Елена Ронина

Частная клиника

© Е. Ронина, 2014

© Т. Миллер, 2014

© Д. Мерсер, 2014

© Издательство «Водолей», 2014

Один день Катерины Мельниковой

1

День не задался с самого утра. И все из-за бессонной ночи. Этой ночью Катерине Мельниковой вдруг пришла в голову совершенно сумасшедшая мысль – а правильно ли она живет? Ради чего весь этот бешеный ритм? Дом – работа, работа – дом. Что в доме? Ничего. Вернее, в доме – вечно голодная, но очень гордая Эсмеральда. То есть нельзя, конечно, сказать, что совсем ничего – но, наверное, все-таки маловато для почти сорокалетней женщины с приличным достатком, высшим образованием и достойной работой.

Катерина твердо решила: нужно что-то менять.

Только вот что? Дом? Нет, это невозможно. Работу? Работу свою Катерина любила. Работа – это вообще вся жизнь. Себя, что ли, поменять… Только как же ее – себя – поменять-то? Все ясно! Нужно изменить гардероб! Решение, конечно, пришло в голову немножко женское, Катерине не свойственное. У нее работа мужская и весь жизненный уклад аскетичный. Но решила же меняться! В конце концов! Сколько ей лет, и почему она так рано записала себя в старухи или вот в непонятное существо среднего пола, модное название – «уни»… Только это впрямь удобно: напяливаешь на себя, что первое под руку подвернулось, и вперед.

Сколько можно ходить в брюках? Есть же и юбки, и платья! И даже в гардеробе у Катерины. Женщина силилась вспомнить, какие именно, перебирала в голове полки слева направо и снизу вверх, и тем самым сон уходил все дальше и дальше. А новые идеи прочно поселялись в распухшей голове.

Вот надену сегодня платье! Или, может быть, для начала просто шелковую блузку с вязаным жилетом – и все-таки оставить брюки? Нет-нет, никаких компромиссов, решила – значит, решила. И даже юбка – это тоже полумера. Пусть будет платье. Хотя бы то, трикотажное, которое привезла из поездки по Германии. Ведь полдня ходила по магазинам, набрала себе кучу барахла. И платья, и туфли на каблуках, и страшно модные ботфорты. Что из этого она хотя бы один раз надела? Сиреневое платье в театр? Да-да.

Платье ей шло, и она сама это видела. Только что с того? Со спектаклем не повезло, и она обвинила во всем платье – типа, принесло несчастье. Запихнула его комком в дальний угол. И при чем здесь театр? Да и, собственно, платье ни при чем… Просто в театр Катерина должна была пойти не одна, а с молодым человеком. Очередная попытка очень деятельной тетки ее с кем-нибудь познакомить. Родители давно махнули рукой, а тетка все старалась, все изыскивала очередные варианты.

– Мальчик из очень хорошей семьи.

– Мальчик из очень обеспеченной семьи.

– Ну, конечно, не принц, но и мы не королевских кровей.

Вариантов становилось все меньше, мальчики лысели и толстели. Но тетка не сдавалась. Почему этот молодой и «очень перспективный» так и не объявился, никто в итоге не понял. Тетка потом что-то мычала, мол, так сложилось. На что Катерина рявкнула: «Все! Больше никогда ни с кем знакомиться не пойду! Не дождетесь! Сами не позорьтесь и меня не позорьте!».

Она ждала на холоде «свою судьбу» минут двадцать. Вбежала в театр последняя, в темном зале, спотыкаясь, пробиралась через чужие ботинки и слушала недовольное шиканье: «Раньше нужно приходить, в театр все-таки собрались!». Какое тут может быть настроение?!

Но Катерина себе почему-то внушила, что он, этот судьбоносный жених, все же приходил, оценил ее издалека и решил не окликать. Не вышла Катерина рожей или каким другим местом – это ж теперь не проверишь, спросить-то не у кого. Вот и швырнула платье куда подальше, чтобы не вспоминать про позор. Хотя опять же, при чем тут платье?! Она же в дубленке была! И в шапке! Может, ему шапка не понравилась?

Ну ладно, не будем надевать то сиреневое. Или оно все же фиолетовое? С цветами у Катерины всегда не очень складывалось. Возьмем серое! И цвет модный, и все-таки не такое броское. Нельзя же вот так сразу меняться. Нужно как-то потихоньку.

И неважно, что на работе придется сразу переодеться. И сменить любой, самый красивый наряд на накрахмаленный белый костюм врача – Катерина работала в больнице. Пожалуй, терапевты еще могут позволить себе надеть халат поверх юбки с блузкой, хотя это и не очень удобно. Встал, сел, послушал больного, помял ему живот. Согнулся, разогнулся. Все эти манипуляции лучше проделывать просто в халате, надетом на тонкую маечку, чтобы движения не сковывались, чтобы доктор чувствовал себя комфортно. Да и касается это все равно только терапевтов, педиатров – иными словами, докторов, работающих в поликлиниках.

У хирургов по-другому. Никакой юбки и никакой маечки. Пришел в больницу – и все свое оставил за бортом. Кстати, удобно: у врача не должно быть ничего личного. Только работа. Сосредоточился – и вперед. Одежду снимаешь с себя вместе с настроением, заботами, неприятностями. Так и Катерина: заместила свою личную жизнь – этой, больничной. И когда надевала свой хирургический костюм, чувствовала себя красивой, уверенной в себе женщиной. Или все же уверенным в себе врачом? Разница. А когда переодевалась после работы, мысль одна: скорее добежать до дома. И плюхнуться в кресло. И чтобы сразу Эсмеральда легла на колени. И тихо задремать с пультом от телевизора в руке. Что это? Почему?

Катерина чувствовала: в последнее время она распустилась окончательно. Да, приходится рано вставать; да, далеко ехать. Но, в конце концов, ей еще нет и сорока. В наши времена такой возраст для женщины далеко не закат, а, можно сказать, расцвет! А она как влезла в одни джинсы, практически мужские ботинки и всесезонную куртку, так и бегает в этом наряде круглый год. Прям как елка, которая и зимой, и летом. Неправильно это. Ну и что, что удобно, что никто на нее в транспорте внимания не обращает? А для себя?

Про «себя» Катерина понимала не очень. То, что покупалось, все время было для кого-то. Для себя – джинсы и майки, а все эти платья-каблуки – если вдруг надо будет кого-то покорить. И прямо-таки шоком и откровением прозвучали для нее слова известной певицы Ирины Понаровской. Певица рассуждала на тему нижнего белья. Де, покупается оно совсем даже не для свиданий определенного толка, а исключительно для себя, любимой. Мол, женщина чувствует себя совершенно по-другому, если на ней белье надето, купленное за много долларов.

Лично Катерина будет всегда думать про эти самые доллары и про то, сколько всего можно было бы на них купить. Кроме того, газовые вставки противно врезаются в тело и натирают в самых неожиданных местах, а белье все равно никто не видит. На свидания Катерина ходит редко, живет в квартире с кошкой, так что стиль «унисекс» и впрямь для нее самый комфортный.

Но сегодняшней ночью вновь вдруг закралась в голову мысль – измениться. Почему она до сих пор одна, почему работа съедает все свободное время, а кошка заменяет семью? Наверное, все-таки виновата сама Катерина. Нужно что-то предпринимать. Других все равно не изменишь, изменимся для начала самостоятельно!

Правильные и позитивные мысли, однако, долго не давали уснуть. Катерина ворочалась и вертелась, продумывая костюм на следующий день. Вспомнила даже про шейный платок, сапоги на каблуках, купленные по случаю на распродаже, и длинную дубленку, подаренную родителями на прошлый Новый год. Сколько раз она ее надевала? От силы раза два. Последний раз – в тот самый злополучный театр.

Все, не будем винить ни дубленку, ни платье, вот прямо завтра и оденемся красиво. Да и родители наконец порадуются, увидев дочь в своем подарке. Уже устала отвечать на вздохи мамы: «Опять в этом малахае. Есть же приличная вещь!».

Да, даже мама, зацикленная исключительно на себе, и та замечала, что Катерина выглядит не на все сто. А скорее, тянет от силы на десять, если мерить по процентной шкале.

Все, меняемся! Комплект для выхода на работу в голове определился, и Катерине наконец удалось уснуть.

2

Звук будильника раздался неожиданно. Катерина едва оторвала голову от подушки и никак не могла окончательно проснуться. Голова тяжелая, глаза заплывшие, открываются с трудом, настроения – ноль! Тем не менее, решила не отступать от намеченного плана и начала наспех одеваться.

Как итог – две пары порванных новых колготок, заевшая молния на сапогах и оторванная пуговица на дубленке. Чертыхаясь, на работу опять поехала в старых джинсах. На конференцию практически опоздала, влетела, когда уже выступал главный врач. Главный хмуро посмотрел на Мельникову (еще бы, он уже почти итоги подводит, а она только явилась!), кивнул и опять продолжил разбирать сложный случай в отделении.

Конференции всегда проходили по одному и тому же заведенному алгоритму – отчитывались завотделениями, и всегда начинали с приемного покоя. Как правило, голые цифры – сколько больных поступило, в какие отделения, сколько операций сделано, сколько осложнений, сколько пациентов выписано. Главный врач традиционно выступал последним, высказывал свое мнение. Как правило, говорил конструктивно, только по делу.

Катерина, пригнувшись, прокралась на свободный стул. Со своего места неодобрительно покачал головой Леша Зайцев, подмигнул Женя Федоров. Да, друзья на месте. А Влад? Неужели тоже опоздал?

Молодой человек тихонько толкнул женщину в бок. Катерина аж вздрогнула от неожиданности.

– Влад, а я тебя и не заметила.

– Ну спасибо тебе, удружила, – прошипел он сквозь зубы.

– Чего ты? – Катерина покосилась в сторону молодого доктора. Вид у того был не особенно свежий.

Господи, да просто день такой! Бури какие-то, не иначе. Вон и главный врач, Геннадий Иванович, весь опухший, но с ним-то все ясно – принял вчера, видать, за воротник. Он у них на это дело очень даже способный. Сегодня у нас что, четверг? Ну, вот, все правильно! Отметил, стало быть, середину недели, поэтому и не в духе. Четверг и понедельник – дни, когда всем и всегда влетало от Главного. Народ в клинике уже привык и внимания особо не обращал. Спасение – не спорить и со всем соглашаться. А к обеду, как правило, настроение у Геннадия Ивановича улучшалось – отпускало. Или опохмелялся.

Сама Катерина, правда, вчера ничего не принимала, да и спать легла вовремя. И что? В два часа ночи проснулась – и ни туда, и ни сюда. Нашла время, когда о своей жизни переживать! Вон, до работы добирается каждый день полтора часа, вот тогда бы и думала. Ночь для того, чтобы спать. А лучше еще и высыпаться. В конце концов, она – доктор. И сегодня по плану резектоскопия. Операция предполагается не очень простая. Вот про что нужно было думать!

Нет же, практически всю ночь ворочалась, планы на будущее строила, прошлое вспоминала, даже имидж решила сменить. Правда, из этого опять ничего не вышло. В пять уснула, а в шесть, как всегда, ее разбудил вредный будильник. Легкий макияж не помог.

Катерина давно поняла: если выглядишь плохо, никакая косметика не спасет, уж лучше вообще не краситься. Так хоть страшная и страшная. А если на тебе еще и тонна макияжа, то все подумают, ты уж что-то совсем неприличное закрашиваешь, а не просто припухшие глаза.

Что Влад на нее кидается – тоже встал не с той ноги? Вроде в праздновании середины недели, как Главный, замечен не был. Она повернула к нему голову и кивнула незаметно, мол, ты чего? Обострение геморроя? Влад в ответ сделал страшные глаза. И тут Катерина сообразила. Значит, вчера встречался с Лизкой. Вот это да! Она была уверена, что встреча должна состояться в субботу. Чего это он средь недели поперся? Ну, дела! И чего, неужто Лизка его отшила? Катерина же провела с подругой предварительную беседу.

Влад строил рожи, Катерина разводила руками. Главный постоянно косился на них. Лучше его сегодня не раздражать и сделать заинтересованное лицо. Разберемся. Хотя неприятный холодок поселился у Мельниковой в груди. И дернул ее черт рассказать Владу про свою подружку! А он сразу: «Познакомь, мне нужна девушка представительской внешности для эскорта». Ну, типа, шуточки у него такие.

Все про него Катерина знала. Вдоль и поперек. Лет – тридцатник, весь такой избалованный, из профессорской семьи. Папа – завкафедрой первого меда, мама – лор-врач. И, конечно, своему мальчику, единственному и любимому, прокладывали они только одну дорогу – дорогу врача. Сначала учили под папиным крылом, потом устроили в больницу уже под мамино крыло и в итоге выпустили в свободную жизнь к другу семьи и главному врачу Частной клиники. А иначе в наше время врачом не стать. Надо отдать должное – Влад оказался неплохим хирургом. Не так чтоб жизнь ради пациента отдать мог, но справлялся со своей работой профессионально. Особенно под неусыпным оком кандидата медицинских наук Алексея Зайцева.

Таких, как Катерина – чтобы по призванию да по порыву сердца – не осталось. Это она, как дурочка, поступала четыре года подряд. И каждый год получала пару на последнем экзамене. Причем каждый год этот экзамен оказывался другим. Давала же ей жизнь подсказки: нечего переть напролом. Не твое. Не будешь ты тут счастлива. Нет, вбила себе в голову и шла к своей цели. И санитаркой работала, и лаборанткой. Но добилась своего. Стала-таки врачом, причем не каким-нибудь терапевтом, а практикующим хирургом. Вопреки всем знакам!

Научилась пить водку, курить и ругаться матом, закрывать глаза на то, что врачи на дежурствах спят с медсестрами. Могли бы и с ней спать, только она до этого не опускалась: все-таки верила в большое и светлое чувство. А вдруг оно где-то есть? И не нужно его делить с законной женой. К сожалению, такой опыт был и за плечами Катерины. Что это, медицинский крест? В смысле, крест жизненный или простота взглядов? Или просто Катерине не везло? Что греха таить – ей тоже хотелось замуж. Только коллеги-врачи были все поголовно женаты, да еще и содержали по медсестре, порой и с собственными отпрысками. Врачи, особенно хирурги – то есть те, с кем, в основном, и общалась Катерина Мельникова, – были народ особый.

Катерина посмотрела по сторонам. Ну просто не на ком взгляд остановить. То есть внешне – один другого лучше. И высоченные все, как на подбор, и с чувством юмора, да и доктора хорошие. Но что касается личных отношений – циники и пошляки. И святого для них ничего не осталось. Почему? Другая сторона тяжелой профессии?

Хотя. Вон Женька Федоров, допустим. Он – исключение из правил. Рассказывает о жене с любовью, все время на перерывах в ординаторской по телефону с турагентствами отдых семейный планирует. Эти телефонные звонки Катерину удивляют: почему жена не звонит, она же вроде не работает? Вот и дозванивалась бы. Или, может, Женька ей денег не дает, а сам подешевле выбирает? Как раз недавно у нее спрашивал:

– Катерин, не знаешь, как там во Вьетнаме?

– Ты же знаешь, я только в Турцию езжу. Но, наверное, круто во Вьетнаме! Вьетнамки маленькие, бегают быстро-быстро!

– Катерина, меня вьетнамки не интересуют, я тебе не Влад. Слушай, а ведь жена может неладное заподозрить, ты как думаешь? Может, лучше в Египет махнуть?

– В Египте – жара. Ты сам все, Федоров, знаешь, и не надо сейчас тут прикидываться и про вьетнамок пургу нести. Решил ехать в Египет – поезжай. Почему тебе все время нужно на чье-то мнение опереться? – женщина и впрямь недоумевала.

– А потому, что так я сомневался, а вот посмотрел в твои выразительные глаза, сам с собой посоветовался и решил. На фига мне этот Вьетнам? От этих быстрых вьетнамок убегать? А так в Египте ляжешь и лежишь себе. В жару-то не побегаешь сильно! И отдыхаешь себе, – Женька поднял глаза в очках к потолку и проговорил тихо: – И недорого!

Вот тоже жук. Конечно, главное – это чтоб недорого. Но уролог он классный, мужики к нему со всей Москвы едут. Только Женька в коридоре появляется, все враз встают, кланяются. Федоров, правда, тоже со всеми за руку поздоровается, по плечу погладит, успокаивающе кивнет. И мужики те, как дети, получившие, наконец, заветную конфетку, – после тихо так и умиротворенно сидят, дожидаясь своей очереди: он поможет, он – царь и бог!

Ведь есть же у Женьки и на Вьетнам деньги, и на Рио-де-Жанейро. Характер у него мухоморный… или все же – жуткая врачебная усталость? Тоже ведь пашет без перерыва на обед, принимает всех – и по записи, и без записи.

Катерина знала по себе: она могла отдыхать только лежа и тихо-тихо. И чтоб ни экскурсий, ни развлечений. Спать и читать.

Женщина никак не могла сосредоточиться на конференции. Голова тяжелая, еще и Влад никак не успокоится, бросает на нее угрюмые взгляды. Нет, ну она-то, собственно, при чем? Вот не делай людям добра…

– Мельникова, зайди сейчас ко мне, – издалека донесся голос Главного.

– Да, Геннадий Иванович. Я заявку с собой захвачу?

– У меня, Мельникова, от твоих заявок уже голова болит, – скривился Главный. Катерина подумала про себя: «Ну, допустим, голова у тебя болит не от моих заявок», – но вслух ничего не сказала. – Ладно, неси, посмотрим, что у тебя опять.

Катерина почувствовала злорадные взгляды. Из-за чего опять радуются? Из-за того, что ее на ковер вызвали, или из-за конкретного факта, что у Главного от нее голова болит?

Взгляды почувствовала спиной. Но точно знала, от кого они исходят. Нина Михайловна Воробей. И чего она ее так не любит? Хотя и Катерина не любила Нину Михайловну. Если ты врач, то работай честно. И не разводи больного на деньги, не лечи несуществующую эрозию. Воробей пыталась втянуть женщину в свою команду и частенько посылала больных к ней, благо обе – гинекологи. Катерина должна была подтвердить диагноз, поохать, поахать, рассказать, как пациентке повезло с доктором Воробей. И операции удастся избежать, только если долго, нудно и постоянно лечиться у Нины Михайловны. Катерина этот театр не поддерживала. Она не любила этих «детка», «киска», «мы сейчас с вами прижгемся», «мы с вами будем здоровенькими». К ним, в конце концов, приходят взрослые женщины. Что в детский сад с ними играть?

И пугать Катерина не пугала, но и не сюсюкала. Она лечила. А Воробей организовывала спектакль.

3

Катерина спешила в ординаторскую. Заявку на покупку нового инструментария для эндоскопической стойки она написала давно, не было только повода зайти к Главному. А тут практически повезло. Хотя кто его знает, что ему надо? Голова у него, видите ли, болит. Сказал при всех. Она же не девчонка. Понятно, что пошутил, но как-то Катерину эта фраза покоробила. Даже не сама фраза, а то, что она кому-то доставила удовольствие. Или ей просто показалось? Так, надо попить валерьянку. Или взять пару дней за свой счет и наконец отоспаться. Уже косые взгляды повсюду мерещатся.

Катерина не заметила, как Влад схватил ее за рукав.

– Разговор есть.

– Чего у тебя стряслось?

– Это у твоей подруги с головой что-то стряслось!

– Ну, так тогда у тебя к ней разговор, – женщина постаралась высвободиться из железной хватки коллеги.

– Интересное дело! Так ты ж ее расхвалила. С чего бы я иначе к ней поперся? Исключительно по твоей рекомендации! – Влад, когда злился, становился удивительно некрасивым. Тонкие черты искажались, лицо превращалось в неприятную гримасу. Рот растягивался и пропадал вовсе, нос, напротив, удлинялся и, казалось, доставал до верхней губы. Вот ведь метаморфоза. В покое такой славный, а в гневе – ну просто Мефистофель. Катерина поразилась своим физиономическим мыслям. Или опять мерещится? Нет, ночью надо спать! Значит, все-таки валерьяночки покапать придется.

– Хорошо, Владик, давай в обед все обсудим. Сам слышал – на ковер бегу. И потом, у меня сегодня работы полно.

– Тогда займу тебе столик, – Влад нехотя опустил руку Катерины.

– Вот и договорились, – женщина понеслась в ординаторскую. Слава богу, телефон был свободен. Она быстро набрала номер банка, в котором работала Лиза.

По тону, которым отвечала подруга, сразу стало ясно: свободно говорить та не могла. Катерина попыталась задавать наводящие вопросы, чтобы хоть как-то подготовиться к обеденному разговору, но Лизочка отвечала замысловато:

– Клиент оказался не нашим. Да, да, несостоятельным. Что? Можно сказать, проблемным. Расстались дружески? Ну, я надеюсь. Это наша работа, мы не можем портить отношения. Но иногда встречаются очень сложные случаи.

Катерина отчетливо представила себе сидящую за компьютером на другом конце провода Лизу – светлые волосы затянуты в строгий хвост, очки кошачьей формы в тонкой золоченой оправе, неизменный темно-серый брючный костюм, белая хлопковая рубашка и полосатый шейный платочек. Все это дополнялось неярким макияжем и, наоборот, очень яркой и радостной улыбкой.

Как-то Катерина зашла к подруге на работу. Вот тогда-то она и увидела Лизу в этой униформе. Катерина поначалу опешила и даже не сразу различила подругу, снующую между точно такими же девушками.

– Вы прямо как клоны. И, главное, у всех фигуры одинаковые.

– Нет, – улыбаясь во весь рот, ответила Лиза, – это костюмы хорошо подогнаны.

– Все худые.

– А толстых у нас выгоняют!

Да-да, и при совместном отдыхе в Турции, подойдя за очередным пирожным на ужине, Катерина говорила:

– Ну и пусть я сдохну!

А Лиза в свою очередь:

– Ну и пусть меня выгонят!

* * *

Катерина повесила трубку. Давно понятно, сейчас от Лизы ничего не добьешься: на работе она робот не только внешне, но и по сути. Значит, версию Влада придется выслушать как единственную и неопровержимую. И отдуваться за Лизочкины проделки, не представляя, что и как произошло на самом деле.

Мобильник зазвенел маминым звонком.

– Катюша, это я, твоя мама! Не забудь про баллончики!

– Здравствуй, моя мама!

– Здравствуй, Котенок! Ты про меня не забыла? А то забегаешься, и все у тебя из головы выветрится.

Катерина начала нервничать. Можно подумать, она работает тренером по легкой атлетике на стадионе «Динамо». Ох, мама, мама.

– Мам, про тебя я помню всегда. А про баллончики я не уверена.

– Ты узнаешь?

– Да, мама, сегодня обязательно забегу к специалистам.

Почему у нее установились такие странные отношения с матерью? Ведь, по сути, у нее нет ближе человека. И Катерина ждет этих маминых звонков и разговоров. Только все-таки про «как ты, Котенок?». А у мамы все всегда сводится к «как я, Котенок». Звонит она поговорить не про дочь, а про себя. Может, так ее приучил отец? Мама всегда чувствовала себя немного принцессой – той, которой натерла сами-знаете-что горошина. Такое впечатление, что горошину эту специально отец подложил, а дочка заметила и вовремя не убрала. И вот принцесса, мученица такая, мается день ото дня, поэтому все должны ее успокаивать, и жалеть, и помогать ей. Вот сейчас, например, эта новая идея с баллончиками. Дурдом какой-то.

Катерина постаралась выкинуть эту информацию, пока как ненужную, из головы. Об этом – после. Она открыла верхний ящик стола. Заявка должна лежать в самом низу, в аккуратном голубом файле. Катерина в принципе была человеком «системным», ценящим и любящим порядок. Заявка была составлена и вправду давно – месяца два лежала на самом верху. Но Главный никак не хотел женщину выслушать, и потихоньку важная бумага все обрастала сверху другими, несущественными заметками и записками.

Катерина еще раз похвалила себя за порядок: и все-то у нее готово, и все-то на месте. Вот позвал Главный, а она ему раз – и документ. Плюс сразу же необходимость покупки обоснует. Вот пусть только откажет! Женщина аккуратно вытащила заявку, пробежала глазами не очень важные (но вдруг пригодятся?) заметки и записки и направилась к кабинету Главного.

4

– Давай, Мельникова, жду!

Каждый раз, заходя в кабинет руководителя, Катерина чувствовала себя маленькой букашкой. Огромный зал, стол для совещаний на сорок персон, вдалеке – стол самого Главного, заваленный дорогими письменными приборами. Понятное дело – люди дарят, а Геннадий Иванович все выставляет, чтобы никому обидно не было. Передаривал бы хоть, что ли. Стены увешаны пейзажами со светлыми березками и грустными парижанами, гуляющими под зонтиками вокруг Эйфелевой башни. Картины чередовались. Пейзаж, башня, пейзаж, башня.

Катерина, лавируя между большими напольными вазами, с заявкой в вытянутой руке смело шагала вперед. Да, не хватало только красных ковровых дорожек, а так ни дать ни взять кабинет министра сельского хозяйства. Только почему «сельского»? Придет же в голову!

Главный вышел из-за стола. С чего бы? Что случилось? Обычно он не отрывался от своих вечных бумаг, только глаза поднимал поверх очков. Может, Катерине вынесли благодарность? Правда, никого из огня она в последнее время не вытаскивала и грабителей не обезвреживала, но можно предположить, что кто-то из бывших пациентов написал благодарственное письмо. Почему бы, собственно, и нет? Катерина – хороший доктор, дотошный, внимательный. Осложнений у нее в практике немного. Может, не такой виртуоз, как Леша Зайцев – тот банальную холецистоктомию делает за двадцать минут. Катерина всегда была противницей подобных цирковых номеров: в конце концов, они лечат людей. Пусть будет подольше, но зато надежно. Спешка нужна где? Все и так знают. И уж точно не при проведении операции, даже – лапароскопической.

– Давай-давай свой листок. Понаписала! Смотри-ка, аж пять позиций.

Главный взял у Катерины заявку и пошел обратно к своему столу за очками, по дороге ткнув пальцем в стул, приглашая таким образом подчиненную присесть.

– Ну, Мельникова, ты совсем совесть потеряла, – с чувством произнес Геннадий Иванович, ознакомившись со списком.

Катерина в который раз удивилась реакции руководителя: можно подумать, она лично для себя просит путевку на Мальдивские острова.

– Ты только смотри! Ну, что ты пишешь?! – возмущению Главного не было предела.

– Что я пишу – компьютерный томограф, что ли?! Я пишу: «ножницы – две штуки»!

Катерине все это надоело. Зачем представление-то устраивать?! Каждый раз во время операции она боится: вдруг лопнет треснувшая бранша! Должна сосредоточиться на пациентке, а вместо этого еще смотрит, не сломался ли окончательно инструмент! И потом, ведь реальная опасность! Кончик ножниц может обломиться в тканях больного. Тогда что?

– Нет, постой! Если бы ты писала только про ножницы, ты же еще про резектоскоп пишешь! А ты знаешь, Мельникова, сколько стоит резектоскоп?!

Катерина приготовилась отключиться, потому что сейчас начнется короткая лекция на тему, какие врачи пошли наглые, особенно молодые, а Главный в их возрасте был совсем другим. Он был скромным, работал с тем, что давали, и вытягивал любого больного.

Женщине от этих лекций становилось грустно, приходила в голову история, услышанная в Париже – про первую операцию на почке. Ее провели на осужденном на смертную казнь заключенном безо всякого наркоза. Осужденный остался жив, к тому же здоров. Чего и кого мы сегодня вспоминаем?

– Геннадий Иванович, я все поняла. Вы меня зачем позвали? А то у меня резектоскопия через полчаса.

Главный моментально вышел из образа. Вообще-то он мужик неплохой. Бывший травматолог, поэтому, в силу профессии, излишне жестковат – но справедлив. Клинику держит в ежовых рукавицах. И врачи работают в нормальных условиях и на зарплаты не жалуются.

– Тут, Мельникова, такая неприятность вышла, даже передать тебе не могу.

У Катерины упало сердце: что могло произойти? Геннадий Иванович сразу почувствовал перебор.

– Да ты не волнуйся, по работе все у тебя в порядке. Ты же знаешь, ругаю тебя иногда за то, что больных задерживаешь. Так и ты меня пойми! Если бы наши больные койко-дни оплачивали, так нет же – операция плюс послеоперационный уход. Но я с тобой соглашаюсь. Зато из твоих больных никто с осложнениями не возвращался. Это так, – Главный задумался.

За окном грохотал шумный проспект. Геннадий Иванович все собирался с духом и никак не мог произнести главного. Может, трамвай ему мешал, и он боялся, что Катерина его плохо расслышит, а оттого неправильно поймет, или расхотелось ему вообще говорить на заданную тему.

– Что случилось? – срывающимся голосом повторила вопрос женщина.

– А-а, – как будто опомнился Главный. – Да ты не волнуйся так. С одной стороны, вроде бы даже смешно. Но с другой – неприятность.

Геннадий Иванович откашлялся.

– Понимаешь, приходила вчера жена Зайцева. Представляешь, кто-то ей на Алексея накапал.

– Странно, что только сейчас накапали. Сколько Федьке? Уже года четыре?

– Да нет, про Федьку она как раз-таки еще не прослышала. Просто рассказали, что любовница у него есть.

Катерина покачала головой.

– Хороша любовница, Зайцев уже лет шесть как две семьи содержит.

– Ну, Мельникова, это не наше с тобой дело, – Геннадий Иванович строго посмотрел на нее. – Если у человека средств хватает, пусть хоть гарем содержит.

– Он вроде не мусульманин, – с легкой улыбкой заметила женщина.

– Так вот, – оживился Главный, – про Гальку она вроде как и не знает, а в любовницы ей кто-то в рассказе записал тебя. Вот.

Главный виновато посмотрел на подчиненную. Женщина громко, в голос расхохоталась. Ну и ну: она же этого Зайцева всегда осуждала, да и с Галькой не раз беседы вела.

Так как был и у самой Катерины неприятный опыт общения с женатым мужчиной, она знала, что выпутаться из этой ситуации непросто – ей бог помог. Но жить вот так, как Галка, всю жизнь, смириться с этим? И считать такую жизнь естественной?..

Хотелось ей психологию Галину понять. Ужасно интересно было, как это женщина может себе позволить жить с мужиком, у которого и жена, и дети, и теща, и собака – и никак не пытаться эту ситуацию изменить. Казалось, Галку это даже устраивало – вот такая роль второй жены. Она Катерине доступно объясняла, что к жене даже не ревнует, потому что нет никакого смысла – Зайцев же не жену любит. Гальку. С женой живет исключительно от безысходности.

– Ну да, – подначивала Катерина. – А также с детьми, тещей и собаками.

И про себя еще думала: «И ездит с ними отдыхать, и проводит выходные и праздники. А с Галькой – только командировки и час после работы. Хорошо, Федька пока маленький. А потом они ему как эту ситуацию разъяснять станут?».

Галка только хмыкала в ответ: мол, все лучше, чем никого. Это уже был камень в ее огород, Катерины. Да, Федька все же лучше, чем Эсмеральда.

– Вырастет – объясню как-нибудь.

– Я надеюсь, Геннадий Иванович, вы ей рассказали, что это не так? – Катерина в упор взглянула на шефа.

Главный как-то замялся и стал старательно рисовать чертиков на маленьком листочке для заметок.

– А что, я ей про Федьку, по-твоему, должен был рассказать?

– Про Федьку – это ваше дело. И потом, она же про Федьку не спрашивала, спрашивала про меня?

– Про тебя, – Главный виновато смотрел на подчиненную.

– Но вы же знаете, что никакая я не любовница Зайцева! – возмущенно воскликнула Катерина.

– Откуда же я точно могу знать? – наигранно гневно воскликнул ей в ответ главный врач.

– Ну, знаете! – Катерина вскочила со своего места.

Геннадий Иванович легко, по-молодецки, несмотря на большой рост, поднялся со стула и подошел к женщине.

– Подожди, Мельникова, ты не кипятись. Сама посуди, ну что бы я ей сказал? Про тебя я тоже ничего не утверждал. Только руками разводил. Вот так.

Главный встал посреди кабинета и изобразил, как он разводит руками. Получалось у него это достаточно забавно. Если бы не отчаянная карикатурность момента, Катерина бы отметила, что танцором ему в этой жизни не стать. Но как-то не до этого было.

– Баба, я тебе доложу, скандальная. Вляпался наш Лешка. Прям визжала здесь. А я только руками махал. И молчал, – Главный вздохнул. – Я тебя-то что позвал, собственно. Чтоб ты в курсе была. А там уж сама решай, соглашаться тебе на эту роль или нет.

Катерина аж рот раскрыла от изумления.

– Это с какой это стати?!

– Да ты не кипятись, Катя, не кипятись. И вообще, тебе уже бежать на операцию пора. А листочек-то с заявкой оставь. Я посмотрю, посмотрю.

Геннадий Иванович быстро открыл дверь и подтолкнул женщину к выходу.

5

А главный и впрямь не осуждал Лешу Зайцева. А что его осуждать? Тем более после того, как он еще и с этой его Риммой Игоревной познакомился. Ну и имечко! Главному никак не удавалось произнести это «заморское» имя без ошибок. То он говорил «Инна Игоревна», то «Римма Игнатьевна». На «Римме Игнатьевне» они и остановились. Зайцевская жена решила Главного больше не поправлять – вроде как не за этим пришла. Уж как называет, так и называет. Мужлан! Никакого понимания! «Присядьте» да «присядьте». Ты посмотри сначала на меня внимательно, потом я и присяду!

Со своей стороны Геннадий Иванович тоже никак не мог понять, что это тощая дамочка с огромной грудью все время ходит по его кабинету? И потом, нелегко ей, бедной, на таких копытах. Уж он ей и так, и этак, и даже стул отодвигал, а она руками всплеснет и дальше побежала. На другой конец кабинета. Он тогда за ней ходить начал, мало ли – во-первых, упасть может, во-вторых, уронить что-нибудь. Она ж еще руки заламывает, то вверх поднимет, вроде как волосы пригладить, то пальцем на что-нибудь укажет.

– Это вам зачем?

– Что зачем?

– Вот эта урна?

Геннадий Иванович проследил взглядом за пальцем эпатажной гостьи. Красивую черную с золотом вазу подарили ему в прошлом году работники банка. Высокая, выполненная в виде конуса, она немного напоминала египетскую пирамиду и своими размерами для небольшой квартиры нового хозяина явно не подходила. И потом, если бы главврач все подарки тащил в дом, его семье просто негде было бы жить. «Прекрати превращать дом в музей!» – ругалась жена Марья. Так музей переехал к Геннадию Ивановичу в кабинет, и ваза заняла в нем одно из самых почетных мест. Во всяком случае, внимание она на себя обращала. Но чтобы вызывать вот такие сравнения?!

– Это не урна! Это ваза напольная. Сотрудники на юбилей подарили.

– Выкиньте ее немедленно. Это же урна для праха, самая настоящая. Это же плохая примета. И вообще, я чувствую у вас здесь дурную энергетику.

– Как это?

– Потоки идут. Причем сплошные, – гостья как можно шире раскрыла глаза.

– Да? – Главный неуверенно помотал головой. – Я проверю. А вы, собственно, по какому вопросу? Со здоровьем что? Может, помочь чем?

Пришла очередь Римме Игоревне удивляться.

– У меня все в порядке. Я за собой очень слежу. А вот на вверенном вам предприятии творится что-то невообразимое, – женщина наконец села на выделенный ей стул, манерно закинув ногу на ногу. Геннадий Иванович еще раз посмотрел на мерно покачивающийся огромный каблук. Нет, женщины совершенно себя не жалеют! А эта еще утверждает, что думает о здоровье…

– Да и я вроде, как вы правильно выразились, за вверенным мне предприятием слежу. Никаких особых нареканий. Ни от пациентов, ни от местных властей.

– А вы глубже смотрите, глубже! – эта, как ее, Игнатьевна опять вскочила и побежала прямо к столу Геннадия Ивановича. – Я вам на ваших сотрудников намекаю!

«Вот оно! – догадался Главный. – Допрыгался Алексей! Ведь все ему говорили, нельзя же думать, что все сойдет с рук. И как он ни шифровался – тайное все равно стало явным. Бедный Федька, чем малец провинился? Эх!»

Игнатьевна обеими руками оперлась о стол главврача.

– Я все знаю! Вы покрываете любовницу моего мужа. И это вы называете больницей?! Это бордель! Но вы поплатитесь! Да, да, вы лично! Нечего мне тут головой мотать! Я вас предупреждала, урна тут не зря у вас стоит. Скоро туда положат прах.

– Да типун тебе на язык! – не выдержал Главный. – Разошлась тут, понимаешь. И нечего меня в свои семейные дела впутывать. Я за больницу отвечаю, за медикаменты, за стерильность, за безошибочную работу врачей. Все остальное должно семью волновать. Вот и не доводи! Мужа должно домой тянуть.

– Вот и правильно, должно! Домой, а не на вашу выскочку Мельникову.

Геннадий Иванович аж поперхнулся: при чем тут Мельникова? Но вслух ничего не сказал, удержался. Стало быть, Федька вне опасности. И слава богу. А Алексея он предупредит, чтоб тот поаккуратней был. Это ж надо, нервная какая у него баба!

Главный слышал, что после того, как Леха Зайцев начал зарабатывать как следует да пару раз его на ток-шоу в телевизор позвали, у супруги снесло крышу. Работу бросила: я-де теперь фигура публичная, негоже мне за кассой в универмаге стоять, мужа-звезду позорить. Вот и пошла она на модные курсы не то астрологов, не то дизайнеров, чтобы соответствовать. Макияж, маникюр, что там еще? Пожалуйста, и грудь, и фигура – а муженек-то тю-тю. От маникюра да звездных разговоров к Гальке бегает. Как тут разобраться, кто виноват? Да, собственно, не его это, Геннадия Ивановича, забота. Ему важно, чтобы доктор на работе не нервничал, чтобы руки у него не тряслись, а голова светлой оставалась. С этим у Зайцева вроде ничего, справляется. На жену рукой махнул – видит, та своей жизнью живет, хотя и утверждает, что исключительно для имиджа мужа старается. А ему тепло нужно, ласка. Маникюр, стало быть, не главное.

Про Катерину Мельникову Главный сразу и не сообразил. Это уже потом, дома, в разговоре за ужином Марья ему напомнила:

– Гена, а Катя как же? С ней-то ты поговорил?

– Нет. Думаешь, надо?

– А как же?! Тем более раз эта Римма боевая такая.

– Неохота мне, Маша, в это дело впутываться, честно тебе скажу.

– Уже впутался. Давай-давай, завтра прямо после конференции с ней переговори, подготовь хоть ее к этим выпадам. Надеюсь, эта Римма еще не учинила с ней разборок.

Марья, как всегда, была права. Марья – она мудрая. Что греха таить, и у Геннадия Ивановича аккурат в пятьдесят лет случился стра-ашный роман. Сколько уже лет прошло с тех пор – больше десяти, а до сих пор с содроганием вспоминает он ту жутковастенькую историю. Все готов был бросить, все. Ради кого? Ради операционной сестры. Ну, ноги, ну, волосы до плеч, ну, русалочьи глаза. А ему казалось, что все – если сейчас к ней не кинется, то настоящего счастья в жизни не испытает, и вот с этим чувством неудовлетворенности жить ему все оставшиеся годы. И наплевать ему было и на верную жену, и на двоих детей. Ничего вокруг не видел.

Марья распознала эту страсть практически сразу. Нехорошо тогда получилось: приперла его к стенке, заставила здоровьем детей поклясться, что все в порядке. Рассказал все как на духу. Попросил дать время ему разобраться. Время ему Марья дала – два дня. И сказала так:

– Останешься – не пожалеешь никогда. Я тебе помогу, вместе бороться станем, болезнь эту победим, еще смеяться над собой будешь. Выберешь ее – так и знай, через пару лет приползешь. Я ее видела, жить с ней не сможешь. Но я тебя обратно не пущу никогда. Не прощу.

Ох, как тяжело ему было! Ох, как ломало. Но долг перед семьей возобладал. Он выбрал Марью. И Марья действительно помогла. То записочку напишет, то по телефону с теплыми словами позвонит. Сама на себя не походила, каждый день устраивала романтические ужины, организовала поездки по местам, где когда-то были счастливы. Короче, вылечился Геннадий Иванович от напасти за месяц. И, действительно, с удивлением смотрел назад, вроде как это и не он тогда был. Сестричка та сразу же закрутила роман с новым завотделением. Некрасиво так, показательно, у всех на глазах. Да с пьянками, да с визгливыми разборками с бывшей женой. Бог Геннадия уберег. Бог и жена.

Марья, правда, потом захандрила. Его вылечила, а сама все поверить не могла, когда очнулась, что муж вот так легко думал ее на молодую променять. Тут уж сам Геннадий испугался. Понял, какое счастье мог потерять. Все делал для своей Машеньки, лишь бы она духом воспряла. И вот трудности позади, он не нарадуется и на детей, и на жену.

Молодежь не осуждает, нет, советов не дает: у каждого своя жизнь. А вот про Мельникову действительно не подумал. Зато про вазу подумал! И даже испугался! И впрямь урна, один к одному. Только этого еще не хватало. Потихоньку завернул ее в старый медицинский халат и вывез на помойку, подальше от работы.

6

Да, ну и денек. Это ж надо – в чем ее обвинить?! Ну, Леха, ну, Заяц! А Главный-то, Главный?! Даже оправдывать ее не стал перед этой горе-женой. И перед самой Катериной не додумался извиниться!

Не зря ей Эсмеральда два раза дорогу перебежала, когда она к входной двери подходила. Эсмеральда – она чувствует и никогда Катерину еще не подводила. Чувствует и предупреждает. Если вот так она перебежит дорогу – точно жди неприятностей. А сегодня аж целых два раза. Кошки – существа особые, они знают. И вот, пожалуйста!

Пару лет назад кто-то из пациентов оставил в палате книжку Бернара Вербера «Империя ангелов», и Катерина зацепилась глазом. Не очень-то она во всю эту фантастическую муть верила – жизнь после смерти, знаки, на которые нужно обращать внимание. Но про кошек ей понравилось. Существа они иные, и дано им какое-то неземное знание. Эсмеральда – тому пример. После прочтения книги Катерина не на шутку начала приглядываться, чем очень удивляла свою питомицу. Вот почему на колени прыгнула или, наоборот, не прыгнула? Почему отвернулась? Неспроста!

Хотя Катерине нельзя опираться на приметы: она врач. И на сегодня намечена серьезная операция. От Катерины Мельниковой зависят и жизнь, и здоровье. При чем здесь кошка?! Нужно верить в свои возможности, в свои силы и никогда не сомневаться.

Негласные законы, безусловно, есть. Например, никогда не оперировать в пятницу, 13-е. Это святое. Уже давно договорились между собой и от этого правила не отступают. Но сегодня четверг, 21-e, так что операция пройдет хорошо. Катерина спешила в отделение и занималась аутотренингом.

По пути заглянула в палату к Журавлевой. Главный, надо отдать должное, очень старался создать в каждой палате уют. И стены не больнично-белые, а разных светлых приятных оттенков, и картинки на стенах висят. А все равно больница остается больницей. И страх в глазах женщины нешуточный.

Катерина привычно подняла глаза на табличку. Это тоже идея Главного. Имя, отчество, фамилия, тут же – давление, пульс. Утром сестричка все записи сделала, врач сразу увидел полную картину. Да и не забудешь, как пациентку зовут.

– Ты как? Готова?

– Да, Екатерина Павловна, все хорошо. Что, уже?

– А чего тянуть? – Катерина присела на стул рядом с кроватью пациентки и взяла ее за руку. А вот это ее личная примета: она всегда перед операцией заходит к своей больной, смотрит ей в глаза, улыбается, обязательно берет за руку. Пытается наладить невидимую связь, успокоить женщину, успокоиться сама.

– Анестезиолог заходил?

– Да, все спросил, и про вставные зубы тоже, – Журавлева вздохнула и добавила: – Наркоза немного побаиваюсь, Екатерина Павловна.

«Да ты всего побаиваешься, – про себя подумала врач. – Но это ничего». Пульс учащенный, но многие женщины совсем в транс перед операцией впадают, а Журавлева держится молодцом.

– А ты не бойся.

Катерина похлопала еще раз пациентку по руке и, не оглядываясь, быстро вышла из палаты. Все. Она настроилась на работу. Сейчас уже никто ее не сможет ни отвлечь, ни с мысли сбить. Операция пройдет хорошо.

* * *

Журавлева в клинике появилась неделю назад. Огромные испуганные глаза, полные слез, дрожащие пальцы, сжимающие стопку направлений, анализов, заключений врачей.

– Мне к вам Оля Панкратова посоветовала обратиться.

– Значит, обращайтесь, Панкратова просто так советовать не станет, – Катерина пыталась пошутить, чтобы как-то отвлечь женщину.

– Я завтра должна ложиться в «Спектр» на операцию. По поводу удаления матки. Позвонила сегодня Ольге, как-то неспокойно мне. А она прямо кричать на меня стала: «С ума сошла! Почему раньше не сказала?! Беги к Мельниковой, пусть диагноз подтвердит».

Катерина листала подборку анализов и снимков. Узлы, да, вот один, который мешает женщине жить. Понятно. Но сразу удалять орган?

– Пойдемте, сделаем еще раз УЗИ, и там будем решать, – Мельникова взяла женщину под руку и повела по коридору. – А кто вас должен был в «Спектре» оперировать?

– Силин.

– Ясно, – Катя пыталась сохранять спокойствие, не показывать своих эмоций, но, видимо, ей это не очень хорошо удавалось.

– Вы его знаете?

На лице пациентки читалась целая радуга эмоций – недоумение, испуг, полное непонимание ситуации. Женщина была раздавлена случившимся. Кому верить? Что делать? И кто сказал, что права на самом деле вот эта вот Мельникова? А вдруг все-таки Силин? Не зря ли она сюда прибежала?

– Мы все друг друга знаем, – Катерина дала понять, что разговор окончен.

Она должна все увидеть собственными глазами. А про Силина она действительно все и давно знала. Из одной частной клиники его уже попросили – за то, что брал деньги с больных. И это при немаленьких суммах, которые пациентки платили в кассу. Скандал был громкий, слух пополз и по другим клиникам. Мир гинекологов ведь узкий: пациенты одни, все врачи друг друга знают, работали частенько вместе. И доброжелателей много, и завистников, и злопыхателей. Так вот, значит, как сейчас Юрий Петрович свои денежки зарабатывает – направляя женщин на большие операции.

Сделать резектоскопию, удалить узел – стоит порядка пятидесяти тысяч рублей. И на следующий день женщина выписывается домой. Удаление матки – это большая операция. Тянет тысяч на сто. И опять же, в больнице нужно находиться неделю. Со всеми вытекающими.

– Ничего не боимся, немного холодно, и все, – Катерина водила датчиком по низу живота женщины и внимательно смотрела на монитор.

– Что там, Екатерина Павловна?

Катерина убрала датчик, принесла несколько бумажных салфеток.

– Вытирайтесь и потихонечку поднимайтесь. Голова не кружится? Ну, давайте я вам помогу.

Она дождалась, пока женщина приведет себя в порядок.

– Я не вижу оснований для такой большой операции. Я бы просто убрала узел, который мешает вам жить. Он расположен очень неудобно, поэтому и дает такие обильные кровотечения. Операцию делать нужно, без нее вам не обойтись. Но я бы орган сохранила.

Пациентка молчала, видимо, переваривала информацию, потом тихо произнесла:

– То есть операция необходима?

– Безусловно. Иначе вас просто в любой момент могут забрать по «скорой». А такие ситуации обычно случаются в самый неподходящий момент.

– А когда нужно оперироваться?

– Да когда соберетесь, – Катерина старалась сохранять улыбку. – Нечего бояться.

– То есть и завтра можно? Я же завтра должна была в «Спектр» ложиться.

– Я на два дня ухожу на учебу. Давайте в четверг на следующей неделе?

– Екатерина Павловна, а зачем тогда Силин говорил, что нужно все удалять? Он просто утверждал, что по-другому нельзя.

Зачем, зачем. Чтобы денег с тебя слупить. А зачем еще?

Катерина никогда не ругала коллег – во всяком случае, в глаза пациентам. Все-таки должна быть и врачебная этика, и солидарность. С другой стороны, порой очень жалко глядеть на беспомощных людей, которые верили, хватались за любую соломинку, а их откровенно надували. При этом каждый доктор может мотивированно объяснить то или иное свое решение – вот что страшно! И пациенты абсолютно беззащитны!

– У каждого доктора свой взгляд и свои методы, – попыталась как можно мягче донести свое мнение Катерина. – Я в данном случае с Юрием Петровичем не согласна. Да, вам 45 лет, и скорее всего вы рожать уже не собираетесь.

– Да, да, – закивала Журавлева.

– Но ничего лишнего у нас в организме нет. Многими женщинами такая операция переносится психологически тяжело. Никто не знает, как отреагируете вы. Да и потом, мужья иногда начинают нервничать, и обычно мы рекомендуем про такие операции не рассказывать. Опять дискомфорт. В общем, так: не волнуйся и приходи.

Незаметно для себя Катерина перешла на «ты». Она говорила «ты» всем своим пациенткам, неважно, моложе те были или намного старше. Почему? Так проще. И о диагнозе, если он плохой, легче сказать, и накричать на расклеившуюся пациентку, и подбодрить. Возникают отношения родственные, близкие, а это важно. Каждую боль пропускаешь через себя. Каждого человека. И невозможно иначе.

7

В медицину Катю Мельникову привел за руку Знаменский. Ее бог и царь. Человек, который ввел ее не только в профессию, но и во взрослую жизнь. Который сделал для нее больше, чем родители. За все, чем стала Катерина, она благодарна ему. Всем, что потеряла в этой жизни Катерина, она тоже обязана ему.

Он преподавал у нее на курсе. И сразу выделил пытливую девушку, которая была старше других и, в отличие от невнимательных однокашников, точно знала, чего хочет. Ловила каждое его слово, училась только на «отлично». Профессор видел, что не все науки даются студентке одинаково легко. Но он удивлялся амбициям, желанию быть первой, необыкновенной любознательности и организованности. Ну что ж, честь и хвала! Он не понимал ребят, которые учились спустя рукава, списывали на экзаменах. Или вообще в институтских кулуарах вели разговоры, что уже начали подыскивать себе тепленькое местечко в фармацевтических компаниях. Это после стольких-то лет сложнейшей учебы! Катя была не из таких. Знаменский поддержал девушку и после института взял ее в городскую больницу, где руководил отделением.

Практически сразу выпускница начала ему ассистировать на операциях. Ни выходных, ни проходных, ни личной жизни, ни общественной. Подготовка к операции, сама операция, обсуждения, наблюдение за больным. Суббота ли, воскресенье – к восьми бежишь в клинику. Как прошла у больной ночь? Перевязки, назначение капельниц. И ведение больных, и встреча с ее Дим Димычем.

Он стал ее первым мужчиной, первой и пока единственной любовью. Она ненавидела себя, зная, что у того семья, взрослые дети, чудесная жена, которая в годы студенчества кормила Катю пирожками с мясом, когда девушка приходила обсуждать домой к Знаменским дипломную работу. Но ничего поделать с собой не могла. Дим Димычу не было равных. Он был гением. Он был врачом старой школы. Не в том смысле, что работал по старинке. Как раз нет: с удовольствием учился всему новому, продвигал талантливую молодежь, с радостью принял эндоскопические методы, воевал с руководством за возможность покупки своей эндоскопической стойки. Еще Дим Димыч был просто хорошим доктором. Неважно, кто перед ним оказывался – нищенка или жена дипломата. Он всегда видел только больную. И для любой делал все возможное.

В него нельзя было не влюбиться. Любовь захватила Катю с головой. Она растворилась в своем учителе.

Как Знаменский относился к молодой ассистентке? Была ли она одной среди многих или его лебединой песней? Он и сам, наверное, не мог ответить на этот вопрос. Катя оказалась очень способной ученицей, выносливой женщиной, что тоже в профессии врача немаловажно. Не каждая женщина выдерживала. Постой-ка в операционной по шесть часов. А если на улице жара тридцатиградусная? Это сейчас есть кондиционеры, а раньше? А на тебе халат, маска, шапочка, латексные перчатки.

Катя выдерживала все. И потихоньку еще начинала направлять, вставляя вовремя нужные слова-рекомендации. Она видела больную, чувствовала, у нее работала интуиция.

– Не завести тебе семью, Катюш. Все свои силы отдаешь ты больным, – частенько сетовали нянечки из отделения.

– Успеется! – смеялась девушка. – Вот вылечу всех – и про себя, наконец, подумаю.

– Ну как же ты их всех вылечишь?! Бабы – они народ такой. То ребеночка рожает, то на аборт летит. И все-то у нее не слава богу.

– Вы, Анна Антоновна, в этом правы. От любви у нашего брата порой голову сносит, а нам разбираться. Ничего, прорвемся. И у меня кто-то роды принимать будет.

* * *

Эсмеральду тоже подарил Дим Димыч, видимо, окончательно выдав свой приговор Кате: вот она – хирургия, вот он – я. А дома у тебя всегда будет только кошка. Выбрала такой путь – что ж, ты этого хотела.

Он никогда не признавался в любви, только смотрел, сняв очки, беспомощно и доверчиво. Никогда и ничего не обещал. А Катя не спрашивала, не требовала, не ставила условий. Может, надо было? Только как? Она всегда чувствовала себя воровкой. И давала слово закончить всю эту их историю. А потом видела эти глаза без очков, которые тер Знаменский после операции. Уставший, немолодой и такой родной. И все данные себе очередной бессонной ночью обещания уходили куда-то. Никогда она его не бросит. Пусть лучше сам выгонит. А если нет, она просто будет рядом – значит, это ее крест. Такая выпала судьба.

А потом случился тот страшный инсульт. Он никогда и ни на что не жаловался, работал на износ. Без праздников, без отпусков. Не мог не быть врачом. Лечить – это было главным. Как художник не может не писать свои картины, так хирург не может не оперировать. И, как и у художника, у него должна быть Муза.

Музой он выбрал Катю. Она не высказывала претензий, она всегда была рядом, она восхищалась им и не задавала вопросов. А может, и до нее у него кто-нибудь был? Может быть, она не первая вот такая Муза в жизни Дим Димыча? Может, у всех врачей так?

Геморрагический инсульт затрагивает мозг. Дим Димыч не просто в один миг превратился в неподвижное существо – он перестал кого бы то ни было узнавать. Звал только жену – и никогда Катю. Ее воспринимал как санитарку. Непослушным языком ругал за грязные полы в палате. Катя тяжело переносила такое отношение. Вера Петровна смотрела на нее с жалостью. Знала ли она, предполагала ли? Катя отводила глаза. Ей было стыдно: только теперь она поняла свое настоящее место в жизни учителя. Скорее всего, жена знала. Или догадывалась. А может, и нет – не имело значения. Он сейчас уходит. И уходит, держа за руку жену. Про Катю даже не вспомнив.

Вера Павловна болезнь мужа переносила стойко. Домой уходила только переодеться и принять душ, всегда была рядом, не плакала, пыталась помочь, чем только могла.

* * *

Дим Димыча не стало за три недели. Все произошло очень быстро, и Катя осталась в вакууме. Она не понимала: что делать, как жить. Ей казалось, что по-новому придется учиться ходить. Отрезвляла, как всегда, мама.

– Ты думаешь, он тебя замечал? Кем ты для него была?

– Мама, перестань, и так тошно.

– А должно быть не тошно! Почувствуй наконец: теперь ты можешь начать жить полноценно. Влюбиться в какого-нибудь мальчика.

– Мама, в какого мальчика? Все мальчики мне уже в сыновья годятся.

– Катя, я образно. Конечно, не в мальчика, в мужчину.

Ясное дело, мама хотела как лучше. Они с отцом очень переживали из-за этого тихого романа. Катя была их единственной дочерью, и они с ужасом наблюдали за происходящим. Понимали, лезть бесполезно, что-нибудь говорить – тоже. Что есть, то есть. Это Катин выбор, это ее жизнь.

Смерть Дим Димыча родители восприняли как избавление, чем на какое-то время даже оттолкнули дочь от себя. И в самый сложный момент своей жизни Катерина осталась совсем одна. Помогала только работа. Она вставала за операционный стол, теперь уже одна, без своего учителя, и тут же обо всем забывала. Перед ней было операционное поле и человеческая жизнь. И какое-то время после операции она чувствовала себя счастливой. Она сделала все, что могла.

Она сумела помочь, как когда-то он, – не глядя, кто перед ней, наркоманка или светская львица. Больному отдаем себя всего, до конца.

8

Операция прошла без каких-либо неожиданностей. Катерина шла к ординаторской и улыбалась сама себе. Какие красивые костюмы на сестрах! Раньше они носили застиранные балахоны непонятного размера. А врачи оперировали и вообще в ночных рубашках!

* * *

Катя никогда не забудет свою недолгую работу в 29-м московском роддоме. Оперировали с Татьяной, опытным, с двадцатилетним стажем, врачом-гинекологом. Татьяна – высокая, дородная, с широкой улыбкой и полными руками – вызывала у женщин особое доверие. Вот таким и должен быть врач. Каждый день роды. Да по несколько в день.

– Ну, давай, родная, давай, хорошая! Знаю, что больно. Потерпи.

И никогда не могла Катя назвать эту работу рутиной. Она рожала с каждой женщиной.

– Тань, неужели и ты так же? За столько-то лет?

– И я так же! – весело отзывалась коллега. – К такому не привыкнешь.

* * *

Случай был сложный. У женщины открылось кровотечение прямо на улице, сама позвонила в скорую. Ребенок сильно недоношенный. Начали вызывать роды, сама родить не могла. Приняли решение делать кесарево сечение.

Измученную женщину привезли в операционную. Кесарево почему еще требует особой концентрации – длительный наркоз губительно действует на ребенка. Поэтому в наркоз вводим в самый последний момент, а все приготовления, которые только можно, делаем на бодрствующей пациентке. И вот Катя с Татьяной стоят собранные, сосредоточенные: нужно спасти ребенка. И вдруг обессиленная, заплаканная женщина начинает дико хохотать.

– Ты чего? – доктора озабоченно склонились над женщиной.

– Вы в зеркало-то смотрелись? – выдавливает роженица.

Катя с Татьяной смотрят друг на друга. Действительно, зрелище не для слабонервных. Широкие ночнушки в сиреневый цветочек. У Татьяны – всем напоказ толстые коленки, а на Кате – с огромным вырезом, из которого того и гляди вывалится грудь. На головах туго повязанные, по самые брови, веселых расцветочек косынки. И впрямь цирк!

– Ладно, не гогочи! Зато стерильно. Никакой инфекции в твое чадо не занесем. И все, ничего не бойся. Сейчас тебя всю разрисуем. Катя, давай. Голова – рисуй! Сердце! Нам ребенка живого достать нужно.

– А я? У меня дома еще один! Ему тоже мама нужна!

– Будет ему мама, не боись! Наркоз!

Та операция закончилась хорошо. Родился маленький, но хороший мальчик, с крепкими косточками.

– Просыпайся, просыпайся, Ленусь! Сына родила! Здорового! Давай, давай, приходи в себя. Здоровый мальчик у тебя! Ну, чего ты? Ну, не реви! Чего теперь-то нашим ночнушкам не смеешься? Все хорошо у тебя. И мама есть, и сына два. Дома-то тоже мальчик?

Татьяна приводила в чувство женщину, Катя устало стояла рядом. Никогда эта Лена не узнает, как тяжело достался им этот мальчик. Уже неважно. Каждый раз комок подкатывал к горлу при виде этих женских слез.

– Давай, Лена, давай. Скажи нам что-нибудь. Мальчик у тебя. Живой. Как назовешь-то?

– Спасибо, – еле слышно проговорила женщина.

– Вот и молодец, – Татьяна грубовато похлопала Лену по руке. – Вот и ладно.

Но про зеркало Катя запомнила. И больше старалась не пугать своим видом ни больных, ни ассистентов. И даже ночнушки выбирала, во всяком случае, по размеру.

Сейчас половина костюмов вообще шьется на заказ. Цвета самые разнообразные: и коралловые, и фисташковые. Катерина по старинке предпочитала для кабинета белый цвет. А в операционной теперь и вообще все одноразовое. После операции сразу идет в отходы. Причем все хирургическое – в отдельный пакет зеленого цвета. И никакой инфекции!

– Катерина!

Навстречу бежал Заяц. Вот ведь некстати: женщина практически вышла из этого дурацкого состояния и выкинула из головы разговор с Главным.

Высокий, халат нараспашку, улыбка во весь рот. Вот, видимо, за эту улыбку его бабы и любят, не могут устоять. А он не может устоять в ответ. Только Катя-то тут как замешана?! Лично ее улыбки Леши Зайцева никак не волнуют.

– Слушай, Катерина, а ты ведь у нас красавица! Может, и впрямь за тобой приударить? – коллега многозначительно подмигнул. – Тебе, кстати, сколько лет?

– Для тебя уже бабушка, – сквозь зубы процедила женщина.

– А я что? Нет, скажи, при чем тут я? – Леша развел руками в недоумении.

– Ну ты, Заяц, даешь! С бабами своими лучше разберись.

– Это, Катерина, невозможно. Как же с ними разобраться? Да ладно, чего ты расстроилась, из-за Римки, что ли? Из-за нее Главный сегодня вызывал? Со мной-то он еще вчера беседу провел.

– Интересно, что ж он тебе сказал? – она сунула руки в карманы и воинственно встала напротив Зайцева.

– Что? Держись, говорит, брат, ситуация твоя непростая. Жена у тебя и кислотой облить может!

– Отлично! Прям успокоил.

– Да ты что?! Это в шутку! – Леша от души удивился и затараторил: – Да она никогда себе такого не позволит. Она знаешь, чего приходила-то? Сапоги новые продемонстрировать! Вот скажи, зачем она к Главному поперлась? Пошла бы сразу тебе морду бить! Так нет, она зачем-то через всю администрацию прошлась, по всем коридорам. Вот ведь баба. Поэтому ты не переживай. Но кто-то на тебя капнул, – Заяц переминался с ноги на ногу. – Римма даже не поверила, это точно, иначе, знаешь, скандал бы дома какой учинила! Пришлось бы мне еще на одну шубу раскошеливаться.

– Ох, тяжело ты, Лешка, живешь!

– И не говори. Хотя, знаешь, после того как Римка своей астрологией увлеклась, она все время где-то не здесь. Все прислушивается, принюхивается, приглядывается. Все ей сглаз мерещится. В общем, немного тронулась.

– А чего ж ты живешь с тронутой?

– Жена! – Заяц уважительно закатил глаза. – Лучше расскажи, как прошла операция?

– Штатно, – улыбнулась Катерина.

– Кого оперировала, Силинскую пациентку?

– Ага.

Ребята в клинике жили относительно мирно. Правда, не все и не всегда. Кучковались, объединялись в коалиции, кого-то любили, кого-то нет. Почему образовалась вот такая компания – Катерина Мельникова, Влад Конюхов, Леха Зайцев и Женя Федоров – никто уже особо и не помнил. Но команда получилась сплоченная. Делились друг с другом, советовались.

Естественно, случай Журавлевой тоже обсуждался среди друзей. Катерина продемонстрировала ребятам результаты УЗИ.

– Нет, ну посмотри, что творит? – возмущался Женя. – Совсем совесть потерял. Катерина, а ты с ним работала?

– Нет, но слышала много. Хирург-то он классный. И пациентки в него как в бога верят. И сарафанное радио молву пускает: «Оперироваться только у Силина, у него рука набита». К нему очереди, пойди еще запишись попробуй!

– А главное – аргументировать-то всегда можно. Непростая все же у нас работа, ребята, – вступился Влад. – Тут даже не в самой операции дело, а в правильной постановке диагноза. Это себе нужно все время доказывать, что ты не ошибся. И сделал именно то, что нужно, и выбрал изо всех зол наименьшее.

– О нас ведь как говорят: «Хирургу – ему главное отрезать», – заметил Заяц.

– Правильно говорят. Не так, что ли? Или ты обычно меду с горячим молоком на ночь прописываешь? – Катерина прищурилась на Влада.

– Я – да, меду. Особенно, когда острый приступ аппендицита.

– Ну вот. Понятно, наше дело – отрезать и зашить. И так полостных операций почти не делаем. Только эндоскопические. Лех, ты за последние годы много «открывался»?

– Да раза два всего.

– Вот видишь! Пациент уходит с тремя маленькими дырочками. На вторые сутки может идти домой, через неделю приступать к работе. И ни тебе спаек, ни тебе осложнений.

– Сплюнь! – испугалась Катерина. Нет, она все-таки тоже была мнительной. – Но лишнего же не отрезаем!

– Стараемся! – констатировал Заяц.

9

Перед тем как подняться на седьмой этаж в кафе, Катерина заглянула к Журавлевой. Женщина уже проснулась. Уставшие глаза, бледная кожа, белый налет на губах. Обычное послеоперационное состояние. Мельникова с улыбкой смотрела на пациентку: все хорошо у тебя. Ну чего ж ты так боишься!

– Ты как?

– Это вы мне скажите, я как?

В глазах у женщины читался небольшой испуг. Это нормально, Катерина даже любила такие моменты – когда она опять возьмет свою пациентку за руку и скажет, что все хорошо.

– У тебя какие-то сомнения? Операция прошла очень хорошо. Я довольна.

– А почему долго так?

– Потому что случай, действительно, у тебя непростой, повозились мы. Но я рада, что матку тебе сохранили. Гистология будет готова через неделю. Но там ничего плохого быть не может, не волнуйся, – Катерина похлопала Журавлеву по руке.

– А домой когда?

– Завтра утром можешь отправляться. Перед выпиской еще раз все с тобой обсудим. А сегодня отдыхай.

– Спасибо вам, Екатерина Павловна. Огромное вам спасибо.

– Да уж пожалуйста.

Теплые слова пациентов грели душу, что греха таить. Да и потом (Катерина точно знала), она как врач выложилась по полной. Сделала все, что могла. И искренняя благодарность была ей необходима. И подарки брала. Знала: обижать человека нельзя. Это не плата за операцию – это благодарность за ее опыт и умение.

Платили пациенты в кассу. И Катерина всегда подчеркивала:

– Услуги нашей клиники, к сожалению, недешевы. Но сумма, которую вы заплатили в кассу, включает в себя все: и ваше пребывание здесь, и уход, и операцию. В эту сумму включены и зарплата врача, и медсестры, и нянечки.

Катерина не лукавила. Все это действительно так. Почему они должны разводить людей на лишние деньги? С какой стати? И так лечение очень и очень дорого.

Но если после таких слов все равно следовал подарок, Катрина не отказывалась: люди дарили от души. И для нее одинаково дороги были и букет цветов, и коробка конфет, и флакончик духов. Принимать подарки тоже надо уметь.

* * *

Как-то в больницу попала мама. И вот там Катя наблюдала неприятную сцену: на ее глазах дряхлая бабушка совала медсестре коробку конфет.

– Просроченные, небось! И на кой мне твои конфеты?! Что мне их, продавать, что ли? Хочешь отблагодарить – деньги неси, а конфеты свои забирай! Вон, стопка целая стоит, глаза на них уже не глядят!

Бабуля непослушными руками утирала навернувшиеся слезы.

Катерина не знала, куда себя деть, видя такое хамство. Еще одна сторона нашей бесплатной медицины. К сожалению, и ее мама в тот момент зависела вот от этой самой сестры. Ругаться, идти к главному врачу? Катерина как медработник прекрасно знала, что тот скажет: «А где я тебе другую найду? Кто за такие деньги согласится работать? Сам знаю: и хамка, и лодырь, только нет у меня других сестер. Нет! Сам поставлен в зависимость вот от таких работничков». Да, и от работничков, и от того, что вечно денег на ремонт нет, и больные в коридоре лежат, где ветер гуляет. А оперировать порой просто нечем.

Катерина прошла школу и городского роддома, и обычной городской больницы. Всякое довелось повидать. Никогда не забудет Катя, как молодая девчонка, пришедшая на аборт, никак не могла добиться хоть какой-нибудь койки. Сестра уже вовсю орала:

– Девки, стройсь! Все мухой к кабинету доктора!

– А я-то, как же я? Куда ж я после этого?

– Доводить до этого неча было! – весело отфутболила ее сестра. – Вона, в десятой тетка после обеда выписывается, ее держись.

Хорошо, девушка оказалась не из робких:

– Что значит «ее держись»? Сейчас время – девять утра. А до обеда мне просто в коридоре постоять? Прямо после операции? Совесть у вас есть? Так, давайте мне белье. Я себе на каталке в коридоре постелю.

– Да на, мне не жалко, – сестра бросила девушке комплект белья и подушку. – Девки, стройсь!

И это было совсем недавно. Кате каждый раз становилось не по себе от таких ситуаций. Как помочь? И так хотелось хоть что-нибудь изменить. Мечты, мечты.

Изменить ничего не удалось. Все стало меняться само. Пришли другие времена. Только, к сожалению, не для городских больниц. Там условия остались прежними.

Но начали создаваться клиники частные. И вот там все было по-другому. Прекрасные палаты, со всеми удобствами. Как правило, двухместные, но были и одноместные, и даже двухкомнатный люкс – где в соседней комнате мог находиться родственник больного. Диетическое, почти домашнее питание, улыбающаяся медсестра, лучшее медицинское оборудование, высококлассные специалисты, новые методики лечения.

Что скрывать – за все это приходилось платить немалые деньги. Но не все заболевшие граждане такими суммами располагали. За кого-то платило предприятие, кто-то и сам мог себе позволить платное лечение, в Москве людей обеспеченных немало. За многих пожилых пациентов платили их дети. Часто, проходя по коридору, Катерина наблюдала такую картину: вот врач выходит в коридор.

– Кто привез на прием Надежду Андреевну? Вы? Вы – сын? Кто решает финансовые вопросы? Значит так, ситуация плохая. Либо я прямо сейчас вызываю скорую, либо на каталке перевожу вашу маму в хирургию. С тромбами не шутим. Не хочу, чтобы ваша мама слышала, поэтому решаем здесь. Понятно, что деньги. Но операция неизбежна.

И врачи Частной клиники не бедствовали. Хорошие зарплаты, светлые ординаторские, чайники, кофемашины, компьютерная сеть с базой данных, где мгновенно можно ознакомиться с историей болезни пациента. Все сделано для удобства. Чтобы и перед операцией, и после – можно было немножко отдохнуть, сосредоточиться, собраться с мыслями.

Но Катерина все-таки постоянно испытывала чувство неловкости перед теми, другими больными, которые не могли попасть вот в такие райские условия и вынуждены были терпеть окрики наглых медсестер и лежать в продуваемых коридорах.

10

Влад занял столик у окна, чуть вдалеке от входа. Кстати, еще один пример заботы администрации о своих врачах. Совсем недорогие вкусные обеды, уютная домашняя обстановка, столики на четверых, покрытые яркими клетчатыми скатертями, такие же шторы на окнах. Просто итальянская пиццерия!

Теперь еще с Владом разбирайся, мало ей проблем на сегодняшний день! Главное, уговаривала себя Катерина, – это успешно проведенная операция. Все остальное уже не так важно. Да пусть говорит ей Влад все, что хочет. В конце концов, это не ее жизнь. Нет, сама виновата. Ну куда полезла?! Ясно же, сводничество – дело неблагодарное. Но, во-первых, Лиза. Подумалось: а чем черт не шутит? Ей просто телефонный номер дать – а у людей, может, жизнь сложится!

С Лизой они познакомились на отдыхе в Анталии. Отдых у Катерины проходил всегда по одному и тому же плану. И пусть Турция уже не так популярна, и ее друзья, включая и друзей-врачей, объездили всю Европу и уже переключились на Вьетнам, она оставалась Турции верна. Заказывала самый дорогой отель, обычно на начало октября. То есть с одной стороны, отель пятизвездочный, а с другой – пик сезона уже прошел, так что цены «подъемные».

Четыре купальника, шорты, несколько маек и полчемодана книг. Что может быть лучше? Ничего! Лежать на пляже и читать. Или просто наслаждаться морским пейзажем. Это же сказка. Никаких экскурсий, никаких поездок по меховым и ювелирным магазинам. Отоспаться, отвлечься. Хотя бы немного отойти от постоянной ответственности, от необходимости принятия решений.

Книги для этих поездок Катерина собирала целый год. В обязательном списке стояли: Рубина, Улицкая, какой-нибудь новый зарубежный детектив, популярный французский роман и что-нибудь из Тургенева. Лучше пусть что-то останется недочитанным, чем книг на отдых не хватит. Сразу вспоминались наши советские дома отдыха с обязательными библиотеками. В такие дома отдыха Катя ездила в детстве с родителями на выходные, от папиной работы. И первым делом – в библиотеку. Брала самое зачитанное, с потрепанными страницами и заботливо склеенной обложкой.

Где те библиотеки, да и сами дома отдыха? Хотя, по легенде, где-то такие места еще существуют. Только вот выходные, проведенные в Подмосковье, по цене могут сравниться с неделей в Турции в 5-звездочном отеле! Нет, поедем снова в Турцию. Там все же море, и еда вся бесплатная, и напитки, а уж про сервис и говорить нечего! А уж книжки купим – на них Катя денег никогда не жалела.

На отдыхе Катерина практически не заводила знакомств. Мило кивала семейным парам и далее углублялась в роман. Как результат – после десяти дней «овощного отдыха» приезжала посвежевшая, загоревшая, полная сил и желания работать.

– Катерина, налицо курортный роман! Иначе с чего это ты так прекрасно выглядишь? – шутил Главный.

– Вот с того и выгляжу, что удалось избежать романа.

– Эх, гляди, Мельникова, засидишься в девках.

– Так засиделась уже, Геннадий Иванович! Зато я ваш самый проверенный и верный доктор! Ни тебе декретов, ни семейных дрязг.

– Не зарекайся, Катерина, – обычно останавливал ее Главный, – век у вашего брата долгий. Еще преподнесешь нам сюрпризы.

Но сюрпризов все не было. А подружками на отдыхе женщина иногда обзаводилась. Лиза как раз была вот такой «привезенной» подружкой. Дружить с ней было необременительно. Так же, как и Катерина, она жила одна, так же очень много работала – руководила отделом в крупном московском банке. На пустую телефонную болтовню времени не было ни у той, ни у другой. Раз в три-четыре месяца встречались в выходные попить кофе или выбирались на какое-нибудь культурное мероприятие. Инициатором всегда выступала Лиза, а Катерина, по мере возможности, не отказывалась.

Лиза к жизни относилась легко и замуж выйти была совсем даже не прочь – никто не проехался по ее сердцу тяжелым танком, как это случилось у Катерины. И вера в Принца еще присутствовала. Да и моложе была Лиза. Тридцать три – тот самый возраст, когда успеешь вскочить в последний вагон.

Влада из рассказов о жизни клиники Лиза выбрала сама.

– Ты нас познакомишь!

– Он тебе не нужен.

– Почем ты знаешь?!

– Потому! Маменькин сынок.

– Он врач! – безапелляционно заявила шустрая подруга.

– Врач – это не характер, – покачала головой Катерина, не до конца уверенная в собственном заявлении.

– Врач – это способ неплохо жить.

– Лиза, тебе тяжело живется? У тебя все есть. Квартира в доме с консьержкой, и, между прочим, не как мне – от бабушки досталась, заработала сама. Машина. Ты сама себя обеспечиваешь прекрасно.

– Да, Кать, а хочется счастья. У тебя на этого Влада глаз замылился. Но я же слышу по твоим рассказах: все твои ребята – хорошие парни, с юмором, друзья настоящие. Только Федоров и Заяц – они уж больно проблемные. Жены, любовницы, экономия эта без конца и без края!

– Да Влад тот еще жмот!

– Никто толком не проверял, – воодушевленно остановила Лиза подругу. – А главное, он на сегодняшний день свободен! Потом, ты же говорила, он сам просил тебя с кем-нибудь познакомить.

Катя, действительно, много рассказывала Лизе про их дружную компанию. А про кого ей еще рассказывать? Клиника – это ее жизнь. Клиника и Эсмеральда. Ну и родители, конечно. Только родителей двое, и они больше друг для друга. Или даже не так: в их паре все вертелось вокруг мамы. До Кати им и раньше не часто дело было, а после той истории с Дим Димычем отношения и совсем расклеились. Ничего не значащие телефонные звонки, привет-привет, пока, целую! С Лизой же можно было и про работу потрепаться, и компашку их медицинскую обсудить. С ребятами у них и впрямь – коллектив. Еще и поэтому боялась Катерина таких знакомств. Не хотелось разочарований ни с какой из сторон.

Но Лиза права: Влад и впрямь недавно расстался со своей первой любовью. Долго плакался Кате в жилетку между операциями, прямо-таки засыпал ее подробностями его старинных, сложных и многолетних отношений.

– Познакомь меня с кем-нибудь. Ну хотя бы с этой твоей, как ее? Соней!

– Не Соней, а Лизой.

– Тем более. Знаешь, мне как-то имя Соня не того. А Лиза очень даже красиво. Ой, Катерин, правду скажу: мне все равно. Лиза, Соня, хоть Роза. Устал я от этого своего романа, устал, понимаешь? Она теперь, видите ли, решила разводиться с мужем. После пяти лет. Только ее Шурке уже десять. Я не представляю, как буду воспитывать девчонку-подростка. И, честно тебе скажу – не хочу. Потом: она же меня называет «дядя Коля». Наталья для конспирации придумала. Тоже мне – партизанка. Нельзя жизнь с обмана начинать.

– Опомнился! О чем же ты все пять лет думал?

– Так, ты-то меня не учи. Помоги забыться! – Влад трагически уронил голову на руки, искоса поглядывая на Катерину.

– Ну, знаешь, для того чтобы забыться, есть совсем другие адреса с телефонами. Да и, собственно, из отделения выходить не надо. Ночное дежурство, и пожальте тебе – забылся.

– Ага! – встрепенулся мужчина. – А потом, как Заяц, на две семьи горбатиться!

– Влад, а хотя бы на одну семью ты горбатиться готов? Ты же вроде тут в ординаторской проповедовал аскетичную мужскую жизнь.

– Проповедовал, это точно. Но решил попробовать. Последняя попытка.

И почему Катерина поверила этим двоим? И, главное, атака шла с двух сторон. Вот и дала она Владу Лизин телефон, а Лизу предупредила. Ну не передрались же они, в конце концов!

11

Влад доедал салат. За соседними столиками вперемежку сидели посетители клиники, врачи, работники администрации. Тоже инициатива Главного. Никакого разделения, никаких врачебных обсуждений при пациентах и никаких кривотолков и недовольств со стороны больных. Когда все вместе, слышат друг друга, видят, едят за соседними столиками, то и относиться друг к другу будут уважительно, с почтением. А можно даже подойти к доктору в неформальной обстановке. Мелочь? Да нет, не мелочь, а тонко продуманный ход.

– Я тебе борщ заказал и тефтели с гречкой. Идет?

– Все равно, – Катерина присела за столик.

– Устала?

– Ага.

– Журавлеву свою оперировала?

– Как говорит Заяц, «Силинскую».

Влад хмыкнул: было видно, что он немного отошел от ночного стресса.

– И как?

– Собственно, как мы и обсуждали. Повозились, конечно, но в целом все хорошо. У вас что?

– Две холецистоктомии. Плановые. Ничего интересного, – Влад критически посмотрел на обед Катерины. – Салат тебе взять?

– Супа достаточно. Давай, выкладывай, что там у тебя стряслось? И вообще, я не понимаю, чего ради ты поперся в гости середь недели? Выходных тебе нет?

– Это у твоей дорогой подружки выходных нет!

– Ну во-первых, это подружек у меня нет. Есть хорошие приятельницы. Лиза – она среди лучших.

– То есть сразу отрекаешься?

– При чем здесь это? – Катерина строго посмотрела на Влада. – Просто мы познакомились-то всего три года назад. И встречаемся раз в пару месяцев – в благоприятном случае. Ты хлеб весь съел? Что-то я проголодалась.

– Слушай, мать, я заметил: ты после операции трескаешь в три горла. И не поправляешься, и в зал спортивный не ходишь. Как тебе удается?

– Конституция. Не завидуй, – Катерина нашла глазами буфетчицу Люсю. – Люся, а хлебушка еще можно?

Люся довольно кивнула головой. Странное дело: почему все работники общепита получают такую радость от возможности накормить? Веселая Люся с задорными ямочками на щеках довольно вытерла руки о фартук.

– Несу, Екатерина Павловна. Вам беленького или черного? Давайте и того, и того нарежу. Свежий!

– Давай, Люсь. Неси и того, и того. Если что, Влад доест.

– Нет, ты только представь. Тащился в Медведково после работы, через все пробки. Как порядочный, купил вино, конфеты.

– А цветы?

– Цветы, Катерина, нынче дороги.

Женщина про себя отметила: как всегда, купил только то, что сам мог съесть и выпить. Да, щедростью Влад никогда не отличался. Ведь говорила Лизе, говорила! Это тебе не Заяц, широкая душа. Если вскладчину какую закуску к празднику покупали, все до последнего выгребал из карманов. Влад же – нет. Дождется, пока другие скинутся, и начинает:

– Ребята, сколько не хватает?

Друзья подшучивали над этой его странной чертой, но всерьез не обижались. Хирургом Влад был хорошим, а профессиональные качества здесь ценились.

– Девушкам положено покупать цветы, Влад.

– Так я ж ее вкусов не знал! Куплю розы, а вдруг она их терпеть не может? И только ландыши признает. Катерина, не цепляйся, лучше дальше вникай. Ну вот, в общем, ехал я почти два часа, через все пробки.

– Это я уже слышала, – перебила Мельникова.

– Ну и что, это важно! – обижено проговорил Влад. – Машину потом припарковать не мог. С трудом втиснулся, с трудом!

Влад вздохнул: понимания со стороны коллеги не наблюдалось. Катерина упорно смотрела в тарелку, доедая борщ.

– Ничего не могу сказать, подруга твоя подготовилась. И селедочка под шубой, и винегрет. И жаркое. Ну, сели, поели, выпили. Она еще одну бутылку достала.

– То есть твою бутылку выпили?

– Так чего там пить-то? Под хорошую закуску, – Влад аж заерзал на стуле. – И чувствую я: вкусы у нас не совпадают, а времени уже двенадцать.

– А как ты почувствовал?

– Так вот как к десерту перешли, так сразу и почувствовал. Давайте, говорит, Влад, я вам фотоальбомы покажу. Ты представляешь? Со всякими там ее праздниками. Из насыщенной банковской жизни. Это, говорит, наш президент, это его зам. Как думаешь, мне интересны чужие фотографии?

– Откуда я знаю? – пожала плечами женщина.

– Все ты знаешь! Они никому не интересны, – Влад сверкнул глазами. – Часа полтора смотрим и смотрим, смотрим и смотрим. А потом она и говорит: «Я думаю, вам пора домой». Ты представляешь?!

Мужчина чуть не сбросил тарелку со стола от возмущения.

– А ты что?

– Я отвечаю: «Девушка, я, между прочим, выпил. Куда ж мне в таком виде?! Неужели у вас не найдется уголка для ненавязчивого джентльмена? Моего присутствия вы даже не заметите. Точка ру».

– Ну ты, Влад, дурак, – покачала головой Катерина.

Влад был шокирован:

– Это к чему?

– К чему? К тому! – женщина выразительно посмотрела на товарища и придвинула к себе тарелку со вторым, но Влад отказывался понимать ее намеки, поэтому пришлось добавить. – Она тебя зачем позвала?

– Вот и я думаю, зачем?! Не альбомы же смотреть!

– Вести себя надо было прилично. Девушка все тебе приготовила, стол накрыла, бутылку поставила! А ты ей – я тут с краю, к вам не прикоснусь.

– Не передергивай, такого я не говорил! Если б она мне какой диванчик предоставила, там бы по ходу увидели, куда кривая вывезет.

– Видать, она сразу поняла: никуда не вывезет. Вот и предложила тебе ехать восвояси.

– Нет, ну в какой форме! Можно же было все свести к шутке. А она: «Нет у меня тут лишних спальных мешков, придется тебе ехать домой». Мешок какой-то спальный? К чему? Я что, похож на туриста?

– Ты похож на эгоиста. Пришел, все сожрал и даже не попытался девушке показать, что она тебе понравилась.

Влад задумался.

– Вообще-то ты права – не в моем она вкусе. Не люблю я таких крыс канцелярских. Вот знаешь, есть мужики такие – «манагеры», в костюмчиках узеньких бегают, Даниэля Крейга из себя изображают.

Катерина аж поперхнулась.

– Это кто?

– Вот деревня, мы ж тебя в кино водили. Джеймс Бонд последний.

– А, да, точно! Я тоже их не люблю.

– Ну вот, но если тетка такая, то это еще противнее. Все у нее расписано, все размечено. Билеты на самолеты на полгода вперед куплены. Не баба, а мотороллер, – Влад победно кивнул в подтверждение своего вывода.

– Так и у меня все расписано, я тебе тоже, что ли, мотороллер?

– Ты, Катерин, не мотороллер. Ты – друг.

– Успокоил, – сказала Катерина. Но в душе осталось какое-то тревожное чувство.

Туту Влада заработал виброзвонок.

– Из отделения, – он включил телефон. – Да? Бегу! Заяц? Да не верещи ты! Найду я Зайца. Сам найду! Будем через две минуты. Операционная свободна? Ну и чего голосить – готовьте операционную. Все. Точка ру.

– Что там?

– Подозрение на аппендицит. Побегу, – Влад огляделся.

– Зайца знаешь, где искать?

– Да знаю. И как у мужика на все сил хватает! Заплатишь?

– Да беги уже!

Нет, Влад неисправим. И зачем она их с Лизой знакомила? Да-а. Точка ру.

12

Катя решила не торопиться и спокойно допить чай: время в запасе у нее еще было.

– Я вам сегодня черного заварю, Екатерина Павловна. Вам как всегда, с лимончиком?

– А зеленого нет?

– А зеленый есть! Только говорю вам, у меня черный сегодня дюже хороший. Цейлонский! – Люся обиженно встала рядом.

– Значит, давай цейлонский, – устало улыбнулась женщина. Люся кивнула и пошла в сторону кухни. Через две минуты перед Катей стоял маленький заварной чайничек, чашечка и блюдце со свежим нарезанным лимоном.

– Пожалте, Екатерина Павловна. Ничем не хуже, чем ваш зеленый. Уж чай так чай.

Катерина уже привыкла к этому официальному «Екатерина Павловна». Так ее называли больные и младший медперсонал. Для остальных же она с приходом в клинику стала Катериной. Ей не нравилось это имя, и сначала она даже не откликалась на него. Но Катюша уже здесь работала – молоденькая длинноногая сестричка. Уволилась ровно через месяц. А имя «Катерина» прилипло к новенькой намертво. Ну, что поделаешь – значит, Катерина. Ей вообще ко многому пришлось привыкать. Например, почему сейчас ей нужно разбираться в чужих жизнях? Ведь она не психолог, она гинеколог! А ситуации жизненные ей работа подкидывает каждый день. И приходится их решать.

* * *

Вот вчера девчонка пришла семнадцатилетняя. Ворвалась в кабинет без вызова, захлопнула за собой дверь.

– В общем, так! – начала она без всякого «здрасьте». – Там сзади моя мамаша несется. Так и знайте, я аборт делать не буду! Потрудитесь объяснить ей, что это вредно для моего здоровья.

Девица навалилась на дверь, чтобы снаружи ее никто не мог открыть. Катерина вышла из-за стола.

– Во-первых, здравствуй, во-вторых, не ломай дверь. Если ты не хочешь, то никто не войдет. Дверь, в конце концов, я могу просто запереть. Садись и объясняй, что случилось.

– Только вы сначала заприте дверь.

Катя кивнула. Она уже знала: бывают такие ситуации, когда действительно нужно поговорить наедине. Это необходимо не только для самой пациентки, но и для врача. Доктору нужно вникнуть, разобраться и подумать. И принять решение. Или дать обоснованный совет. Иногда это одно и то же.

Что греха таить: часто врач подталкивает пациента к принятию того единственного и правильного решения. Не всегда человек в состоянии стресса может понять, что для него лучше. Доктор на то и существует – успокоить, объяснить, направить мысли в правильное русло.

Мельникова подошла к двери, повернула ключ, и только после этого девушка решительным шагом направилась к столу. Щуплая, небольшого роста, в длинной вытянутой кофте, лосинах, высоких сапогах-ботфортах, сумка через плечо, как у почтальона. Ничем не выделяющаяся внешность. Как сейчас обезличила себя молодежь… Хотя ведь и Катерина одевается обезличенно. Только немного в другом стиле. А так – тоже вечные джинсы, свитера, куртки, ботинки.

И все же ей как врачу нужно девушку сразу оценить. В том числе ее материальный достаток, ведь речь идет о возможном ребенке. Плюс – и это главное – насколько девушка здорова.

Ну что ж – немного бледновата, но не видно признаков ни наркозависимости, ни какой-то психической болезни. Роскошные рыжие волосы затянуты в хвост, нет ни пирсинга, ни татуировок, практически не накрашена. Вещи на девушке дорогие – это заметно – и, можно сказать, подобраны со вкусом.

Катерина села за стол и быстро начала записывать.

– Как зовут, сколько лет?

– Игнатова Вера. Вера Игоревна, 17 лет.

– Хорошо. Я так поняла, ты только что из нашей поликлиники, правильно?

– Да, – девушка кивнула, она постепенно начала успокаиваться. Такие простые вопросы всегда отвлекают, заставляют пациентку прийти в себя, отвлечься от проблем.

Катерина повернулась к компьютеру, зашла в больничную сеть.

– У какого доктора была?

– Какая-то у нее фамилия – не то Жукова, не то Мухина. Что-то из животного мира. Не помню я. Но точно на сушеную черепаху похожа.

– Понятно. Воробей Нина Михайловна.

– Точно, Воробей! – девушка искренне обрадовалась. – Я же говорила, что-то природное.

Да, вот и Катя эту самую Воробей про себя «Тортиллой» зовет. А между прочим, Нина Михайловна не носит очков. Тортилла в ней внутри сидит. Ну надо же!

Мельникова нашла в компьютере прием у доктора Воробей. Все правильно: Игнатова Вера, беременность – десять недель. Показание – записаться на прием к Мельниковой, срочно, на аборт. Ага! Вот Воробей дает. Катя повернулась на крутящемся стуле к девушке и отложила ручку.

– Ну что, давай теперь просто поговорим. Рассказывай, что ты про все это думаешь. И почему доктор Воробей сразу выписывает направление на аборт, и при чем тут твоя мама?

Девушка уже поняла, что Катерина ей не враг, ей можно довериться и наконец-то выложить все как на духу. Сняла свой огромный баул с плеча – он рухнул на пол, пригладила хвост, откашлялась и… расплакалась. То есть, наверное, она хотела что-то рассказать, но столько времени сплошного напряжения и войны с родными сделали свое дело.

– Я ведь хотела как лучше. Думала, вот пойдем сейчас вместе к врачу. Сама матери не могла про такое рассказать. Вот пусть расскажет доктор. Ведь я могла вообще не говорить!

– А как объяснила маме, зачем сюда идете?

– Сказала, что чувствую себя плохо, боли, все такое. Попросила, чтобы она со мной пошла. Она обрадовалась. Конечно, говорит. Вот привезла меня на машине. Понимаете, у нас с ней что-то все вкривь да вкось: и друзья у меня не те, и музыку слушаю не ту. В общем, в последнее время живу в своей комнате за закрытой дверью.

«Понимаю, – подумала Катерина. – И у меня это было, и до сих пор так».

Девушка пыталась наладить отношения с матерью, рассказала ей в свое время про Дим Димыча. Что получила в ответ? Истерику. «Дура! Зачем я тебя только рожала?!»

«Очень хорошо тебя, девочка, понимаю».

Но вслух произнесла:

– А отец ребенка? Он в курсе?

– Да, еще одна тема для ругани. Он рок-музыкант, старше меня на пять лет. В клубе познакомились. Я пыталась его родунам представить. Заставила побриться ради такого случая, серьгу из ушей вынуть. И что? Они сразу: «А что вы играете?» Он им по простоте душевной диск подарил. Родители послушали и говорят:

«Ты, Верочка, больше этого мальчика не приводи, это нехороший мальчик».

– А на твой взгляд, мальчик хороший?

– Не хуже других, – с вызовом ответила девушка.

– Вера, согласись, это не повод рожать ребенка, – Катерина говорила как можно мягче.

– То есть вы тоже говорите про аборт?

– Нет, ни в коем случае. Сразу скажу, я против. Это самый крайний вариант. Но только нужно рассчитать силы, понимаешь? Твои и твоих родителей. Да, да! – Мельникова жестом остановила попытавшуюся вставить слово Веру. – Как жить, на что жить, где жить? И конечно, ребенок должен расти в полной семье: он не виноват. В его жизни должны быть и мама, и папа. И дедушки, и бабушки. Пусть он будет счастлив с рождения, ведь правда? – Катерина помолчала. – Вера, ты сейчас принимаешь самое важное решение в жизни. Не принимай его сама, раздели эту ответственность. Сама ты ребенка не воспитаешь, поэтому решение должно быть взвешенным и все должны быть не против. Ведь время беременности – это же счастливое время. Когда тебя поддерживает семья, боится за тебя, переживает. Не лишай себя этого тоже. Ходить беременной в одиночестве, знаешь, несладко. Это сейчас кажется – все выдюжишь. А когда живот станет расти, да токсикоз замучает, да повернуться лишний раз не повернешься.

Вера, скрючившись, сидела на стуле. Весь пыл куда-то делся. Маленькая, жалкая, аж сердце у Катерины защемило.

В этот момент в дверь тихо постучали. Катерина тронула девочку за плечо:

– Открываю?

Та тихо кивнула.

За дверью стояла молодая красивая женщина, очень похожая на Веру. Вот бывает такое поразительное сходство, когда не спутаешь, что перед вами мать и дочь. Тоже с ярко-рыжей копной волос, небольшого роста, спортивная фигура. Было заметно, что женщина плакала – нос распух, глаза красные. Но, видимо, уже сходила в туалет, умылась, пришла в себя. Она подошла к дочери:

– Верочка, пошли домой.

Девочка смотрела на мать глазами, полными слез, ничего не понимая.

– Пойдем, и ничего не бойся. Все будет хорошо. Мы с папой поддержим любое твое решение. Ну, значит, у твоего сына дед с бабкой будут молодые. Разве это плохо?

Вера быстро подошла к матери, обхватила тонкими руками за шею и спрятала голову в ее роскошных волосах.

В кабинете плакали три женщины. Вера, ее мама и Катерина за компанию.

13

– Нас дождитесь! – в лифт к Катерине, громко топая и задыхаясь, бежали два хирурга. Катя быстро нажала на кнопку «остановка дверей».

– Уф, чуть без нас не уехала!

– И что бы случилось? – женщина пожала плечами. – Пешком бы дошли, вы ж людей от ожирения спасаете! А сами что?

– Людей мы спасаем, а себя бережем! – достаточно полный Антонов подмигнул Катерине. – Сама знаешь, все кардинальное человеку во вред.

– Больным своим так же говоришь? – Мельникова, прищурясь, скрестила руки на груди.

Два молодца дружно заржали. Вот что интересно – Главный поощряет молодежь. В клинике работают в основном сорокалетние доктора. Вот и Смоляков с Антоновым, считай, пацанье. Смолякову – сорок пять, это Катерина точно знала: недавно отмечали его юбилей. Антонову – чуть за тридцать. Поэтому пошутить, разыграть коллег здесь принято, и те почти не обижаются. Чувство юмора пока осталось – не все еще пациенты из врачей вытащили!

– Ты чего, с нас же план спрашивают! А потом, действительно есть люди, кому показано, называются «тучные». И не смотри на меня так! Я – полный, – Антонов назидательно взглянул на Катю.

– Слушайте, – подхватила она, – мне нужны какие-нибудь ваши рекламки в кабинет, а то знаете, иногда такие пациентки приходят, которым и впрямь не мешало бы. Как ты говоришь, «тучные».

– Так заходи прямо сейчас. Андрей, покажешь Катерине наши листовки, а то мне еще отзвониться по важному делу, – и, несмотря на полноту, Антонов легко побежал с телефонной трубкой в конец коридора.

Смоляков и Антонов занимались в клинике проблемой снижения веса, их отделение работало более чем успешно. В коридоре рядом с кабинетом Андрея уже дожидались своей очереди несколько толстяков. Смоляков кивнул всем доброжелательно:

– Через пять минут начну прием, не волнуйтесь.

Врач закрыл за собой дверь. Катерине сразу бросился в глаза идеальный порядок. Ей даже стыдно стало за то, что творится у нее на письменном столе. Вроде Катя и человек организованный, и лишние бумаги выкидывает своевременно – но у Смолякова царила прямо-таки стерильность. И еще – никаких милых сердцу мелочей. У каждого доктора обязательно найдешь или фотографии, или мишку плюшевого. Часто это – подарки детей, семейные коллажи. Некоторые доктора обожают фотографироваться с пациентами, особенно если те – личности медийные. Или еще того лучше: вывешивать все свои дипломы и грамоты. Здесь же – ничего. Катя усмехнулась про себя: «Как в больнице», – и села в кресло рядом со столом.

– Хирургию этим рекомендовать станешь? – начала она разговор.

– Которые в коридоре? – мужчина кивнул на дверь. – Ну, тому, который за сто пятьдесят килограммов перевалил, – однозначно. Ему баллончик не поможет. Сама видела: одышка, потеет. Думаю, здесь уже целый букет – и сердце, и диабет.

– Андрей, операция же тяжелая, а с диабетом как?

– Так уходит диабет, в том-то и дело! Такие интересные показатели, удивительно. Только тут не все от лечения зависит – многое от самого человека. Я не бог, операцию-то проведу. Но потом же диета строжайшая! Все-таки БПШ – билиопанкреатическое шунтирование – вещь серьезная. Считай, человек лишается части желудка, организм должен с этой ситуацией справиться, и если ему не помочь, то угроза жизни реальна. Да что тебе объяснять, сама врач. Мы все немножко психологи, и я предварительно с людьми беседую, смотрю, готовы ли они к такой операции.

– И с иностранцами?

– Нет, к этим что присматриваться? С ними все ясно – за бугром такая операция знаешь, сколько стоит? Тридцать-пятьдесят тысяч косых! Ау нас на все про все – пятерка. У них же в голове все просчитано, они знают, зачем едут. И потом, они организованы: приняли решение, заплатили и будут соблюдать все показания. Денег на ветер не выбросят. Вот наши – другое дело. Тут и заплатят, еще и осложнение какое подхватят – вытянем практически с того света. Смотришь, а они через год-два опять за старое. И опять в очереди сидят. Эх! Кстати, ты заметила? Там же один – пациент, а другой – родственник. Толстые оба, оперируем одного. Ну, а результат? Потом тот, кто родственник, опять нашего пациента подкармливать начнет. И понеслась душа в рай.

– Так что ж ты обоим операцию не предлагаешь?

– Шустрая! А ухаживать кто будет? Сложно все.

Андрей помолчал. Катя заметила на себе его внимательный взгляд. Чего это он? Прикидывает соотношение ее веса к росту? Ох уж эти взгляды врачей… Катя и сама при встрече с любой женщиной невольно смотрела на состояние кожи, белков глаз, искала симптомы гинекологических заболеваний. И невозможно от этого отделаться. Наверное, так во всех профессиях. Недавно Катя разговорилась на дне рождения у дальнего родственника с его папой-дирижером.

– Дядь Саш, а вы когда в зале музыку слушаете, вы ее слышите в целом или раскладываете на инструменты?

– Это, Катька, наша беда. Раскладываю, конечно, просто так слушать не могу. А уж если фальшивить начинают – хоть из зала выбегай.

Но в других профессиях все-таки не так. Врачи – народ особый, и взгляд у них не просто оценивающий, а с точки зрения здоровья оценивающий. Да нет, вроде ожирением Катя не страдает. Тогда почему он так смотрит?

Смоляков тряхнул головой.

– Извини, Катерин, так что ты хотела спросить?

– А про баллончик расскажи? – протянула женщина.

– Слушай, давай начистоту? При чем тут пациентки твои? Для кого-нибудь своего спрашиваешь – так и скажи!

Не умела Катерина хитрить, как ни старайся.

– Да мама поправилась страшно: восемьдесят пять килограммов! Переживает ужасно, нашла этот метод – давай, говорит, попробуем.

– А лет маме сколько? – Смоляков уже включил компьютер и, не прекращая давать Кате советы, просматривал свой будущий прием.

– Лет – шестьдесят пять.

– Значит так, баллон, – проговорил он, глядя на экран. – Баллон, Катерин, это как раз для снижения именно таких весов. В желудок вводится силиконовый баллон, и он занимает часть пространства. Человек начинает есть меньше. Через полгода баллончик удаляется, а привычка правильно питаться остается. Вот, собственно, и все. Но! Считай, две операции, и каждый раз легкий внутривенный наркоз. Для организма стресс. В весе человек теряет до одной трети. В общем, показатели хорошие, но, опять же, все зависит от организованности самого человека. И потом, естественно, сразу поддерживаем омепразолом. Это необходимо для предупреждения развития воспаления и язв в желудке. С третьего-четвертого месяца лечения добавляем ксеникал, по капсуле во время каждого приема пищи. Возраст смущает, понимаешь?.. – Андрей задумался. – Я бы не стал. Мама чем занимается?

– А ничем. Пять лет назад бросила работать. И сразу начала поправляться. Целый день сидит перед телевизором, сериалы дурацкие смотрит, вот ей мысли всякие в голову и лезут.

– Вот, Катерина: все дело в голове. Ребенка тебе родить надо. Поможет лучше любого баллончика. Мама твоя сразу погрузится в заботы, оторвется от холодильника, и вес у нее стабилизируется.

– Молодец, Смоляков! Спасибо за совет, – женщина скрестила руки на груди и насупилась.

– Ну ладно, ладно, не обижайся. Ну сама же все знаешь: побольше пить, дробное питание, гулять, двигаться, не есть после шести.

– Рекламку дай!

– Да вон, бери сколько угодно.

Катерина направилась к выходу.

– Кать! – окликнул ее Смоляков. – А ты почему не замужем?

– У тебя там пациентов в коридоре целая очередь, ничего? – оглянулась женщина.

– Ничего, они у меня не переводятся, а ты вот первый раз зашла.

– Ну, давай как-нибудь еще раз зайду.

– А, может, давай в другом месте проблемы лишнего веса обсудим? – доктор серьезно посмотрел на нее.

Да нет, не показалось ей. Тут, видимо, дело не в лишнем весе. Катя залилась краской. И сразу что-то случилось с голосом. Она попыталась ответить и зашлась в кашле.

– Футы, Смоляков, испугал аж меня. Впрочем, чего ж нам с тобой и не обсудить проблемы ожирения в неформальной обстановке? Телефон мой знаешь, я не против. Только ты заранее сообщи: я подготовлюсь, пару фактов выпишу, чтобы соответствовать твоей докторской степени, – и Катя быстро вышла из кабинета.

Очередь недовольно посмотрела на женщину, а молодой тучный мужчина начал тяжело вылезать из кресла. Да, проблема! И часто люди сами себе эту проблему создают, а потом вот и под нож хирурга готовы лечь. А что делать: всем хочется жить полноценной жизнью.

Катя шла к лифту. Смоляков. Что она про него знает? Вроде разведен. И весь в своих больных – то оперирует, то научные труды пишет, то выступает на конференциях с докладами о новых методиках. Человек, женатый на медицине. А сегодня – вот только что – вроде как пригласил ее на свидание. Или все-таки на обсуждение проблемы?

Катя уже и не знала, как отделить личное от работы – все перемешалось. И можно ли этим мужикам доверять? Она опять прокрутила в голове сегодняшний день: Заяц, Влад, Главный. Или все же лучше иметь мужчин-врачей просто в хороших друзьях?

14

Женщина спустилась в отделение. Нужно было сделать записи в истории болезни. Если бы только больные знали, сколько у врачей бумажной работы. Как было бы хорошо – прооперировал и ушел, не оглядываясь! Но Катерина понимала: без записей не обойтись. Хотя она помнила всех своих больных и истории их болезней, но пациенты же еще поступали и из терапии. Поэтому процесс был построен так, что не нужно было звонить и долго расспрашивать – включил компьютер, нажал на кнопку и читай. Все и всегда подробно описано. Да и Катерина не вечная. И после ее, к примеру, ухода из клиники пациенты кому-то достанутся, и следующий доктор должен получить в наследство подробную информацию: что, как, почему.

У ординаторской женщину окликнула сестра с поста.

– Екатерина Павловна, – негромко проговорила она, – опять эта Евсеева ненормальная приходила. Вопила так, что все пациенты в коридоре слышали. Нет, правда, правда, я даже заметила, как одна женщина из очереди уйти попыталась – она к нам на первый прием. Я бы, услышав такое, тоже решила другую клинику поискать. В Москве выбор большой – за каждым углом.

Кате этот разговор был неприятен. Она вообще не любила обсуждать пациентов, тем более с младшим медперсоналом. Но тут Клавдия была права. Эта Евсеева, выражаясь модным языком, достала всех. Ну да, известная артистка. Хотя, не такая уж и известная. То есть Катерине вообще не известная.

* * *

Вошла в кабинет, как к себе домой, без приглашения села, закинув ногу на ногу, и отстраненно уставилась в окно. У Катерины сложилось полное впечатление, что это она, Катя, пришла на прием вот к этой самой девице. Причем что-то выпрашивать. Но та все равно, судя по ее поведению и выражению лица, ничего не даст.

Следом зашел мужик в виде шкафа, посмотрел в кабинете по сторонам и вышел. Катерина взяла себя в руки. Все же это ее кабинет, и она тут доктор. И потом пациент, как и клиент, всегда прав.

– Это ваш спутник? Он может остаться.

– Зачем? – недоуменно спросила сильно накрашенная молодая девица.

– Ну, он же зачем-то заходил?

– Это мой охранник, неужели непонятно, – дамочка начала нервничать.

Катерина поняла, что она что-то делает не так. Только что?

– Пожалуйста, назовите вашу фамилию, имя, отчество и год рождения.

Катерина приготовилась писать. Но в ответ не услышала ничего – гробовое молчание. Недоуменно подняла голову: на нее смотрели расширенные от ужаса глаза.

– Что, что случилось?

– Вы не знаете мою фамилию?!

Катерина догадалась: она совершила преступление. Видимо, перед ней сидела звезда каких-нибудь сериалов, и вот Катерина посмела ее не узнать. Боже, что делать?! Она врач, должна оставаться доброжелательной в любой ситуации, поэтому сейчас придется успокаивать эту самую новоиспеченную, узкому кругу известную звезду.

– Извините, если я вас обидела. Просто очень много работы. Я оперирующий хирург, дежурства ночные, дома почти не бываю, совсем отстала от жизни. Хотя, судя по вашей внешности, вы, должно быть, актриса?

Катерине самой было противно от такой тирады, но куда деваться? Сами же приучаем таких звездочек-однодневок к поклонению, вот они и верят. По своей недалекости. Ну что из себя представляет эта девушка, хотя бы внешне? Особенно если смыть с нее килограммы косметики? Просто симпатичная простушка, и все.

Мельникова с высоты своих лет и опыта уже понимала: таких нужно жалеть. И желать им от всей души, чтобы жизнь не стукнула их слишком сильно.

Новомодная звездочка тем временем простила безграмотного доктора.

– Евсеева. Анжелика. Сериал «Тупые». Надеюсь, хоть слышали?

– А то! – Катерина поразилась названию, но попыталась не показать виду.

– Свой возраст я, естественно, не озвучиваю. И не спрашивайте, замужем ли я и есть ли у меня дети. Это все коммерческая тайна. Так составлен мой договор.

– Как же я вас буду лечить?

– Это уж ваши проблемы!

Слишком светлые волосы, слишком длинные ноги, ногти и ресницы. Всего чересчур – голых плеч, несмотря на уличный холод, пышных форм. И минимум одежды.

Катерина смотрела на девушку уже безо всякого сожаления. Сколько ей лет? Ну, уже к тридцати – должна бы соображать. И раз пришла не в отделение, а в хирургию, стало быть, у нее проблемы. У нее, а не у Катерины Мельниковой и не у продюсера этой дурочки, с которым заключен договор. Так что проблемы эти, милочка, твои!

– К моему большому сожалению, вам сейчас придется нарушить условия договора, потому что возраст ваш мне нужно знать обязательно. Как и то, сколько было беременностей, сколько из них прерывалось, а сколько закончилось родами. И это только мои первые вопросы к вам. Анжелика, вы взрослая женщина, и мы с вами не в кино.

Каждый приход Евсеевой в клинику сопровождался маленьким шоу. Потом-то Катерина разобралась, что это тоже часть профессии. Скандал – еще лучше! О нем можно написать в желтой прессе, об этом потом долго будут говорить!

Ничего не поделаешь – но как же хочется просто работать. Честно выполнять свое дело, лечить людей и не тратить попусту время на еще один дополнительный пиар для какой-то малозаметной актрисы.

15

Катерина вдруг вспомнила, что нужно отчитаться по баллончикам.

– Мама? Как дела? Все нормально. На работе. Как папа? Да все хорошо. Мам, да ничего здесь интересного не происходит. Честно. Да, кстати, давно хотела спросить, ты такую Евсееву знаешь? Нет? Сериал «Тупые»? А-а, для молодежи? Приеду в выходные, расскажу подробно. Я тут для тебя про баллоны информацию собрала. Не нужно тебе это. Ну, как знаешь. Папа спрашивает, что мне приготовить? Блинчики с мясом. С икрой? С икрой давайте тоже.

Катерина нажала отбой. Наверное, она несправедлива к родителям. Ей непонятен их образ жизни, а они расстраиваются из-за ее неустроенности. Иногда ей, правда, кажется, что самое большое неудобство родители испытывают при разговоре с друзьями. Сами уже вроде привыкли: не замужем и не замужем. Но что подумают лю-юди?!

– Как дочура?

– Замечательно. Хирург в частной клинике. Прям запись к ней стоит!

– А сколько ей уж, со-орок?! Замужем, дети есть?

И вот тут-то родителям ответить нечего. У всех дочери и замужем, и дети по лавкам – не пересчитать. Никого не волнует, что муж уже третий или уже просто бывший, и с детьми проблемы. Зато – все как у всех. А у нас что? Одна Эсмеральда! И неважно, что многого добилась в профессии и действительно хороший доктор! Нет, это не главное. И стесняются, и тушуются, и опускают глаза, как будто в чем-то виноваты. Они все время с ней боролись и до сих пор борются. Вот ей скоро сорок, а они все поучают и пытаются доказать, что она живет неправильно.

Катерина отвела взгляд от монитора и посмотрела в окно. Раньше из него была видна березовая роща, а сейчас построили ужасного бетонного монстра, и взгляд упирался в чужие окна. Никакой романтики.

В глазах родителей она – неудачница. В институт поступала полжизни, потом еще столько же училась, неизвестно сколько времени пыталась разрушить чужую семью. Да, именно так: не любила, а пыталась разрушить. Это Катерина-то? Нашли разрушительницу. И что в итоге – семьи нет, детей нет. Еще и Эсмеральда, с которой приходится сидеть, когда Катя уезжает в свою Турцию. Все так, все так.

А что Катя думала сама? Да так же иногда думала. Сперва страдала от того, что была самая старшая в группе, потом от того, что Дим Димыч Новый год проводил с семьей, а не с ней. Конечно, самыми тяжелыми страданиями оказались те, что были во время болезни, когда Дим Димыч ни разу про нее не вспомнил, как будто ее и вовсе не существовало. Тогда она даже начала сомневаться: а может, и вправду, может, и действительно ничего не было, и Катя все себе придумала?

Ну как же придумала? А как же Эсмеральда? И все-таки не это главное. Катя стала врачом. Не благодаря, а вопреки. Причем врачом хорошим, уж в этом она не сомневалась. А родители – их можно понять. Дочь у них одна, и для них важно простое человеческое счастье. Им хочется, чтобы у нее появилось что-то для себя, а у Кати – все для других. Естественно, забеспокоишься тут.

«Нужно все-таки с ними помягче… Приглашу-ка их в кино, что ли? А что, идея!»

* * *

В кабинет вошел Главный.

– Решил на огонек заглянуть. Кофе сделаешь?

– Конечно, Геннадий Иванович, присаживайтесь.

Все-таки нормальный у них Главный мужик. Другой вот зада от кресла не оторвет, только по телефону – того вызвал, этого.

– Ну что, Катерина, повезло тебе! Стойку нам на апробацию дают. Инструментарий по нашему усмотрению. Понравится – оставим. Условия там хорошие: и рассрочка, и цены нормальные. Так что держи каталог. Этим орлам не даю – понапишут! Тебе доверяю, лишнего себе не позволишь.

Катя подала Главному кофе. Для таких «чаепитий» она всегда держала красивую чашечку, запрещая «орлам» ею пользоваться под страхом смерти.

– Влад, напиши у Зайца на лбу – только для важных гостей! – давно еще строго сказала Катерина друзьям.

– Так у нас были важные.

– Вот и купите сами! Я тоже отнесусь с уважением и бить не буду почем зря.

* * *

Геннадий Иванович шумно отхлебнул из чашки.

– Хороший у тебя, Катерина, кофе.

– Да обычный, – с улыбкой отмахнулась женщина.

– Значит, готовишь с любовью. Вон, видишь, чашка красивая, а это, я тебе доложу, не мелочь. Из этого жизнь наша состоит.

Главный быстро допил кофе.

– Не слыхала, там в отделении сегодня скандал вышел, – как бы между прочим начал он.

– Нет, а что? – Катерина внутренне собралась.

– Твоя ставленница отказалась больную лечить.

– Лена? Кузнецова?

– Она самая, – Геннадий Иванович вертел чашку в руках.

– Да не может такого быть, – Катя с сомнением смотрела на шефа. Может, опять происки Воробей? Ленка никак не могла с ней ужиться, да оно и понятно. Но Главному не объяснишь.

Геннадий Иванович тяжело поднялся со стула.

– Ну, ты меня знаешь, я зря говорить не стану. Все, пошел. Спецификацию завтра подготовить успеешь?

– Конечно.

– Ну, давай, лады. За кофе спасибо, – и Главный вышел из кабинета.

Что за день! И подруг-то нет толком, а за всех сегодня отчитывается.

16

С Леной Кузнецовой они вместе учились в медицинском, в одной группе. Нельзя сказать, чтобы девушки дружили. Катя всегда была немного в стороне, училась она лучше всех и списывать давала, поэтому ребята относились к ней слегка потребительски – мило болтали, вовремя отдавали переписанные конспекты, но на вечеринки приглашать порой забывали. Катя не очень-то и расстраивалась: она же старше всех, все равно на тех вечеринках ей не находилось пары.

Лена была из семьи медиков. Папа – врач-гомеопат, мама – зубной техник, так что особенно по поводу своего будущего она не заморачивалась: ну, если все врачи, если династия – значит, и нам туда! Что-то семье уже пыталась доказать старшая сестра Татьяна. Она выбрала непростую жизнь стюардессы. Назло всем. А как выяснилось впоследствии, назло себе. Работа тяжелая: перегрузки, смена часовых поясов, длительные перелеты и постоянная работа в праздники – что это за жизнь? Родители пытались Татьяне рассказывать и про династию, и про Гиппократа, но убедить дочь не смогли, и Таня полетела навстречу судьбе.

Судьбу, правда, так и не встретила до сих пор. И не летает уже – работает в Шереметьево в администрации, но, видимо, самый лучший период для женитьбы провела в воздухе, а там, как известно, ЗАГСов нет.

Лена же пошла, не задумываясь, по стопам родителей. Даже не то, что по стопам, – она не мечтала о профессии врача. Просто химия и биология давались легко, и у папы в Первом Меде был блат. А раз ни в каком другом институте блата не было, собрали семейный совет. Родители выступили с предложением, Ленка пожала плечами, вопросительно посмотрела в сторону старшей сестры. Та кивнула утвердительно, и вопрос был решен.

Учеба давалась Лене легко, если такое в принципе можно говорить о медицинском институте. Зубрежки хватает, на одних способностях далеко не уедешь. Но Лена эти вопросы как-то решала. Там спишет, там преподавателю улыбнется, там выучит или пересдаст в самом худшем случае!

Родила Ленка в их группе тоже первой. Ни для кого не секрет, что отношения между ребятами в медицинских институтах складываются проще, чем в других местах. Более того, ханжой быть просто неприлично. И фраза «постель – не повод для знакомства» стала девизом для студентов практически с первого курса.

С Юрой Лена ходила месяца два. Катю всегда ужасала формулировка – «ходила». «Я с ним хожу». Ну скажи «дружу» или «он мне нравится». «Я влюбилась», в конце концов. Нет, «она с ним ходит». Полный мрак!

Только Лена с Юрой и впрямь просто ходили. Это не была ни любовь, ни привязанность. Просто оказались как-то рядом на одной из институтских дискотек и «заходили». Ходили недолго, но Егорку запланировать успели.

Ленина врачебная семья не увидела в произошедшем никаких проблем. Ребенок – это прекрасно, вас вырастили и этого вырастим, забеременела – уже удача – вот такие посылы шли из семьи однокурсницы.

Катя только диву давалась. Ей было страшно даже представить, как бы отреагировали на подобную ситуацию ее родители. Это был бы шок, кошмар, позор – и, как следствие, аборт. Здесь же никто не предъявлял Юре никаких претензий.

– Что с него, со студента, возьмешь? – беззаботно болтала Лена.

– Так он же отец, – удивлялась Катя.

– Я тебя умоляю, какой из него отец?! Это ж смех один.

Да, Юра был самым юморным в группе, это правда. Но какие могут быть шутки – это же ребенок?!

– Да выкинь из головы! И потом, мне Юрка совершенно не нравится. Нафиг мне такой муж, а тем более такой отец моему ребенку, – искренне говорила Лена.

– А как же Юра? Его же гложет чувство вины! – не унималась Катя.

– Кого? Юру?! Кать, ты его видишь каждый божий день. Он что, создает впечатление несчастного человека?

– Но у ребенка должен быть отец!

– Кто это сказал?

Катя не понимала этих странных взглядов на жизнь, однако все в их семье выглядели на редкость счастливыми. Лена родила легко, академ брать не стала. Очень помогла перелетная сестра, которая между рейсами неделями сидела дома. Лена все так же продолжала дружить с Юрой, и тот даже иногда спрашивал про Егорку. Но не с замиранием сердца, а как про новый автомобиль – хорошо ли ездит, какой расход бензина.

После окончания института сокурсницы надолго выпали из поля зрения друг друга. И вот как-то случайно встретились в метро. Обрадовались обе, тут же отложили все дела, вышли на ближайшей станции, зашли во французскую кондитерскую с намерением излить друг другу все, что произошло за долгие годы. Егорка вырос, с папой Юрой не общается, хотя скорее не так – это Юра не вспоминает про сына. Так никто и не обещал! А Егорка в определенном возрасте начал активно интересоваться, что да как, и почему все так произошло. И встретиться бы хорошо, посмотреть на отца.

– Знаешь, Катюнь, глупость все это, нельзя так поступать с детьми. Конечно, Егорка переживает. Хоть нас и много, и Руслан ему отца заменить пытается, а только все не то. И я это тоже чувствую. Раньше думала, какая разница – отец или дед? Ты же знаешь, сколько папа с Егоркой времени проводит. Он у нас единственный! И на меня, и на маму, и на Таню с папой. А ему нужен только один человек на свете – его родной отец, и без него он не чувствует себя счастливым. Руслан – он все делает правильно, ведет себя лучше любого родного папы, а вот близости такой нет. Нежности нет. Душевности.

Катя про себя почти ничего не рассказывала, больше слушала. А Лена все говорила и говорила.

– С Русланом уже почти десять лет вместе. Ну это, правда, с какой стороны посмотреть. Он в Наро-Фоминске живет, работа тоже там. Поэтому встречаемся на выходных. Сначала я переживала, потом привыкла, и, знаешь, мне даже понравилось. Деньгами он меня обеспечивает, забот-то, считай, никаких. Живем с Егоркой всю неделю скромно, ничего нам особо не нужно. А уж на выходные я и наготовлю, и уборку генеральную провернем. И потом, у Руслана двое детей. Там какая-то темная история – то ли жена его бросила, то ли он сам ее выгнал, но дети остались с ним. И вечно с ними проблемы – то накурятся, то напьются. Мне это зачем? В общем, живу сейчас, Катюха, в свое удовольствие. Еще бы зарплату побольше. А то, сама знаешь, у нас врачи – класс обедневший, а вечно ждать милости от мужика тоже неохота.

– Слушай, Ленка, а у нас как раз гинеколог уволилась, мужа на работу в Питер перевели. А с улицы Главный брать не хочет, бросил клич, чтобы среди своих искали. Давай я поговорю?

* * *

Так Лена Кузнецова начала работать в той же частной клинике. Гинекологов в терапии было трое. Нина Михайловна Воробей, кандидат медицинских наук, Петров – тоже кандидат, но – мужчина. Известное же дело, мужчина-гинеколог – это хорошо, и если женщина отбросит ненужный стыд, то никогда не пожалеет, что выбрала себе доктора-мужчину Что ли, сердобольнее они, мягче. Но не все пациентки с таким раскладом согласны. Так что вторая женщина-врач была клинике просто необходима. Лена не могла похвастаться ученой степенью, но объективный плюс налицо – длительная практика в районной женской консультации. И диагнозы правильные, и лечение от бесплодия результативное.

Так что к доктору Кузнецовой записывались – более того, она перетащила многих своих пациенток из района, где работала. Главный это ценил и не раз напоминал, кто поставил такой ценный кадр.

17

– Ленка, что стряслось?

Катя нашла Кузнецову на лестнице, в так называемой курилке. Лена курить бросила с полгода назад и очень этим гордилась, приговаривая: «Вот, и курить бросила, и не поправилась совсем. А насколько сразу себя чувствую лучше! И, главное, ушел кашель. Даже голос стал не такой хриплый!»

Ну, то, что пышнотелая Кузнецова не поправилась – это и ладно. Куда уж дальше! Но как говорила Лена басом, так и говорит. Сегодня на лестнице Ленка басом плакала. Просто выла, размазывая по щекам французскую тушь.

– Сволочь! Вот ведь сволочь. Катька, как жить дальше?!

– Кто сволочь, Главный?!

Кузнецова на минуту пришла в себя и с недоумением подняла глаза на подругу:

– При чем здесь Главный? Ох, да ты же не знаешь ничего! Катька, я сейчас чуть человека не убила.

– Что ты несешь?! – Мельникова встряхнула женщину за плечи. – Ну-ка давай, выбрасывай свою сигарету, пошли ко мне. Умоешься, я тебя кофе напою.

– Мне сейчас сто грамм нужно.

– И сто грамм найду. Как же у нас, у хирургов, без ста грамм? Обижаешь.

Катя обняла Лену за плечи и подтолкнула вверх по лестнице.

– Пройдемся пешком. Знаешь, почему француженки все худые? Они лифтом не пользуются.

– Да, зато они страшные.

– Ну, не все, хотя, конечно, ты права.

* * *

В ординаторской Катя сварила кофе, нашла у Женьки Федорова в шкафу коньяк. Лена провалилась в слишком мягкое кресло (откуда-то Заяц притащил) и все теребила в руках мятую мокрую медицинскую салфетку. Ей уже стало немного легче, но она наблюдала за движениями подруги немного безучастно, словно взгляд ее был направлен не на Мельникову, а вглубь себя.

– Смотри-ка, «Мартель ХО». Давай по пятьдесят грамм?

– Может, лучше сразу по сто? Женька твой, он не жадный.

– Лучше повторим. Ну, давай, вздрогнули. Закусывай печеньем. Вчера Заяц приволок. Вот тоже, у мужика две семьи, а он печенье нам тащит. Настоящий друг.

– Ой, Катя, Катя! Эти мне друзья! – Лена быстро опрокинула свою рюмку и запила кофе. – Я тебе вроде рассказывала, что девица у меня сейчас к беременности готовится.

– Ну да, помню, ты еще удивлялась, какая прагматичная молодежь пошла. Раньше забеременела и забеременела, а сейчас все по науке. Пить, курить перестают, обследуются полностью, витамины курсами пропивают.

– Да, именно. И вот эта девица, значит, ходит ко мне, все с ней обсуждаем, записываем. Из себя особо ничего не представляет – волосы пегие, роста небольшого, а сумка всегда такая здоровая. Я даже и внимания на нее не обращала, по сумке только и узнавала. Смотрю: Сумка идет, значит, эта незаметненькая лечиться пришла, ну и хорошо. На все процедуры согласна, денег не жалеет. Эрозию у нее обнаружила, прижигаем. И я, ты знаешь, как-то и внимания не обращала на ее домашний адрес. Сегодня смотрю – а она из Наро-Фоминска. Мне сразу нехорошо стало. С чего бы это? И потом, сколько от Наро-Фоминска до нас ехать, что там, женской консультации нет? – Лена перевела дух. – Слушай, курить у тебя здесь никак?

– Курить ты бросила, – строго сказала Катя.

– Да? Ну как скажешь. Так вот, она у меня уже на кресле, я ее обрабатываю, электрод у меня в руке. Спрашиваю: а как вы к нам попали? Странно как-то, только сейчас прочитала, что вы из Наро-Фоминска. Она мол: так мне жених вас посоветовал, и фамилию сказал, и адрес на бумажке написал. А жених-то, спрашиваю, у нас кто? Хотя сама уже обо всем догадалась, а все равно как гром среди ясного неба. Руслан, говорит, Беркутов. Понимаешь, с гордостью такой говорит. Как я ей этим электродом все не сожгла к чертовой матери, сама не понимаю. А она все рассказывает и рассказывает, и про его бизнес, и про детей взрослых. Хорошо, Надежда в кабинете со мной была, медсестра наша. Попросила ее закончить, пулей выскочила из кабинета и в туалет. Меня там рвало минут двадцать. Очнулась, в дверь Надежда дубасит: «Елена Петровна, что случилось, вам плохо?» – «Плохо», – говорю, – «отпускай больную». После зашла к Главному и попросила от меня эту пациентку перевести. Он, понятное дело, распыхтелся, мол, что это за детский сад – хочу не хочу! Да он на мое место живо гинеколога найдет!

– А ты?

– А я говорю: «Ищите!» – и дверью хлопнула. Нет, ну как тебе, а?! Почти десять лет вместе! Жених недоделанный. И, главное, послал ко мне. А я все голову ломаю, что б ему к выходным повкуснее приготовить, виноградные листья по всем рынкам ищу, с ног сбилась, – Кузнецова разразилась рыданиями.

– Ему рассказывать будешь?

Лена посмотрела на подругу с непониманием:

– Так как отошла, первым делом этой сволочи позвонила!

– Что сволочь?

– Ты знаешь, ему даже стыдно не было. А что, говорит, ты же детей от меня не собиралась рожать, а Ксюха сама меня об этом попросила. Прикинь, а?

Лена откупорила по новой бутылку конька и налила еще в затейливые маленькие рюмки. Женечка Федоров у нас эстет!

– Говорю, я тут думала, что ты мне практически муж, а ты в это время социальные опросы производил на тему «Кто от меня первой забеременеет»? Интересная, говорю, картина выходит. А меня что же поучаствовать не пригласил? Нет, ну тогда просто рассказал бы, чтобы я тебе кадры поставляла.

– А он что же?

– Только хмыкал! Ой, Катька, как же хорошо тебе: ты одна, козлов этих не видишь. И, главное, вот такого удара под дых не получишь.

Катерина покачала головой: кто его знает, что оно лучше и как оно лучше.

– Хрен, говорю, ты старый. На фига тебе дети нужны?! Забыл, сколько тебе лет?! Их же поднимать еще и поднимать. Что из себя супергероя строишь?! И потом, забыл про диабет и про гипертонию? Думаешь, эта дура с лицом смазанным тебе, как я, варенички на ксилите готовить станет?

– И что?

– А ничего. Так и отмолчался. Я трубку хлопнула и к Главному пошла.

– В общем, так, Лена. К Главному давай иди по новой. Подробности не рассказывай, извинись, скажи, что личная история и что так получается. Но извинись обязательно. Работа, сама знаешь, у нас хорошая, и Главный – мужик нормальный, с ним дело иметь можно. Бога гневить не будем.

Лена быстро выпила коньяк.

– Сегодня не смогу, завтра.

– Хорошо, завтра, сегодня я тогда сама к нему загляну.

– Не надо, – Кузнецова тяжело встала со слишком мягкого кресла. – Ой, не могу, худеть нужно… Нет, ну какая сволочь!

– Сволочь, Ленка, сволочь! Сколько ты ему лет отдала! – активно поддакивала Мельникова.

– Заметь, лучших! – женщина гневно потрясла кулаками и замолчала. Снова ушла в себя, замерев на середине комнаты.

– Слушай, Ленка, – Катя слегка прокашлялась. – А что ты про Смолякова знаешь?

Та с удивлением посмотрела на коллегу:

– А что? Тебе вроде вес снижать ни к чему?

– Да на свидание меня сегодня пригласил.

Ленка утерла слезы и сумела немного переключиться.

– Вроде разведен, дочь взрослая, – Кузнецова немного подумала. – Весь в работе. Все опыты над своими толстяками ставит.

– Хоть удачные?

– Да вроде никто еще коньки не отбросил. Шучу. Результаты хорошие. И что, пойдешь?

– Не знаю. Сказал – позвонит.

– Вот пусть сначала позвонит, – и, вся в своих мыслях, Лена вышла из ординаторской.

18

Честно говоря, Кате эта Ленкина жизнь с ее «как будто бы мужем» тоже казалось странной, но она не лезла. У каждого своя правда. Если Лену все устраивало, то и ладно. Кате хватало проблем со своими больными.

Но как же некрасиво вышло… Бедная Ленка! Не хочется говорить – сама виновата. Ни в чем она не виновата. Почему бы этому Руслану не сказать все самому прямо и в глаза? Трус, приспособленец – по-другому не скажешь.

Катя старалась не думать об этом, а все равно думалось, и выводились оценки, и все время сравнивался этот непорядочный Руслан с помощником всех толстых людей Андреем Смоляковым. А он какой? И как бы доктор Смоляков поступил в данной ситуации? Но не могла Катя его в подобной истории представить. Вроде не такой, вроде положительный. Да, положительный. А почему в разводе тогда? И вот дочка, оказывается, есть.

* * *

Думая о Лене, Катя невольно вспомнила посещение в позапрошлом году штутгартской женской клиники. Речь шла о налаживании контактов. Многие наши пациентки хотят лечиться за рубежом, или обследоваться, или рожать. Опять же, обмен опытом между врачами, новые технологии, инструменты. Что у них, как у нас?

Была проведена определенная работа по поискам зарубежной клиники. Главный выбрал живописный город на юге Германии – Штутгарт. Не то родственники у него там жили, не то бывший однокашник в свое время на ПМЖ перебрался. Но город красивый, зеленый, несколько первоклассных клиник с новейшим оборудованием, прямые рейсы из Москвы. Все складывалось – почему, собственно, и нет?

Предварительно отдел рекламы связался с принимающей стороной, подготовили визит, и Главный решил послать делегацию: из себя лично, Зайца и Катерины. Поехали на неделю. В аэропорту их встречал невысокий плотный мужчина, наш бывший соотечественник, а ныне – руководитель небольшой немецкой компании, оказывающей услуги по уходу за больными. Пальто от Joop, поверх шарфик Burbbery в клеточку, завязанный по-детски – спереди на узелок. Ну чисто дело, иностранец. Сколько Ефим Загоскин в Германии? А вот поди ж ты! Наши мужики оба выступали в кожаных куртках и меховых шапках. И смотрелись как-то по-совковому. Катерина порадовалась своему простому черному драповому пальто. Сверху обмоталась красным шарфом, на голове – маленькая черная вязаная шапочка. Просто и по-европейски. Глядя из окна автомобиля на прохожих, она отметила, что среди них смотрится органично.

Из аэропорта ехали недолго, по красивой горной дороге. Внизу открывался роскошный вид на город. Боже, какая красота! Женщина так залюбовалась, что серпантин промелькнул незаметно. Въехали в город. Вековые деревья, старинные особняки и модерн – здесь старина органично соседствовала с современностью. По улицам не спеша прохаживались старушки в шляпках и плелись дети с огромными ранцами за спиной.

– Смотри-ка, дети одни из школы ходят. У нас так нельзя, всех за руку мамаши водят! – Заяц, многодетный и многосемейный отец, особенно удивлялся немецкому быту.

Все трое с радостным удивлением смотрели по сторонам. И все трое пытались поглубже вдохнуть. Чистый воздух или воздух свободы? Или воздух покоя и защищенности? Наверное, все вместе.

Всю дорогу Ефим рассказывал о своей фирме.

«Не скрою, непросто. Иногда хочется просто задушить какую-нибудь бабушку собственными руками», – Ефим поднял обе руки вверх. Да, руки у него крепкие, видно, что хватка мертвая, только лучше бы он за руль покрепче держался. – «Но с этих же бабушек в основном и живем. Попадаются ужасные зануды, это вам не Маня с Ваней! Сама чуть живая, а скрипит: «Ты мне вон ту беленькую больше не посылай, она, когда меня причесывает, носом шмыгает». Главное – бабуся ничего ж почти не слышит. Ору всю дорогу ей в ухо. А как носом шмыгает, ей слышно. У меня, говорит, от этого аппетит портится. Бабуся, думаю, в твоем возрасте вообще есть вредно! Да ладно, это я так. Но моя фирма «Леди» процветает. Вон, пять автомобилей уже купил. Так что пусть бабуси и дальше шаркают, дедков-то почти не осталось – а эти ничего, кряхтят. В больнице для профилактики раз в году под капельницами полежат, подремонтируются – и домой, под неусыпное наблюдение социальных служб. А тут как раз моя фирма с программными деньгами. И с утра кашей накормим, и волосы расчешем, и на ночь сказку почитаем. Вот скажите, наши старики такое имеют? То-то! Вот вам и Ваня с Маней!»

Интересно, он не говорит «ваши», он говорит – «наши». Значит, Родина у него все же в России, а не в Германии.

– Нет, Ефим, нашим старикам такое и не снилось, – отвечать взялся Главный. Оно и верно, все равно, хоть у нас и свобода, и все можно, а только по старой привычке боишься, как бы не ляпнуть что лишнее. Так что Заяц с Катей только многозначительно переглядывались.

– Вот, допустим, взять нашу клинику, – Геннадий Иванович выпрямился на сидении. Понятное дело, про свое говорит, а про свое – всегда нужно с гордостью! – Все у нас есть. Но это же за деньги! Кто наши пациенты? Либо сам бизнесмен, либо его жена, либо родители. Только они и могут наше лечение оплатить. И все равно, все бегом – быстро прооперировали и выписали домой. А кто дальше наших пациентов доводит до ума? Мы уже не знаем. Как-то сами. У нас есть еще одна послеоперационная консультация, заметь, бесплатная, но это все, что мы можем себе позволить, – тут уж Геннадий Иванович развел руками и опять уселся расслабленно.

– Нет, а объясните мне, почему у вас никто фирму такую же, как у меня, не создаст? Мне вот город помогает. Я городу добро – город мне с лихвой за это. Неужели никто не додумался? – Ефим удивлялся искренне. Любопытно, сколько лет он уже живет в Германии, что совсем наше царство-государство позабыть успел?

– Думаю, и у нас умников хватает, – вмешался Заяц, – только, знаешь, чтобы вот такой, к примеру, дом престарелых зарегистрировать, сколько денег нужно? Не потянуть. Да и не дадут. Невыгодно это нашему государству. Не вы-ы-го-одно-о!

На Зайца с переднего сиденья подозрительно покосился Главный. С чего это он так рьяно про дома престарелых? Неужто уже на собственную клинику накопил? Не пойдет так дело, не пойдет. Да и как накопить смог? С больных берет?!

По напрягшейся шее Геннадия Ивановича Катерина тут же поняла, что он насторожился. И чего Лешка выступает? Нашел где. А Главный тоже дает, сразу ему враги мерещатся. Эх, непростая у начальника жизнь – всех всю жизнь подозревать.

У Лехи, у него все просто. У Гальки, медсестры его, отец – запойный алкоголик. И куда только ни пытался его Леха пристроить – ничего не получается, все планы срываются. И дальше гоняет по дому запойный и свою жену, и Гальку с сынишкой. На квартиру второй жене Леша никак накопить не может, вот и пытается куда-нибудь так называемого тестя сдать, а некуда.

Как-то на дежурстве он в сердцах жаловался:

– Не дай бог у нас в государстве такого родственничка иметь. Впрочем, любого человека инсульт может хватить. И что? Ну, подержат его в больнице сколько-то времени, и все – домой, на родственников. И либо работу бросай, либо на сиделку вкалывай. Либо какую-нибудь молдаванку у себя укрывай.

– Да, не доросли мы, не доросли, – Катя толкнула Лешу в бок и постаралась сменить тему. – А как ваша фирма на нашу клинику вышла?

– Да все просто: сайт ваш почитал, позвонил. Я ж не только вам звонил – но вы с охотой откликнулись. Надо ж развиваться, и деньги зарабатывать надо. И вам хорошо, и мне прибыль.

Ефим подвез троицу к отелю, помог расселиться.

– Ну что, завтра ровно в восемь тридцать заезжаю за вами, и прямиком в клинику, там вас уже ждут. Сначала маленькая экскурсия, а потом переговоры с руководством.

– Спасибо, Ефим, тогда до завтра.

Мужчины пожали друг другу руки.

* * *

Многоэтажное здание городской больницы поражало не только размерами. В первую очередь – необыкновенной чистотой и приятным запахом. Да, именно запах – то, что сразу удивило. Зайди-ка в нашу городскую больницу: стены облуплены, в коридорах продавленные кушетки из кожзаменителя и жуткий, удушающий запах. Запах старости, нечистот и какого-нибудь особо едкого дезинфицирующего средства.

Здесь все было по-другому. Стены в клинике окрашены приятной салатовой краской, бежевые диванчики аккуратно стоят вдоль стен. Кругом развешаны веселые картинки, на столиках журналы, живые цветы в огромных кадках на фоне идеально чистых окон. Обстановку вполне можно сравнивать с любой московской частной клиникой. Например, с той, где трудится Катерина. Да, и у них журнальчики и цветы, и по стенам картины развешаны. Правда, с ценниками. Художник один, Влада знакомый, пришел на поклон к Главному:

– И интерьер вам организую, и от продажи вам процент.

Геннадий Иванович стоял на своем:

– Если мне картины не понравятся, даже и не надейтесь.

Но картины неожиданно понравились. Или все-таки процент? Так или иначе, картины остались висеть на стенах клиники. К слову, никто их не покупал: наверное, больница – все-таки не лучшее место для продажи. Пациенты приходят сюда с другими мыслями, им как-то совсем не до вернисажа.

В штутгартской клинике картины висели безо всяких ценников, правда, что на них было нарисовано, осталось непонятным. Может, так сделано специально, чтобы отвлекать людей от мыслей о болезнях? Вот так посмотришь и задумаешься – что это, женский зад или клумба? Да нет, вроде часть тела. Почему тогда она зеленая? И вот в таких приятных мыслях, разгадывая замысел художника, досидишь до того момента, когда тебя врач примет и всякие гадости понарасскажет. В Германии принято больному сразу говорить всю правду. Никто и ничего от тебя не скроет. Рак – значит, рак, невозможность забеременеть – опять же, скажут в лоб.

– Доктор Шульц, а как же психика больного?

– Так о психике больного как раз и идет речь.

В клинике русскую делегацию врачей сопровождал высокий сухопарый немец в круглых очках на абсолютно лысой голове. Он преодолевал коридоры быстрыми шагами, на ходу рассказывая о клинике и отвечая на вопросы. Ефим переводил:

– Больной должен включить все свои эмоциональные рычаги: если он сам не захочет выздороветь, никакая медицина не поможет.

– Но он же может впасть в ступор, в депрессию, – не унималась Катерина. – Ведь рак – это, считай, смертный приговор.

Шульц остановился как вкопанный – Заяц и Главный чуть не влепились в него на полном ходу.

– И это мне говорите вы? Доктор?

– Нет, ну понятное дело, что сейчас разработаны методики, и если случай не запущенный… – начала оправдываться Катерина, слегка заикаясь от такого напора.

– А у нас все случаи не запущенные. Наши пациентки проходят ежегодный профилактический осмотр на выявление раковых клеток. Если что, мы все захватываем в самом начале.

Шульц развернулся и побежал дальше. Вся команда припустила за ним.

* * *

Наверное, больше всего Катерину поразила палата, где вместе с недоношенными детишками лежали мамы. Мамы были в своих личных спортивных костюмах. А санитарные нормы? А инфекция?

В наших же роддомах как? Ночнушки, страшные, местами рваные и все одного размера, выдают всем без исключения и меняют ежедневно. Если бы дети умели видеть толком, они бы поумирали от страха, лицезрея своих мам в таком виде. Пол драят с дихлофосом, отделения постоянно закрывают на санобработку, и все равно – то стафилококк, то еще какая-нибудь гадость.

Одна новоиспеченная немецкая мамочка, не обращая никакого внимания на делегацию, кормила своего малыша. Кормила – это сильно сказано. Весь в проводочках, маленький комочек, больше похожий на лягушонка, лежал на груди женщины, а та совала ему бутылочку.

– Родился шестимесячным. Находится, естественно, еще на искусственном вскармливании. Но он же должен привыкать к запаху мамы, к ее дыханию. Она не лежит в роддоме, все делает медперсонал, но пару раз в день приходит – вот так с ним побыть, погладить, поразговаривать.

Как же это правильно – поразговаривать. У нас, с нашей сангигиеной, ребенок в таком состоянии все время в кювезе. Маме разрешается только посмотреть на него через стекло, и то, если медсестра будет в хорошем настроении и подпустит.

– Это для нас – далекое будущее, – подытожил Геннадий Иванович.

И для своих тихо добавил: «И потом, их, немцев, сколько? Вот они за каждого мышонка и борются».

В обед предполагалась встреча с немецким главврачом. По тому, как это объявил Ефим, компания дружно решила – есть поведут. Шульц же неожиданно предупредил:

– Господин Гросс едет через полчаса на обед, так что решаем все вопросы быстро.

Геннадий Иванович аж крякнул недовольно. Опять же, не по-нашему, не по-русски. Женщина строго посмотрела на шефа, но тот только потихоньку развел руками: типа, сама все понимаешь.

* * *

Катя понимала: если иностранцы приезжали к ним, в Россию – то тут уж держись, сами есть не будем, а этих и накормим, и напоим. И здесь неважно, частная клиника или государственная. Коньячку армянского нальют сразу, как иностранец на пороге появится. И так дальше – в каждой ординаторской. К концу осмотра клиники иностранец уже вовсю улыбается, галстук немножко набок, идет, спотыкаясь, и доволен страшно. И все русские врачи – друзья навек! И чтобы даже не сомневались.

Здесь налили только воду без газа. Можно было еще выбрать кофе или сок. На тарелочку выложили шесть печенюшек. Ну а куда больше? Их же всего шесть человек и есть! А их главный – господин Гросс – вообще сейчас на обед, зачем же аппетит человеку портить.

– Вся работа через господина Загоскина, – при этом наш бывший соотечественник привстал на стуле и поклонился на две стороны. – Мы сотрудничаем с ним уже давно, фирма «Леди» работает четко и слаженно. И, конечно, господин Загоскин, я надеюсь, никаких недоразумений у нас с вами больше не будет.

Ефим нехотя перевел последнюю фразу. Не перевести не мог: уж больно недовольным тоном говорил Гросс. При этом сам покраснел, глаза налились кровью. Видимо, Фима решил, что уж лучше прямо перевести, а то приехавшие еще невесть что подумают.

А как же не подумать, при том, что Фима начал быстро-быстро говорить по-немецки, видимо, объясняя ситуацию или оправдываясь. Лицо у Гросса потихоньку начало розоветь, задышал он поспокойнее.

– Не берите в голову, потом вам все объясню, – прошептал в конце Ефим.

Ну что ж, потом так потом, хотя осадок остался.

Вечером Ефим повел гостей в винотеку, чем сильно разочаровал Главного и Зайца. Те надеялись на пиво и сосиски или хотя бы на свиную рульку поэтому мечтали посетить обыкновенную немецкую пивную. Но Фима хотел изобразить из себя человека класса более продвинутого и привел компанию в изысканный французский ресторан-винотеку К каждому блюду здесь подавался особый сорт вина. Всю дорогу он рассказывал, чем отличаются эльзасские вина от рейнских и почему особенно ценятся вина мозельские, но воодушевил не всех членов русской делегации.

Уже сам ресторан оказался необычным. Внешне он напоминал зимний сад. Пышная растительность, большие стеклянные окна. За соседними столиками в основном праздновали какие-то даты добропорядочные немцы. На столиках горками лежали красиво упакованные подарки в ярких обертках, но тосты никто не говорил, приглашенные мирно беседовали. То есть праздник обозначали только в самом начале действа, а потом люди просто общались. Русские гости всему этому удивлялись.

Жителям России такое было совсем не понятно: они приходят в гости не просто пообщаться, но и похвалить человека, рассказать ему, какой он необыкновенный и как все у него в жизни складывается прекрасно. Здесь было по-другому – обычный житейский разговор. Во всяком случае, так выглядело со стороны.

Катерина дегустировала с удовольствием:

– Чувствуете аромат, чувствуете?

– Бодрит, – вяло реагировал Главный.

– А видите, блюда как подобраны, видите? Чтобы раскрывался аромат – каждому вину свое блюдо.

– Да льют что-то понемногу! Ефим, принято так, что ли?

– Так пять же разных блюд! И к каждому свое вино. Потом, под конец – водка немецкая.

– А, ну это хорошо, – Главный одобрительно кивнул и начал пересчитывать все меню на русские цены.

Переходя к десерту, он все же решил задать мучивший всех вопрос.

– Ты нам лучше расскажи, что там у этого Гросса в больнице стряслось!

– Ой, да что стряслось, что стряслось, это вам не Маня с Ваней! – заерзал Ефим на стуле. – Это все наши новые русские. Один стыд и позор.

Ефим быстро разлил вино, тут же выпил свой бокал, утер салфеткой вспотевший лоб.

– Привез один такой свою девицу вынашивать беременность. Деньгами тут сорил, вы, говорил, тут все мне смотрите, моя лебединая песня, головой отвечаете. А немцы же, они что? Они сразу все анализы собрали. У него. У нее. Педантично так. И их вместе в кабинет вызывают. Я, естественно, перевожу. – Ефим опять вытер лоб. – Врач читает заключение: возраст беременной самый что ни на есть подходящий, двадцать семь лет, здоровье отменное, все анализы хорошие. Беременность – четырнадцать недель, проходит без патологий. Судя по всему, донор тоже был здоров. – Ефим окинул всех взглядом, ожидая реакции. – Вот представляете, так прямо и ляпнул, а я так прямо и перевел, даже сначала не понял, что доктор имел в виду. А этот-то наш Вася понял сразу. Помолчал с минуту, потом встал и как вмажет доктору в ухо. Я, говорит, тебе дам «донор». Потом развернулся к этой дуре своей. Та визжит: «Вася, я щас все объясню, только больше никого не бей!». Вася больше никого бить не стал, но мебель слегка покрутил, пообещал, что этой курве ноги повыдергивает, и хлопнул дверью. А дальше в суд подал, что не намерен ничего тут оплачивать. Только договор уже подписан. В общем, эту его Любуя за свой счет из страны выдворял.

– Чего ж они так, в лоб? – Катя в себя не могла прийти от такого рассказа. – Мы всегда сначала с девушкой беседуем – много чего в жизни было, – а потом уж подстраиваемся.

– Нет-нет, что вы! Здесь все не так! И то, что девушка беременеет от донора, – это почти норма. Единственно важное – тут такие вещи заранее оговаривают, никто ничего не скрывает. Ребенок – он всегда общий, и родители оба имеют право знать правду. Я, в принципе, с этим согласен.

За столом под немецкую водочку еще долго обсуждалась эта ситуация. Катя думала о том, что в любом случае надо начинать с девушки. Ее поражали уж слишком прямолинейные немцы: так нельзя, жизнь состоит из полутонов. Леша Зайцев размышлял о том, что хорошо все-таки жить в России: в Германии так не побегаешь ни от жен, ни от законов. Геннадий Иванович просто удивлялся: наверное, россияне просто не доросли до отношений такого уровня. В любом случае, точно – это вам не Ваня с Маней!

19

– Лех, смотри, Катерина наша Женькин коньяк допивает! Обалдеть! Нам нальешь? – в ординаторскую ввалились Леша и Влад.

– А заслужили? – женщина поднялась им навстречу.

– Считай, парня с того света вытащили. Нет, ну скажи, что за люди?! Чего ждут, почему терпят до последнего? – Влад подошел к шкафчику, достал еще две рюмочки. Заяц безучастно сидел на диване.

– Леш, ты чего? – Катя наклонилась к нему.

– Устал, ребята, устал я чего-то.

– Так не чего-то, а понятно, чего. Вон, ты еще Катерину под крыло возьми, может, у тебя второе дыхание откроется. Или третье? – Влад аккуратно разлил по рюмкам коньяк.

– Вот ведь Ирод, припомню я тебе!

– Не припомнишь: тебе нравится, как я ассистирую.

– Это точно, – Заяц, не поднимаясь с дивана, протянул Владу руку для пожатия. – Катерин, сработали сегодня и впрямь хорошо. Мы с Владом как сиамские близнецы: я подумаю, он уже зажимом захватывает. Эх, чего-то серьезно все сегодня было. А ведь шли на банальный аппендицит. Ну что, выпили? Катерин, ты как?

– Пас, я вообще сегодня пораньше убежать хотела. Ой, телефон, – Катя достала из кармана халата мобильник. Ага, Лизавета. – Давайте, ребята, не забывайте, что вы за рулем, – и быстро вышла из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь.

– Ты уже дома? – сразу поинтересовалась подруга.

– Какое там, сплошные проблемы. А ты?

– Да ты что! Мне еще отчет писать, так что иду в ночь. Поэтому-то решила сейчас тебе все рассказать про этого твоего Влада.

– Ну, во-первых, какой же он мой, а во-вторых, Лизка, я же тебя предупреждала: он своеобразный.

– Долбанутый он, а не своеобразный. Нет, ну скажи, я что, урод какой? – с тоской протянула девушка. – Вообще, что ему от этой жизни нужно?!

– Ты бы его спросила.

– Так я слова вставить не могла! Ах, как я ездил в Японию, ах, Гонконг, ах, Сингапур! Тетки такие самовлюбленные мне еще встречались, но чтобы мужики! Ему – прости за выражение, но иначе не скажешь, – вообще насрать было, что я там приготовила, во что была одета. Он про меня ничего и не спросил ни разу. Только ел и про себя рассказывал. Подливает, подкладывает в тарелочку и говорит, и говорит.

– А что там за история с альбомами? – Катерина мерила большими шагами коридор.

– Ох, гад, и про альбомы рассказал!

– Он мне все так преподнес, будто ты все время свои фотографии показывала, как и где развлекалась.

– Нет, ну мужики пошли! Да это я решила ему навстречу пойти. В конце концов, все равно вечер коту под хвост, вот и пригласила его на диванчик присесть рядышком, вроде как фотографии посмотреть. И что мне было ему показывать? Как мы с тобой в купальниках, в Турции, распластавшись лежим? Я ему – из жизни офиса. А он, паскуда, как начал зевать, чуть челюсть не сломал. Тут я и не выдержала. Говорю: а может, вам уже домой пора? А он заявляет: «Так у тебя же две комнаты. Я вот на диванчике и лягу, убирать со стола не надо, мне не мешает». А, каково?

– Я же предупреждала тебя: эгоист. Да еще и немножко жмот. Просто все в одном флаконе. А вообще… Вот если, предположим, он бы к тебе с любовью – ты бы в ответ на это что?

– Не знаю, Катюх, что-то устала я одна. Даже не то чтобы одна устала – устала от взглядов снисходительных, от того, что все про совместные выходные рассказывают. Даже то, что просто на мужиков жалуются на своих, – и то меня бесить начало. Им-то есть на кого пожаловаться.

– Вот видишь, и ты сегодня пожаловалась.

– Кать, я серьезно.

– Да и я серьезно. Я-то тебя понимаю, как никто – тоже иногда так тоскливо бывает. Совет тут только один: ты не просто тихо зверей, когда про чужую семью слышишь, ты вслушивайся, что говорят-то! И думай: а вот нужно мне все это, заботы такие?

– Ох, Катюха, нужно. Вот поняла, нужно, – Лизавета вздохнула.

– Значит, все сложится, вот увидишь. И что тогда на работе сидишь? Пошли свои проекты сама знаешь, к какой матери, и вперед!

– Вперед – это куда?

– Ну не знаю: в клуб, в кино, на выставку, на экскурсию по Золотому кольцу.

– Точно! По кольцу! Со мной поедешь?

– Я-то тебе зачем? Со мной поедешь, со мной и вернешься. А так – глядишь, кто и прицепится.

– Ой, Катька, дожила, уже готова, чтобы ко мне абы кто прицепился.

– Это у тебя после вчерашнего.

– Ага. Ладно, спасибо, что хоть на кладбище меня не послала.

– А это еще зачем? – искренне удивилась Катя.

– Говорят, там лучше всего знакомиться. С вдовцами-то.

Подруги рассмеялись, и Катя отключилась. Ну и ладно, хоть и проблемы, но как-то настроение у всех вверх пошло.

20

Дома встречала верная Эсмеральда. Катя прошлепала на кухню, нажала на кнопку чайника и, вернувшись обратно в комнату, залезла с ногами в кресло. Эсмеральда тут же прыгнула хозяйке на колени.

– Ну что, цыганская ты морда, пыталась меня с утра предупредить, что не очень сладко мне сегодня будет, а? Как всегда, не ошиблась. Только все, да не все! И операция прошла без сучка без задоринки, и свидание мне назначили. Не веришь? Вот так-то. И я на него обязательно пойду. И этот бедлам, который я в квартире устроила из платьев и дубленок, зря не пройдет. Вот так на свидание и отправлюсь.

Из кухни послышался щелчок чайника, но сил на то, чтобы встать, не осталось. Легче было дотянуться до телевизионного пульта и по инерции попереключать с программы на программу. Ба, «Тупые»! И где же тут Евсеева, где же наша звезда? Неужели вот эта официантка?! Ой, ну что на свете делается? Женщина отчего-то сразу развеселилась. Чем ее, Катина, жизнь плоха? Чего она раскисла, Эсмеральде нажаловалась, кошке настроение испортила?

Катя Мельникова занимается любимым делом. И какое счастье, что ей не надо вот так, раскорячившись, ползать с подносом под столом, чтобы рассмешить недалекую молодежь, а после – жить придуманной жизнью. Да, может, жизнь ее простая и бесхитростная, но она настоящая, и Катя не исполняет ничью роль, она не играет, она живет.

Катерина поднялась с кресла, аккуратно подвинув Эсмеральду, потянулась и бодро зашагала в сторону кухни. Как хорошо, что нет у нее в желудке никаких баллонов. Она раскалила масло на сковородке, вывалила туда две большие купатины. Эх, красота!

А про Смолякова стоит подумать. Хм, интересно, позвонит или так просто сказал?

Служебный (медицинский) роман

1

Катерина сидела на постели и растирала шею. Она даже не слышала, как Андрей ушел на работу. Сколько времени, уже утро? и что это было? нет-нет, конечно, ей все показалось, или просто дурной сон! Привидится же такое… Свят, свят!

Женщина еще раз обвела глазами комнату, остановилась взглядом на измятой кровати. Да нет, какой уж сон – не с ума же она сошла, в конце концов. Уж чем-чем, а твердым холодным рассудком она отличалась всегда. Катерина, пошатываясь, поднялась с кровати. Кровь тут же ударила в виски, она слегка покачнулась, осела и схватилась за край тяжелого шелкового одеяла. Одеяло поползло на нее, и женщина все же потеряла равновесие. Этот шелк ни на что не годится: спать под ним холодно, одеяло вечно съезжает, простыня мнется. Катерина с трудом поднялась и поплелась к окну – отдернуть тяжелые занавески.

* * *

У себя в квартире она никогда не пользовалась теневыми шторами. Если и покупала их, то только для уюта, никогда не задергивала. У Андрея не так. Тяжелые шторы темно-фиолетового цвета на черной подкладке задергивались на ночь наглухо.

– Андрюш, мне спать темно, оставь хоть щелочку.

– Ну ты даешь, спать ей темно! Ты ж не с открытыми глазами спишь? В первый раз такое слышу. Взгляни, соседняя многоэтажка окна в окна смотрит. Мне лично совсем не хочется, чтобы за мной кто-нибудь в бинокль наблюдал.

– Нужен ты кому-то, – фыркала Катя.

– А может, ты нужна?

– Я уж точно не нужна, меня тут никто не знает. Просто лежу на кровати, как в гробу. Ночью просыпаюсь, и непонятно, где я – то ли еще здесь, то ли уже на том свете.

Тогда при этих словах Кате даже почудился какой-то странный блеск в глазах Андрея. Вечно ей ерунда мерещится!

* * *

Катерина широко распахнула шторы на огромном, во всю стену, окне, рванула, что есть силы, на себя балконную дверь. Холодный воздух ворвался в комнату. Женщина сперва даже задохнулась от утренней свежести. Постояв так несколько минут, она, оставив балконную дверь открытой, побрела в ванную. В голове шумело, она никак не могла собраться с мыслями.

В коридоре, проходя мимо высокого зеркала в старинной золоченой раме (тоже слабое место Андрея – разоряет все антикварные рынки, тащит домой рухлядь, а потом сам строгает, красит, приспосабливает все это к интерьеру своей холостяцкой квартиры), Катя остановилась – она не узнавала себя в зеркале. На нее безумными глазами смотрела растрепанная молодая женщина в порванной ночной рубашке, губа рассечена, в уголках рта запеклась кровь. Нет, никакой это не сон. Это она, Катя Мельникова. Стоит босиком, в рваной одежде и смотрит в зеркало на свое отражение.

Женщина еще пыталась цепляться мыслями за идею о помутившемся рассудке, за темные шторы, которые сделали квартиру молодого современного мужчины прибежищем Дракулы. Но разумом уже понимала: не нужно себя обманывать, случилось то, что случилось. Она в последний раз попробовала себя пожалеть и посетовать на то, что рядом нет верной Эсмеральды. Она бы сразу подсказала ей, где правда, где вымысел, кого стоит бояться, кого нет.

Катерина так и стояла перед зеркалом, раскачиваясь и думая теперь больше про свою любимицу. Так часто бывает: после стресса мозг отвлекается на какие-нибудь иные вопросы, чтобы не углубляться в главное, чтобы не решать проблему. Катя принялась вспоминать кошку. Почему, ну почему? Эсмеральда ее никогда не подводила. Милая моя, хорошая Эсмеральда. Или ты так обиделась на меня за то, что я тебя бросила? Или даже нет – я тебя променяла. Поэтому, да? но ты же не подала мне никаких знаков с самого начала, а я ведь рассчитывала, ждала.

* * *

Эсмеральда никак не отреагировала на Андрея. Когда он первый раз пришел к Кате в гости, она просто спряталась. Мужчина даже не сразу понял, что у нее есть домашнее животное.

– Кошка? А где? Почему я ее не видел?

– Она с новыми знакомыми диковатая. Но если бы ты ей не понравился, она бы на тебя кинулась. Она такая у меня, знаешь, защитница.

– А я вообще-то нравлюсь дамам бальзаковского возраста.

– Это ты обо мне?

– То есть я тебе все же нравлюсь? – Андрей в упор посмотрел на женщину, и она, как всегда, отвела глаза. Не выдерживала Катя его взгляда.

Вот говорят, что самый сильный взгляд – у черных глаз. У Андрея глаза серые, он сам так говорил.

– Не пойму, какие у тебя глаза, – как-то потом призналась женщина. – Иногда кажется, что фиолетовые, иногда – сиреневые, а иногда светлые, как вода. Я таких глаз даже боюсь.

– У меня глаза мягкого серого тона, – и когда Андрей так говорил, Катя ему верила. А главное – при этих словах глаза действительно становились добрыми, насыщенно серыми, тона пушистой кошачьей шерсти.

Перед принятием ответственного решения Катерина попыталась выяснить у Эсмеральды ее мнение, поговорить с ней по душам – раньше чаще всего ей это удавалось.

– Что, кошачья морда, не дашь мне совет? Ну, не обижайся. Видишь, ухажер нас с тобой дамами бальзаковского возраста обозвал. Обидеться? Или обрадоваться? И потом, зовет он меня. Замуж, говоришь? Нет, замуж не зовет. Зовет друг друга любить. Причем на его территории при совместном проживании. Как мне решиться на такой поступок, скажи мне? Да нет, вроде мужик положительный, ухаживает красиво. Причем, скажу тебе, слишком красиво. Так, что все бабы рядом дохнут, как мухи, от зависти. Думаешь, не приятно? То-то! Но неспокойно мне, честно тебе признаюсь. Тебе одной, по секрету. – Эсмеральда равнодушно потянула лапы. – Да, я побаиваюсь, тут уж в любом принце черта видеть начнешь. Потом, сама знаешь, кто меня окружает: Лешка с Владом – те еще примеры для подражания. Думаешь, он другой? Чего ты отворачиваешься? Ничего не посоветуешь, я сама должна решение принять? Приму, только, Эсмеральдочка, понимаешь, какое дело: у него на шерсть аллергия. Так что ежели все срастется, останешься ты здесь у меня полновластной хозяйкой. Буду к тебе в гости заходить. Ты как?

Кошка зевнула и соскочила с хозяйкиных колен. Катя тогда восприняла реакцию своей любимицы как полное согласие. Женщина всегда через Эсмеральду проверяла человека. Кошка служила самым точным индикатором: если ей кто-то не нравился, она начинала шипеть или просто чуть напрягала хвост, замирала. Иногда ее поведение бросалось в глаза окружающим, иногда ее реакцию замечала одна только Катерина. Но знак Эсмеральда подавала всегда. Только в случае с Андреем подсказок не было никаких, как будто бы она его вообще не видела. Или видеть не хотела. При Андрее становилась, как замороженная.

– Ну-ну снежная королева, смотри, если что – вся ответственность на тебе.

* * *

Катя провела ладонью по зеркалу. Мгновенно на его поверхности появились запотевшие круги, и холод привел женщину в чувство. При чем здесь Эсмеральда? Что она застыла – ждет, когда случится что-то пострашнее? Катерина схватила телефон и набрала Лизу. Сначала долго кашляла, голос появился не сразу.

– Лизка, это я, Катя.

Подруга со сна ничего не могла понять.

– Алло, что, кто это?

– Лиз, это я, у меня голос пропадает. Приезжай, слышишь? По-моему, у меня серьезные проблемы.

2

На первое свидание Андрей Смоляков пригласил Катю в ресторан.

– Это чтобы сразу наглядно показать, как правильно питаться, – попыталась сострить женщина.

Мужчина смутился.

– Я не подумал. Вообще, Катя, давай договоримся, моя профессия тут ни при чем. Я про нее много на работе думаю. В конце концов, имею право отключиться. Это небольшой уютный ресторанчик в районе Бульварного кольца. Надеюсь, тебе понравится. Значит, в субботу? В семь?

* * *

Несмотря ни на что, заморачиваться по поводу выбора наряда Катя не стала. Хватит, наряжались уже, к особым успехам это что-то не привело. Да и на свидание шла больше из любопытства. Раз позвали, отказываться не будем. То, что Смоляков ей как-то особенно нравился, она сказать не могла. Доктор и доктор. В халате и шлепках, на голове колпак, занимается в клинике проблемами ожирения. Она на его этаж старалась даже особо не заглядывать, чтобы не расстраиваться – посмотришь на этих толстяков, жить не захочешь. Нет уж, жизнь у нас одна, и еда все же большая радость. Иногда видела из окна своего кабинета, как Андрей бежал к машине. Бежал быстро, куртка замшевая нараспашку, всегда без шапки, лысиной при этом не сверкал. Изредка встречала его в лифте. Всегда сух, корректен, скользил по ней, как ей казалось, абсолютно невидящим взглядом.

Была у Кати такая черта – она старалась не привлекать к себе внимание. Как правило, только отвечала на чувства. Никогда никого не добивалась, в глаза не лезла. И уж об Андрее Смолякове как о потенциальном женихе – думала в последнюю очередь.

Поэтому, не задумываясь, надела привычные джинсы. Правда, подобрала сиреневую рубашку к сиреневому пуловеру. Тон в тон. Просто, но стильно. И потом, неизвестно, придет ли этот Смоляков. Правильно, не будем про все это думать. Что надела, то и надела, не на бал к английской королеве. Может, их общение и закончится одним-единственным походом в ресторан.

Женщина еще раз проверила, взяла ли с собой кошелек. Тоже на всякий случай. Никто в нашей жизни ни от чего не застрахован. Много мужчин нынче поддерживает женские феминистические движения. И Катя, в принципе, не против. Хотя, конечно, удивится, если Смоляков предложит ей за себя заплатить самой. Удивится, но не расстроится: она зарабатывает достаточно, так что как пойдет, так и пойдет.

* * *

Андрей уже ждал ее в зале и быстро поднялся навстречу. Да, Катя не угадала. Мужчина стоял перед ней в элегантном темном костюме и белой рубашке. Правда, без галстука, но это делало его вид менее официальным. Ба, а ведь он красавец – высокий, стройный. Черные волнистые волосы постоянно откидывал со лба, из чего женщина сделала вывод, что мужчина тоже знает о своей привлекательности. Иначе бы не растил кудри. Вон, постригся бы самостоятельно машинкой под бобрик, как регулярно делает ее папа, приговаривая: «Главное в мужской прическе – это аккуратность». Да, такое заявление явно не про Смолякова. Неудобно же, поди, все время этак легким движением руки волосы с лица убирать, но чертовски «шарман», ничего не скажешь! Катерина, слегка обалдев, смотрела на мужчину. Оказывается, как же может обезличить медицинский халат!

Кто у нас завидные женихи всех времен и народов? Военные и врачи. И сравните теперь тех и других на их боевом посту. Военные – подтянутые, бравые. А доктора? Расхлябанные, с вечно оттопыренными карманами и пузырем на пузе. Ну, разве пришло бы в голову Кате, что у Андрея прекрасная фигура? Да никогда! Стало быть, военный китель мужчину украшает, а белый медицинский халат и колпак – не всегда. Да еще эти тапки резиновые, которые делают походку неуклюжей. Вот и не разглядела Катерина в коллеге интересного мужчину. Правда, не всякий интересный мужчина умеет одеваться и не у каждого есть вкус. Но у Смолякова он точно есть: костюм на нем сидел идеально, и чувствовал он себя в нем очень комфортно. Женщина сначала даже запаниковала из-за своих джинсов: опять не угадала. Но Андрей как будто почувствовал ее сомнения:

– Катя, тебе удивительно идет этот сиреневый. Ты – прирожденный художник!

Мельникова облегченно вздохнула. Сразу потянуло сказать в свое «оправдание», что просто в ее шкафу одинакового цвета нашлись только эти две вещи. Но она сдержалась.

– Я хорошо рисовала в школе, – с достоинством ответила Катерина, не уточняя, что она скорее хорошо чертила, а вот за сочетание цветов ее как раз всегда ругали!

– И я немного рисую, – подхватил коллега. – Но больше занимаюсь собирательством.

– Картины скупаешь?

– Немного не так, – Андрей неотрывно рассматривал Катю. – Я люблю старинную мебель, абажуры, рамы. Сам реставрирую, привожу в порядок. Даю вещам вторую жизнь.

Женщина с интересом слушала Андрея, удивляясь, ведь совершенно не предполагала встретить сегодня вот такого человека. Весь из себя комильфо, плюс еще и интересный собеседник. Это не Заяц, не Влад, не Фима Загоскин. Но только почему с теми общаешься запросто, а с Андреем приходится напрягаться?

Рядом с их столиком давно уже топталась симпатичная девушка.

– Вы уже созрели на аперитив?

Андрей смерил ее холодным взглядом.

– Мы вас пригласим, нам нужно еще пять минут.

Катя подумала: как хорошо, что она не успела вылезти с предложением сделать заказ, совсем уже было рот раскрыла. Оказывается, можно только через пять минут. Как бы вконец не осрамиться.

Андрей продолжил разговор об антиквариате, а ровно через пять минут повернул голову в сторону официантки. Та мгновенно оказалась рядом с той же лучезарной улыбкой, как будто никто ее далеко и не отсылал.

Вечер прошел за разговорами. Много шутили, говорили только о театре, книгах, выставках, ни разу не вспомнили о работе. Опять новость для Катерины – на их посиделках с Владом и Алексеем в основном перемывали косточки сотрудникам, разбирали сложные хирургические случаи да обсуждали любовниц друзей. И всегда Катя осуждала эти разговоры, и всегда ставила друзьям на вид:

– Что вы мелете, Емели, как бабки старые.

А сегодня – только о возвышенном, и женщина вдруг поняла, что не хватает ей ее медицинских разговоров! Привыкла она к ним. Работа заполнила всю ее жизнь, все сознание. И про выставки как-то косноязычно выходит, со словами-паразитами – «это», «то», «как бы». В клинике только про работу, в гостях, где нет других медиков, все тут же начинают ей нашептывать про свои болезни, требуя немедленных консультаций. Да даже с подругой Лизаветой, выпив по бокалу вина, они начинали говорить параллельно – Катя ей про бардак в медицине, Лиза – про бардак в банках. Не слушая и не слыша друг друга. Со стороны поглядеть – две городские сумасшедшие. Не про любовников и шмотки, а про производственные проблемы. Или это уже называется по-другому – «махровые старые девы»? Вот уж не дай бог! А что не дай бог – вон, Смоляков пытается только про прекрасное, а ей практически скучно. То есть интересно, но напряженно. Вот ведь человек, все ему не так.

Катерина весь вечер старалась держать марку. Бокал брала только за ножку, старалась сидеть прямо, ногу на ногу не закидывать. В конце вечера, уже рассчитавшись (с Кати, что приятно, денег не взял), Андрей опять подозвал к себе официантку.

– Скажите, а чаевые у вас на усмотрение клиента?

– Естественно, – девушка занервничала.

– Хочу вам заметить, что мне вы такой возможности не дали.

На немой вопрос Андрей пояснил:

– Вы мне не вернули счет и сдачу.

Девушка покраснела и быстро убежала. Бегала долго. Катя попыталась было прокомментировать ситуацию: «Видимо, уже все поделили, обратно собирают», – но напоролась на угрюмый взгляд собеседника:

– Людей, Катюша, нужно учить.

Женщина не любила подобных ситуаций, хотя понимала, что Смоляков абсолютно прав. Более того, нужно учиться жить именно так – не хватать сдачу в магазине, не пересчитывая, а проверять, просматривать чеки, высчитывать чаевые, да мало ли чего. И Катерина решила: нужно радоваться такой возможности измениться самой. Вот нашелся в ее окружении совсем другой человек!

Другой. Она тогда сразу поняла, что Андрей другой.

3

В клинике недолго удалось сохранять их отношения с Андреем Смоляковым в тайне.

– Значит, покидаешь наши стройные ряды, – приперли ее к стенке Влад с Зайцем.

Все трое находились в ординаторской, каждый занимался своими делами. Заяц сидел в Интернете, прорабатывал новости из эндоскопического мира. Влад со вздохами отвечал на эсэмэски. Катя еще раз изучала результаты УЗИ. Вроде врач все расписала, можно и не смотреть сам снимок, но Мельникова так не могла, тем более, если речь шла о последующей операции. Она должна была своими глазами все детально просмотреть. Потом отложила снимок и на вертящемся стуле крутанулась к ребятам.

– Вы о чем? Вроде я с вами никогда не пила, а из больницы не увольняюсь.

– А компания? – обиженно произнес Влад. Он наконец отложил телефон в сторону. И что за манера вечно тыкать в кнопки? Катя очень от этого раздражалась. Леха тоже выжидательно взглянул на женщину. – Ты ж перестала принимать участие во всех наших мероприятиях! Вон, вчера не осталась отмечать операцию. На прошлой неделе в «5 звезд» не пошла. Может, ты влюбилась, Мельникова?

– А может, это, Влад, не твое дело?

– Чье же тогда, Катерина? Мы, между прочим, тебе вроде семьи, только лучше. Семья твоя, она ж о наших общих проблемах даже представления не имеет, а мы тебе – поддержка и опора. Такими друзьями не бросаются. Думаешь, этот эстет Смоляков тебе советы давать будет и от всяких чудаков тебя спасать? И потом, Катька, ты ж не толстая.

– Ну-ка, ну-ка, откуда такие сведения? Лично я вам ничего не рассказывала, – Катя откинулась на стуле, закинула ногу на ногу и, прищурившись, уставилась на Влада. Но того тут же поддержал Заяц:

– Так это и обидно, Катя! Я тут, понимаешь, чуть было с женой из-за тебя не расстался! Может, забыла, как Римка боевые действия в кабинете у Главного разворачивала? А здесь вон как повернулось! Это ж кризис жанра.

– Заяц, не напоминай, – практически прошипела Катерина. Тот случай она ни забыть, ни простить Лехе не могла. Это надо же было втянуть ее, Катю, в свои авантюры. Вот уж где действительно детский сад.

– Молчу, – Заяц затих за своим столом.

– Так откуда сведения? – Мельникова не отступала.

– Со второго этажа. Сестра с поста аккуратно подслушивает все ваши эротические телефонные разговоры. Это ж ты какие, Катерина, слова знаешь, кто б подумал.

Женщина была готова запустить в развеселившихся коллег электрическим чайником.

– Господи, в каком мире я живу! Ироды, что вам от меня нужно?

– Только правду! Неужели так и есть? – теперь оба выжидательно уставились на коллегу.

Но та уже пришла в себя, предательские красные пятна исчезли с лица.

– Скажите мне, разве я не заслужила немного счастья и покоя?

– Покоя?! Вот с этим? Который весь в своих жирных тетках? – воскликнул Заяц.

– И в дядьках тоже, – подхватил Влад. – Все, Кать, все, молчим, не обижайся. Просто хотели тебя уведомить: можешь больше не шифроваться и в третьем лице множественного числа со своим профессором не разговаривать. И кстати, он тоже может ходить с нами в «5 Звезд». Лех, как думаешь?

– По мне, «5 звезд» – все же перебор, он еще проверку не прошел, – Леша подмигнул. – Три месяца наша Катерина его любит и сразу в «5 звезд»? Может, ему уже и постель предложить?

– Болтуны, – женщина вскочила и со смехом заехала обоим по затылкам. – Лучше расскажите, что у вас вчера за сдвоенная операция произошла?

– Вот видишь, и ты тоже в курсе, – Леша с деланным удивлением смотрел на коллегу. – А то мы уж начали думать, может, тебя наши проблемы и не волнуют совсем?

– Да ладно вам! – Катя посмотрела на друзей практически с любовью. – И тоже, представьте, постовая сестра! Так и что случилось?

– Поступили две тетки разом с острым приступом холецистита. Мать и дочь. Одной сорок пять, другой – шестьдесят пять. Обе крючатся от боли, но орут друг на друга, у кого болит больше и кого оперировать вперед. Леха им объясняет: «Дамы, если болит, так не ругаются, на ругаться сил не должно остаться». А они, представь, обе на носилках, до пояса практически прикованные к лежанкам, но головы задрали и прямо с пеной у рта: «Не слушайте ее, прикидывается, берите меня первой!» Цирк!

– А как они поступили, по скорой?

– Дочь привезла, девица лет восемнадцати. Даже жалко ее. Под руки их ведет, а они с двух сторон на нее наезжают – туда привезла, не туда, кого она больше любит. Уже после операций зашла к нам в ординаторскую. Я ее спрашиваю: «Как ты с ними живешь?» Отвечает: «Верите, единственное непреодолимое желание – свалить из этого дома. Три женщины под одной крышей – это невозможно. Бабка все сделала, чтобы развести родителей, мне такой судьбы не нужно. А болезни – это их конек. Болеют обе всю дорогу, причем одинаковыми болезнями. С утра одна начинает жаловаться на сердце, тут же вторая обмахивается веером, приговаривая: «Да у тебя сердце как у лошади, вот у меня оно сейчас разорвется». Если у одной ноет зуб, то вторая тоже записывается к стоматологу. Всю жизнь они что-то доказывают друг другу».

Катерина с удивлением слушала рассказ Влада.

– По-моему, у Стефана Цвейга есть такой рассказ. Женщина доказывала мужу, что она больна, ему казалось, что она просто морочит ему голову. В итоге умерла.

– А он сильно расстроился, – вставил Леша.

– Тьфу! Цвейг не про это писал. Эх, у них ведь в семье трагедия! У одной женщины не задалась судьба, она проецирует эту судьбу на свою дочь, и при этом они еще выводят в жизнь маленькую девочку. Права девушка – бежать нужно от этих неврастеничек куда подальше, пока у нее в унисон не заболело что-то тоже.

– По-моему, Влад даже написал ей свой адрес, если вдруг спешно куда-то нужно будет сбежать.

– Надеюсь, она найдет в себе силы им не воспользоваться. – Катя в упор посмотрела на Влада. После его знакомства с Лизаветой она больше не рассматривала приятеля как потенциального жениха. Пусть себе живет один в свое удовольствие и никому больше голову не морочит.

– Я, честно говоря, тоже на это надеюсь, – на удивление быстро согласился Влад. – Мне только малолеток недоставало, да еще ейные мамаши начнут звонить, истереть. Пока наркоз не дали, они так все отношения и выясняли. Сейчас в палате между собой лаются, у кого какие послеоперационные симптомы. И каждая уверяет, что заживляемость у нее хуже. Чувствую я, они нам еще осложнения выдадут. А завтра, между прочим, суббота.

– Нет, а девице-то ты зачем свой адрес дал, объясни мне, – все никак не могла успокоиться Катерина.

– Инстинкт. Сам не знаю. Да не позвонит она, не каркайте.

– Ну-ну А операции-то как прошли? – Катя поняла, что они не обсудили главное.

– Да хорошо прошли, легко. И, главное, абсолютно одинаково, как у сиамских близнецов. Удивительное рядом.

4

С Андреем встречались часто, практически каждый вечер. Катя даже не ожидала, что с первого их свидания сразу возникнет такой взаимный интерес. То, что он на нее произвел сильное впечатление, удивления не вызывало. А вот что Смоляков нашел в Кате – женщина никак не могла понять. И всегда-то казалась себе заурядной, а рядом с Андреем это ощущение усиливалось еще больше. Но, как ни странно, у них оказалось много общего. Иногда складывалось впечатление, что они знали друг друга давно, ходили по одним и тем же улицам. Просто в разные дни, поэтому и не встречались.

А почему, собственно, Катя не может понравиться? Она довольно симпатичная, высокая, стильная. И потом, она хорошо делает свое дело, а это накладывает на человека отпечаток. В плане уверенности в себе, в самооценке. Вот только куда все уходит при виде Андрея? Или он не замечает ее комплексов?

– Катюш, ты слушала хор Полянского?

– Не приходилось, а что?

– Это удивительный коллектив, я обязательно тебя приглашу на их концерт. Такого единения я не слышал нигде. Причем они могут солиста посадить в ложу, среди зрителей. И вот в середине произведения в зале встает человек и начинает петь – возникает полная сопричастность.

– Андрей, ты сейчас мне напомнил случай из детства. Я же в музыкальной школе училась. Да-да, по классу фортепьяно, между прочим. Правда, пианино осталось у мамы, я к нему не подхожу, но как-то на сборном концерте выступал хор «Весна».

– Тоже известный коллектив.

– Ну вот, сначала ребята пели со сцены. А потом вдруг рассыпались по залу. Каждый взял кого-то из зала за руки, и, глядя в глаза сидящему человеку, ребята начали петь а капелла. С многоголосием, дивными чистейшими голосами. Это странное, не похожее ни на что ощущение, когда хор не на сцене, а вокруг тебя. Ребята пели о дружбе, о любви, о солнце. Ничего более проникновенного в своей жизни я не слышала. Рассказываю, а у самой мурашки по телу.

Когда возникали такие общие темы, из юности, из ощущений, Катя забывала про свою неуверенность. Но потом какой-то штрих, ничего не значащий, опять вводил ее в замешательство. Ее ли это отношения? Тот ли Андрей человек, который ей нужен? Или она проживает сейчас не свою жизнь, а роль из спектакля? Вот той самой певицы, которую случайно забрали со сцены и посадили в ложу. А петь надо. Может, со стороны и не очень заметно, но певице-то каково?

Но, тем не менее, Катя ловила себя на мысли: ей хотелось нравиться. Женщина тщательно подкрашивала глаза, старательно подбирала наряды. Даже вспомнила про то злополучное, трикотажное, в котором ходила знакомиться с женихом. Выяснилось, что в гардеробе вариантов не очень уж и много, так что все пошло в ход. И все время рассказывала Эсмеральде:

– Ничего не понимаю! Такой мужик, все при нем – ну что ему от меня нужно, а? Как думаешь? Опять никак не думаешь! Слушай, вот хотела тебе электронную поилку купить – не куплю! Тоже мне, характер у нее! И у меня характер…

Потом Катя извинялась перед своей «меховой жилеткой» – зачем снова сорвалась на кошку. Вся беда просто в том, что прошлые неудачи в личной жизни заставили женщину сомневаться и в своей привлекательности, и в своем шарме.

– Я знаю, что тебе нужно. Парфюмер! – торжественно провозгласила Лиза.

– Зюскинда? Там вроде про маньяка, – с сомнением произнесла Катерина.

– Про какого маньяка? У вас, у врачей, никакого чувства юмора, никакой фантазии. Я тебе про духи!

– У меня что, плохие духи? – насторожилась женщина.

Лиза критически посмотрела на подругу.

– Я, признаться, думала, что у тебя их вообще нет. Неужели врачи пользуются духами? Ты ж мне как всю жизнь объясняешь: лучший запах – это запах чистоты!

– Это тебе, Лизавета, объяснит любой медработник, – Катя удивленно покачала головой. – Ну почему, у меня есть флакончик для театра.

– Поглядите на нее, флакончик! Господи, для чего я тебя вожу каждый раз по дьюти фри?! Сдается мне, все уходит на подарки. Духи, Кать, это важно. Это уверенность женщины в себе. Уж не говорю про обольщение, магию и так далее. Но мужик, он идет на запах.

– Не забывай, Лизавета, Андрей – он тоже врач.

– Надеюсь, не только. Мне тут дали один телефончик, могу поделиться.

– Чей? – все еще не понимала Катя.

– Парфюмера. Тетка одна, зовут Эмилия. Встречается с тобой где-нибудь за ланчем, задает вопросы, ты ей рассказываешь о себе, она тебя изучает и потом говорит, какие духи тебе подходят. Стоит полторы тыщи рублей.

– Духи?

– Что «духи»?

– Духи стоят полторы тыщи рублей?

– Нет, Катерина, ты неисправима. Полторы тыщи рублей стоит консультация парфюмера. Духи ты купишь за отдельную плату. Меньше трех тысяч – вряд ли.

– Так, а за ланч кто платит?

– Катя, ну какая разница?! – Лиза всплеснула руками. – Я ей про имидж, а она про какие-то ничего не значащие мелочи!

– По-моему, Лиз, это обман.

– А по-моему, тебе для уверенности совсем даже неплохо! Короче, записывай телефон.

* * *

Катя не только записала, но даже отважилась позвонить, ругая себя на чем свет стоит. Совсем с ума сошла: ради мужика какому-то парфюмеру все про себя рассказывать. Где это видано?!

На том конце провода томно промурлыкали:

– Але, – чем-то сразу напомнив Кате известный персонаж: Эллочку-людоедку.

– Мне сказали, что вы подбираете духи, – пролепетала женщина.

– Так, – так же неопределенно пропели в ответ.

– Ну. Так нам надо встретиться.

– Т-а-а-к, – снова раздалось в трубке.

Может, это автоответчик, закралось подозрение у Кати. Она решила задать прямой вопрос:

– Когда лучше это сделать?

После небольшой паузы в трубке тягуче произнесли:

– Мы сейчас очень заняты, позвоните через недельку.

Катя прям опешила. Вот ведь дела: человек, можно сказать, продает воздух – то есть приди на встречу, немного послушай, еще и поешь, попей за чужой счет, потом с умным видом скажи первое, что в голову придет. И все! И на работу ходить не надо. Учиться тоже ничему не надо. Еще на тебя и смотреть будут, почти как на бога.

Толком Катя даже и не поняла, кто с ней разговаривал: мужчина или женщина. «Мы», значит. Мы, Николай II. Нет уж, сами себе духи подберем, никаких тайн не открывая и ни перед кем не унижаясь. Глупости все это.

* * *

– Лиза, – сипела Катя в трубку, – Лиза, скорее, Лиза…

5

Их стремительно развивающийся роман в клинике скрыть было непросто, а Кате так хотелось утаить его от любопытных глаз! Почему-то женщина боялась огласки. Андрей – да вроде бы нет, не возражал, хотя абсолютной уверенности у нее не было. Может быть, она так и не стала до конца уверена в их отношениях, поэтому и хотела избежать сплетен и кривотолков?

– Катюша, давай хотя бы обедать вместе. Смешно, в конце концов. У нас так мало времени, чтобы побыть вдвоем, почему бы не использовать обед?

Андрей позвонил в ординаторскую, не на мобильный, а на городской номер. Влад сразу оторвался от компьютера – вот ведь у людей любопытство. Причем говорят: любопытны женщины. А Катя давно и много работает среди мужчин. Вот где сплетники почище любых теток! Но своих ребят она любила: да, сплетники, но друзья верные, всегда помогут, выручат. Да пускай слушает. Тем более и так все уже всем известно.

– Андрей, – Катя краем глаза увидела, что Влад развернул кресло на колесиках. Понятное дело, чтобы уж ни словечка не пропустить. – У меня сегодня операций нет. Две перевязки, плановый осмотр. Можем встретиться в час. Идет?

Катя повесила трубку и развернулась в сторону Влада:

– Ну?

– Что «ну»? – Влад наигранно поднял бровь.

– Все подслушал?

– Нет, не все – только то, что ты говорила. Могла бы и со мной посоветоваться. Некогда ему сегодня с тобой трапезничать. Вон, целый грузовичок толстяков сегодня привезли. И вообще, я бы на месте этого Смолякова сам есть перестал, глядя на это людское безобразие.

– А семечки грызешь.

– При чем тут семечки?

– Так аппендицит же от них! Ты через день его оперируешь.

– Ох ты язва, Катерина! И нечего каркать!

* * *

Тем не менее, в столовую Андрей пришел раньше и сам сделал заказ. Салат из свежих овощей, суп-пюре и фаршированные перцы. Катя отметила, что заказ вполне даже человеческий. В ресторан они ходили всего один раз, на самом первом свидании. Что ели тогда, Катя не могла вспомнить – так была взволнована. Все остальные их встречи проходили в музеях, театрах или в кафе за чашкой кофе и легким десертом.

Конечно, профессия отпечаток накладывает, никуда не деться. Врачей считают циниками и правильно делают. Они действительно не стесняются друг друга: слишком много в их профессии физиологии. Для них многие вещи, которые вызывают шок у нормальных людей, являются обыденностью. И никогда не ищут они у себя болезни, от которых лечат своих пациентов. Не воспринимает же кассир, работающий на огромном заводе, денежные купюры как что-то реальное. Так с ума же можно сойти. Нет, для него деньги – это финансовые документы. Так и у врачей. Если начать прислушиваться к себе, можно в маньяка превратиться. Работа есть работа, не стоит про это забывать.

Андрей не ел, просто сидел, уставившись прямо перед собой. У Кати появилась возможность пару минут понаблюдать со стороны за человеком, который с каждым днем становится все ближе. Красив? Тонкие черты лица, маленький нос, четко очерченный яркий рот. Что-то в его лице есть даже женское. Может, вот этот носик? Но при этом твердый мужской подбородок и очень жесткий взгляд. Взгляд полностью меняла улыбка, открывавшая безупречные зубы. Но сейчас, когда Андрей не догадывался, что Катерина его изучает, он не улыбался, и во взгляде сквозило что-то жестокое. Женщине стало немного жутковато. Надо же, додумалась! Жестокое – с чего бы это? Когда Андрей в прошлое воскресенье рассказывал ей в Третьяковке о гении Крамского, ничего жестокого она в нем не наблюдала.

– Это один из моих любимых живописцев.

Нет, так нельзя. А вот интересно, как выглядит сама Катя, когда на нее никто не смотрит? Может, у нее тоже лицо, как будто она кого-нибудь убить хочет? Очень может быть, особенно в час пик на серой ветке метро. Или после того, как закрывает за собой дверь очередная истеричная пациентка, которая платить не хочет, а от молочницы ей избавиться нужно. Устранить следствие, а причину оставить. И всем-то нужно быстро, прямо сейчас, лучше при помощи чудо-таблетки.

– Какие анализы?! Это столько стоит? За что я должна платить шесть тысяч рублей? Может, вы еще мой пол будете проверять?

Катерина каждый раз мягким убедительным тоном вынуждена была объяснять, что нужно исключить инфекции, что иначе не вылечиться, что только залечишь, а причину не найдешь. Некоторые ее понимали, а некоторые заканчивали руганью, дверью хлопали и жаловаться бежали. Можно себе представить, с каким лицом после таких пациенток сидит за своим столом Катерина.

Она себе даже психотерапевтический прием придумала – ломала простые карандаши. Дверь хлопнула – женщина тут же открывала второй ящик внизу письменного стола, доставала простой карандаш и с треском разламывала его пополам. Вставала и с силой бросала карандаш в мусорную корзину.

– Ух! – Все, можно звать следующего пациента.

Лицо Андрея ей не понравилось. Еще к чему придеремся?

* * *

– Давно ждешь? – Катя присела за столик. Мужчина от неожиданности слегка вздрогнул.

Видимо, был погружен в свои мысли. Женщине даже стало неудобно: вот, перепугала человека. Почему чувство неловкости часто возникало у нее при общении с Андреем? Чувство вины, боязнь сделать что-то не так.

– Да нет, просто работы сегодня много, у меня всего минут пятнадцать.

Ну вот, человек, оказывается, весь в заботах, опять же ведь не ест, ждет ее, хотя у самого времени в обрез.

– Так ешь! Что ты меня ждешь? Приятного аппетита, – Катя взяла вилку. – Мне уже доложили про грузовичок толстяков.

– Слушай, твои ребята тебя серьезно ко мне ревнуют.

– Так понятное дело, то я все время с ними была, вникала в их проблемы, а теперь у меня своя жизнь появилась.

– Кать, не пойму я, такая интересная молодая женщина – и одна. Куда мужики смотрят?

– Они, может, и смотрят, только мне замечать некогда. Работа, работа. Родители еще внимания требуют.

– Познакомишь?

Вот это номер. Знакомство с родителями?

– А думаешь, уже пора?

– Да, думаю, собственно, чего тянуть. И вообще, давай попробуем пожить вместе? А сначала, как приличный человек, я должен быть представлен твоим родителям.

6

Катя не успела ничего ответить, так и осталась сидеть с полной ложкой и открытым ртом. Неожиданно от дверей к ней с объятиями кинулась высокая длинноногая девушка.

– Екатерина Павловна!

– Боже, Ирина! – Катя бросила ложку и вскочила навстречу девушке. – Господи, что ты, как?! Неужели уже работаешь? Сколько Темочке?

– Год! Сейчас фотографию покажу, – гордо ответила девушка и полезла в огромную сумку, выискивая на дне кошелек и вываливая при этом на стол содержимое сумки.

– Ир, не поверю, неужели уже год?! – Катя с улыбкой рассматривала фотографии малыша. – Какой бутуз! Весь в перевязочках. А как на Игоря похож! Просто вылитый, – Катя бросила на девушку беглый взгляд.

– Да, Екатерина Павловна, все слава богу. Ну, я побегу, не могу сестру-хозяйку найти, привезла вам инструменты, а вы принимать не хотите.

– Хотим, хотим! Просто все через склад, сама понимаешь. Она на пятом этаже. Только ты зайди ко мне обязательно, слышишь? Заодно посмотрю тебя. Когда в последний раз у гинеколога была?

– Не помню. Конечно, зайду! Не прощаюсь, – и девушка, запихав в свой огромный баул все, что выложила на стол, упорхнула в сторону лифтов.

Андрей во время их разговора оставался безучастным. Мило улыбнулся Ирине, но не более того, и Катя почувствовала себя виноватой: ее бывшая подопечная прервала такой важный разговор. Женщина попыталась объяснить:

– Ирина Кравчук. Работает в «Крионе». Мы у этой фирмы медоборудование закупаем, слышал, может. Я как раз ее беременность вела. Вот видишь, малышу уже год. Правду говорят, чужие дети быстро растут.

– А мы разве занимаемся беременными? Я думал, только готовим.

– Да нет, конечно, нет. Главный попросил. Лично, – Катерина задумалась, вспоминая ту странную историю. – Я ж тебе рассказывала, что в роддоме одно время работала. Ну, то есть опыт у меня приличный. Вот Главный меня вызвал в кабинет и дал такое задание. Мол, очень важно. Лично для него. – Катя прочитала немой вопрос в удивленных глазах Андрея. – Да-да, я тоже тогда подумала. Хотя наш Главный – семьянин примерный, и мужа Ирининого, Игоря, я знаю прекрасно, но Ира с Геннадием Ивановичем вдвоем часто ездили в командировки. Знаешь, фирмачи главных по всяким конференциям зарубежным возят.

– Ну, лично я себя всегда сам вожу.

– Ты – практикующий хирург. Главврач – он администратор, но с новым оборудованием познакомиться и ему любопытно. Вот и начали они с Ириной ездить, то на одну выставку, то на другую, а в перерывах она у него постоянно в кабинете сидела. То одна, то с мужем. Но часто, понимаешь. Как ни зайду, все сидит. И вот вдруг он меня вызывает и говорит: «Важно!» Для него лично важно! А потом мы с Ириной познакомились поближе, и она мне эту историю уже от себя пояснила. Там роды такими тяжелыми были, чуть было и ее, и ребенка не потеряли. Вот ведь тоже. За мысли, может, дурные наказана была.

Катя рассказывала про Ирину и все дальше уводила Андрея от его вопроса об их будущем. Она тогда тоже всю Иринину ситуацию пропустила через себя. История та, теперь уже давняя, не давала ей покоя. И она косвенно оказалась к ней причастна.

* * *

Ирина не сразу приняла Мельникову как своего врача. Заметила настороженный взгляд; такой, чисто женский. Нет, не ревнивый – любопытный. И это ей было противно. Всем же не объяснишь. Ну да, много ездили с Геннадием Ивановичем вместе, в клинике Ирина была уже своим человеком, постоянно в кабинете у Главного. Только какая связь здесь с ребенком?

Но этот Катин взгляд не давал Ирине спать спокойно, и мысли в голове роились, и поделиться нужно было. Нет, не тайной – озадаченностью от нелепости ситуации.

– Скажите честно, вы подумали, что это ребенок Геннадия Ивановича?

– Да бог с тобой! – но Катя так покраснела, что выдала себя с головой.

– А я ведь была практически на грани. Более того, даже ситуацию такую мне судьба подарила. И слова от него услышала: «Думаю, эту ночь нам нужно провести вместе».

Ирина окунулась в воспоминания. Почему она все это рассказывала совершенно незнакомому человеку? Но лечащий врач – это уже не незнакомый человек. Он становится родным, доверенным лицом. Ему можно рассказать то, что нельзя ни маме, ни близкой подруге, ни даже подушке. А Ирине нужно было выговориться и найти ответы.

* * *

«Эту ночь нам нужно провести вместе» – вот так спокойно, безо всяких переходов, между закуской и горячим Ирина услышала фразу, которую ждала целый год, к которой готовилась, ответы на которую были продуманы давно и тщательно. Нет, только не сейчас, этого просто не может быть. Что же он за человек такой? Или он видит Ирину насквозь? Чувствует ее? Просчитал все от начала до конца. Конечно, он все понял. Понял, что она, дурочка, ждала романтических отношений, ждала праздника и все к этому празднику подготовила. А он решил, что сложится по-другому: пусть эти отношения случатся, хорошо, он тоже не против, но праздника не будет. Он не подарит Ирине свои чувства и не возьмет ее. Будет просто одна ночь, ничего больше. И все. И они расстанутся. Чтобы она себе ничего, не дай бог, не придумывала. Чтобы не влюбилась.

В самый первый момент Ирина просто задохнулось от того, что все рухнуло. Угнетали мысли, что никогда уже не будет того, о чем она так мечтала.

– Зачем? В этом нет никакого смысла, – она пыталась говорить ровно, чтобы не выдала предательская дрожь в голосе. Еще не хватало вот сейчас разреветься! Ирина собралась с духом и продолжила: – Мы провели с вами здесь вдвоем целую неделю. И всю эту неделю вы изображали ко мне полное равнодушие. Вам было все безразлично и ничего не нужно. Тогда зачем сейчас? Командировка закончена, Геннадий Иванович. Завтра мы возвращаемся в Москву. Нас ждут наши семьи. Просто чтобы поставить галку? Нет, поздно, да и просто ни к чему. Да, я хотела этого, думала. Но я хотела провести с вами неделю, а не одну ночь. Такого я просто не понимаю и не принимаю.

– Давайте мы не будем углубляться. Давайте просто пойдем навстречу безотчетному. Я же чувствую, вам этого тоже хочется, – но в голосе Геннадия слышалась неуверенность.

– Что же вы не почувствовали это неделю назад? У нас с вами были бы совсем другие возможности!

– Ирочка, прошу вас, бросьте вы подо все подводить базу. Живите чувствами, не придумывайте ничего. Не усложняйте, ничего еще не прошло, поверьте!

«Ну надо же, «Ирочка», – про себя отметила женщина. – Я уже два года как для него исключительно «Ирина Вадимовна». Хоть и младше его на пятнадцать лет, а мне всего-то тридцать. Но он всю дорогу держал дистанцию. Даже здесь. Даже когда вдвоем. И вдруг на тебе – «Ирочка». Нет уж, никогда! Ни за что! Сейчас с бухты-барахты – нет!»

– Пойдемте в гостиницу, я устала, – и, бросив салфетку на стол, Ирина помчалась вперед, не оглядываясь. Как будто боялась, что он побежит следом и будет уговаривать. И вдруг она не устоит.

Всю ночь Ирина ворочалась в своем номере и думала, правильно ли она поступила. И уже начала сомневаться: может, она что-то не так поняла? Может, он делал всю эту неделю ей знаки, а она их просто не видела? Мелкие недосказанности, повороты головы, взгляды. Ну, конечно! Просто смотреть надо было лучше. Куда смотрела Ирина? Да, наверное, на выставочные стенды: все-таки они же здесь по работе. А выставка – это очень утомительно: походи-ка целый день напролет да поразговаривай с поставщиками и производителями. И условия нужно лучшие выбить, и поторговаться, и переводить одновременно. И чтобы все всё поняли и довольны остались.

Нет, однозначно: Ирина что-то пропустила. Теперь она была в этом практически уверена. Конечно, все должно было случиться раньше, но, видимо, оба очень уставали. Хотя про себя Ирина бы так не сказала. А он? Может быть, он – очень? Все-таки такая разница в возрасте. И в самом деле, что Ирина о нем знает? И вообще о мужчинах? Может, все не так просто и легко, может, ему действительно требуется целую неделю настраиваться? Надо же, а она вмиг мужика отшила. Самое смешное – к которому сама так стремилась. В итоге Ирина уже не понимала, как подобное могло произойти. Только что теперь понимать, все равно ничего уже не произойдет. Завтра домой.

Утром Геннадий Иванович был, как всегда, сух и ироничен:

– Ирина Вадимовна, что это вы в свой чемодан понапихали? И кто его понесет? Я надеюсь, вас муж в аэропорту встретит?

– Даже и не знаю. А если не встретит? – вот так, экспромтом, пришла идея проверить свои ночные мысли. Вроде как шутя Ирина решила дать Геннадию и себе еще один шанс. – Слушайте! Давайте мы ваше предложение вчерашнее все-таки осуществим? Я тут подумала: а может, оно совсем не так плохо, как показалось? Может, на сегодняшнюю ночь и настроимся, чего тянуть? Вот прямо на родину прилетим и пойдем куда-нибудь! Вы как думаете? Вещички у нас все с собой.

Геннадий Иванович стоял перед Ириной как истукан. Как будто она это все проговорила не для него, а так, сама с собой болтала. Ситуация складывалась какая-то дурацкая. Ирина поняла, что сморозила глупость и теперь придется из нее выкручиваться.

– Что-то вы, Геннадий Иванович, приуныли. Да ладно, шучу я. Мы этот вариант на нашу следующую поездку перенесем. Мы куда в следующий раз? Что у нас там по плану – Гонконг?

Геннадий нервно вздохнул:

– Ирина Вадимовна, вы ключики-то сдавайте, а то отвлекаетесь все время. Видите, как на вас портье смотрит? Наверное, думает, вы их украсть собрались.

Кошмар. Перед Ириной опять стоял совершенно чужой человек. Главный врач известной клиники, красивый мужчина. И при этом чужой муж, коллега по работе, но даже не по ее, а по сопряженной с Ирининой. И у Ирины с ним ровные рабочие отношения. Нет, получается, вчера – это был не он. Или Ирине все приснилось? А она уже начала фантазировать, ночь не спала, уже какие-то знаки ей вспоминались. Как же женщины умеют желаемое выдать за действительное! Как же им в сказку верить охота. Характерно – сами себе сначала напридумывают, а потом в это и верят. Ну ладно, главное – что ничего не произошло. Ирина благодарила бога, что вовремя сумела включить мозги и ничего такого себе не позволила. Нет, ну как было бы стыдно-то. На следующее утро. Вот под этим сухим холодным взглядом. Романтики ей, видите ли, захотелось.

Ирина продолжала прокручивать неприятную ситуацию в голове и никак не могла успокоиться. «Приеду домой, муж меня встретит – вот она и романтика. Я ему – подарки заграничные, он мне – слова любви и благодарности. Нет, дурацкая поездка. И жара держалась всю дорогу, а я ее переношу плохо, все какие-то зайчики огненные в глазах. Нет, домой, скорее домой».

А по приезде домой выяснилось, что Ирина беременна. То есть в ту командировку, к которой так тщательно готовилась, о которой мечтала, она поехала уже не одна, а с маленьким человечком в животе. Кто бы мог подумать, невозможно было даже предположить! Игорь был счастлив и, естественно, сразу понесся к Геннадию Ивановичу с просьбой присмотреть за женой, подобрать личного гинеколога.

Геннадий с чувством пожал Игорю руку, поздравил от души и тут же вызвал в кабинет Катерину Мельникову.

– Катюш, ты же в роддоме работала?

– Да, Геннадий Иванович.

– Вот, Игорь у нас ребенка решил рожать, за женой его присмотришь?

Кате всегда нравилась эта пара – Ирина и Игорь – молодые, красивые, вместе работают. Детей нет, но живут же люди и без детей. Вот Катерина живет. Между тем женщина угадывала в Главном особый интерес к Ирине – уж больно та длинноволосая и длинноногая. Но не может же быть.

– Мне было бы легче присмотреть за Игорем, – попыталась сострить Катерина.

Что это с Главным стряслось? Зачем им эти проблемы?

Она осторожно начала:

– Геннадий Иванович, мы же этим не занимаемся.

– Поближе к родам, естественно, встанет на учет в районную поликлинику. А пока суть да дело – чего ей в очереди сидеть? Что тебе, ее посмотреть, что ли, сложно? Будешь по телефону с ней договариваться, когда у тебя свободное время есть. Лады?

– Лады, раз надо, – неохотно согласилась Катя. Она не была сторонницей подобных осмотров по знакомству.

Беременность – дело такое. Может вдруг все пойти по незапланированному сценарию. Обвинят кого? Врачей. А врачи не всегда бывают виноваты. Здесь многое непредсказуемо. Медицина вообще дело такое, неоднозначное. Почти все зависит от врача, но многое – от самого пациента. А что-то – только от Бога. И ничего ты тут не сделаешь. Зачем Геннадию надо брать на себя такую ответственность? Тем более если клиника беременности не ведет. Что за такой странный личный интерес?

Сначала Ирина приходила к Кате на прием молча, с опаской. Беременность она носила тяжело: резко подурнела, вытянулся нос, щеки запали, темные круги легли под глазами, одышка появилась. Как-то Катя предложила выпить пациентке чаю. И Ирина вдруг начала рассказывать ту заграничную историю. Катя не удивилась: у беременных так бывает, тем более, если они себя плохо чувствуют: возникает безотчетный страх за свою жизнь – именно за себя, даже не за ребенка, – и хочется избавиться от всех своих тайн. А кому такое расскажешь? Мужу? Подружке? Ира выбрала Катю. Не побоялась – и потом, хотелось оправдаться. Она догадывалась, о чем иногда думала Катя. И еще хотела услышать ответ на вопрос: какой он, Геннадий Иванович, что думает о нем Катя, она же видит его каждый день.

– Понимаете, Екатерина Павловна, ничего не могу с собой поделать, постоянно возвращаюсь мыслями в ту поездку, где возникло это странное безотчетное чувство. Сама себя пытаюсь понять: что мне надо было, и что нужно было вашему начальнику от меня? Ведь на первый взгляд у меня абсолютно благополучная семья!

– Я в этом никогда не сомневалась, – убеждала девушку Катя. – Вы вместе с Игорем смотритесь потрясающе! Но, видимо, где-то в вашей совместной жизни образовалась маленькая брешь, которая дала возможность твоему желанию выйти наружу.

– А может, это было просто наваждение? Или все-таки ответ на его чувство? Что же происходило в его душе? А может, он сам боялся влюбиться? Поэтому и держал дистанцию…

– Или наоборот – берег тебя, твою семью. Боялся, что может запросто сломать тебе жизнь. Об этом ты не думала? А ты подумай. Геннадий – мужик умный, он умеет отдавать себе отчет в том, что делает. Даже если какая-то искра и проскочила между вами, она не стоила того, чтобы разрушать ваши семьи, обижать дорогих и близких вам людей.

Катерина убеждала, как могла. Но вопросы у женщины оставались. И после каждого визита к своему гинекологу Ирина приходила в кабинет к Главному. И он опять смотрел на нее своим сухим и внимательным взглядом, и ей опять становилось немного не по себе. И опять вспоминалась та поездка.

– Ирина Вадимовна, вы мне сегодня не нравитесь. У вас все нормально?

– Да, вот только от врача. Мельникова знаете, как со мной носится? Вы ж ей зачем-то сказали, что этот ребенок лично вам очень важен, – Ирина никак не могла уйти от провокационных фраз, хотя Екатерина Павловна уже работала с ней не только как гинеколог, но и как личный психолог. Все равно Ира не была уверена ни в чем. Ситуация ее не отпускала.

– А я и сейчас скажу точно также. Потому что знаю, сколько лет вы этого ребенка с Игорем ждали. Вспомните, как я отношусь и к вам, и к Игорю. И лет вам уже немало. Поэтому уход должен быть действительно хороший. Нет, вы мне все-таки сегодня не нравитесь. Вы бледная.

– Да ну, не выдумывайте, Геннадий Иванович. Чувствую я себя прекрасно. И УЗИ показало, что все в норме. Не переживайте. Остался месяц всего.

– Ну а дома? Все в порядке? – Ирина чувствовала: Геннадий не хотел ее отпускать и все пытался разобраться, чем именно она ему сегодня не понравилась.

– Да все в порядке. Спасибо, Геннадий Иванович.

Она смотрела на него и видела перед собой внимательного врача, друга семьи – и вся абсурдность ситуации никак не давала ей покоя. Ирина помедлила и наконец собралась с духом:

– Знаете, все время про это думаю. Наваждение какое-то. Вот ведь все-таки как судьба распорядилась. Никто же не мог знать, что тогда в Риме я уже беременная была. А если бы что-нибудь произошло между нами?

Геннадий внимательно посмотрел на Ирину:

– Хорошо, что не произошло. Я вам теперь за это благодарен, – и, помолчав, добавил: – Берегите себя.

А по дороге домой Ирина начала рожать. Геннадий, как всегда, оказался прав. Не зря ему не нравилась ее бледность. Игорь, муж Ирины, разволновался и не понимал, что предпринимать, куда кидаться. Помчался, естественно, к Геннадию. Тот сделал все возможное и невозможное, потому что действительно все сложилось как-то непросто. Организовал и больницу, и роды. Поддерживал Игоря, потом Ирину, следил, чтобы ничего не случилось с ребенком. С ним, как с главным врачом известной клиники, считались.

Оглушенная после кесарева, Ирина лежала в реанимации. Она была счастлива. Теперь у нее был сын. Катю пропустили в палату. Ирина размазывала слезы по лицу, сжимала Катину руку, еще слабая после операции.

– Ничего, ничего! Все позади. Ты справилась, – женщина гладила руку пациентки, но предательские слезы лились и по ее лицу.

– А почему раньше срока на целый месяц?!

– Так бывает. Видимо, сынуля устал слушать мамины сомнения.

Ирина вдруг просияла.

– Вы правы, Екатерина Павловна, вот она – причина. Нет больше никаких сомнений. Все неважно, все встало на свои места. Наваждение прошло, и никто не сможет нас разлучить.

– Ира, Ира, – Катя погладила девушку по спутанным волосам, – благодари Всевышнего за то, что интуиция тебя не подвела тогда, почти год назад. Или это был твой ангел-хранитель?

* * *

– Кать, ты куда-то улетела, а я ведь задал тебе вопрос. Все про ту женщину думаешь?

У Мельниковой в голове эта история пронеслась стремительно. Сильный у Иры ангел-хранитель. Поступила-то она правильно, но сколько обдумывала этот самый поступок, как змей-искуситель раздирал ее изнутри, – даже Теме пришлось родиться раньше, чтобы прекратить ее сомнения.

А кто подскажет Кате, как ей поступить? Ведь Андрей ждет ответа. И ей хочется ответить «Да». Но что-то удерживает.

– Давай вечером поговорим, – улыбнулась женщина.

7

Уже открывая дверь кабинета, Катя услышала телефонный звонок. Ключ как всегда не попадал в замочную скважину и в итоге упал на пол. Телефон все звонил.

– Алло, – запыхавшись, ответила наконец попавшая в кабинет Катя.

– От операционного стола, что ли, оторвал?!

– Фима! Практически. В руке зажим, на лице маска.

– То-то тебя слышно плохо. Я коротко, скажи пациенту, чтоб потерпел.

– Он в наркозе, не услышит.

Ох, любила Катя Фиму Загоскина. Вот тот самый редкий случай, когда люди знакомятся уже в зрелом возрасте, еще и живут в разных странах, видятся-то раз в год – но это не мешает им радоваться каждому разговору. Потому что говорят они на одном языке. Понимают друг друга с полуслова, и чувство юмора у них схоже.

– Ну, тогда не тороплюсь. Короче, русская красавица, приезжаю в сентябре, точную дату сообщу дополнительно, останавливаюсь, естессно, в «Балчуге», постельное белье готовить не надо, с тебя два свободных вечера. На один можешь прийти с кавалером, но на второй только одна. Охмурять тебя буду.

– Так, может, мне и на первый одной прийти? – расхохоталась Катя.

– Это был тест на наличие молодого человека. Выходит, никого нет!

– Представь себе, есть!

– Расстроила. Но я тебя отобью! Одного вечера мне достаточно.

– Самоуверенный ты тип, Загоскин!

– Иначе не проживешь!

«Это точно», – подумала Катя.

Ну, вот и хорошо: может, Фима поможет принять решение. После той, первой поездки в Германию у них сохранились не просто рабочие, но и хорошие дружеские отношения. Скорее всего, в этих отношениях Катерина выступала в качестве сестры. Она прекрасно знала о наличии у Ефима девушки Инны, с который Загоскин то расходился, то опять страстно дружил. Инна являлась владелицей аптеки, и каждый раз эта аптека становилась основной причиной то гордости, то ссор.

– Понимаешь, поднялась сама. Приехала в Германию в четырнадцать лет – ты представляешь, что это такое! Я все же переехал сознательным парнем, мне уже двадцать шесть стукнуло. И я сам конкретно хотел уехать. Понимаешь, сам! Это очень важно! А ее родители за шкирку взяли, от друзей, от школы оторвали – и кинули этим фрицам на съедение. Без языка, без привычек. Таким детям очень сложно, остаются комплексы на всю жизнь. Вон, у моей тетки (та в Берлин приехала) дочь после школы уехала в Израиль. Прикинь, в армию пошла! А уж Инку немцы здесь достали, а она все перетерпела. Язык выучила классно, вообще без акцента говорит. Образование получила прекрасное, училась день и ночь, подрабатывала, хотя в Германии это запрещено. Кредит взяла в банке. Тоже, знаешь, это тебе все не Ваня с Маней, это бизнес – план подробный нужно составить, банкиров убедить. Вот так вот.

Такая Инка и ее аптека были со знаком плюс. И практически так же, с пеной у рта, Ефим обзывал разными неприличными словами эту чертову аптеку и в самых ярких красках расписывал ее хозяйку, когда его настроение было со знаком минус:

– Обнаглела, понимаешь, обнаглела! Немку, понимаешь, из себя корежит. Занята она, видите ли. Чем она там занята?! Маникюр себе в своей аптеке делает да маски накладывает! Тебе, кстати, Кать, маски швейцарские не нужны? Такие классные, молодеешь на глазах. Тебе со скидкой, я с Инкой договорюсь. Ну, это я отвлекся. Вот эта моя корова, видите ли, о себе возомнила. Предпринимательша, блин. Лучше б на диету села! А то за рожей смотрит, а задница уже в машине не умещается. Брошу ее на хрен. И чего я, Катька, тебя в сестры записал?

От веселых мыслей женщину отвлек Влад, просунувший голову в дверь:

– Оганезова не можем найти. У тебя один номер его мобильника? Вроде у него их два.

– Сейчас посмотрю, – Катерина потянулась за записной книжной. – Но он к трем должен подъехать.

– Точно?

– Точно, точно. Я слышала, с ним сегодня Главный по телефону говорил. А тебе-то что?

– Да парень у нас тут приблудился с острым животом. На УЗИ все чисто, а анализы подозрение на аппендицит дают. Не пропустить бы.

– И вы что?

– Что, что. Заяц говорит, пусть домой себе отправляется и в следующий раз смотрит, что ест. А мне чего-то неспокойно. Короче, пока положили его, понаблюдаем. Хорошо бы нас Оганезов рассудил.

– Родственники-то ничего, не против за койко-день платить?

– А зачем они его к нам привезли? Везли бы вон в Склиф, а лучше в Первую Градскую. Там в коридоре хорошо на каталочке лежать – продувает, воздух свежий. Не скучно опять же – то медсестра больных шугает, то кто-то от болей стонет.

– Да ладно тебе, никто уже в коридорах не лежит, вспомнил тоже. Не Екатерининский дворец, это ясно, удобства в конце коридора, но в целом…

– Катерина, – строго напомнил Влад, встав у нее над душой, – я в Первой Градской дежурантом работаю. Не учи ученого!

– Вот, нашла два телефона! Звони.

– Хороший ты все ж парень, Мельникова.

– Попрошу не оскорблять, – сурово заметила женщина и рассмеялась.

– Это ж я любя, – и, уже выходя, добавил: – Тебя, кстати, Ленка твоя искала, просила забежать, как пауза будет.

– Спасибо, сейчас, истории допишу.

8

– Лен, у тебя там пациентка? – Мельникова приоткрыла дверь Лениного кабинета. Она сразу обратила внимание на девушку с измученным лицом на диванчике у входа. – Попозже зайдешь, я у себя.

Кузнецова выскочила из-за стола, как будто испугалась, что Катя сейчас повернется и уйдет. Ох, Ленка, Ленка. Кате не хотелось идти в гинекологию. Понятное дело, ничего здесь не стряслось, просто Ленке худо. И сейчас Катерине в очередной раз придется выслушивать, какая сволочь этот Руслан, а с ним и все мужики, вместе взятые. Женщина превращалась в заезженную пластинку. С другой стороны, куда деваться, кто ж ее еще выслушает. И потом, такое узнать про мужика, которого практически мужем считала…

– Нет, нет, она на УЗИ, ждем, когда мочевой пузырь заполнится. Давай заходи! – Лена закрыла кабинет на ключ, чтобы никто не беспокоил. – Пьет хотя бы?

– Ну да, с бутылкой сидит, – Кате не понравилось это запирание двери на ключ, но что делать: не дай бог в такую ситуацию попасть.

– Вот и пусть посидит! Да ты присаживайся, присаживайся, – Лена отодвинула для Кати стул.

Вечная хохотушка, Ленка за последнее время превратилась в другого человека. Она села на диван напротив подруги.

– Да я просто так, поговорить. Знаешь, тяжело, Кать. Вот ведь жизнь. Этот Руслан, гад, из башки не идет. Понимаешь, музыку в машине слушать не могу: что ни песня, все про любовь. Раньше внимания не обращала, а сейчас прям внутри все раздирает! Теперь у меня в машине исключительно тяжелый металл играет. Мама тут с собой потащила в консерваторию, говорит, тебе развеяться надо. Так как органист первые аккорды взял, у меня из глаз слезы ручьем потекли. Кать, ты помнишь, когда я последний раз плакала?

– Я и первый раз не помню. Ты вроде и плакать не умеешь.

– Оказывается, умею. Но было бы из-за кого! В общем, лекарство нашла одно – стихи. Знаешь, очень успокаивает. Прямо хожу и про себя, как речевки, отстукиваю.

– Кого читаешь, Цветаеву?

– Нет, у Татьяны нашла Андрея Дементьева. Просто лежал сверху.

Катя сразу начала вдохновенно декламировать:

Никогда, никогда ни о чем не жалейте —

Ни потерянных дней, ни сгоревшей любви

Пусть другой гениально играет на флейте,

Но еще гениальнее слушали вы.

– Вот! Именно! – воскликнула Лена. – Ведь как же здорово. Только все почему-то помнят последнее четверостишье. А на мой взгляд, самое сильное здесь другое:

Никогда ни о чем не жалейте вдогонку,

Ели то, что случилось, нельзя изменить.

Как записку из прошлого, грусть свою скомкав,

С этим прошлым порвите непрочную нить.

– Гениально? – уверенно спросила Лена, сверкая глазами.

– Не то слово, – кивнула Катя.

– Или вот еще. Тут уже про эту гниду Руслана:

Когда любовь навек уходит,

Будь на прощание добрым с ней.

Ты от минувшего свободен,

Но не от памяти своей.

– Ну и где его доброта, а? Сволочь! Свою бабу мне в пациентки подсунул! Вот ведь как Дементьев говорит, нет, ты только послушай. – Ленка открыла сумку, достала маленький зеленый томик и тут же нашла нужную страницу:

Прошу тебя, будь благороден.

Оставь и хитрость, и вранье.

Когда любовь навек уходит,

Достойно проводи ее.

– Прочитай это Руслану, – предложила Катя.

– Да ему не понять. Он же дебил!

– Тогда выкинь из головы.

– Не получается. Выходит, Катька, зависим мы от этих мужиков, зависим. Ну ладно, я про себя могу без остановки рассказывать, анализировать, сопоставлять. Вон стихи разные по строкам разбираю. Давай, лучше, расскажи про себя. Что там этот покоритель толстых людей, нормальный мужик?

– Про мужика, Ленка, я еще не поняла, но человек вроде хороший. Мне с ним интересно.

– Это в каком смысле? – вскинула вверх брови Ленка.

– В смысле знает всего много.

– Ну, это ясно, все ж ученую степень имеет. Вон, доклады по всему миру читает. Только я не про то. Неужели вы про его методику разговариваете?

– Не, он меня сразу предупредил: про работу не говорим. Лена, представляешь, я поймала себя на том, что складнее всего говорю про медицину. Про что-то нейтральное практически разучилась. Ты сейчас мне про стихи хорошо напомнила. Он меня все по выставкам водит. Последний раз Николая Рериха обсуждали.

– А-а, это такой, слегка чокнутый, на горе, что ли, в одиночестве жил? Или на острове, с тетками?

– Да ну тебя, Ленка. Ты все поперепутала. Горы Рерих рисовал, а с тетками на острове – это Гоген. У Рериха цвет, понимаешь.

– Ты раньше особенно по выставкам не ходила – это ж совсем не твои интересы. Смотри, Катька, не нужно себя ломать.

– Да при чем здесь ломать. Просто мне ходить было не с кем. Вот ты же не пойдешь?

Ленка встрепенулась.

– А знаешь, пойду. Может, это отвлекает? Только мне надо не так, про природу, а что-то жизненное. Может, плакаты какие, чтобы мысль в сторону уводило, – Лена посмотрела на Катю. – Чувствуешь, опять про себя. Я же хотела спросить, как ты. Видишь, соскальзывание мысли уже пошло. А еще, Кать, я всех пациенток стала ненавидеть, представляешь? Приходит она ко мне, я же вижу – счастливая! И я ее прямо убить готова.

– Пройдет.

– Думаешь? – Лена затравленно посмотрела на коллегу.

– Конечно. В музей сходи обязательно. Сейчас на Крымском выставка хорошая – начало века. Нам с Андреем очень понравилось.

– Ну, раз вам с Андреем понравилось, – она сделала ударение на «вам с Андреем», – то не пойду. Мне сейчас нужно, чтобы понравилось одинокой обозленной тетке.

Разговор продолжался в таком духе еще минут пятнадцать. На свой этаж Катерина решила подняться пешком, немного навести порядок в мыслях. Вот дает она советы Лене, Ирине. А что сама? Ей сейчас тоже нужен совет.

Почему человек не может дать совет самому себе? С другими все так ясно и понятно, не зря говорят: «Чужую беду руками разведу». Что, если посмотреть на ситуацию отстраненно: Андрей Смоляков, сорок пять лет. Разведен, имеет взрослую дочь. Так, остановимся здесь. Про дочь говорить не хочет ни под каким соусом: «Давай оставим эту тему. Она для меня больная». Больная. Тема больная или дочь больная? Но это же неправильно: развелся – пускай, всякое в жизни случается. Но почему с ребенком не общается? Хотя. Сегодня такие «ребенки» водятся, не приведи господь. От родителей только деньги нужны, больше ничего. А может, он пытался изо всех сил, а мать общаться не дает. Или дочь вошла в подростковый период и обвинила отца во всех грехах? Очень даже может быть.

Хорошо, для этого момента нашли оправдание. Что дальше? Сорок пять лет. Прекрасный возраст, активный, человек уже многого в жизни добился и еще все впереди.

Живет один, в однокомнатной квартире. Которую, собственно, и предлагает Кате с ним разделить. Домой еще не приглашал. В домашней обстановке они провели пару часов у Кати. Причем Катя нервничала, а Эсмеральда прохаживалась мимо, с одной стороны вроде не замечая Андрея, а с другой – охраняя Катю, выписывала вокруг нее круги. Просто сцена из фильма «Вий», только мелового круга не хватало! Про Эсмеральду Андрей сказал сразу: «А что же нам делать с твоей подругой? У меня страшная аллергия на домашних животных. Моя самая большая печаль с детства. Не мог даже хомячков завести».

– А родители бы разрешили?

– Да думаю, да.

– Андрей, а чем занимается твоя мама? – осторожно спросила женщина.

– Что значит чем? Она на пенсии, дачей занимается. Ну не знаю, чем еще.

– Я ни разу не слышала, чтобы ты с ней разговаривал.

– Ну ты даешь! Хорошо, в следующий раз позвоню при тебе. Раз это так важно.

Кате стало неловко от своих слов. Получалось, будто бы она напрашивалась на знакомство.

– Да нет, это я так, к слову. Ты что-то говорил про Эсмеральду?

– Да это я так, фантазировал на тему нашего совместного проживания. Ну, я думаю, обсудим ближе к делу.

– Действительно, оба мы реалисты, всяческие фантазии не про нас. Нам ближе социалистический реализм!

То есть с матерью он все же общается, но не хочет в это общение вмешивать Катерину. Эсмеральда. Почему она никак не реагирует на Андрея? Хотя при чем тут кошка? Давайте еще к гадалке сходим! Кате подумалось: а собственно, что здесь такого, может, это здравая мысль? Да нет, никакая это даже не мысль. То есть это самая дурацкая мысль из всех, которые ее сегодня посетили.

И все разум, разум. А что говорит сердце? Сердце – оно тщеславно, ему приятно, что на хозяйку наконец обратили внимание. Можно сказать, даже самый выгодный жених в клинике. Ведь неженатый! Ведь еще и собой хорош! И, между прочим, хорошо зарабатывающий, и с собственной жилплощадью. То есть что – выходит, свезло?

* * *

Катя вытирала окровавленное лицо и все думала про это самое «свезло». Да уж, свезло так свезло.

9

Катерина уже слышала новость: ребята пошли на операцию, как оказалось, напрасно – подозрение на аппендицит не подтвердилось.

Такое бывает. А если бы не пошли, а дело оказалось серьезным, что тогда? Крики она услышала, еще не открыв дверь. В ординаторской, действительно, ругались Влад и Алексей.

– Зачем мужика разрезали? – Леша наступал на Влада.

Мельникова так и остолбенела на пороге.

– Вы сделали полостную операцию?!

– Что ты слушаешь этого урода! – отмахнулся Влад. – Да кто кого разрезал – сделали лапароскопию!

– Ага, под общим наркозом, – ехидно пояснил Леша.

Катя и раньше часто замечала это качество в друге: вроде бы хирург, но зазря не разрежет. Вот и в этом случает он, видимо, долго убеждал Влада, что оперировать ни к чему, обычный колит. К тому же его, скорее всего, разозлило, что коллега прислушался к приглашенному хирургу. Но зачем так кричать? С пеной у рта?

– Подождите, подождите, – Катя пыталась успокоить докторов и самостоятельно разобраться в том, что произошло. – Не обзывайтесь и расскажите толком. Что значит – общий наркоз, почему не эпидуральный? Лапароскопию же сейчас только так делают. Или у вас что-то изменилось?

– Изменилось! А у нас теперь все изменилось. Мы теперь сами ничего не решаем, – Заяц сопровождал свои слова выразительными жестами и мимикой. – Нам теперь Оганезов – голова. Нам теперь заезжие светила диагнозы ставят. Сами уже неспособные.

– Не передергивай, Алексей! Оганезов тут ни при чем, – Влад аж побелел. – Но третье мнение нам было необходимо!

– Леш, не юродствуй! Чего ты завелся, в самом деле?! – Катя пыталась снизить накал страстей. – Расскажите по порядку. Я выпала из ситуации на том моменте, когда не могли точно диагностировать аппендицит.

– Да в том-то и дело: УЗИ ничего критичного не показало, все в пределах нормы, а анализы плохие. По анализам вполне может быть аппендикс. Мужик от боли загибается, температура шпарит. А мы даже лечить его не можем: поставим капельницу, собьем всю картину. Ему полегчает, сама знаешь, и выплеснем ребеночка-то, – Влад вздохнул. – Объяснили ситуацию ему и родственникам, мол, советуем полежать, понаблюдать. Часа в три еще одно УЗИ контрольное сделать, ну и, если что, оперировать. Все согласились. Решили дождаться Оганезова, все равно он у нас по средам – пусть поработает, он же светило. А он даже не раздумывая – берем на лапароскопию и, если что не понравится, тут же и соперируем.

– Да подождите, подождите и успокойтесь вы! – Катя практически прикрикнула на друзей. – Чего вы вдруг расшумелись? Кто решение-то принимать должен? Ведь у больного не спросишь. Кто дает добро на операцию?

– Кать, доктор принимает решение. Понимаешь, доктор! – заорал вдруг Влад диким голосом. – Да что вы тут все придуриваетесь! Да, у нас платная клиника, но ведь пропустить же могли! Мы еще у пациента спрашиваем: вы как хотите, чтобы вас соперировали или чтобы вас не соперировали? – Влад вскочил с дивана и раскланялся в разные стороны, изображая любезного доктора. – Вам с клизмой или без клизмы? Да мы ж за жизни их отвечаем, черт бы вас всех побрал!

– Влад, остановись, сейчас тебя уже понесет. И не матерись, тут женщина, – оборвал его Леша.

Катя поймала на себе заинтересованные взгляды разом повеселевших друзей:

– Ну-ну! И не смейте мне говорить, что не знаете, кто из нас женщина.

* * *

Влад был прав: раньше решения врачами принимались легче. Врач брал на себя эту ответственность. Это было нормой. Потом начались всякие подписки от пациентов. Перед каждой операцией. Почему, с какой стати? Ну, это еще ладно. Но вот эти совещания с пациентами, обсуждения, как лучше. Да разве больной человек способен принять адекватное решение? Ему нужно строго сказать:

– Так, операция необходима. Срочно, иначе сдохнешь. За три дня чтоб все анализы собрал, и в понедельник – на стол. Выкарабкаешься, я тебе обещаю. Тяжело будет – поможем. На диете придется посидеть, но ты ж здоровый мужик (тетка). Чего, месяц на кефире не посидишь? Посидишь. Потом гвозди грызть будешь, все у тебя опять заработает, как часы. Но вначале слушаться нас будешь, как Боженьку. И все путем пойдет! Услышал меня?! Все, в воскресенье вечером жду!

И действительно, все. Человеку дана установка. Он уже не ломает голову: все решения за него приняты, он только исполнитель. Причем ему даны жесткие сроки – три дня. Где ж сдашь в такие сроки все анализы?! То есть он уже не про диагноз думает, а про то, как уложиться в заданные временные рамки. Все бегом, все на ходу. Раз – и уже утро вторника. И его переводят из реанимации в палату. Рядом жена и бутылка минералки, а врач держит руку и отсчитывает пульс:

– Ну что, выкарабкались мы с тобой, я же говорил! А теперь только диета.

Где тот врач? И где тот пациент?

Есть еще, правда, другой тип пациента, и это самый страшный тип больного. Больной-врач. Причем ладно, если он просто в медицине соображает. Самое отвратительное – если оперировать приходиться собственного руководителя.

* * *

Та история всколыхнула весь медицинский мир. Потом долго говорили: «на ровном месте».

Замглавврача крупной больницы собрался в отпуск. За бок держался уже давно: «Что-то покалывает. Как-то мне некомфортно». Сделали УЗИ.

– Да у вас камни, Иван Иванович, нужно бы удалить. Куда едете?

– В Испанию.

– Тем более! Что, если там прихватит? Рисковать не стоит. Когда уезжаете?

– Через неделю.

– Маловато времени. Может, поменяете билеты?

– Брось, Петрович, что значит «мало времени»?! Ну-ка мне не пререкаться. Значит, в понедельник после конференции сразу и прооперируешь, естественно, эндоскопически. Уж поваляюсь у тебя до вечера, уговорил, а ночевать – домой.

– Побойтесь бога, Иван Иванович, какая конференция?! Переночевать перед операцией в больнице обязательно. Отдохнете, подготовим вас.

– Не хватало еще! Какой у вас тут отдых?!

– Не у вас, а у нас, – осторожно напоминает Петрович.

– У нас – это в моем кабинете, а вот этот отсек – это, Петрович, у тебя!

– Вот видите, сами себе противоречите. Значит, я за вас ответственность несу.

– Ты, Петрович, все перепутал: ответственность несу я. Еще, правда, Главный. Но он бы тоже так поступил. Все, брось мне нюни распускать. Операция плевая, осложнений после нее никаких, сам знаешь.

И Петрович знал, и Иван Иванович, и даже главврач. Только вышло по-другому. Не как хотелось и не как думалось, а все вкривь и вкось.

– Открываться нужно, Иван Иванович. Сейчас переведем вас в чистую операционную. Сестричкам дано указание: готовить к операции.

– Чего?! Ну-ка, не сметь. Что мне тут, у тебя поселиться?! Так делай.

– Так не могу.

– А ты через не могу, – отрезал Иван Иванович.

– Может, завтра… – неуверенно замялся Петрович.

– Добро!

Полостную операцию сделали только на третий день. Потом еще одну, и еще три. Некроз остановить не смогли. Через неделю Ивана Ивановича не стало. На ровном месте.

10

Квартира Андрея Катю буквально поразила: ну ничего себе!

– У тебя дизайнер работал?

– Нет, сам. Нравится?

– Не то слово! Я такой квартиры никогда не видала. Тем более у мужчины, – женщина запнулась: еще подумает, что она часто ходит по квартирам мужчин. Катин затык Андрей заметил тоже, и они вместе рассмеялись, что сразу разрядило обстановку.

– Ладно, ты тут осматривайся, а я пойду нам чай приготовлю. Если хочешь, у меня есть шампанское. Я пить не буду, но тебе очень рекомендую.

– Да нет, я тоже чаю, что ж пить одной.

Катя осеклась: опять поняла, что сморозила глупость. Получается, что выпить она совсем даже не дура, просто не пьет в одиночестве. Господи, а может, и впрямь выпить? Может, хоть напряжение снимется. И чего она всего стесняется, старается казаться лучше, чем она есть. Ей же сейчас очень хочется шампанского! К чему тогда это ее «нет, нет, я тоже чайку». Изобразила из себя принцессу на горошине.

– А ты знаешь, пожалуй, я с удовольствием выпью. Шампанского. Если есть брют.

– Естественно, брют. И, естественно, «Лансон».

– Не знаю такой фирмы.

– Плохо. Все знают только «Вдову Клико», а на мой взгляд, «Лансон» лучше.

– Ты же не пьешь? – изумилась женщина.

– Зато читаю много. И у меня прекрасная винная коллекция. Я вина не пью – я их собираю. Так интереснее, – Андрей улыбнулся и скрылся на кухне.

Катя была рада тому, что ее оставили одну. Она с неприкрытым любопытством начала разглядывать обстановку.

Андрей занимал просторную однокомнатную квартиру. В эркере располагалась кровать с медными набалдашниками. Красивый темно-фиолетовый плед свисал до пола. Цвет стен практически не читался: все пространство занимали картины в тяжелых багетах, покрашенных в черный и золотой цвет. В основном портреты и натюрморты. «Мрачные же у этих персонажей рожи», – подумалось Кате. Вот так вкус у Андрея. Может, это, конечно, какой-то там век или чья-то кисть, но под такими пристальными и тусклыми рыбьими взглядами жить не очень-то охота. Нет, может, и охота, но жизнь не покажется веселой.

Мебель, напротив, была ярко-розового велюра в белом дереве. Судя по тому, как на ней неудобно сиделось, перед Катей предстал натуральный «Людовик XIV». Видимо, этот самый «Людовик» не очень поддавался реставрации в силу огромного количества пуговиц на сидении, поэтому и два кресла, и полукруглый диван оказались невероятно продавленными. Казалось, что в них все время немного скатываешься вперед. Зато все старинное. Ну, ничего, можно и на стуле приспособиться. Как же по-разному живут люди – обалдеть!

Катя даже не сразу поняла, что точно такой же планировки квартира у Лизы. Только у подруги из большой комнаты дверь открывалась в спальню, а у Андрея квартира была однокомнатная, но в остальном – и вход в ванную, и на кухню – все то же самое.

Лизкина квартира всегда служила для Кати эталоном: светлые персиковые стены, низкая мебель, в основном тумбы и комоды, много воздуха и простора. Возвращаясь в очередной раз домой из гостей, Катя начинала раздумывать, что бы ей в своем жилище такого переделать. И, как всегда, ничего не придумав, оставляла все как есть.

Она жила так же, как и ее родители, – просто, без изысков и приглашенных дизайнеров. Удобно, функционально, и это самое главное. На диване можно и сидеть, и спать. Под ногами – обязательно коврик, чтобы ногам не было холодно (в Катином случае – ковровая дорожка, оставшаяся еще от бабушки). Ну да, яркого бордового цвета с витиеватыми ромбами, но зато чисто шерстяная. Советская стенка «Слава», опять же когда-то с таким трудом доставшаяся бабушке по талонам, по записи, тоже всем устраивала внучку: очень вместительная, и посуду есть куда поставить, и книги, имеется большой просторный шкаф – хочешь, вешай вещи, а хочешь, складывай. И опять же – антресоли. Сколько не нужного в данный момент барахла можно туда свалить.

И у родителей Кати точно такая же стенка. И стол обеденный, еще от чешского гарнитура, полированный, с обычными, но удобными стульями. С них не скатываешься, сидишь себе крепко. Папа пару лет назад сам стулья перетянул купленной недорогой, но добротной мебельной тканью – получилось замечательно. Что еще нужно для жизни?

И потом, у нее же Эсмеральда. Хоть и расставлены кругом когтеточки, но все равно и обои в некоторых местах изодраны, и на диване оставлены отметины ее любимицей. Кате это никак не мешало – тем более, как приятно прийти не в пустой дом, а туда, где тебя всегда ждет родная душа. Можно даже сказать, верный друг.

Катерина не сомневалась, что они разговаривают. Она рассказывала кошке о том, что произошло за день, задавала волнующие ее вопросы. Эсмеральда, обычно отвернувшись, мяукала или просто сопела. Но у Кати в такой момент вызревали новые мысли, которые раньше в голову не приходили. Сначала женщина думала, что вот, наконец-то, она поумнела, научилась мыслить аналитически, а потом вдруг поняла: да ведь не ее это мысли – это Эсмеральда ей вкладывает в голову свои ценные идеи, свое видение мира.

Мельникова ни с кем не делилась своим открытием – еще за ненормальную примут. Так что пусть корябает мебель, может и напачкать, живое же существо. Зато преданней не было в ее жизни никого.

Когда ждала в гости Андрея, очень готовилась – пропылесосила квартиру, дорожку вымыла с «Ванишем», еще раз проверила чистоту всех чашек, чтобы не осталось чайных кругов. Но когда они вошли домой вместе с Андреем, она вдруг поразилась скромности своего жилища.

Первое – запах. Она боковым зрением мгновенно увидела, как зашевелились ноздри Андрея. Да нет же, от ее Эсмеральды не пахнет. Она на редкость чистоплотная кошечка. Хотя, как говорила Лизавета:

– Так говорят все ненормальные владельцы кошек и собак. Как же они могут не пахнуть? Я тебе говорю. Я! Как подруга. Пахнет. Не противно. Но запах есть.

И тут же от шевеления ноздрей Андрея Катя этот запах услышала. Впервые в жизни. У нее аж голова закружилась. Наверное, он прямо сейчас развернется и выйдет из квартиры.

Женщина вдруг сразу увидела всю убогость обстановки. Эта допотопная стенка, дорожка, местами вытертая. Почему она ее до сих пор не выкинула? Зачем закрывать такой прекрасный дубовый паркет? Кто сказал, что по полу дует? Она на первом этаже, что ли, живет?

Катерина проследила за взглядом Андрея и чуть не упала в обморок. Андрей смотрел на балконную дверь. За ней весело развевалось по ветру Катино постельное белье. Забыла убрать, вот ведь дура! Хотя трусов нет, а постельное у Кати красивое, турецкой фирмы «Тогас», из натурального сатина.

Это уже в квартире Андрея она поняла, что значит красивое постельное белье. А до этого она очень гордилась, что не спит, как родители, на простынях фабрики «Трехгорная мануфактура».

– У тебя мило, – немного с жалостью улыбнулся Андрей.

Женщина выдавила из себя ответную улыбку:

– Чай?

– Нет, такая жара. Лучше воды.

«Ну да, – подумала про себя Катя. – И жара, и вонь, и вообще брезгует, видать, есть из моих тарелок».

– У тебя так изысканно выложены фрукты. Я бы с удовольствием остановился на этом. И, кстати, какое потрясающее блюдо! Откуда оно у тебя?

Ну вот, хоть что-то понравилось. Хотя у самой Кати эта вещь никакого восторга не вызывала.

– Дед из Самарканда привез.

Андрей приподнял тяжелую тарелку, осторожно рассматривая ее со всех сторон.

– Это очень старое блюдо. Смотри, какая эмаль. Только оно не для фруктов, а для плова.

Понятно, опять не угадала. Катя вздохнула.

– Откуда ты знаешь? – а про себя думала: «Чего комментирует все подряд». Катерину немного это качество Андрея раздражало.

– Я очень люблю всякий антиквариат. Ты только представь, сколько лет этому блюду. Годы идут, умирают люди, рождаются новые, а блюду этому ничего не делается. Краски все такие же яркие, сочные. Смотри, какой синий. Настоящий индиго! Или вот этот мутный, зеленый. Цвет авокадо.

Катя, признаться, не задумывалась, какого цвета авокадо. Она бы назвала этот цвет бутылочным. Фу, ну как же неромантично. Вот в этом весь Андрей – «индиго», «авокадо».

Мельникова немного отошла от шока-стыда за свое нехитрое жилище – чувства, ей доселе незнакомого. Она всегда любила свой дом, гордилась тем, что у нее есть. Что ее, то ее. И другого ей не надо. Сейчас же визит Андрея вдруг разбудил в ней такие странные и неприятные чувства. Катерине стало неловко перед самой собой.

– Значит, фрукты! Сейчас принесу ножи и тарелки, – пришла она в себя.

11

Впрочем, над ярким розовым диваном времен Людовика, назло багетам и старине во всю стену висела современная картина, окаймленная простой серой рамой. На ней было изображено огромное лицо девушки. Скорее даже, это лицо только угадывалось. Вся картина как будто была залита серой краской, и сквозь нее, как сквозь туман, проступали контуры лица. Без глаз, без четкой линии рта – просто овал, летящие волосы, и все это забрызгано темно-серыми и светло-серыми кляксами.

Картина приковывала своей глубиной. На нее хотелось смотреть и смотреть, представлять, что же случилось с этой девушкой. Если сейчас смыть краску, то какая она будет? Наверняка красавица, похожая на героиню Марины Влади – Колдунью с раскосыми глазами, чувственным ртом и широкими скулами.

– Катя, это никакой не дворец и не музей, что ты застыла? – Андрей вошел в комнату с довольно большим черным подносом.

– У тебя так необычно, оторваться невозможно. А кто это? – она кивнула на серый портрет.

– Ну вот, здесь столько разных действительно ценных миниатюр, а тебя, Катюша, тянет на объемы.

– Вовсе нет, просто она какая-то тревожная, что ли. Объяснить не могу, она одновременно притягивает и отталкивает.

– Это фотография.

– Как фотография?

– Ну да, фотография моей первой жены. Да нет, ты не подумай ничего такого. Я просто когда-то очень увлекался такой техникой – увеличивал фотографию до плаката, наносил разные краски. Как-то, будучи на конгрессе уже, кажется, в Женеве или Берлине, побывал на выставке немецкого фотографа Уве Виттера. Вот он тоже работает с готовой фотографией. Раскрашивает, смазывает ракурсы. Делает из реальной жизни – свою. Мне так понравилось, что я решил попробовать. Естественно, добавил что-то свое.

Андрей с удовольствием рассматривал фотографию-портрет, как будто видел ее впервые.

– Мне тут нравится ракурс: девушка смотрит вдаль на дорогу и одновременно в небо. При разводе мне этот портрет вернули. Я решил, что жаль выбрасывать такую сложную работу.

Андрей поставил поднос на затейливый журнальный столик и подошел к своей гостье.

– Вот видишь, сколько здесь слоев краски.

– А почему она серая?

– Серая?! – Андрей практически закричал. – Это очень сложный цвет. Здесь намешан и зеленый, и коричневый. Такой цвет еще называют «оперение голубя». Вот этот тон – обычная пенька, а этот еще называют «цвет кашемировой шерсти». Просто серый цвет очень холодный.

– Да, от картины веет холодом.

– От картины веет жизнью! – не согласился с ней Андрей.

«Переломанной», – захотелось добавить Кате, но она решила закончить дискуссию. Разложение серого цвета на «голубей» и «холщовый мешок» для нее не так-то просто, и запутаться можно. Хотя, конечно, ярко, самобытно.

– Да, извини, совсем забыл, пока я тут накрываю – ванная комната в коридоре. Сама найдешь?

– Не заблужусь, спасибо.

Катя мгновенно ретировалась, решив закрыться в ванной комнате на замок и немного прийти в себя от такой культурной неожиданности. Да, это не дворец.

Это замок Дракулы, по-другому не назовешь. Как только здесь можно жить?

Еще и фотография бывшей жены астрономических размеров. Понятное дело, что он столько лет не может жениться. Это кто ж захочет здесь третьей оставаться! Не все оценят сложность техники и взгляд на дорогу. Ну дела!

Только ванная поразила Катю еще больше: в противовес темной комнате она была абсолютно белой. Белый кафель на стенах и на полу, белые шкафчики, белые фарфоровые краны. И снова Кате стало не по себе. Во-первых, как здесь можно поддерживать такую стерильную чистоту, и, во-вторых, уж очень по-больничному Хотя данная комната напоминала не всю больницу целиком, а конкретное отделение. Морг.

– У тебя все в порядке? – раздался голос Андрея из комнаты.

Катя лихорадочно включила воду: «Иду!»

Ничего, сейчас хряпну шампанского, и полегчает. Это все от нервов. Тоже мне, разволновалась, – будто мужика давно не видела! Правда, получалось, что действительно давно…

Катя пристально посмотрела на себя в зеркало. Да, лет ей уже не двадцать, но, в принципе, совсем даже неплохо. Главное – пока удается сохранить определенную стройность, а это любой даме в плюс. Поэтому что будет – то будет. Разные у Катерины ситуации в жизни случались, и неприятные тоже. Выжила же. И здесь выживет. Даже под этим взглядом на дорогу. Если что, даже не расстроится.

* * *

Нужно снять рваную рубашку. Сейчас приедет Лиза. Да уж, «не расстроится». О чем она тогда думала? Ведь сразу ей этот дом показался странным. Какие были первые ассоциации – замок Дракулы? Морг? И лицо девушки. То есть, скорее, девушка без лица.

12

– Итак, о шампанском. Раз уж ты его собираешься пить. И почему именно «Лансон», – Андрей легко открыл бутылку.

Для Кати это всегда было действом. Она терпеть не могла, когда кто-то начинал готовить дам:

– Ну-ка! Сейчас будет салют. Слабонервным просьба – удалиться!

Настоящий мужчина открывает шампанское легко, чтобы никто не заметил напряжения, с легким хлопком и маленькой струйкой чуть заметного дыма. А дальше – так же аккуратно разливает его по бокалам. Не торопясь, не привлекая внимания и не поливая все вокруг, включая наряды присутствующих дам.

Андрей продемонстрировал самое высокое мастерство. С одной стороны – чуть небрежно, с другой стороны – не пролив ни капли, он налил шампанское в бокал гостьи почти доверху.

– Дом «Лансон» был основан в 1760 году рыцарем Мальтийского ордена Жаном-Баптистом Лансоном. И по сей день символом и гербом Дома «Лансон» остается мальтийский крест. «Лансон» – это единственный на сегодняшний день великий дом шампанских вин, не применяющий в технологии малолактическую ферментацию. Это позволяет сохранить в винах такие характеристики, как свежесть и фруктовые ноты, а также увеличить срок хранения. Благодаря этой традиции шампанские вина «Лансон» полностью раскрывают все оттенки аромата и вкуса. В купаж шампанского могут входить следующие три сорта винограда – Пино Нуар, дающий этому напитку тело и структуру, Пино Менье, известный своей округлостью и фруктовыми тонами, и Шардоне – символ утонченности, легкости и элегантности. Так говорится в справочнике о шампанском «Лансон».

Андрей подал Кате наполненный бокал.

– Ты настоящий сомелье.

– Я же говорил, я много читаю, у меня богатая библиотека по виноделию. Попробуй сама, действительно удивительный вкус.

Катя пригубила шампанское.

– Хм, да, действительно – утонченно и элегантно. Не обманул! А как же знаменитая «Вдова Клико»?

– Тоже хорошее шампанское, кто ж спорит. Только я не люблю наше, русское: выучили одно и шпарим. Но вот тебе для справки: Дом Клико существует с 1772 года. Получается, наш «Лансон» старше, правильно? Дом Клико основал, соответственно, господин Клико. Затем фирма перешла к его сыну. Мсье Клико-младший женился на мадемуазель Николь Барбе Понсардэн, но через два года скончался, и семейное дело полностью перешло в руки мадам Клико. Вдова Клико решила самостоятельно продолжать производство и сумела значительно улучшить качество шампанского Дома Клико. Кроме того, она проводила работы по расширению своих владений, приобретала лучшие виноградники в округе и постоянно заботилась о превосходном качестве шампанского. Плюс при ней была изобретена новая технология производства шампанского, которая обеспечивала прозрачность напитка: бутылку с шампанским хранили горлышком вниз, чтобы осадок собирался в горлышке, затем замораживали и без труда удаляли ледяную пробку вместе с осадком. И, наконец, мадам Клико привезла свое шампанское в Россию, где оно произвело настоящий фурор. О шампанском «Вдова Клико» ты прочтешь даже в стихах Пушкина.

Катя слушала Андрея, затаив дыхание. Какой все-таки он необыкновенный человек. Разносторонний. Среди ее окружения, пожалуй, ничего даже близко похожего не сыщешь! А память какая! Всевозможные справочники и сама женщина читала с интересом, но знания как-то моментально выветривались у нее из головы за ненадобностью. А здесь – ну все помнит.

– Ты пей, пей! – мужчина рассмеялся. – Вот так-то. Прекрасный пример, как деловые качества человека приводят его к победе. Безусловно, вдовушка была – дама не промах. Все вовремя рассчитала, знала, куда вложиться, какие виноградники купить, куда гонцов своих отправить. Использовала три основных сорта винограда – Пино Менье, Пино Нуар и Шардоне.

– Так те же самые, что и у «Лансона».

– Да, но вкус, заметь, отличается! – Андрею было приятно, что его рассказ заинтересовал женщину.

– Даже не верится: молодая женщина смогла поднять такое дело!

– Да уж, смогла. И сама оказалась удивительно талантливой, и его сиятельство случай вмешался. Хотя случай приходит ко всем, только не все его видят, не все используют. Тут и война, и Наполеон. Даже байка существует: когда госпоже Клико сообщили, что в ее погребах хозяйничают пришлые офицеры, она невозмутимо проговорила: «Русские?.. Пусть пьют. А расплачиваться будет вся Россия». В общем-то слова прозорливой мадам сбылись. Она привезла шампанское в Россию и завоевала ее. Сделала то, чего не смог сам Наполеон. Сколько он был победителем, сто дней? А мадам Клико – уже целую вечность. Но я не люблю монстров-производителей. «Клико» – монстр. «Лансон» – нет, поэтому для меня его вкус изысканней. По вдохновению я, конечно, с удовольствием дегустирую. Но больше все же собираю, изучаю. К сожалению, плохо переношу алкоголь.

– А дороже что? – беззаботно выпалила Катерина.

Андрей с удивлением посмотрел на нее. Женщина страшно покраснела: нашла о чем спросить. Она слушала рассказы Андрея и поражалась его знаниям. Ну надо же, сколько он всего знает – и о живописи, и о музыке, и вот, поди ж ты, о шампанском. Теперь она тоже будет знать, почему Клико, почему вдова и как все это связано с войной 1812 года. И вот, пожалуйста, умудрилась задать «умный» вопрос.

– Разница не существенна, – ушел от прямого ответа Андрей.

Катя решила исправить ситуацию:

– Ой, мне позвонил мой приятель из Штутгарта, Ефим Загоскин, я тебе про него рассказывала. Он скоро приезжает. Знаешь, Фима тоже потрясающе разбирается в винах, даже водил нас в винотеку. Удивительное дело, сколько люди знают про вино. И главное, что совсем другие вкусовые ощущения, когда тебе рассказывают, сколько лет вино выдерживают, в каких бочках, какой сорт винограда. Обязательно вас познакомлю.

– Думаешь, это будет правильно?

– Ну, он же захочет встретиться…

На мгновение ставшие пронзительными и холодными глаза Андрея вновь потеплели.

– Не обижайся, Кать, я просто подумал, что у нас с ним может быть общего? Сама знаешь, я не люблю шумные компании.

– И ты совсем не ревнивый? – Катерина решилась на провокационный вопрос.

– Без повода – нет, – просто ответил Андрей.

* * *

Кате не понравился этот дом. Он был чужим, никак не отвечал ее представлениям о жизни, ее привычкам. Но она там осталась. Почему? Сегодня она спрашивала себя: «Почему?»

13

Геннадий Иванович заглянул в ординаторскую.

– Мельникова, там фирма «Форте» приглашает на конференцию. Так и знай, я тебя не отпускаю.

– А где конференция-то? – Катя пролистывала страницы на компьютере.

– В Португалии. Мельникова, у тебя сейчас поток больных. Люди идут на твое имя. Так что никаких конференций.

– Вы, Геннадий Иванович, узурпатор.

– Я, Мельникова, зарабатываю вам всем на хлеб, – он немного помолчал. – Нам всем на хлеб.

– Понятно, значит, не поеду. Не расстраивайтесь, Геннадий Иванович, – она отвернулась от компьютера, – даже и не хочу. Мне нужно десять дней к Новому году. Идет?

– Идет! – Главный облегченно вздохнул. – Что у тебя на сегодня?

– Две миомы.

– Как новый инструмент?

– Нравится.

Геннадий Иванович уже собрался уходить, но в дверях остановился:

– Да, ты кальпоскоп новый заказывала… В общем, давай предложение, – и, уже повысив голос: – Но имей в виду, я тебе на Рокфеллер! Денег лишних у больницы нет, понимаешь, Катерина? Нет денег.

– Без денег, Геннадий Иванович, вряд ли кальпоскоп купить получится.

– Мельникова! – Главный строго посмотрел на нее. Да, с чувством юмора у него туговато. И что в нем только находят молодые девицы? Просто беда!

– Геннадий Иванович, так я вам предложение от трех фирм сделаю?

– Только самых дешевых, – главврач уже, понятное дело, сто раз пожалел о своей доброте.

Вот ведь удивительное дело – работая на хорошей технике, и денег можно больше заработать. Арифметика для пятого класса. Да, и ведь мужик справедливый, и не жадный, и не наживается на этой работе. Хозяин хороший, да. Но иногда его осторожность переходит все границы.

И что касается конференции – вообще-то обидно. То есть если доктор плохой и никто к нему в очередь не стоит, его на конференции с удовольствием отпускают, чтоб он тут чего не напортачил. А ты тут, понимаешь, вкалываешь – и ни отпускных, ни проходных.

* * *

Катерина несколько раз в такие поездки ездила. И в Берлине была на хирургическом конгрессе, и в Риме. Обязательно освобождала себе дни на время ежегодных конференций в институте Вишневского в Москве. Обычно доклады вызывали много споров, доктора не стеснялись обсуждать, высказываться. Такие встречи Катя очень любила: посмотреть, чем дышат хирурги, что нового, какие у кого результаты.

Как-то одна из крупных западных компаний собирала семинар на теплоходе Санкт-Петербург – Валаам. Кате предложили присоединиться, и она не сомневалась ни минуты. К слову сказать, на Валааме она просто мечтала побывать. Хотелось, наконец, воочию узреть суровые красоты северного края, неоднократно воспетого в литературе. Наслышана Катя была и про мужской монастырь, где жили в отшельничестве божьи люди. Монашество удивляло, пугало. Что заставило этих людей покинуть мирскую суету, оставить родных, близких? Чудеса, да и только.

Катю немного напрягало, что она едет одна. «Ну и ладно, что никого не знаю, – успокаивала она себя. – На теплоходе и познакомлюсь». Организаторы уверяли, что каюта со всеми удобствами, график работы очень плотный. До обеда доклады (темы обещали выдать по приезде на теплоход), конференции на верхней палубе и обязательная обзорная экскурсия на Валааме.

– Екатерина Павловна, не пожалеете. На Ладогу посмотрите.

К счастью, все вышло именно так, как и обещали организаторы. Каюта крошечная, но все необходимое в ней присутствовало. Аккуратно застеленная кровать, маленький столик, дверца в туалетную комнату, душ. На столе уже лежала распечатанная красочная программа, а в ней был ярко выделен вечерний банкет. Начало в 18:00. До ужина у Кати в запасе оставалось целых два часа, можно было погулять по палубе, подышать речным воздухом. Согласно программе, расписание со следующего утра предполагалось плотное: в 8:30 – первое выступление, в 11.00 – перерыв на чай, перекур, потом в 13:00 – обед.

После обеда – продолжение докладов. Ужин. И с утра опять все по новой.

Погода стояла удивительная. Начало осени. Тепло, но с прохладным ветерком. Солнце уже не жарило, а приятно грело; успокаивало, напоминая, что лето прошло, но обязательно вернется. Катя очень любила вот такую погоду. Повезло, а ведь мог начаться дождь и испортил бы всю речную прогулку. Вроде бы такими ясными обещали быть все выходные.

Катерина быстро распаковала чемодан. Первым делом достала синий брючный костюм, в котором предполагалось присутствовать на конференциях, к нему две рубашки, одна тоже синяя, чуть светлее костюма, другая – светло-серая. Вроде ничего особо не помялось. Маленькие шероховатости разгладятся к утру сами собой. Хорошо, что взяла еще пестрый блузон и черные брюки. В дорогу не хотелось нагружать себя вещами, но все же решила на всякий случай взять что-нибудь нарядное. И вот, пожалте вам, целый банкет. Хоть кораблик и небольшой, а все ж круиз.

Катя на верхней палубе наблюдала отплытие: вот ведь красотища! А она еще думала: ехать, не ехать. Ага, про круизы говорят «плыть». Или «ходить»? Ходить в плавание? Ой, неважно. Тишина, вода, как прозрачное стекло. Только мечтать о таком могла.

Ровно к 18:00 Катя спустилась в ресторан. Как уютно: терракотовое ковровое покрытие, белые скатерти, синие стулья. Здорово. Народ уже начал собираться. То там, то тут женщина замечала знакомые лица. Мужчины, все при галстуках, доброжелательно кивали ей – но знакомиться никто не подходил. Потом-то Катя сообразила, что в одиночестве сюда мало кто пришвартовался. Большинство мужчин были при компании. Просто не всем хотелось сразу это афишировать: компания-то в основном состояла не из жен, а из верных медсестер. «Ты подумай: от чего уехала – к тому приехала. Даже и внимания обращать не буду, – размышляла Катя. – Темы докладов очень хорошие. А послезавтра уже на Валааме».

– Катюха, ты? – расталкивая галантных мужиков, к Мельниковой неслась достаточно дородная дама.

– Татьяна? – женщина в первый момент засомневалась, но, судя по бурной реакции и страстным объятиям, она не ошиблась.

– А ты совсем не изменилась, была пигалицей, ей и осталась. Пацанье!

Катя от души порадовалась встрече с Татьяной. Ведь у одного операционного стола в роддоме стояли, и Татьяна хирургом была классным: четко принимала решения, сама вела всю операцию, ни тени сомнений, ни сокрушений, ни причитаний, если вдруг что-то шло не так. Катя тогда училась у нее этой собранности, силе характера.

– Помнишь, как в ночнушках оперировали? – залилась смехом Татьяна. – А я ведь теперь тем роддомом руковожу, а? Как тебе?

– Да брось! Поздравляю. Вот здорово! А самой-то тебе как?

– Дурдом, Катюха. Времени вообще свободного нет. Я ж еще и оперирую. Сама понимаешь, жить-то как-то надо, – она подмигнула Кате и задала ей извечный, набивший оскомину вопрос. – Одна?

– Угу.

– А чего нос сразу повесила? И я официально вроде как на сегодняшний день одна, дочь моя драгоценная внуков на меня все повесить хочет, да не тут-то было! – Татьяна слегка подтолкнула Катю плечом. – Я про теплоход спрашивала! Смотри, тут все парами!

– А ты?

– И я! Славик, давай сюда.

Катерина даже не заметила, что все это время за спиной у Татьяны стоял молодой человек. Сколько Тане стукнуло? Вроде лет пятьдесят шесть или пятьдесят семь. Молодому человеку от силы лет тридцать пять, но это очень от силы. Можно на вид и двадцать пять дать. Но просто в медицинском все ж учиться больно долго, так что десяток лет можно прибавлять смело.

– Вот, Катя, Славик – надежда моя, опора моя. Лучший хирург, доктор с большой буквы. Просто, Катя, моя песня. Не побоюсь сказать, Кать, лебединая.

Славик при Таниных словах все ниже втягивал голову в плечи и еще ниже опускал глаза. Он уже пытался рассмотреть не просто носки своих ботинок, а ремень на брюках.

– Хорош? – Татьяна победно смотрела на Катю.

– Так его плохо видно.

– Нечего его рассматривать, мое! – Татьяна громко расхохоталась. – Иди-иди, вон уже шампанское в бокалы разливают, принеси нам – в горле пересохло.

Славика как ветром сдуло.

– Кать, не представляешь, талант. Завтра его доклад – третий. Сама все услышишь. Мужик пошел мелкий нынче, сама в курсе. Этот – другой. Я как только его увидела, сразу поняла: буду делать из него доктора. Кать, а кому еще нужно? Сама знаешь, старые пердуны, прости господи, у стола стоят, никого близко не подпускают. А я сказала: «Ша! Разойдись!» К столу поставила, отделение ему отдала, наукой заниматься помогаю. На все конференции его с собой беру. Ему ж детей кормить.

– Так он что, женат?! – Мельникова оторопела.

– Ошибка молодости, – твердо отрезала Татьяна. – Ты знаешь, ведь такой порядочный – как он детей бросит? Слезы, Катя, одни слезы.

– А разница в возрасте? – у женщины эта фраза вырвалась сама собой. Она уже готова была откусить себе язык, но Татьяна совершенно не расстроилась.

– Не страшно, Кать. С моими-то связями да с моими мозгами. Уже договорилась: по приезде ложусь на круговую подтяжку. Вот такой ему подарок сделаю. А то, может, ему, конечно, не очень комфортно. Он, знаешь, меня сейчас везде сопровождает, а буду с новым лицом – еще и гордиться станет. Да нет, ты не подумай, он, разумеется, и так гордится, просто немножко стеснительный. Заметила? У-у мальчик мой, – Татьяна смешно сморщила носик в сторону Славика.

– А жена-то его что?

– Да что: дура-ду-урой. Тоже у нас в роддоме работает, в лаборатории. Ни кожи, ни рожи, ни зарплаты, – Татьяна опять громко заржала. – Славик, ну где ты там? Узнай, где мы сидим, а то уже ноги отваливаются, с утра на ногах.

Молодой человек принес дамам шампанское.

– Да, я ж вас не познакомила. Екатерина Павловна – Славик. Славик, Кать, у нас эстет. Вот ты приехала в Санкт-Петербург и, небось, сразу по магазинам. – Женщина попыталась возразить, но Татьяна ей такого шанса не дала: – А Славик меня повел в Юсуповский дворец. Катя! Это такая красота! – Татьяна аж закачалась.

Бессловесный Славик все так же смотрел в пол. Может, он немой? Разве хирург немым быть не может? Или, как говорит Татьяна, скромный?

На банкете сначала все было очень пристойно: представляли приглашенных профессоров, иностранных представителей, пили за медицину, за врачебную этику. Пили, как всегда, немерено, никто себе ни в чем не отказывал, и постепенно народ «отвязался», раскрепостился. Один иностранный представитель, несмотря на преклонный возраст, станцевал на сцене соло. Катя за него, честно сказать, волновалась, но зря. Потом он еще долго отплясывал в разных парах. В итоге банкет удался, поскольку проходил шумно, а закончился эротическими танцами с участием медсестер.

Катерина ушла в свою каюту раньше всех. Но уснуть еще долго не могла: такой шум стоял на корабле. «Кто завтра будет слушать доклады? Наверное, только я», – думала она, засыпая.

Совершенно неожиданно в 8:15 все участники банкета в свежих рубашках, галстуках и с папочками под мышками бодро направились на верхнюю палубу. В прениях выступали по делу. Катя тоже активно принимала участие в спорах.

Особенно ее интересовали вопросы осложнений после операций. Доклад Славика был обычным, никакой Америки он не открыл. Ушлые доктора восприняли его с прохладцей, пожимали плечами. Татьяна же просто млела на своем месте в зале. Теперь Катерина его хорошенько рассмотрела: парень оказался внешне достаточно приятным, с хорошей открытой улыбкой, добрыми воловьими глазами. Да, парень, влип ты.

А на следующий день гуляли по Валааму. Экскурсовод, уже очень пожилая женщина, бодро передвигалась по острову, несмотря на проселочные тропинки и коряги под ногами. Она рассказала про историю острова, перечислила основные исторические факты, а потом повернулась к докторам:

– Времени у вас мало больно. Спрашивайте, что вам интересно, про монастырь, про Петровские времена.

– Неужели до сих пор монахи существуют? – раздался мужской голос. – То есть, вот если я завтра решу к вам прийти?

Катя оглянулась – кто спросил? Но уже по голосу поняла: Славик. Вот ведь довела Татьяна мужика.

Экскурсовод, перекрестившись, заговорила нараспев:

– В обитель сейчас нередко приходят молодые люди с трудной судьбой, делающие первые шаги в Церкви, поэтому первоочередной задачей является воспитание молодых братий в духе евангельских заповедей, святоотеческого духовного наследия и монашеских и общецерковных традиций. Игумен проводит еженедельные духовные беседы с чтением святоотеческих аскетических творений и их объяснением. Краткие поучения или замечания делаются и во время братской трапезы, когда также читаются творения святых отцов. В монастыре никто не имеет личной собственности, для всех обязательна общая трапеза, келейно разрешается вкушать только чай. Распорядок жизни в монастыре строится на основе Типикона[1] и Валаамского устава. В половине четвертого утра братия призываются к утреннему богослужению, которое в будничные дни начинается ровно в четыре часа чтением полунощницы. Затем следуют утреня, часы и Божественная Литургия, которая заканчивается в начале девятого. После утреннего чая и краткого отдыха братия отправляется на труды послушания. В час дня – обед, в пять пополудни совершается девятый час и вечерня, затем – ужин и повечерие с присовокуплением трех канонов и Акафиста. В начале девятого братия отправляются в кельи. В девять часов вечера ударом колокола начинается час безмолвия, во время которого иноки совершают келейное правило, состоящее из Иисусовой молитвы и поклонов.

– Не понимаю, как нормальный человек может стать монахом, уйти от нормальной жизни.

– Смысл монашества многим непонятен. Монашество, как, впрочем, и семейная жизнь, благословленная Церковью, – это путь к Христу, к обретению в Нем вечной жизни. Слово «монах» по-гречески означает «одинокий», «отшельник». По-русски – «инок», то есть иной, другой. Желающий стать монахом после соответствующего испытания принимает обеты целомудрия (безбрачная, бессемейная жизнь, нестяжание, отсутствие собственности) и послушания священноначалию и духовному отцу. Своим трудом (он считается видимым воплощением деятельной любви) монахи создавали подобие рая на земле – нынешний Валаам даже после полувекового разорения является одним из самых ярких примеров. Но главное предназначение инока все же не в этом. Молитва за ближних и дальних, за «ненавидящих и любящих», за весь мир, лежащий в грехах (и, быть может, стоящий еще лишь благодаря молитве праведников) – вот главное дело монаха. Очистив молитвенным подвигом сердце, многие иноки с любовью помогали людям, могли исцелить от душевных и телесных недугов, – женщина-экскурсовод смотрела на всех с легкой улыбкой. – Бог им всем судья.

Значит, вот они какие, монахи. Рассказывая о них, пожилая женщина практически переходила на старославянский язык, иногда слушать ее было тяжеловато, но, видимо, так положено – рассказываешь о Божьем, так и говори по-Божьи.

– А я читала, что после войны здесь много инвалидов жило?

Женщина поправила на голове платочек, руки ее мелко затряслись.

– Так померли уж все. И жило-то их много. Кто без руки, кто без ноги, а кто и без обеих ног, на тележках передвигались. Горе, что скажешь. Они, инвалиды-то, после войны все больше в Ленинграде осели. Уж как-то их туда людской волной донесло. Артели создали и жили совместно, помогали друг другу. Только пили уж шибко. И не украшали видом своим северную столицу. Так власти судьбу их порешили, позабыв, что они калеками-то за власть сделались. И вот с пятьдесят четвертого года стали их вывозить. По приютам да по монастырям. Вот и к нам привезли. Ухаживали мы за ними, помогали, как могли. Только озверевшие они все как один стали: обидела их власть-то. Пили по-черному.

– А кто ж им наливал?

– А мы и наливали, – старушка сверкнула глазами. – А что им еще оставалось в их жизни собачьей? Все было у людей – семьи, Родина, земля родная. За это все и воевали – за Родину, за Сталина. С победой вернулись! А им вместо почестей – монастырь с нарами! У нас еще что! Самый страшный на реке Шексна такой приют организовали. Для «самоваров», тех, кто совсем без рук без ног. И вот вся радость у них была: сестрички эти «обрубки» на брезентах на улицу вынесут, они и греются на солнышке. Потом, говорят, петь начали. И вот идет по речке теплоходик вроде вашего, и слышат люди – поют. Да хорошо так поют военные песни. А самих-то певцов не видать. Что? Как? И никому невдомек, сытым-то, катающимся в свое удовольствие, какая беда рядом лежит, через какие слезы-то песня эта льется… – Женщина помолчала. – Я человек уже очень старый, меня на том свете уже давно с фонарями ищут. Вот людей вожу, рассказываю. И уже всю правду говорю – не то, что можно или нужно, а как есть на самом деле. Так вот те приюты – наш самый большой позор. Всему народу еще откликнется.

Катя шла по острову и прокручивала в голове рассказ экскурсовода. История страны, история народа. Одни выгнали, другие приютили. Кому-то противно смотреть стало, хотелось забыть скорее, а кто-то вот так потом долгие годы мыл, стирал, с ложечки кормил. Кто-то же должен.

В принципе, и ее работа такая. Не будет в человеке сострадания, не уйдет брезгливость – не получится из него доктора. Никогда. Беду людскую нужно принять и попытаться помочь. И любую, самую страшную жизнь – попытаться облегчить. Никого и никогда нельзя выбрасывать за борт.

На обратной дороге теплоход попал в шторм.

– Это Ладога. Сегодня еще ничего. В прошлый раз все вышли из кают и сели на пол в коридоре. Единственное место, где можно было находиться, – женщина-матрос успокаивала пассажиров.

Катя в это время пыталась разобраться с документами, которые получила после конференции. Но поняла, что еще немного, и ей тоже станет дурно. Нет, так дело не пойдет – захлопнула папки и, ударяясь обо все стенки, направилась в бар. Там уже собрались многие участники. Доктора вполголоса обсуждали свои проблемы, просто общались. Как-то Валаам всех настроил на душевную волну. Праведную. Куда-то делся разудалый кураж, медсестер тоже было не видать.

Вот ведь интересно: в баре сидели только те, кто вызывал у Катерины уважение. Если же возникли сомнения в душевных качествах человека, то почему-то данная персона в тот вечер в баре не наблюдалась. Татьяны не было, а вот Славик пил чай за барной стойкой. Он тут же подошел к Кате.

– Екатерина Павловна, что вам принести?

– Вячеслав, если можно, чай черный с лимоном.

А ведь он и впрямь симпатичный. До чего же себя довел. Ради чего? Неужели это того стоит? Через какое-то время Славик вернулся с чашкой чая и, стараясь не расплескать, аккуратно поставил перед новой знакомой.

– Вы меня осуждаете?

– А вам есть до этого дело?

Катерина высказалась достаточно грубо и сразу пожалела об этом. Но Славик, видимо, и не ждал ничего другого. Он настолько сам прижился в этом болоте, что Катина реакция ему, по-видимому, показалась естественной. Тогда зачем спрашивает?

– Вы не думайте, Татьяна – она очень хороший человек, она действительно за дело болеет. Вы же работали в нашем роддоме, сами знаете, что там творилось. Сейчас придете – не узнаете. Все она. Работает день и ночь. И действительно, она дала мне много возможностей, двери открыла. А все, что сверху, больше она сама себе напридумывала. Сам не знаю, почему, но мне важно вам было про это рассказать.

– Хорошо, что сказал, Слава. Только, думаю, вы запутались оба. Ты принял этот шар, думая, что он тебе просто положен и оставил у себя. А это не так. Рано или поздно придется отдавать. И выбор делать.

– О чем вы говорите? О каком выборе?

– А Татьяна так не думает, она ведь в тебе не сомневается. И ты это знаешь лучше, чем кто-то другой.

Славик опять вжал голову в плечи.

– Посоветуете что?

– Все советы дал тебе остров. Так?

Славик молчал.

– Так, – Катерина вздохнула. – Знаешь, Вячеслав. Что-то я на «ты», ничего? Я человек неверующий – ни в Бога, ни в знаки. Но вот ты же видел, как там все притихли. Как будто каждый наедине с самим собою побывал. С совестью своей. И вот этот шторм. И кто сидит здесь, а кто остался в каютах. Приглядись.

Славик вопросительно смотрел на Катю.

– Ты вышел. Слава, ты уже вышел.

14

Катя осталась жить у Андрея. На следующий день они заехали за вещами. Катя взяла только самое необходимое: все равно хотя бы через день к Эсмеральде нужно заезжать. Кошка все так же ходила мимо Андрея, практически сквозь него. Вот ведь незадача. Кате было неловко перед своей любимицей, она чувствовала себя предательницей. Но уверяла себя, что все как-нибудь решится, разрулится. Как? А кто его знает.

Женщина была счастлива. Процесс притирки всегда сложен. Сошлись два совершенно разных и уже очень взрослых человека. Почему должно быть просто? Кто обещал? Но ей было хорошо с Андреем. Теперь она не одна. Она под защитой. Не нужно скрываться: ни у кого ничего не украла. Можно, наконец, с гордостью сказать:

– Знакомьтесь, это мой муж. Да, врач, доктор наук. Меня практически носит на руках. Кофе в постель? Да почти каждый день! Но, скажу вам честно, такому мужчине я и сама готова носить кофе в постель.

На этом месте нужно подмигнуть. Только для кого Катя готовила этот спич? А-а, неважно. Для первого, кто спросит!

* * *

– Мама, я вечером к вам приду не одна.

– С Лизочкой?

– С муж-чи-ной, – раздельно произнесла Катерина.

– Ох, – только и послышалось на другом конце провода.

– Мама, ты уже вышла из наркоза? Можно я расскажу дальше?

– Да-да, Катя, мы с папой тебя внимательно слушаем, – громко прокричала мама. Это означало, что папа из кухни должен был услышать призыв и кинуться, срывая на ходу фартук, подслушивать.

– Папа, привет! – крикнула дочка погромче, чтобы папе подслушивать было сподручнее. – Мы уже неделю живем вместе.

– Катя! Как же ты могла, у вас же нет официальных отношений! – мама продолжала концерт.

– Так мне приходить?

– Катюша, – издалека прокричал папа, – я хотел на ужин сделать печеночные оладьи. Это не слишком просто?

– В самый раз. Будем в семь, – и она хлопнула трубкой о телефон.

* * *

Катерина часто размышляла на тему: а повезло ли ей с родителями. Странный вопрос на самом деле: можно подумать, что-то можно в этой ситуации изменить. Только почему мама всегда так зациклена на себе, за что ее так безумно любит папа, почему готов отодвинуть обожаемую дочь на второй план? Знает, что его Катюша сама справится? Шишек набьет, разобьется вдрызг, но потом поднимется и дальше пойдет? А жена Соня уже никуда не пойдет без его поддержки? Что же думать одинокой единственной дочери? И за что Катерине все это досталось. Или нужно радоваться такой безумной привязанности родителей друг к другу, их нежным и теплым отношениям? Да и оба они любят Катю по-своему. Наверное.

– Андрюша, у меня очень специфичная мама. Она, представь, все еще хочет худеть.

– Для меня это не специфично, для меня это – нормально, – мужчина уверенно вел свой Land Rover.

Катя любила наблюдать за Андреем во время вождения. Спокойный, не суетливый, никого не обгонит, не подрежет. Ехать с ним комфортно. А жить? Жить – пока нет. Ну, если начистоту, сама с собой. Катя чувствовала себя не в своей тарелке. По часу отмывала за собой белоснежную ванну, переживала, что постоянно мнет черные шелковые простыни. И, главное, всегда забывала закрывать наглухо теневые портьеры.

– Катюша, прошу тебя, задерни шторы, – тихо говорил Андрей.

– Я задернула.

– Но вот же фонарь. Я вижу фонарь. Мне это мешает.

– Конечно, – Катя вставала с постели и двигалась, как зомби, в сторону штор, про себя думая: «А я вот не вижу фонарь, и мне ЭТО мешает! Ленка бы сказала – маньяк».

Она думала об этом в сердцах, но без каких-либо серьезных мыслей. У каждого есть свои странности. У каждого. Вот Дим Димыч, он был весь погружен в работу, поэтому был очень рассеянным в жизни. Андрей тоже весь в работе, но в жизни – страшный педант, можно даже сказать, зануда. Взяла вазочку с середины стола – вот и поставь ее обратно на середину, а не на край. Это что, сложно?

«Вообще-то сложно, – думала Катя, – потому что это совсем не важно. И вообще, эту вазочку выкинуть надо. Подумаешь, красота неземная. Купил где-то в Дюссельдорфе на блошином рынке, потом оттирал, подкрашивал. Тоже мне, шедевр. Вот в «Доме фарфора» действительно стильные вещи продаются».

Ну да ладно, уговаривала себя Катя, если человек привык к порядку, это не недостаток. Это достоинство. Глядишь, и Катерину приучит.

* * *

Мама начала падать в обморок, чуть только приоткрылась дверь.

– Ох, Катя, скорее знакомь нас!

– Мама, я именно за этим и пришла, дай человеку пройти в дом.

– Простите мою дочь. Вы знаете, я очень много работала, ну совершенно некогда было заниматься ее воспитанием. Совершенно. И вот, – что выросло, то выросло.

– Ну что вы, Софья Петровна, Катюша – удивительный человек. Чрезвычайно тонкий и чувствительный.

– Да, худая. Это она в отца, – вздохнула Софья Павловна.

Катя пожала плечами, Андрей кивнул с пониманием.

– Сейчас я угадаю, кто вы по профессии. Вы – строитель!

– Точно! – быстро отреагировал Андрей. – А в душе – художник!

– Вот идите сюда, идите, – Софья Петровна потащила Андрея к балконной двери. – Видите, как строят? Руки оборвать! Исправить сможете?

– Мама, – кинулась следом Катя, – Андрей очень занят. И вообще он не по этой части. Он строит мосты.

– Мосты, – Софья Петровна, приложив руку к полной груди, упала на диван. – Как романтично! Вы знаете такой мост – Золотые ворота? В Сан-Франциско?

Катя ретировалась к папе на кухню.

– Врач?

– Да, у нас в клинике работает. Ожирением занимается, – Катерина попробовала печеночную оладью. – Вкусно, папуль, молодец! Как он тебе?

– Сейчас маму нейтрализуем, все тебе скажу.

* * *

Почему папа не сказал прямо? Зачем были эти никчемушные «ты взрослая, как я могу давать тебе советы?» Почему нельзя было сказать: «Беги! Спасайся!»

15

На утро были запланированы две операции по прерыванию беременности. Катя каждый раз шла на такие вмешательства с большой неохотой. Тем более если видела, что женщина колеблется или просто было ясно, что совершается глупость.

У Карины Аносовой все понятно, никаких сомнений. Тут уж только аборт: сорок восемь лет, двое взрослых детей. Женщина думала, пришел климакс. Слава богу, вовремя спохватилась. Тем не менее, Катерина по привычке спросила:

– Уверена?

– Конечно. Ребенка вырастить нужно. Может, даже и хотелось бы оставить, и вину свою чувствую. Но ни к чему все это. Голову свою включила.

– А муж?

– Мужу даже говорить не буду. Он у меня в командировке эту неделю. Ни к чему ему знать про наши женские дела.

Катерина была с ней полностью согласна: ребенку мать нужна не только, чтобы родить, а еще и чтобы вырастить. Так что подряжаемся лет на двадцать точно. И хотелось бы, чтобы мама не только сказки про Рябу читала, но и в веселых стартах участвовала. А лучше еще, чтобы соседских мам побеждала, и в школе ее с бабушкой не путали. Все правильно решила пациентка. Как она сказала: голову включила? Замечательное выражение! То, чего порой так не хватает нашим женщинам. Все чувствами живем, страстями, а потом вот плачем в кабинете у врачей.

Со Светланой Буйновой сложнее: тридцать один год, не замужем, первая беременность.

Катя никогда не давала своим пациенткам советов – спрашивала, записывала. И в итоге женщина сама начинала рассуждать, сама себе задавала вопросы, сама на них и отвечала. Не зря и дней для прерывания беременности отводилось два. Первый день – исследования, сбор анализов. И второй – сама операция.

И пусть девушка эту ночь проведет в больнице. Одна, наедине со своими мыслями. Еще раз все обдумает и примет правильное решение.

Катя, как всегда, зашла к ним в палату. Присела сначала на кровать к Карине; первый вопрос к ней:

– Ну что, готова? Идем?

Неожиданно та страшно расплакалась.

– Что ж я делаю-то, Екатерина Павловна, скажи. Муж-то узнает? И потом, вдруг мальчик? Ведь сколько мы о нем мечтали. Неужели девки не помогут? Вон, дылды здоровые. И пусть помогают. На что иду-то? И грех какой! Ну, что молчишь, Павловна? Че делать-то?

– Это, Карин, решение только твое. Ни мужа, ни девок, ни мое. Тебе почти пятьдесят лет, с животом девять месяцев ходить и рожать потом с почками твоими. А потом растить. Сколько твоим девкам? Двадцать два и двадцать пять? Они в любой момент своими детьми обзаведутся. Еще твоя помощь потребуется. Так что надейся только на себя. Выдюжишь? Героиня! Но рассчитай свои силы.

Карина быстро утерла слезы.

– Все, все. Ну должна же я была поголосить чуток! Не обиделась? Хорошо! Готовая я, пошли.

Мельникова повернулась к Светлане. Девушка, не глядя ни на кого, быстро собирала на кровати свои вещи. Катя молчала: она знала, ни к чему сейчас никакие слова. Она просто подошла к девушке, обняла ее и быстро вышла из палаты. Вот и замечательно. Но Катерина и сама пыталась остановить поток слез. Нельзя ей плакать, нужно настраиваться на операцию. Но хорошо-то как! И у нее тоже еще будет ребенок. У самой Кати. Теперь уже точно. Она быстро вытерла глаза и пошла в сторону операционной.

* * *

– Кать, у тебя же две операции на сегодня были намечены? – Заяц снял шапочку и вытер потный лоб.

– А вот одна отказалась, – победно подняла женщина подбородок кверху.

– Главный тебя не похвалит. Минус одна операция. Эх, Мельникова, не бизнесмен ты!

– Зато я человек. Влад где?

– На лестнице, очередной девице голову дурит! Кать, – Леша подсел к ней на диван, – как твои-то дела?

– Хо-ро-шо! – Катя щелкнула Зайца по носу, но почему-то получилось не очень весело.

– Такое впечатление, что это счастье ты себе придумываешь. Понимаешь, всегда видно, когда человек летает, а когда мозгами думает. Вот Влад наш, к примеру. Всегда ясно, где у него любовь, а где выгода.

– Ну и что, Леша, чем заканчивается эта его любовь? Или вот твоя любовь? Она у тебя в семье или все же здесь, в клинике?

– У меня все сложно, это да. И Влад не пример, ты права. Считай, что такие мы два урода. Но ты у нас, Мельникова, ты ж другая. Правда, Катерин, так хочется, чтоб у тебя все сложилось. А про твоего Смолякова никто ничего не знает: больно уж он какой-то закрытый. И из своего панциря не выйдет никогда! Вот ты хоть раз видела, чтобы он на конференции голос повысил? Сидит вечно со стеклянными глазами.

– То есть будь он скандалист и матерщинник, было бы лучше?

– Может, и лучше, – Леша прямо посмотрел на женщину. – Может, и лучше, – еще более убедительно повторил он. – Человек должен быть живым.

– А этот мертвый?

– А этот мертвый.

* * *

Катя с ногами забралась в кресло, Эсмеральда тут же пристроилась рядом.

– Вот все говорят про любовь. И Леша, и Влад, и мама. Только Андрей ничего не говорит. Но сколько он для меня делает! Ну да, тебя не взял, прости. И я согласилась, – Катя тяжело вздохнула. – Знаешь, как мне от этого не по себе. Сейчас сижу тут с тобой, и так мне не хочется уходить. Странно! Ведь я должна бегом бежать. Меня ждет любимый. А я сижу тут с тобой, тяну время, расслабляюсь.

Женщина даже залезла в Интернет и почитала про гипноз. Она просто умирала от счастья под взглядом Андрея, но как только он пропадал из ее поля зрения – сразу же возникало ощущение, что она делает что-то неправильное, ей ненужное.

Кому об этом рассказать? Маме? Не вариант. Лизе, своим мальчишкам? Глупости какие. Нет, нужно разбираться самой. В конце концов, сколько лет в ее жизни не было мужчины, не было нормальных семейных отношений. Ну, семейных, положим, и вообще никогда не было. Разве что в детстве.

«Вправду это не любовь, а мои мозги? Прав Алексей? Но даже если и прав, что ж в этом плохого? Лучше влюбиться до одури в какого-нибудь негодяя? Только что дальше-то, а, цыганская морда, чтобы как с Татьяной?»

* * *

– Катька, дуй ко мне немедленно. Ты даже не представляешь себе, как я хороша! – Татьяна, как всегда, кричала в телефонную трубку так, что приходилось мобильник немного отводить от уха, чтобы не оглохнуть. Как же она со Славиком разговаривает – так же орет? И как только его жена это терпит: не все же меряется деньгами.

– Ой, – охнула Катя, – неужели решилась на подтяжку?

– Ха! А что тут такого?! У меня бойфренд молодой, я должна соответствовать.

– Заеду, обязательно, – Катя потерла лоб телефонной трубкой, соображая, когда свободна. – В среду!

* * *

Да, работу в роддоме Татьяна и впрямь провела титаническую: достаточно приличный ремонт, везде идеальная чистота, цветы по всем коридорам, навстречу спешат улыбающиеся сестрички. Когда здесь служила Катя, все выглядело совсем по-другому: облупленные грязно-розовые стены, рваный линолеум, нянечки в застиранных халатах с вечными швабрами, пахнущими помойкой.

Молодец Татьяна. В конце концов, она делает большое дело, старается для людей. А что по ходу ломает жизнь отдельной семьи – это уж она сама себе судья. Может, именно этот служебный роман дает ей силы на такие свершения. Что перевесит? И где то мерило, и где тот судья? Катя много общалась с людьми. Самые строгие судьи – мы сами. В итоге остаемся со своей совестью один на один.

Татьяна танцующей походкой выпорхнула из-за стола.

– Ну как? Блеск?!

– Да, – только и смогла проговорить Мельникова.

– Что, язык проглотила? То-то же. Мой меня еще не видел. Где-то там с детьми на плотах ездит. Бедный человек. Ты представляешь, как ему туго приходится: вместо того, чтобы по зову сердца в красоте да в благолепии, он тащится на эту вонючую реку, да еще с двумя сопливыми ребятишками. Человек долга! Катька, я его обожаю. И за эту речку-вонючку еще больше.

Татьяна провальсировала мимо Кати.

– В движении смотри, в движении. Никаких швов, а?

– Да-а, – опять протянула Катя.

А что ей еще оставалось говорить? То, что Татьяна осталась той же Татьяной, с тяжелым задом, мускулистыми руками и странными завитушками на голове?

– А шея? Нет, ты на шею посмотри! – Таня встала боком, выпятив достаточно большой живот. – Ты видишь? Десять лет точно долой! Или пятнадцать?

– Или! – подтвердила Катя.

– По коньячку не предлагаю: доктор просил пока не усугублять, антибиотики еще пью. Знаешь, не все гладко прошло. На второй день затемпературила, краснота пошла. Думаю, заражение они мне внесли, иначе с чего? И эти полудурки сразу забегали, забегали. Ну, сама знаешь, как это у нас бывает: сначала напортачат, потом исправлять давай. Думала, все, Бобик сдох. А ниче! Оклемалась! И вот она, вторая молодость!

Катя вспомнила про Татьяну через месяц: поняла, что та куда-то пропала, не звонит. Так что нужно было все же сделать звонок, из вежливости.

– Да? Что тебе? – сухо проговорила в трубку Татьяна. Катя опешила от такого приема.

– Говорить не можешь? Не одна в кабинете?

– Почему, – усмехнулась Татьяна, – одна. Только что говорить-то?

Катя, поперхнувшись, произнесла:

– Ну, ладно, тогда пока.

Через пять минут Татьяна перезвонила:

– Обиделась? – И, не дождавшись ответа: – Козел нищий. Просто козел. Заявление написал, представляешь, об уходе. Вот и пусть в дерьме своем моется.

– Таня.

– А что Таня?! Я для него тут все понастроила, против совести своей шла! «Славик – гений». Какой там гений?! Видали и получше. А он приперся из своей деревни, посмотрел на меня так и говорит: «К чему ты это все?» Причем посмотрел так с жалостью, представляешь! «И вообще, я решил свою жену больше не обманывать. Рассказал ей все, она меня простила, поняла, что я это все ради нее делал». Представляешь?! Урод! Оказывается, он все ради нее делал. А я ради кого тогда?! Тоже, что ли, ради нее?! Идиоты! Пригрела семью гаденышей на своей груди! – она орала так, что Катя испугалась, не лопнули бы у Татьяны свежие пластические швы.

– Таня, – Катя пыталась вставить слово, но женщину все несло и несло.

– В общем, ты, это, больше не звони. Чего придуриваться? И говорить нам вроде и не о чем.

А ведь у Татьяны была самая что ни на есть любовь. Только уж больно односторонняя. Вот что из этого выходит: значит, нельзя так, не по-человечески. Почему же Катя пытается все свалить на свой бедный разум? Сделать его во всем виноватым? Да нет, еще слишком мало прошло времени, она просто не привыкла. И потом, все ей что-то чудится недоброе в холодном взгляде Андрея. Просто Кай из «Снежной королевы». Руки ледяные, взгляд неживой, манера говорить – бесстрастная. Только кто сказал, что это обязательно плохо?

Лучше, что ли, как Ефим, у которого все горячее – и приветы, и поцелуи, и Ваня с Маней?

* * *

Может, провокацией к этому кошмару как раз и стал Ефим? Именно после того свидания Катя стала замечать странности в поведении Андрея.

16

Ефим заказал столик в хорошем рыбном ресторане на Тверской. Как всегда, весь гладкий, лощеный. Слегка, правда, поправился, но его это ничуть не портило. Темная рубашка, яркий шейный платок, нарочито дорогие часы. Что он про них Кате рассказывал в прошлый раз? Не то брильянты там, не то сапфиры. Или это стекло сапфировое? Катерина не очень во всем этом разбиралась. Но, по-видимому, стоили часы не дешево.

Мельникова с удовольствием огляделась по сторонам.

– Я тут ни разу не была.

– А где ты была? И вообще, что ты, Кать, в жизни видела? Делаешь, понимаешь, свои аборты…

– Ефим, – строго прервала его женщина, – прекрати немедленно.

– Все, молчу, молчу, – миролюбиво согласился Фима. – Только еще быстро анекдот на эту тему: «Доктор, я беременна, а ребенок лежит как-то не так. – Национальность? – Еврейка. – Выкрутится!»

Катя не удержалась от улыбки.

– Ладно уж, просто я подумал: ты тут киснешь – надо тебе перебираться ко мне.

– Вот прямо к тебе?

– Конечно, что юлить! Тебе сколько лет, сорок три?

– Ну почему же сорок три? Тридцать девять!

– Еще лучше. Да я так и думал, что на самом деле меньше, просто считать неохота было. Катя, ты прекрасно знаешь мой город. Красавец, Кать, красавец. Один музей Мерседеса чего стоит.

– Ты же не в музее Мерседеса живешь.

– Это упущение, да! Дом свой я тебе не показал. Так ты же знаешь, там у меня Инна транзитом пребывала – то туда, то оттуда. Я ей сто раз говорил: «Ну к чему ты ходишь с этим чемоданом. Смешно!». «Это, – отвечает, – будет тебе уроком». – Ефим от души расхохотался. – Представляешь, она мне уроки задавала. Чтоб я решения находил, ага! Сумасшедший дом! А последний раз я замок новый врезал. Она приперлась со своим чемоданом, а дверь-то не открывается. Она и так, и этак. А все! Поезд ушел.

– Так придет еще поезд. Я, Фим, эту историю года три слышу.

– Про ключи же еще не слышала!

– Нет, про ключи в первый раз.

– Зато я их тебе привез. Вот, смотри, видишь, брелок какой? Настоящий Сваровски.

– Фим, ты обалдел, не возьму ни за что! И вообще, я замуж выхожу.

Ефим тут же убрал ключи в барсетку. Это, видимо, был просто заготовленный жест. Называется «полюбуйтесь на брелок». А брелок и впрямь занятный: женская головка, а вместо глаз – камушки блестящие. Вот ведь Фима, и здесь себе тетку повесил! На ключи!

Катерина слушала веселую болтовню Ефима, хохотала вместе с ним. Уже под столом сняла тесные босоножки, не задумываясь, как она выглядит. Ей стало легко, она чувствовала себя в своей тарелке.

– Фим, а давай в «Дружбу» сходим?

– Ой, Катька, ты у нас не комильфо! Это та самая стоячка у метро «Колхозная»? Неужели еще фунциклирует?

– У метро «Сухаревская». Еще как фунциклирует!

– Не поспеешь за вами. Но вкуснее чебуреков нет во всей Москве, это точно. И бомжи там себя достаточно интеллигентно всегда вели. Как сейчас-то?

– И сейчас интеллигентно!

Нет, Андрею Катя ни за что бы не предложила пойти с ней в «Дружбу», он бы не понял. А Фима свой в доску. Но за Фиму она замуж не пойдет тоже ни за что. А за Андрея пойдет! Подумаешь, чебуреки, не в них же счастье.

Конечно, Фима – не вариант для жизни. Хороший друг, веселый парень. Всю жизнь в поиске своего идеала. Но как же с ним легко: не задумываешься, как ешь, сидишь с прямой спиной или нет, не вырвется ли какое неправильное слово. В таком постоянном напряжении Катя находилась вблизи Андрея. Почему? Получается, ей хотелось ему все время нравиться? Опять: почему? Стало быть, он нравится самой Катерине. Да. Нравится, очень. В основном нравится. Когда они вместе куда-то идут.

Он высокий, стройный, с черными вьющимися длинными волосами, в безупречной рубашке с запонками. Ремень подходит к ботинкам. Катя сразу же начинала задумываться: Андрей выбрал именно ее, неужели она достойна? Поэтому изо всех сил старалась соответствовать – влезала в узкие платья по фигуре, купила несколько дорогих сумочек, вот эти дурацкие босоножки с закрытым мыском, которые предательски натирали ноги. И в жизни ей не пришло бы в голову сбрасывать их под столом в присутствии Андрея: а вдруг он заметит? Ничего не скажет, просто окатит холодным взглядом серых глаз – так, что у Кати сразу сердце в пятки провалится.

А с Фимой она сидит себе, громко смеется, не следит, правильно ли держит в руках бокал, не выбились ли волосы из хвоста.

– Чего-то ты, подруга, домой не торопишься, – напомнил Ефим. – Дома неприятностей не будет?

– Не, он у меня, знаешь, очень воспитанный. Даже слишком. До выяснений отношений не опустится.

– О! Девушка так уверена в своем молодом человеке?

– Ты бы его раз увидел, тоже бы не сомневался.

– Ну что, Катюха, рад за тебя. Ты человек хороший, и пусть у тебя все сложится. А мне тогда ищи невесту. У тебя сестры младшей нет?

– Ты же знаешь, что нет!

– Ну, может, двоюродная? – сощурился Ефим.

– Подруга есть. Как раз на десять лет младше. В банке работает.

– Небось, страшная?

– Ничего не страшная, – возмутилась Катерина. – И вообще, зачем тебе красавица, объясни?

– А чем это я хуже других? Нет, со страшной жить не буду! Так что фотографии сначала покажи. Ни пойми с кем больше не знакомлюсь.

– Да это я так, к слову, – Катя больше уже никого и ни с кем знакомить не собиралась. Она постаралась перевести разговор на другую тему. – Как твое плечо?

В прошлый свой приезд Ефим тут наделал много шума. У него вдруг перестала подниматься рука. Думал, застудил, нерв защемил, да черт его знает еще чего. Катерина посоветовала обратиться в один из ведущих московских институтов, даже и поспособствовала. Позвонила старинному знакомцу, с которым учились вместе.

– Фима, иди и ничего не бойся. В ортопедии он бог. Как скажет, так оно и есть на самом деле.

Фима долго веселился:

– То есть если предложит руку оттяпать, то сразу соглашаться?

– Даже ни минуты не медлить!

Вечером Ефим прибежал к Кате в кабинет белый, как мел.

– Что?! – у женщины упало сердце.

Ефим, заикаясь, начал рассказывать:

– Говорит, диагноз редкий. Только у потомственных евреев бывает. Но время упущено. И рука уже не заработает, как раньше, никогда. Более того, вторая поражена тоже. Попробует сделать хоть что-нибудь, – Фима со слезами на глазах развел руками. – Завтра на утро назначил операцию. Кать, скажешь-то чего?

Мельникова слегка обалдела от такой постановки вопроса. Но другу своему она доверяла, и если в его диагнозе сейчас усомниться, то вообще кому и чему верить? Только при чем здесь еврейские корни? Бред какой-то.

– В любом случае никогда не соглашаемся вот так, сразу, на операцию. Ни в коем случае. Сходил, одно мнение узнал. Когда ты обратно?

– Так завтра, – почти взвизгнул Ефим.

– Вот и лети себе с богом. Ты же в Германии толком не обследовался. Если что, обратно прилетишь.

Люди сложно переживают поставленные диагнозы. Кто-то может собраться, кто-то – нет. Но уже установлено, что у мужчин с этим делом хуже. Они, как правило, расползаются быстрее.

– Кать, че делать? – все ныл Ефим.

– К хирургу пойдешь, обследуешься. А дальше все же попробуй народную медицину. Может, иголки, йогу. Я вообще, Фима, не очень признаю всякие уколы, даже если, к примеру, боли в позвоночнике. Боль снимется, а симптомы-то остаются. Так что зарядка, тренировка. Фим, ты ж спортсмен.

– Ой, вспомнила Ваню с Маней, когда это было?

– Вот и ты вспомни. Вытягивай себя. Все в наших руках.

Фима в тот раз уезжал в тяжелейшем психологическом состоянии. Но собрался быстро. Нашел какого-то китайца, прошел у него курс специального массажа и восстановительной гимнастики. Каждое утро начинал с бассейна, а через полгода забыл и про плечо, и про диагноз. Вот только доктора того полоскал на каждом углу. Диагноз, к слову сказать, у Ефима был не из простых – так называемый плече-лопаточный переартрит. Проблемы с капсулой плечевого сустава. Опять же все индивидуально. Кому-то действительно поможет только операция, чей-то случай может улучшить специальная гимнастика, грязи, ванны.

– Главное – опять евреи им не угодили?!

Вот и сегодня Ефим обрадовался поводу лишний раз поругать русских докторов и всю систему в целом.

– Прекрасно себя чувствую, прекрасно. Полон сил и здоровья! А вот что делать вашим пациентам – я не знаю. Будущего у них нет, так тебе скажу.

– Ефим, ладно. Сами все знаем. Расскажи лучше про своих стариков, – Катя имела в виду пациенток фирмы «Леди».

– А что тут рассказывать? Стареют, но держатся. Ты бы видела, как какая-нибудь моя бабулька собирается на свои посиделки. Девчонки к ней заранее приезжают, маникюр, педикюр – это обязательно. Ручки, как у куренка, а колечки, браслетики нанижет – и пошкандыбала. Сначала, правда, палку будет полчаса по квартире искать, потом с трудом до машины долезет, и все, поехала. Еще пивка пару кружек опрокинет. Цирк! Да нет, счастливые люди. На их долю ведь тоже досталось: именно эти старушки Германию из руин поднимали. Этими самыми руками. Тоже одни, без мужиков, еще и всем миром позором заклейменные. Но вот живут достойно, ни в чем себе не отказывают, государство о них заботится…

* * *

Домой Катя пришла поздно. Перед выходом из ресторана позвонила Андрею. Удивилась, что тот не предложил ее встретить: как-то она на это рассчитывала. А она-то расписывала Ефиму его необыкновенное воспитание. Ничего себе! Тащиться ей теперь по темным переулкам в полдвенадцатого ночи.

– Андрюш, я захожу в метро.

– Хорошо. Я уже лег, так что, если не сложно, свет не включай.

Ледяной голос как ушатом воды облил Катю. Сердце заколотилось. Ну вот, черт ее дернул пойти на это свидание. С другой стороны: а что, собственно, такого? Приехал ее старый друг. Она поставила Андрея в известность. Более того, даже приглашала его с собой. Глупости. Ей все показалось, просто Андрей устал. У него сегодня было очень много работы, Катерина знала это точно. Женщина постаралась выкинуть из головы тревожные мысли.

Но ведь надо же было так сказать: «если не сложно, то свет не включай». Что значит «не сложно»? Сложно! В этой пещере же ничего не видно. Кровать бы найти. Ну ладно, значит, она и впрямь еще не все узнала о своем партнере. И ее еще ожидают сюрпризы.

Она, улыбаясь, ехала в метро, все вспоминала смешного Фиму и все же радовалась, что сходила на эту встречу. Про сюрпризы больше не думала и даже предположить не могла, что ее ждет впереди!

17

Катя старалась как можно тише поворачивать ключ в замочной скважине и все же, вытаскивая его из двери, умудрилась уронить ключницу на кафельный пол. Связка с брелоками со звоном ударилась о плитку разбудив, судя по грохоту, по меньшей мере весь этаж.

– Вот черт!

Ну надо же, еще в дом не вошла, а уже сколько шума наделала. В квартире царила гробовая тишина и такая же темнота. Наошупь Катерина нырнула в ванную и плотно прикрыла за собой дверь. Она нажала на выключатель, и ее ослепил ярко-белый свет, к которому она никак не могла привыкнуть. В зеркале отразилось ее уже не очень молодое и не очень свежее лицо. Усталые глаза с немного потекшей тушью, уже отчетливо проявившийся двойной подборок, морщинки вокруг глаз. Да, время бежит вперед, никого не щадя. Катя всегда любила зеркало в прихожей у своей тетки. Немного в серой дымке. Из теткиного зеркала до глубокой старости на тебя будет смотреть писаная красавица.

Ванная комната в квартире Смолякова словно служила специальным немым укором для Кати, женщина в этом ничуть не сомневалась. Чтоб она не забывала, кто она на самом деле и сколько ей лет. И каждый раз, выходя из ванной, Катя чувствовала себя виноватой: да, вот такому брутальному мужчине досталась совершенно никудышная Катька. И лет уже почти сороковник, и вон – прыщ на лбу вскочил, и волосы давно красить пора. Вроде сразу и не видно, а на белом фоне да при ярком освещении – вся седина наружу.

Женщина как можно тише прикрыла дверь и на цыпочках прокралась в сторону кровати, стараясь на ощупь обходить антикварные напольные вазы и низкие столики. Вот ведь понастроил лабиринтов – проверяет, видать, меня.

Андрей не спал, она явственно это почувствовала. Почему – сама не знала. Андрей всегда спал очень тихо, чем Катю слегка пугал. Сама она ворочалась во сне, то укрывалась одеялом, то, наоборот, сбрасывала его, раскидывала руки, дрыгала ногами. Вот, еще один недостаток. Как с ней можно спать? Да ладно, чего она все про свои недостатки! Вон ее сегодня – даже замуж в Германию позвали! Надо обязательно Андрею завтра про это рассказать. Пусть немножко поревнует! Она еще раз вспомнила сегодняшний вечер, улыбнулась сама себе и уснула.

Среди ночи ее разбудил направленный на нее взгляд в упор. Она провела рукой по кровати рядом с собой – Андрея не было. Взгляд шел со стороны кресла. Все равно ничего не видно, но она поняла, что кто-то сидит в кресле и, не мигая, смотрит на нее. Господи, померещится же. Наверняка Андрей в туалет пошел. Катя прислушалась: да нет, тишина. Она тихо позвала:

– Андрюша…

В ответ раздалось небольшое шевеление. Да, кто-то сидел в кресле. Этого еще не хватало. Страх струйкой холодного пота пробрался за ворот ночной рубашки. А дальше все было, как во сне: она не могла пошевелиться. Ни вскрикнуть, ни поднять руку. Взгляд из кресла приковал ее к кровати, лишил голоса.

«Наверное, я сплю, – Катя постаралась изо всех сил зажмурить глаза. – Проснусь, и весь этот кошмар закончится».

Утром быстро собирались на работу. Катерина попыталась рассказать Андрею про вчерашний вечер, но он не проявил никакого интереса.

– Ты знаешь, я совершенно не знаком с этим человеком, и все эти разговоры напоминают мне рассказы дражайшей мамы про соседку, с разными специфическими подробностями из жизни ее далеких родственников. Причем мама этих родственников тоже не знала и не видела. К чему засорять голову ненужной информацией?

– Но это же мой друг! – Катя была не готова к такому раскладу. – Если, к примеру, ты меня познакомишь со своими друзьями… – начала она, но Андрей не дал ей закончить:

– Это невозможно, потому что у меня друзей нет.

– Так не бывает! – возмутилась женщина. – Они могут в любой момент возникнуть из твоей прошлой жизни. В конце концов, у тебя есть мама, дочь.

– Это другое.

– Да, но с ними ты меня тоже не знакомишь.

Андрей оставил последнюю фразу Кати без ответа.

Она решилась рассказать ему про свои ночные кошмары:

– Даже не знаю, как и сказать. Ночью мне привиделось, что кто-то гипнотизировал меня из твоего вольтеровского кресла.

– Что это за формулировка – «привиделось»? И кто гипнотизировал? Может, сам Вольтер?

– Откуда я могу знать? Здесь же тьма кромешная, – Катерина запнулась. – Мне показалось, что это был ты.

Андрей на мгновение перестал завязывать узел на галстуке.

– Думаю, ты вчера выпила больше обычного.

– Да нет. Андрюш, скажи честно, тебе не нравятся такие мои встречи? – Катя подошла к мужчине и положила руки ему на плечи.

Глупости какие, ну не ссориться же им из-за Ефима? И она тоже, идиотка, так перепугалась, что даже призраки ей мерещиться начали.

– Это дурацкий разговор. Человек должен жить комфортно и делать то, что ему нравится. Мы живем вместе не для того, чтобы загонять друг друга в какие-то рамки. Просто нам так хочется, – Андрей посмотрел на женщину холодным взглядом и аккуратно убрал ее руки. – Если ты не против, я поеду пораньше, у меня сегодня сложный день.

Он чмокнул Катю и, не оборачиваясь, пошел к входной двери. «А если я против?» – сама себе сказала Катерина после того, как за Андреем закрылась дверь. Ну, дела!

18

После того вечера отношения разладились. Андрей постоянно был чем-то недоволен, каждый день сильно задерживался на работе, приходил поздно, молча ужинал, дальше читал медицинские журналы и ложился спать.

– Андрей, что-то случилось?

– Нет-нет, все в порядке, – он уходил от любых разговоров, причем так, что не оставлял Кате никакой возможности как-то уладить конфликт.

Да и какой, собственно, конфликт – они же не ругались. Женщина ничего не могла понять.

А ночью возвращался этот кошмар. Катя просыпалась от взгляда, направленного на нее. Кто-то рассматривал ее, словно потенциальную жертву. Она думала, что такой ужас можно испытать только в самом страшном сне, когда ты никуда не можешь ни деться, ни спрятаться, пытаешься убежать, но тебя не слушаются ноги и каждый шаг дается с трудом; и дверь не запирается на ключ, или, наоборот, этим самым ключом ты не можешь открыть дверь, чтобы спрятаться в своей квартире от того, кто бежит за тобой по лестнице. А когда ты, наконец, открываешь дверь и вбегаешь в свое укрытие, враг уже ждет внутри. И нет спасения.

Катя почти перестала спать. Она не понимала, что происходит. Что с ней творится? Постоянное чувство тревоги не отпускало ее. Может, пора уже идти к психиатру. Она винит во всем Андрея – а вдруг дело в ней? Господи, какой ужас! Она же лечит людей, делает сложные операции. Может, ее на пушечный выстрел нельзя подпускать к пациентам?!

– Мельникова, ты какая-то заполошная в последнее время, – Заяц поймал ее между операциями в ординаторской. – Неправильно выразился: затравленная. У тебя дома все в порядке?

– Да, – неуверенно произнесла женщина.

Но Заяц почувствовал, что ей есть, что сказать. Он просто ждал, давая подруге возможность высказаться.

– А у Смолякова в отделении ничего плохого не произошло? – Катя подняла на Лешу глаза.

Он прочитал в них такую надежду, что даже не сразу ответил.

– Отлично у них все. Сам слышал, Главный твоего Смолякова очень хвалил. Сама знаешь, план делают, и потом научная работа же ведется. Их опытом какие-то итальянские клиники заинтересовались. Все путем. А что, вы поругались? – Леша решил не отпускать Катерину и все выяснить. Руки трясутся, круги под глазами – такой он неутомимую Мельникову никогда еще не видел.

– Даже и не знаю, как сказать, – Катя смотрела в пол. – С Ефимом тут встречалась, пришла, правда, поздно. Вот после этого Андрей как с цепи сорвался, не разговаривает, на работу один ездит.

– Э-э, а ты что хотела! – практически успокоился Заяц. – Какому ж мужику понравится, что его женщина по ночам по всяким там тусовкам носится. Тем более, конкретно на свидание идет.

– Так я его спросила, он ответил, что не против, более того – я его с собой приглашала.

– Ну ты, мать, даешь. Сколько тебе лет-то? Она спросила, он ответил. Да мало ли кто и что ответил. Мужик – он собственник. Никому подобное не понравится. Это абсолютно нормально. Так что, подруга, заглаживай свою вину.

– Значит, все нормально, думаешь? Ну и хорошо.

Про то, что не нормально, Катя рассказывать не стала. Она и сама была ни в чем не уверена. А Заяц прав: Андрей – обычный мужчина. Бравирует немного, заявляя о свободе в отношениях, но на поверку – такой же собственник, как и все. И ни с кем свою Катю делить не желает! Что это означает? Только то, что Катя ему небезразлична. Значит, будем мириться. Женщина устала от холодной войны. Все от нервов, и видения ее тоже.

Катерина ни с кем не умела ругаться и таить обиду никогда не молчала, сразу все выясняла. Так что больше всего на свете она не любила ссориться. Значит, сегодня попросит прощения. Если для Андрея это так важно, ради него она сделает первый шаг.

* * *

Бурное примирение в постели закончилось тем, что Андрей начал Катю душить. Она сначала даже не поняла, что происходит, почувствовала только, что объятия стали слишком уж крепкими. Попыталась мягко высвободиться, но ей не удалось.

– Андрей, мне больно! – уже вскрикнула женщина, на что получила в ответ:

– Грязная девка! Мразь! А разве ты этого не заслужила? Я устал от твоих бесконечных мужиков!

Господи, да что он говорит такое! Нет, это не ее Андрей. Катерина ничего не видела в кромешной темноте, а Андрей был значительно сильнее. Она начала отбиваться руками и ногами, наконец, ей удалось укусить Андрея за плечо. Тот ослабил хватку, и женщина расцепила его руки. Она упала с кровати и поползла в сторону ванной. Андрей перехватил ее в дверях и за волосы потащил обратно в кровать.

Нет, это какое-то безумие, что это?! Да разве она давала повод? За что же?!

В какой-то момент Катя поняла: дело не в ней, не в ее проступке. Андрей больше не управляет собой, не в состоянии себя контролировать. Перед ней не ее мужчина, не обиженный муж, а психически нездоровый человек. И она должна немедленно взять себя в руки и договориться с ним, перенаправить его мысли в нужное русло. В конце концов, ее же учили основам психологии.

У нее как-то был уже случай, когда пришлось договариваться с неуправляемым молодым человеком. Тогда Катерине это удалось.

* * *

Дело было в Кисловодске, где Катя отдыхала еще студенткой. Кто из студентов во время учебы не заработал язву? Только те, кто учился на твердые тройки. Катя училась хорошо, за каждую сессию переживала до обморочного состояния. И вот оно: язва не заставила себя долго ждать. Родители немедленно отправили дочь на воды подлечиться.

У соседки по комнате оказались еще и проблемы с позвоночником – понятное дело, столько времени проводить, сгорбившись за письменным столом. И она сагитировала Катю походить с ней на массаж.

– Все Ахмеда советуют, говорят, руки золотые.

– А не опасно? Начнет еще приставать?

– Да ну тебя! У него жена и трое детей, я все выяснила.

– Все равно, давай ходить вместе? Одна на массажном столе, другая рядом сидит.

– Как скажешь!

Но в один из дней соседка пойти не смогла – простудилась, и Катя, поверив в благонадежность Ахмеда, отправилась в кабинет одна. Минут через пять после начала сеанса она почувствовала: дело швах. Ахмед начал прерывисто сопеть, склоняться над ней все ниже и ниже, руки его затряслись. Девушка перепугалась до оцепенения. Кричи – не кричи, никого поблизости нет – принимал Ахмед в частном кабинете на окраине города.

Что делать? Вскочить со стола? Вот так прямо предстать перед возбужденным мужчиной в голом виде? И что – такой расклад может распалить его еще больше!

Заорать что было сил? Никто, конечно, ее не услышит, но, может, Ахмедка хоть испугается? А если не испугается? И вообще, что про него Катерина знает? Может, он насильник-рецидивист?..

Девушка в ужасе вся вжалась в массажный стол, стараясь хоть немного отдалиться от массажиста. Жену его Катя сама видела и младшую девчушку. Как-то они забегали к папе на работу. Тоже мне – папа. Часто у насильников, как потом выясняется, прекрасные семьи, которые никогда и ни о чем не догадываются.

Катерина решила заболтать Ахмеда (а по большому счету ей ничего другого и не оставалось) и тем самым отвлечь мужика от похотливых мыслей. Главное – она сумела собраться и нашла в себе силы настроиться на правильный тон. Тон просто друга, интересующегося семьей гадкого Ахмедки.

– А жена у вас красавица.

Ахмед что-то невнятно промычал в ответ, продолжая прерывисто дышать. Так, неправильно. Вопросы нужно задавать другие.

– А сколько ей лет?

– Двадцать пять, – прохрипел Ахмед, не переставая гладить Катю.

– Вы по любви женились или по воле родителей?

– По любви, – в голосе массажиста послышалось глухое раздражение.

– Ой, как интересно, Ахмед, а расскажите! Вы за женой как ухаживали?

– Как, как. Как все! Не знаешь, что ли, как ухаживают.

– Нет, Ахмед, у вас же традиции. Ты, кстати, кто по национальности?

– Мингрел я.

– Ну вот! – воодушевилась Катерина. – У вас уже в детстве жен распределяют.

– Почему в детстве?! – взорвался вдруг Ахмед. – Зачем в детстве! Что у вас за представления о людях?! Зоопарк, что ли! Где ты это слышала?! Дурдом какой! Стыд какой.

Ахмед наконец оторвал руки от Кати и начал размахивать ими, еще и жестами доказывая, что вокруг собрались одни дураки. Она поняла, боковым зрением наблюдая за сволочью Ахмедкой, что опасность миновала. Смотри, как за жену свою обиделся! А что к Кате приставал, значит, супругу вроде как совсем даже и не обижает.

– Темные вы люди – такое придумать! Книжек начитались. Она в техникуме тогда училась, такой красивый была, такой красивый. На меня посмотрела. Обожгла, понимаешь. И я на нее посмотрел. И все. И дальше ходили. Она по одной стороне улицы, я по другой. Она по одной, я по другой. Вай!

И так, рассказом про «красивый жена», и закончился благополучно Катин массаж. Больше Ахмедка ничего подобного себе не позволял. А Катя поняла, что можно перенаправить мысли человека, можно вывести его из любого состояния: выбрать тему для высказывания и тем самым повернуть его мысли в другую сторону.

Катерина расплакалась.

– Андрюшенька, прости, прости меня, я виновата. Ну что мне сделать для тебя? Я все поняла, – женщина говорила, говорила, гладила мужчину по голове, слезы лились по ее опухшему лицу. Андрей постепенно успокаивался. – Вот так, пойдем, ляжем, ты сейчас уснешь. Хочешь, я воды принесу?

В какой-то момент он опять с силой сжал Катину руку. Она поняла, что рано. Он никуда ее не отпустит. Рано.

– Нет, нет, я никуда от тебя не уйду. Я останусь здесь, рядом, а ты сейчас уснешь. И все пройдет. Ну что ты, ты у меня один-единственный. Мне никто не нужен, кроме тебя.

Женщина гладила Андрея по голове, плечам, рукам и говорила, говорила. Сколько времени прошло, она не понимала. Катя знала: главное – не молчать, главное – не менять интонацию. Он уже почти успокоился и сейчас уснет. Но только если у нее хватит выдержки, только если ей еще хватит слов про любовь, про чувства, еще хотя бы минут на десять. И важно не повторяться и говорить искренне, говорить, говорить.

Наконец Андрей задышал ровно. Нельзя сейчас даже пошевелиться, нельзя встать, нельзя уйти. Тогда он проспит до утра. Это приступ, все уже понятно. И если Кате дорога жизнь, нужно просто тихо лежать.

Утром все пройдет. Возможно, он даже не вспомнит о том, что произошло. Но убежать она сможет тоже только утром. Сейчас нельзя. Она врач, основы психологии проходила. Все самое страшное уже позади. Вконец измученная, Катерина уснула.

19

Они с Лизой лихорадочно собирали вещи.

– Может, тебе показалось? – Лиза со страхом смотрела на подругу.

Катя молча подняла голову: один глаз заплыл, рассечена бровь, в углу рта ранка.

– Ну да, ну да. Это я так. Все собрала? – Лиза сглотнула.

– Да у меня здесь немного вещей было. Все, поехали. Хотя подожди, давай быстро зайдем в Интернет.

– Что ты там собираешься смотреть?

– Мне пришла в голову одна мысль. Хочу найти ближайший психодиспансер.

– Прямо сдашь его? Катька, не боишься?

– Прекрати. Заедем, проверим: может, он уже на учете состоит. Понимаешь, уж очень симптомы у него явные. А он же в этой квартире прописан. Чтобы я уже ни в чем не сомневалась, – Катерина посмотрела на Лизу, – и чтобы никто не сомневался.

* * *

Девушка в регистратуре сонным голосом произнесла:

– Справок не даем, только по запросу из полиции. Вы че, из полиции?

– Мы не из полиции. Нам просто нужна информация о проживающем в вашем районе Андрее Игоревиче Смолякове. Не состоит ли он на учете?

– Права не имею, – так же бесстрастно зевнула девица.

– Посмотри-ка на меня. Я за этого Смолякова замуж собиралась, переехала к нему в дом, а он вон что со мной сделал. Это как, нормально? Просто совета твоего прошу по-женски. Замуж мне выходить? – Катя говорила тихо, но столько в ее голосе было силы, что девица наконец проснулась.

– Ну, так вам нужно заявление писать. Тем более, если он опасный.

– Давай проверим сначала.

Девица, громко стуча каблуками, унеслась за картотекой. Пробил ее Катин внешний вид. Оно и понятно, вон, Лизавета до сих пор в себя толком не пришла. Спокойной казалась только Катерина.

– Ой, и правда, – девушка испуганно смотрела на Катю. – Числится. Более того, находился на лечении пять лет назад. Выписан в удовлетворительном состоянии. – Лиза охнула рядом. – Нужно зафиксировать. Проводить вас к врачу?

– Проводите, – решительно произнесла Мельникова.

20

Уже из своей квартиры, проводив Лизу и вдоволь наобнимавшись с Эсмеральдой, Катерина позвонила Лехе Зайцеву.

– Подруга, ты где?!

– Леш, не ори. Ты там один?

– Да, а что случилось?

– Меня сегодня не будет.

– Кать, ты в порядке? Чего голос такой сдавленный, тебя что там, душили?

Леша случайно попал в самую точку. Но как такое расскажешь по телефону. Сегодня пятница, тринадцатое – день не операционный. Врачи – страшно суеверные создания, и в этот день даже в Частной клинике не оперируют. Негласный закон. Было несколько неприятных случаев именно в такие дни, и больше решили не рисковать. Всех денег не заработаешь, а рутины всегда хоть отбавляй. Нужно внести истории болезни в компьютер, посмотреть статистику, проверить карточки больных – кого пригласить на повторный прием, кому пора провести серьезное обследование. Обычно вот такие, незагруженные операциями дни становятся самыми трудоемкими и самыми длинными. Но с Зайцем сегодня она будет не по телефону говорить.

– Можешь ко мне приехать?

– К этому, что ли? А он дома?

– Надеюсь, на работе. Кстати, выясни потихоньку. Я у себя. Лиза меня сегодня с вещами перевезла.

Леха на другом конце провода затих. Вечный насмешник и балагур, он был тем, на кого в трудной ситуации можно по-настоящему положиться. Не на Влада, не на Ефима. На Зайца. Катя это знала. Были в ее врачебной практике случаи, когда она сажала Лешу напротив себя, закрывала дверь на ключ и рисовала дрожащей рукой схему прошедшей операции. Только его могла спросить – а не ошиблась ли она, сделала ли все возможное? Именно Леха скажет всю правду. Не пощадит ее, не сдаст и поможет выпутаться из любой ситуации.

Страшное выражение – «у каждого врача есть свое кладбище». Только нельзя его воспринимать буквально. Смысл не в кладбище, а в постоянно ноющей совести: а все ли ты сделал, а правильным ли путем пошел? Ведь выбор есть всегда: можно поступить так, можно по-другому. Решение принимает доктор. Порой быстро, молниеносно. И от того, найдет ли на него озарение, иногда зависит, выживет ли больной. Еще есть та самая «легкая рука», чутье. Есть еще и пациенты, на которых все, как на собаке заживает, а на некоторых – наоборот.

Не все доктора делятся сомнениями – знают своих коллег. Тут и зависть, и то, что подсидеть могут, и накапать вышестоящему начальству. Тогда – прощайте, карьера и долгожданная должность.

А Леша Зайцев был в доску своим. Пусть жены его с ним и мучаются, но друга такого только поискать. Леха вопросов больше не задавал.

– Буду часа через полтора. Справишься?

– Да. Жду, – Катя выдохнула. Ну вот, теперь все в порядке. Теперь все хорошо.

Нет, еще ничего не хорошо. Андрей вечером придет домой. Помнит ли он что-нибудь или нет?

Но он Катю выбрал, он будет за нее бороться и попытается ее обязательно вернуть. Как хорошо, что она побывала в диспансере.

Нервный век, нервное время. Проверь любого – у семидесяти процентов населения есть какие-либо психические отклонения. В любом женском журнале сегодня найдешь статью о муже-тиране. Вон, известные певицы годами «счастливо» живут в подобных семьях. Встретив же партнера побогаче, почему-то сразу битыми жить отказываются. А до этого жили, и ничего.

Все непросто. Как правило, люди с неустойчивой психикой имеют очень сильную харизму, и с ними порвать нелегко. Вот ведь и Катерина попала в полную зависимость от Андрея.

Интеллектуал, доктор наук, человек, столь многого добившийся своим трудом. Да, изверг, да, психопат – но зато ведь почти гений! А может, все гении таковы?! Откуда мы знаем, как себя с женами ведут президенты великих держав, кинозвезды или какие-нибудь ученые-физики, Нобелевские лауреаты? Может, вот точно так же гоняют по дому жену и детей, а потом на людях изображают святое семейство? А вдруг так у всех? Хочешь жить с известным и богатым – терпи.

Вот такими сказками забиваем себе головы, ищем оправдания, почему не уходим от жестокого мужчины. Что это за гипнотическое обаяние такое, которому противостоять невозможно? Только это не гипноз. Чаще всего – просто распущенность и несдержанность. В худшем случае – диагноз.

В случае с Андреем – диагноз. Почему Катя побежала в больницу, почему сразу решила, что все так серьезно? Подспудный страх таился в ней все эти месяцы постоянно. Она не просто жила – она сопоставляла, анализировала, состыковывала одни события и впечатления с другими. Только все сваливала на свой возраст и на свой опыт. Хотелось попытаться выстроить судьбу не просто по любви, но и по расчету.

И вот что получилось.

21

Леша выслушал молча. Катерина была ему за это благодарна. Увидев испуганные глаза Лизаветы, ее дрожащие руки, она сразу поняла, что позвала на помощь не того человека. Леша был тем, кто нужен.

Еще немного порассматривав свои ботинки, он раздельно произнес:

– Значит, так. Одной тебе сейчас оставаться нельзя. Здесь? Тоже сомневаюсь. Может, переедешь на какое-то время к родителям?

– В таком виде?

– Скажешь – упала! Потом, они люди немолодые, плохо видят. Ну, придумай что-нибудь, не знаю – ремонт, к примеру, затеяли. А с Андреем тебе все равно объясняться придется. Готова?

– Нет, – немного подумав, честно призналась Мельникова.

– Вот и я так думаю. Если не возражаешь, я сам с ним поговорю, – Леша махнул рукой, останавливая ее. – Кать, ты врач, ты же понимаешь, стоит тебе встретиться с ним сейчас только один раз – он на коленях умолять станет. И ты простишь. Естественно, расскажет тебе про свою безумную любовь, про ревность. Что нормальный мужик и не может тебя ни с кем делить. И про болезнь расскажет. Да! На жалость надавит: вот если бы у него, к примеру, саркома была, ты б его бросила? Предложит бороться с его недугом вместе. Ты этого хочешь?

Женщина тяжело вздохнула.

– А может, он прав?

– Не понял, ты о чем?

– Про «бороться вместе», – Катерина совсем поникла.

– Давай, борись. Только мне потом не звони, когда он тебя ножом порежет.

– Да, да, ты прав, Леш. Ты абсолютно прав.

– Нельзя, Катя! Нельзя! – воскликнул с жаром Леха. – Они все манипуляторы. Ты молодец, что сразу рванула в диспансер. Ты же читала его дело?

– Да, – Катя гладила Эсмеральду и смотрела в пол.

– Чем сопровождаются приступы агрессии? – не отступал Заяц.

– Всегда нападением на женщину, – прошептала Мельникова.

– Тебе этого недостаточно?

Катерина наконец подняла глаза на друга:

– Думаешь, это конец?

– Если ты о ваших отношениях, то да, Катька, конец. И, пожалуйста, не сомневайся. Я постараюсь ему внушить то же самое. Сама знаешь, придется припугнуть, иначе не поймет. Ну не повезло тебе, Катюх. Только ты не отчаивайся: все у тебя в жизни еще случится, зуб даю!

Молодая женщина улыбнулась:

– Не жалко зубов-то?

– Так у меня свои все, они мне ничего не стоили. И потом, ради тебя мне вообще ничего не жалко.

Эпилог

Катя наблюдала из окна своего кабинета, как Андрей грузил вещи в Land Rover. Она уже знала: он уволился – его пригласила на работу известная питерская клиника. Главный отпускал Смолякова с неохотой, хотя работа в отделении была хорошо налажена. Смоляков поставил дело на надежные рельсы, запустил процесс. Ну, что делать: человек ищет, где лучше. Такова жизнь. Значит, справимся своими силами.

Зря боялся Заяц – Андрей ни разу не позвонил, даже не зашел к Кате в кабинет. И на этажах они не пересекались. Издалека женщина видела Андрея пару раз на конференциях. Он сухо кивал и отводил взгляд. Может, повлиял разговор с Зайцем? Они встретились в тот же день. Как рассказал Леша, поговорили по-мужски. И на этом была поставлена жирная точка.

Честно говоря, страх прошел достаточно быстро, и Катя даже испытывала легкое разочарование: она так тщательно готовилась к разговору с Андреем, продумывала слова. И вот никому они не понадобились. Смоляков закрылся в своей раковине, и иногда Катерине казалось, что весь этот служебный роман ей привиделся во сне. Хорошем таком современном сне, где разом присутствовали все жанры – немного любви, немного ужаса, немного детектива, обязательно с легкими штрихами гламура и с претензией на интеллектуальность. И главное – с хорошим концом.

* * *

Через полгода, на сорокалетие, Катя получила из Петербурга красивый букет белых роз. Букет сопровождала открытка с одним только словом – «Прости».

Ну что ж, значит – работаем дальше, значит, лечим людей и благодарим Бога за то, что предупредил, за то, что не дал случиться плохому. И потом, Лешка же обещал, что все в ее жизни еще случится. Зуб же дал!

Родовое гнездо

Рассказ

Рита работала в доме престарелых на Лихтентайлер аллее уже два года и продолжала относиться к этой работе как к избавлению. Целый год работы в хосписе сделал свое дело. Невероятно трудно закрывать человеку глаза, провожать в последний путь. Да, она с самого начала знала, что пациенты никогда не уйдут своими ногами из этого последнего пристанища: это невозможно, диагноз поставлен, приговор объявлен. Знать-то знала, но привыкнуть не могла. На ее бывшей родине не принято говорить пациентам о роковом диагнозе. Знают родственники, а больного берегут. В Германии не так: говорят все, всем и сразу. Для Риты самое страшное было – выдержать первый взгляд. Взгляд человека, который знает. Обречен, впереди – пустота. Нужно доживать некий срок.

В хосписе работало много бывших русских. Их брали даже не потому, что работа тяжелая. Бывшие соотечественники работали, проявляя сердечность, немецкое начальство про это знало и ценило. Платили тоже хорошо, по справедливости. А вот нервы не выдержали. Ну как смириться с тем, что вчера еще держала за руку и слушала рассказы о молодости, о детях, о том, как БЫЛО. Умывала, причесывала, кормила с ложечки, уже видела в старике практически деда. Но проходило время, и именно она закрывала ему глаза. В больнице эмоциям не позволяла брать над собой верх. Шла домой, выпивала бокал красного вина и ревела белугой.

Ну почему? За что? Такой хороший человек! В эти минуты радовалась, что своей семьи нет, – все равно конец один. Тогда к чему все это?

При первой же возможности Рита перешла работать в Дом престарелых. Ехать дальше, но график работы очень удобный. Два дня в центральном корпусе больницы она трудилась главной медсестрой, а два дня посещала стариков на дому. Больничные старички, в основной своей массе, были ходячими и особых хлопот не доставляли. Некоторые были настолько активными, что даже пытались за Ритой ухлестывать. Смешные они, эти немцы. Расшаркиваются, долго подводят к теме, чтобы узнать, замужем она или нет.

Она не замужем: два брака за спиной показали Рите, что одной ей лучше. Детей она иметь не могла, поэтому избегала детских лечебных учреждений, а вот по отношению к старикам не испытывала ни брезгливости, ни раздражения. Она их любила.

Рита посмотрела на часы и набрала телефонный номер.

– Доктор Вагнер, я приеду завтра. На машине.

– Да-да, милая. Я все помню. – Голос на другом конце провода дрогнул.

– Все будет хорошо, доктор Вагнер, – Рита постаралась, чтобы голос звучал увереннее. Ну что делать? Старик больше не может жить один. Ее регулярных приходов уже недостаточно.

Какая странная штука жизнь. Безжалостная и несправедливая. Или наоборот? Доктор Вагнер был ее любимым пациентом. Каждый раз после обычных процедур Рита просила разрешения посмотреть семейный альбом. Она переворачивала тяжелые страницы, а старый доктор вспоминал очередную историю из своей жизни. Да, здесь, в их чудесном доме, ему будет одиноко, но он привыкнет; завтра она поможет ему собрать вещи, и они обязательно возьмут альбом.

* * *

Доктор Клаус Вагнер тяжело встал с кресла и медленно направился в сторону кухни. Старинные часы на стене в гостиной пробили одиннадцать часов – время утреннего кофе. Нет, не потому он поднялся, что ему захотелось кофе, просто это вошло в привычку. Сейчас он пойдет на кухню, разведет себе кофе из баночки и сделает маленький бутерброд с сыром. Раньше это был аппетитный горячий бутерброд с сыром, ветчиной и тонким слоем масла. Именно такой делала в тостере Вильгельмина. Но вот уже три года Вильгельмины нет, а он все делает себе этот бутерброд и готовит кофе. По привычке или в память о былых годах? Правда, это будет совсем другой бутерброд и другой кофе.

Раньше, в их прежней, совместной жизни, он просыпался раньше всех, в полшестого утра, садился на велосипед и ехал к булочнику на Вернер-штрассе. Булочник выходил встречать его на улицу, завидев издалека.

– Морген, доктор Вагнер. Как ваше здоровье? Жена? Дети? Ваш заказ уже готов, как всегда. Булочки только достал из печи. Все свежайшее.

– Морген, господин Краузе. Вы, как всегда, очень внимательны. Дети ждут ваших булочек. Да и жена довольна. О своей сестре не волнуйтесь, она идет на поправку. Думаю, в среду можно будет ее из клиники забрать. И не благодарите меня, – строго прибавлял он, – я не сделал ничего сверхъестественного, Симона – здоровая женщина с прекрасным иммунитетом.

Мужчины с чувством пожимали друг другу руки, и, расплатившись, Клаус ехал домой. На руле велосипеда висел вкусно пахнущий свежим хлебом пакет. Вильгельмина любила булочки с тмином, а Юрген – с маком, близнецам было вообще все равно, что есть, Хильда же, напротив, предпочитала обычный французский батон. Она любила намазать его тонким слоем масла, а сверху – вишневым джемом. И больше никогда ничего другого не ела на завтрак. Мать возмущалась, но ничего не могла сделать: дочь с детства была упрямой.

Воспитать четверых детей – это вам не шутка. У каждого свой характер, свои привычки. Самыми неприхотливыми были, как ни странно, близнецы. Может, потому, что самые маленькие. И родились они уже тогда, когда в семье росли двое детей и установились свои порядки, традиции.

Труднее всего было со старшей, Хильдой. И что за характер? В кого? В последнее время, думая о рассыпавшейся семье, доктор Вагнер все больше приходил к выводу, что дочь пошла в него. И потому произошел этот ужасный разрыв. И врачом стала, как отец, и возражений не терпела.

Сын – другой. Мягкий, добрый, он был очень близок с матерью. Потерять его первым было страшной утратой. Вильгельмина не выдержала этого удара. Именно после смерти Юргена она стала растерянной, забывчивой, а потом появился этот страшный диагноз – болезнь Альцгеймера.

Клаус нетвердой рукой открыл дверцу навесного шкафчика и достал банку с растворимым кофе. Никогда они с женой не признавали этого напитка. А что сделаешь? Уже год, как он из-за больных ног самостоятельно не может спуститься на улицу. Продукты приносит молодая женщина, Рита. Конечно, он мог бы попросить и кофе в зернах, но руки уже не очень слушались, и он после того, как несколько раз опрокинул кофеварку и сильно обжегся, больше не стал рисковать.

Кофе из баночки заварил кипятком, добавил сливок из холодильника. Оттуда же достал батон, уже нарезанный на ровные квадратные ломти. Тоже Рита. Она хотела как лучше, чтобы у старика было меньше проблем. Или думала о себе? О том, чтобы ей легче было убираться в следующий приход. «К старости люди становятся желчными», – подумал про себя доктор Вагнер. Зачем он так? Рита прекрасно справлялась со своей социальной работой. Приходила вовремя, приносила продукты, немного прибиралась в его огромной четырехкомнатной квартире, всегда спрашивала, не нужно ли чего-нибудь еще.

Клаус старался справляться сам, но время шло, и силы неумолимо оставляли его. Это было страшно. Глазами бы сделал, а вот перестали сначала ходить ноги, а теперь уже не слушались руки. Два месяца назад Рита пришла в квартиру не одна, а с местным доктором.

– Господин Вагнер, как вы смотрите на то, чтобы вам переехать в квартиру на Лихтентайлер аллее?

Руки у доктора Вагнера от этих слов затряслись еще сильнее. Какая ирония! Самое красивое место в Баден-Бадене, где когда-то гуляли Тургенев с Виардо и Клара Шуман играла свои произведения для Брамса. И сейчас это излюбленное место прогулок туристов; они и не догадываются, что между вековыми дубами, прямо на берегу реки Ооз, расположился дом престарелых.

– Вы же сами понимаете, что прихода Риты два раза в неделю уже недостаточно. Артрит прогрессирует быстро, через пару месяцев, возможно, руки перестанут слушаться совсем, и вам понадобится круглосуточная сиделка. У нас вам будет лучше, поверьте мне. И вы же бывали у своего друга, господина Маттеса, видели, как ему хорошо, как он ухожен.

«Хорошо ему, потому что он уже давно ничего не соображает», – про себя подумал Вагнер, а вслух произнес:

– Уход в вашей клинике превосходный, не спорю. Доктор Хуммель, я могу подумать?

– Да-да, конечно. И поймите правильно, я ни на чем не настаиваю, это должен быть ваш выбор. Все продумайте, взвесьте, Рита будет к вам приходить, как и прежде. Если понадобится – каждый день. Только, поверьте, для вас лучше переехать к нам. Мы вас полностью обследуем, назначим поддерживающие уколы, капельницы. Все, что захотите, вы сможете взять с собой.

Доктор Хуммель обвел глазами большую гостиную, обитую дубовыми панелями. Картины в дорогих рамах, старинная мебель из натуральной ольхи, украшенная богатой инкрустацией. Безусловно, все это пациент не сможет взять с собой. Так, мелочь, небольшие шкатулки, пару фотографий, немного личных вещей. Но надежду лучше пациенту дать. И потом, у них действительно прекрасные условия. Каждому пациенту предоставляется маленькая квартирка. Небольшая гостиная и спальня. Естественно – ванная комната. Помещение очень чистое, светлое, окна выходят в парк, и пожилые люди слышат, как журчит Ооз, как резвятся дети на лужайке. Конечно, это не родное гнездо, что и говорить. Но это и не богадельня. Вздохнув, продолжил:

– У вас удивительный дом, доктор Вагнер. Я знаю, вы вырастили здесь четверых детей. Это ваша жизнь, ваша история. Но все когда-нибудь заканчивается.

Клаусу Вагнеру не нужно было ничего рассказывать: сам по профессии врач, он прекрасно понимал перспективы своего диагноза, давно и сам вынес себе страшный приговор. И все равно это бесстрастное и безжалостное заявление врача его немного покоробило.

В Германии так принято. Пациент должен знать свой диагноз. Когда-то от больных диагноз скрывали, говорили только родственникам, потом решили, что если человек не знает о грозящей опасности, то и не борется. Хотел ли бороться он? Сложно сказать. 87 лет, конечно, серьезный возраст, но жить человеку хочется всегда. Вот только для кого ему жить?

Уже десять лет, как нет с ними их милого Юргена. Клаус сам поставил ему диагноз и сам озвучил его сыну. Это было страшно. Юрген был не борец, он плакал, совсем расклеился и сразу приготовился умирать вместо того, чтобы бороться. А кому об этом диагнозе нужно было сказать? Матери? Матери, которая любила Юргена больше жизни… Сына не стало за полгода. До сих пор Клаус не мог простить себе этого шага. Зачем сказал? Но как было не говорить? Операция предстояла сложная, от Юргена требовалось подписать необходимые бумаги. Все оказалось бесполезным. А для матери смерть сына стала ударом, который она пережить не смогла.

Двойняшки Петра и Торстен давно жили в Штатах. Остались там после окончания университета. В родительский дом приезжали раз в два-три года, показать внуков. А что на них было смотреть? Клаусу они давно перестали быть интересны. Лохматые подростки в вечно вытянутых майках, постоянно жующие жвачку. Притом еще и не говорящие по-немецки. Нет, это не его внуки.

Еще когда была жива Вильгельмина, она как-то пыталась сплотить семью. А после ее смерти у него совсем пропала охота встречаться с этой далекой ему родней. Так что довольствовались открытками. И два раза в год Клаус получал посылки – к Рождеству и на День рождения. Теплые шарфы, пижамы и вязаные носки. Какое представление у детей осталось об их отце? Неужели они забыли, что он всегда был франтом? Из дома не выходил без бабочки или шейного платка. Даже когда уже не мог обходиться без своей трости, все равно неверной рукой завязывал на шее платок. Бабочка в последнее время тоже была не настоящей, – на резинке, как у первоклассника. При этих мыслях глаза у Клауса немного затуманились от навернувшихся слез.

Какая все-таки странная вещь – старость! Вот его сегодня не расстроили ни кофе из банки, ни бутерброд без свежей хрустящей булочки. А невозможность красиво завязать бабочку, как бывало, и вставить в кармашек пиджака платок в тон – привели к слезам.

И почему сейчас он вспомнил эту бабочку? Разве об этом нужно думать? К двум часам придет Рита. Только она не принесет ни квадратный нарезанный хлеб, ни его любимый пашет в стеклянной банке. Она придет за доктором Вагнером, чтобы навсегда увезти его из этого дома. Из его родового гнезда.

Как все-таки хорошо, что Вильгельмина ушла первой. Она не смогла бы перенести этого. Он сильный, он сможет, и сейчас он будет думать только про бабочку. Да, да, так лучше. Думать про бабочку, а не про отъезд. У него еще есть целых два часа, и нужно сосредоточиться, придумать, что же взять с собой. А с чем придется расстаться навсегда.

Доктор Вагнер заставил себя выпить кофе, хотя в голове и возникали мысли: «Ради чего?» Но немецкая привычка к порядку брала свое. Так надо. Ничего не должно меняться. Вильгельмина бы расстроилась, если бы узнала, что он не выпил кофе и не съел свой бутерброд. А ведь его это раздражало, это вечное ее бурчание:

– Ну вот, стараюсь, готовлю… Иди поешь, пока горячее!

Он не понимал, что случится, если он выпьет свой кофе не в одиннадцать, а в половину двенадцатого, а перед этим досмотрит игру своего любимого баварского клуба по телевизору. И как же ему стало недоставать этого, когда она перестала его звать в одиннадцать часов пить кофе! Она просто забыла про это, как и про многое другое. Жила в каком-то своем мире. Вся в своих мыслях, говорила невпопад. Он варил кофе сам, каждый день ровно в одиннадцать часов, поил ее из ложечки, и ему казалось, что подобие улыбки и понимания мелькало на ее безразличном лице именно в эти минуты. И он верил: сознание вернется. И не сдавал ее в Хайм – местный дом престарелых, а ухаживал сам до последнего дня.

Клаусу казалось, что он виноват перед женой. Вечно занят, вечно со своими больными. Еще и ссора с Хильдой. Это тоже камнем висело у него на шее. Отлучить дочь от дома, да так, что та даже не пришла на похороны матери и до сих пор с отцом не общалась! Тогда ему казалось, что повод был веским. Хильда пошла по стопам отца, они и работали в одной клинике. Конфликт разгорелся на профессиональной почве, дочь высказала недоверие к компетенции отца, причем при коллегах. Нет, этого доктор Вагнер перенести не мог. Вильгельмина не заступилась за дочь, встала на сторону мужа. Много позже Клаус понял, какой ценой досталось ей это решение, тогда же он воспринял это как должное.

Почему понимание многих истин приходит к нам так поздно? Клаус, кормя жену с ложечки, рассказывал Вильгельмине про своих пациентов, про то, что действительно иногда ошибался. Но, как говорится, у каждого врача есть свое кладбище. Ему хотелось верить, что жена его слышит, и иногда он видел тень мысли на ее лице. Или ему это казалось? Про дочь сказать так и не решился; про то, что переживает, что, наверное, был не прав. Все откладывал трудное признание на потом.

Вильгельмина умерла во сне, тихо. Так же, как и жила. Это было страшным ударом. Клаус не мог себе простить ни разрыв с Хильдой, ни жесткое обращение с женой. Говорил ли он ей когда-нибудь ласковые слова? Он не мог припомнить. Все ставил он себе в укор… И вот теперь каждый день он пил этот кофе, сразу же, как только закипал чайник, всегда обжигая губы. Он пил его горячим, чтобы больше никогда не обидеть Вильгельмину.

Тяжело опираясь на палку, доктор Вагнер прошел в гостиную и сел в свое любимое кресло. В последний раз. Он оглядел глазами комнату. На стене висела огромная фотография – семейный портрет. Ничего особенного – такая фотография висит на стене в любом немецком доме. Вся семья в сборе, все довольны и счастливы. Доктор Вагнер не любил эту фотографию, она всегда казалась ему неестественной, неискренней.

Он ничего не возьмет с собой. Нельзя унести эти стены, этот только ему слышный тонкий аромат духов жены. Он даже не будет брать свой любимый фотографический альбом, который с такой нежностью оформила Вильгельмина. Он просто посмотрит его еще раз, – в распоряжении Клауса был еще целый час.

Первый раз он увидел этот альбом уже после смерти жены. И вот он смотрел его на протяжении трех лет каждый день, иногда вместе с медсестрой Ритой, и каждый раз пил после этого сердечные капли. А не смотреть не мог.

Все фотографии были подписаны красивым и четким почерком Вильгельмины:

«Таким я увидела мужа в первый раз».

«Этот букет он подарил мне на нашем первом свидании».

«Кукла, которую Клаус привез Хильде из Мюнхена в подарок».

«Клаус и Юрген, – не правда ли, одно лицо?»

Доктор Вагнер рассматривал фотографии, с любовью сделанные и подписанные его женой. Он не мог подумать, что Вильгельмине придет в голову фотографировать тот самый букет. Вот, ведь цветы же он ей дарил? Да, но только не очень-то часто. А что еще он делал не часто? Клаус гладил непослушными пальцами лицо жены на пожелтевших фотографиях, обведенных разноцветными карандашами в рамки. Вильгельмина не была хрупкой женщиной. Высокая, с крупными чертами лица, голубыми глазами и светлыми вьющимися волосами. Немножко крупноват нос, при этом маленький ротик и задорная ямочка на подбородке. Чего бы он ни отдал сейчас, чтобы дотронуться до этой ямочки, посмотреть в светлые глаза!

Нет, он не возьмет и этот альбом тоже. С ним останутся воспоминания. Он не станет разрушать свое родовое гнездо. Пусть все здесь остается, как во время их совместной жизни.

Все фотографии навсегда отпечатались в памяти. И по новому адресу он поедет не с фотографиями, а со своими воспоминаниями.

Вот он из-за спины достает руку и протягивает невесте веселый букет тюльпанов, а вот он вытаскивает из чемодана смешного клоуна, и маленькая Хильда бросается отцу на шею, крепко обнимая его худющими ручонками. А вот они поехали в Мюнхен и в последний момент решили взять с собой Юргена. Как же счастлива была Вильгельмина и всю дорогу доказывала, как сын похож на папу! А он ведь видел в мальчишке только материнские черты. Вся их совместная, как он свято верил – счастливая жизнь, вдруг пронеслась перед ним. Нет, все было хорошо, все правильно.

Ровно в два часа дня Рита своим ключом открыла дверь.

Доктор Вагнер все так же сидел в кресле, а у его ног лежал раскрытый альбом с семейными фотографиями.

Примечания

1

Богослужебный устав, в котором указана структура и порядок православных богослужений и их сочетаний на все дни года.

Content

Елена Ронина
Частная клиника

Один день Катерины Мельниковой

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Служебный (медицинский) роман

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Эпилог

Родовое гнездо Рассказ

Примечания