Андрей Дмитрук

Битва богов

КНИГА І

Мы лишь пена морская…

«Персы, и македоняне, и гордый Рим, охвативший весь мир своими железными когтями… Спроси у истории, куда девалась их необъятная власть? А я тебе скажу, что и до них, за тысячи веков, были великие государства, более сильные, гордые и культурные… Но жизнь, которая сильнее народов и древнее памятников, смела их со своего таинственного пути, не оставив от них ни следа, ни воспоминания».

Александр Куприн

Глава І

И воззрел Господь Бог на землю, и вот, она растлена: ибо всякая плоть извратила путь свой на земле.

Бытие 6, 12.

В саду своего дворца, под цветущими олеандрами, сидел на краю бассейна, свесив ноги в воду, поэт Нара. Теплый ветер, осыпавший воду темно розовыми лепестками, не мог пошевелить его седых волос, напомаженных и тщательно распределенных по лысине. Голый, с толстой ноздреватой спиной и могучей складкой на затылке, Нара внимательно следил за плаванием крошечных розовых парусов. Время от времени, не глядя, протягивал левую руку — и краснокожая рабыня, приседая, подавала стакан с ледяным питьем. Справа юная мулатка (фаворитка, холеный шелковистый зверек), стоя на коленях, держала поднос с кофейником, виноградом и наркотиком.

Два рослых негра стояли, скрестив руки на груди, по сторонам бассейна: в их обязанности входило сыпать лепестки и волновать воду, если утихнет ветер. Части хозяйского белья и костюма были доверены двум белянкам с севера, ждавшим поодаль, сидя на корточках. Прямо же за спиной Hapы красовался, перемигиваясь с рабынями, другой любимец, мальчик лет четырнадцати, порочно-красивый, подкрашенный: ювелирным веером отгонял он от господина мух, а вообще исполнял обязанности домашнего гонца.

Созерцая лепестки, Нара полностью отдавался легкой, рассеянной игре ума. Игра влекла его путаными тропами воспоминаний, расцвечивала дремлющее сознание внезапно вспыхивающими образами. Затем язычок пламени гас, и опять наступало причудливое дремотное блуждание, подобное погружению в сон. Вот уже седьмой день сидел он так над бассейном, поднимаясь только с вечерней прохладой; предыдущие вечера были заполнены диктовкой новой поэмы; нынешний, приближаясь, рождал тревогу, поскольку обещал быть пустым. Толстые прихотливые губы Нары, медленно разжавшись, прошептали лучшее из вчерашних восьмистиший. Стало холодно, словно исполнилась какая-то мера.

Распугивая грезы, поднималась со дна души ясность, и это было так же больно, как бывает, когда не дают забыться после бессонной ночи. С раздражением отвел он глаза от розовых и золотых бликов.

В полной тишине шелестели облитые солнцем, буйно цветущие кусты, уютно перешептывались над ним синие кроны пиний и бронзовые статуи, точно ящерицы, выглядывали из кружевных папоротников.

Неслышно явился на другом краю бассейна стражник в кожаных шортах, с бляхой на голой груди, и доложил, преклонив колено, о прибытии высокородного Индры.

Грузный Нара вскочил с неожиданной легкостью, даже не прибегая к помощи рабов. Уже слышались на боковой дорожке быстрые, решительные шаги племянника. Поэт едва успел всунуть ноги в сандалии, набросить пушистое покрывало — пускай его стареющее тело не омрачает взор юноши.

Индра крепко обнял дядюшку, обдав горячим, юношески чистым дыханием и запахом драгоценных благовоний. Нара с наслаждением прижался к нежной щеке, затем слегка отстранив юношу, восхищенно осмотрел с головы до ног. Синеглазый, белозубый Индра, с крупным и горбатым, как положено Избранному, носом, с губами и щеками, крепкими, как яблоко, с плечами, чуть опущенными вперед от смущения их шириной и силой, затянутый в кожаную форму Гвардейской школы, стыдливо переминался на длинных мускулистых ногах.

— Какое счастье — видеть подобных тебе! — нараспев и немного в нос, как большинство интеллектуалов, заговорил Нара. — Скажи, сколько женщин уже перерезало себе вены из-за твоего легкомыслия?

Курсант усмехнулся чуть самодовольно.

— Сегодня ты вообще исключительно кстати. Мне не хватает вдохновения для новой поэмы; нужны какие-то новые, живые, сильные впечатления…

Обхватив Индру за плечи, хозяин повел его тенистыми полянами, где среди темной хвои громоздились замшелые глыбы камня и алели над петлявшим в траве ручьем душистые султаны огромных цветов. Негры отводили перед ними ветки, один из них вовремя лег в ручей, и спина его послужила мостиком. Стайка рабынь, крадучись, шла позади, а балованный мальчишка-гонец носился кругами, сверкая темной кожей на солнце, подобно расшалившемуся молодому псу.

— О чем поэма? — спросил курсант, незаметно высвобождаясь из рук Нары.

— Единый! Разве ты спросил бы: «О чем пахнут цветы?» Мифология, героика, прославление невест или куртизанок, — все это годится разве что для выступления на стадионе… Тончайшие переливы настроений умирают в объятиях четко взятой темы, сюжет иссушает поэзию! Нет, я не обвиняю тебя в недостатке утонченности: даже к столь одаренным людям, как ты, она приходит с годами…

Индра недоуменно дернул плечами; хозяин же, зная, как болезненно реагируют юноши на всякое упоминание об их возрасте, поспешил переменить тему:

— Что нового в школе? Доволен ли тобой генерал? Ах, как часто грущу я о своей военной молодости… Ты ведь знаешь, что я был в личной гвардии Ордена на Тысяче Островов?

— Еще бы, мне мама сто раз рассказывала… — Спохватившись, что фраза прозвучала не слишком почтительно, Индра добавил:

— Это честь для всего нашего рода, дядюшка! А в школе все с ума посходили: скоро выпуск! И — знаешь — кажется, на торжестве будет… — Юноша красноречиво показал глазами вверх. — Генерал не говорит прямо, а темнит, как положено: «Возможно, что школе выпадет божественный жребий…».

— Вы счастливцы. Мне, видимо, так и не доведется услышать его — на прошлом столетнем празднике я не был, а до следующего не доживу…

Индра не ответил. Курсанта порядком раздражало общество капризного, экзальтированного дядюшки — тем более, что приходилось подчиниться материнскому приказу и проявлять величайшую любезность. Он пошел быстрее, торопясь закончить визит.

Камни, сосны и папоротники отступили, открыв большой, веселый солнечный луг с белыми шапками полевых лилий в низинах и мраморной ротондой на фоне леса. Лугом, вплотную к опушке рощи, из которой только что вышли дядя с племянником, вилась дорога, выложенная плитами ракушечника. На дороге присела, подобно кузнечику перед прыжком, изящная кремовая электромашина Индры с разнесенными на стебельках хрустальными глазами фар. Рядом ожидал раб. Узкоглазое мертвое лицо его без шеи было посажено прямо на грудь, точно медный круглый щит. Корявые цепкие руки сдерживали на коротком ремне пляшущего зверя.

Неправдоподобно длинноногий, испещренный, как ожогами, ярко-черными мазками по желто-бархатной шкуре, беззвучно танцевал гепард. Увидев идущих, заворчал и прижал уши; черные глаза под выпуклым лбом были непроницаемы, лишены выражения, будто полированные самоцветы.

Нара схватил за локоть курсанта, слабея от восторга. Негры привычно подхватили его с боков.

— Матушка надеется развлечь тебя этим подарком, — небрежно сообщил курсант. — В придачу к нему раб, искусный служитель.

— Молчи, — прошептал Нара. — Неужели все так просто? О, красота вечных категорий: молодость, жизнь, смерть… Стоит ли иссушать душу в бесплодном поиске, ради формальной новизны?

Выдержав с закрытыми глазами точную актерскую паузу, он совсем другим тоном обратился к Индре: — Кажется, такие звери выведены специально для охоты и отменно быстроноги?

— Долго бежать не может, но вмиг догоняет мою машину на полном ходу.

Поэт ласково подозвал мальчика-гонца и, взяв за руку, не дал упасть на колени.

— Смотри, Индра: это тоже машина для бега, прекрасная живая машина, которая не уступит твоей, механической!

Апельсиново-рыжий, смуглый мальчик заворожено раскрыл пухлые губы, любуясь золотой змеей на каске курсанта. Индра — сам атлет и ценитель красоты тела — обвел взглядом знатока не детски широкую, литую грудь гонца, его втянутый живот, крепкие ноги.

Мальчик, польщенный вниманием, кокетливо отвернулся. Рукой в перчатке Индра потрепал его за ухом:

— Шея чуть хрупковата, дядюшка, но это будет и бегун, и борец…

— Мальчик, беги по дороге, — весь во власти новой идеи, торопливо заговорил Нара. — Беги так быстро, как можешь… как только выдержишь! И не смей оглядываться.

Гонец горделиво повел подрисованными глазами, набрал воздуху — и вдруг сорвался с места, полетел, дробно топоча босыми пятками.

Не отрывая глаз от бегущего, Нара скупым жестом указал на ошейник зверя. Бровь курсанта презрительно вздернулась. Натасканный гепард поплыл длинными низкими прыжками, затем вдруг сжался в комок и поскакал с невообразимой скоростью, будто ураганом несло по дороге куст перекати-поле.

Мальчик нарушил приказ. Мальчик оглянулся, услышав зверя. И не успел даже испугаться.

Когда бесстрастный азиат оттащил гепарда, Нара, присев на корточки возле тела, пощупал перегрызенные шейные позвонки. Лицо его стало нежным, глаза увлажнились. Голосом, дрожащим от умиления, поэт сказал Индре:

— Ты подарил мне поэму!

— Я счастлив, дядюшка! — сказал курсант, считая, что любезностей на сегодня достаточно, коснулся края каски и ушел к машине. Замаранные кровью руки Нары избавили Индру от прощального объятия.

Глава II

Стена его построена из ясписа, а город был чистое золото, подобен чистому стеклу… И город не имеет нужды ни в солнце, ни в луне для освещения своего; ибо слава Божия осветила его…

Откровение св. Иоанна.

После целого дня, проведенного на жаркой, грохочущей строительной площадке, Вирайе предстояло еще идти на званый вечер. Больше всего хотелось вымыться горячей цветочной водой и лечь спать — как он любил, не на постели, а на руках четырех-пяти сильных рабов. Но Эанна обещал познакомить с какой-то сказочной приезжей красавицей, — и Вирайя, сцепив зубы, отправился в парильню. Как говаривал Эанна, это было единственное место, где раб мог безнаказанно намять бока господину. С болью в мышцах, с воспаленной кожей архитектор сиганул в ледяной бассейн. Потом его снова захватил в свои руки массажист и долго теребил, танцевал на спине Вирайи, втирал масла и ароматные спирты. Когда скрупулезно выбритый и празднично причесанный, с лакированными ногтями и слегка подкрашенным лицом Вирайя садился в машину, двор был уже освещен по ночному.

Спустившись по бульвару, где горели белые шары под гигантскими абажурами платанов и буков, машина круто свернула на набережную. Вирайя, любитель скорости, велел водителю выйти в крайний ряд. Теперь по левую руку широкой дугой развернулось гранитное набережное шоссе. Нижние этажи ступенчатых дворцов были освещены уличными фонарями, в глубине колоннад сверкали высокие узкие окна, но квадратные вершины рисовались силуэтами на фоне сплошного зарева центра. Справа — ветер трепал черные жесткие перья пальм. За пальмами мерно дышало море. Сквозь мощные вздохи прибоя слышались крики, смех, долетала оборванная музыкальная фраза. К морю выходили подземные галереи из центра — сплошные рестораны, роскошные термы и бордели для всех посвященных. Там развлекались; веселье выплескивалось на площадки открытых кафе у самого прибоя, на палубы сияющих в ночи плавучих «морских дворцов».

Он миновал участок шоссе, где копошились в лучах прожекторов сотни голых, блестевших от пота рабов и двигались, хищно урча, строительные машины. Это место пришлось объезжать по специально проложенным мосткам. Здесь совсем недавно часть одетого камнем берега сползла в океан, подточенная землетрясением. По счастью никто из свободных граждан не пострадал. Хуже было три года назад, когда прибрежные районы столицы захлестнул вал цунами…

Наконец машина нырнула в гулкий туннель, и над головой замелькали овальные матовые плафоны. Эта часть пути была тяжела, Вирайя почти задыхался в густых испарениях мяса и гниющих овощей. Под каменными арками открывались поперечные коридоры с рельсами и рядами ворот, окованных белой жестью. Пришлось постоять перед спущенным шлагбаумом, пропуская грузовой поезд. Стальные, глухо громыхавшие вагоны были покрыты изморозью. В других коридорах составы стояли, гофрированные стенки вагонов были подняты и собраны, как шторы; толпы рабов выгружали ящики, несли над головами туши, катили бочки. Басисто гудели провода, орали надсмотрщики, поддерживая непрерывное оглушительное эхо. Мучная пыль садилась на указательные стрелы и светящиеся надписи, стояла туманом в слепом свете подземелья.

Здесь была изнанка столицы, горизонт централизованного распределения. Отсюда транспортеры разносили продукты по районным складам, куда приходили в известный день и час лица, имевшие благословение получать разрядный паек на семью, — как правило, старшие мужчины, сопровождаемые рабами-носильщиками.

По широкому винтовому пандусу, вокруг кирпичного круглого зернохранилища, машина Вирайи взобралась к верхнему горизонту города. У контрольного поста машину проводили взглядами часовые в голубых касках — Стража Внешнего Круга, к которому относился и сам Вирайя, адепт-строитель малого посвящения. Многоэтажный муравейник распределителя был накрыт круглой зеленой горой, уступами спадавшей к заливу; каждая терраса блестела кольцом канала. Радиальные проспекты многолучевой звездой расходились от вершины, увенчанной радужным ореолом Висячих Садов, столичного центра развлечений.

Машина неслась сквозь массу цветов, лиан и листьев, уютно подсвеченную огнями скрытых вилл. Вокруг по обочинам взметывались, как волны, мраморные стены, поднимая на гребне пену рощ и розариев — это проспект, опускаясь, прорубал край очередной кольцевой террасы.

Свернули на круговую дорогу. Рядом по каналу призраками двигались прогулочные лодки. Из глубины парка, покрывавшего гору, выплыл и развернулся празднично освещенный дом Эанны.

Вирайя порадовался обилию машин перед колоннадой входа — он любил являться после всех, в разгаре застолья, когда никого уже не надо ожидать.

Ужинали в главной комнате, под звездным небом — потолок был снят. Гости привольно разлеглись на квадратном острове, в обрамлении замкнутого канала. Остров был уставлен низкими лакированными столиками с изящной посудой. Прозрачная вода, усыпанная лепестками, отражала тонкую аркаду, заменявшую стены. В глубине арок теплился красноватый полусвет: взгляд с трудом различал там белизну огромного букета, смутный блеск статуи… Все звуки сглаживались, сливаясь в единое приветливое журчание: струнная музыка и перезвон ложек, рокот разговора, смех и плеск воды, льющейся в канал.

Прислуживали похожие друг на друга белокурые северянки с исключительно нежной кожей, в высоких сандалиях и парчовых набедренных поясках, — хозяин умел подбирать рабов, пользуясь своим высоким рангом в системе распределения.

Вечера у Эанны, адепта-врачевателя среднего посвящения Внешнего Круга, намного уступали по роскоши и разгулу пиршествам в модных салонах куртизанок или художников; здесь не сходились любители кровавых развлечений. Сиживала небольшая постоянная группа друзей, мужчин и женщин, ценивших красоту и задушевность.

Сам Эанна, полный, лысеющий, смуглый, с выпуклыми темно-карими глазами под тяжелым карнизом лба и бровей, громко сказал: «O!» — и поднял руку, не вставая.

Многие повторили его жест, зашумели, заулыбались, поворачиваясь к вошедшему. Две рабыни помогли Вирайе опуститься на подушки между хозяином и незнакомой женщиной — вероятно, той самой, приезжей. Врач не обманул: ее внешность была, словно удар. Почти лишенное косметики, бледное впалое лицо с прозрачно-зелеными глазами до висков светилось, как фарфор, в раме вычурно уложенных, крупно вьющихся бронзовых волос. Сильное, царственно-рослое тело излучало странный неявный жар: женщина была слишком изысканной, чтобы опалять откровенно. Короткая узорная безрукавка со значком предварительного посвящения почти полностью оголяла грудь и живот, широкие белые брюки из плиссированной ткани раскинулись по ковру, как два лебединых крыла.

Одним уголком рта усмехнувшись восхищенному архитектору, она лениво положила руку на плечо Вирайи и коснулась его рта губами, пахнущими свежим сеном — сенной аромат входил в моду в Висячих Садах. Это было приветствие, не больше, — но двадцативосьмилетний адепт почувствовал, что волнуется непривычно и непозволительно. Эанна очень кстати вмешался, припечатав его руку своей тяжелой мокрой ладонью:

— Вирайя истинный знаток — смотри, как много заметил он в одном твоем поцелуе, Аштор!

— Посвященный Вирайя заметил мою любовь, — вяло уронила Аштор, опуская серебряные ресницы. — Если он знаток не только в теории, я рада буду увидеть его после ужина, — при согласии посвященного Вирайи, конечно.

— Завидно! — крикнул один из гостей, желчный черноволосый скульптор Хассур. — При согласии, а? Каково лицемерие! Будто ты не видишь, что он цветет, как мальчишка, ждущий лишения невинности!

— Вирайя сам талантлив и отлично чувствует чужой талант, — трезво объяснил Эанна.

— Не слушай их, мой бог, — все так же бесстрастно и вяло, по-модному проглатывая окончания слов, сказала Аштор. — Ты не талантлив, а гениален, и я люблю тебя давно. Я училась в Авалоне, в Академии Любви, выстроенной твоими руками. Твои колонны и зимние сады научили меня большему, чем все старые гетеры и отставные гимнасты. Когда живешь в таком доме, хочется быть совершенством. — Ее холодные хризолитовые глаза истерически сузились — очевидно, она никогда в жизни не знала отказа своим желаниям. — Ты бог. Ты создал меня. Сегодня я принесу себя на твой алтарь.

— Может случиться наоборот, — еле вымолвил Вирайя, польщенный в тысячу раз больше, чем похвалами всей коллегии архитекторов. Ему вдруг нестерпимо захотелось рассказать этой женщине о заветном — проекте чудо-города в старом альбоме…

— Ты ешь пока, бог, — рассудительно посоветовал Эанна, — а то потом Аштор останется недовольна тобой. Вот, между прочим, фазанье мясо, перемешанное с ветчиной под белым винным соусом. За рецептом ко мне приезжал повар иерофанта, наместника столицы…

Строго говоря, Вирайя был изрядно голоден, поскольку специально не пообедал дома, зная кулинарные склонности Эанны, — а потому смущенно улыбнулся гетере и приступил к еде. Врач сам налил ему любимого архитектором красного вина.

Жирный, одетый с безвкусной роскошью старик Ицлан — надзиратель пригородной зоны виноградников, адепт среднего посвящения, — прохрипел, оборачиваясь к Аштор, с бокалом в огромной, как подушка, лапе:

— К сожалению, дома, выстроенные посвященным Вирайей, не на всех влияют положительно… Уж как хорош летний дворец моего соседа, Нары, а вот…

Судя по скорбной мимике старца, по тяжеловесному покачиванию головы, событие было печальным. Гости, ничего не спрашивая, разом бросили веселую болтовню и возмущенно забормотали, дивясь неслыханному злодейству. Чуткий Вирайя разом уловил в этом возмущении нечто показное — как будто каждый боялся, что остальные заподозрят его в недостаточном рвении. Только Эанна молчал, набучив голову с тугими кудряшками вокруг лысины. Тогда архитектор стал оправдываться, устыдившись своей неосведомленности:

— Я живу затворником, посвященные, я, как вы, может быть, знаете, занят сейчас Дворцом коллегии Внешнего Круга (не утерпел — покосился, как реагирует Аштор)… так устаю, что даже сводку новостей не всегда читаю.

— Это не похвально! — ответил надзиратель виноградников. — Впрочем, вина твоя не велика, поскольку сообщение появилось только в нынешней сводке… Одним словом, мой сосед Нара был вчера убит собственной рабыней. Убит в летнем дворце… твоей постройки, посвященный Вирайя!

Снова общий гневный ропот. Только Эанна сказал, преспокойно отправляя в рот кусок мяса, который он до сих пор тщательно поливал несколькими соусами:

— Ты так говоришь, Ицлан, как будто Вирайя соучастник — видишь, он даже побледнел…

— Да ну тебя, — отмахнулся Вирайя. — Действительно, страшное дело, тысячу лет такого не было…

— Страшное, — серьезно ответил Эанна. — А какова причина убийства, интересуешься?

— Интересуюсь, — не подумав, сказал Вирайя. Тут же старый Ицлан воздел глаза к потолку, отвернулся и плюнул.

— Да, причина! — твердо повторил Эанна. — Хотя ты, Ицлан, считаешь кощунством говорить о чем-либо, кроме самого факта убийства, я все-таки скажу тебе и всем вам, друзья мои: достойный Нара затравил сына этой рабыни гепардом!

— Ну и что? — спросил Ицлан. — Значит, виноват был!

— Да не был он ни в чем виноват! Для развлечения своего затравил… — Врач отер пот со лба, нехорошо усмехнулся. — Нет, чтобы порадоваться, что ее отпрыск повеселил хозяина, — раскроила ему череп какой-то статуэткой!..

— Напрасно ты смеешься, — угрюмо упорствовал Ицлан. — Некстати!

— Отчего же, смеяться всегда кстати…

— Эанна! — крикнул надзиратель, багровея и приподымаясь на локте. Врач тоже приподнялся и заорал так, что рабыни испуганно замерли — кто с подносом, кто с кувшином:

— Я не смеюсь только над правом матери мстить за сына! Мстить подлецу и садисту, Ицлан!

Вирайя, хорошо знавший врача, почувствовал, что разгорается один из тех скандально-острых споров, которые так пугают и манят в доме Эанны. Какая жалость, что у Вирайи нет еще таких твердых убеждений, как у Эанны или его умных друзей-противников!..

— Назови меня недостойным имени Избранного (ты уже не раз это делал), но я считаю, что, поскольку раб может испытывать те же чувства, что и мы с тобой, надо уважать в нем человека!

Вот это опаснее всего. Эанна не признает авторитетов, глумится над общепризнанными взглядами… Сколько раз давал себе слово Вирайя не бывать здесь — и снова ехал в салон, навстречу греховной сладости вольных споров.

Насколько было известно Вирайе, «вольнодумию» врача положила начало некая юношеская любовь к столь же юной рабыне… а может быть, просто первая влюбленность, но столь необычайно светлая, такая, о которой до конца дней сладко щемит сердце. И что-то ужасное случилось с этой девчонкой… что-то, в чем вынужден принять участие сам Эанна. Он так и не женился, хотя был лаком до женщин. Потом, как говорил сам Эанна, идею человеческого равенства укрепила в нем работа медика. «Внутри-то у всех одинаково… что у последнего раба, что у иерофанта… особенно после смерти. Все болеют, все жалуются; все, если больно, на тебя по-собачьи смотрят: помоги! Какие уж там посвящения…».

… - Конечно, «коротконосые» лишены нашей утонченности, но зато чувства у них ярче и сильнее.

Ицлан побагровел так, что стало страшно за него, и не смог сказать больше ни слова. Вмешалась маленькая, подвижная женщина с обезьяньим личиком под сиреневой челкой — жена инспектора колониальных распределителей, ныне пребывавшего у Ледяного Пояса:

— Не знаю, сильнее ли у них чувства, — но за своего сына, спаси его Единый, я бы любому перегрызла горло! Но ты, Эанна, должен быть последовательным. Если уж рабы — такие же люди, как мы, то почему не отпустишь на волю своих?

— Я думал об этом, Танит. Это наивно. Во-первых, никто не включит их в систему распределения. Если не моими, то чьими-нибудь рабами они станут. Во-вторых… они все-таки не совсем такие, как мы. Слишком велика дистанция.

Подозвав жестом одну из северянок, Эанна заставил ее сесть рядом и обнял за плечи. Ловкая, прекрасно сложенная, эта крепкая курносая девчонка не слишком проигрывала даже в обществе красавицы Аштор. Пушистые ресницы были в страхе опущены, но из-под них то и дело стреляла чистейшая голубизна.

— Вот, — сказал врач. — Смотрите, какое чудо! Она родилась там, где никто не слышал о нашей стране. Зато каждый ребенок из ее племени знает, что несколько раз в год прилетает громадный дракон и уносит самых здоровых парней и девушек. Она перепугана раз и навсегда. Я долго отучал ее дрожать перед любым механизмом. Будь я проклят — она удирала от водослива в отхожем месте! Если я ее отпущу, она заблудится на Парковой горе. Раб не может покинуть пределы Метрополии — но даже если я уговорю «дракона» отвезти ее домой, она не сумеет показать, куда надо лететь. А здесь ей совсем не плохо. Во всяком случае, как бы я ни напился, я не заставлю ее драться на ножах с другой такой же девчонкой… и не буду ломать ей пальцы щипцами для орехов, как любят в Висячих Садах!

— Кто говорит о крайностях? — немного успокоившись, запыхтел Ицлан. — Пусть я не считаю раба человеком, но наслаждаться его муками я тоже не стану. Я даже животных никогда не мучил… Не думай, что я оправдываю покойника Нару. Но согласись, что раб должен знать свое место, иначе завтра он подымет руку на Избранного по меньшему поводу, а послезавтра — из-за плохого настроения…

— Ты прав, — грустно сказал Эанна. — Такая уж система. И эту рабыню надо казнить… надо, ничего не поделаешь. Но я бы установил какую-нибудь ответственность и, для Избранных… хотя бы за чрезмерную жестокость! Караем же мы отца или мать, искалечивших свое дитя. А рабы — наши дети.

Он убрал руку с плеча скорчившейся девушки, и она неслышно ускользнула.

— Но почему же это так? — заговорил Хассур, блистая впалыми глазами и назидательно подняв костлявый палец. — Почему «коротконосые», существуя на свете столько же, сколько Избранные, не создали своей культуры, городов, машин? Разве это не говорит о врожденной неполноценности «коротконосых»? О том, что сам Единый установил неравенство рас, а значит, и рабство?

Из-под бешеного лба Эанны словно выстрелы сверкнули; он окончательно сорвался и налетел на Хассура:

— У тебя достаточно высокое посвящение — читай хроники! Мы сами, сами делаем их неполноценными. Держим весь мир в невежестве и нищете — пусть плодится дешевая рабочая сила! Ни одна машина не может быть вывезена за пределы Островов Избранных — кроме вооружения постов! Ни один раб, побывавший здесь! Священная необходимость? Нет! Страх обзавестись соперниками, вот что это! — Вирайя понял, что Эанна потерял контроль над собой и теперь наговорит такого, что не годилось бы слушать людям низших посвящений — например, Аштор. А ей хоть бы что — глаза горят вниманием и любопытством…

— Читай хроники, говорю тебе! Знаешь, как возникали города и царства на великих реках, на Внутреннем Море, в Восточном океане? Воинственные, наивные, смелые… Где они теперь, а? Потомки уцелевших до сих пор бредят божьим гневом. Слыхал про Сестру Смерти? А они ее видели…

— Эанна, — предостерегающе шепнул Вирайя, погладив его плечо.

— Все это логично, — увернулся Хассур, — но ты, кажется, сомневаешься в справедливости воли Единого? Согласно ли это с учением ордена?

И наступила тишина, нарушаемая только плеском воды. Эанна, кажется, сам испугался своих резких слов, их неожиданно грозного звучания.

— Об этом ты поспоришь со священниками, — хрипло ответил врач, наливая себе объемный кубок вина. И тут Аштор гениально разрядила напряжение, грациозно подобрав ноги и протянув руку в ожидании опоры. Вирайя вскочил пунцовый, со слезами на глазах и неистово бьющимся сердцем. Все высокие материи разом вынесло из сознания. Аштор балетным движением перемахнула канал, подала руку архитектору и таким взглядом обвела гостей, словно вполне отчетливо сказала: «Советую всем заняться тем же…».

Танит с сиреневыми волосами, поймав беззвучный сигнал, засмеялась и крикнула:

— Вот кто мудрее всех нас! Браво, Аштор, — мы просто болтуны! Эанна, нет ли среди твоих полноценных рабов… красивого молодого мулата?

— Поищем, — улыбнулся, принимая игру, хозяин дома. — Ты сама проверишь его полноценность!

Ицлан добродушно похохатывал; только Хассур мрачно блестел глазами, отрывая виноградинки от грозди на блюде и бросая их обратно.

…Он догнал Аштор в самой глубине аркады, где лишь две-три свечи роняли тусклый свет на расстеленную шкуру мамонта.

Гетера стояла перед зеркалом, сбросив безрукавку и разглядывая свои круглые молочно-белые груди. Заслышав шаги Вирайи, не обернулась, только сказала:

— Надо бы загореть… Я слишком много сплю днем, — и медленно расстегнула широкий ремень, шитый золотом и бисером.

Вирайя сел на шкуру, испытывая чувство неловкости: эта победа казалась ему непропорционально большой, не соответствовавшей его усилиям… усилиям, которых не было вовсе.

Высоко подымая точеные ноги, она высвободила их из упавших брюк. Затем прилегла рядом, не прижимаясь, давая себя осмотреть. Ногтями поиграла с нагрудным знаком Вирайи:

— О чем ты думаешь? Ты какой-то грустный.

— Ты могла бы мучить раба? — спросил он; от ее ответа, как ни странно, что-то зависело в предстоящем любовном сближении. Аштор спокойно ответила:

— Не бойся, не могла бы. Я никого не могу мучить, даже если меня об этом просят.

— Просят?

— Да, есть и такие.

Она придвинулась ближе, подтянула колено к животу и обхватила его руками.

— Может быть, ты недоволен, что я увела тебя из зала?

— Что ты?

— Не знаю. Есть мужчины, которые любят все делать на виду у гостей.

— Они неполноценные, — сказал Вирайя, и оба рассмеялись, припомнив сегодняшние разговоры.

Странно, — ему не хотелось бурных ласк. Эта женщина, такая царственно-прекрасная, вдруг показалась Вирайе нуждающейся в жалости и защите. Он нежно привлек ее голову к себе на грудь. Она охотно пристроилась, вздохнула. Сказала:

— Вот ты какой, бог…

Он поднял голову, почуяв чье-то присутствие.

Под аркой, на берегу канала стоял и молча, внимательно смотрел на них человек, обтянутый черной кожей, с золотым крылатым диском на груди, в зеркальном шлеме. В левой руке у него был красно-белый полосатый жезл, на поясе висел плоский динамик с микрофоном и пистолетная кобура. Вестник Внутреннего Круга в полном облачении, торжественно-окаменелый.

Аштор, вскрикнув, отползла в угол и стала натягивать на себя край шкуры — только глаза блестели, как у загнанной кошки. Вирайя встал на ватных ногах, выпрямился.

— Именем священного Диска! Вирайя, сын Йимы, адепт малого посвящения Внешнего Круга?

— Я.

— Слава Единому, жизнь дающему, вечному.

— Слава Никем не рожденному, — ответили губы Вирайи.

— Посвященный, следуй за мной.

Гости лежали, уткнувшись лицом в ковер. Валялись надкушенные фрукты, перевернутая посуда. Архитектор, проходя, подумал, как забавно торчит кверху зад Эанны, обтянутый домашним халатом.

Глава III

Тяжелый, хмурый затылок. Затылок-груша, воспаленный, розовый, словно опухоль. Затылок, выразительный, как лицо — глубокая поперечная складка напоминает неумолимо сжатый рот.

Затылок выплывал из темноты, как мертвое багровое солнце. И опять рука Даны хватала бронзового дельфина, и каждый палец чувствовал его объем и выпуклость. И край массивной подставки, словно пирог с твердой коркой, проваливался в лысину.

Не было больше страха. А может быть, его вовсе не было? Убив, она стала сама, как мертвая. Собрала в сумку свои нехитрые пожитки, надела обувь покрепче, закуталась в покрывало и ушла. Ни о чем не думая, никого не замечая, добралась по дороге до столицы. На КП ее окликнули «голубые». Наверное, она производила впечатление помешанной — смеялась им в ответ, махала рукой. Пропустили с прибаутками, один даже сделал вид, что собирается залезть под юбку. Она побежала, солдаты хохотали.

Села отдохнуть в подвале пустого портового склада — и поняла, что дальше идти не сможет. Затылок приближался с неумолимостью поршня, седой и розовый, рождая нестерпимую тошноту. Она била его, проламывала корку пирога… зная, что сейчас опять появится багровый огонек, вырастет, налетит, и все повторится сначала.

Ее трясла и корчила долгожданная рвота, когда со ступеней уставился слепой луч. Дана ползком попыталась выбраться из круга света, как из ловушки, но луч преследовал ее, пока не загнал в затхлый мокрый угол. Пожилой, широколицый офицер в голубой каске присел на корточки рядом с ней и стал сипло, добродушно уговаривать.

— Ну, хватит, хватит… Это я понимаю, конечно, — шутка ли, убить Избранного! Хватит, кому говорю, Дана!..

Она немигающими глазами уставилась в лукавое морщинистое лицо со струйками пота из-под каски.

— Зверек, ну, право слово, кролик! — умилялся офицер, обращаясь к напарнику, тому, что держал фонарь. — Просто не верится, что такая вот могла… Давай-ка, посмотрим спинку, единственно для очистки совести.

Тренированный напарник мигом откинул покрывало, расстегнул пряжку на плече Даны, оголил и вплотную осветил татуировку. Офицер развел руками, вставая:

— Все правильно, голубушка. Владелец — Нара, дата и личный номер. Сами пойдем, красавица, или помочь?

Дана послушно встала.

Замыкая шествие, молодой долговязый напарник шумно поражался, хлопая себя по бедрам. Форма на нем сидела нелепо. Офицер посмеивался:

— Первый случай за двадцать лет, так что сделай дырочку в нагруднике, да края обмечи, чтобы не растрепались…

— Награждать не за что, — ворчал юнец, — велика доблесть воробья поймать, совестно!

Ничто не тревожило оцепенелого сознания Даны. Безропотно влезла в закрытую голубую машину, пропахшую табаком и блевотиной. Ее стиснули с двух сторон плечами. С переднего сидения, отделенного решеткой, обернулся водитель и еще один стражник: смотрели как на невиданного зверя.

Человеческое присутствие избавило Дану от налетающего затылка — осознав это, она благодарно прижалась к шершавому, с холодной металлической нашивкой плечу офицера. Кто-то захихикал, другой сказал: «Больная, что ли»? Блаженно улыбаясь, любовалась она озаренной прожекторами жизнью порта. Что-то чуждое людям, подобное жизни грозовых туч, виделось ей в растопыренных, как пауки, черных кранах на пирсе, и в величавом движении огней внутреннего рейда. Над скопищем мелких судов полыхала трескучая звезда дуговой сварки: два раба, стоя в дощатой люльке, латали корму сухогруза.

Яркий, весенний свет звезды поманил Дану, и она машинально потянула пальцы к стеклу. Молодой стражник, словно кот подвешенную бумажку, легко поймал ее руку и скрутил кисть. Она забилась от боли, хрипя и дергая свободной рукой. Давешний розовый, седой поршень налетел и ударил, взорвался.

— Легче все-таки, мясник! — проворчал офицер, укладывая безжизненную голову Даны на спинку сидения. — Куда она от тебя денется?

— А, ладно, все равно ей крышка, — беспечно ответил напарник, сжимая и разжимая кулак в перчатке.

…Она схватила бронзового дельфина и взмахнула им над желтой фарфоровой лысиной, но хозяин успел обернуться. Густо напудренное, ноздреватое, как гриб-трутовик, лицо Нары оскалилось мелкими гнилыми зубами и вдруг — укусило Дану выше локтя…

Рванувшись, она разлепила веки. Шприц был уже отнят, уколотое место протирал ваткой бритоголовый мужчина в стеганом жилете на голом теле. У него были медлительные слоновьи движения и глаза, словно подернутые паутиной.

Дана еще не разбирала отдельных предметов в комнате: позолота, хрусталь и зеркала окутывали ее блестящим туманом. Постепенно внимание сосредоточилось на человеке, сидевшем за столом напротив. Это был офицер Стражи Внешнего Круга, очевидно, в очень высоких чинах, с раззолоченной грудью и бриллиантовым знаком посвящения на шейной цепи. Перед ним в свете настольной лампы лежало содержимое сумки Даны. Офицер смотрел не на вещи и не на рабыню, а все время вбок, на того, кто сидел в стороне от стола.

Человек, которого пожирал глазами высокопоставленный стражник, производил уютное и несколько забавное впечатление. Полный, русый, краснощекий бородач, он по-мальчишески обхватил ногами спинку стула и положил подбородок на сцепленные пальцы рук. Увидев, что женщина пришла в себя, весело поднял брови:

— О! Вот мы и очнулись! — пальцы его двигались в такт словам, постукивали по спинке стула. — Дайте-ка ей выпить для бодрости…

Офицер стражи почтительно усмехнулся. Бритоголовый подал на подносе стакан с мутно-коричневатой жидкостью.

— Не бойся, не отрава, выпей до дна!

Горьковатый, пахнущий весенними почками напиток оказался волшебным. Оцепенение, подавленность, остатки тошноты исчезли мгновенно; даже посиневшая рука как-то сразу сделалась гибкой и почти перестала болеть. Дана приободрилась. Если бы хотели убить, то убили бы сразу — по крайней мере, не старались бы привести в чувство. А может быть, хотят устроить публичную казнь? Но важный бородатый господин смотрит так участливо, весело. Какая у него странная, удивительная одежда! Черная рубашка, переливчатая, словно галочьи перья, с широким блестящим поясом; на цепи из квадратных звеньев — золотой крылатый диск. Похоже на облачение храмового священника и вместе с тем — на военную форму.

— Совсем девочка… Неужели у тебя был такой взрослый сын?

Сочувствует! Слезы навернулись на глаза, впервые за два безумных дня. Забери меня отсюда, ну что тебе стоит, ведь ты сильнее всех этих страшных людей в голубой коже, я вижу, что сильнее!

Он встал и легонько взъерошил ее огненно-рыжую голову. А когда заплаканное лицо робко поднялось к нему — сказал стражнику:

— Нет, какая чувствительность, генерал! Она мне определенно пригодится.

— Дело твое, Священный, — ответил тот, кого назвали генералом.

— Что ты умеешь делать, Дана? Сиди, сиди…

— Шить рубашки, вышивать, готовить пищу и мясо, печь пироги, — радостно заторопилась она, решив, что бородатый хочет взять ее в дом.

— И это все?

(Ему мало? Спаси меня Единый, — не возьмет!)

— Я не знаю, господин… Вообще, я сильная, могу работать в саду, как мужчина. Обучена любви лучше, чем молоденькие!

Он фыркнул, легкомысленно подняв уголки рта:

— Нет, Дана, меня интересует другое. Умеешь ли ты делать что-нибудь особенное, то, что никто не может?

Она только всхлипнула — и опустила глаза.

— А это — твоя работа? — нетерпеливо спросил он, резким жестом поднося на ладони филигранную серебряную сережку с круглым глазком бирюзы.

— Моя, господин. Мне давали монеты, я их расплавляла и делала. Для жены управляющего, для дочери старшего надсмотрщика. Браслетики тоже делала, и колечки сетчатые, как носят в городе.

— Браслетики, — передразнил, расплываясь в улыбке, бородач. — Ах, ты, птица рыжая! — И бросил сережку на стол, к другим вещам Даны. — Собирай свое гнездо, поехали.

— Священный доволен? — хмуро спросил генерал, вставая. У него были красивые седые волосы и смолисто-черные брови. На Дану он так ни разу и не посмотрел.

— Ага! — закивал бородач. — Это славно, что я к тебе зашел, а? — Он ткнул пальцем генерала в живот. — Ну, не стоит на меня обижаться. Отправить ко мне — все равно, что… В конце концов, формальности нетрудно соблюсти. Если вам так уж нужна жертва, мало ли рыжих! Устройте публичный спектакль и успокойтесь.

А Дана складывала свои вещи в сумку и недоумевала: почему пустая забава, умение плести побрякушки из серебряной нити показалась господину важнее всех прочих ее способностей?

…На следующий вечер стадион Висячих Садов был полон. Возле Стены Очищения сбилось не менее пятисот рабов — вся дворня Нары: краснокожие, черные, желтые голые люди, облитые как глазурью, обильным потом. Банщики, повара, садовники, горничные, механики бассейна, негры-носильщики, мальчишки-спинтрии. Все.

По обычаю, зрителям предоставлялась возможность убивать самостоятельно, как им было угодно. Одни стреляли или швыряли камни в толпу под Стеной, другие выволакивали отдельного раба или рабыню, гоняли по полю, тешились. Танит, жена инспектора распределителей, избрала старика — ночного сторожа и долго кромсала его маникюрными ножницами. Когда перебили всех рабов, радиорупоры объявили главный номер программы: стражники Внешнего Круга облили нефтью и подожгли посреди поля рыжеволосую женщину, убийцу своего хозяина.

Глава ІV

О том, как изготовлять детали для летающей колесницы, мы не сообщаем не потому, что это неизвестно нам, а для того, чтобы сохранить это в тайне.

«Самарангана сутрадхара»

Вирайя выжал полную скорость, следуя за красными огнями передней машины; в затылок ему упирались лучи замыкающей. Машины Внутреннего Круга, приземистые, желтоглазые и бесшумные, походили на бегущих черных котов. Перед въездом на Храмовый Мост разошлись половины бронированных ворот, салютовали часовые в зеркальных касках. Глубоко внизу лежал край залива, отороченный грязной пеной. На дальнем конце моста громоздился Храм. Он вырастал в небе ступенчатой горой, скупо отмеченный несколькими огнями.

Большинство горожан, удостоенные лишь предварительного посвящения, необходимого для получения рабов и пайка в распределителе, вообще не могло появляться на этом мосту. Вирайя, адепт малого посвящения и член Коллегии архитекторов, проходил мост не чаще двух-трех раз в году за наставлениями главы Коллегии. Храм управлял столицей. В нем пребывал невидимый для глаз смертных иерофант, наместник великого города.

Ребенком Вирайе посчастливилось попасть на Столетний праздник — когда столицу посетил тот, кого мог видеть только иерофант. Запомнились глубокие, как канавы, каннелюры на чудовищных стволах колонн; насыщенный благовониями дымный полумрак, спертое дыхание толпы, зеленоватые блики гигантского диска на алтаре. Затем вспышка ослепительного света, отец, падающий на колени вместе с тысячами людей, отцовская рука, прикрывающая глаза Вирайи. Наконец, когда сердце готово разорваться, — первые, многократно усиленные слова божества…

Передняя машина заиграла хвостовыми огнями, приказывая тормозить. Надвинулись, как утесы, два пилона, словно черный портал раскрыл руки для объятий. Вирайя остановил машину, вылез, запер дверцу. Придется ли отпереть? Влажный океанский ветер вливался в устье каменных громад. Вестники хлопнули дверцами машин, встали по обе стороны, рослые, как деревья.

Подобно двери на хорошо смазанных петлях, повернулся в основании пилона мраморный блок размером с вагон. Архитектору отчаянно захотелось оглянуться на сверкающую набережную, до отказа заполнить легкие свежим соленым воздухом. Не посмел. Шагнул в темноту и пошел, вытянув перед собой руки. Чуть вздрогнул пол под ногами, когда вернулся на место мраморный блок. Вздрогнув еще сильнее, пол поехал в сторону.

Цветные пятна множились, дробились, плясали в глазах Вирайи: мозг не терпел полной темноты. Пол, с лязгом наткнувшись на что-то, нажал снизу так резко, что ноги согнулись в коленях, и помчался вверх. Долго ли поднимался Вирайя? Он не смог бы сказать. Но сознание уже отказывалось работать, а язык — молиться.

Раскрылось внезапно звездное небо, и под свежим, ветреным его куполом предстала, словно паря среди светил, квадратная шахматная площадь, — красные и белые плиты, — окаймленная цепью алых огней… Пол-подъемник стал одной из красных плит. Жезл вестника легонько толкнул Вирайю в спину, посылая вперед.

Площадь, венчавшая Храм, служила подножием «черной стреле», летательной машине, с телом поджарым и хищным, как у молодой акулы, с золотыми дисками на треугольных плавниках. Архитектора посадили в кабину, и Вестник за штурвалом, не оглядываясь, опустил стеклянный колпак.

Так вот оно что! Значит, его ждут не в столичном Храме?

Значит… Вирайя пустил в ход все остатки своей силы, чтобы не потерять сознание от нового, ужасного открытия.

Проснувшись, машина забормотала что-то угрожающее человеку, разбудившему ее. Глухой рокот превратился в громовое рычание. Но человек не отставал, и «стрела», закатившись трескучим свистом, стала все сильнее дрожать всеми сочленениями.

В неприметный, почти равный смерти миг шахматная площадь провалилась в темноту, грудь стиснул жесткий обруч, и сверла вонзились в уши.

Выпуклым полированным щитом величаво наклонился океан, заваленный ватой туч у верхнего края, окаймленный белым огнем столицы — у нижнего. Ночь была светлой и холодной.

На севере, там, где тучи, лежал Черный Остров.

Рабы посвящения не имели, для них не работал распределитель.

Посвященные Внешнего Круга, вплоть до адептов высшего посвящения (каковыми были главы профессиональных коллегий), пожизненно пользовались строго определенными, соответствующими рангу яствами и домами, предметами роскоши и транспортными машинами. Внешний Круг, насчитывавший миллионы адептов, подчинялся немноголюдному Внутреннему, или Черному Ордену: Орден творил суд и расправу, владел энергией, флотом и ключами от распределителей. Это были адепты, знавшие все тайны Избранных.

Внутренний Круг подчинялся Черному Острову. Никто не знает ни единого человека, побывавшего на Острове, и никто не смеет даже в мыслях перенестись туда, потому что Внутренний Круг может прочесть мысль и покарать за нее.

Остров вершит судьбу Земли и всей Вселенной. Там — Ложа Бессмертных и обиталище земной ипостаси Единого, Диска, Никем не рожденного. Там изготавливаются машины, мирные и военные, ткущие полотно и пашущие землю. Оттуда взлетают «черные стрелы», бороздящие небо надо всем миром, и выходят черные, украшенные крылатым диском, корабли. Кроме обитателей Острова, никто не смеет под страхом смерти построить машину или электростанцию.

Преступно даже самое легкое сомнение в целесообразности воли Круга. Поэтому Вирайю мучил теперь только один вопрос: окажется ли он достойным неслыханной чести, сможет ли всеми своими силами, самой жизнью стать полезным священному Ордену?

Его душа была выстроена, как у любого избранного. Страшным грехом, за которым неизбежно последует кара, казалась теперь вольная болтовня у Эанны; сам же врач виделся проклятым и обреченным, живущим на свете лишь по великому милосердию Круга.

Может быть, Священные ждут, чтобы грешник созрел и упал сам, как плод?..

Вися между небом и океаном, копался полуоглохший Вирайя в своей памяти, выуживая самые затаенные сомнения и поступки, каялся, готовил душу к неведомому подвигу. Словно ядовитого гада, топтал щемящую сладость Аштор….

Вдруг сверла в ушах заработали злее прежнего. Затрепетав, машина разразилась надрывным сухим кашлем и рухнула вниз. Сердце застучало где-то в горле, кровь толчком затопила глаза.

Архитектор чуть было не вцепился в кожаные плечи летчика, но тут же перепугался еще больше, подумав, что, может быть, спасовал перед первым и легчайшим испытанием Круга. Выровнявшись, машина не переставала дрожать и скоро сорвалась еще глубже, словно скакала по чудовищным ступеням.

Громадой белых разбухших башен, зыбью грязных сугробов и провалов навалилось облачное поле. Охватило, растекалось мокрым волокнистым туманом — и опрокинутые башни повисли над головой.

Внизу прибой, словно стая свирепых белогривых львов, врывался в теснины скал.

На миг открылся Вирайе огненный чертеж острова с двойным пунктиром улиц, тускло-багровыми полыхающими пятнами, стеклянным отблеском крыш. Ударил, ослепляя, прожектор, за ним другой. Лучи двинулись, намертво держа машину в перекрестии. Летчик что-то кричал, долетали отрывочные слова:

— Высота восемь… даю левый… скорость ветра?.. прием…

…Раздетый донага, с металлическими браслетами на руках и ногах, висел на стальной стене Вирайя. Ни окон, ни дверей, ни предметов не было в зеркально блестящей камере, только масса бесконечно уменьшающихся отражений распятого.

Язык его опух, глотка стала сухой и жесткой, словно кора, но он не чувствовал жажды. Изнуренное тело давно обвисло на магнитных браслетах, твердые края врезались в руки — он не ощущал ни усталости, ни боли.

В одеревенелом «Я» Вирайи бодрствовал один участок сознания: он ловил беспощадные, острые вопросы, врывавшиеся извне, но обманчиво подобные собственным мыслям.

«Отвечай правду, только правду!»

Невообразимая боль, подобная ожогу, распарывает изнутри все тело, выгибает его твердой дугой.

«Вот так ты будешь наказан за каждую ложь. Как ты представляешь себе Единого?»

— Его нельзя представить… Это разумное, творящее начало Вселенной, оно разлито во всем.

«А Священный Диск, а человеческая ипостась? Они что, вторичны по отношению к творческому началу?»

— Нет, не вторичны… Они воплощают различные свойства Единого. Диск — Солнце, источник всей живой жизни, а человеческое лицо воплощает организацию, власть разума над материей…

«Троякая ересь! Ты отрицаешь, что каждая из ипостасей несет все, без исключения свойства Единого. Ты наделяешь человеческое начало организационной, то есть служебной ролью по отношению к творящему. Наконец, ты считаешь, что творения Единого нуждаются в организации!..»

Еще вопросы, ловушки, софизмы. Чужой саркастический смешок, жутко звучащий на фоне собственных мыслей. Отвлеченные, каверзные темы, глухие джунгли теологии, поединок с гениальным мастером провокационного допроса. Иногда вмешивается другой голос, подсказывает ответы. Нельзя повторять подсказки, за это — боль. Иногда кто-то начинает молить допрашивающего о пощаде — от имени самого Вирайи. Может быть, это действительно он сам? Трудно понять. Голоса сталкиваются под черепом.

Много раз его возвращали от бреда к ясности, и «основной» голос издевательски спрашивал:

«Так на чем мы остановились?»

Много раз, помимо его воли, вспыхивал бешеный гнев на мучителей. Мгновенно следовал особенно жестокий удар боли, и голос бесновался, страшными оскорблениями осыпал Вирайю, разгоняя благодетельный обморок; и тысячи отражений распятого корчились на стенах, делали непристойные жесты, плевали и мочились на него. Он чувствовал себя обгаженным; его веки слиплись, текло с волос.

«Убей меня!» — крикнул Вирайя. Свет погас. Срываясь со стены, он почувствовал удар морского вала. Холодная масса воды с грохотом подмяла его, завертела и понесла в глубину. Из последних сил отбившись от волны, прорвал он водяной пласт; но не успел даже рот раскрыть для вдоха, как закипел в глухой тьме высокий белый гребень. Удар. Крутая горечь хлынула в рот и ноздри, обожгло горло, легкие. Полумертвый адепт, влекомый валом, с размаху плюхнулся… на низкую кушетку. Мучительно извергнув воду из желудка, приподнялся на дрожащих руках. Расплывчатое пятно розового света сжалось и стало настольной лампой под шелковым абажуром. Кружок света лежал на полированном столе, прикрытом кружевной скатертью. Как много здесь розового — диван с высокой, уютно изогнутой спинкой, пухлые сиденья золоченых стульев, цветы настенного вьюнка. Маленькое розовое отражение лампы в стекле книжного шкафа. Даже седая шкура на полу приобретает в таком окружении телесный, живой оттенок. Это Вирайя заметил еще в детстве, когда перебирал пушистую шерсть. Да, конечно, — как он сразу не узнал рабочую комнату покойницы-матери? Мать встает из глубокого кресла, худая, гладко причесанная, строгая, в полосатой домашней накидке с широкими рукавами. Складывает клубок шерсти с воткнутыми спицами. Сейчас ему попадет за то, что он залил пол водой…

— Прости меня, мама! — шепчет, съежившись, Вирайя. Ее горячие руки скользят по его плечам, легонько перебирают пальцами завитки волос на затылке. Внезапно сжав щеки архитектора, она насильно подымает его голову. На исхудалом, как в дни последней болезни, темном лице матери блуждает виноватая улыбка, ввалившиеся глаза смотрят нежно и жадно.

— Что ты, что ты, мама, это же я!..

Она прижимается высохшими, раскаленными губами к его рту. Шепчет страстные слова. То, что она делает, нестерпимо для живого человека. Зажмурившись, Вирайя отшвыривает ее от себя.

…Смех. Дурашливый и звонкий, словно сотня серебряных бубенцов разлетелась по полу. В изножье кушетки сидит, накинув на голое тело материнскую полосатую накидку, хохочущая Аштор. Волосы, гладко стянутые к затылку и собранные скромным узлом, как у почтенной матери семейства, придают гетере извращенное бесовское очарование.

— Испугался меня, дурачок? За кого же ты меня принял?

Смеясь, она пластичным движением сбрасывает накидку и придвигается к Вирайе. Он порывисто обнимает Аштор, прячет голову на ее благоухающей груди.

— Стоило бы, стоило бы наказать тебя, дружок, — зачем ты оттолкнул меня, разве я такая страшная? Вот такая, да?

Давясь от смеха, она хмурит брови, морщит нос и рычит, оскалившись. Это выходит у нее столь забавно, что архитектор, забыв обо всех своих болях и страхах, веселится от души. Аштор рычит очень натурально, и на губах у нее выступает пена.

— Ну хватит, хватит, уморишь! Ну?! Да что с тобой?

Она становится белее меловой стены. Челюсти Аштор вытягиваются вперед, уши отползают к затылку, и губы, вздернувшись, вдруг обнажают лезвия бурых клыков.

Короткий бросок тела. Схватив Вирайю за плечи, она вцепляется ему в горло…

… - Встань, Вирайя, сын Йимы, посвященный Внутреннего Круга!

Он очнулся, словно, как в юности, спал под соснами на морском берегу, — бодрый, освеженный, слегка голодный, с радостным ощущением здорового отдохнувшего тела. Сквозь стеклянный потолок водопадом лилось солнце на светлый мрамор стен, на рощицу пальм и орхидей вокруг бассейна. Вирайя лежал за низким черно-лаковым столом, перед фруктами, сыром и графинами, оплетенными золотой сетью. Сотрапезниками оказались двое мужчин, одетых в иссиня-черные костюмы, переливчатые, как перья галки, с крылатыми дисками на груди. Такая же одежда, невесомая, не стесняющая движений, была на нем самом, только без диска.

Один из мужчин, полноватый, русый, румяный, белозубый, с круглой холеной бородой и озорными глазами, никак не мог удержать свои пальцы в покое: они, как самостоятельные живые существа, переставляли посуду, крошили хлеб, барабанили по краю стола. Другой, морщинистый и бритый брюнет с длинной прядью на лбу, степенно жевал передними зубами. Вилка и нож казались зубочистками в его костлявых длиннопалых ручищах.

Осознав смысл разбудивших его слов, Вирайя соскочил с ложа и вытянулся, ожидая новых испытаний. Но брюнет замычал на него с полным ртом и замахал, призывая лечь обратно. А русобородый, налив и пододвинув архитектору бокал, сказал беспечно:

— Вообще, ты отвыкай от стойки смирно, брат Священный. Она тебе больше не понадобится. Пей, ешь, веселись, — кончились твои муки. И не смотри на нас, как «коротконосый» на телефон — мы настоящие, ни во что не превратимся. Меня зовут Трита, а вот его — Равана. Вечером тебя официально посвятим, навесим лепешку на ворот…

— Веселиться особенно нечего, — хмуро возразил Равана. — Тебя, брат, приняли в Круг по причинам, можно сказать, трагическим, и с великой спешкой. Мы с Тритой когда-то выдержали полный набор испытаний — многолетний, не чета твоим…

— Ладно тебе пугать, — закричал русобородый. — Видишь, парень и так едва живой! А ты чего ждешь, Священный? Мы ведь тоже пищу телесную потребляем, для поддерживания бренной оболочки.

— Сейчас, — почтительно ответил Вирайя. Черные одежды с дисками по привычке леденили душу, мешали соображать и действовать. Кроме того, трудно было перейти от двадцатидневного сидения в одиночной бетонной камере, от хаоса чувств и мыслей, вызванного страшными испытаниями последнего дня — к непринужденному, веселому разговору, которого явно от него ждали. Не помогло даже чудодейственное средство, подарившее странную, лихорадочную бодрость.

— Так я… член Внутреннего Круга, Священные?

— Братья! — заорал Трита, хватив по столу кулаком так, что расплескалось налитое вино, а чопорный Равана сердито отвернулся. — Я тебя заставлю сожрать все эти сливы с косточками, если ты сейчас же не расцелуешь меня и не назовешь братом!

— Хорошо, брат! — робко улыбнулся архитектор.

Возликовав, Трита облапил его, дохнул винным запахом и вымазал лицо жирными губами. Освободившись, Вирайя снова спросил, стараясь говорить непринужденно и твердо:

— А что за причины такие… трагические… и почему вдруг спешка?

— Слушай, — сказал Равана, видимо, склонный к наставлениям. — Ты как думаешь, почему мы приняли тебя в Орден? За красивые глаза?

…Он думал об этом день за днем, целую луну подряд, сидя в пустой камере, лишенный звуков, видевший свет, лишь когда открывалось окошко в стене и пневмолифт подавал пищу. Он догадывался, что предстоит посвящение, и перебирал грехи за всю свою жизнь, свято веря, что кто-то слушает его мысли. Но не мог, даже против желания, не вспомнить все то, что считал своими победами и заслугами. Как ни верти, выходило, что Орден мог заинтересоваться только его архитектурными работами.

— Точно, — сказал Равана, хотя Вирайя не раскрыл рта. — Ты угадал парень, но, однако, подробности расскажу тебе не я… Орден нашел, что ты — лучший архитектор страны.

— А все лучшее должно быть у нас! — подхватил Трита. — Ты думаешь, это уже обед? Ничего подобного. Это только легкая закуска. Обедать будешь у меня, поскольку мы празднуем твое посвящение. Встанешь из-за стола как раз к вечерней церемонии…

Глава V

Здесь голубые звезды всходили, не дожидаясь окончания заката, и по-хозяйски располагались среди оранжево-розовых, как перья фламинго, разбросанных веером облаков. Здесь был край непуганых фламинго. Мельтеша мириадами тонких ног, изгибая бесчисленные шеи, розовой каймой обнимали они озеро. Если приходила опасность, — огненная туча взмывала, оглушительно поливая землю пометом. Помет наслаивался и твердел столетиями, как коралловый риф. По весне подкрадывались из лесу маленькие большеухие лисички, ползли к свежеотложенным яйцам. Часовые казнили воришек ударами кривого клюва.

Край был безнадежно дикий. За пальмами приозерной равнины, за лиловыми малярийными лесами высоко висели призраки горных вершин. На закате коричневые малорослые люди выпрягали буйволов из деревянного ярма и вели к озеру, называя ласковыми словами. Фламинго не боялись ни людей, ни буйволов. Огромные быки часами лежали в воде среди птиц, и мелкая летучая братия пировала у них на спине, добивая клещей, пока буйвол не перекатывлся с грохотом на другой бок…

Коричневые люди, сухие, как кость, одетые лишь в свою кожу, царапали острым суком красную землю, сеяли ячмень. Хилые пузатые ребятишки с косичкой на бритой голове, заплетенной кольцом против злого духа, приносили воду им в корзинах, обмазанных глиной. После захода солнца садились на корточки возле землянок, крытых пальмовым листом, жевали известь, завернутую в листья, сплевывали красной пеной. Женщины перекликались резкими павлиньими голосами. Оживляясь к ночи, лес начинал озорничать: то издавал глухой шум, то приносил далекие леденящие вопли. В деревне до рассвета горели костры.

Удивительно: птицы издали отличают белых людей от коричневых и начинают тревожиться. Вот и сейчас — подозрительно смотрят, боком сбившись в кучу. Индре показалось это обидным, и он пугнул птиц, пустив в их сторону плоский камешек по воде. Камень запрыгал, оставив длинную цепь расходящихся кругов, фламинго шарахнулись. «Вот так», — самодовольно сказал Индра и начал раздеваться.

Озеро лежало зеркалом в тишине. Горели окна двухэтажного здания поста, и начисто лишенный слуха младший офицер Варуна начинал ежевечернюю борьбу с губной гармошкой. Индра прижал кобурой сброшенную одежду, сделал несколько вдохов и выдохов диафрагмой; тренированный живот, проваливаясь, чуть ли не прилипал к спине.

Качнувшись, раздробились горящие небесные перья. Прохладная вода зашипела пузырьками вокруг горячего тела. Окунувшись с головой, он лег на спину, раскинув руки. Варуна четвертый вечер подряд с нечеловеческим упорством подбирал мелодию модной песенки Висячих Садов. Единый! Не приснились ли Индре и Висячие Сады, и вечно сияющая столица, и вся его чудо-родина посреди теплого океана, ухоженная и благоухающая, как один сплошной розарий? Всего три десятка душных, изнурительных ночей; тридцать дней на дымящемся от солнца плацу или в дощатой радиорубке со священными текстами на стенах; тридцать пьяных вечеров в однообразном до тошноты, дико горланящем песни, офицерском собрании. И вся предыдущая жизнь перечеркнута напрочь, даже сны «оттуда» снятся все реже.

Прожитые дни он отмечал ножом на коре многоствольного баньяна. Собственно, двухгодичный испытательный срок перед вручением зеркальной каски только начинался, и лесенка зарубок Индры выглядела убого рядом со стволом, изрезанным до верхушки предшественником-стажером. Он сочувствовал служакам-армейцам, обреченным до старости торчать в первобытной глуши.

Сколько таких постов разбросала по свету Страна Избранных, вечно нуждающаяся в притоке свежей рабочей силы! Короткую перемену в рутинной жизни, желанную разминку приносит только приказ, принятый по радио. Его встречают радостными воплями и стрельбой. Воины Внешнего Круга нахлобучивают на похмельные головы каски со змеей и весело отправляются в деревню. Постреливая в воздух, отбирают нужное количество молодых мужчин, девушек или детей. Назавтрa подходит к берегу черный транспорт или — если пост далеко от моря — садится воздушный грузовик, раскрывая ворота на хвосте. Корабли увозят пригнанных рабов, и опять — до нового приказа — в цветущих устьях рек, над теплым морским мелководьем, среди ковыльных степей у края вечных льдов дремлют армейские посты Внешнего Круга. Иногда — в последние годы довольно часто — туземцы собирают войско и нападают на посты. Их давят транспортеры и танки, в упор косят пулеметы. Порою ловким и беспощадным дикарям удастся вырезать под покровом ночи воинское соединение, поджечь дом поста, забросить факел в бензобак одной из машин… Да, нелегкие годы. Но даже если кругом спокойно, армия не отдыхает. Она занимается пересечением технической самодеятельности среди «коротконосых», то есть всех, кто не входит в священную расу. Это называется «восстановлением равновесия».

Рейды по «восстановлению равновесия», в отличие от вылазок за рабами, происходят по инициативе поста, а причиной чаще всего бывает сигнал деревенского осведомителя. При всем глубочайшем понимании Индрой задач и обязанностей Избранного, первый такой рейд произвел на него гнетущее впечатление — стажер даже ночь спал хуже, чем обычно.

С начальником поста Рудрой и солдатом-фотографом они приехали на маленьком вездеходе в дальнюю деревушку. Солдат с нескольких точек заснял наивное деревянное сооружение — колесо с черпаками, набиравшими воду из озера. Снимки отсылались в штаб сектора. Изобретатель — благостный, весь какой-то выцвевший старичок с реденькой бородкой и ребрами наподобие стиральной тары все время кланялся, сложив ладони у переносицы. Двое местных силачей, пожелтев от страха, лихорадочно крутили колесо. Вода с веселым плеском рушилась в узкий канал, разделявший зеленое ячменное поле. Больше кругом ни души — крестьяне не смеют даже выглядывать из хижин…

Фотограф кивнул начальнику поста и отошел в сторону, пряча аппарат в кожаный кофр. В то время как стажер тщательно обливал колесо бензином из канистры, Рудра, сохраняя выражение снисходительной брезгливости, поднял пистолет и методически всадил две пули в кланяющегося старика. Подойдя, третьей пулей он пробил голову упавшего — такой выстрел назывался контрольным. Затем Рудра вернулся в вездеход, — правил он самолично, — и испытывающе смотрел, как Индра щелкает зажигалкой…

— Грубеешь тут, как последняя скотина, — брюзжал Рудра на обратном пути, заметив бледность и молчание стажера. — Вот погоди, потянешь годик нашу лямку, притерпишься! Еще и рад будешь размять ручки…

…Все-таки сознание собственных привилегий было самым большим утешением для Индры в лишенном комфорта, отупляющем быте. К нему, единственному на десятки постов адепту Внутреннего Круга, — если не считать прилетавших пилотов, — даже командующий сектором относился отечески. Свои завидовали по-доброму, грубо баловали Индру. В подвыпитии любили расспрашивать о гвардейской школе. Он стремился вести себя попроще, охотно и много рассказывая. При любых привилегиях, малейшая заносчивость обрекла бы Индру на публичное одиночество до конца срока. Опухшие от пьянства, бронзовокожие, истрепанные лихорадкой служаки теснились в спальне вокруг стажера, снова и снова смакуя подробности выпускной церемонии. Юноше не хватало слов, яркость воспоминаний ослепляла.

…Какая светлая, невиданная синева царила в тот день над городом! Как славно вымытые за ночь плиты улиц, наполненных ароматом цветочных гирлянд! По сторонам каменных проходов Священного Стадиона колыхались полотнища, сплетенные из живых роз. В пышной центральной арке, под колоннами алтаря, ветер чуть колебал углы белого атласного штандарта с пурпурным крылатым диском. Под стать цветам и знаменам, сплошной круглой стеной пестрели и шевелились пышные женские платья, яркие плащи мужчин; маленькими слепящими взрывами отмечало солнце чью-то диадему, пряжку на воротнике, эфес парадной сабли. Пустовали только два сектора по сторонам Алтаря, их отделяли от публики цепи зеркальных шлемов.

Там, наверху, в тесноте, в слитном гуле тысяч голосов, вспыхивает женский смех, заливаются голоса разносчиков фруктового сока со льдом. Здесь, на пустом красно-белом шахматном поле, в безмолвии стоят под солнцем четкие квадраты выпускников Гвардейской Школы.

Левофланговый Индра мужественно терпит пот, текущий в глаза из-под каски. Все его мышцы скованы привычным, давно выработанным столбняком. Замерли также легкие движения души: с надменным оцепенением человеко-статуи сливается уверенность в том, что им любуются прекрасные зрительницы.

Но вот, словно пузырь из глубины стоячих вод, медлительно всплывает басисто-звонкий удар. Испуганно замирают беспечные трибуны — зато по рядам выпускников прокатывается дрожь, страшно шипит на кого-то офицер, и товарищ справа нервно толкает Индру локтем. Курсант сдерживает дыхание долго-долго, пока не приходит второй удар. Кажется, что тяжелый, густой звук ползет сразу со всех сторон, а вернее — рождается, как сон, в его собственной голове…

…Третий гром прикатил скорее, четвертый навалился вплотную на третий. Глуховато, чаще, громче. Сотрясалось поле, словно у самой земли появилось отчаянное, торопливое сердце, готовое задохнуться в предвестии… Чего? Гибели или головокружительного взлета?

Из высоких, как ущелья, проходов трепетно выступали, ставя одну ступню впереди другой, колонны черных священников. Они держали золотые знаки на шестах, увитых цветами. Пройдя с четырех сторон среди кожано-стальных гвардейских квадратов, священники разом преклонили одно колено; закачались, блестя, змеи, кусающие свой хвост, диски, трехглазые головы. На край шахматной пустыни вышел иерофант Внутреннего Круга в алом плаще до пят — наместник столицы. Воздел руки и лицо. Задергалась седая борода.

Тогда лихорадочный грохот сменился коротким серебряным криком храмовых труб — и, подобно целой горе, рухнула над стадионом тишина.

Чувствуя, как дрожат колени, судорога сводит пальцы, сжимающие оружие у груди, прислушивался Индра к нарастающему жужжанию моторов. Общий вздох объял чащу. Люди лицом вперед валились со скамей, накрывали головы одеждой.

Сердито треща, вынырнула из-за плоской крыши Алтаря подкова толстых черных стрекоз с золотым диском на брюхе, за ними — огромная машина, белая и пурпурная, под прозрачными зонтиками двух винтов…

Облегченно и благоговейно Индра коснулся коленями мраморной плиты; склонил голову, опершись на приклад. Слушал, как садятся рычащие стрекозы, — вихрь сбоку хлестал по лицу, — как, чихая, останавливаются винты. Снова прокричали трубы, и священники стройно спели гимн. Помедлив, заговорил, заговорил над стадионом молодой, чуть косноязычный мужской голос, растягивая гласные и спотыкаясь неожиданными паузами в середине слова. Ленивый голос человека, привыкшего к тому, что в любом случае — каждое слово его, четкое или невнятное, будут судорожно ловить, повторять, истолковывать…

«О чем он говорил?» — так и светилось в глазах солдат, когда Индра в своем рассказе доходил до этого места. Спросить не смели — вдруг непосвященным нельзя этого слышать? Действительно, кое-что в речи Диска было понятно только человеку, близкому, подобно Индре, к первым тайнам Внутреннего Круга, — но общее содержание не выходило за рамки обычной имперской пропаганды. Все благополучие и могущество Страны Избранных зиждилось на ее крайней изоляции; строжайшая монополия Ордена на знания и производственные секреты поддерживалась суровой религией. Гвардия Единого, из которой отбирался также Корпус Вестников, предназначалась для того, чтобы поддерживать неизменным статус теократии, прекращать любую утечку священных знаний, карать всех, кто посягнет на тысячелетнюю систему государства-храма…

…Вода сомкнулась над глазами, хлынула в ноздри. Захлебнувшись, Индра с кашлем перевернулся со спины на живот, саженками поплыл прочь от берега. Решив, что неутомимость Варуны равняется только его музыкальной бездарности, нырнул вглубь. А когда вернулся из теплой, как парное молоко, темноты, — гармошка уже молчала. Вместо неуклюжих визгливых нот над озером дрожал, как тонкая паутина, звук медного гонга, и фонарь мигал на радиомачте.

Мигом взлетев на берег, Индра запрыгал на одной ноге, стал натягивать на мокрое тело шорты. Слава Единому, кажется, приказ! Будучи не слишком набожным, — вернее, живя только будничными заботами, — он все же решил, что недаром вспомнил только что о встрече с живым богом. Ах, если бы Единый был милосердным до конца и позволил не только развлечься, но показать товарищам гвардейскую выучку!

В тамбуре поста дежурный солдат доложил, что принято распоряжение командующего встретить до полуночи и проводить грузовой караван Внутреннего Круга. Здесь при любой заминке могла стать значительной именно роль стажера гвардии. Приосанившись, Индра вступил в столовую.

Древесно-темный высохший Панду, слуга туземец с карими лемурьими глазами, — лучший осведомитель, — сновал, разливая вино. Офицеры, подвыпив, галдели разом — белобрысый курносый мальчуган Варуна с вечно растерянной физиономией; заросший железной щетиной угрюмый замначпоста Дэва, по прозвищу Волк, и бледный тонкогубый Матали, водитель бронетранспортера, — кожа Матали никогда не загорала. Рудра — старый, толстый, грубыми складками на лице схожий с носорогом — нетерпеливо стукнул по столу и стал распределять обязанности. (Говорили, что происки недругов лишили старика блестящей должности в метрополии). Морщились, мычали недовольно, когда Рудра послал переодеваться в парадную форму, — даже мысль о душном кожаном футляре с побрякушками в такую ночь была нестерпимой. Застегивая воротники и ремни шлемов, бранились безотносительно или поносили солдатскую жизнь. Упрекать Круг, даже молча, никому не приходило в голову. Прикидывали только, в меру фантазии, что за странный груз может везти караван в эти забытые богом земли.

…После полуночи над озером взмыли тучи орущих фламинго. Метались до рассвета, осыпая перьями и пометом воду, нахмурившийся лес, мертвые от страха деревни. Надрывный гул и свист волнами докатывался до манговых зарослей большой реки. Единственной посадочной площадки оказалось недостаточно, солдаты жгли многоверстную цепь костров. Впервые от сотворения мира прокаленная неистовым солнцем, поросшая жесткой ржавой травой равнина принимала целое стадо грузовых воздушных кораблей. Первым распахав девственную землю, почти до леса докатился пузатый заправщик, полный топлива. Раскинув черные крылья, сопя турбинами, подруливали к нему прибывающие грузовики.

Индра и Варуна, ослепнув от прожекторов, оглохнув и охрипнув, подгоняли солдат, тянущих шланги к бакам. Экипажи не открывали люки — никто не выходил, только падали с крыла, как удавы, жаждущие шланги. Грузовик, заправившись, ревел сыто и глухо, разворачивался (солдаты едва успевали отбежать из-под сопел) и уходил, покачивая боками, на взлет. Красные и белые огни, мигая, исчезали в направлении северных гор. До рассвета проводили около сотни машин.

По изрытому полю, не щурясь на бешеный мечущийся свет, бесшумным пауком бегал с кувшинами темного ледяного пива коричневый Панду.

Глава VI

Спеша через долину, люди услыхали такой оглушительный удар грома, что, пораженные упали на землю. Поднявшись, они с удивлением увидели, что гигантский эвкалипт вырван из земли и несется по воздуху… Постепенно дерево скрылось из виду, и только четыре сверкающих огненных глаза видели люди.

Австралийская легенда.

Ночью после величавой, богато обставленной церемонии посвящения с Вирайей говорил огромный, тучный старик в пурпурном плаще — тот самый, что под звуки труб и хора навесил ему цепь с золотым диском. Старик был иерофантом — членом Ложи Бессмертных, совета всемогущих, всезнающих правителей Внутреннего Круга. В ложе председательствовал сам Единый.

Беседовали, как равные, сидя в креслах, обшитых черным бархатом. Черным была задрапирована вся маленькая комната, включая пол и потолок; среди фестонов пылали два-три букета алых роз. Старик сидел, дружески улыбаясь; перед ним горел матовый светильник на низкой подставке. Вирайя жадно рассматривал залысую, шишковатую голову иерофанта, его старчески разбухший нос, изрытые щеки, свисавшие по бокам мясистого подбородка. Эти глубоко посаженные, водянистые глазки под жирной складкой бровей — неужели они чуть ли не каждый день видят живого бога? Детский суеверный трепет пронизывал Вирайю, он сидел напряженно прямо на краешке кресла, сложив руки, как прилежный школьник. Близилось разрешение загадки: почему двадцативосьмилетнему архитектору оказана неслыханная честь, которой до глубокой старости добиваются тысячи адептов Внешнего Круга, а удостаиваются лишь единицы, да и те зачастую по причинам, скрытым от смертных?..

Явно угадав мысли новичка иерофант ласково сказал:

— Мы храним немало тайн, об этом ты догадываешься.

— Да, Бессмертный.

— Так. Поэтому ты не должен удивляться, что бы ни услышал от меня. Даже если это будет превосходить всякое воображение. Вернее, привычный тебе предел воображения.

— Я готов, Бессмертный.

Вирайя готов был поклясться, что старик не сделал ни единого движения, не произнес ни звука, — и, тем не менее, черный занавес открылся, пропуская раба с подносом. Он принес два стакана с питьем, в котором плавал лед, и большой пакет из черной бумаги.

Прихлебнув напиток, иерофант стал вынимать из пакета странные фотоснимки. На них было изображено звездное небо. Среди россыпи мелких огней от снимка к снимку вырастал белый яркий диск. На последних фотографиях стала видна истинная форма небесного тела. Голый каменный шар, изрытый ужасными язвами, круглыми воронками. Вид его был чудовищен, словно в пространстве летел череп с остатками присохшей кожи. Вокруг главного камня висел рой больших и мелких глыб, отбрасывая тени на поверхность шара.

— Вот, на сегодняшний день, наша главная тайна, — бесцветно сказал старик. — Ты пей, пока лед не растаял, а то будет невкусно… Думал когда-нибудь о причинах событий во Вселенной?

— Думал, Бессмертный.

— И что же надумал?

Вирайя поежился — не новое ли испытание? — и осторожно ответил:

— Все в воле Единого.

— Так-то оно так, да воля его нам не всегда понятна… Одно мы знаем точно: Вселенная заведена изначально, как некий механизм, тут мы ничего изменить не можем. Но хорошо, что это именно так, — иначе воцарился бы хаос…

Вирайя вспотел до корней волос, понимая, что старик подбирается к главному. Но иерофант надолго умолк. Дыхание с бульканьем, словно разрывая упругие пленки, пробивалось из глубин его расплывшегося тела. Наконец, он выдавил:

— Нас всех… ждет большое испытание. Страшное. — Ткнул пальцем в фотоснимки. — Вот этот рой небесных камней… он скоро столкнется с землей. Самый маленький из них — ростом с гору. А главный камень в поперечнике не меньше, чем Восточный океан…

Иерофант рассказывал, часто переводя дыхание и останавливаясь, чем доводил Вирайю чуть не до обморока. По данным обсерватории Черного Острова, одна из планет сбилась со своего вечного круга и теперь, словно камень из пращи, догоняет Землю. Гигантское ядро должно пролететь совсем рядом, а сопровождающий рой глыб — спутников планеты — неминуемо посыплется на Землю. Встреча состоится через год с небольшим. Ее последствия нетрудно представить. Если повезет — Земля «отделается» землетрясениями, яростью вулканов, океанскими потопом, может быть — смещением оси вращения и, значит, полярной ночью над цветущими странами. Не повезет — род человеческий будет стерт, как полевые вредители, обрызганные ядохимикатами. Архипелаг Блаженных почти не имеет шансов уцелеть — под ним и так часто колеблется земля, летописи говорят о гибели многих больших островов.

Не будь старик таким дряхлым и буднично-спокойным, почти безразличным ко всему, о чем он говорил, не прихлебывай он свое питье с неаппетитным чмоканьем, — меньше бы подействовали на Вирайю жуткие откровения. Без привычных театральных эффектов Ордена, доверительно говорила с новичком сама голая правда.

— Ныне Круг озабочен строительством крепких убежищ, где можно с удобствами разместить Избранных, и припасы для них, и необходимые машины, и рабов. — Иерофант положил на колено Вирайи мягкую отечную руку, покрытую разбухшими синими сосудами. — Именем Диска, даровавшего тебе редкий талант архитектора, Орден избрал тебя для подвига. В толще гор Юго-Востока создашь главное убежище, священную твердыню.

Упираясь руками в подлокотники, старик с огромным усилием поднялся: алый плащ его, развернувшись, сверкнул волшебными крыльями. Вирайя вскочил, как на пружине: голова сладко закружилась, ноги обмякли… Выдержал, стоял, слушал.

— Завтра тебя повезут на место. Времени мало, однако тебе предназначено справиться. Имей в виду: такой ответственности, какую отныне несешь ты, не знал ни один человек со времен воплощения Диска и создания Ордена. Вся сила Черного Острова — твоя. Ты получишь право карать и миловать всех, кто будет строить. По окончании работ будешь принят в Ложу Бессмертных.

Беззвучно раздвинув драпировку, явился раболепный Вестник в черной коже и зеркальной каске. Преклонив колено, поднял над головой красно-белый жезл. Старик отмахнулся от него, не оборачиваясь, и Вестник вылетел спиной вперед. Иерофант сказал — кожа у глаз взялась дряблыми морщинками:

— Зовут, Вирайя. Ты должен присутствовать, это как раз… к нашему разговору. Скоро встретимся в горах, в своем убежище… Иди, сынок!

Но не подал руки для поцелуя, как при встрече, а слегка обнял и похлопал по спине.

На лестнице встретили два раболепных Вестника. Вирайя вспомнил, каким громовержцем явился их собрат в дом Эанны, как надменно молчали конвоиры, провожавшие к «черной стреле» и в Дом испытаний. Теперь один из Вестников зашагал впереди, высоко подняв жезл, а другой слетел вниз, распахнул бронзовые двери и чуть не сломался в поясе, пропуская…

Открыв жучиные лакированные надкрылья, распахнула сияющее белым шелком выстеганное чрево огромная машина. Машина мощно и бережно понесла Вирайю в глубине мягчайшего сидения; в ней можно было бы разместить еще двадцать человек.

За стеклом в яркой, как синее солнце, рассветной лазури, тронутый розовым сверху, уплывал дворец Ложи Бессмертных — пирамидальный город под облака, оскаленный по каждому ярусу рядами контрфорсов. Слепая ночь застоялась между опорами, медленно стекая с уступа на уступ. Ночь сползала с квадратных башен, венчавших дворец, а сверху теснил ее веселый золотисто-розовый свет. Мелькали по сторонам дороги корявые миндальные деревья, бронзовые колпаки фонарей: здания громоздились, постепенно скрывая дворец, но Вирайя, выворачивая шею, все смотрел, как черными тускнеющими языками стекают вниз остатки ночи.

…Он спрыгнул на мокрую, ровно подстриженную траву. Пала роса, а с нею — ломкий пронзительный холод. Уловив движения плеч Вирайи, водитель-гвардеец ловко накинул на них суконный плащ. От соседней машины подошел в развалку русобородый Трита, дружелюбно обнял за плечи:

— Смотри в оба, брат, — чего не поймешь, спросишь…

Трита был уже полностью понятен. Перед посвящением пришлось обедать в его покоях. Изыск и количество блюд превосходило всякое воображение, обед занял полдня, однако — удивительное дело! — не оставил ни тяжести, ни сонливости. Вино, выпитое без меры, лишь слегка взбодрило. За столом хозяин распространялся о подробностях своих отношений с женщинами и мальчиками, обнаруживая такое знание темы и обилие материала, что, очевидно, его любовный опыт длился не менее сотни лет. Время от времени Трита прерывал откровения, чтобы лукаво намекнуть на необычную миссию Вирайи, на его ослепительное будущее, а также обещал показать свое, столь же загадочное «хозяйство». Буйство плоти претило душе Вирайи, объятой мистическим трепетом, поэтому Священный заработал его подсознательную неприязнь, странно переплетенную с полным доверием: с любыми вопросами и сомнениями новичок обратился бы только к сластолюбцу и чревоугоднику Трите. Теперь, в поле, архитектор признательно кивнул и улыбнулся, но в разговор не вступил.

Грифельно-серые дороги, насыпи рельсовых путей петляли среди серой травы. От светло-стеклянного моря на восходе, из окутанной туманом многоэтажной много башенной глубины острова со всех сторон дороги сползались к одной точке, скручивались в тугой узел. Там, в середине степи, взъерошенной низовым ветром, высился чудовищный фаллический символ, круглый белый обелиск в пурпурной шапке, еще одетый строительными лесами. У подножья фаллоса копошились люди, плыли грузовики и цистерны, подобные желтым гусеницам.

Басисто фыркая, подкатывали машины Священных. Равана явился, помахивая мощным биноклем на ремне. Постепенно собралось не меньше сотни членов Круга. Стояли отдельными кучками, черные и стройные, как муравьи — все с громадными носами, все немолодые; много седых, но ни одного сутулого или обрюзгшего. Женщины смеялись уверенно, негромко, оголяя белоснежные зубы. Их одежда отличалась от мужской только чуть более кокетливым покроем, волосы были высоко взбиты и причудливо уложены. Лица — лилейно-белые, надменно-снисходительные, без морщин. Вирайя и раньше успел заметить упругую походку Священных, тихий, полный достоинства разговор, гордые белозубые улыбки, величавые жесты рук и повороты голов — но здесь, в массовом тираже, все это заставило как нельзя острее чувствовать собственное несовершенство. Несмотря на вчерашнее посвящение, на все заверения старика, на царские почести — лежала между Вирайей и этими полубогами незримая, непроницаемая граница.

Впрочем, полубоги не чуждались новичка, здоровались и заговаривали с ним, как ни в чем не бывало, — без высокомерия, без фальшивого панибратства, которое бы ранило чувствительного Вирайю сильнее, чем любое высокомерие. Именно так — незатейливо и легко — вел себя с первых минут Трита. Кто стоит столь высоко, может не обременять себя атрибутами величия.

Одна из женщин шутливо допытывалась — не устал ни Вирайя, не хочется ли ему спать. Она была вчера за обедом у Триты — высокая бледная, с волосами светлого золота, с крупным гибким телом львицы. Звали ее Савитри. Он честно ответил, что сам поражается своей бодрости. Кошмарный день последних испытаний; обед, почти непосильный для нормального человека; затем посвящение, встреча с иерофантом и, наконец, это непонятное собрание в рассветной степи — такая нагрузка в течение суток, без малейшей передышки, свалила бы с ног даже здорового негра-гладиатора, не говоря об изнеженном адепте. Савитри смеялась озорно и дружелюбно, ее сахарные зубы размочаливали травинку. Вирайю все больше смущала кожа женщин. Конечно, ни одной из них не дашь больше тридцати — но эти сияющие беломраморно-гладкие шеи, эти лбы без признаков естественных морщин, эти фарфоровые руки не могли принадлежать живым людям, даже очень молодым. Живой человек никогда не выглядит, как изделие ювелира.

Смутно, мельком почуял Вирайя, что дивная молодость Священных и его собственная необъяснимая бодрость имеют один корень. Полон волшебства Черный Остров. Может быть, Савитри действительно тридцать лет, но не исключено, что и триста.

Трита, не дождавшись вопросов, стал объяснять сам, захлебываясь многословием. Оказалось, что красно-белый обелиск — вовсе не первобытный символ плодородия, изображения которого иногда откапывали в стране, а великая летательная машина, «Копье Единого». У Копья есть глаза, уши и другие органы чувств. Долетев, оно станет кружиться вокруг мертвой планеты и сообщать Кругу все, что узнает.

Вирайя кивал, не сводя глаз с обелиска. В бледнеющей синеве лопнули по вертикали стальные леса и медленно разошлись в разные стороны. Говор и смех Священных оборвались всеобщим шиканьем, многие прильнули к биноклям. Золотом вспыхнуло море, и горизонт обозначился широкой раскаленной полосой.

Тогда вся равнина содрогнулась и загудела, точно чугунная сковородка. Вирайя знал, как ворчат и скрежещут машины, стряхивая железное оцепенение под рукой человека — но так мог вздохнуть только вулкан.

Белый плотный дым лениво выплеснулся из-под обелиска и ручьями потек снизу вверх по круглым бокам. Грязно-белое облако разбухло на перекрестке дорог и рельсов, озаряясь изнутри рыжим огнем.

Рвануло горячим ветром. В туче кто-то поперхнулся, и вдруг — словно там терзали и мучили гигантское живое чудовище — возник, нарастая до боли в ушах, долгий режущий вопль. Красная оскальпированная голова выползла из дыма; ускользая из рук мучителей, скрывавшихся в дыму, обелиск поднимался все выше. Крик звенел теперь торжеством. Закружилась клочьями, растаяла, сгинула туча. Вместе с первыми лучами солнца возносилось к зениту «Копье Единого», выбрасывая книзу ослепительный факел в фиолетовом ореоле.

Поминутно стирая слезы, следил Вирайя, пока машина не обратилась к нему четырьмя соплами из глубин бледного неба, подобно пламенному кресту. А потом крест сжался в стремительно уменьшающуюся белую звезду, и скоро он уже не мог отыскать ее в свете неба, хотя и напрягал глаза до боли.

Тогда Вирайя шагнул было к своей машине. Но все Священные стояли, словно ожидая чего-то, и Трита сделал Вирайе быстрый предостерегающий знак рукой.

Все оставались на местах, пока с отдаленного края поля не отъехала длинная красно-белая машина в сопровождении целой колонны черных. Только тогда водители включили двигатели…

Наконец он остался один. Прилег на кушетку в самой маленькой и скромной комнате отведенного ему дворца. Здесь были собраны вещи Вирайи, доставленные по воздуху из столицы. Настольная лампа матери под розовым шелковым абажуром, кресло с круглыми полированными площадками на подлокотниках — для бокалов и пепельниц, выцветшие олени и папоротники на гобеленах… Многое напоминало о детстве, о рано умерших родителях. На пороге великого житейского перелома он по-новому, пристально разглядывал милые сердцу предметы. Не эту ли почернелую серебряную лягушку, курильницу благовоний — он однажды набил порохом и поджег? Незадолго до того они всей семьей ездили к родичам в Авалон — город вечного праздника, где маленький Вирайя был ошеломлен золотыми драконами, изрыгавшими из пасти фейерверк. Вернувшись домой, он добыл немного пороху из охотничьей комнаты отца, и бедная мирная лягушка с блеском сыграла навязанную ей роль. Струя огня была выплюнута прямо на корешки книг в стеллаже. Случившийся рядом раб погасил очаг пожара руками. Вирайя выслушал строгое отцовское внушение, раба — хранителя охотничьей комнаты — отправили бить руду, прочие домашние рабы по традиции получили порцию плетей, включая того, с обожженными руками.

Мальчик долго думал вечером, не решаясь спросить разгневанного отца, — за что же выпороли скандинава, остановившего пожар? И догадался-таки, к собственной гордости: если бы раб не бросился гасить, то, вероятно, составил бы компанию хранителю охотничьей комнаты…

Отец Вирайи старался жить, как все Избранные: был строг с рабами, усердно посещал храмовые церемонии, усердно участвовал в «очищающих» праздниках — кровавых оргиях на стадионе. Он очень заботился о том, чтобы ничем не выделяться из массы, и тому же учил единственного сына. Он даже напивался, чтобы быть похожим на других, хотя его воротило от спиртного, и погиб, разбившись спьяну на машине, а мать после этого быстро угасла в какой-то жуткой, непонятной врачам нервной горячке. Избранные умирали либо в глубочайшей старости, либо от несчастных случаев: медицина Архипелага давно ликвидировала все болезнетворные бактерии. Но была еще эта горячка, словно организм перегревался от внутреннего потрясения; с ней бороться так и не научились. Часто она поражала самых благополучных, ведущих размеренный образ жизни…

Вирайе было десять лет, когда умер отец, и двенадцать, когда ушла мать: он вырос на реках безвольной тетки и поэтому стал более инициативным и самостоятельным, чем хотели бы его родители.

Одиночество и вседозволенность научили его сомневаться.

…Вряд ли суровые адепты, обучавшие Вирайю архитектуре и прочим искусствам, одобрили бы фантазию, появившуюся у него в последний год учебы. Тайно, скрываясь от всех, чертил Вирайя в альбоме с плюшевой зеленой обложкой контуры невиданного на Земле города, города счастливых людей. Без обязательного пирамидального главного храма, без многоярусной системы с пышными, тяжелыми дворцами адептов высших посвящений наверху и жалкими ячейками нижних горизонтов, где при складах и узлах коммуникаций живут городские рабы, — город этот каждому рожденному предоставлял светлую, просторную квартиру, каждым нескольким семьям — сад с бассейном и игровыми площадками для детей, каждой сотне — чудесные залы для собраний и совместных застолий; тем, кто горит творчеством — целые кварталы мастерских, лабораторий… Были здесь цирки, театры, гимнастические арены — Вирайя любовно рисовал их акварелью, тонкой кистью на плотных сероватых страницах. Город складывался удивительным многолепестковым лотосом; все предприятия — в толстом «стебле», уходящем вглубь земли, — почти полная автоматизация; над сердцевиной лотоса — Дворец Мудрости, средоточие интеллекта, гения, памяти… такой должна быть Власть.

Вирайя сам боялся зеленого альбома. Но вот он — лежит здесь, на столе, среди бумаг, карандашей, чертежных инструментов. Заглядывал ли в него кто-нибудь? И если заглядывал, то какие сделал выводы?..

…Старые любимые вещи окружили Вирайю, призывая забыться и отдохнуть до завтрашнего утра. Но ложиться не хотелось. Жила в сознании и теле некая лихорадочная, морозная бодрость, и мысли множились с бредовой быстротой и ясностью.

Он испугался. Может быть, после посвящения человек перерождается? Неужели такова участь Священного — служение без отдыха и сна, годами, десятилетиями, а то и сотнями лет? Участь бога, невыносимая для обычного человеческого существа. Он боится — значит, недостоин быть среди богов?! Но ведь испытания-то он выдержал! Хотя — Равана говорил что-то о большой спешке, о сокращенной программе… Нет, Круг не ошибается. Вероятно, такова реакция всех новичков.

Несмотря на многолетнюю дружбу с Эанной, больше всего боялся Вирайя сомнений, с юных лет непрошено гнездившихся в его душе. Чтобы избавиться от них, он решительно нажал кнопку звонка.

Явился из-за шторы черный Вестник с жезлом и молча склонил голову.

— Я хочу спать, — сказал Вирайя. — Понятно? Сделай что-нибудь, чтобы я уснул.

Вестник приложил руку к груди и исчез. Вирайя испытал миг неприятного волнения. Пошел исполнять приказ — или докладывать о неслыханной выходке новичка.

Маленький лакированный аппарат на круглом столике в углу издал мелодичный гудок и замигал огоньками, Вирайя подошел, снял трубку.

— Слышишь, брат, — сказал голос Триты, слегка приглушенный шипением помех. — Если хочешь поспать, прикажи подать снотворного. А то мы вчера тебя так обработали, что трое суток не уснешь.

— Спасибо, брат, я уже послал Вестника, — отвечал архитектор, испытывая нечто вроде приступа нежности. — Спасибо, дорогой, что ты обо мне заботишься.

— А то как же, — сказал Трита. — Мы тут заботимся о новых братьях. Иначе туго придется. Вместе жить, вместе помирать.

Сердце Вирайи сжалось.

— Помирать?

— Ну да. Если это ядро каменное прямо в нас… понимаешь? Никакие убежища не спасут. Даже твои…

— Единый не допустит гибели своего Ордена, — привычно вымолвил Вирайя. И тут же отчетливо понял, что сказал банальную и глупую фразу. Здесь, на Черном Острове, можно было не прибегать к формулам, годным для Внешнего Круга.

— Правильно, — ответил Трита. — Не допустит. Ну, спокойной тебе ночи. — И повесил трубку.

Явился раб, посланный Вестником, с высоким стаканом пенистой жидкости на блюдце. Согнувшись чуть ли не до полу, подал и ждал. Питье было довольно горьким, пахло лимоном.

Отослав раба, Вирайя улегся поудобнее, закрыл глаза. Ждать пришлось недолго. Медленно разошлась по телу истома, тяжелели веки, — исполнялось желание. Могуч святой Орден, отбросивший человеческие слабости! Вот смешано время суток, и можно бодрствовать или отдыхать, когда угодно…

На миг Вирайе стало невыразимо приятно от сознания, что он теперь — член Ордена, Священный, что к его услугам все богатства распределителя, безграничная роскошь, подобострастная забота всей Империи. Впереди — сладкая, блестящая жизнь. Он властен над жизнью и смертью миллионов посвященных Внешнего Круга: он может остановить любого прохожего и приказать ему покончить с собой, и ему безропотно подчинятся, потому что воля Внутреннего Круга неисповедима. Благословенное каменное ядро! Единый позаботился, да…

Чья это красно-белая машина отъехала первой с поля? Все ожидали с таким напряжением, пока она не достигнет шоссе…

Гасли острые мысли. Сладкая дрема растворила границы тела, в уютном всеобъемлющем тепле нежилось угасающее сознание. Толпами явились зрению пестрые предвестники сна — лица, фигуры, предметы и виды, непостижимым образом перемешанные с обрывками фраз, сказанных и выкрикнутых различными голосами. Освободившись от жесткой связи событий, видения на все лады варьировали пережитое. Как основная музыкальная тема, сквозил в их гротескном рисунке бело-фиолетовый свет факела.

Факел… «Копье Единого»! Что-то очень важное, связанное с ним, пробивалось сквозь цветистую муть полусна.

Попытка Вирайи бороться с наступающей ясностью только ускорила ее победу. Увяло зыбкое очарование, путь к блаженству был грубо прерван, и оформилась беспощадная мысль — венец всех его неистребимых сомнений.

Круг всесилен. Кругу покорны пространство и время. Зачем же нужны Кругу добавочные сведения о планете, летящей навстречу? Зачем нужны гигантские убежища? Разве нельзя отклонить удар? Как вообще смог Единый подвергнуть риску Орден, Страну Избранных, весь род человеческий? Или есть пределы и его власти?

Но тогда… все традиционные представления о божестве и Круге…

Кто смотрел из красно-белой машины на взлет «Копья»? Кто?!

Ужас объял Вирайю — ужас, доселе не испытанный, больший, чем в часы мучений, когда висел он нагишом на магнитных браслетах. Обливаясь холодным потом, архитектор зарылся в подушки и стал неистово молиться, ожидая жестокой кары.

Выпитая жидкость продолжала действовать. Скоро сон сморил Вирайю. Ему снилась Аштор.

Глава VII

В первый год из той части Персидского залива, что примыкает к Вавилону, появилось животное, наделенное разумом, и оно называлось Музаром Оанном. Все тело у животного было как у рыбы, а пониже головы у него была другая.

Вавилонский жрец Берос.

Налаженный механизм теократии работал без перебоев. Чиновники Внешнего Круга привычным порядком вели строительство и учет, сплетали сложную сеть централизованного распределения. Их собратья, посвященные в духовный сан, безмятежно учительствовали, врачевали и правили ежедневные ритуалы молений Единому: в конце концов, не только покой в стране, но и равновесие Вселенной зависели от того, насколько скрупулезно будет соблюдаться Избранными каждая деталь обряда.

Но покой и равновесие все-таки пошатнулись. Невообразимая секретность, которой окружал Черный Остров каждое свое слово и каждое дело, не помешало просочиться жутким слухам; более того, искаженные жесткими фильтрами, эти слухи приняли самый причудливый характер. Стрезва привычно молчали; но, уединившись в дружеском застолье, перешептывались о каких-то грядущих человеческих жертвоприношениях по примеру древних. Некоторые лица духовного звания обвиняли Избранных в неверии и гордыне, предсказывали близкий гнев бога и Острова.

Новости были сладко-захватывающими, как рассказы о призраках перед сном. Их передавали дальше, любовно изукрасив леденящими душу подробностями.

Еще больше радости приносили застольным вещунам вполне достоверные сведения о том, что на верфях метрополии в страшной спешке строятся чудовищно-огромные транспортные суда: их шпангоуты были хорошо видны с моря и с улиц портовых городов.

Кстати, именно с моря, то есть с борта рыболовецких и распределительных судов, проникли в метрополию подробности внезапно начатых, лихорадочных работ на горных массивах Земли: туда согнали, кажется, всех наличных рабов и строили что-то грандиозное. Во всяком случае, мирные сейнеры и рудовозы часто уворачивались в открытом море от внезапно появлявшихся эскадр, черных кораблей с крылатым диском на носу; и даже окончательно пьяные горожане поднимали головы на ночных улицах, следя, как с надрывным ревом уплывают в сторону огни грузовых «змеев». Орден что-то перетаскивал через весь мир, волок по морю и по воздуху целую бездну таинственных грузов.

Несмотря на постоянный страх перед всеведением Ордена, было так принято намекать за столом на свою причастность к «компетентным источникам» и «высшим тайнам»…

В тот роковой для Империи год, нуждаясь в спокойной рабочей обстановке и понимая, что открытые репрессии лишь усилят смуту среди избалованных, мнительных Избранных и вызовут сокрушительную панику на Архипелаге, Внутренний Круг постарался отвлечь внимание народа. Собственно, Орден занимался этим уже тысячу лет, стараясь совместить в своих подданных крайнюю религиозность с привычкой разряжать угнетенные желания и чувства в «очистительных» кровавых оргиях; но теперь Священные превзошли себя, изыскивая русла-отводы для нарастающего волнения. В Висячих садах столицы был устроен многодневный праздник, причем кольцевые каналы текли вином, в рощах разыгрывались массовые эротические действа с участием детей и животных, а напоследок сошлись на стадионе две армии гладиаторов, вооруженные топорами, гранатами и огнеметами. Раненых, по обыкновению, добивали сами зрители. Объявлялись лотереи с розыгрышем драгоценных призов из орденского распределителя. Даты из мифологической и государственной истории отмечались с неслыханной пышностью; фейерверки, подобные полярным сияниям, не гасли ночами над Архипелагом.

Впрочем, солдат любого из колониальных постов, этот несчастнейший среди Избранных, теперь истреблял за день куда больше спиртного и наркотиков, чем участник столичного шабаша — так чрезмерно вырос труд ловца рабов. Не успевали погрузить одну партию, как снова сигналил штаб сектора и сваливался на голову черный брюхатый «змей», жадно распахивая ворота под хвостом: «Гони!» Туземцы сжигали дома, целыми племенами бежали в леса, в непроходимые горы. На берегах Внутреннего моря появился какой-то энергичный вождь «коротконосых», за считанные дни собрал огромную армию. Дрались отчаянно; несмотря на пулеметы, разгромили десятки постов, взяли в осаду штаб сектора. Отчаянно храбрые копьеносцы и лучники, одетые в шкуры, гибли тысячами; но на их место стекались новые, столь же яростные толпы.

Начальник сектора запросил разрешения выпустить Сестру Смерти — но Круг ответил, что достаточно будет напалма, и потребовал еще рабов.

При всем при том — не всех удавалось успокоить фейерверками или напалмом.

…Ветер над раскаленным берегом плыл равномерно, без порывов, но высота прибоя была постоянной. Косо накатывалась мелкая кружевная волна по щиколотку; следующая хлюпалась тяжелее, взвихряя песок. Волны росли, пока не приходил настоящий вал, хищно изгибая гребень и далеко распластываясь по песку. Затем цикл повторялся.

Он тщетно пытался сосчитать, какой по счету вал самый большой. Ничего не получалось — прибой баюкал, крепло сонное оцепенение. В порядке протеста он резко поднял голову и сел, скрестив ноги, лицом к зеленому морю. И тут же спросил себя: «Зачем я это сделал?»

Отныне безразлично — лежать или сидеть, спать или бодрствовать, быть трезвым или пьяным. Он, Эанна, слит навеки с этим песком, он будет дышать этим песком, жевать его, вытряхивать из постели — пока его пепел не зароют в этот песок, накаленный свирепым солнцем. Впрочем, весьма возможно, что пепел утопят в болоте. Что тут еще есть, кроме песка и болот? Под выбеленным небом — язвы от морского ветра на раскрасневшейся каменной гряде, цепкие наждачно-серые кусты. За скалами — сизый пояс тростников, редкие пальмы с рыжими, пожухлыми перьями. Он будет еще много лет жить среди тростников, над мутным рукавом великой реки — одной из двух, орошающих эту жаркую зловонную страну. Он будет до седых волос заниматься нехитрыми солдатскими болячками: прижигать чирьи на ягодицах, сводить экзему или накачивать теплой водой каптенармуса, отметившего получение канистры спирта для чистки пулеметов. Станет привычным круг примитивных мыслей, рожденных неторопливым, скотским бытом; недаром собственные гладко выбритые щеки кажутся чем-то вроде вызова всему посту…

Повинуясь горестно-ироничному порыву, он стал читать одно из своих изящных и печальных стихотворений, написанных в форме «шестилепестковой розы». Не дочитав, засмеялся. Забавный и пустой набор звуков. Скоро он будет, подобно каптенармусу, нагревать флягу со спиртом в песке: приспособление ускоряется, да…

Круг мыслей и забот.

Его собственный «внутренний круг».

Да, Эанна давно чувствовал, что ходит по лезвию, — но первой жертвой оказался почему-то Вирайя, невиннейший из невинных. Где он теперь, гениальное взрослое дитя? Когда Вестники забирали кого-нибудь, даже ближайшие друзья старались десятой дорогой обходить его дом. Эанна, наоборот, немедленно навестил старую, до смерти перепуганную тетку архитектора и узнал, что Вестники вывезли почти всю обстановку из кабинета Вирайи, все его чертежи, записи, инструменты и даже любимые безделушки. Вероятно, Круг пытался создать Вирайе привычную рабочую обстановку — но где? Уж не в одной ли из своих полулегендарных «пещер», магических сверхизоляторов?

Уж теперь-то Эанна наверняка ничего не узнает. Когда Ицлан, это старое, покрытое грубым салом животное, вползавшее в его салон по праву друга покойного отца, — когда Ицлан, подхватив бордельные слухи, стал сетовать на падение нравов и предрекать близкую кару тем, кто пропускает ежедневные обряды в районном храме, молодой врач не сумел смолчать. Было порядком выпито; к тому же Аштор, резвясь в комнатном канале, голая и облепленная мокрыми цветами, явно ждала молодецкого ответа нудному старику.

— Твой Диск, право, не так уж божественно мудр, если сначала сам развращает наши нравы, а потом нас же собирается карать… Кому сейчас до ранних богослужений, если у всей столицы трещит голова с похмелья? — И, увидев, как сразу взмок и глиняно посерел Ицлан, как ужас выдавил его тусклые глаза из орбит, врач не удержался, чтобы не добить святошу последней фразой: — Может быть, Орден сам боится нас, и потому старается напугать…

Тут Аштор, скорее полная страха перед Орденом, чем верующая, стала отчаянно бранить хозяина, прикрыв руками грудь. Гостей как ветром вынесло, Ицлан едва успел послать «проклятие дому сему». Когда на рассвете подъехала и заурчала под балконом мощная машина, Эанна даже не усомнился — чья…

«В память о заслугах рода врачевателей, предков Эанны», ему не пробили иглой затылок; его не сделали государственным рабом. Что ж, слава милосердному Диску! Тридцать озверелых пьяниц армейского поста № 56 сектора Междуречья получили столичного врача…

Конечно, лучше бы лежать вот так целый день. Но с тех пор, как черный катер с крылатым диском на корме, высоко взбив воду, разворачивался прочь от мертвого берега, а Эанна катался по берегу, срывая ногти и грызя песок, — с тех пор у ссыльного появились некоторые обязанности. Например, сейчас Эанне надлежало исполнять то, ради чего он приехал на берег моря — то есть, собрать водоросли, из которых он варил лечебную похлебку для старшины, получившего тепловой удар. Затем следовало явиться на хоздвор поста и проверить санитарное состояние продуктов, доставленных туземцами: рыбы, фиников, пахты и сыра. Если к тому времени вернется патруль — осмотреть привезенные экземпляры и написать заключение о рабочей пригодности каждого. Разумеется, и эта работа станет ему привычной; но уж как он удерживался от рвоты в служебном помещении в первый день, когда двоих парней с грыжей и одну девицу с расширением сосудов на ногах, признанных неподходящими для строительных работ, быстренько отвели в тростники, пристрелили и оставили наглым местным шакалам. Потом будет обед с обязательной программой острот из серии «приятного аппетита», явно адресованных ему, как интеллигенту и новичку. После обеда его почти наверняка вызовет в свой грязный «кабинет» начальник поста, вконец опустившийся старший офицер Урука, и начнет умственную беседу. Урука сделает это по трем причинам: во-первых, потому что считает себя интеллектуалом и рад распустить хвост перед столичным жителем; во-вторых, он поставлен надзирать за Эанной и доносить обо всех его словах и поступках, что на практике выливается в частые и глупые провокации; наконец, у лакомого офицера есть надежда склонить новичка к грешному сожительству. Разговор предстоит идиотский, многословный, с повторами, путаницей и конечным выводом Уруки о том, что, как ни верти, все в мире связанно некой общей гармошкой, и даже то, что нам неприятно, для чего-нибудь да полезно. Договорившись до этого, начальник будет хлестать спирт с консервированным лимонным соком, жирно смеяться, а при возможности щупать колени Эанны; и врач, так же приняв спирта с соком, станет представлять, как было бы хорошо и полезно для мировой гармонии отвести Уруку в тростники, где ждут падали шакалы, и там пристрелить… Но рано или поздно пытка кончится, и можно будет, ввиду близкого вечера, пойти прямо к каптенармусу и там вконец набраться. Тем более что Урука, при всей своей мерзости, хорошо понимает, что такое — суровое похмелье в жаркий день, и потому наутро позволит «лекарю» взять пескоход, акваланг и прокатиться за водорослями…

Беспощадным рывком поднялся Эанна, так, что закружилась еще не полностью проветренная «со вчерашнего» голова, и стал натягивать гидрокостюм. Резина была жесткой, скользкой, он осыпал ее бранью. Наконец, застегнув ремни баллонов, тронулся к морю. Вода, приветливо зашипев, взвихрилась вокруг колен, насыщенная веселыми пузырьками и песчинками. Эанна стремился поскорее спрятаться в ней, уйти в прохладный желто-зеленый мир.

Мелководье оборвалось крутым, в темных зарослях, склоном; врач открыл вентили, подсосал воздух через мундштук и с наслаждением ухнул в глубину. Его руки, мертвенно-белые, с целой россыпью жемчужных пузырьков в волосах, погрузились в гущу мохнатых лент и мелко-лапчатых жирных листьев. Он запел бы, если бы позволил мундштук. Огромные белые камни черепами выглядывали из коричневого змеящегося сумрака, вокруг них мгновенно перестраивались и бросались врассыпную от человека рыбьи стайки.

Он уже почти набил резиновую сумку растениями, когда в сизом солнечном тумане из-за камней метнулась вверх большая тень. Эанна поднял голову. То был юный ныряльщик-туземец, худой и темный, с большими подошвами узловатых тонких ног. Над ним висело днище тростниковой лодки. Ныряльщик схватился за ее борт и исчез так быстро, словно его выдернули.

Эанна подплыл ближе и увидел на белых ноздреватых глыбах разбросанные раковины мидий, за которыми нырял этот парень; увидел его плетеную кошелку и грубый нож, явно сделанный из напильника. Нож, конечно, был сокровищем парня, и обронил его хозяин с перепугу, завидев маску и ласты Эанны. Может быть, мальчишка стянул напильник из слесарной мастерской, когда приносил на пост свои раковины. Такой риск следовало вознаградить, и врач решительно поднялся на поверхность.

Он вынырнул рядом с тростниковой лодкой, широкой, как диван, и сразу содрал маску. Мокрый паренек сидел на корме и держался двумя руками за колено, а из-под его пальцев струилась кровь, еще три человека столпились вокруг и что-то все разом говорили. Юнец внимательно, с детским недоумением рассматривал рану и поэтому не сразу заметил белое божество из моря. Другие оказались более расторопными и привычно уткнулись лицами в дно, выбросив руки перед головой. Двое мужчин и женщина, в юбках из луба, с позвонками, торчащими на высохших спинах, как зубцы по хребту крокодила. Паренек замешкался с раненой ногой, стараясь последовать их примеру, и Эанна сразу понял, что не он напугал ныряльщика, а то, что нанесло мальчику эту глубокую рану.

Тогда врач бросил в лодку нож, раковины и кошелку и сам полез через борт. Плетеное суденышко оказалось прочным и устойчивым, оно почти не покачнулось под грузным телом Избранного. Эанна нетерпеливо задрал подбородки обеих мужчин и сказал, мало надеясь на понимание:

— Грести. Берег. Ясно?

Неожиданно оказавшись понятливыми, низкорослые круглоголовые мужчины бросились к низким валикам «бортов», цепкими корявыми руками схватили весла, которыми они работали без уключин, и широкий «диван» заскользил к берегу. Эанна заставил раненого лечь на спину, а затем на руках вынес его на песок. Там сорвал мешавшие баллоны и бросил их рядом. Парнишка дрожал, как в ознобе, у него были почти круглые синие глаза и толстые беспомощные губы. Собственные рабы никогда не смотрели на Эанну с такой смесью ужаса и мистического восторга.

…Синие глаза были у маленькой Арти. Синие удивленные глаза и светлые волосы, легкие, как летучая паутинка ранней осени. И они все свободное время проводили вместе, болтали, целовались, ели сласти, которые Эанна таскал из буфета в столовой, забирались в самые укромные уголки сада и там сидели часами молча, крепко обнявшись, как будто предчувствуя ужасное будущее. Солнце шевелилось на траве; зелено было и тихо, как наяву не бывает… Он уже смутно помнит, как все случилось. Северный приморский городок-курорт, терраса на высоких колоннах, удушливо-сладкий, тошнотворный запах магнолий. Желтые пористые плиты колеблются под ногами, словно вода, и расступаются. Он падает… О землетрясении почему-то не успели предупредить, молчала большая сирена сейсмослужбы — такие установлены во всех городах Архипелага. Перелом ребер, трещина в бедренной кости, от поясницы до плеча содрана кожа… Конечно уж, его выходили. Столичные врачи постарались для единственного сына начальника транспортной службы, адепта высшего посвящения. У молодого раба взяли кости… И белую кожу для пересадки взяли у девочки-рабыни… Очень отличался по цвету пересаженный кусок, потом граница стерлась. Арти умерла от кровопотери. Закрылись синие глаза…

…Может быть, от вечного чувства вины он и стал мыслить не как другие. Свободно, трезво, опасно и… сделался врачевателем…

— Лежи спокойно, дурак. У меня с похмелья нет аппетита на детей.

«Коротконосый» закрыл глаза тонкими, птичьими веками и отвернулся.

— Э, да ты, я вижу, сообразительный, — приговаривал Эанна, осматривая тонкую, как тростинка ногу, — кто это тебя так, а?

Но вопросы он задавал исключительно для того, чтобы поговорить. Под коленом алело полукружие глубоких ранок — свежий укус водяной змеи. Врача охватила злость на идиотов-взрослых, не сумевших уберечь мальчишку: он пинками поднял всех троих, так и не сменивших позу поклонения, и показал мужчинам жестами, что надо прижать к земле ноги и руки раненого. Женщина робко пыталась заголосить, но Эанна сказал:

— Разве ты мать? Сама ты змея хорошая, а не мать. — И показал кулак.

Потом на миг задумался — а мужчины, словно окостенев, прижимали укушенного к земле. Никаких медикаментов с собой не было. До поста паренек не доживет, да и не решился бы ссыльный врач доставить туда туземца в качестве пациента. Приходилось действовать на месте, надеясь на профессионализм и везение.

Не обращая внимания на сдавленные стоны матери, он стянул ногу мальчика ремнем, отстегнутым от баллонов. Затем, протерев нож спиртом из фляги, стремительно распорол укушенное место. Мальчик завыл по-щенячьи, задергался; женщина бегала вокруг, нещадно кусая то кулак, то запястье. Мужчины хотя и держали, но злобно переглядывались, на их старообразных лицах выступил крупный пот. Эанна понимал, что вся троица считает себя присутствующей при какой-то священной пытке, и только ужас перед белыми богами удерживает родственников паренька от нападения на врача…

Эанна тщательно отсосал кровь, сплюнул и прополоскал рот спиртом. Остаток жидкости он вылил на рану. Оставалось только забинтовать ногу, и он сделал это, оторвав кусок собственной майки.

Потом он разрешил мужчинам встать и отойти: но они истолковали жест врача в удобном для себя смысле и ударились бежать к лодке, темные и проворные, как жуки. Эанна понял, что мать и он могут остаться без плавсредства, и грозным окриком остановил беглецов.

Затем он довольно долго сидел на горячем песке, время от времени тревожа оперированную ногу движениями специального массажа. Паренька больше не бил озноб, он лежал с закрытыми глазами и дышал ровно, как во сне: опухоль не появлялась.

А напротив Эанны, столичного гурмана, эстета, адепта среднего посвящения — сидела, поджав под себя одну ногу и выставив другую, серая полуголая женщина, костлявая, как летучая мышь и терпеливая, как ворон; женщина с жидкими грязными волосами и длинными черными сосками пустых свисающих грудей. Тысяча лет жизни в уютных комнатах, с великолепно сервированными завтраками и обедами, с ароматной пеной, наполняющей ванну — тысяча лет лежала между ними. Страх, вера в чудо, рабское ожидание делали живым изъеденное болячками и ветром, преждевременно сморщенное лицо женщины. И Эанна, выждав положенное время, употребил для ее сына заветное знание Избранных: прикоснулся подушечками пальцев к вискам раненого и влил в него силу встать, ходить и не помнить о болезни.

Тогда мальчик распахнул синие фарфоровые глаза и доверчиво посмотрел на белого бога. А врач помог ему подняться. И мужчины, сидевшие на корточках возле лодки, вскрикнули и повалились лицом вниз.

— Не пускай одного нырять, курица ты, — сказал Эанна. — А, что с тобой говорить!

— Уму, — вдруг торопливо и отчетливо сказала женщина, ударяя себя в грудь. — Уму. — Она хотела, чтобы добрый бог запомнил ее имя, хотела начинать каждую молитву словами «Это я, Уму, ты меня помнишь…» Но она не знала имени божества, и потому протянула руку в строну его резиновой груди, и тут же отдернула.

Но врач понял и засмеялся.

— Что ж, представимся. — Ткнул себя в грудь. — Я — Эанна.

— Анана — сказала женщина, пытаясь повторить. — Нана.

— Э-а-н-н-а!

— Аана…

Эанна махнул рукой и побрел к пескоходу. Разумеется, он не стеснялся дикарей, но сейчас почему-то не хотелось стягивать при них гидрокостюм.

— Проваливайте! Ну! — крикнул он, взгромождаясь в обшарпанный, под брезентовым верхом маленький пескоход и включая двигатель. Те повиновались, мигом оттолкнули лодку от берега, и женщина бережно помогла сыну перелезть через борт.

«Всю жизнь будет таскать тряпку на ране», — беззлобно подумал врач, почему-то испытывая ощущение веселья и глубокого удовлетворения.

Глава VIII

Если бы мы стали перечислять все, что получается от смешения различных пород, наш перечень изумил бы читателя.

Бузург ибн Шахрияр.

Утренний ветер налетел с вершин, он принес собой холод огромного пустого пространства и свежесть снега, на который миллионы лет не ступала ничья нога. Ветер с вершин леденит тело, но возвышает душу: приходит великое умиротворение, созерцательный покой, словно ты уже причастен к вечности. Когда дует ветер с вершин, слабеет душевная боль, жизнь лишается нервозности, — и даже если Аштор куксится в постели, вспоминая Висячие сады, достаточно вытащить ее через порог, чтобы первый порыв ветра сделал женщину серьезной и проникновенно-нежной.

Впрочем, Аштор при этом не перестает сознавать, как она безупречно хороша: в пушистых северных мехах до пят с пышным цветком бронзовых волос на высоком стебле шеи, среди суровых глыб. Плотнее закутавшись, она останавливается на гребне гигантского склона. Вниз уходит щетина серых, жестких, раздетых ветрами кустов. За кустами — озеро, не озеро? В котловине, почти правильно круглой, разлиты серовато-синие облака. Тени гор лежат на них. Дальний край котловины, почти черные провалы между скалами. А за ними, дальше и выше всего, что можно себе представить, в глубокой разреженной вышине, громоздятся чудовищные белые пики. Они кажутся чуждыми всякой жизни; они живы сами — жизнью потусторонней, чуждой животному и растению, словно за гранью смерти начинается вечная ледяная молодость.

Солнце вскарабкается выше — холодный, ослепительный космический круг. Таким его никогда не видят жители низин. Ледники зарозовеют, провалы за облачным озером станут сиреневыми, и обнаженный камень ближних гор, потеряв мистическую синеву, обретет шершавую сизо-коричневую шкуру. Тогда, может быть, медленно закипят в котловине облака, двинутся по кругу, и в разводьях между плывущими массами откроется глубина.

Оттуда, снизу, от цветущих речных долин, поднимется дневной ветер. Он чувствительно-теплый, пахнет пряностями и быстро теряет силу в суровом мире высот. Он заставляет Аштор кокетничать, зябко ежиться и говорить, что судьбе подруги лучшего архитектора Империи она бы предпочла виллу и садик у моря.

Утро совершенно, а дневной ветер иногда воскрешает цепкие, тошнотворные воспоминания.

…Ох, этот едкий, приторный, рвотный запах бетонных подземелий Черного Острова! Запах, словно чья-то пятерня, лезущая в горло; иногда приходиться незаметно щипать свое запястье или прикусить язык, чтобы выдержать. Почему он, как мальчишка, отказался от предложения Триты пройти какую-то «блокировку»? Совестно было обнаружить слабость — а как же, ты ведь Священный, всесильный член Круга, будущий иерофант! Мальчишка…

«Хозяйство» Триты — это не только очаровательные, зеленые, шелестящие поля, где каждый колосок обернут бумажной одеждой, где в ритме странной музыки, подобной дождю и крикам птиц, мерцают ночами гроздья низко висящих лиан… Не только ряды великолепных плодовых деревьев, со звонким гудением пчел и радугами оросительных фонтанов. Там рабы усердно подвязывают отягощенные ветки, зачем-то бинтуют и надрезают гладкую кору, и румяный Трита, проходя в благоуханной тени, громко хрустит упругим яблоком.

Над главной «кухней» — земля, бетон и сталь. Секреты передаются от учителей к ученикам, скрепляются магическими клятвами.

Здесь лепят мясо, сращивают кости, ткут нервную ткань. Отсюда вышли в свое время сверхбыстроногие кошко-собаки — гепарды, предназначенные для охоты, спортивных состязаний и ловли рабов. Еще раньше, когда у Архипелага Блаженных были могучие враги, из подвалов Острова был выпущен гибридный грызун-диверсант с бешеным аппетитом и фантастической плодовитостью, позднее названный домовой крысой. Этот серый голохвостый зверек лучше огня истреблял запасы хлеба, и расправиться с его миллиардными стаями было практически невозможно.

Вирайя видел, как дрожали и бились в теплых бульонах, за прозрачными стенками человеческие и звериные зародыши. В тысячекратном увеличении смотрел, как растягивается, приобретая тонкую «талию» яйцеклетка; как лопается мутная капля ядра. Скользкая плоть клетки раздавалась, впуская тончайший хоботок шприца. Игла твердого алого цвета рылась в ядре, кромсая цепочки молекул.

Словно после мучительного горячечного сна, Вирайя вспоминал только яркие, бессвязные обрывки впечатлений, а в промежутках — слепую борьбу с тошнотой…

Бронированная дверь уходит в паз; выкатывают тележку, а на ней, запрокинувшись, — голая девочка-подросток, от пупка до колен залитая кровью. Трита, похохатывая, в соленых выражениях рассказывает историю одной Священной, вот уже шестьдесят лет поддерживающей свою страстность за счет таких девочек.

Новая напасть: по коридору тянет горелым мясом. Откуда бы? Все двери одинаковы: матовая зеленоватая сталь, овальные приваренные номерки — черное на белом. С номера 1637 бороздами сцарапана краска. Неужели чьи-то ногти?

…В длинном плоском аквариуме — бурые, разбухшие, складчатые медузы. Медузы срослись тысячами белых нитей. В их тела воткнуты трубки и провода, покрытые россыпью пузырьков. Мутная жидкость в аквариуме иногда начинает бурлить.

— Объединенные возможности нескольких человеческих мозгов, — объясняет Трита. — Заставляем всю эту массу клеток решать одну задачу. Например, математическую. Имей это в виду при расчетах убежища…

Минута просветления. Сводчатый зал, беспощадно залитый светом прожекторов. Вирайе кажется немного обидным, что рабыни в клетчатых фартуках и таких же шапочках на бритых головах, сидящие за металлическими столами, не валятся на пол при появлении Священных, но он тут же мысленно пристыдил себя за спесь. Рабыни копошатся руками в фарфоровых мисочках, распутывая клубки тонких белесых червей. По словам Триты, они плетут и сшивают нервы и сосуды для ожерелья мозгов. Чтобы увеличить чувствительность, у рабынь срезана кожа на кончиках пальцев.

Вирайя невольно косится на розовые, холеные, вечно движущиеся пальцы Триты. Сейчас они теребят переливчатый орденский пояс.

…Лицо.

Неожиданно осмысленное, большеглазое и большеротое лицо молодой рабыни. Ее изувеченные пальцы привычно выдергивают волокна из осклизлой путаницы нервов — но карие глаза, влажные и горячие, обращены к Вирайе, и губы вздрагивают… Сумасшедшая. Попади он, Вирайя, в положение этой женщины, разве он смог бы на что-то надеяться?

И внезапно ответил сам себе: да, смог бы.

А может быть, сюда просто не заходит никто, кроме надсмотрщиков, и приход новых людей — это волнующее событие?

Нет.

Глаза остальных рабынь потуплены, бескровные лица под шапочками одинаковы, как слепки одной скульптуры. Но кто же ты, женщина, сохранившая живую душу даже там, где сама жизнь расчленена и выпотрошена? Женщина, похожая на меня — достаточно безумная, чтобы отвергнуть счастье отупения и держаться одной надеждой!..

…Так было полгода назад. Но не пришел еще дневной вечер, и Вирайя ни о чем не вспоминает. Прохлада, покой и синева облачного озера. Аштор смотрит вглубь плато, отворачивается от котловины.

— Кажется, стало больше самолетов?

— Да. Ночью привезли части большой алмазной фрезы, теперь работа в центральном стволе пойдет быстрее.

— Ну и крепко же я спала сегодня! Раньше ночные посадки всегда меня будили.

— Горный воздух всем на пользу, — назидательно произносит Вирайя, хотя сам не может похвастаться крепким сном. Даже после орденского снотворного…

— Предпочитаю морской, и вообще без самолетов.

Плато было открыто лишь с одной стороны — оттуда, где находился сборной дом Вирайи. Равнину подковой сжимала огромная стена, эскарпами и бастионами уходившая к поднебесным ледникам. Короткая передышка после ночной смены — не для людей, для техники! Скоро под стеной застрекочут автофрезы, бульдозеры, камнедробилки, чихнут дымом первые взрывы. Отделка плато заканчивается. Аэродром уже готов полностью, и на нем китовыми тушами покоятся не менее полусотни «змеев». Те, что прибыли перед рассветом, глянцево-черны; простоявшие ночь — подернуты седым инеем.

Возле сборного дома диспетчерской, с локатором и порослью антенн на гофрированной крыше — стадо грузовиков и цистерн. Наметанный глаз Вирайи замечает отсутствие тяжелых многоколесных платформ. Значит, детали огромной фрезы погружены и отвезены к месту еще затемно.

Ребячливо прыгнув с камня на камень, Аштор споткнулась и чуть не вывихнула лодыжку. Однако Вирайя успел подхватить подругу, за что и был вознагражден морозным поцелуем.

Будто дождавшись этого, ожило скопище унылых, крытых толем бараков на правом краю плато. Звеня комариным криком, посыпались из дверей темные фигурки, бешено пронеслась среди них машина надсмотрщика, и люди стали строиться в колонны.

Некоторые отряды были составлены из рабов чуть ли не вдвое ниже от нормального роста. Аштор знала, что это вовсе не дети, а смышленый карликовый народ, весьма ценимый Избранными; Вирайя, как член Круга, был осведомлен, что пигмеи выведены все в той же подземной кухне Острова специально для рудничных и иных работ, где предпочтителен малый рост…

Аштор присела, изящно вытянув и скрестив ноги в меховых сапожках. Над горой уже фыркали, скрежетали, плевались отдохнувшие машины, начиная сгрызать последние неровности плато. В центре подковы зияли четыре жерла, четыре тоннеля в подземный город, озаренные изнутри рассеянным светом ламп и вспышками сварки. В три тоннеля вливались колонны свежих рабов, а из крайнего правого выползала по дороге, петлявшей впритык под скалами, медлительная муравьиная цепочка окончивших смену.

Аштор пригласила Вирайю сесть рядом с ней на валун, проследила, чтобы друг подогнул под себя шубу. Внезапно зажала ему ладонями глаза:

— Сказать, о чем ты сейчас думаешь?

— О чем? — вздохнув, спросил Вирайя, хотя не сомневался, что Аштор угадала. Нахлынул первый порыв дневного ветра, унося душевное равновесие.

— О том, что из горы сегодня вышло очень мало рабов.

— То есть в три раза меньше, чем вошло вчера! — страдальчески воскликнул Вирайя, оторвав ладони Аштор от лица и взглянув ей прямо в глаза. Она бывала растроганной и гордой в такие моменты; она не сомневалась, что только с ней адепт ордена позволяет себе быть откровенным и беспомощным. Аштор упивалась тем, что она, неизмеримо уступая другу в интеллекте и знаниях, в то же время крепче, опытнее, взрослее Вирайи — одновременно любовница, старшая сестра и мать.

Уткнув лицо друга в длинный мех на своем плече, она сказала:

— Ну, чем ты можешь помочь? Если они будут работать меньше и не так надрываться — не успеют закончить к сроку.

— Да, я ничем не могу им помочь, — глухо забормотал Вирайя. Освободив голову, опять стал смотреть в сторону тоннелей. Вслед за цепочкой обессиленных людей потащились грузовики с высокими бортами. — Недавно я понял, что вся моя сила — призрак, мираж! Тем более что я — трус. Я мог бы построить больницу, заботиться о безопасности их труда. Мог бы приказать надсмотрщикам быть более человечными…

— Так в чем же дело? Ради Единого, сделай все это и успокойся! Ты знаешь, меня волнуют не столько рабы, сколько твое состояние.

— Я трус, — упрямо повторил Вирайя. — Если я сделаю это, Орден ничего не возразит, даже поддержит, ведь им некем заменить меня до конца строительства. А потом, когда убежище будет готово… Ведь я даже не прошел все испытания, я только формально Священный — чего им со мной стесняться?

— Что ж, — значит, вина с тебя снимается!

— Нет! — крикнул Вирайя, и слабый крик его растаял, не родив эхо, в разреженном просторе. — Может быть, я погибну потом, но спасу сотни… сотни… — Он задохнулся, слезы выступили на глазах. — Если бы не эта стройка, я бы всю жизнь был, как спящий! Видишь эти грузовики? Там навалены мертвые и раненые… вместе… как дрова!

— Прошу тебя, хватит! — зашептала Аштор, обнимая друга обеими руками за шею. — Разве ты не понимаешь, что все равно… ни одного строителя убежища не оставят в живых? Что даже мне — Избранной — не разрешат улететь отсюда, если я захочу? Но я не захочу, будь уверен.

— Конечно, — сказал он, потупясь. — Я не только трус, но и самый настоящий подлец. Я только тогда подумал, что искалечил тебе жизнь, когда ты вышла из самолета.

— Искалечил бы, — уточнила Аштор, соскакивая с камня, и становясь на одно колено перед Вирайей. — Искалечил бы, если бы я тебя не любила.

— Но я же этого не знал! Просто воспользовался своей властью и потребовал, чтобы привезли тебя. Как последний развращенный негодяй, как…

— Довольно самоистязаний. Я сегодня с тобой слишком серьезна, это тебе во вред… — Она решительно встала и рывком подняла с валуна Вирайю. — Во что бы то ни стало, ты понял? Во что бы то ни стало нам надо выжить, и убраться отсюда, и жить свободно! — Хризолитовые глаза Аштор истерически сузились, совсем как тогда, в первый вечер у Эанны, но она быстро овладела собой. — Надеюсь, что и после катастрофы останется где-нибудь уютный морской берег…

— Останется, — сказал Вирайя, краем глаза уловив какое-то новое движение у скал. — О, платформы возвращаются! Значит, сборка фрезы закончена…

— Поезжай, — насмешливо сморщила нос Аштор. — Тебе же не терпится.

Они поцеловались. Потом Вирайя достал из-под шубы радиопередатчик, повешенный на шею, и стал вызывать вездеход.

Глава ІХ

Арджуна, Арджуна, того божественного оружья,

Что в сердце твоем пребывает,

Время приспело, Пандава!

Эпос «Махабхарата»

Послеполуденные часы — раскаленное сердце суток. Высушенная пыль на площадке под баньяном легка, словно пудра; мелкие птицы, сражаясь за обгрызенную лепешку, подняли красноватое облако, и оно не торопится оседать.

Пусто. Глубоки тени конусов-хижин. Следами босых ног и коровьих копыт истоптана пыль до самих джунглей. Солнце выпило воду из колоды для скота; и некому, налить свежей, словно деревню поразила чума. Испуганно вспорхнули птицы — из лесу надвигается слитный рокочущий шум, прерываемый треском гибнущей поросли. Похоже, что бежит, часто дыша, взбесившийся слон. Вот уже совсем близко мелькает его черная лоснящаяся туша. Громко лопаются обросшиеся бородами сухих корней, узловатые лианы.

Облепленный паутиной и листьями, выкатился на площадку под баньяном бронетранспортер. Отчаянная сине-зеленая птаха метнулась наперерез, из-под самого рубчатого колеса умыкнула спорный огрызок лепешки. Бронетранспортер встал, но еще некоторое время пыхтел, булькая и сотрясаясь. В тишине ударил бортовой люк, и вылез, пошатываясь, бледный, мокрый от пота Индра. Расстегнутая черная рубаха болталась на его похудевшем, подсохшем теле; подобно большинству Избранных, стажер страдал в тропиках от солнечных ожогов и не раздевался даже в сильную жару. Обалдев от духоты в машине, последнюю часть пути Индра думал только о том, что кондиционер бессилен и надо попросить в штабе округа баллоны со сжатым воздухом. Образ серебристой капли, испаряющийся живительным холодом, стал так болезненно ощутим, что стажер не выдержал и тут же, в машине вылил на себя ведро воды. Зная уживчивый нрав стажера, солдаты отпустили серию соленых шуточек. Зато механик-водитель Матали, подскочив от брызг, чуть не уткнул носом машину в могучее дерево и непочтительно назвал Индру капризной бабой.

Шумно вывалившись вслед за командиром, опытные загонщики тут же поняли, что деревня покинута. Матали ногой опрокинул колоду для скота и сказал:

— Значит, поедем в Заозерную: давно мы их не трясли!

— Так Панду же оттуда родом, — заметил один из солдат. До сих пор он шлялся по деревне, отдирая от бамбуковых каркасов звонкие, хрупкие пальмовые листья, словно надеялся найти спрятавшихся жителей.

— Ну и что? — пожал плечами механик-водитель. — Его семью не тронем.

Индра невольно заглянул внутрь хижины, похожей на оборванный полураскрытый зонтик. Разглядывая жалкий ворох тряпья и циновок, грубые горшки, вылепленные без помощи гончарного круга, он в очередной раз подумал: как бы ни лютовали загонщики рабов, все-таки вдали от метрополии дает трещины стена между Избранными и «коротконосыми». Вот уже и любимчики появились: тот же Панду, коричневый слуга, восемнадцать лет подтирающий блевотину в столовой поста. Впрочем, стажеру такое положение казалось не слишком тревожным. Ведь в любом случае Избранные остались Избранными, то есть самыми умными, одаренными и храбрыми существами на Земле. Кроме того, Индра сам симпатизировал Панду.

Согласно уставу, стажер первым плеснул из канистры на ближайшую хижину, поднес зажигалку… Когда запылала деревня, все опять загрузились в осточертевшую душную машину, обтерли от пота подголовники сидений. Заскрежетал разбуженный двигатель, нехотя тронулись восемь пыльных колес.

К озеру, за которым стояла большая деревня, тащились по дну песчаного русла. В сезон дождей здесь бушевал поток, волоча вырванные деревья, а сейчас только неуловимая вода миража, то черная, то блестящая фольгой, катилась перед транспортером, обнажая раскаленный песок. Потому-то не смог зоркий Матали увидеть тонкую темную фигурку на дне русла. Схлынул фронт ложной воды, и взглядам явился голый, тощий, курчавый подросток с непомерными провалами глазниц, преградивший путь бронированному ящеру. Стоя на коленях, он молитвенно сложил руки ладонями у подбородка. Зажившие шрамы на коже были ярки, словно коричневая краска сцарапана с белого гипса. Прямоугольная тень машины накрыла юношу и замерла.

Матали открыл свой маленький люк перед штурвалом, высунулся и заорал:

— Эй, Арджуна, что ты здесь потерял, ослиная задница? Раздавлю!

Наверное, он понял только собственное — уникальное для существа низшей расы, гордое имя из хрестоматийных героев Страны Избранных, полководцев в Войне Света и Тьмы. Панду, отец юноши, в свое время был жестоко бит Рудрой за то, что осмелился так назвать ребенка. Но Арджуна, часто прибегавший на пост помогать отцу, оказался веселым, ласковым, смышленым пареньком; его громадные глаза так нежно и восторженно смотрели на белых демонов, что смягчился даже суровый начальник поста. Сам отец нескольких детей, по которым он отчетливо тосковал целый год от отпуска до отпуска, Рудра то пугал мальчонку пистолетом: «Пу! Пу!» — и смеялся до упаду, когда Арджуна, рыдая, валился ему в ноги, то учил песенкам, то закармливал шоколадом…

Выслушав донесение Матали, как обычно, украшенное непристойной руганью, Индра сам выглянул в передний люк. Ерзая коленями по красному песку, «коротконосый» весь так и рвался к транспортеру, прыгали сложенные ладони.

— У него кровь на шее, — сказал, присмотревшись, Матали. — Дело нечисто, парень что-то хочет нам сказать.

Громыхнули люки. Арджуну обступили, он затравленно завертелся на месте. Индра присел перед ним на корточки и сказал как можно мягче:

— Ну, так чего же ты хочешь?

Лицо, удивительно одухотворенное для получеловека-туземца. Точеный раскрыленный нос, высокие дуги бровей, а под ними — дикие, скорбные глаза, иссиня-черные вблизи, как грозовая ночь. Если заглянуть в них, остальные черты мгновенно расплываются, исчезают, словно весь Арджуна — это только пара глаз. И, тем не менее, у него глаза ребенка. Как приковала их свернувшаяся змея с хвостом во рту — золотой значок стажера! Индра внезапно вспомнил юного раба, которого затравил гепардом покойный дядюшка…

Э, да у него действительно распорота шея! Может быть, большим, как кинжал, шипом кустарника? Есть такие в джунглях…

— Да говори же, Арджуна, не бойся!

Нет, он слишком утончен от природы, чтобы вырасти послушным и добродетельным. Интересно, как выглядела его мать, родившая пятерых сыновей и умершая совсем юной? Рот прекрасно очерчен, однако нижняя губа немного толще верхней — примета жестокого сластолюбца. Неужели с несчастной туземкой порезвился от скуки какой-нибудь Избранный? В метрополии порча Священной Расы стоила бы жизни и женщине, и ее любовнику, а сын попал бы в государственные рабы. Но здесь закон не столь зорок…

Солдаты нетерпеливо заворчали. Индра прервал их жестом. Наконец-то взгляды туземца и стажера встретились. Дрогнули, разомкнулись губы, красиво опушенные нарождающимися усиками; Арджуна энергично замахал рукой в сторону озера:

— Не иди! Не иди! Деревня — там!..

Исчерпав запас подходящих к теме слов Избранных, Арджуна вдруг наклонился и начал быстро, как зверек, рыть яму в песке. Вырыв, он перекрыл ее несколькими тут же подобранными прутиками. А затем показал, как что-то подползает к яме, ломает настил и — о ужас! — проваливается.

— Т-ррр-ттт… — лепетал Арджуна, возможно, пытаясь воспроизвести шум двигателя.

И вдруг вспомнил самое главное, самое нужное слово:

— Деревня — убивать!

— Ах, ты, дерьмо коротконосое! — закричал, хлопая себя по бедрам, Матали. — Чтобы в нашем родном секторе, да чтоб вас…

Высказавшись, Арджуна упал на лицо и длинными шоколадными пальцами закрыл голову. Вероятно, он не сумел скрыть от сородичей, что бежит предупредить белых демонов. Его пытались задержать, ранили… Раз не удалось, — значит, Заозерная теперь тоже пуста, жители прячутся в чаще. В случае покушения туземцев на Избранного, — а тем более на целую группу, — устав предписывает действия, «по возможности поучительные для всего сектора». Это значит — полное уничтожение десятков деревень, ковровая бомбардировка леса.

С другой стороны, — Индре, стажеру Внутреннего Круга, известно, что Ордену, как никогда, нужны рабы. Десятки, сотни тысяч рабов. Что же делать?

Разве что командующий сектором вразумит: у него посвящение на две ступени выше, чем у Индры.

Стажер крепко потер ладонью лоб и сказал радисту:

— Соедини меня со штабом сектора, будем докладывать.

— А Рудре?

— Это орденское дело, — отрезал Индра.

Возбужденные солдаты полезли в машину, обмениваясь кровожадными предсказаниями. Индра ласково потрепал Арджуну по подбородку и вдруг приказал — неожиданно для самого себя:

— Парня взять с собой. Рану промыть спиртом.

Глава Х

Сшибались миллионные когорты

Свирепых Ангелов…

Д. Мильтон

Речонка среди выжженной земли вздрагивала и испуганно прижималась к земле, как звереныш, застигнутый грозой. Шатались корявые черные столбы на берегу, остатки деревьев, словно рядом по земле били тяжелые молоты. Ни звука, ни красок. Под гнойным небом двойной цепью ползут к реке плоские бронированные машины. Вот уже передние, машинально вытянув хоботы орудий, вспахивают черную воду. Белые пенные крылья вырастают у машин при переправе. Опять беззвучно дрогнули черные стволы, гарью затянуло берег и передний танк, уже рывший песок мокрыми гусеницами, остановился, выбрасывая из щелей башни жирный, копотный дым.

Оставив полдюжины костров над рекой, поредевшая цепь танков упорно ползла к горизонту. Там, за краем равнины, что-то клубилось, вспыхивало, перебегало огнями — и надо всей наземной суетой величаво висела в зените странная туча, сущий кочан капусты на массивном лохматом стебле. Разбухший бок пересекали, как шрамы, белые следы боевых «стрел».

Потом появился город. В мелькании черно-рыжей неразберихи, сквозь пляску царапин, подобных ливню, увидел Вирайя, как весело всеми окнами озарился изнутри многоэтажный дом. Будто падающая штора, медленно осела передняя стена. Водопад обломков балок и праха накрыл несколько бегущих фигурок…

Снова скачут ржавые пятна — следы нескольких веков хранения… Вот окоп, а в нем — солдаты. Стертые грязью и копотью лица под краем каски со змеей. Солдаты лихорадочно кормят снарядами громоздкое орудие, отскакивают — и орудие трясется, как в приступе падучей, откашливаясь и возвращая дымящиеся гильзы. Другие солдаты — с руками и головами, обмотанными кровавыми тряпками, сидят в длинной глубокой траншее, в дождевой хляби, и выскребают ложками дно котелков…

…И снова, клубясь и пенясь, вздымается эта странная туча на толстом растрепанном стебле. Только теперь она вырастает из морских глубин; чудовищный вал легко опрокидывает оскаленные пушками, многоярусные военные корабли.

Когда Савитри, историк Ордена, выключила равнодушно трескучий проектор, Вирайя долго не мог говорить, не мог подняться из глубокого кресла. Стальные, огненные монстры, сшибаясь в поединках, топтали, как хрупкую траву, своих создателей. В этом была некая логика навыворот, убедительная, как всякий бред.

Нелюдимая, надменно-язвительная Савитри еще там, на Черном Острове, почему-то взяла под покровительство Вирайю. Может быть, мятущаяся душа архитектора, столь далека от зрелости и силы, вызывала в Савитри материнский отклик?.. Теперь, в свежевырытом убежище, под гранитной толщей Меру — Горы Единого, она впервые показывала другу древние, полуистлевшие кинопленки.

Аштор глупо, истерично ревновала Вирайю к Савитрии. Сегодня она с утра закатила скандал, хотя и знала прекрасно, что любовник никак не может взять ее на просмотр. Все-таки, Аштор имела лишь предварительное посвящение Внешнего круга — ниже стоял только раб.

Разумеется, как все Избранные, Вирайя с детства знал о кровопролитной и славной Войне Света и Тьмы: о том, как девятьсот лет назад некая северная держава, ранее бывшая колонией Островов Блаженных, обрела самостоятельность и стала накапливать гигантские арсеналы. Пришлось Избранным поломать головы, изобретая все более страшные виды оружия. Неустойчивое равновесие тянулось более века. Наконец, северяне нанесли коварный удар. Их десант был перебит; в ответ «силы Тьмы» потопили флот Империи. С обеих сторон взмывали стаи Сестер Смерти. Островам посчастливилось уцелеть. Северная страна вымерла полностью: позднее это изображалось, как великая победа «сил Света». Имя главного военачальника северян, пропавшего без вести, Круг запретил произносить. Его называли только Враг или Лжец…

Тогда-то живой бог и приказал истреблять все, даже зачаточные очаги культуры вне Архипелага. Чтобы никто и никогда не смог посягнуть на обитель Никем не Рожденного, на Священную Расу… Цветущие страны были испепелены. Теперь Орден тщательно следил, чтобы нигде на планете не начали пользоваться парусом, компасом, жечь нефть или плавить руду. Распространение элементарных знаний пресекалось жестокими казнями.

Доныне в школах зубрят пышнословные стихи о низвержении сынов Севера во главе с Врагом, посягнувшим на престол Вселенной. Стоят в городах колоссальные помпезные арки и памятники, подобные тому, перед входом на Священный Стадион, где крылатый воин в солдатской каске, красуясь непомерными плечами и бицепсами, мечом высотой до груди прикалывает корчащегося чешуйчатого гада.

Времена славных походов и гениальных полководцев, великих воздушных сражений и полетов Сестер Смерти всегда казались Вирайе хрестоматийно-бесплотными. Рассказы о них пахли мифотворчеством и казенным пафосом… Но выцветшие фильмы Савитри придавали мифам гнетущую, будничную достоверность.

…Это было позавчера. А сегодня Вирайя принимал внутреннюю отделку астрономической обсерватории. Убедившись, что работа отделочников не оставляет желать лучшего, он вышел на площадку и нетерпеливым жестом отпустил вездеход.

От самых ног уходила вниз крутая каменная осыпь, бурыми клиньями рассекая полукольцо девственно-чистого снежного склона. Далеко внизу среди камней кустились нежные бело-розовые цветы, которые он давно хотел нарвать для Аштор. Вирайя постоял немного, примериваясь, и поставил ногу на плиту, предательски покачнувшуюся под его тяжестью.

Впрочем, осторожно спустившись на несколько шагов, он убедился, что качающиеся глыбы достаточно крепко сидят в своих гнездах. Молодому и ловкому человеку, каким был архитектор, ничего не стоило одолеть эту осыпь. Он продолжал слезать боком, иногда придерживаясь руками, но вскоре, почуяв безопасность, сделал один прыжок, другой… Может, никогда так легкомысленно не взвивался черный, леденящий душу плащ адепта Ордена!

Разогнавшись, Вирайя не смог остановиться сразу и нанес изрядный урон цветам. Бережно поднимая затоптанные стебли, он вдруг опять — в который раз — увидел, как вспыхивает, оседает и хоронит под собой прохожих громада дома. Дул пряный дневной ветер, бередя старые тревоги, сомнения, так и не получившие ответа. Почему Единый, Держатель Мира, допускает такое? Ведь, если верить учению Ордена, древний Враг со своей армией тоже были творениями живого бога… Как может космос, подвластный Диску, вдруг замахиваться страшным молотом над всей землей? Непонятно, непостижимо!..

То ли Он, Никем не Рожденный, склонен к самоубийству; то ли наслаждается муками смертных — и заслуживает имени Врага; то ли попросту далеко не всесилен, а стало быть, не достоин такого поклонения…

Не так давно Вирайя торжественно доложил по радио Ложе Бессмертных, что строительство подземного города Меру полностью окончено. Многие ярусы коридоров, тысячи комнат, залы для собраний, выдолбленных в толще горы — отделаны и меблированы. Оформлен даже тропический сад, освещаемый искусственными солнцами. Генераторы электростанций, котлы отопления, трубы водопроводов, оборудование цехов и лабораторий — все доставлено воздушным флотом, установлено на место, соединено, подключено. Запасы воды и пищи, топлива и медикаментов собраны полностью, включая резерв сверхглубокого бункера. Арсенал укомплектован, Священная Гвардия заняла посты, рабы всех специальностей и предназначений смиренно ждут господ…

Во время доклада все начальство стройки находилось в ритуальной позе, опустив головы и сложив ладони перед грудью.

А на следующий день они встречали на аэродроме самолет иерофанта. Прибыл тот самый, тучный, одышливый старец, что руководил посвящением Вирайи. Он уже трижды посещал Меру, — следил, как идут работы, — и теперь должен был принять от имени Ложи готовое убежище. Опираясь на руки Вестников, верховный адепт долго одолевал ступени трапа, затем сгреб своего питомца за плечи и стал с неожиданным пылом целовать.

— Я всегда был уверен, ты оправдаешь! — в самое ухо прохрипел Бессмертный. Сек наискось мертвый снег, и новая огромная звезда — начищенная серебряная медаль — сияла сквозь туман рядом с тусклым Солнцем.

Потом начали прилетать Священные. Неугомонному Трите даже близость ужасного испытания не помешала закатить попойку в свежеотделанном личном бункере, среди зеркал, бассейнов, оранжерейных цветов и драгоценных мозаик. Пьяный, расплескивая багровое вино из плоской чаши, он без удержу молол языком:

— Не успеют, не успеют… В убежище Туле еще проводка не готова, ходят с факелами, и воды нет. О бункерах Внешнего Круга и говорить не приходится, — даже половину не разместят, и то битком… Поздно спохватились.

— Ты одно из двух: или пей, или говори, — вмешался никогда не пьянеющий Равана.

— А-а, — беспечно отвечал русый бородач, заливая себе брюки. — Сейчас все пьют. На Архипелаге как предупредили насчет гнева Единого и спасения достойных — все с ума посходили, особенно в столице. Я там был, из бронетранспортера не вылезал. У кого найдут направление в убежище — разорвут беднягу в клочья со всей семьей, хотя бумага-то именная и другим от нее толку нет. Распределители грабят. Голубая Стража бомбит усыпляющим газом, уснувших грузовиками свозят и сваливают на стадионе. Пытались штурмовать Храм, Гвардия отстреливалась, — что крови было! Ну их! Вирайя, богоподобный, что бы мы без тебя делали? Эй вы! Кто не выпьет за нашего спасителя, тот последняя скотина!..

И так далее, к вящим страданиям Вирайи.

Наконец, одним погожим утром архитектору пришлось постоять на коленях, с закрытыми глазами, перед отворенной бронеплитой люка в Святая Святых — центральную обитель, полную роскоши, непостижимой уму. В это время по гладкому каменному полу с воем катились «черные стрелы» охранения, и в центре их треугольного строя — белоснежный, с пурпурным исподом крыльев и золотым диском на носу, огромный брюхатый «змей»… Одни только адепты Внутреннего Круга имели право встречать эскадрилью снаружи, да и то не смея смотреть на прибывшего в белом самолете. Создания малых посвящений, в том числе парализованная ужасом Аштор, лежали в комнатах, прижавшись лбами к полу.

…Он уже давно знает, что Круг не в силах прочесть мысли; но глубоко сидит воспитанный многими поколениями, панический страх перед черными… Хочется запретить самому себе думать, доискиваться правды. Озабоченный своим раздвоением, Вирайя машинально рвал цветы, пока руки сами не ощутили толщину охапки. Хватит, будет трудно нести наверх…

Вирайя оглянулся по сторонам, ища — чем бы связать букет.

Кто-то кашлянул за высоким, как пьедестал, растрескавшимся камнем; ветер коснулся ноздрей архитектора запахом табака, облагороженного мускусом.

Вирайя спустился и обошел глыбу. Там сидел, втянув голову в плечи, подобрав ноги и кутаясь в овчинный кожух, долговязый мужчина лет сорока, с трубкой во рту. Узкое, костлявое лицо его с глубокими глазницами и провалами щек представляло, по сути, один гигантский нос. («Избранный из Избранных», — подумалось Вирайе). Взгляд жгуче-темных глаз терялся за белым склоном, в заснеженных нагромождениях скал. Жидкие черные волосы, длиной до плеч, повинуясь ветру, то прилегали к щекам, то открывали широкий лоб и порядочные залысины. В худой ширококостной руке, брошенной на острые колени, читалась некая вялость — недостаток жизненных сил. Вирайя успел рассмотреть и табачную желтизну большого пальца, и серый, крупной вязки свитер под кожухом, и мятые белые брюки, заправленные в сапоги с медной пряжкой — а сидящий даже не покосился в его сторону. Время от времени мужчина вынимал трубку изо рта и пускал бледными губами длинную сизую струю.

Человек без знака посвящения, одетый чуть ли не как раб, и при этом не обращавший внимания на приход черного адепта — это было просто невообразимо, мир вывернулся наизнанку! Но, ощутив гнев и досаду, Вирайя решил в очередной раз наказать себя за испорченность, а потому спросил как можно ласковее:

— Прости меня, друг, — не найдешь ли ты, чем перевязать букет?

Наверно, он просто погружен в свои мысли, Может быть, это испытуемый Ордена, постигающий самоуглубление, первые навыки сознательного управления чувствами, а затем — сокровенной жизнью тела? Об этом свидетельствует его худоба и видимая слабость… Кто знает — не длятся ли испытания уже многие годы? Вирайя, принятый в Круг только благодаря безумной спешке с убежищем, мало знал о подробностях настоящего посвящения… Вероятно, сейчас глаза аскета станут осмысленными; он обернется на голос, увидит переливчатую черноту и золотой диск — и зароется лицом в камни, умоляя не превращать его в пепел за невнимание…

Обернулся. Удивленным был его взгляд. Казалось, что черные непрозрачные глаза направлены по обе стороны лица Вирайи, не сходясь в одну точку.

— Можно разорвать платок на полосы, — не слишком внятно сказал носатый. — Ничего более подходящего у меня нет.

Он говорил очень тихо, странно растягивая гласные и спотыкаясь в середине слова. Усилие, нужное для речи, как будто доставляло ему боль. Медленным, сонным движением он достал из кармана кожуха мятый белый платок:

— На, рви!

С полной сумятицей в голове, архитектор принялся отдирать полоску. Кто же перед ним — иерофант? Или просто обезумевший беглый раб? К любопытству Вирайи все еще примешивалось глухое чувство оскорбления: да, глубоко и быстро вросла в душу сверхчеловеческая спесь черного адепта!

Связав цветы жгутом из неуклюже оторванного полотна, Священный сказал:

— Спасибо, брат, — выручил!

Тут Вирайя вдруг обнаружил, что почему-то робеет перед этим носатым, жидковолосым типом, похожим на внезапно состарившегося подростка. Он спросил почти сурово, чтобы отдернуть самого себя:

— А теперь скажи мне кто ты? Каково твое посвящение?

Сидящий откинул голову на камень, выпустил дым через ноздри:

— Хотел бы я сам узнать — кто я! — У него задергалась щека, растягивая рот в кривую ухмылку. — Должно же быть у меня определение? Или само понятие определенности — тоже призрак, как понятие начала и конца?

Это похоже на орденские философствования. Пожалуй, в горах действительно укрылся испытуемый. Он не в силах вернуться в реальный мир, разорвать пелену самовнушенного транса… Имеет ли кто-нибудь, даже Священный, право помешать ему?

…Священный имеет право на все. Вирайя выбрал глыбу поудобнее, присел и опять спросил:

— Значит, ты не знаешь, кто ты?

— Я ни в чем не уверен полностью…

— Хорошо, пусть так. Кто твои родители?

— А какое это имеет значение? Они были такие же, как вы все. Только убеждали меня, что я произошел от них.

— А ты не верил?

— Когда-то верил. Очевидно, моя субстанция выходила из подсознательного состояния…

Вирайя спрашивал, не в силах противиться сладкому, захватывающему чувству опасной игры. Трубка собеседника захлюпала, догорев. Он выколотил ее и достал шелковый клетчатый кисет. Пожалуй, из всего окружающего незнакомец уделял сосредоточенное внимание только трубке, а со Священным говорил небрежно, между прочим, как бы занятый другими мыслями.

— Странно. — Его пальцы привычно набивали обгорелую чашечку, бурый большой палец с грубым плоским ногтем прижимал, утрамбовывая волокна. — Странно, что от моего сознания могут отделяться этакие островки… независимые, что ли! Вот я, например, не знаю заранее, что ты скажешь или спросишь. И не мог предположить, что увижу тебя сейчас. Почему так?

— Ты предполагаешь, что я тоже — островок, призрак твоего сознания? — спросил Вирайя, внезапно ощутив гадливость.

— А чем же ты еще можешь быть? — Он достал драгоценную, сплошь усыпанную бриллиантами зажигалку и стал раскуривать трубку; кожа втягиваемых щек рельефно обрисовывала зубы. Разогнав рукой первые клубы дыма, пожал плечами:

— Возможно, я раздваиваюсь для того, чтобы получше постигнуть самого себя. Через диалоги, вопросы-ответы…

— А тебе никогда не приходило в голову, что ты не один? Что мир существует помимо твоего сознания и любой человек не менее реален, чем ты? Что каждый из «призраков» тоже ощущает собственное «я»?

Он помолчал, терпеливо опустив длинные редкие ресницы.

— Приходило, конечно. Всякое бывало. Но ведь вы сами всегда уверяли меня, что все зависит от моей воли.

— Кто это — мы? Нас же нет! Мы — призраки.

Ответом был снисходительный кивок.

— Да, мой опыт это подтверждает, что истинно лишь мое «я». Иначе было бы столько же мнений и желаний, сколько людей я вижу вокруг себя.

— А разве это не так?!

— Нет, не так. Мне всегда объясняли, что даже то, что делается как бы помимо моей человеческой воли, есть воля, исходящая от меня — всемирного, всеобъемлющего…

Что можно было ответить на это? Пытаясь подавить отвращение, Вирайя внушал себе, что перед ним — больной, несчастный человек. Кем бы он ни был, как бы ни оказался на Горе Единого — надо показать его орденским врачам.

…Орденским? А если это все-таки раб? Или хуже того — подопытный Триты, тоже какая-нибудь живая машина, сбежавшая с поврежденным мозгом? Вызвать что ли, Вестников? Нет, — надо попробовать разобраться самому, еще попробовать…

— Пра-аво же, — тихонько засмеявшись и опустив дрожащие сморщенные веки, тихонько пропел незнакомец. — Иногда мне обидно, что я не могу заставить гору взлететь; или, скажем, почему в ответ на твою просьбу перевязать букет я не смог создать красивую ленточку? Но, в конце концов, это значит, что мое всеобъемлющее «я» состоит не только из рассудка. Рассудок предназначен лишь наблюдать за жизнью Вселенной — то есть, моей души, со всеми ее «островками». Итак, я — одновременно и зритель, и сцена, и труппа актеров! — Он совсем зажмурился, блаженствуя. — Зрителю неинтересно смотреть спектакль, когда он знает весь сюжет наперед и сам всем управляет. А мне вот — интересно! А порой и жутко. Сейчас вы все пугаете меня. Этой звездой, мировой катастрофой. Уговорили прилететь сюда… — Веки затрепетали и взметнулись, в черноте глаз звездными точками стоял страх. Носатый явно искал поддержки у Вирайи. — Ведь, если кто-нибудь меня убеждает — значит, мое всемирное «я» обращается к рассудку? Сцена — к зрителю? Значит, действительно есть какая-то опасность? И существует внешняя сила, которая может быть, когда-то создала меня, а теперь… теперь…

По плоскости его носа, как дождинка по стене, сползла слеза. Губы задрожали.

— Тебе бывает больно? — осведомился Вирайя. Он затягивал диковинный разговор, не в силах ни уйти, ни решиться на что-нибудь другое.

— Да. Если ударить рукой по камню, будет больно.

— Так, значит, есть что-то вне тебя?

— Нет, — прошептал собеседник — совсем упав духом. — Жизнь — это противоборство сил внутри меня: только равновесием борьбы держится и развивается «я». Ничтожный перевес одной из сторон — это и есть боль.

— А если ты спустишься туда, вниз, и бросишься в пропасть, — какая сила победит тогда?! — не в силах больше сдерживаться, закричал Вирайя.

Удивительно легкими были мгновенные переходы настроений носатого. На крик Вирайи он ответил улыбкой, забил себя руками по коленям и долго смеялся мелким, сотрясающим все тело смешком…

— О, если бы я до сих пор не знал, что я единосущ, — то догадался бы сейчас! Ты — это я, я! Тысячу раз говорил себе: прикажи летчику открыть люк — и прыгай! Возьми у Вестника пистолет — и выстрели в себя! Попробуй, познай границы бытия!.. Ха, тысячу ра-аз! Это ис-ку-ше-ние-е, мой дорогой двойник, этого делать нельзя!

— Кто же может искушать тебя?

Опять посерело лицо, тоскливо опустились концы губ.

— В глубинах моего «я» заложены и семена гибели.

Неловко цепляясь длиннопалыми руками за язвы скалы, он встал и выпрямился во весь рост — на худых, как палки, ногах, сутулый, с развевающимися жидкими прядями над курчавым воротом.

— Раз я всеобъемлющ и всемогущ — значит, могу уничтожить и себя. В конце концов, разве Вселенная не гибнет и не заменяется другой, когда я засыпаю?

Шагнув вперед, он вдруг цепко схватил Вирайю за локти. Зубы сжимали мундштук, и речь стала совсем невнятной.

— Никто из вас никогда не говорил со мной, как ты… никто, кроме нее!

— Кроме… кого?

— Ну, это глупо. Зачем я буду рассказывать самому себе?

Его зрачки сливались по цвету с радужкой — словно одни безумно расширенные зрачки чернели на фоне красноватых белков. Такие страшные «глаза» бывают на срезе агата. Вдыхая табачный перегар пополам с запахом сладких духов, Вирайя вдруг представил себе, как он схватит носатого за горло, повалит и будет до изнеможения топтать ногами. Тот, наверное, что-то увидел во взгляде архитектора, поскольку сразу отпустил его локти и попытался затянуться погасшей трубкой. Снова явилась на свет зажигалка — золотая коробочка с узором светоносных камней.

Он тщательно раскурил трубку, отвернулся и, не попрощавшись, не оглядываясь, побежал вверх по осыпи. Нелепый, тощий, голенастый, в расхристанном кожухе с мотающимися полами. Взобравшись с неожиданной ловкостью паука, сутулым силуэтом мелькнул на фоне холодной синевы, в свете двух дисков — Солнца и серебристой звезды, которая уже была не намного меньше Солнца. Исчез.

Постояв еще немного, архитектор зарылся лицом в цветы, жадно втягивая ноздрями горьковатый, почти воображаемый запах сырых лепестков. Разгадка вертелась у самой поверхности, но в руки не шла. А может быть, он просто боялся принять разгадку?

О, эта вечная борьба с собственной трезвостью! Хлестнул по натянутым нервам суматошный, оглушительный треск. Из-за свинцового, морщинистого утеса выплыла тройка пузатых черных «стрекоз». Одна из них отделилась от строя, и как-то боком, со страшной быстротой понеслось на Вирайю. Мгновенно оглохший, исхлестанный пыльным ураганом от винтов, он увидел совсем близко крылатый каравай на брюхе машины, и стертый протектор одного из колес, и — в прозрачном синем пузыре кабины — каски Вестников…

Ожили вековые, выцвевшие кадры Савитри: прямо в лицо Вирайи смотрел черный круглый глаз пулемета. Выронив букет, архитектор побежал, споткнулся, ободранными руками обнял валун… Ему показалось, что за спинами Вестников мелькнуло лицо знакомого старика-иерофанта, злое и растерянное, а затем — алый плащ.

И «стрекоза», взяв крен на другой борт, чуть ли не хвостом вперед унеслась от Вирайи. Две другие уже скрылись за краем осыпи.

Дрожащими руками подобрал он цветы. Сердце бешено колотилось, плясали пятна тьмы, словно дефекты пленки. Брезгливо содрал с букета бурый от пыли жгут…

Вирайе трудно было держаться на ногах, не то что лезть наверх — и все-таки он торжествовал. Он карабкался по качающимся глыбам древнего обвала, смеясь и прижимая к груди охапку цветов. Он смеялся, хотя пальцы его были окровавлены.

Больше не существовало ни загадок, ни сомнений, ни бередящих душу вопросов. Впервые за долгие годы, начиная с горячечной, втайне от всех, работы над городом мечты в зеленом альбоме, с первых крамольных вечеринок у Эанны, пришла звонкая, солнечная ясность. Такая же солнечная, как вершины этих великолепных гор, — изгаженных, изгрызенных железными кротами, залитых кровью тысяч рабов во имя сохранения жизни… чьей? Горы великие, чьей?

Он смеялся и плакал, поднимаясь и утирая слезы обшлагом орденской рубахи. Теперь Вирайе хотелось только одного: чтобы скорее подошла к Земле белая, праведная, разящая звезда и одним ударом уничтожила всю копошащуюся человеческую слизь…

Глава XI

Существо это обучало их строить дома, возводить храмы, писать законы и объясняло им законы геометрии. Оно научило их различать семена земные и показало, как собирать плоды.

Берос.

Свалить дерево и разрезать его на кругляши оказалось делом не слишком сложным, — тем более, помогали «коротконосые». Двоим самым сметливым — мужу Уму и его приятелю — Эанна вручил стальные пилы. Зато выдалбливание колод заняло несколько дней. Эанна бил молотком по рукоятке долота, опытным путем ища наилучший наклон. Острохребетные, большеглазые друзья старательно подражали — но их ручонки были намного слабее… Уму благоговейно собирала щепки. Остальные жители деревни, не смея приблизиться, сидели на корточках вокруг поляны. Надо было видеть, с какой детской надменностью несла Уму кувшин к ручью, когда Эанну выпивал всю воду! Перед женщиной уже расступались, к ее дому свернул поток подношений, ранее предназначавшихся колдуну. На глазах начиналась династия верховных жрецов бога Эанны!..

Врачу было, в общем-то, все равно — лишь бы сделать пасеку. Будучи опытным медиком и человеком воли, он быстро понял, что спирт, подогретый в песке — это безумие и скорая смерть. Солдаты поста были уже обречены, все до единого. Рыхлые сердца с трудом перекачивали отравленную кровь; второй офицер вообще не бывал трезвым, радист по ночам гонялся у себя в комнате за мохнатыми человечками, вопил истошно.

Работа, вернувшая бодрость, нашлась в деревне за болотами, у границы сектора. Избавив от смерти сына Уму, укушенного водяной змеей, Эанна не удержался и приехал на следующий день — закрепить лечение. А чтобы мать с отцом кормили мальчишку получше, привез мармеладу и галет. В конце концов, выздоровление мальца было вопросом профессионального престижа…

Но, регулярно посещая деревню, ссыльный не мог не поразиться фантастическому невежеству ее жителей. Они не знали гончарного круга, не умели выделывать кожу, не носили иной одежды, кроме заскорузлых повязок вокруг тощих бедер; им не приходило в голову построить жилище хотя бы в человеческий рост, навесить дверь, вырыть погреб или колодец. Косматые малорослые козы вели полудикий образ жизни в пойме реки; их было не так-то легко отлавливать для доения.

Добровольно взятые обязанности просветителя отвлекли Эанну от тяжелых мыслей, дали смысл монотонному существованию. А сколько было веселых минут! Он жалел, что умеет так мало. Любой агроном или металлург мигом перевернул бы жизнь этого рода, где почти никто не доживал до старости… Однако врач все-таки сумел поднять народ на устройство загонов для скота, создал общинное молочное хозяйство, откормочную загородку для маток с козлятами. Он сделал примитивный плуг, запряг в него пару мужчин и собственноручно вспахал участок возле реки, где сейчас подрастал уже второй урожай пшеницы. (Мешок зерна для первого посева Эанна заказал через Урука, летевшего в штаб сектора, объяснив офицеру, что проросшая пшеница — отличное лекарство от резей в желудке). Также удалось врачу за неполный год обучить наиболее смышленых ребятишек выражать свои мысли рисунками, выцарапанными на глине; после долгих тренировок сплести рыбачью сеть из пальмового луба; сложить печь для обжига посуды и приучить к ней гончаров, ранее обходившихся солнцепеком. Он объяснил нескольким женщинам, как обрабатывать раны и вскрывать нарывы; помог Кси-Су, мужу Уму, открыть мастерскую костяных рыболовных крючков и каменных грузил; показал его другу Падде, как вымачивать кожи в соленой воде.

Впрочем, малые знания Эанны были даже кстати: слишком очевидный прогресс в деревенской «технике» окончился бы «восстановлением равновесия»…

Тяжелее всего было заставить взрослых несмышленышей не просто выполнять из-под палки распоряжения «доброго Анны», но сознательно и постоянно трудиться, поддерживая все новшества: кормить коз и убирать в загонах, полоть и поливать пшеницу, чинить печь. Свежие раны не мазать землей, бормоча заклинания, а промывать и прижигать. Пришлось разработать целую литургию, внушить, что выполнение трудовых обязанностей — это богослужение, жертва…

Конечно, контакт с «коротконосыми» может стоить Эанне новой встречи со следователями Внутреннего Круга; а если Орден узнает, что ссыльный врач нарушил закон о нераспространении знаний Избранных — встреча окончиться трагически. Но слишком уж страшна пьяная монотонность будней, да и никто из солдат поста никогда не сунется в деревню иначе, как в целях облавы. Радиограмма с заказом на партию рабов, как правило, приходит вечером, чтобы командир мог назначить рейд на утро. Так что врача не застанут врасплох.

Сейчас, обнаружив в соседней роще, в дуплах, несколько пчелиных роев, Эанна увлекся идеей деревенской пасеки. Когда будет готов первый долбленый улей, придется, к ужасу деревни, надеть резиновый плащ, маску, да еще обмотать голову — и в таком виде переселять рои. Маленькие, черные дикие пчелы злы до чрезвычайности, и укусы их долго не заживают.

Близился закат. Пузыри на ладонях Эанны, полопавшись, нестерпимо саднили от грязи и пота. Наконец, он передал инструменты напарникам и поплелся к ручью. За его спиной радостно залопотали голоса, сорвались с места десятки босых ног. Теперь-то деревня окружит колоду, и будет лезть носами под самый молоток, между тем как Кси-Су, муж Уму, безобразно важничая и кривляясь, нанесет удар по собственным пальцам…

Густая, приземистая роща без видимой границы переходила в густую щетину тростников, а та — в мутно-желтую речную гладь. Как растрепанные метлы, торчали из чащи к медному небу пальмы. В устье ручья, среди песчаных наносов, вода была холоднее и чище, чем в реке. Голыми коленями плюхнулся Эанна в песок, с наслаждением зачерпнул руками холод, окатил голову…

— Устал? — участливо спросили сзади.

Не оборачиваясь, он представил себе коротконогую, с выпяченным брюхом фигуру Уруки, его грязно-белые шорты и гимнастерку со значком посвящения, пропотевшую от подмышек до поясницы; представил редкие полуседые волосы, тщательно зализанные на лоб, и вечно приоткрытые, как для поцелуя, жирные губы…

Обернулся. Начальник поста смотрел с веселым любопытством, склонив бульдожью голову к левому плечу, — эта манера придавала ему еще большее сходство со старым, опухшим от безделья псом. Из-за его плеча скалился лопоухий, редкозубый водитель Асура — нынешний «дружок» Урука. Должно быть, машину загнали в рощу и долго ждали, пока Эанна уйдет с поляны. Незыблема этика Священной Расы. Нельзя унизить Избранного на глазах у «коротконосых». Даже если Избранный — преступник, которого завтра отправят на суд и расправу к адепту Ордена, начальнику сектора.

Глубоко вонзив ногти в ладони, Эанна подавил смятение первых секунд. Жизнь оканчивалась; пурпурному солнцу, расплющенному жарой, больше не суждено было подняться из-за горизонта. Он медленно встал и утер лицо от воды, натекшей с волос. О да, — когда Эанна набирал воду в ладони, он был еще жив. Всего несколько мгновений назад он жил и радовался жизни.

Белые глаза Уруки, как бы выдавленные из глазниц внутренним напором плоти, сползли с лица Эанны. Перед глазами офицера, навеки слепыми от пьянства, похоти и неутоленной злобы, лежала беззащитная нежно-зеленая полоса вдоль ручья, ковер пугливо шуршащих, юных колосков, обернутых шелковыми листьями; колосков, которым уже не удастся зацвести и осыпаться твердыми сладкими, зернами.

— Очень хороша от резей в желудке, — сказал начальник поста. Голос у него был какой-то дикий, с моментальными переходами от визга к утробному басу. — Что же ты молчишь?

Не дождавшись ответа, Урука мотнул щеками в сторону леса: «Иди»!

Загребая ногами песок, Эанна чувствовал, как у него мерзнет спина от злорадного перешептывания Урука с водителем. Врача никто, никогда не оскорблял грубым словом, тем более рукоприкладством. Теперь он был бесправен, он был затравленным пойманным зверем; эти двое могли как угодно измываться над ним. Больше всего он боялся, что вояки захотят удовлетворить свою скотскую похоть — и, конечно, Эанна сдастся под дулами пистолетов… «А мы-то думали, где это он пропадает целыми днями», — начал Урука, вне себя от радости, что наконец-то выпал случай свести счеты с интеллигентом, — «а он, оказывается, вот оно что! Школу открыл для ублюдков, ему Избранные не компания!» Зависть солдафона, ассенизатора Империи, к человеку утонченной жизни и чистого труда; ненависть твари, знающей только убогие плотские желания, к носителю духовного богатства — все это кипело издевательским сюсюканьем Уруки. «Ага, ага!» — гундосил в ответ водитель, — «грамотный, среднее посвящение имеет — мы ему не компания, он этим хмырям облизывает…»

Вот и роща: запах козьего помета, кривые низкие стволы, трава, вытоптанная копытами. И пятнисто-зеленый вездеход, квадратная лягушка с запасным колесом на заднице, уткнулся в кусты рядом с желтым пескоходом Эанны, будто оба щиплют пыльную листву. Совсем близко — поляна, где так весело щебечут голоса…

Уруку, видимо, вдохновила новая мысль — кажется более отрадная, чем прежние.

— А вот что ты Кругу скажешь, голубчик? А? — спросил он, открывая дверцу своей машины. — Ты перед Кругом так не отмолчишься, он тебе покажет, откуда ноги растут!

Водитель хихикнул, усаживаясь за штурвал пескохода. Урука основательно пихнул Эанну под ребра и еще раз спросил: «А?» Неожиданно для самого себя ссыльный взорвался от этого тычка: пришла какая-то отчаянная лихость, бесстрашие обреченного.

— Ты, вонючий боров! — заорал он в лицо начальника поста, сразу ставшее багровым и бешеным. — То, что я скажу Кругу — я скажу Кругу, а не такому мешку говна! Понял?!

Эанна тут же заслонил локтем лицо — но Урука в соответствии с подлой натурой, ударил его ногой в пах и затем, когда врач завопил и скрючился, — сцепленными руками по затылку…

Сквозь пелену нестерпимой боли Эанна едва разобрал, что его тащат за ноги куда-то вверх — очевидно, в машину. Затем ноги опустили, и далеко, словно под облаками, затрещали пистолетные выстрелы. Усилием тренированной воли одолев тошноту, врач извернулся, встал на колени.

Вниз лицом рухнув из машины, лежал рядом с ним Урука. В широком красном его затылке, меж потных завитков, торчала короткая оперенная стрела.

Водитель, стоя в пескоходе, еще раз наугад выпалил по кустам.

— Эй, — крикнул Эанна, — ложись, дурак!

Лопоухий даже оглянуться не успел. Странная вещь — стрела: в полете ее почти невозможно увидеть, особенно такую короткую. И вдруг — сидит капитально, как вбитый гвоздь, в ямке под горлом. И Асура, нелепо загребая воздух руками ко рту, будто не успел надышаться за годы жизни, грохается на панель управления. Алые капли стекают по ветровому стеклу. На стекле много пыли, кровь быстро делается вязкой и бурой.

…Когда Кси-Су приблизился к доброму богу, перекинув лук через плечо, а друг его Падда, тоже с луком, благоговейно притронулся к ноге божества — тогда бог, сидевший над убитым демоном, обратил на воинов дивные глаза свои, цвета морской травы, и что-то произнес нараспев.

— Что же вы со мной сделали, дети? — сказал Эанна. — Что же вы сделали с собой?

Надо полагать, Урука раззвонил на посту, что едет проверить свои подозрения: не околачивается ли поднадзорный лекарь в деревне? Значит, если пятнистая машина не вернется засветло — ночью к околице подползут фары транспортера…

Врач подумал, что лично для него выход все-таки есть. Отвезти трупы на пост, показать стрелы, выразить негодование. Коварная засада. Он, Эанна, спасся чудом. В такой версии жизнь для него одного — и гибель целых племен, тень Сестры Смерти над Междуречьем.

Он сразу понял, что не сможет этого сделать, и даже застыдился своей испорченности — могло же такое прийти в голову!

…Если бы Кси-Су и Падда не верили, что падение Эанны — случайное, временное, что демоны просто обманули Учителя; если бы они не надеялись на его покровительство и заступничество — вряд ли пролилась бы кровь Избранных. Только потому, что Эанна великодушен и всезнающ, он стал центром деревенского мироздания, а солдаты-человеколовы утратили славу неуязвимых. Солнце — тоже бог, и его иногда проглатывает черный зверь. Надо кричать, стрелять и дымить в небо: хищник испугается и выплюнет светило. В другой раз Солнце будет осторожнее…

Как бы то ни было, роду теперь оставалось одно. Бросить новое поле, загоны со стадами и уходить, куда глаза глядят, болотными пустошами, на дремучие острова дельты.

Но первым делом — закопать убитых…

…Уруку и водителя погрузили в топкую вонючую жижу под корнями рощи. Солнце давно зашло, но от горизонта вставало веером пепельно-серебристое сияние, рождая бледные тени у деревьев и хижин. Радуясь небесному свету, как счастливому предзнаменованию, возбужденные белой ночью, юркие бесшумные люди упаковывали копья в чехлы, привязывали к своим спинам орущих младенцев.

Вокруг Эанны сверкали зубы и белки глаз. Гордая Уму на правах верховной жрицы отвешивала кому-то затрещины — начинался священный поход под водительством благосклонного божества, прочь из страны демонов!

…Только бы успеть отойти подальше! Но главное — чтобы пост не вызвал авиацию сектора. А ведь вызовет — как только не обнаружит ни троих Избранных, ни населения деревни… Пойдем болотами, тростниками, манговым поясом — так хоть кто-нибудь уцелеет, спрячется…

Вот досада! Небо все светлее и светлее. С каждой ночью становится все больше восходящая на востоке новая гигантская звезда…

Уже боясь заводить двигатели, врач с помощью дюжины мужчин вкатил обе машины в реку и утопил их.

Бурные пузыри хлынули из-под воды, заурчали, лопаясь. Словно в ответ, раздались с темного берега ликующие вопли: «Эа! Эан!» — и торопливые удары в бубен.

Ярко серебря безветренную гладь, выделив каждое перо на кронах пальм, под рокот родовых ритуальных бубнов поднималось над ложем двух могучих рек чужое узору созвездий, голубое царственное светило.

Как огромен сегодня его диск! На голубоватом серебре видны темные пятна. Да, именно сегодня, в день убийства… Волей-неволей поверишь в сверхъестественное.

Ночь, как день — и не спрятаться от самолетов…

Глава XII

Тончайший крючок дрогнул в пальцах, ожег болью. За дверью сыпался грохот кованых ботинок, словно целая рота охранников ломилась коридором. Сквозь каменную толщу рыдала, выматывая душу, сирена тревоги. Прогрохотали каблуки, сирена захлебнулась визгом, и стало тихо. Необычайно тихо.

Уши давно привыкли к целодневному жужжанию моторов за стенами, к монотонному гудению проводов под потолком и ритмичному чмоканью насосов. Так было на Черном Острове, так продолжалось в недрах Меру. А теперь все звуки оборвались, будто она оглохла. Да и не она одна. Вскочили из-за столов рабыни, беспомощно растопырив мокрые пятерни. Еще мгновение — и погасли слепящие прожектора над головами. В духоте остывали волоски ламп, меняя цвет от оранжевого до темно-вишневого. Жалобно, как птицы, заголосили женщины; кружась в темноте, они невольно протягивали руки вперед, и каждое прикосновение причиняло лютую боль изувеченным пальцам.

А потом дрогнул под ногами, крытый линолеумом пол — и пошел ходуном. Загремели, слетая со столов, кюветы с нервной тканью. Что-то ухнуло и осыпалось веселым стеклянным дождем в соседней комнате. Пол наклонился как палуба. Металлический край стола толкнул Дану в живот и прижал к стене; металл был еще горячим от прожекторов.

Катались-перекатывались над перекрытиями колеса глухого грома. Не обращая внимания на боль в пальцах, Дана оттолкнула стол. Сразу четыре руки впились в нее, оглушили надсадные вопли. Кто это был? Разговаривать запрещалось, Дана не узнала за год даже имена женщин, сидевших рядом с ней. Она освободилась, наотмашь лягнув ногой и одновременно ударив кричащую головой в зубы.

Кажется, долго шарила по камню, разыскивая дверь — и, наконец, нашла. С размаху всем телом навалилась на стальной щит…

Словно придя на помощь ее ничтожным усилиям, всей массой чуть сдвинулась Гора Единого. Сварная рама, прогнувшись, со скрежетом вырвала замок. Распахнулась дверь, и Дана боком упала в коридор.

Сразу загромыхало и загудело так, словно в недрах Мepy проснулся вулкан. Своды кольцевого коридора зловеще озарились и снова исчезли для глаз; из-за поворота дохнуло жаркое пламя.

Поскольку выбор направления был безразличен, Дана невольно двинулась к огню. За поворотом пылал приваленный глыбами автокар, чуть ближе зеркальной каской уткнулся в стену охранник — вместо ног у него было нечто мокрое, жуткое… Она побежала обратно. Из открытой двери так никто и не вышел. Что там делалось, было неизвестно: рев шатающейся горы глушил все звуки. Дану бросало то на стены, то на сталь дверей. Некоторые комнаты оказались открытыми, наверное, тоже по вине землетрясения: из одной удушливо пахнуло мертвечиной, из другой — выбежало, храпя, что-то четвероногое, слюнявой мордой мазнуло по голым коленям рабыни…

Затем пол, круто накренясь, увел Дану в пустоту; под коленями и ладонями оказались обшитые кожей ступени. Разумеется, эскалатор не действовал. Боясь напороться на пробку обвала, она осторожно тронулась вверх. Подъем оказался изнурительно долгим, гора много раз сшибала ее с ног. Вернулась боль в кончиках пальцев, приглушенная, лихорадочным возбуждением первых минут, — словно Дана схватилась за раскаленное железо.

…Быть может, легла бы она, скуля, как израненное животное, на лестнице, залитой из разорванного водопровода, — ждать судьбы, — если бы эта самая судьба не оказалась снова благосклонной. Вихрь снежной пыли с надрывным воем вырвался из стены перед Даной.

То гигантский камнепад сбрил половину воздухозаборной трубы, вместе с решеткой и вентиляторами.

Не раздумывая, Дана бросилась навстречу холоду и свету и поползла в тесной трубе, жмурясь от хлещущего снега с пылью…

…Когда излом края охладил горящие руки, она открыла глаза и увидела мир, наполненный белесым, трубно ревущим ураганом, и призраки гор, словно трепетавших перед мощью бури. Пологий срез скалы расплывался через несколько шагов. Белизна была исчерчена трассами каменной мелочи; большие обломки валились овечьими стадами или проносились, паря, кувыркаясь, вопреки понятию тяжести. Рокот чудовищной поземки перекрывал даже мелодию урагана, а если гора при этом покачивалась — казалось, что земля рассыпается вдребезги.

Не родись Дана рабыней, не испытай за тридцать два года жизни все возможные унижения, муки, вплоть до гибели сына по хозяйской прихоти, не узнай она, как проваливается под ударом человеческий череп и что чувствует человек, когда на протяжении года ему раз в семь дней срезают чуть зажившую кожу на пальцах, — не пройди она такую школу, может, и надломилась бы ее душа от увиденного зрелища. А так, — вынырнув из преисподней, коченея и съеживаясь в одном клеенчатом фартуке и шортах, — чуть ли не равнодушно смотрела сквозь волнистую шквальную мглу. Туда, где низко-низко над головами нависал тускло-серебряный пятнистый шар величиной в двадцать солнц. Полустертый, блеклый Диск, сбежавший в глубину неба от бога-завоевателя, казался таким крохотным и перепуганным.

Глава XIII

И вот ты расстанешься с этим местом — и никогда не увидишь его снова, ибо превратится оно в воду…

Египет. «Сказка потерпевшего кораблекрушение».

…Отворились все колодцы великой бездны, и ставни неба открылись, и был на земле ливень сорок дней и сорок ночей… И вода поднялась на земле так, что покрыла все высокие горы подо всем небом. На пятнадцать локтей поднялась она над горами, покрыв их. И погибла всякая плоть, какая движется по земле…

Книга Бытия.

Когда-то, давным-давно, земля была залита большой водой; тогда и появился Богомол — его принесла на своих крыльях пчела… Она летела и летела над водой, пытаясь отыскать клочок суши, чтобы посадить на нее Богомола…

Легенда бушменов.

В давние времена в краю Имас демоны справляли большой праздник. В самый разгар пира хлынул ливень, и демоны спрятались под землю. Только псу-демону удалось отыскать среди всеобщего потопа сухое местечко…

Сказание папуасов Новой Гвинеи.

Когда Великий Дух убедился, что все добрые звери и добрые люди целы и невредимы, он приказал сильному ливню хлынуть на землю… Всю землю затопила вода.

Легенда северо-американских индейцев.

…Некогда земля Уэльса простиралась далеко в море, пока внезапно появившееся мировое море Ллин-Ллион не затопило всю страну и не погубило ее население.

Кельтское предание.

Волк проглотит солнце… Звезды скроются с неба… Задрожит вся земля и горы так, что деревья повалятся на землю, горы рухнут… И вот море хлынуло на сушу…

«Младшая Эдда».

Падишах Азрака… велел водой залить землю, а небо поджечь. И залилась земля водою, небо пламенем озарилось…

Башкирский эпос «Урал-батыр».

Потоп был вызван драконом Кун-Кун. Он ударил головой о небесный свод, отчего поддерживающие его столбы свалились, и все небо рухнуло на землю, заливая ее водой.

Китайская легенда.

Шел огненный дождь, земля покрылась пеплом… Камни и деревья были раздроблены… С неба сорвался Великий Змей… и на землю упали его кожа и куски его костей… Нахлынули ужасные волны. Небо вместе с Великим Змеем рухнуло на землю и затопило ее.

Мексика, кодекс «Чилан-Балам» из Чумайэля.

Много столетий назад Луна упала в море. Это вызвало потоп: даже горы на материке были залиты водой…

Легенда ягана — жителей Огненной Земли.

Потоп вызвала Чиа, злая жена доброго бога Бочику. Тогда бог, рассердившись, забросил ее на небо, где она и осталась до сих пор. Ее можно видеть каждый вечер. Это Луна.

Колумбийская легенда.

Своим оружием — очиром — бог-охранитель Очирвани ударил по океану, и от этого на небе появился месяц…

Монгольский миф.

Вскоре после потопа взошла красная Луна, окруженная пеленой облаков, которые рассыпались и падали на землю, вызывая разрушения. Страна осталась без людей…

Ирландский миф.

Тогдашний мир погиб, был потоплен водою. А нынешние небеса и земля… сберегаются огню на день суда и погибели нечестивых человеков.

Второе послание апостола Петра.

…Могучие сделали гору мутовкой,

А Васуки, длинного змея, веревкой.

И стали, желая воды животворной,

Сбивать океан беспредельно просторный.

…Из пасти змеиной, шумя над волнами,

Вздымались и ветры, и дымы, и пламя,

И делались дымы громадой летучей,

Обширной, пронизанной молнией тучей.

…И месяц возник, словно друг задушевный,

Излил он лучи над простором безбрежным.

Индия, «Махабхарата».

…Тела, вращающиеся по небосводу вокруг земли, отклоняются от своих путей, и потому через известные промежутки времени все на Земле гибнет от великого пожара… Когда же боги, творя над Землей очищение, затопляют ее водами, уцелеть могут волопасы и скотоводы в горах, между тем как обитатели… городов оказываются унесенными потоками в море…

Платон, «Тимей».

Глава XIV

Вирайя ужинал вдвоем с Аштор.

Молча, механически, лишь бы чем-нибудь заниматься, они ломали хлеб, жевали, резали, приправляли соусами, церемонно поднимали бокалы, прежде чем отпить…

…Каменный шар, изрытый оспой, прошел над миром, волоча за собой хвост ураганов, гигантских землетрясений и цунами; голодным ревом приветствовали пришельца вулканы, земная кора дыбилась вслед ему новыми, черными от подземного жара хребтами; чуть ли не выше гор кипел приливный вал, слизывая бешеные тучи. Бог-разрушитель стремился уйти в бездну, породившую его — но изувеченная Земля, словно желая отомстить, остановила чудовище и сделала своим вечным пленником. Теперь новый Диск являлся в небе после ухода дневного божества. Он безобиден. Только воды морей, в память о былом, слегка волнуются при его появлении и заливают отлогие берега, чтобы отхлынуть наутро. Он сияет волнующим кровь, возбуждающим светом. Сначала Диск был идеально круглым, потом выщербился, начал таять, иссох до тонкого ломтика, погас вовсе — и снова зажегся дужкой, начал толстеть.

«Черные стрелы» рыщут над Землей, привозят новости, которым невозможно поверить. Большие населенные острова погибли в Восточном океане; на равнинах Великого материка стоит вода, мелкая и соленая, до самых отрогов гор Юго-Востока, и по ней плавают трупы людей и животных. Между Землей Черных и Великим материком словно кто-то вогнал топор; теперь их разделяет узкое и глубокое, как рана, море. Цветущие берега Срединного и Внутреннего морей опустошены полностью; на дальнем севере тает ледяной барьер, топя мамонтовые стада; фронт пресной холодной воды соединился с южным морским мелководьем. По краю длинной Земли Красных остроспинным извилистым драконом вьются новые горы; дракон изрыгает лаву в океан, стена пара не дает «стрелам» пробиться вглубь материка. Большое убежище, построенное неподалеку от Восточного океана, уничтожено полностью; осталось лишь пустое плато, сплошь расчерченное лопатами бульдозеров, да часть дорожек грузового аэродрома среди каменного хаоса. Далекая земля крайнего Юга — свирепая черепаха под белым панцирем, мать морозных ураганов — тоже окутана паром, ее панцирь стремительно тает. Пелена пара, пыли и вулканического пепла стоит надо всем миром, окрашивая в багровый цвет изменившиеся созвездия…

Родина, как и предсказывал старик-иерофант, перестала существовать. Многие острова поглощены морем, с уцелевших почва сорвана до голого камня. Черный Остров раздроблен попаданием одной из глыб, прилетевших в свите разрушителя. Вирайя вначале подивился тому, как легко восприняли в убежище весть о гибели Архипелага Блаженных, Страны Избранных, Оплота Священной Расы — и как еще не называли эту цепочку ухоженных, тонущих в роскоши островов! Собрание в центральном зале; речи иерофантов, полные высокопарных уставных сожалений, косноязычное обращение живого бога через динамик — «истинная родина в сердцах Избранных»… И все! Трита стал подбирать гарем из детей рабов, — теперь его не интересуют те, кто старше десяти лет. Равана так и не вышел из глубочайшего запоя, который он начал еще перед катастрофой — чтобы не так бояться. Священные продолжают ставить свои опыты, интриговать, развратничать, совершать ритуалы…

Позже архитектор понял, в чем дело. Если Страна Избранных была намертво изолирована от всего мира, то Орден давно сидел в бронированном бункере посреди самой страны, и все гимны Священной Расе звучали для Круга чистой словесностью, поскольку не касались его дел. В сущности, черные адепты не видели разницы между рабом, «коротконосым» — и посвященным Внешнего Круга, при всей своей сытости, при всем богатстве бесправным, суеверным и панически запуганным. Так о чем же, о какой родине им жалеть, о каком народе?

Зато Аштор, получив трагическую весть, рыдала и грызла пальцы, била посуду или сутками лежала в прострации, вспоминая родных, подруг, улицы; танцзалы и стадионы, какую-то свою полудетскую любовь; один раз накинулась на Вирайю, крича, что он изверг и что лучше бы она умерла вместе со всеми. А он, успокоив ее как мог, запирался в кабинете, перелистывал старые домашние книги и порой тихонько, как тяжелобольной, сквозь зубы подвывал от душевней боли…

Прошло и это. Вирайя чувствует, что предел горя еще не достигнут. Сгущается, нависла беда.

Журчание вина, звон вилок.

— Аштор, переперчишь!

— Я люблю острое.

Робкий гудок — сигнал из зала ожидания. Как ни несмело просигналили, рука Вирайи судорожно смяла хлеб: «Вот оно, вот!» Так было теперь при каждом звонке телефона, при позывных экстренного сообщения в динамике. Сердцебиение, мгновенная сухость в горле. Он ответил с выносного пульта двумя гудками: «Разрешаю». (Такие пульты были везде, по несколько в каждой комнате). Скрипя ремнями и втыкая каблуки, вошел черный Вестник. Раньше они только вытягивались в струнку, рапортуя — теперь, как положено, молодец бухнулся на одно колено, поднял жезл и, боднул себя подбородком в грудь:

— Бессмертный! Священная Савитри молит о позволении говорить с тобой.

Аштор еле сдерживается, чтобы не фыркнуть в бокал: она продолжает ревновать к Савитри и рада любому унижению «соперницы». Но Вирайя отлично знает, что его избрание в Ложу Бессмертных — только формальность, почетная награда за то, что убежище устояло; что алый плащ иерофанта, который пожалуют ему завтра в Святая Святых руки живого бога, не сделают его равным Трите или Савитри, родным Ордену. Сейчас перед ним заискивают Священные, выше Вирайи по рангу — только Единый, но он не перестает ощущать себя чужаком, выскочкой, адептом Внешнего Круга, совершенно не готовым к роли жестокого и эгоцентричного сверхчеловека…

Оттого с каждым днем крепнет в сердце Вирайи страх перед будущим. И не только оттого…

Он встал навстречу Савитри и, не позволив ей поцеловать себе руку, дружески обнял за плечи. Аштор тоже поднялась от стола, замерла, прикусив губу; ее положение было двусмысленным. Как существо низшего посвящения, она должна была бы склонить колени перед Савитри, но Вирайя, иерофант, позволил ей сидеть за своим столом, и это как бы приравнивало Аштор к членам Внутреннего Круга.

Впрочем, Савитри, очевидно, так не считала. Архитектор усадил ее, сам налил вина и выбрал фазанье крылышко; но когда и Аштор осмелилась присесть, гостья вскинула горбоносую голову и, подняв точеные брови над ясной синевою, сказала небрежно-ласково:

— Бессмертный простит его рабу, если она попросит разговора наедине?

Аштор вскочила, норовисто звякнув серьгами. Поймав укоризненный взгляд Вирайи, сдержала себя; присела в поклоне, хотя большие ноздри раздувались от гнева. Выходя, она демонстративно играла бедрами — высоченная, в лиловом струящемся шелку.

Опустив ресницы, Савитри тонко улыбнулась. Рабов унесло еще раньше — будто сквозь стены.

— Зачем ты обидела девочку? — спросил архитектор. Она не ответила. Молча, долго рыскала взглядом по лицу Вирайи, будто стремилась запомнить мельчайшие черты. И внезапно, в одно мгновение, стала совсем другой: встревоженной, мягкой, откровенной…

— Небо и земля успокоились, Вирайя. Теперь они простоят незыблемо тысячи лет. Орден спел хвалу своему спасителю.

«Вот оно», — шепнул вещий голос в ухо Бессмертному, и он спросил, словно проваливаясь куда-то вместе с креслом:

— Что это значит, Сави?

— Это значит… — Она через стол взяла его на обе руки. — Значит, что ты… что тебя больше незачем беречь.

Страх, как и любое чувство, имеет потолок в душе человеческой. За этой гранью наступает либо гибель души, либо спасительное отчуждение. Теперь Вирайе казалось, что речь идет не о нем, — не может такого быть, — и даже чудилось, что не его, а чужой голос отвечает Савитри:

— Разве у меня здесь есть враги?

— Нет. Просто твои слова, мысли, поведение… Был разговор в Ложе: ты совсем чужой, но очень много знаешь. Твой зеленый альбом… — Вирайя ощутимо вздрогнул, она положила узкую ладонь на его вспотевшую руку. — Нет, его не приняли всерьез, только посмеялись. Но это еще один мазок картины… Тебя считают опасным. — Она проглотила комок, волнуясь все больше. — Может быть, все улеглось бы, если бы… если бы не…

Вирайя сжал руки Савитри, скомкал их, как недавно хлеб; терять было нечего, время утекало, точно вода из разбитого кувшина, — теперь он мог бы пытать Священную ради выяснения правды:

— Если бы не что? Что?!

— Мне больно так. Не надо…

Разом оттаяв, он притянул к себе и поцеловал ее пальцы:

— Прости меня, Сави, я потерял голову. У меня есть одна догадка, но я не думаю, чтобы ты могла знать…

— Я знаю, — горько усмехнулась она. — Он сам мне все рассказал. Он вообще ничего от меня не скрывает.

Спасительное отчуждение пошатнулось под неожиданным ударом. Опомнившись, Вирайя путано залепетал:

— Так это он… о тебе? Что никто с ним не говорил так, как я… никто, «кроме нее»? Она — это ты?

Савитри кивнула и пожала плечами, оправдываясь:

— Должен же кто-то его любить. Такого несчастного, беспомощного — ты же видел! Когда умирает… такой, как он… Ложа выбирает среди детей адептов Ордена… выбирает по нескольким тысячи признаков, как эталон Священной Расы. Нос, форма черепа и ногтей, группа крови…

— Это страшно, Сави.

— Да, очень. Теперь тебе достаточно сказать одно слово, чтобы я тоже не дожила до завтрашнего дня.

— Значит, это… произойдет до завтрашней церемонии?

— Скорее всего, Вирайя. Алого плаща тебе не видать, за это я ручаюсь. Способ найдется. Самый… — Она поискала слово, сложив пальцы щепотью и словно что-то растирая ими. — Самый естественный. Потом — пышные похороны, памятник в центральном зале…

Вирайя помолчал, пытаясь осмыслить услышанное. Гром уже грянул — стало быть, впереди надежда.

— Ты бы не пришла ко мне, если бы не знала какого-нибудь выхода. Что я должен сделать?

— Забрать Аштор, погрузить все необходимое на «черную стрелу» и поискать спокойное, не слишком пострадавшее место на Земле — подальше отсюда.

— Разве существует угол, где Орден не найдет меня?

— Таких углов теперь — чуть ли не вся планета, — ответила Савитри; Вирайя не понял, печалит это ее или радует. — Большинство гарнизов и постов не обнаружены с воздуха, не отвечают на вызов по радио. Возможно, что Меру и Туле — наши последние убежища…

— А ты уверена, что мне позволят взлететь?

Она даже не шевельнулась, только чуть прищурила глаза — но Вирайя сразу понял, на чем основана уверенность Савитри.

Они допили вино из бокалов, одновременно встали и вышли из-за стола навстречу друг другу.

— Все-таки, ты, пожалуйста… подожди хотя бы до полуночи. Чтобы потом, когда-нибудь… если я уже не буду под защитой… твой отлет не связали с моим приходом к тебе сегодня. Хорошо?

У Савитри кривились надменно вырезанные губы, глаза ее были полны влаги. Руки слегка согнулись в локтях, словно Священная хотела и не решалась раскрыть объятия. Вирайя порывисто бросился к Савитри, припал щекой к ее щеке — и почувствовал, как упала ему за воротник горячая капля.

«Беги с нами», — хотел шепнуть он, но удержался. В одиночку она не покинет Меру, — а забрать того, вероятно, невозможно. Прогулка по горам была чьей-то жуткой оплошностью, следствием суматохи перед катастрофой; такой промах не повторится, кто-то наверняка умер за него мучительной смертью.

Савитри прижалась на миг всем телом, всхлипнула — и вдруг толкнула его ладонями в грудь, почти грубо высвободилась и ушла.

Вонзив ногти в ладони, Вирайя сел, лбом уткнулся в лакированную столешницу. Странно и почти смешно; у него и у Савитри есть любимые существа, слабые, капризные, подобные испорченным детям.

Оторвал лоб от стола, налил себе бокал до краев и залпом выпил. Горячо, душисто и горько стало во рту, в ноздрях. Еще бокал…

— Аштор!

Подождав, позвал ее громче, затем во весь голос. Нет ответа. Вирайя терпеливо засмеялся и встал — хмель немного пошатывал его.

Пропавшая нашлась в своей туалетной комнате — так называлась жарко натопленная анфилада с бассейном и серной баней, с розовыми, золотыми и зелеными тканными обоями в розах и райских птицах; со столами, поставцами и полками в сплошном сверкании изысканной посуды.

Дважды в день здесь колдовали одетые в голубое и зеленое — любимые цвета Аштор — парикмахеры и массажисты, маникюрщицы и рабы, искусные в косметике. Рабы роились, мелодично звеня флаконами, гребнями, мисочками, растирали и смешивали составы для масок, подбирали тона помад утренних и вечерних, лаков повседневных и парадных. Взвивались облачка душистых пудр, лязгали ножницы, царицей улья гудел электрофен; пестрый, блестящий вихрь шумел вокруг недвижного идола — Аштор, восседавшей с белой или пурпурной маскою на лице, с зажимами на ресницах, головой в электрокороне, растопыренными жемчужными или изумрудными ногтями… Бо́льшая суматоха царила лишь в анфиладе гардеробных, когда живописно оформленная Аштор выбирала обувь, чулки и белье, платье и драгоценности.

Теперь, не зажигая света, забралась она с ногами в кресло, покрытое красно-бурой мамонтовой шкурой. Сидела и накапливала обиду, а вокруг хищно поблескивали флаконы и инструменты, еще не зная, что ежедневная добыча ускользает от них навеки.

Он тихо назвал ее имя, стараясь быть проникновенно ласковым; но получилось хрипло и тревожно, так, что она сразу повернула голову и насторожилась.

— Плохие новости, девочка. Собирайся.

— Что? Как собираться? Куда?

Вирайя присел на подлокотник, прижал к себе убранную мелкими кудряшками голову Аштор:

— Собираться очень просто: только самое необходимое. Ну… поменьше косметики, чистое белье, теплые вещи, обувь попроще и покрепче. А вот куда — я и сам не знаю. Ты говорила когда-то, что и после катастрофы останется где-нибудь теплый морской берег. Вот, полетим его искать.

…Он уже давно готовил себя к побегу, к новой жизни, просторной и опасной, как ледяные поля Меру; к долгим десятилетиям, когда придется оружием добывать себе пищу, защищать свой дом и плугом вспахивать заскорузлую землю. Несмотря на весь накал ужаса и омерзения, внушаемых Черным Орденом, — грядущая утрата комфорта и сытости пугала, что греха таить, немногим меньше.

Иногда утром, меланхолически открывая серебряные краны смесителя и пальцем пробуя нагрев струи, — архитектор думал о том, каково, наверное, мыться в ледяном ручье или таскать тяжелые ведра из колодца, и все внутри сжималось. Следя за столом, как Аштор копается в пироге, извлекая и брезгливо отбрасывая кусок недостаточно пропеченного теста, или отодвигает, слегка поковыряв, великолепнейшую паровую рыбину — Вирайя испытывал страстное желание одернуть подругу, рассказать ей о жестоком будущем, когда краюха свежего хлеба станет легендарным яством. Предчувствие голода и нечистоты, тяжкого труда и скупого, настороженного отдыха, грязных мозолей и въевшейся каймы под ногтями; угроза безобразных болезней, раннего заката холеной красоты Аштор и, наконец, — если помилуют зубы хищника, бацилла, нож дикаря, — кошмар преждевременной смерти в пятьдесят-шестьдесят лет вместо нормальных ста восьмидесяти, не говоря уже о бесконечных орденских веках, — вот что удерживала Вирайю от решительного шага из бункера. Надо было явиться Савитри и обозначить элементарный выбор — смерть завтра или побег сегодня, чтобы от бесплодной ненависти он перешел к действиям…

— Слава Единому, — сказала Аштор, вставая, и прохладно коснулась губами его щеки, — а я думала, в самом деле, плохие новости. А зачем приходила эта?.. Все, молчу, молчу. Я уже тут с ума схожу, мне каждую ночь снится землетрясение и что гора давит меня. Наверное, лучше всего будет надеть суконные брюки и сапоги на низком каблуке, да?

…В последние дни Вирайя тщательно, будто предчувствовал эту минуту, запаковывал свой старый любимый альбом в зеленом потертом плюше. Недавно архитектор вернулся к юношеской мечте о чудо-городе — вдруг на последних, незаполненных листах набросал подземный вариант лотоса, не насквозь открытого солнцу, как мыслилось раньше, а надежно спрятанного от возможных катастроф, Сестер Смерти… всего, чем могло быть чревато будущее. И тем не менее, город остался жильем для счастливых, равных, свободных, и в центре его сверкал, под защитой гор и энергетических полей, Дворец Сокровенной Мудрости… Сам, не доверяя рабам и Вестникам, сделал водонепроницаемый пакет, поверх него — чехол из грубой мешковины. Чувствовал: с этим нельзя расставаться.

…Вирайя собственноручно нес винтовку и патроны, донельзя пристыженный, и кем же — той, кого он считал своим «ребенком»! Домик у теплого моря и свобода не оказались блажью пресыщенной самки — изнеженная Аштор смело переступала через все удобства… И темный путь по разоренной планете внушал ей только азартную радость!

Бог-разрушитель, ущербный красноватый полудиск, тускло высвечивал ребра скал, им самим сброшенных с Меру и почти сплошь заваливших половину аэродрома; другая половина отломилась вместе с кряжем плато и канула в новорожденную пропасть. «Черная стрела», не нуждавшаяся, в отличие от грузового «змея», в разбеге для взлета, спесиво задрала носовую иглу над расчищенной площадкой. Диск на ее брюхе сиял под мощными фарами топливных автоцистерн. Очевидно, фары освещали еще что-то, лежавшее на земле, поскольку у высокого голенастого шасси сгрудились, наклоняясь и переговариваясь, человек пять; среди них блестела каска Вестника. Когда Вирайя и Аштор вышли из-за глыб, сопровождаемые другим Вестником с ручным фонарем, его собрат в зеркальной каске мгновенно отскочил и яростным жестом шуганул в темноту всю группу, состоявшую из рабов — механиков и заправщиков. Затем Вестник проворно оказался на одном колене. «Недолго же я побыл иерофантом», — подумалось Вирайе.

На покрытой инеем щебенке лежала, раскинув руки и уронив набок голову с открытыми глазами и ртом, почти голая изможденная женщина в шортах и завернувшемся клеенчатом фартуке. У нее были короткие волосы такого богатого огненного колера, что перед ним стушевалось даже крылатое солнце на брюхе «стрелы». Налет седины не убавил яркости этого пламени.

Когда подошел Бессмертный, Вестник вскочил и услужливо повернул ее голову носком сапога, чтобы лицо смотрело вверх.

И Вирайя вдруг вспомнил шершавые своды адской кухни, сухой металл столов, накаленный тысячесвечовыми лампами. Вспомнил путаницу белых червей в кювете, рвотный дух крови, гари и формалина — и два живых, отчаянных карих огня под краем уродливой клеенчатой шапочки. Да, это были те самые глаза, они не умерли; оторочка густых ресниц дрожала над их гаснущей гладью. В глубине пульсировали крошечные золотые диски.

Ахнув, гневно заговорила о чем-то Аштор, виновато-недоуменно пискнул в ответ юный Вестник — мало ли везде дохлых рабов валяется! Вирайя не слышал. Он жадно рассматривал стертые до мяса, едва зарубцевавшиеся маленькие ладони женщины, подогнутые пальцы со струпьями на кончиках… Неужели эти руки смогли взломать изнутри толпу Горы Единого? Как она сумела выжить — почти раздетая, среди мерзлых груд камнепада?

— …Рядом нашли, — оправдывался Вестник перед грозно подбоченившейся Аштор, — там у нее под камнем вроде гнезда из разных лохмотьев. Думали — мертвая, а она дышит!

— Дышит, — машинально повторил Вирайя, глядя на растерянного пухлогубого юнца. Не появись они с Аштор — попинал бы мальчик свою находку сапогом, убедился, что рабыня вставать не собирается, спокойно всадил пулю в рыжую голову и наказал бы тем же заправщикам свалить труп где-нибудь подальше, дабы не осквернять взоры Священных…

— Дышит, — еще раз сказал Вирайя — и добавил бесцветным, чуть ли не унылым тоном человека, не допускающего даже мысли о чужих возражениях (прилипло за год с лишним в Ордене):

— Женщину в самолет.

Аштор не сказала ничего, только одобрительно пожала локоть друга.

…Как раз три кресла оказалось в тесной, — четверть положенной Священному площади отхожего места, — душной кабине «стрелы», кроме того сидения, что было занято пилотом, ухитрившимся даже в этой тесноте приложиться к резиновому полу перед Бессмертным. Вестники уложили рыжую женщину, будто шарнирную куклу, застегнули на ней привязные ремни. Пилот выпучил глаза и быстро отвернулся от соблазна. Черно-зеркальные, топоча по трапу, слетали за чемоданами, лихо вскинули жезлы, прощаясь: последняя почесть Внутреннего Круга Избранных своему двадцатидевятилетнему иерофанту! Люк захлопнут и заперт. Над горами — холод, ночь, тишина и пол оспенного лица приблудившегося бога.

Проснулась, прочистила глотку сиплым рыком, вздрогнула «стрела». Пошли качаться, как маятники, свешенные с кресла руки рыжей. Изогнувшись, насколько позволяли ремни, Аштор схватила Вирайю за колено. Крик ее чуть слышен:

— Только бы сейчас нам… не по-ме-ша-ли!..

Он думает о том же. «Стрела», проклятая и благословенная, как сама жизнь, «черная стрела»! Когда-то с шахматной крыши столичного храма ты унесла меня в таинственную область Ордена. Кому же, как не тебе, суждено спасти меня сейчас?

Со скрежетом лопаются кандалы земной тяги. Не слишком ли громко? Томительные мгновения все более сильной тряски, горячечного рева машины, переходящего в головокружительный свист. Нет — туда, в бункеры, едва доносился даже голос каменного шторма! И все равно скорее, скорее…

Наконец, рывок: грузно отекает тело, чьи-то пальцы через уши ввинчиваются в мозг…

Взлет!

Глава XV

Острова над унылым послепотопным мелководьем, заваленные буреломом, когда-то были зелеными холмами у реки, а теперь торчали из мутного зеркала, бурые, словно туши буйволов. Воскресшая река, промыв чистую голубую полосу в серо-желтом супе, подтачивала рыхлый берег острова, увенчанного двухэтажным кубом штаба сектора Бхара. Видимые сквозь прозрачную воду, на дне сцепились разбухшие оголенные деревья.

Испуганно посмотрев на Индру, Варуна сказал тоном человека, догадавшегося о страшном коварстве:

— Наверное, они узнали, что Архипелага больше нет, и потому осмелели. — Он поднял указательный палец. — Но откуда? Неужели нашелся Избранный, который мог…

— Ничего они не узнали, — хмуро ответил стажер. Он стоял, сунув руки в карманы брюк, широко расставив ноги и внимательно, цепко рассматривал все детали открывшейся картины. Солдаты — пилот и механик — жались к борту «стрекозы», шептались, нехорошо подмигивали друг другу, — одним словом, только дисциплина удерживала их от позорного бегства обратно в воздух.

— Ничего они не могли узнать. Напали, считая, что защита ослабела после землетрясения и потопа. Ночью видел факелы?

Варуна кивнул. Вопрос о том, почему штаб сектора вот уже вторые сутки не отвечает на вызовы, решился сам собой.

У речного прибоя неряшливо обрывалась дорога. Ворота были выбиты, асфальтовый двор за стеной усыпан бумагами, горелыми сучьями и трупами. В молочном, бессолнечном свете туманного дня буднично чернели твердые, словно рог, босые подошвы. Копья судорожно зажаты в острых, сухих кулаках. Те, кто выламывал ворота, валом лежали в проеме, облепив колоду импровизированного тарана. Очевидно, они были заранее обречены на смерть, как и весь отряд, ворвавшийся во двор и лежавший теперь полукругом, головами к дому, с безобразными дырами на лопатках — предметом особого внимания мух и оводов.

Взглядом пригвоздив к месту солдат, Индра кивнул Варуне, и тот, брезгливо подтягивая брюки, вслед за стажером полез через месиво в воротах.

Кровавый кавардак в комнатах дал возможность легко восстановить события. Пока смертники, валясь под огнем пулемета, отвлекали внимание казармы, — главные силы, по-обезьяньи ловкие и беспощадные, обрушились на штаб с тыла.

В солдатской спальне не все проснулись от стрельбы. Надо полагать, с перепоя. Один так и застыл, подложив ладони под щеку, с горлом, разваленным до уха; зато другой сопротивлялся, разбросал постель. Он ушел не один — истыканный ножами белокурый великан. Его пальцы сдавили шею извернувшегося винтом, маленького шоколадного охотника.

В столовой чьи-то сапоги торчат из-под растрощенной мебели, видны попытки поджога. Канцелярию сжечь удалось. Уцелевшие бумаги, подхваченные жаром костра, вылетели в разбитые окна и шевелятся теперь на дворе.

Командующий сектором умер, как Избранный классических времен. Он сидит за своим огромным Т-образным столом, запрокинув седую голову на спинку кожаного кресла — бронзово-загорелый, с носом гигантской вымершей птицы. У него маленькое, аккуратное отверстие в правом виске. Серебряный именной пистолет покоится на полу, под свесившейся рукой. Перед столом, головами к порогу, навалены тела нападавших. Они ворвались — но тут же повернули обратно, объятые ужасом, и твердая рука генерала расстреливала их в спины, пока не остался один патрон…

«Коротконосые» не посмели коснуться тела командующего. Преклонив колено и воздав положенные почести, Индра и Варуна сняли с генеральской груди золотой крылатый диск. Варуна откровенно плакал, кулаком вытирая глаза. Торжественно поцеловав диск, стажер Гвардии застегнул цепь от него на затылке. Теперь он, Индра, остался единственным представителем Внутреннего Круга в секторе — значит, временно принял пост командующего и его посвящение.

Осмотрев следы резни в доме, новый комсектором и младший офицер Варуна спустились в подвал.

Длинная, низкая каменная коробка служила тиром для солдат — лучи фонариков обежали ряд поворотных силуэтов-мишеней, нещадно продырявленных пулями. В дальнем торце тускло, равнодушно блеснула цельностальная дверь — видимо, ее тоже пытались штурмовать дикари, но тщетно: только размочалили острие бревна, тут же и брошенного. Без толку повозившись с цифровым набором (Варуна присвечивал двумя фонарями), Индра решительно снял с плеча пистолет-пулемет.

Вслед за неописуемым грохотом эха и визгом бичуемого замка, из-за двери раздался внятный, хотя и далекий крик. Офицеры вдвоем навалились на стальной щит, распахнули…

Электростанция была отключена, — горелые трупы прилипли к высоковольтным шинам, — но на лестнице, уходившей вниз в тесном ущелье стен, под наклонным потолком горели пыльные зарешеченные плафоны.

— Эй, — совсем отчетливо крикнул голос снизу, — эй, Избранные, не стреляйте!

— Кто там? Выходи! — сказал в ответ Индра, все же не опуская автомат. Человек под лестницею недовольно закряхтел, вышел из дверного проема и стал лениво постукивать каблуками, поднимаясь. Это был пожилой, полный, розоволицый офицер самого благообразного и холеного вида, типичный штабной, с маленькой бородкой клинышком и дурашливыми светлыми глазенками. Белая тропическая гимнастерка порыжела подмышками, но аккуратно выстирана и отглажена. На мгновение Индре стало неудобно, что он заставил вскарабкаться по лестнице столь почтенного и одышливого мужчину. Офицер при каждом шаге промокал полотняным платком крутой лоб и залысины.

Индра и Варуна невольно переглянулись, увидев вблизи его значок. Адепт высшего посвящения Внешнего Круга! В его присутствии главенство Индры становилось сомнительным: офицер был равен по священству главе имперской профессиональной коллегии или, скажем, начальнику столичной голубой Стражи, а стажер, пусть и орденский, все-таки оставался учеником.

Но бородач не оказался уставным жуком и, молча скользнув лукавым глазом по нелепому сочетанию, — армейская каска со змеей и крылатый диск на груди, — попросил у молодых людей «хотя бы сухарь, пусть даже и не моченый». Порывшись в полевой сумке, Варуна добыл яблоко и два раскрошившихся овсяных печенья, обещав накормить получше в «стрекозе».

— Наверху, вероятно, славненько? Я так и думал… Поесть я поем, спасибо, двое суток пил воду и жевал табак, — но с вами, юноши, не полечу, — говорил офицер, хрустя печеньем. — Вы, конечно, с патрульного поста, мои милые освободители?

Его речь отличалась напыщенно-шутовской манерой; так говорят любимцы компаний, каждое слово рассчитывая на эффект.

— Да, мы с тридцать первого, в Заозерье.

— В бывшем Заозерье, хотите вы сказать… Еще «стрекозы» у вас уцелели?

— Одна, кроме этой. Больше у нас и не было. Зато дом снесло, живем в транспортере, в шалашах…

— Дом построить можно, — вздохнул офицер, смахивая крошки с бороды. — У нас наоборот: коробка эта уцелела, а техника потонула. Вся. Потому и не встретили «коротконосых», как подобает…

— Мы, собственно, прилетели, потому что не было связи, старший! — робея, сообщил Варуна. — Мы так и думали, что здесь что-нибудь такое… такое…

— Да, страшненько получилось. Ну, что ж, перебазируйтесь, переселяйте людей сюда.

— Пожалуй, так и сделаем, — согласился Индра. — Много было нападающих?

Он спрашивал, а сам испытывал нечто вроде удовлетворения по поводу того, что родной пост вооружен теперь лучше, чем штаб сектора.

Офицер смачно вгрызся в яблоко и ответил с набитым ртом:

— Саранча. Как их спаслось столько? Наверное, целый племенной союз. Сотни челноков, плоты… подошли в полной темноте, факелы зажгли только у берега!

Внезапно Индра спохватился. Как же он не понял сразу, насколько поведение бородача, трусливым котом отсидевшегося в запертом погребе, недостойно Избранного, да еще с таким посвящением! Особенно на фоне геройской смерти комсектором. Конечно, радость по поводу уцелевшего собрата совершенно естественна — но пора принимать бразды правления.

— Почему же ты не был с теми, кто защищался? Почему заперся здесь один и не помог спастись штабу, гарнизону?

Услышав резкие, холодные вопросы Индры, Варуна стал переводить тревожный взгляд с одного собеседника на другого — не то желая помирить, не то пытаясь угадать возможного победителя…

Кажется, бородач ожидал этих слов и нисколько не боялся. Безмятежно доев яблоко и обсосав кочерыжку, он выбросил ее, аккуратно обтер пальцы и губы. А затем улыбнулся и сказал с кокетливой наглостью себялюбца:

— Ну, зачем этот ледяной орденский тон, мои юные друзья? Как будто мы с вами на плац-параде в блаженные дни Архипелага, а не в болоте после потопа… Сейчас надо жить в мире. Я не мог выйти из бункера, ибо должен находиться во время любых происшествий именно там. Там мой боевой пост. И не мог спасти остальных, потому что нападение с тыла произошло внезапно, целая орда сразу посыпалась в подвал — едва успел запереться…

— Допустим, что все это так. Но я, как временно исполняющий, именем Ордена, обязанности командующего, должен знать, какова твоя должность и почему ты находишься во время боя в бункере?

— Пожалуйста, пожалуйста, рад служить юному спасителю! — радушно развел руками бородач. — Идемте, идемте, от Ордена у меня тайн быть не может, слава Единому!

— Слава Никем не Рожденному, — привычно откликнулись офицеры.

Он стал суетливо спускаться по лестнице. Плотная, но стройная спина и полнокровный затылок отличались какой-то окаменелостью.

Сойдя, они миновали две или три комнаты с каменным полом и обшивкой из досок. На столах и стенах громоздилась радиоаппаратура, шасси полуразобранных приборов, тиски, паяльники. По углам — катушки кабеля, алюминиевые ящики с орденским штемпелем. Казенный неуют постылой мастерской, откуда только и мечтаешь вырваться; деревянная, металлическая оскома.

Дальше — узкий проход, сытный запах машинного масла; вместо боковой стены проволочная сетка. За нею небольшой цех, десяток небольших станков и два угрюмых верзилы с квадратными плечами — сверлильный стан и пресс. Проход кончается у снарядоупорной двери, двойника той, верхней, с таким же замком.

— Итак, господин временно командующий, мы у цели!

В другое время Индра выдал бы ему за «временно командующего», — паяц несчастный, — но теперь холод ощутимо щекотал позвоночник, и ничего нельзя было с этим поделать. От бородача исходила некая давящая сила. Набрав толстым пальцем цифровую комбинацию, размашистым жестом отпихнул хозяин броневую плиту и щелкнул выключателем.

— Прошу!

Не иначе, как в бункере штаба работали очень мощные аккумуляторы. Прямо-таки затопленная светом с близкого потолка, на лифтовой площадке стояла черная лоснящаяся колонна с заостренной верхушкою, высотой в четыре человеческих роста. Не было на ней ни надписи, ни знака. В потолке открывался круглый проем уходившей вверх шахты.

— Разрешите представиться, — сказал бородач, скромно кланяясь. — Ваш покорный раб Арья, хранитель Сестер Смерти.

Глава XVI

Щуплый пилот обернулся. Был он бледен, белыми ресницами и профилем напоминал ягненка. «За нами погоня, Бессмертный! — услышал Вирайя в наушниках. — Какие будут приказания?»

Рассветная ширь над облачным войлоком, бледно-голубая и лимонная на восходе, не скрывала виража двух «черных стрел», заходивших по дуге слева. С отнесенными к хвосту треугольниками крыльев, с клювами на вытянутых шеях, самолеты были изысканны, как черно-лаковые статуэтки журавлей.

Сам не зная почему, будто по чьей-то подсказке, Вирайя крикнул пилоту:

— Вверх!

Незримый груз рухнул на грудь и колени. Завопила Аштор, ударившись головою о панель пульта. Облачная степь качнулась и встала дыбом, словно обрыв гигантского ледника, подсвеченный сбоку восходящим солнцем. Два черных журавля, приклеенных к обрыву, плюнули огнем, превратившимся в дымные полосы. И, увидев, что опоздали с выстрелом — задрали клювы, укоротились… Слабый гром дошел из воздушной пропасти.

— Единый, как я ударилась! — проплакал в наушниках голос Аштор. Она уже сидела в кресле, трясущимися руками застегивая ремни. Под носом чернели струйки крови.

— Извини, девочка, это было необходимо.

Рыжая рабыня, так и не придя в сознание, моталась от толчков, будто мертвая.

Теперь был виден только один из преследователей; тщательно уравняв высоту полета, он заходил в хвост.

— Бессмертный! Разреши маневр по моему усмотрению!

Вирайя хотел уже бросить «да» — но вместо этого, ведомый той же бессознательной силой, скомандовал:

— Вверх и назад, живо! Аштор, держись!..

Жестокая боль под ребрами. Череп готов лопнуть, словно вся кровь хлынула в него. Шкура облаков, как полог перед лицом. Кто это так страшно визжит в кабине — рыжая? Или Аштор, потерявшая ларингофон?

…Вдруг отлегло, покатилась тяжесть в руки, в ноги. Вирайя облегчился рвотой. Мелькнули мигающие выхлопами сопла одной из обманутых «стрел». Самолет, выполнив петлю, падал, пока не вонзился в невесомый желтый войлок. Заскрипела, затряслась, всеми суставами машина. Мокрый волокнистый туман помчался метелью по черным плоскостям.

— Справедливо твое решение, Бессмертный, я и сам думал так поступить! — орал осчастливленный пилот.

…Конечно, раз сам так думал — справедливо. Но ведь они-то не глупей, и им не надо кувыркаться через голову, чтобы догнать. Значит — остается одно…

Вирайя прислушивался к внутреннему отсчету времени. Он знал точно: когда придет то, единственное мгновение, раньше и позже которого — гибель, он отдаст приказ. Откуда это у избалованного жизнью адепта, никогда не участвовавшего в боевых операциях? Наверное, в минуты крайней опасности мозг подключает какие-то глубинные резервы…

— Сбавить скорость!

Затылок пилота выражает недоумение, но приказ, конечно, исполняется.

Облака прорваны. Стелется под крылом равнина, исполосованная белым, и бурым, и багряным — то наносы в высохших руслах потоков. Стынут озера, почти восстановившие чистоту. Барьеры бурелома, навороченные потопом, словно крепостные валы. Неожиданная зелень уцелевшего леса.

— Идем на посадку.

— Повелитель, но…

— На посадку.

Великая вещь — орденская привычка к подчинению. Прикажи Вирайя, и этот блондин-ягненок безропотно направит «стрелу» хоть в кратер действующего вулкана. Но садиться приходится всего лишь на болото, подступающее к лесу.

Ближе, ближе ржавая гладь, чешуя затонувших стволов, шапки ядовито-зеленой поросли трясин. Разводя след по воде, вьется, удирает водяная змея… Мгновенный удар, плеск; ливень грязи рушится на стекла.

Словно клинок в мясе, «стрела» с треском застряла в болотном лесу. Собрав остатки воли, выдернул Вирайя обмякшее тело из кресла, освободил Аштор и рабыню. Повинуясь его яростному жесту, пилот, наиболее тренированный из всех, а потому бодрый, распахнул люк и смело спрыгнул в гнилую жижу. Плюх! Он стоял по бедра в болоте и приготовил руки — поддержать следующего.

Когда Вирайя сгружал полуобморочную Аштор, что-то блеснуло по другую сторону «стрелы», жаркое дыхание принесло капли брызг. Пилот зажмурился, присел от грохота с Аштор на руках. Впрочем, она сразу же встала на ноги и рванулась прятаться за деревьями.

Следующая ракета взорвалась в двадцати шагах. Они как раз спускали из люка рыжую. Вирайя уронил ее, и рабыня шлепнулась мешком, увлекая за собой пилота… Седой косматый столб, зарычав, осел в тучу пара; Бессмертный покинул «стрелу» последним, не забыв, впрочем, чемоданы; он и поволок их в лес.

Скорость «черных стрел» сослужила им на сей раз плохую службу. Обрушить залп на болото они могли, только пикируя; затем приходилось подниматься высоко над землей, разворачиваться и опять заходить в пике. Вся четверка, разгребая зловонную топь, уже внедрилась глубоко в чащу, когда ракеты, гремевшие впустую, наконец, накрыли цель. Увязший самолет расцвел жарким черно-алым цветком.

И наступила тишина. Далекий, словно звон в ушах, рокот уходящих хищников. Жужжание насекомых. Равнодушные всплески — это срывались тяжелые капли со стволов, обросших за послепотопное время мочальной бородкой белесых корней. Шаг, еще шаг. Засасывающее дно, коричневая вода по пояс, пахнущая тошнотворно, как слизь, выделяемая напуганным ужом.

Ягненок-пилот, оказавшийся поразительно выносливым, тащит на плече жалкую, измокшую рабыню. Вирайя вплавь буксирует чемоданы. Страшно оказаться в глуши без вещей, без запаса еды. Аштор боится всего, — змей, пиявок, коряг, вони, трясины, — но деваться некуда, и она бредет, выволакивая ноги, бледная до сизого, с дрожащими губами.

Идя, старались беречь дыхание, — путь немеряный, с высоты лес казался огромным. Однако пилот иногда не выдерживал и хрипло восклицал:

— Кем надо быть, чтобы осмелиться поднять руку на Бессмертного! Воистину, пришли последние времена.

Или еще:

— Гнев Единого пал на Орден. Вижу раскол и брань среди Священных!

Вообще, он выражался очень книжно, в духе прописей Гвардии и Корпуса Вестников.

Наконец, топь стала мелеть, местность — подниматься.

Открылись поляны, затянутые сухим растрескавшимся илом. Скоро нашли чистый ручей, отмеченный по краю пестрыми цветами. Взобравшись на поваленный ствол у воды, беглецы с наслаждением разделись. Пилот принялся полоскать весь ворох одежды и сапог. Цепенея от страха перед Бессмертным, он все же не мог удержаться и нет-нет, а поглядывал, как Аштор моет прекрасные белые ноги с неповрежденным лаком на ногтях.

Рыжую пришлось освободить от чехла, шортов и сырой, как губка, кожи фартука. Она уже давно постанывала на пилотском плече, пыталась прийти в себя — и теперь, под ласковым рассеянным солнцем, очнулась окончательно. Поднялась на локтях. Кажется, была она сложена немногим хуже, чем Аштор — но прискорбная худоба обрисовала мослы колен и кости бедер, приклеила кожу к ребрам и позвонкам… Бледная оливковая кожа с кровоподтеками на груди, с грифельно-серыми струпьями шрамов!

Осознав свою наготу, рабыня легко вскрикнула, обхватила колени и зарылась в них головой.

Как бесконечно ни устала Аштор, как ни сжималось ее сердце при мысли о громадной вымершей земле, которую теперь, быть может, годами придется мерить пешком — она не выдержала и рассмеялась. Забывшись, присоединились к ней Вирайя; почтительно прыснул в ладонь пилот. Медленно появились над сбитыми коленями живые, как родники, глаза: боязливые, вопросительные, доверчивые. Моргнули ресницы. Солнце посыпалось в прорехи облаков. Сидя верхом на толстой, как удав, ветке, хохотала прозрачноглазая длинноногая красавица, едва прикрытая кружевным бельем. Ей вторили двое мужчин, одетых еще более скудно, — на одном, утлого сложения блондине, плавки проштемпелеваны номером.

Красавица была знакома. Из полубреда складывались темная кабина, сотрясаемая моторным рыком; стеганый потолок и это лицо, участливо склоненное… Знакомым казался и второй мужчина — высокий сумрачный бородач. Только по-иному, как бы издавна, тревожно, щемяще… Нет, его не вспомнить!

— Здравствуй, — сказала длинноногая, насмеявшись. — Тебя как зовут, стыдливая мимоза?

— Дана, моя госпожа. Прости меня, я испугалась, увидев себя без одежды.

— С такой фигурой — и бояться раздеться? — удивилась Аштор. — Впрочем, содержали тебя не лучшим образом… Ну, да ладно. Главное, что в себя пришла. А то доставила ты нам хлопот, Дана!

Этого не следовало говорить. Рабыня мигом уткнулась лбом в кору и стала так униженно молить о прощении, что пришлось вмешаться Вирайе. Обняв за плечи, он почти насильно поднял женщину.

— Не слушай Аштор, она шутит! — Укоризненный взгляд в сторону подруги. — Здесь все тебе рады, рады тебе помочь. Ну, ну, перестань сейчас же!

— Слава Единому, — сказала Дана, проведя рукой по волосам. Только теперь заметил Вирайя, сколько седого пепла скрывает рыжий огонь. — Я уже совсем прощалась с жизнью там, на горе. У меня кончился хлеб, я все время спала. — Она всплеснула ладонями. — Неужели вы тоже беглые?

— Беглые? Мы?!

Пилот надулся гордостью Избранного, готовясь достойно ответить, но Вирайя жестом велел ему молчать и сказал как можно ласковее:

— Да, мы бежали с Меру.

Очевидно, злосчастный ягненок не догадывался, что таинственный ночной вылет иерофанта был не сверхсекретным орденским делом, о котором грех и задумываться, а всего-навсего бегством. После слов Бессмертного он несколько раз закрыл и открыл рот, но ничего больше не изрек. Стоя у ручья, отжимал только что выстиранную фуфайку Аштор. Коль скоро мир уже разрушен, пусть рушится до конца. Будем философами.

— И вам удалось захватить самолет?! Какие же вы мо…

Тут Дана вдруг уставилась, не мигая, в одну точку; на секунду замерла, как загипнотизированная — и, позабыв о своей наготе, ринулась вон со ствола. Вирайя еле успел поймать ее за руку, потом подскочил пилот. Аштор ахнула и скатилась с насеста, по-женски решив, что рыжая увидела змею или иного гада.

Но рабыня, бившаяся в руках мужчины, с диким ужасом смотрела на два золотых крылатых диска. Большой и малый, подвешенные за цепи, они мирными маятниками покачивались рядом…

— Успокойся, — захрипел Вирайя. — Да стой же! Ты права. Сейчас, сейчас…

И, отпустив Дану, сильным решительным движением забросил сверкающие бляхи как можно дальше. В болотное «окно», прикрытое ряской и плавучим сором.

Отчаянный вопль пилота прокатил дальнее эхо по лесу, спугнул птиц и потревожил гревшихся на солнцепеке мудрых сетчатых питонов.

Глава XVII

Варуна видел великую армию.

Возможно, не так уж не прав он был, предполагая что «коротконосые» узнали о гибели Архипелага. Волна вооруженных племен двигалась с гор Севера, увлекая за собой остатки приречных общин. Армейские посты успевали только послать отчаянную радиограмму соседу — и умереть, поскольку боеприпасы оканчивались быстро, подвозить их теперь было неоткуда, а коричневые воины, веселые фанатики, с песнями шли на пулеметы и орудия, пока молнии белых демонов не захлебывались под горой трупов…

В нежнейших сиреневых сумерках Варуна подвесил «стрекозу» над заболоченной равниной. Три больших муравьиных колонны извивались в пустынном просторе, порою сливаясь краями. Светлые огоньки, мерцая, перебегали вдоль колонн, словно солнечные блики на хитиновых панцирях — то блестело оружие. Роями стремительных жуков стелилась конница, подсвеченная закатом кирпичная пыль взлетала из-под копыт на сухих участках.

Разведчик снизил машину и, маневрируя рогатым штурвалом, направил ее по большой дуге к югу, постепенно забирая в сторону штаба. Мертвый блеск озер, занесенные илом остатки леса. И всюду, всюду, от горизонта до свинцового лезвия большой реки, врассыпную и сплошными массами движутся неутомимые муравьи. Ползут глыбы боевых слонов, вьются обозы телег, запряженных буйволами — словно переселяющийся муравейник тащит свои запасы.

Банг! Неожиданно звонко ударила в брюхо машины стрела. Боком описывая дугу, «стрекоза» слишком снизилась. Видимые вплоть до блеска зубов на лицах, бегут по топкой земле, по щетине свежих ростков полуголые люди. У каждого — выгнутый парусом кожаный щит в человеческий рост. Пятится, косясь на летучее чудовище, слон с клыками, окрашенными киноварью, с помостом на спине. Но лучники, заполнившие помост, хладнокровно осыпают машину стрелами.

Варуна успел испытать сосущее чувство беды, когда винт поперхнулся метко пущенным копьем. Страх прошел быстро, осталась жгучая досада: «коротконосые» больше не боялись машин Избранных! Вкусив побед и крови вчера еще всесильных демонов, они кипели военным азартом.

Штабной холм перестал быть островом — вода схлынула, река почти вернулась в русло. Наносы ила и мусора уже прорастали иголками трав. Дом с белой крышею и серый квадрат двора окружены новым валом и рвом. Между валами и старой стеной — подернутые зеленью полосы огородов, дощатый навес коровника. Ряд скромных деревянных надгробий. Лишь место, где закопана урна с пеплом старого комсектором, отмечено стальным обелиском (сварен в мастерской Арьи). Варуна невольно вздохнул, пролетая: как печально, что нет у них больше родной земли, куда можно было бы отвезти хоть прах…

Очевидно, он как-то нервно посадил «стрекозу». Пока останавливал винты и открывал дверцу, во двор сбежалось не меньше дюжины солдат. Вылез из-под транспортера Матали, измазанный до ушей, вытирая руки ветошью. Даже Рудра — совсем обрюзгший, постаревший, неопрятный, — высунулся в окно и закричал, брызгая слюной:

— Что это ты шлепаешься, как коровье говно, олух? Другой машины не будет!

У Рудры отнялись ноги после потопа и смерти старшего офицера Дэвы, раздавленного рухнувшей балкой перед глазами начальника поста. Не претендуя на разделение власти с Индрой, старик целые дни сидел в кресле у окна, курил трубку, пил слабый чай — надо было беречь оставшиеся пачки — и громогласно требовал у раба судно.

Не обращая внимания на бывшего командира, Варуна бросил солдатам:

— Убирайте коров в ограду — и вообще, полная боевая готовность!..

Начались расспросы, но разведчик оборвал их, напустив на себя непроницаемый вид, и строго обратился и механику-водителю:

— Где командующий?

— В подвале, натаскивает обезьяну, — ехидно сообщил Матали, взглядом ища одобрения у солдат. — Слава Единому, ублюдок уже водит транспортер — теперь, значит, должен владеть стрелковым оружием. Чтобы я учил «коротконосого», который завтра всадит мне пулю в задницу, — да пусть лучше меня…

Не дослушав тирады водителя, обнаружившей глубокое знакомство с половыми извращениями, под соленый солдатский гогот Варуна бросился в коридор.

…— А ну-ка, что ты должен сделать, если я отхожу к мишеням?

Арджуна сморщил лоб, задумавшись, но тут же поспешно задрал ствол автомата к потолку, взглядом спрашивая: верно ли? Он был одет в мешковатый выцветший комбинезон, однако бос — никак не мог привыкнуть к обуви. Комсектором милостиво кивнул, и лицо Арджуны расцвело детским восторгом. Индра сам не знал толком, зачем взялся развивать коричневого парня: учить письму и счету, электротехнике, вождению машин, а теперь — обращение с оружием. С одной стороны, безудержное преклонение Арджуны, его бурная радость по поводу каждого нового «чуда» были забавны и лестны на фоне привычно-неохотного, ворчливого повиновения Избранных и тупой покорности рабов. С другой — начинали шевелиться в смекалистой голове Индры кое-какие, пока очень смутные, планы на будущее. Арджуна оказался необыкновенно понятливым, он уже не уступал по знаниям любому из солдат… Как бы то ни было, сейчас комсектором обходил шеренгу отдаленно человекоподобных силуэтов-мишеней, не без удовольствия обводя мелом пулевые дыры.

— Начало очереди — неплохо, две штуки в девятке, зато хвост ты опять увел в небо. Говорил же тебе — не дергай, веди мягко, но держи как можно крепче.

Арджуна, следивший больше за выразительными руками Индры, чем за его речью, с готовностью кивнул:

— Понял. Не дергай.

— Ну, молодец. Валяй еще раз, потом будем заниматься одиночными.

Индра отсыпал патроны из рожка — хватит и половины, сейчас приходится быть скупым. — На, заряжай.

Чуть утолщенные в суставах, быстрые пальцы Арджуны мигом приладили рожок на место.

— К стрельбе приготовиться!

С неуклюжей четкостью, как у старательного первокурсника Гвардейской Школы, он лязгнул затвором, поднял ствол. Автомат без дрожи глядел в грудь силуэтам. Голова юноши высоко вскинута, иссиня-черные глазищи под крыльями бровей полны безумной гордости. Он священнодействует.

Отойдя к ящичку на стене, Индра касается одной из двух кнопок, и силуэты резко поворачиваются ребром к стрелку. Часовой механизм возвращает шеренгу плечистых теней, бьет метроном; всего четыре удара, и мишень снова станет невидимой.

Не успела. Острый подбородок Арджуны почти прижался к горлу, глаза по-кошачьи сузились. Единый знает, кого он полосовал очередью в своем воображении. Может быть, жителей родной деревни, чуть не убивших его?.. Кашлем и визгом наполнился подвал, дымящаяся гильза хлестнула Индру по ботинку.

— Командующий!

— А, это ты! Ну, как разведка?

Варуна ответил не сразу. Стоял, часто моргая, словно не решался начать.

— Они идут с севера, Индра. Не больше двух дневных переходов. Тысяч пятьдесят пеших, конница, слоны.

— Так, — сказал командующий. — Значит, сектор Предгорья не справился, а Меру не помогла. Арджуна, положи автомат и марш в свою комнату, пока не позову. Стрельба на сегодня отменяется.

Неслышно ступая, юноша побежал по лестнице. У самого выхода оглянулся через плечо, сверкнул провалами черноты — и исчез.

— Как ты можешь доверять ему оружие? Солдаты смеются! — возмутился Варуна.

— А вот уж это не их дело… Я доверяю ему больше, чем всем нашим. Опустившиеся пьяницы и трусы…

— Зря. Такое делается кругом. Дождешься очереди в спину…

— Вот уж никогда! — Индра обнял Baруну, повел его к дверям бункера. — Он мой, мой с потрохами; он упивается тем, что дружит с белым демоном. Ты видел, как он гоняет рабов, своих соплеменников? Одного чуть не пристрелил за пролитый стакан молока… Поверь, я обучил добавочную боевую единицу, защитника штаба!

— Но как может Избранный дружить с «коротконосым»? Не понимаю!

Индра ухмыльнулся, набирая цифровую комбинацию замка:

— Ты забываешь, мой милый, что Островов Блаженных больше нет, а нам с тобою жить здесь всю жизнь. Да, да, всю жизнь! — Замок щелкнул, отпираясь. — Когда-нибудь окончатся и патроны, и снаряды, и топливо. Надо иметь верных сторонников, воспитывать местных Избранных!

— А кем же тогда будем мы? Священная Раса?!

— Богами, дружище! — ответил Индра, отодвигая стальную плиту. — Вечными и всемогущими. Покровителями царей города, который возникнет на месте этого штаба.

Варуна понял не полностью, но расспрашивать подробнее не решился.

Спустившись, они нашли Арью в конце бокового коридора, где у хранителя Сестер Смерти был уютно обставленный кабинетик. Арья кайфовал с чашечкой кофе, утопая в шелковом кресле, положив ноги на специальную высокую табуреточку. Свет хрустального подвесного шара зажег тисненные золотом надписи на корешках книг. Встречая вошедших, метнулся от кормушки на жердочку и сварливо застрекотал хохлатый грязно-зеленый попугай.

— О! — сказал Арья, округлив пухлый рот и подняв левую руку над головой. — Мои юные освободители! Прошу, прошу!.. — С ловкостью, которая всегда казалась странной для его грузного тела, хранитель взвился из кресла, усадил в него Индру, из-под стола выдвинул стул для Варуны и захлопотал, безмятежно журча:

— Вы знаете, что меня больше всего огорчает в нашем будущем? Нипочем не угадаете. Отсутствие кофе! — Поставив на плиту нечто вроде легкой серебряной сковородочки, он высыпал в нее горсть зерен. — Ну, на полгода хватит, на год… А потом? Свежих-то семян нет, одни жареные! — Дождавшись, пока на зернах выступят капли влаги, Арья опрокинул сковородочку в раструб медной кофемолки. Панически заскрежетав, пошел мирно жужжать моторчик.

— Боюсь я, — сказал Индра, неодобрительно слушавший болтовню хранителя. — Очень я боюсь, что ты выпьешь свою последнюю чашку значительно раньше.

— Господин временно командующий собирается лишить нас кофейного пайка? Вероятно, из стратегических соображений?

Голос Арьи оставался кокетливо-капризным, руки невозмутимо держали сосуд с деревянной ручкой и помешивали в нем желтую пену — но розовый окорок-затылок уже напрягся, и бородка топорщилась как-то неспокойно. Индра готов был поклясться, что хранитель видит партию на несколько ходов вперед, и ему просто неугодно понимать собеседника. Что ж, поддержим игру.

— Нет, не я собираюсь лишить тебя пайка, а племенной союз Куру.

— Я считаю, что это в высшей степени бестактно со стороны племенного союзу Куру — не правда ли, мой юный друг? — Обратившись к Варуне, Арья начал выставлять на стол позолоченные чашечки размером чуть больше наперстка.

— Я летал на разведку, посвященный! — раздраженно ответил Варуна. — На нас идет неисчислимое войско, земли не видно. Ты ведь уже пережил одно нападение, знаешь, каково это!

Покусывая губу, Арья разлил кофе.

— Кому как угодно, а я без сахара. — Отхлебнув, он вдруг ясно и пронзительно глянул вглубь зрачков Индры. Слетела плутовская шелуха, делался решительный ход. — В общем, того, что ты хочешь, командующий, я сделать не могу. Наш гарнизон вырезали, потому что мы остались без техники, да и не были готовым к таким неожиданностям. А у тебя есть две «стрекозы», транспортер, полевые орудия, и главное — врасплох нас не застанут. Так что…

— Ты смеешься над нами, Арья! — Индра так поставил чашку на блюдце, что брызги кофе разбежались по столу, а попугай, забившись, осыпал перьями пол. — Сейчас не те времена, когда «коротконосые» молились на пролетающий самолет. Мы сами развратили их. Сначала этим строительством — Меру… Когда в одной деревне вырыли ловчую яму для моего транспортера, сектор запретил бомбардировку, потому что были нужны рабы. Потом — катастрофа… Они узнали, что Избранные уязвимы и смертны, что и они бывают бессильными! Теперь мы уложим пятьсот человек, тысячу, будем стрелять, пока у каждого не останется по одной пуле, Арья, по последней! И не станет Священной Расы. Ты этого хочешь?

— Нет, — ответил тот, мрачно глядя исподлобья. — Просто ты не знаешь, о чем просишь.

— Знаю. У нас перед ними еще должок за вырезанный штаб. Их надо поразить ужасом на века. На сотни поколений. Чтобы никогда, ни в одну коротконосую башку даже не закралась мысль…

— Да, ты прав. Это ужас! — глухо, размеренно заговорил Арья. — И намного больший, чем ты себе представляешь. Это полностью выжженный край; это яд, который не выветривается десятилетиями, яд в воздухе, в дожде, в пыли, яд, который поражает зародыши в чреве матери! Один взрыв — и мы будем дышать отравой, есть ее, пить из реки, мы облысеем, потеряем силы, сгнием заживо!..

— Твой бункер крепок, — непреклонно ответил Индра. — А о Сестре Смерти нам рассказывали в Школе. Сделаем запас воды, переждем несколько дней и спокойно выйдем.

Арья вскочил, забегал по маленькой комнате, отмахиваясь, как от жуткого видения:

— О нет, нет, спаси меня Единый! Я не могу выпустить ее без специального разрешения Ордена, Ложи Бессмертных. Я все-таки офицер и адепт высокого посвящения, я давал клятву перед алтарем!..

— Радиостанция уничтожена, ты это прекрасно знаешь, — угрожающе сказал Индра и тоже встал.

— Значит, перебьем, сколько сможем и отсидимся в бункере. Он действительно крепок, они не прорвутся, я ручаюсь.

— Не прорвутся, твоя правда, — саркастически прищурился Индра. — Просто станут лагерем наверху, будут громить дом, веселиться, танцевать свои танцы и ждать, пока мы сдохнем от голода или выйдем сдаваться.

— Ни за что! — внезапно фистулой завопил хранитель, бросаясь к ящику стола. — Оставьте меня, иначе…

Недаром Варуна всегда восхищался чуткой, высокоорганизованной силой Индры. Не успев даже выдвинуть ящик, Арья как-то сразу обмяк и бисерно вспотел, загипнотизированный строгим зрачком пистолетного ствола.

— А ну-ка, — сказал командующий и протянул левую ладонь. Медленными движениями Арья снова взялся за ящик стола, достал большой, отделанный перламутром белый пистолет и отдал Индре.

— Вот так-то лучше, хранитель. — Вооруженная рука придвинулась еще ближе. — И запомни раз и навсегда: теперь Орден — это я. Я тебе и Внутренний Круг, и Ложа Бессмертных, и… — Сердце Индры екнуло от его же дерзких слов, но он все же окончил: — Приказываю тебе, адепт Внешнего Круга Арья, немедленно подготовить к использованию оружие, именуемое Сестрой Смерти, и применить его по моему сигналу в указанном месте. («Прости меня, Единый, — ты сам видишь, в каком мы положении»!)

— Убери, — хрипло сказал Арья. Опустился гипнотизирующий зрачок, и хранитель мешком плюхнулся в кресло за столом.

— Мне нужно точное рас… — заговорил вдруг Арья сухим шепотом. Рука его дернулась в сторону графина; Индра, как эстафету, властно передал этот жест Варуне, и тот, вскочив, налил и подал стакан. От воды к хранителю вернулся полнозвучный, хотя и брезгливый голос: — Нужно точное расстояние до цели. И направление по карте…

— Сделаем, все сделаем.

Варуна счел возможным допить остывший кофе и сел, приосанясь. Поединок, начавшийся еще в день первого прилета, увенчался победой одного из соперников; только теперь младший офицер почувствовал себя уверенно рядом со страшноватым Арьей.

— Подготовка займет время до рассвета, — тоном безнадежности сообщил хранитель.

— Раньше и не надо, — махнул рукой командующий. — Я еще должен определить расстояние. — Как всегда, настояв на своем, Индра смягчился, был готов чуть не прощения просить у хранителя. — Может, и не придется беспокоить Сестру — я попробую еще одно средство!..

Арья механически кивнул, губа его отвисла.

— Счастливо остаться, — сказал бывший стажер и размашисто вышел. Варуна рванулся было за ним, но быстрый взгляд Индры приковал его к столу. Младшему офицеру поручалась роль тюремщика. Он перебрался в кресло, которое только что занимал Индра, — самое удобное в комнате, — сместил кобуру на самый живот и развязно заявил:

— Хороший кофе варишь, старший! Нельзя ли еще чашечку?

…Около полуночи, суматошным кудахтаньем оскорбляя бархатное небо, снова повисла над озерной равниною «стрекоза». Теплились золотые костры воинов, как рассыпанные уголья громадного пожарища — мерцали, перемигивались со столь же частыми звездами. Кое-где огонь весело вспыхивал от свежей охапки топлива, и тогда искаженные гигантские тени людей, шалашей, слонов недолго плясали на светлой земле.

Держа штурвал, Индрa внимательно следил за Арджуной. Чувственный профиль, испорченный несуразными наушниками, точно выкован из темной меди. Под опахалами ресниц — гордыня, в уголках губ — снисхождение.

— Мальчик мой… — Он вздрогнул, как чуткий пес, от руки, положенной на затылок, но не повернул лицо. — Сейчас ты скажешь им, и они тебя услышат. Скажи им, что ты — Арджуна, сын Панду, царь. Что если воины не сложат оружие и не присягнут тебе на верность — ты обрушишь на них небесный свод и погасишь солнце. Гневом своим ты сожжешь племена, как молния высохшую траву, а уцелевшие будут прокляты до десятого колена. Говори!

Индра включил внешнюю связь и передал юноше микрофон. Сверкнув белками, юноша покосился на командующего, ноздри его раздулись и опали. Держа микрофон на отлете, словно цветок с удушливым ароматом, он произнес первые вкрадчивые, полные ненависти звуки. Рупор на брюхе «стрекозы» железным вздохом разнес их по равнине.

— Куру…

Мальчик смелел с каждым словом. Рассекая кулаками воздух, кричал, словно сердитая птица. Стискивая зубы так, что желваки пробегали под шелковистой кожей — и снова метал на землю угрозы и проклятия, еще более жуткие из-за непонятного торжественного языка. Несколько раз Индра услышал свое имя…

Он смотрел, как напрягается жила на хрупкой, еще немужской шее Арджуны, и думал, что такую шею можно переломить ребром ладони, а вот, поди же ты, — действительно царь! У командующего скребло на душе. Словно он выпустил на свет некую зловещую силу, вроде Сестры Смерти, и теперь то ли не решается, то ли не может ее усмирить…

Накричавшись, загнанно дыша, Арджуна повернул вдохновенное, пылающее лицо к покровителю:

— Я сказал. Они слышали.

— Сейчас посмотрим…

Индра двинул рычаг набора высоты на себя.

Победно гремя винтами, черная «стрекоза» падала в центральное кольцо костров, где человеческое месиво шевелилось вокруг лохматых камышовых конусов — жилищ вождей. Несколько мгновений Индра все-таки надеялся, что воины повергнутся в пыль, и станет виден знакомый по лучшим временам узор спин, подобный тугому заряду семян в круге подсолнуха. Он мог бы поклясться, что ему совершенно не хочется сжигать заживо этих воинственных, пылких детей с их разукрашенными слонами и лошадьми, с деревянными божками на носилках…

Но муравейник встревожился, закипел, и навстречу ширкнули горящие стрелы. Такие ясные, стремительные огненные змейки; солнечный дождь, падающий вверх. Словно пальцы простучали по днищу «стрекозы», пробуя толщину металла…

Рука Индры повалила рычаг в обратную сторону.

Между кострами и звездами, равно чуждая тем и другим, уходила от лагеря трескучая машина. Хмуро молчалив был бог-громовержец Индра; молчал и юный царь Арджуна, изо всех сил стараясь удержать злые слезы.

Глава XVIII

Раздавались непрерывные раскаты грома, тысячами падали звезды,

Великий ужас во всех существах родился.

Мощный грохот возник в поднебесье; ярко вспыхивали огромные снопы молний,

Закачалась вся земля с ее горами, деревьями, лесами…

…Я не способен, владыка, вобрать мной выпущенное (оружье),

Теперь это оружие я вонжу в зародыши, о владыка…

Эпос «Махабхарата».

Шестнадцатый день постукивает дряхлый движок, толкает по мутной, разморенной солнцем реке неуклюжую баржу. День за днем одно и то же; по левому борту марево над гнилой поймой, пояс тростников и накаленная степь, по правому — слои обрывов, осыпи, то сахарно-белые, то ржавые, поросшие цепким кустарником. Формируя новое ложе, река грызет склоны. Иногда целые пласты, ворча, оседают под воду. Серебристый плеск покачнет баржу, и снова — покой, ленивый ветер, запах гниющих зарослей.

Вирайя сидит на кормовом возвышении; в его руках видавший виды, обмотанный синей изолентою руль. Под ногами архитектора — крашеная грязно-коричневая крыша единственной каюты. Там, за тонкими досками, сидит вконец исхудалый пилот с багровым блестящим ожогом, закрывшим всю левую половину лица. К его голове приросли черные блюда наушников. Еще немного, и Вестник сменит Вирайю у руля, а «Бессмертный» сядет обшаривать эфир… Громоздкая старая рация работает лишь на прием. Вплотную к ее горячему, словно утюг, кожуху, лежит на тощем солдатском матраце больная Аштор. Дана старательно ухаживает за нею, поит кипятком, закрашенным крупицами кофе.

…В последнее время он стал чаще и чаще вспоминать старого друга Эанну. Что-то с ним? Получил ли он пропуск в одно из убежищ Внешнего Круга? А если получил, то устоял ли поспешно выстроенный бункер?

…А может быть, сразила врача гвардейская пуля во время столичных волнений перед потопом или растоптала обезумевшая толпа? Впрочем, очень может быть, что еще раньше за крамольные речи в своем доме попал Эанна в орденский застенок. Оттуда же если и выходят, то лишь после мозговой операции — покорные, бессловесные люди-автоматы, государственные рабы низшего разряда…

Скорее всего, давно нет на свете бедняги врача. Но мысли его живут в памяти Вирайи; живет громкий сочный голос, то насмешливый, то гневный, то подкупающе-убедительный. Сидя за рулем или отдыхая ночью, когда баржа сонно покачивается в очередной бухте, бывший иерофант ведет молчаливую беседу с другом.

— Мог ли ты предполагать, Эанна, что все кончится… так быстро и страшно? Даже ты, при всем своем вольнодумии, был уверен, что Острова Блаженных, Империя, Орден — это навеки, до конца времени… Были великие города, «черные стрелы»; были молочные ванны и утренний шоколад. И вот нет ничего, и нас — тех, богатых, уверенных — тоже нет. Мы — словно пена морская, что тает на берегу под солнцем. И никакая сила не спасет нас…

…Тогда у них еще не было баржи. Завидев на горизонте ясную синюю полосу, решили добраться до реки одним переходом — и совершили его почти целиком, изнемогая в доменном жару пыльной красноземной степи.

Любой раб в каменоломнях Архипелага выглядел чище, чем они теперь: Вирайя в лохмотьях орденской черной куртки и переливчатой рубахи, в изодранных брюках, с чемоданом, для удобства привязанным за спину; пилот, утопивший каску в болоте и повязавший голову шарфом — несуразно смотрелись яркие золотые нашивки на грязном комбинезоне; голоногая Дана, замотанная чехлом с самолетного кресла; Аштор, серая и заострившаяся, похожая на цаплю — без косметики, в огромных пыльных очках…

Пришлось устроить привал из-за Даны, подвернувшей ступню. Они втроем возились, вправляя ногу, под лучами беспощадного Диска, словно решившего покарать отступников… Потом ждали до заката, пока Дана сможет продолжать путь; достигли реки глухою ночью, идя с фонарями по извилистому оврагу. Вода, вязкая и черная, как смола, открылась внезапно. За ней всю степь покрывали костры, словно стая солнечных бабочек билась под сетью. Беглецы по-ночному отчетливо слышали стрельбу горящих стеблей тростника, слышали чуждый стремительный говор — Избранные никогда не вкладывали в слова столько страсти, не смеялись и не ссорились так шумно и открыто, как эти люди вокруг костров. Скупо звякала сбруя, храпели и топтались лошади; перекрывая все звуки, спертым голосом протрубил слон. Из-за реки пахло жареным мясом, навозом и сандаловыми дровами.

Набрав свежей воды, они спрятались в овраге и провели там тревожную ночь. Иногда казалось, что совсем рядом бухает барабан и свирепо-озорные голоса выводят монотонную песнь, полную скрытой угрозы.

На рассвете Вирайя не выдержал и ползком подобрался к воде. Разумеется, Аштор пыталась удержать его, шепотом умоляла не рисковать — но, заняв позицию в ложбине, он почти сразу услышал рядом дыхание подруги. Чуть позже приползли пилот и Дана.

— Покарай меня Единый, если я когда-нибудь видел такую орду! — ерзая на жесткой глине, шипел пилот. — Как ты думаешь, Бессмертный, с кем они собираются воевать?

Впрочем, можно было не шептаться — так скрипели возы, грохотали копыта и орали вожаки выступающего войска. Поэтому Дана сказала громко, с надрывом — она никогда так не говорила раньше. Вирайе почудились истерические нотки:

— Какие же мы страшные, люди! Нам мало даже потопа. Убивать, убивать, убивать…

— Мужчины, — едко откликнулась Аштор.

Соревнуясь со слонами, гнусаво ревели военные трубы. Блестя ручными и ножными браслетами, текла масса бегущих воинов с огромными щитами, с белыми повязками на головах. Кони шлепали по мелководью. Сухие, как кость, малорослые зубастые всадники хохотали и перекликались, словно им предстояла веселая игра. У излучины целый полк помогал буйволам вытаскивать увязшие телеги, остро щелкал бич.

Завороженные размахом и пестротой движения, беглецы чуть ли не до полудня сидели в ложбине у воды — пока не ушел последний обоз, ленивые сизые быки, терзаемые слепнями и неугомонными погонщиками. Вирайя понимал волнение Даны, однако сам испытывал совсем другое чувство. Он был умилен и растроган, словно за рекой бежали и скакали на конях его собственные повзрослевшие дети. Он радовался, глядя на торжественную процессию с главным кумиром армии — медным котлом для мяса; на меленького, полного, усыпанного золотом человека, который отдавал приказания со спины столь же разукрашенного слона, чванливо встряхивая огромными серьгами…

Оставив медленно оседавшую стену пыли, в которой мелькали конники арьергарда, войско ушло по течению. Вирайя предложил сделать привал на двое-трое суток, дать армии откатиться подальше и выступить туда же, к югу, чтобы достигнуть моря до наступления дождей. Пока что он не мечтал о большем, чем какое-нибудь заброшенное здание поста у побережья, скромное поле и рыбачья сеть…

Пока пилот, раскрыв складной нож, занимался рубкой тростника для шалаша — Аштор и Дана самозабвенно плескались в реке, взвизгивали, и бывшая гетера шутливо топила более робкую подругу…

Стоя на краю изрезанного глинистого берега, Вирайя все смотрел, как редеет дымка над степью и черным муравейником шевелится горизонт. Странное, томительное предчувствие мешало ему отвести взгляд от уходившей армии. Нелепой, беспорядочной, шумной — и вместе с тем пронизанной чуждым для Избранных духом веселья и воли.

Дневной жар выбелил чистую высь. Глаза Вирайи резало, но он все же не отводил их от горячего блеклого неба, пытаясь понять: не почудился ли ему легкий моторный рокот в вышине?

Нет, не почудился. Белая царапина, расходящийся след, словно пена за кормой лодки; словно белоснежное перо с тонко отточенным концом поднимается с Юго-Востока над краем степи…

Как во время воздушного боя, — не успев отдать себе отчет, почему он поступает именно так, — Вирайя крикнул, срывая горло: «Все в укрытие!» — и прыгнул сам, чуть не сломав ноги, в глубокую расселину склона.

Теперь горизонт был скрыт от него. Справа, в устье оврага, появилась мокрая Аштор. Она тащила за руку Дану. Вода мешала им бежать. Тогда Вирайя захрипел сорванным голосом:

— Ложись, где стоишь!

Каждое мгновение стало нестерпимо долгим. Аштор буквально швырнула Дану вперед; рыжая с воплем, подняв облако пыли, упала к ногам Вирайи. Сама гетера поскользнулась на мылкой кайме берега. Плеск…

Забыв обо всем, он рванулся помочь… Не успел.

Небо вдруг приобрело цвет расплавленной бронзы; кто-то жестоко ударил по ушам с обеих сторон, так что огненные колеса завертелись перед глазами. Вирайя уткнулся лбом в землю, но тут же поднял лицо, ибо чувствовал, что должен смотреть и запоминать.

Над гребнем склона, в южной стороне неба, творилось что-то омерзительное и невообразимое. Там разбухала, вспучивалась шишковатая, быстро темневшая туча. Сначала она была пламенной, затем быстро сделалась гнойно-ржавою. Клубящиеся отростки поползли к земле. Навстречу им рванулся, громоздясь, косматый столб праха. Прильнул, поддержал тучу, будто шляпку грузного кряжистого гриба…

Налетел первый порыв шквала. Воющая воздушная волна мчалась над рекой, срывая седую водяную пыль. Комья глины барабанили по спине, несколько раз больно ударили в темя. Воздух, упругий и твердый, давил резиновой ладонью, не давая вздохнуть…

Постепенно вихрь выдохся и сменился серым, промозглым ветром Быстро сплывались облака, скрадывая расплющенную громаду гриба. Да и не гриб это уже был, а лепешка гнойного тумана низко над степью, безобразное облако, не смеющее встать в небесный строй. Под ним бесцельно блуждали блики, совсем непохожие на россыпь солнечных костров, чьи темные оспины еще курились в траве…

Они молча встали, отряхнулись. Аштор била крупная дрожь, она никак не могла застегнуть сорочку. Без единого слова вышли на линию прибоя. Огибая бесчисленные мысы, мчался к ним Вестник-пилот. У него обгорел левый рукав — как потом оказалось, вспыхнули сухие тростники. На перепачканном личике пилота с белесыми ресницами изображались восторг и священный ужас. Еле переведя дыхание, упал он на колени и поцеловал руку Вирайи. Дико было слушать здесь, сейчас, горячечное славословие в адрес Меру, всесильного Ордена, всемогущего Диска, карающего дерзких… Вирайя резко выдернул руку и велел Вестнику замолчать.

Расплылись на все небо траурные тучи… По воде, рождая мгновенные пузыри, по изрытому копытами дальнему берегу застучал редкий дождь. Но сумрачные огни все так же бродили степью, временами хищно вспыхивая над новой добычей…

Сделав несколько шагов, Дана со стоном повалилась на песок, стала кататься, царапать лицо ногтями… Мужчины прижали ее к земле; Аштор плескала водой, потом склонила колени, взяла голову Даны на грудь, гладила, щебетала детские глупости.

Запекшиеся губы разомкнулись, темны были омуты немигающих глаз на грязном, заплаканном лице, — больше не жили в них золотые искры.

— Сколько можно? — раздельно проговорила Дана. — До каких пор?..

— До конца мира, уж будь спокойна, — заверила Аштор. — Мужчин не переделаешь.

— Но ведь мир уже разрушен, его нет больше… — удивленно сказала Дана — и внезапно стиснула пальцами виски. — Будьте вы прокляты, прокляты, прокляты!

Последнее слово, зазвенев страшным птичьим криком, покатилось выжженными просторами к небесам.

…В ночь после падения Сестры Смерти они выбрали для ночлега уцелевшую рощицу у самой воды. В сиреневом сумраке теплилось угасающее зарево на противоположном берегу; глазу мерещились какие-то пугающие бродячие силуэты…

Корявая светлокорая роща, пахнувшая прелью, перевитая сочными лианами, казалась волшебным оазисом, устоявшим против разгула стихий — естественных и рукотворных… Массивные бархатные султаны цветов, темно-пурпурные в свете фонарика, на ломких стеблях поднимались из буйного подлеска; стыдливо-порочные желтые лилии намекали сладким запахом на близкое царство смерти.

У корней, вымытых из склона, сиротливо и непринужденно покачивалась, поскрипывала моторная баржа. Вирайя отправился на разведку: он хотел прихватить и пилота, но Аштор заявила, что они с Даной боятся одни в роще. Однако пилоту все же пришлось побывать на барже, — чтобы помочь спихнуть в воду два трупа Избранных, в лохмотьях армейской формы, с изъеденными, как сыр, щеками… Наверное, долго несло течением посудину с какого-нибудь разоренного поста, пока не прибило волной от взрыва к подножию рощи.

Ночь проходила трудно. Возились с Аштор. Ее начало рвать сразу после захода солнца — просто наизнанку выворачивало. К рассвету женщина полностью обессилела от приступов тошноты и только просила чуть слышно: «Убейте меня, все равно мне конец!» Держа ее голову на коленях, Дана часто меняла мокрые тряпицы на пылавшем лбу Аштор. Пилот тоже чувствовал себя скверно: левое ухо, левая сторона шеи и плечо покраснели и саднили, как от сильно ожога. Но, тем не менее, неутомимый и старательный ягненок полностью забыл о себе — утешал Аштор, бегал к реке смачивать новые компрессы.

Наутро пилоту удалось завести движок.

Велико было уныние полей пепла, мимо которых целый день семенило медлительное судно. Стволы деревьев, обугленные до сахарной белизны, скрученные винтом; тление в глубоких расщепах; вздутые туши коней и быков, пришедших утолить последнюю смертную жажду. Полчища разноцветных, органно гудящих мух — из-за них женщины до ночи не вышли из каюты. Дальше от берега, в струящемся мареве, было трудно различить что-либо, кроме сплошной черноты, — зато по кромке прибоя, выбрасывавшего странную кофейную пену, трупы лежали часто и неряшливо, иногда сцепившись целыми гирляндами. Более светлые ступни и ягодицы, облитые водой, блестели, как желтое масло. Пилот у руля вздрагивал каждый раз, когда баржа натыкалась на что-то и словно мешок протаскивали под плоским дном…

На третьи сутки, ночью, Вирайя заметил свет с вершины приречного холма и приказал выключить двигатель.

— Но ведь это же пост, Бессмертный! — шипел сбитый с толку рулевой, когда течение несло бесшумную, темную баржу вдоль гряды, увенчанной светлым, с горящими окнами двухэтажным домом. — А может быть, и штаб сектора! Здесь тебя встретят и поселят, как подобает твоему рангу, и всех нас при тебе!..

— Тихо, — сказал Вирайя. — Это наши враги. Держи руль правее.

И они ушли благополучно, — хотя прожектор время от времени подметал гладь, вызывая нервный писк в заречных тростниках, где миллионными стаями селились птицы-ткачики…

Скоро Аштор стало совсем худо. Она лежала, не поднимаясь и не проявляя интереса к окружающему. День и ночь глаза были прикрыты опухшими веками. Дане еле удавалось накормить ее вязкой кашицей — на барже обнаружили запас манной крупы. Зубы разжимали насильно. Твердая пища причиняла Аштор сильную боль, она стонала и отплевывалась. Десны опухли и кровоточили все сильнее, во рту появились язвы.

На десятый день пришла великая, неожиданная удача.

Наугад обшаривая эфир с помощью громоздкой обшарпанной рации, пилот каждый вечер убеждался, что мир Избранных почти угас. Еще кололи ухо деловитые искровые сигналы, еще можно было разобрать косноязычный, полустертый помехами рапорт командира «черной стрелы», а то и стальной рев сверхмощной радиостанции Меру: «Всем Избранным, независимо от посвящения, предписывается немедленно связаться с диспетчерской Внутреннего Круга на волнах…» Но то была уже агония, тщетные попытки сшить лоскутья расползавшейся культуры… И вот — среди панической сумятицы, межматериковой переклички постов, ставших недоступными друг для друга, как разные планеты, — позывные бились издыхающими бабочками на пустых полях частот, — на фоне передаваемой каким-то совершенным безумцем танцевальной музыки выплыл усталый от бесконечного повторения голос: «Сектор Междуречья, сектор Междуречья… Эанна, сын Камы, врачеватель, вызывает Вирайю, сына Йимы… Сектор Междуречья…»

Стиснув зубы, чтобы не застонать от душевной боли и нетерпения, Вирайя крепко держит руль баржи.

Пенится под винтом синеющая вода, и морские чайки вспарывают безбрежное устье, ни разу не промахиваясь по мелкой рыбе. Становится свежо и солоно на губах…

Глава XIX

Нагрузил его всем, что имел я,

Нагрузил его всем, что имел серебра я.

Нагрузил его всем, что имел я злата,

Нагрузил его всем, что имел я живой твари,

Поднял на корабль всю семью и род мой,

Скот степной и зверье, всех мастеров я поднял.

«О все видавшем».

Уходит баржа — заново просмоленная и покрашенная, кормой вперед отползает от причала. Движок чихает, выплевывая синий дым и густую пену. Удаляется пристань с черными кольцами автопокрышек на стенке. Песчаный купол берега пуст. Под навесом, на крашеных голубых досках — одна-единственная застывшая фигура. Плотный, дочерна загорелый Избранный в шортах и белой шляпе. Вот он медленно, словно через силу поднял руку и помахал. Пока еще можно что-нибудь крикнуть, Избранный на пристани услышит и ответит, — но зачем? Все уже сказано…

…Тогда, в день прибытия, они выжимали из расшатанной посудины все возможное, — земля маячила на горизонте вторые сутки, в полном свете бога-разрушителя отблескивали ночью пески. Пилот насиловал движок, надорванный переходом через два моря, и вслух мечтал о том, как он выкинет собакам все запасы осточертевшей рыбы. Дана, опустив ресницы, молча улыбалась своей блуждающей улыбкой. Радость ее была видна лишь по быстрым, лихорадочным движениям, которыми Дана подсовывала щепки под котел опреснителя… А желто-серая полоса делалась все шире, вспучивалась холмами. За восточным мысом открылась иссиня-зеленая гладь гигантского рукава дельты.

Эанна не только возобновлял передачу, но и круглые сутки держал включенным радиомаяк, — усыпительно повторяющийся гудок, — и Вирайя, натасканный пилотом, прокладывал курс… Потом маяк стал лишним. Они увидели голубой поплавок у подножия склона и колею, взбирающуюся наверх. Увидели, как бежит толпа, облепляя песчаный холм; как люди расступают перед ползущим камуфлированным вездеходом…

Окончание пути. Шустрый серокожий человек мечется, ловя брошенный конец и наматывая его на тумбу. Мужчины с бедрами, прикрытым лубом, подтягивают баржу — и вдруг, точно в дни расцвета Страны Избранных, валятся вперед, гулко стукаясь лбами о доски…

Эанна, до сих пор неподвижно стоявший в тени навеса, делает несколько шагов к воде. Бронзовокожий, подтянутый, распрощавшийся с холеным животом, он сильно поседел. Впали щеки, окаймленные жесткой бородой; усох подбородок, и оттого еще более мощным кажется карниз лба. Он как-то недоуменно, несмело обнимает Вирайю своими обновленными, узловатыми руками пахаря и строителя. Борода старого друга пахнет солью, табаком оливковым маслом. Пальцы его жестки, словно терка…

Тощие люди с острыми позвонками, в набедренных повязках из луба не спешат подняться на ноги. Встав же, пятятся молчаливо и смиренно, тесно встают поодаль. Только синие глаза блестят при виде баржи. Дикари, дети… «Коротконосые»…

Испытывая самый чистый восторг, Вирайя в то же время чувствует скрытое недоумение. Да нет, — пожалуй, досаду. Словно кто-то обманул его ожидания, взлелеянные долгими днями морских дорог. Дана не преклоняет колено перед незнакомым Избранным, как это было бы еще год назад, — но все же подходит к Эанне с потупленным лицом и почти не отвечает на крепкое, искреннее объятие. Робость? Или то же глухое беспокойство, что мешает радоваться Вирайе — только более острое, осознанное?

Пилот представляется строго по уставу, со всеми орденскими титулами. Эанна бледнеет, — это видно даже под грубым загаром, — но все находит в себе достаточно юмора, чтобы вытянуть руки по швам и ответить с той же церемонностью.

Впрочем, никакие ритуалы не мешают «Вестнику внутреннего Круга, пилоту-механику ступени Сокола» и «адепту-врачевателю среднего посвящения Внешнего Круга» обняться и долго похлопывать друг друга по плечам. В новом, страшном, пустынном мире нет ничего слаще встречи с соотечественниками…

Врач с интересом поглядывает на ожоги пилота. О таком он не слышал и не читал в пору учебы. Лицо и шея обезображены плотными красно-фиолетовыми буграми, похожими на панцирь краба…

…Собственноручно, не доверяя даже раболепным серокожим туземцам, Вирайя с Эанной выносят из каюты Аштор — бывшую «фею висячих Садов», «жемчужину столицы». На пристани воцаряется тишина, будто в храме. Где-то плачет ребенок, его успокаивают шлепком. Голова Аштор наглухо обмотана — она потеряла все волосы, даже брови выпали. Под кожей костлявого птичьего лица проступают кровавые пятна. Со свистом вырывается частое горячечное дыхание…

Такой была эта встреча — на рубеже сезона дождей, перед посевом.

Пыльный пятнистый вездеход — трещина в ветровом стекле заклеена лентой пластыря. Вездеход тащится еле-еле. Эанна бережет аккумуляторы, ибо зарядить их будет негде; бережет каждую деталь машины, поскольку каждая теперь незаменима, как часть собственного тела. Выезженная песчаная колея, огибая крутобокий горб, проходит над самым берегом рукава. На затхлой тенистой воде лежат острова — точно шапки из коричневых, зеленых, желтых перьев. Посреди отмели дохлым китом колышется груда гниющего тростника. Тростник связан в пучки, длинные и толстые, как деревья; среди стеблей проросли белые цветы, копошатся птицы.

— Это был корабль Кси-Су, — остановив вездеход, показывает Эанна. — Когда мы уходили вдоль реки, на нас напоролась машина из штаба сектора. Пришлось, конечно… — Он хлопает по кобуре. — У водителя нашли пакет с секретным предписанием командующему всем постам: сворачиваться, сидеть в подвалах… Дата катастрофы указана точно. Нас уже к этому времени три раза бомбили, из всего рода уцелело человек двадцать. Я поручил резать тростник и строить корабль, так, как они делают свои плетеные лодки, только большой… Кси-Су руководил работами. Бомбежек больше не было, — понятно, почему. Погрузили всех, вместе с быками, козами, с зерном и прочим, и — на воду… — Он тронул машину с места. — Когда налетел вал, повыше этого холма, наша плетенка выдержала. Моталась долго, мы морской болезнью переболели. Потом смотрим — холмы показываются, вода мелеет…

Выше от берега вездеход резво покатился каменистой степью, и врач неожиданно спросил, есть ли на барже зубная паста или хотя бы порошок? «А то мылом зубы чищу, да и мыла того уже осталось полтора бруска…»

…Дворец Эанны. Да, самый настоящий дворец! Врачу повезло: потоп не пощадил никого в штабе сектора, лопасти затянутых илом «стрекоз» торчали грозно и беспомощно. Теперь вокруг кирпичного двухэтажного дома — фруктовый сад и квадратная утоптанная площадка, глиняная стена, капитальные ворота с медными шляпками гвоздей. На холмах вокруг вырыты норы — это жилища родов, собравшихся после потопа под руку доброго бога Эанны. Отдельно, в раме прудов и колосящихся полей, низкий барак, крытый тростником. Там живут царь Кси-Су, его жена — верховная жрица Уму и их большеглазый отпрыск, некогда спасенный Эанной от змеиного яда. У царя есть двор и войско.

Однажды Вирайя увидел, как по дороге четверо воинов гнали медными жалами связанного, зло огрызавшегося человека. Тощая собака бежала, обнюхивая следы.

— Это вор, — сказал Эанна. Сидя рядом с архитектором на балконе, он потягивал молоко из кружки. За отсутствием льда, молоко охлаждали в колодце. — Он уводил и поедал царских коз, теперь ему отрубят голову.

Воины свернули на широкую тропу в полях. Встречные водоносы, с кувшинами, подвешенными к шесту через плечо, возбужденно залопотали, сторонясь. Один из них плюнул на связанного.

Затылку Вирайи стало холодно. Он обернулся. В дверном проеме стояла Дана с кувшином в руках — она ходила за водой для срезанных цветов.

…Влекомый бессознательной тревогой, Вирайя догнал Дану ночью по дороге к заливу. Одетая в мешковатые брюки и непомерно широкую куртку с множеством карманов, — подарки Эанны — женщина быстро шла, повесив на плечо брезентовую сумку. Под неестественно крупными и чистыми звездами, рыдая, перекликались гиены. Морская свежесть охлаждала пустыню.

— Я хочу жить одна, — сказала Дана, не вырываясь из рук Вирайи, но и не трогаясь в обратном направлении. — Много ли мне надо? Буду ловить рыбу, заведу козу…

— Но почему, почему ты так решила?

— Я становлюсь плохой. Плохой! — упрямо повторила она. — Мой отец был Избранным, его казнили за то, что он имел ребенка с «коротконосой»… моей матерью… и ее тоже… Наверное, это от отца. Мне начинает нравиться, когда мне кланяются… подают еду… стелят постель. Скоро мне захочется наказать кого-нибудь… убить… а ведь я такая же, как эти люди, и убитый будет чьим-нибудь сыном!

— Не оставляй нас, — нежно шепнул ей на ухо Вирайя. И добавил неожиданно для себя: — Может быть, скоро мы уйдем. Вместе.

Главный разговор состоялся много позднее, в бывшем кабинете командующего сектором. Эанна собрал сюда все уцелевшие книги, хорошую старую мебель; полированный, крытый замшею стол о восьми ящиках, трюмо с инкрустированным подзеркальником, широченный диван с зеркалом в деревянной спинке и невинно-лазоревыми валиками. К тому времени произошли важные события: Аштор, смерти которой ожидали со дня на день, начала потихоньку поправляться.

Появились даже новые волосы, редкие, как младенческий пушок. Не проходили только безволие и вялость. Все так же механически ела она из рук Даны; гуляла, едва переставляя ноги и опираясь на чье-нибудь плечо, вокруг дворца; почти не разговаривала. Зато бедняга пилот стал жаловаться на боли в груди, слег и угас за время, меньшее, чем требуется богу-разрушителю на превращение из тоненького серпа в серебряное блюдо. Эанна знал, чем болен Вестник, — ужасная опухоль в легком, — но не смог помочь. Его аптека была убогой и состояла в основном из местных трав…

Говорили глубокой ночью, выколачивая пепел трубок на бронзовую пепельницу в виде виноградного листа — память о невозвратных временах. Чадящим, рыжим, пахучим светом пятнала комнату масляная лампада. Аккумуляторы предназначались только для вездехода, — хозяин невесело шутил: «Когда будет на исходе последний аккумулятор, зажжем все лампы в доме, попрощаемся с электричеством».

— Ты себе представляешь, что это такое — новое плавание?

— Представляю, — кивнул Вирайя. Мгновенной вереницею пронеслось перед ним пережитое в море: палящие полудни и скупые горячие капли из опреснителя, неожиданно хлесткий, как пощечина великана, удар штормового гребня, отчаянный скрип и пляска баржи в котле ночных бурь и те невообразимо жуткие минуты, когда кажется, что двигатель захлебнулся… Собравшись с духом, он сказал как можно беспечнее:

— Конечно, представляю.

— Ну, и куда же ты поплывешь, сумасшедший человек?

— Вот этого не знаю… Но здесь мне тяжело и страшно. Мы опять стали Избранными; нашим именем правят, присваивают себе стада и поля, рубят головы непокорным. Извини меня, — я не могу сидеть здесь до самой смерти, считать оставшиеся спички и куски мыла и принимать дань от племен…

— А чего же ты хочешь. Вирайя? Ты знаешь, я сам всегда был за равенство, за человечность, но… Мы пока что самые образованные, самые сознательные люди на Земле. Значит, именно мы дадим «коротконосым» понятия о законах, о дисциплине. Чтобы они больше не убивали друг друга, не угоняли скот и женщин, вместе вспахивали поле. При их вопиющей дикости, которой хватит еще на тысячелетия, — что иное, кроме религиозных запретов и крепкой власти, заставит их работать для общества?

— Но ведь так рассуждает и Черный Орден, Эанна! Конечно, гораздо легче управлять, когда тебя чтут, как божество, а твоих ближайших помощников наделяют правами царей…

— А почему бы и нет, если божество старается творить только добро, если оно учит царей справедливости? Орден стремился сосредоточить всю власть знания в своих руках — мы же будем делиться всем, что знаем сами, и поможем племенам устроить самоуправление…

— Неубедительно, Эанна. Поначалу они станут выбирать правителями тех, кто угоден нам. А после нашей смерти власть захватят самые сильные и жестокие, и объявят свои кровавые прихоти волей богов, ушедших на небо, и будут приносить человеческие жертвы перед алтарем… твоим алтарем, бог Эанна! Ты не воспитаешь народ, а приучишь к слепому повиновению; твои помощники научатся безнаказанным расправам. Стоит убрать твою личную, собственную справедливость, и останется тирания. Новый Орден, ранги посвящения…

— Ты очень повзрослел, друг мой.

— Возможно. Но первые слова правды, которые заставили меня задуматься, я услышал от тебя. В твоем столичном доме. Когда ты защищал человеческое достоинство раба.

— Я и сейчас его защищаю. Каждый будет находиться под охраной закона. Вместо рабовладельцев и рабов — отцы и дети!

— Отцы с топором и плахой… У твоих «детей» появятся рабы, Эанна. Они начнут покорять другие народы. Когда-нибудь они додумаются и до Сестры Смерти. И, может быть, истребят все живое на Земле…

— А можно узнать, — что собираешься сделать ты, Вирайя?! — как некогда в своем салоне на горе Висячих Садов, загорелся, стал повышать голос Эанна. — Приплыть когда-нибудь в другую страну, найти некое первозданно-наивное племя и сделать его людей совершенными? Чтобы они не знали ни власти, ни собственности, ни преступлений, порождаемых ею? Чтобы ими руководили только любовь и совесть, и не знаю, что еще?! Ну да, они затвердят, как молитву, твои благородные фразы и будут делать все так, как нравится белому богу из-за моря, и напишут священные книги для потомков. А позже? Как ты сказал мне, после твоей смерти? Через сто лет, через пятьсот? Разве сильным той страны не захочется иметь побольше стад, и хлеба, и слуг, чтобы удовлетворить капризы плоти, жить на зависть соседям? Разве они не начнут воевать и не станут казнить непокорных; не будут досыта кормить умных рабов, чтобы те придумывали для них новые наслаждения и новое оружие? И возвышенный дух твоих законов будет растоптан, а буква — заучена наизусть; и лицемеры станут цитировать тебя, оправдывая любую свою гнусность!..

— Вероятно, ты прав, — после долгого отчужденного молчания сказал Вирайя. — Но хочется надеяться на лучшее. Может быть, не мне, так потомкам моим удается построить нечто, противоположное Меру. Убежище просвещения и свободы… Выходя оттуда, они сумеют противостоять злу, поддерживать человеческое в людях. Мы передадим лучшие наши мысли, заповеди любви — туда, в будущее, через тысячелетия. Поверь, Эанна, — люди не только себялюбивы и корыстны, они еще доверчивы и любознательны…

— Пожалуй, в этом с тобой можно согласиться, — набивая новую трубку имперским табаком пополам с местной душистой травою, кивнул Эанна. — Например, мои маленькие друзья жадно интересуются звездным небом, ходом светил. Я объяснил им, что первые признаки грядущей катастрофы появились на небе, и разрушитель вначале был маленькой движущейся звездой. Теперь они еженощно задирают головы и таращат глаза — чтобы не пропустить предвестие нового потопа. Я воспользовался этим и начал рассказывать им о созвездиях, о разнице между звездами и планетами… Они же соединяют новые знания о небе — со старыми, накопленными за много поколений. О, они достаточно наблюдательны, поверь мне! И вот, уже пытаются выцарапывать на глине какие-то календари, звездные карты. Мысль получила толчок, у их внуков будет неплохая астрономия…

— Вот видишь! — торжествующие воскликнул Вирайя. — Значит, не только хищный зверь живет в человеке. Если мы постараемся, у их внуков будут и достаточно человечные отношения!..

— А вот это менее вероятно. — Выпустив струю дыма, Эанна проследил, как разошлась она прозрачным облачком. — Привычные убеждения прочнее стали. Помнишь, как умирал твой пилот? Его мучило одно, только одно. Нет, не собственная судьба; он понимал, что обречен… Другое. Он держал меня за руку и лихорадочно твердил, чтобы мы с тобой «покаялись»… Он, повидавший гибель мира, обожженный и отравленный Сестрой Смерти, так ничему и не научился — и молил нас отправиться в Меру, припасть к стопам живого бога. Всемилостивый Круг простит, да… Такие вещи впитываются в плоть и кровь, передаются по наследству. На первых порах — лишь твердая рука умелого воспитателя…

— Ну, подумай, что ты говоришь! — добродушно рассмеялся Вирайя. — Принуждением, пусть и умелым, заставить раба перестать быть рабом?!

— Это странно лишь на первый взгляд, дружище. Без столкновения противоречий — нет развития… Наследственному рабу надо внушить для начала понимание ценности свободы. Внушить даже против его воли…

— А может быть, лучше все-таки действовать терпением и лаской?

Эанна безнадежно махнул рукой.

— Так мы с тобой могли бы спорить всю жизнь.

— Сто жизней подряд будут спорить об этом наши потомки…

— Пожалуй. И потому, вернемся к простым житейским вопросам… — Прямо глянув в глаза Вирайи, врач испытующе прищурился. — Ты, проповедник кротости и милосердия! Не считаешь ли ты безнравственным брать в свои скитания Аштор? Она не обладает ни твоей волей, ни твоими устоявшимися взглядами. Мне кажется, просто жестоко…

— Успокойся, — мягко прервал его архитектор. — Я понимаю, что ты хочешь сказать. Да, я люблю ее и знаю, что она платит мне тем же, но… не воспользуюсь ее любовью. Моя теперешняя дорога слишком трудна. Может быть, тебе удастся полностью вылечить ее, вернуть былую красоту… — Эанна потупился; мелькнула в лице его смущенная, вороватая радость. Вирайя растроганно вздохнул. Не было ни злости, ни ревности. Как хорошо, что, невзирая на самые кошмарные испытания, живет сердце человеческое!

— Ты знаешь, вот ей как раз понравится быть богиней! — вдруг нашел в происходящем веселую сторону Вирайя. — Аштор будет настоящей богиней любви. По всем правилам…

Согласно кивнув, Эанна выколотил угли из трубки. Не сразу погасли они на бронзовом листе. Как завороженные, друзья следили за ползавшими в пепле искрами. Вот угасла и последняя…

…Скрипит старушка баржа, отползает все дальше от причала. Уже не крикнешь, не попрощаешься с Эанной. На новой рее — грязно-серая колбаса, перетянутая веревками. Это парус, сделанный из чехла транспортера — на случай, если откажет ветеран-движок или окончится где-нибудь посреди океана скупо отмеряемое топливо.

Он не нашел в себе мужества попрощаться с Аштор. Вечером посидел рядом с ее постелью, держа изможденную пятнистую руку и болтая о разных пустяках. Она не отвечала, не улыбалась, и тусклым был свет хризолитовых глаз. Смерть при жизни… Печать Сестры Смерти… Пройдет ли это когда-нибудь? Вирайя поцеловал ее в сухой лоб и вышел, сдерживая рыдание.

Позже он попросил Эанну дать больной сильное снотворное. Чтобы проспала не менее суток и проснулась, когда баржа будет уже далеко от берега.

Позади — тайные муки, попытки оправдать собственную слабость: искал предлога остаться, да так, чтобы не испытывать стыда… Не нашел предлога, но и муки не прекратились. Страшен океан, сомнительно будущее: не суждено ли плывущим задохнуться под грузом равнодушных вод, не ждут ли их бесплодные скалы материков, изуродованных катастрофой, или отравленные стрелы с берега?

Решимость оказалась сильнее страхов и сомнений.

Он лишил себя отдыха, курил бодрящий наркотик и бешено торопил с погрузкой. Зерно, сыр, мед, вяленое мясо, живые козы, семена для посева, саженцы деревьев, инструменты. Бумага, карандаши, краски — чтобы рисовать и наглядно показывать изучаемое взрослым детям, любознательным дикарям. Если таковые найдутся, он сможет двинуть у них строительное дело сразу на тысячу лет. Один принцип колонны чего стоит! А, скажем, арка? А расчет купольного свода?.. Кстати, немало полезного найдется в зеленом альбоме, в чертежах города-лотоca — не сейчас, так через тысячи лет. Людям жить вечно…

— Не забывай мою волну, — шумно сопя в ухо, сказал на пристани Эанна — и прижал Вирайю так крепко, что у того перехватило дыхание…

— Пока жив, буду тебя слушать!

— Пока у меня есть батареи, — грустно поправил врач.

…Вирайя стоит на носу баржи, расставив ноги для упора — высокий, худой, как мачта, в обрывках черной орденской рубахи. Ветер ерошит каштановые волосы, ставит дыбом светлую, мягкую бородку; близко сидящие светло-серые глаза на худом, крупно вылепленном лице прищурены от встречного ветра.

Баржа приближается к устью реки. Уже видна за серыми водами дельты радостная, пронзительно-синяя полоса моря.

За рулем — Дана, огненный факел на фоне шальной синевы. По обыкновению, коротко опущены густые ресницы, но быстрый боковой взгляд лукав и загадочен, как грядущее.

Шумит пена. Пронзительны крики чаек…

КНИГА ІІ

Хроника тысячелетней войны

Придет время, когда не будет ни рабов, ни господ и когда Христос, олицетворение любви, и Сатана, олицетворение гордыни, будут называться: Сила и Мудрость.

Шарль де Костер.

Пролог

Германия, 1945 год

Кто видит в национал-социализме только политическое движение, тот ничего в нем не смыслит. Это даже больше, чем религия…

Адольф Гитлер

Поздно светает в феврале; а в то утро еще и сырым, гнилым туманом затянуло леса под Падерборном. Деревенский бауэр, на телеге вывезший жену рожать в ближайшее местечко, был остановлен у дороги хмурым, нахохленным мотоциклистом в каске-горшке и кожаном пальто коробом. Не помогли ни мольбы, ни крутая мужицкая брань: эсэсман молчал, держа руки на автомате, и все время поглядывал туда, где у въезда на шоссе маячил еще один солдат.

Вот уже с неделю дороги вокруг спецаэродрома перекрывались ежедневно; каждое утро садился самолет, а то и два, — постовые СС просто осатанели. Но сегодня творилось что-то особенное. Солдаты вели себя, точно загипнотизированные, — а вдоль двухкилометрового шоссе вдобавок рассыпалась стрелковая часть, держа под прицелом каждый кустик в лесу.

В 5.30 ветер от винтов хлестнул по лицам ожидавших у посадочной полосы, стал трепать полы кожанок, но офицеры во главе с комендантом замка стояли твердо, не опуская рук, выброшенных в приветствии. Черный «Юнкерс-52» с огромной свастикой на хвосте, со всех сторон озаренный прожекторами, утробно рыча, описывал круг по мокрому бетону. Покашляв, умолкли моторы; неторопливо открыв дверь из ярко озаренного салона, двое верзил-«мертвоголовых» стали спускать лесенку. Офицеры окостенели, вытягиваясь; водители ждавших машин разом включили зажигание.

Казалось, вопреки законам природы, с каждой минутой темнеет, и наступление дня остановлено каким-то чудовищным колдовством. Липкие хлопья повалили из пространства, лишенного неба; «дворники» не успевали очищать ветровые стекла. Колонна черных «хорьхов» и «майбахов» ползла по прямому, точно сабельный шрам, шоссе, провожаемая биноклями сотен иззябших наблюдателей. Водители не смели увеличить скорость, чтобы не подвергнуть риску жизнь того, кто прилетел на «юнкерсе» и сидел теперь за закрытыми шторами в машине, шедшей посередине колонны. Единственным ориентиром впереди был громадный, наполовину в низких тучах силуэт обрывистого холма.

Чем ближе подплывал холм, оседланный замком, тем яснее проступали сквозь метель чернолесье склонов, и над ними — уступ за уступом — грубая плоть стен, кирпичная или покрытая штукатуркой; стен, прорубленных высокими окнами и бойницами. В обледенелых шлемах крыш, под шишаками башенных шпицев громоздился, давил на сознание многоголовый Вевельсбург.

При самом подъезде к мосту через ров приезжий глянул направо — не без легкой тревоги: на месте ли грузный оплывший дуб, что помнит, должно быть, еще барона-разбойника Вевеля фон Бюрена? Сейчас, без листьев, дерево, выступающее из тумана, похоже на сплошную опухоль. Уцелело, слава Высшим Неизвестным, — от времени, от бомбежек… долго ли еще простоит?

Он ждал, пока остановится машина, пока адъютант распахнет дверцу и щелкнет по мокрому каблуками, выпячивая грудь. Вышел, горбясь и поднимая ворот кожанки, под сплошной уже снег; протирал на ходу стекла очков — а в голове его бешено вертелся горячечный, не ведомый никому вихрь последних месяцев. Гостя (вернее, владельца) замка мучили, подчас доводя до тихого безумия, не столько внешние, пускай и тяжкие, заботы, сколько бури в собственной душе. Да и как было не бушевать этим бурям, если сама реальность раскалывалась надвое?..

Был физический план, маха майя, мир феноменов. Здесь для приезжего не существовало тайн — по крайней мере, государственных или военных. Радийно-газетная трескотня холопов хромого Юпкина[1] шумела мимо, будто ветер, полный мусора.

Он стоял вне и выше всех в райхе — и уж наверняка на остальной части планеты, с ее стадами полулюдей; вне и выше всех, кроме… впрочем, и здесь могли быть варианты. Одно дело — двадцать третий год, пальба в Мюнхене возле «Фельдхернхалле» и он, будущий Глава Черного Ордена, дрожащий с пистолетом в руке от промозглой погоды и от почти девичьего, любовного восторга перед Ним, Первым Адептом, дерзнувшим восстать на «ноябрьских преступников»[2]; и совсем другое — февраль сорок пятого. Первый, все еще гений, полубог, но — больной, напичканный наркотиками, косноязычно лепечет там, в бункере, приказы длить и длить бессмысленную войну. Ситуация из сказки Андерсена, когда тень может занять место своего хозяина. О да, — есть еще привычная за четверть века преданность Ему, благоговение, даже трепет… но теперь приходит и другое. Ясность. Понимание воли Тех, Кто до сих пор осенял и питал энергией своего Главного Медиума, однако с некоторых пор… Впрочем, это уже не проявленный мир.

…Первый Адепт — счастливчик: умеет разряжаться в крике, выкладываться в порывах неистовой ярости. Владельцу замка этого не дано. Гнев, растерянность, отчаяние лишь придает его лицу, бледному от природы, оттенок рыбьего брюха. Да еще — становится всемогущий Глава Ордена, райхсминистр внутренних дел и здравоохранения, верховный шеф всех видов полиции, разведки и контрразведки, командующий сотнями тысяч солдат «ваффен-СС», — становится, в круглых своих очках, похожим на бухгалтера, застигнутого за подчисткой счетов. И молчит…

Маха майя требовала прямого, механического вмешательства — и он вмешивался, был активен, распорядителен, беспощадно властен.

Лично отслеживал события в Цюрихе, где честного Карла Вольфа[3] водили на крючке старые рыболовы Даллеса, и заигрывания умницы Вальтера[4] со шведами, и все потуги орденских эмиссаров, пытавшихся остановить нелепую внешнюю бойню с Западом. Не щадя себя, грузил на плечи все больше обязанностей, имперских постов. И каждый танк Эйзенхауэра катился по немецким полям к Рейну как бы в фокусе его очков, и к каждой кучке пораженцев, шлепавших прорусские листовки в подвалах Берлина, уже приближался его указательный палец, испачканный любимыми бледно-зелеными чернилами. Каждая новая русская траншея в Померании бороздой пролегала по его тонкой, чуткой коже; каждый большевистский снаряд, выпущенный по Кенигсбергу, молотом отдавался в воспаленном мозгу…

Генералитет тихо, но люто ненавидит; серо-зеленые «профи» с моноклями и деревянными спинами, кайзеровский заповедник, называют его безумным властолюбцем, маньяком, бешено ревнующим к своей славе и престижу Ордена (как они говорят, «сброда провокаторов и убийц»), слюнтяем-штатским, от неполноценности вожделеющим к маршальскому жезлу… пусть! Не военному косному уму, распластанному по фасаду явлений, понять причины его напора, его сверхчеловеческого усердия. Он сшивает воедино двойную реальность. Надо во что бы то ни стало продлить существование райха — чтобы успели подключиться источники Силы, о которой знает лишь он, Магистр, да Капитул Ордена…

Придерживая за козырек фуражку, бочком, с неловким проворством кабинетного чиновника он спешил вверх по заново отремонтированной лестнице, и на каждой ступени с обеих сторон пуще столбенели, задирали подбородки караульные в парадной черно-серебряной форме. Чуть задержался под широкою аркой входа: раньше здесь гремело дивное эхо, тихий вздох обращая в львиный рык, удары каблуков делая маршевой симфонией… ах, первые успехи, победная осень тридцать девятого!.. Увы, сегодня все звуки вязнут в туманно-снеговом тесте, никакой радости.

Внутри замка он, как всегда, немного успокоился — и, по мере движения коридорами, комнатами начал приходить к любимому состоянию отрешенности. Здесь была, стараниями Ордена и его Главы, как бы материализована истинная, духовная реальность — вернее, лучшая ее часть, внушавшая надежду на благие перемены. Надменные курфюристы и ландграфы на гобеленах — и их же, быть может, пустые рачьи панцири с челюстями забрал, со страусовыми плюмажами, водруженные в простенках и у лестниц; штандарты с тевтонскими крестами, со львами и василисками, вывалившими языки; знамена, обожженные и простреленные под Кульмом и Лейпцигом, Мецом и Седаном[5]; грамоты на стенах, писанные затейливой готикой, все эти дарственные и жалованные, с именами разных «экселенц» и «хохгеборен»[6]; и везде — любовно размещенное, начищенное, в чеканке, золоте, самоцветах — оружие, оружие… россыпи разящей и стреляющей стали.

Все это создавало чистую, свежую ауру, словно насыщенную озоном, бесконечно далекую от войны профанов, от постылой возни со снабжением передовых, топливными перебоями, срочной ликвидацией «ка-цет»[7] и их беспокойного населения… А главное — только здесь, в Вевельсбурге, притихал упрятанный в шахту души, тяжелый, едкий ужас. Чем-то он был похожим на детские страхи Главы Ордена, на обморочный перепуг, коий внушала затянутая в перчатку рука отца — директора провинциальной гимназии. Тогда первым делом сжимался желудок, грозя обмарать и опозорить будущего Великого Магистра… теперь — душило предчувствие, вернее, точное знание своего скорого, неизбежного конца. Недаром один из его зубов был искусно высверлен и наполнен мгновенно действующим ядом. По крайней мере, не натешатся недочеловеки…

Лишь здесь, среди священных реликвий, порою чуть отлегала тяжесть; он крепче верил в этих стенах толщиною с дуб фон Бюрена, что тайные духовные Силы родственны его страстным желаниям, упорным мыслям, а оттого более послушны, управляемы, чем их проекции в физическом мире; быть может, доступны волевому акту, заклинанию, обряду!.. Нельзя, увы, энвольтированием[8] сбить подлетающий «спитфайр» — но не дано ли заручиться поддержкой Тех, Кто просто не даст бомбардировщику взлететь или сделает слабым, трусливым его экипаж?..

А все же, Первый Адепт в принципе прав. Хоть и время Его прошло, и фокус астрального влияния перемещен с Его личности… Он поступает, как иерофант, Высший Посвященный — пусть многие действия Первого кажутся толпе безумием. И Юпкин, в сущности, помогает Ему… Сейчас, в разгромленном и горящем Берлине, запретить всякое пораженчество, скулеж о проигрыше войны; под страхом смерти для болтуна и отправки в лагерь — для всей его семьи, велеть своим генералам и министрам скрывать истинное положение вещей в райхе; приказать дикторам радио кричать о «продуманном сокращении фронта» и «близком часе возмездия»… нет, это не позиция страуса и не тупой фанатизм. Воздвигаются насыщенные энергией мыслеобразы, способные перелепить по своему подобию предметный план… может быть, способные. И ему, Главе Ордена, следует действовать так же. Действовать, не отступая и не колеблясь, сколь бы жестокими ни были бури в душе, вызванные разрывом между мрачной, беспросветной кажимостью и неизменно ясной, гармоничной сутью бытия.

Для создания мыслеобразов, магических форм, куда затем должны были вплавиться события, годилось все, любое тайнознание, откуда бы оно ни было почерпнуто, как бы ни звались его духи, демоны, демиурги — ведь это лишь разные имена Высших, служению Которым отдана его жизнь. Лишь бессильное, слабодушное христианство стояло в стороне… разве что личность проклинаемого попами Светоносца, библейского Прометея, была достойна молитв… Зато Донар с его молотом или буйный Вотан, отец войн… не к Арктиде ли восходит суровая, отсвечивающая льдами и полярными сполохами мистика Севера, не к блаженной ли прародине ариев?! Статысячелетнее прошлое переплетается с иными эпохами: не случайно головорез Вевель заложил свою крепость именно тут, возле Тевтобургского леса[9]; недаром внешние стены замка образуют как бы наконечник копья, направленного к Северу! Оттуда, согласно древнему пророчеству, должна прийти помощь против восточных орд. Да, во всем райхе не найти места, более подходящего для твердыни СС!

Но есть еще мужская, истинно германская магия Права и Мести: ее мудро-беспощадные адепты, не тронутые христианской заразой, творя свои тайные суды под сенью лесных чащ, карали смертью целые семьи за вину одного отпрыска. Есть религия Земли и Крови, вера немецких крестьян, возрожденная в двадцатом веке обществом артаманов, которому он, Магистр, посвятил молодые годы; истовая вера пахарей, не тронутых городским развратом и ложью либерализма, людей, преданных Родине, Вождю и Семье, с шершавыми руками и точным чутьем истины. Наконец, есть оно, извращенное профанами-генералами, но живое, мощно влияющее на тонкий план служение Германскому Воинскому Духу; ритуал, овеянный золотошитыми стягами, опаленный порохом, свершаемый под дробь барабанов, трели дудок и дружный топот шагающих шеренг. О, какие грозно-прекрасные аватары[10] Высших Неизвестных приходят в час испытаний, чтобы водительствовать нами, немцами! Арминий и Генрих Птицелов, Фридрих Великий и князь Бисмарк[11]…

Многое в замке, стоящем между двумя мирами, двумя реальностями, утешает, многое поддерживает накал борьбы, желание выстоять и победить… но лишь ОДНО, то, ради чего слетелись в Вевельсбург члены Капитула и он сам, магистр, — одно представляется прочной опорой. Архимедовой точкой, от которой пойдет поворот — к перелому в войне, к победе, к торжеству северной расы и ее элиты — Ордена СС — над захлестывающим ныне райх потопом человекоживотных. Одно. Последнее…

Будто давая добрый, радостный знак, расползлись массы туч, брызнула на серую снежную кашу дорог и полей солнечная голубизна. Из своих покоев с эркером, посвященных гению короля Птицелова, он вышел в 9.50 — отдохнувший, свежевыбритый, сменивший белье. Взгляд под стальными очками был рассеянно-беспечен, встречных ласкала чуть смущенная легкая улыбка. Старинные гербовые двери отворились в Северную башню на самом острие «копья», древнее, хмурое строение, сердце Вевельсбурга. Дубовые створы, пропустив Главу Ордена, бесшумно закрылись на смазанных петлях; встали снаружи около дверей полуторного роста парни в черном с серебром: каски на нос, лица восковые, автомат наизготовку, ноги циркулем. Начиналось заседание Капитула.

…Как то было предписано уставом Ордена, они сидели, положив перед собою руки на огромный круглый, полированного дуба стол. Безоружные руки на столе означали многое: и полное доверие между членами Капитула, и присутствие твердого орденского духа (даже легкая дрожь пальцев, при заученно застывших лицах, выдала бы слабинку); и, наконец, кольцо рук с серебряными, украшенными черепом перстнями, круг почти соприкасающихся кистей создавали поле внесловесного общения, зону совместного прорыва за предел вещественного — как на спиритическом сеансе… Двенадцать мужчин, в основном немолодых, с тенью власти и тяжкой заботы на изборожденных лбах; двенадцать носителей почетного меча, обергруппенфюреров СС в мундирах, усыпанных наградами, ожидали первых слов собравшего их Магистра.

…Он сам выбрал это число, столь часто повторяющееся в оккультной истории. Двенадцать вещих домов Зодиака проходит за год Солнце, прообраз свастики; двенадцать богов-асов пирует в Асгарде; двенадцать светлых, золотоволосых и голубоглазых олимпийцев числили эллины, тогда еще не тронутые арабо-еврейской порчей и не превращенные в греков. Столько же рыцарем усаживал за свой круглый стол в Камелоте, ныне исчезнувшем под водами Атлантики, король-маг Артур — и, следуя ему, Карл Великий, также окружал себя дюжиной пэров. Как всегда, пытаясь хоть внешне перенять арийскую символику с ее глубиной и мощью, христиане приписывают двенадцать первых учеников своему мессии… Вот все они перед ним, Главой Ордена, — испытанные, закаленные войной и высоким мистическим служением рыцари! Ни вздоха, ни моргания. Лишь у иных шевелятся губы, видимо, шепча мантру, облегчающую самопогружение… Он задавил смех от игривой мысли: на кого больше похож Далюге, на апостола Петра или на сэра Ланселота? А Зепп Дитрих с его мужицкой физиономией — он кто? Фома? Парсифаль? Роланд, готовый отдать жизнь за своего сюзерена, как он то и сделал в Ронсевальском ущелье[12]? Хотелось бы верить…

…Ах, был, был тут Роланд, молодой и смелый; еще три года тому назад сидел там, где нынче Кальтенбруннер, на том же кресле-троне с высоченной спинкой, а серебряный щит с его чеканным гербом был прикреплен за креслом к стене! Бесстрашный летчик-любитель, яростный и малоразборчивый женолюб (из скольких историй пришлось его выручать!); безупречный псарь всеевропейской агентурной своры, первый хозяин РСХА[13]; на четверть еврей — и оттого втайне любимый еще больше, словно беспутное, особо нуждающееся в заботе дитя… Гейдрих, милый Рейнгард!

Тело его, тело Зигфрида[14], разорвано чешском бомбой; оружие и гербовый щит, словно во времена древних германцев, сожжены здесь же, в Северной башне, на жертвеннике ритуального зала, что под полом комнаты собраний… Никогда впредь кощунственно не оставит Гейдрих где-нибудь рядом с трофейными римскими орлами Вара детектив в пестрой обложке или роман Карла Мая… Никогда.

Хватит. Это снова дает о себе знать та слабая, низменная часть души, что вплотную связана с телесной требухой. Ни единой мысли о потерях, о жертвах, об утраченных соратниках… погибших еще будут миллионы сотни миллионов! Так надо; таков залог успеха в великом, тайном деле Ордена, на пути длиною в геологические эпохи, к воплощению замысла Высших…

Привычным, отработанным за многие годы нажимом воли он оттеснил все земное, плотское; глядя на свои чистые, коротко остриженные ногти, сосредоточился по заповедям йоги: «в середине лба пусть он созерцает молочный океан… будущее откроется ему, ум очистится»…

— АУМ, — ровно без выражения произнес Глава Ордена; двенадцать голосов глухо откликнулись, повторяя высшую из звуковых вибраций, трезвучие освобождения духа от оков тела, разума и «эго»…

Ярко, осязаемо увидел он горную страну, объятую ледяным холодом. Белые вершины, точно великаны-лебеди, в жуткой стратосферной синеве парили над перевалом, где круглился грубый купол, сложенный из глыб. Еще одно усилие, и Магистр оказался внутри постройки. На потолке был намалеван странный полустертый знак: квадрат, вписанный в круг. Посреди же квадрата алел кружок, похожий на «яблоко» стрелковой мишени…

С перевала открылась сияющая снегами дорога; горы словно расступались вдоль нее, открывая вдали вершину немыслимой белизны и красоты, в радужном ореоле, залитую светом трех ложных солнц, какие вспыхивают порой на морозных высотах…

Теперь уже дыхание тринадцати еле слышалось в бывшем баронском зале, где свет из окон-бойниц дробился в гербовых щитах, играл на серебряных пластинах с именами членов капитула, прикрепленных к спинкам кресел. Генералы СС совершали стхула дхьяну — созерцание Высших в зримом, образном плане, среди величавых гор Их страны. Каждый видел повелителей Мира по-иному: кто — восседающими на лотосовых тронах под сводами дворцов, скрытых от глаз профанов толщею льдов и скал; кто — величаво идущими вровень с пиками, так что густо-фиолетовые тени Высших, словно от туч, ползли по долинам, по кровлям одиноких заоблачных дзонгов, храмов-крепостей…

Наконец, были произнесены мантры для выхода из медитации. Заручившись помощью свыше, вновь обретя трезвость мысли, члены Капитула шевелились, кашляли, обменивались короткими репликами, пока напряженная поза Магистра, блеск круглых стекол на его глазах не заставили всех вновь умолкнуть и замереть, ожидая.

— Мои господа…

На любом экзотерическом совещании в Берлине, даже в ставке Первого, пришлось бы говорить о военных неудачах, о положении на фронтах и в сети спецслужб. Здесь — не нужны околичности. Каждый из двенадцати знает, что войска и народы Запада — не враги, а профаническая, не просвещенная Светом Высших часть северных рас, обманутая бесами Востока, колдунами Иудеи, за спиною которых шаманят те, принесшие в мир красное знамя; что присоединение англосаксов к делу Ордена лишь — вопрос времени, что… Словом, здесь можно сразу перейти к главному.

— Мои господа, мы встретились сегодня здесь с единственной целью — предпринять последний, страшный, но неизбежный шаг для выигрыша в войне. Других возможностей не осталось, и вы прекрасно отдаете себе отчет в этом… — Ненадолго сняв очки, он потер наболевшие места за ушами. Вдруг почудился звон за стеною, словно там толкнули буфет, полный хрустальной посуды. Или то внизу, в ритуальном зале? Толщина перекрытия — почти два метра. Чушь. Нервное перенапряжение. — Значит, господа, остается единственное средство. Уверен, каждый думал о нем, и каждый колебался. Лекарство очень, очень опасное, но… болезнь еще опасней; болезнь смертельна, господа, а другого шанса справиться с ней у нас не будет!

— Райхсфюрер, — подал голос Поль, сидевший в глубокой тени, по обыкновению скрестив на груди руки. — Насколько я понимаю, вы имеете в виду просьбу… о прямом вмешательстве?

— Это решать Им, дорогой брат. Наше дело — сообщить об абсолютном истощении сил райха, Ордена…

— Можно подумать, Они не знают! — криво усмехнулся Зепп Дитрих.

— Богу известно все, но к нему обращаются с молитвами. Это необходимый обряд — обращение младших к старшим, детей к родителям…

— Насколько я понимаю, райхсфюрер, — сказал, наклонясь вперед и сдвинув свои красивые брови, очень взволнованный Вольф — сейчас речь пойдет об орденском после с особыми полномочиями? Тем более, что Винклер…

— Адепт Винклер в любом случае не подошел бы для такого поручения, — перебил магистр, доставая зеленую записную книжку. — Есть другая кандидатура, ее готовят в Берлине. Сейчас я сообщу данные, и мы вместе…

Он умолк, прислушиваясь.

Теперь не было сомнений, что звон — реален, глуховато-звучный, металлический, смягченный мощной кладкой башни. Пронизанные внезапной тяжелой дрожью, заговорили коллекции Вевельсбурга. Лязгали в витринах тевтонские мечи, секиры викингов; доспехи, содрогаясь, вдруг обретали пугающую живость Голема[15]; в особом, надежно защищенном подвале звенели дарохранительницы, дребезжали кубки и чаши, собранные по свету искателем святого Грааля, адептом Отто Раном. А затем — дрогнули стены, шатнулся мозаичный паркет; басовое гудение пролилось с неба, весь замок уподобив гулкому колоколу.

Глава Ордена смотрел в узкое, заостренное кверху окно — щурился, похожий на бухгалтера, застигнутого за подчисткой счетов. Смотрел, словно пытаясь силою взгляда обрушить американские эскадрильи Б-29, в веселой умытой голубизне плывшие над бессильным магическим копьем — бомбить Гамбург.

Глава I

Чуба, купленная мною в Дарджилинге, оказалась невыносимо жаркой — но я терпеливо упражнялся, кутаясь в нее, чтобы потом, среди вечных снегов, не запутаться в полах, складках и неизмеримых рукавах. Мне охотно помогал старый тибетец, хозяин маленькой гостиницы, где я прожил последние дни перед походом. В кирпично-рыжий халатище можно было завернуть двоих таких, как я, однако старый Пасанг уверял, что чуба теснее не бывает. Широченные полы надо подхватить и сложить на спине двумя складками, по лхасской моде; тогда спереди, над поясом, образуется нечто вроде громадного кармана, куда можно спрятать деньги, огниво, четки, деревянную чашку для чая, священные книги… До начала моего главного пути я свернул чубу и привесил ее к седлу своего мула, по кличке Калки-Аватар.

Первые дни тропа моя проходила в странном мире, похожем на те горячечно-щедрые видения, что являлись мне в разгаре медитации, когда пышные лотосы, выраставшие на долгих стеблях из ртов и пупков божеств, разворачивались в целые вселенные мириадами дивных созданий… По узкому карнизу я пробирался вдоль потока, петлявшего в глубоко прорезанном каменном русле; шел, осыпаемый цветочными лепестками, купаясь в водопадах солнца, хлеставших сквозь кроны. Салатовые опахала бананов склонялись надо мною, словно над путешествующим раджой. В теснинах поток, нетерпеливо ревя, взметывая радужные столбы, осыпал водяной пылью кусты пламенных орхидей, бороды столетнего винограда. Попугаи склоняли головки, глядя одной любопытной бусиной с высоты ветвей. Серые обезьяны следовали за мной, вереща и болтая, точно невоспитанные дети. Однажды я увидел на плоском камне гревшуюся кобру. Она мало походила на свои обычные изображения с поднятым для удара клинком крылатой головы и выглядела лениво-благодушной.

Ночевал я не под деревьями, опасаясь падающих сверху змей и лесных пиявок; ложился на просторной скале, привязав Калки-Аватара и завернувшись в чубу.

Скоро я вступил в края, где впервые ощущается близость великих вершин. Теперь надо мною весь день парили далекие белые птицы с раскинутыми крыльями перевалов. Стало явственно холоднее и суше. Тропа превратилась в горную дорогу, я смело мог занять место в седле. Здесь начали встречаться люди: пастухи в овчинах и вязаных шапках, старообразные женщины с лицами, как стертые медяки. Степенно прошагал монах в линялой красной тоге, перебирая агатовые четки — наверняка сто восемь, по числу книг божественного Ганджура[16]. Я приветствовал его, сложив ладони; он ответил мне по-тибетски, высунув язык.

Добравшись до ближайшего селения, я отыскал постоялый двор. Он походил на обычные дома местных жителей, — бамбуковые коробки на сваях, — но был куда обширнее. Одна, зато просторная комната с очагом без дымохода, забросанная циновками и ячьими шкурами, вмещала человек двадцать, евших или спавших под неумолчный говор, среди густого печного ада. Непальцы в белых одеждах и черных пилотках; рослые кхампа с косами, обмотанными вокруг головы; бхотии в теплых бордовых халатах, при обязательном мече у пояса; грустный маленький лепча с кустиками вместо бороды и усов — все они вели караваны на ярмарку в столицу княжества. У стен лежали вьюки с бутанским шелком, сиккимским кардамоном, непальской посудой, индийскими самоцветами…

С радостью заметил я возле самого огня и приветствовал купца из Кашмира, полного и пучеглазого обладателя роскошных усов. Позабыв о вреде нечистой пищи для будущих аватар[17], жадно уписывал он вареное мясо. Узнав соотечественника, купец пригласил меня сесть рядом. Щуплый слуга, отвернувшись, дабы не осквернить дыханием почтенных людей, налил мне в походную чашку супового чая, заправленного солью, салом и молоком; на край он, как водится, положил кусочек масла.

Кашмирец, которого звали Викрам, заговорил со мной чрезвычайно уважительно, но откровенно. Он был немало удивлен тем, что природный индиец, да еще из варны браминов, совершает паломничество к святыням чужой веры.

Мне было бы тяжело объяснить достойному Викраму, что буддизм есть шаг вперед в человеческой мудрости от привычного нам, индийцам, многобожия; что наши домашние боги — слоноголовый Ганеш, многорукая Кали и другие — всего лишь непроявленные дхармы[18], для доступности изображаемые в лицах. Я сказал только одно: что я, ученый пандит[19], хочу дознаться истины о святом человеке, родившемся двадцать пять веков назад на земле Индии в племени шакьев, и потому хожу путями его учения. Быть может, посетив высокогорные обители княжества и познакомившись с древними книгами, что хранятся там, я двинусь дальше, к престолу Лхасы, дацанам Монголии, храмам загадочного Алтая… Викрам слушал заворожено, однако не забывал при этом есть и потягивать хмельной чанг.

— Удивляюсь я вам, ученым людям! — сказал он погодя. — Для любого человека счастье — это уютный дом, послушная жена, здоровые дети. Я немало езжу по торговым делам, но каждую минуту рвусь домой. Вы же, Раджнарайян-бабу, бродите в одиночестве, ночуете подчас на голой земле, подвергаете себя тысячам лишений, а радость вам доставляют выдуманные вещи — мертвые камни, книги… Отчего это? Какая сила заменяет для вас подлинное — ложным?

— Что ты называешь подлинным?..

Хотел я показать Викраму всю степень его неправоты, но умолк, почуяв на себе чей-то взгляд. Взгляд не безразлично-любопытный — цепкий, ощупывающий, будто обезьянья лапа.

Оглянуться откровенно, встретиться глазами — значило показать, что я ожидаю этого взгляда; что я именно тот, кого ищут, пытаются узнать… Будто чужой палец уткнулся мне между лопатками, но я продолжал поучать купца:

— Как отличишь ты настоящий мир от видения? Днем ты торгуешь, ночью во сне видишь себя махараджей — кто скажет, которая из двух жизней истинна?

— Мудрены для меня ваши речи, — усмехнулся Викрам, любовно очищая свежий банан. — Я человек простой, и еда в моем понимании — еда, вино — вино, а тяжелые сны после сытного ужина — сны, и больше ничего…

Слуга принес мне мисочку цзампы — от других блюд я отказался и стал бросать в рот намокшие мучные катышки. Дрогнув, незримый палец прополз по моим позвонкам, затем его отдернули. Теперь можно было бы невзначай обернуться и поискать — кто из гостей столь упорно меня разглядывал? Но я решил поступить иначе и продолжал есть.

Покончив и с бананом, Викрам допытывался:

— Разве не лучше, не ближе к божьей воле — жить просто, без затей? Иначе все бы были браминами…

— Что значит — без затей? Повинуясь телесным желаниям, страстям? Подумай, в чьем теле ты можешь возродиться!.. — сказал я, вставая и направляясь к выходу.

— Наверное, я буду свиньей! Но хоть в нынешнем воплощении порадуюсь… — весело сказал мне вдогонку Викрам.

Словно бы по нужде, я вышел из дому. Темнело: склоны вокруг селения сливались с небом, становились беззвездной его частью. Лишь лебеди Большого хребта висели светящимися призраками… Не притворив двери, я спрятался за угол. Если тот разгадал меня, он не упустит возможности оказаться наедине…

Косой луч из дверей падал… на деревянный покренившийся крест, обмотанный цветными нитками — магическую защиту против злых духов, что бродят ночами вокруг жилья в виде черных собак с огнедышащей пастью… Меня передернуло — то ли от крепнувшего ночного холода, то ли потому, что у дороги зашевелился приземистый силуэт. Еще мгновение, и он изрыгнул пламя.

Резко сдавило грудь; я почувствовал, что слепну, задыхаюсь… Но пламя вспыхнуло ярче, и я узнал малорослого горца. Присев у дороги, лепча закуривал неведомо как оказавшуюся здесь, вполне городскую папиросу. Обычай запрещал курение в доме.

Желая отрезвить себя болью, я ударил кулаком по стене. Что со мной делается?! Вместо того чтобы собраться в кулак для возможной схватки с реальным врагом, я шарахаюсь от тибетских духов… Мое перевоплощение грозило стать слишком полным. Я терял себя, растворялся в личности этого Раджнарайяна-бабу, пандита из Варанаси, спесивого от своей учености и суеверного, как последний шудра[20].

Кто дал папиросу малышу лепча? Купил ли он ее у одного из торговцев, или?..

Выше по дороге зашуршало, посыпались камешки, и под чубою нащупал я рифленую рукоять пистолета. Ясность уже понемногу возвращалась. Чтобы закрепить ее, я несколько раз повторил по-немецки свое имя и звание: Бруно Хильдемайстер, СС-оберштурмбанфюрер, адепт и полномочный посол Черного Ордена.

Отступление первое

Палестина, ХІІ век до н. э.

Господь был с Иудою, и он овладел горою; но жителей долины не мог прогнать, потому что у них были железные колесницы.

Книга Судей Израилевых, І, 19.

— Они не движутся, старший!.. — растерянно доложил снизу механик-водитель. Восседая на раме башенного люка, Сисара продолжал молчать, поскольку ответа ждали экипажи всех машин, не выключая громыхавших двигателей. А ответить начальник отряда пока не мог, ибо сам был озадачен поведением противника. Войска на склоне горы вправду замерли. Зная живой, неукротимый характер «заречных», Сисара не мог не опасаться подвоха.

Что они задумали? Ловчие ямы, бочки с горящей смолой?.. Все это уже было двадцать лет назад — и нимало не помогло. И, тем не менее, они решили восстать. Значит, держат камень за пазухой…

Своими острыми глазами Сисара видел на горе блеск медных копий и нагрудников. В самом деле, почему медлят? Струсили, завидев перед собой ряд бронированных машин? Но ведь знали же, на что идут? Да и не слыхал Сисара, чтобы «заречные» когда-нибудь отказывались от боя.

Что ж! Он поступит, как велят обстоятельства. Жаль несчастных, замороченных полудикарей — но проказа, исходящая из Меру, должна быть остановлена любыми средствами.

Прочистив горло, Сисара сказал в микрофон:

— Отряд… марш!

Лязгнули гусеницы, рывком стронулась башня под командиром… Наверное, следовало быть жестче двадцать лет назад, во время первых сражений. Соединиться с другими царями Ханаана, двинуться большим походом на Юг, дойти до Силома и первым делом взорвать Ковчег Завета, проклятую станцию связи, кою «заречные» волокли на плечах через горы и пустыни, ежедневно слушая кровожадные призывы своего «бога». Ах, союзнички наши, спесивые павлины, зажиревшие, слабодушные, вроде того моавитского царька, которому пропорол брюхо лазутчик пришельцев — и невредимым выбрался из царского дворца!.. Скоро царьков перебьют поодиночке, и мы ничем не сможем им помочь. Запасные части на исходе, оборудование нефтяных скважин ветхо; снарядов после сегодняшнего боя, можно сказать, не останется…

Тем не менее, цепь боевых машин бывшего сектора Приморья, пока еще грозных и наводящих ужас на пастушьи племена, с утробным рыканьем ползет по лугу. После недавнего разлива Кессона почва чавкает под тяжелыми траками. Вон за той рощицей он, Сисара, назначит огневой рубеж.

Затрещали стволы корявых акаций, вода из ручья плеснула на бледные ирисы… Повитые смрадным дымом, останавливались «железные колесницы». Все так же сидя верхом на башне, начальник отряда приказал целиться. Машины подняли хоботы орудий, точно собираясь затрубить по-слоновьи. Но Сисара не сразу велел стрелять, поскольку услышал голос.

Он доносился через всю равнину, — звонкий, исступленный, почти нечеловеческий по накалу страсти голос женщины. Женщина кричала там, на тронутом весенней зеленью склоне Фавора, перед молчаливыми толпами «заречных». Сумасшедшая пророчица с Ефремовой горы. Внедренные агенты не смогли обезвредить ее, умевшую зажигать воинов священным неистовством. Пророчицу хорошо охраняли.

На мгновение потеплело в груди у Сисары. Бедняжка, — самые страшные заклятья не удержат в полете осколочно-фугасный снаряд… Чтобы подавить непрошенную жалость, Сисара спрыгнул вниз, в душное нутро машины, и сухо скомандовал:

— Огонь!..

Грохот рухнул обвалом, под ногами дернулся пол. Через бинокуляр опытным глазом определил Сисара: недолет! Лишь один-два снаряда поразили цель, алым обрызгав камни, оставив изорванные шевелящиеся тела.

Что за притча? Вместо того чтобы рассеяться по Фавору, залечь за глыбами осыпей, — под радостно-хриплый вой своих варварских труб «заречные» хлынули на равнину. Бежали, горланя и отталкивая друг друга, вертя над головами мечи…

— Изменить угол прицела! По противнику… прямой наводкой…

Росла, росла тревога у Сисары. Нет, здесь не только азарт, внушение одержимых пророков и жрецов — связных Меру… Большое судно без огней три ночи назад двигалось по морю против горы Кармил. Патрульный вертолет погнался за ним, но был обстрелян и вынужден вернуться. А что делается на суше, у нас под боком?.. Трудно работать агентам, малочисленны они, да и оснащение Перевал пока не может заменить новым. Вот, не уследили за работой тайных мастерских, позволили вчерашним рабам царя Иавина вооружить такую армию…

Вдруг захотелось бросить все и лететь прочь из этого голого, дикого края, от озверелых пастухов и их кровавых распрей — домой, первым же почтовым самолетом в Гималаи!..

Расходился едкий орудийный чад. Оставив сотни трупов в грязи, в заплывавших мутной водою воронках, не замедляя хода, бежало с копьями наперевес орущее воинство «заречных».

Ладно. Машины больше не будут стрелять. Поступим по-другому. Малый вперед, фланговым выровнять линию… Когда гусеницы сомнут передовых, самых отважных или одурманенных, и медь клинков бессильно скользнет по стальной броне, — задние бросятся врассыпную; войска Иавина, обложившие равнину с трех сторон, легко переловят беглецов. Так было, когда «заречные» пришли в Асор и впервые столкнулись с «железными колесницами». Так должно быть и сейчас. Завтра те, кого помилует царь, вернутся на поля, в каменоломни, к печам для обжига кирпича…

С раздирающим гулом и свистом, оставляя широкую полосу гари, из-за Фавора взмыл крутой дугою остроклювый черный самолет с золотыми дисками на треугольных крыльях.

Уберегли, значит. Сколько веков хранили ради подобного случая! А может быть, несмотря на отсутствие всего, сумели изготовить? Если так, бедная наша Земля…

Сисара не успел додумать. Черная стрела, на бреющем пройдя над самыми башнями, вдогонку машинам растопырила дымную пятерню. Ракета ударила точно: дохнул огненный зев, полетели стальные лохмотья, в горящем комбинезоне закувыркалась безголовая кукла — стрелок-радист… Не дожидаясь, пока рванут топливные баки, Сисара вскарабкался к люку. Сзади визжал раздавленный прогибом корпуса механик-водитель. Отчаянным натиском отвалив массивную крышку, командир выкатился на лобовую броню; соскочил с нее, побежал, разбрызгивая лужи. За ним басовито вздохнула земля, и стало горячо спине. Машины справа и слева уже бушевали чадными кострами…

Поздно вечером, оглядываясь за горы, где мерцало тусклое зарево, выбрел Сисара к шатрам мирных кочевников — кенеян. Шлем он потерял в дороге, лицо скрывал грим из жирной копоти и пыли. Все тело сочилось болью после целого дня на крутых тропах, ноги были стерты до мяса; на затылке саднил большой ожог, кожа слезала мокрыми лоскутами.

Собрав последние силы, начальник отряда доковылял до шатра, где жил данник царя Иавина, кенеянский вождь Хевер, человек хитрый, но более развитый, чем его соплеменники. Видимо, хозяин был дома, огонек светильника теплился за чуть отодвинутым дверным полотнищем. После ада в долине Киссона и мучительного пути через горы все казалось добрым сном: уютный свет, тишина, шорохи в козьем загоне, стадо островерхих шатров под дубами, запахи навоза и парного молока.

Сисара отдернул полотно и заглянул в шатер. Он ошибся: дома была лишь жена Хевера. Широкобедрая и плосколицая, вовсе не женственная Иаиль шила, сидя на вытертом ковре, а кругом возились ее голые дети. Подслеповато моргал фитиль в глиняной плошке.

Женщина узнала Сисару сразу, порою он заезжал к Хеверу на шумной самокатной повозке — выпить вина, потолковать…

— Зайди, господин, — сказала она. — Мужа моего нет, он поехал в Кадес за сбруей для лошадей. Но ты зайди, я угощу тебя и приму, как подобает.

Из поданного кувшина Сисара умыл руки и лицо; затем вошел и блаженно растянулся на войлочной подстилке. Иаиль напоила его тепловатым кислым кумысом, принесла оливкового масла, и гость смазал ожог на шее, немного утихомирив боль.

Как ни заставлял себя начальник отряда думать о важном, о том, что в штабе его наверняка считают погибшим, — дремотная вялость овладевала измученным Сисарой. Что толку терзать себя, коль скоро нет при нем ни рации, ни даже ракетницы на тот случай, если его станет разыскивать вертолет?.. Останься Сисара на поле боя и не сгинь под обстрелом с воздуха, его бы наверняка живьем освежевали «заречные»… Главное, он уцелел — значит, есть шансы выбраться отсюда. Наутро он облачится в долгополую одежду Хевера, купит у вождя лошадь и поскачет к морю. Бегства Сисары не видел никто, ушел он тростниками, речной долиной, — погоня вряд ли будет выслана, и не позднее, чем завтра вечером, он достигнет потайной бухты, куда заходят патрульные катера.

Так оно и произойдет. Спокойнее, дружище, спокойнее!.. Сейчас тебе надо отдохнуть. Хорошенько отдохнуть до рассвета…

Самый смелый из детей, курчавый малец с торчащим, будто морковь, пупком, приковылял и вытаращился на гостя, не зная, заплакать или улыбнуться. Сисара сделал ребенку гримасу, пытаясь насмешить…

Оставив шитье, хозяйка быстро оглянулась. Глаза Сисары были закрыты.

Она бесшумно подошла вплотную, наклонилась — грузная, как медведица… Веки гостя дрогнули, приподнялись. Он еще не спал, хотя глядел с сонной беззащитностью.

Иаиль прикрыла Сисару шерстяным одеялом и вернулась к своему шитью. Командир лишь благодарно покивал головою и завозился, устраиваясь поудобнее… Говорить не хотелось. Да и о чем он смог бы говорить с этой дремучей бабой, наверняка видящей в нем опасного колдуна?.. Она в жизни не поймет, какая беда надвигается на земли ханаанян и все прилегающие страны. «Заречные», потомки адептов Внешнего Круга, что спаслись в малых убежищах Приморья, пытаются восстановить допотопную мировую империю. Это шестьсот тысяч беспощадных фанатиков, уверенных в своей богоизбранности; их воины храбры и великолепно обучены, женщины обильно рожают, а Меру то и дело подбрасывает им подарочки из своего арсенала. За много лет до сегодняшней битвы мощным артобстрелом были обрушены стены старейшего из после потопных городов, Иерихона; выжжен напалмом город-крепость Гай; гигантские осветительные ракеты превратили ночь в день и тем повергли в трепет армию пяти ханаанских царей под Гаваоном… До недавних пор мы удерживали за собою морское побережье, теперь приходится отступать. Склады оружия и боеприпасов в подземельях штаба сектора почти опустошены. Надо искать новые пути сопротивления. Готовиться к тысячелетней войне. Но все это потом… завтра…

На миг еще прояснело сознание Сисары; почудилось ему, что осторожные шаги хрустят вокруг шатра, сжимается кольцо крадущихся врагов. Верный пистолет сразу по приходе в дом был засунут Сисарою под изголовье. Выхватить его, вскочить, распахнуть вход… Нет сил. То, должно быть, топчутся козы. Завтра…

Окончив шить, Иаиль накормила грудью полугодовалую девочку. Все с тем же бездвижным, словно у зверя, лицом вышла вперевалку на двор и принесла один из кольев, которыми прибивают к земле края шатра. Взяв в другую руку деревянный молоток, снова подошла к ложу гостя. Дети затихли, глядя с любопытством из своих углов, что делает мать. Она послушала дыхание Сисары и, найдя его спокойным, приставила окованное медью острие кола к виску спящего. Начальник отряда шевельнулся, по-детски сворачиваясь под одеялом. Не медля, Иаиль взмахнула молотком и деловито нанесла удар.

Дождавшись, пока перестанет извиваться тело, хозяйка отвела входное полотнище. Снаружи блеснули шлемы, нагрудники и концы копий.

Глава ІІ

В тот раз Старик вызвал меня не в служебный кабинет, а к себе домой, на Шарнгорстштрассе.

Не знаю, почему, но перед тем, как ехать к Старику, я оставил машину на берегу канала и долго гулял пешком, точно прощаясь с городом. Сходил на Унтер-ден-Линден, к старому Фрицу[21], славному тем, что лучшие поэты и философы его эпохи ютятся под хвостом королевского коня. Сейчас памятник был забран досками и сквозь щели гневно таращился в небо, точно высматривал очередную армаду… В те тоскливо-сырые дни конца февраля враг ждать себя не заставлял: тут и там за крышами гнойно дымили пожарища; истерически завывая, проносились санитарные машины. Порою, знакомая улица оказывалась перерезанной рухнувшим домом…

Кружным путем вернулся я на набережную, перешел мост и долго стоял перед хмурыми колоннами Пергамона. Тяжеловесная пародия на античный храм, серо-черная от въедливой копоти, наводила меня на обычные мысли о нашей навязчивой, чисто немецкой гигантомании.

Я не люблю столицу, ее липкий туман, безвкусно-пышные закопченные громады — но стойкое предчувствие разлуки отзывалось глухою болью. Словно не увижу больше ни мутно-зеленой Шпрее под мостами, ни толстых лап надземки над изрытой бомбами Александерплатц.

Когда я вошел в кабинет Старика, хозяин сидел, склонившись над столом, и лишь поднятием отечной руки приветствовал мое появление. Пепел из трубки только что просыпался на разложенные игральные карты, и Старик неуклюже сдувал его. Такой уютный, краснощекий рождественский дедушка. И обстановка самая мирная: потертые кожаные кресла, стол под лампой в виде бронзового Меркурия, ряды книг… Не надо только присматриваться к фотографиям на стеллаже. Они могут надолго лишить покоя. Люди, что сняты рядом с молодым Стариком, теперь командуют армиями и повелевают странами. Их фамилии много лет звучат уже для немцев, как имена воскресших языческих богов. Вряд ли они вывешивают у себя дома фото, где запечатлены в одних трусах, горланящими с кружкою пива. Но Старику можно все. Его вряд ли тронет даже Первый Адепт. Сам Глава Ордена побаивается Старика, хотя тот занимает скромную должность консультанта «Аненэрбе»[22] по индо-тибетским учениям.

— Бруно, — сказал Старик, дождавшись, пока я нырну в «гостевое» кресло. — Ты хочешь кофе, чаю или рюмочку «Эделькирш»?

Больше всего ему нравится, когда гость, отказавшись от угощения, просит набить табаком одну из многочисленных трубок. У Старика завидная коллекция.

Трубку майссенского фарфора с серебряной крышкою подарил ему когда-то Гиндербург.

Я отказываюсь от угощения, выбираю скромный, хорошо обкуренный «брайяр» и прошу набить его. Хозяин подносит мне трубку вместе с разожженным трутом. Табачная смесь бесподобна, она благоухает чем-то довоенным, цветочно-безмятежным…

Передвигая карты, Старик рассказывает о чепухе, каких-то своих снах и недомоганиях, о том, как он подвернул ногу, спускаясь в бомбоубежище. Я понимаю, что он намерен исподволь перейти к главной теме, но невольно отвлекаюсь на другое. Слева от меня на нижней полке, как бы невзначай прислоненный к корешку «Дхаммапады», стоит снимок: Старик и будущий Глава Ордена позируют, обнявшись, оба в коротких штанах и лихо заломленных тирольских шляпах, на фоне какого-то слащавого озера с беседкой. Где это, когда?.. Блестят у Главы Ордена очки, смолоду он слеповат, наш Генрих Птицелов…

Строго говоря, лишь с помощью Старика, его небрежно брошенных сквозь трубочный дым иронических максим и редких, но глубоких откровений я понял, насколько неисповедима воля высших неизвестных. Хозяин — один из немногих, кто тесно общался с такими столпами оккультизма, как великий магистр «Ордена Восточного Храма» Алистер Кроули, или русский маг Григорий Гурджиев, или наш Карл Хаусгофер, носивший погоны немецкого генерала и сан буддийского священника, — тот самый Хаусгофер, что в тюрьме Ландсхурт внушил Первому Адепту замысел «Моей борьбы…» Если бы не он, я никогда бы не поверил, что величайшее в истории дело может воплощаться руками столь, мягко говоря, слабых людей, как наши вожди. Но, оказывается, у Неизвестных другие представления о пригодности человека на роль их орудия…

Взять хотя бы того же Первого Адепта. Что за нелепая, противоречивая фигура, клоун Сатаны, вызывающий то смех, то ужас! В юности, сбежав от семейных неурядиц, таскался по ночлежкам Вены; голодал, однако последние медяки тратил на шарлатанские книжонки самозваных «гуру», набивал себе башку дикой смесью из йоги, астрологии и писаний об арийском сверхчеловеке. Рехнулся вовсе; на фронте полковой командир Лист клялся, что не допустит до офицерского чина «этого припадочного богемского ефрейтора». Но из припадочного вырос живой бог, покоривший пол мира, и даже суровый «старый борец» Грегор Штрассер вынужден был признать: «Господин с комической щеточкой усов превращается в архангела».

О да, в явном, вещественном плане Первый — отпетый негодяй, грязный извращенный человечек. Уж мы-то знаем… Его чуть не шлепнули за доносительство рабочие-дружинники пресловутой Баварской Советской республики. И в группу Дрекслера, зародыш нашей партии, будущий Первый Адепт был внедрен, как осведомитель, начальником отдела пропаганды военного округа капитаном Майром… А его сексуальные похождения? Ради денег ублаготворял пожилую фрау Бехштейн, жену фабриканта роялей, и зверски мучил свою племянницу Гели Раубаль. Послушные законники объявили, что Гели застрелилась; но нам было ведомо, какие раны и кровоподтеки покрывали тело «самоубийцы», как беспощадно сломал ей кто-то пальцы рук… И при всем при этом, один из «священной семерки» основателей партии, серьезный оккультист Дитрих Эккарт сказал перед смертью, указывая на Первого: «Следуйте за ним. Он поведет танец, музыку которого написал я. Мы дали ему средства общения с ними…»

Может быть то, что зовется моралью, духовными устоями, лишь мешает Высшим превратить человека в свой послушный инструмент, и как раз такой хлипкий, разболтанный психофизический механизм есть самый чуткий проводник Их энергии?..

Прислушиваюсь. Хозяин рассказывает что-то о картах, выложенных перед ним. Это специальные гадательные, они достались ему необычным путем: «в магазинах таких не купишь». Даже подвернутая нога была ими предсказана.

— А хочешь, попробую раскинуть на тебя? Узнаем твое будущее…

До сих пор я не обращал внимания на карты Старика, теперь всмотрелся. Очень плотные, словно из полированного дерева, крытые коричневым лаком; фигуры азиатски вычурны, тронуты золотом и киноварью. Да это и не привычные короли или валеты, а нечто совсем другое: старец в длинных одеждах, величавый лев, дверь храма…

Точными движениями фокусника Старик разбросал комбинацию, перевернул, собрал, дал мне снять, и снова разложил…

— Видишь, какая интересная штука получается? Вот эта развилка дорог обозначает испытание. Но далее ждет тебя сфинкс — удача. И, наконец, крокодил, знаменующий награду.

Неожиданно я понял, к чему ведет Старик. В трубке у меня захлюпало; мертвея, машинально выколотил я угли в медное блюдо на треноге. Сказать, что я был ошеломлен, раздавлен — значит, ничего не сказать. Я словно со страшной скоростью провалился куда-то под гнетом смертной тоски.

— Угадал, Бруно, все угадал, братец! — довольно сказал хозяин, похлопывая меня по колену. — Гордись и готовься внутренне…

И добавил, печально вздохнув:

— Нет больше Винклера, Бруно. Убили Винклера.

— Как нет?! Кто убил?! Неделю назад было радио из Герата, я сам расшифровал…

— Иранский пограничник. Говорят, проводник был на службе у англосаксов и нарочно вывел его на пулю.

Мы молчали. Старик упрятал карты в ящик стола, стал заряжать трубку свежим табаком.

— Впрочем, Бруно, это дело добровольное. Никто тебя не осудит, если…

Я потупился, стараясь держать мысли поглубже. Вступали в действие правила иной, не карточной игры, наиболее рискованной из всех, что мог вести адепт Ордена. Тысячемильный путь в чужом обличье, через воюющие страны, по глухим дебрям и ледяным высям к цели, таящей стократ больше угрозы, чем вся дорога… Но игру эту можно было блистательно выиграть, шансы оставались немалые. Зато в случае отказа… Да что отказа! Несколько секунд промедления — и Старик может заявить, что он шутил, и испытывал меня: что уже подготовлен новый связной вместо Винклера. И все. Потом я смогу хоть до завтра каяться, молить хозяина поверить мне, — даром! Как бы ни любил меня Старик, как бы ни жалел он о сокровенных знаниях, вложенных в меня — машина заработает. Где-нибудь в переулке мой «опель» получит удар от мебельного фургона, или даже во время очередных стрельб в нашем тире сосед случайно продырявит мне череп, или… Да мало ли есть способов убрать посвященного, который усомнился…

Будто сигналы точного времени отзвучали во мне, и я спросил, вставая:

— Когда и где я смогу получит маршрут и задание?

— Пошли, — с облегчением вздохнул Старик и оперся ладонями на стол, медленно поднимал одеревенелый крестец. Он был искренне рад, что мною не пришлось пожертвовать. Кроме того — кто знает, сколько времени довелось бы искать другого подобного исполнителя! Специально тренированного, постигнувшего высокую степень йоги, знающего языки… Орден не может похвастаться более чем тремя-четырьмя такими адептами, как я или Винклер. А Винклера уже нет…

Только сейчас, отвлекшись от разговора, своим изощренным чутьем уловил я, как пульсирует кругом воздух. За стеною работала установка, пронизывавшая дом Старика выбросами магнитных волн. Нас не могли подслушивать через телефонные аппараты; ни один микрофон, спрятанный в комнатах, не передал бы ничего, кроме бессмысленного треска…

По узкой ковровой лестнице спустились мы в маленькую комнату, где я не бывал раньше. Как нечто мутное, почти не выделяя деталей, воспринял я красно-синюю гамму тибетских ковров, мягкий свет подвесного ажурного фонаря, блики на полированной меди будд и боддхисатв[23]… Все внимание мое сосредоточилось на черно-лаковом, с перламутровыми вставками, ларце. Из этого ларца бережно достал Старик и протянул мне на ладони круглый шлифованный камешек. Внутри него, словно в темном стекле, стояла зеленоватая огненная точка. Хозяин легко дотронулся до камня, и точка начала расти, наливаться яркостью…

Глава ІІІ

Особая подлость была в том, что мост оборвался не сразу. Я уже довел мула чуть ли не до середины бамбукового пляшущего ксилофона, когда оба каната лопнули.

Орденская выучка позволила мне ускорить внутренний темп. Гибкая лестница уплывала назад и вниз, точно в замедленной кинопроекции. Когда падение лишь начиналось, успел я плюхнуться навзничь и крепко схватить канаты. Затем сумасшедшим рывком извернулся вместе с лестницей и вытянул ноги вперед, чтобы хоть немного смягчить удар.

И удар пришел, хотя растянутый во времени, но машинно неумолимый. Мои подошвы вдвигало, впрессовывало в обрыв каньона; боль текла от ступней к коленям, словно ломались кости…

Выдержать! Улучив момент, рвануться назад. И-и раз! Я запрокидываюсь, перенося тяжесть на верхнюю часть тела… Опять несет к скале. А ну, как сомнет меня сейчас, раздавит грудную клетку, словно пустой бочонок? Нет, слава Высшим! Прижало плотно, но терпимо; и вот я уже качаюсь маятником над кипящей в провале свирепой рекою.

Оказывается, за эти секунды бедняга Калки-Аватар едва успел долететь до дна. Видел я, как его нелепо растопыренное тело врезалось в приречную гальку. Лопнул живот, высоко выплеснув требуху; голову и ноги разметало в стороны, точно взрывом.

Когда поутихла резь в мышцах, выбраться наверх стало не таким сложным делом. Но, карабкаясь, думал я о том, что готовится мне: выстрел или камень в темя? Канатные мосты в княжестве не рвутся сами, их содержит и подновляет специальная, неплохо оплачиваемая служба.

Но — то ли не допускал неведомый враг, что я спасусь, то ли не решился белым днем устроить засаду возле переправы, где всегда людно — из пропасти я выбрался невредимый…

Обрыв моста стоил мне целого дня пути. Пришлось искать безопасную тропу на дно каньона, чтобы подобрать вьюки. Затем, сгибаясь под их тяжестью, тронулся я в обход до другой переправы. Та, к счастью, была сложена из добротных бревен.

За мостом располагалось большое селение, где я купил рослого и не слишком упрямого осла. Он получил «наследственное» имя Калки-Аватар, хотя еще менее, чем покойный мул, был похож на грозного коня, вестника последнего Суда над человечеством…

К вечеру встал передо мною последний из дзонгов на моем пути — крепость Трех Сокровищ, четырехугольник стен, как бы выраставших прямо из горы, с квадратными, коренастыми башнями под шифером. Дзонг — резиденция княжеского наместника — напоминал средневековый форт, окруженный изрядным рвом, наполнявшимся водою из потока. В начале своем поток водопадом низвергался сквозь тучи от края ледника; а в нижней пологой части, по пути к дзонгу, вертел колеса длинной цепи крошечных мельниц. Я знал, что мельничек этих должно быть ровно сто восемь, и каждая из них наверняка заправлена бумажкой с надписью «ом мани падме хум», «о чудо в цветке лотоса». Хвала Будде, умноженная на сто восемь, круглосуточно возносится к Просветленному…

К западу от каскада мельниц стояла дряхлая, крытая соломою молельня. Под ее кровом шесть-семь столь же почтенных лам в шапках, похожих на римские шлемы, сидели двумя рядами друг против друга. Священник, увенчанный золоченой шишкою «дорже», распевал тексты из «Ганджура»; старики трясли в такт головами, а состоявший из таких же ветеранов «оркестр» дудел в трубы и раковины, звенел бронзовыми колокольцами.

Столпясь у резных дверей, точно овцы при входе, в загон, слушали кирпичнолицые, в кирпичного цвета чубах пастухи. Их плоские физиономии не выражали ничего, но я подумал, что вера нищих бхотиев крепче и глубже, чем европейское показное благочестие. Она столь же естественна, прочна и стара, как эти повитые туманом ледники и скалы под коростою лишайников; как лебеди Большого хребта в бледной морозной синеве.

Я повернулся было идти к дзонгу, когда варварские звуки оркестра смешались с низким, угрожающим, странно знакомым гулом. Словно вибрировали сами горы… Я вгляделся в закатное небо: оно было пустынно. Однако слух мой не мог обмануться — над плато пролетел тяжелый самолет, почти наверняка бомбардировщик. И путь он держал в ту же сторону, что и я…

В дзонге рядом с покоями наместника размещался еще и небольшой монастырь; там меня ждали. Бесшумный, незаметный монах отворил боковую калитку, провел через галереи и дворы, где жевали сено яки, сами похожие на стога прелой травы…

На утоптанном земляном полу вдоль стен замерли, поджав ноги, одинаково бледные молодые люди, человек тридцать. Головы их были обриты, бурая одежда груба, склоненные лица выражали безразличную покорность. Навстречу мне поднялся коренастый лама в черном, обветренной кожею напоминавший пастуха.

Мы церемонно приветствовали друг друга. Лама Нгорчен узнал о моем приближении несколько дней назад: дозорный черношапочной секты прислал быстроногого гонца… Единоверцы Нгорчена, рассеянные по деревням и дзонгам, давно держали связь с германским Орденом — как они понимали, с белокожими потомками великанов-колдунов, живших в незапамятной древности. У белокожих идут войны с враждебным астральным миром; чтобы они победили, нужна магическая помощь из Гималаев, прародины гигантов. Для этого черные ламы готовят отряды послушников, обученных и рукопашному бою, и мантрам, обеспечивающим поддержку тонких сил. Нгорчен — один из тех, кто знает секретный маршрут переброски молодых бхотиев в Европу. Раньше на связь с ним выходил Винклер. Теперь, наряду с главным заданием, это поручено мне.

…Я не знал толком, как мне относиться к этой затее Генриха Птицелова; впрямь ли принесет нам какую-нибудь пользу неминуемая гибель злосчастных послушников на улицах Берлина — одетых в форму вермахта без знаков различия, едва заучивших, как обращаться со «шмайссером» или «штурмгевером»… Шутовство перепутано с трагическим многознанием: смерть бхотиев может стать умилостивительной жертвой для Высших Неизвестных или — остаться кровавой бессмыслицей, прихотью облаченного властью маньяка…

Как бы то ни было, я вручил равнодушно-приветливому Нгорчену деньги, уточненное расписание поездов и пароходов, новые пароли для переговоров с ожидавшими на границах агентами спецслужб. Верил ли сам лама в необходимость своего дела? Или же азиаты, приступая к чему-либо, начинают с отрицания личных интересов, ценности своего «я»?.. Прощаясь, я обвел взглядом мальчишески лопоухие головы смертников, как бы заранее клонившиеся под топор. Нелегкое, противоречивое чувство владело мною…

Надвигалась ночь. На синеве с проклюнувшимися звездами тускнели сахарные изломы горных цепей. Мне предложили келью, но я задержался во дворе. Оставшись один, достал яшмовую коробочку, а из нее — то, что вручил мне при расставании Старик; то, что носил при себе злосчастный Винклер, а затем оно исчезло с трупа, непостижимым образом оказавшись в столице райха, в «азиатском» кабинете моего наставника… Камень размером с конский каштан, тепловатый на ощупь и немного мылкий, будто стеарин. В нем, стекловидно-темном, жил зеленоватый огонек, точка света, скорее угадываемая, чем видимая. Но вот я поднял камень, протянул его к Северу, и точка стала разгораться, набухла с вишневую косточку… Я обводил рукою горизонт, пока не нашел нужное направление. Тогда свет заполнил весь объем камня, и талисман засиял хищной желтоватой зеленью.

Теперь я мог обходиться без карты.

Отступление второе

Иудея, І век н. э.

И приступил к Нему искуситель и сказал: если Ты Сын Божий, скажи, чтобы камни сии сделались хлебами.

Евангелие от Матфея, IV, 3.

Сухой наждачный ветер больно хлестнул песком. Адепт невольно отвернулся, заслонил лицо рукою. От ветра жара не спадала, точно дышала плавильная печь. Свежее дуновение недалекого моря преображалось в этих проклятых местах. Было непонятно — как вообще сумели вырасти кусты, ржавыми прутьями торчавшие из наметенных дюн? Возле каких исчезнувших вод поднялась щетина тростников, теперь иссохших и ломких?

Адепт шагал уверенно, ведомый ощущением человеческой ауры — упругий, подтянутый, не умеющий уставать. За крутобоким холмом он свернул и, решительно хрустя щебнем, двинулся через раскаленное каменное поле. Новая громада вставала впереди, купол растрескавшихся скал, полузасыпанный песками. Наконец, под нависающим гигантским карнизом, в душном сумраке пещеры адепт обрел того, к кому стремился.

То был юноша лет девятнадцати, застывший в позе лотоса, костлявый и почти обнаженный. Лоскут выгоревший ткани покрывал его чресла. Волосы слиплись и висели сосульками, лицо было опущено. Он медитировал.

Сняв зеркальные очки, пришелец долго смотрел на молодого йогина. И, наверное, не просто смотрел. Скоро ребра юноши чаще заходили под кожей. Очнувшись, поднял он еще отуманенные глаза, странно светлые и прозрачные на смуглом нервном лице. Вздрогнул. Осознав событие, начертил в воздухе охранительный знак шагающего Солнца. Адепт усмехнулся, не разжимая губ. В Меру рисовали тот же крест со сломанными концами, но «шагал» он в обратном направлении.

Видя, что гость в зловещей переливчато-черной одежде, с золотым крылатым диском на груди, не тает и не обращается в бегство, юноша опасливо спросил:

— Кто ты?

И, не получив ответа, выкрикнул:

— Если демон, отступись — нет здесь тебе добычи, я поклоняюсь Богу единому, ом!..

— Разве твои наставники не объяснили тебе, что нет ни демонов, ни богов?

— Бог есть правда, а демоны ложь, — уверенно сказал отшельник. — Он один, а у лжи много обличий, потому демонов без числа.

— Недурно, Ессе! — Гость благосклонно кивнул, словно учитель, довольный знаниями ученика. — Значит, если я скажу правду, ты признаешь, что я послан Богом?

Юноша колебался недолго:

— Может быть, ты скажешь маленькую правду, чтобы скрыть большую ложь?..

— Ты осторожен, Ессе. Или предпочитаешь, чтобы тебя называли Кришной? Я слышал, ты хочешь принять его имя.

Настороженное лицо отшельника чуть смягчилось.

— Это и мой любимый герой, — продолжал адепт, усаживаясь в тени скального карниза. — Помнишь? Его едва не прикончили в детстве: царь Канса, получив предсказание, что некий младенец из города Матхуры вырастет и убьет его, велел перебить всех новорожденных в этом городе. Но Кришна все-таки спасся, стал взрослым и убил злого царя… Знаешь, и о тебе уже ходит подобная легенда! Люди считают, что ты должен расправиться с тетрархом[24]…

— Но зачем? Я никого не собираюсь убивать. Мне бы хотелось установить на земле закон любви…

— Прекрасно! Великолепно! — поднял палец обрадованный адепт. — Как раз об этом я и хотел с тобой поговорить. Хочешь, чтобы люди полюбили друг друга, перестали насильничать и теснить слабых? Обратись к самым простым человеческим чувствам. Голод! Смотри, сколько кругом голодных. Накорми их, и любовь просто затопит землю!..

— Как, как я смогу это сделать?.. — горько вздохнул Еcce. — Вся Иудея — сплошные камни и песок…

— Только решись, — вкрадчиво заговорил черный адепт. — Объяви своим… наставникам, что ты выходишь из-под их опеки, и мы дадим тебе силу сделать песок и камни плодородными. Здесь будет колоситься пшеница, вырастут финиковые пальмы…

— Мало дать хлеб голодным, — кротко, но твердо сказал юноша. — Хлеб этот должен быть чист. Во имя ли Господа и правды Его накормлю я людей?..

— Значит, пусть лучше голодают? — резко спросил гость. — Пусть гибнут дети, и матери тщетно выжимают молоко из пустых сосцов своих?!

— Кровь свою отдал бы я за них, — был тихий ответ. — Но вечные муки души — не горше ли смерти тела?.. Не только хлебом должен жить человек, но и словом, и мыслью, идущими от Бога.

— Хорошо, — дернув желваками, сказал адепт. — Проповедуй свое… то есть, Божье слово, учи их великим истинам. Но виден ли свет свечи, горящей под спудом? Нет, свечу надо поставить на высокий подсвечник! Чтобы вести за собою народы, нужны власть и могущество. Хочешь открыть школы в каждом городе? Хочешь, чтобы твои слова размножили переписчики в тысячах книг? Стань царем, как Кришна! — Увлекшись, адепт вскочил, подсел к юноше, обнял его за тощие плечи и горячо зашептал: — Да не паршивым тетрархом, куклою на руке прокуратора[25], — стань принцепсом[26] Ромы! Тиберий едва держится на троне — покойному Августу он всего лишь пасынок. Его племянничек, Германик, парень честолюбивый и командует рейнскими легионами. С помощью этих легионов можно вышибить Тиберия, а потом… В общем, это наше дело. Тебе стоит сказать сейчас одно слово — «да», и через год ты Цезарь. Неплохо для сына еврейского плотника, а?..

Ессе деликатно высвободился из объятий гостя.

— Твои слова заманивают и дразнят, чужеземец. Меня предупреждали, что посланцы Меру коварны…

— Но разве я предлагаю что-нибудь дурное? Ты же хочешь улучшить жизнь для всех бедных, гонимых, несчастных. А кто это сделает лучше, чем повелитель мира?!

— Нет, — покачал головою отшельник. — Такой путь не для меня. На крови поставишь ты мой престол, на обмане и предательстве. Мне ли перешагивать через трупы Тиберия и Германика, сталкивать меж собою армии? Бог отвернется от меня, Великодушные изгонят из своей среды. Как ты не понимаешь? Давая помощь из рук, обагренных кровью, я тем самым развращу людей, смешаю для них понятия добра и зла. Пусть лучше будут бедны, но не приемлют благ, добытых преступлением.

Адепт встал, сделал несколько шагов к выходу из пещеры. Остановился на грани полутьмы и слепящего солнца. За холмами, за плавящимися в мареве дюнами на длинных паучьих ногах ступала цепь верблюдов. Он рывком обернулся:

— Добро, зло… Что знаешь ты о них, блаженный?! Когда Внутренний Круг властвовал над всей Землею, покой и ясность, мир и постоянство царили повсюду; каждый знал свое место, и Бог был среди нас… А кто такие Великодушные, ведомо тебе? Адепты, отколовшиеся от Меру, изменившие клятве. Какова их цель? Для чего они используют тебя, твой дар мыслителя и пророка? Не отбросят ли, выжав, точно спелый гранат?..

— Неужто затем издалека приходили ко мне наставники, терпеливо учили владеть собой, управлять жизнью тела? Для того ли, чтобы выжать и выбросить, объясняли мне мудрость «Бхагавадгиты», Платона и Гаутамы?..

— Ну, ты же не раб с киркой или лопатой! Все человечество должен ты привести под ферулу[27] Великодушных, чтобы удовлетворить их жажду первенства, их сумасшедшую тягу к власти!..

Молчал Ессе, глубоко задумавшись. Гость понял, что наконец-то задел одну из самых больных его струн. Отшельник давно сомневался: не впустую ли потрачены юные годы и первые, самые чистые силы души? Суровый пост, адова печь пустыни, тяжкий путь в запредельных мирах, во имя непостижимого совершенства — и это в неполные-то двадцать лет, с пылкой семитской кровью, вместо всех радостей жизни! Наверняка он еще не знал женщины — да и узнает ли?.. Впрочем, мальчик взращен фанатичной сектой ессеев, отсюда и его прозвище.

— Порою мне и вправду кажется, что я раб, игрушка в чужих руках… — Голос аскета дрогнул, юноша страдал неподдельно. — Если я оставлю Белых учителей, то окажусь в руках Черных. Свободным же не быть мне никогда…

— О, ты знаешь, как слушают тебя люди, как безоглядно идут за тобою! Такая большая сила не может оставаться без надзора.

— Страшно, страшно ощущать эту силу! — почти простонал Ессе — и вдруг уткнулся в ладони. Открытость его чувств была трогательна; даже серые губы адепта чуть растянулись, тронув ямочками носатое лицо, в профиль похожее на кирку. — Зачем ты дал мне ее, Господи?! Вдруг изберу неверный путь — и вместо закона любви принесу людям…

— Так и случится, — веско проговорил гость. — И никаким Великодушным не удастся здесь что-либо изменить. Сколько бы ни твердил ты людям о доброте и милосердии, все будет иначе. Верующие станут по-разному толковать твое учение, каждое слово — тем более, многократно искаженное переписчиками — выворачивать так и сяк… Самые пылкие и необузданные, споря между собою, схватятся за мечи — и польется кровь, Ессе, во имя любви хлынет кровь!.. А иные, волки в овечьей шкуре, назовутся твоими наместниками и первосвященниками, воздвигнут себе дворцы пышнее царских, и за стенами их будут неслыханно ублажать плоть…

— Да, да, да! — дрожа и покрываясь потом, шептал, точно в горячке, юноша. — Я знал, я предчувствовал все это! Самому себе боялся признаться!.. Да, да…

— Во имя твое, — безжалостно продолжал адепт, — создастся новый Внутренний Круг, куда более дикий, жестокий и кровожадный, чем наш, накопивший мудрость сотен веков…

— И ничего… ничего нельзя сделать, чтобы…

— Только одно. — Адепт неторопливо, внушительно поднялся. — Уйди от соблазнов ложного, развращающего человеколюбия. Неси людям правду Черного Ордена, правду героев, могучих миродержателей!..

— Но тем помогу я закрепить несправедливость, вечное неравенство человеческое!..

— Не человеческое. Установленное Богом. Вот — Его истина, а не рабий лепет Великодушных! Неравенство ария и монгола, брамина и шудры; сильного, владеющего мечом и золотом, и слабого, возносящего молитвы. Его не перехитрить, не обойти, не отменить даже самой лучшей проповедью. Пятнадцать тысяч лет учению Меру, зримый символ которого — пирамида. Берешься ли ты создать нечто более устойчивое?..

— Нет. Мне приходило в голову иное, — подняв глаза, полные слез и муки, прерывисто заговорил Ессе. — Здесь недалеко есть скала, похожая на столб. Забраться туда — и прыгнуть… Мне кажется, что я не разобьюсь. Кто-то ласковый и сильный подхватит… понесет выше, выше… и больше не узнаю я сомнений, и все станет легко!..

— Что ж, проверь! — сощурив водянистые глаза, сказал адепт и сделал шаг к отшельнику. Решение было принято, посланец Ордена более не колебался. — Если все случится именно так — значит, Бог с твоими Великодушными, а не с Меру. И я во всем неправ.

Уперев немигающий взор в расширенные от боли зрачки юноши, адепт повторил — и вся мощь орденского внушения была придана его словам:

— Проверь. Сделай это. Прыгни со скалы. Бог ангелам своим заповедает о тебе, и на руках понесут тебя, да не преткнешься о камень. Иди. Иди!

Встав с ветхой подстилки, не отрывая глаз от гостя, — подобно малому птенцу, завороженному змеею, юноша сделал один шаг, другой… Остановился. Пошатнувшись на исхудалых ногах, закричал, будто его резали:

— Не стану искушать Господа моего, не усомнюсь в нем и на мгновение! Отыди от меня, дух зла! Сгинь, пропади навеки!..

Ограждая себя ломаными крестами, Ессе, прозванный Кришной, попятился, а затем бегом бросился в темноту пещерного хода.

Стоял знойный месяц Таммуз, и черепки растрескавшейся глины на месте весеннего озера дышали гончарным жаром. Беспечно шагая в своих ботинках на толстой рубчатой подошве, адепт вдруг задрал голову, остановился, высматривая что-то. Эхом раскатываясь в пустынной вышине, нарастал ровный свист.

— Ну-ну! — сказал адепт, на всякий случай, перетягивая наперед кобуру. — Летите, ангелы, утешьте малыша!..

И се, ангелы приступили и служили Ему.

Евангелие от Матфея, IV, 11.

Глава IV

Утром дзонг Трех Сокровищ остался далеко позади и внизу. Мой ушастый некованый Калки-Аватар скользил под вьюками на заледеневшей с ночи тропе. Ночной северный ветер, несущий холод и ясность, отступал перед дневным южным; колыхалась влажная дымка, покрапывал дождь. Натягивая повод, я шел среди гравюрно строгих сосен, вдоль густых, точно подвергнутых парковой стрижке шпалер можжевельника. Выше начиналась сплошная чаща рододендронов, с желтыми и красными легкими цветами, подобными присевшим на ветви бабочкам.

Перевал, хоть и высокий и скользкий, я одолел без особых трудов. На верхней точке его притулился чортэнь — грубо округленная постройка, неведомо кем и когда сложенная из дикого камня.

Я зашел внутрь, любопытствуя. Потолок украшала полустертая мандала — квадрат, вписанный в круг. То была схема мироздания. Центр мандалы представлял собою алое яблоко, похожее на «десятку» стрелковой мишени; оно обозначало пуп Земли, опору небес, гору, богов Меру… Поразительно! Никто из входивших в чортэнь не знал правды о чудо-горе. По крайней мере, в нашем столетии. Никто, кроме штурмбанфюрера Рихарда Винклера, уже покойного, и меня, — двоих белых людей из другой части света. Да и тот, кто рисовал мандалу, тоже не знал правды. Иначе он изобразил бы центральный кружок не алым, а черным…

Перейдя седловину и начав спуск, я сразу увидел самолет.

Восточная часть перевала не столь давно низверглась оползнем, язык массивных обломков достигал дна долины. Из этого каменного хаоса вздымалось оливковое крыло, громадное, будто парус тонущего судна. Ниже угадывалась груда обгорелого металла, и за нею — почти неповрежденный, целиком отломившийся от фюзеляжа хвост. Никакого знака не было на вертикальной плоскости, — но по форме и размеру этих рулей я угадал воздушное чудовище райха, «Хейнкель-111». Должно быть, машина несла добавочные баки, и в них оставалось немало топлива: глыбы вокруг самолета были обуглены, щели между ними курились, точно на склоне вулкана.

Что-то мелькнуло в моей памяти, ускользающее, дразнящее… то ли обрывок слышанного разговора, то ли строки секретного донесения… нет, не вспомнить. «Хейнкель»… Гималаи… Нечто, связанное чуть ли не с самим Первым… Но что же?!

Я чувствовал себя сыщиком, Ником Картером в лихорадке поиска. Добраться до самолета не представлялось возможным, да и вряд ли нашлась бы разгадка среди гари и лома, — но, спускаясь вдоль оползня, ежеминутно ожидал я новых открытий. И не ошибся.

Сгущался туман; сквозь него я увидел, как ходит волнами нечто светлое, бесформенное — и вдруг вздувается объемистым пузырем. То был пустой парашют; стропы вились и шуршали по камням, словно семейство рассерженных питонов.

Я замедлил шаг, и вовремя. Навстречу сверкнуло пламя, пуля истерически вжикнула над самой головою осла. Необстрелянный, но смекалистый Калки-Аватар мигом прижал уши…

Думая лишь о том, как бы выиграть время, я метнулся под защиту здоровенной глыбы и завопил по-немецки:

— Не стрелять! Германия превыше всего!..

Кто бы ни стрелял, со своей нынешней позиции он по мне не попадет, — ну, а я тем временем достану свой «вальтер»… Но не выстрел ответил мне, а высокий, изумленно ахнувший женский голос. И тут я вспомнил все, что слышал об этом «Хейнкеле». Верно, секретнейшие сведения. Их передал мне собрат — адепт высшей ступени, служивший на Принц-Альбрехштрассе[28]. Как офицер службы безопасности и даже как член СС, он не имел права ничего мне сообщать: но мы, посвященные Черного Ордена, связаны куда более тесными узами…

Скоро я уже склонился над нею, сняв шапку, чтобы под моей запущенной гривой и бородой легче было разглядеть черты европейца. Не в силах встать из-за вывихнутой ноги, в изорванном летном комбинезоне на меху, без шлема, все еще держа стволом вперед свой «парабеллум», сидела передо мною живая сказка немцев — пшеничноволосая, кукольно румяная, сложенная крупновато, но ладно летчица Ханна Глюк.

Мне такие никогда особо не нравились — но, что греха таить, она производила впечатление. Само здоровье, сама молодость нации! Дочь безвестных крестьян из Саксонской Швейцарии, Ханна была похожа сразу на все плакаты, которых я навидался с тридцать третьего, на картины имперских выставок живописи — в одном лице Брунгильда, Лорелея и активистка «Союза немецких девушек». Ганс Штейнхоф пытался снимать ее в каком-то из своих барабанных фильмов, но Ханна могла быть лишь самой собой и абсолютно не умела играть. Свое увлечение небом начала, как потом сообщала репортерам, с просмотра ленты «Триумф воли»: ее потрясли первые кадры, в которых самолет Вождя, летящего на партийный съезд в Нюрнберг, величаво вспарывает облака… Поступила в парашютный клуб, затем села за штурвал спортивного самолета; со своей сияющей улыбкой и «истинно нордической» внешностью попала на страницы журналов — и пошло-поехало… После дружеской беседы Геринг разрешил ей испытывать военные машины разных марок; немного погодя на одном из приемов в Каринхалле рейхсмаршал представил Ханну любимому вождю.

Она стала нередкой гостьей в «орлином гнезде» Бергхоф. У Старика есть фото: на террасе замка Ханна в обнимку с Евой, обе в белом, в теннисных юбочках. Рядом сидит за столиком Первый Адепт, нога на ногу, и прямо тает от удовольствия. А у барьера красуется еще более довольный толстый Герман в своем любимейшем мундире главного лесничего, зеленом с дубовыми листьями…

По нашим сведениям, кое в чем Ханна даже выигрывала у фройляйн Евы: Первый решился посвятить девочку в очень, очень многое… Он свято верил в свою интуицию, провидческий дар; по его мнению, Ханна Глюк воплощала женскую силу расы не только внешне, но и, так сказать, эзотерически, в «подлинном» мире первообразов. Потому живой бог и открыл летчице тайну нашего союза с Гималаями, и поручил этот полет…

Растерянно-радостно глядя на меня снизу, Ханна спросила:

— Вы… немец?

— К услугам фройляйн, Бруно Хильдемайстер из Мюнхенского университета; кафедра санскрита, ассистент профессора Вурста.

Я не слишком солгал: санскритолог Вурст был научным руководителем «Аненэрбе», мне довелось прослушать у него курс лекций по индийским священным текстам.

Выражение лица Ханны сразу стало хмурым, настороженным. Профан, занимающийся дурацкими изысканиями в краю святом и сокровенном… Видя перед собою рослого и крепкого мужчину, а также помня о своей вывихнутой ноге, летчица не пыталась что-либо предпринять. Но я ощущал, что она затаилась.

Велев Ханне обеими руками держаться за камень, я занялся ее ногой. Уж такой банальный вывих был сущим пустяком для адепта, обученного останавливать кровь из разорванных вен и в короткое время заживлять раны… Вправив сустав, я немного помассировал щиколотку и внутренне приказал нервным, кровеносным связям — восстановиться…

К собственному изумлению, не хромая, с моей помощью взгромоздилась летчица на спину Калки-Аватара. Осел, несший доныне лишь вьюки, обиженно фыркнул и попробовал было упереться, но я благословил его добрым шлепком и повел за узду.

Поначалу Ханна дичилась, еле разговаривала со мною, но скоро сделалась общительней. Как-никак, я был ее спасителем, единственным спутником в этих безлюдных и беспощадных высотах… О цели своего полета она рассказывала заученно-гладко, очевидную легенду. Вместе со своим штурманом Грюне вылетела из Ирана, видимо, с одного из тайных аэродромов, устроенных там немецкими спецслужбами. Испытывалась некая «азиатская» модификация бомбардировщика, предназначенная для сверхдальних беспосадочных перелетов, в том числе и над горными странами. Содержавшийся в легенде намек на далеко идущие юго-восточные планы Первого звучал бы правдоподобно года три назад, но не сейчас, когда Берлин хрипел в петле союзных армий… Впрочем, я не подал виду, что испытываю недоверие. Откуда бы штатской крысе-языковеду разбираться в столь высокой политике?

Ближе к вечеру, отогревшись на привале плиточным чаем, Ханна разговорилась более искренно. Она и впрямь не знала, что вдруг случилось с надежным, дотошно проверенным самолетом. Оба двигателя исправно пожирали бензин — и вдруг разом захлебнулись. Тщетно Ханна со штурманом лазали в нутро приборов, искали неисправность — с заунывным свистом «Хейнкель» наискось мчался вниз. Бросив отвертку, Грюне заскулил по-собачьи и стал вползать под сиденье… Она почувствовала, что сейчас утратит власть над собой, открыла фонарь кабины и выбросилась. Успел ли прыгнуть штурман, Ханна не знает. В такие секунды каждый сам за себя…

Я составил мнение о причинах гибели «Хейнкеля» сразу, когда увидел его обломки. Более того: такой конец перелета показался мне вероятным, едва слуха моего коснулся гул мотора над маленькой молельней…

Ханна спросила, не собираюсь ли я вернуться в столицу княжества. Я ответил, что интересуюсь наречиями племен, живущих к северу, и пока не склонен менять маршрут. Летчица для порядка изобразила озабоченность, но мне стало ясно, что нам с ней по дороге до конца.

Мы так и не успели засветло пересечь впадину между двумя перевалами, отрезанную с востока большим ледопадом. Гребень впереди уже наливался жемчужно-розовым, сползали по нему лиловые тени… Наломав сосновых веток, я снова развел костер, достал из мешка сушеное ячье мясо, лепешки, поделился всем этим с Ханной. Она уписывала за обе щеки, одновременно болтая что-то о яках в Тиргартене[29] — девчонка девчонкой… Выждав, пока Ханна насытится, я как мог деликатно объяснил ей наше положение. Ночью землю придушит жестокий мороз; как ни поддерживай огонь, к утру можно закоченеть насмерть. Поскольку на фройляйн Глюк нет ничего, кроме изодранного комбинезона, я вынужден предложить ей провести ночь в моих вполне уважительных объятиях, под материнским покровом чубы.

Надо отдать должное Ханне, она согласилась без страха и жеманства. Уже не саксонская простушка — идеал немецкой молодежи, гибкая, как кожа, и упругая, точно крупповская сталь… Я заставил осла лечь и пристроил Ханну на лучшее место, между теплым боком животного и собою.

Холод брал свое, — но все же мне было нелегко отрешиться от прелести ее горячих рук, обвивших меня, от дерзкого прикосновения груди, от чистого молодого дыхания… Шутка сказать: я ночевал, обняв мечту всего «гитлерюгенда»! Лишь силою закаленной воли усмирил я беспокойную змею Кундалини[30] и принудил себя уснуть…

Разбудили меня не то стужа, не то спасительное орденское чутье. Я лежал один у догоревшего костра, чуба моя раскрылась, а Ханна, красивым силуэтом на фоне залитого луною хребта, поднимала к моей переносице ствол «парабеллума». Бедная дурочка!.. На сей раз я просто молча поглядел в ее зрачки и сделал два-три плавных движения рукою. Ханна тут же смежила веки, уронила пистолет и послушно вернулась на мою грудь. Она вся дрожала. Мороз терзал нас злее с каждою минутой, но я не поспешил закутаться, а подобрал и спрятал ее опасную игрушку. Внушение Первого Адепта могло оказаться долгосрочным…

Глава V

Деревушка была маленькой — не более десятка двухэтажных домов с плоскими кровлями, приткнувшихся у подножия изборожденной таяньем стены ледника. Последнее человеческое жилье на моем пути… До сих пор для меня загадка — почему люди решили поселиться рядом с вечными льдами?..

Выбрав дом попросторнее с виду, я постучал в запертые ворота хлева — на первом этаже у горцев не живет никто, кроме яков и овец. Чуть погодя из входного лаза на крыше выглянула старуха в вязаной шапке, с продубленным дочерна лицом, и сварливо спросила:

— Каре ре? (В чем дело?)

— Кале пхе! (Не спеши!) — ответил я классическим тибетским приветствием, а затем пояснил, что мы паломники из Индии к святыням Севера и просим приютить нас до утра — разумеется, не бесплатно.

Народ здесь замкнут и опаслив. Должно быть, старуху подкупила моя вежливость; кроме того, я заранее достал из вьюка и держал перед собою белый подарочный шарф. Нам был спущен шест со ступеньками-перекладинами. Торопясь удрать от холода, Ханна кошкою взобралась на крышу — привыкла взбегать по трапу в кабины огромных бомбардировщиков.

Все в доме оказалось примерно таким, как я и ожидал: пропахшая потом и стряпнею теснота, над головой — бурдюки с бараньим жиром, под ногами — косматые шкуры. Топили по-черному, потолочные балки были закопчены; черноты добавляла еще и лампа-жирник возле домашнего алтаря, над которой был подвешен гладкий камень. Значит, и эта бобылка платила «чернильную» дань князю, раз в год соскребая с камня маслянистую сажу для писцовых чернил.

Хозяйка — ее звали, будто в насмешку, Аши (принцесса) — усадила нас на почетное место, у очага. Ханна и поеживалась от крепко пахнувшей «экзотики», и с детским любопытством вертелась по сторонам — когда еще удастся побывать в таком жилище!..

Само собой, Аши покормила нас на славу: горцам известно, как утомляют путника высотные переходы, разреженный воздух и мороз. Отведали мы и дхалы — отварной чечевицы; и непременной цзампы и вязкой, приятно-острой простокваши, и слабо хмельного чанга.

Наевшись, я отдарился плиточным чаем и горстью конфет из Дарджилинга, а затем повел приличный случаю, чисто гималайский неторопливый разговор — о том, о сем, ни о чем серьезном. Таков был обычай, и Ханне пришлось терпеть незнакомую речь. Впрочем, она скоро задремала, доверчиво склоняясь на мое плечо.

Аши поведала мне, что родом она из Мустанга, где до сих пор у женщин может быть несколько мужей, причем дети зовут каждого из них «ау» — дядя-папа.

Там, в деревнях парни не заигрывают с девушками, лишь переглядываются издали. А уж когда договорятся взглядами, парень начинает действовать. Ночью приходит к дому своей избранницы и ну стучать, ломиться в ее окно! Девушка, как положено, вопит во всю глотку, зовет на помощь. Но родители даже ухом не ведут, делают вид, что спят; соседи и подавно… Если девица впрямь не захочет пустить, не пустит и без воплей. Ну а коль переглядки не прошли даром, окошко рано или поздно будет отворено… Наутро счастливый любовник приходит к своему отцу и заявляет: «Я спал с дочерью такого-то». Отец берет бутылку чанга покрепче и отправляется толковать с будущим сватом. Тот встречает пришедшего обязательной фразой: «Руки моей дочери хотят многие» — но затем «смягчается»… После долгого хождения из дома в дом, многочисленных пиров и взаимных подарков жених селится у невесты и живет там с полгода на правах мужа, только «невенчанный». И лишь в конце этого испытательного срока, если молодые не разбежались, лама сочетает их браком.

Аши избежала всех этих сложностей. Ее покойный муж, уроженец здешних мест, был погонщиком каравана; идя со своими яками через Мустанг, он случайно увидел Аши и посватался к ней — за красоту… Трудно было представить, что эту старую карлицу, завернутую в полосатое тряпье, кто-то когда-то считал красивой — но здешние вкусы здорово отличались от европейских… Низшая раса, да! Монголоиды, люди эпохи отдаления Луны. В Берлине я бы брезгливо обошел такое создание… если бы оно вообще осмелилось появиться на столичной улице. А здесь — слушаю монотонный говор Аши не только по надобности, но и с любопытством; ее общество мне приятно… Что это: душевная усталость после трудного пути, странная власть горного края?..

Когда хозяйка приумолкла, я спросил как бы невзначай:

— Ты ничего не слышала о волшебной горе — там, за перевалом?..

Аши не торопилась отвечать; морщинистая маска была бесчувственна. Да поняла ли она? Слыхала ли вообще о других местах, или же интересы ее не простираются дальше дома и стада?..

Допив остывший чанг, я попросил старуху устроить нас на ночлег. Поклонившись, она сказала, что девушку может уложить прямо здесь, перед очагом, а меня проводит в чулан. Стараясь не потревожить, отстранил я от себя спящую Ханну, вместе с Аши устроил летчицу на шкурах.

Вдруг хозяйка посмотрела на меня живее прежнего, даже с хитрецою, и спросила, почему белая женщина идет паломницей в Тибет. Ведь, насколько ей известно, белые верят в Ису, которого казнили и он потом стал богом?..

Черт тебя дери, подумал я, — неплохая сообразительность для дикой горянки! И знания, несомненно, выше, чем она пытается показать… Что она скрывает? Или это просто мои страхи, въедливая орденская подозрительность?..

Я рассказал, что белая девушка — дочь большого начальника в Индии, английского губернатора; она прочла в книге о чудесах Лхасы и теперь хочет своими глазами увидеть заповедную землю великих лам.

Равнодушно приняв мое пояснение, Аши предложила отправиться в чулан. «Рано еще», — ответил я. «Сначала согрей мне воду, чтобы я мог умыться». Старуха засеменила к посудной полке, движения Аши показались мне скованными. Неужели боится — кого? Смиренного паломника, чтящего ахимсу[31]? И почему забеспокоилась только сейчас? Оглядывается через плечо, медлит… Дьявольщина! Глупо было бы наставить на нее пистолет и потребовать сознаться… в чем?! Нет, это уж точно дает себя знать переутомление… Не суетитесь, почтенный Раджнарайян-бабу! Вас просто тошнит от собственной многодневной немытости…

Прихватив с собою медный таз и кружку, отправился я на крышу. Раздевшись и стараясь не замечать холода, облил себя горячей водою, намылился… Уф! Я ощутил себя новым человеком, когда тело мое облекла свежая пара тонкого шерстяного белья.

Надев брюки и сапоги, я принялся тщательно застегивать на себе шедевр берлинского портного — жилет, хранивший в карманах лекарства, патронные обоймы, сухой спирт, планшет с картами, документы на несколько фамилий… Под мышкой пристегнул я кобуру: затем настала очередь куртки.

Уже одетый, я не спешил возвращаться в дом. Надо было выполнить ежедневный ритуал, одновременно уточняя дальнейший путь…

Когда Люцифер, самый прекрасный и гордый из архангелов, восстал на равного ему, но случайно достигшего высшей власти, чванливого Демиурга, — навстречу герою и его легионам выступил ангел с душой раба, тупой рубака Михаил. Случилось так, что во время поединка, от которого дрожали миры, Михаил своим огненным мечом выбил из короны Люцифера сверкающий зеленый камень.

Гигантский кристалл, полный магических свойств, упал на юную Землю, где тогда еще не было людей, и раскололся на части. Миллионы лет спустя из самого крупного обломка была сделана чаша, служившая на тайной вечере Христу — по учению нашего Ордена, арийскому просветителю, чья попытка очеловечить евреев кончилась распятием… Затем в эту чашу собрал кровь из ран умиравшего на кресте миссионера Иосиф Аримафейский.

Чаша стала известной, как Святой Грааль; недавно по воле Главы Ордена ее разыскивал адепт Отто Ран. Намного меньшему числу людей ведома участь других кусков зеленого светоносного камня. Их судьба таинственна и чудесна. Крошечный осколок, отшлифованный руками скрытых от мира Мастеров, стал маяком на пути к моей цели; вот сияет он тревожно, остро, когда я поворачиваю ладонь в нужном направлении…

Хорошо, что часть моего внимания всегда настороже. Боковым зрением поймал я бесшумно двигавшееся пятно, сгусток темноты возле входного лаза.

Делом секунды было сунуть маяк в карман и всем телом повернуться к врагу. Но он не уступал мне в быстроте и ловкости. Нечто сгорбленное, пока для меня — безликое, кинулось в ноги. Не удержавшись, я упал через него, но успел сгруппироваться и сразу вскочил.

Внушать не представлялось возможным — человек этот был погружен в забытье наяву, то ли наркотическое, то ли вызванное чужой волей. Я был наслышан о гипнозе тибетских лам, об их умении превращать человека в существо, неподвластное холоду, боли и усталости; в живое орудие без размышлений и колебаний любой ценой выполняющее приказ своего духовного владыки. Передо мною был такой человек. Я чувствовал оцепенелость его сознания, сжавшегося в одну точку: убить!

Он волчком закрутился на месте — низенький, рукастый — и вновь, пугая молчанием, побежал на меня. Уйдя с его пути, я со всей силой выбросил кулак — ошеломить, оглушить прямым ударом… Но, хотя я считался неплохим боксером, сейчас поразил только воздух. На мгновение показалось мне, что мой противник — призрак, сотворенный словом мага… Удар в пустоту пошатнул меня. Поймав краткую заминку, враг стремительно прыгнул, и мне пришлось спасаться чуть ли не акробатическим кульбитом.

Он бросился на меня сверху, не дав подняться, И в этом была его ошибка. Вставая, был бы я менее устойчив… Левой рукой враг стиснул мое горло, правой, вооруженной, ударил в грудь — темнота помешала прицелиться, клинок скользнул по плечу, будто змея укусила.

Пырнуть вторично он не успел. Мои лопатки, прижатые к крыше, послужили опорой для мощного толчка. Противник уступал мне весом и силою; звякнул вышибленный нож, я оказался сверху…

Хорошенько постучав его черепом о крышу, я стал душить врага, пока не перестало биться тело и дыхание не оборвалось визгливым хрипом. Опыт эсэсовской школы «наполас», где мы расправлялись не только с манекенами, подсказал: он, безусловно, мертв. Я уже выпрямился, переводя дух, — как вдруг его ногти вонзились в мои запястья…

С омерзением вырвавшись, я саданул его ногою в пах, но тут же почувствовал, как меня хватают за сапог. Поединок становился навязчивым кошмаром. Не помня об осторожности, я выхватил пистолет и в упор разрядил всю обойму…

Поуняв дрожь и сердцебиение, присветил зажигалкой. Убитый был, несомненно, монголоид, скорее всего, тибетец; с лицом наподобие каравая, исклеванного птицами, и щеткою проволочных волос. Глаза-прорези сохраняли выражение свирепого упорства.

Я утер пот со лба, отдышался. Все-таки добрались до меня. Чуть не угробили. На постоялом дворе не осмелились тронуть, только щупали исподтишка взглядами да бродили вокруг, как шакалы. Потом был подрезанный канатный мост. Теперь — открытое нападение… Что дальше?.. Злосчастный бхотий, понятно, лишь наемник, перчаточная кукла. Кто же загипнотизировал его с помощью лам — или по их методу? «Великие души»? Вроде бы не их почерк… Но если не они — значит, главный соперник орденской агентуры в Азии. Двойное «S». Больше некому…

Затем я сообразил, что молодец вылез на крышу по внутренней лестнице. Стало быть, либо Аши впустила его в дом, пока я мылся, либо — он сидел в том самом чулане и ждал меня с ножом… Воистину, безошибочно чутье посвященного!

В любом случай, хозяйка была причастна к покушению на мою жизнь и заслуживала кары. Я спустился в комнату: увидев меня и выражение моих глаз, Аши бухнулась мне в ноги и запричитала монотонно, будто выучила слова наизусть. Вперемешку с клятвами и именами божеств я разобрал, что «человек с Юга» явился в деревню еще утром, всех переполошил, грозил убить того, кто выдаст его гостям, которые придут; целый день из укрытия следил он за дорогой, а когда мы с Ханной выбрали для ночлега дом Аши — пробрался туда же и терпеливо ждал случая напасть на меня… Выскочил бы и раньше, пока я стоял голый и намыленный — но Ханна, сама того не зная, помогла мне: едва враг прокрался в комнату, она проснулась, попросила воды, и тому пришлось лежать, забившись под шкуры, покуда вновь уснет летчица.

Бедняжка! Я содрогнулся, представив, что ей угрожало. Аши кланялась часто-часто, доставая лбом пола. Стоило бы прикончить старую обезьяну; но я лишь пнул ее сапогом и велел убираться с глаз долой. Пятясь и всхлипывая, она уползла в чулан.

Ханна спала сном праведницы. Снова раздевшись до пояса, я смазал ножевую царапину на плече. И тут только спохватился: где камень-маяк?!

Там, на крыше, готовясь обороняться, я впопыхах сунул его в карман куртки. Нет, в этом кармане пусто… и во втором… и во всех закоулках жилета… и, конечно же, в яшмовой коробочке, где по правилам должен был содержаться талисман.

Обшарив всю свою одежду и не найдя камня, схватил я в очаге горящую головню и ринулся вверх по лестнице. Ожогов я не чувствовал; меня бил смертный озноб, не чета испугу перед схваткой. Если маяк потерян, сокровенный путь закроется; меня ожидает бесславное возвращение и в лучшем случае — смерть от собственной руки, согласно закону чести германского адепта…

Труп лежал, раскинув руки и ноги, гневно глядя ввысь; из-под разбитой и простреленной головы на наст вытекла смоляная лужа. Обшарив тесный квадрат кровли, я в отчаянии швырнул вниз свой тусклый «факел», присел охладить обожженные пальцы. И почти сразу заметил среди мерзлого щебня за домом ритмично мигавший кошачий глаз.

О счастье! О радость неописуемая, ликование под морозными звездами! Они не выпускают меня из виду. Они хотят, чтобы я достиг цели…

Отступление третье

Италия, 393 год н. э.

Холм, на коем обитают мудрецы, высотою примерно с афинский Акрополь, стоит посреди равнины и одинаково хорошо укреплен со всех сторон, будучи окружен скалистым обрывом, а еще путешественники, по их собственным словам, видели облако вокруг холма, на котором обитают индусы, по желанию становясь то видимыми, то невидимыми. Есть ли у крепости ворота, узнать невозможно, ибо облако вокруг нее не позволяет увидеть, повсюду ли стена глухая, или где-то имеется просвет.

…Явились сами собой четыре пифийских треножника — точно как ходячие треножники у Гомера — а на них были изваяны из черной меди кравчие вроде греческих Ганимедов и Пелопов… Два треножника струили вино, а другие два источали воду: один холодную, другой горячую. Медные кравчие смешивали вино с водою в надлежащих мерах и посылали кубки по кругу, как и положено на пиру. Мудрецы возлежали, как обычно во время застолья, и где кому случилось, там каждый и поместился, так что царю не было дано преимущества, коего он непременно удостоился бы и у эллинов, и у римлян.

Флавий Филострат, «Жизнь Аполлония Тианского».

Невелик был белый храм на вершине приморского холма, строен и насквозь пронизан солнцем. Собственно, и не храм даже, а круглая беседка, шесть колонн под крышею. Вели к ней стертые ступени, поросшие бархатным мхом.

Все было соразмерно в маленьком строении — и скромно-торжественные колонны, и простой жертвенник, и единственная, посреди беседки стоявшая статуя. Юный бог вина и солнечного безумия высоко возносил чашу, обвитую лозою с гроздьями. Он как бы открывал шествие; но клонилась прекрасная, в гиацинтовых кудрях голова, потому что ведь и вчера был праздник; и свободная рука устало опиралась о затылок тершейся у ног пантеры.

В тиши, нарушаемой лишь вечным гулом близкого прибоя, долгие века простоял отец веселья — его хранила наивная любовь поселян. Глубокую тропинку между соснами протоптали они, нося бескровные жертвы — плоды и цветы. За храмом ухаживали, сменяясь, поколения жрецов; усердно чистили и полировали. Но пришли скудные радостью времена, никто более не очищал шахматный пол от сыплющейся хвои, от нанесенной ветром земли.

Однажды вдруг вернулся прежний почет. Беседку вымыли и увили цветами, неведомо откуда явился дряхлый жрец, но скоро сгинул — и вновь потянулись годы забвения…

Апрельским райским днем, когда запах смолы мешался в воздухе с морской горечью и солью, взошли на холм рыбаки из поселка, неся непривычные им орудия — заступы и молоты. Бородатых силачей вел монах с исклеванными оспой щеками, со лбом, как башня, в одежде настолько грубой, что казалась сомнительной человеческая природа монаха — нормальное тело сварилось бы под плотной накидкой с куколем.

Не без опаски, косолапя и сутулясь более обыкновенного, разрушители приблизились к колоннам.

— Во имя Господне, бейте! — крикнул монах; кисть его руки змеиной головкой выскользнула из норы рукава, указывая на статую. Рыбаки взмахнули своими орудиями…

— Зачем же так спешить, святой отец?

Монах разъяренно обернулся. У дорожки, что виясь, бежала вниз от ступеней храма, на горбатом корне сидел мужчина лет сорока, загорелый, словно купец-путешественник, с короткой седеющей бородой. Одежда на нем была необычная: сапоги из мягкой кожи, узкие штаны, будто у сармата или фракийца, холщовая белая рубаха. Рядом лежали плащ, дорожная сумка и широкополая шляпа-пилеус.

Хотел было монах властным окриком, знаком креста прогнать пришельца, как он делал это со всеми, кто становился на пути — но что-то помешало, одернуло. Словно морозное дуновение среди жаркой весны…

— Не должен медлить тот, кого ведет святое рвение веры Христовой, — сказал монах, пытаясь скрыть внезапную робость. — Или ты прибыл из языческой земли и считаешь иначе?..

— Я прибыл из языческой земли, — дружелюбно ответил странник. — Но, право же, я разделяю любое рвение, если оно действительно свято.

— А что же может быть святее веры в Искупителя, которую утвердили соборы в Никее Вифинской и в Константинополе? Неужели ты дерзнешь выступить против воли благочестивейшего Августа, указавшего нам сносить идольские капища?

— Не путай небесное с земным, — все так же мирно предостерег незнакомец. — Я всем сердцем с теми, кто любит кроткого Христа. Но называть благочестивым Феодосия, старого ханжу, изувера, сжегшего в Александрии великий храм Сераписа и ценнейшую библиотеку, — есть оскорбление христианству! Церковь, славящая такого августа, уже не Богу повинуется…

На мгновение монаху захотелось прекратить спор и попросту велеть рыбакам забить до смерти наглеца. Он сказал вполне достаточно, чтобы прикончить его, не передавая вигилям[32]. Страшно оскорбил императора, глумился над церковью… Но победила привычка вести диспуты, побеждать бескровно. Да и предательский холодок еще веял, словно собеседник был чуть ли не одним из ниспровергнутых лжебогов.

— Деяния нынешнего августа боговдохновенны. Проклятый всеми Юлиан пытался бороться с церковью, воскрешал мерзость идолослужения, и что же? Невеста Христова опять в одеждах брачных, а отступник сгинул, подобно псу…

— Ты зря хулишь Юлиана, — покачал головою странник. — Тем более, будь он сейчас у власти, ты бы столь же охотно возлагал плоды на этот жертвенник…

— Никогда! — вскричал монах, но собеседник лишь отмахнулся, продолжая:

— Я был рядом с ним в Антиохии, в Медиолане… Он удостаивал меня чести советоваться со мной, в том числе и по вопросам богословским. Говорил, что с детства веровал в доброго Христа, в праведность его последователей. Но потом, когда христианин Констанций убил его отца и брата…

— Разве язычники не более жестоки? — перебил монах. — Разве их цари не убивали своих ближних? Вспомни род первого Августа, мужеубийцу Юлию Агриппину и сына ее, Сатане подобного Нерона!..

— Ты всегда хорошо знал историю, Сервий! — не без лукавства склонил голову «купец». — Отличался еще тогда, когда мы оба корпели над тацитовыми «Анналами» в школе этого мелкого деспота Харлампия, с его ужасной латынью и вечным запахом чеснока!..

Монах ошалело воззрился на странника, брови его сдвинулись — он вспоминал… Видя, что разговор господ затягивается, рыбаки побросали тяжелое железо и сели кружком под сосну. Пошел по рукам бараний мех с вином; иные достали сыр и лепешки.

— Боже правый! — сказал, наконец, монах, и на лице его мелькнуло подобие улыбки. — Неужели это ты, Марк?

— Я, Сервий. И очень рад, что ты узнал меня, несмотря на прошедшие двадцать лет.

— Сервия уже нет в живых, Марк! — наставительно сказал монах. — Есть смиренный служитель Божий, брат Павел из киновии Святого Духа. Принимая сан иноческий мы, христиане, как бы умираем для мира и даже имя свое меняем…

— Хорошо, будь Павлом! — незлобиво согласился «купец». — Всякая вера достойна уважения, если она не бесчеловечна… Но все же вернемся к нашему детству. Ты помнишь, как Харлампий впервые рассказал нам об Аполлонии Тианском? Мы потом целый год играли в магов и чародеев…

— Не напоминай мне о нем! — монах стиснул кулаки. — Только детской глупостью можно объяснить наш восторг перед этим лже-мессией, посланцем дьявола!

— Зачем же так сурово, Сер… то есть, Павел? Мне кажется, к этому человеку следовало бы относиться с уважением, коль скоро император Александр Север воздавал почести статуе Аполлония, а описать жизнь великого мудреца поручила Флавию Филострату сама августа Юлия Домна! Ты помнишь, друг, как Аполлоний со своим спутником Дамидом путешествовал по Индии и нашел некую таинственную общину на неприступном холме? Там увидел он много чудес…

— Для чего ты рассказываешь мне все это? — прервал Марка давно проявлявший нетерпение Павел. — Чтобы смягчить мою ненависть к язычеству и ложным пророкам его? Чтобы спасти эту гнусную кумирню?! Тщетная надежда! Эй, братья мои во Христе! Вставайте, свершите Божье дело!..

Один из рыбаков с испугу выронил мех, вино мутнеющей струйкой зазмеилось по склону. Кряхтя, люди стали подниматься, брать молоты и заступы… Но вдруг вскочил с земли рослый, мускулистый Марк, разом перейдя от вялой беспечности к упругой боевой стойке.

Был он безоружен — однако, рыбаки затоптались, не спеша выполнять монаший приказ.

— Остановись, — веско промолвил Марк. — Ты сказал о деле своем, что оно — Божье. А хочешь узнать, чье оно вправду, твое варварское дело?

— Чье же?.. — коснеющими губами спросил монах.

— Слушай. Я был там же, где некогда Аполлоний Тианский. На север от Индии, в пещерном городе. Там я узнал многое, о чем не подозревают люди. Прежде всего, о том, что сокровенный город не один! Их — два! И каждый по-своему влияет на жизнь народов. Тот, где побывал я, подарил людям знания о металлах, планетах, умение лечить болезни и многое другое, что еще проявится в веках. Из его мудрости черпали великие учителя Востока, и ведомый тебе Пифагор, и Христос… да, да, Сервий, наставниками его были посланцы Белого города! Эта община, содружество добрых магов, хочет, чтобы люди научились мыслить и свободно выбирать свой путь. Зато другой город, Сервий, скрытый в тех же недоступных краях, пытается возродить на земле древнее, жестокое всемирное царство. Не раз пытался он уничтожить Белую общину, но с позором отступал… Теперь между городами — не только могучие хребты, но и невидимая, нерушимая стена…

— К чему мне эти индийские сказки? — ободренный миролюбивой речью Марка, презрительно спросил брат Павел.

— Не сказки… Черному городу ненавистны красота, сила и вольность людские, то есть — все достоинства языческого времени. Подумай же, друг: кому ты служишь, полагая, что посвятил свою жизнь Христу; кто вдохновляет вас сжигать книги философов и разбивать статуи; кто нашептывает вашим епископам и самому…

— Нет!! — словно заглушая в себе некий разлад, исступленно закричал бывший Сервий. — Отыди, сатана! Меня не смутишь ложью! Дети мои, бейте его во славу Господню, и простятся вам грехи ваши!..

Привычная покорность одолела. Рыбаки подступали снизу, кто по тропе, кто по косогору; крепко сжимая свои орудия, загодя размахивались…

— Уйми их, Сервий! — торопливо сказал Марк; черты его отвердели, он пружинисто присел, обернувшись к нападающим и чуть расставив руки. — Я не хочу карать невин…

Лохматый губастый парень, хищно кравшийся впереди, с резким уханьем швырнул молот. Неуловимо быстро увернулся Марк; затем, точно согнутая и распрямившаяся полоса стали, прянул навстречу зачинщику. Было лишь легкое касание, не то рукою, не то кончиком выброшенной ноги — но парень с истошным воплем скрючился пополам. Ребрами ладоней рассекая воздух, прыгнул Марк вправо, влево — и с хрипом опрокинулся на спину другой рыбак; и третий, подобно червю, головою ввинтился в сухую землю…

Словно от живого беса, с криками разбежались рыбаки. Под стоны поверженных, еще танцуя каждым мускулом, предстал Марк перед съежившимся у колонны братом Павлом. Глядел на монаха, сжимая кулаки и шумно дыша; но вот — овладел собою, склонился и заговорил напористо, убеждающе:

— Послушай меня, Сервий! Ну, вспомни же нашу детскую дружбу, наш восторг перед силой искусства, смелостью мысли!.. Твоя судьба еще может стать счастливой. Открою тебе то, что мог бы сказать лишь ближайшему другу: я один из тех, кто послан в мир спасать от гибели лучшие творения людские — понимаешь, кем послан?.. Вот и этот веселый бог займет место среди прекраснейших статуй, в зале под толщею скал… — Марк дружески положил руку на плечо монаха. — Пойдем со мной! Стань моим спутником, раздели мои труды. Мы с тобой, я верю, спасем немало прекрасных вещей, мудрых книг — а в конце пути откроются перед нами ворота Белого города!..

— Врата адовы! — яростно взвизгнул монах — и, с обезьяньей цепкостью схватив Марка за грудь, рванул его на себя. Расчет брата Павла был бы верен для обычного противника: ударить лбом о колонну, затем подмять и добить. Но, точно растянув волшебным образом краткий миг падения, пришелец извернулся в воздухе и снова встал на ноги…

Ужасен был ответ Марка: рубящая ладонь его раздробила под куколем челюсть, монаха, сломала шейные позвонки; черным мешком осел наземь бывший Сервий, дабы никогда уже не послужить инструментом всемирного зла.

— Ах ты, бедняга!..

Постояв и склонив голову над трупом, Марк решительно шагнул внутрь беседки. Прежде чем снять статую с постамента, он шаловливо подмигнул Вакху — точно доброму старому приятелю.

Глава VI

Все, все человеческое, доступное разуму и чувствам, осталось внизу.

Там остался мой осел Калки-Аватар: вместе с вьюками я доверил его старенькому ламе в селении, где живет предательница Аши. Там, внизу, произошел неожиданно откровенный мой разговор с Ханной Глюк. «Я видела, Бруно, как вы сегодня ночью доставали камень!» — с вызовом сказала она. «У меня нет такого маяка, но я знаю, кому он может быть доверен… Я не могу убить вас, потому что вы сильнее, и обучены всякой чертовщине. Но и вы меня не убьете, поскольку за нами наблюдают. Поняли?»

Я кивнул. Исчезли последние сомнения: Первый Адепт, не слишком доверяя «почте» Ордена, завел собственную связь с Убежищем. Теперь и за ней, и за мною следят — быть может, с неба или сквозь километры гор, — какие-нибудь невероятные объективы… «Зачем же мне вас убивать?» — как можно любезнее сказал я. «Вдвоем веселее… Только выдержите ли вы то, что нам еще предстоит?» — «Выдержу», — не моргнув, ответила Ханна.

…Запомнилось очередное «святое место», до которого мы добрели через трое суток после выхода из деревни. Белые цветы гигантских рододендронов; пирамида камней, собранных богомольцами, с россыпью медных денег вокруг; нарисованные на скале кошмарные хари духов-охранителей в головных уборах из черепов (вот откуда наш «тотенкопф» на фуражках!)…

У начала главного подъема, в долине, где ярко желтел лес, еще не успевший сменить хвою, мы снова оказались на волос от гибели… Разбитый дневным переходом, я утратил остроту восприятия и шел, машинально переставляя ноги. Вдруг — оцепеневшая в миллионолетнем сне, коростой лишайников покрытая скала рядом с нами содрогнулась, выдохнула из расселены дым и каменный град.

Невольно присев от грохота, я смотрел, как ворочаются в своих гнездах, склоняются над нашими головами потревоженные взрывом глыбы… Внутренний темп ускорился сам собою. Ни слова не говоря, я схватил Ханну за плечи и буквально поволок в сторону, за деревья… Она не сразу поняла, оскорбилась, начала упираться; еще секунда, и я отключил бы ее, чтобы затем унести на руках; но тут громыхнули первые молоты обвала, и Ханна, взвизгнув, намного опередила меня…

Сейчас все тяготы пройденного пути кажутся забавой. Над нами и под нами, сколько хватает взгляда — крутой склон, точно белой глазурью, покрытый твердым снегом, фирном. Даже сквозь темные очки царапает глаза белизна. А вверху так сверкает чистое небо, словно на нем целая стая солнц.

Фирновый подъем зажат стенами обрывов, будто стесанными топором; их немыслимо штурмовать, один путь остается к нашей цели.

Я вбиваю ледовые крючья, зацепляю за них веревку, подтягиваюсь сам, — перчатки защищают мало, ладони содраны, — подтягиваю задыхающуюся Ханну; передохнув немного, вынимаю крючья, долблю новые лунки, начинаю все сначала…

…Выше, еще выше! Кругом идет голова, да так, что все видимое вертится бело-голубою спиралью, и горячо обмякают ноги, и если б было еще, чем блевать, то вывернуло бы наизнанку… Упав, каким-то впрямь агональным выбросом воли принуждаю себя встать. Йоговская подготовка уже почти отступила перед слабостью тела.

Я хорошо переношу разреженный воздух; я тренировался в барокамерах; до войны, как и многие немецкие военные, совершал восхождения на Кавказе. Но сейчас задыхаюсь. Это жуткое чувство — словно чья-то неумолимая ладонь нажимает тебе на грудь, не давая сделать полный вдох.

Я готов закрыть глаза и лечь наземь, забыв о задании, об орденском долге, о самой жизни, — но вот оборачиваюсь и вижу, как, подобно сомнамбуле, шатаясь, вершит свой путь Ханна. Она бледнее, чем глянцевая кора фирна; под ноздрями, словно проведенные ярким лаком для ногтей, блестят две струйки крови. Похоже, что ее сознание мертво. Может быть, космические энергии через посредство Первого Адепта питают летчицу?..

Напрасные надежды. Ханна падает навзничь, кровь сочится из ее ушей, изо рта. Как я ни изнурен, понимаю; ни на чем ином, кроме собственной страстной веры, не держится бедная девушка; и, улегшись рядом, касаниями в нужных точках пытаюсь пробудить ее скрытые силы.

…Верхний край фирнового склона скрыт громадным облаком. Оно висит перед нами, словно аэростат на привязи. Но вот, колдуя над летчицей, я чувствую, как в затылок мне ударяет жар; фирн вокруг ослепительно вспыхивает!

Оглядываюсь. Цепенею. Сразу приходит чувство невозможности того, что я вижу. Вернее, чувство провала в инобытие, туда, где нет уже ничего запретного, и скучный рассудок склоняется перед величавым безумием.

Отплывает облачный аэростат, являя взору чудовищную пирамиду, иссиня-белый пик. За ним — почтительная свита меньших гор, конвой кинжальных утесов. Вьюги гуляют по граням царственной горы; странный туман, словно подсвеченный изнутри, висит вокруг ее вершины. А над самым острием пылают три солнца, настоящее и по сторонам его два ложных; три солнца в семицветных ореолах, и пуповина радуги соединяет их.

Защитные стекла больше не помогают мне; я отворачиваюсь в слезах, невольно заслоняя собой Ханну. Но она уже очнулась, приподнялась на локте и потрясенно вбирает глазами чудесную мощь Меру.

Да, то была она, Маха-Меру, Сумеру старейших мировых мифов, верхний конец axis mundi, земной оси! Над нею закреплена Полярная, звезда, а под подошвою лежит Нижний мир, Патала, обиталище змей-нагов, хранителей допотопной мудрости. Гора гор, центр Вселенной, — вокруг нее вращаются планеты и звезды; пик из чистого золота, подпирающий концентрические шары небес, где живут боги со свитами и воинством. С Меру низвергается священная река Ганга; чудо-гора окружена семью кольцами неприступных хребтов.

Чего только не говорили, не пели о Великой Меру за сотни столетий коренные жители Индостана и пришлые арии, племена Алтая и сибирские степняки, монголы, китайцы, бхотии! Множество легенд, пласты священных преданий… Но прихотливо, диковинно — век за веком в разбитом на осколки зеркале народных фантазий, в песнях аэдов и скальдов, в путаных сочинениях мистиков мелькает правда!..

Орденская традиция, восходящая к первым оккультным связям Запада и Востока, отождествляет гималайское Убежище с сокровенным городом черных магов Агарти, Асгардом северного эпоса…

Я помог Ханне подняться. Больше не таясь от нее, вынул и положил на ладонь камень-маяк. Его изжелта-зеленый цвет перешел в золотисто-бирюзовый; талисман сиял, будто вместив гроздь солнц; даже в плескавшемся вокруг океане света мы видели его луч, иглою направленный к Убежищу.

Подойдя к самой кромке склона, мы увидели пропасть, отделявшую нас от Меру. На ее стенах лежал иней; чем ниже, тем голубее становился он, затем синел, лиловел и уходил в кромешную черноту.

Луч повернулся, указывая дорогу. Теперь мы почти бежали вдоль края бездны, не ощущая более ни мороза, ни удушья. Очевидно, сейчас нас и вправду поддерживали, вели, в нас вдыхали запредельную бредовую бодрость; хотя до входа в Меру пришлось бы идти еще целый день, а может, и дня оказалось бы мало, — мы спешили, безоговорочно веря, что нас подберут, постелят к ногам радужный мост…

И таков был мой восторг в эти сумасшедшие минуты, что за некое благосклонное чудо, чуть ли не за приветствие Убежища принял я хлесткий удар незримого бича перед собою, разбросавший каменно-ледяную крошку… Но — вслед за этим сработала выучка, обретенная в «наполас», и я растянулся на брюхе.

Ханна снова промедлила перед опасностью; я дернул ее за ноги, свалил и подгреб под себя. Даром стукнула вторая пуля, затем рядом с нами проехалась по скале целая очередь, будто угрюмо стучащий грузовой поезд.

Это было непостижимо — в преддверии всезнающей, всевидящей Меру — но это было! Тот, кто оборвал подо мною бамбуковый мост, кто вложил нож в руку одурманенного тибетца, кто чуть не похоронил нас с Ханной под камнями, обрушенными взрывом, — встретил меня лицом к лицу у самого входа в тайную обитель. Может быть, они испытывают нас? Или наблюдают, будто римляне со скамей цирка, за нашим гладиаторским поединком? Я не знал разгадки, но видел, что игра идет всерьез, без послаблений.

Лежа, я пристально, не упуская мелочей, огляделся по сторонам. Путь, огибавший пропасть, вначале пролегал вдоль насыпи из давно рухнувших сверху, смерзшихся обломков, — только на этом завале и мог притаиться стрелок, и сейчас он наверняка менял свою позицию, чтобы достать нас… Шепотом приказав Ханне лежать неподвижно, я завернул повыше полы чубы и, сжимая пистолет, пополз к насыпи. Скромный «вальтер» П-38 с укороченным стволом — против автомата или ручного пулемета… Бедненько, — но, может быть, мое изощренное чутье уравняет шансы?..

Я полз, стараясь заслониться каждым бугорком или наледью. Стояла тишина, глубокая и полная, будто на дне морском, — такою делало ее безвоздушье. Пришло отчетливое понимание: мы живы против законов природы, и Ханна, и я, и мой невидимый противник; прервется поддержка магов Меру, и все мы захлебнемся собственной кровью. Но пока что распирала меня эта горячечная (не предсмертная ли?) бодрость, и чувства были ясны, и звуки звонки, и краски чисты, как никогда прежде; и я, не чуя своего веса, взобрался на насыпь и там затаился, ожидая, не хрустнет ли снег, не посыплются ли камешки под ногою крадущегося врага.

Ага, вот оно! Легкое мышиное царапанье за камнями слева… Может, эхо собственного взбесившегося пульса в висках? Нет: течет сухая снежная струйка, скрипнул подкованный каблук… Опыт подсказал мне: надо действовать быстро, ошеломляюще. Вскочить и навскидку разрядить в него обойму. Он не успеет повернуть свою пушку. А если уже повернул?..

— Бруно!

Какого дьявола! Эта идиотка, Ханна Глюк, чем-то насмерть перепуганная, не скрываясь, бежала ко мне. «Ложись!!» — срывая связки, завопил я; и тут же по нас резанула очередь.

Враг оказался хитрее, чем я ожидал. Он не стал обходить меня по насыпи, а взобрался на отрог склона, начинавшегося за нею, и теперь бил сверху. Я видел его силуэт, крошечную фигурку на небе, вылинявшем от блеска трех солнц. Ханна упала с коротким птичьим вскриком, покатилась, пятная снег клюквенными каплями. С яростным ожесточением я послал пулю… увы, не послал!

Впустую щелкнул боек: взрывчатая смесь в патроне сделалась бессильной, точно глина. Наверное, и у того больше не действовало оружие. Зрители вмешались в поединок.

Спрятав бесполезный «вальтер», прыжками бросился я к неподвижно лежавшей Ханне, присел около нее… Две-три пули пробили девушке ноги выше колен.

Я успел только порадоваться, что она без сознания, а стало быть, не чувствует боли… Враг уже спешил к нам, не прячась, — рослый, с широким веснушчатым лицом, рыжеватый молодец в меховом комбинезоне и унтах.

Теперь ему не на что было надеяться, кроме как на свою, видимо, немалую мускульную силу. Решив доконать меня, молодец отшвырнул свой парализованный «стэн» и сделал жест, как бы раскрывая братское объятие.

Раны Ханны добавили мне злости; я поднялся навстречу, отдирая примерзший кусок породы — увесистый, с острыми краями. Тогда наклонился и он…

Было что-то дикое, извращенно-комическое в нашем положении: по воле зрителей с невидимой цирковой трибуны, мы затевали бой, достойный неандертальцев!..

Судьба утаила от нас возможное окончание драки. Круглая тень заслонила безжалостное сверкание солнц. То ли неслышно слетев с «наконечника земной оси», то ли воплотившись из пустоты, завис над нами черный двояковыпуклый диск…

Отступление четвертое

Перуанские Анды, ХІІІ век н. э.

…Огромные камни и порталы были из одного куска, невозможно постичь и понять, каким инструментом или орудиями могли быть выполнены эти работы… Местные жители говорят, что все эти и другие сооружения… были построены до инков… что все эти чудеса возникли в одну только ночь на рассвете. Похоже, что те сооружения не были доведены до конца…

Инка Гарсиласо де ла Beгa, «История государства инков», 1609 г.

Перед рассветом бледные зеленоватые пики опрокинулись в подернутое туманом озеро. Задрожала вода, тронутая ветерком. Отступая, будто пепельный отлив, ночь оголяла ступенчатые громады города. Бледнеющее звездное небо бритвою полоснул метеор. И, словно полет его был неким сигналом, над кровлею Дома Виракоч бесшумно снизился круглый черный воздушный корабль.

Внутри его в креслах, охотно принимавших форму тела, возлежали двое мужчин, одетых одинаково: костюмы цвета вороньего пера, золотые крылатые диски на шейных цепях. Один из двоих походил на мумию, другой цвел нежным румянцем, но оба были равно подтянуты и легки в движениях, а совсем сходными делали их носы, чуть ли не от середины лба грозно выступавшие вперед.

Старший адепт щурился и сжимал губы, вспоминая… В былые годы — так ли, словно подкрадываясь, приближался к священному городу-храму корабль Виракоч? Дивно преображаясь, выбрасывал он во все стороны радужный ореол. Мощные лучи ударяли вниз, принуждая сверкать ярче, нежели в солнечный полдень, медную чешую карнизов, полированные плиты крыши. Каменные головы на стенах, с глубокими впадинами глазниц и ртов, словно оживали, поворачиваясь вслед кораблю. И — кольцевым океанским валом раскатывался по городу из главного храма рев священных труб!

Корабль зависал над золотой плитою в центре кровли; откидывалась плита. Величаво спускался адепт по узкому корабельному трапу внутрь здания. Тьма царила там, просторная и гулкая; чувствовалось, что зал необъятно громаден.

Посол Меру ждал, стоя на площадке вверху храмовой лестницы. Приглушенный шум нарастал снаружи, начинали вливаться в гигантские двери ручьи светляков. Оставив на дворе обувь, шурша босыми подошвами, люди с факелами приближались к алтарной черте и падали ниц — впереди верховный вождь в раззолоченном плаще, с букетом перьев над головной повязкою, за ним военачальники, общинные старосты, сотни полуголых крестьян, согнанных на великие строительные работы.

Сделав приличную случаю паузу и включив на груди под одеждой микрофон с динамиком, адепт произносил первые слова: «Именем солнечного Диска, Единого, Никем не Рожденного…» Он знал — сегодня же, после восхода, его наказы станут блоками, высеченными из целых скал, поднятыми на страшную высоту пирамид; стенами террас, где между камнями не просунуть иглы; прямо, как луч Солнца, прорытыми каналами и проложенными дорогами…

Сейчас все было иначе. Не к золотой почетной плите, а в колодец одного из внутренних дворов опускалась черная линза. И встречал адептов одинокий жрец, закутанный в шерстяную накидку — родом из уру, древних озерных людей, помнивших еще Гнев Единого. С тех пор, как судорогами земли был вознесен к небу морской залив и сомкнулись вокруг него горы, по возникшему озеру кочевали уру на тростниковых плотах.

Неслышно ступая, жрец приблизился, упал на колено. Плащ из шерсти гуанако обнажал узловатые руки в кованых браслетах; длинный, как дыня, череп был гол и желт. Не будучи сыном Священной расы, глава Дома Виракоч, однако же, имел высокое посвящение и даже когда-то посетил Убежище Меру — оттого и не робел перед белыми человекобогами, и, деловито воздав им почести, снова гордо выпрямился.

— Знаешь, зачем мы здесь? — спросил старший адепт.

Никак не выразив своих чувств, жрец ответил:

— Наверное, Виракочи и сам Отец-Солнце хотят, чтобы мы перестали строить им город.

Черные гости быстро переглянулись, затем младший спросил с ноткой подозрения:

— Почему ты так решил?

— Виракочи знают все, что делается на земле… — Уру сказал это, почтительно склонив голову, но адепты уловили скрытую насмешку. — Мы, дети озера, не равняем себя с богами, но у нас хороший слух, и мы видим то, что происходит вдалеке. На Севере люди, называющие себя инками, заложили новую столицу. У них умелые воины и много отваги в сердце. Инки перерезали дороги и отнимают дань, которую богомольцы несут в Тиа-Ванаку. Они построили богатые алтари Солнца-Тики; у них тоже есть наставники, которых инки называют по привычке Виракочами, но учат они совсем другому, чем вы: говорят о грехе пролития крови, о том, что все люди равны и должны трудиться для самих себя… — Не выдержав, младший адепт шумно потянул носом, кулаки его сжались. Уру спокойно продолжал: — Теперь паломники молятся у новых алтарей. Без дани, приносимой людьми, Тиа-Ванаку скоро станет голодным и нищим. Строители его разбегаются, священники уходят из храмов. Виракочи не мешают инкам убивать Тиа-Ванаку, — значит, наш город больше не нужен богам.

— Такова воля Отца-Солнца, — назидательно проговорил старший адепт. — Только Единый знает пути смертных, города рождаются и умирают по его мановению…

— Это так, Виракоча, — ответил жрец, прижав ладонь к блестящим амулетам на груди. — Но могу ли я узнать: чем прогневили Отца-Солнца мы, жители Тиа-Ванаку? Разве мы плохо выполняли законы, которые он дал нам? Не чтили Единого, не приносили Ему жертвы, не радели о том, чтобы власть и учение детей Его — Виракоч расходились по свету?..

— Справедливость Творца выше людского понимания, — строго заметил старший посланник, и уру низко склонил голову:

— Я повинуюсь, но позволено ли будет спросить: что делать мне и собратьям моим в Доме Виракоч, когда здесь не останется и горсти маиса? Куда идти?

— В новую столицу, — с горькой улыбкою сказал младший бог; должно быть, он еще не научился орденскому бесстрастию. — Первый инка, Манко Капак, будет рад мудрецам из Тиа-Ванаку. Старые корни дадут хорошую пищу свежим росткам…

— Ты опечален, Виракоча? — спросил жрец, и впервые голос его дрогнул, а брови удивленно поднялись. — Я слышу, ты скорбишь вместе со мной… Но почему? Разве ослабела рука белых богов, и Отец-Солнце не с ними? Или они уже не владеют оружием, некогда истреблявшим целые народы? Что мешает им обратить в пепел дерзкого Манко Капака и его воинство, стереть с лица земли их столицу и вернуть прежнюю славу праматери городов?!

Губы младшего раскрылись для ответа, — но вдруг розовощекий адепт побледнел и опустил ресницы, точно услыхав беззвучное предостережение. Ответил старший:

— Мы боги лишь для людей иной крови, мудрец; а для Отца-Солнца такие же рабы, не ведающие Его замыслов и целей. Ты прав: дороги перекрыты, и скоро строительство прекратилось бы само собой…

— Понимаю, — кивнул бритым черепом уру. — Лучше пусть смертные разгадывают непостижимое решение Виракоч, чем знают об их поражении!..

Старший адепт гневно кольнул зрачками. В тоне главы храма звучала уже почти откровенная издевка. Скрытный, властолюбивый «человек озера» ненавидел своих хозяев и теперь с трудом сдерживал злую радость. Должно быть, давно уже мечтали священники в Земле Красных отложиться от далекого и страшного Меру, самим стать верховными наставниками вождей и племен, толкователями воли Солнца. Но — нагоняли жуть прилетавшие раз в несколько месяцев черные диски-корабли, и черные одежды носатых, и черная слава об их смертоносном колдовстве… И вдруг такой подарок судьбы! Оказывается, Виракочи не всесильны. Они отступают перед кучкою голых людей с медными копьями; перед разбойниками, что перехватывают обозы, идущие на Юг! Жестокий удар — забвение Тиа-Ванаку; но зато хоть щель приоткрывается к реальной власти…

По-прежнему надменно сух лицом, старший посланник коснулся холодными пальцами руки собрата. Этого было достаточно, чтобы передать приказ. Младший заколебался, возмущение стрельнуло ответным разрядом: «почему я?» Но был повторен молчаливый приказ, и орденская дисциплина взяла свое. Молодой адепт шагнул вперед и, как бы прощаясь, ласково прижал ладони к плечам жреца.

Теперь произойдет неизбежное. После восхода Солнца суровый уру передаст начальникам строительства волю Виракочей — работы свернуть; может быть, еще успеет совершить утреннее жертвоприношение, — но затем, до того, как день станет жарким, у главного жреца помутится сознание, откажут руки и ноги, утечет жизненная сила; и, словно пораженный молнией, мертвым падет у алтаря коварный помощник Избранных…

Под сводом заревого неба, всплыв из недр хмурого, словно квадратный утес, Дома Виракоч, массивный смоляной диск пронесся над городом, над идеальным крестом двух главных священных дорог. Делая разворот, корабль едва не задел ряд статуй обожествленных вождей; первый из них правил здесь еще в те времена, когда поселок, основанный Меру, полностью соответствовал своему названию — Тиа-Ванаку, Загон для Гуанако… У Ворот Солнца, каменной арки, где высечен был допотопный календарь, корабль свечою взмыл к зениту.

Он несся все стремительнее, оставляя за собою цепи снежных шатров, сморщенную рыжую шкуру горной страны. Скоро впереди ртутно блеснула дуга океана.

Неожиданно старший адепт подался вперед, — кресло послушно изогнулось следом, — наложил узкую пятерню на матово-серебристый экран, передававший желания пилота чуткому, почти живому диску. Точно конь, резко осажденный уздою, без видимого торможения корабль застыл на месте.

Посланцы убежища смотрели, как над оранжево-розовыми в короне восхода шапками дальнего хребта парят три зеркальных шара, внушая странное ощущение незыблемой легкости.

Невольно содрогнулся младший, увидев, как деревянный лик наставника лопнул трещинами, исказился гримасою ярости… Хлопок сухой ладонью по экрану — и черный диск, огласив пустоту треском разрываемого воздуха, панически устремляется прочь от берега Земли Красных.

…Никакая вещь не продавалась и не покупалась за серебро или золото и ими не расплачивались с воинами, не расходовали их, чтобы помочь решить какую-нибудь нужду, которая у них возникала: и поэтому они считали их ненужной вещью, которую нельзя было съесть или купить на нее еду. Они ценили их только за их красоту и блеск, используя для украшения…

В каждом селении, большом или маленьком, имелось два хранилища: в одном складывалось продовольствие, которое хранилось для помощи местным жителям на случай бесплодных годов; в другом хранилище находились урожаи Солнца и Инки…

Индейцы… исполняли… высокую заповедь не иметь собственности… В своем государстве инки также не забывали о путниках, ибо по их приказу построили на всех королевских и обычных дорогах гостиные дома… где путникам давали из королевских хранилищ, которые имелись во всех селениях, еду и все необходимое в дорогу, а если они заболевали, их лечили с великой заботой и уходом…

Они называли законом братства тот, который приказывал, чтобы все жители каждого селения помогали бы друг другу обрабатывать и засевать земли, и собирать урожай, и строить их дома, и делать другие вещи подобного же духа, что не требовало никакого оплачивания… Периодически они сменялись на той работе, чтобы чередовались работа и отдых…

Закон в пользу тех, кого называли бедняками, приказывал, чтобы слепых, немых и хромых, паралитиков, дряхлых стариков и старух, больных долгой болезнью и других немощных, которые не могли обрабатывать свои земли, одеваться и кормиться своими руками и трудом, чтобы всех их кормили бы из общественных хранилищ…

Никто не пребывал в праздности… Люди, пока они были здоровы, занимались каждый своей работой ради своего блага и среди них считалось великим позором и бесчестием, когда кого-нибудь публично наказывали за безделие…

По этой причине имелось такое изобилие в вещах, необходимых для человеческой жизни, что их раздавали почти бесплатно и даже те из них, которые и сегодня так ценятся…

«История государства инков».

Глава VII

…Он слыхал о горах, чье имя — Машу…

«Никогда, Гильгамеш, не бывало дороги,

Не ходил еще никто ходом горным.

Выводят оттуда только Шамаша[33] боги,

Опаляет живущих он сияньем…»

С духом собрался, вперед зашагал он…

Темнота густа, не видно света…

На двенадцатом поприще свет появился,

Поспешил он, рощу из каменьев увидев:

Сердолик плоды приносит,

Гроздьями увешан, на вид приятен.

Лазурит растет листвою —

Плодоносит тоже, на вид забавен…

Гильгамеш, проходя по саду каменьев,

Очи поднял на это чудо.

Вавилонский эпос «О все видавшем».

Сегодня утром случилось то, чего я втайне ожидал и боялся: со мною заговорил терафим.

Я долго разглядывал его в первый день, когда знакомился со своим жилищем в недрах Меру. Сначала показалось мне, что передо мною драгоценная безделушка из фарфора или металла, под стать мрачновато-роскошным и непомерно большим хоромам. Но, вглядевшись пристальнее, я переменил свое мнение… На подставке в виде цветка лотоса, под стеклянным колпаком стояла женская голова натурального размера и вида, словно отрезанная под самый подбородок. Юное, милое скуластое лицо с полными губами и выпуклым лбом, с волосами, узлом собранными на темени, так, что были открыты лепестки нежных ушей. Голову покрывал слой золотистой краски, наложенной очень гладко, но не отражавшей, а как бы впитывавшей свет. Глаза были закрыты, каждая ресничка виднелась сквозь полупрозрачный лак.

Содрогнувшись, я понял, что передо мною подлинная мертвая голова, чудесным образом сохраненная от гниения и распада. Зачем она здесь? Неужели таково их чувство красоты?.. Воистину, «что наверху, то и внизу», по словам Гермеса Трисмегиста[34]: привычное украшение хижины каннибала радует взоры гималайских магов, Избранных… Но ведь и кое-кто из наших «мертвоголовых» заказывает в лагерях сувениры — сушеные головы хефтлингов!..

А может быть, все не так просто? И жуткие сувениры, и черепа на фуражках — лишь отголоски древнейшего тайного знания?.. Мне вспомнились терафимы. Так в писаниях раввинов названы головы для гадания. Их отрывали у детей-первенцев, натирали маслом и солью, затем клали под язык золотую пластинку с именем одного из демонов. Готового терафима укрепляли на стене, зажигали перед ним восковые свечи и, встав на колени, задавали вопрос. Голова же, отверзнув губы, вещала.

Эллины верили, что Орфей, обожествленный певец и маг из Фракии, был растерзан вакханками за свое равнодушие к женщинам. Оторванная, снова-таки, голова рапсода была брошена в реку Гебр и вынесена в море. Плывя, голова продолжала петь; а когда волны выбросили ее на склоны, стяжала славу оракула и жила еще много лет, открывая людям будущее…

Соблазн был велик — спросить о чем-нибудь прелестного терафима; но страх удержал меня в первый день… Сегодня же, доставая книгу с полки, я невольно загляделся на позолоченную голову. Странное дело! — почудилось мне, что выражение девичьего лица стало несколько иным. Губы, казалось, вздрагивали, подбородок так и подался вперед…

Чтобы не успеть передумать, я быстро спросил:

— Как там, в Германии?

И она заговорила — так же, как я спросил, по-немецки, даже слишком по-немецки, чище и правильней, чем диктор берлинского радио. Грудной глуховатый голос звучал размеренно, не выражая чувств. Кроме мускулов рта, не двигалась ни одна мышца; ресницы лежали, словно приклеенные.

Бомбы сыплются на Берлин все гуще, гигантское здание райхсканцелярии почти разрушено, Первый Адепт с приближенными переселился в бункер. Он совсем болен, у него дрожит рука, контуженная в июле 44-го; едва переставляет ноги и не может сам себе подвинуть стул… Доктор Морелль пичкает своего богоподобного пациента стрихнином и чистым кислородом, чтобы тот мог хотя бы говорить с людьми. Мокрый туман в обреченном городе; с востока и запада клещами сдвигаются фронты, и главные бонзы райха за спиною Первого выторговывают себе жизнь у американских генералов, добиваются мира ценою головы того, кому лишь вчера пели осанну… Сам Глава Ордена, не слишком веря в магическую поддержку Агарти, ведет тайные переговоры с «расово неполноценными» победителями. Но большинство «мертвоголовых», как и положено верным адептам, дерется за каждый метр немецкой земли, уничтожает саботажников и предателей. Для этих людей проигрыш войны на физическом плане не обозначает поражения в высшем, мистическом смысле.

Собственно, двойная природа войны — физическая и астральная — была главной темой орденского послания, которое я изложил Бессмертному. Но от моего появления в убежище до встречи с иерофантом прошло много часов. А начались они чередою событий, угнетавших своим размахом и напористым темпом; мне отводилась роль жалкого бессильного существа, деловито передаваемого из рук и руки…

Меру надвинулась и проглотила круглый самолет, внутри которого мы, трое пришельцев извне, лежали, спеленатые подобно младенцам; скользнув под потолком необозримого ангара, машина мягко легла на пол среди подобных ей двояковыпуклых дисков. Рослые расторопные пилоты, спустив нас по трапу, вручили еще более видным невозмутимым молодцам; все были с ног до головы затянуты в черную кожу, носили зеркальные каски и зловещего вида оружие у пояса. Помню взмах красно-белого полосатого жезла в чьей-то руке — и нечто вроде автокара без водителя, с сиденьем, на которое поместили меня, пристегнув ремнями руки и ноги. Тележка понеслась сводчатым тоннелем, зачастил надо мною огненный пунктир плафонов; налетел тоннельный перекресток, мы резко свернули… Перекрестки и повороты следовали все чаще. Вдруг автокар провалился вместе с участком пола — и после долгого падения в темноте, помеченной лишь красными светляками указателей ярусов, снова запетлял подземными кварталами. Куда девали Ханну и того, я не имел представления…

Ненадолго удалось сосредоточиться в зале, где стоял туманный зеленоватый свет без видимых источников. Что это было, лечебница?.. Я парил обнаженный, не чувствуя никаких опор; к моему телу присасывались механические змеи, чем-то покалывая или слегка обжигаясь, а вокруг степенно ходили высокие, одетые в черное женщины с удивительно правильными лицами; их заботливое безразличие оскорбляло, но я не мог ни заговорить, ни шевельнуться.

Морозные ожоги были стерты, прошла боль в легких от безвоздушья; еще окруженный медсестрами, я погрузился в целительный сон… Очнулся уже на постели среди своих нынешних покоев, полностью отдохнувшим и мальчишески голодным.

Меня не торопили. Подкрепившись вином, сыром и фруктами, ожидавшими меня на столе у ложа, я вволю побродил по комнатам. Обстановка напоминала нечто знакомое — скорее всего, «модерн» начала века, фантазию на вавилонские или египетские темы; но вместе с тем казалась странной; будто бы и не людьми созданной, а какими-нибудь элоями из роскошного и невеселого уэллсовского будущего. Анфилада комнат ветвилась; вычурная мебель, оазисы тропической зелени, сплетение рельефов на стене — все подавляло чрезмерностью, пугало и завораживало… Чьи это были хоромы? Неужто они выполняли роль «гостиничного номера» для посвященных, что живут во всех странах и порою прибывают в убежище за наставлениями? Если так, — то какие чудовищные усилия (и чем вызванные?) были нужны, чтобы в недрах горы выстроить город, где на долю самых скромных адептов приходятся целые дворцы!..

Задержавшись в библиотеке, где на солидных дубовых полках тусклых золотом отсвечивали тома, наверняка редчайшие или вообще исчезнувшие в библиотеках мира, — я впервые увидел в углу девически серьезное лицо терафима… Но разговор тогда не состоялся — еще и потому, что мои колебания были прерваны мелодичной трелью переговорного устройства. Изящные аппараты, мало похожие на телефон, виднелись повсюду… Крайне вежливый, хорошо поставленный голос пригласил меня на важную встречу: «Бессмертный ждет вас, оберштурмбанфюрер; будьте добры собраться, не задерживаясь, за вами зайдут».

Я едва успел надеть костюм, заранее оставленный мне в спальне — переливчатую иссиня-черную рубаху без застежек, такие же брюки и широкий пояс; когда навешивал на шею цепь с золотым крылатым диском, в дальних покоях уже звучали четкие рубленые шаги.

Черно-кожаный верзила с полосатым жезлом проводил меня коридорами к лифтовому колодцу; он молчал, а я все рассматривал мозаичный паркет, гобеленовую обивку стен… Непомерная, расточительная роскошь захлестывала Убежище — быть может, чтобы жители его забыли о сотнях метров горной породы над головой?.. Зеркально-сафьяновая кабина лифта провалилась в шахту; на нужном ярусе меня встретил очередной молчаливый жезлоносец…

Наконец, приустав от долгих путаных переходов, я оказался перед исполинскими, будто в кафедральном соборе, чеканно-рельефными дверями. Они растворились легко, без шума, и я вышел…

Что знал я доселе о Меру-Агарти? Это главное убежище расы Избранных, допотопных хозяев планеты. Предвидя великую катастрофу, — приближение Луны, — сумели они сохранить часть своих сокровищ, машин и архивов под каменной бронею Гималаев. Были и другие укрытия, но погибли в земных конвульсиях, в кипящем котле потопа; лишь гималайская твердыня выстояла, ее население — адепты Внутреннего Круга, их слуги и рабы — уцелело почти полностью. Дивные средства, подвластные Кругу, позволили адептам не выродиться, тысячелетиями заключая браки внутри Убежища, между кровными родственниками… Раскол, случившийся в Меру до появления первых исторических царств, помешал Избранным вновь овладеть Землею, — но явно или тайно Круг вдохновлял многих правителей, направлял жизнь стран и народов, дабы все же продолжился оборванный потопом путь к созданию человека-бога, опоры Вселенной…

Итак, мне предстояла встреча с одним из владык Меру, посвященнейшим из посвященных, — может быть, и вправду бессмертным сверхмагом, стократ более могущественным, чем любой король или император. Я шагал к нему по сплошному, пылающих красок ковру, с пересохшим горлом и оглушительным стуком в висках…

Культура беспредельно старая, изощренная, пресыщенная богатством ощущалась в каждой мелочи… Дыхание шахского Востока было в искусственном ручье, журчавшем под помостом, где со свитою восседал Бессмертный. Приблизившись, я вытянулся, словно перед высшим орденским начальством, и боднул себя подбородком в грудь. У нас, германских адептов, между собою не было принято вскидывать руку.

Плотный, в просторной красной одежде, он чуть приподнялся на подушках и, растопырив пятерню, приветствовал меня. Большой диск на груди Бессмертного метнул сноп лучей. Я бы затруднился назвать возраст иерофанта: эти спокойные, выцветшие голубые глаза по сторонам внушительного носа, будто припыленный серебрянкою ежик волос, скупая щель рта могли принадлежать и мужчине едва за пятьдесят, и Мафусаилу. Люди, сидевшие вокруг Бессмертного, одетые в вороненую ткань, казались понятнее, ибо были явно молоды.

По-немецки отрапортовав о своем имени и звании, я ожидал, что услышу ответ на том же языке, но владыка заговорил со мною тихим, чуть надтреснутым голосом на санскрите. Слава Высшим Неизвестным, этот язык я знал досконально…

Да, он говорил так тихо, что приходилось прислушиваться — в этом бессознательном пренебрежении к собеседнику сказывалась многовековая безмерная власть: ничего, потерпят, в любом случае будут ловить каждый звук… Произносил вроде бы простые и любезные фразы; но каждая из них, по обычаю Верховного Ордена, имела несколько значений. Сообщив, что в Меру знают обо всех «событиях внешнего мира», Бессмертный сказал:

— Что бы ни случилось в дорогой нам Германии, мы рады, что немецкий Внутренний Круг не забывает своих верных друзей!..

Это значило примерно следующее: грубо вещественный план бытия становится важным, когда рвутся более тонкие связи. Через ритуалы — действия, совершаемые в видимом мире — можно способствовать возвращению астральной гармонии. Один из необходимых сейчас ритуалов — приход посла младшего Ордена к наставникам…

Вестник подставил мне кресло. Сказав несколько фраз в том же духе — о стремлении немецких посвященных унаследовать мудрость и силу учителей из Агарти, о нерушимости духовного моста через Евразию — и выслушав благосклонные ответы, я немного осмелел и спросил:

— Могу ли я узнать, зачем вы приютили профана, и к тому же врага райха и Ордена? Он доставлен в Убежище живым, — значит, может быть, тело его принесет пользу, если разрушен или недоразвит дух?..

Пользуясь двухслойной орденской речью, я намекал на опыты, которые Внутренний Круг ставит с незапамятных времен, исследуя суть живого. Дерзкие и кощунственные с точки зрения христианской морали, эти вторжения в плоть переняты у Избранных нашими врачами…

— Не в обиду вам, адепт, — но есть уровень, при взгляде с которого различие между профаном и посвященным весьма условно… К тому же, любой человек — средоточие влияний, важных для оперирующего мастера. Особенно тот, кто непохож на нас самих.

Я понял все, словно он и не затемнял свою мысль, а выложил ее с детской прямотою. Меру пытается воздействовать на исход войны, и сейчас немалую ценность для Круга являет воин противника. О нет, данные разведывательного характера Избранным ни к чему, — здесь располагают любыми сведениями. Но коль скоро низшие расы побеждают на Земле, значит, они служат фокусом неких внематериальных сил; и будет прелюбопытно разобраться, как эти силы отщепляются через отдельного человека… кстати, кто он, мой неутомимый преследователь?

— Питер Баллард, — вступил чернобородый синеглазый красавец из свиты Бессмертного, — Питер Баллард, капитан армии ее величества, сотрудник восточного отдела британской секретной службы.

По выжидательному молчанию хозяев я понял, что вводная часть окончена — и, подобравшись в кресле, стал излагать послание германского Черного Ордена. То, что не могло быть записано никаким, даже самым нераскрываемым шифром…

Речь шла о действиях, совершаемых по закону подобия и вселенской связи событий; как сказано тем же Гермесом: «Что в большом, то и в малом…»

Некогда ацтеки проводили священную игру в мяч, веруя, что таким образом они могут влиять на ход светил; круглые мячи были двойниками Солнца и планет, поле олицетворяло Вселенную. Мы тоже хотели научиться подобной игре; в засыпаемом бомбами Берлине создать магический центр, посылающий вибрацию воли и власти. Как следует поступить, к каким прибегнуть церемониям и обрядам, чтобы добиться невозможного — повернуть войну от полного разгрома к выигрышу? Какими средствами привлечь на свою сторону Высших Неизвестных: молитвами, заклинаниями, черной мессой, воскрешением какого-нибудь первобытного шаманства или, как считают некоторые в Ордене, массовыми человеческими жертвами? Я должен был вернуться в Берлин с ответом…

Меня доброжелательно выслушали; иерофант часто кивал головою, как бы готовый легко разрешить мучительные сомнения немецких посвященных. Когда я окончил, хозяева быстро перешепнулись и — устами синеглазого бородача объявили, что я свободен и буду в надлежащее время приглашен для новой беседы.

Честно говоря, — с той поры, как полилось наше гладкословие, я предчувствовал такую развязку. Эти непроницаемые, предельно закрытые сверхлюди просто не могли дать ясный, прямой ответ. Хотя бы последний оставшийся в живых германский адепт истекал сейчас перед ними кровью, — они не поторопятся… Да, я почти не ждал иного, но все же надеялся, и обида ужалила больно. Что ж, — теперь только встать и резко склонить голову, прощаясь. Поворот через левое плечо…

— Погодите, — прошелестел Бессмертный, и я прирос к полу, будто в детской игре «замри», — Вы ведь хотите… очень хотите узнать одну вещь, но не решаетесь спросить. Напрасно… — Он поморщился с шутливой укоризной. — Ваши побуждения достойны рыцаря. Она жива, под хорошим присмотром, раны скоро будут залечены. При обоюдном желании, непременно увидитесь…

Я снова поклонился, с души немного отлегло.

…Сутки я маялся тоскою, все сильнее чувствуя гнет своей царской многокомнатной тюрьмы. Наверняка в подземном городе имелись развлечения — и такие, до которых не додумался наш ослабленный христианством мир; стоило лишь провести ладонью над переговорным устройством и выказать желание хорошенько встряхнуться, как мне тут же предоставили бы все возможности… Но что-то удерживало меня, то ли остатки провинциального добронравия, то ли упрямая злость на хозяев: пусть мне будет хуже, а виду не подам! Я листал инкунабулы, ненадолго увлекся прижизненным изданием брантовского «Корабля дураков»; затем присел перед терафимом и задал тот самый вопрос…

Окончив свой рассказ, она сомкнула уста, и сразу стало трудно поверить, что когда-нибудь эта золоченая маска, неподвижная, как металл, могла шевелиться. Я сидел потрясенный; но егозил, просился наружу еще один вопрос, самый больной: что там дома, в родном Веймаре? Все так ли размеренно тихо живет он, и хозяйки перекликаются из окон через тесные улицы, и под парковой лестницей петляет по лугу любимый мною с детства, мелководный Ильм? Что с матушкой, с сестрой Магдой — она должна родить в начале мая? Не гниют ли их обугленные трупы под обломками нашего дома на Якобштрассе после визита какой-нибудь заблудившейся «летающей крепости»? Да, я хотел спросить себя обо всем этом, но не осмелился. Если бы эти губы принялись вещать о родных мне местах и людях, я бы, кажется, сошел с ума…

Заставив себя встать и отвернуться, я, не раздумывая, провел ладонью над аппаратом связи.

Глава VIII

Подождав, пока я разденусь, Ила несколькими отработанными движениями сбросила синюю тунику. Любуясь ею, я подумал: а может быть, именно женское белье наиболее полно воплощает разницу между Убежищем и внешней цивилизацией? Точеные круглые груди Илы поддерживала атласная лента; бедра были прихотливо обернуты кружевной тканью — ее разматывание, медлительно-томное, множило соблазн…

По знаку Илы я прилег на диван. Я не видел, чтобы она включала какой-либо радиоприбор, но разом со всех сторон замурлыкала музыка, вкрадчивая и дразнящая, соединявшая индийскую знойную негу с чувственной лихорадкою танго. Не как танцовщица на эстраде, но с интимным озорством Ила сделала несколько гибких движений — и я вдруг понял, что зверино, до темноты в глазах хочу ее. Так лишь нецелованным мальчишкою хотел Марлен Дитрих в «Голубом ангеле»; зубами скрипел, созерцая ее черные чулки с подвязками.

Улыбаясь скромно, почти смущенно, Ила отбросила свои набедренные кружева… Что за дьявол сидел в этой скуластой крутобедрой бабе с пегими волосами каракулем — парикмахерше Корпуса Вестников, адептке предварительного посвящения, не имевшей права носить черную одежду?!

В день, когда смертно затосковал я после разговора с терафимом, мне предложили весьма сильные способы «встряхнуться», — видимо, лишь волшебство Меру избавило меня наутро от кошмарного похмелья, душевного и телесного. С тех пор я побаивался вновь напрашиваться на развлечения. Но как-то утром явилась Ила — любезно хозяева прислали узнать, не хочу ли я подстричься? И — сам собою закрутился игривый разговор, шуточная пикировка; последовало полусерьезное предложение вечерком встретиться. Она пришла после ужина; мы сожгли в чаше шарик вещества с пьянящим запахом (очаровательная замена выпивки!), и теперь Ила преспокойно раздевается, небрежным танцем заставляет мою плоть напрягать до отказа — а я жалею, что не начал постигать тайные радости Убежища именно с этой стороны…

Мягко взяв за плечи, она пригласила меня откинуться на спинку; затем ее губы горячо, остро коснулись моего живота… В следующий миг я выгнулся дугою от наслаждения, равного боли при ударе ножом; свет затмился перед глазами. И — вот странность души! — одновременно в глубине сознания словно форточка открылась, потянуло ледяным ветерком.

Внезапно я постиг глубже прежнего, сколь изысканно-бесчеловечная культура сложилась в Агарти. Северному варвару в жизни не приобщиться к ней… Эта женщина не испытывала ко мне никаких чувств, — но я был посвященный более высокого ранга, и мне следовало угождать. Так мог бы «любить» терафим, обладай он телом… Илой управляла привычка к рабскому подчинению высшим Избранным — плюс многотысячелетний опыт любовной техники, наука, бледным оттиском которой стала в миру знаменитая «Кама Шастра».

Впрочем, открытие это не убавило моего мужского пыла, разве что заставило вздохнуть о несбыточном… Даже Генриху Птицелову, судя по его записям, некогда предстал «идеальный образ женщины, о которой мы, немцы, грезили в молодости, а становясь мужчинами, готовы были отдать за нее жизнь». Что делать, мы и вправду таковы! Неодухотворенная страсть мало радует германца, ему до седин видится любовь мистическая и возвышенная; единение тел и душ с прекрасным чистым существом… таким, как Ханна!

Немного привыкнув к блаженству, я опустил ладонь на жесткие волосы моей партнерши, погладил… Ила подняла лицо; жарко шепнув — «а теперь я хочу так!» — мигом оказалась верхом на мне и с места взяла бешеный темп. Она работала неутомимым тазом, порою нагибаясь и водя маленькими твердыми сосками по моей взмокшей груди, — но я, машинально двигаясь в ответ, думал об отвлеченном. Каким-то образом мои забавы с парикмахершей Вестников напоминали о космическом долге Избранных, людей эпохи приближения Луны. Творцы глобальной «Кама Шастры», холодные, но исполненные непостижимого влечения к чудовищной любовнице — Вселенной!..

По-моему, она заметила мою отчужденность — и вдруг сделала такое своим телом, одновременно целуя меня в губы, что я полностью забылся… Лишь оторвавшись от Илы, сообразил, что в спальне давно и настойчиво щебечет железногорлый дрозд аппарата связи…

Меня ввели в небольшую кубическую комнату, похожую на склеп. Здесь не было ложных окон, как в жилых покоях — рам с матовыми стеклами, за которыми световые приборы воспроизводили каждую пору суток. Честная, неприкрытая плоть камня; несколько кресел, на полу мозаикой выложена змея, глотающая свой хвост.

А на высоте двух человеческих ростов недвижно висел без опоры английский разведчик, Питер Баллард. Он точно сидел на невидимом стуле — очень прямо, сдвинув колени и придавив их ладонями, ни дать, ни взять сидячая статуя фараона; видимо, англосакс не имел возможности пошевелиться. Тело его было почти обнажено, если не считать спортивных трусов. С невольным одобрением я заметил, в какой хорошей форме держит себя этот крупный мужчина, наверняка склонный к рыхлости, как все белокожие, рыжие, веснушчатые…

Синеглазый красавец-бородач, приведший меня сюда, сказал, что Внутренний Круг узнал о пленнике все необходимое и теперь предоставляет Балларда моей воле. Может быть, у меня найдутся темы для разговора с британским коллегой?..

Избранный повернулся и вышел вон, а я сел в кресло и воззрился на беспомощного врага. Меня обуревали противоречивые чувства. Происходи наша встреча там, на краю бездны перед входом в Меру, а тем более где-нибудь на Западном фронте, где каждый из нас был бы в мундире своей армии, с оружием в руках, — что, кроме ненависти, желания уничтожить, мог бы я испытывать к этому человеку?! Но, право, хоть это и не похвала члену Ордена, — рядом с безоружными, скованными молчит мой боевой дух…

Баллард не выглядел измученным, не было на нем следов пыток; но я чувствовал, как он угнетен — свободный охотник, попавший в чужую страшную западню. Взгляд его, устремленный с высоты, казался надменно-презрительным. Да он и вправду презирал меня, считая фанатиком, тупоголовым эсэсманом…

— Мистер Баллард, — начал я, собирая в памяти английские слова. (Раджнарайян-бабу говорил исключительно на хинди и тибетском.) — Меня, в связи с вами, интересует лишь один вопрос: как? Каким образом вы узнали о самом факте моего… путешествия и его цели?

Он не торопился отвечать. Клянусь, я не желал ему зла: передо мною был смельчак и «хай-профи»[35], незримо прошедший головоломный путь в тысячи миль по самым недоступным на свете странам, — но слишком многое зависело от его ответов, и, не разговорись упрямый бритт добровольно, мне пришлось бы идти за помощью к умельцам-допытчикам Меру.

Наконец, он сказал — брезгливо, неприязненно:

— Можете мне не верить, но я понятия не имею, откуда наши все разузнали. Я просто получил задание. И выполнял его, как мог.

Звучало правдоподобно.

Организация, снарядившая Балларда, конспиративна до предела, доступного профанам. Как и наш германский Орден, в миру она известна под двумя буквами — «SS»… Я, конечно, штудировал «Наставление по английской секретной службе» с предисловием Генриха Птицелова, написанное для РСХА, но и оттуда мало что вынес. «Сикрет сервис» трудится во славу Соединенного королевства вот уже три сотни лет, и никто не знает ни подлинного ее названия, ни — кому же она, в сущности, подчинена?.. Зато плоды работы налицо. Стараниями двух «S» был разрушен наш завод тяжелой воды в Норвегии, и переправлены в Англию чертежи самолета-снаряда «Фау-I», и сорван план уничтожения «большой тройки» в Тегеране, и многое другое сделано в ущерб райху, на благо неполноценных рас, вновь затопляющих мир. Баллард — лишь ничтожный винтик этой грандиозной машины, и не ему знать планы ее надежно укрытых инженеров и механиков…

А все же, как они разнюхали?! Чтобы понять, надо начинать не с Берлина и не с Лондона. На землях Индии и сопредельных стран, где от века блюдет свои интересы британская корона, прекрасно обученные агенты «Секрет сервис», бесспорно, проникали и в среду духовенства. Входили в доверие к браминам и ламам, получали немалые степени посвящения… Зная муравьиное бесстрашие агентов, оттточенность их ума, можно не сомневаться: двойному «S» давно знакомы гималайские допотопные сверхубежища!..

— А вы-то на что надеетесь, Хильдемайстер, — можно узнать?

Я задумался, и внезапный вопрос пленника огорошил меня. Подвешенный, обязанный магическими путами, Баллард говорил со мною, будто сам вел допрос:

— Ладно, прикончите меня, перебьете еще уйму союзников… а дальше что? Неужели вы верите в чертовщину, образованный человек, сын учителя? В то, что они какой-нибудь своей йогой помогут вашему Адди выиграть в Европе?..

Настал мой черед молчать, обдумывая ответ. Спроста ли, от нехитрой своей протестантской души брякнул это Питер? Или не так он прост и, говоря о неспособности Меру влиять на ход войны, подразумевает некое встречное воздействие? Неужели, неужели за двумя «S» стоят… Но уж об этом, хочет того или не хочет Агарти, должен знать германский Орден!

Как можно суровее, собрав всю силу убеждения, я сказал:

— Прошу вас, Баллард, — ради вас самого прошу быть со мною предельно откровенным. Если вы не исполните мою просьбу, к вам будут применены другие меры дознания. В моей власти освободить вас или замучить до смерти… Итак, отвечайте прямо и не задумываясь: вам… (голос мой невольно дрогнул) вам известно что-нибудь о связях вашей службы с… Перевалом Майтрейи?

— Нет, — без запинки ответил Питер. — Вот уж о чем не слыхал никогда в жизни… Что это за перевал такой?

Я не усомнился в искренности его слов… Хотелось продлить нашу беседу и вместе с нею жизнь Питера, но что-то уже происходило вокруг нас, перемешивание света и теней, дрожь воздуха, колеблемого мощными басовыми струнами.

Вдруг рядом со мною оказался синеглазый бородач, сосредоточенный, словно хирург перед операцией. И вот я уже стою на ногах, а комната-склеп бредово меняется, делается шире — стены отступают, они теперь полупрозрачные, блестящие подобно слюде! Я теряю вес; как в первый день, я взмываю в воздух, и равнодушно-деловитые черные «медсестры», нажав мне на плечи и на колени, заставляют принять позу парящего на спине… Дикий ужас окатывает меня, чувство собственного насекомого ничтожества, — но рука синеглазого на моем плече, она дружески ласкова.

Низкий потолок подобен тусклому зеркалу: я вижу в нем себя и на расстоянии вытянутой руки справа — уложенного вверх лицом Балларда. Но я свободен, а он явно спеленат все теми же невидимыми узами: ступни сведены вместе, ладони придавлены к бедрам. Вздрагивают ресницы широко раскрытых глаз; у Питера смешные рыжие ресницы — таких немало в моей Саксонии…

В тишине начинает звучать высокая пронзительная нота. Сперва подобная звону в собственных ушах, она все громче, нестерпимее… Стоя у ног Балларда, синеглазый протягивает руки к его лицу. Нижняя губа Избранного прикушена, на лбу бисеринки пота. Я понимаю, что происходит, я слышал о таком; но я вовсе не хочу, чтобы это проделали с Питером, даже для моей пользы!..

Меня не спрашивали. Попытавшись что-то сказать, я убедился, что язык не повинуется мне и гортань омертвела. Синеглазый сверхйог — сиддха — продолжал свое дело, пошатываясь от натуги. И вот я увидел, как от переносицы Балларда потянулся к пальцам мага фосфорический, быстро удлинявшийся отросток… Из «грубого» тела разведчика, «стхула деха», утекала прана — субстанция жизни. О да, ее должны были передать мне, сообщив тем самым неслыханное здоровье и долголетие, — почему же я так внутренне сопротивлялся?..

Бело сияющий вырост, натянувшись, оторвался от головы Питера и толстым червем поплыл прямо в руки синеглазого… Даже если англосакс выживет, будет он глух и нем; его тренированный мозг станет слизью, вялым несмышленым куском мяса дотлеет свои дни капитан Баллард…

Что такое? Будто уловив чей-то оклик, маг вскинул голову… явно прислушался… и — бессильно уронил руки, поник взмокшим челом. Световой шнур, предоставленный сам себе, начал втягиваться обратно; бескровные щеки разведчика зарозовели, он порывисто вздохнул… Кто-то пощадил Балларда. Кто-то из имеющих здесь верховную власть. Неужели его тронул мой молчаливый крик?..

Сразу сделавшись усталым и подавленным, синеглазый без слова и жеста вышел прочь. За ним сомкнулись морозно-слюдяные двери. Строгие, смотревшие сквозь нас богини помогли встать мне и Питеру. Лишь одним коротким взглядом обменялись мы, прежде чем Вестники с жезлами развели нас по разным коридорам…

Оказавшись у себя и плюхнувшись на диван, — голова шла кругом от пережитого, — я скоро услышал уже ставший привычным щебет вызова. Нехотя подойдя к аппарату, провел над ним ладонью.

— Бруно, наконец-то! Где ты был, зачем тебя вызывали?

Голос Илы… Я молчал, почему-то вспоминая черных «медсестер» и то, как они укладывали меня в воздушное ложе.

— Бруно, почему ты не отвечаешь? Что с тобой?!

Я молчал.

Отступление пятое

Париж, 1788 год

Вы слышали о графе Сен-Жермене, о котором рассказывают так много чудесного. Вы знаете, что он выдавал себя за вечного жида, за изобретателя жизненного элексира, и философского камня, и прочая.

А. С… Пушкин

Еще темны и пустынны были предрассветные улицы, когда на набережной Больших Августинцев раздались звонкие шаги. Шли двое: высокий мужчина в светлом плаще до пят, вполне дворянской внешности, и пожилой горожанин с седыми волосами до плеч, одетый в темное.

— Я много слышал о вас и раньше, монсеньер, — борясь с одышкой, говорил старик. — Господь привел встретиться сегодня… Это большая честь для меня, господин граф!

— Что же именно вы слышали? — спросил граф, придерживая свой широченный шаг возле семенящего спутника.

— О, разное! Не знаю, что здесь правда, что ложь… Как будто вы прибыли во Францию еще при покойном короле, во время войны с Австрией… и уже тогда выглядели зрелым человеком! Еще говорили, что вы родом из какого-то далекого южного царства, откуда некогда пришли волхвы поклониться Младенцу…

Старик смущенно умолк, — но улыбка графа была столь дружелюбной, что он решился добавить:

— Одного только не пойму: отчего из всех, собравшихся сегодня в ложе, вы избрали для беседы именно меня?

— А вы не догадываетесь, господин Казот?..

Хоть граф и медлил по возможности, — спутник едва поспевал за ним, задыхался… Скоро они вступили на Новый мост, чьи белые арки уже отражались в лениво колыхавшейся воде. Справа от них, на острове Ситэ, из слитной массы домов к сереющему небу вытягивались силуэты башен-близнецов Собора Богоматери, тонкий шпиль церкви Сен-Шапель.

— Честно говоря, монсеньер… откуда бы вам знать обо мне?

— Вы ошибаетесь, сударь, считая свое имя малоизвестным. Некогда ваша Бьондетта[36] просто покорила меня, хотя ее и выплюнул прегадкий верблюд!..

— Спасибо, ваша милость, — я, право, не ожидал!.. — Казот поклонился, приподнимая круглую шляпу.

Увидев, что старик еле волочит ноги, граф остановился посреди моста. При свете наливавшейся зари Казот жадно рассматривал собеседника, его лицо под обшитой позументом треуголкою, — мясистое, с крупным горделивым носом и сросшимися бровями над парою мрачно-озорных выпуклых глаз, — лицо, вылепленное могучим разумом и сильными страстями.

— Благодарю, монсеньер, — я уже отдохнул…

Они тронулись в путь, к уже близкой набережной, однако, не пройдя и десяти туазов[37], граф опять остановился и, словно бы невзначай, полою плаща заслонил своего тщедушного спутника.

— Подождем немного, Казот, иначе нам может не повезти…

Писатель подслеповато вглядывался в еще одетые густою дымкой фасады зданий, в сонную громаду Лувра, — и вот, на мгновение показалось ему, что туман этот сразу за мостом пронизан странными блестками и мелькают в нем сгорбленные тени… Нет. Померещилось усталым глазам. Но откуда тогда эта едкая тревога на душе, желание сломя голову броситься обратно через Сену?..

Странная бледно-голубая вспышка распорола и точно испарила туман; яснее стали видны крутые скаты черепичных крыш, и граф любезным жестом предложил следовать дальше.

— У вас хорошие помощники, — заметил Казот. — Но и слуги сатаны не дремлют…

Из-за поднятого воротника граф с новым любопытством покосился на спутника.

— Откуда вы знаете, что дело идет о поединке двух столь могущественных сил? И что я участвую в нем, причем не на стороне… хм… князя мира сего?..

Мягко улыбаясь, Казот покачал головою. Он вполне походил бы на скопидома-буржуа, отдавшего жизнь пересчету своих экю, — сутулый, узкоплечий, в добротном темном сюртуке, в крепких сапогах с отворотами, — если б не эта особенная улыбка, бросавшая ангельский свет на унылое, некрасивое лицо.

— Думаю, что не ошибаюсь, монсеньер.

Они вступили на парапет; впереди снова был туман, он вливался в Монетную улицу, тек меж высоких беленых фасадов с узкими окнами. Утро обещалось хмурое, и даже начищенный медный крендель перед булочной не блестел, а скучно лоснился.

— На сегодняшнем… то есть, уже вчерашнем собрании я с интересом слушал господина Сен-Мартена[38], — будто невзначай сказал граф. — Что же, Казот, вы во всем согласны с мастером вашей ложи?

— Увы! — Старик огорченно развел руками. — Господин Сен-Мартен говорит, что воля Божья может быть выражена и в насилии, если оно поведет к установлению справедливости. А я с этим не могу согласиться! По-моему, из крови родится только кровь, и от смерти не возникнет новая жизнь…

— Это я и ожидал от вас услышать, друг мои; вы меня не разочаровали!

Писатель с удивлением поднял взгляд на невозмутимо шагавшего спутника. Прогулка по ночному городу, невзначай предложенная графом Казоту после их встречи (случайной ли?) на собрании «вольных каменщиков» оборачивалась неожиданной стороной…

— Судьба всего мира решается сейчас в Париже, вы догадываетесь об этом, — отрывисто, с нежданной суровостью сказал граф. — Не позднее, чем через год, во Франции случатся великие перемены: королевский трон падет, и наступит кровавый хаос…

Старик испуганно огляделся, не слушает ли кто-нибудь — но улица была еще безлюдна.

— Те, кого вы зовете слугами сатаны, непременно воспользуются переворотом, чтобы захватить власть и, поразив ужасом миллионы, возродить древнее жестокое царство. Но мы, их противники, постараемся разрядить накопившуюся грозу очистительным ливнем…

— Вы не боитесь доверять мне подобные секреты, граф? — спросил Казот и получил ласковый ответ, сопровождавшийся обворожительной улыбкою:

— Если бы у нас не было опоры в мудрых и праведных людях, — мы не продержались бы и сотни лет!..

— Дорого бы я дал, — печально проговорил Казот, — чтобы узнать, кто же такие — вы и почему сотня лет для вас лишь краткий миг…

— Считайте, Казот, что говорите с посланником древнейшей тайной ложи, взявшей целью установление на Земле вечного мира, человечности и справедливости.

— Как это прекрасно и благородно! — воскликнул старик, обеими руками пожимая руку графа в перчатке с надетыми поверх нее перстнями. — Те, кто привык унижать великих до степени собственного ничтожества, называют вас, простите, странствующим мошенником из мадьяр; иные же объявляют португальским евреем или, в лучшем случае, незаконным сыном испанской королевы… О вас ходит дурная слава шарлатана, похваляющегося в салонах личным знакомством с Моисеем и Юлием Цезарем. Но я никогда, никогда не сомневался, что правы лишь те, кто видит в вас тайное орудие Божьего промысла!..

— Многие называли себя тем именем, которое я принял во Франции, — без тени обиды ответил граф, — чтобы красочной ложью добывать себе деньги и благоволение знатных. Вы же угадали правду. Мне поручены дела вашего злосчастного королевства, и вот уже полсотни лет, как я ими вплотную занимаюсь… Здесь, как нигде, богатые беспечны, а бедные озлоблены. — Граф криво усмехнулся. — За лабораторным столом, обучая Луи Пятнадцатого улучшать качество алмазов, я между делом советовал королю смягчить законы, поощрять купцов и трудолюбивых крестьян, уменьшить безумное мотовство двора… Тогдашние траты на развлечения я считал безумными. Но кто мог подумать, что одна куафюра Австриячки[39] будет глотать доходы целой провинции!..

От сих крамольных слов Казот снова стал озираться, но и улица Сент-Оноре, по которой они шли теперь, не спешила с пробуждением: лишь брела за собеседниками пара больших, неуклюжих бездомных собак.

— Король не был глуп или зол, — увлекаясь воспоминаниями, продолжал граф, — он мог бы меня понять; но воля его уступала лени и чувственности, им всегда вертели фаворитки, особенно эта хищная особа, Помпадур… Она меня не терпела, Казот; она ревновала короля ко мне! Приходилось вечно ублажать маркизу разными подачками — мазью от морщин, каплями для яркости глаз, пилюлями, увеличивающими любовное наслаждение… Верите ли, она требовала эликсира вечной молодости! Да, то были трудные времена…

— А сейчас? — спросил писатель, воспользовавшись минутою задумчивости графа.

— Сейчас все во сто раз хуже. Когда вступил на престол новый король, меня не допустили к нему. Я добился приема у королевы, но эта пустоголовая курица даже не уразумела, о чем я говорю. Министр полиции объявил меня прусским шпионом и хотел засадить в Бастилию… Вы догадываетесь, что арестовать меня не так легко, — но придворная клика свела на нет мои усилия предотвратить надвигающуюся беду. Я бросился к вашим собратьям, вольным каменщикам; в ложе «Девяти сестер» я спорил с Лафайетом, Франклином и Вольтером, в ложе «Общественного договора» моим конфидентом был сам великий Жан-Жак; но никто из них, Казот, никто из этих умнейших, гениальных людей не слышал шипения фитиля, подведенного к самой большой в истории мине!.. Теперь — поздно суетиться. Это моя последняя прогулка по Парижу перед возвращением… домой.

— Правда оказалась горше всех россказней, — подавленно сказал писатель. — Вы исчезаете, едва появившись в моей жизни, и больше я вас не увижу!..

Граф приобнял старика за плечи, как бы утешая — и одновременно придерживая на месте. Они остановились перед оградою монастыря. Три арки вели во двор, над двумя крайними белели в нишах статуи святых. На мощеном подворье, залитом киселем тумана, вздымалось массивное, как утес, хмурое здание.

— Вы знаете это место, Казот?

— О да, как любой парижанин! Это монастырь якобинцев.

— Скоро, Казот, парижане узнают его с новой стороны…

Поразившись скорбному звучанию этих слов, писатель обернулся к графу — и увидел, что тот пристально смотрит в сторону.

Там, посреди мостовой, невинно высунув языки и почесываясь, сидели рядом черные лохматые собаки, доселе неотступно следовавшие за ними. Дворняги, будто растерялись от упорного человеческого взгляда, подняли уши, одна прилегла… но граф продолжал смотреть, медленно протягивая руку с выставленной ладонью в сторону псов.

Вдруг, к ужасу Казота, собаки злобно оскалились, глаза вспыхнули зеленым — сплошь, так что исчезли зрачки. Рыча и пятясь, с ощетиненной по хребту шерстью, они разошлись к обеим сторонам улицы… была в их маневре некая не собачья согласованность; псы встали острым углом, в вершине которого находился граф.

…Словно момент погружения в сон, — не смог Казот уловить мгновение, когда на месте собак оказались двое. Крысино юркие, на низком бесшумном ходу, в плащах и треуголках, точно сшитых из беззвездной тьмы, — они держали перед собой тонкие лилово-белые лучи длиною с обычную шпагу, сходившиеся к концу до толщины иглы. Лиц не было видно.

Как бы обменявшись неслышным сигналом, черные дружно бросились на графа, только крылья плащей взмахнули. Но был начеку посланник древнейшей ложи: из-под обшлага его сверкнуло наотмашь, дугою через всю улицу, голубое пламя…

— Прорвались-таки! — крикнул граф каким-то новым для Казота, зычным грохочущим голосом.

С полминуты следил писатель, как два сияющих клинка, множась веерами, пытаются достать графа; и тот, вертясь на месте, словно осаждаемый сворой вепрь, все мечет огонь из рукава. Он был пока невредим, но уже сделал пару неверных выпадов…

Внезапно некий внутренний вихрь подхватил Казота — и, замахиваясь своей почтенной буржуазной тростью, он ринулся в гущу схватки.

— Держитесь, монсеньер! С нами крестная сила, да воскреснет Бог, и расточатся враги Его!..

Ему удалось огреть по плечу ближайшего из черных; тот чуть не упал, но, опомнившись, хлестнул старика пламенным лезвием. Откуда и прыть взялась у Казота — увернулся, лишь рукав сюртука был опален. Борозда, дымясь, пролегла по мостовой…

Где-то распахнулось окно, мелькнула свеча в другом; послышались встревоженные голоса.

Странно: и в слабой стариковской поддержке граф будто обрел новые силы. Боевым древним кличем загремел его голос; страшным жаром дохнула голубая вспышка из-под плаща, далеко раскидав нападающих.

И — не иначе, услышав беззвучный зов, приказ оставить бессмысленную борьбу — разом показали тыл, бросились прочь безликие. Секунда, и вновь пустынной стала улица, ходил в ней клубами сырой туман. Обиженно завыли поодаль собаки.

— Фу, мерзость! — брезгливо сказал граф. — Да что с вами?!

Сдвинув назад шляпу, старик утер пот со лба — и вдруг, пошатнувшись от перенапряжения, чуть было не упал. Его поддержала твердая, как рука статуи, десница победителя.

— Ради Бога, Казот, сделайте усилие над собой, нам надо скорее уходить!

— Сейчас, сейчас… — лепетал писатель, борясь с обморочною слабостью. — Простите меня, господин граф!

— Поторопимся, — я чувствую приближение городской стражи, мы весь квартал переполошили этим фейерверком… Народ, конечно, труслив, но уже шевелится, сейчас начнет выходить.

Сняв перчатку, граф кончиками пальцев дотронулся до висков Казота; к собственному удивлению, старик воспрянул, выпрямился, и новый друг под локоть увлек его прочь. За ними вправду начинали открываться двери, звучали шаги по мостовой.

— Если вы еще не прокляли нашу встречу, Казот, и не против моей компании, у нас есть час-другой; мы зайдем в один уютный погребок, и я немного расскажу вам о будущем. Почему-то мне хочется, чтобы вы были к нему готовы и приняли все его удары с достоинством…

Беседуя, они уходили все дальше от монастыря — две отрешенно-строгих фигуры, повыше и пониже, одна в треуголке и плаще до пят, другая в долгополом сюртуке, — два обычных человека посреди огромного рассветного города. Неприметно растаял туман, розовело над крышами. Париж пробуждался для нового дня треском отпираемых дверей лавок, беготнею слуг, стуком деревянной обуви ремесленников, щебетом служанок, шедших с корзинами на рынок, громыханием первой кареты, из которой глядела юная аристократка в белом парике, чьи щеки были нарумянены, а лукавые заспанные глаза хранили память о тайных ночных радостях.

…— Да послушайте, господин Казот, что это вы такое проповедуете, что же это будет — конец света, что ли?

— Этого я не знаю. Знаю одно: вас, герцогиня, со связанными за спиной руками, повезут на эшафот в простой тюремной повозке, так же как и других дам вашего круга.

— Ну уж, надеюсь, ради такого торжественного случая у меня, по крайней мере, будет карета, обитая черным в знак траура…

— Нет, сударыня, и более высокопоставленные дамы поедут в простой тюремной повозке, с руками, связанными за спиной…

— Более высокопоставленные? Уж не принцессы ли крови?

— И еще более высокопоставленные…

Это было уже слишком. Среди гостей произошло замешательство, лицо хозяина помрачнело. Госпожа де Грамон, желая рассеять тягостное впечатление, не стала продолжать своих расспросов, а только шутливо заметила, вполголоса обращаясь к сидящим рядом:

— Тот и гляди, он не оставит мне даже духовника…

— Вы правы, сударыня, у вас не будет духовника, ни у вас, ни у других. Последний казненный, которому в виде величайшей милости даровано будет право исповеди…

Он остановился.

— Ну же, договаривайте, кто же будет этот счастливый смертный, который будет пользоваться подобной прерогативой…

— И она будет последней в его жизни. Это будет король Франции.

Ж.-Ф. Лагарп, «Пророчество Казота», 1806 г.

Глава IX

Наконец, ранения Ханны были полностью заживлены, и мне разрешили видеться с нею.

Я с первого раза запомнил дорогу и теперь один, без сопровождающего Вестника, находил тремя ярусами ниже ее апартаменты, еще более сумрачно-роскошные, чем мои. Ханна принимала меня, завернутая в широченный, малиновый с парчовым шитьем халат. И здесь — в библиотеке под стеклянным колпаком — стояла вызолоченная голова, только мужская, наголо обритая. Я не отважился спросить, говорила ли Ханна со своим терафимом…

— Представляешь, как меня напугали сегодня после обеда? — сказала она в первую встречу. — Звонят в дверь; открываю, стоит Вестник, а рядом с ним мальчик-индиец, почти голый, ужасно хорошенький — глаза, как у оленя. И Вестник так, между прочим, предлагает мне этого мальчика… Ничего себе — сладкое после обеда, десерт, а?..

Я вежливо кивал и любовался ее безупречным профилем, с завитком пшеничных волос на гладкой розовой щеке. Плакат, да и только! Временами мне казалось, что я ничего так не хочу, как обладать этим дивным созданием. Затем, представив себе, какие стены мужицких предрассудков, замешанных на топорном национал-социалистском целомудрии, придется ломать, — невольно охладевал…

…А когда принял приглашение «братьев по Ордену» развлечься, — было вот что…

Пьяный ералаш в комнате: багровые потные лица, оглушающий говор и смех, похожий на воинственный клич; разрушенное богатство стола, смесь измятых и надгрызенных фруктов, цветов, охапками брошенных в винные лужи, осколков хрусталя; завитки душистого дыма над грудою костей — о, как здесь пожирали мясо! Я лежу за низким столом, среди мехов и мягчайших подушек. Мне незнакомы люди, вольно раскинувшиеся вокруг меня; да они и не спешат знакомиться, разве что лихо подмигивают или поднимают бокал, чтобы вместе выпить — в цветных кимоно, надетых на голое тело, босые, без признаков леденящей надменности Внутреннего Круга. Неужели меня посадили пировать с адептами малых посвящений — механиками, поварами, лифтерами?.. Нет. Я узнаю одного-двух — они из свиты иерофанта…

Еще не решив для себя, идти ли на сближение, — я просвещал Ханну в германском оккультизме. Беседы о потустороннем она впитывала, точно сухая земля воду… Прихлебывая грог, недурно сваренный самою летчицей, я рассказывал о сумасшедшем старике, полярном тролле по имени Ханс Гербигер, и о его чудовищной теории Вселенной.

В бесконечности плавают гигантские массы льда и равные им по размеру сгустки пламени. Однажды ледяная глыба столкнулась с огненным шаром — и грянул взрыв! Крупные обломки льда стали планетами, остаток раскаленной массы превратился в наше Солнце; ну, а мелкие осколки, сверкающие под солнечными лучами, мы теперь принимаем за звезды.

С тех пор большие и малые льдины продолжают разлетаться; но взрывная волна слабеет, а пространство, насыщенное ледяной пылью, «отжимает» обломки назад, к центру Солнечной системы. Когда-нибудь планеты и астероиды рухнут на Солнце, и будет новый взрыв, рождающий миры.

Впрочем, на пути к вселенской катастрофе происходит множество местных. Порою меньший осколок, приблизившись к планете, становится ее спутником. Так у Земли появилась нынешняя Луна. Если верить Гербигеру, она далеко не первая. Каждая из предыдущих Лун миллионы лет исправно ходила по орбите, но торможение в ледяном тумане накапливалось, и спутник начинал снижаться над Землею. Росло его тяготение, уравновешиваясь с земным; меж двух миров возникала невесомость, растения и животные становились все громаднее. Первая Луна породила титанические болотные леса карбона, вторая — динозавров… Но каждый раз недолго длится всепланетная родовая горячка. Снизившись до рокового предела, Луна разлетается вдребезги. Миллиарды тонн льда рушатся наземь, уничтожая все живое и консервируя трупы в вечной мерзлоте. Остаются лишь жители глубоких пещер и морских впадин. Во тьме и пепле многовековой ночи жизнь снова начинает завоевывать Землю…

Адепты оккультных обществ, сложившихся затем в германский Черный Орден, дополнили эту картину важнейшими подробностями. Между падениями Лун на Землю всегда успевало возникнуть очередное человечество. На исходе приближения Луны, когда наследственность бывала расшатана столкновением планетных энергий и часто рождались дети, непохожие на родителей, — среди людей появлялись великаны-мутанты с магическими способностями. Сама земная природа защищалась от гибели, создавая расу сверхсуществ. Мутанты концентрировали психическую мощь всего человечества и бросали ее в Космос, чтобы удержать падающую Луну. Потому они, люди-боги, становились естественными вождями и покровителями своих менее одаренных сородичей. И если катаклизм оказывался смягченным, если выживала хоть горсть малая из рода людского, — в этом была заслуга титанов, державших на плечах Космос…

…Что было потом, когда я уже с трудом разбирался в происходившем? Будто оборванные куски цветной кинопленки прокручивает память… Вот пара здоровенных рабов вываливает перед нами корзину великолепной морской живности: крабов, лангустов, креветок, цельных пучеглазых рыбин… Пир Тримальхиона! Я ломаю шипастую скорлупу, высасываю пахучее соленое нутро… хватаю еще одну панцирную тварь — и вдруг вижу, что она живая, страшно растопыривает клешни, водит мокрыми хлыстами усов! Отбрасываю. Хохот вокруг…

Почему-то именно в обществе цельной, наивной Ханны часто всплывали жгуче стыдные воспоминания о моей первой и единственной вечеринке в Меру… Я гнал их прочь, стараясь как можно проще объяснить девушке цели обоих Орденов — младшего и старшего, СС и Агарти.

Нынешняя Луна, приближаясь, вызвала потоп, описанный в Библии. Она погубила метрополию Избранных на островах в Атлантике. Но — надо полагать, разрушения были бы куда большими, не вмешайся гиганты-маги. Глыба льда, остановленная ими в падении, зависла на орбите, где находится до сих пор, украшая ночи. До поры, до времени…

Уцелел ли кто-нибудь из спасителей земли? Вряд ли, ответил я Ханне. Возможно, малая горсть. О гигантах, как вымирающей расе, бегло упоминает Ветхий Завет. Лобсанг Рампа[40], причастный к тайнам ламаизма, пишет о виденных им в подземелье некоего дацана трех гробах, где лежали одетые золотом тела исполинов, двух мужчин и женщины. Мы в Ордене полагаем, что память о титанах расцвела образами Прометея и Люцифера, споривших с верховным божеством, воплощением враждебного Космоса — и поверженных в борьбе. Быть может, усилия, затраченные на отдаление Луны, приблизили смерть мутантов? Что, если они всегда жертвуют собою, спасая человечество?..

Наши любезные хозяева могли бы рассказать побольше о своих современниках-миродержцах, — но вряд ли они станут распространяться на эту тему. Ведь, стоя ближе всех прочих тогдашних народов к великанам, перенимая их мудрость, Избранные, видимо, все же рабски подчинялись человекобогам…

Когда я услышал это название — Святая Святых? Чуть ли не на той же оргии… Самая тайная, глубоко укрытая, недоступная часть Меру. Что там? Кто обитает?.. В книгах теософов нашел я опьяняющую величием картину: последние титаны спят до поры в недрах Гималайских гор, чтобы однажды восстать и повести своих духовных наследников на завоевание мира. Но ведь духовные наследники, по учению Ордена — это мы, нордические арии. В нас дремлют зародыши великой мутации будущего. Значит…

Ах, если бы — слабая, но бодрящая надежда! — после своих раздумий и совещаний хозяева привели меня в Святую Святых, и я увидел бы воочию, как встают от полуторасотвековой летаргии, поднимаются с золотых лож…

— Ну, что же ты замолчал?..

Рука Ханны вернула меня к действительности. Теребя мой рукав, она требовала продолжать. И я повиновался.

…Сегодня на Земле невообразимая расовая пестрота. Вместе живут и потомки титанов, — люди, несущие в себе зародыши психоэнергии, способной влиять на Космос; и наследники племен, возникших в пору безопасного отдаления Луны — эти заурядны и годятся лишь на то, чтобы служить «близколунным»; и гадкая поросль темного болотного межлунья, псевдочеловеки, злобные и коварные от своей начальной неполноценности… Расы зрелые, набирающие силу, дряхлые и безнадежно выродившиеся варятся в одном планетном котле; их дальнейшее смешение гибельно. Надолго установили незримую преграду между Луной и Землей мутанты, на много тысячелетий — но, увы, не навеки; а темная, вампирическая энергетика людского месива еще и разъедает, подтачивает барьер… Рано или поздно наступит непоправимое.

Задача германских адептов — отделить зерна от плевел; собрать воедино всех, кто обладает зачатками психомагических органов и способен мутировать, превратиться в магов-луноборцев. Пока неумолимый закон тяготения не начал сжимать витки лунной орбиты, надо успеть перебрать все население Земли, будто груду семян, чтобы выявить и кропотливо соединить наследственные линии будущих сверхлюдей. Только так — не иначе! — мы сможем вырастить расу, способную отразить космический удар. Новых владык-магов. Когда придет День Гнева, они превратят человечество в единый психоаккумулятор и, быть может, вновь задержат падение Луны.

Одновременно надлежит очистить мир от генетического мусора, — от существ, неспособных концентрировать, а то и вампиризирующих защитную энергию…

Но для того, чтобы проделать все это, нужна верховная власть. Всемирная империя, как у тех, первых Черных адептов. Армии, танки и бомбардировщики — лишь инструменты для превращения Земли в единую селекционную лабораторию. А наше военное поражение может стать залогом гибели всей земной жизни…

…Что-то еще произошло тогда, во время пьяного буйства и чревобесия. Что-то нестерпимо ужасное, вывернувшее меня рвотой… Мальчик. Да, они привели юнца лет четырнадцати, с кожей цвета какао, загнанно озиравшегося бархатными глазами. Наверное, такого же предлагали Ханне «на десерт»… Один держал его за локти; другой нетвердо, но сноровисто воткнул под худую лопатку иглу шприца. Затем они оставили мальчика и сели вокруг, наблюдая.

Не выдумал же я это, в самом деле?! Минуту спустя он стал отчаянно чесаться, до крови раздирал кожу ногтями — то в одном, то в другом месте. Но зуд был ненасытен и мальчик, чтобы заглушить его, впился зубами в собственный бицепс… оторвав лоскут кожи с мясом, стал вгрызаться дальше.

Под общий гогот и одобрительны и свист мальчик поедал себя, обгладывая кости своей руки; потом, скрючившись, укусил себя над коленом… Кажется, это приносило ему наслаждение, словно почесыванье при зуде!.. Я больше не мог; я попытался спрятаться, зарывая голову в блюдо переспелых персиков, давя их и захлебываясь пахучим липким соком. Помню еще, как привычно волокли меня к лифту два невозмутимых и вполне трезвых Вестника…

За сотни столетий, миновавших со времен приближения «нашей» Луны, много раз видоизменялась, но никогда не была забыта идея магического союза человека и мироздания. Приемы волевого воздействия на Космос хранили и передавали своим ученикам жрецы первых государств, выросших из колоний Меру в долинах Инда и Нила, в горах Южной Америки. Крестоносцы, перекинувшие мост между Западом и Востоком; тамплиеры, розенкрейцеры, масоны — среди них всегда были люди, по крупицам восстанавливавшие древнюю власть Воли над Вселенной. Христолюбивые ханжи называли их служителями Сатаны, приспешниками Зла — что ж, может быть, так и было, но не в мещанском а в высшем, эзотерическом смысле! Роберт Литтл в чопорной викторианской Англии учредил общество черных магов «Золотой рассвет», куда входили знаменитые поэты, ученые и… автор романов о графе Дракуле и вампирах, Брэм Стоукер. Член «Золотого рассвета» Мэйзерс утверждал, что астрально общается с «тайными лидерами истории». Другой маг, Алистер Кроули, принес культ священного Зла в Берлин; там, в стенах ложи «Ордена Восточного Храма», Кроули взывал к героям-богоборцам, Антихристу и Деннице… А Булвер-Литтон, писатель из английских аристократов? В романе «Грядущая раса» предсказал он захват планеты сверхлюдьми из подземного царства. Вдохновленные дерзким прорицанием Булвера, германские масоны-антихристиане учредили «Сверкающую ложу». В нее входил известный востоковед и знаток оккультной практики Карл Хаусгофер; он же стал одним из создателей мюнхенского «Общества Туле».

Это общество, без сомнения люциферианское, было названо по имени волшебной исчезнувшей прародины германцев. Кажется, именно адептами «Туле» было твердо установлено, что в нордических ариях спит семя будущих гигантов, человекобогов. В годы расцвета — полторы тысячи посвященных; штаб — фешенебельный отель «Времена года», председатель с баронским титулом… Помимо профессора Хаусгофера, входили в Туле и его ассистент Рудольф Гесс, и журналист Дитрих Эккарт, и сын рижского купца Альфред Розенберг…

Ханна, конечно, знала, что эти люди были среди основателей НСДАП, национал-социалистской партии. Она ждала, не назову ли я еще одно имя. И я назвал его, поведав, как в Байройте, в доме Вагнера, под грозовые раскаты «Парсифаля» Эккарт и Розенберг впервые встретились с безвестным художником, будущим фюрером Великогермании…

Когда я окончил свою очередную проповедь, Ханна склонила тщательно причесанную платиновую головку, и я, даже не пытаясь увидеть ее ауру, почувствовал, что мозги Валькирии работают, как никогда в жизни. Даже при изучении материальной части «Хейнкеля-111»…

— А почему… почему мы никогда не слышали обо всем этом? Может быть, немцы воевали бы лучше и не подпустили врага к столице, если бы знали, что сражаются за спасение всего мира от гибели?

— Ты думаешь, их вдохновила бы на подвиг опасность падения Луны… через миллионы лет?! Ох, вряд ли… Профанам, Ханна, достаточно знать одно: по форме черепа, по цвету волос и глаз они настоящие нордические немцы, а значит — лучше, умнее, талантливее, чем разные там динарские немцы, славяне пополам с татарами, ожидовевшие французы… не говоря уже о цыганах и евреях, по-нашему, эзотерически — «межлунных»… Они должны понимать четко: если победят недочеловеки, благородная немецкая кровь смешается со всякой нечистью, дети родятся дураками и уродами… вот, на таком уровне, не выше! За это можно и лечь костьми…

Внезапно она отшатнулась и посмотрела на меня такими глазами, что я сразу почувствовал себя негодяем, ударившим ребенка.

— Значит, потом, когда мы… ну, может быть, не в этой войне… но когда мы окончательно победим, — настоящими людьми будет признана только самая верхушечка? Нордические? А что с остальными? У меня прабабка по отцу — полячка, Срезневская…

Понимая, что промедление здесь недопустимо, я бойко ответил:

— Тебе, как посвященной, и уже достаточно высокого ранга, можно знать: идея чистой нации, нации демиургов, временная и служебная; духовно-энергетические центры могут быть развиты и у негерманцев, благодаря исключительной собранности, самопознанию и упорству. Даже сам Первый Адепт отнюдь не являет собою образец расовой…

Я умолк, не окончив фразы. Ханна беззвучно, страдальчески плакала. И все ее естество требовало, чтобы я ушел.

Глава Х

Комната, куда меня привели, просто раздавливала чрезмерной пышностью, слоновой массивностью низких колонн, точно разбухших от тяжести лепного потолка. Лишь одна стена была лишена украшений: гладко-выпуклую, сплошь из молочного стекла, ее окаймляла мраморная рама. И все, кто расположился в комнате, сидели (вернее, полулежали) лицом к этой стене.

Бессмертного я узнал сразу. Он кутался в какую-то совсем не орденскую меховую накидку и вообще выглядел усталым, чуть ли не больным. Среди свиты первым делом нашел я синеглазого красавца-бородача, немало меня смущавшего. Он напряженно смотрел по сторонам и уж наверняка не был ни вялым, ни хворым: точь-в-точь пес, готовый броситься.

Вестник проводил меня к длинному креслу-ложу. Отвесив поклон иерофанту и по-орденски приветствовав прочих, я сел, чувствуя себя неуютно от вежливо-испытующего внимания синеглазого и его столь же рослых, бледно-смуглых и носатых коллег.

— Бруно, — хрипловато сказал Бессмертный, и в голове моей пронеслась дурацкая мысль — неужели такой, как он, способен простудиться?.. — Бруно, мы пока не можем однозначно ответить на… на ваш главный вопрос. Но сегодня, сейчас, на одном из островов Тихого океана произойдет событие, которое может повернуть ход вашей войны, и не магическими средствами, а военными, правда — особого рода…

Слово «вашей» в применении к войне больно резануло меня — до сих пор я думал, что в мире идет наша война, битва богов, которую наконец-то должна выиграть космическая иерархия, профанами именуемая «силами тьмы». Народ и армия райха; германский Черный Орден, его покровитель — город Меру-Агарти, подчиненный, быть может, скрытым великанам-сверхлюдям — какая совершенная, стройная пирамида, возглавляемая космическими демонами, Высшими Неизвестными! Ее осаждают полчища недочеловеков, а за спиною их — Перевал Майтрейи, лукавая обитель слуг иудейского бога, который погубил мир прошлым потопом и стремится теперь сделать нас заложниками нового… Да, я считал эту войну общим делом Берлина и Гималаев — и насторожился, услышав слова иерофанта; но упоминание о «военных средствах особого рода», признаться, ласкало слух.

…Я понятия не имел, было ли это сокровеннейшее знание передано нам из Убежища, или наши физики дошли до него своим умом. Ган и Штрассман, светочи германской науки, кажется, первыми продвинулись к разделению атомного ядра; статьи на эту тему, вполне открытые, на исходе тридцатых годов замелькали в «Натурвиссеншафт». Потом — разом опустилась стальная штора секретности. Кто-то в немецком Ордене (сам ли?) уразумел, что речь идет не о лабораторном курьезе, а о договоре с одним из опаснейших демонов Земли… В райхе над расщеплением атома работало сразу несколько групп. Уран они получали из Богемии, с рудников Иохимсталя, а после завоевания Бельгии пользовались рудою, добытой в Конго. Тяжелую воду, необходимую для замедления нейтронов, выпускал завод в норвежском городе Рьюкане. Отовсюду, куда только дотягивались его руки, собирал Орден ученых, оборудование — после 41-го года даже из Харьковского физико-технического института…

Но, видимо, с некоторых пор вмешались в игру вечные мистические соперники… Мы так и не сумели объединить усилия атомщиков, проживавших во владениях райха или в дружественных странах. Сциллард, Вигнер, Теллер покинули Венгрию; Вайскопф, а затем и Бор бежали из проглоченной нами Дании; Италия упустила Ферми, Сегре, Понтекорво — и всю эту сокровищницу талантов подгребла Америка!..

Несмотря на коварство врагов, работы продолжались с истинно немецким упорством. 8 июля 1943 года СС-бригадефюрер адепт Менцель доложил Герингу, что «за несколько месяцев дело довольно значительно подвинулось вперед». О том же, что случилось позднее, знала только тесная группа особо посвященных. Полагаю, даже Первому докладывали далеко не все, чтобы он, со свойственной ему на телесном плане истеричностью, не вмешивался и не торопил. И вот, по счастливой случайности — во время моего пребывания в Агарти многолетний скрытый труд, подвиг адептов-искателей должен был увенчаться триумфом!

Налилась ясным холодным светом стеклянная стена — и вдруг словно растаяла, и я увидел искристую громаду океана, а на ней — пальмовый остров в белом кольце песков и прибоя. С детства, со времен, когда зачитывался Жюлем Верном, мечтал побывать на таком… Темные пятна, различимые сквозь мелководье, были, как я догадывался, коралловыми рифами.

Мы наблюдали остров как бы с точки зрения птицы, зависшей высоко и неподвижно; затем двинулись к нему, полого снижаясь. Я понял, это не отснятые заранее кинокадры, а нечто вроде радио, только с передачей изображения; зритель видит то, что происходит сию минуту.

Часть леса была безжалостно вырублена и выжжена, на пустыре воздвигнуты грубые решетчатые вышки, бараки под цинковыми крышами. У понтонной пристани стоял немалых размеров корабль — как мне показалось, вспомогательный крейсер, переделанный из транспортного судна; в открытом море на рейде дымили два серых хищных эсминца.

Кинопередатчик, или как он там назывался, спланировал еще ниже, и я увидел под вышками суетливую толпу. Хаотическое движение превращалось в поток. Люди с чемоданами и сумками спешили на пристань, к трапу крейсера. Большинство было в комбинезонах армейского образца, мелькнуло несколько белых халатов. Винты корабля вращались на малых оборотах, взбивая пену под тяжеловесной закругленной кормой.

Несколько грузовиков с будками въехали на палубу по аппарели. Людское шествие иссякло, трап втянули; усердно грохоча, крейсер стал отходить от причала. Все шесть его орудий были повернуты к горизонту, сторожко обнюхивали воздух задранные стволы зениток.

Возвратившись к острову, глаз-передатчик поплыл над самым берегом. За пустым белым, кораллового песка пляжем, под крайними деревьями леса сидели и лежали десятка два мужчин и женщин — все коротко остриженные, почти нагие; полосатые лагерные робы брошены рядом. У женщин свисали жалкие мешочки грудей. Маленький кружок, видимо, обменивался анекдотами, то и дело скисая от смеха; немолодая и некрасивая пара самозабвенно целовались; присев за папоротником и поминутно оглядываясь, чтобы не отняли, мужчина пожирал с лагерной жадностью краюху хлеба. Двое парней калмыцкой внешности — наверное, из России — ногами попробовали воду (привычка, в тропиках бессмысленная), плюхнулись, поплыли…

Молча, внимательно смотрели Избранные.

Вдруг, оставив компанию у прибоя, передатчик метнулся мимо леса и завис вровень с одной из решетчатых вышек.

Невнятный ропот пробежал по залу. Адепты подобрались на креслах-лежанках, Бессмертный так и подался к экрану. Вышку завершало нечто громоздкое, угластое, похожее на железнодорожный вагон, прикрытый брезентом. Из-под ткани спускался вниз пучок кабелей.

Ровным краем скользнув сверху, словно бы коричневые сумерки разом спустились на остров. Фильтр, сообразил я. Сейчас будет свет, вспышка света — как о том написано в индийском эпосе, ярче тысячи солнц в зените…

Я слышал свои внутренние часы: подобно ритмично машущему лезвию, отсекали они частицы моего сердца. Тик-так, тик-так…

Прошла одна головокружительная минута, другая… И — ничего не случилось. До ужаса ничего. Океанский ветер трепал углы брезента, качались кабели. А потом с моря докатился могучий сотрясающий вздох.

Один из эсминцев на рейде погружался, задирая нос, будто молил небеса о пощаде. Холм вздыбленной воды оседал над его затонувшей кормою. Сквозь голубую рябь я видел бродячий риф, темное стремительное тело, кружившее около кораблей. Огонь сорвался с башен второго, неповрежденного миноносца, встали снопы брызг, живо напомнив мне фонтаны Сан-Суси, — даром, верткий подводный враг был недосягаем.

Высшие Неизвестные, безудержно досадовал я, — где, где наши хваленые субмарины, где обещанная флоту чудодейственная «серия XXІ» со своим «шнорхелем» — устройством для длительного движения под водою? Так опростоволоситься… Вот и второй эсминец кренится, пораженный торпедой, и тщетно палит, подходя на верную гибель, неуклюжий крейсер.

Воздух! Не иначе, как выпущенная с недалекого авианосца, тройка сердито жужжавших «адских котов» — «хэллкет» чуть не стригла гребни волн, несясь к острову. Наперерез метнулся с палубы крейсера одинокий «дорнье» — напрасный героизм; тут же расстрелянный истребителями, гидроплан чадным штопором ввинтился в море…

«Коты» заложили вираж над лесом, очевидно, разведывая оборону. Наш передатчик нервно поспешил вслед за ними.

Бессмертный громко хрустнул пальцами. То, главное, не сработало на вышке — но команда, строившая полигон, знала свое дело; на всю океанскую ширь ухнули радиомины, обращая в прах, в пыльный смерч и вышки, и бараки, и сам остров со всеми возможными свидетелями.

На миг закрыв экран крылом с цифрами, кувыркнулся несомый взрывом «хэллкет», за ним летели бревна, тучи листвы. Рассыпалась величайшая из надежд Германии. Последняя наша надежда.

Внезапно синеглазый адепт рывком оглянулся на меня, и мне показалось, что вместо зрачков у него два острых, насквозь прокалывающих луча. Я невольно опустил взгляд, успев поймать нечто серебристо-белое, округло вплывавшее в экран… Они не хотели, чтобы я смотрел дальше, и я не пытался спорить с их желанием. Я чувствовал себя лишним, словно мальчишка, затесавшийся на совещание генштаба. И с облегчением увидел черного Вестника, явно вызванного, чтобы проводить меня восвояси.

Стараясь даже боком не глянуть на экран, вслед за жезлоносцем поторопился я к выходу…

Отступление шестое

Петроград, 1916 год

А почему теперь уходят в разные вероисповедания? Потому что в храме духа нет, а буквы много — храм и пуст.

Григорий Новых

Трамвай остановился.

Из-за угла по мокрому, истоптанному снегу выбегала толпа.

Давно уже все, кто ехал в полупустом вагоне по Большому проспекту, умолкли и тревожно, испуганно глядели в окна. Одна лишь укутанная баба с корзинами скучно причитала — «Господи, Твоя воля, что-те деется, Господи!..» — пока на нее не цыкнул строгий, раскольничьего вида старик в картузе. Странно пуст был проспект — ни прохожих, ни извозчиков; только бежали порой навстречу или стояли кучками плохо одетые, растерзанные люди, непохожие на пьяных. У иных лица были в крови, в руках колья или рабочие инструменты. Одного мужчину, сплошь окровавленного, уносили в боковую линию, где перед драными фасадами вразброд клонились столбы керосиновых фонарей.

Наконец, трамвай встал. Глухо ревя, вскрикивая, топоча тяжелыми сапогами, его обтекала плотная толпа: рабочие в темном, с затравленно-злыми лицами, и — загадочно смешавшись с ними — солдаты, серые шинели, красные околышки. Те и другие казались равно гонимыми; за хмурым угловым домом крик звенел громче, страшнее. Там бухали выстрелы.

Вскакивали пассажиры, баба с корзинами перекрестилась и завыла в голос, старообрядец накинулся на нее — «убью, просвирня!»; вагон, от внешнего мира отделенный лишь хрупкими стеклами, разом стал островком в бурной реке и, как таковой, мог быть ежесекундно захлестнут…

На заднем сидении тихо общались два господина, единственные на весь трамвай — холеного вида, в добротных пальто и мягких шляпах. Один, полный, круглолицый, с воровскими ерзающими зрачками, то втягивал голову, словно пытаясь сжаться в нечто невидимое, то, наоборот, подскакивал, машинально пытаясь бежать. Второй, бледно-смуглый, скуластый, узкими припухшими глазами смотрел на улицу — со спокойным любопытством, будто в кинематографе; лишь рука в лайковой перчатке выдавала волнение, то и дело пальцем расправляя черные жесткие усы.

— Извините меня еще раз, — напористо полушептал полный, — но я все-таки не могу понять… зачем? Этот запрет брать мотор… тащимся Бог весть куда… мало, что ли, укромных мест? Вот, теперь капитально влипли… надолго…

— Ну, может быть, и не очень! — Терпение врача, уставшего от капризов больного, звучало в голосе скуластого. — Дело особого рода, князь, я вам уже говорил несколько раз. Спасибо вам за помощь, за то, что сосватали… потерпите, ради всего святого! Если все будет в порядке, вы выиграете больше, чем…

Стрельба и вопли заглушили конец фразы, люди побежали быстрее, поток их начал редеть. Стали слышны хлюпанье по снежной грязи, слишком громкое для людских ног, похрапывание и ржанье.

Проспект совсем очистился. Вслед за иссякавшей толпой из-за дома-громадины лениво выехали всадники на хороших конях, в шапках с орлами, в черных бурках. Передний вытер оголенную шашку, с лязгом вбросил ее в ножны. Другой, с рыжим выпущенным чубом, картинно подбоченясь и качаясь в седле, кричал остальным что-то ёрное, усачи грубо смеялись. За казаками редкой цепью шли полицейские, держа перед собой револьверы.

Щеки князя вмиг приняли оттенок рыбьего брюха — но конные проехали мимо, точно не замечая ни вагона, ни прилипших к стеклам лиц.

К передним дверям подошли двое городовых, властно постучали. Вожатый открыл — и хотел было захлопнуть двери, впустив здоровенных, как тумбы, «опричников» — но ему не позволили. Ковылял третий городовой, кровью из простреленной ноги пятная снег; полицейского офицера с наскоро перевязанной головой вели под руки сотоварищи.

Раненых, ругавшихся матом, блюстителей порядка разместили на передних сиденьях. Содрогнувшись и зазвенев, трамвай тронулся. Проплыл мрачный дом, ранее скрывавший картину побоища. В боковой перспективе открылся дымный вид: улица упиралась в заводские железные ворота, воронье металось над кирпичным закопченным корпусом, а перед оградой словно тощие длинные мешки были раскиданы по грязи… «Господи, Сусе, святители, угодники!» — сорвалась на истерику давешняя просвирня, и никто ее не остановил.

Вагон набирал ход. Выждав немного, полный встал и направился вперед, к городовым… При этом, как бы случайно отогнув борт шубы, князь показывал лацкан фрака и безупречную манишку.

Большой, моржового вида унтер почтительно привстал ему навстречу, отдал честь.

— Что это у вас за светопреставление, братцы? Так ведь и насмерть перепугать можно…

Городовой махнул ручищей.

— Так что, ваше благородие, дурость одна! По городу, видишь, стачка; а тут, значит, у французов, не поддержали. А те, — это, значит, с других заводов, — пришли и ругаются, ворота ломают: вы, мол, собачьи дети, так вас растак, за войну, кончай работать! Ну, директор к ним, видишь, вышел, инженеры — французы, значит… а те, видишь, стрелять! И троих в аккурат ранили…

Если верить унтеру, «дурость» у завода французской компании случилась большая, неожиданная. После стрельбы пришлых стачечников по иноземному начальству вызванные полицейские силы попытались было рассеять народ; не сумев, пошли звать на помощь пехотный полк из ближайших казарм. Солдаты явились охотно — но вместо того, чтобы навалиться на мятежных рабочих, дружно открыли огонь… по полиции[41]! Стачечники ликовали, лезли к пехотинцам обниматься. Полицейские залегли, стали стрелять в ответ… Слава Богу, кто-то сумел вызвать казачьи части. А те уж не подвели…

Слушая, князь почуял горячее на затылке и быстро обернулся. За ним стоял скуластый и тоже вслушивался — жадно, с непонятным выражением на лице, чуть ли не торжествующим…

Они сошли у самой Гавани. Через крыши разновысоких нищих домов, за их неопрятным скопищем был виден брезентово-серый залив, прихлопнутый белесым мутным небом, с частоколом мачт и утюгом военного корабля, разглаживающим складки волн.

Князь уже не кипел, не возмущался, — брезгливо дергая щекой, обходил кучи конского навоза и глубокие, полные грязной воды вымоины в булыжной мостовой. Ему, как петербуржцу, хозяину, пришлось искать назначенное место, спрашивать дорогу. Отвечали встречные испитые личности, кто невнятно, еле ворочая языком, кто — многословно, заискивающе, надеясь выклянчить подачку. Пару минут за ними тащился субъект в чиновничьей фуражке и шинели на голое тело, с длинной спутанной бородой, обвиняя двоих чужаков в содомии и рассказывая, что он всегда делал с педиками. Наконец, скуластый обернулся — только обернулся, ничего не сказав, хищно-весело оскалясь… и прилипала вдруг со стуком челюстей захлопнул рот, осенил себя крестом и бросился прочь, сильно хромая, оглядываясь выпученными глазами, точно за ним гнался дьявол.

Боковым взглядом проследив, как улепетывает бородач, — смолчал князь, лишь воротник бобровый поднял и заторопился пуще…

Хотя день едва перевалил за обеденную пору, в квартале, кажется, никто не работал. Одну и ту же дурацкую фразу, пьяно спотыкаясь, твердила где-то гармошка: «Николай, давай закурим, Николай, давай…» У входа в лавку дралась за кусок тухлятины пара бродячих псов, ее подзуживал кружок зевак; а под крышею трущобной пятиэтажки набирал силу семейный мордобой — с бабьим визгом, с крутым матом, пока не увенчался звоном выбитого стекла. Точно и не валялись в паре верст отсюда трупы на загаженном снегу… Вечный бедняцкий праздник, — «рвань гуляет!» — гнетущий именно своей вечностью…

— Ох, не дождется он, не любит ждать! — поскуливал на ходу князь. — Стукнет ему в голову, и полетел: на «Виллу Родэ», в Стрельну, к цыганам…

— И мы туда же, друг мой, и мы туда же!.. — Хлюп, стук, хлюп — ровны, тверды шаги скуластого. — Я сегодня настроен решительно, разговор будет.

— А перенести… никак? Это же тащиться опять черт-те куда, трамваями, извозчиками…

— Вытерпите, придется. Расположение звезд сегодня — единственное в своем роде, переносить нельзя! — был серьезный ответ; князь не нашел, что возразить.

Пропетляв Бог весть какими закоулками, дворами, где по штабелям мокрых дров бродили пестрые стада кошек, измочив-таки ноги и одурев от сортирной вони в подворотнях, они выбрели, наконец, к искомому месту. Под обшарпанной стеной — кривые, сбитые ступени в подвал, коряво намалеванная вывеска над ними… Гнусная припортовая забегаловка, недавно по-модному названная «кафе».

Внизу, в прокуренном и пахнущем дурной пищею зальчике с занавесом из дешевого подкладочного атласа перед помостом, — должно быть, вечерами ломался тут оркестрик, а то и местный Вертинский выл «Жамэ» или «Кокаинеточку», — в зале почти никого не было. Спрятанный граммофон выводил жеманное танго. Рябой детина в фартуке, волоча валенки, тряпкой вытирал столы; в углу прихлебывали пиво и таращились поверх кружек два плотных, неприметно одетых сударика в котелках, — этих и ребенок мигом признал бы за филеров…

Впрочем, и сии потертые личности, и пара-тройка иных, явно охранного вида, тасовавшихся у дверей на двор и в кухню, сразу как бы исчезли, слились с мебелью, когда гости увидели того, к кому добирались через весь Васильевский.

Справа от помоста были приподняты над полом и разгорожены занавесями кабинки для «чистой», денежной публики. В одной из них, перед взводом пустых бутылок, локоть устроив на столе, а щеку на ладони, сидел мужчина, пьяный до ступора. Казалось, толкни его легонько — исчезнет шаткое равновесие, мешком рухнет, покатится на пол мужик… Был он страшно бледен; темные, расчесанные по-крестьянски надвое волосы достигали плеч, топорщилась лохматая борода. Костлявая ручища механически сгребла салат из фарфоровой миски, щепотью отправила в рот. Сметанный соус закапал на белую шелковую рубаху с расшитой грудью…

— Не поехал никуда, — злобно зашептал князь, — тут успел… ч-черт… теперь трех слов не свяжет!

— Свяжет, свяжет, — уверенно сказал скуластый; сделав несколько шагов к кабинке, сорвал с головы шляпу и сдержанно, изящно поклонился.

Видно, впервые заметив гостей, пьяный поднял лицо, глянул… Как недавно пропало для пришедших все, кроме мужика за оградой бутылок, — теперь остались только глаза его… Светлые, глубоко вдавленные в череп, смотрели они недвижно, отрешенно, будто острой болью расширенные — и вместе полные мутной, тяжелой тоски… Незаметно перекрестив манишку, князь отвернулся — он-то знал силу этих глаз, перед которыми сникали и терялись министры, генералы… Но не дрогнул приезжий, с его чисто монгольской застылостью черт. Лишь теснее сжались припухлые веки, да напряженней стала любезная улыбка. Длился поединок взглядов, равный скрещиванию клинков… «Сатана, колдун тибетский», — с нарастающим страхом думал князь. «Не оказаться бы между ними!..»

Вдруг — лицо мужика прояснилось, мелькнуло в нем озорство. Чем-то (уж не твердостью ли противника?) довольный, он широко повел левой рукою — садитесь, мол…

Уже было выпито по паре стаканов мадеры, — без этого мужик и разговора начинать не хотел, — и капли пота выступили на залысинах совсем потерявшегося князя, когда хозяин застолья, наконец, сказал:

— Бадмаева, нехристя… ничего, уважаю. Поезжай, говорит, в это кахве… для секретности, да! Умный человечек Бадма… эх, хитра-ай! Ну, дак в чем секрет-то ваш? От меня чего надобно?..

— Надобно, да не мне, Григорий Ефимыч… — Тонко усмехнувшись, приезжий опустил ресницы. — Извините, что буду говорить высокие слова, но… то, о чем я вас буду просить, нужно отечеству… России!

Мужик преувеличенно, шутовски удивился, изломами поднял брови. На лбу его зализанными прядями была прикрыта шишка.

— Расее, значит? Всей, как есть? И на меньшее ты не согласный?..

Единым духом высосав из горлышка полбутылки, тылом ладони он утер рот; задышал часто, лицо стало вовсе бескровным.

— Ух, треплы хреновы… все одно как в Думе вашей… ля, ля — Расея, понимаешь, отечество, а делов-то во! — Сложив громадный кукиш, Григорий Ефимыч поднес его сначала скуластому, затем князю. — Ну? Кого ты мне привел, Мишка, сукин кот?!

Князь истово прижал пухлую руку к сердцу… но спутник не дал ему и слова вымолвить:

— Петр Александрович Бадмаев — целитель, хорошо известный и августейшим особам — мог бы дать мне иную характеристику: позвоните ему, если угодно… Мы с ним несколько раз встречались в священнейших, тайных местах Тибета и Гималаев. Он может подтвердить, что я представляю очень серьезных людей… организацию, в сравнении с которой любая партия или масонская ложа — нечто вроде отряда скаутов.

— Масоны… да, да, они всюду, всюду! — решил, наконец, блеснуть умом захмелевший князь. — Как какая грязь или заваруха… значит, масон или еврей. Вот, господин Филипп из Лиона… великими княгинями был представлен ко двору; вызывал духов, Ее Величеству предсказал скорое рождение наследника. И что же? Скоро узнали: сей Филипп — натуральный еврей и масон, мастер ложи «Гранд альянс израэлит»… в семействе русского царя!..

— Нет: я, наоборот, говорю, что моя организация — не масонская; она…

Срыгнув, мужик перебил скуластого:

— Да не слушай ты дурака, ей-Богу! — И — князю: — А ты заткнись, Побирушка! Слышал звон, да не знаешь, где он. А я — вишь, знаю… — В глазах Григория Ефимыча, с пьяной быстротою менявших выражение, явилась мечтательность, стали набухать слезы. — Мне Бадма про тех людей сказывал, про города ихние… там, в горах индийских, а раньше его — еще в Покровском, странники божии… — Наставительно поднял палец. — Страна Беловодь, значит! За Лопоньским озером… Люди святые там живут, праведные старцы, грешным человецем невидимые!.. А коли муж смиренен и благочестив со словом молитвы туды придет, ему старцы и откроются, в обитель свою введут, царству небесному подобную… — Мужик откровенно всхлипнул; князь, понимая, что речь идет о божественном, перекрестился размашисто, напоказ. — Так что же, значит, и вправду есть она… Беловодь?!

Будто нарочно, служитель, менявший пластинки на граммофоне, вместо трескучей шансонетки поставил шаляпинское «Ныне отпущаеши…» Музыка звучала достаточно громко, чтобы ни одно слово, сказанное в кабинке, не разнеслось по залу.

— Есть, Григорий Ефимыч, — глядя исподлобья, приглушенно сказал гость. — Есть Беловодье. Но я не оттуда.

Князь, пытавшийся, невзирая на хмель, следить за обоими, приметил, как изменился в лице мужик, нахмурил кустистые брови… будто понял что-то, еще недосказанное, но, безусловно, зловещее. И скуластый, со своею звериной чуткостью, уловил перемену в собеседнике; заговорил напористо, властно, заранее подавляя уже рождавшееся сопротивление:

— Немногие знают, сударь, что Беловодье, которое мы называем — Перевал Майтрейи, не единственный центр тайной мудрости… и не главный. В недрах гор стоит еще один сокровенный город, более древний, более могущественный. Назовем его — Черный город… — Гость резко наклонился через стол. — Так вот, именно он, а не Перевал, где предпочитают мечтать и строить несбыточные планы, — Черный город желает и может спасти Россию! Если, конечно, вы сделаете шаг навстречу…

— Фу ты, Господи! — Григорий Ефимыч шутовски сыграл испуг, плеснул в ладоши. — Да нешто нас уже спасать надо? Караул, горим, люди добрые!..

— Горим, — подтвердил скуластый. — Да еще как! Скоро и угольков не останется…

Они снова умолкли, вперясь глубоко в зрачки друг другу, полный мрачного буйства мужик-колдун, оберегатель царской семьи, и вкрадчиво-настырный монах-воин с манерами лощеного убийцы… оба такие разные — и такие сходные равной гипнотической силой, одержимостью душ. Тобольский сектант-хлыст и посол таинственной твердыни Юга, — что витало перед ними, без слов видимое обоим? Поля чудовищных битв на Дунае, в Прибалтике, под Эрзурумом, изрытые оспой воронок, шрамами траншей, заваленные русским мясом? Бычьи туши, горами гниющие на станциях Сибири — и голодный вой у пустых прилавков Москвы? Валтасаровы пиры чиновных воров, грабителей в золоченых мундирах — при спущенных шторах, чтобы не доносились снаружи топот демонстраций, пулеметная трескотня, гудки бастующих заводов?.. А может быть, будущее пригрезилось двум провидцам: миллионы изъеденных вшами окопников поворачивают штыки на Восток и валят, снося все на своем пути, домой, к бабам, к землице?..

Григорий Ефимыч порывисто налил. Князь сделал жест обеими руками, как Борис Годунов в опере: «чур, чур, дитя»! — вид полного стакана поверг его в панику; но мужик был неумолим…

— Ну, дак чего же ты от нас хочешь, спаситель?

Отпел Шаляпин, замолк церковный хор; их сменило также подходящее к случаю, жалобное — «Умер бедняга в больнице военной…» Допив вино, скуластый неторопливо повертел перед собою дольку апельсина, бросил в рот. Князь закусывал до отвращения шумно, мазал горчицею ветчину; хозяин покосился на него, и Побирушка замер с куском на вилке.

— Есть в истории ключевые, поворотные моменты, сударь… Знаю, — вы наставляете ее величество и цесаревича-наследника в учении кроткого Христа… да, было время, когда эта вера сплачивала людей, отучала от эгоизма… было, но прошло.

— Попы загубили, — прервал, злобно сопя, Григорий Ефимыч. — Жеребячья порода. Евангелию читают, а духа нет… в душе одна мзда!

— Попы на мзде ставлены! — кстати вспомнил князь и захихикал, радуясь, что поймал нить беседы.

Цыкнув на него, мужик нетерпеливо ударил кулаком по столу.

— Это тоже верно, — потеря искренности, — но не главное… Сейчас не ко времени любая проповедь равенства, человеческих прав плебея. Пусть десять раз евангельская, смиренная, она будет вредна, потому что…

— Погодь, погодь, — снова перебил хозяин. — По моему разумению, я из плебеев плебей; дак что же, у меня и правов нету? Меня надоть в хлеву держать, как скота, да пахать на мне?..

— Ваша мысль, как всегда, летит вперед и обгоняет сказанное мною… Я бы еще дошел до этого — как воля Высших Неизвестных из миллиардов ничем не примечательных людей выбирает группу особо одаренных, таких, как вы; эти-то избранные и творят историю, а остальные — лишь материал для их творчества…

— Ну, такое дело на сухую, не раскумекаешь… А ну, соколики!

Позднее князю Михаилу, прозванному в петроградском «свете» Побирушкой, не раз приходило на ум, что эти двое нарочно спаивали его — чтобы перестал понимать смысл разговора. Просто велеть Побирушке уйти, посидеть в углу с филерами — было бы неумно: обидится, разболтает в салонах о встрече, которую даже «тибетский маг» Бадмаев не решился провести в своем доме… «А зачем Сова[42] вообще втравил меня в эту затею? — долго терзался князь. — Не мог послать провожатым какого-нибудь тупого санитара?» Решил, наконец: «маг» имел на него, Побирушку, свои виды. Должно быть, скуластый не все рассказывает соотечественнику; а тут — лишняя пара ушей… «Сволочи, игрушку из меня сделали, мячик для пинг-понга!»

Как бы то ни было, князь действительно упился; сидел, клюя носом, с глазами снулыми, мутными… и, протрезвев к утру, лишь предельным напряжением памяти смог восстановить отдельные фразы гостя. Князя Михаила, в душе по-детски верующего, демонской жутью пробирали слова о провоцирующей кровавый хаос роли «так называемых светлых сил». Скуластый высмеивал намерение «крестом и молитвой остановить озверелую чернь»; призывал отринуть «болтовню святош, юродствующих во Христе или в Марксе», воскресить «древний, жестокий культ героев, титанов, естественных поводырей слепого человечества»; собрать воедино всех, кто волей и талантом выделяется из «бездарной массы», «воинов духа» — и с их помощью установить в России беспощадную диктатуру. «Прочнейшее из мыслимых сооружений — пирамида»; никаких либеральных извращений, интеллигентского слюнтяйства: на вершине — «Внутренний Круг», богоподобные владыки, в основании — рабы, навеки отученные бунтовать. Каждый подданный империи, согласно уму и заслугам, закреплен, словно строительный камень, на своем уровне пирамиды…

У князя — минута просветления. Возможно, помогла папироса «Оттоман», любезно предложенная гостем. Скуластый показывает эмблему на крышке золотого массивного портсигара: на белом эмалевом кругу в ободочке из мелких бриллиантов — черный выпуклый крест со сломанными под прямым углом концами.

— Знаете, что это?

— Видали-с! — неожиданно для самого себя выпаливает князь. Рука его трясется, столбик пепла падает на брюки. — Сие теософский символ… из Индии, кажется!

Оттаяв от хмурости, с которой слушал он откровения гостя, Григорий Ефимыч зачарованно разглядывает портсигар: поворачивает, чтобы сверкал, пускал вспышки под лампой в ситцевом абажуре… Право, есть что-то детское в чернобородом, ухватистом мужичище.

— Мама, — вдруг говорит он, тыча пальцем в черно-белый знак. — Мама на письмах такие рисует… ага! Я видал.

— Вы наблюдательны. — Посланец Черного города лучится благодушием… правда, несколько удивленным, как если бы при нем ребенок написал интегральное уравнение. — Этим знаком пользовался предок ее величества, принц Карл Гессен-Кассельский; она же помечает им письма в Германию, к друзьям своей юности. Но и государыня, и ее друзья, кстати, состоящие в масонской ложе «Балтикум», рисуют этот знак — суастику — направленным посолонь, слева направо. Я же, как видите, предлагаю обратное начертание…

— И что с того? Велика важность…

— Не скажите! Суастика есть весьма древний символ движущегося и благословляющего солнца: «руки его летят перед ним». Премудрые китайцы, и индусы, и их европейские последователи, — в общем, все добропорядочные мещане от религии, — рисовали Солнце, как и положено, идущим с востока на Запад, чтобы бездарно погаснуть в загробном царстве. И лишь одна занятная секта в Тибете, называемая Бон-по, или черношапочная, чертила суастику наоборот. Нам, в Черном городе, открыта мощь обратной суастики. Солнце, встающее из загробья, несет необъятную энергию потустороннего мира!.. Медитируя на знаке Черного Солнца, можно вступить в союз с всемогущими существами — Высшими Неизвестными — и привлечь их для спасения государства…

— Сиречь, с диаволом и аггелами его, — неожиданно трезво, спокойно-обреченным тоном заключил Григорий Ефимыч.

— Да разве дело в названиях? Не тот момент, чтобы держаться привычных шаблонов… Одно слово вашего доверия, одно только слово, и у вас будет невиданное на Земле оружие, целая армия незримых, вездесущих помощников… Выиграете войну, подавите мятежи черни, станете первой державой мира!

Крутится за занавесом сиплая, исцарапанная пластинка: «Ревела буря, гром гремел…» Снова молчание за столом, грозное, чреватое разрядом молнии; опять дуэль взглядов, на скрещении которых потерял бы сознание обычный смертный…

— Поддержите меня, — размеренно, в каждый слог вкладывая всю свою магическую волю, говорит-внушает скуластый. Вовсю скрежещет граммофон; тих голос гостя, его не могут слышать за дальними столами, — но отчего-то умолкают шпики, перестают есть верзилы-телохранители… все искоса следят за происходящим в кабинке. — Устройте мне встречу с царем. Иначе Россия может рухнуть в хаос, а знак Черного Солнца — явиться на знаменах враждебной страны. Его уже носит на галстучной булавке английский посол Бьюкенен; его рисуют на обложках книг в Германии… Мы будем вынуждены дать это знание, эту силу — не вам, так другим. Нам нужна опора против Беловодья, его растлевающих утопий, исходящей из него революционной заразы. Будьте с нами!

Выдержав нужную паузу, гость гасит окурок в пепельнице, плавно поводит желтовато-смуглой рукою с короткими, ухоженными ногтями:

— А эту безделушку прошу принять от меня… в знак начала нашей дружбы. Золото самой высокой пробы!

Несколько секунд мужик недоуменно таращится на портсигар. «Действует! Попался!» — обмирает трезвеющий князь Михаил. Затем Григорий Ефимыч чуть слышно, но истово начинает читать:

— Верую во единаго Бога Отца, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым. И во единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия…

Не выдержав, мужик всхлипывает, и, мотнув каштановой гривою, точно стряхнув наваждение, с дикой яростью запускает драгоценную игрушку в гостя. Тот неуловимо быстро отклоняется; пролетев через зал, портсигар звонко бъет об стену, дребезжит, прыгая под столами. Вскакивают филера, облом-телохранитель лезет за пазуху…

— Изыди, сатана! — вопит, брызгая слюною, Григорий Ефимыч; безжалостно рванув рубаху у ворота, хватает и, нетвердо встав на ноги, тычет в лицо скуластому свой нательный крест: — Вот помощник единый наш, вот надежда царева, подмога Расее святой! И иной нам не надобно; с нею, помолясь, пойдем ныне на безбожников, — яко исчезает дым, да исчезнут! «Сим победиши»!..[43]

Князю страшно, как никогда раньше; во сто крат страшнее, чем тогда, в застрявшем трамвае, среди возбужденной кровью толпы. Чтобы забыться, никого не видеть, окончательно ничего не понимать, — вцепляется Побирушка в бутылку крымской мадеры и, обливаясь, пьет из горлышка…

По-змеиному оборачиваясь влево, вправо, всех держа в оцепенении своим прищуром, слащаво-угрожающей улыбкою, — пятится к выходу посланец Черного города; надевает шляпу… растворяется в сырых, с редкими огнями сумерках. Доиграв мелодию, сухо царапает пластинку игла.

Глава XI

После ужина заиграл настольный аппарат, и я, подойдя, услышал голос Илы. В последние дни — от скуки, от разочарования, от нарастающего страха за свою судьбу — я позволял ей забежать вечером, и мы вкушали радости изощренной любви. Но свидания эти оставляли приторный вкус, она была жадная, чувственная самка, и ничего более; к тому же в миг высшего наслаждения, когда Ила визжала и закатывала белки, от нее начинало пахнуть по-звериному остро, и это тоже смущало мою нордическую душу… Итак, на предложение встретиться я ответил отказом. Кроме всего прочего, я ощущал немалое чувство вины перед Ханной Глюк. Словно нас с ней уже связывали взаимные обещания…

«Символ расы» я нашел в самой маленькой из комнат ее жилища. Под пронзительным взором двух изъеденных временем статуй неведомой людям культуры, — на стертых лицах блестели чудом сохранившиеся эмалевые глаза, — сиротливо свернувшись на низком атласном ложе, летчица, исплаканная и бледная, невидяще уставилась в одну точку. Так ведут себя от непомерного горя, воплями исчерпав первую острую боль и погрузившись в ступор безысходности.

Присев рядом, я положил руку на ее каучуковое плечо. Мне было жаль Ханну, но почему-то думалось о совершенно другом: наверное, прежде в Агарти жило куда больше народу; не может быть при любой технике, при любом количестве рабов, чтобы такие дворцы вырубались в горе специально для одиноких временных постояльцев. Или может?! Может. И дело не в избытке сил. Просто для них низшие расы столь бесспорно нечеловекоподобны, а жизнь рабов так дешева, что можно шутя пренебречь какой-нибудь тысячей надорвавшихся каменотесов. Райх, правивший миром сотни веков. Разве не к этому мы стремимся, — но почему же меня знобит от предчувствия такого будущего?..

Ханна резко повернула ко мне лицо — сейчас вовсе некрасивое, с набрякшими веками, вздрагивающими губами. Я понимал, что она растеряна, ищет опоры и потому не будет слишком щепетильной, и от этого понимания сам себе казался подлецом, — но соблазн был слишком велик. Вспомнилась наша первая невинная ночь, когда я отогревал Ханну своим телом под чубой, а она едва не пристрелила меня. Многое сблизило нас с тех пор… Рискну!

Обняв ее, я стал целовать мокрые щеки, шею; Ханна отвечала, по-ребячьи всхлипывая, еще уверенная, что я лишь братски утешаю… Скоро тяга к ней стала нестерпимою, я задыхался. Не переставая ласкать девушку, я мягко принудил лечь ее на спину, сам пристроился рядом.

Действовать следовало быстро и не раздумывая. Пытаться возбудить ее, заставить потерять голову — было затеей бесполезной, сильное тело Ханны никогда не ускользало из-под контроля ее крестьянского рассудка. Оттого я пошел напролом, решив, что победа все спишет…

В следующие минуты она неистово билась подо мною, отталкивала, кричала что-то обидное. Я успокаивал, шептал горячие слова, называл ее любимой и был достаточно при этом искренен, но не ослаблял хватки. Ханна должна была сдаться, хотя бы потому, что ей отчаянно требовалась чья-то близость, а оттолкнуть меня всерьез — значило потерять. Тем более, безусловно, я для Ханны давно был мужчиной, героем арийского мифа… Но опыт прабабушек велел не покоряться до конца, и она дралась, покуда я не сделал последний рывок, помешав ей свести крепкие длинные ноги…

Обладая Ханной, я не ожидал самозабвенного ответа. Я был бы даже несколько им разочарован… Но с чувством благодарного облегчения принял ее руку, вдруг обвившую мой затылок, и неумелый отклик бедер на мои движения… Конечно, летчица не была девственницей, — но тот, кто делал ее женщиною, явно схалтурил и остановился на полпути.

Когда все кончилось, — в последний момент я постарался быть мужественно-сдержанным, — Ханна смирнехонько встала, накинула свои малиновый халат (плащ, сари?) и отправилась в ванную, вернее, в круглый зал, где били фонтаны, текли источники ледяные и кипящие, минеральные и ароматизированные; где посреди голубого бассейна на хрустальном острове ожидали немые негритянки с благовониями и пушистыми полотенцами.

Я и сам ополоснулся в одном из источников, железистом и дивно бодрящем. Затем оба мы вернулись на ложе, и Ханна, с девчоночьей доверчивостью обняв меня и положив мне головку на плечо, открыла причину своего горя.

То, что рассказывал бедной летчице ее терафим в последние дни, звучало как Апокалипсис. Ураган огня гулял по Берлину, половины города уже не существовало. Словно в Судный день, под раздирающий душу вой сирен, хлеща лучами прожекторов, ночью атаковали русские танки — исчадия механического ада. В бункере Первого Адепта, этом уменьшенном подобии Меру, царило настроение пира во время чумы. Под пятнадцатью метрами стали и бетона пили горькую, с надрывным весельем отметив день рождения Вождя немцев. Он сам, поверженный архангел, волоча ногу, ненадолго поднялся наверх, в сад разрушенной райхсканцелярии, чтобы раздать награды подросткам, мобилизованным в оборону. Черт побери, — Первый верил астрологам, предсказавшим счастливый поворот событий в конце апреля… Шарлатаны, внушающие нам, что случайный узор звезд, видимых с Земли, может сказаться на судьбах людей! Глава народа, бесспорно, ослабел и растерялся, тайные обязательства перед Высшими Неизвестными были позабыты; лишний раз подтвердив свою человеческую ничтожность, Первый ударился в бытовую мистику. Более того, в духе мещанских идеалов решил узаконить свои отношения с давней подругой. («Я могла бы быть на ее месте», — ревниво всхлипывала Ханна.) Не с Христом ли решил помириться?! Муниципальный советник Вагнер, приведенный с горящей улицы офицерами Геббельса, оформил брак человекобога и девицы Евы Браун. Свидетелями были верный Юпкин и свирепый молчальник Борман. Прочие бонзы давно разбежались, были прокляты, лишены званий и должностей, объявлены предателями — в том числе и наш Генрих Птицелов. (Я подумал, что это известие разбудит мрачный юмор Старика — он никогда не чтил Главу Ордена). Злосчастные молодожены воссели за стол, и после первого же тоста Вождь объявил, что они с женой намерены уйти из этого мира… Собственно, это было главным, что так подействовало на Ханну.

Неоднократно в прошлые дни я пытался разубедить ее в святости и непогрешимости Первого Адепта. Рассказывал анекдоты о самом божестве, о его приближенных. Например, знаменитый случай, когда еще в начале своего правления Вождь, впав истерику, катался по полу и грыз ковер, а Рем в это время говорил собеседнику: «Я знал, что Адольф вегетарианец, но не думал, что он питается коврами»… Всякий раз Ханна бурно возмущалась, и я быстро понял, что ее сознание не приспособлено к переоценкам. Теперь же, выслушав все жалобы, я лишь ворковал какую-то ласковую чепуху и гладил девушку по вздрагивающей спине.

При нашей новой близости мне пуще прежнего захотелось узнать, за каким же дьяволом эта не причастная ни к какой магии простушка отправилась в сердце Гималаев. И Ханна сама удовлетворила мое любопытство. С обаятельной и жутковатой непосредственностью поведала мне, что вылетела по личной воле Первого, уже не доверявшего ни бонзам, ни Ордену, а только ей, беззаветно преданной… Моя задача была: узнать секрет победы для райха, если можно, получить помощь — независимо от того, кто возглавит Германию, и даже с учетом того, что скоро Первым Адептом назовут другого человека. Ханна добивалась одного — сохранения жизни и власти своего духовного отца и мистического возлюбленного. Разумеется, штурман не погиб при вынужденной посадке, а был застрелен недрогнувшей рукою Валькирии…

Перед сегодняшней нашей встречей Ханна побывала в Святая Святых. Лифт опускался туда чуть ли не полчаса. Что там происходило, от страшного волнения она помнила лишь урывками… Роскошь непостижимая, нагромождение гигантских кроваво-черных колонн, скульптур, барельефов; со всех сторон — пугающе одухотворенные лики богов и демонов, многоруких, подобных жабам и спрутам, взаимно пожирающих друг друга, сплетенных в агональном сладострастии. Мебель затоплена золотом, все удваивается темным, словно густая кровь, зеркалом пола. В золотой ограде — чешуйчатое узловатое дерево толщиною с водонапорную башню, с корнями, похожими на вымерших ящеров; его посадили основатели Меру, оно старше всех государств и наций.

Кто говорил с Ханной? Они не представились. Собрание в багряной полутьме, почти невидимые лица, приглушенный блеск крылатых солнц на груди. Во всяком случае, это были люди обычного роста, непохожие на титанов-космодержателей…

Ей выразили сочувствие, призвали быть стойкой. Спасти Вождя немцев? Увы, это не представляется возможным. Он погибнет со славою, как герои древности. Кажется, она рыдала, моля послать для спасения Первого эскадрилью черных кораблей-дисков, отряд Вестников. И получила четкий ответ: это невозможно. Поворот мировой кармы совершился; долг Ханны и всех посвященных — в глубокой тайне продолжать дело Вождя, готовить конечную победу высшей расы.

…Клянусь матерью! После этих слов Ханны точно магниевая вспышка высветила для меня и Святую Святых, и все, что скрывали от нас эти сверхконспираторы.

Не мы нуждаемся в помощи Агарти. Нет! Меру нуждается в помощи Внешнего Круга, в нашей помощи. Перевал Майтрейи выставил вокруг Черного города карантинный барьер, который можно взломать лишь извне. Нашими руками.

Чтобы прорвать блокаду Перевала, Убежище пыталось всю планету обратить в военный лагерь; мощь всех ее арсеналов, сплоченную германским верховенством, на последнем этапе войны двинуть против этих зеркальных шаров и их незримых хозяев. Не Избранные для нас, а мы для них опора и спасение; мы, сжигаемые заживо, расстреливаемые из пулеметов, насмерть замерзающие в окопах, даем нашу кровь дряхлым пятнадцатитысячелетним вампирам, помогаем вернуть единодержавие Внутреннего Круга!..

Под взволнованный полушепот Ханны представил я красочную картину 1950 или 1960 года, какой она, вероятно, виделась нашим хозяевам, покуда райх еще побеждал… В центре Берлина, перестроенного по безумным проектам доктора Шпеера, среди всех этих больных слоновостью пилонов, колоннад, Солдатских домов и Народных собраний по шестьсот метров высотой, на площади перед райхсканцелярией, где по углам торчат куски распиленного начетверо дуба-патриарха из города Запорожья, — садится черный двояковыпуклый диск. Каре германских адептов, с серебряными черепами на тульях, траурной каймою обрамляет плащ. Встретились они — и мы, источник — и река, допотопные властелины и их наследники, столь же суровые и непреклонные… Бомбами с «юнкерсов», танковыми колоннами, миллионами солдатских тел была, наконец, повалена ограда, в которую Перевал загнал черных адептов. Горы человечины сгнили на полях сражений, по улицам тарахтят инвалидные тележки, стучат тысячи костылей — но здесь, на главной площади Земли, открывается борт круглого самолета и важно сходит какой-нибудь Бессмертный в пурпурном плаще до пят. Трубы оркестра издают первый вопль всемирного государственного гимна, полощутся стяги с земным шаром, припечатанным свастикой…

Нежданная, пугающая параллель: ведь так же было у них и с евреями! Поначалу — ближайшие ученики и помощники, народ, предавший огню многие страны, чтобы восстановить империю Внутреннего Круга. Потом, когда империя не состоялась, — гонимые, обреченные вечно скитаться… С детства нас приучали ненавидеть эту нацию; Черный Орден учит, с одобрения Агарти, что еврей — самое злобное и порочное из болотных существ межлунья… Не затем ли это делается, чтобы мы не постигли глубинного сходства нашей судьбы; не разглядели будущих скитаний всеми ненавидимых «мертвоголовых»?..

Что это такое диковинное рассказывает Ханна? Покидая Святую Святых, в блике света различила она руку того, кто главным образом говорил с нею. Рука эта лежала на подлокотнике, покрытая иссизо-белой дряблою кожей в коричневых пятнах, с ногтями цвета свинца, и в вену была вживлена концом тонкая трубка, струилась по ней лиловая, непохожая на кровь жидкость…

…О, непохороненные вурдалаки! Моя честь офицера была задета, и — будь я проклят! из-под всех орденских умствований проступала гордость природного саксонца. Да чтобы я сложил голову за их подогретые бассейны и дрессированных шлюх?!

Еще кипя брезгливым гневом, я вдруг ощутил на своей шее влажно-горячую ладонь. Ханна придвигалась ко мне; она раскрывала губы, также полная омерзения к тем, внизу, — живая, полнокровная, несмотря на весь внушенный фанатизм, после мертвящих видений хотела забыться в любовной радости…

И, поворачивая уже вполне послушное тело Ханны, нежно помогая ей встать на колени, я осознал, что совершаю сейчас ритуал попрания черных святынь.

Глава XII

Сны мои сделались такими, что я боялся преклонить голову на подушку. Все, что можно себе представить болезненно-жуткого, обрушивалось на меня по ночам. Не помогали уже никакие самовнушения, не действовали волшебные снотворные и успокоительные лекарства. Днем, предоставленный самому себе, ничем не занятый, я томился все более тяжкими предчувствиями; в своих царских покоях бродил, как приговоренный к казни. Да я наверняка и был приговорен. Если Агарти умеет читать мысли, меня не выпустят отсюда живым. Хотя, собственно, зачем проникать в мысли? Достаточно было лишь наблюдать за моими встречами с Ханной, слушать некоторые наши беседы, видеть отвращение и ужас, которые мы порою не могли скрыть. Мы оба останемся здесь, я и она. И, кажется, я знаю, какая участь нас ждет, — думал я, останавливаясь перед терафимом… А потом опять наступало время ночных пыток.

Однажды, в начале мая, меня разбудила паническая трель устройства связи. Вскочив и слушая того, кто обращался ко мне, я исходил холодным потом: все, все, кошмары снов перешли в реальность, пробил мой час; сегодня сбудется то, что своим приближением обратило мою жизнь в медленный подъем по ступеням эшафота! Чей-то свистящий шепот срывался на визг; я не мог понять, чей, я не различал эти демонские голоса со слишком правильным произношением… Голос предлагал, настаивал, приказывал одеться как можно скорее и ожидать Вестника, который отведет меня куда следует. Я едва справился со своим бельем, долго искал застежки орденского платья — так колотилось мое сердце, дрожали пальцы. Неполный месяц в Меру сделал меня, здорового и закаленного немецкого офицера, настоящим неврастеником…

Не прошло, кажется, и трех минут, но я уже с ума сходил — где же Вестник? И, мечась по комнатам, вдруг поймал себя на том, что стою перед терафимом и задаю вопрос:

— Для чего я им понадобился?

Золоченая дева послушно отверзла губы, — но первые слова ее были заглушены топотом каблуков, скрипом кожи. Ввалившись, пара молодцев в зеркальных шлемах вскинула красно-белые жезлы, призывая к вниманию и повиновению.

Мы уже покинули кабинет, когда я, наконец, разобрал последние слова терафима: «такова воля Высших Неизвестных». Мне нестерпимо захотелось оглянуться; ведь я, конечно же, навсегда прощался и со своим, уже обжитым, подземным дворцом, и с девичьей головою, все чаще вызывавшей у меня не страх, а жалость. Что чувствовала она, что переживала под своим золотым лаком, слепая и бездвижная — ведь жил же там мозг и должен был терпеть адские муки, будто у похороненной заживо?! И я обернулся, проходя анфиладой; и увидел, что терафим смотрит мне вслед, впервые на моей памяти подняв окрашенные металлом веки. И в карих глазах мертвой девушки прочел я сострадание. А может быть, хотел прочесть?..

После уже привычного до оскомы перехода коридорными изломами, подъема на лифте — очутились мы на серповидном балконе, одном из многих разновысоких, соединенных лестницами в подобие ажурного цилиндра. Сооружение обнимало круглую площадь, на которой раскинулся сад, из числа сказочных подземных садов Агарти. Сад, овеваемый радугами на водяной пыли от дождевальных установок, полный сизых и розовых мхов, сладко-дурманных соцветий, лиан между корявыми стволами, — избыточный, как все здесь, извращенно-щедрый…

В подобных садах обычно прогуливались по ступеням аллеи в одиночку или парами вороненые Избранные, отдыхали на уединенных скамьях, размышляя о непостижимом для человека из внешнего мира. Сейчас тут не было ни души, лишь по плотным кронам перепархивали крикливо-яркие птицы. Зато на нижних балконах было полно людей. Во весь рост или опустившись на колено, стояли Вестники, и каждый прицеливался куда-то вглубь искусственной чащи из оружия, давно примеченного мною. Нечто массивное, в серебре и черни, размером с «парабеллум»; короткий, квадратный в сечении ствол.

Меня встретил у перил, скрестив руки на груди, манекенно прямой синеглазый бородач. Уставясь, будто ногтями нажимая мне на зрачки, он отчеканил:

— Прошу не задавать вопросов, посвященный Хильдемайстер. Ситуация чрезвычайная. Разрешить ее можно только с вашей помощью. Под угрозой священнейшая жизнь. Круг надеется на вашу верность. Вот оружие. Идите и будьте готовы действовать мгновенно.

Видят Высшие, это поручение ошеломило меня; но и порадовало несказанно. Казни не будет! Пока, во всяком случае… В руку мне был вложен мой «вальтер», который я считал навеки потерянным, и Вестник жезлом указал на лестницу. Я понял, что должен спуститься в сад. И уже примерно догадывался, какая там произойдет встреча.

…Строго говоря, он даже не особо скрывался — сидел на корточках за каменной скамьею на берегу лотосового пруда. А на скамье восседал, точно в столбняке, хорошо знакомый мне иерофант, и к спине Бессмертного был приткнут квадратный ствол оружия Вестников.

Хоть я и готовился к чему-то подобному, но изрядно опешил. Да как же они допустили? Нахальный профан, рыжий англосакс берет заложником верховного адепта, стоящего неизмеримо выше любого из земных королей и диктаторов!.. Почему Бессмертный легким сосредоточением не отправил Балларда в обитель несовершенных душ, разом отключив ему сердце или, скажем, перемкнув дыхание? Это могут в Меру даже посвященные более низких рангов… Почему никто из Вестников, телохранителей, сотен или тысяч сверхйогов, живущих в термитнике горы, не проследил за разведчиком, не вмешался и не защитил владыку? Неужели Питер — мутант вроде допотопных, врожденный феномен психоэнергетики? Да нет, вряд ли. Я вспомнил его беспомощным, стиснутым чужою волей… Здесь что-то иное. И надо бы разобраться, что именно.

— Вот и вы, старина! — дыша немного чаще, чем обычно, сказал Баллард. — Я так и думал, что они пришлют вас. И вы правильно делаете, что не играете в индейцев, не прячетесь и не пытаетесь подстрелить меня из засады. Вы знаете, что, даже умирая, я успею прожечь дыру в нашем общем друге. А вам тогда не поздоровится от прочих… Поэтому вы идете открыто и надеетесь заговорить мне зубы. И еще вы надеетесь, что я выстрелю в вас и на это время отведу пушку от старого колдуна; я, конечно, не попаду, при вашей-то прыткости, и тут вы меня благополучно шлепнете. Так вы лучше не пытайтесь. Я попаду.

— Не буду с вами спорить, Баллард, — сказал я, держа пистолет за спиною. — Вы мой враг, офицер страны, которая воюет с моей; вы несколько раз пытались меня убить, а теперь угрожаете жизни нашего союзника…

— Кое-что изменилось, — нетерпеливо прервал меня Питер. — Сейчас я не буду пытаться, я прикончу вас обоих, эсэсовские свиньи!

Моя рука с «вальтером» дернулась, но я сдержался и ответил возможно внушительнее:

— И тут же погибнете сами. Лучше излагайте ваши условия!

— Начнем переговоры, когда я окажусь наверху. А до тех пор…

Мгновенно перехватив оружие в левую руку, Баллард жестоким «ключом» зажал горло иерофанта, откинул его голову к себе на грудь. Квадратный ствол был уставлен мне в переносицу; я понял, что не выиграю этой схватки. Бессмертный хрипел, пытаясь оторвать от себя пальцы Балларда.

— Пистолет на землю, живо!..

Я повиновался. Но разведчик вдруг изменил свое решение, отпустил помятого иерофанта и, снова упершись стволом под его лопатку, сказал:

— Ладно, можете подобрать. Лучше вы будете нас охранять по дороге — и, если кто-нибудь окажется слишком близко, всадите в него пулю. Идет? А насчет всего прочего — вы, кажется, заметили, что я поворачиваюсь быстрее…

— Мои молодые друзья! — с неожиданным благодушием заговорил по-английски Бессмертный. — Я, конечно, понимаю, что в вашей игре я только неодушевленный предмет. Но, тем не менее, постарайтесь ко мне прислушаться. Меру — очень сложная система, вам не постигнуть и тысячной ее части. Если вы попытаетесь взять на себя слишком много, начнете здесь стрельбу, Круг сумеет избавиться от вас, даже подвергнув меня риску…

Кажется, и эту ситуацию Баллард оценил столь же быстро и точно, как я.

— Я не хочу вам зла, сэр! — примирительно сказал он. — Вообще, уважаю старых людей. Если обидел словом иди делом — простите, иной раз сорвешься… Выведите меня наверх и отпустите на все четыре стороны, вот и все. И спокойненько вернетесь. — Он покосился на меня. — А с этим господином мы разберемся отдельно.

Иерофант послушно встал со скамьи, и мы двинулись по розовым гравиевым дорожкам, мимо затейливых клумб и рощ. Гроздья мясистых цветов будто струили отравляющий газ. Баллард пропустил меня вперед, но я затылком чуял, что он ловит каждый мой шаг и вздох.

Потом — один за другим распахивались перед нами хрустально-серебряные ларцы лифтов, за узорными стеклами уходили вниз ярусы Убежища. И везде, на каждом уровне по коридорам бежали к возносившейся кабине, на ходу прицеливались Вестники.

Наконец, мы оказались в катакомбах, куда менее пышных, чем нижние — шершавый камень стен, обрешеченные пыльные плафоны. За углом, на выпуклом настенном экране вдруг явился видимый по грудь синеглазый бородач. Он что-то говорил, холодно-яростное и непонятное, относившееся к нашему пленнику; тот отвечал кратко, с дружеской иронией. Обострившимся до предела чутьем я внезапно постиг суть разговора, — хотя язык не походил ни на один из мне известных. Синеглазый спрашивал, отчего не включаются установки, долженствующие всех нас усыпить прямо здесь; иерофант оправдывался — мол, его сердце вряд ли выдержит общий наркоз… Ах, не простая велась игра, не простая! Лишь Баллард, похоже, не чувствовал никаких сомнений. Его рука с «пушкой» была тверда, словно протез.

Наверное, решив провести нас коротким путем, иерофант выбирал самые голые, скучные технические переходы. Впервые узнал я, что и в Меру существуют открытые кабели, ржавеющие трубы, электролампы в мятых жестяных колпаках… За стенами гудели, щелкали, громыхали загадочные цеха. Под слоем пыли зажегся очередной экран «видимого радио», резнули с него зрачки чернобородого — но Питер крикнул мне: «А ну, сделайте ему сквозняк!», и я послушно всадил в экран пулю, вызвав громкий хлопок и звон сыплющихся стекол. Все погасло.

Ненароком Бессмертный ошибся дверью, мы вошли в цех… Среди прочих машин ловко работала одна, собирая на резиновом транспортере узлы из крошечных деталей. Машина поворачивалась вправо-влево, хватая с подносов нужные части, и снова наклонялась над лентою. Из ее остова, вставленные в стальные гильзы, торчали живые человеческие руки. Они-то и трудились, проворно перебирая пальцами, иные без ногтей; жилистые мужские делали операции погрубее, гибкие тонкопалые женские крепили что-то совсем уж неухватимое… Питер отвернулся, бормоча ругательства; пару секунд я был уверен, что он продырявит пленника.

Крутыми разбитыми ступенями, в полумраке, где пахло не лучше, чем на берлинских мусорниках, мы поднялись к обитой жестью двери. По знаку Балларда, я толкнул ее.

Перед нами, за бетонной площадкой, высились плотно сомкнутые створы одного из входов в Агарти; броневые плиты, некогда, в дни Катастрофы, выдержавшие прибой каменного шторма. На пути подковою замерли два десятка Вестников, квадратные дула были сведены на уровне наших сердец.

Вдруг показалось мне, что вся затея Питера — не более чем затянувшееся по чьей-то прихоти дурачество; сейчас прискучит чудовищной кошке забава с мышами, и полетят обугленные клочья наших тел… Но время шло, и ничто не менялось.

Приосанясь, точно и не давило ему в спину оружие, Бессмертный подозвал ближайшего черно-кожаного и велел ему немедля принести пару теплых плащей. Верзила опрометью сорвался с места. Кажется, эта забота тронула Балларда, и он спросил:

— А… а вы сами?

— Не беспокойтесь, милый Питер! — доброжелательно щурясь, ответил иерофант. — Я не нуждаюсь в обогреве снаружи…

Левою рукою Баллард взял поданный плащ, перебросил его через плечо и сразу стал похож на оперного разбойника. Мне смоляная ткань показалась тонкой и почти невесомой, но я не сомневался, что она греет лучше самых толстых чуб.

С утробным гулом начали расползаться многометровой толщины створы, открывая проход между двумя мирами. Невысокий кряжистый иерофант, заложив руки за спину, спокойно двинулся наружу, в белую сумятицу летящего снега.

Неожиданно я сообразил, что могу остаться. Баллард, охваченный предельным напряжением, почти забыл обо мне. Идет, как приклеенный к иерофанту… Достаточно броситься под защиту Вестников, и я спасен. Я могу вернуться к Ханне! Что бы ни случилось дальше, пусть это произойдет с нами обоими…

Нет. Никто не даст мне встретиться с летчицей. Задание Круга не выполнено, Бессмертный в заложниках, сейчас его выведут из Убежища. Значит, расправа неминуема. Тем более что я увидел самое запретное, самое непрощаемое — Избранных в минуты паники, растерянности… Торчать моей голове под золотым лаком в чьем-нибудь кабинете!..

А если повернуть иначе? Катятся по рельсам бронеплиты, снежинки вольно врываются в расходящийся зазор. Уже по белому полю снаружи шагают двое, рослый и приземистый; а в том, что иерофант защитит меня, я почему-то не сомневался…

Чтобы не успеть передумать, я поспешил вперед и вскинул пистолет к заветной точке между плечами Питера. В затылок, решил я. Как на испытаниях орденской выдержки в «наполас»…

Отступление седьмое

Средняя Россия, июнь 1945 года

И после того разорения запустеша грады те и лесом порасте вся земля… и с того времени невидим бысть град Большой Китеж, и пребудет он невидим до последних времен.

«Книга, глаголемая Летописец».

Дорогою в хвойном густолесье, то вовсе от дождей топкою, то мостками проложенною через болото, шел-торопился солдат Егор Векшин. Рассвет колебал тюлевые завесы перед стволами. Егор спешил попасть на место к тому часу, когда еще не родилось утро, но его приход уже несомненен. Остался по левую руку старый замшелый голубец, иконка на кресте под крышею домиком. Рядом — еще более ветхая ограда могилы святой игуменьи… Уже близко!

А вот и озеро. Таким, благостно-тихим, особенно любил его Векшин. Туман колдовски клубится над темной чашею, окаймленной тростниками и травами. Вода светлее с каждой минутой. Шаловливая рыбина взыграла, закачав детские кулачки кувшинок.

У самой воды встал Егор на колени, перекрестился, лбом припечатал плотный влажный песок. Скоро, в день Аграфены Купальницы, когда празднуют иконе Владимирской Богоматери, потянется сюда люд со свечами, с образами старого письма, распевая на ходу псалмы и молитвы. Истовые — поползут на коленях вокруг всего озера, трижды обходя берег его, длиною с версту…

Велика святыня, укрытая среди боров и топей староверского края! Егор про себя напел слова, памятные с младенчества: «Святые святители, вольные хранители, молитесь Богу за нас грешных»… Будто обратная сторона подуманного, явилось пережитое месяц назад: огненная буря на улицах Берлина, выгоревшие черепа домов, кровавые разводы на грязной, замурованной в камень реке; неподалеку от громадного дымного рейхстага — трупы последних его защитников, смуглых плосколицых узкоглазых людей в немецкой форме без знаков различия…

Отогнав страшное наваждение, поднялся Егор на ноги, рукавом потер медали, точно предстоял ему важный воинский смотр. Утрело все быстрее, сумрак утекал из тростниковых чащ озера, прятался в ольшанике, у подножия больших дубов. В желтовато-мутной воде становилась видимою глубина, мелькали там стрелы рыбьих спин.

Егору вдруг стало боязно. Никто не посылал его сюда в это утро, не благословлял идти и смотреть. Отчего же решил Векшин, табакур и нарушитель поста, многажды преступивший заповедь «не убий», что ему откроется нечто сокровенное, доступное лишь праведникам? Но страх прошел скоро и сменился блаженным покоем. Принял муку солдат, пролил кровь свою за православную веру и землю русскую, устоял в поединке с воинством Сатаны и вышел победителем — стало быть, достоин! И не гордыня это, но смиренное сознание причастности к Божьему делу…

Он присел на траву, не отрывая взгляда от чуть рябившей воды. Некогда здесь спотыкались разогнанные во весь опор ордынские кони; узкоглазые всадники кричали от ужаса, видя, как на глазах исчезают белые стены и золотые маковки церквей… Одни говорят — на дно озера, под воду ушел град; другие верят, что стал он подземным; третьи же учат — не проваливались градские строения, но стоят, невидимы и неощутимы для проходящих, вплоть до второго пришествия Христова. Немногим, то ли по праведности своей, то ли попущением святых, в граде проживающих и за нас неустанно молящихся, удается проникнуть туда. До сих пор пересказывают в Егоровой деревне предания о праведнике, посылавшем отцу своему письма из обители душ спасенных; о старушке, которая стояла уже возле ворот градских, но вспомнила об оставленной дома внучке, и опять сделалось перед нею озеро… Хорошо там, внизу, куда не достигают ни снег, ни дожди! Не бывает у святых неурожая или засухи, не вольны над ними гневливые власти мирские…

Пареньком в ясную Иванову ночь Егорушка среди односельчан пускал на воду кусок коры с прилепленной и зажженной свечою, бережно отталкивал… Десятки живых, трепетных огоньков скользили прочь от берега. Егоровы земляки верили, что свечи плывут прямо к алтарям скрытых храмов. А меж церквами тянутся подводные, подземные ли улицы, ходят по ним монахи и миряне, вокруг — крепостные стены с башнями; блещут княжьи и боярские палаты, по крышам их перелетывают птицы Алконост и Сирин, у ворот стоят на страже белые единороги…

Векшин лег, и показалось ему, что земля качается тихонько, плавно, будто ребячья люлька. Еще сказывали старики, что неглубоко стоит град, раньше пахари цеплялись сохою за кресты, а в трещины под деревьями до сих пор опускают богомольцы монеты или еду — молитвенникам, предстателям… Но тому лишь, кто напрочь отрешится семьи, из дома уйдет, не сказав близким и слова о своем намерении, порвет все земные связи, — тому могут открыться ворота с единорогами. Для Егора ли сие? Три года не был он дома, суетное занимает все мысли: кровлю перестелить новым тесом, хлев поставить взамен сгнившего, разжиться зерном на озимь, в городе достать сбрую для лошади. Мать лежит, обезножена, сестра норовит вон из деревни, замуж за районного комсомольского вожака, — кому работать?! Да, задавило мирское, грешен…

Едва успел он сокрушенно перебрать в памяти свои грехи — заходил берег пуще прежнего; нахлынул колокольный звон, под который и качалась огромная люлька. Первый яркий луч пронзил глубоководье, и засияли навстречу Солнцу золотые луковицы соборов; встала мощная стена из валунов, а по ней шел навстречу Егору некто в белых, сверкающих доспехах.

Глава XIII

— Отдохнем, друзья! — радушно сказал иерофант, опускаясь на снег и подбирая ноги, чтобы сесть подобно Будде. Красный плащ, широкими полукружиями легший по сторонам от него, придал Бессмертному еще более сходства с традиционной статуей. Повинуясь приглашающему жесту, мы уселись в таких же позах; наши фигуры на белом образовали равносторонний треугольник. Бесновалась поземка, но мы с Баллардом более не ощущали ее укусов, точно злобные порывы ветра обтекали нас и вокруг стояло озеро тепла.

Там, на выходе из Агарти, я хотел вскинуть «вальтер» к рыжему затылку англосакса; но нежданная судорога свела руку, будто кипяток пробежал по венам. Случайность? Не знаю. Но момент был упущен, разведчик подозрительно оглянулся; а тут и створы, пропустив нас, вновь сомкнулись, ощутимо тряхнув землю.

Мы долго шли, сутулясь от сухого колкого снега. Над пирамидальным пиком Меру с ледяными остриями по бокам не светили в этот раз ложные солнца, гора едва виднелась сквозь пелену низко летевших облаков.

Вдруг иерофант задержал шаг и с улыбкою, как ни в чем не бывало, обернулся к Питеру. Так могла бы улыбаться только статуя бога Тота.

Рука Балларда с оружием отброшена в сторону; разведчик скорее машинально, чем сознательно, отскочил назад и выстрелил в Бессмертного. Нет, не выстрелил, — только нажал курок, гашетку или что там служило для стрельбы. Нажал дважды, трижды, закусывая губу…

— Не полагаете ли вы, Питер, — безмятежно, словно в своих шахских покоях, заговорил Бессмертный, — что я бы согласился проделать весь этот путь под угрозой действующего оружия? А если бы вы, не дай Единый, споткнулись? Я себе дорог.

Баллард бумажно побелел под веснушками.

И вот мы сидим на снегу по обе стороны от верховного адепта, чувствуя себя вполне беспомощными, отданными на его волю.

— Предвижу все вопросы, — заговорил иерофант. Странным образом, и разреженный воздух сгустился вокруг нас, мы слышали каждый звук негромкого шелестящего голоса. — Ваша догадка верна, Бруно: Убежище не едино внутри себя…

Он помолчал, опустив впалое лицо с чудовищным носом, похожий на старого задумчивого марабу.

— Все это уже было, было… десять с лишним тысяч лет назад.

Отступление восьмое

Гималаи, IX тысячелетие до н. э.

Говорят, что Дионис, намереваясь вместе с Гераклом захватить крепость, велел панам[44] идти на приступ, полагая их способными устоять в случае землетрясения, однако они были поражены перунами мудрецов и покатились, кто куда.

Флавий Филострат, «Жизнь Аполлония Тианского»

Командный бронетранспортер был надежно звукоизолирован, но канонада достигла такого накала, что дрожь чувствовалась в костях и противно мозжило зубы. Начальник артиллерии Меру, адепт среднего посвящения Внутреннего Круга Хиракша, болезненно морщился. Впрочем, плотность огня надлежало лишь увеличивать. На электронном планшете, где все было обозначено зелеными светящимися линиями, — рельеф гор, огневые рубежи, кряжистый пик над Белым городом и под его толщей объемный лотос помещений, — подползая к цели, ощутимо удлинялся толстый червь подземного хода.

Уступив свое кресло у пульта связисту, Хиракша склонился к смотровой щели.

На ледяном плоскогорье суетились возле атомных пушек, точно ублажая грузных ящеров с длинными шеями, артиллеристы в черных комбинезонах. Орудия вздрагивали, на мгновение чуть втягивая стволы, окутывались жарким маревом. Свирепо воя, будто пытаясь заранее напугать противника, очередной снаряд мчался над наклонным, подобно палубе корабля в качку, рассеченным трещинами полем, над глубокой долиной с замерзшими камнепадами и хвойным лесом на дне — к отрогам горы, странно менявшей свои очертания, то раздуваясь бело-черным пузырем, то становясь уходящим в небо обелиском.

Собственно, сам силовой колпак, выставленный Перевалом, был, как и положено, невидим, — но он искажал перспективу, формы предметов. К тому же, разрывы снарядов то и дело очерчивали его кривизну потоками пламени. Округлость гигантского пузыря проступала в слоях обильного дыма, в тучах пара от растаявших снегов.

Из пасмурной высоты склонились к горе, прятавшей в своих недрах проклятый Белый город, лебединые шеи ракетных трасс. Это помогают полевым батареям внутренние боевые комплексы Меру… Несмотря на светофильтр, у Хиракши зарябило в глазах от одновременно вспыхнувшей полудюжины солнц. И до чего же обидно, что вся эта необузданная мощь, которой было бы достаточно для уничтожения целых царств, — всего лишь пиротехника, фейерверк, бессильный против гнезда раскола!..

Допущенный к важнейшим архивам (кроме, конечно, хранилищ Святой Святых), Хиракша знал в основных подробностях эти позорные события, случившиеся почти сто лет назад. И каждый раз, вспоминая о них, злился на основателей Меру: надо же! Они, видите ли, собирали по всей Земле Избранных, уцелевших после Гнева Единого! Тех, кто успел уже обжиться среди низших рас, a то и завести ублюдков от «коротконосых» самок, людей потерянных, опустившихся, с больным сознанием, помраченным Катастрофой… Никакого отбора, никакой бдительности! Было, было кому тогда начать в священных стенах Черного города проклятые, разлагающие молодых разговоры о (подумать только!) вине Внутреннего Круга перед человечеством, о необходимости покаяния, искупления «греха» просветительством, оздоровлением жизни убогих племен, проповедью всеобщей любви, милосердия… было кому породить и поддерживать весь этот утопический бред! Терпеливо, тихо, втайне от глаз тех, кто не изменил уставу Круга и законам погибшей родины, — тысячелетиями мозговая проказа подтачивала Меру. Она проникла и в Ложу Бессмертных, лишая их беспощадной твердости. Когда общине, наконец, удалось наладить производство собственных машин и оружия, заменить технику, оставшуюся после потопа, давно пришедшую в негодность; когда стало возможным решительными действиями вернуть власть над миром, создать новую планетную империю, — иерофанты дрогнули! А тут еще роковая находка в пещере…

Однажды на север от Срединного моря археологи Меру нашли пещерное захоронение времен, близких к Катастрофе. Скелеты двоих, мужчины и женщины расы Избранных, были погребены с величайшей дикарской пышностью; рядом и по сей день стояло большое селение «коротконосых», поклонявшихся могиле, а паломники приходили издалека. Говорилось в местных мифах, что эта божественная пара дала людям огонь и умение строить хижины, календарь, заповеди добра…

Вместе с костями покоился «клад», нехитрые для Избранных бытовые предметы… и среди них альбом с архитектурными эскизами. Почти не выцвели краски… Тексты под рисунками поразили: богом-просветителем оказался сам Бессмертный Вирайя, главный архитектор Убежища! Орденские архивы свидетельствовали, что гениальный строитель погиб, когда земные судороги разрушили часть его творения. Оказывается, нет! Остался жив… покинул Меру… с какой-то белой женщиной поселился — Единый знает, почему — среди грязных дикарей, стал их божком, шаманом… и тешил себя безумными прожектами! Хиракше показывали фотокопии этой мазни. Что за нелепая, извращенная выдумка! Тоже — город в недрах горы, но полная противоположность Черному: нет роскошных покоев, приличных адепту Круга, нет Святая Святых, зато — какие-то «залы общественных собраний»… масса ненужной зелени, галерей с картинами и скульптурами… а главное — везде, и в пояснительных надписях также, подчеркивается равенство всех горожан! Нет рангов посвящения, адептов; нет Внешнего и Внутреннего Кругов… нет рабов и господ!! И этот чудовищный, ниспровергающий все божьи установления кошмар со временем одурманил половину иерофантов; и они решили строить по эскизам обезумевшего Вирайи Белый город, центр «духовного обновления» Земли, оплот этого самого «покаяния Избранных»… Не иначе, повлияло страшное первобытное колдовство зверолюдей! О, как много их уже расплодилось после потопа! Провести бы этакое всеземное «восстановление равновесия»…

Нечего думать о постороннем. Надо отвлечь внимание врагов и их мыслящих машин, заставить всех в Белом городе переключиться на оборону верхних горизонтов. Вряд ли мы проломим колпак отражающего поля; только одного следует добиться массированным обстрелом. Чтобы под ударами ракет и снарядов, падающих сверху, под слепящими ядерными вспышками раскольники не почуяли тайной работы в каменных глубинах, урчания алмазной фрезы…

Подумав о подземном ходе, Хиракша вернулся к пульту. Вестник-связист бросился было освобождать кресло, но Священный лишь положил руку ему на плечо и стал смотреть, как растет в рамке планшета светящийся червь.

…А это еще что такое?! Голова червя словно наткнулась на неодолимое препятствие. Идут мгновения, множатся… Невозможно! Всех боеприпасов Меру скоро не хватит, чтобы поддерживать огонь такой интенсивности!..

Будьте вы трижды неладны! Экран, показывающий в цифрах режим работы фрезы, печатает одни нули. Фреза накрылась. Вот, Вестник докладывает, выслушав лай в телефонной трубке: аккумуляторы неисправны, разрядились намного раньше, чем положено. Ну, полетит чья-то голова за эти аккумуляторы! А может быть, и не одна. Ложа Бессмертных такого не спустит — и правильно сделает…

Без паники, только без паники, адепт Хиракша. Надо принять быстрое и верное решение. Быстрое и верное… Послать еще смертников — тянуть кабель через весь прорытый ход? Долго: засекут «просветители» своими приборами, тем более, что обстрел давно утихнет. Доставить запасной аккумулятор со склада? Пожалуй, столько же возни… Собственно, ему, Хиракше, тоже надо снять голову — не предусмотрел всех нештатных ситуаций!.. Ладно. Там посмотрим. Перебрав наличные возможности, начальник артиллерии данной ему от Ордена властью решает: взрыв! Готовность — на счет тридцать… Конечно, разрушения стали бы, безусловно, гибельными, достигни ход нижних «лепестков» города. Но выбирать не приходится. Вестник кричит в трубку, повторяя приказ Хиракши. Невиданную в истории, полную звездной истребительной мощи Сестру Смерти тянет автокар вслед за фрезой — должно хватить, чтобы до скальной скорлупы выгорел раскольничий притон!..

Итак, девяносто шесть лет назад давняя болезнь разрешилась кризисом. Начался массовый исход предателей Ордена из Меру. Ложа, Круг, Корпус Вестников, гвардия — все ранги и службы города разделились; тысячи адептов сбила с толку, соблазнила слащавая болтовня главных заговорщиков, лишил рассудка роковой альбом. Не было не то что попытки остановить уходящих; даже столкновения, перестрелки сколько-нибудь заметной не состоялось в Убежище… так, мелкие стычки. Вожаки обеих сторон, равно опытные, равно мудрые, понимали: затеять настоящий бой здесь, в замкнутом внутригорье, среди мощных энергостанций, сложных систем жизнеобеспечения — погибнуть всем…

Сотни гусеничных вездеходов, эскадрильи грузовых «змеев» ушли к облюбованному хребту. Даже обстрелять их в спину не удалось: раскольничьи вожди напоследок предупредили, что в самых уязвимых местах Меру заложены радиомины… То был блеф, но раскрылся он намного позднее. А пока — в считанные дни вырос поселок из хорошо оборудованных, теплых бараков, ударили первые взрывы горных работ… Свет прожекторов враждебного лагеря был виден через цепи вершин в Меру — и каждый оставшийся верным Ордену солдат на посту знал, что половина ракетных арсеналов Черного города вывезена туда и сейчас готова взлететь…

Так прошли годы, десятки лет. Воплотились грезы помешанного гения. Белый город был завершен, оделся, подобно Меру, защитным полем и стал, казалось, совершенно недоступным. Но не дремали военные инженеры Круга, изыскивая решение — как вскрыть застарелый гнойник. Тем более, «просветители» начали свою позорную деятельность, везде, на всех материках обучая недочеловеков ремеслам, зачаткам вчера еще закрытых для любого непосвященного орденских знаний о душе, теле, Космосе… Ложа поторапливала. И вот, наверху начался огненный шквал, а глубоко под горами поползла ведомая адептами-смертниками фреза, сопровождаемая самой большой бомбой, когда-либо собранной оружейниками Избранных…

Счет до тридцати оканчивается. Связист испуганно сует наушники полуоглохлому от грома Хиракше; звучит распоряжение иерофанта — главного стратега Меру (Бессмертный не знает о прискорбной задержке): изменить дистанцию стрельбы! Придвинуться ближе к цели, бить прямой наводкой! Пусть удары станут еще более тяжкими, и «белые» не вздумают отвлекаться на шум внизу, туда, где нет защитной энергетической скорлупы…

Поздно. Горы курятся обвалами, снежными лавинами, точно сползая с мест, кружась хороводом. Бронетранспортер качается, дергается взад-вперед, подобно плоту на речной быстрине. Это невыносимо; кажется, открывается провал, и штабная машина Хиракши; и пушки, и передвижные ракетные установки — все сейчас посыплется в тартарары… А вдруг в самом деле?!

Нет. Ничего подобного. Разве что трещин на заоблачном поле стало побольше, разветвились они; и падают вглубь, тихо шурша, льдинки да камешки… Даром ухнула под нерушимыми пластами базальта Сестра Смерти, испарив свою фанатичную прислугу, давшую клятву самопожертвования, обрушив свежевырытый ход. Планшет черен и пуст, датчики сгорели… но они и не нужны теперь. Хиракша видит в щель бессильно задранные ящерные шеи орудий; расчеты, потерянно топчущиеся на снегу. Хочется крикнуть: «По машинам! Всем отступать! Сейчас враг нанесет ответный удар!..» Но молчит начальник артиллерии, почему-то чувствуя, что ответа не будет. Презирают. Жалеют. Показывают свое хваленое милосердие. Только льются снизу по кривизне силового купола потоки дыма и пара. Стаял снег на окрестных склонах, горят леса долин — черная, голая весна, пробужденная атомными солнцами! Защитная линза искажает гору над бункером «белого братства», превращая ее в гроздь кристаллов, в замок с порослью причудливых шпилей…

Адепт среднего посвящения Хиракша неторопливо вынимает из кобуры пистолет, приставляет ствол к виску. Вестник-связист, скованный орденской дисциплиной, не смеет вмешаться и лишь встает от пульта, вытягивая руки по швам.

Глава XIV

Если бы щит Сатаны не останавливал копья Михаила — сила ангела потерялась бы в пустоте или должна бы была проявить себя бесконечным разрушением, направленным сверху вниз.

И если бы нога Михаила не препятствовала восхождению Сатаны, — он сверг бы с престола Бога или, скорее, сам потерялся в неизмеримых глубинах высоты.

Элифас Леви.

— …Часть адептов, как прежде, добивается восстановления мировой власти; другая часть, более трезвая, давно поняла, что это невозможно, да и не столь необходимо. Я — на стороне трезвых. Иначе вы, Питер, не дожили бы до этого дня. И уж наверняка от вас и лужи не осталось бы, когда вы не то что начали, а задумали свою детскую выходку… — Положив ладонь на наст, Бессмертный сразу отнял ее. Вода заструилась в след, словно оставленный разогретым металлом.

— Я вполне добровольно прогулялся с вами, чтобы спасти вас из Меру. Да, вас обоих, — вы догадывались о своей судьбе, Бруно…

— Ладно, спасли своего, это понятно, — вмешался Баллард. — Но я-то вам на кой сдался? Я ненавижу всю вашу систему, Ордена, Убежища, Круги, все, что вы наворотили на бедной Земле за тысячи лет; я сам простой человек и защищаю простых, понимаете?! Зачем вам надо, чтобы я вернулся домой и опять взял в руки оружие против ваших союзников?

— Вам уже не придется брать его, — покачал головою иерофант. — Победили, Питер не только союзные армии, — до конца столетия, называемого вами двадцатым, победит и ваше отношение к миру, как к месту обитания простых и равных…

— Простите, Бессмертный! — почтительно возразил я. — Но ведь Перевал Майтрейи тоже, в конечном итоге, строит великую империю. При его поддержке Россия выиграла войну и стремится сейчас к захвату Европы. Думаю, что коммунистический Внутренний Круг, как и…

— Вы полагаете, что русских вдохновляет Перевал? — лукаво прищурился он.

— Ну, это знают даже адепты малого посвящения! Символы мировой большевистской революции — алое знамя Шамбалы и пятиконечная звезда, то есть, пентаграмма, знак господства над демонами и духами…

— Адепты малого посвящения вообще всегда все знают, — насмешливо сказал иерофант. — Потом они становятся осторожнее в выводах… Может быть, Перевал и причастен к русской революции, — но лишь в начальную пору, Бруно, когда идеалисты пытались установить царство справедливости. К нынешней же советской иерархии безбожного священства Перевал касательства не имеет…

— Значит, он не стоит за спиною Кремля?

— Никоим образом. Война, мой милый, подорвала и ваш национал-социализм, и азиатскую деспотию Москвы. Конечно, для непредвзятого историка эти явления несоизмеримы, более того — имеют противоположные знаки, но… на сегодня выиграли и вы, и русские. Отныне Россия, как и Германия, станет двигаться от безжалостного героизма к человечности. С иною скоростью, иным путем, но к той же цели, мой друг!..

— Одного я не пойму, — задумчиво проговорил Баллард, глядя на Бессмертного. — Почему вы, с такими убеждениями, остаетесь здесь? Есть ведь другое Убежище, где, как я понимаю, стоят за демократию. Так как же вы можете…

— Извините, — мягко прервал его иерофант. — Чтобы понять это, Питер, нужна известная мера посвященности.

Я понимал его — кажется, лучше, чем многие из фанатичных адептов Меру. Мир должен иметь равновесие добра и зла. На символическом рисунке средневековых эзотериков светлый бог глядит на свое темное отражение в воде: лишь двуединая, внутренне борющаяся суть — полноценна. Чрезмерно усилив Перевал Майтрейи, можно доставить ему быструю победу. И тогда «великие души» испытают соблазн всемогущества, и в недрах «белого братства» возникнет новая Меру, и будет новый Раскол, и война без конца…

— Вы не будете возражать, Питер, если я скажу несколько слов посвященному?

Подождав, пока отойдет чуть обиженный Баллард, Бессмертный приблизил ко мне лицо и внушительно сказал:

— Глава вашего Ордена, Бруно…

— Я уже знаю, — с легким поклоном ответил я. Терафим докладывал, как наш Генрих Птицелов попал в лапы к американцам и раскусил роковую ампулу.

— Пусть это вас не смущает, мое дитя. Ядро наиболее верных и осведомленных адептов должно остаться. И я не сомневаюсь, что вы, вернувшись отсюда, войдете в него.

— Зачем? Что нам делать в разгромленной Германии, под пятой союзников?..

— Наблюдать, накапливать сведения и — ждать. Главное — ждать!..

— Долго ли?

— Возможно, не одно поколение. Нам, посвященным, спешить не пристало, впереди вечность. Но роль наша с этих пор будет совсем не такова, как в прошедшие тысячелетия. — Перейдя с английского на немецкий, он говорил просто, без привычной орденской многосмысленности, и это действовало на меня завораживающе. — Планетная империя Избранных восстановлена быть не может. Более того, само время империй подходит к концу. Лет через пятьдесят начнется подлинное, не насильственное, а естественное объединение народов… То будет эпоха Баллардов, мой дорогой — трудолюбивых профанов, семейных людей с простой домашней верой в доброго Бога или в мудрую природу!..

— А что же делать нам в таком мире?

— Возглавить его, — не промедлив, ответил Бессмертный. — Но уже по праву самых знающих, владеющих тайнами души и тела, мудростью погибших цивилизаций. Тогда, и только тогда сойдутся для общего дела Меру и Перевал Майтрейи, Агарти и Шамбала… Между прочим, вам, как эзотерику, будет полезно знать: оба тайных города проектировал один архитектор. В Шамбале есть некая величайшая святыня, альбом с эскизами — ровесник потопа…

Я помолчал, обдумывая это внезапное откровение. Потом мне пришел в голову иной, практический вопрос:

— Не могу понять, зачем вы все же выпустили Балларда? Каким бы не оказалось будущее, война еще идет. Он видел неизмеримо больше, чем дозволено непосвященному: и он подготовит свой отчет, с указанием точных координат Меру…

Иерофант беспечно махнул рукою.

— Последнее исключено, Бруно. Никто не доберется сюда, пока мы не позовем. Для досужих альпинистов эти горы имеют совсем другой вид. Баллард был нужен, по вашей терминологии, в качестве «языка». Кстати, об этом симпатичном англичанине… — Бессмертный заговорил чуть слышно. — Его карма предопределена без нашей помощи. Увы, он не достигнет дома.

К своему удивлению, я ощутил неприятный укол.

— Несчастный случай?

— О нет. Питер падет, что называется, смертью храбрых, в поединке с вашей контрразведкой, поблизости от Анкары. Спецслужбы оканчивают войну последними…

Я оглянулся на здоровенного англосакса; что-то театральное было в его фигуре, укутанной в черный плащ, застывшей спиною к нам на фоне исполинских ледников.

— А… она? — осмелился, наконец, спросить я о том, что до сих пор старательно вытеснял из сознания. — Увижусь ли я еще… с Ханной Глюк?

Иерофант, вздохнув, потупил глаза. Складка прорезалась между его седыми колючими бровями, знаменуя для меня — конец, конец всего лучшего в жизни… Спутники мои по беспримерному походу падали вокруг меня, словно под ударами молнии: мужчина, который мог бы стать моим другом; женщина, пробудившая во мне забытую способность влюбляться и любить.

Сунув руку за пазуху, Бессмертный извлек маленькое фото, явно оторванное от документа. Ханна была снята совсем девчонкой, со светлыми непримиримыми глазами образцовой «гитлер-медхен». На оборотной стороне по засохшему клею было коряво нацарапано чернилами: «Помни обо мне. Твоя Х. Г. 3.V.45 г.».

— Она говорила со мной перед этим, — сказал иерофант, — и я не пытался ее остановить. Есть особое посвящение, без свидетелей, скрепленное клятвою перед самим собой. И если клятва нарушена, то человек живет лишь телесно. Дух его мертв, ужасны муки…

— Понятно, — сказал я, прилагая немалые усилия, чтобы выглядеть спокойным. — Как… это произошло?

— Она поставила на стол фотографию Вождя немцев и долго смотрела на нее. Потом достала ампулу…

— Хватит, — вырвалось у меня, и он примирительно кивнул. — Но почему же, все-таки…

— Она не захотела увидеть вас? Боялась, что отговорите. Вы для нее были последней зацепкой за жизнь… — Он выпрямил спину и сказал, будто старясь меня утешить: — Мы похоронили ее с честью, рядом с прахом основателей Меру.

Помолчали немного. Я силился представить себе, как, набальзамированное и раскрашенное, будет сохнуть тело, недавно так доверчиво и гибко прижимавшееся к моему; ее шея, великолепно переходящая в округлые белые плечи, ее упругие ноги с крупными, но красивой формы ступнями — все это, обработанное неведомыми энергиями и химикатами, окостенеет на пышном постаменте, среди мумий Единых, Бессмертных, Священных, глядящих в лепной потолок со времен библейского потопа… Бедная моя героиня, злосчастная крестьянская Валькирия! Не по силам груз ты взяла на себя… Терафим известил тебя о жуткой гибели твоего кумира, о том, как, покончив с собою, был он облит бензином в яме и сожжен, точно последний хефтлинг в Аушвице. И без того распятая горем, ты пуще терзалась из-за своего «падения» со мною, изнемогала от чувства греховности… пока не решила смертью очиститься; стать вровень с Первым Адептом, со своею вечной соперницею Евой!..

Я спрятал карточку, решив, что непременно найду родителей Ханны и, если они нуждаются, помогу им. Черт возьми, — а недурно было бы гулять с такой женой вечерами под руку по Шиллерштрассе, раскланиваться со знакомыми, есть мороженое в саду у «Элефанта», водить ее по лестнице мимо памятника Шекспиру в Гете-парк, к моему любимому, петлистому, музыкально журчащему Ильму!..

— Будем прощаться, Бруно. До темноты вам надо проделать немалый путь.

— Вы дадите мне маяк?

— Он вам больше не понадобится, друг мой. Дорога закрывается. Вряд ли мы станем напрямую связываться с оккультистами нынешнего поколения.

— Значит, навсегда…

— Смиритесь с этим, Бруно. Тем более, — захочется ли вам возвращаться? Здесь нелегко даже многим из нас. — Бессмертный встал, я поднялся вслед за ним. — От той седловины надо держать строго на северо-восток. Перейдете реку; до заката увидите дзонг Милостивой Богини. Там вас встретят, они предупреждены… Оба плаща и свою орденскую одежду оставите настоятелю. Получите чубы, яков, все необходимое на дорогу. Вот все, что я могу…

Он протянул руку ладонью вверх, и я, разом уловив смысл жеста, снял с шеи и отдал золотой крылатый диск на цепи.

Вдруг иерофант положил руки мне на плечи — и тут же снял, легонько похлопав правой. Но и этих секунд хватило мне, чтобы постигнуть нечеловеческую грусть старика, прожившего столетия в глубинах горы… Ведь у него нет своего Ильма, цветочных лугов детства, тех забавных и трогательных мелочей, что придают вкус жизни! Ничего, кроме, ярусов и коридоров Меру, загробной роскоши жилья, мрачных тайн Внутреннего Круга и порочных, жестоких наслаждений…

Затем Бессмертный подошел к Балларду и попросил вернуть оружие, отнятое Питером у одного из Вестников.

Я видел, как колеблется англосакс, бросая, между прочим, недобрые взгляды и на меня… Отдав «пушку» с квадратным дулом, он оставался безоружным против моего пистолета. С другой стороны, без дозволения иерофанта «пушка» пребудет лишь куском металла…

— Не переживайте, — сказал Бессмертный — и внезапно то ли из-под плаща достав, то ли взяв прямо из воздуха, протянул Питеру его автомат. Тот самый, в начале апреля ранивший Ханну, — «стэн» MK-IV, компактный вариант, весь охваченный стальною рамой с закругленными углами.

Поначалу отпрянув, затем — жадно схватившись за автомат, Баллард, наконец, овладел собою и поднял взгляд на иерофанта… Господи! Когда же это и кто так в последний раз смотрел на меня?!

— Прощайте, — сухо сказал иерофант, вскидывая ладонь. И ушел обратно к горе; а поземка взвивала его пурпурный плащ, посыпала снегом седой жесткий ежик.

Глава XV

У края плато окончилась магическая поддержка. Словно бритвенные лезвия вспарывали изнутри наши легкие — сказывалась месячная жизнь в богатой кислородом атмосфере. Но, едва волоча ноги от накатившей слабости, борясь с сердцебиением и тошнотой, мы зорко следили друг за другом. Предстоял головоломный спуск по ледяному скату — как могла бы облегчить его нам взаимная помощь!.. Мы же не решались сойтись ближе, чем на десять шагов, и были готовы схватиться за оружие; целясь дрожащими руками, начать новый, бесспорно уж последний поединок…

Видимо, я сделал неосторожное движение; в следующую секунду на меня, покачиваясь, глядел автоматный ствол. Но очереди не последовало. Зрачки Балларда закатились; он уронил «стэн» и, схватившись обеими руками за грудь, тяжело сел наземь.

Мигом оказавшись рядом с ним, я массировал, нажимал нужные точки тела, через кончики пальцев вливал свою жизненную силу. Все же, «секрет сервис» не мешало бы освоить йогическую подготовку агентов, наш Орден в этом изрядно выигрывает…

Я похлопал по зарозовевшим щекам; Питер простонал что-то неразборчивое и полез к себе за пазуху. Глупость какая, думал я, стоя над ним, — сейчас пристрелю упрямого дурака, и кончено… Но вместо очередного орудия убийства он выволок плоскую стеклянную флягу с золотисто-коричневой жидкостью.

— Ка… — Питер справился с непослушными губами: — «Канадиэн клаб», двенадцатилетний… Изо всех сил держался, ей-Богу, чтобы не выжрать в этом чертовом бункере!..

Я помог ему отвинтить пробку. Основательно приложившись, Баллард протянул флягу мне: «Хлебните-ка, не отрава!» Да, это было непохоже на тягучие, чувственно-сладкие вина Агарти. Забористое, припахивающее чем-то деревенским питье…

— В память одной хорошей девушки, — сказал я и торжественно выпил еще глоток. Баллард принял у меня флягу и, сказав: «Упокой, Господи, ее душу!» — надолго прильнул к горлышку…

Полдень застал нас в сухом ложе потока, у подножия страшной белой стены, что так дорого стоила нам с Ханной по пути в Убежище. Маршрут, указанный иерофантом, был короче и легче, да и Питер, опытный альпинист, вправду оказался прекрасным партнером в связке — но ладони я все равно изодрал, мышцы ломило от многочасового напряжения; казалось, я насквозь проледенел близостью люто холодных масс… В нижней части склона я сорвался, — костыль вылетел из ненадежной лунки, — скользил беспомощно по выпуклому зеркалу, покуда не остановила меня веревка, крепко схваченная Баллардом. С той поры часто возвращалась нервная дрожь.

Натаскав скудного хворосту, мы развели костришко в русле и по-братски грелись около огня. Взад-вперед ходила заветная фляга. Скоро обсыпанная медными крапинками физиономия Балларда показалась мне совсем родной. Вздыбленные трещиноватые утесы, окружавшие нас, за ними — четко разделенные пространством цепи гор, все более воздушно-голубые по мере удаления, затем синие, лиловые, — даже этот мир, где не было места человеку, представлялся теперь негрозным, пугающим понарошку, словно декорация.

Мне думалось сразу о многом: и о том, какой отчет дам я в Берлине Старику, — да жив ли он, старый лисовин, или тоже раскусил ампулу? А может, еще выплывет стойкий духом адепт где-нибудь в Южной Америке, куда многие их наших перебираются для основания новых общин Ордена?.. И о ламе Нгорчене вспомнил я, с его юными монахами-смертниками. Добрались ли они до места, успели принять участие в боях за столицу? Если успели, — вряд ли я когда-нибудь увижу Нгорчена и тридцатку злополучных бритоголовых парней… Все это — и моя будущая жизнь — представлялось мне после виски в лихом, задорном колорите… Питера же, наоборот, выпивка сделала наивно-серьезным; он допытывался, как настырный мальчишка, заглядывая мне в самые глаза:

— Скажи мне одну вещь, — только честно, как самому себе; это умрет между нами, слово офицера!

— Умрет, — подтвердил я, вспомнив о пуле, которой суждено было настигнуть Балларда под Анкарой.

— Тогда скажи: что, правда есть эта самая магия? Ну, там, чтобы силой воли управлять другими людьми, и прочее? Они в самом деле такие сильные, эти… черные адепты, белые адепты — как хотят, так и воротят? А мы, и генералы, и разные там политики для них вроде марионеток?..

— Да нет, наверное, — сказал я, к великому облегчению Питера — и к своему собственному, поскольку этот вывод давно просился наружу. — Просто еще пятнадцать тысяч лет назад у них были и самолеты, и радио, и всякая техника; с тех пор они напридумали много такого, до чего мы дойдем только в далеком будущем, но используют это главным образом друг против друга, Агарти против Шамбалы, и наоборот, чтобы не дать сопернику действительно повлиять на историю…

— Ага! — торжествующе воскликнул Баллард. — Значит, просто наука? Разные там изобретения, и никакого колдовства?..

— Никакого, — подтвердил я, невольно заражаясь его весельем. — И наука их уже не выручает. Не знаю, как там Перевал Майтрейи, но Меру хочет нашими, немецкими руками сломать шею противнику…

— Думаю, белые не лучше, — по некотором размышлении изрек Питер. — Тоже любят туману напускать… Одна школа!

Последние слова рыжего кельта насмешили меня, оба мы хохотали до слез. Совсем разрезвившись, Питер вдруг начал изображать голосом пыхтение паровоза, а кулаками работу поршней; затем он спросил меня, это ли поезд на Чаттанугу — чу, чу?.. Я не сразу смекнул, что он поет песню; но Баллард, вскочив, попытался отбить чечетку на обледенелых камнях. Впрочем, он сразу бросил это занятие, объявив, что ему далеко до каких-то братьев, негритянских мастеров степа…

Я и сам поднялся, разминаясь — и сразу увидел это. Круглая тень быстро скользила вдоль русла от подножия фирнового склона.

Я задрал голову, стремительно трезвея. Черный двояковыпуклый диск на снежном фоне снижался в нашу сторону. Это было волшебно красиво, просто сказочно.

Бешеный бело-фиолетовый луч жиганул в сухое дно, звездами разбрызгав накалившийся щебень. Силы Космоса, — а я любуюсь, в приятном расслаблении от «Канадиэн клаб!» Привычная готовность сработала, поборов алкоголь. Нас с Питером так и раскидало в разные стороны, под прикрытие испятнанных лишайниками глыб. Луч упал ближе, и в сверкании рассыпавшихся искр мне почудился взор синеглазого адепта…

Из засады Питера часто залаял «стэн»: я лишь ухмыльнулся, вновь подивившись кельтской наивности. Через полминуты они прицелятся, как следует, и любовно испепелят нас по одному. Не суждено сбыться предсказаниям Бессмертного: другая часть общины Меру, мрачные и неукротимые фанатики, оказались сильнее…

Но что это? Движение в воздухе навстречу диску-убийце; светлый отблеск падает на гальку в русле… Отерев с лица ледяную крошку, я помимо воли, точно влекомый магнитом, поднимаюсь на ноги. Встает из своего укрытия и Питер. Страх уходит! Повторяя изгибы ущелья, от дальних отрогов плывут к нам два серебристых шара. Первый уже совсем близко. Странно легкий при всей своей массивности, без иллюминаторов, без единого шва или выступа — он кажется чуть нерезким, расплывающимся… полуреальная, полувоображаемая сфера!

И — не пытаясь больше стрелять, пятится, взмывает по касательной к обрыву черный, будто из смолы вылитый корабль Меру. Перевалил край стены… исчез. Тишина, небесное сияние, беззвучная музыка серебристых парящих сфер.

Эпилог

Южная Америка, 1963 год

— Это за ним, — сказал Шульте, поудобнее устроив ствол «спрингфилда» в развилке папоротника. — Сейчас будет коррида.

За поворотом кофейно-мутной реки, словно курица мрачно кудахтала, перепархивая в гигантских кронах сейб и копайфер. Надо думать, и человек на катере услышал этот звук: стоя посреди палубы, задрав голову, мужчина держал руку в кармане джинсов.

— Выставился, как на параде, — трудно дыша, сказал ветхий собеседник Шульте, также лежавший на животе с винтовкой в руках. Снежные волосы до плеч, пышная борода и красные щеки, покрытые кровяной сеткой, делали старца похожим на Санта Клауса. — Стреляй, кто хочешь…

— Можно подумать, сеньор да Граса Круз, — Шульте насмешливо подчеркнул обращение и имя — что вы сейчас в блиндаже под тремя накатами! Сейчас нас накроют с воздуха, и хранителя величайших тайн века не станет… За каким чертом вы потащились сюда? Мало, что ли, этих жеребцов?..

Он энергично кивнул подбородком в сторону молодых колонистов. Голые до пояса, в армейских галифе и десантных ботинках, загорелые блондины сидели за папоротниками наверху берегового склона. В их ручищах казались чуть ли не игрушечными добрые старые немецкие карабины 98 «курц», с укороченным стволом.

— Спасибо за заботу, братец… но, во-первых, уж очень не хочется даже на восемьдесят седьмом году вести стариковский образ жизни… а, во-вторых, и в главных, я пока не чувствую опасности для нас с тобой.

Тут из-за деревьев вынесся и повис над излучиной маленький, трескучий, воинственный С-51, явно намереваясь атаковать катер. Грязно-голубая посудина с дженерал-моторсовским движком была широкой, расхлябанной и ходовые качества имела немногим лучшие, чем таз из детского стишка, перевозивший трех мудрецов. Рулевой, мулат в линялой майке и неописуемой шляпе из пальмового луба, озирался и вопил, бешено вертя колесо штурвала. Он явно пытался поскорее причалить — но просторна была река, и неуклюж катер…

Пассажир на палубе поднял руку с пистолетом и дважды выпалил навстречу вертолету. Тот разом снизился, задрал хвост и — трах! — бурый фонтан вспух и рассыпался за кормой катера.

— Дело серьезное, — заметил Шульте, ловя вертолет в перекрестие оптического прицела.

Вторая граната, точно кулак великана, сшибла палубную надстройку. Отброшенный от штурвала, плюхнулся в воду мулат; пассажир остался на ногах и даже продолжал разряжать обойму в преследователя.

— Да что же он, не понимает, что ли?!..

Человек на палубе словно услышал сердитый шепот Шульте, поскольку, не теряя времени, ласточкой сиганул с борта. В следующую секунду дымным сполохом рванул топливный бак, и судно начало оседать кормой, проваливаться вводу. Столб жирной копоти быстро поднялся выше деревьев, затем его сменило облако пара.

Пассажир уверенно плыл к берегу, где ждала засада колонистов; в нескольких метрах за ним пыхтел моржом и взбивал шапки брызг мулат. Очередная граната сверху пропала даром, лишь разметав клочьями зелень тростников. Тогда Шульте негромко скомандовал: «Огонь»…

Выстрелы атлетических блондинов, усердные, но не слишком точные, заставили С-51 живо отступить к дальнему берегу и подняться до «верхнего этажа» сельвы. И тотчас же раздался, перекрыв и треск мотора, и пальбу, полный безумного ужаса вопль снизу, от реки.

Шульте и старик вскочили, вглядываясь. Мулат-рулевой исчез, на месте его расплывалось багровое пятно. За пассажиром, выбивавшимся из сил, скользили по сторонам острого угла, сближаясь, два буруна. Один из них опал, показав нечто вроде бревна с крупночешуйчатою корою…

— Извините, ребята! — Шульте, почему-то раздумавший стрелять по вертолету, перевел прицел на стремительное «бревно». — Вы нам всегда хорошо служите, но… этот парень может понадобиться!

Пуля громко ударила в панцирь аллигатора, ящер завертелся, взбивая пену. Его собрат уже чуть не вцеплялся в пятки пловца — но тот, совершив невозможный рывок, оказался на мелководье, вскочил и побежал… чтобы рухнуть на песок у самой опушки папоротниковой рощи.

Измокшего, хрипло дышащего, его подхватили под плечи двое парней и мигом унесли в засаду. Незваный гость был черноволос, молод и миловидно-непримечателен, — хоть в разведчики. Сначала он выражал свою приязнь к спасителям лишь улыбкой и кивками головы, затем прорвались и слова — немецкий язык, правильность коего сразу обличала иностранца. Выходило, что именно в эту колонию он стремился через полматерика, а зловредный С-51 со своими гранатометчиками завершал цепь преследований, протянувшуюся от порта Белен и предназначенную как раз не допустить желанной встречи с колонистами…

Вновь появившись, вертолет провел длинную пулеметную очередь через тростники, приречный бурелом и гущу папоротников. Увлекая за собою пришельца, пригибаясь пониже, стрелки помчались прочь от реки, под защиту леса.

Маршрут, которым они двигались, можно было лишь условно назвать тропою: лысинки утоптанной глины, широкие корни, ободранные сапогами, еще не заросшие проломы, сделанные топорами и мачете в жуткой путанице подлеска. По такой «тропе» водить бы заключенных: шаг вправо, шаг влево — просто немыслимы… Над сплошной низовой порослью качались рваные салатовые полотнища равеналы, горели сплошь одетые красным цветом стволы пушечного дерева. Выныривая из зеленой гущи, набирая разбег по стволам среднего яруса, карабкались ввысь неисчислимые вьюнки, сплетались жгутами толщиною с бочку, выбрасывали усики, побеги, ветви с гроздьями соцветий. Мощный растительный прибой захлестывал слоново-серые стволы сейб с их опорами, похожими на стабилизаторы громадных ракет. Опахала пальм, гамаки вьющихся паразитов, наконец, подобные тучам, пласты вознесенных на полсотни метров раскидистых крон «верхнего этажа» — все это делало «тропу» полностью невидимой сверху, и обиженное кудахтанье вертолета скоро стихло.

— Если не знают, что к чему, полезут к кордону, — сказал один из молодых колонистов. Другой откликнулся:

— Жаль, если нас там в это время не будет! Хочу посмотреть, как им сбреют винт. А может, и птички в руки попадутся…

— Не попадутся, — заверил пассажир катера. — У них выучка четкая. Может, ампулы в воротниках, или взрывное устройство в машине…

— Ох, какой же вы у нас важный! — фальшиво удивился Шульте, шедший вплотную за спасенным — и вдруг сделал ему классическую подсечку. Незваный гость рухнул лицом в розово-зеленые, обрызганные белым листья каладии. Тут же на его спине оказалось колено Шульте, а у затылка — пистолетный ствол. Цепочка остановилась, колонисты были вполне безучастны с виду — словно их товарищ выбрасывал камешек из обуви.

— Быстро задание, быстро! — в самое ухо своей жертвы заорал Шульте. — Ну?! Имя, звание? Кто послал? Мосад, ЦРУ, КГБ? Кто?! На счет пять выпущу мозги? Ну?!! Считаю: один…

— Интересно, — задушено прохрипел пришелец, — интересно: у вас все тот же «вальтер», что весной сорок пятого в известном месте, герр Хильде…

— Молчать! — Шульте криком постарался перекрыть конец фразы, но пистолет отнял. Старик же сказал с выражением обреченности:

— Помоги ему подняться, братец. Это не то, что ты думаешь.

— Все равно, надо обыскать.

— Валяйте, — сказал гость, поудобнее устраиваясь щекой. — «Браунинг» я утопил, а из остального… коробочку не открывайте при всех, ладно?..

Двухэтажный дом Шульте, построенный недавно, еще не был покрыт зеленой шубою. В окно, раскрытое, но забранное тонкой стальной сеткою, лезли ветви дынного дерева, просились большие желтые цветки аллеманды. Комната со светлыми обоями, обставленная по-тропически скудно, — гостиная, как и все помещения, была пронизана ароматами ванили, какао-масла, фруктовых эссенций…

Устроившись в плетеном из лозы кресле, прогнутом до полу тяжестью его грузного тела, старик уютно почмокивал фарфоровою трубкой. Рослый седеющий хозяин дома, ничуть с молодости не располневший, ходил взад-вперед у стола, заложив руки за спину, и на лице его, правильном, словно у киногероя, залегла нелегкая дума. Настольный вентилятор трепал длинные, приклеенные к нему одним концом бумажные ленты. Рядом с ним лежала небольшая, но с виду массивная металлическая коробка. В ней уместился бы бритвенный помазок.

Наконец, Шульте остановился; жесткие светло-голубые глаза его, совсем прозрачные на фоне дубленой солнцем кожи, пытливо вонзились в зрачки гостя. Подсохший, причесанный, тот смотрел открыто и дружелюбно.

— Мы, честно говоря, за эти восемнадцать лет привыкли к мысли, что нас оставили в покое — раз и навсегда… Раз и навсегда! — Рука Шульте с сигаретой огненной чертою подчеркнула последние слова. — Я отдал Черному Ордену все, что может отдать живой человек; я…

Мягко ступая, вошла невысокая, полноватая женщина в длинном цветастом платье, с роскошными иссиня-черными волосами до пояса, по-домашнему распущенными. Цвет кожи, напоминавший о светлой бронзе, сочетание выпуклых скул с горбинкою на носу — все свидетельствовало, что здесь негритянская кровь соседствует с индейской. Женщина, опустив ресницы, несмело полуулыбаясь, поставила на стол серебряный подносик с кофейником, сахарницей и тремя чашками; застыла — узнать, не надо ли чего-нибудь еще, Шульте ласковым жестом отпустил ее, и метиска ушла, раскачивая бедрами и юбкой, как не умеют белые.

— После возвращения оттуда я переосмыслил многое, многое… — Хозяин расставил, чашки, принялся разливать. — И вот — мой учитель тоже. Мы с ним решили, что орденские цели не совпадают с нашими личными убеждениями.

Отхлебнув кофе, гость удовлетворенно склонил голову.

— Возможно, вы знаете также и то, что, несмотря на наш отход от орденских идей, нас нельзя назвать изменниками. Европа, покорная союзникам и русским, считает нас преступниками… кстати, в большой степени именно потому, что мы не покаялись и не попросились на службу новым властям! Многие соратники отделались условным тюремным сроком, а то и легким испугом, потому что сообщили кое-какие сведения, выдали определенные имена… банковские вклады… Мы этого не сделали — потому и живем тут, посреди джунглей.

— Ну, если речь идет о старшем Ордене, то это было бы и невозможно. Любые ваши рассказы сочли бы фантастикой, как полет этого жулика Адамски на «летающей тарелке»… читали?

Шульте сел напротив гостя, положил локти на скатерть.

— Послушайте, адепт… не знаю, какого вы там посвящения! Логики мне всегда хватало. Если бы нас с учителем захотели убрать — наверное, за восемнадцать лет нашли бы, как это сделать… самым естественным, не вызывающим подозрений способом! Вместо этого присылают вас, да еще и с хвостом от самого Белена. Спрашивается: зачем? Отвечаю: уговорить на новое сотрудничество. Причина? В Меру настали не лучшие времена. Я это ощутил еще в сорок пятом… Двое посвященных, весьма опытных, много умеющих, два десятка лет ведут себя, как паиньки, не кричат о тайном сверхубежище в Гималаях, вообще не высовываются. Значит, можно попробовать их вернуть в лоно Ордена. Может быть, сыграть на жалости, на чувстве рыцарства. Вот, мол, как нам плохо, как мы ослабели: даже не можем оградить своего посланника от опасности, от всяких негодяев… наверное, из Перевала Майтрейи? Кто там, в вертолете? А я думаю — ослабели, но не настолько. И в вертолете, может быть, тоже ваши люди. Какие-нибудь «зомби», запрограммированные… — Шульте резко раздавил окурок в пепельнице. — Я элементарно мог бы снять пилота, но тогда машина утонула бы. А так — еще, может, появится… Ну? Я не прав? — Он наклонился к самому лицу гостя, понизил голос. — Кстати, исходя из этих простых рассуждений, я уверен: если сейчас вас, молодой человек, вывести за кордон и шлепнуть, в Меру поймут однозначно: нас с учителем тревожить не надо. Вообще не надо. Никогда. И — не станут… Так что мне помешает отвести вас сейчас в лесок? Ну-ка?..

— Я думаю, только одно, герр Хильдемайстер. — Чужак слегка побледнел, но держался независимо. — То, что я не имею никакого отношения к Меру. Абсолютно. А организацию, пославшую меня, вы только что… назвали сами. Сообщив — кстати, несправедливо — что там негодяи…

Отшатнувшись, Шульте невольно глянул на металлическую коробку.

— Не удивляйтесь, — примиряюще сказал гость. — Осколки Люциферова камня, выбитого из щита мечом архангела, достались и Черным, и Белым адептам!..

— Высшие Неизвестные! — Старик уронил трубку, но она, по счастью, упала к нему на колени и потому не разбилась, лишь угольками засыпала бамбуковую циновку на полу. Затоптав искры, «Санта Клаус» сказал с тяжким вздохом:

— Ну, дожились мы с тобой, Бруно! Вот уж не думал, что такой грешник, как я, и на старости сподобится беседы с членом Белого братства.

— Ха, — если бы я был членом Братства, уважаемый, мне не понадобилось бы ваши пули против вертолета или аллигаторов… Нет, я в лучшем случае доверенное лицо. Из тех, кого у вас называют посвященными Внешнего Круга. Хотя — Шамбала и не знает таких понятий.

Шульте-Хильдемайстер нервно закурил новую сигарету. За окном басили шмели, визгливо зудели рои мелких насекомых.

— Тогда непонятно: что вас занесло к тем, кого ваши хозяева должны презирать и ненавидеть?

— Мои наставники никого не презирают и не ненавидят, в этом их сила. Они хотят встретиться с вами, господа, — или хотя бы с одним из вас. Вы — одни из немногих, кто знает изнутри связь младшего и старшего Черных Орденов, кто знаком с сущностью того и другого. И при этом — критически отнесся к этой сущности… Подобных людей на Земле единицы.

— Предателей своего дела, своих убеждений, — заключил Бруно.

— Нет, — тех, кто сумел освободиться от гипноза вложенной программы, — поправил гость. — Помните, вы тут упоминали «зомби»?.. Слава Богу, вас так никто не назовет!

Хильдемайстер одним глотком допил вполне остывший кофе.

— Честное слово, мне снова хочется вас пристрелить! На сей раз, чтобы в нашу жизнь не впутывались «великие души»… Мы хотим жить спокойно, понимаете?! Да, да, и нечего улыбаться: Эстрелья моя жена, мы любим друг друга, у нас дети… Я тут занимаюсь разработкой новых сортов шоколада, и, знаете, иногда неплохо получается, фирмы покупают; учитель пишет мемуары, издательство уже выплатило аванс… Так нет — появляется очередной бес-искуситель! Или ангел-искуситель… если такие бывают! Зачем вам я, мясник, эсэсман, убивший больше людей, чем у вас было девушек, с которыми вы целовались?! Мало, что ли, у вашей Шамбалы всяких безгрешных — монахов, лам, брахманов, просто слюнтяев, ни разу не спускавших курок? Говорите — знаем сущность, критически относимся… Да ерунда все это! Треп самый форменный, легенда. Вербуете, и все дела! Сколачиваете свои, ангельские спецслужбы! Понимаете, что монах или интеллигент-непротивленец любое задание провалит к чертовой матери — а на историю-то влиять надо! Черному Городу нос утереть хочется! Вот и нашли, не поленились: суперконспираторы, бывшие связные самой секретной организации на Земле, да еще опальные, с бывшими шефами горшки побили… ну, как таких не подобрать! Это ж на вес золота! Ну, — так куда надо будет внедряться, кого убирать, каким деятелям подбрасывать деньжат, или оружия, или… чем там «великие души» помогают своим? Не молитвенниками же?! Валяйте! Ваши условия! Ваша цена!..

Старик несколько раз пытался успокоить расходившегося Бруно, но тщетно. Тот уже кулаками потрясал над невольно съежившимся гостем… однако молодой человек, видимо, обученный в Белом Городе хорошему владению собой, сумел вставить фразу:

— Наша цена? Хорошо. Хорошо!

Бруно сел, утер пот со лба.

— Наша цена — как минимум, ваша жизнь. Как максимум, жизнь честная и полная добра, в искупление всех совершенных вами… ошибок.

— Так я и знал… — Рот Бруно зло искривился. — Я знал, что этим закончится. Вот, наконец-то, заговорил спецагент, пошли угрозы… Мальчик! Я вам уже говорил: если я восемнадцать лет подряд просыпаюсь живым и здоровым, значит, Меру на меня наплевать… или не по силам до меня добраться, что я тоже допускаю. Так что же угрожает моей жизни? Праведники из вашего христианско-буддийского рая? Но ведь это же смертный грех, убийство! Или возьмете на душу, а? Цель оправдывает средства?..

— Ладно, братец, остынь… — Старик поднялся, тяжело опираясь пухлой ладонью на стол. — Я, кажется, отследил ситуацию, и вы оба меня послушайте. — Взгляд из-под белых лохматых бровей переполз на «доверенное лицо». — Не знаю, насколько сведущ наш юный друг в эзотерической истории, но я в ней кое-что понимаю… Возможно, вам известно, что в разные времена опорой Черного Ордена являлись различные группы населения, тайные общества… народы?

На раскрасневшемся, не слишком выразительном лице гостя появилась озадаченность.

— Ну, а если известно это — значит, может быть, ведомо и то, что Меру не сделает вторично ставки на Германию. По крайней мере, в этом столетии. Все надежды будут возложены на… совсем другое сообщество. И, в связи с этим, мы, старые германские адепты, члены младшего Ордена, либо скоро получим задания уже в рамках другой, не немецкой программы, либо… Если мы останемся строптивыми или, не дай Бог, осмелимся мыслить самостоятельно, с нами, при наших знаниях, разберутся иначе. Не дарить же врагу такое оружие… Верно?

— Я никогда… не представлял себе это так связно, — глотнув, признался взволнованный гость. — Мне сообщили только, что вам и герру Бруно угрожает — впервые с сорок пятого года — очень серьезная опасность. И поручили предложить сотрудничество… опеку Шамбалы… Я же говорил вам, что я не адепт… просто ученик, доверенное лицо… я вообще — итальянский студент, меня спасли в Гималаях… я альпинист, поднимался на восьмитысячник… они спасли и почему-то признали достойным… стали со мной работать! И все… А тонкостей я не знаю!

Бруно давно уже не слушал пришельца; раскачиваясь из стороны в сторону, со смесью иронии и восторга он смотрел на старика, вновь невозмутимо пыхтевшего трубкою в своем кресле.

— Ах, шеф… ах, отец родной! Ну и канальчики связи вы тут наладили! Ну и источники раздобыли! А я, дурак, варю свой шоколад и пацанам вытираю сопли, адепт! Ну, ну…

«Санта Клаус» польщенно хохотнул.

— А ты, братец, наверное, думал, что мы проволоку под током, в два ряда, натянули против любопытных репортеров из антифашистских газет? И вышки поставили с крупнокалиберными пулеметами? По местной полиции, что ли, стрелять, которая у нас ест с ладошки? Или по губернатору, у которого вся администрация — не ниже гауптштурмфюрера?.. А почему мы с тобой за кордон выходим только с охраной?

— Ну, я не знаю… может быть, история с Эйхманом[45]… есть группы, ищущие Бормана, Мюллера[46]…

Старик не ответил, лишь выпустил большое кольцо дыма, второе, третье… и пронизал их насквозь струею дыма, любуясь своим воздушным художеством.

— Понял, — сказал через некоторое время Бруно. — Кто должен быть завербован этой… новой программой, — тех уже завербовали и используют. Остальные просто не нужны. Особенно — много знающие. Их можно самим прикончить, или выдать газетам, или толпе… А, собственно, на кого теперь опираются Черные? Кто вместо нас, вместо СС?

— Я сам, как и ты, больше люблю рыться в старых книгах, перечитывать немецких классиков, чем смотреть телевизор, — сказал старик. — Но и это иногда надо. И газеты не стоит презирать — слава Высшим, получаем свежие со всего мира…

— Я, кажется, понимаю, — робко подал голос студент-альпинист. — Еще там, в Гималаях, на инструктаже… нам очень подробно рассказывали о Соединенных Штатах, особенно об их внешней политике, о разведке…

Бруно хмуро выпятил губу, складка легла на его переносицу.

— Да-а… Эх, Бессмертный, наивная душа… я вам рассказывал, шеф, помните? «Эпоха простых людей… естественное объединение народов…» Надо же, тысячу лет прожить на свете и не понять, какая хищная, подлая, ненасытная тварь — человек! Этот самый простой человек…

— Нет, простые люди бывают славные, братец. Вот власть — развращает…

Гость неожиданно издал звук, похожий на всхлипывание, и попросил сигарету.

— Правильно вы… о простых людях! Мне даже стыдно… совсем забыл про Жоао. Это хозяин катера… за что он погиб? За какие высокие идеи? Такой чудный человек был… веселый, заботливый… За паршивых двести «баксов»!

— И у меня есть… кого вспомнить, — грустно откликнулся Хильдемайстер.

Помолчали. В джунглях панически заверещала обезьяна, другая рыком одернула ее — очевидно, вожак.

— Ну, хватит… Я скажу Эстрелье, чтобы она заварила еще кофе. Или лучше апельсинового соку? Есть ледяной.

— Она божественно варит кофе, — как-то по-детски сказал чужак.

Бруно, поднявшись во весь свой немалый рост, упруго зашагал к лестнице на первый этаж. Словно споткнувшись, встал, несколько секунд глядел себе под ноги. Обернулся:

— Вам было поручено забрать меня на этом катере? Слабоватый вариант…

— Нет, что вы! Они сами… Мы должны просто выйти на условную точку в лесу, это здесь поблизости. Ночью. И открыть вот это…

Гость коснулся пальцем коробочки у вентилятора. Как знали они трое, там лежал зеленовато-золотистый полупрозрачный камень — гладкий, чуть мылкий на ощупь, размером и формою подобный конскому каштану. Если поднять крышку, — скоро в центре камня рождалась, начинала наливаться и расти таинственная световая точка…

— А если мы плюнем на всех? И на Черных, и на Белых, и на Господа Бога вместе с дьяволом? — яростно спросил Бруно. — Будем защищаться здесь, как нас учили, до последнего патрона, до той самой капсулы в воротнике?..

Студент молчал, и молчал «Санта Клаус», окутываясь душистыми клубами. И вот — диковинное случилось с Хильдемайстером. Словно воскресло обретенное им в недрах Меру, дремавшее восемнадцать лет умение видеть внутренним взором, слышать то, что недоступно ушам… Что-то чудовищное, будто тропический грозовой фронт, медленно и неотвратимо наползало на мир. Разноименное, многоликое, в сверкании взрывов «ярче тысячи солнц» и в бешеных вихрях праздничных фейерверков; несущее скрежет танковых гусениц, и завывание джаз-оркестров, темное от гари пожаров и слепящее заревом стоэтажных городов, — близилось, подминало свободную земную жизнь ЭТО… а в глубине его, отделенный страшной толщею веков, но живой и торжествующий, из волн океана вставал со своими ступенчатыми башнями, с хищными прожекторами, с толпами обезличенных рабов со всей планеты и надменными Вестниками в зеркальных шлемах, — вставал Черный Остров. Такого не было прежде, даже во времена райха: Черный Остров поднимался из своей морской могилы, и пена бессильно стекала по его отвесным утесам!..

— А вообще, это действительно фантастика, братец! — сказал старик. — За одну жизнь побывать и в Черном, и в Белом Городах… завидно!

— Я себе не завидую, — буркнул бывший оберштурмбанфюрер, начиная спускаться по резным ступеням. Эстрелья внизу беспечно гремела посудой. Он шагнул было в кухню… но вдруг передумал, зашел в иное помещение и плотно прикрыл за собою дверь.

Здесь было его логово, его укромный угол, куда не допускались ни жена, ни оба мальчугана немецко-индейско-негритянско-Бог знает какой крови, игравшие теперь где-то в садах колонии; его любимые книги, одиночная узкая постель, столик с лабораторной посудой и оборудованием, где Бруно колдовал над своим шоколадом. А под стеклом книжного стеллажа — стояло покоробившееся от лет черно-белое фото юной красивой блондинки с очень чистыми, непримиримыми глазами образцовой «гитлер-медхен», которым противоречил детски-беззащитный склад полуоткрытых губ.

— Мы еще повоюем, Ханна, — тихо сказал Хильдемайстер, доставая и целуя снимок. — Ты будешь мной довольна, обещаю!..

Между прошлым и будущим: мир выбирает путь

В землях, сейчас погребенных в море, существовали жуткие культы, отправляемые целыми толпами жрецов зла. Бог даст, никто никогда не поднимет этот ужас из глубины.

Г. Ф. Лавкрафт.

(Вместо послесловия)

І.

Сколько бытует поговорочек насчет необходимости быть спокойным! Вот, из бессмертного райкинского репертуара: «Личный покой — прежде всего». Вот фраза, размноженная даже типографским тиражом для разных присутственных мест: «Нервные клетки не восстанавливаются».

Быть спокойным… Каждый день, в определенную минуту и секунду, огромные самолеты мировых линий проходят над Австралией. Холеные белозубые стюардессы разносят зернистую икру, коньяк, заливное мясо и фрукты. А внизу, под брюхом самолета, в пустыне, люди племени биндибу зубами выравнивают сук, чтобы сделать копье. Они не знают гончарного круга; делая топор, они привязывают камень к палке, между тем, как еще тридцать тысяч лет назад кроманьонцы сверлили в камне дыру. Раньше биндибу истребляли, словно волков или крыс; теперь великодушно препятствуют им вымереть полностью…

Быть спокойным… Помните знаменитый фильм «Голый остров»? Японский крестьянин в корзине тащит землю на высоту нескольких сотен метров и высыпает на каменный уступ. (Надо же как-то, в самом низу, обеспечить успех фирм «Сони» и «Акаи»!) Когда крестьянин принесет тысячу (или пять тысяч) корзин, у него будет участок. Тогда японец будет носить воду, полкилометра вверх каждую пару ведер, чтобы поливать всходы. Среди тех, кто вручал этому фильму высшие фестивальные награды или утирал слезы в зрительном зале, сострадая бедняку, были богатые и очень богатые люди. Любой из них мог бы купить нормальные участки земли, дома и скот десяткам настоящих — не экранных — крестьянских семейств.

Быть спокойным, когда землепашец в долине Тигра и Евфрата пользуется теми же орудиями, что и его пращур при царе Саргоне! В то время как на Луне давно уже отпечатались рубчатые подошвы астронавтов, — люди мрут от голода, грязи и эпидемий.

Вот новейшие данные исследовательских служб ООН. Менее одной шестой части человечества живет в индустриально развитых странах, но на долю этих счастливцев приходится три четверти всего, что производит мировая промышленность. 255 миллионов жителей США, или одна двадцатая часть землян, потребляют втрое больше энергии, чем три миллиарда человек, живущих в «третьем мире». Один американец использует столько же электричества, сколько 60 индийцев или 1100 жителей Руанды. Свыше миллиарда человек на Земле живет ниже абсолютной черты бедности; в 37 беднейших странах (наша — не среди них ли уже?..) половина населения съедает за день не больше калорий, чем узники гитлеровских концлагерей. И еще один любопытный штришок: 358 самых богатых людей мира имеют такой же совокупный денежный доход, как и 2 300 миллионов самых бедных…

…А могли бы, между прочим. Могли бы накормить все рты, и дать мексиканскому батраку трактор, и отправить арабскую девочку в школу, а не в наложницы сластолюбивому старику-шейху. Уж как дороги трансурановые элементы, тяжелая вода, — а ведь наделали их столько, что всю землю можно обратить в щебенку…

Быть спокойным? Но почему бы и нет? Все-таки, сейчас большее количество людей, чем когда-либо в истории, живет обеспеченной жизнью, смело встречает завтрашний день. Знания общедоступны, духовные ценности всех веков ждут только, чтобы к ним протянули руку. Какие массы полезных ископаемых подняты из недр! Какими энергиями мы владеем! Во сколько раз сумели увеличить урожаи плодов и злаков! Так, может быть, излечение гнойных ран нищеты и невежества — это только вопрос времени, и не слишком долгого?!

Ах, если бы…

ІІ.

Так уж складывается наша непростая и — если не видеть в ней некоего высшего смысла — довольно безнравственная земная история. Время от времени, в силу ряда обстоятельств — географических, этнических, экономических и прочих — некое хищное, себялюбивое меньшинство обретает особую силу. Вооружаясь до зубов, оно тиранит громадные людские массы; устанавливает свой порядок на пространстве, которое способно захватить. Торжествуют худшие, низменные людские свойства; драконы хаоса всплывают со дна души. Чудовищный, не знающий границ эгоизм приказывает: заставь их, покоренных, работать на себя за само право жить; отбери продукты их труда, чтобы накормить и одеть свое семейство; заставь надрываться сотни, тысячи людей, чтобы ты, самка твоя и детеныши жили в роскоши; сохраняя свое здоровье, продлевая жизнь, богатую чувственными радостями, возьми, если надо, кровь рабов, пересади себе или своему отпрыску их кожу, глаза, сердце…

Оправдание находится быстро. Они — дикари, язычники, не просвещенные истиной; для их же пользы и спасения, их надо пасти железным жезлом (так говорили священники молодцам Писарро и Кортеса, рушившим древние, полные тайной мудрости царства Нового Света). Они — черные, тупые, неспособные к развитию недочеловеки; их удел — быть рабами белых (так верили торговцы «черной костью», вывозившие в вонючих трюмах на мировую распродажу целые африканские племена). Они — низшая раса, призванная быть лишь посевом для будущего суперчеловечества (так учили вдохновители Третьего райха, оправдывая душегубки, рвы Бабьего Яра и опыты доктора Рашера по глубокому замораживанию живьем).

Всегда найдутся те, кому во имя собственной сытости выгодно, чтобы миллиарды оставались голодными; и всегда найдутся послушные жрецы, которые споют гимны извечному, «боговдохновенному» неравенству, и прикормленные философы, которые оправдают жадность своих хозяев сатанинской логикой.

Однажды, кажется, мы уже крепко поплатились за СПОКОЙСТВИЕ порабощенной планеты, за хорошо спланированный ад идеальной системы угнетения…

ІІІ.

Три с половиной тысячи лет назад жадный вулкан поглотил цветущие земли, чудесный архипелаг Эгейского моря. Горячий пепел схоронил красные колонны дворцов и голубое мерцание фресок: погибла культура жителей Крита и Санторина, с их бронзовым оружием, обожествлением быка и культом мертвых. Из руин Эгейского царства выросли Микены, Тиринф и Троя, вся бессмертная красота Эллады. Некоторые историки считают, что именно этот катаклизм имел в виду философ Платон, когда в диалогах «Тимей» и «Критий» описывал конец великого и богатого государства Атлантида. Но так ли это? Атлантиду называют матерью культур; а ко времени взрыва Вулкана, погубившего столицу Миноса, уже успело обветшать белое покрытие пирамиды Хуфу, состарились державы Месопотамии, на земле Китая научились слагать кодексы законов и нежные, печальные стихи. Во всех этих местах помнили настоящую Великую Катастрофу, потоп, стерший с лица земли бесконечно древнюю и невероятно могущественную цивилизацию. О ней писал Н. Рерих:

Летали воздушные корабли.

Лился жидкий огонь.

Сверкала искра жизни и смерти.

Силою духа возносились

каменные глыбы. Ковался

чудесный клинок. Берегли

письмена мудрые тайны…

Погибшую страну называют и иначе — Пацифида, Лемурия, Арктида, Му, Туле; ее пытаются «разместить» южнее Индии и севернее Таймыра, на побережье Антарктиды и возле Багамских островов. У каждой из гипотез есть доказательства, но пока что все — лишь косвенные. Впрочем, прямые «улики» были бы приведены не в фантастическом романе, а в школьных учебниках…

…Опираясь на древнейшие письменные источники, на священные календари ацтеков, египтян и вавилонян, атлантологи называют довольно точную дату катастрофы: ХІІ тысячелетие до нашей эры. С этим временем совпадает грандиозное и достаточно быстрое потепление на Земле, таяние ледников. Что же за беда постигла в те годы нашу планету, какая сила нанесла по ней разрушительный удар, памятный десятки тысяч лет? Одни теории говорят о чудовищном землетрясении, другие — о смещении земной оси под действием магнетизма, третьи — о встрече земли с блуждающим астероидом или даже… с Луной.

Кстати, последняя версия неплохо обоснована. По некоторым расчетам, наше ночное светило было когда-то самостоятельной планетой. Но однажды ее путь скрестился с земной орбитой. Луна прошла совсем близко, возбудив на Земле горообразовательные процессы — тектонические сдвиги. «Одновременно увеличились и приливы», — пишет шведский астроном Х. Альвен. «Когда Луна находилась в минимальном удалении от Земли, высота приливной волны достигала нескольких километров». Затем земное тяготение «поймало» удаляющуюся планету, и Луна навеки осталась нашим спутником… О том, что месяц появился на памяти человека, говорят и эллинские легенды: они описывают чудесную страну Аркадию, называя жителей ее «долунными». Об этом рассказывают и строки «Махабхараты»: однажды боги достали Луну со дна молочного океана, подняв при этом неслыханную бурю… Аполлоний Родосский, главный хранитель Александрийской библиотеки, утверждал, что в глубокой древности Луны над землей не было. Увы, — источники, которыми пользовался Аполлоний, обращены в пепел… среди 700 тысяч свитков библиотеки!..

Но допустим, что реальность Великой Катастрофы доказана. Могла ли четырнадцать тысяч лет назад процветать цивилизация, сравнимая с нашей современной? Большинство историков считает это невозможным. Кроме того, нет почти никаких материальных следов культуры, более древней, чем любая из известных, и притом сравнимой с культурой XX века. А ведь, логически рассуждая, должны были бы остаться выработки полезных ископаемых, фундаменты домов, дороги… Может быть, покоятся на дне океана? Но геологи в один голос твердят, что за последние миллионы лет не было значительных опусканий суши. И если и существовала на Земле какая-нибудь «матерь всех стран», то это был остров или, самое большее, архипелаг. А может ли сложиться могучая техническая цивилизация на клочке суши? В изоляции от всего мира?

На эти вопросы обычно отвечают отрицательно. И все же… Что заставило жителей крошечного, затерянного в океанской пустыне острова Пасхи высекать исполинские каменные статуи и разрабатывать сложную технологию их установки? Во имя чего нагромождали гигантские блоки, строили каналы и морской порт древнейшие жители острова Понапе? Почему центры самой ранней, уникальной по уровню своего искусства цивилизации Северного Средиземноморья находились не на материке, а на архипелаге Киклад, на островах Крит и Санторин? А разве Египет фараонов, с его изумительным земледелием, архитектурными чудесами и совершенной астрономией, не был изолирован от мира более чем любой остров — узкая лента плодородной земли вдоль Нила, зажатая смертоносными песками?.. Может быть, в некоторых случаях изоляция, замкнутость пространства не подавляют, а будят человеческую мысль? Людям хочется узнать, что там, за горизонтом; вырваться из круга привычной жизни. Их взоры устремляются к звездному небу, к тайнам растений и металлов. Возникают сложные верования и культы, требующие колоссального строительства, развитой знаковой системы. Наконец, не вполне ли естественно для островитян заниматься мореплаванием? От прибрежных походов за рыбой — к поискам себе подобных на дальних землях; от челнов-долбленок — к все более крупным и оснащенным судам. Недаром жители бесчисленных островов Тихого океана раньше всех в мире стали совершать настоящие морские путешествия. А плавания древних ирландцев, первопроходцев Атлантики, позднее послужили основой для великолепного кодекса «морских» саг, таких, как «Плавание Майль-Дуйна» и др.

Где навигация — там знания созвездий, ветров и течений; впоследствии — приборы, технические дисциплины; мысль получает могучий толчок… Правда, — могут возразить мне, — ни Полинезия, ни Ирландия не породили суперкультур, далеко опередивших свое время. Зато — уверенно становится государством-лидером XXI века островная Япония; да и пара островов Великобритании сумела некогда собрать вокруг себя мировую империю, при этом дав большинству колоний весьма полезные новшества, от парламента до привычки мыться под душем…

Наверное, в особо благоприятных условиях хорошего первотолчка достаточно, чтобы некий народ быстро опередил в развитии многие иные. Это подтверждает и обозримая, более или менее известная история: какую фору давали прочим племенам те же египтяне, шумеры, римляне! Но ведь биография человечества чудовищно длинна. Недавние исследования в Африке показали, что человек разумный, по меньшей мере, на два миллиона лет «старше», чем мы полагали до сих пор. Могли возникать и более невероятные феномены «ранних стартов»! Почему бы не предположить, что одна из человеческих групп была волею судьбы занесена на остров или архипелаг с условиями, достаточно мягкими для того, чтобы люди не истощали свои силы в борьбе за жизнь, и достаточно жесткими, чтобы племя не потеряло стимула к труду? Можно представить себе место с тропическим или субтропическим климатом, богатое полезными ископаемыми, но — находящееся в зоне частых землетрясений или поблизости от опасного вулкана. Кстати, последнее обстоятельство обострило изобретательность японцев… Жители обеспечены всем необходимым — и, вместе с тем, вынуждены часто восстанавливать разрушенные жилища, держать наготове флот для спасения. Ремесла, поощряемые необходимостью, беспрерывно совершенствуются…

Быть может, не зря античные, а за ними и средневековые географы так часто упоминают о лежащих далеко в океане Островах Блаженных…

Кто знает, — не на последнем ли обломке затонувшей суши, колыбели працивилизации, побывал древнеегипетский мореплаватель, который оставил нам «Сказку потерпевшего кораблекрушение»? Этот «царский посланец» чудом спасся с разбитого штормом корабля и был выброшен на некий остров — скорее всего, в Красном море или в Индийском океане. Земля там была отлично возделана: «и вот нашел я фиги и виноград, и всякие прекрасные овощи, и плоды сикомора, и огурцы, словно выращенные человеком, и рыбу, и птицу. И нет такого яства, которого бы там не было». А затем, издавая раскаты грома и сотрясая землю, к перетрусившему египтянину приблизился гигантский «змей» (уж не на стальных ли гусеницах?). Впрочем, чудовище не причинило вреда человеку и даже рассказало о трагических событиях прошлого. «Я жил здесь с моими братьями и детьми… И вот упала звезда и попалила их… и вот ты расстанешься с этим местом — и никогда не увидишь его снова, ибо превратится оно в воду». Описание довольно прозрачно. Падение космического тела на цветущую страну; гибель населения от взрыва; расшатывание устоев острова и его постепенное погружение в океан…

Маршрут странствий Одиссея иные исследователи проводят по Атлантике. Здесь, считают они, лежал и благодатный остров Схерия, где жил богатый народ феаков. У входа во дворец их царя лежали две «золотые собаки искусной работы Гефеста», которые, когда надо, вели себя, как живые. Чем не роботы?.. Корабли феаков сами находили путь в туман и в непогоду — не память ли о навигационных приборах? Но пришел горестный день, когда бог моря Посейдон задвинул скалой порт Схерии, и феакийские корабли превратились в камень. Еще одно свидетельство катастрофы, сгубившей древнее и высокоразвитое островное государство?

А может быть, разгадка — на дне Атлантики, возле островов Бимини и Андрос из группы Багамских? Исследователи Ребиков и Мейсон нашли под водой развалины «дворцов» и «храмов», дороги, выложенные каменными блоками. Не удастся ли когда-нибудь связать… с данными аэрофотосъемки, показавшей, что берега вокруг Мексиканского залива буквально изрешечены метеоритными кратерами?..

Впрочем, главная опора атлантологов — это все же устная традиция народов. Николай Константинович Рерих, замечательный мыслитель и художник, не раз подчеркивал познавательную ценность мифов, наличие в них крупиц информаций о действительных давних событиях. «Сказание есть исторический факт, который нужно разглядеть в дымке веков». И еще: «Знание преображается в легендах. Сколько забытых истин сокрыто в древних символах. Они могут быть оживлены опять, если мы будем изучать их самоотверженно». По мнению знатока античной культуры И. М. Трояновского, «миф никогда не рассматривается как вымысел»; мифы мыслились своими создателями, «как подлинная история, но история особенно ценная, устанавливающая нормы на будущее».

Если верить легендам, — жила на свете раса, овладевшая силами природы еще тогда, когда на месте нашего с вами жилья шерстистый носорог нехотя уступал дорогу семье мамонтов. И была эта раса могущественная и жестока, и боги покарали ее за гордыню.

Если верить легендам, — уже было однажды время, когда по гладким лентам дорог неслись экипажи без коней, и грохотали молоты, не управляемые рукой кузнецов, и ночью зажигались рукотворные солнца.

Иногда сказание подтверждают находки. О них снова и снова заговаривают ученые, журналисты… а также, увы, шарлатаны и мистики. Рельеф с надгробной плиты в Паленке, похожий на схему реактивного самолета… Золотая «зооморфная» статуэтка полуторатысячелетней давности из Колумбии, напоминающая современный сверхзвуковой истребитель… Электрические батарейки, применяющиеся в древнем Междуречье… Хрустальный череп, предмет культа у тех же майя — свидетельство необычайно высоких познаний в анатомии, оптике, токарном ремесле… Откуда на перуанском «камне из Ики», насчитывающем, возможно, не одну тысячу лет — изображение сложной хирургической операции? Каким образом африканское племя догонов узнало о происхождении галактик и о невидимых звездах-карликах?..

Их немного, этих тусклых следов исчезнувшей науки, «допотопной» техники. Но они есть, и они говорят об уровне развития, который, быть может, не уступал нынешнему… а в чем-то и превосходил его! Почему же все-таки не осталось ничего более значительного?! Ведь те же реактивные истребители могут существовать только в «контексте» аэродромов и конструкторских бюро, заводов, лабораторий с сотнями и тысячами специалистов… Где следы всего этого? Неужели столь тщательная «ликвидация» материальных остатков первоцивилизации объясняется лишь ее островным происхождением? Да, им тоже. Но — не в первую очередь…

Когда автор этих строк путешествовал по Индии, местные жители говорили об англичанах: «Какие они поработители! Они наши учителя…» Никто не оправдывает зверства европейских колонизаторов на других материках. Но ведь правда и то, о чем мы уже вспоминали. Всемирная привычка мыться под душем… С легкой руки римлян, от Армении до Атлантики стали строить хорошие дороги, заниматься юриспруденцией, совершенствовать военное искусство и проводить выборы. Любая привычная нам высокая цивилизация имеет склонность к экспансии. Если бы — не дай Бог! — однажды исчезло нынешнее человечество, любопытным инопланетянам-археологам было бы трудно установить, где располагались метрополии, а где — колонии!

Всюду — рельсовые пути и аэродромы, гигантские автострады, плотины гидроэлектростанций, овалы стадионов, незаживающие раны шахт, рудников, карьеров… Но чтобы уничтожить это, надо сгрести, точно слой снега, практически всю поверхность суши! Почему же «Острова блаженных», столь просвещенные и индустриализованные не обучили — пусть против воли — всех землян своим чудесам и ремесленным навыкам? Неужели их жители сосредоточили промышленность, энергетику, транспортные артерии только на самом архипелаге, который затем погиб?

Пожалуй, так оно и произошло.

IV.

Первоцивилизация коренным образом отличалась от нашей. Распространение техники и знаний, вероятнее всего, было запрещено. Производственными секретами, машинами, математикой владела замкнутая каста — возможно, служители божества. Почему я так думаю? Во-первых, потому, что это объяснение единственное, которое остается, когда отброшены все остальные (метод Шерлока Холмса). Я не беру, конечно, в расчет неорелигию, обожествляющую «мудрых» инопланетян, космических опекунов Земли — у этой веры нет никаких оснований, ни исторических, ни философских, ни эволюционных… Далее. Древнейшая на Земле традиция — эзотерическая; она — и в Европе, и на Востоке — учит, что, отступая вглубь времен, мы находим все более строгую монополию на знания, все более замкнутый круг посвященных. Считается, что Шумер и Египет имели наследственную связь с працивилизацией, были последними побегами на ее срубленном стволе. А в этих странах любыми серьезными знаниями, самим уменьем абстрактно мыслить обладало лишь сословие жрецов.

По словам итальянского историка религии А. Донини, «жрецы были объединены в могущественные религиозные ордена, они монопольно владели письменностью, вели счета и вершили суд».

Что же заставило правителей «Островов блаженных» окружить такой тайной свои чертежи и расчеты? Желание быть единственными хозяевами мира? Память о безмерно древней распре с могучими соперниками, которая окончилась истреблением врагов, но поставила на край гибели и самих «блаженных»? Действительно, в мифологиях различных народов содержится описание жестоких битв между силами «тьмы» и «света». Взять хотя бы иудео-христианскую традицию, показывающую, как «возгордился» Люцифер и после яростного сражения был низвергнут с небес вместе со своим воинством… Но некоторые источники, и, прежде всего, величайший индийский эпос «Махабхарата», конкретизируют: с обеих сторон применялось оружие массового поражения. Советский историк А. Горбовский пишет по поводу этого оружия:

«Описание его взрыва нам, живущим в эпоху существования атомной бомбы, не покажется, к сожалению, преувеличением». Тексты великого эпоса говорят о вспышке «ярче тысячи солнц в зените», о мгновенной гибели городов и армий. «Сестра Смерти» — вовсе не выдумка… «Махабхарата» сообщает, что уцелевшие воины бежали после взрыва к ближайшей реке — омыть одежду от яда, разнесшегося с пылью. В другом месте чудовищному оружию приписывают свойство… убивать зародышей в чреве женщин! Печальные аналогии — к тому же, косвенно подтвержденные некоторыми находками. Тот же А. Горбовский упоминает о найденном в Индии человеческом скелете со следами радиоактивности, в десятки раз превышавшей нормальную. Археолог Биттель, описывая раскопанные им в Малой Азии руины столицы хеттов, Хаттуса, утверждает, что город был сожжен и оплавлен огнем необычайно высокой температуры. Востоковед Э. Томас описывает обожженные и покрытые стекловидной коркой пространства в пустыне Гоби, похожие на следы атомных взрывов…

Да, островная метрополия чудовищными средствами утверждала свою власть. И, быть может, в последний период своего существования у нее действительно не было равных противников. Так что же, в самом деле «гнев божий» покарал беспощадных угнетателей? Никоим образом. Катастрофа лишь подвела черту под историей паразитической цивилизации. К гибели ее привела собственная структура. Достаточно было нарушить деятельность центра, как огромной империи не стало. Монополия на знания обернулась ахиллесовой пятой. Повторяем, — культура более демократичная, повсюду насаждающая просвещение, наверняка уцелела бы!

Но какой предстает допотопная цивилизация в памяти народов! «Для того, кто умеет видеть, они являли собой постыдное зрелище, ибо промотали самую прекрасную из своих ценностей; но неспособным усмотреть, в чем состоит истинно счастливая жизнь, они казались прекраснее и счастливее всего как раз тогда, когда в них кипела безудержная жадность и сила. И вот Зевс, бог богов, блюдущий законы, хорошо умея усматривать то, о чем мы говорили, помыслил о славном роде, впавшем в столь жалкую развращенность, и решил наложить на него кару…» Это — из диалога Платона «Критий», о жителях Атлантиды перед ее концом. Грозный библейский Яхве решил наслать потоп на сынов Адамовых, поскольку стали они сильны и безнравственны, и «всякая плоть извратила путь свой на земле». В папирусах древнего Египта записано, что за грехи людей боги решили наказать их смертью — и послали на землю богиню-львицу Хатор-Сехмет. Многих убила она, прежде чем сжалился совет богов над остатками рода человеческого. Тогда ужасную львицу напоили допьяна пивом, и она прекратила истребление… В священной книге индейцев киче «Пополь-Вух» говорится, что боги создали сначала глиняных людей — весьма неудачных, а затем деревянных, не имевших души и разума, не помнивших о своих творцах. На деревянное человечество (каков образ!) были обрушены потоки смолы; боги уничтожали своих негодных детей любыми способами. От тех племен уцелели только выродившиеся лесные обезьяны… Индейцы древнего Перу верили, что их предков за гордыню и жестокость покарал потопом бог-просветитель Виракоча…

Условившись между собой, что первоцивилизация, скорее всего, была жестоким обществом угнетения, — отметим, однако, что не все воспоминания о ней носят печать облегчения вчерашних рабов по поводу гибели «греховных» хозяев; не все сводятся к несколько злорадному рассказу о гневе богов. Оставив в стороне наивные (и тоже повсеместные в мире) мифы о Золотом Веке, навеянные, в основном, сильно идеализированной памятью времен доклассового общества, первобытного коммунизма, — обратим внимание лишь на некоторые сюжеты. Гарсиласо де ла Вега в своей «Истории государства инков» описывает, и вовсе не сказочными терминами, раннюю инкскую державу, как место абсолютной справедливости. Отсутствие денег, равная ответственность граждан перед законом, отвращение к воровству и иным преступлениям, коллективизм, забота о престарелых… И этот дивный утопический строй принесли в Анды… белые бородатые пришельцы-мореплаватели, «дети Солнца». Кстати, подобным же носителем принципов равенства и мудрой справедливости изображается древнемексиканский бог Кецалькоатль, также приплывший со своими спутниками из-за океана.

Странно. Неужели вчерашние «избранные», горделивые владыки всей Земли, сумели осознать, что причиной гибели их родины был не столько «божий гнев», ярость стихий (вулканических, тектонических, космических), сколько их собственный, глубоко ущербный общественный строй?! Что действительную прочность цивилизации могут придать только ее повсеместность, т. е. общедоступность знаний и ремесел, всеобщее образование, социальная защищенность людей?.. Конечно, Великая Катастрофа — серьезнейший урок. Но если произошло «отрезвление» уцелевших, то откуда мрачная эзотерика доантичных царств, упомянутая традиция жреческой «сверхконспирации» на Ниле и в Гималаях, у Тигра и Евфрата?

Остается предположить, что путь уцелевших после потопа жителей Островов Блаженных перестал быть единственным. Он разделился.

…Можно допустить, что среди «блаженных» были недовольные… или даже целые их группы. Наряду с носителями привычных идей верховенства и порабощения народов, выжили и они, первые «инакомыслящие», древнейшие на Земле вольнодумцы-интеллигенты. И сумели после катастрофы воплотить в жизнь некоторые из своих гуманных замыслов.

Есть ли тому доказательства?..

Давайте искать истину под напластованиями сказочных образов, позднейших поправок и искажений; вылавливать их золотые песчинки в пепле бесчисленных сожженных библиотек!

V.

Мы уже говорили, что прямых аргументов в поддержку мнения о высокой технической оснащенности первоцивилизации, пожалуй, нет. Но уж очень сходны «техногенные» сказания кельтов, индийцев, ацтеков, африканцев и др.! У эллинов божества Олимпа, например, пользуются выкованными богом-кузнецом Гефестом самодвижущимися треножниками, которые на пиру развозят пищу. Легендарный первый император Китая повелевает железными монстрами — летающими, огнедышащими, многорукими. Индейцам северо-американских племен, умирающих от голода, приносит в пищу целого кита Гром-птица с огненными глазами и длинным хвостом из дыма… Упоминали мы и о том, что научно-технические знания глубокой старины доходят до более поздних времен не только в виде мифов. Но вот что особенно интересно: эти знания нигде и никогда не образуют системы! Они не связаны с бытом народов, с уровнем их производственных и общественных отношений. Шумеры знали, как делать электробатарейки, но отнюдь не пользовались электричеством. У майя умение высекать барельефы с реактивным двигателем отнюдь не мешало… отсутствию металлургии и незнанию обычного колеса! Все эти чудеса выглядят, как странный подарок, культурный допинг, редко имеющий последствия. Чей? Откуда?..

«Вот это уж точно пришельцы! Заботливые НЛО-навты, отцы наши!» — поспешат заявить любители легких универсальных разгадок тайн истории. И возразить им поначалу будет трудно…

В самом деле: первоцивилизация (или пра-, или материнская) делать подарки не любила. Она носила паразитический характер. Катастрофа лишь подвела черту под историей страны, готовившей собственную гибель. Монополия на знания обернулась ахиллесовой пятой, сверхцентрализация — миной с часовым механизмом. Но, возможно, послепотопный хаос помог неким обрывкам знаний стать достоянием «низших рас», и жители колоний, тысячелетиями намеренно ввергавшиеся в невежество, случайно стали владельцами нескольких танков, самолетов, некоторого количества книг, инструкций и чертежей? Не исключено. Допустим даже, что праегипетские или пракитайские супергении сумели в чем-то разобраться, наладить производство хотя бы единичных экземпляров техники. Странно другое: потоп-то случился около 14–15 тысяч лет назад! Значит, «пик» внезапной осведомленности людей каменного века должен был бы приходиться как раз на эту эпоху. А ничего подобного — нет…

Опять же, допотопные «диссиденты»? Они могли существовать сколь угодно давно. Наука утверждает: безупречных систем угнетения не было и быть не может! Наверняка, давала какие-то трещины и пирамида теократии. Среди чванливых хозяев планеты встречались трезвые, разумные, совестливые люди. Бог весть, каким гонениям и казням они подвергались, но… Гибель империи развязала им руки. Если бы в этих чистых, направленных к добру руках были технические секреты, средства облегчить и сделать сытой жизнь прочих землян — наверняка, бросились бы интеллигенты спасать, благодетельствовать! И — заметьте! — нашли бы наши археологи какой-нибудь метрополитен кроманьонской эпохи, кабельное телевидение времен охотников на мамонтов… Не находят.

Значит, и сами по себе обрывки знаний не разлетелись, и никто, исполненный лучших намерений, сразу после потопа их не распространил.

Отчего случилось так, а не иначе, поговорим позже. Пока что же займемся анализом иного рода.

В китайских летописях упоминаются — как вполне реальные факты! — полеты ученых на искусственных летательных аппаратах. Эти машины явно превосходят установленные по другим источникам конструкторские возможности древнеханьских мудрецов. Помянутые летописи утверждают, например, что в 2309 г. до н. э. некий Гоу Чжи достиг Луны на «небесной птице», оставлявшей за собой «поток светящегося воздуха»… Учителя из Атлантиды (она же, может быть, Лемурия, Пацифида или Туле)? Но чего они ждали 10.000 лет после потопа?..

Гальванические элементы Междуречья были изготовлены во II тысячелетии до н. э. Если — благодеяние, то шло оно к адресату весьма долго…

Сдвинуть, что ли, поближе к нашим дням дату первоцивилизации? Но кто тогда научил египтян строить планеры в VI столетии до н. э.? Мало того. Облик помянутого золотого истребителя стал известен колумбийцам в V веке нашей эры. На крышке гробницы с «авиационной турбиной» в Паленке проставлены две даты — 603 и 633 гг. н. э. А каким образом английский ученый Р. Бэкон, живший в XII веке, мог писать о летающих машинах, «как древних, так и тех, что делаются в наши дни»? Не во времена же Киевской Руси затонули Острова Блаженных?!

Невольно приходит в голову: а что, если 14 тысяч лет назад был найден способ адресовать информационные «посылки» далеким потомкам? Создана «почта во времени»? Но каким образом это возможно?

Попробуем найти ответ.

VI.

Обратимся снова к мифам о потопе. Нетрудно заметить, что и безымянные авторы легенд, и более серьезные летописцы утверждают: Великую Катастрофу предвидели заранее! Вероятно, по виду неба, по изменению узора светил. То ли созвездия расположились по-иному из-за смещения земной оси (полюсов), то ли изменился рельеф, сдвигая астрономические визиры… а может быть, приближающийся астероид или Луну, плывущую из бездн Космоса к Земле, увидели и ужаснулись наблюдатели! Китайские хроники сообщают, что перед потопом «вся система Вселенной пришла в беспорядок». Римский историк М. Теренций Варрон пишет о том, как внезапно изменила тогда свой цвет и путь в небе Венера. Об отклонении светил от курса перед большими катастрофами говорили саисские жрецы Солону, прадеду Платона, записавшего это в своих диалогах. По всей Евразии распространен миф о звезде или созвездии в роли небесной собаки, посаженной на цепь, но могущей с нее сорваться, что приведет к гибели мира. Я уж не говорю обо всем известной эллинской легенде про неразумного сына бога Солнца, Фаэтона, чуть не разрушившего мироздание и низвергнутого наземь молнией Зевса…

Кстати: осмелюсь предположить, что лишь в связи с Катастрофой можно понять острый интерес древних к астрономии и астрологии, причину строительства громадных каменных обсерватории и зданий, ориентированных по светилам. Храмы Амона-Ра и Ра-Горахты в Луксоре (Египет), ребра и грани фараоновых пирамид, ряды менгиров Каррнака (Франция), линии, прочерченные по плато Наска в Перу, многие другие знаменитые памятники жестко «привязаны» к точкам солнцестоянии и равноденствий, созвездиям Зодиака и т. п. Наблюдательные площадки холма Мецамор в Армении, могильники ранних культур Казахстана, системы камней Темпл-Вуда или Мерривейла (Англия) позоляют делать сложные астрономические расчеты. Особо прославлен таинственный Стоунхендж, вмещающий целые тома «небесной механики»; подсчитано, что для его постройки должно было напряженно работать чуть ли не все взрослое население Британии начала II тыс. до н. э.!.. Что же заставило наших предков, весьма небогатых и зависимых от природы, так надрываться, отвлекать свои силы от борьбы за жизнь и добычи питания, — что, если не страх перед новым потопом, не жадное внимание к небу, где в любой момент могли явиться знаки беды? Итак, Катастрофу предвидели. По другим сведениям, к ней готовились, пытались спасти знания первоцивилизации, ее книги и технические «чудеса». Арабский ученый Абу-Балкхи (Х в. н. э.) писал, что египетские пирамиды выстроены перед потопом; в них, в недоступных камерах мудрецы записали свод знаний. Египтянин Манефон сообщает, что мудрость допотопных времен собрал, записал и сохранил для грядущего бог Тотх. Иудейский историк Иосиф Флавий (I в. н. э.) пишет о каменных и кирпичных столбах с текстами, содержащими важнейшие научные сведения, установленных в ожидании катаклизма. О книгах сокровенной мудрости, сохраненных богами от ярости стихий, упоминают древнеиндийские источники — «Агни Пурана», «Бхагавата Пурана»…

Но допустим, что научные записи сохранились. Тогда должен был уцелеть и кто-то, умеющий их прочесть, воспользоваться полученными данными. Иначе забота о «завещании потомкам» стала бы пустым занятием. Спаслись ли хоть немногие из тех, кто знал секреты машин, атомов, живых организмов? И если спаслись, то как именно?..

Не будем перечислять здесь все варианты мифа о спасении родоначальника нового человечества на корабле-ковчеге. Скажем только, что свой праотец Ной есть и у китайцев, и у индейцев кечуа, и у народов Африки, только зовут его, конечно, иначе… Об этом межматериковом совпадении сюжетов писали многие. Кажется, мало внимания обращали лишь на сходный финал ряда мифов: корабль, много дней и ночей носившийся по волнам океана, с окончанием бедствия (спадом воды) причаливает к горе. Гора — символ спасения, обретения новой родины.

…Герой сказаний Междуречья, Гильгамеш, прозванный «все видавшим», после смерти своего ближайшего друга Энкиду решает, во что бы то ни стало, найти секрет бессмертия. В своих поисках Гильгамеш добирается до горной страны по имени Машу. Где-то здесь, в глубине гор, проживает его предок Утнапишти, некогда построивший корабль и спасшийся от потопа. Горы Машу стерегут ужасные люди-скорпионы — ведь здесь в глубокой пещере живет само Солнце! Но герой все же проходит длинным тоннелем, вырубленным в скалах. Ему предстают залы, более роскошные, чем любой храм. Там, в толще гор, за подземным озером, он и находит Утнапишти, сохраненного богами…

Легенды об убежищах, вырытых в горной породе или построенных из могучих каменных глыб для того, чтобы спасти от Катастрофы хоть малую часть населения, так же повсеместны, как и сюжет о ковчеге. Убежище Вару строит герой иранского эпоса — Йима. Племена Сьерра-Невады рассказывают о пришельцах с океана, строивших крепкие башни спасения. Если верить индейцам гуанка и аймара, их предки спаслись в «запечатанных пещерах». Пирамидальные постройки, именуемые «местами спасения», реально существуют на Гавайских островах; их возраст, видимо, очень велик…

Русская летопись также повествует о некоем феномене, очень похожем на горное убежище. Вот отрывок из «Повести временных лет»: «Есть горы, упирающиеся в луку морскую, высотою как до неба, и в горах тех стоит крик великий и говор, и кто-то сечет гору, желая высечься из нее; и в горе той просечено оконце малое, и оттуда говорят, и не понять языка их, но показывают на железо и делают знаки руками, прося железа, и если кто дает им нож ли, или секиру, они в обмен дают меха. Путь же к тем горам непроходим из-за пропастей, снега и леса…» (Лаврентьевская летопись 1372 г., восходящая к XII веку.) Это чудо, по словам летописца, существует в «Югорской земле», на крайнем Севере, где живет «самоядь» — саами. Пусть такое предположение почти невероятно — но, может быть, перед нами документальное описание трагического конца многотысячелетнего заполярного убежища? Источенные временем, рушатся каменные своды; и вот уже последние потомки атлантов или лемурийцев пытаются добыть «железо», чтобы выйти из ловушки… Не вышли, надо полагать!

Пожалуй, самый разработанный и подробный «убежищный» эпос существует в странах Южной Азии. Именно здесь, — в частности, в Индии, Тибете, Непале, Китае и Монголии, — породив множество суеверий и мистических спекуляций, вдохновив европейских эзотериков (а также, увы, психопатов), возникло поверье о подземных или скрытых иным образом городах, а то и целых волшебно-мудрых и могущественных странах-невидимках — Шамбале и Агарти. Но, может быть, очистив зерно истины от многовековых напластований фантазии и прямого шарлатанства, мы обнаружим, что мифам предшествовали некие реальные события? И действительно кто-то, заранее предвидевший Катастрофу, соорудил пещерные поселения в Тибете или в Гималаях — те самые, что в пересказе оккультистов превратились в центры магической силы, неземной одухотворенности?..

О загадочных «оазисах» южных гор и пустынь говорится в тибетской священной книге «Бон», в буддийских канонах «Ганджур» и «Данджур»; царства-призраки, возможно, породили хорошо известную в средневековой Европе легенду о счастливой стране царя-священника, пресвитера Иоанна. Португальские миссионеры-иезуиты, находившиеся в Тибете в XIII веке, отзывались в частности о Шамбале, как о реально существующем месте, куда знают ход отдельные посвященные ламы. Это — укрытая в недоступных горах страна, где царит справедливость, где люди не ведают зла, войн, болезней, старости; там все богаты и довольны жизнью, и там собраны удивительные знания. О Шамбале проводники рассказывали русскому путешественнику Пржевальскому. Упомянутый нами Н. Рерих был уверен в существовании этой страны.

Нельзя забывать, что именно на стыке Индии и Тибета возникли основные религиозно-философские доктрины Южной Азии, и оригинальная традиционная медицина, и мощная школа аутотренинга — йога, и феномен иглоукалывания… Отсюда же, кстати, происходит большинство легенд о «вимана» — летательных аппаратах древности, причем легенды зачастую включают подробное техническое описание. Юго-Восточный регион, от Индии до Междуречья, дал людям основные культурные растения, прежде всего, злаки. Их селекция — дело давно ушедших тысячелетий…

Надо заметить, что ни Пржевальский, ни Рерих не имели вещественных доказательств возможности убежищ. У нас же такие доказательства есть!

В Перу, на горе Уакаран обнаружены настоящие «запечатанные пещеры» из индейских легенд — система ходов, запертых чудовищными каменными дверьми в 8 метров высотой, 5 — шириной и толщиной 2,5 метра. Один из разветвляющихся тоннелей, выложенный плитами, ведет к морю, проходит на глубине 25 метров под его дном и оканчивается под островом Гуакале. Запасной выход?..

В Турции раскопаны подземные города, насчитывающие не менее 20–30 веков. Один из них, у деревни Каймакли, уходит вниз семью этажами. Лабиринт специальных шахт и ходов обеспечивает прекрасное кондиционирование воздуха. В городе — тысячи жилых квартир, и в каждой из них есть нечто вроде ванны. Другой город, возле Деринкуйю, имеет 13 этажей глубины, в нем могло обитать 20 тысяч человек. Здесь тоже есть квартиры для отдельных семей, большие общественные помещения, хлева для скота, винные погреба. Ходы запирались, почти как у индейцев, многотонными дисками из камня. Город пуст, в нем не найдено ни одного скелета. Куда девались жители (а может быть, просто не вселились)? Для кого и зачем был выдолблен в толще туфа этот грандиозный комплекс? Что если начало Каймакли и Деринкуйю было положено до потопа и в связи с его приближением?..

И вообще, касательно убежищ: кто именно создавал их, вкладывая колоссальный труд, взрывая земные недра и оборудуя там жилье, энергостанции, лаборатории, теплицы, библиотеки?

VII.

Огромные, богато украшенные залы, по которым проходил Гильгамеш… Сложная техническая «начинка» священного города, описанная в частности Флавием Филостратом, биографом знаменитого «мага» Аполлония Тианского, ходившего около двух тысяч лет назад в Индию… Э. Томас приводит свидетельства о том, что жителями Шамбалы построены тоннели в сотни километров под горами, где ходит скоростной транспорт. Вот цитата из книги Н. Рериха «Сердце Азии»: Один из бурятских лам поднимает руку к голубому небу. «Что там такое? Белый воздушный шар? Аэроплан?» И мы замечаем: на большой высоте что-то блестящее движется в направлении от севера к югу. Из палаток принесены три сильных бинокля. Мы наблюдаем объемистое сфероидальное тело, сверкающее на солнце, ясно видимое среди синего неба… Весь лагерь следит за необычным явлением, и ламы шепчут: «Знак Шамбалы». Итак, можно предположить наличие в убежищах некоей своеобразной авиации (НЛО?), а значит, ангаров, мастерских, цехов…

Складывается образ, действительно, целой страны, как минимум — огромного города, созданного в сердце горных массивов Центральной или Южной Азии. Вряд ли и богатейшим, наиболее технически развитым государствам наших дней, даже вместе взятым, удалось бы справиться с такой работой! А ведь, по некоторым данным, город выстроен не один…

Выше говорилось об изгоях Островов Блаженных, «диссидентах» — вольнодумцах: под силу ли им была титаническая работа? Смешное предположение… Бункеры, способные выдержать Великую Катастрофу и сотни веков после этого служить уютным домом большой общине, могла соорудить лишь мировая империя, не жалевшая ни средств, ни материалов, ни рабского труда. И не для инакомыслящих, конечно же, были предназначены подземелья, а для «избранных». Для тех, кого мы условно называем жрецами, адептами, посвященными, — высшей кастой теократии.

Из этого становится понятной и цель героических усилий: сохранить информацию, накопленную, возможно, за многие тысячи лет, чертежи, расчеты, формулы, образцы техники и оружия, семена, саженцы — все, чего сумела достичь научная элита Островов; дождаться удобного момента — и попытаться вновь захватить власть! О том, что эти попытки были, свидетельствуют не только уже помянутая «Махабхарата» и кельтский эпос, где говориться об истребительном «Искусство Грома»; в общем, не одни мифы и предания. Есть доказательства фактические. Мы уже говорили, что столица хеттов, Хаттус, была сожжена и оплавлена свыше трех тысяч лет назад огнем необычайно высокой температуры. Другие исследователи полагают, что от взрывов, весьма напоминающих ядерные, погибли и знаменитая «Вавилонская башня» — зиккурат Этеменанке, и древнейший город на Инде, Мохенджо-Даро. В книге 1821 года издания, «Достопамятности в мире», говорится об «остекленненых крепостях в Гейланде», т. е. в горной Шотландии. Эти средневековые твердыни также оплавлены и покрыты стеклянной коркой: а между тем, кругом нет даже леса, чтобы развести костры! Все это — памятники отнюдь не допотопных времен; развивая нашу гипотезу, можно предположить, что атомные (или подобные им) удары наносились в разные века гарнизонами имперских убежищ. Но почему же все-таки не была восстановлена власть погибшей метрополии? Что, кроме луков и копий, могли противопоставить хетты или протоиндийцы реактивным бомбардировщикам, супербомбам? Кто сорвал замыслы реставраторов мирового государства?..

Вот здесь как раз и стоит вспомнить об «интеллигентах» предпотопного общества. О тех самых изгоях. И поговорить, наконец, об их главном подвиге, возможно, сохранившем для нас свободу выбора исторического пути.

VIII.

Безжалостные технократы, «избранные», в хаосе после потопа заботились о своих рабах, вероятно, ровно настолько, насколько это было необходимо, чтобы сохранить их мышечную и умственную силу для своих потребностей. (Вот параллель из другого времени: «Если десять тысяч русских баб — говорил Гиммлер, — погибнут при рытье противотанкового рва, меня это интересует лишь с одной точки зрения — будет ли готов ров».) Когда же окончательно выяснилось, что империи больше нет и последние осколки ее схоронены в горных бункерах, — надо полагать, монополия на знания стала жестче прежнего. Вручать иным народам, источникам рабочего поголовья, секреты наук и ремесел — значило бы готовить завтрашних соперников, делать полностью нереальным возвращение своей власти. Утечки информации за 14 тысяч лет возможны, намеренное стимулирование всеземного прогресса — исключается.

Тут-то и выходят на сцену «диссиденты», возможно, спасшиеся в тех же убежищах… или осознавшие, сидя под километровым слоем камня, обреченность старой цивилизации. Самые здравомыслящие и дальновидные из «жрецов» поняли, что есть лишь одно средство сделать новую цивилизацию вечной — децентрализовать ее, распространить возможно шире. И «пошли в народ», прослыв затем культурными героями, учителями ремесел, наук, искусств. Иные из просветителей, боюсь, кончили плохо, наказанные властями убежищ. Не из подлинных ли судеб родились легенды о прикованных, терзаемых наставниках людей — греческом Прометее, грузинском Амирани?..

Итак, мы снова приходим к мысли о разделении уцелевших на два лагеря, по-разному относившихся к прогрессу земных народов. Ретрограды пытались сохранить жизнь старой системе, пирамиде теократии; новаторы же пеклись о полудиком человечестве. Со временем, вероятно, и разные «сокровенные города» избрали различные пути, названные впоследствии Светлым и Темным, божественным и дьявольским. Одни убежища (или одно?) упрямо сберегали традицию исключительности, природного права на владение трудом и жизнью «низших» рас; другие (или другое?) видели свою задачу в том, чтобы ускорить, обогатить развитие юных народов. Не оттого ли порою принимал на Земле острые формы поединок двух начал — демократического и элитарного?..

Традиция, принятая мистиками и теософами Европы, говорит о двух духовных центрах Тибето-Гималайского региона, Шамбале и Агарти. Не есть ли это мифический образ убежищ Света и Тьмы? Невозможно решить сейчас, какой из бункеров — «магических стран» стоял за имперскую старину и насаждал, насколько мог, расизм, неравенство, обновленное рабство; какой, напротив, способствовал распространению гуманности, свободолюбия, просвещения… Я сделал свой выбор, опираясь на то, что и Е. Блаватская, и Н. Рерих, и Э. Томас, и многие другие знатоки вопроса считают Шамбалу «оазисом света». С другой стороны, исследователи зловещих (и вполне возможных) связей Третьего райха с некими единомышленниками в Южной Азии, Л. Повель и Ж. Бержье, упоминают ламу — посла тайного восточного центра; сей священнослужитель был известен гитлеровской верхушке как «держатель ключей королевства Агарти». О «темных владыках» пишут А. Бейли, Г. Лавкрафт, иные эзотерики; жестокую «подземную расу» изображает Д. Булвер-Литтон. По крайней мере, такая схема отражает биполярность Тысячелетней эзотерической войны, быть может, не оконченной до сих пор.

IX.

Упаси бог, я далек от того, чтобы утверждать, вслед за «тайноведами» кухонного разбора, будто некие гималайские общины, сохранившиеся от времен потопа, управляют земной историей, свергают или возводят на трон монархов, затевают реформы и революции. Конечно же, исторические события имеют причины, подробно изложенные в специальных трудах и кратко — в учебниках, и никакая Шамбала не в силах изменить эти причины, географические, экономические, классовые и т. д. Но не надо недооценивать и моральную сторону процессов, формирующих наше бытие. Всякая общественная практика вырабатывает идеи, благословляющие и оправдывающие ее; теоретическую базу, философское или религиозное отпущение своих грехов. И весь этот свод логических построений, обрядов, пробуждающих определенные чувства, словесных клише — все это, будучи созданным нами, возвратно действует на нас же, лепит коллективные сознание и подсознание. Неосознанные доселе, порожденные необходимостью действия освящаются и вменяются в обязанность под страхом кары — как, например, элементарные правила гигиены в Ветхом Завете; поступки людей осмысливаются, обретают общую цель. Учителя, проповедники, исполнители их велений собираются в некие группы влияния — церкви, ордена, политические партии и т. п. Эти группы уже накладывают на историю заметный отпечаток.

Может быть, в плане влияния идеологии на реальность, наиболее (зловеще) интересен немецкий фашизм. Полезно обратить внимание на следующее высказывание бывшего нациста Германа Раушнинга: «Каждый немец стоит одной ногой в Атлантиде, где он ищет лучшую родину и лучшее наследие». Эта двойная природа немцев, позволяющая им одновременно жить в реальном мире и проецировать себя в воображаемый мир, в особенности выразилась в Гитлере и дает ключ к пониманию его «магического» влияния на соотечественников.

Стараясь объяснить восхождение к власти этого «великого жреца тайной религии», Раушнинг говорит, что много раз в истории «целые нации впадали в необъяснимое волнение. Они предпринимали походы флагеллантов. Их сотрясала пляска святого Витта. Национал-социализм — это танец святого Витта XX века».

Но откуда пришла эта странная болезнь? Не находя нигде удовлетворительного ответа, Раушнинг отделывается лишь одной фразой: «…самые глубокие корни спрятаны в тайных местах». На что он намекал, что имел в виду? Не сокровенный ли город «Избранных»?

Нельзя забывать о том, что Гитлер, Гесс, Гиммлер, Розенберг и некоторые другие лидеры национал-социализма были глубокими мистиками, серьезно интересовавшимися оккультными вопросами. Далеко не случайно, что они выбрали своим символом свастику — древний арийский знак, происхождение которого затеряно в глубине веков. Мистические наклонности высших иерархов нацизма нашли свое отражение в форме и ритуалах эсэсовцев и гитлерюгенда — молодежной организации. Обязательно нужно помнить о том, что и в исключительно напряженные годы второй мировой войны нацисты не жалели тратить колоссальные деньги на Аненербе — специальное бюро, созданное по личному распоряжению Генриха Гиммлера и занимавшееся исключительно «наследием древних германцев».

Историки правы: немецкий фашизм, как политическое движение, весь вырастает из традиционных для Германии, вечно «обиженной» соседями, аппетитов на чужие земли, но именно идеология, насквозь пронизанная темной мистикой, сделала немцев 30-х–40-х годов едиными в своем крайнем националистическом экстазе, а значит, и более фанатичными, более опасными, чем когда либо раньше. Оттого и война получилась столь затяжной, немыслимо кровопролитной, полной слепого жертвенного упрямства, какое и не снилось солдатам Фридриха Великого.

В таком контексте — с гималайскими бункерами нельзя не считаться. И даже просто с их доктринами, живущими десятки столетий. Одна лишь древность учения часто делает его необычайно привлекательным для людей! Проверено временем — значит, мудро, правильно… А ведь долгожительство идеи — это, подчас, просто страшная живучесть примитива.

Как бы то ни было, любые закрытые духовные сообщества, от жреческих школ Египта и собраний посвященных в античные мистерии до орденов искателей Грааля и масонских лож, всегда подчеркивали глубину своих корней во времени. Жестокий элитаризм «избранных», начатая ими проповедь биологического неравенства людей; бескорыстное просветительство, благородство культурных героев, ставших махатмами, «великими душами» — оба учения, Тьмы и Света, одним старшинством своим освящали деятельность все более поздних «пастырей душ», философов, политиков.

Надо полагать, в прошедших тысячелетиях борьба убежищ «правой и левой руки» обретала острые, возможно, недоступные нашему воображению формы. И не копья с мечами, конечно же, противостояли военной технике Агарти, когда имперский бункер в очередной раз пытался подмять планету, — а такая же техника, тот же объем знаний, собранные Шамбалой. Острова Блаженных, в лице своих чудовищных наследников, благословили Третий райх и орден СС; иные, светлые силы, очевидно, помогли союзникам, таким разным и, по сути, враждебным друг другу, объединиться против всепланетной угрозы. Окончилось ли на этом противостояние? Как сегодня может выглядеть борьба Света и Тьмы?..

X.

Прискорбно, но факт: сегодня Внутренний Круг, элита Агарти, если она еще продолжает свое существование подо льдом и камнем горы Меру, имеет немалые шансы на воплощение своих, 14-тысячелетней давности планов! По крайней мере, крепнут ростки всеземного социального устройства, точно скопированного с империи Острова Блаженных; если эта поросль возмужает и расцветет, Черные адепты вполне смогут выйти из своего укрытия и без опаски, открыто, благословить новых владык мира.

Вот цитата, говорящая об очень многом: «Проект проамериканского, «атлантистского» Большого Пространства, создание планетарного Pax amerikana или установление Нового Мирового Порядка с единым Мировым Правительством — это, по сути, геополитические синонимы. Именно такой план разрабатывается и реализуется сегодня в международной политике Запада и, в первую очередь, США. Очевидно, что мондиалистская концепция Большого Пространства полностью исключает любые формы подлинного государственного и политического суверенитета каких бы то ни было народов и государств. Более того, двуполярный мир давал несравнимо больше степеней свободы (суверенитета) государствам… Мировое Правительство становится безальтернативным и единственным центром власти, и суверенной является в таком случае только планетарная псевдо-империя Нового Мирового Порядка. Все ее части становятся при этом колониями».

(Материалы Центра специальных метастратегических исследований, г. Москва. Журнал «Элементы», № 3, 1993 г.)

Яснее не скажешь.

Не знаю, насколько сознательно, целенаправленно СССР, определивший своим героическим усилием победу союзников во Второй Мировой войне, почти полвека после этого державший двухполюсность (а значит, и возможность выбора пути) для всего мира, — насколько СССР воплощал волю Шамбалы к равному, всеобщему и свободному развитию всех народов. Быть может, это простое совпадение, — тем более, что в иные периоды великая евразийская страна уходила от направления, ведущего к Свету… Не знаю также, присутствовал ли на сверхсекретных совещаниях международных финансово-политических магнатов очередной гималайский посол, «держатель ключей королевства Агарти». Скорее всего, не присутствовал. Но… история ужасающим образом повторяется, и хорошо бы нам научиться делать всеобъемлющие выводы из ее уроков. Даже из тех, что были даны 14 тысяч лет назад.

Воскресшие Острова Блаженных — кошмар, всплывший из океанских глубин — готовятся во имя своего благополучия весь земной шар сделать рынком дешевой рабочей силы, питомником интеллектуальных людей-роботов, полигоном для вредных производств, резервуаром природного сырья… а может быть, и живых «запчастей» для трансплантаций! При этом, поскольку нынешняя Земля мало похожа на обиталище диких племен неолита, используется хитрая, изощренная идеология, замаскированная — как вирус смертельной болезни маскируется крадеными молекулами под нормальную белковую структуру — фразами из арсенала светлых, болтовней о милосердии, правах человека, свободе слова и мысли… Узнав о том, что ресурсы нашей планеты не безграничны и настанет время, когда глоток чистой воды или горсть лесных ягод будут дороже золота, — новые «избранные», «золотой атлантический миллиард», устремились к абсолютной власти, к выживанию и благоденствию… за счет остальных пяти миллиардов. За счет нас с вами.

Неужели станем ждать помощи богов-олимпийцев, высших сил, способных Великой Катастрофой осадить зарвавшихся колонизаторов?! Нет уж. Сегодня, на густо населенной и почти сплошь цивилизованной, благодаря отсутствию мировых империй, Земле от любого катаклизма пострадают без разбора и правые, и виноватые.

Значит, сами будем восстанавливать нормальное положение вещей, равенство и свободу народов, гарантии достойной, обеспеченной, творческой жизни для каждого из рожденных — сейчас и через тысячу лет?

Сами. И пусть вдохновляют нас культурные герои древности, отважные борцы за истинную, не лозунговую человечность. Как знать, — не ответит ли когда-нибудь глубочайшая древность на самые острые вопросы наших дней?.. Не приблизит ли осмысление прошлого окончательную победу добрых сил Земли над духовными наследниками «блаженных»?

Пусть ведет нас алое знамя Шамбалы — ибо его именно таким можно увидеть и на традиционных индо-тибетских священных картинах, и на полотнах Н. Рериха.

…Не дай нам Бог быть спокойными!

Киев — Москва — Дели — Куала-Лампур — Берлин — Киев.

1973–1996 гг.

Примечания

1

Юпкин — презрительное прозвище рейхсминистра пропаганды Й. Геббельса.

2

«Ноябрьские преступники» — название, данное нацистами республиканскому правительству Германии, сменившему кайзера в 1918 г., за якобы «предательскую» политику, приведшую немцев к военному поражению.

3

Обергруппенфюрер СС Вольф был уполномочен Гиммлером вести втайне от Гитлера переговоры с западной антигерманской коалицией, которую представлял шеф разведки США А. Даллес.

4

Вальтер Шелленберг — глава немецкой разведки, вел сепаратные переговоры со шведской стороной.

5

Кульм, ныне Хлумец в Чехии — город, под которым русские, прусские и австрийские войска в 1813 г. разгромили корпус наполеоновской армии; под Лейпцигом 16–19 октября 1813 г. «битва народов» привела к освобождению Германии из-под власти Наполеона; Мец — город во Франции, где большой французский контингент был окружен и капитулировал во время франко-прусской войны 1870-71 гг.; вблизи Седана 1–2 сентября 1870 г. немецкие войска разбили армию Наполеона III.

6

Экселенц, хохгеборен — превосходительство, высокородный (нем.).

7

«Ка-цет» — обозначение концентрационного лагеря.

8

Энвольтирование — магический обряд, имеющий целью причинение вреда личности или объекту на расстоянии; например, втыкание «наговоренных» иголок в куклу, обозначающую врага.

9

Тевтобургский лес — местность в Германии, где в 9 г. н. э. германское племя херусков во главе с вождем Арминием разбило наголову римские легионы полководца Вара.

10

Аватар — в индуистской традиции, человеческое воплощение божества.

11

Генрих Птицелов — германский король с 919 г., основатель Саксонской династии, покоривший западных славян; Фридрих Великий — прусский полководец, почти удвоивший территорию Пруссии; князь Бисмарк, Отто фон Шёнхаузен (1815-98 гг.) — первый райхсканцлер Германской империи, проводил политику объединения исторических земель Германии.

12

Ронсевальское ущелье в Испании — место, где в 778 г. был разбит басками арьергард армии Карла Великого во главе с маркграфом Роландом.

13

РСХА — Главное имперское управление безопасности

14

Зигфрид — храбрый воин, герой германо-скандинавских мифов и раннесредневекового эпоса «Песнь о Нибелунгах».

15

Голем — легендарный средневековый «робот», глиняный великан, который мог оживать.

16

Ганджур — свод священных буддийских текстов.

17

Аватара — в учении буддистов — посмертное воплощение в новом теле.

18

Дхарма — элемент высшего духовного мира.

19

Пандит — ученый, книжник в традиционном индийском понимании.

20

Шудра — земледелец, представитель низшей из четырех варн (главных подразделений) староиндийского общества.

21

Старый Фриц — памятник прусскому королю Фридриху Вильгельму.

22

«Аненэрбе» — система «научно-исследовательских» институтов в структуре СС, занятая, главным образом, обоснованием исключительности «нордической расы».

23

Боддхисатва — в буддизме святой, достигший совершенства, но не желающий оставить мир, поскольку он хочет помогать смертным.

24

Тетрарх — букв. «четвертовластник». После смерти царя Иудеи Ирода І царство было разделено между его сыновьями. Правителем «четверти» государства, т. е. Галилеи и Переи, стал Ирод Антипа (4-39 гг. н. э.).

25

Прокуратор — в данном случае, римский наместник Иудеи, Самарии и Идумеи.

26

Принцепс — официальный титул римского императора.

27

Ферула — палка учителя в древнеримской школе.

28

Принц-Альбрехтштрассе — улица в Берлине, где помещалось РСХА — Главное имперское управление безопасности.

29

Тиргартен — зоопарк в Берлине.

30

Кундалини — в индийской традиции — энергия сексуального влечения.

31

Ахимса — индо-буддийский принцип непричинения вреда живому.

32

Вигили — полицейская служба в поздней Римской империи.

33

Шамаш — божество Солнца в древнем Междуречье.

34

Гермес Трисмегист («трижды величайший») — древнегреческий бог Гермес, в эпоху поздней античности почитавшийся как божественный маг, создатель оккультных наук; ему приписывались книги тайных знаний.

35

«Хай-профи» — профессионал высшего класса (англ.).

36

Бьондетта — героиня повести французского писателя Жака Казота (1719–1792) «Влюбленный дьявол», прелестная соблазнительная дьяволица.

37

Туаз — старинная французская мера длины, около 2 м.

38

Сен-Мартен Луи Клод (1743–1803) — французский философ-мистик, один из руководителей масонства.

39

Австриячка — презрительное прозвище королевы Марии-Антуанетты.

40

Лобсанг Рампа — английский авантюрист, выдававший себя за тибетского ламу; все его «откровения» вымышлены.

41

Действительное происшествие в Петрограде осенью 1916 г. См. воспоминания французского посла М. Палеолога.

42

Сова — одно из прозвищ модного в высшем свете Петрограда целителя П. А. Бадмаева.

43

«Сим победиши» (этим победишь) — слова, по преданию, явленные на небе византийскому императору Константину вместе с изображением креста.

44

Паны — здесь: мифологические козлоногие существа из свиты бога Диониса (греч.).

45

Эйхман, Адольф — один из главных германских военных преступников, руководитель подгруппы IV В 4 в РСХА, занимавшейся «окончательным решением еврейского вопроса» т. е. истреблением евреев. После войны жил под чужим именем в Южной Америке; схвачен израильской разведкой в 1960 году, казнен в 1962-м.

46

Мюллер, Генрих — начальник IV управления РСХА, или гестапо; исчез в мае 1945 года, так и не был найден. Предположительно, перебрался в Чили.

Content

Андрей Дмитрук
Битва богов

КНИГА І Мы лишь пена морская…

Глава І

Глава II

Глава III

Глава ІV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава ІХ

Глава Х

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

КНИГА ІІ Хроника тысячелетней войны

Пролог Германия, 1945 год

Глава I

Отступление первое Палестина, ХІІ век до н. э.

Глава ІІ

Глава ІІІ

Отступление второе Иудея, І век н. э.

Глава IV

Глава V

Отступление третье Италия, 393 год н. э.

Глава VI

Отступление четвертое Перуанские Анды, ХІІІ век н. э.

Глава VII

Глава VIII

Отступление пятое Париж, 1788 год

Глава IX

Глава Х

Отступление шестое Петроград, 1916 год

Глава XI

Глава XII

Отступление седьмое Средняя Россия, июнь 1945 года

Глава XIII

Отступление восьмое Гималаи, IX тысячелетие до н. э.

Глава XIV

Глава XV

Эпилог Южная Америка, 1963 год

Между прошлым и будущим: мир выбирает путь

Примечания