Но, боюсь, теперь наступают трудные времена. Тебе придется заложить твои драгоценности и эту золотую купель.

– Я не могу, – сказала Мария. – Она слишком много значит для меня. Это больше, чем купель: это связь между мной и Елизаветой.

Он печально посмотрел на нее.

– Мария, для нас это тридцать три унции золота, в котором мы отчаянно нуждаемся.

Сейчас Мария мысленно слышала его слова. Но она наклонила купель, вылила воду в таз и вытерла ее насухо льняной тканью.

Нет. Она не отдаст купель. То, с чем она расстается, уходит навеки. А потом, когда все успокоится, ей придется горько пожалеть об этом. Она завернула купель в бархатное покрывало и положила ее в коробку, когда Босуэлл без стука распахнул дверь и вошел в комнату.

– Где она? Ты обещала доставить ее золотых дел мастеру сегодня утром. Он уже два часа поддерживает огонь в плавильной печи.

– Я передумала. Я заплачу ювелиру за уголь, но хочу сохранить купель.

– Чем мы ему заплатим? Неужели ты не понимаешь, что не можешь даже заплатить за уголь? Отдай ее мне! – он вырвал коробку у нее из рук.

– Верни ее! Я приказываю тебе!

– Ха! – он осклабился, держа коробку под мышкой.

– Я королева! – вскричала она.

– Без солдат ты недолго останешься королевой, – ответил он. – А без золота для выплаты жалованья у тебя не будет солдат. Разве эта безделушка стоит твоего трона?

– Босуэлл… – она могла видеть дальше, чем он, дальше пяти тысяч золотых монет, которые стоила купель. – Можно ли сохранить трон за пять тысяч золотых монет?

– Это гораздо больше, чем тридцать сребреников, и тебе известно, что купили на них.

* * *

«Столица еще никогда не выглядела такой красивой», – подумал Нокс, подъезжая к Эдинбургу. В июне ни один город на свете – возможно, кроме Женевы, – не выглядел более привлекательным, красочным и полным жизни. Он уехал в марте, когда город еще пребывал в зимней спячке, и расставание было легким. Но теперь… Ах, он был рад вернуться домой. И тем более рад ответить на дружеский призыв. Родина снова нуждалась в нем; колесо наконец совершило полный оборот, и казалось, что Господь одержал верх над порочной Иезавелью, так долго мучившей его.

«Когда я называл ее Иезавелью, все считали меня жестоким. Лорды говорили: «Мастер Нокс, вы слишком суровы. Какой вред может быть от нескольких танцев? Кому может помешать частная месса? Какой ущерб от карт и музыки?» Но я видел то, чего не видели они. Это было моей привилегией и пророческим бременем. Они вели себя так, как будто мне нравилось то, что я видел. Я говорил, что вижу горести и несчастья, и это видение не радовало, а тяготило меня.

Но человеческая слабость – это возможность для Бога. Я знал, что все должно совершиться по Его воле. Если бы нам только хватило мужества понять это!

Из хаоса может родиться порядок. Шотландия снова ввергнута в хаос, как я и предсказывал. Злодей Босуэлл коронован и осыпан милостями за свои злодейства. Королева уже сделала его лордом Шетландским. Но псалмопевец говорит: «Восстань, Судия земли, воздай возмездие гордым! Доколе, Господи, доколе нечестивые торжествовать будут? Они изрыгают дерзкие речи, величаются все, делающие беззаконие. Попирают народ Твой, Господи, угнетают наследие Твое»[16]. Но верные лорды Конгрегации уже собираются, готовые ниспровергнуть нечестивую пару!»

Дом Нокса был тщательно убран и подготовлен к его приезду одним из немногих верных лордов, оставшихся в городе. Было приятно войти в него, словно надеть любимую чистую рубашку. Оставалось еще много работы. Разумеется, ему нужно посоветоваться с Джоном Крейгом – что за храбрец! – и опоясать чресла для предстоящей битвы. Нужно снова читать проповеди, укреплять сердца и точить мечи. Час настал.

– Что они сказали, когда вы отказались сделать извещение о браке? – обратился Нокс к Джону Крейгу. Они прогуливались в маленьком саду за домом Нокса. Этой весной сад остался неухоженным, и тропинки заросли сорняками, но ирисы и маки все равно пробились наружу и покачивали изящными головками над спутанной травой.

– Босуэлл угрожал мне, – ответил Крейг. – Он схватился за меч, но она остановила его. Что за наглый головорез!

– Я знаю, – сказал Нокс. – Но он не всегда был таким. Странно, но я знал его с детства – в сущности, члены моей семьи являлись вассалами Хепбернов. Его отец, этот предатель, который бросил сына и научил его понимать смысл вероломства, превратил его в жестокосердного человека, которого вы видите теперь. Мальчишкой он был добрым и одухотворенным. Он не заслуживал такого отца, – Нокс фыркнул. – Как и жены, которую собирается заполучить!

– Я пытался помешать этому, – начал оправдываться Крейг. – Но, разумеется, они нашли кого-то еще, кто смог поженить их.

Нокс остановился и схватил Крейга за воротник:

– Скажите, люди готовы? Они готовы свергнуть узурпатора?

– Я в этом не сомневаюсь, сэр.

– Хорошо. Тогда я приехал вовремя.

В воскресенье Джон Нокс с большими усилиями добрался до кафедры в соборе Святого Жиля. В последнее время он чувствовал себя слабым и постаревшим. Его мучили приступы ревматизма. В одном глазу начала развиваться катаракта, и он даже заметил тревожную неспособность различать определенные звуки. Ему чрезвычайно не нравилось переспрашивать людей, поэтому он начал угадывать, о чем они говорят, самостоятельно вставляя пропущенные слова. В конце концов, ему исполнилось сорок два года. Но теперь, поручив ему новую задачу, Бог вдохнул в него свежие силы. Об этом было сказано у пророка Исайи: «Надеющиеся на Господа обновятся в силе; поднимут крылья, как орлы, потекут, и не устанут, пойдут, и не утомятся»[17]. С энергией, которую он не испытывал уже несколько лет, он поднялся к кафедре по крутой лестнице; казалось, он может перескакивать через две ступени.

Собор был полон: люди стояли в каждом углу и за каждой колонной. Они занимали ниши, где когда-то находились статуи святых, и все лица были обращены к нему. Он с безмолвной благодарностью смотрел на них. «Теперь, Господи, укрепи мой язык!» – взмолился он.

Ухватившись руками за края кафедры, он начал:

– Дорогие братья и сестры, с великой благодарностью в сердце я снова стою перед вами. С тех пор как я в последний раз стоял здесь в злосчастное мартовское утро за несколько дней до убийства Риччио, нечестивого слуги королевы, в Эдинбурге совершилось много новых злодейств и пролилось еще больше крови. Господь наконец призвал меня обратно, пусть и под угрозой для моей собственной жизни. Но будь что будет. Сегодня я хочу прочитать вам из первой Книги Царств, глава пятнадцатая, стих тридцать пятый, и глава шестнадцатая, стих первый:

«И более не видался Самуил с Саулом до дня смерти своей; но печалился Самуил о Сауле, потому что Господь раскаялся, что воцарил Саула над Израилем.

И сказал Господь Самуилу: доколе будешь ты печалиться о Сауле, которого Я отверг, чтоб он не был царем над Израилем? Наполни рог твой елеем и пойди; Я пошлю тебя к Иессею Вифлеемлянину, ибо между сыновьями его Я усмотрел Себе царя».

Нокс откашлялся. О, как прекрасно было чувствовать в себе силы, хотя бы для произнесения этой проповеди!

– Теперь то же самое произошло на нашей земле. Бог оставил женщину, восседающую на троне, и отвернулся от нее, потому что она согрешила и обратилась к злу. Но Бог даровал нам другого короля, принца Якова. Он сделал это в Своей бесконечной милости, позволив распутной королеве прожить достаточно долго, чтобы родить наследника престола. В своей милости Он не подверг нас ужасам гражданской войны и кровавой схватки за трон, но дал нам благословение в лице этого принца, чудесного и невинного ребенка, несмотря на римское крещение. Принца воспитывает и наставляет лорд Эрскин, верный слуга нашей церкви.

Он вздохнул и посмотрел на песочные часы, те самые, которые оставил ему ненавистный Дарнли после того, как украл подарок Кальвина.

«Я должен был забрать их до того, как он умер, – подумал Нокс. – Теперь никто не знает, куда они делись». Им овладело чувство утраты.

В верхней половине часов осталось еще достаточно много песка. Возможно, ему даже не придется говорить все отведенное время. Он чувствовал, что уже сказал самое главное. Он мог настроить толпу против Марии и Босуэлла, но самым важным было продвижение к коронации маленького принца. Тем не менее стоит напомнить людям, почему это необходимо.

– Как и вы, я помню тот день, когда она вернулась в Шотландию. Повсюду сгустился зловещий туман – предупреждение небес. Он окутал ее, как французский плащ, и прилип к ней, словно один из ее французских поэтов, целовал ее щеки, словно один из ее придворных и иностранных шпионов…

Он постепенно распалялся:

– А потом, в своей ненасытной похоти, она совратила женатого мужчину и возлегла с ним. Они сговорились убить ее мужа, который погиб при взрыве. Потом они устроили притворный развод, противоречащий законам Божьим и человеческим, чтобы и дальше предаваться разврату. Должны ли мы терпеть это! Можем ли мы позволить, чтобы наш народ унижали и осмеивали при дворах других стран? Никто не станет чтить королеву, которая превратилась в обычную шлюху, и никто не будет слушаться ее!

Люди продолжали смотреть на него, но начали шевелиться и перешептываться.

– Да, я сказал шлюху! Для нее нет другого слова, если вы не предпочтете распутницу, Мессалину, проститутку! Или, может быть, вы предпочтете убийцу? Я утверждаю, что шлюхе не подобает и дальше жить в разврате. Сжечь шлюху! Сжечь шлюху!

Люди начали кричать. Что это – протест или согласие?

– Сжечь шлюху… Сжечь шлюху… – это было согласие.

– Наш закон требует сжигать женщин, которые убивают своих мужей, а во Второзаконии, глава двадцать вторая, стих двадцать второй, сказано: «Если найден будет кто лежащий с женою замужнею, то должно предать смерти обоих: и мужчину, лежавшего с женщиною, и женщину; и так истреби зло от Израиля».

О графе Босуэлле же сказано в книге Исход, глава двадцать первая, стих шестнадцатый: «Кто украдет человека и продаст его, или найдется он в руках у него, то должно предать его смерти».

Далее, в книге пророка Малахии, глава четвертая, стих первый, сказано: «Ибо вот, придет день, пылающий как печь; тогда все надменные и поступающие нечестиво будут как солома».

Грех на грехе, злодейство на злодействе – они должны умереть! – вскричал Нокс. – Пусть псы лижут их кровь, как они лизали кровь злого Ахава и проклятой Иезавели!

– Они должны умереть! – эхом отозвались слушатели. Их голоса возвысились и заполнили темный неф собора.

Когда Нокс пробирался наружу посреди толпы, Мейтленд дернул его за край плаща.

– Лорды Конгрегации ждут в Стирлинге, – прошептал он, прикрыв лицо. – У них есть армия.

Нокс посмотрел на него:

– А как же вы, сэр?

– Я с ними. Я присоединюсь к ним, как только смогу освободиться.

– Не задерживайтесь, иначе вас причислят к сторонникам королевы и сожгут вместе с ней. – итак, секретарь королевы тоже спешит покинуть ее, словно мышь, убегающая из горящего амбара. – Где сейчас находится королева?

– Они на регате в Лейте, отмечают свою свадьбу, – с нервным смешком ответил Мейтленд.

Нокс тоже засмеялся, но его смех вышел хриплым и болезненным.

XXXII

Вода сияла и переливалась между судами, усеивавшими поверхность залива Форт, где Босуэлл собрал весь шотландский флот: галеоны, каракки и торговые барки. Суда были полностью оснащены и вычищены, а флагманский корабль был украшен цветочными гирляндами толщиной с мужскую руку, обвивавшими поручни и носовую фигуру. Его паруса были снежно-белыми, словно подвенечное платье.

– Ты сошел с ума, когда потратил столько денег, – упрекнула его Мария, но, несмотря ни на что, она была довольна.

– Нашу свадьбу нужно отметить, – отозвался Босуэлл. – В конце концов, свадьба требует каких-нибудь экстравагантных жестов.

Он посмотрел на толпу, собравшуюся на берегу и глазевшую на флотилию, которая покачивалась на воде.

– Нельзя лишать их возможности разделить нашу радость с нами.

Этот человек изумлял ее: он сохранял непреклонное спокойствие посреди моря ненависти и надвигающегося шторма. Был ли он героически мужественным или просто не понимал происходящего?

– Мы не должны стесняться, – добавил он. – Если мы не будем радоваться, кто будет радоваться вместе с нами? И зачем тогда было заходить так далеко?

Значит, он понимал.

– Ах, Босуэлл, – сказала она. – Не знаю, смогу ли я последовать за тобой в огонь, чтобы ты мог гордиться мною.

– Я видел, как ты проходила через другое пламя, – наконец ответил он. – Как ты думаешь, что заставило меня полюбить тебя?

Так вот почему он полюбил ее? Это немного смутило Марию. Почему мужчина влюбляется в женщину из-за того, что она иногда ведет себя как мужчина?

– Они кажутся такими спокойными, – сказала она, указывая на толпу. – Они не проявляют враждебности и не собираются восставать против нас.

– Они пришли ради представления, бесплатной еды и хорошей погоды. Для них это повод отвлечься от ежедневного труда. Когда что-то дают бесплатно, вокруг собирается толпа. Так всегда было и будет. Это ничего не значит. Нет, это представление предназначено для нас, для тебя и меня. У нас будет что-то, о чем мы сможем вспоминать.

Она поежилась:

– Когда они нанесут удар? Мы распродали все, чтобы расплатиться с солдатами. Мы вели себя так благоразумно, что даже восьмидесятилетние старики сочли бы наше общество скучным. Однако лорды так и не вернулись из своего укрытия.

– Сильный бьет открыто, слабый прячется и ждет удобного момента. Трудно сказать, насколько они сильны. Мы оставили Эдинбургский замок и Данбар под охраной, и я собираю пограничную стражу. Кроме того, есть много других людей, которые будут лично преданы тебе и последуют за королевским знаменем Стюартов.

– Сомневаюсь, будет ли их так много, как ты думаешь, – пробормотала она. Когда-то вся Шотландия была полна ее сторонниками, но теперь…

Суда выстраивались в линию для демонстрации мореходного искусства. Босуэлл был достойным адмиралом, он хорошо обучил свой флот за годы своего командования.

– Есть ли более прекрасное зрелище, чем корабль с развернутыми парусами? – спросил он таким тоном, которым он пользовался лишь в тех случаях, когда что-то глубоко трогало его. – Для меня существуют три непостижимые вещи – вернее, четыре, которые остаются неведомыми для меня: путь орла в небе, путь змеи на камне и путь корабля посреди океана.

– А четвертая вещь? Ты же сказал «четыре».

– Так говорил поэт. Четвертая – «путь мужчины к девице», – Босуэлл посмотрел на нее ровным взглядом, который она так любила. – Верь или нет, но это из Священного Писания[18].

– Все вы, реформисты, назубок знаете Священное Писание, – завистливо сказала она.

– Нокс вернулся, – добавил Босуэлл и выдержал паузу, пока не убедился, что его слова дошли до нее. – Сегодня он читает проповедь.

Это должно было случиться. Если не сегодня, то завтра или послезавтра.

Он взял руку Марии, поднес ее к губам и поцеловал. Потом он переплел ее руку со своей и прижал к себе.

* * *

В Холируде царила странная тишина, и дворец казался почти заброшенным, несмотря на обычных слуг и стражников. Но толпы придворных, дипломатических посланников, секретарей и их родственников куда-то исчезли.

– Помнишь истории о пустых зачарованных замках? – спросила она. – Там всегда находились какие-нибудь сокровища или спящая принцесса. Я гадала, каково попасть в такой замок: будет ли он покрыт паутиной или окажется удивительно чистым…

– Ты слишком много мечтаешь. Сейчас прекрасная принцесса не может спать или предаваться мечтам, иначе она окажется без дворца, когда проснется.

Босуэлл шел по гулким залам в королевские апартаменты. Стражники у двери приветствовали его легким кивком, но в остальном выглядели безучастными.

Наступил вечер, но никто не зажигал свечей или факелов. Выругавшись сквозь зубы, Босуэлл сам зажег факел, подошел к окну и обвел взглядом улицу Кэнонгейт, которая тоже была непривычно безлюдной.

– Мне что-то не по себе, – признался он. – Думаю, пора вызвать лордов, приказать им покинуть Стирлинг и предстать перед нами. Кроме того, нужно приступать к сбору армии.

– Как, уже сейчас?

– Мы уже опоздали. Нам следовало сделать это две недели назад. Надеюсь, еще не слишком поздно.

Мария передернула плечами. Но хотя мысль о войне была ей ненавистна, она не сомневалась в исходе. Босуэлл не проиграл ни одной битвы, и его мастерство полководца не подвергалось сомнению. Лорд Джеймс, тоже уважаемый командир, покинул Шотландию и не мог выступить на той или иной стороне. Кто еще оставался у лордов Конгрегации? Мортон, Хоум и Линдсей, не показавшие себя особенно достойными или проверенными в бою. Киркалди из Грейнджа был хорошим воином, но определенно не ровней для Босуэлла.

Босуэлл, стоявший рядом с ней, грустно вздохнул:

– На поле боя впервые появятся новые солдаты. Это войдет в учебники военной истории. В следующей эпохе ученики будут говорить «на поле боя появилась новая сила», как мы сейчас говорим об осадных механизмах, катапультах и аркебузах. Это простолюдины – орды сторонников Нокса, которые теперь имеют голос и власть, равную Киркалди из Грейнджа или даже Елизавете Английской. Простолюдины, – с горечью повторил он. – Со своими вилами, тупым рвением и зловонным дыханием, такие же переменчивые, как облака в летний день, но сильнее гранитного валуна, который катится по склону холма, и такие же безжалостные. Они будут крушить все на своем пути.

– Тогда мы можем убраться с их пути. Их будет достаточно легко увидеть и уклониться от них.

Босуэлл рассмеялся.

– Вот королевский дух, который я люблю, – он обнял ее. – Давай писать призывы для наших людей. Соберем наш собственный валун.

Королевская прокламация призывала графов, баронов, рыцарей, свободных людей, землевладельцев и йоменов явиться с оружием и двухнедельным запасом провианта «к королеве и ее дражайшему мужу» 15 июня в Мелроузе. Причиной были названы беспорядки в Лиддсдейле, самом диком и опасном участке Королевского тракта.

В то же время королева обратилась с призывом к лордам Конгрегации в Эдинбурге. Никто не ответил, но, находясь в безопасности за стенами Стирлинга, они объявили, что людей собирают в Мелроузе с целью нарушить законы Шотландии и даже похитить маленького принца.

Мария была вынуждена опубликовать опровержение со словами: «Что касается ее дражайшего сына, о ком еще Ее Величество может заботиться, в чьем благополучии заключается ее радость и без кого она не может помыслить своей жизни?»

Потом над Шотландией воцарилась тишина… если не считать проповедей Джона Нокса об Иезавели и Ахаве.

Неделя, миновавшая без особых происшествий, была не передышкой, а подготовкой к действию. Мария и Босуэлл жили в королевских покоях Холируда, подобно призракам или последним женщине и мужчине на Земле.

– Должно быть, так себя чувствовали Адам и Ева в раю, – заметил он однажды вечером, когда они заканчивали свою одинокую трапезу. – Но есть большая разница между первыми и последними. Первые исполнены надежд, а последние терзаются ужасом или сожалениями.

Он вытер губы салфеткой. Еда была замечательной: сливочный суп с устрицами, нежная рыба из озера Линлитгоу, которую начала разводить Мария де Гиз и которую нельзя было найти больше нигде в Шотландии, самые нежные листья одуванчика и кресс-салата и, наконец, заварной крем с изюмом и орехами. Легкое рейнское вино хорошо дополняло ужин, и Босуэлл налил себе очередной бокал, хотя меланхолично покрутил его в руке, прежде чем выпить. Наконец он встал и отложил салфетку.

– Собери одежду и драгоценности, которые у тебя остались, – неожиданно сказал он. – Мы должны покинуть Эдинбург. Они собираются застать нас врасплох. О да, они ответят на твой призыв, но не так, как ты ожидаешь. Уже сейчас они выступили в поход, я чувствую это.

– Тогда давай отступим в Эдинбургский замок. Бальфур удерживает его для нас.

– Нет. Нам нужно отправиться на границу, собрать армию и вернуться только после этого. Нет смысла торчать в Эдинбургском замке без армии: они просто будут держать нас в ловушке. Сначала нужно отправиться в замок Бортвик, а потом в Эрмитаж.

Шестого июня королева и Босуэлл покинули Эдинбург, но в упорядоченной, почти неторопливой манере. К перевозке было подготовлено двенадцать сундуков с вещами Марии, включая серебряную ванну и котел для воды. Перед отъездом из Холируда они вызвали Мейтленда и велели ему следовать за ними. Он стал возражать, сославшись на то, что присоединится к ним позже.

– Он присоединится к нам в аду, – сказал Босуэлл, когда они уехали. – Еще одна потеря.

Он выпрямился в седле.

Бортвик находился лишь в двенадцати милях к югу от Эдинбурга – огромная золотистая крепость с двумя башнями, выраставшими из поросшего травой кургана. Замок Крайтон, где теперь жила Джин, можно было видеть с вершины этих башен. Босуэлл провел Марию по узкой спиральной лестнице, где им приходилось наклонять голову на подъеме, и вышел на плоскую крышу, где они встали рядом в теплых июньских сумерках. Повсюду вокруг них на земле лежали длинные извилистые тени. Поля на севере и западе были зелеными, а заходящее солнце делало борозды похожими на зубья гребенки. На востоке и юге тянулись болота коричневато-серого и мшисто-зеленого оттенка, над которыми поднимались выветренные холмы Фаламур и Мурфут.

– За это стоит сражаться, – сказал Босуэлл. – Делай все, что должна, ради защиты своей страны. Если будешь вынуждена выбирать, выбери Шотландию, а не меня.

– До этого не дойдет.

Лучи заходящего солнца четко высветили его любимый профиль, а за ним проступали поля и луга. Ни о каком выборе не могло быть и речи.

– Может и дойти, – он повернулся и взял ее за руки. – Я буду сражаться, насколько хватит сил, но всегда случаются неожиданности. Богам нравится удивлять нас.

Наблюдая за выражением ее лица, он добавил:

– С тех пор как я стал изучать римскую военную историю, когда я думаю об их кампаниях, то становлюсь язычником. Я думаю о Юпитере, Аполлоне и Марсе – обо всех трюках, которые они разыгрывали с людьми, – и только потом о поле боя.

– Кто же ты тогда, в твоем воображении? Марк Антоний, Цезарь или Октавиан? – она могла видеть его по праву занимавшим место среди них благодаря храбрости, силе и стратегическому воображению.

– Ни один из них. Смертные в игре меняются, лишь боги остаются неизменными. Я – никто, кроме самого себя.

* * *

По сигналу от Мейтленда лорды Конгрегации устремились в Эдинбург: Мортон, Хоум, Атолл, Гленкерн, Линдсей и молодой сын Рутвена. Лорд Эрскин оставил маленького принца в Стирлинге и присоединился к ним. Даже зловещий Керр из Кессфорда, помилованный Марией во время суда, примкнул к мятежным лордам.

Мейтленд связался с Бальфуром в Эдинбургском замке с предложением присоединиться к ним и получить прощение за любое возможное участие в убийстве Дарнли, о котором слишком много говорили, чтобы можно было и дальше скрывать это. Тот согласился. Потом они с Мейтлендом заключили соглашение, представившее ход событий с точки зрения лордов и гласившее:

«Сэр Джеймс Бальфур из Питтиндреха – рыцарь, чиновник Королевского архива и хранитель Эдинбургского замка, уведомленный об опаснейшем состоянии Ее королевского Величества и угрозе, которая может возникнуть для Шотландии, – руководствуясь общими с нами побуждениями, теперь и отныне обязуется помогать и содействовать нам и любым из тех, кто содействует наведению порядка в Эдинбургском замке, способствовать нашим планам и предприятиям. Он готов это сделать при условии, что его честь будет сохранена после нашего вступления в город Эдинбург.

Таким образом, мы заключаем договор о его поддержке и признании его невиновности во всех предыдущих деяниях, о его преимуществах и предпочтениях во всех почестях и званиях, особенно в сохранении и продолжении его обязанностей хранителя Эдинбургского замка».

На следующий день, 20 июня, лорды опубликовали собственную прокламацию и огласили ее у Меркат-Кросс. Они утверждали, что «намерены предпринять освобождение достопочтенной королевы от плена и угнетения, которому она уже долгое время подвергается от рук убийцы своего мужа, узурпировавшего власть в ее королевстве, а также покарать Босуэлла за жестокое убийство покойного короля Генриха, за надругательство над королевой и ее насильственное заключение».

Люди начали стекаться под мрачное знамя лордов – штандарт с изображением Дарнли, распростертого под деревом, и маленького принца Джеймса, умолявшего: «Отомсти за меня, Господи!» К ночи они привлекли на свою сторону более тысячи человек. Лорд Хоум и Мортон решили совершить ночной марш к замку Бортвик и застать Босуэлла врасплох в темноте, прежде чем он достигнет Приграничья. При свете факелов тысяча двести человек устремились прочь из города.

* * *

Босуэлл лежал в темноте без сна. Мария лежала рядом с ним на массивной, изъеденной жучками деревянной кровати в верхней комнате башни. По ее ровному дыханию он знал, что она спит, но сам не мог уснуть, хотя снаружи доносились успокаивающие звуки раннего лета: шелест листьев, уханье сов и отдаленные крики фермеров, бузивших в придорожной таверне. Ночь казалась опасной.

Он издалека услышал звук приближающейся армии – безошибочно узнаваемый ровный топот марширующих людей – и быстро встал с кровати. Натянув штаны, он выглянул в окно. Пока ничего не было видно. Тогда Босуэлл вернулся к кровати и разбудил Марию.

– Они идут, – тихо сказал он. Она мгновенно проснулась.

– Где?

– Я слышу их на дороге. Похоже на большой отряд.

Она тоже выбралась из постели и подошла к окну. Теперь вдалеке появились огоньки многочисленных факелов.

– Одевайся, – велел Босуэлл. – Я скажу, что нужно сделать. Они хотят поймать меня в ловушку и скоро окружат башню. Удержи их здесь. Я уйду через задние ворота.

Его голос звучал бодро и спокойно. Хотя разум Марии прояснился от внезапного страха, она с трудом понимала его слова.

– Не давай им понять, что меня нет рядом. Я отправлюсь в Черный замок – он находится лишь в двух милях отсюда, в Кейкмуре. Он совсем небольшой и стоит на болоте, поэтому они вряд ли смогут найти его. Я буду ждать тебя там. Когда они уйдут, ты присоединишься ко мне.

Факелы приближались.

– Что, если они не уйдут? Что, если они возьмут меня в плен?

– Нет, они не смогут штурмовать замок. Лорд Бортвик удержит его. Он неприступен, если не вести обстрел из пушки, а у них нет пушек.

– Откуда ты знаешь?

– Они приближаются слишком быстро, – он накинул плащ. – Мне надо уйти. Постарайся, чтобы они не узнали об этом в течение суток. Потом скажи им, иначе тебе самой не удастся выбраться из замка.

Босуэлл взял Марию за плечи и на мгновение прижал к себе. Потом он отпустил ее и направился к лестнице

Она слышала постепенно затихающий звук его шагов на каменных ступенях, а потом увидела фигуру всадника, галопом скакавшего к южным воротам, по направлению к болоту. Вскоре темнота поглотила его.

«Храни тебя Бог», – подумала она. Во дворе уже поднялся шум, она слышала голоса, когда стражники замка о чем-то заспорили, а потом разошлись. Она поднялась на вершину башни и посмотрела вниз, на море людей в темных плащах, окруживших башню, словно маслянистая вода.

– Вот она! – прокричал один из них, и ему ответили другие. – Спускайся вниз! Отдай мясника, которого ты назвала своим мужем! Пусть свершится справедливый суд!

– Народный суд! – завопил кто-то.

– Кто ваш командир? – крикнула Мария. – Кто смеет тревожить свою королеву?

Конечно, никто не ответит. Это всего лишь толпа.

– Это я, – ответил лорд Хоум. – Я говорю от имени всех лордов Конгрегации. Нам нечего стыдиться. Это вам должно быть стыдно. Вы сделали игрушку из этого грязного извращенца, лорда Босуэлла, который стремится захватить трон. Отдайте его нам. Пусть свершится правосудие!

Лорд Хоум! Она скакала рядом с ним, ела за одним столом с ним!

– И я, граф Мортон, – произнес знакомый голос. – Я вынужден взяться за оружие для защиты моей страны. Все, кто любит Шотландию, должны так поступить. Мы не можем сидеть и смотреть, как ваш гнусный демон, этот убийца и чародей, оскверняет все вокруг себя.

– Цареубийца! – выкрикнул кто-то.

– Грязный предатель!

– Содомит!

– Нет, это не так! – крикнула Мария. – Граф Босуэлл – один из всех дворян, который никогда не предавал корону, не брал взяток и не заключал бонд для убийства короля. Он невиновен! Это вы делали все те вещи, в которых обвиняете его!

– Никто из нас не похищал, не насиловал и не убивал короля!

– Он был оправдан от обвинений в этих преступлениях! Вы сами объявили его невиновным в убийстве короля, а когда я вышла за него замуж, то простила ему все преступления против моей особы. Но если Босуэлл не убивал короля, кто это сделал? Нет, кровь короля на ваших руках!

– Докажите это! – рявкнул Мортон. – У вас нет доказательств! А если вы не бросите Босуэлла, то вас признают виновной вместе с ним. Так говорит Нокс!

– Нокс! – выкрикнула она. – Безжалостный подстрекатель мятежей и убийств! Злобный сеятель раздора, который хорошо умеет губить людей ложными обвинениями, но не умеет ничего создавать! Да, он нарушил девятую заповедь: «Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего». Он нарушал ее снова и снова, потому что любит разжигать страсти: какое ему дело до того, что он лжет? К тому времени, когда все узнают об этом, он найдет другую невинную жертву.

Она слышала стук копыт и лязг оружия – эти люди были хорошо снаряжены.

– Иезавель! – завопил кто-то.

– Шлюха!

– Сжечь шлюху!

Мария спустилась с крыши в свою комнату. Всю ночь она слышала их крики, проклятия и бесполезную пальбу из ружей по мощным каменным стенам замка. Но ни разу не раздался грохот пушечного выстрела. Босуэлл не ошибся: у них не было пушки. Они не могли взять замок.

Они целый день оставались на месте, и на рассвете Мария смогла заметить много знакомых лиц. Осознание происходящего впервые со всей силой обрушилось на нее. Это были люди, которых она знала с детства, люди, чью верность она всегда воспринимала как должное, такие, как старший конюший из Стирлинга, торговец с Хай-стрит, который снабжал дворец сахаром, и даже бондарь, подрядившийся изготовить пивные бочки в Холируде. Простые люди обратились против нее. Они отличались от алчных лордов, расчетливых и хладнокровных с самого рождения.

– Пусть трус выйдет наружу! – кричали они. Потом кто-то догадался, в чем дело.

– Должно быть, его там нет! Он никогда не боялся показать себя. Скорее всего, он бежал из замка!

В ярости они начали швырять камни и стрелять по стенам. Никто не собирался уходить. Они пришли за добычей и не могли признаться в том, что их обвели вокруг пальца.

Ей придется самой придумать, как бежать отсюда. Их количество уменьшилось, и теперь они сосредоточились впереди. Задняя часть башни осталась без охраны, хотя главный вход во дворе находился под пристальным наблюдением.

Мария медленно подошла к сундуку Босуэлла и открыла его. Она достала его темно-коричневые кожаные штаны и гетры, ниже лежали его рубашки и плащи. Она сняла платье и чулки и, оставшись в нижнем белье, натянула гетры из грубой колючей шерсти. Потом она дрожащими пальцами застегнула широкую льняную рубашку пряжкой на горле и зашнуровала ее. Кожаные штаны хорошо подошли ей и были самым удобным предметом одежды. Сапоги. Ей понадобятся сапоги. Хорошо, что она взяла свои, потому что их размеры не совпадали. Мария завязала волосы в узел на макушке, сняла с крюка на стене одну из шляп Босуэлла и плотно натянула ее. Похожа ли она на мужчину? В комнате не было зеркала, чтобы проверить это. В любом случае она выглядела меньше похожей на женщину, чем десять минут назад.

Ей придется бежать через окно. Нельзя было спуститься по лестнице, не выдав себя. Выглянув наружу, она с ужасом увидела, что комната находится как минимум в пятидесяти футах над землей. Возможно, внизу есть другая комната. Она бесшумно спустилась по лестнице и на первой площадке вышла в банкетный зал. Пустое пространство внезапно показалось опасным, и она нервно оглядела темные углы – никого.

Мария подкралась к окну. Оно находилось примерно в тридцати футах от земли, все еще слишком высоко для прыжка. Она вернулась в свою комнату и стащила простыни со старой кровати. В банкетном зале она привязала один конец простыни к массивному стулу у окна, понадеявшись, что он устоит, когда она начнет спускаться. Другой конец она спустила в окно и удовлетворенно отметила, что он болтается в пятнадцати футах от земли. Стиснув зубы, она обхватила веревку из простыни и начала мало-помалу продвигаться вниз. Поскольку ноги в сапогах проскальзывали по простыне, ей приходилось работать в основном руками, и к концу пути мышцы сильно ныли, а пальцы начали дрожать. Она на мгновение зависла над землей, потом отпустила веревку и пролетела оставшиеся десять футов. Ударившись о землю, она поджала ноги и перекатилась через голову, а потом медленно выпрямилась. Она дрожала всем телом, но, кажется, все обошлось.

Мария слышала шум с другой стороны башни. Она пробежала по задней лужайке и перелезла через низкую стенку. За ней виднелся травянистый курган, а дальше – ровное пространство болота, которое казалось совершенно черным.

Она застыла на месте, услышав где-то поблизости дыхание лошади. Сделав шаг в направлении, которое показалось правильным, она остановилась и снова прислушалась. Мало-помалу она добралась до крепкой лошадки, взнузданной и стоявшей под мужским седлом.

«Боже мой, – подумала она, – как лошадь оказалась здесь? Неужели Ты привел ее сюда? Я знаю, что даже если бы Босуэлл подумал об этом, он бы не оставил лошадь в таком месте».

Мария без труда забралась в седло. Она не имела представления о том, куда ехать, но направилась в сторону болота. Лошадь ступала уверенно, и казалось, что она знает дорогу.

Вскоре людские крики стихли вдали, за пологими холмами. Появились другие звуки: шорохи мелких обитателей болота, крики ночных птиц, тихое шлепанье лошадиных копыт по мху и скребущий шелест колючих кустов, которые они огибали стороной. Ее глаза постепенно привыкли к темноте, которая, к счастью, оказалась не совсем кромешной, потому что земля пульсировала мягким сиянием от тысяч жуков-светляков. Они давали призрачный тусклый свет, создававший впечатление, будто все происходит во сне.

Она поднималась на холмы и опускалась в небольшие лощины, проезжала бочаги, над которыми висела странная резкая вонь, но не видела никакого замка. С наступлением рассвета она поняла, что совершенно заблудилась среди мшистых болот и колючих кустарников. У нее все плыло перед глазами, и она наконец остановила лошадь – тощую кобылу, как она теперь видела, – и уселась на краю болота. Квакали лягушки, вороны садились на ветви искривленных деревьев и поглядывали на нее как на диковинное зрелище. Она опустила голову на поднятые колени и задумалась, что делать дальше.

Мария просидела полчаса и едва не задремала, когда внезапно услышала посторонние звуки. Она вскочила на ноги и забралась в седло. Лошадь насторожила уши. Ей хотелось иметь при себе пистолет или хотя бы кинжал. Если это лорды, то она окажется беззащитной. Почему она забыла взять оружие?

Из-за подъема выехал Босуэлл в сопровождении примерно двадцати человек. Он галопом поскакал к ней, не обращая внимания на неровную местность.

– Слава Богу! – воскликнул он. – Когда ты не пришла…

– Ты не сказал, где находится Черный замок, – перебила она. – Я не имела представления, куда ехать. Когда ты сказал, что он находится в Кейкмуре, я решила, что это где-то на болоте, но…

– Из тебя вышел бы отличный солдат, – восхищенно сказал он. – И я вижу, ты едешь в мужском седле.

– Что мне оставалось делать? Вернуться на конюшню и потребовать другое седло? Чудо, что я вообще нашла там лошадь, не говоря о седле.

– Где она стояла?

– Около задних ворот.

– Должно быть, лорд Бортвик оставил ее там для тебя, – он взял ее лошадь под уздцы. – Насколько все плохо?

– Они по-прежнему окружают замок. Я отправила двух гонцов с призывом к Хантли, но не знаю, удалось ли им далеко уйти.

– Возможно, и нет. Там больше тысячи человек. Нам придется ехать в Данбар долгим южным путем через Фаламур. Оттуда мы вызовем Хантли и Гамильтонов.

Лишь теперь Босуэлл улыбнулся.

– Мой рыцарь, – сказал он. – Ты определенно заслужила почетные шпоры. Как тебе удалось выбраться?

– Я связала простыни и спустилась из окна банкетного зала.

Он рассмеялся:

– Нет тюрьмы, которая могла бы удержать нас! Такую тюрьму еще не построили. Сердце моего сердца, плоть от моей плоти, нас нельзя разделить.

Казалось, что путь в Данбар через болота продолжался целую вечность. Пока Мария ехала за Босуэллом, у нее возникло ощущение, что все это уже было: широкая спина всадника, ехавшего впереди, протяжный свист ветра среди вереска и колючих кустов, запах сырых болот и торфяников.

«Конечно, – подумала она. – Я уже делала это раньше. Во время одной из таких поездок я впервые почувствовала, что люблю его. Это было лишь восемь месяцев назад».

Она устало улыбнулась. Прошло лишь восемь месяцев – ни один человек не мог бы прожить их полнее, чем они с Босуэллом. Но теперь она устала. Ей хотелось жить тихо и даже скучно.

Но еще не пора. Сначала нужно усмирить мятежников. В конце концов она победит, как это происходило и раньше.

«Это четвертый мятеж против меня после Хантли, – подумала она. – Потом была «гонка преследования» за лордом Джеймсом, убийство Риччио и убийство Дарнли. Если я составлю схему, какие лорды окажутся участниками всех четырех мятежей? Граф Мортон, этот рыжеволосый медведь, исполненный показного благочестия; граф Аргайл, готовый переметнуться на любую сторону; Киркалди из Грэнджа, который поцеловал мне руку, когда я впервые высадилась в Шотландии, но оказался английским шпионом. Эти трое наверняка. Мейтленд и лорд Джеймс слишком умны. Их никогда не ловили с поличным, за исключением «гонки преследования». Лорд Джеймс особенно любит приказывать другим вершить его тайные и грязные дела.

Почему они все так ненавидят меня и хотят опорочить мое имя? Разве я сделала что-либо, чтобы заслужить их ненависть? Я отдала власть протестантам и никогда не пыталась притеснять их. Я раздала этим лордам поместья и осыпала их милостями. Я вывела Шотландию из войны и отказалась помогать Папе Римскому в его желании отвоевать Шотландию и предать еретиков смерти. Не знаю, что еще я могла бы сделать и что еще могло бы потребоваться от меня. Я оплачивала многие расходы короны деньгами из своего приданого, а не повышала налоги.

Может, все это из-за Джона Нокса? Неужели он задался целью сместить меня с трона? Но даже он не может этого сделать. Он должен подчиняться Писанию, где сказано, что помазанному монарху нельзя причинять вред».

Мария вздохнула и слегка пришпорила лошадь. Она так устала, что в любой момент могла вывалиться из седла. Солнце по-прежнему стояло высоко в небе. Им предстоял долгий путь, а когда они окажутся в Данбаре, нужно будет составлять планы и, скорее всего, вести битвы. Их люди соберутся в Мелроузе, а Гамильтоны и Гордоны должны привести подкрепления. Вместе они составят грозную королевскую армию в пять тысяч человек, а может быть, даже в десять тысяч.

Победа будет за ними, но до этого еще далеко.

Когда они наконец приблизились к Данбару и увидели мощные стены замка, Марии показалось, что она вернулась домой. Данбар – где Босуэлл укрывал ее в опасные моменты и откуда они всегда выходили победителями.

XXXIII

Они въехали во двор, едва не падая от усталости, но потом Босуэлл как будто ожил. Он спешился и разместил стражников на подступах к замку и у всех ворот, не заботясь о еде и отдыхе. Мария оставалась и ожидала, пока он закончит раздавать приказы, отчаянно желая спуститься на землю, поесть и немного полежать. Теперь одежда стала неудобной, слишком узкой или мешковатой в тех местах, где она должна быть широкой или плотно облегающей. Наконец Босуэлл показал, что можно идти в замок. На этот раз они отправились в новое крыло, построенное несколько десятилетий назад, с большими окнами, подоконниками, деревянной обшивкой и потолочными украшениями.

– Я приглашаю тебя в господские апартаменты как мою жену, – сказал он. – Будучи пленницей, ты находилась в другом месте, – он проводил Марию в уютную комнату и подмигнул ей: – Хотя не знаю, можно ли впустить к себе мальчишку в грязной одежде.

– Мальчишку! – она посмотрела на свои изодранные, заляпанные грязью штаны.

Босуэлл протянул руку и распустил ей волосы:

– Когда ты выглядишь как мальчишка, я отношусь к тебе соответственно.

– Твоя одежда хорошо послужила мне, теперь мне хотелось бы поскорее избавиться от нее, – сказала она.

– Тогда сделай это.

– У меня нет другой одежды! – она рассмеялась. – Я все оставила в Бортвике.

Внезапно Марию посетила более зловещая мысль. Она бежала и оставила в Эдинбурге свои бумаги, драгоценности и личные вещи. Теперь все это было в руках мятежников.

– Наши вещи! Они заберут наши вещи!

– Ненадолго, – заверил он. – Понадобится время, чтобы найти их, но… – Выражение его лица изменилось, когда он начал понимать. – Мои личные бумаги! Мои документы, титульные грамоты, права на собственность и мои… мои… – в его голосе слышалась паника. – Я сохранил твои письма! – наконец выпалил он.

– Какие письма?

– Те, которые ты прислала мне из Глазго, и стихи…

Мария прижала ладони ко рту:

– Я же велела тебе сжечь их! Я говорила об этом в тех самых письмах! Как ты мог? Как ты мог сохранить их?

У нее засосало под ложечкой, когда она попыталась точно вспомнить, о чем говорила в этих письмах. Там было описание больного Дарнли и всей опасной поездки в Глазго, зловещая встреча с Бальфуром, страх перед раскрытием ее близости с Босуэллом и необходимость привезти Дарнли обратно в Эдинбург. Ей стало тошно.

– Не знаю, – признался он. – Думаю, мне хотелось сохранить что-то на память о тебе, если мы расстанемся. Мне хотелось знать, что это произошло на самом деле. Тогда я был уверен, что ты лишь играешь со мной и вскоре бросишь меня. Я и подумать не мог, что ты любишь меня так же сильно, как я тебя.

– Их нужно уничтожить сразу же после того, как мы вернемся в Эдинбург! Ты понимаешь? О, Господи, если их обнаружат… Где ты хранишь их?

– Во французском серебряном ларце, который ты мне подарила. Он находится в моих покоях в Эдинбургском замке.

Мария застонала. Ларец даже не заперт! И письма хранятся в месте, выдающем присутствие чего-то ценного! О Боже, что она натворила? Неужели она казнила себя собственными руками? Этот мужчина, который был таким умным, мастером стратегии, всегда превосходивший своих противников, совершил ошибку деревенского простака!

– О, Господи, – повторяла Мария. Она могла лишь надеяться, что письма не найдут. – Боже, смилуйся над нами и пощади нас!

– Мы должны быстро разгромить их, – произнес Босуэлл своим старым уверенным тоном. – Их нужно выдворить из Эдинбурга. Нам нужно как можно скорее нанести удар.

Мария вскочила и принялась расхаживать по комнате. Голод и усталость отступили, сменившись нервной дрожью. Когда им принесли щедрый ужин и накрыли стол, Босуэллу пришлось приказать ей сесть и взять тарелку.

– Ты устала и проголодалась, – сказал он. – Тебе нужно сохранить силы для предстоящей битвы.

Словно строгий отец, он снял крышку с кастрюли с тушеной зайчатиной, раскрыл тарелку с вареной репой и отломил ей несколько ломтей хлеба.

Когда Мария поела, у нее, по крайней мере, перестала кружиться голова, но тяжесть в руках и ногах осталась.

– Что мы будем делать? – спросила она.

– Спать, – ответил он, осушив свой бокал. – Разве мы это не заслужили?

– Я имею в виду завтрашний день.

– Я скажу тебе завтра, когда ты сможешь лучше слышать и понимать меня, – ответил он. – Теперь пойдем спать.

Босуэлл взял свечу и жестом пригласил Марию следовать за ним. В соседней комнате их ожидала красивая резная кровать со свежим бельем и шерстяными одеялами. На инкрустированном столике стояла серебряная ваза с букетом благоухающих роз. Окна были открыты, и они слышали рокот моря снаружи.

– Ох! – Мария блаженно прислонилась к кровати. Босуэлл снял с нее сапоги, а потом, словно раздевая ребенка, стал расстегивать и снимать с нее собственную рубашку. Затем он стянул штаны и гетры.

– В чем я буду спать? – спросила Мария. Ее голос был невнятным от усталости.

– Ни в чем, – ответил он. – Никто, кроме меня, не увидит тебя. А утром я добуду тебе женскую одежду.

Он поднял Марию и уложил в постель, потом улегся сам и накрыл их одеялом. Она положила голову ему на плечо, чувствуя себя так, как будто ее опоили сонным зельем. Босуэлл был рядом. Ей не нужно бояться. Нет страха… Нет страха… Он стоял между ней и любыми несчастьями.

Утром они проснулись задолго до восхода солнца. Вчерашнее спокойствие Босуэлла испарилось. Он поспешно оделся и стал собирать сведения об имеющихся войсках и ресурсах. Открыв окна и впустив свежий ветер, он оставил ее одну, а сам отправился во внешние покои совещаться с подчиненными. Обнаженная, она лежала в постели, чувствуя себя пленницей. С тех пор как он ушел, у нее было время подумать об их положении. Лорды… где они сейчас? По-прежнему окружают Бортвик? Кто еще присоединился к ним? Но главное, кто готов был встать на сторону королевы? Остался ли кто-нибудь в Шотландии, чья преданность короне еще не дрогнула под напором ее противников? И снова мучительная мысль: «Почему дело дошло до этого?» И ее запретный близнец: «Что будет с нами, если мы проиграем?»

«Я должна подумать об этом. К кому можно обратиться за помощью, чтобы вернуться на трон? Я не собираюсь безвольно подчиняться и отправляться в изгнание, уходить в монастырь, как… кто это был? Какой-то низложенный король или свергнутая королева – кажется, Жанна Валуа?[19] Не могу вспомнить… Я отправлюсь во Францию. Да, во Францию. Они помогут мне вернуться на трон. Они пришлют войска, целую армию. Но тогда им придется сражаться и с Англией: пойдут ли они на такой риск? Мои родственники Гизы больше не имеют прежней власти, а Екатерина Медичи осторожна и самолюбива. Хотя маленькому Карлу IX исполнилось семнадцать лет, он во всем слушается свою мать. У него нет права голоса.

Филипп Испанский? Он еще более расчетливый и мнительный, чем Екатерина Медичи, и считает себя защитником церкви. Теперь, когда папа осудил меня, они и пальцем не пошевелят, чтобы помочь мне. Нет, только не Испания.

Скандинавские страны… У Босуэлла там есть связи, и он служил на шведском флоте. Но они протестанты и не станут возвращать на трон католического монарха, тем более опозоренного».

Она нервно засмеялась. Католики серьезно относятся к осуждению Папы Римского и уже по этой причине откажутся помогать ей, в то время как протестанты сочтут это семейной ссорой, а королева-католичка так или иначе останется для них врагом.

Скорее всего, она не может рассчитывать на помощь за пределами Шотландии. Это может оказаться фатальным.

Англия? Всегда оставалась Англия, традиционный недруг Шотландии, но теперь положение изменилось. Маленький Джеймс был крестным сыном Елизаветы и до сих пор – хотя она официально не признавала это – оставался наследником ее престола. А Елизавета, как известно, ценила родственные связи и серьезно относилась к королевским прерогативам. Она, всегда опасавшаяся смут и мятежей, едва ли проявит снисходительность к группе мятежных лордов, захвативших власть в Шотландии. И она подарила Марии кольцо, которое означало…

– Я принес одежду, – сказал Босуэлл, вошедший в комнату с ворохом красной и черной одежды в руках. – Пришлось одолжиться у жены одного торговца, – он показал ей вещи. – Конечно, платье будет коротковато: в Шотландии найдется немного таких же высоких женщин, как ты.

– Мне все равно, – ответила она. – Я рада, что сегодня перестану быть мальчиком.

Она поспешно встала и уединилась за вышитой шелковой ширмой, чтобы одеться. Пока она делала это, то слышала, как Босуэлл расхаживает по комнате и что-то бормочет себе под нос.

Юбка и нижняя юбка красного и черного цвета доходили ей лишь немного ниже колена. Также имелся корсаж, белый плотный воротник на шею и ленты для подвязывания рукавов. Она осторожно вышла из-за ширмы. Прикосновение юбки к коленям казалось странным.

Босуэлл прыснул со смеху.

– Ты похожа на молочницу, – заявил он.

– Из-за такой короткой юбки я чувствую себя наполовину голой, – призналась она. – Кто последует за королевой, которая имеет такой жалкий вид?

Босуэлл указал на поднос с завтраком: элем, сыром, клубникой и хлебом. Он ел стоя.

– Верхом ты будешь выглядеть вполне царственно, – сказал он в перерыве между двумя глотками. – Я послал Париса на юг в Мелроуз, чтобы привести моих разведчиков, сколько их ни нашлось.

Мария села и налила себе эля, а потом съела три дикие клубнички.

– Сегодня лишь четырнадцатое июня, и еще даже не рассвело, – сказала она. – Они не понадобятся здесь до завтра.

– Мы можем немного подождать. Это зависит от того, на какую поддержку мы можем рассчитывать со стороны остальных и кто присоединился к лордам Конгрегации. Разумеется, лучшее, на что можно надеяться, – это то, что мы соберемся с силами раньше, чем они.

В комнату вошел Джорди Далглиш, личный слуга и портной Босуэлла.

– Вы хотели видеть меня? – спросил он. Тихий, почти нежный голос контрастировал с мощной фигурой и грубыми чертами его лица.

– Да. Мне нужно знать, что случилось с Хантли и войском Гамильтонов. Считалось, что они должны подойти с юга и запада вместе со своими отрядами. Но их по-прежнему нет. В то же время Атолл и Гленкерн находились на марше со своими горцами из Хайленда и двигались в том же направлении. Они встретились по пути? Отчего вышла задержка?

– Ясно, – сказал Далглиш. – Я отправлюсь в Эдинбург.

– Передайте Бальфуру, что я разрешаю ему открыть огонь по мятежникам, если они попытаются укрыться в Эдинбурге, – внезапно добавила Мария. – Мы должны сохранить город для себя, а Бальфур должен исполнить свой долг как смотритель замка.

– Все в порядке, – сказала Мария после его ухода. Босуэлл благодарно посмотрел на нее.

– У тебя поистине королевское мужество, – сказал он. – Пусть оно не дрогнет в предстоящие дни.

Он указал на поднос с едой:

– Поешь как следует. Возможно, у нас не будет другой трапезы перед сражением.

Она встревожилась:

– Неужели так скоро?

– Это зависит от докладов, которые мы получим.

Парис вернулся с войском примерно из тысячи солдат Приграничья, гораздо меньше того, что ожидал Босуэлл. Джорди Далглиш явился вскоре после этого с противоречивыми сведениями: Хантли и Гамильтоны действительно подошли к Эдинбургу, но остановились в окрестностях города и заспорили, каким маршрутом идти в Данбар. Другой слуга, Уильям Поури, сообщил, что на дороге между Данбаром и Эдинбургом лорд Сетон и лорд Бортвик. Пока Босуэлл выслушивал эти доклады, в дверь постучали. Эдмунд Хэй, стряпчий Босуэлла в Эдинбурге, ждал у входа.

– В чем дело? – спросил Босуэлл. – Надеюсь, вы не принесли мне на подпись документы о праве на собственность и тому подобные вещи? Вы, законники, всегда следуете правилу: дела на первом месте, остальное потом. Даже похороны не отвлекают вас от этого.

Обильно потевший Хэй начал обмахиваться листом бумаги:

– Прошу прощения, здесь очень жарко.

Мария внезапно обратила внимание на жару. До тех пор она не замечала горячих порывов воздуха из открытых окон.

– Так в чем дело? – спросил Босуэлл. – Похоже, вы очень торопились.

– Я принес важное личное сообщение от Бальфура в Эдинбургском замке. Вот оно: мятежники не удержат своих позиций в Эдинбурге, где они уже начинают собираться, если будут знать, что по ним откроют огонь из замка. Но они прибывают так быстро и вскоре их станет так много, что, если королевская армия задержится в Данбаре, то лорд Бальфур будет вынужден вступить в переговоры с ними. Поэтому он просит вас не медлить и как можно скорее атаковать их, пока они не собрались с силами.

– Даже так? Лорды уже получили подкрепление из Хайленда?

– Нет, ваша милость.

– Ага! – он повернулся к Марии. – Тогда мы в самом деле должны ударить по ним. Судьба отдает их в наши руки!

* * *

Бальфур сидел на бастионе Эдинбургского замка, радуясь ветерку. Обычно там было неуютно находиться из-за вечно холодного ветра, словно выдержанного на льду и выпущенного на волю. Но сегодня дул свежий ветер, немного ослабивший жару, от которой задыхался город. Мортон, сидевший рядом с ним, потел в тяжелой черной одежде, которую он постоянно носил потому, что она якобы придавала ему достойный и благочестивый вид.

– Как думаете, это сработает? – спросил он Бальфура. – Думаете, Хэй сумеет убедить их?

– Надеюсь, что да. Босуэлл поверит своему стряпчему. В конце концов, зачем ему лгать?

Оба рассмеялись.

– Их выманят из Данбара и заставят отправиться сюда, – сказал Мортон. – Мы со своими отрядами встанем между ними и любыми подкреплениями с запада и севера, которые могли бы присоединиться к ним. Атолл и Гленкерн прибудут со своими горцами еще до начала сражения. Тем временем мы призовем горожан к оружию, чтобы они были готовы выступить в поход, с трехчасовым уведомлением.

– Я напишу призыв к оружию, – предложил Бальфур. – Мне нравится сочинять такие вещи.

Призыв, адресованный «всем, кто не хочет быть причастен к измене и преступлению» и предлагавший с оружием присоединиться к лордам Конгрегации, был зачитан у Меркат-Кросс. Он гласил, что «все, кто не примет участия в этом честном и праведном деле, должны покинуть Эдинбург в течение четырех часов».

* * *

К полудню королевская армия покинула Данбар и выступила на запад. В дополнение к пограничным отрядам они имели двести аркебузиров и шестьдесят всадников. Босуэлл распорядился забрать три бронзовых полевых орудия из Данбара. Привлеченные красно-желтым королевским штандартом, по пути к ним присоединились еще шестьсот всадников вместе с крестьянами, вооруженными лишь вилами и дубинами. К тому времени, когда они достигли Хаддингтона, армия насчитывала около двух тысяч человек. Лишь в Глэдмуре, за Хаддингтоном, Мария остановилась и приказала зачитать прокламацию:

«Ряд заговорщиков, под предлогом освобождения юного принца, несмотря на то что он находится у них под опекой, обнаружили свои преступные намерения. Вознамерившись свергнуть королеву и править государством по своему усмотрению, они подняли оружие против своего помазанного монарха. Это вынуждает королеву поднять оружие против них и возложить надежду на своих верных подданных, которые будут вознаграждены землями, титулами и иными владениями мятежников в соответствии с их заслугами».

Люди продолжали прибывать, и ряды королевской армии пополнялись, но это были не профессиональные воины. Когда они приблизились к Эдинбургу, солнце уже садилось, и голодной пропыленной толпе пришлось остановиться.

Босуэлл посмотрел на них.

– Я доволен, – сказал он. – Мы можем остановиться здесь. Сетон-Хаус недалеко отсюда, давайте переночуем там. Тогда еще до рассвета мы выступим к Эдинбургу и застигнем их врасплох.

* * *

Киркалди из Грэнджа, который считал себя видным мужчиной, несмотря на лысину и морщинистое лицо, составлял план предстоящей битвы. Должна ли его конница зайти с фланга, а потом атаковать центр королевской армии, чтобы опрокинуть ее одним решительным ударом и вызвать беспорядочное бегство? Или ему следует нацелиться на Босуэлла, оставив без внимания менее грозных противников, как это делали в старину? Что больше деморализует королеву? Напевая под нос, он стал чертить другой план. Если разделить конницу…

Кто-то отодвинул полог шатра. Киркалди раздосадованно нахмурился и поднял голову. Это был родственник одного из Сетонов.

– Что там? – рявкнул он и положил деревянных солдатиков на карту, чтобы скрыть свой замысел.

– Они в Сетон-Хаусе. Лорд Сетон присоединился к ним с отрядом в триста человек. Основная часть армии расквартирована вокруг поместья. Они собираются выступить завтра в пять утра и захватить Эдинбург одним броском.

– Откуда мне знать, что это правда? Вы можете лгать или вводить нас в заблуждение.

– Я не могу этого доказать. Но Рутвен поручится за мою верность лордам Конгрегации, и Линдсей тоже.

– Хорошо, я пошлю за ними.

Киркалди сделал это, и они опознали пришельца как Питера Симмонса, который никогда не заигрывал с роялистами и присоединился к лордам несколько лет назад, но жил недалеко от Сетонов.

Итак, Босуэлл надеется застигнуть их врасплох. Что ж, ему предстоит другой сюрприз. Киркалди из Грэнджа отдал приказ выступить из Эдинбурга в два часа ночи и встретить противника в темноте, до того как королевская армия успеет перестроиться в боевой порядок.

* * *

Босуэлл и Мария отдыхали в комнате, отведенной для нее с тех пор, как она стала частой гостьей в Сетон-Хаусе шесть лет назад. Помощь лорда Сетона принесла облегчение, а встреча с Мэри Сетон была еще большей радостью. Они не виделись уже несколько недель. Другие «Марии» давно разошлись своими путями, но Мэри Сетон оставалась верной слугой.

Она ахнула, когда впервые увидела Марию.

– О, Ваше Величество, вы так изменились! – выпалила она.

– Произошло много разных вещей, – ответила Мария.

Обычно она переспрашивала, что именно хочет сказать Мэри Сетон, но теперь ей было все равно. Она устала, проголодалась и чувствовала себя грязной. Они не ели с самого утра, и Босуэлл был обеспокоен, так как не имел провианта для своих солдат.

– Поэтому мы должны дать бой завтра, – устало проговорил он. – Я не могу долго маневрировать, а голодная армия не может хорошо сражаться.

Он опустился на кровать, почти не в силах двигаться. Мария устроилась рядом с ним. Он лежал на боку, повернувшись спиной к ней. Она положила голову ему на плечо и помассировала его шею, грязную от дорожной пыли. В его вздохе слышались нотки отчаяния.

– Спи, – сказала она и нежно поцеловала его. – Все решится завтра на рассвете.

Он не ответил. Уже заснул? Она попыталась рассмотреть его лицо. Его глаза были закрыты.

– Все закончится, и наша жизнь начнется сначала, – сказала она.

Снова нет ответа.

Мария легла на спину и стала смотреть в потолок, как уже много раз бывало раньше. Сетон-Хаус всегда был для нее укромной гаванью, местом, где она могла вести себя как юная женщина, которой она была на самом деле. Здесь ни один шпион не пытался извратить ее поступки и превратить их в нечто зловещее и угрожающее. Здесь она играла в гольф, стреляла из лука, гуляла у морской стены, пела и беседовала с Мэри Сетон и ее братом, находила покой и утешение после убийства Дарнли. Сетоны позволяли ей часами сидеть на стуле и смотреть на море и не вмешивались в ее мысли, но давали понять, что если она решит поделиться ими, то найдет верных слушателей.

«У меня были добрые друзья в Шотландии, – подумала она. – Но они похожи на чередование узоров в самой ткани жизни: друг, предатель, друг, предатель… Это не та ткань, в которую хочется завернуться для уюта. Кинжалы предателей всегда будут колоть кожу».

Босуэлл издал странный вскрик и резко повернулся. Он что-то бормотал во сне. Марию охватило необыкновенное чувство, превыше благодарности и даже самой любви. Он был ее жизнью – бесценным даром, с которым можно было сравнивать все остальное.

Он завозился в постели и выбросил руку на одеяло.

– Ш-ш-ш! – прошептала она и обняла его. – Тебе приснился дурной сон.

Она поцеловала его вспотевший лоб. Он застонал и почти проснулся.

– Прогони ночных призраков, – сказала она. – Ты не тот человек, который боится духов.

– Nei, vi kom i fjor, – ясным голосом ответил он.

– Как? – она встряхнула его за плечи. – Что это за язык?

– Jeg venter penger fra… – пробормотал он и открыл глаза. – Мне приснилась Норвегия… а может быть, Дания. Я был пиратом, но мое судно попало в штиль посреди гавани, откуда я не мог вырваться, не мог уплыть на свободу.

– Откуда ты знаешь, что это была Норвегия или Дания?

– Судя по виду домов на крутом горном склоне. И по запаху… море у тех берегов имеет особый запах, – он передернул плечами.

– Хорошо, что ты так далеко смог уплыть во сне. А что касается моря, его запах доносится из открытого окна.

– Да, – его голос снова стал невнятным, и он погрузился в сон.

Позже, в полной темноте, проводившей истинную черту между днем и ночью, Босуэлл пошевелился и обнял ее. Ветер стих, и даже море, казалось, задержало дыхание между всплесками прибоя. Мария проснулась и почувствовала его объятие, его потребность в ней перед решающим часом. Еще никогда его прикосновение не было таким требовательным и настойчивым. Она с радостью открылась ему навстречу во тьме, доверяя ему свое тело и душу.

Наступил рассвет – он прокрался в комнату, постепенно высвечивая темные углы. Босуэлл застонал и сел в постели.

– Уже поздно, – он свесил ноги с кровати и сонно помотал головой. – Только бы не слишком поздно!

Мария подняла голову и прищурилась, чтобы рассмотреть маленькие часы, стоявшие на столе.

– Нет, – наконец сказала она. – Всего лишь четыре утра.

– Поздно, поздно, – бормотал Босуэлл. Он стал одеваться и продолжал трясти головой, словно пытаясь избавиться от дурного предчувствия.

К пяти утра они выступили на Эдинбург – три с половиной тысячи человек с немногочисленным отрядом конницы и полевой артиллерией, тяжело катившейся в обозе. Вместе с Марией ехала Мэри Сетон, которая решила во что бы то ни стало сопровождать ее. Босуэлл находился во главе войска, которое казалось уставшим даже после ночного отдыха. Люди немного подкрепились, но не имели возможности найти еду по пути.

Босуэлл собирался идти прямо в Эдинбург и сражаться с мятежниками в городе, пока Бальфур будет стрелять по ним сверху, чтобы выгнать их из укрытий. Замок, находившийся в руках сторонников королевы, был бастионом, обеспечивавшим ее успех, как и после убийства Риччио.

Но по мере приближения к городу он внезапно увидел, что мятежники уже захватили господствующую высоту за стенами и поджидают их. Они расположились на склоне холма недалеко от вершины, чтобы любой солдат, атаковавший их снизу, становился удобной мишенью.

– Нас предали! – произнес он. – Кто-то выдал наши планы, и они перехватили нас на марше, – он повернул лошадь и подъехал к Марии. – Они были предупреждены. Кто-то рассказал им о наших передвижениях, и теперь они засели у нас на пути.

Удивление, охватившее ее, быстро сменилось гневом и возмущением.

– Неужели мы никому не можем доверять?

В их рядах не было других военачальников, кроме Босуэлла. Должно быть, это обычный солдат или один из простолюдинов, которые до сих пор были преданы ей.

– По-видимому, нет, – ответил он. – Теперь мы должны занять позицию на противоположном холме, – он указал на пологий склон с другой стороны ручья, бежавшего между двумя холмами. – Ты знаешь, что это за место? Лорды хорошо его выбрали, потому что они любят аллегории и предзнаменования.

– Это… Это Муссельбург, – медленно сказала она. – Битва при Пинки-Клаф.

– Место битвы, из-за которой тебе пришлось отправиться во Францию еще ребенком, – он кивнул. – Я хорошо помню ее. Тогда мне было двенадцать лет, и я жаждал увидеть настоящее сражение. Я наблюдал, но не принимал участия в нем. О, если бы дело обернулось иначе, кто мог бы сказать, где бы мы находились в этот самый момент? Сесил сражался на стороне англичан, в него едва не угодило пушечное ядро. Если бы погиб он, а не человек, стоявший рядом с ним, это изменило бы ход истории. Старого Хантли взяли в плен и отвезли в Англию. Именно там он научился быть предателем, после того как взял английское золото. Англичане перемололи нас – десять тысяч человек пало на склоне этого холма.

Росистый зеленый луг играл радужными блестками в косых лучах утреннего солнца. Мятежники спокойно завтракали на своих позициях.

– «Черная суббота», – сказала она.

– Да. А поскольку мы не могли противостоять англичанам, нам пришлось продаться Франции, и ты была частью этой сделки, – он взмахнул рукой. – Если бы ты не отправилась во Францию…

– Это бессмысленно, – перебила она. – Если бы никто не сделал того, что он сделал, его жизнь сложилась бы иначе. Если бы ты не приехал в казначейство, то мы не стояли бы здесь сегодня. Поэтому давай сразимся, потому что мы все-таки встретились там, хотя встреча была случайной, – она вскинула голову. – Случайно или намеренно, я принимаю все, что было до сих пор, и все, что будет дальше.

Медленная улыбка расползлась по лицу Босуэлла. Казалось, он совершенно успокоился, впервые за это утро.

– Тогда будем сражаться, и пусть судьба решит остальное, – он отсалютовал ей и вернулся к солдатам.

Мария и Мэри Сетон заняли позицию у подножия холма, за передними рядами королевской армии. Босуэлл расположил свои войска по всему склону до вершины и установил пушки на середине склона для отражения возможной атаки. Двести аркебузиров стояли у подножия холма, шестьсот конников равномерно распределились вдоль фронта, а тысяча пограничников Босуэлла прикрывали фланги. Еще две тысячи плохо вооруженных и необученных крестьян большей частью находились в тылу.

Королевский штандарт стоял рядом с тем местом, где находилась Мария, и знамя с вышитым красно-желтым львом развевалось на ветру. Остальная часть армии шла в бой под крестом Св. Андрея.

Босуэлл, подъехавший к ней, выглядел другим человеком – бодрым и переполненным энергией. Он указал на мятежников, смотревших на них с расстояния двухсот ярдов.

– Подведем итоги, – сказал он с довольным, почти злорадным видом. – Силы почти равны, хотя у них больше опытных кавалеристов и лучшее вооружение. Но там слишком много командиров. Они будут путаться с приказами.

Мария посмотрела на отряды солдат, носивших мундиры разного цвета. Но на сердце у нее стало тяжело, когда она увидела прибывших горцев под командованием графов Атолла и Гленкерна. Казалось, там были тысячи конников.

– Графы Мортон и Хоум командуют конницей, – сказал он. – Те самые, которые осаждали нас в Бортвике.

– Эрскин, – печально добавила она и указала на него. – Опекун моего сына. Даже он пошел против меня.

– Это произошло не сейчас. Он всегда был против тебя.

Эти слова глубоко ранили ее. Эрскин был другом и человеком, которого она знала с раннего детства.

– Даже близкий друг, которому я доверяла и который делил хлеб со мной, теперь ополчился на меня, – пробормотала она.

– В Шотландии так бывает почти со всеми, – ответил он. – Смотри, вон молодой сын чародея, и лорд Линдсей рядом с ним. Убийцы Риччио снова собрались вместе. Но, кроме Киркалди из Грэнджа, среди них нет ни одного опытного командира. Нам следовало бы опасаться лорда Джеймса.

– Возможно, он здесь.

– Нет. У меня надежные сведения, что он находится в Нормандии и ждет сигнала. Он не вернется в Шотландию, пока не сочтет это безопасным для себя. Надеюсь, этого никогда не случится. Надеюсь, ему понравится есть французский рубец à la Caen[20] до конца своих дней.

– Это знамя! – воскликнула она, увидев белый шелковый стяг с фигурами Дарнли и младенца Джеймса со словами «Отомсти за меня, Господи».

– Не обращай внимания. Это сделано лишь для того, чтобы ты пала духом перед боем. Когда все закончится, я порежу его на куски и пущу на корм для свиней.

– Где Хантли? – воскликнула она. – И Гамильтон со своими людьми? Почему они не пришли?

– Наша лучшая тактика – оттягивать начало сражения в надежде, что они подойдут и укрепят наши силы, – ответил Босуэлл. – Но трудно будет откладывать слишком долго. Из-за голода у нас могут появиться дезертиры.

– Дезертиры?

– Это возможно, – сказал Босуэлл. – В конце концов, основную часть нашей армии составляют не обученные солдаты, а простые крестьяне, которые присоединились к нам на марше. Они могут разойтись, и это будет даже трудно назвать дезертирством.

Опасность их положения теперь стала очевидной. Две армии были почти равны по численности, но войскам королевы не хватало оружия, провианта и боевого духа. Они будут таять под палящим солнцем и могут даже разбежаться во время боя. Бездействие было смертельным, но решительное действие оставалось рискованным.

– Я продвину своих людей на юг для позиционного преимущества, – сказал Босуэлл, покосившись на ряды мятежников. Мария видела, что там началось какое-то движение. Очевидно, они делали то же самое. Когда Босуэлл отъехал в сторону, Марию охватила нервная дрожь. Ее лошадь тихо ржала и била копытом.

– Ожидание – это пытка, – обратилась она к Мэри Сетон, которая сидела на лошади с таким серьезным видом, что казалась существом из иного мира. – Из всех вещей, которые от меня требовались, ожидание было самым трудным.

– Оно противоречит вашей натуре, – сказала Сетон. – О, Ваше Величество, почему вы…

– Перестань, – велела Мария. – Больше ни слова! Ты не имеешь права задавать этот вопрос.

Она отвернулась и стала следить за передвижением противника. Некоторые солдаты плескали в лицо холодную воду или наполняли свои шлемы и пили. Утро становилось все более жарким, но ее войска не могли приблизиться к проточной воде, приносившей облегчение. Ее охватило чувство, близкое к отчаянию. Даже внезапная жара казалась врагом, перешедшим на сторону мятежников.

Солнце поднялось еще выше, но армии не приблизились друг к другу. Каждая из них оставалась на холме, и ни одна сторона не хотела лишаться преимущества в попытке атаковать другую. Со стороны Эдинбурга не поднимались столбы пыли, указывавшие на приближение Хантли или Гамильтона.

Босуэлл подъехал к ней. Он обильно потел в кожаных доспехах и металлическом шлеме.

– Никто не шевелится, – презрительно произнес он. – Битва, в которой никто не хочет сделать первый шаг!

Единственным движением были потоки нагретого воздуха, колыхавшиеся между армиями.

– Они надеются, что мы нападем первыми, – сказала она. – Не давай им того, что они хотят получить.

Он удивленно покосился на нее:

– Думаю, из тебя бы вышел хороший полководец. Значит, ты приказываешь мне оставаться на месте?

– Нет, я доверяю твоему плану. Что касается меня, то я бы поскакала им навстречу, стреляя из пистолетов.

– Смотри! – сказал Босуэлл. – Кто-то едет сюда.

Около сорока всадников направились вниз по склону, окружая того, кто находился в центре. Они с плеском пересекли ручей и решительно направились к королевскому штандарту.

– Открой огонь по ним! – воскликнула Мария. – Не позволяй им приблизиться к нам.

– Нет, они едут под белым флагом. Им нужны переговоры.

Босуэлл пришпорил коня и приказал некоторым из своих солдат следовать за ним. Несколько всадников с другой стороны выехали вперед и образовали эскорт для переговорщика.

– Филиберт дю Крок! – ахнула Мария. Это был французский посол, тот самый коротышка, который отказался присутствовать на ее свадьбе.

– Ваше Величество, – сказал он и отдал честь. Получив разрешение, он спешился, подошел к королеве, поклонился и поцеловал ей руку, наклонив круглую голову с кудряшками редких волос. Потом он выпрямился и улыбнулся. – Увы! Миледи, как прискорбно для вашей невестки и короля Франции видеть вас в столь бедственном положении! – сказал он. – Но лорды Конгрегации, которые послали меня, заверяют вас, что остаются вашими верными и покорными слугами.

Мария не смогла сдержать резкий смех.

– Значит, так они демонстрируют свою покорность?

– Мадам, – прошептал он. – Они говорят, что, если вы расстанетесь со злодеем, который удерживает вас в плену, преклонят перед вами колени как самые смиренные подданные.

– Они называют его злодеем? – теперь ее смех громко зазвенел. – Это они подписали петицию, убеждающую меня выйти за него замуж, они объявили его невиновным в любых преступлениях, а теперь они же и выступили против него! Но если они готовы признать свой долг и просят прощения, то я прощаю их и принимаю с раскрытыми объятиями.

Подъехавший Босуэлл протолкался к ним. Он протянул руку дю Кроку, но тот отказался принять ее.

– Итак, – произнес Босуэлл громким голосом, раскатившимся по склону холма. – Чего хотят лорды?

Дю Крок откашлялся и сам заговорил громче:

– Я только беседовал с ними, и они заверили меня, что остаются покорнейшими слугами и подданными королевы, – он наклонился к Босуэллу и тихо добавил: – Но они ваши смертельные враги.

Босуэлл презрительно посмотрел на него.

– Они дали мне много обещаний, – громогласно продолжал он. – Какой вред я им причинил? Я не хотел никого обидеть, но хотел удовлетворить всех. Они говорят так лишь потому, что завидуют мои почестям, – он медленно повернул голову, огляделся по сторонам и добавил, обращаясь ко всем, но также и прямо к Марии: – Но Фортуна вольна прийти к любому, – он указал на соседний холм, – а среди них нет ни одного человека, который не желал бы занять мое место!

Он взял Марию за руку. Дю Крок молча смотрел на них.

– Ради любви Господа, – внезапно сказал Босуэлл, – и ради того, чтобы избавить королеву от мук и от крови, которая может пролиться здесь, пусть лорды выберут бойца, который сразится со мной один на один. Пусть этот поединок решит исход битвы. Мое дело правое, и я уверен, что Бог будет на моей стороне!

– Это мое дело! – с жаром воскликнула Мария.

Передние ряды армии лордов двинулись через ручей с копьями наперевес.

– Смотрите, они приближаются! – сказал Босуэлл. – Теперь, если вы хотите взять на себя роль посредника между Сципионом и Ганнибалом, когда их армии были готовы вступить в бой, помните о том, что он занял наблюдательный пост, откуда мог наблюдать за лучшей бранной забавой в своей жизни. Если хотите поступить так же, могу обещать вам славное зрелище.

Дю Крок покачал головой:

– Я не хочу смотреть на резню. Но вы великий полководец и говорите уверенно, хотя не можете быть уверены в своих солдатах. Я сообщу лордам ваше требование о поединке.

Пожилой посол оседлал лошадь и медленно поехал на другую сторону. Не дождавшись его возвращения, Босуэлл оседлал своего жеребца и поехал к ручью.

– Я вызываю любого, кто достоин сразиться со мной один на один! – крикнул он. Его конь нервно пританцовывал на месте. Наконец Мария увидела, как кто-то выехал вперед. Это был Джеймс Мюррей из Пурдоуиса.

Босуэлл вернулся в лагерь и потребовал свои доспехи. Металл раскалился от солнца, и он тяжело дышал еще до того, как разобрался с застежками. По его лицу стекали ручейки пота.

– Мюррей из Пурдоуиса недостоин тебя, – сказала Мария. – Ты не должен сражаться с ним.

– Там нет никого, кто был бы равен мне, – ответил он. – Единственный другой герцог в Шотландии – престарелый Шательро, изгнанный во Францию после «гонки преследования». Да и во всей стране не найдется титула, столь же почетного, как муж королевы.

Последовал второй вызов, и на этот раз лорды выдвинули из своих рядов графа Мортона.

– Да! – воскликнула Мария. – Проткни этого предателя и посмотри, есть ли в нем настоящая кровь!

Босуэлл взял бутылку воды и осушил ее. Он носил доспехи уже больше часа, и солнце начинало клониться к закату. Двенадцать часов миновало в напряженной готовности, но ничего не произошло. Он не ел весь день. Пока что он не испытывал слабости, но каким-то образом все происходящее казалось сном.

Они видели, что в другом лагере доспехи надел не Мортон, а Линдсей. Мортон решил передать вызов более молодому человеку. Линдсей нагнулся и опоясался мечом. Вероятно, это был «Белл-Кэт»[21], легендарный меч, наделявший Мортона почти волшебной силой.

– Да, пусть он выйдет! – крикнул Босуэлл и вскинул руки, словно молясь о предстоящем поединке. Но в другом лагере никто не двинулся ему навстречу. Он взял руку Марии и поцеловал ее.

– Я иду, – сказал он.

Ей хотелось удержать его, но он был исполнен такой мрачной решимости, что это казалось невозможным. Она смотрела, как он спускается по склону к назначенному месту, а тысячи людей с обеих сторон глядят на него. Но Линдсей так и не вышел на поединок.

Внезапно лорды перешли в наступление. Они двинулись вперед в строгом порядке под развернутым шелковым знаменем. Солнце уже низко стояло в небе – день близился к завершению. Киркалди из Грэнджа в блестящих доспехах возглавил атаку конницы во фланговом маневре, обходя королевскую армию с обеих сторон и словно заключая ее в объятия.

Армия королевы смешала ряды и начала таять. Она заметно уменьшилась уже с полудня, когда усталые и голодные люди один за другим уходили из строя. Теперь они стали разбегаться. Киркалди закричал, пришпорил коня и поднял меч.

Босуэлл повернулся и галопом поскакал к своим солдатам, раздавая приказы на ходу. Потом он подъехал к Марии.

– Битва проиграна, – сказал он. – Мы ждали слишком долго, а подкрепления так и не пришли, – он неловко усмехнулся. – Все кончено… по крайней мере на сегодня.

– Боже, нет! Нет! – Мария схватилась за гладкие наручи его доспехов. Она попыталась заглянуть ему в глаза и понять, чего он действительно хочет от нее, но тень от шлема закрывала его лицо. – Неужели ты ничего не можешь сделать?

– Я не могу победить с теми войсками, которые у меня есть. Придется отступить в Данбар.

– Но будет резня! – вскричала Мария, видевшая, как атакующая армия поднимается по склону холма. – Стойте! – она галопом поскакала в центр того, что осталось от ее воинства. – Остановитесь! – солдаты мятежников послушно остановились. – Можете сказать вашим командирам, что я буду говорить с ними и обсуждать условия, – продолжила она. Ее голос звучал сильно и звонко.

Босуэлл подъехал к ней:

– Не доверяй им. Давай отступим. Это единственный разумный выход. Там мы сможем перегруппироваться.

– Нет. Они заявляют, что верны мне. Они не причинят нам вреда.

– Они убьют меня, а с тобой тоже сделают что-нибудь плохое.

– Они держат моего сына в заложниках, – сказала она.

– Очень жаль, но это не повод для того, чтобы становиться их пленницей.

Они посмотрели туда, где на другой стороне ручья собралась группа всадников, оживленно беседовавших друг с другом.

– Давай отступим сейчас! – он раздраженно повысил голос. – Разве ты не понимаешь?

– Лучше сделать вид, что мы согласны на их условия, а потом переманить их на свою сторону, – сказала она.

– Эти люди – не Дарнли, и они не любят тебя. На самом деле они ненавидят тебя. Мария, любовь моя, если ты ошибешься, то потеряешь все. Можешь ли ты пойти на такой риск? Можешь ли ты верить их словам, зная о том, что они лгали тебе с тех пор, как ты впервые высадилась в Шотландии? Они всем сердцем ненавидели тебя. Бежим сейчас, пока еще есть возможность. Никогда не отдавай свою свободу добровольно. Никогда!

По склону холма поднималась группа людей во главе с Киркалди из Грэнджа. Он снял шлем, но продолжал носить доспехи. Мария осталась на месте, ожидая его.

– Милостивая и добрейшая королева, – с поклоном произнес он. – Я признаю нашу преданность вам, и только вам. Мы желаем служить вам, но лишь в том случае, если вы освободитесь от злых чар графа Босуэлла.

Она не разрешила ему поцеловать ее руку, но выпрямилась и сцепила руки перед собой.

– Какие гарантии безопасности вы можете предоставить моему мужу, графу Босуэллу? – спросила она.

– Никаких, – ответил он. – Они намерены убить его, если смогут добраться до него.

– Вот как, – сказала она. – Те, кто ел с ним за одним столом, произносил тосты в его честь, славил его верную службу… Я вынуждена настаивать на его безопасности.

– Тогда, сэр, вам лучше немедленно ускакать отсюда, – сказал Киркалди, повернувшись к Босуэллу. – Я гарантирую безопасность лишь до того, как вы покинете поле боя. Если вы уйдете сейчас, то можете далеко продвинуться к Данбару, прежде чем королева присоединится к лордам.

Босуэлл презрительно фыркнул.

– Битва при Карберри-Хилл, где не было сделано ни единого выстрела, – сказал он. – И это ваша победа?

– У нас есть королева, сэр. Теперь все, что вы скажете или не скажете, – ваше личное дело.

– Спаси себя! – взмолилась Мария.

– Спаси себя! – ответил Босуэлл. – Если ты отправишься к ним, то ты пропала.

– Лжец! – отрезал Киркалди. – Не старайтесь убедить королеву вопреки ее здравому смыслу!

– Если позволите, я хотел бы побеседовать с моей женой наедине, – сказал Босуэлл. Он отвел Марию в сторону: – Мария, я не смогу жить в мире с собой, если отдам тебя этим предателям, оставаясь при этом твоим мужем и защитником.

Она посмотрела на него. Он выбился из сил за последнюю неделю: от побега из Бортвика, поспешных приготовлений в Данбаре, попытки собрать армию и долгого марша на Карберри-Хилл. Он жарился заживо в своих доспехах, пока тщетно ждал, когда кто-нибудь примет его вызов на поединок, весь день напряженно ждал битвы, которая так и не состоялась. У нее разрывалось сердце, когда она смотрела на него, прошедшего через все эти тяготы ради нее.

– Я не смогу жить в мире с собой, если тебе причинят вред, – наконец ответила она. – Они убьют тебя. Я не позволю, чтобы это случилось. Я должна принять их условия и сдаться им, потому что они не тронут меня. Они не могут причинить вред помазанному монарху.

– О, как ты слепа! – воскликнул он.

– Я люблю тебя, – сказала она. – Я не могу жить без тебя. Но мы должны расстаться на время, пока не минует опасность. Потом, когда я снова заручусь их поддержкой, я пошлю за тобой. Умоляю, побереги себя до тех пор. Я должна знать, что ты ждешь меня.

Он протянул руки и обнял ее.

– Если они хотят объявить меня вне закона или осудить за убийство Дарнли, воспользуйся этим, – он сунул лист бумаги в ее вспотевшую руку. – Это бонд, который они подписали в Крейгмиллере. Они все виноваты. Этот документ будет приговором для них, если дело дойдет до суда. Береги его как зеницу ока. Он доказывает их злодеяние.

Мария прильнула к нему, обняв его широкие плечи и уткнувшись лицом в его шею.

– Моя жизнь, моя любовь, мой лорд, я не могу, не могу… – она принялась исступленно целовать его.

Он медленно высвободился из ее объятия.

– Армии будут стоять, готовые к убийству, если мы не покончим с этим, – он поцеловал ее один раз, крепко и печально. – Прощай, жена. Помни, что ты должна быть верна мне, как обещала перед Господом.

– Как, ты сомневаешься во мне? – она была обижена и хотела вернуть его обратно, снова обнять его и целовать до тех пор, пока он не скажет что-нибудь другое. – Босуэлл…

Он уже отошел на несколько ярдов и насмешливо кивнул Киркалди.

– Разрешите оседлать мою лошадь, – сказал он.

Мария подбежала к Босуэллу и обняла его, застигнув его врасплох и едва не уронив на землю.

– Сердце мое, я никогда не забуду тебя, не перестану любить тебя и вечно буду тебя ждать!

Он посмотрел на нее так, словно хотел навеки запечатлеть в памяти ее образ.

– Ничто не может разлучить нас, – наконец сказал он. – Я люблю тебя, жена моего сердца.

Потом он отступил и быстро оседлал коня. Подняв руку в прощальном жесте, он дал шпоры своему скакуну и галопом поскакал прочь вместе с тремя слугами. Мария неподвижно смотрела им вслед, пока он не исчез из виду на дороге, ведущей в Данбар.

XXXIV

Мария еще мгновение смотрела на пустую дорогу, словно налагая на нее заклятие невидимости. Потом она повернулась к Киркалди, стоявшему в небрежной позе, со шлемом на сгибе руки.

– Милорд Грэндж, – сказала она. – Вверяю вам себя на тех условиях, которые вы обозначили от имени лордов.

Она протянула ему руку, он преклонил колени и поцеловал ее. Потом встал и помог ей оседлать лошадь, которую подвели к ним. Сам он уселся на черного жеребца и поехал вслед за ней вниз по склону, мимо блестящей и бесполезной полевой пушки. Она проезжала мимо растерянных и усталых лиц своих солдат, пытаясь ободрить их улыбкой и скупыми похвалами, когда она отпускала их и благодарила за службу.

Ее лошадь с плеском пересекла небольшой ручей, и внезапно она оказалась среди враждебных лиц другой армии. Люди сердито глядели на нее и даже начинали роптать недовольными и презрительными голосами.

Киркалди проводил ее к Мортону, который ожидал их, скрестив руки на груди. Когда Мария спешилась и проходила, она остро чувствовала на себе взгляды солдат, устремленные на ее короткое платье с чужого плеча, пропыленное и заляпанное грязью. Она высоко держала голову и смотрела на торжествующего Мортона. Рядом с ним стояли графы Атолл, Рутвен и Линдсей. Она мимолетно заметила, что молодой Рутвен тоже похож на колдуна, хотя в более привлекательном светло-рыжем варианте.

– Милорды, – сказала она. – Я пришла к вам не из-за страха за свою жизнь или сомнения в победе, если дело дойдет до худшего, но для того, чтобы избавить христиан от взаимного кровопролития. Я пришла сюда, доверившись вашему обещанию уважать меня и оказывать мне почести как вашей королеве и законному монарху.

Мортон выступил вперед неуклюжей шаркающей походкой и преклонил колено.

– Мадам, вы находитесь в том месте, где должны находиться. Мы готовы защищать вас и повиноваться вам так же преданно, как это делали наши предки по отношению к вашим предкам.

– Сжечь ее! Сжечь убийцу! – завопили некоторые из солдат, стоявших поблизости. – Убейте ее, она недостойна жить!

Мария похолодела. Это была не безликая толпа, а люди, стоявшие так близко, что они могли видеть ее лицо, сделать шаг вперед и убить ее собственными руками. И как они называют ее? Убийцей? Неужели они действительно так думают? Она невольно прикоснулась к бумаге, полученной от Босуэлла. Какие имена там написаны? Она посмотрит, когда останется наедине с собой. Но ненависть этих людей, их злобные голоса…

– Какова ваша цель? – спросила она у Мортона. – Если вы хотите моей крови, возьмите ее. Я предлагаю ее вам. Вам больше не нужно ждать или искать графа Босуэлла, чтобы насладиться местью.

Мария выпрямилась, бросая им вызов. Если бы они захотели, то сейчас могли бы схватить и связать ее или позволить солдатам растерзать ее.

Когда никто не двинулся с места, она поняла, что они еще не приняли окончательного решения о ее участи, и у нее зародился отчаянный план. Гамильтоны… На дороге появилось какое-то движение. Может быть, это они?

– Милорды, позвольте мне встретить отряд Гамильтона, поблагодарить его за поддержку и отпустить их, – сказала она.

Лорд Линдсей расплылся в улыбке.

– В этом нет необходимости, – отозвался он.

– Но я хочу это сделать! – настаивала она. К ее ужасу, никто не стал перечить Линдсею и не напомнил ему, что он не имеет права указывать королеве, как ей следует или не следует поступать. Она попыталась оседлать лошадь, но молодой Рутвен схватил ее за руку.

– Нет, – твердо сказал он. – Вы поедете туда, куда мы скажем.

Он посмел прикоснуться к ней! Мария посмотрела на остальных, взглядом призывая их ответить на такую вопиющую дерзость, но они не стали вмешиваться. Рутвен насильно вернул ее на прежнее место.

Потом Атолл и Мортон приблизились к ней со знаменем Дарнли и встали по обе стороны от нее.

– Как же так, милорд Мортон? – спросила она ровным, презрительным тоном, стараясь не выдавать чувства. – Мне сказали, что все это, – она указала на армию, – было сделано ради того, чтобы воздать по заслугам убийцам короля. Мне также сообщили, что вы главный среди них.

Она была уверена, что его имя значится первым в документе, полученном от Босуэлла. Но он лишь покачал головой и сказал:

– Пора в путь, мадам. Уже поздно.

Рутвен снова развернул ее и помог ей оседлать лошадь. Потом они медленно направились к Эдинбургу.

Атолл и Мортон, ехавшие перед ней, развернули знамя на двух древках между ними, словно арку, под которой она была вынуждена находиться. По обе стороны от нее держались два головореза, мастер Драмланриг и злополучный Керр из Фоудонсайда, который угрожал застрелить ее после убийства Риччио. Тот факт, что он был изгнан из Шотландии за это преступление, очевидно, не беспокоил лордов, приветствовавших его в своих рядах.

Пока они ехали, Керр наклонился к ней и прошептал:

– Убийца!

Мария даже не подумала ответить тому, кто сам был убийцей. Когда она оставила его слова без внимания, он заговорил громче:

– Изменница!

Мария смотрела прямо перед собой.

– Шлюха! – он повысил голос до крика. – Шлюха, дрянь! Валялась в постели с Босуэллом, пока твой муж и его жена смотрели на это! Шлюха! Спала с конюхами, слугами и стражниками, чтобы насытить свою похоть!

– Босуэлл тоже спал с ними! – присоединился Драмланриг. – Все знают, что он содомит!

Мария отстранилась от этих бессмысленных и непристойных обвинений. Они вели себя как мальчишки, старающиеся придумать новые непристойные слова. Содомит. Некромант. Онанист.

Ее равнодушие разъярило их, и они принялись выкрикивать:

– Шлюха! Убийца!

Солдаты, маршировавшие сзади, подхватили эти крики и добавили:

– Сжечь ее! Убить ее! Она недостойна жить!

Звук их голосов – алчных, злобных, настойчивых – вселял в нее страх. Они были похожи на голодных псов, рвущихся с поводков и готовых перегрызть горло. Они были сворой убийц.

Мортон и Атолл, ехавшие впереди, не пытались утихомирить солдат и даже поощряли их своим молчанием. Лишь Киркалди угрожающе держал меч, отгоняя самых настойчивых. Теперь они приблизились к Эдинбургу, и горожане высыпали навстречу, выстроившись по обочинам дороги. Уже темнело, но зажгли факелы, и люди могли хорошо видеть тех, кто проезжал мимо.

Их запрокинутые лица были враждебными.

– Развратница! – кричали они, и на этот раз большая часть голосов принадлежала женщинам.

Женщины! Не грубые солдаты, которым платили за подражание их командирам, а обычные горожанки. Они ненавидели ее!

– Развратница! – кричали они. – Сжечь шлюху!

Они въехали в город и повернули на Хай-стрит. Здесь толпа была особенно густой, и зрители выглядывали из каждого окна. Кто-то завопил и швырнул ночной горшок с крыши одного из домов. Он едва не задел Марию и расплескал содержимое на мостовую прямо перед ней. Разлетевшиеся экскременты попали на ее лошадь и платье.

– Шлюха! – возбужденная толпа ринулась вперед, напирая со всех сторон. Ощеренные рты выкрикивали проклятия. В воздухе летали плевки, и она чувствовала брызги слюны на своих ногах, руках и щеках. Испуганная лошадь попятилась и едва не сбросила ее. Она не хотела упасть среди них – они разорвали бы ее на куски.

Они готовы убить свою королеву голыми руками.

Мария была так потрясена, что не заметила, как они остановились посередине улицы.

– Слезайте, – велел Мортон. – Там будет безопаснее! – Он схватил ее за руку и быстро повел в укрепленный дом рядом с Тулботом. Она узнала дом как «Черную Заставу», куда часто помещали преступников, когда Тулбот оказывался переполненным.

Лорды ввалились в дом и захлопнули дверь перед вопящей и беснующейся толпой. Даже лорд Мортон казался растерянным, хотя он обычно скрывал свои чувства. Он снял широкополую шляпу, с которой не расставался, и стал обмахиваться ею. Его лицо раскраснелось, и в сочетании с рыжими волосами складывалось впечатление, что он вот-вот вспыхнет.

– Хорошо, – сказал он. – Мы поужинаем здесь, с любезного разрешения мэра, которому принадлежит этот дом.

Он не просил Марию присоединиться к ним, но она бы и не приняла его предложение.

– Я вернусь в Холируд, когда разойдется толпа, – сказала она. Холируд. Прошло лишь десять дней с тех пор, как они с Босуэллом оставили его. – А пока что позовите Мэри Сетон, чтобы она могла позаботиться обо мне.

Рутвен рассмеялся:

– Вы не вернетесь в Холируд, но останетесь с нами. Что касается Мэри Сетон, она осталась на Карберри-Хилл и сама должна заботиться о себе.

– Значит, я пленница? Я вернусь в Холируд, и кто будет перечить мне? – она переводила взгляд с одного лица на другое.

– Это опасно, – наконец ответил Мортон. – Послушайте, что творится снаружи.

– Да, я слышу их. Я слышу то, что вы вложили им в уши.

– Нет, мадам, это не так. Они говорят по своей воле: если бы не мы, они бы ворвались сюда и забрали вас.

– Ох! – Она повернулась и стала подниматься по лестнице, лишь бы не видеть их, с самодовольным видом бродивших в прихожей.

Наверху находилась спальня, уже приготовленная для нее. Значит, они все спланировали заранее. Мария опустилась на кровать и вытянулась в полный рост, глядя в потолок. Ее сердце стучало, как барабан, платье задралось до самых колен.

Сожгите ее. Убейте ее. Утопите ее. Слова доносились с улицы, заполненной бушующей толпой.

Мария не могла думать ясно, не могла даже чувствовать. Слишком долго ее тело двигалось, прыгало, сражалось, скакало верхом и делало все остальное почти без указаний от ее сердца или рассудка. У нее не было времени соединить одно с другим, пока они с Босуэллом бежали и маневрировали, пытаясь опередить события.

Босуэлл. Сейчас он находился в безопасности, в Данбаре. Ее сердце потянулось к нему в надежде, что он спокойно спит в своей постели. Он соберет сторонников королевы и найдет способ изгнать мятежников. Еще не все потеряно. Еще оставались Гамильтоны, Хантли, Гордоны и отряды пограничной стражи.

Но горожане… Их взгляды, их ненависть…

У Марии все плыло перед глазами. Она ужасно проголодалась, и в то же время ее подташнивало. Казалось, что кровать вращается под ней.

Она встала на нетвердых ногах и подошла к окну. Внизу, на улице, было растянуто позорное знамя Дарнли. Как только люди увидели ее, они разразились криками. Потом она заметила Мейтленда, торопливо направлявшегося к дому.

– Милорд Мейтленд! – позвала она и протянула руку в окно.

Толпа подхватила ее слова и принялась напевать их. Мейтленд надвинул шляпу на глаза и сделал вид, что не видел и не слышал ее. Он скрылся из виду.

Пошатываясь, Мария вернулась обратно и растянулась на кровати. Комната снова закружилась у нее перед глазами. В следующее мгновение дверь распахнулась без стука, и она увидела двух здоровенных стражников, вставших по обе стороны от дверного проема со скрещенными руками. Они не поздоровались с ней и не спросили разрешения войти.

«Я пленница, – подумала она. – Босуэлл был прав».

Теперь, в обществе солдат, она не могла даже найти утешение в слезах. Она перекатилась на живот и почувствовала, как спрятанная бумага зашуршала под ее весом. Теперь это было все, что осталось от Босуэлла. Это и еще ребенок, которого она вроде бы носила в своем чреве, но не сказала ему, иначе бы он остался с ней.

Теперь осталась лишь кошмарная ночь с красными отблесками сотен факелов, освещавших стены комнаты, с тяжелым дыханием и шарканьем солдат, с ноющей болью в животе. Немного раньше она слышала, как лорды пировали в нижней комнате, а потом разошлись. Каждый раз, когда она поворачивалась, солдаты подозрительно смотрели на нее.

Время шло медленно, и она чувствовала себя все хуже и хуже. Призраки заполнили комнату: туманная форма Риччио и тень Дарнли, оставлявшая за собой след из едва слышного смеха; человек, похожий на портрет ее отца, и хохочущий герцог Гиз; Франциск тоже пришел, волоча за собой мертвого пони, а может быть, лишь его шкуру.

«Кто мог бы представить, что я знаю так много мертвецов? – подумала она. – Так много мертвецов… и предателей, и других ужасных вещей». Она тихо плакала под невыносимым гнетом утраты, утаскивавшим ее в холодную, маслянистую глубину, где она не могла дышать.

Наступило ли утро? Что означает солнечный свет? Куда делись солдаты? Мария с трудом встала с постели и поплелась к окну. Солнечные отблески, танцующие на шиферных крышах под окном, резали ей глаза.

Толпа осталась на месте. Когда она появилась в окне, на улице раздались крики. Она протянула руки из окна и обратилась к ним.

– Помогите мне, помогите! О, добрые люди, освободите меня!

Их вид доставлял ей невыносимые муки. Она схватилась за корсаж и разодрала его. Ее спутанные волосы свисали из окна.

Среди зрителей раздался дружный вздох. Она была похожа на призрак или на обезумевшую женщину.

– Либо убейте меня сами, либо освободите от жестоких изменников, которые держат меня в плену! – выкрикнула она.

Толпа зашумела, и некоторые начали кричать: «Спасем ее!» Потом другая часть толпы развернула перед ней знамя Дарнли. Раздались крики «Долой!», и несколько человек набросились на знаменосцев, пытаясь сорвать флаг, развернутый между двумя древками.

– Спасите, спасите меня! – заунывно кричала она.

В Эдинбурге зазвонил колокол, призывавший горожан к оружию.

Грубые руки схватили ее за плечи и втащили в комнату. Это был Мортон.

– Как только солдаты спустились поесть, вы устроили непристойную сцену! – сказал он, впившись в нее взглядом.

В первый момент она ничего не поняла. Потом она увидела, что ее корсаж раскрыт, а грудь полностью обнажена. Как это могло случиться? Когда порвался корсаж?

– И вы удивляетесь, что люди называют вас шлюхой? – его голос сочился отвращением. – Вы сами красуетесь голой перед ними! Как после этого можно ожидать должного уважения к королеве?

Потом его взгляд упал на лист бумаги, валявшийся на полу.

– Что это? – спросил он.

Документ! Должно быть, он выпал из ее корсажа. Когда она в исступлении порвала корсаж, то забыла о бумаге, полученной от Босуэлла. Но тогда она забыла обо всем. Теперь она бросилась на пол, чтобы забрать документ до того, как Мортон успеет прочитать его.

– Отдайте его мне, – приказал он.

Мария обнаружила, что смотрит на носок его сапога. Он занес ногу, как будто собираясь пнуть ее в лицо, но она не двинулась с места.

– Отдайте его мне! – повторил он, потом наклонился и рывком поставил ее на ноги. Она скомкала бумагу и сжала ее в кулаке. Он схватил ее руку и попытался разжать пальцы.

– Это мой документ, моя королевская собственность, и я запрещаю вам брать его и даже смотреть на него! – крикнула она. Он рассмеялся.

– Как царственно! Как благородно! Но теперь с этим покончено. Отдайте его мне.

Теперь с этим покончено. Что он имеет в виду?

– Нет.

Он взялся за ее кулак обеими руками и сдавил изо всех сил, словно пытался расколоть орех. Она чувствовала, как хрустят мелкие косточки. Он собирается изувечить ее! Это была правая рука, которой она писала…

– Ну вот! – он наконец разжал ее пальцы и извлек документ, порванный и почти неразборчивый. Потом он расправил лист и стал читать, насмешливо изогнув бровь. – Не стоило рисковать вашей рукой ради этого. Тут нет ничего важного.

– Кроме того, что вы вместе с другими лордами подписали бонд с целью убийства моего мужа!

– Правда? Кто это говорит, Босуэлл? Как это похоже на него – смастерить фальшивый бонд. Он знаток по части фальшивых договоров, вроде того, который он заставил подписать в таверне Эйнсли, с мягким убеждением в виде вина и двухсот солдат!

Он медленно, демонстративно порвал документ и бросил обрывки на пол.

– Думаю, вам пора подкрепиться. У вас помутился разум от голода. Я распоряжусь подать еду, а потом секретарь Мейтленд придет поговорить с вами.

После его ухода Мария упала на колени и собрала клочки бумаги. Возможно, ей удастся сложить их вместе. Что более важно, она должна прочитать документ, чтобы самой знать правду.

Пристыженная, она постаралась прикрыть обнаженную грудь. Почему она порвала корсаж? Она даже не помнила, как это случилось. Неужели у нее действительно помутился рассудок?

Через несколько минут принесли поднос с едой. Мария закуталась в одеяло и медленно съела фрукты и хлеб. У нее не было аппетита, но если она в самом деле так потеряла голову, что начала срывать одежду, то нужно подкрепить силы. После этого она легла и попыталась отдохнуть.

Мария увидела Мейтленда, стоявшего в ногах ее кровати. Солдаты ушли, поднос с едой унесли. Она никак не могла привести мысли в порядок. Видимо, ей каким-то образом удалось заснуть. Она попыталась сесть.

– Мой добрый секретарь, – сказала она. – Вижу, сегодня вы узнали меня.

Он оставил колкость без внимания.

– Сожалею, что пришлось прервать ваш сон. Но лорды попросили меня спросить вас, согласны ли вы оставить Босуэлла. Если вы сделаете это, они готовы восстановить ваши полномочия.

– Восстановить мои полномочия? – спросила она. – Разве я была лишена их – то есть в законном смысле? Так или иначе, можете передать им, что этого не будет. Я никогда не оставлю графа Босуэлла, моего законного мужа.

Мейтленд выглядел сильно удрученным.

– Дорогая мадам, мы давно знакомы, а благодаря моей жене, которая знает вас с детства, мне кажется, что всегда знал вас. Умоляю вас, оставьте его в покое. Поскольку развод с его первой женой был получен под принуждением, он, несомненно, является незаконным, и это можно доказать. Вам больше не нужно цепляться за него. Вы можете освободиться. Теперь вы в безопасности.

– В безопасности? С завывающей толпой снаружи, в полной власти лордов-изменников, – она не сдержала тихий, отчаянный смешок. – Нет. Он мой муж, и я никогда не оставлю его. Я с радостью бы уплыла вместе с ним подальше отсюда, куда ветры отнесут нас.

Лицо Мейтленда еще больше осунулось.

– Значит, все так, как я и опасался. Вы должны узнать правду о нем. Он писал своей первой жене и говорил, что считает вас всего лишь своей наложницей. – Когда Мария промолчала, он добавил: – Он посещал ее в замке Крайтон и продолжал спать с ней.

Она засмеялась ему в лицо:

– Это ложь.

– Значит, вы не оставите его?

– Никогда. А если вам нужна веская причина для этого совета шакалов, которые называют себя лордами, передайте им, что я беременна и ни при каких обстоятельствах не допущу, чтобы этого ребенка называли бастардом, как лорда Джеймса.

Толпа по-прежнему завывала снаружи. Мейтленд печально посмотрел на нее.

– Тогда, боюсь, из-за народного гнева нам придется защищать вас от горожан. А если силы и разум не вернутся к вам в полной мере, то, возможно, будет необходимо избавить вас от тяжкого бремени, которое вы несете. Как видно, корона оказалась слишком тяжелой для вашей стройной шеи.

В тот же вечер Марию с официальным эскортом препроводили в Холируд. Мортон и Атолл сопровождали ее с обеих сторон вместе с отрядом из трехсот пехотинцев. За ними шли лорды и еще тысяча двести солдат. Ее Величеству были оказаны все надлежащие почести, и толпа удовлетворилась этим. В течение дня настроение горожан постепенно становилось более сочувственным, и теперь они славили ее освобождение или спасение от рук злодея. Увидев, что к ней относятся с уважением и она свободно возвращается в свой дворец, они разошлись по домам.

Вернувшись в Холируд, Мария наконец воссоединилась со своими фрейлинами: Мэри Сетон, Мэри Ливингстон Сэмпилл, мадам Райе и двумя новыми, но не менее преданными дамами, заменившими уехавших «Марий», Джейн Кеннеди и Мари Курсель. Они отвели ее наверх в ее покои и помогли переодеться. Подали ужин. У Марии наконец проснулся аппетит, и она могла поесть без страха, находясь среди друзей.

* * *

Марию разбудили посреди ночи.

– Подготовьтесь, – велели они, и это были не голоса ее женщин, а голоса лорда Линдсея и лорда Рутвена.

– Что такое? – она натянула на себя одеяло.

– Нам предстоит поездка. Одевайтесь.

Она огляделась вокруг. Женщин нигде не было видно.

– Куда? Почему?

– Мы не вправе говорить об этом.

– Хорошо, – она выбралась из постели. – Вы позволите мне одеться одной?

Они кивнули и вышли из комнаты – по крайней мере так ей показалось.

Происходившее было похоже на сон или на то, что уже случалось раньше, давным-давно. Ее разбудили и сказали, что она должна приготовиться к поездке в какое-то тайное место…

Она быстро натянула самую прочную одежду и выбрала сапоги для верховой езды. Последней вещью, которая могла понадобиться в дороге, был грубый плащ ржавого цвета. Да, все это уже когда-то было. Ее фрейлины… она должна поговорить с ними, оставить сообщение. Она держала наготове записку для Босуэлла, где кратко сообщала ему о последних событиях и заверяла в своей преданности.

– Пойдемте, – донесся из-за двери голос Рутвена.

– Я иду, – ответила она.

У выхода из прихожей она остановилась. Там стояли фрейлины, которым велели ждать ее. Мария направилась к ним, и Рутвен не стал препятствовать ей.

– Передайте сообщение Бальфуру в замке, – обратилась она к Мэри Сетон. – Скажите ему, что независимо от того, куда меня увезут, он должен хранить верность и не сдавать замок лордам. Позднее я свяжусь с ним. А это для Босуэлла в Данбаре, – она протянула им сложенный листок бумаги без конверта. Ее не волновало, прочитают ли они эту записку. Она любила Босуэлла, и это не было постыдным секретом.

– Пойдемте, – голос Линдсея звучал нетерпеливо. Линдсей – гордый молодой лорд, который осмелился думать, что может сойтись с ее мужем в поединке.

Сжав руки мадам Райе на прощание, она повернулась и направилась к выходу. Когда они спустились по лестнице и вышли во двор, то повернули к задней части дворца. Это было то самое место, где она нагибалась и кралась вместе с Дарнли, когда бежала от своих нынешних спутников, или их отцов, после убийства Риччио. Тогда ее ждали Босуэлл и Хантли, но теперь их не было рядом.

– Седлайте лошадь, – велел Линдсей, старший и более бесцеремонный из ее спутников. Он взял под уздцы незнакомую лошадь и помог ей подняться в седло. Потом он оседлал своего жеребца и подал знак молодому Рутвену. Как будто из ниоткуда появилась группа вооруженных всадников, и по сигналу они рысью поскакали в ночь.

Они направились по дороге к воде, а потом, вместо того чтобы ехать к Лейту, повернули налево и спустились к Куинсферри. У причала ждало судно. они быстро поднялись на борт вместе с лошадями. Переправа прошла без затруднений, и когда они высадились на другом берегу, Мария решила, что они поедут по дороге в Стирлинг. Она предполагала, что ее будут держать в Стирлинге, огромной крепости, которая также служила их штаб-квартирой. Поэтому она удивилась, когда они направились прямо в Данфермлин и не стали останавливаться.

В темноте они проследовали через небольшой город и выехали в чистое поле. В летнем воздухе, который даже сейчас оставался теплым, она слышала трели соловьев. Они въехали в Блэрадамский лес, и Линдсей возглавил отряд – он как будто хорошо знал дорогу. Здесь, под покровом темноты, раздавались другие звуки: уханье сов, визг хорька и вой бродячей собаки где-то в кустах.

К тому времени, когда они выехали на опушку леса с другой стороны, небо на востоке посветлело, и там появилось жемчужно-белое сияние. Впереди Мария видела зыбкий силуэт Бенарти-Хилл, а слева – темные Ломондские холмы. Она услышала гогот диких гусей и внезапно поняла, где находится и куда направляется: в замок Лохлевен.

Ну конечно же! Это был мощный замок на острове посреди глубокого и часто штормистого озера. Но главное, им владела мать лорда Джеймса со своими многочисленными отпрысками, не имевшими отношения к королевской династии. Кроме своего любимого лорда Джеймса, леди Дуглас имела семерых дочерей и троих сыновей. Линдсей был женат на дочери Дугласа, а первая жена старшего Рутвена принадлежала к роду Дугласов. Ее заключение будет семейным делом: надежная фамильная тюрьма, где все тюремщики связаны узами родства и взаимной верности.

Теперь она видела широкую, ровную поверхность озера с прибрежными зарослями камыша и слышала крики гнездившихся там водоплавающих птиц. Она приезжала сюда раньше: они останавливались здесь с Дарнли перед свадьбой и охотились в окрестных холмах, а вечером возвращались на гребной лодке в свое убежище на острове. Оно казалось чудесным уединенным местом – воплощенной мечтой для любовников. Она даже меблировала свои комнаты и украсила их королевскими атрибутами.

У нее вырвался горький смешок, и Рутвен повернул голову, чтобы посмотреть, что ей показалось таким забавным.

«Мои апартаменты ждут меня, – подумала она. – Воплощенная мечта для невесты превратилась в воплощенную мечту для тюремщика».

Они трижды покачали фонарем, и им ответил огонек на острове, расположенном примерно в миле от берега. Потом они взошли на борт небольшой лодки, и двое мускулистых слуг Линдсея заработали веслами. Им понадобилось немного времени на переправу, а сэр Уильям, сводный брат лорда Джеймса и хранитель замка, уже ожидал их на причале. Когда нос лодки прорезал камыши, потревоженные птицы разлетелись вокруг. Вода плескалась почти у самых стен замка, высоких и грозно нависавших над озером.

– Добро пожаловать, – с поклоном произнес сэр Уильям, тяжело отдуваясь. Он был больным человеком, вспомнила Мария, и ему постоянно приходилось посылать за лекарствами от грудной жабы и хронического кашля. Хотя он находился примерно в таком же возрасте, как и лорд Джеймс, ему не хватало внушительности и крепкого телосложения своего единоутробного брата, в отличие от леди Дуглас, которая тоже стояла на причале.

Мария встречалась с ней раньше, и хотя леди Дуглас всегда держалась любезно и старалась сделать ее пребывание в Лохлевене по возможности уютным, между двумя женщинами существовало скрытое соперничество. Обе отличались красотой, но одна находилась в расцвете лет, а другая уже клонилась к закату. Сейчас леди Дуглас улыбалась ей и приветствовала своего зятя Линдсея.

– У нас есть приказ на заключение Ее Величества под стражу, подписанный Мортоном, который выступает от имени лордов Конгрегации в отсутствие лорда Джеймса, – сказал Линдсей.

Сэр Уильям взял документ дрожащей рукой и поднес его к глазам в тусклом утреннем свете. Он уже сложил его и собирался убрать в карман, когда Мария попросила:

– Могу я услышать приказ? Я имею право знать, что там написано.

– Ох… да. Там написано: «Вышеупомянутый лорд Уильям Дуглас должен надежно охранять Ее Величество в замке Лохлевен. Ее нужно содержать с удобствами и не причинять ей вреда до тех пор, пока она не согласится на развод со своим фальшивым мужем, графом Босуэллом, злодеем, насильником и убийцей, который стремится найти и погубить невинного младенца, принца Якова, как он сделал с его отцом, и таким образом, с помощью новых злодейств и тирании, наконец узурпировать корону и верховную власть в этом королевстве».

Она рассмеялась:

– Вы сами держите принца в Стирлинге, а что касается убийц и злодеев – что ж, милорды Линдсей и Рутвен, я видела ваши кинжалы, когда убивали Риччио. Насколько я помню, я оправдала вас и Мортона в этом преступлении, когда вы находились в моей власти.

Рутвен выступил вперед и взял ее под локоть:

– Довольно об этом. Это было до того, как вы повредились в уме из-за чародейства графа Босуэлла.

Мария снова рассмеялась, на этот раз с отчаянием.

– Видите? – многозначительно произнес Рутвен. – Мы должны проводить ее туда, где она сможет отдохнуть.

– Да-да, – отозвался сэр Уильям и возглавил путь.

Когда они миновали укрепленные ворота, Мария увидела, что ее ведут не в знакомые апартаменты в квадратной башне, а через зеленую лужайку на внутреннем дворе к круглой башне, расположенной по диагонали в юго-восточном углу крепости. Леди Дуглас отперла прочную деревянную дверь и жестом пригласила их войти.

Внутри было темно и пахло плесенью. На первом этаже находилась комната с самой простой мебелью: грубо сколоченным столом, тремя табуретами и двумя оплывшими свечами в старинных подсвечниках из гнутого железа.

– Спальня наверху, – сказала леди Дуглас.

Мария стала медленно подниматься по спиральной лестнице, держась за веревку, заменявшую перила. Вскоре перед ней открылась аскетическая комната с односпальной кроватью в углу. Свет едва проникал в узкое окно, и никто не постелил даже камышовой циновки на полу. Леди Дуглас стояла за ее спиной со свечой в руке.

– Вот как вы принимаете гостей? – тихо спросила Мария. Где ее балдахин, где кушетка из черного дерева? Скорее всего, украдены. Эта комнатка в башне была обставлена еще более скудно, чем в замке Данбар, куда ее отвез Босуэлл. Но тогда все было по-другому, потому что он находился там и ей не нужно было ничего больше.

Леди Дуглас смущенно отвела взгляд. Внезапно в комнате появился еще один человек, поднявшийся по лестнице. Это был молодой мужчина примерно такого же возраста, как сама Мария, с большими голубыми глазами, окаймленными густыми черными ресницами.

– Говорят, вы можете послать за двумя вашими фрейлинами, – сказал он. – И за врачом или секретарем.

– Это Джордж, мой младший сын, – сказала леди Дуглас.

Один из них. Еще один враг. Но он был красив, с волнистыми темными волосами и румяным лицом. Какими разными выглядели все члены этой семьи!

Мария испытала облегчение.

– Передайте, что я хочу пригласить Мэри Сетон и… – только не Мэри Ливингстон Сэмпилл, у нее имелись семейные обязанности, – … и Джейн Кеннеди, а также моего секретаря Клода Нау.

– С радостью, Ваше Величество, – звонко ответил Джордж. Может быть, он насмехается над ней? Но она слишком устала и исстрадалась, чтобы беспокоиться об этом.

Мария опустилась на узкую кровать и согнула ноги в коленях. Эта комната как будто тоже начала вращаться вокруг нее, с потолочной балкой, как ступицей огромного колеса. Вода снаружи плескалась у камней башни, и она чувствовала запах водорослей. Стены комнаты на первом этаже отсырели и заплесневели. Подходящее место для заключенной. Все равно что оказаться в море.

В море… В море с Босуэллом… Она провалилась в глубокий сон.

XXXV

Босуэлл сидел в своей комнате в Данбаре, уронив голову на руки. Он должен был уже крепко спать в это время, в ту ночь, когда он больше устал, чем когда-либо еще в своей жизни. Но он так измучился, что не позволял себе прилечь.

Он потерпел поражение. Он проиграл битву без единого выстрела. Такая возможность даже не приходила ему в голову. Он был готов умереть, но не бежать с поля боя. А Мария… что она должна подумать? О, она храбрая и сообразительная и не позволит запугать себя, но сейчас она среди врагов, где никто не будет внимать ее мольбам и даже не польстится на взятку. Сдержат ли они свое обещание? Он хорошо знал их и знал ответ на этот вопрос.

Для подкупа нет никакой возможности, так как сейчас лорды держат все под контролем. Мария должна получить их разрешение даже для того, чтобы пользоваться собственными вещами. Лишь в том случае, если люди восстанут и потребуют ее освобождения… Но нет, их гордый дух умер под пятой Нокса и ему подобных. Нокс требовал ее смерти и говорил, что даже публичная казнь не будет достаточно жестоким наказанием, что ее нужно бросить на растерзание голодным псам, как библейскую Иезавель. Ласковый добрый Нокс, демонстрирующий всем свою любовь к Господу.

Что случилось с Хантли и Гамильтоном? Почему они не пришли?

«Я могу собрать войска, если буду действовать быстро, – подумал он. – Осталось еще много людей, верных королеве. Тогда мы сможем взять Эдинбург приступом и освободить ее.

Эдинбург. Там они владеют всем, кроме замка. Бальфур все еще удерживает его для нас.

Мне нужно забрать личные вещи из моих покоев: титульные грамоты и патент, делающие меня герцогом Оркнейским и лордом Шетландским, брачный контракт, мою шкатулку и драгоценности…»

Он наполнил бокал вином и выпил залпом. Вместо того чтобы прояснить мысли, оно ударило в голову. На мгновение его пронзил страх, но потом все прошло. Он послал за Джорди Далглишем и велел ему отправиться в Эдинбургский замок, чтобы забрать его вещи и документы из старых покоев.

* * *

Мортон подстригал бороду. В последнее время она слишком разрослась, и его любовница жаловалась на это. Она любила запускать в нее пальцы, но говорила, что теперь борода стала похожа на терновый куст. Женщины! Иногда они так упрямы и падки на критику. Но если это делало ее счастливой и более готовой ублажать его в постели, он не возражал против такой сделки.

Цирюльник, подстригавший его бороду, пытался неназойливо расспрашивать его о последних событиях.

– Чудесный день, милорд, не правда ли? Июнь в этом году такой жаркий, а вам приходится сражаться под палящим солнцем. Битва… да, мне говорили, что это была вовсе не битва, а противостояние. А королева… говорят, солдаты грубо обошлись с ней по пути в Эдинбург. Ей вроде бы пришлось проехать Кирк-о-Филд… н-да, печальное зрелище. Знаю, она была очень расстроена.

– Вот как? – спросил Мортон. – Вы видели ее?

– Нет, меня там не было, – признал он.

– Ага, – отозвался Мортон и сделал вид, что он не понял скрытого вопроса. Цирюльник приподнял подбородок Мортона и начал аккуратно подбривать его там, где волосы цеплялись за воротник. Было приятно избавиться от них. Мортон расслабился.

– А королева?..

– Она в безопасности и отдыхает, – заверил Мортон.

Маленькие завитки волос валялись повсюду на полу. Цирюльник взял метлу и совок и стал подметать их.

– Чтобы ведьмы, не дай Бог, не завладели ими, – попытался пошутить он.

Мортон даже не улыбнулся. Вокруг было слишком много ведьм – осторожность и впрямь не помешает. Но почему цирюльник упомянул об этом? Может быть, он работает на одну из них?

– На дне озера Нор лежит много ведьм, – многозначительно заметил он.

Цирюльник встряхнул полотенце, лежавшее на плечах Мортона.

– Ну вот, – сказал он и взбил гребнем короткую, поредевшую бороду. – Как вам нравится?

Мортон пробежал пальцами по бороде:

– Стало полегче. Как раз для летней жары.

Он запустил руку в кошель и вручил цирюльнику обычную плату. Ему хотелось отделаться от этого типа вместе с его вопросами.

Сейчас лучше не задавать лишних вопросов – по крайней мере до тех пор, пока положение не прояснится. Все произошло так быстро, что требовалось некоторое время для размышления.

Вернувшись к себе, Мортон стал выбирать одежду для ясного солнечного дня. Обычно он носил черное, но сегодня ему хотелось надеть что-нибудь поярче. Увы, когда он стал лордом Конгрегации, то основательно почистил свой гардероб и избавился от всех желтых, красных и лиловых оттенков. Сегодня он жалел, что не сохранил хотя бы два-три камзола для яркого июньского дня, когда дух парил высоко и хотелось чувствовать себя свободным.

У него имелась алая ночная рубашка, которую он носил, когда встречался с миссис Кален, пока ее муж, капитан стражи, находился в отлучке. При мысли о миссис Кален он испытал приятное возбуждение. В то же время он мысленно потешался над ситуацией. Было очень забавно демонстрировать возмущение преступной связью между Босуэллом и королевой и требовать наказания за супружескую измену.

Капитан становился обузой для них. Он слишком часто оставался дома. Возможно, настало время отправить его за пределы города с ответственным поручением от лордов Конгрегации. Могло даже выясниться, что капитан оказался предателем, а потому недостоин жизни.

Мортон достал вышитую накидку с маленькими алыми цветами на тусклом серовато-коричневом фоне. Он надел ее и с удовлетворением отметил, что теперь его борода лишь касается накрахмаленного воротника.

В дверь неожиданно постучали.

– Лорд Мортон! – позвал взволнованный голос, и Арчибальд Дуглас вошел в комнату. Его глаза блестели. – Мы кое-что обнаружили. Это настоящая находка для нас… Бальфур застиг врасплох слугу Босуэлла, проникшего в апартаменты своего хозяина в замке. Парню удалось бежать, но мы поймали его.

– Кто это был?

– Его портной, Джорди Далглиш. По его словам, он вернулся за одеждой Босуэлла. Но бессонная ночь в Тулботе заставила его изменить свое мнение. А может быть, это был вид «испанского воротника», или «железных сапог», или «веселых тисков»…

Взгляд Арчибальда стал мечтательным – он наслаждался жестокостью и хитроумными пыточными инструментами, каждый из которых был предназначен для отдельной части тела или органа.

– И?.. – подбодрил его Мортон. Арчибальд покинул мир своих грез.

– Он отвел нас в маленький дом на Поттероу, за стеной, и передал нам вот это.

Арчибальд достал изукрашенный серебряный ларец с переплетающимися инициалами FF и почтительно поставил его перед хозяином.

– Что внутри? – спросил Мортон и наклонился, чтобы осмотреть замок.

– Очевидно, нечто очень ценное для лорда Босуэлла. Там еще была другая шкатулка с королевскими патентами и документами на различные земельные владения и отцовское наследство. Думаю, они чрезвычайно важны для него, иначе он бы не стал рисковать жизнью слуги.

– Он не знал, что рискует собственной жизнью, – сказал Мортон. – Как ты помнишь, он не знал и о том, что Бальфур перешел на нашу сторону. Несомненно, он полагал, что Далглиш придет и уйдет незамеченным.

Мортон перевернул шкатулку. Внутри что-то перекатывалось с глухим звуком, словно пачка документов. Значит, там не было драгоценностей, иначе он бы услышал характерный стук.

– Разбейте ее, – предложил Арчибальд.

– Нет, – ответил Мортон. – Будет разумно провести небольшую церемонию, когда мы вскроем ларец перед свидетелями и опишем содержимое. Разумеется, перед нашими собственными свидетелями. Иди и скажи лордам, что им нужно как можно скорее собраться здесь.

Пока Мортон ждал, он поставил серебряный ларец на мраморный столик на втором этаже. Он расхаживал по комнате, озадаченно поглядывая в окно. Вчерашняя толпа рассеялась, и Эдинбург выглядел как обычно. Решение удалить королеву из города было правильным. Теперь никто не мог добраться за нее – ни кровожадная толпа, ни Босуэлл, ее герой-спаситель. Она останется там, пока они не решат, что с ней делать, и пока не вернется лорд Джеймс, который поможет им принять решение. Босуэлла нужно казнить как можно скорее, чтобы заткнуть ему рот. Хотя документ с именами, который он так опрометчиво отдал королеве, уничтожили, в его голове хранилось достаточно сведений об убийцах короля, чтобы разрушить позицию оскорбленной невинности, которой придерживались лорды.

Мортон расхаживал по комнате. Он любил свой городской дом и все, что находилось внутри, от стрельчатых окон на втором этаже до инкрустированного деревянного узора в прихожей внизу. Бог, несомненно, был милостив к нему.

Во второй половине дня одиннадцать лордов Конгрегации собрались вокруг мраморного столика. Разумеется, там были Мейтленд и три графа – Атолл, Мар и Гленкерн. Лорды Хоум, Семпилл – отец мужа Мэри Ливингстон – и Санкуайр пришли вместе с мастером Грэмом, лэрдом Туллибардена, и Эндрю Дугласом.

Блестящий серебряный ларец был похож на миниатюрный сундук. Мортон перепробовал несколько ключей, полученных от эдинбургского кузнеца, но ни один не подошел к замку, имевшему необычный вид. Поэтому он взял молоток и зубило и взломал ларец. Он немного повредил петли, но это не помешало ему откинуть крышку и увидеть пачку сложенных бумаг и писем внутри.

– Ага, – произнес он. – Документы! Давайте посмотрим, что это такое.

Он стал быстро разворачивать бумаги. Его лицо разочарованно вытянулось.

– Длинное французское стихотворение, – сказал он, отложил лист в сторону и взял следующий.

– Письмо, написанное по-французски. Что-то… что-то связанное с его слугой, – он уронил письмо на стол.

– Теперь следующее… – еще одно письмо на французском. Он пробежал глазами содержание. Оно оказалось еще более скучным, чем предыдущее, со ссылками на античных персонажей, таких как Медея.

Любовные письма. Мортон пал духом и чувствовал себя глупцом из-за того, что собрал всех лордов, чтобы посмотреть на пачку любовных писем.

Он взялся за следующее письмо, тоже на французском языке, где упоминался граф Леннокс. Оно имело отношение к его вассалам.

Следующий лист бумаги оказался брачным контрактом. Он был датирован 5 апреля 1567 года, в нем Мария обещала выйти замуж за Босуэлла. Разумеется, контракт тоже был составлен по-французски. Что ж, неудивительно, что Босуэлл хранил его. Это был юридический документ, доказывающий ее намерения.

– Какая там дата? – спросил Мейтленд.

– Пятое апреля, – машинально ответил Мортон и вдруг понял. – За три недели до «похищения»! Это доказывает, что оно было фальшивым! Они находились в сговоре с королевой!

Он с энтузиазмом взял следующее письмо. На этот раз некоторые фразы бросились ему в глаза.

– «… а потому заверяли меня в том, что это безрассудное предприятие и что в моем положении я никогда не смогу выйти замуж за вас, притом что, будучи женатым человеком, вы безраздельно завладели моими чувствами…»

Он переглянулся с другими лордами и схватил следующее письмо, очень длинное, написанное на нескольких листах бумаги. Его лицо сначала побледнело, потом покраснело.

– Господи! – выпалил он. – Это письмо… странный кошмар, лихорадочный и бессвязный, но оно доказывает… Боже милосердный!

– Читайте! – велел Мейтленд.

– Не могу, оно слишком длинное. Но если вы будете читать его по очереди, постарайтесь не повредить его и не смазать чернила. Там сказано – о, только послушайте: «В итоге я поняла, что он очень подозрителен, но доверяет мне и отправится туда, куда я скажу… Увы! Я никогда никого не обманывала, но вы стали тому причиной… Я всецело доверяюсь вашей воле: сообщите, что вы собираетесь делать, и, что бы ни случилось, я буду слушаться вас…»

Мейтленд хмыкнул:

– Это ничего не значит. Там не упомянуто никаких имен. Кстати, там есть адрес, дата или подпись?

– Нет, – признал Мортон.

– Если бы вы писали письмо любовнице, то стали бы подписывать его? – с ухмылкой осведомился граф Атолл.

– Нет, – снова ответил Мортон, написавший много таких писем. – Но тут сказано больше – тут упомянут королевский титул: «Король послал за Иоакимом и спросил его, почему я не поселилась рядом с ним».

– Снова слишком расплывчато, – сказал Эрскин. – Это может означать что угодно. Между прочим, письмо могло быть написано служанкой.

– Только не это, – торжествующе произнес Мортон. – «Для того чтобы заручиться его доверием, мне пришлось изобразить расположение к нему. Поэтому, когда он стал добиваться обещания, что после его выздоровления мы будем спать в одной постели, я согласилась при условии, что его мнение останется неизменным».

– Ну и что? – спросил Эрскин. – Это лишь доказывает, что письмо написано королевой.

– А почему она сообщает о таких вещах Босуэллу? Вот почему: «Простите, если я пишу не слишком связно: я очень тревожусь, но рада обратиться к вам хотя бы в письменном виде, пока все спят. Сейчас я представляю то, чего хочу больше всего на свете: лежать в ваших объятиях, быть вместе с самым дорогим человеком, ради которого я сейчас молю Господа уберечь его от всякого зла».

– Значит, они были любовниками, и она рассматривает Бога как некоего небесного хранителя, – сказал Гленкерн. – Забавно, но все уже подозревали это.

– Подозревали и доказали – не одно и то же. Это доказывает, что они были любовниками еще до смерти Дарнли и что она отправилась в Глазго с тайными намерениями. Вот почему она привезла короля обратно. У них был план!

– Похоже на то, – признал граф Атолл.

Он протянул руку и взял очередной документ. Лорды провели остаток вечера, читая письма и радостно обмениваясь избранными фразами, словно обнаруженными сокровищами.

– «После отъезда оттуда, где я оставила свое сердце, нетрудно судить о моем состоянии…»

– «Но не бойтесь: я не изменю своей цели и останусь верна вам».

– «Итак, дорогой мой, я хочу сказать, что не поступлюсь ни честью, ни совестью, ни опасностью, ни величием…»

Они широко улыбались и хихикали.

– Звучит как откровения влюбленного ребенка, – заметил лорд Хоум. – Но, как известно, Босуэлл умеет распалять женские страсти. И все же: как мы узнаем, что все эти письма написаны королевой? Он покорял многих женщин, и, судя по всему, ему нравилось хранить их письма и наслаждаться своими подвигами. Или оставлять их на видном месте, чтобы вызвать ревность у очередной пассии. Подозреваю, в этом заключалось их настоящее предназначение.

– Какой бы цели они ни служили для графа, нам они послужат еще лучше. Благодаря этим письмам, джентльмены, мы получаем полное право держать королеву в заключении.

– О, послушайте! – воскликнул Эрскин. – Не может быть, чтобы королева написала это письмо, оно слишком жалостливое и подобострастное: «Пусть Бог простит вас, мой единственный друг, и дарует вам удачу и благополучие, которого ваша скромная и верная возлюбленная желает вам от всей души и надеется вскоре стать более важной особой для вас в награду за свои труды и горести. Уже очень поздно, хотя я никогда не устану писать вам, однако я должна закончить на этом, целуя ваши руки». Возможно, это от той норвежской женщины, которая отправилась за ним в Шотландию и долго околачивалась здесь, – со смехом добавил он.

– Джентльмены, полагаю, что мы должны предъявить всему миру эти шокирующие доказательства, – сурово произнес Мортон. – Королева собственноручно сообщает о заговоре между нею и Босуэллом с целью убить несчастного короля. Все согласны?

Лорды молча кивнули.

После того как остальные разошлись по домам, Мейтленд и Арчибальд немного задержались. Мейтленд дружески положил руку на плечо Мортону.

– Давайте не забывать о том, что это мы запланировали гибель короля, или, по крайней мере, рассматривали такую возможность. Можно легко забыть об этом и перепутать наши показания с новыми уликами.

– Возможно, мы подписали тот документ и встретились в Уиттингеме, но правда в том, что мы не убивали короля, – упрямо возразил Мортон.

– Ну что же, – отозвался Мейтленд. – Но интересно, кто же это сделал? Я хочу сказать, на самом деле?

* * *

Лорды торжественной процессией прошли по Кэнонгейту, хотя их радостное настроение не вязалось с постными лицами. Они направлялись в королевские апартаменты в Холируде, чтобы провести досмотр и очистить их от лишних вещей. Правление королевы закончилось.

Их было шестеро: Мейтленд, Мортон, Эрскин, Атолл, Гленкерн и Дуглас. Слухи быстро распространились, и вскоре за ними собралась толпа горожан, надеявшихся на легкую добычу или хотя бы на развлечение в этот погожий июньский день. С тех пор как реформистская церковь отменила майские празднества, представления с участием Робин Гуда и буйные ярмарки, люди изголодались по таким забавам.

Лорды оставили толпу позади, когда вошли во дворец, но позволили людям остаться во дворе. Они поднялись по парадной лестнице и начали весело перечислять разные места, где совершались низости и злодейства, создавая протестантское подобие крестного пути. «Смотрите, вот сундук, где лежал труп Риччио после того, как его закололи». «А вон площадка, с которой его сбросили вниз». «Вот комната, где Джон Нокс довел королеву до слез». «Здесь он упрекал глупых фрейлин в их суетности». «Здесь был нанесен первый удар Риччио». «А вон лестница, по которой поднялся Дарнли».

Три личные комнаты Марии стояли пустыми, но все вещи оставались на своих местах. Полированный стол (тот самый, который опрокинулся на королеву) находился в маленькой комнате, совершенно голый, не считая двух подсвечников. Ее кровать была тщательно убрана, желто-зеленые шелковые покрывала с зеленой бахромой свисали до самого пола. На ее маленьком письменном столе с инкрустацией из перламутра и слоновой кости стояла костяная подставка для перьев и чернил и серебряная шкатулка, накрытая зеленым бархатом. Все находилось в полном порядке, и, даже не глядя, они знали, что содержимое шкатулки будет аккуратно рассортировано и перевязано алой ленточкой.

На стене над аналоем висело распятие, обрамленное двумя свечами. Рядом находился маленький образ Девы Марии в серебряной рамке.

Возле другой стены стояли большие окованные сундуки, запертые на замок, и два шкафчика, расписанные цветами и птицами, на одном из которых лежало ручное зеркало.

Мужчины молча переглянулись. По привычке они говорили тихо из уважения к монарху, следили за своей осанкой и держали шляпы в руках. Присутствие Марии наполняло комнату: на какое-то мгновение показалось невозможным, что ее здесь нет. Потом факт ее отсутствия дошел до них, и оно показалось нелепым и неестественным.

Все это принадлежало им, и они могли делать, что хотели.

Все, что хотели.

Гленкерн первым приступил к действию. Он схватил шкафчик для письменных принадлежностей, расписанный сценами из истории Купидона и Психеи, и стал дергать за ручки. Когда они не поддались, он поднял шкафчик над головой и обрушил на пол.

– Это из Франции! – заявил он. – Французская шлюха привезла его с собой!

Мейтленд поморщился:

– Не было необходимости ломать его.

– Давайте посмотрим, что внутри! – Гленкерн наклонился и попытался выдвинуть внутренние ящички. Когда его усилия снова оказались тщетными, он принялся лягать их сапогами и расщепил тонкие планки.

– Ага! – он вывалил содержимое на пол. Там было много сложенных писем и документов.

– Французское дерьмо! – воскликнул он. – Смотрите, все они написаны по-французски!

– Да, Гленкерн, – сказал Мейтленд. – Этого следовало ожидать от человека, который отправляет письма во Францию. Большинство людей умеет читать по-французски, – многозначительно добавил он, зная о том, что Гленкерн не обладает таким умением. Он поднял письма и быстро просмотрел их.

– Это копия письма, отправленного Екатерине Медичи… Это послание ее крестной дочери, маленькой Марии Д’Эльбеф… А это письмо ее тете, аббатисе…

Гленкерн вывалил на пол другие бумаги.

– Смотрите, это ее шифры! Только посмотрите! – он изумленно повысил голос. – Здесь не меньше шестидесяти штук!

Мейтленд взял несколько листов.

– Значит, вот что делал Риччио. Переводил ее корреспонденцию. Утомительная, кропотливая работа. Неудивительно, что она так горевала по нему. Ни у кого другого не хватило бы терпения на такое… во всяком случае не у меня. Мы не пользовались такими шифрами, когда я еще состоял у нее на службе.

– Интересно, почему вообще нужно было пользоваться шифрами? – проворчал Мортон. – Они нужны только шпионам и тем, кто занимается грязной работой.

Он скорчил гримасу и зашагал по комнате, время от времени останавливаясь, чтобы потрогать гобелены или бархатные покрывала. Эта вышивка будет неплохо смотреться в его прихожей.

– Интересно, почему она не пользовалась шифрами в своей переписке с Босуэллом? – спросил Гленкерн. – Где они были, когда она нуждалась в них?

– Э, страсть заставила ее забыть обо всем, – со смехом отозвался граф Атолл. – Можете ли вы представить, как она писала «сердце мое, душа моя, ты обещал, что мы будем вместе всю ночь» и при этом думала, как бы заменить «с» на «2», «е» на «у», и так далее?

Мужчины разразились хохотом, а граф Атолл упал на кровать. Он схватил подушку и страстно обнял ее. Потом он перекатился на бок и начал двигать бедрами взад-вперед, восклицая фальцетом:

– О, лорд Босуэлл, прекратите, прекратите, о-о, не останавливайтесь…

– Как вы думаете, где это случилось впервые? – спросил Эрскин. – Здесь?

– Это обитель зла, так что, возможно, вы правы, – ответил Мейтленд. – Я не могу удержаться от мысли, что, когда она впервые вошла сюда, этот день стал для нее роковым. Дворец как будто погрузил ее в пучину зла.

Мортон аккуратно свернул гобелен и убрал его, чтобы потом унести с собой.

– Полно вам, – сказал он. – Разве вы считаете, что если бы она обосновалась в Фолклендском дворце или Эдинбургском замке, то все сложилось бы по-другому?

– Не знаю, что и думать. Я знаю лишь одно – события здесь начали развиваться с какой-то дьявольской быстротой.

Мейтленд повернулся к окну, выходившему во двор. Люди по-прежнему стояли там в надежде на какое-нибудь развлечение.

– Здесь она слушала музыку, которую люди исполняли для нее сразу же после того, как она приехала, – он покачал головой. – Мне казалось, что она старалась понять их.

– Похоть стала причиной ее падения, – тоном праведника произнес Мортон.

– Все не так просто, – Мейтленд посмотрел на него. – Брачный обряд превращает похоть в законное супружество. Если бы одно сластолюбие могло стать причиной падения для человека, то среди нас не было бы того, кто не оказался бы в заключении в замке Лохлевен.

– Только лорд Джеймс остался бы на свободе! – пошутил граф Мар в попытке восстановить атмосферу веселья, нарушенную Мейтлендом.

– Даже Нокс не избежал бы этой участи, – подхватил Атолл. – Я слышал, он вовсю пользуется своей молодой женой. А когда он ухаживал за ней, то сам наряжался, как французская шлюха!

– Смотрите! – Мортон вскрыл запертые ящики разрисованных шкафчиков и стал вынимать шкатулки с драгоценностями. Он сломал замки и высыпал содержимое на бархатное покрывало на столе.

Здесь было все: ее личные украшения, часы, кольца, броши и ожерелья, ее семейные талисманы – «Большой Гарри» и бусы из черного жемчуга. Мортон благоговейно поднял жемчужное ожерелье, такое длинное, что ему пришлось раскинуть руки, чтобы вытянуть его во всю длину.

– Я помню, как она носила эти жемчуга, – сказал Эрскин. – Боже, как она любила их!

– А теперь они принадлежат нам, – пробормотал Мортон и облизнул губы. – Вернее, Шотландии. Подумайте о том, сколько денег они принесут в казну.

Внезапно у Мейтленда появилась идея.

– Я знаю человека, который любит жемчуг еще больше, чем наша королева, – сказал он. – Это королева Англии. Могу поклясться, что она хорошо заплатит за такую редкость. Нужно обратиться к ней с предложением.

– Вот что еще нужно открыть! – крикнул Дуглас и сорвал бархатное покрывало с серебряного ларца. Мортон с готовностью взялся за молоток и зубило. Вскоре крышка соскочила с петель.

Внутри лежали маленькие пакеты, завернутые в шелк. Мортон с трудом мог управиться с такими мелкими предметами. Наконец ему удалось развернуть один пакет. Оттуда выпала миниатюра, которая упала на пол и разбилась, прежде чем он успел поймать ее. Раздосадованный, он собрал кусочки и попытался сложить их вместе.

– Похоже на портрет Франциска, – проговорил он.

Остальные предметы оказались миниатюрными портретами ее французской семьи, Дарнли и Елизаветы. Миниатюры Дарнли и Елизаветы были встречены неловким молчанием.

– Почему она сохранила их? – спросил Гленкерн.

– Она хитроумна, – сказал Мортон. – Как видите, тут нет ни одного портрета Босуэлла.

Он убрал миниатюры и вернулся к столу с драгоценностями. Пока он пожирал взглядом самоцветы, остальные принялись систематически опустошать ящики и сундуки. Потом Гленкерн вскинул голову и закатил глаза.

– Папистская часовня! – неожиданно воскликнул он. – Ее нужно разрушить!

– Да! – вскричал Дуглас. – Сердце и душа ее нечестивой веры! Сегодня воскресенье, как раз подходящий день, чтобы избавиться от этой скверны!

Вместе они выбежали из покоев королевы и направились к часовне. Завернув за угол, они увидели распахнутые двери католической молельни, не имевшей скромности даже для того, чтобы прикрыться от их взглядов, и бесстыдно обнажившей свое чрево, словно вавилонская блудница. Двое мужчин с воплями устремились внутрь и начали срывать стенные занавеси. Потом они опрокинули алтарь, открыли ковчег, где хранились освященные облатки для причастия, и разбросали их по полу. Тут Гленкерна посетила интересная мысль. Набрав пригоршню облаток, он выбросил их в окно, где собралась толпа горожан. Люди со смехом ринулись вперед, стали хватать священные хлебцы и швыряться ими друг в друга.

– Избавьтесь от этой мерзости! – крикнул Дуглас и пнул резную деревянную панель у основания алтаря. Гленкерн отдирал резные украшения из слоновой кости, разбивал статуи святых и крушил витражи из разноцветного стекла. Через несколько минут часовня превратилась в груду руин.

– Нокс бы гордился нами, – произнес Дуглас. – Он всегда говорил: «Срубите дерево, иначе птицы снова угнездятся на его ветвях». Это дерево срублено!

Остальные четверо ждали их у дверей королевских покоев, тяжело нагруженные вышитыми покрывалами, гобеленами, драгоценностями, посудой и картинами.

– Возьмите что хотите и пойдем отсюда, – обратились они к разрушителям часовни.

Среди трофеев Мейтленда находилось распятие из слоновой кости, снятое со стены. Он собирался послать его Марии в Лохлевен. Старинное распятие прибыло из Франции и, несомненно, имело какую-то особую ценность для нее.

– Мортон, вы собираетесь отослать королеве ее миниатюры? – спросил он. – Они ничего не стоят, и я не представляю, как вы можете получать удовольствие от созерцания портрета лорда Дарнли.

Мортон сердито посмотрел на него. Пожалуй, Мейтленд заставил бы его вернуть и рубиновую черепашку… если бы видел, как он сунул ее в карман.

– Разумеется, – раздраженно буркнул он.

XXXVI

Казалось, что для Марии уже не будет никакого пробуждения. Морские сны о Босуэлле смешивались с другими снами о замке Стирлинг и о человеке, который наполовину был лордом Джеймсом и наполовину Дарнли, снами о лютых ветрах и скачках на пони из далекого детства. Жена лорда Линдсея несла стражу у ее постели до тех пор, пока через два дня не прибыли ее фрейлины с узлами одежды, молитвенниками и лекарствами.

– Она находилась в таком состоянии после того, как приехала сюда, – тихо сказала леди Линдсей и показала им королеву, по-прежнему лежавшую в постели. – Она не ела и не вставала.

Женщина казалась искренне озабоченной. Мэри Сетон подошла к кровати и молча встала у изголовья, глядя на свою госпожу, с которой ей приходилось бывать в разных местах на протяжении многих лет. Она видела, каким белым и почти бескровным стало лицо королевы, как неподвижно она лежала. Казалось, она погрузилась в нечто более глубокое, чем крепкий сон.

Мэри опустилась на колени и взяла Марию за руку. Рука была вялой и холодной. Она сжала ее и попыталась растереть. Потом она отвела назад спутанные волосы королевы и помассировала ей виски.

– Ваше Величество, – прошептала она ей на ухо. – Мы пришли помочь вам.

Мария никак не дала понять, что слышит ее, и ее глаза оставались плотно закрытыми.

– Здесь очень сыро, – сказала Мэри Сетон. – И слишком холодно, хотя на улице тепло и светит солнце. Мы можем развести огонь?

Леди Линдсей кивнула.

– Вы также можете получить любую еду, какую пожелаете. Мы приносили бульон и хлеб, но она отказывалась есть. Моя мать говорит, это потому, что она поклялась не прикасаться к еде, пока не воссоединится со своим мужем, однако, по-моему, это фантазии. Королева произносила его имя во сне, но не ела потому, что она больна. Когда ее привезли сюда, она не спала уже несколько дней, и это сказалось на ее состоянии.

Леди Линдсей ушла, чтобы распорядиться о дровах для камина, а Мэри Сетон повернулась к Джейн Кеннеди и Клоду Нау:

– Возможно, даже к лучшему, что сейчас она ничего не слышит и даже ни о чем не думает. Ей уже слишком много пришлось услышать.

Верные слуги поддерживали огонь, разгонявший холод и сырость, и предлагали своей госпоже еду каждые несколько часов, когда им казалось, что она приходит в себя. Между тем они ходили по комнатам, распаковывали вещи, которые привезли с собой, и пытались сделать скудную обстановку как можно более уютной. Мэри Сетон повесила на стену распятие, которое Мейтленд тайком передал ей перед отъездом.

Дни проходили за днями, и новости из внешнего мира пролетали над озером, словно стаи диких гусей. Лорды схватили одного из слуг Босуэлла, когда тот пытался забрать его документы и драгоценности. Смельчак направился за добычей прямо во вражеское гнездо, словно чайка, ныряющая в море за рыбой. Документы служили важной уликой, особенно для изобличения королевы. Между тем Босуэлл оставался на свободе: по крайней мере лорды сдержали обещание, данное королеве, не преследовать его сразу же после боя. Он пытался собрать новую армию, чтобы прийти ей на помощь. Для этого он отправился сначала в Приграничье, а потом на запад для переговоров с Гамильтонами и другими верными лордами.

Но потом лорды Конгрегации внезапно назначили награду в тысячу крон за его голову по наущению реформистской церкви и Нокса, который объявил постыдным тот факт, что разбойник остается безнаказанным. Через несколько дней они издали предписание, повелевавшее ему явиться в Тулбот двадцать второго июня для ответа на тройное обвинение в убийстве короля, похищении королевы и ее принуждении к незаконному браку с ним. В противном случае его должны были объявить вне закона и лишить всех титулов и собственности. К тому времени он оставил Данбар и отправился на север, все еще пытаясь собрать войска.

Французы проявили интерес к опеке над маленьким принцем, но то же самое сделали и англичане. И те, и другие утверждали, что выполняют свой долг как крестные родители ребенка.

Обо всех этих новостях шептались в маленькой комнате круглой башни, но королева по-прежнему ничего не слышала. Никакая весть от Босуэлла не могла проникнуть за прочную преграду вокруг его пленной жены.

Когда наконец сознание вернулось к Марии, она увидела на стене знакомое распятие, словно парившее на фоне темного камня. Казалось, оно тянулось к ней и говорило, что она находится дома и в безопасности. Она снова закрыла глаза и задремала в надежде вернуться туда, откуда пришла и где теперь находилось единственное спокойное место для нее. Но полностью погрузиться в это состояние ей не удалось, она осталась плыть недалеко от поверхности: глубина не хотела принимать ее в свои объятия. Она слышала голоса – не призрачные голоса из сна, а настоящие: приглушенные, ласковые, настойчивые.

– Кажется, лодка возвращается…

– Нужно заштопать это платье… – тихий женский голос.

– В письме сказано, что может прибыть гонец из Лондона… – мужской голос с акцентом.

Голоса казались знакомыми, но ни один из них не принадлежал ему – его не было рядом. Не было никого другого, с кем ей хотелось бы поговорить. Она держала глаза закрытыми и лежала тихо, молясь о том, чтобы вернуться в мягкую бархатистую глубину, где не было никаких требований, не было времени и знания.

– Ее дыхание изменилось, – произнес чей-то голос. Человек стоял прямо над ней. Потом Мария почувствовала, как ей под голову подложили еще одну подушку, и другие взволнованные голоса окружили ее.

– Ее лицо! Смотрите, оно порозовело!

Они наклонили ее голову вперед, чтобы подложить еще одну подушку, и ей стало больно. У нее заломило шею и плечи, и она невольно застонала.

Кто-то сразу же стал промокать ей лицо влажной тканью, а кто-то еще растирал ей запястье. Это было так неприятно, что она приоткрыла глаза, и свет ослепил ее.

– Она пришла в себя! – воскликнула Мэри Сетон. – О, Ваше Величество! Нет, не закрывайте глаза! Умоляю вас, нет, нет!

Все силы Марии уходили на то, чтобы держать глаза открытыми. Она попыталась улыбнуться, но губы не слушались ее.

Теперь над ней склонился Клод Нау.

– Слава Богу и всем святым! – воскликнул он и нетерпеливо махнул кому-то. – Суп! Принесите суп!

Через несколько секунд они привели Марию в сидячее положение, и Мэри Сетон поднесла к ее губам ложку супа. Жидкость показалась ей отвратительной на вкус, и она с трудом заставила себя сделать глоток.

Окончательно выбившись из сил, она снова легла, закрыла глаза и заснула. Но теперь это был другой сон, и когда она проснулась через несколько часов, то попыталась сесть самостоятельно. Ей опять принесли суп – теперь она могла глотать без труда и выпила немного вина, разбавленного водой. Последовал ночной сон, и на следующее утро она поняла, что обратный путь в ее далекое убежище каким-то образом оказался закрытым для нее. Голос, которым она позвала Мэри Сетон, от непривычки прозвучал сипло. Та немедленно оказалась рядом.

– Я чувствую себя очень слабой, – произнесла Мария и протянула руку. Она видела, какой тонкой стала рука, и чувствовала боль от напряжения. Даже обычная речь как будто требовала сверхчеловеческих усилий.

– Вы две недели лежали без еды и почти не двигались, – сказала Мэри Сетон.

– Две недели? Я по-прежнему в Лохлевене?

– Да, миледи, а как вы думали?

– Не знаю, – Мария тихо заплакала. – Но мне казалось, это хорошее место.

– У вас здесь есть друзья, – заверила ее Мэри Сетон.

– Но я по-прежнему пленница, разве не так? – шепотом спросила Мария.

– Да.

Все вернулось назад, словно черный прибой. Лорды… Босуэлл…

– Что с Босуэллом?

Слуги переглянулись.

– У нас нет вестей от графа Босуэлла, миледи, – наконец ответила Мэри Сетон.

– Ни слова… ни письма?

– Ничего, что могло бы попасть сюда. Нас бдительно охраняют.

Мария вздохнула. Значит, все бесполезно.

Через несколько дней Мария встала с постели, оделась и стала принимать нормальную еду. Но она совершала все эти действия как человек, который находится в трансе. Ее лицо походило на маску, а глаза оставались потухшими. Она могла молчать целыми часами и не пыталась писать письма или договариваться об уступках со своими тюремщиками. Она безмолвно молилась перед распятием и лишь однажды спросила, как оно оказалось здесь. Мэри Сетон ответила, что Мейтленд передал ей распятие, но не стала рассказывать о разрушении часовни, а Мария не стала спрашивать.

Однажды Нау пододвинул стул и, взяв ее руки в свои, как можно мягче сообщил ей о слухах, что лорд Джеймс возвращается домой, а ее враги получили некие улики против нее, которые могут заставить ее отречься от престола.

– Отречься? – пробормотала она. – Отказаться от моего трона? Значит, Босуэлл был прав. Они с самого начала задумали это.

– Ваше Величество, можете ли вы вспомнить: в вещах Босуэлла есть что-либо, что могло бы скомпрометировать вас? – спросил он.

– Да, – криво улыбнувшись ответила она. – Я писала ему любовные письма, в которых просила уничтожить их после прочтения. Но он сохранил их. Полагаю, лорды так или иначе воспользуются ими, выберут определенные фразы и дадут им собственное толкование. Но мне все равно, – устало добавила она. – Мне все равно.

– Вы по-прежнему не хотите оставить Босуэлла и согласиться на развод? Они до сих пор утверждают, что вернут вас на трон, если вы сделаете это. Положение Босуэлла стало безнадежным: он дискредитирован и вскоре будет объявлен вне закона. Но вы по-прежнему можете спасти себя и ваш трон.

– Никогда! – ответила она более решительно, чем бывало с тех пор, как она вышла из бесчувственного состояния. – Никогда! Я ношу его ребенка и не допущу, чтобы его объявили бастардом.

– Звезда Босуэлла закатилась, – настаивал Нау.

– Тем больше оснований для того, чтобы я, его жена, осталась верной ему. И я сохраню эту верность до самой смерти.

Мария уже чувствовала себя мертвой, закутанной в плащ апатии и глубокой печали. Она не могла снять этот плащ, и никакой отдых или хорошая еда не помогали избавиться от него. Он давил на нее во сне и наяву, иногда причиняя боль, а иногда пугая отсутствием всяких чувств.

«У меня ничего не осталось, – думала она. – Я была королевой двадцать четыре года, но если бы я умерла во сне в эту самую ночь, обо мне было бы нечего написать в исторических хрониках. Я полтора года была королевой Франции, но после смерти Франциска это осталось в прошлом, и сейчас во Франции меня не помнят. К этому времени я правила в Шотландии уже шесть лет, и хотя у нас не было войн с другими государствами, лорды постоянно враждуют друг с другом. Мое правление – сплошная цепь заговоров и мятежей, после которых я прощала заговорщиков. Все мои брачные союзы так или иначе оказались расстроенными. Елизавета так и не признала меня своей наследницей. Зарубежные католики обратились против меня, потому что я отнеслась лояльно к шотландским еретикам. А местные еретики ненавидят меня, потому что я католичка. Я проиграла по всем статьям».

Уже не раз, находясь в этом меланхоличном настроении, она изливала душу перед распятием, но оно казалось таким же суровым и неотзывчивым, как лорды Конгрегации. Мария помнила, как оно украшало стену аббатства Сен-Пьер и как она молилась перед ним, когда нашла там убежище и увидела знак, который указывал, что ее путь лежит в Шотландию.

Аббатство. Оно было таким спокойным, что ей хотелось навсегда остаться там. Но нет, она верила, что Бог хочет, чтобы она отправилась в Шотландию и отдала долг этой стране.

Бог. «Я подвела Бога, – с горечью подумала она. – Я льстила себе, когда думала, что веду духовную жизнь. Вместо этого я жила так, что люди стали называть меня шлюхой и даже подозревать в убийстве».

Распятие, висевшее на стене, не предлагало ей снисхождения, а Иисус холодно смотрел на нее.

Марии разрешили гулять под охраной по скудным угодьям на острове. Сам замок занимал большую часть суши, если не считать маленького огороженного сада. Она стояла у низкой садовой стены и смотрела на городок Кинросс. Говорили, что Уильям Брюс преодолел это расстояние вплавь в кожаных доспехах и с мечом, привязанным к шее. Она вдруг подумала, замерзает ли озеро зимой, и пришла к выводу, что нет, иначе остров не мог бы служить надежной тюрьмой. Но сама мысль о переходе по льду в этот момент казалась невозможной для нее. Все казалось невозможным, и она не находила радости при виде бабочек, танцующих в камышах, блестящего радужно-зеленого оперения на головах диких уток и серых утят, плывущих за своими матерями.

– Скоро распустятся кувшинки, – как бы невзначай произнес лорд Рутвен, сопровождавший ее в тот день.

– Мне все равно, – отозвалась она, и это была правда. Пусть водные цветы распускаются навстречу солнцу и источают аромат духов Клеопатры – это не имело значения. С таким же успехом они могли быть скользкими гниющими водорослями.

– Мне говорили, вы любите цветы, – сказал он.

– Кто? – спросила она. – Ваш благочестивый отец?

– Мэри Сетон, – он улыбнулся.

Он пытался быть любезным с ней. Возможно, ему что-то нужно, но в любом случае его ждет неудача. Даже природа больше не радовала ее.

– Мэри Сетон никогда не будет говорить вам о том, что мне нравится или не нравится, – она вздохнула. Даже короткий разговор показался утомительным.

– Тут вы ошибаетесь. Ей хочется говорить о вас. Мы все хотим, чтобы вы поправились.

Мария пошарила в маленькой полотняной сумке, достала хлебные крошки и бросила их уткам. Они медленно поплыли туда, где упали крошки, издавая утробные звуки, нечто среднее между урчанием и кряканьем. Потом стали клевать еду, распушив перья и помахивая хвостами.

– Понятно. – «Мое сердце никогда не поправится, – подумала она. – Оно останется пустым, лишенным желаний, воли и радостей».

– Когда вы такая, как сейчас, то выглядите как настоящая королева, – сказал он.

Мария посмотрела на него. Что за странные речи? Он держал глаза опущенными, словно не хотел, чтобы она увидела их выражение. У него были длинные золотистые ресницы и брови точно такого же цвета. Его волосы имели более темный оттенок. В целом он был привлекательным юношей.

– Королева, которую собираются лишить трона, – добавила она. – Мне передали, что лорды хотят добиться моего отречения.

– Некоторые из них хотят этого, – ответил он. – Но если бы вы были свободны…

Она тихо рассмеялась:

– Ах, если бы я была свободна!

«Что бы я сделала, если бы оказалась на свободе? – подумала она. – Боюсь, у меня нет сил, чтобы сделать что-либо полезное. Мне не остается ничего, кроме как поселиться в монастыре или влачить жалкое существование. Это все, на что я теперь гожусь. Весь мир кажется мне таким же неаппетитным, как тарелка свиной требухи».

– Я могу освободить вас, – прошептал Рутвен, наклонившись к ней.

– Что?

– Я могу освободить вас. Все, что вам нужно сделать, – это отдаться мне. – Он поднял голову и заглянул ей в глаза.

Он не шутил. Матерь Божья, он действительно хотел этого! Мария не смогла сдержаться и взорвалась от смеха.

– Тише! – встревоженно воскликнул Рутвен. Он бросил быстрый взгляд в сторону замка, словно опасался, что кто-то может услышать их.

Мария все еще смеялась.

– Что в этом забавного? Вы можете прийти ко мне в постель – возле моей комнаты нет стражи. Я хочу вас.

Значит, они на самом деле считают ее шлюхой. Этот человек ожидает, что она отдастся ему, несмотря на то что замужем и беременна… в этот момент Мария поняла, что она пала еще ниже, чем ей казалось даже в моменты глубочайшего отчаяния.

– Я замужем, – наконец произнесла она.

– Что с того? Вы были замужем, когда взяли Босуэлла в любовники.

Она замахнулась и влепила ему звонкую пощечину:

– Вы грязное животное!

– У нас есть доказательства насчет вас и Босуэлла. Там все сказано о том, как вы влюбились в него, будучи замужней женщиной, и помогли ему избавиться от вашего мужа.

– Ложь! Я никогда…

Рутвен торжествующе улыбнулся.

– Обещаю, вы получите удовольствие, – заверил он. – А потом и свободу.

– Обещание мятежного лорда ничего не стоит. Я сдалась вам, когда получила обещание, что вы будете служить и подчиняться мне, а вместо этого вы заключили меня в тюрьму.

– Никогда не доверяйте группе людей. Но соглашение между мною и вами – нечто совсем иное. Это личный договор, – его голос тихо шелестел ей в ухо.

Мария стояла, погружаясь в пучину стыда. «Это низший миг моего падения, – думала она. – Это еще более унизительно, чем отречение от трона. Это более унизительно, чем поездка по Эдинбургу, когда люди плевали мне в лицо. То были моменты публичной трагедии, но в них есть свое величие. То, что происходит сейчас, это мелочно и мерзко».

Он воспринял ее молчание как знак того, что она раздумывает над его предложением.

– Я сказал, что хочу вас. Вы воспламеняете мою кровь. Я хочу подняться до таких высот наслаждения, что уже не умру, как обычный человек.

– Если бы это было в моей власти, то вы бы определенно не умерли как обычный человек, – отозвалась она.

– Значит, вы исполните мое желание? – выдохнул Рутвен. – Не могу выразить, как я рад этому!

Он попытался поцеловать ей руку.

– Увы, хотя я бы и хотела, чтобы вас казнили не как обычного преступника, а как изменника и прелюбодея, я не в силах осуществить это. Я могу лишь представлять это и видеть, как вас пытают и четвертуют на эшафоте.

Рутвен отпрянул. Он был в ярости от того, что неправильно понял ее.

– Если вы так глупы, чтобы превратить мою любовь в ненависть, то можете сгнить заживо! Так и будет! – Он обхватил ее голову своими сильными руками и повернул к берегу. – Посмотрите на озеро! Вода глубокая и холодная. Скоро произойдет несчастный случай, когда вы попытаетесь бежать, как уже случалось раньше. Или же вас отвезут в крепость далеко в Хайленде и будут держать там до конца ваших дней. Кажется, поэты называют это «смертью при жизни».

– Они выбрали вас, потому что хотели испытать меня похотливыми предложениями? Это было бы ниже достоинства любого из других лордов, которые и без того не славятся разборчивостью.

Он выкрутил ей руку и развернул к себе:

– Вам пора вернуться в башню. По пути у вас есть время, чтобы изменить свое решение. После этого будет слишком поздно. – Он повел Марию к стене замка. – Не надейтесь, что Босуэлл сможет прийти вам на помощь или что ваш ребенок когда-либо станет наследником престола. Если вы поэтому отказали мне, советую подумать еще раз.

– Не поэтому, – отозвалась она. – Если бы не было Босуэлла и ребенка, мой ответ остался бы неизменным. Вы льстите себе, если думаете иначе.

– Если вы считаете, что у вас будут лучшие предложения, то льстите самой себе, миледи.

– Слава Богу, что их не будет, – сказала она. – Это столь тяжкое оскорбление, что второго раза я не вынесу.

Вернувшись в свою маленькую комнату, Мария не осмелилась рассказать Мэри Сетон или кому-либо еще о том, что произошло между ней и Рутвеном. Если кто-то узнает, позор станет еще более невыносимым. Немое распятие смотрело на нее, пока она ела безвкусный обед – вся пища теперь казалась безвкусной.

После обеда она попыталась заняться вышиванием. Ей привезли кое-какие ткани из Холируда вместе с нитками и пяльцами. Но у нее устали глаза, и ей было трудно сосредоточиться. Все напоминало об унизительном инциденте. Львиная грива на панели, которую она вышивала, напоминала цвет волос Рутвена, а зеленый фон походил на утиные перышки.

У нее уходили все силы на то, чтобы продеть нитку сквозь плотную ткань, на которой вышивали узор. Эта апатия и слабость заставляли ее чувствовать себя очень старой.

Когда она вытягивала особенно длинную коричневую нить, то почувствовала резкий толчок в нижней части живота. Ощущение быстро прошло, но через несколько минут последовал новый толчок, прокатившийся по всему животу. Прежде чем Мэри Сетон закончила песню, которую она начала за вышиванием, произошел третий толчок, более болезненный, чем предыдущие. На этот раз Мария поняла, что происходит, и пришла в ужас. Это были родовые схватки.

– Нет! – воскликнула она, выпрямившись и уронив шитье. Она прикоснулась к своему животу, как будто ожидая что-то найти. Мэри Сетон отложила лютню и посмотрела на нее.

– Я боюсь… – Мария села обратно. – Нет, наверное, все в порядке. У тебя не расстроился желудок от рыбы, которую мы ели за обедом?

Сетон покачала головой. В этот момент Мария снова почувствовала боль.

– Это ребенок! – воскликнула она. – Пошлите за врачом! – Глядя на выражение лица фрейлины, она добавила: – У Дугласов должен быть хотя бы один врач. Мне безразлично, кто он такой, если он разбирается в родах. Ох! – она встала и побрела к лестнице, ведущей в спальню.

Рухнув на узкую кровать, она задержала дыхание и стала ждать, надяясь, что схватки прекратятся. Внезапно вся ее апатия и безволие куда-то исчезли, и она поняла, что до сих пор страстно желает одного: родить ребенка от Босуэлла. Она не должна потерять его.

Врач замка, принявший много родов в Лохлевене, пришел быстро. Он заставил Марию раздеться и мягко ощупал ее живот.

– Пожалуйста, спасите моего ребенка! – плача умоляла она. Это были первые слезы, которые она пролила на острове.

Он стал рыться в сундучке, который принес с собой, что-то бормоча себе под нос.

– Микстура из крепкого вина, дурмана и английского паслена вполне подойдет. Но это опасно, потому что трудно подобрать правильную дозу. Слишком мало – и лекарство не подействует; слишком много – и вы отравитесь.

– Я готова рискнуть, – сказала она.

Врач достал две бутылочки и послал за крепким вином. Потом, работая на маленьком столике в центре комнаты, он тщательно отмерил растительные настойки и смешал их в бокале с красным французским вином. Мария наблюдала, как он размешивает содержимое и подносит бокал к свече. Пока она смотрела, то опять почувствовала схватки.

Врач немного разбавил микстуру и протянул ей бокал. Она выпила горьковатую жидкость.

– Теперь закройте глаза, – велел он. – Постарайтесь оставаться спокойной и неподвижной.

Мария слышала, как он ходит по комнате, переставляет вещи и к чему-то готовится. У нее не было колыбели: если ребенок родится, он может не выжить. Она слышала шелест разворачиваемой ткани: должно быть, это марля или тонкое полотно, которым пользуются для остановки крови и обработки травм, полученных во время родов. Послышался лязг медных тазов, которые ставили рядом: в одном будет теплая вода, а в другой будут собирать кровь и послед.

«Боже мой! – взмолилась она. – Пусть в этом не будет необходимости! Пусть не будет крови, не будет крови, воды и повязок. Я знаю, что подвела Тебя, и прошу прощения. Но не подведи меня, не оставь меня…»

Микстура возымела действие и сделала ее сонной, а мысли бессвязными. Но схватки шли своим чередом и заметно участились. Она слышала, как врач произнес: «Теперь нужно быть готовыми!» взволнованным, но расстроенным тоном, и почувствовала холодный край медного таза, подставленного снизу.

– Толкайте! – говорил он, но она не подчинилась ему и отчаянно пыталась удержать некую форму, готовую отделиться от нее. Эта форма двигалась вниз, несмотря на все попытки помешать этому. Она сжимала мышцы так плотно, как только могла, при этом выкрикивая бессвязные мольбы. Но процесс родов неумолимо продолжался, и через минуту врач держал в руках окровавленный скользкий комок. За ним быстро последовал второй, пока Мария извивалась и плакала.

– Близнецы! – удивленно произнес он. Крошечные существа появились на свет так рано, что у них не было никаких шансов выжить. Он аккуратно обмыл их и увидел, что оба ребенка мужского пола. Потом он завернул их в мягкую фланель, как раз в тот момент, когда Мария слабым голосом потребовала показать их ей. Мэри Сетон, стоявшая рядом с ней, держала ее за руку и пыталась успокоить.

– Вы знаете, что они родились преждевременно, – сказал врач.

– Дайте мне увидеть их! – всхлипывала Мария.

– Это не рекомендуется… – начал он, но Сетон кивнула.

– Дайте ей увидеть их. Ничто не может повредить ей больше, чем то, что уже случилось.

Он неохотно протянул маленький сверток и показал Марии мертворожденных детей. Она тупо посмотрела на них, потом протянула дрожащую руку и прикоснулась к каждому из них. Затем закрыла глаза и упала на подушку. Врач унес сверток.

– Вы похороните их, не так ли? – спросила Мэри Сетон. – Погребите их достойно.

Врач кивнул.

– Хорошо, если желаете, – он оглянулся на королеву. – Боюсь, ей понадобится много времени для полного выздоровления. Пусть отдыхает. Позовите меня, если что-нибудь случится.

Врач едва успел допить бокал вина перед сном, когда к нему пришла Мэри Сетон.

– У нее сильное кровотечение, – сказала она. – Оно началось внезапно и не останавливается.

Врач торопливо пересек двор замка и направился в круглую башню. Когда он поднялся наверх, кровать уже промокла от крови, которая продолжала течь. Он действовал так быстро, как только мог – он поднял ноги Марии, обернул место кровотечения чистой тканью и напоил ее микстурой из сушеного тысячелистника и репейника, смешанных с вином. Лишь к середине ночи кровотечение наконец остановилось. Но к тому времени Мария была смертельно бледной и так обессилела, что едва могла двигаться. Врач боялся, что в таком ослабленном состоянии лекарство возьмет верх над ней и она погрузится в беспамятство и, возможно, умрет.

К утру она то приходила в себя, то забывалась сном, ее глаза оставались закрытыми, несмотря на все усилия приоткрыть их. Борьба казалась бесполезной и бессмысленной. Дети умерли, Босуэлл пропал… но как ни странно, она продолжала удерживаться на краю тьмы – мягкой, дружелюбной, обволакивающей тьмы, которая снова манила ее. В конце концов, она хотела жить.

XXXVII

Мария лежала весь день, наблюдая за тем, как солнечный свет переходит от одного окна к другому вслед за движением светила. Мэри Сетон принесла ей суп, белый хлеб тонкого помола и красное вино, чтобы возместить потерю крови. Она лежала так же вяло, как алый шарф, наброшенный на стул, и чувствовала себя такой же невесомой и полупрозрачной.

«Моих детей больше нет, – думала она. – Как странно думать о детях, а не о ребенке. Мальчики. Они бы стали принцами, и если бы они унаследовали хотя бы половину силы и мужества Босуэлла, то прославились бы в исторических анналах Шотландии. А теперь… возможно, теперь у нас больше не будет детей», – подумала она, и горе, острое, как родовые схватки, снова пронзило ее.

«Босуэлл, Босуэлл… где ты? Я верила, что ты сможешь услышать мысли. Но теперь я даже не знаю, где ты.

Я совершенно одна. Раньше я никогда не оставалась в полном одиночестве. Рядом всегда находился кто-то, какой-нибудь мужчина, на которого я могла полагаться. Мои дяди во Франции. Лорд Джеймс. Риччио. Потом Босуэлл. Я всегда советовалась с ними, позволяла им направлять меня. Я никогда не была предоставлена самой себе, и мне не приходилось опираться только на свои знания».

Если бы она не была так обессилена, эта мысль показалась бы ей еще более пугающей. Но сейчас она являла собой лишь небольшую часть ее безмерных потерь.

На следующий день врач объявил, что доволен ходом ее выздоровления. Кровотечение прекратилось, и Мария смогла принимать пищу, хотя пока не проявляла аппетита.

– Продолжайте давать ей вино и добавляйте в суп немного рубленого мяса, – обратился он к Мэри Сетон, которая стала главной сиделкой. – И обеспечьте ей полный покой: никаких посторонних.

– Это может оказаться трудно, – неожиданно сказал Клод Нау, глядевший в окно. – Приближается лодка, и это не прачки, не рыбаки и не кто-либо из членов семьи, – лэрд содержал отдельное большое поместье, расположенное на берегу напротив острова.

Джейн Кеннеди тоже подошла к окну. Она гордилась своей зоркостью и говорила, что родилась с глазами хищной птицы.

– Это Мелвилл, – сказала она. – И у него усталый вид. Он везет большую кожаную сумку.

Мария застонала и попыталась сесть.

– Мы должны принять его, когда он приедет. Если он придет сюда. Он может просто поговорить с Дугласами и другими тюремщиками, такими, как отвратительный Рутвен или кровожадный Линдсей.

Лодка причалила, и они увидели, как Мелвилл сошел на берег и исчез за стеной замка. Перед закатом в нижнюю дверь башни Марии кто-то постучался. Мелвилла впустили и провели наверх, где она лежала в постели, все еще не в силах подняться.

Увидев его, она неожиданно обрадовалась: в этом гнезде ненависти он сохранял сходство с настоящим другом.

– Дорогой Мелвилл, – промолвила она и протянула руку. Он преклонил колено и поцеловал ее.

– Ваше Величество, – печально произнес он. – Мне больно видеть вас в таком состоянии.

– Худшее позади, – заверила она. – Скоро мне станет лучше. У меня случились преждевременные роды, и это было… трудно. Но добрый доктор уверяет меня, что я вполне поправлюсь телесно, если не душевно.

– Ваше Величество, могу я попросить о разговоре наедине? – он огляделся по сторонам.

– Да, – Мария молча смотрела, как слуги покидают ее спальню и спускаются по спиральной лестнице в общую комнату внизу. – В чем дело, дорогой друг? – наконец спросила она. – У вас очень удрученный вид. Это… это действительно так страшно? – она перевела дыхание. – Я готова выслушать вас независимо от того, какие новости вы принесли.

– Ваше Величество, я буду откровенен. Меня прислали сюда, чтобы убедить вас согласиться на коронацию маленького принца Джеймса.

– То есть отречься от престола? – тихо спросила она. – Выражайтесь яснее.

– Да, – это слово повисло в воздухе. Потом он добавил: – Позвольте объяснить…

– Объяснения всегда найдутся, но история забывает о них, как бы убедительно они ни выглядели. Остаются только факты, лишенные объяснения. Но прошу вас, расскажите мне. Я хочу знать.

Мария оперлась на локти и приняла сидячее положение. Боль кинжалом пронзила ее. Мелвилл остался коленопреклоненным.

– Это мучительно для меня. Как вы приказали, я совершил визит в Англию и поговорил с королевой Елизаветой. Она была возмущена вашим поведением после смерти Дарнли и написала резкое письмо об этом. Но когда лорды арестовали вас и заточили в Лохлевене, Елизавета изменила свое мнение и приняла вашу сторону. По ее словам, независимо от того, что вы совершили, ваши подданные не имеют права держать вас в заключении или судить вас, что они обязаны вам своим существованием и лишь Бог может быть вашим судьей. Она была готова послать армию вам на помощь, но потом…

– Ах. Всегда бывает это «потом». Но прошу вас, встаньте и возьмите стул. Боюсь, вам будет неудобно рассказывать об этом, стоя на коленях на холодном полу.

Мелвилл скованно поднялся и придвинул стул к кровати. Он довольно долго оправлял бриджи и устраивался, прежде чем продолжить.

– Но потом лорды заявили, что убьют вас, если английская армия пересечет границу Шотландии. Они держат вас здесь как заложницу. Елизавете пришлось уступить и отправить Трокмортона на север в качестве посла для переговоров с лордами и беседы с вами. Лорды отказались пропустить его в Лохлевен. Они держали его в ожидании, но в конце концов сообщили, что он не сможет встретиться с вами. Однако он передал мне это письмо от Елизаветы, адресованное вам.

Он повозился с ножнами и вытащил сложенный в несколько раз лист бумаги.

– Вот, – он протянул письмо. – Я спрятал его, рискуя собственной жизнью.

Мария взяла письмо и пробежала его глазами. Потом она протянула лист Мелвиллу.

«Примите мой добрый сестринский совет: вы не должны раздражать тех, кто держит Ваше Величество в своей власти, отказывая им в единственной уступке, которая может спасти вашу жизнь. Ничто из того, что делается, учитывая сложившиеся обстоятельства, не будет иметь никакой силы, когда вы снова обретете свободу».

– Но как я могу обрести свободу, если нет никого, кто мог бы освободить меня? Английская армия не придет, а Босуэлл… какие новости о Босуэлле? Где он? – она повысила голос.

– Мадам, мне сообщили, что он бежал к своему дяде-епископу в Спайни. Но Бальфур, который предал его…

– Бальфур предал его? – ахнула она. – Когда это случилось?

– Разве вы не знали? Он присоединился к лордам еще до битвы при Карберри-Хилл.

– Значит, его сообщение оказалось ложным и имело единственную цель – выманить нас к Эдинбургу! Это была ловушка! – Стало быть, их разлучила не воля судьбы, а человеческая низость.

Мелвилл не знал, о чем она говорит.

– Бальфур поймал слугу Босуэлла, когда тот пытался вынести из замка некоторые бумаги и вещи своего господина. Лорды завладели ими… в том числе вашими письмами Босуэллу, которые, по их словам, уличают вас в содействии убийству короля. Остальные письма, которые хранил Босуэлл, они уничтожили, потому что в них содержались улики против них самих. Потом родственники Бальфура попытались убить Босуэлла в спальне. Вместо этого он сам прикончил их, но ему пришлось уехать. Сейчас он покинул Шотландию и находится на Оркнейских островах, где пытается собрать флот. Он как будто хочет стать королем пиратов и иметь плавучее королевство с подданными из буканьеров[22], торговцев и солдат удачи. Надо признать, это нечто новое. Он утверждает, что его титул графа Оркнейского, наследственные права и титул главного адмирала Шотландии дают ему такое право.

Мария улыбнулась. Босуэлл находился в море, где он чувствовал себя в своей стихии. Возможно, он добьется успеха и создаст собственную морскую державу. Он так отважен и изобретателен… Увидев ее улыбку, Мелвилл добавил:

– Киркалди из Грэнджа послал флот, чтобы захватить его живым или мертвым. У Босуэлла есть пять кораблей и триста моряков, а у Киркалди восемь судов, пушки и четыреста аркебузиров на борту. У них есть приказ «преследовать злодеев огнем, мечом и совершать все возможные боевые действия». Это будет борьба не на жизнь, а на смерть, миледи.

Мария невольно вздрогнула.

– Киркалди проиграет, – сказала она. Босуэлл не мог погибнуть.

– Вы хотите слышать, что лорды объявили насчет вас? – мягко спросил он. – Они говорят, что вы должны отречься от трона, чтобы спасти свою жизнь и честь. Если вы не сделаете этого, они собираются обвинить вас в трех преступлениях, воспользовавшись захваченными письмами Босуэлла как уликами. Это… – он открыл сумку, стал шарить внутри и наконец достал документ. – Вот эти обвинения: тираническое правление и нарушение законов королевства; убийство короля; преступная связь с Босуэллом и другими, что доказывают ваши собственные письма и многочисленные свидетели.

– Значит, они изображают меня тираном вроде Нерона и распутницей наподобие Мессалины? Их воображение затмевает даже сочинения Рабле.

– У вас есть друзья, – продолжал Мелвилл. Он вручил ей кольцо с бирюзой. – Это от графов Аргайла, Хантли и Гамильтона. Мейтленд – ваш тайный союзник. Они поддержат вас, но сейчас они умоляют вас спасти свою жизнь. Лорды Тайного совета – так теперь называют себя ваши враги – намерены лишить вас жизни, либо тайно, либо в результате самосуда, где они сами будут выступать в качестве обвинителей и судей. Вы должны сделать то, чего они хотят от вас. Все, что вы подпишете под давлением или в суде, не будет иметь законной силы. Вы сможете отказаться от этого, как только окажетесь на свободе. Но для того чтобы освободиться, вам нужно остаться в живых.

– Да. Я должна остаться в живых.

– Нокс объявил неделю поста и ежедневно внушает людям, что если не казнить вас, то бог нашлет на Шотландию чуму. Он давит на лордов и одновременно облегчает им задачу. Не вынуждайте их к этому.

– Я не могу подписать акт об отречении. Я умру королевой Шотландии.

– Ваше Величество, именно так вы и умрете.

– Тогда пусть так и будет, – она вздернула подбородок. Мелвилл потянулся и сильно сжал ее руку.

– Умоляю вас, подумайте как следует!

– Я не подпишу акт об отречении.

Мария едва улеглась в постель после ухода Мелвилла, когда дверь распахнулась. Стук деревянной створки потревожил ее, и она натянула одеяло. В дверях появилась фигура лорда Линдсея, который размашистым шагом направился к ней.

– Значит, вы не подпишете? – он взмахнул документом – тем самым документом. – А я говорю, что подпишете, и сделаете это немедленно! Мы больше не потерпим никаких отговорок.

Он швырнул бумагу на столик, где врач оставил свои лекарства.

– Я должна приложить руку к лживым измышлениям и ради удовлетворения ваших амбиций отказаться от служения, дарованного Богом мне и моему малолетнему сыну, который не может управлять королевством? Нет! Никогда!!!

– Это вы не можете управлять королевством – даже младенец справился бы лучше! Вот что я вам скажу, мадам, – он схватил ее за плечи и встряхнул. – Если вы не подпишете, то задохнетесь между матрасом и этими подушками, а потом повеситесь на столбике кровати. Это будет выглядеть так, как будто вы покончили с собой, и вас даже не похоронят по-христиански. Какая жалость!

Линдсей схватил Марию за руку и стащил с кровати. Она тяжело упала. Он проволок ее через всю комнату и усадил за стол. Потом достал кинжал и провел пальцем по лезвию, лизнул его и прижал острие к ее левой груди.

– Если вы сами не подпишете документ, то я подпишу его от вашего имени, вашей кровью. Да, мне нужно лишь вонзить кинжал и немного повернуть, а потом окунуть перо в горячую кровь и написать «Marie. R.». А когда вы умрете, разрезать вас на куски и бросить в озеро на прокорм знаменитой лохлевенской форели, – он ухмыльнулся. – Я с удовольствием сделаю это.

Его глаза похотливо блестели.

– Нет, я не подпишу.

Он гневно взревел и прочертил маленький косой крест на ее коже над сердцем.

– Идите сюда! – крикнул он. – Пора!

Мелвилл, Рутвен и молодой Джордж Дуглас появились из лестничного колодца, где дожидались вместе с официальными стряпчими. Линдсей помахал кинжалом перед глазами Марии.

– Эта шлюха не хочет подписывать, – прохрипел он. – Но мы заставим ее подписать, не так ли?

Он схватил Марию за руку и вывернул ее, словно собираясь сломать ей кости. Его ногти порвали ей кожу. Другой рукой он сунул ей перо, стиснул пальцы и начертил инициалы «Marie. R.» на трех отдельных листах бумаги, ни один из которых ей не было позволено прочитать.

– Ну вот! – он отшвырнул перо, взял бумаги и подул на них, чтобы просушить чернила. – Дело сделано! – он с торжествующим видом скатал их.

– Там нет печатей, – слабым голосом сказала она.

– Их легко будет поставить, но благодарю за напоминание, – произнес он с издевательским поклоном. – Ваше Величество. Хотя нет. Уже нет. Кто вы теперь? Леди Босуэлл?

– Я ваша помазанная королева, и ничто не может изменить этого. Ничто!

– Скоро в Шотландии будет два помазанных монарха, – отозвался он. – И если вы найдете приличный наряд, то, может быть, мы разрешим вам присутствовать на коронации. Как вам это понравится? Вы же обожаете праздники и балы. Вы потратили на них изрядную кучу денег. Но, разумеется, это будет протестантская церемония, так что, как видите, вы впустую потратились на католическое крещение.

– В стране не может быть двух помазанных монархов, и вы хорошо знаете об этом.

– Разве? А как насчет Саула и Давида? Саул не справился точно так же, как вы, поэтому Бог велел заменить его, хотя он остался в живых. Пока вы еще живы. Но кто знает, сколько вам еще отмерено?

Он сунул свиток под мышку и удалился, напевая себе под нос. Мелвилл понурил голову и последовал за ним. Рутвен не мог встретиться с ней взглядом, даже Джордж Дуглас выглядел пристыженным. Двое стряпчих вышли последними.

* * *

Николасу Трокмортону почти уже нечего было делать в его эдинбургской квартире. Он приехал почти месяц назад, торопясь на север в надежде, что лорды внемлют угрозам и посулам Елизаветы и будут готовы умиротворить ее. Он ожидал личной встречи с Марией и переговоров о ее освобождении. Но ему запретили встречаться с ней и даже посылать ей письма. Лорды не были настроены миролюбиво и казались равнодушными к пожеланиям английской королевы. Когда он, набравшись храбрости, заявил им, что Елизавета сурово покарает их, если хотя бы один волос упадет с головы Марии, они пожали плечами и сказали, что это будет прискорбно, но Шотландия переживет любое английское вторжение, как это бывало раньше.

Трокмортон уронил голову на руку. Что он мог поделать, если шотландцы не боялись и ничего не хотели от Англии? Они казались абсолютно самонадеянными и вежливо, но твердо отвергали его вмешательство.

Он взял перо и чернила и начал составлять очередное письмо королеве Елизавете. По крайней мере это создавало ощущение хотя бы какого-то полезного занятия. Он хотел уловить опасные настроения, царившие здесь, почти бездумное пренебрежение к судьбе и обычаям.

Люди собирались избавиться от правящего монарха, не имея на то моральных оснований. Местные жители не разделяли мнения Елизаветы о том, что «Богом не предписано, чтобы принц или монарх находились в подчинении у тех, кто по природе и закону являются их подданными». Они пришли к шокирующему выводу, что «королева имеет не больше свобод и привилегий для совершения убийства или супружеской измены, чем любой другой человек, ни по Божьему закону, ни по законам королевства». Монархия больше не стояла над законом – по крайней мере в Шотландии.

Лорды вместе с крикливым Ноксом полностью захватили власть в городе. Они объявили Босуэлла вне закона, назначили цену за его голову и послали на север солдат, чтобы захватить его. Сторонники королевы не имели предводителя и были безнадежно дезорганизованы и деморализованы. Говорили, что лорды добились отречения королевы, что она согласилась на регентство и коронацию принца. Утверждалось также, что она утратила всякую надежду иметь наследника от Босуэлла.

«Есть опасение, что после коронации ее сына с королевой будет покончено, учитывая то, что предпосылки этой трагедии берут свое начало еще с убийства мужа королевы. Надеюсь, мне удалось сохранить ей жизнь на какое-то время, но на какое – неизвестно…», —

писал он, когда услышал тяжелые шаги на лестнице. Он встал и распахнул дверь. Там стояли лорд Линдсей и Мейтленд, готовые постучаться. За ними виднелись другие.

– Вы избавили нас от труда, сэр, – с обезоруживающей улыбкой произнес Линдсей. Он непринужденно ждал, пока его пригласят войти.

– Заходите, прошу вас, – сказал Трокмортон, довольный тем, что успел убрать письмо.

– Мы имеем честь пригласить вас на коронацию нового короля, – объявил Гленкерн. – Она состоится в Стирлинге через два дня.

– Значит, вы встретились с королевой? – спросил Трокмортон, хотя уже знал ответ.

– Вы хотите сказать, с дочерью покойного короля и с матерью будущего короля? – поинтересовался Линдсей.

– Точно так же и Папу называют епископом Римским, – парировал Трокмортон. – Я имею в виду прекрасную даму, которая находится в заключении в Лохлевене. Вы можете величать ее как угодно, но это не отменяет того, кем она является.

– Ваша правда, – Линдсей рассмеялся. – Она подписала документы, а потом мы скрепили их печатью Тайного совета. Бедная леди была так обременена своими заботами, что просто не могла исполнять свои обязанности. Утрата ее дорогого Босуэлла… – он взорвался от смеха, производя звуки, напоминающие корову, извергающую кучу навоза.

Мейтленд сердито посмотрел на него.

– Вот точный текст ее послания, – он развернул документ и начал зачитывать:

«После долгих и невыносимых трудов, предпринятых нами с тех пор, как мы вступили в пределы этого королевства для управления оным и сохранения его владений в мире и неприкосновенности, мы не только утомились духом и телом, но и всецело убедились в том, что наши способности и физические силы более не дают возможности нести это тяжкое бремя. Поэтому, и поскольку ничто земное не может быть более приятным и радостным для нас, чем видеть нашего дорогого сына и принца оного королевства на царствовании, а корону возложенной на его голову, мы добровольно слагаем с себя королевские полномочия и отрекаемся от управления Шотландией, ее владениями и подданными в пользу вышеупомянутого сына».

Теперь Трокмортон был готов рассмеяться, если бы это не казалось неподобающим в такой момент.

– Слог не похож на Ее Величество, – сказал он.

– Вы имеете в виду, «ее светлость», – поправил Линдсей. – Что может служить лучшим доказательством ее расстроенных чувств? Тем не менее она вполне способна присутствовать на коронации. Полагаем, и вы тоже.

– Кто еще там будет? – спросил Трокмортон.

– О, все лорды Шотландии.

– Назовите их.

– Мы еще не всех оповестили, – сказал Мейтленд.

– Тогда назовите тех, кто уже оповещен.

– Мортон, Атолл, Эрскин, Гленкерн, лорд Хоум, Рутвен, Санкуайр.

– Это едва ли можно назвать большинством влиятельных лордов. Где Хантли, Аргайл, Гамильтон?

Мейтленд кашлянул.

– Мне было трудно передать им приглашение, так как они не находятся в этой части страны.

– Полно, сэр, ответьте нам! – потребовал Линдсей.

– Мой ответ будет отрицательным. Я представляю королеву Англии, которая крайне недовольна этими действиями и откажется признать принца Якова королем Шотландии. Мое присутствие на церемонии может быть воспринято как ее официальное признание.

– Вы знали, что откажетесь; вы просто хотели узнать имена, чтобы сообщить их своей госпоже! Шпион! – осклабился Линдсей.

– Что за очаровательные манеры. Значит, вот как вы убедили королеву подписать документ? Если вы так относитесь к послу соседней державы, могу представить, как вы относитесь к тому, кто находится в вашей власти, – медленно произнес Трокмортон. Он наблюдал за Линдсеем из-под полуопущенных век. Что за мерзкий тип!

– Пойдемте, нам нужно поговорить с другими, – сказал Мейтленд и потянул Линдсея за рукав. Он с извиняющимся видом улыбнулся Трокмортону: – Доброго вам дня, сэр.

Трокмортон тихо закрыл дверь и вернулся к своему письму.

«Все здесь ожидают возвращения лорда Джеймса, предполагаемого регента. Лорды Тайного совета считают, что он должен снять это бремя с их плеч сразу же после прибытия. Друзья королевы надеются, что ее брат будет милостив и освободит ее сразу же после того, как утвердится во власти. Но никто не знает, что у него на уме и как он будет носить корону регента. Я опасаюсь, что он найдет ее настолько удобной для себя, что не захочет добровольно расстаться с ней в пользу своего родственника».

* * *

29 июля 1567 года – ровно через два года после свадьбы его родителей – маленького Джеймса Стюарта, еще не нареченного королевским именем, вынесли из детской в Стирлинге, чтобы сделать его королем Шотландии и лордом Островов. Небольшая процессия, состоявшая из четырех графов, семи баронов и одного священнослужителя, миновала королевскую часовню, где прошла церемония крещения по католическому обряду, и внесла принца и королевские регалии в новую протестантскую церковь у ворот замка. Вооруженный отряд охранял все подходы к Стирлингу.

Внутри ожидал Джон Нокс. Его срочно попросили произнести проповедь на этой неотложной церемонии, и он поспешил ответить согласием. Это был чудесный момент, о котором он часто мечтал, но наступление которого оставлял на волю всемогущего Бога. Католическая шлюха сгинула, и больше не может быть коронации по старому обряду. Это было славным началом, и оно стало возможным, потому что они много лет назад отреклись от старой веры.

Они пришли, его лорды Конгрегации: огненно-рыжий граф Мортон, длиннолицый Эрскин и красавец Рутвен. Они поднесли ребенка к алтарю, где стоял трон, затем собрались на ступенях. Лорд Линдсей развернул декларацию и начал зачитывать звучным ясным голосом.

– «Перед лицом Господа и в присутствии лордов Конгрегации я клянусь, что королева Шотландии отреклась от престола добровольно и без принуждения и передала королевский титул и владения своему сыну, а управление королевством доверила нескольким людям, поименованным в ее поручении о регентстве».

Судебный заседатель Джон Белленден принес огромную Библию и раскрыл ее. Граф Мортон положил на нее пухлую левую руку и, подняв другую руку, произнес коронационную присягу от имени принца Джеймса, который отныне становился королем Яковом. Вездесущий епископ Оркнейский – тот самый, который благословлял бракосочетание Марии и Босуэлла, когда все остальные отказались это сделать, – помазал принца священным маслом. Граф Атолл выступил вперед и возложил корону на голову малыша.

Теперь настало время для проповеди. Нокс медленно поднялся на кафедру. Даже в жаркие летние дни у него теперь ныли колени. Он надеялся, что Бог подсказал ему правильный текст.

– В этот день мы приветствуем нашего первого протестантского монарха. Наступил момент, о котором мы все долго молились. Господь сохранил для нас этого короля и укрыл его от хаоса и бедствий, опустошавших нашу землю. Так же он поступил с народом Израиля, избрав для них царя из рода Давидова. Об этом сказано во Второй книге Паралипоменон, глава двадцать вторая[23]:

«Ибо Гофолия, мать Охозии, увидев, что умер сын ее, встала и истребила все царское племя дома Иудина.

Но Иосавеф, дочь царя, взяла Иоаса, сына Охозии, и похитила его из среды царских сыновей умерщвляемых, и поместила его и кормилицу его в спальной комнате; и таким образом Иосавеф, дочь царя Иорама, жена Иодая священника, сестра Охозии, скрыла Иоаса от Гофолии, и она не умертвила его.

И был он у них в доме Божием скрываем шесть лет; Гофолия же царствовала над землею.

Но в седьмой год ободрился Иодай и принял в союз с собою начальников сотен… И заключило все собрание союз в доме Божием с царем. И сказал им Иодай: вот сын царя должен быть царем, как изрек Господь о сыновьях Давидовых…

И роздал Иодай священник начальникам сотен копья и малые и большие щиты царя Давида, которые были в доме Божием, и поставил весь народ, каждого с оружием его в руке его, от правой стороны храма до левой стороны храма, у жертвенника и у дома, вокруг царя. И вывели сына царя, и возложили на него венец и украшения, и поставили его царем; и помазали его Иодай и сыновья его и сказали: да живет царь!

И услышала Гофолия голос народа, бегущего и провозглашающего о царе, и вышла к народу в дом Господень, и увидела: и вот царь стоит на возвышении своем при входе, и князья и трубы подле царя, и весь народ земли веселится, и трубят трубами, и певцы с орудиями музыкальными и искусные в славословии. И разодрала Гофолия одежды свои и закричала: заговор! заговор!

И вызвал Иодай священник начальников сотен, начальствующих над войском, и сказал им: выведите ее вон, и, кто последует за нею, да будет умерщвлен мечом. Потому что священник сказал: не умертвите ее в доме Господнем. И дали ей место, и когда она пришла ко входу конских ворот царского дома, там умертвили ее…

И пошел весь народ в капище Ваала, и разрушили его, и жертвенники его и истуканов его сокрушили; и Матфана, жреца Ваалова, умертвили пред жертвенниками…

И веселился весь народ земли, и город успокоился. А Гофолию умертвили мечом».

Нокс перевел дух. Он надеялся, что слушатели поняли смысл длинного фрагмента из Библии, так хорошо передававшего нынешние события. Все смотрели на него. Маленький король заснул на троне.

– Теперь, мои дорогие друзья, будьте подобны истинным служителям храма и пастырям, очистившим землю от жрецов Ваала и порочной королевы. Перед вами ваш король, спасшийся чудесным образом, как Иоас. И если, как сказано в Писании, Иоас восстановил храм, оскверненный жрецами Ваала, так и юный король Яков восстановит истинное благочестие на нашей земле! – Нокс сделал паузу и откашлялся. – А Гофолия – кем она была? – разумеется, все это знали. – Конечно же дочерью Иезавели! Да, гнусной распутницы Иезавели. Но на нашей земле тоже есть Иезавель, и, конечно же, она должна быть убита, чтобы в королевстве наступил мир! Пусть псы лижут ее кровь!

Слушатели заерзали на своих местах.

– Мы прошли долгий путь и не должны колебаться перед последним шагом. Ее нужно убить, но не в доме Господнем! Вам решать, как это сделать!

Нокс заметил, что Мортон нахмурился. Лорды выказывали странное нежелание доводить дело до логического конца. Иезавель и Гофолия, какими бы патетичными или привлекательными они ни казались в своем падении, всегда могут восстать, чтобы бороться и отомстить за себя, если не истребить их под корень. Как сделать так, чтобы они поняли насущную необходимость этого шага?

– Я взываю к вам не щадить никого, если Бог не велит иное. Помните, что Авраам был готов без колебаний пожертвовать Исааком!

После заключительной молитвы он сошел с кафедры. Пэры приблизились к дремлющему младенцу на троне и стали один за другим преклонять колени перед ним и приносить клятвы верности. Потом титулы высокородного и сиятельного принца Якова VI были провозглашены у дверей часовни под звуки труб.

* * *

Мария сидела у оконной ниши в комнате на нижнем этаже круглой башни. Комната находилась примерно в восьми футах над землей. С того места, где она сидела, можно было видеть другие маленькие острова на озере, включая островок с руинами старинного монастыря. Деревья в полном убранстве шелестели на ветру и частично закрывали картину.

Она сидела здесь уже два дня в светлое время суток, повернувшись спиной к комнате и глядя в окно. Ей казалось, что если сохранять полную неподвижность, то можно уберечься от мысленного возвращения к сцене, произошедшей в ее спальне. Если она не будет двигаться и сосредоточится на том, чтобы избавиться от любых мыслей, то избавится от душевной боли. Это помогало и от физической боли, которую она тоже испытывала.

Каждый раз, когда мысли о Линдсее и подписанных документах приходили ей в голову, она тщательно подавляла их. Но оставались напоминания в виде содранной кожи на руке, и, хотя она накрыла эти следы шалью, боль не проходила.

«Я все еще жива», – думала она, чувствуя себя лгуньей при этой мысли. Почему ей кажется, что она умерла?

«Потому что ты потеряла королевство, мужа и всех твоих детей, рожденных и нерожденных, за очень короткое время, – услужливо подсказал разум. – Но правда в том, что ты не мертва, а лишь ошеломлена».

«Это пустые слова, – ответила она самой себе. – Ты лишь досаждаешь мне и не можешь убедить меня. Я не хочу делать ничего, только сидеть здесь».

«Поверь, ты поднимешься со стула и обнаружишь, что в мире еще осталась радость. Нет такой вещи, как последняя битва».

Мария улыбнулась, выслушав отповедь от разумной, деятельной стороны своего существа. Но это было бесполезно. «Скажи это Марку Антонию после битвы при Акциуме или Ричарду Третьему после битвы при Босуорте, – мысленно ответила она. – Бывают и последние битвы. В некоторых случаях мы сразу же понимаем это, а в других понимание приходит гораздо позже. Говорю тебе, я потеряла все».

«Босуэлл еще жив, лорд Джеймс возвращается, принц еще не коронован, а Елизавета Английская доказала свою дружбу – она единственная из правителей, поддержавших тебя в это трудное время. Как же ты можешь утверждать, что все пропало? Ты знаешь, что подписанные тобой документы не имеют силы, потому что были получены под угрозой для жизни».

Да, Босуэлл еще жив… При этой мысли ее сердце забилось чаще. Может быть, еще остается надежда. Пока остается жизнь, остается и надежда, говорят надоедливые люди. Но в этом есть своя правда.

Какой сегодня день? Она перестала следить за временем с тех пор, как оказалась здесь. Они с Босуэллом расстались пятнадцатого июня, а на следующий вечер ее уже доставили сюда. Потом она лежала в беспамятстве… как долго?

– Какой сегодня день? – спросила Мария так тихо, что Мэри Сетон едва расслышала ее. Тем не менее она сразу же повернулась к своей госпоже.

– Что? – с надеждой спросила она. Королева вновь заговорила!

– Я спросила, знаешь ли ты, какой сегодня день, – прошептала Мария.

– Двадцать девятое июля, – может быть, нужно добавить год?

Двадцать девятое июля. День ее свадьбы с Дарнли. Казалось невероятным, что это произошло два года назад. Даже время, проведенное во Франции, каким-то образом казалось более близким.

Мария кивнула и похлопала Сетон по руке.

– Танцующие листья образуют очень сложный узор, – сказала она. – Может быть, ты сможешь зарисовать их, и мы используем этот набросок для вышивки. Видишь? Темно-зеленые дубовые листья с закругленными краями и овальные светло-зеленые березовые листья чередуются красиво и необычно.

– Хорошо, я принесу уголь и носовой платок, – перехватив недоуменный взгляд своей госпожи, Мэри добавила: – Нам не разрешают пользоваться перьями, чернилами и бумагой.

– Ох! – Значит, они лишили ее возможности написать что-либо, кроме подписи об отречении! Никаких писем? Как может королева остаться без связи с внешним миром?

Как она сможет сообщить кому-либо о своем бедственном положении?

Марию охватило тошнотворное чувство, словно огромная рука сдавила ей грудь. Лишиться возможности говорить с теми, кто находится за пределами слышимости… Она чувствовала себя немой и совершенно беспомощной.

– Понятно, – наконец прошептала она.

В конце концов, какая разница? С таким же успехом она могла бы умереть и лежать в гробнице. Эта каменная комната была всего лишь склепом. Мертвецы не пишут писем, и разве она не принадлежит к миру мертвых? Разве она сама об этом не думала?

Но каким-то образом отсутствие выбора и самой возможности писать кому-либо ощущалось по-иному. Это пробудило в ней яростное, настойчивое желание найти перо и бумагу. И Босуэлл – если она не найдет способа написать ему, значит, она больше не сможет поговорить с ним, лично или на расстоянии.

Яркая искра привлекла ее внимание. Огонек покачивался вверх-вниз и подрагивал. Пока она смотрела, он увеличился в размерах. Кто-то разложил костер возле лодочной пристани.

Огонь продолжал разрастаться, пока над ним не поплыли клубы дыма, заслонившие вид на озеро. Мария слышала, как люди вокруг костра засмеялись и разразились криками.

Праздничный костер. Но для чего?

Потом она услышала гулкий выстрел замковой пушки на бастионе. Эхо оказалось таким громким, что дверь покачнулась на петлях. Мария вздрогнула от страха. Кто-то напал на остров? Пушка продолжала стрелять через равномерные промежутки времени. Это был салют.

– Пошлите за Джорджем Дугласом, – обратилась она к Мэри Сетон. – Спросите его, что это значит.

Она могла бы спросить стражников, но это были грубые мужланы, которые бы с удовольствием притворились, что не поняли вопроса. Джордж хотя бы вел себя прилично и единственный во всем замке не насмехался над ней. К тому же он был красивым молодым человеком, хотя казался немного не от мира сего.

Быстрая, как змея, в ее сознании промелькнула мысль: «Может быть, Джордж принесет мне перо и бумагу». Внезапно она устыдилась своей мысли. Но понимание того, насколько строгим было ее заключение, в сочетании с пониманием, что она не может рассчитывать на какую-либо помощь извне, приводило ее в ярость. «Если они относятся ко мне подобным образом, как можно винить меня в том, что я буду пользоваться любыми подручными средствами? Они отняли у меня все. Не осталось ничего, кроме сочувствия, которое я могу пробудить в чьем-то сердце. Если я не могу написать друзьям за пределами замка, то должна завести друзей в замке».

«Интересные мысли для мертвеца, – с приятным удивлением произнес голос ее разума. – Я же говорил, что нужно подняться со стула, миледи».

Джордж Дуглас с неуверенным видом стоял в дверях. Он был действительно хорош собой: очень бледная кожа, васильковые глаза и густые волнистые темные волосы. Это было приятно, так как Мария испытывала неприязнь к рыжим волосам и веснушкам, часто встречавшимся у Дугласов, – возможно, потому, что они напоминали ей о Мортоне.

– Вы звали меня, мадам? – спросил он.

– Мастер Дуглас, почему замковая пушка дала троекратный салют? – спросила она, закутавшись в шаль. – И почему разложили праздничный костер?

– Я… я… пусть отец вам скажет! – выпалил он, побледнев еще больше. Прежде чем Мария успела остановить его, он выскользнул наружу и оставил ее стоять посреди комнаты. Она стала ждать, преисполнившись недобрых предчувствий. Наконец появился хромающий лэрд Уильям Дуглас с тростью в руке.

– Добрый сэр Дуглас, – она попыталась изобразить любезный тон. – По какому случаю в замке устроили торжественный салют?

Помаргивая, он уставился на нее. Что за слабый, тщедушный человечек! Он казался гораздо старше своих тридцати четырех лет, как будто был сделан из гораздо более хрупкого материала по сравнению со своим сводным братом лордом Джеймсом. Казалось, Джеймс присвоил весь хороший строительный материал из утробы своей матери и оставил Уильяму лишь жалкие крохи.

Уильям откашлялся, достал носовой платок и шумно высморкался. Потом он убрал платок, оперся на трость и сказал:

– Сегодня мы отмечаем славное семейное торжество. Фортуна Дугласов поднялась высоко как никогда. Мы получили нового короля Шотландии, и мой брат, лорд Джеймс, будет регентом.

Ее охватила холодная дрожь, несмотря на теплый июльский день:

– Сегодня?

– Да. Сегодня в Стирлинге маленький принц был помазан и коронован.

– Сегодня?

– Не более двух часов назад, миледи.

– Ох! – Для Марии это известие было равносильно физическому удару, и она упала на колени. – О небо, сжалься надо мной! – воскликнула она и разрыдалась.

Еще несколько мгновений назад она не понимала, что может потерять что-то еще.

* * *

Дни тихо проходили за днями. После шести недель бурных событий, каждое из которых было еще более шокирующим и болезненным, чем предыдущее, казалось странным, что ничего не происходит. Мария проплакала несколько дней, потом лежала целыми днями, иногда гуляла, молилась или читала. Постепенно и независимо от нее время снова обрело смысл, и она больше не лежала ночами без сна и не дремала дни напролет. Она вела счет дням и даже отмечала именины святых, хотя к ней так и не допустили католического священника. Она работала над вышивкой по эскизам Мэри Сетон. Аппетит понемногу вернулся к ней, и время от времени она выпивала довольно много вина. Она написала Мелвиллу и попросила его прислать кое-какую одежду из Холируда.

Ее переселили в квадратную башню на другой стороне двора, в ее старые апартаменты, знавшие более счастливые дни. Ее гобелены – серия из десяти охотничьих сцен на желтом и зеленом шелке – снова украшали стены, отделанные и оштукатуренные заново, пока она находилась в другой башне. Здесь были широкие камины и даже ниша у восточного окна, служившая католической молельней. Туда принесли образ Мадонны (хранившийся в кладовой, после того как семья обратилась в протестантство), а рядом она повесила распятие.

Некоторым образом Марии не хватало уединения круглой башни, потому что теперь она находилась пугающе близко к членам семьи Дугласов и они могли пристально следить за ней. Судя по всему, именно поэтому ее решили переселить сюда. С другой стороны, она сама могла наблюдать за ними, изучать их и знакомиться с их привычками и слабостями, а также часто встречаться с Джорджем Дугласом. Она специально посматривала на него из-под опущенных ресниц и стала ловить на себе его взгляды. Когда он замечал это, то заливался краской.

Джордж был человеком, которому следовало бы родиться по меньшей мере двести лет назад, а может быть, даже служить при дворе короля Артура. Они с Босуэллом были единственными людьми, которые действительно верили в решение разногласий в открытом поединке. Он и Босуэлл… возможно, они во многом походили друг на друга, особенно в ранней юности Босуэлла, до того как отец научил его, что мир – это грязное место, где настоящий рыцарь не может рассчитывать на успех. Босуэлл…

Мария сидела и мечтала о Босуэлле, гадая о том, где он находится и что с ним происходит. Судя по сдержанным разговорам Дугласов, Киркалди еще не догнал его на севере. Однажды она слышала, как Линдсей говорил, что Босуэлла нужно убить, когда его захватят в плен, а лэрд ответил: «Не стоит делить шкуру неубитого медведя».

Рутвен внезапно исчез с острова. Линдсей ворчал, что он сам с радостью сделал бы то же самое, если бы кто-то избавил его от этой тяжкой обязанности. Но Мария не знала причины отъезда Рутвена. Ей было приятно, что больше не придется встречаться с ним, хотя он на удивление любезно вел себя после того позорного предложения. Вероятно, в конце концов он устыдился своего поведения, как подобает дворянину.

Мария уговорила Джорджа принести ей перо и чернила, хотя не смогла найти никого, кто мог бы передавать ее письма. «Со временем я найду выход», – думала она. Между тем она с радостью взялась за перо: это помогало ей чувствовать себя более сильной. Она заметила, что Джордж имеет склонность защищать проигранные дела – его волновали старинные монастыри, крестовые походы, Троя, Карфаген и Константинополь. Вероятно, она казалась ему такой же жертвой несчастных обстоятельств, а потому привлекала его.

До нее дошли слухи о возвращении лорда Джеймса в Шотландию. Он явно не торопился и проехал через Англию, где посоветовался с Елизаветой и Сесилом и наконец вернулся в Эдинбург. Она знала, что он приедет в Лохлевен, и радовалась тому, что у нее есть две недели для отдыха и подготовки к встрече с ним. Он должен убедиться, что она снова стала собой: спокойной, здоровой и умеющей мыслить ясно. Когда он поймет это, то предпримет меры и отменит все, что совершили лорды в его отсутствие. Он не примет регентство и порекомендует вернуть ее на трон, если…

Всегда оставалось «если». Если она позволит ему стать своим Сесилом, главным и самым доверенным советником. Сейчас такая цена казалась незначительной. И разве он уже не был ее главным советником в самом начале, еще до встречи с Дарнли? Вместе они хорошо управляли страной. Те дни, когда им стоило беспокоиться лишь о мятеже старшего Хантли, казались почти идиллическими.

Мария едва не рассмеялась, вспомнив об этом. В течение четырех лет у нее не было почти никаких проблем, достойных упоминания. «Моей главной проблемой были приставания к Елизавете в надежде, чтобы она признала меня своей наследницей, и попытки разобраться со всеми этими иностранными принцами, претендовавшими на мою руку. Конечно, оставался Нокс, но он больше напоминал надоедливую муху или крокодила, разевающего пасть на расстоянии. О, я не знала, в каком раю я жила тогда!

Я должна произвести на Джеймса впечатление своим здоровьем и здравомыслием; мне нужно убедить его освободить меня и вернуть на трон, приблизив его к себе в качестве награды».

* * *

Наступило 15 августа, день Успения. Насколько Мария себя помнила, она каждый раз так или иначе отмечала этот день, а во Франции он считался праздничным. Теперь, находясь в Лохлевене и не имея возможности провести даже формальный обряд, мглистым, туманным утром она преклонила колени перед образом Девы Марии. Она не обращалась к Богоматери даже мысленно, но молча внимала ее благословенному присутствию. У нее не осталось слов для молитв, и теперь ей хотелось найти утешение в тишине. Она до сих пор не могла встретиться со взглядом глаз на своем распятии.

Мария слышала плеск воды у стены замка и хриплое кваканье лягушек. Ночью они устроили целый хор, напоминая о том, что у всех живых существ есть свои ритуалы ухаживания. Кваканье не мешало ей, хотя ее спутницы – дочь и внучка леди Дуглас, остававшиеся на страже в ее спальне, – жаловались на шум.

Дамы спали, тихо похрапывая. Ее собственные фрейлины были вынуждены спать на верхнем этаже, рядом с комнатой Клода Нау.

Все, на что могла надеяться Мария посреди жемчужно-голубого рассвета, – это немного уединения. За ней наблюдали днем и ночью. Этот покой и возможность преклонить колени, не опасаясь чужих взглядов, походили на целебный бальзам из сока алоэ.

Спустя несколько минут, убедившись в том, что женщины по-прежнему спят, она достала лист бумаги, на котором составляла письмо Босуэллу каждый раз, когда ей предоставлялась такая возможность. Она не знала, как переправить письмо, но хотела иметь уже готовое послание на всякий случай. В молчании, которое уже давно стало привычным, она взялась за перо.

«Сердце и душа моя, прошло уже два месяца с тех пор, как я видела ваше лицо; никогда не думала, что смогу выдержать так долго. Мои страдания превосходят все, что я считала возможным для человеческой души. Без вас я утратила лучшую часть самой себя, но постоянный страх за вашу жизнь превратил обычную тоску и желание в нестерпимую пытку. Они говорят о вас самые грязные вещи и мучают меня неизвестностью, не сообщая о вашем местонахождении и состоянии…»

Негромкий стон и шорох в соседней комнате заставили Марию поспешно вернуться к аналою. Когда Юфимия Дуглас вышла из спальни, протирая глаза, она увидела королеву Шотландии на коленях, с молитвенно сложенными ладонями и закрытыми глазами.

Остаток дня прошел как обычно: расписанные по минутам, безобидные и незначительные занятия. Мария гуляла у края воды в сопровождении своих тюремщиков, упражнялась с луком и даже немного танцевала, когда местный скрипач играл «Невесту озера Ломонд» на лужайке перед замком. Сидя в тени дуба, она играла в карты с двумя дамами и приглашала солдат гарнизона присоединиться к ним. Некоторые из наиболее дружелюбных соглашались и играли в «триумф», пока тени становились длиннее.

Обитатели замка столовались отдельно от Марии, которой подавали еду в ее апартаментах. Она уже готовилась вернуться к ужину, когда увидела лодку с людьми, направлявшуюся к западному причалу.

– Кто это, Джейн? – спросила она.

Джейн Кеннеди прикрыла глаза ладонью, чтобы не слепило заходящее солнце, и всмотрелась в даль.

– Это Линдсей, – наконец сказала она, и Мария передернула плечами. Ей было приятно обходиться без него в последние несколько дней, когда он отправился в Эдинбург за новыми распоряжениями от своих хозяев. – И Мортон, я узнаю его рыжие волосы.

Мортон! Значит, это какая-то делегация. Что им нужно теперь? Она отдала им все, кроме… своей жизни.

– И лорд Джеймс! – Джейн дернула ее за рукав. – И граф Атолл, он сидит на корме.

Лорд Джеймс! Он наконец приехал – но вместе с Мортоном и Атоллом. Что это значит?

Мария пошла к воротам замка и стала ждать, когда они откроются. Она жалела, что не успела как следует причесаться и привести одежду в порядок. Без парика она чувствовала себя слишком похожей на обычную женщину, а не на королеву. Лишь парик делал прическу достаточно пышной и величественной.

Ворота со скрипом распахнулись, и четверо мужчин во главе с лордом Джеймсом вошли внутрь. Он сразу же увидел ее, но даже намек на улыбку не смягчил каменное выражение его лица. Вместо этого он отрывисто кивнул, словно марионетка на туго натянутых нитях.

– Ваша светлость, – произнес он.

– Добро пожаловать, ваша светлость, – произнес кто-то еще, но эти слова оказались адресованы Джеймсу, а не ей. До сих ей не приходилось слышать такого обращения к нему – так было принято обращаться к детям коронованных особ и высокопоставленным служителям церкви.

– Вы хорошо выглядите, – обратился он к Марии, глядя на нее, как маленький мальчик, внезапно обнаруживший змею на тропе.

– Вы тоже, – ответила она. – Должно быть, ваше пребывание на континенте было приятным, – ей не хотелось, чтобы ее слова прозвучали иронично, но так получилось. Ее поразило, каким энергичным и здоровым он выглядел. Он отсутствовал в Шотландии, пока творились здесь все эти ужасы, и это благотворно сказалось на нем.

Мортон, Атолл и Линдсей держались за его спиной, как будто опасаясь, что она может напасть на них. Они выглядели почти испуганными.

– Пойдемте, – сказала Мария. – Мне не терпится поговорить с вами, дорогой брат.

Она повернулась и повела его к башне, а потом поднялась по лестнице. К ее разочарованию, остальные лорды потянулись следом и встали в большой комнате рядом с Джеймсом. Она бросала ему красноречивые взгляды, но он не обращал на них внимания и не пытался отпустить своих спутников. Линдсей открыто ухмылялся, а Мортон просто был ей отвратителен. Она не могла заставить себя смотреть на них. Атолл сохранял непроницаемое выражение лица.

– Дорогая сестра, – Джеймс деликатно откашлялся. – Вижу, здесь о вас хорошо заботятся, – он обвел взглядом комнату.

– Хорошо заботятся? У меня нет почти никакой одежды, не говоря уже о королевских регалиях.

Джеймс смерил ее взглядом, по-прежнему без намека на улыбку и с особой неподвижностью, из-за которой он казался похожим на восковую фигуру.

– Я распоряжусь прислать одежду, – наконец произнес он. – Что касается королевских регалий, в этом больше нет необходимости.

– Если вы действительно утверждаете, что низложили меня, – при этих словах она сверкнула глазами в сторону Линдсея, – то нет никаких причин держать меня в заключении. Если меня заперли здесь как королеву, то я могу иметь королевские регалии и требовать, чтобы ко мне относились по-королевски. Нельзя иметь и то, и другое.

– Мы находимся в чрезвычайно щекотливом положении, – признал Джеймс. – Хотя вы отреклись от престола, некоторые суеверные люди могут неправильно истолковать это решение.

– Я уверена, что вы не принадлежите к их числу, как и ваша мать, и остальные члены вашей семьи.

Чем больше она говорила, тем больше он отдалялся от нее, пока ей не стало казаться, что он умер за границей и его заменили точной копией из итальянского мрамора, которая имела оттенок человеческой плоти и могла сойти за человека, если особо не приглядываться. Может быть, настоящий лорд Джеймс умер от лихорадки в Венеции, а эту хитроумную подделку отправили на север в Шотландию?

Лорд Джеймс. Мария попыталась точно вспомнить, каким он был в детстве. Неужели он мог смеяться, играть и петь? Когда эта беспощадная холодность овладела им и лишила его человеческой теплоты?

– Итак, мы уходим, – говорил он, когда из кухни явились служанки с ужином.

– Нет! – возразила она. – Пожалуйста, брат, поужинай со мной.

– Не могу. Я ужинаю с лордами в главном зале.

– Я помню, как ты прислуживал мне на коленях и держал салфетку, – тихо сказала она. – Ты не считал это ниже своего достоинства, а теперь ты не можешь даже посидеть со мной?

Джеймс повернулся к лордам.

– Могу я попросить разрешения остаться здесь? – спросил он. Лишь когда они кивнули, он позволил себе сесть.

Дверь закрылась. Лорды ушли. Мария слышала их тяжелые шаги на ступенях каменной лестницы. Теперь Джеймс мог говорить свободно.

– Итак? – его голос был холоднее, чем воды озера, серые глаза пристально смотрели на нее.

– Джеймс, – сказала она. – Почему ты так манерно говоришь со мной? Это не ты, а какой-то обманщик… если другой Джеймс до сих пор не был самозванцем.

– Как вы смеете говорить о самозванцах! – отрезал он и швырнул на пол свою шляпу. Его лицо мгновенно приобрело живое выражение взбешенного человека. – Вы, которая в совершенстве овладела искусством обмана! Вы, предававшая всех и каждого!

Ей было странно видеть его ярость.

– Дорогой Джеймс, – она прикоснулась к его руке, но он с отвращением отдернул ее.

– Вы хотели остаться наедине со мной, чтобы переманить меня на свою сторону. Вы переоцениваете силу своего обаяния. Я нечувствителен к этому, мадам! Когда-то вы были хорошенькой смешливой девочкой, ездили на пони и играли в прятки. Тогда я любил вас. Но Франция изменила вас: вы вернулись сюда погрязшей в искусстве лжи и обмана! Нокс оказался прав насчет вас. После первой аудиенции он сказал: «Если бы не ее гордый ум и надменные слова, я мог бы впасть в заблуждение, но в беседе с ней я увидел решимость и мастерство, каких не ожидал обнаружить в особе столь юного возраста». Однако я не понимал этого; я был слепым.

Мария была потрясена таким извращением истины.

– Нет, ты не был слепым, а только алчным. Пока ты был моим первым министром, ты мог бы ужиться даже с Калигулой. Ты всегда отличался честолюбием, Джеймс, и жаждал получить корону. Это я оказалась слепа!

«Придержи язык, – подумала она. – Так ты не сможешь расположить его к себе или завоевать его доверие. Он твоя единственная надежда обрести свободу».

– … с Джорджем, – говорил он.

– Что?

– Я сказал, что вы, как и раньше, проявили свой змеиный нрав. Вы попытались заставить моего младшего брата Джорджа влюбиться в вас, чтобы сбежать отсюда, и так распалили лорда Рутвена, что ему пришлось отказаться от службы!

– Что? Это он так сказал?

– Он ничего не сказал. Все было ясно по его виду и поведению.

– Позволь мне рассказать, что на самом деле произошло с благородным лордом Рутвеном!

– Я не буду слушать ваши выдумки! Несомненно, вы попытаетесь сделать из него распутного сатира и скажете, что сами оттолкнули его. Но ваши слова больше не имеют силы, особенно после того, как мы обнаружили письма.

– Не понимаю, – проговорила она.

– Письма, которые вы писали лорду Босуэллу. Из них явствует, что вы были любовниками и отправились в Глазго ради того, чтобы вернуть вашего мужа в Эдинбург, где Босуэлл мог бы убить его!

Джеймс повысил голос, расхаживая по комнате.

– Я буду с тобой откровенна, – сказала она. – Я действительно полюбила графа Босуэлла и отправилась в Глазго по личным причинам. Но Босуэлл не хотел, чтобы я ехала туда, и старался удержать меня от этого. Он не хотел, чтобы я находилась рядом с королем из-за его болезни. Однако я настояла на своем. И не в укор будет сказано, именно король привез меня в Кирк-о-Филд, где собирался расправиться со мной. Он сам выбрал это место, и порох подожгли по его приказу. Он погиб из-за собственного злого умысла, но это не доставило мне радости. Однако я не буду лгать, что хотела бы оказаться на его месте, как бы сильно другие ни желали этого.

– Вы обесчестили дом вашего отца, – заявил Джеймс, не обратив внимания на ее слова. – Ваши поступки после убийства покрыли позором вас саму, ваш трон и всю Шотландию. Честный человек стал бы расследовать убийство, а не скрывать его.

– Если бы я провела доскональное расследование, то многие лорды почувствовали бы себя неуютно, так как они были причастны к случившемуся. Мне известно о бонде, который они подписали ради убийства короля. Босуэлл показал его мне. Там стояло твое имя, а также имена Линдсея, Аргайла, Хантли и Мейтленда – всех лордов Тайного совета.

– Где бонд? – резко спросил Джеймс. – У Босуэлла?

– Босуэлл отдал его мне, когда мы расстались. Потом лорд Мортон порвал его.

– Ага, – Джеймс улыбнулся.

– Но виновники знают, кто они такие. И…

– И потому они находятся в опасности, пока вы живы, – хладнокровно продолжил Джеймс. – Поэтому они будут жаждать вашей смерти. Фактически они уже близки к исполнению своей цели.

Мария ахнула.

– Но я не допущу этого, – продолжал он. – Пока я остаюсь регентом, то могу сделать это условием моей службы. Если кто-то еще станет регентом… – он угрожающе замолчал.

– И что же, благородные лорды будут вечно слушаться тебя? Есть старая шотландская пословица: «Тот, кто хранит верность, когда она нужна, не будет хранить ее, когда в ней больше нет надобности». Я истинная дочь короля и помазанная королева, а ты его побочный сын. Если они восстали против меня…

– Мадам, я не повторю ваших ошибок!

– Нет, но ты совершишь собственные. А теперь люди все меньше склонны прощать чужие ошибки, словно придирчивая женщина, которая отвергает угощение, потому что считает его недостойным, хотя сначала довольствовалась обычной едой.

Джеймс выглядел обеспокоенным. Настало время донести до него свою мысль:

– Еще не слишком поздно. Все можно вернуть. Я многому научилась и больше не буду ошибаться. Вместе мы можем…

Он недоверчиво посмотрел на нее:

– Разве вы не понимаете? Люди требуют вашей смерти. Мы можем лишь сдерживать их рвение. Именно поэтому вы находитесь здесь, окруженная и защищенная водой. Я могу гарантировать вам жизнь, а не свободу. А если вы вернетесь на престол, то как быть с Босуэллом? Никто не потерпит его присутствия, но тем не менее вы не хотите расставаться с ним. Нет, надежды не осталось. Для вас все кончено.

– Джеймс! – она зарыдала и бросилась ему на грудь. – Мне еще не исполнилось двадцати пяти лет!

Он остался стоять в жесткой позе, опустив руки и не пытаясь обнять или утешить ее.

– Джеймс, что с Босуэллом? – спросила она в перерыве между всхлипываниями.

– Опять этот Босуэлл! – он оттолкнул ее. – Вы продолжаете жаждать яда, который убивает вас. Хорошо же – наверное, вам будет приятно узнать, что я послал флот в его логово на Оркнейских островах. Командующий получил полномочия провести суд на месте. Это значит, дорогая сестра, что Босуэлл будет осужден и казнен, как только его схватят. Потом они пришлют сюда его голову, руки и ноги, как уже сделали это с его приспешниками, которых удалось поймать. Далглиш, Хоури, Хэй и Хепберн украшают ворота Лейта, Хаддингтона и Джедбурга – вернее, определенные части их тел.

Она яростно посмотрела на него:

– Значит, им заткнули рот, прежде чем они смогли выступить с обвинениями против лордов. Полагаю, это и есть истинная причина для выездного суда над Босуэллом.

– Вы наконец обрели политическую дальновидность, – заметил он. – Жаль, что это произошло слишком поздно.

– Могу ли я напомнить слова твоего брата? Он сказал, что нельзя делить шкуру неубитого медведя.

Джеймс улыбнулся:

– Не знаю о медведях, но флагманский корабль Босуэлла называется «Пеликан», и мы заставим его отрыгнуть рыбу, которую он держит в мешке под клювом. Не беспокойтесь, дорогая сестра.

XXXVIII

Босуэлл смотрел на сияющую водную гладь пролива Брессей, где стоял на якоре его маленький флот. Под его командованием находилось восемь кораблей: пять принадлежали ему как адмиралу Шотландии, а еще один был взят на абордаж в бухте Кромарти, когда направлялся к лорду Джеймсу с грузом провианта и боеприпасов. То обстоятельство, что груз предназначался для поддержки лорда Джеймса и его людей в Сент-Эндрюсе, делало трофей еще более приятным. Адмирал нанес первый удар в их личном поединке.

Потом Босуэлл обратил внимание на торговую шхуну и договорился о ее аренде. Последним было отличное двухмачтовое судно с палубными пушками под названием «Пеликан», которое он арендовал у ганзейского купца в торговой миссии на дальнем юге Шетландских островов. Он увидел, как судно грузит рыбу, когда проходил мимо Оркнеев, и оно привлекло его внимание.

Ему пришлось поспешно отступить от Оркнейских островов. События там развивались вопреки его планам. Хотя он носил титул герцога Оркнейского и являлся потомком первого графа Оркнейского, один из братьев Бальфуров был шерифом островов и удерживал королевские замки в Киркуолле и Нолтленде. Когда Гилберт Бальфур обстрелял его и отказался впустить в замок, он вдруг понял, почему другой Бальфур в Эдинбурге прислал срочную депешу в ночь на четырнадцатое июня, умоляя его выступить из Данбара. Значит, Бальфуры тайно переметнулись на сторону лордов задолго до несостоявшейся битвы при Карберри-Хилл. В тот самый момент, когда он отдавал своему флоту команду плыть к Шетландским островам, он осознал, что это означало для Джорди Далглиша, которого он послал в замок забрать документы и ценности – он отправил слугу прямо в змеиное гнездо.

Суда бороздили холодные, беспокойные воды. Здесь, на севере, всегда было холодно, и над водой часто поднимался туман. Оркнейские острова находились примерно в пятидесяти милях от оконечности Шотландии, а Шетландские острова начинались в шестидесяти милях дальше к северу.

Босуэлл был раздосадован и встревожен отступлением с Оркнейских островов. Помимо того что он любил эти места с их разнообразными ландшафтами и жителями, которые говорили на необычном диалекте, известном как норнский, и в прошлом выбирали своими правителями викингов, таких как ярл Торфинн Могучий, он чувствовал, что море уносит его все дальше от Шотландии.

Он почти не добился успеха в попытках собрать войска для освобождения королевы. Сначала его продвижению почти ничто не мешало, и несколько лордов, таких как Гамильтоны в Линдитгоу и Флеминг в Дамбертоне, а также переменчивые Аргайл и Бойл, подтвердили свою верность королеве. Но когда он двинулся на север в Стратбоги, чтобы посоветоваться с Хантли, его бывший шурин обнаружил свои истинные намерения. Он обратился против Босуэлла после того, как Джин вернулась домой и наговорила гадостей о своем муже. Теперь Хантли из дружелюбного союзника превратился в возмущенного брата преданной сестры.

Даже во дворце его дяди-епископа в Спайни врагам удалось выступить против него. Незаконнорожденные сыновья епископа вступили в сговор с целью убить его, и хотя он сам покончил с ними, но больше не мог оставаться на месте. Именно там его впервые посетила идея сосредоточить силы на море, так как на суше у него не осталось надежной опоры, несмотря на поддержку пятидесяти дворян, которых он собрал под знаменами королевы, включая Сетона, Ливингстона, Керра, Ормистона и Лэнгдона.

После возвращения Нокса, отречения королевы, ее строгого заключения и его собственного изгнания чаша весов склонилась в другую сторону. Все больше людей отказывались поддерживать королеву и вступали в переговоры с лордами. Его слуг Джона Блэкэдера и Джона Хепберна из Болтона, которых он послал в Данбар с письмами для своих друзей, схватили, подвергли пыткам и казнили. Объявив его вне закона, лорды запретили кому-либо «пускать графа в свои дома и оказывать ему поддержку людьми, оружием, лошадьми, лодками и судами или другими средствами на суше и на море» под страхом «быть объявленными соучастниками жестокого убийства».

Тем не менее у него осталось восемь кораблей, отряд хороших бойцов и Шетландские острова в качестве базы для операций. Если это не сработает, оставалось рассчитывать на помощь Швеции, Дании или Франции. Он мог добраться туда морским путем.

Шетландские острова тепло приняли его, и их сюзерен Оливер Синклер оказал ему почести как родственнику, потому что матерью Босуэлла была леди Агнес Синклер. Казалось, что скорбные вести о нем не проникли так далеко на север, и в любом случае местным жителям нравилось думать, что они не обязаны следовать указаниям из Эдинбурга. Шетландские и Оркнейские острова принадлежали Норвегии до 1468 года, когда их передали Шотландии как часть приданого для жены Якова III, но никогда по-настоящему не ощущали себя частью королевства. На Шетландских островах тоже говорили на норнском диалекте, и на обоих архипелагах сохранились старинные «длинные дома» викингов. Местные уроженцы были выше большинства шотландцев, и многие имели голубые глаза. Все они тесно связывали свою жизнь с морем.

Босуэлл поставил флот на якорь и отпустил своих людей на сушу запасать продукты и воду и готовиться либо к битве, либо к долгому плаванию. Его верные гонцы смогли проникнуть на юг и доставить ему некоторые горячо желанные (а также и ненавистные) документы: прокламацию, провозглашавшую его герцогом Оркнейским и лордом Шетландским; указ, изданный лордами и объявлявший охоту на него; другой указ, объявлявший его вне закона… и письмо от Марии.

Он спустился в свою каюту и запер дверь, перед тем как открыть письмо. Его пальцы дрожали, он с трудом мог поверить, что ей удалось написать письмо и тайно передать его, после чего оно проделало долгий путь и наконец попало к нему. Оно казалось призраком, одним из тех миражей, которые темные силы насылают для того, чтобы морочить людей и вести их навстречу гибели. Ее почерк, такой знакомый и такой изящный… Он сломал печать.

«Сердце и душа моя, прошло уже два месяца с тех пор, как я видела ваше лицо; никогда не думала, что смогу выдержать так долго. Мои страдания превосходят все, что я считала возможным…»

Лорды предали ее. Как он и предупреждал, они нарушили все обещания, сделанные при Карберри-Хилл.

«Мария, Мария! – мысленно вскричал он. – Я должен был похитить тебя тогда и насильно увезти в Данбар».

Он продолжил чтение, жадно впитывая все подробности ее жизни под замком в Лохлевене. Эта жизнь казалась мрачной и беспросветной. Не осталось никого, кто мог бы поддержать ее, кроме Мэри Сетон и некоторых других старых слуг, а сам остров выглядел неприступной тюрьмой. «Хотя нет такого места, откуда нельзя сбежать», – напомнил он себе. Там у нее должен был быть кто-то, кто сочувствовал ей, иначе письмо не покинуло бы пределы острова. Но кто это мог быть? Она не сказала, и с ее стороны это было мудро.

Он жаждал обнять ее, только поговорить с ней, хотя бы через прутья решетки.

«Мы не заслуживаем этого, – думал он. – Меня травят, как волка, а ее держат взаперти, как безумного графа Аррана. Шотландцы могут охотиться за мной, после того как лорды объявили меня вне закона. Что ж, хорошо – они убедятся в том, что у волка есть острые клыки. Я растерзаю их».

Босуэлл сложил письмо, но не убрал его в кожаный кошель вместе с другими документами, так как знал, что будет еще много раз перечитывать его, прежде чем оставит на хранении в надежном месте. Груз, лежавший на сердце, был тяжелее двуручного меча. Он пытался заверить себя, что они по-прежнему крепко связаны друг с другом, но в душе гадал, сможет ли снова увидеть ее.

Выбравшись из тесной полутемной каюты, он поднялся на палубу. «Пеликан» имел лишь две мачты и не был военным судном, но по крайней мере мог ответить пушечным огнем в случае нападения пиратов. Это были не бронзовые, а более дешевые железные пушки, снабженные ядрами, зажигательными и картечными зарядами в дополнение к пистолетам и аркебузам, которыми Босуэлл обеспечил своих солдат.

«Пеликан» мягко покачивался на волнах. Сейчас, в конце августа, море вело себя относительно спокойно, но это могло измениться в любой момент, а скалы и коварные отмели даже летом представляли угрозу. В Шетландском архипелаге насчитывалось более сотни островов, многие из которых представляли собой лишь темные утесы, грозившие гибелью при столкновении с ними. Босуэлл радовался, что смог заручиться поддержкой местных моряков, хорошо знавших свои родные воды.

Большие холщовые паруса были свернуты и покоились в сложном переплетении канатов, готовые в любое время раскрыться и наполниться ветром. Пока что на борт закатывали бочки с пресной водой, а люди Босуэлла разошлись по всему острову в поисках провианта. Они мало на что могли рассчитывать на этом скалистом, почти голом острове: в отличие от Оркнеев здесь было очень мало плодородной земли, и жители большей частью промышляли рыбной ловлей.

Для человека с душой странника эта земля имела свое очарование. Она трогала сердце Босуэлла, и первые несколько дней он бродил под бескрайним небом, слушал шум моря и наблюдал за птицами, гнездившимися на утесах, выраставших прямо из воды. Ему нравилось быть в одиночестве, после того как он провел слишком много времени в гуще событий. Иногда ему попадались на глаза маленькие темные пони, но лошадки держались на расстоянии, потому что они тоже хорошо знали людей и их коварство. Ветер свистел ему в уши, и Босуэлл, ненавидевший шляпы, теперь хорошо понимал, почему уроженцы Шетландских островов носят тесно облегающие шерстяные шапки.

Босуэлл посмотрел на солнце. Время близилось к полудню, и пора было встретиться с кузеном Синклером для дневной трапезы в фамильном доме на берегу. Ему нравился этот человек, нравилось беседовать о похождениях их общих предков и слушать истории о жизни на островах. Каждый день Синклер предлагал что-нибудь, что могло заинтересовать Босуэлла: древнее круглое жилище, сложенное из камней, остров Святого Ниниана с руинами обители благочестивого монаха, тюлений пляж, где неутомимые пловцы принимали солнечные ванны.

Сегодняшний день обещал быть таким же. Когда Босуэлл устроился за столом, собираясь отведать вина, Синклер дружелюбно улыбнулся ему.

– Вот, родич, попробуй это, – сказал он, наливая из фляги светло-желтый напиток. – Сегодня у меня есть крепкое сладкое вино с Кипра, – он сам сделал глоток и кивнул. – Оно проделало долгий путь, но не испортилось. Венецианские галеры славятся своей быстроходностью.

Босуэлл попробовал вино и посмотрел в окно на свою флотилию. Четыре корабля стояли на якоре перед ним, а еще четыре находились в гавани на другой стороне острова. Солнце сияло в безоблачном небе, и блеск воды был почти нестерпимым. Каждое судно казалось выгравированным на фоне синевы неба и моря – насыщенной синевы, по сравнению с которой другие небеса казались бледными и разбавленными водой.

– Думаешь о своих моряках и капитанах? – спросил Синклер.

– Да. Подумал о том, чем они занимались сегодня утром. Надеюсь, в городе обошлось без происшествий. Я держу простых моряков на борту – обычно они буйствуют больше всего.

Синклер рассмеялся:

– Можно понять, почему гребцов на галерах держат в цепях.

– И то верно, – Босуэлл с удовольствием подумал о Бальфурах, работавших гребцами на галерах много лет назад. Двуличные ублюдки, они с давних пор были лжецами и предателями.

Слуги принесли макрель и устриц, когда Босуэлл внезапно заметил какое-то движение на воде, почти на границе видимости. Он отложил нож и направился к окну.

Восемь кораблей, быстро плывущих к его судам, стоявшим на якоре. Он вздрогнул и приложил ладонь козырьком к глазам, чтобы лучше видеть.

– Что там? – спросил Синклер.

– Они пришли, – ответил Босуэлл. – Мои люди! – внезапно он осознал свое бедственное положение. – Все мои солдаты находятся на берегу! Там некому сражаться!

Он бросил салфетку на стол и выбежал из дома. Синклер последовал за ним.

Они остановились на вершине утеса над гаванью. Флот лордов приближался, когда все корабли Босуэлла в гавани вдруг развернули паруса, обрезали якоря и ударились в бегство.

– Они решили не ждать, пока вернутся солдаты, – одобрительно сказал Босуэлл. – Но люди остались на берегу.

Преследование разворачивалось у них на глазах. Босуэлл видел, как самое большое судно лордов под названием «Единорог» вырвалось вперед. Капитан явно чувствовал себя лидером, которому должны достаться лавры победителя. Должно быть, на борту находится Киркалди и его заклятый враг Уильям Мюррей из Туллибардена – тот, кто начал клеветническую кампанию против него. Грэндж – этот лживый, поганый изменник! И Мюррей, получавший деньги от лордов за то, чтобы выставить его убийцей!

«Если бы я был на борту, то сразился бы с вами и перерезал вам глотки, а там будь что будет», – подумал он. Но сейчас он мог лишь беспомощно наблюдать за тем, как корабли уходят на север из Брессейского пролива.

Один из его кораблей отстал от других. Это судно называли «Черепахой», потому что оно всегда тащилось позади и не могло сравниться в скорости с остальными. Теперь «Единорог» наметил его в качестве жертвы и следовал за ним, приближаясь с каждой минутой.

Пока капитану «Черепахи» удавалось держаться немного впереди. Потом он как будто утратил контроль над судном: на глазах у Босуэлла «Черепаху» стало относить туда, где вода имела молочно-белый оттенок от пенистых бурунов на рифах. Судно шло прямо на буруны в отчаянной, хотя и самоубийственной попытке спасения. Но оно лишь проскребло килем по камню, дернулось и вышло на глубину в брызгах пены.

Массивный «Единорог», которому было уже слишком поздно менять курс, последовал за ним. Босуэлл увидел, как судно содрогнулось от удара и завалилось на один борт. Десятки солдат и моряков полетели за борт, словно мелкие камешки. На воду спустили лодку, которая быстро наполнилась людьми. Кто-то спрыгнул в лодку прямо с палубы, отчего она накренилась и едва не пошла ко дну. Потом, на глазах у Босуэлла и Синклера, «Единорог» исчез среди бурлящих волн. Босуэлл издал победный вопль.

– Он специально сделал это, – сказал Синклер. – Капитан этого неуклюжего судна знал его осадку. Готов поклясться, он хорошо знаком с местными водами, – он рассмеялся. – Вот это мастерство!

Остальным судам из флота преследователей пришлось остановиться для спасения своих товарищей, и корабли Босуэлла скрылись из виду на горизонте.

– Они встанут на якорь в Ансте и будут ждать вас там, – сказал Синклер. – Это самый северный остров. Собери своих людей и отправляйся на север, а я дам вам лодки для переправы, – он хлопнул Босуэлла по спине. – Жаль, что нашу трапезу прервали. Как видно, сегодня у тебя не будет времени полюбоваться на тюленей.

Босуэлл спешно оседлал коня и поскакал в город. Он знал, где можно найти большую часть солдат. Нужно будет позаимствовать лошадей, чтобы добраться до гавани на противоположной стороне острова. Лодка с «Единорога» уже шла к берегу, и Киркалди скоро начнет поиски. Должно быть, он понял, что Босуэлла не было на борту «Черепахи».

Босуэллу удалось собрать около ста человек. Поскольку он являлся верховным лордом Шетландских островов и обладал всеми необходимыми полномочиями, то реквизировал почти всех местных лошадей. Их привели к нему – крепких коренастых животных с густой шерстью, и даже нескольких пони. Ему годилось все, что передвигалось на четырех ногах и могло унести человека, даже мулы и ослы.

– На север! – крикнул Босуэлл и возглавил своих людей, направившись в глубь острова. Они ехали так быстро, как только могли по пересеченной местности, огибая осыпи и проезжая мимо зеленых холмов, усеянных валунами. Через двадцать миль суша внезапно закончилась, и они оказались перед двумя милями открытой воды, отделявшей их от следующего острова под названием Йелл.

Где же лодки, обещанные Синклером? Босуэлл спешился и вышел на берег. Увидев лодки, он замахал рыбакам, призывая их к себе. Медленно, мучительно медленно они стали приближаться.

– Нам нужно переправиться! – крикнул он и указал на свой отряд.

Рыбацкие лодки остановились. Потом одна из них двинулась в сторону и направились к ближайшему мысу.

Кровь жарко пульсировала в висках Босуэлла. Как они смогут переправиться? Море оказалось слишком бурным для плавания, и расстояние выглядело довольно большим, принимая во внимание холодную воду. Ни люди, ни лошади не выдержат этого. Странным образом, он даже сейчас беспокоился о позаимствованных лошадях не меньше, чем о людях.

Черт побери! Неужели они застрянут здесь, словно рыбы в сети, которые ждут, когда их поднимут на борт. Должно быть, Киркалди уже наступает им на пятки.

Рыбацкая лодка появилась снова в сопровождении шести лодок и баркасов большего размера. Увидев их медленное приближение, Босуэлл мысленно поблагодарил небеса.

– Мы возьмем плату, – заявил капитан одной из лодок и назвал безбожно высокую цену. Босуэлл немного поспорил в надежде заключить более выгодную сделку или по крайней мере не выказать себя полным идиотом. Но ему приходилось то и дело оглядываться. Киркалди мог появиться в любую минуту.

– По рукам, – сказал Босуэлл. – Давайте грузиться.

Люди набились в одну посудину, а более тяжелые баркасы приняли лошадей, но места все равно не хватило. Понадобилось сделать три рейса, чтобы доставить Босуэлла и его отряд на берег Йелла.

– Вперед! – крикнул он и пришпорил лошадь. Они снова двинулись на север по такой дикой пустоши, что, казалось, даже Бог забыл об этой земле. Черные скалы, скудная песчаная почва, пятна зеленого мха и чахлого папоротника и ветер, похожий на живое существо, – воющий, гудящий, ревущий ветер с ледяной пастью. Наступил вечер, и в небе появились клочковатые белые облака, стремительно проплывавшие над ними и демонстрирующие скорость этого ветра.

Они проехали двенадцать миль по холодной каменистой пустыне и достигли пролива Блюмолл. Он оказался гораздо более узким, чем предыдущий, и хотя Босуэлл подумывал рискнуть и переплыть его, пять лодок уже появились неподалеку, готовые переправить их, хотя и за отдельную плату.

Они высадились на каменистый берег Анста. Наступала ночь, но они не осмеливались разжечь костер, опасаясь выдать Киркалди свое расположение. Поэтому они сбились в тесную группу на пляже, завернулись в плащи и попытались заснуть. Ветер был таким сильным, что продувал насквозь, а грохот моря у прибрежных скал не давал успокоиться. На рассвете они кое-как отряхнули с плащей песок и гальку и приготовились обыскать остров.

К середине утра они нашли флот, стоявший на якоре в укромной бухте. Босуэлл подал сигнал, развернув свой плащ, и вскоре лодка направилась к берегу.

– Слава Богу! – произнес Босуэлл, и приплывшие эхом повторили его слова.

– Вы быстро соображаете, – обратился он к капитану «Черепахи» после того, как поднялся на борт. – Один из лучших примеров мореходного искусства, который мне приходилось видеть. Я наблюдал с берега.

– Когда я увидел эту громадину, то сказал себе: «Она заслуживает, чтобы ее посадили на подводные скалы», – ответил капитан. – На борту был тот епископ, который собирался судить вас и вынести приговор. Это он спрыгнул в лодку и едва не промахнулся. Лучше бы он пошел ко дну вместе с кораблем.

– Мне еще сильнее хочется этого, – заверил Босуэлл. – Ведь это тот самый двуличный поп, который поженил нас с королевой, – сказал Босуэлл. – Остальные суда отстали: у них ушло много времени, чтобы спасти утопающих и перестроиться.

– Они все равно скоро будут здесь, – сказал капитан. – Думаю, у нас есть преимущество в несколько часов. Что вы намерены делать?

– Разумеется, сразиться с ними, – ответил Босуэлл. – Что же еще?

– У них больше людей и кораблей.

– Значит, они будут самонадеянными. Если вы думаете, что я собираюсь бежать без боя, или хотите этого, то я освобождаю вас от службы. Мне не нужны малодушные люди, а вы уже хорошо постарались ради нашего дела. Вас не в чем упрекнуть.

– Нет, я останусь, – сказал капитан. – Но у нас есть лишь несколько часов на подготовку.

– Да будет так.

Босуэлл пересчитал людей и понял, что значительная часть его солдат осталась на главном острове. Он отрядил корабль, где хранились его доспехи, ценности и личные вещи, проплыть с западной стороны острова до пролива Скаллоуэй и забрать людей, оставшихся позади.

В начале следующего утра первые вражеские суда появились на горизонте. Туман был таким плотным, что они подошли довольно близко, прежде чем Босуэлл и его капитаны успели заметить их.

– Тревога! Враги! Враги! – закричали моряки. Зарядили пушку, и солдаты выстроились на палубе, стоя плечом к плечу с аркебузами в руках. Факелы, намоченные в дегте и используемые в качестве зажигательных снарядов для ближнего боя, лежали наготове вместе с длинными луками и абордажными крючьями.

Они перерезали якорные канаты и направились к выходу из бухты, чтобы не оказаться в западне. Гудящий ветер наполнил паруса, как только их развернули, и капитаны взяли курс в открытое море.

Семь кораблей лордов последовали за ними и начали стрелять из дальнобойных бронзовых орудий, но они все еще были слишком далеко, и ядра падали в воду, не причиняя вреда.

Верная своему прозвищу, «Черепаха» отстала от товарищей и вскоре была взята на абордаж солдатами Киркалди. Теперь у Босуэлла осталось два корабля. Он хотел, чтобы капитан «Черепахи» сдался без борьбы, и надеялся, что Киркалди проявит милосердие, хотя оно не принадлежало к числу качеств, которыми отличались лорды Конгрегации.

Орудийный огонь стал более прицельным, ядра рвали паруса и оснастку и с грохотом врезались в деревянные борта. Босуэлл отдал приказ открыть огонь, и пушки «Пеликана» загрохотали в ответ, попадая в борта и палубы «Первоцвета», «Джеймса» и «Роберта», убивая и калеча солдат и матросов. Четыре меньших судна держались позади, словно благоразумные фрейлины.

Зажигательный снаряд упал на палубу и взорвался, превратившись в сферу чистого пламени. Солдаты разбежались, но у некоторых загорелась одежда, и им пришлось кататься по скользким доскам или надеяться на товарищей, которые поливали их водой. В суматохе они перестали отвечать на огонь, и «Первоцвет» с Туллибарденом на борту – Босуэлл видел его на палубе – смог подойти к ним и дать залп с близкого расстояния. Град пуль обрушился на солдат, проредив строй и снова нарушив боевые порядки.

Босуэлл подбежал к одной из пушек, самостоятельно зарядил ее и выстрелил. Он целился в ватерлинию корабля Туллибардена, надеясь потопить его, но пробоина оказалась выше уровня воды.

Бой продолжался. Все это время корабли уходили дальше в открытое море – береговая линия превратилась в тонкую полоску и постепенно исчезла. Суда продолжали обмениваться пушечными залпами, проламывая палубы и проделывая дыры в бортах. На «Роберте» загорелись паруса, он потерял управление и начал вращаться вокруг своей оси.

Раздался жуткий треск, когда ядро ударило в основание фок-мачты «Пеликана» и перебило ее. Мачта падала медленно и величественно, как подрубленное дерево, и наконец остановилась, запутавшись в оснастке и сломанных реях. Осталась только одна мачта.

Туллибарден начал приближаться. Его моряки стояли наготове с абордажными крючьями.

– Сдавайся! – завопил Туллибарден. – Сдавайся, подлый убийца!

– Сначала я увижу тебя в аду! – ответил Босуэлл и выстрелил в Туллибардена из аркебузы. Пуля прошила его шляпу и сбросила ее на палубу.

– Проклятье! – вскричал Босуэлл. Еще три дюйма, и мозги Туллибардена разлетелись бы во все стороны.

Ему ответил дружный залп, и восемь его солдат упали. Босуэлл выстрелил еще раз.

– Не отдавайте пушку! – крикнул он, но люди пятились под градом пуль.

– Я достану тебя! – взревел Туллибарден, целясь в Босуэлла, но он был так возбужден, что пуля ушла далеко в сторону.

Небо потемнело, словно гигантский кальмар внезапно выпустил чернильное облако. Солнце исчезло, и с юго-запада налетел воющий ветер. Порыв оказался настолько сильным, что «Пеликан» накренился и несколько моряков упали за борт. То же самое произошло и с «Первоцветом», но поскольку вражеский корабль сохранил полную оснастку, он резко замедлил ход. В сущности, он едва не перевернулся – крен был таким сильным, что вода хлынула в пробоину, оставленную выстрелом Босуэлла. Ливень обрушился сверху, словно вода из огромного котла, перевернутого на небе.

Оба корабля шли против ветра. Судно Босуэлла, более легкое и маневренное, все больше увеличивало дистанцию от Туллибардена. Второе его судно держалось поблизости, и оба заворачивали на север. Туллибарден преследовал их еще шестьдесят миль, а потом повернул обратно.

Босуэлл с трудом удерживал равновесие на скользких досках палубы, а волны с обеих сторон казались высокими холмами. Он ухватился за перила и смотрел, как тонны воды обрушиваются на палубу. Холмы поднимались и опускались. Грозная красота темных валов притягивала его к себе. Они казались жутко знакомыми: это были холмы Ада, где Демон-Любовник шел навстречу своей роковой участи в песне из Приграничья, которую он хорошо знал и часто пел Марии: «Это холмы Ада, любовь моя, куда отправимся мы с тобою…» Они могли унести его домой. Тем не менее он крепко сжимал поручень, пока корабль нырял между голодными валами и выныривал обратно всю ночь напролет.

В темноте ревущее море и сильная качка – иногда палуба становилась почти отвесной – вызывали у него ощущение, что их действительно втягивает в жерло преисподней. Моряки, сражавшиеся с парусами на единственной оставшейся мачте, могли поверить в истории об огромном кракене из старинного норвежского фольклора – о чудище со множеством щупалец, которое поднималось из морской пучины и заглатывало корабли вместе с мачтами и парусами. Море заключило судно в ледяные объятия, и вода хлестала им в лицо, словно скользкие щупальца подводного монстра.

Единственная мачта скрипела и стонала, напрягаясь у основания. Рулевой и его помощник сражались с румпелем, который лягался, как мул, и то и дело вырывался из рук. Румпели часто ломаются, а на борту не было запасного. Люди плакали и молились, припоминая все свои грехи и выпрашивая еще один шанс для себя. Они потеряли из виду другой корабль, и никто не знал, следует ли он за ними, сбился с курса или сгинул в смертоносных объятиях кракена.

Шторм бушевал всю ночь и половину следующего дня, но постепенно стих ближе к закату. Когда огромные волны улеглись, на море снова опустилась ночь, и они не могли понять, где находятся. Судя по звездам, их отнесло на северо-восток.

На рассвете, когда небо посветлело, Босуэлл увидел вдалеке очертания земли. Ее окутывала голубовато-белая дымка, но, несмотря на это, различались силуэты заснеженных гор, подступавших почти к самой воде.

– Норвегия, – выдохнул он. Да, должно быть, это так.

Внезапно он вспомнил свой странный сон о Норвегии, в котором он говорил по-норвежски. Недоброе знамение? Он содрогнулся, но в то же время побережье Норвегии казалось дружелюбным местом. «Я уже бывал здесь во сне, – подумал он. – Значит, мне нечего бояться».

Капитан подошел к нему нетвердой походкой и ухватился за поручень.

– Тридцать шесть часов битвы, – сказал он. – Надеюсь, больше мне не придется пережить такое, – его голос сел до хриплого шепота.

– Где мы находимся? – поинтересовался Босуэлл. – Вы сможете определить, когда взойдет солнце?

– Да, – ответил капитан. – Астролябия точно скажет, как далеко мы уплыли. Но я знаю, что это Норвегия; ни в одном другом месте нет таких гор. Это не Исландия или Дания. Оконечность Шетландского архипелага находится в добрых двухстах милях от побережья Норвегии, так что наши враги остались далеко позади. Смотрите!

Он указал на правый борт, где появился покачивающийся силуэт второго корабля.

– Другое судно осталось с нами. Господь доставил нас сюда в целости и сохранности!

– Слава Богу, – отозвался Босуэлл. Он посмотрел на полуразрушенную палубу, пострадавшую от огня, усеянную пробоинами, обрывками канатов и кусками парусины. Повсюду валялись перевернутые бочки, щепки и другой хлам. Мачта покосилась, но еще держалась.

– Нам нужно заняться ремонтом в порту. Но что с того, если мы свободны? Мы победили! – он обнял капитана. – Мы свободны!

Примечания

1

Сноровка (фр.).

2

«Яйца королевы Шотландии» и «королевский сыр» (фр. и англ.).

3

Горячий молочный напиток с вином и пряностями. (Прим. пер.)

4

Два главных холма из семи, на которых, по преданию, стоит Эдинбург. (Прим. пер.)

5

Blackаdder (англ.) – «черная гадюка». (Прим. пер.)

6

Около 15 кг. (Прим. пер.)

7

Лэрд – представитель нетитулованного дворянства в Шотландии. Лэрды образовывали нижний слой шотландского дворянства и, в отличие от титулованных лордов, участвовали в парламенте Шотландии не непосредственно, а через своих представителей. (Прим. ред.)

8

Город, расположенный недалеко от границы Шотландии, юго-восточнее Эдинбурга. (Прим. пер.)

9

В ту эпоху слово «бонд» означало особый договор, подразумевавший круговую поруку всех участников. Договор, подписанный Дарнли после убийства Риччио и впоследствии нарушенный им, тоже имел форму бонда. (Прим. пер.)

10

Жестокие красавицы (фр.).

11

Филипп II Август (1165–1223) – король Франции с 1180 г., организатор Третьего крестового похода с Ричардом Плантагенетом; построил новую крепостную стену вокруг центральной части Парижа. (Прим. пер.)

12

Kirk O’Field (шотл.) – церковь в поле. (Прим. пер.)

13

Устаревшее обозначение богадельни, больницы-приюта для нищих и калек. (Прим. ред.)

14

Стульчак, судно для больного (фр.).

15

Старинная карточная игра, похожая на покер. (Прим. пер.)

16

Пс. 93, 2–5 (в оригинале с изменениями по Библии короля Якова).

17

Ис. 40, 31. (Прим. пер.)

18

Имеется в виду книга Притчей Соломоновых (Прит. 30, 18–19): «Три вещи непостижимы для меня, и четырех я не понимаю: пути орла на небе, пути змея на скале, пути корабля среди моря и пути мужчины к девице». (Прим. пер.)

19

Здесь речь идет об одной из нескольких обладательниц этого имени – Жанне Французской (1464–1505), которая вышла замуж за герцога Орлеанского, будущего короля Людовика XII. Впоследствии он убедил папу Александра VI развести их под предлогом близкого родства, после чего женился на Анне Бретонской. Жанна отправилась в изгнание и основала орден аннунциаток. Канонизирована как католическая святая в XX веке. (Прим. пер.)

20

По преданию, любимое блюдо Вильгельма Завоевателя, которое он ел под яблочным соусом. Рубец, тушенный с говяжьей голяшкой, морковью, луком и белым вином с пряностями. (Прим. пер.)

21

Название происходит от идиомы Bell-the-Cat, восходящей к басне Эзопа про мышей и кота. В английской и шотландской традиции выражение стало синонимом трудной, почти невыполнимой задачи. (Прим. пер.)

22

Буканьеры – пираты, которые нападали на испанские флотилии в Карибском море в течение конца XVII века. (Прим. ред.)

23

На самом деле это конец 22 и отдельные стихи из 23 главы 2-й книги Паралипоменон. (Прим. пер.)

Content

Маргарет Джордж
Ошибка Марии Стюарт

Пролог

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

Примечания