Г. Манро

Тишина Маусли Бартон

Крефтон Локьер отдыхал на простой деревенской скамейке под старой мушмулой, разросшейся на маленьком пятачке земли, то ли садике, то ли огороде, примыкавшем ко двору фермы в Маусли Бартон. Отдыхал телом и душой. После многих лет суеты и стрессов, непременных спутников городской жизни, мир и покой, царившие здесь, оказывали на него поистине удивительное воздействие. Время и пространство словно потеряли свое значение и привычную дискретность, минуты плавно превращались в часы, а луга и пашни плавно убегали вдаль, незаметно сливаясь с линией горизонта. Дикорастущие растения живой изгороди пробирались на цветочные клумбы, а желтофиоли и садовые кустарники совершали ответные вылазки на ферму и на ведущую к дому тропинку. Сонные курицы и важные, вечно озабоченные утки чувствовали себя как дома на дворе, и в саду, и на дороге; ничто не принадлежало здесь какому-то определённому месту, даже ворота, казалось, не всегда оставались на своих петлях. И над всем этим была разлита умиротворенность, почти волшебная. Пополудни казалось, что послеполуденное время будет длиться вечно, а в сумерки возникало ощущение, что в мире не может быть ничего иного, кроме сумерек. Здесь, решил Крефтон Локьер, находится то самое жизненное прибежище, которое он не раз мысленно представлял себе и которого в последнее время столь настойчиво просили его усталые раздёрганные нервы. Да, он навсегда поселится среди этих простых дружелюбных людей, создаст для себя некоторое подобие комфорта, но при этом постарается максимально следовать их образу жизни.

Пока он обдумывал это решение, в сад неверной походкой вошла женщина преклонного возраста, мать или свекровь его нынешней хозяйки, миссис Спарфилд, как предположил Крефтон. Он спешно заготовил в уме пару фраз, которыми собирался приветствовать её, но его опередили.

— Вон там, над дверью, что-то написано мелом. Что именно? — поинтересовалась женщина.

Она произнесла свою тираду в отстраненной, бесстрастной манере, словно вопрос не давал ей покоя многие годы и она была рада, наконец-то, задать его. Однако ее глаза с явным беспокойством смотрели поверх головы Крефтона на дверь небольшого амбара, крайнего среди беспорядочно разбросанных дворовых построек.

«Марта Пиламон — старая ведьма», прочитал надпись Крефтон. Но он не стал торопиться сообщать содержание написанного своей собеседнице, — что если девичье имя миссис Спарфилд было Пиламон и перед ним стояла сама Марта? И потом, эта костлявая сухая женщина вполне могла соответствовать представлениям местных жителей о том, как должна выглядеть ведьма.

— Речь идет о некой особе, которую зовут Марта Пиламон, — осторожно сказал он.

— И что там говорится?

— Кто-то очень неуважительно назвал её ведьмой, — замялся Крефтон. — Такие вещи нельзя писать.

— Это правда, сущая правда, — с заметным удовлетворением произнесла его слушательница и, уже от себя, уточнила: — Старая жаба.

— Марта Пиламон — старая ведьма, — выкрикнула она срывающимся голосом, нетвердой походкой пересекая двор фермы.

— Вы слышали, что она сказала? — Крефтон у себя за спиной услышал чей-то дрожащий от негодования голос. Резко обернувшись, он увидел ещё одну старую каргу, тощую, с морщинистой желтоватой кожей, проявлявшую очевидные признаки неудовольствия. Очевидно, это была Марта Пиламон собственной персоной. Похоже, прогулки по саду относились к числу любимых развлечений местных старушек.

— Это ложь, наглая ложь, — продолжала она своим слабым голосом. — Бетси Крут — вот кто настоящая ведьма. Обе они ведьмы, она и её дочка, мерзкая крыса. Погодите у меня, старые зануды.

Она заковыляла было прочь, но тут её взгляд упал на надпись, сделанную на двери амбара.

— Что там написано? — спросила она, резко повернувшись к Крефтону.

— Голосуйте за Соркера, — ответил он с малодушной храбростью опытного миротворца.

Удаляясь, старушка что-то продолжала ворчать себе под нос, и вскоре её выцветшая красная шаль затерялась среди садовых деревьев. Крефтон встал со скамейки и направился к дому. Окружающая обстановка почему-то показалась ему отнюдь не такой умиротворенной, как прежде.

Оживлённая суматоха, обычно царившая на кухне старой фермы во время вечернего чаепития и всегда так радовавшая Крефтона, в тот день сменилась какой-то тревожной меланхолией. Хозяйки уныло молчали, а чай, когда до него дошла очередь, оказался безвкусным тепловатым напитком, способным погасить даже карнавальное веселье.

— Не жалуйтесь на чай, — поспешила с объяснениями миссис Спарфилд, когда Крефтон с вежливым недоумением уставился в свою чашку. — Всё дело в том, что чайник не закипает.

Крефтон повернулся к очагу, — необычно сильный огонь полыхал под большим черным чайником, однако из его носика вырывалась лишь тоненькая струйка пара, словно энергии бушующего пламени не хватало на большее.

— Он стоит так уже целый час, — сказала миссис Спарфилд и добавила, чтобы прояснить ситуацию: — Нас околдовали.

— Это всё Марта Пиламон, — прошамкала её мать. — Но я поквитаюсь со старой жабой.

— Рано или поздно чайник всё равно закипит, — возразил Крефтон, игнорируя намек на вмешательство сил зла. — Возможно, уголь сыроват.

— Он не закипит ни к ужину, ни к завтрашнему завтраку, ни даже в том случае, если держать его на огне всю ночь, — вздохнула миссис Спарфилд.

Так оно и случилось. Кухарке пришлось перейти на приготовление жареных и печеных блюд, а что касается чая, его любезно согласился заварить сосед.

— Теперь вы, наверное, уедете, — сказала миссис Спарфилд за завтраком. — Всякий раз, когда начинаются неприятности, жильцы покидают нас.

Крефтон поспешил заверить её, что не собирался столь кардинально менять планы в ближайшее время; впрочем, про себя он отметил, что в поведении хозяев теплоты и сердечности заметно поубавилась. Подозрительные взгляды, угрюмое молчание, отрывистая речь — всё это стало теперь обычным явлением. Старушка-мать целыми днями просиживала на кухне или в саду, бормоча какие-то заклинания и угрозы в адрес Марты Пиламон. Было что-то пугающее — и, вместе с тем, вызывающее жалость — в том, как эта хрупкая женщина тратила остатки своей жизненной энергии на то, чтобы причинить зло своей соседке. Странно, — там, где, казалось, давно должны были умереть все чувства, умение ненавидеть сохранилось во всей своей былой силе. И, самое страшное, ему чудилось, что из этих проклятий, из этой ненависти постепенно рождалась какая-то ужасная сверхъестественная субстанция. Никакого скептицизма не хватало, чтобы объяснить тот неоспоримый факт, что ни чайник, ни кастрюля не вскипали даже на самом сильном огне. Крефтон пытался утверждать, что всё дело — в плохом угле, но использование дров давало тот же результат, а когда вода не закипела и в небольшом чайнике со спиртовкой, которые ему доставили из города, он почувствовал, что столкнулся с неизведанным и очень опасным феноменом. Действительно, было над чем задуматься, — всего в нескольких милях отсюда, в ложбине между холмами, мелькали огни проносящихся по шоссе машин, а здесь словно находился другой мир, где на практике применялось нечто, определенно напоминающее колдовство.

Проходя через сад к полю, туда, где начинались разбегающиеся в разные стороны тропинки и где он надеялся обрести былое чувство умиротворения, которого теперь ему стало так не хватать в доме и возле очага — особенно возле очага, — Крефтон наткнулся на старушку-мать, сидевшую на скамейке под мушмулой. «Плывущий — тони, плывущий — тони», — беспрестанно повторяла она, словно школьница, пытавшаяся вызубрить трудный урок. Временами она разражалась пронзительным смехом, в котором слышались очень неприятные злобные нотки. И Крефтон с облегчением вздохнул, оказавшись в тишине среди заросших густой травой тропинок, куда не доносилось это зловещее бормотание. Тропинки эти словно убегали в никуда. Крефтон отправился по той, что казалась уже и глубже остальных, но, к своей досаде, вскоре обнаружил, что она вела к человеческому жилью; выглядевший заброшенным коттедж с неухоженными капустными грядками и несколькими старыми фруктовыми деревьями стоял в том месте, где быстрый ручей поворачивал и, прежде чем вновь устремиться сквозь заросли ивняка, образовывал приличных размеров заводь, на поверхности которой тут и там крутились небольшие водовороты. Крефтон облокотился о ствол дерева и принялся рассматривать находящуюся на другой стороне заводи скромную ферму, которую можно было назвать обитаемой лишь потому, что небольшая стайка невзрачного вида уток шествовала гуськом в направлении пруда. Есть что-то очаровывающее в умении утки моментально превращаться из медлительного неуклюжего пешехода в грациозного бодрого пловца, и Крефтон с нескрываемым интересом дожидался того момента, когда вожак заскользит по водной глади. Но странно, — вместе с тем он испытывал чувство надвигающейся опасности, словно предупреждающее его, что сейчас должно произойти нечто неприятное. Утка уверенно бросилась в заводь и почти в тот же миг скрылась под водой. Её голова на секунду показалась над поверхностью и вновь ушла на глубину. Птица явно тонула. Возможно, она запуталась в водорослях или её схватила щука или водяная крыса. Но в таком случае, подумал Крефтон, на воде появилась бы кровь; сейчас же отчаянно барахтавшуюся утку просто несло по течению. Тем временем вторая утка устремилась вслед за первой в заводь, но и её постигла та же участь. Было что-то особенно жалкое в том, как широко раскрытые, отчаянно ловившие воздух клювы временами появлялись над водой, словно в знак протеста перед неожиданным предательством родной и знакомой стихии. А тут и третья утка разделила судьбу первых двух. С чувством близким к ужасу Крефтон смотрел на происходящее и вздохнул с облегчением лишь тогда, когда оставшаяся стая, хоть и с запозданием, но все-таки остановилась. Напряженно вытянув шеи, утки бочком, бочком стали отходить от опасного места, оглашая окрестности обеспокоенным кряканьем. Только тут Крефтон понял, что является не единственным свидетелем этой сцены, — согбенная, сухая старушка, в которой он сразу узнал Марту Пиламон, ту самую, что пользовалась столь зловещей репутацией, спешила, прихрамывая, по тропинке, ведущей к воде и, не отрываясь, смотрела на печальную процессию погибающих птиц, кружившихся в водовороте по заводи. В следующую минуту он услышал её злобное восклицание:

— Это проделки Бетси Крут. Я буду не я, если не поквитаюсь с этой старой крысой.

В памяти у Крефтона всплыли заклинания, которые он совсем недавно слышал из уст самой Бетси Крут: «Плывущий — тони, плывущий — тони». Ему стало не по себе. И Крефтон постарался без лишнего шума ускользнуть, не будучи, впрочем, уверенным, заметила ли старушка его присутствие, или нет.

События последних дней произвели настоящий переворот в его сознании. Он чувствовал, что его привычного рационализма более не хватает, чтобы с прежним безразличием относиться к угрозам деревенских старушек. Ему стало ясно, как день, что обитатели Маусли Бартон чрезвычайно рассердили эту мстительную старуху, которая, похоже, умела облекать свой гнев в очень действенные формы; он боялся даже предположить, как она сможет отомстить за трёх утонувших уток. Крефтон сознавал также, что и он, как постоялец Маусли Бартон, может оказаться мишенью Марты Пиламон. И пусть эти соображения представлялись, на первый взгляд, абсурдными фантазиями, поведение чайника со спиртовкой и сегодняшняя гибель уток в заводи окончательно вывели его из привычного равновесия, а неопределенность угрозы только усиливала страхи.

На следующее утро Крефтон встал, по своему обыкновению, рано. Минувшая ночь была, пожалуй, самой беспокойной из всех, проведенных им в Маусли Бартон. Его обострившиеся чувства безошибочно говорили ему об изменившейся не в лучшую сторону атмосфере в доме. Коровы были подоены, но стояли, сбившись в кучу, во дворе и с нетерпением ожидали, когда их выгонят в поле, назойливо-недовольный гомон домашней птицы говорил о том, что кормление задерживается, а насос, с раннего утра скрипевший во дворе, сегодня хранил зловещее молчание. В самом же доме раздавались торопливые шаги и приглушённый разговор, сменявшиеся долгой напряженной тишиной. Крефтон оделся и вышел на верхнюю площадку узкой лестницы. До него долетел голос, в котором слышалось жалобные, испуганные нотки. Голос принадлежал миссис Спарфилд.

— Он уедет, наверняка уедет, — говорила она. — Я знаю таких, — сбегают, едва дело принимает серьёзный оборот.

Крефтон подумал, что он как раз и является одним из «таких» и что иногда лучше соответствовать типу.

Он прокрался в свою комнату, собрал и упаковал свои немногие пожитки, положил на стол деньги, которые задолжал хозяйке, через заднюю дверь вышел во двор и, проигнорировав изголодавшихся кур, уток и гусей, ринувшихся ему навстречу, под прикрытием коровника, свинарника и стогов сена поспешил к тропинке, начинавшейся позади фермы. Несколько минут ходьбы, — не будь он обременён чемоданом, он бы преодолел это расстояние бегом, — и Крефтон оказался на дороге, где его подобрал ранний автобус, направлявшийся в соседний город. На повороте Крефтон в последний раз взглянул на ферму; в прозрачном утреннем свете он с почти с неестественной четкостью увидел старые остроконечные крыши домов, крытые соломой амбары, беспорядочно посаженные деревья в саду и мушмулу с деревянной скамейкой под ней, и над всем этим царила та магическая одержимость, которую он однажды ошибочно принял за спокойствие.

Паддингтонский вокзал приветствовал Крефтона оглушающе-обволакивающим шумом.

— Спешка и суета только портят нервы, — вздохнул попутчик Крефтона. — То ли дело деревня с её покоем и умиротворенностью.

Но Крефтон уже сделал выбор. Он знал, что отныне его идеал успокоительного для нервов — переполненный, ярко освещённый и гремящий музыкой мюзик-холл.

Перевёл с англ. Андрей КУЗЬМЕНКОВ

Content

Г. Манро
Тишина Маусли Бартон