Маркус Зусак

Когда псы плачут

Особенная признательность Анне Макфарлейн за ее веру в мои строчки

Посвящается Скаут и маме с отцом

I

Наморозить кубиков из пива придумал не я, а подружка Руба.

Начнем отсюда.

Ну а боком это вышло мне, так получилось.

Понимаете, я всегда думал, что настанет момент, и я повзрослею, но тогда он еще не настал. И было, как было.

Я совершенно честно спрашивал себя, придет ли такой час, когда Кэмерон Волф (это я) возьмется за ум. Мне виделись проблески другого меня. Другого, потому что в эти мгновения я думал, что и впрямь стал молодцом.

Правда, впрочем, была плачевна.

Это она, правда, сообщала мне со скребущей беспощадностью, что я остаюсь собой и благополучие мне вообще-то не свойственно. За успех мне приходилось драться, среди отзвуков и набитых троп моего сознания. Редкие моменты путевости мне, можно сказать, приходилось подбирать, как объедки.

Я рукоблудничал.

Чуток.

Ладно.

Ладно.

Постоянно.

(Некоторые говорили мне, что не стоит так вот сразу признаваться в подобных делах, мол, людей можно оскорбить. Что ж, на это я могу сказать одно: чего скрывать-то? Зачем, ведь это правда? Иначе ведь, блин, и смысла нет, верно?

Или есть?)

При этом, конечно, я мечтал, как меня будет трогать какая-нибудь девочка. Мне хотелось, чтобы она смотрела на меня не как на грязного, оборванного – то ли улыбка, то ли оскал – подпёска, который пытается произвести впечатление.

Ее пальцы.

В моем воображении они всегда были нежными, скользили мне по груди к животу. Ее ногти касались бы моих бедер, слегка, от них у меня бежали бы мурашки. Я постоянно это представлял, но не согласился бы, что причиной тут чистая похоть. И вот почему: в моих мечтах руки девушки в конце всегда оказывались у моего сердца. Всякий раз. Я говорил себе, что там я и хочу, чтобы она меня касалась.

И у нас был секс, разумеется.

Нагота.

На всю катушку, хлеставшая через край.

Но когда все заканчивалось, тосковал я по шепоту, по голосу, по человеческому существу, что свернулось бы у меня в объятиях. Только вот реальности в этом не было ни глотка. Я лакал видения и размокал в грезах, я думал, что с легким сердцем утонул бы в женщине.

Боже, да я мечтал о таком.

Я мечтал утонуть в женщине, окутанный волнением и слюнями той любви, которую я мог бы ей подарить. Я хотел, чтобы ее сердцебиение разломало меня своим напором. Такого хотел. Вот чем хотел быть.

Притом.

Не был.

Хлебнуть же мне удавалось лишь мимолетные образы и мои собственные разметанные грезы и надежды.

Ледяные кубики из пива.

Ну конечно.

Знаю, я ушел от темы.

День был теплый для зимы, хотя ветер пробирал. Солнце грело и как бы пульсировало.

Мы сидели на заднем дворе, слушали воскресный футбольный обзор, и я, если честно, разглядывал ноги, бедра, лицо и грудь очередной подружки брата.

Упомянутый брат – это Руб (Рубен Волф), и в ту зиму, о которой я рассказываю, подружки у него менялись, по-моему, раз в месяц или около того. Случалось, я слышал их, когда они с Рубом уединялись в нашей комнате: вопль, крик, стон или даже шепот исступления. Последняя его девушка мне, помню, понравилась сразу. У нее было красивое имя. Октавия. Она была уличной музыкантшей и, кроме того, приятным человеком – в сравнении с некоторыми козами, которых Руб приводил домой.

Мы познакомились с ней поздней осенью, субботним вечером в гавани – она играла на губной гармошке, и люди бросали монеты в старую куртку, разостланную у ее ног. Там было немало набросано, и мы с Рубом стояли и смотрели на нее, потому что девушка играла будь здоров как, и гармошка у нее прямо выла. Прохожие останавливались и хлопали, когда она заканчивала играть. И даже мы с Рубом бросили ей мелочь в какой-то момент, следом за стариком с палкой и перед какими-то японскими туристами.

Руб посмотрел на нее.

Она – на него.

Взгляда обычно и хватало, ведь это Руб. Моему брату никогда не надо было ничего говорить или делать. Чтобы понравиться девчонке, ему хватало просто где-нибудь встать, или почесаться, или вообще споткнуться о бордюр. Так оно всегда получалось – и получилось с Октавией тоже.

– Ну а где вообще обитаешь? – спросил ее Руб.

Помню, как при этом в ее глазах плеснула океанская зелень.

– На юге, в Хёрствилле. – Она уже была его. Я точно видел. – А ты?

Руб повернулся и показал.

– Знаешь те загаженные улицы за Центральным вокзалом?

Она кивнула.

– Вот, наш райончик. – Только у Руба эти загаженные улицы могли прозвучать как лучшее место на Земле – и с этих слов у Руба и Октавии началось.

Лучше всего в ней было вот что: она замечала мое существование. Другие смотрели на меня так, будто я досадная помеха между ними и Рубом. А эта всегда спрашивала:

– Как жизнь, Кэм?

А правда такова.

Руб ни одну из них не любил.

Ни об одной не волновался.

Каждую он просто хотел, потому что хотел новую, ведь почему бы не взять новую, получше, на замену прежней?

Нечего и говорить, мы с Рубом не слишком похожи в том, что касается женщин.

И все же.

Октавия мне всегда нравилась.

Мне было хорошо в тот день, когда мы зашли домой и полезли в холодильник, и там обнаружились трехдневный суп, морковина, какая-то зеленая шишка и одна банка «Горькой Виктории». Мы втроем склонились и смотрели.

– Шикарно.

Это Руб, ерничает.

– Что это? – спросила Октавия.

– Где?

– Зеленая.

– Без понятия.

– Авокадо?

– Великовата, – сказал я.

– Так что это за хреновина? – опять Октавия.

– Да не все равно? – влез Руб. Он положил глаз на «Викторию». Пивная этикетка – вот та зеленая вещь, на которую он смотрел.

– Это батина, – сообщил я ему, тоже пялясь в холодильник. Никто из нас не шевелился.

– И что?

– И то, что они с мамой и Сарой пошли к Стиву на игру. Он захочет пивка, когда вернется.

– Ага, но он, может, купит по дороге.

Задев мое плечо грудью, Октавия выпрямилась и отошла. Это было так приятно, что у меня побежали мурашки.

Руб тут же потянулся к пиву и схватил его.

– А мы рискнем, – завил он, – старик все равно последнее время в хорошем настроении.

Тут Руб не соврал.

Годом раньше отец изрядно помаялся, оставшись без работы. Но той зимой у него было работы полно, и я ему время от времени помогал по субботам, если он просил. Руб тоже. Отец у нас сантехник.

Мы уселись за кухонный стол.

Руб.

Октавия.

Я.

И пиво: стоит посередине стола и потеет.

– Ну?

Это Руб спросил.

– Что – «ну»?

– Ну, как с пивом будем, тупица, блин?

– Остынь, а.

Мы все полыбились, ехидно.

Даже Октавия, потому что она уже привыкла к тому, как мы с Рубом общаемся, ну или по крайней мере, как Руб – со мной.

– Разольем на троих? – продолжал Руб. – Или просто пустим по кругу?

Вот тут Октавию и посетила классная идея.

– Как насчет наморозить из него льда?

– Это что, какая-то гадкая шутка? – не понял Руб.

– Конечно, нет.

– Лед из пива? – Руб пожал плечами, прикидывая. – Ну, думаю, на улице, в общем, тепло, а. Где у нас эти пластмасски для льда? Ну, знаешь, с палками?

Но Октавия уже полезла в шкаф и нашла, что нужно.

– Опа. – Октавия усмехнулась (у нее был красивый рот с ровными белыми восхитительными зубами).

– Отлично.

Значит, всерьез.

Руб откупорил пиво и уже собирался разливать – равными порциями, ясное дело.

Тут под руку.

Я.

– Может мы их сполоснем или как-то?

– Зачем?

– Ну они в этом шкафу, может, десять лет лежали.

– И что?

– Да поди запаршивели там, заплесневели все, и…

– Дашь ты мне это драное пиво разлить!?

Мы все опять посмеялись сквозь неловкость, и наконец, осторожненько, Руб разлил пиво по трем контейнерам для льда. И в каждом укрепил палочку, чтобы стояла ровно.

– Вот так, – подытожил он, – хвала Иисусу. – И медленно двинулся к холодильнику.

– В морозилку, – подсказал я.

Он замер с поднятой ногой, медленно, аккуратно развернулся ко мне и сказал:

– Ты серьезно думаешь, я такой клоун, что поставлю пиво, которое только что вынул из холодильника и разлил в ледяшки, просто на полку?

– Поди знай.

Он отвернулся и двинулся к холодильнику.

– Октавия, открой, а?

Она открыла.

– Спасибо, дорогая.

– Да не за что.

После этого оставалось только подождать, пока кубики застынут.

Мы немного посидели молча, потом Октавия заговорила с Рубом.

– Может, займемся чем-нибудь? – спросила она.

Для меня это был сигнал смываться – с большинством девиц. Про Октавию, впрочем, я не был уверен. Но на всякий случай все равно смылся.

– Ты куда? – спросил Руб.

– Не знаю точно.

Я вышел с кухни, прихватил куртку и вылез на крыльцо. С порога пояснил:

– Может, на собачьи бега. Или так, поброжу.

– Ясно.

– До скорого, Кэм.

Взглянув на прощание на Руба и, бегло, на Октавию, я увидел желание в глазах обоих. Октавия хотела Руба. А тот – просто девчонку. Все вот так просто.

– Пока, – ответил я и вышел.

Сетчатая дверь хлопнула за моей спиной.

Зашаркал подметками.

Сунул руки в рукава куртки.

Теплые рукава.

Мятый воротник.

Руки в карманы.

Ладно.

Я пошел.

Скоро вечер пробрался в небо, и город ссутулился. Я знал, куда иду. Не зная, не думая, знал. Я шел к дому одной девушки. Девушки, с которой я познакомился в прошлом году на собачьих бегах.

Ей понравился.

Ей понравился.

Не я.

Ей понравился Руб.

Она даже раз назвала меня недотепой, когда говорила с ним, и я подслушал, как мой брат отхлестал ее словами и отшвырнул прочь.

И вот какое я тогда завел обыкновение: стоять под ее окнами, на другой стороне улицы. Стоял, смотрел, вглядывался, надеялся. И уходил, насмотревшись на задернутые шторы. Ее звали Стефани.

В тот вечер, который я теперь для себя зову вечером пивного льда, я торчал там чуть дольше обычного. Стоял и представлял, как прихожу с ней домой, распахиваю перед ней двери. Упорно представлял, пока проникающая боль не вывернула меня наизнанку.

Я стоял.

Душой наружу.

Плотью внутрь.

– Ну что ж.

Идти оттуда было прилично, потому что она жила в Глибе, а я рядом с Центральным вокзалом, в переулке с мятыми водостоками и железнодорожной линией на задах. Но это, в общем, было привычно – и расстояние, и переулок. В каком-то смысле я даже горжусь, откуда я. Домик-маломерка. Семья Волфов.

Минуты все волочились и волочились куда-то, я шел домой и, увидев отцовский фургон у нас на улице, даже разулыбался.

В последнее время у нас всех все шло, в общем, путем.

У Стива, старшего брата.

У Сары, сестры.

У миссис Волф – несгибаемой миссис Волф, моей матери, которая зарабатывает на жизнь уборкой в чужих домах и в больнице.

У Руба.

У отца.

И у меня.

Почему-то в тот вечер по дороге домой на меня нашла безмятежность. Я был рад за нашу семью, ведь, вроде, выходило, что у нас все отлично. У всех.

Мимо пролетел поезд, и мелькнуло ощущение, будто в нем я могу расслышать весь город.

Это чувство налетело на меня и тут же ускользнуло.

Видно, все ускользает.

Приходит к тебе, побудет мгновение и вновь убегает.

Тот поезд мне показался как будто бы другом, и когда он скрылся, во мне словно что-то перевернулось. Я был один на улице, и, хотя тревожиться по-прежнему было не о чем, минута безмятежности прошла, и грусть вскрывала меня медленно и сосредоточенно. Городские огни светили сквозь вечер, тянули ко мне руки, но я знал, что им никогда не дотянуться.

Встряхнувшись, я поднялся на крыльцо. В доме разговаривали про ледяные кубики и исчезновение пива. Я-то планировал свой кубик съесть, пусть даже обычно я банку пива не допиваю. (Утолю жажду и всё, на что Руб однажды сказал: «Так же и я, чувак, но я все равно продолжаю пить».) Идея с кубиками казалась хотя бы более-менее интересной, и мне захотелось поучаствовать и попробовать, что вышло.

– Я собирался его выпить после футбола, – услышал я на пороге голос отца.

Он продолжил, и в этом голосе мелькнула гадская нота:

– И чья это вообще гениальная идея наморозить льда из моего пива, виноват, – моего последнего пива? Кто это придумал?

Повисло молчание.

Долгое.

Полное.

И наконец.

– Моя, – раздался ответ, как раз когда я перешагнул порог.

Единственный вопрос: а кто это сказал?

Руб?

Октавия?

Нет.

Это был я.

Не спрашивайте, почему, но мне не хотелось, чтобы Октавии досталось от папаши Клиффорда Волфа (словесно, конечно) на орехи. Скорее всего, он бы со всей любезностью ей простил, но рисковать не стоило.

Куда лучше, чтобы он думал, будто это я. Он привык, что я устраиваю всякие нелепости.

– И почему я не удивлен? – отозвался папаша, оборачиваясь ко мне.

Те самые ледышки были у него в руках.

Он улыбался.

Хороший знак, не сомневайтесь.

Тут он рассмеялся и говорит:

– Ладно, Кэмерон, ты не против, если я съем твою порцию, а?

– Конечно, не против.

В такой ситуации всегда ответишь: «Конечно, не против», – поскольку быстро смекаешь, что вопрос на самом-то деле стоит так: «Я съем твой пивной лед или потом отыграюсь на тебе сто раз?» Понятно, лучше не шутить с огнем.

Ледышки были розданы, мы тихонько улыбнулись друг другу, сначала с Октавией, потом – с Рубом.

Руб протянул мне свой лед.

– Куснешь?

Но я отказался.

Я вышел за дверь под отцово:

– А что, вкусно.

Вот гад.

– Ну и где ты шатался? – спросил меня Руб потом в комнате, после ухода Октавии. Мы лежали на кроватях, переговаривались от стены к стене.

– Так, прогулялся.

– В сторону Глиба?

Я поглядел на него.

– В каком смысле?

– В таком смысле, – Руб вздохнул, – что мы с Октавией раз пошли за тобой, просто из любопытства, и видели, как ты стоял напротив какого-то дома и пялился в окошко. А ты типа одинокий чертила, а?

Тут секунды скрутились жгутом, и я расслышал где-то далеко машины, почти беззвучный рев. Дальний. Безучастный к Камерону и Рубену Волфам, обсуждающим, какого черта я торчу под окнами девчонки, которая на меня чихать хотела.

Я сглотнул, вздохнул и ответил брату.

– Ага, – сказал я, – наверное, так.

Больше сказать мне было нечего. Нечем отговориться. Потом был хрупкий миг выжидания, правды и волнения, потом трещина – и я закончил:

– Это та Стефани.

– Та сучка, – фыркнул Руб.

– Знаю, но…

– Я знаю, – перебил меня Руб, – неважно, пусть она сказала, что ее от тебя тошнит, или назвала недотепой: ты чувствуешь то, что чувствуешь.

Чувствуешь то, что чувствуешь.

Это была одна из самых истинных истин, которые Руб когда-либо изрекал, и нашу комнату вскоре заволокло молчанием.

С соседского двора донесся собачий лай. Это лаял Пушок, козявка-шпиц, к которому мы лелеяли неприязнь, но все равно выгуливали несколько раз в неделю.

– Кажись, Пушок немного расстроен, – заметил Руб через некоторое время.

– Ага. – И я тихонько посмеялся.

Типа одинокий чертила. Типа одинокий чертила…

Реплика Руба отдавалась во мне, пока его голос не стал, словно молот.

Потом, когда сидел на крыльце, наблюдая, как тени машин сочатся мимо, я убеждал себя, что это все нормально, пока во мне есть голод. И я почувствовал, будто что-то ко мне приходит. Такое, чего мне ни увидеть, ни узнать, ни понять. Оно просто явилось – и теперь подмешивалось мне в кровь.

Быстро и внезапно сквозь мое сознание посыпались слова. Они падали на дно моих мыслей, и там, на дне, я стал их собирать. Частицы истины, собранные в себе самом.

Даже ночью, в постели, они не дали мне спать.

Прорисовывались на потолке.

Прожигались на холстах памяти, разложенных в моей голове.

Проснувшись наутро, я записал эти слова на обрывке бумаги. И для меня в то утро мир поменял цвет.

Слова Кэмерона

Легко таким, как я, ничего не достается.

Это не жалоба.

Правда, как есть.

Одна неувязка: у меня по дну мыслей расплесканы видения. Там у меня слова, и я пытаюсь их собрать.

Записать.

Слова, которые я напишу сам себе.

История, за которую я буду драться.

Вот, она начинается…

Ночь, и я иду по городу своего воображения. По улицам и переулкам. Между стен, которые дрожат. Между домов, что ссутулились, руки в карманы.

Шагая по этим улицам, я время от времени чувствую, что это они идут сквозь меня. Мысли во мне текут, будто кровь.

Я иду.

Соображаю.

«Куда я иду?» – спрашиваю себя.

«Чего ищу?»

И все же не останавливаюсь, устремляюсь все дальше к неведомому месту в городских дебрях. Меня туда тянет.

Мимо раненых автомобилей.

Вниз по тускло освещенной лестнице.

Пока не приду.

Я чувствую.

Знаю.

Знаю, что найду свое сердце в зашибленном тенями проулке, где-то в подворотнях этого города.

У подножья лестницы кто-то ждет меня.

Пара горящих глаз.

Я сглатываю.

Сердце бьет меня.

И теперь я иду узнать, кто там…

Шаг.

Удар сердца.

Шаг.

2

Наш старший брат Стивен Волф – из тех, кого называют «крутой черт». Он успешный. Он умный. Он целеустремленный.

Главное в Стиве – он ни перед чем не отступит. И это качество не только в нем. Оно и на нем, вокруг него. Его можно унюхать, ощутить. Голос у него твердый и размеренный, и все в Стиве как бы говорит: «Ты лучше мне не мешай». Разговаривает он вполне дружелюбно, но стоит кому-то попытаться его отодвинуть – не тут-то было. Если его кто-то обидит, можете смело ставить на кон все, что имеете: Стив отплатит вдвойне. Стив ничего не забывает.

А вот я с другой стороны.

В этом плане я совсем не такой, как Стив.

Я вроде как постоянно слоняюсь вокруг да около.

Вот этим занимаюсь.

Сам я думаю, это оттого, что у меня мало друзей или, строго говоря, нет друзей вообще.

Было время, я прямо рвался в теплую компанию. Хотелось, чтобы появилось несколько таких ребят, за которых я кровь готов проливать. Но этого так и не произошло. Когда я был поменьше, у меня водился приятель по имени Грег, отличный парень. Мы прям много чем вместе занимались. А потом как-то разошлись. Такое, думаю, происходит у людей постоянно. Ничего особенного. В определенном смысле я часть стаи Волфов, и этого довольно. Я ничуть не сомневаюсь, что пролил бы кровь за любого из своей семьи.

Где угодно.

Когда угодно.

Мой лучший друг – это Руб.

У Стива, наоборот, куча друзей, но ни за кого из них он не прольет кровь, потому что не верит, что они сделают это за него. В этом смысле он так же одинок, как и я.

Он одиночка.

И я одиночка.

Рядом с ним держатся какие-то люди, только и всего (люди – то есть друзья, конечно).

В общем, к чему я вам все это рассказываю: иногда, шатаясь вечером по улицам, я заглядываю к Стиву на квартиру, что он снял примерно в километре от дома. Обычно так бывает, когда я не в силах стоять под окнами той девчонки, когда это слишком больно.

Симпатичная квартира у нашего Стива, на втором этаже, и у него есть девушка, которая с ним живет. Правда, ее не часто застанешь дома: по работе ее все время отправляют в командировки и всякие поездки. Мне она всегда казалась довольно милой – наверное, потому, что терпела меня, когда я заявлялся в гости и заставал ее дома. Ее зовут Сэл, и у нее красивые ноги. От этого факта никуда не деться.

– Привет, Кэм…

– Привет, Стив.

Так мы говорим всякий раз, когда я прихожу, и Стив дома.

В этом ничем не отличался и вечер пивного льда. Я позвонил от дверей подъезда. Стив открыл. Мы сказали друг другу то же, что обычно.

Занятно, что со временем мы лучше научились разговаривать между собой. В первый раз мы просто сидели и пили черный кофе, без единого слова. Просто оба уронили взгляды в кофейные омуты и оставили голоса в немоте и беззвучности. Меня не покидала мысль, что Стив, может быть, имеет зуб на нас, остальных, потому что среди Волфов, по всему, он один успешный, во всяком случае – на сторонний взгляд. В смысле, у него вроде как была веская причина нас стыдиться. Я не знал, что думать.

В последнее время, поскольку Стив решил еще сезон отыграть за свою команду, мы даже ходили с ним на ближний стадиончик попинать мяч. (Или, по правде, Стив отрабатывал удары по воротам, а я откидывал ему дыню.) Мы приходили, он включал прожекторы, и, даже если было холодновато, и на земле блестел иней, а в легких топтался морозный воздух, мы подолгу оставались на поле. Когда все затягивалось допоздна, Стив даже подвозил меня домой.

Он никогда не спрашивал, как там наши. Ни разу. Он подходил конкретнее.

– Мама все гробит себя работой?

– Ага.

– У отца куча заказов?

– Ага.

– Сара все болтается, напивается, заявляется, воняя баром, куревом и коктейлями?

– Не, она от этого отошла. Все время на сверхурочной работе. Она путем.

– Руб все так же Мистер Движняк? Девчонка за девчонкой? Драка за дракой?

– Не, больше не найдется таких смельчаков, чтоб с ним драться. – Руб, несомненно, один из лучших бойцов в нашей части города. Он это доказал. Без счету раз. – Ну а насчет девиц ты прав, – подтвердил я.

– Еще бы. – Он кивнул, и тут-то наступил немного неуютный момент: дело доходило до вопроса обо мне.

Как Стив мог его задавать?

«Все так же без друзей, Кэмерон?»

«Все такой же беспросветно одинокий, Кэмерон?»

«Все так же слоняешься по улицам, Кэмерон?»

«Все такие же умелые руки под одеялом, Кэмерон?»

Нет.

Он неизменно уклоняется – как и в тот вечер, о котором я рассказываю.

Он спросил:

– А ты? – Вздох. – Справляешься?

– Ага. – Я кивнул. – А как же.

После этого повисло молчание, потом я спросил, с кем они играют на выходных.

Как я уже сказал, Стив решил еще сезон погонять мяч. Бывшие товарищи по команде умоляли его вернуться. Умоляли упорно, и в конце концов он уступил, и вот они пока не проиграли ни одного матча. Потому что Стив.

Тем вечером в понедельник мои слова все еще лежали у меня в кармане: я решил носить их с собой повсюду. Они оставались на том же мятом клочке бумаги, и я то и дело проверял, на месте ли он. Сидя у Стива, я на мгновение представил, как рассказываю ему про свои слова. Я увидел, услышал, почувствовал, как объясняю, что эти слова дают мне ощущение, будто я их стою, будто у меня все ладно. Но так ничего и не сказал вслух. Ни звука, хотя сидел и думал: «Вот что, кажется, бывает остро необходимо каждому. Все-ладно-сть. Все-путем-ность». Как стоять перед зеркалом и ничего не хотеть, ни в чем не нуждаться, потому что всё есть…

Так я себя и чувствовал с теми словами в руках.

Я кивнул.

Этим своим мыслям.

– Чего? – спросил Стив.

– Да не, ничего.

– Это точно.

Зазвонил телефон.

Стив:

– Алло.

Оттуда:

– Алло, это я.

– Кто «я»-то, блин?

Звонил Руб.

Стив это знал.

Я знал.

Хотя аппарат стоял на приличном расстоянии от меня, я понял, что это Руб: он громко разговаривает, особенно по телефону.

– Кэмерон там?

– Тут.

– На стадион собираетесь?

– Может. – На этом слове Стив посмотрел на меня, и я кивнул. – Пойдем, – ответил Стив в трубку.

– Я там буду через десять минут.

– Лады. Пока.

– Пока.

Втайне я, пожалуй, предпочел бы пойти со Стивом вдвоем. Руб всегда четкий, постоянно что-нибудь затевает, прикалывается, но, когда мы пинали со Стивом, мне нравился молчаливый накал, с которым все происходило. Мы могли не сказать вообще ни слова – и я, может быть, только лишь отпинывал мяч назад, крепко и без затей, и грязь и запах мяча шлепали мне в грудь – но я любил это чувство, мысль, что я причастен чему-то не сказанному и настоящему.

Нельзя сказать, что с Рубом не бывало похожих моментов. С ним у нас тоже хватало прекрасного. Просто, думаю, со Стивом такое приходилось по-настоящему заслуживать. Захочешь хоть крошку даром – будешь ждать вечно. Как я говорил раньше по другому поводу – потому что Стив.

Через несколько минут, пока мы спускались по лестнице, Стив сказал:

– После вчерашней игры до сих пор все ноет. Мне раз пять по ребрам припечатали.

Когда играет Стив, это вечная песня. Соперник всем силами старается покрепче приложить его об газон. Стив неизменно поднимается.

Мы стояли на тротуаре, поджидая Руба.

– Привет, ребята.

Руб слегка пыхтел от пробежки. Его густые жесткие кудри чересчур, недопустимо красивы, хотя и острижены сильно короче прежнего. Одет Руб был только в фуфайку, обрезанные треники и кроссы. У него изо рта от холода пар шел.

Мы двинули в сторону стадиона, и Стив был всегдашним собой. В тех же старых джинсах, в которых обычно ходил на тренировки, в байковой фуфайке. В кроссовках. Глаза находят цель, размечают путь, а волосы у него темные, волнистые и смотрятся лихо. Высокий, резкий – парень того самого типа, с которым хочется идти по улице.

Особенно в городе.

Особенно в темноте.

И вот я.

Может, чтобы лучше всего описать, как я выглядел в тот вечер, нужно еще разок взглянуть на моих братьев. Оба шли уверенно. Руб в таком беззаботном ключе: что б ни случилось, я всегда наготове. Стив: как-ни-пыжъся-мне-ты-ничего-не-сделаешъ.

Мое лицо было обычным – для меня. Взгляд цепляет много всего, но лишь ненадолго, в итоге я бросаю его на собственных ботинках, а те идут дорожкой слегка под горку. Вихры торчат. Кудрявые и ершистые. На мне такая же фуфайка, как на Рубе (только чуть более застиранная), старые джинсы, ветровка, боты. Я говорил себе: пусть мне никогда не выглядеть, как братья, но что-то есть и во мне.

В кармане я нес слова.

Может, это и было мое «что-то».

Слова, да еще знание, что я тысячу раз проходил по здешним улицам в одиночку и теперь эти дороги чувствую, как никто другой: словно иду сквозь самого себя. В общем, не сомневаюсь, было, как было – скорее ощущение, чем вид.

На стадионе Стив бил по воротам.

Руб бил по воротам.

Я откидывал им мяч.

Когда бил Стив, мяч круто шел вверх и на подъеме пролетал в рамку. Ровно, куда надо, и на излете врезался мне в грудь плотным, вышибающим дух тараном. Мячи Руба, наоборот, вертелись и закручивались, шли низко и тяжело, но все равно ложились в рамку. Каждый раз.

Они били отовсюду. Прямо. Издалека. Даже из-за края поля.

– Эй, Кэм! – крикнул мне Руб в какой-то момент. – Иди пни!

– Не, чувак, я тут.

Они меня все равно уговорили. Двадцать ярдов до ворот и двадцать ярдов влево. Я подошел к мячу с дрожью в сердце. Шаркнул ногами, ударил, и мяч полетел к рамке.

Он заваливался.

Вертелся.

А потом ткнулся в правую штангу и отскочил на траву.

Тишина.

Стив заметил:

– Хороший удар, Кэмерон. – И мы помолчали втроем, стоя во влажной, слезной траве.

Была четверть девятого.

В половине девятого смылся Руб, и я пробил еще семь раз.

Миновала половина десятого, Стив все еще стоял за воротами, а я все еще ни разу не попал в цель. В небе густели клубы темноты, и остались только мы со Стивом.

Всякий раз, когда он откидывал мне дыню, я высматривал в нем какой-нибудь знак недовольства, но так и не увидел. Будь мы помладше, он мог бы назвать меня бестолковым. Безнадежным. Но в тот вечер он лишь отпинывал мне мяч и ждал нового удара.

И когда мяч наконец, тяжело взлетев, прошел между штангами, Стив поймал его и встал с мячом в руках.

Ни улыбки.

Ни кивка, никакого признания вообще.

Пока.

Вскоре он зашагал ко мне с мячом подмышкой и, подойдя ярдов на десять, кинул на меня недвусмысленный взгляд.

Глаза смотрели на меня по-новому.

Лицо у него словно бы разбухло.

И тут.

Я никогда не видел, чтобы лицо у человека раскололось, как тогда у Стива.

От гордости.

Появляется пес

Я подкрадываюсь ближе, навстречу горящим глазам, которые прежде видел у себя внутри.

В городе холодно и темно.

Проулок залит немотой.

Небо опускается. Темное небо, темное.

Вот я и там, ярдах в пяти от зверя, что неотрывно смотрит на меня. Глаза привыкают к темноте, и зверь проявляется весь, припавший к земле.

Вижу его глаза.

Жесткую свалявшуюся ржавую шерсть.

Дыхание.

С шумом и паром.

Медленно подхожу поближе.

Близко-близко.

Я подхожу вплотную, и пес вскидывается на лапы и обходит меня, настороженный. Голова опущена, но он пытается ее поднять.

Заходит мне за спину и оборачивается, смотрит на меня.

– Что? – спрашиваю я.

Хотя и так знаю.

Мне нужно идти за ним.

Шаг за шагом он ведет меня теми же улицами обратно к стадиону. Он двигается с какой-то, иначе не могу сказать, рваной грацией.

И вот.

Там, в какой-то точке на стадионе.

На мокром от росы поле.

Он останавливается и садится, и город вокруг, кажется, умер.

Мне нравятся эти глаза.

В них стремление.

3

Педик. Голубец. Дрочила.

В нашем районе это обычные слова, когда хотят качнуть понт, обозвать или просто унизить. А еще каким-то из этих слов плюются, если ты хоть в чем-то не таков, как обычные заурядные ребятки с округи. Или если ты кого-то нечаянно разозлишь, и тот не придумает ничего лучшего. Думаю, так оно повсюду, но за другие места не могу поручиться. Единственное мне известное место – это здесь.

Вот этот город.

Эти улицы.

Вы скоро поймете, к чему я об этом завел…

В четверг той недели я решил пойти постричься, а это всегда довольно рискованное решение, особенно когда волосы у тебя торчат так упрямо и неизлечимо, как у меня. Только молишься, чтобы стрижка не кончилась трагедией. Надеешься вопреки всему, что парикмахер не пропустит мимо ушей все указания и не нашинкует твою голову мелкими кубиками. Но на этот риск приходится идти.

– Пр-ривет, дружище, – сказал цирюльник, когда я, забурившись поглубже в город, приглядел себе парикмахерскую, – Садись, я скоро.

В замызганном холле лежала изрядная куча журналов, хотя, глянув на обложки, всякий понял бы, что эта кипа пылится на столе не первый год. Там были «Тайм», «Роллинг стоун», что-то про рыбалку, «Ху уикли», какой-то компьютерный, «Блэк энд уайт», «Серфинг лайф» и вечная любовь – «Инсайд спорт». Само собой, в этом журнале самое приятное – не спорт, а едва прикрытая женщина, выставленная на обложку. Она обязательно упругая, а в глазах у нее призыв. Купальник маленький и изящный, ноги длинные, красивые и загорелые. А груди такие, что только мечтать потрогать и помять (прошу прощения, но вот так). Бедра у нее невероятно стройные, золотистый плоский живот, шея только мечтать присосаться. Губы обязательно пухлые и жадные. А в глазах написано: «Возьми меня».

Она всегда сногсшибательна.

Безупречно сногсшибательна.

Ты себе напоминаешь, что внутри журнала могут быть интересные статьи, но сам знаешь, что это брехня. В смысле, хорошие статьи там, конечно, есть, но черта с два ты взял «Инсайд спорт» из-за них. Только из-за женщины. Только. Уж поверьте.

Поэтому обычно я озирался кругом, убеждался, что никто не смотрит, брал «Инсайд спорт», быстро распахивал и притворялся, будто просматриваю оглавление, в поиске интересных статей. А сам (вполне предсказуемо) сверялся, на какой странице будет женщина с обложки.

На семьдесят шестой.

– Давай, приятель, – сказал парикмахер.

– Я?

– Так вроде никого больше нет, а?

«Да, но ведь, – думал я растерянно, – я еще не добрался до страницы семьдесят шесть».

Все прахом.

Парень изготовился стричь, и уж кого не стоит заставлять ждать – это чувака, который собирается тебя обкорнать. Он всевластен. Строго говоря, он мог бы с равным успехом быть Господом Богом. Такая вот у него власть. Несколько месяцев парикмахерских курсов, и вот этот человек становится на десять-пятнадцать минут самой важной персоной в твоей жизни. Золотое правило: не нервируй его, не то расплатишься по полной.

Я в тот же миг кинул журнал на стол, обложкой вниз, чтобы парикмахер не увидал сразу, какой я извращенец. Ему это удастся только потом, когда станет наводить порядок на столе.

Сидя в кресле (а это почти так же опасно, как на электрическом стуле), я раздумывал про всю эту ситуацию с женщиной на обложке.

– Коротко? – спросил цирюльник.

– Не, не очень, если можно. Я хочу немного отпустить, чтобы они не торчали постоянно.

– Легко сказать, ага?

– Ну.

Мы обменялись взглядами взаимной приязни, и мне стало гораздо легче под обстрелом ножниц, кресла и парикмахера.

Он принялся стричь, а я, как сказал минуту назад, размышлял об обложках с красотками. На их счет у меня была, и сейчас есть, своя теория: меня, конечно же, возбуждает плотская сторона женщины. Но все же я искренне верю, что моя похоть – это лишь поверхность моей натуры, а в ее недрах, глубоко под поверхностью живет куда более острое желание сделать женщине приятно, быть кавалером и хмелеть от ее души.

Я искренне в это верю.

Искренне.

Однако, нужно было бросить раздумья и поболтать с парикмахером. Таково еще одно правило посещения цирюльни. Если говоришь с мастером и сумеешь ему понравиться, может, он и не напортачит. Ну можно на это надеяться. Не обязательно тебя ждет немедленный успех, но повлиять может, так что пробуешь. В мире брадобреев никаких гарантий не бывает. Тут решает случай, что бы ты сам ни думал по этому поводу. Нужно было завязывать разговор – и поскорее.

– Как вообще бизнес? – спросил я, пока чувак прорубался сквозь чащу моих звериных волосьев.

– Эх, знаешь, приятель. – Он на миг бросил стричь и улыбнулся мне в зеркало. – По-разному. Держусь на плаву. Это главное.

Потом мы еще немного поболтали, и он рассказал мне, сколько лет работает в городе, как сильно изменились люди. Со всем, что он говорил, я соглашался или опасным кивком головы или негромким «Да, наверное, так». Сказать по правде, он был довольно клевый мужик. Дородный. Косматый. С хриплым голосом.

Я спросил, не над парикмахерской ли он и живет, и он ответил:

– Да, последние двадцать пять лет.

Тут мне стало его слегка жаль: я представил, что он никуда не ходит и ничем не занимается. Стрижет. Ужинает в одиночестве. Может, из микроволновки (хотя его ужины вряд ли могли быть хуже тех, что нам готовила миссис Волф, благослови ее Бог).

– Можно спросить, вы были женаты? – спросил я его.

– Конечно, можно, – ответил он. – Женат был, но несколько лет назад она умерла. Я хожу на могилу каждые выходные, но не ношу цветов. Не разговариваю. – Он негромко вздохнул – рассказывал без всяких ужимок. Просто. – Хочется верить, что этого ей хватало при жизни, понимаешь?

Я кивнул.

– Мертвым это уже ни к чему. Это нужно делать, пока вы оба живы.

Он уже несколько секунд не стриг, и я мог без опаски кивать и кивать. И я спросил:

– Ну а что вы делаете, когда приходите на могилу?

Он улыбнулся.

– Вспоминаю. Что ж еще.

«Красиво», – подумал я, но вслух не сказал. Только улыбался через зеркало мужику за спиной: я представил, как он, большой, косматый, стоит над могилой, зная, что делал все, как нужно. И представил еще себя рядом с ним, в ненастный серый день. Его – в белом парикмахерском халате. Себя – как обычно. Джинсы. Фуфайка. Ветровка.

– Ну как? – спросил он в моем видении.

– Ну как? – спросил он в парикмахерской.

Я очнулся и ответил:

– Отлично, спасибо большое, все классно.

Хотя знал, что через сорок восемь часов вихры опять будут торчать, как захотят. А все равно был доволен и не только стрижкой. Разговором тоже.

Стоя посреди собственных волос, я отдал ему двенадцать долларов и сказал:

– Большое спасибо. Приятно с вами поговорить.

– Взаимно.

Большой косматый парикмахер улыбнулся, и мне стало стыдно за журнал. Оставалось лишь надеяться, что он поймет про разные слои моей натуры. Ведь он, в конце концов, парикмахер. У парикмахеров есть все ответы, как управлять страной – так же как у таксистов и кошмарных радиожурналистов. Я еще раз поблагодарил и распрощался.

Вышел на улицу, и был еще ранний вечер, так что: «Почему бы нет? – сказал я себе. – Можно и в Глиб».

И ни к чему договаривать, что я туда оправился и стоял под окнами той девчонки.

Стефани.

Смотреть, как за плечами города оседает солнце, оттуда не хуже, чем из любого другого места, и, потоптавшись, я уселся под стеной и снова стал думать про парикмахера.

Важно вот что: мы с этим парнем делали одни и те же вещи, но в обратном порядке. Он вспоминал. А я предвкушал. (Признаю, мечтательное, почти смехотворное предвкушение.)

Стемнело, и я решил, что пора домой, к ужину. Там, я думал, будут остатки стейка с овощами, разваренными до беспамятства.

Я поднялся.

Сунул руки в карманы.

Поглядел, понадеялся, пошел – в этом порядке.

Понимаю, что убого, но, видимо, такова была моя жизнь. Какой смысл отпираться.

Двинув оттуда, я понял, что засиделся допоздна, и решил ехать домой на автобусе.

На остановке немного народа. Мужик с портфелем, непрерывно курившая тетка, парень – с виду рабочий или плотник, и парочка, которая обнималась и целовалась в ожидании автобуса.

И я не мог удержаться.

Я на них глазел.

Не в открытую, конечно. Так, бросал взгляды.

Проклятье.

Меня заметили.

– Чего уставился? – Парень злобно ткнул в меня словами. – Заняться больше нечем?

Нечем.

И нечем было мне ответить.

Нечем вообще.

– Ну?

Все равно нечем.

Тут и девчонка напустилась:

– Иди на кого другого пялься, трехнутый. – У нее были светлые волосы, зеленые глаза, обжатые светом фонаря и голос, как тупой нож. И она пырнула меня им: – Дрочила.

Типичный случай.

Этим словом обзывают на каждом шагу, но в тот раз оно меня задело. Думаю, задело потому, что от девчонки. Не знаю. Но, в общем, было довольно погано, что до этого дошло. Даже автобуса ждать мирно у нас не получается.

Знаю, знаю. Нужно было огрызнуться, да позлее, но я не стал. Не мог. Вот тебе и по-Волфчьи, ага. Вот тебе и дикий пес, которым я раньше был. Я только бросил на них еще один быстрый взгляд, чтобы понять, собираются ли они отполировать свой наезд еще какими-нибудь словечками.

Парень тоже был светлый. Не дылда, но и не коротышка. В темных штанах и ботах, черной куртке, с глумливой рожей.

Между тем, мужик с портфелем глянул на часы. Дымилыцица прикурила новую сигарету. Рабочий переступил с ноги на ногу.

Больше слов не было, но, когда пришел автобус, все ломанулись, и я оказался последним.

– Извините.

Я вошел и хотел расплатиться, но водитель сказал, что цена недавно поднялась, и у меня не хватает на билет.

Я вылез, досадливо усмехаясь, и застыл на тротуаре.

Автобус был почти пустой.

Я двинул по улице, и видел, как он отчалил и поволокся по улице. Мысли заковыляли у меня в голове, в том числе:

– сильно ли я опоздаю к ужину;

– спросят ли меня, где я бродил;

– позовет ли отец нас с Рубом помогать в субботу;

– выйдет ли когда-нибудь девушка по имени Стефани и увидит ли меня (знает ли она вообще, что я там торчу);

– сколько времени понадобится Рубу, чтобы отделаться от Октавии;

– вспоминает ли Стив нашу переглядку в понедельник на стадионе так же часто, как я;

– а как там дела у Сары (мы давненько не разговаривали);

– огорчаю ли я миссис Волф, знает ли она, что я вырос таким неприкаянным;

– как там сейчас парикмахер над парикмахерской.

А еще я понял на ходу, а потом – на бегу, что у меня нет даже никакой злости на парочку, которая меня обзывала. Я понимал, надо разозлиться, но нет. Временами мне кажется, что мне не помешало бы побольше дворняжки в крови.

Кладбище

Идем дальше, но пес по-прежнему держится на расстоянии. Без слов. Без вопросов.

Он ведет меня прочь – из города, в темноту, которая поначалу пахнет бедой. Но мы подходим ближе, и я понимаю: то, к чему мы идем, вовсе не беда. Это смерть.

Обычная тихоня смерть, во всей ее терпеливости.

Мы останавливаемся под угольно-черным небом, и я понимаю, что передо мной кладбище человечества. Здесь каждый, кто когда-то жил и умер, и каждый, кому предстоит жить и умереть. Мы все тут. До единого.

Пес замирает.

Голова его висит.

Она всегда висит. Можно сказать, болтается.

Могилы, насколько хватает глаз: бесконечность смерти.

Мы идем между ними, пока пес не замечает женщину, неподвижно стоящую у надгробья.

У нее в руках ни цветов, ни речей.

Человек вспоминает, вот и все.

Завидев нас, она бросает последний взгляд на могилу и уходит.

А мы подходим.

Опустив головы, туда, где она стояла.

Мы подходим, и я читаю имя на плите. Там какие-то слова, которых никак не разобрать, и даты, которых я не могу прочесть.

Четко вижу только имя:

КЭМЕРОН ВОЛФ.

Надеюсь, это правда.

4

– Эта псина – сплошное позорище, – сказал Руб, и я понял, что есть вещи, которые никогда не меняются. Вроде уходят, но возвращаются.

После той истории на остановке я вернулся домой, и после ужина мы с Рубом повели на обычную прогулку Пушка, соседскую собачку-козявку. Как всегда, мы накинули капюшоны, чтобы никто не узнал, потому что, говоря словами Руба, такая картина, как этот Пушок, – полный кошмарик.

– Когда Кит станет будет новую собаку, – заметил Руб, – скажем, чтобы выбрал ротвейлера. Или добермана. Ну или хоть какую-нибудь, с которой не стыдно показаться на люди.

Мы остановились на перекрестке.

Руб наклонился к Пушку.

Сладеньким голосом заворковал:

– А ты мелкий уродец, Пушок, а? Уродец? Уродец. Ты уродец, ты в курсе? – И псина облизнула губы и довольно запыхтела. Если б он только понимал, что Руб его обложил с ног до головы. Мы перешли улицу.

Мои ноги шаркали.

Ноги Руба танцевали.

Пушок скакал, и поводок-цепочка звенела в такт его пыхтению.

Разглядывая его сверху, я понял: тело у него крысиное, а вот шуба на нем – что-то непостижимое уму, иначе не скажешь. Как будто он тысячу оборотов прокурился в центрифуге. Засада была в том, что мы, вопреки всему, полюбили эту животину. Даже в тот вечер после прогулки я ему скормил кусок стейка, не доеденный Сарой за ужином. Вот незадача, мясо оказалось жестковато для Пушковых малюсеньких зубиков, и бедняга чуть не подавился.

– Итить твою, Кэм, – смеялся Руб, – ты что, уморить хочешь бедного уродца? Он ща задохнется.

– Я думал, разжует.

– Разжует, черта лысого. Ты глянь. – Руб махнул рукой. – Глянь!

– И что делать? – спросил я.

У Руба возникла идея.

– Может, тебе достать у него из пасти, пожевать и отдать?

– Что? – Я посмотрел на Руба. – Хочешь, чтобы я пожевал?

– Точно.

– Сам, может, пожуешь?

– Ну щас.

В общем, мы фактически оставили Пушка давиться. Уже было ясно, что все обошлось.

– Это закалит его характер, – изрек Руб, – ничто так не укрепляет волю собаки, как хороший кусок, застрявший в горле.

Мы вместе увлеченно смотрели, как Пушок расправляется со стейком.

Когда он доел и мы убедились, что угроза гибели от непрожева миновала, мы отвели его домой.

– Надо просто швырять его через забор, – сказал Руб, но мы оба знали, что никогда так не сделаем.

Тут немалая разница: смотреть, как собака чуть не сдохла, подавившись, или швырять ее через забор. Ну и кроме того, наш сосед Кит был бы от такого очень не в восторге. А он умеет быть довольно противным, этот Кит, особенно если дело касается его дражайшего песика. Нипочем не подумаешь, что такой жесткий мужик может завести такого пушистика, но, я почти не сомневаюсь, он все валит на жену.

Представляю, как он говорит друзьям в пабе: «Это собачка жены. Повезло, что соседские пацаны-оболтусы ее выгуливают: их мать заставляет». Он иногда лютует, но вообще-то нормальный мужик, этот Кит.

Кстати о жестких мужиках: оказалось, отец хотел-таки, чтобы мы ему помогли в ближайшую субботу. Сейчас он нам очень неплохо платит и кажется вполне довольным. Недавно, как я уже говорил, он сидел без работы и ходил прям несчастный, но сейчас с ним работать – просто радость. Иногда мы на обед идем в кафе, едим рыбу в тесте, а бывает, играем в карты на отцовском замызганном красном «эскимоснике», но это все только если мы вкалываем, как кони. Клифф Волф – фанат конского вкалывания, и, если честно, мы с Руб тоже. А еще мы были фанатами рыбы в тесте и карт, хотя выигрывал обычно старик Клиффорд. Или выигрывал, или игра слишком затягивалась, так что он ее прекращал. Есть ситуации, где ничего не поделаешь.

Я еще не сказал вам, что у Руба водилась и другая работа. В прошлом году он закончил школу и, несмотря на кошмарные оценки на экзаменах, поступил учеником к плотнику.

Помню, как он принес эти оценки.

Он раскрыл конверт возле нашей покосившейся разболтанной калитки.

– Ну, как? – спросил я.

– Ну-у, Кэм… – Он улыбался, словно был доволен собой на сто двадцать процентов. – Могу сказать в двух словах. Первое слово «полный». Второе – «кабздец».

И все равно он нашел работу.

Сразу же.

Это же Руб.

И ему не было нужды работать на отца по субботам, но он почему-то все равно работал. Может, из уважения. Раз отец просит, Руб делает. Может, не хотел, чтобы его считали лентяем.

Не знаю.

Ну, так или иначе, в ту субботу мы работали со стариком Волфом, и он разбудил нас ни свет ни заря. До солнца.

Мы ждали, пока батя выйдет из туалета (а он обычно оставлял его в ужаснейшем состоянии – в плане запаха), и решили с утра пораньше перекинуться в карты.

Пока Руб тасовал и раздавал на кухонном столе, я вспомнил, что было, когда мы решили сыгрануть за завтраком, несколько недель назад. Идея-то была неплохая, да вот я умудрился разлить свои хлопья на всю колоду, потому что еще наполовину спал. И вот даже теперь на карте, которую я откинул в отбой, обнаружились присохшие хлопья.

Руб взял карту.

Рассмотрел.

– Ха.

Я:

– Знаю.

– Убогий ты.

– Знаю, – тут только согласиться и оставалось.

Послышался звук смываемой воды, потом пошумел кран, и папаша вышел из ванной.

– Идем?

Мы закивали и стали собирать карты.

На работе мы с Рубом рыли землю, как черти, болтали и смеялись. Признаю, с Рубом всегда здорово похохотать. Он рассказывал про одну прежнюю подружку, которая любила жевать ему уши.

– Ну пришлось ей купить, блин, жвачки, а то бы щас ходил без ушей.

«Октавия», – подумал я.

Я задумался, какую историю он расскажет о ней через месяц-другой, когда у них все закончится и уплывет за поворот. Ее внимательный взгляд, растрепанные волосы, обычные ноги с изящными ступнями. О каких ее причудах Руб расскажет, интересно. Может, она требовала, чтобы в кино он клал ладонь ей на бедро, а может любила просовывать пальцы ему в кулак. Я не знал.

Все получилось быстро.

Я открыл рот.

И спросил.

– Руб?

– Чего?

Он бросил рыть и посмотрел на меня.

– Сколько еще у тебя с Октавией?

– Неделю. Может, две.

Мне оставалось лишь рыть дальше, а день не спеша поплыл мимо.

На обед – рыба, жирная и вкусная.

Картошка – покропленная солью и пропитанная уксусом.

За едой отец просматривал газету, Руб взял у него телепрограмму, а я стал писать новые слова в уме. Карты на тот день закончились.

Вечером миссис Волф спросила, как у меня дела в школе, и я вернулся к своим недавним мыслям о том, были ли у матери причины в последнее время расстраиваться из-за меня. Я доложил ей, что в школе все путем. Какую-то секунду я раздумывал, не сказать ли кому-нибудь про слова, которые стал записывать, но нет, я не мог. В каком-то смысле это было стыдное, что ли, хотя только эти мои записи и шептали мне на ухо, что все идет как надо. Я не признавался – никому.

Мы вместе прибрались на кухне, пока объедки от ужина не задубели, и ма рассказала мне про книгу, которую читала тогда, под названием «Мой брат Джек»[1]. Она сказала, что книга про двух братьев, и как один из них взрослел и при этом все досадовал на то, как он живет и каков он сам.

– Придет время, ты расцветешь, – были ее предпоследние слова. – Только не суди себя слишком строго. – А эти – последние.

Она ушла, я остался на кухне один и понял, что миссис Волф великолепна. Не в смысле блестящий ум или что-то другое блестящее. А великолепна вообще, тем, что она такая, как есть, и даже морщинки вокруг ее постаревших глаз были разных оттенков доброты. Вот отчего она была великолепна.

– Привет, Кэмерон. – Это попозже ко мне заглянула Сара. – Ты как насчет сходить завтра к Стиву на игру?

– Давай, – ответил я. Делать мне все равно было нечего.

– Отлично.

В воскресенье Стиву предстоял очередной матч, но на другом стадионе, где-то в районе Марубры. Ехать решили только мы с Сарой. Зашли к Стиву, и он повез нас на своей машине.

На том матче произошло кое-что важное.

Цвет доброты

Мы возвращаемся с кладбища обратно в город, и ночь все еще в самом начале.

Мы идем, спотыкаясь, и я думаю о цвете доброты, осознавая, что ее краски и оттенки на человеке не рисуются. Они въедаются.

Пес бросает на меня взгляды.

Он знает мои мысли.

Скоро он опять останавливается, и перед нами здание, взмывает в небеса.

У него стеклянные двери, будто темные зеркала, и мы стоим подле.

Пес взлаивает.

Дерзко и басовито, заставляя меня всмотреться в отражение. Так нужно.

Я пристально смотрю на себя самого и вижу цвета неуклюжести, неуверенности и тоски.

И впервые в жизни я не отворачиваюсь, махнув рукой. Я ныряю в них, чтобы почувствовать их силу.

Я готов.

Пробраться сквозь них.

5

По дороге к Стиву я раздумывал, что же, бляха-муха, собирается делать в жизни моя сестра Сара. Мы шли по улице, и большинство встречных мужиков разглядывали ее. Многие, миновав нас, оборачивались взглянуть на ее фигуру еще разок. Похоже, для них Сара только этим и была. От таких мыслей мне становилось немного тошно (и не хотелось разговаривать), и я надеялся, что на самом деле Саре светит не такая жизнь.

– Извращенцы долбанные, – сказала Сара.

И это меня обнадежило.

Дело в том, что, по-моему, мы все – извращенцы. Все мужчины. И все женщины. И все страдальцы-малолетки вроде меня. Забавно думать, что мой папаша тоже извращенец, или что мать. Но ведь где-то в расщелинах души они, я уверен, было дело, поскальзывались, а то и ныряли охотно. Что до меня, так временами мне кажется, я там и живу. Может, все мы так. Может, одно прекрасное в моей жизни только и есть – карабканье на свет.

Стив, как всегда, спустился к нам махом, едва мы появились. Он сидел на балконе, поднял голову и в следующее мгновение стоял рядом с нами с ключами в руке. Стив ни разу в жизни никуда не опоздал.

Он закинул сумку со снарягой в багажник, и мы покатили.

Ехали по Кливленд-авеню, которая вечно подзабита, даже в воскресенье, и радио у Стива молчало. Нас подрезали, автобусы перед носом отваливали от бровки, но Стив не раздражался. Ни разу не нажал на сигнал, не выругался. Он не видел в этом смысла.

Здорово, что я в тот день поехал на стадион. Здорово было посмотреть на Стива и наблюдать, как он себя ведет. Слова, которые я стал записывать, не только заставили меня по-новому чувствовать и видеть мир: от них я стал любопытнее. Мне хотелось видеть, как люди двигаются, как говорят и как реагируют друг на друга. Стив был прекрасным объектом для изучения.

Поле огородили веревкой, и оттуда, где мы с Сарой стояли, я видел, как Стив подошел к своим. Каждый из них посмотрел на Стива и сказал пару слов. Только один или двое поговорили с ним дольше. Стив не смешался с общей кучей, и было ясно, что он ни с кем там не в близкой дружбе. Ни с одним человеком. И все равно он им нравился. Его уважали. Захоти он, смеялся бы с ними, и все бы ему заглядывали в рот.

Но это сейчас не имело значения.

Для Стива – не имело.

Другое дело в игре: когда он просил мяч, ему отдавали. Когда нужно было провернуть что-то важное, Стив проворачивал. В легких играх звездили другие, но, когда приходилось круто, вывозил Стив, даже если вывозить приходилось в одиночку.

Команды изготовились, из-под обоих навесов много вопили и дурачились, и вот игроки выбежали на поле. Стив в своей команде был капитаном, и, как я и думал, на поле он разговаривал заметно больше. Он никогда не орал. Я только видел, как он что-то поясняет другим игрокам или говорит, что делать. И все слушались.

В три часа игра началась.

Народу на стадионе было прилично, большинство дули пиво или жевали хот-доги, а часто – и то и другое вместе. Многие орали, роняя изо рта крошки еды и слюну.

Как часто бывает, в первые минуты матча возникла свалка, в которой Стив не участвовал. Какой-то чувак подскочил и ударил Стива куда-то в область горла, и все кинулись в драку. Плюхи шлепались в мясо, кулаки кровавились о зубы.

Стив поднялся и отошел в сторону.

Согнулся.

Сплюнул.

Потом выпрямился, пробил штрафной и помчался по полю хлеще прежнего.

Его имя выкликали постоянно.

– Волф! Держи Волфа!

Каждый раз блокировать его посылали нескольких, чтобы уж точно приложить, как следует.

Каждый раз Стив поднимался и продолжал игру.

Мы с Сарой улыбались, когда Стив несколько раз прорывался сквозь защиту, и с его подачи забивали голы. К перерыву его команда уже хорошо вела в счете. Важное событие этого дня произошло в конце второй половины игры.

Небо было темно-серое, собирался дождь.

Люди ежились от холода.

Скользкий ветер тек по воздуху.

Позади гоняли мяч детишки, с застывшим в уголках ртов томатным соусом и коростой на коленках.

Стив готовился пробить штрафной с самого что ни на есть дальнего расстояния – с точки прямо возле трибуны болельщиков чужой команды.

Они дразнили его.

Обзывали.

Кричали, что он – ноль.

Когда он разбегался, в него бросили банку с пивом. Пиво выплеснулось, банка прилетела Стиву в скулу.

Он остановился.

На полушаге.

Замер.

Неторопливо поднял банку и оглядел. Повернулся к компании, ее бросившей, мгновенно притихшей, и, не удостоив ее вторым взглядом, аккуратно опустил банку на землю, в сторонке, и вернулся на исходную позицию.

Толпа во все глаза смотрела, как Стив разбежался и ударил.

Мяч взмыл вверх и спланировал прямо в рамку, а Стив обернулся и посмотрел на тех людей. Он несколько секунд не отводил глаз, а потом побежал в игру, оставив пивную банку, полупустую и растерянную, скучать у боковой линии.

Наблюдая конец этого происшествия, я не мог не обратить внимания на то, что взгляд у Стива вовсе не был гневным. Скорее уж удивленным. Он мог сделать все, что его душе было угодно. Сказать любые слова. Плюнуть в тех ребят или швырнуть в них той же банкой.

Но все это легко бы могли сделать и они.

Но никакими судьбами они не могли бы просто заново разбежаться, пробить, положить дыню в самую середину рамки и потом поглядеть, как бы говоря: «Ну? Есть еще что сказать?»

Вот так он их и уделал.

Так он и победил.

Он сделал единственное, чего не могли эти.

Едва я это понял – улыбнулся, и даже засмеялся, отчего рассмеялась и Сара, и только мы одни и смеялись в тот миг на всем стадионе. Для остальных продолжалась игра.

Игра продолжалась, дождь никак не начинался, команда Стива выиграла с огромным разрывом.

После матча Стив попрощался со своими, сказав, что, может, присоединится к послематчевой пирушке, хотя все понимали, что он туда не пойдет. Они понимали. Стив понимал. Я понимал. Мы поедем домой.

Молчания на обратном пути было больше всего, и не знаю, как Стив и Сара, а я все не мог перестать думать про ту пивную банку. Я снова и снова видел, как мяч пропархивает через рамку, довольный блеск в глазах у Стива. И даже когда Сара, потянувшись к приборной панели, включила радио и стала подпевать, в моей голове громче всего говорило воспоминание о том взгляде. Сейчас, когда Стив вел машину, у него было такое же лицо, как в тот момент, и по какой-то странности я решил, что и он вспоминает свой штрафной. Я даже ждал, что он улыбнется, но этого не произошло.

Напротив, мы сидели тихо, серьезные, до самого нашего дома.

– Спасибо, – сказала Сара.

– Да не за что. Спасибо, что пришли.

Я уже вылезал из машины, и вдруг Стив меня удержал.

Он удержал меня своим «Кэм?».

– Да?

Он смотрел в зеркало, и я видел его глаза, пока он со мной говорил.

– Погоди минутку.

Такого еще никогда не случалось, и я не знал, чего ожидать. Расскажет он мне, что означал его взгляд, или каково это было выставить тех ребят полными болванами? Или научит меня, как быть победителем?

Конечно, нет.

Или по крайней мере не так.

Он говорил, взгляд – открытый и мягкий, и я удивлялся собственным чувствам к Стивену Волфу.

– Когда мне было, сколько сейчас тебе, – сказал он, – меня отлупили четверо. Отвели за дом и избили, за что – я так и не знаю. – Он секунду помолчал, он нисколько не волновался. Не скармливал мне слезливую историю о том, как его ненавидел другие ребята, и оттого он вырос, каким вырос. Он просто рассказывал случай. – И вот, когда я там валялся, в разобранном виде, я поклялся, что каждый из них получит свою долю того, что они вместе устроили мне. Я повторял это про себя и думал, как и что нужно сделать. Каждое утро и каждый вечер, и когда понял, что готов, я выловил их по одному и отделал будь здоров. После того, как я рассчитался с троими, четвертый попытался пойти на мировую. – Взгляд у Стива заострился, обратился вглубь. – Я отметелил и его – даже круче тех троих.

Стив умолк.

Он молчал, а я ждал продолжения, потом понял, что это уже все, и кивнул брату.

Его глазам в зеркале.

Секунду-другую я думал: «Зачем он мне это рассказывает?»

Не было в нем сейчас ни гордости, ни довольства. Разве что спокойное удовлетворение, как тогда на поле. А может, он был рад с кем-то поделиться, ведь ясно, что вряд ли он многим выкладывал то, что сейчас мне. Я не мог понять. Ну, это как обычно.

Выбравшись наконец из машины, я подумал: знает ли вообще кто-нибудь моего брата Стива? Знает ли его Сэл?

Я знал одно: Стив поговорил со мной, и это было неплохо.

Нет, это было здорово.

Он тронулся, и я помахал ему на прощанье, но он уже пролетел пол-улицы. У нас дома на кухне я застал Октавию.

А Руба – нет.

Все, можно считать, у них закончилось.

Она выглядела шикарно.

Ребята из переулка

В этом моем городе из головы, наверное, тысячи переулков.

Темные переулки, повсюду.

В каждом дерутся, режут, колотят и пинают уже упавшие тела.

Мы проходим по каждому переулку, смотрим и видим, что кто-то из побитых больше не поднимется, а кто-то встает и продолжает драться…

Наконец мы попадаем в переулок, где никого нет. Он одинок и безучастен, и только легкий ветерок бредет по его дну. И что-то шепчет мусору, подхватывает его, тащит.

Точно как меня.

Сейчас.

Этот пес.

А он крадется прочь, завидев, что в переулок заходит группа парней.

Говорят лишь их шаги, они приближаются и сразу же швыряют меня на землю. Их кулаки и боты летят мне в лицо и в корпус.

Ребра у меня трещат.

Сердце отчаянно пытается не выскочить.

Я смотрю на пса, молю о помощи, но она не приходит.

Помощь уже здесь.

Она в руках, в ногах, в запотевших голосах моих обидчиков, и, уходя, они переступают через меня и как ни в чем не бывало удаляются откуда пришли.

Кровь моя течет.

Земля холодна.

Надо мной возникает пес, смотрит на меня. Заставляет меня подумать обо всех других избитых в переулках. О победителях. О бойцах. О поверженных. И обо всех, кто не согласен остаться лежать на земле.

Пес ждет.

Глядит на меня.

Не сразу, но я подымаюсь на ноги.

Смотрю на пса – надо принимать решение.

Жажда пропитывает меня.

Заполняет.

Переливается через край.

Огнем вспыхивает у меня в глазах, и я смотрю вдоль переулка. И шагаю вперед, через боль, решая, решая. Выбирая. Понимая.

И говорю псу, что буду драться.

И жажда написана у меня в глазах.

6

Четыре слова:

– Черт тебя дери, Пушок.

Настроения выгуливать его как-то совсем не было, там более что мне пришлось довольно долго дожидаться Руба.

Сначала я сидел на кухне с Октавией.

Она, я заметил, не очень-то была рада, учитывая, что они с Рубом куда-то собирались пойти. Должно быть, это вылетело у него из головы. По крайней мере так я ей сказал. Но сам-то я знал. Руб не показывался специально. Я такое уже видел.

Он опоздает.

Будет пререкаться.

Скажет, что хватит с него этих наездов.

Для Руба это была подходящая тактика. Он был не прочь оказаться в роли негодяя.

У нас оставалась еда от обеда, но Октавия не стала. Мы вышли на крыльцо, болтали, даже умудрились посмеяться.

Я скинул куртку и предложил Октавии. Она приняла ее и через минуту сказала:

– Тепло, Кэм. – Он смотрела мимо меня. – Давненько мне так тепло не было…

Я где-то надеялся, что она говорит не только о куртке, но такими мыслями не стоило увлекаться. При таких мыслях заканчиваешь стоянием под чужими окнами и выжиданием того, что никогда не случится.

Так или иначе, когда мы вышли к калитке и я распахнул ее перед ней, Октавия вернула мне куртку.

Под луной, пришпиленной к небу, она спросила:

– Приходить больше нет смысла, так?

– Почему? – ответил я.

– По кочану, Кэмерон.

Она посмотрела вдаль, потом оглянулась.

– Все нормально.

И даже когда привалилась к калитке и руки и голос у нее задрожали, Октавия была хороша, и я это говорю не в смысле похоти. Я хочу сказать, она мне нравилась. Мне было жаль ее – за то, как с ней обошелся Руб. Какой-то миг она мне улыбалась только глазами. Такой раненой улыбкой, которой человек хочет тебе показать, что с ним порядок.

С этим она пошла прочь.

Она уже вышла за ворота, я спросил вслед:

– Октавия?

Она обернулась.

– Ты еще придешь?

– Может быть. – Она улыбнулась. – Когда-нибудь.

Октавия зашагала по улице, и было видно, что она бодрится, и что она молодец и красавица и у нее все хорошо. На несколько секунд я возненавидел своего брата Руб за то, как он с ней обошелся.

Еще, глядя вслед ее медленно удалявшейся фигуре, я вспомнил рассказ Руба: как они с Октавией пошли за мной, когда я отправился в Глиб и там стоял под окнами Стефани. Я живо увидел эту парочку: стоят, наблюдают за мной. Смотрят, как я смотрю. Должно быть, Октавия подумала тогда, что я жалок. Типа одинокий чертила, как выразился Руб. Может, теперь, покидая наш дом, она поняла, что я там чувствовал.

Но все-таки я догадывался, что все мысли ее были в ту минуту о Рубе. Не обо мне. Может, она думала о его руках, как они касаются ее, берут ее. Держат. А может, вспоминала смех или слова, разговоры. Этого мне никак не узнать.

Руб опоздал на ужин, наш старик его хорошенько отчитал, еще и за то вдобавок, что тот бросил Октавию одну. Я постарался при этом не присутствовать. Как только Руб покончил с ужином, я отправился со двора, забрать Пушка.

На улице похолодало, и настроения не было.

После всего.

Подморозило так, что мы сразу же накинули капюшоны, а изо рта у нас вылетал пар.

У Пушка из пасти тоже шел пар, особенно когда на него напал кашель. Это мы, заторопившись домой, ускорили шаг.

Потом мы тупили в телик.

Я посмотрел на брата. Он почувствовал мой взгляд.

– Чего? – спросил он.

Я сидел на диване, Руб – на обшарпанном стуле.

– Октавия ушла?

Он посмотрел.

Сначала в сторону. Потом на меня.

Да.

Таков был ответ, и Руб знал, что его можно и не озвучивать. И я понимал, что Руб может ничего не говорить.

– У тебя есть новая?

И вновь ему можно было не отвечать.

– Как ее зовут?

Он помолчал, потом сказал.

– Джулия… Но не волнуйся, Кэм, – я еще ничего не сказал.

Я кивнул.

Я кивнул, сглотнул и крепко пожелал, что лучше бы Октавии такого не доставалось. За Руба в тот момент я не беспокоился ни капли. Я думал только о бедной девушке и вспоминал, как несколько лет назад Сару бросил один парнишка. Это ее убило, особенно когда она узнала, что у того была и другая девушка.

Мы с Рубом возненавидели чувака, который так обошелся с Сарой.

Мы его хотели прикончить.

Особенно Руб.

А теперь он сам стал этим парнем.

В какую-то секунду я чуть не заговорил с ним об этом, но в итоге лишь сидел дурак-дураком и смотрел на лицо Руба, в профиль. В нем не было никакого раскаяния. Он вроде вообще не думал о своем поступке.

Джулия.

Оставалось лишь догадываться, что там за Джулия.

Единственная проблема Руба была в том, что Октавия хотела знать все точно, и неделя еще не кончилась, а она пришла еще раз.

Они с Рубом отправились во двор, и через несколько минут Октавия одна прошла через дом на улицу. Заметив меня, она сказала: «Увидимся, Кэмерон», – и улыбнулась той же храброй улыбкой, как в последний вечер. Только на этот раз слезы в ее зеленых глазах были заметнее, вода поднялась выше, едва не проливалась. Мы постояли в коридоре, Октавия, поуспокоившись, сказала напоследок:

– Увидимся, Кэмерон.

– Да не. – Я тоже улыбнулся ей. Мы оба знали, что никто не видится с Камероном Волфом – по крайней мере из тех, кто не бродит по улицам целыми днями.

На этот раз она просила ее не провожать, но я тайком вышел на крыльцо и смотрел, как она уходила.

– Прости, – прошептал я.

Я думал, что последний раз вижу Октавию, девушку Руба.

Я ошибся.

Идем дальше

Мне холодно.

Без куртки.

Вышло так, что я забыл ее в переулке, и вот брожу с моим псом, ежась на ходу.

И впервые злюсь.

– Что там? – рыкаю я, но ответа нет. Мои уши ловят только шаги его лап и цокот когтей по дороге. И его дыхание. Морозное дыхание.

Похоже, мы бродим без цели – впотьмах шатаемся по улицам.

Сердце у меня сочится кровью.

Одиночеством.

Кровь стекает мне на ноги и брызжет на дорогу.

Боль из переулка одолевает меня, я спотыкаюсь.

Падаю.

И вот – неподвижно распластан на холодном днище города.

Окровавленный.

Подыхающий.

Скоро я снова чувствую рядом пса. Слышу, как он садится, потом ложится подле меня. Кладет морду мне на плечо, и его дыхание щекочет мне кожу.

Открываю глаза и краем зрения вижу его. Он спит, но ждет.

Ждет, чтобы я встал и зашагал дальше.

7

Джулия, конечно, оказалась полнейшей халдой. Больше мне о ней и сказать-то особо нечего. Халда (если вдруг вы не в курсе) – это девушка, которую можно назвать шлюховатой или гниловатой, но все-таки не проститутка в полном смысле, нет. Она постоянно жует жвачку. Много пьет и курит напоказ. Называет тебя педиком, голубцом или дрочилой с милой гримаской на лице. Носит разрисованные джинсы и майки с глубоким вырезом, не стесняется светить буферами. Украшения: от умеренного до обильного, возможно, с сережкой в носу или в брови для бунтарской оригинальности. Ну и, конечно, косметика. Иногда ее намазано килограммы, особенно если у нее на лице водятся прыщики, хотя чаще халда выглядит, в общем, довольно симпатично. Что она говорит и делает – вот там обычно она показывает себя страшилой.

Ну а Джулия?

Что сказать?

Она была шикарная. Блондинка.

И она была халда из халд.

– А это, значит, Кэмерон, – сказала она, впервые увидев меня.

Жуя при этом резинку с пониженным сахаром, которую так рекомендуют стоматологи.

– Привет, – сказал я, а Руб подмигнул мне.

Я понимал, к чему он мигает. Что-то вроде «Неплохая, а?» или «А ты б не отказался, верно?», или еще проще: «Клевые буфера, а?». Гаденыш.

Как вы можете догадаться, я поскорее смылся: эта девица выводила, меня из себя на раз-два. Оставалось лишь надеяться, что Руб не поведет ее смотреть, как я околачиваюсь возле дома той Стефани. С Октавией я мог смириться – у нее было какое-то благородство. Великодушие. А эта! Она, скорее всего, тоже назвала бы меня «одиноким чертилой». Или ляпнула бы что-нибудь типа «Возьмись за ум!», или повторила бы какие-то фразы за Рубом, надеясь, что его обаяние впитается и в нее. Вот уж ни в жизнь. От меня не дождется (хотя, боже мой, как-то подумал я, гляньте на нее. Это же тело из «Инсайд спорта», провалиться мне!).

Но нет.

Я решил.

Вместо того чтобы действовать им на нервы, околачиваясь дома, я решил пойти в кино и действовать на нервы кому-нибудь там.

В холодную ветреную субботу, когда отцу не понадобилась моя помощь, я посмотрел целых три фильма кряду, потом сгонял в Глиб и уж оттуда отправился домой. Вечером я спустился в подвал и несколько часов писал свои слова, ощущая, как внутри меня все, что я есть, сдвигается и переворачивается.

Я уже лежал в постели, когда пришел Руб и завалился в свою, у противоположной стены. Он хохотнул раз-другой, потом мне пришлось выключить свет, и он сказал:

– Ну, Кэм?

– Что «ну»?

– Какие соображения?

– Насчет чего?

– Насчет Джулии.

– Ну… – начал было я, не желая его поздравлять с этой халдой, но и совать нос в их дела тоже не хотелось. Раненая темнота в комнате качалась и мялась, и я сказал: – По-моему, она ничего.

– Ничего?! – Руб восторженно повысил голос. – Да она, бляха-муха, просто королева, если хочешь мое мнение.

– Так я и не хочу, я ведь не спрашивал? – заметил я. – Ты меня спросил, я ответил.

– Умник нашелся. – Я посмеялся. – Ты нарываешься, что ли?

– Нет, конечно.

– Смари, блин, у меня…

Голос Руба стих, и он отключился, оставив меня одного в пульсирующей вокруг ночи.

И я лежал и час за часом не мог уснуть – думал про модель с обложки журнала в парикмахерской, потом про экзотическую супермодель из рекламы, которую крутили в кинотеатре. В своих мыслях я был с ними. В них. Один. Какие-то мгновения я думал даже о Джулии, но это было уж слишком. В смысле, извращения извращениям рознь. Даже для меня.

Утром о нашем с Рубом вечернем разговоре мы не вспоминали. Он поглощал на кухне ломти бекона, опять куда-то собираясь, а я оставался дома, потому что назавтра к школе надо было кое-что сделать.

Естественно, я знал, что Руб со своей Джулией, и все продолжилось по схеме.

Миновало недели две, все шло нормально. Обычная рутина.

Отец вкалывал как вол, тянул трубы.

Миссис Волф по-прежнему ходила убирать чужие дома да по нескольку смен пахала уборщицей в больнице.

Сара горбатилась сверхурочно.

Стив, как всегда, побеждал на футбольном поле, ходил на свою офисную работу и жил в съемной квартире со своей Сэл.

Руб гулял с Джулией.

А я писал дальше свои слова – когда у себя в комнате, когда в подвале. А еще несколько раз таскался в Глиб, больше уже по привычке, чем с какой-то целью.

И вот.

Пришел день, который все изменил.

Он… Я не знаю, как это объяснить.

Все это казалось совершенно нормальным, но в то же время как бы немного перекошенным.

Я, как обычно, слонялся по улицам.

И дотопал до пригорода, до Глиба, даже сам не сознавая, что туда иду.

Пришел туда, посидел, постоял, потоптался, даже поклянчил в уме какой-нибудь – любой – перемены.

Это был четверг, и в минуты умирания дня, когда последние лучи солнца вздыбились в небе, как под топор, я понял, что сзади кто-то есть, чуть сбоку. Почувствовал присутствие, тень, там кто-то укрылся за деревом.

Я обернулся.

Посмотрел.

– Руб? – позвал я. – Руб, ты?

Но это был не Руб.

Я сидел, привалившись к невысокой кирпичной ограде, и увидел, как в последние остатки света вышла фигура и медленно двинулась ко мне. Это была Октавия.

Это была Октавия, и она подошла ко мне и села рядом.

– Привет, Кэмерон, – сказала она.

– Привет, Октавия.

Я обалдел.

Тут над нами, только на мгновение, склонилось молчание и обоим пошептало.

Сердце у меня бросилось в горло.

А потом упало.

Рухнуло.

Октавия смотрела на то окно, куда пялился я. Окно Стефани.

– Ничего? – спросила она, и я понял, что она имеет в виду.

– Нет, сегодня ничего, – ответил я.

– А вообще когда-нибудь?

Я не смог справиться.

Поверьте, не смог…

Огромная дурацкая слезища набухла и выкатилась у меня из глаза. Сбежала по щеке мне в рот, и я почувствовал ее вкус. Почувствовал ее соленость на губах.

– Кэмерон?

Я повернулся к ней.

– Все нормально? – спросила она.

И после этого мне оставалось лишь выложить все, как есть.

Я сказал:

– Она не выйдет ни сегодня, ни в любой другой вечер, и тут я ничего не могу сделать. – И даже вдруг процитировал Руба: – Чувствуешь то, что чувствуешь, а та девушка не чувствует ко мне ничего. Вот и все… – Я отвернулся, смотрел в затухающее небо, пытаясь не расклеиться.

И вдруг спросил себя, а почему вообще я именно эту Стефани из Глиба мечтаю ублажать, именно в ней утонуть.

– Кэм? – позвала Октавия, – Кэм?

Она просила меня взглянуть на нее, но я еще не был готов. Вместо этого я поднялся на ноги и уставился на дом. Там горел свет. Шторы задернуты, а девушки, как всегда, не видать.

Зато девушка была рядом со мной, она тоже поднялась с травы, и мы стояли бок о бок, привалившись к стене. Она смотрела на меня и заставила к ней обернуться. Она позвала еще раз.

– Кэм?

И я наконец ответил, негромко, застенчиво.

– Да?

И в безмолвии городской ночи в лице Октавии трепетал крик – она спросила:

– А ты придешь постоять под моими окнами?

Домой

Я знаю лишь, что мы что-то ищем.

Мы сидим неподвижно: я – привалившись к стене, пес – рядом.

«Не сиди, – я понимаю его мысли, – чего ты ждешь?».

Но я все равно сижу.

Мне нужен ответ. Мне надо знать, куда мы идем, что ищем.

Ветер принимается кричать. И превращается в вой – завывающий ветер, что волочит по улицам мусор, пыль и песок.

Взгляд пса обращен на меня.

Карабкается к моим глазам.

И вот тут я понимаю. Тут я и вижу ответ.

Этот пес ведет меня домой, – но это место мне не знакомо. Это новый дом и такое место, которое мне предстоит обрести с боем.

8

Она вломилась в меня.

Вломилась, и все.

Ее слова забрались в меня, схватили мою душу за грудки и потянули прочь из тела.

Слова и голос, Октавия и я, вот как было. И моя душа на безмолвной, заштрихованной тенями улице. И я мог только смотреть, как она берет мою руку и нежно оборачивает своими.

Я вбирал ее в себя целиком.

Было холодно, и пар вылетал у нее изо рта. Она улыбалась, а волосы то и дело падали ей на лицо, так красиво и так по-человечески. Внезапно у нее оказались самые теплые глаза из всех, что мне случалось видеть, и легкое движение ее губ словно тянулось ко мне. На своей руке я чувствовал ее пульс, он несильно тукал сквозь кожу. Плечи у нее были хрупкие, и мы с ней стояли на городской улице, которую мало-помалу заливала темнота. Ее рука держалась за мою. Девушка ждала.

Меня пронизывал беззвучный вой.

Мерцали уличные фонари.

Я замер. Совершенно замер – и глядел на нее. Глядел на ее истинность, замершую передо мной.

Я хотел излить себя, рассыпать слова по тротуару, но молчал. Эта девушка задала мне самый прекрасный в мире вопрос, а я начисто онемел.

«Да», – хотелось мне сказать. Хотелось это прокричать, поднять ее на руки, держать и повторять: «Да. Да. Я приду стоять у тебя под окном, когда захочешь», – однако ничего этого не сказал. Мой голос пробрался ко мне на язык, но так и не вырвался наружу. Он помялся где-то там и растаял, стек в горло.

Минута зазияла, рассеченная. Кусками развалилась вокруг меня, и я совершенно не представлял, что будет дальше – и от кого будет: от меня или от Октавии. Мне хотелось склониться к земле и подобрать каждый осколочек этой минуты, и рассовать по карманам. И как-то даже мне слышался голос моей души, где-то рядом, он подсказывал, что делать, что сказать, но я не понимал его. Тишина вокруг была слишком плотной. Она меня оглушила, но вдруг я почувствовал, что пальцы Октавии на миг чуть крепче сжали мои.

И отпустили.

Медленно она расслабила руку, и все кончилось.

И моя рука, отпущенная ею, упала, слегка шлепнув меня по боку.

Октавия посмотрела.

В меня, а потом в сторону.

Было ли ей обидно? Ждала ли она от меня слов? Хотела, чтобы я снова взял ее руку? Чтобы притянул ее к себе?

Вопросы лаяли на меня, но я ничего так и не попытался делать. Стоял столбом, беспомощным безнадежным кретином, ждущим какой-то перемены.

В конце концов только голос Октавии затоптал пылающее молчание ночи.

Спокойный храбрый голос.

Она сказала:

– Ты… – Помолчала нерешительно. – Ты подумай об этом, Кэм.

И после секундного колебания и еще одного взгляда мне в душу она развернулась и пошла прочь.

Я провожал ее взглядом.

Ее ноги.

Ее ступни, в шаге.

Ее волосы, рассыпавшиеся эхом в темноте по ее плечам.

И я крутил в голове ее голос, и этот вопрос, и чувство, что в тот момент поднялось во мне. Оно вопило во мне, обдало теплом, потом холодом и выбросилось внутрь меня. Почему я ничего не ответил?

«Почему ты ничего не ответил?» – бранил я себя.

Мне еще было слышно ее шаги.

Ее ступни так легко вспархивали и приземлялись, Октавия удалялась от меня в сторону железнодорожной станции.

Она не оборачивалась.

– Кэмерон.

Окликнул меня чей-то голос.

– Кэмерон.

Отчетливо помню, что руки у меня были в карманах, и, обернувшись направо, клянусь, я почти увидел очертания своей души, так же привалившейся к кирпичной стене и тоже спрятавшей руки в карманы. Она смотрела на меня. Пристально. И сказала еще несколько слов.

– Ты чего, бляха, вытворяешь? – спросила она меня.

– Что?

– В каком смысле «что»? Ты что, не побежишь за ней?

– Не могу. – Я потупился в свои старые кроссы и обтерханные края джинсовых штанин. Не подымая глаз, сказал: – Все равно уже поздно.

Моя душа придвинулась ближе.

– Черт тебя дери, пацан! – Лютые слова. Они заставили меня поднять взгляд и поискать лицо, связанное с голосом. – Ты торчишь под окнами какой-то девицы, которой на тебя плевать с высокой колокольни, а когда приходит что-то настоящее – распускаешь нюни! Что ты вообще за человек такой?

На этом душа замолкла.

Голос резко оборвался.

Что она хотела сказать, было сказано, и мы опять стояли у стены, руки в карманы, рты наполнялись молчанием.

Прошла минута.

Потекла и миновала следующая, и еще одна. Время шелестело по моим мыслям, как подошвы уходящей Октавии.

Наконец я оторвался от стены.

А прошло уже минут пятнадцать.

Я еще разок посмотрел на дом, понимая, что, наверное, вижу его в последний раз, и зашагал к станции Редферн, под электрическими проводами, сквозь уличный холод. Мерцали в домах свинцовые окошки, когда на них наскакивали уличные фонари, и я слышал, как мои ноги отрывались от земли и хватали дорогу – я перешел на бег. Где-то позади – дыхание и топот моей души. Я хотел добежать до станции быстрее нее. Так было надо.

Бежал.

Холодный воздух заплескивался мне в легкие, а я все повторял про себя имя Октавия. Я бежал, пока руки у меня не заныли так же, как ноги, а в голове не застучала, разогнавшись, кровь.

– Октавия, – сказал я.

Сам себе.

И бежал дальше.

Мимо университета.

Мимо заброшенных магазинов.

Мимо компании ребят такого вида, что того и гляди грабанут.

– Нажми, – подгонял я себя, когда мне казалось, что сбавляю ход, и всматривался в даль, надеясь разглядеть ноги и походку Октавии.

На станции огромная толпа текла через турникеты, и мне удалось протиснуться между парнем с чемоданом и женщиной с букетом. Я перебежал на линию Иллаварра, слетел вниз по эскалатору, мимо костюмов, портфелей и самых разных зачерствевших к вечеру духов, одеколонов и укладочных лаков.

Доскакал до его подножья.

Чуть не споткнулся.

«Ужас, какая толпа!» – думал я, но мало-помалу протискивался по платформе. Пришел поезд, все кинулись в него: и лезли, и качали головами, натыкаясь на меня. Там довольно гнусный стоял запах, как от чьей-то потной подмышки. Он лизал мое лицо, но я упрямо протискивался, озираясь, сквозь толпу.

– С дороги, – зарычал кто-то, и мне не оставалось иного, кроме как.

Влезть в поезд.

Я влез в вагон, набитый людьми, и оказался рядом с усатым чуваком, который, похоже, и источал «аромат» прогорклого подмышечного пота. Мы вцепились в сальный металлический поручень, но вот поезд двинулся, и я двинулся тоже.

– Простите, – сказал я, – виноват. – И стал протискиваться в нижний ярус. Решил, что сначала пройду нижним ярусом по всем вагонам, потом в обратном направлении – верхним. То был единственный поезд на Хёрствилл. Она должна была ехать в нем.

В моем вагоне Октавии не оказалось. В следующем тоже.

Я распахивал дверь в тамбур, и вокруг меня визжал холодный тоннельный воздух, пока за спиной не хлопала следующая дверь, в другой вагон. Один раз я чуть не зашиб дверью свою душу, которая слишком уж наступала мне на пятки.

– Вон, смотри!

Это ее, души, голос выхватил для меня Октавию из толпы пассажиров, набившихся в пригородный поезд.

И я увидел ее в тот самый момент, когда поезд, задребезжав, вырвался из тоннеля в чуть разбавленные угольные чернила ночи. Она стояла там же, где, несколькими вагонами раньше, я, но смотрела в другую сторону. С нижнего яруса я видел только ее ноги.

Шаг.

Другой.

Я протиснулся поближе, добрался до лесенки и полез наверх.

И скоро уже увидел Октавию в полный рост.

Она смотрела в мутное вагонное окно. Хотелось бы мне в ту минуту знать, о чем она думает.

Я уже подобрался близко.

Мне были видны ее шея и как дышат ее ребра. Рука, крепче сжавшая поручень в момент, когда вагон сбился с ритма, а свет потускнел и моргнул.

«Октавия», – позвал я мысленно.

Душа подпихнула меня вперед.

– Давай, – поторопила она, но не приказывая, не требуя, не задирая меня. Она просто подсказывала, как надо, что мне нужно сделать.

– Ладно, – шепотом ответил я.

Я придвинулся и оказался позади нее.

Фланелевая рубашка.

Белизна шеи.

Измятые потоки волос, падающие на спину.

Плечо…

Я поднял руку и коснулся его.

Она обернулась.

Она обернулась, и я пролил в нее взгляд, и во мне засквозило какое-то странное, новое чувство. Боже, как она была хороша. Я услышал собственный голос:

– Я приду под твое окно, Октавия, – я даже улыбнулся. – Приду, завтра.

Тут она вздохнула, на миг прикрыла глаза и улыбнулась в ответ. Улыбнувшись, сказала:

– Хорошо, – тихим голосом.

Я придвинулся еще, схватил ее за рубашку на животе и держал – с облегчением.

На следующей станции я сказал, что мне пора выходить.

– Увидимся завтра? – спросила она.

Я кивнул.

Двери распахнулись, я вышел на перрон. Я понятия не имел, где оказался, но лишь поезд тронулся и пополз, я двинулся рядом, все еще впиваясь в Октавию взглядом, сквозь стекло.

Поезд скрылся, я стоял на перроне, наконец сознавая, какой на улице холод.

Тут я вдруг заметил.

Душа.

Ее не было рядом.

Я стал озираться, но скоро понял.

Она не вышла из вагона со мной. Она осталась в поезде – с Октавией.

Рельсы

Я поднимаюсь, и в походке пса появляется какое-то нетерпение. Ему до смерти хочется, чтобы я шел за ним.

Меня вдруг прошибает.

Горячая тяжесть пронизывает меня.

Я бегу за псом, гонюсь за ним через дороги, сквозь воющий ветер. Пес поначалу то и дело оглядывается, но скоро понимает, что я не отстану.

Он ведет меня.

Тащит.

И вот мы бежим к железнодорожной линии, едва не обдирая дорогу, и я вижу. Я замечаю его вдали, когда мы выскакиваем на рельсы. Поезд, мерцающий огнями; и я прибавляю ходу, догоняя.

Бегу.

Торгуясь с усталостью, – обещая ей себя позже, только бы дала не сдохнуть сейчас.

Бежать.

Бежать, и…

И вот я вижу их.

Я вижу его, как он продирается сквозь вагоны и добирается, куда нужно, а за плечом у него душа, что-то нашептывает.

Она оборачивается. Он берет ее за рубашку.

Поезд катит быстрее.

Обгоняет нас и исчезает вдали, я замедляю шаг, останавливаюсь, складываюсь пополам, бросаю ладони на колени.

Пес по-прежнему рядом, и я гляжу на него, как бы говоря: «Если на пути домой меня ждет еще что-то подобное, это здорово».

9

– Эй, – окликнул меня Руб вечером, когда я наконец оказался дома, – у тебя случилось чего? Ты поздновато, а?

– Поздновато, – я кивнул.

– Суп в кастрюле, – вступила в разговор миссис Волф.

Я поднял крышку и заглянул внутрь – ничего ужаснее придумать невозможно. Зато кухня от этого сразу опустела, что было мне на руку, поскольку у меня совершенно не осталось настроения на расспросы, особенно Рубовы. Что я должен был ему ответить? «А, знаешь, чувак, гулял тут с твоей бывшей девчонкой. Ты ведь не против, правда?» Ага, ага.

На суп ушло несколько минут, и я ел его в одиночестве.

И пока ел, потихоньку впитывал в себя, что произошло. Ну, в смысле, такие вещи не каждый день с тобой случаются, а когда все же случаются, как ни крути, без усилия в них не поверишь.

Ее голос все возвращался и возвращался.

– Кэмерон?

– Кэмерон?

С какого-то раза я обернулся и увидел, что со мной разговаривает еще и Сара.

– Ты норм? – спросила она.

Я улыбнулся в ответ.

– Конечно. – И мы вместе помыли посуду.

Потом мы с Рубом пошли за Пушком и прогуливали его, пока он опять не начал пыхтеть.

– Слушай, ужасно хрипит, – встревожился Руб, – может, у него грипп или еще чего. Венеричка.

– Как это – венеричка?

– Ну, как это. Типа половая зараза.

– Ну, это вряд ли.

Когда мы возвращали Пушка Киту, тот заметил, что шерсть сильно свалялась, что закономерно: эта собака состояла, по-моему, на девяносто процентов из меха, на пару – из мяса, еще чуток пришлось на кости и один-два процента – лай, скулеж и выкрутасы. Так-то в основном мех. Хуже, чем у кошки.

Мы потрепали его на прощанье и отвалили.

Дома на крыльце я спросил Руба, как ему его Джулия.

«Халда», – представил я его ответ, но знал: Руб такого не скажет.

– Знаешь, неплохо, – ответил он. – Не суперлюкс, но и не брак. Грех жаловаться. – У Руба девицы быстро проходят от «королевы» до «грех жаловаться».

– Ясно.

В какой-то миг я едва не спросил, в какой категории у него стояла Октавия, но меня она интересовала совсем не в том смысле, в каком Руба, так что и спрос был бы ни к чему. Это не имело значения. А имело то, как мысли о ней глубоко прожигают меня. Перестать о ней думать я просто не мог – все убеждал себя в том, что случилось.

Появление Октавии на улице в Глибе.

Ее вопрос.

Поезд.

Минута за минутой.

Мы посидели еще чуток на старом продавленном диване, что папаша вынес из дому несколько лет назад, смотрели, как мимо катится улица.

– Чего уставились? – цыкнула на нас халдоватая девица, лениво шлепавшая мимо.

– Ничего, – ответил Руб, и нам осталось только ржать, пока она ни с того ни с сего крыла нас матом, замедлив шаг.

Потом мои мысли потекли внутрь.

С каждой секундой Октавия все дальше углублялась в меня. И даже когда Руб снова заговорил, я все еще был в поезде, протискивался сквозь пассажиров, пот, пиджаки.

– Мы в субботу едем с батей? – Руб пресек мои мысли.

– Скорее всего, – ответил я, и Руб поднялся и пошел в дом. А я еще довольно долго просидел на крыльце. Думал про завтрашний вечер и стояние у дома Октавии.

Ночью я не спал.

Простыни прилипли ко мне, я вертелся и путался в них. Посреди ночи я даже встал и пошел посидеть на кухне. Был третий час, и миссис Волф, по дороге в туалет, зашла глянуть, кто тут не спит.

– Привет, – тихонько сказал я.

– Ты чего тут сидишь? – спросила она.

– Не спится.

– Ну, ложись поскорее, ладно?

Я посидел еще немного, радиопрограмма со звонками в студию болтала и спорила сама с собой на кухонном столе. Всю ту ночь меня наполняла Октавия. И я даже думал, не сидит ли она сейчас у себя на кухне, думая обо мне.

Может, да.

Может, нет.

В любом случае, завтра мне предстояло туда пойти, и, казалось, часы испарялись медленнее, чем это вообще мыслимо.

Я вернулся в постель – ждать. Взошло солнце, я поднялся вместе с ним, и потихоньку день понес меня. В школе была обычная мешанина шуток, полных уродов, толканий да время от времени смеха.

После школы я пережил несколько тревожных секунд. Я не знал точно, как фамилия Октавии, и перепугался, что не найду ее в телефонной книге. Но отлегло, я вспомнил. Эш. Октавия Эш. Узнав адрес, я отыскал ее улицу на карте и понял, что это десять минут ходу от станции, если только я не заблужусь.

Перед выходом я перепрыгнул к соседям и немного потрепал Пушка. Можно сказать, я нервничал. Трясся как сумасшедший. Я перебрал в уме все мыслимые плохие исходы. Поезд сойдет с рельсов. Не смогу найти нужный дом. Буду стоять не у того дома. Я про все это успел подумать, пока гладил меховой ком, который катался кверху пузом и даже вроде улыбался, когда я чесал ему живот.

– Пожелай мне удачи, Пушок, – сказал я тихо, подымаясь, чтобы уйти, но он только поставил на меня лапы и посмотрел с видом «А ну гладь дальше, чмо ленивое!». Но я все же перескочил за ограду, прошел сквозь дом и рванул. Оставил записку, что, наверное, зайду вечером к Стиву, чтобы никто не беспокоился, где я. (Тем более, шансы были, что я так и так у него окажусь.)

Оделся я как всегда. Старые джинсы, моя черная ветровка, фуфайка и старые боты.

Перед выходом я пошел в ванную и попробовал прилизать волосы, чтоб не торчали, но это все равно, что пытаться преодолеть силу тяготения. Эти волосья торчат, что с ними ни делай. Густые, как собачья шерсть, и всегда какие-то растрепанные. Никогда не мог с ними совладать. «И вообще, – подумал я, – надо постараться выглядеть, как вчера. Вчера же мой вид ее не отпугнул, значит, и сегодня пойдет».

Все решено. Поехал.

Входная дверь за мной грохнула, сетчатая задребезжала. Будто обе двери выпинывали меня из прежней жизни, которую я вел в этом доме. Меня вышвырнули в большой мир – впервые. Сломанная покосившаяся калитка со скрипом распахнулась, выпуская меня, и я осторожно прикрыл ее за собой. Я ушел, и ярдов где-то с пятидесяти на ходу оглянулся на дом, где живу. Он не был прежним. И никогда не будет. Я шагал.

Мимо медленно текли машины, и в какой-то момент, когда движение застопорилось, пассажир в одном такси плюнул из окна и чуть не угодил мне на ботинок.

– Господи! – воскликнул он. – Извини, друг.

Я только улыбнулся и сказал:

– Ничего страшного.

Я не имел права отвлечься. Не сегодня. Я почуял аромат другой жизни, и ничто не могло сбить меня со следа. Я догоню ее. Я найду в себе ее обиталище. Найду, изведаю, заглочу. Тот парень мог бы и в рожу мне плюнуть: я бы утерся и пошел своей дорогой.

Никаких отвлечений.

Никаких сожалений.

Еще был день, когда я дошел до Центрального, купил билет и спустился под землю. Платформа двадцать пять.

Я ждал, стоя в глубине перрона, пока не почувствовал холодное дуновение от поезда, несущегося по тоннелю. Оно овеяло мне уши, а потом в них загремел рев и упал до усталого тяжкого выдоха.

Подошел старый поезд.

Обшарпанный.

В последнем вагоне на нижнем ярусе ехал старик с приемником и слушал джаз. Он улыбнулся мне (редчайшее событие в любом виде общественного транспорта), и я понял, что сегодня все будет, как надо. Я почувствовал, что заслужил это.

Мои мысли неслись вместе с поездом.

А сердце старалось не торопиться.

Доехали до Хёрствилла, я поднялся, выбрался из вагона и, к своему удивлению, без труда нашел нужную улицу. Обычно во всем, что касается ориентирования, я полный болван.

Пошел по улице.

Разглядывал каждый дом, пытаясь угадать, который из них – Хауэлл-стрит, тринадцать.

Когда нашел, увидел, что он почти такой же маленький, как наш, и краснокирпичный. Уже начало смеркаться, и я стоял у этого дома, дожидаясь и надеясь, руки в карманы. Там были ограда, и калитка, и подстриженная лужайка с дорожкой. Я стал гадать, выйдет ли Октавия.

Со станции шли люди.

Проходили мимо меня.

Наконец, когда улицу залила та же темнота, что и прошлым вечером, я отвернулся и стал смотреть на дорогу, полусидя, полулежа спиной на ограде. Через пару минут она появилась.

Я едва услыхал, как открылась дверь, как она приблизилась, но, когда Октавия остановилась у меня за спиной на расстоянии вытянутой руки, я безошибочно почувствовал ее присутствие. Почувствовал ее, представил ее сердцебиение…

Я даже сейчас вздрагиваю, вспоминая прикосновение ее прохладных рук к моей шее и голоса – к моей коже.

– Привет, Кэмерон, – сказала она, и я повернулся к ней. – Спасибо что пришел.

– Да ну что там, – ответил я. Голос у меня вышел сухой и треснувший пополам.

Я, помню, улыбнулся, а сердце у меня купалось в собственной крови. Больше не нужно сдерживаться. Тысячу раз я проживал это мгновение в воображении, и вот, когда оно пришло наяву, я уж его не упущу. Нипочем не профукаю.

Я шагнул вдоль изгороди, вошел в калитку и, подойдя к Октавии, взял ее руку и не отпускал.

Я поднял ее к губам и поцеловал. Поцеловал пальцы и запястье: нежно, как только смог неуклюжими губами, а потом глянул ей в глаза и понял, что прежде с ней такого не случалось. Думаю, ее брали только нахрапом, и моя нежность ее удивила.

Глаза у нее расширились.

Лицо стало чуточку открытее.

Губы растянулись в улыбку.

– Пошли, – сказала Октавия, ведя меня за калитку, – сегодня у нас не так уж много времени.

И, почтя касаясь друг друга, мы двинулись по дорожке.

Дальше по улице был старый парк, и там я копался в себе: что бы сказать?

Ничего не нашлось.

В голову приходила только дикая чушь типа погоды и подобной ерундистики, но я не собирался опускаться до такого. Октавия, впрочем, все еще улыбалась мне, без слов сообщая, что можно и не разговаривать. Это было нормально: не подкатывать к ней с рассказами, комплиментами или еще какими-то словами, которые говорят, лишь бы что-нибудь говорить. Октавия шла и улыбалась, в молчании ей было лучше.

В парке мы просидели долго.

Я предложил ей свою куртку и помог надеть, но после этого не было уже ничего.

Ни слов.

Ни иного.

Не знаю, чего я ждал, но я абсолютно не понимал, как с этим быть. Не понимал, как вести себя рядом с девушкой, для меня все, чего она могла хотеть, было совершенно окутано тайной. Я даже не догадывался. Я знал только одно – что хочу ее. Это была простая часть. Но вот как узнать, что надо делать? Как, черт подери, у меня может хоть что-то здесь получиться? Вот скажите, а?

Трудности мои, думал я, оттого, что я слишком долго жил внутри своей одинокости. На девушек я смотрел всегда издали, редко приближаясь даже настолько, чтобы почувствовать их запах. Конечно, я их хотел, но, пусть и маялся, что не могу ими обладать, так жить было даже в чем-то проще. Никакого давления. Никаких неудобств. В самом деле, легче представлять, как все должно произойти, чем столкнуться с этим в жизни. Можно придумывать идеальные ситуации и как я буду действовать, чтобы покорить девушку.

Но можно совершить любые подвиги, пока это не на самом деле.

А вот когда на деле, твоего падения ничто не смягчит.

Никто не постелет на землю коврик, и в тот вечер в парке я чувствовал, что все как никогда всамделишное. И себя – как никогда беспомощным. Вот как это ощущалось, и казалось, так будет всегда.

Прежде в жизни было главное – добывать девчонок (ну, или мечтать об этом).

А теперь – узнавать их.

И это совсем, совсем другое дело.

И в тот момент речь шла о конкретной девчонке и о том, как понять, что надо делать.

Я думал, пытался продраться сквозь собственные мысли к неуловимому прозрению: что делать. Мысли пригвоздили меня, прибили к месту, чтобы подумал. В конце концов я попробовал убедить себя, что все само как-то образуется. Но само по себе ведь ничего не образовывается.

«Так, ну ладно», – говорил я себе, пытаясь собраться. Я даже стал перечислять в уме все, что сделал правильно.

Я догнал ее в поезде накануне.

Я говорил с ней и пообещал прийти к ней под окна.

Господи, я даже поцеловал ей руку.

Но теперь все-таки нужно было разговаривать, а сказать мне было нечего.

«Ну как это тебе нечего сказать, чертов тупица?» – взывал я к самому себе.

И упрашивал себя.

Несколько раз.

Сидя с Октавией на занозистой скамье и придумывая, что предпринять дальше, я горько досадовал на себя.

В какой-то миг я открыл было рот, но из него не раздалось ни единого звука.

В конце концов мне осталось лишь посмотреть на нее и сказать:

– Прости, Октавия. Прости, с меня никакого, блин, толку.

Октавия покачала головой, и я увидел, что она не согласна.

– Тебе совсем не обязательно разговаривать, – тихо сказала она. Заглянула мне в лицо. – Ты можешь вообще ни слова не говорить, я и так знаю, что у тебя добрая душа.

Вот в этот момент ночь лопнула, и небо глыбами обвалилось вокруг меня.

Молчание

Я стою в темноте.

Дрожу.

Ветер стихает.

Исчезает.

Он падает на четвереньки и оседает в молчание.

Я останавливаюсь.

И пес останавливается.

И.

Осталось.

Лишь.

Одно молчание.

Его звук похож на распад, будто сердце рвется, начиная с изнанки.

Оно крадется за мной внутри.

Сковывает меня и смотрит, как я пытаюсь освободиться.

Я даже думаю, оно хочет стереть меня совсем.

И хоть залай, хоть попробуй вырваться, оно не выпустит ни за что.

Я где-то надеюсь, что заговорят вот эти написанные слова. Надеюсь, что они вспыхнут, возопиют, закричат.

Надеюсь, они закричат.

И разобьют мое молчание…

Я разворачиваюсь, и мы с псом идем дальше.

Наши шаги.

Беззвучны.

10

Сара поняла.

Когда я в тот вечер вернулся домой, она все вычислила с одного взгляда. И тут же все выложила, не дав мне проскользнуть мимо нее в свою комнату.

Это было занятно.

Невероятно.

Откуда она могла быть так уверена – так уверена, чтобы, едва я вошел, остановить меня, упереться мне в грудь ладонью и шепотом, с ухмылкой, спросить:

– Ответь мне, Кэмерон. Как зовут девушку, которой под силу так разогнать твое сердце?

Я усмехнулся в ответ, обалдевший и смущенный. Удивленный.

– Да никак, – отрекся я.

– Ха!

И короткий смешок.

«Ха».

Это все, что он сказала, отнимая руку от моей груди и отворачиваясь, все еще с улыбкой.

– Молодец, Кэмерон, – так она закончила, удаляясь. Потом еще раз обернулась ко мне: – Ты того стоишь. Я серьезно.

И ушла, а я стоял и вспоминал все, что произошло сразу после того, как глыбы неба рухнули вокруг меня.

Мы с Октавией еще немного посидели на скамейке, а на улице тем временем холодало. Но лишь когда она стала дрожать, мы поднялись и побрели к ее дому. По дороге один раз ее пальцы коснулись моих, и она легонько подержалась за мою руку.

У калитки я понял, что в дом не захожу. Это чувствовалось.

Прощаясь, Октавия сказала:

– В воскресенье я буду на причале, если вдруг захочешь прийти. Где-то в районе полудня.

– Ладно, – отозвался я, тут же представив, что стою и смотрю, как Октавия играет, а ей в куртку прохожие кидают деньги. Яркое синее небо. Вспухающие облака. Стрелы солнца тянутся с небес. Я все это ясно увидел.

– И знаешь, что? – сказала она. Я вернулся из видений. – Я тебя подожду. – Она уронила взгляд до самой земли и вновь подняла – мне в глаза. – Понимаешь, о чем я?

Я кивнул, медленно.

Она подождет – пока я не научусь говорить и вести себя с ней, как мог бы. Наверное, нам обоим оставалось надеяться, что это лишь вопрос времени.

– Спасибо, – ответил я, и Октавия не бросила меня у калитки смотреть, как она уходит, а осталась сама и махала мне всякий раз, когда я оборачивался глянуть на нее еще разок. И с каждым этим взглядом я шептал: «Пока, Октавия», – и наконец, свернув за угол, снова оказался один.

Дорогу домой затуманил полумрак ночного поезда. Лязганье вагонов, летящих по рельсам и по стрелкам, все еще несется сквозь меня. И я снова вижу, как сижу в поезде, возвращаясь туда, откуда приехал, но это место никогда не будет прежним.

Чудно, что Сара это немедленно уловила.

Она тут же заметила во мне перемену: в том, как я существую в нашем доме. Может, я по-другому двигался или говорил, не знаю. Но точно стал другим.

У меня были мои слова.

И Октавия.

И временами казалось даже, что я больше не буду скулить. Я больше не выклянчивал, как раньше, ошметков все-путемности. Я приказал себе терпеть и ждать: ведь я наконец-то подошел близко к тому, где хотел быть. Я боролся за это – и вот почти достиг цели.

Сильно позже явился Руб и, как всегда, завалился на кровать.

Прямо в ботинках.

В полурасстегнутой рубахе.

Он принес с собой легкий запашок пива, табака и своего всегдашнего дешевого одеколона, который ему и нужен-то не был, потому что девчонки и так на него вешались.

Громкое дыхание.

Улыбка во сне.

Это был типичный Руб. И типичный вечер пятницы.

И еще он оставил свет, так что мне пришлось вставать и выключать.

Мы оба отлично знали, что утром папаня подымет нас еще до зари. Я также знал, что Руб встанет и будет выглядеть помятым и усталым, но все равно будь здоров клево. Он умел, мой братишка, и это меня дико бесило.

Лежа в кровати у противоположной от него стены, я думал, что он скажет, когда узнает про нас с Октавией. В уме я перебрал полный список вариантов, поскольку от Руба можно ждать любой реакции – в зависимости от того, что происходит, что было раньше и что должно произойти дальше. Вот некоторые из вариантов, что пришли мне в голову:

Он даст мне крепкого подзатыльника и скажет: «Ты что себе думаешь, Кэм?» Еще подзатыльник. «Чего затеял с бывшей девушкой брата!» Еще затрещина и еще одна вдогонку, для острастки.

В то же время он мог просто пожать плечами. Без ничего. Без слов, без злобы, без настроения, без улыбки, без смеха.

А мог хлопнуть по спине со словами: «Что ж, Кэм, самое время тебе засучить рукава».

А может он остолбенеет.

Не.

Это уж никак.

Руб не столбенеет никогда.

Если ему не придет на ум никакого комментария, он, скорее всего, уставится на меня и воскликнет:

– Октавия? Че, правда?!

Я кивну.

– Серьезно?!

– Угу.

– Ну так это ж офигенно, вот что!

Все эти ситуации перемешивались в моей голове, пока я медленно проваливался в сон. Сновидения стаскивали все в кучу, пока крепкая рука не разбудила меня, встряхнув в четверть седьмого на следующее утро.

Старик.

Клиффорд Волф.

– Пора вставать, – раздался из темноты его голос, – и эту ленивую скотину разбуди. – Он указал большим пальцем на спящего Руба, но я точно знал, папаша улыбается. У нас с Рубом и папашей «скотина» – это выражение нежности.

Ехать в тот день надо было в Бронти, на самое побережье.

Мы с Рубом целый день потели, роя траншею под домом, и слушали радио.

В обед мы все пошли на пляж, и отец взял нам обязательную рыбу в тесте с жареной картошкой. Поев, мы с Рубом двинули к воде, смыть с рук жир.

– Ледяная, сука, – предупредил меня Руб, но сам все равно зачерпнул ее и плеснул себе в лицо и в густые рыжеватые кудри.

На пляже было много выброшенных прибоем ракушек.

Я закопался в них и стал выбирать самые красивые.

Руб глядел, глядел.

– Что это ты делаешь? – спросил он.

– Так, ракушки собираю.

Он посмотрел на меня изумленно.

– Ты че, блин, педик, что ли?

Я глянул на ракушки в руке.

– А что такого?

– Иисусе! – Руб рассмеялся. – Он и есть, а?

Я только бросил на него взгляд и рассмеялся в ответ, потом подобрал новую ракушку: чистую и гладкую с изящным тигровым узором. Посередке у нее была маленькая дырочка, смотреть сквозь.

– Вот, глянь.

Я протянул ракушку Руб.

– Ничего так, – признал он, и пока мы бродили взглядами в океане, добавил: – Не, ты нормальный, Кэмерон.

Я лишь потаращился еще пару секунд, и мы повернулись и пошли назад. Старик уже послал нам свое «Эй!», призывая на работу. Мы пересекли пляж, выбрались на улицу. В тот же день, позже, Руб рассказал мне кое-что. Об Октавии.

Началось довольно невинно: я спросил, сколько у него, по его подсчетам, было подружек.

– Не могу сказать, – ответил Руб, – никогда не считал. Наверное, двенадцать-тринадцать.

Какое-то время в подвале раздавался только скрежет лопат, но я-то знал, что мой брат, как и я, пересчитывает в уме девчонок, каждую трогая мнимым пальцем.

За этим занятием я не смог не спросить его.

– Руб? – позвал я.

– Помолчи – я пытаюсь посчитать.

Я не послушал и продолжил. Начав этот разговор, я не намерен был останавливаться.

– Почему ты бросил Октавию? – спросил я. Руб замер с лопатой в руках. Ответ.

– Все просто, – сказал он. – Потому что эта девчонка – самый странный чел, какого я только встречал. Страннее тебя, если ты можешь такое представить.

– Чем? – Я так и глядел в рот Рубу, а он рассказывал мне об Октавии Эш. Я даже видел его дыхание, вылетавшее изо рта вместе со словами.

– Ну, во-первых, – начал он, – сегодня ты ее щупаешь, где хочешь, а завтра она тебя и близко не подпускает. – Какая-то мысль пролетела у него в голове. – И раздеть ее совершенно невозможно, – Руб ухмыльнулся. – Поверь, я пробовал. – И все же я чувствовал, что Руб недоговаривает. Он договорил: – Но, что страннее всего, эта девчонка ни разу не пригласила меня к себе домой. На порог не пустила. Я так и не знаю, какого цвета у нее входная дверь…

– Ты ее бросил из-за этого?

Он посмотрел на меня задумчиво и без лукавства, потом улыбнулся.

– Не.

Он слегка покачал головой.

– А из-за чего?

– Ну… – Он пожал плечами. – Не буду врать, Кэмерон. Это она меня бросила. В тот вечер, когда она вернулась, я думал, она будет плакать и скандалить, как некоторые, бывало. – Руб покачал головой. – Но не тут-то было. Она пришла и дала мне отставку. Сказала, что я того не стою.

Больше всего меня смутило, что Руб так спокойно об этом говорил. Если бы я был на его месте, и со мной решила бы порвать девушка типа Октавии, я бы страдал так, что рассыпался бы на винтики. Это бы меня раздавило.

Но то я. А у Руба быстро подвернулась замена, и он ее взял, и я думаю, ничего дурного в этом нет. Единственным, казалось, неудобством было то, что Джулия досталась ему с богатым «приданым». И могла дорого обойтись.

– Я так понял, она встречалась еще с каким-то парнем, когда замутила со мной, – заметил он буднично, – и я так понял, этот парень намерен меня за это прикончить. Не понимаю только, с чего. Вроде, я ничего плохого не сделал. Я не виноват, что девушка не сообщила мне, что уже занята.

– Ты осторожней, – сказал я. Думаю, по моему тону он понял, что я не великий поклонник этой Джулии.

Руб спросил прямо:

– Она тебе не по душе, верно?

Я покачал головой.

– Почему?

«Ты обидел Октавию, чтобы получить эту», – подумал я, но сказал так:

– Не знаю. Ощущение какое-то нехорошее, и все.

– За меня не боись, – успокоил Руб. Он глянул на меня и бросил свою обычную усмешку – ту самую, что всегда означала: все будет путем. – Я это переживу.

В конце концов я оставил только одну ракушку с пляжа. Ту самую, с тигровым узором. У себя в комнате я разглядывал ее, выставив на свет, к окну. Я уже знал, что с ней сделаю.

На следующий день ракушка лежала у меня в кармане, когда я дотопал до вокзала и сел в поезд до Кругового причала. Вода в бухте была ярко-синяя; вспарывая ее, по ней ползли паромы, но она скоро срасталась. На пристанях была куча народу и полно уличных артистов. Хороших, чудесных и совсем безнадежных. И я нашел Октавию совсем не сразу. Я увидел ее на пешеходной улице, ведущей в Рокс, и заметил, что вокруг толкутся люди, привлеченные выразительным голосом ее гармоники.

Я подошел, когда она как раз закончила песню, и люди бросали монеты в старую куртку, разостланную на земле. Она улыбалась, благодарила, и люди неторопливо отходили прочь.

Не заметив моего появления, Октавия заиграла следующую песню, и снова вокруг нее стала собираться толпа. В этот раз немного поменьше. Солнце очерчивало ее волнистые волосы, и я пристально наблюдал, как ее губы скользят по гармошке. Я разглядывал ее шею, фланелевую рубашку и сквозь просветы между зеваками крал промельки ее ног и бедер. А в песне мне слышались слова: «Ничего, Кэмерон, я могу подождать». А еще мне слышалось, как она называет меня доброй душой и, сначала нерешительно, а потом уж не раздумывая, я подошел, влился в толпу и пробрался сквозь нее.

Я дышал, замирал и припадал к земле и оказался к Октавии Эш ближе всех в целом свете. Она играла, а я склонял перед ней колени.

Она меня увидела, и я заметил, как улыбка растянула ей губы.

У меня застучало сердце.

Оно горело в глотке, пока я медленно лез в карман, вынимал тигровую ракушку и осторожно клал ее на старую куртку, засыпанную зрительскими деньгами.

Я опустил ракушку, и солнце блеснуло на ней, и едва я собрался развернуться и обратно вколупаться в толпу, музыка смолкла. Оборвалась на середине.

Мир безмолвствовал, и я вновь обернулся взглянуть на девушку, что неподвижно застыла надо мной.

Она наклонилась, положила гармошку к деньгам и взяла мою ракушку.

Подержала в руке.

Поднесла к губам.

Поцеловала, нежно.

Потом правой рукой подтянула меня за куртку к себе и поцеловала меня. Ее дыхание втекло в меня, а мягкость, тепло, влажность и призывность ее рта окутали меня, и тут какой-то звук из внешнего мира ворвался в уши. Секунду я не мог понять, что это, но потом вновь полностью растворился в Октавии, чья душа текла сквозь меня. Мы оба опустились на колени, и мои руки легли ей на бедра. Ее губы все тянулись к моим, осязали. Приникали. Ее правая рука была уже у меня на лице, удерживала, не отпускала.

А вокруг нас не стихал тот прежний рокот, он выстраивал стену, отгораживал наш маленький мир от остального большого. Внезапно я понял, что это за звук. Он был ясный, чистый и невероятный.

Это был звук рукоплесканий.

Рукоплескания

– Что такого в звуке рукоплесканий? – спрашиваю я.

Пес молча рысит вперед, но это меня не смущает. Я рассуждаю вслух.

– Почему он похож на океан, почему словно волнами разбегается над тобой? Почему от него в тебе поднимается прилив?

Я задумываюсь.

Может, дело в том, что это одно из самых благородных применений, какое люди придумали своим ладоням.

В смысле, мы складываем пальцы в кулак. Мы пускаем в ход руки, чтобы обидеть или украсть.

Если же люди хлопают в ладоши, значит, они объединились и приветствуют других людей.

Думаю, это делается затем, чтобы не упустить чего-то важного.

– Они удерживают в ладонях моменты, – тихо говорю я, – для памяти.

Пса это не особо впечатляет, а темнота никнет к земле.

Я закрываю рот и шагаю дальше.

11

– Это лучший подарок из всех, какие я получала, – сказала Октавия, держа ракушку на вытянутой руке и глядя на меня сквозь дырку. Она еще поцеловала меня: легонько в губы, потом в шею. Прошептала на ухо: – Спасибо, Кэмерон.

Как же мне нравились ее губы, особенно когда на них падало солнце, и она улыбалась мне. Я никогда не видел, чтобы она так улыбалась, когда была с Рубом, и надеялся, что и никому на свете до сих пор так не могла улыбаться. Ничего не поделаешь, надеялся.

Люди ушли, и мы стали собирать накиданные в куртку деньги. Вышло чуть больше пятидесяти шести баксов. А у меня в левом кармане куртки все так же лежали мои слова, с добавлением тех, которые я записал, когда Октавия продолжила играть. Я плотно сжимал их пальцами, стерег их.

– Идем, – позвала Октавия, и мы пошли вдоль берега к мосту. В волнах шныряли тени облаков, как лазы, позабытые солнцем. Девушка рядом со мной все смотрела на ракушку, а пульс у меня, казалось, карабкался по ребрам вверх. Даже замедлившись, он оставался тугим. Мне это нравилось.

Под мостом мы сели, привалившись к стене. Октавия – вытянув ноги, я – подобрав колени к горлу. Я взглянул на нее и заметил, как свет гладит ее кожу и перебирает волосы, упавшие на лицо. У нее были глаза океански-зеленые, как море в пасмурный день, смуглая кожа и улыбка, обнажавшая ровные зубы и немного съезжавшая вправо, когда Октавия открывала рот. Шея гладкая, а на голенях – несколько синяков. Изящные колени и бедра. Мне нравятся женские бедра, бедра Октавии – особенно. Я…

И вот оно снова.

Село между нами.

Молчание.

Только волны шлепали в парапеты набережной, пока я наконец не посмотрел на Октавию и не произнес:

– Знаешь, я хотел…

Пауза.

Долгая пауза.

Октавии хотелось поговорить, я это чувствовал. Я понимал это по ее умоляющим глазам и легкому шевелению губ. Ей до смерти хотелось что-то сказать, но она ждала. Я закончил фразу.

– Я хотел сказать… – Прокашлялся, но голос все равно оставался хриплым. – Спасибо.

– За что?

– За то, что… – Я помялся. – За то, что я тебе нужен.

Октавия подняла голову, и на самый краткий миг ее глаза окунулись в мои, а мои – в ее. Потом пальцами коснулась моего запястья, рука скользнула ниже, сжала мою. А потом она кое-что сказала – сказала твердо.

– Ты был бы мне еще нужнее, если бы немного рассказал, кто ты такой.

Ее слова в одно мгновение раскрыли меня.

Я мог бы притвориться, будто не понимаю, о чем речь, но я знал, что время ожидания истекло. Она ждала бы, я знал это, но никто не может ждать вечно.

И я сказал:

– А что ты хочешь знать?

Она улыбнулась и сказала тихо:

– Мне нравятся твои волосы, Кэмерон. Как они торчат, сколько бы ты их не укладывал. Вот этого ты не можешь спрятать. – Она сглотнула. – А вот все остальное скрыто. Скрыто за твоей размеренной походкой, мятым воротом ветровки и твоей нервной, застенчивой улыбкой. Боже, я люблю эту улыбку, знаешь?

Я повернулся к ней.

– Знаешь? – переспросила она, почти укоризненно.

– Нет.

– Ну так вот, знай, но…

– Что?

– Ты не понимаешь? – Она стиснула мою руку. – Я хочу больше. – Суровая полуулыбка пробилась в ее взгляде. – Я хочу тебя знать, Кэмерон.

Тут я вновь услышал голос воды.

Она подымается.

Бьется в стену и ныряет обратно.

Наконец я кивнул.

– Ладно, – ответил я. Шепотом. Почти без голоса.

– Единственная трудность в том, – помолчав, продолжила она, – что тебе надо будет мне рассказать. Придется говорить. – Она вгляделась мне в лицо, высматривая, что я скажу или что сделаю.

Я сделал.

Я поднялся и пошел к воде.

Развернулся.

Надо мной вздымался мост, и я стал говорить, пригнувшись и глядя на Октавию ярдов с десяти.

Слова летели у меня изо рта.

– Меня зовут Кэмерон. Я всегда говорил, что хочу потонуть в женщине, в ее душе, но со мной никогда не случалось даже ничего похожего – я, можно сказать, и не прикасался по-настоящему ни к одной девушке. Друзей у меня нет. Я живу в тени своих братьев – потому что один из них всегда твердо нацелен только на успех, а второй клевый, у него грубая улыбка и талант очаровывать людей. Я надеюсь, моя сестра не станет просто куском плоти, который подберет какой-нибудь перец и будет швырять ей несколько мятых долларов на дешевую помаду, да не забудь пивасика прихватить. По выходным я помогаю на работе отцу, и руки у меня становятся грязными и в волдырях. Я брал в прокате видео с постельными сценами и передергивал, воображая девчонок со школы, моделей, некоторых училок, девиц из реклам, с календарей, из телепередач, девиц в форме или в деловых костюмах, что едут в метро, читая толстые книги, едут, намазав горло духами, безупречно накрашенные. Я много брожу по городу и, когда иду, такое чувство, что я здесь как нигде дома. Я люблю своего брата Руба, но мне совсем не по нраву, как он обходится с девушками, особенно если это настоящие девушки, как ты, которые, вообще-то, и сами должны были бы сообразить, что не надо с ним гулять. Я боготворю миссис Волф, – за то, что она держит нас вместе и работает, как проклятая. Она работает, не щадя себя, и я надеюсь, когда-нибудь мне удастся сделать для нее что-нибудь чудесное – например, купить билет на самолет в первый класс, куда она только захочет…

Я вспомнил, что нужно перевести дыхание, но забыл, что собирался говорить дальше.

Я замолчал, выпрямился: ноги у меня в полусогнутом положении начали ныть. Не торопясь приблизился к Октавии Эш; она подобрала колени и обхватила голени в синяках сплетенными руками.

– Я… – Опять умолк, остановился и присел перед ней. Почувствовал, как кровь снова застаивается в ногах.

– Что? – спросила Октавия. – Что такое?

Несколько секунд я раздумывал, стоит это сделать или нет, но пока не успел передумать, сунул руку в карман джинсов и, вынув пачку мятых листков, протянул ей, будто предлагая свою душу. На листках были мои слова.

– Это мое, – сказал я, вкладывая листки в ее ладонь. – Мои слова. Открой, почитай. Они расскажут, кто я такой.

Она сделала, как я просил, развернув листок с небольшим облаком строчек, мой первый. Вот только одно: прочла она лишь этот первый. А потом вернула мне листки и попросила:

– А ты можешь прочесть их мне, Кэмерон?

Мои мысли преклонили колени.

Ветерок гулял между мной и Октавией, и я снова сел рядом с ней и стал читать слова, которые записал в первой главе всей этой истории.

«Легко таким, как я, ничего не достается. Это не жалоба. Правда, как есть…» Я читал медленно и без притворства, читал, как чувствовал, и все это будто сочилось из меня. Последнюю часть я прочел самую чуточку громче. «Знаю, что найду свое сердце в зашибленном тенями проулке, где-то в подворотнях этого города. У подножья лестницы кто-то ждет меня. Пара горящих глаз. Я сглатываю. Сердце бьет меня. И теперь я иду узнать, кто там… Шаг. Удар сердца. Шаг».

Я закончил, и тишина стиснула нас обоих, и звук складываемого листка бумаги был как грохот. А может, то был звук от слезы, прорезавшей лицо Октавии.

Помолчав, она тихо спросила.

– Ты раньше не прикасался к девушкам?

– Нет.

– Я первая?

– Да.

– Можешь сделать для меня кое-что? – спросила она.

Я кивнул, посмотрел на нее.

– Можешь взять меня за руку?

Я взял, чувствуя каждую шершавинку, Октавия придвинулась ближе, устроилась головой у меня на плече и положила ногу поверх моей, а стопу загнув мне под лодыжку, словно сплетясь со мной.

– Никогда не думал, что кому-нибудь покажу свои слова, – тихо сказал я.

– Они чудесные, – полушепотом отозвалась она мне на ухо.

– Они мне помогают…

Чуть погодя Октавия села передо мной, скрестив ноги, и попросила прочесть все, что у меня было написано на тот момент. Когда я закончил, она взяла мои руки, прижала сначала к своему животу, раздвинула в стороны, так что они легли ей на бедра.

– Ты можешь утонуть во мне, когда захочешь, Кэмерон, – сказала она и, как тогда, прикоснулась губами к моим губам и плавно потекла через мой рот. Листки оставались у меня в руках, прижатые к ее бедрам, и я чувствовал, как, нависнув сверху, она вдыхает меня.

Мост

– Я не пойду на ту сторону, – говорю я псу.

Он смотрит на меня, как бы говоря:

– Пойдешь как миленький.

– Смотри, какой он шаткий! – возмущаюсь я, но псу все равно. Он ступает на мост и трусит вперед. Опасливо и я шагаю вслед…

Мост деревянный.

Доски растрескались, а ладони у меня горят оттого, что слишком крепко цепляются за веревку.

Я гляжу вниз.

Внизу, кажется, бездонная пропасть.

И все же шаг за шагом я перехожу ее, иногда опускаясь на четвереньки.

Этот мост – как высказанные слова. И хочешь, и боишься. Боже, я невозможно хочу перейти на ту строну – так же, как я хочу слов. Я хочу, чтобы из моих слов строились прочные мосты, по которым можно спокойно идти. Я хочу, чтобы они поднялись над миром, и я мог бы встать на них и перейти на другую сторону.

Иногда, чтобы построить мост, приходиться пригибаться к земле.

Я думаю, это начало.

12

Я добрался в тот субботний вечер домой, и мы с Рубом, как всегда, отправились выгуливать Пушка. А с Пушком все было еще хуже, чем обычно. Кашель стал какой-то утробный, будто шел из самых легких.

Я спросил Кита после прогулки, не собирается ли он показать собаку ветеринару.

– Мне кажется, он не шерстью давится, – сказал я.

Ответ Кита был коротким и простым:

– Да, думаю, надо. Вид у него дохловатый.

– Да еще хуже.

– А, с ним такое бывало, – отмахнулся Кит, скорее, для собственного успокоения, – обычно ничего серьезного.

– Ну, скажете нам, что врач, ладно?

– Ага. Ну, пока, приятель.

Я на минуту задумался о собаке. Пушок. Наверное, сколько бы мы с Рубом ни стонали и ни ворчали от него, мы знали: случись с ним что, нам будет его не хватать. Забавно, есть такие вещи, от которых одни неудобства, но ты знаешь, что будешь по ним скучать, если они исчезнут. Пушок, чудо-шпиц, был как раз из таких.

Потом мы с Рубом сидели в гостиной, и я упустил кучу возможностей рассказать ему про нас с Октавией.

«Вот, – говорил я себе, – вот сейчас!»

Но мы всё сидели, а никаких слов так и не прозвучало.

На следующий вечер я отправился в гости к Стиву. Я не заглядывал к нему довольно давно и, можно сказать, даже соскучился. Это трудно точно описать, но я полюбил общество Стива, хотя мы почти не разговаривали. Нет, конечно, разговаривали больше, чем раньше, но все равно в основном молчали.

Дома я застал только Сэл.

– Но он будет с минуты на минуту, – сказала она, не очень-то обрадовавшись. – Не хочешь есть? Пить?

– Не, спасибо.

В тот вечер она явно дала понять, что не особо мне рада, будто ей трудно было даже терпеть меня рядом. У нее получилось такое лицо, будто она стреляет в меня словами. Словами типа:

Ничтожество.

Чмошник несчастный.

Не сомневаюсь, что когда-то, не так уж давно, до того, как мы со Стивом начали друг друга понимать, он, наверное, жаловался этой Сэл, каким двум раздолбаям приходится братом. Пока мы жили все вместе, он смотрел на нас с Рубом свысока. Признаю, мы творили всякие глупости: крали дорожные знаки, дрались, играли на собачьих бегах… Это не очень-то в духе Стива.

Стив пришел минут через десять – и сказал, по-настоящему улыбаясь:

– Привет, давненько не виделись!

Секунду-другую я улыбался в ответ, думая, что это мне, а потом понял: он говорит с Сэл. Последнее время она по работе часто бывала в разъездах. Стив прошел в квартиру и поцеловал Сэл. И тут заметил на диване брата.

– Привет, Кэм.

– Привет, Стив.

Было видно, что им хочется побыть вдвоем, так что, выждав несколько секунд, я поднялся. На кухне их заливал свет, а я стоял в полутемной гостиной.

– Ладно, зайду в другой раз, – скороговоркой просыпал я. И поторопился скорее убраться вон. Сэл выдала мне самый роскошный «Проваливай!»-взгляд, какой я только видел за всю жизнь.

– Не.

Я уже стоял в дверях, когда мне в спину прилетело это слово. Я обернулся – меня догнал Стив. Он с серьезным лицом сказал:

– Тебе не обязательно уходить, Кэм.

А я только посмотрел на брата, сказал: «Не волнуйся», – повернулся и вышел, сам не особо-то переживая. У меня ведь появились другие места, куда пойти.

Было еще довольно рано, так что я решил добежать до станции и успеть на поезд в Хёрствилл. В вагонном окне я увидел свое отражение: волосы уже отросли и топорщились упрямо и вразнобой. Черно было. Угольно-черно в окне, и впервые мне это почти понравилось. Раскачиваясь вместе с вагоном, я вглядывался в себя.

Улицу Октавии уже обернуло темнотой. Огни в домах были точно свет фонариков. Если крепко зажмуриться и открыть глаза, можно было подумать, что дома бредут в потемках, отыскивая дорогу. Мне казалось, что они могут растаять в любой миг. Пока я топтался у калитки, их иногда пересекали человеческие тени.

Я немного повоображал, как иду до крыльца и стучу в дверь, но я хорошо запомнил слова Руба. Он так и не побывал в ее доме. И даже ни разу не стоял на пороге. Меньше всего на свете мне хотелось бы перегнуть палку. Но мне до зарезу нужно было, чтобы Октавия вышла, тут уж не сомневайтесь. И все же я знал, что, коли придется уйти, так ее и не увидев, я уйду. Если уж я это осилил ради той, которой было на меня плевать, смогу и для Октавии.

И единственную украденную секунду я думал о девчонке из Глиба. Она пробралась в мои мысли, как домушник, и исчезла, ничего не взяв. Как будто в один миг былые унижения упали с моих плеч и остались лежать на земле. Полсекунды я удивлялся, как это я мог столько проторчать у нее под окнами. Я даже посмеялся. Над собой. Девочка из Глиба окончательно рассеялась через несколько минут, когда Октавия отодвинула штору на кухне и вышла ко мне.

Первое, что я заметил, прежде чем какие-нибудь слова спорхнули в воздух, – ракушка. Она висела у Октавии на шее, нанизанная на шнурок.

– Хорошо смотрится. – Я кивнул, протянул руку и взял ракушку в ладонь.

– Смотрится, – согласилась Октавия.

Мы пошли в тот же парк, что и в первый раз, но теперь не сидели на занозистой скамейке. Побродили по мокрой от росы траве и остановились возле старого дерева.

– Вот, – сказал я, подавая Октавии слова, записанные ночью в кровати. – Это тебе.

Он прочла, поцеловала бумагу и потом довольно долго стояла молча, держась за меня. Мы стояли, и я о столь многом хотел ее спросить. Мне хотелось узнать, какие истории живут в ее доме, чем они занимались с Рубом, почему он так и не переступил порога ее дома, есть ли у нее братья и сестры, как у меня. Но я ни о чем не спросил. Тут стояла какая-то стена, и, хотя я понимал, что однажды придется с ней разбираться, начинать это раньше времени не осмелился.

Я сказал, что мне нравится завывающий голос ее гармошки. Такой вот получался верх смелости на тот вечер, и даже эти слова не без труда выбрались у меня из горла. Слова – отличный строительный материал для мостов, но, думаю, многое решает выбор момента для строительства. Надо знать нужное время.

У ее калитки, когда вернулись, я обронил пару слов, почти нечаянно. Как будто голос сам заговорил за меня.

– Может быть, и ты скоро расскажешь мне что-то о себе.

Никакой неуверенности в голосе не было. Ни ноты сомнения.

Октавия смотрела на свой дом, в тусклый свет, растекшийся по окну.

– Хорошо. – Она смотрела просто и искренне. – Да уж, не все же по-моему делать, правильно? Нельзя утонуть в человеке, если он тебя не впустит. – Уж это точно. – Я тебя увижу в воскресенье?

– Конечно.

Потом, почти сразу, я поцеловал ей руку и отвалил.

Вернувшись домой, я дико удивился, застав на крыльце Стива, который поджидал меня.

– Я уж думал, сколько мне тут еще сидеть, – увидав меня, заклокотал он. – Час уже дожидаюсь.

Я подошел.

– И? Зачем ты меня ждешь?

– Пошли, – сказал Стив, поднимаясь на ноги. – Поехали ко мне.

– Я только зайду скажу…

– Я им уже сказал.

Машина Стива стояла чуть дальше по улице, мы сели и по дороге произнесли едва ли несколько слов. Я включил радио, но что играло, не помню.

– Ну, так чего там? – спросил я Стива.

Я смотрел на него, но он не отрываясь следил за дорогой. Я даже подумал: может, он не услышал мой вопрос. Стив на секунду-другую покосился на меня, но молчал. Чего-то ждал.

Мы вышли из машины, и тут Стив сказал:

– Хочу тебя кое с кем познакомить. – Хлопнул дверцей. – Точнее, я хочу ее познакомить с тобой.

Мы поднялись в квартиру. Там было пусто.

– Она еще в душе, – объяснил Стив.

Он заварил кофе и поставил передо мной чашку. Кофе в ней еще вихрился, закручивая и мое отражение. Утаскивая меня на глубину.

Сперва я думал, предстоит обычная процедура расспросов о том, как дела дома, но увидел, что Стив решил от этого воздержаться. Он ведь заходил домой и все узнал сам. Вымучивать беседу было не в его характере.

Я пропустил несколько его игр, поэтому спросил, как турнир. На середине его ответа из ванной вышла, на ходу вытирая волосы, Сэл.

– Привет, – сказала она мне.

Я кивнул, не шибко улыбнувшись.

Тут Стив поднялся, поглядел на меня, потом на нее. В тот момент я понял, что, как я и подозревал, Стив рассказывал ей про нас с Рубом. Я почему-то именно это воображал на скамейке в хёрствиллском парке и как будто слышал тогда плотный голос Стива – как он спокойным тоном практически отрекается от братьев. И вот он переписывал сценарий – или, по крайней мере, пытался внести правку.

– Встань, – сказал он мне.

Я послушался.

Он объявил:

– Сэл… – Сэл посмотрела на меня. Я смотрел на нее, а Стив продолжал. – Это мой брат Кэмерон.

Мы пожали друг другу руки.

У меня – шершавая рука пацана.

У нее – гладкая и чистая, пахнущая душистым мылом. Мылом, какое, по моим представлениям, кладут в гостиничных номерах, куда мне не попасть.

Она взглядом приветствовала меня, и я стал Кэмерон, а не просто нелепый брат Стива.

Чуть погодя Стив повез меня домой, и по дороге мы немного поболтали, но исключительно о пустяках. Посреди этого трепа я перебил Стива. Я спросил, ножевыми словами:

– Ты, когда рассказывал Сэл про нас с Рубом, сказал, что мы нелепые. Ты ей сказал, что тебе за нас стыдно, так?

Я говорил это ровным голосом и без малейшего осуждения, хотя для этого пришлось постараться изо всех сил.

– Нет. – Стив не согласился, останавливая машину у нашего дома.

– Нет? – Я видел по глазам, что Стиву стыдно, и впервые – что стыдно ему за себя.

– Нет, – подтвердил он и посмотрел на меня уже как бы с гневом – будто не мог стерпеть. – Не про вас с Рубом, – пояснил он, и лицо его казалось в тот миг раненым. – Только про тебя.

Боже мой.

«Боже», – подумал я, открыв рот. Как будто Стив – раз! – и выдернул из меня сердечный ритм. Мое сердце лежало у него в руке, и Стив опустил на него взгляд, будто видел мое сердце там же.

Как оно бьется.

Как бросается оземь и вновь подымается.

Я ничего не сказал на ту правду, которую Стив только что выпустил на волю.

Я только отстегнул ремень, забрал сердце и поскорее вылез из машины.

Стив тоже вылез, но опоздал. На пути к крыльцу я слышал за спиной его шаги. Слова падали между его стоп.

– Кэм! – окликнул он. – Кэмерон! – Я уже почти зашел в дом, когда меня догнал его голос: – Прости. Я был… – Он закончил громче: – Кэм, я был неправ!

Я вошел, захлопнул дверь и обернулся посмотреть, что осталось снаружи.

Силуэт Стива тенью лег на окно. Тихий и неподвижный, наклеенный на свет.

– Я был не прав.

Он повторил свои слова, но на этот раз голос был слабее.

Прокорчилась минута.

Я сдался.

Медленно подошел к двери и отворил ее, по ту сторону сетки увидел своего брата.

Я подождал и сказал:

– Не переживай об этом. Не важно.

Мне все еще было больно, и все же, как я и сказал, это было не важно. Меня не в первый раз задели – и не в последний. Стив, наверное, пожалел, что захотел меня порадовать, показав Сэл, что я не ноль, каким он меня раньше считал. Добился он в итоге одного: не только подтвердил, что считал меня когда-то пустым местом, но и сообщил, что я был такой один.

Тут, однако, меня и накрыло.

Осознание встряхнуло меня и распороло. Мысли играли в чехарду, и только одна фраза стояла особняком.

Слова и Октавия.

Такая вот фраза.

Она трепетала внутри.

Она меня спасла, и я, почти шепотом, сказал Стиву:

– Не волнуйся, брат. Мне и не надо, чтобы ты говорил Сэл, что я не ноль. – Между нами по-прежнему была сетчатая дверь. – Да и мне тоже не надо говорить. Я знаю, кто я есть. Может, однажды я расскажу о себе побольше, но сейчас, мне кажется, надо подождать и посмотреть, что будет. Я еще далеко не тот, каким хочу быть, и… – Я почувствовал что-то такое внутри. То, что чувствовал всегда. Я умолк и поймал взгляд Стива. Прыгнул сквозь сетку в его глаза и схватил его. – Стив, ты же слышал, как плачут псы? Ну, воют когда, так пронзительно, что слушать невозможно? – Стив кивнул. – Я думаю, они так воют, когда им больно от голода, и вот так я чувствую сам – каждый день своей жизни. У меня такой голод на то, чтобы стать чем-то – стать кем-то. Слышишь, да? – Он слышал. – Я никогда не задираю лапки. Ни перед тобой. Ни перед кем, – закончил я. – У меня голод, Стив.

Иногда я думаю, что это были лучшие слова из всех, что я когда-либо сказал.

«У меня голод».

И после этого я закрыл дверь.

Осторожно, не с размаху.

Зачем стрелять в пса, если он уже мертв.

Когда псы плачут

Мы оказались в самой сердцевине города, пес останавливается, оборачивается ко мне, и я вижу, что его глаза голоднее обычного.

Там гордость голодом.

И голод сохранить жажду и цель.

Это меня трогает, и мое сердце тянется дальше вглубь меня, бьется упруго, гордо, сильно.

Пес выбрал этот момент, чтобы показать мне, каков я.

Ветер вновь рвется вперед, и в небе замешивается гроза.

Над нами ярится молния и рокочет гром.

И пес приступает.

Он глубоко сосредоточивается, шерсть встает дыбом, яростно дыбится в небо. Из самого нутра, из сердца, из всех своих инстинктов он принимается выть.

Его вой громче завываний грома.

Громче воющих молний, пронзительнее воя ветра.

Задрав морду к бескрайним небесам, он воет свой голод, и я чувствую, как этот голод разгорается и во мне.

Это мой голод.

Моя гордость.

И я улыбаюсь.

Я улыбаюсь и чувствую это в своем взгляде, потому что голод – могучая сила.

13

Телефон зазвонил. Был вечер среды. Самое начало восьмого.

– Алло.

– Рубен Волф?

– Нет, это Кэмерон.

– Послушай-ка, – незнакомый голос продернуло дружелюбной угрозой, – ты мог бы его позвать?

– Да, а кто звонит?

– Никто.

– Никто?

– Послушай, чувак. Ты позови брата к телефону, а то мы и тебя отметелим, мало не покажется.

Я обалдел. Отвел трубку в сторону и снова приложил к уху.

– Щас позову. Погоди.

Руб зависал в нашей комнате с Джулией Халдой. Постучавшись, я вошел и сказал:

– Руб – тебя к телефону.

– Кто?

– Он не сказал.

– Так спроси его.

– Я что, похож на твоего секретаря? Пойди и поговори.

Он чудно поглядел на меня, встал и вышел, а я, значит, остался в комнате с Джулией Халдой, один на один.

Джулия Халда:

– Привет, Кэм.

Я:

– Привет, Джулия.

Джулия Халда, улыбаясь и придвигаясь поближе:

– Руб говорил, ты меня вроде недолюбливаешь.

Я, чуть отодвигаясь:

– Ну, он может говорить, что хочет, я не против.

Джулия Халда, уловив полное нежелание разговаривать:

– Так это правда?

Я:

– Ну, даже не знаю, честно говоря. Я, в общем-то, не сую нос в дела Руба… но точно знаю: тот, кто сейчас ему звонит, собрался его убить, и мне почему-то думается, что причина в тебе.

Джулия Халда, со смехом:

– Руб большой мальчик. Он сумеет за себя постоять.

Я:

– Оно да, но еще он мой брат, и я уж нипочем его не брошу истекать кровью.

Джулия Халда:

– Как благородно с твоей стороны.

Вернулся Руб, со словами:

– Не знаю, что ты придумал, Кэм. Никого там не было.

– Говорю тебе, – ответил я, выходя из комнаты, – звонил какой-то парень и разговаривал так, будто собрался тебя прирезать. Так что, когда зазвонит снова, уж ты ответь сам.

И телефон зазвонил снова, и на этот раз Руб выскочил из комнаты и взял трубку. И там опять отключились.

На третий раз Руб зарычал в трубку:

– Может, начнешь разговаривать? Если хотел Рубена Волфа, то вот он я. Говори!

Ответа не было, и в тот вечер телефон больше не звонил, но после ухода Джулии я заметил, что Руб ходил слегка задумчивый. Он встревожился – насколько это доступно Рубену Волфу, – потому что знал определенно, как знал и я, что впереди маячат неприятности. Мы были в комнате, он посмотрел на меня. Обмениваясь со мной взглядами, Руб сообщал, что предстоит бой.

Он сел на кровать.

– Похоже, твое предчувствие было верное, – начал он, – насчет Джулии.

Бояться было не в духе Руба, и мы оба знали, что он сумеет за себя постоять. В нашем районе он был из тех, кто всем нравится, но также из тех, кого все боятся. Неприятно лишь одно – неизвестность. Это было всего лишь ощущение, но я видел, что Руб его тоже улавливает. Носом я это чуял.

– Если какая будет заваруха, – сказал я ему, – я впрягаюсь, понял?

Руб кивнул.

– Спасибо, брат. – И улыбнулся.

Телефон звонил и на следующий вечер, и на следующий после следующего.

В пятницу на третий раз Руб схватил трубку и заорал:

– Что?!

И сразу остыл.

– Да. – Пауза. – Да, извините. – Он поглядел на меня, пожав плечами. – Сейчас позову.

Он отнял трубку от уха и прикрыл микрофон ладонью.

– Тебя.

Протянул мне трубку, что-то обдумывая. Что же он обдумывал?

– Алло.

– Это я, – сказала она. Ее голос, дотянувшись сквозь телефон, обнял меня. – Работаешь завтра?

– Где-то до полпятого.

Она секунду подумала.

– Может, – продолжила она, – встретимся, когда освободишься. Я тебя кое-куда свожу. – Голос у нее был мягким, но настойчивым. – Кое-что расскажу.

Голос был восторг. Голос был дрожь.

Я улыбнулся. Не смог удержаться.

– Конечно.

– Отлично, я приду после половины пятого.

– Хорошо, тогда увидимся.

– Мне пора. – Она практически оборвала меня и потом не сказала «До свидания». А сказала: – Считаю минуты.

И исчезла.

Едва я положил трубку, Руб спросил то, что должен был спросить.

– Кто это? – Он куснул яблоко. – Знакомый голос.

Я подошел поближе, сел к столу, сглотнул. Поймал дыхание. Вот и настал момент. Настал момент, и мне придется сказать. Я сказал:

– Октавию помнишь?

Никакой реакции.

Капля сорвалась с крана.

Взорвалась в раковине.

Руб откусил следующий кусок яблока и тут понял, что я сказал.

Он склонил голову набок. Дожевал и что-то подсчитал про себя, пока я сидел и думал: «Ой, нет, что-то сейчас случится?»

Кое-что случилось.

Случилось – когда Руб встал, закрыл кран, развернулся и сказал:

– Ну что, Кэм.

Он засмеялся.

Хороший это смех или плохой? Хороший или плохой? Хороший? Плохой? Я не мог понять. Я ждал.

– Что? – спросил я. Не выдержал.

– Ну, расскажи.

Напрягшись, я стал рассказывать про все. Рассказал, как стоял у дома в Глибе. И как появилась Октавия. Про поезд и про поездки в Хёрствилл, и про ракушку, и…

– Все правильно, – прервал меня Руб. Его лицо светилось почти гордостью. – Ну и Октавия… – Тут он покачал головой. – Она отличная девчонка, скажу тебе. Немного с приветом, конечно, и все же… – продолжил он, – классная. Ты ее стоишь, Кэм, больше чем я когда-нибудь мог бы. – Он выждал, пока я на него посмотрю. Вышло не сразу. – Да ведь?

Я медленно кивнул, соглашаясь.

– Да.

– Отлично.

– Ты не злишься?

– Пф, какого ляда я буду злиться? С такой девушкой надо обращаться, как с королевой, ты это умеешь. А я – нет.

После этого он вывалил правду, наотмашь, как Стиву и не снилось. Только Руб высказал ее сам себе.

– Я-то? – сказал он. – Я об эту девушку чуть только ноги не вытирал, а теперь вот у нее есть ты. Ты на нее, наверное, молиться будешь, как на богиню. А, Кэм?

Я улыбнулся, не показывая зубов.

Он повторил:

– Будешь, Кэм?

Потому что мы оба знали ответ.

На этот раз я не смог спрятать улыбки. Мы с Рубом посмеялись и еще посидели вместе на кухне.

– Вы чего такие довольные? – спросила, войдя к нам, Сара. – Прям, блин, конец серии про Скуби-Ду, блин.

Руб хлопнул в ладоши.

– Ты щас кой-чего услышишь, – почти выкрикнул он. – Октавию помнишь?

– Само собой.

– Ну, так знаешь что. Ты ее скоро снова будешь тут встречать, потому что…

– Я так и знала! – оборвала его Сара. Она указала на меня пальцем. – А я блин, знала, что у тебя девушка, а ты ничего не сказал, паршивец! – Никогда не видел, чтобы Сара так лыбилась. – Погодите! – скомандовала она и где-то через полминуты вернулась со своим «Поляроидом» в руке и щелкнула нас с Рубом, как мы смеемся и болтаем, опершись о мойку.

Мы обступили Сару, наблюдая, как проявляется карточка, и вот уже я угадал своевольные вихры Руба и свой собственный улыбающийся рот. Яблоко – на ладони у брата, мы хохочем, оба в старых джинсах, Руб в рабочей фланельке, я – в старой ветровке. Руб смотрит на меня, говорит что-то, а у меня на лице пропечатан смех.

Сара поднесла карточку к груди.

– Мне нравится этот снимок, – объявила она без раздумий, – сразу видно: братья.

«Братья, какими они должны быть», – подумал я, и мы рассматривали фотографию, а капли с крана падали и падали в раковину, разбиваясь уже потише.

Потом я и к Саре в комнату зашел – еще разок взглянуть на фотографию.

– Октавия, ага? – сказала Сара. Лица ее мне видно не было, но в голосе я услышал восторг. – Прекрасная девушка, Камерон. – Таким тихим голосом. Таким тихим, что я едва услышал. – Прекрасная.

– Как и ты, – хотел сказать я, но не сумел.

Сара уже довольно долго была одна. После нескольких неудачных романов она пока никого себе не нашла, но я смотрел на нее и понимал, что она не выглядит несчастной. И она повторила сказанное тогда вечером в коридоре – казалось, несколько лет назад:

– Молодец, Кэм. Молодец.

Назавтра работа тянулась мучительно медленно, я не мог дождаться конца. Как будто каждый час полз на четвереньках, его тянули вперед против его воли.

Домой мы вернулись к пяти, а не к половине пятого, так что Октавия уже ждала на кухне. Они поболтали с Рубом, и между ними не было никакой враждебности. Никакой неловкости.

А вот я – я стоял ошалелый.

На ней не было косметики, ничего не набрызгано в волосы, одежда самая обычная. Ни маечки в облипочку. Ни джинсов в обтяжку. Никаких украшений, кроме ракушки на шнурке.

Но она была хороша.

Она была такая…

Боже мой, я не могу объяснить. Даже сейчас – не могу.

– Ну? – Она рассеяла мои думы своим тихим голосом и простым взглядом. – Ты меня поцелуешь, Кэмерон?

Это было потрясение.

От ее красоты.

От слов.

«Давай иди», – приказал я себе и через секунду взял ее руку, поцеловал ее, поцеловал запястье, а потом поцеловал Октавию в губы.

– Он нашел тебя, – сказала миссис Волф. – Это здорово.

Мать вошла на кухню и посмотрела на меня, а я вспомнил, что она говорила мне на этом самом месте когда-то в начале зимы. Она рассказывала про брата, который однажды повзрослеет, убеждала не стыдиться. Может, сейчас и она об этом вспомнила.

Ма сказала:

– Ты бы поспешил, Кэм. По-моему, Октавия тебя заждалась.

Я принял душ, оделся, и скоро мы с Октавией уже пошли со двора. Никаких напутствий вернуться к такому-то часу или не болтаться допоздна мне не было. Ничего подобного. Во-первых, мои привыкли, что я часами слоняюсь по улицам, во-вторых, если я приду слишком поздно, это мне припомнят, когда я в следующий раз отправлюсь погулять. В нашей семье каждому дается воля, и уж сколько сумеешь ей пользоваться, зависит от тебя. Сара уже несколько лет назад вышла из этого возраста, а Руб скоро выйдет. Что до меня, однако, мне пока еще нужно было соблюдать правила, и я об этом не забывал.

– Идем? – спросила Октавия, и я распахнул дверь. Мы двинулись.

Мы довольно далеко ушагали по улице, когда я сообразил, что не имею ни малейшего понятия, куда это мы направляемся. Я спросил.

Октавия, не отвлекаясь от мыслей о том месте, куда шла, ответила:

– Увидишь. Ничего такого.

У нее был довольный голос: будто, кроме нас, ничего не имело значения. Во всяком случае, в этот вечер. Ее рука нашарила мою, и пальцы сцепились. Без слов, но это не тяготило. Загорелся зеленый, перешли дорогу. Я постарался не запнуться о бордюр.

– Сюда, – чуть погодя сказала Октавия, уводя меня из толчеи к балаганчику кинотеатра в узком тесном переулке. – Не против зайти? – спросила она, – Я, знаешь, люблю старые фильмы, а тут по субботам идет старое кино.

– Запросто, – ответил я.

Ну, то есть давайте по-честному. Если бы эта девушка пригласила меня в преисподнюю, я бы и туда за ней последовал. Возражать у меня и в мыслях не было, и вот мы зашли.

Мы отправились в кино и угодили на хорошую картину.

Шел «Бешеный бык»[2], а чувак на входе, видимо, знал Октавию и пропустил нас в зал, хотя мы и опоздали. Я думал о других фильмах, которые смотрел там, куда мои сверстники ходят на свидания, где они грызут попкорн, выпендриваются и щелкаются в фотобудках.

Одно было несомненно.

Это было не про нас.

Не про нас, потому что в какой-то момент Октавия прильнула ко мне, и я думал, сейчас поцелует. Но нет.

Она спала.

Я смотрел на нее и гладил по волосам, а она проспала всего Де Ниро, как он валтузил чуваков направо и налево, жирел, становился все безобразнее и сволочнее. Кино было черно-белое, на горле я чувствовал ее дыхание, ребрами – легкое касание ее груди.

Это было счастье.

По экрану побежали титры, и я фалангами пальцев осторожно погладил ее лицо.

Тихонько пошептал:

– Октавия.

И еще раз:

– Октавия.

Она проснулась, вздрогнула, испугавшись в темноте, тут же опомнилась.

– Слава богу, – прошептала она. – Это ты, Кэмерон.

Титры еще шли, Октавия чуть повозилась и тихо попросила:

– Можешь меня поцеловать, Кэмерон?

Обняв ее, я потянулся к ее губам.

Про тот момент я кое-что помню, и это одно из самых драгоценных моих воспоминаний.

Это мгновение, когда я склонился к ней, и она потянула меня к себе, и в темноте мы стукнулись зубами. Ее рот впустил меня, и тут как-то вдруг наши зубы столкнулись, и звук эхом пробежал по мне. И мне понравилось. Такая нечаянная истина.

В зале зажегся свет, и Октавия тихо сказала:

– А знаешь что, Кэмерон? До тебя я никого не хотела просить, чтоб меня поцеловали. Ты первый, кого я об этом просила.

Это меня удивило.

– Ты никогда не просила Руба?

– Его просить не приходилось.

– Да уж, наверное, – отозвался я, – Я как-то не подумал.

Если уж Руб чего хотел, он не ждал. А вот я – наоборот, ждал слишком долго.

– Штука в том… – Она легонько повернула мою голову к себе. – Мне нравится, что тебя надо просить. Это отличает тебя от всех, с кем я встречалась. – Она еще поцеловала меня. Нежно. Неспешно. – Вот такого человека я хочу рядом.

После кино Октавия решила, что пора домой, и мы пошли на вокзал и стали ждать поезда. На платформе была всегдашняя россыпь гуляк, психов, сигаретных воров и алкашей, и все их мысли и разговоры кувыркались по грязному перрону. А Октавия говорила мне про свою гармошку и про то, что из всех вещей она, наверное, ее единственную любила и от нее одной зависела. Подошел нужный поезд, мы стояли и смотрели. Мы смотрели, как двери распахнулись, а потом мы сели и смотрели, как поезд отвалил. Такое повторилось еще трижды.

– С ума сойти – я заснула.

Октавия покачала головой, на перрон налетел ветер от четвертого поезда. Он расшвырял мусор и послал по станции холодные волны.

И опять, когда поезд остановился и открыл двери, Октавия не двинулась с места. Я порадовался. Она попросила меня рассказать, что было в конце фильма, и в глазах, которым рассказывал, я видел, насколько они устали. Я видел: что-то спрятано или похоронено, но все еще не задавал вопросов. Я помнил, что по телефону Октавия пообещала что-то мне сказать, и я решил, что гармошка – это было вступление. Октавия рассказала, что начала играть в восемь лет, а в четырнадцать решила, что уже умеет настолько, чтобы этим зарабатывать. Я спросил, где ей приходилось играть, и она, как будто даже застеснявшись, перечислила с три десятка мест в разных концах города. Назвала песни. Первые, последние. Лучшие, худшие. Я видел ее с Рубом счастливой. Я видел ее счастливой и довольной со мной. Но такой я Октавию еще не видал. Тут была гордость, и в каком-то смысле мне это было близко – наверное, из-за того, что у меня начались слова.

Потом мы перешли на всякую всячину.

Что она раньше фанатела по «Чизлз»[3].

Что терпеть не может Селин Дион.

Любит губгармошки, расстроенные скрипки и соленую воду.

Ее любимая певица: «Лайза Джермано[4] – убирает всех, на мили вокруг, на ветер, который дует в этих тоннелях».

Любимый фильм: «Какой-то французский. Не помню названия, но офигительный».

Любимая песня: «Невеликие головы» Лайзы Джермано». (Че, блин, за Лайза Джермано, в конце концов?)

Любимая одежда: «Это легко. Твоя ракушка».

Любимое человеческое изобретение: «Мосты. Для меня это чудо, как вообще можно вкопать опоры под водой».

Худший момент в жизни: «Не буду говорить».

Лучший момент: «Недавно. Это или когда я просила Кэмерона Волфа стоять у меня под окном, или когда в гавани опустилась с ним на колени и, отбросив все сомнения, прильнула к его губам».

Любимый напиток: «Нет такого».

Любимый звук: «Стук зубов при поцелуе в пустом кинозале» (я порадовался, что она это тоже запомнила).

Самая большая досада: «Скоро расскажу».

Подошел следующий поезд, Октавия сказала:

– Надо ехать.

Когда она в последний миг, уже из вагона, на прощанье тронула меня за рукав и начала что-то говорить, двери закрылись.

– Вот она, – крикнула она через окно. – Вот самая досада. И для меня, хоть Октавия перед кино и сказала, что будет завтра играть на улице: там же, где и в прошлый раз.

Поезд ушел, я поторчал немного на перроне и пошел к эскалатору, поднялся на Элизабет-стрит и направился домой.

Дома меня ни о чем не спрашивали, но, похоже, все поняли, что прошло нормально. У меня все время вылезала улыбка. Вылезала постоянно.

И снова я не мог уснуть.

Ночь была Октавией.

Иногда приходили мысли про Стива, да и про остальных наших Волфов. Но все-таки в основном про Стива. Я не держал на него зла за то, что было на неделе, и хотел завтра зайти к нему перед поездкой в гавань.

Утром, позавтракав, я и отправился к Стиву. Звонить не пришлось: они с Сэл зависали на балконе. Стив не позвал меня зайти. Наоборот, ушел с балкона и спустился встретить. Я понял, это был жест. Стив вышел ко мне.

Он хотел что-то сказать, но я опередил.

– Какие планы на сегодня? – спросил я.

Стив поднял глаза на балкон и на вопрос не ответил. Он сказал:

– Спасибо.

То есть: «Спасибо, что не возненавидел меня».

Стив предложил завтрак, но я отказался. Уходя, я крикнул наверх Сэл:

– Пока, Сэл!

А Стиву сказал:

– Зайду, наверное, завтра или во вторник. Может, смотаемся на стадион?

– Заметно, – ответил он, и мы вернулись каждый к своим заботам.

И я уже почти ушел, но опять услышал голос Стива:

– Эй, Кэм! Кэм!

Он подошел ко мне, остановился шагах в десяти. Разговор на расстоянии.

Сказал:

– Не думал, что ты придешь. Во всяком случае, так скоро.

– Ну… – Я подергал молнию на куртке. – Ты отлупил четверых, по одному. А я, выходит, простил своего брата – за то, что называл меня пустым местом. Ну, так-то – подумаешь, большое дело! Правда?

– Я бы тебя возненавидел навечно, – признался Стив.

Я покачал головой.

– Это неважно, Стив. Давай, до скорого.

На причале я вышел из поезда уже без мандража. Все мои мысли бежали вперед, ища Октавию и ее песню, и уже с платформы я вглядывался вдаль, высматривая толпу слушателей и зрителей, что впитывали музыку, проливаемую Октавией.

Увидев ее, я ускорил шаг, но, подойдя, не стал присоединяться к толпе зевак, ну, по крайней мере, в толпу не полез. Я устроился в сторонке, сидел, слушал. Вой гармошки оплетал меня.

– Неважное сегодня шоу, – объявила Октавия, закончив играть и подойдя ко мне. Наклонилась и обняла меня сзади. – Всего сорок восемь шестьдесят, – пояснила она. Слова прошелестели мимо моего слуха. – С другой стороны, не так плохо. Пошли, Кэм, погуляем.

Я было двинулся в сторону моста, но Октавия выбрала другое направление. Новый маршрут.

– Нет желания поторчать в облаках? – спросила она.

– В облаках? – не понял я.

– Ага.

Она улыбнулась с какой-то лихой насмешкой над собой, и эту насмешку я начал понимать, лишь когда мы зашагали в сторону центра, к башне. Я хотел было заплатить за вход, но Октавия не дала.

– Это я предложила, – сказала она, запихивая деньги обратно мне в карман, – я тебя привела. Я и заплачу… И к тому же. Ты платил вчера за кино.

Лифт доставил нас на вершину в компании каких-то американцев, по виду – гольфистов-профи, и семейства на воскресной прогулке. Один из их детишек все наступал мне на ногу.

«Вот гаденыш», – хотелось мне сказать. Будь мы вдвоем с Рубом, я бы, может, и сказал, но с Октавией я только посмотрел на нее, молча передав мысль. Она кивнула в ответ, как будто говоря: «Именно».

Наверху мы обошли башню по кругу, и я не смог удержаться и не поискать свой дом – я представлял, что в нем сейчас происходит, и надеялся, даже помолился, чтобы все было хорошо. Это желание распространилось на целый мир, лежавший внизу, на все, что я мог разглядеть, и, как я всегда делал, молясь Богу, о котором не знал ничегошеньки, я стоял, похлопывая себя по сердцу и ровно ни о чем не думая.

«Но особенно у этой девушки, – молился я, – пусть у нее все будет хорошо, Господи. Ладно? Пусть, Господи?»

Тут Октавия заметила, что я прижал кулак к груди. Ответа от Бога не было. Был вопрос от девушки.

– Чем ты занят? – спросила она. Я почувствовал лицом любопытство, излучаемое ее глазами. – Кэмерон?

Я не отрывал глаз от города, распластанного внизу.

– Ну, как… Молюсь как бы, понимаешь?

– О чем?

– О тебе. – Я замолчал, продолжил. Почти со смехом. – А в церкви я не был без малого семь лет.

Мы простояли там больше часа, и Октавия мне кое-что рассказала о себе.

Очень немного друзей.

Жизнь проходит в поездах.

Рассказала, как в школе у нее однажды украли гармошку, и потом она нашлась в туалете.

Это был разговор о том, кто она такая и зачем посещает места вроде этого вот.

– Я здесь частенько бываю, – сообщила Октавия, – мне тут нравится. Я люблю высоту.

Она даже влезла на ступеньку у окна и там повисела, упершись в стекло.

– Залезешь? – спросила она, и, скажу честно, я попробовал, но как бы мне ни хотелось улечься на стекло, я не смог. Все казалось, будто провалюсь вниз.

Так что я сел рядом.

И то лишь на несколько секунд.

Октавия спустилась и увидела, что я не очень-то молодцом.

– Я хотел, – сказал я.

– Все нормально, Кэм.

Но вот какое дело: я понял, что придется кое о чем спросить, – и спросил. И даже пообещал себе, что подобный вопрос задаю в последний раз – хотя и не мог быть в этом уверен.

– Октавия, – начал я. У меня в ушах все еще звучали ее слова о том, что она бывает здесь часто. Они звучали, и когда я произнес: – Руба ты тоже сюда приводила?

Она медленно кивнула.

– Но он-то полежал на стекле, – я сам ответил на свой следующий вопрос. – Так ведь?

Она снова кивнула.

– Так.

Уж не знаю, почему, это казалось мне важным. Это и было важно. Я чувствовал себя проигравшим из-за того, что мой старший брат полежал на стекле, а я не смог. Не просто проигравшим, а вроде вообще безнадежным. Будто даже вполовину не стою такого парня, как он.

Все лишь оттого, что он лег на секло, а я нет.

Лишь оттого, что у него хватило духу, а у меня нет.

Лишь оттого…

– Это ничего не значит. – Октавия обрубила мои мысли. – Для меня ничего не значит. – Подумав секунду, она повернулась ко мне. – Он лег на стекло, но с ним я никогда не чувствовала того, что чувствую с тобой. До тебя мне казалось, что я живу, только когда играю. Но теперь – как будто… – Ей хотелось не объяснить, а назвать. – Когда я с тобой, я будто выхожу за пределы себя. – И добила меня: – Мне не нужен Руб. И никто другой не нужен. – Ее глаза пожирали меня, тихо. – Мне нужен ты.

Я посмотрел.

Вниз.

На свои ботинки, а потом поднял взгляд на Октавию Эш.

Я хотел сказать: «Спасибо», – но она остановила меня, приложив пальцы к моим губам.

– Всегда это помни, – сказала она. – Ладно?

Я кивнул.

– Скажи вслух.

– Ладно, – сказал я, и ее прохладная рука коснулась моей шеи, плеча и лица.

Битое стекло

Впереди стеклянная стена, за ней ночь и пропасть.

Приближаясь к ней, я уже знаю, что должен сделать. Пес отступает назад, а я медленно, с нехорошим предчувствием наваливаюсь на стекло. Дрожу.

Сначала я просто смотрю вниз и в первый раз вижу внизу эту нежную дымку. Она мерцает и колышется, с каждой секундой становясь все ярче.

И стекло поначалу держит, но довольно скоро случается неизбежное.

Стекло трескается.

Помается и рассыпается.

Инерция толкает меня наружу и тащит к земле со скоростью, которую я не могу осознать.

Я вижу ширь мира.

Чем дольше я падаю, тем скорее падение, и рядом летят образы всех, кого я знаю, и всего, что видел. Тут Руб, Стив, Сэл, Сара, отец и миссис Волф, и Джулия Халда, в соблазнительном виде. Даже парикмахер тут, щелкает ножницами, и волосы дождем летят вокруг меня.

Я думаю лишь одно.

«Где Октавия?»

Земля уже близко, и тут я замечаю, что падаю в воду. Это океан, зеленый и ровный, пока…

Я пробиваю поверхность и ухожу в глубину. В толщу воды.

«Я тону, – думаю я. – Тону».

Но я улыбаюсь.

14

– Ты свет собираешься погасить когда-нибудь? – спросил Руб, когда я не дописал еще и до середины. Было чуть больше половины двенадцатого, воскресенье.

– Скоро, – ответил я.

– Давай быстрей.

Я закончил и лег, и тут весь остаток вечера поплыл у меня перед глазами. Как это часто бывало в кровати, моя жизнь рисовалась мне на потолке.

После башни Октавия зашла к нам. Мы играли в карты втроем с Сарой, а на один кон с нами сели даже отец и миссис Волф. Понятно, папаша всех обставил, но в общем и целом вышла хорошая игра. Я опять заметил ту самую карту с присохшими хлопьями. Это оказалась дама пик.

Когда Октавия засобиралась домой, миссис Волф пригласила ее остаться.

– Поужинай с нами, – сказала ей ма.

Но Октавия отказалась. Может, оттого что была наслышана про кормежку у миссис Волф, но, скорее, просто торопилась домой.

– Но спасибо, – сказала она, и мы потопали на станцию.

Вот только я не знал, что Сара, когда мы вышли за порог, умудрилась еще раз щелкнуть нас на «Поляроид» сквозь сетчатую дверь. До того она несколько раз сняла нас за картами. Без всякой постановки. Просто, как были, и одну фотографию отдала Октавии. Обычный, в общем, снимок. Мы сидим, держим карты, соприкасаемся коленями, и приглядевшись, можно понять, что Октавия собралась что-то сказать. Лично я там вышел не очень: глаза полузакрыты, а волосы будто наэлектризованные. Но Октавии понравилось, и Сара уговорила ее забрать карточку себе.

Вернувшись со станции, я ушел выгуливать Пушка, а после прогулки обнаружил тот последний снимок у себя на подушке – который через сетку. И он был классный. Вообще классный.

Через надорванную москитную сетку были видны мы с Октавией, со спины. Мы идем к покосившейся калитке, на улицу, и моя рука касается ее руки. Между нашими силуэтами бьет свет – кроме того места, где соединились руки, и найдя эту фотку у себя на подушке, я тут же пошел к Саре.

– Спасибо тебе, – сказал я, и хотя фотокарточки со мной не было, и я о ней не заговаривал. Сара поняла и так.

Карточку я убрал в стол, туда же, где решил хранить свое написанное, а перед тем, как лечь спать, целовал и целовал силуэт Октавии, пока не заметил на глянце отпечаток своих губ.

В постели перед сном до меня дошло, что в эти выходные Октавия много всего сообщила о себе, но главное, над чем я раздумывал, так и осталось невыясненным.

Ее дом.

Ее семья.

Ни разу она не заговорила про семью.

Я знать не знал, есть ли у нее братья или сестры, хотя при этом несколько месяцев назад, когда она была с Рубом, я без колебаний предположил бы, что она у родителей одна. Разговор об этом никогда не заходил. И вот теперь были и гармошка, и заоблачная башня, и куча всего другого, но я по-прежнему ни сном ни духом не ведал, кто она и откуда.

Я даже подумывал было разбудить Руба и поспрашивать, но после его бурчания про свет он вряд ли обрадовался бы моим попыткам беседовать. Кроме того, я ведь забыл, что Рубу своих заморочек хватало. Тут я задумался, чем могут кончиться в итоге все эти звонки. Ясно было одно: в покое его не оставят, и, может, впервые в жизни я не знал наперед, чем бой кончится для Руба. Раньше всегда точно знал: поле боя останется за моим братом. А теперь вот не то. Приходилось лишь ждать.

Мало-помалу усталость меня одолела, и я крепко заснул.

Назавтра телефон трезвонил целый день, как и всю дальнейшую неделю. К четвергу Руб уже просто бросал трубку на рычаг, едва сняв.

Разок мы навестили вечерком Стива, но ничего особенного не делали. Пинание дыни, черный кофе и разговор вокруг футбола и семьи, сдобренный парой-тройкой шуточек.

По дороге домой Руб остановился, и мы присели на трубу. Мы как-то давно не разговаривали, и я ждал, что Руб начнет.

Заговорил он лишь минут через пять:

– Кто бы ни был этот чувак, он от меня не отстанет.

– Ты про него спрашивал у этой, как там ее?

– У Джулии?

– Ну.

– Она считает, чувак не шибко смышленый, но у него через край свободного времени и куча друзей.

– Друзей?

– Друзей, – подтвердил Руб. – Я думал, не выловить ли его первым, но нет, никого искать не буду. Так только хуже.

– Но, если ты выловишь его первым, застанешь врасплох. И покончишь с этой бодягой, пока она даже не началась.

– Не.

Я задумался.

– Ладно, ты, главное, помни: если повернется худо, скажи мне. Я знаю, мне до тебя далеко, но все равно им будет труднее против нас двоих.

Рука Руба легла на мое плечо. На этом точка, и мы отправились домой.

В пятницу Октавия пришла пораньше, и мы с ней с крыльца видели, как Руб тащит домой боксерский мешок.

– Решил немного потренироваться.

Он улыбнулся нам, мы придержали ему двери, и мешок исчез в подвале.

Руб подвесил его к балке и где-то с час мы слышали, как он его лупит. В принципе, всякого, кто захотел бы смахнуться с Рубом, можно было только пожалеть. И даже если их будет несколько, не один успеет как следует огрестись, потому что у Руба есть мощь и скорость, и он не раздумывает.

Зазвонил телефон, я взял трубку и попросил чувака на том конце обождать.

– Брат хочет с тобой поговорить, – сказал я. – А то уже как-то смешно. Ты звонишь по три раза на дню и молчишь. Мне уж кажется, ты не на драку нарываешься, а просто запал на моего брата – иначе ты бы его отлупил, и дело с концом. Так что обожди. Пять сек.

Я спустился к Руб.

– Чего там?

Обычно он не особо потел, но в этот раз после часа молотьбы в подвале был хоть выжимай.

– Это он, – сказал я.

Руб поднялся по холодным бетонным ступеням и чуть не переломил, схватив, телефонную трубку.

– Слушай сюда, – зарычал он, – я тебя жду завтра у старого депо в восемь вечера. Знаешь, где? Да, то самое. Если я тебе нужен, приходи и поговорим. А нет – прекрати мне звонить. Достал дальше некуда. – Потом долгое молчание. Руб слушал. – Ладно, – заговорил он снова, – ты и я, один на один. – И снова слушал. – Ладно, мы можем привести кого-нибудь, но когда дойдет до дела – один на один. Без помощников, без фокусов, и покончим с этим делом. Пока.

Руб шваркнул трубку на рычаг, а я видел, что мысленно он уже ведет бой.

– Значит, договорились? – спросил я.

– Похоже. – И Руб пошел притворить подвальную дверь. – И слава богу.

И тут телефон. Опять звонит.

– Не бери, – бросил мне Руб, двинувшись к аппарату, – я отвечу.

Он снял трубку, и я в ту же секунду понял, что это опять тот перец. Руб не очень-то обрадовался.

– Ну что там еще? – Он забивал слова в телефонную трубку. – Не сможешь!? – Он разъярялся с каждой секундой. – Послушай-ка, парень. Это ведь ты меня хочешь убить, так что ты уж определись, когда это тебе будет удобно. – Руб подумал. – На неделе? Нет? Ладно, в субботу? Давай-ка сверься с ежедневником: ничего другого нет на это время? – Руб ждал. – Точно? Уверен? Не бросишься звонить через две минуты и переносить? Нет? В субботу вечером тебе удобно будет меня убить? Отлично. На том же месте, в то же время. Следующая суббота. Всё.

И он опять крепко грохнул трубку на аппарат. Тряхнул головой, но потом рассмеялся.

– Ну и цирк с этим пацанчиком.

Руб отломил хлеба и стал есть, ему пора было идти гулять с Джулией – первопричиной всей этой кутерьмы. Я честно пытался не любить эту девицу и только ее винить в получившемся раскладе, но на самом-то деле я знал. Не в ней было дело. Дело было в моем брате Рубе. Он сам наскреб на свою голову: нарвался не на ту девицу, и, может, впервые в жизни ему придется поплатиться. Конечно, я признавал, что раньше ошибался – Руб избежал многих неприятных ситуаций единственно тем, что он – Рубен Волф, а Рубен Волф умеет справиться с любой бедой.

Кулаками ли.

Своим лихим обаянием ли.

Да хоть как.

А вот на этот раз уверенности мне не хватало. Все было не как всегда. Что ж, похоже, мы все узнаем через неделю…

Мы с Октавией в тот вечер сидели дома, в моей комнате: то слушали музыку, то Октавия играла на своей гармошке. Иногда она подыгрывала музыке, но по большей части мы разговаривали. О днях, проведенных на улице с гармошкой ради заработка, о типах, что встречались ей в гавани и вообще в центре. Я рассказывал про школу, как я сидел там, на стене, а через меня текли истории и слова, как разные люди время от времени подходили и говорили со мной. Про бывших друзей и случайные встречи.

Рассказал, что про мои слова не знает никто, кроме нее.

И это вышло здорово.

Общая тайна.

Октавия была в джинсах, кеды и носки она сняла, и, помню, я разглядывал ее ступни, пока она сидела по-турецки у меня на кровати. Разглядывал пальцы и лодыжки. Мне нравились ее лодыжки, и, конечно, когда я снова переводил взгляд на ее лицо, мне оно нравилось – когда Октавия говорила, слушала, думала. Она над многим смеялась. Над пивными кубиками, над случаями, которые я рассказывал про нас с Рубом, над нашими походами на собачьи бега просто поглазеть, погоготать да раз в год сыграть чисто от балды.

Разговаривать получалось хорошо.

Обычное дело вроде, но так я сумел лучше узнать Октавию: по тому, как она говорила, по моментам, когда она задумывалась, а потом сообщала, о чем. Мне кажется, если человек рассказывает тебе то, что ото всех прячет, ты чувствуешь себя особенным – не потому, что знаешь такое, чего не знают другие, а потому, что тебя выбрали. Ты понимаешь, что этот человек хочет, чтобы ваши жизни как-то пересеклись. Вот это и есть, я думаю, самое приятное.

И я уже почти, почти спросил про ее семью, но все же не смог. Чувствовал, что это такая тема, где начинать разговор Октавия должна сама.

Назавтра она пришла к нам днем, и поскольку папаша в тот день не кормил нас с Рубом на обед рыбой в тесте, мне хотелось чего-то такого. Мы пошли в ближний магаз и приволокли домой вагон этой рыбы. Миссис Волф была довольна, что не надо разогревать остатки, и мы все ели прямо с бумаги на кухне.

Нашу семью не назовешь обеспеченной.

Нас много чем не назовешь.

Но я заметил, пока мы дружно пожирали рыбу с картошкой, а Руб наезжал на меня за то, что я уронил кусок на пол, и отец урезонил его подзатыльником: Октавия наблюдала с теплым блеском в глазах.

Ей у нас нравилось, это было ясно.

Ей нравилось общаться с Сарой и с моей матерью, а теперь вот уже и с моим отцом, который посвящал ее в тонкости установки, ремонта и переустройства туалетных систем. Грубовато, конечно, но это было настоящее. Все – от упавшей на пол картошки до общей перебранки и соли, застрявшей у едоков в углах губ.

В какой-то момент, когда Сара рассказывала, что у них на работе есть девчонка, у которой адски, смертоубийственно воняет изо рта, Октавия посмотрела на меня. Она улыбалась.

В этом доме все устроено правильно.

Не идеально.

Правильно.

Я вспомнил об этом на следующий день на нашем обычном месте в гавани, когда Октавия играла, а я сидел в стороне, слушал ее и кое-что записывал на листке.

Она закончила играть, я подошел, помог ей собрать деньги. Октавия подняла на меня взгляд и, зажмурив от солнца один глаз, сказала:

– Кэмерон, я водила тебя в места, где люблю бывать сама. – Она ссыпала монеты в маленькую вязаную сумочку. – Может, и ты сводишь меня в свои любимые места?

Беда была в том, что у меня и мест-то никаких особых не было.

Так, чтобы целенаправленно.

Я только и делал, что шатался по улицам. Просто слонялся, рассматривал людей, здания, вдыхал запахи и звуки города.

«Душу города», – подумал я, но вслух сказал другое:

– Я вообще-то никуда особо не хожу.

Октавия бросила на меня взгляд «Вот только не надо», и я понял, что отделаться таким комментарием не прокатит. Она уже слишком хорошо меня знала. В ответ я смог только сказать:

– Ну, обычно я просто брожу. Никуда в особенности… Просто…

– Уже интересно. – Она стояла, ждала меня. Присутствие ее было мягким. Спокойным. Она сказала: – Покажи мне все места, где ты ходишь.

И, неторопливо гуляя, мы потопали.

Доехали до Центрального вокзала и пошли по улицам. Я показал ей парикмахерскую и рассказал про старого парикмахера, историю о нем и его жене. Октавия вспомнила листочек, где я писал, каким должно быть мое надгробие, спросила:

– Это вот отсюда?

Я кивнул.

Следующим пунктом была остановка, где меня обзывала парочка и у меня не хватило на проезд. Октавия посмеялась всей этой истории. Она сказала, что подобное, как ей кажется, могло случиться только со мной.

– Я знаю.

Тут я и сам рассмеялся.

Мы пошли дальше и сами не заметили, как оказались в Глибе и пришли к дому, под окнами которого я когда-то стоял, дожидаясь той девчонки.

Классно оказалось постоять там с Октавией. Было в этом нечто правильное.

И требовались какие-то правильные слова.

– Я приходил сюда, – начал я, – три-четыре раза в неделю, не меньше.

И замолчал. Слова во мне вдруг застопорились: я понял, что, как бы я ни думал теперь об этом месте, оно больше не связано у меня со страданием. А связано с Октавией.

– Но знаешь, что? – продолжил я. – Теперь, вспоминая, как я сюда ходил день за днем, я понимаю про это место, что на самом деле не той девицы тут дожидался. Я тут… – Хотелось сказать точно. – Наверное, тебя я тут и дожидался… – Покачал головой и потупился, потом глянул на нее. – Я думаю, тот вечер был лучшим в моей жизни, понимаешь?

Ее взгляд, сорвавшись, качнулся в меня.

– Да. – Она кивнула. – Понимаю.

Мы еще постояли молча, вспоминая тот вечер, и я думал, что томился всего лишь по какому-то образу той Стефани. По какой-то грезе. По сути, это даже не была она сама. А вот Октавия была настоящая, и это лучше всего.

Возвращаясь домой, мы миновали станцию, поговорили о том самом поезде, и скоро мимо нас потянулись другие места, в которых тоже были зарыты свои истории. Я рассказывал Октавии, что значило каждое из них. Приятно было думать о местах как об историях со смыслом.

Мы прошли переулок, где Руб на моих глазах отдубасил чувака просто за то, что тот завел привычку приставать к любому, кого, по его мнению, сможет побить. Пока не нарвался на Руба. Чувак совершенно не рассчитывал, что сдача прилетит в ту же секунду. Вломив ему, мой брат сказал на прощанье: «Ну, доволен теперь? Вот, будь доволен».

Прошли по улицам, которыми мы с Рубом прогуливали Пушка, спрятав лица под капюшонами. Там были автобусные остановки, где люди вываливались из открытых дверей, пока я шел мимо. Мне вспомнился один вечер, когда среди этих людей оказалась Сара, от нее пахло спиртным, но я промолчал. Теперь-то она этим не увлекается.

Уже почти возле дома я спросил Октавию, не устала ли она, но ей хотелось гулять дальше.

И мы прошли еще – до квартиры Стива, там я рассказал Октавии про наши с ним отношения. Про то, в чем он мне признался, как я, в конце концов, все-таки оценил, что Стив не стал врать. Я даже сказал Октавии, что люблю его. Может, потому, что у братьев так уж оно идет, хотя они никогда этого не говорят вслух и почти не показывают. А может, была и другая причина. Мне нравились его сила и то понимание без слов, что между нами сложилось. Я рассказал Октавии про вечер на пустом стадионе. Она попросила отвести ее туда.

Мы двинули.

Было уже почти пять вечера, и на поле никого. Мы прошли к рамке, я показал, откуда в тот вечер пробивал удар за ударом, как реагировал Стив, когда я в конце концов попал в цель.

На стадионе мы пробыли недолго и скоро вновь шли по нашей улице к дому.

Дома мы сели на крыльце, и я говорил уже про всякое другое. Рассказал про один вечер прошлым летом, как зависал на том же крыльце, и миссис Волф вернулась с работы чуть раньше обычного. С полностью отрешенным лицом она прошла мимо, будто меня там и не было. На кухне упала в кресло и раз за разом повторяла почти беззвучно какие-то слова. В конце концов она подняла на меня взгляд и сказала:

– Помнишь дом, где я прибираю в Бонди? Того богача, мистера Кэллэхана?

– Конечно, – ответил я.

– Ну вот, я туда сегодня захожу, и… – Руки у нее ходуном ходили на столе, а голос от дрожи прервался. – Захожу в спальню и вижу его ноги.

Этот мужик застрелился, и моя мать нашла его там на ковре в луже крови. Я рассказал Октавии, как она там долго дрожала на кухне и пыталась не плакать.

А через несколько дней миссис Волф пришла к нам в комнату, поздно вечером. Было самое начало первого, и когда мы с Рубом проснулись от иззубренного света, упавшего в дверь, мать нам кое-что сказала.

– Старайтесь жить, – сказала она, – как можно достойнее. Я понимаю, вы будете ошибаться, но иногда так и надо, ладно?

И все.

Она не ждала, чтобы мы ответили или согласились. Ей нужно было, чтобы мы услышали, что она хотела нам сказать.

Дверь затворилась, отрезая свет из коридора.

– Это что, блин, такое было? – подал голос Руб из своего конца комнаты.

Но он знал, точно так же, как и я. Мой брат Руб – кто угодно, только не дурак. Он отлично все понимает, и от этого с ним только труднее.

Мы с Октавией еще посидели на крыльце, да и пошли к соседям за Пушком. Вместо того чтобы прогуливать его, мы дурачились во дворе, утоляя свирепую жажду объекта на чесание пуза. Псина был в тот день вроде в хорошем настроении, хотя все равно не прежняя веселая псинка. Может, он просто постарел. Кит поил его какими-то пилюлями по рецепту ветеринара, но не знаю, не знаю… Былой искры в Пушке уже не чувствовалось.

На улице стемнело, и когда мы вернули пса, Октавии уже пора было домой.

Пошли на станцию, и, пройдя пол-улицы, я остановился и обернулся на наше крыльцо.

– Что такое? – спросила Октавия.

– Я кое-что забыл рассказать, – ответил я. – Помню, сидел на крыльце и смотрел, как ты уходишь в тот вечер – в последний твой раз с Рубом… С неба на тебя стекал свет, и я думал, ты, наверное, чувствуешь себя так, как я в Глибе каждый раз.

– Наверное, – спокойно согласилась Октавия. – Но теперь все иначе.

– Иначе, – подтвердил я, и мы тронулись дальше.

И прямо в тот же вечер, когда позвонил ей, я еще раз услышал, насколько все стало иначе. Я звонил с кухни, никого не было, и, сняв трубку, Октавия не стала говорить. Только пару слов:

– Подожди, Кэм. Я сейчас.

Было слышно, как она оставила трубку на столе и ушла.

– Алло? – позвал я.

Тишина.

– Алло?

И тут звук втек мне в ухо.

На том конце Октавия ходила по комнате, и когда началась музыка, я крепче прижал трубку к лицу.

Гармошка, как всегда, выла. Она вела песню, которой я прежде не слыхал, и это была одна из самых восхитительных музык в моей жизни. Она шла ко мне по проводам, а я представлял, как Октавия играет в темной комнате. Мелодия карабкалась вверх и срывалась вниз, унося меня с собой, и, казалось, вспарывала меня…

Вам когда-нибудь хотелось упасть на колени прямо у себя на кухне?

Вот так действовала музыка этой девушки.

Если ее душа истечет

Темные улицы.

Пес только и ждет, чтобы повести меня обратно в темные улицы.

Впереди мы видим девушку, идущую по дороге.

Я бегу, в первый раз обгоняя пса.

Девушка сворачивает за угол, и когда я туда добегаю, ее уже нигде нет.

Меня догоняет пес, и мы вдвоем стоим у стены.

– Я люблю эту девушка, – хочется мне сказать, но я не раскрываю рта. Я знаю, что пес должен только вести меня и больше ничего.

Мы стоим, и я знаю, что очень мало знаю.

Я не знаю, куда выведут эти улицы – и зачем.

Не знаю, выдержу ли битву этой ночи.

А знаю только одно.

Про ту девушку. Вот что:

Если ее душа когда-нибудь истечет наружу, я хочу, чтобы она пролилась на меня.

15

Я снова слышал их, в подвале. Кулаки Руба месят боксерский мешок. Руб готовился к схватке.

Был вечер вторника, и я спустился к нему поглядеть. Руб даже не заметил, пока не закончил молотить. Голые кулаки летели в мешок, а дыхание у Руба разгорячилось, будто пар бил изо рта. Глядя на него, одетого в джинсы и майку без рукавов, я прекрасно понимал, почему он так нравится девчонкам. У него атлетическая фигура, каждый мускул четко очерчен. Руб не крупный, не дородный. В самой поре. Светло-русые волосы падали ему на лицо, а глаза были не то чтобы какого-то особого цвета. Они были как затоптанное пламя.

Руб стоял, упершись ладонями в колени, и только тут заметил меня. Он тяжело дышал.

– Неплохо молотишь, – сказал я, спускаясь по цементно-холодным ступеням.

– Пасиб.

Он выпрямился и разглядел на пальцах бусинки крови. Это не тревожило его: для Руба это означало только, что руки у него подготовлены к бою. Они привыкли к боли и к голизне. Голая рука мозжит голое лицо.

– Постучишь? – предложил Руб, но я отказался. – А че? Ты в свое время хорошо дрался.

– Не, обойдусь.

Я уже собирался смыться, как Руб окликнул меня:

– Эй, Кэм. – Он глядел на меня снизу. – Думаю, у меня с этой Джулией скоро всё, слышь.

Это меня удивило.

– Правда? Почему?

– А вот гляди. – Он вытянул руки перед собой ладонями вверх. – Вот, какой-то чел спит и видит меня уделать, из-за нее. – Руб окинул себя взглядом. Грудь, живот, ноги. Он, конечно, понимал, всю иронию ситуации. И все же заметил: – Она такой, блин, головной боли не стоит.

Ноги понесли меня обратно вниз по лестнице. Мне нужно было спросить его кое о чем.

– Ну, а следующая уже есть?

– Не.

Он покачал головой, потом устремил взгляд куда-то на стену.

– В этот раз, думаю, я усвоил урок, – сказал он, и мы вместе поднялись из подвала.

– Так ты пойдешь в субботу? – спросил Руб несколько часов спустя. – На разборку? – Мы были у себя, свет уже выключен.

Темнота в комнате обволакивала меня, и я ответил:

– Само собой.

– Спасибо. – Руб говорил четко. Решительно. – Я не доверяю этому пацану.

– Ты еще кого-нибудь позвал? – спросил я. – На случай, если тот приведет подмогу?

– Нет. – Лицо Руба еле виднелось в темноте. Лучинки света из окна ложились поперек его лица. – Никогда не полагался на чужих людей и сейчас не стану. – Он приподнялся на локте. – С тобой дело другое. Ты мой брат.

Больше слов не понадобилось. Он мог бы сказать дальше что-нибудь типа «А братья так и поступают» или «Я бы тоже пошел с тобой», но это было незачем. Разговор был окончен. И оставалась только темнота.

Братья – это братья, думаю.

И всё тут.

В четверг поле обеда я двинул к Октавии, ждать ее на улице у дома. Так у нас повелось. Мы обязательно встречались на выходных и раз-другой на неделе. Редко звонили друг другу. Я-то сам просто не любил говорить по телефону. По телефону я напрягался и смущался. Почему не звонила Октавия, я не знал. Может, ей это не нравилось, потому что девушки ее лет, как считается, болтают по телефону без конца. Октавия была нетипичная девушка.

Она вышла ко мне минут через пятнадцать.

Двинулись мы, как всегда, в парк и сели под деревом. Октавия ждала. Меня.

Сидела, вытянув ноги, и тут я поднялся и встал на колени перед ней, оседлав ее бедра. Я поцеловал ее в щеку. Поцеловал ее губы и шею сбоку, легонько куснув.

– Не останавливайся, – прошептала она, запрокидывая голову и открывая мне всю шею, и я поцеловал там с обеих сторон, отодвинул ворот ее школьной блузы, чтобы пройти губами по мостикам, уходящим к плечам, погрузил пальцы в ее волосы.

– Что я должен делать? – спросил я, но в ответ Октавия молча потянула меня к себе.

– Главное, не останавливайся, – сказала она. – Поцелуй еще.

Тепло ее дыхания дождем пролилось сквозь меня. Я впитал ее. Она забрала меня.

И у меня будто бы лопнула кожа, когда все это понеслось ввысь, и дыхание из ее рта текло и текло через мой. Жесткое и теплое, оно кричало из моего рта. Не выпуская. Жаждая еще.

Еще.

Это было, я думаю, главное. Она не оттолкнула меня и не отвернулась, как я ожидал. Ей всегда хотелось меня еще – вот что больше всего меня оглоушивало. Она нашла губами мою шею, и все мое тело содрогнулось от этого ощущения. Ее руки проникли мне под рубашку. Пальцы пробежали по ребрам и оказались у меня на животе, гладили меня, а ее губы тем временем бродили по моим шее и по лицу.

В конце она легонько поцеловала меня в губы, задержавшись, чтобы они тихо растаяли.

Потом положила голову мне на плечо, и я чувствовал, что ей так удобно. И было здорово, что ей со мной уютно.

Все ненадолго стихло, так что можно услыхать на станции поезда, как они подкатывают и отваливают. Ковыляют к перрону. Снова разгоняются.

Мы поговорили о предстоящей разборке Руба.

– Ты пойдешь с ним, – спросил Октавия, – верно?

Она так и лежала головой у меня на плече. Время от времени ее нос касался снизу моей челюсти, и от этого я каждый раз вновь трепетал.

– Надо, – ответил я. – Он мой брат.

Октавия молчала, облака раскрошило по всему небу. Отговаривать меня не имело смысла. Она это знала и не пыталась. Только сказала:

– Постарайся остаться целым. – Я почувствовал на лице ее взгляд. – Ладно?

Я кивнул.

– Обещаю.

Она улыбнулась, я это почувствовал, и еще раз поцеловала меня в шею, слегка.

Мы ушли оттуда нескоро, а у калитки, когда простились, Октавия задержала меня.

– Кэм? – позвала она.

Пришло время. Октавия не могла решиться.

– Может, зайдешь как-нибудь?

– Туда? – спросил я, глядя на дом.

– Ага…

Я вспомнил рассказ Руба о том, что его Октавия и на порог не пускала, подивился, что за строгости, и спросил себя, почему мне это так важно. Я к тому, что это ж просто дом, господи ты боже мой.

Но нет, не просто. Октавия рассказала, почему.

– До тебя, Кэм, и до Руба, – начала она, – у меня был один парень, и вот он меня там обидел. Он меня вроде как ударил, когда я не стала, ну, понимаешь… – Она крепче стиснула калитку. – И я пообещала маме, что пущу домой только того, кого буду любить каждой своей клеточкой. – Она улыбнулась, но с болью. – Так что скоро, ладно?

– Ладно.

И я обнял ее там, у калитки. Я едва не сказал, что мне жаль, как у нее вышло с тем парнем, и что я никогда бы не смог ее обидеть. Но я откуда-то знал. Не надо слов. Она, я и калитка – и всё тут.

В тот вечер я застал Руба за прежним занятием в подвале и на сей раз согласился подолбить мешок.

Ликуя от своего чувства к Октавии, в ярости на то, что с ней случилось, и в мандраже перед субботним вечером.

Следующий день прополз мимо.

Пахота у отца стала нестерпимо растянувшимся ожиданием, хотя Руб не волновался абсолютно.

Около половины восьмого мы засобирались из дому. Я надел самые старые джинсы, рабочую фуфайку и старую ветровку. Отставил кроссы и обулся в ботинки. Это была пара, которую я донашивал за Рубом, и, сев на пол затянуть шнурки, я поднял взгляд и увидел, что Руб смотрится в зеркало. Он говорил себе, что делать. Напутствовал себя.

Я поднялся на ноги.

– Готов?

Он не ответил.

Только повернулся, подхватил куртку и кивнул. Таким серьезным я не видел его многие месяцы.

Мы вышли из дома, и поскольку Руб перед тем объявлял, что мы пойдем в гости к другу, вопросов не было. Мигом мы оказались за калиткой и резво зашагали по улице. Руб завелся, лицо у него посуровело. Холодный вечерний воздух, казалось, уступал ему дорогу – как и все встречные прохожие.

Где-то без пяти восемь мы были на месте, и оставалось теперь только ждать. Темноту вокруг заполняли старые разломанные вагоны. У них были выбиты окна, а на боках, шрамами, написаны краденые слова. Депо от улицы отделяла высокая сетчатая изгородь, и мы, привалившись к ней, ждали.

Текли мысли.

Текли минуты.

В конце проулка замаячили какие-то фигуры, похоже было, что двинулись к нам.

– Они? – спросил я.

Его лицо посуровело еще.

– Будем надеяться.

Тени приближались, и адреналин затопил меня. Вот оно.

Тоннель

Мы приближаемся к тоннелю и входим в него. Он уходит глубоко вниз, к самой сердцевине всего, что мы такое. Пол в разводах человечности, мы идем, и вот уже виднеется конец.

Похоже, там впереди есть пролом, и я понимаю, что там мы выберемся на ту сторону.

Кулаки у меня сжимаются.

Дыхание рвется у меня изо рта, бросается в лицо тьмы, что окружила нас.

Я готовлюсь и даже разок слегка бью на воздух.

Мы приближаемся к выходу, и вот сразу же за порталом тоннеля я вижу силуэт, привалившийся к сетчатой ограде. Человек вцепился пальцами в сетку, крепко вцепился.

«Шагай вперед», – велю я себе и, поймав горящий взгляд пса, шагаю.

Выхожу из тоннеля и вижу широко и далеко распахнутые объятья города, а тень у ограды остается неподвижной.

Ночной воздух хлещет по щекам.

Он пахнет братством.

16

Тени превратились в человеческие фигуры, их было три, шли к нам. Хмурые лица, куртки.

– Кто из вас Руб? – спросил тот, что посредине, самый здоровый.

Голос у него был уверенный и злой, и он плюнул нам под ноги и едва не улыбнулся тому, как близко, едва не задев нас, упал плевок.

Руб вышел вперед.

– Я.

– Говорят, ты неплохо дерешься, но что-то мне ты не кажешься таким уж, блин, ловким.

– Ну, у всех свое мнение, да ведь? – дружелюбно ответил Руб. – И, вообще-то, мы еще ничего не делали – вот закончим, тогда и решай.

– Ясно.

Тот парень хотел было сказать что-то еще, но у него не осталось времени.

Руб схватил его за глотку и швырнул на сетку ограды, а вдогонку послал пару крепких ударов, которые моментально распороли чувака. Тот пытался уворачиваться, но Руб слишком проворен, его кулаки всякий раз находили цель. Кровь брызнула на землю, и два парня из моральной поддержки напружились. Это заметил даже Руб и между ударами спокойно предупредил:

– Не вздумайте.

Только тут он пропустил удар, и тому чуваку удалось вырваться, спиной по ограде.

Руб мог броситься за ним, но предпочел остановиться поодаль и задать пару вопросов. Я такое видел уже сотню раз. С точки зрения Руба, он таким маневром дает противнику шанс смыться, пока не пошло жесткое мочилово. Кто-то пользуется. Кто-то нет.

– Ну а как тебя хоть зовут? – спросил Руб.

– Джеррод. – Ответ вылетел у него изо рта вместе с кровью.

– Ну что, Джеррод. Похоже, тебе туго пришлось. Хватит, нет?

Но Джеррод, к несчастью, решил, что не хватит, и когда он изготовился и двинулся на Руба, было даже страшновато видеть, как мой брат припечатал ему по ребрам и хлестнул по роже. Джеррод отлетел на ограду, проволочная сетка задребезжала, а разбитые вагоны как будто отрешенно смотрели с другой стороны.

Хлясь. Тишина. Хлясь.

Кровь так же медленно капала на землю, но в этот раз следом упал и Джеррод. Кровь была у него в волосах, на руках, на одежде. В какой-то миг я подумал, что он сейчас в ней утонет.

Единственная проблема была в вот в чем:

Это было не на самом деле.

Не на самом деле, потому что мы с Рубом прождали в старом депо, а чувак так и не объявился. Тени, что замаячили вдали, свернули в боковой проулок, и мы остались куковать одни в конце тупика.

– Опаздывает, – Руб впервые заговорил в начале девятого. К половине девятого он уже злился, а без четверти был готов лупить кулаком по изгороди.

Вот тогда я и вообразил весь этот бой. Довольно типичный эпизод с участием Руба. Строго говоря, необычно было бы только, чтобы Руб так сходу ударил первым. Чаще всего это соперник пытался застать его врасплох, но Руб всегда оказывался шустрее. Так что в этот раз я для разнообразия представил, что драку начал Руб. Если такое случалось, то драка кончалась, не начавшись. В бою Руб был молоток по нескольким причинам. Он не колебался, не боялся боли, любил побеждать и идеально чувствовал момент. Даже если он бил несильно, разил больно, потому что точно рассчитывал время и попадал, куда надо.

– Может, он время перепутал, – предположил я, но Руб стегнул меня взглядом типа «Прикалываешься, да?»

– Ждем до девяти, – подытожил он, – не явится, идем домой.

Мы выждали, хотя оба понимали, что смысла нет. Чувак не появится. И Руб это знал. И я знал. Сам-то я досадовал, потому что в это время мог бы быть с Октавией. А вместо этого стоял на мусорно-холодной улице, дожидаясь пацана, который и не собирался приходить.

Но Руб завелся гораздо сильнее.

Он беспокойно дергал ограду, повторяя одно слово.

– Падла.

Он произнес его не счесть сколько раз, а в девять крутанувшись на месте, вцепился в сетку. Я думал, он разъяриться еще сильнее, но к моему удивлению, Руб вдруг успокоился. Он еще секунду высматривал что-то вдали, а потом мы двинулись домой. Напоследок он слегка приложил изгородь кулаком. Она дребезжала нам вслед.

– Что теперь будешь делать? – спросил я уже возле самого дома.

– С этим перцем, который меня хочет убить, или сегодня?

– И то, и то.

– Ну, насчет пацана – просто выкину из головы. А сегодня – наверное, побью мешок в подвале. Принесу радио, раскручу погромче и буду бомбить, пока с ног не свалюсь.

Именно так он и сделал – ну, кроме сваливания с ног. А я позвонил Октавии рассказать, что ничего не было, и спустился в подвал к Рубу. Потом к нам пришла еще и Сара и сделала хороший снимок, как Руб мутузит мешок. Его лицо на снимке можно описать не иначе как сосредоточенное, там было заметно, как мешок морщится от крепких ударов.

– Неплохо, – сказал Руб, когда Сара показала ему фотку.

Но себе не попросил, и потому Сара унесла ее, а потом вернулась с колодой карт. И мы еще долго просидели в подвале, шпилились в картишки, а радио балабонило рядом.

Сара ушла спать первой, через пару часов, а мы с Рубом посидели еще.

На выходе Руб саданул напоследок по мешку, выдернул приемник из розетки и понес его на место, в нашу комнату.

Заснул я в кои-то веки легко, а воскресенье провел с Октавией в гавани.

Воскресенья обычно проходили у меня так. С утра я делал уроки, а потом садился в поезд до набережной. А хватало времени – шел пешком. Октавия по-прежнему появлялась у нас воскресными вечерами, а на неделе чаще всего по средам. Иногда мы с ней успевали выгулять Пушка. В такие вечера обычно я держал поводок, Октавия улыбалась рядом, а Руб следил, чтобы нас не увидал никто из знакомых. Пушок, как и прежде, гарцевал, бывало, кашлял, а то облизывал морду, а иной раз и гавкал, если Руб был в настроении потормошить его.

Иногда я ехал к Октавии, и мы шли в тот кинотеатр. Я больше не спрашивал про дом. Я про все это вообще временами забывал. Был доволен, что она со мной и у нее все хорошо.

Бывало, рядом с ней я принимался улыбаться ни с того ни с сего.

– Что? – спрашивала она. – В чем дело?

– Не знаю, – только такими словами я и мог ответить.

Никакой особой причины. Я просто смотрел на нее и слушал. Этого хватало.

По воскресеньям она играла на набережной и чаще всего приезжала к нам вечером прямо из гавани. В кармане крутки у нее звенела мелочь.

Прошел месяц, и вот как-то субботним вечером я повел Октавию знакомиться со Стивом. Стиву Октавия понравилась, он поставил для нее кое-какие свои старые пластинки, и она оценила.

– Хорошая у тебя музыка, – сказала Октавия.

– Я знаю.

По пути домой она заметила:

– Он тоже тебя любит, ты в курсе?

Я попытался отмахнуться.

– Нет, Кэм. – Она потянула меня за руку, останавливая. – Точно.

Тут я понял, что от этой девушки не спрячешь никакой правды.

– Видно, что он жалеет о тех словах, которые тогда тебе сказал, – продолжила Октавия, едва мы зашагали дальше. – Но рад, что их сказал.

Она согласилась.

Был холодный вечер вторника в самом начале августа, когда Рубу наконец снова позвонили. На сей раз, правда, звонила Джулия. Она сообщила, что снова сошлась с прежним парнем – Звонилой, как прозвали его мы с Рубом.

– Он тебе еще хочет отомстить, – предупредила она.

– Да ну? – Рубу было неинтересно. – А теперь я что, блин, натворил? – Послушал. – Ну, скажи ему, чтобы как-нибудь заглянул ко мне, и мы все выясним на заднем дворе.

Джулия повесила трубку.

– Халда, прощай навеки? – спросил я.

– Прощай-прощай, – подтвердил Руб.

Казалось, та история закончилась, и, как он мне и говорил, у Руба пока не было новой девчонки. Он теперь только и делал что вкалывал на работе и лупил мешок в подвале. Ему звонили, но уже совсем не так часто, как тогда. Бывало, он наскакивал на друзей, думая, что это опять Звонила.

– А, Джефф, – смеялся он потом, – извини, друг, думал, это один тип тут.

Несколько раз он ездил с нами в гавань, но там неизменно бросал нас, уходя куда-то своей дорогой. Он не был несчастным или одиноким. Такое не в его характере. Где бы он ни оказывался, там всегда что-нибудь происходило. А если нет, он отправлялся искать, где происходит.

– Без обид, Октавия, – сказал он как-то раз субботним вечером, – но я с женщинами не знаюсь.

Мы сидели на крыльце после прогулки с Пушком.

– Это до следующей, – парировала Октавия.

– Само собой.

Он сверкнул нам своей фирменной улыбкой и скрылся в доме.

Потом в метро все казалось так славно устроенным. Мы стояли с Октавией, ждали поезда, и было чувство, что мир, в котором я живу, наконец-то движется в верном направлении.

А через несколько дней трагедия развязалась и упала прямо у наших дверей.

Точтонадость

В первый раз в моем путешествии сквозь ночь, улицы и тьму меня окружает городская толпа. Навстречу течет море народу, и я замечаю, что все безлицые. Глаза, укутанные в гладкость, и в них никакого выражения.

Мы свернули за угол, и вот они, катятся на нас.

Пес проныривает вперед, я за ним, ловя просветы в накатывающей людской волне.

Иногда я замечаю лица, сохранившие форму.

В какой-то момент вижу Сару, тоже проталкивающуюся сквозь толпу, а потом спотыкаюсь, и чья-то рука помогает мне не упасть, и я вижу, подняв взгляд, лицо старика Клиффа Волфа.

Иду дальше. Выбора нет.

Но, в общем, я и не возражаю.

И правильно, что начиненный толпой мир идет туда, куда идет, – он заставляет меня искать собственную дорожку сквозь него, пусть даже иногда ее приходится пробивать.

И вот, проталкиваясь, я чувствую, как меня пронизывает точтонадость.

Забавно – «точтонадость» ведь не настоящее слово. Нет такого в словаре.

Зато есть во мне.

17

Шел проливной дождь, лупил по улицам, по крышам, ненастный вторник. Кто-то грохотал кулаком в нашу дверь.

– Минуту! – крикнул я.

Я сидел в гостиной, ел тост.

Отворив, увидел на крыльце некрупного лысеющего мужика, промокшего до нитки, на коленях.

– Кит? – спросил я.

Он поднял на меня взгляд. Я выронил тост. За моей спиной уже стоял Руб с вопросом:

– Что стряслось?

Лицо Кита укрыло горем. По лицу ручейками сбегала вода, а он медленно поднимался на ноги. Уставившись в наше кухонное окно, он объявил треснувшим голосом:

– Пушок. – И вновь чуть не повалился. – Он умер… Там, во дворе.

Мы с Рубом переглянулись.

Рванули во двор и, не успела за нами хлопнуть задняя дверь, уже, махнув через забор, были у соседей. Я-то увидал еще с изгороди. Промокший пуховый ком неподвижно валялся в траве.

«Нет», – подумал я, спрыгнув по ту сторону забора. Недоумение вжимало мне подошвы в землю, тело у меня отяжелело, а сердце зазнобило.

Руб спрыгнул рядом. Его ноги шлепнулись в мокрую траву, и там, где закончились мои шаги, его начались.

Под проливным дождем я опустился на колено.

Песик мертв.

Я потрогал его.

Мертв.

Я обернулся к Рубу, он склонился рядом.

Собака умерла.

Мы посидели в полном молчании, а дождь словно иглами сыпался на наши промокшие насквозь тела. Дождь долбил пушистый бурый мех Пушка, доставучего шпица, но песик пока еще оставался мягким и волглым. Мы с Рубом гладили его. Мне на глаза даже набегали раз-другой нечаянные слезы: я вспомнил все наши вечерние прогулки, когда из легких у нас выкарабкивался пар, а в голосах звенел смех. Я вспомнил, как мы жаловались на этого пса, смеялись над ним, но в душе переживали за него. «Даже любили», – подумалось мне.

Руб сидел с опустошенным лицом.

– Бедная шмакодявочка, – сказал он. Слова кое-как выбрались у него изо рта.

Я хотел что-то добавить, но совершенно онемел. Понятно, что рано или поздно это должно было случится, но я ни разу не представлял, что будет так. Ни проливного дождя. Ни жалкого застывшего комка меха. Ни такого гнетущего чувства, как то, что накрыло меня под тем дождем.

Руб поднял пса и понес под крышу, к Киту на веранду.

Пес был мертв.

Даже когда перестал дождь, тяжесть внутри меня не прошла. Мы то и дело гладили Пушка. А Руб даже попросил у него прощения: наверное, за все оскорбления, что отпускал в адрес бедняги едва ли не всякий раз, как видел его.

Чуть позже пришел Кит, но в основном сидели над Пушком мы с Рубом. Где-то с час мы пробыли на веранде.

– Он коченеет, – заметил я.

– Понятно, – ответил Руб, и, не стану врать, мы хмыкнули. Думаю, от всего сразу. Мы замерзли, промокли, проголодались, и нас, словно последняя месть Пушка, терзали муки совести.

Мы торчим в соседском дворе, околеваем от холода, гладим мертвого пса, что с каждой минутой все больше деревенеет, и всё только потому, что мы над ним постоянно глумились, а потом не струсили полюбить.

– Ладно, пошли, – сказал наконец Руб. Он еще напоследок погладил Пушка и дрожащим голосом объявил правду. Он сказал: – Пушок, ты был, конечно, жалким существом. Ты меня бесил, но я тебя любил – и накидывал капюшон, чтобы никто меня с тобой не заметил. И это было удовольствие. – Руб еще раз погладил его по голове. – Но теперь я ухожу, – пояснил Руб. – Раз ты имел наглость помереть посреди двора в самый разгар практически урагана, я не хочу из-за этого схватить воспаление легких. Так что прощай – и будем молиться, чтобы следующий пес, которого Кит с женой решат завести, был настоящей собакой, а не маскирующимся хорьком или крысой. Прощай.

Он пошел прочь в темноту двора, но, перелезая через изгородь, еще раз оглянулся и бросил на Пушка прощальный взгляд. Последнее «прости». А потом Руб скрылся в доме.

Я задержался, и жена Кита, вернувшись с работы и узнав о «происшествии с Пушком», как я стал его называть, порядком расстроилась. Она все повторяла: «Мы его кремируем. Кремируем собачку». Я так понял, Пушка подарила им ее покойная мать, твердо убежденная в том, что умерших, и ее самое тоже, надлежит непременно сжигать.

– Кремируем собачку, – не унималась Китова жена, но на самого Пушка она почти не смотрела. Странное дело: мне стало казаться, что больше всех собачку-то любили мы с Рубом – собачку, чей пепел, вероятнее всего, водрузят на телевизор или на видик, или, для надежности, засунут в домашний бар.

Скоро и я сказал последнее «прости», огладив ладонью окоченелую тушку в шелковистом меху и еще не вполне придя в себя от этого всего.

Дома я сообщил новость про кремацию. Нечего и говорить, все удивились, особенно Руб. Хотя «удивился», наверное, не совсем подходящее слово для его реакции. Вернее было бы сказать, его покоробило.

– Кремировать?! – воскликнул он. Не поверил ушам своим. – Да вы видели его!? Вы видели, да он насквозь, бляха, мокрый?! Им придется его сначала отжать, иначе он ни за что не загорится! Тлеть будет! Фен придется, блин, доставать!

Как тут было не рассмеяться.

Думаю, виноват был фен.

Мне все представлялось, как Кит нависает над бедной шавкой с феном на полную мощь, а его жена выглядывает в заднюю дверь и кричит:

– Ну высушил, милый? Уже можно в печку?

– Нет еще, дорогая, – отвечает Кит, – еще, пожалуй, минут десять. Чертов хвост никак не сохнет! – У Пушка был один из самых лохматых хвостов в истории Вселенной. Точно говорю.

Потом в гостиной Руб все не мог перестать об этом говорить. Он уже и сам смеялся, и мы все обсуждали, когда могут быть похороны. Ведь ясно, что если кремация, то и похороны.

На следующий день мы узнали, что в субботу в четыре часа состоится небольшая церемония. А сожгут собачку в пятницу.

Разумеется, нас как гуляльщиков Пушка пригласили. Но этим не ограничилось. Кит решил развеять прах Пушка на заднем дворе, где тот царствовал при жизни. Кит спросил, не хотим ли мы вытряхнуть его.

– Ну, просто, – пояснил он, – вы ведь проводили с ним больше всех времени.

– Правда? – спросил я.

– Ну, честно говоря. – Кит потоптался секунду-другую. – Жена не в восторге от этой идеи, но я настоял. Я сказал: «Нет, ребята это заслужили, и так будет, Норма!» – И добавил со смешком: – Она вас называет «Два соседских гаденыша».

«Сучка старая», – подумал я.

– Сучка старая, – сказал Руб, но, к счастью, Кит не услышал.

Должен признать, вечер среды получился без Пушка пустоват. И Октавия не пришла, так что я валялся в комнате с книжкой. Можно было, наверное, позырить телик, но меня от него тошнило. Читать труднее, потому что нужно сосредоточиваться, а не просто тупо пялиться. Книга, которую я читал, была отличная: про мужика, который прыгнул ночью в шторм с тонущего корабля, а корабль-то не утонул. Мужику стало так стыдно, что он потом всю жизнь убегал от той памяти и искал опасности, чтобы проверить себя и наконец доказать, что все-таки не трус. У меня было предчувствие, что там все кончится трагедией, и еще я думал, что это, наверное, хуже всего: жить в постоянном стыде и муках совести.

Я решил, что не допущу такого оборота в своей жизни. Было дело, я себя считал подпёском, а то и ничтожеством, но нынешней зимой это стало сходить на нет. В этом году я научился держать удар, а не просто говорил это или внушал себе.

Нет, теперь я верил.

В субботу я рассказал это все Октавии, а она в ответ обняла и поцеловала меня.

– И я верю, – сказала она.

Мы с отцом пошабашили к двум часам, так что успели домой к церемонии похорон, и в четыре в составе Руба, Сары, Октавии и меня мы отправились к соседям. Все через забор.

Кит вынес пепел Пушка в деревянном ящичке, светило солнце, вился ветерок, и жена Кита щерилась на нас с Рубом.

«Сучка старая», – снова подумал я, и – вы угадали – Руб буркнул это вслух – шепотом, чтобы услышал только я. От этого мы разлыбились, и я почти сказал: «Что ж, Руб, забудем ссоры – в память о Пушке», – но раздумал. Пожалуй, Китова жена в тот момент была не слишком благожелательно настроена к любым комментариям.

Кит держал ящик.

Он произнес дежурную речь, каким чудом был Пушок. Каким верным. Каким красавцем.

– И каким уродцем, – опять шепнул мне Руб, и тут мне пришлось закусить губу, чтобы не рассмеяться. Короткий смешок все-таки у меня вырвался, и жена Кита не очень-то обрадовалась.

«Чертов Руб», – подумал я.

Впрочем, штука в том, что так все и должно было идти. Какой смысл изображать, до чего сильно мы любили шпица Пушка, и все такое прочее. Это лишь показало бы, как мы его презирали. Любовь к этому псу мы выражали так:

1. Глумились над ним;

2. Дразнили его;

3. Обзывали;

4. Обсуждали, не кинуть ли его через ограду;

5. Скармливали мясо, которое ему было почти невозможно прожевать;

6. Шпыняли, чтобы лаял;

7. При посторонних притворялись, будто не знаем его;

8. Насмешничали на его похоронах.

9. Сравнивали его с крысой, хорьком и вообще любыми грызунами;

10. Понимали, но не показывали, что переживаем за него.

А похороны не задались: Кит болтал и болтал, а его жена настойчиво пыталась заплакать. Наконец, когда все уже подыхали от скуки и были готовы запеть гимн, Кит задал опасный вопрос. Задним числом, я не сомневаюсь, он пожалел, что ему пришло в голову такое спросить.

Он спросил:

– Кто-нибудь еще хочет сказать?

Молчание.

Глухое молчание.

И тут Руб.

Кейт уже хотел передать мне ящичек, заключавший в себе последние шлаки от Пушка-шпица, когда Руб вылез:

– Вообще-то, да. Я хочу сказать.

«Руб, нет! – отчаянно взмолился я про себя. – Пожалуйста. Не надо».

Но он уже погнал.

Кит вручил мне ящик, а Руб тем временем двигал речь. Громким чистым голосом он объявил:

– Пушок, мы всегда будем помнить тебя. – Он стоял, высоко вскинув голову. Гордо. – Ты был, вне всякого сомнения, самым карикатурным животным на свете. Но мы тебя любили.

Руб поглядел на меня и улыбнулся.

Но улыбался он недолго.

Совсем недолго, ведь не успели мы хоть что-то сообразить, жена Кита слетела с катушек. Она рванула к нам, как наскипидаренная. Вмиг напрыгнула на меня и стала вырывать несчастный ящик!

– Дай сюда, гаденыш, – шипела она.

– Что я-то сделал? – обреченно отбивался я, и вот уже вовсю кипела потасовка, в центре которой оказался Пушок. Теперь ящик тянул к себе и Руб: мы с Пушком торчали посередке, а Норма с Рубом тащили нас в разные стороны. Сара, влюбленная в те дни в свой моментальный фотоаппарат, нащелкала классных репортажных кадров.

– Гаденыш, – пыхтела Норма, но Руб не сдавался.

Нипочем не хотел. Борьба продолжалась.

В конце концов прекратил заваруху Кит.

Он влез в гущу драки и заорал:

– Норма! Норма! Хватит валять дурака!

Она отпустила ящик, и Руб отпустил. Единственным человеком, у кого он оставался в руках, был я, и ситуация получилась столь нелепая, что я не удержался от смеха. Сказать по совести, Норма, наверное, еще не отошла от одного случая, о котором я не успел тут рассказать. Это было два года назад. Вообще-то, наши прогулки с Пушком и начались с того, что однажды мы с Рубом и еще несколькими ребятами пинали во дворе мяч. Старичок Пушок от всех этих воплей и постоянных ударов мячом по ограде перевозбудился. И лаял, пока его не хватил сердечный приступ, и, чтобы искупить вину, миссис Волф заставила нас оплатить счет от ветеринара и по крайней мере дважды в неделю выгуливать Пушка.

Так начались наши отношения. Настоящие отношения, и, хотя мы ныли и бухтели от шпица Пушка, мало-помалу мы его полюбили.

Но вот в сцене похорон на заднем дворе Норма искупления нам не зачла. Она все кипела. И успокоилась лишь через несколько минут, когда мы уже изготовились развеять Пушка по ветру и по двору.

– Давай, Кэмерон. – Кейт кивнул. – Пора.

Он велел мне влезть на старый садовый стул и открыть ящик.

– Прощай, Пушок, – сказал Кит, и я перевернул ящик вверх дном, рассчитывая, что Пушок тут же развеется.

Да вот беда: не развеялся. Он застрял.

– Черт подери! – воскликнул Руб. – Уж Пушок как заупрямится, фиг победишь!

Я хотел было повернуться к нему и согласиться, но отказался от этой затеи, приняв во внимание Китову старуху и все прочее. Оставалось только встряхнуть ящик, но пепел все равно не высыпался.

– Повороши там пальцем, – посоветовала Октавия.

Норма воззрилась на нее.

– Ты тоже, что ли, умничать будешь, пигалица?

– Ни в коем случае, – искренне отвечала Октавия.

И правильно. Не стоило в такой момент выводить эту дамочку из себя. Она и так уже готова была кого-нибудь придушить.

Я перевернул ящик обратно и, сморщившись, разворошил рукой содержимое.

И снова попробовал вытряхнуть – на этот раз все получилось. Пушок выпорхнул на свободу. Сара щелкнула как раз в тот момент, когда ветер подхватил золу, рассыпал ее по всему двору Кита и понес к другим соседям.

– Ой-ёй, – вымолвил Кит, почесав в затылке, – так и знал, что надо предупредить их, чтобы сняли белье с веревки…

Соседям Кита пару дней, не меньше, предстояло носить Пушка на одежде.

Передышка о смерти

Я на миг задерживаю шаг, и в меня нерешительно вступают мысли о смерти. Пес позволяет мне отдохнуть – из уважения.

Толпа схлынула, и я думаю о смерти, о рае и аде.

Хотя, сказать правду, я думаю об аде.

Ничего нет паршивее мысли, что именно туда и отправишься, когда для тебя настанет вечность.

А обычно я и думаю, что попаду туда. Иногда утешаюсь тем, что большинство моих знакомых, скорее всего, тоже попадет в ад. Я даже говорю себе, что, если остальная наша семья окажется в аду, я лучше отправлюсь с ними, чем на небо. Ну, то есть, иначе я бы чувствовал себя виноватым. Они там, в вечном пламени, а я в раю трескаю персики и, как водится, глажу бедных шавочек вроде шпица Пушка.

Я не знаю.

Не знаю.

Правда.

В общем-то, я просто надеюсь жить достойно. И, надеюсь, этого хватит.

Постояв, я шагаю дальше.

В ночь.

18

Теперь вопрос, что же, блин, случилось дальше? Всякий раз, как я вспоминаю катавасию вокруг смерти Пушка, дальнейшая история словно бы тонет во тьме.

Во вторник я заглянул к Стиву, и он сказал, что в субботу – важная игра. Рубу опять взялся звонить тот чувак, и теперь на том конце фоном было слышно и голос Джулии Халды.

Сара купила альбом для своих фоток, в четверг вечером она разложила их все на полу – рассортировать, и я пришел и сел рядом посмотреть. Там была куча снимков, которых я раньше не видал.

Отец, приехавший с работы, вылезает из фургона.

Миссис Волф, уснувшая на диване.

Неизвестный прохожий, спешивший по нашей улице, когда полоскал ливень.

Конечно, и мы с Октавией там были, и Руб, тузящий мешок в подвале, и серия с похорон Пушка, а еще разнообразные снимки разогреваемых на кухне остатков еды, стена в гостиной, на которой висят портреты всех нас в разные годы, и даже Стив возле машины со снарягой в сумке, отбывающий на игру.

Я заметил, что на фотках недостает одного предмета – самой Сары, и потому тихонько взял ее «Поляроид» и зафотал, как моя сестра разбирает карточки для альбома. Я немного отрезал ей левое плечо, но, главное, было видно ее умиротворенное лицо и руки, перебирающие фотографии. Как в жизни.

Сара рассмотрела снимок и высказала свое одобрение.

– Ниче так.

– Ну.

И я вышел из комнаты с надеждой, что Сара верно поняла только что произошедшее событие. Это было негромкое заявление о том, что иногда я тоже могу видеть ее насквозь.

В субботу Октавия пригласила меня к себе домой. У отца был выходной, так что я с утра был свободен.

Еще не вечерело, когда мы с Октавией, прогулявшись по ее улице, вошли в калитку. Мне было удивительно, отчего это вдруг заскакало сердце, едва Октавия отворила входную дверь и позвала:

– Ма? Ты тут?

Из глубины дома вышла дама. Отца у Октавии, она говорила, не было. Он ушел, много лет назад, к другой.

Дама посмотрела на меня и улыбнулась. Рот у нее был такой же, как у дочери, и такие же океанской зелени глаза. Только старше.

– Приятно познакомиться, Кэмерон, – сказала она.

– Взаимно, миссис Эш.

Она так любезно встретила меня. Предложила кофе, беседовала. Задавала вопросы. Обо мне. Об остальных Волфах. И где-то между этими вопросами она, я понимал, думала: значит, это ты. Я – тот, кого Октавия без сомнений любила. Никогда еще не обитало во мне такое радостное знание.

Попозже мы опять отправились в старый кинотеатр и смотрели фильм под названием «Мука и восторг»[5]. Это был, безусловно, лучший из всех виденных мной фильмов. Про Микеланджело, как он расписывал потолок Сикстинской капеллы, как добивался совершенства и как чуть не погубил себя этим. Я думал, сколько же он перестрадал, только потому, что должен был. Я сидел потрясенный. Впервые в жизни меня так взволновало кино.

И когда по экрану покатились титры, я сжал руку Октавии, и мы замерли.

Однако самое важное событие этого дня еще предстояло.

Мы с Октавией вышли на крыльцо, собираясь топать на станцию, и все еще говорили о фильме. Город затянуло моросью, и вокруг фонарей тусклые нитки дождя образовали мерцающие коконы.

Мы проговорили еще с полчаса, и вот Октавия спросила:

– А ты хотел что-нибудь уметь лучше всех на свете?

Я вгляделся в дождь, который полил сильнее, и понял, как отвечу. Ответ потянулся наружу, и я тихонько его произнес.

– Уметь что-нибудь лучше всех на свете? – переспросил я. Но не отвести взгляда не сумел. – Любить тебя.

Слова с трудом выкарабкались из моего горла.

– Я бы хотел лучше всех на свете любить тебя.

Сказав, я ждал. Ее реакции.

И дождался.

– Кэм? – позвала Октавия. – Кэмерон!

Она заставила меня повернуться, и я увидел, как в ней что-то разгорается. Я поднес ее руку к губам и поцеловал.

– Честно, – сказал я, хотя и знал, что она мне верит. О чем я сказал, было во мне, и вокруг меня.

– Но вот какое дело, – продолжил я, – Я всего лишь человек. Но я постараюсь изо всех сил, слышишь?

Октавия кивнула, и хотя мы знали, что ей пора, мы еще довольно долго простояли на крыльце, оправдываясь дождем. Ракушка так и висела на шее у Октавии, но теперь она не бросалась в глаза, как в первый раз. Теперь казалось, будто она там была всегда.

В воскресенье днем, когда мы приехали с набережной, все уже отвалили к Стиву на игру. Я решил, что не страшно туда и опоздать.

Вот Октавия, вот я.

Медлили.

Разговаривали.

И еще медлили, и вот, скорее, чем я ожидал, она взяла меня за руку, и мы пошли в нашу с Рубом комнату. Затворили дверь. Задернули шторы.

Я сел на кровать, а Октавия, наклонившись, разулась. Без слов она выпрямилась и шагнула ко мне.

Глядя на меня, расстегнула рубашку. Заведя руки за спину, щелкнула застежкой. Лифчик упал на пол, а в следующий миг я услышал, как высвободилась из петли пуговица на ее джинсах. Услышал молнию. Октавия шагнула в сторону, наклонилась, стаскивая джинсы, и высвободилась из них, сперва левую ногу, чуть покачнулась, потом правую. Джинсы остались на полу, а я, не двигаясь, впитывал в себя всю ее красоту.

Октавия встала на колени, стащила с меня куртку, расстегнула рубашку.

Погладила голизну моего живота и, скользнув ладонями вверх к плечам, стянула с меня рубаху. Легонько повела ногтями мне по шее, а потом медленно через грудь, по ребрам, снова к животу.

– Не бойся, Кэм, – прошептала Октавия, и когда мурашки разбежались по моей коже, она осторожно расстегнула мне штаны и стащила их с меня. Туфли вместе с ними, потом носки. И все это громоздилось мятой кучей, и рядом с ней Октавия положила меня на пол. – Не бойся, – снова шепнула она.

– Как ты…

– Тш-ш…

Ее голос успокаивал, но мне нужно было договорить, закончить вопрос.

– Как ты можешь делать это со мной после того, как тот парень ударил тебя, обидел? Как ты можешь раздеваться догола и позволять мне тебя трогать?

Октавия замерла.

И сказала:

– Ты – это ты.

Поцеловала меня, прикоснулась, обняла. Прильнула телом, стала целовать меня всюду, и никогда в моей жизни комната не вертелась, не завивалась и не разбегалась волнами, как в тот вечер.

Совершенство

Мы выходим в чистое поле, где небо превращается в свод Сикстинской капеллы.

Мы стоим под ним.

Оно совершенно.

И я думаю, каково было бы его потрогать?

Как это – потрогать вещь, выполненную с таким искусством, о каком человек может только мечтать? Куда идти потом? Что после этого еще нужно увидеть?

Вдохновит ли это?

Или повесишь голову от мысли, что тебе и надеяться нечего создать что-то сравнимое?

Мы стоим, и возвращается темнота.

И тут, на какой-то миг, небо оказывается сотканным из Октавии Эил и меня.

На земную секунду.

Потом меняется.

Это напоминает мне, что я хотел любить Октавию лучше всех на свете.

Отдать всего себя.

То есть, по крайности, любить так, как только может любить земное существо – такое, как я.

19

Иногда мне вот просто жаль, что эти страницы не останавливаются тут, на последних словах прошлой главы, но зима на том еще не закончилась.

В следующий вторник мы с Рубом отправились вечерком к Стиву, и все вместе оттуда – на стадион. В этот раз мы все били по воротам, и, хотя я в основном мазал, это было неважно. Стив, как всегда, бил точно и думал о финальной игре.

Перед тем, как мы двинули к Стиву, Рубу опять позвонили. Впервые после приличного перерыва, и я слышал, что Руб говорит громко и напористо.

– Ага, так ты говорил и в прошлый раз, чувак. И не явился. Тратишь мое время и мамины, судя по всему, деньги на звонки. – Он послушал пару секунд. – Ладно, только будь, блин, так любезен в этот раз появиться. Ага? Идет. Лады.

Я зашел на кухню в тот момент, когда Руб повесил трубку.

– Опять? – спросил я.

– Ну.

Вечером мы переговаривались через комнату. Давно этого не делали, и было здорово. В конце концов мы добрались и до Джулии Халды с ее Звонилой.

– В восемь вечера в пятницу, – вот что сообщил мне в темноте Руб, – если он придет.

– Придет, – сказал я.

– Почем ты знаешь?

– Я не знаю. Просто ясно, что он тебя долго нервировал, но рано или поздно нападет. Вот, может, в пятницу. – Я вспомнил ту девицу. Джулию. Не доверял я ей. Не оставят они Руб в покое ни за что. Они его достанут, точно. – Думаю, в этот раз все будет.

– Ну, увидим.

– Берешь меня?

– Если хочешь.

– Хочу.

На том и покончили.

На следующий вечер мы оба поработали в подвале с мешком, и я сжился с мыслью, что это все же произойдет.

К пятнице кулаки у Руба сделались как цемент, да и мои от долбежки по мешку подзатвердели тоже. Мы выдвинулись, как и в прошлый раз, без четверти восемь.

Пришли в старое депо заранее.

Ждали.

Сердце у меня взламывало ребра.

И опять.

Никого и ничего.

В четверть девятого я решил уйти.

Отшагав полпроулка, я понял, что слышу только свои шаги. Руб остался на месте, и было ясно, что он не уйдет, пока тот чувак не объявится.

– Ты не идешь? – спросил я, обернувшись.

Он покачал головой.

– Сегодня нет.

Я сделал несколько шагов в его сторону.

– Мне остаться?

Он покачал головой и махнул мне рукой.

– Не переживай, Кэм. Ты и так долго тут торчал.

Я повернулся, и, надо признаться, отвалил не без радости. Конечно, где-то мне было совестно, но для меня игра закончилась. В конце проулка, сворачивая за угол, я еще раз обернулся глянуть на брата. Его силуэт замер, привалившись к ограде, все так же в ожидании. Одну ногу он поджал, упершись подошвой в сетку, и я даже разглядел, как его дыхание одевается паром в последнем ночном воздухе зимы. Я чуть было не махнул на прощанье, но удержался, развернулся и пошел.

Дома Сара спросила, где Руб. Я ответил, что он решил немного побродить. В этом не было ничего необычного, так что больше разговора об этом не заходило.

Я пытался не спать и дождаться.

Книжка, которую я взял читать, была клевая, но все равно я отрубился на диване. Когда все пошли спать, меня разбудили, чтобы тоже лег, но я попытался почитать еще. И все же я слишком устал и слишком хотел увидеть, как Руб входит домой.

Хотел увидеть его лицо.

Невредимым.

Без синяков.

Хотел услышать его голос, чтобы он позвал меня вставать, когда Руб со смехом пройдет мимо.

Но в тот вечер мой брат Руб домой не пришел.

Когда я резко проснулся в тишине, было чуть за полночь. Я открыл глаза, и желтый свет в гостиной резанул меня по зрачкам.

Дважды меня хлестнула мысль.

Руб.

Руб.

Его имя стучало у меня в голове, когда я, скатившись с дивана, побрел в нашу комнату. Вопреки всему я надеялся, что увижу его там, разметавшегося на кровати. Темнота в коридоре поймала меня. Скрипящие половицы выдавали меня. И вот, сквозь украдкой приоткрытую дверь, вперед я послал в комнату свой взгляд. Она была пуста.

Я зажег свет и поежился. Он меня ослепил, и до меня дошло. Мне опять на улицу, в ночь.

В гостиной я обулся, стараясь не шуметь, влез в куртку и двинул через кухню к выходу. Бледный лунный свет цепенел в небе. Я вышел в ненадежный холод улицы.

Плохое предчувствие заворошилось у меня в желудке.

Подкатило к горлу.

Торопливо шагая к старому депо, я ощутил, что это предчувствие сгущается, собирается вон из меня. Попались какие-то пьяные, потеснившие меня с тротуара на дорогу. Машины неслись навстречу с горящими фарами, промелькивали и затихали вдали.

Руки потели в карманах куртки. Ноги зябли в тепле ботинок.

– Эй, малый, – выстрелил голос в мою сторону. Я обошел его. Оттолкнул мужика, который это сказал, рванул бегом, и вот уже виден мой проулок.

Добежал туда, чувствуя, как толчки сердца распарывают меня изнутри.

В проулке.

Было пусто.

Пусто и темно, кроме расползавшегося света луны, который, казалось, просеивался в каждый тайный закоулок города. Я почуял какой-то запах. Страх.

А потом и вкус его.

Вкус его был будто кровь у меня во рту, и я почувствовал, как страх скользит сквозь меня – и рассекает, когда увидел его…

Увидел тень, скрючившуюся под изгородью.

Я вдруг сообразил, что Руб не стал бы так сидеть.

Я окликнул его по имени, но сам едва расслышал свой голос. В ушах у меня ревел пульс, и все остальное глохло за ним.

Я снова позвал.

– Руб?!

Я подходил и с каждым шагом все тверже убеждался, что это он. Мой брат лежал плечом на ограде, а его куртка, джинсы и перед фуфайки заливала кровь.

Его пальцы вцепились в проволочную сетку.

В лице у него был такое, чего я никогда прежде не видел.

Я знал, что это, потому что сам это чувствовал.

Это был страх.

Страх, а Рубен Волф никого и ничего в жизни никогда не боялся – до этого часа. А теперь он сидел один в целом городе, и я понимал, что никто не смог бы сотворить с ним такое в одиночку.

Я представил, как его держали и били по очереди. Он увидел меня, и его лицо почти сложилось в улыбку, и каким-то дуновением в тиши был его отрешенный голос:

– Привет, Кэм. Спасибо, что пришел.

Стук у меня в ушах унялся, я наклонился к брату.

Стало понятно, что до этого места Руб дополз. По ржавому цементу тянулся негустой кровавый след. Судя по всему, он прополз по ограде два ярда, а потом силы кончились, и дальше двигаться он не смог. Никогда прежде не приходилось мне видеть Рубена Волфа побежденным.

– Ну, – его дернуло, – отделали меня как надо, а?

Руба нужно было как-то доставить домой. Его всего трясло.

– Можешь встать?

Он снова улыбнулся.

– Конечно.

И с той же улыбкой, плясавшей на губах, Руб, шатаясь, поднялся у изгороди и упал. Я подхватил его и удержал было на ногах, но он выскользнул из моих рук и рухнул вниз лицом, обнимая землю.

Город пух над нами. Небо по-прежнему цепенело.

Рубен Волф лежал ничком на дороге, а его брат стоял тут же, рядом, беспомощный и перепуганный.

– Тебе придется мне помогать, Кэм, – сказал Руб, – я не могу идти. – Он просил меня. – Не могу встать.

Я перевернул его и увидел окружившее его сотрясение. Крови было не так много, как мне показалось сначала, но лицо Руба изувечило ночное небо, упавшее на него и сделавшее его настоящим.

Я подтащил его к изгороди, усадил, потом поднял на ноги. Он едва не упал снова, а когда мы попытались идти, я понял, что это ему не под силу.

– Прости, Кэм, – прошептал он, – прости меня.

Он опять лежал на земле, а прошли мы метров, наверное, пять.

Я минутку передохнул, а брат тем временем навзничь лежал на дороге.

Луну заглотила туча, и я подсунул руки ему под спину и под коленки и оторвал от земли. Я понес Руба на руках по проулку и в широкий мир улицы.

Руки заныли, а Руб, кажется, потерял сознание, но отдыхать было нельзя. Нельзя опустить его. Его нужно было принести домой.

Прохожие глазели на нас.

Жесткие кудри Руба свисали к земле.

Кровь опять закапала на тротуар. С Руба она капала на меня, потом на землю.

Кровь Руба.

И моя кровь.

Кровь Волфов.

Где-то глубоко внутри меня саднила рана, но я шел и шел. Надо было идти. Я знал, что, если остановлюсь, нести дальше станет еще труднее.

– Что с ним? – спросил какой-то молодой парень, на вид тусовщик.

Я только на ходу мотнул головой. Остановиться я мог не раньше, чем Руб окажется дома на кровати, а я встану подле, защищая от ночи и от снов, которые могут разбудить, в гнетущие предутренние часы.

Наконец-то свернули на нашу улицу, и я в последнем напряжении сил поднял Руба повыше.

Он застонал.

– Держись, Руб, – сказал я. – Мы дойдем. – И, вспоминая об этом теперь, я не понимаю, как смог нести его так далеко. Но это мой брат. Да, дело в этом. Я нес брата.

У калитки я носком его ноги скинул крючок, и мы взобрались на крыльцо.

– Дверь, – выдохнул я, но слишком громко, и, посадив Руб на пол, откинул москитку, вставил ключ в замок и оглянулся: как он там. Как там брат. «Мой брат Руб», – подумал я, и глаза у меня зачесались.

Я шагнул обратно к нему, в руках у меня колотилось, хребет лез наружу. Я снова поднял Руба на руки, и мы едва не завалились вдвоем на стену.

По пути в комнату я умудрился врезаться коленом Руба в косяк, и едва мы добрались к себе, там уже возникла Сара, заспанная, но ее лицо мгновенно стиснул ужас.

– Что за…

– Тихо, – сказал я, – а ну, помоги.

Она сорвала одеяло с Рубовой кровати, и я опустил его. Руки у меня горели огнем, я снял с него куртку и фуфайку, оставил джинсы и ботинки.

Руба изрезали и крепко измолотили. Сломали, как нам показалось, несколько ребер, глаз черный как уголь. И даже кулаки разбиты в кровь. Он там славно угостил кого-то, подумал я, но в тот миг это все не имело никакого значения.

Мы стояли над ним. Сара смотрела то на Руба, то на меня, разглядывая его кровь на рукавах моей куртки. Заплакала.

Свет мы выключили, но он еще горел в коридоре.

Мы услышали, что идет кто-то еще, и я знал, что это будет миссис Волф. Я не глядя прочел горечь и боль на ее лице.

– Он оклемается, – едва сумел я сказать, но мать не уходила. Она подошла ближе, и тут рядом с мной пробился голос Руба.

Он высунул руку из-под одеяла и взял мою ладонь.

– Спасибо, – сказал он. – Спасибо, брат.

Бледный свет из окна хлестнул меня. Мое сердце взвыло.

Глаза знают

Я наклоняюсь, устали руки, глаза и ноги.

Пес молча умоляет меня пройти еще немного. Голова его все так же опущена, в остатках предрассветной темноты видно его дыхание.

Мы идем улицей, и небо от первого света становится пистолетно-серым.

В конце дороги нас кто-то ждет, и я знаю, кто там. На нем та же одежда, что на мне, и он в точности как я держит руки в карманах. Ждет.

Пес садится, и я в первый раз глажу его – жесткую, свалявшуюся шерсть, все еще дерзко торчащую в небо. Мне нравится чувствовать пальцами ее крепость. Ее истинность.

Потом я думаю о глазах.

Я заглядываю в глаза пса и жду, пока они загорятся в моих.

Глаза голода. Глаза жажды.

Мне хочется остаться, но нет, я тихо убираю руку и отворачиваюсь.

Отвернувшись, я говорю глазам. Я киваю и говорю: «Спасибо», – понимая, что остаток дороги мне предстоит пройти одному.

В конце дороги ждет человек, но прежде чем пойти туда, я еще раз оборачиваюсь, напоследок.

Я не особенно ожидал увидеть пса на том же месте, но он еще не ушел. Он заслужил этот миг. Он привел меня сюда, и теперь мой долг перед ним – идти дальше и закончить дело. Пес заслужил кормежку, и я шепчу:

– Голод вел меня сквозь эту ночь. – Голосу меня дрожит. – Голод, вот кто. Ты…

Он слышит мои слова и отворачивается, покидая меня.

Грубый, жесткий и настоящий, как чувство во мне.

20

Надо отдать ему должное.

Руб наутро не просто встал на ноги, но и отправился с нами на работу. Он был черный от синяков, и раны то и дело принимались кровоточить, но он все равно поехал и работал, насколько хватало сил. Думаю, на свете немного найдется людей, чтобы после таких побоев наутро поднялись и могли работать.

Потому что это Руб.

Больше ничем я объяснить это не могу.

Они так вздорили утром с отцом, что перебудили весь дом, но в итоге Руб настоял на своем. Миссис Волф просила, а правильнее сказать – умоляла его поменьше болтаться вечерами, и против этого он никак не мог бы возразить. Он все пообещал, мы погрузились в фургон и отвалили.

Только уже после обеда Руб спросил про кое-какие нечеткие детали ночных событий.

– Ну а далеко пришлось, Кэм?

Его слова подошли и встали передо мной. Они хотели правды.

Я бросил работу.

– Далеко что?

– Ты понял. – Он высмотрел себя у меня в глазах. – Далеко ты меня вчера тащил?

– Ну, прилично.

– Всю дорогу?

Я кивнул.

– Прости, – сказал он, но мы оба знали, что это ни к чему.

– Чего там, – отозвался я.

Остаток дня пролетел довольно быстро. Я поглядывал, как там Руб, и понимал, что с ним все равно все будет как надо. Такой уж он человек. Пока жив, у него все в порядке.

– Ты чего глядишь? – спросил он, заметив, что я за ним наблюдаю, погруженный в свои мысли.

– Да так.

И мы даже позволили себе посмеяться, особенно я, потому что я зарекался попадаться на разглядывании людей. По-моему, подсматривать – не такая уж дурная привычка. Вот попадаться – это надо изживать.

Когда мы вернулись домой, Октавия уже ждала. При виде Руба лицо у нее стало точно такое, как ночью у Сары.

– Не спрашивай, – упредил он, проходя мимо.

Увидев меня, Октавия, кажется, обрадовалась, что я не в таком же состоянии. И спросила одними губами:

– Что случилось?

– Потом расскажу, – ответил я.

В комнате на моем столе меня ждал подарок. Старая пишущая машинка стального цвета с черными клавишами. Я замер и рассматривал ее с нескольких шагов.

– Нравится? – раздался голос позади. – Я увидела ее в секонд-хенде и поняла, что надо купить.

Она улыбнулась и тронула меня за локоть. – Она твоя, Кэм.

Я подошел, потрогал. Пробежал пальцами по клавишам, почувствовал их отзыв.

– Спасибо. – Я обернулся к ней. – Спасибо, Октавия. Чудесная штука.

– Отлично.

Тем временем Сара говорила по телефону со Стивом. Назавтра предстояла полуфинальная игра, и мы с Октавией решили сходить. Я никак не предполагал, что Стив еще нынче вечером приедет к нам.

Мы с Октавией сидели на крыльце, и тут он подкатил на машине. Подошел к нам.

– Привет, Октавия, Кэм.

– Привет, Стив.

Я поднялся на ноги, и мы глядели друг на друга и оба вспоминали наш последний разговор на этом крыльце. В этот вечер, однако, лицо Стива было раскрошено, как тогда, на стадионе, еще в самом начале зимы.

– Я знаю, что случилось вчера, – начал он, – Сара рассказала.

– Пришел Руба проведать? – спросил я. – Он в постели, но, наверное, еще не спит.

Я потянулся открыть дверь, но Стив не хотел входить.

Он стоял передо мной, не двигаясь.

– Что? – спросил я. – Что?

Его речь была отрывистой, но спокойной.

– Я не Руба проведать – я к тебе.

Октавия поерзала на диване, а я не отрываясь смотрел на Стива.

Он продолжил:

– Сара сказала, ты ночью нес его на руках от старого депо до дому.

– Ну, большое дело…

– Нет. Не ври, Кэм. Это большое дело.

Он возвышался надо мной, но теперь это была просто физическая особенность. Разница в росте.

– Это большое дело, договорились?

– Договорились, – подтвердил я.

Мы улыбнулись друг другу.

Вот Стив.

Вот я.

Молчание копилось у наших ног, а мы улыбались друг другу.

Потом он прошел в дом, но задержался там недолго. Потом ушла и Октавия, так что я отправился к себе попечатать на машинке. По правде говоря, я побаивался, поскольку печатать на ней хотелось что-то выдающееся. Пошел одиннадцатый час, а я все еще сидел перед ней, не трогая клавишей.

Вот-вот, говорил я себе. Слова вот-вот придут.

В воскресенье мы с Октавией отправились в гавань пораньше, чтобы не опоздать на матч к Стиву.

Я стоял у воды, слушая издали песню гармошки, и вдруг рядом возник Руб. Я удивился его появлению, но отметил, что лицо у него начало подживать.

– Привет, Кэм, – сказал он.

– Привет, Руб.

Его что-то беспокоило, я заметил.

– Ты что здесь делаешь? – спросил я.

Он наклонился, меся руками в карманах. Мы смотрели на воду, и я чувствовал: Руб раскисает, самую малость. Он повернулся и ответил:

– Пришел тебе кое-что сказать.

Он смотрел на меня. Мы были в глазах друг друга.

– Руб? – окликнул я.

Вода в бухте вздыбилась и опала.

– В общем, – начал он, – всю жизнь я вроде думал, что ты должен тянуться за мной, понимаешь?

Лицо у него сделалось такое, будто он потянулся ко мне.

Я кивнул.

– Но теперь-то я понимаю. Теперь понимаю.

Я ждал, но продолжения не было. Я переспросил:

– Что понимаешь?

Он глядел на меня и дрогнувшим голосом сказал:

– Это я тянусь за тобой…

Его слова окружили меня и проникли внутрь. Влезли под кожу, и я знал, что обратно они не выйдут. Они останутся во мне навсегда, как и этот миг между Рубеном Волфом и мной.

Мы склонились у парапета.

Думая истину.

И когда наконец выпрямились и обернулись навстречу миру, я почувствовал, как что-то карабкается сквозь меня. На четвереньках, внутри, и вот поднимается, поднимается – и я разулыбался.

Я улыбался, думая: «Голод», – потому что прекрасно понимал, как оно бывает.

Голод.

Стремление.

Мы шагали, и мало-помалу я ощущал их красоту и пробовал их на вкус, будто слова на языке.

Грани слов

Я дома.

Вот, сижу на заднем крыльце своего сознания, а город, как всегда, встает до горизонта.

Рождается дневной свет на исходе зимы, и во мне нарастает голод.

Клавиши ждут…

Я думаю: о гранях слов, о верности крови, о музыке девушек, о руках братьев и о голодных собаках, воющих в ночи.

Так много мгновений нужно запомнить, и я иной раз думаю, может быть, на самом деле мы вовсе не люди. Может, мгновения – это и есть то, что мы есть.

Мгновения слабости и силы.

Мгновения спасения, мгновения всего на свете.

Я бродил по реальному миру, я писал себя сквозь темноту улиц в своей голове. Я вижу людей, шагающих по городу, и воображаю, где они были, и что сделали с ними мгновения их жизни. Если эти люди хоть в чем-то похожи на меня, их мгновения и подымали их, и разили наповал.

Бывает, я просто выживаю.

Но иногда я стою на крыше своего бытия, раскинув руки, и выпрашиваю еще, большего.

Это когда во мне возникают истории.

Они все время находят меня.

Истории, состоящие из подпёсков и бойцов. Из голода, из стремления, из попыток достойно жить.

Одна беда: я не знаю, какая из этих историй явится первой.

Может, все они сольются в одну.

Что ж, увидим.

Когда решу, я дам вам знать.

Сноски

1

«My Brother Jack» (англ.) – роман с элементами автобиографии австралийского писателя Джорджа Хенри Джонстона (1912–1970), классика австралийской литературы XX века. Первая часть трилогии о Дэвиде Мередите (на русский язык не переведена). – Примеч. ред.

2

«Raging Bull» (1980) – кинодрама американского режиссера Мартина Скорсезе.

3

Австралийская марка рисово-кукурузных колечек с сырным вкусом, производится с 1971 г. – Примеч. ред.

4

Лайза Рут Джермано (р. 1958) – американская фолк-роковая певица. – Примеч. ред.

5

«The Agony and the Ecstasy» (англ.) (1965) – фильм английского режиссера Кэрола Рида, частично основанный на одноименном биографическом романе (1961) американского прозаика Ирвинга Стоуна. – Примеч. ред.

Content

Маркус Зусак
Когда псы плачут

I

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Сноски