Сергей Юрьев

Мечта о Крылатом Коне (сборник)

© Юрьев С.С., 2014

© ООО «Литературный Совет», 2015

* * *

Мечта о Крылатом Коне

Как только Малыш свернул в лес, его слух наполнился пением птиц, причем в общем гвалте он различал каждый отдельный голос и еще отчетливо слышал, как шелестел на ветру каждый отдельный листик… Малыш был учеником Волшебника, и умение слышать было частью волшебной науки. А сам Волшебник жил в покосившейся избенке в глубине леса, за тремя овражками и пятью ручьями. И вела к его жилищу узенькая, едва заметная тропинка, невидимая для случайного странника. Но Малыш дошел бы туда и с закрытыми глазами. Его босые ноги на ощупь узнавали каждый бугорок, каждую травинку. Вот и последний овражек остался позади, затих несмелый ветерок, гулявший по макушкам сосен…

Вот и избенка Волшебника… Малыш никак не мог понять, почему Волшебник живет в такой развалюхе, ведь он мог только моргнуть, и сам собой построился бы роскошный дворец.

Малыш вошел в темный проем двери, и сама зажглась свеча, стоявшая на неструганом столе, осветив лежавший рядом берестяной свиток с неровными буквами, написанными густым ежевичным соком: «Малыш, я же знаю, о чем ты мечтаешь. Об этом мечтает всякий человек, решивший обучиться волшебству, – о Крылатом Коне. Но только тот достоин владеть им, кто добудет четыре волшебных серебряных подковы. Я за всю свою жизнь сумел найти только одну, она лежала в бесполезной куче сокровищ у одного жадного, глупого, злого колдуна. Я бился с ним три дня и три ночи с помощью чародейства и отваги. Я дарю эту подкову тебе. Теперь у тебя есть она, серебряная подкова, и целая жизнь впереди. Если ты будешь сильнее, умнее, отважнее меня, Крылатый Конь станет твоим, и весь мир откроется тебе…»

Подкова лежала на столе рядом со свитком, а возле стола стоял заплечный мешок с сухарями и кожаный жбан с пряным квасом, которого никто, кроме Волшебника, не умел готовить.

Малыш задул свечу и улегся на лавку, где обычно спал Волшебник. Утром надо было отправляться в путь, который на каждом шагу сулил опасности и приключения, а еще – три серебряных подковы и Крылатого Коня.

Малыш спал, и ему снился сон, что идет он в сумерках навстречу ветру, впереди горит свеча, и ветер не может ее погасить. Но как только он доходил до нее, свеча гасла, а далеко впереди вспыхивала новая. А обратный путь терялся во тьме, и, значит, его не было. Вдруг Малыш понял, почему Волшебник жил в лачуге, а не во дворце: тот, кто берет от жизни всё, до чего может дотянуться, не смог бы мечтать о Крылатом Коне…

А тем временем старый Волшебник смотрел на спящего Малыша, молча прощаясь с ним. Он знал, что пройдет много-много лет, Малыш станет волшебником и когда-нибудь, если ему повезет, подарит другому малышу две серебряные подковы. А если не повезет, то только одну – ту самую, что лежит на столе возле берестяного свитка…

Сказ о последнем драконе

Знаете царя Берендея? Знаете… А знаете ли вы, что лет за тыщу до него правил в тех же землях царь Горох. От него только поговорка осталась, мол, при царе Горохе… то есть так давно, что никто и не помнит. А между тем при том царе Горохе много интересных дел творилось. Ведь тогда на земле всякие чудные существа водились, и было их больше, чем людей. Бывало, если леший в избу зайдет да квасу попросит, никто и не удивлялся – специально для них в сенях бочку квасу держали, чтобы, значит, не обидеть. А были еще и земляные, которых потом гномами называть стали. До сих пор их подземные города археологи ищут, а найти не могут – глубоко очень. А птицы чудесные с женской головой, совиными крыльями да с кукушечьим хвостом в садах запросто на деревьях сидели и хозяевам сказки сказывали о делах еще более древних.

Ну да не будем шибко далеко забираться… Что раньше царя Гороха было, мы, если бы знали, всё равно бы не поняли. А при царе Горохе вот такая история приключилась…

Тогда в каждом порядочном царстве свой дракон был. Точнее, у каждого порядочного дракона в данниках обязательно должно было порядочное царство быть. А у кого не было – того и за дракона-то не считали. Был дракон и в царстве Гороха. А дань знамо какая требовалась: каждый год – самая красивая девушка, то ли в жены, то ли на съедение – уже никто не помнит. Но дракон тот уже состарился, почти оглох, ослеп, и вкус у него отшибло. Так что Гороховы слуги делали раз в год соломенную куклу, и он, довольный, ее к себе утаскивал. А народ дракона своего берег. Боялись все, что, если этот дракон помрет, на его место прилетит молодой и здоровый, который куклами соломенными не обойдется.

И вот как-то из заморской страны Барабании на кривой кобыле заехал в Горохово царство странствующий рыцарь дон Пирамидон. Только с кобылы слез – и сразу к царю. Хочу, говорит, с вашим драконом сразиться! Я, говорит, уже пятерых чудовищ уложил, а мне, мол, для ровного счету десять драконьих глаз своему королю предоставить надо, тогда тот ему, дону Пирамидону, дочь свою, принцессу Таню, в жены отдаст. Убил дон Пирамидон пять драконов, да один из них оказался одноглазым. Так что еще один глаз где хочешь – там и добывай.

Хотел было царь Горох с ним поспорить, дракона своего в обиду не дать, да только сказал рыцарь между делом, что с ним пять тысяч войска из Барабании пришло, потому что один он с драконами воевать не ходит. Чтобы принцесса Таня до свадьбы вдовой не осталась, ему, дескать, беречь себя надо.

Так и пошел славный рыцарь дон Пирамидон со всем войском великой Барабании на старого больного дракона.

Да только неувязочка у него вышла… У драконов есть закон неписаный: друг с другом не драться. Но ни разу ни один дракон другого в беде не выручил. Услыхали соседские драконы, как войско топает, и сразу поняли – конец старику. Слетелось их десятка два, не меньше, на окрестные холмы, чтобы потом половчей место занять, когда старый дракон дух испустит. А войско дона Пирамидона как увидело их – так и врассыпную – кто в лесах заблудился, кто за границу убег, а кто со страху в обморок брякнулся. Поняли драконы свою ошибку, да уж поздно – пришлось ни с чем по домам разлетаться.

Дон Пирамидон так и не женился на принцессе Тане. Мало того что десятый глаз не добыл, так еще и, пока от драконов убегал, все ноги себе стер. Добрался еле-еле до Барабании, а Таня ему и говорит, что он ныне неказист, и погнала со двора.

Прочих драконов постепенно всякие воители по одному истребили. А тот, которого дон Пирамидон забить хотел, говорят, живой еще. Только он потом и ворочаться бросил, так и лежал, пока лесом не зарос и землицей не покрылся. Тот холм так и называется ныне – Драконова гора. Иной раз ухо к земле приложишь, а гора-то дышит…

Банановая сказка

Говорят, что давным-давно в Некотором царстве на елках бананы росли… То есть не говорят, а говорили. Сейчас-то каждый школьный двоечник знает, что бананы растут на пальмах и собирают их негры, забравшись на слонов. А были времена, когда всё, что за границей, Некоторым царством называлось, а любой пришлый народ звали не иначе как немцами – мол, кто по-нашему не говорит – всё равно что немой. И негров бы немцами назвали, если бы они к нам забрели. А бананы к нашим предкам китайские купцы завозили солеными в бочках. Только не ел их тут никто. Привезет, бывало, китаец в Берендеево царство бананов – на горох менять, да и сидит у своих верблюдов, пока сам всё не съест – а там ему и домой пора, путь-то неблизкий. А сами наши предки никуда не ездили, не плавали и не летали – незачем было, своего всего хватало. Да и нечисть всякая по окрестным лесам шастала – кикиморы всякие, лешие да вурдалаки. Китайцев они не трогали, потому что отравиться боялись, а уж если кто из наших в Темный лес без меча-кладенца зайдет – считай, сгинул, не искал их даже никто. Мечей-то кладенцов на всё царство не больше дюжины было.

Был у царя Берендея сын Емеля, лихой рубака – он даже сено для царских коров мечом косил. Давно уж хотел Берендей на покой отправиться да царство сыну передать, но ждал, пока тот образумится да женится, потому как царю без царицы никак нельзя. Но Емеле местные девки не нравились – заграничную хотел. С нашими, мол, и поговорить не о чем – знают только что семечки щелкать. И напрасно его нянька старая убеждала, что с заграничными барышнями у него тоже разговора не выйдет – ни он по-ихнему, ни они по-нашему двух слов не свяжут. Но кто ж стариков-то слушает… Осерчал Емеля на такие речи да и в чем был без коня, без меча, в лаптях на босу ногу через лес и побежал – счастье свое искать. А когда опомнился, уж поздно было – вокруг вурдалаки зубами щелкают, кикиморы хихикают, да русалки хвостами машут, заманивают.

Успел он двум вурдалакам клыки повышибать да одному лешему хвост открутить, но повалили его и поволокли к главному лешаку допрос чинить перед ужином.

– Зачем пожаловал, добрый молодец? – спросил его лешак ласково.

– Да я не пожаловал… Я так мимо шел. Иду себе невесту искать в Некоторое царство, – ответил Емеля честно. Тогда люди еще врать не научились.

А тут какой-то бесенок лешаку на ухо и нашептал: «Отпусти-ка ты его… Он парень лихой – живо себе невесту отыщет, а обратно мимо нас всё одно не проскочит. Тут-то мы их двоих-то и приберем…»

Очнулся Емеля уже засветло на лесной поляне. Встал, отряхнулся да и пошел своей дорогой. Ночью лешаки его дурман-травой опоили, и забыл он всё, что ночью видал да слыхал.

Дошел он до королевства Хранцузского. Сосватал себе принцессу Жанетку. Хоть и не поверил ему король тамошний, что Емеля – царев сын, а дочку отдал, у него их штук пятнадцать было – сам не знал, куда девать. А в приданое бочку бананов соленых дал, которую накануне сдуру у купцов китайских выменял за мешок картошки. Выходит, два дела сделал – и дочку пристроил, и от бананов избавился. А Емеле куда деваться – без бананов в придачу король принцессу отдавать не хотел, а Жанетка уж больно ему приглянулась. Пока он ее обихаживал, она и по-нашему лопотать научилась.

Вот идут они через Некоторое царство по дороге домой… Емеля бочку перед собой катит, Жанетка ромашки собирает. Да и не заметили они, как в Темный лес попали. А нечисть местная – тут как тут, поджидает уже гостей дорогих. Главный лешак сам впереди ножом и вилкой размахивает, а прочая нежить просто зубы скалит – попались, мол, голубчики.

Тут Емеля сообразил, куда это они попали. А что делать – меча-то нету с собой. Поднял он бочку с бананами да как метнет ее прямо лешаку в рыло. Бочка рассыпалась, а лешак весь бананами обляпался. Начал он себя облизывать, да вдруг как скосорылит его. Взвыл он да скачками в лес подальше умчался. А Жанетка сообразила, что к чему, начала бананы собирать да в прочую нечисть ими швыряться. В кого попала – тех как ветром сдуло, прочие со страху разбежались.

Ну, значит, добрались Емеля с Жанеткой в Стольный град благополучно. Сразу же свадьбу сыграли. Берендей Емеле корону свою передал, а сам на сеновал спать ушел – на пенсию, значит…

А тем временем с Китаю купцы опять бананов привезли, видно, торговать им больше нечем было. Тут уж царь Емеля не поскупился – два возу гороха отдал, да ведро икры осетровой. Купцы быстро назад умчались, пока царь не передумал. А Емеля роздал те бананы добрым молодцам и отправил их в Темный лес – нечисть гонять, потому как понял: для нежити местной соленые бананы – чистый яд.

А как нечисти не стало, так Емеля начал границы царства расширять – от моря Северного до моря Южного. И зажили они с Жанеткой богато и счастливо.

А китайцам наш горох впрок пошел. Они как его поели, так сразу изобрели бумагу, шелк, фарфор и порох, и поэтому бананами торговать перестали.

Нечисть больше не тревожила никого, и про бананы у нас забыли начисто… Пока при царе Петре Алексеевиче наши люди до Африки не добрались.

Рыбное место

Царь Горох сидел, свесив ножки, на высоком крутом берегу широкой реки, которая текла не спеша по самой границе царства. Правда, за границей никакого иного государства не было, а была дикая степь, в которую даже прогуляться никто не выходил. До того она дикая была, что всякого путника норовила за пятку куснуть. А что дальше за степью творится, никто того не знал.

Царство у царя Гороха было невеликое, и заботы от него немного было. С дворов крестьянских, которых всего-то сотни три было, сбор хлебный воевода делал, а при воеводе войска было – десяток стрельцов. На всё царство водился только один разбойник, Ванька-Каин, да и тот как раз в остроге сидел. Так что дел государственных негусто было, и царь с утра пораньше к реке бежал червяка купать. Народ-то думал, будто государь рыбу ловит, но сам-то знал он, что это дело бесполезное… В те времена рыба не то что на червяка – на деньгу золотую и то не клевала.

Это сейчас рыба молчит, как рыба, а тогда любой пескарик, даже самый мелкий, говорить умел, а сомы книжки читали, лежа на дне в самых тихих заводях. Черви тоже не дураки были, знали, что если они плещутся, с крючка не слезая, никакая живность на них не клюнет, и значит, на крючке для них самое безопасное место.

А лягушки, сидя на кувшинках, не просто квакали, а хором песни пели. Вечерами после работы народ толпами к реке ходил песни лягушечьи слушать, а если что понравится, так и подпевали все. Говорят, однажды из далекой Фуфляндии войско несметное пришло Горохово царство воевать, да до реки дойдя, так лягушачьим пением заслушалось, что и забыло, за каким лихом в такую даль топало.

И всё бы хорошо было б, и царь при деле, и червяк доволен, и рыба цела, и народу весело, да вдруг приключилась этакая напасть. Показались из-за стрежня челнов дюжина, на каждом по дюжине купцов заморских, да у каждого по дюжине коробов с товарами. Увидели купцы царя, товары свои достали и давай ими размахивать, внимание, значит, обращать. Видно, издалека плыли, да ни одной ярмарки по дороге не повстречали.

Всё бы ладно, да только в царстве Гороховом казна была пуста уж давным-давно – еще дед царев, гулена известный, постарался, хорошо хоть, корона уцелела. Так что товары заморские и купить-то было не на что даже царю самому, а уж прочим и подавно. Хотел царь Горох по-тихому с берега уйти, глядишь – купцы его царства и не заметили бы, но на первом челне на мачте мальчонка сидел уж больно глазастый. Глянул он на берег да как закричит: «Глядите – царь!» Тут все челны к нему повернули, а купцы стали на берег выпрыгивать и товары свои раскладывать – и шелка китайские, и ковры персидские, и сабельки дамасские, и кренделя генуэзские, даже на вид такие вкусные, что пальчики оближешь.

Облизал царь Горох себе пальчики и пошел на казну свою глядеть – вдруг какой ефимок золотой в щелочку закатился. Но куда там, даже сам царский казначей уже много лет без зарплаты сидел, как все нормальные люди, но не жаловался – работы-то у него тоже не было. Схватил царь сундук пустой да и пошел с горя в реку его выбрасывать. Дотащил до берега еле-еле, а тут к нему купцы подбегают да и спрашивают, мол, у вас тут рыба ловится, а можно, дескать, и нам половить… Царь тут же смекнул свою выгоду и говорит:

– Можно. Только сперва надо пошлину в казну заплатить – по три алтына серебром за крючок да по алтыну за ивовую ветку, удочек-то у вас, поди, с собой и нету, да пол-алтына за червяка.

Черви, которые поблизости были, тут же в землю поглубже забрались от обиды, что за них всего пол-алтына…

Купцы тут же за пояса полезли деньги доставать да и чуть не полный сундук серебра царю навалили, а у кого серебра не было, те по золотой деньге кинули. Тут же начали удочки ладить и в реку червяков на крючках забрасывать. Думал царь, что посидят они рядышком денек-другой, и поплывут гости своей дорогой. Но как только червяки плескаться начали, так и клев пошел – и караси, и щуки, и осетры, и стерлядь. Купцы только успевали их в бочки с водой запускать да на челны оттаскивать. Не прошло и часу, как загрузились они под завязку и отплыли восвояси.

Посмотрел царь им вослед и решил на рыбу обидеться – что ж она только у чужих клюет…

Тут из воды высунулся Сом Ставридович, царь речной, и тоже вослед челнам глядит.

– Что ж ты, Сом Ставридович, своих-то обижаешь? – попенял ему тут же царь Горох. – Гости-то полчаса посидели – полные бочки наловили…

– Да это всё молодежь… – отвечал царь речной. – Они и так собирались за море плыть. Надоело, говорят, на родине, а тут – такая оказия подвернулась…

Сказ о скатерти самобранной

Как-то раз в Горохово царство купцы заморские забрели. Им, вообще-то, туда и не надо было, только заблудились они по пути из Тридевятого царства в Трисемнадцатое королевство. В Дикой степи их разбойники ограбили, а в Дремучем лесу леший так напугал, что бежали они без оглядки, дороги не разбирая, три дня и три ночи, пока не увидели палаты царские.

Купцы, в общем-то, люди не трусливые, да только уже успели страху натерпеться, потому и стояли перед воротами, соображая, чего им делать – то ли дальше бежать, то ли всё-таки постучаться, на ночлег попроситься. А кто знает, что там за воротами и кто в тереме живёт – вдруг людоед какой-нибудь или что похуже…

Тем временем сам царь Горох на прогулку вышел с воеводой и писарем, чтобы до обеда успеть всё царство своё обойти да стрельцов спать уложить, чтобы их ночью, когда для них самая служба, в сон не клонило…

Тут-то царь купцов-то и увидел.

– Кто, – спрашивает, – такие? Зачем в нашу глушь пожаловали?

– Да вот, – ответил один из купцов, который посмелее оказался. – Везли мы разные диковины… – Ну и рассказал он, что с ними приключилось, а сам чуть ли не рыдает – до того ему товаров жалко.

– А что за диковины везли? – поинтересовался царь.

– Скатерти-самобранки да шапки-невидимки.

– А что ж вы шапки-невидимки на себя не надели? – спросил царь.

– Купцы свой товар не пользуют, – заявил купец. – Примета дурная.

Приказал царь купцов пирогами накормить и спать уложить, а сам с воеводой за стрельцами побежал. Решил он, пока купцы отдыхают, прогуляться по Дикой степи, разбойничков изловить, да на диковины заморские полюбоваться, а заодно и стрельцам учения устроить.

Вот движутся они по степи, когда шагом, когда бегом, а иной раз и ползком – это как воевода скомандует, а разбойников всё не видать. Царь уж и сам успел и ноги себе оттоптать, и проголодаться, а толку никакого. И вдруг один из стрельцов взял да и споткнулся неведомо обо что, кубарем покатился.

– Под ноги смотри, когда по столу ходишь… – сказал кто-то и захрапел так, что земля задрожала.

Воевод приказал стрельцам залечь, да они и сами от неожиданности попадали, только царь не растерялся – сообразил, в чём дело. Подкрался он к храпуну и сорвал с него шапку-невидимку. Оказалось, что разбойник, угостившись от скатерти-самобранки, заснул, на скатерть упав. Стрельцы тут же остальных злодеев отыскали, только те так объелись, что никто даже и не проснулся. Царь приказал не будить лихих людей, потому как на всех в царстве Гороховом острогов всё равно не хватило бы… Собрали стрельцы скатерти-самобранки, шапки-невидимки на себя нахлобучили и отправились восвояси. Только одну скатерть Горох приказал оставить.

А купцы уже стоят на самой границе и ждут не дождутся, когда им товары обратно принесут. Только не заметили бы они, как мимо прошло Горохово воинство, если бы царь шапку не снял.

– Вот, – говорит, – забирайте товары ваши и следуйте своей дорогой.

Обрадовались купцы, а один даже предложил:

– Царское Величество, прими от нас в подарок скатерть самобранную и шапку-невидимку.

– Нет, не возьму, – отказался царь. – Этак у меня в царстве пахать-сеять перестанут, только есть да спать начнут, как те разбойники.

Так и ушли купцы в Трисемнадцатое королевство. Там они, по слухам, продали свой товар, и с тех пор о королевстве том никто ничего не слышал – то ли там никто шапок-невидимок с себя не снимает, то ли спят все после сытного обеда. Да и о разбойниках в Дикой степи долго ещё никто не слыхал – не зря им царь Горох одну скатерть оставил…

Клад Ваньки-Каина

Ванька-Каин сидел в остроге и грустил. Долгими вечерами он прикидывал на пальцах, сколько он за это время упустил купчишек, которые, зная, что Ваньку изловили-таки, возили товары и днем, и ночью без опаски, что их ограбят. Сидел он, злился, а поделать ничего не мог, потому как к левой ноге его гиря трехпудовая была цепью прикована, на окнах решетки стояли, дверь железною была, а стены – из бревен дубовых. Вечерами к нему порой сам царь Горох приходил поговорить о том о сём. Мало, говорит, в царстве у меня людей умных осталось, хорошо, мол, что тебя, Ванечка, споймали. Надо бы, дескать, тебя сразу на плаху отправить, но тогда вообще скука бы заела…

Вот и опять он пришел, гостинец принес – сухарь с царского стола да хвост селедочный.

– Ты бы мне, Царское Величество, медовухи бы лучше доставил, – возмутился Ванька-Каин. – У самого-то, поди, погреба полны, а жадничаешь.

– Да откуда у меня, Ванечка… – начал жаловаться царь. – Закрома пусты, никто налогов-податей не платит, войска кот наплакал… Лучше ты мне расскажи, где в моей землице клады зарыты. Я бы половину в казну забрал, а на остальное кормил бы тебя и поил до отвала, острог бы новый построил, потеплей да попросторней, со всеми удобствами, чтоб не стыдно было гостям заморским показать…

– Не знаю я никаких кладов, не ведаю… – Ванька по ночам звенья цепи тер друг о друга, надеялся совсем перетереть и убечь, поэтому про золотишко свое ничего не говорил, как бы царь его ни расспрашивал, чего бы ни сулил.

Но однажды царь к нему неделю не приходил, и так затосковал Иван Кудеярович по селедочным хвостам, что даже сил не было цепь перетирать. Лежит на соломе, а сам думает, что можно и поменяться: за пуд железа, что к его ноге привязано, – пуд золота, это, значит, три пуда будет…

А тут и царь подоспел, пирог с грибами притащил, хоть и небольшой, зато свежий, только что царица сама испекла. Принес, а Ваньке не дает, делает вид, что сам съесть хочет. На самом-то деле он три таких скушал, пока от дворца до острога дошел…

– Отдай, злыдень! – схватился разбойник за гирю свою, поднял и пошел на царя.

– Ваня, не бери греха на душу! – закричал царь. – Давай лучше по-мирному, по-хорошему…

Уронил разбойник гирю, пирог схватил да и проглотил, сам не заметил как, а потом и говорит:

– Пойдем-ка вместе за кладом, а то без меня не найти его. Только стрельцов с собой не бери, а то знаю я тебя – золото откопаете, а меня назад в острог потащите, а мне тут скучно без дела сидеть…

А к царю Гороху как раз собирались послы от Шемаханской царицы прибыть, а стол для них накрыть было не на что, так что пришлось ему соглашаться. Да и подумал он, что, если Ванька сбежит, можно его еще раз поймать, чтобы люди служивые без дела не сидели, штаны не протирали казенные.

Вот идут они через чащу, через полянку, по овражку да через ручей, то налево свернут, то направо. А лес-то всё гуще становится, филины всё страшнее ухают, волки воют, медведи рычат, вепри хрюкают. Если б царь не приказал стрельцам тайно за ними следить, он бы уж давно страху натерпелся…

– Всё. Пришли, – сказал Ванька и показал на бугорок под сосной. – Тута копай.

Хотел царь сказать, что землю рыть не царское дело, но вспомнил, что у Вани к ноге гиря прикована. Делать нечего – самому копать пришлось. Раз копнул – ничего не выкопал. Два копнул – подкову ржавую добыл. Три копнул – увидел горшок с крышкой. Крышку поднял, а там ящерка сидит жемчужная, а на ящерке корона золотая да с брильянтами. Посмотрела она на царя и спрашивает:

– Чего тебе надобно…

А Ванька через плечо глянул и, пока царь удивлялся, как крикнет:

– Чтоб гиря от меня отстала!

Цепь тут же отвалилась, змеей прикинувшись, в кусты уползла и железку за собой утащила. А Ванька вслед за ней убёг. И не поймал его никто: стрельцы, оказалось, еще раньше заблудились. А царь на ящерку глянул и спрашивает:

– Ты что ж, любые желания выполняешь?

– Не любые, а только три, да и то только для тех, кто поймал меня.

– Хочу золота пудов пять! – пожелал царь.

– А ты меня не поймал еще, – ответила ящерка, да как из горшка выпрыгнет и в траву – шасть.

Царь хоть уже и немолод был, встал на четвереньки и давай за ней гоняться. До ночи ловил. А как стемнело, оказалось, что она в темноте светится, и тут уж у нее скрыться-то не вышло. Поймал ее царь, в шапку посадил и видит: возле него гиря золотая из-под земли вылезла, цепь отрастила и царя той цепью за ногу схватила.

– Отпусти! – закричал царь.

– Это второе желание, – сосчитала ящерка, и цепь тут же пропала, а гиря в кучу ефимков превратилась.

– А теперь пусть Ванька-Каин сам в острог придет и железку свою принесет, – пожелал царь и ящерку тут же на волю выпустил.

Золото на другой день стрельцы во дворец перетаскали, а к ночи и Ванька добрался до острога: далеко, видно, убежать успел.

– Не думал я, – говорит, – что ты ящерку-то выловишь. Ишь, шустрый какой. А меня-то зачем опять заарестовать велел?

– Я же царь, – ответил царь. – Я ж понимаю, что если тебя в остроге не держать, ты ж меня первого и ограбишь. Опять же теперь снова есть с кем поговорить по душам…

Чудище-Баюнище

Как всем известно, был когда-то царь по имени Горох. Царство у него было небольшое, но безграничное. Не то чтобы у него границ не было, просто не знал никто толком, где они находятся. Но знать о них было не обязательно, а вот охранять всё равно надо. Так что, как только лето наступало, царь приказывал главному своему воеводе со стрельцами в леса идти, медведей пугать, чтоб неповадно было без дела слоняться.

И вот однажды, как только дорожки подсохли, ушло Горохово войско проводить летнюю кампанию… День прошел – не вернулся никто, два прошло – та же история, а на третий день воевода один вернулся, весь грязный и оборванный, где только грязи нашел.

Дотопал он еле-еле до палат царских, тут ноги под ним и подломились. Упал он прямо на крыльцо и сразу же заснул богатырским сном. Будили его и сам царь, и царица, и казначей, и полотер. И за плечо трясли, и водой холодной обливали, и в ухо кричали, вставай, мол, и доложи по всей форме, что за лихо приключилось, – спит воевода, да ещё и храпит с присвистом.

Пока воеводу будили, ночь наступила. Тут уж все не на шутку перепугались – что за супостат объявился. А ну как прямо ко дворцу заявится… И оборонять царство некому, ежели всё войско где-то затерялось. Пришлось царю казначея послать по дворам ходить, народ скликать, мол, кто с косами да с вилами придет караул нести, того на три года от податей освободят. Но не пришел никто, все решили – уж лучше отдавать царскую десятину, зато целыми быть.

Огорчился царь, а делать нечего… Отыскал он в сундуке старую ржавую саблю, которую еще при прадеде его отковали, губную гармошку, что подарил один проезжий купец, и наутро сам пошел воевать, если больше некому.

Как только вошел он в лес, сразу страху натерпелся – то ветка скрипнет, то филин ухнет, то птаха безымянная из-под ног порхнет. И вдруг видит царь – навстречу ему сама Баба-яга идет, ногой костяной гремит и ступу на себе тащит.

– Ты чего это, бабуля, пешком идешь, аль ступа сломалась? – спросил ее царь, а сам на всякий случай за саблю держится – мало ли еще кто появится.

– Да стрельцы твои разбудили в лесной глуши Баюнище Сонноглазое, вот и бегу от него, – ответила старуха. – А лететь нельзя мне: боюсь, как бы не уснуть, а сверху падать ох как больно.

– А ну рассказывай, что там за Баюнище, а то как стукну! – пригрозил ей царь.

– Т-с-с-с… Помолчал бы ты, царь, а то сам лиха не оберешься. Оно само больше спит, но если проснется, все вокруг засыпают. А победить Чудище-Баюнище может только тот, кто его перебаюкает. Я не могу – голос больно хриплый, вот и убегаю. А те, кого оно убаюкало, не проснутся, пока само Баюнище не заснет.

Сказала это Баба-яга и быстро-быстро побежала куда глаза глядят, а царь давай вспоминать все песни колыбельные, которые ему нянька в детстве пела. Только давно это было – вспомнил пару, да и те наполовину.

Идет он всё дальше в лес, с веток уже белки сонные падают, волки навстречу идут, шатаются, медведи под кустами лежат, храпят с присвистом. И самому царю уже спать хочется так, что еле ноги волочит. А Баюнище всё никак ему не попадается – видно, само его боится, царь всё-таки.

И вдруг из чащи голос раздается:

– Баю-баю-баю-бай! Хоть ты царь, а засыпай!

Царь Горох за елку зацепился, чтобы не упасть, да как закричит:

– Выходи-ка, Чудище, Чудище-Баюнище! Знаю я, кого ты никогда не убаюкаешь!

Такой обиды Баюнище не выдержало, да как выскочит, как выпрыгнет – глаза горят, хвост в траве извивается, зубы щелкают – от такого страху весь сон с царя как ветром сдуло.

– А ну говори, кого это я спать не заставлю!

– А самого себя ни в жисть тебе не усыпить, – сказал ему царь. – А я вот сам себя запросто убаюкаю.

Достал царь губную гармошку и давай дуть в нее, а сам глаза закрыл и сел, где стоял.

– Э, нет! Я первый попробую! – закричало Чудище, выхватило гармошку и само заиграло что-то тоскливое такое, протяжное.

Когда проснулся царь, уже ночь прошла и утро наступило. Рядом Баюнище лежало, губную гармошку во сне прикусив, а вокруг птички поют, звери бегают, но никто близко не подходит – все боятся.

А тут и стрельцы подоспели. Хотели Чудище сонное из пищали застрелить, но царь не дал.

– Возьмите-ка его под мохнаты лапки и отнесите куда подальше. А гармошку мою у него оставьте. Как проснется, ему на ней поиграть захочется, а как поиграет – так и уснет…

Принцесса и гномики

Как-то раз король Великой Барабании Сам-Сусам 13-й встал утром не с той ноги. Он бы рад был с той встать, только, как ни пытался, не мог под белыми простынями да шелковыми одеялами ту ногу найти. А когда нашел, поздно было – встал уже. А тот, кто не с той ноги встанет, сразу на всех злиться начинает, никому проходу не дает, ко всем придирается. И решил Сам-Сусам на кого-нибудь войной сходить, чтобы, значит, свои подданные не страдали. Был он правителем мудрым и справедливым…

Позвал король к себе славного рыцаря дона Пирамидона, который, по слухам, частенько всякие военные вылазки устраивал, да и спросил:

– А ну-ка, скажи мне, славный рыцарь, где у нас поблизости враги какие-нибудь имеются?

Дон Пирамидон при дворе служил рассказчиком о ратных делах и военных подвигах, но многие придворные и даже сама принцесса Таня, дочка короля, подозревали, что всё он выдумывает. Но если сам король спрашивает, отвечать надо по всей форме, деваться некуда.

– Могущество Вашего Величества столь велико, – начал рыцарь издалека, – что все ваши враги либо разбежались, либо попрятались. А с теми, кто появится, ваши преданные слуги расправятся, не нарушая покоя Вашего Величества.

– А немедля доставь мне неприятеля! – распорядился король. – Я воевать хочу! А не то твоя голова с плеч!

Огорчился дон Пирамидон, голову-то жалко… И пошел с горя куда глаза глядят. Решил, что если не найдет по пути врагов, то король его с гневом своим всё равно не догонит. Идет рыцарь, железом гремит, глядит только вдаль, под ноги не смотрит. И вдруг слышит рядом с собой вопль ужасный. Опустил он глаза и видит, что наступил железной ногой коту на хвост. А кот не орет уже, а плачет и говорит человеческим голосом:

– Отпусти меня, славный рыцарь, а я тебе совет какой-нибудь дам. Я ведь не простой кот, я – Кот Ученый, всё видел, везде побывал.

Рыцарь с хвоста котиного сошел и поднял за шкирку случайного знакомца, чтобы рассмотреть получше.

– Надобно найти нашему королю неприятеля, чтоб повоевать, – начал делиться рыцарь горем своим. – А где ж его найти…

– Ну, это не беда, – ответил Кот. – Беда бывает, когда врага искать не надо, когда он сам приходит.

– Вот и пусть сам придет! – обрадовался рыцарь. – Мне, главное, с моими хлопотами справиться.

– А тебе кого лучше? – поинтересовался Кот. – Дракона огнедышащего, оборотня ночного или войско несметное?

– Если дракона – то маленького, если оборотня – то дохлого, а если войско – то крохотное. А то, если король сам не управится, он меня воевать пошлет.

– Ладно, будет тебе войско несметное, но мелкое, – пообещал Кот. – Только отпусти меня скорей, а то шкуру мне попортишь.

Вернулся дон Пирамидон во дворец и доложил королю, чтобы, мол, к вечеру ждал неприятеля, к войне готовился.

Вызвал Сам-Сусам своих рыцарей, народное ополчение с вилами да косами возле замка построил и начал ждать. Час прошел, два прошло… Хотел король уж палача звать, чтобы дона Пирамидона примерно наказать за обман Величества, но вдруг земля зашевелилась, образовалось в ней множество норок, а из них гномики полезли, маленькие, не больше пальца каждый. Король тут же приказал всем в атаку идти, но гномики юркими и ловкими оказались – ни копьем, ни мечом в них не попадешь, и даже от конских копыт легко уворачивались. А потом как залезут рыцарям под латы, а народу под одежку и давай всех щекотать. Не прошло и минуты, как всё войско, всё ополчение и сам король по земле катались, хохотали и взвизгивали. А потом все побежали подальше от дворца.

Гномики заметили, что королевское войско разбегается, и снова на землю посыпались, чтобы потом далеко не ходить, друг друга не искать.

Собралось всё воинство Сам-Сусама верстах в десяти от замка, а обратно идти никто не хочет – все гномиков боятся. Тут король и объявил всем подданным:

– А кто сумеет с таким ловким неприятелем управиться, тому полцарства и принцессу Таню в жены!

Но идти воевать всё равно никто не хотел. Только славный рыцарь дон Пирамидон, как про Таню услышал, решил рискнуть – хоть посмотреть, что же там в замке творится. Ведь убежать-то никогда не поздно. Тем более что сама принцесса в замке осталась, а ради нее рыцарь на любой подвиг готов был.

Прокрался он потихоньку к замку, в ворота вошел. А кругом тишина – ни людей, ни гномиков, ни кошек, ни собак. Только в окнах у принцессы свет горит, и музыка играет.

Обнажил дон Пирамидон свой острый меч, кинулся вверх по лестнице принцессу спасать и предлагать ей руку и сердце. Теперь-то уж, думает, не сможет она ему отказать, раз сам король обещал… Ворвался он в гостиную принцессы, мечом машет, железом гремит, ногами топает.

– Славный рыцарь, с каких это пор вам позволено ко мне без стука вваливаться? – поинтересовалась принцесса.

Осмотрелся дон Пирамидон и видит: сидит принцесса в кресле посреди гостиной, а вокруг на коврах блюда стоят со всякими изысканными кушаньями, гномики каждое обступили и угощаются, а фрейлины только успевают блюда менять.

– Я спасать вас пришел! – вскрикнул рыцарь. – Мне король обещал…

– …полцарства и принцессу в жены, – закончила за него Таня. – А меня и спасать не надо. Эти гномики такие милые. Я их в гости пригласила. Мне-то воевать ни к чему. Я всегда с той ноги встаю, не то что папа.

С днем рождения, дракоша!

Как-то раз славному рыцарь дону Пирамидону захотелось стать королем. Но на его родине, в Барабании, король уже был, и свергать его было делом слишком хлопотным. К тому же королевская дочка принцесса Таня могла обидеться так, что никакими подарками не умаслишь.

Нацепил на себя дон Пирамидон самые блестящие доспехи, шлем с широким забралом, чтоб его кривого носа не было видно, и пошел в тринадцатый раз Тане руку и сердце предлагать. Заходит он к ней, а та с фрейлинами и пажами в куклы играет.

– Моя дорогая принцесса! – воскликнул рыцарь, припав на колено.

– Ну, началось… – прошептала принцесса старшей фрейлине на ушко. – Нету никого прекраснее меня, и без меня ему жизнь не мила, и уходит он в боевой поход, чтобы там геройски погибнуть, а мне потом стыдно станет…

– Моя дорогая принцесса! – продолжил заранее подготовленную речь дон Пирамидон. – Нету никого прекраснее вас, и без вас мне жизнь не мила, и ухожу я в поход, чтобы добыть себе королевство. А то принцессам за простых рыцарей замуж выходить не положено, и придется мне стать королем.

– За королевством?! – заинтересовалась принцесса. – Хотя зачем мне королевство… У меня уже есть.

– Я ухожу за Синие горы и Темные леса, по пути сокрушая злобных троллей и драконов!

На самом деле до Синих гор был всего-то день пути, а Темные леса были не такими уж темными. Троллей во всей округе уже лет сто не встречали, а все драконы, живущие поблизости, были не такими уж злобными и вообще заняты были своими семейными делами. Но Таня об этом не знала. Она захлопала в ладоши и сказала радостно:

– Знаете, рыцарь, я, пожалуй, поеду с вами. Уж больно хочется на троллей посмотреть и на драконах покататься.

Вообще-то, рыцарям полагалось воевать в одиночку и никакого войска за собой не водить, но разрешалось иметь оруженосцев. У дона Пирамидона их было сотен пять, и они всюду следовали за ним, а иногда даже за него воевали, когда самого рыцаря в сон клонило или ему просто неохота было. А сам сражаться он не сильно любил, всё боялся свои лучшие доспехи попортить.

Старый король не отпустил бы свою дочь неизвестно куда на ночь глядя с каким-то рыцарем, но она, как обычно, сбежала из дворца, взяв карету первого министра, который был таким добрым, что ни в чем принцессе не отказывал. Но он очень за нее беспокоился и поэтому приделал к подбородку фальшивую бороду, переоделся кучером и сам сел на козлы – лошадьми править. Знал он, что путешествие может оказаться опасным, но боялся только одного – как бы принцесса его не узнала.

За ночь добрались до Синих гор. Принцесса всю дорогу проспала, да и дон Пирамидон на крышу кареты забрался, калачиком свернулся да и заснул богатырским сном. Что-что, а сон у него и впрямь был богатырским. А вот оруженосцы к утру из седел валились от усталости. Как только солнце взошло, слезли они с коней, да кто где стоял, там и спать завалились. А дон Пирамидон и принцесса как раз проснулись.

– Ой, а что ж это они все спят? – спросила Таня, глядя на рыцаря, продирающего глазки. – А вдруг на нас какое-нибудь чудище нападет?!

– Но я же с вами! – воскликнул дон Пирамидон, – Вы же знаете, что я самый бесстрашный из всех рыцарей королевства!

Министр, сидя на козлах, только хмыкнул, он-то всё знал о храбрости дона Пирамидона.

А тем временем недалеко от вершины одной из Синих гор произошло ужасное событие… Как известно, драконы высоко в горах вьют свои гнезда – плетут этакие корзиночки из столетних еловых стволов.

Так вот – мама-дракониха улетела на охоту, а в это время дракончик задумал из яйца вылупляться. Этому его никто не учил, и скорлупу он начал пробивать не головой, как положено, а лапками. А как лапки на воле оказались, он сразу начал прыгать, да из гнезда-то и выпрыгнул. И покатился он вместе с яйцом вниз, в ту самую долину, где дон Пирамидон перед принцессой храбрился, рассказывал о том, как он в одиночку пятерых вампиров завалил. Тут яйцо до них и докатилось. Дракончик чихнул, и скорлупа рассыпалась возле самой кареты. И хоть был он младенцем-несмышленышем, а карете той размером никак не уступал.

– Ой! Дракон! – обрадовалась Таня. – Можно я его поглажу?

А дон Пирамидон хоть и испугался, но раз принцесса рядом была, сразу в бой кинулся, на ходу из чехла новое копье доставая. Но, как известно, чих никогда не приходит один… И дракончик чихнул снова, да так, что рыцаря на полсотни локтей отбросило. Упал он на верстовой камень, что у дороги лежал, да и помял все свои доспехи. А оруженосцы так и не проснулись, видно, за ночь умаялись.

Тут министр, бороду к самому носу подвинув, к принцессе подскочил и говорит:

– Ваше Высочество! Скоро его мамаша прилетит, и тогда нам всем не поздоровится! Давайте быстренько назад вернемся, а с ней пусть дон Пирамидон разбирается, раз он такой храбрый.

– Нет уж, – ответила Таня, – если птенчик из гнезда выпал, надо его обратно вернуть.

Начала она в оруженосцев камушки кидать, чтобы разбудить их побыстрее. Как ни крепко они спали, но с принцессой даже во сне не поспоришь. Повскакивали они и сразу же за работу взялись. Сначала будку с кареты свалили, на ее место дракончика пристроили, лошадей распрягли, сами за оглобли схватились. Так и тронулись в путь к драконьему гнезду. Оруженосцы повозку тянули, кучер-министр, сидя на козлах, на них покрикивал, если не туда сворачивали, принцесса дракончика по головке гладила, чтобы тот не ворочался, а то повозка перевернуться могла. А дон Пирамидон, опираясь на обломок копья, ковылял сзади, думая о том, что в таких мятых доспехах ему никакого королевства не завоевать, а если и завоюет, то все подданные будут на него пальцем показывать и смеяться.

А когда до гнезда не больше версты осталось, дорога кончилась, и оруженосцы дракончика на себе дальше потащили, только всё оружие им побросать пришлось. Но до возвращения драконихи успели они младенца в гнездо вернуть.

Когда дракончика на место посадили, Таня напоследок его по головке погладила, и тут-то у него глазки раскрылись. Увидел он принцессу и лизнул ее от души шершавым язычищем, так что она чуть было чувств не лишилась, но кучер ее вовремя подхватил. Успела она только на прощание ручкой помахать и крикнуть:

– С днем рождения, дракоша!

Возвращаться под гору было легче… Повозка сама вниз катилась. Оруженосцы оружие собирать не стали, мол, не на войну идем, а домой возвращаемся. Принцесса рядом с кучером сидела, тут же рядом и дон Пирамидон лежал, постанывая да покряхтывая.

– А вы заметили, Ваше Высочество, – говорил он слабым голосом, – как храбро я бросился в бой, защищая Ваше Высочество?!

– А как же, мой дорогой рыцарь, – отвечала Таня вежливо. – Только, наверное, мне придется запретить своим фрейлинам чихать в вашем присутствии…

Сон принцессы Тани

Старый король Сам-Сусам ушёл в очередной отпуск и отправился к Южным морям погреть на золотом песочке свои старые кости, взяв с собой половину свиты. Он бы взял и вторую половину, если бы принцесса Таня не отказалась его сопровождать, заявив, что хоть она уже очень большая девочка, но старых костей у нее пока нет и греть ей на золотом песочке совершенно нечего. Так и пришлось кучу народу оставлять в столице – за принцессой приглядывать. Но в королевском дворце было столько комнат, закоулков, тайных ходов, что никаких глаз не хватило бы за Таней уследить.

Однажды утром первая фрейлина донна Дуся пошла будить принцессу и вместо Тани обнаружила на кровати записку: «Милые придворные, не волнуйтесь. Мы с моим конем Борькой отправились погулять. Через недельку, может быть, вернёмся…»

Никто не стал поднимать по тревоге дворцовую гвардию – все знали: Таня неуловима, а Борьку не догонит ни один другой конь в королевстве…

У Северных ворот принцессу ожидали два рыцаря – дон Кост-Юм и дон Мак-Кинтош, которые избрали Таню дамой сердца и все ее капризы исполняли. А если кто сомневался, что Таня всех прекрасней и милей, – тех они вызывали на поединок.

– К вашим услугам, принцесса! – сказал, припав на колено, дон Мак-Кинтош.

– Приказывайте, прекраснейшая! – геройски воскликнул дон Кост-Юм. Это было очень рискованно, ведь Таня могла приказать всё что угодно, например, достать птичьего молока или поймать ей маленького дракончика.

– Поедем в город Колдунов! – решительно сказала принцесса. – Я там ни разу не была.

– Но, Ваше Высочество, – изумился дон Мак-Кинтош, – там же вас могут превратить в лягушку. Этим колдунам закон не писан!

– Значит, это будет самая прекрасная в мире лягушка, – заявила Таня и пришпорила коня Борьку. Верным рыцарям ничего не оставалось делать, как последовать за ней.

Город Колдунов, вообще-то, городом не был. Колдуны жили в огромном ущелье среди Гремучих Гор, по которому стекала в долину река Гремучка. Колдуны никого к себе не пускали, а кто пытался нарушить их покой, тех превращали в лягушек, ящериц и пауков, а одного рыцаря из Барабании, дона Пар-Дона, вообще в крокодила превратили. Посадили его на цепь – вход в ущелье стеречь, пообещав через двести лет, если верно служить будет, опять в рыцаря превратить. Вообще-то, немало находилось любопытного народу – так что вся округа у Гремучих Гор так и кишела ящерицами, лягушками и пауками.

Дон Мак-Кинтош скакал впереди, и вся эта живность с писком разбегалась из-под копыт его верного коня. А у самого входа в ущелье огромный крокодил, гремя бронзовой цепью, бросился наперерез принцессе и ее рыцарям.

– Стой! Кто идёт? Стой! Кусать буду! – рычал крокодил.

Дон Мак-Кинтош был бесстрашным рыцарем, но старался, чтобы все поединки велись по правилам.

– Дон Крокодил, – воскликнул он, – скажите, до превращения вы были простолюдином или благородным рыцарем? Если вы – рыцарь, я проткну вас копьем, а если – простолюдин, вам придётся отведать моей плётки!

– Колдуны сделали мне такие челюсти, что я могу спокойно жевать рыцарские доспехи, ответил крокодил, – но вы меня так оскорбили, что я даже грызть вас не буду. Проходите… Пусть вас превратят в мокрицу – вам же хуже.

Крокодил вильнул хвостом и помчался прочь.

– Попадись мне, ящерица! – крикнул ему вслед дон Мак-Кинтош.

– Ваше Высочество, может, не стоит рисковать… – благоразумно заметил дон Кост-Юм. – Нас-то ладно, а вот если из вас каракатицу сделают…

– Я принцесса, – сказала принцесса, – и значит, я капризная и своенравная и ни в чём себе отказать не могу. А если мне угрожает опасность, на то у меня и верные рыцари…

У самого входа в ущелье Танин конь Борька начал брыкаться и тревожно ржать.

– Принцесса, мы осмотрим дорогу! – крикнули рыцари и умчались вперед.

Борька тем временем, яростно взбрыкнув, сбросил с себя бедную принцессу, которая упала на землю и тут же потеряла сознание, а конь бросился вдогонку за рыцарями.

Очнулась Таня, когда уже стемнело, в небе горели звезды, каждая размером с грецкий орех. Но горькие слёзы заливали ей глаза, и она не видела звёзд.

– Принцесса, вы живы? – послышался шёпот из темноты.

– Ой, кто это? – не забывая всхлипывать, пробормотала Таня.

– Это я – Борька… – Выползшая из-за скалы круглая луна осветила длинногривого коротышку. – Меня колдуны превратили в человека. Это людей они превращают во всяких каракатиц, а животных – в людей.

– А где кони моих рыцарей? – прохныкала принцесса.

– А что кони… Они рады-радёшеньки, что столько железа на себе таскать не надо. Отряхнулись и ушли среди людей жить… А вот рыцарей, донов, значит, ваших, – одного в скорпиона превратили, а другому повезло – в кролика… И вас бы, моя хорошая, превратили бы в какую-нибудь курицу, если бы не я… А теперь садитесь на меня по старой памяти – и домой. А то папенька ваш ругаться будут, казнит еще кого-нибудь сгоряча.

– Нет уж! – решительно сказала Таня, вытирая остатки слез. – Надо рыцарей выручать – они меня сколько раз спасали…

Борька молча схватился за голову, но по прежнему опыту знал, что спорить с Таней невозможно – можно плётки отведать.

Было темно и страшно. Борька с принцессой упорно шли вперёд, чем дальше, тем медленнее – страх усиливался, а Танино упрямство ослабевало. Вдруг, гремя цепью, из-под лежащего камня выполз крокодил. Глаза его светились в темноте, как два фонарика, и огромные белые зубы задумчиво скрипели. Было, конечно, страшно, но Таня и Борька уже так натерпелись страха, что бояться дальше сил у них не было.

– Грызть я вас не буду… – хрипло сказал крокодил. – Потому что среди вас есть принцесса… Принцесса, если ты пойдёшь дальше, и себя погубишь, и не поможешь никому. Садись на меня, и я отвезу тебя туда, где есть Сила, которая поможет тебе и всем нам, безвинно превращённым.

– Без Борьки никуда не поеду! – заявила Таня.

– Ладно, садитесь оба – мне всё равно, – ответил крокодил и подставил свою пупырчатую спину, звонким ударом челюсти перекусив цепь.

Пока они мчались под луной по холмистым лугам, крокодил рассказал, как самый старый и могучий из колдунов, объевшись белены, проболтался о Принцессином Холме – заколдованном месте, силой которого могут пользоваться лишь принцессы. Принцессе нужно было только уснуть на этом холме, и любой ее сон вскоре сбывался. Никакие чары не могли этому помешать.

А Таня почти ничего не слышала, она засыпала. И если бы Борька не поддерживал ее, она давно свалилась бы с крокодиловой спины. Когда они взобрались на заветный холм, никому не пришлось петь колыбельную песню – Таня уже спала, и снился ей сон…

Наутро холм, где спала принцесса (а они, как известно, рано просыпаться не любят), окружила огромная толпа народу – рыцари, в том числе дон Кост-Юм и дон Мак-Кинтош, любопытные девчонки и мальчишки и прочие искатели приключений, попавшие за последние триста лет в ловушку колдунов… Только Борька в коня обратно не превратился: видно, в Танином сне он так и остался человеком…

Славный рыцарь и колдун

Славный рыцарь дон Пирамидон больше всего на свете любил кататься на кривой кобыле. Кривой ее называли вовсе не потому, что она криво глядела, а потому, что она криво ходила. Бывало, уснет дон Пирамидон в седле (а поспать он тоже любил), так она сразу с дороги сворачивает и идет себе куда ей хочется. Проснется рыцарь – куда попал, понять не может, а потом оказывается, что занесло его в какое-нибудь там Трисемнадцатое королевство, где людоеды к обеду вилки точат. И одно только его спасало – чтобы какому-нибудь злыдню за кривой кобылой угнаться, надо самому кривому быть…

И вот как-то ехал он по своим делам по проселочной дороге и заснул, как всегда. И снится дону Пирамидону сон, будто победил он двух великанов в поединке (хотя какой же это поединок, если их двое, а он – один) и заставил их у дороги стоять и всем проезжим и прохожим сообщать, что нет никого на свете прекраснее принцессы Тани, и чтоб не забывали добавлять, что та самая принцесса – дама сердца славного рыцаря дона Пирамидона, который победил дюжину драконов, выиграл все на свете рыцарские турниры, а у самого даже доспехи не помялись. И вот стоят великаны одни-одинешеньки (хотя как это – одни, когда их двое) и ждут не дождутся, когда по той дороге кто-нибудь пройдет или проедет. Ну, такой славный сон, что и просыпаться не хочется.

В общем, рыцарь храпит, кобыла бредёт себе наискосок, травка зеленеет, солнышко блестит, никто никого не трогает… Да только когда дон Пирамидон свой сон досмотрел до победного конца, оказалось, что и он, и кобыла его к дереву привязаны, а на поляне сидит у костерка какой-то мерзкий старикашка и что-то себе под нос бормочет. И вид у него какой-то нездешний – на голове колпак бархатный, кафтан на нём шёлковый, сапоги – красные, борода – лопатой, а лицо – с кулачок.

– Эх, давненько, – говорит, – поджидал я здесь какого-нибудь славного рыцаря. Трусливый сюда всё равно не поедет, а мне как раз храбрец из храбрецов нужен…

– А ну, старый хрыч, отпусти меня немедленно, а то плохо тебе будет! – тут же закричал дон Пирамидон. Он спросонья ещё не сообразил, куда попал, и казалось ему, будто всё это ему во сне видится.

– Ну нет, – заявил старикашка и злорадно захихикал. – Плохо мне будет, если я тебя отпущу. Я – злобный колдун Занзибур, а у тебя, рыцарь, есть то, чего мне как раз не хватает. Вот сейчас я скажу волшебное слово, и вся твоя храбрость ко мне перейдёт.

Колдун начал скакать вокруг дерева, к которому рыцарь был привязан, да так смешно, так забавно, что даже кобыла ржать начала. И тут заметил дон Пирамидон, как из-под его нагрудника с гербом серое облачко выползло и полетело к колдуну, который аж затрясся весь от удовольствия, а потом рот раззявил так, что глаз не видно, и разом проглотил всю храбрость славного рыцаря.

– Ну, теперь я королевство Сам-Сусама завоюю, оно, правда, маленькое, но для начала сойдёт, – сказал это колдун и исчез, как будто и не было его.

Славный рыцарь дон Пирамидон всё ещё надеялся, что сон видит, и пожелал немедленно проснуться, да так чтобы рядом непременно оказалась какая-нибудь таверна, где можно перекусить, выпить доброго вина и переночевать на белых простынках. Но вместо этого он снова уснул, и приснилось ему, что рядом и вправду таверна…

А колдун Занзибур, не успело солнце закатиться, волшебным способом оказался у стен замка доброго короля Сам-Сусама и начал заклинания всякие произносить, чтобы все его слушались и слова поперёк сказать не смели. Он и раньше пытался так делать, но всё время мешало ему что-то – то ветка хрустнет, то собака мимо пробежит, то чихнёт кто-то поблизости. Он таких вещей страсть как боялся и сразу же убегал куда подальше, даже не оглядываясь.

А принцесса Таня как раз перед ужином решила вокруг замка прогуляться. Видит – старикашка какой-то странный что-то бормочет и при этом прыгает и ладони потирает.

– Дедушка, вас что – в замок не пускают? – поинтересовалась принцесса, подойдя к нему сзади и похлопав по плечу.

От этих слов колдун так перепугался, что даже убежать у него на этот раз смелости не хватило – он просто воткнул голову в землю, чтобы ничего не видеть и не слышать, и только потом удивился, куда же подевалась вся храбрость, которую он у славного рыцаря позаимствовал. А принцесса изо всех сил дёрнула его за воротник, но голова колдуна так крепко в земле увязла, что пришлось ей звать на помощь придворных, стражников и фрейлин. Вытащили его, а он от страха ни рукой, ни ногой, ни языком пошевелить не может. Зато как только принцессу увидел, так сразу упал перед ней на одно колено и говорит:

– О, прекрасная принцесса, нет никого на свете вас милей, и в вашу честь готов я совершить подвиг любой…

– Вот ведь нахал какой, – фыркнула Таня. – Прямо как славный рыцарь дон Пирамидон, который все свои подвиги только во сне и видел.

И слова её нагнали на колдуна ужасного страху (а может, страшного ужаса). Помчался он от замка так быстро, что на коне не догонишь, и к утру добрался до того места, где он рыцаря оставил. Только ни дона Пирамидона, ни кобылы его там уже не было – рыцарь спешил к королевскому замку, чтобы всем рассказать, как бился он три дня и три ночи с могучим злобным колдуном Занзибуром, который коварно бежал с поля битвы, оставив ему, дону Пирамидону, на растерзание пятерых великанов и полсотни людоедов.

Сообразил колдун, что никакой храбрости у рыцаря не было, а только нахальство одно. Ясное дело, на одном нахальстве далеко не уедешь, и никакое заклинание произнести не успеешь, пока кто-нибудь не напугает. От огорчения он сел под сосну – другого рыцаря дожидаться, но места там были такие глухие, что только на кривой кобыле и доберёшься. Так что он, наверное, до сих пор там сидит…

А славный рыцарь дон Пирамидон с тех пор перестал принцессе Тане о своих подвигах рассказывать. Только рот, бывало, раскроет, так сразу и робеет – потому что нахальство растерял. Пришлось ему срочно грамоте обучиться, чтобы всё, что ему приснится, записывать. Так и появились первые рыцарские романы, которые и принцессы, и фрейлины, и простые селянки с удовольствием читают.

Егорушка-богатырь

Три ведьмы стояли на границе Кощеева царства, кто с вилами, кто с топором – две старые, одна молодая. И смотрели они зорко вдаль – не близится ли неприятель какой, и знамя над ними гордо по ветру развевалось, на котором красным по белому курица лапой написала: «Ведьмовский батальон специального назначения». Правда, сами ведьмы в свои несравненные боевые возможности не очень-то верили.

– Во дожили! – возмущалась самая старая, вооружённая корявой клюкой. – Женшин, понимаешь, в армию берут, границу стеречь. А ну придёт какой богатырь, и чё я навоюю?

– Где богатырь? – тут же заинтересовалась ведьма Марьяна, самая молодая во всём подразделении.

– Нигде! – ответила третья ведьма. – Когда Чудо-Юдо пятиглавое порезвиться выходит, людей за сто вёрст от границы не сыщешь.

Тут же из-за бугра страшный рёв раздался, деревья затрещали, от топота земля задрожала. Из-за леса Чудо-Юдо показалось, да только из пяти голов всего две осталось.

– А ну, красавицы, перевяжите-ка мне раны боевые! – закричала левая голова, когда Чудо на шлагбаум пограничный наступило.

– Это кто ж тебя так, Чудо-Юдушко? – поинтересовалась старшая ведьма.

– Уж не богатырь ли какой? – испуганно спросила средняя.

– Нет, это я так – споткнулся, – ответила правая голова, а левая только прослезилась, глядя на три обрубка…

– Марьяна, ты тут постереги, а мы Чуду в госпиталь проводим, – сказала старшая ведьма и передала Марьяне знамя боевое.

– Мне б не в госпиталь – мне б поспать, – стонало Чудо-Юдо, ковыляя по дороге. – А головы сами отрастут, только молодые, неопытные…

Осталась Марьяна одна на заставе. Ветер шумит, волки воют, небо хмурится – страшно! Глядь – а по дороге парнишка какой-то идёт, росту небольшого, конопатенький, ну совсем на богатыря не похож.

– Стой! Стрелять буду! – крикнула Марьяна, прямо как в Уставе караульной службы записано.

Мальчонка то ли недослышал, то ли не поверил, только не остановился. Пришлось ведьме, как учили, три раза кувыркнуться, слово тайное сказать, и тогда с её большого пальца молния сорвалась, только в цель не попала.

– Кончай пуляться! – закричал парнишка. – Погодь… Мимо иду, никого не трогаю.

Оттуда, куда Чуду-Юду увели, вдруг топот раздался, и Марьяна сообразила, что это идёт рота вурдалаков местность прочёсывать. Стало ей парнишку жалко – ясное дело, что если вурдалаки его обнаружат, то враз съедят, даже косточек не оставят.

– А ну-ка, прячься, пока я добрая, – скомандовала ведьма, и парнишка тут же за кустик уполз, потому как сам вурдалаков заметил.

Когда вурдалаки прошли мимо строевым шагом, ведьма начала парнишке допрос чинить:

– А ну, признавайся, кто такой, зачем в Кощеево царство пожаловал?

– Я – Егорушка, сын лаптёжных дел мастера, – сразу же признался парнишка. – Меня тут Чудо-Юдо изловило, да только головы меж собой заспорили, кто из них меня кушать будет, а потом передрались и давай кусать друг друга…

– А тут-то ты как оказался? – не унималась ведьма.

– Да нагадала птица Сирин царю Гороху, будто я Кощея одолею – вот он и послал меня…

– Так ты, значит, первый враг! – крикнула Марьяна. – А я с тобой как с порядочным… – Тут же она ещё три раза кувыркнулась, чтобы силу колдовскую собрать, а потом заклинание сказала: – Завизяки, узелкуйтесь!

Завизяки тут же из-под земли выскочили и так заузелковались, что у Егорушки связанного только нос из верёвок торчать остался.

А тут и сам Кощей подоспел, решил, видно, проверить, как граница охраняется.

– Вот, Ваша Злобственность, – доложила Марьяна. – Это он Чуду-Юду изувечил.

– Хвалю за бдительность! – сказал Кощей и тут же Марьяне орден вручил – «Череп с Костями» второй степени.

Осталась ведьма на посту, а Егорушку вурдалаки потащили прямо во дворец Кощея. Сразу же и Чуду-Юду вызвали на опознание. У того уж новые головы отрасти успели, только пока совсем уж несмышлёные.

– Этот, что ли? – спросил Кощей, указывая на Егорушку.

– Может, правду сказать? – шепнула на ухо левая старая голова правой.

– Засмеют же, – так же тихо отозвалась правая. – Да и молодёжи какой пример…

– Он ко мне спящему подкрался, – доложили обе головы хором. – Подкрался и головы поотрубал.

– Спишь на работе! – возмутился Кощей, но тут же решил, что Чудо и так само себя наказало. – Зажарить тебя или повесить? – обратился Кощей к Егорушке. – Нет… Отдам я тебя Чуде-Юде на съедение. Ему сейчас усиленное питание требуется.

Молодые головы обрадовались, а старые погрустнели – знали, чем дело может кончиться…

– Только подальше отсюда иди, – приказал Чуде Кощей. – Не люблю кровавых сцен.

Унёс Чудо-Юдо добычу свою за холмы, присел на землицу, а Егорушку на пенёк положил.

– Дай я сперва откушу, – сказали друг другу старые головы.

– Это чё ж, опять всё вам достанется?! – возмутилась одна из молодых голов, а две других, чтобы несправедливости избежать, вцепились зубами в старших товарищей.

Старые головы отлетели, и Чудо-Юдо тут же раскаялось в содеянном…

– Что мы наделали, сиротинушки! – закричало Чудо в три оставшиеся глотки и к Кощею побежало, забыв о добыче своей.

Увидел Кощей, что у Чуды опять голов не хватает, и страх его взял.

– Неужто Егорушка-богатырь на волю вырвался?! – кричит. – Как же он Чуду-Юду одолел?!

Но никто ему ответить не мог, потому что никто не видел. В общем, решил Кощей, что он хоть и Бессмертный, а поберечься надо. Выпрыгнул он в окно и помчался со всех ног через тёмные леса и высокие горы туда, где ни один богатырь его не достанет. А вслед за ним и все ведьмы, вурдалаки и прочие чудища разбежались кто куда. Только Марьяна так и сидела на заставе, не ведая, что в царстве Кощеевом стряслось, пока сам Егорушка, домой возвращаясь, ей не рассказал.

Гремучая Чуча

Охота на Чучу была разрешена только три дня в году. Вообще-то, от Чучи вреда никакого не было. Бродила она по лесам соседним и пригоркам, в речках купалась, а что она кушала, так и вообще никто не знал. Но все ее беды оттого происходили, что была она не простой, а гремучей. Да и гремела она хоть и постоянно, но не так уж и громко. На нее, может быть, никто бы и внимания не обращал. Но были в деревне две бабки скандальные, которые, как Чучу заслышат, такой крик поднимали! Мол, совсем никакого покою не стало, людей от дела отвлекает, спать никому не дает. От них шуму было гораздо больше, чем от Чучи, но виноватой всё равно Чучу считали.

На Чучу каждый год охоту устраивали. Брали все оружие, какое под руку подвернется, и шли в лес всей толпой: мужики с косами, бабы с ухватами, дети малые с рогатками, а иные добры молодцы – с луками да стрелами. Только всё было без толку: даже когда Чучу слышно было, никто ее увидеть не мог, а во время охоты она вообще затихала, хоть и трудно ей было не греметь.

А из охотников так и не знал никто даже, какая она из себя. Бывало, енота, зайца или глухаря поймают и всё допрашивают, не он ли Чуча и есть. Но никто никогда не признавался, все говорили, что им и самим от Чучи несладко приходится. Сама Чуча порой уходила в места безлюдные, беззвериные, но греметь, когда ее никто не слышит, ей тоже не в радость было.

Как-то раз собрался народ (уж в который раз!) Чучу добывать. Большая толпа собралась – все от мала до велика, только Васятка, сын свинопаса общинного, дома остался. «Я, – говорит, – лучше тута Чучу эту самую покараулю. Раз уж ее никто изловить не может, так что всё равно, где за ней гоняться, по лесам или по собственной избе». А когда все ушли, сел он корзину плести да самому себе сказки рассказывать. Про Змея Горыныча рассказал, про Бабу-ягу, начал было про Кощея и вдруг чует: кто-то дрожит поблизости так, что корзина у него в руках трясется. Сунул он голову в корзину и не увидел никого, только вдруг кто-то за нос его ущипнул.

– Ой, кто там?! – Васятка хотел было испугаться, но сразу же передумал, потому что вспомнил, что никого на свете не боится, даже злобного борова Цезаря, который в отцовском стаде самым главным был.

– А ты никому не скажешь? – послышалось из корзины.

Васятке любопытно стало, а тут из корзины как громыхнет что-то, и понял он сразу, кто там прячется. Пожалел он, что к корзине крышку сплести не успел, но Чуча будто мысли его прочитала.

– Меня, – говорит, – крышкой корзинной не удержишь, я между прутьев прошмыгну, вот такая я неуловимая.

– А ты покажись, – сказал Васятка. – А то слышать-то тебя все слышали, а вот увидеть бы…

– Не могу я, – грустно ответила Чуча. – Мне для этого надо вспомнить, какая я на вид, а я уж так давно в невидимости пребываю, что и забыла совсем.

– А чего ты трясешься?

– Сказки у тебя уж больно страшные. Видала я их всех: И Горыныча, и Ягу, и Кощея самого… Кощей-то меня и заколдовал. Будешь ты, говорит, отныне Чучей, а кем раньше была, забудешь навеки, пока в зеркало себя не увидишь.

– А что это такое – зеркало?

– Не помню я. – Чуче стало вдруг так себя жалко, что она даже всхлипнула. – Знаю только, что это такая штука, на которую глянешь и самого себя увидишь. Говорят, они, зеркала эти, только в царстве Шемаханском есть, а я дороги туда не знаю. И спросить не у кого: кто меня не боится, всё поймать норовят. Я бы поймалась, да не могу: неуловимая я.

Тут Васятке и самому грустно стало: во-первых, Чучу пожалел, а во-вторых, сказки, которые он сам себе рассказывал, оказались истинной правдой, и он их, прямо как Чучу, только слышал, но никогда не видел. Взял он корзину, встал да и пошел куда глаза глядят, а Чуча как громыхнет, да так громко, что все охотники услышали и на звук побежали.

– Ты меня не выдашь? – спросила Чуча, напугавшись.

– Нет. Только сиди тихо, – предупредил ее Васятка.

Охотники на Васятку и не посмотрели, мимо пробежали в ту сторону, откуда им грохот послышался. Пошли они по дворам шарить, под крылечки да на чердаки заглядывать, а Васятка с Чучей пошли своей дорогой, то есть Васятка пошел, а Чуча на нем поехала.

– А куда ты меня тащишь? – вдруг поинтересовалась Чуча.

– Увидишь, – коротко ответил Васятка.

Вспомнил он, что за дальним полем колодец был старый-престарый, но никто к нему по воду не ходил: во-первых, далековато было, а во-вторых, страшно. Говорили, тот колодец давным-давно колдуны вырыли, и если заглянуть туда, то самого себя увидишь, только не сейчас, а в прошлом или в будущем… Будущее свое знать никто не хотел – тогда дальше жить было бы неинтересно, – а прошлое свое и так все знают. Так что Васятке самому туда смотреть ни к чему было, а вот Чуче хоть на какую себя посмотреть надо было… Только когда они до колодца добрались, совсем темно стало, волки завыли, птицы ночные закричали, кикиморы по болотам захихикали – ужас как страшно. Васятка к колодцу подходить побоялся, а Чуче сказал:

– Вон в тот колодец загляни – и сама себя увидишь. Только если окажешься ты страшной, не вылезай, пока я не уйду…

Бросил Васятка корзину с Чучей, а сам как припустил в сторону дома, не оглядываясь назад и по сторонам не глядя. Не успел он сотни саженей пробежать, как позади него громыхнуло, и всё вокруг золотым светом залилось. Васятка только быстрее вперед побежал…

А Чуча как заглянула в колодец, так сразу сама себя узнала и снова превратилась в Жар-птицу. Сначала хотела Васятку догнать, чтобы слетать с ним в сказочную страну, где у нее был дом родной. Но потом подумала: «А вдруг слишком страшной ему покажусь? У этих людей не угадаешь, чем удивишь, чем напугаешь…»

Богатырь пятиаршинный

В стародавние времена всякие чудища сплошь и рядом встречались. Бывало, в лес зайдешь – они из-под каждого куста выскакивают, и каждое зубы скалит, язык показывает, хихикает. Некоторые из них даже умели говорить человеческим голосом, мол, Такой-то и Такой-то, я тебя съем, а потом покатаюся, поваляюся… Вообще-то, которые и вправду могли съесть, те редко попадались – всё больше мелюзга народ пугала по ночам. А разве в темноте разглядишь… У некоторых голосина был – рыбу-белуху переорать могли, а сами – с ноготок.

Но попадались и чудища преогромные, которые на всю округу ужас наводили, с поселян дань требовали, и даже сам царь со всем своим войском против таких ничего не мог – до тех пор, пока в царстве богатыри не появились ростом не меньше трех аршин. Их так в народе и называли: богатыри трехаршинные. Есть такой закон природы: там, где чудища заводятся, – и богатыри появляются, иначе людям вообще житья бы не было.

Так вот… У самого Синего моря, того самого, которое потом Черным называть стали, стояло себе селение, не большое, не маленькое – верста в длину, верста в ширину. Пастухи коров пасли, рыбаки рыбу ловили… Только повадился одно время на берег Змей Морской вылезать – на солнышке греться, а между делом коровами да козами питаться. Иной раз среди бела дня даже в селение заползал.

– Селянки! – кричит. – А подать мне курки да яйки, и побольше, а то я, когда голодный, злой бываю как собака.

На собак он, конечно, наговаривал. Псы тогда вовсе не злые были, им даже лаять не приходилось, потому что умели говорить они по-человечески.

Как-то раз прогуливался по берегу Синего моря Васятка, мальчонка местный, цветные камушки да раковины красивые собирал, а Змей Морской – тут как тут. Выскочил из моря, пасть зубастую раззявил и говорит:

– Эй, малец, что-то мне надоело всё – и коровы, и куры и рыба-треска… Хочу я человечинки отведать. А ну признавайся, малец, ты вкусный?

– Не знаю, – Васятка отвечает, – не пробовал. – А сам думает, куда бы спрятаться, где бы меж камнями щелочку найти, чтобы Змей туда просунуться не мог.

– Вот ведь съешь, а потом животом маяться… – сказал Змей задумчиво и хвостом затылок почесал. Но по всему было видно, что от обеда отказываться он вовсе не собирается.

Только вдруг откуда ни возьмись булыжник здоровенный прилетел прямо змею в пасть и половину зубов ему выбил.

– Кто ждесь? – прошамкал перепуганный Змей.

– Это я, Микола, богатырь трехаршинный! – раздалось с высокого берега. – Биться будем, Змей поганый?!

Змей тут же зашипел, начал когтями о камни скрести, но богатырь прямо со скалы прыгнул прямо ему на шею и как начал палицей своей дубасить по голове пупырчатой.

Пока чудовище на берегу извивалось, стараясь богатыря сбросить, Васятка за камнем прятался, а когда стихло всё, выглянул.

– Убег, гад ползучий! – сокрушался Микола-богатырь, стоя по колено в воде.

– Да он еще вернется, – обнадежил его Васятка. – Проголодается и приползет…

– Нет, скоро он после таких побоев не оправится, а мне ждать его здесь некогда. У нас, богатырей трехаршинных, дел полно… – сказал Микола, забросил палицу на плечо и пошел восвояси – других чудищ искать.

Змей Морской и вправду долго не появлялся. На другой год уже Васятка у берега сидел и вдруг видит – глаз из воды торчит. А потом вода забурлила, и голова пупырчатая с пастью зубастой показалась. Только зубов уже поменьше в ней было.

– Эй, малец, богатырь здесь еще? – спросил Змей шепотом.

– Ага! – ответил Васятка. – Отошел только малость перекусить. Сбегать за ним?

Но Змей последних слов его уже не слышал – в воде спрятался, только волны колыхнулись. Видно, сильно его Микола в прошлый раз напугал. А Васятка в селение направился, думая, что если не придет еще какой-нибудь богатырь, то в другой раз Змей может и не поверить, что богатырь его всё еще поджидает.

Пришел Васятка в селение, рассказал, что чудище опять появлялось, но все только головами качали, а некоторые даже решили перебраться подальше от берега жить – за леса и болота, только бы Змей их не нашел.

Но Васятка парнишкой смекалистым был и, пока народ не разбежался, предложил:

– А давайте на берегу каменного богатыря поставим, да не трехаршинного, а пятиаршинного. Змей его увидит и забудет навсегда, как на наш берег вылезать.

Подивились мужики, что малец хитрость такую придумал, и, пока чудище снова не выползло, начали из камней фигуру выкладывать. Женщины одежку для стража скроили, кузнец за ночь медный шлем отковал, а лесорубы огромную дубину из целого дерева выточили. Богатырь получился пятиаршинный, не меньше.

Еще год прошел, и, видно, Змей вконец оголодал, лежа на дне морском. Выполз он на берег и увидел, что богатырь его караулит, да такой огромный, что и голова в пасть не поместилась бы. Страшно, но голод – не тетка… Бросился он на богатыря, пасть открыл, в руку челюстями вцепился, да только оставшиеся зубы о камень обломал. А тут еще дед один мимо проходил, нес из кузни новую трубу для печки. Увидел он Змея, да как закричит в трубу: «А вот я тебе сейчас плавники-то пообрываю!»

С тех пор ни Змей Морской, ни другие чудища к этому берегу даже близко не подплывали – богатыря пятиаршинного боялись.

А фигура каменная еще долго на том месте простояла.

Как-то раз дружина царская через то селение проходила. Увидели витязи фигуру каменную на берегу и начали спрашивать, мол, что это у вас тут такое. И рассказали им, что проходил тут Микола-богатырь и Змея Морского побил. Витязи тут же хором прокричали: «Слава! Слава! Слава!» – и дальше пошли дело свое делать. А потом, когда вернулись в Стольный град, самому царю Гороху про подвиг богатыря рассказали, и с тех пор обычай такой появился: богатырям, которые какой-нибудь подвиг совершили, памятники ставить.

Петушок-будильник

Было это давным-давно, когда от царства до царства так далеко было, что ни пешком не дойти, ни на коне не доскакать, ни на челне не доплыть. Пешком обувку сотрешь, кони далеко от родных пастбищ убегать не хотели, да и вообще дикими были.

Так вот… В некотором царстве жили-были старик со старухой, и не было у них ни кошки, ни собаки, ни лошади, ни коровы, а еще не было у них детей. Была у них только пара медных пятаков, но и то без пользы. Пятак в те времена полпуда весил, и чтоб до рынка его донести, ни у старика, ни у старухи сил уже не хватало.

Но как-то раз случилось обозу в тех краях заблудиться. Везли купцы будильники на ярмарку. А будильниками в те времена назывались специально обученные петухи, которые только с восходом солнца кукарекали, а в остальное время только кудахтали потихоньку. Вышел старик к купцам да и спросил:

– А почем петушки-то у вас?

– Дорого, дед, – купцы ответили. – Три пятака: два за будильник, один за клетку.

– А если без клетки? – поинтересовался старик, припомнив, что только два пятака у них имеется.

– А без клетки лучше не покупать, – стали его купцы отговаривать. – Улетит, и пропали твои денежки.

– Эх, улетит так улетит… – махнул старик рукой на всё богатство свое. – Только деньги сами из-под печи заберите.

Выкатили купцы два пятака из избы, клетку открыли, петушка сами вытащили, лапки-крылья ему связали веревочкой пеньковой, чтобы, значит, на волю не вырвался, и старику вручили. А когда купцы уехали, петух одним глазом посмотрел им вслед да и говорит человеческим голосом:

– Может, развяжешь меня, а то я кукарекать не буду.

– А ты не сбежишь?

– Не сбегу.

А когда старик узлы все распутал, петух как взлетит на самую крышу, как оттуда крикнет:

– Не сбегу я, а улечу! – и был таков.

– Может, вернется петушок-то, – успокоила старуха старика да пшена у ворот насыпала. – Не ворона ведь…

Легли они на печь, а старику всё не спится. Всё ему кажется, что на крыше кто-то соломой шуршит, а в дымоходе что-то завывает, тоскливо так, протяжно. Так и ворочался с боку на бок, уж больно ему хотелось, чтобы петух вернулся да утром его разбудил. Но смекнул старик, что, если не уснет, никто его и не разбудит. Только сон всё равно не шел, и пришлось ему до свету подниматься. Сел он на крыльцо солнышка дожидаться. Кругом кузнечики стрекочут, лягушки квакают, в соседней роще соловьи поют, под крыльцом мыши пищат… Встал он да и пошел куда глаза глядят, пока старуха не проснулась, а то не пустила бы. Но петушка надо было найти: и грустно без него, и пропасть может на воле-то.

Старик уж в лес вошел, а солнышко всё запаздывало взойти. Но темно не было, потому что как раз в ту ночь случилось полнолуние. И вдруг навстречу старику выходят три волка. Клыки белые блестят, глаза зеленые сверкают, шерсть на загривке дыбом поднимается, но не рычат и подходят неслышно, будто земли лапами не касаются.

А один из волков, тот, что впереди шел, остановился и говорит:

– Фу! Кожа да кости, да и те старые… Хозяину не понравится.

– Не отпускать же, – заметил второй волк. – Хозяину не понравится, если отпустим.

– Так давайте сами его съедим! – обрадовался третий волк. – А то у меня все ребра видны.

Понял тут старик, что не простые это волки, а самые настоящие оборотни. А он, как на грех, ни оберега на себя не надел, ни косу острую не прихватил.

– Сперва Хозяину покажем, – решил главный из волков. – Если ему не понравится, сами съедим… А если не побрезгует, лесной живностью обойдемся…

Повалили они старика на землю, но грызть не стали. В самую чащу потащили, только ветки вокруг замелькали. А хозяином оборотень-медведь оказался. Глянул он на старика, да как наподдаст волку, который под лапой случился.

– Вы что мне принесли?! – заорал. – В эти края уж давно никто из наших не забредал, тут народ непуганый, а вы тащите что попало. Тут костей – не угрызешь.

Волки попятились, оттащили старика подальше. Собрались быстренько разорвать его, съесть да на сытый желудок за новой добычей отправиться… Да только вдруг с соседней сосны петушиный крик раздался. А для оборотней страшнее петушиного крика ничего не бывает: вслед за ним солнце восходит, а на солнце оказаться для оборотня – смерть лютая. Так что волки про старика сразу забыли и помчались по норам прятаться.

Старик тут же домой заковылял от страхов лесных подальше. А обратно путь был неблизкий, и когда дошел он до ворот, удивился, что утро еще не наступило. Посмотрел он на забор, а там его петушок сидит…

– Это ты, что ли, в лесу кукарекал? – спросил старик. Он от страху да с устатку даже обрадоваться не успел, только удивился. А петушок ему и отвечает:

– Ну, я. А кто же…

– А солнце где?

– Так я ж не тебя будил, я ж оборотней пугал…

Наутро старик не поленился, сходил до заставы стрелецкой и всё про оборотней рассказал. А стрельцы на другую ночь засаду устроили и всю нечисть осиновыми колами да пиками серебряными перебили. Сам царь для петушка воз отборного зерна прислал, старика со старухой серебром одарил, чтобы, значит, тяжесть медную на рынок не таскали. А петушок больше по ночам не кукарекал, только под утро, когда и вправду рассвет занимался…

Мыльный король

Сидел как-то Генка Глухов у открытого окна и пускал мыльные пузыри. Ни у кого в округе пузыри не получались ловчее, чем у него. Как-то выдул он пузырь размером со школьный глобус, так всякие учёные из города понаехали, и зеваки с биноклями сбежались – думали, неопознанный летающий объект с зелёными человечками прилетел… Хотел Генка еще такой пузырь надуть, чтобы самому внутри поместиться, только войти внутрь ему никак не удавалось – лопался пузырь. А изнутри надувать было никак невозможно – пузырь не надувался, а наоборот, почему-то сдувался…

Вот и сейчас получился у Генки пузыришко мелкий, не больше футбольного мяча – а он как лопнет да как грохнет – аж уши заложило. Упал Генка на пол, голову руками прикрыл и вдруг чует – толкает его кто-то. Поднял он голову, а рядом с ним самый настоящий король стоит, правда, поизносившийся – мантия порвана, корона помята, весь в мыльной пене и ростом не больше табуретки.

– Я король, – сказал король.

– Вижу, – ответил Генка. – А где же ваше королевство?

– Где, где. Полцарства за коня отдал, когда драпать пришлось, а вторую половину по дороге потерял. А самого меня замылили.

И рассказал король Генке свою историю: давным-давно правил он какой-то то ли Кафтанией, то ли Сырландией, но однажды не вовремя ввёл налог на мыло. Купил кусок мыла за грош – два гроша в казну плати за право тем куском пользоваться. Народ возмутился, собрался на центральной площади да как закричит: «Короля на мыло!» А если множество людей одного и того же захочет, так оно и случается – безо всякого колдовства король превратился в большущий кусок мыла. Конечно, от того куска через столько лет, а может, и веков, остался только обмылочек, который и попал каким-то чудом к Генке – вот почему король такой маленький получился.

– Теперь надо мне королевство какое-нибудь найти, – сказал король, стряхивая с себя пену, – мы, короли, без королевства никак не можем…

– Ну где ж теперь свободное королевство-то отыщешь? – засомневался Генка, хоть и жалко ему было короля. – Всё уж давно занято. А у нас тут вообще демократия на тыщи вёрст во все стороны.

Заплакал король мыльными слезами и еще меньше стал – последнее мыло из него выходило…

– Не плачьте, Ваше Величество, – сказал Генка, – сейчас что-нибудь придумаем. Будет королевство… А назовём его Шампунией.

Разбил Генка копилку свою, кошку фарфоровую, добежал до магазина и на все деньги мыла закупил – целый ящик. И начали они с королём из мыла человечков лепить и мыльные замки строить, всю комнату фигурками уставили – придворные, рыцари с драконами, крестьяне с лошадьми и прочий народец.

– А теперь надо сильно захотеть, чтобы мыльное королевство в настоящее превратить, – сказал Генка королю.

– Может, не надо пока, – смутился король, – зачем народ беспокоить… Мне они и так нравятся – никто не шевелится, не моргает, на мыло меня не хочет.

Так и осталось королевство Шампуния стоять без движения до поры до времени. Маме Генка сказал про короля, что он – заграничная кукла с моторчиком, которую он у девчонок выменял на сотню вкладышей от жвачек. Так и прожили они недели три в мире и согласии. Король всё на своё королевство любовался, фигурки переставлял, только чем дальше, тем грустнее становился…

И вот однажды ночью услышал Генка сквозь сон странный звук – то ли бульканье, то ли плюханье. Проснулся он, огляделся и увидел в распахнутом окне лунную дорожку. А по той дорожке шел куда-то вдаль мыльный король, а за ним – придворные, рыцари с драконами, крестьяне с лошадьми и прочий народец…

Музей диковин и чудес

«Музей Диковин и Чудес» стоял на самой окраине Лукоморска, за рекой Каялой, поэтому ходили туда только приезжие, а местные и так могли чуть ли не каждый день на улице лешего, например, повстречать или, купаясь, с русалкой столкнуться. Но от школьной программы никуда не денешься, и пришлось Матильде Тихоновне, учительнице химии вести 6 «Б» в этот самый музей на экскурсию, хотя сама она ни в какие сказки и прочие чудеса не верила.

– Прежде чем мы войдём в музей, я должна вам сказать: всего того, что вы сейчас увидите, на самом деле не бывает, – сообщила Матильда Тихоновна своим ученикам перед высокими дубовыми воротами, возле которых стоял самый обыкновенный домовой в ливрее. – В древние времена колдуны, знахари и сказочники держали народ в темноте и невежестве. Но сегодня я вам докажу, что все сказки – ложь.

Посреди первого зала в витрине под стеклом лежала потёртая шапка-ушанка…

– Эту шапку-невидимку передал в музей сантехник Потапов, – начала экскурсию Матильда Тихоновна. – Конечно, мы все прекрасно знаем, что эффекта невидимости можно достичь только самовнушением…

– А это что за дверь? – спросил Генка Глухов, показывая на замшелую дверь, окованную позеленевшими медными полосками, расположенную слева от скелета Змея Горыныча.

– Там – собрание предметов, нечудесность которых очевидна, но пока ещё не доказана, – со вздохом ответила учительница и торопливо повела детей в соседний зал, даже не рассказав ничего о мечах-кладенцах, которыми была увешана одна из стен.

Генка дальше не пошёл. Он сначала отстал от экскурсии, а потом повернул назад – уж очень загадочная дверь ему понравилась, и так захотелось хоть краем глаза посмотреть, что за ней… Но на двери висел железный замок в два пуда весом, а скелет Горыныча начал шипеть и щёлкать зубами, как только Генка приблизился. Но Генка на Змея даже не посмотрел – знал, что тот его укусить ни за что не посмеет.

Заглянул Генка в замочную скважину и увидел, что оттуда на него тоже глаз какой-то смотрит, а потом голосок послышался:

– Хочешь пройти – проползай под дверью…

– Да тут и щёлочки-то нету, – отозвался Генка.

– А ты ползи…

Генка к полу прижался, пополз вперёд и сам не заметил, как оказался на верхней ступеньке скрипучей деревянной лестницы, ведущей вниз, а рядом с ним светящееся облачко в воздухе висело с печальными голубыми глазами.

– Ты кто? – спросил Генка, стараясь не показать, что стало ему слегка страшновато и обратно захотелось.

– А я не помню, – ответило облачко. – Меня тут уже во что только не превращали…

Вдруг снизу страшный топот раздался и крики ужасные.

– Прячься, – сказало облачко. – Опять Кощей на приступ пошёл, отдохнул, наверное, после вчерашнего…

Нырнул Генка за кустики, которые рядом росли, – и вовремя… К двери подскочил сам Кощей Бессмертный со здоровенным бревном в руках, давай в дверь ломиться и кричать:

– Эй! Там за дверью! Сундук мой отдайте! Хуже будет!

– Не хулиганьте. Музей закрыт на обслуживание, – послышалось в ответ, и Кощей, огорчённо бросив бревно, поплёлся обратно вниз.

– Что за сундук ему надо? – спросил Генка.

– А отсюда что попало в музей тащат. Видят – дуб, на дубу – сундук, в сундуке – щука, в щуке – заяц, в зайце – утка, в утке – яйцо, в яйце – игла. А то, что на конце иглы смерть Кощея, – не разглядели, да и утащили. Он теперь, сердешный, каждый день двери ломает. Да разве её пробьёшь – заговорённая она… – Облачку было явно жаль Кощея, оно даже слегка прослезилось. – Так что и нам обратно пока не выбраться, давай здесь погуляем.

Дождались они, когда топот и хныканье Кощея стихнет, и тоже вниз спустились. Тут уж Генка чудес всяких насмотрелся – то богатыри за драконами гоняются, то Баба-яга в ступе пролетит, то Золотая Рыбка из моря-окияна вынырнет.

– Может, у Рыбки попросить, чтобы обратно выпустила? – предложил Генка, но облачко только вздохнуло в ответ.

– Пока её неводом не поймаешь – ничего не допросишься, – говорит. – А где невод взять? Есть тут у одного Старика – так не даёт. Тут только один выход – найти Паука Мозговитого и три загадки отгадать.

– Что?! Нашёлся охотник потягаться со мной в уме и сообразительности? – прошепелявил сверху чей-то голос, а через минуту и сам Мозговитый прямо из грозового облака спустился вниз по нити паутинной.

– Ну всё… – грустно сказало облачко. – Теперь он и тебя превратит в облако с глазами или в каракатицу какую-нибудь.

– Ну, это мы ещё посмотрим, – шепнул в ответ Генка и тут же обратился к пауку: – Мозговитый, а давай лучше в шахматы сыграем.

Паук на него глазами похлопал и, ни слова не говоря, свистнул, словно Соловей-разбойник. Тут же два вурдалака откуда ни возьмись притащили шахматную доску. Мозговитый с неё пыль сдул, так что даже облачко чихнуло, и начал мохнатыми лапами фигуры расставлять.

Генка схитрил – не сказал, что он – чемпион школы по шахматам, но ведь и паук о себе тоже ничего не стал рассказывать…

– Ходи, – разрешил Мозговитый. – Белые начинают и проигрывают.

Недолго партия длилась, кругом вурдалаки и кикиморы собрались, все за паука болеют, «Шайбу! Шайбу!» кричат, советы дают, лошадью, мол, ходи… Так что, когда Генка пауку на седьмом ходу мат поставил, Мозговитый тут же закричал, что ему шум думать мешает, а потому надо дать ему отыграться…

– Хорошо, – согласился Генка. – Только, если выиграю, ты не только меня отпустишь, но и вот это. – Он показал на облачко, которое у него над плечом висело.

– Ген, ты бы не рисковал… – сказало оно Генке на ухо. – А вдруг проиграешь…

Но паук уже снова фигуры расставлял, лапки потирал, предчувствуя неминуемую победу, а вурдалаки с кикиморами притихли.

– Тьфу на вас! – рявкнул паук, когда его король сам собой набок повалился. Хотел он было соперника своего обмануть, да только обмануть-то можно, а вот обещания не исполнить – никак нельзя.

Тут же ветер подул ураганный и Генку и облачко подхватил – понёс их к выходу. По пути Генка за какой-то кустик ухватился и веточку оборвал, а через мгновение снова в музее оказался. Смотрит по сторонам и видит, что рядом с ним чумазая девчонка сидит, Маша Колобкова из 6 «А», видно, её тоже любопытство подвело…

– Ого! – вдруг сказала Колобкова, глядя на веточку в Генкиной руке. – Она же от волшебного кустика! Ей же можно как волшебной палочкой пользоваться.

Тут уж и вся экскурсия назад вернулась.

– А теперь вы окончательно убедились, что в бабушкиных сказках нет ни слова правды, – продолжала свою лекцию Матильда Тихоновна, так и не заметив исчезновения Генки Глухова. – Ой! – вдруг вскрикнула она, обнаружив Генку и Машу, сидящих под запретной дверью. – А вот что бывает с теми, кто не верит в то, что чудес не бывает.

Тут Генка не на шутку рассердился! Взмахнул он волшебной веточкой и пожелал вслух:

– Хочу, чтобы ковёр-самолёт унёс Матильду Тихоновну в какую-нибудь сказочную страну.

В музее все ковры, что на стенах висели, самолётами оказались – как бросятся наперегонки учительницу катать.

– Всё равно не верю! – крикнула на прощание Матильда Ивановна и тут же вылетела в окно и скрылась за горизонтом.

– Зря ты так, Генка, – заявила Маша, которая тут же вспомнила, кто она такая и как её зовут. – Не такая уж она и плохая, эта Матильда…

– А я её скоро назад верну, – пообещал Генка. – Пусть только на чудеса всякие полюбуется, а то живёт она как-то скучно…

Свет мой, зеркальце, скажи

Маша Колобкова после уроков обычно гулять ходила в одиночестве по набережной реки Каялы, где росли вековые дубы, австралийские баобабы и американские секвойи. Их там еще в начале прошлого века посадил известный русский генерал и путешественник Миклухо-Барклай. А еще старушки болтали, что когда города Лукоморска не было, на этом месте Лукоморье находилось, то самое, о котором поэт Пушкин писал, а один из местных дубов – тот самый, вокруг которого Кот Ученый ходил по цепи золотой. Говорили, что в нем даже золотой гвоздик сохранился, да только корой зарос. Пацаны, правда, пытались кору ковырять, чтобы гвоздик тот найти, но сторож местный Иван Иванович Лихо на них такого страху нагнал, что к дубу с ножичком никто больше не подходил.

А гуляла Маша в одиночестве потому, что была очень скромной и молчаливой, а еще думала, что она совсем не красивая и поэтому с ней и говорить-то толком никто не хочет, разве что двоечник какой попросит алгебру списать.

Так случилось, что в этот день было прохладно и ветрено, и, кроме Маши и сторожа по фамилии Лихо, никого в парке у набережной не было. Иван Иванович огромною метлой осенние листья с дорожек сметал где-то среди баобабов. И решила Маша на дуб залезть и на ветвях посидеть, как та русалка, про которую поэт писал. Ей даже строка придумалась: «Там чудеса, там Лихо бродит, там Маша на ветвях сидит…»

Была Маша круглой отличницей, у нее даже по физкультуре пятерка была, и на дуб она залезла так быстро и ловко, что сама не заметила, как в листве заблудилась. Выглядывает из-за ветки, а там – другая, а за той – третья, ни земли, ни реки Каялы – ничего не видно. Нашла она наконец в одной из толстых веток здоровенное дупло да и залезла в него отдохнуть да поразмыслить, что же дальше делать. И увидела она, что всё дупло рыбьей чешуей завалено, а прямо в ней зеркальце валяется, такое красивое, что рука сама к нему потянулась – и оправа серебряная с жемчужинами, и ручка из камней самоцветных, сразу видно – русалка забыла, когда отсюда переезжала. Маша зеркальце взяла да и говорит, как в сказках полагается:

– Свет мой, Зеркальце, скажи, да всю правду…

– Тише, Маша, – прошептало Зеркальце, – а то Лихо услышит и меня у тебя отнимет.

– Почему это? – удивилась Маша.

– А потому, что он затем тут и остался, что меня хочет найти. Я ведь любые желания исполняю – каждому по три, кто меня найдет. А Лихе все отказывают: и Золотая Рыбка, и джинн из лампы Аладдиновой… А он уж так хочет, чтобы у него второй глазик появился. Представляешь, было Лихо Одноглазое, будет Двуглазое, это ж как раз вдвое страшнее.

– У меня тоже желания есть всякие, – сказала Маша и рукавом зеркальце потерла. – У меня их штук сто, наверное.

– Вот три и выбирай… Меня пока можешь с собой забрать. Только никому не показывай, а то половина твоих желаний к тому перейдет, кто меня в твоих руках увидит.

Спустились они с дуба, Зеркальце дорогу показало. Маша еще раз на себя посмотрела да и говорит:

– А можно я прямо сейчас желание загадаю?

– Загадывай, – ответило Зеркальце. – Я-то уж знаю – какое. Все девчонки на первый раз одно и то же загадывают…

– Хочу быть красивой! – громко сказала Маша, снова на себя глянула, но никаких изменений не заметила. Тот же нос торчком, те же щеки-булочки, а конопушек вроде бы даже прибавилось…

– Ну, и где же красота моя?! – разозлилась Маша, и захотелось ей даже зеркальце разбить.

– А если тебя прямо сейчас окрасить, тебя мама не узнает и домой не пустит, – ответило Зеркальце. – Вот года через два моими стараниями такой красивой станешь, что глаз не оторвать.

– Эх, что-то я злюсь часто… – вслух подумала Маша. – Зеркальце, а сделай меня такой доброй, чтобы я не злилась никогда.

– Ага! Попались! – с криком выскочил из-за дуба сторож Лихо. – Зеркальце-то мне отдай!

Он прицелился было шмякнуть Машу метлой, но вдруг что-то с ним случилось, и он даже за сердце схватился.

– Что это со мной?! – удивился сторож. – Даже девчонку стукнуть не могу.

– Это тебе второе Машино желание перешло! – звонким голоском крикнуло Зеркальце. – Теперь ты добрый, а не злой.

– Как же я теперь себе глазик-то второй добуду?! – заплакал сторож. – Девочка, может, попросишь за меня Зеркальце…

Маше, конечно же, жалко стало Ивана Ивановича, но на всякий случай она у Зеркальца спросила:

– А правда этот Лихо теперь добрый?

– Правда, – ответило Зеркальце. – А тебе последнего желания своего не жалко?

– А я еще его не придумала, поэтому не жалко, – ответила Маша, и ей стало почему-то грустно.

Тут-то у Лиха глазик второй и открылся. Чмокнул он Машу в щечку, Зеркальцу подмигнул, вскочил верхом на метлу и улетел неведомо куда. С тех пор его в Лукоморске никто не видел. А Маша и вправду потом такой красавицей стала, что ни в сказке сказать…

Магазин бесполезных вещей

Однажды Маша Колобкова заблудилась в родном городке. Лукоморск хоть и был невелик, но где заблудиться, всегда можно было найти. Шла Маша мимо новостроек, а все новые дома друг на друга так похожи, что и не отличишь… Поэтому она очень обрадовалась, когда между двух девятиэтажек обнаружился маленький деревянный домик под черепичной крышей. «Магазин бесполезных вещей», – прочла Маша табличку над дверью и только после этого заметила, что прямо у входа за столом дремлет какой-то старичок, положив ладонь на старые дубовые счёты.

– Дядечка, а что вы продаёте? – спросила Маша, стараясь говорить погромче.

– Ерунду всякую… – отозвался старичок, приоткрыв один глаз. – Иди, девочка, куда шла.

– А почему вы всё бесполезное продаёте? – Маше стало так любопытно, что даже дорогу домой искать расхотелось.

– А полезные вещи мне самому пригодятся. – Старичок открыл второй глаз и уже приготовился рассердиться.

– Ой, дядечка, а можно мне посмотреть, что у вас там есть?! – Маша почувствовала, что уйти просто так у неё сил никаких нет.

– Что ты, что ты! – замахал руками продавец. – Я сам туда заходить боюсь. Забегу иной раз, схвачу что не надо – и бегом назад. Вещи-то бесполезные, но каждая себе на уме. По ночам там ходит кто-то, и голоса слышны…

– А мне очень хочется, – не унималась Маша. – Может, я и куплю что-нибудь. У меня деньги есть – неделю мороженого не ела, копила на что-нибудь особенное.

– Ну, зайди, – подумав, согласился старик. – Только денежки вперёд. А то вдруг не вернёшься. – Он поднялся, отворил дверь, а когда Маша прошла вовнутрь, замок тут же щёлкнул у неё за спиной.

В комнате всё было покрыто толстым слоем пыли, и вся она была завалена всякими вещами: старые книги, картины, затянутые паутиной, пара помятых кукол без рук, грустный клоун в грязном колпаке, граммофон с треснувшей пластинкой, швейная машинка без иглы… Вдруг с каменного саркофага, стоявшего в самом тёмном углу, сползла и упала на пол крышка. На Машу уставилась самая настоящая египетская мумия.

– Что? За мной пришёл бог Озирис отвести меня в царство вечного блаженства?! – закричала мумия, пытаясь подняться.

– Лежи, мумия, кому ты нужна! – отозвался покосившийся стол, стоявший посреди комнаты. – Девочка пришла – за какой-нибудь куклой. А за тобой ещё тысячу лет не придёт никто.

– Ой, а вы кто? – спросила Маша у стола, даже забыв испугаться.

– Раньше я был столом находок, а теперь я – стол потерь, – печально отозвался стол. – Всё, что рядом со мной лежит, кто-то когда-то потерял или просто выбросил… И уже много лет никто здесь ничего не нашёл.

– И тебя, девочка, никто не найдёт, – заявил печальный клоун в грязном колпаке. – Что сюда упало – то пропало.

– Я не упала! И не пропала… – ответила Маша, отступая к выходу, но за её спиной оказалась не дверь, а большие напольные часы со ржавыми стрелками.

– А это – сломанные часы, – тут же сообщил стол. – Они тут раньше всех появились. Когда меня, ещё новенького, сюда принесли, они уже не ходили…

Маша с испугу чуть не упала и ухватилась за маятник, часы качнулись, и тут же прямо ей в руку упал пожелтевший свиток. Любопытство победило страх, и она тут же его развернула.

– Часы волшебные с боем, – прочитала Маша вслух, и все бесполезные вещи затихли, прислушиваясь. – Инструкция: 1. Поместить в корпус часов какой-нибудь старый предмет. 2. Крутить стрелку назад. Когда предмет обновится, часы начнут бить.

– Кого это они начнут бить?! – испугалась однорукая кукла, которой на самом деле терять было нечего.

– Бить – это значит бомкать, – объяснила Маша, которая была очень сообразительной девочкой. – Значит, с помощью этих часов здесь можно всех обновить.

– Чур я первый! – тут же вызвался печальный клоун и тут же сквозь разбитое стекло забрался внутрь часов.

Маша начала крутить стрелки, как было сказано в инструкции, и не прошло и минуты, как из часов послышалось: «Бом! Бом!»

Клоун тут же выпрыгнул наружу, и оказалось, что он совсем новенький, даже кисточка на его колпаке засверкала золотом.

– Хо-хо! – крикнул клоун, посмотрев на себя в запылённое зеркало. – Ну что, куча хлама! Кто следующий?

– Я! Я! – закричали вещи, и даже старые развалившиеся книги начали падать с полок.

– Погодите, все сразу не поместятся, – остановила их Маша и начала пропускать вещи в часы по одной. Вскоре все куклы, швейные машинки, книги стали совсем новенькими, и старинные картины засияли свежими красками.

– Уважаемая ваза, – обратилась Маша к маленькой фигурной вазе с обломанной ручкой. – Не желаете ли обновиться?

– Не желаю, – ответила ваза, даже не сдвинувшись с места. – Я вещь антикварная, мне новой быть ни к чему. Я чем старше – тем драгоценнее.

– Я! Я хочу обновиться! – закричала египетская мумия, вылезая из саркофага.

– Мумия, а сколько тебе лет? – поинтересовался стол находок, сверкая новенькой полировкой.

– Четыре тысячи! – отозвалась мумия, залезая в часы. – Я мумия фараона Рамсеса второго…

Маша снова начала крутить стрелку, но бомканье никак не хотело раздаваться. Когда она устала, за дело взялся клоун, потом куклы…

– Я всё подсчитал, – вдруг заявил стол находок. – Если каждая минута обновляет его на сутки, то крутить надо три года…

– Я – барабанный заяц с моторчиком, – заявил барабанный заяц с моторчиком. – Я могу крутить быстрее. Может, и за неделю управлюсь.

Заяц начал крутить стрелки, и Маша накрыла его вместе с часами новенькой старинной занавеской, чтобы его не заметили раньше времени, если вдруг кто-то посторонний войдёт.

Едва Маша успела разложить все вещи по местам и стереть пыль с полок и зеркал, как послышался стук в дверь.

– Девочка, ты жива ещё? – спрашивал старик-продавец, который успел выспаться и поэтому подобрел.

– Ещё как! – ответила Маша и открыла дверь. – Я тут прибралась немножко и вещи ваши бесполезные в порядок привела. Никакие они не бесполезные, а очень даже полезные…

Но старик её не слышал, он с великим изумлением смотрел на комнату, полную чудесных кукол, красивых книг и ярких картин.

– А вот этого клоуна я с собой заберу, он мне больше всех тут понравился, – попыталась Маша ещё раз обратить на себя внимание, но старик будто окаменел от удивления, и ей пришлось уйти не попрощавшись…

На магазине появилась новая вывеска – «Магазин очень полезных вещей». Теперь от покупателей не стало отбою, и комната вскоре почти опустела. Как-то раз одна солидная дама, купив новенький самовар, спросила:

– А нет ли у вас старинных часов с боем?

– У нас всё есть, – гордо ответил старик и отправился на склад.

Не успел он откинуть занавеску, как раздался бой часов, сначала по полу с криком «Ура!» промчался барабанный заяц, потом в разные стороны полетели обрывки каких-то тряпок. Занавеска упала, и старик заметил, что перед ним стоит странный человек в диковинных одеждах.

– Я фараон Рамсес второй! – громогласно заявил незнакомец, и старик в панике выбежал на улицу.

Народ в Лукоморске к чудесам привык, и поэтому никто сильно не удивляется, что в местной школе древнюю историю преподаёт бывший египетский фараон. Рамсес Рамсесович частенько заходит в гости к Маше Колобковой чайку попить…

Мудрый и справедливый, хитрый и коварный

Однажды Машу Колобкову бабушка отправила в магазин за грибами, а Маша подумала: а зачем за ними в магазин идти, деньги тратить, если лес рядом, и стоит только Калиновый мост через реку Каялу перейти, а там грибов видимо-невидимо – только успевай нагибаться. Так что решила Маша в магазин не ходить, а на те деньги, что бабушка дала, купить мороженого, которое, как известно, одинаково полезно и детям, и старикам, и всем остальным.

Только Маша к реке Каяле подошла, так и увидела, что на Калиновом мосту какой-то человек стоит и ко всем прохожим с разговорами пристает. И одет он как-то странно – костюм почти как у циркового клоуна, только корона на голове так и сверкает. Решила Маша мимо него быстренько проскочить, а то, если начать с таким разговаривать, не успеешь ни грибов насобирать, ни мороженого купить.

– Гражданочка, подайте что-нибудь бывшему королю Фуфляндии, Мурляндии и Берляндии, – сказал человек, одной рукой снимая корону с головы, а другой оттопыривая жилетный карман.

– Три королевства имеете, а побираетесь, – пристыдила его Маша и собралась было мимо пройти, но король так обрадовался, что с ним хоть кто-то заговорил, что даже подпрыгнул.

– Ну подайте хоть копеечку, а то у меня казна совсем пуста, и меня даже мои подданные совсем не уважают! – воскликнул король и оттопырил карман еще шире. – К тому же, девочка, надо внимательней слушать, когда взрослые говорят… Я же сказал: бывшему королю… Все три моих королевства захватил разбойник-людоед маркиз де Трюмо, а у меня даже армии не было, чтобы отбиться от него. Я ведь такой добрый, что и воевать-то не умею.

– А где они, ваши королевства? – заинтересовалась Маша.

– Да тут недалеко! – сообщил король. – Всего-то за тридевять земель, а потом наискосок, если, конечно, тайного хода не знаешь…

– Тайный ход! – восхитилась Маша. – Ваше Величество, а покажите мне тайный ход. Только давайте сначала грибов наберем, а то я бабушке обещала…

– В моих королевствах растут грибы любых сортов и размеров, но лучшее, что есть в королевской оранжерее, – мороженное дерево.

– Замороженное! – ужаснулась Маша.

– Нет. Мороженное. Дерево, на котором мороженое растет, причем тридцати сортов одновременно, – с гордостью сказал король. – Но если мы вместе окажемся в Фуфляндии, Мурляндии и Берляндии, вы, сударыня, должны обещать мне помощь в борьбе против маркиза-людоеда, а то он меня скушает, и целых три королевства окажутся без законного короля.

Маша хоть и не знала, чем может помочь королю, но согласилась – уж очень ей захотелось тайный ход посмотреть. А король тем временем вынул из кармана маленькую шкатулку, открыл ее и говорит:

– Полезайте, сударыня.

Король откинул крышку, и Маша не успела оглянуться, как ее подхватил порыв ветра, и она увидела внизу старую крепостную стену, поросшую крапивой, а за ней – небольшой, но красивый королевский дворец.

– Девочка, а вот туда пока лететь не надо. Съедят. – Оказалось, что король летит рядом и размахивает своей мантией, как крыльями. – Сначала нам нужно придумать план.

Дворец тут же пропал из виду, и они оказались в каком-то длинном узком подземелье.

– Вот это и есть тайный ход, – сообщил король. – Мы здесь, потому что только в тайных местах можно говорить о всяческих тайнах.

– А где грибы и дерево, на котором мороженое растет? – поинтересовалась Маша.

– А ты, девочка, наверное, давно сказок не читала. – Король хитро усмехнулся. – А то знала бы, что все короли – люди хитрые и коварные. Мы с тобой с маркизом ни за что не справимся, потому что он не только людоед, но еще и колдун. Вот он мне и пообещал, что если принесу я ему на съедение маленькую девочку, то он вернет мне все три моих королевства.

Маша, услышав такие слова, хотела испугаться, но у нее ничего не получилось – уж больно забавно король хихикал, подпрыгивал и ладони потирал.

– А скажите, Ваше Величество, почему вы сразу меня маркизу не отдали? – спросила она, засунув руки в карманы джинсов.

– А людоеды еще коварнее королей, – ответил король. – Он тебя бы съел, а королевства бы мне не отдал. Пусть сначала отдаст, а потом обедает.

– Король, вы же добрый! Вам меня не жалко?

– Жалко, а что делать… – Он посмотрел на нее с сочувствием. – Да ты не хнычь раньше времени. Может, рыцарь какой-нибудь тебя спасет, или добрая фея выручит. У нас с этим просто.

Король вдруг исчез, а к Маше, как змея, начала подползать тяжеленная цепь, одним концом вмурованная в стену, и она помчалась от нее со всех ног по длинному темному коридору. Сзади гремела цепь, ползущая вдогонку, вокруг было темно и сыро, выхода нигде не было видно, но больше всего Машу удивляло то, что она никак не может как следует испугаться. И вдруг она подумала, что неплохо бы и на этого маркиза-людоеда посмотреть. Может быть, он и не маркиз никакой, и даже не людоед… И тут же подземелье куда-то подевалось, а перед Машей сам собой возник трон золотой, на котором, свесив ножки, сидел смешной коротышка в железных доспехах.

– Кто тебя сюда пустил?! – взревел коротышка страшным голосом, и сразу стало понятно, что он и есть тот самый маркиз де Трюмо.

Но Маша не растерялась и сразу же ответила:

– Я могущественная фея Маша Колобкова, а ты меня бойся!

Маркиз тут же свалился на пол и быстренько заполз под трон, и в этом не было ничего удивительного… Маша уже поняла, что если она попала в сказку, то все ее желания должны здесь немедленно выполняться сами собой.

А тут как раз и король подоспел и быстренько на трон уселся, пока место освободилось.

– Вот и славно, девочка, – сказал король ласково. – И я на своем месте, и ты цела. Я же всё наперед знал: и чего ты захочешь, и как это исполнится. Короли ведь обычно бывают мудрыми и справедливыми…

– Ваше Величество, – вежливо сказала Маша, – а почему вы мне сразу всё не сказали?

– Нет, тогда бы это не твое желание было, а мое. А меня здесь никто не слушается… – У короля даже слеза из левого глазика выступила. – К тому же ты бы сразу мороженного дерева захотела, а не маркиза запугать. А вот теперь тебе самое время захотеть домой, а то навсегда здесь останешься, потому что желания здесь не все выполняются, а только три. Два ты уже использовала…

Шляпа графа де Ла-Пша

Однажды Маша Колобкова прогуливалась по набережной реки Каялы и вдруг заметила, что течение несёт куда-то чёрную широкополую шляпу, из которой торчит мокрое павлинье перо. В самой шляпе ничего интересного не было, зато перо Машу сразу заинтересовало, потому что она точно знала: павлины в окрестностях Лукоморска никогда не водились, а значит, шляпа плывёт издалека. В общем, так захотелось это перо заполучить, что она побежала за шляпой, надеясь, что её скоро к берегу прибьёт.

Долго ей бежать не пришлось – она даже не успела устать, как шляпа зацепилась за кувшинку. Маша едва успела зацепить её веточкой и вытянуть на берег, как услышала чей-то едва слышный шёпот:

– Девочка, отдай шляпу, а то хуже будет.

Она огляделась по сторонам, никого рядом не обнаружила и подумала, что голос ей послышался.

– Девочка, отдай шляпу, а то хуже будет… – Теперь тот же самый шёпот звучал уже над самым ухом.

– А вы кто? – спросила Маша, выливая из шляпы речную воду. – Как же я вам шляпу отдам, если я вас даже не вижу?

– Девочка, отдай шляпу, а то хуже будет… – ещё раз повторил надоедливый шёпот, и Маша сразу подумала, что если эту шляпу так хочет получить кто-то невидимый, значит, шляпа не простая, а волшебная.

– А вдруг вы – злой колдун, и шляпа вам нужна, чтобы всякие пакости делать? – ответила Маша и решила шляпу немедленно примерить.

– Не надо! – закричал голос, но было уже поздно.

Во-первых, шляпа оказалась Маше велика, во-вторых, с неё ещё стекали капельки воды, а в-третьих, хоть ничего и не случилось, голос рядом продолжал стонать и всхлипывать.

– Ну, возьмите свою шляпу, только не плачьте, – сказала Маша и бросила свою находку туда, откуда стоны доносились.

Тут же неизвестно откуда рядом с ней возник кавалер при шпаге и с усами, а на голове его была та самая шляпа.

– Девочка, я же говорил – хуже будет, – печально сказал кавалер, глядя мимо Маши. – Граф де Ла-Пша! – представился он, снимая шляпу, и тут же снова стал невидимым. – Эту шляпу мне однажды подарил в знак примирения мой давний недруг маркиз де Вреди. А потом оказалось, что тот, кто её хоть однажды надел на себя, только в ней и остаётся видимым. Это шляпа-видимка, несчастная девочка.

Граф надел на себя шляпу, и его вновь стало видно, но когда Маша посмотрела на себя, ей никого не удалось разглядеть.

– Граф! – обратилась она к своему новому знакомому, даже не зная, что хотела сказать, но его уже не было на месте, а из-за соседнего дома раздавался удаляющийся топот его сапог.

Теперь оставалось только плакать. Теперь её даже дома никто не заметит, а пытаться с кем-то заговорить – только прохожих пугать…

В какой-то сказке Маша читала, что если тебя случайно заколдовали, надо сделать какое-нибудь доброе дело, и после этого можно обратно расколдоваться. Она уже начала думать, что бы ей такого сделать – старушке помочь через дорогу перейти или дать Генке Глухову алгебру списать, как вдруг у неё под ногами обнаружилось павлинье перо, которое граф обронил, когда шляпу снимал.

Маша тут же решила найти своего нового знакомого и перо ему вернуть. Топот сапог графа ещё не совсем затих, и она бросилась вдогонку.

Когда она оказалась на самой окраине Лукоморска, шагов графа уже не было слышно, а следы его вели по тропинке к пруду, от которого в реку Каялу стекал маленький ручеёк, и терялись в прибрежных камышах. Идти дальше было страшно, но Маша всё равно пошла – а куда деваться, не оставаться же невидимой на всю оставшуюся жизнь… Когда вода достала ей до подбородка, вдруг оказалось, что нет вокруг ни пруда, ни камышей, а поднимается она по мраморной лестнице из фонтана, вокруг которого гуляют дамы с кавалерами, неподалёку стоит дворец с золотой крышей, и в его сторону граф идёт, а все, кто навстречу попадается, ему кланяются.

– Граф, вы перо обронили, – сказала Маша, протягивая ему перо.

– Девочка, – еле слышно ответил граф. – Возьми его себе и уходи, а то гости узнают, что я без шляпы невидимый, и ходить ко мне перестанут. Я же так всё свое влияние в обществе потеряю…

Маша поняла, что доброе дело ей сделать так и не удастся, да и графа беспокоить не хотелось, раз он влиянием своим так дорожит… Вернулась она к фонтану, спустилась по мраморной лестнице и оказалась снова по шейку в пруду, а кругом камыши…

– Девочка, вода же холодная! – удивлённо воскликнул сидевший на берегу рыбак.

Маша тут же на себя посмотрела, и оказалось, что видимость к ней вернулась.

Перо от шляпы-видимки Маша поставила в глиняный кувшин, в котором когда-то, по слухам, джинн сидел, и иногда, разглядывая его, она думает, чего же она такого доброго сделать успела, чтобы чары рассеялись. Может быть, то, что не стала графа перед гостями конфузить? Тогда получается, что граф с тех пор, как ему шляпа досталась, ни одного, даже такого крохотного, доброго дела не сделал, бедняга…

Волшебство из лужицы

– Не пей из лужицы – козленочком станешь, – сказала сестрица Алёнушка братцу Иванушке, увидев, что в луже копытце отпечатано.

Братец Иванушка козленочком становиться не хотел и поэтому из лужицы пить не стал. Но смекнул, что если в луже чей-нибудь след увидит, а потом из нее водицы отхлебнет, то в того и превратится, чей там след отпечатан. А когда вернулись они домой с прогулки и сестрица села телевизор смотреть и крестиком вышивать, потихоньку снова на улицу улизнул и пошел куда глаза глядят. А глаза у него глядели на лес, что в версте от околицы. Как раз ночью ливень прошел, и луж было кругом видимо-невидимо. Только Иванушке не всякая лужа подходила, он искал те, которые со следами. Но попадались ему всё больше коровьи следы, а в зверя домашнего он превращаться не хотел. Думал, станешь коровой, так тебя доить начнут и питаться одной травой заставят. Иванушка хотел превратиться в зверя дикого, в зверя вольного, чтоб никто ему не указ был. Надоело всех слушаться, а то даже сестрица, хоть и ненамного его старше, и то раскомандовалась – и долго не гуляй, и гусей-лебедей пригони, и в сенях подмети, и на чердак не лазь, и голубей не гоняй. «Нет, – думал Иванушка, – вот превращусь в медведя, например, пусть тогда мной покомандуют! Скажу «Р-р-р-р-р!», и враз все от меня отстанут. Сам себе хозяин буду». Долго он по лесу бродил, всё медвежий след искал. Темнеть уж стало, и по телевизору все передачи кончились, тут-то и заметила сестрица Алёнушка, что братец ее куда-то пропал, не слышно его и не видно. Хоть и страшно ей было ночью из дому выходить, но не пропадать же Иванушке-то. Она бы в милицию позвонила, но жили они в такой глухой деревушке, что там ни телефонов, ни милиционеров не было, так что пришлось ей самой в темный лес идти, потому как заблудиться, кроме темного лесу, в тех местах было негде.

А Иванушке с каждой минутой всё страшнее и страшнее становилось, он же маленький был, и в лесу его всякий хищник обидеть мог. И чтобы хищник его не обидел, он сам хотел скорее хищником стать, но лужа с подходящим отпечатком ему всё никак не попадалась. И вот, когда уже совсем стемнело и страшные вопли да рычанье по лесу разнеслись, а среди кустов глаза чьи-то засветились, решил Иванушка рискнуть и из первой попавшейся лужи испить – мол, будь что будет. В том лесу всякого зверя водилось видимо-невидимо, а в ту лужу и лось, и кабан, и медведь, и заяц, и лиса, и волк, и жираф, и зебра ступали. Отхлебнул из нее Иванушка и стал огромным, лохматым, зубастым, сохатым, усатым, полосатым, хвост и уши торчком.

Такого зверя там никто отродясь не видывал, так что все хищники, которые к нему подкрадывались, враз разбежались, только ветки затрещали. Обрадовался Иванушка, что так удачно у него всё получилось, и прилег было под сосну вздремнуть, да только слышит, будто идет кто-то по просеке, по лужам шлепает. Удивился он и подумал, что кто-то в этом лесу есть страшнее его, раз такого зверя не боится. Выглянул он из-за ствола трехобхватного, а там сестрица Алёнушка идет и горько плачет. Жалко ему стало сестрицу, решил он выйти да и показаться, но вдруг вспомнил, что страшен видом своим – Алёнушка его не узнает да ещё и перепугается. Так и бродили они всю ночь по лесу – Алёнушка братца искала, а братец с ней в прятки играл. А под утро сестрица домой пошла – на крылечке сидеть и горько плакать. Она ведь подумала, что Иванушка пропал совсем и больше никогда они не увидятся…

А Иванушка тоже, как солнце взошло, домой направился. Думает, по дороге, мол, найду лужицу, в которой человеческий след отпечатан, и снова человеком стану, а не страшилищем лесным. И нашел возле самой околицы… Правда, след там был от сапога кирзового сорок пятого размера. Отхлебнул он водицы да и превратился в сторожа дядю Гришу, который частенько мимо проходил – всё на работу, колхозную контору стеречь. Посмотрел Иванушка на свое отражение – и кепка на нем дырявая, и фуфайка на нем рваная, и сам он небритый и сморщенный, как гриб сморчок. Огорчился он, а делать нечего – надо домой идти, а то он так проголодался, что терпежу никакого не было.

Вошел он во двор, а сестрица на него глянула с крыльца-то и побежала к нему навстречу.

– Братец мой Иванушка, – говорит, – я уж и не чаяла тебя дождаться, думала, сгинул ты совсем…

– Да как же ты меня узнала?! – удивился Иванушка. – Я ж такой страшный, прямо как дядя Гриша.

– Да как же мне тебя не узнать… – ответила сестрица, а братец ей и рассказал обо всём, что с ним приключилось.

Сели они на крылечко рядышком думу думать. В тех местах заповедных, где они жили, в лесах лешие водились, Баба-яга частенько у них над трубой в ступе пролетала, так что колдовать в округе многие умели, а вот расколдовывать никто не мог.

Но была Алёнушка умницей-разумницей и придумала, как братца спасти. Вспомнила она, что вчерась поутру Иванушка в луже за забором прыгал, брызгами брызгался. И сказала она братцу, чтоб из той лужи отхлебнул. Послушался он сестрицу и превратился в себя самого. После этого стал Иванушка водицу пить только колодезную и Алёнушку во всём слушаться. Только вот Алёна как увидит сторожа дядю Гришу, так у нее и сердце замирает, не с Иванушкой ли это снова беда приключилась…

Дракон Степан Гребешков

Житель тринадцатой квартиры Степан Гребешков был драконом. Он, конечно, не бродил по улицам в своем драконовском обличии, но стоило ему выехать за город и добраться до безлюдного места, так он сразу же делал кувырок назад, считал до десяти и превращался в огнедышащего чешуйчатого гиганта. Иногда он брал с собой на такие прогулки сына своего Андрюшку и жену Ксению. Тогда они кувыркались и считали вместе, а дракон получался трехголовый, только одна голова была с бородой, другая длинноволосая, а третья в очках.

В них просыпалась память предков. Когда-то давным-давно никто не удивлялся, увидев в небе летящего дракона. Они резвились на просторе, ныряли в облака, коллекционировали сокровища и похищали принцесс, словом, развлекались как могли. Но с некоторых пор всякие богатыри да рыцари стали заниматься браконьерством – всяк норовил победить какого-нибудь крылатого красавца. А когда у людей появились всякие пушки да мушкеты, а потом самолеты да ракеты, вообще драконьему племени житья не стало. Только те и выжили, кто маскироваться научился.

Гребешковы очень любили драконить, но простору для этого не было. Всё воздушное пространство охранялось ракетами и зенитками, поставленными против иноземного супостата. А как честному дракону показать, что он свой? Звезды, что ли, на крыльях рисовать?! А если б и не сбили, то всё равно Степан тайну свою раскрывать не хотел, а то как начнут ученые изучать его без выходных и перекуров.

Однажды Гребешков в драконьем одиночестве порхал над загородной рощей и вдруг заметил, что на полянке сидит маленькая девочка с книжкой в руках, смотрит на него и не боится. Дракон тут же вошел в глубокое пике и затормозил перед самой землей.

– Дядя Дракон, – сказала девочка, не дождавшись конца торможения, – вы прилетели, чтобы меня похитить?

Гребешков сплюнул случайно залетевшую в пасть шаровую молнию и сказал ласково:

– Ну зачем ты мне нужна, девочка?!

– Как это зачем! Драконы всегда похищают принцесс. Правда, что они с ними делают, ни в одной сказке не написано… Вот! – Девочка сунула ему под нос раскрытую книжку с картинкой про дракона, летящего с авоськой, набитый принцессами. Причем все принцессы рыдали, а дракон весело смеялся.

– Ну какая же ты принцесса! – усмехнулся дракон.

– Как это какая! – возмутилась девочка. – Моя мама у нас в театре Снежную Королеву играет, а я, значит, Снежная Принцесса. Украдите меня, пожалуйста! В сказку хочу! – она смахнула слезинку и храбро посмотрела на чудовище.

– Ну вот еще, – попытался отвертеться Гребешков, – а потом прискачет какой-нибудь добрый молодец, славный рыцарь, проткнет меня копьем, а сам умрет от ожогов. И будешь ты в сказочной стране одна-одинешенька.

Девочка тем временем продолжала плакать всё громче и громче, привлекая постороннее внимание. Гребешкову нужно было либо улетать, либо принимать человеческий облик, а то – прощай вся секретность. Степан посадил принцессу себе на нос, чтобы не терять ее из виду, привязал ее собственными усами, чтобы не упала, и взлетел.

Отец Гребешкова, тоже дракон, говорил, что попасть в сказочную страну просто: нужно точно также кувыркнуться и сосчитать до десяти, но только на сверхзвуковой скорости.

Гребешков ловко увернулся от двух зенитных ракет и откусил хвост сверхзвуковому истребителю. Но, прячась в лучах закатного солнца, к нему приближалось еще двенадцать боевых самолетов. Тогда Гребешков спикировал над собственным домом и почти долетел до балкона, превратился в человека, а девочка упала ему на руки. Сразу же на балкон вышли жена Ксения и сын Андрюшка.

– Че, пап, опять принцессу стащил? – спросил сын.

– И куды ее теперь? – возмутилась сварливая Ксения, которая была настоящей драконицей.

– Да пусть Андрюшка поиграет… – сказал Гребешков и пошел спать.

В соседней комнате Андрюшка, превратившись в маленького дракончика, катал принцессу по комнате на собственной спине.

А Гребешкову снилось, будто подлетает он к хрустальному замку, и в авоське его шепчутся и хихикают многочисленные принцессы. А высоко в небе мечется одинокий реактивный истребитель, и толпа молодых дракончиков, весело смеясь, гоняется за ним.

Созвездие Слона

– Мама! Купи слона! – кричала Сима Парамонова, и в крике этом было столько душевной силы, что казалось, никто и ничто не сможет устоять перед этим великим стремлением заиметь голубого слона, стоявшего неподвижно и печально в стеклянной витрине «Детского мира», мимо которого Лена Парамонова, мать Симы, повела свою дочку, потеряв бдительность.

Крик поднимался всё выше и выше! Эхо дрожало в окнах соседних домов. Но мама стояла спиной к витрине, и голубой печальный слон был ей не виден, и она не понимала, чем вызвано столь страстное требование.

– Мама! Купи слона! – кричала Сима, и небо тряслось от крика, грозя упасть на городской асфальт и тем самым учинить стихийное бедствие. Но Парамонова-мать упорно не хотела понять Парамонову-дочь, потому что знала: как только они поймут друг друга, положение станет безвыходным.

– Мама! Купи слона-а-а-а-а! – Начались сдвижки земной коры, а небесные светила приготовились сорваться со своих орбит.

– Девушка, купите девочке слона! – говорили Лене торопливые прохожие, но Лена их не слышала: дочкин крик заглушал всё, в том числе и разумные советы.

– Девочка, хочешь ананас? – предложил свое решение проходивший мимо армянин, но Сима сжевала ананас, не умолкая.

– Гражданка, пожалуйста, купите девочке меня… – сказал, потеряв терпение, голубой печальный слон, толкаясь хоботом в стекло витрины, но Лена Парамонова не видела и не слышала его.

– Мама! Купи слона! – Приближался Конец Света.

Тем временем волшебник Марк Парагваев, работник местного цирка, уставший от чудес, шел к себе домой, чтобы немного поскучать. Такое бывает, что волшебники скучают по скуке, ведь скука и тоска бывают обычно по тому, что редко случается… И тут крик Симы Парамоновой разрушил все его планы.

Сима рыдала, Вселенную трясло, голубой слон печально смотрел на Симу, мама Симы смотрела на небо, и хотя день был в разгаре, в глазах ее отражались звезды.

Волшебник Марк Парагваев достал из нагрудного кармана своего фрака белоснежный платочек, снял цилиндр со своей остроконечной головы и, размахивая всем этим, крикнул: «Тю-ю-ю-ю-ю!»

Конечно, он мог и ничем не размахивать и ничего не кричать – всё и так исполнилось бы, но, работая в цирке, он привык перед сотворением чудес что-нибудь кричать и чем-нибудь размахивать, потому что ничем не приукрашенные чудеса люди почему-то не замечают.

Итак, чудо свершилось: Сима мгновенно уснула, уснула так, что почти отключившаяся мама едва успела поймать ее падающее тельце. Прижав спящего ребенка к груди, Лена побежала домой, ей хотелось скорее оказаться подальше от злосчастного слона, соблазнителя маленьких девочек, не знающих жизни.

А голубой печальный слон едва заметно кивнул Марку Парагваеву, и зеленые его глаза лучились благодарностью.

– Ты свободен, брат! – сказал волшебник, и голубой печальный слон выпорхнул сквозь витринное стекло на волю. Он полетел далеко-далеко, навстречу счастливым звездам. Скоро возле созвездия Большой Медведицы появится созвездие Голубого Печального Слона.

А Сима пока спит. И снится ей, что идут они со слоном по звездной дорожке, проходят мимо витрины, за которой неподвижно стоит Лена Парамонова и печально смотрит в пространство…

– Слоник! Купи мне маму! – кричит Сима. Мироздание содрогается.

По кривой тропинке

Сима Парамонова была самостоятельной девочкой. Такой самостоятельной, что за ней нужен был глаз да глаз… Но глаз часто не хватало, и Симе иногда удавалось дать волю своей самостоятельности. Вот и теперь стоило маме Лене задремать в кресле на веранде собственной дачи, Сима тут же отправилась в странствие по окрестностям, требующим немедленного изучения.

Свежий ветерок раскачивал гнилой забор справа от тропы, по которой она шла навстречу неизвестности, а слева шелестели высоченные заросли одичавшей травы. Ящерицы и лягушки с криком «Караул!» разбегались, расползались и распрыгивались, почуяв ее приближение, так как знали: Сима под ноги не смотрит, Сима смотрит только вперед.

И вдруг заросли травы раздвинулись, и поперек Симиной траектории, как шлагбаум, возникла голова белой лошади.

– Сима, – сказала лошадь, – дальше не ходи. Там чем дальше, тем страшнее…

– Не пугай меня, белая лошадь, – спокойно ответила Сима, – самое страшное всё равно будет дома, когда я вернусь.

Голова белой лошади с недовольным фырканьем скрылась в зарослях, а Сима вновь двинулась в путь.

Вдруг оттуда, куда она шла, раздался грозный топот и тяжелое частое дыхание. Сима успела прижаться к забору, и бегущий по тропе местный хулиган Димка Николушкин промчался мимо, не заметив ее. Димка любил дергать кошек за хвосты и обижать маленьких девочек и поэтому не смотрел не только под ноги, но и по сторонам. Сима чихнула от пыли, поднятой хулиганом Димкой, и спокойно пошла дальше. Навстречу ей бодро ковыляла длинноносая старуха, опираясь на рукоять двуручного меча. Когда старушка приблизилась, Сима заметила, что одна нога у нее была костяной, а на шее, прикинувшись воротником, лежал хитрющий черный кот.

– Здравствуйте, Бабушка-яга, – вежливо сказала Сима, ей не трудно было узнать старушку, ведь мама Лена, укладывая Симу спать, по три-четыре часа читала ей русские народные сказки. – Куда путь держите?

– А надоело мне одним русским духом питаться, – прошамкала Яга, – ищу еды посущественней. Вот Димку-хулигана поймаю, так покатаюся, поваляюся… А ты, Сима, дальше не ходи – страшно там.

– Спасибо, меня белая лошадь уже предупредила, – сказала Сима и пошла своей дорогой.

Не прошло и трех минут, как она увидела лежащий у тропы серый камень, на котором сидели два желтых скелета и мелко дрожали, гремя полуистлевшими костями.

– Зачем дрожите, скелетики? – спросила Сима нежным голосочком.

– Не зачем, а почему, – поправил ее первый скелет, не переставая трястись.

– Страшно нам, не видишь, что ли! – отстучал зубами другой скелет. – А ты домой иди, девочка. Нам-то некуда, а ты иди…

– Бедненькие… – посочувствовала скелетам Сима и тут же про них забыла – ноги сами несли ее вперед.

Уступая ей дорогу, с тропы уползали гревшиеся на солнце осьминоги, а с неба падали жареные медузы, звонко шлепаясь о сухую, растрескавшуюся землю.

Симпатичная кудрявая тучка увидела сверху одиноко идущую девочку и, заплакав горькими слезами, улетела прочь, чтобы не видеть того, что будет дальше.

Престарелый вампир граф Дракула стоял к Симе спиной и задумчиво смотрел вдаль.

– Сами не идете, так хоть меня пропустите! – крикнула Сима, похлопав графа по попе, выше она не могла дотянуться.

Дракула присел от неожиданности, молча нырнул в кусты и там затих.

– Ну и вампиры пошли! – удивилась Сима. – Нет, чтобы других пугать – сами всего боятся.

– А ты иди, иди, дочка, – прошептал из зарослей Дракула, – посмотрю я на тебя, когда обратно пойдешь…

Больше никакая живность не попадалась Симе под ноги, ветер стих, забор слева не смел больше скрипеть, а трава справа – шелестеть, и лишь веселый топот Симиных босоножек нарушал тревожную тишину.

Вдруг золотой солнечный диск сорвался с неба и, стремительно покраснев, упал на неровную линию горизонта, а потом, как мячик, отскочив от нее, начал прыгать туда-сюда – от горизонта к горизонту. Внезапный порыв горячего ветра отвлек Симу от наблюдения за скачущим светилом – навстречу ей по той же самой тропинке шла точно такая же Сима Парамонова и широко во весь рот улыбалась…

Очнулась Сима уже дома. Рядом с ее кроваткой сидел местный участковый врач Тетрациклинов. А участковый милиционер Фукин зачитывал маме Лене показания депутата сельского совета лесоруба Топоркова, который и обнаружил Симу в двух километрах от села: «Иду, никого не трогаю – в лес за топливом. Вдруг вижу – посреди тропинки прямо на земле сидит девочка с закрытыми глазами, правой рукой себя по головке гладит и тихо напевает: «Не пугай меня, мой милый, – я сама себя боюсь…»

Погонщик метелей

Сима Парамонова сидела на пеньке, из-под которого выползали червячки и стремительным штопором ввинчивались в землю. Небесные птицы торопливо летели на юг, не дожидаясь, пока небо замёрзнет и покроется корочкой льда. Мама Лена бродила где-то неподалеку среди осиновых стволов, отлавливая наглых подосиновиков, но ей попадались только ленивые мухоморы, которые, видя грибников, почтительно снимали шляпу.

А Сима мирно сидела на пеньке, причем на том самом, на который посадила ее мама Лена, и мучительно соображала – то ли залезть ей на здоровенную, голую до пояса сосну, то ли покачаться на скрюченной березе, которая свисала над узким глубоким оврагом. А на дне оврага клубился рыжеватый туман…

А тем временем, сидя по разные стороны полярного круга, два медведя, Белый и Бурый, играли в шахматы. Причем Белый медведь играл белыми фигурами, а Бурый – бурыми. И Бурый медведь выигрывал партию за партией. Ему бы уже залечь в зимнюю спячку, но он даже не начал зевать… Но настоящая зима всё никак не могла наступить, потому что Бурый медведь выигрывал у Белого и не мог задремать, пока не наступила настоящая зима. Белый Полярный волк работал погонщиком метелей и поэтому, нетерпеливо щелкая зубами, болел за Белого медведя. Он ходил возле доски, поминутно пересекая полярный круг, и вдруг с отчаянным воплем «Ну, погоди!» рванулся на юг, пересекая тундру, лесотундру, леса, степи и лесостепи…

А Сима так и не могла ни на что решиться – туман на дне оврага загадочно клубился, а сосна была высокой… И вдруг влажная тишина леса растрескалась от звука ломаемых сучьев и топота босых волчьих лап. Через мгновение Белый Полярный волк как вкопанный стоял перед мирно сидящей Симой и жадно смотрел ей в глаза.

– Не ешь меня, Серый волк, – сказала Сима, – я не Красная Шапочка, у меня нет пирожков, и бабушка моя далеко.

– Я тебе не Серый волк, – перебил волк Симу, – а Белый Полярный, и я не ем маленьких девочек и стареньких бабушек…

– А средненьких тетенек? – спросила Сима, беспокоясь за маму Лену, которая бесшумно бродила где-то неподалеку.

– Не ем я человечину, – ласково сказал волк. – А умеешь ты, девочка, в шахматы играть?

– Умею, – ответила Сима. – А что это такое?

Волк сделал вид, что пропустил Симин вопрос мимо своих мохнатых ушей, мило улыбнулся и спросил, не хочет ли девочка на нем покататься. Через мгновение счастливая Сима сидела на его лохматом загривке и, вцепившись в густую шерсть, кричала: «Но-о, лошадка!»

Белый Полярный волк не стал доказывать Симе, что он не лошадка, а просто прыгнул с обрыва в клубящийся рыжий туман. Вскоре он уже мчался через лес, степь, лесостепь, лесотундру и тундру к полярному кругу, где Белый медведь никак не мог выиграть у Бурого, упорно не впадающего в спячку.

Полярный круг сверкал всеми красками северного сияния. Белая лошадь слетела с доски, настигнутая бурым слоном. Бурый медведь потирал лапы, а Белый задумчиво чесал затылок. Снеговые тучи в полной боевой готовности скапливались к границе, но не решались ее переступить.

– Сима, с тобой хотел познакомиться Бурый король, – сказал волк и хитро прищурился, но Сима этого не заметила, потому что уже залезла на шахматную доску.

– Король, а король, пойдем погуляем! – крикнула Сима, стаскивая короля за рукав с доски.

– Сима, не мешай нам побеждать! – сопротивлялся король, но край доски был слишком близко.

Увидев, что какая-то наглая белая пешка, зайдя с тыла, уволокла его короля, Бурый медведь от огорчения мгновенно уснул, едва успев сунуть в пасть лапу. Полчища снеговых туч рванулись на юг вдогонку за перелетными птицами, заваливая землю белыми хлопьями. А Белый Полярный волк уже мчал Симу обратно через тундру, лесотундру…

Когда они оказались у знакомого пенька, он уже едва-едва выглядывал из-под снега.

– Вот – где взял, туда и вернул! – сказал волк с чувством выполненного долга.

– Нетушки, мама Лена никогда не будет меня искать там, где оставила, – ответила Сима и полезла на высоченную, голую до пояса сосну.

Летуны непутевые

Ал из племени Летунов Непутевых, пролетая мимо голубого солнца, увидел, что на одной из соседних планет яркая точка светится и всеми цветами радуги переливается. «Интересно!» – подумал он и, конечно же, сразу полетел посмотреть, что это такое. Подлетев поближе, увидел он огромное поле ярких искрящихся цветов, а в центре – самый большой и красивый цветок – Кувшинку Сухопутную.

Летуны Непутевые – народ такой: что красивое увидят – мимо не пролетят. И направился Ал прямо к Кувшинке. Но вдруг как будто порыв урагана на него сверху обрушился. Он и заметить не успел, как сквозь цветок провалился и оказался в кромешной темноте… Только два хитрых желтых глаза сверху глянули, да скрежет ржаво-металлический раздался, как будто крышку люка сверху задвинули.

– Эй, ты кто? – раздался голос из темноты.

– Я – Летун Непутевый, – ответил Ал. – А вы кто? И где это мы?

– Все мы тут – Летуны Непутевые, и нас тут уже почти сотня. И все мы в ловушку попали, в яму железную, – отозвался тот же голос.

Вокруг начали вспыхивать огоньки – это Летуны Непутевые включали свои налобные фонарики, чтобы на новичка посмотреть.

– А кто нас ловит и зачем? – спросил Ал.

– А ты что – Крематория де Ржава не знаешь? Великого Узурпатора-Воителя? – удивился один из Летунов. – Вот он и ловит нас. Хочу, говорит, звездную тачанку, Летунами запряженную, чтобы всю Вселенную облететь и захватить.

Вдруг наверху опять люк загремел, и голос раздался – скрипучий, недобрый:

– Аха! Ха-ха! И будете меня возить! Только сперва я из вас Путевых Летунов сделаю, а потом – Летунов Ездовых. К порядку приучу! Перевоспитаю! – Люк с грохотом захлопнулся, и снова стало тихо.

– И что же делать будем? – спросил Ал.

– А ты будто не знаешь… – прошептал его товарищ по несчастью.

– Знаю… – тихо ответил Ал.

Прошло несколько часов. Еще два Летуна Непутевых попали в ловушку Крематория де Ржава. Со страшным грохотом распахнулась железная дверь, в яму, освещая себе путь факелами, ввалилась толпа зубастых карликов-уродцев, вооруженных обрезками труб.

– Эй, мотыльки бесхвостые, выходи по одному! Запрягать будем. Теперь вас ровно сотня, – закричал самый крупный из карликов, а остальные начали хватать Летунов и подтаскивать к выходу.

Когда Ала приволокли в просторный зал, где стояла тачанка Узурпатора-Воителя, почти все Летуны Непутевые были уже запряжены. Все были опоясаны широкими поясами, на шею каждому была наброшена удавка. Сам Крематорий де Ржав и сотня кучеров, по одному на каждого Летуна, уже сидели на своих местах. Зубастый карлик застегнул на Але пояс, накинул удавку.

– Это еще зачем? – спросил Ал.

– Зачем-зачем… Полетишь куда-нибудь не туда, тебя и придавят слегка, чтоб порядок знал, – усмехнулся карлик.

– Запрягай скорей! Кататься хочу! – заорал вдруг Крематорий де Ржав.

– Готово, Ваша Воинственность! – тут же доложил главный карлик, и у зала начала съезжать крыша, открывая звездное небо.

– Но-о-о! – в сотню глоток закричали карлики-кучера. Но тачанка не сдвинулась с места. Только сотня поясов и сотня удавок, опустев, упали на железный пол.

Ни сам Крематорий де Ржав, ни его карлики не могли знать, что достаточно Летуну Непутевому увидеть любую звезду, как он со скоростью взгляда может до нее долететь, и никакие пояса, удавки, пылевые облака, метеоритные дожди не могут его задержать. Говорят, Крематорий де Ржав после этого события так огорчился, что заболел ржавой лихорадкой и постепенно весь рассыпался в рыжую пыль, которую карлики с удовольствием съели и были своему бывшему повелителю премного благодарны.

Эльфы, тролли, гномы…

В Некотором царстве людей вовсе не было. Да оно и царством-то не было, потому что в царстве царь должен быть, а там был этот… Как его? Король! Значит, не царство это было, а королевство. Так вот, людей в этом королевстве не было совсем, разве что странник какой заблудится да невзначай забредет. Зато там в больших количествах проживали эльфы, гномы, тролли и гоблины. Эльфы очень не любили троллей, тролли – гномов, а гоблины вообще никого и ничего не любили, только кушать. Причем нектаром, как эльфы, они питаться не хотели, потому что невкусно, а всё норовили какую-нибудь живность отловить, барашка, например, или слоника. Они бы и эльфов поедали, но их много было, и они друг друга в обиду не давали, гномов из-под земли было не достать, а тролли были такими громадными, что сами кого хочешь съесть могли.

А про людей маленьким гоблинятам их мамы и бабушки перед сном страшные сказки рассказывали, чтобы, значит, спали спокойно.

Как-то раз гоблиненок по прозвищу Шалун, сказок наслушавшись, сделал вид, что уснул в уголке пещеры, а сам дождался, когда бабушка захрапит с присвистом, и потихоньку отправился людей искать, посмотреть, вправду ли они такие страшные и свирепые. Куда надо идти, он точно не знал и поэтому пошел куда глаза глядят. Гоблины в темноте видят даже лучше, чем при свете, и спотыкался Шалун только потому, что под ноги не смотрел, а всё больше по сторонам. А посмотреть было на что… То дракончик пролетит над головой, от луны кусочек откусит (не жалко, луна-то – каждую ночь новая), то кикимора из-под куста выскочит, язык покажет и со смехом убежит куда подальше. И вдруг навстречу ему два эльфа попались.

– Стой, кто идет! – закричали они хором.

– Это я – гоблин! – прорычал Шалун, ему бабушка говорила, что эльфы очень боятся гоблинов и, увидев их, сразу же убегают.

Но эльфы почему-то сразу же начали смеяться и на гоблиненка пальцами показывать. Шалун сперва хотел их покусать, но передумал, а просто спросил, где, мол, можно людей найти, уж больно посмотреть хочется. Эльфы тут же смеяться перестали и, глянув на него как на ненормального, скрылись в чаще.

– Какой всё-таки я храбрый! – похвалил Шалун сам себя и пошел дальше.

Но почему-то все, кого он про людей спрашивал, сразу же от него сбегали, даже небольшой розовобрюхий дракончик уж на что зубастый, а тоже как взмахнет крыльями и полетел, звездочки с неба сшибая.

И вдруг слышит он голос, скрипучий такой, страшней, чем у бабушки:

– Ты куда это собрался, пострел?

– Кто это? – удивился Шалун.

– Это я, старый мудрый Пенёк, – ответил голос, – ты на мне стоишь.

Шалун с него спрыгнул и увидел – вправду пень, старый, трухлявый, облезлый. Гоблинята – ребята вредные и пакостные, так уж их воспитывают, и Шалун решил тут же Пня обидеть.

– Я вот путешествовать иду, людей посмотреть, себя показать, – говорит, – а ты вот, Трухлявый, всю жизнь на одном месте провел, тут и развалишься.

– А вот я тебя! – рассердился Пенёк да как из земли-то корни свои вытащит.

Гоблиненок не то чтобы испугался, но на всякий случай в сторону отпрыгнул. Хотел было закричать «Маленьких обижают!», но подумал, что бабушку разбудит и достанется ему мохнатой лапой по мягкому месту. Лапа у бабушки тяжелая была.

Пришлось Шалуну от Пенька скрываться, но тот его шлепнул корешком по спине и крикнул, убегая:

– Тебе водить!

Только тут Шалун понял, что Пеньку просто хочется с ним в догонялки поиграть. А когда устали оба, смотрят – место незнакомое – ни тебе драконов, ни кикимор, вместо ночи – день. Пенёк корнями в землю закопался, и Шалун хотел было на него присесть, но тут Пенёк его попросил:

– Что-то у меня спина зачесалась. Посмотри-ка, что там…

– Да на тебе веточка зеленая проросла! – сообщил ему Шалун, увидев свежий побег.

– Вот ведь, пока все об меня спотыкались и злились, я только и делал, что сам злился и загнивал. А вот мы с тобой поиграли, и мне так хорошо стало, что скоро я снова зазеленею, снова лесным великаном стану.

– А мне пора, – сказал в ответ Шалун. – Пойду людей искать, уж больно они страшные, говорят.

– Иди-ка ты лучше домой, а то там волнуются, – ответил Пенёк. – А люди – это всё выдумка, бабушкины сказки…

Content

Сергей Юрьев
Мечта о Крылатом Коне (сборник)

Мечта о Крылатом Коне

Сказ о последнем драконе

Банановая сказка

Рыбное место

Сказ о скатерти самобранной

Клад Ваньки-Каина

Чудище-Баюнище

Принцесса и гномики

С днем рождения, дракоша!

Сон принцессы Тани

Славный рыцарь и колдун

Егорушка-богатырь

Гремучая Чуча

Богатырь пятиаршинный

Петушок-будильник

Мыльный король

Музей диковин и чудес

Свет мой, зеркальце, скажи

Магазин бесполезных вещей

Мудрый и справедливый, хитрый и коварный

Шляпа графа де Ла-Пша

Волшебство из лужицы

Дракон Степан Гребешков

Созвездие Слона

По кривой тропинке

Погонщик метелей

Летуны непутевые

Эльфы, тролли, гномы…