Катерина Мурашова, Наталья Майорова

Синие Ключи. Книга 2. Время перемен

© К. Мурашова, Н. Майорова, 2015

© Оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство АЗБУКА®

Глава 1,

из которой читатель узнает некоторые важные подробности из жизни Максимилиана Лиховцева и Александра Кантакузина

Москва, 1906 год

– Я не могу понять. – Александр Кантакузин говорил, как будто с трудом разжимая губы. Получалось даже некоторое сопровождающее слова неприятное шипение, весьма, впрочем, гармонирующее с настроением говорящего. – Они же его ненавидели и убили. Убили! И разграбили усадьбу, и сожгли дом. И все это было не при царе Горохе, в незапамятные времена, воспоминаниям о которых свойственно и положено обретать форму законченную и благообразную, а всего три года назад! Теперь же они при каждом удобном к своей выгоде случае заявляют: а вот старый барин для нас завсегда… А вот при старом барине заведено было… Я разобрать не могу: как у них языки-то поворачиваются?!

– Люди живут не в мире, а в мифе, – пожал плечами Максимилиан. – Причем эта жизнеобеспечивающая мифология создается не где-то кем-то когда-то, а здесь и сейчас. Не былинным сказителем с гуслями, а и твоими крестьянами в числе прочих. Ты, как будущий историк, должен был бы понимать это отчетливее, чем другие.

– Это мерзко в конкретном применении, но ты, должно быть, прав. Они, конечно, лукавят по случаю, но все равно несут эту чушь, и лица притом светлые, спокойные, загорелые, в глазах ни поволоки… Знаешь, это ужасно, но я, кажется, презираю и ненавижу народ.

– Тебе, должно быть, нелегко, – сочувственно заметил Максимилиан.

– Не то слово. Этот прискорбный факт внутренней жизни создает во мне жуткую незарастающую трещину, потому что идет абсолютно вразрез со всем, что мне внушали, чему учили, что я прочел и чем напитан сам воздух, в котором растет уже третье поколение российских людей. Народ-страдалец, народ-богоносец, народ-долготерпец, «иди к униженным-обиженным» и так далее до бесконечности…

Сейчас в каждой черемошинской избе и в большинстве торбеевских есть по крайней мере одна вещь, украденная из усадьбы во время пожара. Их прятали только на время следствия. Теперь уже не прячут. Меня не стесняются. Я вхожу в дом, смотрю, они даже не опускают глаза. Одни тушили, передавали ведра с водой из рук в руки, другие тащили все, что попадется. Часто из одной и той же семьи. Занятый тушением пожара мужик посылал жену, мать – сына. Я сам это видел.

Поубивали породистых коров, прочую скотину. Зачем?! За что? Срезали обивку с уцелевших диванов, а после стояли со свертком под мышкой и с задумчивым видом ссали в затухающие угли. Как собаки. Надо думать, таким образом обдумывали произошедшее. Через мочевой пузырь. Потом достали вино и коньяк из погреба, напились, из-за чего-то дрались меж собой. Наверное, из-за добычи, а может, просто напряжение выходило. Псы. Даже хуже – собаки вина не пьют.

Максимилиан смотрел серьезно, без обычной рассеянной улыбки. Кузен впервые так откровенно рассказывал ему о событиях того давнего и трагического для Синих Ключей дня.

– А что ж ты делал?

– Ничего. Сидел и ждал – когда явятся меня убивать. Кажется, даже пытался молиться. Когда пришли солдаты, я был рад. И после – никакой жалости к тем трем, которых повесили, и к тем, которые на каторгу пошли и которых выпороли… Наверное, тут все дело во времени и дистанции. Слишком вплотную и слишком уж в чувствительном возрасте я с этим столкнулся…

– А что же теперь? – спросил Максимилиан. Ему явно хотелось отвлечь друга от ужасных воспоминаний. – Теперь ты достиг совершеннолетия, и ты владелец Синих Ключей. Как ни крути, это все-таки очень мистическое место, и я хорошо помню сказки, которые моя маменька…

– На следующий после совершеннолетия день я с громадным удовольствием продал бы это чертово имение вместе со всей его мистикой и сказками и вычеркнул из памяти, но по условиям завещания не могу этого сделать.

– Не можешь?

– Да. Старик Осоргин любил меня никак не больше, чем черемошинских крестьян, и уж конечно куда меньше, чем бесноватого Филиппа, сына няньки Пелагеи. Вот ему без всяких условий досталась по завещанию весьма значительная сумма. Если ее правильно вложить, она вполне достаточна для спокойной городской жизни, даже путешествий… Жаль только, что безумец не имеет ни малейшего представления о существовании рынка ценных бумаг и вот уже третий год решительно отказывается покидать лесную избушку, в которой живет, обихаживаемый горбатой дочкой лесничего…

– Но что ж в завещании касательно тебя?

– Я могу до конца жизни жить на доходы с Синих Ключей. Старик, надо признать, вел почти образцовое хозяйство, земли ухожены и плодородны по возможностям этого края, сады плодоносят, леса, службы, оранжереи… все документы в полном порядке. Если, конечно, не считать разора, внесенного пожаром. Но нынче, спустя три года, все уж, кроме башни, почти восстановлено. И даже дешевле обошлось, чем планировали: архитектором выступил бывший торбеевский управляющий, у него же и планы сохранились, а лес, слава богу, свой, даровой. Да и крестьяне… и из Торбеевки, и из Черемошни нанимались, опять чуть не дрались, цены друг другу перебивали, чуть не в землю кланялись, лишь бы работу получить… Да ладно, не хочу вспоминать… В общем, так: чем лучше хозяйствую в имении, тем лучше живу.

– Звучит неплохо, – задумчиво протянул Максимилиан. – Особенно после того, как ты описал положение дел…

– После моей смерти все имущество, включая Синие Ключи, переходит в ведение фонда… Чем он займется, я говорить не хочу, мутит. Сумасшедший дом. Не случайно ведь у старика такая дочка была и Филипп любимчик…

– То есть твоя семья, если она у тебя будет, не получит из богатств Николая Павловича ничего?

– Ни копейки. Притом что, впрягшись в сельское хозяйство, я не смогу и серьезно заняться чем-нибудь другим. Ты знаешь не хуже меня, что большинство «дворянских гнезд» в этих краях после реформы разорились окончательно или с трудом сводят концы с концами, как ваши Пески. Понимаешь также, что я не особенно одаренный помещик и чтобы разобраться, как все это работает, и действовать с достаточной эффективностью…

– Найми управляющего.

– Не стоит и начинать. Россия велика. Все способные и желающие по найму управлять имением в нечерноземной полосе давно при деле. При случайном незаинтересованном человеке все немедленно придет в упадок или к новому бунту. Николай Павлович в свое время, кстати, пытался…

– Но ты же можешь вообще отказаться!

– Разумеется, ты прав. От наследства я могу отказаться в любой момент. Ты подумал: где я тогда буду жить? Что есть? Как одеваться? Чем платить за учебу в университете?

– Послушай, здесь что-то не так… – Максимилиан запустил обе руки в белокурую шевелюру и подергал, словно стимулируя процесс мышления. – Тысячи, миллионы людей живут, не имея никаких имений… Да сколько наших друзей… Я, в общем-то, тоже не очень разоряю своих родителей… уроки, выступления, можно подработать в газете…

Александр взглянул остро, исподлобья. Его белый безукоризненный пробор в темных напомаженных волосах казался спрятанным до времени острием ножа.

– Вот и старик то же говорил. Но ты! Ты, Макс. Если бы тебе пришлось, скажи: отказался бы ты от Синих Ключей? Владеть ими, распоряжаться, пусть только в течение жизни. Отказался бы?

– Никогда! – быстро ответил Максимилиан.

В темных глазах Александра промелькнуло злое удовлетворение.

Меланхоличный Апрель жил в меблированных комнатах с выходом на Сенную площадь. И вечно там был проходной двор.

«Бывало, придешь, а лечь негде, – ровным голосом рассказывал он. – На кровати господин с дамой валетом спят, на полу товарищ, под столом и вовсе не поймешь кто – только ноги торчат. И съедено и выпито все до крошки и капли, даже стакана воды не найдешь».

Иногда в небольшую комнату набивалось до двадцати человек народу. Видели друг друга только частично – из-за густых клубов папиросного и махорочного дыма. Люди собирались самые разные – от грузинского князя-кадета до крестьянских религиозных поэтов. Читали стихи, до хрипоты спорили о философии, символизме, литературе, революции, декадентстве. Хозяин привечал всех, за одним исключением. Был бодлерианцем, и потому Бодлера у него не критиковали. Не из уважения, а из знания аргументов: Апрель тихо подходил к обидчику кумира и говорил свистящим шепотом: «Пожалуйте, сударь, вон. Выход – там!» Во всех других местах поругание стихов и взглядов Бодлера Апрель выносил спокойно, равнодушно щурился и даже в спор не вступал. Когда выгоняемые указывали на противоречие, объяснял охотно: «Для любой сущности – женской ли, мужской или философической – должно быть в мире место, где она чувствует себя в полной безопасности и уверена абсолютно в своей силе и привлекательности. Мой дом – храм души Бодлера».

– Бедняжечка ты мой, Апрельчик! – причитал кругленький Май, в жизни Бодлера не читавший. – Как тебя все обижают!

И откармливал друга сдобными домашними пирогами с вязигой, яблоками и другими, соответствующими времени года и календарю постов начинками.

Во дни декабрьского восстания Апрель открыл дверь нелегалам, и все это разгильдяйство усилилось многократно. Кто-то передавал куда-то браунинги в коробке из-под торта. Одно время под кроватью, закатившись в пыль, валялась бомба-македонка. На столе лежала книга, в которую нелегалы, не оповещая хозяина, вкладывали шифровки. Приходили, забирали одну, оставляли другую… Составил пифагорейскую десятку, планировал достать на всех оружие, искал деньги. Однажды всю ночь в холод, почти босой, просидел на пороге, пряча от облавы трех мрачных железнодорожников, похожих на паровозы. Май хватался за голову, но со слезами на глазах поддерживал все начинания друга, лечил его от простуд и доставал в купечестве деньги на неотложные революционные нужды.

Восстание было разгромлено. Полиция и жандармы свирепствовали. Повсюду – аресты и казни. Развязка наступила закономерно. Апрель, Май, Лиховцев и какой-то революционный субъект в кацавейке были застигнуты обыском вместе с корзинкой нелегальной литературы, которую субъект по уже установившемуся обыкновению планировал оставить на хранение.

При виде синих мундиров Максимилиан Лиховцев почувствовал мятный холод за грудиной. Молнией промелькнули мысли-рассуждения. Хозяин Апрель откуда-то с Севера, из провинции, в Москве ни одной родной души, если не считать Мая. Май – из староверческой семьи. Люди сурового и малопонятного толка, могут вступиться, а могут и проклясть бестолкового отпрыска. Нелегал – наверняка у жандармов на заметке. Для него арест в это горячее время, скорее всего, кончится расстрелом. Я – в самом благоприятном положении из всех. Хорошая семья, ни в чем особом не замечен…

«Хоть раз в жизни нужно отставить в сторону слова и совершить поступок», – высокопарно резюмировал Максимилиан, взял в руки корзину с брошюрами и прокламациями и шагнул навстречу непрошеным гостям.

– Это все мое, – деловито сказал он и даже ласково погладил плетеную крышку, словно утверждая этим жестом право собственности. – Я вот зашел, хотел тут пока оставить, но они, – презрительный кивок в сторону замерших с открытыми ртами товарищей, – они, трусы, не согласились! Так что я теперь готов идти с вами…

– Ты дважды нарушил все правила приличия, – усмехнулся Александр. – Просил у бабушки денег на революцию, а потом вообще угодил в Бутырки.

– Прошу извинить за беспокойство, – шутовски раскланялся Максимилиан. – Что ж, меня теперь не принимают? Мое имя изъято из семейных анналов?

– Напротив. Со времен легендарного декабриста Муранова ты первый в роду, кто побывал за решеткой. Бабушка сгорает от любопытства и нетерпения.

– А кто, кстати, меня оттуда вытащил?

– Дядя Михаил Александрович. При моем скромном участии. Объясняли, где только могли, твою полную невменяемость, внепартийность и непонимание происходящего. В конце концов жандармы вроде бы убедились…

– Ты участвовал? Я думал, ты только и мечтаешь от меня избавиться! – улыбнулся Максимилиан.

– Не таким образом, – серьезно ответил Александр. – Но что же тюрьма? Ты на вид как будто даже поправился…

– Разумеется. Я прекрасно провел время. Если бы не смертники… Это ужасно! Но прочее… Познакомился с массой интересных людей. Все, все – такие душки! С самого начала, как заперли камеру, подходит ко мне с листком и говорит: «Я Егор Головлев, партийная кличка, естественно, Иудушка. Вы к какой партии принадлежите? Как ваше партийное имя?» Отвечаю: «К партии декадентов! Группа пифагорейцев! Партийная кличка – Арайя». И что же? Висел на стене листок:

Членов РСДРП – столько-то, такие-то,

из них большевиков… меньшевиков…

Эсеров – столько-то

Максималистов-экспроприаторов – столько-то

Декадент-пифагореец – один!

Вся камера считалась коммуной. Безделья не терпели. Целый день в трудах. Утром – занятия. Одни учат, другие учатся. Представь – здоровенный пролетарий с завода сидит решает задачки, пыхтит над грамматикой. Потом часы пропаганды. Сядут парами и бу-бу-бу… Более сознательные объясняют тем, что подичее, суть революционного процесса.

– А ты что же?

– Я попросился к меньшевикам, они попонятнее, и тоже объяснял экспроприаторам, пропагандировал уменьшенную кровожадность, эволюционный подход… Впрочем, их потом все равно всех в расход пустили… Эх… Вечером – развлечения. Я доклад сделал по Канту, прочел реферат по позднему Риму, большевики стоя аплодировали: что-то там, видно, с их взглядами совпало. Танцы, разучивание революционных песен обязательно – я бабушке потом напою, ей понравится, – театральные сцены – тот самый Головлев просто гениально царя Бориса изображал, – пантомима – «Буржуй и пролетарий», рабочие на гребенках играли…

– Ты как будто про сумасшедший дом рассказываешь… – задумчиво сказал Александр. – И сам заразился. Слова как вши или блохи. Перепрыгнули. «Пустить в расход» про убийство чего стоит! Бабушка с кресла упала бы…

– Да нет, ты не понимаешь, это нормальная как раз, сегодняшняя жизнь. – Максимилиан погладил мягкую, слегка отросшую за время заключения бородку. – Ты вот сидишь в углу – никакой, ни о чем, ни к чему. Общительный, как таракан запечный, и черный, как картошка печеная. Прежде, помню, не был таким. Отчего так?

– Картошка испеклась в огне, – невесело усмехнулся Александр.

– Ты имеешь в виду пожар в Синих Ключах? Гибель твоего опекуна и девочки Любы? – серьезно переспросил Максимилиан. – Это ужасно, конечно. Но надо жить дальше. Здесь и сейчас, а не в прошлом и пыльных фолиантах.

– Я пытаюсь… Но там, в прошлом, в углях Синих Ключей осталось еще кое-что, чего ты не знаешь.

– Мне надо знать?

– Нет. Нет, решительно.

Глава 2,

в которой Люша начинает вторую тетрадь дневниковых записей и описывает свое знакомство с Александром Кантакузиным

Дневник Люши (вторая тетрадь)

Мой первый дневник пропал. Скорее всего, я выронила его где-то на Пресне, когда штурмовали баррикады. А может, он выпал, когда студент тащил меня к себе домой. Жалко ли мне пропажи? Даже не знаю, ведь само письмо уже сыграло свою роль – вытянуло из моей памяти и смотало клубок воспоминаний.

Но сохранилась привычка писать, вспоминать, раскручивать назад ленту времени. Это мой, уже испробованный способ удержать свое прошлое. Оно еще понадобится мне. Когда? Когда я вернусь домой. Это обязательно будет, потому что Синие Ключи принадлежат мне. Я, конечно, никогда об этом не забуду, но нужны и детали.

Поэтому купила в мелочной лавке новую тетрадь и продолжаю вспоминать и писать.

Уже осень. Но тепло. Я забираюсь на холм над Удольем и думаю, сидя на нагретом за день камне. Вместе со мной греются две ящерки – большая и маленькая. Они как будто сделаны из старых гобеленов и колышут сухими боками. У них быстрые язычки. Мне нравится думать, что это мама и дочка. Солнце уже садится. В его золотых лучах плавают и кричат журавли. Им скоро улетать.

Отец утром не стал учить меня. Он сел в кресло, взял в руку бронзовое пресс-папье в виде ассирийского воина и сказал:

– Завтра в Синие Ключи приедет молодой человек. Его зовут Александр Кантакузин. Он будет здесь жить.

– Долго? – спросила я.

Отец никогда не докладывает мне о гостях усадьбы. Но обычно я знаю о них еще прежде, чем они появляются в доме. Слуги всегда болтают. Лукерья готовит много еды. Ей кажется: если гости сразу по приезде не поедят до тошноты, наступит катастрофа. Мне нравится сидеть в широком вазоне на въезде в поместье и смотреть, как среди полей в облаке пыли едет посланная отцом карета или вокзальный тарантас. Некоторые гости из Калуги приезжают в своих экипажах. Когда они приближаются и едут мимо, я сижу неподвижно и даже не моргаю. Гости как лягушки: если червяк или комар не пошевелится, они его не видят. Как-то одна подслеповатая, но наблюдательная дама все-таки спросила за обедом:

– Любезнейший Николай Павлович! У вас там на въезде в аллею парные вазоны. А куда вторая скульптура-то подевалась?

– Какая скульптура? – не понял отец.

– Ну такой симпатичный курчавый арапчонок сидит, поджавши ножки…

Не знаю, как отец ей объяснил, но я вечером в зале для веселья показала всем натурального арапчонка. Вымазалась сажей, разделась догола, вставила в уши и в нос кольца, в волосы – цветы и перья, повязала на пояс лыковое мочало, повесила на шею все нянины бусы разом. И спела, и станцевала – настоящие негритянские танцы, как мне казалось (я ориентировалась на картинки в журналах, и вроде бы все было похоже). Но дама почему-то зажимала уши руками и нюхала соль из хрустального флакона. Да и отцу как будто бы не понравилось.

– Всегда, – сказал отец. – Александр будет жить с нами всегда. Правда, он будет часто уезжать в Москву – учиться в гимназии, а после – в университете.

– Как это – всегда? – удивилась я.

– У него недавно умерла мать. А отец скончался еще прежде. Он сирота. Я принял над ним опеку.

– А… а… – Я не могла сообразить, что мне следует спросить. – А почему?

– Потому что он родственник моей первой супруги – Наталии Александровны.

– О! – Это мне понравилось. – Он такой же красивый, как она?

– Ну, мне трудно судить… – улыбнулся отец. – Кажется, он вполне привлекательный внешне юноша. А для тебя это важно? – спросил он в свою очередь.

– Не знаю. А где он будет спать?

– В южном крыле. Там сейчас Настя с Феклушей готовят для него комнату.

– Мне можно посмотреть? – попросила я.

Я подумала, что в подготовленной для нового жильца комнате уже должно «завестись» что-то такое от будущего приезда Александра, и я непременно сумею это «что-то» уловить.

– Не стоит тебе у них под ногами мешаться, – сказал отец. – Завтра он приедет, и ты все узнаешь.

– А что мне еще нужно узнать? – спросила я.

– Ну… многое на самом деле…

– Что же? – Я видела, что отцу очень хочется сказать. Пусть скажет!

– Ну… если вы с Александром понравитесь друг другу… то… может быть… потом… когда ты подрастешь…

Ого-го! Тут я сразу поняла: отец взял этого Александра в Синие Ключи не за просто так. Мало ли сирот на свете, а мой отец чрезмерной жалостливостью, как и я сама, никогда не отличался. Александра взяли из-за меня. Только не для того, чтобы он учил меня читать и писать, а для того, чтобы он на мне после женился! Ну вот как привезли из Англии быка Эдварда, чтобы он женился на наших коровах и у них получились хорошие телята. И как Эфиру на конской ярмарке купили породистую кобылу… Интересно, знает ли этот Александр, какую скотскую долю ему уготовили? Или это окажется для него приятным сюрпризом?

Теперь я сижу на камне и думаю. Солнце плавится в Удолье, камыши на том берегу окрасились красным, как будто горят.

– Так вот ты где! – говорит Степка, подкравшись сзади.

Ящерки сразу убегают. И правильно делают. Степка отрывает им хвосты, чтобы они дергались, а иногда и вовсе убивает, говорит, что они все равно что змеи.

Мы сидим на камне вместе и смотрим на закат. Комары перед нами толкут мак в теплой струе воздуха, поднимающегося от земли.

– О чем ты думаешь? – спрашиваю я Степку.

– Двух щеглов в силки поймал, – отвечает Степка. Он привык, что я так спрашиваю. Мне всегда интересно, что у людей в голове. – Думаю: даст за них завтра почтарская дочка полтинник или пожадится? А ты о чем?

– А я, Степка, скоро замуж пойду, – важно говорю я.

– Чего мелешь?! – Степка вскакивает с камня и встает передо мной, почесывая одной ногой другую. Штаны ему опять коротки – он быстро растет, а мухи кусают за голые лодыжки.

– Ничего не мелю, – обижаюсь я. – Вот те истинный крест, коли не веришь. Мне отец из самой Москвы будущего мужа выписал. Родственник покойной хозяйки, собой хорош и зовут благородно – Александр.

– И он на тебе, такой, согласен жениться?! – ахает Степка.

– Он – такой или я – такая? – уточняю я.

– Он такой, и ты – такая, как есть, – двигает подбородком Степка. – Так что – согласился уже?

– За отцовы деньги и на козе женишься, – рассудительно говорю я. – Он-то сирота, своих средств нету. А ты б разве отказался, если бы тебе предложили? – усмехаюсь.

Степка краснеет. Это получается забавно – прежде всего у него краснеют оттопыренные уши, потом шея, а уже после краска брызжет на все лицо, так, что голубые глаза светлеют почти до прозрачности Синих Ключей, а брови и ресницы кажутся совсем белыми.

– Да ты же малая еще, – говорит он.

– Ну не сейчас, потом, когда подрасту. А?

– Нет, – говорит Степка, подумав. – Я б на барышне из усадьбы нипочем не женился. Даже на тебе.

– Почему это? – Я оттопыриваю губу – обиделась. Не то чтоб я собиралась немедленно за Степку замуж, но такое откровенное пренебрежение… да еще со стороны того, кого я за друга считала…

– Ты ж мной всю жизнь помыкать будешь, а кому оно надо, – объясняет Степка.

– А как ты хотел – чтоб ты помыкал?

– Конечно, – соглашается Степка. – Жена да убоится мужа, так Господь заповедал.

– А нельзя разве, чтобы никто – никем? – уточняю я.

– Нельзя, – вздыхает Степка. – Так уж испокон устроено. Господа мужиками помыкают, мужики – бабами, бабы – детьми со скотиной…

– А взять и перевернуть? – предлагаю я и в тот же миг ярко представляю себе мир, где всем правит наш племенной бык Эдвард.

Подробно рассказываю Степке, как оно будет.

– Вечно ты глупость какую выдумаешь, – ухмыляется Степка.

На самом деле воображаемые приключения тирана Эдварда ему нравятся – я же вижу. Солнце уже зашло, снизу, с полей и озера, прилетел пронзительно-холодный ветерок. Я ежусь и прошусь к Степке в тепло. Он распахивает полу своего зипуна и пускает к себе – погреться. У Степки жесткая, но уже широкая грудь и ребра как стиральная доска. Я провожу по ним пальцем, он подпрыгивает и дерет меня за волосы.

– Ну расскажи еще, как Эдвард со скотником уездом правят, – просит Степка. – Вот заместо отца Даниила в церкви у них кто? Небось хряк ваш Васька? А попадьей – матка евонная с поросятами, да? Ах-ха-ха!

Я взяла с собой в тряпицу кусок хлеба с солью и сидела в вазоне с самого утра. Догадывалась, что нянюшка Пелагея ищет меня по всей усадьбе, чтобы хоть как-то привести в порядок к приезду Александра Кантакузина, но что мне? И что ей – в первый раз, что ли?

Коляску с кучером отец на станцию не послал, видимо, счел, что не велика птица. Я издалека увидела, что везет Александра мужик из Черемошни. Хотела досидеть до их подъезда, но отчего-то спрыгнула и спряталась за пестренький по осеннему времени куст.

Потом побежала через парк, но возница успел раньше – гнал лошадку по аллее, желая, должно быть, поскорее выпить на кухне чарочку и заесть Лукерьиным пирогом. На парадной лестнице меня караулила Пелагея. А в конторе, через крытую галерейку которой я хотела прошмыгнуть в дом, – Тимофей. Ему-то я и попалась. Надо было лезть в окно в торце северного крыла.

Пока меня втроем (Пелагея, Настя и Тимофей) причесывали, умывали и переодевали, я думала: позовут в столовую к обеду. Не позвали, наверное, отец, не зная, чего от меня ждать, не хотел сразу пугать нового насельника. Вдруг я запущу в него картошкой, вылью за шиворот компот или сделаю себе татуировку из ежевичного десерта?

После обеда Александр пошел погулять и посмотреть усадьбу. Мы с Пелагеей видели сверху, как он долго стоял у фонтана, но я ничего не могла сделать. Потом Пелагея немножко успокоилась и предложила нам прилечь и отдохнуть. Я сразу согласилась. Когда нянюшка заснула, я скатала коврик в ком под одеялом, оделась и осторожно отправилась на разведку. Начала, конечно, с кухни. Там, как всегда, казалось, что идет война. Лукерья, словно полководец, ведет и бросает в бой полки кастрюль, взводы сковородок, батареи чугунков. Кругом чад, зарево, грохот, ругань и призывы к атаке. Я привыкла, а многие в первый раз пугаются.

– Лукерья, ну как тебе Александр? – спросила я, пробравшись сквозь сражение, ведущее всего лишь к приготовлению ужина.

– Худой, – ответила Лукерья. Предсказуемо. У нее для людей только две градации – худые и в теле. Если бы Александр оказался в теле, его бы пришлось возить на тележке…

Настя на лестнице полировала замшей перила.

– Настя, ты Александра видела? Что скажешь?

– Пригожий молодой человек, – сказала Настя и яростно затерла грязное пятно, оставленное, должно быть, моими руками. – Приличный. Сразу видно – ученый, себя в чистоте соблюдает и со всякой шантрапой не водится.

Тимофей посмотрел на меня с настороженностью, но поскольку в данный момент относительно меня никаких указаний не поступало, решил ничего не предпринимать.

– Тимофей, что ты об Александре?..

– Ндравный барич, – подумав, сказал камердинер отца. – Глазами так и зырк-зырк… Но Николай Петрович его обломают, это уж к гадалке не ходи…

Конюх Фрол блеснул узкими темными глазами.

– Пустой человек – сразу видно. В конюшню заглянул и вышел сразу. Ничего не спросил, ни одной лошади не огладил, морковку не дал.

Степка на заднем дворе чистил самовар.

– Ну чё, видал моего жениха? – вызывающе спросила я.

– Делать мне больше нечего, – хмуро ответил Степка. – За женихами гоняться. Сама за ним смотри.

– Он, между прочим, студент, – решила я еще поддразнить Степку.

– Подумаешь, – сказал Степка. – Видали мы!

– Где это ты студентов видал?

– Да сколько хочешь. Агитаторы в Торбеевку сто раз приезжали, за оврагом речи говорили, а я с Ванькой глядеть ходил.

– А чего ж меня не позвал?

– Малая ты еще была. И классово чуждая.

– Чего-о-о? Чего ж они там говорили-то?

– Говорили, чтоб помещиков пожечь, а землю крестьянам промеж собой поделить, – мстительно сказал Степка. – И еще чтобы конституция была. Это, мне потом Ванька объяснил, чтобы царю жену сменить, нынешняя у него неправильная…

Я тут же вспомнила про быка Эдварда и напомнила Степке.

– Эдак и я могу ентим… агитатором быть, – презрительно сказала я.

– Дура ты, а не агитатор! – сказал Степка и хотел стукнуть меня по шее.

Я увернулась.

«Ни на кого нельзя положиться, – подумала я. – Все самой надо…»

В осеннем парке, по которому к тому же еще и никто не ходит, легко читать следы. Я видела, что Александр сразу отправился к разрушенному театру. Я обрадовалась: он все знает! И догадалась: это королева послала мне своего родственника, чтобы он взял меня за руку и вывел наконец из-за стенки, которая стоит между мной и другими людьми. И теперь я наконец стану такой же, как все люди на свете, слуги перестанут бояться моих выходок, а отец не будет прятать от гостей… Я всегда знала, что это возможно, но чего-то чуть-чуть не хватает… Теперь же все будет хорошо… Старые ивы еще стояли в листве и отливали серебром, а клены уже пожелтели. Радость зажгла меня, и я горела сильно и ровно, как тонкая восковая свеча в пещере среди несметных сокровищ. Александр шел мне навстречу по аллее, как в дивной галерее. Я сорвала красный берет и побежала ему навстречу. Он смотрел на меня с удивлением. Когда я остановилась перед ним, он спросил:

– Ты, должно быть, Люба?

– Да! – ответила я. – Здравствуй, Александр!

– Здравствуй, Люба. Ты можешь звать меня Алексом, – сказал он. – Меня так зовут все друзья.

Это имя показалось мне отвратительным, как скрежет ключа в несмазанном замке. Но могу звать, а могу и не звать. Так он сказал.

– И что же теперь? – нетерпеливо спросила я. Мне нужно было немедленно узнать план. Как мы будем действовать вместе. Я была готова ко всему. Пусть он только скажет.

– Что теперь? – удивился Александр. – Беги играй… Как-нибудь при случае ты покажешь мне свои игрушки. Непременно. До свидания, Люба.

Он ушел дальше по аллее, глядя себе под ноги и думая о своем. Ни разу не обернулся. Я осталась стоять. Ветер успокаивающе шептал в глубине парка и щедро кидал мне под ноги тонкие золотые перчатки, соскользнувшие с рук неведомого, но доброго народа. Свеча догорела.

Ну что ж. Мне не привыкать.

Но должна же я была хоть что-то сделать.

Я набрала у пруда в бидон жаб и лягушек, пробралась в комнату Александра и высыпала их всех ему в постель, под одеяло. Вечером, когда он уже пошел к себе, вылезла в коридор, растянулась на полу, свесилась вниз и слушала внимательно: завизжит или не завизжит.

Ничего не произошло, даже Настю или Феклушу не крикнул. Неужели не заметил? – расстроилась я. Надо было ужей в камнях на краю поля наловить!

Утром решила взглянуть и все сразу поняла. Под окном комнаты, которую отец выделил Александру, рос толстый старый ясень и куст боярышника, на верхушке которого алели ягоды, еще не расклеванные птицами. Прямо под ясенем лежала дохлая, расплющенная об ствол лягушка, на острых обломанных веточках куста корчились еще две, а большая толстая жаба со сломанными лапками пыталась уползти от моих рук и тихо, почти по-человечьи постанывала. Александр просто вышвырнул их всех в окно. И если судить по расплющенной лягушке, сделал это со всего размаху, может быть, со злости даже специально метил в дерево. Я осторожно сняла лягушек с веточек. Одна из них сразу же, у меня на ладони, испустила дух. Другая, несмотря на огромную рваную рану на спинке, попыталась приподняться на лапах. Я сначала хотела ее и жабу убить, но потом передумала. Они ведь очень живучие – кто знает! Я вымыла живую лягушку и жабу в бочке с водой, отнесла их в огород и положила в лопухах под разбитый горшок, чтобы дневное солнце их не беспокоило. Потом перевернула несколько камней, огораживающих клумбы, и набрала под ними разных червячков, которых в жестянке отнесла в свой жабий госпиталь. Жаба сразу одного съела, и это показалось мне хорошим признаком.

Потом я взяла один из перевернутых мною в поисках червяков камней, выбрав поувесистее, и со всего размаху запустила им в окно комнаты Александра. Стекло весело зазвенело.

Когда после меня Тимофей с Фролом ловили, я, честно сказать, даже не пыталась себя сдерживать. Надо же иногда душу отвести. Поэтому в кабинет к отцу меня доставили попросту завернутой в ковер. Да еще и вожжой поперек перевязанной. А Тимофей и Фрол выглядели как два Мцыри после битвы с барсом.

– Зачем ты это сделала? – спросил отец. – Чем тебе не угодил Александр?

Я засмеялась. Не то чтоб мне было очень смешно, просто я знала, что мой смех всех раздражает.

– Неужели в тебе не осталось уже ничего человеческого?! – воскликнул отец и противно хрустнул пальцами. – Александр только что лишился матери, дома… Он наш гость, и тебе сто раз объясняли, как следует…

– Пусть убирается, откуда приехал, – сказала я.

– Ты же могла его убить! – Теперь отец уже почти кричал. – Ты опасна для окружающих! У тебя достаточно ума, неужели ты не можешь понять: если ты не научишься контролировать свою злобу, то проведешь свою жизнь за решеткой в лечебнице!

Я опять засмеялась. Можно подумать, какая-нибудь решетка (когда она еще будет, да и сбежать я всегда сумею) может сравниться с той стеной, которая с рождения отделяет меня от других людей и не поддается никаким усилиям ни с той ни с другой стороны!

– Александр останется жить здесь, с нами! – отчеканил отец. – Ты будешь с ним общаться. Он уже согласился заниматься с тобой историей и географией. И запомни: если ты еще хотя бы раз позволишь себе по отношению к нему выходку, подобную сегодняшней, я посажу тебя под замок в подвале, а твоего дружка Степку отправлю в деревню и запрещу ему даже приближаться к усадьбе! Поняла меня?!

Я кивнула, задев подбородком за край ковра, в который была завернута. Чего ж тут не понять? Отец тоже знает про театр и проволочки, прикрепленные к куклам-артистам. В конце концов, он играл в них уже тогда, когда меня еще и на свете-то не было. Но почему-то мне кажется, что я более искусный кукловод, чем он. Или, по крайней мере, стану им в будущем.

Глава 3,

в которой Люша знакомится с Максимилианом и его родителями, а также с Юлией и Надей. Еще она ночует в лесу и узнает, что она лесной эльф с четырьмя незримыми крылами

Дневник Люши (вторая тетрадь)

С приездом Александра в Синих Ключах многое изменилось. Стали появляться разные люди, которых раньше не было. Шум, обеды, прогулки, развлечения. Лукерья радовалась и бушевала. Я слышала грохот котлов даже в парадных покоях. Отец нанял ей помощницу из Черемошни. Помощница была молоденькая, с толстой косой цвета соломы и каждый вечер плакала в чулане под лестницей: ей казалось, что Лукерья ею все время недовольна и вообще вот-вот убьет ее огромным половником. Я попыталась объяснить ей, что это не так и Лукерья на самом деле мухи не обидит. Но она лишь затрепетала в ужасе и затянула пленкой круглые глаза, как пойманная птичка. Кажется, Настя сказала ей, что я кусаюсь ни с того ни с сего и уже не по одному разу искусала всех слуг.

Недолго я думала, что эти изменения исходят от самого Александра. Но быстро поняла, что все это часть отцовского плана и он Александра местами поощряет, а местами так и просто вынуждает поступать так или иначе.

В общем, это было даже забавно. Но совершенно невпопад. Я не знаю, понимал ли это отец. Мне кажется, не очень.

Например, приезжавшим погостить друзьям Александра вменялось в обязанность вовлекать меня в свои ежедневные развлечения. Умора, да и только! Если хоть чуть-чуть подумать, то гораздо проще представить участником их веселья Степку или даже нянюшку Пелагею.

Отец стал обмениваться визитами с соседями из усадьбы Пески, расположенной на холме за Удольем. Так принято, объяснил он мне, ведь их сын Максимилиан оказался лучшим другом Александра. Потом стали приезжать и другие соседи. Лица у гостей были вышиты любопытством и походили на полотенца под иконами. На меня все они смотрели так, как будто я только что сбежала из зверинца. Иногда, чтобы их не разочаровывать, я скалила зубы, подпрыгивала на месте или пробегала через комнаты на четвереньках. Иногда (это вдруг по настроению стало доставлять мне удовольствие) делала книксен, приветствовала их по-английски и разливала поданный Настей чай, занимая гостей непринужденной светской беседой. Особенно приятным было то, что большинство соседей английского языка не понимали. Они думали, что я несу абракадабру, и ждали подвоха. Это был театрик с переменой ролей, один из тех, что по-прежнему хранились в башне в деревянных ларях.

Еще я пряталась по кустам и подслушивала разговоры. Иногда это оказывалось занимательным.

– Какой все-таки ловкий ход сделала Татьяна под конец жизни, – говорила хозяйка Песков Софья Александровна, переодеваясь к обеду в отведенной супругам комнате в северном крыле (я пряталась под открытым окном в кусте сирени). – Всю жизнь была дурой и простушкой, любой вокруг пальца обведет, взять хоть муженька ее, хоть Алекса, который вечно из нее веревки вил, а тут на тебе – поймала-таки Николая на жалость и обеспечила своему сынку-балбесу будущее… Как это ей, интересно, удался такой решительный шаг? Ведь всю жизнь во всем сомневалась, и все-то ей было неловко…

– Должно быть, близкий конец и тревога за недостаточность сына обострили ее решительность и умственные способности, – солидно предположил муж.

– Если только так. А теперь ему надо только по-умному повести дела и будет всю жизнь обеспечен по хорошему счету. Николай-то уж сильно не молод, а девчонка просто ужас что такое… Ты видел, какие у нее глаза?

– Ну разумеется, у сумасшедших всегда жуткие глаза, – опять согласился муж. – Спровадит ее Алекс в какую-нибудь укромную богадельню или даже здесь где-нибудь поселит под хорошим присмотром. И станет оч-чень даже обеспеченным человеком. Если только правильно поведет дела с Николаем…

Я заметила, что супруги на разный лад повторяют слова друг друга. И во всем друг с другом согласны.

«Наверное, живут душа в душу, – нянюшкиными словами подумала я и добавила от себя: – Как две змеи, зимующие в одной колоде».

– Да, выстроить отношения с этим человеком всегда было нелегко. Я помню, как бедная Натали… Теперь-то я понимаю, что с ним с самого начала было что-то не так, но хорошее воспитание как-то сглаживало, и только после смерти жены все вылезло… И цыганка, и продажа Торбеева, и его ужасные дети… Но кто б мог подумать, что в результате все достанется этому Алексу, сынку малахольной Татьяны! В то время как наш талантливый Максимушка… Ведь он молод, ему так хочется путешествовать, видеть мир. Ему надо из будущего заводить знакомства, вращаться в хорошем обществе…

Я легко представила себе, как белокурый Максимилиан, уперев руки в бока, быстро крутится вокруг своей оси в каком-то неведомом «хорошем обществе». Посреди светлого зала, на навощенном паркете, подобно огромному детскому волчку.

– Сонечка, ну ты же знаешь наше положение… Я кручусь как могу. Использую все возможности. Но имение фактически не приносит никакого дохода, а в финансовых кругах сейчас такая нестабильность! Так много авантюрных предприятий… В конце концов, Макс может и сам постараться о своем будущем… И что бы ему было не выбрать юридический факультет!

Ага, значит, его отец тоже крутится. Но медленнее и в обществе поплоше. Старый и слегка облезлый волчок.

– Да, он может постараться, ведь он изумительно талантлив, это все признают. Его последняя кандидатская работа была оценена, как «превосходно весьма», такого для второго курса и история кафедры не припомнит. Но обидно, что, в то время как наш мальчик будет выбиваться из сил, чтобы заработать немного денег, Александру все потребное для достойной жизни достанется просто на блюдечке… Право, я чувствую, что я плохая мать!

– Ах, Соня, да перестань! Ты прекрасная мать, и это всем известно. Ты не только замечательно воспитала Макса, твои нравоучительные сказки воспитывают сотни и тысячи детей по всей России…

– Ты напрасно хочешь меня утешить… К сожалению, в наше время хорошее происхождение, воспитанность и образование решают далеко не все. Нужны еще деньги, деньги, деньги… Ах, как это на самом деле пушло! Но ты видел, как великолепно устроен этот дом?! Я еще чувствую здесь душу моей бедной сестры, у нее был безупречный вкус, Николай поступил очень умно, что не позволил своей цыганке ничего здесь менять… А службы! А оранжереи с розарием! А зрелый сосновый лес за Сазанкой – если только его продать, это уже целое состояние! А ведь у нашего Максимушки гораздо, гораздо больше прав на все это… Раз уж мы лишились Торбеева…

– Соня, не забывай, мы здесь и гостим-то только потому, что Александр соизволил пригласить Макса…

– Кстати, я вообще не понимаю, что может быть у них общего! Наш Максимушка не только старше, но и на голову во всех отношениях выше. Зачем ему эта дружба?

– Ну, может быть, это не так уж и глупо. Если Александр окажется так же вял и бесхребетен, как и его покойная матушка… Ты везде превозносишь таланты нашего сына, но не допускаешь ли, что Макс может видеть дальше нас с тобой?

– Разумеется, допускаю… Что ж, возможно, ты прав… Думаю, нам пора идти, нас ждут в столовой к обеду… Боже, за завтраком я узнала наш серебряный кофейник и чуть не расплакалась! Я еще помню, как по утрам матушка разливала из него кофей… Потом он пошел в приданое Натали…

Зимой во дворе залили каток. Огородили его снежным валом, усаженным нарубленными елочками, чтобы не очень заносило метелями. Елки украсили мишурой и звездами. На краю плотник сколотил деревянную гору, которую тоже залили водой. С нее можно было кататься на дощечке или в специальных салазках и ехать чуть не до конца северного крыла. В большой гардеробной все гости переодевались в специальные телогреи, жакетки и штаны. Коньки приделывали уже прямо на катке, сидя на бортике фонтана, на который для тепла стелили лапник и куски войлока поверх него. Александр и Максимилиан дали мне немецкие стальные коньки и показали, как на них кататься. Даже попытались вытащить меня на лед вместе со всеми. Лучше бы они этого не делали. Я так заехала Максимилиану коньком по ноге, что мне потом было даже немного стыдно.

По вечерам по углам катка ставили плошки с огнем, а у скульптуры в фонтане укрепляли пять факелов, которые нещадно чадили. У каждого из катающихся людей было много подвижных теней, которые гонялись за ними по тускло блестящему льду и то укорачивались, то снова удлинялись. Если приезжали барышни, то они, катаясь, вскрикивали и хихикали высокими голосами. Студенты, шлепаясь со всего размаху на лед, ухали и ругались. Когда ехали с горки, все визжали, как поросята, когда их режут. Как-то в вечер я провела через контору в дом поповну Машу и тихонько, из окна бильярдной, показала ей все.

«Правда, на твой любимый ад похоже?» – спросила я.

«Тьфу на тебя, безбожница! – сказала Маша и, подумав, добавила: – Однако ты права. Бесовские игрища всё».

Мне почему-то показалось, что ее завидки берут.

В темноте вечернего парка часто собирались в компанию молодые крестьяне в огромных валенках, и крестьянские девушки, подвязанные платками, лузгали семечки и наблюдали за барским развлечением, обсуждая сноровку молодых людей и стати девушек (некоторые из них катались в коротких юбках, а иные – в штанах). С барской стороны крестьян как будто бы никто не видел.

Я не могу выговорить имени Максимилиана. Где-то в середине слова язык прилипает к нёбу и начинает там вибрировать: «ли-ли-ли…» Поэтому приходится звать его Максом, как все, хотя это трескучее сокращение нравится мне ничуть не больше, чем «Алекс».

Однажды ночью я сидела на подоконнике в своей комнате и смотрела, как звездные острова медленно плывут по небу. Мне нравится та музыка, которая всегда при этом звучит. Я не знаю, как она называется и что ее производит, но она очень красива.

И вдруг я увидела, что с холма вниз в открытое поле идет фигурка человека в крылатке. Это мог быть только Максимилиан. Я как будто бы даже видела, как развеваются его светлые волосы и играют в них синие искры. Но куда и зачем он идет? В поле глубокий снег. Впереди – только перелески и лед Удолья. Но он все шел и шел, уменьшаясь, а потом и вовсе исчез в снежном вихре.

На исходе зимы Максимилиан и Александр привезли из Москвы в Синие Ключи Юлию фон Райхерт и ее подругу, курсистку Надю. Надя носила пушистую короткую стрижку, увеличивающую голову, накинутый на плечи плед и большие дымчатые очки. Мне она казалась похожей на слегка очеловечившуюся сову. Легко было представить себе, как лунной ночью она летает над полями и перелесками и ловит петляющих по снегу зайцев. Во всем ее облике имелось что-то хищное. Однажды я подложила ей на тарелку с орешками кусок сырого мяса, чтобы посмотреть, что будет – вдруг она его съест? Надя мясо есть не стала, но и скандала поднимать тоже – спокойно свистнула собаку и отдала кусок ей. На курсах Герье Надя училась физике и химии.

Юлия приходилась какой-то дальней родственницей обоим молодым людям. Макс называл ее кузиной. Александр не называл никак и даже не смотрел на нее напрямую, только исподлобья и наискосок, как-то странно вывернув шею. Я сразу поняла, что Юлия приходится родственницей покойной хозяйке – она была очень на нее похожа. То же пепельное облако волос вокруг высокого лба, медленно глядящие, удлиненные к вискам серые глаза, розовая свежая улыбка, едва заметная на строгом лице. Она казалась старше обоих кузенов и двигалась как будто в воде. Я сразу изготовилась ей служить. То, что Александр явно стремился к тому же, мне совершенно не мешало. Но надо было как-то сообщить ей о моей готовности. Ведь она со мной совсем не разговаривала и даже как будто меня не видела. Я пошла в оранжерею, нарвала цветков с только что расцветших азалий – от розовых до фиолетовых они составляли очень красивую гамму, – принесла их в подоле в столовую, где молодые люди обедали, и высыпала перед Юлией на стол. Несколько цветков упали в тарелку с грибным супом и плавали там вместе с грибами и кусками картошки.

Юлия отшатнулась, а я сразу выбежала вон из столовой.

Но не убежала совсем, а спряталась за дверью. Когда Максимилиан, стремительно выскочивший из-за стола, выглянул в соседнюю комнату, он меня не заметил. Я знала, что Юлия должна все правильно понять, но хотела все-таки убедиться…

– Какой кошмарный ребенок! – сказала Юлия, ложкой вылавливая из тарелки цветки и сметая их на пол вместе с теми, которые упали на стол. – Такие явные признаки дегенеративности, прямо как с картинки в медицинском учебнике… Скажите прислуге, пусть унесет тарелку. Я не буду больше есть, мало ли откуда эти цветы…

– Они из оранжереи, – сказал Максимилиан. – Я там был, азалии цветут, как в Крыму.

– Алекс, что она имела в виду? – спросила Надя. – Эти цветы для Юлии…

– Да, действительно. – Юлия зябко повела плечами. – Мне даже как-то не по себе сделалось…

– Никто не знает, что имеет в виду Люба, когда она делает то или это, – сказал Александр. – Догадаться невозможно, а она сама не может или не хочет объяснить.

– Да уж… – Юлия повела плечами еще раз, добавив к этому движение глаз. Макс вскочил и накинул ей на плечи ажурный шерстяной платок, который лежал на кресле. Алекс ожег Макса неприятным взглядом, которого тот не заметил. – Таких… такие существа, конечно, должны жить отдельно от нормальных людей… Под тщательным присмотром…

– Я беседовал с ее воспитательницей, – сказал Максимилиан. – Она утверждает, что Люба все понимает, умеет читать и писать, может быть прекрасной рассказчицей. К тому же ее совсем не боятся животные, птицы и даже гады земные…

– А вот я боюсь! – воскликнула Юлия. – Наверное, это потому, что я не гад земной, а обычная женщина…

– Однажды она напустила мне полную постель лягушек, – хихикнул Александр.

– Господи, Алекс, ну зачем ты сказал! – с упреком воскликнула Юлия. – Теперь я буду бояться подходить к кровати. И вообще… Неприятно думать, что она где-то здесь есть и явно что-то… что-то такое обо мне думает… Макс, а мы не можем теперь же уехать к твоим родителям, в Пески?

– Джуля, не дури! – хрипловато посоветовала Надя.

– Да! – почти истерично воскликнула Юлия. – Тебе хорошо говорить! Тебе она не сыпала цветов в тарелку и не смотрела своими кретинскими глазами-иголочками! У меня комната окнами в сад; как представлю, что в темноте ее ужасное бледное личико появится за стеклом… Что ей от меня надо?! Макс, уедем!

– Прекрати, Джуля! Будешь сегодня ночевать у меня, – сказала Надя. – У меня комната на втором этаже.

– Люба прекрасно лазает по деревьям. Я сам видел, – усмехнулся Макс.

– Ты что, специально меня дразнишь? – Юлия подозрительно взглянула на кузена.

– Ну разумеется, – спокойно подтвердил Максимилиан. – Потому что ты ведешь себя глупо. Это всего лишь ребенок. Больной и несчастный. Она не сделала тебе ничего дурного. Более того, мне кажется, что она хотела тебя порадовать и выразить тебе свое восхищение. Цветы – это все-таки универсальный символ…

– Я не нуждаюсь в ее восхищении! – отрезала Юлия.

Дальше я слушать не стала. И так уже все было яснее некуда.

Я оделась и убежала в парк, долго сидела на сцене разрушенного театра, смотрела на бабочек, которые, как всегда, были между жизнью и смертью. Моя мать – бабочка, но сейчас она не может мне ничего подсказать. Потом я перешла ручей и еще брела, пока не стемнело. Стало холодно и неприятно. Я нашла вывороченную ель, сгребла в кучу опавшую листву, которую ветер занес в образовавшуюся под корнями пещеру, залезла туда и свернулась в клубок. Корни свисали около моего лица, снизу, среди листьев пришли полюбопытствовать зимние мыши. Я отыскала вкусные крошки в кармане шубки и отдала им. Они благодарно шуршали в темноте. Где-то за оврагом завыл волк. Ему ответила волчица. Лес, как всегда, принимал меня. Я уснула.

Утром меня нашел Максимилиан. Он был весь мокрый, без шапки, с исцарапанным веселым лицом и погасшим факелом в руках. Он и еще тридцать человек – слуги и крестьяне из Черемошни – ходили по лесу всю ночь. Мой отец и Александр тоже были с ними. Странно, что я не слышала их криков.

– Ну что, выспалась? – спросил Максимилиан. – Пошли тогда домой. Встать можешь?

– А как вы меня нашли? – заинтересовалась я.

– По следам, – ответил он. – Я понял, что ты была возле театра и ушла за ручей. Я шел по ручью и светил на берега. Сначала в одну сторону, потом в другую. Так ты можешь идти?

– Конечно.

– А вот я уже почти не могу, – пожаловался Максимилиан. – Ноги от холода сводит, уши горят – шапку я где-то в лесу потерял, – в груди стучит, по спине, наоборот, пот льется…

– Можно сделать из елки волокушу, – предложила я. – Вы на нее ляжете, а я потащу. Это легко, я знаю, тем более след есть. Только через ручей мне вас не перетащить. Но там уже до усадьбы недалеко сбегать…

– Господи, девочка… – каким-то треснувшим посередине голосом сказал Максимилиан. – Все не так уж плохо… Но я не представляю, как же ты тут ночью… Темнота, холод, нет ни огня, ни еды…

– В лесу проще, чем среди людей, – честно сказала я.

– Для таких, как ты, по-видимому, да, – вздохнул Макс. – И это чертовски грустно.

– А кто я? – поинтересовалась просто на всякий случай (больной ребенок, идиотка, дегенератка, кретинка, ублюдок, отродье – что я, сама не знаю, что ли?).

– Ты лесной эльф, – сказал Максимилиан. – Космическое существо. Я ясно вижу у тебя за спиной четыре незримых крыла. Вылезай из своей пещеры и пойдем скорее домой.

Я вылезла и, как могла, отряхнула песок и листья со своих волос и одежды.

– Это вы были там, в поле, – сказала я. – Я знаю, вы тогда ходили слушать музыку.

Я не спрашивала, и он не ответил.

– Что за музыка? – спросил Максимилиан.

– Я не знаю. Она всегда звучит, но ночью под звездами ее слышно лучше всего. Как будто бы звенят колокольчики.

– Это музыка небесных сфер, о которой писал Пифагор, – сказал Макс. – Все эльфы ее слышат. Ничего необычного.

Мне хотелось сделать что-нибудь хорошее для Максимилиана. Я отвела его в башню и там показала ему свои театрики и еще телескоп, в который можно смотреть на луну, на зайцев в поле или на озеро Удолье, когда там купаются крестьянские парни или девушки. Макс восхитился театриками и с удовольствием посмотрел на луну в телескоп. Потом он рассказал мне про Ньютона, Кеплера, Галилея и Джордано Бруно (обо всех них я уже читала в книгах) и о каналах на Марсе, открытых Скиапарелли (об этом я слышала в первый раз и очень удивилась – до этого мне как-то не приходило в голову, что на звездах люди тоже занимаются сельским хозяйством). После Макс пожалел, что сейчас зима и нельзя посмотреть в телескоп на купающихся девушек. Я пообещала, что летом обязательно позову его в нужный момент и дам все обстоятельно разглядеть.

С утра Макс учил меня кататься на коньках. Он был лошадью, а я возницей. Мы играли в Древний Рим.

– Почему она всех, даже немолодых людей, называет на «ты» и только к тебе обращается на «вы»? – спросила Юлия у Максимилиана.

Я отошла в сторону и спряталась за катальной горкой.

– Она видит моего астрального двойника, – серьезно ответил Макс. – Он одновременно и я и не я, так как принадлежит уже к космическому эфирному миру и стоит на пороге, одновременно охраняя и просвещая телесного человека. Люба обращается к нам обоим сразу. И поэтому, естественно, во множественном числе.

– Фигляр, – сказала Юлия.

Внутри мне так же трудно выговаривать имя Максимилиан, как и снаружи. Поэтому для себя я стала называть его Страж Порога. Спрошу потом, нет ли у него еще какого-нибудь имени.

Из пяти щенков, родившихся весной под крыльцом в амбаре, я назвала Джульками сразу двух. Ходила туда и щелкала их по мокрым черным носам. Щенки обижались, взвизгивали, но тут же забывали обиду и снова лезли со мной играть. Почему я не щенок? Я никогда ничего не забываю…

Глава 4,

в которой Лео и Джорджи договариваются об устройстве судьбы несчастного ребенка, а сама Люша тем временем… совершает убийство

Лев Петрович Осоргин жил вблизи Арбата, в Денежном переулке. Аркадий из экономии поехал бы на конке, но Юрий Данилович настоял, чтоб взяли извозчика.

После оттепели подморозило, коричневая разъезженная грязь на мостовой схватилась ледком; лошадка цокала копытом, двухэтажные арбатские дома проплывали разноцветным воланом, увешанные до крыш бисером вывесок, блистали на закат оконными стеклами. Над всем высилась темно-розовая на синем колокольня Миколы Плотника.

На повороте Троице-Арбатская церковь, с садиком, вытянутым в сторону Денежного переулка, крылатый Спаситель на воротах, в садике старый замшелый колодец и разноцветные домики, должно быть поповский, дьяконовский и дьячковский. На крыльце поповского стоит строгий мужчина в серой шелковой рясе и, умиротворенно сложив руки с четками, смотрит на закат.

У подъезда каменного серо-оливкового дома Аркадий помог Юрию Даниловичу выйти из пролетки.

Лев Петрович Осоргин жил в бельэтаже. Аркадий еще раз отобразил на лице упрек и дернул ручку звонка в виде львиной головы с отверстой пастью.

Дверь открыла горничная с рябым добрым лицом. В прихожей калош – как у пифагорейцев. У Аркадия сердце защемило.

Но уж вышел хозяин – высокий, с серо-зелеными глазами, облаченный в плюшевый вишневый халат и турецкую шапочку с золотой кисточкой. От халата пахнет дорогими сигарами, красивая рука (подал для приветствия) – уже стареющая, с тонкой кожей и синими жилками, но еще сильна. На лице – оживленная, искренняя радость и удивление.

– Бог мой, кого я вижу – Джорджи! Вот нежданная удача! Сколько лет, сколько зим! Молодой коллега? Представьте, пожалуйста! Аркадий Андреевич Арабажин? Эка, как звучно вас предки поименовали! Соответствовать придется, как ни крути… Но ваш приход удача вдвойне – молодые силы у нас в доме особенно в цене. Проходите, проходите… мы уже пообедали, вы хотите ли толком поесть? Нет? Верно ли? Но от чая не откажетесь никак, у нас Степанида такие булочки с корицей изготавливает, что пальчики оближешь… Идемте, идемте скорее ко мне, Юрия Даниловича все знают и рады, а вот Аркадия Андреевича своим представить, я в нетерпении – сюрприз!

Огромная комната, посередине стол, над которым низко висит негорящая старинная лампа, как будто бы еще масляная. Комната приглушенно и уютно гудит разговорами. Освещение смешанное – тускловатое электричество, фарфоровая керосиновая лампа на письменном столе у окна, свечи на подоконниках. Стул чипендэйль, резанный в дубе, с вычурной спинкой и кожаным сиденьем, явно предназначен хозяину. На столе – наполовину разложенный пасьянс, искусно начатый рисунок с чьим-то профилем и петухом на жердочке, поднос с перьями, ручками, карандашами, резинками, сургучом. Чернильница в виде крутобокого кораблика. На стенах висят жуткие африканские маски, ухмылки которых здесь приобрели оттенок какого-то благодушия. Ножная резная прялка в углу, на которой работает пожилая женщина, закутанная в оренбургский платок. К большому столу придвинут другой, поменьше, вокруг которого на стульях сидят дамы и девушки самого разного возраста с рукоделием на коленях, несколько мужчин пристроились на козетках. У окна под лампой человек пять детей играют в какую-то настольную игру, маленькая девочка в бантах и локонах качается на качелях, подвешенных в проходе между комнатами, мальчик постарше ждет своей очереди. На полу на вытертом ковре валяются солдатики и маленькие пушечки и сосредоточенно ползают среди них два почти подростка, тихо, но напряженно споря о диспозиции своих войск. Из анфилады несутся звуки рояля. В четыре руки играют импровизации. Множество других мелких, пронзительно-уютных деталей.

Когда Аркадий осознал, сколько всего в комнате людей, он понял, что имел в виду профессор Рождественский. Сам Юрий Данилович раскланивался, вертелся, отвечал на вопросы, оживленно целовал ручки, трепал щечки, ерошил чубчики и даже как будто слегка помолодел.

Представление Аркадия заняло минут десять. Дети подбегали из других комнат, выползали из углов, чуть ли не вылезали из шкафов, девочки делали книксены, мальчики щелкали каблуками, девушки улыбались длинными венецианскими улыбками, мужчины энергично сжимали ладонь. Аркадий никого не запомнил, детей насчитал больше десятка, понял, что среди них были дети и внуки Льва Петровича… Жены сыновей, мужья дочерей, друзья дома, чья-то бабушка и ее сестра тетя Камилла…

Рябая горничная успела подать гостям чай на столе, откуда спешно убрали начатую акварель и крошечный, склеенный из картона и наполовину уже искусно расписанный диванчик.

Когда все снова уселись, возобновилось тихое гудение разговоров, сопровождающееся увертюрой к «Тангейзеру» из анфилады и шелестом веретена из угла. Тактично и даже, пожалуй, вкрадчиво вовлекли в два разных разговора Аркадия и Юрия Даниловича. Маленькая девочка попросила булочку с марципаном. Маленький мальчик нуждался в смене штанишек. Отроки подрались-таки из-за солдатиков. Их уверенно разнимала тихая женщина в лиловом платье, с лицом Мадонны. С глубочайшим изумлением Аркадий заметил, что хозяин посреди всего этого – работает! Из своего чипендэйля, водрузив на нос очки, просматривал листы с какими-то строительными чертежами и делал на них явно специальные пометки.

Душа Аркадия преисполнилась смешанными чувствами. Среди них были: удивление, зависть, восхищение и самые искренние надежды на то, что злополучной Люше, кажется, наконец-то повезло…

– Никаких сомнений! Какой потрясающий, ужасный казус! Как же это могло произойти? Но, повторяю, никаких сомнений! Джорджи, Аркадий Андреевич, вы немедленно привозите девочку к нам, и мы обеспечиваем ей…

Лев Петрович взволнованно всплескивал руками, как узкими крыльями. Становился похожим по старого стрижа, который уже не может взлететь, но все еще сохранил стремление к полету и память о нем.

– К сожалению, это не так-то просто, – заметил Аркадий, который только что вслух прочел хозяину и Юрию Даниловичу несколько самых характерных выдержек из дневника Люши. – Девочка не кофр и не предмет обстановки. Ее нельзя куда бы то ни было переместить по нашему желанию. Она очень даже обладает свободой воли, и я сам лично, пытаясь принять участие в ее судьбе, с этим уже столкнулся.

– Значит, ее надо уговорить! – воскликнул Лев Петрович. – Я сам поеду на Хитровку и побеседую с ней. Ведь я пусть и в отдаленном, но в родстве с ее отцом и в молодости с ним приятельствовал весьма…

– Ехать на Хитровку? Лео… – несколько обескураженно сказал Юрий Данилович. – Тебе не кажется, что это немного слишком? И… как ты себе это представляешь на деле?

– Легко! – снова попытался вспорхнуть Лев Петрович. – У меня есть знакомства. Через людей искусства. Журналист, который много занимается социальными вопросами. Он свой человек в притонах и водит на Хитровку людей из театра. Для изучения типажей…

В этом месте Аркадий подумал, что симпатичнейший, неколебимо уповающий на Господа Лео все-таки не без странностей. Во всяком случае, в знакомствах. Невозможно представить, чтобы подобные знакомства были, предположим, у его сверстника Юрия Даниловича…

– Что ж, можно попробовать, – вздохнул он.

Не исключено, что Лев Петрович Люше даже понравится. Во всяком случае, у нее точно не возникнет по его поводу никаких дурацких мыслей (в этом месте Аркадий почувствовал, что краснеет, и охотно признал за собой недостаток – «чрезмерная реактивность вегетативной нервной системы»). Но представить себе Люшу в этой густонаселенной благовоспитанной квартире с ее густым ароматом не то староанглийского романа, не то венецианского Гранд-канала… Не получалось, как ни старался…

– И еще… – Юрий Данилович озабоченно почесал ногтем гладковыбритую щеку. – Лео, ты ведь помнишь диковинное завещание Николая? Если Люба, оказывается, жива, то это получается… очень пикантно… Не так ли?

– Ах, Джорджи! – поморщился Лев Петрович. – Конечно, я помню. Завещание странное, согласен, но и клан Мурановых тогда повел себя не самым достойным образом, пытаясь опротестовать его через суд… Неприятный казус, что и говорить. Но разве все это важно в сравнении с судьбой почти ребенка, оказавшегося в столь чрезвычайных обстоятельствах!

– Да-да, ты, конечно, прав, – согласно кивнул Юрий Данилович. – Это – в первую голову!

А Аркадий подумал о том, что в «чрезвычайных обстоятельствах» хитровских ночлежек, Грачевки и им подобных мест вырастают, живут и умирают тысячи мальчиков и девочек, судьбой которых, получается, озаботиться совершенно некому. Если не считать полубезумных молодых людей, которые с маузерами и самодельными бомбами обороняли баррикады на Пресне, против пушек и правительственных войск…

Люша с силой отбросила от себя нож, потрясла в воздухе как будто обожженными пальцами. Растерзанная Марыся, скрючившись в углу тупичка, приглушенно повизгивала сквозь сжатые зубы и размеренно, где-то даже успокоительно колотилась головой о мягкое гниловатое дерево перегородки. Кроме этого, в жидкой темноте раздавались еще хлюпающие, негромкие, но отчего-то очень страшные звуки.

Люша отошла шагов на пять по коридорчику, ведущему в подвал, сползла спиной по стене и долго сидела на корточках, свесив руки между колен и глядя перед собой. Наконец все стихло. Девушка встала.

– Обыщи его, – хрипло сказала она невидимой Марысе. – Бумажник за пазухой, цепочка золотая и два перстня – не забудь. Крестик оставь – негоже. Сапоги у него хорошие, новые, деду Корнею бы в самый раз, но опасно, признать могут…

– Не могу я… – придушенно пискнула Марыся.

– Сможешь небось! – пролаяла Люша. – Все возьми и сливайся немедля. Сиди тихо и про меня ни гу-гу… Даже если спрашивать будут – не видала, не слыхала, да Люшка ж вечно пропадает незнамо где, сама тревожусь…

– Люш… Люш, а как же это ты его? А? Как смогла?!

– Меня в усадьбе скотник учил, как скотину резать. Поэтому.

Марыся подавилась не то всхлипом, не то собственной блевотиной.

– Спиридон, Агафья, я там в тупике Ноздрю порешила, – равнодушно сказала Люша, заглядывая за выцветшую занавеску, где ютился с женой одноногий солдат Спиридон – съемщик квартиры.

Двое портняжек, услышав слова девушки, вжались в ворох поношенных тряпок, которые перелицовывали, и сами прикинулись ветошью. Давно спившийся художник на нарах застонал и перевернулся на другой бок. Нищенка Клава, не торопясь смывавшая над кастрюлькой ужасные язвы со своих рук и щек (по утрам художник ей их рисовал, пользуясь коробкой театрального грима), перекрестилась и поспешно стала укладываться под рваную шерстяную шаль, заменявшую ей одеяло. Дед Корней с близнецами еще не вернулись с промысла – как миновали холода, они почти ежедневно ходили к вечерне на паперть трех близлежащих церквей.

– Как это порешила?! – обомлел Спиридон, вскочил с нар и едва не упал, позабыв, что деревянная нога его отстегнута и валяется на полу.

– Ножиком, обыкновенно, – объяснила Люба.

– За что ж ты его? – спросила, возбужденно блестя глазами, Агафья.

– Снасильничать хотел… Надо бы его прибрать, вытащить в переулок, что ли, мне самой никак. Пусть потом полиция разбирается. Да и Гришка Черный наверняка дознаваться станет, у него с Ноздрей планы были… Вам ведь тоже лишний раз светиться в участке ни к чему, я так понимаю?

– Спрашиваешь еще! – Спиридон потряс большой головой. – Ну эдакое же досадливое дело! Всегда знал: что-то в тебе, Люшка, не так… Но чтоб вот так, походя, девчонке живого человека зарезать…

– А как надо было, дядя Спиридон? – тускло спросила Люша. – Надо было дать ему, пьяному, натешиться?

Агафья вдруг схватила мужа за рукав:

– Не отвечай ей, Спиря, нипочем не отвечай! Ты глянь ей в глаз, она же нежить, чего хочешь сейчас сотворить может…

– Гм… Будет, Агафья! – откашлялся немного пришедший в себя Спиридон. Он жил на Хитровке уже лет десять, и его трудно было чем-нибудь вывести из равновесия. А если это все же происходило, то он, как игрушечный ванька-встанька, почти тут же возвращался в исходное положение. – Упокойничка мы приберем, конечно, но… Ты тепереча уходи от нас, Люшка! Насовсем уходи! Забирай манатки и вали! Порешит там тебя Гришка Черный за подельника или пожалеет-помилует – не наше это дело… А я тебя на своей фатере больше видеть решительно не желаю!

– И тебе, дядя Спиридон, того же, – сказала Люша. – Только зря ты разоряешься, я бы и так ушла. Мне с Гришкой объясняться не с руки. Он же не полиция, не так, так эдак дознается… И вот еще что: Атька с Ботькой покудова здесь будут. Если узнаю, что ты их или деда Корнея чем обидел, вернусь – и не жить тебе, дядя Спиридон. Это я, не подумай чего, не пугаю, просто предупредить хочу…

Спиридон, низко склонившись, пристегивал деревяшку. Руки у него дрожали. Розовая лысинка среди желтых редких волос напоминала тусклое солнышко. Агафья комкала концы платка и кусала губы. Ей явно хотелось говорить, скорее даже кричать, но она запрещала себе.

Люша спокойно увязывала в узелок какие-то вещи, сверху положила почти новую, неистрепанную тетрадь.

– Что ж, бывайте… Спиридон, спасибо за приют. Агафья, удачи тебе… Кстати, у Ноздри сапоги знатные, возьми на заметку. На Сухаревке рублей пять взять можно, никак не меньше.

Ушла.

– Совсем испортился мир, – задумчиво сказал Спиридон. – Разве так мы в деревне росли? А эти? Чего ж дальше-то ждать?

– Бога забыли, поэтому все, – поддакнула Агафья. – Бесы так и лезут… Так с покойником-то… Трофима глухонемого надо звать, сам не справишься. Полтину ему после дашь. И про сапоги, Спиря, не забудь…

Глава 5,

в которой Люша становится свидетельницей объяснения в любви, а Лев Петрович Осоргин безуспешно посещает Хитровку

Дневник Люши (вторая тетрадь)

В лиловом бреду изнемогала сирень.

Так вроде бы написал кто-то в журнале с картинками. Или я сама придумала – не знаю.

Но все точно – она изнемогает. Белые, розовые, фиолетовые, почти красные кисти с упругими точечками еще не раскрывшихся цветов на конце – среди гладких, сердечками, листьев виснут томно под собственной тяжестью. Вечером и перед ранним летним рассветом, когда на востоке торжествующим холодом светится одна желто-зеленая полоса, сирень пахнет так, что соловьи захлебываются и в обморок падают. Так Степка сказал – он будто бы собирал таких, сомлевших. Я ему верю. В цветущей напропалую сирени – своя музыка, в обиду соловьям. Я ее слышу и танцую сиреневый танец. Он медленный и тяжелый, как холодные кисти, напоенные росой. Его трудно танцевать – не каждый сумеет.

Я прячусь во влажной глубине сирени и вижу синеватый отблеск на своих руках и босых ногах. Кусты исполнены важности – это их дни. Весь остальной год на сирень никто не обращает внимания. Они стоят себе – пыльные или заснеженные, и никому нет дела. Цветение – их праздник, их ярмарка.

У Юлии тонкие и красивые руки. Она берет сиреневые гроздья в ладони и баюкает их, иногда приближая лицо и как будто целуя цветы. Александр идет рядом, и его шатает из стороны в сторону. Юлия показывает ему сирень, восхищается, сравнивает оттенки. Видит ли он цветы? Трудно сказать.

Юлия правильно оделась для этой прогулки. На ней белое платье с открытым воротом, голубые туфельки и синяя газовая косынка. Постепенно она украшает все это сиренью различных оттенков. На поясе – голубовато-лиловые цветы, почти в цвет Юлиных глаз. На высокой груди – глубокий розовый цвет, точно такой же, как влажные, что-то говорящие губы. В пепельных волосах – махровая белая кисть. Очень красиво.

В сиреневых кустах, там, где они спускаются к дороге, ведущей к конюшням и амбарам, есть укромная скамейка. Если на нее сесть, то в прогале между ветвями можно видеть поля, лес и озеро Удолье. На этой скамейке жарким летом любят обедать служащие конторы. Там всегда тень.

Юлия садится на скамейку, тщательно расправив белое платье. Теребит в тонких пальцах небольшую ветку с темно-фиолетовой кистью на конце. На ее лице играют синие искорки. Она похожа на большого усталого ночного мотылька, скрывшегося с наступлением дня от яркого солнца. Кажется даже, что над ее изящной головкой шевелятся длинные усики.

Александр внезапно опускается на колени и говорит, что он любит Юлию безумно, безумно, безумно… Он повторяет это слово столько раз, что я вижу отчетливо – он понятия не имеет о том, что такое безумие. Надо будет познакомить его с Филиппом, что ли…

Юлия молчит, но слушает внимательно и не пытается убежать. Если бы она была кошкой, то я бы сказала, что это хороший знак для Александра. Он, впрочем, ведет себя не как кот (если сразу по морде не цапнули, то за шкирятник и под себя!), а скорее как теленок – сначала целует цветы, которые Юлия держит в руках, потом ее кисти, узкое запястье, потом его губы медленно ползут вверх, к ее локтю… Если зазеваться, телята так же постепенно зажевывают фартук скотницы или подол моего платья. Юлия не зевает. Мне кажется, она размышляет о чем-то.

Но продолжать процесс, стоя на коленях, решительно невозможно. Александр сначала смешно вытягивает шею, потом мгновение сидит на корточках, потом встает и поднимает Юлию, осторожно взяв ее руками за локти. Они начинают целоваться. Юлия закрывает глаза, ресницы дрожат. Мотылек сложил крылья.

Я честно ждала. Ничего не происходило, только чуть слышно сопел Александр. Мне становится как-то тоскливо. Я вылезаю из куста, отряхиваю одну ногу об другую. Александр ничего не замечает, а Юлия открывает глаза и видит меня. Ну, если бы меня можно было, предположим, заморозить взглядом…

– Люба! Что ты здесь делаешь?! – восклицает Александр, после того как Юлия буквально отшвырнула его от себя.

– А вы чего? – спрашиваю я.

– Люба, я сейчас тебе все объясню, но ты должна… – начинает Александр, но Юлия обрывает его.

– Что ты ей объяснишь?! – шипит она. – Что ей вообще можно объяснить?!! Она же идиотка – это всякому, кроме тебя, видно с первого взгляда!!!

Я на всякий случай сую руки в карманы и крепко хватаюсь за подкладку – мало ли чего мне в голову придет…

Юлия выбралась на дорожку и решительной походкой шагает к огородам. Александр бежит за ней и что-то бормочет на ходу, как индюк из Торбеева. Сирень с Юлии осыпалась в процессе поцелуев и прочего. Теперь цветы валяются на черной земле. Раздавленные мотыльки… Я собираю их в горсть и одновременно рою пальцами ноги небольшую ямку.

– Алекс! Да Алекс же! Какого черта ты здесь спрятался? Мы будем играть в крикет или нет? Ты же сам меня послал… Люба?.. Что… Что это ты делаешь?

Максимилиан выскакивает из кустов. Белая рубашка с засученными рукавами, светлые усики и жидкая бородка одним крючком, как хвостик у поросенка. В глазах раздражение плавно меняется на удивление. Смена декораций.

– Хороню Юлины цветы, – отвечаю я.

– А… А? – Он не находит что сказать.

Я поднимаюсь с четверенек, высыпаю цветы в ямку и закапываю ее.

– Я могу одинаково хорошо копать всеми четырьмя лапами. Как такса нашей соседки Марии Карловны, – объясняю я. – Если песок, она может минуты за три под землю уйти. Сейчас я бы выкопала для себя могилу. Но лучше похороню цветы.

– Люба, что случилось? – серьезно спрашивает Макс. – Где Алекс?

– Он побежал вон туда. Догонять Юлию.

Макс садится на скамейку и хлопает ладонью по доске. Так Мария Карловна подзывает свою таксу. Я срываю ветку темно-лиловой сирени и сажусь рядом с ним.

– Люба, – говорит Макс, – то, что ты, должно быть, видела… Оно… Как бы тебе объяснить… Алексу очень нравится наша кузина Юлия. Так, как молодым людям нравятся девушки. Ты же понимаешь меня?

Я киваю.

– У Алекса по отношению к ней самые серьезные намерения.

Мне жаль, действительно. Макс не знает, что у моего отца в отношении Александра тоже самые серьезные намерения. Меня никто не берет в расчет, потому что я идиотка.

– Можно, я сокращу вас с другой стороны? С задней? – спрашиваю я.

– Как это? – теряется Макс.

– Буду называть вас не Макс, а Лиан?

– Ах это. – Он облегченно вздыхает. – А чем тебе Макс не нравится?

– Похоже, как курок взводят, – говорю я. – Когда в марте на зайцев охотятся. Если я говорю с вами, я не хочу думать об охоте на зайцев.

– У меня есть псевдоним, – предлагает Макс. – Я им подписывал статьи в гимназическом журнале. Арайя – по-африкански это означает «судьба».

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Арайя, а у вас тоже есть серьезные намерения?

Макс надолго задумывается. Потом говорит:

– Нет, создавать семью я пока не готов. И не знаю, буду ли готов когда-нибудь. Но у меня, конечно, есть дама сердца.

– Вы ее тоже потихоньку зажевываете под сиренью? – любопытствую я.

Макс откидывает голову назад и громко, заразительно хохочет. У него белые мелкие зубы. Как у меня. Я не хохочу вместе с ним, мне не хочется пугать его моим смехом.

– Нет, Люба, – отсмеявшись, говорит он. – Я стараюсь никого особенно не зажевывать. Тем более мою Даму. Ее существование в этом мире просто дает мне возможность дышать.

Мое существование сегодня не дает возможности дышать Юлии. Я ей как кость в глотке. Это даже приятно.

– Твои кудри мокрые и висят, как черная сирень, – говорит Макс. – С тобой нелегко, но интересно.

– Арайя, ваша Дама живой человек или как Синеглазка у Филиппа – выдуманная невеста?

– Совершенно живой. Из плоти и крови. Она гораздо более реальна, чем наша выморочно-замороженная кузина. Вот это я написал ей сегодня утром… Взгляни…

Макс достает из-за пазухи и протягивает мне сложенный листок. Смотрит испытующе. Я разворачиваю и читаю:

«Люблю. Радуюсь каждый день. Вы – цветение земли. Сквозь вихри яблоневого цвета, восторг сиреневых метелей слышу лазурную музыку Ваших глаз. Вы – ослепительный полет неба над головой, мне сияющий. Бросаю крик мой в созвездие. Моя сказка, мое счастье! Мое воплощенное откровение, благая весть моя, тайный мой стяг. Какое счастье, что Вы существуете!»

– Ты можешь прочесть? – спрашивает Макс. – Ты что-нибудь поняла?

Я поняла приблизительно, чего именно навсегда лишены идиоты, которым обрезаны связи с миром, но оставлен познающий этот мир разум. Повезло Филиппу – ему вместо разума выдан другой мир, из которого может приходить к нему Синеглазка.

– Люба, послушай меня… – Макс пытается просунуть палец в путаницу моих волос.

Я размахиваюсь изо всей силы и бью его сиреневой веткой по лицу. На лбу, скулах и переносице сразу вспухает несколько красных полос. Серые глаза смеются сквозь боль. Я это понимаю. Мне и самой хочется и смеяться, и умереть в одно и то же время.

Прошли мимо дворника с огромной дубиной в руках, спустились на пять ступенек вниз. Дверь открылась из темных сеней. Пахнуло зловонным теплом жилой трущобы.

Журналист, крупный, высокий, белобрысый, держался уверенно, Камарич озирался с неуместно веселым любопытством, Аркадий хмурился, а Лев Петрович морщился болезненно, собирал породистое лицо в сложные гримасы, как будто сострадая кому-то или чему-то неопределенному и то и дело меняющему облик.

На полу длинной, узкой, с нависшими толстенными сводами комнаты вповалку, занимая фактически все пространство, спали около десяти человек обоего пола. Окошко на самом верху, почти под потолком, с глубокой амбразурой и решеткой. В большой каменной нише справа – грязный стол с пустыми бутылками, освещенный жестяной лампой. Из стен торчат какие-то железные штыри (на них висят шапки) и повыше, над столом – толстое кольцо.

– Здесь в прежние времена, говорят, тюрьма была, – со вкусом сообщил журналист. – Вот к этим как раз кольцам узников приковывали. А теперь, видите, своей волей народ собрался. В сем месте, чтоб вам легче понять, проживают, так сказать, бывшие интеллигенты и люди искусства. Э-ге-гей! – вдруг зычно заорал он. – Проснитесь, мертвые, восстаньте из гробов! Мы водки принесли!

Куча лохмотьев на полу немедленно зашевелилась, послышались невнятные и недовольные реплики, ругань.

По знаку журналиста Камарич и Арабажин согласно достали из-за пазухи четыре полуштофа. Лев Петрович, проявивший неожиданную и не обговоренную заранее смекалку, поспешно разворачивал на столе запеченный в бумаге окорок.

С полу театрально вставали вполне инфернального вида фигуры, протирали запухшие глаза, с треском раздирали пальцами спутавшиеся в колтун волосы, бормотали:

– Где водка?

– Воды поперву дайте!

– Ч-черт, пахнет-то как! Божественно!

– Чего там? Журналист опять артистов любоваться привел?

– Водки принесли? Так мне, мне налейте в первую очередь – у меня нутро пуще всех горит!

Спустя полчаса в комнате уже царило оживление. Полуодетая женщина что-то напевала, сидя в углу на груде тряпок и штопая чулок. Старуха с двумя длинными, расположенными на манер щипцов зубами унесла куда-то пустые бутылки и наложила в миску мятых соленых огурцов. Мужчины сгрудились вокруг стола, освободив единственную лавку для гостей.

– Вы, господин, извиняюсь, в каком театре представляете-с? – спросил у Льва Петровича человек, одетый в шелковую жилетку на голое тело. – Лицо у вас очень даже запоминающееся, а чегой-то мне незнакомо. Из провинции изволили прибыть, по ангажементу-с?

– Да-с, да-с, нам желательно бы узнать, где с вашим э-э-э… творчеством ознакомиться можно? – подхватил другой персонаж, надевая пенсне с одним стеклом и одновременно зажевывая водку огурцом.

– Я, видите ли, не артист, а архитектор, – охотно разъяснил возникшее недоразумение Лев Петрович. – Лев Петрович Осоргин, к вашим услугам. А с творчеством моим можно ознакомиться… Ну вот хотя бы Верхние ряды Гостиного двора, реконструкция Ярославского вокзала…

– Э-э-э… архитектор… вон оно как… А чего же тогда к нам… – Босяки недоуменно воззрились на журналиста.

Камарич встал и решительно взял дело в свои руки.

– Дамы и господа! В эту обитель скорбей нас привел исключительный случай. Дальняя юная родственница уважаемого Льва Петровича, считавшаяся погибшей, совершенно неожиданно отыскалась среди хитровских жителей. У девушки изначально не все в порядке с рассудком, и мы понятия не имеем, какая цепь событий привела ее сюда. Но это теперь неважно, так как Лев Петрович готов взять на себя все хлопоты по ее содержанию и излечению от умственного недуга, ежели это окажется возможным. Заботясь исключительно о благе девушки, мы пришли сюда, чтобы просить вас о содействии в счастливом устройстве ее судьбы.

– Всемерно готовы содействовать! Пусть хоть одна живая душа вырвется из сей злокозненной клоаки! – пылко воскликнул человек в жилетке. – А мы, погибая во мраке, будем смотреть ей вслед и радостно махать платком!

– А кто ж она? Не я ли, случаем? – усмехнулась штопавшая чулок женщина. – Ежели чего, так я, пожалуй, согласная…

– Чего делать-то, я не понял. Поймать ее надобно, что ли? – деловито спросил ражий парень. – А куда доставить? И сколько за то отслюните?

– Девушка может быть вам известна как Люша, подружка вора Гриши Черного. Нам нужно всего лишь, чтоб вы устроили встречу Люши и Льва Петровича. В надежном и безопасном месте.

– Понятно! Организуем! Чего ж! – зашумел здоровый рыжебородый детина. – А вы нам за то стол с окороком и контрамарки на сезон…

– Алексей, очнись! – одернул товарища человек в пенсне. – Какие контрамарки? Лев Петрович же объяснил, он архитектор, строил вокзал…

– Тогда – перронный билет в те же сроки!

Камарич весело рассмеялся. Аркадий готов был поставить червонец, что Луке нравится в этом чудовищном месте. Но почему?

Спустя три дня спившиеся актеры и литераторы собрали и предоставили неутешительные для компаньонов сведения. Люша Розанова действительно имела место быть, проживала в ночлежном доме Кулакова, но буквально накануне проснувшегося к ней интереса достопочтенного Льва Петровича исчезла в неизвестном направлении. История там вышла какая-то совсем темная. С насилием и наличным мертвым телом какого-то вора в остатке. Можно было бы даже думать, что и девушку уже никто и никогда не увидит (мало ли таких без вести пропавших гниет в подземном туннеле бывшей Неглинки!), но вот дружок ее Гришка Черный, злой донельзя, ищет свою бывшую маруху, чтобы как следует с ней побазарить. Стало быть, полагает ее покуда вполне живой и где-то скрывающейся от его гнева… Хитровские же друзья Люши – трактирная девушка-судомойка, старик нищий и двое малолетних детей – ничего о ее судьбе и местоположении не знают и сами очень волнуются.

Глава 6,

в которой Глэдис рассказывает о своей артистической карьере, а Люша играет в сказки со Степкой, Юлией и Александром

– Банально… Ужас до чего банально и старо как мир. Ты молода, хорошо двигаешься, у тебя есть какой-то голосок и миленькая мордашка… а главное – тебе ужасно хочется чего-то необыкновенного! Плоская равнина во все стороны наводит уныние. Да, это ты сегодня понимаешь, что она разная и полна особой красоты, и… а тогда казалось, что вот это плоское пространство монотонно, как смерть!

Моя смерть, да! О, сегодня я должна чувствовать ее ближе, но на самом деле именно тогда она была рядом – совсем рядом, среди этой жесткой травы и пятнистых коровьих туш, у которых даже рисунок пятен и тот одинаковый! Я терпела, сколько могла, а потом поехала в Уиллокс… это городок, которого нет ни на одной карте, но зато там останавливается поезд – на две минуты, но мне хватило, чтобы познакомиться с проводником пассажирского вагона. Он был хороший парень, Сет Бохенси. Полтора месяца я встречала его на станции – три раза в неделю, по вторникам, четвергам и субботам, – и мы успевали перекинуться парой слов. А потом наступил такой прекрасный день, когда я пришла к поезду с саквояжем, в который уместились все мои вещи, и он увез меня в Нью-Йорк. В Нью-Йорк, да, в тот самый сказочный город – птичий рай! Это у нас пели такую песенку:

Ах, Нью-Йорк – дальний край,

Птичий рай,

Норки из глины,

Гнезда из прутьев,

Тянутся к небу —

Так и живут…

Вот и я как-то спела ее на вечеринке. Просто так, от хорошего настроения. Да, у меня в Нью-Йорке все очень мило складывалось: магазину дамского белья требовалась как раз такая продавщица, как я. Их не смутил даже мой западный акцент. А потом пришел один художник и нарисовал просто потрясающий мой портрет! Ну, на самом деле это была реклама корсетов, но позировала-то я. И этот портрет увидел великий человек – Эйб Ренски…

Да-да, я знаю, что, по общему мнению, существует только один великий Эйб! Ну этот, который на долларовой бумажке. А здесь, в России, и вовсе ни одного не знают! Так вот, Эйб Ренски – настоящий гений, чистой воды!

Кто он такой? Ах, правда, я же не сказала. Он антрепренер, и без него половина бродвейских театров не прожила бы и недели! От него-то я и узнала, что мое место вовсе не за прилавком модного магазина!

Какое было время, ах, какое время! У меня до сих пор колотится сердце, стоит только вспомнить! Я ведь даже не мечтала об этом. Да, сцена – это что-то такое, совсем не про меня. Мы, понимаешь ли, в фермерской семье были немножко не так воспитаны…

О, именно что немножко. Иначе разве стала бы я позировать для рекламы корсетов?

Но вот как это было. Мне девятнадцать лет, и меня берут на роль в «Птицу мечты». Не очень большая роль, но надо было учить целую прорву текста. И ноты! Черт, я-то ведь совсем не знала этих нот, ну просто ни одной!

Другой бы что сделал? Выгнал необразованную девицу и поискал другую… Но мистер Ренски, кажется, решил, что такой, как я, больше не найдет. И он оплатил мои занятия! Меня учили множеству полезных вещей! Петь, танцевать, ходить, владеть речью, держать ложку и вилку… короче говоря, буквально всему. Свободного времени – просто ни секунды… Сету надо было набраться терпения и подождать, но он не захотел… Чего подождать? Ну, мы ведь собирались пожениться, разве я не сказала?

У него даже не хватило смелости прийти и объясниться, он прислал записку. С какой-то ерундой, я и не подумала, что это он всерьез. А потом была премьера… он не пришел… И подумаешь! Это был великий день! Величайший! Успех, понимаешь? Просто – успех! Ах, ну какой там Сет, я и вспомнила-то о нем только следующим вечером!

Нет, я не вышла замуж. Вообще. Да и мне было некогда! Я работала с Эйбом Ренски. Или на Эйба Ренски, так вернее. А как иначе, он же должен был вернуть то, что в меня вложил! О да, вернул, вернул… и с большими процентами. Какое золотое время было! Я выходила на сцену четыре раза в неделю, вернее, шесть, потому что в субботу и воскресенье было по два спектакля. Эйб каждый раз закатывал скандал! Ну, в субботу – им же нельзя по субботам работать, евреям, а ему приходилось, никуда не денешься, но хорошенько поскандалить по этому поводу – святое дело!

Ах, видела бы ты его, когда он орал и расшвыривал по гримерке мои парики и костюмы! Страшный, как… ну как этот, которого пожевал кит… в Библии, помнишь? Да он всегда такой был, даже когда не орал. Смуглый, как креол, маленькое личико в морщинах и черные круги под глазами. Нет, не болезнь… от природы так. Хористки его ужасно боялись. А я обожала. Как же я его обожала…

В общем, шли золотые годы, и я имела успех… А ты знаешь, что такое успех на Бродвее? Что такое публика на Бродвее? Ради нее можно сутками репетировать, сутками заниматься у станка, сутками петь – и не сорвать голоса, и подскакивать от радости, как мышь в шампанском! Нет, этого не расскажешь. Когда тебя любят…

Меня любили, очень любили! Был один немец… Рыжий немец, представляешь? Он был танцор. Латинские танцы… сногсшибательно! Такой высокий, бесподобно гибкий и наглый. Он двигался, как змея, – знаешь, когда она перетекает… вот только что была здесь – и уже в другом месте, и ты не успеваешь увидеть, как она это делает… Да, у нас далеко зашло. Мы строили планы… Аргентина, Буэнос-Айрес – я была готова пожертвовать всем… моей публикой! Я просто не отдавала себе отчета, чем собираюсь жертвовать!

Ничего, Эйб Ренски быстренько вправил мне мозги. Мы ужинали в одном итальянском ресторанчике… нашем любимом… там чудесно готовили пасту с креветками – может, и теперь еще готовят, этот Тонино, он же моложе меня… Так вот, мы ужинали, и он показал мне билеты. Да не Тонино, конечно, – Эйб! Билеты на пароход. «Европа, – сказал он. – Я везу в Европу „Ковбоя Джейн“ и „Каблучок“. Джейн будешь играть ты».

Думаешь, я сразу согласилась? Как бы не так! Я металась в остервенении! Как эта ослица… или осел… ну тот, что не мог выбрать из двух вязанок сена, какая вкуснее! Всю ночь металась и еще половину дня! Я же любила рыжего немца, правда любила. Если бы можно было взять в Европу и его…

Но, понимаешь, о такой роли, как ковбой Джейн, я до тех пор только мечтала. Все-таки то, что у меня было, это… как тебе сказать… это были не самые высокие вершины. А с этой ролью я бы стала настоящей звездой.

И могла бы приехать домой… к нам в Небраску, и брат бы посмотрел на меня не исподлобья – мол, зачем явилась позорить! – с гордостью бы посмотрел.

Хотя, может, и нет. Да что говорить. Такая роль – чудо и единственная удача сама по себе.

«Мы едем в Париж», – сказал Эйб. Они думают, что их «Мулен Руж» – лучший в мире. Пусть посмотрят на настоящее бродвейское искусство и умрут от зависти.

И мы отправились в Европу. Он пришел проводить меня… Да, мой рыжий немец – он пришел, и я сказала, что вернусь и у нас все будет. Он сказал: нет, ничего у нас не будет. А ведь я ни словом не обмолвилась ему про Эйба. Просто он всегда читал мои мысли… А с Эйбом… понимаешь, с Эйбом у нас все равно ничего не могло быть. Он никогда… хотя иногда мне казалось, что… Нет-нет, только казалось.

И вот мы добрались до Парижа, и был назначен день премьеры, и накануне мы катались по Сене на таком смешном маленьком суденышке и ходили смотреть на этот знаменитый собор… ну, в котором горбун полюбил цыганку, и Эйб рассказывал мне, что сделает спектакль на этот сюжет, и я буду играть цыганку, и меня повесят в конце! И вот так взял меня пальцами за горло… и мы пошли есть мороженое – а наутро горло у меня распухло так, будто я и в самом деле побывала в петле! И лучше б меня и правда повесили, прямо там, в этом соборе с химерами!

Я не играла премьеру. Стефани Дин играла. И потом… через восемь дней я все-таки вышла в роли Джейн, но парижская публика, она оказалась совсем как наша. Понимаешь, она уже привыкла к Стефани и полюбила ее, она не хотела видеть в этой роли никого другого. Ну и если совсем честно, мой голос… я, наверное, поторопилась тогда выйти на сцену, и не надо было столько репетировать с больным горлом.

Ну, если я тебе скажу, что раньше у меня был совсем не такой голос, ты поверишь?

Но тогда мне казалось, что это ужасно несправедливо. И виноваты, конечно, были все вокруг. А в первую очередь Эйб. Ох, какой скандал я ему устроила! Я сказала, что все это он нарочно. Это мороженое и ветер на реке. Что он и не собирался давать мне роль! А Стефани подтвердила, что так и есть.

Нет, конечно, на самом деле было не так. Он, может, и сволочь, но все-таки не такая. И потом, он же тратил деньги… ну хотя бы на билет! Он бы ни за что не стал этого делать, если бы собирался…

Но мне было нужно, чтобы он сам это подтвердил. А он ничего не сказал. Совсем ничего, представляешь? Я орала, а он молчал. Это Эйб-то, которому только дай повод поскандалить! Я только у вас в России встречала людей, которые умеют ругаться не хуже Эйба Ренски, – только у вас, и больше нигде!

Может, как раз поэтому я и не уезжаю из России?

Хотя… куда бы я теперь поехала из России, интересно?

В общем, когда подошли к концу наши гастроли, мы были уже почти врагами. Почти. Я все-таки оставила мостик… тоненькую ниточку, по которой могла бы вернуться, если бы увидела там, на его стороне, хоть чуть-чуть приоткрытую дверь.

Но там не было ни щелочки. Или мне казалось, что не было? Может, я плохо смотрела? Я не знаю… До сих пор не знаю, представляешь?

А тут появился этот русский.

То есть на самом деле он был тоже еврей, только из России. Прилип ко мне, как… ну, ты же знаешь эту вашу пословицу…

А у нас на Бродвее был девиз: «Show must go on!» – по-русски это будет: «Представление должно продолжаться!» В смысле продолжаться любой ценой. Ты понимаешь?

Ну дальше, пожалуй, и рассказывать нечего.

Что? Был ли у меня в России успех? Ну конечно. Очень большой успех… в очень-очень маленьких городах… примерно как наш Уиллокс. Жалко, там я так и не спела на сцене. Зато теперь пою в вашей древней столице. Она такая забавная. Эти тяжелые сонные своды… Мне ужасно нравится, когда в них вибрирует эхо. И когда ваша публика загорается, и кричит, и кидает на сцену разные вещи. Нет, на нашу она все-таки не похожа. Но немножко похожа на Эйба Ренски.

Разве это не успех?

Глэдис рассказывала, Люша молчала. Американка была проницательна, но не знала, как подойти, спросить. Эта девочка… она узнавала в ней древнюю цыганскую отчужденность. Судьбу особого народа. Это было и в ее старинной подружке, Ляле Розановой, которая вдруг, оставаясь рядом, уходила куда-то далеко-далеко, по вечной цыганской дороге, в страну озаренных кострами ночей и длинных и страстных песен… Но в дочери было и еще что-то…

– Тетя Глэдис, ты рассказывай, рассказывай, я слушаю.

– Да вроде все уж про себя и рассказала.

– Тогда про мою маму расскажи. Она замуж за отца выходила? Ты знаешь?

– Была ли свадьба? Была. Знаю, конечно. Как не знать? Я же сама сватьей к цыганам ходила. Из ваших, с отцовой стороны родственников, – кто ж в табор пойдет? Он меня как Лялину подругу просил. Все подкупить пытался, башмаки дарил… Люблю я удобные башмаки с пряжками из камушков, признаю – слабость моя…

Все как положено было: дрэвце – это на их языке, а по-русски просто ветка березовая – с собой несли, в лентах цветных и все пятирублевиками увешанное. И пирог свадебный, отцова кухарка пекла. Цыгане, они отчего-то бумажным деньгам не верят, монеты любят. Сорочье племя – чего и говорить. Выкуп после тоже десятирублевиками серебряными отец твой давал – тридцать штук, вынь да положь. Да ему ничего не жаль было, Ляльку только и видал одну, а более – ничего. Родители у Ляли далеко кочевали. Баро – старший их, из хора – согласие дал, потом сняли полотенце с пирога, я изловчилась, успела первая отломить. А толку, скажи? Это у них, у цыган, примета такая: кто первый от свадебного пирога кусок отломит, тот удачно своих детей женит или замуж выдаст. Кого мне женить? Тебя вот если только устроить, Крошка Люша…

Столы накрыли в Грузинах, там из всех хоров цыгане собрались, человек сто, не меньше. Молодые вместе сидели, а прочие – мужчины и женщины поврозь, за разными столами. Так у них принято. Кольца обручальные у них не обязательно, но отец твой настоял – обменялись. Баро клятву их принял, потом капнул из глиняной кружки на них вином, допил остальное и вверх подбросил. По их приметам – чем больше осколков, тем дольше и счастливее семейная жизнь. У твоих родителей кружка случайно на ковер упала и раскололась всего-то пополам… Цыгане решили: не к добру…

Потом уже мы, сваты, поднесли им хлеб-соль, и я по-цыгански присказку выучила и оттарабанила, как та же сорока. До сих пор помню: «Те на вурцын туме ек аврэхке сар чи вурцинпе о лон тай о манро. Сар нащтин ле мануш те скэпин катар о манро, кадя чи нащтин туме те скэпин екх аврэстар». По-людски это означает: «Чтобы вы не стали противными друг другу, как не становятся противными один другому соль и хлеб. Как не могут люди оторваться от хлеба, так чтобы вы не могли оторваться друг от друга». Молодые отломили по кусочку хлеба, съели с солью.

Потом их отвели в отдельную комнату, чтоб муж мог удостовериться в девственности невесты. У цыган, чтоб ты про них ни слышала, с этим очень строго поставлено, русским артисткам не чета. И тогда, и теперь тоже. Если родители далеко, за девушку руководитель хора отвечает… Хотя… тоже дикость, конечно, – рубаху потом гостям на подносе подают, украшенную красными цветами.

– Да ладно тебе, тетя Глэдис, – возразила Люша. – Дикость… Ты христианка? Так христиане вообще своего бога едят и кровь его пьют. Это как?.. А венчались они?

– Иконой какой-то баро их благословил, это было, кольцами, я уже сказала, менялись. А венчания православного – нет, не было точно. Для цыган это не обязательно. Они свой обряд почитают. Но Николай Ляле, кажется, обещал, что потом, в деревне уже, повенчаются. Обманул?

– Обманул, – кивнула Люша.

– Ты, стало быть, по вашим законам незаконнорожденная?

– Стало быть, так. Впрочем, меня он, кажется, по бумагам признал.

– И то хлеб, как у вас говорится, хотя и без толку по твоей жизни, – вздохнула Глэдис и заметила, остро блеснув глазами: – Что-то ты, Крошка Люша, сегодня еще бледнее обычного. Может, голодная? Или заболела? Или случилось чего?

– Случилось, – кивнула Люша. – Мне нынче возвращаться на Хитровку никак нельзя…

– С дружком своим воровским, что ли, поругалась? – Глэдис понимающе покивала усыпанной папильотками головой. – Так ночуй сегодня у меня. Завтра помиритесь.

– Нет. Я человека убила.

– Ты?! Как это вышло?! Кто ж он был такой?!

– Ноздря его звали. Обычный фартовый, приезжий из Житомира, моего Гришки подельник. Пока трезвый, и не злой даже. А тут напился да на «мельнице» проигрался еще. Хотел мою подружку Марыську снасильничать, она ему не давалась, он стал ее избивать, она кричать… у нее тетку-то родную так и убили, никто не вступился… Ну я и… когда я мальчишкой одета, ножик-то завсегда со мной…

– Что ж… Ты смелая девочка, Крошка Люша! – сказала Глэдис. – Как же теперь думаешь?

– Теперь меня и полиция, и фартовые будут искать. Надо мне чего-то иное придумывать. Может, мне к цыганам податься? Кровь все-таки… Ты, тетя Глэдис, сможешь ли узнать, где теперь табор, из которого мою мать в хор взяли, кочует?

Глэдис надолго задумалась.

– Такое дело сразу не делается, Крошка Люша. Тут надо, как у вас говорят, хорошенько обмозговать. Узнать от цыган можно, наверное. Есть еще такие, которые Лялю Розанову помнят… Но… танцуешь ты, Крошка Люша, интересно весьма… А петь можешь?

– Могу, – кивнула Люша. – Как Ляля Розанова, это вряд ли, конечно. Меня ж не учил никто. Но могу. Степка говорил, что я те же песни пою куда лучше, чем артистки на ярмарке.

– Надо думать, – повторила Глэдис Макдауэлл. – Что сказать цыганам, да как подать, да как время выбрать. Пока два-три дня поживешь тихо у меня, заодно и у вас на Хитровке все поуляжется… А там поглядим…

– Спасибо тебе, тетя Глэдис!

– Да на здоровье, как у вас говорят, лишь бы на пользу пошло! – откликнулась Глэдис и добавила задумчиво: – А вдруг да и не соврали мне тогда цыганские-то приметы…

Дневник Люши (вторая тетрадь)

Украшения моей матери манят меня к себе, как кошку валериановые капли, а журавлей – осенняя небесная дорога. Отец сдержал обещание – иногда (если я не выкидываю очередного «фортеля», по выражению Пелагеи, и не считаюсь наказанной) пускает меня в мамину комнату и дает поиграть с ними и покрасоваться перед трюмо. Блеск камней и золота оказывает на меня странное действие: увешавшись ими и глянув в зеркало, я как будто проваливаюсь в древнюю волшебную страну. В ней – царь Берендей из нянюшкиных сказок, Огненный змей прилетает к красной девице и рассыпается на рассвете золотыми искрами, в голубом утреннем тумане расчесывают зеленые волосы и прихорашиваются печальные русалки, в глубоких пещерах спят несметные сокровища, которые добывают изможденные пленники и стерегут ужасные мертвецы… Драгоценные камни – мой пропуск. Я гуляю по волшебной стране и дрожу от сладкого ужаса.

Очень жаль, что нельзя никому показать и рассказать. Отец запретил и караулит. А мне невтерпеж. Один раз я даже Трезорку кухонного привела (отец усмехнулся, но разрешил). Песик как увидел меня всю в золоте да в камнях самоцветных, так начал истошно лаять и остановиться не мог. Пришлось выгнать его. Кто ж еще? Пелагея – сама по сказкам мастерица. Про Груню отец и слышать не хочет и никогда ее в свою половину не допустит. Остается Степка. Накануне я ему, ничего не объясняя, велела на крыше схорониться, веревку приготовить и ждать от меня сигнала. Он поворчал, конечно, но согласился, потому что любопытства в нем не меньше, чем во мне самой.

Была я весь вечер как шелковая. Умылась, волосы дала расчесать, переоделась в ночное (обычно ложилась в чем была или уж, если силой грязное заставят снять, голой), молитву с Пелагеей прочла… Нянюшка даже насторожилась, все время лоб мне щупала и запор на двери три раза проверила, чтоб я ночью не сбежала куда (зря она беспокоится – ключ-то от двери у меня давно есть, а засов только снаружи задвинуть можно).

Наутро отцу доложила, что вела я себя странно тихо и не привязалась ли какая болезнь? Отец от нянюшкиных опасений отмахнулся, долго в кабинете мне про Америку рассказывал (это мне нравится, хотя большую часть я уже в книжках прочла, но глобус крутить и рассматривать все равно интересно), а потом, как обещал, пустил меня в мамину комнату и снаружи запер, сказав, что через час придет. Как я украшаюсь и прихорашиваюсь, ему смотреть странно – наверное, мать мою вспоминает или еще что: по лицу его словно всякие картины проходят, как будто воск плавится или тени на стене. Я как-то у нянюшки спросила: что это? Она объяснила, что промеж людьми это называется чувства и воспоминания, но мне того не понять, потому что все мои чувства – это драться и обстановку вокруг себя крушить или уж сидеть, в угол забившись.

Как отец вышел, так я сразу красоту навела, окно отворила и Степке маленьким зеркальцем на липу зайчик пустила. У нас давно с ним сигналы условлены: три раза снизу вверх – «все в порядке, путь свободен, действуй, как договаривались».

Степка по веревке спустился, на подоконнике сел, ноги свесил и тут меня увидал.

Эхма! У него лицо мигом сделалось как у торбеевского дурачка Юшки! Только что слюни не пустил. Вот мне было удовольствие поглядеть!

Я и так повернулась, и эдак, и ножку выставила, и плечиком повела. Потом руки раскинула и, держась за концы шали, как крестьянки делают, в пляс пошла, стараясь в солнечную полосу от окна попасть. А браслеты-то позвякивают, а камни-то посверкивают…

После рукой повела, иди, дескать, Степка, довольно представлений, скоро отец придет, застанет тебя здесь, мало не покажется…

Степка, уже стоя на подоконнике, обернулся, сказал тихо:

– Ты, Люш, прямо как королевна из сказки!

И исчез. Мне приятно было. И почему нянюшка говорит, что у меня хороших чувств нет? Вот же они…

Отца срочно вызвали в контору. Это удобный случай. Дверь он, конечно, запер, но это для меня не препятствие. Ключ от маминой комнаты Ваня еще перед Пасхой сделал. Вот доверчивый человек – я ему жалуюсь, как меня все в усадьбе угнетают и под замком держат, а он и верит. Прошу никому не рассказывать, чтоб слуги и отец не прознали, не рассказывает, даже Степка вроде не знает. Сколько ж, по-Ваниному, выходит, у меня на двери замков-то?

Главное, что самоцветы отец еще не убрал. Я могу действовать.

Юлия сидит в голубом зале у рояля и играет смутную музыку. Музыка плывет в окно как дым. Над озером в музыке рвано летают чайки.

– Юлия, пойдем со мной, – говорю я. – Я покажу тебе красивые вещи.

– Я… я не хочу, Люба. Я сейчас занята.

– Ты не занята. Это и вправду красиво. Ты не пожалеешь…

– Алекс! Алекс, пойди сюда! Она…

Ну, на это я и рассчитывала. Все точно.

Юлия и Александр идут со мной. Настя в столовой чистит мелом серебряный кофейник, смотрит с любопытством: куда это мы идем втроем? Так я ей и сказала!

– Доброго вам утречка!

Александр улыбается Насте и, кажется, даже подмигивает. Я показываю ей язык. Настя исподтишка грозит мне тряпкой. Юлия дергает плечом и не отвечает на приветствие горничной. Недавно она говорила своей подруге Наде, что у нас в Синих Ключах за сорок лет не выветрился дух крепостничества. Интересно. Меня всю жизнь учат быть вежливой с прислугой. Не их вина, что я цыганское отродье и обучению не поддаюсь. А вот Юлию не учили, что ли?

– Работы Гамбса, – говорю я про мамин туалетный стол, похожий на город лилипутов.

Почему-то мне кажется, что Юлия знает, что такой этот Гамбс и почему это важно. Она молча кивает, – видимо, моя догадка верна.

Я расстилаю два куска бархата – бордовый и темно-синий. Потом достаю из ящичков украшения и аккуратно раскладываю их. Я похожа на ярмарочного коробейника и с трудом удерживаюсь от желания начать приплясывать и припевать. Но удерживаюсь, потому что понимаю: это испортит эффект.

Юлия смотрит. Ее прекрасные глаза расширились и потемнели.

– Надень, Юлия, – говорю я. – Тебе это пойдет.

– Это же не мое, – отказывается она, но тонкие пальцы сами тянутся к лежащим на бархате вещам.

– Ну и что? – настаиваю я. – Не мне же это носить. Я еще маленькая и глупая. Других женщин в усадьбе нет. Ты теперь надень, а мы с Александром поглядим, полюбуемся.

– Надень, Юлия, – шершавым голосом говорит Александр.

И она как завороженная послушно входит в мою сказочную зазеркальную страну. Русалки шевелят бирюзовыми хвостами, Огненный змей рассыпает искры по рассветному небу, в темных пещерах звенят кандалы каторжников…

Александр негнущимися пальцами застегивает на белой шее замочек ожерелья с сапфирами… А как же идет ей знаменитый бриллиант Алексеев! Она надевает перстень, грациозно поворачивается перед зеркалом, как во сне, спадающий рукав обнажает тонкую руку с голубыми жилками…

– Юлия, ты один в один похожа на Королеву Пауков из нянюшкиной сказки! – восхищенно говорю я и добавляю деловито: – А теперь довольно! Снимай мамины самоцветы, и идите отсюда оба. Я сама тут приберу. А не то отец вернется и ругаться станет…

В какой-то момент мне кажется, что Юлия поломает замочки ожерелья и браслетов. Я даже пугаюсь немного. Но Александр удерживает ее руки и помогает кузине освободиться от украшений. У него мечтательные глаза. Заглянул ли он в мою сказку хоть одним глазком? Юлия заглянула – в этом я уверена крепко. Но вряд ли ей там понравилось…

Весь вечер и всю ночь я на башне представляю в театриках сцены из жизни Королевы Пауков. Она прихорашивается перед зеркалом, ездит на бал и властвует над своими заколдованными подданными, к каждому из которых прикреплена липкая невидимая паутинка. Но могучий рыцарь из нянюшкиной сказки не приходит из далекой страны, чтобы их расколдовать. Он сам служит страшной Королеве.

Я смотрю в окно. Над полями – холод. Небо со звездами – огромная паутина с каплями морозного звездного света. Об их алмазные грани можно порезаться и истечь кровью. Луна – паук. Страшно оторваться от земли и полететь прямо туда, в холодную бездну, в объятия паука. Я чувствую, что этот мир не очень держит меня. Никто не будет за меня сражаться.

Утром нянюшка нашла меня в углу на полу, скорчившейся, как высохшая между стеклами муха. Потом, по совету ветеринара, меня долго отмачивали в горячей простыне (как это он угадал, что у меня высохла душа?! – думала я) и отпаивали чаем с липовым цветом. Настя, по всей видимости, что-то рассказала отцу, потому что он спрашивал, не обидели ли меня чем-нибудь Александр или его кузина Юлия. Я, естественно, молчала.

Юлия уехала в тот же день. Александр бесцельно ходил по дорожкам парка и был похож на нашего страдающего лунатизмом садовника. Я, когда меня выпустили, порекомендовала ему горячую мокрую простыню от ветеринара. Он странно на меня посмотрел и ничего не ответил. Потом уехал в Пески и вернулся вместе с Максимилианом. Я, по обыкновению, спряталась в кустах под окном и уловила обрывок касающегося меня разговора:

– Как странно… Зачем же она это сделала, по-твоему?

– Кто ее разберет. Она же, по сути, бессмысленное животное с поврежденным от природы набором инстинктов. Я ее не понимаю и не виню. И мотивами ее диких поступков не интересуюсь. Главное – Юлия…

О-ля-ля! Бессмысленным животным меня покамест никто не называл. Новое лестное наименование в мою копилку. А насчет ин-стинк-тов это надо еще выяснить, что они такое. Во всяком случае, не руки или ноги. Они у меня точно не повреждены. И не голова, потому что про «инстинкты» Александр говорил во множественном числе, а я все-таки не трехглавый Змей Горыныч…

Глава 7,

в которой Глэдис Макдауэлл и цыган Яша рассуждают о свободе и попутно пытаются устроить Люшину судьбу, а Аркадий получает информацию от одного из хитровских огольцов

Глэдис Макдауэлл пыхала жаром, как большая, хорошо вытопленная русская печь. И так же, как с печи мел, с нее сыпалась пудра. Карминовые губы изрыгали вперемешку английские, русские и шотландские проклятия. Напротив Глэдис импозантный, с седыми висками хоревод Яша Арбузов горячился не менее. Размахивал руками, притоптывал мягким сапогом, мешал русские слова с цыганскими.

Родившаяся в Америке шотландка Глэдис и цыган Яша, родившийся в кочевом таборе русска рома, позабыв о первоначальной теме разговора, уже полчаса с пеной на устах спорили о том, где больше свободы – в Российской империи или Северо-Американских штатах.

Дело происходило на рассвете в Малых Грузинах, где в деревянном серо-голубом доме с резным крыльцом размещался трактир «Молдавия». Сюда на тройках и лихачах съезжались к утру отдохнуть цыгане из московских хоров вместе со своими особо стойкими поклонниками. Здесь же, на Малой и Большой Грузинской, цыганские артисты и жили – в небольших выкупленных ими домиках. Надо сказать, что в Москве наряду с хоровыми цыганами селились и другие русска рома – торговцы лошадьми. Но они по понятным причинам обосновались вблизи конного рынка. Имелось и несколько семей кэлдэраров, прибывших из Австро-Венгрии. С ними хоровые цыгане и вовсе никаких отношений не поддерживали.

Люша Розанова сидела у стены на корточках и с любопытством слушала перепалку старших. Одета девушка была, против своих собственных обыкновений, весьма ярко – в широкую цветастую юбку, розовую кофту с воланом, шаль с золотистыми кистями. На волосах – повязанный по-цыгански платок, в маленьких ушах длинные, почти до плеч, серьги из каскада розовых переливающихся стекляшек. Костюма для себя Люша не изобретала. Это простодушная Глэдис попыталась замаскировать девушку под цыганку, полагая, что пестро одетую ее скорее признают в хоре за свою. Так охотники, пытаясь спасти оставшегося сиротой ценного щенка, иногда подкладывают его только что окотившейся кошке. А чтобы она вернее приняла его, вываливают новорожденного в кошачьей подстилке или вымоченном кошкой песке. Надо сказать, что европейски одетого и учившегося на средства хора в консерватории Яшу этот наивный маскарад немало позабавил.

Начали с малого и вроде бы по делу. Миссис Макдауэлл ахала и охала: ужас, ужас, бедная Ляля, бедная Люша! Яша утверждал, что Глэдис зря упирает на исключительность представленного ею случая. Помещику жениться на цыганке – обычное дело. И не только! Князья, графы, даже принцы – все цыганской красоте и талантам подвластно. Доказать? Да докажу! Только тебе, Глэдис, этого не понять и не поверить, потому что у вас в Америке такого быть не может! Почему это не может? У нас страна свободных людей, демократия! А рабство черных людей – негров? Его отменили тогда же, когда у вас крепостное право! Крепостное право не рабство, цыгане еще в шестнадцатом веке по Руси свободно кочевали. А самый известный российский поэт Пушкин – внук чернокожего. И цыганами сроду никто не гнушался! Ольга Шишкина, красавица и певица хора Гроховского из ресторана «Самарканд», стала гражданской женой принца Ольденбургского. Ее двоюродная сестра вышла замуж за морского министра. Гражданской женой поэта Афанасия Фета была цыганка. Мария Михайловна Шишкина стала женой графа Сергея Николаевича Толстого. Лиза Морозова стала женой князя Витгенштейна. А у вас? Глэдис попробовала представить себе южного плантатора, женившегося на чернокожей исполнительнице джубилиз, и несколько поувяла… Потом вспомнила про Войну за независимость, Гражданскую войну, принесшую гибель позорному рабству, и попеняла Яше, что Московское восстание потерпело поражение и наступила реакция. Яша, всю жизнь кормящийся от купцов и аристократов, но в консерватории (уже в зрелых годах) распевавший Марсельезу и «Вы жертвою пали» вместе со студентами, заявил, что народ еще себя покажет…

Тут оба одновременно взглянули на сидящую на корточках Люшу.

– Тьфу ты, черт! – с досадой сплюнул Яша.

– What the dickens![1] – согласилась Глэдис. – В вашей безумной стране… не удивлюсь, если даже моя кошка начнет произносить революционные речи!

– Никто тебя сюда не звал! – огрызнулся Яша. – Могла оставаться со своими американскими кошками…

– Наши кошки ловят мышей! – отрезала Глэдис. – А у вас охотнорядские купцы приносят из амбаров своих котов, взвешивают их и устраивают соревнование – чей кот толще! Несчастные животные почти не могут передвигаться!

Люша засмеялась от удовольствия. Ей нравилось, как смело Глэдис говорила с Яшей. В усадьбе слуги утверждали, что цыганские бароны всесильны и никто им перечить не может. Особенно женщина. Хоревод Яша Арбузов точно был барон. А Глэдис ему перечила, да еще как!

– Я бы сама стала ее учить…

– Ты научишь…

– Когда ты еще бегал голопузым цыганенком, я уже выступала на Бродвее!

– Окстись, Глэдис, мы ровесники!

– О чем говорить! Сразу видать: она ваша – дикая, цыганская кровь.

– Ага, с такими глазами…

– А что глаза? Ты погляди, Яша, как она танцует. Ты такого вообще никогда не видел.

– А петь может? У Ляли был редкостный голос…

– Может и петь. Не как Ляля, конечно, но если учить…

– Ладно, Глэдис, мы посмотрим и послушаем девочку. Но я тебе ничего не обещаю. Кроме одного: если она окажется непригодной для хора, мы можем отправить ее в табор Лялиных родителей. Они сейчас кочуют где-то в Пензенской губернии. Там девочка выйдет замуж, будет жить нормальной цыганской жизнью…

– Щазз! Я лучше из нее акробатку сделаю!

Люша смеялась. Яша с сомнением слушал ее странный смех. Он хорошо помнил певицу Лялю Розанову. Эта девочка… Да, она, вне всякого сомнения, похожа на мать… Но все же что-то в ней есть бесконечно чужое и, пожалуй… опасное. Хоревод испытывал противоречивые чувства. Ему почти хотелось, чтобы девочка оказалась бездарной, и одновременно цепляло за душу какое-то тянущее любопытство. Крещенный в православие, Яша решил назавтра сходить в любимую им церковь Илии Пророка, что под Сосенками на Воронцовом поле, помолиться и поставить свечку.

Аркадий вышел из дома своей старшей сестры Марины. Оглянулся. Старый дом радовал глаз – деревянный, теплый, розовый, с белой колоннадой по фасаду. Потом шел вдоль Поварской улицы, тупо смотрел на пробивающуюся между камнями свежую зеленую травку и пытался осознать или хотя бы почувствовать – весна. Слегка шатало от обилия съеденного и выпитого (Марина была типично московской хлебосолкой и к тому же отчего-то полагала коренастого и весьма упитанного младшего брата вечно недоедающим). Диссонансом и мутью кружился в голове безрезультатный политический спор с Марининым мужем. Октябрист, редактор и почти владелец «Голоса Москвы», баллотировался в Первую Государственную думу. Не был избран, теперь обвиняет Думу в левизне, а всех остальных, включая государя, – в недостаточном закручивании гаек. Пугает чем-то неопределенным, что надо понять так: избрали бы его, Владимира Петровича Коновалова, – все в империи было бы в абсолютном порядке. Марина, наоборот, мирно успокоена – в России наконец есть Конституция и Дума, беспорядки кончились, торгуют магазины, ходят поезда, работают фабрики и университет – что еще надо? Если бы знала, что братик – член РСДРП и принимал в декабрьском восстании самое непосредственное участие, небось аппетит бы потеряла со страху.

Пытался определиться сам с собой, честно сформулировать свои теперешние взгляды на происходящее в России. Как всегда, ничего не выходило. Очередной раз позавидовал Луке Камаричу, который к политической и прочей жизни относился, по видимости, легко.

Недавно побывал-таки у него в гостях. С изумлением невероятным обнаружил, что в квартире, которую Лука снимает на паях с приятелем, конспиративно собирается чуть ли не московский комитет левых эсеров. Причем обстановка в их кругах, несмотря на поражение революции, самая деловая. Обсуждали своевременную доставку прокламаций, стачку на заводе типографских машин, арест партийного студента-агитатора и деяния, потребные для смягчения его участи, редактуру передовой статьи в газету «Рассвет», ответ на письмо какого-то подмосковного крестьянского братства. За всем этим угадывались (на более глубоком уровне конспирации) дела более серьезные и даже кровавые. Нешуточно поразило Аркадия совпавшее с его визитом и явно незапланированное явление на пороге эсеровской квартиры какого-то бледного ярославского паренька в косоворотке: «Не спрашивайте, товарищи, как я адрес узнал. Но сил больше нету гнет терпеть, возьмите меня в террор. Убью и умру за революцию со счастьем и песней. Я уже делом проверен, казака у нас на фабрике порешил, обратного хода мне все равно нет…» Мысль, что именно Камаричу и его сподвижникам (а не Адаму Кауфману и психиатрам!) придется что-то решать с этим человеком, вызвала у Аркадия внутреннюю дрожь.

Если социализм не в теории (здесь Аркадий искренне приветствовал и разделял каждую запятую), а на практике – это всегда вот так, как он видел на Пресне и вот в таких юношах (или еще хуже?), то, может быть, права Марина и не надо никакой революции? Просвещение, благотворительность, постепенное развитие демократических институтов…

Тут же отчего-то вспомнил маленькую ножку хитровской Люши с нарывом на пальце, ее же – в своей кровати в обнимку с куклой и, отгоняя неуместные воспоминания, как ходил недавно по фабричным квартирам на предмет дезинфекции и предотвращения эпидемий кишечных заболеваний вместе со счетчиком статистического бюро. Картины открывались ужасающие. На влажных стенах круглый год растет мох и даже грибы. При входе в комнату кажется, что попал в отхожее место, до того сильно зловоние. Потолок покрыт плесенью, темно, просачиваются нечистоты из помойной ямы, вместо кроватей – три доски на деревянных козлах. В каморке на три койки живут тринадцать человек, все дети, естественно, больны… Стоимость койки три-четыре рубля в месяц. Ежемесячная зарплата рабочего в текстильном (ведущем для Москвы) производстве пятнадцать – двадцать рублей. Это не считая штрафов. Статистик сказал, что таких коечно-каморочных фабричных квартир только по Москве шестнадцать тысяч сто сорок. А по России? Сколько придется ждать плодов просвещения и благотворительности? Сколько детей и поколений до того умрут или будут влачить безрадостное, больное, хуже звериного существование?

Нет, пожалуй, революция все же нужна. Свежий ветер быстрых общественных преобразований, осуществленных пролетариатом под руководством бескорыстных образованных людей, просто сметет все эти трущобы с лица земли, и на их месте освобожденный от гнета народ воздвигнет…

– Дохтур! Дохтур! Постой!

Аркадий огляделся. Улица казалась пустынна, только стучали по брусчатой мостовой колеса бочки водовоза. Парень-водовоз подставлял плоское лицо солнышку, бессмысленно улыбался весне и напевал вечную цеховую песенку:

Удивительный вопрос:

Почему я водовоз?

А потому что без воды —

И ни туды и ни сюды!

Не он же звал?

В этот момент с задка бочки соскочил мальчишка-оголец и, хлюпая разваливающимися на ходу ботинками, подбежал к Аркадию.

– Я Алешка, помнишь, ты мне еще мазь от парши давал?

– Гм, допустим, помню… И что ж теперь?

– Мы знаем, что ты все еще Люшку ищешь. И пожилой господин с тобой… Он Люшке кто?

– Родственник ее умершего отца.

– Побожись сейчас!

– Уволь… Рассуди сам: мне нет никакого смысла тебе врать. Родственник, правда дальний. Но он добрый человек и готов принять участие в судьбе Люши. Ты знаешь, где она сейчас? Что с ней случилось?

– В «Каторге» говорят, Люшка Ноздрю порешила. Но это еще не наверняка. Гришка Черный ищет ее, она ныкается покуда. Если я тебе скажу, ты Гришкиных и Ноздри дружков не наведешь?

– Алеша! – Аркадий развел руки. – Ну как ты себе это представляешь?! Подумай: что может быть общего у меня или архитектора Льва Петровича с Гришкой Черным?

– Нынче у кого чего с кем общее – не разберешь, – ковырнул широкую ноздрю Алешка. – У нас в деревне все понятно было – где баре, где мужики, где, предположим, Ефим-кузнец. А в городе перепуталось все. Вон ведь тот, к примеру, с кем ты прежде приходил, – с полицией вась-вась, это как?

– Прежде приходил? – нахмурился Аркадий. – Лука Камарич? В дружбе с полицией? Э-э, нет, вот уж этого-то, друг Алешка, поверь мне, никак быть не может. Скорее наоборот… Да не об том речь! – оборвал он себя. – Что же Люша?

– Не знаю, можно тебе доверить или нет… – задумался Алешка. – Сам-то ты вроде человек добрый, а вот вокруг… Провести-то тебя любой смогет… – (Аркадий не удержался от улыбки: подобная аттестация его личности от тринадцатилетнего неграмотного огольца показалась ему крайне забавной.) – Да ладно. Ищите Люшку у цыган. Если судьба – отыщете…

Убежал прочь, хлябая ботинками. Аркадий остался стоять и думал о только что услышанном, пытаясь уложить в голове. Невысокая, хрупкая на вид пятнадцатилетняя девочка убила взрослого мужчину. Каким образом и почему? Люша у цыган. Как это получилось? Цыгане – весьма закрытое сообщество. Люшина мать была цыганкой, это важно. Допустим. Но как Люше удалось убедить цыган в своем родстве с Лялей? У нее нет никаких документов, да и внешне она не так уж похожа на это смуглое племя… И у каких именно цыган ее следует искать?

– Жалко, что мыши безумными не бывают… – задумчиво сказал Адам. – Или бывают, но мы просто понять не можем…

– Как хочешь, но меня это даже радует, – ворчливо откликнулся Аркадий.

– Отчего же? – удивился Адам.

– Да вся Россия прямо на глазах с ума сходит, не хватало еще только сумасшедших мышей в подполе. А тебе зачем?

– Тогда их можно было бы использовать как экспериментальный объект. Изучать душевные болезни. Искать пути излечения…

Аркадий вспомнил новейшие веяния европейской психиатрии, известные ему из обзорных статей, и не без удовольствия представил себе, как Адам ведет душеспасительную аналитическую беседу с безумной мышью, распростертой на лабораторном столе.

– Адам, мы с тобой едем к «Яру», к цыганам. Мне нужно.

– Договорились. Но не раньше, чем я закончу парафиновую проводку препаратов. Сейчас они в ксилоле. И еще неплохо бы переодеться, у меня под халатом нечто весьма непрезентабельное. Сколько потребуется денег? Или ты угощаешь?

– Все оплатит Юрий Данилович! – поддел Аркадий. Хотелось вывести Адама из равновесия.

– Профессор едет с нами к цыганам? – невозмутимо уточнил Адам.

– Нет, к «Яру» едем только мы с тобой.

– Отлично. Так я успею переодеться?

Глава 8,

в которой Адам и Аркадий посещают знаменитый ресторан, узнают кое-что о Люше и встречаются с петербургским поэтом Троицким

Еще когда проходили в кабинет вдоль большого зала, Аркадию показалось, что за двумя сдвинутыми столиками видны смутно знакомые лица пифагорейцев. Решил: «Мерещится, вся эта декадентская братия один на другого похожи, а здесь им самое место» – и малодушно отвернулся – на всякий случай.

Буфетчик с некоторым недоумением выслушал поступивший от двух молодых разночинцев заказ: еды попроще, подешевле и посытнее, шампанского и икры не надо, и цыганку-певицу в кабинет, причем обязательно не молоденькую, а чтобы по возможности в годах… Но недоумение, естественно, тут же было скрыто: «Как изволите-с! Все будет исполнено в лучшем виде! Однако… что же господа изволят пить-с?»

– Кисель, – мрачно сказал Аркадий.

– Принесите, пожалуйста, к окороку красного вина, – поправил Адам.

– Ну разумеется… Есть рейнвейн тысяча восемьсот девяносто пятого года – желаете испробовать-с?

– Полагаемся на ваши рекомендации, любезнейший. Вы в эдаком месте да при таком опыте, должно быть, знаток не чета нам, – польстил Кауфман.

– В лучшем виде, господа, в лучшем виде! – улыбнувшись краем губ, солидно уверил буфетчик. – Не извольте беспокоиться. Афанасий Портков свое дело знает. Останетесь довольны-с.

– Благодарю вас. Ждем с нетерпением и обильным выделением желудочных соков.

– Господа – медикусы?

– О, как вы проницательны…

– Трактир – лучшая школа по изучению человеков…

– Будто по мундирам не видно, – пробормотал Аркадий себе под нос и добавил вслух, когда буфетчик уже ушел: – А ты льстец, оказывается.

– Если дело не касается науки и прочих точно измеряемых материй, то да, – спокойно согласился Адам. – Там, где еврей не сможет победить силой, он всегда должен уметь польстить гоям и соблюсти свою выгоду – так меня бабушка учила, когда мне было пять лет. Меня дразнили «мерзким жиденышем» и били во дворе все кому не лень.

– За что же били? – поинтересовался Аркадий. Шовинизм был чужд и непонятен ему во всех его проявлениях. Адам Кауфман разделял взгляды друга по этому поводу.

– К пяти годам я уже умел читать и писать на двух языках и еще пытался этим гордиться.

– Сочувствую.

– Не утруждайся. Наш московский дворик был для меня чудесной школой жизни. Я вынес из него никак не меньше, чем из приготовительной школы, и навсегда останусь ему благодарен… А что за странное пристрастие к киселю? Ты втайне от меня вступил в общество трезвости?

– Неприятные ассоциации, – неопределенно буркнул Аркадий.

Адам, по своему обыкновению, не настаивал на объяснениях. И с аппетитом поглощал вскоре появившийся и действительно великолепный, сочный, нарезанный тончайшими лепестками окорок.

– Присядь, милая. – Аркадий указал на обтянутый зеленым бархатом диван и приветливо улыбнулся черноволосой, смуглой, с крупными и, в общем-то, некрасивыми чертами женщине. Хорош, пожалуй, был только ее рот – четко очерченный, выразительный, сильный, с вишневыми полными губами.

Женщин было две – вторая совсем молоденькая, почти девочка, явно у старшей в ученицах. Аркадия ее появление не удивило. Аккуратно допрошенный по теме Камарич разъяснил ему, что цыганки всегда отправляются в кабинеты к гостям по двое. Молоденькую сопровождает мать или сестра, немолодую певицу – ученица, набирающаяся опыта в обращении с клиентами. Делается это в том числе и из соображений безопасности – мало ли что придет в голову подвыпившим гостям! А цыганские девушки блюдут себя строго – замуж выходят непременно девственницами и мужьям обычно не изменяют. За честь же отпущенной из табора в хор артистки отвечает руководитель хора – хоревод.

– Какую ж вам песню спеть, господа молодые, хорошие? – спросила цыганка. Голос у нее был приятный – низкий, чуть хрипловатый. – Хотите ли для начала «Не покидай меня в тревоге»?

– Песню – это обязательно, – твердо сказал Аркадий. – Но давай сначала поговорим. У нас к вам дело есть…

– Какое же у господ в ресторане может быть дело до цыган, песен не касающееся? – искренне удивилась женщина.

Серьезные, трезвые молодые люди не вызывали у нее никаких опасений и не походили на что-то вынюхивающих агентов охранки. А их странное пожелание при заказе (не утаенное от цыган буфетчиком) вызывало у женщины понятное любопытство.

– Вы ведь все промеж собой так или иначе знакомы, – предположил Аркадий. – А нам надобно одну девушку отыскать, которая, быть может, к хоровым цыганам прибилась.

– Девушка-гадже[2] к нам прибиться никак не может, – твердо сказала цыганка. – В другом месте ищи.

– Она полукровка, – объяснил Аркадий. – Мать – цыганка, отец – русский, умер три года назад. Мать ее когда-то сама в хоре пела.

Цыганка помолчала, задумчиво перебирая кисти шали. Адам глядел на нее так, как будто собирался достать стетоскоп и лопаточку для языка и приступить к осмотру.

– Как мать звали, знаешь?

– Знаю. Ляля или Лилия Розанова.

– Так это же, выходит, Люша – ее дочь! – воскликнула от двери младшая цыганочка. – Люша Розанова, та, которую американка в стрельнинский хор привела. Я-то сама ее не видала. Но Якова младшая невестка у колонки рассказывала: она молчит все время, и, пока танцевать не начнет, так и не скажешь, что из ромал, и…

Старшая цыганка обожгла разболтавшуюся младшую таким свирепым взглядом, что даже Аркадию с Адамом стало не по себе. Цыганочка присела от испуга, прикусила пухлую губку, и аж слезы выступили на глазах.

– Спасибо, вот спасибо тебе, милая! – опомнился Аркадий и радостно протянул цыганской девочке красивый, с бирюзой, браслет.

(Сестра выбирала в магазине, воодушевленно предполагая, что у буки-братца наконец-то завелся сердечный интерес. А всезнающий Камарич объяснил, что полученные от клиентов в качестве чаевых деньги цыганские артисты, все без исключения, вносят в общую кассу хора, а вот украшения иногда удается утаить или «выцыганить» в личное пользование.)

– А зачем же тебе, барин, молодая цыганочка? – сухо и подозрительно спросила старшая цыганка. – Полюбил, что ли, а она сбежала? А отыщешь – под венец позовешь ли?

– Да здесь совсем не в этом дело, – заторопился объяснить Аркадий. Не в последнюю очередь ему хотелось оберечь от гнева старших непосредственно отреагировавшую на его просьбу девочку. Но и смехотворное предположение цыганки о его влюбленности и грядущей женитьбе на Люше отчего-то смутило нешуточно. – Люша Розанова на самом деле Любовь Николаевна Осоргина, и ее разыскивает пожилой родственник ее отца. Он хочет взять ее в семью, дать ей образование. К тому же в будущем, достигнув совершеннолетия, она станет наследницей довольно значительных средств. Но до недавних пор Люша считалась погибшей. Теперь надо восстановить документы, оформить опекунство, пересмотреть завещание и прочее. Я по случаю всего лишь представитель людей, заинтересованных в судьбе Люши.

– Наследство, говоришь? – Цыганка выделила из рассказа важное, с ее точки зрения. – Богатая, значит, будет? Это хорошо. А у того, пожилого, семья-то есть?

– О, есть, и очень, очень большая! – улыбнулся Аркадий. – Почти как ваш табор.

– А жена его, дети как к цыганам относятся?

– Если честно, то я не знаю, – признался Аркадий. – Думаю, что обыкновенно. Что ж цыгане? Люди как люди…

Цыганка скупо улыбнулась наивности молодого человека и еще раз сверкнула глазами в сторону своей молодой спутницы. Но, как известно, слово не воробей, вылетит – не поймаешь…

– Так станете ли песню слушать? – деловито спросила она.

Горящий действенным нетерпением Аркадий уже открыл было рот для отказа, но Адам положил свою кисть на локоть друга.

– Да, пожалуйста, спойте для нас!

Собирались уже уходить, когда заговорщицки ухмыляющийся Афанасий Портков неожиданно принес шампанское в ведерке со льдом.

– Мы не… – недовольно начал Аркадий, но буфетчик угодливо изогнулся и осмелился перебить.

– Извольте принять! Медикусу Аркадию Арабажину от столика Арсения Троицкого, известнейшего пиита, гостя с берегов Невы.

Аркадий поморщился от досады. Не померещилось, значит… Песни, пляски, шампанское… В результате – еще одна задержка!

– Передайте господину Троицкому мою благодарность.

– Непременно-с.

В тоне буфетчика, узнавшего о важных знакомствах как будто бы незначительных случайных посетителей, явно прибавилось почтения. Петербургский поэт бывал в «Яре» частенько. Но в первый раз на памяти Афанасия посылал шампанское мужчине! Обычно посылали как раз ему – московские поклонники таланта…

– Ну вот, придется теперь пить, – вздохнул Аркадий.

– Аркаша, ты коротко знаком с Троицким? – необычно оживился Адам. – А почему я о том не знаю?

– Случайная встреча, – недовольно проворчал Аркадий. – Я был пьян, растерял себя, взялся ставить диагнозы…

– Однако! – улыбнулся Адам и больше ничего не добавил.

– А что ж тебе? Ты разве любитель стихов?

– Кроме стихов, у Троицкого есть еще и нашумевший весьма роман. Абсолютно, восхитительно шизофренический и очень талантливый, на мой взгляд. Называется «Николенька». Там новорожденный ребенок описывается как пришелец, посланец из макрокосма, как сгусток каких-то космических стихий, которые поначалу причудливо взаимодействуют с обычным миром детской. Постепенно, по мере роста младенца, стихии утихают, смолкают, и на их место заступают обыденные детали – он начинает видеть и осознавать занавесочки в пятнах, обгрызенные им же погремушки, горшок, родимое пятно на лице няньки… Очень тонко написано… Слушай, познакомь меня с ним!

– Изволь. – Аркадий не скрывал своего недовольства, зная притом, что Адама, взявшего след, не сбить с него не только чьим-то настроением, но и заряженным пистолетом. – Однако поверь, ничего интересного тебя не ждет. Троицкий, на мой взгляд, нормальнее нормальных. И своего космического Николеньку, должно быть, просто высосал из пальца, в меру своего таланта и на потребу окружающей его публике.

– Оставь, что ты понимаешь, ты же не читал романа и писателя знаешь мельком, – нетерпеливой скороговоркой перечислил Адам. – Ну же, Аркаша…

– Милый мой Аркадий… Алексеевич?

– Андреевич.

– Драгоценный Аркадий Андреевич! Присаживайтесь, прошу!

Аркадий обреченно вздохнул. Литературные вкусы Адама подвергали нешуточным испытаниям его собственный вкус. Все спутники петербургского поэта густо напудрены. Часть – с искусственным румянцем. Волосы завиты и блестят от масла или иных снадобий. Вокруг сдвинутых столов облаком стоит густой смешанный аромат дорогих и дешевых одеколонов и духов. В числе прочих имеется и неопределенная по полу парочка – Май и Апрель. Черепаха Гретхен, растопырив когтистые лапы, лежит на столе в большой тарелке и с задумчивым видом жует спаржевый стебелек.

– Чувствую потребность объясниться! – воскликнул Троицкий. – Немедленно по приезде в Петербург потребовал от своего врача тщательных обследований и подбора, по вашим рекомендациям, специальной диеты. Он собрал консилиум, получил мнение маститых коллег, в целом – представьте! – совпавшее с вашим. Я стал пить микстуру с солями купрума, соблюдать специальную диету – и что бы вы думали? Головные боли уже на второй день значительно уменьшились! И прочие функции организма – не к столу будет сказано – восстановились совершенно. А главное, главное – давно у меня не было такого желания и способности работать! Я потребовал от врача подобрать диету и для моей музы, для Гретхен, – в последнее время она была вяловата. И ей тоже помогло, она стала бодрее! Аркадий Андреевич, мы с Гретхен ваши должники, а в Петербурге многие мечтают о вашей консультации!

– Помилуйте, господин Троицкий… – пробормотал смущенный Аркадий. Не будучи психиатром, он уже понял, что поэт обладает повышенной внушаемостью. Заболевает и выздоравливает от нечувствительных для обычных людей дуновений. Лечить таких – как ходить по тонкому льду. Хорошо, что он живет в Петербурге…

– А что это с вами за молодой жидок? Коллега?

«Адаму не повезло, – меланхолично, но с некоторым даже удовлетворением подумал Аркадий. – Его любимый писатель оказался антисемитом…»

Удовлетворение объяснялось тем, что Аркадий чувствовал себя слегка уязвленным. Адам, не меньше его увлеченный и загруженный научными изысканиями, оказывается, находит время следить и за событиями в мире литературы, читает и имеет свое мнение о произведениях, далеких от признанного в их дружеском кругу критического реализма…

«Недостаточно начитан», – с горьковатым удовольствием записал Аркадий в список своих недостатков, не испытав при этом ни малейшего желания познакомиться с приключениями космического младенца Николеньки.

– Кстати… Он весьма хотел с вами познакомиться, поклонник вашего романа… – («Получите „жидка“, господин Троицкий!»)

Сходил за Адамом, изобразил на лице приличествующий члену РСДРП пролетарский интернационализм и сказал:

– Адам Кауфман – по общему признанию, самый талантливый врач из нашего выпуска. Несомненно, будущее светило отечественной психиатрии. Кстати, в самом скором времени собирается переезжать в Петербург…

– Психиатр?! О Адам, вы вполне можете на меня рассчитывать! – весело воскликнул Троицкий. – Приезжайте и сразу обращайтесь прямо ко мне, я познакомлю вас с такими экземплярами, что пальчики оближете… Все диагнозы в одной бутылке… Кстати, у нас, кажется, совсем не осталось вина! Официант, обслужите!.. Вы даже представить себе не можете, Кауфман, сколько неврастенических петербургских дамочек жаждет вашей квалифицированной помощи! У вас такое лицо, в противоположность всей вашей расе, оно почему-то внушает доверие… Вы знаете это, Адам? Женщины ждут! Признаю сразу – это наша вина! Женщина без невроза нам просто неинтересна для любви. Жаннет, вы подтверждаете? А иногда и с неврозом… – Здесь Троицкий подмигнул Маю с Апрелем. – Не благодарите, Адам, я только верну вам то, что должен вашему другу…

– Он много пьет? – деловито спросил Адам, когда вдоль Петербургского тракта возвращались на извозчике в Москву.

– Откуда мне знать? – пожал плечами Аркадий. – А что тебе?

– Любопытно, сколько он еще успеет написать романов, прежде чем наступят изменения личности…

– Да ну тебя… Терпеть не могу декадентов во всех их видах.

– Не хочешь о декадентах, давай о тебе, – покладисто согласился Адам. Дорогое шампанское мягко развязало ему язык. – Эта девушка, Люша… Ты уже спросил себя: зачем я все это делаю? Найдешь ее, передашь опекуну, и что же дальше?

– Ничего! – Восклицательный знак был излишним, и Аркадий сам это почувствовал. – Для меня – ничего абсолютно. Зачем? Мое твердое убеждение: дети не должны жить на улице, не должны заниматься проституцией, чтобы заработать на кусок хлеба…

– Не витийствуй, ты не на собрании партийной ячейки. Нищих детей в Москве тысячи. Эта конкретная девушка Люша – что она для тебя?

– Откуда я знаю? – проворчал Аркадий. – Давай, как говорит моя сестрица, рассматривать неприятности по мере их поступления.

– Давай, если хочешь, – согласился Адам. – Но попомни мои слова, они поступят. И на мой дружеский взгляд, тебе стоило бы подготовиться к ним заранее.

Аркадий отвернулся. Подпрыгивал на ухабах, комкал полость, которой были накрыты колени, и злился. Но не на Адама, а на себя. Опять его все не устраивало. Не интересовался Адам его делами – плохо. Интересовался – тоже ничего хорошего не выходило… И это дело с Люшей. Зачем он в него так плотно ввязался? Действительно ведь невозможно никому объяснить. Даже себе самому…

Глава 9,

в которой Люша ходит колесом, читатель знакомится с Камишей, Лука Камарич встречается с фабрикантом-социалистом, а Луиза из венецианского рода Гвиечелли предлагает Люше фамильный кинжал для свершения справедливой мести

– Джорджи, Джорджи, а ты ее узнаешь? А она тебя? – взволнованно спрашивал Лев Петрович и рассеянно копался вилочкой в знаменитой кулебяке на двенадцать ярусов, отправляя в рот то один, то другой кусочек многослойной начинки.

– Да откуда же я знаю, Лео! – раздраженно откликнулся Юрий Данилович. – Я видел ее ребенком. К тому же нездоровым ребенком, почти не способным к нормальному социальному сообщению. Сейчас она не только выросла, но и, по всей видимости, весьма успешно приспособилась к жизни на социальном дне. Может быть, ей кто-то помогал, но мы об этом ничего не знаем…

– Джорджи, ты злишься. – Лев Петрович проницательно заглянул в глаза друга. – Отчего?

– Да вовсе я не злюсь, – отмахнулся Юрий Данилович. – Я встревожен. Все то, что рассказал о сегодняшней Любе Аркадий Андреевич… Правильно ли мы поступаем? Может быть, есть какой-то другой путь? Лео, прошу тебя, подумай еще раз, пока не поздно…

– Ах, Джорджи, оставь! Ты добрый человек, но твой материализм высушивает тебя изнутри. Есть правда чувств, и она в глазах Господа важнее правды рассуждений!

– Лео, если бы ты проектировал свои здания, основываясь не на расчетах, а на чувствах, они немедленно рушились бы на головы заказчикам…

Летняя часть ресторана «Стрельна» напоминала тесно сжатый в пространстве загородный парк. Среди деревьев в огромных кадках, клумб с цветами, оплетенных плющом решеток – веранды, ротонды, фонтаны, беседки, ручьи с перекинутыми через них ажурными мостиками…

На нескольких сценах выступали танцовщики, певцы и певицы (в том числе и цыганские), фокусники, эквилибристы. Различить среди них Любу профессору и архитектору никак не удавалось. Вроде бы похожей показалась девочка, подававшая инвентарь и танцевавшая комический танец вместе с исполнительницей куплетов – массивной, густонакрашенной женщиной с крупными, оплывшими, но все еще правильными чертами лица… Но при чем тут цыгане?

В конце концов решили действовать официально. Буфетчик пригласил к столу хоревода Якова Арбузова. Цыган с седыми висками и умным темным лицом внимательно выслушал перебивавших друг друга господ. После долго молчал. Юрий Данилович занервничал: «Надо было не слушать Лео и сразу дать денег!» (когда обсуждали план разговора, Лев Петрович утверждал, что цыган (!) обидится (!!), если еще до начала сунуть ему некую мзду за содействие в деле).

– Сколько сразу доброхотов у девушки образовалось, – наконец задумчиво выговорил Яков. – Где только раньше были? И что теперь случилось?

– Понимаете, все, включая полицию, думали, что она погибла. Открылось случайно, – терпеливо объяснил Лев Петрович.

– Но она-то сама знала, что жива, – усмехнулся цыган. – Раз не объявлялась все эти годы, может, тому причины были?

– Вам эти причины известны? – живо переспросил Лев Петрович.

– Девочка… не совсем здорова, – сказал Юрий Данилович. – Плюс пережитое ею потрясение…

– Если вы что-то знаете, прошу вас, Яков, скажите, – настаивал Лев Петрович. – Я ведь хоть и в родстве с Любиным отцом, но не был знаком с ней самой, и теперь должен узнать как можно больше, чтобы обеспечить девочке…

– Люша по крови из ромалэ, – сказал Яков. – Это вам надо помнить в первую голову. Нрав у нее непростой, и способности есть к пению и танцам, от матери унаследованные. Это то, чему ее можно учить. Но станете ли вы учить, чтобы она в ресторане пела и плясала?

Оба мужчины отрицательно покачали головой.

– Вот видите, – спокойно констатировал Яков.

– Мы отблагодарим за содействие, – поторопился Юрий Данилович и чуть ли не подмигнул цыгану. – Как это у вас принято – выкуп, да?

Яша взглянул с иронией. Удивительно все же, как русские, веками живя рядом с ромалэ, умудряются ничего не понимать в их обычаях!

– Решать все равно Люше, – сказал он. – Силком с ней ни у вас, ни у меня ничего не выйдет.

– Здравствуй, дядя доктор, – сказала Люша. – Тебя студент навел? Я знаю, он про меня всюду вынюхивал… Упорный дурак…

Девушка была в гриме. Обведенные черным глаза, нарумяненные щеки, шаль с кистями, браслеты на тонких белых руках. Вблизи – жутковатое зрелище.

– Да, ты права, Люба, мне сказал о тебе Аркадий Андреевич. Между прочим, он не студент, а ординатор, то есть уже почти закончивший образование врач. Очень умный и достойный человек.

– Ладно, пускай. Что ж ты теперь хочешь-то, дядя? Лечить меня опять не надо, как и тогда… Молоточек-то при тебе? – улыбнулась Люша. – И это еще кто?

Лев Петрович переводил быстрый взгляд с одного собеседника на другого.

– Позволь тебе представить – Лев Петрович Осоргин, родственник твоего отца.

– Любовь Николаевна Осоргина, к вашим услугам, – сказала Люша и сделала книксен.

– Очаровательно рад! – воскликнул Лев Петрович, привставая.

– Она же Люша Розанова! – продолжила девушка и неожиданно прошлась колесом в проходе между столиками. Взметнулись цветные юбки с оборками, мелькнули в воздухе круглые коленки, подвязки на чулках и маленькие ботиночки. – Вуаля!

Мужчины оторопели. Яша Арбузов, стоящий поодаль, усмехнулся и подмигнул Глэдис Макдауэлл, прятавшейся в оплетенной виноградом беседке.

– Ох как интересно! – На бледных щеках Камиши от возбуждения заиграл румянец.

Рукоделие праздно лежало на ее коленях. Синие драпри с голубыми кистями прелестно окаймляли полную луну, заглядывающую в комнату сквозь перекрестье рамы и заливавшую подоконник серебряным светом. Свеча в витом кованом подсвечнике стояла на полу и снизу освещала лицо рассказчицы причудливым и даже жутковатым образом.

Отослав и уложив спать младших, все многочисленные домочадицы от двенадцати до тридцати лет собрались в гостиной послушать вновь обретенную экзотическую родственницу Любочку, которую папочка (дедушка, дядюшка) Лео отыскал в каком-то совершенно немыслимом месте и качестве. О деталях же этого поиска нельзя было и спрашивать, и даже с маман и бабушкой Камиллой папочка говорил о том, оглядываясь по сторонам, пугливым шепотом.

Люша сидела на козетке, сложив ноги как портной, и вот уже третий час, вполне наслаждаясь завороженным вниманием слушательниц, рассказывала таинственные истории из жизни Синих Ключей и окрестностей, перемежая их хитровскими байками, которые в рафинированной гостиной полуитальянской семьи дядюшки Лео воспринимались в одном ряду со страшными сказками. Особенный успех имела легенда о Синеглазке, и именно тогда была зажжена свеча: кто-то из девиц по свежему впечатлению взялся записывать ее золотым карандашиком в бархатный альбомчик.

– А что же про то, как знахарка Липа выдрой оборачивалась и ее крестьяне в сеть поймали? – переспросила худенькая девочка с длинным породистым носом. – Вы, Любочка, обещали после рассказать…

– Будет, ну будет! – мягко прервала молодую родственницу Анна Львовна – самая старшая и, безусловно, самая красивая дама из присутствующих в гостиной. – Вы уж измучили Любочку совсем. Она ж теперь с нами будет, наслушаетесь еще. А вы, Любочка, построже с ними – не давайте их любопытству собою вертеть. Надо вам и горлышко поберечь, завтра ведь учитель придет, а как вы петь станете, коли сейчас охрипнете?.. Степанида, будь добра, приготовь-ка ты Любочке на ночь стакан теплого молока и меду липового десертную ложку добавь и отвара льняных семян столько же… Выпьете, Любочка, уже в постельке, по глоточку, как бы смакуя, это голосу на пользу пойдет…

– Благодарю вас, Анна Львовна, – склонила голову Люша. Ее темные кудри были аккуратно убраны розовой лентой, руки отмыты, ногти подстрижены и отполированы, лицо выражало сложную смесь лукавства и умиротворения. – Я с удовольствием выпью. – («Моя удача, – подумала притом Люша, – что эту жуткую склизко-сладкую смесь с удовольствием потребляют все три комнатные собачонки!»)

– Расходимся, расходимся, Любочке надо отдохнуть. И всем прочим тоже. Завтра опять будет длинный и хороший день…

– Энни, я помолюсь с тобой на ночь? – попросила носатенькая девочка.

– Разумеется, милая. – Анна Львовна положила свою узкую ладонь на шелковистую головку девочки. – Тебя опять мучают кошмары? Напомни мне, я дам тебе настойку корней пиона, и все будет хорошо…

Все разошлись. Люша уже знала, что весь этот серый, с массивными колоннами и нависающим над улицей портиком дом принадлежал семье Гвиечелли. Братья жены Лео Марии Габриэловны и семья двоюродной сестры Льва Петровича занимали четыре квартиры. Остальные квартиры сдавались.

Луна спустилась и гладила серебряными пальцами цветы, выложенные на паркете.

Люша и Камиша (названная так в честь бабушки Камиллы) остались в гостиной одни. Они оказались ровесницами, и если и не сблизились еще, то закономерно чувствовали взаимный интерес. Камиша была талантливой рисовальщицей и пианисткой, но почти никогда не выходила из дома – с одиннадцати лет диагностированный в обоих легких туберкулезный процесс практически не оставлял ей шансов достичь совершеннолетия. Каждый год ее возили в Италию или на воды, но улучшения не наступало. Девушка все знала о своем положении и почти смирилась с ним.

– Поиграйте мне, Камиша, если вам не трудно, – попросила Люша и, дождавшись кивка, соскочила с козетки, подняла крышку рояля, пододвинула кипу нот, открыла пюпитр, установила тяжелую крутящуюся табуретку.

Камиша, отложив плед и рукоделие, выбралась из кресла. Усевшись за роялем, она как-то сразу стала выше ростом и еще более прозрачной, чем обычно.

Музыка плыла длинными волнами и казалась продолжением лунных лучей. Из соседней комнаты, путаясь в подолах белых ночных рубашек и как будто не до конца проснувшись, пришли два младших кузена Камиши и уселись на коврик, подтянув ноги к груди и прислонившись худыми спинами к ножкам рояля. В голубом кружевном пеньюаре беззвучно влилась в комнату младшая сестра Анны Львовны, пододвинула второй табурет и заиграла в четыре руки вместе с Камишей (практически вся семья была изумительно талантлива в импровизациях). Болонка пушистым кремовым клубочком прилегла к босым ножкам младшего мальчика. Старший прозрачными глазами глядел на луну и шевелил губами, быть может сочиняя песню или стихи.

У Люши было лицо человека, пришедшего домой с пронизывающего холода и погрузившегося в теплую ванну.

– Камиша, без вашей помощи я погибну! – заявила Люша. – Вот истинный крест!

– Господь с вами, Любочка! – Девушка испуганно всплеснула руками. – Что вы говорите такое! Что случилось? Конечно, я в вашем распоряжении всецело, но чем могу помочь вам? Ведь я же никуда не выхожу и ничего не знаю. Может быть, надо позвать…

– Никого не надо! Только вам, Камиша, могу довериться… Мне надо скрыться, уйти из дому, чтоб никто не знал. Ненадолго, к вечерним посиделкам уж вернусь.

– Но как же? Куда ж вы одна пойдете? – заволновалась Камиша и тут же спохватилась: – Простите, простите… Я любопытна неуместно…

– Камишенька, – улыбнулась Люша, – вспомните, что я вам о себе говорила: я ж на улице жила. Одна совершенно. Никакой опасности для меня нет. Я просто… просто мне надо воздуху вдохнуть немного… Да и дела кой-какие есть.

– Но как же мы…

– Я уж все придумала: вы скажете, что у меня голова болит, я уснула и вас просила, чтобы меня до вечера не трогали. Вам ведь остальные поверят?

– Конечно поверят, – улыбнулась Камиша. – Ведь я никогда не лгу.

– Черт, черт, черт! – выругалась Люша.

– Но ради вас совру… Я понимаю… понимаю, что значит, когда не можешь вдохнуть…

– Камишенька, голубушка, вот так спасибо вам! – обрадовалась Люша.

– Любочка, может быть, мы с вами поцелуемся – нет, целоваться со мной нельзя! – может быть, мы с вами просто так на «ты» перейдем?

– Камиша, спасибо и простите. Я всю жизнь всех «тыкала», мне теперь, чтоб перестроиться на новый лад, надо всех на «вы» называть. Иначе собьюсь непременно. Так учитель сказал… Но отчего ж нам с вами поцеловаться нельзя?

– Да вы разве не знаете? У меня же чахотка, я умру скоро. И вас через поцелуй заразить могу или если вы, к примеру, из моей чашки пить станете.

– Зараза к заразе не пристанет, – возразила Люша. – И почем это вы знаете, когда помрете? Это никому не ведомо.

– Доктор мамочке сказал, что я вряд ли следующую зиму переживу.

– Мало ли чего доктора скажут, – проворчала Люша. – Знали б вы, Камиша, чего они про меня говорили… Вы, Камиша, не помирайте на этот год, ладно? Мы с вами только познакомились с удовольствием, мне жалко будет, коли вы так скоро с копыт долой. А потом уж, на тот год, я вас в Синие Ключи отвезу и волшебной водой из своего ключа поить стану. Да и Липа какое-никакое зелье сварганит. Вы у нас быстро поправитесь!

– Спасибо вам, Любочка, – кивнула Камиша. – Я уж не поправлюсь, конечно, но это ничего. Господь меня к себе призывает – разве не милость?.. Одного мне жаль…

– Чего же?

– Кроме небесной, не узнаю земной любви, – печально и доверчиво улыбнулась Камиша. – Семьи, деток. А я так люблю романы читать и каждый раз себя на месте героини представляю…

– Да нету никакой этой романической любви, – скривилась Люша. – Выдумали все. Всех дел, как яйцо облупить. Я-то уж знаю.

Камиша некоторое время молчала, глядела блестящими глазами, обдумывая услышанное. Потом протестующе качнула мягкими негустыми локонами.

– Неправда. Любовь всем нужна и всего сильнее. Вы, Любочка, Священное предание читали?

– Да вроде да, – удивилась неожиданному повороту Люша.

– Грех так думать, но я иногда вот как полагаю: Адам с Евой именно ради земной любви от райского блаженства отказались! Чтоб увидеть друг друга как любовников, понимаете? Это и было их познание… Только у меня-то выбора нет…

– Вы говорите, всем нужна. – Люша упрямо выпятила губу. – А вот и не всем. Мне, например, этого и даром не надо. И детей я не люблю, и хозяйства всякого.

– Это вы так говорите только, Любочка. Потому что у вас обстоятельства так сложились. А по душе-то… Вот у нас Энни, уж на что вся добродетельная мать семейства и всякое такое, так что бы вы думали…

– Что ж? – с любопытством спросила Люша.

Анна Львовна казалась ей похожей на Мадонну. Длинные глаза окаймлены тенями от ресниц, темная радужка со светлым кольцом, нежный матовый румянец, густые золотистые волосы стекают на округлые плечи, как мед с ложки. У Анны Львовны муж-англичанин и двое маленьких детей – мальчик и девочка.

– Даже у Энни есть давний обожатель. Пишет ей такие письма, что просто умереть можно. Лиза их у Энни из шкатулки крадет, и мы все читаем. А она после назад положит. Нехорошо, конечно, но утешно. И я знаю: что бы Энни вслух ни говорила, ей приятно. И кажется, она про Лизу тоже знает.

– Но что же муж? – удивилась Люша.

Камиша была права: образ Анны Львовны решительно не вязался у нее с любовной интригой.

– Да Майкл по-русски дурно читает. Только деловые бумаги. И вообще ему, кажется, все равно. Ну пишет и пишет…

– Ничего себе! – Люша вдруг ощутила себя на стороне почти незнакомого ей Майкла. – А что ж там в письмах-то?

Камиша слезла с дивана, не глядя на Люшу, ушла куда-то вглубь квартиры. Вернулась и, так же тупя взор, протянула девушке голубой, сложенный вчетверо листок.

– Вот, – сказала она. – Последнее. Ежели вы, Любочка, нас осуждаете, так и не читайте.

– Вот еще! – фыркнула Люша и поспешно развернула листок.

«Так тяжело жить без молитвы. Знаете ли Вы о великой печали на заре? Озаренная грусть ставит людей вне мира, делает их равными небесам. Солнце еще не взошло, но и небеса не погасли. Вы запечатленная навек. Знаете ли Вы это?.. – Люба морщилась, не понимая, и вдруг прочла: – Ваши пальцы как бледно-розовый яблоневый цвет».

Неожиданно она поняла, как это верно и точно: белые руки Анны Львовны с их розовыми округлыми ноготками и впрямь напоминали две усыпанные цветами яблоневые ветви.

– Да он прям как настоящий писатель пишет, – сказала она Камише, возвращая листок.

– Конечно, – с тихой гордостью отозвалась Камиша, откашлялась, деликатно прижимая к губам платочек, и выпила микстуру, которую подала ей Степанида. – Энни говорит, что когда-нибудь наша литература непременно обогатится еще одним писательским талантом.

– Ейным обожателем! Ах-ха-ха! – рассмеялась Люша, тут же вспомнила, какое впечатление на людей производит ее смех, смутилась, заметив испуганный взгляд Камиши, и добавила: – Чтой-то мне почему-то все это знакомым кажется…

– Так об этом как раз в романах и пишут, – успокоенно улыбнулась Камиша.

– Нет-нет, в том-то и фокус: мне этот слог как будто из жизни, а не из книжки знаком, – уточнила Люша и надолго задумалась, присев на корточки под окном.

С утра Камарич конспиративно встречался в трактире с фабрикантом, сочувствующим революции. Встреча прошла успешно, партийная касса на некоторое время наполнилась.

Люди, которые давали деньги на свержение собственного класса и уничтожение благосклонного к ним порядка вещей, смешили Луку почти до колик и утверждали его неколебимое мнение о том, что мир устроен чрезвычайно забавно. В гостях у пифагорейцев он как-то встретил группу завернутых в полупрозрачные тряпки персонажей из числа последователей «света с Востока». Они объяснили ему, что знаемый нами мир – это всего лишь шутка какого-то восточного бога, проявление его божественной иронии. Камарич уверовал немедленно и даже подумывал о приобретении прозрачной и очень эротичной по виду тряпки (Лука имел гармоническое сложение и знал, что в полупрозрачных одеждах смотрелся бы весьма выигрышно). Но, подумав, от последнего отказался, так как был южных кровей, по натуре мерзляв и по московским погодам предпочитал пиджаки и пальто на вате.

– Послушайте, – спросил он, допивая вполне приличное, заказанное, естественно, за счет фабриканта вино, когда все дела были уже закончены, а заветный пакет перешел из рук в руки, – я, разумеется, совершенно не против, но все же интересно весьма: зачем вы это делаете?

– Я сочувствую рабочему вопросу, – буркнул фабрикант.

– Но почему?!

– Люди от Бога равны.

– И что с того?

Фабрикант говорил с заметным акцентом, с трудом подбирал русские слова. Но Камарич умел разговорить человека, заставить его рассказать о себе. Притом не казался, а на самом деле был искренне заинтересован в рассказе.

Фабрикант вырос в Лондоне. Его отец был из низов, типичный кокни, но кокни предприимчивый и энергичный. Начав мальчишкой с мелочной торговли папиросами, он к сорока пяти годам имел годовой доход двадцать пять тысяч фунтов стерлингов. Он нюхом чуял перспективы любой сделки и феноменально считал в уме. Он купил дом за десять тысяч и еще на тридцать тысяч его обставил. Он давал приемы, на которые собиралось поесть и выпить до полусотни человек всякой швали. Он по-прежнему говорил как кокни, и ни в один приличный дом ни его самого, ни его жену, ни двух его сыновей не приглашали.

В день своего пятидесятилетия он позвал сыновей в свой кабинет и сказал:

– Мальчики, вы ничего не видели, кроме старой недоброй Англии. Я уже научил вас всему, чему мог научить. Мой вам отеческий совет: уезжайте из этой страны. Чужбина не сахар, но там у вас будут деньги – я об этом позаботился – и вы сами станете наконец людьми первого сорта. Решайте.

– Спасибо, отец. Ты прав, как всегда. Мы поедем в Северо-Американские штаты, присмотримся к тамошнему предпринимательству, потом создадим собственную компанию и станем совладельцами. Назовем ее «Ф. Такер и сыновья», – сказал старший сын.

– Я не поеду в Америку, – подумав, сказал младший.

Ему надоело всю жизнь быть на вторых ролях. В раннем детстве он донашивал штаны брата. Теперь брат передавал ему своих надоевших любовниц из белошвейных мастерских и бакалейных лавок по соседству. К тому же и отец и мать традиционно для английских родителей уделяли почти все свое внимание воспитанию старшего сына. Младший рос как трава.

– И куда же ты отправишься? – по виду не удивившись, спросил отец, который сам возмужал на улице и потому не был склонен особенно ограничивать свободу своих сыновей. – В колонии, конечно?

Ему захотелось хоть раз в жизни удивить отца, сделать так, чтобы он его заметил как отдельную личность.

– Я поеду в Россию, – сказал он. – Там на подъеме промышленность. Там нет ограничений для иностранцев. Наоборот, закон и Кабинет благоприятствуют иностранным вложениям. Я уже начал изучать русский язык.

Отец удивился чрезвычайно. Старший брат впервые смотрел на него, открыв рот. Он законно торжествовал.

– Я за равные возможности для всех, – сказал Камаричу англичанин, владелец трех текстильных фабрик, трех пароходов, двух доходных домов и небольшого коммерческого банка. – Мне нравится социализм. Человеку не нужны деньги сами по себе. Ему нужно достоинство. Россия более подходящая для социализма страна, чем Англия. У вас меньше перегородок, их легче сломать.

Камарич долго и весело смеялся. Настроение у него после этого разговора было превосходным.

– Я знаю доподлинно, вы, Люба, на улицу одна гулять ходили, а Камишка всем говорила, что спите, – протараторила маленькая носатая Луиза, схватив Люшу за руку. – Но вы не бойтесь, я не доносчица, никому не скажу, а в другой раз для вас ловчее Камишки все устрою. А вы мне за то… – Девочка запнулась.

– Ну, Лиза, – ободрила ее Люша. – Что ж вы хотите?

– Я хочу, чтоб вы мне одной все по правде рассказали.

– По правде? В каком же смысле? И про что?

– Про все. Вы ведь – я у папы в кабинете за портьерой подслушала – и на баррикадах были. И про любовь тоже, как оно все устроено. Мне знать надо. Камишка дура романтическая, но ее только пожалеть – все равно она помрет скоро и до самого интересного нипочем не доживет.

– А что ж это – самое интересное? – полюбопытствовала Люша.

– А вы будто не знаете, – недоверчиво, полуотвернувшись, из-за носа, как из-за угла, взглянула Луиза. – Революция случится, или война, или еще что-нибудь важное. Скоро уже. Бах-трах, и все развалится! Наши только вид делают, что им нипочем, но все знают, даже Эннин обожатель опрокинутый о том пишет…

– Ну, про баррикады я вам, пожалуй, могу и рассказать, – решила Люша.

Двенадцатилетняя Луиза отчего-то напомнила ей поповну Машу. Но ничего дурного. Люша и сама считала, что если рай и ад существуют, то ад – местечко уж всяко поинтереснее рая. И доказывала свои убеждения делом.

Домашняя девочка Лиза (ее даже в гимназию пока не отдали, учили дома) моментально «подсела» на Люшины рассказы, как кокаинист на кокаин. Ходила за девушкой хвостиком, готова была выполнить любые желания, лишь бы услышать описание еще одной порции Люшиных приключений. Люша сперва сторожилась, а потом почти перестала – Луиза, дав слово, и вправду никому из домашних ничего не пересказывала, а самые «соленые» моменты Люшиной жизни (из тех, разумеется, которые девушка считала все же возможным описать) принимала с наибольшим воодушевлением и интересом. Иногда обожание Лизы утомляло, но Люша пока терпела: кто знает, когда настанет случай и пригодится. Ведь Камиша, другая ее конфидентка в обширном клане Осоргиных – Гвиечелли, была слишком добродетельна и слишком слаба, в любой момент могла выйти из жизненной игры и слечь в постель.

– Люба, я вас понять не могу, – решительно заявила как-то Луиза. – Как вы такую интересную жизнь, что у вас была, променяли на наше славное болото с вышиванием, кружевами, игрой в четыре руки на двух роялях, непрерывным писанием акварелек и стихов в альбомчики…

– Но это же все так мило, – искренне сказала Люша. – А прежнюю мою жизнь вы представляете себе отнюдь не во всех красках…

– Ах, бросьте! – раздраженно воскликнула Луиза. – Ну ладно, папб такая жизнь нравится, это я готова принять, он уже старый и все же на службу ходит, дома строит. Энни… может быть, в ней итальянская кровь стала на севере сладкая и густая, как сироп, медленно движется. А прочие, кто молод, как мы с вами? Как хотите – не верю, Любочка! Признайтесь мне, в чем ваш расчет? Богом клянусь, что никому не выдам!

– Я у вас учусь, – задумчиво, словно объясняя что-то себе самой, сказала Люша. – Мне надо стать… или научиться казаться такой, как Энни, Камиша, ваша маман.

– Зачем же это? Вы сама по себе куда живее и интереснее!

– Мне нужно, Лиза. Я не рассказывала вам и не расскажу покуда… Но у меня есть долги из прошлого… Однажды, уже очень давно, меня пытались убить. И убили самого близкого для меня человека.

– О конечно, я понимаю, вы должны отомстить! – возбужденно воскликнула девочка. – Но при чем тут Энни, Камиша и их манеры?! Для мести нужно уметь владеть кинжалом! Или знать яды. Или…

Продолговатые венецианские глаза Луизы заблистали кровавыми огоньками. Люша смотрела на нее с некоторой обескураженностью.

– О, я поняла! – Почти обессиленная наступившим экстазом девочка опустилась на бархатный диванчик и прошептала едва слышно: – Как же я не догадалась сразу… Ваш обидчик принадлежит к высшему свету… Может быть, он даже?.. тсс… молчу. Вам нужно приобрести безукоризненный светский лоск, попасть туда, обольстить его, а потом под покровом романтической ночи вы достанете кинжал и…

– Лиза, очнитесь! – не без смущения сказала Люша. – Это не моя жизнь, это один из романов Камиши.

– Да? А как жаль! – сокрушенно покачала головой Луиза. – Было бы великолепно. Я принесла бы вам наш фамильный кинжал, переодевшись пажом или кухонным мальчиком, а потом вывела бы вас через подземный ход, начинающийся в дворцовом парке…

– Увы! – рассмеялась Люша (Лиза была единственной, кого ее смех не раздражал и не пугал, бескомпромиссная девочка принимала своего кумира целиком, со всеми особенностями). – Моя месть пока не предусматривает дворцовых интриг, кинжала и подземных ходов. А также каторги или виселицы, которые за ними непременно воспоследуют. Понимаете, Лизонька, мне ведь еще нужно получить Синие Ключи, о которых я вам много рассказывала. В мои шестнадцать лет, да еще в отрепьях Хитровского рынка, это представлялось мне весьма затруднительным…

– Да, я поняла. – Подумав, Луиза согласно клюнула носом. – Я слишком увлеклась. Ваша месть будет тоньше и, конечно, гораздо успешнее. Но хочу, чтоб вы знали, Люба: на меня можете рассчитывать при любом обороте событий.

Глава 10,

в которой в настоящем все вроде бы благополучно, но прошлое не отпускает наших героев

– Ну расскажи, Лео, как продвигаются наши дела? – Юрий Данилович пододвинул поближе к другу один из стаканов с чаем, поданных швейцаром.

Лев Петрович улыбнулся и, прежде чем взять стакан, передвинул свой стул так, чтобы видеть Дона Педро. Отчего-то ему не хотелось оставлять язвительно ухмыляющийся скелет у себя за спиной.

– Что ж, я пока не понял причины, по которой ты, Джорджи, и вы, любезнейший Аркадий Андреевич, так пытались меня запугать. Любочка – премилая, скромная девушка, у нас все ее уже очень полюбили. В учебе она явно старается. После экзаменовки мы обсудили с преподавателями сложившуюся ситуацию и согласно решили, что в ее возрасте поступать в гимназию уже не имеет смысла. Да я и сам, если честно, ненавижу всякую казенщину и горячий сторонник домашнего образования. Особенно для девушки. Сейчас ее готовят к экстернату. Все три учителя отзываются о ее прилежании и способностях очень хорошо. Конечно, надо делать скидку на прошлые обстоятельства ее жизни. Все всё понимают. Моя средняя дочь и старшая племянница давали Любочке уроки танцев и пребывают в полном восторге. Говорят, что она сама может их многому научить. К живописи у нее, напротив, способностей не имеется совершенно. Даже простой рисунок ей не дается. Это жаль, но что ж поделать… Зато она охотно обучается музыке, сольфеджио и композиции и уже несколько раз принимала участие в наших традиционных вечерах импровизаций. Они чудесно играют вместе с Камишей… Да, бедная Камиша как-то особенно к ней привязалась. Ведь в Любочке столько энергии, столько жизни…

– Лео, как теперь здоровье Камиллочки? – участливо спросил Юрий Данилович.

– Увы, несчастная Камиша тихо и совершенно безропотно угасает. Доктора бессильны. Мы хотели отправить ее в Швейцарию, но она проявила неожиданную твердость духа и сказала, что хотела бы умереть в кругу семьи, среди любящих и любимых людей. Кто смог бы настоять?.. Все в Божьих руках. Когда печаль одолевает меня, я прибегаю к молитве, и тогда приходит мысль: возможно, Камиша просто создана для лучшего мира…

– Беда, беда… – Профессор покачал головой.

– Кстати, Любочка чудесно пользуется расположением Камиши. И это, пожалуй, единственное, что меня тревожит.

– Камиллочке это в тягость? Ухудшает ее положение?

– Нет-нет, Камиша, наоборот, счастлива своей новой дружбой и горда оказанным ей доверием. Но… Любочка иногда просто исчезает!

– То есть как?

– Тайком уходит из дома один-два раза в неделю и возвращается через несколько часов. Все это время Камиша дремлет в кресле на страже и отважно лжет всем, что Люба, дескать, удалилась вот в эту комнату по причине головной боли и просила ее до вечера не тревожить. Вечером откуда-то появляется Любочка – бодрая, румяная, энергичная, впрочем совершенно без аппетита – где-то наелась! – и говорит, что отлично выспалась.

– А вы… то есть, я хотел сказать, кто-нибудь из ваших не пытались за ней проследить? – спросил Аркадий, который сидел на стуле у книжного шкафа, держа на коленях папку с протоколами экспериментов.

– Пытались, конечно. И неоднократно. Сын, внук и два племянника разом. Она виртуозно и вроде бы даже автоматически путает след и уходит от преследования. Как будто много лет была нелегалкой.

– Да ведь и была… – усмехнулся Аркадий.

– Странно, странно… – нахмурившись, протянул Юрий Данилович. – Не хотелось бы думать, что Люба поддерживает прежние связи с хитровскими босяками и, отзанимавшись латынью, ходит на паперть или пособничает в воровстве.

– Что ж, это единственные человеческие связи, которые у нее были в течение нескольких лет, – пожал плечами Лев Петрович. – Как мы можем требовать от нее, чтобы она сразу позабыла о них? Только терпение и любовь во имя Господа нашего…

– Твое прекраснодушие, Лео, несомненно, должно обратить на себя особое внимание Господа, – раздраженно заметил Юрий Данилович. – Но речь сейчас не об этом. Меня серьезно смущает эта насквозь литературная интрига, которую вы – подчеркиваю, я с самого начала был против! – с Аркадием Андреевичем затеяли. Я имею в виду развитие и образование Любы втайне от нынешнего владельца Синих Ключей и его многочисленных родственников. Задуманное вами явление преображенной хитровской Золушки на бал – в этом есть что-то от площадной комедии.

– Да какая же тайна, Джорджи! – воскликнул Лев Петрович. – Просто Мурановы весьма многочисленны, суетливы и утомительны. Я полагаю, что Любочке следует приспосабливаться ко всему по очереди. Раз уж она нынче живет у нас… И что ты, кстати, имеешь против комедии дель арте? Гвиечеллиевская часть нашей семьи, да и я сам очень ее уважаем…

– Юрий Данилович, мы совершенно не знаем, как отреагирует на воскрешение законной наследницы Александр Кантакузин, – подхватил Аркадий. – Он привык считать себя единственным владельцем Синих Ключей и иного имущества, оставшегося от Николая Павловича. А ведь существует еще и диковатое в сложившихся обстоятельствах завещание Осоргина. Возможно, Александр решит бороться. И не будет ли справедливым перед тем дать Любови Николаевне время и возможности психологически вернуться в тот слой общества, к которому она принадлежит по рождению и имущественному состоянию? И кстати, очень тревожит еще один факт. Еще одна, но весьма важная неизвестность. Лев Петрович поправит меня, если я не прав и это уже разрешилось.

– О чем речь, Аркадий Андреевич? – спросил Юрий Данилович.

– О том, что мы до сих пор не знаем, что, собственно, произошло в Синих Ключах в тот трагический день. Каким образом Люба осталась жива, по общим свидетельствам не покидая горящего дома? Почему, оставшись живой, она не объявилась после окончания пожара? Как именно и при чьем посредстве она оказалась в Москве, на Хитровке? В попавшем ко мне в руки Любином дневнике ничего об этом нет.

– И у нас она никому ничего об этом не рассказывала, – кивнул Лев Петрович. – Притом, что рассказывает Любочка охотно, и прочую жизнь в Синих Ключах все у нас уже представляют себе во всех красочных подробностях… Разве только она доверилась Камише. Но это все равно что никому, потому что рассказанная Камише тайна умрет вместе с ней.

– Надо рассмотреть и вариант с травматической амнезией, – качнул головой Юрий Данилович. – Иногда наш мозг милосердно стирает воспоминания. Девочка может просто ничего не помнить об этом ужасном дне.

– Да, безусловно, вы правы, профессор, – согласился Аркадий. – Это вполне может быть, и я сам думал об этом. Но почему-то интуиция подсказывает мне, что она все помнит. И там, в этом злосчастном дне, имеются еще какие-то неприятные сюрпризы…

Синие Ключи, 1902 год

В начале Успенского поста овсы побило градом. Тогда же, говорили, над Удольем пролился дождь из лягушек. В самое Успение корова провалилась в омут на Сазанке и звала пастуха человеческим голосом. Месяц к четвергу вышел из-за леса весь красный и перевернутый, как ворота. Всем было ясно – знамения самые недобрые.

Все оправдалось. После спожинок поглядели на урожай – прослезились.

После схода выборные со старостой ходили в контору к хозяину в Синие Ключи, просили до весны беспроцентную ссуду хоть деньгами, хоть урожайным сам-семь, по-немецки – протравленным зерном, чтоб заплатить выкупной платеж и отсеяться. Барин, зная заранее о решении схода, к мужикам даже не вышел. Велел конторщику крестьянам передать: «Платежи на то и назначены, чтоб вовремя платить. Ни мора, ни глада на вас не было, а коли правильно хозяйствовать не умеете, так учитесь. Вы давно свободные люди, а свободный человек тем от раба и отличается, что по своей воле вперед идет».

Знахарка Липа из своей берлоги на краю оврага не вылезала и ни в Черемошне, ни в Торбеевке не являлась, но верные люди говорили, что в своем котле, где травяное зелье варила, видала она перед Егорием покойную хозяйку – всю в слезах и с распущенными волосами.

В Петров день сгорел, невесть кем подожженный, только что сметанный огромный стог клеверного сена, предназначенный для выписанных из Англии коров, которых держали в Синих Ключах. Молодой ветеринар с бородкой, в синих очках явился в деревню и убеждал крестьян: при чем тут коровы-то? Они же скоты бессловесные, им жрать надобно. Говорил вроде верно, но люди все равно были сердиты.

– Небось для коров и прочей скотины доктора под боком держит, а люди хоть околевай – в распутицу до фельдшера нипочем не доберешься. Хотя что с барина взять, если у него единственную дочь коновал пользует…

– Не скажи, – возражали другие. – Как блажь пришла, так приезжал дохтур из самой Первопрестольной, да в золотом очке, да в коляске на мягких колесах…

– Токмо ее пользуй не пользуй – дурочкой родилась, дурочкой и помрет.

– Отравленная у барина кровь, что и говорить, – оттого и у покойной хозяйки детей не было. Тут никакой дохтур не поможет.

– Неправды не мели, – возражал старик в армяке. – Смолоду был барин как барин. Цыганка его испортила, порчь навела, сердце высушила, один гнев остался. Отсюда все.

На Покров парни из Черемошни, ищущие развлечений, вечером позвали девчат в опустелый, пахнущий водой и листьями господский парк – красиво, в ажурной беседке распить чекушку, покушать тыквенных семечек и на витых качелях покачаться. Не так уж много они и шумели и лузги насыпали самую чуточку, а только дворник с садовником их по распоряжению барина погнали взашей, с великой обидой, так что одна из девушек даже платок свой обронила. А может, и еще чего из платья… но это доподлинно неизвестно, только уж к рассвету порол ее отец как сидорову козу.

Приезжал из Калуги важный «аблокат» в шерстяном пальто с воротом до попы и с кожаным портфелем. Сидели с хозяином в конторе, всех повыгнав, много часов, потом пошли в дом заморские громадные папиросы курить и коньяки пить. Деревенский сын, время от времени услужающий на конюшне в усадьбе и имеющий конторскую поломойку в подружках, рассказал отцу с матерью, что решено промеж господ землю у крестьян за нерадивость судом отобрать. Оставят, дескать, только тех, у кого не меньше двух лошадей и трех коров – пусть и дале крепко хозяйствуют. А прочих вместе с детишками пустят голыми по белу свету, а на их место за старост поселят людей из страны Германии, а прочих – черных как черти – привезут из далекой австралийской земли.

Светланин муж Ваня от того известия обомлел, обрадовался, прикинул, как с семьей в город подастся и на механическую фабрику наймется, но залюбопытствовал и черными людьми и послал Степку к Любови Николаевне разузнать чего-нито про австралийскую землю.

Вскоре Степка, важный до невозможности, в чистых нанковых штанах и даже гребнем причесанный, рассказывал у старосты на дворе, что в стране Австралии и вправду живут дикие черные люди, и все они до одного злые колдуны. А оружие у них – бумбамранг – тоже заколдованное. В кого его хозяин пошлет, тому оно голову с плеч сносит долой, а само обратно к хозяину возвертается. И пашут и сеют черные колдуны не на лошадях и быках, а на специальных зверях-кенгурах, которые ходят как люди на задних лапах, а телят своих носят в сумке на брюхе, пока те не вырастут. Ловят их в пустыне в тот момент, когда они у матери из сумки вылезают, и после долго приучают к узде. Зато уж как приучишь, так и будет эта кенгура всюду за тобой ходить, ни привязывать, ни стреноживать ее не надо. Едят эти кенгуры что придется, самые обученные могут даже за столом как люди сидеть – это у них в Австралии за фокус считается. Черные люди к своим кенгурам очень привязаны и потому их с собой привезут…

– Чушь какая-то! – с досадой сказал староста, грамотный, степенный мужик. – Кого слушаем?!

– Светланка, а давай, допрежь как в город подаваться, заведем себе такую кенгуру, а? – прошептал жене Ваня. – Занятно ведь, и если она себе и пропитания не требует…

– Остынь, дурак! – прошипела Светлана и прижала ладони к загоревшимся щекам.

Двое поповичей, гостившие в деревне у крестного, взгромоздились вдвоем на одного коняшку и понеслись охлюпкой в родной дом. Там на два голоса рассказали такое, что попадья Ирина не уставала охать и креститься, младшие с визгом попрятались под лавки, а отец Даниил колебался – то ли за розгу хвататься и пороть вралей нещадно, то ли мчаться немедленно в Синие Ключи – увещевать и бесов изгонять. Только старшая поповна Маша потаенно и торжествующе улыбнулась, пробормотала: «Близится время… Но я уж, Бог даст, в обители буду…» – и пошла готовить хряпу поросятам.

В этот раз Осоргин уклоняться от разговора не стал. Остановил зло всхрапнувшего Эфира, обвел сверху взором – холодным и сверлящим – угрюмых мужиков. Они стояли тесной кучкой, кое-кто и с покрытой головой. Солнце пекло, кузнечики радостно стрекотали, возле крайней избы надсадно скрипел колодезный журавль с полным ведром – баба, вышедшая за водой, забыла о нем, завороженная происходящим.

– И чего вы от меня хотите? Я вам чем-то обязан? Где документ, предписывающий, что арендовать должны именно вы?

Мужики, хоть и были очень решительно настроены и договорились не слушать никаких лишних слов, обескураженно переглянулись. Документ – это было серьезно! И откуда ж его взять, документ-то?..

– Вы погодьте, барин, вы поимейте милость, выслушайте… – миролюбиво заговорил один, но Осоргин прервал его – своим резким, отрывистым, жестяным каким-то голосом, далеко разнесшимся:

– В дискуссии вступать не намерен. Кто хочет делать дело – милости прошу. И я, и агроном господин Дерягин поможем любым советом по части разумного сельского хозяйства. Хотите использовать машины – учитесь. Криворуких не подпущу.

В этом голосе, хотя он, казалось, и сулил некие непонятные блага, всем послышалась явная угроза. Не испугался один Прохор Панин, бедняк и смутьян известный. Выдвинулся вперед:

– Ты, барин, агрономом не загораживайся. Скажи как есть: с землей что? Пашню и дальний выгон пользуем, как положено? Озимые пора сеять! Или отымаешь?

Осоргин смерил его раздраженным взглядом – как надоедливого щенка. Однако ответил, обращаясь к старосте:

– В десятый раз повторить? Хорошо. В этом году сделки уже заключены, менять поздно. В будущем, если угодно, арендуйте. За луг – пятнадцать, за пахотную землю – восемнадцать с десятины.

После таких слов умолкли даже кузнечики. Как будто даже им, тварям безмозглым, все сделалось безжалостно ясным.

Мужики стояли на дороге, позабыв, как говорить и двигаться. Впереди ждала безнадежная голодная зима.

Дневник Люши (вторая тетрадь)

На краю обрыва ветер всегда сильнее. В спину или в лицо – это все равно. Бывает и так и эдак. Как будто кто-то хочет заставить решиться – шагай вперед или уходи вовсе. Ока залила луга. Внизу – океан воздуха и световые переливы.

– У почтаря в Торбеевке агитаторы живут, – говорит Степка. Он давно отошел от края и сидит, обняв колени руками. – Один вроде студент, другой годами постарше. Глаз вострый, голос въедливый.

– Как это – голос въедливый? – оборачиваюсь, не понимая, я.

– А вот так: говорит, и деться некуда. Как будто клоп в тебя въедается, а тебе спать охота.

– А чего говорят-то?

– Да бунтовские всякие вещи…

– А мужики что ж?

– Алексеевские прогнали их, песковским и дела нет, а торбеевские и наши, черемошинские, ходят слушают… У нас же от земли кормятся, а тут дело-то вовсе швах, многим и сеяться нечем. У нас Ванька твердо решил отсеяться и в город идти. Не знает только – в Калугу или уж в Первопрестольную. Я тоже думаю…

– Да ты что, Степка! – пугаюсь я. Степка всегда был рядом, сколько я себя помню. Без него – как без нянюшки Пелагеи. Или, допустим, без одного глаза. – А как же я?

– Что – ты? У тебя отец есть, усадьба, самоцветов куча, Грунька вот урода – на что тебе я? И без меня проживешь.

– Да на что-то вроде и ты нужен… А куда ж ты пойдешь? И зачем? Разве тебе тут, в усадьбе, не хватает чего? Так ты скажи…

– Чего тебе сказать? – Степка зло щурится. – Мне шестнадцать лет скоро. Агитатор правильно говорил: нельзя ждать, что кто-то придет и даст. Нужно народу самому брать землю и власть, самому от векового сна просыпаться. И мне пора свою жизнь строить. Сколько ж можно в комнатных собачонках бегать?

– Степка… – Я не знаю, что сказать. – Степка, а я-то тут чем виновата?

– Ты ничем не виновата, – смягчается Степка. – Да я тебя и не виню. Но рассуди сама – разве это по справедливости выходит, что у твоего отца полторы тысячи десятин земли, с пахотой, лесом, садом и прочим, а у моего дружка Коськи на семью из десяти человек, из которых шестеро ребятишек и одна бабка лежачая, – шесть с половиной десятин? Чем же это Коськины-то отец с маткой хужее твоих, а?

– Да ничем не хужее, – соглашаюсь я. – А как же сделать-то надо? По-твоему если?

– Агитаторы говорят: поровну разделить, но это я как-то не понимаю. Народятся после еще дети, старики умрут, тогда как? Я думаю, надо каждому давать столько земли, сколько он может сейчас сам, семьей обработать, никого не нанимая…

– А если мужик заболеет вдруг или умрет, тогда что – землю отобрать? – спрашиваю я. – А семья куда же?

Степка задумывается, беспокойно вертя головой. Концы с концами у него явно не сходятся.

Над ослепительно-яркой водой низко, с громким кряканьем проносятся вернувшиеся с юга утки. Ветер дует с разлива. Он еще пахнет снегом и холодит лицо. Но я не отхожу от края. Степка подходит и встает рядом со мной. Перед нами – весна в самой ее буйной поре.

– Я ее видел, видел, видел! – кричит мне навстречу Филипп.

Он стоит на пороге своего домика. Таня у дровяника кормит собак, но Филипп как будто не боится их.

– Кого ты видел? – спрашиваю я и, упираясь руками в его грудь, заталкиваю Филиппа внутрь домика. Внутри сажусь поближе к выходу и нащупываю в кармане ключ. Когда он так возбужден, всего можно ждать.

– Ты обещала со мной в поле погулять и не пришла, – капризно говорит Филипп. – Нехорошая девчонка. Но я хотел уже. Так мы с матушкой пошли. Там, в полях я ее и видел.

– Да кого?

– Синеглазку, конечно, мою невесту.

– Ну и чего ж она, говорила с тобой? За руку брала? А Пелагея не разглядела ее, конечно?

– Отчего же не разглядела? Матушка все то же видела. Мы и лошадь ее обсудили, и наряд. Но я не стал матушке говорить, что она мне в невесты назначена. Они велели, что это пока промеж нас с ней будет. Когда время придет – тогда, само собой, открою. Матушка рада будет…

– Лошадь, наряд? – Я в полном недоумении. – Это что ж, живая девушка была?

– Ну конечно, не мертвая же! – хихикает Филипп.

– Ну опиши ее поподробнее, чтоб мне представить.

– Да я уж описывал тебе. Не изменилась она ничуть, точь-в-точь такая и есть, как ко мне приходила, – и волосы, и глаза, и стан. Да! Там еще рядом с ней человек был, тоже на лошади, чернявый такой, слуга ее, наверное.

Я расспрашиваю еще, а потом уж и не знаю, смеяться или печалиться. Филипп принял за Синеглазку Юлию – Александрову кузину. Видимо, они с Александром ездили гулять верхом и как раз наткнулись на Филиппа с Пелагеей.

Пытаюсь объяснить ему, но в его голове все узелки по-своему завязаны. Он понимает лишь то, что Синеглазка иногда приезжает в усадьбу.

– Это хорошо, – говорит Филипп. – Она приедет, а я к ней в гости приду. Они знак подадут. Тут все про нас и узнают. Только вы уж там в Синих Ключах допрежь мою невесту не обижайте! Когда мы поженимся, я ее сам защищать стану, с ружьем. Ни одной собаке подойти не дам! А лошадей она и так не боится, раз ездит на них… Знаешь, Люба, – Филипп доверчиво наклоняется ко мне через стол, – я раньше как-то и сам немного сомневался… про Синеглазку-то… есть ли она взаправду или привиделась мне. Они ведь, ты знаешь, и обмануть могут. А теперь-то уж, раз матушка ее видела и ты подтверждаешь, – теперь я спокоен и счастлив.

– О-хо-хонюшки, хо-хо, – только и вздыхаю я. Ну что ж тут скажешь!

Синие Ключи, 1902 год

В большой гостиной кресла и диваны из карельской березы, обиты вялым лиловым шелком. Такие же блеклые, с чуть лиловым отливом глаза у хозяина. Кожа на лице и руках уже старческая – тонкая, с пятнышками, вся в мелкую шелковую рябь.

– Александр, мне надо поговорить с тобой.

– Я слушаю, Николай Павлович.

– Присядь. Это о твоем будущем…

– Мне очень нравится учиться в университете, – сказал Александр и продолжил, тщательно подбирая слова и явно выстраивая фразы: – Я, вы знаете, колебался между юридическим и историко-филологическим факультетами. Юридическая практика дает больше материальных основ для жизни, но вы, когда я обратился к вам за советом, сказали, чтобы я не думал о материальном, а следовал своим душевным склонностям. Я так и поступил. И теперь, уже приступив к получению образования, точно знаю, что не ошибся. Изучение истории – это именно то, чему я хотел бы посвятить свою жизнь.

– Да, я знаю. Но хочу говорить не о том. От смерти твоей матери прошло уже почти два года. Ты имел возможность осмотреться в Синих Ключах, разобраться, что здесь к чему и кто – к кому. Что ты думаешь о Любе?

Александр помолчал, потом двинулся вперед осторожно, как кот на мягких лапах. Никто в имении не знал наверняка, как на самом деле относится Николай Павлович Осоргин к своей ненормальной дочери. Даже Настя не смогла ничего толком ему сообщить. Могла бы, быть может, что-то прояснить нянька Пелагея, но она Александра отчего-то сторонилась и никогда с ним не откровенничала.

– Мне кажется, Люба, в общем-то, не злая девочка, – сказал он. – Но внутри ее как будто бы сидит чертенок и толкает ее на всякие каверзы. Зачастую весьма неприятные и даже опасные для нее самой или для других людей. Этот чертенок, как я понимаю, ее болезнь…

Николай Павлович улыбнулся, собрав в мелкие морщинки кожу вокруг бесцветных глаз. Как будто бы удовлетворен. Александр тихонечко перевел дух.

– Но если оставить, как ты выразился, «чертенка» в стороне, то как тебе она сама?

– Неглупый и оригинальный в суждениях ребенок, – признал Александр.

– Очень хорошо, что ты так полагаешь. Потому что дело вот в чем. Я, как ты знаешь, уже очень немолод. Здоровье мое пока особых нареканий не вызывает, потому что я много времени провожу на воздухе, ем здоровую пищу в умеренных количествах и все такое, но в мои годы надо быть готовым ко всему, в том числе и к концу внезапному, не имеющему предвестника в виде долгой болезни. Тем более что именно так, буквально посреди званого вечера, скончался мой отец. Ты, конечно, понимаешь, что на закате жизни я не могу не думать о двух вещах: о судьбе моей дочери и о судьбе моих имений и капиталов. И то и другое – вопросы очень непростые. Я долго думал, прикидывал так и эдак, но все выходило как-то зыбко, ненадежно…

– Николай Павлович, – Александру показалось, что он понял смысл речи опекуна, и он осмелился прервать его, зарабатывая очки проявлением уместной, как ему подумалось, инициативы, – вам нет нужды беспокоиться. Разумеется, я никогда не оставлю Любу своим попечением. Каково бы ни было состояние ее разума, я всегда смогу организовать и обеспечить для нее все потребное…

– Не оставишь? Пожалуй, что и так… Но я все же решил тому поспособствовать. Когда Люба достигнет брачного возраста, ты женишься на ней.

– Что-о?! Я женюсь на Любе?!

– Да. И вместе с женой – сомнительного, признаю, качества – получишь возможность беспрепятственно и не думая ни о чем материальном заниматься, сколько тебе влезет, своей историей. А ваши с Любой дети унаследуют все мои капиталы…

Александр несколько раз открыл и закрыл рот, прежде чем ему удалось хоть что-то сказать.

– А… А если я откажусь? Вы сейчас выгоните меня на улицу?

– Да нет, что ты! – искренне рассмеялся Николай Павлович. – Не примеряй на меня одежды оперного злодея. Я обещал твоей матери вырастить тебя до совершеннолетия и исполню это обещание в любом случае. Ты сможешь закончить обучение. А вот дальше – дальше станешь зарабатывать себе на жизнь полученным ремеслом. Подобно миллионам людей по всему миру. Как видишь, ничего страшного. Я же буду искать дальше… Как ты думаешь, твой кузен не согласится? Ведь их имение почти не приносит дохода, а с Любой, как я понимаю, у него отношения уже сложились лучше, чем у тебя…

– Николай Павлович!..

– Да я же не требую от тебя немедленного ответа. Я понимаю, что здесь такое дело, что надо сначала все взвесить, а уж потом решать. Судьбу выстроить – не фунт изюму съесть. Думай… Но очень-то не затягивай, я должен же завещание в соответствии с твоим решением оформить.

– Юлия, я должен объясниться.

Александр стоял, заложив ладонь в вырез жилета и отставив одну ногу в сторону. В целом фигура его не вызывала нареканий, но поза казалась донельзя картинной и отдавала фальшью. Юлия в голубом платье с воланами сидела на выкрашенных белой краской качелях, что еще усиливало лубочность сюжета.

– Подумай еще раз: должен ли? – Девушка покачала головой. – Тебе девятнадцать лет, мне двадцать, ты только-только поступил в университет, есть ли резон?

– Есть! – решительно сказал юноша. – По твоему слову я готов немедленно переменить свою жизнь любым потребным способом. Оставлю Синие Ключи, пойду служить, переведусь на юридический факультет. Всю жизнь посвящу тому, чтобы ты не пожалела о своем решении…

– Каком же решении, Алекс? Я не понимаю…

Юлия, конечно, лукавила. Но кто бы в двадцать лет отказался получить удовольствие?

– Я хочу, чтобы мы всю жизнь были вместе.

– Это предложение? Ты меня замуж зовешь?

– Могу ли я в моем положении осмелиться…

– Можешь, конечно. Почему нет? – Юлия пожала плечами. – Но что ж с твоим положением? Почему ты связываешь наши отношения и оставление тобой Синих Ключей? Ведь противная дочка Николая Павловича сумасшедшая, и, кроме тебя, у него нет никого…

– Нет, нет решительно! Ситуация такова, что если ты согласишься… если мы будем вместе… я должен буду оставить Синие Ключи, и по окончании мною образования мы сможем рассчитывать только сами на себя… То есть, конечно, у тебя в семье совсем другая ситуация… Если понадобится, я готов оставить исторические штудии и идти в ученики к Борису Антоновичу… Я сделаю все…

– То есть Николай Павлович так категорически не одобряет твою возможную женитьбу на мне, что немедленно не только вычеркнет тебя из завещания, но и вообще откажет от дома?! – неприятно удивилась Юлия. – Это, знаешь ли, даже оскорбительно! Конечно, отношения между нашими семьями не особенно теплые, но это все-таки слишком…

– Юлия, но дело вовсе не в тебе! – воскликнул Александр. – И вообще – какое значение имеют для нас чувства Николая Павловича! Лишь твои чувства… ибо мои к тебе пребудут неизменно. Мы будем вместе – это главное, я приложу все силы и способности, чтобы сделать тебя счастливой, твой отец…

– Хватит! – Юлия поднялась с качелей и надменно взглянула на юношу. – Ты, кажется, вообразил себе… Как ты мог подумать, что я буду серьезно рассматривать прожекты юнца, который никто и ничто…

– Но, Юлия!.. – Александр посерел и скривился в болезненной гримасе. – Ты же знаешь, как я люблю тебя! И ты… мы с тобой…

– Я просто развлеклась тобою от скуки, милый кузенчик. – Губы Юлии сложились в злую усмешку. – Это могло бы еще продолжаться какое-то время. Но ты, глупый, настаивал на объяснениях. Изволь, говорю начистоту: не обольщайся! У Юлии фон Райхерт и Александра Кантакузина не может быть никакого общего будущего!

Александр быстро шагал по дорожкам старого парка. Ходьба всегда помогала ему думать. Люба лежала на ветке над прудом, ловила сачком и внимательно рассматривала какую-то малопривлекательную прудовую живность.

– Александр, иди сюда! – оживленно позвала она. – Залезай, ты тут поместишься! Посмотри, как интересно: мы смотрим на них отсюда, а они на нас оттуда. Кто смотрит на нас с той стороны зеркала, а? Двойники? Тогда здесь в пруду я – вот эта личинка. Смотри, какие у нее огромные глаза и хищные жвалы!

Александр подошел и стал взбираться по наклонному стволу ивы, придерживаясь руками за ветки.

– Вот, вот она, гляди! – манила Люба и вдруг, оттолкнувшись ногами, сделала стремительный бросок вперед. – Ах-ха-ха!

Александр, кувырнувшись, полетел в пруд. Вслед за ним туда же полетели и водяные гады из сачка. Холодная вода хлынула в нос, в рот попала ряска, на лицо налипла какая-то скользкая масса. В пруду оказалось неглубоко. Когда он наконец встал, вода едва доходила до груди. Люба пробежала по ветке, спрыгнула на землю и скрылась между деревьями. Ее жуткий переливчатый, вызывающий дурноту смех затих вдали. Александр, опутанный водорослями, стоял и смотрел ей вслед. Застывшее лицо его напоминало древнюю маску из кабинета профессора Муранова. С Доном Педро из кабинета профессора Рождественского не было никакого сравнения – скелет однозначно выглядел куда веселее и дружелюбнее.

– Юленька, я в совершеннейшем расстройстве. Я просто не знаю, что делать. – Лидия Федоровна промокнула нос и глаза кружевным платочком, затем почему-то приложила его к правой щеке.

– Мама? – Юлия подняла тонко прорисованную бровь.

– Твой отец…

– Что еще сделал папа?

К жалобам матери на отца Юлия привыкла с детства, и они казались ей такими же неизбежными, как смена времен года. По большей части мать была в своих претензиях абсолютно права. Но от этого становилось только скучнее, и даже сам мир казался несправедливо устроенным. Ведь папа был так красив, ярок, блестящ, громкоголос – весь как большая и умная птица. А мама… говорят, что когда-то она тоже была красавицей. Юлия этого времени не помнила.

– Он в пятницу получил деньги за дело Филиппова. Я это доподлинно знаю. Я рассчитывала немедленно выплатить по самым неотложным кредитам… В лавки, и за новые обои, и за кушетку в твоей комнате. И выкупить из ломбарда свое любимое кольцо с изумрудом… И надеялась к началу сезона хоть как-то обновить наш гардероб. Сегодня я подошла к нему… А он… – Платочек снова совершил свое путешествие – к глазам, к носу, к правой щеке. – Он поднял одну бровь… вот как ты это делаешь, когда не хочешь меня слышать, и сказал эдак удивленно: «Какие деньги? О чем ты, Лидуся?! Мы посидели с друзьями, и я еще остался должен. Хотел как раз у тебя спросить…»

– Опять все в карты проиграл, – не спрашивая, утвердила Юлия.

– Именно. – Лидия Федоровна наконец сумела тихо заплакать. – Что с нами будет? Мы погибнем!..

– Но ведь папа всегда играл, – напомнила Юлия.

– Раньше он проигрывал, что было, и мог остановиться, – всхлипнула Лидия Федоровна. – А теперь играет в долг… А я должна вести дом и все от всех скрывать. Такой стыд… Все же знают, что Борис один из самых модных и дорогих адвокатов Москвы, что он получает большие деньги, и… никто не может представить себе, что у нас штопаное белье и нет денег, чтобы заплатить в мясную и зеленную лавки. А он уже ничего не понимает. «Лидуся, почему мы так редко принимаем? – кривляясь и некрасиво шмыгая носом, передразнила она мужа. – Я же люблю гостей! И Юлии надо общаться с молодыми людьми, блистать…» Какой уж тут блеск… Это его испортили, я знаю. Я же помню: он был скромным, трудолюбивым, талантливым юношей. По ночам сидел, читал, готовился к процессам. А уж когда веселился – пел, танцевал, играл в шарады, всех тормошил… Мы жили небогато, но счастливо. Деньги и дурные друзья…

– Мама, никого нельзя испортить, если он сам не согласится, – возразила Юлия. – Папу никто не заставлял и не заставляет играть…

– Конечно, конечно, Юленька, – закивала Лидия Федоровна. – Он просто устоять не смог. Уставал очень, хотел отвлечься, расслабиться, а вина не мог пить – голова после болела. Умный, добрый, но слабый. Не устоял перед соблазном… Но как же нам-то теперь быть? Я ведь ночей не сплю, все о тебе думаю, Юленька. Я-то ладно, пожила уже, счастья свой кусок пусть маленький, но ухватила, тебя вот вырастила, умницу да красавицу… Но у тебя-то вся жизнь впереди… Ночами не сплю, извелась вся…

– Спи спокойно, мама! – огрызнулась Юлия. – Я как-нибудь сама о себе позабочусь.

– Да как же, объясни матери! – возвысила голос Лидия Федоровна. – Ты же не собираешься, как эта твоя стриженая подружка из гимназии… – Лидия Федоровна снова перевоплотилась и заговорила нарочито низким и грубым голосом: – «Приобрести профессию и самой, независимо от мужчины, зарабатывать себе на жизнь»?

– Если бы я видела в чем-то свое призвание или свой талант, я была бы рада пойти той же дорогой, что и Надя Коковцева, – подумав, серьезно сказала Юлия. – Хотя ее революционных взглядов я, конечно, не разделяю.

– О чем ты говоришь, Юленька! – всплеснула руками Лидия Федоровна. – С твоим-то происхождением и с твоей-то красотой! Надя Коковцева по сравнению с тобой просто серая мышь, а ее мать – вдова коллежского асессора. Отсюда все устремления! Что ей, бедной, еще остается… А вот тебе… Тебе нужна достойная партия, но я не вижу, чтобы ты… Давно, кстати, хотела с тобой поговорить: Надя Коковцева да юнцы Лиховцев с Кантакузиным – что за общество для тебя!

– Надя – моя подруга с первого класса гимназии, мы все делили, и теперь ради твоего снобства я не собираюсь от общения с нею отказываться. Алекс Кантакузин в меня влюблен, а Макс Лиховцев… что ж, он порою весьма забавен…

– Да не об этом же речь! – с досадой воскликнула Лидия Федоровна. – С этими мальчиками ты просто теряешь время. Отец Максимилиана с трудом сводит концы с концами, имение их заложено-перезаложено, мать пишет сказочки и продает их в детские журналы, а сам Максим, насколько я его видела, и вовсе питается звездным светом. Не спорю, он весьма мил. Не могу понять: как получилось, что в семье уездных дворянчиков вырос этот бездомный космический арлекин, одуванчик в красном домино…

– Ого! – воскликнула Юлия, едва ли не впервые с начала разговора внимательно взглянув на мать.

Лидия Федоровна кашлянула и снова сменила тон.

– Александр – нищий юнец, живущий в приживалах у самодура Осоргина. Даже если тебе и льстит его самозабвенная влюбленность, все равно нужно думать о настоящих претендентах. Ведь юность, увы, не вечна, а тебе уже двадцать. В мое время это для девушки считалось критическим возрастом. Либо в жены, либо в старые девы… Беда в том, что все в тебе видят богатую, во всяком случае, вполне обеспеченную невесту, а это вовсе не соответствует действительности.

– Мы можем перестать делать вид, что богаты, – предложила Юлия. – Отменить журфиксы по четвергам. Все равно это скучно…

– Нет-нет, что ты, Юленька! – в испуге воскликнула Лидия Федоровна. – Пока ты не выйдешь замуж, ни в коем случае! Но надо тщательно продумать наши планы…

– Князь в качестве зятя тебя устроит? – бесстрастно спросила Юлия.

– Что? Что ты говоришь?! – забеспокоилась Лидия Федоровна, но тускловатые глаза ее, выдавая, блеснули надеждой и предвкушением. – Какой князь?

– Самый настоящий, – пожала плечами Юленька. – Хотя и дурак дураком. На летнем балу Сережа Бартенев очень за мной ухаживал. И после мы ездили кататься в Сокольничью рощу…

– Почему ты не сказала мне?

– У тебя была мигрень. Я сказала папе.

– Он даже не счел нужным… Со мной никто не считается… – Платочек снова пошел в ход.

– Так я не поняла, мама, – холодно осведомилась Юлия. – Сережа еще больший сумасброд, чем Макс Лиховцев. Он годится или не годится?

– Юленька, ну ты же понимаешь, что в нашем положении…

– Боже мой, как все это… скучно! И противно! – воскликнула Юлия и вышла из комнаты.

Глава 11,

которая вначале полна дурных предзнаменований, а потом читатель вместе с Луизой и рыцарем Ржавая Кастрюля имеет возможность наблюдать за неожиданной встречей

Дневник Люши (вторая тетрадь)

Я чувствовала и знала, что все плохо и делается хуже с каждым днем, но не знала, кому и как сказать об этом и, главное, что сделать.

Осень стояла хрустально-прозрачная, в парке за несколько дней пожелтели и покраснели деревья, а озимые на полях ярко зеленели. В густо-лиловом небе четко выделялись летящие на юг утки, гуси и журавли – черные галочки на полях грустной осенней книги. Синяя Птица на холме распластала крылья и тянула голову-башенку к лохматому, низко катающемуся над полями солнцу, словно порывалась взлететь вслед за собратьями.

Однажды я из окна увидела на полевой дороге медленно бредущего с мольбертом бывшего торбеевского управляющего и ни капельки не удивилась. Я совсем не умею рисовать, но даже я понимала: все это просто просится на картину.

Степка в то лето рос быстро, как колос на поле. Из любых рукавов высовывались его плоские запястья с торчащими красными косточками, и это почему-то казалось мне почти невыносимым. Голос у него был каждый день другой, и он почти не мог петь песни, которые мы раньше пели вместе, сидя на холме над Удольем.

Я сижу на качелях, Степка качает. Вылезшая из рукава рука возле моей щеки. Я чувствую тепло. Он говорит своим изменчивым голосом, хмуро глядя в опавшие листья:

– Пусть бы твой отец плату за аренду снизил. Хотя бы до десяти рублев за десятину. И с новым торбеевским управляющим дела не вел. А не то как бы беды не случилось.

– Что за беда, Степка? – спрашиваю я.

– Другие помещики миру и деревне помогают, – не отвечая, бурчит Степка. – Ежели засуха, так семенным зерном или ссуду дают… А так что ж, у кого работников мало, а ртов много – с сумой идти или в гроб ложиться?

Он сильно и яростно раскачивает тяжелые качели. Я взлетаю высоко, и желтые, красные, пятнистые листья летят вслед за мной.

У Груни все руки посечены хворостиной. Я цокаю языком, она поднимает подол сарафана и показывает: на голых ногах – те же красные рубцы. Садимся напротив друг друга за углом сарая и начинаем разговаривать.

Я ругаюсь, Груня, против обыкновения, оправдывает мать.

Денег нет совсем, отец привез чуть, и все сразу за долги разошлось. Безлошадной семье нечем было заплатить за вывоз сена, кроме как частью и без того скудного урожая. Кормов заготовили мало, корову придется продавать. А без коровы как прожить зиму, чем кормить всю ораву детей? Муки тоже хватит хорошо если до Рождества. А потом?

Новый торбеевский управляющий обещался на следующий год нанимать торбеевцев на бывшие черемошинские земли, но только лошадных мужиков и тех парней, кто готов с машинами работать. Черемошинцы уже обещали каждому, кто согласится, голову проломить. Но мать все одно отцу в ноги кидалась: давай, раз все равно в городе хорошего заработка нет, продадим корову, перезимуем впроголодь, деньги сбережем и к весне купим лошадь. Наймешься в работники, да свой надел поднимем, да и поживем в кои-то веки как люди, всей семьей, истомилась я одна-то с детками. Отец сказал: и не проси, я в деревенском навозе копаться отвык, мне в городе милее, там культурная жизнь. Уехал восвояси, а жена опять в тягости.

Мать то молится всю ночь, то плачет весь день, то зло на детях срывает. Понятно, что Груне больше всех достается, она издавна – нелюбимая.

Тут мать застала нас за сараем, на Груню – с палкой: дел в хозяйстве невпроворот, а тебе, дура немая, все бы бездельничать да лясы точить с такой же полоумной подружкой!

Я бы вступилась, но Груня мне говорит: беги, Люша!

Я и побежала. В каждой семье свой обычай, а чужой в него – не лезь. Все равно всей подноготной не знаешь. Это мне Светлана, Степкина сестра, объяснила.

– Другие помещики миру и деревне помогают, – говорю я отцу, когда он в кабинете показывает мне по глобусу, как плавал капитан Кук. – А так что ж – людям с сумой идти или в гроб ложиться?

Когда отец осознал, что я сказала, он сначала выглядел оторопевшим. Потом на его желтых щеках выступили красные пятна.

– Что за чушь?! С чьего голоса ты поешь? Кто тебя подучил?

– У меня свой голос, – говорю я.

Кажется, отец боится потерять себя. Я это очень понимаю.

– Уйди вон! – говорит он.

Я ухожу.

Александр приезжает редко, у него занятия в университете. Максимилиан и Юлия совсем не приезжают. По Юлии я не скучаю.

С Александром говорить нельзя. Я думала рассмешить его или поиграть, а он разозлился. Но ведь упасть в пруд – забавно. Я всегда смеюсь, когда падаю с ветки в воду. Особенно смешно, когда там водоросли, они тянутся за руками, и сразу становишься похож на водяного. Если Александру не понравилось, он мог бы сделать мне в отместку – сбросить меня туда же, поймать и потаскать за волосы или еще что-нибудь свое. Вот как у Степки много лет есть любимая месть за мои шутки: связать руки кушаком, оттащить к дровянику в укромное место и там на совесть прибить гвоздями подол моего платья к бревну. После руки развязать и уйти. Выходов у меня три – один хуже другого. Первый – рвануться, прийти домой в разорванном в лоскутья платье, получить трепку от Пелагеи и домашний арест на два дня. Второй – ужом вылезти из платья и голой пробираться домой или идти по службам, разыскивая гвоздодер, а потом маяться с крепко заколоченными Степкой гвоздями. Третий – идти к плотнику, волоча за собой бревно или (если размер позволяет) неся его в объятиях.

Степку я, конечно, ни разу не выдала, и все в усадьбе думают, что иногда на меня находит и я сама себя к бревну приколачиваю.

Не пойму: отчего бы Александру не придумать что-нибудь такое же забавное? Он все же в университете учится, а Степка всего две зимы в школу ходил.

Нянюшка сказала: завтра Ерофеев день, надо с вечера как следует помолиться, чтоб от напастей себя оборонить.

Я спросила: что же это?

Пелагея мне объяснила.

В Ерофеев день лешие и прочая нечисть в лесу перед зимой играют, бесятся. Не дай бог одинокому путнику им в лапы попасться. Закружат, защекочут, заморочат, в глушь, в болота заведут. Хорошо, если поиграют и опомнятся, а то ведь и до смерти сгубить могут. Чтоб лешего с толку сбить, отвадить, надо обувь задом наперед надеть или хоть стельки в сапогах с пятки на носок перевернуть. Навьи еще по дорогам ходят. От них «Отче наш» читать помогает. И кикиморы на кочках сидят, ворожейные песенки поют. Кто ее услышит, так и пойдет прямиком в топь… Не случайно они все в этот день волнуются и озоруют-то, потому как на исходе Ерофеева дня проваливаются под землю до самой весны. Орут, блажат, лапами за корни цепляются – да куда там, такой обычай…

А в наших краях наособицу: нечисть на зиму под землю, а ледяная девка Синеглазка первый раз из-под земли через Ключи выходит, осматривается, женихов ищет…

– Вот бы подглядеть-то, – говорю я и вспоминаю Филиппа: надо ему рассказать – пусть побегает между лешими по лесу, свою невесту поищет.

– Не дай тебе бог, деточка, не дай бог, – говорит Пелагея и вздыхает.

Я вижу: она тоже чувствует и тоже не знает, как сказать. Может быть, отец послушал бы ее?

Я поднимаюсь на башню, расставляю свои театрики, но игра отчего-то не идет. Знакомые живые фигурки кажутся плоскими, обтрепавшимися по краям кусочками картона.

Смотрю в окно – над черным полем медленно кружится огромный искрящийся вихрь. Синяя Птица дрожит от его приближения. Это гибель или рождение? Я не понимаю, но выхода у меня нет, и я открываюсь ему навстречу.

Прием в честь именин Марии Габриэловны, жены Льва Петровича.

Самой именинницы, после того как она вместе с мужем приветствовала собирающихся гостей и принимала поздравления и подарки, почти не видно – хлопочет, хотя все сто раз продумано и организовано заранее.

В большой комнате за двумя роялями бурно импровизируют два похожих друг на друга молодых человека с длинными глазами, окаймленными чуть припухшими веками. Девушки и дамы сидят и стоят вокруг, изящно облокотившись.

Туалеты дам изысканны, украшения подчеркивают и расставляют акценты, но не блистают. Лев Петрович сидит у окна в глубоком кресле, взирает благосклонно и на лежащем на коленях листе карандашом рисует изящный дачный домик с полукруглой верандой, утопающий в кустах сирени. У его ног играет с тряпичной куклой маленькая девочка. Время от времени она снимает с ноги дедушки туфлю, и тогда кукла плывет в ней, как в лодочке. Лев Петрович улыбается, вытягивает длинную руку и рассеянно перебирает золотистые локоны внучки.

– Папа, Роза тебе не мешает? – заботливо спрашивает Анна Львовна.

– Нет, что ты, Энни! – искренне отвечает архитектор и рисует на веранде своего домика похожую на Розу крошечную девочку. – Мы с ней прекрасно ладим.

Приглашенный официант разносит шампанское в высоких бокалах. В соседней комнате на придвинутом к стене столе, красиво освещенные электрическими лампами, вставленными в старинные канделябры, стоят закуски – черная икра в тарталетках, раковые шейки в листьях салата, изящно украшенные маслинами канапе, тонко нарезанные сыры…

Один из мальчиков влез в тронутые ржавчиной рыцарские доспехи (возможно, подлинные) и бродит по комнатам, бряцая, волоча за собой тяжеленный меч и представляясь всем подряд:

– Сэр Ржавая Кастрюля, очень приятно. Не желаете ли сразиться со мной за благосклонность Пурпурной Красавицы?

Желающих сразиться не находится. Только Луиза исподтишка, из-за портьеры показывает Ржавой Кастрюле язык и выразительно стучит себя согнутым пальцем по темени.

– Просим, просим, per favore![3] – раздаются мелодичные, негромкие голоса.

Анна Львовна, совершенно не жеманясь, подходит к роялю.

Импровизации прекращаются.

– Энни, что ты будешь петь?

– Мамочка, «Не пробуждай», «Не пробуждай»! Oh, ti prego![4]

Крошечный курчавый мальчик дергает мать за подол платья.

– Риччи[5], я же не отказываюсь, если хочешь, отыщи и подай Луиджи ноты…

Сопя, мальчик карабкается на табуретку, копается в стопке нот. Он умеет читать? Названия? Мелодию по нотам? На вид ему не больше трех лет…

Голос у Анны Львовны глубокий и богатый, особенно на низких тонах.

Итальянские переливы звучат обворожительно.

– Как будто кошку гладит, – шепчет Луиза Камише.

– Не мешай, дай послушать. – Камиша прикрыла глаза полупрозрачными веками, вся отдалась музыке и пению.

Луиза – увы! – немузыкальна. Как белая ворона в этой исключительно одаренной ко всяким искусствам семье. Единственное, что умеет, – показывать фокусы. С картами, со спичками, со специальной, лично ею сконструированной по книжке и еще усовершенствованной шляпой. Ловкость рук необыкновенная.

«На Хитровке либо на Грачевке ты, Лиза, среди марушников в принцессы выбилась бы», – признала Люша, так и не сумевшая разобрать механику большей половины Лизиных фокусов. Комплимент сомнительный, все, кому пересказала, морщатся, но Луизе все равно приятно.

Когда напоются и наиграются, ее еще попросят выступить. У нее в дальней комнате все готово. Люша согласилась ассистировать – это хорошо, потому что аккуратная Камиша не умеет хранить где надо невозмутимый вид и смущенно улыбается, указывая тем самым на мошенство, а мальчишки вечно все путают.

Анна Львовна закончила петь и грациозно раскланялась.

Гвиечелли выразили свое одобрение, чирикая, как стайка свиристелей на боярышнике.

– Энни, ты совершеннейшая бьютифул! – буркнул веснушчатый фабрикант Майкл Такер и, приподняв мантильку, чмокнул жену чуть повыше локтя. Ушел к шампанскому и бутербродам, ловко лавируя между напольными вазами с цветами.

– Великолепно, аусгецайшнет! – говорит Анне Львовне профессор консерватории, немец. – Вы, как певица, могли бы иметь очень хорошую карьеру. А какой вид искусства предпочитает ваш муж?

– Крикет, – кротко отвечает Анна Львовна.

В группе студентов молодой человек не сводит глаз с Анны Львовны.

– Отжившая шелуха, – шепчет кому-то его коллега. – Умирающий век. Красиво, не спорю, умирает, но…

– Только символическое прочтение…

– Человеку из среды искусства прикрываться рабочим вопросом – это ничем не оправданная пошлость…

– Лев Петрович когда-то был талантливым архитектором, но теперь мастодонт, чиновник, рубит через городскую думу самые передовые проекты… – подает голос Такер, отхлебывая шампанское и заедая его икрой.

– Камиша, смотри! – толкает родственницу Луиза. – Если бы он мог, он бы ее просто съел… Сегодня наверняка еще одно письмо будет! «О Пурпурная Звезда Созвездия Восторга моей Безбрежной Вселенной…» Откуда, ты думаешь, этот идиот выкопал свою Пурпурную Даму? – ткнула пальчиком в погромыхивающего возле стола с закусками рыцаря. – А завтра, значит, я это письмо и стырю…

– Лиза, что за слово! – морщится Камиша. – Откуда?

Она, конечно, догадывается, но Луиза, разумеется, источника не выдаст. Всех все устраивает.

– Девочки, а где же наша Любочка? – Именинница нашла время для инспекции наличного состава гостей.

– Люша, как всегда, в комнате у Степаниды прячется, – немедленно отрапортовала Луиза.

– Ну вот, мы же договорились, что она нынче выйдет к гостям, – огорчилась Мария Габриэловна. – Прическу все вместе выбирали, наряд. Лео эскизы рисовал. И все напрасно? Надобно ее все же позвать…

– Тетушка, дорогая, может, не стоит? – усомнилась Камиша. – Это ведь Любочке самой решать, когда она готова будет. Если она причесывалась-наряжалась, а после и спряталась ото всех, так, наверное, у нее какой-то к тому резон есть?

– Даже и не знаю… – Мария Габриэловна красиво сплела тонкие руки, поправила высокую прическу, коснулась пальцами высоких скул.

– Камишка, ты не права! – решительно сказала Луиза. – Иногда, чтоб человек плавать научился, его в воду толкнуть надо. Я ее сейчас приведу!

– Лиза!.. – согласно воскликнули Камиша и Мария Габриэловна.

Но девочка уже убежала.

Художники семьи Осоргиных – Гвиечелли как могли смягчили вульгарный контраст между черными кудрями Люши и ее же бледно-голубыми глазами. Надо признать, что им это удалось. Золотистый оттенок платья и розоватые аметисты в заколке выявили в тщательно уложенных локонах благородный бронзовый оттенок. Персиковый газовый шарф добавил два теплых тона к цвету кожи, не зачеркнув при этом ее чистоту и природную белизну. Почти бесцветные глаза удалось углубить и слегка затемнить поистине новаторским ходом, на взлете фантазии изобретенным младшей дочерью брата Марии Габриэловны, талантливой акварелисткой, обучающейся на курсах при Академии художеств. Черные, длинные, резко загнутые кверху ресницы и брови Люши чуть-чуть закрасили растертой в ромашковом креме рыжеватой пудрой. Маленький золотой кулон в виде страшноватого солнечного глаза с рубиновым зрачком (из старинного венецианского наследства, подаренный бабушкой Камиллой на конфирмацию тезке) лежал на высокой Люшиной груди и невольно притягивал взгляд. Вся вместе окружающая цветовая гамма сообщила глазам Люши необыкновенный лиловый оттенок, сделала их глубокими и выразительными.

– Ура! Вы таки пришли, Любочка! – весело и приветливо забряцал рыцарь Ржавая Кастрюля.

Люша научила его нескольким интересным играм, и благодаря этому он повысил свой статус в гимназическом обществе и уже выиграл у однокашников свыше шести рублей на сласти, папиросы и прочие не учтенные родителями удовольствия.

Сопровождаемая с одной стороны рыцарем, с другой – торжествующей Луизой, Люша вступила в зал. Ее небольшой рост увеличивали крошечные туфельки на каблучках (их пришлось строить по отдельной мерке, ибо у всех женщин семьи нога была больше).

– Oh, Dio! – шепнула мужу Мария Габриэловна. – Che delizia![6] Лео, дорогой, у нас получилась настоящая цыганская Золушка!

– Но где же Принц? – улыбнулся Лев Петрович. – Однако отлично! Любочка все-таки решилась. Теперь я должен представить гостям Любовь Николаевну Осоргину…

Он зашарил ногой в поисках туфли, снова изображающей лодку для куклы.

– Ох, Камиша, ты только погляди! – ахнула Луиза. – Это у нас вообще что такое, а?

Светловолосый поклонник Анны Львовны встал с кресла и смотрел на Люшу, словно окаменев. Она, распахнув свои неправдоподобные махровые ресницы, медленно шла к нему по анфиладе и также не отрываясь смотрела ему в лицо. Постепенно внимание всех присутствующих как по указке выстраивалось по линии их соприкасающихся, ярких, как лучи, взглядов.

Смолкали мужчины. Женщины-гостьи шептали друг другу:

– Кто эта девушка? Откуда? Родственница, итальянка? А молодой человек? Что между ними? Господи, да он же сейчас в обморок хлопнется…

– Пробирает прямо до электричества на кончиках волос, – шепнул брату рыцарь Ржавая Кастрюля. – Чего это они, как ты думаешь?

Люша подошла вплотную и смотрела на молодого человека снизу вверх. Он шевельнул бескровными губами. С третьего раза получился звук.

– Это ты?!! Но откуда? Как?! Простите, простите меня, милостивая государыня, я наверняка обознался…

Девушка едва заметно отрицательно покачала головой.

– Вы знаете… Вы помните меня?

– Конечно помню, – звонко сказала Люша. – Как я могла забыть? Ты – Арайя, Страж Порога.

– А вот и Принц явился, – тихо шепнула Мария Габриэловна мужу. – Наша бедная Энни была только прологом к пьесе. Настоящее действие начинается сейчас.

Лев Петрович отложил папку с законченным рисунком, поднялся и, не замечая, что обут лишь наполовину, вышел на середину комнаты.

– Дамы и господа, позвольте мне с удовольствием представить вам мою очаровательную родственницу, дочку моего покойного друга Николая Павловича Осоргина. Любовь Николаевна Осоргина!

Люша сделала книксен и захлопала ресницами. Мария Габриэловна довольно улыбалась. Позеленевшая от волнения Камиша прижимала руки к груди и волей давила рвущийся наружу кашель. Луиза приплясывала на месте от возбуждения. Лев Петрович с некоторым беспокойством ожидал колеса или уж сальто-мортале. Их не последовало, и он выдохнул с облегчением.

– Деда, деда! – закричала маленькая девочка, спохватываясь и подбегая ко Льву Петровичу. – Туфлю-то надень, а то бабушка ругаться будет, что ты босиком бегаешь!

Великосветский оболтус, отпрыск одной из самых знатных и богатых семей России, известный своими весьма экстравагантными выходками и приходящийся дальним родственником Льву Петровичу, приплясывал и извивался весьма причудливым образом перед Марией Габриэловной. Привлекательный внешне молодой человек не был пьян, он как будто просто не мог стоять на месте. Случись здесь, в гостиной, сумрачный Январев-Арабажин, он пригвоздил бы молодого аристократа давно известным медицине латинским термином «акатизия».

– Милая тетушка, эта ваша новая родственница, Любовь Николаевна, она воистину очаровательна, пикантна и ни на кого не похожа. Но где ж вы прятали ее доселе?

– Э-э-э… – сказала Мария Габриэловна. – Она недавно в Москве.

– Но знаете, странное ощущение, – продолжал извиваться оболтус. – Я как будто бы уже видел ее прежде… Не могу вспомнить где… Знаю одно: она притом была совсем в другом обличье…

– Может быть, ты видел ее во сне? – очаровательно улыбнулась Мария Габриэловна, пряча за улыбкой тревогу.

Она далеко не все знала о прошлом Люши, но уже то, что Лео и Джорджи сочли возможным ей рассказать… По счастью, оболтус не мог долго концентрироваться на чем-то одном.

– О сны! Да! – воскликнул он. – Я всегда вижу чудесные, цветные, радужные сны! После зимы все вокруг только и говорят о дурных предчувствиях. Но у меня их нет… Я верю в будущее, я готов ежедневно приносить цветочную гирлянду на алтарь Богини Красоты. Милая тетушка, вы обязательно должны побывать у нас в оранжереях. Там сейчас так изумительно цветут орхидеи! Ваша Любовь Николаевна похожа на причудливый цветок. Даже опасный, да-да… Все видят в революции опасность для нашего мира. Я же вижу в ней стихию. Разгул стихий – это единственное, что роднит человеческую душу с мистическим пространством Тайны. Вы верите в духов, милая тетушка? У вас бывают спиритические сеансы? Обязательно должны быть, ведь вы из семьи венецианцев. Венеция – это мое самое любимое место на земле. Она вся – мистика и волшебство. У Любови Николаевны глаза – как вода венецианских каналов. Когда я видел ее во сне – я уже рассказывал вам об этом? – она являлась мне вовсе не в этом строгом наряде и уборе. Ее кудри были разметаны по плечам, как ночной шторм, а вокруг пенились юбки, рукава, воланы самых жарких, отважных, африканских расцветок. Я хотел бы побывать в Африке, застрелить льва и подарить его солнечную шкуру вам, милая тетушка, и бедной Камише… Боже, как мне ее жаль… И льва я наверняка тоже пожалел бы стрелять, ведь он так могуч и великолепен, и мы ушли бы с ним в прерию…

– Энни! Луиджи! – жалобным голосом воскликнула Мария Габриэловна. – Сережа хотел послушать увертюру… Сережа, ты хотел! – добавила она увещевающе.

Молодой человек с готовностью закивал изящно вылепленной головой.

С матерью оболтуса Сережи они были подругами детства. Когда княгиня жаловалась ей на странные выходки и рассеянное внимание сына, Мария Габриэловна всегда ее утешала и уверяла, что княжич милый, добрый и как ангелочек красивый мальчик, но про себя думала, сокрушаясь о собственном несовершенстве: если бы он был моим сыном, я давно скончалась бы от мигрени…

Ход с пудрой и Люшиными ресницами немедленно оценили две случайно присутствующие на празднике девицы-символистки, и буквально через два дня на декадентских сборищах им наперебой пользовались не только девушки, но и юноши. Румяный от природы (и естественно, мечтающий об аристократической бледности и утонченности) Май использовал растертый в масле голубой школярский мелок и был просто в восторге: ресницы получились не только голубые, но и слипшиеся, как будто от долгих и безутешных рыданий.

Глава 12,

в которой колдунья Липа и Александр Кантакузин вспоминают о своих страхах, а Люша на глазах Груни превращается в Синеглазку

Синие Ключи, октябрь, 1902 год

Знахарка Липа еще с утра чувствовала неладное. Коты беспокоились вместе с ней, а потом и вовсе поспрыгивали с лежанки да с печи и ушли в лес или на поля – мышковать. Вечером небо над Синими Ключами отказалось темнеть, окрасилось в осенние цвета – золотом и багрянцем, словно расцвел за полем огромный цветок. Липа такие цветки знала и добра от них не ждала. Никого в Синих Ключах или Черемошне она не жалела, разве только безмысленных баб с малыми ребятами – мужики, прежде чем в Сибирь на каторгу идти или в петле повиснуть, хоть потешатся, кровь разгонят, разбойным духом подышут. А бабы их так, ни за что останутся горе мыкать… Но больше, конечно, думала о себе. Явятся солдаты, потом расследователи, станут поднатчиков да агитаторов искать. Кто-нибудь наверняка вспомнит и о колдунье. Колдуны – зло известное, веками настоянное. Да хоть бы и отец Даниил из вражды наведет, сколько лет на Липу зуб точит. Как же лучше теперь поступить – уйти в специально изготовленную на лихой случай захоронку на болоте, куда никто не пройдет, и там отсидеться? Или уж на месте остаться, явив полную невинность?

К ночи уже прибежала бобылка Алена из Торбеевки – в сбитом на плечи платке, с мокрым подолом. (Липа ей травы показывала, врачевать учила, а Алена за то все сплетни и новости в знахаркину избу-полуземлянку носила да если в лавке чего прикупить.)

– Ой, что деется-то! Что деется-то везде! Караул-беда!

Удивительные люди крестьяне. Липа так и не научилась их понимать. Даже и в ее лечебном деле. Сначала он напьется допьяна, потом возьмется вечно беременную жену вожжами или кулаком «учить», а потом удивляется, что она родами помирать вздумала, в ноги кидается, просит знахарку роженицу и ребеночка спасти. Где раньше-то ум был? Сначала сами все сделают так-сяк-наперекосяк, а потом причитают: «И откуда только эта напасть страшная на нас навалилась?!»

– Торбеево тоже зажгли? – деловито спросила Липа. Зарева в той стороне пока не видать, ну да это ничего не значит.

Алена отрицающе затрясла головой и довольно внятно (прежде еще Липой обученная) рассказала события дня так, как сама их понимала.

К Торбееву заведенная и опьяневшая от вина и угара толпа двинулась еще до темноты. Причем были в толпе и торбеевцы, и черемошинцы, и даже несколько алексеевцев на двух подводах откуда-то присоседились. Новый торбеевский управляющий давно всем поперек горла, да еще вот Черемошню с Торбеевкой, каналья, на аренде перессорил. Кто барина-покойника надоумил? Конечно он! Парни кричали: «Ох, робя, если уж мы настоящего, наследственного барина порешили, так нам теперь сам черт не брат! Управляющего – на осину!»

Тот, конечно, со страху убег куда-то и схоронился.

А старый торбеевский управляющий, художник, которого по милости барской жены в усадьбе оставили, сам к крестьянам вышел и парадные двери распахнул:

– Что же, люди, входите, гостями будете. Вижу, дух в вас возмущен, взгорячен без меры. Сейчас квасу холодного да молочка отопьете, глядишь и охолонете маленько.

Черемошинские мужики опешили. Барин-то из Синих Ключей после смерти обеих жен сколько лет никого из крестьян дальше конторы не пускал. А уж чтобы в комнаты да с парадного входа…

– Да это он из-за дочки так, – проворчала Липа. – Не понимают. Стеснялся ее. Она ж по детству, бывало, и на людей кидалась…

Но Алена, не слыша, продолжала рассказ.

Вошли в дом. А там в гостиной в золотой раме висит огромный и прекрасно выполненный («Как живая, аж жуть берет!») портрет покойной хозяйки Синих Ключей. Сидит печальная женщина в кресле вполоборота, в руках цветущая ветка жасмина, и как будто спрашивает: «Что ж вы, мужички, натворили-то?»

Кое-кто и шапку с головы потянул. А тут управляющий квас принес, печенье какое-то, стал всех угощать. Торбеевские черемошинским объяснили, что старик-то управляющий сам в Торбеевке крепостным еще родился, но через свой талант из крепости вышел и в Москве образование получил… В общем, походили-походили мужики да вон подались. Только и убыток в усадьбе, что разбили пару зеркал, десяток стаканов и у одного из столов случайно ноги подломили…

– Побегу в Синие Ключи. Может, там после пожара еще осталось чего, – простодушно сказала напоследок Алена и растаяла в лиловой, подсвеченной краснотой темноте.

Липа без надежды поскликала с порога котов, положила в специальный лоток на орешине кусок курятины – для ручного филина Тиши. Летом и осенью за подношением Тиша прилетит хорошо если к утру, а то и вовсе кунице достанется, а вот зимой, когда мышей почти нет, хитрец просто переселится в избу. Коты ему не помеха, он любого из них крупнее, а клювом со своего насеста щелкает так, что полосатые и мявкнуть боятся. Липе же зимний жилец выгоден – выйдешь к бабе или даже мужику с огромной глазастой птицей на плече, сразу почету в разы больше.

Ерофеев день сегодня, вспомнила Липа и усмехнулась. Куда там нечисти лесной со своими наивными кознями, когда обычные люди такое творят… Вдруг внизу, в молодом, еще не плодоносящем орешнике мокро заворочалось что-то тяжелое, чавкнуло, шагнуло во много ног.

– Чур меня! – испуганно воскликнула Липа и машинально перекрестилась.

Из темноты мокрых ветвей вышли две небольшие фигурки, над плечом одной белела лошадиная, как будто ухмыляющаяся морда, перечеркнутая косой, лихо обрезанной челкой.

– Эт-то что еще за явление?! – строго спросила Липа, чувствуя в спине нехороший озноб.

– Тетка Липа, приютите нас с Люшкой Христа ради! – громко и гнусаво сказала та из фигурок, что казалась повыше. – Я Агриппина, Анисьи из Торбеевки дочь. Которая глухая. Идти нам боле некуда. У Люшки отца убили и ее хотели тоже. А коли теперь узнают, что она жива осталась, так сразу и жизни лишат.

Липа никогда не видала в лицо сумасшедшую дочь старого Осоргина, но отчего-то сразу, еще прежде Груниных слов догадалась… «Позвольте вас поздравить! Вляпалась-таки!» – сама себе сказала знахарка.

– Прощай, Груня! – сказала Люша.

Груня по русскому обычаю крепко обняла девушку и троекратно расцеловала.

Мелкий дождь сеялся над полем, как серый бисер. Сквозь него едва виднелись потемневшие соломенные крыши алексеевских изб.

– Прощай и ты, Голубка! – Люша потерлась лицом о морду внимательно прислушивающейся к разговору лошади и передала Груне повод.

– Что ж с ней? Свести в усадьбу?

– Нет, оставь себе.

– Как же это?! – В широко расставленных Груниных глазах блеснула отчаянная надежда.

– А так! – решительно утвердила Люша. – Сейчас ее никто не хватится, не до того будет. А после решат – сгибла где-то. Александр лошадей не знает и не любит. Да и крестьяне перед ним не очень-то станут стараться… На крайний случай, если раскроется, скажешь: сама пришла. Все же помнят, что я к тебе часто ездила и Голубка дорогу знает.

Груня поискала слов. Не нашла. Шагнула назад и размашисто, в пояс поклонилась Люше. Толстая русая коса, свесившись, окунулась концом в дорожную грязь. Люша чуть нахмурилась, но ответила так же серьезно, наклоном головы. Она хорошо понимала разницу между лошадной и безлошадной крестьянской семьей.

– Знаешь, – раздумчиво сказала Люша чуть погодя, словно прислушиваясь к себе, – а я ведь сейчас твои чувства все чую, прочитать, как в книге, могу. И жаль тебе, что я уезжаю, и страх за меня, и радость за Голубку, что в хозяйстве помощь…

– Что ж в том непонятно? – удивилась Груня. – Всякий может…

– Всякий-то может, а только у меня это, кажется, первый раз за всю жизнь, – объяснила Люша. – Я прежде совсем ничего про людей не чувствовала. И знать не знала, что у них внутри творится. Понять могла, догадаться, просчитать кое-чего. А вот почуять – нет, этого не было.

– Что ж тогда? От разлуки это? Оттого, что мы с тобой дружились-дружились, а теперь расстаемся, может, навсегда?

– Нет, – твердо сказала Люша. – Это еще прежде. У Липы в землянке уже было, я ее страх чувствовала и как ей хочется скорее меня спровадить… Это после пожара все случилось, когда мы с тобой по лесу шли… Как будто какая-то стена… треснула сначала, а потом и вовсе на куски развалилась…

– Так хорошо же, – подумав, сказала Груня.

– Не знаю… – Люша помотала головой. – Ты забыла, что ли? Ведь получается так: чтоб я к людям выйти могла, два человека смерть приняли – отец и нянюшка Пелагея.

– Ох, знаю! – Груня прижала ладонь к мокрой от дождя щеке и отвела глаза. – Ох, Люшка, страх-то…

– Что? – тревожно переспросила Люша. – Что?! Говори, Грунька!

– Это ж Ерофеев день был. Синеглазка просыпается, к людям выходит. А как это она просыпается-то, кто толком знает? Никто. Я думаю так: душа ее вселяется, куда ей сподручно покажется. У нее же самой помнишь что было? Парни погибли, потому что она любить до времени не могла. А потом смогла бы уже, наверное, да нежитью стала… Люшка, а Люшка?

Люша, не отвечая, села прямо в грязь, обхватив голову руками. Голубка наклонилась, ткнула ее жесткой мордой в плечо.

– Люшка! – жалобно позвала Груня. – Да ты же не виновата ничуть! И чего? Ну побудешь до весны Синеглазкой, а потом она опять заснет. Зато сейчас на паровозе покатаешься!

– Грунька, – вскакивая и заглядывая подруге прямо в лицо, горячо прошептала Люша, – а вдруг она в Москве не заснет, а? Чего тогда?

– Ну… Не знаю. А может, она, наоборот, из Москвы сразу сбежит. А может, это вообще все сказки! Да чего теперь про Синеглазку гадать! Тикать тебе надо, пока смерть до тебя не добралась!

– И точно! Мне ведь еще до Москвы доехать и там деда Корнея, про которого Липа говорила, искать…

По счастью, мистическое настроение минуло одновременно у обеих подруг. Это у них и прежде часто случалось – одна подстраивалась под другую.

Обнялись еще раз. Люша не любила прощаться – повернулась и пошла не оглядываясь. Груня же долго стояла на размокшей дороге, слизывала стекающие от края платка к губам капли и смотрела ей вслед. Когда тоненькая фигурка окончательно скрылась за пеленой дождя, Голубка, которую Груня держала в поводу, тоненько и печально заржала.

Синие Ключи, июль, 1904 год

– Настя, мне страшно.

Александр заложил руки за голову и вытянулся на кровати. Тон его – ровный и почти равнодушный – не соответствовал смыслу слов. Но Настя давно, еще при старом барине, научилась разгадывать подобные загадки.

Она положила ладонь на грудь Александра, лаская, провела волной. Молодой человек закрыл глаза. Настя деловито опробовала на своей щеке тыльную сторону ладони, поморщилась: опять цыпки! Хоть и втирала усердно масло… Еще бы, если цельный день то пыль метешь, то подоконники с цветами моешь, то серебро драишь… Но все одно: барину с цыпками не понравится. Нежные они, баре-то…

– Да чего ж вам пугаться-то, барин, страшное давно минуло все, – успокаивающе сказала Настя, аккуратно целуя плечи юноши. – Мужики как шелковые стали, кулаки только на женках чешут, дом, считай, отстроили уже, и года ваши теперь в силу вошли, никто вам больше не указ, что захотите сами, то и сотворите…

– Все равно. Оно как будто в воздухе висит. Они все молчат, это верно, но смотрят… Эта глухонемая девица, всегда повязанная платком и с полуоткрытым по-дурацки ртом, – зачем ты ее в дом взяла? У нее глаза как буравчики. Мне кажется, она за мной следит… Ей ведь и не скажешь ничего…

– Да бросьте, Александр Михайлович, смешно даже, ей-богу! Что вам поломойка! Где вы и где она!.. А Груня, кстати, хоть и глухая как пень, но все понять может, если ей в лицо смотреть. Она по губам слова читает и сама говорит.

– При мне ни разу ни слова не сказала.

– Так стесняется она. У ней речь гнусавая, и все на один лад, как ветер в трубу дует. Несчастная она. Мало что такой родилась, так еще и мать ее сразу невзлюбила. Росла девчонка, как зверок в темнице, слова не слыша и ласки не зная. Их там, детей, как горошин в стручке. А теперь-то еще мать обезумела почти, а отец из города глаз не кажет – страх божий, а не жизнь. Груня же с детских лет и посейчас работница старательная, каких поискать. Трудится весь день, а каждую копейку или корочку хлебную в семью несет, братьям-сестрам голодным.

– Не разжалобишь, не старайся, – усмехнулся Александр. – Зверем диким она глядит, это ты верно подметила. Если и в семье так было, то я ее мать понять могу… Другого не понимаю. Откуда у нее взялась эта лошадь? И где она была полтора года?

– Да это просто, – в тон ухмыльнулась Настя. – Фролу в ночь пожара померещилось, что искра залетела и крыша на конюшне занялась, он и велел двери открыть и коней вывести. А Голубка от веку строптивая была. Кроме цыганки да после отродья ее, никто с ней сладить не мог. Вот она вырвалась да и убежала. В поля или еще куда. Бродила там, от людей хоронилась. А Груня ее и приманила – они же с Любой в детстве в усадьбе играли, ходили вместе везде – два сапога пара. Лошадь ее знала; как стало голодно, так и пошла. Грунина семья безлошадная, в усадьбе после всех смертей, да пожара, да солдат не до того было, Торбеевка от Синих Ключей далеко, вот они и воспользовались. Зимой хворост возили, весной надел вспахали… Удивительно только, как они такую злыдню запрячь сумели… Фрол-то, старый дурак, думал, что Голубка вместе с барышней в одну ночь погибла, рассказывал, слезу утирал, вот, дескать, какое у лошадей преданное сердце, а она в то время тихо в Торбеевке крестьянской лошадкой утруждалась… Держали ее, видать, где-то на старом выгоне или в зимовье, никто, кроме своих, и не прознал, а кто знал, Анисью многодетную жалели… Больше года прошло, как отец Даниил опекуну вашему рассказал. Тот рассердился очень, говорил: «Под суд за воровство пойдут!» Кто пойдет-то? Девчонка глухонемая? Или мать полутора десятка детей?.. Ну уж мы с Феклушей у него отмолили, Голубку Груня с Торбеевки в нашу конюшню свела, заодно младшего брата туда пристроила да и сама поломойкой осталась. Иначе им без лошади да перед вспашкой-севом просто лечь и помереть… А толку-то с того чуть – к Голубке в денник только тот брат и может зайти, а уж взнуздать ее и вовсе…

– Слушай, Настя, – Александр оживился, приподнялся на локте, – а что, если я эту злыдню Голубку без всяких условий Груниной семье отдам, а заодно и Агриппину с ней вместе спроважу, а? Хорошая мысль, по-моему! И доброе дело. Здесь лошадь даром корм ест, а там трудиться будет. И семье помощь. Так и сделаю! Завтра же!

– Воля ваша, барин, – сказала Настя и поджала губы.

Она сочувствовала Груне, которой придется вернуться в семью, под гнет к ненавидящей ее матери, но одновременно понимала, что Александр горд самостоятельно найденным решением и оспорить его не позволит никому. Что ж, девочка явится с существенным прибытком, мать не так пилить будет. А Насте своя рубашка ближе к телу. Барин-то вон как воодушевился. Тем пока и воспользуемся…

– После соития все животные бывают печальны, – процитировал спустя время Александр и, словно иллюстрируя сказанное, снова впал в меланхолию. – Если бы только в этой уродливой Груне все дело было… Много их. Степан опять же…

– А Степка-то вам чего? – длинно вздохнула Настя и, зевнув, деликатно прикрыла рот ладошкой.

Молодой барин, конечно, попригляднее будет, и телом жаден и свеж, но душа-то… Вялая у обоих, да старый-то все-таки потверже был…

– Вы ж его сразу с усадьбы в деревню отослали…

– Ну и что ж! Вся его семья – отец, сестра с мужем, оба брата, – все давно из Черемошни в город подались. Чего ж он-то остался? Чего ждет?

– Ох… Бабка у них старая в дому. Который год в лежку на печи лежит. Не помирает. Не везти же ее в город…

– Придумала! – Александр сильно сжал пальцами Настину грудь. – Сдали бы бабку в богадельню при монастыре – и все дела.

– Не по-христиански это, – наставительно сказала Настя, мягко высвобождаясь и борясь с наползающей дремой. – Мать у них рано померла, отец в артель ушел, чтоб детей прокормить, так как раз эта бабка их всех и вырастила – и сестру, и братьев. Нельзя им теперь бросить ее – Господь осудит.

– Да вот нашли кого с бабкой лежачей оставить – парня двадцатилетнего! – раздраженно воскликнул Александр. – Чего ему? И про осуждение Господа кто бы говорил! Ты, Настя, с Николаем Павловичем в постель ложилась, теперь со мной… это как же – по-христиански или не по-христиански выходит?

Хотел обидеть, да не получилось.

– Это по обычаю. – Настя закинула руки, со вкусом потянулась на кровати, из подмышек пахнуло теплом. – При чем тут Иисус-то? Издавна так повелось: барин выбирает самую красивую девку в усадьбе и с ней перину мнет. А у нас в Синих Ключах самая красивая как раз я и есть…

Александр крепился как мог, но, не выдержав, в конце концов рассмеялся и привлек Настю к себе. Странно, но ее наивное бахвальство всегда могло как-то успокоить и даже воодушевить его. Настя знала об этом и с простодушной самоуверенностью принимала как должное.

Глава 13,

в которой Люша задумывается о будущем, посещает Аркадия, лечит Камишу и снова встречает друга своего детства. Александр, как никогда, близок к исполнению своих мечтаний

– Любочка, деточка, настало время поговорить серьезно.

Обычно Лев Петрович в домашней обстановке пребывал в домашнем же уютном наряде – эффектном темно-синем халате с золотой тесьмой, хорошо сочетающемся с большими мягкими остроносыми туфлями и с феской на лысеющей голове. Нынче он был одет в сюртук, что означало официальность случая.

Юрий Данилович, выпрямившись, сидел на стуле, и вид у него был недовольный. Люша бодро ощутила в себе почти погасшие среди венецианцев желания: стукнуть престарелого профессора по лбу неврологическим молоточком; показать дядюшке Лео язык… Усмехнувшись, подавила их в себе, сделала серьезное лицо, попутно отметила странное пошевеливание низко свисающей скатерти: может быть, под столом ходит одна из болонок, но не выглядывает ли оттуда длинный нос любопытной Луизы?

– Ты живешь с нами уже почти год, за это время сделала большие успехи, это все отмечают…

– Я вам уже надоела? – не удержалась Люша.

– Господи, Любочка, да как ты можешь так говорить! – Лео хрустнул длинными пальцами, скорчил обиженно-трагическую гримасу и отчего-то с упреком взглянул на друга.

Юрий Данилович послушно перехватил инициативу:

– Люба, из хитровской босячки ты за этот год превратилась во вполне воспитанную и весьма взрослую молодую барышню. Основная заслуга в этом, конечно, Лео и его семьи. Но я тоже горд и счастлив твоим чудесным преображением и жалею лишь о том, что Николай не может увидеть тебя сейчас. Теперь можно и нужно думать о твоем будущем. Знаешь ли ты что-нибудь о завещании твоего отца?

– Ничего. Откуда? Он со мной не делился. Да вы же меня тогдашнюю помните, Юрий Данилович, – улыбнулась Люша. – Я тогда все больше в конюшне да по деревьям скакала. А после, когда на Хитровке жила, мне тоже все было как-то недосуг к нотариусу заглянуть…

Юрий Данилович снова поморщился. Явная ирония девушки задевала и тревожила его.

– Но могу предположить: Синие Ключи он оставил мне и изрядно обеспечил Филиппа, – продолжила Люша.

– Все несколько сложнее… – Юрий Данилович замялся, подбирая правильные слова.

– Видишь ли, деточка, – не выдержав, снова вмешался Лев Петрович, который умел выбирать только линии на чертежах и рисунках, а в прочих аспектах жил, положившись на волю Господа и свои собственные сердечные склонности, – этот старый интриган, твой отец, завещал все свое имущество твоим детям. Но ладно бы только это! Он завещал все именно тем не существующим в природе детям, которые родятся у тебя и этого хлыща, над которым он принял опеку, – Александра Кантакузина!.. Разумеется, мы будем отстаивать твои интересы…

– Погодите, погодите, Лев Петрович! – Люша казалась не обескураженной, не расстроенной, не оскорбленной, а нешуточно заинтересованной и даже забавляющейся происходящим. – Он так решил, да? Ну конечно!

– Что – конечно? – Юрий Данилович непонимающе поднял брови.

– Да ведь это вы сами ему и посоветовали! – как будто бы окончательно развеселилась Люша. – Помните: вы сказали отцу, что меня надо выдать замуж за небогатого человека без претензий. Тогда я стану «барыней со странностями», а внуки его будут спокойно жить в Синих Ключах. Я вас по обычаю подслушивала под окном… И вот как раз вскорости ему и подвернулся Александр!

– Ах, старый бессовестный интриган! – сокрушенно покачал головой Лев Петрович. – Оба вы хороши… – Взгляд в сторону друга.

– Но кто же мог знать, что он… Люба, ты, конечно, понимаешь, что ни о каком браке между тобой и Александром не может быть и речи, – решительно сказал Юрий Данилович. – Вне зависимости от всяких юридических и психологических казусов люди – это не лошади для разведения. Мы, точнее, юристы, будем искать приемлемые способы разрешения этой странной ситуации. Но ты должна знать. Ведь странность ее усугубляется еще и тем, что Александр Кантакузин, насколько я могу судить, пока не знает о том, что ты вообще жива, и считает себя единственным хозяином Синих Ключей…

– Он узнает! – сказала Люша и от души рассмеялась, запрокинув голову и широко открыв рот. – Он скоро узнает!

Как всегда, от ее смеха у собеседников по спине побежали мурашки.

В гостиной синие и зеленые цвета в прекрасном согласии и белые муслиновые занавески на окнах. Только сильно приглядевшись, можно заметить, что занавески уже слегка пожелтели с краев, а бледно-зеленые обои давно не меняли. В хрустальной вазе романтический букет дорогих цветов.

– Юленька, у меня наконец-то получилось! – В голосе Александра, обычно невыразительном, слышалось почти ликование.

– Что ж именно? Ты сдал трудный экзамен? – Юлия не казалась заинтересованной, но и признаков раздражения тоже не проявляла. Такое ощущение, что она присутствовала в гостиной едва на одну треть. Оставшиеся две трети Юлии витали где-то далеко отсюда.

– В каком-то смысле – да. Я впервые сумел свести концы с концами и получить прибыль с этого чертового имения.

– Вот радость. Впрочем, я тебя поздравляю. Не понимаю только, отчего это для тебя так важно.

– Не понимаешь?! – Темные глаза Александра словно разжижились, в них блеснула желтизна. – Но ведь я все это делаю для тебя. Для нас с тобой. Когда-то ты говорила, что не сможешь выйти замуж за нищего студента или даже за кабинетного ученого без свободных средств вроде нашего дяди Муранова. И я учился быть помещиком. У меня получается. Теперь я уверен: мы сможем хозяйствовать. Николай Павлович, несмотря на все его придури, был прав: даже в Нечерноземье можно существенно против имеющегося улучшить севооборот, применять более совершенную технику и удобрения, построить паровую мельницу и маслобойку, может быть, сыроварню… А с мужиками, я понял, в общем, вполне можно жить, особенно если дать им умопостигаемую для них работу, исправно платить за нее… Здесь, мне кажется, была как раз ошибка старого Осоргина. По той еще, шестидесятнической, привычке он требовал от освобожденных из крепости крестьян какого-то совершенно неизвестного им духовного и умственного роста. А у них его требования не вызывали ничего, кроме недоумения-раздражения-озлобления. Они еще не переварили свою свободу, а он, фактически лишив привычного покровительства, все толкал их куда-то…

– Алекс, погоди разводить философию! Поговорим лучше о том, что ближе. – Теперь зеленоватые глаза Юлии смотрели заинтересованно. – Ты делал и придумывал все это для меня? Что ж, я даже польщена. Но как же ты видишь все это – «мы сможем хозяйствовать»? Ты оставишь свою историю, я сделаюсь такой помещицей, что под моим руководством крестьянские девки будут заготавливать на зиму варенье, я буду обсуждать с вашей попадьей, похожей на злую крольчиху, способы засолки огурцов… А ты в высоких сапогах, с хлыстиком, объезжаешь на бричке поля, пробуешь щепотью муку на новопостроенной мельнице, принимаешь в конторе мужиков и сурово хмуришь брови, когда они в очередной раз пытаются тебя обмануть…

Алекс молчал, но по нему видно было, что он приблизительно так все это себе и представлял (они с Юлией читали в отрочестве одни и те же книги). Теперь он смотрел беспомощно и пытался угадать отношение девушки.

Она пыталась сделать то же самое. Как она ко всему этому действительно относится? Ведь ей уже двадцать два года, и маман в последнее время едва ли не ежедневно уже не намекает, а прямо говорит ей, что их обстоятельства катастрофичны и надо что-то решать… Похоронить себя в деревне? Так никогда и не увидеть блестящего мира высшего света, который едва-едва приоткрыл ей отец? Подглядела в щелочку, как бедная родственница, и больше никогда… Интриги салонов и блеск подлинных драгоценностей, обворожительная и томная Италия, манящий Париж, противоречивая Германия с ее пламенными философами и добродушными бюргерами, строгие Швейцарские Альпы, пленительная толчея модных курортов… Танцы в столичных дворцах, наборный паркет, высокие окна выходят на гранитную набережную, обнаженные плечи холодит влажный невский воздух и восхищенные взгляды поклонников…

– Алекс, а я… мы сможем когда-нибудь бывать за границей, предположим на водах? Врач говорил мне…

– Конечно же, да! Конечно, ты сможешь лечиться на водах! И разумеется, я сделаю все, чтобы мы с тобой могли посмотреть древние цивилизации! Я все-таки же историк, черт возьми! Мы поедем в Рим, в Афины… Посетим раскопки… Возьмем с собой Макса Лиховцева, я же знаю, что он умеет развлечь тебя лучше, чем я…

Юлия усмехнулась. Европейские развлечения они явно представляли себе очень по-разному. Но ведь всегда можно найти компромисс. Главное, что Алекс на все готов ради нее и доказал это делом. Да и занятный Максимилиан будет рядом, в соседях или даже спутниках… Что ж…

– Юлия, давай завтра же поедем в Синие Ключи. Я покажу тебе, как я отстроил дом, ты скажешь мне, как ты хотела бы отделать комнаты, как благоустроить парк, к этому я еще даже не приступал, и он, если честно, уже здорово одичал… И посмотрим, что можно сделать со старой мельницей на ручье, она очень романтична…

– …И паровую маслобойку, и цех по плетению лаптей, и… какие там у тебя еще задумки? – иронически подхватила Юлия. – Алекс, учти, я тебе еще ничего не пообещала!

– Но я могу надеяться? – Александр схватил руку девушки и прижал ее к своим губам. Губы были сухие и горячие.

– Конечно можешь, – доброжелательно сказала Юлия и не отняла руки. – Не будь у нас надежд, мы все давно уже умерли бы…

В той же гостиной, две недели спустя. Разговор шел так напряженно по тону, что даже зеленые тона обивки отливали красным. Обе собеседницы стояли.

– Мама, пойми, мне надоели сплетни, которые ты собираешь по всей Российской империи, прикрываясь моими интересами.

– Как ты можешь так говорить! – Лидия Федоровна заломила руки. Двадцать лет назад этот нервический жест ей очень удавался. Ныне руки не заламывались, а как-то плавно гнулись, напоминая огромные толстые макаронины. – Ты моя единственная дочь, и я, естественно, беспокоюсь о твоей судьбе. Или нынче это зазорно?

– Я предпочла бы, чтобы ты не беспокоилась, – честно ответила Юлия.

– Ты вопиюще неблагодарна, Юлия. Не только я беспокоюсь, даже отец разузнал по своим каналам подробности…

– Ох, мама, лучше бы ты не впутывала хотя бы папу…

– Замолчи! – завизжала Лидия Федоровна. – Как ты смеешь все время меня перебивать! Ты и твой отец! Вы оба пьете мою кровь и меня же выставляете виноватой! И ладно бы вам было чем кичиться! Неудачливый игрок и гордая красавица, которую вот-вот запишут в старые девы. Сережа Бартенев явно предпочитает проводить время не с тобой, а с цыганами и танцовщицами. А когда я к слову спросила о вас у его матери, она так надменно подняла брови…

– Господи, мама! Ну зачем?! – Юлия болезненно сморщилась, видимо представив себе эту сцену.

– А затем! Ты нынче благосклонно взираешь на своего подросшего кузена, которого прежде гоняла поганой метлой, несмотря на его слюнявое обожание? Так знай: Алекс не владеет Синими Ключами и прочими активами Николая Осоргина! По условиям завещания он пожизненно пользуется ими, а после все переходит в ведение благотворительного фонда, который будет строить не то театр, не то богадельню для престарелых актеров… В общем, что-то вполне бессмысленное, но во славу его возлюбленной цыганки. Так что, выйди ты теперь за Кантакузина, вашим детям не достанется ни копейки!! И это ты называешь сплетнями?!!

Лидия Федоровна все возвышала голос, а под конец, забывшись, даже погрозила в пространство мягким кулачком – неизвестно кому.

Юлия внимательно выслушала мать.

– В общем-то, я догадывалась о чем-то подобном, – медленно сказала она. – Бедный Алекс пытался дать мне понять, но не решался говорить прямо… Мама, твой пафос не достигает моего сердца по одной простой причине, которая, я уверена, даже не приходит тебе в голову. Видишь ли, дело в том, что я не собираюсь иметь детей. Я их категорически не люблю, да и нынешнее время кажется мне каким-то не слишком подходящим для деторождения. Так что мне абсолютно безразлично, что будет с Синими Ключами и прочим после моей смерти. Театр в честь любви – это весьма пикантно, и мне нравится даже больше, чем бестолково проматывающие состояние родителей наследники вроде милого твоему сердцу Сереженьки Бартенева… А что касается того возможного случая, что Александр отправится в мир иной раньше меня, так, во-первых, мы еще молоды, чтобы так уж настойчиво думать о смерти, а во-вторых, для умелого хозяина – а Алекс твердо намерен стать именно таким – всегда есть возможность перевести часть активов… Я думаю, он не откажется заранее обо мне позаботиться…

Лидия Федоровна прожила всю свою жизнь, повинуясь исключительно эмоциям, и теперь смотрела на свою дочь со сложным чувством. Не то восхищаясь ею, не то ужасаясь тому, что выросло из крохотного комочка, который она когда-то в самом прямом смысле носила под своим собственным сердцем.

Младшая из сестер Зильберман осторожно постучалась в комнату Аркадия.

– Аркадий Андреевич! – Девица деликатно шмыгнула вечно распухшим носом. – Там к вам… Барышня пришла и…

Аркадий встал с кровати, лежа на которой просматривал февральский «Медицинский вестник», одернул черную шерстяную рубашку, быстро провел по волосам обеими ладонями. Вообще-то, о приходе гостей оповещает постояльцев Федосья или уж сама Аполлинария Никитична… Отворил дверь, сделал приглашающий жест.

– Генриетта Николаевна?

– Понимаете, Аркадий Андреевич, – тревожным заговорщицким шепотом сказала младшая Зильберманиха, не переступая порога, – она, эта барышня, вполне приличная на вид, но говорит…

– Что ж говорит-то? – не удержался Аркадий. Внутри нарастала тревога. Был почти уверен, что это по партийной части. Опять где-то провал, аресты, казни… Проклятые времена…

– Говорит, что она и есть тот контуженый мальчик-оборванец, которого вы тогда, в те ужасные дни, подобрали на улице. И при этом так странно подмигивает: «Что, мол, не узнали?» Но этого же не может быть? Это такой розыгрыш, да?

– Конечно розыгрыш, – машинально ответил Аркадий. – Непременно розыгрыш. Обязательно розыгрыш.

Машинально же взглянул на помятую от лежания постель, которая без куклы все еще казалась осиротевшей. Зильберманиха с ее болезненной чуткостью старой девы перехватила взгляд и поджала губы. Аркадий почувствовал, что краснеет.

– Благодарю вас, Генриетта Николаевна, – сказал он и, оттеснив женщину, прошел по коридору в столовую-гостиную.

Люша медленно и как будто даже лениво поднялась ему навстречу и улыбнулась медленной же улыбкой, явно подсмотренной и выученной в гнезде венецианцев Гвиечелли. Улыбка проявлялась на лице, как переводная картинка, и напоминала о полотнах да Винчи. Маленькие руки в перчатках сплелись перед высокой грудью диковинным образом, головка чуть наклонена, непокорный локон, выбившийся из аккуратной прически, слишком живописен, чтобы быть естественным случаем…

Театр!

– Прошу вас, Любовь Николаевна!

Аркадий отчетливо вспомнил, как девушка блестяще разыграла его в этих же декорациях в предыдущий раз. С ясностью галлюцинации услышал плеск воды за спиной и сдержанное постанывание. Тогда она была напугана, слаба, в лохмотьях, почти ребенок… Что же теперь?

– Я куклу своим близнецам отдала, – сказала Люша. – На Хитровке. У них игрушек никогда не было. Так что ваша кукла жива и при деле. Не сердитесь, Аркадий Андреевич. Сестра бы ваша покойница сердиться не стала, я знаю.

– Ваши близнецы? – сразу сбитый с толку, спросил Аркадий.

– Да. Вы не знали? Дети. Атя и Ботя. Анна и Борис. Им тогда два года исполнилось…

Он побоялся спросить, где они сейчас. Знал сразу, что после будет проклинать себя за нерешительность.

– У вас шрам остался? – спросила Люша.

– Шрам? – Аркадия кидало из жара в холод. С самого начала с этой девочкой (мальчиком? девушкой? женщиной?) он не мог найти точку опоры.

– Да, вы тогда здесь, в комнате, сами себе рану на груди промывали, я видела. Мне страшно было. И вас жалко.

– Все давно зажило, – отчужденно сказал Аркадий. – Спасибо, Любовь Николаевна, за беспокойство.

– Вы хороший врач, Аркадий Андреевич?

– Не знаю. Для хорошего врача главное – опыт. Я еще молод, у меня опыта мало. А что с вами случилось?

Почему-то показалось, что сейчас она попросит ее осмотреть. А дальше… Аркадий с трудом удержался, чтобы не шандарахнуть кулаком по стене. Этой девушки не должно было быть в его жизни. Но она – была.

– Дело не во мне. Я хочу, чтобы вы дали мне совет. Камиша, моя подруга, родственница Льва Петровича, умирает от чахотки.

– Я не занимался туберкулезом специально, но общие знания об этом страдании, разумеется, у меня есть. Если речь идет о последней стадии процесса и имеется кровохарканье, то – увы!..

– Не в этом дело! – досадливо перебила Люша. – Сами понимаете, врачи Камишу смотрели и лечили. И здесь, и в Италии. Потому я к вам и решила. Нужно что-нибудь еще. Не от опыта – именно что от молодости, от смелости, от революционной сущности вашей. Вы – Аркадий Андреевич Арабажин, врач, ординатор, это я все от учителя вашего, Юрия Даниловича, помню. Но вы же и Январев, боевик на баррикадах, который меня спас. Оттого, что это в одном лице, я надежду имею.

От ее прежнего хитровского говорка не осталось и следа. Но все же говорила она странно, необычно строила фразы. И по-видимому, еще более странно мыслила. Надежда в излечении последней стадии туберкулеза в том, что он врач и боевик в одном лице. Может быть, ей больше подошел бы Адам Кауфман?

– Понимаете, Аркадий Андреевич, Камиша почему-то совсем не сопротивляется. Ей сказали, и она давно уже согласна умереть. Я чувствую, что это неправильно.

– Но есть ли у нее за что зацепиться в этой жизни? Интересы, таланты? Долги? – спросил Аркадий.

– Я понимаю, – кивнула Люша. – И не знаю, как ответить. Но мы с вами согласно мыслим. Камиша талантливая рисовальщица и пианистка. Но они там все рисуют и музицируют. Ее все любят и ценят, но у нее пять братьев и сестер – родители и прочие уже привыкли к мысли о ее скорой смерти. Она хотела бы быть любимой и сама романтически полюбить мужчину – но где же это случится? Ведь она практически не покидает квартиры, а все посетители и гости воспринимают ее милой, но уже наполовину развоплощенной…

– Любовь Николаевна, вы на нее влияние имеете?

– Да. Я, кажется, единственная, кто ее воспринимает совсем живой, по эту сторону. Я ее тормошу все время. Можно сказать, заставляю на меня работать. Она вместе со всеми это даже осуждает. Но вот доктора ее еще прошлой зимой хоронили, а уж весна… Ее это тревожит надеждой, ведь ей еще девятнадцати не исполнилось…

– Понимаю. Тогда так: если последняя стадия, то уж ничего не повредит. Как отказывались, так и отказывайтесь принять за всеми вслед: вот, мол, Камилла умирает. Поглядим еще! Туберкулез обратное развитие, случается, имеет, только медицина причин не знает. Возите ее гулять, заставляйте ходить по земле. Если возможно, когда тепло станет, босиком – по траве, по песку, по пашне. Давайте в руки зверят, птиц – цыплят, щенят, котят, телят, кого угодно. Пусть держит, ласкает. Из диеты – слизистые каши, ячневый отвар – это еще Гиппократ рекомендовал, – белка много – гоголь-моголь, сливочное масло прямо кусками, кавказская медицина знает, что оно как-то способствует заживлению каверн. Больше свежего воздуха, комнату проветривать открытой фрамугой. Как дышать верхушками легких, это из китайцев, у них дыхание – важная часть медицины, я вам сейчас покажу, а вы ее научите. Это удушье поможет снимать, ей лучше станет. Ванны теплые каждый день, недолго. Потом обмахнуть простыней и пусть без одежды побудет. Кожа наша тоже может дышать. Не как у лягушки, но все же. Это облегчит состояние, ей будет легче поверить, что можно бороться…

– Да-да, это именно то, что я хотела. Говорите, говорите еще. Не глядите, что у меня вид глупый, как у куклы из балаганчика, я для Камиши все запомню и сделаю. Я вас слушать хочу…

Он говорил до рассвета. Дворник шаркал метлой. Где-то далеко зазвонил трамвай. Ярко забелел воротник синего Люшиного платья. В коридоре согласно топали и шмыгали носиками Зильберманихи, собираясь в школу к ученикам. К нему под дверь жидким туманцем сочилось их бессильное осуждение. Лицо девушки казалось темным, только жутковато поблескивали глаза – как будто с другой стороны зеркала.

Он говорил, говорил, говорил, сам не понимая, почему открывается перед ней, к которой доверия не было совершенно. Она слушала все одинаково – и о медицинских сложных случаях, и о подпольных партийных делах, и о забавных альковных приключениях Камарича, и об очередной разогнанной царем Думе, депутатом которой был муж его сестры, и о его собственных попытках осознать свое место в жизни…

Слышала ли она его? Понимала ли? Это почему-то не имело значения. Она дышала с ним в такт. Рассказывая, он слышал ее дыхание.

– Мне легко с вами говорить, – признался он.

– С Любовью Николаевной легче, чем с хитровской Люшкой?

– Да, – подумав, кивнул он. – Вы знаете причину?

– Конечно. Но сейчас не скажу. После.

– Ладно, – сразу же согласился Аркадий.

Он боялся что-то нарушить. Он не хотел утра. Ему хотелось, чтобы она ушла. Он не хотел, чтобы она уходила.

– До свидания, Любовь Николаевна!

Прощаясь, он протянул ей руку. Так прощались товарищи. Люша встала на цыпочки. Ему показалось, что она хочет его поцеловать. Он отшатнулся. Она придержала его за рукав, склонила голову набок, и близко-близко увидел он ее странные, прозрачные, как будто ледяные глаза. Немного наискосок. Вдруг отчего-то (наверное, от бессонной ночи после целого дня дежурства в больнице) закружилась голова. Она улыбнулась и шепнула едва слышно, пощекотав его ухо выдохнутым теплым воздухом:

– Если что, помни, дядя, мой долг за мной. Люшка Розанова долгов не забывает.

Задохнулся с ощущением, что кто-то плеснул кипятком на грудь. Даже когда она ушла, на груди еще долго ныл старый шрам. До вечера. А ночью снились сны. От них Аркадий просыпался и, лежа в темноте, скрипел зубами.

– Камиша, мы гулять едем!

– Любочка, но я…

– Вы! И я! И никого больше.

– Но там, на улице… свежо…

– Именно! Свежий весенний воздух всего полезнее! В нем – жизнь пробуждающаяся. То для вас лекарство самое наилучшее.

– А куда ж мы поедем? – Камиша, уже сдаваясь под Люшиным напором, высунула носик из пледа, глянула с маленьким любопытством. – В парк кататься?

– Нет! – усмехнулась Люша. – В парк с Анной Львовной и детками поезжайте. Мы с вами поедем в то единственное в Москве место, где жизнь весенняя яснее всего видна.

– Это где же? – Носик высунулся еще. Показалась и маленькая, вконец исхудавшая ручка, придерживающая край пледа.

– В Дорогомилово, к Бородинскому мосту, – торжествующе сказала Люша. – Там сейчас как раз плоты гонят.

Камиша только подняла удивленно бровки, но ничего не сказала.

– Извозчика возьмем? – деловито спросила Люша.

– Нет-нет, Любочка, – замотала головой Камиша. – Это я никак не могу! Но… коли уж вам так хочется…

– Хочется! – кивнула Люша. – Просто смерть как. Там только и в эти дни нет-нет да моим родным домом пахнёт, деревней… А без вас, Камиша, не поеду никуда!

– Ладно, ладно, – испуганно закивала Камиша. – Я попрошу дядюшку Лео или Луиджи, они дадут экипаж…

Спустя время посреди встревоженной суеты, устроенной парой тетушек, обиженной до слез Луизой (ее на прогулку не брали), Степанидой с ее ворчливыми, безнадежными увещеваниями («Виданное ли дело, на весенний ветер больного ребенка везти!») и немыслимыми наставлениями молодому кучеру, вертелась Камиша с чуть даже порозовевшими щеками и спрашивала озабоченно: «Любочка, нам папочкину коляску взять или Луиджи фаэтон? Дядюшка Лео карету дает, но это, мне кажется, слишком… Вы как полагаете?.. А капор мне какой надеть? Я б розовый с горностаем хотела, но не слишком ли легкомысленно? Как вы, Любочка, видите?»

Люша усмехалась в сторону, а после, делая серьезное лицо, давала деловитые советы. Помпезную, доставшуюся еще от родителей Марии Габриэловны карету согласно с Камишей отвергла, высказалась за фаэтон: «С шиком поедем!» Розовый капор и к нему красную, отороченную тем же горностаем накидку одобрила категорически: «Вы, Камиша, в них хоть не такой бледной немочью, как всегда, будете. А как себя видишь, так и чувствуешь – это уж я точно знаю!»

Солнце весело брызгало лучами. Высоко поднявшаяся вода остро сверкала. И мост, и набережная были запружены пестрым народом.

Робкая Камиша осталась сидеть в высоком фаэтоне, а Люша, широко раздувая ноздри, нырнула в гомонящую толпу, как в теплые лапки. Купила за пятачок ванильный крендель, энергично заработала локтями, пробиваясь к огородке моста, – роста не хватало увидеть хоть что-то поверх голов.

В эти несколько дней с верховьев Москвы-реки шли в город огромные плоты со строительным лесом и дровами. Все собравшиеся любовались на опасную и рискованную работу удальцов-сгонщиков. Дюжие, молодые, поворотливые крестьянские парни ловко проводили плоты под устоями моста. Москвичи приветствовали их одобрительными криками, девушки махали платками, крестьяне в ответ весело скалили зубы… Но вот…

– А-а-ах-х! – согласно и жадно ахнула толпа.

Крепления плота, по всей видимости, зацепились за штырь, торчащий из быка. Плот начало разворачивать и рвать. Парень-плотогон прыгнул, оскользнулся, выронил из рук шест, бревна разошлись, мелькнула в воздухе одна черная пятка…

– Сгиб! Го-осподи! Душа живая! Как же…

Внезапно другой сгонщик перебежал, пританцовывая, как балетный артист по сцене, ужом скользнул в то же место и, страшно искривив лицо и надув жилы на шее, раскинул руки, разведя в стороны огромные бревна.

Вода кружилась. Солнце билось в виски дикой, блескучей музыкой. Толпа замерла вся разом, забыв кричать и дышать, ожидая. Но вот высунулась из воды, заскребла по бревну корявая, уже окровавленная пятерня, потом показалась голова с вытаращенными, безумными глазами.

– Лезь! Вылезай!!! Цепляйся! Он же долго не сможет! – криком взорвалось на мосту и берегу.

Казалось, парень вылезал бесконечно долго. На самом деле от зацепа плота прошло всего несколько мгновений. Вылез.

– Теперь ему помоги! Багор вставь! Он руки отпустит, его же раздавит!!! Вставь багор!!! – ревели на мосту мужики, приплясывая от распиравшей их и не находившей выхода силы.

Несостоявшийся утопленник встряхнул головой и, кажется, услышал. Столкнул в воду и повернул поперек обломившийся с конца багор. Помог вылезти товарищу. Тот тут же упал на бревна ничком.

Другие плотогоны к тому времени разобрали затор, плоты двинулись дальше, вниз.

– Дядя, дядя!

Люша дергала за рукав дюжего мясника, который прихлопывал себя по могучим ляжкам и повторял:

– Вот оно как! Вот оно как! Эхма!

– Дядя, а куда они после пойдут?

– Кто? – Мужик сфокусировал налитые кровью глаза на приличной с виду девушке. – Кого вам?

– Ну сгонщики эти. Лес вот уже, считай, на месте, а потом?

– Потом, само собой, в трактир пойдут, – усмехнулся мужчина. – Вот в этот самый, около моста. – Он ткнул толстым пальцем и добавил наставительно: – Только барышням вроде вас там делать нечего.

– Ну это, дядя, я уж сама как-нибудь решу! – огрызнулась Люша.

У Камиши блестели глаза и щеки покрылись пятнистым румянцем.

– Он ведь его спас, правда, спас, Любочка? – повторяла она, крепко уцепившись за Люшин рукав. – И сам не покалечился?

– Само собой, оба живы-здоровы, – уверила Люша и быстро сказала: – Камишенька, вы ведь тут еще погуляете чуток, правда? Глядите, погоды-то какие стоят – божья благодать, да и только! А мне еще на самую крохотную минуточку надо в трактир сбегать… Тут недалеко, на самом бережку…

– Куда?! – От удивления у Камиши приоткрылся рот.

– Да в трактир, куда сгонщики эти приходят. Сдается мне, что я парня, который того спас, очень даже хорошо знаю…

– Любочка… – Камиша даже привстала на сиденье, но Люша только махнула рукой.

– После, Камишенька, после, вот, ей-же-ей, все после расскажу!

В большом, шумном и грязном трактире толпился возбужденный народ. Все кричали, не слушая друг друга, задирались, ругались, мирились – словом, выходило наружу напряжение тяжелой и опасной, но уже сделанной работы. Ели и пили подлинно по-московски, в три горла. Половые не успевали разносить заказы. Тут же вертелись возбужденные, раскрасневшиеся девки – все знали, что в эти дни деревня, получив за сгон деньги, гуляет.

– Барышня, вам бы сюда не надо, – нерешительно сказал Люше молодой половой-ярославец в белой, уже забрызганной чем-то рубахе. – Не след вам…

– Иди ты лесом, радетель! – энергично проталкиваясь, отпарировала Люша.

Парень остался стоять в недоумении: выглядит как порядочная, а говорит…

Не сразу, но нашла, что искала, подошла к столу и остановилась. Стояла молча, смотрела так, как другие едят, – видимо, насыщаясь. В чаду и пылу разговора сгонщики не вдруг, но заметили все же стоящую рядом с ними невысокую, со вкусом одетую девушку. Замолчали в недоумении. Потом даже жутковато сделалось. Глаза у девушки прозрачные, как вода, из которой все они только что вышли.

– Мы… это… чем… – пробормотал старший.

Парень с грубо перевязанными тряпкой руками молча встал из-за стола, уронив табурет. Широкая грудь, круглое лицо со светлой, негустой еще бородой, веснушки на небольшом курносом носу.

– Степка, – сказала девушка, не двигаясь с места. – Какой ты стал…

– Люшка… – Парень выдохнул и прикрыл глаза. – Живая… Слава Господу нашему!

– Камишенька, глядите, кого я вам привела! – весело сказала Люша, запрыгивая в фаэтон. – Узнаете?

– А… А? Простите? – Камиша смущенно потупилась, заелозила, начала кутаться в накидку и перебирать ногами. Никогда в жизни ей не приходилось знакомиться с кем-нибудь на улице. Тем более с мужчиной.

– Да это же тот спасатель с речки. За которого вы так беспокоились. Вот он, видите, живой и почти целый. Его Степаном зовут, он мой первый в жизни друг, мы с ним росли вместе… Ну!

Люша ткнула Степку локтем в бок.

– Приветствую вас, Камилла Аркадьевна! – Парень сдернул с головы шапку. – Премного благодарен за ваше обо мне беспокойство.

– Здравствуйте, Степан! – Камиша поборола себя, взглянула прямо в лицо молодого человека. – Вы… вы просто герой!

– Героям награда полагается, – деловито заметила Люша. – Камиша, у вас деньги есть?

– Ох, конечно! – Камиша залилась таким румянцем, какой не посещал ее лица, должно быть, с начала болезни. – Конечно, вот!

Степка дико взглянул на извлеченный из вышитого бисером кошелька золотой десятирублевик. Люша еще раз ткнула его локтем.

– Бери, раз дают! Да поблагодари Камишеньку.

– Благодарствую премного, – с запинкой выговорил Степан.

– Что вы, это я должна вас благодарить. – Камиша, чуть придя в себя, мелодично рассмеялась. – Вы в такой светлый день жизнь человеческую спасли. И у вас самого… лицо такое светлое… И… вы, Степан, деньги возьмите, но… как бы это точнее сказать… простите меня за них…

Степка сморщился, будто от боли.

– Будет, Камиша, а не то он сейчас от смущения прямо на месте помрет, – усмехнулась Люша. – Ладно, мы сейчас со Степкой еще парой слов перекинемся и тогда уж с вами прямо домой поедем…

– Она ангел? – спросил Степка.

– Да уж почти, – вздохнула Люша. – Чахотка у нее. Помрет скоро совсем, если не сделается чего-нибудь необыкновенное. Я пытаюсь…

– Я бы тоже попытался. Она…

– Что ж в Синих Ключах?

– Александр Васильевич Кантакузин там. Меня из усадьбы под зад коленом погнал, сразу еще. Грунька-урода в поломойках была, Настя приютила ее, да и ту после в деревню услал. Мои в город перебрались. Прочие – на месте. Настька, как и прежде, у барина в полюбовницах.

– Вот как? Она, стало быть, и с отцом моим?..

– А ты не знала?

– Догадывалась. А что же дом?

– Отстроили почти. Только башни нет больше.

– Безголовая птица…

– А что ж ты-то сама? Выглядишь прямо барыней… Эта… Камилла Аркадьевна тебе кто?

– Да вроде родственница какая-то. Их там много, не сосчитать. Через отца все – седьмая вода на киселе.

– И что ж дальше, как ты думаешь? Станешь в Первопрестольной жить?.. Мне ведь тоже решать надо.

– Нет, Степка. Ты покудова никуда не девайся из Синих Ключей, хорошо? Я вернусь. Скоро. И мне хоть кто-то родной там нужен будет.

– Это я, что ли? – усмехнулся Степка.

– Ты, – серьезно кивнула Люша. – Я теперь другая. Ты сам видишь. Меня прежнюю ты один, верно, и помнишь. А забыть мне нельзя, я это чувствую. Я вернусь. Подожди. А там – как скажешь. Я тебе всем, чем смогу, помогу. Договорились?

– Ладно, будь по-твоему, – сказал Степка, глядя в сторону.

– Спасибо тебе. – Люша поднялась на цыпочки и поцеловала его в щеку.

Глава 14,

в которой Марыся благословляет Люшу и происходит явление Люши в Синие Ключи

– Ну, Марыська, благослови меня теперь! – решительно потребовала Люша и дернула подругу за рукав.

Девушки сидели на бортике у фонтана на Театральной площади и грызли из одного кулька тыквенные семечки. Пятничный базар уже расторговался: уехали крестьяне, разошлись покупатели, исчезли разносчики. Остались только охапки соломы да навоз на булыге. По опустевшему торжищу разгуливают голуби, взлетают на бронзовую скульптуру, воркуют. У бассейна водовоз неторопливо наливает бочку черпаком на длинной ручке. Марыся, все еще не привыкшая к решительно изменившемуся образу подруги, то и дело поворачивается и, словно не веря своим глазам, придирчиво оглядывает Люшу с головы до ног и даже щупает материал, из которого сшита Люшина одежда.

– Что я тебе, поп, что ли?! – удивилась Марыся словам подруги.

– Ну отчего ж… – несколько замялась Люша и, сформулировав в уме, приободрилась. – Это же не только попы могут. Вот мать сына благословляет, когда он в военный поход поехал. Или отец дочь, когда она замуж идет… Я в книжках читала.

– Ага, – согласилась Марыся. – Поняла. Отца-матери у тебя нет, одна Марыська осталась. Так ты чего же – в поход на войну нынче собираешься или замуж?

– И то и другое одним разом, – независимо сообщила Люша. – Хватит ждать. Пора жизнь свою разрешать.

– Ладно. Только ты это… когда воевать станешь, уж поосторожнее там. Постарайся не убивать никого и сама не погибнуть…

– Нет, – задумчиво сказала Люша. – Убить – это слишком просто. Я уж знаю теперь. Нынче я по-другому действовать буду. Не бойся, Марыська.

– Не бойся… – проворчала Марыся. – Мне, если хочешь знать, Ноздря до сих пор во снах является. В кровище весь и руки тянет… Ору от страха так, что Атька с Ботькой с двух сторон кидаются…

– Странно. – Люша презрительно дернула носом. – А мне вот почему-то не является, хоть это я его и порешила. Трусиха ты…

– Не только в этом дело, – возразила Марыся. – Я про то много думала – он же, в общем, за обыкновенное мужиковское дело погиб. Думаешь, ко мне, окромя него, теперь вот никто за пазуху не лезет, в углу зажать, снасильничать не пытается?

– М-да… – Люша, откинувшись, оглядела подругу. За прошедшее время Марыся полностью расцвела пышной, наполненной юными соками красотой. Высокая грудь задорно выдавалась вперед, кожа светилась, как розовая жемчужина, толстая коса лежала на плече хлебной плетенкой. – Да уж, как у нас в деревне говорили: на такую красу и у огородного чучелка соломенный хрен встанет!..

– Спасибо на добром слове, подруга!

– Завсегда пожалуйста… Ясно до слез, что пьяный трактир тебе самое место. Но погоди! Я вот со своими делами разберусь, тебя к себе заберу.

– Мое место не купленное! – Марыся надменно вздернула короткий нос. Как созрела окончательно, наследственный польский гонор в ней то и дело давал себя знать. – Говорила ж тебе: я при трактирах останусь. Забыла все? Как в ресторан ездили? Что ж, понятно, другие небось, поважнее дела нашлись…

Прежде Марыся подробно расспрашивала Люшу про венецианцев. Смешно: ревновала к Камише. Нашла к кому…

– Да ладно тебе… Атька с Ботькой как?

– Хорошо. Здоровы. Нищенствуют успешно. Ботька жалостным голосом песенки научился петь, а Атька ему подвывает и на губах вот так делает: «Тпру-ту-ту! Тпру-ту-ту!» – (Марыся, оттопырив полные розовые губы, сверху вниз провела по ним пальцем. Жест получился настолько бессознательно эротичный, что Люша, сморгнув, только длинно вздохнула, где-то даже и вправду пожалев убиенного Ноздрю.) – Им много подают, на сласти даже хватает. Только вот дед Корней после зимы что-то сдал…

– Все надо решать… – сосредоточенно сказала Люша. – Все.

– Ты уж – решатель… – усмехнулась Марыся. – Ножиком в бок.

– Я, – серьезно кивнула Люша. – Кто ж за меня? Я теперь умнее стала, многому научилась. Пора уж мне. Ты давай говори!

– Что ж говорить? – растерялась Марыся.

– Говори: благословляю Люшку на свершение праведной мести, успешное замужество и прочее, как повернется, но чтоб ко благу…

– Благословляю Люшку на свершение… – серьезно начала Марыся, но не выдержала и прыснула в кулак. – Чушь какая-то!

– Говори, а то не сбудется! – взвизгнула Люша и чувствительно ткнула подругу локтем в бок.

– Благословляю! – воскликнула Марыся и высыпала Люше на голову семечки из кулька.

Люша уже готова была броситься с кулаками, но взглянула на Марысино лицо с вытаращенными голубыми глазами и раскрытым ртом и расхохоталась.

– Ой, прекрати! – замахала руками Марыся. – Прекрати быстро, Люшка! Вон, гляди, от твоего смеха даже все голуби разлетелись!

– Наоборот, слетелись. Ну я пошла. Не поминай лихом. Встретимся еще.

Встряхнула головой. Голуби суетились среди булыжников, выклевывая рассыпанные семечки.

Весеннее солнце согревало Москву, играло на куполах многочисленных, похожих на разноцветные пряники церквушек. Несмотря на ласковое солнечное тепло, Марыся смотрела Люше вслед и ежилась от внутреннего холода. Она искренне любила подругу, но и прежде временами испытывала при общении с ней тревожный озноб. А уж после известных событий… И что за непонятную месть она еще задумала? Кому мстить?

– Я должна теперь в Синие Ключи поехать.

– Конечно, деточка, но именно сейчас никак невозможно. Я же гласный Думы, вы знаете, у нас в четверг важное заседание по реконструкции канализационных стоков, без меня там никак не обойтись.

– Так вам и не надо, – пожала плечами Люша. – Заседайте на здоровье.

Лев Петрович сидел в своем чипендэйле, а Люша расположилась у окна в старинном кресле красного дерева, с ручками, изображающими дельфинов. Смотрела на стены с синими обоями, увешанные фамильными портретами, и сосредоточенно ковыряла ногтями дельфинью чешую (почему дельфины были покрыты чешуей – неизвестно, но это было именно так).

– Но кто ж поедет с вами?.. У Джорджи занятия в университете, у Луиджи выставка, Энни могла бы, это бы ее даже развлекло, но у нее, ты знаешь, как назло, дочка краснухой заболела… Но раз вы хотите, мы, разумеется, поедем. Подождите несколько дней, я все улажу, возьмем все бумаги, юриста, кого-нибудь из наших в компаньонки вам…

– Камиша со мной поедет, – сказала Люша и опустила все-таки глаза, чтобы не встретиться сразу взглядом со Львом Петровичем. – Мы уж договорились с ней. И еще Максимилиан Лиховцев, я его с детства помню, а тут и у вас повстречала. Он к своим родителям едет, у них усадьба от Синих Ключей недалеко, заодно и нас взять согласился. Так я хотела вас просить: мы и на поезде можем, но если вы свою карету соблаговолите дать, так это для Камиши удобнее всего выйдет…

– Любочка, что за странные фантазии! – Лев Петрович тревожно шевельнулся в кресле, обернул в пальцах цанговый карандаш и принялся быстро рисовать орнамент на клочке бумажки. – Камиша очень больна, она не может никуда ехать!

– Камишу все врачи уж на кладбище снесли! – горячо сказала Люша. – А она покудова тут. Чего ж ей не развлечься путешествием?

– Да она последнюю неделю практически не встает с постели! Какое путешествие?!

– Ей жить надобно, а не в постели лежать! А коли уж все равно помирать, так чтоб хоть интересно вышло.

– Как странно вы мыслите…

– Да уж как умею… Лев Петрович, голубчик, у меня же с детства так: я ведь все-все понимаю: как выйдет прилично, как положено, как в обществе надо – но чувствую наоборот и знаю: как я сердцем ощущаю, так и верно. Как будто мне кто знак дает… И все тогда во мне волнуется: что же это? Кто же…

Лев Петрович тоже заволновался. Нажал излишне, сломал грифель карандаша, отбросил его в сторону, тут же схватил другой из специального углубления в столе, где помимо карандашей лежали еще циркули, ластики и прочая чертежная мелочь.

– Деточка, деточка, как же вы не понимаете, это же сам Господь вас ведет! Он вас в испытаниях немыслимых сохранил, и тело ваше, и, главное, душу. Ему упование! Что Господу нашему светские условности, общественные предрассудки…

– Вот! – воскликнула Люша и умоляюще сложила руки перед грудью. – Раз Господь насупротив врачей и прочего еще Камишу к себе не взял, значит у Него покудова другие на нее планы. Что ж мы с вами – Господу не поспособствуем?! Лев Петрович! Голубчик! Камишенька сама ехать хочет, спросите ее, а у меня так просто сердце надрывается, как хочется в родные места! Птицей полетела бы!

– Поспособствовать Господу? – Лев Петрович несколько ошалело покачал головой и быстрой талантливой рукой неожиданно для самого себя нарисовал бородатого старичка, по-турецки сидящего на облаке. – Да как же…

– А я вам сейчас все объясню! – торопливо воскликнула Люша и выхватила у него из-под пальцев рисунок. – Вы ведь такой душка, вы меня сразу поняли! Не то что другие, которые не только людям, но и Господу довериться боятся!

– Ну что? – Камиша приподнялась на подушках. Глаза ее лихорадочно блестели. – Что, Любочка?

– Получилось! Все получилось, как вы и сказали! Я сказала про знак, который мне будто бы кто-то откуда-то подал, и дядюшка Лео сразу купился.

– Грех это – лгать, – сказала Камиша.

– А мы же для блага. И Господь простит. Вот! – быстро возразила Люша и помахала зажатым в пальцах листком. – Гляньте, какой Господь наш милашечка получился! Разве такой может не простить?

Камиша явно хотела сохранить серьезность, но взглянула на рисунок и улыбнулась против своей воли.

Ослепительный зигзаг в электрической лампочке подрагивал от нестойкого напряжения, и этот неживой дрожащий свет отражался в неподвижных глазах Арсения Троицкого, погруженного в иные миры.

– Ты глупец, Арайя, – выговорил он задумчиво и глуховато, не выныривая из глубины иномирья. – Можно сказать, идиот.

Максимилиан, который и сам витал где-то поблизости от эмпиреев, неуверенно улыбнулся:

– Мм… соглашусь… даже с последним. Не стану спорить. Но! Проблемы-то это не решает.

– Какой проблемы, несчастный? Вот он, твой роман! Кому еще выпадала такая удача? Бери его! Вдыхай! Живи в нем! Получи от него все, что возможно! А ты, как идиот, хочешь отряхнуть ручки и отступить?

Темный взор Арсения заколебался, будто пошли рябью ровные тучи, затянувшие ночное небо, и в них заблистали молнии. Макс даже поежился, настолько ему стало не по себе от величественной банальности этого образа.

Троицкому же все было нипочем. Он в любом образе оставался абсолютно органичен и вживался в них с удовольствием – даже теперь, когда все чаще говорил, что устал от жизни. Впрочем, эта усталость, разумеется, тоже была одним из образов.

Молнии слегка улеглись, и взгляд, обратившись к Максу, сделался осмысленным и почти трезвым.

– Какого еще совета ты от меня ждешь?

– Спасибо!

Легким рывком выбросив себя из кресла, Макс прошелся по комнате. Номер с видом на Москву-реку, давно ставший для петербургского гостя домом родным, был заставлен пучками желтой мимозы. Гретхен, сидевшая, как и положено порядочной домашней черепахе, в большой стеклянной банке, мирно шуршала капустными листьями. Со стены над банкой таращилась сине-красно-коричневая женщина, запечатленная маслом на обоях еще позапрошлой зимой, когда революционно настроенные пифагорейцы спорили о наглядном воплощении стихии разгневанных масс.

– Алекса, значит, побоку?

Он остановился и уставился на жующую Гретхен, невольно прислушиваясь к мягкому царапанью ее коготков.

– Я не могу так поступить. Это не мой роман. Хотя… нет, мой! Эта девочка всегда была где-то рядом… тревожная горечь… И вот она воскресла. Совершенно закономерно, так и должно было быть. Я в жизни не встречал ничего такого же правильного! И…

– И что тебе еще надо?

– Жениться на ней, однако, должен вовсе не я, – серьезно и здраво сообщил Макс, отворачиваясь от черепахи к Троицкому.

Тот успел налить себе еще коньяка и теперь любовался им сквозь резной хрусталь рюмки. При последних словах Макса покосился на него недоуменно:

– Я верно расслышал, жениться? Ты хочешь жениться на Даме? Королеве эфира? Я-то думал, печальная судьба Саши Блока у всех отбила охоту к таким авантюрам.

– Я бы сего не исключал, – игнорируя сарказм в голосе старшего товарища, подтвердил Макс. – Но это невозможно. И ты, может быть, не обратил внимания, Арсений, – о том, что она воскресла, знают все, кроме Алекса. Она так захотела. Ему назначена роль Пьеро из итальянской комедии. А мне, стало быть, Арлекина.

– А тебе эта роль не по душе? И исполнять ее ты не станешь?

– Ха! Вот и нет. Очень даже стану.

Троицкий усмехнулся, тряхнул головой и в один глоток выпил коньяк.

– А ко мне, позволь спросить, зачем ты сейчас пришел? Совета просить? Какого тебе еще совета?

– Не знаю, – сказал Максимилиан. Взъерошил кудри и взялся за горлышко бутылки, чтобы налить коньяка и себе.

Солнце, яркий холод, грачи уже важно ходят по освободившимся от снега полям. Дорога от Алексеевки разъезжена в жидкую, жирную, с изрядным добавлением навоза грязь. Над озером воздух дрожит и перемещается прозрачными пластами. При приближении к лесу словно из ничего нарастают синие тени.

– Вон там, за парком, и есть Синие Ключи, – объясняет Люша Камише.

Камиша приподнимается в полостях и одеялах, вытягивает шею, глядит в окно. Она совсем не знает России, но прежде путешествовала по Италии, жила в Венеции у родственников. На жаркие южноитальянские пейзажи увиденное теперь не похоже ничуть. На замкнуто-отраженную в воде и своей истории Венецию – тем паче.

Сосны с бежевыми внизу и розоватыми наверху стволами. Облупившаяся белая краска на больших вазонах при въезде.

– Я тут сойду, а вы прямо по аллее поезжайте! К Синей Птице! – командует Люша, открывая дверцу массивной старинной кареты. – Я лесом прибегу.

– Но, Люба, как же… – вскидывается Максимилиан. – Подумай, в какое нелепое положение ты ставишь меня, Камиллу Аркадьевну… Что ж я скажу Алексу? Как объясню? Кто это? Зачем мы приехали? Я и теперь должен молчать?!

– Нет, Арайя, теперь ты можешь говорить что угодно. Это уже все равно. Потому что я – дома!

С этими словами Люша на ходу соскакивает с подножки, показывает направление удивленному кучеру и, увязая едва не по колено, бежит вбок, на поляну.

Максимилиан, Камиша и Степанида в шесть глаз смотрят в заднее окошко и, удаляясь, согласно видят, как Люша ничком, широко раскинув руки, падает в едва оттаявшую грязь, перемешанную с опавшими листьями и иголками.

– Может, возвертаться нам? – неуверенно предлагает Степанида. – Кажись, Любовь Николаевне дурно сделалось. Вона, повалилась…

– Как вы полагаете, Камилла Аркадьевна? – спрашивает Максимилиан. – Вы последнее время с Любой больше сообщались, так мне было бы желательно узнать…

Он вовсе не знает, как обращаться с этой полупрозрачной девушкой, похожей на романтическое привидение из какого-нибудь итальянского палаццо, то и дело подкашливающей в шелковый платок с монограммой. Камиша тем паче не знает. Никто никогда не думал о ее взрослом будущем. Как-то само собой подразумевалось, что будущего не будет. Каждый из семьи и гостей старался радовать ее здесь и теперь. Но никто не учил, как практически наедине сообщаться с незнакомыми юношами.

На всякий случай они разговаривают, как говорили бы в присутствии учителя на уроках хорошего тона.

– Я полагаю, что возвращаться нет нужды. Осмелюсь возразить: почему-то мне кажется, что Любочке сейчас не плохо, а как раз именно хорошо.

Громоздкая карета шумно подъехала к крыльцу. Толстый чернобородый кучер Гаврила (Лев Петрович держал его именно за нешуточную осанистость и представительность) по-своему оценил важность момента и «показал шик», ловко осадив предварительно им же разгоряченных, храпящих лошадей на площадке у фонтана.

Из дома выбежала недоумевающая прислуга. От конюшни и оранжереи тоже потянулись люди. Сбежались и забрехали разноцветные собаки.

Когда из кареты вылез хорошо всем знакомый Максимилиан Лиховцев, на лицах прислуги появились даже иронические ухмылки. А вот когда могучая Степанида буквально на руках вынесла завернутую в меховую полость, никому не известную девушку, улыбки разом исчезли. К тому же разглядели подробнее и лицо Максимилиана. Всегда с ранней весны загорелый, розово-золотистый, дополнительно освещенный отблеском от своих легких, жадно пьющих любой свет кудрей… Сейчас кожа его казалась пепельно-сероватой, а губы кривились в нервной судороге. Улыбки на лицах сменились тревожной, одной на всех (включая псов) гримасой… Что же это? Кто же это?

Александра позвали из конторы. Он шел, улыбаясь, протягивая руку. Девушка и карета его явно не смутили: что он, кузена, что ли, не знает? Вечно тот чего-нибудь начудит…

– Александр, я должен тебе сказать… То есть должен сперва представить Камиллу Аркадьевну Гвиечелли…

Камиша, которую Степанида уже поставила на ноги, грациозно присела в реверансе.

– Здравствуйте, Камилла Аркадьевна!

Александр сперва непринужденно поклонился, а потом, окинув девушку внимательным взглядом, шагнул вперед и поцеловал тонкое запястье, чуть отогнув край замшевой перчатки и ощутив мимоходом солоноватый вкус перламутровой пуговички.

Камиша заволновалась и зачем-то принялась стягивать перчатку с руки.

– Милости прошу в нашу скромную обитель, – сказал Александр. – Макс, как всегда, по прихотливости характера не удосужился мыслить линейно и не предупредил заранее о вашем прибытии. Но это не беда. Сейчас Феклуша с Настей вам мигом комнату приготовят, умыться и все потребное. Может быть, пожелаете ванну? Дороги наши грязны весьма в данное время года, как, впрочем, – мимолетная светская улыбка, – и во всякое другое… Но согласитесь, что погоды нынче стоят светлые, великодушные и радующие глаз.

– Благодарю вас и прошу извинить за доставленное беспокойство… Да, солнышко светит изумительно… И такая ширь… Но я не хотела бы… – Растерянная Камиша, продолжая стаскивать перчатки, честно пыталась поддержать предложенный Александром тон.

Но Максимилиан не дал развиться этой теме.

– Алекс, ты должен знать, что, кроме нас с Камиллой Аркадьевной, в Синие Ключи прибыл еще один знакомый тебе человек…

– Что ж он прячется? – усмехнулся Александр, остро взглянув в сторону кареты. – Пусть выходит. Кто ж это? Апрель перешел на нелегальное положение?

– Нет. Этот человек – Любовь Николаевна Осоргина.

– О-а-ахх! – потрясенно вздохнул кто-то в небольшой толпе слуг.

Александр промолчал, но лицо его изменилось разительно. Черты не исказились, с них просто как будто стерли жизнь, как облетает разноцветная пыльца с крыльев умирающей бабочки.

– Где же она? – ровно спросил он. – Как я помню Любу, она не стала бы прятаться в карете, высылая тебя и уж тем менее Камиллу Аркадьевну на передний край.

– Да, ты прав, – кивнул Максимилиан. – Когда мы подъехали к Синим Ключам, она выскочила из кареты и побежала в лес.

Александр чуть выдохнул и усмехнулся краешком губ.

– Что ж, она все так же безумна?

– Не более, чем мы с вами! – немедленно вздернув подбородок, отреагировала Камиша.

Александр на мгновение прикрыл пальцами глаза, потом, как садовые статуи, обошел Камишу и Максимилиана и, все ускоряя шаг, двинулся мимо фонтана к едва просыпающемуся после зимы парку.

– Ой, и этот убежал, – простодушно прокомментировала происходящее Степанида и добродушно рассмеялась. – Чудные все-таки люди! А вам, Камишенька, надо бы в дом пройти и микстурку принять…

Люша сначала бежала, потом шла, запинаясь, иногда падая с блаженной улыбкой, и тогда лежала, уткнувшись лицом, разглядывая лесную мелочь, попавшую в поле зрения: голенастый паучок, неуверенно идущий по зернистому снегу, тоненькая прошлогодняя травинка, ольховый прутик, важно возбухший всеми тремя имеющимися у него почками. Широко раздувала ноздри, вдыхала запах просыпающейся земли. Приложив ухо к стволу, отчетливо различала гул поднимающихся к вершине соков. Сидя на краю поляны на замшелом, наполовину ушедшем в землю дереве, слышала шуршание споро прорастающей из-под подстилки молодой травы.

Цветки на кустах волчьего лыка уже открыли наивные розово-фиолетовые ротики и пили влажный, тяжелый от лесных испарений воздух.

Оставшиеся в тени островки осевшего снега дышали синим холодом и были обильно украшены желтыми сосновыми иглами, оборванными ветром еловыми веточками и крошечными крестиками березовых семян.

Ручей, приток Сазанки, летом совсем пересыхающий, сейчас грозно урчал в своей уютной теснинке, пенился и перекатывался по завалам и редким камням. Люша вошла в него по колено, наклонилась, плеснула в лицо обжигающей, перемешанной с лесным мусором водой, с наслаждением чувствовала, как сильная, заряженная упругим весенним разгоном жизни вода, словно молодой пес, треплет мокрый подол юбки, стремится свалить с ног, утащить с собой. Играла, боролась с ручьем, слушала неуверенную еще, сбивающуюся песнь зяблика и овсянки, отвечала им.

Несмотря на прошедшие годы, Александр не очень уверенно ориентировался в старом парке и тем более в лесу. Посевы, выгоны, хозяйственные службы, огороды, оранжереи, прочее, поддающееся осмысленному улучшению и приносящее вычисляемую пользу, занимало его куда больше. Он понимал, что зарастающему парку тоже надо было бы уделить хозяйское внимание, но все как-то руки не доходили. А может быть, не отдавая себе отчет, Александр его просто побаивался. Во всех этих темных аллеях, внезапно теряющихся тропах, ручьях, журчащих под опахалами огромных папоротников, было что-то не принимающее его. Когда Александр шел по парку или по лесу в одиночку, все время кто-то мерещился – то сбоку, то позади. Корни вылезали из земли и цепляли за ноги. Стволы лежали поперек троп. Казалось, даже птицы поспешно и недружелюбно предупреждают кого-то о его приближении. Кого?

Все местные примитивные крестьянские легенды, начисто лишенные европейской поэтичности, зато с избытком наполненные первобытной жестокой жутью и спутанностью сознания, вызывали лишь озноб и раздражение. Никакой любви, никакой заботы ни о себе, ни о мире. Вот главный здешний миф: как ни старайся, не отыскать ни капли поэзии в истории о том, как жестокая девица попусту угробила трех лучших в деревне парней, а крестьяне, собравшиеся мстить, лишь поглазели на заледеневшую диковину и вон подались. В чем тут смысл? В чем мораль? О красоте уж и вовсе речь не идет…

Все причины живут в этой реальности. Может быть, он не любит этот парк, потому что его древней темноты боится чувствительная Юлия. Может быть, потому, что безумная Люба считала его своим домом. А может быть, и вовсе все дело в незаконных рубках, которые ни он, ни даже лесник Мартын никак не могут прекратить…

В кикимор, леших и водяных Александр не верит. Людей довольно.

Где-то на границе парка и леса обитает в полуземлянке знахарка Липа, к услугам которой крестьяне и особенно крестьянки издавна прибегали в обход современной медицины и которую по совместительству считали местным оракулом.

В лесу живет и Мартын, который после смерти Николая Павловича в усадьбе почти не появляется, неохотно отзываясь лишь на третий-четвертый призыв нового хозяина усадьбы. Там же, вместе с горбатой дочкой Мартына, обитает и несчастный безумец Филипп, которого Николай Павлович отчего-то обеспечил не хуже и уж во всяком случае куда более безоговорочно, чем принятого под опеку Александра. Но, если судить по словам Мартына, Филиппу ничего не нужно, кроме деревянных игрушек, книг с картинками да еще сластей, орехов и изюма. Но может быть, сласти и изюм съедает горбатая Таня. Никакого желания проверять это или еще раз самому встречаться с Филиппом у Александра не было и нет в настоящее время. Достаточно, что с ним встречался поверенный и врач. Их заключению вполне можно доверять. Оно гласит: Филипп никогда не повзрослеет и никогда не станет нормальным, отвечающим за свои поступки человеком…

Но ведь и про Любовь Николаевну Осоргину врачи говорили то же самое!

Отчего-то сегодня он точно знал, где ее искать. И парк, и лес пропускали его, равнодушно и молча. Он увидел Люшу, а она его – нет. Он доподлинно знал, что ее звериное, лесное чутье в сто раз сильнее, чем у него. Ей просто не было до него дела.

Она, чуть пошатываясь, шла между деревьями с плавающей на лице улыбкой. Касалась руками стволов, и они как будто ластились к ней. Одежда мокрая и грязная, с прилипшими к подолу дубовыми листьями. На щеке – черное пятно. В черных, дико всклокоченных волосах, раскинув крылья, сидит большая желтая бабочка-капустница. Люша останавливается, достает из карманов размокшие крошки, поднимает руки вверх. С воспаленных, как рубцы на коже, красно-лиловых кустов краснотала слетают птички и садятся на ее ладони. Девушка смеется знакомым, тошнотно-переливающимся булькающим смехом, и птицы вторят ей.

Не гася смеха, она поводит головой, ищет что-то глазами. Сейчас она увидит его и будет так же смеяться… Невозможно!

Александр поворачивается и сначала идет, а потом бежит прочь. Заметит она или не заметит его, уже не имеет значения. Он сам не знает, куда бежит. Кажется, что теперь ему нигде нет места.

Все поняли, что откуда-то должна явиться погибшая в огне барышня. Но как, когда и откуда? И где она теперь-то? Новость казалась столь значительной, что даже наличие экзотической Камиши и ее роскошной кареты сделалось почти неважным – лошадей распрягли, девушку вместе со Степанидой проводили в светлую комнату наверху, принесли чаю, воды для умывания и оставили отдыхать…

Явился, как черт из коробочки, Степка. Как узнал? Ведь больше двух лет в усадьбе его не видали. Встал независимо сбоку, стянув картуз и сунув руки в карманы. Женщины из прислуги только головой покачали: совсем мужик стал, а давно ли мальчонкой бегал!

Все столпились между лестницей и фонтаном, стояли и ждали невесть чего. Только Лукерья бушевала на кухне: гости в доме, и вообще деется не понять чего. Праздник? Беда? В любом случае стол не попусту накрывать придется. А что на него подать? Вчерашние щи с пшенной кашей? Та девушка в горностаевой накидке, как со старинной картинки, небось одними марципанами питается! Погнала молодую помощницу на двор: разузнать и разглядеть все доподлинно, а после доложить. А если чего прошляпишь по своей всегдашней дурости, так эдак половником охожу, что мало не покажется!

В конце концов среди людей, которым некому было хоть что-нибудь объяснить, сформировалось общее мнение, выраженное в виде представленной кем-то и размноженной на количество собравшихся картинки: вот сейчас по аллее промчится запряженная долгогривым и тонконогим конем легкая бричка, а на ней – живая барышня Любовь Николаевна, в здравом уме, трезвой памяти, повзрослевшая и похорошевшая несказанно, в богатом и красивом наряде, вроде как тот, что на заморской Камилле, которая теперь ейная лучшая подруга.

Дружно смотрели на аллею, ждали и уже почти слышали, почти видели…

Раздвинув разросшиеся кусты сирени, от южного крыла шла к людям невысокая, улыбающаяся чему-то девушка в растерзанных как будто стаей собак одеждах. Желтая бабочка по-прежнему сидела в ее блестящих на солнце волосах. В обеих руках она несла большие пригоршни зернистого, драгоценно-сверкающего, медленно истекающего талой водой снега.

Кто-то заметил ее и, не найдя слов, указал пальцем.

Все обернулись и замерли в немом ошеломлении.

Люша остановилась, поднесла одну из пригоршней искрящегося снега к лицу и как будто вдохнула. В ее бледно-голубых глазах полыхнули разноцветные искры.

– Трое их, – прошептала Феклуша.

И все увидели: действительно трое.

Максимилиан Лиховцев у фонтана.

Александр Кантакузин, остановившийся на полушаге у начала северного крыла.

Степка возле черной клумбы с едва пробивающимися острыми ростками нарциссов.

– …И она – Синеглазка! Сгубит всех троих. Не иначе.

Люди забыли, как дышать. Псы, ловя человеческое напряжение, вздыбили загривки, жадно нюхали воздух. Люша тоже замерла на месте.

И вдруг старенький кухонный Трезорка, словно проснувшись, с радостным лаем бросился к девушке, встал на задние лапки, заскреб передними по грязному подолу.

Люша опустилась на колени, обняла ласково повизгивающую собачонку.

– Признал меня, мой маленький. Спасибо тебе.

Глава 15,

в которой Аркадий советуется с Адамом, а Люша возобновляет старые знакомства и делает предложение Александру Кантакузину

– Адам, ты, как будущее светило отечественной психиатрии, должен мне объяснить…

Друзья прогуливались по Ивановской площади, пиная ногами неубранный мусор. В будние дни здесь царило безлюдье и запустение. Выпавшие из кремлевской стены непривычно крупные, многовековой давности кирпичи весело обрастали молодой свежей крапивой и лопухами. На старинном, резном по камню крыльце, высоко подняв заднюю лапу, умывалась бело-рыжая кошка.

– Ставить заочные диагнозы, тем паче в психиатрии… пожалуйста, уволь меня! – воскликнул Адам.

– Мне не нужен диагноз. Мне нужно понять, что произошло. Ты прочел дневник Люши?

– Да, и я, как психиатр, весьма благодарен тебе за возможность с ним ознакомиться. Очень интересный документ. Редкое сочетание острой наблюдательности и беспощадности к себе. Развернутый анамнез. Притом почти художественная повесть. Девушка, несомненно, обладает литературным талантом.

– Но ведь в этом дневнике она не врет? Действительно описывает свое детство? Во всяком случае, пока в фактологическом смысле все совпадало до мелочей. Можно ожидать и психологической достоверности…

– По-видимому, так.

– Но тогда что же это такое? Если судить по дневнику, в раннем детстве Люба была ребенком со множеством нарушений, до пяти лет не говорила, да и позже почти не могла нормально общаться с людьми, то и дело впадала в ярость или, наоборот, в апатию, отказывалась обучаться по обычным программам. При этом надо признать, что в Синих Ключах ей создавали все условия, нанимали учителей, обращались с ней по возможности гуманно. И вот этот благорасположенный к ней мир рухнул в одночасье. Потеряв отца и сама едва избегнув гибели, она до сих пор неведомыми нам путями оказалась в Москве и, естественно, угодила в ней на самое дно. Прожила там, подворовывая, нищенствуя и продавая себя около трех лет, – и что же мы видим? Вполне нормальную, психически здоровую девушку. Все ее нынешние особенности вполне в пределах личного своеобразия… Так была ли она безумна? Или это только ее фантазия? Фантазия ее родных? Всего окружения? Я, если честно, совсем запутался…

– Больше всего меня сейчас интересует, – сказал Адам, проницательно взглянув на друга, – это почему тебя все это до сих пор интересует…

– А по существу?

– По существу, еще в тридцатых годах девятнадцатого века француз Итар написал интереснейшую работу под названием «Дикий мальчик из Аверона», в которой описал двенадцатилетнего мальчика Виктора, жившего в лесу, и свои попытки наладить с ним контакт. Виктор не умел говорить, но его интеллект был вполне сохранен. Итар называл это заболевание интеллектуальным мутизмом[7].

– И что же?

– Можно предположить, что жуткий шок, пережитый девочкой во время пожара и гибели родного дома, отца и няньки, заменившей ей мать, запустил в ее мозгу физико-химические процессы, которые в конце концов привели к выздоровлению.

– Это возможно?

– Вполне. Ты же знаешь как врач, какие странные и труднопредсказуемые последствия имеет пережитое человеком шоковое состояние.

– Да, но обычно они разрушительны для его личности и здоровья.

– Нет правил без исключений. В данном случае знак мог и поменяться.

– Что ж, может быть, ты и прав. Спасибо. Я и сам думал о чем-то подобном. Что ты так на меня смотришь?

– Я продолжаю-таки интересоваться, Аркаша, – неожиданно педалируя еврейский акцент, спросил Адам, – что это за процессы идут в твоем собственном мозгу?

Аркадий не ответил. И не потому, что что-то скрывал от Адама. Он и сам хотел бы знать ответ на этот вопрос.

После демарша кухонного Трезорки люди как будто слегка оттаяли, задвигались, словно разминая суставы. Максимилиану почему-то представилась детская игра «умри – замри – воскресни». Толстая огородница Акулина, плача, полезла к Люше целоваться. Многие помнили, как отпрыгивала маленькая Люба от непрошеных физических контактов. Могла и укусить. Нынче же ничего – улыбаясь, обняла толстуху.

– Что ж теперь? Что ж? – тормошила кого-то из старых слуг бойкая черемошинская молодайка, нанятая в поломойки вместо Груни. – Барышня у вас всегда такая расхристанная или как? Ванну готовить или уж сразу баню топить станут?

Старший конюх Фрол, за прошедшие годы согнувшийся в спине и изрядно поседевший, протиснулся вперед, важно отодвинув бестолково причитавших баб и девок:

– Пожалуйте за мной, Любовь Николаевна!

Люша беспокойно взглянула на него, раздула ноздри, он подмигнул ей. Она пошла, как телок на веревочке. Трезорка, подбрасывая задик, резво побежал следом.

Все, кто притащился за ними к конюшне, готовы были после побожиться – старая лошадь, услышав горловой крик девушки «Голу-убка-а!», ответила ей тоже по-человечески: «Лю-у-ш-ка-а!» – а потом уж они ничего ни по-каковски не говорили, а когда Фрол хотел барышне сахару для угощения лошади подать, она, рук с лошадиной шеи не снимая, так на него глазами сверкнула, что он смешался и вовсе на навозный двор ушел.

Впрочем, когда Люша спустя полчаса оседлала Голубку, он все равно свое сказал, ибо специалист свое дело знает, а барские выходки ему не впервой:

– Любовь Николаевна, Голубка по злобе своей выхожена сегодня плохо и в годах уже, глядите строго, ежели в галоп поднимете, как бы легкие ей не повредить.

Люша кивнула молча и выехала на аллею. Голубка играла огненным глазом, гнула белую шею и шла так, как будто молодость вернулась к ней в одночасье.

– Чего же это барышня-то: из кареты – в лес, из леса – в конюшню, а теперь куда? – допытывалась поломойка. – Куды ж это она таким макаром поскакала? Ни одеться, ни помыться, ни чаю попить… Оборванная, как в грязи валяли… Это что ж теперь будет-то?

«Уж и будет… чего-нибудь… непременно…» – подумал Максимилиан Лиховцев.

Едва ли не впервые в жизни ему захотелось поскорее уехать из Синих Ключей в Пески, под суетливое крылышко мамы и папы. Но он не мог этого сделать теперь. И размышлял, пытаясь быть честным сам с собою: я не решаюсь оставить друга Алекса с этой новой и как будто опасной Любовью Николаевной? Или мне не хочется оставлять девочку Люшу, на всю жизнь раненную своим нелепым детством, с Александром Кантакузиным?

По деревне Голубка бежала резво, явно понимая, куда держит путь. Встречные крестьяне и бабы таращили глаза, замирали, а потом кидались друг к другу – строить предположения, одно другого дичее. У потемневшего забора с треснутыми горшками на столбах Люша соскочила, бросила поводья, медленно по пустому, заваленному каким-то хламом двору прошла к избе, крытой серой соломой, не стучась, отворила скрипучую дверь.

Семья обедала в горнице. На чисто выскобленном столе стояла большая миска с похлебкой, каждый брал своей ложкой и нес ее над куском темного хлеба, чтобы не капать на стол. Детей было человек шесть, младенцы сидели на руках у сестер, да еще с десяток подростков и уж почти взрослых девиц и парней.

– Здравствуйте! Бог в помощь! – поклонилась Люша.

– И вам здравствуйте!

Мать семейства, не узнавая, с удивлением смотрела на хорошо одетую барышню, отчего-то заляпанную грязью, с прилепленными листьями на мокром подоле. С коляски она, что ли, упала? Выжидала, что еще скажет нежданная гостья. Объяснит ведь как-то…

– Мам, там Голубка! – заполошно крикнул обернувшийся к маленькому оконцу мальчишка.

И тут наконец грубо и неуклюже взвилась из-за стола та, ради которой Люша явилась. Не сказав ни слова, прежде аккуратно положив ложку и недоеденный хлеб.

Девушки стояли друг напротив друга, глядя друг другу в глаза и будто беззвучно разговаривая. А мать с сердечной дрожью поняла вдруг, что неизвестно откуда явившаяся теперь незнакомка жутко похожа на погибшую пять лет назад сумасшедшую барышню Осоргину.

– Ты никому ничего не сказала? – беззвучно шевеля губами, спросила Люша.

– Никому ничего, – подтвердила Груня.

Голос ее звучал так, как будто она давным-давно им не пользовалась.

Годы, пока подруги не виделись, не пошли Груне на пользу. Крупные черты ее лица еще огрубели. Тяжелые прямые волосы росли низко на лбу – от широких бровей до линии волос всего-то два-три сантиметра лба. Из-за высокого роста и большой груди девушка сутулилась, смотрела исподлобья. Рот все время полуоткрыт, в тщетных попытках хоть что-нибудь расслышать. Большие руки покраснели и потрескались от стирки и крестьянских дел, ногти плоские, разбитые, в небольших глазах – животная, покорная тоска. Только русая коса все такая же роскошная, в руку толщиной.

– Я вернулась, Груня, – с болью глядя на подругу, сказала Люша. – Теперь все изменится.

– Со мной ничего не изменится. – Груня качнула тяжелой головой. – Но я рада. За тебя. Ты, гляжу, жива-здорова, упитанна. Грязна немного, но это всегда за тобой водилось.

Люша довольно усмехнулась, вспомнив всегдашний контраст: за корявой внешностью Груни и ее бедою никому невозможно было даже предположить в ней язвительной иронии.

– Нет! – Люша притопнула ногой.

Теперь улыбнулась Груня – она помнила этот упрямый, детски-протестующий жест.

Улыбка красила молодую крестьянку – рот закрывался, губы растягивались, и становились видны два ряда зубов – крупных, белых, свежих, с зубчиками по краям.

– Ты помнишь мои театрики? Игрушечные, с куколками? Должна помнить!

– Сгорели, – лаконично прокомментировала Груня.

– Сгорели там. – Люша ткнула пальцем в сторону Синих Ключей. – Осталось – здесь! – Тот же палец нырнул под черные кудри и уперся в лоб. – Вот увидишь, как все завертится!

– Александр Васильевич, вы долго ли станете от меня бегать? Нам давно поговорить надобно.

Люша рассматривала его бесцеремонно, и не понять было, как она относится к тому, что видит. В длиннополом студенческом мундире, с копной темно-каштановых тонких, как будто смазанных лампадным маслом волос, с желтоватым, без единой кровинки лицом, с холодным, нарочито равнодушным взглядом ореховых глаз, прямой и худой, молодой помещик стоял, наполовину отворотясь, как будто скучая. Только движения правой руки, с силой поглаживающей, гнущей, комкающей какой-то случайный прутик, выдавали его напряжение.

– Согласен. – Александр качнул головой. – Да только в чем же моя вина? Ведь вас, Любовь Николаевна, трудно на месте застать. Вы с вашей подругой, Степаном да немой крестьянкой то по полям ездите, то по лесам бродите, то по Удолью плаваете. Кстати спросить: уверены ли вы, что этот естественный, как я помню, для вас образ жизни Камилле Аркадьевне полезен и привлекателен? Она ведь и здоровья хрупкого, и воспитания, как я вижу, иного…

– Не виляйте, Александр Васильевич, и от разговору не уходите. – Люша сощурилась, загасила блеск глаз, и оттого белое, затененное лицо ее под шевелюрой темных кудрей стало почти безжизненным. – А уж как мы с Камишей решим, то не ваше дело.

– Допустим. В чем же разговор?

– Синие Ключи – мои.

Сказав, Люша замолчала как будто бы окончательно и упрямо-тупым выражением лица напомнила Александру глухонемую Агриппину.

– Знаете ли вы завещание Николая Павловича? – подумав, спросил Александр. – Там сказано, что доходами с Синих Ключей и прочего имущества мы с вами можем распоряжаться на равных правах. Пополам-с. Это вам понятно?

– Понятно, отчего же, – почти дружелюбно кивнула Люша (ни одного марушника с Хитровки это ее дружелюбие не обмануло бы. Но Александр вздохнул с облегчением). – Пополам. Поровну. На двоих. Но Синие Ключи – мои.

Александр явно старался сдержать раздражение.

– Что ж вы предложите – убраться мне теперь, все дела кинув на середине сева?

– Это как пожелаете.

– Вот как? Я, между прочим, после смерти вашего батюшки уже пять лет здесь в усадьбе мудохаюсь. Никак не могу курс в университете закончить.

– Это мне все равно.

– Да помню я, что вам все все равно! – воскликнул Александр. – Все, кроме вашей собственной персоны. И сейчас, и всегда было. Но попытайтесь и меня понять…

Люша широко раскрыла глаза и наклонила голову. Казалось, что незамысловатое предложение Александра ошеломило ее своей неожиданностью. И показалось интересным именно оригинальностью.

– Попытаться вас что? Понять?! Что ж, я готова попробовать, говорите.

Александр отвернулся. Вышвырнул скомканный прутик. На его лице появилось какое-то подобие чувства.

– Я пять лет обучался вести это чертово хозяйство. Сначала у меня ничего не получалось. Пепелище. Необходимость восстанавливать дом. Ненависть после солдатской расправы с деревней. Потом крестьяне и слуги меня в упор не видели и пытались провести, где только можно. Потом, абсолютно вопреки всему произошедшему, возникло что-то вроде культа «старых хозяев». В контексте этого коллективного бреда даже вы, Любовь Николаевна, внезапно оказались «кроткой и милой несчастной малюткой». Не знаю, что вы помните теперь из своего детства, но если хоть что-то помните, то согласитесь, что это определение к вам не подходит категорически.

– Пожалуй, – усмехнулась Люша, слушавшая Александра с напряженным вниманием.

– Прошлой осенью я впервые, продав урожай и расплатившись со строительными подрядчиками, которые восстановили дом и старую мельницу, остался в плюсе по деньгам. Пусть прибыль от Синих Ключей получилась небольшая, не идущая ни в какое сравнение с той, которую получал ваш отец до пожара, но она все-таки была, и я рассматривал это как свою победу.

– Что ж, отлично, вы сделались неплохим управляющим. От имения Лиховцевых много лет нет вообще никакой прибыли. Максимилиан рассказывал мне об этом… Но я слушаю вас!

– Что ж еще? – Александр казался растерянным.

– Это все? Удивительно!

Они как будто говорили на разных языках. Люша стряхнула с себя непонимание, как старый, тяжелый полушубок в жаркую пору. Отбросила в сторону.

– Я вас ни в чем неволить не собираюсь, – решительно сказала она. – Хотите – управляйте имением. Хотите – курс в университете кончайте. Можете даже разбойником на большую дорогу. Одно только – прежде вы, по батюшкиной воле, на мне женитесь.

– Что вы несете! – с досадой воскликнул Александр. – Вы отдаете себе отчет, о чем вы вообще говорите?!

– Отдаю прекрасно. Я знаю завещание моего отца. Синие Ключи – нашим законным детям. Быть посему.

– Любовь Николаевна, будьте же благоразумны. – Александр говорил спокойно и увещевающе, хотя желваки ходили у него на скулах, как коленки под одеялом. – Ведь вы уже не вздорный ребенок. Николай Павлович имел фантазии, за которые он сам только и в ответе. Мы с вами и прежде никакой особой приязни друг к другу не питали, а нынче, спустя пять лет, когда вы внезапно воскресли как черт из коробочки…

– Да не говорите же вы ничего! Зачем это! – с досадой воскликнула Люша. – Мне исполнилось семнадцать лет. Отец Даниил нас повенчает. Камиша будет подружкой, а если ей здоровье не позволит, так поповна Маша, наверное, согласится. Но если вам это иначе как-то видится, так я заранее согласна. Захотите, в Калугу поедем или в Москву. Мы с вами поженимся. Это определенно. А прочее проявится по порядку…

Александр взглянул на девушку с болезненным тревожным любопытством.

– Вы безумны, Любовь Николаевна, – сказал он. – Как прежде были, так и сейчас.

– Пускай. – Люша пожала плечами. – Думайте как хотите. Но женитьбе нашей это не препятствие.

Глава 16,

из которой читатель вместе с Максимилианом наконец узнает, что же случилось с Люшей во время пожара в Синих Ключах

Дневник Люши (вторая тетрадь)

Все вернулось. Звуки снова имеют цвет, чувства – запах. Моя радость пахнет вешним снегом. В малодушные минуты я думала, что потеряла все это навсегда. Малодушию – нет. Там, где терпит поражение натиск, побеждает терпение. Большая Металлическая Глэдис выразила бы это так: «Как говорьят у ваас в нароуде – „капля камень точьит“».

Кстати, вот странно – я по Глэдис соскучилась. Надо обязательно пригласить ее на свадьбу. Это будет правильно. Ведь она была на цыганской свадьбе моей матери. Через присутствие Глэдис получится связь между мамой и мной. Она встречала меня по приезде желтой бабочкой в волосах. Вместе с Трезоркой, который, кстати, прекрасно понял свою роль, обнаглел теперь до последнего предела: с презрением проходит мимо двери в кухню и спит в ногах у меня на кровати.

Мама – Глэдис – я. Это называется традиции. Я учусь им у дядюшки Лео и его родных и держусь за них, как матрос за веревки во время качки. Без традиций я упаду в океан страстей и светозарного эфира, о котором любит рассуждать Арайя. И утону в нем, к чертовой матери. На человеческом языке Глэдис и других это называется «желтый дом» или психиатрическая лечебница.

Светила луна. Ах, как она светила! От каждого предмета – фонтана, куста роз, даже от забытого садовником перевернутого ведра – ложились черные тени. На лице у Арайи играли трагические отблески.

– Люба, Алекс сказал мне…

Решила: если он сейчас скажет, что я сошла с ума, надену ему на голову это самое ведро. Получится очень космически.

– Не делай этого!

– Почему же? Что в том плохого? – Я издевалась, и мне это нравилось. Внутри головы дрожала какая-то струна. Тоненько и противно. – Девушка выходит замуж, совершенно естественное дело. Папенька мой, судя по завещанию, очень о том мечтал. Вот, все по его и выйдет.

– Разве так можно?! Вы с Алексом – совершенно чужие люди. Нельзя со своей и с чужой жизнью, как с веревочкой, играть. – (Откуда он взял эту веревочку?!) – Вы оба станете несчастны!

– Станем? А нынче?

– Что нынче? Ты, слава богу, жива-здорова, в семье Льва Петровича все тебя любят. Средства к жизни тоже есть, и Алекс, кстати, об этом еще постарается – из него вроде, вопреки всему, выклевывается помещик. Чего ж тебе не хватает?

Словно черной вуалью заволокло мир. Луна скрылась за облаком? Или это у меня перед глазами?

– Чего мне не хватает? – одними губами спросила я. – Да самой малости… Отомстить.

– Кому отомстить? Алексу? Но за что? Как? Эта идиотская свадьба, которую ты затеваешь, – это, что ли, месть?

Я кивнула.

– На мне, такой, жениться – это ведь хуже нету, так?

– Люба, ну что ты такое говоришь! Ты прелестная девушка, умная, сильная…

– Так, да? Ну что ж… Не хочешь ли спасти своего друга от постылой доли?

– Что ты имеешь в виду?

– Женись на мне сам, Арайя, коли я так хороша.

– Ты с ума сошла!

Я поискала взглядом ведро, но вдруг, в одно мгновение, кураж пропал совершенно. Мне стало скучно. От серебряного лунного луча веяло многолетней, давно истлевшей пылью. Покойная хозяйка проходила здесь, и лунный свет путался в ее невесомых волосах. Моя мать проезжала тут на юной Голубке под светом луны – цыганского солнца. Неизвестно куда подевавшаяся Катиш качалась на качелях, пересекая лунные тени. Все было, что-то будет, ничто не имеет значения. Ничего не было, ничего не будет – все все равно.

– Я расскажу тебе, – сказала я Максимилиану. – Я никому никогда не рассказывала. Не знаю, что ты сделаешь с этим. Но мне без разницы. Возможно, я действительно давно сошла с ума, а все вокруг меня были и остаются в здравом уме. Возможно. Просто иногда мне трудно в это поверить.

Вот как это было пять лет назад.

Сначала все происходило в тишине. Потом звенел серебряный колокол. Потом я проснулась.

Все, что помню. Немного и какими-то клочками. Аркадий Арабажин подарил мне красивое слово – «амнезия». Так могли бы звать капризную принцессу из сказки.

Стоял пасмурный осенний день.

У конторы толпился народ. Отец пил утренний кофей, три раза просил Настю долить сливок и подчеркнуто никуда не торопился.

Приехавший накануне Александр на меня не смотрел, ерзал на стуле, переглядывался с Настей. Решительным шагом вошел конторщик. За его плечами маячили агроном с ветеринаром. Что говорили, не помню.

– Там, в Торбеевке, агитаторы… Крестьяне собрались. От мира… хотят говорить… Воду мутят…

Называли какие-то имена.

Отец сидел, словно упакованный в лист жести. Вроде бы злился по виду, но мне отчего-то показалось, что ему все равно.

– Идите и работайте! – Это он сказал, я помню точно.

Почему-то вместе с агрономом ушел и Александр. Настя тоже куда-то исчезла. Феклуша стала убирать посуду. Я поблагодарила отца и вышла на террасу, мне хотелось понять, куда подевался Степка и есть ли среди пришедших Ваня, которого я могла бы расспросить обо всем.

В это время со стороны кухни в столовую вошли двое мужчин. Я чуть видела их боковым зрением и думала, что это вернулись Александр с агрономом.

– Этот? – раздался голос.

Потом звук выстрела.

Крик Феклуши. Я вбежала и увидела, что она накрыла голову поднятым подолом. И сразу стала похожа на огромную безголовую курицу. Это было смешно и почему-то противно. Отца я не заметила. Только потом, когда столовая уже наполнилась людьми, увидела, что он лежит на полу и стол закрывает его от меня.

Кажется, он еще что-то тихо говорил, по крайней мере губы шевелились. Рядом на коленях стоял ветеринар и держал отца за руку. Должно быть, считал пульс. Не было никакого желания подойти. Попробовала заставить себя – не получилось.

Рыдания Пелагеи. Так плачут по родному человеку. Могла бы я так по кому-нибудь плакать? Смогу ли когда-нибудь?

Для чего-то запирали двери и даже окна. Может быть, думали, что злоумышленники еще внутри дома?

Фрол, Мартын и кто-то еще бешеными верхами проскакали по аллее. Погоня за убийцами?

Отца перенесли в кабинет. Еще живого или уже его тело? Не знаю. Внутри меня звенела туго натянутая струна и причиняла боль. Но ее вполне можно было терпеть.

Потом откуда-то возникла Груня. Она трясла меня за плечи и как будто бы говорила, даже кричала, но я почему-то не могла ее услышать. Как в раннем детстве, когда в окружающем меня мире еще не было звуков. Помню только многократно повторенное: «Люди идут!» Кажется, Груня боялась за меня, думала, что убийцы вернутся и прикончат меня вслед за отцом, уговаривала бежать.

У конторы образовался митинг. Люди все подходили. Я видела, как топтали на клумбах разноцветные осенние астры и огромные хризантемы. Садовник Филимон пытался что-то сказать крестьянам, его вытолкали взашей. У меня острое зрение, я видела слезы на его лице. Кто-то, крича, швырнул на землю шапку. Тут же вниз полетели еще две. Рослый парень помочился в чашу фонтана. Я понимала, что крестьяне от растерянности возвращаются в детство, как и я. Были ли там взрослые? И что они делали?

Александра вытащили на крыльцо конторы. Требовали от него, как я поняла, в связи со смертью отца каких-то обещаний. Он объяснял, что не может их дать, его не слушали. Пришли и приехали на двух подводах мужики из Торбеевки. Между торбеевскими и черемошинскими быстро началась какая-то уж совсем непонятная свалка.

Появилась с трудом ковыляющая, с запухшими глазами Пелагея и увела меня в наши комнаты, откуда ничего не видать.

Наверху обняла меня и принялась причитать:

– Сиротинушка ты моя горькая! Обе мы с тобой сиротинушки! Как же мы теперь… – и так далее.

Мне быстро стало скучно, но я почему-то понимала свой долг, как оставаться с нянюшкой. Не в силах слушать ее причитания, я вытянулась на кровати и быстро уснула.

Проснулась в сумерках, почувствовала едкий запах, глянула из окна и увидела вокруг Синей Птицы на земле какой-то дрожащий розовый отсвет.

Высунулась в коридор и тут же отшатнулась – в лицо пахнуло жаром, а по ушам ударил треск и рев пламени.

– Пелагея, горим! – крикнула я.

Нянюшка застонала и села на кровати.

Я сразу поняла, что все плохо: на окнах решетки, внизу, на первом этаже – огонь. Вдруг дверь приоткрылась, и в комнату ворвался Александр с дикими глазами.

– Вы здесь? – крикнул он (как будто и так не видно). – Эти сволочи подожгли усадьбу! – (А то мы не догадались!) – Люба, в окно! Ч-черт, решетки! – (Как будто раньше не видел!) – Тогда – в коридор. Лестница уже горит – надо прыгать!

– Я без Пелагеи никуда не пойду! – сказала я и вспомнила: – Есть еще ход вниз из бельевой…

– Так, – почти спокойно сказал Александр. – Тогда я посмотрю, есть ли там огонь. Вы ждите здесь, не открывайте ни двери, ни окна, так огонь меньше распространяется. Сейчас вернусь.

Выскочил быстро, я и моргнуть не успела. Пелагея опустилась на колени и стала молиться. Я легла на пол (внизу легче дышать), быстро рвала простыни и связывала их. Из бельевой мы вдвоем с Александром можем нянюшку и на веревке спустить.

– Любочка, пора тебе, детонька, не придет он, – услышала вдруг вместо бормотания «Господи, воззвав…» и прочего обычного. Спокойно и деловито. – Набрось одеяло, пробеги, пока пол не провалился, в бельевую, там окно узкое, но внизу клумба с кустами, стало быть, мягко. Прыгай, как сможешь подале, да не лежи, сразу прочь от дома – иди, беги или ползи, уж как выйдет. Дом того гляди рушиться начнет, останешься на месте – бревном или еще чем непременно придавит.

– А ты, нянюшка?!

– Мне-то уж жить после Николая незачем. Пожила… Ну, храни тебя Господь. Ты ведь по душе-то детонька не злая, кабы не болезнь твоя… Да Господь милостив, может, выправишься еще.

Я поцеловала нянюшку. Она накинула мне на голову одеяло, я, присев (наверху дышать уже почти нельзя было), дернула дверь. Она не поддалась. Я подумала, что что-то перекосилось, дернула еще. Лязгнула задвижка. Нас с Пелагеей заперли. Теперь к нам войдет только огонь.

– Что ж, не вышло, значит помрем вместе, нянюшка, – сказала я и распласталась на полу.

– Ах, мерзавец какой, – всхлипнула Пелагея и закашлялась. – Пригрел Николай змею на груди своей!

Сверху раздался какой-то стук. Крыша тоже горит? Или ее кто-то рушит? Зачем?

С треском отлетела потолочная доска, за ней – другая. В прогал свесилась рука с топором и чумазая, всклокоченная Степкина голова.

– Хватайся, Люшка! – крикнул он, бросил топор и спустил вниз ременный повод с петлей. – Крыша еще не вся горит, уйдем!

Пелагея радостно встрепенулась:

– Услышал Господь! Спасайся, Любочка!

Я сумела заплакать.

– Прощай, нянюшка.

– Прощай. Последняя моя к тебе просьба: не оставь Филиппа. Помни: он брат твой.

– Люшка! – рявкнул Степка сверху. – Щас порушится все! Сгорим, к чертовой маме!

Как мы бежали по горящей крыше (или Степка меня нес?), не помню. Но точно как-то бежали, потому что на земле я себя вижу уже в самом конце северного крыла. Здесь огня не было, только чуть вибрировала земля и слышен был покрывающий все человеческие крики низкий гул:

– У-у-у-у-у…

– Стоять можешь? – спросил Степка и поставил меня на ноги.

Я кивнула.

– Слышишь? Понимаешь меня?

Я кивнула опять.

– Тогда иди огородами в Черемошню, к Светлане, – велел Степка. – Там жди. Я пока тут помелькаю да все разведаю. После прибегу.

Исчез в гудящей, подсвеченной изнутри темноте. Я пошла прочь. Наверное, опять потеряла способность слышать, потому что на Груню натолкнулась как на столб. Вряд ли она не пыталась меня окликнуть. Если речь от страха забыла, так хоть помычать могла или петухом заорать.

Дала мне воды в крынке. Только тут я поняла, как хочу пить. Выпила все, меня тут же вывернуло черной желчью. Груня принесла еще. Вода пахла тиной. Где она ее черпала? В пруду? В канаве? Не знаю. Я не понимала, где мы. После третьего раза мне полегчало, хотя руки и ноги дрожали, а в пустой голове остался тоненький противный гул.

Где-то размеренно бил колокол. Я его уже слышала прежде, во сне.

– Куда ты пойдешь?

– В Черемошню, к Светлане.

– Не ходи. Мужики озверели совсем, между собой передрались, усадьбу разграбили, коров, овец порешили. Тебя увидят – тоже убьют.

– Уже убивали. Но не мужики, – сказала я и засмеялась.

– Что ты говоришь? – Груня не поняла, в темноте ей плохо видно мое лицо, она не может читать по губам.

Я огляделась, нашла сторону, с которой лился сквозь черные деревья золотой, невещественный свет. Повернулась туда лицом. Как могла, рассказала Груне. У нее глаза стали как полтинники.

– Зачем это он?

– Я идиотка, цыганское отродье. Он меня сразу невзлюбил. За что? Будто ты не знаешь. Вот тебя мать отчего не любит?.. Да, еще. Отец хотел, чтоб он на мне женился. Потом. А у него невеста есть. Красавица. Сейчас ему от меня избавиться – самое время. Имение, деньги, все – ему. Им с Юлией…

– Ох ты, господи, – покачала повязанной платком головой Груня, подумала и решила: – Тебе теперь вовсе нельзя в Синих Ключах оставаться. С ним. Он случай найдет.

– Знаю. Даже когда утихнет все. Отца убили. Пелагея сгорела. Подтвердить некому. Моим словам сроду не верил никто, и не без причины. Все в его руках. Что ж делать?

Груня еще подумала, помяла пальцами тугие щеки (это у нее привычка осталась, мы ей раньше щеки вдвоем разминали, чтоб она говорить могла), потом сказала:

– Знаю. К колдунье на овраг пойдем. Туда самый злой мужик не сунется. А дальше поглядим. Может, Липа чего и присоветует.

Звуки вернулись. Глухо и тяжко стонет в верхушках деревьев. Это ветер. Когда он смолкает, всюду шуршит и шепчет, как будто бегают маленькие зверьки с острыми коготками. Это дождь. Он начался перед рассветом. На стволах и во мху мертвые синевато-зеленоватые огоньки. Иногда откуда-то из глубины леса несется пронзительный, размытый дождем визг. Все время кажется, что кто-то идет за нами. Мы с Груней едва влачимся, оскальзываясь на мху и камнях с синеватым ящеричьим узором. Груня ничего не слышит, но озирается тревожно. Пытается прочесть по моему лицу, потом не выдерживает, спрашивает:

– Что это, Люшка?

– Ерофеев день! – ору я прямо ей в лицо. – Нечисть под землю проваливается!

Груня быстро, мелко кивает и крестится. Она знает про Ерофеев день.

У Синих Ключей я словно обретаю новое дыхание. Груня падает на скамью, а я встаю на колени у своего маленького ключика, плещу в лицо холодной, чуть солоноватой водой. Кажется, что вместе с сажей, потом и слезами с меня слезает старая кожа. Как с ящерицы. Над Дедушкой – самым большим ключом – столбом завивается синеватый пар. Груня указывает на него пальцем, морщится от страха.

– Синеглазка с ледяным сердцем вылезать собирается! – кричу я. – Зима идет! Ее время! Чтоб сердце не растаяло!

Груня переводит на меня указующий палец.

– Ты – Синеглазка, – говорит она. – Синие глаза, ледяное сердце.

Я начинаю смеяться и не могу остановиться. Падаю на мокрую землю, лежу на боку, свиваясь в клубок так, что колени ударяют по зубам, и распрямляясь обратно. Груня смотрит со страхом, не приближаясь. Я понимаю, что умираю, но это нисколько не трогает меня, не вызывает протеста.

«Вот и кончились Осоргины», – звучит в моей голове холодный и насмешливый голос отца.

Вдруг кто-то огромный сильно толкает меня в бок. Глухо урчит брюхом и выдыхает огнем прямо в мое мокрое, уже смертно-обледеневшее лицо. Неужели и вправду леший?!! Я дико ору и возвращаюсь в себя от ужаса и любопытства.

Груня помогает мне подняться. Она боялась меня, но не боится лешего?!

– Чить, чить, Голубка! У-ушла, девочка! – строго и гнусаво говорит Груня и отцепляет Голубкины зубы от рукава своего старого зипуна. – У-ушла! Я ж ей помогаю, не видишь разве?

Когда я обретаю способность видеть, мир кажется значительно ярче, чем был до моего падения. Может быть, это рассвет?

– Груня? – зову я.

– Что? – Груня дотрагивается до моего лица и тут же отдергивает пальцы. – Лед!

Голубка дышит мне в ухо, обнюхивает, как будто тоже наново знакомится. Темноту за оврагом размыло вязкой синевой. Я чувствую себя странно, но вовсе не так плохо, как прежде. Мне почему-то хочется сказать:

– Здравствуйте, это я!

Кому сказать? И кто это – я?

Груня стоит, сгорбившись, закрыв ладонями рот и плотно зажмурив глаза. Я боюсь прикоснуться к ней. Мне кажется, она закричит или даже сомлеет. Что же случилось? На исходе Ерофеева дня я, вместо того чтобы умереть, во что-то превратилась? Во что-то еще более ужасное, чем было прежде?

Максимилиан выслушал меня внимательно, ни разу не перебил.

Молчал. Я понимала его – ни одно слово не годилось.

Потом – с лунным лицом, уже Страж Порога – он опустился на колени. Это получилось у него так грациозно и естественно, как другие едят ножом и вилкой или плетут кружева.

– Люба, не делай этого! – сказал он. – Это верная гибель для вас обоих. Я умоляю тебя.

Я молчала, смотрела сверху вниз. Он, как в романе, дарил мне прощальный подарок. Жалко, что Камиша не могла подглядеть из-за кустов – ей бы наверняка понравилось.

– Хочешь, уедем с тобой за границу, в другую страну? Лев Петрович и его Гвиечелли наверняка могут это устроить. Я покажу тебе Рим, Париж… Или уедет Алекс? Я не знаю, почему он это сделал тогда, и не хочу знать. Но он уедет, и ты никогда больше его не увидишь… Откажись от своего ужасного замысла, умоляю, не губи ради мести свою жизнь…

Интересно, он и в самом деле готов был ехать со мной в Париж? Думаю, что в эту минуту – да. Страж Порога не может врать. Он может только фантазировать. Мне было немного жалко обрывать действие. Оно как будто сошло со сцены самого красивого из моих погибших театриков. Но куклы не движутся сами по себе. Кто-то должен шевелить проволочки…

– А я вовсе и не собираюсь гибнуть, – усмехнулась я. – Тут простой расчет. Мой отец накануне смерти расставил замечательную ловушку. Я его дочь. Мне нужны мои Синие Ключи и дети, которые их унаследуют. Александр Кантакузин тоже может отказаться гибнуть – повернулся и ушел. Я разве побегу следом с отравленным кинжалом от Гвиечелли? Не побегу. Так что посмотрим теперь, как все сложится…

Я не хотела выставлять Максимилиана дураком. Он был ужасно-ужасно красив и романтичен в эту ночь. Мне даже стало немного жаль, что ночь любви я задолжала не ему, а неуклюжему врачу-революционеру Арабажину.

Я протянула руку и помогла Арайе подняться с колен.

Пора уже идти спать. Камиша как ребенок: всегда ждет, чтобы я сказала ей «спокойной ночи».

И завтра, и впереди еще много дел. Как и прежде в Синих Ключах, звуки, запахи и цвета мешались между собой. Истлевающий лунный свет звучал свирелью и щекочуще пах свежим холодным навозом.

Глава 17,

в которой Максимилиан страдает, а Юлия фон Райхерт разрывает помолвку

– Максимушка, соколик, скушай щичек свеженьких, зелененьких, из щавеля да крапивки. С яичком, со сметаночкой, с укропчиком, все, как ты любишь…

Фаина, дряхлая служанка Лиховцевых, с молодости была глуховата, а нынче к тому почти ослепла. Впрочем, держали ее в доме не только из жалости. Из старой крепостной дворни, Фаина девчонкой прислуживала еще бабушке Софьи Александровны, подавала ей нюхательную соль и корзину с рукоделием; много после, зная все закоулки и тайны старого дома, была первой наперсницей маленькой Сони, потом играла в бирюльки с Максимилианом и учила его вязать на спицах – словом, служила живым воплощением традиций… Сейчас, не зная, что предпринять, Софья Александровна кинулась к старой служанке за помощью и поддержкой.

– Что ж это деется-то, соколик, третий день не кушаешь ничего! Возьми хоть пирожок яблочный, медовый – мать сама, своими рученьками белыми, для тебя испекла! Не пугай мать-то! Не гневи Бога!

– Фаина, не кричи, уйди! – попросил Максимилиан, обхватывая голову одной рукой, а другой осторожно подталкивая темную, свернутую, как высохший лист, старушку к дверям. – У меня голова болит.

Как многие глуховатые люди, Фаина была громкоголоса, ее надтреснутый визгливый дискант резал уши.

– Пирожки я, как хочешь, вот туточки оставляю! – вызывающе крикнула Фаина. – Грех это – от материных рук не отведать!

– Ладно, ладно… Иди уже! – пробормотал Максимилиан, ничком валясь на тахту, укрытую потертой оленьей шкурой.

– Оставила, барыня, да только станет ли есть – бог весть, – отчиталась Фаина перед Софьей Александровной.

– Но как он тебе показался, Фаина? Что с ним? Болен? От врача отказался наотрез…

– Лихорадки вроде нет, я его за руку брала. С лица бледный весь, только глазищи огнем горят. Чистый ведьмак!.. Кстати, к Липе бы черемошинской сходить, пусть на травки пошепчет да отвар сделает. Вреда-то не станет…

– Сходи, – деловито кивнула Софья Александровна. – Сама сходи или, если тяжело, кухарку пошли. Я тебе денег дам. Пусть она там по-своему поколдует.

– Сама схожу. – Фаина затрясла головой. – Вот сейчас прилягу на чуток, а после сразу и отправлюсь. Сама нашу надобность объясню и дождусь, пока потребное приготовит… Пирожков бы только медовых не забыть, Липа их уважает.

– Антон, ну надо же что-то делать! – воскликнула Софья Александровна, ломая пальцы. – Он третий день не ест и не выходит из своей комнаты. Речь идет о здоровье нашего сына! Послать служанку к колдунье – это все-таки не решение для начала двадцатого века…

– Да, Сонечка, ты совершенно права. Положительно необходимо предпринять что-то еще.

– Но что? Мы ведь так и не знаем, что послужило причиной. Он вернулся сам не свой из Синих Ключей и… Поссорился с Алексом? Но они ссорились и мирились уже не раз… Я думаю, что все дело в этой цыганской девчонке! Максим сам косвенно подтвердил: когда он только приехал и бегал по комнате, как загнанный зверь, я слышала, как он в отчаянии крикнул: «Ну не мог же я согласиться с ее предложением!!! Что она ему предложила?»

– Я думаю, ты правильно говоришь. Все дело в чудесным образом воскресшей Любови Николаевне. Она ведь теперь еще и замуж собирается…

– Что? Замуж? Но за кого?!

– За Алекса Кантакузина.

– Сумасшедший дом! Но откуда ты знаешь?

– Я был по делам в конторе в Торбееве, продлевал договор аренды на Соколий луг. Потом заезжал в Торбеевку. Мне по секрету рассказал отец Даниил: к нему верхом, в сопровождении молодого крестьянского парня, без седла, прискакала барышня из Синих Ключей договариваться о венчании. В отсутствие жениха! Как вам это понравится? Священник, конечно, был шокирован. А я просто не успел тебе рассказать…

– Понятно. – Софья Александровна, как и ее сын, забегала по комнате. – Теперь понятно. Наверняка нашего Максима вывело из равновесия именно известие об этой нелепой женитьбе. Ведь он такой чувствительный. Но что ему эта девица? И что же Алекс – он согласен жениться на неизвестно откуда вынырнувшей сумасшедшей, лишь бы сохранить за собой Синие Ключи?.. Но как… Антон! Я понимаю, что нас никто не приглашал и никто там не ждет. Поэтому мы не можем поехать вдвоем. Но из интересов нашего сына я думаю, что ты должен теперь отправиться в Синие Ключи и все там из первых рук разузнать. Что, в конце концов, замышляет эта девица? И какая в этом роль нашего Максима?

– Да, конечно, ты совершенно права, Сонечка. Успокойся сейчас, мой друг, присядь, у тебя голова закружится – ты же и сама, считай, не обедала. А я при первой же возможности съезжу и узнаю, что смогу.

– Что же? Ты ее видел? Это действительно она? Или какое-то надувательство?

Юлия смотрела в окно. За окном люди шли или ехали по своим делам. Голуби клевали навоз. Дворник в длинном фартуке усмехнулся и замахнулся на них метлой. Голуби взлетели в разные стороны, как ладоши. Малыш, которого нянька вела гулять в пышно расцветший садик, засмеялся и запрыгал на месте.

«Неужели Макс Лиховцев прав и действительно скоро будет революция?» – невпопад подумала Юлия и продолжала смотреть в окно.

Смотреть на Александра было неприятно – за несколько дней из уверенного в себе, тихо светящегося изнутри счастьем человека он сделался похож на смятый лист грязной бумаги.

– К сожалению, именно она, – глухо сказал Александр. – Без всяких надувательств. Узнать ее в нынешнем обличье не легко, но вполне возможно.

– Как же она спаслась? И где была все это время?

– Жила в московских трущобах. Была там вполне на месте и благополучна. Опознали и вытащили ее оттуда, как я понял, стечением случайных обстоятельств.

– Она и прежде, ребенком, была ужасна. Что же теперь? Она все так же безумна? Тебя назначат опекуном? Но ты же, надеюсь, не собираешься держать ее в Синих Ключах, у нас под боком? Я решительно не хочу ее видеть. Она еще прежде казалась мне опасной, как затаившаяся змея. Теперь же, после ее «благополучной» жизни в трущобах… Представляю, чего она там набралась! Не забудь выкинуть все белье, на котором она сейчас спит… Ты уже подыскал для нее соответствующее учреждение? Какую-нибудь санаторию подальше от Москвы…

– Юлия, прошу, выслушай меня до конца. – Казалось, что каждое слово дается Александру с трудом и ему приходится буквально выталкивать его наружу. – Нынешняя Люба Осоргина внешне вполне разумна. Стараниями ее случайных «спасителей» она оказалась под опекой дальних родственников Николая Павловича. Осоргины-Гвиечелли – вполне аристократическая семья, художники, декораторы, архитекторы, у них собственный дом на Большой Поварской… Они наняли ей учителей, которые приблизительно научили ее хорошим манерам… Впрочем, при любом напряжении ситуации из нее лезут прежние привычки, ее собственные. Но ни один врач сейчас не признает Любу безумной. И она сказала мне, что Синие Ключи – ее родной дом. В сущности, так оно и есть…

– Что-о?! – почти взвизгнула Юлия, на одно мгновение сделавшись похожей на Лидию Федоровну. – А как же ты… как же мы?! Наши планы?!

– Юлия, мы можем жить в Москве, средства на жизнь у нас будут, так как завещание Николая Павловича появлением Любы не отменяется. Я окончу курс в университете, стану работать день и ночь…

– Работать? Потрошить старые могилы и складывать разбитые черепки, как твой малахольный дядюшка?! Уволь меня!.. И что ж, мне просто интересно знать: ты пять лет вламывался в это чертово имение и теперь вот так пойдешь оттуда вон по первому же слову неизвестно откуда вынырнувшей сумасшедшей побродяжки?

– Я был уверен, что это ты не захочешь жить там с ней… с нами… Юлия, Люба вовсе не гонит меня из Синих Ключей. Напротив… мне противно об этом говорить, но я должен… ты должна знать. Она теперь хочет, чтобы мы с ней поженились…

– Вы с ней?! Что за дикость? Неужели это чудовище питает к тебе нежные чувства?!

– Ничего подобного! Просто Николай Павлович Осоргин на самом деле завещал Синие Ключи нашим с Любой детям… Таким оригинальным образом он пытался позаботиться о дочери…

– Что ж, действительно оригинально, – сказала Юлия и после долго молчала. Потом заговорила голосом, каким могла бы говорить весной из ледника с осени замороженная рыбина. – Так ты нынче выбираешь – на ком тебе жениться? На мне: вроде бы по любви, но без Синих Ключей? Или на ней: по расчету, но зато имение и прочее?

– Юлия, о чем ты говоришь?! Я давно выбрал тебя! То есть я и не выбирал никогда… Я не это хотел сказать! Мы поженимся и станем жить в Москве…

– Где? У нас – посреди мамочкиных истерик и скандалов? На съемной квартире, как твои нищие, невесть что воображающие о себе друзья – площадный театрик раскрашенных пифагорейцев?.. Ты готов предать все наши мечты и, поджав хвост, бежать прочь по первому слову сумасшедшей девчонки? Что ж, в этом случае я даже признательна ей. – На последней фразе голос Юлии еще понизился температурой, хотя это и казалось уже невозможным. На красивом побледневшем лице девушки как будто бы выступил иней. – Она показала мне в истинном свете человека, с которым я собиралась связать свою жизнь. Одно сказать – лучше рано, чем поздно. Я разрываю нашу помолвку. Можешь считать себя свободным. Если хочешь, женись на цыганке, может быть, вы даже будете счастливы.

– Юлия, я же люблю тебя одну! – вскричал Александр. – И всегда любил! Я не виноват, что она выжила и появилась здесь!

– Любовь выражается не в словах, а в поступках, – презрительно заметила Юлия. – Ради любви люди, мужчины, совершали подвиги и преступления. Ты никогда не слышал об этом? По-видимому, нет… А теперь оставь меня. Мне надо подумать…

Александр шел по Юшкову переулку, не разбирая дороги и не видя ничего вокруг. Три раза извозчики, грязно ругаясь, осаживали храпящую лошадь у самого его лица и один раз коляска, проехав по луже, обрызгала его с головы до ног. Он ничего не заметил…

Странная мысль посетила его: «Куда уходит счастье? Вот, всего несколько дней назад, оно было тут и казалось вполне материальным, таким же, как пирог с клубникой, солнце над полем или взбитая постель с пуховой периной. И вот его нет. Куда же оно подевалось? Не могло же оно, такое видимое и физически ощутимое, раствориться бесследно! Может быть, оно ушло к кому-то другому? К кому же?»

От Варварки до Козьмодемьяновской улицы Александр честно и напряженно вспоминал, но так и не вспомнил в небольшом кругу своих знакомых ни одного хотя бы приблизительно счастливого человека.

«Как-то неправильно устроен мир, – тупо подумал он. – Все несчастны. Наверное, скоро все-таки будет революция…»

Глава 18,

в которой Люша продолжает встречаться со своим прошлым, Александр принимает предложение Любови Николаевны и выясняются некоторые «обстоятельства» с обеих сторон

Дневник Люши (вторая тетрадь)

Мы гуляем. Я таскаю за собой Степку. Он совсем вырос и пахнет, как пахли мужики у отца в конторе. Меня это смешило в детстве – мужики ушли, а запах остался. Так делают псы. Иногда я даже заглядывала в конторские углы, – может, когда никто не видит, мужики там все-таки потихоньку писают?

Степка носит на руках Камишу. Ему не трудно – она почти ничего не весит. А Степка сильный – когда мы оба были маленькие, он таскал меня на закорках до Удолья и обратно. Иногда даже по два раза в день. Камиша ничего не знает. Она никогда не видела муравейника. Я рассказываю ей про Королеву Муравьев, про ее солдат, показываю ей охранников муравейника с головами как крошечные молоточки. Они встают на четыре лапки, а две передние поднимают вверх и раскрывают жвалы с кислым муравьиным ядом. Крошечные, угрожают нам, огромным, и готовы погибнуть ради родного муравейника. Степка топчет их сапогами, а Камиша, когда ее все-таки ставят на землю, переступает на цыпочках и старается ни на кого не наступить.

На следующий день Камиша сидит на веранде, закутанная в два платка, и рисует акварелью бал у Королевы Муравьев. Тщательно прорисованная роскошь обстановки (я знаю, что Камиша один раз была даже в царском дворце, хотя по болезни и не представлялась государю). Кружатся всякие букашки в диковинных нарядах. Феклуша с открытым ртом стоит сзади с микстурой на подносике (она специально отняла ее у Степаниды, чтобы посмотреть, как итальянская барышня рисует). Жалко, что сгорели мои театрики. Рисовать я не умею, но с театриками я бы показала Камише бал у Королевы Пауков, а потом когда-нибудь, может быть, познакомила бы ее с Юлией. Интересно, кстати, куда она подевалась? Ни Александр, ни Арайя ни разу о ней не упомянули. А вроде родственники и дружили… Может, она померла от злости?

Странно, но Камиша оказалась хорошей наездницей. От слабости она не может сидеть в седле и почти лежит на шее у лошади. И все время что-то ей шепчет. И лошадь (даже моя Голубка!) ее слушается и вовсе не пытается сбросить. Так что если Камишу на лошадь закинуть, то можно довольно удобно возить ее за собой на веревочке. Не надо запрягать громоздкую карету, а в бричке (Эфир быстро бежит) Камиша сразу простужается. Так я провела ее по всей усадьбе. Смешно – на огороде Камиша не могла определить репу, и свеклу, и горчицу и прочее наше, но зато рассказывала Акулине про какие-то итальянские травки – лечебные или для запаха, я не поняла. Даже обещала прислать ей из Москвы семена.

На Камишу в усадьбе смотрят почти как на призрак «покойной хозяйки», и все, под руководством неусыпной Степаниды, оберегают ее от моих возможных «диких» выходок. Странно, как быстро слуги привыкли ко мне обратно. Как будто и не было этих лет. Словно в Синих Ключах сохранялось, как в музее, место для «сумасшедшей барышни», и вот я приехала и снова его заняла.

Синяя Птица без головы-башни выглядит дико и мертво. Александр этого, конечно, заметить не может. Он восстанавливал все хорошо, чистым лесом, но так, чтобы подешевле. Для него ведь это дом, а не птица. А Арайя заметил. Он рассказал: зимой, когда наискосок через поля летит и летит снег, этот дом, казалось, бежит куда-то, сам не зная куда, как безголовая уже курица бежит по двору, хлопая крыльями… Если бы я могла плакать, я бы в этом месте заплакала.

Синяя Птица чувствует, но не узнает меня. Ночью она ползет, и ластится, и стонет утробой. Я кричу по ночам и просыпаюсь от своего крика. Специально сплю в дальней комнате южного крыла, чтобы не пугать Камишу. Она чутко спит и раза три-четыре за ночь закашливается и пьет лекарство.

Я рассказала Камише, она испортила десяток листов, но нарисовала с моих слов погибший в огне витраж с летящей птицей. С цветами было трудно – она смешивала их, показывала на палитре, я тыкала пальцем, а потом все вместе оказывалось не то. Я ей принесла из кухни чашек попроще, поставила рядом: когда злишься, швырни об пол или об стену, полегчает. Да хоть бы и в меня, я с детства увертливая, а у нее рука слабая. Камиша изнемогала от моих поправок, но ни разу не разозлилась. Одно слово – ангел. Я предпочла бы, чтобы в ней побольше человеческого было. Тогда больше надежды.

Один из сыновей дядюшки Лео – художник по витражам. Я восстановлю башню, Синяя Птица снова получит разум и узнает меня.

Мы шли через прошлогодние камыши к берегу Удолья. Золотистая трава тепло шуршала под солнцем, бархатные верхушки бесшумно истекали пушистыми семенами. На берегу я хотела показать Камише гнезда уток. Камиша заснула у Степки на руках. Степка остановился по щиколотку в мокрой травяной грязи и, глядя вниз, спросил:

– Она, наверное, умрет, так?

– Все говорят, – вздохнула я. – И врачи.

– А ты не веришь?

– Ты ж сам видишь. – Я пожала плечами. – За каким чертом мне мертвецов за собой таскать?

– Я тоже не буду верить, – сказал Степка. – Я упрямый. Почти как ты.

– Это хорошо, – согласилась я. – Двое лучше, чем один.

Камиша шевельнулась во сне и поудобнее пристроила чуть зарумянившуюся щеку на Степкиной груди. Степка со свистом выдохнул воздух. Впереди между зубами у него была щель. Он всегда свистел лучше меня. В детстве я ему завидовала и даже пыталась тоже раздвинуть себе передние зубы – палочкой.

К колдунье Липе мы ходили с Груней. Камиша тоже просилась, ей интересна ведунья-знахарка (расспрашивала – есть ли у нее котел с зельем, летучие мыши на стрехах, черный кот?), но мы ее не взяли. И хорошо. Она мыслит и видит, как ее семья, не знаю, как правильно сказать, – акварелями? декорациями для театра? Для нее Липа, лес – это все ж художник Васнецов, Иван-царевич на Сером волке, а если короче, то искусство, и вообще привет Арайе с его космической музыкой. Для нас с Груней – иначе. На Синих Ключах у меня так закружилась голова, что я чуть не сомлела. Какие-то круги цветные перед глазами, крутятся бешено, сливаются между собой… Груня на меня водой изо рта поплевала-побрызгала, я в себя пришла. Груня сказала: Синеглазка в тебе родимые места признала, домой, под землю, отдохнуть на лето пошла. Не поймешь ее, Груню: то ли дразнится, то ли всерьез.

Липа вроде и не постарела – такая же круглая, востроглазая, совсем на колдунью из сказки не похожа. Коты разноцветные ходят туда-сюда, как челнок на ткацком станке. Хвосты длиннющие – кот давно прошел, а хвост еще тянется. Филин Тиша тоже жив, сидит на приступке, глазами лупает. Я ему палец сунула, он зашипел и клюнул. Серьезный!

Липа как будто и не удивилась почти, меня увидав. Наверное, новости ей еще прежде из Торбеевки принесли.

Я Липе про деда Корнея, к которому она меня пять лет назад посылала, все чин чином обсказала: жив, нищенством промышляет, малых наставляет, а в горячо любимый им лес и не ходит почти – ноги плохие стали. Еще вернула десять рублей, которые она мне когда-то в дорогу дала. Липа брать не хотела – вот странное дело, что ж у нее, лишнее, что ли? Если уж я жива осталась, чего же не взять-то? Оставила целковые на столе.

После обстоятельно поговорили про Камишу. Липа все расспросила: и как кашляет, и как спит, и как кушает, и когда температура поднимается, и что городские доктора говорят. Обещала сделать своих отварчиков к четвергу из прошлогодних сборов, а новые только когда цвет нарастет. Доживет ли Камиша?

Уже когда уходили, Липа вдогонку спросила:

– Что ж, много пьет Корней-то?

Я кивнула, что ж против правды… Липа только вздохнула и пригорюнилась. Груня позже спросила:

– Как ты думаешь, промеж них?..

– Никак не думаю, – ответила я. – На то и люди, чтоб промеж них что-то было. Тебе интересно – ты и спроси.

Я знаю, что Груня постесняется, не спросит. Ну а мне-то зачем лезть? Своих дел мало?

Антон Михайлович стоял, расставив короткие ножки, заложив большие пальцы за отвороты жилета, и поучал Александра, как вести хозяйство. Учитывая, что его собственные владения много лет оставались убыточны и были заложены-перезаложены, выглядело это анекдотично. Неужели он сам этого не чувствует?

Александр терпел ради Макса. И не понимал, зачем этот человек вообще притащился в Синие Ключи. Его же никто не звал. Впрочем, Любу тоже не звали и не ждали…

Высокий голос Антона Михайловича звучал в ушах, как однообразное мушиное жужжание.

– …Так много новостей в нашем кругу. Вот уж воистину – то густо, то пусто. Явление Любови Николаевны – это уже само по себе сенсация… А еще вдруг всякие матримониальные слухи… Вы слышали, что ваша кузина Юлия фон Райхерт помолвлена с Сережей Бартеневым? Ну что я спрашиваю? Слышали, конечно, ведь вы же с ней дружны с детства…

– Юлия помолвлена с Бартеневым? – ровно переспросил Александр.

– Да-да, – закивал Антон Михайлович. – Я это наверно знаю, ведь моя жена – известная писательница, вы понимаете, она вращается в кругах… Что ж, это странная партия, учитывая слухи, которые ходят о Сергее, но с финансовой точки зрения… Впрочем, в Синих Ключах ведь тоже есть свой матримониальный слух, правильно я понимаю? – Антон Михайлович подмигнул Александру, но в этот момент увидел выражение его лица и буквально застыл в состоянии подмигивания.

– Извините, но я должен вас оставить, – ровно произнес Александр и вышел, двигаясь деревянно, как оживший манекен.

Антон Михайлович так и остался стоять – с дурацки искривленной физиономией. Горничная Феклуша заглянула в комнату и захихикала. Антон Михайлович тут же сделал вид, что подмигивает именно ей.

Дневник Люши (вторая тетрадь)

В отцовой комнате стоял диван. Точнее, даже не стоял, а царил – огромный, красного дерева, со шкапами и полками, обитый бордовым плюшем и похожий на геенну. Когда я на нем располагалась, я чувствовала себя бесом и всегда вспоминала поповну Машу.

Кстати, ни в какой монастырь Маша, конечно, так и не ушла. Ведет себе хозяйство, толкует о грехах. Ходит споро, но плавно, а вокруг нее будто видится такое большое яйцо измененного света-воздуха. Серебрится оно и дрожит слегка. Лицо у Маши строгое, уши оттопыренные, а глаз пламенный делается, когда всем геенной грозит. Попадья Ирина по-прежнему на всех домашних орет, но Машу как-то стороной обходит. Отчего-то мне показалось, что и она, и отец Даниил ее уже слегка как-то побаиваются. Но может, мерещится. Впрочем, Арайя тоже сказал: из таких, как эта Маша, выходят фанатики. Сами на костер восходят или других жгут – им все едино.

Мне Маша обрадовалась. Пошли мы с ней, как встарь, на Синие Ключи, на моховой скамеечке посидеть, водицы ключевой попить. Там я ей про все свои грехи по порядочку рассказала. Даже как Ноздрю прирезала – знала, ей только в радость будет. Она и вправду аж тряслась от удовольствия, подробности выспрашивала. Особенно ей про Январева-Арабажина понравилось, как он меня на баррикадах спасал и после мою судьбу устраивал. Все допытывалась: так была ты с ним? Скажи честно – была?!

Я хохочу, говорю:

– Маша, для поповой дочери, почти монахини, что-то уж больно тебя на паскудство тянет! Я тебе уже про всякие свои хитровские подвиги рассказала и про это самое тоже, а тебе все мало…

– Нет, – говорит Маша. – С Январевым – это другое. Он не только тело твое, но и душу хотел спасти. И притом сам тебя пламенно возжелал. Но крепился духом. Вот мне и хочется знать: способствовала ли ты в конце концов его падению, или Господь его от тебя оберег?

– А чего это Господу от меня Арабажина оберегать? – как будто обиделась я. – Я разве заразная?

– Этого уж я не знаю. – Маша мотнула низко повязанной платком головой. – А только есть ты, Люшка, – языческое отродье, посланное ему во искушение. И все твои московские приключения – тому доказательством. А геенны огненной во время пожара ты избегла не иначе как дьявольским попущением, ибо враг рода человеческого к тебе лично благоволит.

– Во загнула! – восхитилась я. – Аркадий Арабажин, значит, меня возжелал. А я, значит, ему – во искушение. Но вот скажи тогда: чего же он отказался, когда я ему честь честью предлагала? И еще загвоздка не в твою пользу: он-то сам в Бога нимало не верит. Атеист он, революционер, большевик, понимаешь?

Но Машу переубедить что старый дуб вырыть и на другое место переставить. Так и осталась при своем. Надо будет ее при случае с Аркадием познакомить, пусть лично проверит: пал он оттого, что со мной якшался, или все-таки устоял?..

Теперь в отцовых покоях, которые почти не пострадали от пожара, жил Александр. Мне, в общем, не жалко, только глобус – это я сразу решила – я у него отберу. А так пускай живет. Синяя Птица большая, всем места хватит.

Пахло в комнатах все еще отцом. И Настей. Это странно, как будто у Александра своего запаха не было.

– Александр, так вы решили уже про нас с вами или как? – спросила я, залезая на «геенный» диван с ногами, как привыкла еще при отце.

Он стал пыльно-серый, как дохлая мышка.

– Вам нужен окончательный ответ?

– Да, пожалуйста. Чего тянуть?

– Что ж, Любовь Николаевна. Я согласен сочетаться с вами законным браком.

Таким голосом, по-моему, мертвецы из могилы говорят.

– Очень романтичное предложение. Мечта любой девушки, – усмехнулась я. – Но – отлично. На большее мне, в моих обстоятельствах, рассчитывать не приходится. Давайте же теперь все обговорим.

– Что ж еще обговаривать, коли…

Продолжение напрашивалось «коли я уже умер». Отлично, меня это совершенно устраивало. Нянюшка Пелагея – слышишь ли ты меня, видишь ли? Небось осуждаешь, злобой коришь? Или ты, безгрешная душа, сидишь сейчас у престола Господа и из-за света золотого тебе ничего не видать? И позабыла уже твоя упокоившаяся душенька дурацкую девку Люшку? Ну да это все равно – я-то тебя, как сейчас, помню.

Моя мама – бабочка, не мертвая и не живая, – ты должна нынче мною гордиться. Покудова я пела и плясала в цыганском хоре Яши Арбузова, убедилась: цыгане – люди вовсе не злые, но обид, нанесенных своим, не прощают никогда.

– Есть чего обговаривать, поверьте. Значит, вы, как на мне женитесь, будете делать, чего пожелаете, это я уж прежде сказала. И мне докладывать вовсе не обязаны. А вот мои обстоятельства, мне кажется, вам знать все же надобно.

– Что ж это за обстоятельства? – без интереса спросил Александр. – Снова взять на службу в Синие Ключи этих крестьян, ваших друзей детства? Они убоги и бесполезны, но если вы пожелаете…

– Со Степкой и Груней я сама разберусь. Сейчас не об этом. Я ведь в Москве, как вы понимаете, эти годы не в пустоте жила…

– Да, я имел честь познакомиться с Камиллой Аркадьевной, и ее сколь угодно долгое присутствие меня совершенно не…

Видно было, что ему не терпится покончить со всем и отделаться от меня как можно скорее. Не выйдет.

– Камиша почти ангел, кого же она раздосадовать может? Я о другом. Прежде семьи Льва Петровича Осоргина я жила на Хитровке, в ночлежке. Там у меня остались дети.

– Как-кие дети?!

Ага! Все-таки зацепило!

– Обыкновенные дети. Двойняшки. Крещеные, зовут Анна и Борис. Скоро им исполнится по четыре года.

– А кто же их отец?

– Не могу вам точно сказать. Это же Хитровка! Вы не мальчик, Александр, должны сами понимать… В любом случае дети ушлые, развитые, телесно и умственно здоровые, так что беспокоиться не о чем…

– Понимаю. – Александр даже сумел саркастически усмехнуться. – Что-то еще?

– Дети – это главное, – честно сказала я. – Остальное по мелочи. Старик-нищий, который за ними все это время присматривал. Моя лучшая подруга Марыся – судомойка в трактире «Каторга», которой я обязалась помочь открыть собственный трактир. Собачка Феличита, если она еще жива. Я знаю, вы животных не любите, но она нрава хорошего и в комнатах гадить не станет. Пара-тройка мальчишек-огольцов, моих друзей, с которыми мы когда-то вместе воровали… Хотелось бы им помочь встать на ноги… Пожалуй, это все.

– Действительно. Немного, но весьма пикантно… – Александр задумался о чем-то, и внезапно у него вырвалось: – Боже мой, какое счастье, что моя матушка уже умерла!

– Согласна с вами, – кивнула я. – Вашу матушку я видела только один раз, издали, ничего дурного она мне не сделала, и никаких неприятностей я ей не пожелала бы.

– Замолчите! Что вы несете?!! – рявкнул Александр.

Я была абсолютно искренна и, как в детстве, не поняла, на что он вдруг разозлился. Но это уже не имело значения, потому что теперь игра шла на сцене моего, а не чужого театрика.

– Да, Александр, еще об одном я позабыла. Я хотела бы, как это возможно, позаботиться о Филиппе…

– О несчастном безумце, сыне вашей няньки? Ваш отец уже позаботился о нем.

– Да, я знаю, материально Филипп обеспечен. Но может быть, можно сделать что-то еще? Как-то его… развлечь? Пелагея завещала мне заботу о нем… ведь он все-таки мой брат…

– Ваш – что?!

– Мой брат. Единокровный. Вы не знали? Мой отец когда-то путался с Пелагеей так же, как вы теперь путаетесь с Настей, и Пелагея прижила от него ребенка. Кстати, с Настей отец тоже путался, но много позже. Она от него, кажется, не рожала, иначе у меня были бы еще братья и сестры. А от вас? Если уже есть малыш или малыши, прошу вас, не прячьте их от меня, для детей, даже ваших с Настей, я не опасна. Говорю же: моим скоро будет четыре годика, я привезу их сюда, они могли бы играть все вместе…

– Знаете что? Я вас ненавижу, – тихо сказал Александр.

– Это естественно, – уверила я его. – Странно, коли было бы иначе. Но если я теперь внезапно умру еще раз, Синие Ключи и вообще все вы потеряете. Об этом я уже позаботилась… А теперь давайте обговорим подробности нашей свадьбы. Здесь я готова все сделать так, как вы захотите. Единственное условие с моей стороны – на свадьбу приедет цыганский хор из ресторана «Стрельна» и певица-акробатка Глэдис Макдауэлл. Цыгане любят свадьбы, а Глэдис – подруга моей матери, потом принимала участие в моей судьбе, и ей хочется убедиться, что у меня все хорошо…

– Вы дьявольское отродье!

С этими словами Александр выбежал из комнаты, оглушительно хлопнув дверью.

А я свернулась в клубочек на диване и задремала. Почему-то, несмотря на явное и всеми отмеченное покровительство врага рода человеческого, я чувствовала себя слегка утомленной этим разговором.

Глава 19,

в которой Люша готовит важное событие

Дневник Люши (вторая тетрадь)

Проще всего оказалось уладить дело с Камишей.

Я пришла к ней (она жила в комнате с окнами в сирень, в которой я ночевала совсем маленькой и безумной, когда еще выла на рассвет), опустилась на колени возле кровати, взяла Камишину лапку в свои ладони.

– Какие у вас горячие руки, Любочка! – улыбнулась Камиша. – Сколько в вас жизни и огня! А Степан нынче придет? Мы пойдем гулять?

– Степка позже придет и на лодочке, коли захотите, вас покатает. Вам ведь нравится лилии собирать? А мне нынче недосуг… Я хочу вам, Камиша, признаться, но боюсь смутить…

– Говорите, Любочка, конечно говорите! – воскликнула Камиша. – Вы же знаете, что можете рассчитывать на меня во всем. Я все сохраню в тайне.

– Это не получится, – усмехнулась я. – Здесь дело такое. Я, Камишенька, замуж собралась.

– Mio Dio! Но как? За кого?! – Удлиненные глазки Камиши мигом увлажнились и предвкушающе заблестели.

– За Александра Кантакузина.

– Что-о?! За него? Но…

– А вы думали – за кого же?

– Я было решила, что речь идет о милом Аркадии Андреевиче, который принял такое горячее участие в вашей судьбе, – ответила честная Камиша. – Или еще… мне казалось, что вам нравится обожатель моей кузины Максимилиан Лиховцев… Ах, простите, Любочка, что я говорю! – спохватилась она. – Что за неловкость! Но как же вышло…

Ответ на этот вопрос у меня был готов заранее.

– Понимаете, Камиша, – как можно более проникновенно сказала я и спрятала лицо в складках одеяла (как будто бы от смущения, на самом деле для того, чтобы чуткая Камиша не догадалась по нему о чем-нибудь таком, что ей знать вовсе ни к чему), – я полюбила Александра еще в детстве, когда он только появился у нас в усадьбе и мой отец принял над ним опеку. Он был такой печальный, загадочный и романтичный… Тогда я отдала ему свое детское сердце, но и надеяться не могла на взаимность, ведь я была всего лишь маленькой девочкой, к тому же все, даже родной отец, считали меня безумной…

– А он?! – Камиша села на кровати, спустила тонкие ножки (краем глаза я видела синие жилочки на ее ступнях и белые круглые ноготки) и стала ласково гладить меня по волосам.

– Он просто не замечал меня. Впрочем, когда я все-таки попадалась ему на глаза, он был со мной неизменно вежлив… Но теперь я выросла и, говорят, похорошела. К тому же благодаря вам, Камишенька, и вашей семье мои манеры значительно улучшились…

– Ах, mio Dio! Какое счастье, что теперь-то Александр сумел оценить ваши безусловные достоинства, вашу многолетнюю преданность и сам полюбил вас! Ах, Любочка, как я счастлива за вас с Александром!

Тут Камиша разрыдалась от счастья и бросилась ко мне в объятия.

– Камиша, вы окажете мне честь, будете на венчании подружкой невесты?

– Конечно, конечно! – с энтузиазмом воскликнула девушка и тут же спохватилась: – Но, Любочка… я вечно нездорова. Я волнуюсь: вдруг лихорадка, слабость, кашель, вдруг я подведу вас…

– Уж придется вам как-нибудь постараться! – грубовато приказала я. – Эта роль специально для вас. Иных-то кандидатов нет. Моя здешняя подружка Груня, как вы знаете, глуха как пень. Марыська из трактира «Каторга» будет таким оборотом слишком сконфужена и все испортит. Певица Глэдис Макдауэлл сильно в годах. Только вы!

– Да! – подумав, серьезно сказала Камиша, и я поняла, что она явится на мою свадьбу даже со смертного одра. – Вы правы. Я должна. Я укреплюсь духом и постараюсь что-то сделать со своим телом. Пусть Степанида принесет мне сейчас же тот горький отвар от вашей Липы. А потом я хочу умыться холодной водой, как мне советовал Аркадий Андреевич, и выйду акварелировать к фонтану. И вечером непременно упражняться на рояле. Нужно трудиться, в этом спасение. После обеда, если Степан сможет, я хотела бы отправиться на прогулку. Любочка, вы были правы: ваши места удивительны! Степан в них так много интересного открыл мне – травки, цветы, рыбки, птички… я в первый раз держала их в руках. У них так колотится сердце… А потом они взмывают в небо, как будто возносятся по солнечному лучу…

Я знала, что для Камиши Степка, как мальчишка, снова стал ставить птичьи силки. «Камилле Аркадьевне так нравится из своих рук птиц на волю отпускать!» Ах! Птички – на волю! Я не говорю Камише, что из трех попавшихся птиц одна погибает или ломает ноги прямо в силках. Зачем ей это знать? И какое мне дело? Просто напомнила Степке, чтоб не смел ставить силки возле разрушенного театра, где живут птицы, хранящие песни моей матери. Степка сказал, что помнит…

С другими было сложнее. Лев Петрович так качал головой, так длинно вздыхал, так ломал в тонких, но сильных пальцах карандаши… Он, без дураков, добрый человек, мне неприятно его обманывать.

Прочие многочисленные Осоргины – Гвиечелли ажитированно шевелились, как одна огромная актиния – морской цветок, который я видела на картинке в отцовской книжке. Платья, шляпки, фата, декор, цветы, как оформить приглашения… Ах, будет цыганский хор?! И американская акробатка?! Замечательно пикантно! Стало быть, надо добавить ярких цветов. Любочка, может быть, решимся сменить кремовый бант на ярко-розовый? Это, конечно, будет смело, но… Мне кажется, они были все-таки немного рады, что удалось так удачно сбыть меня с рук.

Только носатая Луиза смотрит горящим взором и явно понимает, что я ломаю комедию. Но молчит. Я не против была бы иметь ее своей наперсницей вместо полумертвой Камиши, но обстоятельства сложились именно так, а не иначе.

Арабажин тоже хотел промолчать. И молчал часа два, пока Юрий Данилович с дядюшкой Лео вздыхали и вертели пальцами. А потом все-таки сказал:

– Что ты делаешь, Люша? Это ошибка!

Я подумала: он прав. Мне захотелось сказать ему спасибо. Вот именно сейчас, а не раньше, когда это было в сто раз более уместно. Я не сказала, чтобы не множить неуместных поступков. Может быть, зря.

Металлическая Глэдис снимала грим после выступления. Я рассказала ей про свое будущее замужество. Она сказала: если это единственный способ прибрать к рукам дом и землю, то ты, Крошка Люша, поступаешь абсолютно верно. И в будущем не дашь натянуть себе нос и не исчахнешь, как Ляля. В конце концов, сейчас не девятнадцатый век, и даже церковный брак уже совершенно ничего не значит. А ты вообще артистка и полуцыганка. Господь будет судить тебя по отдельному списку. Ты ведь пригласишь меня на эту свадьбу?

– Разумеется, Глэдис! – сказала я, обняла и поцеловала ее. От нее пахло пудрой и немного лошадью.

Вот кто обрадовался, так это Марыська! Пока я рассказывала, она просто выла тихонечко от удовольствия. Ей было наплевать, кто мой жених и что у нас с ним вообще. Для нее главное: я выйду замуж, стану окончательно «приличной» и никогда-никогда больше на Хитровку не вернусь (почему-то ни Глэдис, ни Арабажину, ни моим цыганским артистам, ни даже аристократическим венецианцам Марыся не доверяла. «Они вроде как играются в тебя. Поматросят и бросят!» – мрачно пророчествовала она). А теперь я сама стану помещицей! Эта мысль нравилась Марыське просто на вкус, как сливочное масло на свежайшем, белой муки калаче. Я, разумеется, показывала, что и сама рада не меньше.

Потом мы с Марыськой строили тщательные планы, как нам аккуратно изъять с Хитровки и переправить в Синие Ключи Атьку, Ботьку, деда Корнея и саму Марыську и одновременно не пустить по нашему следу Гришку Черного. Скорее всего, он уже сто раз про меня и убиенного Ноздрю позабыл, но кто знает? Вот чего на моей грядущей свадьбе точно не хватало, так это Гришкиной мести!

– Кстати, Люшка, все минуло, ты теперь замуж идешь, так хоть нынче потешь мое любопытство: что промеж вас с Гришкой было? – спросила Марыська.

– Скажи лучше: чего не было! – рассмеялась я. – Дело в том, что Гришке на каторге не только зубы выбили, но и еще кое-чего отшибли. Он как вернулся, так по-мужски и вовсе уже ничего не мог. Как ему быть? Подельникам признаться – себя уронить. Просто марухи не иметь – вопросы обязательно возникнут. А ко мне у него еще прежде доверие было и, можно сказать, симпатия. Историю с Атькой-Ботькой-то помнишь? Хотя, конечно, я была для него малолетка, он, пока был в силе, сочных баб предпочитал и со мной так просто путался, для покровительства скорее. Ну вот, а после каторги он мне и предложил: я делаю вид, что у нас с ним любовь, а он мне деньжат подкидывает и по другим линиям какую-никакую помощь оказывает. Вот и вся история…

– Вот оно, значит, как… – протянула Марыся и больше ничего не добавила. Как будто бы даже Гришку пожалела. Почему все этому делу такое значение придают – во всю жизнь не могу разобрать!

Я бы с удовольствием пригласила на свою свадьбу Филиппа – как-никак, а он у меня единственный в живых близкий родственник остался. А если кому что в нем не нравится, так на это мне наплевать.

Но Филипп сам не захотел. Изюм и абрикосы сушеные съел и книжки с картинками взял, которые я ему из Москвы привезла, а на свадьбу в усадьбу не захотел. Испугался чего-то, едва под кровать не залез. Сначала вообще долго не мог понять, кто я такая. Ему же сказали, что Люба померла, в огне сгорела. Потом понял наконец и обрадовался. Сказал: раз ты вернулась, значит и Синеглазка придет, потому что вы с ней одной ниточкой связаны. Вот тоже еще – что Груня, что он… Надоели уже! Хотя если учесть, что для Филиппа Синеглазка живьем – это Юлия, так как бы и не совсем глупо про ниточку получается…

Я после с Таней и Мартыном долго чаи с пряниками гоняла и разговаривала. Они мне и рассказали, что в тот день, когда моего и его отца убили, Филипп как будто что-то почувствовал, начал жутко нервничать, а потом почему-то решил (или ему его голоса подсказали), что в Синих Ключах его невесту обижают. И хотя он страшно боялся, побежал туда ее выручать. Что с ним дальше случилось, никто толком не знает – не до него было. Нашла Филиппа Мартынова собака, спустя два дня, в дальнем амбаре, в сено зарывшегося. Когда с ним поговорить пытались, Филипп только зубами щелкал и выл – наше семейное, стало быть, сходство проявилось.

После того как вернули его в лесниково хозяйство, он понемногу отошел и даже к весне стал разговаривать, как прежде. Тогда же и про Синеглазку, которую кинулся от обиды спасать, рассказал.

Вот кто постарел, так это Таня с Мартыном. Мартын – ладно, он моего отца немногим моложе. Они с отцом с юности друг друга знали, и судьба, считай, похожая – оба вдовцы, нелюдимы, дочери не удались… Но Таня-то не старая еще, а уже все лицо в мелких морщинках, как старое яблочко, и горб как будто еще больше стал. Жалко ее. Маша говорила, когда Таня в деревню приходит, так собаки с мальчишками за ней по улице бегут – дразнят. Маша им всем, по обыкновению, геенной грозила, а им хоть бы что – очень уж им Танин горб в развлечение…

Груня и Степка – вот тоже как дети, хоть смейся, хоть плачь. Как не могли терпеть друг друга, когда малые были, так и теперь. Степка, как Груню увидит, так морду на сторону воротит и нос морщит, как будто она не глухотой, а холерой больна, и мне слова сквозь зубы цедит (нарочно, чтоб Груня понять не сумела). Если учесть, что я притом ору и руками размахиваю, а Груня либо стоит с раскрытым ртом, либо на Степку шипит и грозится, вид у нас, друзей детства, еще тот получается.

И как я их ни стыжу вместе иль поодиночке – никакого толку. А большевик Арабажин и дядя Митя покойный говорили – классовое сознание, классовая солидарность… Вот Степка и Груня оба крестьяне, где ж их солидарность-то? А с другой стороны глянуть: Камиша-то со Степкой – и рядом их классы не стояли, а как хорошо подружились… Что-то здесь все-таки не учтено, но об этом пускай Арабажин со товарищи заботится, у меня и своих дел хватит с избытком.

А чего со слугами и всеми прочими сделалось, когда я Атю и Ботю привезла!

Только ангел Камишенька на высоте: сначала, понятно, чуть в обморок не грохнулась, потом сказала свое «Мио Дио!», а после уж умильно добавила:

– Какая же вы все-таки счастливая, Любочка! Еще так молоды, а у вас уже такие прелестные крошки! Я обязательно напишу их портреты!

Манеры прелестных крошек легко можно себе вообразить. Когда они поняли, что теперь можно жрать до отвала и никто слова не скажет (напротив, Лукерья старалась им еще и еще куски подсунуть), сразу же оба стали страдать неостановимым поносом и прятаться по этому делу хорошо если под кустами сирени, а то и в кладовках или за занавесками… К тому же если Ботька так и остался наивным и простодушным, то Атька на Хитровке уже подворовывала и здесь у Насти из-под рук пару серебряных ложек стянула…

От греха подальше мы с Марыськой их пока из Синей Птицы изъяли и поместили вместе с дедом Корнеем, который сразу же, как приехал, прибился к огороднице Акулине и ее мужу Филимону.

Глава 20,

в которой происходит свадьба

Дневник Люши (вторая тетрадь)

Свадьба! Свадьба! Свадьба!

По словам Камиши, это самый прекрасный и волнующий момент в жизни девушки. Волнующий – не спорю.

Хорошо, что в Синей Птице так много комнат – всех можно разместить. Александр сначала сказал, что от него гостей не будет, потому что ему нечего праздновать. Я спросила: «А Арайя»? – «Разве это не твой гость?» – удивился он.

Но потом приехали и напросились навязчивые родители Максимилиана, спиритическая помещица Мария Карловна, еще какие-то соседи… После этого Александр как-то оттаял и пригласил дядюшку-историка и своих московских друзей-пифагорейцев. Они мне, в общем-то, понравились – особенно парочка Апрель – Май, про которых я так толком и не поняла, мужчины они или женщины. Арайя уверял меня в том, что они и сами наверняка этого не знают. Шутил, наверное. Хорошо, что он пригласил пифагорейцев пожить в Песках, а то бы даже и у нас комнат не хватило.

Цыгане Яши Арбузова с явным удовольствием (в Москве артисты живут в домах, но родились-то они в вольно кочующем таборе!) раскинули свои шатры на лугу, и все гости постоянно бегали к ним – глазеть. Цыгане давно привыкли, что на них глазеют, и вели себя очень естественно и картинно одновременно. У Камиши в таборе завелось специальное кресло, которое даже не уносили. Когда не шел дождь и не дул ветер, она там сидела и рисовала. Цыганские мужчины и дети глядели с любопытством и охотно позировали. Цыганки Камишу почему-то игнорировали. Степка стоял рядом с мрачной физиономией, вроде бы на подхвате, и охранял ее.

– От кого, Степка? – удивлялась я. – Цыгане вообще не интересуются чужими женщинами, а уж чтобы кто-то из них польстился на Камишины мощи или вздумал украсть у нее кисточку…

Степка только нечленораздельно ворчал в ответ…

Юрий Данилович издалека смотрел на меня с подозрением и щурил докторский глаз, как будто ожидал, что я внезапно заболею корью или начну корчиться в пляске святого Витта.

Аркадий Арабажин приехал с приятелем, в обществе которого встречался со мной в первый раз в трактире. Приятель говорил за двоих, а Аркадий все время молчал, как будто превратился в бревно с глазами. Пифагорейцы пытались взять его в оборот, но безуспешно. Поскольку безделье было ему, по-видимому, органически противно, кончилось тем, что он организовал на заду конторы что-то вроде амбулатории и консультировал там в каморке больных крестьян, в сложных случаях обращаясь за советом к Юрию Даниловичу. Притом деньги оба брать отказывались. Едва ли не первой на консультацию к Арабажину явилась из Торбеевки поповна Маша с жалобой на чирьи. Думаю, что вело ее в основном любопытство. Что там промеж них было, я не знаю, но Аркадий после был какой-то кирпичный и на мой вопрос о Машином здоровье фыркнул, как пес, уткнувшийся носом во что-то непотребное.

Оккупировавшие Синюю Птицу венецианцы Льва Петровича усиленно «создавали свадебное настроение». У них получалось. Спроектированная ими фата – четыре метра длиной (нести ее должны Атя и Ботя, с которыми Анна Львовна проводила специальные занятия), двор с фонтаном почти превратился в площадь Святого Марка, а на Сазанке мне иногда мерещились гондолы.

Привезли из Москвы трех поваров и наняли им пять помощников из деревни.

Акулина плакала: не могли, дескать, отложить свадьбу до осени, когда бы все на ее огородах созрело и поспело.

Погода стояла томительная, с туманами на лугах и солнцем в розово-золотой дымке. Расцветшая черемуха пахла так сильно и одуряюще, что по ночам я видела белые клубы ее запаха, вплывающие в комнату.

Прекрасный и волнительный момент!

Особенно волнительной для меня оставалась всеобщая «доброжелательность».

Арабажин зверем смотрел на Кантакузина. Лукерья вела с приехавшими поварами позиционную войну, время от времени переходившую в оглушительные и многолюдные сражения. Кухонный Трезорка, повышенный в ранге до комнатной собачки и привыкший после моего возвращения спать в ногах на моей же кровати, постоянно грызся с Феличитой, которая вопреки всему меня не забыла и теперь тоже пыталась прорваться поближе к бывшей хозяйке. Марыся внимательно следила за состоянием здоровья Камиши и со спокойной уверенностью ждала ее смерти, полагая после того остаться моей единственной и главной подругой. Груня подралась со Степкой (из схватки оба вышли помятыми и поцарапанными). Луиза подарила мне к свадьбе красиво разрисованный альбом с рецептами старинных ядов. «Любочка, никто не знает, но я одна все поняла! – жутко прошипела она. – Это – он! Ваш обидчик! Вы выбрали поистине королевскую месть! Это будет великолепно! Я специально преподнесла вам свой подарок заранее. Вы сильная личность, я понимаю, но если вы вдруг все же захотите воспользоваться ядом…» Я попыталась убедить ее, что не собираюсь травить или, предположим, закалывать Александра в первую брачную ночь, но, конечно, не преуспела.

Пифагорейцы, как приверженцы какого-то «нового искусства», активно воевали с венецианцами, сторонниками искусства «старого», или классического. Причем со стороны венецианцев боевые действия были иезуитски завуалированы, а со стороны пифагорейцев порою граничили с открытым хамством. Площадкой для их диспутов часто служил цыганский табор (и те и другие были заправскими «глазельщиками»), что придавало ситуации дополнительную абсурдность. Общительный Лука Камарич, друг Арабажина, пытался примирить между собой враждующие группировки, в результате ему доставалось и от тех и от других – за невежественность и самоуправство. Он, впрочем, нимало не унывал.

Хотелось бы мне знать, это всегда и везде так или это я сама вокруг себя же своей поганой натурой такое «дружелюбство» создаю? Спросить, однако, не у кого…

Александр прятался от всего вышеописанного бедлама в конторе или у Насти в комнате. Это могло бы показаться даже трогательным, если бы не хриплый голос Пелагеи, которым она выкашливала мне свои прощальные слова и который до сих пор стоит у меня в ушах.

Самой уместной во всей этой сутолоке неожиданно оказалась Большая Металлическая Глэдис.

– Ого, какая большая, хорошо ухоженная ферма! – похвалила она, едва осмотревшись в Синих Ключах. – Понимаю тебя, Крошка Люша: ради обладания таким знатным куском я сама вышла бы замуж не только за ковбоя, но даже за ковбойского жеребца!

Уютно разместившись в комнатке наверху, Глэдис обозрела открывавшийся из окна вид на поля и Удолье и сказала:

– У нас в Небраске, конечно, просторнее, но зато у вас разнообразия больше.

Александр ей тоже понравился. Единственная из гостей, она явилась в контору и долго беседовала с ним о посевных площадях и севообороте (не обращая никакого внимания на то, что он отвечает ей сквозь зубы), узнала все, что ей было надо, посоветовала Александру обратить внимание на кукурузу, на которой, как ей кажется, можно значительно усилить молочное животноводство на нечерноземных землях, а в довершение сказала: «Если Крошка Люша вас совсем заездит, вы всегда можете сбежать от нее в Америку. Как говорит ваша пословица: за морем телушка – полушка. Но у нас там действительно есть где развернуться энергичному человеку».

Я пожаловалась Глэдис на царящий в усадьбе кавардак и постоянные ссоры.

– Подумаешь, кавардак! Не бывала ты, Крошка, на Бродвее! – Глэдис презрительно оттопырила нижнюю губу. – Подумаешь, ссоры! Вот в нашем театре за два дня до премьеры…

Глаза у нее затянуло поволокой воспоминаний. Я воспользовалась случаем и пробормотала себе под нос:

– Может, и зря я все это затеяла?

– Ничего не зря! – немедленно встрепенулась Глэдис. – Твое шоу непременно маст гоу он. И никак иначе!

Я вспомнила бродвейский девиз, про который она мне рассказывала прежде, и рассмеялась. Это было весьма созвучно моим театрикам и всему моему внутреннему настрою.

Представление должно продолжаться!

– Знаешь, Крошка Люша, что я тебе скажу: ты уж постарайся не рассмеяться перед алтарем! – заметила Глэдис. – А не то все впечатление испортишь…

– Вы чувствуете разлитый в воздухе эротизм?

Май сидел, скрестив короткие ноги, на циновке у цыганского костра. Поднял палец, привлекая внимание к своим словам. Немолодая цыганка согласно закивала, посасывая трубку в такт кивкам, и помешала варево в подвешенном над костром котле.

Апрель, сидя невдалеке, на пороге театральной цыганской кибитки, рассказывал Анне Львовне и ее засыпающему мужу-англичанину о сущности ноля:

– Ноль имеет тот же символизм, что и круг. Изображенный в виде пустого круга, ноль указывает как на отсутствие смерти, так и на абсолютную жизнь, находящуюся внутри круга. Когда он изображается в виде эллипса, его стороны символизируют восхождение и нисхождение, разворачивание и свертывание. Перед единицей есть только пустота, или небытие, мысль, абсолютное таинство, непостижимый Абсолют. Знак 0 – это исток всех чисел, и он недаром обозначается кругом, это предел бесконечно малых и бесконечно больших величин. Прозорливцы-математики давно перестали приписывать нолю значение пустоты. Ноль – сам себя замыкающий круг мира. Ноль – потенциал, еще не подвергшийся дифференциации, то есть непостижимый материал всех величин. Он обозначает полноту абсолютного Единства, а также олицетворяет Космическое Яйцо, первичного андрогина, полноту. Так что, с одной стороны, ноль символизирует пустоту, ничто, смерть, несуществование, неявленное, отсутствие качества и количества, тайну, но, с другой стороны, ноль – это также и вечность, беспредельность, абсолютность действительности, всеобщность, потенция, порождающий промежуток времени. Для Пифагора ноль – совершенная форма, монада, исток и простор для всего. В каббале ноль – безграничность, беспредельный свет, единое. В исламе – это символ сущности Божества. В буддизме – пустота и безвещественность. В даосизме ноль символизирует пустоту и небытие (Дао – прародитель единицы). В пиктограммах майя ноль представлен космической спиралью…

Анна Львовна смотрела на луну. Она была похожа на пифагорейский ноль и на щит гладиатора. Разлитый в воздухе эротизм оказывал свое действие.

– А где Максимилиан? – спросила она.

– Макс борется с собой, – ответил Апрель, недовольный тем, что ему не дали закончить.

– В каком это смысле? – переспросила Анна Львовна.

– Он поэт – гардемарин жизни, слышащий завораживающую песнь в бытийном океане и пересекающий в утлом челне романтизма бушующее море животных страстей, – уточнил Май.

Какое-то время все молчали. Потрескивали угли в костре. Где-то негромко наигрывала гитара и цыганка пела о любви.

Эротизм чувствовали все и везде.

Весна и свадьба – что еще надо?

Цыганские лошади возбужденно храпели, бесшумно расцветали цветы, пестики тянулись к тычинкам, кухонный Трезорка поймал Феличиту под Люшиной кроватью и трепал ее за холку. Груня, сидя на холме над Удольем, тоже смотрела на луну (ей она казалась похожей на белый калач) и тоскливо мычала, вспоминая сильные Степкины руки и его широкую грудь, поросшую густыми светлыми волосами. Камиша, мучимая странной лихорадкой, ворочалась между льняными простынями с монограммой Осоргиных. Мария Карловна зажгла свечи в гостиной, впервые за десять лет вызвала дух покойного мужа (офицера, буяна и пропойцы), убитого во время Турецкой войны, и вела с ним неторопливую дружескую беседу.

Дневник Люши (вторая тетрадь)

Свадьба, свадьба, свадьба!

От самого дня я запомнила мало. И какими-то не связанными в общее полотно отрывками. Даже не могу выстроить их по времени. Что было раньше, что позже?

Распоряжались всем, похоже, венецианцы во главе с Львом Петровичем и Юрием Даниловичем. Можно представить себе, как был недоволен отец Даниил: католик и атеист в центре православного обряда! Впрочем, Лев Петрович и здесь человек мягкий и терпимый – в Москве он исправно крестился на все церкви без исключения.

Хорошо помню, как отреагировали Атя и Ботя на праздничную атмосферу и толпу собравшихся возле церкви нарядных людей. Нормально отреагировали, по-хитровски, в соответствии со всей своей предыдущей жизнью: взяли в руки по шапке и пошли между людей, истошно завывая: «Подайте, люди добрые, Христа ради сироткам горемычным!»

От общего ошеломления им даже что-то подавали. Прежде чем Энни сумела их отловить, в шапках уже звенело. Не думаю, что кто-то принял это за шутку…

Накануне Груня под руководством Степкиной сестры Светланы (они с Ваней специально приехали на мою свадьбу) устроила девичник с баней. Венецианцы и Глэдис восприняли его с восторгом: ах, ах, русские народные обряды! Сначала мне с трудом заплели короткую толстую косу из моих бешеных кудрей, потом ее же – расплетали. Какие-то приглашенные Светланой девки пели причеты. Цыганки-артистки подпевали с визгом и стонами. Мыли меня в огромном корыте опять же с плачем. Странный обряд – ничего хорошего девушке в замужестве не обещает.

В церкви я запомнила, как у Александра в свете свечей масляно блестели волосы. Интересно, чем он их мажет? Лицо его казалось неживым и похожим на древнюю икону.

Когда священник спрашивал о добровольности вступления в брак и нет ли каких препятствий, я подумала, что каждый из собравшихся знает по крайней мере одну причину того, чтобы этому браку не бывать. Если они скажут, я соглашусь с ними, пожалуй. Но все, конечно, промолчали.

К алтарю меня вел Лев Петрович. Его пальцы дрожали, и я это чувствовала. Мне хотелось обнять его и ободрить. Камиша была совершенно неземная, в розовом платье, с веночком в волосах. Держалась строго, приветливо и ни разу не кашлянула. Твердо направляла Атю и Ботю, которые старались изо всех сил, но никак не могли разобраться с просторной фатой и все время в ней терялись.

Когда огромный дьяк вместе со священником трижды проревел чудесным басом: «Господи Боже наш, славою и честию венчай их!» – я почему-то взглянула на Максимилиана. Он держал свечу в дрожащей руке и смотрел прямо на меня. В его глазах падали снежинки.

Как ходили вокруг аналоя, не помню, хотя ведь наверняка ходили.

Вслед уезжающей от церкви карете молодых Глэдис Макдауэлл бросила огромный старый башмак. Так принято у нее на родине – на счастье. По-моему, очень символично.

Свадебного пира не помню совершенно. Знаю только, что у Ати и Боти опять открылся понос, а Максимилиан напился вдрызг вместе с дедом Корнеем. Потом последнему стало плохо с сердцем, и Арабажин, сам не слишком трезвый, делал ему массаж и искусственное дыхание едва ли не на праздничном столе.

Потом цыгане пели, крестьяне танцевали и водили хоровод. Кажется, был фейерверк – свадебный подарок Вани. Камиша играла на рояле. Степка в вышитой рубахе стоял под окном и слушал, заложив большие пальцы за красный шелковый пояс. Все веселились, как могли. Синяя Птица пыталась взлететь, хлопая крыльями. Где была я, не помню.

Точно знаю, что в конюшню меня не пустил Фрол, поставленный на страже Львом Петровичем по наводке отвратительно догадливой Груни.

Поздно вечером у всех заинтересованных во мне людей были такие облегченные, слегка расплывшиеся лица – кажется, обошлось! Если бы я умела рисовать, то рисовала бы их расплывшейся в воде акварелью. Состоялось! – было написано на их лицах – и, что удивительно, кончилось благополучно, слава тебе господи… Я не ускакала на лошади в свадебном платье, не рехнулась прямо в церкви, не устроила скандала за свадебным столом, не удрала после венчания в кибитке с цыганом или хитровским марушником… Обошлось!

Но я-то сама знала, что ничего не кончилось и самое главное мне еще предстоит.

Аркадий закончил накладывать повязку на предплечья Вани, обожженные во время запуска фейерверка, закрутил крышку на банке с мазью.

– Спасибочки вам! – поклонился Ваня. Он выглядел настоящим рабочим щеголем – сапоги гармошкой со скрипом, картуз с лаковым козырьком, пиджак «с искрой».

– Осторожнее надо, голубчик! – укорил Аркадий. – Вы ж не мальчишка…

– Зато красиво-то как! – простодушно улыбнулся Ваня, забирая пиджак, кланяясь еще раз и уходя. – И бабахает!

– Лука, полейте мне на руки, – попросил Аркадий.

Камарич поднял кувшин.

– К слову, давно хотел с вами поделиться и даже, может, совета попросить. С известных вам событий боюсь, когда, как выразился ваш пациент, «бабахает». Сразу вспоминается Пресня, пушки, расстрелы… Иногда до смешного – лихач кнутом щелкнет, а я подпрыгиваю. Даже при мысли о взрывах начинает как-то подташнивать и голова кружится. Для боевика, согласитесь, как-то несолидно. – Камарич смущенно улыбнулся. – Пришлось мне даже для восстановления внутренней гармонии перейти к менее радикальному крылу партии…

– Решительно одобряю, – качнул головой Аркадий. – Терроризм бездарно расточителен. Не видеть в этой жизни иного смысла, кроме немедленного убийства многих, – как глупо!

– Но это пройдет? Или, может, следует чем-нибудь полечиться?.. Кстати, о событиях на Пресне, благодаря которым мы с вами и познакомились. Давно хотел уточнить и поинтересоваться. Тут ведь получается, что не только вы спасли жизнь прелестной девушке, которая нынче замуж выходит, но и она – вам. Январев, мне помнится, был тогда настроен свирепо и совершенно самоубийственно. Но я так и не знаю – в чем же была причина?

– Я предал своих дружинников, – хмуро сказал Аркадий. – Из-за меня шесть человек погибло.

– Вот как? – неприятно удивился Камарич. – Но как же это вышло?

– Еще во время обороны университета поверил провокации агентов охранки. Это была задуманная полицейская операция – привести всех дружинников на Думскую площадь, а там – расстрелять из засады. Я повел три десятка…

– Аркадий, но ведь это не предательство, а ошибка! – воскликнул Камарич.

– Ошибки, которые приводят к гибели людей, квалифицируются внутренней совестью самого человека, – отчеканил Арабажин.

Лука склонил голову – не то в знак согласия, не то угнетенный какой-то своей собственной думой. Его обычно живое и веселое лицо потемнело.

– Попейте брому, – примирительно сказал Аркадий. – Если хотите, я выпишу вам рецепт.

– Извольте, благодарю, – без выражения откликнулся Лука.

Дневник Люши (вторая тетрадь)

Я поблагодарила Камишу, которую Степанида уже уложила в кровать, и даже посидела с ней несколько минут, снова перебирая самые волнительные, с Камишиной точки зрения, моменты свадьбы. Потом она прогнала меня, почти гневно сверкая глазами из пены кружев:

– Идите, идите же, Любочка! Ведь вас ждет ваш муж! Мио Дио! В каком нетерпении он, должно быть, томится и как проклинает каждый миг, который вы проводите не с ним, а у постели чахоточной подружки!

Да уж, томится и проклинает – это она, не зная, определила совершенно точно…

За столами, накрытыми для крестьян, Груня, должно быть, выпила водки. От нее неприятно разило сивухой, а глаза были мутные, как у снулой рыбины. Она крепко взяла меня за плечи и, глядя в лицо, раздельно произнесла:

– И вот, Люшка, объясни мне теперь: зачем же ты за убивца вышла?

– Прямо сейчас объяснить? – уточнила я. – И именно тебе?

– Прямо сейчас! – мотнула головой Груня. – Мне!

– А вот обойдешься! – сказала я и пнула Груню в живот коленом.

Она охнула и отшатнулась. Я побежала в темноту.

Нашу с Александром спальню, конечно, готовили венецианцы. Особенно мне понравились тяжеленные золотые кисти на витых шнурах по краям балдахина (ими, пожалуй, мог бы обороняться от врагов какой-нибудь древнерусский витязь) и расписанный пышными розами огромный ночной горшок (возможно, Гвиечелли решили, что склонность к поносу у Ати и Боти от меня – наследственная).

Я заглянула в горшок, в кувшин с морсом и под одеяло, на всякий случай потрясла утопающую в кружевах ночную рубашку – на Настином месте я не преминула бы поместить где-нибудь поблизости от нашего брачного ложа гадюку, десяток жаб или хотя бы ужей и жужелиц.

Но все было в порядке. Цветы, фрукты, вино, умывальник, кувшин с ароматной водой, атласные халаты… Короче, в спальне имелось все, что могло бы потребоваться во время первой брачной ночи, кроме одной существенной детали – молодого мужа. И эту проблему мне явно предстояло разрешить самостоятельно.

Быстро раздевшись и распустив прическу, я надела приготовленный мною заранее цыганский костюм – в нем я выступала в «Стрельне», – повесила в уши кольца серег, на шею – мониста, переобулась в мягкие туфельки. В таком наряде да еще в темноте невесту вряд ли кто узнает. Обыкновенная цыганочка. Перелезть через подоконник в парящий за окном черемуховый дурман было делом пары минут…

Цыганки крутились в танце, как огромные разноцветные волчки. Самые стойкие из веселящихся гостей согласно хлопали в такт и выкрикивали нечто нечленораздельное, полагая, видимо, что кричат по-цыгански. Пляшущее пламя костров, развевающиеся юбки, запах жареного мяса, рубиновое вино в бокалах, искры, улетающие к небесам вместе со все ускоряющимся ритмом скрипок…

– Яша, мне нужно отыскать моего мужа, – сказала я хореводу. – Он здесь был?

Яков внимательно взглянул на меня черными глазами, кивнул.

– Куда он ушел?

– Вон по той тропинке, направо. Кажется, там есть пруд.

– С ним кто-нибудь пошел?

– Нет, он был один.

– Спасибо, Яша.

– На здоровье. Глэдис говорит, что ты знаешь, что делаешь. Дай бог, чтобы это было так.

Я нашла его в беседке на островке. Лодки не было у причала, а в беседке горел крошечный огонек папиросы. Воды в пруду даже в самом мелком месте было еще много – мне по пояс, но такие вещи меня никогда не смущали. Даже где-то приятно – освежает после бега и жара цыганских костров.

Александр встал мне навстречу. Не думаю, что я казалась ему романтичной русалкой, выплывшей из пруда. Скорее, ведьмой или кикиморой, вылезшей из тины. Цыганские юбки прилипли к моим ногам и бедрам. Мокрые локоны падали на лицо, мешали видеть. На лавочке в беседке стояли бутылка вина и стакан. Я тут же налила себе и выпила. Поможет не простудиться.

– Что тебе еще от меня нужно? – тихо спросил он.

– Ребенка, конечно, – ответила я. – Того самого, который по завещанию унаследует Синие Ключи. Потом можешь быть совершенно от меня свободен.

– Видишь ли, ты мне противна, – спокойно объяснил Александр. – Ты сломала мне жизнь…

– А ты мне?.. – возмутилась я, но он продолжал, не дослушав:

– Но я понимаю все твои цели и даже готов пойти тебе навстречу. Ты немного цивилизовалась внешне, но по сути осталась прежней – жестокое, примитивное и неразборчивое животное. Рожай от кого хочешь – хоть от хитровского вора, хоть от своего дружка-крестьянина, хоть еще от кого. Я обещаю, что официально признаю ребенка, но не обещаю, что даже взгляну в его сторону. Думаю, тебя это вполне устроит. А хочешь – еще проще: я усыновлю твоих уже готовых дерьмецов. Думаю, что после этого никаких юридических сложностей с наследованием не возникнет, ведь они будут по закону считаться нашими детьми…

Все это звучало разумно, но вопреки предположениям Александра совершенно меня не устраивало. От усыновленных детей всегда можно отвертеться, был бы ушлый стряпчий. Как сказала бы Глэдис: «Есть у вас пословица: закон – что дышло, как повернешь – так и вышло». К тому же Александр, кажется, всерьез полагал, что память о прошлом у меня отшибло начисто…

– Дай спички! – сказала я.

Он молча протянул мне коробок.

Я отхлебнула еще вина, вышла из беседки и стала складывать сухие веточки для костра. Александр наблюдал за мной, потом не удержался:

– Ты что, замерзла? Что ты собираешься делать?

– Увидишь! – сказала я, разводя огонь. – Я цыганка, мне это сказали сто раз. У цыган свои таланты. Моя мать – бабочка. Бабочки летят на огонь. Мой отец ушел по пути огня, чтобы встретиться с ней… Ледяное сердце Синеглазки в Ерофеев день погасило огонь и позволило мне выжить, чтобы она могла посмотреть этот мир…

– Что ты несешь? – с тревогой спросил Александр. – Ты что, опять рехнулась?

Рехнулась, как же… Не дождешься! Будто я не слышала, как гадают Яшины цыганки и те, кто из табора! Главное в этом деле, чтобы клиент ничего не понял… Только «позолотить ручку» мне не надо… Я ему и так все расскажу.

Дальше я танцевала вокруг костра. Мой танец рассказывал всю историю – от начала до конца. Сумасшедшая девочка, которая ничего не слышит и не понимает. Мир, полный тайн, который постепенно открывается перед ней. Люди, которые появляются в этом мире. Ее желание пробиться к ним сквозь стену. Разбитое тело попавшей в силки птицы. Кровь, заливающая глаза. Вихрь над полем. Сокровища и предательство. Убийство и спасение. Рухнувшая стена и гибель знакомого мира…

Забытая боль снова взошла, как луна в ветреную ночь.

Я разбросала ногой и потушила костер. Наступила тьма. Угольки мерцали в траве, как ведьмины цветики. Парк грозно шумел.

Ночь. Ветер. Бушующие черные кружева листвы.

Я подошла вплотную к Александру. Он дрожал всем телом, как будто бы это он, а не я купался в холодной воде. От меня било жаром. Я сама это чувствовала. Он притянул меня к себе. Его сердце оглушительно колотилось возле моей щеки.

– Ты мой муж! – требовательно сказала я.

– А ты моя жена, – потрясенно прошептал он, чуть отстранился и осторожно положил холодную ладонь мне на грудь.

Я прикрыла глаза и собрала все оставшиеся у меня силы. Ведь и это было еще не все…

Эпилог

1907 год, 10 октября, Москва

Дорогой Адам!

Надеюсь, что ты благополучно и комфортно обустроился в Петербурге. Я знаю, что бытовые подробности существования практически не имеют для тебя значения, но все же надеюсь на твое благополучие… признаться, не без собственной корысти, ибо в самом недолгом времени планирую навестить тебя в державной столице. Надобно мне развеяться, подышать морским ветром, может быть, почувствовать биение столичной научной мысли.

Здесь у нас в Москве душно, гарь, какое-то беспокойство вокруг. Общественное молчание, как перед нервным срывом. Как-то разом всем обществом разучились видеть жизнь, радоваться ей, как будто какие-то рецепторы засохли и отвалились.

Мой приятель Камарич (помнишь, я о нем рассказывал?) пытается меня развлечь. Водит куда-то, говорит – интересно. Масса всего лишнего, ненужного. Какие-то религиозные философы, поэты-символисты. Ходят по идеям, как по лестницам, – вверх-вниз, без всякого смысла. Все как будто договорились: постепенное отмирание души называть духовностью.

У меня дома не лучше. Муж сестры – октябрист, напыщенный спаситель России, депутат Думы. Которой по счету? Я в них запутался.

Все бесполезно. Все раздражает. По коридору шлепает старшая Зильберманиха с воплем: «Генриетта, где мой клякспапир?!» В ответ – громкое шмыганье носом…

В больнице, над катарами, над гнойными ранами, отдыхаю душой. Противоречие? Твой случай – психическая болезнь? Не думаю. Скорее, болезнь общества, отражающаяся в банальном обывателе (во мне).

Юрий Данилович последовательно тебя не поминает. Стало быть, думает постоянно. Как-то забывшись, обратился к Дону Педро: «Ах, Адам, Адам!» Ездил с профессором в Синие Ключи. Там странно. Встретил их у озера – Люша, Камилла Гвиечелли (названая Люшина сестра, последняя стадия чахотки, однако живет, на честном Люшином слове), какой-то молодой крестьянин. Они шли навстречу заходящему солнцу, и от этого их лица казались ярко-оранжевыми, как у индейцев в иллюстрированных журналах.

Люша мне вроде бы рада. Изображает веселье. При том кутается в смех, как в плащ. Кругом дождит.

Кантакузин прятался от нас в конторе. Вроде бы собирается ехать куда-то в Европу, для завершения образования. Что у них с женой – разобрать невозможно, при нас они едва три слова друг другу сказали.

Двойняшки Люшины забавны чрезвычайно – живые, активные зверьки, окруженные зверьем реальным (собаки, кошки, лошади, козы, домашняя птица) и явно благоденствующие на лоне природы. Разного притом нрава: девочка – хитрая, умная и злая, мальчик – наблюдательный и ласковый тугодум.

Места там и в самом деле утешительные.

Пурпуровые цвета шиповника, визги стрижей над колокольней, пряные запахи, солнце и теплый ветер.

Люба восстановила старый театр, строит башню над домом, как была когда-то. Молодой парень, которого я видел с Камиллой, руководит работами. Особого смысла в этом нет, но это ее занимает.

Еще дело: ее подруга хитровских времен открывает трактир. Деньги, само собой, Люшины, но Марыся Пшездецкая (гонористая сдобная полячка с высоченной грудью) утверждает, что после все с прибыли вернет. Не исключаю. Вместе с Марысей Люша ездит в Москву, где выбирают, заказывают, закупают, притом все время препираются промеж собой. Примиряет обеих Камилла, которая органически не выносит ссор и рисует акварелью эскизы для будущих трактирных интерьеров. Марыся фырчит, но в конце концов признает оригинальность и безупречный вкус Камиллиного видения.

В целом Люша ведет себя вполне разумно, никаких признаков, на которые ты велел обратить внимание, я не обнаружил.

Но иногда говорит странно: месяц – Пьеро, солнце – огненный Арлекин, я – Коломбина. Что это значит? И главное: что будет дальше?

Почему-то я именно за нее тревожусь, хотя непонятным остается: что будет дальше со всеми нами, с Россией?

Все испытывают какую-то странную тревожную скуку, и решительно у всех – от последней работницы до светлейшего князя – ощущение неудачи жизни, потребность перемен. К твоей извечной спокойной бодрости и уравновешенности припадаю. Говорю честно – соскучился.

Остаюсь искренне твой Аркадий Арабажин.

Примечания

1

Что за черт! (англ.)

2

Не цыганка.

3

Пожалуйста (ит.).

4

О, пожалуйста! (ит.)

5

От ит. ricco – кудрявый.

6

О боже! Какой восторг! (ит.)

7

Впоследствии, с 1911 года и посейчас, это состояние будут называть ранним детским аутизмом.

Content

Катерина Мурашова, Наталья Майорова
Синие Ключи. Книга 2. Время перемен

Глава 1, из которой читатель узнает некоторые важные подробности из жизни Максимилиана Лиховцева и Александра Кантакузина

Глава 2, в которой Люша начинает вторую тетрадь дневниковых записей и описывает свое знакомство с Александром Кантакузиным

Глава 3, в которой Люша знакомится с Максимилианом и его родителями, а также с Юлией и Надей. Еще она ночует в лесу и узнает, что она лесной эльф с четырьмя незримыми крылами

Глава 4, в которой Лео и Джорджи договариваются об устройстве судьбы несчастного ребенка, а сама Люша тем временем… совершает убийство

Глава 5, в которой Люша становится свидетельницей объяснения в любви, а Лев Петрович Осоргин безуспешно посещает Хитровку

Глава 6, в которой Глэдис рассказывает о своей артистической карьере, а Люша играет в сказки со Степкой, Юлией и Александром

Глава 7, в которой Глэдис Макдауэлл и цыган Яша рассуждают о свободе и попутно пытаются устроить Люшину судьбу, а Аркадий получает информацию от одного из хитровских огольцов

Глава 8, в которой Адам и Аркадий посещают знаменитый ресторан, узнают кое-что о Люше и встречаются с петербургским поэтом Троицким

Глава 9, в которой Люша ходит колесом, читатель знакомится с Камишей, Лука Камарич встречается с фабрикантом-социалистом, а Луиза из венецианского рода Гвиечелли предлагает Люше фамильный кинжал для свершения справедливой мести

Глава 10, в которой в настоящем все вроде бы благополучно, но прошлое не отпускает наших героев

Глава 11, которая вначале полна дурных предзнаменований, а потом читатель вместе с Луизой и рыцарем Ржавая Кастрюля имеет возможность наблюдать за неожиданной встречей

Глава 12, в которой колдунья Липа и Александр Кантакузин вспоминают о своих страхах, а Люша на глазах Груни превращается в Синеглазку

Глава 13, в которой Люша задумывается о будущем, посещает Аркадия, лечит Камишу и снова встречает друга своего детства. Александр, как никогда, близок к исполнению своих мечтаний

Глава 14, в которой Марыся благословляет Люшу и происходит явление Люши в Синие Ключи

Глава 15, в которой Аркадий советуется с Адамом, а Люша возобновляет старые знакомства и делает предложение Александру Кантакузину

Глава 16, из которой читатель вместе с Максимилианом наконец узнает, что же случилось с Люшей во время пожара в Синих Ключах

Глава 17, в которой Максимилиан страдает, а Юлия фон Райхерт разрывает помолвку

Глава 18, в которой Люша продолжает встречаться со своим прошлым, Александр принимает предложение Любови Николаевны и выясняются некоторые «обстоятельства» с обеих сторон

Глава 19, в которой Люша готовит важное событие

Глава 20, в которой происходит свадьба

Эпилог

Примечания