Письма русскому буддисту

Адель Барабаш

© Адель Барабаш, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

О книге

Лев Аннинский

В начале своего сочинения Адель Барабаш объясняет значение и значимость жанра «эссе». Этот обычный приём для сочинений такого рода в данном случае имеет содержательный смысл.

«Канонизация жанра необходима там, где мысль может раствориться в хаосе, потерять самое себя».

«Термины существуют на плоскости, а знание – это объём».

Объём укоренён в объективной реальности, а все иллюзии коренятся в психологии человека. Всё великое, осмысленное человеком вопреки иллюзиям, связывает НЕЧТО.

«Все великие поэты пишут одну книгу, книгу об одном и вселенная у них одна».

«Чувственный опыт, присущ детям и животным – они могут дотронуться, понюхать, но Бог не то существо, которое можно почувствовать – постичь Его можно только Им самим – мыслью».

Этот поиск нелёгок и не сладок – сладко безумие.

Эта крутая установка порождает оригинальное переосмысление традиционной пары: Бог-Дьявол.

«Зачем стремиться в ад или бояться рая, когда мы носим их в самих себе? Мысль гораздо страшнее безумия, бог гораздо суровее дьявола. Дьявол – это образ всех человеческих пороков и он прощает нам наши маленькие подлости, слабости и говорит – поспите еще немного, ну что с того, что вы еще поспите, ну предадите пару раз еще, ну что с того, а вот потом, вы всё исправите, всё успеете, превозможете, преодолеете…»

Поиск крутой, безжалостной правды – ответ хитроумной дьяволиаде, настоянной на человеколюбии, от которого тоже ведь невозможно отказаться.

Откуда у Адели Барабаш такая непримиримость?

От судьбы, доставшейся нынешним искателям истины.

Этот поиск увязан у неё с судьбой поколения, которое не застало «ни Ленина, ни Сталина, ни перестроек, ни оттепелей, ни советской власти… пустота…»

Не поддаваясь этой пустоте, новое поколение хочет понять:

«как жить людям, которым не досталась в наследство ни безжалостная Советская власть, ни её руины, ни сверкающий в будущем Коммунизм, ни его химерическая тень, не всемирный смысл происходящего, а пустота на месте смысла… Ему не пришлось рвать душу, меняя власть, как рвали прошлое из сердца последние идеалисты – „шестидесятники“ (не говоря уже об окопниках 1941 года)…»

И ещё круче:

«Никакая игра ума не может вытеснить страх пустоты, в которую летит всё. И за время зацепиться не удастся, потому, что нет ни времени, ни бремени будущего, в котором придется сопротивляться тоталитаризму, революции, социализму. Да что и говорить, если ни в прошлом, ни в будущем нет опоры – одна ледяная пустота, которую надо бы разогнать огневыми залпами русских «Катюш». Но там, где должны были быть силы на эту безжалостную атаку пустоты – там, где должно было раздаться «Вставай, страна огромная, Вставай на смертный бой!», раздавалось беспомощное поэтическое: «Не будь духом поспешен на гнев»…

Не просто вынести такую безжалостность к людям, к самим себе, к навалившейся на нас эпохе. Но это – реакция наших наследников на те руины, которые мы им завещаем. Хотя руины воистину музыкальны, особенно после залпов «Катюш».

«Суета и Томление духа»! Вслушались в музыку? Грузинский сын матери-армянки окрашивает свою любовь к ней в русские тона!

Окуджава не назван. И понятно: за Экклезиаста он не отвечает. Но и Экклезиаст не отвечает на наши вопросы.

«Экклезиаст молча внимает, осознавая, что кто-то должен ответить за те несчастья, которые обрушились на головы мальчиков Державы».

Кто ответит? Тот, кого назначит История. Очень важно, что эта стоическая философия не должна быть привязана к какому-то определённому народу, если Будда, Христос, Магомет, Экклезиаст и другие поэты, говорящие с людьми от лица Бога, пишут одну книгу.

И эта единая для человечества книга – путь ощущений от Микровселенной к Макровселенной – сообщает поиску глобальный духовный пафос.

Недаром в эссе действуют итальянцы, испанцы, монголы… Но и Марфа Кусаева из села Париж Нагайбакского района Челябинской области.

Список цитируемых авторов обширен, изыскан, логичен, хотя иногда и неожидан. Монтень, Экклезиаст, Гессе, Мандельштам, Ахматова, Уайльд, Барабаш (Дмитрий), Гомер, Шекспир, Будда, Михаил Булгаков, Николай Тряпкин… Последний особенно хорош:

Только тьма и свет, только зверий след

Да песок пустынь у могил.

Остальное все – суета сует

То, что ты да я наблудил.

Ольга Мейер

Работа А. Барабаш – это исследование жанра эссе творческими методами, а именно: автор полагает, что, для того чтобы понять, как устроено эссе, нужно его написать. Книга включает в себя 19 эссе.

Авторская позиция заявлена во введении: «Эссе – это жанр свободы, отсутствие правил и границ». И если читатель согласен с автором, то он не возмутится: «… какой же из Экклезиаста эсер! И причем здесь эссе!» (как боялся автор). Ассонанс и аллитерация сделали свое дело, и царствовавший в Иерусалиме Соломон, выбравший себе псевдоним Экклезиаст, стал эсером. (Нет, не социалистом-революционером, а просто автором эссе; может, «эссером»?) В «жанре свободы», названном в работе «Экклезиаст и пустота», он занял место пелевинского Чапаева.

Вероятно, современное эссе и должно быть интертекстуальным. У А. Барабаш перекликаются разные голоса: Монтень, Рассел, Фукидид, Константин Симонов, Николай Тряпкин, Юрий Левитанский, Лев Аннинский… Интертекстуальность является в данной работе жанрообразующим фактором. Так, в некоторых эссе (таких, например, как «Фетровое небо») ярко выражен художественный элемент рассказа, в других воскрешается эпистолярная форма («Письма русскому буддисту»), типичная для литературы 18—19 веков, но сейчас такая «переписка из двух углов» встречается редко. Эссе А. Барабаш принимают форму сказки-притчи, или политического памфлета («Убей кота», «Генеральское счастье»), или приобретают литературно-критическую направленность («Тринадцатый апостол»), но при этом, не сливаясь с данными жанрами.

Однако рецензия не так свободна по своей форме, как эссе. Для оценки работы автора, «кочевого муравья семейства стебельчатобрюхих и пр.», желающего «постигать гармонии слонов», может быть только такое заключение: будучи мастерски написанным, а также современным по форме и содержанию сочинением, данная работа заслуживает самой высокой оценки.

Дмитрий Барабаш

Буксующе-пластмассовое время. Виниловый циферблат под рукой ди-джея. Жалобный скрежет вперед-назад. Взгляды наружу пусты, внутрь – темны, как экраны телевизоров. Выключенные мониторы.

Время, в котором отражается только то, что волей случая, не имеет к нему отношения. Отражается, не вызывая участия, интереса.

По матовым зеркалам экранов – образы героев прежних книг, прежних фильмов, других картин.

Эпохи отражаются одна в другой.

Герои путают костюмы.

Экклезиаст, примеряет шинель красногвардейца, фуражку эсера, ватник гулаговского старателя. Русский буддист издалека вступает в переписку с русским же адресатом, живущим в России, словно он уже познал вынужденный голод индийского рикши, меряющего мир щепотками риса, отсутствием мяса, вегетарианской изнанкой, просветлением, наступающим через голодный обморок.

Черные зеркала мониторов, виниловый круг милицейской преисподней, цыганского гомона, ленивой матерщины, бессмысленных трагедий. И, вдруг, забыв о потерянном, о сегодняшнем, вездесущем, на освещенную арену выпрыгивают по-настоящему живые, смеющиеся, думающие, грустящие клоуны в радужных одеждах, и, словно воздушные шарики, тянут за собой цветные облака, метафоры, мечты. Белозубые негры широким шагом меряют экватор сказочного земного шара, человек выпрыгивает из под шляпы, генерал размахивает стрелками часов, словно саблей, и люди, не скатываются с крыш, цепляясь за печные трубы и антенны подтяжками, на которых расцветают живые цветы живого солнца, живой земли.

Дышать этим воздухом, тонуть в радугах, принимая сны, как неизбежное будущее – ослепительное, способное опровергнуть самую беспросветную ночь.

Эссе

Самоопределение жанра

Мысль всякий раз выбирает себе новый жанр, который потом кто-нибудь, как-нибудь назовет, но ей это безразлично. Осмысление жанра замечательное занятие. Неважно как он будет потом называться, важно, чтобы он был осмысленным, то есть, населен мыслью.

Авторитетный литературный критик, публицист, философ, искусствовед Лев Александрович Аннинский говорит, что «если вы не знаете, что вы написали, вы написали эссе». И так как автору не хотелось бы выступать в роли своего критика и себя классифицировать, он предпочел внять совету мэтра и отнести всё написанное здесь, к непривередливому, терпеливому и всеядному жанру эссе.

Однако некоторые исследователи определяют эссе как жесткий жанр. Здесь, конечно, можно было бы поспорить, но если мы пойдем этим путем, то и современную поэзию начнем оценивать с точки зрения Василия Кирилловича Тредиаковского, который считал: «…тот стих всеми числами совершен и лучше, который состоит токмо из хореев или из большей части оных; а тот весьма худ, который весь иамбы составляют». Также неблагосклонно относился он и к мужским рифмам в стихе. Спасибо Михаилу Васильевичу Ломоносову, который указал, что в русской поэзии можно использовать помимо хорея – ямб, дактиль, амфибрахий и анапест, а также ввел в русский стих мужские рифмы.

А иначе писали бы мы подобно Тредиаковскому:

Зде сия, достойный муж, что Ти поздравляет

Вящия и день от дня чести толь желает

(Честь велика ни могла бы коль та быть собою,

Будет, дается как тебе, вящая Тобою)

Есть Российска Муза, всем и млада и нова,

А по долгу Ти служить с прочими готова.

Канонизация жанра необходима там, где мысль может раствориться в хаосе, потерять самое себя. Надеемся, литературный опыт предшественников позволяет нам не мысль подчинять устаревшим канонам, а использовать стилистические приемы и все возможности речи в угоду ей.

Исследователи, которые настаивают на строгости жанра эссе, ссылаются на работы Мишеля Монтеня, считающегося родоначальником этого жанра. Но сам Монтень писал, что он заклятый враг всяческих обязательств, усидчивости, настойчивости:

«…нет ничего столь противоречащего моему стилю, как пространное повествование; я постоянно сам себя прерываю, потому что у меня не хватает дыхания; я не обладаю способностью что-либо стройно и ясно излагать; я превосхожу, наконец, даже малых детей своим невежеством по части самых обыкновенных, употребляемых в повседневном быту фраз и оборотов».

И слова его не лукавство, доказательством этого служат сочинения Монтеня. Название его книги «Опыты» и явилось затем названием жанра «Эссе». Слово же «эссе» в переводе с французского – это попытка, проба, очерк. В переводе с латинского – взвешивание.

Эссе – это жанр свободы, отсутствие правил и границ. Ведь кто-то может возмутиться – какой же из Экклезиаста эсер! И причем здесь эссе!

А Экклезиасту везде одинаково хорошо. Ему не страшны никакие каноны и ограничения. Ни исторические события, ни время, ничто не в силах теперь остановить его путешествие, полное открытий и приключений…

Море Монголии

Справочная информация о моей родине звучит так – «Выхода к морю не имеет». Кажется, что этим все сказано, кажется, все кончено — нет моря и выхода нет. Скажу вам так: страны, которые имеют выход к морю, о море не думают. Ну зачем им думать о море? А вот монголы морем живут, в их раскосых глазах плещется оно, голубое, соленое, насквозь пробитое солнцем.

Мой народ просыпается и засыпает с одной только мыслью, с одним только образом – море. Монгол мой не владеет этим даром, а ведет себя так, словно купается в нем с утра до вечера и словно счастье его только и заключается в его переливах. Выйдешь утром на улицу, смотришь, идет сосед. Нужно ли мне спрашивать его – куда идешь, Лувсандэнзэнпилжинжигмэд? Понятно – Лувсандэнзэнпилжинжигмэд идет на море. И не думайте, пожалуйста, что я шучу, иногда, монголы, чтобы человек жил долго, дают ему длинное имя, например – Лувсандэнзэнпилжинжигмэд. Это не хаотичный набор букв, нет – попробуйте его прочесть и вы услышите в нем и морской прибой, и древние послания монгольских пророков человечеству, и предостережения, и заговор против зла и всего, что не связано с морем.

Все мы, монголы, в какой-то степени Будды. Самая главная причина тяжб человеческих – это страдание, а знаете ли вы, что мы самый счастливый и нетребовательный народ?! Откуда растет страдание? Из желаний! Нужно ли нам чего-то такого, чего у нас нет? Нет, отвечаю я вам! Даже если у нас чего-то нет, у нас это есть! Сложно понять? Да нет тут никакой тайны – мы счастливы от рождения, просто и бесповоротно счастливы!

Мы рождаемся на прекрасной земле, у которой НЕТ выхода к морю, а это самая большая мотивация быть счастливым, воображая его и днем, во время «метки», и ночью, когда безмятежный сон закрывает твои морские щелки. Вот послушайте – щелки, ущелья, щель, щелочь – семантика однако, из которой следует что мы, монголы, народ щелочной, щелочный – вышли из моря. Братья наши – узкоглазые серые акулы, также эта рыба зовется — щелеглазая акула или синяя иорданская собачья акула (этого объяснить не могу – слишком счастлив, чтобы понять). Но вернемся к морю, итак, что такое «метки», спросите вы, а я поведаю: монголы — народ миролюбивый, и, чтобы избежать конфликтов, мы метим свое стадо особой меткой, отличной от соседей – за счёт этого мы избегаем войн и недоразумений. Хотя была однажды история. Одно монгольское семейство, решило пометить стадо своих овец голубой волной, семейство, жившее по соседству по нестранному стечению мыслей и образов, тоже выбрало этот знак. И что произошло? Стада смешались. Выяснить, какие овцы кому принадлежат было невозможно, и тогда монголы, выпив кумыса (самый распространённый алкогольный напиток в Монголии, иначе называется – «шелковый путь к здоровью») и, запив его архи (монгольская водка – 38—40 градусов), решили породниться и поженить своих детей – прекрасную Солонго и смелого Батбаяра. Эту историю любви не в силах описать ни я, ни мои собратья, одно только могу сказать, она похожа на море.

Ближайшие и нежнейшие монгольские братья – лошади. Это незаменимые спутники нашей жизни, это больше, чем автомобиль для русского человека. Лошадь – это не статус, это душа, жена, это – часть тебя. А еще шелковые гривы монгольских лошадей, похожи на море.

Писать о родине моей можно бесконечно долго, много у нас интересных обычаев, мыслей, задач, притч, но наиболее отражается монгольская душа в прекрасной монгольской поговорке – «верблюд не подозревает, что он горбат, а монгол знает, что он счастлив». И этим сказано все.

Фетровое небо

Что-то скрывал в себе тощий человек в зеленой шляпе. Долговязый, сутулый, словно не вмещающийся в этот круглый мир, был осторожен в движениях, ибо кое-что знал об ответственности и, казалось, взвешивал каждый свой шаг, а уж после шел. Он часами наблюдал за людьми, за муравьиным течением жизни, а затем одним лишь движением серых бровей на бесцветном лице насупливал поля фетровой шляпы.

Однажды, когда помыслы его были особенно чисты, но как с ними жить он еще не знал, он побывал там, где нет тайн, загадок и вообще все ясно как божий день. И он был ясен и даже прозрачен, но что-то скрыл.

Там этого не заметили или же сделали вид, но предупредили: если не вытряхнешь свой тощий тюфяк как положено, то, что останется, прорастет. И именно то, что ты спрячешь, будет самым опасным для тебя. А сами над всеми страхами, недомолвками, загадками смеялись: рисовали в воздухе разноцветные мыльные пузыри, а потом тыкали в них детскими пальцами и заливаясь хохотом, краснея от восторга, восклицали:

– Плям! Вот они ваши тайны, вот они! Плям, плям!

Сначала это показалось длинному оскорбительным, но позже он смеялся вместе с ними, глядя, как лопается его растолстевшее, надутое отражение в переливающихся шарах.

Он вспоминал, как бабушка Хлоя, длинная, как сосна, зажав между ляжками в кружевных панталонах королевскую болонку, щелкала у нее блох и причитала: «И как это у них выходит, гады кусачие, одна останется – все равно расплод пойдет… самостоятельные какие».

И еще тогда длинный думал, какой же станет суетливая Жулька, если бабушка перещелкает у нее всех блох, неужели успокоится?

Длинный зарабатывал тем, что делал переплеты для редких и ценных книг. Работы было немного, но, получив деньги за переплет старинной библии или рукописного дневника какого-нибудь маркиза, он мог не беспокоиться о запасах кальвадоса и сушеной вишни.

Тогда он любил гулять и растворяться в дожде, становиться длинными косыми каплями и биться в крыши, в площади, в мостовые.

Когда деньги у длинного кончались, он доставал из пузатой перламутровой сахарницы одну купюру (их там было много) неизвестного нам народа и шел к старому еврею, который такие купюры обменивал на пригодные.

Всякий раз, когда длинный шел к старику, он останавливался, доставал купюру из кармана и вертел ее то так, то сяк, гадая, чьи же они – эти разноцветные бумажки, дававшие ему пропитание и свободу?

Размышления его были прерваны тем обстоятельством, что купюра, была уже не в его руке, а в клюве ехидной вороны, глядевшей на него с дуба, цыганскими глазами. Ну держись, подумал, длинный, и, забыв про прежнюю свою осторожность, стал богомолом карабкаться по корявому стволу, обхватывая его длинными ногами. И когда он был почти у цели, шляпа зацепилась за ветку, и, покачавшись, упала на кошку, дремавшую в ложбинке между корней. Кошка так и ринулась прямо в шляпе, куда глаза ее не глядели и с испугу заскочила в глубокую лужу, а затем громко, и уже не по-кошачьи воя, шляпа понеслась по переулкам, но долговязый не стал прослеживать ее дальнейший путь, он устало огляделся и стал спускаться вниз. Ворона то ли от жалости к длинному, то ли от смеха выронила купюру из клюва. Длинный, отряхиваясь, посмотрел на ворону как-то укоризненно, но уже беззлобно и двинулся в лавку к ростовщику.

В тот непривычный для долговязого день, когда он по нелепой случайности, оказался без шляпы, без своего прикрытия, чувствуя себя голым и беззащитным, он сидел в арабском кафе и вспоминал, как смеялись в том чудесном месте, где он однажды бывал, над страхами, загадками и прочими бессмыслицами, и как он, серьезный человек, лазил на дерево, чтобы отобрать бумажку у вороны. И как внезапно ослепшая кошка пустилась бежать, мелькнув из-под шляпы розовой пяткой, и как еврей-лавочник, испугавшись длинного без шляпы, заподозрив коварный замысел в неожиданной открытости гостя, машинально напялил на голову подвернувшуюся под руку феску с оторванной кисточкой, потому что был убежден, что одному из двух людей, сообщающихся между собой, есть что скрывать, и затем, поняв нелепость своего порыва, стянул ее, закашлялся и пригладил волосы.

Длинный ждал чай. Веселый арапчонок, похожий на лемура, в феске с синей, перетянутой золотой нитью, кисточкой, колдовал над дымящейся пиалой и иногда подмигивал единственному гостю, жуя финики и улыбаясь во весь рот.

Темный чай с лимонным солнцем напомнил длинному детство: бабушку Хлою, деда, с пузатой маленькой трубкой, выпускающего вишневые кольца из-под пышных усов, безупречно белую Жульку, мирно сопящую на бабушкиных коленях…

Арапчонок принес сладости, хрустящие шарики с медовой начинкой, хлопнул длинного по плечу, надул щеки и выпустив воздух сказал: «Плям!», – повесил феску на серый гвоздь и вышел из кафе.

Письма русскому буддисту

Письмо первое

Ты спрашиваешь, почему я не иду на семинар «Получи это».

За все века, за все эпохи, которые видела земля, знающих людей было всего около двухсот человек. Во всякий век на двух-трех знающих людей миллионы глупцов и невежд. Что мне могут показать эти люди того, чего я не могу увидеть сама? Нет избранных знать – каждый сам себя избирает.

Я всегда понимала эту «философию», но она для меня никогда не была связана с именами, народами, методиками и прочими ограничениями: мы говорили одними и теми же словами и понимали друг друга, при этом если я и читала специальную литературу, то очень мало, и на тренингах не бывала. Я говорю о том, что путь самопознания и самосовершенствования не зависит от специфических сообществ, практик и т. д.

Что касается общественного просветления: я не верю в просветленность толпы, я знаю, что глупость ее бесконечна. В книге «Тропа мудрости» Германа Гессе помнишь момент, когда Сиддхартха присоединился к обществу истязающих свою плоть старцев? Так вот если бы он остался с ними, мы бы не узнали ни Будду, ни его слова.

Об учителях. Ни один из знающих после трагичного опыта Христа не экспериментировал с передачей знания людям (в массе), зная бессмысленность:

«Ни о чем не нужно говорить, ничему не следует учить, и прекрасна так и хороша темная звериная душа – ничему не хочет научить, вовсе не умеет говорить и плывет дельфином молодым по седым пучинам мировым» (О. Мандельштам);

и опасность таких экспериментов:

«…Иди один и исцеляй слепых, чтобы узнать в тяжелый час сомненья учеников злорадное глумленье и равнодушие толпы» (А. Ахматова).

Я слышала о том, что следствием тренингов и практик бывают высокие состояния, чувствования и прочее, но также я знаю, что нет ничего выше, чем состояние светлого ума, покоя, чистоты и простоты мысли. И этого состояния можно достичь лишь одним способом – постоянным душевным трудом.

Все религии на земле – плутовство, а проповедники этих религий говорят: мы что-то знаем, а вы в это верьте. Я потому об этом говорю, что курс «Получи это» сомнителен уже его названием. Все знания открыты человеку – и их можно высказать словами, мыслить. А захочется увидеть чудо – нужно посмотреть на солнце, на звезды, на листья – к деятельности человека ничего из этого не имеет отношения, это творение мысли, которой наделен каждый. Кто в таком случае может нас чему-то научить или что-то показать, чего мы не в состоянии познать сами, если ищем, стремимся понять? «…Насильно вывести из комы не сможет не один колдун, должны быть истины искомы…» (Д. Барабаш).

Тайными знаниями можно пугать или прельщать детей – в ту комнату не ходи, там бабай, если будешь себя хорошо вести, получишь конфетку… или вечную жизнь обретешь. Человек же мыслящий знает, что нет тайных знаний – они все открыты – знай.

«Самые большие загадки таит в себе то, что мы видим, а не то, что скрыто от наших глаз» (О. Уайльд).

Загадочности происходят от иллюзий, а иллюзии рождаются тогда, когда человек говорит – у меня своя вселенная.

Но при этом все великие произведения, созданные разными людьми, в разные эпохи, связывает НЕЧТО одно, не так ли? Все великие поэты пишут одну книгу, книгу об одном – и вселенная у них одна. Живут на земле и другие люди, которые выбирают жизнь – в своих собственных вселенных…

Но и Сиддхартха со старцами провел четыре года…

Письмо второе

Друг мой, ты говоришь о том, что понимание терминов, употребляемых на семинарах очень важно. Разве термины, придуманные людьми, могут иметь к знанию какое-нибудь отношение? Все термины существуют на плоскости, а знание это объем.

Ты правильно подметил, что «тренинг – это времяпрепровождение…», а вот «расширить сознание» возможно только в том случае, если оно есть:

Не нужно расширять свой кругозор,

плетясь в сомненьях, путаясь в тоске —

великих истин мало – их набор

поместиться на шахматной доске,

от короля до пешки – все про то,

и Гамлет и да Винчи и Гораций —

как мало чистых истин, но зато

как много черно-белых вариаций.

(Д. Барабаш)

Удивительно, но ни Экклезиаст, ни Гомер, ни Шекспир не знали таких слов, как «тренинг», не знали таких словосочетаний, как «путь Тантры», при этом они утверждали, что вся жизнь – это учение. Знали они также и то, что «Бог сотворил человека правым, а люди пустились во многие помыслы», «…Все вещи в труде», «…Что было, то и будет, и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем».

Что можно назвать развитием человека?

Начав размышлять об этом, посмотрим на ту древность, о которой мы еще можем помнить. Пристально вглядевшись, мы, скорее всего обнаружим, что нет в истории человека никакого прогресса – ни духовного, ни даже технического. Спохватимся, начнём разбираться, вспоминать…

О религии. Как сейчас существуют попы, призывающие людей верить, а не знать, так и раньше были привилегированные шаманские касты, пугающие тайнами тех людей, которые не состояли в их числе. «Верьте!» – говорили они остальным, стремясь испугать их небесным гневом, сломить и поработить несчастных.

Об искусстве. Осколки поэзии и живопись, руины древних театров и масса других свидетельств отыщется под толщей веков. И это уже было под солнцем.

Да и можно ли считать развитием человека технический прогресс. Легендарный Никола Тесла, первый, кому свидетели приписывают открытие беспроводной передачи энергии в любую точку планеты, лечение больных током высокой частоты, а также изобретение электропечей, люминесцентных ламп, электронного микроскопа и пр., отвечая на вопрос журналиста, откуда он получает свои технические и научные откровения, ответил: «Из единого информационного поля Земли». Также он сказал, что все уже создано: «Я только записываю и передаю». Еще он открыл вечный двигатель, и на вопрос о том, откуда берется энергия, отвечал: «Из эфира, который нас окружает». Конечно, люди назвали его сумасшедшим, но «мудрость мира сего есть безумие перед богом». Никола Тесла был еще и поэтом – поэты не пишут стихов – они их записывают: «и снова скальд чужую песню сложит и как свою ее произнесет» (О. Мандельштам).

Так что же создал человек, если все ему было дано изначально? Все развитие человечества с древности до наших дней – накопление иллюзий. Если человек и может назвать что-то своим или созданным им, так это иллюзии. Главные заблуждения, из которых произрастают все прочие, можно перечислить. Что человек может что-то назвать своим, если даже сам себе не принадлежит. Что он может быть создателем чего-то, а тем более чего-то нового. Что он способен познать мир, живя в своей вселенной.

Люди не могут смириться с тем, что они такое же творение, как и шмель, муравей, лист на дереве, вода. Но можно ли представить, чтобы вода заявила: у меня своя вселенная, а муравей сказал: а у меня своя, а бесчисленные листики на дереве зашелестели наперебой: мой путь — путь Тантры, о, я расту, расту, и с каждым днем всё более себя себе открываю, другой — о мой путь иной — и так далее.

Меж всевозможных существ, которые дышат и ходят, здесь, на нашей земле, человек наиболее жалок (Гомер).

Человеческие трактовки восточных практик, путей, методик плоскостные: люди не понимают образного языка древних пророков и воспринимают их притчи буквально. Многие из слов, которые говорили пророки, люди переврали и исказили.

Возьмем, к примеру, современную трактовку дзен.

«…Основа концепции дзен – положение о невозможности выразить истину человеческим языком и образами, о бессмысленности слов, действий и интеллектуальных усилий в достижении просветления. Согласно дзен, состояние просветления может быть достигнуто внезапно, самопроизвольно, исключительно путем внутреннего переживания. Для достижения состояния подобного переживания дзен использует практически весь спектр традиционных буддийских методик. На достижение просветления могут оказывать влияние и внешние раздражители – например, резкий крик, удар и т. д.»

Нарисуем картину: люди стали просветляться. Они не говорят, не думают, и внутренне переживают – ждут внезапного просветления, а так как на достижение просветления могут оказывать влияние внешние раздражители, например, резкий крик или удар, они время от времени внезапно покрикивают или друг друга бьют.

Идем дальше.

«Тантра – это совокупность практических методов, помогающих расширению человеческих способностей, и, в первую очередь, человеческого сознания. Тантра представляет собой целостный подход к изучению Универсума с позиции Индивидуума; это исследование макрокосма посредством изучения микрокосма».

Как человек, видящий мир на плоскости, воспринимает эту «установку»? Он начинает исследовать свою личность. А личность обратно пропорциональна Богу:

«ведь один из высших принципов нашей духовной жизни – это как раз стирание индивидуальности…»

«…для нас герой и достоин особого интереса лишь тот, кто благодаря природе и воспитанию дошел до почти полного растворения своей личности в ее иерархической функции» (Герман Гессе, «Игра в бисер»).

Чувственные люди назвали высшие состояния во время их творческого процесса – вдохновением. Они могут заниматься творчеством на подсознательном, чувственном уровне. Бог – это мысль. А сотворить богу без сознания бога невозможно.

Или они могут предположить, что создать вселенную можно чувством? Что ж, пусть попробуют чувством создать хотя бы одну травинку или букашку, прищепку или спичку.

Хорошо, что существуют люди, сообщества людей, желающие совершенствоваться до причастности к божественному. Но говорить о постижении Бога чувством? Чувственный опыт присущ детям и животным – они могут дотронуться, понюхать, но Бог не то существо, которое можно почувствовать – постичь его можно только им самим – мыслью.

Может ли познание, сотворившего всю вселенную, быть привязано к какому-то определенному народу, если Будда, Христос, Магомет, Экклезиаст и другие поэты, говорящие с людьми от лица Бога, пишут одну книгу?

Многие ли люди на земле говорили так?

Иисус Христос:

Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут, но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут, ибо, где сокровище ваше, там будет и сердце ваше.

Входите тесными вратами, потому что широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими; потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их.

Истину ты должен услышать сам, никто ее тебе не откроет.

Ищите и найдете; стучите, и отворят вам.

Ничто, входящее в человека извне, не может осквернить его; но что исходит из него, то оскверняет человека.

Будда:

Не думайте, что благо ваше может прийти извне. Благо внутри вас и зависит только от вас. Не рождаются волны в глубине моря, там все в покое, не допускайте и вы в себя волн внешнего мира, не стремитесь ни к чему внешнему – и вы будете обладать благом.

Убивая свое тело, мы лишаем разум, наш единственный светоч в этой жизни, возможностей освещать нам путь. О теле мы должны заботиться, а не убивать его, но заботиться мы должны настолько, чтобы ярче горела жизнь разумения, чтобы заботы о теле не мешали разумной жизни.

Чтение Вед, подношение жрецам или жертвоприношение богам, смирение своего тела посредством жары или холода, множество аскез, выполняемых ради бессмертия, – все это не очистит человека, несвободного от заблуждений.

Экклезиаст:

Все суета сует сказал Экклезиаст, все суета.

Все вещи – в труде. Бог сотворил человека правым, а люди пустились во многие помыслы. Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Видел я все дела, какие делаются под солнцем, и вот, все – суета и томление духа! Кривое не может сделаться прямым, и чего нет, того нельзя считать.

Люди не хотят подниматься, трудиться, думать — они пытаются и Бога заключить в рамки своего видения, своего понимания. «Муравьи не считают людей за богов потому, что увидеть могут только палец или край подошвы» (Д. Барабаш). И как же рьяно они отстаивают свои ложь и лень и как изощренно пытаются их оправдать.

Друг мой, раньше я слышала от тебя об обезличенности, отсутствии «я», теперь ты говоришь так: «Главное — мои собственные реакции, мои собственные находки, чувства, мысли, прорывы, осознания. Как только я начинаю практиковать, все, что со мной случается, все, что я в себе открываю — становится моим и только моим».

Много ли открытий ты сделал? Эти открытия касаются только тебя? Насколько значительны твои открытия, если смотреть на них глазами создателя вселенной?

Экклезиаст и пустота

Литературно-критическая пародия

Л. А. Аннинскому

Суета сует, сказал Экклезиаст, суета сует, – все суета

Отчего бы не произнести эти слова человеку, имя которому Экклезиаст, Соломон, Шломо, Шалаем, Сулайман, Иедидия, имеющему семьсот жен и триста наложниц, автору «Книги Екклесиаста», книги «Песнь песней Соломона», «Книги Притчей Соломоновых».

Что делать, когда ни Сталина, ни Ленина, ни перестроек, ни оттепелей, ни советской власти, ничего для поэтической родословной — пустота…

Изначально я без колебаний отнёс бы Экклезиаста к поколению «шестидесятников». Я даже пристроил бы его в когорту поэтов-песенников, но ни сумы ни тюрьмы не приготовила судьба поэту, а потому что-то в моём сознании сдвинуло Экклезиаста с того места, которое он изначально занял. Что-то с его местом оказалось «не так». Да и родился поэт задолго до того, как вождя народов ногами вперёд вынесли из мавзолея и схоронили с глаз подальше.

Тем интереснее понять, каким видит мир человек, которому не досталось в наследство ни безжалостная Советская власть, ни её руины, ни сверкающий в будущем Коммунизм, ни его химерическая тень, не всемирный смысл происходящего, а пустота на месте смысла… Ему не пришлось рвать душу, меняя власть, как рвали прошлое из сердца последние идеалисты – «шестидесятники» (не говоря уже об окопниках 1941 года).

«Суета сует, все суета» скажет Экклезиаст, и в словах его колючей проволокой проступят и 400 лет египетского плена и сорокалетнее странствие по пустыне, отвоевывание земли, резня чужих, резня своих, Бог рядом и Бога нет.…Если Бога нет, то и ничего нет, а если он есть, пустота исчезнет? Боюсь, что нет.

«Все вещи в деле» говорит Экклезиаст. А если дел нет? И никаких вещей? Если все вылетело в суету и в томление духа, и будет вылетать дальше?

Итак, ни дел, ни вещей, ни второй мировой, ничего! Пустота…

И эту пустоту за спиной, и пустоту впереди не афганцы почувствовали первыми, а Соломон, третий царь иудейский.

Поэт продолжает перебирать пустоту – «Время убивать, и время врачевать; время разрушать, и время строить», но никакая игра ума не может вытеснить страх пустоты, в которую летит все. И за время зацепиться не удастся, потому, что нет ни времени, ни бремени будущего, в котором придется сопротивляться тоталитаризму, революции, социализму. Да что и говорить, если ни в прошлом, ни в будущем нет опоры – одна ледяная пустота, которую надо бы разогнать огневыми залпами русских «Катюш».

Но там, где должны были быть силы на эту безжалостную атаку пустоты – там, где должно было раздаться «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой». Раздавалось беспомощное поэтическое «Не будь духом поспешен на гнев».

Эти слова похожи на наговор больного. На оцепеневший взгляд, впившегося в пустоту и не желающего ни оглянуться, ни посмотреть в будущее – ведь известно, что там. Спасает мужество отчаяния, ледяная решимость вынести то, что невозможно ни обрисовать, ни назвать, ни узнать. И сильнее ли огневая атака, чем это убийственное безмолвное вперивание в ничто?

Но наговор опустошенной души продолжается: «Суета все и томление духа».

И чем глубже мы проникаем в эту тайнопись пустоты, тем отчетливее зияет в этой поэтической судьбе вопрос: не война ли это? Ведь заметил когда-то основоположник социалистического реализма – сильный драчлив не бывает. И мы тоже стервенели от собственной слабости в 1941, когда все висело на волоске.

И может быть не зря Экклезиаст вглядывался в эту бездну, может быть, видел он там и предчувствовал и расстрел эсеров в Орловской тюрьме, и бессудную казнь военноначальников в Куйбышеве, и пакт Молотова-Риббентропа?

«Суета» — сказал Экклезиаст, – «и томление духа». Тут придется зафиксировать проклятья в адрес Черчилля: для середины советского века он такая же ритуальная мишень, как для 20-х годов – Колчак. От проницательного взгляда Соломона, всматривающегося в пустоту, не ускользнули и эти имена.

«Все суета сует» – продолжает свой монолог иудейский мудрец. Но сокрытый смысл происходящего, если вчитаться в эти строки, глубок и тревожен. На эту тревогу отвечает сквозь непроглядный дым тысячелетий другой Экклезиаст, Николай Тряпкин, родившийся уже при советской власти: «Рыдай же, Израиль! Завидуй паденью Содома! Легка его смерть: он погиб от мгновенного грома».

Экклезиаст молча внимает, осознавая, что кто-то должен ответить за те несчастья, которые обрушились на головы мальчиков Державы.

«Суета и Томление духа»! Вслушались в музыку? Грузинский сын матери-армянки окрашивает свою любовь к ней в русские тона!

«Все суета», уже чеканит Экклезиаст, обезумевший от бытия, начертанного потомкам. Чувствуете, как он проникается верой в романтику Мировой Революции и героику Гражданской войны?

Два с половиной года Экклезиаст в шинели без хлястика и застежек, в будёновке со звездой бродит по Москве, как призрак коммунизма, и проповедует революционную веру, и клеймит отступников, он чувствует, как по нему плачет веревка.

Тут-то его, уже почти «сталиниста», заметают, сажают в кутузку и загоняют в ссылку.

Спустя века, вырвавшись, наконец, из невменяемого советского бреда на другой берег и опившись спасительной американской пепси-колой, он обнаруживает, что «Все суета и томление».

Далее: он плавает со Шмидтом на «Челюскине», скачет с чукчами на собачьих упряжках, работает сварщиком на электрозаводе, комиссарит на фронте с первых дней войны, в нарушение устава участвует в конной атаке, за что сначала отсиживает на гауптвахте, а потом получает чин подполковника.

Откуда пустота духа, которая разверзается, едва тронешь? В этой пустоте, в этом вакууме, в этом ирреальном мире царь иудейский оглядывается вокруг и вдруг спрашивает сам себя: «А я-то кто? Уж Соломон ли я?» – словно не очень ясно чувствует, кто он есть.

Разумеется, пьянство, дебоши, богемщина, сделавшиеся под конец настоящим проклятьем его жизни, подорвали окончательно творческие силы Экклезиаста, но он не отступился, не изменил, и за несколько месяцев до гибели написал: «Все суета и томление духа».

Какая вера в предназначение! И какая верность взятым ориентирам!

Ходили слухи о том, что Соломон спасся, живет и продолжает писать в лагерях, ходили по ГУЛАГу до середины 50-х годов. Были и другие, что на смертном одре, уже всё поняв, из последних сил удерживая на скулах всегдашнюю «соломоновскую» улыбку, он повторял: «Суета сует, все суета».

Уловили паузу, межстрочную пустоту, на мгновенье оставившую нас в невесомости? В это мгновенье душа, опамятовавшись, признается сама себе – да, да, этого ждала! В это время с глаз слетают все миражи, и открывается взору, нет, не пустота, как можно было бы ожидать по чистой логике, но нечто иное – абсолютная пустота.

А с другой стороны бездны, другой советский Экклезиаст, Николай Тряпкин, прощается с отражением и прощает его:

Только тьма и свет, только зверий след

Да песок пустынь у могил.

Остальное все – суета сует

То, что ты да я наблудил.

Прощеный Экклезиаст, испытанный пустотой и знанием всего грядущего, вырывается-таки из нее.

Но мир, изначально очерченный в пустоте, завершился пустотой.

А над пустотой сплетен хитрый, то есть хрупкий узор еврейского быта, который может быть, и есть жизнь?

Платонический спор

Для упорного Платона

виноват всегда Сократ.

Виноват ни как мужчина,

как учитель виноват.

– Прав он всюду, в каждом слове,

что ни фраза – выстрел в цель.

Одержать победу в споре

я хотел, да сел на мель.

Говорил он: «наслаждайся,

женщин пей, цени вино…».

Я решил разбить на части,

не могу любить одно!

– Коротка жизнь для деленья,

каждый миг ее лови.

– Нет, сказал я, ты не знаешь

платонической любви!

Сократовские чтения

Случайные события происходят только с теми, кто их допускает. Человек проектирует свою жизнь. Если он делает это лениво и небрежно, то и жизнь его полна нелепых случайностей и злополучий. Это его выбор. Если человек мыслит, с ним не происходит ничего случайного. Все в его жизни – закономерно и гармонично, потому, что мысль – это постоянный поиск гармонии, стремление к ней. Его будущее предопределено теми выборами, которые он уже сделал, как и будущее каждого человека.

– А разве не может быть так: вышел человек из подъезда, а ему на голову упала сосулька?

Вспомнились слова Булгаковского Воланда: «Кирпич никогда ни с того ни с сего на голову не свалится». И если мы вычислим вероятность падения сосульки на голову, нам станет понятно, что сосулька падает на голову одного из десяти миллионов. Значит вероятность того, что сосулька упадет на голову именно мыслящего человека, составит 1 к миллиарду.

Но смерть настигнет каждого? И здесь никаких вероятностей быть не может?!

Совершенно верно. Но для думающего человека она является не несчастным случаем, а естественным развитием жизни, мысли. И чаще всего он знает, когда уйдет. Знает также, как если бы задумал писать поэму или картину, и, еще не видя вполне ясно деталей, поворотов сюжета или неожиданного мазка кисти, он чувствует ее целиком, как готовое и уже написанное произведение. Или вот такой пример: ты знаешь, что произойдет, если ты прыгнешь с крыши 10 этажа?

– Да. Расшибусь в лепешку.

— А что произойдет, если ты несколько дней не будешь мыть посуду?

— Будет гора немытой посуды.

— Как ты будешь себя при этом чувствовать?

— Мне будет противно.

— И чем больше она будет копиться, тем менее ты будешь находить в себе желание ее помыть?

— Да.

— Если ты перестанешь, как обычно, каждую неделю посещать занятия по музыке?

— Я перестану развиваться, и через некоторое время забуду и то, что знал.

— Если ты соврешь 10 раз, в 11 это будет сделать сложнее или проще?

— Проще.

— Значит ли это, что для человека, солгавшего 100 раз, многократно уменьшится вероятность того, что он станет честным человеком?

– Да это так. Но разве в 101 он не может решить все изменить кардинальным образом и сказать правду?

— Вероятность этого во много раз меньше.

– Скажи, если человек откладывает дела на завтра, вместо чтения и занятий, говорит о том, что нужно учиться и работать, потом устав от тяжких дум, перемещается на диван, и так 25, 35, 45 лет.…Какова вероятность того, что он перестанет лениться?

— На 25, 35, 45 лет меньше.

— Верно. А это треть и половина человеческой жизни. Будучи безответственным и ленивым половину жизни, сможет ли человек резко измениться?

— Если только ему на голову упадет сосулька.

— А вероятность этого как мы помним 1 к миллиарду.

Может ли человек занимающийся музыкой, но тысячи раз выбравший лень или всю жизнь ожидающий вдохновенья, стать Моцартом?

— Ну а вдруг ему откроется… На него снизойдет?!

— Хорошо. Допустим, снизошло.…Хотя если мы высчитаем вероятность.…И вспомним, что гениев было еще меньше, чем мыслящих людей, так как это еще больше ответственности и работы.… Как ты думаешь, как поступит наш герой, не привыкший прилагать никаких усилий, и множество раз выбравший – ничего не делать? Допустим даже, что он решит работать, но пока он будет вырабатывать привычку работать, мыслить, жизнь уже закончится.

– Но бывают люди, которые работают в поте лица, чтобы что-то создать, но у них не получается.

— Значит не с того начинают, значит они плохо продумали свой путь. Скажи, если ты решишь посадить роскошную клумбу, что ты будешь делать?

— Вскопаю землю, посею семена, полью, и дальше буду удобрять, поливать…

— У тебя получится клумба, которую ты представлял?

— Если буду делать все, что должен, то да, получится прекрасная клумба.

— У тебя будет множество беспокойств – ливни, засуха, насекомые, капризы растений…

— Да, но я не оставлю своей затеи.

— В этом случае, какова вероятность того, что твоя клумба будет хороша?

— 90%.

– Все-таки 10 ты оставляешь на волю случая?

— Нет, если приложу все усилия и ничего не упущу – 100%!

— Скажи легко ли посадить клумбу?

— Нет. Нелегко.

— Но если ты все сделаешь, это будет хорошо? Ты будешь счастлив своему произведению?

— Да.

— Есть ли что-то невозможное в твоей затее?

– Нет ничего невозможного.

— Что может стать помехой? Что являлось теми 10 процентами, которые ты оставлял тогда?

— Вдруг что-то не получится.

— Как мы выяснили, в твоей задаче нет ничего невозможного. В этом случае что такое «вдруг»?

— Лень.

— А если так относиться не только к клумбе, и каждый шаг в своей жизни делать на 100 процентов без тех коварных 10, которые, как правило, все 90 сводят на нет?

– Это трудно.

— Но ведь нет ничего невозможного?!

— Нет!

— Ты скажешь мне, что такое случайность?

— Это лень.

— Почему люди допускают случайность и считают ее нормой жизни?

— Не хотят делать то, что могли бы.

— Много ли на свете мыслящих людей?

— Нет.

— Кого выберет сосулька вселенной?

— Лентяя.

Случайные связи

Майские грозы – время бессонницы Потапа Еремеевича. Он бродит по дому в полосатом халате с парчёвым воротником, ссутулившись от окна к окну, слушает ливень, смотрит на влажные дорожки и вдыхает запах свежей пыли и сирени. Затем включает настольную лампу, берет гусиное перо и пишет письма в разные города, разным женщинам.

Здравствуйте, Зинаида, обещал написать вам сразу по приезду, но вынужден был уехать тут же снова на север…

Милая Наталья, не в силах забыть нашу последнюю встречу, ваши огромные, полные любви к жизни глаза, ваши…

Уважаемая Фаина, ваш визит в деревню меня смутил, сбил с толку и обрадовал одновременно…

Потап Еремеевич юрист. Много лет назад он пытался стать сначала актером – но ему не хватало разнообразия в лице: и жуликов, и благородных господ, и священников он изображал одинаково.

Затем певцом, но слух подвел Потапа Еремеевича. Отец же всегда настаивал на юридической карьере, и, махнув рукой на творческие свои порывы, решив, что и юрист может и должен быть артистичным, способным на игру, на порыв, а также обладать музыкальным чутьем на правду, стал юристом.

Частые командировки по стране дарили ему – холостому, перспективному и артистичному много радостных минут, дней, часов. Несмотря на свою молодость, Потап Еремеевич, будучи умным и наблюдательным, понимал, глядя на напряженный союз своих уважаемых папеньки и маменьки, что женщина прекрасна, когда недолго рядом, и научился ценить короткие моменты счастья. Когда все вокруг обещает блистательный головокружительный роман, когда едва дунь и разгорится пламя, которое сожрет потом полжизни и развеет твою беспечность и легкость, как прах на твоею же головой, Потап Еремеевич, вскакивал на подножку поезда и, отсылая горячие воздушные поцелуи влюбленным женщинам, с красными зареванными лицами, несущимися по перрону за ускользающим счастьем в клубах паровозных облаков… он, с улыбкой чуть печальной – чуть насмешливой, исчезал в полумраке вагона мирно стучащего, пил чай с сахаром и лимоном и счастливо улыбался, укутавшись в клетчатый железнодорожный плед, глядя в окошко и мечтая о том, как могло бы быть, да, к счастью, не будет, засыпал.

Берегитесь душевного довольства, господа, когда все протекает так безбрежно и хорошо. В определенный небесами срок Потап Еремеевич познакомился с очаровательной женщиной. Не в командировке какой-нибудь, в чужом каком-то городе, а в своем и нарушил всего лишь раз правило своего похотливого счастья. Сначала он пригласил ее в кинематограф, затем – в ресторан, и вот они уже около ее дома с колоннами и львами, похожими на цепных псов. Она пылает от желания, Потап Еремеевич умоляет о следующей встрече, планируя как всегда ее избежать.

На следующий день, получив новую должность, трепеща от волнения, он входит в кабинет начальника тайной канцелярии, для нижайшего приветствия и видит ее – вчерашнюю очаровательную Нину Ермолаевну, в строгом костюме, на высоких каблуках с очень звонкими набойками: цок, цок, цок, клац! «Знакомьтесь, – басит граф Фаддей Венедиктович Шопотов, новый начальник, теперешний царь и бог нашего героя, – дочь моя. Прошу любить и жаловать!» Для Потапа Еремеевича – это конец свободного полёта над многоцветьем ромашковых полей родины, для нее – «судьба», из рук которой повесе уже никогда не выскользнуть, – поигрался, так сказать, и будет.

Стоял душистый май, цвела сирень, и гортанные грозы тревожили сердце, и отдаленный, перекатистый гром отдавался щекотливым волнением внизу живота Потапа Еремееича, напоминая о былом счастье и свободе. В самом дальнем уголке его души попрежнему теплились застенчивые радости. К его везению случилось так, что Нина Ермолаевна не лишена была творческих начал, и поощряла усмирённого супруга к занятиям изящной словесностью. Он же предпочитал жанр эпистолярный.

Драгоценная София, когда я встретил вас….

Осенний пасьянс

Ян шёл по осени, чуть подпрыгивая от радости. Он был тепло одет, а воздух был свежим, горели фонари, и моросил, приятно щекоча лицо, мелкий дождик. На углу улицы кого-то сосредоточенно, от души били. Был слышен хруст костей, глухие удары по чьему-то обмякшему, едва стонущему телу. Стало холодно, колючий дождь неприятно прокалывал кожу, фонари зловеще тлели, обрисовывая крупные чёрные силуэты, совершающие тупые и однообразные движения ногами. Ян повернул налево и, стараясь слиться с теменью, ссутулившись, пошёл в сторону дома. Разбудил телефонный звонок. Савва рассказал, что вчера был забит до смерти их учитель музыки, всеобщий любимец, чудаковатый старичок. Когда он слушал Моцарта, в нем просыпалось что-то мальчишеское и безудержное, он похохатывал, подмигивал, гримасничал. Он становился кем-то другим. Мы не понимали, что он слышит, но понимали, что мы не понимаем, а он слышит. Нам казалось, что он переводил нам Моцарта. А вчера его убили.

Ян шёл по осени, чуть подпрыгивая от радости. Он был тепло одет, а воздух был свежим, горели фонари, и моросил, приятно щекоча лицо, мелкий дождик. На углу улицы кого-то сосредоточенно, от души били. Был слышен хруст костей, глухие удары по чьему-то обмякшему, едва стонущему телу. Стало холодно, колючий дождь неприятно прокалывал кожу, фонари зловеще тлели, обрисовывая крупные чёрные силуэты, совершающие тупые и однообразные движения ногами. Ян выскочил на проезжую часть и, размахивая руками, побежал на огни автомобиля. Взвизгнув, авто остановилось. Ян звал на помощь, жестами указывая пассажирам туда, где били. Тело едва дышало. Его отвезли в больницу. Через неделю Яну позвонил Савва и рассказал, что запойный мужик с их улицы, которого неделю назад чуть не убили, зарезал своих детишек и жену. Савва ругался на тех людей, которые не добили этого маньяка.

Ян шёл по осени, чуть подпрыгивая от радости. Он был тепло одет, а воздух был свежим, горели фонари, и моросил, приятно щекоча лицо, мелкий дождик. На углу улицы кого-то сосредоточенно, от души, били. Был слышен хруст костей, глухие удары по чьему-то обмякшему, едва стонущему телу. Стало холодно, колючий дождь неприятно прокалывал кожу, фонари зловеще тлели, обрисовывая крупные чёрные силуэты, совершающие тупые и однообразные движения ногами. Ян замедлил шаг, подошёл чуть ближе, встал за деревом и, стараясь не дышать громко, пытался разглядеть, что происходит и подумать, что предпринять. Один из силуэтов замер, оглянулся и пошёл прямо на Яна. Яна долго и жестоко били, пока он не испустил дух. Савва позвонил Яну, но ему никто не ответил.

Ян шёл по осени.

Генеральское счастье

И. Н. Найдёнову

Круглый розовощекий генерал ордена порядочности и благородства стоял на круглой мощеной площади своего любимого города, как блестящий купол шестеренки, вращающей часовые стрелки, и смотрел на разноцветные облупившиеся стены домов, напоминавшие покосившиеся цифры латинского алфавита.

Одни едва стояли на одной ноге, другие были уже и вовсе без ног, из некоторых окон выглядывали испуганные шкафы и кровати – только бы не упасть. На покатых крышах, которые когда-то были прямыми, некоторые сибариты, привязав себя пестрыми лентами к печным трубам, по давней традиции пили отражение молодого солнца и наслаждались бодрящим ароматом чайного утра. Поскрипывая, из окна желто-синего дома, на треть выехал диван с Протоном Иваревичем – библиотекарем. Утонченный книгочей, желтый, как старая страница, приветливо шелестнул генералу и пригласил на чашечку кофе. Генерал поблагодарил, но от приглашения отказался. В этот день он был грустен как никогда и медаль благородства, висевшая на его груди, мелькала, как солнечный зайчик по всем переулкам, дворикам и тупикам веселого города. Прошедшей ночью генерала Крона терзали тревожные сны, но, несмотря на это, в назначенный час, с первыми лучами, он начал свой дежурный обход с самого центра Часовой площади.

Парампарампампам. Если по площади идет генерал ордена порядочности и благородства, смотрящие за площадью включают марш благородных. Парампарампампам.

Генерал воскликнул: «Друзья, мне грустно видеть, как наш веселый городок теряет равновесие. Я не допущу такого несчастия! Я стану вашим защитником, все починю и приведу в порядок, а вы должны мне помогать и выполнять мои благородные распоряжения!».

Жители радостно кивали своему герою, несли к его ногам уцелевшие, не скатившиеся с подоконников горшки с цветами, хлопали в ладоши и танцевали. Вот только несколько черных цилиндров стояли поодаль и искоса поглядывали на веселье, вызванное речью генерала Крона.

— Эй, друзья, — закричал генерал, – идите к нам! Вы почему не радуетесь вместе с нами?

Счастливые взгляды людей остановились на черных шляпах. А те запричитали:

– Нет! Нет! Нет! Раньше деньги утекали в трубы, трубы утекали в деньги, краски утекали в деньги, деньги утекали в цилиндры. Все было в цилиндрах. Все косилось, падало, тонуло, все растворялось в нас, мы растворялись во всем. Только цилиндры оставались прямыми. Мир держится на цилиндрах. Что пользы выровнять все и всех? Что толку ходить туда-сюда и строить? Цилиндры станут радужными? В радужных цилиндрах не отличить купюру от конфетного фантика! Это нарушает все законы.

— Ах так! – воскликнул генерал. – Прекратить неблагородные речи! Я вызываю вас на дуэль!

Разумеется, на дуэли благородства генерал Крон одержал победу!

Но этого оказалось мало. Он должен был победить цилиндры во многих дуэлях: дуэли высочайшей неблагородности, изощренной хитрости, беспринципной наглости, безусловной подлости. Здесь наш генерал был побежден наиподлейшими и наихитрейшими врагами света и созидания.

Цилиндры не давали ему покоя, они мешали, вредили, уничтожали все доброе, красивое и веселое. По ночам злоумышленники обливали жизнерадостные дома черной краской, подпиливали им ноги и мазали двери домов дегтем с вороньими перьями.

Эти мелкие проказы были приостановлены его благородством ночной бдительной охраной, которая не подпускала врагов к домам и садам города.

Но это еще были не самые грустные и не самые радостные события в новой жизни генерала Крона. Пасмурным утром Крона вызвал к себе генерал всех на свете генералов, и черных и белых, и сказал:

— Дорогой мой Крон! Ты достойный генерал! — и все прочие любезности. – Я слишком много теряю счастья от твоего безрассудного благородства. Будь чуть менее расточительным, и я буду более счастливым. Пойми, я не могу делиться собственным благополучием с твоими разноцветными бундерлогами.

Благородному генералу было достаточно этих слов, чтобы понять неблагородную природу своего самого высшего генерала. В этот день генерал Крон умер. Он умер для всякого рода генеральства. Он понял, что ни медали, ни ордена не защищают человека от подлого и хищного чернородейства – так древние благородные генералы прозвали человеческую природу, лишенную высокой идеи бытия. Только портрет Дон Кихота, висевший когда-то на стене ордена благородных генералов, остался непоколебим в сердце Крона, как образ рыцаря чистейшего благородства.

Крон был чернее тучи, тяжелее индийского слона, если бы не один мааааленький солнечный зайчик – знание того, что мысль бесконечна и для нее не существует тупика и предела, она свободна и всесильна.

Генерал, сохранивший свет, стал думать, как победить цилиндры, неблагородных генералов, и генерала генералов: начну с самого простого — уничтожить их. Злом зла не победить, а играя по правилам зла, я стану злодеем и не замечу, как сам буду перекрашивать дома в черный цвет и сначала стыдливо тупить глаза, а потом, когда привыкну, перестану отличать зло от добра. Нет, это не для меня. Если я притворюсь, что я такой же как они, но буду делать благородные дела, они поймут, что в их науке я не поднаторел, что самый мелкий из них хитрей и изощреннее чем я, а все мои потуги к благородству сочтут, в лучшем случае, за слабость и угодливость, а скорее всего, за слабоумие, и упрячут меня в сумасшедший дом, чтобы не мешал.… Не то. А может быть, бросить все?! Засесть в библиотеке и написать самую большую и самую мудрую книгу, но ведь тогда ничего не изменится к лучшему и книга вряд ли получится хорошей, если вокруг будет царствовать только зло, только цилиндры, только жадность и порок! Кто тогда будет читать мою мудрую книгу? Это не выход. А если я убежу наивысочайшего генерала, что ему в цилиндр утекать будет больше в том случае, если будет чему утекать. И чем больше такого будет, тем и утекать будет больше. Скорее всего, он ответит мне, что текло, течет и будет течь, причем без каких-либо усилий с его стороны, головной боли, споров и переживаний. «Пусть течет немножко меньше, но не ломает привычный уклад, — ответит мне генерал генералов. Так что уймись, мой друг, и делай как все, а за благородное рвение, награжу тебя еще одним орденом благороднейшего благородства».

– Вот и тупик, мой солнечный зайчик, – сказал Крон, опустивши плечи. – Хотя, нет! Не все потеряно – радостно воскликнул генерал Крон и позвал, — мой милый, мой добрый волшебник Молочный Улун, приди ко мне, на тебя вся надежда.

— Что сказать тебе, мой друг, в старину был способ, когда генералы генералов верили в ясновидящих и колдунов, которые в свою очередь, могли подсказать правильное решение. Но в прошлом году генерал генералов казнил своего колдуна за то, что он не сумел устроить ему пляжный сезон в крещенские морозы.

Второй вариант – это, конечно, жены и дети, которые в прежние времена имели влияние на генерала генералов, но нынешний генерал не лыком шит. Заподозрив жену в измене, он пожизненно заточил ее в сторожевой башне, а детей, чтоб не дурили, записал в юнкера – теперь они двадцать часов в сутки заняты строевой подготовкой.

Можно было бы подействовать на него с помощью духовника и патриарха государства, но тот впал в немилость за то, что упросил генерала генералов не обкладывать Господа Бога данью. Он и сам теперь на волосок от смерти.

Можно было бы отравить генерала генералов, хоть это и потребовало бы значительных усилий. Но и это бессмысленно – сотни злобных генеральчиков стоят в очереди, чтобы занять его место.

Мой благородный Крон! Забудь о борьбе. Представь, ты посреди болота, со всех сторон трясина, но есть кочки, жалкие стволы березок и ты знаешь, что солнце встает на востоке. Выбери направление и иди по намеченному пути – с кочки на кочку, цепляясь за траву и ветки, пока хватит сил и любви к жизни. Что будет дальше? Я же волшебник. И если ты будешь делать все, как я сказал, случится чудо.

Женское дыхание

Зачем стремиться в ад или бояться рая, когда мы носим их в самих себе? Во-первых, хочется заметить, что прекрасно начинать что-то писать с великих строк. Во-вторых, записала я ее неверно, но от перемены мест сумма мысли не меняется. И действительно, мысль гораздо страшнее безумия, бог гораздо суровее дьявола. Дьявол – это образ всех человеческих пороков, и он прощает нам наши маленькие подлости, слабости и говорит – поспите еще немного, ну что с того, что вы еще поспите, ну предадите пару раз еще, ну что с того, а вот потом вы все исправите, все успеете, превозможете, преодолеете и победите.

А сказать я хотела что-то совершенно другое. Вот так всегда. Говорят, что у женщин слабое дыхание, что касается поэзии, да и вообще мысли – не могут они от начала до конца высказать свою мысль (есть ли она вообще?). Анна Андреевна? Ну, это уже совсем другой разговор. Трудный и долгий. Об этом потом.

Однажды я напишу про Зюнгера Мышлера. Это тот, человек, который не мог, не хотел смириться с тем, что жизнь многогранна, что нельзя все воспринимать буквально. Представим пирамиду и обойдем ее со всех сторон: с одной ты видишь одно, с другой ее грани – другое, с третьей – третье. Люблю Сократа. Он говорил о едином общем взгляде на все вещи, на все процессы. А если смотреть на пирамиду сверху, то видишь, что она и одно, и второе, и третье. Зюнгер Мышлер топочет ножками. Ему не нравится этот взгляд. Как же это – не утверждать ничего, не спорить, не настаивать. Бедный Мышлер, бедный мой герой, как бы хотелось ему однозначности.

Вот, например, страх. Несколько лет назад, когда мне рассказали о главном – я долго боялась. Что-то сделать неправильно, предать, нарушить. Вместе с этим боялась всего вообще – мира, людей, мыслей, памяти.…А теперь нет страха. Но хорошо ли это? Не бояться предать, нарушить, сделать неправильный шаг. Бедный мой Зюнгер Мышлер. Он стал худой от противоречий и гордыни. Как сказал поэт — гордыня всегда в превосходной степени. Всегда самая. Самая смелая, самая трусливая, самая несчастная, самая хорошая или самая плохая. Неважно какая – лишь бы самая. Вот и его бросает из крайности в крайность. В чем его беда, где причина его несчастий, начало, корень?

Признаться, я не очень люблю этого Зюнгера Мышлера. Но иногда так его понимаю.

Но не стану я, как Федор Михайлович, бросать своих героев в непроглядную тьму, навсегда. Ведь ни одного героя он не вывел на свет. Раскольников сначала был самый мятущийся, затем самый заблудившийся, потом самый грешный, а в конце самый раскаявшийся. Это тоже серьезная тема. Но недолгая и несчастная. Самый приятный его персонаж – Ставрогин, и он тоже в превосходной степени от начала до конца. В белом костюме, в роскошной шляпе, кусается, а разговор со священником ему не понравился, более всего тем, что он простил его. А как хотелось Ставрогину, чтобы его грех был непростителен, чудовищен, невероятен. А какой-то жалкий старик не ужаснулся, не испугался, и оправдывать стал. Думайте сами, не хочу о Достоевском.

И что же все-таки я хотела сказать?

Много чего. И про того героя, о котором Фасбиндер снял пятнадцатичасовой фильм, и про Распутина, и про маньяка, который испугался нашего крика и побежал так быстро, как не бегает ни одно из известных мне животных. Как сказал мой друг, маньяки – самые большие трусы. А я кричала убегающему – я знаю, кого ты убил прошлым летом. Наверняка вы видели людей с таким лицом, и, может, не однажды. Это болезнь Дауна – глаза-щелочки, щеки пухлые и визгливый истеричный голос.

В последнее время мы пьем шампанское: не так тяжело, как водка, и вкусно, и голова не болит. А потом самый лучший весенний напиток – такой же пузырьковый, как и весна. Страсти и пузырики, и щепка на щепку лезет, и солнце яркое, и думать не хочется. Я не люблю весну. Хотя мило и смешно все это. А все же начнутся майские грозы и будут мысли, и пройдет эта лимонадная народная радость. Как в одном из стихотворений назвал все это мой друг поэт.

А недавно наш приятель, великий историк, молодой и контуженный на площади Минутка, познакомил нас со своим четвертым котом – чекистом, Игорем Ивановичем. У историка три кота, и он очень заботится о чекисте, покупает ему тушенку, макароны и водку. Мы читали стихи, закусывали все это дело «краковской». А когда пришли домой, обнаружили, что самая роскошная наша зажигалка с фонариком разобрана по частям, и там, где был встроен фонарик – дырка. Это у них профессиональное. Но какая же деликатная у него форма паранойи – разобрал и снова положил в карман вместе со всеми ее частями. А утром пошли мы к чекисту на обед, позвал нас. Я не удержалась – Игорь Иванович ну зачем же зажигалку нашу по частям разобрали. Что? Я? Да я вам любые, вот выбирайте.

А с историком мы познакомились пару лет назад. Мы читали стихи прохожим, а он подошел, прочел Гумилева и пригласил нас на кладбище за лесом. Мы шли, а он светил нам в лица фонариком, и смотрел, боимся или нет. Спустя полгода он хотел нас убить, но теперь все прошло, он говорит, что растет над собой и смеется. Мы любим его, он хороший человек.

А еще я много чего хотела бы сказать. Но печатаю я сама, а не какая-нибудь Анна Сниткина. Вот была бы сейчас рядом милая машинистка, лучше бы рыженькая, голенькая, сидела бы и записывала – я бы на пару томов надиктовала. А потом мы спали бы с ней в обнимку, а волосы у нее пахли бы чем-нибудь вкусным – каштанами или дождем, а может и не спали бы, сидели бы обе голые читали стихи, пили шампанское и обсуждали великих женщин и воображали бы размеры любовных орудий поэтов, философов, хохотали бы, танцевали. А потом разбудили бы моего друга, поэта и подарили бы ему столько любви, что после этого он проспал бы еще сутки.

А хулиганка я была ужасная. Я воровала лошадей, потом была секретным агентом, потом угоняла машины, дралась, задиралась и хотела совершать подвиги и быть великой… в чем? А какая разница. С бандитами – великой бандиткой, с агентами – агентессой, с поэтами – поэтессой.

Бедный Зюнгер Мышлер ему так тяжело. А будет еще тяжелее, потому, что я все же намерена привести его к свету. Зачем стремится в рай или бояться ада, когда мы носим их в самих себе. Так кажется?

Убей кота

Здравствуйте, я ангел, но не тот, который пронзает сердца людей стрелами любви, не тот, кто подсказывает им правильные пути или бережет их жизни. Весь этот ангельский сонм придумали сами люди. Они вообще странные существа – они постоянно обманывают себя и без этого жить не могут. Нет, нас не семь миллиардов, или сколько там уже у вас на земле расплодилось, чтобы на каждого по ангелу. Мой возраст вечность. Ангел смерти – звучит как-то по-человечески красиво. Просто ангел, задача которого запечатлеть каждое расставание с жизнью. Это нужно не для того, чтобы хорошим помочь остаться, а плохим уйти – для нас не существует плохих и хороших, а необходимо это для поддержания равновесия в мире, для сохранения всех взаимосвязей. Ведь нельзя же допустить, чтобы сегодня человек умер, а завтра вышел на работу, как ни в чем ни бывало. Такое случалось, но очень редко, и виной тому была моя невнимательность.

Я не летаю от одного умирающего к другому, как думают люди. Я вижу всех сразу, одновременно. Редкие люди могут мыслить объемами, но и они могут только вообразить, как это – видеть все сразу.

Мне никого не жаль. Вы думаете, как это, наверное, страшно – видеть только смерть. Это не так. Во-первых, смерть – это естественный процесс жизни, и ничего в нем страшного нет. Почему люди не рыдают, когда с деревьев опадают листья и гниют прямо на их глазах, и более того — у них под ногами. А для нас, ангелов, разницы нет – что люди, что листья, что рыбы, что звезды. Сотни жизней заканчиваются, сотни рождаются. Да и вижу я не только смерть, она всегда связана с жизнью, они друг без друга не существуют. А сколько я вижу историй, интриг, приключений. Это вечное кино – режиссер великолепный, а вот актеры иногда подводят, но это не главное. Так вот, я — киноман.

Мне трудно бывает понять людей, хотя они наделены той же мыслью, что и мы – ангелы. Вот, например, если остановить взгляд на семействе из Змеиногорска – умирает их бабушка. Когда она вырывается из смерти, она много говорит, бьет их костылями, плюется в родственников кашей – все они думают – когда же ты сдохнешь уже, мерзкая старая развалина – именно так и думают.

Но стоит бабушке вернуться в предсмертное состояние, когда она не в силах говорить и драться костылями, они начинают всем семейством возвращать ее к жизни: кормить ее кашей, витаминами, поминутно протирать ее ароматными салфетками, а она только в потолок смотрит и ничего не понимает. Они начинают ее любить, когда она почти умерла. Дочь ее полночи рыдает в подушку, а следующие полночи медитирует на тему: каково это умирать, чтобы разделить горечь ухода с матерью. Сын листает альбомы с фотографиями, заставляет сонных детей смотреть, какая бабушка была молодая и красивая, в глазах его блестят слезы; а дети просто хотят спать, но завороженные переменой в папе, продолжают смотреть альбом и изучают папину физиогномику: то он улыбнется сквозь слезы, то всплакнет, некрасиво искривив рот.

Утром отдохнувшая бабушка ненадолго приходит в себя: воры проклятые, кровопийцы, в могилу меня загнать хотят, хер вам, я еще всех вас переживу, черти. К сыну, получившему костылем по позвоночнику, возвращаются прежние желания: когда ты сдохнешь, сука старая, всех извела уже, злобная дрянь. Невестка смотрит сериалы, и думает: все ведь очень просто – подушку на лицо – одна минута, и все готово, но светлые мысли ее прерывает соседка, заглянувшая справиться о здоровье больной и угостить всех горячими пирожками с капустой. «Ой-ой-ой, – говорит соседка, – бедная Клавдия. Как же так? Да откуда ж горе-то такое?». Невестка сильно кривит рот, чтобы щеками выдавить слезы из глаз. Добросердечная соседка, часто поводя ноздрями по воздуху и уловив что-то недоброе, быстро уходит.

Дочь, причесав взбодрившуюся мать, с бессильной улыбкой мученицы, приняв от нее яростный плевок в лицо и шипение «В гроб меня загнать хочешь?» — сообщает домочадцам, что у нее срочная встреча и убегает, думая, может быть, пока меня не будет, она быстрее коней двинет. У этой бабушки есть только одна отдушина, одно родное существо – это кот.

Когда бабушка возвращается к жизни, она приказывает кота убить, чтобы он ее не пережил, ей кажется это очень обидным и немыслимым. Кот полон сил, родственникам жаль его убивать, и они отказываются выполнять последнюю просьбу умирающей, подозревая, что она их попросит еще о чем-нибудь и не один раз. Коты животные умные, все понимают. Василий отказывается от еды и воды, а через три дня, забравшись под диван – умирает. Этим же вечером умирает и бабушка.

Следующий слой, как калька, повторяет прежнюю картину. Семейство из Тулы, провожает бабушку на тот свет вот уже три года. Как ангелу, мне иногда страшно только одно, так много наблюдая людей, начать думать как люди. У бабушки из Тулы есть кот. Сын ее, Иван, еще молодой, но уже очень уставший, сидит на диване и гладит бабушкиного кота. Я смотрю на него и мне страшно от того, что одна навязчивая мысль не дает мне покоя, и я уже шепчу, словно заклинание: убей кота, убей кота.

Часы

– Откройте, бля!

Пииип.

– Ты че, падла, не открываешь, спишь на рабочем месте?

– Леночка, открой дверку.

Пиииип.

– Женщина вы что хотели?

– Эээ, аааааа…

– Что утеря? Когда была?

– Ооо!

– Ну где?

– Эээ…

– Так, прописка. Что в Свердловске потеряли?

– Неее…

– Пишите: «зафиксировать», «прошу зафиксировать»…

– Не тритесь о стену, крась потом за вами.

– Товалищ командила, а кто снами будет заниматься?

– А кто вас сюда привел?

– Он сказал «стойте и ждите».

– Вот стойте и ждите!

– Оперативной группе срочно собраться в дежурной части.

– Давайте, бля, все на рынок.

– Эй, Понасюк, если будете рядом с «Комсомольской» – заскочите – там какой-то хер бьет женщину палкой по голове.

– А мне свидание дадут?

– Посмотрим.

– Дайте машину, еду в «Пятерочку», кража. Срочно давайте.

– Серьезная кража-то?

– Банка кофе, ха-ха.

– Лен, а Лен, десяточка у тебя?

– Возьми на полочке.

– А че у нас в поликлинике случилось?

– Ты давай, работай! Возбудился хотя бы?

– Дело возбудил, но пока непонятно, что дальше.

– Пишите заявление.

– А что писать-то?

– Таня, пиши как там.

– А кто председатель?

– Таня, ты председатель.

– Домашний, домашний, мебельный, мебельный.

– Женщина, что вы пишете!?

– Я не торговала!

– Она не торговала, это мы.

– Не боитесь цыганских проклятий?! Один ваш тоже не боялся…

– Половинко, Половинко, вернитесь на рабочее место.

– Где у вас приют? Отдам дите в приют! Все у меня забрали! Сказали там выбросили – а там нету!

– А кто сказал?

– Ваш урод мордатый.

– Да ну че ты, он нормальный.

– Не создавайте нам проблем, мы не будем создавать вам.

– Чем торговали то?

– Да, помидорами тухлыми.

– Слушай, а кто председатель?

– Таня, ты, ты председатель.

– Леночка, открой дверку.

Пииип.

– Талычина, срочно вернитесь на свое рабочее место.

– Скажи, чтоб звиздела поменьше.

– Таня, слушай меня, они не имеют права, протокол. А знаешь, Тань, как зомбируют по телефону.

– Заедьте на Керченскую – опять суицидница.

– Ну, че орешь-то?

– А че он урод пистолетом тыкает, не подходи, говорит!

– Ну что ты, он в женщину никогда не выстрелит.

– Оль, зубочистка есть?

– Откуда такая роскошь?

– Да я про сигареты…

– Ленка, замужем или просто живешь?

– Просто живу пока.

– Да не торговала я!

– Что ты чешешь, первый раз что ли?

– В этот раз я к сестре пришла.

– Заявление писали?

– Писала… не писала…

– Ну, так пишите.

– А че в поликлинике?

– Главврача ограбили.

– В областном сделали маленькую поправку.

– Угу.

– Для нас значительную.

– Угу…

– А свидание дадут?

– Посмотрим!

– Буду ждать.

Пииип.

– Один ваш тоже не боялся – да перевернулся в прошлом году.

– Не пойму… кто председатель.

– Таня!

– Че орете? Лен, дай десяточку.

– Что сидите?

– Свидания жду.

– На Васильева драка семейная.

– Все на разводку.

– Мы сегодня заработались, в следующий раз уже.

– Доберешься?

– Да.

– Что случилось?

– Свидание не дали.

– Лен, открой дверку.

Пиииип.

– Я семь часов ждала.

– Я на обед ходил, она сидела, рабочий день закончился – она сидит.

– Да, это ничего, я уйду сейчас…

– Разберитесь! Женщина плачет!

Пииииииииииип.

Мундштук

Гармония не одна, их много. Вот, например, Альбертина Дюран курит тонкие изысканные сигареты через длинный мундштук из янтаря. Гармонично это? Да, в мире Альбертины Дюран гармонично. Шелковые платья, работа в области искусства, замок Шенонсо и муж, профессор философии, все это не просто не отрицает, а даже, наоборот, требует такого предмета, как мундштук. Все выборы, которые делала Альбертина в своей жизни, подвели ее к этой янтарной штуковине.

Марфа Кусаева, из села Париж, Нагайбакского района Челябинской области, очень хотела бы курить такие же сигареты, с таким вот самым мундштуком. Но по стечению ее жизненных выборов, ценностей и обстоятельств это было бы нелепо, пусть даже и в Париже. Это было бы насмешкой над Марфой и издевательством над предметом.

В мире Марфы гармоничны такие предметы, как калоши, ведро, платок и прочие атрибуты сельской жизни. Появись у Марфы мундштук, ей бы понадобились платья, прически, замок, муж-профессор, работа в области искусства и так далее. Шестеро детей остались бы сиротами, запил бы Васька-тракторист, село осталось бы без тракториста, урожай погиб, народ умер с голоду, в то время, когда Марфа пугала бы ценителей изящного в музее Бордо и била мужа, профессора философии, отчего его труды омрачили бы умы последователей, и философия зашла в тупик.

Но не так плоха Марфа. Пусти Альбертину Дюран с ее любовью к роскоши в село Челябинской области, пошел бы весь Париж с молотка на покупку шелковой ткани для нового платья.

Гармония не терпит неточностей и случайностей.

Если же вдруг вам очень захочется поместить в свою жизнь, какой-нибудь предмет, подумайте, что для этого вам нужно поменять: дом, мужа, жену, страну, планету, вселенную. А может, лучше пойти начистить до блеска свои калоши, купить новый платок, накормить семью жареной картошечкой с опятами, и отправиться на сеновал, глядеть на звезды и слушать сверчков?

Прозрачная проза

Когда в дверь постучали, Марк стоял у распахнутого окна и наблюдал, как на другой стороне улицы человека в синей шапочке с большим помпоном, жестоко били две женщины. Они втыкали свои каблуки в его худое тело и что-то визжали на незнакомом ему языке, то ли испанском, то ли португальском.

У Марии большие красивые ступни. Марк поцеловал ее в лоб и вернулся к окну. Ему было любопытно, как закончится эта история. Мужчина в синей шапке уже не сопротивлялся, он лежал вниз головой, прикрыв ее руками и не шевелился. Одна женщина сидела рядом на скамейке, по-мужски раздвинув ноги и опершись ладонями о скамью, вторая ходила вокруг, может быть, трупа в синей шапке с помпоном, и нервно курила.

Марк посмотрел на обувь Марии и вспомнил, что она всегда носит плетеные сандалии на тоненькой подошве, потому что она высокая.

Мария разглядывала книги, будто впервые в этом доме. Потом сняла тяжелое кремовое платье и легла, не разуваясь, на диван. Когда они хотели любить друг друга, они не разговаривали. Марк подошел к дивану и стал расплетать сандалии Марии, но она одернула ногу и нахмурилась. Марк вернулся к окну. Человек в синей шапочке, сложившись пополам, стоял, одной рукой держась за скамейку, второй за живот. Женщины снова кричали, но не так громко, как прежде, и яростно жестикулировали. Может, итальянки, подумал Марк. В комнате запахло уксусом. Мария расплетала тугую толстую косу. Марк часто зашевелил ноздрями, чтобы скорее привыкнуть к запаху. Женщины взяли под руки маленького человека в синей шапочке и понесли куда-то в сторону набережной. Марк повернулся к Марии. Он смотрел на ее круглые плечи, большие коричневые соски и думал о человеке в синей шапочке. Марку ужасно вдруг захотелось вырвать его из рук этих растрепанных злых женщин, отвести в уютное кафе за углом дома, накормить, выпить с ним вина, поговорить о музыке или об архитектуре ар деко.

Но крупное красивое тело Марии, ее волосы, заполнившие диван, ее большие ноги в плетеных сандалиях, ее черные густые брови – все требовало любви. Марк разделся донага, обул коричневые туфли и лег рядом с Марией.

О чем не расскажет глухая женщина

Человек был маленького роста, сигары же курил самые большие, толстые ароматные.

Народности был неопределенной – чтобы быть евреем, ему не хватало скромности, чтобы грузином – прямолинейности, чтобы татарином – красноречия, чтобы русским – душевности.

Утром он выпивал чашку ароматного кофе и съедал яйцо, сваренное всмятку, его добродушной кухаркой Эльзой, великой выдумщицей и болтуньей. Затем надевал кудрявый каштановый парик со старомодной стрижкой, рубашку цвета обласканного солнцем верблюда, пиджак цвета бивней индийского слона и оливковые брюки. Обувь носил удобную, с круглым носом и полукруглым широким каблуком.

Впрочем, то, во что он одевался, досталось ему от одного странного незнакомца в кабачке за углом гостиницы, где тот играл однажды вечером на саксофоне, после чего исчез и никогда больше не выходил на сцену этого уютного негритянского кафе. Передача роскошного гардероба произошла в одно мгновение, когда концерт был окончен, к Карлу подошла пухлая черная женщина и улыбаясь так, что щеки почти скрыли ее блестящие, болотного цвета, глаза, наклонившись к его круглому лицу – сказала: От него, – указала пальцем на убегающего в распахнутую дверь музыканта и поставила рядом со столиком зеленый чемодан с шероховатой крокодиловой ручкой.

Карл принял подарок, открывать не стал, доел кролика в соусе из мозгов белой обезьяны и базилика и отправился домой, чтобы снова начать считать, сколько заварных чайников – индийских, китайских и прочих побила Эльза за последние две недели, а затем пить виски, курить сигары и ходить по комнате, придумывая разных персонажей, их судьбы, выборы, и самые коварные неожиданные повороты их жизни, и нахохотавшись и нарыдавшись вволю, лечь спать, одев клетчатую пижаму и колпак цвета тихоокеанской медузы гаги.

Но в этот вечер его планы нарушил чемодан и, оттеснив привычную жизнь Карла, заставил закопаться в чужие костюмы и новенькие шелковые носовые платки. В тот вечер Карл плакал, как детеныш пингвинов, отбившийся от стаи и заплутавший в беспощадной арктической вьюге. Он перебирал одежды и придумал грустную историю про бродягу саксофониста, что скитается по разным кабачкам этого большого города в поисках той пожилой дамы, которая однажды ему сказала: «Когда ты играешь, со мной говорит господь».

Карл трясся от рыданий, сидя в позе лотоса на полу перед чемоданом. Потом стянул колпак, вытер им слезы и захохотал. Он подумал, что, когда саксофонист снова встретит эту милую даму, вероятно, она будет уже глухой и не узнает бедный музыкант, что ей говорил Господь.

Карл любил конфеты, дельфинов и жирафов… и сказки. Карл был человек маленького роста, но сигары курил самые большие, толстые и ароматные.

Зазеркалье Льва Аннинского

Герой великий мудрости мечом сверкает; Меч праджни лучезарен, как алмаз. Не только губит тех, кто встал на внешний путь, но даже демонов небесных ужасает.

Поэзия просветления.

Праджня (санскр. Паннья – на пали) – Божественная интуиция, трансцендентальная мудрость, одна из двух (совместно с Состраданием) основ Буддизма Махаяны.

Меч мудрости. Что же это за меч такой? Меч в руках автора, задачей, которого было срезать острые углы, призвать человечество к миру, терпимости, и показать, что все мы заблудили: и немцы, и евреи, и татары, и русские, – или заблудились, спутались, подрались, обезумели – понатворили одним словом. Или же это мудрость, всеобщая, всечеловеческая, которую из этого блуда все мы вынесли, а автор это констатирует. Бывает ли мудрость с мечом, а меч с мудростью? И название, опять улизнувшее от ответа – двойственное, двоящееся, двуликое.

Меч мудрости, рассекающий мрак неведения, является атрибутом Манджушри, Бодхисаттвы Мудрости. Такой же меч с языком пламени, поднимающимся к лезвию меча, мы находим и у других богов, таких как Ваджрабхайрава и Гухьясамаджа. В медитативной практике, связанной с Манджушри, меч представляют как духовное оружие, уничтожающее нашу плохую карму: клещи, препятствия, болезни, страсти. Меч на лотосе – это символ метода, устраняющего неведение, приводящего к мудрости. Меч мудрости символизирует и аналитический подход – изучение и размышление. Изучение, размышление и медитация – три составляющих, от которых происходит различающая мудрость.

Но отложим меч в сторону, потому что возник еще один вопрос: эта книга – политический заказ или же служит она другой задаче, другой стороне, другой цели?

Как немец стал гитлеровцем? Переведу на язык мне более понятный – как человек стал убийцей. Почему он оставил перо и скрипку и подменил эти инструменты другим – мечом?

Железные колонны, танковые армии, газовые печи, методичное уничтожение приговоренных наций, мировой порядок, спроектированный на крови – как все это могло родиться в сознании одного из культурнейших народов мировой истории? – спрашивает Лев Александрович. И начинает отвечать на этот вопрос с трагедии 1918 года – унижение Компьенской капитуляции, комплекс неполноценности, навязанной народу, полноценность которого была доказана веками работы и творчества. Но вспоминает и 1914, когда уже промаршировали в касках!

Можно ли навязать народу комплекс неполноценности, если он убежден в том, что он полноценен? Можно ли назвать бездельником, если он знает, что работал?

Скорее всего, начало ответа мы найдем дальше – в той самой мощной силе, ищущей выхода. А потом немца лупили, и потом еще лупили. А за что били? За то, что хотел возвыситься. Важный вопрос, – с какого момента он этого захотел? А именно тогда, когда перестал быть философом, музыкантом, поэтом.

И где в итоге эта мощная, ищущая выхода сила его нашла?

Гитлер пришел к власти законнейшим демократическим путем.

Немец нуждался в нем. Когда Лев Александрович говорил о мысли Льва Гумилева – пришел бы к власти Гитлер ли, Тельман ли – было бы тоже самое: и война была бы, и крови было бы не меньше. Я понимаю, что говорил он о ничтожности личности в истории. Личность в истории – это представитель той безумной силы, того безумного желания народа разрушать, повелевать, возвеличиваться. И как бы народ потом не отмахивался – это его воля, которую он скрывает даже от самого себя. А к власти придет тот, кто сможет воплотить желания и стремления народа, тот, кто выдержит это чудовище. Хотели – извольте получить.

Вернемся к нашему вопросу о задачах книги. Выгодна ли власти эта мысль, которая распространяется не только на немцев, но и на все человечество? Это трагедия не немцев, а всех – и тех, кого лупили; и тех, кто лупил.

Побежденным или победителем ты вышел из драки – это не важно. Что стало с побежденным?

Самым значительным наследием войны, – цитирует Аннинский Феста, – было травмирующее чувство незащищенности и глубоко запрятанный страх перед хаосом любого рода.

Что же произошло с победителем? Ему понравилось побеждать. Мнимое чувство неуязвимости, радость и самодовольство.

Кто победил? Нет здесь победы. И у одной стороны, и у другой последствия разрушительные. И те и другие держат в руках мечи, и те и другие готовы проливать кровь, и те и другие продули, потому что уничтожать, разрушать просто – а вот создавать…

Какому такому политическому сообществу будет удобна эта работа, этот глубокий анализ трагедии одного народа, а вместе с ним и всего человечества? Такого политического сообщества я представить не могу.

Ясность зла и смутность добра. Ясность зла в том, что у нее есть цель и цель эта очевидна.

Добро, напротив, смутно, противоречиво, неясно, часто немотивированно. Но если нет ничего этого, никаких личных мотивов, никаких вообще личных побуждений, а все равно спасали «непонятно почему», вот это как объяснить?

– спрашивает Лев Аннинский, вспоминая немцев, спасателей, которые, рискуя своими жизнями, помогали евреям.

Всегда и везде находились люди, для которых не существовало противоборствующих сторон: они не хотели войны, они не разделяли людей на тех и этих, на наших и ваших, и отсутствие мотивов у добра – это норма. Божественная норма.

Как сказал Аннинский, в мире зеркал даже один светильник дает море света, а уж два…

Они есть, и светят потому, что не могут иначе, как солнце светит и греет, и все тут.

На дне души присягнувшего солдата, безотказного винтика системы, безропотного раба божьего таится что-то, не дающее человечеству окончательно озвереть.

Эта мысль, указывающая на бесчеловечность и мотивированность системы как ясного зла, удобна, выгодна власти, политике и ее представителям?

Книга Аннинского – это та карта мира, на которой разрушительная раздробленность земли – наций, религий, понятий, убеждений – сливается в единое целое – человечество, блуждающее, воюющее, страдающее и рычащее не могу иначе.

Зеркальная проекция автора в диалоге с Амосом Озом:

– Наша культура, говорит Амос – это то, чем обладает, народ Израиля…

– А русская культура, – отвечает Аннинский – это то, чем обладает народ России…

– А наша склонность к протесту против любой несправедливости, – говорит Амос

– Так же как и явная наша склонность к протесту против любой несправедливости, – продолжает проецировать Аннинский, – оказывается и евреи «трехнуты» этой идеей?

Правда, что касается бога, евреи спорят, права качают, а русские хамят – хотя есть ли разница?

– А мы библию читали, – говорит Оз

— Ну и мы-таки ее читали, – отвечает Аннинский

Далее они соглашаются с тем, что для диалога с богом ни синагога, ни церковь не нужны.

Оз заканчивает разговор мечтательно – море света, море идей, море светильников, а Лев Александрович с опасением – не будет ли то море света, заревом пожара, в котором человечество сгорит разом и окончательно?

Интересна эта мысль власти, которая, как всегда, жить планирует долго и богато? Вряд ли. Да и вообще, назовите мне тех, кому эта мысль будет выгодна, если все человечество, все его выдумки устремлены на разделение, на разрыв, на наше и ваше, на свое и чужое, на злое и доброе.

Да бог с ними, в конце концов, с силуэтами прошлого! Кто к кому вломился незваный, кто кому накостылял на Калке или на Куликовом поле, кто сжег Рязань, кто Казань. Нынешние татары – вовсе не те монголы, а нынешние русские уже полтысячи лет, как потомки тех и этих. Братья! Так почему же держатся «химеры» национальных характеров, когда все должно уже перемешаться?

Вольной гулевой силой дышит земля. Ищет человек последней истины, полной, совершенной, неиспорченной. По миру идет за ней, все бросает! Легче полмира пройти, чем в себе отыскать.

Одновременно: горним духом дышат, а лесными тропами плутают – плутуют.

Лишь бы те немногие светильники, но много света дающие не плутовали.

Задача этого труда ясна и мотивирована, но со стороны невыгодной власти, значит противоположной, если уж мы привыкли разделять.

Вот там, где речь идет о главном, не возникает вопроса зачем, для чего все это?

Но когда речь идет о действующей власти, меч мудрости прячется в ножны компромисса. Автор задает вопросы, ответы на которые ему очевидны, точнее отсутствие ответов – ясная, мотивированная немота.

Вернемся к вопросу о задачах книги. Политический заказ или нет? Думаю, нет, хотя… А впрочем, скажу одно, так это или нет, автору удалось, как в одесском анекдоте, проскользнуть под дождём между капелек.

Тринадцатый апостол,

или письма о войне

Андрею Носенко

Одно проросшее зерно из миллиона – уже хороший урожай.

Барабаш Д. В.

Ты пишешь о проекте «Россия». Я ничего не знаю именно об этом секретном проекте, но много слышала о других проектах «Россия».

Я не была на войне, не изучала военную историю, но благодаря тебе много думаю о войне.

Все знания открыты человеку, а за таинственными грандиозными идеями всегда прячется пустота.

Я не буду разгадывать эту загадку. Скорее всего, проект «Россия» создан с целью сплочения военной силы страны одной или несколькими патриотическими идеями. А секретность – для ощущения у мальчиков и мужчин избранности и своей причастности к великим свершениям.

Никто теперь тебе, герою, не ответит на мучительные вопросы и не разрешит твоих сомнений ― ни проект, ни авторы проекта, ни Родина, ни восемьсот твоих безусых мальчиков, которых ты гнал на смерть.

За что они погибли? За проект «Россия»? А что это такое, тебе известно лучше, чем мне. Стоят ли эти тайны или любые другие стольких жизней. Наверное, нет. Но не эти бы мальчики погибли, нашли бы других и «опустили в вечный покой».

Ты умеешь видеть историю сверху: откуда что проистекает, чем оборачивается, и, становясь то Кутузовым, то Наполеоном, и выше: вот этих слева я поставил, вот этих справа я поставил, для битвы поле предоставил (Д. Пригов), проверять их решения, предлагать новые, выявлять заблуждения, разыгрывать бесконечные шахматные партии. Ты знаешь, в какую форму были одеты немецкие солдаты, русские, австрийские, китайские ― от фуражки до сапог. Спроси тебя ночью о военной форме такой-то армии в такой-то войне, и ты за минуту, в мельчайших подробностях расскажешь всё о пуговицах, лентах, полосочках, козырьках:

Мундиры, ментики, нашивки, эполеты.

А век так короток – Господь не приведи…

Критики и биографы любят распиливать талантливых людей на проповедников, художников, мыслителей, например, ― в то время как Толстой-художник писал то-то, Толстой-проповедник не находил себе места. Так и тебя придется распилить на историка и командира штаба. Раздвоение очевидно. Если бы тебе удалось соединить эти полюса, притянуть землю к небу! Здесь, на пересечении чуждых друг другу зарядов, в громе и молниях рождается мысль, всемогущая и бесконечная в любую из сторон:

Я пропастям и бурям вечный брат,

Но я вплету в воинственный наряд

Звезду долин, лилею голубую.

Английский математик и философ Бертран Рассел сказал: «Многие скорее расстанутся с жизнью, чем пошевелят мозгами, и расстаются-таки». Но ты жив, и тебе дана возможность ими шевелить, тем более ты обладаешь таким опытом.

Помнишь, что всегда тебя спасало на войне, что наделяло смыслом эту жизнь и ту чертовщину:

Полдня они палили наудачу,

Грозя весь город обратить в костер.

Держа в кармане требованье сдачи,

На бастион взошел парламентер.

Поручик, в хромоте своей увидя

Опасность для достоинства страны,

Надменно принимал британца, сидя

На лавочке у крепостной стены.

Что защищать? Заржавленные пушки,

Две улицы то в лужах, то в пыли,

Косые гарнизонные избушки,

Клочок не нужной никому земли?

Но все-таки ведь что-то есть такое,

Что жаль отдать британцу с корабля?

Он горсточку земли растер рукою:

Забытая, а все-таки земля.

Дырявые, обветренные флаги

Над крышами шумят среди ветвей…

«Нет, я не подпишу твоей бумаги,

Так и скажи Виктории своей!»

Стихи замечательные о другой войне. Симонов, известный, прежде всего, поэтическим осмыслением Великой Отечественной, в классификации великого исследователя российской культуры и вдумчивого знатока советской истории – Льва Аннинского, не входит в сообщество 12 поэтов-апостолов ВОВ, а отнесен к другому кругу ― красной масти, хотя и написал о той страшной войне больше всех. Почему? Если говорить о возрасте ― он был всего на 3 года старше самых младших «мальчиков державы». Не в возрасте дело. Может, был дружен с советской властью? Но ведь и утонченный лирик Межиров прославился другими, громовыми строками:

Сквозь века,

на века,

навсегда,

до конца:

― Коммунисты, вперед! Коммунисты, вперед!

Слуцкий же выступив против Пастернака, позднее, со свойственным ему железным прямодушием, признался: «Сработал механизм партийной дисциплины». Я не хочу выискивать ошибки и компромиссы поэтов, а хочу понять, почему Тряпкин, по ранжиру уважаемого мной Аннинского, ― апостол, а Симонов ― нет.

Да, из 12 апостолов никто не получил шести сталинских премий, но «по-маленькому» ходили, то есть ошибались ― все. Апостолов же было 13, вместе с Иудой. Если не попадает Симонов к 12 из-за того, что сладил с советской властью, то и 13 апостолом мой язык не повернется его назвать.

Романы Булгакова «Мастер и Маргарита», Хемингуэя «По ком звонит колокол» в СССР вышли в свет благодаря Константину Симонову, а также с его помощью вернули читателям романы Ильфа и Петрова. Участвовал он и в кинематографической судьбе Алексея Германа и других художников и литераторов.

Творчество Симонова мне знакомо, а вот с поэзией Николая Тряпкина я начала знакомиться недавно и честно признаюсь, прочтя несколько стихотворений, знакомство закончила, потому что от его стихов, как мой друг называет это ощущение, ― словно наждачной бумагой по мозгам. Наверняка у этого поэта найдется хорошая строка, но стоит ли в поисках алмаза переворачивать тонну ветоши?

Впрочем, о военной поэтической плеяде мы с тобой не раз беседовали. Здесь мы говорим на одном языке, и, надеюсь, ты понимаешь мои аналогии. Многие из тех, кто смотрел фильм Льва Аннинского «Мальчики державы» сетовали на то, что среди них нет Юрия Давидовича Левитанского:

Я не участвую в войне —

Она участвует во мне.

И отблеск Вечного огня

Дрожит на скулах у меня

Ну а ты кто ― участник или поле сражения?

Что такое война и с чего она начинается? Ты, сочетающий в себе два противоречивых взгляда, – сверху и изнутри. Смотрящий сверху понимает бессмысленность зла – войн, разрушения. Смотрящий изнутри – видит зло, как единственный способ выжить, защититься, отстоять себя.

Греческий историк Фукидид пишет, что войны – следствие человеческих страстей. Именно так. Вспомним причины войн – кто главнее и сильнее, кто богаче и умнее. Самые кровопролитные – религиозные. Чей бог божественней? Но основа опять та же: кому повелевать, кому командовать, кому кланяться, кому приносить жертвы, кому богатеть, кому идти на смерть?

Откуда начинается война? С кухонь, трамваев, рынков ― она начинается с того, что кто-то кому-то на ногу наступил, кто-то посмотрел нехорошо, кто-то в очереди нахамил ― вот оно начало, потому что злая энергия, выплескиваясь, никуда не испаряется, а остается и копится, копится.

Война начинается не сверху, когда из ниоткуда вдруг появляется тиран и губит несчастных людей. Война поднимается как ил со дна.

Кто такие тираны? Это та самая энергия людей, их низменные страсти, воплощенные в предводителе. Состояние души людей, объединившихся в народы, классы, религии. Поэтому Лев Гумилев справедливо заметил в беседе с Львом Аннинским, что пришел бы к власти Гитлер или Тельман ― было бы тоже самое. И война была бы, и крови было бы не меньше.

Можно поменять предводителей, можно многое переставить местами, но зло никуда не денется оно рано или поздно найдет себе героя…

Толпа, как и люди, может болеть гордыней. От её непомерного самомнения и категоричной правоты прежде всего страдают поэты, писатели, художники, музыканты и все те, кто чувствует ответственность за наш хрупкий мир и по своей творческой природе не умеет делать зла.

Вот, что писал о муках человеческих Оскар Уайльд:

Не говорите мне о страданиях толпы. Они неизбежны. Говорите о страданиях гениев, и я буду рыдать кровавыми слезами.

Так что же такое гордыня масс?

Каждый человек, как и каждый народ, считающий себя особенным, исключительным, лучшим, слепнет, оказывается в густом тумане, где отыскивает, как ему кажется, свой единственный неповторимый и беспросветный путь, ведущий к обрыву.

А что касается самобытной русскости – этой чудесной смеси из загадочных финских мифов, татарской вседержательности и разбойничьего славянского задора – не будет её, так тут же выскочит что-то другое, подобное коммунистической или корпоративной идее…

Русский народ хорош только тогда, когда выходит из-под пера мастера, а встретишься с этим народом, который великие миссии как перчатки меняет и непосильные сверхзадачи взваливает на свои косые-саженные плечи и хочется бежать… И отбежишь, чуть издали глянешь, большое же видится на расстоянии – и нет никакого великого русского народа.

Что же касается национальных особенностей народа, которого, как выясняется нет, то их не счесть. Такой вот парадокс. Предмета нет, а его особенностей – пруд пруди. Например, только в России можно увидеть, как шестидесятилетний разведчик ГРУ убегает от старушки матери, размахивающей метлой, потому что он только под утро вернулся с празднования 65-летия победы, да еще и выпимши.

И только в России участнику двух войн, контуженному, Герою по всем человеческим меркам, платят настолько ничтожный пенсион, что ему едва хватает прокормить четырех котов. Русским людям ты по-прежнему доверяешь меньше, чем своим мурчащим питомцам?

Какой национальности были Пушкин, Шекспир, Моцарт? Вот эту бы национальность сохранить.

Есть другие войны. Войны великих. Высоцкий жилы рвал, чтобы докричаться до людей, напомнить о главном – один противостоял пустоте. В мире должно быть равновесие, и когда на одной чаше безумствующая толпа, великий русский, французский, немецкий народ, другую чашу держат подмастерья создателя, сотворцы, и, если бы их не было, эта планета была бы уже стерта, потому что без них она ― бесплодна.

Если посмотреть сверху: увидит ли творец в этой горстке песка ― одну песчинку, называемую нами планетой Земля, а на ней русский народ, судьба которого в опасности, тебя с твоими котами? Он видит лишь редкие плоды зёрен, разбросанные им по вселенной: прорастет на этом поле хоть один колосок, одно зернышко из миллиона – уже хороший урожай.

Зачем выступать адвокатом дьявола? Стоит ли тратить силу мысли на изучение и оправдание страстей? Много было спорщиков с пустотой. Только где они все? «От ненужных побед остается усталость…».

Да и не было там победивших. Только затей с нею спор, отвлекись от главного, и ты уже мчишься по скоростному шоссе, ведущему в никуда. Нет справедливых войн, особенных народов, благостной власти, доброй толпы…

Так что такое проект «Россия», проект «Планета», проект «Вселенная»? Чем один из враждующих муравейников лучше другого? Неужели для того, чтобы стать приличным человеком, достаточно выбрать одну из сторон? А если не делать выбора? Иудой?

Первое приближение

Ежедневно, ежечасно и даже ежесекундно кто-то где-то умирает и рождается. Мы равнодушны к этим далеким смертям и рождениям. Чуть больше о них узнав, мы становимся менее равнодушными.

Ну, к примеру, нам кто-то скажет: сейчас в испанском городке Морайра, в бедной, но счастливой семье Кончиты и Антонио родился сын, назвали его Сантьяго, в честь апостола Иакова, покровителя Испании – святой Яго.

Возникают фантазии: мы видим малыша, видим Кончиту.

Красива ли она? Хорош ли собой Антонио? А может он пьяница?

– О, бедная Кончита и малыш Сантьяго.

Через пару лет, конечно, не без усилий, мы вспомним свою фантазию, когда рассказчик сообщит о самоубийстве Кончиты, о горе Антонио, который, кстати сказать, вовсе не пьяница, а учитель музыки, прилежный семьянин, красавец-мужчина. И зацокаем языком, и покачаем головой:

– Ай-ай-яй. Как же так, как же так?

Мы притворимся, что нас это огорчает, потому, что уже немного знакомы с ними, а может, действительно, слегка загрустим. Но вот чем ближе нам люди, которые умирают и рождаются, тем сильнее цоканье, причитания и грусть. Почему?

Может быть, потому, что они часть нашего мира? И вот в нашем мире, в нашем сознании убыло? Часть нашего мира умерла. В то же время кто-то, допустим, родился.…Почему же радость от рождения будет не так сильна, как грусть от ухода? Наверное, потому что тот, кто родился, еще не успел отпечататься как следует в нашем сознании поступками, чертами, выборами.

Расскажите немного о том, кто умирает и рождается в этом мире сейчас, и мы его представим на мгновение, и, может быть, когда-нибудь вспомним о нем, напишем его историю.

А, впрочем, не надо рассказывать. Кто станет утверждать, что именно сейчас, в Морайре, прекрасная Кончита не держит на руках только что родившегося Яго, а красавец Антонио не возносит хвалы Господу, за сына?

Что с ними произойдёт через пару лет – пусть решают сами.

Заключение

С любезного разрешения публики вам наденут красный цилиндр

«Приглашение на казнь», В. Набоков

Заключения бывают разные: обвинительные, тюремные, пожизненные, санитарно-эпидемиологические.

Какое заключение сделаете вы, мои терпеливые судьи, прочитав эту книгу? Какой вынесете приговор? Упрекнете ли за гносеологическую гнусность или непрозрачность? Ваше право.

Но цепи, оковы, неодобрение могут быть страшны мне, кочевому муравью, семейства стебельчатобрюхих, отряда перепончатокрылых, обитающему в тропических лесах Южной Америки. Потому как особенность нашей жизни – это, прежде всего, повиновение общему великому муравьиному порядку, где ты – лишь ничтожная частичка бивуака – живого шарообразного гнезда. Но, наделенный мыслью, я могу в тоже самое время, когда я являюсь частью бивуака, сливаться с ней – великой и бесстрашной, и постигать гармонии слонов.

Content

Письма русскому буддисту
Адель Барабаш

О книге

Лев Аннинский

Ольга Мейер

Дмитрий Барабаш

Эссе

Самоопределение жанра

Море Монголии

Фетровое небо

Письма русскому буддисту

Письмо первое

Письмо второе

Экклезиаст и пустота Литературно-критическая пародия

Платонический спор

Сократовские чтения

Случайные связи

Осенний пасьянс

Генеральское счастье

Женское дыхание

Убей кота

Часы

Мундштук

Прозрачная проза

О чем не расскажет глухая женщина

Зазеркалье Льва Аннинского

Тринадцатый апостол, или письма о войне

Первое приближение

Заключение