Петр Акимов

Плата за страх

Часть первая

Смирительный полис

ГЛАВА ПЕРВАЯ

— Хотите слямзить мои бабки? — шипела посетительница, щуря глаза от злобы. — Не выйдет!

Раздрай — это когда хочется одного, требуется другое, а делаешь вообще черт-те что. Именно в таком раздрае страховой агент Надежда Кузнецова и пребывала, глядя в перекошенное злобой лицо собеседницы. Хотелось — плюнуть и уйти, надо было — очаровывать, а приходилось — оправдываться. За приотворенным окном офиса страховой компании нежилась в погожем октябрьском деньке Москва, тихо роняющая остатки желто-рыжей листвы. А среди стильной обстановки комнаты для переговоров бушевала склочная декабрьская вьюга.

Кузнецова умела нравиться всем. Ее вид говорил любой потенциальной клиентке: «Да, я в хорошей форме. И если ты меня послушаешь, если дашь поделиться уверенностью, то будешь смотреться и жить гораздо лучше!» Рослая — метр семьдесят семь, Надежда Георгиевна и в свои «чуть-чуть за 30» сохранила прекрасные густые темно-рыжие волосы, тугую шею, высокую грудь и крутые бедра. Все эти прелести оттенял строгий, но ладно сидевший темно-синий костюм. Внешность играла существенную роль в профессии Кузнецовой, а профессия была для нее на втором, после любви, месте. Поэтому, стараясь быть для всех своей, Надежда научилась вести себя так, что небогатые клиенты замечали в ее одежде и украшениях только вкус, а состоятельные — еще и цену.

Что же взбеленило посетительницу? Возможно, одна особенность Кузнецовой, иногда создававшая ей проблемы. Ее яркие широко расставленные изумрудные глаза смотрели на собеседника слишком внимательно. Люди чувствовали, что Надежда «читает» их характер. Страховой агент должен это уметь. Работа такая. Но далеко не всем нравится, если другой знает, что у тебя «под переплетом».

Вероятно, скандальная посетительница предпочитала, чтобы ее и встречали, и провожали по внешнему обрамлению. Оно было шикарно: одна накинутая на плечи шубка из золотистой норки стоила тысяч пять, а рубиновое колье, почти горизонтально лежащее в вырезе сиреневого костюмчика «от Версачи», тянуло вчетверо больше. Броская дамочка: не старше 27 лет, стройная, с огромными карими глазищами и припухлыми откровенными губками. При весьма искусном макияже. Однако по остекленевшим от злости глазам, по рукам, суетливо теребящим сумочку, заметно: сама она свою жизнь счастливой не считает. Мается, вымещая тяготы на тех, кто по службе обязан терпеть.

— Знаешь, что я могу вас тут всех прогнуть?! Знаешь, какие у меня адвокаты? — тихо и от этого еще противнее шипела красотка.

Обычное дело: человек сбрендил от нечаянного богатства. Потому и шубка не по погоде, и злость невпопад. Это наркотик такой — сила больших денег. Их обладательнице так хочется, чтобы перед ней унижались, что мысли не допускает: и у простого страхового агента могут быть доходы, которые позволяют иметь собственное достоинство.

Кузнецова не настолько нуждалась в заработке, чтобы стелиться перед кем бы то ни было. К тому же она знала, что ее любят, а это всегда придает уверенности. Вспомнив о своем возлюбленном Олеге, Надежда ощутила прилив терпения. В конце концов, если кому-то хочется за свои деньги сорвать зло на обслуге, то почему бы и нет? Все мы немного стервы. Но когда ты клиентка — я терплю, а я буду клиенткой — ты потерпишь. Будем в расчете. Люди должны друг другу помогать.

Но дамочке в шубке сдержанность Кузнецовой успокоиться не помогла. Напротив, злила еще больше. Обидно, если ты психуешь, а тебя не боятся.

— Лучше по-хорошему скажи, — давила визитерша, — от меня никакая крыша не спасет!

Еще только двенадцать без десяти, а день у Кузнецовой уже явно не заладился. Час назад, приехав в офис — агенты свободно распоряжаются своим временем, и Надя часто пользовалась этим, чтобы отоспаться, — она обнаружила, что забыла дома пейджер. Одно это способно испортить настроение. Пейджер, избавлявший от необходимости давать домашний телефон клиентам, был самой важной частью служебной экипировки. Кто знает, какие сейчас на него идут сообщения? Всегда, если пейджера не было под рукой, Кузнецовой казалось, что именно в этот миг ее ищет самый выгодный клиент.

Вернуться домой за приборчиком означало потерю не менее двух часов и плохую примету. Что весьма существенно, поскольку после обеда Надежде предстояли важные переговоры. Они могли дать комиссионные, достаточные для ремонта родительской дачи. И вот, вместо того чтобы основательно настраиваться на работу, Кузнецовой приходится терпеть вульгарные наскоки:

— Я все равно узнаю… Но уж тогда — берегись, сучка!

Чем страшнее старалась показаться дамочка, тем больше ее было жаль. Пугают-то чаще всего от испуга. Но и сочувствуя, Надежда не в силах была помочь. Ибо посетительница жаждала невозможного. Она требовала рассказать: когда, как и на сколько застраховался у Кузнецовой ее муж, Ряжков Павел Борисович. Однако удовлетворить ее любознательность Надежда не могла. Даже если бы дамочка ей понравилась. Даже если бы у той хватило ума быть повежливее с теми, в чьих услугах она нуждалась.

Страховой агент помалкивает о клиентах по многим причинам. И ради профессиональной этики, и ради тайны личных коммерческих операций, и чтобы не влезать между мужем и женой… Впрочем, жизнь есть жизнь. Если умело и тактично подойти, то все решаемо. Разжалобить можно любого, а Кузнецова по складу души неустойчива к просьбам о помощи. Но в данном случае сохранить чужую тайну ей оказалось очень легко. И не только потому, что отказать легче, когда на тебя бесцеремонно давят. Главная причина Надиной скрытности заключалась в том, что она уже заглянула в свой ноутбук.

Никакого Ряжкова среди ее клиентов не было.

Надежда так и отвечала с улыбкой, еще проникнутой остатками врожденной женской солидарности. Она ни о каком Ряжкове понятия не имеет. Бывает. Есть на белом свете люди — как ни трудно в это поверить, — о которых Кузнецова не знает. Им не повезло, но уж таков мир. Несмотря на всю чистосердечность Надиного желания успокоить посетительницу, та ей так и не поверила.

— Темнишь? — прошипела она на прощание. — И не надейся заработать на его трупешнике! Сама ляжешь рядом с ним!

Так они расстались, а через несколько минут Надежда увидела в окно, что супруга неведомого Ряжкова уселась за руль серебристого «BMV» и отъехала. Могло быть хуже. Некоторые стервы не успокаиваются, пока не устроят истерику начальству. По поводу, например, мнимой грубости агента. К служивому человеку так легко придраться. Руководство компании Кузнецову знало и ценило. Никто, конечно же, не поверит, что она могла нахамить. Однако поскольку большинство начальников — мужики, надеяться на их здравый смысл не приходилось. Каждый из них не раз обжигался на так называемой женской нелогичности. Поэтому правило нерушимо: если клиент недоволен, виноват тот, кто его обслуживал. Кузнецову могли вздуть просто ради того, чтобы потешить самолюбие потенциальной клиентки. Потом бы посочувствовали, но сперва — обругали.

Быстрый отъезд стервы означал избавление от этой угрозы, что само по себе радовало. Но было недостаточно для полного успокоения.

Ради работы Надежда массу времени посвятила изучению психологии. Она прекрасно знала, как хрупко желание человека позаботиться о своем будущем. Сегодня он готов, а завтра либо деньги растратит, либо передумает, либо упадет в объятия конкурентов. Но нельзя работать с людьми, чувствуя себя вывалянной в злобе. И носить в себе невольную ответную неприязнь тоже слишком вредно для здоровья и для дела. Поэтому Кузнецова позвонила клиенту и сослалась на то, что для переговоров с ним ей потребовалась дополнительная информация. Упросив о переносе встречи на завтра, она вскочила в свою белую «девятку» и помчалась домой.

В двухкомнатной квартире на Сумской улице Надежда первым делом быстренько разделась и залезла под горячий душ. Кожа ее буквально зудела. Смыть! Немедленно нужно смывать с себя злобные взгляды и слова. Что бы там наука ни мычала маловразумительное о биоэнергетических полях, Кузнецова на опыте убедилась: то, что бабки называют порчей, — не выдумки. И если не заботиться о психологической гигиене, долго не протянешь. Ей приходилось пропускать через свою душу не просто факты, а судьбы множества людей. Тут немудрено так перегрузиться, что никакие нервы не выдержат. Ей и машину-то пришлось купить, чтобы избегать эмоциональных бурь, бушующих в общественном транспорте.

После того как горячие струи, прокатившись от затылка до пят, унесли в заземленные трубы чужую ненависть, она почистила зубы и выплюнула собственные негативные эмоции. Сразу и кардинально полегчало. Настолько, что Надежда вдруг придумала, как сделать договор с отложенным клиентом гораздо выгоднее для него. Всего две новые фразы могли увеличить прибыль на 30 процентов. О чем она ему и сообщила по телефону, едва накинув банный халат с капюшоном и заварив кофейку.

Клиент — директор завода, обстоятельный и вдумчивый, как многие, успевшие пройти комсомольскую выучку, — ее заботу о своих интересах оценил. Он поблагодарил, пообещав до завтра обдумать идею, и указал на ошибку в рекламном буклете ее страховой компании:

— Зачем, Надюша, ваши берут на себя лишнее? Вы гляньте, что они пишут: «Мы избавим вас от несчастий». Это ведь невозможно, и у читателя рождается естественное недоверие.

— Конечно. Вы правы, — охотно согласилась Кузнецова, закуривая длинную коричневую «More». Она сама считала, что их рекламный отдел думает больше о том, чтобы тексты нравились начальству, нежели о клиентах. — Они хотели сказать: от финансовых потерь при несчастье. От самих несчастий, разумеется, мы спасти не в силах.

Она говорила вполне искренне и даже не подозревала, насколько заблуждается на свой счет. Судьба решила ей это показать, и, едва Надежда положила трубку, телефон зазвонил.

— Наденька, — медоточиво, собираясь о чем-то просить, сказал Апээн, — наконец-то я тебя поймал! Ты почему на мои сообщения не реагируешь? Я уже, наверное, забил своими стонами твой пейджер. Кисонька, приедь ко мне, а? Очень нужна твоя помощь.

— Поимейте совесть, Апээн. Я только что из душа, — уперлась Надежда, уже понимая, что все равно сдастся.

Родственников, друзей, приятелей и знакомых у Кузнецовой в силу ее профессии и неуемной энергии гораздо больше, чем нужно для спокойной жизни. И Надежда вынуждена проявлять характер. Все, кто мог обратиться к ней за помощью, знали три ее правила: «А: денег в долг не даю! Б: пожаров не тушу (то есть: предупреждать надо заранее)! В: тебе надо, ты и приезжай!»

Но Апээн — это особый случай. Во-первых, она ему многим обязана. Это он помог ей найти и любимую профессию, и любимого мужчину. К тому же до сих пор всегда, если он обращался к ней за помощью, потом выяснялось, что ей самой это было нужно гораздо больше, чем ему. Во-вторых, Апээн — чародей.

То есть официально он — психолог, виртуозно владеющий психоанализом и гипнозом, уставший от безденежья и от того, что даже коллеги-медики упорно путали его с психиатром. Чего уж тут говорить о клиентуре? У психологов она скучная, прижимистая и нищая. Те, кто считают себя слишком нормальными, чтобы платить. Да еще тому, кто только разговоры разговаривает. И тогда Апээн сменил вывеску, назвался чародеем. А поскольку специалист он классный, это не только дало обильную практику (уж чародея-то с психиатром никто не спутает!), не только сделало гонорары больше. Звание чародея весьма и весьма эффективно воздействовало на пациентов. Постсоветскому менталитету проще поверить в непреложность чар, нежели в объективность законов психологии, в которых, что ни говори, а есть нечто «эдакое».

— Октябрь на дворе. Меня же мигом прохватит! — сопротивлялась Надежда.

— Но, милая, — сказал Апээн своим самым завораживающим голосом, — у меня твой клиент. Ему грозит смертельная опасность.

Это меняло дело. Клиент — это святое. И не только потому, что от них все ее благополучие. Кузнецова искренне полагала, что служить обратившимся к тебе людям — святой долг Судьбе. И пока она его выполняет, то и у нее все будет в порядке. Но Надежда также помнила, что Апээн при всех дарованиях все-таки мужик, а следовательно, способен на всякие штучки. Поэтому она уточнила:

— И как же зовут этого моего клиента?

— Ряжков. Павел Борисович.

Естественно, услышав имя, из-за которого у нее весь день наперекосяк, усидеть дома было невозможно. Но прежде чем ехать, Кузнецова попыталась найти пейджер.

Храня дома массу необходимых для работы бумаг и к тому же с детства отличаясь завидной педантичностью, Надежда все держала на своих местах. В частности, она ценила своего возлюбленного Олега и за то, что он, бывший диверсант-спецназовец, привыкший с осторожностью относиться к чужим или незнакомым вещам, весьма аккуратно вел себя в ее доме. Он никогда ничего не брал и тем более не перекладывал без спроса.

Место пейджера было в прихожей на специальной пустой жестяной шкатулочке. Та служила усилителем звука, и если приборчик сигналил, то благодаря ей его было слышно в любом уголке квартиры. А перед выходом из дому он самим своим видом напоминал о себе. И вот, когда она в который раз заглянула за шкатулочку, чтобы убедиться, что пейджер не завалился туда, ее вдруг озарило. Она вспомнила, что этим утром его брала, уходя на работу! Она положила черный матовый «коробок» в боковой карман своей замшевой куртки. А на работе, когда попыталась посмотреть сегодняшний курс доллара, пейджера в кармане уже не оказалось. Потом ее отвлекла скандалистка Ряжкова, и Надя решила, что забыла приборчик дома.

Так, интересно. Сразу успокоившись — всегда становится комфортнее, когда найдешь ответ на «щекочущий» вопрос, — Кузнецова спустилась во двор. Она обыскала «девятку» и, не найдя пейджера и в машине, поехала от родной «Южной» к апээновскому «Китай-городу». Когда, проехав по Чертановской, Надежда ждала очереди, чтобы свернуть на Балаклавский проспект и по нему добраться до Варшавского шоссе, ее «сверлила» новая задачка. Где она могла потерять пейджер?

По дороге на работу Надежда выходила из машины только однажды, возле круглосуточного магазина «24», который она только что миновала на Чертановской. Ей уже давно хотелось купить Олегу все аксессуары для бритья. Свои принести он стеснялся, поэтому если оставался ночевать у Надежды, то по утрам драл ее щеки ночной щетиной. Вот ей и пришлось самой решать эту проблему. Она забыла, как называется его пена для бритья, и долго исследовала полки, пытаясь найти нужную марку по запаху.

Когда Надежда обнаружила знакомый флакон, ее сильно толкнул мальчишка. Лет двенадцати, голова огурцом, глазки мелкие. Он держал обеими руками полный пакет и очень мило извинился. Она прощающе кивнула, не обратив внимания на одну странность. А вот сейчас, вспоминая, спохватилась. Одет мальчишка был слишком небрежно, чтобы делать покупки в дорогом магазине. Наверное, он толкнул, а его сообщник, которого она не заметила, в этот момент залез к ней в карман и стащил пейджер. Принял его за кошелек. Юные идиоты. Навар от этой кражи копеечный, риск громадный, а у нее теперь полдня уйдет на покупку нового пейджера.

Все себе объяснив, Кузнецова с облегчением свернула с улицы Забелина в проулок, где располагалась квартира, в которой Апээн сейчас принимал пациентов. Квартиру он снял интересную. Со двора она на первом этаже, что позволяет иметь собственный вход. А другая сторона выходит на откос, на высоте третьего этажа, что избавляет от заглядываний в окна.

Возле двустворчатых дверей Апээна стояли две машины. Одна — маленькая «Ока», светлая и чистенькая. Вторая — огромный грязный джип, изрядно припорошенный листвой. Давно стоит. Видимо, соседский, решила Кузнецова. Но «Ока» никак не вязалась с ее представлением о муже той скандалистки. Уже уехал? Ну, если она зря сюда тащилась, она тут устроит!

Апээн, лысый седобородый мужик далеко за пятьдесят, на вид ничуть не напоминал эстрадных гипнотизеров. Он не рявкал, не пронизывал взглядом, не отдавал приказов. Он — сочувствовал. И сочувствие его было столь очевидным и добрым, что при первом же взгляде в его то зеленые, то желтые, то серые глаза хотелось сначала высказаться до донышка усталой души, а потом задремать и уплыть в освобождающий от неприятностей сон.

Надежда вошла и тихо замерла у порога: пациентка, с которой Апээн почему-то беседовал не в кабинете, а в приемной, плавно погружалась во вторую стадию сеанса.

— Присядь и подожди минутку, — попросил Апээн, увидев Надежду, и опять повернулся к женщине слишком полной, чтобы быть счастливой. Она вся бугрилась под тесноватым платьем, но на блюдце с пирожным-эклером поглядывала, как кошка на сметану. Кузнецова тихонько присела на стул возле двери. Ее гнев сошел на нет из-за любопытства: в приемной явственно пахло оружейной смазкой и потом. Она хорошо знала эту смесь. Ее Олег работал частным охранником, и когда он приходил к ней прямо с дежурства, от его наплечной кобуры пахло так же: оружием и потом. Только запах любимого был, конечно, приятнее.

— Умные люди не боятся гипноза, — улыбчиво объяснял Апээн пампушке. — Почти все, что делаем машинально, не задумываясь, мы делаем в трансе. И я не колдун, я — чародей. Быть разочарованной плохо? Отвечай: плохо быть разочарованной?

— Да, плохо, — тихо ответила женщина, с трудом поднимая веки, плотно закрашенные синими тенями.

— А быть очарованной — хорошо?

— Да, хорошо, — облегченно осела женщина.

— Вот я тебя и очаровываю. Как тихая ласковая музыка, как — в жару — нежный прохладный ветерок, касающийся лба. Мой голос отвлекает тебя от забот. И тебе приятно, ты засыпаешь или только дремлешь — как тебе удобнее. Ты уплываешь от тревог и забот в радужный туман мечты… Уплываешь на двадцать минут. Там ты поймешь: то, что ты любишь часто и много есть, — только сон. Глупый и смешной. На самом деле ты любишь тихонько, не перенапрягаясь, бегать рано утром и перед сном в ближайшем к твоему дому скверике. Тебе нравится бегать трусцой. Ты совершенно не замечаешь прохожих и других бегунов. Особенно приятно бегать в плохую погоду: народу мало, разгоряченное бегом тело не замечает ненастья. А к жирной, калорийной пище ты испытываешь отвращение. Отвращение до рвоты. Тебя мутит от одного воспоминания о масле, пирожных или мясе. Особенно сильно это отвращение после шести часов вечера и до утра. Ты спишь и ничего не слышишь, кроме моего голоса, обращенного к тебе. Уф-ф! Чего ты такая взъерошенная?

Апээн встал, потянулся и посмотрел на Кузнецову с улыбкой, от которой ей тут же захотелось похвастаться, как ей славно живется теперь, когда у нее есть Олег. Но она побоялась сглазить.

— Лучше бы я на улице подождала, — ответила Надежда, с отвращением глядя на пирожное. — Уберите эту гадость. Смердит.

— Ничего, сейчас мы отсюда уйдем, — успокоил ее Апээн. — Чем ты обеспокоена?

— А чего вы соврали? Нет у меня клиента Ряжкова!

— Ай-я-яй! Забыла? Я никогда не вру, — печально пожал плечами Апээн и открыл перед ней дверь кабинета. — Это профзаболевание такое — правдивость. Разве я говорил, что у тебя есть такой клиент? Я сказал: твой клиент. Имел в виду: будущий.

— Ничего себе! — сказала Надежда, увидев Ряжкова.

Огромный мужик до омерзения походил на карикатуру нового русского. Короткая стрижка делала голову кубической, жирные щеки наползали на стянутый галстуком воротник белой несвежей рубашки из индийского шелка. Он сгорбился на стуле и был так жирен, что его ягодицы свисали с боков сиденья. Безвольные руки, унизанные перстнями, почти касались пола. Глаза были закрыты, он ровно и спокойно дышал, чуть заметно улыбаясь. Спал.

Потом она заметила, что он тут не один. В глубоких креслах около журнального столика в дальнем углу кабинета настороженно выпрямились двое широкоплечих и тоже коротко остриженных парней. Вот от кого пахло оружием.

— Ребята, выйдите, пожалуйста, — попросил их Апээн, кладя руки спящего на колени. Чтобы не отекли. — Только тихонечко: там в приемной пациентка. Подождите пока в машине.

Парни переглянулись, но послушались. «Непрофессионалы», — подумала Надежда, когда они проходили мимо. Олег не любил рассказывать о своих заказчиках, но охотно просвещал ее о правилах безопасности. Если бы он стерег этого мордоворота, он бы ни за что не оставил клиента наедине с незнакомой женщиной.

— Вот, рекомендую: Ряжков, — представил чародей спящего, усаживаясь за свой письменный стол. — Для друзей и деловых партнеров — просто Ряшка. «Погремуха» у него такая.

— И это мой будущий клиент? — переспросила Кузнецова.

— Вот именно.

— Он что — сопротивлялся? И вы его усыпили, чтобы я под гипнозом застраховала? Ну и рожа. Действительно — Ряшка.

— Тс-с. Зачем зря человека обижать? Кстати, кличка для него привычней имени, что весьма осложняет ситуацию. Нелегко жить по-человечески, если и ты сам, и все окружающие обозначают тебя Ряшкой… И уж тебе-то, Надя, стыдно не помнить: никакой гипноз не заставит человека сделать то, чего он сам не желает. В том-то и беда: Ряжков хочет, очень хочет застраховаться. Но не может.

— Почему? Денег нет?

— Денег у него навалом. Просто я не могу его разбудить.

Ум (сознание) человека не старше его самого, поэтому он глуповат, тупо логичен и забывчив. Подсознание (душа, бессознательное), передаваемое по наследству, зародилось сотни тысяч, если не миллионы лет назад. И все это время набиралось опыта. Поэтому оно мудро и ничего не забывает. Но ему трудно влиять на поступки человека из-за контроля самоуверенного разума. Вот подсознание и прибегает к окольному воздействию: снам, оговоркам и предчувствиям. Апээн помогал человеку хотя бы на время избавиться от опеки самонадеянного разума и погрузиться в мудрость своей души. Сам чародей называл это «советоваться с подсознанием». Особенно полезно подобное, когда человеку кажется, что ему неведомы причины его тревог или проблем.

С такой жалобой обратился типичный вроде бы скоробогач Ряшка Ряжков. С детства ему не везло — пьющие родители, шальная дворовая компания, несколько тюремных сроков: сначала за хулиганку, потом за грабежи. Благодаря умению драться и на свой лад неглупой голове Ряшка умудрился выжить и даже выбился в авторитеты. Но когда у него все стало налаживаться — даже с явной уголовщиной он почти «завязал» благодаря удачным вложениям в легальный бизнес, — вдруг пропал покой. Излечившись с помощью Апээна от тяги к спиртному, Ряшка стал до неприличия часто и много есть, а по ночам мучиться то от бессонницы, то от кошмаров.

— Ничего странного, — без всякого сочувствия фыркнула Надежда. — Нажрется на ночь, вот и мерещатся всякие гадости. А при его-то биографии небось есть что вспомнить. От грехов не отмолишься.

Увидев Ряшку, она почти оправдала скандальность его жены. Зря Кузнецова на нее утром сердилась: жить с таким боровом и не яриться на весь свет — трудновато. Но чародей на нелюбезную реплику внимания не обратил. Он прекрасно знал, что подобную размашистость в суждениях Надежда позволяет себе только в его присутствии. Пар выпускает. Так у них роли распределялись, когда случалось действовать в паре: он — добрый и снисходительный, а она — суровая до категоричности. Надежда рубит сплеча, подсознательно уравновешивая всепрощенчество чародея.

— Это уже его третий визит ко мне, — рассказал Апээн. — Первые два мало что дали, но на этот раз он очень вымотался за день, быстро вошел в транс, и с помощью содержимого в его карманах подсознание помогло составить логическую цепь. По повадкам он — типичный нувориш. Хваткий и малограмотный. Хватает больше, чем нужно и можно. Однако и таким не чуждо человеческое. Ряжков в душе еще почти мальчишка, которому всю жизнь не хватало любви. Собственной любви: не о ком было заботиться. И когда он встретил женщину, искренне нуждающуюся в нем, его угораздило влюбиться. Жена-то, вероятно, на самом деле его попросту доит…

— Так вот в чем дело! — опять перебила Кузнецова. Она увидела на столе толстый бумажник, пачку «Мальборо Лайтс», фото грудастой стервы, какие-то фактуры, золоченую зажигалку и свою визитную карточку. Апээн не заказывал визиток. Он часто менял адреса, избавляясь от истеричных почитательниц и налоговых инспекторов. Поэтому Надежда дала ему пачку своих визиток. На чистом обороте чародей писал связной телефон, а сторона с типографским текстом служила рекламой Надежде.

На сей раз предприимчивость вышла ей боком. Видимо, супруга Ряшки нашла ее визитку и решила, что муж уже застраховался.

— В этом-то и дело, — выслушав рассказ Кузнецовой о стычке с супругой пациента, подтвердил Апээн. — Один из приятелей рассказал Ряжкову, что его жена намекала: перед тем, кто избавит ее от благоверного, она в долгу не останется. Но слишком тяжело знать, что любишь женщину, которая желает твоей смерти. И Ряжков не желает признавать очевидное. Он как бы «забыл» о сообщенном приятелем. Но подсознание помнит об угрозе и выматывает его предчувствиями. Отсюда и обжорство и кошмары.

— Такова жизнь, — вздохнула Надежда, сочувствуя уже Ряжкову. Человеку, способному полюбить и страдать из-за любви, можно простить многое. — Он сам виноват. Хочешь покупать женщин, будь готов к тому, что они тебя продадут. Но при чем тут страховка?

— Не только жена хочет от него избавиться. Милиция тоже спит и видит, как бы обезглавить его ОПэГэ. Ряжков боится, что если его кто-то убьет, то сыщики усердствовать не станут. А это развязывает руки его конкурентам из мафии, с которой, похоже, уже спелась его супруга. Трудно жить, чуя, что множеству людей приятна твоя смерть. Но недавно Ряжкову сказали, что у страховых компаний сильная детективная служба. И если он застрахуется, а потом с ним что-то случится, то ваши сыщики обязательно найдут злодеев. Тем более, если подозреваемая — жена, которая указана в полисе. Вот умом он и надеется, что страховка усмирит его жену. Но подсознание-то его знает: супруга жадна до глупости!

— Ясно, — догадалась Кузнецова. — Он боится, что страховка ее не удержит, а наоборот, подтолкнет. Ну пусть не страхуется. Что он, как буриданов осел в раздрае? И козней супруги боится, и расстаться с ней не хочет!

— Вот именно. Ты называешь это «раздрай», а психологи — конфликтом ролей. Любовь, Надюша. Он видит, понимает правду, а все ж таки душа рвется любить вопреки очевидному. В общем, его подсознание запуталось и от страха вогнало его в столь глубокий транс, который я и не планировал. Понимаешь? Как только вся правда открылась, его психика спряталась в крепость из сна. Такое бывает и с перегруженным компьютером. Программисты говорят: «Завис». И пока не найдется приемлемый вариант, он будет спать.

Надежда вспомнила грязный запорошенный ржавой листвой джип во дворе Апээна.

— И давно он у вас тут?

— Со вчерашнего дня.

— Ого! То-то запашок чувствуется. А я-то думала: эклер… Сколько он еще может проспать?

— Сколько угодно. Вплоть до летаргии на годы.

— Ничего! Ему полезно. Поголодает заодно. Ишь, расплылся.

— Нехорошо так говорить. Люди много едят, потому что несчастны. Помнишь, сколько у тебя самой было лишних килограммов, когда ты ко мне пришла? Выручай, Надежда. У него пульс все время замедляется. Скоро он и слышать перестанет. А ты же понимаешь, я не могу устроить для него тут госпиталь. Его охрана мне клиентуру распугивает. И к коллегам обратиться не могу. Засмеют. Удар по репутации. Выручай. Придумай что-нибудь.

— И когда я придумаю, он проснется?

— Безусловно.

— Эй, Ряшка! Вставай. Я придумала!.. Чего он?

— Он слышит все, но слушает только меня. Когда я именно к нему обращаюсь.

— Так скажите ему сами, что я придумала.

— А ты правда придумала, как ему выкрутиться?

— Нет. Это придумала его жена. Только она сама об этом пока не знает.

Обсудив все с Апээном и уточнив детали, Надежда села поближе к Ряжкову и позвонила его супруге. Представившись, объяснила ситуацию тем приторно-сладким голосом, каким женщины говорят друг другу гадости, чтобы они становились еще горше:

— …Разумеется, ваш супруг все напутал. Вы же знаете этих мужчин: что-то где-то услышат и бегут, выпучив глаза, ничего толком не узнав. Служба расследований у нашей страховой компании есть. Но хреновая. Там все пенсионеры — бывшие менты и гэбэшники. Почти ничего толком не умеют. Так что он зря надеется, что они смогут в случае чего найти его убийцу… Да-да, его страховка включает все деньги, которые у него есть. Да, и имущество. Да, и акции тоже. Все до цента. Называется «накопительная». Да, включая риски. И от несчастного случая тоже… Конечно, наследница — вы. Конечно, хорошо. Только знаете, в его договоре есть одна существенная оговорочка. Я объясню какая. Это просто: вы унаследуете все, чем он владеет, только в одном случае. Если он умрет «вследствие возрастных изменений в организме»… Что непонятно? Проще говоря: вам достанется все, но только в том случае, если он умрет от старости. Все остальные варианты страховым случаем не являются… Это значит: если причиной смерти будет несчастный случай или убийство, вы не получите ни гроша. Все уйдет нашей компании… Нет, виновников наши искать не будут. Зачем? Деньги-то у нас остаются… Понимаю и сочувствую, но уж так. Да, именно так!.. И я вас тоже… И вам — того же. Все!

Надежда бережно положила телефонную трубку и уставилась на слегка пошевелившегося Ряжкова:

— Не знаю уж, как там любовь, но теперь она вас больше, чем себя, станет оберегать. И от убийц грудью закроет.

— Погоди-ка, — перебив Надежду, Апээн обратился к пациенту: — Ты слышишь эту женщину, ты помнишь все, что слышал раньше. Ты слышишь ее голос и понимаешь, что она говорит.

— Можно? Таким образом, Павел Борисович, ваша проблема решена. Если вы подпишете эти бумаги, то убивать вас станет крайне невыгодно. Если вас убьют, то все ваши деньги достанутся страховой компании. Поэтому ваши дружки из вредности хотя бы будут теперь вас охранять лучше, чем себя самих… Ого!

Огромный, как шкаф, Ряжков поднялся со стульчика, протер глаза и, вдруг согнувшись, взмолился:

— Где тут сортир, мать вашу?

Надежда пододвинула ему бланк договора, протянула ручку и показала нужные графы. Павел Борисович трясущейся рукой поставил росчерки. Протерпевший больше суток бугай вылетел из кабинета, почти отшвырнув с дороги улыбающуюся бодрую «пампушку». Но та была слишком весела, чтобы рассердиться:

— Ой, господин Апээн, спасибо! Я на этот эклер даже смотреть не могу. Тошнит от одного запаха! Все, начинаю новую жизнь.

— Очень хорошо, — улыбнулся чародей, у которого тоже во взоре светилось облегчение. — Через недельку наведайся опять. Подправим, если что не так.

— Обязательно! Так я пошла? Знаете, возле моего дома есть прекрасный скверик, — блаженно прижмурилась полненькая клиентка. — По нему так хорошо бегать. Особенно утром. Бежать и бежать… Аж до самой булочной. Там такие чудные и совершенно постные кексы. Их даже есть не нужно: они сами в рот прыгают!

Кузнецова засмеялась. Но Апээн не огорчился. Сказал, когда клиентка ушла и под окном натужно закряхтела отъезжающая «Ока»:

— Знаю я ту булочную и те кексы. Давиться будет, а больше одного за день не съест. Видишь, мы сегодня с тобой две жизни спасли. Кстати, почему ты сказала, что этот вариант страховки его жена придумала?

— А потому что она нашла кому хамить — страховому агенту!

— Ты уверена, что только поэтому? — спросил Апээн.

— Ну да. А что?

— Не знаю точно. Но по тебе вижу, что все не так просто. Ты у меня дама чуткая. Твой тип личности от природы предназначен прогнозировать развитие отношений между людьми.

— Ты думаешь, что его жена будет мне мстить? — Надежда не все понимала из того, что Апээн, приверженец новой науки соционики, говорил, но к мнению чародея привыкла относиться внимательно.

Апээн несколько мгновений вглядывался в широко расставленные, спокойные глаза Кузнецовой, а потом пожал плечами:

— Его жена вряд ли. Тут я приму меры. Но какие-то бабьи разборки ты — вижу — предчувствуешь. Во всяком случае, я тебе советую быть поосторожнее в ближайшие месяцы.

— Как скажете, учитель, — согласилась Кузнецова.

Через полтора часа, объяснив Ряжкову еще раз, так сказать, уже наяву условия страховки, Надежда вернулась домой счастливая. Ей очень хотелось поделиться сегодняшними успехами с Олегом. Удача вдесятеро слаще, когда есть, с кем ее разделить. Опять помощь Апээну обернулась удачей для нее самой. В том числе и немалыми комиссионными. Конечно, она помнила, что за любое везение нужно платить, но еще не подозревала, что в данном случае оплата должна последовать немедленно. Спохватилась Надежда, когда подняла трубку телефона, чтобы набрать номер Олега, и обнаружила, что гудка нет. В трубке была мертвая тишина.

Иной раз судьба человеческая зависит от сущих пустяков. Девяносто девять женщин из ста на месте Кузнецовой просто бы смирились с поломкой телефона, решив утром позвонить в ремонтную службу. Но Кузнецова необычная женщина. Она слишком не любит быть оторванной от друзей, а следовательно, и от жизни. Кроме того, она настороженно относится к совпадениям. Поломка телефона в один день с потерей пейджера была, на ее взгляд, явным перебором. И это не все. Надежда отличается от других женщин и тем, что совершенно не боится техники, проводов и прочего электрического. Убедившись, что оба телефонных аппарата молчат одинаково, она — благо, что был еще только одиннадцатый час — позвонила в дверь к соседке по площадке. Та, проверив свой телефон, сообщила, что он тоже не работает.

Тут уж и девяносто девять мужчин из ста смирились бы. Но не Кузнецова.

Она отправилась этажом ниже. Там соседи были недавними, ее еще не знали. Пришлось объясняться через дверь. Но когда Надежде приспичит, такие мелочи ее не смущают. Оказалось, что в этой квартире телефон работает. Тогда она вернулась домой, взяла из ящика с инструментами пассатижи, ножик, отвертку и изоленту, прихватила на кухне табуретку и опять вышла на площадку. Встав на табуретку и открыв маленькую дверцу под потолком, Надежда отвинтила крышечку круглой распаечной коробки и, подергав, обнаружила, что один из двух проводков, идущих к ее телефону, перекушен. Аналогично болтался и проводок соседки.

Зачистив и прикрутив провода, Надежда сходила в квартиру и убедилась, что телефон работает. Она в который уже раз помянула добрым словом школьного учителя труда, который «занимал» часы у преподавательницы домоводства, чтобы объяснить девочкам: «То, что женщины не способны разбираться в технике, — глупость. Сейчас вы научитесь чинить утюги, розетки, выключатели и сами убедитесь, что это проще пареной репы». Она не помнила, как его зовут. Но благодарила часто. Всего двумя уроками он избавил ее от множества мелких, но тягостных проблем. Однако ей и в голову не приходило, что она будет обязана ему и спасением жизни.

До этой ситуации еще требовалось дожить.

Пока же Надежда сделала к ней только первый шаг. Ее умение обращаться с проводами обернулось непредвиденными сложностями для одних людей и шансом на спасение для других.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Октябрьский день, который для Кузнецовой начался ссорой с женой Ряжкова, не слишком удачно складывался и для ее давней подруги — старшего специалиста ОАО «Снабсбыт» Тамары Владиславовны Панкратовой.

Внешне она похожа на Кузнецову. Тоже прекрасно сохранилась в свои «чуть-чуть за 30», тоже имела рыжеватые густые волосы, зеленые глаза и хорошую фигуру. Но лицо у Тамары несколько уже, глаза чуть больше и печальнее, а рост — средний для женщины, метр шестьдесят восемь. Поэтому она и выглядит грациознее, чем 177-сантиметровая Кузнецова. Панкратова скроена по канонам Голливуда: 90–57 — 90. То есть талия на три сантиметра тоньше, чем у Мэрилин Монро. Но это от регулярного недоедания.

Одевалась Панкратова хоть и со вкусом, но гораздо беднее подруги. Все чистенькое, наглаженное, сидит прекрасно, идет к цвету волос и глаз, но — дешевенькое. Поэтому при всей схожести подруги производят разное впечатление. Если рослую и размашистую Кузнецову легко счесть добродушной хохотушкой, а на самом деле она очень даже себе на уме, то сдержанная в мимике и жестах Панкратова кажется натурой замкнутой и горделивой. Про таких некоторые мужчины говорят: «Породистая». Вероятно, имея в виду дворянскую спесь.

Но у Тамары Владиславовны все это только видимость. Со стороны казалось, что она шествовала по широкому коридору «Снабсбыта» гордо и независимо. Ее стоптанные каблучки пристукивали так четко, обтянутые юбкой бедра двигались так плавно, близорукие глаза сияли сквозь дешевые очки так безмятежно, а губы улыбались так задумчиво, словно ей было глубоко плевать на то, кто и зачем ее вызвал.

Но на самом деле внутри ее трясло от неуверенности. А выглядела горделивой она из-за привычки вести себя правильно. Одно из правил гласило: некрасиво распускать нюни на людях. Как бы ни было худо.

Если принцип «Прежде, чем станет лучше, будет гораздо хуже» — верен, то Тамаре Владиславовне впору стать миллиардершей. Как минимум — неденоминированной. Потому что хуже, чем сейчас, ее финансовые дела обстоять уже никак не могли. Денег осталось только-только на метро, а долгов накопилось столько, что и вспомнить страшно. Вчера ей дали отставку в расположенной этажом ниже фирмочке, в которой она подрабатывала уборщицей. Это было очень выгодно: под рукой и максимум денег за минимум времени. Жаль, что недолго попользовалась. К тому же, уволив, ее честно предупредили: расчет с ней из-за неожиданных проблем откладывают на неопределенное время. Это ввергало ее в полное безденежье, если не удастся выпросить хоть малую часть зарплаты, причитающейся от родного «Снабсбыта».

Но и здесь упования грозили обернуться пшиком. Это она поняла по тону, каким сослуживица и соседка по кабинету Некрасова сообщила, что начальник отдела Глебский вызывает Панкратову. Тамара даже в какой-то степени порадовалась надвигающейся определенности. Вот так: шла по коридору к начальству, зная, что ее ждут отказ и разнос, но голову держала высоко. Была у нее такая дурная привычка: чем хуже на душе, тем уверенней она старалась выглядеть. Привычка осталась с тех времен, когда Панкратова знала: достаточно честно вкалывать, а все остальное — приложится. Но времена изменились, а она так и не усвоила: чем веселее ты держишься, тем кому-то, возможно, обиднее. И тем сильнее, возможно, у кого-то желание тебе досадить. Чтобы опустить до общего знаменателя.

А общий знаменатель в России требует на вопрос «Как жизнь?» успокаивающе отвечать: «А кому сейчас хорошо?!»

Это на Западе не принято жаловаться, обременяя окружающих своими неудачами. В нашей стране неприлично обременять других своими радостями. Если все ноют, то и ты поскули. В знак лояльности и солидарности. Не хочешь? Тогда не обессудь.

Между отделом, в котором Тамара Владиславовна числилась старшим специалистом, а работала за всех, и кабинетиком, отведенным Василию Константиновичу Глебскому, было всего три окна и четыре двери. Однако этот кусок коридора потребовал от Панкратовой столько сил, что она с трудом открыла дверь:

— Можно? Вы меня звали, Василий Константинович?

— Да-да, входите, Тамара Владиславовна, — изображая дружелюбие, закивал Глебский. — Проходите, садитесь.

Он походил на гуся: овальные настороженные глаза, тощее лицо с коротким подбородком на длинной тонкой шее, которая сливалась с узкими плечами. Все остальное у него — толстое и неуклюжее. Но характером Василий Константинович не так прост, как выглядел. Да, он походил на гуся, но на гуся, который умеет ползать по-пластунски и маскироваться на любой местности.

Глебский подождал, пока Панкратова опустится на обшарпанный стул. Тот стоял неудобно: боком, впритык к столу.

— Ну, как у вас настроение? Как дочка?

Начальник отдела заходил издалека, искренне полагая, что подобные вопросы компенсируют его нежелание знать, как она умудряется выжить, четвертый месяц не получая зарплату.

— Спасибо, неважно, — суховато ответила Панкратова, не любившая псевдовежливости и предпочитающая разговоры по существу.

Даже сейчас, понимая, что свои деньги она может только выпросить, Тамара Владиславовна не могла переступить через себя. Но не из-за гордости, как считали многие ее сослуживцы. И не из глупости, как полагала ее подруга Кузнецова. А потому, что была человеком сугубо порядочным. От слова «порядок». Тамара Владиславовна с детства хорошо усвоила: клянчить некрасиво.

— Ну да, трудные времена. Трудные, — объяснил Василий Константинович. — Всем тяжело. Вон в газетах пишут: учителям и врачам во Владивостоке полгода ни копейки не выдают. Так что у нас, в Москве, еще жить можно.

Он печально скривился, демонстрируя огорчение. Конечно, сообщать человеку о том, что его законную зарплату опять нечем выплачивать, малоприятно. А что от него, Глебского, простого начальника одного из отделов, зависит? Ничего. Все это не произносилось, но так явственно висело в воздухе, что Панкратова невольно кивнула: да, мол, времена трудные. Как ни странно, но сильных людей порой проще обуздывать. Слабые только о себе пекутся, их общими трудностями не проймешь.

— Ну-с, как у нас с «Инвестсервисом»? — Василий Константинович взял из лотка на столе прозрачную папку с подготовленными Тамарой Владиславовной документами. Приоткрыл, но читать не стал, а выжидательно прищурился на собеседницу. Точно надеялся услышать хорошие новости.

— Никак. Кормят завтраками. Говорят, что нет денег, — вяло ответила Панкратова.

Она даже не пыталась напомнить, что именно он, Глебский, настоял, чтобы товар этой фирме отдали под реализацию. Без предоплаты. Она его предупреждала, что у «Инвестсервиса» не очень хорошая репутация. Но он ее мнение проигнорировал. А теперь, когда прохиндеи зажилили выручку, самоутверждается, переваливая с больной головы на здоровую.

— Н-да-а. — Разочарованно отложив папку, начальник поерзал массивными бедрами, потом оперся на сложенные по-школярски руки и забубнил, уставившись в канцелярский магнит, облепленный скрепками: — Ну видите, Тамара Владиславовна? Дела у вас в последнее время не ахти как. Фирмы, которые вы курируете, приносят убытки. Откуда ж взяться зарплате? Неоткуда ей взяться. Конечно, вы можете сказать, что именно я предлагал отдать товар «Инвестсервису» под реализацию. Но ведь это было просто мое мнение! В порядке обсуждения. А курируете это направление вы. И следовательно, именно вы должны были детально разобраться с ситуацией. Если надо, то и настоять на том решении, которое считаете верным. А вы поленились. Ну а решение только принимается коллегиально, зато ответственность должна быть персональной. Правильно я говорю? А ведь это не единственный ваш прокол. Тот склад, который вы сдали в аренду в прошлом году. Уже почти два квартала от них не поступило ни копейки. Ну, правильно? Откуда ж тогда зарплата? Неоткуда ей взяться. Весь коллектив страдает. Это не дело.

Он говорил ровно, словно читая по бумажке. И при этом кивал, кивал. Словно клевал Панкратову словами. Добивался согласия: да, мол, я сама виновата, что мне не платят. Что, собственно, не лишено логики. Коль с человеком что-то происходит, то наверняка есть тому причина и в нем самом. Монотонная тихая речь Глебского завораживала, и Панкратовой потребовалось усилие, чтобы стряхнуть наваждение и возразить:

— Но ведь у меня… То есть от моей работы и доходов немало! Почему вы про это не говорите? Посмотрите в папке. Я все свела в одну таблицу. И доходы, и нормы амортизации, и банковскую ставку, и норму прибыли, и задолженности. У меня все неудачи перекрываются поступлениями. Зачем же вы так?

Ей было стыдно за его попытку вывернуть факты наизнанку, но зато сам Глебский ничуть не переживал по этому поводу. Для него любой приказ начальника служил индульгенцией. Он снисходительно улыбнулся, даже и не собираясь заглядывать в ее таблицу:

— Ну и что? А вы взяли в расчет плату за субаренду? А электроэнергия, отопление и текущий ремонт? Одни лифты содержать, знаете, во сколько нам влетает?! А пеня — прошлогодняя еще? А налог на имущество? Вот и выходит, что стараться-то вы стараетесь, но толку — нет… Ну, в общем, вынужден вас огорчить. Начальство настаивает на новом сокращении отдела. Как я ни пытался доказать, что у нас все пашут, они уперлись — и все. Считают вас лишней. К тому же эти проволочки с «Инвестсервисом» и арендаторами…

Панкратова не сразу поняла смысл последних фраз.

Слишком обидели ее ссылки на то, что она не все учла в своих расчетах. Хотя анализ у нее получился неполным, но это потому, что централизованная бухгалтерия не пожелала предоставить ей общие данные. То отсутствовал нужный человек, то не поступили нужные отчеты, то требовалось разрешение начальства, которое вечно занято… Она уже открыла рот, чтобы возразить Глебскому. Хотела напомнить: причитающиеся ей оклад и комиссионные от всего им перечисленного не зависят. Но тут-то до нее и дошло: ее хотят уволить.

Она пришла просить причитающуюся ей зарплату, но вместо денег нарвалась на извещение об увольнении.

А Глебский приумолк, точно ожидая, что она и сейчас поспешит ему на выручку. Последует правилу, что мнение руководства надо ловить с полуслова. Так она повела себя несколько месяцев назад, когда он завел речь о том, что ее комиссионные слишком велики. Пусть их и не выплачивают, но уж слишком много ей причитается. На фоне общих трудностей. Но тогда она еще была наивной. Вела себя, как страус, пряча голову в служебную суету, чтобы не испугаться реальности. Легче было думать, что беды «Снабсбыта» от неспособности руководства принимать энергичные меры. Оправдывала все тем, что, как водится на Руси, начальников, заваливших работу, увольняют в последнюю очередь. Гниет-то рыба с головы, но чистят ее — с хвоста.

С тех пор она убедилась: их контору элементарно разоряют, чтобы скупить остатки акций, сохранившиеся у сотрудников, по дешевке. Но одно дело понимать, и совсем иное — примириться, что именно от тебя, обеспечивающую львиную долю доходов, поспешат избавиться. Простые слова — «считают вас лишней» — так ее придавили, что Панкратова и вообразить не могла того, о чем в это время думал ее начальник.

Поскольку Панкратова сидела уставившись в пол, Глебский воровато косился на ее колени и бедра. Стол у него узкий, а стул для посетителей стоит так, что сидящие на нем волей-неволей демонстрируют ему свои ноги. Самые красивые виденные им тут ляжки, безусловно, у Панкратовой. Василий Константинович в который раз облизнулся и позлорадствовал.

Так тебе, дуре, и надо. С такой задницей и головой ты бы могла шикарно устроиться. Но слишком разборчива. Вот и помыкайся.

Глебский за пять лет работы с Панкратовой так и не перестал удивляться ее упрямству. Она словно задалась целью доказать, что бывают красивые женщины, которые умны и работящи, но не стервы. А он не из тех, кто способен поверить в подобное. Сексапильное тело и скромность души в его представлении несочетаемы. Это же как надо презирать окружающих, думал Глебский, чтобы, живя в нищете, не подчиняться обычаям?! Разве трудно: приди на вечеринку, выпей, повеселись сама и доставь толику радости ближним. Одна живешь, что с тебя, убудет? Но нет, слишком горда.

Жаль, что ему так и не обломилось. Зато теперь она не будет мозолить глаза. Ничто так не раздражало Глебского, как зависимая женщина, не замечающая его желаний. Он вздохнул по несбывшимся мечтам и договорил:

— Ну вот, мне и приходится теперь вас огорчать. Что я могу? С начальством не поспоришь!

Это он намекал, что идти наверх жаловаться бесполезно. Оберегал директора и его замов от лишних проблем. А заодно и от искушения, которым — чем черт не шутит — эта штучка, почувствовав себя припертой к стенке, могла и воспользоваться. Не вовремя. Втройне будет обидно, если именно сейчас она решит использовать свои козыри. Да еще и мимо него.

— Ну, Тамара Владиславовна, придется поискать другую работу. С вашей-то квалификацией, я думаю, это будет несложно. Кстати, к нам тут недавно Олег Викторович заглядывал. Спрашивал и о вас. Он, оказывается, до сих пор в восторге от ваших, так сказать, деловых качеств!

Даже если бы Панкратова не вздрогнула, Глебский и сам бы понял, что переборщил. В ссылке на удачливого предшественника прозвучало столько злой мужской зависти, что он сам слегка порозовел. Видимо, в глубине души надеялся, что сейчас-то, узнав об увольнении, эта недотрога прогнется. А когда убедился, что ей и мысль о самом очевидном варианте в голову не приходит, озлобился. Конечно, ей уже ничего не светит, но хоть попытаться-то могла бы! И Василий Константинович заговорил быстрее, закругляя переставшее доставлять удовольствие аутодафе:

— Ну, мне велено сказать так: пишите заявление. По собственному. И получите полный расчет. Поверьте, Томочка, мне это и самому очень-очень неприятно. — В голосе Глебского послышалась искренность. Он вполне чистосердечно переживал. За себя, горемычного, вынужденного отпускать лакомый кусочек. — Но деваться некуда. Такое время. В стране полная неразбериха…

Василий Константинович привычно бормотал о бездельничающем правительстве, о путанице с грабительскими налогами, о подлости конкурентов и о безответственности партнеров. И о том, что по закону Панкратова, как имеющая только одного ребенка, в очереди на сокращение — первая. У Некрасовой-то их четверо. Не постеснялся Глебский и еще разок напомнить: если она напишет заявление об увольнении по собственному желанию, то ей выплатят всю зарплату. А если нет, если предпочтет качать права, то будет получать «завтраки», пока причитающиеся ей рубли совсем не обесценятся.

Тамара Владиславовна почти ничего не слышала. Она собиралась с силами, чтобы встать и выйти. Почему-то мысль о взглядах сослуживцев сейчас угнетала ее больше всего: страшила необходимость идти под взглядами людей, остающихся там, где ее сочли лишней. Столько сил и нервов она положила, чтобы сохранить фирму на плаву. Столько раз лезла из кожи, чтобы компенсировать чужие промахи. И в итоге от нее избавились, как от балласта.

«Хорошо, что уже четвертый час. До конца рабочего дня совсем мало», — подумала она. И тут же вспомнила, что служебный распорядок к ней теперь не относится. Теперь она вольна уйти, когда угодно. И куда угодно. На все четыре стороны.

— Ну все? Я думаю, вы не обиделись на меня? — С облегчением завершая разговор, Глебский, как и все самовлюбленные болваны мужского пола, на всякий случай побеспокоился о том, чтобы самому выглядеть поприличнее. — Ну тогда вот бумага. Пишите заявление.

Она написала, с усилием обуздывая дрожание пальцев, нужные ему фразы и, не помня себя, вышла из кабинетика. Глебский, залюбовавшийся напоследок ее бедрами, заметил, что Панкратова, понуро дойдя до двери, преобразилась. Едва ее рука коснулась дверной ручки, спина выпрямилась и подбородок чуть вздернулся. Выходя на люди, она и сейчас машинально следовала давнему правилу: в общественном месте — только во всей красе.

Когда звук ее шагов погас в коридоре, Василий Константинович взял телефонную трубку и по памяти набрал номер. Ответили ему сразу, еще первый гудок не успел дозвучать.

— Ну все. Я свое сделал, — сказал Глебский торопливо, как, робея, докладывают большому начальству. — Заявление у меня, Панкратова в шоке. На что надо, намекнул, о чем надо, предупредил… Нет, еще не отдал, это минутное дело… Но тогда… Понял. Есть. Предупрежу. А деньги сразу все заплатить?.. Простите, не понял: тогда же мне ничего не останется!.. А, ясно. Очень хорошо, спасибо большое.

Панкратова не помнила, как добралась до своего стола. Только что она шла по коридору, смотрела в окна на спешащие по серому Варшавскому шоссе машины, и вот уже перед ней холодно мерцающий экран компьютера, аккуратно разложенные листки с данными для сводки. И вот тут ее пронзило болью, будто отпустил послеоперационный наркоз.

Сюда, в одну из контор некогда всемогущего Главснаба, Панкратову взяли по блату. Мама Надежды Кузнецовой, обладавшая некоторыми связями, устроила сюда дочь, а заодно и ее ближайшую подругу, о которой некому было позаботиться.

Тогда Тамара все поняла правильно. Эта работа — не поощрение за красный диплом. Потому что институт-то она окончила педагогический. Это — снисхождение, которое к ней, не пожелавшей работать в школе, проявили чужие люди. Стараясь искупить свою вину — а работа не по специальности в глазах Панкратовой выглядела серьезной провинностью, — она старалась изо всех сил. То, что другие служат от сих до сих, больше думая о выгодных знакомствах, для нее не указ. Чтобы оправдать доверие, добросовестная Тамара вкалывала на совесть. Не зря ее любимая наставница в детдоме неустанно твердила:

— Ссылаться на других — неправильно! У них могут быть другие обстоятельства, о которых ты не знаешь. Отвечай за себя. Будь добросовестной, и все будет хорошо.

Это подтвердилось: то, что срабатывало в школе, а потом в институте, столь же четко осуществилось и на службе, в первые годы ее работы, ставшие последними годами Советской власти.

Кузнецова, максималистски добивавшаяся жизни в полный накал, разочаровалась в конторе за несколько месяцев. Она уволилась через полгода и начала многолетнюю эпопею поиска своего призвания. А Панкратова, уверенная, что в правильной трудовой книжке должна быть только одна запись о приеме на работу, осталась. Благодаря двужильности и, чего греха таить, неудачному браку, который не отвлекал от учебы и работы, она из зубрилки сначала превратилась в хорошего специалиста, а потом, стараясь угнаться за переменами, и в подлинного эксперта по организации управления. Первые шесть лет ей везло на руководителей, и она свято соблюдала правило, что удачу надо использовать до донышка. Вкалывать не сколько положено, а сколько нужно.

Это окупалось. Даже выпавшая ей любовь случилась не сама по себе, а была дарована именно работой. Но любовь эфемерна — греет и окрыляет, но обязательно кончается. Работа нескончаема.

Приватизация и прочие пертурбации завели страну в не поймешь что. Контора превратилась в акционерное общество «Снабсбыт», обросла, как паутиной, массой посреднических контор мутного происхождения. Чего не разворовали, то профукали.

Самые энергичные сослуживцы ушли сами. Добросовестных выжили прилипалы вроде Глебского. Но она держалась. Потому что забывать добро неправильно, а она почти всем, что было хорошего в ее жизни после института, обязана этой конторе. И она старалась ей помочь в трудные времена. Надеялась, что справедливость восторжествует и ей дадут помочь родному коллективу. Но работать в полную силу ей так и не позволили. Зато отблагодарили — увольнением «по собственному». Так сказать, «ушли по-хорошему».

Панкратова стряхнула оцепенение, уразумев, что Нина Некрасова о чем-то говорит, и спросила:

— Что? Извини, не расслышала.

— Я говорю: и куда ты теперь? — спросила, присев к ее столу и подперев щеку кулачком, знаменитая своей многодетностью Нина Семеновна Некрасова.

Первенца она родила больше двадцати лет назад, а последнему, четвертому, еще нет пяти, но выглядела Некрасова самое большее лет на 35. Впрочем, ее внешность зависела от ситуации. Если была возможность что-то выпросить, Нина Семеновна обувалась в стоптанные туфли, перекашивала юбку на мощных бедрах, стирала помаду и прилизывала волосы. Это ее мгновенно старило, превращая в плаксивую бабу-распустеху, которую ничто, кроме счастья ее детей, не интересует и которой гораздо проще помочь, чем объяснить, что зарплата зависит только от работы, но никак не от количества иждивенцев. Зато когда намечалась пирушка, Нина Семеновна впрыгивала в туфли на шпильках, приподнимала юбку, рисовала яркие губы, вспенивала прическу, и более заводной дамы, чем она, за столом и в танцах не было.

Многие сослуживцы Некрасову недолюбливали. За пятнадцать лет она сумела надоесть своей многодетностью, не столько рассказывая о чадах, как иные мамы, сколько чего-то требуя. Это раздражало тех, за чей счет мамашу одаряли. А вот Панкратову ссылки Нины Семеновны на свою многодетность не коробили. Она брала на себя львиную долю ее работы и даже делилась с нею премиями за сделки, к которым Некрасова отношения не имела. Понятно же: чтобы одной, без мужа, четверых детей обеспечить, крутиться приходится без роздыха. Тут грех не помочь.

Уже зная, чем обернулся для Панкратовой поход к начальнику, Некрасова смотрела на нее с волнением. Так наблюдают за ужасами, происходящими с другими, ощущая себя в полной безопасности. Но плескалась в зрачках Нины Семеновны и озабоченность.

— Работу-то где собираешься искать?

— Еще не знаю. — Тамара с удовольствием послала бы не ко времени любознательную сослуживицу подальше, но в силу врожденной вежливости не нашла сил на грубость. — Откуда мне знать, если я только что узнала?

— Ой, прости меня, — спохватилась Некрасова. — Тебя действительно ведь только что… Прости. Просто смотрю на тебя и думаю: а ведь я — следующая.

— Ничего, тебя-то Глебский ни за что в обиду не даст. — Панкратовой уже было неудобно за вспышку раздражения. Вымещать злость на невольных свидетелях неправильно. — Он без тебя, один, уже не начальник… Ладно, не пропаду. Найду что-нибудь.

— Конечно, найдешь. Тебе-то вообще устроиться не проблема, — приободрила ее Некрасова. — С такой-то фигурой! Тебя любой из бывших наших с удовольствием возьмет. Между прочим, недавно о тебе Гаврилов расспрашивал. Тебя тогда на месте не было. Он даже телефончик свой оставил. Хочешь, найду номерок? Эй! Что с тобой?

Панкратова смотрела прямо перед собой остановившимися глазами, с трудом одолевая подкатывающие слезы. Она ничего не понимала из того, что ей говорят. Тридцатичетырехлетнюю Тамару Владиславовну Панкратову придавила обрушившаяся на нее свобода. И сейчас ей казалось, что придавило ее — насмерть.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

— Будто рухнуло все, — жаловалась Тамара поздно вечером у себя на кухне Надежде Кузнецовой. — Ноги подгибаются, все валится из рук. Меня отшвырнули, как тряпку. На людях стыдно появиться и в зеркало противно смотреть. Какая же я никчемная, тупая дура!

Панкратова ожесточенно чиркала одноразовой зажигалкой. Длинная коричневая сигарета из красной пачки принесенных Надеждой «More» подпрыгивала в губах Тамары. Зажигалка высекала снопы искр, но огонька не рождала. Она отшвырнула пластмассовый цилиндрик, закрыла лицо руками и опять заплакала.

Кузнецова молча гладила ее по плечу, пережидая приступ истерики. Она едва привинтила провода, как телефоны в ее квартире затрезвонили, и плачущая Тамара попросила срочно прийти. Панкратова тоже была исключением, на которое не распространялись три пресловутых правила Надежды. Тамаре она и деньги занимала, и на помощь спешила когда и куда угодно. Подруги жили в одном дворе, через дом, и Кузнецовой пришлось сделать крюк, чтобы сбегать к киоскам возле метро «Южная». Она купила там сладкий рулет и «Мартини», чтобы отпраздновать перемены. Потому что переживаниям Тамары сочувствовала, но вот горем случившееся не считала. Понимала, как обидно и больно сейчас подруге. Унизительно знать, что ты не нужна, что без тебя обойдутся. Этот удар для любого вдвойне болезнен когда нанесен неожиданно и незаслуженно. Однако помогать и жалеть — не всегда одно и то же.

Дав Тамаре выплакаться, внимательно выслушав ее причитания, Надежда позвонила домой и сообщила на автоответчик для Олега, что находится у Панкратовой и что у той неприятности. Поэтому, мол, она задержится. Потом Кузнецова отвела Тамару в ванную, раздела, одолев слабое сопротивление, и держала под контрастным, то горячим, то холодным, душем до тех пор, пока к подруге не вернулась способность здраво соображать.

— Ой, Надька, ты же сама вся вымокла! — вдруг с улыбкой заметила Тамара. — Ты иди, иди на кухню. Теперь я сама.

— Ничего не сама. Тебя надо растереть как следует.

Когда подруги вернулись на скудно обставленную и от этого просторную и светлую кухню, Надежда разлила «Мартини» по бокалам.

— Давай выпьем за то, что жизнь прекрасна. И те, кто хочет видеть нас несчастными, никогда не дождутся! Пей все. До дна!

Потом она помогла Тамаре прикурить, закурила сама и, облегченно пустив струйку дыма к потолку, призналась:

— Извини, Том. Но жалеть тебя у меня не получается. За что боролась, на то и напоролась. Согласна?

Крупная, сентиментальная на вид Кузнецова терпеть не могла кривить душой, сюсюкая. Она придерживалась тех же правил, что и Панкратова, но иначе их воспринимала. Вернее, иначе расставляла приоритеты. Это тот случай, когда два порядочных человека верят в разный порядок. Видя рядом и слушая этих двух зеленоглазых и рыжеволосых, похожих, будто родные сестры, женщин, нельзя было не поразиться тому, как разнятся их характеры.

Панкратова, внешне холодная и неприступная, на самом деле готова выручить любого, кто только попросит. Даже профессиональным нищим в метро подавала. Ее правила действовали в порядке их важности для общей пользы. А вот Кузнецова, внешне с душой нараспашку, исходила из полезности правил ей самой. На упреки в эгоизме она пренебрежительно пожимала мощными круглыми плечами:

— Приятнее ошибиться, если человек честнее, чем ты думала, нежели наоборот.

Кузнецова, единственный и очень любимый ребенок у своих родителей и не менее любимая внучка у двух бабушек и двух дедушек, в детсадике и школе была самой крупной девочкой. Редкий сверстник осмеливался не то что обидеть, но даже слово против сказать.

— Нет, лучше пусть меня обманут, чем я зря обижу кого-то, — настаивала Панкратова, которая с младенчества привыкла в интернате к тому, что ее любят только тогда, когда она ко всем добра и «хорошо себя ведет». То есть соблюдает правила. А главное правило гласило: верь всему, что говорят старшие.

— Ерунда, — отвечала на это Кузнецова. — Они же тебя надуют, и они же на тебя при этом и обидятся!

— Нет, не ерунда! Просто ты пупистка и слишком себя любишь.

— Ага, — охотно соглашалась Кузнецова, — люблю. А также ценю и уважаю. И другим не мешаю себя любить.

Другом, впрочем, суровая и энергичная Надежда была безотказным. Ради близких она могла сделать все. Никогда не вникала, кто прав, а кто виноват из тех, кто ей дорог. Возглас «наших бьют!» служил ей достаточным основанием для вмешательства на стороне «своих», чего бы те ни натворили. Однако все ее знакомые знали: если хочешь поплакаться на жизнь, держись от Кузнецовой подальше. Тратить время на пустяки, сопли вытирать и сюсюкать над твоим невезением она не станет, хоть тебя молния порази. Она слишком верила в то, что каждый сам кузнец своего счастья.

И несчастий — тоже.

Раздавленная увольнением, Тамара хоть и просила Надежду прийти, чтобы «посоветоваться», но на самом-то деле хотела выговориться. И попросить подругу, имевшую в силу профессии массу знакомств по всей Москве, о помощи с трудоустройством. Меньше всего Панкратова нуждалась сейчас в нотациях типа: «Я же тебе говорила, я же тебя предупреждала!» Но просьбы Кузнецова порой предпочитала трактовать буквально. Просила совет? Получай.

— Я сколько уговаривала тебя бросить эту госснабовскую богадельню? — хладнокровно сыпала она соль на свежие раны подруги. — Предупреждала, что добром не кончится? Предупреждала. Ты не слушала, вот и дотерпелась. Значит, не ныть надо, а делать конструктивные выводы. Не обижайся, Том. Понимаю: можно жалеть того, у кого ничего нет. Кому вдруг крупно не повезло. Дом, допустим, сгорел. Но совсем иное, когда, как ты, желают помирать от голода непременно при золотом унитазе!

Тамара из-за безденежья питалась весьма скудно, а сегодня от нервотрепки даже обычную свою малость забыла съесть. Поэтому после душа, смывшего большую часть горя, и двух бокалов «Мартини» ее повело. В голове появилась приятная пустота, и серьезность подруги показалась забавной.

— Да где ж ты такой, золотой, у меня видала?

— Это я образно. О твоих способностях. И о том, что если все время твердить себе: везде плохо, плохо, плохо — то так и будет!

Про это Тамара действительно слышала от нее уже — не раз. Надежда сменила немало фирм и занятий, пока, став страховым агентом, обрела призвание. Величала она себя финансовым консультантом и профессию свою обожала. Считала ее единственным честным и даже святым делом, которое не только помогает людям, но еще и дает прилично зарабатывать, не кривя душой. Она прожужжала Панкратовой уши, уговаривая перейти в свою фирму. Полагая, что и сейчас на нее обрушится водопад знакомых аргументов, Тамара заскучала. Но Кузнецова пренебрегла привычной колеей:

— В душу плюют, когда ты это позволяешь. И я рада, что тебя выперли из «Снабсбыта». Да, рада! За тебя. Наконец-то ты вырвалась из этого болота. Давно было пора.

— Ты не так громко, Зайка недавно легла… — Тамара напомнила о дочери, чтобы прервать упреки. Потому что обиделась: уж единственная подруга могла бы и посочувствовать. — Нет, так нельзя. А если все будут бегать, как крысы с корабля?

— Вот всем и будет хорошо, — воскликнула Надя шепотом. — Я бы еще поняла, если б ты была врачом или учителем. Те хоть, когда терпят, людей спасают. Но в конторе, где блатняк на блатняке! И вообще, я думаю, что ты мухлюешь. Не из-за коллектива ты там торчала. А из-за Олега своего. Все надеялась, что у него совесть проснется и он вспомнит о тебе. Ждала, как потерявшийся ребенок.

В ее упреке было зерно истины. Но она напомнила о ране, которая и за пять лет не зажила. Поэтому Тамара попросила:

— Не надо про это, ладно? Давай лучше еще выпьем.

И они выпили. В силу большей массы Кузнецова хмелела меньше, но вино подействовало и на нее. Она подобрела, видя, что подруга выходит из стресса:

— Ох, и заживешь ты теперь, Томка! Времена-то какие: можно зарабатывать по-человечески. Посмотри на себя: умница, красавица, да еще и работяга. Просто работать ты пока умеешь лучше, чем зарабатывать. Но ничего, научишься. Хватит ждать дядю, который о тебе будет заботиться больше, чем ты сама о себе. Вспомни, как я тебя просила помочь мне фирму открыть. Кочевряжилась. Только время затянула. А теперь приличную работу найти гораздо труднее. Самое паршивое, что сейчас я тебя не могу к себе взять.

Меньше всего Тамара желала стать страховым агентом. Однако то, что и в этом подруга ей теперь отказывает, озадачило.

— Почему? — спросила она, глянув исподлобья.

— Мы ж не просто так. Мы людям как опекуны. Куда они пойдут в случае чего? Кому они сейчас нужны? Только нам! Ни парткомов, ни профкомов уже нет. Жаловаться некому. Правительству на людей плевать. Получается, одни мы, страховщики, о них беспокоимся.

Как и все, увлеченные своим делом, Кузнецова, рассуждая о нем, ни места, ни меры не знала. Боясь, что подруга опять уйдет в профессиональные дебри, Тамара Владиславовна перебила:

— Чем же я вам негодна? Раньше подходила, а теперь нет?

— Раньше ты бы просто сменила бизнес. Выбрала себе новое дело и работаешь. А сейчас тебя выперли. У тебя комплекс неудачника. Как у матроса с разбитого корыта. Кто в твою надежность поверит, если ты саму себя защитить не смогла? Люди не идиоты, чувствуют. У меня ведь тоже не сразу получилось. Я первые полгода, даже больше, только пустяки зарабатывала. «Пробовала» все. Пока Апээн не объяснил: тут…

Внезапно осенившая Кузнецову мысль была так странна, что она запнулась и окончание фразы договорила почти по складам:

— …тут не пробовать, а вкалывать надо.

— Ты — чего? — удивилась Тамара.

Надя встряхнула густой рыжеватой гривой, чтобы очнуться:

— Вот, говорю: тебе сейчас, пока ты в свои силы не поверишь, у нас только время терять. И клиентов распугивать. Уверенность при контакте с клиентом в нашем деле — все. Я вот сегодня от одной сделки знаешь, сколько комиссионных отхвачу? Почти девять тысяч баксов! Нехудо за один день, а?

— Нет, ты брось. Ты мне чего-то говорить не хочешь, — настаивала Тамара, слишком хорошо знавшая подругу, чтобы не заметить лукавства, и слишком захмелевшая, чтобы проявить такт.

— Чего я не хочу? — сопротивлялась Кузнецова, ленившаяся формулировать свои опасения.

— Не знаю. Это ты мне скажи. Только не крути, Надька. Я же вижу: ты что-то скрываешь.

— Ну ладно, — сдалась Кузнецова. — Хотя это, наверное, ерунда…

Она рассказала историю со страховкой Ряжкова и о возможности мести его жены. Панкратова, согласно правилу, что не одобренное официальной наукой чародейство есть суеверие, к психологическим экзерсисам и предчувствиям подруги относилась скептически.

— И что из всего этого следует? — хихикнула Тамара.

— А то, что уж слишком много для одного дня. Смотри: у меня украли пейджер — раз. — Надя загнула мизинец, отметив про себя, как хорошо, что подруга уже способна смеяться. — Потом на меня насела эта баба — два. Одновременно у тебя хренотень в конторе — три. Потом я помогаю этому Ряшке, еще раз сталкиваюсь с его женой, и меня предупреждает Апээн — четыре. Потом у меня оказывается отключенным телефон — пять. Потом я его чиню, и меня зовешь ты — шесть. Мы с тобой выпиваем, говорим за жизнь, и я вспоминаю все предыдущее — семь! И это — в один день? Многовато будет.

— Не вижу связи. — Панкратова, склонная к аналитическому мышлению, даже захмелев, четко придерживалась логики. Передразнивая подругу, она тоже загибала пальцы: — Очевидно, что пейджер у тебя украли случайные мальчишки, — это раз. Ну прочтут они мои слезные призывы, и что с того? Стерва та на тебя насела, потому что ты свои визитки раздаешь кому попало, — это два. Мое увольнение к тебе никакого отношения не имеет, потому что иметь не может. Глебский уже после тебя пришел, он о тебе и понятия не имеет — три и четыре. Что еще?

— Предупреждение Апээна.

— Так он вообще невпопад глаголил и очень вообще, как все эти астрологи. Наплетут, наплетут — что-нибудь да и совпадет.

— Он не астролог, а чародей.

— Велика разница!

— Он не гадает, а мои собственные предчувствия истолковывает. А я чувствую: что-то назревает. Недоброе.

— Это, возможно, и к месту, — нехотя согласилась Тамара. — Если жена у твоего клиента связана с мафией, то может и нагадить. Но ведь ей еще надо до тебя добраться! Она пока только знает, где ты работаешь. Вот тебе и «шесть», и «семь». Что осталось?

Панкратова, с удовольствием отвлекаясь от своих забот, покрутила в воздухе растопыренными пальцами:

— Пусто!

— А телефон?

— Перестань. Кто-то воспользовался вашими номерами, чтобы на дармовщинку сексом по телефону попользоваться. Ждите в будущем месяце кошмарных счетов с ГэТээС.

— И в самом деле. Ладно, ты права: это ерунда. Давай допьем, и я пойду, а то мой… суженый меня уже, наверное, обыскался.

Надежда едва заметно запнулась, потому что на этот раз ее резануло совпадение имен. Олегом звали и нынешнего ее возлюбленного, и прошлого — как она надеялась — любовника Тамары. Еще одно случайное совпадение? Или еще один тревожный сигнал от подсознания: «Будь начеку, что-то грядет!»? В последнее верилось больше. Но говорить об этом Кузнецова не стала. Она уже была уверена: с увольнением Панкратовой нечисто. В то, что при сокращении избавятся от самого результативного сотрудника, можно поверить. Собственно, она бы удивилась, случись наоборот. Крепче за место цепляются и лучше с начальством ладят именно бестолочи. А увольнять у нас привыкли не тех, кого надо, а тех, кого легче.

Но весь клубок сегодняшних событий заставлял думать о том, что момент для сокращения выбран странный: экономика-то в стране, по мнению Кузнецовой, стабилизировалась. Она по клиентуре видела: у людей есть денежки. Так что «Снабсбыту» впору не увольнять опытных, но даже нанимать и учить с помощью ветеранов новых сотрудников. Наверняка за увольнением Тамары скрывается подловатая интрига. Но говорить ей об этом нельзя. Панкратова способна воспылать гневом и, вместо того чтобы искать новое перспективное дело, затеять склоку со своей никчемушной конторой. А ну их всех! Уволили и уволили. Пусть им же будет хуже.

Дамы допивали вино, и Надежда ради смены темы хвасталась любимым — поджарым и неутомимым бывшим спецназовцем Олегом Комаровым. Он был на несколько лет ее младше и на десяток сантиметров ниже ростом, но, как всегда, нравящегося мужчину Кузнецова обожала щедро. Не выжидала и не медлила, а, целиком полагаясь на советы сердца, обрушивала на нового друга всю свою вулканическую нежность. Однако, разочаровавшись, Надежда тоже не тянула. Рвала сразу: «У нас почему-то, пока не возненавидят друг друга, не разводятся. А зря. С мужчиной надо расставаться, как из-за обеденного стола выходить. Пока еще немножко голодна. Потому что если объешься, то и затошнить может».

Тамара не спорила, хотя старалась придерживаться категорического, чеховского, кажется, правила: «Ни одного поцелуя без любви!» А поскольку любовь теперь редко начинается без близости, то и до поцелуев у нее доходило гораздо реже, чем надо бы. Малоопытную Панкратову удивляло, что при всей отваге Надежда редко обжигалась. Будто ангел-хранитель оберегал ее от проходимцев, и любимые оставляли одни приятные воспоминания. Даже о своем втором муже, спившемся несколько лет назад, она отзывалась без гнева. Признавала: будь она умнее, то и он бы не увяз так глубоко.

С Олегом Комаровым Надежда зналась довольно долго, но до сих пор не перестала восторгаться его нежностью:

— Все-таки, Томка, до чего приятно иметь мужика, который не глупее тебя и о тебе заботится! Сколько я его знаю, ни разу не нагрубил и не наврал. А уж как я умею достать, никто не может.

— Это точно. Я давно хотела тебя спросить… — начала Тамара, подозревая, что лезет не в свое дело, но под воздействием вина не в силах сдержать любопытство.

— Спрашивай, — разрешила Кузнецова.

— А как ты… Как вы вместе ходите? Он ведь такой — невысокий, по плечо тебе?

— Нормально ходим. А что?

— Так ведь, наверное, косятся на вас. Шуточки отпускают?

— Да нет вроде. — Надя недоуменно поморгала, вспоминая. — И в самом деле. Почему-то никто не цепляется. Что-то в Олеге есть такое, что его не очень-то заденешь. А может, я просто не замечаю? Мне, знаешь ли, нравится, что он такой компактный.

Она хихикнула, что-то вспомнив. Потом они, сдерживая голоса, чтобы не разбудить Зайку, поподробнее обсудили мужскую натуру. Было так легко и просто, что Панкратовой показалось, что и ее счастье где-то рядом. Собираясь уходить, Надя, привычно резюмируя деловую часть разговора, сама вернулась к тому, чем может помочь. Она задумчиво подняла глаза к потолку и вывела:

— Сейчас нужно местечко, где бы ты отсиделась, осмотрелась и раны зализала. Перебиться. Ничего солидного быстро не найдешь.

— Не хочу я перебиваться, — поморщилась Панкратова. — Чтобы дело шло, его любить надо. Душу вкладывать.

— Вот за что я тебя уважаю, — неожиданно одобрительно кивнула Надежда, — это за прочность характера. Но не будь дурой! Откуда ты знаешь, если не пробовала? Засиделась в своей конторе. От жизни отстала. Фирмы только притворяются надежными, а на самом деле сплошные однодневки. Солидную надо еще поискать. У меня есть на примете несколько мест с разовыми заданиями. Чем плохо? Возьмешь конкретный кусок работы, и пока делаешь, присмотришься. Спешить некуда. Я тебе пятьсот баксов принесла…

— Не надо, перестань. Я скоро расчет получу. И так я тебе уже много должна.

— Ничего ты мне не должна! — возмутилась Кузнецова. Одалживая друзьям, оказавшимся в затяжном безденежье, она предпочитала, чтобы они рассчитывались услугами. Полагала, что при полосе невезения отработать легче, чем заработать. Причем она сама придумывала, что они могут для нее сделать. — Помнишь, как ты мне помогла страховую компанию выбрать? Сколько, больше сотни перебрала?

— Но мне же самой было интересно, — удивилась Тамара. — Сравнительный анализ — штука забавная.

Как ни было Панкратовой неудобно вновь занимать у подруги, не отдав прежних долгов, но она все-таки взяла протянутые Надеждой деньги. Сама она и на хлебе-воде могла перебиться, а вот Зайке витамины требовались.

— Забавная? Анализ? — Кузнецова трещала, топя в словах возникшую из-за денег неловкость. — Ладно, работа есть работа. И то, что ты ее делала с удовольствием, не отменяет оплаты. Да я бы без тебя надежную фирму целый год искала. Эх, если б ты и себе старалась помочь так же, как другим! Да, вот еще что. Извини, что я опять об этом, но… Ты не хочешь попроситься к своему?

Тамара поняла, о ком речь, и ответила сразу:

— Нет. Если бы он сам позвал, может быть. И то — раньше. А сейчас — нет.

— А может, стоит попробовать? Гаврилов сейчас на коне, — соблазняла Кузнецова.

— Перестань. Что вы ко мне с ним пристали? Глебский с Некрасовой, теперь и ты еще. С чем я к нему приду? «Здравствуйте! Помните, я помогла вам сделать карьеру, а вы ушли и забыли обо мне?» Ни за что.

Тамара постаралась, чтобы в голосе звучала та уверенность, которой она на самом деле не чувствовала.

— Ну и слава богу, — облегченно улыбнулась Кузнецова. — Что мы без него не обойдемся, что ли? Запросто. Ладно, бывай. Отдохни, успокойся. Завтра-послезавтра я позвоню. Пока!

Когда лифт с подругой поехал вниз, Тамара заперла дверь и с удивлением поняла, что улыбается.

Удивительная штука — дружеское тепло. Буквально несколько часов назад она была в полной панике. Горе было настолько внезапным и острым, что сама себе казалась вывалянной в грязи. Но пришла подруга, дала выговориться-выплакаться, отругала, выпили, посплетничали о мужиках, посмеялись над собой, появились деньги, достаточные, чтобы не беспокоиться о них несколько месяцев, и вот уже жизнь кажется вполне симпатичной. Права Надежда: твоя жизнь такова, какой ты ее чувствуешь.

Даже усталость, из-за которой у Тамары едва хватило сил убрать со стола, вымыть посуду и умыться, была блаженной. Точно сейчас, во сне, она сбросит весь груз забот.

Выйдя во двор, Кузнецова с наслаждением вдохнула пахнущий нежной осенней прелостью воздух и взглянула на часы. Двадцать минут третьего. Хорошо, что при ее свободном служебном распорядке завтра можно будет выспаться.

Она пошла вдоль дома Тамары к Сумской. Ей нужно обойти его и следующий. Она шла наизусть знакомым путем, не глядя по сторонам и думая о том, что Томка, похоже, оклемалась, зато ее саму теперь не покидает беспокойство. Обычно, возвращаясь домой, когда ее там ждал Олег, Кузнецова уже ни о чем, кроме его губ и рук, думать не могла. Но сегодня ее сдавливали тягостные предчувствия. Все вроде бы складывается наилучшим образом. У нее сверхудачный договор, и Томка наконец освободилась от добровольной каторги.

А все-таки что-то томило. Когда Надя свернула за угол и прошла шагов тридцать в сторону метро, то по привычке обернулась.

Специфика работы финансового консультанта, если назвать профессию Кузнецовой так, как ей больше нравится, еще и в том, что порой клиенты предпочитают платить взносы наличными. А когда носишь в сумочке чужие деньги, становишься гораздо осторожнее. Да и общение с профессиональным охранником Олегом многому Надежду научило. Так что у нее давно вошло в привычку оглядываться, проверяя, нет ли опасности.

Машинально обернувшись возле торца дома Панкратовой, она заметила невысокую фигуру, метнувшуюся за кусты.

С детства обладая ростом и силой, позволявшими вразумлять непочтительных мальчишек, а потом, в институте, позанимавшись метанием молота, а еще позже освоив с помощью Олега некоторые приемчики, Кузнецова пугливостью не страдала. Но осторожной была. В наше время, читая криминальные хроники и глядя телевизор, беспечен только круглый дурак. Поэтому, заметив слежку за собой, она, не теряя головы и не меняя ритма шагов, достала из сумочки газовый баллончик, приготовила его в левой руке и стала спокойно соображать, что делать дальше.

Следят в четырех случаях. Чтобы напасть, чтобы узнать, кто ты или куда идешь. А еще — чтобы встревожить или напугать. В последнее ей сейчас не верилось. Следивший так метнулся в тень, точно испугался, что она его заметит. Нападение тоже маловероятно. Место не то. В соседнем дворе располагается отделение милиции. По той дороге, по которой шла Кузнецова, даже ночью то и дело сновали срезающие угол милиционеры. Только идиот посмеет здесь разбойничать.

Значит, скорее всего, либо кого-то интересует, кто она есть, либо — где она живет. Сразу, естественно, припомнились угрозы Ряшкиной супруги. В ночной темени они казались серьезнее.

А может быть, следивший надеется, что она пойдет туда, где на нее можно будет напасть без лишнего риска?

Что она могла сделать? Вернуться к Панкратовой, позвонить Олегу, чтобы он зашел за ней и проводил до дому? Глупо. Она была как раз на полпути. Еще варианты? Изменить маршрут. Свернуть, например, к метро. Попетлять, стараясь или уйти от «хвоста», или обнаружить и рассмотреть следившего. В кино это делают просто и быстро, но она слишком устала да и мало верила, что у нее подобное получится. Поэтому, решила Надежда, ей не остается ничего иного, как напасть самой.

Вместо того чтобы пройти дальше до своего дома, Кузнецова свернула раньше, у второго корпуса. За ним была тропка между кустами и деревьями, где можно устроить недурственную засаду.

Самой себе Надежда сейчас напоминала смесь злости, азарта и страха в одном флаконе. Не исключено, что взбурлила невыплеснутая обида за униженную подругу. Могло сказаться и вино. Но гораздо вероятнее, что всему причиной решительность характера. Чем жить в неуверенности и гадать, громоздя предположения, легче воспользоваться тактикой спецназовцев, о которой ей говорил Олег:

— Тот, кто за тобой следит, — сам лучшая добыча. Он, как правило, одиночка и боится шума. Он одержим желанием не упустить объект и поэтому нападения не ожидает. Если застать врасплох, решительного сопротивления не будет. Конечно, это если следит малоопытный. Если имеешь дело с профи и у тебя нет численного превосходства, самое надежное — быстренько и осторожно смыться.

Кузнецова исходила из того, что если бы за ней следил настоящий профи, она бы его не заметила.

Уйдя с освещенной фонарями части двора, она двигалась медленно и осторожно, напряженно прислушиваясь. Почему-то тропка, которую она помнила ровной, оказалась покрыта выбоинами и корягами. Даже на невысоких широких каблуках Надя то и дело спотыкалась и цеплялась за что-то. А темень вокруг стала еще гуще от виднеющихся между ветвями редких освещенных окон. В уши лезли загадочные звуки. Невозможно понять: то ли ветер шевелит висящие и упавшие листья, то ли кто-то крадется следом. Пригнувшись, как партизан в буреломе, Надежда отыскала достаточно широкий для ее габаритов проход, осторожно втиснулась между кустами и присела.

Скоро затекли ноги и очень захотелось курить. Последнее было бы явной глупостью. Вспышкой она бы себя выдала наверняка. А потом, Олег говорил, что запах табачного перегара он чует за 45–55 метров. Вспомнив об этом и стараясь дышать в рукав куртки, Кузнецова всматривалась и вслушивалась в шумную темень, постепенно начиная казаться самой себе круглой дурой. Вот будет хохма, если сейчас по тропке пойдет случайный прохожий, а она на него набросится! Хоть бы никто не появился.

Попозже ей уже хотелось, чтобы хоть кто-нибудь прошел. К этому человеку можно пристроиться и вернуться в освещенную часть двора. Потом стало зябко, мучительно захотелось спать, и до нее дошло, что все ее захватнические планы и нынешние страхи не что иное, как бред. Якобы следивший за ней силуэт вполне мог ей и пригрезиться. Никак жена Ряшки, будь она даже уголовницей с обширными связями, не смогла бы так быстро отыскать ее у Панкратовой. Но Кузнецова продолжала сидеть в своих кустах из чистого упрямства. Ей было бы перед самой собой неудобно уйти ни с чем. Ну и страшно, конечно. Оказывается, она не столь уж уверена в себе и в своих способностях к самообороне.

А потом, когда она уже собиралась встать, чтобы выпрямить онемевшие ноги, зажегся свет в угловой квартире на первом этаже.

И она увидела мужчину, стоявшего среди деревьев между ней и домом. Свет застал его врасплох, несколько секунд мужик не двигался, а потом — р-раз! — и исчез. Но это был не тот силуэт, который она заметила за собой. Этот мужчина был высок, плечист и уверен в себе. Тем, как стоял, он очень походил на Олега. Хотя был намного выше его. Но спокойная настороженность, которая ощущалась во всей фигуре и особенно в прислушивающемся наклоне головы, была свойственна и ее любимому. И еще в нем было что-то, напоминавшее о спецназе. Но она не поняла, что именно. Она видела, что этот человек ждет, когда она чем-нибудь выдаст себя, и окаменела.

Когда мочевой пузырь заставил ее поверить, что замеченная ею фигура — случайный прохожий, и покинуть убежище, Кузнецова на подгибающихся от боли ногах крадучись добралась до дому. Было уже полпятого. Квартира оказалась пуста. Неуклюже нажимая кнопки застывшими руками, она перемотала пленку автоответчика на начало и вслед за своим посланием Олегу услышала весточку от него:

«Милая, у меня срочная работа. С выездом. Заскочить попрощаться не успею. Если смогу — позвоню. Еду недели на две. Целую и уже очень скучаю. Я тебя очень люблю».

Нет, это было уже слишком. Еще и отъезд Олега — единственного, кому она могла вполне доверять. Две недели у него, она уже знала, могли растянуться и до двух-трех месяцев. И это сейчас, когда она просто не знает, что ей делать. Сильных, умных и надежных друзей у нее хватало. Но только Олег умел быть и сильным, и умным, и надежным одновременно.

Кузнецова приготовила себе горячую ванну с лечебной солью, легла в нее и задремала. Сначала ей было хорошо. Вода растворяла напряжение. Недавние страхи казались надуманными. Но внезапно она вздрогнула и очнулась. Ей привиделся тот человек, которого она видела в свете окна. Она вдруг до мельчайших подробностей вспомнила его вид и поняла, что в нем напомнило о спецназе. Его голова была целиком закрыта натянутой до плеч шапочкой.

А случайные прохожие лиц не прячут.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Больше недели Тамара ничего не делала для поисков работы. Просто не могла.

Она то вела с Глебским долгие мысленные дебаты, в которых веско доказывала, какую несусветную глупость совершило начальство «Снабсбыта», избавившись от нее. То вместе с Зайкой сидела в странном ступоре перед стареньким телевизором, не замечая, как пролетают часы. То плакала в ванной, чтобы не тревожить дочь, которая все равно замечала, что она не в себе, и смотрела на мать такими глазами, что впору выть от тоски.

Кузнецова, у которой из-за командировки Олега освободились вечера, забегала к Панкратовой почти каждый день. Она приносила фрукты для Зайки, причем столько, что и самой Тамаре приходилось их есть, чтобы не пропали. Надежда тормошила, заставляя строить планы на будущее, но Панкратова чувствовала, что и подруга не в себе. Она отвергала предложенные Надеждой варианты работы, ссылаясь на долгую дорогу, на неудобное время работы или на свое несоответствие. На самом деле Тамара просто боялась момента, когда у нее спросят, почему она меняет работу. Придется сказать, что ее фактически сократили. Она прекрасно понимала, что позвонить и выяснить, что ее заявление по собственному желанию — липа, никому труда не составит. А еще она понимала, что хороших работников не сокращают.

Панкратова даже не сразу смогла заставить себя сходить в «Снабсбыт» за трудовой книжкой и расчетом. А когда заставила, это оказалось муторной процедурой. С ней обращались, как с человеком, который явился незваным на чужой праздник.

Впрочем, это ей могло и показаться.

А вот что она из случайных реплик поняла точно, так это то, что за день до ее увольнения в «Снабсбыт» приняли четверых новых сотрудниц. Одну из них — в отдел Глебского. Более оскорбительную ситуацию и представить трудно. Получив расчет — ей, на удивление, выплатили действительно все, — она вышла из длинного серого здания на Варшавском шоссе и, направляясь к «Нагатинской», поклялась себе, что ноги ее никогда больше здесь не будет.

Вечером к ней опять пришла Кузнецова. Она бодрилась, говорила о том, что ее клиентура точно с цепи сорвалась. Торопятся, рвут ее на части, словно вся Москва вдруг осознала необходимость страхования жизни, домашнего имущества и автотранспорта. Но Тамара видела: подругу что-то грызет. А когда та, так и не проронив ни слова о том, что ее тревожит, ушла, Панкратова вдруг поняла: случись что у Кузнецовой, она, Тамара, не имеющая ни работы, ни достатка, ничем Надежде помочь не сможет! Это давнее неравенство в их отношениях, обострившееся сейчас, странным образом помогло ей встряхнуться.

С утра Тамара обложилась записными книжками, газетами и взялась за телефон. Обзванивая знакомых и вроде бы многочисленные объявления о поиске работников, Панкратова вынуждена была согласиться с подругой: от жизни она здорово отстала.

Собственно, желающих взять ее на работу хватало. Многие бывшие сотрудники Главснаба знали ей цену. Но везде, куда ее звали, как проясняли осторожные расспросы, нормальные деньги получали только те, кто наверху. Остальным платили мизерно и от случая к случаю. И Тамара Владиславовна, экономя каждую копейку, все же не отваживалась рискнуть. Боялась опять угодить в капкан, когда и уйти жаль, и жить не на что. Непросто обстояло дело и со знакомыми ей фирмами, в которых работу оплачивали по результату. Она прекрасно разбиралась в их делах, легко могла стать нужной. Но ее саму там попросту не знали. Все официальные контакты с чужим начальством осуществлял Глебский, которого Тамара обеспечивала данными и разработками. Тогда ее устраивала роль серого кардинала. Теперь приходилось расплачиваться.

В связи со всем этим найти нечто солиднее оказалось и в самом деле трудно. Те, кто действительно искал работников, ставили кабальные условия: испытательный срок на полгода при половине или даже трети оклада. А те, кто сулил быстрые и обильные заработки с помощью новомодного сетевого маркетинга, на самом деле вымогали деньги, всучивая доверчивым свои товары. Самое обидное, что никто не желал объяснять суть по телефону. Поэтому на каждое собеседование добросовестной Панкратовой приходилось терять по полдня. Только на месте, убедившись, что это очередной сетевой маркетинг в русской модификации — для дурачков, — можно было со спокойной совестью вычеркивать вариант.

В государственном бюро по трудоустройству, куда она обратилась на всякий случай ради пособия по безработице, потребовали справки с предыдущего места. А узнав, что она уволилась по собственному желанию, так посмотрели, точно она с Луны свалилась. В частных бюро требовали денег и заполнения огромных анкет, но конкретных обязательств на себя не брали.

А в начале ноября обрушилось новое несчастье, и Тамаре стало не до поисков работы.

Рано утром они с Зайкой отправились на консультацию к врачу, а когда вернулись, Тамара увидела, что дверь квартиры взломана.

Единственный хлипкий замок был вывернут с таким варварством, что на его месте образовалась огромная ощетинившаяся занозами дыра. Панкратова оставила Зайку на площадке и осторожно вошла в квартиру. Когда увидела царивший там разгром, у нее ноги подкосились. Она сразу, спотыкаясь о валяющиеся повсюду вещи, бросилась к шкафу, где в стопке постельного белья хранились все ее деньги. Полка оказалась пуста. Значит, если даже воры не нашли денег, они утащили их вместе с простынями и наволочками.

Пропало все. И рубли от «Снабсбыта», и доллары от Кузнецовой. Пропали деньги, на которые они смогли бы прожить не менее трех-четырех месяцев.

Она потянулась к телефону, чтобы вызвать милицию, но и телефона не оказалось. То, что воры унесли даже ее старенький, обмотанный изолентой телефонный аппарат, почему-то особенно поразило Тамару. Кем же надо быть, чтобы позариться на рухлядь, за которую и рубля не получишь? Она отправилась в обход по разоренному жилищу и обнаружила, что все вещи, которыми можно было пользоваться, унесены. Даже старенькие зимние сапоги с аккуратно залатанной дырочкой внизу голенища. По сути, у них с Зайкой осталось только то, в чем они вышли из дому.

Тамара заметила, что телевизор почему-то накрыт ковриком. Она рассеянно подошла к нему, приподняла край и увидела посреди экрана черную звезду дыры. Дряхлый телевизор — их единственное развлечение — грабителям было лень уносить. Они его попросту разбили.

Милицию она вызвала от соседей. И машинально, по обретенной в последнее время привычке, позвонила Надежде на новый пейджер. Кузнецова появилась минут через сорок, а милиция — к пяти вечера. И то лишь после того, как Надя обзвонила нескольких влиятельных знакомых. Милиционеры не задержались. Когда они уходили, их старший, пожилой шумнодышащий капитан, въедливо выспрашивавший Тамару о том, кого она подозревает, и о тех, кто бывает у нее в гостях, хрипло вздохнул:

— Без наводчика это дело не обошлось. И большая личная неприязнь тоже. Уж поверьте, я вижу это дело. Орудовали три-четыре человека. Знали, что соседей нет дома. Шум они по этому делу устроили такой, что и глухой бы услыхал. Причем без всякого смысла: твою дверь можно ногтем открыть, а они чуть стенку не сломали. То барахло, которое уволокли, в этом деле я тебе верю, глаза на месте, даже бичам ни к чему. А что у тебя деньги появились и они тут же нагрянули — в случайность этого дела кто ж поверит?! И смотри: они все подушки поролоновые на диване порезали. Даже стулья поломали. Это ж дело — работа. Кто из воров за просто так будет так стараться? Странно еще, что не подожгли. Так что вспоминай. Сами мы их, про это дело врать не буду, вряд ли найдем. А вспомнишь чего — всякое возможно.

— Скажите, а следствие по этому делу вы будете вести? — спросила вдруг молчаливо стоявшая в сторонке Надежда. Она слушала капитана, как-то странно изгибая губы. Точно посмеивалась.

— А что? — насторожился капитан, которому Тамара уже представила подругу.

— Понимаете, ее имущество застраховано. Для выплаты потребуются документы от милиции. Я могу с этим к вам обратиться?

— С этим делом — можете. — Капитан смотрел на Кузнецову с подозрением, стараясь понять: передразнивает она его или просто говорит похоже? Так и не уяснив, он насупился на всякий случай, кивнул на прощание Панкратовой и ушел вслед за своими товарищами.

Тамара скованно, как автомат, начала наводить порядок. Стараясь не закричать от боли и унижения, она пыталась «проглотить» жалостливую гадливость к своему оскверненному дому. То, что здесь хозяйничали и дебоширили чужие, ненавидящие ее люди, разрушило привычное тепло и пропитало воздух злобой. Она не заметила, как Надежда ушла и потом вернулась, но внезапно разглядела, что подруга уже в стареньком спортивном костюме сидит на корточках и, орудуя отверткой и пассатижами, пытается вернуть диван в годное состояние.

Глядя на нее, Тамара с вялым удивлением отметила, что вместо благодарности чувствует к отзывчивой подруге нарастающее раздражение. Обижало, что у Кузнецовой-то квартира осталась уютной и «чистой». Ее-то защищают крепкие фирменные двери. Их Надежда поставила себе, еще когда работала в фирме, торгующей израильскими запорами. Вот у нее — все: и работа, интересная и денежная, и друзья, которые выручат в любой ситуации. А что у нее, у Панкратовой? Был нищий дом, так и тот разорили. Кто Тамара в глазах Кузнецовой? Жалкая неудачница, побирушка, живущая на крохи от чужой удачи и предусмотрительности.

Предусмотрительности?

Тут смысл разговора Надежды с милиционером дошел до Тамары, и она, замерев с мокрой тряпкой в руках, спросила неприязненно:

— Почему ты сказала, что у меня застраховано?

— Что? A-а. Потому что застраховано.

— Правда?

— А зачем мне врать?

— Мало ли зачем. Может, чтобы облагодетельствовать. Чтобы я деньги опять у тебя взяла!

— Эх, Томка, ты бы лучше о работе новой думала, чем о всякой ерунде. Милиции-то мне зачем врать?

Тамара на секунду запнулась. Получалось, что милиции Надьке врать ни к чему. Чтобы всучить ей свои паршивые деньги, Кузнецовой проще было соврать о страховке, когда мильтоны уйдут. Но с чего это Кузнецова взялась судить о том, думает Тамара о работе или нет? С чего это она решила, что Тамара вообще нуждается в ее оценках? Что бы ни стряслось, это не дает Кузнецовой права ее самоуверенно поучать!

— А то ты никогда не врешь?! — выпалила Панкратова. — И какое твое дело до моей работы? Кто тебе разрешил копаться в моих делах? Кто позволил страховать мои вещи?! Что ты тут роешься?

— О-о, подруга, — Надежда отложила инструменты и выпрямилась, — тут, вижу, одним душем уже не обойдешься!

— Не смей говорить таким тоном! — Тамара взвизгнула сквозь застилающую глаза пелену. — Это мой дом! Я сама знаю, что делать!

— Эй, хозяева? — послышался с лестничной площадки неуверенный мужской голос. — «Мастер Лок сервис» вызывали?

Тамара швырнула тряпку об пол так, что грязные брызги окатили ей ноги, и выскочила в прихожую. У порога переминались двое мужчин в одинаковых чистеньких спецовках и кепочках.

— Вы — хозяйка? А Кузнецова тут есть? — спросил тот, что был пониже ростом.

Не успела Тамара набрать воздуха, чтобы заорать на незваных визитеров, как сильные руки отодвинули ее в сторону, обильная грудь притиснула к стене, и Надька, повернувшись к мужикам, хладнокровно произнесла:

— Здравствуй, Володя. Вы, как всегда, вовремя. Нас тут ограбили, у нас истерика, так что не обращай внимания. Вы все привезли?

— Обижаешь, Надюша. «Мастер Лок сервис» свое дело знает. Все, что ты заказала. Начинать ставить?

— Не надо мне ничего «ставить»! — Панкратова судорожно трепыхалась, пытаясь вырваться из душных объятий стервы, так долго притворявшейся ее подругой. — Пошли все вон отсюда! Я сама знаю, что мне надо!

— Однако… Может, — с сомнением покосился на Панкратову тот, что повыше, — может, мы попозже?

— Ничего не позже, — протаскивая цепляющуюся за стены Тамару к лифту, заявила Надежда, — снимайте старье и ставьте все по-быстрому! Мы скоро вернемся.

В лифте на Тамару вновь навалились бессилие и апатия. Она, ничего не чувствуя, как в обмороке, позволила Кузнецовой тащить себя за руку куда-то через двор, потом через дорогу.

В промежутке между Сумской и Днепропетровской возводился очередной торговый комплекс. Визжавшая там циркулярная пила строителей скрыла от общественности и органов правопорядка громогласную ссору изнервничавшихся подруг. Кузнецова четко знала: чтобы не копить зло, нужно иногда поскандалить для разрядки. На то и друзья, чтобы в этом посодействовать. И когда они, еле переставляя ноги от усталости и облегчения, то всхлипывая, то взахлеб смеясь над собой, брели назад, к дому, Тамара чувствовала приятное просветление в мыслях. Убедившись, что те предчувствия Кузнецовой, к которым она отнеслась без должного внимания, подтвердились очевиднее некуда, Панкратова теперь старалась прояснить ситуацию на будущее:

— Значит, ты согласна с этим капитаном: они не случайно ко мне залезли?

— Безусловно. И самая главная загадка: зачем они тебя обворовали?

— Дурацкий вопрос. Зачем грабят? Ради денег.

— Не получается, — виновато вздохнула Кузнецова. — Какие деньги от твоих старых простыней и побитого телефона? Какая выгода от поломанной мебели? Ладно, допустим, бывает, что воры, не обнаружив крупной добычи, от досады все крушат. Но у тебя-то ломали методично! Я сама диван осмотрела: его именно ломали, чтобы им совсем нельзя было пользоваться. Телевизор ковриком накрыли, чтобы не шуметь. Очевидно, хотели именно досадить посильнее. Нет, это не простое воровство. Месть. Это я тебя подставила. Это из-за меня на тебе отыгрались. Извини. Не стоило мне с Ряжковыми связываться.

Панкратова посочувствовала:

— Бедняжка. Как тебе, наверное, было страшно ночью, когда за тобой следили!.. А не могло быть так? Жена Ряжкова наняла кого-то, чтобы тебе отомстить. Они каким-то образом — зная, что ты живешь возле «Южной», — выследили тебя, когда ты шла ко мне, и решили, что это — твоя квартира. Или что мы вместе живем. А?

— Но они же следили за мной, когда я шла от тебя! Нет, они запросто могли выяснить мой адрес без всякой слежки. — Кузнецова украдкой оглянулась. — По номеру на машине, через сослуживцев, в домоуправлении. Мало ли способов? Я уверена: они прекрасно знают, где я живу. Просто я стала беречься, и застать меня врасплох не получалось. Дома мощная дверь, сигнализация. Тебе напаскудничать легче. Знали, гады, что это и по мне ударит. Вот ведь сволочи!

— Тогда, может быть, рассказать милиции о Ряжковой? — предложила еще верившая в закон Панкратова.

— Не стоит. Ведь самое смешное знаешь что? Они же, если трезво посмотреть, оказали тебе шикарную услугу!

— Это ты о чем? — Тамара с сомнением обернулась к Надежде. Неизбывный оптимизм, основанный на правиле, что нет худа без добра, Панкратова разделяла не вполне. Сейчас она внезапно осознала; после налета они с дочкой обречены на бичевское существование. Даже спать придется на полу. Потому что, пусть Кузнецова и поможет ей опять с деньгами, Тамара ни за что не решится потратить их на мебель. Дай бог, на белье наскрести.

— О страховке, — ответила Кузнецова. — Теперь, спасибо громилам, ты сможешь нехудо обновить и обстановку, и гардероб.

— Погоди, погоди. Ты что, правду говорила? Я получу деньги?

Панкратова боялась поверить в удачу.

— Разумеется. Знаешь, когда тот капитан-милиционер рассказывал о налетчиках, я невольно вспомнила древнюю притчу.

— То-то ты стояла и посмеивалась, — вспомнила Тамара.

— Было заметно? Извини, это, видать, нервное. От шока. В общем, такой случай. Ограбили в Багдаде нищего дервиша. Украли котомку с огрызками и тряпьем. Но обворованный после этого начал плясать и петь от радости. Доложили об этом казусе падишаху. Тот велел привести странного старика и спросил; чему радовался? Горевать же надо — последнее уволокли?! И дервиш рассказал, что до нищенства он был очень удачливым купцом. Однажды он с сыном ехал на караване в Багдад, и на них напали разбойники. Всех зарезали, но этого купца и его сына оставили в живых ради выкупа. Бандиты отвезли их в свою пещеру. А там сокровищ всяких: золота, алмазов и верблюдов — видимо-невидимо. Тебе не скучно?

— Нет-нет, рассказывай, — заинтересовалась Тамара.

— Тогда… — Надежда опять оглянулась и, показав на скамейку возле подъезда Панкратовой, предложила: — Давай здесь посидим, покурим.

— Давай. Так что дальше?

— Дальше разбойники стали делить новую добычу. Слово за слово — передрались. И поубивали друг друга. Так что все их сокровища достались купцу. Но он испугался, что это уж слишком большое везенье. Поэтому поделил все на две части. Одну отдал сыну и отправил его домой, а со второй сам поехал дальше. Вскоре пошла у него черная полоса. Попал в бурю и потерял большую часть ценностей. Потом его надули, потом еще какие-то наезды, и он стал совсем нищим. Но домой возвращаться боялся, чтобы не навлечь на близких свое невезение. И когда у него украли последнее — котомку с никому, кроме него, не нужными огрызками, — он вдруг понял: большего невезения уже быть не может! Все, чернуха кончилась, и можно возвращаться к семье. Падишах, кстати, за хорошую историю его щедро наградил, так что прогноз тут же и начал сбываться.

— Думаешь, и у меня хуже уже быть не может? — Из-за обещанной страховки у Тамары стало легче на душе, ей хотелось бы поверить притче, но что-то мешало. — Слушай, мне так неудобно. Я скоро совсем на твое иждивение поступлю.

— Чепуха. Отработаешь.

— Извини, но ты должна понимать: быть в постоянном долгу несладко. Долг-то платежом красен. А если мне нечем будет?

— Заткнись. Я тебе ради самой себя помогаю, поняла? В конце концов, ты же из-за меня пострадала. Правда, у меня сейчас с деньгами напряженка — я тут вложилась кой-куда. Если б не страховка, уж и не знаю, как бы выкручивались.

— Но с чего ты решила мою рухлядь застраховать?

Надежда слегка порозовела и, помолчав, ответила вопросом:

— А тебе какая разница?

— Не знаю. Интересно.

— Интересно ей… Ладно, пошли домой. — Надежда сказала это разочарованно, и Тамара поняла, что подруга не просто так приглашала посидеть на скамеечке. Панкратовой и самой казалось, что она чувствует чей-то злой взгляд. Наверное, Кузнецова его тоже ощутила и надеялась заметить соглядатая.

Но они его не заметили, потому что следившего не было во дворе. Он стоял с биноклем у окна дома напротив Тамариной квартиры и смотрел на подруг сверху.

Ему очень не понравились их улыбки. Ведь когда получасом раньше они шли разозленные и обескураженные, он было поверил, что наконец все получилось, как надо. Улыбки его разозлили, потому что означали, что дело затягивается. Он не мог слышать притчу, рассказанную Кузнецовой, а если бы слышал, то улыбнулся бы тоже. Уж он-то знал: это еще не конец.

Лифт остановился, подруги вышли на площадку перед квартирой Панкратовой и увидели, что работа там завершается. На месте хлипкой, открывавшейся в прихожую проломленной двери уже красовалась солидная, как в банке, стальная дверища, распахнутая наружу. Высокий установщик подметал в совочек образовавшийся на площадке мусор, а второй что-то подмазывал на свежеоштукатуренной стене. Тамара заметила на совке и метелке яркие надписи «Мастер Лок сервис», и у нее защипало глаза. До чего непривычно и приятно, когда люди не стесняются обслужить тебя старательно.

Когда Кузнецова рассчиталась с мастерами и пришла на кухню, Тамара сидела возле окна — табуретки налетчики пожалели или не успели сломать. Она курила самые дешевые «ВТ» и смотрела во двор. Надежда тоже закурила свои «More» и начала рассказывать:

— Со страховкой твоей квартиры — чистый эгоизм. Глуповато даже. Из самолюбия. Понимаешь, у нас на участке периодически устраивают всякие соревнования. Типа «Лучший агент квартала». Премия небольшая, приказ, вымпел красивый. В общем, полная ерунда, конечно, но коллектив у нас бабский — эмоции и самолюбия. Так что «капсоревнование» подстегивает. И вот несколько месяцев назад, еще до твоего увольнения, устроили конкурс по договорам о домашнем имуществе. Причем не по суммам, а по числу полисов. Я сначала не хотела высовываться. У меня и так заработки самые большие, лишняя зависть мне ни к чему. Но в тот раз победителем выходила Зина Рыкалова. А она накануне у меня клиента из-под носа увела. Пришел человек ко мне, я давно его окучивала, но меня начальство вызвало. Меня-то и не было всего минут десять, но Зинка успела его уболтать. Я прихожу, а она уже полис заполняет. Естественно, при клиенте скандалить не будешь. А когда он ушел, она мне этак небрежно: «Он сам попросил его поскорее обслужить! К тому же мне пришлось ему все условия и тарифы разъяснять…» В общем, считай, обворовала. Причем не в первый уже раз. И вот я слышу, Рыкалова уже хвастается, как премию за первенство по домашним страховкам будет тратить. Кудахчет. Меня такое зло взяло! Тем более что я отставала от нее всего на три договора. А уже последний день. Я тогда пошла в соседний кабинет, деньги с собой были, и заполнила четыре бланка. На знакомых, чьи данные знала и кто не станет возникать, что я их подписи подделаю. Вот и ты мне тогда на память пришла. Так что ничего ты не должна. Если учесть комиссионные и премию, то так на так оно и вышло. Мне-то главное было Зине нагадить. Сейчас почему-то неприятно вспоминать.

— Нет худа без добра. А сколько это в деньгах?

— Страховая сумма? Пока не скажу точно. Это от милицейского протокола зависит. Но примерно две трети того, сколько сейчас стоит новое — то, что у тебя поломали и слямзили. Я же минимальную сумму назначала.

— Пожмотничала, значит?

— Нет, просто когда без осмотра — лимит… Наглеешь?

— А ты думала, — засмеялась Тамара. — К хорошему быстро привыкают.

Благодаря тому, что Тамара только телевизор купила новый, а всю мебель, сделав в квартире ремонт, брала с рук по объявлениям на столбах, квартира у нее стала выглядеть куда лучше прежнего. Да еще толика денег осталась на жизнь. Но это слабо утешало Кузнецову. Кто знает, как варят мозги у выродков, способных ограбить нищую и ребенка. В следующий раз они могут напасть на саму Тому или даже на ее дочь.

В сущности, если догадки Надежды верны и ей действительно мстила жена Ряшки-Ряжкова, то в точности прицела той не откажешь. За себя, любимую, бояться мучительно, спора нет. Но переживать за безвинного и непричастного к твоим делам близкого человека оказалось куда мучительнее.

Особенно для такой, как у Надежды, деятельной натуры, когда ничего не получается предпринять. Кузнецова, как ни старалась, не могла найти Ряжкова — его телефоны или не отвечали, или по ним отзывались какие-то жующие голоса, которые, кроме того, что «босс в отпуске», ничего говорить не желали. Олег еще не вернулся из своей командировки. Апээн в очередной раз сменил адрес, и вызвонить его тоже не удавалось. Вокруг старика время от времени накапливались дамочки, которым он здорово помог и которые жаждали видеть в нем некоего мессию. Но Апээн создавать секту не желал и прятался, меняя окружения, полагая, что, если он кому-то действительно нужен, его найдут.

В отдел безопасности своей фирмы Надежда обратиться не могла. Тот сотрудник, в возможности которого она верила, попал в больницу, а с начальником СБ у нее отношения не заладились. Слишком тот любил руки распускать. А обращаться за помощью в таком деликатном деле к кому попало нельзя. Даже самый легальный бизнес в России зависит от сложных взаимоотношений чиновничьих и криминальных крыш. В таких условиях, стараясь выпутаться, легко нарваться на еще большие неприятности.

К милиции тоже не обратишься. В том числе и потому, что ничего конкретного или доказательного у Кузнецовой не имелось: одни догадки и предчувствия.

Наконец Надежде удалось связаться с Апээном. У того был обычай: праздновать удачный гонорар в ресторанчике тибетской кухни на Покровке. Там его знали и согласились передать, когда он в очередной раз появится, Надину записку. Обещание выполнили, и старик позвонил прямо из ресторана. Выслушав суть проблемы, он пригласил Надежду откушать с ним.

Чародей, лечивший других от обжорства, сам любил поесть вкусно и много. Но любовь к еде никак не отражалась на его поджарой фигуре. Потому что энергии на своих клиентов-пациентов он тратил все равно больше. Увидев приближающуюся к его столику озабоченную Кузнецову, старик печально посмотрел на нее и со вздохом отодвинул супчик Гуакок, состоящий из смеси креветок с цыплячьим мясом.

— Здравствуйте, — сказала Надя, присаживаясь рядом с начертанными на стене иероглифами, сулящими счастье. — Извините, что мешаю радоваться, но меня приперло.

Апээн покивал:

— Понял уже. Выпьешь?

— Нет, я за рулем.

— Но поешь?

— Поем. Как называлась штука, которую мы ели в прошлый раз?

— Не помню: о чем ты?

— Мясо такое — с имбирем и острым перцем. Еще и рис на пару.

— Соленая говядина Шаб-Таак. Щас попросим. — Старик подозвал жестом узкоглазую круглощекую женщину, которая умудрялась шустро перемещаться по залу, не путаясь в длинном до пола платье, и дополнил заказ.

Надежда с подробностями пересказывала все свои и Тамарины злоключения, а старик попивал горячее вино, в котором плавали кусочки сыра из молока яка с изюмом. То ли от внимания, то ли от удовольствия, но и его глаза на фоне украшавших стены иероглифов становились все раскосее и раскосее. Когда она закончила свое повествование, поделившись выводами и выплеснув эмоции, он задумчиво доел свой креветочно-цыплячий супчик, заказал еще вина, дождался, когда Кузнецова подберет с тарелки последние рисинки после Шаб-Таака, взял ее запястье обеими руками и сказал:

— Все не так, милая. Все не так. Не очень-то мне хочется разрушать твои иллюзии, дело это вообще неправедное. Но уж коль речь об опасности для тебя и твоих близких — вынужден. Корни неприятностей, о которых ты скорбишь, не в твоей жизни. Уж тебя-то я знаю не один год и всю биографию твою запутанную давно выучил. Если бы я был пьяным, объевшимся и самоуверенным стариком — а я и есть пьяный, объевшийся и самоуверенный старик, который к тому же хочет произвести впечатление на очаровательную молодую женщину, — то я бы осмелился предположить. Все эти навороты, по вазомоторике руки чувствую, не из твоей судьбы. Ты их приняла на себя добровольно. Тучи — вокруг твоей милой подруги. Она, как мне подсказывает твое мудрое подсознание, настоящий стержень событий, загадочных и опасных.

— А мой пропавший пейджер? А мой отключенный телефон? Ни у меня, ни у соседки в счете с телефонной станции не было чужих звонков. Как это вписывается? При чем тут Тамара?

— Сама думай. С твоим телефоном, а тем более с его подсознанием, я незнаком. Чего не знаю, о том не говорю. Давай подходить аналитически. Кроме супруги Ряжкова, ты никого не подозреваешь? Никого. А у нее просто не было возможности нанять кого-то, чтобы тебе досадить. На господина Ряжкова твоя сообразительность произвела неизгладимое впечатление. Он уверял меня, что впервые в жизни встретил женщину, с которой ему хочется попить пивка и посоветоваться за жизнь. Он не позволит супруге затеять козни против тебя. Когда ты тогда от меня уехала, Павел Борисович вызвал свою половину, и я с ними имел продолжительную беседу. А после нее они уже не расставались. И вечером следующего дня, дружно взявшись за руки, улетели отдыхать и выяснять отношения куда-то на юг Европы. Или на север Африки. Сейчас не помню, но у меня записано. Итак? Кто угодно, но не Ряжкова.

— Но вы же сами говорили, что она из мужа веревки вьет! Запросто могла отлучиться на часик. Наняла кого-то, а уж потом и улетела, «дружно взявшись за руки».

— Не могла, — захихикал лукавый старик. — Именно что не могла она от него отлучиться! Потому что руки их — его левую и ее правую — я на всякий случай зачаровал на неделю. Раньше они никак не смогут разомкнуться.

— Зачем это? — опешила Кузнецова.

— Ну-у, я щас не помню зачем. Чего-то тогда удумал, — признался Апээн, язык которого слегка заплетался от горячего вина. — Наверное, хотел, чтобы они были ближе друг другу. А то у них, кроме секса, ничего общего не было. А теперь — только общее.

— Но как же они одевались и раздевались? Как в туалет? — с ужасом спросила Надежда. Ее пробрал озноб, когда она представила себе мытарства зачарованных.

— Хо-роший вопрос! Когда они появятся, я спрошу, — пообещал чародей и опять захихикал: — А подружке, отрицающей все, что не вписывается в ее узенькие правила, так и передай: не ты, а она — причина и цель всех происшествий. И бывших, и будущих. И твоих, и ее. Такое мое предположение. Впрочем, продолжу, извини, каркать: она об этом, скорее всего, и сама прекрасно знает. И кто, и чего, и зачем. Только самой себе признаться не хочет. Гордыня заедает.

— Но мой-то телефон?! — в упрямом отчаянье напомнила Кузнецова. — Он-то тут при чем?

Апээн зевнул, показывая, что у него пропадает интерес.

— Если, подчеркиваю: если! — все это взаимосвязано, то вот и думай. Кому могло потребоваться лишить тебя связи? Зачем? Ищи, кому выгодно. Положись на интуицию. Быстро! Кто приходит на ум?

— Зина! Зина Мицупися, — мгновенно выпалила Кузнецова.

А когда сказала, то и подумала: «Точно! Вот кто может за всем этим стоять».

— То есть? — приподнял брови Апээн. — Странное имя.

— Вообще-то ее фамилия Рыкалова. Она недавно у нас работает. А до нас она торговала японским медоборудованием. От спеси нахамила журналистам. Считала, что если заказывает рекламу, то может грубить людям, которые вдвое старше. А те обиделись. Накопали о ее фирме какие-то заморочки и тиснули фельетончик «Мицуписи электроникс делает каку». Девку за подрыв престижа турнули. Но когда она к нам пришла, любила козырять: «Вот когда я работала в «Мицубиси»… А вот у нас в «Мицубиси»!» Так к ней прозвище Мицупися и приклеилось.

— А к тебе у нее что?

— Повадилась клиентов у меня перехватывать. Так что ей, если я окажусь без связи, — выгодно. Она-то вечно в офисе ошивается, не любит в «поле» работать. Потому и клиентов чужих ловит.

Апээн наклонил голову к плечу, вслушиваясь в непроизвольные комментарии руки Кузнецовой.

— Не лишено. Твое подсознание знает связь этой твоей коллеги с Панкратовой. Но ясности мешают твои эмоции. Будто ты себя считаешь… Обиженной? Виноватой? Точно: виноватой. Наверное, сделала ей какую-то неприятность? Ага, сделала! Сколько раз я тебе говорил, что мстить — это пытаться переделать прошлое? Дело бесполезное и даже опасное. Лучше выясни, что у этих двух женщин общего, — посоветовал на прощание Апээн, и они расстались.

После этого разговора Кузнецова впервые заподозрила, что ее учитель в практической психологии стареет и теряет чутье. Панкратова была абсолютно уверена, что ее ничто не связывает с Зинаидой Рыкаловой. Зато та, оказалось, очень интересуется Надей.

Кузнецова проверила с помощью оператора компьютера базу данных своего участка. Обнаружилось, что как раз в те дни, когда у нее не было пейджера, Зина Мицупися перехватила у нее двух клиентов, которые разыскивали оставшуюся без связи Кузнецову в офисе. Комиссионные «браконьерша» при этом отхватила немалые. Следовательно, ей очень даже выгодно было организовать и похищение пейджера (тут Апээн, похоже, угадал: не просто так его у Нади умыкнули), и отключение телефона.

Хорошо разбираясь в людях, Надежда не верила, что у Зины, девицы ленивой и поверхностной, хватит ума и упорства, чтобы самой задумать и провернуть сложную операцию, включающую похищение пейджера, вывод из строя телефона да еще и слежку. Причем слежку, целью которой было, как минимум, основательно припугнуть. Об этом говорила маска на голове ночного преследователя и его умелые повадки. Нет, у Рыкаловой на все это не хватило бы мозгов. Но если она скооперировалась с женой Ряжкова, то тогда все складывается. И Апээн не прав, акцентируя внимание на Панкратовой. Вероятно, он ошибся в истолковании чувства вины Кузнецовой. Ее она чувствовала не перед сослуживицей, а перед намаявшейся подругой.

В последнее время, встречаясь с Надеждой, Зина уводила глазки и поджимала ярко накрашенный ротик. Это на языке мимики, хорошо знакомом Наде, выдавало не только неприязнь, но и страх. А чего, как не разоблачения своих махинаций, могла бояться нахалка? Два клиента, перехваченных Мицуписей в тот день, когда пропал пейджер, не могли быть случайностью. Для этого надо знать, в какое время нужно их поджидать. Что легко тому, кто читал сообщения, поступившие на пейджер Кузнецовой.

Так что на сей раз у Надежды были основания считать советы Апээна не вполне адекватными. Собственно, этим самые умные ученики и отличаются. Вечно они сомневаются в советах своих наставников. Поэтому опытные наставники и не любят круглых отличников, никогда и ни в чем не сомневающихся. С ними проще. Но зато открытий они не делают.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Доделав ремонт, Панкратова в конце ноября воодушевилась и возобновила поиски работы. Ей на удивление быстро удалось устроиться в редакцию журнала «Мир быта и сервиса». Он специализировался на рекламе бытовой техники. Но в нем не просто печатали объявления, а пытались сопоставлять фирмы, марки, цены, технические и прочие особенности, помогая найти самое подходящее. Журнал ей понравился. Печатался он за границей, выглядел внушительно. Кроме наукообразных статей, публиковал и вполне читабельные, интересные даже ей, безденежной, материалы.

Тамаре Владиславовне назначили двухмесячный испытательный срок. В первый месяц предложили показать себя без записи в трудовую книжку. Мол, если она приглянется, тогда уж, задним числом, все и оформят. Она охотно согласилась, обрадовавшись окладу, который ей пообещали, как у «старичков». Да еще посулили аванс через две недели.

Начальник отдела реализации Дмитрий Семенович Пишуев поручил ей составить подробную базу данных о состоявшихся и потенциальных рекламодателях. Девочка, которая делала эту работу раньше, ушла, как намекнули, не по своей воле. Поэтому Тамара Владиславовна не поняла: то ли та была совсем неумехой, неспособной толково использовать электронные таблицы, то ли в обиде специально испортила базу данных перед уходом. Панкратовой все пришлось делать заново. Она, стремясь поскорее показать себя, задерживалась вечерами и сидела по выходным.

Пишуев днем большей частью метался по городу, окучивая клиентуру, но, заглядывая в отдел, ее поторапливал. Он тоже часто задерживался на работе, разбирая накопившиеся за день бумажки. И если Панкратова вечером была в кабинете одна, любил проверять, всматриваясь через ее плечо в то, как упорядочивается и пополняется база данных. Деликатно, почти невесомо приобняв ее за плечи, Дмитрий Семенович, казалось, был доволен увиденным. Похваливал за старание.

Выглядел Пишуев никаким. Спокойный, вежливый, со вкусом одетый. Но настолько обтекаемый, что никак не поймешь, какой он человек. Она знала, что ему сорок два, но на вид могла дать и тридцать пять, и пятьдесят. В зависимости от освещения и темы разговора. Его прикосновения она старалась игнорировать. Будто не замечала. Равнодушие давало мужчине понять: надеяться не на что. Не грубить же, у него такая «отеческая» привычка.

Однажды декабрьским вечером, уже в восьмом часу, когда все сотрудники журнала разбежались, Панкратова «вбивала» в таблицу телефоны и примечания о клиентуре. Дмитрий Семенович появился в необычайно оживленном состоянии. Когда он склонился над ее плечом, она почувствовала, что от него несет водкой. Тамара Владиславовна инстинктивно дернулась, пытаясь отстраниться. Намаявшись с бывавшим во хмелю буйным мужем, она привыкла бояться выпивших. Но Пишуев как раз в этот момент повернул голову и притянул ее к себе. Их губы соприкоснулись.

Ощущение оказалось настолько мерзким, что она замерла, сдерживая тошноту. Но он истолковал ее скованность превратно:

— Умная девочка. Завтра тебе аванс выпишу. — И его рука, бесцеремонно задрав юбку, вцепилась в ее бедро. — О, да у нас тут настоящее сокровище!

— Перестаньте! — Она оттолкнула его. — Я не хочу!

— Не хочешь? — очень удивился Пишуев, и Тамара увидела, что его отражение в экране компьютера гнусно ухмыляется. — А кого щекочет, чего ты хочешь? Тебя должно интересовать, чего хочу я. И раз — лежать! Два — молчать!

Он обхватил ее из-за спины, сжав цепкими пятернями груди.

Порой Панкратова выглядела существом слишком смирным. Не от мира сего. Кудряшки на висках, огромные грустные глаза. Изумрудный взгляд. Тихий голос. Гордая походка существа, незнакомого с мерзостями коммунального быта. Но советский детдом — это все-таки не институт благородных девиц. Поэтому, когда жизнь припирала, Панкратова могла за себя постоять.

Она вывернулась и с размаху приложила Пишуева по лицу. Да так, что он отлетел к соседнему столу. Тут же, чтобы отрезвить его окончательно, она вскочила, выхватила из письменного прибора ножницы и недвусмысленно выставила их перед собой:

— Оставьте меня в покое!

— Вот ты ка-а-ак! — Лицо Пишуева покрылось красными пятнами. Он выпрямился, заправил вырвавшуюся из брюк рубашку и криво ухмыльнулся. — Тогда за каким… ты сюда приперлась? Думала, не узнаю, чем промышляешь? Не прошел номер, шлюха! Даю тебе минуту. Не придешь с извинениями — велю охраннику тебя выкинуть. — Он размашисто вышел в коридор и протопал к своему кабинету.

Панкратова, в запале не обратив внимания на его «думала, не узнаю», решила, что ни за что тут не останется. Она покидала в сумку канцелярские мелочи и коврик для «мышки», которые принесла из дому. Но, протянув руку, чтобы выключить компьютер, поняла: этот мерзавец ее надул, заставив две недели пахать задаром.

Ей хватило пятнадцати секунд, чтобы перегнать все сделанное ею на дискету, оставив на компьютере только те обрывки из отрывков, которые были там до нее. Она еще и дефрагментацию диска включила, чтобы стертое ею нельзя было восстановить.

И только после этого ушла.

Неизвестно, куда повернули бы ее дела дальше, но опять выручила Надежда Кузнецова. Она пришла, когда Панкратова, не в силах никого видеть, просидела два дня дома безвылазно. Собирала силы для новых поисков. Слыша о столкновениях с похотливыми работодателями от других, Тамара полагала, что пострадавшие преувеличивают. Или сами виноваты, что дали повод. Когда же она на себе испытала всю унизительность подобной ситуации, ее охватило уныние. Подтверждались не раз слышанные ею сентенции о том, что в наше время приличную работу или хороший заработок можно заслужить только через постель.

Кузнецова, выслушав рассказ о случившемся в редакции «Мира быта», посочувствовала, но за уныние попеняла:

— Просто ты засиделась в «Снабсбыте» и некоторых нюансов не просекаешь. Капитализм у нас дикий. Ничего не поделаешь, мы с тобой живем в мужском мире. Они в нем и начальники, и винтики. И почему нам должно быть проще и легче, чем им?

— Так что теперь, можно лапать любого, кто подвернется?

— Не «можно», а — «хочется». Их природа такими сделала. А нас она зато научила этой их тягой пользоваться. В мирных целях. Что, тебя бы убыло, если б ты его отшила помягче? Мол, месячные. Мол, у тебя любовник — ревнивый боксер. Вот-вот за тобой зайдет! Ты хоть деньги за свою работу получила?

— Противно. Эта вонь у него изо рта, руки мерзкие — бр-р. Почему мы должны все терпеть? В Америке вон только посмотрит такой козел косо — сразу в суд и штраф. Я работу ищу, понимаешь? Работу. А если он хочет, чтобы его ублажали, — пусть «МК» читает. Таких объявлений бессчетно. Или ему платить неохота?

— Красиво излагаешь, — вздохнула Кузнецова. — Но слишком категорично. Когда слабенько трогал, ты помалкивала. А чуть прижал — почти зарезала. По его, возможно, ты ему повод дала.

Услышав из уст подруги свое же былое мнение, Тамара обомлела, а Кузнецова требовательно заглянула ей в глаза:

— Дай слово, что не обидишься.

— А что?

— Нет, ты дай, тогда скажу.

— Ну даю.

— Понимаешь, ты тетка-то аппетитная. А сейчас от тебя такой неутоленностью веет… Ведь и мужики — люди. Они чувствуют. И реагируют. Откуда ему знать, что ты не ему персонально излучаешь? Да и как, по-твоему, им определять свои шансы? Только попытками. Не хочешь, чтобы приставали, одевайся, чтобы никому бы такое и в голову не пришло.

— Но он же меня за отказ с работы выгнал!

— Нарвалась, не повезло. Очень он тебя обидел?

— А ты думаешь!

— Хочешь, когда Олег вернется, я попрошу с ним разобраться?

— А чего с ним разбираться?

— Да морду, морду ему набить!

— Нет, не надо. Зачем?

— Вот, значит, не так уж и обидел. Ладно, есть у меня для тебя вариант. Место как раз по тебе. Чего молчишь?

— Спасибо…

— Что-то не слышу энтузиазма?

— Откуда он у меня? Деньги-то там хоть платят? — с невольной сварливостью спросила Панкратова, которой почему-то было неудобно спросить у Надежды: начальник там, куда она сватает, мужчина или женщина? А Кузнецова вгляделась в нее своим прямым, читающим взглядом и угадала:

— Эх, подруга! Не работала ты под бабским руководством. Это, доложу тебе, такая мутота, что любой мужик ангелом покажется.

— Прости, Надюша, это я так. Спасибо тебе большое. А какая работа?

— Временная. Нужно обобщить какое-то социологическое исследование. Анкеты там, таблицы. Дадут тебе персональный кусок работы. Оплата аккордная. Хочешь — неделю, хочешь — два месяца ковыряйся. Устраивает?

— Еще бы.

— Только просьба. Когда пойдешь устраиваться, красу свою приглуши немного. Пожалуйста. Знаешь, почему мусульманки носят накидки? «Чтобы не вводить правоверных в искушение». Резонно? Если мужик не нужен, не фиг выставлять прелести.

— Да когда я их выставляла, ты что? — больше удивилась, чем обиделась, Тамара.

— Не спорь, а просто сделай, как прошу, ладно?

Место ей Надежда подыскала и в самом деле классное. Политологическая фирма на базе МГУ ухватила грант — финансирование проекта — у иностранного спонсора. Сроки их поджимали, и они спешно нуждались во временных сотрудниках. Старались загрузить свои компьютеры в две смены. Панкратова соглашалась работать не только во вторую, но и в третью смену. С Зайкой бывало непросто, но зато ее можно было оставить одну в любое время и на любой разумный срок.

У политологов Панкратовой понравилось. Люди спокойные, интеллигентные. Качеством ее работы они были довольны. Ее непосредственный шеф, Игорь Тимофеевич Дерюгин, лысый веселый крепыш, даже намекнул, что, если так пойдет и дальше, возможно, они захотят наладить с Панкратовой долговременные отношения.

Однако уже на шестой день, когда она пришла в офис, повеяло бедой. Операторша, которую Тамара должна была сменить, посмотрела на нее с опаской и сказала, что ее ждет начальник. Чуя недоброе, Панкратова поднялась на другой этаж и отыскала Игоря Тимофеевича. Он с прибаутками помогал там дамам наладить ксерокс. Но, увидев Тамару Владиславовну, нахмурился. Вытер бумагой испачканные графитовым порошком руки, отвел Панкратову в пустой кабинет и, не мямля, сказал прямо:

— Ситуация у нас изменилась. Финансовые трудности. Придется наш договор расторгнуть. Я посмотрел: вы успели сделать около семнадцати процентов работы. Согласны?

Панкратова только и смогла, что пожать плечами:

— Наверное… Я еще не считала.

— Ладно, если вы проверите и окажется, что я ошибся, то я готов вернуться к этому разговору. Вот. — Он показал ей конверт, но когда она протянула руку, чуть отстранился: — Простите. Пропуск?

Она, чувствуя себя как застигнутая на месте преступления, суетливо порылась в сумочке и отдала пропуск. По привычке оправдала его недоверие: правила не считаются с самолюбием. И все-таки опять вернулось тягостное ощущение виноватости. Неизвестно в чем. Игорь Тимофеевич хмуро и молча проводил ее через вахту. Возле самого выхода суховато произнес:

— Спасибо за помощь. Оператор вы и в самом деле прекрасный.

Стоя между заиндевевшими стеклами вестибюля, она не меньше минуты изумленно смотрела вслед уже исчезнувшему за поворотом ученому. Что значит — «и в самом деле»?

Весь вечер она названивала Кузнецовой, но отвечал ей только веселый и словно бы слегка подвыпивший голос Олега, записанный на автоответчик. Видимо, таким образом Надежда утоляла тоску по отсутствующему Комарову. Отзвонила она Панкратовой в первом часу ночи. Стесняясь своей паники, но не в силах оставаться с очередной бедой один на один, Тамара сообщила ей новости.

— Какие, к дьяволу, финансовые трудности?! — зьярилась Надя. — Я от них только что взнос в двенадцать тысяч баксов получила. Чего они крутят?!

— Может, он их и подкосил, — вздохнула Тамара Владиславовна, невольно порадовавшись, что подруга не считает ее виноватой.

— Я разберусь, — грозно пообещала Кузнецова. — Не смей кукситься: несчастья унылых любят. Все будет тип-топ.

Поддержка подруги приободрила, и Тамара Владиславовна уснула почти успокоенной. Но когда Надежда позвонила ей на следующий вечер, голос у нее был враждебный.

Нелюбезным тоном не по годам жизнерадостная Кузнецова говорила чрезвычайно редко. И когда она чуть ли не впервые за все время их знакомства продемонстрировала Тамаре нехватку оптимизма, та была этим не на шутку напугана. Весь остаток дня не находила себе места. Раскровенила руку шурупом. Ударилась коленкой о табуретку так, что кровь потекла. Совершенно несправедливо накричала на Зайку, а потом столь же непомерно заласкивала двенадцатилетнюю дочь.

В общем, когда около девяти вечера Надежда позвонила в дверь, Тамара уже испеклась в собственных страхах. Она даже не удивилась, что подруга молча, не обращая внимания на ее невнятные вопросы, скинула в прихожей сапоги и босиком прошла на кухню. Села там на свое любимое место в уголке. Сурово закурила и хмуро осмотрела просеменившую за ней следом хозяйку:

— Чего стоишь? Сядь!

Тамара повиновалась, опять чувствуя себя подозреваемой, но на этот раз очень надеясь узнать — в чем.

— Скажи-ка, рыбка: что и зачем ты от меня скрываешь?

«Рыбкой» Кузнецова называла собеседника тогда, когда тот, по ее мнению, увиливал от правды.

— Ничего, — беззащитно распахнула глаза Панкратова.

— Ой, а глазки-то влево скаканули! Кого хочешь надуть? Что ты сделала в журнале с компьютером? — по-прокурорски прищурилась Кузнецова, будто прочтя в глазах Тамары нечто компрометирующее.

— Ничего. Ты чего, Надь? И колоски с поля я не воровала, — попыталась неуклюже отшутиться Тамара.

— Хиханьки? А мне не до шуточек. Я же вижу, что хитришь. Какую ты им там таблицу испортила и себе переписала?

— Ах это?! — Панкратова объяснила, как наказала редакцию, и добавила, стараясь глядеть невинно: — Я забрала то, что сама делала. Что они оплачивать не хотели! Мой телефон они знают. Захотят получить — пусть заплатят.

— Во! Это называется «ничего»? Нашла где права качать. А они, между прочим, подстраховались от таких, как ты, диверсантов. У них специальная программа фиксирует: кто и что стирает, что и куда переписывает. Так что и твое хулиганство зафиксировано. Ты хоть знаешь, что за такие штуки могут статью из уголовного кодекса пришить?! Какие еще у тебя сюрпризы?

— Да что ты… Что случилось-то? — Тамара от испуга осмелилась повысить голос. — Чего мне от тебя-то скрывать? Просто к слову не пришлось. Да и вспоминать неприятно.

— Допустим. Что еще «к слову не пришлось»?

— Ничего! Надь, ну что ты? Объясни хоть толком!

— А то! Я же вижу, что у тебя глаза влево и вверх ведет. Значит, ты не вспоминаешь, что было, а придумываешь. И губки твои выдают, что ты привираешь. Так ты скажешь, наконец, или мне уйти?

— Просто я чувствую себя обвиняемой, вот и думаю над своими словами, — упорствовала Панкратова.

Не так-то просто признаться в том, что считаешь позорным. Но, увидев, что Кузнецова в самом деле может обидеться всерьез и надолго, Тамара подняла руки:

— Ладно-ладно! Признаюсь. Может, я в редакции переборщила и стерла больше, чем сделала. Но ведь ты пойми мое состояние тогда!

— Я-то пойму, куда мне деваться, — непонятно о чем именно вздохнула Кузнецова. — Только вот другие-то понимать не обязаны. Политологам позвонила какая-то «доброжелательница». И сообщила, что ты — воровка и «бэ»! Мол, воруешь чужие секреты, провоцируешь мужиков на вольности, а потом шантажируешь. Причем она сослалась как раз на этот журнал. Мол, они на провокацию не поддались, платить тебе отказались, и ты в отместку все у них в компьютере перепортила. Они, естественно, переполошились. Когда работаешь по иностранному гранту, будешь на воду дуть. Связались с журналом. Тамошний редактор сообщил, что их про тебя тоже предупредили. Но когда они попытались от тебя избавиться, тут-то ты им и устроила.

— Вот мерзавцы! Но я-то тут при чем, Надь? Ты же понимаешь, что все это бред?

— Как же бред, если в компьютере напортила?

— Действительно… Боже, какая я дура!

— Погоди. Это еще не все! Политологи ведь люди интеллигентные. Боятся оскорбить хорошего, возможно, человека. Поэтому они и Глебскому твоему позвонили. Он дал понять: от тебя в «Снабсбыте» еле избавились. Такая, мол, ты лживая и аморальная.

От возмущения задохнулась:

— Не может быть.

— Может, — уверенно бросила Кузнецова, глядя с несвойственной ей мрачностью. — Может, потому что есть! Я, рыбка, сама все проверила. И в «Снабсбыт» твой, и в журнал звонки организовала.

— Как организовала? Ты что? — испугалась Панкратова.

Она тут же поняла, чего испугалась: в голосе подруги слышалось недоверие. Многое пережив за последние месяцы, Тамара уразумела: признать свои слабости и уметь справляться с ними — не одно и то же. Потерять доверие Надежды было страшно. Только ее поддержка давала силы и время для изменения себя.

Это лишь кажется, что, помогая — делом ли, деньгами, — мы просто облегчаем друг другу проблемы. На самом деле, беря на себя даже малую долю чужих забот, мы подтверждаем: тот, кого выручаем, нам нужен. Следовательно, он живет не зря. И следовательно, тот, кому в помощи отказано, приговорен своей ненужностью. Сколько таких приговоров может вынести живая душа?

Погруженная в свои мысли, Кузнецова ничего не заметила.

— Так что, мать, кто-то под тебя копает. И нешуточно. Допустим, квартиру твою разгромили из-за меня. Пусть это происки Ряжковой. Но к «Снабсбыту» и прочим увольнениям, звонкам она какое может иметь отношение? Никакого. Все до нее началось. Значит, кому-то еще очень надо тебя достать.

— Кто? Почему? — вырвалось у Тамары, но она тут же поняла, что вопросы глупые. Не по адресу. Откуда Кузнецовой знать? Ей мытарства Панкратовой — как гром с ясного неба. Тамара закусила губу, пытаясь сдержать слезы. Она сама замечала, что в последнее время стала очень слезливой, но ничего не могла с собой поделать.

— Ладно, ты меня извини за тон. — Кузнецова наконец-то заметила огорошенность подруги и стала прежней, доброжелательной и заботливой. — Эк я, дура, на тебя обрушилась. Забыла, что ты у нас девушка впечатлительная, доверчивая. Кому же ты так насолила?

— Наденька, клянусь, что я…

Кузнецова посмотрела на Тамару озадаченно, потом бросила окурок в пепельницу и, быстро придвинувшись, обняла за плечи:

— Прости ты меня, дуру заполошенную. Да разве ж это я на тебя злюсь? Мне ли тебя, Томка, не знать? Тут ведь и на меня саму много чего навалилось. Вот и рявкаю без разбору. Ты поплачь, поплачь. Это полезно. А потом надо будет крепко подумать.

— А что думать? Я ведь ничего такого даже не подозревала. Что за невезенье такое! За что меня так?

— В том-то и дело, милая, что это не просто невезуха. Это хуже: кто-то тебя крепко невзлюбил. Прямо со свету сживает.

— Да кому я нужна? — От нелепого предположения Тамара даже повеселела. — Зачем? Чепуха. Это, наверное, тот мерзавец из редакции. Счеты сводит. А Глебский — скользкий. Его любой как хочет, так и понимает.

— Погоди. Ты еще не понимаешь, — отводя глаза, опять напугала ее Надя. От всей ее тугой большой фигуры веяло тревогой. — Ты подумай. Возьми себя в руки и подумай. Ладно, допустим, в журнале наврали. Пусть им никто не звонил, и они все выдумали со зла, чтобы отомстить. Но у политологов все точно. Им звонили!

Панкратова, плохо соображавшая из-за обрушившихся напастей, не понимала, что встревожило подругу:

— Ну звонили. Да. И что с того, что звонили?

— Так. Ну-ка быстренько перестала ныть и пошла в ванную. Умойся. Лицо — холодной водой, а руки — очень горячей, — скомандовала Кузнецова, и Панкратова послушалась.

Когда она вернулась на кухню и закурила, с покорной выжидательностью глядя на подругу, та объяснила:

— Откуда эта «доброжелательница» узнала, куда я тебя устроила? Ну кто знал, где ты работаешь после журнала? Ты кому-то говорила?

— Нет. Да мне и некому.

— И я. Значит?

— Значит? — туповато повторила Тамара.

— Значит, кто-то за тобой следит! А следить — это не просто поднять трубку и позлословить от нечего делать. Для этого надо очень сильно ненавидеть. Или иметь от этого достаточную выгоду.

Панкратова сидела, безвольно сложив руки на коленях. Она даже и не пыталась что-то обдумывать. Давно поняла: быстрая реакция на сложности — не ее стихия. Неожиданности вгоняли ее в столбняк.

Родители Тамары были геологами. Большую часть года они работали в диких местах на Севере, а жили в маленьком поселке за Полярным кругом. Там не то что школы, даже детского врача не имелось. Родственников на материке, как северяне называют все, что не Север, которые бы опекали их дочь, у Панкратовых не было. И они пристроили Тамару в интернат. Тот же детдом, с той лишь разницей, что в нем содержали не явных сирот, а детей живых пьяниц и слишком трудолюбивых родителей.

С папой и мамой Тамара виделась только во время их отпусков. Колесила с ними по курортным местам. Отпуска были длинными, обильными на покупки и развлечения, но редкими. К восьмому классу, когда родители погибли на трудовом посту и Тамару привели в детдом, она уже привыкла, что ее жизнью распоряжаются чужие люди.

Она отлично училась, умела думать и работать. А вот самостоятельно приспосабливаться не могла. Ведь чтобы принять решение в резко изменившихся условиях, когда старые правила отменены, а новых еще нет, ума и добросовестности мало. Нужно чутье. Нужно считать себя вправе формулировать собственные правила.

Кузнецова — такая. Единственный боготворимый всем семейством московский ребенок, Надежда, в отличие от Тамары, с пеленок привыкала быть самой важной. И не только для других, но и — что существеннее — для себя самой. Когда случай свел девушек в пединституте, Надежда взяла над Тамарой шефство, как над младшей сестренкой — более красивой и старательной, но менее ухватистой.

Однако на сей раз ситуация выдалась такой, что Кузнецова сама не знала, что да как. Но не унывала.

— Да, понять, в чем тут дело, можно только одним способом: раскопать все с самого начала, — подумав, высказалась Кузнецова.

В ее глазах мерцали любопытство и решимость. Тамара знала, чем это для нее чревато. Подруга теперь начнет контролировать каждый ее шаг и не успокоится до тех пор, пока все не выяснит. И не уверится, что развитие событий повернуто в благоприятное русло. Так уже было, когда бедовый муженек Панкратовой рискнул пуститься в коммерцию. Тамара тогда растерялась, и Кузнецова сама назначила себя полпредом ее интересов. Благодаря ей Панкратова с дочкой заимели и сохранили однокомнатную квартиру. Когда муж убедился, что «МММ» — именно то, что ему говорила жена, то Тамара с дочерью сохранили крышу над головой. Потом Панкратова уже сама выгнала начавшего запивать супруга, но это было позже, когда она смогла освоиться в новой обстановке.

Сейчас тучи сгустились вновь, и Кузнецова засучивала рукава, чтобы помочь чужой судьбе. Панкратовой оставалось смириться. Вот она и сидела, терпеливо ожидая указаний.

— Как ни крути, а все началось с твоего Глебского. Пусть он лодырь, но ведь не дурак! Ты за него тянула всю работу. Благодаря тебе весь «Снабсбыт» держался на плаву. С чего им приспичило рубить сук, на котором они столько лет сидели? Есть идеи?

Тамара Владиславовна добросовестно посоображала, но, ничего не придумав, пожала плечами. Когда-то Глебский пытался ей намекать, что жизнь у него одинокая. Но рук он не распускал. Так что Панкратова попросту проигнорировала намеки. И они прекратились не меньше двух лет назад. Не мог же он теперь, ни с того ни с сего, затеять кровную месть? Не тот тип. И потом — звонила женщина.

— Понимаешь, в чем подлость? — риторически спросила Надежда.

— Пока не выясним все, нельзя тебе на работу устраиваться.

— Почему? — с тоской спросила Панкратова.

— Томка! — Надежда погрозила дымящейся сигаретой. Точно вензель дымом вывела. — Соберись! Тут одной моей энергии мало. Нужны твои методичные мозги. Слушай: если мы найдем тебе приличное место, а эта гадина опять позвонит? Тебя снова выпрут! Пустые хлопоты получатся. Нет — даже еще больший вред: и место испортим, и распространению сплетен поможем.

— Как ты все здорово чувствуешь, — признала Панкратова задним числом правоту подруги. — Прямо как ясновидящая.

— Ты о чем? — насторожилась Надя, не любившая комплиментов. Она считала, что люди чаще врут, именно нахваливая в глаза. Лесть — лучшая прелюдия гипноза.

— Хорошо, что ты не привела меня к себе, в страховую, — объяснила Тамара.

— Точно. Не дай бог, если бы она звонила моему начальству или твоим клиентам. Такая срамота. Но куда тебя пока пристроить?

— А если предупредить?

— Что будут клеветать? — с полуслова поняла подруга. — Ага, чтобы тебе сразу отказали. Нет уж, неприятности надо переживать по мере их поступления. Или все-таки попробовать на упреждение? Посмотрим. Вот еще: нужно тебе так научиться наряжаться, чтобы никто даже и подумать не мог, что ты охотница на мужиков. Фигурку и мордаху твою замаскировать трудно, но нужно попытаться. — Она прищурилась, будто прицеливаясь.

В своей переменчивой биографии Надежда некоторое время проработала и в парикмахерской. А в последнее время, разбогатев, немало времени провела, выбирая себе салон по вкусу. Так что толк в макияже и нарядах она знала не только по телепередачам о праздниках моды. Панкратова, отнюдь не уверенная в своей неотразимости, представила себя замаскированной, и поежилась. Но возражать не осмелилась.

— Значит, решено, — закончила военный совет обретшая азарт Кузнецова. — Я разбираюсь с Глебским. Ищу тебе фирму, в которой мое слово перевесит возможные наветы. А ты — сиди и думай. Кому ты могла так насолить, чтобы загорелись сжить тебя со свету?

— Не знаю.

— Глупости. Ты не можешь не знать того, кто желает тебе зла.

— Почему? То есть почему желает?

— Господи! Это ты меня спрашиваешь? Лучше подумай о том, кому выгодно, чтобы тебя отовсюду увольняли.

— А кому это может быть выгодно? — Тамара взмолилась, потому что ситуация казалась ей запредельно абсурдной. — Какая может быть выгода, если не давать человеку работать?

Кузнецова задумчиво пожала плечами. Она знала цену деловым качествам подруги: чтобы удерживать ее на работе — резонов было немало. Чтобы выгонять — никаких. Впрочем, в сумасшедшее время и резоны сумасшедшие.

Свои неприятности Кузнецова так с Панкратовой и не обсудила. Не тот был момент. Слишком придавленной выглядела подруга.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

А сложности между тем и у самой Кузнецовой имелись нешуточные. Заподозрив, что к ее проблемам имеет отношение Зинаида Рыкалова, Кузнецова начала с того, что осторожненько опросила коллег. Повод для этого у нее был железный: те клиенты, которых у нее перехватила ленивая девчонка. Или, если говорить по учебнику менеджмента: «внутрифирменная конкуренция». Она очень нравится начальству, поскольку заставляет агентов-консультантов шевелиться шустрее, но им самим стоит немалых обид и нервов.

Для разговоров Надя, естественно, выбирала тех, кто сам имел зуб на Рыкалову. Отчего-то о недругах нам говорить подробно интереснее, нежели о друзьях. К тому же неприязнь гораздо наблюдательнее и вдумчивее, чем доброжелательность. Многие сторонницы Кузнецовой в конфликте с Зинаидой заметили, что та с недавних пор ведет себя странно. Напускает на себя загадочность, намекает на то, что ее переманивают в другую фирму, суля офигительную должность с не менее офигительным окладом. И если раньше Рыкалова отзывалась о Надежде со злобой (мы не прощаем людям тех гадостей, которые им делаем), то теперь вроде бы даже жалела ее. Мол, нашла где выслуживаться.

Больше всего Кузнецова надеялась на Марию Филипповну Иванову, самую пожилую из всех своих коллег. Родилась она аж в 1915 году, но ни ума, ни желания работать не растеряла. Причем последние сорок три года работала только в страховании. Поэтому Иванова могла себе позволить львиную долю рабочего времени проводить в офисе. К ней сюда сами охотно наведывались внуки и даже правнуки ее первых клиентов. Наблюдательность у бабуси, которая выглядела ветхой на все свои 82 года, сохранилась феноменальная, да и язычок отличался остротой. Это она приклеила Зине скандальное прозвище Мицупися. Иванова невзлюбила тугощекую, с большими глупыми глазами молодку за то, что та бесцеремонно вмешивалась в ее разговоры с клиентами. То заигрывала с состоятельными мужчинами, то изображала знатока новых видов страхования, в которых бабуся не слишком волокла.

Но найти удобный момент, чтобы расспросить старушку — надо же было, чтобы и Зины в тот момент в офисе не было и чтобы настроение самой Ивановой соответствовало теме, — Кузнецова смогла только на следующий день, после выяснения отношений с изгнанной политологами Панкратовой. Мария Филипповна как раз сама попросила Надежду о помощи: надо было помочь ее гостю разобраться с условиями договора. Иванова, кстати, и не притворялась, что не понимает все эти валютные и фьючерсные контракты. Зато когда удовлетворенный клиент ушел, с полным основанием сказала:

— Пусть я в новомодностях и не разбираюсь, зато у меня рука легкая. Я таратайку его деда страховала, и он почти тридцать лет без единой аварии проездил. И отца его страховала — так тот не то что никогда ничего не ломал, а даже и не болел почти. Но когда в Израиль свой уехал, то там за год и сгорел весь. Понимать надо: вредно это — страхового агента и климат под старость менять. И чего эта Мицупися в мои разговоры лезет? Что она перед ним титьками трясет? Я ж не только полисочек заполняю, я еще не поленюсь в церкву пойти, свечечку поставить. За здравие. Проценты она обещает! Да разве ж проценты доброй заботы стоят?

Вокруг них гомонили и суетились почти два десятка женщин. В большой комнате с тремя окнами и шестью письменными столами кто-то кому-то на что-то жаловался, кто-то уговаривал клиента, кто-то распекал сослуживицу. Другие в это время, не поднимая головы, заполняли бланки ордеров или считали деньги. Агенты не имели своих персональных письменных столов, каждая при необходимости занимала то место, которое было свободно. Когда случался наплыв, как сегодня, некоторым приходилось делить стол на двоих или даже на троих. При этом нередко бумаги перепутывались. Это добавляло суеты, но зато обеспечивало и взаимоконтроль.

— Марья Филипповна, — спросила Кузнецова, когда старушка промокала уголком платка слезящиеся глаза, — а вы вот такую штуку у Зины не видали?

Иванова усадила очки на мясистый нос, из которого кое-где торчали седые волоски, и всмотрелась в показанный Надеждой прибор:

— А что это?

— Пейджер.

— А зачем он?

— Это как телефон. Только не слова передает, а текст.

— Ага! Помню, видела такой по телевизору. Только не поняла. Толком ничего не объясняют. Одна мельтешня. А откуда ты узнаешь, что тебе передают?

— Он тогда сигналит: трещит или пищит. Так, Марья Филипповна, вы не замечали: пользовалась таким Зина?

Иванова пожевала губами, огляделась и сказала вполголоса:

— Было. Сидела Мицуписька с такой штукой. На позапрошлой неделе и сидела. В тот же день тебя еще один роскошный клиент искал. А бабенка вон там сидела, за тем столом, где ныне девки чай пьют. Но она эту штуку не так, как ты, держала. А вот так — под столешницу смотрела. Я еще думаю: а чего она там подглядывает? Книжку, что ль, опять на службе читает? Потом смотрю: не книжка, а не поймешь что. На приемник вроде непохоже. Да и не играет. Я б слышала, я на ухо чуткая.

Слух у Марии Филипповны действительно был куда там многим молодым, оглушенным хард-роком. И, напомнив об этом, бабуся сделала Кузнецовой подсказку, которой той давно не хватало.

Отойдя от Ивановой, Надежда из другого кабинета позвонила в пейджинговую компанию. Она не без труда добилась, чтобы ее соединили с тамошним начальством, и уговорила его сделать так, как ей было нужно.

Потом Кузнецова вернулась в «общую», как называли на их участке кабинет агентов-консультантов. Похлопав в ладоши, она добилась относительной тишины и объявила:

— Девочки, тише! Есть шанс поймать воровку.

Тишина после этого воцарилась абсолютная.

А именно тишина и была нужна Кузнецовой больше всего, чтобы осуществить задуманное.

Если ее подозрения на Зинин счет были верны, то, чтобы успешнее перехватывать чужих клиентов, кузнецовский пейджер нужен был Мицуписе здесь, в офисе. А потом, когда, по просьбе Нади, ее сообщения переключили на новый пейджер, ненужный уже аппаратик безалаберная девчонка вполне могла оставить тут же, в «общей».

Конечно, дабы не привлекать лишнего при воровстве информации внимания, Зина наверняка отключила звуковой сигнал. У пейджера, которым пользовалась Кузнецова, было два варианта сигнала: пищалка и беззвучная вибрация — на тот случай, если хозяин не хотел тревожить окружающих. Вот вибрацией-то, вероятно, злоумышленница и пользовалась. Но звука нет, когда приборчик трясется в кармане. А когда он лежит где-то в столе, среди бумаг, звук хоть несильный, но должен быть. На этом Кузнецова и построила свой замысел.

Просто выбрать момент и обыскать «общую», пользуясь тем, что столы тут не запирались, ей было мало. Пойди докажи потом, как было на самом деле. Публичность поиска обеспечила ей «понятых», свидетельство которых могло прибавить веса ее не слишком-то веским обвинениям.

Кузнецова объяснила коллегам, чего добивается, и продемонстрировала, как шуршит, приняв сообщение, положенный ею в стол новый пейджер. А потом выключила его и попросила всех прислушаться: по ее просьбе пейджинговая компания в обусловленное время начала передавать сообщение на ее первый, украденный у нее аппарат.

Несколько секунд женщины вслушивались в тугую, как надутый ветром парус, тишину. Одна из них пошевелилась, и скрип стула прозвучал, как вопль сексуально озабоченного кота. А потом тихая и незаметная, как мышка, Федоровская, сидевшая за ближайшим к окну столом, пискнула:

— Ой! Тут что-то шебуршит!

Переждав взрыв голосов и чувствуя усталость от покидавшего ее напряжения, Надя подошла к Федоровской. Демонстративно показав прозрачный полиэтиленовый пакет и надев на руку перчатку, она выдвинула нижний ящик. Среди ручек с пустыми стержнями, испорченных бланков и мятой копирки тихо дрожал от озноба черный толстенький прямоугольник с закругленными краями. Кузнецова взяла его двумя пальцами, показала, высоко подняв, аккуратно выцарапанную надпись «Н.К.» и опустила улику в пакет. Потом она сложила его, приклеила на сгиб отрезанную от чистого листа бумаги полоску и попросила расписаться нескольких присутствующих.

Тут же, как водится, объявились скептики:

— Чепуха все это! Может, Надька сама его тут забыла?

— Да если его и вправду стырили, при чем тут Мицупися? Мало ли кто мог им пользоваться?!

Но по закону компенсации подали голос и позитивисты:

— Не будет же Кузнецова просто так…

— Отпечатки пальцев! — догадливо пискнула Федоровская.

— Правильно!

— Вот здорово!

Слова «отпечатки пальцев» звучали совсем как в кино. Солидность термина, о котором все знают, но которым мало кому удавалось попользоваться для практических нужд, сразу прибавила значительности событию. И тут же несколько желающих выстроились в очередь, чтобы тоже расписаться на пакете.

Когда все желающие поставили автографы, Надежда спрятала пакет с уликой в сейф начальника участка и отправилась покурить в «дамскую» комнату. Теперь предстояло придумать, как воспользоваться находкой, чтобы прижать к стенке Рыкалову и выяснить, от кого в ее руки попал пейджер Кузнецовой. Она не сомневалась, что Зина и тот, кто за ней стоит, теперь у нее на крючке. Затевать сейчас новые пакости против Кузнецовой они вряд ли решатся.

Значит, есть время расслабиться и подумать.

Почти неделю, дожидаясь известий от подруги, Панкратова ломала голову, вспоминая тех, кто мог бы затаить на нее зло. И не просто гадала, а действовала как привыкла, по системе. Естественно, составила подробный список тех, с кем пересекались ее пути за последний год. Выбрала из него тех, с кем случались конфликты. Из этих, в свою очередь, выбрала тех, с кем конфликты зависли в неопределенности или даже обострились до неприязни.

Но ничего заслуживающего внимания, чтобы объяснить ее напасти, не нашлось. Бывало, безусловно, что на нее обижались и злились. Если, например, она пообещала, а Глебский что-то напутал или испортил. Но она имела привычку предупреждать, что последнее слово — не ее. Посему любому было ясно, что она могла обеспечить только минимальное содействие. Никого, кто смог бы озлобиться на нее до такой оголтелой мести, она не смогла обнаружить в своих списках.

Воспоминания невольно заводили ее довольно далеко, и постепенно в ней начала теплиться догадка, о которой ей было жутко даже думать. Тем более — рассказать о ней подруге.

А Кузнецова звонила почти каждый день. По-военному кратко сообщала:

— …Глебского не могу найти. В «Снабсбыте» пусто. Все в принудительных отпусках без содержания. Дома у него телефон не отвечает.

— …Завотделом в журнале расколола. Точно: ему звонила женщина. Представилась как жена мужика, пострадавшего от твоего коварства. Странно, да? Этого Пишуева предупредили, но он все-таки полез. Черт-те чем эти мужики думают!

— …Слушай, а не может так быть, это кто-то из забытых тобой родственников? Вдруг тебе оставили наследство и тебя гоняют, как зайца, чтобы ты стала сговорчивее? Ничего не бред! При расследовании нельзя упускать ни одной версии.

— …Пока ничего нового. Но ты думай, думай. Кстати! Ты вспоминай не только людей, но и дела. Сделки, цифры, отчеты. Может, ты нечаянно какую-то шибко секретную или опасную для кого-то информацию узнала? Я не знаю, как это может быть связано. Но все бывает.

И Панкратова засела за новые списки и таблицы. Кое-какой компромат на своих бывших начальников она помнила. Налоги, отчисления в пенсионный фонд, зарплата на подставных лиц, липовые авансовые отчеты. Если это изложить в виде кляуз и проявить недюжинное упорство, то, наверное, можно было бы несколько осложнить жизнь тем, кто от нее столь бесцеремонно избавился. Но вряд ли эта зыбкая вероятность могла послужить причиной для той травли, которой подвергли Панкратову. Какой смысл ее доставать, если ее даже не предупредили, о чем именно ей следует молчать?

Отсидевшись за мощными дверями в уюте обновленной квартиры, Тамара уже почти скептически относилась к недавно напугавшим ее открытиям подруги. Она все больше склонялась к тому, что все случившееся с ней — не более чем несколько совпадений. Очень неприятных, но тем не менее случайных.

Как у того купца, который стал обворованным нищим.

Несколько дней от Кузнецовой не было никаких вестей, и вдруг она появилась под ночь — улыбающаяся, довольная, но повела себя при этом странно. Поставила в уголок прихожей принесенный с собой объемистый чемодан, замерла столбом, не обращая внимания на приглашение раздеться, и сказала многозначительным тоном:

— Одевайся, пойдем прогуляемся.

— Ты же замерзла! — урезонивала Панкратова. — Давай попьем чайку, а потом я тебя провожу.

— Некогда. У нас еще работы полно, — загадочно улыбнулась Надежда. — Говорю: одевайся. Пойдем прогуляемся.

Тамара послушалась.

В лифте Кузнецова ее старательно ощупала, крутя и вертя из стороны в сторону, и вздохнула:

— Эх, Олега нет. Его бы сюда! Вечно эти мужики отсутствуют именно тогда, когда они позарез нужны.

Уже полностью дезориентированная наваленными на нее жизнью странностями, Панкратова даже не спросила, почему Кузнецовой так хочется, чтобы любовник щупал и тискал ее подругу. На фоне всего прочего это желание выглядело всего лишь странным, а у нее хватало поводов даже для страха. На мгновение вообразив, как Олег тискает ее в присутствии Нади, Тамара смущенно покраснела. Что осталось незамеченным слишком занятой своими мыслями Кузнецовой:

— Это я, дура, виновата. Не сообразила вовремя. А ведь это так очевидно: если за тобой следят, то уж поставить подслушку на твой телефон, а может, и в квартире, тем более должны! Откуда мы знаем, что они тут вытворяли под видом ограбления? Так что так: дома у тебя и по телефону больше никаких подробностей. Никаких имен, адресов, названий и прочего. До приезда Олега уходим в суровую конспирацию. Поняла?

— Поняла, — перевела дух Панкратова. Она уже настолько освоилась с дикостью происходящего, что не только поверила, будто кому-то нужно подслушивать ее разговоры, но и обрела способность строить предположения: — А не будет подозрительно, если мы ничего не говорим о работе?

— Будет. Но что поделаешь? И, с другой стороны, может, оно и к лучшему. Может, они поверят, что ты пока слишком напугана для новых попыток. Кто с тобой что разберет заранее? В общем, так. Я тебе такое место нашла — сказка. Сама бы туда пошла, но они не страхуют. Отличная фирма. «Аметист» называется. Чем занимаются, толком не поняла. Что-то с продовольствием и финансами. Но к людям там относятся хорошо. И платят регулярно. Главбухша баба мировая. Я ее в общих чертах просветила на твой счет. Мол, ты дала отлуп любовнику и он теперь тебе мстит. Она мне поверила, что на тебя взъелись не по делу, и обещала предупредить шефа. Чтобы он не слушал наветов. Надо только выиграть время. Шеф у них — мужик упрямый. Если он тебя возьмет, то кто бы и что бы ему ни говорил, не поверит, пока сам не убедится. Но он тоже бабник жуткий. Сразу предупреждаю: это важно. Хотя, говорят, особо не хамит. Просто из тех, кто любит это дело. Еще важное: кадровичку, которая тебе на завтра назначила собеседование, зовут Ирина Павловна Колоскова. С ней поосторожнее. Стерва редкостной ревнивости. Она сейчас у шефа «Аметиста» ходит в фаворитках, спит с ним и мечтает его развести, чтобы самой за него выскочить. Никакой конкуренции она не потерпит. Но для тебя это и хорошо: коль сама спит с хозяином, то и ему не позволит руки распускать. Итак, завтра тебя ждут для собеседования. А сегодня нам с тобой надо тебя так нарядить, чтобы больше никаких срывов на сексуальной почве! Сейчас возвращаемся к тебе, и чтоб ты слушалась меня беспрекословно. Помни: твою квартиру наверняка подслушивают. Поэтому никаких уточнений. Скажу: «Надень это!» — надевай и не пикай! Ничего, сегодня мы тебя экипируем так, что ни одна стервь не подкопается.

Тамара слушала и кивала.

Она чувствовала, что Кузнецова вся в напряжении и у нее попросту нет сил, чтобы уламывать подругу.

Часть вторая

Ритуальная страховка

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Декольте у кадровички «Аметиста» Ирины Павловны Колосковой было предельно откровенным. Стоит ей вздохнуть поглубже, и груди целиком выскочат наружу. Белые пышные полуокружия — самое запоминающееся в ее внешности. А личико подкачало. Из тех, которые нет смысла запоминать: стандартный, очень аккуратный макияж, под которым может быть все что угодно.

— Итак, референтом или секретарем вы практически не работали, — констатировала Колоскова, пролистнув протянутые Тамарой документы. — А последняя должность: «старший специалист»?

Панкратова кивнула.

Она могла бы сказать, что фактически была нянькой своему начальнику Глебскому. Референтом, секретарем, консультантом и заместителем. Но кадровичка «Аметиста», холеная, лет двадцати семи — тридцати дама, держалась заносчиво, и Тамаре расхотелось что-либо объяснять. Впрочем, заносчивость дамы могла быть реакцией на то страшилище, которое она видела перед собой.

«Ты должна стать бесполым чучелом! — ультимативно потребовала Кузнецова. — Одетой, как чучело, раскрашенной, как чучело, и ведущей себя, как кривоногое неуклюжее чучело! Иного тебе там не дано. Другую бабу эта Колоскова попросту не пропустит к шефу. Она, как втерлась в фирму, тихой сапой выжила предшественницу и сама повторять ее ошибку не собирается. Слишком нынче много хороших визажистов развелось».

В точном соответствии с замыслом, смирившись перед убежденностью подруги и судьбой, Тамара нарядилась и накрасилась для этого визита как человек, не имеющий и малейшего представления о том, что такое фигура, фасон, лицо и прическа. Как женщина, которая никогда в жизни не видела себя в зеркале. Короче, как бесполая чувырла.

Глядя на ее тусклые волосы, Ирина Павловна Колоскова рассеянно пригладила свою густую и блестящую шевелюру. Потом еще раз с удивленным интересом и удовольствием осмотрела Тамару.

Белая простенькая, как принципы коммунизма, блузка с неуклюжим воротником скрадывала высокую шею, превращая ее в обрубок для поддержания головы в нужном положении. Грубая роговая оправа дымчатых очков закрывала четкие брови, обесцвечивала яркие изумрудные глаза и удлиняла нос. Помада, подобранная с немалыми мучениями, делала губы блеклыми и ханжескими. Темно-бордовый жакет, принесенный Надеждой, сам по себе был неплох. Лет пять назад. Прямой, неприталенный, на три размера больше, чем надо, он представлял плечи широкими, как у пловчихи. А грудь Тамары жакет и вовсе превращал в едва различимое нечто. Длинные полы, отвисшие из-за распиханного по широким карманам канцелярского барахла, скрывали изящную талию. Черная юбка морщинилась на бедрах и спускалась до пола складками, тяжелыми, как занавес в сельском клубе.

«Ничего, — напутствовала Надежда, — так надо. Утешай себя тем, что Колоскова решит, что ты мямля, синий чулок и конкуренции ей не составишь. Она устроит тебе встречу с хозяином. Вот к нему-то ты оденешься поприличнее. Если приглянешься, то все уже будет зависеть только от тебя. Тогда кадровичка пусть хоть что. Воротников, говорят, упрям и своих решений не меняет. Дерзай!»

Кузнецова, от души развлекаясь, придумала для Тамары макияж, который лицо огрубил и состарил минимум на пяток лет. «Зато с печатью добродетели и трудолюбия на челе, — хихикая, прокомментировала подружка. — Мечта любовницы начальника: буквоедка-цербер в приемной. И не забывай: ты должна выглядеть так, чтобы никто и слушать не стал телефонные наветы».

Страшилище из Панкратовой получилось хоть куда. Колоскова, улыбаясь так, как наверняка улыбались бы змеи, если бы могли это делать, сняла трубку и нажала кнопку на селекторе.

— Валерий Захарович, это Ирина, — проворковала она. — Я по поводу вашего референта. Я нашла человека с высокой квалификацией. Когда вы сможете с ней побеседовать?.. Да, у меня. Сейчас? Но ведь вы же собирались… Извините!

Вероятно, в трубке Колосковой сказали что-то резкое, лоск и спесь с нее на мгновение слетели. Панкратова заискивающе улыбнулась, извиняясь за хлопоты. Она не забывала: скорее всего, именно кадровичке первой позвонят ее таинственные хулители. И от ее отношения к Панкратовой зависит, какое значение она придаст доносам. И в какой редакции доложит начальству. Ирина Павловна поднялась и, прижав трубку плечом, суетливо собрала бумаги:

— Хорошо-хорошо. Мне все ясно. Мы уже идем!

«Влипла!» — поняла Панкратова. Вряд ли кто-нибудь возьмет личным референтом женщину, которая даже не умеет прилично выглядеть. Но она тут же нашла утешение: отказ, который ей предстоит, по сути, дело рук Кузнецовой. Зато теперь Надежда перестанет укорять ее за якобы вызывающий вид. Сама того не осознавая, Панкратова выгрышную внешность считала своим главным достоинством, и когда лишилась возможности смотреться соблазнительно, почувствовала себя пустой. Только чувство долга перед старавшейся ради нее подругой заставляло испить чашу до дна. А еще в Тамаре проснулось давно забытое озорство. В жутком макияже она ощущала себя неузнаваемой и защищенной, как на маскараде. Да и правило было, что, пока еще не все потеряно, надо бороться. «Соберись, — прикрикнула она на себя. — Забудь, как ты выглядишь! Покажи свои деловые качества».

Самым трудным было забыть про обувь. Про отечественные сапоги на низком каблуке. Выглядели они прилично. Пока стоишь или сидишь. Ходить в них можно только под наркозом, да и то вразвалку.

Сидевшая в приемной «Аметиста» молоденькая блондинка была чем-то обескуражена до слез. Она испуганно дернулась из-за компьютера навстречу кадровичке. Словно попыталась своей узкой цыплячьей грудью преградить им дорогу в кабинет:

— Ирина Павловна, он…

— Остынь, дуреха! — Колоскова царственным взмахом руки усадила ее на место. — Что ты опять отчебучила?

— Ничего! — Девочка была готова заплакать. — Я только фамилию перепутала. Даже не фамилию, а всего одну буковку!

— «Буковку», — передразнила фаворитка, резко открывая металлическую с зеркальными стеклами дверь. Но в тамбуре, перед оббитой дверью, она преобразилась и в кабинет вошла скромно, будто просачиваясь.

Панкратова услышала ее вибрирующий голос:

— Это я, Валерий Захарович, можно? Не помешаем?

— Я же тебя вызвал! — раздался грубый окрик. — Какого хрена еще спрашиваешь?!

«Экое хамло», — подумала Тамара, оглядывая роскошный уютный кабинет. Взгляд невольно привлекли два огромных, почти от пола до потолка окна. За припыленными снаружи стеклами открывался впечатляющий вид с высоты двадцать первого этажа. По широкому ущелью Нового Арбата шустро текли крохотные автомашины и по-зимнему неброские, будничные прохожие. Тусклое небо висело просторно, и тающие в дымке строения многомиллионного муравейника напоминали: людей здесь слишком много, чтобы кто-то из них всерьез и надолго был озабочен кем-то, кроме себя.

Воротников выглядел очень худым за огромным письменным столом, заваленным бумагами и книгами. Сооружение казалось еще объемнее из-за стоящей между ним и окном специальной тумбочки с компьютером. «Неудачно его поставили, — мельком отметила Тамара. — В светлый день надо зашториваться, чтобы окна не отсвечивали на экране». Валерий Захарович, лобастый из-за лысины, отодвинувшей волосы к затылку, скривился в недовольной гримасе:

— Вы что, ползком под пулями сюда добирались?!

Колоскова промолчала. Видно, привыкла к подобным вспышкам и научилась пережидать, когда гнев шефа схлынет. Но красные пятна выступили на шее. «Ох и припомнит она тебе все это, когда добьется своего!» — посочувствовала Панкратова хозяину кабинета.

— Садитесь. — Воротников быстро глянул в протянутые Ириной Павловной бумаги и бесцеремонно уставился на кандидатку. — Вы очень вовремя, Тамара Владиславовна. Сегодня приступить можете?

Панкратова помолчала, глядя в хищно-желтые ободки вокруг зрачков. Ум и воля били из них, как резкий свет фар ночью. Она машинально расправила юбку на коленях. Напор так ошеломил ее, что она только после тягостной паузы кивнула:

— Могу.

— Хорошо, — кивнул Воротников. Получив устраивающий его ответ, он мгновенно преобразился. Поджатые губы расслабились и чуть улыбнулись, оказавшись четко очерченными и припухлыми. Он быстро просматривал резюме и с теми же высокими нотками брюзжал: — А то, называется, они ищут работу! А когда предлагаешь ее, выясняется, что сразу не могут. Им нужно чуть ли не месяц собираться! Сами не знают, чего хотят, или врут, что работу ищут. Успешные люди решают быстро! Вот как: вы «пед» кончали? Матфак? Будем надеяться, что думать, изъясняться связно и понятно вас научили. На компьютере пять лет? Хорошо. Курсы реорганизации управления? Посмотрим. Значит, готовы приступить? Не возражаете против небольшого теста?

— Не возражаю, — бесцветно-холодным голосом, под стать своей несуразной нынче внешности, ответила Панкратова. Словно ее самой, то есть ее тела, здесь не было. Присутствовали только глаза, голос и совершенно спокойный мозг.

— Вопрос простой, — крутясь в кресле из стороны в сторону, задумчиво произнес Воротников. — Вопрос такой: к вам обратилась новая уборщица. Спрашивает: когда, в смысле — во сколько, ей убирать офис. Утром или вечером? Ваш ответ?!

— А у меня есть полномочия на решение?

— Ну конечно. Мне еще уборкой не хватало заниматься! Итак?

— Пусть убирает, когда хочет. Лишь бы офис был чист и уборка не мешала работать.

— И все?

— И все.

— Умница! Пусть хоть совсем не убирает: мы ее нанимаем, чтобы у нас было чисто. Первый толковый ответ за последние полгода. Или вас об этом вопросе предупредили?

— Нет.

— Да? Ирина?

— Я ничего не говорила.

— Допустим. Ладно. — Он, не поворачивая лица к кадровичке, протянул ей бумаги. — Иди, оформляй. Испытательный срок две недели не смущает? Чего молчите? Что это вы такая заторможенная?

Тамара Владиславовна почувствовала, что начинает тихо злиться. Главным образом из-за впечатления, которое произвел на нее предполагаемый начальник. Она уже давно не встречала таких. На вид ему за сорок пять. Но энергии — как у двадцатилетнего. В его бесцеремонных вопросах ощущалось усталое одиночество, но обычный серый костюм, дорогая белая рубашка и перламутровый галстук смотрелись так, словно под ними — туго сжатая мощная пружина. Или генератор. Прикоснись — искрой ударит.

Она рядом с таким как квашня. Под оценивающим прищуром элегантного, хищно-подтянутого мужчины ей стало особенно неловко за свою бесполую мешковатость.

— Есть вопросы? — наконец остановив взгляд на ее очках, ужасных очках старой девы, спросил Валерий Захарович.

— Есть, — с вызовом ответила Панкратова.

— Какие? — Он, как бы советуясь, покосился на Колоскову. Та в ответ чуть вздела брови: «Она еще и вопросы будет задавать?»

— Мне, — Тамара Владиславовна, должно быть от неловкости, заговорила чужим скрипучим голосом, который тем не менее очень шел к ее внешнему виду, — не хватает информации.

— Да? — Воротников с интересом откинулся на спинку кресла. Он оперся на подлокотники, словно готовился беседовать очень долго, и чуть улыбнулся красиво очерченными чувственными губами. — Интересно! Какой же информации вам не хватает?

— Обязанности? Функции? Полномочия? Зарплата? — стараясь твердо смотреть ему в глаза, все так же скрипуче перечислила Панкратова.

— Хорошо, — вроде бы хваля, кивнул Валерий Захарович и тут же вкрадчиво спросил: — На память надеетесь? Или не знаете, что деловое общение без блокнота и ручки невозможно?

«Ах ты, зануда!» — подумала Панкратова, стараясь сохранить лицо неподвижным и не отвести взгляд от веселых золотистых глаз. Молча показала, подняв над столом, маленький блокнот и крошечную ручку. Она заранее достала их из своих объемистых карманов. Был у нее там и микрокалькулятор, и много еще чего. Кузнецова здорово веселилась, помогая ей комплектовать «малый секретарский набор».

Воротников откинул голову, выставил не очень-то тщательно выбритый кадык и громко, заливисто расхохотался. Несколько волосков на сильном жилистом горле были единственным изъяном в его внешности. Даже прогрессирующая лысина и редкие волосы его не портили. Подумав об этом, Панкратова успокоилась и постаралась не поддаться хлынувшей от Валерия Захаровича волне дружелюбного веселья. Ей удалось сохранить на лице безразличие.

— Отлично! Умница! — Он упер руки в стол и подался всем телом к Тамаре Владиславовне. — Уверен, что мы сработаемся. Обязанность у вас будет одна: делать за меня то, что я сам делать не могу, не умею или не хочу. Или не успеваю. Функции? Их будет так много, что все сейчас и не перечислю. Главные: порядок в делах и бумагах, контроль за исполнением поручений. Но не просто чтобы делалось вовремя. «Абы как» меня не устраивает. Придется вам самой проверять и суть, и форму. Справитесь?

— Что молчите? Я спрашиваю: справитесь? — опять готовый вспылить, повторил Воротников.

— Еще не знаю, — ответила она глухо.

Он с удивленной иронией всмотрелся в блики на тонированных стеклах, загораживавших ее глаза.

— Почему? Вам не понравились мои манеры? Извините. Тут до вас меня несколько подзавели. Обычно я гораздо вежливее!

— Желание «постараться» не возникает на голом месте. А я пока не знаю, что меня ждет, — монотонно, демонстративно игнорируя его эмоциональность, ответила она. — Какие у меня будут условия для работы? Сколько ее окажется? И, наконец, как она будет оплачиваться?

— О-о, резонно. Это по существу, — закивал Воротников. — Об условиях…

Тут зазвонил телефон. Валерий Захарович помедлил, потом протянул руку к трубке и кивнул именно Тамаре:

— Извините. Слушаю, Воротников. A-а, привет-привет!

Едва возле губ Валерия Захаровича оказался микрофон телефона, его голос разительно изменился. Он стал ниже и солиднее. Сварливых и визгливых ноток как не бывало. Речь потекла с уверенной, даже вальяжной медлительностью. Глаза наполнились бесконечным терпением. Перемена случилась настолько резко и неожиданно, что Тамара опешила. Значит, ко всему прочему, ее предполагаемый работодатель еще и лицемер. Умелый причем. Вон как душевно и спокойно вещает в трубку. Будь на другом конце провода женщина, сразу же бы растаяла.

Нет, у нее совсем не лежала душа работать с таким.

Вернее, она себе это пыталась внушить.

Потому что уже поняла: Воротников из опасно притягательных для нее мужчин. Он способен заставить ее крутиться вокруг себя. Как спутник вокруг более массивной планеты. Она чуяла трудности и сложности, которыми чревато для нее общение с ним. Но деньги, выданные политологами, и заначка на черный день, оставшаяся от страховки, таяли. А когда ничего лучшего на горизонте не виднеется, надо брать то, что предлагает судьба.

— Нет, не верю я в эти ГКО, — терпеливо объяснял в трубку Воротников. — Посадят с ними в лужу. Правительство дотянет до последнего, соберет пенку, потом уронит рубль и сделает из краткосрочных обязательств долгосрочные. А потом назначат нового премьера. Нет, Игорь Владимирович, я не говорю, что не выплатят. Почему же нет? Выплатят. Только когда и сколько — вопрос! Сейчас банки и страховые компании уже по уши в ГКО. Масса иностранцев завязана. А что будет, когда люди за деньгами пойдут?.. Думаю, месяцев четыре-пять еще есть. У доллара? Сейчас скажу…

Валерий Захарович начал, чертыхаясь, рыться в бумагах на своем столе. Закрыв рукой микрофон трубки, он бросил Тамаре Владиславовне:

— Ничего не могу быстро найти! Вам, кстати, нужно будет здесь разобраться. Чтобы все лежало по порядку и на виду.

Панкратова заметила, как Ирина Павловна слушает шефа. Та ловила его голос, как блаженную музыку — замерев. Ее глаза завороженно мерцали. Теперь уже не бюст, а это мерцание привлекало в ней внимание. Особая красота женщины, впавшей в транс от голоса любимого мужчины. Похоже, матримониальные планы Колосковой основывались не только на расчете. И это открытие отчего-то стало неприятным для Панкратовой. Сама себе она эту антипатию объяснила тем, что просто расчетливая стерва куда безопаснее, чем влюбленная расчетливая стерва.

— Ага, вот. Игорь Владимирович? Слушай: по фьючерсным котировкам доллар на середину октября будущего года якобы будет в районе шесть пятьдесят-шесть семьдесят… Да, мнение экспертов. Так вот, помяни мое слово: он будет стоить минимум за четырнадцать рублей. Минимум! Нет, не «четырнадцать», а «ЗА четырнадцать». Да, держу деньги и за границей. В Австрии. Лишь бы клиенту было хорошо. Погоди, я понял, чего ты хочешь. Давай не будем горячку пороть. Подумай еще пару дней, а тогда решим. Нет, сегодня не знаю, как неделя сложится. Слушай, у меня тут люди… Ага, пока. Будь здоров!

Повесив трубку, Воротников секунд десять молча смотрел в окно, на распахнутые к нему «книжки» зданий на той стороне Нового Арбата. Потом повернулся к Панкратовой и с усмешкой похлопал сильной безволосой кистью по бумагам:

— Вот такие у нас клиенты: хлебом не корми, дай попереживать и посуетиться на пустом месте. Но, с другой стороны, если б они были так умны, как мы, то на кой бы тогда им потребовалась наша помощь? Ладно, в это вы вникнете. Итак, о чем мы говорили?

— Об условиях и оплате моей работы, — машинально заглянув в блокнот, напомнила Тамара Владиславовна.

— Давайте обсудим… Ирочка, ты все поняла? Тогда иди, оформляй.

Ирина Павловна пружинисто поднялась. Наклонилась к столу начальника так, точно собиралась вырезом блузки, как ковшом, зачерпнуть его бумаги. И спросила со значением:

— А сегодня вечером? Мы идем?

— Конечно. — Воротников удивленно распахнул глаза, оказавшиеся не такими уж и маленькими.

— Я тогда машину возьму? Съезжу, чтобы переодеться.

— Да, разумеется.

Кадровичка искоса глянула на Тамару, и та поняла, что вопросы предназначались для нее. Знай, мол, что шеф уже прихвачен, и не смей раскатывать губу. Панкратова молча уставилась в блокнот. Разбирайтесь-де со своими романами сами. Она в эти игры не играет.

— Но ты вот что, Ира! — со вновь появившимися визгливыми нотками окликнул шеф Колоскову, которая уже докачала бедрами почти до самой двери. — Вечер вечером, но ты давай не расслабляйся. У тебя там работы навалом!

Плавно шагавшая женщина аж запнулась от окрика. Она встревоженно обернулась, мельком, почему-то опять с неприязнью мазнула взглядом по Тамаре и обиженно протянула:

— Разве я?.. Неужели вы мне?

— Ладно-ладно. Не мекать надо, а чтобы сегодня все свои хвосты за ту неделю подтянула! И чего ты встала? Давай!

Надежда оказалась права: Воротников совершенно не считался с самолюбием своих подчиненных. К тому же он из тех женатых бабников, которые не стесняются крутить романы на глазах у сослуживцев. Что ж, Панкратовой не до жиру… За неимением гербовой приходится писать на простой… В чужой монастырь… И так далее.

Она невольно вспомнила Олега Гаврилова и почувствовала, как, несмотря на прошедшие годы, по затылку и шее прошла жаркая волна.

Вот в чем дело.

Воротников характером очень похож на того, кто ею пренебрег. И, судя по повадкам, он так же влюблен в работу и такая же эгоистичная сволочь.

Олег Гаврилов — лучший в жизни Панкратовой начальник, предшественник Глебского в «Снабсбыте» — был азартен, страстен и неумерен во всем. Она попала под власть его энергетики в первые же минуты знакомства. Представленный директором коллективу отдела Гаврилов, жгучий курчавый брюнет с огромными карими глазами и стройным треугольным торсом, заворожил ее сразу.

Тамару в качестве объекта притязания Гаврилов заметил только после трех лет совместной работы. Постепенно служение делу, которому ее учил Олег, переродилось в служение ему самому. Это казалось счастье — поддаться магнетизму того, кто делает из тебя думающую и глубокую личность. С мужем у Панкратовой в то время уже все кончилось, и она довольствовалась тем, что могла помогать Олегу. Так было до тех пор, пока в их отдел не перевели Некрасову. Тогда у нее было еще только трое детей, но и ими она козыряла вовсю. Гаврилов откровенно смеялся над вынужденной вежливостью коллег:

— Ничего, ребята. В каждом коллективе должны быть иждивенцы. Им же тоже есть надо!

Как и все остальное в нем, такое великодушие нравилось Тамаре, пока она не заметила, что Некрасовой было мало снисходительности начальника. Она явно решила затащить его в постель.

А потом вдруг выяснилось, что Олег Викторович Гаврилов, пока она тянула за него работу, не только написал умопомрачительную докторскую диссертацию, но и прославился как исключительно одаренный управленец и что его упрашивают возглавить целую отрасль. И он ушел, пообещав, что заберет ее к себе на новое место при первой же возможности.

Почти год она, разрываясь между отчаянием и надеждой, жила одними молитвами о его телефонном звонке. Готова была выть от тоски. Потом она на два года впала в спячку. Жила, как робот, тихо радуясь концу дня и возможности лечь в постель, чтобы погрузиться в сон о прошлом. Ибо когда в ее жизни не стало Гаврилова, не стало и будущего.

Зато у него, знала Панкратова, все замечательно. Сейчас он владеет огромной многопрофильной фирмой, имеющей отделения и филиалы не только в столицах СНГ, но и во многих крупнейших городах мира. В журналах о раутах богачей часто публикуются его фото с молоденькими фотомоделями. Он то и дело дает интервью о том, как надо управлять страной и кто нужен на том или ином посту. В общем, Гаврилов «раскрутился»…

Тамара Владиславовна старалась не думать об этом. Было больно, словно из ее души сделали нечто разовое. Как бумажный стаканчик. Выпил и выбросил. Поэтому, как ни худо ей пришлось в «Снабсбыте» и после увольнения оттуда, но она скорее бы удавилась, чем попросила Гаврилова о помощи.

Теперь Тамара Владиславовна почти с жалостью смотрела вслед повиливающей бедрами кадровичке «Аметиста». Зря Ирина Павловна строит планы. Ее шеф-холерик вряд ли способен относиться всерьез к покладистым женщинам. «Тоже спортсмен, наверное!» — с привычным презрением подумала Панкратова, переводя глаза на задумчиво потупившегося Воротникова. Из тех, кто хватает женщин, как призы на скачках. А потом забывает о них, как о кубках, покрывающихся пылью.

«Это мужской мир, рыбка», — вспомнила она слова Кузнецовой.

Валерий Захарович, почувствовав взгляд странно выглядящей претендентки на должность референта, поднял тяжелые от усталости веки. Злой блеск из его зрачков совсем ушел, и сейчас золотисто-рыжие ободки светились теплом.

— Вы… Татьяна?

— Тамара Владиславовна, — сухо напомнила она.

Неужели так сложно запомнить имя-отчество человека, которого ты решил взять на работу? Или записал бы себе, коль уж вернул ее документы кадровичке для оформления. Впрочем, для этого грубияна, похоже, чужое имя или самолюбие — пустой звук.

— Извините. Цифры и факты я помню хорошо, — заверил ее Воротников. — Но на имена у меня склероз. Вот почему я так завишу от секретарей. А у них какая-то мания! Делают опечатки именно в именах и фамилиях клиентов. Которые этого не переваривают.

«Да. И не только они!» — мысленно не без ехидства дополнила Панкратова, но смотрела она при этом на своего нового руководителя бесстрастно. Она все свободнее чувствовала себя под толстым слоем грима в бесформенной, уродующей ее одежде.

— Так вот, Тамара… Владиславовна. Вы у меня уже седьмая за последние четыре месяца. Устал, честно скажу. Одна, кроме как задницей крутить, ничего не умела. Другая обзавелась кучей детей, которые постоянно болели. Третья оказалась заурядной вруньей. Спрашиваю: послала письмо? «Послала!» А потом оказывается, что либо забыла отправить, либо вообще даже не набирала. И у всех вместо работы — объяснения, почему не успела да почему сделала кое-как… Вы что-то хотите сказать?

— Не знаю, уместно ли? — Панкратова пожала плечами.

Она была готова выслушивать что угодно. Отрицательные отзывы шефа о ее предшественницах — ей наука. Но поддакивать всему подряд пока не собиралась. Раз он предпочитает начинать сотрудничество с места в карьер, она тоже не собирается выжидать.

— Если будет неуместно, я так и скажу, — заверил Воротников. — Ну и что же вам не понравилось в моих словах?

— По науке, восемьдесят процентов путаницы в работе подчиненных происходят из-за путаницы в распоряжениях их начальников. — Тамара Владиславовна говорила дерзости, но ее скрипучий голос и бесполая внешность делали обидное обезличенным.

— Да? Вы и у меня такое заметили?

— Вы сейчас сказали Ирине Павловне: подготовить приказ обо мне. Но не уточнили, когда он должен быть готов. И кто должен принести его вам на подпись. Она сама? Или уже я?

— Допустим. Ну и что?

— Здесь уже заложена возможность путаницы. Если я сочту это ее делом, а она — моим.

— Резо-он-но, — протянул Валерий Захарович, с удивлением глядя на новенькую. — Я буду вам благодарен, если вы и впредь станете говорить мне о таких вещах. С глазу на глаз, разумеется.

Он хохотнул, сумев оставить последнее слово за собой, и, достав сигареты, уважительно улыбнулся:

— Хорошо. Значит, виноваты не те, с кем я не сработался, а я сам? Допускаю. Но факт остается фактом: по природе женщины — лучшие работники, чем мужики. А если сотрудничество не налаживается, причина в том человеке, который умнее. Так?

Тамара изумленно поправила очки. Услышав: «по природе женщины…» — она ожидала банального продолжения о кромешной бабской никчемности. Поэтому сказанное Воротниковым ее удивило. Тем более что его голос звучал без издевки. Валерий Захарович заметил ее реакцию и кивнул:

— Большинство моих сотрудниц просто не верят в свой интеллект. А того, во что ты не веришь, у тебя нет. Согласны? Плюс пресловутая перегрузка домашними делами. Поэтому многие из них и махнули рукой на свою квалификацию и карьеру.

Слышать подобное от мужика, который только что на ее глазах хамил направо и налево, довел до слез секретаршу и вогнал в краску кадровичку, было странновато. И Панкратова высказалась прежде, чем успела вспомнить правило о чужом монастыре:

— Если вы и вправду так считаете, то вам удивительно хорошо удается это маскировать! Может быть, это и мешает им поверить в себя?

Она увидела, что его глаза сузились, и испугалась, что переборщила. Чем точнее правда, тем болезненнее.

— Послушайте, — почти прошипел Воротников, но, вспомнив о чем-то, прикусил нижнюю губу. — Допустим, я что-то неправильно сделал. Или это показалось вам неправильным. В конце концов, именно для компенсации своих недостатков я вас и нанимаю. Резонно? Если уж вы умнее, то не тиражируйте мои ошибки. Или то, что вам ими кажется. Не провоцируйте споров на ровном месте.

Тамаре Владиславовне, осознавшей долю правоты в его словах, сделалось неловко. Ее сюда берут не для того, чтобы раздражать начальника. Но Воротников поразительно напоминал Гаврилова. Тот тоже любил поговорить о преимуществах женщин в качестве работников.

Воротников вновь заговорил бархатисто:

— Сейчас вам нужно пообщаться с Людмилой. Секретарем. Разберитесь, как мы тут работаем. Через пару часов я разгребусь, и мы побеседуем. Понятно?

Следуя привычке повторять распоряжение, дабы не попасть впросак, если что-то не уловила, она перефразировала:

— Выясняю структуру фирмы, первоочередные и недоделанные дела секретаря, а через два часа — к вам?

Он кивнул, и Тамара Владиславовна почувствовала облегчение от того, что ее работа с Воротниковым не прекратилось, еще не начавшись. Зря она показывала характер. Ей нужны его деньги, а ему — ее способность терпеть его капризы. Остается надеяться, что обмен будет эквивалентен.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Когда задастенькая Людмила и прямоугольная Панкратова вышли, Воротников задумался о новой сотруднице.

Безусловно умна, быстро схватывает суть и довольно опытна по части организации личной работы. Уже хорошо: не придется учить прописным вещам. Но не слишком ли дерзит? С одной стороны, это обнадеживает. Поддакивающих ему и так хватает. Потому и буксует его фирма в последнее время. Нужна инициатива, а она возможна только у того, кто имеет свое мнение. С другой стороны, желание спорить по поводу и без — само по себе не бог весть какое достоинство. Впрочем, ему все равно деваться некуда. Без надежного референта работу не наладишь, а иного пути, как пробовать претенденток в деле, он для себя не нашел.

Новенькая хотя бы придерживается в своих возражениях внятных резонов. Выучка в ней чувствуется, а в остальном можно и обломать.

Когда Валерий Захарович покончил с первоочередными на сегодня звонками, устал и захотел отвлечься, он попытался чуть-чуть разобрать завал на своем столе. Сортируя бумажки, опять наткнулся на справку о Панкратовой.

Было в этой нескладной женщине некое своеобразие, заставившее его еще раз вчитаться в ответы, четко написанные в графах анкеты. Окончила пединститут с отличием, но сумела, хватило ума ни дня не проработать в школе. Сразу после института нашла работу в Главснабе, учась заочно. Получила еще один красный диплом — по специальности «управление производственным предприятием». Но и на этом не успокоилась, а прошла еще четыре курса операторов персональных компьютеров. Всякий раз изучала новые программы, едва они появлялись на российском рынке.

В свои сорок четыре года Воротников уже от многого устал.

Принадлежа к людям, у которых работа — первое и главное в жизни, Воротников немало сил потратил, чтобы найти женщину, которая бы и по душе пришлась, и в работе была надежным соратником. Однако с годами убедился: женщин, способных полноценно соучаствовать в его делах, гораздо меньше, чем желающих делить постель и кошелек. Когда решил, что соответствующих его мечте вообще нет в природе, то поддался минутной слабости. Сделал предложение своей очередной любовнице, которая была ничуть не лучше других. Но к его увлеченности работой она относилась, как другие — к желанию мужей гульнуть на стороне.

И теперь Воротникову досаждало постоянное нытье супруги о том, что он уделяет ей мало внимания. Можно подумать, женившись, он подписал контракт на работу при ней нянькой и сопровождающим. Бог с ней, с ее любовью бестолково тратить деньги. Но постоянное недовольство им матери его ребенка сидело в душе занозой. Из-за которой идти домой, к новым упрекам и недовольным гримасам, просто не хотелось.

Зато сейчас он эту проблему решил. Кабинет был разделен на две части, и в дальней от входа ему оборудовали комнату отдыха. Мини-квартирку со всем необходимым.

Очевидная бесполость новенькой очень его устраивала. Знал по опыту: женщины, которым не повезло с внешностью, часто отличные работницы. У таких дело меньше зависит от душевных треволнений.

Как все руководители-самоучки, которые взлетели на волне «всеобщего хапка», когда полученный за взятку льготный кредит позволял быстро и без особых трудов развернуться, Воротников управлял своей фирмой, довольствуясь здравым смыслом. О психологии и грамотной организации управления он знал лишь понаслышке, из прочитанных на бегу учебников, переведенных с английского. А о научной организации собственного труда вообще понятия не имел. В нем еще сильны были иллюзии: если хватило одного здравого смысла, чтобы раскрутить дело, то его хватит и на то, чтобы довести бизнес до ума и сохранить.

Вот только бы найти надежных помощников, которые ходят на работу ради самой работы.

— Валерий Захарович, — раздался из селектора голос новенькой, — вы назначали мне это время для беседы. Это в силе?

— A-а. — Он посмотрел на часы. На кой нужно носить хронометр с будильником, если забываешь его заводить? — Конечно. Заходите.

Панкратова положила перед ним четыре листа бумаги, на которых были отпечатаны таблицы.

— Мы с Людмилой систематизировали ваши поручения. Здесь, — сказала она, показывая шариковой ручкой на первый лист, — то, что уже сделано. Вторая таблица — то, что делается. Рассортировано все по датам поручения и времени, которое необходимо на работу. В последней колонке — инициалы ответственного. Третья таблица — то, что пока мне непонятно: зачем это нужно? Четвертая — то, что вызвало сомнение: нужно ли это сейчас? Не устарело ли?

Воротников рассматривал таблицы со смесью любопытства и неудовольствия. Это было именно то, что ему, тонувшему в суете, тратящему массу времени на второстепенное, требовалось позарез. Но в изложении Панкратовой все выглядело слишком просто. И он невольно почувствовал себя круглым болваном, который сам не догадался сделать такие сводки. К тому же, со свойственным ему умением быстро схватывать суть, он заметил строчку «итого», суммирующую необходимое для выполнения его поручений рабочее время. Цифра показывала, что он завалил Людмилу работой до конца будущего года. Неудивительно, что та не успевает.

Слегка покраснев, Валерий Захарович вгляделся в глаза новенькой. Не обнаружив за стеклами кургузых очков насмешки, он вздохнул:

— Умничка. А это что за колонки? — Он постучал желтым от табака ногтем по краю листка и поднял взгляд на Панкратову.

Она села справа от него. В то кресло, которое обычно занимала Ирина. Но если у той юбка в нем почему-то всегда сползала на бедра и колени вызывающе торчали, то у новенькой ног словно не было вовсе. Голова и руки, торчащие из задрапированной блеклой материей тумбочки.

— Это для сортировки по важности и спешности, — объяснила Тамара Владиславовна. — Чтобы ориентироваться в приоритетах.

— Умничка, — повторил Воротников. — Я убеждаюсь, что вы — тот человек, который мне нужен. Скажите Колосковой, пусть она проведет вас по отделам, познакомит с сотрудниками. Согласуйте с ними ваши соображения. А потом, вечером, сверим их оценки с тем, как я сам это, так сказать, проградуирую. Ясно?

— Сделать приказ о себе, — прочитала Тамара Владиславовна свою скоропись, — познакомиться с сотрудниками. Выяснить, как они сами градуируют задачи и проблемы. Потом — в пять часов? — согласовать с вами план работы до конца недели и распределение дел по срочности-важности. Так?

— Именно, — подтвердил Воротников, стараясь, чтобы его слова прозвучали снисходительно.

Эта женщина вела себя непривычно четко и самостоятельно. А он, хоть и говорил направо и налево, что именно этого жаждет от своих сотрудников, оказался к подобному не готов. На самом деле уверенность других в себе он нередко воспринимал как вызов. Особенно если человек, как Панкратова, демонстрировал организованность, которой ему самому не хватало.

— Только не в пять, а в полшестого, — недовольно буркнул Валерий Захарович, чтобы окончательное решение осталось за ним.

Когда за Панкратовой закрылась дверь, он еще раз отыскал в своем бумажном завале ее резюме и на прямом телефоне набрал приписанный секьюрити на полях номер ее бывшего начальника — Глебского. На месте того не оказалось.

Сначала Воротников хотел устроить Ирине разнос за то, что она ничего толком не выяснила о новенькой, и заставить ее отыскать-таки этого типа, Глебского. Но потом, прикинув, сколько на это уйдет ее времени и его нервов, решил все сделать сам. Используя базу данных в своем компьютере, он за две минуты выяснил телефон отдела, в котором когда-то работала Панкратова. Милый и радушный голос сотрудницы с запоминающейся фамилией Некрасова охотно продиктовал ему личный мобильный бывшего шефа новенькой.

— Василий Константинович, не могли бы вы рассказать о вашей бывшей сотруднице? О Панкратовой.

— М-м? Ну что я могу сказать? — Глебский замялся. — Тамара Владиславовна — обычная женщина. В меру забывчивая, ленивая и бестолковая. Знаете, как у них: то не успела, это перепутала. Таких полно. К тому же увлекается амурами на работе.

То, насколько услышанное не совпало с тем, что он сам знал, поразило Воротникова.

— Вы говорите о Панкратовой Тамаре Владиславовне?

— Да, именно о ней. А что вас удивляет? Она, как водится, умеет пустить пыль в глаза! Первые несколько дней.

— Почему же в этом случае вы от нее, так сказать, раньше не избавились? Сколько она у вас проработала, больше десяти лет? И в ее трудовой полно благодарностей.

— Понимаете… Это останется между нами?

— Безусловно, Василий Константинович.

— Ну, понимаете, она неплохо умеет произвести впечатление. Но слишком тщеславна. Не умеет вести себя в коллективе.

— Например?

— Ну-у, например, втянула моего предшественника в близкие отношения. И стала вести себя так, будто она — местная королева. Пошли сплетни. Из-за этого мужик был вынужден уйти. Когда она поняла, что со мной у нее это не получится — я, знаете ли, работу с личным не путаю, — принялась капризничать. Будто она одна умная, а все остальные дурачки. Так ведет себя, словно все держится на ней одной! Своевольничала. В итоге несколько перспективных вроде бы сделок вышли нам боком. Есть мнение, что она даже… Короче, делилась информацией с конкурентами. Но она очень хорошо умеет цепляться за место и ловко козыряет болезнью своего ребенка. Вот мы и маялись, пока не организовали сокращение.

— Вот оно что. — Воротников внимательно слушал мямлившего Глебского.

Он сверял его отзыв со своими собственными впечатлениями. Да, чувствуется в этой Панкратовой желание настоять на своем. Но он-то уже увидел, что ее амбиции основаны на профессионализме. Могло это все быть показухой? Вряд ли. Человек, который может работать, работать любит. Но если ее бывший шеф прав хотя бы наполовину, то Воротников уже влип. Если бы он все это услышал раньше, до общения с Панкратовой, то даже и связываться бы с ней не стал.

— Но вообще-то она работать умеет?

— Откуда? Одинокая баба с ребенком ищет мужа. Только об этом и думает. Едва придет на работу, как уже ждет окончания дня. Знаете, мне уже звонили из нескольких фирм, где она оставила после себя не лучшие воспоминания. Хотите, дам вам их координаты?

— Да. Буду вам очень благодарен. — Валерий Захарович записал номера телефонов, имена и несколько мгновений задумчиво на них смотрел. — Хорошо, я понял. Спасибо, Василий Константинович. Если что — рад буду помочь. Запишите мой номер…

Повесив трубку, Валерий Захарович нахмурился. Странно: эдакой колоде и удалось так охмурить начальника, что он решился на аморалку? Хотя это когда еще было. Он посмотрел в резюме. Сейчас ей 34. Тогда, значит, было около двадцати девяти. Да, иная за год-два способна растерять привлекательность. Бабий век короток. Недаром он сам предпочитал тех, кто не перевалил за тридцатник. Впрочем, это все лирика. Дыма без огня не бывает, и самое лучшее — поскорее от новенькой избавиться. Легче тратить по полдня на разжевывание того, что она схватывает за минуту, чем потом таскаться по судам или подставляться конкурентам. Но Воротников был слишком самолюбив, чтобы вдруг переменить уже оглашенное решение. Сейчас-то Панкратова явно никого уже не соблазнит. К тому же, если она такая интриганка, может, они не поладят с Колосковой? А если новенькая поможет ему избавиться от слишком настырной любовницы, то за одно это ее можно потерпеть пару месяцев.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Если слишком часто и слишком серьезно задумываться, то можно и свихнуться. Вот и Надежде Кузнецовой изредка казалось, что она то ли сбрендила, то ли живет в каком-то особом мире, принципиально отличающемся от мира, в котором обитает большинство ее знакомых. В их мире, например, в ходу поговорка: «Ни одно доброе дело не остается безнаказанным!»

Именно так, категорично: «ни одно» и «безнаказанным». Личный же опыт Нади этого не подтверждал. Напротив. Все хорошее, что ей доводилось сделать другим, рано или поздно оборачивалось пользой и для нее самой. Причем — обязательно.

Взять хотя бы ее работу — страхование. Каждый день в среднем она помогала обезопасить жизнь трем-четырем семьям. Конечно, такие кардинальные случаи, как с Ряжковым, редки. Обычно оформленный ею полис сам по себе защищал лишь от финансовых потерь при несчастьях. Но разве этого мало? Разве не добро любому — уверенность, что твои близкие защищены от нищеты? Добро. Чуть позже она получала благодарность в виде комиссионных. Но это не все. Кузнецова не раз убеждалась: где-то есть некие весы. Скопившись, ее забота о других возвращалась к ней дождем удач или попросту везением. Как же тут верить в «наказуемость» доброты?

Надежда и не верила. Ее и не наказывало.

Но, слыша, с какой убежденностью другие говорят о кошмарности их бытия, видя, как убедительно политики и журналисты твердят по телевизору о бесспорной тяжести «нашего времени», Кузнецова в глубине души начинала сомневаться в собственном умственном здоровье. Не могут же все вокруг быть не правы? Разве только она видит, что с утра ласково светит солнышко? Или не понимают, как им повезло и как опасно хаять это свое везение? Уныние — один из семи смертных грехов. Причем, как и все прочие грехи, он сам же за себя и карает. Но тогда выходило, что все ноющие — идиоты, а она одна умная. А этого быть не могло. С детства внушено: большинство — умнее. Получалось, надо считать, что вокруг умные люди ходят с постными физиономиями, а она, дура, улыбается, радуясь возможности жить. Тоже сомнительно.

Мелькало предположение, что остальные попросту врут. Греют руки или уходят от наказания, оправдываясь трудными временами. Может, есть непонятная ей мудрость в том, чтобы начинать каждый Божий день с недовольного брюзжания. Может, так легче пихаться в метро и пережить, если у других есть нечто тебе недоступное? Должен же быть хоть какой-то смысл в отвращении к жизни, в страхе делать добро. И она должна его понять. Ведь идти против большинства — тоже грех. Гордыней именуемый. Но соглашаться с окружающими, не веря в то, с чем соглашаешься, — противно. Спорить? Глупо: она не проповедник, никто ее на это не уполномочивал. Смириться, делая вид, что с окружающими все в порядке? Но фальшь при ее натуре — пытка.

Неизвестно, куда бы такие раздраи Кузнецову завели, но ей повезло познакомиться с Апээном. Тогда он еще назывался психологом. Она то рвалась говорить с ним каждый день часами, то бросала ходить к нему вовсе, а потом опять появлялась, влекомая инстинктом познания себя.

Однажды старикан встретил ее хитрющей ухмылкой:

— Садись к телевизору, девочка. Сейчас кино покажу. И если уж оно твою душу не успокоит, то тогда забудь ты меня, ради бога.

Ультиматум не слишком вдохновлял, но спорить не осмелилась. Фильм был документальный, черно-белый, снятый скрытой камерой, из тех, которыми в СССР учили очень узкий круг людей управлять широкими массами.

Сначала экспериментаторы объяснили семерым студентам:

— Сейчас мы вернем вас в коридор, а потом позовем и опять поставим перед вами вот эти две пирамидки. Видите: одна из них явно белая, а другая — черная. Но на вопрос: «Какого цвета пирамидки?» — вам надо отвечать, что они обе — черные. Все ясно?

Ясно ничего не было, но кто ж из самоуверенных молодых в этом признается. Выпустили семерых проинструктированных в коридор, перемешали там с толпой сверстников, но назад пригласили уже восьмерых. Посадили полукругом. Восьмого, который о договоренности ничего не знал, поместили последним.

Ставят перед ребятами на столик две пирамидки, белую и черную. Спрашивают, какого они цвета.

Первый с явным удивлением — тоже, мол, нашли о чем спрашивать — говорит: «Обе черные, конечно!»

Камера в это время крупно показала восьмого — у того, как услышал ответ, ухмылочка: «Бывают же идиоты на белом свете!»

Спрашивают второго: «А вы как думаете: какого цвета эти пирамидки?»

Тот эдак небрежно: «Черные они, черные».

Восьмой огляделся с улыбкой, приглашая других посмеяться над явным бредом, но те сидели и слушали с полной серьезностью.

Третий ответил неуверенно: «На мой взгляд, они обе — черные».

У восьмого тут и челюсть отвисла: «Куда это я попал?»

Четвертый — резко: «Конечно, черные! Никаких сомнений».

Восьмой помотал головой, словно стараясь проснуться.

Пятый — лениво, чуть ли не зевая: «Да черные они, черные…»

Восьмой обмяк.

Шестой отрапортовал по-военному: «Черные! Обе!»

Восьмой протер глаза и внимательно присмотрелся к пирамидкам.

Седьмой был вдумчив: «Безусловно, эти пирамидки — черные». Восьмой сглотнул, вспотел и, когда его спросили, кивнул: «Пирамидки… черные…»

«Обе?» — спросили у него доброжелательно.

«Да, — подтвердил он уже уверенно. — Обе!»

Вот с тех пор, после этого фильма, и воцарился в душе Кузнецовой относительный покой: и она не сумасшедшая, и другие не идиоты. Просто на белом свете много людей, которые видят то, что им говорят. Не считая тех зрячих, которые поддакивают из лени или трусости. Называется это конформизм. Разновидность гипноза.

Хватает и тех, кто его умело использует.

А Надежде повезло. Она видит то, что видит.

Убедившись, что для многих понять мир — тяжкий труд, Надежда отныне нередко предпочитала промолчать. Но иногда, если долго жила одна, без любимого или накатывал очередной «красный день» в ее женском календаре, срывалась. Вот и в тот день, когда сна всенародно обвинила отсутствовавшую Зину Рыкалову в краже своего пейджера, совпали сразу оба фактора: больше месяца отсутствовал ее ненаглядный Олег Комаров да еще на нее «накатило». Что не оправдывало, но, по крайней мере, объясняло. Вот почему она потом радовалась, что Зина Мицупися ее явно избегает, упорно не показываясь в офисе, если там Надежда. Это избавляло от неприятного разговора и давало время подумать. Думать было о чем.

Каким образом Зина причастна к несчастьям Панкратовой?

Не верила Надежда в случайность совпадений. Но она, опять-таки в отличие от многих, спрашивала при этом себя: не «почему?» — этот вопрос обращен в прошлое, а оно слишком сложно да и минуло уже. Надежда предпочитала стараться понять: зачем? Этот вопрос полезнее, потому что обращен в будущее. Зачем кому-то делать то-то и то-то? И зачем это ниспослано ей, Кузнецовой, — что она должна понять?

Но никак у нее не получалось догадаться, зачем Зине или кому-то еще сживать со свету именно Панкратову. И что еще могут сделать плохого ее настрадавшейся подруге? Пока она этого не понимала, она боялась что-либо предпринять в отношении прохиндейки Мицуписи.

Ответ, как водится, если хватает выдержки дождаться, пришел сам. И оказался неожиданным.

Сначала вернулся из командировки Олег Комаров.

Появился он рано утром. Перед этим позвонил из аэропорта, что через пару часов будет, а потом позвонил и в дверь. Он всегда предупреждал о своем приезде за несколько часов и никогда не брал, уезжая, ключей от ее квартиры. Сперва ее это обижало. Казалось, что так он демонстрирует ей что-то. Будто ставит на место. Потом она привыкла. А потом поняла: у него есть свои счастливые приметы, и пока они помогают им быть вместе, надо и ей их соблюдать.

Олег опять вернулся раненый. Только не с палочкой, как полгода назад, а с рукой на перевязи. Оказалось, что у него дыра в плече. На вопрос Надежды он, как обычно, отшутился:

— Пчелка укусила, лапонька. Вот аккурат там, где кончился бронежилет, она и цапнула, подлая.

Кузнецова смотрела на него, не зная, плакать ей или радоваться. На всякий случай поплакала, но — с радостным облегчением. Ведь живой вернулся. И — к ней.

Олег не мешал ей плакать, просто стоял прижавшись. Вихрастая его макушка, которая едва доставала ей до плеча, пахла его теплом и военным госпиталем.

Куда он ездил и зачем, Олег, как обычно, говорил скупо. Опять сослался на то, что, охраняя других, приходится подставлять себя. Работа такая. И у нее хватило терпения не приставать к нему с вопросом о том, стоят ли те деньги, которые он за эту работу получает, такого риска. «Пчелка»-то могла ведь угодить и в другое место, не прикрытое бронежилетом. Например, в этот любимый ею высокий, умный лоб. Знать об этом было страшно, но говорить — рискованно. Мужчина, если он мужчина, а не недоразумение в штанах, всегда кому-то или чему-то служит. И коль ты любишь его, приходится любить и его службу. Даже если он служит только одному своему таланту. Даже если и не понимаешь, чему он служит.

Предыдущая подруга Комарова, о которой он сам говорить не хотел, но которую Кузнецова «вычислила» по некоторым его привычкам и к слову рассказанным случаям, этого не понимала. И стала бывшей подругой. Наде не хотелось повторять ее ошибку. Ибо талант охранника у Олега был для нее очевиден, и она понимала: требовать, чтобы он концентрировался на ней одной, все равно что лишать скрипача сцены.

Но про себя она все равно мечтала, чтобы однажды Олегу надоели его служба, связанный с нею риск и расставания с Надеждой. А клин клином вышибают. Поэтому она осторожно, чтобы не потревожить рану, обняла его, поцеловала и, сунув руку туда, куда ей давно хотелось ее запустить, спросила:

— Значит, рыбка, все это — пустые хлопоты?

— Отчего же — пустые?

— Но ведь тебе, наверное, будет больно!

Если ему и было больно, виду он не подал.

Когда жар нетерпения спал, когда они слегка утолили голод друг по другу и она суетилась на кухне, чтобы накрыть мало-мальски приличный стол, Олег, всегда тонко чувствовавший ее настроение, встал, прислонившись к косяку, у нее за спиной и спросил:

— У тебя неприятности?

— Да нет. Скорее — непонятности, — ответила Надежда, не оборачиваясь.

Она ничего не запасала специально к его приезду. Такова была ее примета. Она боялась сглазить, израсходовав на пустяки энергию молчаливого ожидания, которая помогала ему вернуться. Зато сейчас ей приходилось ломать голову, как из имеющегося в холодильнике слепить нечто, соответствующее празднику. Поэтому и Олегу ответила небрежно. В этот миг все тяготившее ее без него и в самом деле виделось ерундой. Он вернулся, он живой, что еще?

— Расскажи мне про эти непонятности, — попросил Олег, подсаживаясь к столу и отставляя подальше от себя пепельницу с дымящейся сигаретой. Она не пилила его за рискованную работу, а он ее — за вредную привычку. Паритет.

— …Очень удачно получилось, — выслушав Надежду, сказал Олег. — Мне сейчас положен отпуск, и я могу вам помочь.

— Вам?

— Тебе с Тамарой.

— А что ты хочешь делать? — с некоторой опаской спросила Надежда. Мужчины, даже любимые, бывают неуклюжи. Да еще «пчелки».

— Вникну в обстановку. Похожу, посмотрю. Поговорю кое с кем. Если что-то обнаружу, то непременно посоветуюсь с тобой. Если успею.

Но первой обнаружила «что-то» сама Надежда.

Лариса Сергеевна Федоровская — из тех невзрачных и тихих женщин, которые словно рождены для того, чтобы носить немаркие мышиные пальто, фетровые боты и в вечных заботах о семье и доме работать за гроши, но зато спустя рукава. Так примерно и шла жизнь, которая ее вполне устраивала. Потому что никакой другой она для себя и вообразить не могла.

Потом начались трудные времена.

Вернее, их объявили трудными, и Лариса Сергеевна этому объявлению поверила. Да и как было не поверить, если зарплату на ее швейной фабрике выдавать перестали, цены задрали, начальство обзавелось иномарками, чтобы в загородные особняки на уикенды ездить. Несколько лет Федоровская вместе со всем своим семейством — мужем и двумя дочками — жила тягостно. А потом она познакомилась с Надеждой Кузнецовой.

Встретились они благодаря одному из немногих светлых пятен во мраке трудного времени: сериалу о рабыне Изауре. Для многих женщин России свобода началась с этой самой рабыни. Уж очень интересно о ее любви рассказывалось. Не так, как в советском кино: либо — любовь, либо — жизнь. У них на фазенде все вместе получалось. Жизнь с любовью, а любовь вроде бы даже и жизнь счастливей делала. В южном полушарии все наоборот.

Хотя, с другой стороны, можно сказать, что Ларисино знакомство с Надеждой состоялось благодаря футболу. Муж Федоровской очень уважал матчи. Приключилось совпадение: тут — ключевой момент, неясно, как в новой серии судьба Изауры сложится, а там, как назло, — футбол. Федоровская пошла к соседке. У нее был свой, черно-белый телик на кухне. И когда ее мужик смотрел футбол в гостиной по цветному, на кухне удавалось посмотреть про любовь. Хоть посмотреть. Хоть черно-белую.

У соседки в гостях была знакомая — женщина крупная, и сразу видно, что не из простых: в наряде дорогом и при золоте с камешками драгоценными. У самой-то Федоровской из драгоценностей одно обручальное кольцо. Красного золота пятьсот какой-то пробы. Сидела себе Кузнецова тихо, тоже смотрела серию и переживала. Внимание к себе она привлекла, когда муж соседки зашел в перерыве матча на кухню, чтобы взять из холодильника пивка. Он взглянул на экран и эдак небрежно бросил:

— И как вы только можете эту глупость смотреть?!

— А у нас на футбол мозгов не хватает, — жалобно объяснила Кузнецова. — Ведь это занятие на третьем месте по интеллекту.

— На третьем? — удивился муж хозяйки, замерев с запотевшей бутылкой в руке. Был он у нее мужчиной интеллигентным, работал в книжном издательстве и редактировал книжки с полуголыми окровавленными красотками на обложках.

— Ну да. После перетягивания каната, — расшифровала шикарная гостья. — Какой же умище надо, чтобы вовремя «го-о-ол!» крикнуть?!

Муж хозяйки, не находя, что ответить, стоял с полуоткрытым ртом, и женщины невольно засмеялись. Он фыркнул и ушел, а Федоровская спросила:

— А на первом месте что?

— На первом? Хрен его знает. Гири, наверное.

Так они познакомились. Выяснилось, что Надежда — страховой агент. И пришла она не просто так, а чтобы объяснить хозяйке про правила страхования детей на случай несчастья с родителями. Условия были интересные, и Лариса Сергеевна вслух пожалела, что у нее нет денег, чтобы тоже о своих дочках позаботиться. Вырвалось. Тут же стало неловко, что мешает людям своими сложностями, и от смущения, как полагается, посетовала на трудные времена. Но Кузнецова на это почему-то рассердилась:

— Да какие они трудные! А какие — легкие? Раньше, что ли, легче было? Проще — может быть. Но — легче? Ерунда. Стараемся своих алкашей оправдать. Воруют — не виноваты: времена такие. Учителей без зарплаты держат — времена такие. Вот времена и «такие», а как им другими стать?

Она много еще чего про это говорила, и Лариса Сергеевна внимательно слушала, потому что футбол пока шел, а когда он идет, муж есть не требует. Но когда Надежда выдохлась, она спросила:

— Но раньше-то я могла бы такую страховку получить? Могла б. А сейчас — нет. Вот и времена.

— Глупости. Хотите, я вам помогу? Но не просто так.

— Понятно, что не просто. Только чего я могу?

— Выберите из своих знакомых десять женщин, которые думают о будущем. И устройте мне с ними встречи. Комиссионные — пополам. Если не хватит, то я из своих вашу страховку оплачу, договорились?

Так и сделали. Причем Кузнецова хитро дело повела. В десятый раз про ту страховку уже сама Федоровская доложила. Удачно. Так она и стала страховым агентом, за что не уставала благодарить Надежду. Добро Лариса Сергеевна не забывала. И когда Зина Мицупися начала у Кузнецовой клиентов перехватывать, она за наглой девкой стала внимательно приглядывать. Специально иной раз в «общей» задерживалась. На тихую да незаметную, так и не научившуюся ярко одеваться Федоровскую не обращали внимания. Сливалась она с обстановкой. Вот и удалось ей засечь два факта.

Первым было то, что Зина Мицупися перед кем-то по телефону оправдывалась:

— …А что я-то могу поделать, если они меня не слушают и все равно к этой Кузнечихе прутся? Я уж и про то, что фирма у нас гнилая, говорю, и что пирамида тут, и прочее, а они все равно только ее слушают! Когда я в «Мицубиси» работала и про «Сони» пенку гнала, то люди реагировали. А тут как глухие бестолочи… Пробовала и это. Но у нее столько клиентуры, что она, наверно, не замечает, что кто-то в осадке. Или назло игнорирует. Я уж замучилась… Ничего с пейджером. Что я могу, если она его в сейфе держит? У начальника участка. Нет, та со мной и говорить не захочет. Они с Кузнечихой два сапога пара… Кто-то может, наверное. Не знаю кто. Начальник безопасности? Есть. Да, я его знаю. Ничего дядька. Хорошо, я попробую. Только вы тогда мне прибавьте. Это же новая работа, да? Мы об этом не договаривались. Надо доплатить. Раз переход к вам откладывается. И потом, я тут все время с вашими делами, страховки забросила, а жить на что?

Несколько дней Кузнецова, устраивая дела Панкратовой и наверстывая упущенную зарплату, в офисе почти не появлялась. Так что Лариса Сергеевна не находила момента, чтобы доложить ей о странном разговоре. Но когда она увидела, как Зина Мицупися в коридоре на административном этаже пересмеивается с начальником службы безопасности фирмы Кирей-гэбэшником, то тут уж она встревожилась не на шутку. Киря был отъявленным бабником и за-ради удовольствия мог любую поганку учинить.

Федоровская вызвонила Надежду и заставила ее прийти в офис, а там, уведя для разговора под лестницу к запасному выходу, где курили дамы, которые на людях курить стеснялись, все и выложила. И про подслушанный разговор, и про то, как Мицупися наладила контакт с Кирей.

— Он теперь, к бабке не ходи, запросто может ради этой вертихвостки улику стырить, — объяснила Федоровская свою тревогу.

— Спасибо тебе, Ларочка, — хмуро поблагодарила Кузнецова. — Теперь многое становится яснее. Спасибо!

Кузнецова вернулась в «общую» и на глазах у всех взяла из сейфа запечатанный пакет с пейджером, побывавшем в руках Зины Мицуписи. Все в комнате притихли, следя за грозной, как бульдозер без водителя, Кузнецовой. А та на это якобы не обратила внимания. С облегчением перевела дух, обнаружив, что пакет на месте и росписи на нем целы. Олег уже дня три просил Надежду забрать найденный пейджер с работы. Но она так закрутилась, что все время забывала.

После рассказа Федоровской Кузнецова решила попробовать поймать недругов с поличным. Если пейджер действительно им так уж нужен — интересно бы понять: на кой? — то, видя, как он уплывает, они могут что-нибудь и предпринять. Высунутся. На всякий случай она, уединившись в кабинете своей хорошей приятельницы — инспектора по выплатам, позвонила на мобильник Олега. Тот был где-то в городе, но слышно его был хорошо.

— Я не думаю, что тебе стоит что-то демонстрировать, — мягко посоветовал любимый. — Тихонечко забери пейджер и тащи мне.

— Но ты понимаешь, что было, а? — вся дрожа от подлости открывшейся ей картины, переживала Надежда. — Они пробовали достать меня тем, что Зинка перехватывала клиентов, — я не отреагировала. Мне ж просто не до них было. Я еле успевала неотложное делать и для Томки работу искать. Тогда они стали что-то про меня говорить самим клиентам, потом уже и фирму нашу стали поносить. Когда и это не помогло, принялись за Томку. Вот тут уж я и запрыгала, как рыбка на сковороде. Какие сволочи!

— Ну, не знаю, не знаю, — с сомнением повторил Олег.

— А что тут знать? Конечно, сволочи!

— Погоди с эмоциями. Главное-то все равно непонятно.

— Что непонятно?

— Непонятно, кому и зачем все это надо? Судя по тому, что тебе Лариса рассказала, Зинаида не инициатор, а исполнитель. Наемник. Даже пейджер она не ради себя хочет изъять, а для кого-то. Зачем? А зачем им твои клиенты нужны? И вообще, кому и зачем понадобилось тебе все это устраивать?

— Да понятно кому: жене Ряжкова! Она же обещала меня зарыть! Наверное, сразу, как только мы в офисе поцапались, она и начала.

— Но Апээн говорил, что ее нет в Москве?

— Мало ли он что говорит! Он сказал, что ко мне все это никакого отношения не имеет. А теперь ты видишь? Все вкруг меня крутится. Сдал старик, нюх потерял.

— Но Ряжковых в Москве нет, точно. Я проверял.

— Да? Ну, значит, она наняла кого-то!

— Возможно. Но все равно пока лучше не суетиться.

— Чего еще ждать? Когда они с Зайкой что-нибудь сделают? Как мне тогда жить? А! Я сейчас тут засяду, дождусь и прижму эту Мицуписю так, что она мне все расскажет!

— А если не расскажет? Если упрется? Будем иголки под ногти загонять? Конечно, ради тебя я готов. Но лучше уж тогда это делать не в вашем офисе. — Олег говорил так серьезно, что непонятно было, шутит ли он. — Не горячись, милая. Давай сделаем вид, что ты еще ничего не замечаешь. Терпела два месяца, потерпи еще недельку. Ты сегодня на машине?

— Да. А что? — Надежде очень явственно представилось, как они загоняют Зинке под ногти иголки, и она присмирела.

— Когда соберешься выезжать, позвони мне.

— Зачем?

— Может быть, попрошу за мной заехать.

— Ладно. Но какие сволочи: ограбить Томку, устроить ей травлю, чтобы достать меня!

— Не горячись. Ведь «им» и нужно, чтобы ты нервничала, так? Скажи — так?

— Ну, так.

— Вот и не устраивай им радость.

Ему хорошо говорить. При его делах с перестрелками ее проблемы, возможно, казались сущими пустяками. А Надю просто колотило от бессилия. Она понимала, что ни Зинку, ни ее нанимателя по закону к ответу не призовешь.

Редчайший случай, когда Кузнецова даже не представляла себе, что тут можно поделать. Может, отправить Томку с дочерью куда-нибудь подальше?

Это все Апээн виноват, втравил ее в историю с криминалами. И сама она дура самоуверенная — нашла с кем связаться. Ряшку-то она обезопасила, зато на себя и подругу горя накликала. Кто ее за язык тянул? Кузнецова, не в силах ни на чем ином сосредоточиться и не желая в таком виде маячить на глазах у сослуживцев, забыв позвонить Олегу, собрала все со стола в сумку и отправилась к машине. Водить она любила. Вид мелькающих домов и мягко стелющейся под колеса дороги помогал развеяться.

Надежда вышла на улицу, дошла до своей белой «девятки», приткнувшейся возле тротуара. Отключив сигнализацию, она отперла дверцу, бросила на правое сиденье сумку и уже вставила ключ зажигания, как заметила бегущего к ней Комарова. Она, чуть помедлив, решила, что он случайно подоспел и теперь хочет ехать домой вместе с ней. Рука уже начала поворачивать ключ, но тут Надежда заметила, что Олег вдруг остановился и энергично машет ей, зовя к себе.

Надежде так хотелось поскорее прижаться к родному человеку, что она, не думая, открыла дверцу и вышла из машины. Не оборачиваясь, резко хлопнула дверцей и сделала несколько шагов.

И вот тут ее ударило в спину: тугая сила швырнула рослую Кузнецову в грязную кашу, покрывавшую асфальт, и поволокла по жидкому месиву.

Она даже не успела испугаться.

С трудом приподнявшись и еле двигая непослушными руками, стерла с лица бурую грязь, поморгала и увидела, как из ее лежащей на боку машины вырастают изогнутые сабли желтого пламени. Она удивилась тому, как бесшумно это пламя. Да и вообще вокруг царила абсолютная тишина. Машины неслись, люди толпились в абсолютной тиши. Лицу было жарко, пот заливал и щипал глаза.

Контуженная взрывом Надежда с горечью осмотрела себя: теперь, когда у нее нет машины, придется добираться до дому в метро. Жутко стыдно, но ни один таксист или частник такую грязнулю к себе в салон не пустит. Она попыталась встать, но проскакивающие мимо машины и появившееся откуда-то лицо Олега закружились, и она облегченно расслабилась на крепких руках.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Как быстро и резко порой переиначивается жизнь! Особенно если ты долго не жила, а прозябала. И особенно разительны перемены, когда работа — самое интересное в твоей жизни. Панкратова иногда думала, что летуны, часто меняющие работу, — не лодыри, какими их принято считать, а, наоборот, фанатики дела, наркоманы новизны.

Еще неделю назад «Аметист» и его сотрудники были для Тамары Владиславовны ничем и никем. И вдруг обстоятельства вынудили ее с размаху окунуться в заботы фирмы.

Новый шеф — Валерий Захарович Воротников — советовался с ней таким тоном, словно был намерен опираться на помощь Панкратовой всю оставшуюся жизнь. Столь щедро авансированное доверие существенно воодушевляло.

Молоденькая Людмила — неуклюжая секретарша, которую никто толком не учил, а только шпыняли за талант путать и забывать, с первого взгляда прониклась симпатией к новой начальнице. Она наивно надеялась, что пожилая страхолюдина возьмет на себя черновую работу, оставив ей, молодой и хорошенькой, украшать приемную. Панкратова пыталась ее образумить, но очень тактично.

Лев Александрович Бутицкий, начальник отдела маркетинга и второй «по весу» человек в «Аметисте», быстро оценил пользу от предложений Тамары Владиславовны по реорганизации управления. Но от помощи ей он вежливо уклонился. Ему-де некогда совершенствовать. Работать надо.

Хуже обстояло дело с кадровичкой Колосковой. Ей очень не нравилось то, что шеф сразу начал нахваливать Панкратову за профессионализм. Будто остальные — неумехи. С другой стороны, появление в коллективе косорожей интриганки Ирина Павловна обсуждала с коллегами не без злорадства и со снисходительной ревностью и полагала, что на фоне несуразной Панкратовой выигрывают ее притягательность и влияние на шефа. Это беспокоило Тамару Владиславовну, которая с тревогой думала о своих таинственных злопыхателях.

Но на каждый чих не наздравствуешься, так что нечего себя раньше времени мучить. Пока все складывалось удачно, пока о тайных замыслах Панкратовой никто не догадывался, она этим пользовалась и радовалась жизни. Работа ей понятна и интересна, дело — перспективное. «Аметист» занимался тем, что с выгодой вкладывал и «прокручивал» деньги людей и предприятий, а также помогал региональным бюджетам найти кредиты, когда федеральные власти в очередной раз оказывались несостоятельны. Воротников прекрасно соображал по части финансов, наивыгоднейшего размещения средств. А вот четко распределять обязанности, ответственность и полномочия между подчиненными у него не получалось.

То-то у Валерия Захаровича вытянулось лицо, когда он вник в составленный Панкратовой график текущей работы. Благодаря разработанной ею «сетке» выяснилось: в одном случае двое, а в другом — даже трое сотрудников, не подозревая об этом, занимаются, по существу, одним и тем же, мешая друг другу, транжиря ресурсы и сбивая с толку клиентуру. Мнения о приоритетности и срочности заданий, сделок отделы и сотрудники совершенно не координировали. Поэтому то, что шеф считал самым важным, его помощники попросту игнорировали. Зато на то, что не стоило внимания, тратилась масса средств. Короче, целые бригады «раков и щук» тянули фирму в разные стороны, а главный «лебедь» парил над ними, сетуя на тупость подчиненных.

— Я тысячу раз говорил, что тратить деньги на рекламу гособлигаций иностранцам — глупо, — злился Воротников, знакомясь с выкладками референта. — Неужели трудно запомнить? А какого хрена отдел маркетинга полез в золото, когда надо копать под нефть?! Вызовите-ка мне Бутицкого, щас я ему устрою! Ну?! Чего встали?

Начальник отдела маркетинга Лев Александрович, невысокий смышленый крепыш, не мог прямо сказать хозяину, что его поспешные распоряжения противоречивы. Воротников наорет, Бутицкий ничего не поймет и лишь проникнется неприязнью к референту.

— Если вы позволите… — своим новым, отстраненно-скрипучим голосом сказала Тамара Владиславовна, — я дождусь, когда вы прочтете до конца и ознакомитесь с рекомендациями.

— Дочитал! Не держите меня за идиота, я уже на все согласен, — заверил Воротников. — Пока мы четко не скоординируемся, толку не будет. Вот я и хочу ткнуть их носом, чтобы они тоже это поняли! Зовите Бутицкого.

— Боюсь, что остальные соображают не так быстро, как вы. — Для пользы дела Тамара Владиславовна льстила шефу без зазрения совести. — Вы повысите тон, Лев Александрович растеряется и воспримет ваши слова как очередной разнос. Дайте ему время, чтобы переварить новую информацию. Все равно у вас через полчаса разговор с фирмачами из «Газпрома».

— Как, уже через полчаса? Чего ж вы молчите! А где материалы, которые я велел подготовить?

После ее появления на столе шефа стало заметно меньше бумаг, но все равно он умудрялся за несколько часов перепутать все, что она для него раскладывала.

— Они, Валерий Захарович, в красной папке.

— Да? Хорошо. Тогда вот что… — он задумчиво пожевал нижнюю губу, — не будем пороть горячку. Размножьте свою справку и раздайте по отделам. Пусть обдумают.

— Какие сроки?

— До завтра! Хотя нет, завтра я не смогу. До послезавтра.

— Послезавтра тридцать первое декабря.

— Да? Тогда не морочьте мне голову и решите сами. Кстати, вы бы хоть ради новогоднего фуршета отошли от своей униформы.

— Вы будете диктовать мне, как одеваться?

— Нет, но все-таки…

— Спасибо.

— Ну-ну, не надо так официально. Мне очень нравится ваше желание навести порядок. — И он, улыбнувшись ей мельком, как воспоминанию, тут же погрузился в мелко отпечатанный текст бизнес-плана.

По дороге домой Панкратова вспомнила, что завтра — ее первая получка на новом месте. Вечером обещала забежать Надежда. Тамара решила устроить сегодня предисловие к празднику. В магазинчике рядом со своей «Южной» она купила бутылку шампанского и тортик. Дороговато, но надо же показать подруге, как она ценит ее помощь.

Зайка встретила ее как всегда: радостно, но замедленно хлопая в ладоши. Тамара прижала к груди душистую голову дочери:

— Соскучилась, моя маленькая? Мама задержалась? А у нас праздник. Я, кажется, прижилась на новой работе.

— Зайка хо-очет ку-ушать, — медленно, с трудом кивала большелобой головкой дочка.

— Неси сумку на кухню. Я сейчас переоденусь и приготовлю.

Тамара прошла в ванную, чтобы снять грим, и, увидев себя в зеркале, вздохнула. Экое страшилище. И как же теперь быть с маскировкой? Не признаваясь себе, она любила разочаровывать тех, кто клевал на ее сексапильность. Сладка месть за ожоги, которые оставила ей любовь. Кроме того, выигрышная фигура не раз давала ей преимущество в деловых переговорах. Особенно в тех случаях, когда поначалу ее ум и сметку недооценивали.

Но сейчас ситуация вывернута наизнанку.

Если в честь Нового года она оденется, как ей захочется, то новые сослуживцы, а особенно любовница шефа, могут решить, что в первые дни она их злонамеренно дурачила. Что близко к истине. Если Колоскова заподозрит, что Панкратова способна выглядеть по-женски привлекательной, она взъярится на нее так, что и звонков анонимщиков не потребуется. О Тамаре у сотрудников «Аметиста» уже сложилось мнение как о погруженном в работу синем чулке. Явись она иной, многим придется менять оценку. Это вызовет подозрение в подвохе.

К тому же Панкратова поняла, что новый облик тоже дает преимущества. Как ни странно, она чувствовала себя более защищенной. Чужие эмоции отскакивали от грима, как от брони. Бесформенность превращала ее в невидимку. Суховатые предложения, которые она делала от имени шефа, воспринимались как звучащие из селектора. Мужчин не отвлекали мысли о ее формах. А женщины ощущали себя рядом с ней красавицами.

Тамара смыла служебную маску, переоделась в простенький легкий халатик и приготовила ужин. Пока возилась на кухне, прислушиваясь к бормочущему в комнате телевизору, поняла про себя новую еще кое-что. В уродующем наряде проще мириться с одиночеством. Раньше, отбиваясь от заигрываний чужих мужей и невольно сравнивая себя с их женами, она обижалась: «Почему мне не повезло? Почему других, глупых и неуклюжих, любят и нежат, а я одна?!» В уродливом балахоне ответ был очевиден.

Поужинав, они с Зайкой больше часа выполняли задания и упражнения, которые, по мнению врачей, могли ускорить умственное развитие девочки. Порой Тамара едва сдерживала слезы, наблюдая за тем, как старается дочь и как мал эффект от ее стараний. Никто из специалистов так и не смог ей толком объяснить, почему ее девочка, выглядевшая внешне почти нормально для своих двенадцати лет, так сильно отстает в развитии. Зоя с трудом говорила, читала по слогам и зачастую целые сутки проводила в оцепенении, почти не реагируя на окружающее. Одни врачи ссылались на случайный сбой в хромосомах. Другие подозревали, что они с мужем были слишком пьяны в момент зачатия. Некоторые приписывали все неизвестной внутриутробной инфекции. А кое-кто, преимущественно родственники бывшего мужа, намекали на ее порочную наследственность.

Тамаре пришлось сполна испить всю чашу боли и унижений, связанных с болезнью дочери. Одна Кузнецова ее понимала. Знала, что Панкратова не верит, что дочь больна неизлечимо. Материнское сердце подсказывало: ее девочка только выглядит гадким утенком. Подумаешь, не может быстро болтать или ловко бегать! Мало ли взрослых, которые двух слов связать не могут и двигаются, как коровы на льду, но живут себе да радуются. И работают при этом депутатами, премьерами или даже президентами.

Как умеет жизнь застать врасплох!

Надежда и Олег появились у Панкратовой уже после десяти, когда Зайка, наплескавшись в ванной, засыпала.

Увидев заклеенное пластырем лицо и опиравшуюся на плечо Комарова подругу, Тамара заметалась. Она почти обезумела от ужаса перед разоблачением. Кузнецова ничего не рассказывала, а Панкратова уже поняла: ее лживость чуть не стоила жизни подруге и ее любимому. Она вжалась в уголок кухни, затравленно наблюдая, как Надежда, ставшая грузной и неуклюжей после контузии, по-свойски готовит бутерброды к чаю.

Гости еще в прихожей дали знак, что сейчас ни о чем серьезном говорить нельзя. Пока Тамара приходила в себя, Комаров обшаривал ее квартиру и лестничную площадку с помощью громоздкого прибора на ремне и сложной антенны. Оперируя, по сути, только правой рукой, он провозился больше получаса. Закончив проверку, он разложил на кухонном столе три разномастных штуковины. Самая маленькая была размером со спичечную головку, самая большая — со спичечный коробок.

— Вот эта фигня, — будто злясь на что-то, нелюбезно объяснил Олег, — была в щели под подоконником в комнате. Эта — тут, на кухне, в розетке. А это вот стояло в щитке на твоем телефонном проводе. Кто-то тебя контролирует всерьез. Хотя аппаратура не слишком. Ширпотреб для слежки за женами. Но теперь тут чисто.

— Что с вами случилось? — с трудом управляя дрожащими губами, спросила Тамара. Она давно замечала непонятную неприязнь Олега и раньше приписывала ее ревности. Собственники не хотят делить своих женщин ни с кем, даже с подругами. А вот теперь Комаров выкладывал подслушивающие устройства, как улики. Теперь-то и Надежда поймет, кто в самом деле виновник всех бед.

А Кузнецова, уже поднаторев за несколько повторов в милиции, бойко описывала свои приключения:

— …Когда я доложила Олегу новости про Зинку, которая оказалась не сама по себе, а у кого-то на подхвате, стало ясно: пейджер у меня сперли не просто так, а по какому-то плану. И, видимо, не только из-за отпечатков пальцев кому-то сильно хотелось его спереть опять. Олег, оказывается, что-то такое предчувствовал и насчет моей машины. Все-таки опыт у него ой-ой-ей какой, — вздохнула Надежда.

Даже сейчас, чудом избежав гибели, она больше скорбела о неведомых опасностях для своего мужика, нежели о риске для себя самой. Возможно, любовь — одна из разновидностей обезболивающего. Как морфий отключает боль, помогая пережить мучения, так и страх потерять любимого заглушает страх за себя. Может, это-то и делает женщин более выносливыми и живучими?

Нескольким случайностям пришлось сплестись, чтобы Кузнецовой удалось остаться в живых.

Первая состояла в том, что Олег несколько дней следил за Зиной Мицуписей. Он не боялся переборщить, совершенно серьезно воспринимая любые угрозы в адрес возлюбленной, поэтому незаметно ходил следом за Рыкаловой и фотографировал всех, с кем она контачила. В тот день, когда Надежда узнала от Федоровской, что Зина охмуряет начальника СБ страховой компании, чтобы с его помощью опять завладеть пейджером, Олег тоже был на посту. Он наблюдал за Рыкаловой, которая в скверике неподалеку от офиса общалась с каким-то пожилым мужчиной. Судя по тому, как тот маслено потаскивал руку женщины, речь шла не о страховании.

Разговаривая по мобильнику с Кузнецовой, Комаров заметил, что возле машин, среди которых была и «девятка» Надежды, крутится подросток. На всякий случай предупредив Кузнецову, Олег отвлекся, стараясь сфотографировать лицо собеседника Зины. Это было не так-то просто сделать незаметно, да еще одной рукой. Он не смог уделить мальцу должного внимания. Мало ли что привлекло парнишку: хотел предложить услуги по мытью стекол, собирался спереть эмблему или зеркало… Но когда, засняв-таки парочку в нужном ракурсе, Олег увидел садящуюся в машину Надежду, сердце его екнуло. Верный спецназовскому правилу «лучше перебдеть, чем недобдеть», он побежал к ней. Но понял, что не успевает: при угрозе покушения обычно самый опасный момент — включение зажигания. К счастью, Олег сообразил остановиться и жестами позвать Кузнецову к себе.

Вторая случайность, спасшая ей жизнь, — привычка сначала слушаться мужика, а уж потом выяснять, чего ему, собственно, приспичило. Привычка эта не от почтения к сильному полу, а от опыта. Надежда давно поняла: мужчины объясняют свои действия не тогда, когда это нужно, а тогда, когда они на это способны. Вот и взяла за правило: сначала сделать то, что он хочет, а уже потом задавать вопросы. Если бы она проигнорировала жестикуляцию Олега и все-таки завела движок, то вряд ли бы уцелела. Как позже выяснили милицейские эксперты, взрывное устройство было между днищем и выхлопной трубой. Та дрожит, когда мотор работает. Злоумышленники рассчитывали, что, когда машину заведут, бомба от вибрации упадет и сработает как раз под бензобаком.

— Видала, как мне везет? — подмигнула Надежда, и телесный лейкопластырь вздулся пузырем. — По этому поводу нужно выпить. Ты, я гляжу, больше меня переживаешь.

— Везет? — округлила глаза сбитая с толку Тамара.

— На наше счастье, взрывники оказались очень неопытными, — с теми же обвиняющими нотками пояснил Олег, пока Кузнецова распечатывала шампанское. — Или схалтурили. Они выбрали не самый удачный тип взрывателя и послали пацана, который не знал толком, как ставить.

— А вдруг они не хотели убивать? — с тоской, сама в это не веря, предположила Панкратова. — Вдруг только попугать хотели?

Олег пренебрежительно пожал здоровым плечом:

— С дилетантами ничего наверняка не знаешь. С одной стороны, возможно, они хотели только напугать и уничтожить пейджер. Но не рассчитали с количеством взрывчатки. Ее было столько, что и на броневик бы хватило. Да еще полный бензобак. Вот и бабахнуло.

Голос Олега звучал не слишком искренне. Да и про то, что «с другой стороны», он не сказал. Тамара поняла: он уверен, что Надежду собирались именно убить, но не сумели.

Самым главным счастливым для Кузнецовой фактором послужили ее габариты. Когда она со своим немалым весом садилась в машину, та так сильно качнулась, что бомба сдвинулась. Потом, когда Надя резко выскочила из «девятки» на зов Олега, она опять сильно качнула машину. Бомба упала и сработала, но Надежда успела сделать те несколько шагов, которые увели ее из зоны поражения.

— Так что все обошлось, — жизнерадостно заключила Надежда.

— Правда, потом, после взрыва, начался настоящий кошмар. Прихожу в себя: Олега нет, вокруг толпа — почти вся наша фирма сбежалась плюс море прохожих. Милиция, вместо того чтобы свидетелей искать, народ разгоняет. «Скорая помощь» выясняет, куда меня везти: туда, где помогут, если я смогу заплатить, или туда, где помру, если платить нечем? Какой-то мент пристал с расспросами: что же я за сволочь такая, что осмелилась обременять покушением на себя и без того сверхзанятое УВД? И Киря, наш эсбэшник, тоже рядом шмыгает: а не сама ли я, мол, подорвала машину ради страховки?

— Ах да, — покивала Тамара, — хоть то хорошо, что в деньгах обошлось. На новую машину получишь.

— Если бы! — хмыкнул Олег.

— Как? — Тамара от неожиданности улыбнулась. — Неужели?

— Ужели-ужели, — засмеялся Олег. — Сапожник-то без сапог!

Кузнецовой было очень неловко за то, что она, профи и ярый проповедник страхования, так опростоволосилась. Она покраснела и стала оправдываться:

— У нас сейчас тарифы для машин невыгодные. Надо было в другой фирме страховаться. Так ведь все некогда! Это вам хорошо — к вам агенты на работу приходят. Выбирай, кого хочешь. А к нам-то конкуренты не идут. Я все собиралась, собиралась, но все некогда, некогда. Ну и… Одно хорошо, что Киря, как узнал, что машина не застрахована, сразу заткнулся и слинял. А ты, чем иронизировать, — напустилась Кузнецова на Олега, — лучше бы на месте был, когда мне пришлось перед всеми извиняться. Перед угрозыском, за то, что меня убить хотели! Перед ГАИ — что создала им ДТП! Перед врачами, что меня лечить приходится! И у меня ж ни рубля с собой, все в машине сгорело! А тебя — не бы-ы-ы-ы-ло!..

И Надежда наконец в бурном реве смогла выплеснуть весь тот ужас, который испытала, когда обнаружила себя распластанной в грязи, одну, в окружении хищных рож санитаров и милиционеров, которые требовали от нее каких-то денег, сведений и признаний. А за ними — толпа развлекающихся зевак.

Олег прижался к ее плечу и молча гладил по спине, словно старался впитать в себя дрожь посттравматического шока.

Но Панкратова видела, что от нее Комаров неприязненно отводит глаза. Она знала почему: из-за ее неискренности покушались на Кузнецову, из-за ее забот подруга так замоталась, что не смогла застраховать машину. Все из-за нее!

Сейчас она могла открыть друзьям всю правду, но не знала, как начать. Да и момент, когда Надежда ревела в три ручья, был явно не подходящим для признаний. Тамара впервые видела подругу плачущей и от этого чувствовала себя особенно подлой. И не нашла ничего лучшего, как брякнуть:

— А почему тебя там не было, Олег?

Олег Комаров невзлюбил Панкратову сразу.

Временами он ее даже почти ненавидел, хотя очень старался спрятать от Надежды свое отношение к ее самой близкой подруге. И хотя прятать свои чувства диверсант-разведчик учился не один год, с Кузнецовой у него ничего не получалось. Она чувствовала его неприязнь к Тамаре и очень из-за этого переживала. Тяжко, когда не ладят два самых близких тебе человека. Надежда давно уловила: тот день, когда у них в гостях Панкратова, для Комарова — черный. Она допытывалась, чем ему не угодила Тамара, и Олегу — во всем прочем предельно откровенному с Надей — приходилось юлить. На хрена ему такие сложности? Из-за одного этого он дорого бы дал, чтобы Томка исчезла куда подальше.

Ибо как можно объяснить женщине, которую любишь восторженно и самозабвенно, что ее самая-самая подруга тебя соблазняет?

Вот и сейчас эта стерва расселась перед ним нога на ногу в коротком тонком халатике. У него под боком Надежда слезами исходит, а ему приходится силиться, чтобы не пялиться в запретный, но соблазнительный вырез. Потому что куда бы ни смотрел Олег в присутствии Панкратовой, а все равно получалось, что смотрит он на ее нагло зовущее тело.

Любовь любовью, но мужские гормоны намагничивают взгляд и мысли вне воли их хозяина. Зачем-то природе было угодно встроить в мужской разум некий выключатель, который в определенные моменты отрубает способность соображать.

Панкратова — умная, но непрактичная; многознающая, но трусливая — как человек Комарова совершенно не привлекала. Скучна. К тому же он прекрасно видел, что и сам не в ее вкусе. Но ее тело, которое она выставляла то ли с подлостью садистки-динамщицы, то ли с простодушием деревенской идиотки, его заводило. Да так, что стоит Томке развести ноги и позвать, он с ума сойдет, все забудет и — полезет. Потом, да, возненавидит эту сучку за то, что поломала жизнь, а себя — за слабость. Но сначала — полезет.

Будь на его месте другой, менее тренированный в самоконтроле, тот бы, подвыпив, давно уже попытался. И плевать, что потом вся жизнь наперекосяк. А Комаров держался.

Главным образом за счет того, что трезво оценивал ситуацию и изо всех сил старался держаться от Панкратовой как можно дальше и видеть ее как можно реже. Но Надежда, при всей ее чуткости, с каким-то маниакальным упорством твердила ему про то, какая Томка замечательная, но невезучая, и тянула его к ней в гости. Слыша чуть не каждый день «Томочка то, Томочка се», Олег доходил до белого каления, но признаться никак не мог. Не мог выговорить нужных фраз.

Ну, вот как — чтобы не обидеть Надежду — высказать, например, такое: «Какое тебе дело, сука ты наглая и бесстыжая, почему меня после взрыва возле контуженной Надежды не было?! Ты бы лучше пошла да переоделась во что-то приличное! Что ты передо мной своими телесами трясешь? Не доводи до греха: не железный я, век бы тебя не знать и не видеть. Закройся, гадина!»?

Импотентам жить скучно, а мужикам — трудно. Много чего приходится терпеть из-за таких, как Панкратова, скучных, но «намагниченных» и «радиоактивных» баб, которые соблазнительны до отвращения.

К тому же Олег, в отличие от Кузнецовой, полностью разделял мнение ее персонального чародея Апээна: ох, не в Надежде причина всей заварушки. А именно в этой сверкающей своей бесстыжестью направо и налево бабенке. Он это, благодаря давней неприязни, печенкой чувствовал. Объяснить и доказать ничего не мог, но откровенничать с Панкратовой остерегался.

Поэтому ответил Комаров уклончиво, боясь невольной хрипотцой выдать владеющие им чувства:

— Нужно было догнать и по горячим следам расколоть кое-кого.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Кузнецова очень удивилась бы, узнав, насколько опытен ее Олег в сугубо медицинских вопросах.

В глубоком рейде по дебрям, враждебным ущельям и голым перевалам Чечни Комарову приходилось рассчитывать только на себя. Если друга ранили, надо определить без врача: как помочь, транспортабелен ли он, выживет ли? Или, чтобы не оставлять врагу на поругание, помочь умереть быстро и легко? Жестока война, и счастье многих политиков, считал Олег, что матери, чьих детей пускают на пушечное мясо, не знают, насколько она жестока. Если б мамы знали и понимали правду, многие чиновники не дотянули бы до следующих выборов. Но мужики стесняются расстраивать женщин, и те в своей святой до подлости простоте выбирают в правители убийц своих мужей и детей.

Комаров не афишировал перед Надеждой своих медицинских познаний. Но после взрыва быстро определил: любимая отделалась легким сотрясением. Олег выдернул из толпы зевак тетку, на вид посмекалистее. Усадив ее на асфальт и положив ей на колени голову Нади, он просмотрел паспорт ошалевшей москвички, а потом быстро, но четко сказал:

— Держи ее голову вот так. Не давай ее шевелить. Никого, кроме врачей, не подпускай. Если до приезда «скорой» отойдешь, я тебя найду и зарежу. Поняла?

— Да… Но я… — но возражала тетка уже в пустоту.

Профессионал, он и возле раненой любимой — профессионал.

Олег слишком хорошо понимал, что сейчас лучший и, возможно, единственный момент, чтобы «расколоть» Зину Рыкалову. Она не могла не видеть взрыва и сейчас должна быть в замешательстве, даже если заранее знала о покушении. Чуть позже она успокоится, и тогда уже получить информацию будет сложнее. Пока Комаров следил за Зиной, он успел составить о ней четкое представление: баба молодая, но ушлая и наглая. Такие добром правду не говорят. А она теперь — главное для спасения Кузнецовой.

На милицейских сыщиков — когда они еще приедут да захотят ли еще разбираться — надеяться глупо. Так что оставаться возле Кузнецовой сейчас означало обострять риск для нее. Ибо неудачная попытка покушения, оставшись безнаказанной, становится просто первой попыткой.

И Комаров, как ветерок скользя между людьми, ринулся зигзагом прочесывать улицу. Хорошо изученную им спину Рыкаловой он засек за мгновение до того, как она свернула в проулок. Еще бы секунда — и было бы поздно.

Он кинулся следом.

Догнав бежавшую не разбирая дороги Зину, Олег сбавил шаг, дождался, когда она окажется возле проулка, и, внезапно прихватив Рыкалову за локоть, увлек ее в проход между домами.

— Гражданка Рыкалова? — сухо и напористо спросил он, рывком развернув ее лицом к себе и небрежно махнув перед ее глазами малиновой обложкой удостоверения охранного агентства. — Почему скрылись с места преступления?

— Я?! Я — ничего! Я тут ни при чем! Отпустите меня!

Зинаида, с вытаращенными глазами, с прилипшими к вспотевшему лбу кудряшками, была живой иллюстрацией пойманной за руку преступницы.

— Я тя щас отпущу! — Олег швырнул ее на кстати подвернувшийся бетонный обломок и навис, крича в лицо: — Я тя, шлюха, отпущу! Сгниешь, падла, в камере с сифилитичками!

Крича, он достал и включил диктофон, входивший в его каждодневное снаряжение наравне с пистолетом под мышкой.

— Убийство на тебе — не шутки! Ты что, из параши хочешь похлебать? А ну говори, кто тебя нанял?

— Меня? Не знаю! Я правда не знаю! Он только деньги платил! Он ничего не говорил о себе…

Зинаида жалостливо заплакала. Не столько от страха, сколько ради выигрыша времени. Многие размякают от женских слез, и она, рефлекторно — как Комаров свой диктофон — пустила в ход козырь. Однако перед ней стоял человек, которого долго приучали получать информацию любой ценой. Война не делит по полу и возрасту. К тому же, еще не отойдя от страха за жизнь любимой, Комаров, возможно, в этот момент был не вполне вменяем. Он забыл о своей ране и действовал обеими руками, не замечая, что из потревоженного плеча течет кровь.

Не выручили Рыкалову слезы. К тому же от нескольких умелых прикосновений Олега ей стало так больно и жутко, что глаза мигом высохли, и ничего, кроме горячего желания поскорее рассказать все этому страшному коротышке, в ней не осталось.

И она рассказала. Торопясь, чтобы не стало еще больнее. И чтобы выглядело правдоподобнее.

Психология кормит только опытного страхового агента. Того, кто уже ножками, ножками обошел десятки, если не сотни, адресов, переговорил с сотнями, если не с тысячами людей. Да не по одному разу обойдет и переговорит. Столько раз и так обойдет и переговорит, чтобы оставить о себе и о своей фирме наилучшее мнение. Но у Зины на все это упорства не хватало. Ей легче было думать, что у таких, как Кузнецова, «старух» хорошо идут дела только потому, что они раньше начали. Раньше начали, захватили все хлебные места, а теперь не дают молодым хода к кормушке.

Ну не желал народ у нее страховаться! Хоть ты ему кол на голове теши. То денег нет, то условия не нравятся, то фирма кажется подозрительной.

Вот почему Рыкалова стремглав понеслась, когда некий бизнесмен, назвавшийся Александром Сергеевичем, позвонил в офис, спросил именно ее и попросил застраховать его от несчастного случая. Она приехала к старенькому дому возле «Серпуховской», напротив военной больницы, но войти в подъезд с вывеской рекламного бюро не успела.

— Зиночка!

Ее окликнули из стоявшей возле тротуара огромной шикарной машины. Она подошла к распахнувшейся дверце и увидела солидного пожилого дядечку.

— Ну, это я вам звонил, — сказал он. — Садитесь. Очень удачно получилось, что вы меня застали. Видите ли: сразу, как мы с вами договорились, меня вызвали на срочное совещание. В Думу. Моя секретарша пыталась до вас дозвониться, но вы уже ушли. Ну, так какие же страховки предлагает ваша фирма?

Она торопливо, перескакивая с пятое на десятое, начала ему объяснять, но пока они доехали до Охотного ряда, сама запуталась и его запутала. Александр Сергеевич не рассердился, а сказал, что заинтересовался. Однако на бегу он такие вопросы решать не привык. Поэтому они договорились встретиться завтра. В ресторане.

Так все и началось. Они встретились в ресторане. Александр Сергеевич держался любезно, рук не распускал и с «такими» предложениями не приставал. Предложил он ей совсем иное. Пообещал заплатить втрое больше, чем ей светит за его страховку, если она согласится ему помочь.

— Видите ли, Зиночка, у меня есть сестра. Она замужем, трое детей. Муж — коммерсант, неплохо раскрутился. И вот получилось, что он, как говорится, загулял. Ну, седина в бороду, бес — в это самое. Женщина, которая вскружила ему голову, явно намеревается увести его из семьи. Я ее, конечно, совсем не знаю, но не исключаю, что она нацелилась на его деньги. Сестра в горе, дети, слава богу, пока еще не знают о нависшей над ними беде. Кстати, младшенькой всего четыре годика. Муж, который без памяти любит детей, но не в силах оторваться от знойной красотки, не в себе. Согласитесь, Зиночка, что я обязан хотя бы попытаться спасти семью моей сестры?

— Конечно, это правильно, — недоумевала Рыкалова. — Только я-то тут при чем? Чем я-то могу вам помочь?

— Ну, еще как можете. Вы же знаете эту охотницу за чужими мужьями! Ее зовут Надежда. Надежда Георгиевна Кузнецова.

План у Александра Сергеевича оказался несложен. Он захотел с помощью Зинаиды осложнить жизнь разлучницы, чтобы той некогда было встречаться с мужем сестры. Учитывая, что тот человек занятой и старается по мере возможности уделять время детям, не так уж много времени остается ему на блуд. Идея Александра Сергеевича основывалась на том, что Кузнецова очень любит деньги — с этим Зина сразу и охотно согласилась — и если ей затруднить работу с клиентами, создать угрозу уменьшения ее заработка, она начнет психовать, метаться и уже не сможет соблазнять чужого мужа в удобное для него время.

— А сколько я получу за то, что осложню ей жизнь? — Зинаиду как человека практичного заинтересовал главный вопрос.

Сумма, названная Александром Сергеевичем, и его обещание дать Зине работу с большим окладом Рыкалову по-хорошему взволновали. И она согласилась.

Если раньше она перехватывала у Кузнецовой клиентов только по случайности, то теперь это стало главным делом. Александр Сергеевич дал Зине пейджер, который Надежда якобы забыла, когда прелюбодействовала с чужим мужем в гостинице. Перехватывая сообщения, Рыкалова выходила на тех, кто искал Надежду, то якобы по ее просьбе, то ссылаясь на ее отсутствие. Тем, кто упорствовал, желая иметь дело только с Кузнецовой, Зинаида плела всякие небылицы. Отбивала желание страховаться вообще. Сначала Надежда словно и не замечала происков, а потом все-таки закрутилась, как змеюка на сковородке. Александр Сергеевич, который раз в неделю встречался с Зиной, чтобы выслушать отчет и заплатить гонорар, сначала был доволен. Но когда Зина сообщила ему, что Кузнецова нашла забытый ею в офисе пейджер, да еще грозится снять с него отпечатки пальцев, Александр Сергеевич даже в лице переменился. Он потребовал во что бы то ни стало этот пейджер вернуть. Чего он так испугался, она не поняла. Но за дополнительную плату пообещала наладить контакты с начальником СБ фирмы, о котором точно знала: ради сговорчивости молоденькой сослуживицы он на многое способен.

Как раз сегодня Александр Сергеевич неподалеку от фирмы передавал ей гонорар для повторной кражи пейджера. Она заметила, что он с особым вниманием смотрит на авто Кузнецовой, взяла у него конверт с деньгами, спрятала в сумочку, а когда опять подняла глаза, то увидала, как «девятка» Кузнецовой летит по воздуху вверх колесами, а из нее во все стороны брызжет огонь. Когда она пришла в себя, Александра Сергеевича рядом уже не было. И она ни при чем, если этот сумасшедший, чтобы спасти сестру мужа, решил взорвать Кузнечиху.

Все это в изложении насмерть перепуганной Рыкаловой звучало, разумеется, гораздо путанее, чем пересказывал Олег. Несмотря на то что Зинаида всячески изворачивалась и врала, в итоге, похоже, суть рассказала. Такую историю впопыхах не придумаешь. Она даже призналась, что это Александр Сергеевич нанял кого-то, чтобы телефон Кузнецовой повредить и следить за ней ночью.

Надежда придерживалась теории, что о неприятностях — действительных и мнимых, бывших, имеющихся и предстоящих — говорить нужно много и подробно. Не боясь накликать. Наоборот, молчание концентрирует в человеке любую энергию. В том числе и энергию возможных бед, что делает их вероятнее. Это о радостных ожиданиях необходимо помалкивать, обдумывая и копя силу про себя. Не случайно есть примета, что предвкушение удачи вслух как бы выпускает «пар» в свисток и на реализацию уже энергии не остается. Вот почему о загаданных желаниях говорить нельзя, а опасения обязательно надо обнародовать.

— По крайней мере, теперь мы точно знаем, что Апээн ошибся, — заключила Кузнецова с грустным облегчением. Ее радовало, что подруга непричастна к ее злоключениям, но жалко было, что чародей теряет силу. — Какое Томка может иметь отношение к Рыкаловой или к этому Александру Сергеевичу? Это ж надо такую историю придумать: будто чью-то семью от меня спасают! Я даже на Мицуписю меньше злиться стала.

— Я ж тебе говорила, что от этих экстрасенсов и чародеев одна смута, — не удержалась Панкратова, — на них только время и деньги терять.

— А ты не знаешь, Том, — небрежно спросил Комаров, — что же такое может быть с Надиным пейджером связано? Ведь получается, они из-за него чуть убийство не совершили.

— Откуда мне знать? — Панкратова пожала плечами. — Я, правда, Наде в тот день — это же тогда, когда меня уволили, было — передавала, чтобы она мне позвонила или забежала. Но в этом же ничего такого. А разве они не из-за отпечатков пальцев боялись?

— Отпечатки — ерунда, — вздохнул Олег. — Ну доказали бы мы, что Рыкалова держала его в руках, ну и что? Нет, пейджер им наверняка был нужен по иной причине.

— Ты думаешь — в его памяти сохранилось какое-то опасное для них сообщение? — догадалась Кузнецова. — А если в самой фирме узнать? Может, они тоже хранят сообщения?

— Узнавал. Хранят. Но только месяц. Так что теперь и у них пусто, и у нас все сгорело. А мы так и не знаем, из-за чего вся эта катавасия. То есть целых две, получается, катавасии. Одна у тебя, вторая — у Тамары.

— Нет, — поправила его Кузнецова, — катавасия одна. Никак я не могу поверить, чтобы у двух знакомых людей одновременно начались неприятности и были бы они никак не связаны! Но если это не жены Ряшки работа, тогда я просто не знаю, на кого думать. Ладно! Утро вечера мудренее. Хватит обо мне. У тебя-то на работе как? Не звонили еще?

— Ой, тьфу, тьфу, тьфу! — Панкратова еще и по столу постучала. — Пока все как в сказке. И работа интересная, и не пристает никто.

Подруги обсудили благоприятный поворот в судьбе Тамары и решили, что самое большее, что она может позволить в честь праздника: чуть умерить безвкусицу нарядов и грима. Они провели ревизию вышедших из моды вещей, уцелевших у Панкратовой и принесенных Кузнецовой. Оказалось, нарядов хватит, чтобы еще полгода играть роль представительницы «синих чулков».

— Блеск! — сказал Олег, увидев Тамару. — Такая ты — ангел.

— Ничего, когда ты там пустишь корни, — утешила ее Надежда, — когда переживешь наскоки, тогда — постепенно — и вернешься к нормальному виду.

— А ну его! — Тамара отмахнулась. — Много от него радости?

— Правильно! Чем меньше видно, тем больше уважаешь в женщине человека. — Олег влез в дамский разговор, за что был урезонен недоумевающим взором Кузнецовой.

— Да, видать, лучше уж так, — вздохнула Панкратова. — Лучше быть уродкой, но делать, что нравится, и прилично зарабатывать.

Это было нечто новое для Надежды, которая и сама в душе полагала, что Тамара порой одевается слишком вызывающе для той недотроги, которой слыла.

— Не скажи, — возразила Кузнецова ради истины. — Как выглядишь, такой себя и ощущаешь. А какой себя ощущаешь, такой и являешься. Тебе вовсе не нужно превращаться в мымру насовсем.

Посвежевшая от слез и шампанского Надежда сидела перед ней такая радостная, что Тамара так и не смогла рассказать ей позорную правду о себе. Не стала больше и приставать с расспросами о возможном будущем.

Кузнецова полезла в сумочку и достала две коробочки и конверт:

— Это вам с Зайкой от Деда Мороза. Тебе — сережки, ей — брошка. А это — снимки, которые Олег сделал, пока следил за Рыкаловой. Глянь. Вдруг узнаешь кого-нибудь.

Тамара нехотя перебирала цветные фотографии. Увидев снимок, на котором пожилой мужчина с узкими плечами и широким тазом сидел на скамеечке рядом с молодой женщиной, Тамара невольно ойкнула.

— Вот. — Она показала снимок подруге.

— Ой, — тихо удивилась и Надежда. — Откуда ты знаешь Зинку?

— Какую еще Зинку? Я знаю этого гада. Это же Глебский!

— Та-ак, — протянул Комаров, — это твой шеф из «Снабсбыта»?

— Ну да.

— И что же ему нужно от меня? — спросила Кузнецова сухо.

Она уловила встревожено-сердитый взгляд Олега и явственно прочла в нем: «Вот тебе и бесплатная доброта. Доигралась?»

— Если бы я знала! — Тамара умоляюще сжала руки у груди и в отчаянье предположила: — Может, ты… Это… Знакома с мужем его сестры?

Панкратовой было за что благодарить помогавшую ей Надежду. Но Тамара ошибалась, полагая, что отзывчивость Кузнецовой означает, что та не изменилась. Той студентки, которая от избытка сил и широты души метала молот куда подальше, давно не было. Отзывчивость стала избирательной, а от широты чувств вообще мало что осталось. Но, объясняя себе случившиеся в ней перемены, Надежда не ссылалась на времена. Это было бы слишком скучно, на ее вкус. Она предпочитала радоваться ниспосланной мудрости. Той самой, которая помогает отличить ситуации, когда надо просто верить, от тех, когда необходимо убеждаться. И были у Кузнецовой приятельницы, о которых она предпочла забыть. Чтобы не заразиться унынием.

Путь к достатку простым не бывает. Быстрым — случается, а вот простым — нет. За время «вольного выпаса» в коммерции и в страховании Надежда поняла: не столько деньги просвечивают людей, сколько их отсутствие. Потому что оно чаще встречается: бедняков, которым хватает, — мало, а богачей, которым мало, — полно.

«Скажи мне, — сформулировала Надежда, — на что тебе не хватает, и я пойму, чего от тебя ждать».

Панкратовой не хватало денег и сил, чтобы найти работу, на которой бы ее ценили по заслугам. Типичный случай. Но Кузнецова видела: Тамара не потому хранит верность безнадежному делу, что считает себя ни на что иное не годной. Она упрямо верила — как миллионы врачей и учителей в России, — что беспредел вот-вот кончится, что государство спохватится и даст наконец окорот проходимцам и бестолочам. И это, по мнению Надежды, та наивность, которую надо уважать. На ней жизнь держится.

Но когда пинок тех, на кого Панкратова горбатилась, заставил Тамару изменить стезю и на нее обрушились новые напасти, — Кузнецова просто обязана была заподозрить: тут все не так просто. Вероятно, Панкратова, ошалев от нужды, совершила ошибку. Богатства не обрела, зато нажила врагов. Надежда не хотела верить, что подруга способна подставить ее под удар. И Кузнецова не верила изо всех сил. До последнего. Но когда взрывом тебя швыряет на асфальт, это несколько настораживает. А когда выясняется, что тебе усердно гадит бывший начальник подруги, тут уж не до такта.

— Нет, — очень спокойно ответила Кузнецова на дикое предположение подруги, — ни самого Глебского, ни его родственников я не знаю.

— А вот откуда он ее знает? — Олег уже не пытался скрыть неприязни. — И, главное, что ему от нее надо?!

В кухоньке, только что такой теплой и уютной, повеяло ледяным сквозняком.

— Не смотрите на меня так, — взмолилась Панкратова. — Я тут ни при чем. Ей-богу, понятия не имею, чего он к тебе привязался!

— А кто имеет?! — вспылил Комаров. — Кончай, Тамара, крутить. Скажи правду — и тебе легче будет, и нам спокойнее. Надьку-то чуть не убили, между прочим!

— Да не знаю, не знаю я ничего!

— Тихо-тихо, — попросила Кузнецова. — Согласись, рыбка: уж если кто из нас может догадаться о подноготной Глебского, так это ты. Постарайся сосредоточиться.

— Но я сама ничего не понимаю!

— Интересно: с чего бы это? — Олег наседал, а Надежда, успокаивающе положив ему руку на плечо, грустно улыбнулась Панкратовой:

— Я верю, верю. Давайте все разберем по порядку. Очевидно, что и к твоим, и к моим неприятностям причастен Глебский. И начались они одновременно. Вряд ли все это случайные совпадения. Теперь дальше. У меня никто ничего не требует. А какой смысл давить, если человек не знает, что от него нужно? Тем более — убивать. Раз меня хотели убить, значит, от меня ничего не ждут. Логично? А от кого ждут? Получается — от тебя. Больше не от кого. Микрофонами-то твою квартиру нашпиговали! Том, может быть, ты кому-то должна?

— Нет! То есть… Тебе я должна, что занимала. А больше — никому.

— Но есть ведь какая-то причина! Неприятности у нас с тобой, значит…

— Хороши неприятности! — вновь не выдержал Олег. — Чуть на кусочки не разорвало.

Окна через двор напротив кухни Панкратовой были черны. У стоявшего возле одного из них человека руки устали держать бинокль. Он взял стул, пододвинул его и сел так, чтобы локти упирались в подоконник. Из-за того, что Комаров вывел из строя микрофоны, он ничего не слышал, но жестикуляция и мимика ссорившейся троицы были так красноречивы, что он прекрасно понимал суть происходящего. И эта суть его радовала.

Случайность — нелепая, дикая случайность — сделала то, чего никак не удавалось достичь с помощью тщательно проработанных планов. Вот и не верь после этого в экспромты.

Но он опять похвалил себя — за предусмотрительность, которая заставила его не полениться и обеспечить себе пункт наблюдения.

— Погоди. Послушай, Том: или я, или ты. Если я ничего не знаю, значит, ты должна знать. Больше некому, Том. Ну вспомни…

— Нечего мне вспоминать! — Панкратова упорно прятала глаза. Дрожащие губы показывали, что она лжет и сейчас не способна трезво думать. Требовать откровенности, когда она в таком состоянии, — значит еще больше загонять ее в угол.

И Кузнецова отступилась.

Маятник качнулся: приходилось подозревать Панкратову в неискренности. Но и допуская самое худшее — сознательное умалчивание Тамары о какой-то вине или беде, — Надежда не собиралась оставлять ее без помощи. Чтобы помочь, надо знать причину. А чтобы помочь тому, кому не веришь, причину приходится выяснять тайком. Вот почему в дальнейшем Кузнецова и Комаров присматривали за Панкратовой, предпочитая не посвящать ее в свои планы. А что еще им оставалось? Не ждать же нового покушения!

Возвратившись домой, Кузнецова ждала на кухне, пока Комаров обойдет квартиру с детектором для обнаружения подслушивающих устройств. Она уже семь лет жила отдельно от родителей, но до сих пор стеснялась курить в комнатах. Олег пришел к ней и, задернув шторы, сказал:

— По-моему, пусто.

— Ты уверен, что за Томкой наблюдают?

— Нет, конечно. Откуда мне знать? Но если столько сил тратят на прослушку, то, возможно, и просматривать не поленятся.

— И все-таки мы же могли хотя бы в прихожей шепнуть ей, что все в порядке и я ее не брошу. У меня есть ты, а у нее? Представляешь, каково ей сейчас?!

— Представляю. Но, Надь, не делай из меня злыдня. Это была твоя идея. И совершенно правильная, считаю. Если отношения с Панкратовой так вредны для твоего здоровья, то есть смысл сделать вид, что ты стараешься держаться от нее подальше.

— Олежек, я очень жестокая, да?

— Нет, по-моему, ты очень напуганная. И если что меня поражает, так то, откуда в вас порой столько хладнокровия? Нас все-таки тренируют. Армия и прочее.

— Э, милый. Ты не знаешь, что такое гинекологическое кресло.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Сразу после Нового года, едва отойдя после контузии, Надежда с Олегом затеяли форменное следствие. Начали они со «Снабсбыта». План был проследить за Глебским и выявить его связи. Но выяснилось, что он 2 января, проигнорировав четыре выходных, с которых начался год, уехал в командировку минимум на неделю. Тогда решили попробовать атаку в лоб. И 5 января, в понедельник, Кузнецова отправилась в здание на Варшавском шоссе.

Стены его кабинетов серы и местами обшарпаны, но люди в них настолько увлеклись бурной деятельностью, что Кузнецовой нелегко было найти нужного человека. У завхоза «Снабсбыта» и загар был не по-зимнему яркий, и серьги в ушах сияли рубинами не отечественной огранки. Тощая, как стоячая вешалка, Мария Давыдовна Щеглова, не без удовольствия отметив, что выглядит побогаче холеной визитерши, охотно согласилась побеседовать. Сначала, правда, предупредила, что страховаться ни за что не станет. Она, мол, давно уже убедилась, что в нашей стране никому доверять нельзя.

— Еще бы! — согласилась Надежда Георгиевна. — Думали б вы иначе, и ваши серьги носил бы кто-то другой.

— Заметили качество? — гордо тряхнула головой Щеглова. — Ручная работа. Сама в прошлом году в Индии выбирала.

— Не может быть! И что, есть какие-то правила, — робко поинтересовалась Кузнецова, — как надо выбирать?

Ничто так не радует человека, как возможность блеснуть своей ученостью. И Щеглова охотно ею блеснула. Когда она закончила вдохновенную лекцию, в ходе которой не поленилась даже нарисовать несколько видов огранки, Кузнецова уже казалась ей женщиной пусть и недалекой, но очень внимательной.

— Так что зачем мне страховка, если у меня есть камушки?

— Конечно, — опять согласилась Надежда. — Тем более такие камушки. Но! Не всем так, как вам, удается. И я не думаю покушаться на ваши деньги. Просто нужна консультация. Надо обсудить жизнь с мудрым человеком.

— Ой уж! — скептически поджала губы Щеглова.

— Правда. К нам на работу просится один человек. Тамара Владиславовна Панкратова. Помните такую?

Кузнецова нисколько не лукавила. Чуть скрытничала, но не более. По лицу, взгляду и мимике Марии Давыдовны было видно: с этим недоверчивым и умным человеком честность — лучшая уловка. Надежда прямо сказала, что знакома с Панкратовой еще с института. И что тоже когда-то работала в Главснабе. А сейчас, уж коль случай привел сюда, ей стало интересно, почему не сложилась здесь карьера у старой знакомой.

— Понимаете, у нас ведь такая работа — надо ладить с людьми. А если у Тамары не получилось тут, то и в другом месте не получится.

Мария Давыдовна отозвалась сочувственным вопросом:

— Она и в институте была такой — безответной? — и тут же уточнила: — Вообще-то, что ни делается, все к лучшему. И она тут не процветала, и мы все от нее устали. Ни для кого ж не секрет, что фирма на ней держалась. Чего у нее не отнять, так это умения свести концы с концами. Не по части своей пользы, конечно. Тут она — я и в глаза ей это говорила — дура дурой. Прости меня, Господи, грешную. А у нас любят тех, кому лишь бы лямку тянуть. Вот ее на работу-то науськивали, а как платить — шиш. А она — как бульдог прямо: вцепилась в место, и не оторвешь! И когда они захотели от нее избавиться, для всех это сначала было как гром с ясного неба. Это же надо совсем оборзеть, чтобы избавиться от почти единственной добытчицы на всю контору! Ну, да наши шишки своей пользы не упустят.

Сказано это было с такой ухмылочкой, что стало очевидно: для говорившей подноготная событий ни неожиданностью, ни тайной не являлась. Кузнецова подыграла:

— И в самом деле! Зачем выпроваживать хорошую работницу? Уму непостижимо…

— Кому хорошая, а кому и не очень. Она ведь пахала, — многозначительно сказала Мария Давыдовна, и ее серьги качнулись, как готовые сорваться с мочек капли крови. — А если кто-то пашет… Рядом с ней другим-то ссылаться на отсутствие заказов трудновато.

— Что вы говорите?! — поразилась Надежда Георгиевна.

— Вот именно. У них там окопалась одна наша мать-героиня. Настрогала себе четверых и думает, что из-за этого с ней должны носиться, как с писаной торбой. «Ах, мои дети! Вы же знаете, что у меня четверо детей!» — передразнила Мария Давыдовна. — У меня и свекровка такая же. Сама наплодила пятерых и меня пилит, чтобы второго рожала. Житья от нее нет. А что из ее выводка только мой Виктор и добился чего-то, об этом и думать не желает. Остальные ее чада только и смотрят, как бы за счет брата присоседиться. А старуха их еще и науськивает. Нашла кормушку.

— И что свекровь-то, она у вас еще пока энергичная, да? — заинтересовалась Надежда.

— Куда там! На ходу разваливается. Шутка ли, родить пятерых да вырастить — что от тебя потом останется? Одни диагнозы. Но все, что муж ей ни даст, все своим голодранцам переправляет. Вот они то вокруг нас, то вокруг нее и вьются.

— Так эта, здешняя, с четырьмя, тоже слаба здоровьем?

— Некрасова-то? Ха! Да на ней воду возить можно. Пронырливая — ужас. Как что продать или перепродать для себя — не удержишь. Это на работу у нее сил нет, а для «сэбя» — ого-го! Некрасова — лучшая подружка, между прочим, жены Глебского. Это их шеф, который Панкратову выжил. Нинка Некрасова с его женой не разлей вода. Так что все понятно.

— Понятно? — Надя сделала удивленные глаза.

Но Мария Давыдовна еще не решила, стоит ли ей говорить все. Кузнецова решила подыграть:

— Наверное, эта Некрасова ради детей в лепешку расшибается?

— Не знаю, — поджала губы собеседница, — как она сама. А что других в лепешку расшибет — точно. У нее и дачка рядом с Глебскими. Вот Некрасова ей и напела: мол, муженек-то на Тамару глаз положил. Нинке в этих делах вообще-то можно верить. Она с Панкратовой глаз не сводила после того, как та у нее одного мужичка отбила. Бабенка Тамара смазливая, чего греха таить? Еще наряжалась всегда так, что на нее тут многие облизывались. Тем более все знали, что без мужа. Ну и — вы ж знаете, какая у нее любовь с прежним начальником отдела была? Ах, как тогда Томочка расцвела, как расцвела! Но Гаврилов ушел, а Тома не из тех, кто на безрыбье клюет. Очень я ее за разборчивость уважала. И Глебскому с его широким задом там ничего не светило. Я вас уверяю. Но жене-то его рисковать на кой? Времена такие, что лучше перебдеть, чем недобдеть. Глебская сороковник давно разменяла. Ей одной оставаться, сами понимаете. Вот и взяла своего драгоценного за горло. Тот, наверное, не очень-то и трепыхался.

— Так он Тамару из-за жены уволил?

— Конечно! А Некрасова сейчас — на ее месте. Старшим спецом. Так что Томочку вашу попросили не просто так. Но самое забавное знаете что?

— Что?

— А что в конечном итоге мы все на этом выиграли. И Томочка, я слышала, себе какое-то денежное место нашла, и контора наша без нее разорилась окончательно!

Щеглова загадочно рассмеялась, но Кузнецова сделал вид, что не поняла ее радость по поводу банкротства.

— Разорилась?

— Вдрызг!

— Так какой же тут выигрыш?

— В том-то и фокус. Когда Томочка ушла, все расползлось, доходы быстро истаяли, а кредиторы навалились. И нас быстренько продали. Новые хозяева старого директора и его замов турнули, прислали к нам молодых, энергичных. Долги по зарплате отдали, выделили деньги на ремонт, на компьютеры. Начинаем новую жизнь!

Заметив, что собеседница наговорилась, Кузнецова решила, что под конец разговора можно проявить себя профессионально. Она задумчиво протянула:

— Кстати, о деньгах… Свекровь-то ваша, как я поняла, немало крови у вас попила? И деньги, наверное, тоже тянет?

— Это у нее получается. А что?

— Да вот я подумала. Когда она отдаст Богу душу — это ж какие расходы! И похороны, и памятник, и все эти девять дней, сорок…

— Ой, не говорите — ужас. — Мария Давыдовна явно разрывалась между желанием поскорее избавиться от свекрови и предчувствием огромных трат. — А ведь другие ее сыночки ничего не дадут. Они только плакаться умеют. Все на нас с Виктором ляжет!

— Так, может быть, вам о себе позаботиться? На этот случай. У нас есть так называемая ритуальная страховка…

Возможность не только компенсировать неминуемые расходы на похороны нелюбимой свекрови, но и получить на этом пусть символические, но все ж таки проценты-дивиденды восхитила Марию Давыдовну. Она сама подсчитала на бумажке в столбик все плюсы и так загорелась тут же оформить полис, что была очень разочарована отсрочкой. Для полиса требовались согласие и подпись самой свекрови. Договорились, что Кузнецова придет к Щегловым домой, чтобы объяснить пользу от ритуальной страховки и самой свекрови, и ее сыну — мужу завхозсектором.

Как ни любила свое дело, а повторять изо дня в день одни и те же тексты — не очень-то уж увлекательно. Обретя дополнительный смысл, играя роль детектива, она разнообразила свои будни.

А мелькавший неподалеку, будто сам по себе, Олег Комаров помогал ей ощущать себя в безопасности.

От Щегловой Надежда пошла к секретарше директора. Та без волокиты сообщила ей имя-отчество и домашние координаты председательницы здешнего садово-огородного товарищества. Страховой агент, предлагающий застраховать дачи, оставшиеся на зиму без присмотра, — что может быть лучшим поводом для встречи? Председательница, Полина Николаевна Гомельштерн, благосклонно приняла предложение об обсуждении льготного варианта договора и пригласила вечером домой.

Время еще было, и Кузнецова успела заскочить в свою фирму. Перед самым Новым годом наконец появился на работе ее хороший приятель, сотрудник службы безопасности компании Выприцкий. Утром он скинул ей на пейджер просьбу заскочить для разговора. Значит, уже есть новости: раньше он работал в милиции и пообещал с помощью оставшихся там «контактов» держать под контролем расследование взрыва Надиной машины.

Игоря Сергеевича Выприцкого, узколицего и вечно хмурого мужика, которому еще не было сорока, из милиции «ушли» полгода назад. Формально — за не совсем оправданное применение оружия. Фактически — за непочтение к начальству. Которое, в частности, выражалось в отвращении к показухе. «Лучше я одно дело раскрою как следует, чем двадцать — кое-как!» — считал он, но его генералы понимали целесообразность иначе. Поэтому Игорь Сергеевич и вынужден был обрести искомую возможность копать до донышка вдали от своей любимой ментовки. Но обида за несправедливость грызла его до сих пор. Даже тройной выигрыш в зарплате не утешил.

К Надежде он с первой встречи отнесся с симпатией. Выприцкий даже не скрывал, как он завидует Олегу: крупные женщины были и его страстью. К тому же, послушавшись совета Кузнецовой, он в первую же неделю работы на фирме сумел раскрыть хитрое мошенничество, чуть было не обошедшееся в полсотни тысяч долларов.

— Тебе не стыдно? — едва поздоровавшись, печально спросил Игорь у Надежды.

— Стыдно, — согласилась она: перед Выприцким лежала здоровенная кипа жалоб агентов, которые, по примеру Кузнецовой, накатавшей жалобу на Рыкалову, обвиняли друг друга в краже клиентов, разглашении коммерческих тайн и прочих жутких грехах.

— Но это я из-за Кири, — оправдывалась она. — Он тут снюхался с Рыкаловой, а у меня после взрыва нервы расшатались.

На самом деле она хотела, чтобы у Зинаиды появились и другие проблемы, кроме желания досадить Кузнецовой.

— Я-то понимаю, но от этого не легче, — укорил Игорь, с тяжким вздохом вороша разномастные листочки, — он все на меня спихнул, а мне теперь работать некогда. И не отмахнешься: если из-за меня ваши тетки забастуют, со мной знаешь что сделают?

— Извини. Виноватая я, извини.

За что Кузнецову, кроме ее стати и роста, обожали мужики, так это за то, что она признавала свои ошибки. Признание обезоружило и Выприцкого. Но она поспешила — он еще не наворчался:

— Получается, ты мне свинью подложила. Мне, а не Кире. Ты еще не поняла, что такие, как он, всегда вывернутся? А пора бы. Что теперь прикажешь делать?

— Приказать я тебе ничего не могу, — пожала плечами Надежда.

— Тогда хоть посоветуй.

— Ты собери начальников участков и предложи им обсудить в коллективе, какой из трех вариантов им больше понравится.

— И какие же это варианты?

— Да какая разница? Главное, чтобы было что обсуждать. Будь уверен, что никто ничего решить не сможет. Одни будут за одно, другие — за другое. Перелаются, и на этом все заглохнет.

— А я что буду делать, когда с меня спросят?

— Ничего. Ты доложишь, что провел совещание и спросил мнение коллектива. Но коллектив — молчит. Значит, сам виноват. Начальству, собственно, ничего другого и не нужно.

— Хитрая ты, Надежда Георгиевна, — уныло похвалил Игорь Сергеевич. — Странно даже, что забыла свою машину застраховать.

— Ой, и не говори. Сама себя поедом ем. Есть новости?

— Нашли твоего диверсанта. Стриженко Илья Владимирович. Слышала о таком?

— Нет, не знаю. Да не тяни ты! Рассказывай, что знаешь. Ты уже не в милиции, а я не подозреваемая.

— Извини, привычка. Но ты — привыкай, — с мрачным сочувствием покивал Выприцкий. — Скоро тебя так следователь будет допрашивать. Кстати, в том, что машину не застраховала, тебе крупно повезло.

И он сделал паузу. Была у него садистическая манера: замолчать на самом интересном месте и уныло ждать вопроса. При этом его вытянутая физиономия демонстрировала смирение перед людским тугодумием. Если вопросов не следовало, он вздыхал, смиряясь перед верхоглядством слушателя. Но все это шло от привычки ловить собеседников на оговорках и нетерпении. Работа в милиции приучила Игоря подозревать всех.

— Почему? — послушно спросила Кузнецова.

— Значит, от роду этому Стриженко одиннадцать лет. — Выприцкий сделал вид, что вопроса не расслышал. — Во всем признался. Бомбу, говорит, сделал сам — по книжке. Есть такая: «Пособие для начинающего террориста». Дружок его по Интернету нашел, распечатал и дал Илюше. А тот, вообразив себя борцом с буржуазией, решил выразить эксплуататорам всю глубину народного гнева. Говорил, что твою машину выбрал случайно: новая, похожа на иномарку и стояла удобно, чтобы бомбу подсунуть. Шансов компенсировать ущерб у тебя никаких. Папы у пацана нет, мама — так сказать, торгует телом. Но или тело не то, или торговать не умеет: живут впроголодь. Есть квартира — двухкомнатная. Но тебе ее никогда не отсудить: кроме взрывника, она еще и дочку растит. Так что дело, считай, раскрыто и закрыто.

— Он действительно мог сам сделать бомбу?

— Он и сделал. Улики неопровержимы: дома у него все компоненты, проводочки-штучки в наличии. Во время следственного эксперимента он чуть следователя с понятыми не пустил на воздух.

— И что с мальчишкой будет?

— В связи с этим взрывом? Ничего. Формально возьмут на учет, а по сути — будет шляться без призора, как и шлялся. Пока не подрастет. Одиннадцать лет, чего тут сделаешь? Неподсуден.

Игорь Сергеевич развел руками и замолчал, играя шариковой ручкой.

— Не тяни, Игорь. Я же вижу, тебе есть что сказать!

— Все-то ты видишь. Да, есть тут два нюанса, которые не стыкуются. Во-первых, живет юный химик знаешь где? На Вернадского. Чего его сюда, в центр, где милиции полно, понесло?

— Боже! Так он с этой взрывчаткой в метро ехал?

— Само собой. Можно подумать, что ему возле дома буржуев не хватало. А второе, и самое странное: когда его нашли, а брали его на улице — он ни слова не сказал, пока не пригласили адвоката. Его визитная карточка была у мальчонки при себе. Ничего, да?

— Странно. Откуда?

— Говорит, мамин клиент дал. Кто именно — не помнит. Адвокат ссылается на гуманизм. Помогает, мол, мальчишке из доброты. Спасает юную душу. Однако у меня такое чувство, что ты права: подрывал тебя, может, и юнец, а вот что случайно — вряд ли.

— А почему?

— Ну, милая, мне-то откуда знать, — уныло пожал плечами Выприцкий. И тут же с хитрым прищуром впился в нее взглядом: — А чего ты не спрашиваешь, почему хорошо, что у тебя нет страховки на машину?

— Спрашиваю: почему?

— Вот видишь оно как: не было бы счастья, да несчастье помогло. Адвокат-то сперва намекал, что это ты, мол, сама ребенка соблазнила твою машину подорвать. Очень удивился, когда узнал, что страховки нет. А точно нет? Не крутишь? Ребята матерятся, что из-за тебя им по компаниям бегать.

— Успокой их — нет. Да и чего им бегать? Чтобы страховку получить, я же к ним бы за справками и пришла. А не я, так от страховщика. Я ж в течение суток должна была бы им заявить.

— Это мы с тобой знаем. А когда адвокат давит, следователю бумаги нужны. — Выприцкий убито вздохнул, словно это от него следователь чего-то требовал.

— Неужели действительно это случай?

— Пока выходит, что так. Все, что я могу предположить, — очень ты кому-то мешаешь. Знаешь что-то вредное для здоровья или сделала что-то лишнее. Или не хочешь сделать. Ты, случайно, никому не должна?

— Нет.

— Смотри: люди, которые тебя невзлюбили, очень и очень опасны. Этого адвоката не каждый «авторитет» заполучит. А тут — пацан, сын проститутки. Самое для тебя разумное могу посоветовать — это взять своего Олега под мышку и поехать куда-нибудь отдохнуть. В деревеньку, например. Где каждый новый человек на виду и где Олег сможет круговую оборону наладить.

— Спасибо. Только ведь возвращаться все равно придется.

— Это точно.

— А про Глебского? Удалось что-то узнать?

— Ноль. Чист, как ангел. Отбыл в командировку на месяц. На Украину. Что-то насчет недопоставок и пересортицы. Но это так, навскидку. Наспех. А вот с Мицуписей — совсем глухо: с тех пор ее никто не видел. Причем, держись, трудовая у нее липовая, прописка — тоже.

— Ничего себе!

— Вот именно. Если б не Глебский и не этот взрыв, я бы подумал, что ее к нам внедрили с дальним прицелом. Тогда их волнения насчет пейджера и отпечатков на нем имеют особый смысл. По ним бы мы ее мигом определили, если прошлое есть. Так что тебе и тут повезло: имею задание копать насчет Мицуписи до упора.

— Это здорово. Мне сейчас помощь профессионала — как манна небесная. Никак не могу понять связь между собой и Панкратовой. С точки зрения Глебского.

— Ты сколько ради нее суетилась? А он затаил на нее зло. Вот и не хотел, чтобы ты помогала ей найти хорошую работу.

— Брось. Это ж как надо ненавидеть, чтобы пойти на такие хлопоты и расходы?! Тут же не только Мицуписе платили. Еще слежка, еще взлом квартиры. Да еще этот взрыв и адвокат! Куча денег и народу.

— Эх, Надежда. В ненависти жуткая энергия, — уныло покачал головой сыщик. — Если бы он просто хотел досадить твоей подруге, то при таких деньгах, имея столько помощников, он бы ее запросто придавил, не связываясь с тобой. Подорвал, например. А тут все с чувством, с толком, с расстановкой. Накал эмоций чувствуется. Знаешь, сумасшедших среди нас, по-моему, гораздо больше, чем принято думать. Сынок папу с мамой ради денег убивает, пилит на кусочки — это что? А его признают вменяемым. И-эх, житуха. Ладно, поищу, и посмотрим. Ты, главное, сама поосторожнее. Но ты уверена, что страховка к взрыву отношения не имеет?

— Да успокойся: чисто тут, чисто.

И только когда уже выходила на улицу, до Кузнецовой дошло, почему Выприцкий так пытал ее про страховку. Он, выходит, не хуже Апээна чувствовал, что она недоговаривает. Она сама забыла, а он — почуял. Да, машину она не застраховала. Зато была застрахована сама. На сто тысяч долларов. Если она сейчас возьмет больничный по поводу, допустим, сотрясения мозга, то за каждый день нетрудоспособности ей будет капать недурственный процент.

Мало ей хлопот, так теперь еще надо выбирать: что ей нужнее — деньги или нервы? Нервы, конечно. Наследниками в полисе Кузнецовой значились ее родители. Ей только не хватало, чтобы их начали проверять на случай причастности к взрыву.

Увидев председательницу дачного кооператива — женщину невысокую, саму себя шире, с круглым лицом, с ломкими от перекиси кудельками волос, Кузнецова сразу уловила, что человек та деловой. Полина Николаевна из тех простых в общении людей, которые возможность подзаработать не упускают. И разговор с ней Надежда вела по существу. Предложила пятую часть комиссионных от тех договоров, которые заключит с ее помощью. Сторговались на трети комиссионных, которую Полина Николаевна получит за существенную экономию времени Кузнецовой. Она сама обзванивала тех, кто способен сообразить: никакие сторожа не компенсируют убытка. Дачи в Подмосковье разоряют и жгут почем зря. Люди страховаться не торопились.

И Кузнецовой пришлось намекнуть:

— Вас будут внимательнее слушать, если вы сами свою «дачурку» застрахуете. Тогда начинать разговор станете так: «Я вот о себе позаботилась, но тут вспомнила и о вас…»

Идея была воспринята, и после этого беседы пошли с двадцатипроцентной эффективностью.

Когда Полина Николаевна дозвонилась до супруги Глебского, время уже шло к ночи. Так что о встрече с ней условились на завтрашний вечер.

Наталья Владимировна Глебская оказалась женщиной суровой на вид, но простецкой характером. Не дама, а прораб: стрижка короткая, за ухом карандаш, на лице ноль косметики, невысока, жилиста, с голосиной сиплым и мощным, способным перекрыть рев бульдозера и лязг экскаватора. То, что звонок председательницы застал ее дома, оказалось удачей. Не без удовольствия став безработной, Наталья Владимировна реализовывала опыт инженера-строителя на своей даче.

Собственный «особняк» Кузнецовой на родительском участке пока не перерос фундамента тот случай, когда зарабатывание денег не оставляет времени, чтобы их тратить. Но благодаря этому фундаменту, общих тем для разговоров с Глебской у нее было достаточно.

Обстановка в квартире Глебских показалась Надежде слишком скромной. Мебель еще гэдээровская, никаких чудес ни от «Bosh», ни от «Siemens». Разговаривали на ходу: Наталья Владимировна сновала по квартире, споро выполняя одновременно кучу дел, а Надежда ходила следом. В процессе обсуждения рациональной планировки, преимуществ дерева перед кирпичом и бетоном Кузнецова поняла, что информация у завхоза Марии Давыдовны оказалась, мягко говоря, некачественной. Наталья Владимировна слишком хорошо знала своего супруга и слишком мало им дорожила, чтобы безоглядно ревновать его к сослуживицам.

Надежда на этот раз не упомянула о своем знакомстве с Тамарой. А интерес к мужу собеседницы объяснила сплетней, якобы услышанной от кого-то из снабсбытовских дачников. Будто бы муж Натальи Владимировны воспылал страстью к некой Некрасовой. Ради ее карьеры он, мол, даже выжил другую сотрудницу.

Это предположение хозяйку изрядно насмешило.

— Да хоть бы он, не будь дураком, ими хоть так занимался, — оповестил ее голосина всех в радиусе километра. — А то вообще никакой от него пользы предприятию. Все жду, когда его вытурят оттудова, но все держат почему-то.

Уча Надежду уму-разуму в области строительства, Наталья Владимировна прониклась к ней симпатией и достала к чаю коньячку. Под его воздействием ее голос стал мягче.

— Выкручиваемся, как можем. Вот свой дом доделаю и, наверное, продам. А сама, не будь дурой, другой начну. Участок уже знаю. Пока строга — землей пользуюсь, а по деньгам все равно выйдет достаточно больше, чем на любой службе. От мужика какой толк? Никакого. Почти. В последнее время и мой вроде что-то начал кумекать. Но он у меня лопух. Ему пообещали три тысячи баксов, чтоб помог кому-то подешевле купить свою контору, он и рад. Ради этого, кстати, не будь дурак, и ту бабу, о которой тебе напели всякую чушь, выживал. Ты варенье из морковки пробовала? Нет?! Ну ты воще. Щас… Вот, пробуй. Нет, ты большую ложку возьми. Ну как? Ага? То-то! С коньячком давай. Чтоб витамины, не будь дураки, прыгали. Эх, знаешь, какое было время? Я на одной девятиэтажке две дачи строила. А сейчас? Ты еще квартиру не сдала, а ее уже троим продали. Разным. Но по судам таскают — тебя. Оно мне надо? Материалы дорожают — жуть, не угонишься.

— А чего ваш-то? У них же в Госснабе всегда было с материалами хорошо.

— Так это когда было? Все разворовали, все. И ту бабу, которую он выжил, мне даже жалко было. Она там все пыталась чего-то сохранить. Кому это надо? Вот ее и выжили. У них же там было двадцать пять процентов госпакета. А она, зануда такая, все себе считала, что почем. При ней смухлевать с аукционом — никак. Вот и выжили. И мой, куда конь с копытом, сунулся, дурак.

— Ну почему вы так? Он же, выходит, тоже для дома.

— Да ну! — Наталья Владимировна твердой рукой разлила когда-то дефицитную «Плиску» и дополнила со смутной печалью: — Боюсь, не к добру это. Они ему, не будь дураки, кроме денег, еще и мобильник презентовали. Для оперативности. На кой это? А перед праздником он приволокся аж белый. Но хвастался, не будь дурак, что ухватил удачу. Что, мол, теперь мы заживем. Я уж не знаю, что и думать. Кто ж в командировки второго января едет? Раньше он не рыпался, спокойнее было как-то. Какие у него могут быть дела в Хохляндии?

— Странно, — притворяясь немножко более захмелевшей, чем была, вздохнула Кузнецова. — Когда подарки за то, чтоб приняли на работу, — понятно. А чтоб уволили? Может, было у него с ней?

— Я ж говорю: она, не будь дурой, мешала контору до банкротства доводить. Въедливая такая.

— А разве новым хозяевам въедливые не нужны?

— На кой? Или очень просто! — Наталья Владимировна бабахнула кулаком по столу. — Отказала кому-то, не будь дурой. Не дала, вот и отомстили. Мужики — сволочи.

Потом разговор перешел на всякие бытовые подробности. На то, как с помощью страховки можно сэкономить на налогах и на отчислениях в пенсионный фонд. Так что, помимо дачи, Наталья Владимировна озадачилась сведением Кузнецовой со знакомой главбухшей. Под эту тему она выяснила у жены Глебского номер его мобильника. Тут же, едва выйдя за порог, сообщила его Выприцкому. Вдруг по нему удастся выйти на тех, кто инициировал увольнение Панкратовой?

Надежда смогла переговорить с десятком дачников из «Снабсбыта», но никто из них не знал подробностей о той фирме, которая ныне владела контрольным пакетом акций их конторы. И многих удивила неожиданная командировка бывшего начальника Панкратовой, да еще и на Украину. Итак, все упиралось в Глебского. Но как на него выйти и как его разговорить, пока непонятно.

Через три дня после ее вторжения в «Снабсбыт», когда Надежда с Олегом как раз придумывали, как бы Комарову втереться в окружение Глебского, позвонил Выприцкий. То, что он сообщил, весьма упростило ситуацию.

В том смысле, что сделало ее просто безнадежной.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Едва миновало слякотное в Москве Рождество, как внезапно оказалось, что уже февраль. Не менее слякотный.

Тамара все лучше осваивалась в «Аметисте». Сначала она переживала, боясь, что вот-вот снова обрушится какая-нибудь гадость от злопыхателя. Но время шло, а шеф по-прежнему вел себя доброжелательно. На свой манер и насколько мог. И это было основным, потому что позволяло забыть и о прошлых муках, и о размолвке с Кузнецовой. Да, конечно, намеренная неискренность по отношению к Надежде Тамару не украшала, но, с другой стороны (чтобы оправдать себя, мы всегда найдем «другую сторону» даже у тени своей, не то что у вранья), каждый имеет право и на личную жизнь, и на личные тайны. Кузнецова, обидевшись или слишком погрузившись в работу, не звонила, и Панкратова не звонила тоже. Деньги, чтобы отдать долг подруге, она усиленно экономила, а что еще, кроме этого, Панкратова могла ей сообщить: «Привет! Я помню, что из-за меня тебя чуть не разорвало на куски! А у меня зато все хорошо…» Ладно, главное, что с работой налаживается и на пропитание хватает. Остальное — само утрясется. Как-нибудь.

Панкратова предпочитала думать о том, как хорошо Воротников чувствует ее настроение, когда она в чем-то сомневается или с чем-то не согласна. Причем Валерий Захарович упорно выпытывал ее мнение, если замечал, что оно расходится с его собственным. И не пропускал ее слов мимо ушей. Не жалел времени, чтобы растолковать то, что она не уловила. Или, когда сам чего-то не улавливал в ее предложениях, требовал повторить, упорно добиваясь от нее внятных исчерпывающих пояснений.

Панкратова с удовольствием трудилась на благо «Аметиста», потому что шеф оказался и работящим, и удачливым человеком. А Тамару, как и всякую нормальную женщину, невольно тянуло к победителям. Ей почти не мешало, что Воротников принадлежит к распространенному типу управленцев-самоучек. Они хорошую работу подчиненных воспринимают как само собой разумеющееся. Зато уж заметив малейшую оплошность — криком кричат. Но постепенно Панкратова смелела. Мнение свое высказывала все откровеннее и даже осмелилась меньше уродовать себя. Хозяин не заметил изменений. И Панкратова сама не знала: устраивает ее это или обескураживает.

Зато Ирина Павловна, которую шеф после появления Тамары гораздо реже стал вызывать в кабинет, предпочитая передавать распоряжения через референта, почти возненавидела новенькую. Она-то уловила изменения в ее внешности. И хотя по-прежнему считала себя вне конкуренции, подозревала подвох. Поэтому, вместо того чтобы радоваться облегчению, когда шеф возложил «кадровые» обязанности на Панкратову, Колоскова не скрывала раздражения. Будто ревновала новенькую к работе, а Тамара Владиславовна делала вид, что не замечает шпилек юристки. Она сочувствовала шефу, видя, что он — человек, который просекает сложнейшие проблемы с помощью тренированной интуиции. А талант всегда вызывает уважение. Даже если его обладатель раздражителен, самоуверен, криклив и смешивает работу с донжуанством.

Воротников работал больше всех в фирме. И Панкратова, понимая, что это от недостатка управленческих навыков, все же оправдывала его нервозность накопившейся усталостью. Она чувствовала, что при всей внешней успешности он не слишком счастлив. Ведь, как бы ни было много работы, никто не будет избегать дома, если там хорошо. А без дома и мира в нем человеку полноценно не отдохнуть.

В середине февраля так совпало, что в один и тот же день Воротников дважды больно ударил Колоскову по самолюбию. Утром он устроил ей безобразную выволочку за то, что она слишком затянула с уточнением разногласий по последнему договору. И демонстративно велел Тамаре Владиславовне подыскать опытного и работящего юриста-консультанта. А потом, к вечеру, приказал Панкратовой отправиться вместе с ним на деловую встречу. Она удивилась: Колоскова, грудастая и длинноногая, была гораздо уместнее в ресторане. Она умела быть душой компании и размягчать клиентов. Заметив реакцию Панкратовой, Воротников пробурчал:

— Надоело пересказывать тебе, с кем, как и о чем я договорился. Поприсутствуешь, а потом будешь сама на этих людей выходить. Хоть тут избавишь меня от роли коммутатора. Если тебе надо переодеться к вечеру — возьми машину и съезди.

Разумеется, нашлись доброжелатели, которые, невесть как пронюхав, доложили Ирине Павловне об изменении ее статуса. И когда Панкратова пришла к ней, чтобы забрать график отпусков, ее встретила нескрываемая злоба.

— Ты что Золушку из себя корчишь?! — С горящими глазами и жарким румянцем во все щеки Ирина Павловна смотрелась великолепно. Когда такая фурия зовет в кровать, никакой мужик не устоит. — Что без мыла в задницу шефу лезешь?!

Тамара от неожиданности и грубости наскока беспомощно улыбнулась.

— Рано смеешься, милая, — вдруг успокоившись, пригрозила Ирина Павловна. — Шеф — как все мужики. Он тебя выжмет досуха, а потом найдет помоложе.

Боясь, что фаворитка вот-вот заплачет или полезет драться, Панкратова быстро сгребла с ее стола все свои бумаги и стремглав выскочила в коридор. Неужели и она сама, когда у нее случилось временное помешательство из-за Олега, вела себя столь же нелепо? Наверное. Задним числом ей стало стыдно за то, как спесиво она когда-то отваживала от Гаврилова явно симпатизировавшую ему Некрасову. Тогда Тамаре тоже было плевать на то, кто и что подумает. В счастье мы все считаем свою удачу индульгенцией.

Вечерняя деловая встреча почти ничем не отличалась от тех переговоров в кабинете Воротникова, в которых она уже не раз участвовала. Единственная разница: разговор шел в отдельном кабинете модного ресторана. Пока они добирались туда, шеф объяснил ей, почему на этот раз он пригласил клиента на ужин:

— Этот тип распоряжается не своими, а «казенными» деньгами. То есть для него это работа. Причем изрядно наскучившая. А тут, когда можно развлечься, пожрать да выпить, он будет немного внимательнее.

— К тому же при хорошем столе и ласковой музыке люди обычно сговорчивее? — догадалась Панкратова.

— Это тоже, — кивнул шеф, — но не слишком на это рассчитывай. Он из тех, кто по три таких приглашения на дню имеет.

Ей уже не резало слух, что Валерий Захарович зовет ее на «ты». Как-то, полуизвиняясь, он сослался на то, что тыкать привык с тех пор, когда работал в райкоме комсомола. Таков тогда был стиль делового общения у аппаратчиков. Панкратова только плечами пожала в ответ: «Клиент всегда прав!» А начальник-хозяин для нее тот же клиент. Если платит, то пусть зовет, как хочет.

Гость, разговорчивый шестидесятилетний пузан, тоже явился не один. Его сопровождала брюнетка лет двадцати трех, на полголовы выше своего «папика». Впрочем, это было в порядке вещей. Больше половины посетителей ресторана состояло из таких парочек. Женщин старше тридцати в зале можно было по пальцем пересчитать. Тамара под чужими оценивающими взглядами вдруг особенно остро почувствовала свою неуместность. Но вскоре это прошло. Пусть она невзрачна, но зато это до сих пор прекрасно избавляет ее от приставаний шефа. Подумав так, она словно сглазила.

После ужина, за которым гость куда больше внимания уделял не переговорам, а спутнице и еде, быстро соглашаясь почти со всеми предложениями Воротникова, шеф обмяк от алкоголя. Развалившись рядом с Панкратовой на заднем сиденье служебных «Жигулей», он пригласил ее заехать в офис. Мол, нужно по свежей памяти записать важнейшие аспекты беседы. Говоря об этом, он, не стесняясь шофера, положил руку на ее колено.

«Вот и я сподобилась!» — усмехнулась про себя Тамара Владиславовна, сохраняя лицо замороженным. Долгое одиночество делает покладистее. Кто знает, сложись несколько иначе, не знай она о его шашнях с Колосковой, возможно, и не устояла бы. Но сейчас она слишком хорошо помнила перекошенное личико фаворитки. Нет уж. Тамара это уже проходила, и урок получился весьма запоминающимся. Отговорившись, что ее ждут дома, она настояла, чтобы шофер повел машину прямо к «Южной».

Воротников не стал настаивать. И это, как ни странно, разозлило Тамару больше, чем хамское приглашение: «Уж не звал ли он меня в надежде на отказ? Уж не соблаговолил ли он меня, такую уродину, осчастливить?! Скотина!»

Наутро, когда Панкратова, как обычно, явилась на работу пораньше, она столкнулась в приемной с выходившей из кабинета торжествующей Ириной Павловной. Ее успокоенные глаза, припухший рот со всей очевидностью демонстрировали телесное удовольствие.

— Ох, как я вымоталась, — томно призналась Колоскова, оглаживая короткую юбку на бедрах. — Аж ноги подгибаются. Валера — это нечто! Ты пока не заходи. Пусть выспится.

Панкратова ничего не ответила. Даже бровью не повела на хамское панибратство фаворитки. Пусть. Референту нет дела до того, как ее работодатель решает половые проблемы. Однако когда Воротников окликнул ее по селектору, она не сразу ответила. И прежде чем зайти к хозяину, помедлила несколько минут, гася странную боль в груди.

Хозяин, распивая в халате кофе за своим столом, хмуро слушал доклад Тамары Владиславовны о сегодняшних делах. Потом пришла уборщица, чтобы убрать в кабинете, и шеф отправился в комнату отдыха переодеваться. Пока старенькая Зинаида Сергеевна, по обыкновению приставая с бестактными расспросами, вытирала пыль и пылесосила, Тамара разобрала последние записи шефа. Оказывается, Воротников и в самом деле помимо прочего ночью работал. Она не могла не восхититься той цепкости, с которой он извлек и обобщил массу существенных подробностей из вроде бы легковесных реплик вчерашнего разговора. Как ни старалась Панкратова быть внимательной, но она не уловила и половины того, что понял шеф. И действительно, сейчас, имея личное впечатление, ей проще сформулировать поручения для специалистов разных отделов.

И Тамара невольно посочувствовала этому удачливому, но все-таки неприкаянному человеку.

Позже, когда она разбиралась с проектом графика отпусков, который вчера поспешно забрала со стола Колосковой, то обнаружила чужую бумажку. Крупным округлым почерком юристки на ней было написано:

«ТП — оскандалилась в «Снабсбыте» (Глебский, тел…),

ТП пыта-сь подб. к редак-ру ж. «Мир быта» (Пишуев, тел…)

ТП вор-ла секреты у ф. «Политолог» (Дерюгин, тел…)

Лезет в постель, копает для налоговой и конкурентов!!!»

Значит, злопыхатели настигли ее и здесь.

Но тогда почему шеф до сих пор никак не прореагировал?

Колоскова не такая дура, чтобы утаить подобную информацию, а судя по тому, как обтрепан листок, этим записям не одна неделя. Теперь понятны намеки Ирины Павловны на то, что «Валера на тех, кто старше тридцати, и смотреть не будет». Значит, не на пустом месте она ревновала. Кто-то хорошенько ее раскочегарил.

Остаток дня Тамара чувствовала себя как задеревенелая. Все время ждала грозного окрика. Что-то вроде: «Ага, попалась! Вот кто тут у нас шпионит!» Она, и не зная за собой вины, чувствовала себя воришкой, которого вот-вот поймают и призовут к ответу. Просторная светлая приемная, за высокими окнами которой распахнулся Новый Арбат, по-весеннему пестрый уже в феврале, теперь воспринималась ею как ловушка. Будто окно — край пропасти. Даже Людочка, казалось, смотрит с подозрением.

Она поняла бы Воротникова, если бы он выгнал ее. Больше того, если б он спросил у нее, что делать при появлении подозрений в лояльности сотрудника, Панкратова бы сказала: «Избавиться от подозреваемого как можно быстрее!» Не те времена, чтобы рисковать будущим десятков людей из-за самолюбия одного. Это поглупевшая от ревности Колоскова могла тешиться иллюзиями. Мол, если бухгалтерия честно ведется, то и бояться нечего. А Панкратова-то знала: «наезд» налоговиков равносилен разорению. Они приходят, чтобы найти. Их не интересует правда. Им достаточно правдоподобности обвинений. Для чего и внедряют лазутчиков. Потом арестовывают счета, изымают документы, трясут клиентов и — работа парализована, договора срываются. Конец. Судись потом годами, доказывай, что тебя разорили ни за что.

Зная об этом, рисковать нельзя.

Панкратовой было настолько одиноко и мрачно, что она не выдержала неопределенности. Забирая у Воротникова подписанные им платежки, она неожиданно для себя протараторила:

— Валерий-Захарович-вам-про-меня-звонили-что-я-шпионка-и-гадина?

Он озадаченно помотал головой и попросил:

— Еще раз, пожалуйста…

— Валерий Захарович, — она старалась выговаривать слова почти по слогам, но все равно получалось слишком быстро, — вам про меня звонили, что я шпионка и вообще — гадина?

Он задрал брови, потом, откинувшись на спинку кресла и задумчиво сложив пальцы у подбородка, уточнил:

— Мне самому? Нет. А вот Ирке, Колосковой то есть, что-то такое было. Но — давно. А с чего ты об этом?

— И что вы собираетесь по этому поводу делать?

— А что я могу? Я же не знаю, кто звонил!

— Нет, я про себя.

— А что — про тебя? Ты меня устраиваешь. Я тебя уже, можно сказать, знаю. А того, кто капает, — нет. Кому мне верить? Получается, тебе. Резонно?

— Значит, вы мне верите?

— Ну-у… верю не верю — это сложный вопрос. Я с вами, бабами, вообще ничего понять не могу. Если честно. Но… Скажем так: я надеюсь, что ты меня не подведешь.

— Спасибо. Я постараюсь. — С ее души такой груз свалился, что она была готова плясать от радости.

Но, естественно, сдержалась.

А потом позвонила Кузнецова. Тамара разговаривала с ней вежливо, но суховато: подруга вела себя странно. Сначала спросила: проверяют ли в «Аметисте» телефоны на подслушивание? Услышав, что проверяют, Надежда почти приказным тоном сказала, чтобы Панкратова сегодня же пришла для разговора в квартиру Комарова. Та располагалась возле Маяковской, но Кузнецова настаивала, чтобы Тамара добиралась туда не прямиком через Чеховскую, а кружным путем: с двумя пересадками на кольцевой. Панкратова не стала спорить, хотя ее и покоробил тон подруги. Конечно, она многим ей обязана, но… В общем, не та настоящая доброта, которая все время о себе напоминает.

Разговор у подруг не вышел. Если одна из собеседниц боится сказать лишнее, а другая не желает открывать душу, взаимопонимания много, а вот откровенности не получается.

Квартирка у Комарова невелика: выгородка дореволюционных апартаментов из куска комнаты с полукруглым окном и огромной кухни метров в 18, в которой гораздо позже оборудовали и туалет с ванной. В доме вот-вот должна была начаться реконструкция, и Олег не заботился об уюте. Обстановку оставлял бед ной, без затей. Лишь бы жить можно было. Впрочем, он тут редко появлялся: Кузнецовой не нравилось, если он не ночевал у нее.

До прихода Тамары Надежда вытерла пыль с тяжеленных кубических стульев и с овального раздвижного стола на кухне. Подруги сели друг против друга и помолчали, куря каждая свои сигареты. Хотя у Панкратовой появился некий достаток, она осталась верна самым дешевым «ВТ».

— Как у тебя дела в «Аметисте»? — спросила Кузнецова.

— Ничего. Нормально.

— «Доброжелатели» не достают?

— Пытались. Но Воротников сказал, что доверяет мне.

— А когда они пытались?

— Давно. В начале января еще, — пожала плечами Панкратова. — Ты меня звала… Что-то случилось?

— Случилось. Сейчас Олег придет, расскажу.

Они обменялись еще несколькими столь же содержательными репликами, когда вошел Комаров и, поздоровавшись, объявил:

— Уверен, что слежки за ней нет.

Тамару удивило, что Надежда отнюдь не испытала облегчения от этого известия. Она неизвестно чему пожала плечами и спросила:

— Когда ты мне, наконец, скажешь правду?!

Тогда Панкратова сделала то, что жаждала сделать уже давно. Она, глядя прямо в глаза Кузнецовой, отрицательно покачала головой и выдохнула:

— Я не могу. Ни за что.

И тут же, надеясь все-таки сохранить единственную подругу, высыпала скороговорку:

— Поверь мне, ради бога, я НЕ МОГУ! Лучше умереть. Я понимаю, ты обижаешься… Но тут уж ничего не поделаешь. Если суждено остаться одной — что ж? Но поверь мне: не могу, а кроме тебя и Зайки, у меня никого. Прости.

— «Прости», — уткнувшись взглядом в стол, горько повторила Надежда. — Чего мне обижаться? Просто если ты молчишь, как тебе помочь?

— Сегодня я не выдержала и все выложила шефу, — постаралась увести разговор Тамара Владиславовна. — Об их анонимках Воротников уже знал. Он сказал, что мне верит. То есть больше верит мне, чем тому, кто на меня лжет. Так что самое паршивое, наверное, позади.

Кузнецова могла бы понять это так: «Было время, когда ты мне была нужна позарез. Когда меня травили и я нигде не могла пристроиться, только ты была моей опорой. Сейчас у меня налаживается и я могу обойтись своими силами. Оставь меня в покое». Слышать такое обидно. Панкратовой кажется, что она нашла надежное убежище, и она забивается в свою норку, не желая ничего знать и помнить. Больше того, она действительно многое «забыла» — так, тоже спасаясь от перегрузки, сознание не помнит ночных кошмаров.

— Позади гораздо паршивее, чем ты думаешь, — криво усмехнулась Надежда. — Глебского убили.

Она боялась, что весть напугает Панкратову. Но та охнула без особого волнения:

— Когда?! Почему? Но это со мной не связано?

Глебский был для нее уже частью чего-то очень далекого и давнего. Того, что ей очень хотелось забыть.

— Вот тебе и «не могу»! — Надежда вздохнула. — Его еще в январе нашли. Я боялась тебе говорить. Думала, что запаникуешь.

Глебского опознали благодаря узнанному Кузнецовой номеру мобильного телефона. Выприцкий, движимый сыщицкой интуицией, использовал свои «агентурные» связи, и оставшиеся со времен работы в милиции, и приобретенные уже в страховой компании. Аппарат Глебского «запеленговали». Он оказался среди вещей неопознанного покойника.

Все выглядело как обычное дело «клофелинщиков». Зачуханная однокомнатная квартирка в районе «Сокола», снятая у бичующего пенсионера пожилой, приличного вида женщиной. Хозяин пришел, чтобы поклянчить у квартирантов на бутылку, и увидел Василия Константиновича в кресле с расстегнутыми штанами и измазанным губной помадой «местом». На столике рядом с трупом — объедки и бутылки с вином и водкой. В одной из них, початой — смертельная доза лекарства. Здесь же и распотрошенный чемоданчик, с которым покойный уехал. Никаких документов, помогающих установить личность. Когда Выприцкий помог, картина стала очевидной для милиции: Глебский подцепил красотку, решил приятно провести с ней несколько дней, прикрывшись от жены командировкой. Красотка, усыпив его бдительность, подсунула зелье. Вряд ли она и ее сообщники хотели убивать. Зачем? Им нужны были деньги, имевшиеся у жертвы. Но не рассчитали дозы. Все просто. Связи с взрывом машины Кузнецовой — никакой.

Только одна мелочь мешала поверить, что все было таким, каким казалось, и что Василий Константинович умер от удовольствия. Помада на его «месте», как установили эксперты, была не с губ, а из тюбика. Впрочем, каких только извращений сейчас не придумывают.

— Но я же тут ни при чем! — Тамара взмолилась, надеясь, что подруга подтвердит и утешит.

— Может быть, — слегка увела глаза Кузнецова.

— Почему «может»?

— Потому что… В случайное убийство поверила милиция, которой это удобно и которая не желает учитывать все предыдущее: и твою травлю, и покушение на меня, и прочее. Да! Ты же еще не знаешь о том, что взрывника нашли!

Кузнецова рассказала о юном бомбисте и заключила:

— Трудно поверить в случайные совпадения, зная все, правда?

— Но — милиция? Почему она — ничего? Почему меня не допрашивают?

Кузнецова пожала плечами:

— Потому что. Это тот случай, сказал Игорь, когда невозможно понять, отчего его коллеги цепляются за удобную версию. Потому что верят от глупости или усталости, потому что хотят схалтурить или — потому что кто-то кого-то «попросил». Но, по его мнению, ситуация классическая: слишком много знавший соучастник убран. Все. Концы обрублены. Пауза.

— А — зачем? — Панкратову затрясло. До нее только сейчас начало доходить, что и покушение на Надежду ей не приснилось, и что она сама не в безопасности.

— Я только гадать могу зачем. Это ты должна рассказать. Но не хочешь.

— Я не могу! — Панкратова чуть не плакала, но была уже настолько скована известиями, что слезы не прорывались. — Я ничего не знаю! И о Глебском, и о том взрыве — ничего!

— Знаешь что? Не хочешь говорить — не говори. Но не притворяйся глупее, чем есть. Апээн — я все-таки сегодня пала ему в ноги и покаялась, что дурой была, когда его не слушала, — так и сказал: пока ты — именно ты! — не захочешь узнать правду, мы ничего не поймем.

Тамара Владиславовна чуть не застонала: только этой дурацкой мистики ей сейчас не хватает! Панкратова категорически не верила ни снам, ни колдовству, ни ворожбе, ни прочим «чудесам». Попов на дух не переносила, а колдунов всяких считала жуликами, которые ради денег дурят доверчивым людям головы. Что очень часто, почти всегда соответствует истине. Так она объясняла это самой себе. На самом-то деле, так считает Апээн, Панкратова принадлежит к людям, которые панически боятся гипноза. Он угадал. В детстве Тамаре случилось побывать на эстрадном представлении, где погруженные в транс люди совершали на сцене всяческие идиотства. Они хмелели от стакана воды, приняв ее за водку, нянчили собственные ботинки, про которые им внушили, что это — дети, раздевались, воображая, что они на пляже. Впечатление от этого непотребства навсегда осталось в памяти. И психоаналитик Апээн ничего, кроме раздражения, у нее не вызывал. Но в свете последних событий, опять убедившись, что Апээн умеет высветить истину своими способами, Кузнецова уверилась: именно тайна, которую Тамара носит в себе, не дает им понять причину и цель обступавших несчастий. Потому Панкратова и не хочет посоветоваться с чародеем, что боится рассказать при нем — не ему даже, а себе самой — «лишнее».

И опытный сыщик Игорь Выприцкий, и ее любимый спецназовец Олег Комаров тоже были уверены: пока Тамара что-то скрывает, известные им разрозненные и обрывистые факты допускают слишком много толкований и версий. Гадать тут можно сколько угодно, но если тыкаться во все стороны без смысла, то ничего хорошего не выйдет. Можно спугнуть злодеев и спровоцировать новые покушения. Неподсудных в силу юности химиков в Москве хватает.

Кузнецова не рассказала Панкратовой всего. Она так и не поняла: отдает ли Тамара себе отчет в том, что, умалчивая, рискует жизнью Надежды?

Но Тамара об этом и не думала. Не могла.

У сильных людей и заскоки сильные. Панкратову зациклило на уверенности: пока она недоговаривает, Надежда может ее покинуть, а может и остаться. Но, узнав ее тайну, думала Тамара, Кузнецова проникнется к ней таким презрением, что отвернется от нее обязательно. Все знают: нет страшнее презрения, чем к бывшим подругам.

Так, недоговорив и не поняв друг друга, Кузнецова и Панкратова расстались.

Причиной, по которой Кузнецова попросила Панкратову о встрече, было то, что мальчишка, взорвавший ее машину, — Илья Стриженко, внезапно исчез.

Олег, не доверяя затишью, наступившему после смерти Глебского, периодически интересовался контактами Ильи. Верил, что тот рано или поздно приведет к тем, кто все это затеял. Но парень почти безвылазно торчал дома, погрузившись в невесть откуда появившийся компьютер. В квартире Стриженко царил относительный покой: у матери появились деньги, и она больше не водила домой клиентов, постоянно пребывая в подпитии на грани отключки.

А вчера, когда Комаров в очередной раз наведался в уже отлично знакомый ему двор недалеко от «Проспекта Вернадского», оказалось, что Илья исчез. Мать бормотала что-то о каких-то родственниках на Украине, то ли кумовьях, то ли сватьях, к которым его отправила. Но волей-неволей приходила мысль о том, что кто-то, стоявший за Глебским, предпочел не рисковать.

Когда Тамара ушла, а Надежда добавила еще один окурок в блюдце, служившее ей здесь пепельницей, Комаров спросил:

— Почему ты не сказала ей про парнишку?

— Она и так в панике. Куда еще пугать? Какой смысл? Пусть успокоится, наладит жизнь. Мы сами за ней присмотрим. Понимаешь, человек имеет право не делать того, к чему у него нет способностей. Томка хороший человек, но уметь драться ей не дано. Даже за себя.

— А тебя не обижает, что она и не пытается?

— Почему меня должно это обижать?

— Ну как же. У тебя из-за нее куча проблем, а она даже пооткровенничать не желает. Почему ты должна о ней заботиться?

— А почему ты заботишься обо мне?

— Потому что люблю.

— А почему…

— Потому что ты большая и красивая. Добрая еще.

— А я ее люблю, потому что она маленькая, хрупкая и одинокая. То есть нет. Это я ей помогаю из-за этого. Мне интересно взять на себя часть ее тревог.

— Но о Глебском ты ей рассказала.

— Не успела подумать. Хотела насторожить, чтобы она жила с опаской. А потом спохватилась: ведь у нее на службе все нормально. Злопыхатели ей не досаждают. И против меня — тьфу, тьфу, тьфу! — никаких каверз. Значит — тут только два варианта. Либо после гибели Глебского некому эту травлю вдохновлять. Во что не верится: не тянет он на главаря. Не тот характер, если судить по рассказам тех, кто его хорошо знал. Даже Выприцкий уже в это не верит. Но если все-таки причина была в нем, то все кончилось с его смертью — и слава богу.

— А если дело не в нем? — спросил Олег.

— Тогда козни могли кончиться только по одной причине: они добились того, чего хотели. Да? Но тогда вопрос: а чего они, собственно, добились? Что получилось в итоге? Во-первых, они «поссорили» нас с Томкой. Мы почти два месяца не контачим. И почти два месяца ее не выживают с нового места работы. Совпадение? Не знаю. Если Выприцкий прав и я им мешала тем, что помогала Томке, то чем им моя помощь мешала? И почему в итоге они успокоились?

— Но ведь успокоились. У Тамары все хорошо, чего тебе еще надо? Может, все просто. Может, она наконец сделала то, чего от нее добивались, только нам не говорит?

— Боюсь я, Олежек. Опасное какое-то затишье получается. Смотри: чтобы избавиться от меня как близкого Тамаре человека, они меня были готовы взорвать. А на что они могут пойти сейчас, когда у нее только один близкий человек остался?

— Дочка?!

— Конечно. Согласись: чтобы добиться чего-то от Тамары, проще угрожать ее Зайке, чем мне. Так?

— Но ее же вроде бы не трогали?

— Вот это-то меня, милый, и пугает. Они словно только начали с меня, а девочку держат про запас.

Часть третья

Актуарные расчеты

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Февраль и март прошли, и апрель начался для Панкратовой в полной служебных хлопот безмятежности. Будто все непонятное и страшное сгинуло вместе с Глебским.

Панкратова пряталась от всего, что могло ей напомнить о миновавших неприятностях, от всего, о чем ей, наверное, нужно было беспокоиться, уходя в работу. Как страус — в песок. Он ведь не потому в него голову сует, что туп и не знает о торчащем наружу хвосте. Знает. Просто он бережет нервы: боится, что, узрев опасность, не выдержит, побежит и станет заметнее для хищника. А так — ведь львы подслеповаты, — пока страус недвижим и если ветер в нужную сторону, его могут и не заметить.

У страусов этот метод срабатывает: будь иначе, то пользующиеся им не выжили бы и не передали его по наследству.

Но, наверное, страусам везет чаще, чем людям.

Везение Тамары Владиславовны пока ограничивалось тем, что ее план в отношении «Аметиста» срабатывал, но ей и этого хватало для радости. Методично добиваясь своего — реорганизуя очень постепенно, по чуть-чуть, управление фирмой, — она рулила так, чтобы казалось, будто все происходит само собой.

Когда Воротников в очередной раз не смог найти какой-то потребовавшийся ему номер «Коммерсанта», она предпочла понять его раздражение как приказ провести инвентаризацию. Воротников был дотошен и щепетилен в отношении каждой копейки своих клиентов, но безалаберно относился к деньгам собственной фирмы. Он ленился и во всем полагался на главбуха, а той просто не хватало выучки, чтобы навести порядок. С платежками и ордерами к Воротникову за подписью шли все кому не лень. Ему досаждали мелочами, когда это было удобно служащим. В такой неразберихе невозможно было наладить планирование.

Панкратова воспользовалась инвентаризацией, и отныне Валерий Захарович рассматривал заявки на расходы только в письменном виде и только с третьего по пятое число каждого месяца. Все просьбы о деньгах, которые поступали в иное время, Тамара даже не показывала шефу. На нее жаловались. Это ведь теоретически всем хочется порядка. А практически привычка к хаосу подобна наркотической зависимости.

В том-то и прелесть порядка вообще и стандартизированных отчетов, в частности: узкие места вылезают сами, вне зависимости от настроений. Необходимость заранее обосновывать командировки заставила готовить для каждой из них бизнес-планы, а методичность Панкратовой вынуждала предоставлять и письменные отчеты о всех командировках. В результате этой простой вроде бы системы прибыльность командировок выросла в апреле и мае на 17 процентов — немалые деньги.

— Но у нас уже две лампочки перегорели в кабинете! — вознегодовал в середине апреля начальник отдела маркетинга Бутицкий, который курировал и хозрасходы. — Что же нам теперь, две недели, до третьего, в потемках работать?

— А вы до этого не знали, что лампочки перегорают?

— Ладно, допустим, мы ошиблись. Должны были предусмотреть, — смирялся Лев Александрович, перед тем как пустить в ход свой главный аргумент, — но работа же не должна страдать!

— Вы правы.

— Значит, вы отдадите заявку на подпись?

— Нет.

Лампочки стоили копейки. Бутицкий запросто мог купить их на свои деньги. Но тут уж шло на принцип. Сегодня эта мымра маринует копеечную заявку, а завтра похерит спешную командировку. И главный маркетолог нажаловался Воротникову. Тот вызвал Тамару Владиславовну и заорал на нее, едва она переступила порог:

— Ты что, перемать вашу мать! Уже и с лампочками меня будут дергать из-за тебя?! Сами не можете решить? Развела тут гребаную бюрократию! Где их заявка? Давай я подпишу. Что ты мне суешь?

— Опись оргтехники по отделу Льва Александровича. Двух ноутбуков не хватает. Один из них до сих пор дома у сотрудницы, уволившейся три месяца назад.

— Да? — Воротников уже злился по новому адресу, и Бутицкий начал понимать, что сунулся с лампочками действительно как-то некстати. — А где второй?

Панкратова молча повернулась к своему оппоненту.

— Он как-то, — замялся Лев Александрович, — делся куда-то.

— Спе-е-ерли?!

Дольше всех наведению порядка сопротивлялась бухгалтерия. Как ни странно. Привыкнув подписывать у шефа кассовые ордера задним числом, главбухша искренне полагала: уж она-то заслуживает особого отношения. Простая мысль, что либо правило есть для всех, либо его нет ни для кого, дошла и до бухгалтерши.

Воротников в работе был откровенным до цинизма, добрым до глупости, гениальным до эгоизма, но почти всегда — интересным. Он разительно отличался от верховенствующего в России типа богача-скороспелки, нувориша, который готов обманывать и обдирать до последней нитки кого угодно, даже друзей, партнеров и ближайших сотрудников. Рубить, короче, сук, на котором «сидит» любой бизнес. Валерий Захарович был совершенно из другого теста. Обладая удивительным чутьем на деньги и прибыль, он, казалось, больше радовался росту зарплаты и доли в доходах фирмы своих сотрудников, чем собственным. На каждом совещании начальников отделов и филиалов Воротников неустанно повторял:

— Нам выгодно учить людей работать. Чтобы они, тратя как можно меньше времени и сил, зарабатывали как можно больше. Во всем мире, не только у нас, сказать человеку: «Ты акционер, ты имеешь свою долю от прибыли всей фирмы!» — мало. Акционерами не рождаются. Ими учатся быть.

В Воротникове странно уживались вспыльчивая, чреватая обидной язвительностью грубость и выносливая снисходительность.

Как это и бывает обычно, от заботы об общем благе Панкратова получила нечаянную выгоду для себя лично. Помимо премии. Тамаре Владиславовне удалось вызволить переносной компьютер от уволившейся сотрудницы. Шеф разрешил ей забрать ноутбук домой. Чтобы она могла работать вечерами, возвращаясь домой пораньше, и в выходные, не тратя время на дорогу до офиса.

Эта машинка неожиданно стала сущей находкой для дочери. Зайка, не по-детски терпеливая, никогда не жаловалась, что ей скучно дома одной. Она жила так, как привыкла. Смотрела телевизор, листала книжки с картинками, которые Тамара ей покупала, даже если с деньгами было совсем худо. Когда в доме появился мощный «Тошиба», девочка восприняла его как ожившую сказку. И не только из-за игр, которыми предыдущие обладатели компьютера его туго набили. Зайку особенно заворожили две программы.

Детская энциклопедия, в которой роскошные по качеству иллюстрации сопровождались наложенными на музыку текстами, творила чудеса, помогая девочке развивать мышление. Компьютер ведь не устает и не злится. Он одно и то же готов повторять столько раз, сколько нужно. Но еще больше понравилась Зайке программа для художников. Можно было рисовать, используя полтысячи цветов, делать коллажи из фотографий и даже небольшие мультфильмы.

Сначала Тамара не позволяла дочке одной включать компьютер. Она панически боялась, что та может что-нибудь испортить.

Но со временем убедилась, что Зайка, с трудом говорившая, плохо запоминавшая буквы и цифры, обретя в машине терпеливого друга и наставника, преображается на глазах. Она была готова сутками сидеть в наушниках возле плоского экрана, перебирая ставшими вдруг подвижными пальчиками клавиши и уверенно оперируя «мышкой».

Все взаимосвязано в жизни. Радость, которой прибавилось в ее доме вместе с достатком и компьютером, сопровождалась стабилизацией отношений и на работе. Даже невольно обиженные ею сослуживцы, неохотно привыкавшие к новой — спокойной, но неотвратимой — дисциплине, дулись гораздо меньше.

Подобрела к ней и Колоскова, перестав подозревать Панкратову в соперничестве. Подготовленные референтом сводки раскрывали те резервы, которые она сама упускала в работе с выгодными клиентами. Колоскова надеялась женить на себе Воротникова и, примеривая на себя роль шефини, училась ценить курицу, несущую золотые яйца.

То, что Ирина Павловна, по ее выражению, «вышла на финишную прямую» и что Воротников под ее нажимом вот-вот подаст на развод, она ни от кого не скрывала. Большинство сослуживцев осуждали служебный адюльтер, но все-таки старались дружить с потенциальной хозяйкой.

— Молодец, Ирка! — завидовала секретарша Людмила, когда они с Панкратовой поглощали разогретый в микроволновке обед. — Соображает. Сейчас путных свободных мужиков попросту нет. Все прихвачены. Остались одни пацаны, нищие да пьяницы. Значит, надо искать, кого жены не ценят или плохо стерегут.

— Джунгли какие-то, — не сдержалась Панкратова, обычно избегавшая разговоров на внеслужебные темы.

Она полагала, что, чуть дай волю, последуют вопросы и к ней самой — о муже и о дочери. А ей совершенно не хотелось давать повод для жалости. Предпочитала держаться так, точно у нее дома был сущий рай. Включая любящего заботливого супруга.

— Ага, — джунгли. А как вы хотели? — франтовато закуривая, посматривала на нее свысока Людмила. — Не всем же везет. Но я бы на вашем месте не расслаблялась. Хороший мужик — слишком большая ценность и редкость, чтобы на него полагаться. То, что у них между ног, своевольно. Не уследишь, как одна останешься.

Тамару покоробило, что совсем молоденькая Людмила уверена, что мужик и сам по себе — ценность. А женщина — нет. Только что-то незаметно, чтобы за границей нашими самцами интересовались. Зато жены из России там — нарасхват. Европейцы и американцы специально сюда едут, чтобы жену найти. Но вслух Панкратова сказала:

— Ты как старушка рассуждаешь.

— Нет, как раз как молодая. Которую обошли при дележке. Разве я виновата, что те, кто мне нужен, давно расхватаны? — Люда сурово поджала губы и с ожесточением призналась: — Мне не до жиру. Я, как вы, всю себя в работе гробить не собираюсь. Если богатенький Буратино попадется, я его зубами у кого угодно выдеру. И потом с него глаз не спущу! Смотрите на Ирку: днюет и ночует у нас в приемной. Эта, — Людмила вздохнула с сожалением, — свою добычу из когтей не выпустит.

— Ладно, хватит облизываться. Лучше наведи порядок в базе данных. У тебя там опечаток — немерено.

— Ох и зануда же вы, Тамара Владиславовна! Вам лишь бы, как курочке, по зернышку удачу собирать.

— А тебе что, все и сразу подавай?

— Разумеется. Точно! Все и сразу! Иначе ведь и не бывает. Это только в букварях можно потихоньку, копя, сопя и вкалывая, счастьем запастись. А в жизни оно либо готовенькое, в полном комплекте, с деньгами и кайфом, сваливается. Либо — полный облом.

— Людочка, это скользкая теория, — не удержалась Тамара Владиславовна. — Разве ты в школе не проходила книг, в которых любители заиметь все и сразу, как в рулетке, чаще все и сразу теряют?

— Перестаньте. Нашли чему верить. Когда вы в школе учились, то «Грозу» Островского проходили?

— Да. Помню что-то, — удивилась Панкратова крутому повороту в мыслях своей юной соседки по приемной.

— Вы ж не могли забыть, как в учебнике Катерину из «Грозы» называют?

— Как? A-а, «Луч света в темном царстве»?

— Вот именно. Луч света! А помните, чем этот лучик блеснул? С обрыва сиганула. Вместо того чтобы бросить мужика-засранца. Представляете? Это они нам с детства внушали: самоубийца — луч света?!

— Ты знаешь, я… Мне такое и в голову не приходило, — с невольным уважением удивилась Панкратова.

— Вот-вот. Потому что верили басням. А вы подумайте сами, своей головой. И поймете. Счастье бывает только так: все и — сразу! Его вымаливать и выслуживать бесполезно.

Тамара Владиславовна промолчала. Ей не верилось, что счастье можно урвать.

Она уже давно не считала, что приемлемы только романтические браки. Ее собственное супружество не состоялось, хотя уж пылкости ее тогдашним эмоциям было не занимать. Но, видимо, для создания счастливой семьи одного сердца мало. Наверное, и расчет нужен. Только ведь это же нужно уметь так рассчитать! Наверное, есть, должна быть некая технология поиска и обретения счастья. Но не у колдунов же ее искать. И отождествлять себя с мышеловкой и приманкой в одном лице противно. Но кто она такая, чтобы учить кого-то жить? Кто бы ей самой помог понять ее тайное восхищение мужчиной, который манипулирует людьми и который у нее на глазах обманывает жену, хороводясь с подчиненной.

Даже не пытаясь образумить не по годам циничную секретаршу, Панкратова после этого разговора еще старательнее избегала личных тем. К тому же в Колосковой вновь обострилась ревность. Держась точно вторая жена, она почти не выходила из приемной, щедро свалив свои обязанности на нового сотрудника. Маленький, болезненного вида старичок, которого по объявлению в газете нашла Тамара Владиславовна, терпеливо волок на себе всю юридическую работу «Аметиста».

В конце мая Панкратова увидала в коридоре «Аметиста» выходившую из отдела маркетинга Некрасову. Многодетная мама, бывшая много лет ее соседкой по кабинету в «Снабсбыте», выглядела прекрасно. Она сбросила лишний вес, обзавелась средиземноморским загаром и смотрелась не более чем на 35 лет. Открытая блузка и короткая юбка откровенно подчеркивали все ее прелести. Некрасова казалась преуспевающей, но, схватив Тамару за рукав, долго плакалась на то, что новое начальство ей совсем мало платит. Нина Семеновна так жалобно просила устроить ей встречу с начальником и замолвить словечко, что Тамара Владиславовна не смогла отказать. Соврала, что попробует, а потом ей перезвонит. На самом же деле она даже не пыталась. Слишком дорожила своей репутацией беспристрастного радетеля об эффективности, чтобы рисковать ею ради человека, который как работник — хуже пустого места.

Практически все силы отдавая фирме, Панкратова так вошла в колею «дом — работа», что заставила себя забыть о недавних кошмарах.

Звонки «доброжелателей» — сцепление случайных обстоятельств.

Взрыв Надиной машины — невезение.

Смерть Глебского — следствие его тяги к сомнительным развлечениям.

И все — в прошлом, все.

Ее устраивало, что Кузнецова, радуясь тому, что жизнь у подруги налаживается, но отчаявшись застать Тамару свободной от вороха дел, почти не заходит и очень редко звонит. Если бывают запои работой, то у Панкратовой был как раз такой запой.

Но жизнь умеет напомнить о том, что беспросветное невезение случается, а вот чтобы радости без неприятностей — нетушки.

Старушка из их двора, баба Катя, сказала возвращавшейся с работы Тамаре Владиславовне, что какой-то дедок уже давно подкатывает к соседям, расспрашивая о Панкратовой.

— А вчерась, — покачивая коляску с внучкой и таинственно приглушая голос, сказала баба Катя, — тут и какой-то парень про тебя спрашивал. Потом его на твоей площадке видали.

Если бы не эти ее слова, Панкратова вряд ли бы заметила на верхнем замке своей прочной, как в банке, двери несколько глубоких царапин. Она вызвала из «Мастер Лок сервис» спеца, и тот подтвердил: да, была попытка вскрыть замок. И подсказал, как можно на всякий случай подстраховаться, без хлопот меняя ключи.

А еще через неделю ей на работу позвонила Кузнецова и, стараясь не напугать, сказала как бы между прочим:

— На даче сейчас хорошо: тепло, зелень. Может, отправишь Зайку к моим старикам? Чего ей в городе пыль глотать?

— Нет, у меня сейчас запарка. Если она будет у твоих, я ее неделями не смогу навещать.

— Ничего страшного. Ребенок поживет на природе. Возьмет с собой ноутбук, будет под деревьями кайф ловить.

— Нет, спасибо. Не сейчас, — с непонятным для себя упрямством отказывалась Панкратова.

И Кузнецова не выдержала:

— Не будь дурой! Ты помнишь, я рассказывала о мальчишке, который мою тачку взорвал? Так вот: он куда-то исчезал зимой. А недавно появился опять. Олег вчера решил за ним присмотреть. Походил следом по городу. И вот этот юный химик зачем-то вокруг твоего дома шарахался: балконы рассматривал. Я не хочу тебя зря пугать, но к тебе через балкон залезть — раз плюнуть. А Зайка целыми днями дома одна.

Нет, не получилось у Панкратовой отсидеться с головой в работе. Запах жертвы притягивает хищников, и с ветром Тамаре явно не повезло.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Две последние недели июня без продыха, включая субботы и воскресенья, Тамара Владиславовна вместе с шефом, старичком юрисконсультом, Ириной Павловной, изображавшей из себя за спиной у Воротникова большую начальницу, и другими сотрудниками готовила договор с австрийскими партнерами. Ожидая потрясений в сфере финансов, фирма Воротникова помогала клиентам увести деньги подальше от загребущих ручонок российских чиновников. В понедельник 6 июля документы были подписаны и сданы в банк. Во вторник деньги клиентов упали на счета «Аметиста» и тут же ушли в Австрию. А со среды Воротников в связи с удачной сделкой объявил всеобщий отдых до следующей недели.

Панкратова отправилась на дачу к родителям Надежды Кузнецовой. В июне она практически не видела свою дочь, которую с немалыми предосторожностями отвез туда Олег Комаров. Хотя Зайка уверяла, что всем довольна, Тамару потихоньку грызла совесть. Ей и прежде не раз доводилось гостить с дочкой у Веры Семеновны и Федора Кирилловича Кузнецовых. Особенно привлекало Тамару то, что старики естественно, без сюсюкающей жалости, обычно маскирующей брезгливость, воспринимали Зайку. Их не смущало то, что двенадцатилетняя девочка ведет себя и говорит, как первоклассница. Да и сама девочка, боязливо относящаяся к чужим, не дичилась родителей Надежды.

И в этот приезд все было прекрасно. Кузнецовы затеяли косметический ремонт. Так что гостье, помимо солнца, прозрачного воздуха и шелковистой травы для босых ног, нашлась работа. Приятно, когда есть к чему приложить руки на лоне природы, и Зайка, налазившись по деревьям, с восторгом помогала отмачивать старые обои и красить пол.

На третий день после приезда Панкратовой, вечером, они с дочкой белили деревья. И обе краем глаза наблюдали за тем, как Вера Семеновна и Федор Кириллович, будто греясь друг подле друга, беседуют на крыльце. Старик покуривал, любуясь нежным закатом и выстругивая из березового нароста, капы, очередную вазу. Старушка, большая, чем муж, любительница чтения, рассказывала ему что-то, негодуя на современную литературу. Он внимательно слушал, кивал, но не соглашался:

— Не то паршиво, что много насилия. Паршиво, как оно выставлено. Будто убийство легко, просто и безнаказанно. Это, во-первых, развращает и — неправда.

— Отчего ж? Сейчас творят, что хотят. Среди бела дня.

— Вот и тебя, выходит, убедили. Верка, вспомни: ты хоть одного счастливого негодяя знаешь? Пусть он и на свободе?

— А я вообще с негодяями не знаюсь!

Тамара вдруг поняла то, что раньше только грело ее здесь, но не осознавалось: эти двое абсолютно счастливы. Хотя у Веры Семеновны это второй брак, а у Федора Кирилловича — третий, они будто и не подозревают о существовании других мужчин или женщин. Им вполне хватает для счастья друг друга.

Ну и еще немножко нужны телевизор и книги.

Как они умудрились за тридцать лет не наслушаться и не налюбоваться друг другом? Кузнецов порой брюзжал на то, что его, старенького, тут мало любят и держат в черном теле, кормя вегетарианской пищей. Но это от мужского кокетства. Напрашивался на ласку и комплименты. Вера Семеновна охотно подыгрывала, изображая верную рабу, боящуюся, что хозяин сбежит к молоденьким. Замечая, как седые, но стройные и крепкие, точно черпающие силу из любви, старики пользуются каждым случаем, чтобы прикоснуться друг к другу, Панкратова почти до слез завидовала им. Однако то, что ей самой, очевидно, никогда не найти столь родной половинки, даже не обижало. Глупо обижаться, если не дано порхать, как бабочке. Для счастья обычна зыбкость.

Надежда, дочка Веры Семеновны от первого брака, выросшая среди любви и доброты, не унаследовала везения матери. Первый муж погиб в Афганистане, а второй оказался банальным лодырем и пьяницей. Что уж говорить о самой Тамаре, чьи родители, даже любя, все время либо скандалили, либо тягостно молчали, обижаясь друг на друга. Во всяком случае, такими она их помнила по редким встречам во время их отпусков.

Может быть, и бывший муж прав, охладев к ней, неудачнице с неудачным ребенком. Она выгнала его сама, но не обольщалась: выгнала, потому что не нужна была ему. Что толку мучиться всем троим? И все-таки это так больно и так несправедливо!

Должен же быть и для нее суженый. Обязан быть.

Где этот мерзавец бродит? На кого тратит себя?

Вера Семеновна вдруг встрепенулась, ушла в дом, но вскоре выскочила на крыльцо и крикнула:

— Тома! Тома, тут какая-то штука у тебя пиликает!

Панкратова прибежала и прочла на пейджере:

«Тамара, срочно позвони, срочно! В.В».

Раздосадованно гадая о том, что могло случиться, она засуетилась. Умеет она создавать проблемы на ровном месте. Из-за дурацкой стеснительности отказалась от мобильника за счет фирмы. Теперь майся. Ближайший телефон только в Ивантеевке. Минут тридцать быстрым шагом. А еще надо отмыть въевшуюся в руки краску и переодеться.

— Что-то на работе? — спросила Вера Семеновна.

— Наверное. Ума не приложу, чего ему надо.

— Тогда вот что. Если нужно вернуться в город, езжай сразу. И не бери в голову: пусть Зайка хоть все лето у нас живет.

Даже не успев толком поблагодарить, Панкратова наспех ополоснулась, переоделась и помчалась к телефону. Мобильный и офисный номера Воротникова не отвечали. Уже чувствуя, что случилось плохое, она впала в панику. Потом вспомнила, что шеф собирался «оттянуться» на даче. Она отыскала в памяти пейджера его тамошний телефон.

— Алло?! — приглушенно ответил незнакомый мужской голос.

— Кто это? — растерявшись, спросила Панкратова. — То есть можно Валерия Захаровича?

— Он не может подойти. А это Тамара Владиславовна?

— Да.

— Слава богу! Я — Володя. Не узнали?

Только тут она вспомнила голос водителя Воротникова. Неудивительно, что он показался ей незнакомым — до сих пор ей не приходилось говорить с ним по телефону.

— Что-то случилось?

— Да, Тамара Владиславовна. Тут это… Шефа врачи напичкали лекарствами, он вырубился. Но он очень хотел, чтобы вы сюда приехали. То есть он велел, чтобы я вас привез. Где вы?

— В Ивантеевке. Погоди. — Она лихорадочно пыталась обдумать услышанное и сообразить, что нужно делать. — А что с ним?

— Не знаю, — смущенно ответил парень. — Тут этот, радиотелефон… Куда мне за вами подъехать?

Дожидаясь Володю возле главпочтамта Ивантеевки, Панкратова пребывала в ступоре. Она всегда терялась от неожиданностей. А сейчас ей еще стало и стыдно. Человеку плохо, он просит помощи, а она выспрашивает, точно торгуется. Володя прав: если шефу потребовались услуги врача, не время обсуждать подробности в открытом эфире.

Неизвестность всегда пугала ее больше всего. Слишком много страшного придумывало воображение. И самый сильный, вгонявший в трусливую дрожь страх был об их с Зайкой будущем. Разумеется, опыт есть. Теперь с ней не повторится то, что было в «Снабсбыте». А вот того, что фирма может потерять хозяина, она как-то не учла. Комплекс наемника: о роли хозяина он думает в последнюю очередь.

Воротников — не без ее помощи — сумел создать в «Аметисте» неплохую команду. Однако в большинстве своем это были обычные советские люди. Они всю свою сознательную жизнь привыкали, что поскольку от них ничего не зависит и за старание не платят, то работать надо от сих и до сих. Поэтому все, по сути, держалось на энергии, связях, знаниях и чутье шефа. Типичная ситуация. Если хозяин выбывает из строя, фирма какое-то, как правило очень небольшое, время катится по инерции, потом разворовывается, а затем лопается окончательно и бесповоротно.

Тамару приводила в отчаяние перспектива вновь оказаться не у дел. Кое-что она скопила, но деньги рано или поздно кончаются. Опять считать жалкие гроши? Вновь не знать, сможет ли она купить мало-мальски приличную обновку стремительно растущей дочери? Не говоря уж о консультациях врачей!

Она вспомнила о Зайке, беззаботно ловившей в траве кузнечиков. Такой веселой в последнее время, очень похорошевшей и уже почти ничем, по крайней мере внешне, не отличавшейся от сверстниц. У них только-только начала налаживаться нормальная жизнь! Нет, нельзя распускаться. Надежда права. Загнанные внутрь дурные предчувствия только помогают реализоваться дурным возможностям. Надо верить. Надо, надо, надо! Надо надеяться на лучшее. Но необходимо и очень детально обдумать и обговорить с кем-то наихудшие из возможных варианты. Чтобы лишить их энергии.

Вот когда бы ей пригодился чародей.

Она прогнала страх перед неизвестностью, но пришел другой. Смешной и несколько даже стыдный.

Собираясь «на природу», она, естественно, взяла с собой только самое необходимое и простое из одежды. Сарафан, спортивный костюм, смену белья и купальник. Все дешевенькое и старенькое. А на даче у шефа, вероятно, полно гостей. Наверняка он вызвал не только ее, но и своих замов, деловых партнеров. Люди это небедные, привыкшие, что окружающие их женщины одеты дорого и по моде. Раньше ее спасал уродливый камуфляж, а сейчас с собой даже косметички нет.

Заехать домой и привести себя в привычный шефу вид — это минимум четыре часа, туда — обратно. Слишком долго.

«Господи, о чем я думаю, — спохватилась Тамара. — Может, Валерий сейчас при смерти?! А я мучаюсь от того, что покажусь кому-то смешной в старом сарафане! Дура! Да пусть они думают, что угодно. Лишь бы все обошлось. ЛИШЬ БЫ ОН БЫЛ ЖИВ!»

От этой мысли она обессиленно присела на какую-то ступеньку. Провела ладошкой по лицу и с удивлением обнаружила, что рука мокрая. Она плачет? Неужели этот мужчина значит для нее больше, чем просто источник солидной зарплаты? Нет-нет. Она только по-человечески сочувствует. И боится за свое будущее.

Внезапные для нее самой слезы и страх за жизнь Валерия Захаровича совершенно обескуражили Тамару. Она даже объяснения шофера по дороге слушала вполуха — после того как поняла, что жизнь Воротникова уже вне угрозы.

Оказалось, что вчера у него на даче были несколько друзей с женами. Хорошо повеселившись, они заночевали, а сегодня стали разъезжаться. Во дворе началась сутолока. Воротников от хмеля зазевался, и кто-то, резко сдав машину назад, крепко впечатал его в бетонный забор. В этот момент Валерий Захарович сидел на корточках — играл с котенком. Удар багажника сломал ему руку и несколько ребер, да еще и головой он умудрился стукнуться так, что сдвинулось что-то в шее.

Врачи примчались очень быстро и привезли кучу аппаратуры на двух машинах. Даже портативный рентген. Поэтому все необходимые меры были приняты вовремя, и медики заверили, что через три недели, в крайнем случае — через месяц-два, Воротников будет здоровее прежнего. Однако, опасаясь осложнений, они запретили везти его в больницу. Обеспечили всем необходимым на месте, включая дежурную медсестру.

— Он, как только пришел в себя, велел привезти вас, — оглянувшись на пассажирку, уточнил Володя. — И потом, когда поднялась вся эта кутерьма, когда уже и врачи суетились, он все время требовал вас. Наверное, что-то важное?

Тамара Владиславовна пожала плечами и высказала догадку:

— Вероятно, из-за договора с австрийцами. Если пойдет слух, что он серьезно пострадал, клиенты могут засуетиться. Ты смотри, Володя: никому ничего лишнего! Говори, что с шефом все в порядке. Мол, не столько пострадал, сколько решил отдохнуть.

— Да? — сначала удивился, а потом обиделся водитель. — Ну конечно! Что я, маленький?

Панкратова сосредоточилась на том, что в неожиданно осложнившейся ситуации нужно сделать ей самой и ключевым сотрудникам фирмы в ближайшие дни. И сама не заметила, как доехали до Малаховки, пролетели, раскачиваясь и подпрыгивая, по Белинского, свернули на Добролюбова. Тут половина улиц с литературными именами.

Едва машина въехала во двор, Тамара выскочила из нее и помчалась к дому. Почти не различая окружающего, она чуть не сбила с ног наклонившегося над клумбой незнакомца с унылым, как у профессионального отпевальщика, лицом. «Неужели так плохо?» — пришло ей в голову. Краешком сознания отметила, что дом неказист для человека с доходами Воротникова. Невзрачный. Всего два этажа. Низ из кирпича, а верх — скорее мансарда, из обычных, успевших посереть от времени досок. Дом строили еще в те времена, когда каждую досточку нужно было где-то украсть.

Медсестра не пустила ее в комнату, где был Воротников, — он спал.

Тамара решила осмотреться. Сначала — чтобы себя занять и собраться с мыслями. Но после увлеклась и с любопытством прошлась по дому. Она еще не видела, чтобы «содержание» дачи насколько разительно отличалось от ее же «внешности». Во-первых, благодаря прекрасной планировке складывалось впечатление, что внутри дом гораздо больше, чем снаружи. И шикарнее: великолепная мебель, ковры, теле-, видео- и радиоаппаратура. Первым делом женский инстинкт повел ее на кухню. Она тоже оказалась просторной и роскошно оборудованной. Вспомнив, что и больного надо кормить, Тамара осмотрелась. Судя по грязной посуде на столах и в раковине, тут недавно пировала целая толпа, но в двух огромных холодильниках осталось немало продуктов. Правда, в основном мясных, жирных и соленых.

На первом этаже, кроме огромного холла и кухни, размещались кабинет, в котором сейчас спал хозяин, и два туалета. Один из них, отделанный в розово-голубых тонах, явно служил и «дамской» комнатой. Наверху хилая внешне мансарда умудрилась вместить три спальни. Каждая была обставлена, как номер в пятизвездочном отеле, имела ванную-туалет.

Панкратова вышла во двор и обошла здание кругом. Только тогда она поняла то, что совершенно не было заметно с улицы. Видимость скромной советской дачки служила лишь маскировкой прекрасно вписавшемуся между старыми деревьями дому. Что само по себе, наверное, стоило немалых денег. Воротников и тут был верен своему принципу: не демонстрировать достаток. Он категорично отметал предложения о покупке шикарных иномарок или смены арендуемого на Новом Арбате офиса на что-то более престижное, вроде отдельного особняка.

— Масса тружеников ни за что ни про что попали в нищету. В других странах гаев бедняков сдерживается необразованностью и религией, а наши нищие хорошо образованны. Они знают, что такое прибавочная стоимость, и ссылки на Всевышнего их не сдерживают. Глупо дразнить гусей. Слишком много бесконтрольного оружия, слишком много желающих если не отомстить, так хоть ограбить.

Участок вокруг дачи тоже в стиле Воротникова — не так мал, чтобы чувствовать тесноту, но и не столь велик, чтобы привлекать излишнее внимание, — красив своей заброшенностью. Пяток сосен, несколько елок и два ряда плодовых остались тут с незапамятных пор и стояли живописными уютными группами. Среди них пряталась застекленная беседка. Внешне неказистая и потрепанная непогодой, а внутри — прекрасные диванчики, письменный стол с компьютером, шкафчик для электрокофейника, бутылок, чашек и прочей посуды. Наверное, здесь отлично думалось и беседовалось.

Трава на участке росла дикая, по колено, обступая дорожку из щербатых тротуарных плит. Панкратова сорвала травинку, прикусила ее задумчиво и огляделась. Вокруг высились деревья, и лишь кое-где среди них проглядывали крыши и чердачные балконы других, по-новомодному фешенебельных особняков. Они занимали большую часть улицы. «Разумно, — прикинула Панкратова, оценивая выбор места Воротниковым. — Их охранники в какой-то степени стерегут и соседские дома».

— Прицениваешься?! — как крапивой обожгла ее резкая реплика.

Тамара испуганно обернулась и увидела Ирину. Та, пренебрежительно обдав взглядом простенький сарафан, ревниво покосилась на гладкие округлые плечи, уже чуть загорелую вокруг ложбинки грудь и едва прикрытые легким подолом упругие ноги.

— Как вызнала? Чего заявилась?! — по-базарному наседала Колоскова, походившая на злющую кошку, у которой отбирают кусок колбасы. — Да еще и вырядилась, как на пляж!

— В чем была, в том и приехала, — начала Панкратова смущенно, но осеклась. Только сейчас, благодаря подозревающему взгляду «кошки», до нее дошло, что в открытом и приталенном сарафанчике она смотрится слишком женственно. Что ж. Если обстоятельства вынудили ее прятать свою фигуру, это вовсе не означало, что она ее стесняется.

— А что, собственно… Чем вы недовольны? — В саркастическом тоне Тамары Владиславовны явственно звучало: «А какое твое собачье дело?!»

Она тоже человек и вполне может иной раз и зубы показать. Даже фаворитке. Пусть не зарывается.

И так-то небольшие глаза ее собеседницы превратились в щелочки.

— Чем я недовольна? Да тем, что с Валерием Захаровичем случилось несчастье! — Колоскова тут же перешла в наступление. — Чего ты тут гуляешь? Полуголая!

Голос Ирины Павловны, обычно переполненный той хрипотцой, которую дамы ее толка считают «интимной», визжал, как несмазанные ворота. Тамара почувствовала себя увереннее.

— Вы предлагаете мне биться в истерике? Это ему поможет?

— Но и шляться тут, вынюхивать тоже нечего!

Женщины еще некоторое время грозно глядели друг на друга, а потом Панкратовой стало смешно. Ей-то что делить с этой, боящейся упустить добычу хищницей? Единственное, чем тут дорожит Тамара, — работа. Но на нее Ирина Павловна как раз не претендует.

— Чего улыбаешься? — совсем вульгарно зашипела та. — Думаешь, ты кого-то обдурила своим маскарадом? Я сразу поняла: освоишься и начнешь задом вертеть перед шефом. Не обольщайся! Видала я таких. Чуть что — мигом кости переломаю. Есть кому!

У Панкратовой хватило ума сдержаться.

— Володя сказал: Валерий Захарович требует срочно приехать, — сухо доложила она. — Я прямо с дачи. Не успела переодеться.

— Да? — ехидно ухмыльнулась Ирина Павловна. — Что, завербовала пацана? Что-то я ничего такого не слышала!

— Спросите сами.

— Тамара?! — позвала с веранды медсестра. — Кто тут Тамара? Больной требует, аж до крика. Быстрее! Ему нельзя нервничать.

Пока Панкратова несколько мгновений соображала, кто это «больной», Ирина, оттолкнув ее, взбежала на крыльцо и властно распахнула дверь. Тамаре пришлось поторопиться следом.

Забинтованный Воротников лежал, опутанный проводами и трубочками, как герой американского боевика. Глаза у него были затуманенные, как у пьяного. Причем очень сердитого пьяного.

— Ты чего тут?! — напустился он на Ирину Павловну. — Я же сказал: езжай домой. И чтобы завтра к вечеру был подробный план.

Он закашлялся и, повернув голову к Панкратовой, несколько мгновений озадаченно хлопал длинными, как у женщины, ресницами. Потом обрадовано узнал:

— Так это — ты?! Наконец-то. Видишь, как оно повернулось? Ты была права: пора кончать с экспромтами и налаживать планирование. Ира! Чего ты ждешь?

— Но я могу и тут… Позволь мне! Я хочу быть с тобой, — взмолилась та, и Тамара Владиславовна по лихорадочно блестящим глазам и плаксиво подрагивающим губам Колосковой поняла, что та действительно переживает. — Кто-то должен готовить, например? Позволь мне остаться!

— Так. — Валерий Захарович прикрыл глаза и попытался быстро вдохнуть полной грудью.

Была у него такая привычка. Стараясь сдержать свой темперамент в разговоре с проштрафившимися подчиненными, он демонстративно глубоко дышал. Это было знаком поскорее исчезнуть. Но сейчас у него ничего не получилось. Вдохнув, он сморщился от боли и побурел, сдерживая новый приступ кашля. Медсестра быстро подошла к его изголовью и ловко приподняла его за плечи, словно укачивая. Колоскову от ее сноровки передернуло.

— Ира, — отдышавшись, попросил шеф, — у меня сейчас куча проблем. Не добавляй себя. Пожалуйста! Тамара приехала. Тут есть кому готовить. Уезжай! Я тебе дал кучу заданий. Делай!

Колоскова, понимая, что далее спорить опасно, мрачно потупилась и вышла, не смиряя стук каблуков. Воротников отстранил медсестру, чтобы она не загораживала Панкратову, и велел:

— Давай садись сюда. Записывай!

Тамара Владиславовна взяла с письменного стола книжку, несколько листов бумаги, ручку и придвинула было кресло на колесиках к дивану, на котором лежал шеф, но тот, неуклюже шатая непослушной от лекарств головой, зарычал:

— Да нет же! Садись сразу за компьютер. Чего двадцать раз переписывать одно и то же?

— Так, больной, — тихо, но непреклонно подала голос медсестра. — Если будем нервничать, я всех отсюда выгоню!

— А, — криво хмыкнул хозяин, отмахиваясь от нее и видя только Панкратову. — Давай за стол.

— Ему можно сейчас работать? — спокойно игнорируя раздражение шефа, спросила Тамара Владиславовна у медсестры.

— Ну, если он будет… — Та явно обрадовалась, найдя в ней союзницу. — Если не станет нервничать, то в разумных дозах можно.

— Слушайте, вы что? — Валерий Захарович даже обмяк от того, как нахально игнорировалось его мнение. — Ты что, Тамара?! Кстати, чего это с тобой? Чем это меня кололи? Какая-то ты стала голая, загорелая и молодая? Что с лицом? Накрасилась, что ли?

Панкратова наклонилась к нему и спокойно предупредила:

— Я буду делать, как скажут медики. Сейчас она тут главная.

Не обращая внимания на его удивление ее новым обликом, она привычно сосредоточилась на работе. Расположилась за столом, включила компьютер, и, пока тот загружался, мельком огляделась. Как принято у Валерия Захаровича, тут все было готово к тому, чтобы работать. Помимо книжных полок и теле-, радиоаппаратуры, здесь были и холодильник, и сервант с посудой и электрокофейником.

— Значит, так, когда меня трахнуло, — вот как озарило, понимаешь? — Панкратова даже вздрогнула: с такой теплой дружеской интонацией он к ней еще никогда не обращался.

— У него возможна неадекватная реакция, — негромко предупредила медсестра. — Вплоть до бреда.

Воротников ее не слушал:

— Если, мол, я сейчас отключусь, все посыплется. В конторе то есть. И сразу вспомнилось, как ты меня пилила: если нет четкого плана, мол, все на волоске.

Как большинство людей, Воротников судил о других по себе. И, обладая мощным, тренированным мозгом, он думал, что и другие, как он, способны не только справляться с каждодневной текучкой, но и постоянно автоматически сверять свои действия с намеченной перспективой. На деле было, разумеется, не так. Его подчиненные в основной массе были вполне заурядны. Что, с одной стороны, вынуждало его до появления Панкратовой в «Аметисте» постоянно отвлекаться, чтобы корректировать действия сотрудников, а с другой — они избаловались, привыкнув, что хозяин вовремя предостережет, напомнит или поможет в случае чего.

Чтобы избежать всего этого, она и советовала ему ввести четкое недельное, месячное, квартальное и годовое планирование. И автоматизировать с его помощью управление. Несчастье, оказывается, заставило Воротникова понять, насколько это важно. Он вызвал ее, чтобы она сделала первоочередные памятки для ключевых сотрудников. Но кроме краткого объяснения, он ничего не успел. На него навалилась боль, медсестра сделала укол, дала таблетки, и Воротников опять отключился.

Пришлось Панкратовой самой реализовывать замысел шефа. Для нее это было несложно, но потребовало большой сосредоточенности. Через пару часов, целиком углубившись в работу, вдруг услышала странный звук. Она подняла лицо и замерла под восторженно сияющим в густом сумраке взглядом Валерия Захаровича. Тот смеялся, как пьяный, и говорил с трудом, точно бредил:

— Вся в ореоле, пчелка. Работаешь. Так спокойно, когда ты там клацаешь. От тебя мурашки. Не холодно? В одной ночнушке?

Его веки опустились, он дышал спокойно, но Панкратова позвала медсестру. Та проверила пульс, температуру и что-то высчитала по экранам аппаратов, подключенных к спящему:

— Вообще-то все в порядке. Удивительная жизнеспособность для его возраста. Быстро поправится. Но лучше вам закруглиться.

Панкратова выключила компьютер, лампу и пошла на кухню. Когда они втроем — она пригласила медсестру и шофера — поели, она уговорила Володю свозить ее домой. Так что наутро, вздремнув в одной из спален наверху, она выглядела как обычно. Серятиной.

Воротников проспал до обеда. А когда очнулся, то, позвав ее, сначала долго молчал, разглядывая с изумлением. Потом, когда она предположила, что ему нужно еще отдохнуть, спохватился:

— Чем это меня вчера напичкали?

— Лекарствами, — ответила медсестра, слегка ошарашенная произошедшей с Панкратовой переменой.

— Что-то ты мне вчера в каком-то странном виде приснилась. Так на чем мы вчера остановились? И вообще…

Шеф с привычным раздражением потребовал, чтобы Панкратова доложила ему, что уже сделала, а также что и как собирается делать дальше. Одобрил. Потом, словно не допуская самой возможности возражений, велел ей выбрать себе любую спальню и устраиваться надолго. Дескать, пока он здесь, ей придется быть рядом. Отправив ее обзванивать руководителей отделов из «своей» комнаты, шеф два часа о чем-то разговаривал с Ириной, которая приехала рано утром и теперь кормила его куриным бульоном и пирожками. Позже, когда Тамара Владиславовна всех обзвонила, шеф велел ей распечатать памятки, которые даже не стал читать, и отправить их с шофером Володей. Ему предстояло отвезти в город Колоскову и привезти уборщицу из офиса. Ирина перед отъездом подробно проинструктировала Панкратову о том, что любит и не любит есть Валерий Захарович. Не желая зря спорить, Тамара Владиславовна послушно кивала. Хотя придерживалась совершенно иной точки зрения на то, как нужно кормить больных.

Когда Володя вернулся из города, Тамара, работавшая в своей комнате наверху, подошла к окну. Сначала из машины вылезла худенькая главбухша «Аметиста», потом появилась старушка уборщица. А за ней — озабоченная Надежда Кузнецова и мужчина, чем-то знакомый Панкратовой. Она стремглав бросилась вниз: «Неужели что-то с Зайкой?!» — и накинулась на подругу:

— Что случилось?!

— У меня? Ничего, — пожала та обнаженными покатыми круглыми плечами. — Страховой случай оформляем. Вот, познакомься: наш сыщик — Игорь Сергеевич Выприцкий.

— Какой случай? — не поняла Тамара, ответив на кивок мужика с мрачным лицом. Это его вчера вечером она чуть не сбила с ног возле клумбы. Зачем тут сыщик? Что происходит?

— У нас с их компанией групповой договор, — объяснила главбухша, уже приученная Воротниковым, что референту нужно знать все. — Шеф тоже в списке. А чтобы страховку получить, нужно документы оформить. Его подпись нужна.

Панкратова облегченно перевела дух и деловито предупредила:

— Он еще спит. Придется подождать. Или — давайте бумаги, я потом у него подпишу.

— Нет, лучше подождать, — решила Кузнецова. — Вдруг у него вопросы возникнут. Хорошо тут: скромненько, но со вкусом. Ты, Игорек, посмотри. А мы, Том, давай прогуляемся?

Почувствовав, что подруга хочет поговорить тет-а-тет, Тамара попросила Володю поухаживать за гостями, угостить их, чем найдется, а сама повела Кузнецову в беседку.

— Ого, — удивилась, оказавшись внутри неказистого внешне сооружения, Надежда. — Умеет твой шеф устраиваться. Тут только пьесы писать. Из дачной жизни.

— Не тяни! — попросила Панкратова. — Что стряслось? Почему ты сказала, что случай — страховой? Мне говорили — случайный?!

Надежда села за письменный стол и мгновенно из крупнотелой простушки превратилась в деловитую консультантку.

— Любой повод, по которому страховая компания выплачивает деньги, называется страховым случаем. Даже если это просто дата окончания накопительного договора. Или — несчастье, как у вас. Так что тут-то ничего страшного.

Она помолчала, словно то, что хотела сказать дальше, было как раз страшно. И неуверено призналась:

— Не знаю, нужно ли тебе это знать? Всегда есть вероятность ошибки. Боюсь, я тебя взбаламучу, а потом окажется — зря.

— Не тяни, Надька! — Панкратова уже требовала, догадываясь, что ее предчувствия не врут. — А в чем «страшное»?

— Понимаешь, наша служба безопасности сомневается, что дело с твоим шефом — случайное. И не сомневается в том, что все имеет отношение к тому, что было зимой. Со мной и с тобой. Так-то.

— Какая служба? Какой безопасности? — спросила сбитая с толку Тамара, и Кузнецова, которой, помимо прочего, требовалось убедить подругу застраховать себя и дочь, принялась объяснять.

Каждая солидная страховая компания имеет своих следователей. И потому, что много желающих получить страховку с помощью обмана. И потому, что страховой бизнес — самый простой и хитрый на белом свете.

Фактически финансовая прочность страховщиков незыблема, потому что основана на арифметике. И пока действует таблица умножения, страховщики разориться не могут. За исключением, понятно, тех случаев, когда во главе компании оказываются жулики или дилетанты. А это возможно только тогда, когда государство само хочет поучаствовать в воровстве. Как оно, например, сумело отхватить около 80 процентов того, что собрали у народа «МММ» и прочие — в том числе и под вывеской страхования, — пирамиды. Впрочем, добросовестные страховщики даже от этого умеют обезопасить себя и своих клиентов. Потому что их математика необычна. Она даже называется по-особому — «актуарная».

Многие думают, что страхование рисков основано на разнице в количестве уплативших взносы и тех, с кем действительно случаются несчастья. На самом деле это не так. Если взносов за риски фирма собрала, скажем, 100 миллионов, то выплатит она по этим договорам почти 150. Пусть пострадавших гораздо меньше, чем застраховавшихся. Но ведь и получают они зато в 30—100 раз больше, чем внесли. Откуда же деньги? Из актуарных расчетов, учитывающих и статистику, и систему перестрахования, и Гражданский Кодекс, и многовековой опыт. То, например, что несчастья никогда не случаются со всеми застрахованными одновременно.

— В данном случае, Том, — объясняла Надежда, — тебе важно понять: практически у каждого несчастья есть виновник. Даже когда наш клиент пострадал по собственной неосторожности, при желании и умении всегда можно найти виноватого и кроме него. Например, человек поскользнулся и сломал ногу. Или руку. Или попал под машину. В одиночку в этой ситуации он практически беззащитен. Сначала и ему, и его близким не до поиска крайних. Все в шоке, о врачах и лекарствах нужно думать. Если страховки нет — труба: сбережения тают, работа потеряна. Позже, когда человек поправится и начнет соображать, тот лед, на котором он поскользнулся, давно растаял, свидетели все забыли. А ведь чтобы в суд подать, нужны и расходы: на пошлину, на адвоката, на терпение. Правосудие у нас затяжное, как маразм правителей.

Но страховая компания (СК), в силу наличия спецов на все случаи жизни, совсем в другом положении. Она выплачивает пострадавшему положенные ему деньги, а потом обращается в суд. С иском, допустим, к городским службам, которые не обеспечили уборку льда. Поскольку деньги на сбор доказательств, на терпение и выжидание у СК есть, поскольку аналогичных историй не один десяток, поскольку ее адвокаты знают как добиваться своего, — все деньги, которые ею будут потрачены, в итоге возвратятся. Плюс упущенная выгода, плюс моральный ущерб и компенсация нетрудоспособности пострадавшего, плюс затраты на судебные издержки, плюс многое такое, о чем обыватель и понятия не имеет.

Самое забавное, что до суда в подобных случаях доходит редко. Ибо с отдельным человеком тот же коммунхоз помериться юридической силой в состоянии. Не крючками в законах, так проволочками одолеет. А вот с мощной компанией эти номера не проходят. Ее не лимитирует время, ведь она возвращает свои деньги с процентами. Поэтому умелые страховщики получают компенсации чаще и больше, чем отдельные граждане, хотя судятся гораздо реже.

— Это ясно, — перебила Панкратова. — Но при чем тут Воротников?

— Наша фирма знает, что ей придется выплатить ему около десяти тысяч баксов. Мы сразу, как только получили от вашей главбухши известие о несчастном случае, тихо организовали собственное следствие — действительно ли ваш случай несчастный? И случайный ли он? И обнаружились подозрительные вещи. Во-первых, машина, ударившая Валерия Захаровича, не просто поехала назад. Следы показали, что она повернула. Будто сидевший за рулем направлял ее так, чтобы ударить. Во-вторых, неизвестно, кто именно сидел за рулем. Хозяин и водитель этой иномарки в этот момент находились в доме, а виновник наезда почему-то объявиться не пожелал. В-третьих, никто не видел, оказывается, как произошло несчастье. Лежавшего в тени у забора хозяина нашли минут через десять после удара. К этому времени ударившая его машина, и это в-четвертых, опять стояла среди остальных как ни в чем не бывало. Ее определили только по царапинам и крови Воротникова на багажнике.

— Вы думаете, что его хотели убить? — переварив все услышанное, хрипло спросила Панкратова.

— Неизвестно. Может, просто пьяная шутка, — приподняла брови Кузнецова, показывая, что сама в это мало верит. — Чего только люди спьяну не делают. Может, и попугать хотели. Или именно искалечить. Кто знает?

— Но почему ты связываешь это с тем, что было зимой?

— Не только я. Выприцкий тоже. Знаешь, рыбка, как-то трудно поверить, что столько разного, но в чем-то схожего происходит вокруг тебя просто так!

— Значит, будет милиция?

Тамара поняла, что Кузнецова недоговаривает, но ей сейчас не до подробностей. Несчастье с шефом уже стряслось, его пережили. А вот вмешательство милиции сулило новые заботы и неприятности. Если начнут расспрашивать, напрягать партнеров и клиентов, это может повредить делам. Она тут же устыдилась подобных мыслей. На человека совершили покушение. О хлопотах ли тут скорбеть?

— Вряд ли, — успокоила Кузнецова. — Наши юристы уже связались с хозяином машины. И он согласился компенсировать нам все потери.

— Почему это? — с подозрением удивилась Панкратова.

— Формально он виноват: не сообщил в ГАИ, хотя обязан был. Скрылся с места то ли ДТП, то ли преступления. А его водитель, мало того, что был нетрезв, так он еще за ночь отрихтовал и закрасил багажник. Скрыл то есть улики. Хотел, как лучше. В общем, автовладельцу неприятностей в случае следствия корячиться столько, что проще откупиться. Мы же все равно бы иск на него подали. А в суде на адвоката больше денег уйдет. Не говоря уж об огласке. Владелец авто не из тех людей, которые жаждут привлечь к себе внимание. К тому же в гостях он был с любовницей, о чем не жаждет извещать жену. В общем, договорились.

— Постой. — Тамара уже забыла о собственных переживаниях по поводу милиции. — А как же Воротников? Ведь его чуть не убили!

И вот тут до нее дошло то, что она не хотела понимать, когда взорвалась машина подруги.

— А если они опять захотят? Если они опять попытаются?!

— Вот именно. Об чем и речь. — Красивые, тщательно подрисованные брови Кузнецовой иронически изогнулись. — Если вы промолчите, наши по этому поводу возникать не будут. Нам — что он с табуретки упал, что с крыши — лишь бы клиент был доволен. И чтобы наша бухгалтерия не пострадала. Мы не прокуратура. Конечно, если вы сами к нам обратитесь — другое дело. Мы, как пионеры, всегда готовы помочь. Чтобы потом лишнего не платить. Заказные убийства редко раскрываются.

— Нашей главбухше ты это говорила? — машинально оглянувшись на дом, спросила Панкратова.

— Нет, зачем?

— Правильно. Я сама все шефу доложу, — кивнула Тамара.

— Как хочешь, — согласилась Кузнецова. — Но при мне. Извини, рыбка, работа такая. Он — мой клиент. Я должна быть уверена, что ты ничего не напутаешь. Но с ним ладно. Ты о себе-то подумала? О своей страховке?

— А при чем тут я? — тихо, еле шевеля губами спросила Панкратова.

Мысль, что Воротников мог погибнуть из-за нее, затапливала ее ужасом. Надежда помолчала, затягиваясь длинной коричневой «More», и пожаловалась:

— Бригадир пилит, что курю при клиентах. Имидж, ети его: мы такие солидные, здоровье обязаны беречь. Не хочу пугать, но… — Кузнецова собиралась с духом. Не часто доводится расставлять ловушку своей ближайшей подруге. Но приходится. После долгого перерыва злоумышленники, которых она уже успела с помощью друзей высчитать и выследить, опять начали действовать. — Если ты застрахуешь себя, то у нашей фирмы будет больше резонов для расследования. Когда на хозяев наезжают, часто страдают те, кто рядом с ними. Охранники, референты. Нашим оно надо? Правда, если будут расследовать, то тут, извини, всю твою биографию изучат. Всех друзей и знакомых. Это, сразу предупреждаю, муторное дело, хлопотное!

— Ерунда, — отмахнулась Тамара Владиславовна. — Если это поможет его уберечь, то все — ерунда.

— Его?

— Ну, Воротникова, — уточнила, чуть покраснев, Панкратова. — Ты не забыла, что он мне деньги платит? И немалые. Если с ним что-то случится, нам с Зайкой — куда?

— Верно, — с облегчением согласилась Надежда.

Пол-экзамена подруга выдержала.

— Но ты и Зайку тоже застрахуй. Заодно. И еще обязана тебе сказать: если кто-то начал, он ведь сам не остановится. Может, тебе уволиться, пока не поздно?

— Да ты что?! — Панкратова подумала не о том, что потеряет хороший заработок. Не о том, что придется опять скитаться в поисках работы. Она не бросит Воротникова в беде. — Я не могу!

— Почему? Работу мы тебе найдем. И не хуже. Теперь, когда ты себя показала, многие захотят тебя взять.

— Да нет, я…

— Боишься, что будут опять травить, — неправильно поняла ее подруга. — Так жизнь-то дороже. У тебя ведь Зайка. Случись что, я ее, конечно, не брошу, но подумай…

— Нет-нет, не сейчас, — помотала головой Тамара. — Потом — может быть. А сейчас что от меня нужно? Какие-то документы?

— Вот и умничка, — нагнулась Кузнецова за своим элегантным кожаным портфельчиком. — У меня уже все готово. Только подпиши, и давай обсудим сумму.

Настроение у Надежды приподнялось. Хоть Тамара все еще таилась, но уже выразила согласие приоткрыться. Это обнадеживало.

— Есть, Надюха. — Приоткрыв дверь, в беседку просунул голову мрачнолицый Выприцкий. Сейчас его лицо выглядело обычным, то есть, на его лад, почти веселым. — Я нашел следы на заборе и в кустах. Это точно покушение!

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Воротников о милиции и слушать не пожелал.

Внимательно выслушав Надежду и Выприцкого, он одобрил привлечение сыщиков из страховой, а потом, когда Кузнецова ушла, вместе с Тамарой попытался вычислить — кому и зачем потребовалось его устранить. Ничего не вышло. Учитывая дикость воцарившихся нравов, это мог сделать кто угодно и ради любой ерунды. Валерий Захарович даже жену не исключил из списка подозреваемых. Не постеснялся Панкратовой — так уже привык считать ее неотъемлемой соучастницей размышлений. Впрочем, он не преминул уточнить:

— Страховщики, конечно, заподозрят в первую очередь тебя.

— Я была в Ивантеевке. Легко проверить. — Тамара Владиславовна не удивилась: сказанное шефом не было самым странным из услышанного ею сегодня.

— Не будь дурой. Я-то тебя знаю.

— И что же вы знаете?

— Ты из тех, для кого грубость — вне правил. Тебе проще и легче подставить меня без покушений. Сначала я и думал, что ты — шпионка и все твои реорганизации — трюк. Потом успокоился.

— И почему же?

— Какая шпионка будет цепляться за возможность улучшить фирму, в которую ее заслали? Потом — тебе покушение на меня невыгодно. Без меня все твои затеи — пшик. Да и кто другой сможет вытерпеть твое занудство?

— Логично. И что теперь? — Тамара Владиславовна была готова к любым сюрпризам. Хотя уже просчитала, что сейчас и Воротникову избавляться от нее — себе дороже.

— Продолжим в том же духе. Чем больше сил ты вкладываешь в «Аметист», тем мне выгоднее. Попозже, возможно, предложу тебе партнерство. Если выпутаюсь.

Она не стала уточнять: имеет он в виду экономический кризис, который, по его прикидкам, должен был случиться в августе — сентябре, или происки покушавшихся. Если кризис не случится, то для «Аметиста» это означает всего лишь потерю части прибыли. Панкратова спросила о самом важном:

— Вы тоже думаете, что у покушения будет продолжение?

Воротников смотрел на нее так, будто надеялся прочесть ответ в ее глазах. Сейчас он напоминал Кузнецову. Та тоже смотрела на Тамару так, словно та знает отгадку, но скрывает. Вот и шеф туда же. Рассуждает с Надькиными интонациями, но факты толкует по-своему:

— Твоя подруга права: связь с покушением на нее тут есть. Но не та, что ей кажется. Вы не учитываете свою персональную ценность. Понимаешь? То, что звонки и прочие штуки твоих «доброжелателей» прекратились, означает одно из трех. Либо они добились, чего хотели. Либо им надоело. Либо это стало кому-то невыгодно. Первый вариант означал бы, что тебя хотели внедрить именно ко мне. Столь хитрым способом? Бредятина. Второй? Тоже бессмыслица: травят, чтобы затравить. А ты, если не ошибаюсь, вполне довольна своим нынешним положением. Значит — третье. Кто-то прекратил это безобразие. Чего ради? Кто бы это мог быть? Чует мое сердце: это кто-то из наших, из «Аметиста». Кому-то мешало то, что тебя травят. Чем? Единственное, что приходит в голову: мешал шум вокруг того, что ты делаешь. Но не из-за лампочек же? Значит, из-за планирования вообще. Того, которое учет и контроль. И которое легко обругать, но трудно наладить. Некто хорошо знает мой характер: если бы на тебя слишком насели, я бы полез разбираться. Но когда звонки насчет тебя прекратились, я успокоился и вообще отдал всю суету по реорганизации тебе на откуп. Я уже столько раз пытался четче наладить работу фирмы, в том числе и с помощью сторонних консультантов, что результат и этой попытки было легко предугадать. Предполагалось, что я же сам первый устану от порядка и похерю все твои идеи вместе с тобой. Никто, и я в том числе, не ожидал, что у тебя получится. Видал я зануд, но такую, как ты, — впервые. По чуть-чуть, тихой сапой ты завела дело так далеко, что от тебя избавляться стало бесполезно. Система-то бы все равно осталась. А сейчас, видимо, запахло жареным. Понимаешь? Кто-то ворует! И твоя система вот-вот его высветит. Вот наш «дружок» и решил от меня избавиться. Значит, вся надежда теперь — на тебя. Чем скорее ты внедришь систему целиком, тем скорее вылезет, из-за чего меня чуть не задавили. Если, опять же, тут не подсуетилась моя супружница. Что-то она слишком спокойна в последнее время.

— Вы это всерьез? Про мою роль?

— Не будь задницей! Я к своей жизни и к тем, кто рядом, всегда отношусь очень серьезно. Там, где деньги, — всегда риск. А в «Аметисте» порой о-очень большие деньги. Какие уж тут шутки. Но ты чего молчишь? Все что-то предполагают: и я, и твоя подруга, и этот бывший мент. А ты чего молчишь?

Она потупилась:

— Обвинять кого-то можно, только имея веские доказательства.

— А тебя никто не просит обвинять. Но высказаться можешь? — Ожидая ответ, он задумался, глядя на ее растерянно мигающие за несуразными очками пасмурные глаза. И подытожил: — Жутко представить, что будет, если ты сейчас споешься с тем, кто меня заказал.

С такой «оптимистической» ноты и начались для Тамары странные недели на даче Воротникова.

Оказалось, что жить с хозяином в одном доме, — совсем не то, что просто вместе работать. Даже если и приходится задерживаться на службе допоздна, это не идет ни в какое сравнение с напряжением почти круглосуточной службы.

Одно то, что здесь он общался с ней, лежа в постели, уже создавало неловкость, которую не снимали и постоянно дежурившие возле него медсестры. Во-первых, Воротников прогонял медсестру, когда работал с Тамарой Владиславовной. А еще он начал смотреть на нее как-то особенно. Будто разглядывал, пытаясь что-то вспомнить. Или узнать. Диктуя или объясняя что-то, Валерий Захарович порой замолкал на полуслове. Потом, поймав себя на этом, смущенно улыбался. Панкратовой делалось неудобно. Она стеснялась подгонять болеющего человека, но и сидеть в позе пай-девочки, чувствуя, что тебя бесцеремонно разглядывают, ей не улыбалось. Это неприятно даже под защитой ее наряда и грима.

Возникали и другие проблемы. Порой и страсти кипели.

Женщины удивительно умеют осложнять жизнь. Панкратовой, не слишком самоуверенной по натуре, обычно все-таки доставало мужества не делать того, что она считала вредным. Поэтому, несмотря на то что Воротников принадлежал к типичным мясоедам, она решила это игнорировать. Уверена была, что в его теперешнем, ослабленном состоянии мясо — вредно. Она упорно готовила овощи, подкладывая лишь чуть-чуть мяса. Для вкуса и запаха. Сам Валерий Захарович не обращал на это внимания. Ел, что давала, и благодарил, извиняясь, что пришлось ее нагрузить сверх меры. Зато Колоскова, считавшая, что мужику, а тем более больному, без мяса никак нельзя, пилила ее в каждый из своих наездов.

Ирина Павловна упорно стремилась угнездиться в загородном доме. Поскольку Воротников ее грубо выпроваживал, она дежурила в большом холле как самозваный сторож. Панкратова старалась вести себя «невидимкой». Хотя и замечала: потеряв голову от ревности — Колоскова-то прекрасно помнила, что скрывается под балахоном Тамары, — юристка слишком навязывалась шефу. Своими же руками разрушала отношения. Мужчинам свойственно инстинктивно шарахаться от назойливых притязаний. А уж прикованный к постели, раздраженно-болезненный Воротников был еще менее обычного склонен к такту и терпению.

Что удивительно, жена Воротникова появилась на даче всего несколько раз. В первый приезд одна, а во второй — привозила с собой сына. У нее была своя машина, розовая двухдверная иномарка, которую она не без шика водила. Совершенно не обратив внимания на Тамару и очень сухо поздоровавшись с оказавшейся тогда на даче Колосковой, Воротникова всего десять минут посидела возле мужа. И, взяв у него очередную сумму, тут же уехала. Ее словно не интересовало, насколько хорошо за ним тут ухаживают. Впрочем, если она знала, что он ей изменяет, Панкратова ее понимала.

Сама она от обилия забот и треволнений выматывалась так, что к полуночи с ног валилась. То, что она, дабы не дать пичкать шефа мясом, вынуждена и готовить для него (на всю ораву, включая охрану, медсестер и шофера Володю готовила уборщица Зинаида Сергеевна), как бы и не считалось. Это вроде бы хобби у нее такое. Или даже награда в знак особого доверия Валерия Захаровича, который за работу фирмы спрашивал с нее еще взыскательнее прежнего. Если кто-то из начальников отделов чего-то не успевал или путал, то крайней всегда была она. Сам Воротников избегал общаться с подчиненными. За все время болезни ни один из ключевых сотрудников ни разу в его кабинет, ставший для шефа больничной палатой, так и не вошел. Даже шофер Володя не допускался. Воротников вызывал с кухни Панкратову, чтобы она передала, куда и зачем нужно съездить.

Вначале она думала, что преднамеренность этого положения ей чудится. Но однажды из-за усталости она огрызнулась. Сказала, что быть и поварихой, и секретарем, и референтом, и замом за все про все одновременно она не успевает. Не разорваться же ей. Шеф посмотрел на нее с новой в его повадках задумчивостью и объяснил:

— Конечно, задергали тебя. Так и должно быть. Представь, что я уеду в командировку. На неделю или даже две. Или в отпуск — на месяц. До сих пор в таких случаях фирма тут же начинала буксовать. У нас так принято: если хозяин в отъезде, то и все остальные как бы в отпуске без отрыва от производства. И не придерешься. У каждого миллион объяснений, почему все замерло. Надо с этим кончать? Надо. Сейчас идеальная ситуация. Я тут, но меня вроде бы и нет. Зато есть ты. Так они все привыкают видеть в тебе меня, слышать от тебя мои приказы. Дошло? Теперь, когда я буду в отъезде, они этого и не заметят. Но ты буквально будешь завалена и работой, и бытом, и всякими мелочами. Значит? Ну, поднатужься, подумай своей бабской головой! Вот именно. Тебе тоже нужно: «а» — привыкнуть, что ты «крайняя»; «бэ» — натренироваться четко координировать работу в этом стрессе; «вэ» — спланировать и организовать дело так, чтобы стресса не было; «гэ» — делегировать полномочия и работу. Я что, запрещаю тебе привлечь кого-то себе в помощь? Даже нанять со стороны, если надо?

Из всех его пунктов ее больше всего задел «а». Он, не предупредив и не объяснив, назначил ее «крайней». Поэтому она строптиво напомнила:

— Не бывает ответственности без полномочий! А вы мне их не дали. Но если я должна всему, людям и обстоятельствам, подчиняться, то как я могу за них отвечать?

— Вот тут ошибочка у тебя. — Воротников устало прикрыл глаза и с минуту как бы собирался с силами. Приступы боли стали реже, но все равно вкупе с лекарствами сильно ослабляли его. — Полномочия не дают, их берут. Даются не полномочия, а задания. Ты сама по необходимости решаешь, какие права тебе нужны. И сама их берешь. Поняла? Для начала могла пожаловаться мне. Но лучше бы тебе самой переадресовать те заботы, которые могут решить другие, другим. А?

У Валерия Захаровича, бледного, обросшего мягкой русой бородкой и непривычно спокойного, появилась симпатичная напевность в речи. Он смотрел на нее с подушки так благостно, словно она выполняла его последнюю волю. Спорить в такой ситуации, возвышаясь над ним, будучи хоть и задерганной, но совершенно здоровой, ей не хотелось. Ей хотелось его пожалеть. Хотелось заслонить от всех бед и проблем. Она догадывалась, что он не желает видеть тех, с кем когда-то начинал «Аметист», пока не выяснит, кто из них вор и предатель.

Но Воротников, оказывается, сумел и из своей болезни извлечь максимум пользы. Тайком натаскивал ее на роль своего заместителя. Змей! Экзаменовать ее вздумал. Поэтому его советы, не лишенные здравого смысла, ее раздосадовали. «Значит, я сама должна взять на себя полномочия лавировать между твоей любовницей, женой и работой? Не слишком ли жирно?!» И Панкратова не сдержалась:

— Помните, в самом начале вы заявили, что личное не должно мешать работе?

— Разумеется, помню. И что?

— А к вам это относится?

— A-а! Ирина достает? Я же тебе сказал: сейчас все подчинены тебе. Все. Она не понимает? Запрети Володе ее сюда привозить.

«Вот же какой ты, — подумала Тамара Владиславовна. — Значит, ты запутываешь, а я за тебя должна расхлебывать? До чего же вы, мужики, умеете сваливать на нас грязную работу. Особенно прибирать там, где вы нагадили!»

Словно подслушав ее мысли, он — тихий и благостный на искрящейся белизной подушке — просительно улыбнулся:

— Я же сразу предупредил: тебе придется делать то, что я не могу или не хочу. Согласись, иначе на кой подчиненные? Резонно?

Ох уж эти мужские резоны! Всегда оказывается, что они правы. И она смолчала. А потом набралась духу и велела Володе не возить на дачу Колоскову без ее приказа. Тот это воспринял спокойно. Значит, согласовал с шефом.

Войдя во вкус, она позвонила в офис и от имени шефа велела Людмиле собрать завтра утром всю верхушку «Аметиста» на совещание в офисном кабинете Воротникова. Они удивились, что этот «круглый стол» вела она, но не слишком сильно. Тамара Владиславовна, спрашивая отчет и отдавая распоряжения, так часто заглядывала в блокнот, что у всех сложилось впечатление: она действует по сценарию, утвержденному шефом. Это и последующие совещания изрядно ее разгрузили. Большая разница: вести дела, собрав всех нужных людей в нужном тебе месте и в удобное тебе время, или дергаться всякий раз, когда они сами соблаговолят обратиться!

Конечно, она все равно сильно выматывалась. Но это была уже иная, неудручающая усталость. Работа спорилась, несмотря на то что ей самой приходилось формулировать и принимать решения. Да и с логикой шефа она быстро примирилась. Кому понравится, чтобы сотрудники торчали вокруг его постели, как скучающие родичи вокруг недужного старца?

Наладились и бытовые дела. Колоскова, поняв наконец, что назойливость может ей дорого обойтись, смирилась. Во всяком случае, теперь она изображала первую даму только в офисе и не опротестовывала распоряжений, которые отдавала Панкратова.

Как-то, проведывая все еще гостившую у Надиных родителей Зайку, Тамара поймала себя на мысли, что торопится назад, в дом Воротникова. Словно там ей было интереснее. Она даже покраснела от неожиданности такого открытия.

Неужели ей нравится ухаживать за этим властным, раздражительным типом? Да, что-то такое было. Несколько раз, глядя из-за компьютера на задремавшего посреди разговора Валерия Захаровича, она ловила себя на смешной мысли. Ей хотелось подойти и внимательно рассмотреть его лицо, такое умиротворенное во сне. Ее тянуло просто постоять с ним рядом, чтобы слышать его дыхание. Порой, когда он что-то объяснял ей, она замечала, что следит не столько за смыслом слов, сколько за движениями его властных, четко очерченных губ. Они так красивы, словно нарисованы. Интересно бы провести по ним кончиком пальца.

Правая рука Валерия Захаровича не действовала совершенно, а всякое движение левой отдавалось болью. Поэтому его приходилось кормить с ложечки. В первый раз Тамаре пришлось это сделать, когда шеф попросил есть, а медсестра отлучилась. Панкратова неожиданно заметила странное удовольствие. Она приписала его тому, что наслаждается беспомощностью самоуверенного шефа. Он даже вынужден терпеть, когда она вытирает ему салфеткой губы и сильный волевой подбородок. А потом так и пошло: медсестры почему-то не предлагали заменить ее в этой процедуре.

Случались и приятные моменты. Самыми свободными у Тамары получались часы между двумя-тремя, когда шеф засыпал после обеда, и до шести, когда ей из офиса сообщали ежедневные сводки. Она использовала это время на поддержание формы. Свежий воздух, зелень, наличие поблизости сильных мужиков-охранников, Выприцкий, оказавшийся холостяком, был очень даже ничего. И если бы не постоянное похоронное выражение лица, мог бы сойти за симпатичного.

В тридцати минутах легкого бега от дачи Воротникова было несколько прудов. Тамара воспользовалась этой возможностью поплавать. Сначала делала пробежку по тенистым проулкам между трехметровыми заборами нуворишей. С наслаждением преодолевая сопротивление разленившихся мышц, она трусцой бежала вдоль краснокирпичных стен, а на финише ее ждало блаженство: парение в широкой спокойной воде. Она отдыхала, впитывая телом дремотную ласку влаги. Потом, обсыхая на ходу, отмахиваясь сарафанчиком от почему-то редких тут комаров, в одном влажном купальнике отправлялась к дому.

С восьми до десяти вечера Воротников, после медицинских процедур, требовал от нее рапорт за день и план на завтра. Затем он утыкался в телевизор, удовлетворяя вдруг обуявшую его страсть к боевикам, а ей оставалось только подытожить его замечания и по телефонной линии перекачать файлы на компьютер в офисе. Утром Людмила их отпечатает и раздаст по назначению.

Сделав все, Тамара курила последнюю сигарету на балкончике под густыми звездами и, после душа, с наслаждением валилась на кровать. Она засыпала легко и быстро, предвкушая завтрашний день с почти детским удовольствием. Опять, как когда-то в юности. Тогда вся жизнь была впереди и сулила одни радости.

Однако судьба не скупится на сюрпризы. Словно ей не нравится, когда мы расслабляемся и надеемся вечно плыть по течению, скользя по лунной дорожке.

Тамара редко видела сны. Вернее — она редко их запоминала. Но этот ей было суждено запомнить навсегда. Все происходящее воспринималось как абсолютная явь.

Поздний зимний вечер. Стекла окон покрывает лед. Не изящные морозные узоры, а тяжелая бугристая наледь, источающая мерзкий холод. Тамара сидит за своим столом в «Снабсбыте». Ждет телефонного звонка от уехавшего в командировку Олега Гаврилова. Он на юге, у него там веселая компания, и у нее нет уверенности, что он позвонит. Но она ждет, потому что должна сообщить ему нечто очень важное. Это может прервать его поездку. Однако ей не хочется, чтобы он звонил и возвращался. Вдруг дверь кабинета распахивается, и появляется злорадствующий Глебский. «Вот, полюбуйтесь! Вот она, — кричит он кому-то за своей спиной, показывая на Панкратову пальцем. — Смотрите, как она работает: голая сидит в служебном кабинете».

Тут Тамара осознает, что она действительно совершенно обнажена. Она закрывает руками грудь и низ живота и просит: «Подите вон! Сейчас нерабочее время, и я имею право. Моя одежда промокла, и пока я ее сушу, вам нельзя входить сюда!» Она показывает на старенький масляный калорифер, на котором висит ее костюм. Но почему-то это тот костюм, который она носит в «Аметисте», чтобы казаться дурнушкой.

Вдруг из-за спины Глебского появляется Олег Гаврилов. Он во фраке, что кажется ей совершенно естественным, но босиком. «Да-да, вы были правы, — с презрением глядя на нее, говорит Олег. — Зря я так спешил к ней, что даже туфли не успел надеть! Она развратная тварь, она голая ждет мужиков, а я-то на нее надеялся!»

Тамара хочет объяснить ему, что ждала его звонка, но голос ей не повинуется. Она только плачет, понимая, что теперь Олег уйдет навсегда и она его больше никогда не увидит. А в распахнутую дверь заходят и заходят люди. Среди них и торжествующая Колоскова, и плачущая Надежда, которая, лепеча что-то сочувственное, тем не менее фотографирует Тамару. Сверкает вспышка. Много сотрудников «Аметиста», которые почему-то аплодируют.

«Это незаконно! — тычет ей в лицо какие-то бумаги Колоскова. — Голой, когда на улице мороз, быть незаконно!»

Вдруг, расталкивая всех, в комнату врывается Валерий Воротников. Выглядит он ужасно: костюм оборван и грязен, лицо поцарапано. Пятна, которые вначале показалось машинным маслом, оказываются вонючими экскрементами. Люди обступают его, преграждая дорогу к Тамаре, смеются и кричат, что он слишком противен и вонюч, чтобы видеть такую чистую и голую женщину. «Помоги мне, — просит Валерий, — я не могу к тебе прорваться. Они меня не пускают!»

Но Тамара, рвущаяся к своей обледеневшей одежде, не обращает на него внимания. Она видит, как Колоскова обнимается с Глебским, у которого откуда-то появляются длинные висячие усы, делая его похожим на Бутицкого, заведующего отделом в «Аметисте». Тамара делает рывок, хватает свою одежду и натягивает ее на себя. «Все! Я теперь одета, меня нельзя ругать!»

Но вокруг смеются еще сильнее. «Это же панцирь! — веселятся зрители. — Простой ледяной панцирь. Мы его разобьем, и ты опять будешь голой!» Панцирь начинает сжиматься, не давая ей дышать.

Очнулась она в огромном незнакомом зале.

Она сидит в первом ряду и смотрит на сцену. Там высокий худой мужчина старается сделать микрофон пониже, чтобы стоящая рядом с ним Зайка могла что-то сказать. Замерев от счастья, Тамара чувствует, что ее правая рука в сильной теплой ладони Валерия. На нем строгий черный костюм, а на груди в петлице большая нежная орхидея. Тамара опускает глаза и сквозь застилающие их слезы видит под своей грудью, обтянутой бело-розовым платьем, огромный и очень-очень тяжелый букет. Он скользит и вот-вот упадет на пол. Но Воротников замечает это и в последний момент, не выпуская ее руки, подхватывает цветы. «Ты прекрасна, — жарко шепчет он ей в ухо, — даже когда ревешь! Жалко, что мужикам можно плакать только от горя!»

Тамара проснулась в слезах, но с ощущением чудом миновавшей ее беды. Первой мыслью было: «Как жаль, что это всего лишь сон!»

Ночью резко похолодало, и, несмотря на заливающие комнату солнечные лучи, было зябко. Тамара натянула на себя простыню и свернулась под ней калачиком. Тут ей припомнилась первая, страшная часть сна. Так явственно, что она даже не сразу поверила, что на самом деле ничего этого не было. Не обвиняла ее злорадствующая толпа, застав голой на работе.

Скептически относясь к толкованию снов, Тамара тем не менее постаралась бегло пересказать себе странные видения этой ночи, чтобы потом поделиться с Надеждой. Вот та, общаясь со всякими колдунами-психоаналитиками, большая любительница разбираться в пригрезившемся. Утреннее звонкое пение птиц напомнило, что нежиться некогда. И Тамара бодро поднялась, в очередной раз пообещав себе при первой же возможности вырвать у Воротникова два-три выходных подряд, чтобы провести их с Зайкой и отоспаться.

А потом, приняв душ, повинуясь случайному порыву, она позвонила Надежде Кузнецовой. Болтая свободно, словно закончилась владевшая ими обеими хворь, подруги поделились новостями. Самой интересной, безусловно, стал странный сон Панкратовой, который она с подробностями пересказала Надежде.

Этот откровенный и добрый, как встарь, разговор снял груз с души Панкратовой. Ей показалось, что все худшее уже позади.

На следующий день, в такое же нежное, но более теплое утро, Тамара Владиславовна, загримировавшись с учетом предстоящей жары несколько слабее обычного, взялась за ручку двери, чтобы отправиться на кухню. Зазвонил телефон. Полагая, что это проснувшийся Воротников горит желанием ее увидеть, она подпорхнула к прикроватной тумбочке. Подняла трубку весело — вот, он думает, что она спит, а она уже готова к работе:

— Алло?

— Панкратова? — Молодой мужской голос произнес ее фамилию с наглой бесцеремонностью. И повторил: — Это Панкратова?

— Да. Я вас слушаю.

— Не хрен слушать! Подключи компьютер к телефону. Получишь приветик от своей дурочки. Но если, сука, хоть кому пикнешь — он будет последним!

Грохот и — короткие гудки.

Она, почти теряя сознание от ужаса, дрожащими пальцами попыталась вставить крошечную пимпочку, которая теперь у телефонов вместо нормальной вилки, в ноутбук, но не получалось. Давя желание швырнуть тяжелый параллелепипед на пол и растоптать его, Панкратова до крови закусила губу и от боли немного пришла в себя. Оказалось, что она вставляет пимпочку вверх ногами. Вставила. Включила. Тупо выждала, пока компьютер загрузится, с отвращением глядя на ухмыляющегося червячка. Воротников давно, еще до ее появления в «Аметисте», во время очередного приступа увлечения программированием сам нарисовал этого уродца. Какой только ерундой не занимаются люди от того, что у них нет более важных дел. И нет детей, которых так легко подвергнуть опасности.

А на плоском экране проступили блеклые из-за отсвечивающего солнца строчки сообщения:

«Панкратова! Если ты будешь послушной, ничего страшного не случится. Твоя Зоя у нас в гостях. Она жива и здорова. Но чтобы получить ее назад целой и невредимой, тебе надо:

1) сегодня к 14.00 подготовить — отпечатать, обеспечить всеми печатями и подписями — две доверенности на право распоряжаться всеми деньгами «Аметиста» в Австрии и в Люксембурге; в доверенностях место для имен и документов доверенных лиц должно остаться пустым;

2) запечатать эти бланки в плотный конверт, написать на нем адрес и не позже 14.00 передать этот конверт водителю Володе, сказав: «Отвези это Илье Владимировичу Стриженко по указанному адресу», — больше нельзя говорить ни слова; помни: за каждый час промедления твоя Зоя будет терять по пальчику — и первым будет мизинец на ноге;

3) завтра возьмешь на верхней полке шкафа в твоей комнате дискету с вирусной программой и запустишь ее в локальную сеть «Аметиста»; этот вирус поможет тебе выглядеть ни при чем.

Потом 10 дней ты должна вести себя как ни в чем не бывало: если хоть кто-то что-то заподозрит, а тем более — узнает, то твоя дочь уже больше не будет доставлять тебе хлопот!

Если ты сделаешь все правильно, то через 10 дней ты получишь свою дочь живой и невредимой.

Мы знаем — видим и слышим — каждый твой шаг, каждое твое слово! Малейшая твоя попытка нарушить наши правила — и твоя Зайка-Зоенька будет очень страдать. Уж если ты ее не пожалеешь, то мы — тем более!

Это письмо самоуничтожится через 5 минут».

Тамара почти в беспамятстве от страха что-то упустить или напутать переписала инструкции в свой блокнот. Едва она закончила, через экран проплыл, стирая буквы и строчки, злорадно ухмыляющийся знакомый фирменный червяк.

И Панкратова осталась среди сгустившегося вокруг нее мрака.

Те, кто задумал и осуществлял это преступление, постарались предусмотреть все: на кону стояло свыше 12 миллионов долларов. Столько денег клиентов, поверивших Воротникову, что в России грядет новый экономический кризис, «Аметист» разместил в ценных бумагах, на депозитных и прочих счетах в финансовых учреждениях Австрии и Люксембурга.

В «Аметисте» уже привыкли к тому, что всеми делами больной шеф руководит через своего референта, и что бы Панкратова ни сделала, какие бы доверенности ни подготовила, какие бы распоряжения ни отдала, это бы не вызвало никаких подозрений.

Компьютерный вирус, который Тамару Владиславовну вынуждали запустить во внутрифирменную сеть, связывающую компьютеры «Аметиста», мог привести в полную негодность базы данных и документацию. Для того чтобы восстановить общую картину и вернуть возможность отслеживать положение дел с основными финансовыми операциями, сотрудникам «Аметиста» потребовалось бы от одного месяца до полугода.

Этого времени было более чем достаточно, чтобы замести все следы исчезнувших денег.

Злоумышленники предусмотрели все.

В случае обнаружения преступления крайней и виноватой неминуемо окажется Панкратова — она не сможет доказать, что действовала по принуждению. И пока следствие будет разбираться с ней, окончательно растает всякая возможность найти истинных виновников.

Преступники очень хорошо все продумали и четко организовали. Они не учли лишь двух «мелочей»: характеры двух конкретных женщин.

Панкратова потому и держалась правил, аки слепой стены, что знала свою слабость: пугающие неожиданности надолго сбивали ее с толку. А что уж тут говорить о смертельном риске для дочери… Едва переписав в блокнот требования ультиматума, Тамара Владиславовна поставила последнюю точку и тут же опрокинулась в обморок.

Кузнецова потому и слыла надежной палочкой-выручалочкой, что предпочитала сама решать, что и когда ей нужно делать. И если она чувствовала необходимость, то вмешивалась бесцеремонно: не спрашивая мнения и согласия тех, кому старалась помочь.

Она незваной спозаранок приехала на дачу Воротникова, нашла отключившуюся подругу и прочла записи в ее блокноте.

Если бы не Надежда, Тамара попросту не смогла бы сделать все, что от нее требовали, в указанный срок.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Прошло три дня после того, как Панкратова сделала и отправила похитителям фальшивые доверенности.

Четвертый день тянулся в почти привычной уже тревоге. Конечно, Тамара верила Надежде, утверждавшей, что все под контролем и Зайка в абсолютной безопасности, но от тревоги избавиться не могла. Слишком многое, помимо денег, стояло на кону. Да, сумма на нее почти и не давила: 12 миллионов долларов — это нечто запредельное и фантастическое, о таких деньгах невозможно переживать всерьез. Больше всего Панкратову изматывали непреходящий озноб между лопатками и опасение, что она что-нибудь испортит. Или переиграет, изображая ужас, — и тогда окружающие заподозрят, что она не в себе, или недоиграет — и тогда злодеи поймут, что она не так испугана, как должна бы.

Спасли Тамару новые неприятности.

Были они мелкими и поэтому особенно досаждали на общем кошмарном фоне, но зато по закону вытеснения именно так — досаждая, — они отвлекали от прочих переживаний. Произошла новая напасть от того, что, выполняя приказ похитителей, она слишком старалась вести себя, как обычно. В первой половине дня Тамара совместила приготовление обеда с неотложными звонками и редактированием деловых записок. Из-за вируса, разрушившего архивы «Аметиста», в офисе царила неразбериха, и Панкратова порадовалась, что на даче у шефа ее достают лишь отголоски.

Когда шеф поел и задремал, она убралась на кухне и отправилась на пруд. Возвращаясь домой в одном купальнике с сарафаном в руках, на веранде нос к носу столкнулась с Воротниковым. Он как раз открывал дверь, опираясь на плечо медсестры. Наконец-то медики позволили ему прогуляться во дворе. Увидев Тамару едва прикрытой (купальник был из тех, которые не столько прячут, сколько подчеркивают прелести), Валерий остолбенел. Он даже не сообразил, что загораживает ей вход.

— Ничего себе… — наконец посторонившись, пробормотал Валерий. И она, торопливо поднимаясь к своей комнате, до самой двери ощущала на своих бедрах его обжигающий взгляд.

Вечером, когда она в обычном балахоне записывала его распоряжения на завтра, он ощупывал ее глазами. Но ограничился служебными темами. А вот на следующее утро, когда она принесла ему завтрак, вдруг буркнул:

— Ну-ка, присядь. Я хочу знать: ты от безденежья или ради чего-то так наряжаешься?

— Как — так? — Она лихорадочно придумывала, как перевести разговор на что-то другое.

— Вот так, бесформенно!

— Это мое личное дело.

— Конечно, твое. Но такое ощущение, что ты все это время прятала, в общем, свои, э-э, формы. Нечестно как-то.

Она фыркнула:

— Валерий Захарович, вас устраивает моя работа?

— Не надо мне тут… Не стройте из меня идиота. Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю. — Его переход на «вы» означал крайнюю степень недовольства. — Если человек выставляет себя не таким, как есть… Значит, он чего-то добивается. И не крутите! Зачем вы притворялись какой-то квазимодой, зачем? Ну?!

Она посмотрела на него упрямо, исподлобья и спросила:

— Хотите правду?

— Да.

— Всю правду хотите?

— Ну!

— Я старалась избежать лишнего вашего внимания. И так хватает проблем с вашими амурными делишками.

— Вот как? — Он, казалось, вполне искренне удивился. — Это вы об Ирине? И мое внимание вам было бы неприятно?

— Отвратительно!

Ей уже нечего было терять.

— Та-ак, — машинально помешивая кофе в чашке, обиженно протянул Воротников. — Значит, даже омерзительно? Допустим. Ладно, это — объяснение. Допустим. Хорошо, идите. Давайте обзванивайте клиентов насчет решений этого «киндер-сюрприза» — нового премьера.

Она решила, что на этом вопрос исчерпался. Шли пятые сутки, как над ними с Зайкой нависла угроза, и это ее изрядно вымотало. Но зато у Воротникова, которого Надежда запретила вводить в курс событий, сил прибывало. Вечером, выслушав резюме о планах клиентуры, он вдруг сказал ни с того ни с сего:

— Я думаю все-таки, как женщина одевается на службе, не совсем ее личное дело. Понимаете? — Он столь красноречиво посмотрел при этом на ее грудь, вернее, на соответствующее ей место, что она рассердилась:

— Мы уже закончили разговор на эту тему!

Воротников рассмеялся, закинув шелковистую бородку, в которой посверкивали седые волоски:

— Где были мои глаза! Давно меня так не лажали. А вы, когда сердитесь, вообще прелесть. Простите, но теперь уже не могу относиться к вам по-старому. Только что заметил: у вас не макияж, а натуральная штукатурка! Что, вкуса не хватает?

— Вам что, мало проблем? — Тамара смотрела в золотистые глаза с угрюмым вызовом. Ожил, жеребчик. Пора съезжать.

— Но согласитесь, — на «вы», но без недовольства сказал шеф, если бы вы служили не только опорой, но и украшением фирмы, это бы хорошо сказалось? В присутствии красивой женщины легче сдерживаться и быть тактичнее, правильно?

Служила! Она уже служила одному и опорой, и украшением. Гаврилов молодец: научил на всю оставшуюся жизнь. Больше она на подобное не купится.

— Вам мало Ирины Павловны?

Воротников побледнел от злости, но постарался взять себя в руки:

— Перестань. При чем тут она? Ты на редкость хороший работник, и я не хочу тебя терять. Но что плохого, если б ты выглядела посимпатичнее?

Она потупилась — если он ее выгонит, она не сможет с ним сутяжничать. Она не может шантажировать человека, которого кормила с ложечки. Ответила сухо:

— Конечно, Валерий Захарович, я завишу от вас. От зарплаты, которую вы платите. И уходить из «Аметиста» мне страшно. Но только подонок может пользоваться тем, что женщине приходится цепляться за приличную работу. Вы — такой?

— Так. — Он растерялся. — Значит, я — подонок? Чего молчите? Почему? Чем это таким я пользуюсь?

— А тем хотя бы, что я должна терпеть этот разговор! Мне можно тыкать, меня можно обсуждать, а я ни по морде не дам, ни… Ни уйти не могу, хлопнув дверью. Хорошо, да?

Она подняла голову и увидела, что он уже малиновый и едва сдерживается. Но ей терять уже нечего: ее достали со всех сторон. Похитители требовали одного, Кузнецова другого, а тут еще этот пристает с потягушками.

— И вам ведь не стыдно? Вот что ужасно: вам даже не стыдно! Или вам еще и нравится?

Тамара отвернулась, ожидая приговора. Она отдавала себе отчет, что не только из-за нужды в деньгах не хочет уходить от него. Но и стать для него новой Колосковой она не может.

— Извините, — после паузы услышала она. — Извините, ничего подобного я и в мыслях не держал! Возможно, я себе позволил лишнее. Возможно. Но ведь и мне приходится много чего терпеть!

Он оправдывался. Не перед ней — перед самим собой. Выруливал на свои резоны.

— И опоздания всякие, и забывчивость, и путаницу вашу бабскую я же терплю? Терплю. И лень. Почему же и моим сотрудницам немного не потерпеть, если я даже в чем-то не прав? Что вы — люди, вам можно ошибаться, а я ангелом должен быть?

— Когда я опаздывала? Или путала? Я что, мало вкалываю?

— Ладно, вы — нет. Зато другие путают!

— А я — не другие! Почему я должна выслушивать? Я же про вашу одежду ничего не говорю. Как хотите, так и наряжайтесь.

— Хорошо. Я прошу прощения, — решив что-то для себя, осторожно сказал Валерий Захарович. — Впредь буду держаться в рамках. Но если я сейчас перейду на «вы», люди заметят, лишние разговоры. Разреши мне… в знак, что ли, дружелюбия обращаться по-прежнему? А я взамен, ну, не знаю что. Придумай что-нибудь, я заранее согласен. Договорились? Не молчи: простила?

— Да. Извините.

— Ладно, забыли. Но насчет одежды ты не права. — Он, как ни в чем не бывало настаивал на своем. — Мы работаем с людьми. Они не только встречают по одежке. Тебе все чаще приходится участвовать в переговорах. Для успеха надо выглядеть, как клиенты. Резонно?

— Не знаю. У меня нет денег, чтобы так наряжаться.

— Деньги не проблема. Давай я дам. Ничего унизительного! Служебная спецодежда. Значит, договорились! Завтра бери Володю и давай по магазинам. Теперь о лондонском фиксинге на золото…

Прежде не раз случалось, что, отдав не очень существенное распоряжение, Воротников надолго о нем забывал. Но на сей раз, когда она утром принесла ему завтрак, он встретил ее необычно:

— Привет, красавица! Так, ставь поднос. Володя на месте?

— Да. Доброе утро.

— Доброе-доброе. Вот, бери этот конверт и давай отоваривайся. Смотри, про салон не забудь!

— Какой салон? — растерялась Тамара. Права Надька: дура она дура. До седых волос дожила, а все еще в мужскую совесть верит.

— А тот, в котором женщин красят, завивают и прочее. Кстати, чеки не забудь! Это не какие-то фигли-мигли. Все по работе, через бухгалтерию. Не тяни, отправляйся. Мне просто не терпится увидеть тебя в нормальном виде. И к тому же сегодня у нас тут будут гости. Деловые. Проверим на практике мою теорию о влиянии на дела твоего внешнего вида.

Он опять глянул на нее мерзким, ощупывающим взглядом.

Тамара ощутила, как жар заливает щеки. Она растерялась от неожиданности. А этому все как с гуся вода. Он что, считает ее своей рабыней? Но как возразить? Пока еще все на ниточке и с Зайкой, и с ней самой. Случись такое неделю назад, она отказалась бы наотрез. Могла даже уйти. И тогда не было бы ни ужасного звонка, ни письма на компьютере. Сейчас уходить из «Аметиста» нельзя. Надежде нужна еще минимум неделя, чтобы обезопасить их с Зайкой будущее.

Тамара молча взяла из рук хозяина туго набитый конверт и вышла, чувствуя себя оплеванной. Поднявшись в свою комнату, она долго сидела, уставившись в одну точку и ни о чем не думая. В висках пульсировала одна мысль: «Дура! Какая же я проклятая, тупая дура!» Расслабилась. Купаться ей, видите ли, захотелось. А потом шляться полуголой. Доигралась. Вот и сон оказался вещим: он же ее предупредил — не оголяйся на работе!

Осознав, что бегущие по кругу слова давят ее, она встрепенулась. Что ж, если ему хочется потратиться на ее наряды, на прическу и массажиста, то она доставит ему это удовольствие.

По первому классу.

Так обозленно размышляя на заднем сиденье машины, она по дороге в город набрала номер Кузнецовой.

— Давно пора, — не удивилась та просьбе Панкратовой пройтись вместе с ней по магазинам. — Однова живем! Но я советую поменять порядок. Вначале — по магазинам, потом салон. В наше время и при твоей фактуре легче внешность подгонять под одежду. Сколько он тебе отслюнил? Ого! Гуляем, подруга!

Пока они объезжали магазины, Надежда, уверив ее, что с Зайкой полный порядок, и выслушав пересказ разговора Тамары с шефом, напомнила об основополагающих принципах смирения:

— Во-первых, он прав, потому что он владелец «Аметиста». Ты от него зависишь, мы ведь его фирму как наживку используем. А почему он должен помогать даром?

— Мы же его деньги спасаем!

— Ха! Но он-то об этом не знает, правда? Во-вторых, он прав, потому что мужик и торопится жить. Сумел заработать и гуляет. В-третьих, он пока ничего плохого не требует. И сон твой в руку: доверься шефу, и все будет отлично.

— Ага, — иронично покивала Тамара, — все и сразу!

— А что? Бывает же. Что это за жизнь, не понимаю, если большую ее часть ты тратишь на дурные предчувствия?! Высказала их, обдумала, учла и — забудь. Тебе не пятнадцать, чтобы всего бояться. Вот начнет приставать, тогда и будешь маяться. Мало у тебя проблем?

— Тебе легко рассуждать. Сама бы попробовала такую зависимость, — пробурчала Тамара, потерянно расхаживая по магазину вслед за подругой. Панкратова не умела просто ходить по магазинам. Прежде, попадая на рынок, она специально не смотрела по сторонам, чтобы не расстраиваться зря. Наряды, особенно красующиеся на отдельно стоящих манекенах, и в самом деле великолепны. Но цены! Обидно, что она должна тратить на тряпки деньги, которых хватило бы на год жизни.

— Может, ты и права, — подтвердила Надежда. — Я бы могла и врезать. Но в том, что мужик хочет бабу, нет ничего плохого. По природе положено. Вопрос в том, как он хочет. Если предлагает попользоваться его карманом, в этом есть что-то скользкое. Есть. Но раз уж ты согласилась, чего ныть?

— Ой, ты договоришься, — ответила Тамара, влезая в нечто сиреневое, томно обтягивающее, — что мне в проститутки пора.

— Не передергивай! А чего — тут нормально, повернись-ка боком. Отлично. С тобой по магазинам ходить, только завистью давиться: что ни наденешь, все как на куколке! Проститутке платят как раз за то, что с ней ничего такого не надо. Ее сгреб, поимел, как захотел, и выбросил. Проститутка выпрашивает деньги, а порядочная женщина их милостиво принимает. Ощущаешь разницу?

Тамара, увидев себя в зеркале, онемела.

Панкратова отвыкла от себя такой — изящной, но не тощей, женственной, но без ленивых складок. «Нет, — подумала она вдруг печально, — я себя такой никогда и не видела!» Сейчас она узнала, как может выглядеть, если одежда выбрана не по цене, а по фигуре и характеру. Вот где горе: убедиться, что в 34 ты впервые увидала себя такой, какова ты есть.

— Спасибо тебе. — Она от полноты чувств обняла подругу.

— Ладно. — Надежда выглядела чуть смущенной. — Все тип-топ.

На самом деле она отнюдь не была уверена, что будущее Тамары так уж лучезарно. Отгоняя размышления о пересказанном подругой сне, она напомнила:

— Надо не забыть сразу после салона купить приличные очки!

Когда Панкратова вернулась на дачу Воротникова, до приезда гостей оставалось всего полчаса. Шеф, пожирая ее глазами, не отпускал замечаний относительно ее новой внешности, основное внимание он уделил нюансам предстоящих переговоров. Тамара Владиславовна опять почувствовала себя паршиво. Как рабыня, которую хозяин разукрасил, чтобы повыгоднее продать. Она цепенела под плотоядными взглядами шефа, изо всех сил стараясь сконцентрироваться на работе. В названии фирмы, руководителей которой он сегодня пригласил, ей послышалось нечто знакомое, но она так и не смогла вспомнить что.

Ее подташнивало. Непривычное платье саднило кожу. Казалось, что так плохо ей еще никогда не было. Но судьба сделала очередной кульбит: неисчерпаемо разнообразие возможных неприятностей. Едва гости, прибывшие в сопровождении главного маркетолога «Аметиста» Бутицкого, небрежно оглядываясь и лучезарно улыбаясь, вошли в холл-гостиную, ей стало еще хуже: среди приехавших оказался и Олег.

Олег Викторович Гаврилов.

Бывший «ураган страсти» вынырнул из пятилетнего небытия изрядно обрюзгшим. Он обзавелся солидным пузечком, фривольно нависающим над брючным ремнем. Но взгляд его был по-прежнему быстр и зорок. Он заметил и узнал ее с порога. Заулыбался. То ли перемена освещения после улицы, то ли Тамаре просто показалось, но в глазах Олега узнавание смешалось с озадаченностью.

Она же, напротив, совершенно не удивилась, заметив, что на предстоящих переговорах именно Олег — главный. Она никогда не умаляла его способности работать, организовывать людей и делать карьеру. Именно ему, как ей недвусмысленно дал понять ничего не заметивший Воротников, она и должна была уделять основное внимание. Но это получилось само собой, без всяких усилий с ее стороны. Олег Викторович, с присущей ему в таких делах сноровкой, сумел сделать так, что она всегда оказывалась рядом с ним. И когда гостям показывали дом и его электронную начинку, и когда для завязки разговора сидели за обеденным столом. Официантками на сей раз были Зинаида Сергеевна и безудержно кокетничающая Ирина Павловна.

Колоскову новое обличье Панкратовой поначалу привело в шок. Надолго утратив высокомерие, она не могла поверить глазам. Потом, уловив, что шеф в курсе, Ирина Павловна закусила удила. Она только что не вешалась гостям на шею, играя роль девочки по вызову. Воротников реагировал на это так, словно именно этого и ждал. Сильные мужики не прощают, когда их хотят заставить ревновать.

Панкратову шеф представил как свою правую руку и относился к ней с соответствующей уважительностью. Как говорят спецы в деловом общении: «играл королеву». Заметив, что глава гостей уделяет Тамаре Владиславовне должное внимание, Воротников удовлетворенно улыбнулся и занялся замом Олега Викторовича.

Легко пообедав, перешли в кабинет, и там уже пошел чисто деловой разговор. Основным докладчиком был, естественно, Воротников. Это на какое-то время отвлекло внимание от Панкратовой.

Олега не шокировало ее нынешнее обличье. Напротив, он млел, когда во время экскурсии по дому сподобился пару раз поддержать ее за локоток. Впрочем, своего умения быстро и точно переходить к делу он за эти годы не растерял. Воспользовавшись случаем, когда рядом никого не было, он сказал:

— Очень рад тебя видеть вообще. А тем более — процветающей. Но скажи прямо: ты с ним спишь?

Тамару вопрос не смутил, хотя Гаврилов буквально впился глазами в ее лицо. Чего-то в этом роде она и ожидала. Этому эгоистичному сукину сыну и в голову не пришло спросить: как и на что она жила эти годы? Как она выживала, пока он купался в деньгах. Сейчас его интересовало, свободна ли она для флирта, есть ли смысл тратить на нее свое драгоценное время. И она ответила с демонстративной небрежностью:

— А тебе не все равно?

— Конечно, нет! — став на мгновение прежним, распахнутым Олегом, почти возмутился нынешний грузный и самоуверенный делец. — Ты так прекрасна, что я просто… Просто не могу даже описать, как я по тебе соскучился.

Даже на совещании, цепко выспрашивая Воротникова, Олег Викторович нет-нет да и бросал на нее задумчивый взгляд. В свое время именно он учил ее работать, прививая вкус к методологии и планированию. Поэтому она могла представить весь ход его мыслей. Она заметила, что он как бы оставил без внимания несколько важных моментов в предлагаемом договоре. Он даже перебил своего зама, который хотел в них разобраться. На самом деле Олег Викторович ничего не упустил. Он готовился к следующей встрече. На своей территории.

И когда в завершение деловой части он предложил Воротникову, чтобы «завтра ваш очаровательный референт подъехала к нам и на месте объяснила все нюансы моим исполнителям», она ничуть не удивилась. Зато Воротников прореагировал странно. Его одновременно и радовало, что планы сбываются, и злило что-то.

Потом, как водится, вернулись за стол — для более основательной трапезы. Панкратова не без мстительности изображала «особое» внимание к Олегу Викторовичу. Она танцевала с ним, не мешая его попыткам прижаться потеснее. Она дала ему понять, что отнюдь не тает в его в объятьях, но может немного и потерпеть в память о прошлом. Со стороны все выглядело так, точно флирт у них шел полным ходом.

В отличие от прочих мероприятий подобного рода, Воротникову не удавалось быть в центре внимания. Гости, хоть и держались вежливо по отношению к хозяину, центром притяжения выбрали Панкратову. К ней обращались с вопросами, с ней советовались, ее смешили анекдотами и тостами. Лев Александрович Бутицкий, главный маркетолог «Аметиста», сначала глядевший на сказочно преобразившуюся Тамару с почти мистическим ужасом, постепенно оттаял и отважился на неказистый комплимент. И Колоскова сориентировалась. Она оставалась громогласной и разбитной, но крутилась теперь подле одного Воротникова. Как бы извиняясь за предыдущее и показывая, что уж она-то — только его.

Тамара держалась уверенно и непринужденно. Оказывается, и привлекательность может быть не худшим скафандром, чем уродство. Ей не стоило труда твердо, но тактично дать понять Олегу, что у нее к нему чисто деловой интерес. То есть она будет очень рада, если его холдинг наладит сотрудничество с фирмой Воротникова. Она готова для этого работать, обеспечивая максимальное качество обслуживания. Но не более. Сама по себе она — пас. Никаких встреч вне бизнеса, никаких авансов на личный счет. Да, она по-прежнему ценит его ум и деловую хватку. Да, она рада его успехам. Да, она помнит, как ей с ним было хорошо, но это давно пройденный этап. И опять наступать на те же грабли она не собирается.

Чуть-чуть перебрав, Гаврилов даже унизился до обещаний немыслимых благ, если она соблаговолит сегодня же «осмотреть его особняк». Но то, что когда-то лишало ее всякой возможности трезво мыслить, теперь смешило. Этот пузан, которому осталось гордиться только густой жесткой шевелюрой, явно терял голову. И она, мимоходом перемолвившись с Воротниковым, убедила его, что лучше ей уехать раньше всех и не прощаясь. По-английски. Дескать, срочная надобность. Озадаченно-сердитый шеф только кивнул, приспустив веки на сумрачные золотые ободки зрачков.

Погрузив с помощью шофера в машину свои вещи, Тамара всю дорогу до города продремала. Нечто в душе подсказывало ей, что случился еще один поворот в жизни. А каким он будет — счастливым или горестным, еще неизвестно. Предсказанное сном появление Олега Гаврилова ничего не объяснило.

Едва она вошла в квартиру, зазвонил телефон. Она с любопытством посмотрела на него. Понимала, что еще вчера поспешила бы схватить трубку, а сейчас, став иной, верит в свою неуязвимость. Телефон позвонил и замолчал. Она пожала плечами, легко избавляясь от гаданий о том, кто это ей звонит в первом часу ночи. Но спустя несколько минут телефон зазвонил опять. Она лениво взяла аппарат, повернула регулятор, делая тише звук. А потом, поскольку сигналы не прекратились, лениво сняла трубку. Молча приблизила ее к уху.

— Алло, алло! Тома?! — прокричал обрадованный Воротников.

— Да, — равнодушно ответила она.

— Я уже забеспокоился. Володя позвонил, что отвез и все в порядке, а ты не отвечала. Ой, извини, я не разбудил? — Еще вчера спросить об этом ему бы и в голову не пришло.

— Почти, — спокойно ответила она.

— Тогда хорошо. Я вот чего звоню: сказать, что ты сегодня была великолепна. Алло! Ты слышишь?

Вероятно, ей полагалось поблагодарить его за оценку, но разве он не предал ее сегодня, выставив, как на продажу?

— Алло-алло?! Тамара?

— Я слушаю.

— Я говорю: ты была великолепна! Вот видишь, правильно мы сделали, что принарядили тебя. Согласна?

Воротников говорил напористо, но в отличие от привычного тона его голосу недоставало твердости. Сейчас он ждал ответных реплик, нуждался в диалоге.

— Наверное, — снисходительно согласилась Тамара.

— В общем, я отправил Ирину с гостями. Они от тебя в восторге. Завтра Олег Викторович ждет тебя после обеда. С утра я уже буду в офисе, там все обсудим в подробностях. Алло? Куда ты пропадаешь?!

Он начинал злиться, и она нехотя откликнулась:

— Я поняла: завтра утром в офисе все обсудим. До свидания, — спокойно ответила она и вежливо дождалась, пока он повесит трубку.

Зачем он сказал об Ирине?

Сначала он нарядил и разукрасил ее, как куклу, для витрины своей лавки. А теперь хочет, чтобы она реагировала как живой человек?

Поздно.

Часть четвертая

Короткое замыкание

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

«Поздно! — Ощущение опасности обдало Тамару, едва она проснулась на следующее после приема у Воротникова утро. — Надо было еще вчера сказать шефу, что они с Олегом давно знакомы!»

Панкратова была любительницей полежать после пробуждения в сладкой дремоте. Но эта мысль так ее напугала, что она стремглав выскочила из-под простыни, которой укрывалась летом. Села на краешке кровати, спустив ноги на половичок. Понурилась, спрятав ладошки между колен. В этот миг в ее сгорбившейся нагой фигурке не было ничего сексуального: растерянное, беспомощное существо, боящееся сюрпризов окружающего мира.

Не успевший зазвонить будильник показывал полшестого.

Человек, стоявший с биноклем в окне напротив — во втором корпусе дома № 6 по улице Сумской, отлично рассмотрел благодаря инфракрасной приставке и циферблат будильника, у которого стрелка звонка стояла на шести, и саму понурившуюся Тамару Владиславовну.

Ему тоже не спалось: грызло то, как весело развлекалась вчера эта цаца. Понятно, она старалась — как и было велено — делать вид, что ничего особенного не случилось. Но что-то уж слишком хорошо у нее это выходило. Вряд ли мать, у которой похитили ребенка, может так непринужденно покупать наряды, прихорашиваться, а затем флиртовать и вести деловые беседы. Правда, то нормальная мама. А уж ему-то, как никому иному, ведомо, что за мать эта гордячка. Вот уж кому плевать на других. И все-таки. Вчера он даже испугался, что она слишком умело изображает отсутствие тревоги. Будто и в самом деле ее не чувствует.

Но сейчас, хорошо рассмотрев через мощные окуляры страх в съежившейся фигурке и дорожки слез на щеках, он успокоился. Она, безусловно, перепугана насмерть. Именно ужас вырвал ее из сна. Из-за этого ужаса она замерла, не зная, что делать.

Значит, все в порядке. Все идет по плану.

Человек с биноклем беспокоился не только о результате операции. Хотя двенадцать миллионов долларов кого угодно заставят переживать, но не только из-за них его смущало вчерашнее поведение Панкратовой. Как всякому негодяю со стажем, ему не хватало явственных мучений жертвы. Отчего-то этой породе людей мало просто обокрасть или как-то еще обрести наживу. Им непременно требуется и надругаться: обездолить, изуродовать, привести в ужас. И сейчас его приковала к биноклю не соблазнительная нагота очаровательного тела, а страдания.

Ужас жертвы возбуждает и дразнит охотника сильнее наготы.

Чертовски занимательно: нависать, невидимо и неосязаемо, но так, чтобы жертва чувствовала твое присутствие. И — боялась. Ведь боятся того, кто сильнее. А разве не ради осознания и подтверждения своей силы делается все, что делается, когда голод уже удовлетворен?

Хотя, конечно, главное — деньги. Он искренне так полагал.

А Панкратова думала о том, что склонный к подозрительности Воротников способен вообразить любую глупость, если узнает не от нее об их давнем знакомстве с Гавриловым. Его беспокойство может быть замечено злоумышленниками, а как те отреагируют, угадать невозможно. Но ничего, она сообщит шефу обо всем, как только он приедет с дачи. Первым делом. Вчера не было ни повода, ни времени, ни возможности уточнять подобные детали. Сначала она не знала, что Валерий Захарович сам, «мимо нее», готовит сделку с холдингом Гаврилова. Потом ей было велено сосредоточиться на клиенте. Клиент остался доволен, готов заключить договор, что еще от нее можно требовать?

Душ, макияж и выбор костюма настолько хорошо отвлекли, что она восприняла звонок Надежды как нечто обыкновенное.

— У нас все нормально, — сообщила Кузнецова. — А ты как?

— Ничего. Потихоньку.

— Ну, фурор-то был?

— Был. Может, и не фурор, но кое-кого ошарашила и озадачила. Знаешь, кто вчера приезжал к Воротникову?

— Ты о Гаврилове? Знаю. — Выприцкий, живший на даче у Воротникова вместе с охранниками, очень подробно и оперативно извещал Кузнецову о всех тамошних событиях. — И как он теперь?

— Располнел. Но держится хорошо.

— Не юли. Как он ТЕБЕ?

— Никак. Зря говорят, что любовь не ржавеет. Оказывается, еще как ржавеет. — Тамара старалась, чтобы ее голос звучал пренебрежительно, но он все-таки предательски дрогнул. — А вы-то как? Удалось выяснить что-нибудь новое?

Ей не хотелось уточнять, чья любовь «заржавела», и Надежда, уловив это, удержалась от вопроса. Постаралась успокоить:

— Кое-что проясняется. Держись. Уже недолго осталось. — Но особой уверенности в ее голосе не чувствовалось.

Панкратова вышла на улицу в хорошем настроении, хотя старалась не слишком явно радоваться жизни.

Бело-черный деловой костюм, тактично подчеркивающий ее прелести, слабый макияж, лишь оттеняющий гладкость кожи и бодрость глаз, — это позволяло ей чувствовать себя такой живой, как ни разу за последний год. Да и утро было прекрасно. В затененном тополями и березами дворе пели птицы. Не так звонко, как за городом, но тоже радостно. Впрочем, птицы всегда поют радостно. Нет в их крошечных телах места для той многотонной тоски, которая вмещается в человека.

— Полный отстой! — отреагировала на ее появление в приемной Людмила. Она завистливо осмотрела новое облачение Панкратовой.

— Ух вы, круто, ромашка! Слышала, что резко демаскировались. Но такого пельменя не ожидала! Молодец. Где брали? Почем?

— Погоди, — насторожилась Тамара Владиславовна.

Людочка не из тех, кто в отсутствие шефа приходит на службу вовремя. Да и намеки ее встревожили Панкратову.

— Что ты слышала? Чего ожидала?!

— Так знаем-с уже, как вы-с вчера навели шороху у шефа, — поддразнила ее девчонка. — Давно пора. Если есть что показать, западло тырить. Не взлетим, так поплаваем, а Колоскова пусть локти кусает. Не только у нее все спереди! Она, кстати, уже была у шефа. Че деется, скоро все будут к восьми приходить.

— Да погоди же! Кто был у шефа?

— Ируня, кто ж еще! И вылетела как ошпаренная. Типа того и все такое… Кстати, он о вас уже спрашивал. Раза три! Ну вы даете! Прям «последний патрон». Правда, что вчера из-за вас мужики чуть не передрались?

Потрясающе. О том, как надо оформлять деловые письма, девочка не смогла узнать за полгода, но о том, что происходило с сослуживцами за сто километров от нее, узнала в тот же миг.

— Вранье, конечно, — сухо бросила Панкратова. — Что, ты меня не знаешь, что ли?

— Да вот, — кривовато ухмыльнулась Людочка, — выходит, не знаю. Пока в засаде сидели, и смотреть было не на что. А сейчас?

— О чем спрашивал Валерий Захарович? — попыталась прекратить обстрел двусмысленными комплиментами Панкратова.

— Не о чем, а о вас! Мол, чтоб как только, так — сразу. Но лихо вы всех накололи, лихо. — Девушка вроде бы хвалила, но голос ее звучал почти враждебно. — Даже я поверила, что вы и вправду такая. Ти-хо-о-оня.

Люди очень болезненно переживают, когда те, кого они считали ниже себя, резко повышают статус. Ладно, с молодой соседкой по приемной она еще успеет разобраться. Достав из сумки блокнот и мимоходом поправив волосы возле зеркала на дверце шкафа, Панкратова вошла в кабинет к Воротникову.

— Доброе утро, Валерий Захарович.

Не дождавшись ничего, кроме настороженного желтого отблеска в глазах хозяина, выложила, подходя к столу:

— Я не успела вчера сказать — мы с Олегом Викторовичем Гавриловым давно знакомы. Когда-то работали вместе.

Воротников двигался еще скованно из-за повязки, стягивающей плечо и грудь. Он неуклюже тронул бумаги, которые успел привести в свой обычный безалаберный порядок. Помолчав, не поднимая глаз, буркнул:

— Садись.

Едва она, уже готовая к новым неприятностям, опустилась в кресло, он хлопнул широкой жилистой ладонью по столу, сморщился от боли и заорал:

— Вчера, значит, за четыре, нет — пять часов не успела?! А сегодня, как узнала, что мне доложили, сразу успела!? Чего молчишь? Язык проглотила? — Обуреваемый желанием выкричаться, Воротников и не нуждался в ее репликах. — Что ты себе думаешь?! Думаешь, что в этой мышиной возне можно хоть что-то скрыть? Чего ради ты все время придуриваешься? То ходишь как мымра, то наряжаешься как последняя… Думаешь, я не знаю, как вы с ним «рабо-о-о-тали»?! Кого дурить пытаешься? И чего ты сегодня так вырядилась? Тут, милочка, тебе не бордель какой-то, а — учреждение! И нечего свои прелести выставлять, лучше бы вовремя почту отправляли!

Вспомнив, что пожинает лишь то, что сама спровоцировала, показавшись шефу в купальнике, Панкратова держала себя в руках. Ей ни в коем случае нельзя выйти из роли спокойной служащей.

«Терпи, — напоминала она себе, невольно вжимая голову в плечи. — Он платит и за свои капризы. И если тебе нужны его деньги за его работу, терпи!»

Но последние реплики шефа били, ломая смирение.

Значит, она, заставленная им наряжаться как невесть кто, сама же и виновата в этом? Значит, теперь он будет ее обвинять в том, что у нее когда-то было! Эк он прошипел: «рабо-о-отали». Да какое ему дело?! Терпеть все это выше ее сил. Мало того, что она вкалывает на него до глубокого вечера, без выходных. Так ей еще положено и терпеть нескончаемые придирки? Вчера он, значит, заискивал: «Ирину я отправил с ними», а сегодня, стоило фаворитке назудеть ему в уши, он уже рад шкуру с нее, ни в чем не повинной, спустить? Что же будет, если она и в самом деле допустит какую-нибудь промашку?

Панкратова старалась казаться спокойной. Она молча поднялась и, пытаясь совершенно не шевелить бедрами, двинулась к дверям.

— Ты куда?! — орал за ее спиной Воротников. — Я еще не кончил! Вернись немедленно!

И она вернулась.

Перестав обращать внимание на свою походку, она опять подошла к столу и, вызывающе уперев кулачки в его край, с веселой злостью наклонилась к отшатнувшемуся от неожиданности Валерию Захаровичу. По его метнувшимся глазам она поняла, что он успел заметить, как при таком ракурсе выглядит в общем-то вполне скромный вырез ее костюма. Фасон «от дела до тела — одна пуговица» сработал, как и обязан был.

— Наверное, вы меня с кем-то спутали, господин Воротников, — не повышая голоса, с некоторой угрозой проговорила Тамара, уставившись в золотистые ободки. — Мне плевать на хамство, если человек не умеет себя вести по-человечески. Мне платят — я терплю. Но я все-таки предпочитаю получать деньги за работу, а не за капризы, которые вам угодно на меня выплескивать!

Понимая, что даже в справедливом гневе важно вовремя остановиться, она выпрямилась. Он вынужден был наморщить лоб, чтобы видеть ее, величаво возвышающуюся над ним. Это сделало его лицо беспомощно поглупевшим. Но она удержалась от усмешки и сухо спросила, глядя сверху:

— Прикажете переодеться? Это займет пару часов. Но, во-первых, еще почти час до начала работы. А потом, я уже больше двух месяцев работаю совершенно без выходных. И по четырнадцать часов. Может, мне сегодня отгул взять?

— Ну и что? Мы же договаривались: когда я работаю, работаешь и ты! Забыла, что у нас из-за вируса творится?

— Но вы почти три недели прохлаждались. А мне такой возможности не дали.

— Но я же был ранен. Я же болел!

— Это личные обстоятельства. А вы требуете забывать их за дверью офиса.

Тамара Владиславовна дерзила не сгоряча. Даже если Воротникову и захочется от нее избавиться, то только не сейчас, когда в стадии завершения суперсделка с холдингом Гаврилова. Сейчас он от нее все съест, а потом остынет. Он быстро остывал, выкричавшись.

— Но ты… это, погоди. — Шеф ошалело мотнул головой, потом озадаченно помассировал лицо сильными пальцами. — Зачем переодеваться-то? Сегодня же встреча! Ты же едешь к Гаврилову?!

Его напугало, что она может обидеться и отказаться от визита.

— Ладно, ты права. Права! Я несу чепуху. Вот ведь, как вы, бабы, умеете! Наврете, напритворяетесь, доведете до белого каления, взбесите, а потом я же выгляжу идиотом и должен извиняться! У меня нервы не железные, чтобы с вами разбираться.

Он опять начал заводиться, но, увидев с каким ледяным лицом стоит перед ним Панкратова, сдержался. Как и многие быстро свирепеющие холерики, Воротников отходчив и зла, причиненного зависимым от него людям, не помнит.

— Ладно, сядь. Согласись, тебе надо было сразу сказать мне, что клиент твой… старый приятель. Любые умолчания настораживают. Тогда бы я еще вчера понял, что происходит. И не чувствовал бы себя сейчас таким лопухом. Чего молчишь?

— Я учту на будущее, — отозвалась Тамара, облегченно переводя дух.

А что, если бы он взял да и уволил ее под горячую руку? Она не обольщалась на предмет своего значения для фирмы. Порядок — как рельсы. Она — рельсоукладчик, о котором забывают сразу же, едва путь открыт. То, что она успела внедрить, будет работать и без нее. А то, что не успела или пока не смогла сделать, никого не волнует. К тому же прекрасно известно, что чем лучше и ответственнее работник, тем больше из-за него перемен и тем проще без него обойтись.

Это у лодырей есть время, чтобы выглядеть незаменимыми, но никого не обременять новациями.

— Вот-вот. Учти. — Шеф заговорил миролюбиво. — Времена нынче страшные: всяк норовит надуть, подкопаться. Сейчас, знаешь, сколько спецов по промышленному шпионажу развелось? Тут и самому себе не всегда доверяешь. Значит, осторожнее держись. А то ты вчера позволяла этому Гаврилову черт-те что! Он потом у меня битый час про тебя выпытывал. А я, как дурак, ничего не понимал! Ладно, проехали. Давай расскажи мне: что он за человек? Можно ли, по-твоему, с ним вести дела и — как?

Сначала Тамара Владиславовна была готова опять вспылить — какое он имеет право? Но тут же опомнилась: нет ничего бестактного в том, что руководитель желает иметь полное представление о своем потенциальном партнере. Действительно, почти вся коммерция в России идет сейчас в лучшем случае на грани закона и морали, а чаще — далеко за нею. Лишней информации в таких условиях не бывает.

— Олег Викторович человек непростой, — подумав, начала она. — Однозначно не ответишь. У него есть связи, есть умение видеть проблемы небанально. Очень методичен, скрупулезен и целеустремлен. Но — только на начальном этапе. Типичный спринтер. Похож на вас: как только проблема решена и дело мало-мальски наладилось, он теряет к нему интерес. Поэтому может упустить существенные детали. Любит козырять тем, что сразу видит суть. Любит выглядеть и чувствовать себя хозяином положения. Но учтите: я пять лет практически ничего о нем не слышала. Люди меняются, когда получают большую власть.

— Ой ли? — опять прищурился Воротников. — Вчера он такую стойку на тебя делал, точно вы только накануне расстались!

Она молча пожала плечами: я за него-де не ответчик.

— Люди меняются. Раньше, например, он ни за что не поехал бы для такого разговора на чужую территорию.

— Резонно. Ну ладно. Допустим. — Вроде бы прощая ее, Валерий Захарович задумчиво соединил пальцы, откидываясь на высокую спинку кресла. — Он вчера вытянул из меня обещание, что ты сегодня одна к нему явишься. Он, мол, хочет тебя познакомить со своими людьми накоротке, чтобы ты и в дальнейшем была у него как бы нашим резидентом. Для доработки проекта договора. Справишься одна?

— Не знаю, — честно ответила Панкратова. — Сами понимаете: то, что было вчера, прошло уже. Какое настроение у него будет сегодня, неизвестно. И потом, вчерашняя встреча была неожиданностью для нас обоих. Он мог зазвать меня к себе только для того, чтобы подробно выпытать все о вас. По старой памяти.

— Да, это возможно, — деловито и не без благосклонности согласился Воротников. — Говорят, он еще та змеюка.

Но Воротников не смог бы выжить, сохранить и преумножить свои деньги, создать процветающую фирму, если бы не умел и сам быть змеей, не менее хитрой и коварной, чем прочие. Он мог сейчас притвориться симпатизирующим, чтобы не упустить сделку, результаты которой целиком зависят от ее отношений с Гавриловым. А потом, когда крайняя необходимость в ней отпадет, все припомнит.

— Тогда давай решим: что и как ты будешь ему рассказывать. — Шеф доверительно улыбнулся. — На поиск и организацию подходов к нему я столько сил вбухал, что сейчас жаль испортить дело. Помни: у него дела сейчас не шибко идут. Мы ему нужны не меньше, чем нам — его деньги.

Когда вымотанная дотошностью Воротникова и косыми взглядами сослуживцев, заподозривших в ней претендентку в фаворитки, Тамара Владиславовна ехала в машине к Гаврилову, ее немножко колотило.

Несладко зачастую живется причастным к большим деньгам. Вокруг оборотни, вурдалаки и вампиры. Обманы, подлости, предательства, кипение страстей. Как от розы пахнет розой, так и от денег несет всякой гадостью.

Хочешь спокойствия и простоты отношений?

Живи в бедности. Там есть шанс.

Но только так живи, чтобы у тебя не было ничего, что может понравиться другим. Совсем ничего. А если хоть что-то завелось — хорошенько прячь. Даже если это что-то всего лишь ты сама.

Как все хорошо складывалось у Панкратовой. Работа наладилась, жизнь наладилась, деньги появились. И вдруг пошло-поехало. Из-за каких-то тряпок, из-за того, что она поддалась на провокацию шефа и позволила себе открыться, показаться женщиной, все пошло наперекосяк.

Нечего себе врать. Поздно.

Она не просто так разгуливала в купальнике.

Экспериментировала. Хотела посмотреть, как он прореагирует.

Посмотрела. Довольна?

Она вспомнила рекламу конфеток: «Каждый хочет тебя попробовать!» Добро бы еще только купить-продать. А то и съесть.

Уже заканчивая их разговор, Воротников неловко пошутил, словно еще раз извиняясь за раздражительность:

— Ну, теперь поняла, почему по морскому обычаю «баба на корабле — к несчастью»?

Она едва удержалась, чтобы не уточнить: как раз не ей, а именно ему нужно это понять. И запомнить, чтобы не впутывать свои шуры-муры в деловые отношения.

Баба — к несчастью? Так чего ж ты вытаскиваешь бабу из того бесполого существа, которое было рядом с тобой до этого? Скучно без нее, да?

У Тамары мелькнула мысль, что, пожалуй, унизительность ее зависимости от шефа можно, если постараться, вывернуть наизнанку. Сделать зависимым его. Не упустить момент, пока он боится ее потерять.

Только вот не хочется ей этого. Почему-то такой — осторожно, как слепой тропку, выбирающий слова в разговоре с ней, Воротников ей нравится меньше. Чем распахнутый. Когда он хамоват, то больше походит на мужика-вожака. Уродливы обычаи. Нагловатые притягивают сильнее, чем деликатные да тактичные. Есть в этом нечто пещерное: у наглого больше шансов добыть зверя побольше и пещеру получше. И женщина, подчиняясь Природе, инстинктивно ищет того, с кем ее дети меньше будут голодать. «Тряпками» мужей обзывают чаще, чем «ловкачами». С ловкачом женщине комфортнее. За это потом она сама и отдувается, когда он найдет помоложе да получше. Впрочем, вековая женская мечта: добычливый, но необременительный муж.

Как шутят японские женщины: хороший муж тот, кто зарабатывает много денег и редко бывает дома. Русский вариант идеального мужа: слепо-глухо-немой капитан дальнего плавания.

Господи, с чего это ее повело на размышления о мужьях?

С того, ожесточенно решила Тамара, что общество все извратило. Наглость самцов оборачивается тем, что пропитание приходится добывать женщинам.

Кузнецову в это время одолевали совсем иные заботы.

Не всем везет в эмпиреях витать. Кому-то приходится и в грязи возиться.

Надежде пришлось изображать циничную мерзавку. И хотя в конкретном случае она в аффекте мести делала это не без удовольствия, но было оно все-таки слабее, чем чувство неловкости перед Олегом.

Они с ним тихо беседовали, сидя на крылечке старой дачи на краю Ивантеевки — в получасе езды от дома родителей Кузнецовой. Эту дачу сняли те, кто собирался похитить дочку Панкратовой, Зою. Хотели здесь прятать девочку. Позади Олега и Надежды была открытая дверь кухни, а там — открытый люк в подпол. Под ним, должно быть, хорошо слышно их разговор.

— Понимаешь, сила бандитов в их умственной скудости, — вроде бы устало объяснял Олег любимой. — Логика для них ничего не значит, и чужой опыт для них ничего не значит, и даже элементарная арифметика — пустой звук. Вот такая порода. Ему сколько хочешь тверди, что наркотики — отрава, он все равно попробует. Ему говорят: ты уже отсидел один раз. Примешься за старое — опять посадят. Нет, он все равно лезет. Понимаешь? Им говорить — бесполезно. И бить их бесполезно: вот она уперлась, и ты ей хоть что делай, все равно будет молчать.

— Ну, она все-таки женщина, — настаивала на своем Надежда. — У нее мозгов побольше, чем у братца. Надо ей просто доказать. Ты же знаешь какие-то способы? Кипятильник ей куда-нибудь засунуть или иголки под ногти. Еще, я читала, есть способ: на муравейник голым задом. Я тут, кстати, видела один подходящий муравейник неподалеку.

— Да я ее уже обо всем предупреждал! Говорил, что мы их всех засекли еще до того, как они твою машину рванули, — упорствовал Олег. — Даже видео ей показывал, как ее братик вокруг дачи Воротникова ходит, как они возле вашей дачи притаились и за Зоей следят, и про все прочее. Но они же бестолочи! Они же уверены, что только они одни умные, а все остальные — идиоты. Поэтому им и в голову не приходило, что мы за ними следим. Будто так трудно догадаться, что, когда Воротников сляжет, они опять за Томку возьмутся. А как ее можно прижать? Ясно же — через дочь. Я же этой дуре сто раз говорил. Все! И что мы их на Зою, как на блесну, ловили, говорил. Молчит.

— Вот и хватит с ней разговоры разговаривать, — кровожадно требовала Кузнецова, — надо этой гадине что-нибудь прижечь или сломать, чтобы больше ни один мужик на нее даже не взглянул! Есть же у тебя где-то паяльник? Чего ты у меня такой ленивый! Неужели и это мне самой придется делать? Постыдись. Ты же — мужчина!

Их тихая перепалка доносилась до молодой женщины, которая лежала в подполе под открытым люком. Яркая лампочка в патроне на коротком проводе слепила Зинаиду Рыкалову по прозвищу Мицупися, но не мешала слушать. Женщина лежала в брезентовом камуфляжном костюме, перемаранном кровью, экскрементами и рвотой. Голова ее свесилась в яму, которую ее предусмотрительный старший братец приготовил для тела Зои Панкратовой. План предусматривал, что когда мать девочки сделает все, что от нее требуется, оставлять девчонку в живых опасно. Пусть говорить эта дурочка толком не может, но зато умеет рисовать. А это еще хуже.

Лицо Зинаиды, щерившееся чернотой на месте выбитых зубов, покрытое сгустками засохшей крови, было перепуганно. Но она все равно молчала. Ведь ее заставляли выдать родную маму.

Правильно она всегда говорила: «Кому вы нужны, кроме меня?» А еще мама с детства говорила Зиночке, что самый лучший способ хорошо жить — прицепиться к сноровистому мужичку, который бы счел за счастье выполнить любой твой каприз. Мама на себе проверила, насколько это легко и просто — скользить от мужика к мужику, как эстафетная палочка. Которую стараются схватить во что бы то ни стало. И ведь получалось у мамы. Редко тот, на кого она глаз положила, умудрялся ускользнуть. Все бредни в книжках про любовь, говорила мама, — чушь. Никто ничего даром не дает. Надо либо покупать, либо отнимать. У женщин — свой товар и свое оружие. Надо только очень умело и осторожно им пользоваться. И тогда у тебя будет все: деньги, барахло всякое, связи, мужик любой — на выбор. Причем не один, а сколько тебе надо.

Оружие бабское — это не красота, не ум и не образование. А тот «выключатель», который есть в голове у любого мужика. Любой из них, если этот выключатель сработает, забывает все на свете — только бы ему дали влезть туда, где у женщины тепло и влажно.

Много чего ей мама рассказывала и объясняла.

Однако времена настали другие, уж слишком многие бабы эту науку выключения рассудка у мужиков просекли. Никак не получалось у Зинаиды хорошо упаковаться. Замуж она быстро выскочила. Сразу, как только кончила учиться на учительницу английского языка. Дипломата на себе женила, не кого-то. Но когда стала помогать ему карьеру делать и ублажила парочку его начальников, суженый ее отчего-то взъерепенился. Отношения без конца выяснял, пить начал, драться. Да не по делу: есть ведь те, кому отхлестать тугую попку — всласть, а этот, по глупой злобе, все норовил фэйс испортить. И потом так, гад, развестись сумел, что ей ни жилплощади, ни денег не отчекрыжилось.

Потом она искала работу, где мужиков табун, и все у нее получалось. Во многом она мамину науку превзошла. Но все как-то не в масть. Деньги — да, шмотки — да, знакомств — навалом. Японцы от нее в полном отпаде были. Но все по мелочи. И денег всегда ненадолго хватало, и страсти мужской. Не нарабатывалась система. Одни огрызки.

И только когда маманя сама за устройство Зининой жизни взялась, что-то начало выруливать.

Это она ей крутой заказ на Кузнечиху нашла. Это самое крутое, когда баксы платят, а криминала — нет. Вернее, мама приобщила ее к своему подряду на голову Панкратовой, но выделила отдельное направление: устранение ее ближайшей подруги. Себе, понятно, мама саму Тамарку оставила. У нее на нее давным-давно зуб, и большой: Панкратова у мамы самого перспективного мужика увела. Причем тогда увела, когда она уже почти научилась с его выключателем запросто обращаться. Чуть-чуть не успела. Тамарка как баба — фуфло плаксивое, но зато дюже пахать любит. Вот карьерой она его и переманила. Такое не прощают. А уж когда еще и платят, чтобы ты спесивую стерву в чувство привела — тут маме полный отстой по кайфу.

Зина тоже во вкус вошла. Башляла зелень, как капусту при засолке на зиму. Она даже начала подумывать, а не остаться ли ей в этом страховании подольше. Вот где выбор мужиков с бабками неограниченный. Да только младший братишка Федька, который в тринадцать лет круглый дурень, все испоганил. Сколько раз слышал, балда, как они с маманей кости мыли Кузнечихе. За то мыли, что никак не удавалось ее тихо — а надо было очень тихо! — прищучить, а этот балбес так ничего и не понял. Как в стенке дырки вертеть, чтоб за сестрой подглядывать, так ему мозгов хватает, а как помочь толком — баклан в компоте. Инициативу он проявил. Удивить хотел. Подговорил своего дружка придурочного, Илью, бомбу под кузнецовскую машину засунуть. И добро бы с толком, да у этих сопляков никакого понятия. Нашли место, где взрыв устроить, — возле офиса фирмы, да еще на глазах у самого трусливого подельника! Глебский, как «девятка» заполыхала, так затрясся, что чуть не обделался. А потом, тварь, оправился и повадился Зинку за просто так иметь, угрожая, что сдаст ее со всем семейством в ментовку. Просек, что за покушение на убийство одной картотекой не отмажешься.

Да еще ко всему Кузнечиха выжила, землю начала рыть, искала крайних. Да и сама Зина от растерянности после взрыва лишнего ее мелкому хахалю наболтала. В основном, конечно, надула. Но и кое-что лишнее брякнула.

Но мама и тут нашлась. Это ж надо умудриться: получить бабки за то, чтобы избавиться от Глебского, который им самим поперек горла и у которого тоже зелень имелась. Выключатель у Глебского был простенький — умишко слабел от одного касания к мотне. Сам себе командировку устроил. Заманить его на квартиру, угостить клофелинчиком и мазнуть, где надо, помадой было плевым делом, а навару — шесть тонн баксов.

Нет, мама — чудо. Как заказчик свиристел, что они с Кузнечихой и Тамаркой справиться не могут? До кипения. Но мама дело протянула, и все к лучшему получилось. Засветил настоящий крупняк. По миллиону каждому. По миллиону баксов.

Вот когда она вполне осознала величие мамочки. Не у всякой пороху хватит даже замахнуться на такое. А она еще и продумала все, предусмотрела. И как славно, без понта все сперва шло! Старший братик, Вовчик, придавил, точь-в-точь как надо, не до смерти, хозяина Тамаркиного. Федька все про девчонку высмотрел: ее только двое стариков караулили. Мама сама проверила — все сошлось. Решили, что Зина с Вовчиком вдвоем запросто дурочку изымут. Кто ж мог догадаться, что этот недомерок Кузнечихин с дружками засаду устроит? Даже Вовчик, который после Чечни и двух лет в зоне пятерых в натуре раскидывал, как нечего делать, — и тот даже ни разу пальнуть не успел. Чего уж о ней говорить? Она хоть и стреляла раз десять из этого ружья, но, как до дела дошло, взвести «помпу», блин, забыла.

Да и как не забыть, если тебе одним ударом и нос в лепешку, и три зуба вон, и маску от крови потом хоть выжимай.

Вот тогда-то и оказалось, что мамуля немножко ошиблась. Говорила, что самое страшное, что Зине грозит, — пара ночей в камере. У них-де такой прокурор наготове и такие связи в ментовке, что от чего хошь отмажут. Но вместо прокурора и подмазанных ментов ее сгребли беспредельщики, да еще с ходу на понт взяли. Щас, врали, отпустим, ты только доложи мамаше, что все в порядке и девчонка у вас. Она им со страху поверила. Сказала номер, они набрали, она маме-то и наплела. А как не наплетешь, если у них «помпа» с твоими отпечатками и они тебя в любой миг замочить могут при самообороне? Вот только опять лишнего брякнула. Что по плану им с Вовчиком надо сидеть на этой даче безвылазно. Пока все с деньгами не утрясется и мама к ним сюда не приедет.

Может, они Зине вкололи что-то такое? В голове гудит. А они покоя не дают, давят и давят, гады, требуют сказать, где мама да кто им за все платил.

Хорошо, Зина спохватилась: если мамы на свободе не будет, кто ж тогда ее вытащит отсюда? Тут уж не тюрягой — той самой ямой пахнет. Пошла в несознанку. Несколько дней выиграла, пока они сперва с Вовчиком разбирались. Знают, что мужики слабее. Она наверху еще лежала, обмирая со страху, но слышала, как его мутузили. Ну, он терпел. Но вот как ломка началась, только наркоту пообещали — он тут же и раскололся вчистую. Все выложил. Что знал — все. Даже про эту яму дурацкую, которую и потом можно было выкопать. Куда спешил? А так сам себя заложил.

Да только то, что маму теперь никому не достать, наркоша Вовчик не знал.

Пока Кузнечиха с хахалем по устаревшим наводкам Вовчика шустрили, Зина успешно под дурочку косила. Но когда до них дошло, что мама сообразила подстраховаться, тут-то они за Зину и принялись всерьез. И главная мамина неправда вылезла боком.

Да Зина сейчас умолять готова, чтоб они ее в ментовку сдали. Только дождешься от этих, как же. Не говорила ей мама, что книжки не только про любовь, но и про ненависть врут. В книжках все уговаривают да упрашивают сознаться — психологией всякой да подходцами. Она и думать не могла, что эта бабища Кузнечиха такой сволочью окажется: уговаривает своего хахаля пытать девушку!

Если они еще раз так врежут, как тогда в доме у стариков, — ей уже не до мужских выключателей будет. Выжить бы. Точно. Будь этот недомерок один или с теми своими мордоворотами, которые их в доме у стариков скрутили, она бы нашла, как до их ширинок добраться. Уж тут-то она бы им на все лады сыграла. Но эта ж сука здоровенная все время рядом трется. А при ней — Зинке, побитой, да в блевотине, — ничего не светит.

— Ну, ладно. В конце концов не говорит, и хрен с ней, — вздохнула на крылечке старой дачи Кузнецова. — Не знает она, видать, где сейчас их мамочка.

— Тогда с нее и начнем? — Олег стал деловит. Будто о чем-то по хозяйству речь. Будто ему огород вскопать надо. — Только не влезут они оба в ту яму. Братишка-то под два метра будет. А, придумал: сестренку мы в готовую втиснем, а он потом сам для себя отдельную выкопает.

— Погоди! — Кузнецовой явно жалко было отпускать свою врагиню на тот свет запросто и относительно целой. — Может, ты ей хоть что-нибудь отрежешь? Ты вспомни: они же меня хотели живьем в собственной машине сжечь! Представляешь, какая бы я была, если б на метр ближе стояла? Нет, что хочешь, а надо ей напоследок что-то отрезать! Или даже выколоть!

— Да брось ты, — урезонивал Олег. — Она ж тебе все рассказала: не она это совсем, а братишка ее. При чем тут она?

— Одна порода!

— Ну, ладно. Еще раз попробую. Эй! Ты там не заснула?

Олег спустился по узкой лесенке, присел и заглянул в выпучившиеся от страха глазенки Рыкаловой.

— Слушай, если не расскажешь, где мамуля и от кого она задания получала, я тебя не спасу. Сама подумай: коль твоя мать на свободе, мы все под угрозой. И нам тебя в живых никак нельзя оставлять. Слишком много знаешь. Ага?

— А шо — потом? — Зина с трудом проталкивала слова сквозь разбитый, заполненный вонючим привкусом рот.

— Чего шепотом? — не понял Олег.

— Потом — шо? Все равно жароете!

— А! — Олег обрадовался. — Зачем? Как до хозяина доберемся, расколем его и сдадим вас всех скопом ментам. У меня есть там знакомые, но они обязательно с главарем требуют. Не хотят с мелочевкой возиться. Тебе, если поможешь, — явка с повинной. Будешь жить. Может, тебя и не посадят даже. Чего ты сделала в общем? Ничего. Подумаешь, ружьем махала да девчонку связывала. Про Глебского мы замнем для ясности. А братику твоему не впервой. Но если будешь молчать — глухо. За всех придется тебе одной отдуваться. Видишь, как мою заело? Она от меня не отвяжется, пока по ее не сделаю. Ну, не доводи до греха!

Олег печально хмыкнул, и Зина увидела, как он потрогал ногтем сверкающий острый край лопаты, которую Вовчик наточил, прежде чем копать могилу для придурочной девчонки.

— Нет, ты все-таки, — заглядывала в люк мерзавка Кузнечиха, — ей что-нибудь, но откромсай!

— Ты отвернись, милая, — ласково предупредил Олег. — Сейчас тут крови-ищи будет…

И Зинаида Рыкалова, в девичестве Некрасова, сдалась:

— Ладно, я скасу, где она. Скасу! Но с кем она дела делала, я не жнаю. Видела нескоко раш, а как жовут, не скажали.

Из-за отсутствия навыка говорить без зубов она сама с трудом понимала, что выговаривает.

Олег с облегчением швырнул лопату под лестницу.

— Так где же наша разлюбезная Нина Семеновна?

— Она в Авштрии.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Панкратова не удивилась навязчивой галантности, в которую окунул ее Гаврилов, едва она переступила порог его роскошного кабинета. Здесь все было таким дорогим, что сразу делалось понятно: тут не работают — тут представительствуют, внушая почтение перед несуразным богатством.

— Здравствуй, радость моя!

— Здравствуй, Олег, здравствуй. Что-то ты такой… Взъерошенный?

Наверное, вчера, после ее отъезда, он еще долго гулял: мешки под глазами отливали синевой, щеки свисали. «Как он выбривает эти складки?» — подумала она, машинально уклоняясь от пахнувших спиртным объятий.

— Заметно? — удивился он, легко примирившись с тем, что она не позволила себя облапить. — Ты не поверишь, но я до последнего переживал: а вдруг не придешь?

— Приятно слышать, — даже не пытаясь скрывать иронии, ответила Панкратова. — Ты боялся, что меня шеф не пустит?

— Шеф? А, этот твой Воротников? Ну нет. Этот ради прибыли пошлет тебя куда угодно! Я боялся, что не показался тебе вчера.

Смутное, но тревожное предчувствие осенило ее в этот миг. Чего-то жутковатого. Но она быстро справилась с собой.

— А не приступить ли нам сразу к делу?

Ей было приятно, что они встретились именно тогда, когда она — такая. Модно, со вкусом и очень дорого одета, после искусного парикмахера, с прекрасным макияжем. Да еще, судя по мужским реакциям, сама по себе тоже еще очень ничего. И сейчас она пришла к нему не с просьбой, а с существенным деловым предложением. И легко переживет, если он от него откажется.

Если кризис, о котором твердил Воротников, действительно неминуем, то «Аметист» нужен Гаврилову даже больше, чем он сам их фирме.

Тамара Владиславовна, как и все нормальные люди, не любила признавать свою неправоту. Однако сейчас она с невольным сожалением вспомнила свои претензии к Воротникову. Ради чего бы он это ни делал, а ведь именно благодаря его настойчивости она смогла встретиться с Гавриловым во всей красе. Чего она возмущалась? Ей еще повезло. Другой бы шеф заставил ее показывать товар лицом за собственный счет. Она хорошо понимала, как бы отнесся Гаврилов к ней недавней — издерганной, не верящей в себя уродке.

— Да какие сейчас дела? Не волнуйся. — Олег Викторович вздохнул и за локоть подвел ее к длинному столу для заседаний. — Садись, кофейку попьем. А дела и без тебя обойдутся. Я еще утром велел: документы мои люди сами подготовят.

Без вызова в кабинет вошла секретарша, вкатившая красивый резной столик. На нем были не только прозрачный кофейник, чашки, но и несколько бутылок, рюмки и тарелки с бутербродами. Похоже, ее охмуряли по первому разряду. Но раньше Олег ни женщин, ни партнеров не подпаивал.

— Оставь, Лидия. Мы сами, — кивнул Гаврилов, и секретарша, так и не сказав ни слова, вышла.

Какая-то часть сознания Тамары наблюдала и оценивала когда-то боготворимого человека, пытаясь понять его теперешние побуждения. Однако больше всего ее занимала цель прихода сюда. Служебная. А Олег говорил, пряча глаза, о давнем:

— Понимаешь, непросто объяснить все. Но я надеюсь, что ты сможешь и захочешь понять. Знаю, я тогда нехорошо выглядел. Но, понимаешь, на меня столько всего сразу навалилось! Новая работа, люди, проблемы. А ситуация тогда — помнишь? Неплатежи, бандиты, налоги. Дома, в семье, полный развал. Мы, кстати, развелись года три назад. Тогда такое творилось: денег ни гроша и дуло у затылка. Да, я должен был о тебе помнить. Обязан! Но — сил не было, понимаешь? То есть помнить-то я помнил. Но втягивать тебя в ту мясорубку? Тоже не дело.

Все это было очень интересно. Но — тогда, пять лет назад.

А сейчас ее куда больше волновало то, что проект договора разрабатывают люди Олега.

Та сторона, которая составляет проект соглашения, всегда в более выгодном положении. Разговор идет как бы на ее территории. Естественно, они сейчас впихнут в документ все свои пожелания. Всячески подстрахуются, завязывая узелки и крючочки. Потом придется распутывать, биться за каждый пункт, который люди Гаврилова будут отстаивать не только по служебным, но и по личным мотивам. Чтобы не пропали впустую сочинительские усилия.

Думая об этом и отыскивая выход, Панкратова выглядела размякшей от признаний Гаврилова. Глаза ее поблескивали за новыми изящными очками, как изумруды в росе. Грудь вздымалась в частом глубоком дыхании. Она и в самом деле волновалась.

Только не из-за его запоздалых откровений.

— Олег, погоди. Это слишком важно для меня. А сейчас, извини, голова занята. Слушай, чтобы я могла сосредоточиться на наших отношениях… Я принесла наш проект, и чтобы потом не делать лишнюю работу, нельзя ли его отдать твоим?

— Узнаю свою Томочку. «Котлеты — отдельно, мухи — отдельно»? — Он обошел стол и нажал кнопку. — Лидия? Зайди. Давай твои заготовки. Вот, отнеси это Семенову. Скажешь: это основа для договора с «Аметистом», о котором я утром сказал.

— Да. — Вернувшись к Панкратовой, он сел рядом с ней так, что их колени соприкоснулись. — М-да, ты не изменилась. А мне без тебя было… Не знаю, как и сказать. Пусто, что ли? Работа, деньги, потягушки всякие — суета. Пустая суета. Тебе кофе с ликером? Не разлюбила еще вишневый?

Сейчас его признания ничего для нее не значили. Те часы, дни, недели и месяцы в напрасном ожидании звонка, судорожные молитвы о возможности услышать его голос все выжгли в ее душе. Ей всего-то и нужно было — услышать, знать, что он думает о ней. Что, она не поняла бы его трудности? Но он даже этой малости не смог для нее сделать. Исчез, словно забыл. А теперь ей скучно об этом слушать.

Что с ней случилось? Нет, не самый подходящий момент он выбрал для откровений. Сейчас в ней вдруг сильнее запульсировала память об опасности, нависшей над ними с Зайкой.

— У тебя все в порядке? — насторожился Гаврилов.

— У кого сейчас все в порядке? Не обращай внимания.

— Ты только скажи — я все для тебя сделаю. Просто тогда… Понимаешь, я сразу хотел тебя к себе перетащить. Поэтому и разговор откладывал. Думал, вот-вот наладится, утрясется — и позову. А время, сама знаешь, несется. Короче, дооткладывался до того, что звонить стало неудобно. Потом и вообще стыдно. Знаешь, когда я тебя вчера увидел, такую ослепительную, будто землю обетованную узрел. Ей-богу. Давай выпьем за нас!

Он опрокинул, не поморщившись, коньяк. Когда ставил рюмку, она заметила, как подрагивают его пальцы. Она чуть пригубила ликер. Да, шерри, ее любимый. А вкус — другой. Панкратова уже догадывалась, к чему он клонит.

Олег долго смотрел на нее, и его размякшие, сильно постаревшие губы дрогнули.

— Может быть, так и нужно было? Чтобы я бился без тебя, а теперь мы опять воссоединились. Понимаешь, всю ночь не мог заснуть! Сначала от счастья, что увидел, нашел тебя опять. Потом от страха, что обиделась, что опротивел тебе и ты не придешь.

Он опять взялся за бутылку с коньяком. Налил себе, опрокинул. Раньше у него привычки так пить не было. И говорит быстро. Словно намолчался за эти годы.

— На мгновение будто все вернулось. Знаешь, никогда потом у меня не было такого ощущения полноты жизни, как с тобой.

Она не пыталась остудить его. Пусть выговорится. Слушала, изображая интерес и сочувствие. Спрашивала осторожно о детях, о работе, о быте. Ему, должно быть, казалось, что она как бы примеривается к ситуации. На ближайшее будущее. Но в самом деле это было прощанием. Грустными проводами окончательно отдаляющегося прошлого.

Вдруг Гаврилов посмотрел на часы:

— Знаешь что? Пошли, я тебе свою контору покажу.

Он встал, и она поднялась следом, радуясь смене темы. Он провел ее по отделам, представляя ведущих сотрудников. Их — ей, а не ее — им. Это обстоятельство вначале ей польстило, а потом насторожило. Обстановка здесь ей не понравилась.

Люди выглядели дергаными. Так ведут себя работники, которые не знают, чем придется заниматься через минуту. Разговаривали они с хозяином подобострастно. Но к этому в новые времена она уже привыкла. Если то, сколько ты заработаешь, зависит прежде всего от того, насколько ты нравишься хозяину, сохранить достоинство практически невозможно. У Воротникова сам порядок — когда зарплата равна проценту от заработанной тобой прибыли — обеспечивал людям самоуважение. У Гаврилова делили по должностям. К тому же Панкратова наметанным взглядом отметила, что явную нетрезвость Гаврилова подчиненные не замечают, как вполне привычное обстоятельство.

В офисе вроде бы царила кипучая деятельность: жужжали факсы, клацали компьютерные клавиатуры, шла суета с бумагами. Но ее не обманешь: люди здесь не дело делали, а паслись возле хозяина. Фирма работала, давала доход не от энергии дела, а от пинков начальников. Подтверждение не заставило себя ждать. У Гаврилова в кармане заверещал мобильник. Он, извинившись перед ней, нырнул за дверь ближайшего кабинета. Через секунду оттуда выскочили двое мужчин. Один — перепуганный сотрудник, другой — озадаченный посетитель.

А еще через несколько секунд донесся гневный вопль Олега Викторовича:

— А тебя я на кой туда послал?! Что хочешь делай! Но чтобы к вечеру все уладил и доложил!.. А мне плевать, хоть Папу Римского поднимай, но чтобы мать-перемать-тудыть-растудыть!

Сотрудники и посетители делали вид, что ничего не слышат.

Воротников тоже любил покричать. Но ему хватало ума никогда не делать этого публично. Да еще при посторонних.

Гаврилов вышел весь розовый и потный. Догнав Тамару Владиславовну, признался, шумно сопя:

— Никто ни черта не делает. Все приходится самому проверять. Ты представляешь? Качество работы совершенно не зависит от оплаты. Хоть озолоти, но если разгильдяй и лодырь, то все равно норовит схалтурить.

— Это правда, — кивнула Панкратова. — А ты не пробовал привязать их к проценту от прибыли?

— От прибыли? Да они тогда и на хлеб себе не заработают!

Последний кабинет, который он ей показал, находился напротив его собственного. Комната была гораздо меньше, чем у Гаврилова, но тоже прекрасно отделана.

— Здесь — кабинет моего первого заместителя, — объявил Олег Викторович. Показал на совершенно пустой широченный письменный стол и спросил: — Хочешь, этот кабинет будет твоим?

Из вежливости расхаживая вместе с хозяином по отделам, Тамара Владиславовна пыталась догадаться, к чему он клонит. Не ради же того, чтобы время потянуть, он затеял эту экскурсию. Но такого поворота она не ожидала.

— Что ты сказал?

— Я говорю, что хочу, чтобы ты стала моим заместителем! Правой рукой, как когда-то. Сегодня ночью я много думал и уверен: ты — тот человек, который мне нужен. Знаю-знаю, должен был это раньше понять. Но вот так получилось. Вспомни: из всех, кто со мной работал, ты была самой головастой ученицей. Да и потом, что бы там Глебский ни нудил, а я-то знаю, кто у вас после меня все тянул. Ты посмотри на себя — ты действительно царица Тамара! Чего тебе у Воротникова на подхвате киснуть? У меня ты будешь хозяйкой — любые условия, все полномочия!

Гаврилов не на шутку волновался.

«Так вот к чему ты подкрадывался!» — подумала Панкратова, машинально подчиняясь напору, с которым Олег провел и усадил ее за пустой просторный стол. Сам он сел с другой стороны, как проситель. Значит, не так уж хорошо она его помнила. Да, он соблазнял ее. Но — не постелью. Оказывается, он хотел, чтобы Панкратова работала на него. Это существенно меняло дело.

Сев за стол и увидев кабинет под этим ракурсом, Тамара Владиславовна на мгновение задохнулась. Что ни говори, а стать тут хозяйкой — заманчиво. Более чем. Как любой человек дела, она не могла не мечтать о возможности стать полновластной главой своего времени и своих сил. Ведь сколько сейчас усилий и нервов у нее уходит на то, чтобы извернуться и перехитрить дилетантские привычки своего начальника. Главной трудностью в «Аметисте» был именно Воротников. Как и прочие, он искренне полагал: если у него хватило ума стать хозяином, то хватит и на то, чтобы управлять. Как тяжело зависеть от капризов недоучки, который привык держаться на плаву за счет чутья и нахрапа!

Гаврилова она знала. И самое главное, он знал ее. Уж он-то, приглашая ее в заместители, понимал, она не из тех, чьи полномочия останутся только на бумаге.

Но только уж слишком грамотно он ее обрабатывал. Забыл, что она была самой старательной его ученицей. Назубок помнила все его приемы. В том числе и этот: «Хочешь, чтобы человеку захотелось занять какое-то положение? Помести его в него! Дай ему поосязать, почувствовать, ощутить на вкус — каково то, что ты ему предлагаешь!» Да, шикарное местечко.

И должность, наверное, куда денежнее и престижнее, чем в «Аметисте». Гаврилов переманивал — значит, вынужден будет много сулить. Придя сюда замом, она и отношение встретит соответствующее. Сразу. Уж очень Олег хотел опять запрячь умелую и проверенную лошадку. Да, тогда она пахала на него с таким энтузиазмом, что, без ложной скромности, и трое бы за ней не угнались. Что ж, оказывается, не только она сохранила способность к иллюзиям.

— Ты погоди, ты не обобщай, — предостерег внимательно наблюдавший за ней Олег Викторович. Нет, свою хватку он еще пропить не успел. — Врать не стану. Ты для меня и как работник, и как женщина — предел желаний. Но тут я так виноват, что… Насчет личного навязываться не стану. Тут уж как сама захочешь. Захочешь — буду счастлив. Нет? Что ж, стану любоваться тобой издали.

И он опять разлился соловьем. О том, что устал биться в одиночку, что не на кого положиться, что ему нужен заместитель в полном смысле. Он-де постепенно доверит (то бишь взвалит) на нее всю текучку. Она станет полной и единовластной хозяйкой в офисе. За ним со временем останутся только перспективное планирование и стратегические разработки. Он сделает ее партнером. Он вообще хотел бы на полгодика отойти от дел, чтобы наконец отдохнуть и взглянуть на бизнес по-новому. И только ей он может доверить на это время свое детище.

— Я сразу буду платить тебе втрое, нет — впятеро больше, чем Воротников. А чуть позже, когда покажешь себя, сделаю совладельцем. Кабинет, секретарь, машина — все, что захочешь. И — квартира. Ты ведь с дочкой все еще в однокомнатной? Теснотища. У меня есть свободная трехкомнатная. Уже обставленная. Переезжай хоть сейчас и живи. Потом оформлю на тебя. Все для тебя, все! Ты пойми: то, что мы с тобой встретились именно сейчас, — Судьба. Я, когда меня ночью озарило, чуть с ума не сошел от радости. Ведь, ты меня знаешь, я не торопыга. Я уже полгода, — он запнулся, — полгода себе зама ищу! Соглашайся, чего тут выбирать?

Тамара провела ладонью по полированной столешнице, заглянула под нее. Чисто. И в незанятом кабинете поддерживался идеальный порядок. Она еще раз огляделась и только сейчас заметила в простенке маленькую репродукцию. Эйнштейн с высунутым языком. Она тогда любила держать такую же картинку перед глазами. Чтобы напоминала: как ты ни пыжишься, а в сравнении с другими твои успехи — пыль. Всегда есть и умнее, и везучее. Эта мысль помогала искать и находить у себя ошибки.

Но то, что Гаврилов даже такую мелочь не упустил, ее не обрадовало. Вновь напомнило обо всех унылых, нищих годах. Когда без него ей никто не был нужен. Даже сама себе. Вот что он украл у нее, бросив, — желание быть нужной.

— Это заманчиво. — Она постаралась засиять. — Очень!

Потом положила руку на чуть подрагивающие от волнения пальцы Олега и заглянула в ему глаза:

— Спасибо тебе. Я рада, правда. Но все слишком неожиданно. Ты ведь сам учил, помнишь? Важное решение нужно переспать.

— Умница ты моя! Разумеется. Обдумай. Но я могу надеяться? Не забудь, сколько лет я тебя натаскивал. Помнишь, как почти сутками сидели бок о бок? Сейчас я уже такое не вытяну. Укатали сивку крутые горки. Да и народ… Таких, как ты, чтобы с полуслова схватывали, уже нет. Понимаешь меня?

Она замялась и не успела ответить. Дверь в приемную открылась, и в кабинете появился красноносый, как карикатурный пьяница, мужичок с хитрыми юркими глазками.

— Вот вы где, Олег Викторович. У нас все готово!

Гаврилов только посмотрел. Он умел и сдерживаться, если очень нужно. Однако Тамара поняла, насколько его раздосадовало вмешательство чересчур исполнительного работника. Нельзя без приглашения вклиниваться в разговор руководителя. Наверное, это был тот начальник отдела Семенов, которому отнесли ее проект договора. Ему надо бы тихо подождать в приемной, пока позовут. Но он хотел выслужиться. Вот что значит беспорядок: люди вредят, даже когда хотят как лучше. Но ей его промашка была на руку. Она дарила ту паузу, которая позволяла собраться.

— Вот вариант, который мы составили. — Семенов, ничего не заметив, выложил перед хозяином листки.

Так и не высказав недовольства, Гаврилов молча протянул первый экземпляр через стол Тамаре Владиславовне. Достал из внутреннего кармана и подал ручку, кивнул с улыбкой и погрузился в чтение второго.

Молодец! Не могла она не восхититься тем, с какой быстротой он использовал себе на пользу неблагоприятную вроде бы ситуацию. Да, ему перебили разговор. Но зато теперь принесенные документы позволяли Тамаре не просто посидеть, а именно поработать на том месте, которым ее соблазняют. Причем имея самого Гаврилова на месте визитера-просителя.

Безусловно, работать с Олегом выгодно не только материально. Он сам по себе — целый университет. Правда, раньше, когда Тамара молиться на него была готова, она и впитывала его науку, как губка. Ей не в тягость было по пять-шесть раз переделывать, шлифовать, пока ему не понравится. О, тогда его одобрение для нее было всем.

Просмотрев принесенный Семеновым проект, она поняла, что как работник он не слишком. Затянув, видимо, с выполнением распоряжения Гаврилова, он ухватился за тот вариант, который подготовила она. Кое-что наспех подправили, уточнили в свою пользу. Причем именно то, что для «Аметиста» было не столь важно. Что и включили в документ ради торга — чтобы было в чем уступить, изображая покладистость. Причем несколько существенных для себя нюансов они, похоже, попросту не заметили в спешке.

Теперь, коль они уже внесли свою правку, получалось, что выигрыш за ней. Сейчас Тамара Владиславовна, согласившись с их трактовкой, уже как бы идет им на уступки. Она посмотрела на Гаврилова. Он тут же поднял голову, и она по его взгляду поняла, что Олег Викторович тоже уловил суть. Он хмыкнул, и она невольно улыбнулась в ответ. Приятно понимать друг друга без слов. Он сейчас не в том положении, чтобы выматывать ей душу придирками. Этот договор — мелочь при его объемах и в сравнении с тем, что ему нужно от нее. И если подчиненные схалтурили, ему придется согласиться с тем, что они дают.

От этого мгновенно вернувшегося взаимопонимания ей стало… великолепно!

«Что же это я за уродка такая? — улыбаясь еще шире, подумала Панкратова. — То мне на него плевать, как снеговику на мороз. То потому, что в работе мы как одно целое, в экстаз впадаю».

— Если хотите подправить, — опять некстати высунулся Семенов, — можно прямо на компьютер — вот, тут есть ноутбук.

Он подскочил к шкафу и достал из-за дверцы матово-серый параллелепипед.

Панкратова на мгновение замерла с открытым ртом.

— Извините, — побледнев, попросила она Гаврилова, вставая, — мне нужно выйти. Всего несколько минут!

— О чем речь, — с тревогой глядя на нее, встал Олег Викторович. — Тут есть комната.

— Да? Спасибо…

Заперев за собой дверь шикарного санузла, она присела на край овальной джакузи. Осенившая ее мысль была настолько неожиданной и ужасной, что вызвала тошноту. Но сейчас уже все прошло. Панкратова достала мобильник и, молясь, чтобы он тут сработал, набрала номер Кузнецовой. После нескольких томительно долгих гудков послышался голос Надежды:

— Алло?

— Надя, это я. Я поняла, кто в «Аметисте» предатель, — Бутицкий. Лев Александрович.

— Да? А кто он?

— Начальник отдела маркетинга.

— Очень кстати. — Голос Надежды звучал с такой тоской, точно она потеряла нечто очень важное. — А то у нас с информацией туговато.

— Почему ты так говоришь? Что-то случилось? С Зайкой?!

— Нет, с ней все в порядке. И вообще — все в порядке.

— Но я же слышу!

— Знаешь, не все, что слышишь, нужно выяснять. Устала я, понятно? И конца-края не видать. Так что этот Бутивский? Ты уверена? Нам сейчас ошибаться некогда.

— Бутицкий, а не Бутивский! Понимаешь, я вспомнила: то письмо, которое они мне на компьютер прислали, заканчивалось таким червяком-заставкой. Ну, рисунок-мультик такой, понимаешь?

— И что?

— Этого червячка Воротников сам программировал. По-моему, он хотел сперматозоид изобразить. У него бывают приступы, когда он всякой ерундой занимается. Но поставил он их только на ноутбуки. Чтобы подогнать программу под другие компьютеры, шефа уже не хватило. Всего было пять ноутбуков. Один у меня дома — им Зайка пользовалась, второй у меня в комнате, на него я и принимала сообщение, третий — заперт у шефа, четвертый грохнули, он поломан. А пятый еще числится за отделом Бутицкого, его сперли. Вот он сам его и спер, я теперь уверена. И вот почему он вчера от меня глаза прятал!

— Жидковато, рыбка. С этим мы из него ничего не выбь… Я хочу сказать: это подозрения только. Он упрется — и все.

— Не упрется. Я знаю, почему он на это пошел. Помнишь, я тебе рассказывала про сравнительный анализ? Так вот, анализ расходов на командировки и междугородные разговоры по отделу Бутицкого доказывает, что клиентов было на самом деле гораздо больше, чем он отчитывался. В том числе в тех городах, куда он якобы съездил впустую. Понимаешь? Он от имени фирмы обслуживал людей, но все комиссионные брал себе. Доказать — раз плюнуть.

— Большие там деньги?

— Порядка тридцати — сорока тысяч точно. Может, и больше. Но дело не только в них. Узнав об этом, Воротников его точно выгонит. Да так, что Бутицкий не скоро приличное место найдет! Вот он и захотел хапнуть. Все и сразу.

— Интересно. А шефу своему ты что-то говорила?

— Нет. То не была уверена, то он болел.

— Вот и хорошо. Молодец! Мы этим займемся. Я тебе перезвоню. Пока!

Тамара Владиславовна сложила плоскую трубку, сунула ее в карман приталенного бело-черного жакета и подошла к огромному зеркалу. Пусть мстительность не лучшее качество. Пусть желать другому зла и делать другому зло — нехорошо. Но от мысли, что негодяй, посмевший покуситься на ее дочь, будет мучиться, ей стало приятно. Глаза стали сумрачными, как малахит, а губы разошлись в усмешке: как здорово, что есть на свете люди, которые за нее отомстят.

Или — вместо нее?

Она вернулась в кабинет такой веселой, что Гаврилов, встретивший ее встревоженным взглядом, тоже обмяк и улыбнулся.

— Ну, что? — кивнул Олег Викторович на бумаги. — Подписывать?

— Конечно! — Она протянула ему ручку.

Он подписал оба экземпляра и, отправив Семенова ставить печать, уточнил с той же добродушно-уважительной улыбкой:

— Значит, торопить не буду. Уладь там все, закруглись. Подготовь уход. Я тебя могу ждать столько, сколько надо. Но и не тяни. Мне действительно сейчас трудно — без тебя.

Когда они вернулись в его кабинет и она уложила договора в свою папку, он попросил:

— Мне очень тяжело сейчас с тобой расстаться. Может быть, мы вместе поужинаем? Обещаю не приставать! Просто поговорим.

Она посмотрела на часики. Было без пятнадцати восемь. Воротников заждался, наверное. Да и сама она слишком устала. Значит, удовольствия от вечера не будет. Ей просто придется терпеть, пока истечет время. А Гаврилова ее согласие может обнадежить, и он быстро забудет свое обещание придержать руки. Он вообще никогда не умел их сдерживать.

— Эх ты, соблазнитель, — ласково погладила она его по рукаву. — Все штурмуешь. Не дави, а?

— Договорились. Но завтра позвони. Обязательно. И удели мне вечерок?

— Не знаю. Посмотрим. Давай не будем спешить.

Володю вместе с машиной она отпустила сразу, поэтому в «Аметист» ее на серебристом «Мерседесе» отвез водитель Гаврилова. Дверцу перед ней он открывал с таким подобострастием, точно знал: она — его будущая начальница.

Воротников ее ждал.

Он с нетерпением принял из ее рук договор. Прочитав его, целую минуту молча смотрел в стол, барабаня пальцами по листкам. Потом вздохнул:

— Ты уникальный человек. Понимаешь?

Она промолчала, не отводя глаз. Неужели этот самовлюбленный долдон что-то предчувствует? Иногда мужчины поражали ее своим умением угадывать то, что знать просто не могли. При том, что умудрялись не понимать очевидного.

— Ты и в самом деле меня обманула. Ирина говорила, что ты не та тихоня, которой притворяешься. Я, видишь, не поверил ей. Томочка, в чем твоя цель?

Она откашлялась и спросила:

— Вы недовольны договором?

— Что ты! Я в восторге! Мы без тебя и половины бы не добились. Раньше он и слушать не желал. Конечно, это не та сделка с «Юнайтед Рок», когда ты за два дня сделала двухмесячную прибыль всей фирмы. Но тоже неслабо. Это уникальный результат. Если — результат, а не…

Валерий Захарович умолк, как бы ожидая ее вопроса.

Но после предложения Гаврилова она уже могла иначе смотреть на своего шефа. Независимее. То, что ей пообещал Олег, настолько превышало благодеяния Воротникова, что она и сама удивлялась тому, что не бросилась Олегу на шею сразу.

Впрочем, это-то просто. Играла, набавляя себе цену. Ну и чуть-чуть мстила за старое.

— А может быть, это — подставка? — Валерий Захарович не дождался ее вопроса и тут же заспешил: — Ты, женщина незаурядная, должна понимать мои сомнения. Я просто в растерянности.

«Меньше нужно сплетни слушать!» — мысленно прокомментировала Тамара.

— Почему ты, обладая такой квалификацией, вела себя, как… Почему, например, ты соглашалась заниматься мелочевкой?

«Когда жрать нечего, когда дочь в обносках, хватаешься за ту работу, которую дают!»

— Почему, прекрасно зная, как важно в наше время выглядеть и, как ныне выяснилось, умея выглядеть, ты упорно прибеднялась?

«Если б я заявилась в том виде, в котором сейчас, твоя бы пассия меня к тебе и на пушечный выстрел не подпустила!»

— Почему мне пришлось буквально заставлять тебя привести себя в порядок?

«На какие шиши я бы наряжалась?!»

— Пожалуйста, — в завершение своего вопросника попросил Воротников, — скажи, какие еще у тебя сюрпризы? Ты ведь знаешь, я привык к тебе, ты прекрасный работник. Я очень не хочу тебя терять. Но мне просто необходимо знать, к чему мне быть готовым?!

«Я да я! Мне да мне! Ты бы хоть разок обо мне подумал. Вот уйду — тогда вспомнишь!»

Безусловно, внешне подтянутый и открытый, Воротников мог дать сто очков форы более молодому, но уже обрюзгшему манипулятору Гаврилову. Но сейчас, после разговора с Олегом, стало особенно заметно — тот все-таки тоньше и гибче Валерия Захаровича. А что до манипулирования? Времена не располагают к сантиментам. Не важно, как тобой управляют, какими средствами. Важно — для чего. Что из тебя делают в итоге. Гаврилов сделает из нее руководителя. Не только тем, что даст должность и власть. Он ей и выучку обеспечит. А Воротников привык, что она — на подхвате. Что ее усилия растворяются в его результатах. Иной роли он ей не позволит.

— Чего ты молчишь? — начал раздражаться Валерий Захарович. — Я же стараюсь как-то объясниться. Мы ж не можем работать без взаимопонимания? Как без веры друг другу работать-то? Нельзя!

— Нельзя, — кивнула Тамара.

Она обрадовалась тому, что вспыльчивый Воротников сейчас все решит за нее, избавляя от мук выбора и от объяснений. Но в то же время боялась расстаться с ним.

«Не с ним, — поправила она себя, — а с хорошей работой у него. Вдруг Гаврилов передумает?»

— Тогда не молчи! Понимаешь, когда ты уехала, до меня вдруг дошло: а вдруг ты… Ну, может, ты к нему до сих пор неравнодушна? Я понимаю, это все звучит глупо. В конце концов, я и права-то не имею об этом спрашивать. Но, прости, мне нужна ясность. Ты к нему неравнодушна?

Вопрос был так неожидан, что Тамара даже не успела рассердиться. Она решительно помотала головой. Отрицательно. Точно отвечая не шефу, а своим мыслям. И лишь заметив, как Валерий Захарович обрадовался, спохватилась:

— Действительно у вас нет права об этом спрашивать! При чем тут это?

— Понимаешь… Ну я не знаю, как объяснить.

Обладая довольно культурной речью, Воротников старался избегать слов-паразитов. Тамара замечала: «нукать» он начинает только в чрезвычайно важной для себя ситуации. Когда решается что-то значительное для него. Она смотрела на шефа, невольно растроганная еще одним отличием Валерия Захаровича от Олега. Да, они сразу разглядели друг в друге соперников. И каждый сразу попытался выяснить ее отношение к другому. Но если Олега интересовало, принадлежит ли сейчас другому ее тело, то Воротников спросил о душе: любит ли она еще?

То, как прямолинейно, без гавриловских подходцев, он это сделал, ей польстило.

— Идите вы к черту! — сказала она, не делая попытки встать.

— Понимаю, что глупо выгляжу. И самое странное, что мне на это — плевать сейчас. Я вдруг спохватился. Вот когда ждал тебя. Почему-то важность другого человека доходит только тогда, когда можешь его потерять. Слушай, я даже пообедать забыл. Жрать хочется. Давай съездим, поужинаем где-нибудь? Там и обсудим. — Он с надеждой поднял к ней лицо, и Тамара отвела глаза.

Сговорились они, что ли?

Она едва не поддалась.

Воротников был сейчас таким незнакомым. Она и предположить не могла, что этот жесткий, резкий человек способен впасть в отчаяние. Неужели из-за нее?

Да нет. Вряд ли. Спасибо ему за откровенность. Он и в самом деле просто не хочет потерять умелую помощницу. Да к тому же, как недавно выяснилось, довольно-таки смазливенькую.

Сейчас Панкратова уже как бы отстранилась душой и от Воротникова, и от его «Аметиста». Ее наконец оценили по достоинству, и она могла себе признаться: Воротников нравился ей. Интересный мужчина. Помимо очаровывающе быстрого ума и, как она только что убедилась, некоего чутья к ее настроению, он буквально излучал мужские флюиды. Тигриная грация, сияющие солнечным золотом глаза.

И наглость, чтобы использовать сотрудниц «всесторонне».

— Нет, я не могу. Мне нужно домой. — Она поднялась из кресла, желая прекратить этот разговор.

— Чего дома-то? — удивился шеф. — Дочка у тебя привычная, мужа нет. Чего тебя там ждет? А есть-то тебе все равно надо? Давай, давай! Поехали!

Да лучше бы он обматерил ее, чем вот так.

— Слушайте! Вы! У вас вообще хоть какое-то понятие о такте и вежливости есть?! Я вам что? Да иди ты!

Он остолбенело замер в своем кресле. А она, круто развернувшись, промчалась через приемную, схватила на бегу свою сумку и, торопливо добежав до лифта, нажала кнопку. Экая он все-таки сволочь. Гад! Она тут уродуется, рискует дочерью, пластается ради его шарашки перед Гавриловым, терпит черт-те что, а он слюни распускает. Ну и хорошо, что так. Да, все правильно. Теперь она со спокойной душой может объявить ему о своем уходе.

Домой Панкратова добралась с гудящей головой. С одним только желанием — отключить телефон и никого сегодня больше не слышать и не видеть. Она быстро разделась, бросая дорогую одежду куда попало, а потом пошла в душ.

А вот так вот — пусть все валяется.

Теперь она может себе и не такое позволить!

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Кому «утро вечера мудренее», а Тамаре — мудренее. Следующее после посещения ею офиса Гаврилова утро, несмотря на простор голубого неба и ласковое тепло подступающей жары, показалось пасмурным. Засыпая, она думала, что смутное время для нее уже позади. Но проснулась в слезах, ежась от сомнений и смутных подозрений. Встав с постели, Тамара голышом подошла к окну, посмотрела на неподвижные кроны деревьев во дворе, и ей вдруг показалось, что кто-то смотрит на нее в упор.

Она сначала испуганно отшатнулась от окна, потом высмеяла себя за склонность к бзикам, а потом осторожно, будто в чужом доме, отошла в глубь комнаты. Мытарства не прошли даром, и она решила последовать совету Кузнецовой: «Чтобы неожиданности не пугали, заранее прислушайся к тому, что тебе кажется». Сегодня ей казалось, что Олег вчера притворялся. Зачем ему это? И почему он вдруг сделался так щедр? Мог измениться за пять лет. К тому же для Гаврилова деньги, которые он ей обещал, — копейки. У него одни часы на руке стоят больше, чем ее зарплата за год.

И все же. Олег раньше никогда не переплачивал, если мог купить дешево. Натура такая. Неужели она его настолько раззадорила? Тамара думала об этом, стоя голой перед зеркалом в ванной. Массировала лицо и шею, втирая после душа нежный утренний крем, и пыталась увидеть себя мужским взглядом. Грудь великовата. Но не сама по себе, а из-за тонкой талии. Такой талией можно гордиться, но из-за нее и бедра выглядят чересчур широкими.

Нет, она не в восторге от своего сложения. Хотя не раз замечала, что именно такие женщины особенно возбуждают мужчин.

Тамара осознала, что думает о всякой ерунде, разглядывая себя, как нимфоманка. Словно примеривает к себе вкус Воротникова и сравнивает себя с Колосковой. Да, внешне они похожи. Только та моложе, у нее нет детей, но хватает нахальства. Нечего тут гадать. В сущности, все просто: ей предложили более интересную и выгодную работу. Откуда сомнения? Предположим, подумала Панкратова, я бы говорила с психологом. Что бы он спросил сейчас? «Что вас тревожит?» Что бы я ему ответила? «Я понимаю, что большие деньги никто просто так не дает. Тем более — Олег». За щедрые посулы он и отдачу потребует огромную. А любому новичку, чтобы поскорее войти в колею, нужно в первые месяцы пахать и день и ночь. Чем это плохо? Зайке она сможет уделять времени еще меньше.

Это не страшно: имея высокую зарплату, можно нанять профессиональную няньку, умеющую учить особых детей. Так что дочка, пожалуй, выиграет.

Что же ее смущает?

Недоверие к Олегу.

«Единожды предавший…» Когда она начинает об этом думать, голова словно наполняется ватным туманом. Почему? Вот он — ее шанс получить все и сразу. И цена невелика: уход от Воротникова. Нет-нет, не в нем самом дело. Просто она едва вжилась в дело, вникла в технологию, узнала, кто чего стоит из сослуживцев. Ей не хочется бросать на полпути свои задумки… Чего она юлит перед собой?

Ей не хочется уходить именно от Валеры.

Он хоть и бабник, но все-таки не так циничен по отношению к ней, как Олег. Да и в качестве руководителя, точнее — финансиста Воротников на голову выше Гаврилова. Ему просто не хватает чисто управленческого опыта. Значит, тем больше у нее оснований ощущать себя нужной рядом с ним. Это не просто приятно. На этом зиждется самоуважение.

Теперь придется все бросить и начинать по новой у Олега. Опять с ноля. Опять вникать в новое для нее дело и налаживать отношения с новыми сослуживцами. Многие из которых, как она успела заметить, не без гнильцы. А если не получится у нее дело так, как рассчитывает Олег? Он не из тех, кто миндальничает.

Спохватившись, что время уже поджимает, Тамара бросилась одеваться. На сей раз, сочтя излишним трепать дорогие обновы, она машинально влезла в обычный наряд-скафандр. Только уродующий грим накладывать не стала. Вот так: и не синий чулок, и не «конфетка». Простая, скромная служащая, одетая в меру невеликого заработка и скромного служебного положения.

Она целиком погрузилась в свои непростые мысли, когда на базарчике возле спуска в «Южную» к ней подошла молодая женщина с заклеенным пластырем лицом и, присвистывая, спросила:

— Ис-свините, вы не пос-скажете, где сдесь киносеатр?

— Вон там, — едва глянув, махнула рукой Панкратова.

— Там? — показала женщина в сторону «Пражской».

Тамаре стало неудобно, что она отмахивается от нуждающегося в ее помощи человека, и она решила объяснить подробно. Подошла к бровке тротуара и показала:

— Вон, видите…

Рядом остановилась приземистая машина, Тамару что-то стукнуло под коленями, она хотела обернуться, но тут же оказалась лицом на полу салона.

Потом — резкая боль в затылке и темнота.

Очнулась она, когда машина стояла, и Панкратовой показалось, что времени прошло совсем чуть-чуть. Но, подняв гудящую от боли голову, увидела, что вокруг машины совершенно незнакомое ей место. Двор какой-то потемневшей от времени дачи и вокруг над деревьями и кустами крыши домиков.

— Осюхалась? Посли, — потянула ее за воротник та присвистывавшая незнакомка в пластыре.

— Вы там с ней не очень, ладно? — сказал здоровенный мужик с неестественно блестящими глазами. — Уж очень у ней задница аппетитная. Чего добру пропадать?

— Ох, парень, — укоризненно вздохнула свистунья, — с твоим выклюсятелем дазе старая карга справис-са.

— Чего?

— Нисего. Посли, бл… Кому сказала?!

Она так сильно рванула за воротник, что от боли в горле Тамара закашлялась.

Незнакомка, толкая ее перед собой, впихнула Панкратову в дом. Она, впав от неожиданности в ступор, покорно переставляла ноги. В доме сидели и стояли вооруженные люди самого бандитского вида. Что-то соображать Тамара Владиславовна начала, только оказавшись перед крутой лестницей в подпол, из которого бил яркий свет.

— Спускайся! — велела конвоирша.

— Кто вы? Что вам надо?! Я не пойду!

Тамару мутило от страха, и сопротивлялась она весьма нерешительно, но женщина внезапно и резко стукнула ее твердым кулачком в живот, а когда Панкратова согнулась от боли, ловко ударила коленом в лицо. Под смех довольных зрителей она удержала Тамару, не дав ей упасть в люк, а потом вплотную приблизила расширенные зрачки и с улыбкой спросила:

— Иссе? Могу иссе! Лусе иди сама, а то сбросу!

Захлебываясь от крови, опять ничего не соображая, Тамара, пошатываясь, спустилась вниз по узким ступенькам. Поморгав от яркого света, она рассмотрела присевшего на корточки возле кирпичной стены Олега Гаврилова, а на полу возле него — связанную Надежду Кузнецову.

Смотреть на Кузнецову было страшно: изрезанная футболка торчала заскорузлыми от крови лохмотьями, джинсы были продраны так, точно ее километр волокли по асфальту.

Сопровождавшая Тамару женщина подошла к Надежде, медленно, с той же дикой улыбочкой подняла ногу и с наслаждением ударила лежавшую каблуком в живот. Та жалобно застонала. Но потом вывернулась и, с неожиданной прытью поджав колени, изо всей силы ударила связанными ногами обидчицу. Свистунья, пискнув, отлетела в тень под лестницей. Покопошившись там с проклятиями, она выскочила на свет и бросилась к Надежде, пытаясь вцепиться ногтями ей в лицо.

— Стоп! Тихо, Зинуля, — оттащил ее, ухватив со спины, Гаврилов. — Лицо не трогать! Ей еще, возможно, по телефону придется говорить.

— С-сука! Я ей все равно субы выбью, я на ней есе попрыгаю!

— Попрыгаешь. Но — потом. А сейчас дай мне сказать. Слушайте, Кузнецова! От Тамары, я ее знаю, ближайший час никакого толка не будет. Ваша задача: привести ее в чувство и популярно объяснить ситуацию. Особый упор делайте на то, что если вы не скажете, где ваш Олег и наш Бутицкий, то Зина возьмется за нее — на глазах у вас. Не вводите девушку в грех — она уже и без того натворила выше крыши. Ей теперь терять нечего. И еще. Все может окончиться вполне благополучно: мы нейтрализуем Олега, он побудет с вами, а мы вернем Тамару и Бутицкого в «Аметист» и предпримем новую попытку. Думаю, что на этот раз Томе фокусничать уже не захочется.

— Сволочь, — сказала Надежда, чтобы сделать себе приятное.

— Возможно, — сухо бросил, направляясь к лестнице Гаврилов, — но вы сами влезли в мужские игры. А тут такие правила, что и за сотню баксов глотку перегрызут. Зина, идем!

Рыкалова еще разочек пнула Кузнецову в бок и направилась к лестнице.

— Не скусяйте, девоськи! Скоро я вернусь.

— Усю-сю-сю, Мисю-писю! — ответила Кузнецова злорадно, а когда Зина собралась ринуться к ней, демонстративно согнула ноги для удара и приготовилась.

Зина плюнула и мстительно взялась за выключатель:

— Свет надо экономить!

Воцарилась темнота, просвеченная светом сверху, потом хлопнул люк, и мрак стал абсолютным.

— Ты там как, Том, совсем в отрубе? — спросила Кузнецова сочувственно.

— Я ничего не понимаю, — пожаловалась Панкратова.

— Это — временно. Сейчас глаза привыкнут, станет светлее, и я тебе все растолкую. Только вначале ты быстренько меня развяжи.

— Но я ничего не понимаю.

— Ну и хрен с тобой. Скорее развязывай!

— Я! Ничего! Не! Понима-а-аю! — Тамару зациклило.

Так продолжалось минут десять.

Тамара ревела и, хлюпая носом, жаловалась, что ничего не понимает и очень боится, а Надежда не менее упрямо требовала ее развязать.

Наконец Кузнецова устала твердить одно и то же и поняла, что подругу ей не переспорить. От неожиданности, так резко поломавшей ее радужные чаяния и перспективы, в которые Тамара успела поверить, она, похоже, впала в бредовое состояние.

Уразумев, что пока можно надеяться только на себя, Надежда стала кататься по земле, пока не наткнулась на валявшуюся под лестницей лопату. Об ее острый край она разрезала веревку, кое-как восстановила кровообращение в руках и тихонько залезла на вершину лестницы. Там она долго слушала, скрючившись и прижав ухо к щели. Выяснив диспозицию и количество противника, Кузнецова на ощупь нашла подругу и оторвала солидный кусок от подкладки ее юбки. Им она заткнула щель вокруг люка. Потом зажгла свет и долго копошилась во всех углах подпола, пока не нашла какую-то узенькую ржавую железячку.

С ее помощью она раскрутила выключатель и добилась того же, с чего начала, — свет погас.

Покопошившись в темноте, она вытащила ткань из щелей и, наконец, обняв Тамару, отвела ее к тому месту, где связанной Кузнецовой полагалось лежать в ожидании палачей и где бы она лежала, будь у нее подходящий для жертвы характер.

— Посидим здесь. Ты — как, оклемалась? — спросила Надежда, тщательно перебирая в памяти все, что она уже сделала, чтобы обнаружить возможные упущения. Вспомнила об обрезках веревки, которую сняла с себя, собрала их и сложила под рукой.

— Мне страшно, — канючила Тамара. — И я ничего…

— Хватит! — Надежда хотела дать подруге вразумляющую пощечину, но в темноте промахнулась, и получился подзатыльник. Но и он сработал.

— Перестань! Я больше не буду! — Панкратова уловила ветерок от нового движения Кузнецовой и, не желая еще одной затрещины, постаралась вернуть себе способность соображать. — Но ты можешь мне объяснить хоть что-то?

— Я могу объяснить все! — Кузнецова, мысленно перебрав все сделанное ею в подполе, сочла, что к встрече врагов она готова.

Она обняла подругу и громко зевнула:

— Отчего-то я, когда сильно волнуюсь, всегда очень спать хочу. Могу-то я объяснить все, но вот что успею, — не уверена.

— А как ты тут оказалась? И чего они от тебя хотят?

— Нет, это — самый конец, — закапризничала Надежда, — так неинтересно. Слушай по порядку. С самого начала. Все началось с того, что твой Олег Гаврилов профукал деньги. Понимаешь? Точнее, он просто не сумел их прокрутить. Раньше, когда он только связался с бандитами — ты ж его знаешь, он всегда хотел урвать по-быстрому, — отмывать и крутить деньги было просто, а тут лафа кончилась. И Гаврилову срочно потребовался умный помощник…

— Почему? — От спокойного тона подруги к Тамаре стала возвращаться сообразительность.

— Передел уже поделенного мира. Это тебе империализм, рыбонька.

— Нет, я не об этом. При чем тут Олег и — бандиты?

— Извини. Поняла. Начну еще раньше. Когда у тебя с ним был роман. Помнишь, на закате Главснаба и расцвете «Снабсбыта» ты ради него вкалывала за троих, и он стал весьма заметной фигурой. Его тогда сочли чуть ли не финансовым гением. Сначала взяли в министерство, потом дали возможность организовать несколько банков, корпораций и трестов — холдинг. Начиналось это все на казенные деньги — на беспроцентные кредиты, украденные из казны. Потом казна похудела, зато появились шальные деньги у бандитов, которым государство предоставило полную свободу. Бандитам, которые умели только отнимать, пронырливый Гаврилов тоже пригодился. Они ему давали наличные от рэкета, из своего общака, и он их пристраивал куда повыгоднее. Это было просто. Бешеная инфляция, голый рынок, прибыльные госпредприятия распродаются по дешевке, кругом полно пирамид, которые легко брать за вымя. Короче, Гаврилов оказался в своей стихии: налетел, застал врасплох, купил с помощью взяток оптом и дешево, продал в розницу и дорого. Опять нашел на кого наехать, опять скупил… Слава его росла, и чиновники, и бандиты были им очень довольны: ему давали грязный рубль, он из него наваривал чистый доллар. Но времена изменились. Курс доллара стабилизировался; все бывшее советское оказалось поделено; трубопроводы и самолеты износились, требовали ремонта; шахтерам, учителям и энергетикам надоело вкалывать без зарплаты. Пришла пора работать основательно. Надо изучать рынок, просчитывать варианты, угождать клиентам, прогнозировать ситуацию. Но у твоего Гаврилова и раньше-то на тщательную работу терпелки не хватало. Ведь он когда взлетел? Когда ты взяла на себя всю черновую работу. Он выдумывал и рисовал, а ты — осуществляла: строила и отлаживала. В эпоху «большого хапка» он преспокойно обошелся без тебя. А кончился хапок, кончились и удачи Гаврилова. Но он уже избаловался на легких процентах, больших деньгах и на заоблачных постах. Плюс выпивка, бабы, мотовство. Плюс возраст, усталость, лень. А помощничков-то он набирал себе под стать — подхалимов и хапуг. Ребята шустрые, но к вдумчивой работе неприспособленные. Прибыли гавриловского холдинга упали. Ему начали намекать: или тяни воз, или мы другого подыщем. Что ему оставалось делать? Начал твой Олег лихорадочно искать себе заместителя. Чтобы пахал, чтобы из рыхлого, впопыхах сколоченного холдинга выстроил четкую организацию. Вроде не оскудела земля, умников немало. Но получалась «вилка»: умный, честный и шустрый зам непременно понравится его основным клиентам — бандитам. А они лишнего тратить не любят и лишних свидетелей опасаются. Получается: как только Гаврилов себе надежную смену воспитает — его самого тут же уволят. А как у них там увольняют — известно. Травят, стреляют и взрывают почем зря. И Гаврилов учуял, что скоро — его черед.

— Почему ты о нем так? — Панкратова не выдержала и заступилась. Справедливости ради. — Он очень умный. Он умеет работать.

— Ох уж мне эта твоя объективность. Умел, рыбка. Все в прошлом. Избаловался. Во главе холдинга, где вкалывать нужно как проклятому, он уже не тянул. А на меньшее такие властолюбцы, как он, ни за что не соглашаются. Поняла? Он уже давно лодырь, пойми. Давно не тянет. Но грести хочет по-прежнему. Вот, короче, тут-то он про тебя и вспомнил. Вернее, ты ему сама о себе напомнила. Нечаянно. Его люди хотели прибрать к рукам твой «Снабсбыт». С помощью Глебского и Некрасовой. Но те, пока ты там жилы рвала, никак не могли контору утопить. Они и решили от тебя избавиться. Тогда Гаврилов и узнал, что ты еще там же, где он тебя бросил, прозябаешь, но дело делать не разучилась. Тут-то он и сообразил: ты для него — идеальный шанс. Тебя он знает: и твои мозги, и работоспособность, и верность — тебя бандиты перевербовать никак бы не смогли. Дело осталось за малым: ухитриться, чтобы ты сама к нему прибежала. Ему непременно хотелось, чтобы ты сама к нему на поклон пришла. Он же чуял, что вел себя с тобой как свинья, и хотел хоть теперь в роли благодетеля покрасоваться. План был прост: выгнать тебя из «Снабсбыта» и заставить попросить помощи у Гаврилова. Он ведь как соображал? Куда пойдет безработная баба с дитем, если ее ни с того ни с сего выгонят с работы и оставят без денег? Она пойдет к друзьям. А кто у тебя друзья? Я и он. Вот тогда…

— Нет, только ты.

— Знаю. Но он-то, на твоем месте, первым бы делом к тому, кто побогаче, поскакал. А каждый судит по себе. Он думал, что ты, оставшись без работы и без денег, побежишь к нему. Он смилостивится, возьмет. И со временем ты опять будешь за него всю работу тянуть. Но меня он тоже учитывал. Хитрый гад, не все мозги еще пропил. Предполагал, что я смогу тебе помочь. Поэтому, когда тебе зарплату резали и задерживали, чтобы без накоплений оставить, Некрасова — его правая рука во многих делишках — устроила свою дочку, Зинку Рыкалову, в мою компанию. Они хотели создать мне трудности, чтобы не дать тебе помогать. Но на их беду, я оказалась туповата и на том этапе никак не могла понять: чем активнее я тебе помогаю, тем больше неприятностей у меня самой. Поэтому меня решили от тебя отсечь. В самый важный момент, когда двойное увольнение должно было ввергнуть тебя в панику, детишки Некрасовой сперли у меня пейджер и отключили телефон. Чтобы ты никак не могла до меня дозвониться.

— Почему «двойное» увольнение? — спросила Панкратова.

— Не помнишь, что ли? Перед тем как выгнать из «Снабсбыта», тебя ведь и из уборщиц турнули.

— Откуда ты знаешь, что это они?

— Зинка рассказала. Значит, сперли они у меня пейджер и отключили телефон. Но — осечка. Телефон я починила, и ты все-таки смогла до меня дозвониться. Я помчалась к тебе, а пацаны Некрасовой — старший, Вовчик, и средненький, Федя, — это засекли. Доложили мамаше, и та поняла: я тебя поддержу, денег тебе дам, и к Гаврилову ты в ноги не упадешь. Тогда она сгоряча распорядилась меня хорошенько поколотить. Они за мной и пошли, чтобы момент улучить. Я Федькину слежку засекла, но поняла неправильно. Сдуру решила устроить засаду. Но когда рассмотрела здоровяка Вовчика, то со страху так притаилась, что они меня не смогли найти. Обошлось. На следующий день, когда доложили ситуацию Гаврилову, он меня бить запретил. До него дошло: если они меня в больницу спровадят, ты же меня в беде не бросишь… И опять-таки, на работу к Гаврилову не попадешь, а будешь меня выхаживать. Кстати, когда ты из «Снабсбыта» уходила, тебе Некрасова дала телефон Гаврилова?

— Нет. То есть она предлагала, но я не взяла.

— Сильно предлагала?

— Нормально. А что?

— У меня такое подозрение, что и Глебский, и Некрасова не слишком-то и рвались выполнять задание Гаврилова в отношении тебя. Деньги он им платил за процесс, платил хорошо, куда им было торопиться? К тому же не так уж они хотели, чтобы ты возле него над ними возвышались. Короче, они не столько для Гаврилова старались, сколько душонки свои тешили, преследуя тебя. Таков парадокс, на котором горят все гавриловы: людишек они ищут гнусненьких, но толку от них мало. Почему-то тот, кто способен на все, дело-то как раз делать и не может. В общем, эта банда организовала на тебя облаву: выживали тебя с любого места, куда б ты ни устроилась. А чтобы тебя совсем без средств оставить, детишки Некрасовой ограбили твою квартиру. Точно выбрали момент: знали, благодаря Зинке, что я почти все свои свободные деньги как раз накануне вложила в накопительную страховку. Но и тут получился облом: перестарались. Если б они только деньги умыкнули, то нам бы с тобой туговато пришлось. Но мальчики Некрасовой разошлись и все в твоей квартире переломали да перепортили. И получился страховой случай. То есть, вместо того чтобы тебя окончательно разорить, они тебе помогли заработать на страховке. Единственное, что им оставалось в той ситуации, — по-прежнему не давать тебе устроиться на хорошую работу. Они следили за тобой, прослушивали телефон. Они и в журнал звонили, и политологам, и еще куда-то. Травили почем зря.

— А машину твою зачем взорвали?

— От общего идиотизма сознания. Видимо, я их достала своей человеческой простотой. Они как-то обсуждали такую возможность: угнать или подорвать мою машину. Чтобы занять меня собственными проблемами больше, чем твоими. Но решили, что уж если я чужую квартиру застраховала, то уж свою-то машину — тем более. И отказались. А их пацан — Федька — идею подслушал и решил взрослым помочь. Одним махом избавив их от моего наличия. У него как раз дружок смастерил бомбу и очень хотел ее на ком-нибудь испытать, чтобы заодно еще и заработать. Федька его на меня и навел. На мое счастье, к этому времени меня уже мой Олег опекал, который заодно следил и за Зинкой. Повезло мне. Потом Олег очень кстати расколол Зинку. Кое-что она раскрыла, хотя в основном наврала, конечно. Она гораздо ушлее, чем кажется. У нее на совести, оказывается, несколько ограбленных мужиков. Семейка у мамули Некрасовой получилась хоть куда. Вот так мафиозные кланы и вырастают. Когда мою тачку взорвали, я была в шоке, и они хотели додавить тебя. Но из-за этого взрыва у них обострились проблемы с Глебским. Ему показалось, что его недооценивают. В смысле: мало платят. Он знал, что вся эта чехарда заказана Гавриловым, и не придумал ничего лучшего, как его пошантажировать. Финансовые махинации, травля тебя — это-де пустяки. А вот покушение на убийство — это уже серьезно. И дурак Глебский намекнул, что если он капнет в милицию, то у его подельников будут крупные неприятности. Он как-то не подумал, что былые заслуги от таких друзей не защищают. Вот и помер от передозировки клофелина. Но после взрыва и убийства им пришлось затихнуть. Тем более что твой упрямый Воротников никак не хотел на сигналы реагировать и от тебя избавиться. Тот еще жук оказался: просек, какая от тебя польза, и не хотел ее упускать. Представляешь, в какое прекрасное время мы живем? Наконец-то женщину начинают ценить за ее умение работать. Пусть я и баба, но если дело делаю — идите вы все на фиг!

Последнее Надежда произнесла настолько радостно, что Тамара невольно улыбнулась: во мраке подпола, едва разбавленном лучиками из щелей вокруг люка, в ожидании пыток — самое время радоваться временам!

— А чего, — хмыкнула Кузнецова, — бандюг и раньше хватало. Но сейчас хоть можно жить, как тебе самой хочется. У женщины уже есть шанс. Там, где солидная прибыль светит, начальники уже должности на мужские и женские не делят. Ведь почему Воротников клевете не поверил? Просек, что ты — находка для его фирмы. Но и Гаврилов тоже уловил: из твоего пребывания в «Аметисте» он может получить огромную выгоду. Если ты к нему придешь со всеми данными о клиентуре Воротникова, то и на этом можно руки погреть. По этому он решил дать тебе возможность пустить корни в «Аметисте». Тебя травить перестали, но подослали к вам шпионку. Некрасова — баба ушлая. Она соблазнила Бутицкого, втерлась к нему в доверие и разнюхала про его махинации. Помнишь, она случайно встретилась с тобой в коридоре и, чтобы замести следы, сделала вид, будто пришла на работу проситься? Это она втиралась, когда Гаврилов решил с помощью Бутицкого прикарманить весь «Аметист». Они ждали момента, чтобы зацапать тебя, деньги и фирму сразу. Поэтому и обрадовались той крупной операции, которую вы проворачивали через Австрию и Люксембург. Только и мы с Олегом все это время не дремали. Как только Выприцкий выяснил, что Зинка — дочь Некрасовой, то для нас многое прояснилось. Мы начали следить за бедовым семейством. Засекли их возню вокруг «Аметиста», и когда старший сынок Некрасовой чуть не задавил Воротникова, объявили полную боевую готовность. Засекли, что средний брат, Федька, крутится вокруг дачи моих стариков. Он высматривал гостившую у них Зою. Потом в Ивантеевке появилась и сама Нинка. Дачу сняла на другом конце города и возле нашей прогуливалась. Дальше ты знаешь: Олег и его друзья из охранного агентства устроили засаду, скрутили Зину и ее братца, когда они пытались похитить Зайку. Дочку твою мы спрятали в квартире у Олега, но Мицуписю убедили отрапортовать мамочке, что все в порядке, замысел удался и девочка у них. Вот тогда-то Бутицкий и отправил тебе послание с угрозами. Нам главное было — время выиграть. Мы надеялись, что пока их курьеры будут объясняться с австрийской полицией по поводу фальшивых доверенностей, мы выпытаем, кто за всем этим стоит. Ведь, не зная главаря, мы никак не могли обезопаситься на будущее. Но Зинка, стерва, так и не раскололась. Набрехала нам и…

Вот уж точно: помяни черта, и он тут как тут.

Рывком открылся люк, но свет, хлынувший из него, тут же заслонила Зина Рыкалова:

— Эй, девоськи! Соскусились?

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Федька Некрасов, который с удовольствием отзывался на кличку Фред, видом мелок для своих тринадцати — щупловат и невысок, голова огурцом, глазенки маленькие. Но его всерьез, по-взрослому, донимали две большие обиды и одна крупная забота.

Первая обида была за маму.

Почему бабу, которая за деньги позволяет мужикам делать с ней все, что угодно, и ведет себя как половая тряпка, называют приличными словами? Путаной, жрицей любви, гулящей, проституткой. Не все эти слова, конечно, в отстой. Но их по телевизору говорят. Значит, приличные. А вот его мама не из-за денег, а просто от любви к этому делу мужиков меняет, как хочет, и крутит ими для блага семейства. Но для нее у людей мало-мальски приличного слова нет! Слова, которыми ее называют соседи, не для телевизора. Заодно, разумеется, и детей маминых, включая Фреда, тоже с упоминанием грязных слов кличут. «Шлюхин ублюдок» — это еще самое ласковое. За что?! Фред у сверстников в гостях бывал и отчетливо видел: так, как мама, немногие родители смогли жизнь наладить.

У каждого из Некрасовых своя комната, каждый живет, как ему больше нравится. У Вовчика — мотоцикл, «Ямаха», у Фреда — компьютер, у Зины — шкатулка с кольцами и серьгами. Никто не в обиде. Изредка только мама с Зинкой цапаются из-за того, что сеструха перед чужими гостями в комбинашке разгуливает. Но и тогда мама сердится не всерьез: «Понимаю, что коготки почесать охота. Да только — на своих их чеши! А то мне-то уже недолго осталось». Короче, живет семейство Некрасовых чумово: весело и комфортно. Оно само по себе, а остальные — сволочи, обругивающие маму, — сами по себе.

Вторая обида Фреда — за себя самого.

Ему уже 13, а он еще ничего важного за свою жизнь не совершил.

А время-то идет! Всего год до 14-ти остался.

Тогда по закону будет почти полная ответственность, и на шару уже не порезвишься. Это ему Вовчик, как из зоны пришел, конкретно объяснил:

— Завидую я тебе, Фредди. Знал бы я в твои годы, какие есть возможности! Я б еще до четырнадцати озолотился бы! Ты ж кого хошь можешь зарезать, а тебя и пальцем не тронь. Лафа!

— Кончай Федьку с толку сбивать, — прикрикнула на старшего сына мама, а потом спокойно, как только она умеет, объяснила среднему: — Вовчик — здоровенный и красивый, ему мозги не нужны. Он и так себе бабу с деньгами найдет. А ты маленький да неказистый получился. Ты должен быть умным. Все замечай, все запоминай, но думай — сам… При чем тут возраст? Не в нем счастье. Убить или украсть любой дурак может. Но чтобы не залететь, чтобы репутацию себе не испортить — тут, сынок, голова нужна. И образование. Тогда за тебя другие будут воровать. А если надо, другие и убьют, кого захочешь.

Фред маму слушается. Она все всегда честно объясняет. Мама по жизни — тот камертон, по которому весь прочий мир сверяют: если все говорят «плохо», но мама прощает, значит — все врут и на самом деле нормально. А если она похвалит, то какая разница, что другие базарят? Люди-то лживые и подлые. У мамы вон сколько детей, а они о ней что? Как помочь, так никто, а как гадости — все. Не любят чужие Некрасовых. Бабы про маму гадости болтают, а сами боятся, что ихние мужья к ней убегут. Стоит маме на мужика посмотреть да улыбнуться ему — и он за ней хоть на карачках поползет. А мужики в их дворе — те на Вовчика злятся. За то, что он ихних баб да девок дрючит почем зря, и они к нему в очередь стоять готовы. Но мужики бздят его кулаков, поэтому чешут языками.

Как мама сказала, «другие» убьют, так Фред сразу про бомбу придумал. Объяснил соседскому Ильке, что ему сейчас, если кого-то подорвет, ничего не сделают. Одиннадцать же всего. А Федька ему за взрыв двести баксов пообещал. Все так и вышло: Ильке ничего не было, только попугали да химикаты отобрали. Про Федьку никто не узнал. Жаль только, что тетка, которая у мамы «уже в печенках сидит», жива осталась. Зато ее новенькая тачка полетела выше фонарного столба, здоровски! Мама его за бомбу отругала — он лажанулся, базара нет, — но несильно. Некогда было. Она сразу помчалась адвоката предупредить. Фред ей признался, что отдал Ильке визитку, которую имели при себе все Некрасовы.

Соседи Некрасовых называют безотцовщиной. Опять врут зазря. У них отцов аж трое. Каждый не только конкретно о своем ребенке типа печется, но и всему семейству помогает, в натуре. Да еще почти всегда есть очередной претендент, который старается понравиться и на подарки не скупится. Таких мужиков, чтоб, побаловавшись, от мамы даром сбегали, не было. Вот и Витькин батя нанял для них адвоката, чтобы всегда отмазывал. Витька — это младший, пятилетний братишка. Ему с папашей повезло больше всех — и богатый, и нежадный, и живой, и в Москве. Зинин папка сейчас в Америке, Вовчиков отец в порядке, но где-то на Севере нефть тырит, а вот Федькиного отца убили. Он в позапрошлом году ореховским стрелку назначил, но не учел, что их мытищинские поддержат. Поймал пулю. В газете писали: «собачья смерть». Суки позорные. Он хороший был мужик. Тоже нежадный.

В общем, от бомбы Фред кайфа не словил. Как-то оно не так, если не сам. Будто смотришь, как другой трахается. А Фреду самому охота своим возрастом воспользоваться, пока можно. Ибо он четко просек: если за что-то не наказывают, значит — можно. И хотелось Фреду именно убить. Чтоб не жалеть потом, как Вовчик, об упущенной безнаказанной возможности. Трупешник — это круто, это не тачку увести. Так и случилось, что запавшие ему в душу слова старшего брата свербили Фреда, как заноза: ему уже скоро 14, а он еще даже никого не убил.

Хотя бы разок — пока можно.

А крупная забота, одолевающая Фреда, — о будущем Зинки. Сеструха — правильная телка, красивая и с понятием. Но невезучая. Слишком добрая. Не получается у нее, как у мамы. Всю дорогу мужики Зинулю обманывают. Она ради них — все, а они поматросят, да в кусты. Поэтому Фред за ней всегда присматривает. Чтобы в обиду не давать. Мало ли сексуальных маньяков развелось? Вон сколько извращенцев по телику показывают, которые на молодое мясцо падки!

Вот так и переплелись в нем обида с заботой: надо так кого-то замочить, чтобы Зинуле хорошую жизнь обеспечить. Чтобы могла она ни за кем не бегать, нигде ни на кого не горбатиться, а жить по своему хотению.

Как мама. Которая не потому никогда замужем не была, что не находилось желающих. Просто не встречалось ей мужика, которому она бы хотела служить за просто так.

Но мама все знает и умеет, а Зинуля сама свою жизнь не устроит. Глуповата. Ни получать деньги не умеет, ни копить. В людях не разбирается. Она на Фреда больше, чем мама, бочку катила за тот взрыв, а того не поняла, что брат природным чутьем звереныша уловил: если не убрать ту здоровенную Кузнечиху, она еще и не так Некрасовым нагадит.

Поэтому, когда мама, Вовчик и Зинуля начали большое дело, на миллионы долларов, готовить, а Фреду назначили только дома сидеть и за Витькой смотреть, он промолчал. Он-то понял свой шанс, но объявлять не стал. Все равно не поверят.

Когда мама в Австрию за деньгами уехала, Фред два дня вытерпел, а потом Витьку накормил и поехал в Ивантеевку: за Зинулей присмотреть. Там Фред осторожненько — с забора на сарай, с сарая на пристроечку, с пристроечки на чердак — пролез да послушал. Сразу понял: эта самая Кузнечиха со своим хахалем-коротышкой и его дружками Вовчика и Зинулю повязали. Он слушал, как брательника и сеструху колют, но что сделать надо, придумать не мог. Просто ждал и ждал.

Почти сутки без воды и жратвы просидел Фред на раскаляющемся днем чердаке, но дождался, когда дружки коротышки забрали Вовчика и уехали. Потом Кузнечихе позвонили, и она со своим хахалем куда-то отправилась. Вот тогда только Фред спустился, освободил Зинулю и напился вволю воды. Дальше все просто: узнав от сестренки телефон Витькиного папаши, Фред позвонил из автомата. Дядя Олег мигом все понял и примчался на серебристом «мерсе» в сопровождении набитого ментами и качками джипа. У дяди Олега все схвачено: у него и милиция своя, и какие хочешь спецы всегда под рукой. Но новости у Гаврилова были хреновые: маму и еще одного гонца за границей сцапали. Что-то шлюха Тамарка, из-за которой дядя Олег не смог жениться на маме, опять нагадила. Она с бумагами нахимичила, поэтому маму сунули в австрийскую тюрягу.

Где та Австрия, Фред представлял смутно, но точно знал: в ихней тюряге — как в санатории. Значит, мама в порядке. Но деньжата получить не удалось, и Кузнечиха со своим коротышкой зацапали какого-то Бутицкого, который знает, что Гаврилов во главе дела. А как без Гаврилова маму, Вовчика и Зинулю отмазать?

— Но у вас же, дядя Олег, милиция своя. Чего страшного, если он вас заложит? — спросил Фред на всякий случай.

— У меня-то своя, — объяснил Гаврилов, который со сводным братом своего Витюши говорил, как со взрослым, — но и у других — своя. Те, кого мы кинуть хотели, тоже не пальцем деланные.

— Давайте устроим засаду. Может, они хмыря сюда приволокут?

— Вряд ли, Фред. Они его уже давно зацапали. Видать, где-то в другом месте колют. Вместе с Вовчиком.

— Тогда они сюда за Зинулей приедут. Не бросят же они ее с голоду подыхать?

— Конструктивно мыслишь, молодец.

Только-только успели машины от дома убрать, как заявилась Кузнечиха. Ее тут же взяли в оборот — Зинуля больше всех старалась, отводила душу. Но подлая баба уперлась, что не знает, где Олег с дружками держат Вовчика и того мужика, Бутицкого. Ей, мол, должны позвонить и сказать, куда Зинулю везти. Получилась ерунда: ясно, что, пока ей хорошенько не поддадут, Кузнечиха ничего не скажет. Но если ей поддать, то она не сможет по телефону говорить. Начнет хныкать и засаду выдаст.

Но дядя Олег головастый. Сообразил вторую шлюху — Томку — сюда приволочь. Зинуля с гавриловскими быками бабу привезли и сунули в подпол к Кузне-чихе — дозревать. Теперь, если кто позвонит, Кузнечиха скажет все, как надо, если ее подружке горлышко ножичком пощекочут. Пока бабы в подполе дозревали, а Зинуля кадрила одного из ментов — у нее слабость к мужикам в форме, Фред выложил дяде Олегу свою идею:

— Давайте, Олег Викторович, я замочу вашего самого главного врага. Мне по малолетке можно.

— И чем я буду обязан? — с понятием спросил Гаврилов.

— На Зинуле женитесь.

Гаврилов опешил:

— Зачем тебе это?

— Хочу, чтобы она при надежном мужике была.

— С чего ты решил, что я — надежный?

— Мама вас любит, Витьку родила. Значит — надежный.

— Но как Нина на это посмотрит?

— Нормально. Она Зинке говорила: ей такой, как вы, нужен.

— Интересная мысль.

— Тогда — кого замочить?

— Зря ты такие слова говоришь. Ты мальчик из интеллигентной семьи, — базарил дядя Олег, прикидывая что-то, — должен и говорить культурно. По языку о человеке судят.

— Понял. Кого… это… устранить?

— Есть такой — Воротников. Помнишь, которого Вовчик недодавил? У него связи в прокуратуре. Он может серьезно навредить. Сумеешь?

— Про Зинулю заметано?

— Давай так: я согласен. Но будет, как твоя мама скажет.

— Заметано. Только мне нужны ствол и граната.

Дядя Олег тут же поговорил с одним из быков, и тот принес Фреду небольшой красивый иностранный пистолет с двумя обоймами и гранату. Обычную лимонку. Объяснять, как ими пользоваться, было не нужно. Это Фред уже давным-давно от Вовчика знал. Тот такого добра из Чечни полно привез. За него и посадили, когда хотел толкануть.

— Если попадешься, адвоката я тебе обеспечу, — сказал дядя Олег. — Ты его уже знаешь. Он твоего взрывника выручал. Без него никому ни на какие вопросы не отвечай. Версия в случае чего: ты Воротникову мстил за маму. Он, мол, ее как-то обидел у себя в кабинете. Она после этого сильно плакала, и ты решил ему отомстить. Понял?

— Этот гад к ней приставал?

— Вроде того.

— Тогда без вопросов.

— А если тебя спросят, где взял оружие? — захотел его проверить Гаврилов.

— Нашел.

— Нет, это глупо. Так ты явно кого-то покрываешь. Придумай получше.

— Тогда… Скажу, что купил у хахаля Кузнечихи, у коротышки.

— Отлично. А как его зовут?

— Олег.

— Откуда ты его знаешь?

— Ну… Он за Зинулей ходил. Мне бы и деньжат еще. Мало ли что…

Фред, снабженный деньгами и еще раз проинструктированный Гавриловым, уходил от дома в густеющих сумерках. Поэтому он не заметил две громоздкие тени, притаившиеся в канавах по обе стороны улочки. Тени обменялись за его спиной знаками:

«Взять его?»

«Пропусти. Нельзя шуметь».

Люк подпола рывком открылся, и Зина Рыкалова спросила:

— Эй, девоськи! Соскусились?

— Соскусились-соскусились, — весело отозвалась из тьмы Надежда и, изготавливаясь, отпихнула опять впавшую в замешательство Тамару в сторону.

— Ну, с-сука! — Зинаида ринулась было вниз, но Гаврилов ее удержал.

Он изображал добряка.

— Погоди, Зиночка. Сначала я.

— Убью суку!

— Погоди, они дамы умные. Думаю, мы договоримся. — Олег Викторович осторожно спустился до середины лестницы и спросил: — Где тут выключатель?

— Вон там, — подсказала Зина, — на стене.

— Ага, вижу, — сказал Гаврилов, протягивая руку, и тут же его пальцы обхватила короткая голубая вспышка.

Удар тока от заботливо выставленных Кузнецовой голых проводов был так силен, что под треск разряда Олег без чувств загремел с лестницы на земляной пол. Надежда тут же оказалась рядом. Она утащила его в темень и оттуда заорала:

— Если кто-нибудь сюда сунется, я этому гаду глотку лопатой перережу! Ну, ты, дерьма мешок, скажи своим, чтобы не рыпались!

Быки Гаврилова, уразумев неладное, отшвырнули Рыкалову и сунулись было в люк, но из подпола полыхнул выстрел: в кармане у Олега оказался пистолет, и Кузнецова им воспользовалась. Стреляла она в стену, но и этого оказалось достаточно. Быки отпрянули от люка, дабы посовещаться. Но долго им ломать головы не пришлось: со звоном разлетелись все три окна дачи; на пол упали, вертясь и источая удушливый сизый дым, три газовые гранаты; и тут же — еще три; двое людей Гаврилова в милицейской форме, оказавшиеся посмышленее прочих, ринулись к выходу из дома, но им в глаза сверкнули пронзительно яркие в сумерке прожектора; тут же оконные рамы и двери рухнули на пол, в звоне стекла и грохоте выстрелов в дом вломились огромные фигуры в шлемах, бронежилетах и противогазах.

Громоподобный голос проревел из динамиков:

— Всем на пол! Лежать, суки! Огонь на поражение!

И хотя в доме никто себя «сукой» не считал, но на пол сноровисто улеглись все.

Несмотря на едкий дым, стрельбу и ужасную неразбериху, при освобождении Тамары и Надежды существенно пострадал только один — Гаврилов. Его ударило током, сбросило с лестницы. Он потерял контроль над собой и — обмочился. Когда наверху стихли выстрелы, Олег Комаров дал команду выходить. Надежда пихнула Гаврилова к лестнице. Пытаясь нащупать ступеньку, он споткнулся и опять угодил рукой в обнаженные провода. На этот раз он стоял на земле, и ноги были мокры. Удар тока получился гораздо сильнее. Кузнецова хмыкнула:

— Если уж засранец, то носи памперсы. Целее будешь!

«Скорая помощь» тихо увезла Гаврилова, у которого не выдержало сердце, надорванное обжорством, пьянками и ленью. Остальные разместились по принадлежности. Побежденные гуськом влезли в отечественные «уазики» с решетками, а победители — в трофейные иномарки.

Когда Тамара слегка пришла в себя, она обнаружила, что ее привезли в какой-то незнакомый двор среди невысоких кирпичных домов, каких еще много в центре Москвы. Машина остановилась, сидевший за рулем Олег Комаров не оборачивался.

— Где это мы? — спросила Панкратова у Кузнецовой, хмуро молчавшей рядом с ней на заднем сиденье.

— Тебе надо поговорить с Апээном, — приказным тоном ответила та.

— Зачем? Я уже — ничего… Я хочу домой!

— Думаешь, я не хочу? Но мы должны все выяснить.

— Что выяснить? — Панкратова с трудом собирала в нечто связное обрывки мыслей, жалоб и вопросов. — Я же сама ничего не знаю. Где Зайка? Отпустите меня, ну пожалуйста!

— Нет, — Надежда была сурова, как тюремная надзирательница, — теперь ты не открутишься. Я хочу знать, почему ты покрывала Гаврилова и всю его шайку! Мне надо это знать: я не смогу тебе доверять, пока не узнаю.

Ошарашенная Панкратова спустилась на землю из высокого джипа, обошла, подталкиваемая Кузнецовой, еще один джип, уже стоявший тут до их приезда, и подошла к высокой двери. Когда та открылась, Тамара сразу из двора попала в ярко освещенную прихожую. Только тогда до нее дошел смысл услышанного:

— Я их покрывала? Ты что, Надь! Да я же понятия не имела о них. Как ты можешь такое говорить?

— Иди-иди, рыбка, — упрямо хмурилась подруга. — Сейчас разберемся. Тебе и самой полегчает, когда выскажешься.

Из комнаты им навстречу вышли высокий, стройный мужчина в переливающемся костюме и сутулый лысый старик с неряшливой седо-пегой бородой.

— А, Надюша! Привела все-таки. — Апээн с любопытством осмотрел Панкратову. — Симпатичная у тебя подруга, но чем это ты ее напугала?

— Она сама все расскажет.

— Но мне нечего рассказывать, — устало недоумевала Тамара.

— Как это нечего? Очень даже есть чего, — возмутилась Надежда. — Почему, например, ни в одном из твоих списков, которые ты составляла, якобы отыскивая злоумышленников, не было ни Гаврилова, ни Некрасовой, ни Глебского? Почему ты — с твоим-то аналитическим умом — ни разу даже не заподозрила Гаврилова? А уж тебе-то, знающей его как облупленного, он сразу должен был в голову прийти.

— Я не знаю… Я и не думала о нем!

— Верю, что не думала. Вот и разберись — почему.

— Не слушай ее, — вступился за Панкратову старик, заботливо провожая ее в кабинет. — Сейчас умоетесь, и сразу станет легче. Какая ты, Надя: то ничего, то как с цепи сорвалась. Побеседуй лучше с молодым человеком. У него вопросы по страхованию.

Толстая, гасящая все звуки дверь затворилась, и Надежда устало опустилась в одно из кресел. Это был тот редчайший случай, когда вопросы страхования интересовали ее в последнюю очередь. Хотя мужик, безусловно, хорош: у него при всей мужественности фигуры было лицо человека, который настолько деликатен, что и рта не откроет, пока его об этом не попросят. Такого отшить она не могла даже в своем теперешнем состоянии.

— Страхование? Вас что конкретно интересует? — спросила Надежда, и мужчина присел на край соседнего кресла.

— Понимаете, Надежда Георгиевна, у меня изменилась фамилия. Вот я и беспокоюсь: действителен ли сейчас тот полис, который выписан на старую фамилию?

— Это надо конкретно, — Кузнецова сразу потеряла к нему остатки служебного интереса: в ее состоянии сейчас только чужих клиентов просвещать не хватало, — у каждой компании свои правила. Вы лучше обратитесь к своему агенту. К тому, кто вас страховал.

Мужчина посмотрел на нее со странной улыбкой. Доброй, но и немножко ироничной. А потом сказал:

— Надежда Георгиевна, но ведь мой агент — вы. Вы меня и страховали. Не узнаете?

Это было очень и очень стыдно: не узнать своего клиента. До сих пор такого с Кузнецовой еще не случалось. Ну Томка, довела ты своими тайнами подругу до маразма.

— Извините, но я сегодня не в себе. А какая у вас была фамилия?

Если она еще и фамилию его не вспомнит, то тогда вообще…

Но фамилия, которую она услышала, была ей хорошо знакома:

— Ряжков. Павел Борисович. Вспомнили?

Апээн не стеснялся банальностей и лишь слегка переиначивал их для доходчивости: «Кто не знает, что если человеку нескончаемо повторять, что он свинья, то он рано или поздно захрюкает? Но тем не менее многие это игнорируют. Например, масса женщин, годами мучившихся в неудачном браке, неудачно живут и после развода. Только потому, что ленятся вернуть себе девичью фамилию. Фамилия мужа, да еще с концовкой, означающей принадлежность, висит, как гиря на утопленнике».

Вот и Ряжков, пока носил кличку «Ряшка», никак не мог зажить по-человечески. Мы таковы, какими нас воспринимают, привыкли и хотят воспринимать окружающие. Но кто ждет ума, верности, чуткости, честности от человека по имени Ряшка? Никто. В том числе и он сам, и его жена, которая вынужденна постоянно помнить, что она — жена Ряшки: живет с Ряшкой, спит с Ряшкой и кормится от Ряшки. Тут и святая стервой станет.

Ради жены Павел Борисович и поддался на уговоры Апээна — изменил фамилию. Конечно, были еще и сеансы психотерапии, и другая работа над собой. Однако начало положила именно новая фамилия. Она стала той первой, самой трудной, ступенькой, с которой и начинается любое восхождение к новой жизни. Факт улучшения чуть больше чем через полгода был, как говорится, на лице.

— И какова она у вас теперь? — осторожно спросила Надежда.

— Миловидов.

— Точно. Как влитая, — восхитилась Кузнецова.

— Извините, а… Как вас зовут теперь э-э… ваши товарищи?

— Вас интересует погремуха? — Бывший Ряшка зарделся: — Миляга.

Когда Апээн приоткрыл дверь и выглянул из кабинета, Кузнецова была в приемной уже одна. Она дремала, запрокинув голову и чуть-чуть похрапывая от усталости. Старик осторожно погладил ее по лбу и прошептал:

— Ты хорошо отдохнула, ты расслабилась. Дышишь ровно.

Надежда задышала тихо и легко.

— Сейчас я сосчитаю до трех, и когда скажу «три», ты проснешься: посвежевшая, добрая и внимательная. Очень добрая. Раз, два… три!

— А?! — вскинулась Кузнецова и потянулась. — Ну, как там Томка?

— Все в порядке. Кофе будешь? Пошли, она хочет, чтобы ты знала.

Дамы курили кузнецовские длинные «More», пили кофе и слушали старика — и Панкратова слушала так, точно речь шла не о ней, а ком-то другом:

— Любовь не случайно похожа на разновидность сумасшествия. Природа вложила в каждого некий механизм, который отключает сознание, отметает все сословные и прочие запреты, привычки, нормы морали и закона. Природе все равно, каков моральный облик того или иного мужчины, любит ли он данную женщину, или нет. Природа хочет, чтобы у этих двоих родился ребенок. Ей так нужно — для продолжения и развития вида. И если ради этой цели приходится наслать на кого-то безумие, она — насылает. Запросто. Тамара любила Гаврилова до беспамятства. Причину его ухода она, как многие невротики, искала в себе. И она вбила себе в голову, что причина того, что у них не получилось, — в том, что ее дочь — очень необычная девочка. Тамара даже на какое-то мгновение дрогнула, подумала отдать Зою в соответствующее заведение. Ну накатило. Бывает. Я, в скобках, скажу: будь у нас подобные учреждения на высоте, то это, вполне возможно, пошло бы на пользу и самой девочке. Быть хорошей мамой-сиделкой в данном случае — мало. Тут нужны специалисты: врачи, психологи, педагоги. У нас принято восторгаться теми, кто оскудняет свою жизнь, пытаясь в какой-нибудь хрущобе ухаживать за неизлечимыми больными. Многим и в голову не приходит: это наше подлое государство и услужливое к нему общество, избавляя чиновников от «лишних» забот, обрекают людей на каторгу, не оставляя им выбора. Для женщины с другой биографией в той минутной слабости ничего бы страшного не было. Дрогнула, мол, и дрогнула. Но Тамара сама выросла среди чужих людей, чувствуя себя брошенной родителями. И ее придавил невроз из-за мнимого предательства. Как бы тромб в мозгу образовался: все последующее она воспринимала как кару за этот грех. Поэтому торчала в «Снабсбыте» до последнего и позже, когда начались напасти, организовываемые Гавриловым, она подсознательно боялась его вспоминать. Особенно ей было страшно, что ты, Надя, узнаешь о той ее слабости.

Кузнецова промолчала.

Она сама не знала сейчас, как бы повела себя и что подумала, узнав, что Тамара ради мужика отказалась от дочери. Тут надо было посоображать. А с другой стороны…

— Я сама потому и не рожаю, — брякнула Надежда, — что не хочу, чтобы мне ребенок помешал счастье найти.

Это была не вся правда, но — правда.

— Вот почему тебе и казалось, что Тамара пособничает врагу, — продолжал Апээн, разгоняя напряженность. — Ты, со своим опытом, не могла не видеть, что подруга чего-то недоговаривает, ведет себя странно. Отсюда и все твои подозрения.

— Да уж. Особенно когда увидела, что в ее списках нет тех, кто уже явно был в этом замешан… Но теперь-то все? Теперь об этом можно забыть!

— Не совсем все, — осторожно сказал Апээн. — Тамара — женщина в расцвете, ей еще предстоит как-то решать эту проблему. Главное, не прятать ее от себя: и мужик нужен любимый, и девочка заботы требует. Надо научиться примирять эти две составляющие счастья, несмотря на негативный опыт. Любой мужик тоже человек. Он шалеет от неожиданностей. Нельзя сразу лупить по башке: «А вот у меня дочь, да еще — такая!» Такт нужен. И не бояться говорить о том, что тревожит. Нет запретных тем. Но есть тайные неврозы. Кстати, как там дела с этой шайкой?

— Все, наверное, — пожала плечами сбитая с толку Кузнецова.

— Гаврилов скончался по дороге в больницу. Без его покровительства семейству Некрасовых ловить нечего. Вовчик и Зина — в СИЗО, младшего, Виктора, взяли родичи. Средний, Федька, где-то прячется, но появится, никуда не денется.

Апээн зевнул:

— Извините, умотался я. Но ты, Надь, что-то, чую, упускаешь из виду. Глазки у тебя в тумане. А откуда ОМОН-то взялся?

— Думаете, я не устала? А ОМОН… Я должна была сделать контрольный звонок Олегу — доложить, что все в порядке. Звонка не было, он что-то заподозрил. Приехал в Ивантеевку, понаблюдал за дачей. Обнаружил засаду. С помощью Воротникова связался с надежными милиционерами. ОМОН окружил дачу. Когда услышали мой выстрел, решили, что ждать уже нечего.

— Спасибо вам, — сказала Тамара, сделав над собой усилие. — Спасибо, что поняли. И чего я была такой дурой? Сама поражаюсь. Зато сейчас — как заново родилась, честное слово.

Кузнецова вдруг рассмеялась.

— Ты чего? — спросила Панкратова.

— Может, и тебе фамилию пора сменить?

Когда человек устал, его интуиция особенно хорошо работает.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Когда Фред, уходя от дачи, на которой оставил Зинулю и Гаврилова, услышал за спиной выстрел, а потом непонятные хлопки и крики из мегафона, он затаился. Сначала хотел воспользоваться своим оружием, чтобы помочь попавшей в беду сестре. Он подобрался к дому с той стороны, с которой уже залезал на чердак. Толпа громадных омоновцев была слишком велика, чтобы он смог с ними справиться. Фред понял: самое лучшее, что он может сделать, — выполнить задание. Уничтожить врага, который прислал этот отряд. Когда Воротникова не станет, Гаврилов сможет — у него все схвачено — освободить и себя, и Зинулю.

Фред осторожно попятился и оказался возле стоявших в отдалении «мерса» и джипа Гаврилова. В машину усаживали вялую от пережитого шлюху Тамарку. Он услышал, что недомерок Комаров говорит в мобильник:

— Нет, Валерий Захарович, сначала мы поедем к чаро… В общем, к врачу. С Тамарой все нормально. Нет, она не ранена. Просто Надя так сказала. Конечно, потом отвезем ее домой.

Комаров вез Кузнецову и Панкратову по ночной, отдыхающей от жары Москве от Апээна домой, на «Южную». Тамара пожаловалась:

— Обидно, что все так кончается. Любила, мучилась. А сейчас — пусто. Знаю: Олег умер, а в душе ничего. Будто это случилось давным-давно.

После общения с чародеем она чувствовала себя незнакомо: усталой, но обнадеженной. Словно вскарабкалась в гору и вот-вот увидит с высоты необозримую ширь.

— Знаешь, — непримиримо ответила Кузнецова, — а ведь мужик, выбирая женщину, выбирает жизнь. Если бы даже я ничего больше о Гаврилове не знала, кроме его связи с Некрасовой, я бы сразу поняла, что он обречен. Она его отупляла. Злобой, завистливостью. Ведь ему, чтобы свой план в отношении тебя реализовать, достаточно было подойти ко мне и все спокойно изложить. И я бы, вместо того чтобы нечаянно им мешать, вполне сознательно помогла бы. А они, болваны, начали…

— Постой-постой. — Панкратова так удивилась, что даже забыла, где находится. Она озиралась в поисках выключателя, чтобы зажечь свет и хорошенько рассмотреть подругу. — Ты что, в самом деле стала бы им помогать?!

— Разумеется. Сама бы отвела тебя за ручку к Гаврилову, чтобы ты попросилась к нему на работу.

— Ты серьезно? После всего, что они со мной… то есть с нами сделали?!

— Ну, во-первых, ты еще не знаешь всего, что они с нами сделали. Все меняется к лучшему. Так? Во-вторых, тебе очень понравилось сидеть в подполе и ждать пыток? В-третьих, а чего плохого он от тебя хотел? Чтобы ты работала на него. Так ты и сейчас работаешь на дядю. Что ему от тебя было нужно? Чтобы ты сама к нему пришла. Ему к тебе на поклон идти, может, было стыдно. Если б ты сразу попросила его о помощи, то все бы нормально сложилось. А так сколько всего накрутили? Потому что совпали моя тупость и их менталитет. Я никак не могла понять, откуда ветер дует. Мне же Апээн говорил, что в тебе дело, — а я не верила: на одну бандитскую жену грешила. Но Некрасова с Глебским, да и Гаврилов — тоже хороши. Так привыкли к окольным тропкам, что самый простой и прямой путь даже не заметили.

— Неужели ты думаешь, что я после всего… Как он меня травил?! Как унижал, как заставлял чувствовать себя никчемной! Да я же чуть руки на себя не наложила. И ты после всего этого меня бы к нему отвела? К этому подонку?

— Не будь дурой. Тогда бы это было НЕ ПОСЛЕ всего этого, а ДО всего этого. Ты все-таки соображай: меня из-за тебя чуть на небеса не отправили! «Девятка», кстати, мне в сорок лимонов обошлась. Тоже не пустяк.

— Ой, Надь! Извини, — спохватилась Тамара, — извини, бога ради! Что-то я действительно совсем. Но ведь он меня пытать собирался! Вчера в замы зазывал, а сегодня — в подвал?

— Так он обозлился. Он сегодня был уверен, что вчера ты над ним издевалась. Понимаешь? Он же думал, что ты все про него знала и притворялась простушкой, чтобы покуражиться.

— Я? С чего он взял?

— Так это же ты ему все поломала! Когда ты вчера была у него, он поверил, что ты опять начнешь на него вкалывать. Именно это его интересовало. А потом ему сообщили из Австрии, что Некрасову зацапала полиция. Помнишь, при тебе был звонок? Он подумал, что это случайность. И еще сильнее перед тобой заюлил: понял, что сам уже даже украсть толком не может. Потом, когда ты ушла, ему сообщили, что мы с Олегом прихватили Бутицкого. А тот знал о роли Гаврилова в ограблении «Аметиста». Вот Гаврилов и решил: ты все уже знаешь и специально к нему пришла. Чтобы посмотреть, как он перед тобой стелется. Этого он выдержать не смог. Не вышло тебя уговорить-купить, надо заставить. Шантажом или угрозами. Я тебе даже немножко завидую: не каждая может похвастаться, что ее так, как он тебя, добивались.

Молчаливо крутивший баранку Олег Комаров заподозрил, что это упрек в его адрес. Он принадлежал к тем мужчинам, которые не верят, что женщину есть смысл штурмовать, если она сама не хочет. Поэтому он вмешался в разговор:

— Все-таки я не понимаю. Вся эта мутотень только ради того, чтобы заполучить Тамару в работники?

— Чего ж тут непонятного? — Надежда уловила его обиду и, чтобы загладить невольный упрек, погладила по плечу.

— Когда они хотели украсть у «Аметиста» миллионы — это ясно. Но ведь когда начинали Тамару травить, никто ж не знал, что она в «Аметист» попадет. На кой тогда?

— Эх, Олег. Тебе еще КПСС пыталась объяснить: человек — главная производительная сила, — опять укорила Надежда, — а ты так и не понял? Тамар, от твоей системы планирования и учета насколько прибыль у Воротникова выросла?

— Это трудно сказать. Все ведь в комплексе работает.

— Хотя бы примерно!

— Тысяч на двести — двести шестьдесят.

— Долларов?

— Да. Конечно, у Гаврилова эффект мог быть гораздо больше.

— Понял, Олег, сколько в наше время стоит умная женщина?

— Кучу нервов.

Надежда с Олегом довезли Тамару до подъезда, и она вошла в лифт, наотрез отказавшись от сопровождения до дверей квартиры. Она себя сейчас ощущала такой свободной и всемогущей, что малейшая опека сделалась ей вдруг досадной.

На площадке перед квартирой Панкратовой царил густой синий сумрак. Кто-то из жильцов подъезда регулярно воровал лампочки, поэтому хозяйственный сосед вкрутил синюю лампочку, которую не было смысла умыкать. И она прижилась.

Выйдя из лифта и неуверенно вставляя при тусклом свете ключ в дверной замок, Тамара вдруг почувствовала движение за спиной. Она быстро обернулась и не сдержала пронзительного визга: от лестничных ступенек к ней метнулась огромная тень.

Уронив ключи на пол, Тамара рефлекторно пнула нападавшего ногой. Удар пришелся ему в живот и оказался столь силен, что мужчина, захрипев от боли, согнулся, отлетел назад, ударился головой о перила и покатился по лестнице вниз. Больше всего удивляясь своей прыти, Тамара постаралась справиться с сотрясавшей ее дрожью и одновременно прислушивалась к тому, что происходит внизу, на площадке между этажами. Там было тихо, и она, упав на колени, принялась искать на грязном полу ключи. «Да где же они?! Где эти ключи? Что-то там тихо!»

И лишь сейчас она как бы разглядела, вспомнив, лицо нападавшего. Ее озарило: это был Воротников!

«Откуда он тут взялся? Что ему нужно? — замерла Панкратова. — Неужели он убился?!»

Она осторожно подошла к лестнице и выглянула из-за угла лифтовой шахты: смутно различимый в синем свете сверху и в желтом снизу, на полу возле горловины мусоропровода копошился ее шеф.

— Валерий Захарови-и-ич? — позвала Тамара. — Что с вами?

Встав на четвереньки, он помотал головой и застонал:

— Черт, что случилось? Ничего не понимаю! — Он, пошатываясь, с трудом поднялся и тут же, не в силах стоять, привалился к стене. — Извините, Тамара Владиславовна, я… ждал вас и вдруг… ничего не понимаю! Поскользнулся, что ли?

Валерий Захарович выпрямился. Он осмотрел свой костюм, потрогал пятна на пиджаке и брюках, понюхал пальцы и взвыл:

— Да что это?!

— Соседям лень собачку выгуливать, и они ее просто выпускают, — объяснила Тамара, с трудом сдерживая смешок.

— Смотри-ка, — шеф задрал голову к Панкратовой и поделился с ней радостью: — А бутылка-то цела! Вот цветы, — он пнул остатки раздавленного букета, — испортились. А бутылке — ничего!

Шеф стоял внизу встрепанный, перемазанный, с косым белым треугольником рубахи поверх брюк, синий сверху, желтый снизу, с бутылкой, с задранной к затылку рукой, и радовался!

Тамара, держась за стеночку, сползла к полу от хохота. Она смеялась, а Воротников топтался около мусоропровода, брезгливо осматривая себя. Тамара пыталась успокоиться, но каждый ее взгляд на ошарашенного шефа вызывал новый приступ смеха. На площадке внизу лязгнул замок, и яркий прямоугольник света из квартиры хозяев собаки упал на ступени и на Воротникова.

— Что тут происходит?! Пошел вон, бичара! Сейчас пса спущу! — рявкнул мужской голос.

Он отрезвил Панкратову и вернул способность к сочувствию.

— Все в порядке! — крикнула она вниз и позвала Воротникова: — Валера! Давай, поднимайся скорее.

Она быстро нашла ключи, оказавшиеся на самом виду, и отперла дверь. Но когда шеф вошел в ее тесную прихожую, Тамара сморщилась от идущей от него вони:

— Эк вы извозюкались. Раздевайтесь, я попытаюсь… Ой!

Несмотря на то что брюки были широкими по моде, они не перенесли кувырков. Швы не выдержали, брючины держались только на ремне и на нескольких ниточках. И Тамара затряслась от нового приступа хохота. А Воротников, неуклюжий, но послушный, уже раздевался. Как она и велела.

— Я бы мог помыться? — спросил Валерий, показывая ей грязные исцарапанные руки. Лицо у него тоже пострадало: щека и кончик носа были сильно ободраны.

— Эк вас! Идите в ванную.

Воротников юркнул мимо Тамары за дверь ванной. Но почти сразу же высунулся, тщетно пытаясь спрятать себя ниже пояса.

— Это… а потом? Чем мне вытереться? И еще, у вас не найдется какой-нибудь рубашки и лишних штанов?

Она взяла для него из шкафа банное полотенце и приостановилась. Где-то на антресолях у нее лежали рубашки и брюки. Но не то у нее сейчас настроение, чтобы рыться в пыльных завалах. Она тут же вспомнила, что и сама, должно быть, выглядит не лучшим образом: похищение, транспортировка на полу машины, приключения в подполе и все прочее вряд ли ее украсили.

В то же время тот пинок, которым она со страха наградила шефа, странным образом разбудил в ней прежнюю Тамару, не ждущую от жизни подвохов. А той свойственно было и похулиганить. С голыми ногами Воротников выглядел таким забавным. Вот пусть таким и останется. Пусть-ка на своей шкуре прочувствует, каково быть смешным в глазах того, от кого зависишь. В том, что сейчас он от нее зависел, вопроса не было. Кстати, а зачем он пришел?

Фред совершенно не ощущал себя ребенком.

На даче он прихватил несколько оставшихся от Вовчика папирос с анашой. Ожидая электрички, сделал несколько затяжек и, рачительно притушив и спрятав окурок, сразу почувствовал себя всемогущим.

Для себя самого он был страшным и до зубов вооруженным мстителем, который должен освободить сестру и брата. А еще ему нравилось представлять себя направленной и способной уничтожить любую цель торпедой. Неодолимой и беспощадной. Он шел в толпе вышедших из поезда пассажиров метро, развернув плечи и в полной готовности всадить сквозь карман пулю в любого, кто посмеет его задеть. Он зыркал по сторонам, даже желая, чтобы кто-нибудь его тронул. Как эти долговязые, но безоружные людишки смеют его не замечать? Его, неустрашимого Фредди Некрасова!

Он с удовольствием ловил случайные взгляды и отвечал на них влажной усмешкой мелких острых зубов: «Я могу тебя убить! Мне только нажать пальцем, и ты рухнешь мне под ноги, сразу утратив и рост, и вид, и всю свою силу. Мне — можно! Мне ничего не будет!»

С чего это Воротникову взбрело в голову к ней заявиться?

Да еще с вином.

Ах да, Комаров с его помощью привлекал ОМОН. Видимо, Валера, узнав о приключениях Тамары, решил загладить свое хамское поведение при их последней встрече. Это же сколько ему пришлось ждать? Часа три-четыре. Так ему и надо.

Она разделась и решительно набросила на себя легкий халатик с широким и глубоким вырезом. Она в своем доме. Что хочет, то и носит. Тут она принюхалась и поняла, что еще пять минут — и ее начнет тошнить из-за вонючего тряпья. Она пошла в прихожую, натянула резиновые перчатки и стала вынимать из карманов Воротникова все, что там лежало. Бумажник, ручки, мобильный телефон, солнцезащитные очки и записную книжку она быстро сложила в прозрачный целлофановый пакет. А потом в боковом кармане пиджака обнаружила несколько сложенных вчетверо листков.

Мгновение она колебалась. Потом, прислушиваясь к льющейся в ванной воде, развернула. «Договор об условиях расторжения брака между…» Ого, шеф-то решил разводиться! И делал он это с не присущей ему обстоятельностью. Были расписаны и суммы, которые он должен был отдавать жене, и порядок, в соответствии с которым та должна предоставлять ему информацию о сыне и устраивать встречи с ним. Судя по оборотам, это все было написано старичком юрисконсультом «Аметиста».

Уложив листочки в пакет с прочим имуществом из карманов, Тамара с брезгливой гримасой засунула останки дорогого и элегантного наряда в целлофановую сумку. Отнесла ее в мусоропровод. Распахнула окна на кухне и в комнате, устраивая сквознячок, и зажгла в прихожей несколько свечных огарков. И пока она все это делала, ее душу раздирали предчувствия. Она гнала их, боясь признаться себе в том, что делает это, «чтобы не делить шкуру неубитого медведя». Чтобы не сглазить.

Она уже настроилась сегодня работать с Гавриловым.

И зря.

Затем она готовилась принять пытки от некогда влюбленного.

И тоже зря.

Потом она настроилась погибнуть.

Опять зря.

После всего этого ее настроили жить дальше легко, свободно и счастливо.

Неужели и это было зря и сейчас ей нужно настраиваться на новые волнения? Неужели он пришел, чтобы?..

«Это нахальство с его стороны, — подумала она, моя руки и рассматривая себя в маленьком зеркальце на кухне. — И совершенно некстати».

Это слишком. Но очень хочется.

Шел уже двенадцатый час ночи, когда Воротников, безумно смешной и симпатичный в коротенькой футболочке, вышел на кухню. Тамара уже закипала заодно с поставленным на огонь чайником. Удивительно много можно понять, передумать, решить, отринуть и решить по новой за пятнадцать — двадцать минут. Если это те минуты, когда голова кружится от предвкушения, а сердце сжимается от тягостных предчувствий.

Ее больше не забавляло смущение этого жилистого мужика, умевшего даже стесняться с тигриной грацией. Да, он ей нравился. Но это и было его виной! Ведь его обаяние пыталось разрушить ее только начинающую налаживаться жизнь.

Конечно, ей бы хотелось иметь такого мужчину. Ее притягивали его четко очерченные губы, ее гипнотизировало золото в его взгляде. И она была бы рада позволить его сильным рукам делать с ней все, что угодно.

Но их близость — без будущего.

Она прятала глаза, не поднимая их выше стола, но Валерий словно понял ее настроение. Не говоря ни слова, он топтался рядом, сверкая голыми ногами. Ей пришлось закусить губу, чтобы сдержаться и не вытолкать его из своей квартиры взашей. Ну почему, когда ехали от Апээна, она не попросила Олега Комарова отвезти ее к Зайке, которая опять вернулась в дом родителей Надежды?

Да, определенно общение с чародеем сделало ее другой. Теперь, зарядившись от него силой, она уже не могла тупо терпеть больной зуб. Она его вырвет — весь и сразу! Она впервые после появления Валерия на кухне взглянула в его лицо. И чуть не утонула в страхе, заполнявшем его глаза. Но не удержалась:

— Чего вы так смотрите? Вы знаете, который час?!

Но он не посмотрел на часы, а, любуясь ею, признался:

— Я не могу без тебя.

«Мне — можно! Мне ничего не будет!» — пело во Фреде безумное исступление. Еще приложившись к папиросе с анашой, он прогуливался по Новому Арбату мимо входа, ведущего в офис заказанного ему Воротникова, и мечтательно косился на проносящиеся разноцветные иномарки. Ему только чеку выдернуть, взмахнуть рукой — и любая из этих тачек станет фонтаном огня!

А он будет стоять и любоваться в толпе. Потому что никто не подумает на него. Он — невидимка!

Жаль только, что граната у него одна и она нужна для…

Он не заметил, что поперек улицы, торопясь куда-то, несется приземистая тетка. Наткнувшись на мальчишку мощным бедром, она отшвырнула его к низенькому бордюру вокруг газона и, не оборачиваясь, привыкнув, что кто-то ее все время толкает, не сбавив темпа, двинулась дальше.

«Ах, ты! — Опрокинувшийся на зелень Фред вскочил и ринулся за теткой. — Сейчас я ее обгоню и всажу пулю в жирную рожу!»

— Подожди, не мешай, — поднял руки Воротников. — Ради бога, дай мне сказать! Я не понимаю женщин. Бывала любовь, бывали просто отношения. Но почему они начинаются и почему мне потом было хорошо или плохо, я так никогда, наверное, и не догадаюсь. Женщин я не понимаю, но я чувствую себя. И сегодня я вдруг понял, что если хотя бы не попытаюсь… Что если я не смогу тебе сказать, что ты мне нужна, то мне будет так плохо, как еще не бывало. Понимаешь? Я хочу…

Тамара взорвалась, чувствуя — еще немного, и она сама бросится на него.

— Знаете что?! — Но, перебив, она опустила глаза, чтобы не сбиться. — Меня все это, все ваши откровения — не интересуют! Вы и ваши женщины надоели мне так, что… Тошнит уже! Я устала и хотя бы у себя дома хочу отдохнуть. Давайте одевайтесь и уходите!

Она ждала привычного рыка, но Валерий молчал, и она подняла глаза. Он смотрел на нее со спокойной, смиренной улыбкой.

— Я понимаю. В том-то и ужас: впервые встретив женщину, которую я, кажется, понимаю, я не могу ничего сделать, чтобы ее удержать. Конечно, я бесперспективен для тебя. Возраст и эти мои «отношения». Но сегодня… Помнишь стихи Маяковского о партии?

Даже в ее нынешних растрепанных чувствах, когда она разрывалась между притяжением его губ и остервеняющим страхом попасть в новую кабалу, его вопрос ее ошарашил.

Он что, решил поиздеваться? Или сбрендил, ударившись головой о ступеньки?

— О какой партии? — спросила она испуганно.

— О коммунистической, конечно. Он там говорит, что, мол, «партия — единственное, что мне не изменит». Так вот, у меня всегда, всю жизнь таким спасательным кругом была работа. Я всегда знал: если я к ней без халтуры, то и она всегда получится. Всегда даст силы и смысл для жизни. Но ты меня этого лишила. С того момента, как ты мне пригрезилась в одной ночной рубашке возле компьютера… Помнишь, на даче? Когда только приехала? У меня все поломалось. Я ничего не могу делать, если тебя нет рядом. Если не уверен, что завтра увижу тебя, то не могу заснуть и мне ничего не нужно. Я не могу работать без тебя!

«О какой ночной рубашке он говорит? — удивилась она, стараясь сдерживать дрожь. — Наверное, он тогда принял мой сарафан за ночную сорочку. Ведь у него такие же тонкие бретельки».

— Сначала это было продолжением болезни. Как наркотический дурман. Я даже был уверен, что мне все приснилось. Но потом, когда ты… Вот в том купальнике. Ты была как из сна, понимаешь? Я понял: больше так не могу. Мне мало стало угадывать тебя под этими твоими балахонами. Конечно, я не для клиентов. Я тебя обманул, я сам хотел тобой любоваться!

«Зачем он все это говорит? — вдруг поняла она свое желание и едва не застонала от нетерпения. — Почему он ничего не делает, болтун проклятый?!»

— И сегодня, когда я узнал, что ты в опасности, я понял: я так больше просто не выдержу. Я помчался на ту дачу, где ты была, — не успел. Потом муж твоей подруги позвонил, сказал, что с тобой все в порядке, но мне стало еще страшнее. А вдруг Ирина тебя оскорбит и ты уйдешь? Вдруг я что-то не так сделаю и ты обидишься?! Не могу больше трястись от страха: а вдруг ты больше не появишься? Вдруг тебя кто-то переманит и ты исчезнешь?

«Идиот! — пряча глаза, уже почти умоляла она мысленно. — Ты мне еще о жене напомни, чтобы я вообще ничего не смогла!»

— Нет-нет, я не уговариваю, потому что… Нет, уговариваю! Понимаю, что шансов нет, но я должен попытаться! Понимаешь, я…

Он присел перед ней на корточки, схватил ее руки и, почти навалившись на ее колени, поцеловал судорожно сжавшиеся кулачки. Она сжала его испуганно вытянувшееся лицо и, прекращая этот бред о том, что она может исчезнуть, притянула к себе.

«Ладно! — мысленно простила она себя. — Один раз можно!»

Толкнувшую его тетку Фред не догнал.

Только рванулся бежать, как вспомнил, что у него есть заказ. Он же не просто абы кто. Он — профи, которому нужно пришить воротилу. Ничего личного — только бизнес. Нельзя уходить от офиса, где, как ему было известно, Воротников и ночует.

Но машины, которая возит этого хмыря, он поблизости не обнаружил. И окна в его офисе не горят. Так он и до утра может тут не появиться. Чего зря тут торчать. Чем бы пока заняться?

И вот тогда ему вспомнился подслушанный разговор Кузнечихиного недомерка по телефону. Они повезут к врачу, а потом домой эту Томку, которую мама иначе как голодной шлюхой не называла. А он знает, где она живет. Вот для кого он использует свою гранату! Всех этих шлюх и коротышку, который мучил его сестру, одним ударом. А потом вернется сюда и подкараулит Воротникова.

Здесь удобный стеклянный вестибюльчик, а охранники далеко внутри. Он подождет, когда Воротников войдет с улицы, и сразу — пулю в живот. Потом — контрольный выстрел в голову. Он сотни раз видал, как, сделав это, хладнокровный киллер роняет пистолет на пол рядом с жертвой и, никем не замеченный, тает в ночи.

Все очень просто.

Но сначала надо использовать гранату.

Когда Тамара начала приходить в себя, первое, что осознала, — разочарование от того, что не чувствует его тяжести. Потом, ощутив ногой жар его твердого бедра, успокоилась и, стесняясь открыть глаза, постаралась незаметно вздохнуть. Вспомнила и мгновенно пережила заново все только что случившееся и, рывком повернувшись на бок, обхватила, все еще сжимая веки, жилистые плечи. Притянула их к себе, прижалась лицом к груди и осторожно поцеловала: «Спасибо». А когда почувствовала животом, что он снова — или еще — напряжен, обрадовалась. Упиваясь своей самоуверенной властностью, скользнула под него и, открыв глаза, с радостью увидела в прозрачной темноте над собой сияющее от желания лицо.

— Ты устал? — спросила она из вежливости, пока ее бедра бесстыже двигались, желая поглотить его целиком.

— Что ты! Что ты! — любуясь ею, жадно целуя губы и шею, шептал он. — Я просто боялся тебя разбудить.

Она обхватила его голову, втискивая его лицо в свою грудь, точно желала задушить. Но, почувствовав соском ласковый укус, ойкнула и ослабила руки. Он отстранился и, нежно проведя подрагивающей ладонью по ее бедру, выдохнул:

— Я люблю тебя. Ты так прекрасна, что я еще не верю… Я не слишком торопился? Понимаешь, — он поцеловал ее в уголок губ и смущенно хмыкнул, — я боялся, что ты в последний момент передумаешь.

Тамара попыталась загадочно промолчать, но не удержалась и прыснула: какой тут «передумаешь», если сама еле дождалась!

Именно так: дожидалась и дождалась. Ее опять разбирал смех: от счастья, от того, что поступок совершен, и что бы потом ни случилось, это будет потом. А сейчас — только он и эта ночь. Только его тепло рядом и в ней. В эти мгновения весь мир состоял из близости Валерия, погружающей ее в блаженство.

— Почему ты смеешься? — озадаченно спросил он.

— Хорошо потому что. — Она потерлась носом о его руку и, вспомнив их разговор на кухне, залилась звонким хохотом: — Как ты?! Без штанов и читает стихи! Маяковского!

Воротников целовал подрагивающие от смеха груди, но она не могла уняться:

— Без штанов — стихи! О парти-и… Ой, не могу!

Смех стих сам собой: неторопливые прикосновения желанных губ и рук, их властное, поглощающее ее целиком тепло вскоре увлекли Тамару в новые, еще более чарующие волны. Смех вначале сменился громкими стонущими вздохами, а затем и требовательными вскриками, которые она слышала, но не принимала за свои — ее не стало, она вся истаяла в его руках.

Всю ночь, выплывая из забытья, она, открыв глаза, встречала в сумраке над собой его любующийся взгляд. И в ней опять вспыхивало желание. Она объедалась им, понимая, что может напугать его своей ненасытностью, но не в силах была с собой справиться.

— Ты почему не спишь? — спросила она.

— Не знаю, — прижимая ее к себе, покачал головой Валерий. — Может быть, боюсь.

— Чего?

— Что засну. А проснусь — тебя-то и нет. И все это сон.

— Ты же голодный! — вдруг спохватилась она. — Сейчас я что-нибудь… Ох, а в доме-то ничего съестного.

— Ничего. Я сейчас сбегаю к метро.

Когда Фред добрался до подъезда шлюхи Томки, у нее в квартире уже горел свет. Сначала он подумал, что опоздал и надо возвращаться на Арбат, караулить там.

Фред давно не ел, его подташнивало. Мало что соображая сейчас, слишком сконцентрировавшись на одолевшей его мании, убийца присел возле бампера стоявшего меж деревьями «жигуленка». Хотел прикурить новую папироску с анашой, но, чиркнув зажигалкой, увидел при ее огоньке номер и узнал его.

Это машина Воротникова. Значит, он здесь.

Отлично. Спрятав папиросу, Фред бросился к подъезду. Кодовый замок не работал, и стальная дверь оказалась приоткрыта.

Отлично.

Володя, водитель Воротникова, о котором он за всеми своими волнениями и переживаниями, естественно, забыл, спокойно спал в «жигуленке». Если человек платит за то, чтобы его ждали, отчего же и не подождать? Мелькнувшую от машины к подъезду щуплую тень заметить было некому.

Порадовавшись густому сумраку — Тамара совершенно не помнила, когда успела задернуть плотные шторы, — она, опять стесняясь Воротникова, метнулась к шкафу, накинула за его дверцей халатик и, достав для Валеры штаны от своего спортивного костюма, поспешила в ванную.

Валерий, натыкаясь в полутьме на какие-то углы, оделся и вышел в прихожую. Он зажег свет и посмотрел на себя в зеркало: штаны были очень коротки. Прислушался к льющейся в ванной воде. Ему мигом представилось, как струи разбиваются в брызги о прекрасное тело. Он еще не мог поверить, что такая великолепная женщина способна им увлечься. А если это лишь минутная прихоть? Женщина, которая с таким упорством притворялась уродкой, вполне способна наутро сделать удивленные глаза и предложить забыть о случившемся. Давно, в молодости, у него был подобный случай, и горечь от неожиданной оплеухи помнилась ему до сих пор.

Тамара почувствовала, что у нее кружится голова, ноги не держат, и она присела на край ванны. Вновь пришло осознание иллюзорности и хрупкости ее счастья. Возможно, теперь, когда страсть схлынула, все его восхищение пропадет. Он увидит, как она немолода. Потом узнает о Зайке, и в нем проснется подозрительность. Он вообразит, что она специально прятала от него дочь. Что она из этих колосковых, которым лишь бы зацапать его в мужья. Впрочем, так ведь оно и есть. Больше всего ей бы хотелось приковать его к себе стальными наручниками.

Шум воды изменился, и Валерий подумал, что Тамара, наверное, наклонилась. И тут же представил ее. Бежать куда-то за едой ему сразу расхотелось. Но надо. Единственное, чем он может компенсировать свою заурядность рядом с ослепительной женщиной, — это забота о ней. Тем, что он до сих пор боялся проявлять, чтобы ее не спугнуть.

Он отыскал в пакете с вещами, вынутыми Тамарой из его карманов, бумажник, сунул ноги в туфли и стал осторожно нашаривать торчащий в замке ключ. Хорошо бы найти возле метро хоть одну цветочницу.

Надежда Кузнецова, любившая спать у стенки, попыталась осторожно перелезть через Олега. Но, как всегда, не получилось.

— Ты чего? — спросил он, будто и не спал.

— Хочу Томке позвонить.

— Зачем?

— Душа не на месте. Где-то же этот некрасовский засранец бродит. Один раз он уже пытался меня подорвать. Чего еще ему в голову взбредет?

— Ты думаешь, Воротников у нее?

— Сто процентов.

— Тогда чего звонить? Пять утра!

— Душа не на месте.

Фред, прижимавший ухо к железной двери, скорее угадал, чем услышал возню в прихожей. С трудом поднявшись с корточек, он размял ноги и встал так, чтобы открывающаяся наружу дверь его не задела. Глазка в ней не было. Как только она откроется достаточно, он тут же начнет стрелять.

Фред вытянул правую руку с пистолетом, подхватил ее левой и чуть согнул колени. Так стоят крутые стрелки в боевиках.

Воротников уже собирался повернуть ключ, когда за его спиной на кухне заверещал телефон.

Бультерьер по кличке Дарк нрав имел тупой и сварливый. Единственный человек на белом свете, которого он уважал, был его хозяин, который почем зря лупцевал его с щенячьего возраста и сумел-таки внушить к себе почтение. Поэтому по утрам Дарк будил не хозяина, а его дочь. Девочка к этому привыкла. Вот и сегодня она послушно поднялась, когда Дарк стащил с нее одеяло, и, не открывая глаз, прошла в прихожую и отперла дверь.

Дарк выскочил на площадку и уже собирался броситься вниз по лестнице, как учуял тревожный приторный запах анаши и услышал шорох наверху. Он замер: если наверху кто-то из живущих там, то их все равно трогать нельзя, а внизу его ждали свежие утренние запахи листвы и земли.

Но если наверху притаился враг, то и его жалко упустить.

— …Да нет, Надежда Георгиевна, вы зря беспокоитесь. У нас все в порядке, — успокаивал Воротников Кузнецову. — Но все равно: спасибо, что позвонили.

Он положил трубку и сказал вышедшей из ванной с замотанной полотенцем головой Тамаре:

— Извини, я поднял трубку. Боялся, что ты не успеешь.

— Ничего. Это Надя? Что-то случилось?

— Нет, просто она напомнила о каком-то глазке.

Фред, услышав, как этажом ниже открылась дверь, не изменил позы, только чуть-чуть выпрямился и шаркнул ногой: стоять на полусогнутых оказалось тяжело. Колени быстро устали и заныли.

Почти неслышный шорох и решил его судьбу.

Тупые собаки, как и тупые люди, любое подозрительное воспринимают как угрозу и бросаются не раздумывая.

Дарк, резко взрыкнув, метнулся вверх по ступеням.

— Да вот же, видишь? — Тамара показала Воротникову небольшой — со спичечный коробок — телеэкранчик возле двери.

Он был установлен вместе с новой дверью приглашенными Кузнецовой спецами из «Мастер Лок сервис». Экранчик показывал то, что видел на лестничной площадке двухмиллиметровый видеоглазок. Правда, из-за синей лампочки изображение было темновато, да и располагался экран на уровне глаз двенадцатилетней девочки. Поэтому рослый Воротников не обратил на него внимания, приняв за домофон.

— Постой! Там что-то случилось. — Тамара рассмотрела катающийся по ту сторону двери смутный клубок. — Неужели соседский кобель кого-то дерет?

Тотчас из-за двери донеслись один за другим два выстрела. Больше Фред выстрелить не успел. И больше уже никогда не выстрелит. Ни в кого.

А Дарк никогда никого не загрызет.

Когда зла слишком много, оно пожирает самое себя.

Во всяком случае, иногда есть повод так думать.

ЭПИЛОГ

Прошло почти два года.

Зал был полон нарядных и радостных людей.

Со сцены выступали те, кого прежде Тамара могла видеть только на телеэкране. Они обращались к ней, звали к микрофону на сцене, но она, стесняясь своего огромного живота, который был настолько округл, что пышный букет все время норовил соскользнуть на пол, от волнения не в силах была встать.

Рекламный бум в России ярче всего был заметен на таких ежегодных конкурсах лучших рекламных клипов. Собирали они людей небедных и неглупых, много повидавших. Тех, кого цинизм — аксессуар творческой тусовки, казалось, закалил настолько, что уже ничто не способно их удивить. Но в этот миг многие из них с удивлением замечали, как першит в горле и как руки, привыкшие к снисходительным вялым хлопкам, сами собой бьются в восторженных аплодисментах.

— Самые современные технологии ничего не значат без человека. Даже все деньги мира — не более чем бумага, если они — не для счастья, — говорил, держа Зайку за руку, самый известный в стране телеведущий. — А счастья нет без сплава веры, надежды и любви! И когда люди находят в себе силы понять это, тогда они своей душой согревают друг друга. Тогда и случается то, что и должно — просто чудо. Просто — любовь.

То ли и в самом деле давнишний сон, как уверяла Надежда, был вещим, то ли помогала осенившая их всех окрыленность, но со временем действительно все уладилось. У каждой проблемы нашлось решение.

Тамара, наотрез отказывавшаяся работать у мужа, потому что боялась злых языков, смогла работать вместе с ним, но — самостоятельно. Воротников, когда немного схлынуло опьянившее его счастье, разделил свое предприятие на два. Ту часть работы, которая была связана с анализом ситуации в мире финансов и поиском надежных и выгодных вариантов размещения средств, он взял на себя. А фирмой, которая, по договору с первой, отыскивала и обслуживала российскую клиентуру, заведовала Тамара Владиславовна. Такая структура позволяла им работать бок о бок, но избавляла ее от ощущения своей второсортности. А окружающих — от подозрений, что ее влияние на дела и людей не от умения работать, а от влюбленности хозяина.

За год Тамара сумела настолько четко организовать работу поверивших в нее сотрудников, что их зарплата нередко превышала получки тех, кто после раздела остался у Валерия. Что вызывало у того ревность и неспортивные намеки на то, что она «переманила» лучших. Больше всего он завидовал тому, что на его жену с присущей ей безоглядной энергией работала в качестве консультанта Надежда Кузнецова.

Надежда, вкладывая в фирму подруги свои деньги и обучая сотрудниц, категорически противилась любой попытке Тамары принять на работу сотрудника-мужчину.

— Результат, — настаивала она, — должен быть кристально чист: успех, рядом с которым ни одного мужика!

Олег Комаров, слыша подобное, только молча подмигивал Воротникову.

Но проблемы на работе оказались сущим пустяком в сравнении с тем комплексом, который обнаружился в Тамаре по отношению к детям. Особенно к их будущему ребенку, которого у нее выпрашивал Валерий и которого Тамара попросту боялась рожать. Слишком глубоко, оказывается, въелось в нее убеждение, что она порченая, что ей не только поздно, но и вообще не суждено родить здорового ребенка.

И никакие обследования, сделанные с помощью самых совершенных методов и аппаратов, не могли ее разубедить. Пусть врачи и ученые в один голос твердили о том, что у нее нет патологии, что в ее силах дать жизнь здоровому малышу, она боялась.

Однако любовь и в самом деле способна на чудеса.

Возможно, Валерий начал заниматься с Зайкой ради того, чтобы успокоить жену. Может быть, он начинал это только из элементарной вежливости. Но с течением времени у взрослого с поседевшими висками мужчины и у девочки с беспомощно откровенными глазами наладилось редкостное взаимопонимание. Тамара уже не могла сказать, к кому дочь расположена больше. И дело было даже не в том, что Зайка сама и вполне естественно стала звать Воротникова папой. И не в том, как он гордо и нежно откликался на ее зов.

Они в самом деле оказались родственными душами.

Валерий умел, видать, нечто, чего Тамара не умела. Общаясь с ним, а все их с Зайкой разговоры вертелись большей частью вокруг компьютера, девочка преображалась на глазах. Речь, отрывистая и малосвязная долгие годы, делалась все бойче и четче. Пальчики, прежде беспомощные и неуклюжие, обретали силу и точность. Научившись порхать над клавиатурой персоналки, они уже не уступали в проворстве и аккуратности рукам сверстниц.

Той ниточкой, потянув за которую Валерий помог Зайке преобразиться, стала мультипликация.

Валерий, благодаря консультациям с медицинскими светилами, на которых не жалел денег и времени, сумел вовремя разглядеть талант девочки. Талант, который позволял ей, освоив вполне стандартные наборы приемов в компьютерной программе, создавать сюжеты, трогающие любую душу. Разумеется, сама Тамара просто не смогла бы научить дочку всему этому. Да, наверное, она одна, в силу зашоренности и не поняла бы, насколько эти «игрушки» и «мультяшки» важны.

Да, она, мать, оказалась права, веря в будущее дочери. А Валерий, поверив жене, сумел ее правоту сделать лекарством.

У Зайки не было органических нарушений мозга. Было то своеобразие одаренной натуры, которое людям средним, тем, кого в силу их количества принимают за нормальных, кажется уродством. Если дочь Тамары и отставала в развитии, то лишь в тех областях, которые инстинктивно не считала для себя интересными и нужными. Давно ведь замечено: чем умнее и сложнее живое существо, тем больше ему нужно времени, чтобы созреть, чтобы выйти из младенчества.

Хищники взрослеют быстро.

Художники — долго.

Самое важное открытие произошло незаметно.

Даже Валерий, проводивший с дочерью жены часы и часы, не сразу осознал случившееся.

Сначала Зайка просто экранизировала книжки, которые уже читала с быстротой, вполне соответствующей ее возрасту. Порой она создавала маленькие мультфильмы о событиях своей жизни. О том, например, «как мама избавляется от большой попы» или «как папа забыл про свой день рождения». С удивительной точностью девочка лаконичными штрихами в минимальное время умела показать забавное в грустных моментах обыденности. У нее оживали и оказывались содержащими бездну смысла самые банальные, казалось бы, снимки и случаи.

С недетским чутьем подбирала, синтезировала она и музыку к своим «мультяшкам». Программы для этой работы были непросты, но она научилась справляться с ними. В этом деле она с помощью гувернантки-воспитательницы быстро опередила своего компьютерного наставника Воротникова, которому, как говорится, медведь на ухо наступил.

Однажды из разговоров взрослых Зайка узнала, что папа с мамой никак не могут найти сценариста и режиссера, которые бы за приемлемую сумму смогли сделать для них рекламный ролик. Такой и чтобы по делу, и чтобы не вызывал оскомину после десятого, сотого показа.

Девочка, которая к этому времени с помощью репетиторов уже заканчивала пятый класс, сумела ухватить суть. И вот однажды она пригласила родителей посмотреть свое творение.

Валерий был в полном восторге, а Тамара не знала, что и думать. Вроде бы интересно и уж никак не хуже той белиберды, которую с раздражающим зрителей упорством крутят по телику. Но в то, что ее дочь способна сделать работу, которой взрослые учатся годами, ей никак не верилось.

Воротников уговорил ее на эксперимент.

«Мультяшку» Зайки перегнали с компьютера на видеопленку и отнесли на телевидение, представив как продукцию собственного рекламного отдела. Там, ничего не заподозрив, взяли деньги за время и выдали несколько раз в эфир.

А потом, еще до того, как эффект рекламы повлиял на доходы фирмы, посыпались звонки от желающих заказать клип новому на рынке мастеру.

И Зайка стала знаменитой.

Конечно, сказывалось то, что она работала мало, берясь только за то, что ей было интересно. Разумеется, шлифовать и доводить клипы до кондиции ей помогали профессионалы. Но их вклад зачастую не выходил за пределы обычного редактирования, которое требуется и трудам самых признанных профессионалов.

Когда изумленная Тамара показала мужу банковскую распечатку с гонорарами дочки за самый прибыльный месяц, Валерий Захарович хитро подмигнул:

— Теперь ты поняла, насколько я хитер и коварен? Я ведь на тебе по расчету женился. Знал, что наша Зайка — не девочка, а золотое дно! Вот скоро совсем одряхлею и брошу работать. Буду жить на ее труды.

— Вот и хорошо, папа, — встряла дочь, которая разве что только в спальню не сопровождала их, если они оба были дома. — Я тебя беру к себе. Будешь моим импресарио.

В неброской пятикомнатной квартире Воротниковых, занимающей этаж небольшого, еще купеческих времен дома, девочке принадлежали две комнаты. Поменьше — обычная детская спальня. А в большей, где стояли два мощных компьютера, она занималась с репетиторами и создавала свои рекламные шедевры.

— Погоди-погоди. — Валерий Захарович, обняв супругу за плечи, показал девочке на выросший мамин живот. — Я ведь жадный. Вот дождусь, когда она мне еще одного вундеркинда родит. И тогда уж точно — брошу все свои делишки.

Когда клипы Зайки предложили представить на конкурс «XXI век», никто не удивился. Выяснилось, что, пройдя отбор, творения девочки вошли в число претендентов на гран-при! Это стало сенсацией, и журналисты проходу не давали, прося интервью у «Золушки XX века» и ее мамы.

Тут уж семейство Воротниковых запереживало всерьез. Пришлось даже сменить большинство телефонных номеров в офисе и дома. Впрочем, волновались взрослые. Сама Зайка с проснувшимся в ней, но еще детским меркантилизмом считала, что известность сама по себе — приз. Ей нравилось работать на заказ, но она хотела выбирать самых интересных заказчиков.

Тамаре успех дочери виделся воплощением ее реванша над всеми, кто брезгливо кривился или безразлично разводил руками в прежние годы. Не приз, не шумиха, привлекающие рекламодателей, нужны были ей. С проснувшейся вдруг мстительностью она хотела, чтобы о славе дочери узнали все те, кто, как самозваные судьи и палачи, отказывали им в возможности счастья.

Она так беспокоилась, что Воротников засомневался: а стоит ли ей присутствовать на праздничном вечере, когда будут подводиться итоги конкурса? Не повредит ли нервное напряжение малышу?

— Ты знаешь, родная, — урезонивал он жену с присущей ему иронией, — ты, забеременев, поразительно омолодилась. Прямо лет на десять!

— И что с того? — подозревая подвох, покосилась Тамара, которой многие говорили о том, что сейчас ей тридцати шести никак не дашь.

— А то, что ты и умом, милая, видать, стала сущим ребенком. Да наплюй ты на эту премию. Главное, что талант Зайки признали. А какой у нее будет номер в итогах конкурса — чепуха.

— Нет! Это глупо, но — хочу: пусть знают!

— Кто?

— Все! Пусть знают, что я… что она… мы счастливы!

Воротников, уже прекрасно разбиравшийся, когда его дражайшую половину бесполезно переубеждать, пожал плечами.

Но весь праздничный вечер он сжимал ее руку, свободную от цветов. И она чувствовала, как его прикосновение успокаивает, снимает напряжение. Когда на сцену вызвали Зайку, чтобы вручить серебряную статуэтку, Тамара Владиславовна, совсем обмякшая от усталости, радости и слез, убедилась: Валера опять оказался прав.

Ей уже было все равно, много или мало знакомых узнают о ее триумфе. Гораздо важнее, что знают эти четверо: муж, Зайка, Надежда, столь упорно твердившая ей, что жизнь прекрасна и удивительна — для тех, кто ее таковой считает…

И четвертый — самый близкий — соучастник радости Тамары, ее сын, похоже, был с Надеждой полностью солидарен.

Петр Николаевич Акимов

Книги, интервью и статьи психолога, автора оригинальной системы «Диагностика Судьбы» наверняка известны читателю. Однако впервые Петр Акимов выступает без псевдонима и как автор детектива.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Петр Акимов
Плата за страх

Часть первая Смирительный полис

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Часть вторая Ритуальная страховка

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Часть третья Актуарные расчеты

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Часть четвертая Короткое замыкание

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ЭПИЛОГ