Дженнифер Хеймор

Соблазнительное предложение

Моему герою Лоренсу

Глава 1

Нет, он выпил недостаточно. Лорд Лукас Хокинз посмотрел на стакан с элем, стоящий перед ним на столе, провел большим пальцем по каплям, собравшимся на ободке.

Он предпочел бы что-нибудь покрепче, но и эль уже начинал действовать. Все острые края фантомных лезвий, что безжалостно полосовали его трезвого, уже затупились. Шум в таверне, пронзивший насквозь и вызвавший головную боль, когда он только пришел сюда, теперь казался ему вполне терпимым. Люк еще раз отхлебнул прохладной янтарной жидкости, откинулся на спинку стула и с удовольствием прикрыл глаза.

На сегодня вопросов достаточно. Он почти не продвинулся в своей охоте на Роджера Мортона, но это его не удивляло. Мерзавец, который увез мать Лукаса из ее дома в Айронвуд-Парке, был человеком хитрым и ускользал от него на всем пути от Кардиффа до Бристоля.

Здесь он Мортона не найдет, это точно. Сейчас он осушит еще три-четыре высоких стакана эля, подыщет себе на вечер приятную компанию, а затем рухнет в сон без сновидений. Чтобы проснуться утром и вновь взяться за бесплодные поиски.

Держа стакан с элем обеими руками, Люк поднес его к губам, зажмурился и опрокинул напиток в рот. Опуская стакан, он снова открыл глаза.

«Так-так-так».

Он выпрямил спину и решительно поставил стакан на стол. Губы его изогнулись в порочной улыбке. Похоже, приятная компания отыскалась сама.

На противоположной стороне узкого деревянного стола сидело видение в черно-белом. Прелестнейшее создание, таких ему не доводилось встречать давным-давно. Карие с золотыми искорками глаза смотрели на него с непроницаемым выражением. Густые, блестящие локоны выбились из-под чопорного белого чепца и обрамляли розовощекое лицо в форме сердечка. Ее невероятно аппетитные губы заставили его сердце встрепенуться: они напоминали темно-красные спелые вишни, их сладкий аромат, сок, брызжущий, стоит только надкусить такой плод.

Одного взгляда на эти губы было достаточно, чтобы расслабленное тело Лукаса моментально вернулось к жизни.

– Ну-у-у, – протянул он, подпустив в голос ленцы и лукавства. Он отрабатывал этот тон долгие годы, преследуя двойную цель: в точности сообщить леди свободных нравов, чего он хочет, и дать возможность невинной девице сбежать, пока у нее есть шанс. – Самое время. Я давно вас жду.

Надо отдать ей должное, она всего лишь чуть шире распахнула глаза. Лукас и не заметил бы, не будь он так внимателен. Другой реакции не последовало. Она даже не шелохнулась.

– В самом деле?

Лукаса охватило вожделение. Господи, какой у нее голос! Крепкий и бархатный, как лучшее бренди. Он вызывал в воображении картину спальни, смятых простыней, грубой возни, сладострастных удовольствий. Тело сильно напряглось. Член уперся в складки бриджей. Находясь под магией прелестного личика, непробиваемого хладнокровия и чувственного голоса, Люк был готов немедленно утащить ее наверх, в спальню.

Но он не относился к тем, кто слишком торопит события, в особенности если его так заинтриговали. У него хватит и сдержанности, и терпения.

Люк склонил голову набок.

– Что вас так надолго задержало?

– Ну, – она глубоко вздохнула, чем сразу привлекла внимание к своей пышной груди, словно пытавшейся выпрыгнуть из лифа. Лукас с радостью помог бы ей в этом, – кое-что задержало.

– О? Кто? Или что?

Уголок ее губ дернулся вверх. Она с ним играет! Обычно он сам играл с женщинами, но в данном случае они играли друг с другом, и ему это нравилось.

– Незнание, – сказала она.

Незнание? Распущенные женщины обычно не употребляют подобных слов, да еще с такой интонацией. Хрипловатый голос произнес это слово так, как говорят только образованные дамы.

Люк откинулся на спинку стула, пытаясь внимательнее рассмотреть женщину напротив сквозь возбуждение и алкоголь. До этого он заметил только ее чепец – когда хотел швырнуть его на пол и зарыться пальцами в изобилие блестящих волос. И не увидел ни жемчужных серег, ни превосходного шелка ее платья, белого, отороченного черным бархатом.

Она не шлюха. Она леди.

Люк замер, торопливо окидывая взглядом зал. Таверна была переполнена мужчинами и женщинами, которые ели, пили и болтали между собой. Шум, запахи обуглившегося мяса, хмеля и пивных дрожжей пронизывали каждый дюйм помещения. Никто за ним и его собеседницей не следил – по крайней мере в открытую. Но дьявольщина, леди не вплывают в питейные заведения и не плюхаются за стол к первому попавшемуся пьянчужке. Этой женщине что-то известно.

Эти открытия не сделали ее менее притягательной, напротив, они завораживали. Леди она или нет, но дерзости ей хватает. Люку нравились дерзкие женщины – они бесстрашны, готовы идти на риск хоть в постели, хоть вне ее.

Он подался вперед, поставил локти на гладкий стол. Столешница была настолько узкой, что его лицо оказалось всего в нескольких дюймах от ее лица.

– Но теперь что-то изменилось? – спросил он. – Кто-то вас просветил?

Она с глубокомысленным видом кивнула:

– Именно так.

Вероятно, она слышала, как он расспрашивал про Роджера Мортона.

– Значит, у вас есть для меня какие-то сведения?

Она хмыкнула и побарабанила пальцами по столу, чем невольно привлекла его взгляд к своим рукам. Коричневые лайковые перчатки плотно облегали длинные пальцы, постукивавшие по деревянной поверхности.

– Я думала, это у вас могут быть сведения для меня.

Он вскинул брови.

– Вот как?

Она в ответ тоже высокомерно подняла брови.

– Да, вот так.

Люк засмеялся. Непривычное и редкое чувство закипало в нем, перехлестывая через край. Он заулыбался еще шире. Обычно женщины не вели себя так в его присутствии. Они либо, заливаясь слезами, мчались к своим мамочкам, как обиженные котята, либо тянули его прямо в объятия, как ненасытные львицы. Эта дама представляла собой нечто совершенно другое.

– Поэтому у меня к вам предложение, милорд.

Ага, значит, она прекрасно знает, кто он такой. Или знает, кем он прикидывается.

– А у меня предложение к вам, мисс…

– Миссис.

– Миссис, – повторил он, ни на секунду не поверив, что она замужем. Нет уж, у него было чутье на замужних женщин. А эта дама пахла лавандовым мылом… и чем-то большим. Чем-то неукротимым и влекущим. И что-то в ее взгляде говорило о теплой чувственной плоти и темных, томных ночах.

Нет, она определенно не замужем. А это значит, что о своем брачном статусе она солгала или же является вдовой. Впрочем, для вдовы она слишком молода. Люк пытался понять, что скрывается за спокойствием этой леди, что она задумала.

– Миссис Кертис, – сообщила она.

– Миссис Кертис, у меня есть предложение к вам.

Уголок ее губ снова дернулся вверх. Глаза заискрились самым обворожительным янтарным оттенком.

– В самом деле?

Люк приблизился к ней и провел пальцем по ее нижней губе, которая оказалась мягче, чем бархат на лентах ее платья. Она была пухлая, красная, как спелая сладкая вишня. Как же ему захотелось попробовать ее на вкус!

– Пойдемте со мной наверх, – прошептал он.

Она никак не отреагировала ни на прикосновение, ни на слова. Осталась неподвижна. Затем чуть отодвинулась и едва заметно кивнула:

– Хорошо, милорд.

И, не тратя лишних слов, с деловым видом поднялась. Люк мгновенно вскочил, скорее повинуясь давней привычке, чем по какой-либо другой причине. «Всегда вставай, если леди стоит, – твердила ему гувернантка. – Или тебя сочтут грубияном из джентльменов». Теперь все считали его грубияном из джентльменов, но это не мешало ему вовремя вставать.

– Пожалуйста, – миссис Кертис повела рукой в сторону выхода, – показывайте, куда идти.

– Разумеется. – Он кивнул.

Они молча пробирались по переполненной таверне. Никто не обратил на них никакого внимания. Выйдя из общего зала, они прошли по длинному коридору и стали подниматься по лестнице в его дальнем конце.

Опустилась ночь, а вместе с ней пришел резкий осенний холод, который был ощутим и на тускло освещенной лестнице. Люку внезапно захотелось прижать миссис Кертис к себе и согреть ее. Но он был недостаточно пьян, чтобы не понимать – такая леди вряд ли будет приветствовать подобные вольности на виду у всех.

И все же он успел выпить достаточно, чтобы вообразить себе, как необузданно она примет его ухаживания за закрытой дверью.

Добравшись до верха, Люк задержался на площадке, пытаясь сообразить, куда идти дальше. Гостиница при таверне была большая, от лестницы вели сразу три коридора.

Миссис Кертис остановилась рядом с ним, изогнув бровь:

– Мне кажется, теперь сюда, милорд. – И свернула в правый коридор.

Люк последовал за ней. Значит, размышлял он, она уже знает, где расположена его комната. С каждой секундой эта женщина привлекала его все больше.

Она остановилась перед последней дверью.

– Здесь?

– Да, миссис Кертис. Здесь.

Он вытащил из кармана ключ, отпер дверь и шагнул внутрь.

В комнате, меблированной со спартанской скромностью, было холодно. В отличие от своего брата, Саймона Хокинза, герцога Трента, Люк не обладал средствами, чтобы снять целый этаж в гостинице для себя и своей свиты и нанять камердинера и прочих слуг, которые поддерживали бы огонь в каминах и разжигали жаровни, сохраняя в комнатах приятное тепло. Да и свиты у него не имелось, только он сам по себе. Так было всегда, так будет всегда. Тем более сейчас, когда он узнал, что он не настоящий Хокинз.

Люк шире распахнул дверь, и леди тоже вошла. Она хотела обойти его, но Люк решительно захлопнул дверь и поднял руку, останавливая миссис Кертис. Она попятилась, наткнулась спиной на дверь. Люк уперся ладонями в дверь по обе стороны от ее плеч, преградив ей путь.

– Ну вот, – тихо пробормотал он, – теперь вы моя пленница.

Что-то вспыхнуло в ее глазах. Страх или страсть? Наверное, страсть. Он уже успел понять: эту женщину не запугать так просто.

Люк наклонился и прошептал ей на ухо:

– Вы любите, когда вас связывают, миссис Кертис?

Она отреагировала едва заметно – по телу прошел слабый трепет, но Люк его почувствовал. Он почти вплотную приблизил губы к ее губам, щекой чувствуя ее теплое дыхание. Она не шевелилась, только легко дышала.

Всего несколько каких-то дюймов разделяло их тела. Они не соприкасались, но стояли так близко, что жар их смешивался и словно закипал в этом узком пространстве.

Медленно, мучительно Люк закрыл глаза и прикоснулся легчайшим поцелуем к ее губам – полным, мягким, но безразличным, – неторопливо, чувственно скользнул губами вправо, влево. Она не шелохнулась, но тело ее слегка обмякло, и Люк испустил негромкий стон.

Она была такая вкусная. Сладкая. Спелая. Он снова притронулся к ее неотзывчивым губам, прикоснулся кончиком языка к уголку ее рта, пытаясь вызвать хоть какую-то реакцию, но она так и не шелохнулась.

Господи, он хочет эту женщину! Его тело вопило, требуя прижать ее к себе и получить такое порочное наслаждение, какое только сможет предложить ее податливая плоть. Но он хотел не только ее уступчивости, ему требовалось, чтобы она принимала во всем активное участие. Люк снова поцеловал ее губы, щеку (какая у нее мягкая, гладкая кожа!), добрался до нежной мочки уха.

– Ну, а теперь вы готовы выслушать мое предложение? – прошептал он.

Легко, как перышком, прикоснулся губами к мочке уха, нежно ее прикусил и чуть отодвинулся, всматриваясь. Выражение лица миссис Кертис не изменилось, только веки опустились.

Пока она молчала, подумал, что сам хотел бы сказать: «Я верю, что у вас есть для меня информация, миссис Кертис. Верю, что в ответ вы чего-то хотите от меня. Но все это может подождать. Прямо сейчас, прямо здесь я хочу вас. Хочу ощутить под собой ваше прелестное тело. Хочу сорвать с вас это платье и покрыть поцелуями каждый дюйм вашей восхитительной кожи. Хочу заставить вас выкрикивать мое имя снова и снова до тех пор, пока мы оба не дойдем до такого исступления, после которого остается только провалиться в сон. А потом, когда мы проснемся…»

– Нет, – сказала она, наконец-то посмотрев на него.

– Нет?

– Я не хочу выслушивать ваше предложение, милорд.

Ее голос царапал нервы, превращая его в кровоточащее, жаждущее существо, успокоить которое может только ее прикосновение.

– А мне кажется, хотите.

– Я точно знаю, что не хочу, – возразила она. – Потому что мне понятно, в чем его суть.

– И это не то предложение, которое вы готовы принять?

– Ни под каким видом.

– Но почему?

Она демонстративно посмотрела на его руки, удерживающие ее, словно в клетке, сначала на правую, затем на левую, и снова перевела взгляд на его лицо. Теперь ее глаза сверкали золотом и были полны решимости.

– Потому что у меня есть более важные дела.

Люк громко засмеялся:

– Поверьте, миссис Кертис, в этот час нет ничего более важного, чем то, что я намерен предложить.

– Есть, – сказала она, и ее мягкие губы решительно сжались.

Ну что ж, придется под нее подстраиваться.

– И что это может быть такое?

– Мое предложение вам.

Он вздохнул:

– Очень хорошо. Расскажите мне, в чем там дело.

– Вы прибыли в Бристоль в поисках человека по имени Роджер Мортон. Верно?

Люк пристально посмотрел на нее. Эти слова его не удивили. Она знала, кто он такой. Знала, где его комната. Совершенно очевидно, что она следила за ним с тех пор, как он вчера въехал в город, и точно знала, зачем он здесь. Он не делал из этого тайны и искал любую информацию, которая могла его привести к ублюдку, увезшему мать.

– Да, это правда. Я разыскиваю Роджера Мортона.

– Я готова помочь вам его найти.

Он скривил губы.

– Да неужели?

– И вот мое предложение. Я помогу его найти, если вы позволите мне поехать с вами.

– Позволить вам поехать со мной. – Люк повторил ее слова медленно, пробуя их на вкус, а перед глазами уже возникали различные картинки. Вместе с этой прелестной леди отправиться на поиски Роджера Мортона по всей Англии. Делить с ней постель в разных деревенских гостиницах. Долгие ночи наслаждаться этим бледным соблазнительным телом, неистовой любовью…

Он всмотрелся в ее лицо. Высоко на скулах проступил румянец, суровые черты сделались жестче, придавая ей выражение железной решимости. Он стоял так близко, что чувствовал, как под ее кожей бьется пульс. Стало понятно, что это для нее исключительно важно.

– Почему вы желаете путешествовать со мной? Наедине? – Он подчеркнул слово «наедине», чтобы напомнить о возможных последствиях для ее репутации. В конце концов, она леди, а леди не путешествует наедине с джентльменом, если не замужем за ним.

– Потому что я тоже хочу отыскать Роджера Мортона, – произнесла она голосом, дрожащим от убежденности.

Люк прищурился.

– И убить его, – добавила мгновение спустя.

Эмма зашла слишком далеко, и знала это. Но несмотря на лихорадочно бьющееся сердце, она не отводила уверенного взгляда от лорда Лукаса Хокинза, не давая себя запугать. Он приехал в Бристоль как раз вовремя, чтобы спасти от существования, грозившего свести ее с ума. И она не упустит этой возможности.

Он не отодвинулся от нее ни на дюйм. Просто стоял и изучал своими пронзительными, подавляющими ледяными голубыми глазами. Придя в таверну, она даже не предполагала, что он может оказаться таким неотразимым.

И она позволила ему поцеловать себя. Боже праведный!

«Вы любите, когда вас связывают, миссис Кертис?» – от этих слов у нее в животе все сжалось. И до сих пор не расслабилось.

– Вы не производите впечатления женщины-убийцы, миссис Кертис. – Он улыбнулся ей, по-волчьи оскалив зубы. – В конце концов, я стою тут, рядом с вами, и ни капли не опасаюсь за свою жизнь.

Она продолжала в упор смотреть на него, зная точно, что если ее подозрения оправдаются, с радостью убьет Роджера Мортона.

– Ну хорошо, – после долгого молчания сказал Люк. – Готов поиграть. Почему вы хотите убить Роджера Мортона?

– Из мести.

Руки, упирающиеся в дверь по обе стороны ее плеч, напряглись. Сильные руки. Мужественные и мощные.

– За что? Что натворил этот человек, если вы хотите отобрать у него жизнь?

С чего начать? Если она права в своих подозрениях, Мортон разрушил буквально всю ее жизнь. Но она предположила, что лучше начать с его самого гнусного преступления. Эмма зажмурилась и произнесла, с трудом выталкивая из себя слова:

– Он… убил… моего мужа.

Молчание. Затем:

– А-а.

И это все, что он может сказать? Она открыла глаза, чувствуя, как ее охватывает ярость. Но тут Лукас шевельнулся, поднял руку и положил ей на щеку, поглаживая большим пальцем скулу. Прошло так много времени с тех пор, как мужчина прикасался к ней, целовал ее. А прикосновения и поцелуи из ее прежней жизни ничем не походили на прикосновения и поцелуи Лукаса Хокинза, мужчины, с которым она знакома меньше часа. И уж конечно, никто никогда не спрашивал ее, нравится ли ей быть связанной.

Святые небеса! Она не желает думать об этом сейчас! Нужно оставаться сосредоточенной.

– Когда? – мягко спросил он.

– Очень давно. – «Целую жизнь назад». – Год назад.

– Сколько времени вы были женаты? – спросил он. – Вы очень молоды.

– Мы поженились всего за три месяца до того, как Генри погиб. Но я вовсе не так молода. Мне двадцать три.

Он посмотрел на нее, и его пылающий огонь синих глаз растопил в ее душе холодок, хотя она и говорила себе, что лорд Лукас опасен. Распутник, шалопай, негодяй – любое из этих определений подходило для него.

А она разбиралась в распутниках, шалопаях и негодяях. Генри тоже относился к этой категории – со своим дружелюбным видом и склонностью к спиртному, азартным играм и… женщинам. Когда он умер, она поклялась себе, что впредь будет избегать подобных мужчин.

А теперь перед ней стоит лорд Лукас Хокинз, красивый, опасный, излучающий нечто настолько неукротимое и привлекательное, что она с трудом противилась желанию побыстрее лечь с ним в постель.

Она позволила ему поцеловать себя. Опасно. Очень опасно.

Эмма призвала на помощь всю свою решимость. Опасен или нет, лорд Хокинз разыскивает Роджера Мортона. Опасно это или нет, но она больше всего на свете хочет найти этого человека.

– Очаровательная миссис Кертис, – произнес лорд Лукас шелковым голосом, который словно потек вниз по ее спине теплой волной, – а каким именем вас нарекли при крещении?

– Эмма, – ответила она. Вряд ли есть какие-то причины скрывать это от него.

– Могу я называть вас Эммой?

Она заколебалась. Теперь ее так называли только отец, сестра и несколько самых близких знакомых. И все же она почему-то не могла заставить себя сказать «нет», поэтому решила бросить ему вызов:

– В таком случае могу я называть вас Лукасом?

– Ни под каким видом. – Его губы изогнулись в улыбке, от которой ее сердце чуть не остановилось. – Но вы можете называть меня именем, каким меня зовет моя мать – Люк.

– Что ж, пусть будет Люк. – Тут она сообразила, что он отступил назад и больше не прижимает ее к двери, и почувствовала себя безутешной.

Эмма стиснула перед собой руки.

– Я слышала, что вдовствующая герцогиня Трент пропала. Мне очень жаль.

Он едва заметно кивнул, но легкость из взгляда исчезла. Очевидно, исчезновение матери, хоть и случившееся много месяцев назад, по-прежнему его волновало.

– И вы думаете, Роджер Мортон имеет какое-то отношение к ее исчезновению?

Люк вздохнул. Отвернувшись, запустил руку в темно-русую шевелюру, взъерошил волосы так, что они встали дыбом. Эмма с трудом подавила порыв пригладить ему волосы, укротить эти торчащие во все стороны пики.

– Мортон совершенно точно причастен к исчезновению моей матери. Она была рядом с ним в ту ночь, когда покинула дом. И после этого он провел с ней как минимум месяц.

Эмма кивнула и сказала негромко:

– Роджер Мортон – воплощение зла. – Он убил Генри и украл состояние ее отца; нет сомнений, что он сотворил что-то ужасное с вдовствующей герцогиней Трент.

Люк скрестил на груди руки и посмотрел на Эмму через крохотную комнату. Она не отвела взгляда, не обращая внимания на трепет при виде его расслабленной мужественной фигуры. Высокие черные кожаные сапоги облегали его икры, как вторая кожа. Темные бриджи обтягивали сильные бедра; верхняя пуговица на жилете в серую и черную полоску расстегнулась, демонстрируя простой белый галстук; черная визитка с высоким воротником и серой шелковой подкладкой подчеркивала ширину плеч.

– Если Роджер Мортон – воплощенное зло, с моей стороны будет не очень-то по-рыцарски позволить леди присоединиться ко мне в его поисках, не так ли?

Она пожала плечами.

– Думаю, вы обрадуетесь, узнав, что меня еще никто никогда не обвинял в рыцарстве.

– Что ж, благодарю Бога за это.

Люк не улыбнулся.

– И все-таки, почему я должен позволить вам присоединиться ко мне?

– Потому что, как я уже говорила, я могу помочь его отыскать. У меня есть кое-какие зацепки, которые приведут нас прямо к нему.

– И что за зацепки?

– Документы.

– Какого рода документы?

– Счета, письма.

Его губы дернулись.

– Каким образом они к вам попали?

– Вы задаете слишком много вопросов. Пока мы не заключим договор, я вам больше ни слова не скажу.

– Договор, согласно которому вы сообщаете мне о местоположении Мортона, я беру вас с собой, а когда мы его успешно находим, вы его убиваете.

– Да, – решительно ответила она. – Но не раньше, чем вы выясните все возможное о том, что произошло с герцогиней.

И не раньше, чем она выяснит, что Мортон сделал с деньгами ее отца.

– Как великодушно с вашей стороны позволить мне несколько минут порасспрашивать мерзавца до того, как он примет мученическую смерть!

– Я тоже так думаю, – согласилась она.

Люк засмеялся. Ей нравился его смех – негромкий и мягкий, услышав который хотелось улыбнуться и тоже засмеяться. Но она не стала, ставки слишком высоки. Она поняла, что Люк опасен, с того мгновения, как его проницательные голубые глаза посмотрели на нее поверх стакана с элем. Но пока он обращался к чему-то невыносимо чувственному в ней, Эмма сделала нужные выводы. Ее больше не ввергнет в беззаконие греховный соблазн мужчины, который ничего в ней не увидел, кроме красивого лица и изгибов тела. Никогда больше, и не важно, что она испытывает к нему влечение.

– Ну так что, – спросила она, – мы договорились?

Люк посмотрел на нее долгим взглядом, оценивая своими глазами, полными огня и льда. Она почувствовала себя выставленной напоказ, будто он методично снимал с нее каждую деталь туалета, выжигал каждый шов до тех пор, пока одежда не рассыпалась в клочья, оставив ее полностью обнаженной.

Затем губы его изогнулись в той же чувственной, всепонимающей улыбке, и что-то в ней, в самой глубине, затрепетало в ответ.

Его губы так порочно, так чудесно прижимались к ее губам. Она хотела – ужасно хотела! – ответить на поцелуй. А ведь нужно было оттолкнуть его. Светлые и темные силы, живущие в ней, сцепились в такой яростной схватке, что она вообще не могла пошевельнуться.

– Да, мы договорились, – сказал он.

Ее мышцы внезапно обмякли, и Эмма с трудом удержалась на ногах, только сейчас поняв, как сильно волновалась, что лорд Хокинз ей откажет.

Мысленно она поблагодарила его. Он дал ей надежду, что они найдут Мортона, найдут деньги отца. Может быть, она сумеет спасти свою семью.

Силы медленно возвращались к ней. Она твердо посмотрела на Люка:

– Еще только одно, милорд.

Он выгнул бровь.

– Что именно, Эмма?

Она сглотнула, чувствуя, как вдруг пересохло во рту. Ей еще никогда не приходилось так откровенно разговаривать с джентльменами, даже с Генри. Но определенные вещи необходимо оговорить заранее.

– Вы получите мою помощь, – она сделала глубокий вдох и продолжила: – Но я не стану вступать с вами в какие-либо отношения.

Бровь оставалась насмешливо изогнутой.

– Почему?

– Я не из тех женщин, кто… легко раздает свои милости.

Люк смерил ее взглядом.

– Вы поднялись со мной наверх. Это противоречит вашим словам. Как, по-вашему, можно истолковать то, что вы пошли со мной в мою комнату? Что подумали я и все те люди внизу, в таверне?

Толкование ее поступка имелось только одно – она падшая женщина и собиралась предложить ему все, что он только потребует.

Глупо было подниматься с ним сюда… хотя, возможно, не так уж и глупо. Ее уже давно не заботит, что о ней могут подумать. Она никому ничего не должна доказывать. Он ее ничем не обидел (что-то в глубине души подсказывало, что он вовсе не опасен, во всяком случае, в очевидном смысле слова). Она была исполнена решимости заставить его согласиться на ее план, и не имело значения, какой ценой. А разговор наедине давал преимущество по сравнению с разговором в шумной таверне.

Но какой-то крохотный участок мозга побуждал ее узнать, каково это – отбросить все приличия и респектабельность, пойти наверх с неизвестным мужчиной и раствориться в чувственных наслаждениях, которые обещал его пылкий взгляд.

Эмма заговорила, осторожно подбирая слова:

– Мне все равно, что подумали другие, милорд. Главное, чтобы вы знали – ничего подобного в мои намерения не входило. Я всего лишь хотела сделать вам деловое предложение и не могу изменить того факта, что я женщина.

Он окинул ее взглядом сверху донизу, и кожа Эммы покрылась мурашками под полутраурным платьем.

– Да, вы в самом деле не можете изменить тот факт, что вы очень красивая женщина, – пробормотал Люк.

Эмма с трудом сглотнула.

– Это всего лишь деловое предложение, и ничего больше. Вы и я будем разыскивать одного и того же человека и поможем друг другу в этом.

– Ну, не знаю, – задумчиво протянул Люк. – А что, если мне потребуется общество женщины во время нашего делового партнерства?

– Тогда я временно ослепну, – машинально ответила Эмма, но при мысли о том, что он будет искать себе какую-то женщину, в груди все сжалось.

Его глаза превратились в щелочки.

– А если я решу, что этой женщиной будете вы?

– Полагаю, вы в состоянии держать себя в руках.

– Возможно, – согласился Люк. – А что, если вы не в состоянии?

Эмма рассмеялась, но даже ей самой этот смех показался фальшивым.

– Я вполне способна держать себя в руках. Впрочем, и повода не будет.

На его губах появилась ухмылка. Эмма не винила его за недоверие, она боялась, что не сумела скрыть своего волнения.

– Вас влечет ко мне, Эмма. – Он уставился на кончики своих пальцев, словно в них имелось нечто завораживающее. – Помяните мое слово, скоро вы будете умолять меня заняться с вами любовью.

– О, думаю, нет, милорд.

Он снова искоса посмотрел на нее, порочно улыбнулся и опустил руки.

– Посмотрим.

Эмма глубоко вздохнула. Щеки у нее горели. «Пожалуйста, Господи, не дай ему увидеть, что я покраснела», – мысленно взмолилась она.

Люк взглянул на нее и улыбнулся еще шире.

– Да, – продолжал он, – я принимаю ваше деловое предложение. Вы поможете мне отыскать Роджера Мортона и присоединитесь к моим поискам. Я воздержусь от – как вы это назвали? – ах да – от завязывания отношений с вами.

Она вполне серьезно кивнула, будто они и в самом деле всего лишь обсуждали детали сделки.

Люк поднял руку, словно останавливая ее.

– У меня есть свое условие.

Сердце ее упало.

– Какое?

– Я готов предложить вам высшее наслаждение, Эмма Кертис. И если в течение срока действия нашего соглашения вы начнете умолять… обещаю, я вам не откажу.

Глава 2

На следующее утро Эмма проснулась, едва забрезжил рассвет. Накануне она долго находилась в гостинице с Люком, но нервы были так натянуты, что заснула она с трудом, а когда в окно просочился сероватый свет, она быстро поднялась с постели и начала складывать вещи.

Выбирала она их очень тщательно, понимая, что большой багаж, возможно, станет раздражать Люка. Так что она взяла всего лишь две смены нижнего белья, ночную рубашку и еще одно платье, не новое, но когда-то очень красивое, повседневное, из белого муслина с изображением розовых и зеленых бутонов роз, украшенное лентами в тон, уже пообтрепавшимися по краям.

После смерти зятя ее отец, отказывавшийся даже частично признать Генри виновным в потере своего состояния, настоял на том, чтобы потратить чуть ли не все оставшиеся деньги на покупку двух сшитых по последней моде траурных платьев. Она носила их целый год, все лето изнемогая в них от жары. Черные, мрачные, угнетающие, теперь они выглядели потрепанными, покрылись пятнами. Только в прошлом месяце отец и сестра Джейн подарили ей полутраурное платье. Джейн экономила и всячески урезала расходы, чтобы позволить такую покупку. Но это платье было модным, приятного серого цвета, с черной отделкой, и Эмма снова почувствовала себя живой. Когда-то ее гардероб был переполнен модными нарядами, а сейчас у нее имелось единственное платье, в котором можно было предстать перед братом герцога.

То, что лорд Лукас – брат знаменитого герцога Трента, даже сейчас ее слегка ошеломляло. Сам герцог известен как образец совершенства, исключительно добродетельный джентльмен с безупречными принципами, уважаемый каждым жителем Англии. Правда, недавно он оказался в центре грандиозного скандала, женившись на одной из своих горничных. Волна возбуждения еще не улеглась, все еще сплетничали о герцоге и его горничной.

Джейн с Эммой следили за историей по газетным статьям и пришли к выводу, что это брак по любви. Но на их мнение о нем это не повлияло, напротив, поступок герцога только прибавил уважения к нему и вызвал сочувствие. В глазах сестер герцог Трент стал превосходным примером могущественного человека, искреннего в любви.

В некотором смысле Джейн и Эмма имели отношение к светскому обществу. Их воспитывали как богатых юных леди, в школе они ежедневно встречались с дочерьми маркизов, графов и виконтов. Но их отец занимался торговлей и не был аристократом. Они считались нуворишами, и девочки из знатных семей негодовали из-за того, что дочерей торговца приняли в престижную школу Дарбифорд. Они никогда не позволяли Джейн и Эмме забыть о раз и навсегда отведенном им месте – нижней ступеньке школьной социальной лестницы.

Поэтому когда всеми уважаемый, вызывающий восхищение герцог Трент женился на служанке, Джейн и Эмме это показалось своего рода победой. Победой простого народа. Эмма и Джейн считали его не только образцом совершенства, но и по сути своей хорошим человеком.

Вчера вечером она выяснила, что брат герцога Трента представляет собой нечто совершенно другое. «Хороший» – вовсе не то слово, которое приходит на ум, когда думаешь о лорде Люке. «Порочный», «надменный», «соблазнительный», «красивый», «безрассудный» – вот пять первых слов, характеризующих его.

Сделав глубокий вдох, начисто стерев из памяти темно-русые волосы с завитками над ушами, Эмма закрыла саквояж. Она заполнила его до краев – второе платье, нижнее белье и, поскольку с каждым днем становилось все холоднее, положила еще и свою потертую накидку, бывшую когда-то небесно-голубой, но со временем полинявшую до унылого серого цвета.

Выпрямившись, она в последний раз окинула взглядом комнату.

Два года назад мягкий персидский ковер лежал на полу, стояла изящная кровать резного дерева с шелковыми занавесями цвета лаванды в тон шторам на окнах. Были здесь и высокий шкаф орехового дерева, и кресло, и письменный стол, за которым она писала письма.

Теперь ничего этого здесь не было: все пришлось продать покупателю, предложившему самую высокую цену, вместе с желтым шелковым стеганым покрывалом, когда-то застилавшим кровать.

Может быть, когда-нибудь она получит все обратно. Но только в том случае, если сумеет найти Роджера Мортона и выяснить, что этот ужасный человек сделал с деньгами ее отца.

Взяв саквояж, Эмма вышла из комнаты в длинный пустой коридор. Отец перевез их в этот огромный современный дом на окраине Бристоля, когда ей было три года, а Джейн и вовсе была младенцем. До того они жили около гавани, рядом с корабельным цехом отца. Он лично следил за тем, как строятся большие английские корабли, господствовавшие потом в океанах по всему миру.

Спустившись вниз, Эмма проскользнула в его кабинет, которым сейчас в основном пользовалась сама. Отец редко покидал свою спальню – он страдал от водянки, но не только. Никто не мог точно сказать, что вытягивает силы из его тела, хотя Эмма предполагала, что причина в разбитом сердце. Когда умерла их мать, отец едва держался. Потом убили Генри… Роджер Мортон украл у них все, и отец погрузился в глубокое уныние – болезнь, которую никто не мог вылечить. Эмма не могла вернуть маму – это, увы, невозможно, – но отцовские деньги все еще где-то есть. И она сделает все, что в ее силах, чтобы вернуть их ему.

Может быть, тогда папа хотя бы попытается бороться с болезнью. У них появятся средства, чтобы пригласить к нему лучших врачей, чтобы заново обставить и согреть дом, создать для него уют, купить лучшие лекарства.

Эмма поставила саквояж на пол у двери кабинета, вытащила со стеллажа ключ, который прятала между «Сном в летнюю ночь» и «Ричардом III» – двумя томами на единственной полке, где еще остались книги. Когда-то все стенные стеллажи были забиты книгами, но сейчас полки стояли пустыми, за исключением этой одной.

Она подошла к письменному столу, отперла обитый бархатом маленький ящичек, спрятанный в глубине большого, и вытащила из него отцовский пистолет. Смертельное оружие, словно безобидная игрушка, невинно лежало у нее в руке. Эмма тщательно его проверила, положила в ящик и заперла, подошла к двери, закрыла ее на ключ.

Опустившись на колени, она вынула все из саквояжа и на самое дно положила шкатулку с пистолетом. Затем положила туда два документа, которые до тошноты изучала весь прошлый год, – те, что обвиняли Роджера Мортона в убийстве Генри и в преступлениях против ее отца, а сверху закрыла это все одеждой.

Вернулась к столу, вытащила чернильницу, перо и исписанный лист бумаги, перевернула его чистой стороной вверх и стала записывать подробнейшие указания для Джейн.

Указания включали перечисление всех лекарств отца, напоминание о ежедневных упражнениях, рекомендованных одним из докторов, список продуктов, запрещенных к употреблению, и тех, что, по словам врача, пойдут ему на пользу. Кроме того, написала, что их средства почти истощились, и объяснила, как вести себя со сборщиками долгов, если таковые заявятся.

Эмма перечислила для Джейн самые лучшие и недорогие магазинчики для покупки провизии и прочих необходимых вещей. Дала исключительно точные и подробные распоряжения, как поддерживать в порядке дом и шесть акров прилегающей земли. А в конце записала свои соображения о том, где взять средства, если кто-либо из сборщиков окончательно потеряет терпение. Скорее всего этого не произойдет – до сих пор ей удавалось умиротворять большинство из них, и она намеревалась вернуться в Бристоль через несколько недель. Но на всякий случай она по порядку перечислила все, что можно будет продать: «Папину кровать – его можно перевести в мою спальню. Оставшиеся книги».

Тут Эмма поморщилась. Она оставила в библиотеке только самые любимые книги, и продать их – все равно что потерять часть сердца.

«Письменный стол из кабинета». Тот самый, за которым она пишет сейчас, одна из последних вещей, купленных отцом в пору процветания.

«Мамины жемчужные серьги и золотое кольцо». Ей было физически больно написать это. Эти драгоценности были единственным, что осталось у них от матери. Когда они перебирали мамины вещи и продавали их, Эмма решила, что они с сестрой должны сохранить хоть что-то, напоминающее о ней. Эмма выбрала себе серьги, а Джейн – кольцо.

В самом конце она перечислила нескольких бристольцев, которые были готовы купить указанные вещи.

Вздохнув, Эмма встала из-за стола, вернулась наверх и вошла в комнату Джейн, когда-то прелестную, а теперь такую же пустую.

Джейн только что проснулась. Ранняя пташка, как и сама Эмма, ее двадцатилетняя сестра была умной и компетентной. Эмма не сомневалась и не тревожилась, оставляя папу в умелых руках Джейн.

Джейн села, потирая глаза.

– Эмма, что-то случилось с… – Она вдруг осеклась, увидев саквояж, который крепко держала сестра. Поймала ее взгляд и широко распахнула глаза. – Куда ты собралась? – выдохнула она.

– Уезжаю с лордом Лукасом, – ответила Эмма. – Мы отправляемся сегодня утром.

– Эм! – воскликнула Джейн, глядя на нее огромными глазами.

– Это моя единственная надежда отыскать Роджера Мортона. Лорд Лукас хочет найти его так же сильно, как и я, но дело не только в этом. У него есть поддержка герцога Трента – все средства для того, чтобы этого ублюдка настигло правосудие.

Джейн вздрогнула, как и всякий раз, когда Эмма использовала крепкие выражения. Нахмурившись, она выскользнула из кровати. Подол белой ночной рубашки обвился вокруг ее лодыжек.

– Но ты не можешь путешествовать с ним одна! Возьми с собой Марту.

Марта была их горничной – единственной служанкой, оставшейся с ними в доме, из которого постепенно ушли дворецкий, с полдюжины лакеев, экономка, горничные, уборщицы, кухарка и посудомойка.

– Ни в коем случае. Она потребуется тебе тут. Ты не сможешь одна вести дом и ухаживать за папой.

– Ты что, с ума сошла?

– А ты?

Сестры с вызовом во взглядах уставились друг на друга. Но Джейн знала, что Эмма не отступит, и первая опустила глаза.

– Люди начнут болтать. Ты понимаешь, как это отразится на твоей репутации?

Эмма скривила губы.

– Какой репутации? Я вдова без денег и перспектив. Вряд ли какой-нибудь джентльмен заинтересуется мной теперь. Моя репутация не имеет никакого значения, и я с радостью променяю ее на возможность вернуть то, что по праву принадлежит нам.

Джейн вздохнула:

– Но все-таки мне хочется, чтобы ты хорошенько подумала.

– Я и подумала. Выбора у меня нет. – Эмма шагнула вперед. – Джейн, а ты думала о том, что будет, если папино состояние к нему вернется? Что это будет для него означать?

– Ну конечно, думала. Но я бы в жизни не предложила тебе пожертвовать собой ради папы. Неужели нет решения, которое пошло бы на благо вам обоим?

– Это и есть решение, – отрезала Эмма. – Со мной ничего не случится. Лорд Лукас… – она с трудом выговорила следующее слово, поскольку ни капли в это не верила, несмотря на его родословную, – джентльмен. – И нанесла решающий удар: – Не забывай, он брат герцога Трента.

Джейн тоскливо вздохнула, как поступила бы любая другая молодая леди в Англии при упоминании имени герцога Трента.

– Ты права, я об этом забыла. – Она выпрямилась. – В таком случае я уверена, что он понимает, в каком щекотливом положении ты окажешься, и сделает все, чтобы уберечь твою репутацию в свете.

«Вам нравится, когда вас связывают, миссис Кертис?» – вспомнила Эмма слова лорда Лукаса и вздрогнула.

– Совершенно верно, – соврала она сестре. – Он будет вести себя очень осторожно, я в этом не сомневаюсь.

Джейн наморщила лоб.

– Эм, мне все равно это не нравится.

– У нас нет выбора, – повторила Эмма.

– Хотелось бы мне придумать что-нибудь другое.

– Мы все пытались что-то придумать, но ничего не получилось.

– Ты попрощаешься с отцом?

– Не думаю, что это хорошая мысль.

Сестры немного помолчали, затем Джейн сказала:

– Ты права. Наверное, это ни к чему. Он попытается убедить тебя остаться, ты начнешь с ним спорить…

– Я не уверена, что состояние его здоровья позволит выдержать такой удар, – закончила Эмма.

– Да, лучше не рисковать.

– Я и не буду.

– Но что я ему скажу? – прошептала Джейн, в ее карих глазах застыли озабоченность и тревога.

Эмма закрыла глаза, обдумывая различные оправдания своего отъезда: она уехала отдохнуть с мисс Делакорт, школьной подругой; бабушка позвала ее в Лидс, потому что заболела и хочет увидеться; она чувствует себя неважно и боится заразить домочадцев – не хочет, чтобы папа ослабел еще сильнее.

– Скажу ему правду, – решила Джейн. – Больше-то ничего не остается.

– Нет, – спокойно возразила Эмма. – Скажешь, что я уехала в Шотландию, помочь попавшей в беду подруге. – Однажды Генри сказал ей, что лучший способ соврать кому-нибудь – держаться как можно ближе к правде. – Скажешь, что я вернусь через несколько недель.

– Ты же знаешь, он спросит, кто тебя увез!

Эмма поджала губы.

– Скажешь ему… что это родня герцога Трента. А если он потребует подробностей – что ж, тебе придется соврать. – Потому что если Джейн расскажет отцу, что она уехала с мужчиной, ни к чему хорошему это не приведет. – Скажешь, это родственница герцога Трента.

Джейн ничего не ответила, приняв суровый, но смиренный вид. Выглядела она куда старше двадцати лет. Прошедшая весна должна была быть ее вторым сезоном. В прошлом году она получила пять предложений руки и сердца, в том числе от одного барона, и отказала всем.

Разумеется, в этом году денег на сезон у них уже не было. И теперь, когда они обнищали, Джейн говорила Эмме, что приняла бы любое из этих пяти, выпади ей такая возможность. Но, конечно, никто этих предложений не повторил. Больше на Эмму и Джейн внимания не обращали.

– Спасибо, Джейн. – Эмма поставила саквояж на пол, шагнула вперед и крепко обняла сестру. – Заботься о нем.

– Обязательно.

– Я найду способ вернуть папины деньги, – пообещала Эмма. – По крайней мере попытаюсь.

– Я знаю, – отозвалась Джейн. – Когда ты настроена так решительно, тебя ничто не остановит.

Люк с силой поморгал. В глаза как будто песку насыпали. Чувствовал он себя так, словно проспал не больше получаса, хотя, судя по яркому дневному свету, бившему в окно, было около полудня.

Его внимание привлекло какое-то слабое движение. Он приподнял с подушки голову, снова поморгал, и перед глазами проявилась женская фигура, облаченная в нечто черно-белое. Она сидела на единственном стуле в комнате, стоявшем в углу, и в упор смотрела на него с терпеливым выражением на прелестном лице.

– Вы одеты, – сказал он хриплым спросонья голосом. – Это недопустимо.

Золотисто-карие глаза дерзко встретили его взгляд, бровь приподнялась.

– В это время дня многие люди предпочитают быть в одежде. Я – одна из них.

Люк сомкнул веки и снова опустил голову на подушку. Губы его тронула улыбка.

Вчера вечером он получил подлинное удовольствие от ее общества, хотя она и стояла, как одеревеневшая, когда он ее целовал. Потом она сделала ему предложение, от которого он не смог отказаться – несмотря на ее требование не вступать с ней ни в какие отношения.

Вспомнив это, он громко хмыкнул.

Он не будет торопиться. Он не из тех, кто принуждает женщину. Не будет торопить события. Несмотря на то, что даже лежа тут, в неудобной кровати дешевой бристольской гостиницы, он хочет, чтобы она оказалась рядом с ним. Обнаженная.

Похоже, у него достаточно времени, чтобы преодолеть ее сопротивление. В конце концов, именно она настояла на путешествии вдвоем.

Люк открыл глаза и обнаружил, что она по-прежнему смотрит на него с тем непроницаемым выражением, от которого у него внутри все завязалось в узел, и хотелось только одного – разрушить стену ее обороны.

– Доброе утро, Эмма, – пробормотал он.

– Доброе утро, милорд.

– Люк.

Она почти улыбнулась:

– Люк. Вы в самом деле предпочитаете это? Наверняка вы больше привыкли к обращению «милорд».

Негромкий чувственный голос Эммы словно омыл его, и Люк почувствовал непреодолимое влечение к этой женщине.

– Мм. – Это все, что он сумел пробормотать. Чертовски верно, он предпочитает, чтобы его называли по имени, данном ему настоящей матерью. Все остальное – бутафория. И хотя обычно он спокойно разрешал женщинам называть его так, как им – черт побери! – захочется, по какой-то причине ему хотелось, чтобы Эмма звала его настоящим именем, даже если он и не может объяснить ей почему.

– Думаю, мне понравится называть вас Люком. Звать сына герцога именем, данным ему при крещении, это так дерзко. Всякий раз мне будет казаться, что я совершаю нечто исключительно порочное.

– Превосходно! Когда слова «порочно» и «дерзко» связаны с вами, они мне очень нравятся, – сказал Люк.

Она покачала головой, негромко засмеявшись.

Люк потянулся и спустил с кровати ноги. Он был в одной рубашке, но она вроде бы не возражала. «Очевидно, ей и раньше доводилось видеть встающих с постели полуодетых мужчин». Эта мысль не улучшила его настроения.

Эмма – сплошное противоречие. То она сурова, то она игрива. Флиртует с ним и тут же становится холодна. Интересно, что за мысли бродят в этой очаровательной головке?

Люк поднял валявшиеся на полу штаны, надел их, встал, потянулся и дернул шнур звонка, требуя принести воду. Потом повернулся к Эмме.

Она выглядела в точности, как вчера вечером, только сейчас была без белого чепца, но вроде бы в том же самом платье, причем безупречно выглаженном. Интересно, может, она просидела тут всю ночь? Мысль проскользнула мимолетно, но Люк наморщил лоб. Он смутно помнил, что она ушла как раз перед тем, как он разделся и измученный рухнул в постель. И снов никаких не видел. Спал как убитый, слава богу.

– А сколько времени?

– Начало первого, – ответила она.

Люк вздохнул и потер висок, пытаясь утишить зарождающуюся головную боль.

– Принести вам что-нибудь? Еду или питье?

– Нет, – отказался он, вспомнив, что уже позвонил. Еще не хватало, чтобы леди разыгрывала перед ним служанку! – Спасибо, – добавил Люк, спохватившись. Опустив руку, он перевел взгляд на нее. – Одному богу известно, сколько времени вы просидели тут, дожидаясь, пока я проснусь. Надо полагать, вы придумали план, но придется его отложить из-за того, что я встал так поздно?

Черт, она и вправду выглядит, как женщина, имеющая план, – такая аккуратная и спокойная. А у него в голове все путается, да еще он проспал полдня.

Эмма поджала губы. Такие восхитительные, полные губы. Ему тут же захотелось еще раз попробовать на вкус их спелую сладость.

– Ну, – медленно протянула она, – должна признать, что наблюдать за тем, как вы спите, оказалось не так уж трудно. Во сне вы выглядите весьма невинно.

«Он – невинно?» Люк хмыкнул, но она не обратила на это внимания.

– Однако я думала о том, как мы будем действовать, – добавила она деловым тоном. – Полагаю, начать следует с изучения бумаг, содержащих ключ к местонахождению Роджера Мортона.

Люк кивнул.

– А потом поедем.

– Не желаете сообщить мне, куда именно мы поедем?

– В Шотландию.

Он вскинул брови.

– А-а. Пожалуй, мне стоит увидеть эти бумаги.

– Разумеется.

Она встала со стула и опустилась на колени рядом с потертым саквояжем. Вытащила из него небольшую стопку аккуратно сложенной одежды, и Люк догадался – это все, что она сочла нужным взять в дорогу. Вряд ли там больше одного платья. Багажа вполовину меньше того, что всюду таскает за собой он.

Эмма вытащила бумаги, положила их на небольшой круглый столик, потом убрала одежду в саквояж.

Постучала служанка. Люк открыл дверь, велел принести воды для умывания и легкий завтрак на двоих, затем снова повернулся к Эмме, которая уже села обратно на стул и теперь терпеливо ждала, сложив руки на коленях.

Он сделал два шага в ее сторону – чертовски маленькая комната! – и протянул руку.

– Позвольте взглянуть.

Она взяла из стопки первый лист и подала ему.

Люк пробежал взглядом.

– Похоже, это квитанция о переводе денег из Банка Англии.

– Совершенно верно. Однако подпись здесь не моего отца. Она подделана.

– Вы думаете, Роджер Мортон подделал подпись, а затем забрал деньги вашего отца и сбежал?

– Да. Но прежде чем покинуть Бристоль, он убил моего мужа. Генри имел к этому какое-то отношение, не знаю точно, какое именно. Должно быть, он знал о намерениях Мортона… – Ее голос оборвался.

Люк взглянул на нее поверх смятого листка, отметил порозовевшие скулы. Как гадко, должно быть, она себя почувствовала, обнаружив, что ее собственный муж оказался втянут в аферу похищения семейных сбережений.

– Сколько денег украл Мортон? – негромко спросил он.

– Все.

Он медленно выдохнул и снова посмотрел на документ. Больше пяти тысяч фунтов.

– Были и еще?

– Да, – бесстрастным голосом ответила она. – И немало.

– Вам известно, куда делось остальное?

Эмма покачала головой.

– Нет. Это единственный документ, который мне показался странным, когда я просматривала личные бумаги мужа после его смерти. Сначала я просто удивилась такой крупной снятой сумме. Пошла к отцу, и выяснилось, что он ничего об этом не знает.

– Почему этот документ оказался у вашего мужа?

– Он знал Мортона. У них было своего рода сотрудничество. – Эмма сглотнула и отвернулась. Пальцы ее барабанили по коленке так же, как вчера вечером по столу в таверне. – Я отправилась на ту улицу в Бристоле, которая была указана, как место доставки денег. Владелица дома сообщила, что человек по имени Роджер Мортон иногда останавливается у нее, но она его уже некоторое время не видела. С того дня, как… – Эмма набрала в грудь воздуха, – со дня смерти мужа.

Она внезапно показалась невероятно уязвимой. Одинокой. И, повинуясь не знакомому доселе порыву, Люк вдруг захотел подойти к ней, заключить в свои объятия и пообещать, что все будет хорошо. Но он не мог этого сделать. С какой стати? Он даже не знает, не будет ли это обещание враньем.

Эмма еще раз прерывисто вздохнула и продолжила:

– Хозяйка позволила мне заглянуть в комнаты Мортона. Именно там я нашла нераспечатанное письмо. – Она показала на лежавший перед ней лист бумаги. – А когда я ее спросила, она сказала, что письмо доставили восемнадцатого сентября прошлого года.

Эмма протянула ему лист, и Люк понял, что все ее свидетельства состоят всего лишь из двух бумаг – квитанции о переводе денег в дом, где снимал жилье Роджер Мортон, и этого письма.

Он развернул его и прочел:

Вы тянете слишком долго. Ваши делишки с Кертисом не делают Вам чести. Заканчивайте все дела с ним – он крадет и Ваше время, и мое. Если к первому октября я не получу полного отчета по причитающейся сумме, будут приняты дальнейшие меры.

Не испытывайте моего терпения.

Не забудьте, что осенние месяцы я провожу в своей резиденции в Шотландии. Деньги пошлите непосредственно мне по адресу: церковь Даддингстон, Эдинбург.

К. Макмиллан

Люк перечитал письмо дважды, затем взглянул на Эмму. Сегодня седьмое октября. Прошел год с предельного срока, указанного в письме.

Эмма сидела без головного убора, ее шляпка висела на одном из колышков, вбитых в стену двери. Солнце светило прямо на ее восхитительные волосы, сверкающие разными оттенками бронзы, красного дерева и золота. Эмма закрутила их в тугой узел на затылке – настолько тугой, что ни один завиток не курчавился у нее над ушами, как вчера ночью.

Она сидела неподвижно, лишь ее пальцы барабанили по коленке. Люк хотел, чтобы она расслабилась и откликнулась на его объятия… Хотел вытащить все шпильки и распустить эти дивные, густые волосы необыкновенной красоты. Хотел отыскать те «шпильки», что заставляли держаться так напряженно ее тело, и выкинуть их подальше.

Может быть, если он разыщет этого ублюдка Роджера Мортона, все у него получится.

– Когда убили вашего мужа? – негромко спросил он.

– В прошлом году, семнадцатого сентября.

Значит, письмо доставили в жилище Мортона через день после того, как он завершил свои мерзкие делишки с Кертисом. Письмо осталось нераспечатанным, стало быть, к этому времени Мортон уже убрался из Бристоля.

– Я понимаю, почему вы стали подозревать Мортона, прочитав это. Письмо определенно связывает его с убийством вашего мужа. И служит свидетельством того, что этот Макмиллан тоже соучастник.

– Да. – Она смотрела потухшим, непроницаемым взглядом.

Интересно, она скорбит по Кертису? Возможно, она не столько убита горем, сколько гневается.

– И как его убили?

Она уставилась на свои руки, сцепленные на коленях.

– Утопили в Эйвоне. Сначала мы ничего не заподозрили. Он не в первый раз исчезал куда-то на всю ночь…

– На всю ночь? Куда?

Ее грудь вздымалась и опускалась, привлекая к себе внимание.

Люк собрал все силы, чтобы сосредоточиться!

– Я не знаю. Думала, может, отправился в какую-нибудь таверну на берегу. Или в один из игорных домов.

– Сколько вы были женаты? – Он забыл, что она говорила ему прошлой ночью, помнил только, что не долго.

– Три месяца.

Люк прищурился. Какой новобрачный оставит жену – особенно такое дивное создание, как Эмма! – одну, чтобы пьянствовать в грязной таверне или тратить деньги в жалком игорном доме?

Глядя на ее порозовевшие щеки, выделявшиеся на бледном лице, на эти полные греха губы, он длинно выдохнул:

– Как вы узнали о его смерти?

– К следующему вечеру я начала беспокоиться. Он еще никогда не уходил так надолго. Мы с сестрой известили полицию, которая начала поиски. Свидетели сообщили констеблю, что видели мужа пьяным, когда он выходил из таверны и направился к реке с каким-то мужчиной. Позже нашли мокрое, порванное пальто Генри и рядом испачканный носовой платок с вышитыми на нем инициалами Р. М. Я считала этот платок случайным совпадением до тех пор, пока не обнаружила участие во всем этом Роджера Мортона.

Эмма сжимала и разжимала на коленях руки, когда появился один слуга с едой, а другой – с тазом и водой. Места для всего этого на маленьком столе не хватило, так что Люк велел расставить все в разных местах, в том числе на кровати и полу.

Люк умылся, затем придвинул столик к кровати, поставил на него поднос с едой и жестом предложил Эмме подвинуть стул. Сам он уселся на краю кровати. Она по-прежнему смотрела себе на колени. Плечи ее едва заметно поднимались и опускались с каждым глубоким вдохом и выдохом.

– Придвигайтесь сюда, Эмма, – негромко позвал он. – Поешьте.

Она посмотрела на него в первый раз за это время, кивнула и передвинула стул на несколько дюймов, чтобы оказаться за столом напротив Люка.

По комнате плыли ароматы подливки и жареного мяса. Еда была простой, деревенской, но очень вкусной: пирог с голубями, запеченные овощи, яблочный пирог и слабый эль, чтобы запить все это. Люк поровну разложил еду на две тарелки и не притронулся к вилке до тех пор, пока Эмма не взяла свою и не начала гонять по тарелке кусок пирога.

– Простите меня, – мягко произнес он.

Она удивленно взглянула на него.

– За что?

Он пожал плечами.

– За то, что заставил вас все пережить заново. Я же вижу, что вам больно вспоминать.

– Да ничего страшного, – ответила она, но в глаза ему не посмотрела, делая вид, что занята едой.

Они несколько минут ели в полном молчании, потом Эмма попросила:

– Расскажите мне про герцогиню. Что с ней случилось?

– А-а, про мою мать. Еще одна мрачная тема.

Она негромко сказала:

– Извините.

– Извиняться ни к чему, – отозвался он. – Все в порядке. – Снова воцарилась тишина. Люк отправил в рот кусок аппетитного пирога с голубями и начал его жевать. – А что именно вы слышали о приключившемся с моей матерью?

– Не так уж и много. Только то, что она исчезла весной. А недавно услышала, что герцог и его семья боятся, что случилось худшее.

Люк нахмурился, не поднимая глаз от тарелки с едой.

– Ну да, это все правда. И к несчастью, даже после стольких месяцев мы не располагаем особой информацией. Все, что у нас есть, – это Роджер Мортон.

Эмма слегка подалась вперед.

– Почему вы считаете, что этот человек причастен к ее исчезновению?

– Моя мать исчезла из Айронвуд-Парка, взяв с собой двух слуг. Одна из них, горничная, – умерла. – Люк до сих пор не мог избавиться от образа обнаженной Бинни, лежавшей в морге на столе, окоченевшей, белой и холодной. Им с братом пришлось выслушать от патологоанатома небольшую лекцию о внутренних органах, прежде чем он приступил к вскрытию тела Бинни.

– Сочувствую, – сказала Эмма.

Он хмуро посмотрел на нее.

– Потребовалось несколько месяцев, чтобы разыскать слугу-мужчину, а когда нам это все-таки удалось, он сообщил, что человек по имени Роджер Мортон увез мою мать из Айронвуд-Парка в Уэльс, где держал в доме в Кардиффе. Через несколько недель мать отпустила обоих слуг, так что больше нам ничего не известно.

Эмма нахмурилась, между ее бровями появилась морщинка.

– У Мортона была любовная связь… с вашей матерью?

– Нет. – Люк пожал плечами. – Вообще-то я не знаю точно. Но, судя по словам слуги, он ей подчинялся, будто сам был слугой. Это не похоже на ее обычное поведение с любовниками.

Эмма широко распахнула глаза.

– Ну да, у нее было множество любовников, – сухо бросил Люк. – Хотя не могу не отдать ей должное. Я видел всего с полдюжины или около того, однако знаю, что их было гораздо больше. Она пыталась вести себя осмотрительно. Попытка, конечно, слабая, но тем не менее.

– Господи. – Похоже, она не знала, что еще сказать.

Они снова молча занялись едой. Через несколько минут Эмма спросила:

– Вы искали их в Кардиффе?

– Да, но и Мортон, и моя мать давно оттуда уехали. Никто не мог сказать, покинули они город по отдельности или вместе. Я сумел найти в пабе человека, который знал кого-то с этим именем и описал его в точности, как и слуга матери, – темные волосы и глаза, непримечательные черты лица. Сказал, что тот, кого я ищу, жил в Бристоле и был завсегдатаем тамошних таверн, игорных домов и борделей. Сказал, что у меня есть хорошие шансы найти его в Бристоле.

– И тогда вы приехали сюда.

Люк положил в рот кусочек яблочного пирога, прожевал и проглотил, наслаждаясь пряным сладким вкусом.

– И тогда я приехал сюда.

– А теперь… Шотландия? – спросила она.

– А теперь я отыщу в Шотландии этого Макмиллана и посмотрю, что нового он знает о местонахождении Мортона, – согласился Люк. Эдинбург, конечно, находится чертовски далеко, до него почти четыреста миль. И потребуется много времени и сил, чтобы добраться туда. Но что ж делать, выбора нет. Этот «К. Макмиллан» – единственная его зацепка.

Эмма посмотрела на свою тарелку, потыкала вилкой в ломтик печеного яблока.

– Я хотела поехать в Эдинбург с тех пор, как нашла это письмо, но просто не могла придумать, как это сделать.

Правильно. Одинокой женщине, у которой умер муж и пропали все деньги – были украдены, – практически невозможно преодолеть такое расстояние. И все-таки странно, что она обратилась к Люку – одинокому мужчине и совершенно ей не знакомому.

– У вас есть семья? Кто-нибудь, кто мог бы вам помочь?

– Нет. Отец болен, а сестра должна ухаживать за ним. Кроме них есть еще престарелая бабушка, она живет в Лидсе.

– Слуги?

– Осталась только одна. Она тоже должна остаться дома. – Эмма подняла на него безрадостные янтарные глаза. – Джейн не сможет обойтись без ее помощи.

– Вы же понимаете, почему я спрашиваю, верно? Такая поездка погубит вашу репутацию.

Она скованно улыбнулась:

– Мне казалось, вы говорили, что даже не задумываетесь о таких вещах.

– Я и не задумываюсь. – Он пожал плечами. – Но вы могли бы. – Люк серьезно посмотрел ей в глаза. – Мне уже приходилось отвечать за погубленную репутацию молодой женщины. И это оказалось крайне неприятно.

– Для вас или для молодой женщины? – поинтересовалась Эмма.

– Для молодой женщины. Я не пострадал.

Губы Эммы дернулись.

– В этом я уверена. Должна сказать, для меня большая честь видеть, что вы проявляете обо мне такую заботу, милорд…

– Люк.

– Люк. Но право же, моя репутация – это мое дело, а не ваше.

– Разумеется, – снисходительно отозвался он и посмотрел на нее с беспечной улыбкой, давая понять, что тема закрыта. Но на душе было неспокойно. Он действительно боялся за нее.

Ну в самом деле, какое ему дело до ее репутации? Он в жизни не заботился о том, что общество думает о дамах, с которыми имел какие-то отношения, и не понимал, почему нужно начинать волноваться сейчас.

В любом случае он всей душой стремился к тому, чтобы сокрушить оборону Эммы Кертис и заставить ее умолять…

Глава 3

«Он шутит», – подумала Эмма.

Она стояла перед гостиницей, уставившись на двуколку – двуколку, а не дилижанс или карету, на поиски которых, по мнению Эммы, он отправился, чтобы подобрать экипаж для поездки в Шотландию.

Перед уходом он велел ей подождать в гостинице. Эмме хотелось возразить – она отлично знала, куда нужно идти в Бристоле, чтобы нанять экипаж за лучшую цену, но ей еще хватало мудрости, чтобы понять – ее не должны видеть в городе с ним. Она знает здесь слишком многих.

Ей все-таки казалось, что лорд Лукас озабочен ее репутацией сильнее, чем готов признать. От этой мысли где-то внутри шевельнулась радость – теплое, странное чувство, подобного которому она никогда не испытывала.

Он устроился на сиденье и, держа в руках вожжи, смотрел на нее. Черный сюртук облегал его плечи так, что Эмма невольно задышала чаще. Он выглядел лихим красавцем, настоящим прожигателем жизни, денди, пытающимся поймать взгляды всех леди – и преуспевшим в этом, потому что две юные девушки хихикали и посматривали на него с противоположной стороны улицы. Он выглядел беспечным лондонским джентльменом на прогулке, а не человеком, отправляющимся в путешествие длиной в четыреста миль через всю страну.

Люк озорно улыбнулся Эмме, и его голубые глаза заискрились под полуденным солнцем.

– Ну, что вы об этом думаете?

У него за спиной по мостовой сновали другие экипажи, куда более подходящие для долгих поездок. Улица пахла городом – в воздухе Бристоля всегда ощущался солоноватый привкус, словно он никак не мог прогнать океан с улиц. Люди входили в гостиницу и выходили из нее, плотно закутавшись в пальто, как сама Эмма в накидку.

Не услышав ответа на вопрос, Люк спустился вниз, привязал лошадей и подошел к Эмме.

– Я заполучил его по превосходной цене. – Он взял Эмму под локоть, подвел сзади к неустойчивой конструкции. – Это дорожный кабриолет. Видите – к нему сзади приделан багажный ящик вместо подножки для ливрейного грума?

– Разве не лучше было бы ехать в карете? – спросила она, стараясь, чтобы вопрос прозвучал спокойно.

Он нахально изогнул бровь.

– Нет. Тогда мне придется нанимать кучера.

Он же брат герцога. Наверняка ему должно хватить денег на кучера. Эмма нахмурилась.

– Я предпочитаю управлять лошадьми сам. Раз уж мне не придется ехать через всю Англию верхом, то я хотя бы могу управлять экипажем.

Эмма постаралась не поморщиться, услышав это. Она понимала, что своим присутствием доставляет ему неудобства, знала, что в город он въехал верхом. Если бы она не потребовала взять ее с собой, ему не пришлось бы думать об экипаже. Сделав глубокий вдох, она сказала:

– Понимаю. Но эта двуколка выглядит… такой хрупкой. Что-то я сомневаюсь, что она выдержит долгую дорогу по Англии.

Она уже представляла себе, как колесо налетает на камень и все рассыпается в щепки. То есть двуколка – в щепки, а они с Люком и несчастные лошади превращаются в кровавую массу переломанных костей.

Эмма посмотрела на лошадей – изящная и гибкая серая и крепкая, кряжистая вороная. Совершенно не подходящая пара. Люк перевел на Эмму взгляд голубых глаз и легонько пожал ее локоть.

– Вы боитесь? – мягко спросил он. – Не думаю, что это путешествие для слабых духом.

– Я не боюсь путешествия, – отрезала она, расправив плечи. – А вот экипажа этого боюсь. Вы задумали нас убить?

– Только не вас, – ответил он.

Не зная, как это понимать, Эмма сказала:

– И погода все время меняется. Что, если пойдет дождь?

– На этот случай имеется складной верх.

Она повернулась и взглянула ему в лицо, сведя нахмуренные брови вместе и стараясь не слишком громко скрипеть зубами.

– Да. Я вижу этот верх. Крохотная штука, проку от которой будет меньше, чем от летнего зонтика.

Люк смотрел на нее, вопросительно подняв бровь. В глазах плескались искорки смеха.

Эмма показала на заднюю часть двуколки, точнее, на сложенный верх.

– Это убережет нас от десятиминутного дождичка. Но за день трудной дороги под проливным ливнем мы промокнем насквозь, подхватим пневмонию и… – она щелкнула пальцами, – умрем.

Люк фыркнул.

– В таком случае я предлагаю во время сильных ливней укрываться в теплых, сухих, уютных гостиницах. Разумеется, в постели.

Эмма, прищурившись, смерила его взглядом, но сделать, разумеется, ничего не могла. Просители не выбирают, и, конечно, у нее не было денег, чтобы самой нанять более удобный экипаж.

– Очень хорошо, – вздохнула она. – Я буду молиться, чтобы вы не привезли нас прямо к смерти.

Спустя два часа они оставили Бристоль позади и под прохладным, водянистым голубым небом направились по бристольской дороге на север. Поскольку выехали они после полудня, а в это время года темнело рано, далеко им сегодня уехать не удастся.

Сверившись с одним из двух томов «Путеводителя по Британии» Паттерсона, оставленных Люком на сиденье, Эмма решила, что остановятся они в месте под названием «Кембридж Инн» возле деревни Слимбридж.

– Отлично, – сказал Люк. – А потом поедем дальше по этой дороге на Вустер. Доберемся туда к завтрашнему вечеру и проведем там ночь и день, прежде чем отправимся дальше на север.

– Почему? – нахмурившись, спросила она. Теперь, когда они уже отправились в путь, малейшая задержка нервировала ее. Вот бы закрыть глаза и в мгновение ока перенестись в Эдинбург!

– У меня там есть кое-какие дела. Поверьте, мне так же не терпится отыскать Мортона, как и вам, но я должен кое-что сделать. – Другого объяснения он не предложил.

Эмма сложила руки на коленях и промолчала. Ее мучало невыносимое любопытство, но, по сути, его дела в Вустере ее совершенно не касаются.

Она откинулась на спинку сиденья и стала наблюдать за Люком. За какое-то мгновение он переходил от расслабленной беспечности к решительной властности. А глаза его то искрились смехом, то мрачно блестели.

Очень сложный человек. Он сбивал ее с толку, тревожил и не имел ничего общего с ее представлениями о нем. Теперь она понимала, что ожидания ее обманули. Он брат герцога Трента и представлялся ей олицетворением звездной репутации брата. Но возможно, даже сам герцог Трент не был воплощением собственной репутации.

По здравом размышлении Эмма даже радовалась, что Люк не оправдал ее ожиданий. Будь он таким, он бы просто не взял ее с собой.

И этот мужчина был куда более притягательным, чем она могла себе вообразить.

Он посмотрел на нее. В голубых глазах отражался луч заходящего солнца. И что-то в душе ее сжалось. Он такой красивый – это она как раз предполагала, но не ожидала такой реакции на его красоту. Чересчур сильной.

– Вы рассматриваете меня в упор, – спокойно заметил он.

– Простите. – Эмма быстро отвела взгляд. – Это вам неприятно?

Люк засмеялся, и в его смехе прозвучала живая радость, которая, впрочем, тут же и исчезла.

– Нет, Эмма, – хрипловато произнес он. – Смотрите, сколько хотите.

– Хорошо, буду. – Она чувствовала себя противно упрямой, но не могла ничего с собой поделать. Холодало, ветер проникал не только под накидку, платье и нижнее белье, но и под плед, которым она укутала ноги. Наверное, где-нибудь по дороге пойдет и снег – и тогда он увидит, сколько пользы будет от этого дурацкого складного верха.

Эмма поплотнее укутала колени шерстяным пледом, купленным Люком, и вздрогнула. Жаль, что она не взяла с собой пальто потеплее, но ей даже в голову не пришло, что они будут путешествовать в открытом экипаже.

Может, хватит возлагать какие-то надежды на этого мужчину?

«Вам нравится, когда вас связывают, миссис Кертис?» – снова пронеслось в голове.

Она вздрогнула.

– Замерзли? – спросил он.

– Нет, – соврала она.

– Я вижу. – Он искоса глянул на нее и приказал: – Натяните плед повыше, чтобы укрыть плечи.

Эмма внутренне насторожилась, услышав такой повелительный тон, но послушалась – подтянула плед к груди и заправила за плечи.

– Так лучше?

– Да, – вынужденно призналась она.

Он направил лошадей к крутому повороту. Эмма вцепилась в сиденье – всякий раз, как они поворачивали, ей казалось, что двуколка вот-вот опрокинется и они разобьются насмерть.

– О, не так уж все и плохо. – Люк откровенно веселился.

Эмма сердито посмотрела на него.

– Эта двуколка предназначена для езды по безупречным лондонским улицам, а не по кочкам и выбоинам сельских дорог Англии.

– Ага. Вижу, вы никогда не бывали в Лондоне.

– Я бывала в Лондоне, – возразила она. – Провела там два сезона.

– И там встретили своего мужа?

– Да. Заметьте, не во время светских мероприятий. Мы встретились с ним в Лондоне в мой второй сезон.

– И долго он за вами ухаживал?

– Почти год. Когда сезон закончился и мы с отцом и Джейн вернулись в Бристоль, я и Генри начали переписываться.

– Понятно. Откуда он родом?

Люк говорил безразличным, спокойным тоном, так почему ей кажется, что он злится? Хотя что, кроме любопытства, он может испытывать по отношению к ее убитому мужу?

– Из Лондона.

– Значит, вы с ним переписывались. И как это привело к свадьбе?

– Той зимой он сделал мне предложение через отца.

– И ваш отец сказал «да». И вы тоже.

Эмма поежилась. Какой наивной, глупой девчонкой она была, чтобы так увлечься ослепительным красавцем Генри Кертисом! У него была похожая коляска, только еще меньше и опаснее. Она садилась в нее и чувствовала себя такой безрассудной, необузданной, дерзкой! В первый раз, когда он пригласил ее покататься в Гайд-парке и поцеловал под вязом, она задохнулась от волнения и чуть не лишилась чувств.

Но та девчонка осталась в прошлом.

– Мы оба сказали «да», – сообщила она Люку. – Дали согласие в письмах – сначала отец, затем я.

Тогда она не сомневалась, что влюблена, но очень скоро уверенность прошла. Она влюбилась в то внимание, какое он ей оказывал. Влюбилась в то, как он умел ее рассмешить. В то, как он пробирался в ее комнату теплым летним лондонским вечером и целовал ее, пока она не начинала задыхаться.

Он очаровал ее куда сильнее, чем любой из джентльменов-аристократов, с которыми она танцевала на приемах и встречалась на суаре сезона. Генри был не знатным аристократом, а джентльменом с деньгами. Рассказывал ей, что его родители и сестра живут в Йоркшире. После его смерти она попыталась с ними связаться, но все письма возвратились нераспечатанными.

– Почему вы за него вышли? – внезапно спросил Люк. – Любили его?

Эмма застыла.

– Вам не кажется, что это слишком личный вопрос?

– Кажется. Так как?

Она уставилась перед собой, решая, отвечать или нет, и пришла к выводу, что поскольку Люк согласился взять ее с собой, она у него в долгу.

– Я его любила, – ответила она скованным голосом, но почувствовала, что необходимо добавить: – В известной мере.

– Понятно. – Люк посмотрел на нее серьезными голубыми глазами. Между бровей залегла небольшая морщинка. – А он вас любил?

Она отвернулась. Если предыдущий вопрос показался ей чересчур личным, то этот переходил все границы.

Они с грохотом проехали очередную рытвину, что вынудило ее снова вцепиться в сиденье.

Эмма долго молчала, но Люк ее не торопил. Наконец она произнесла очень тихим несчастным голосом:

– Не думаю.

Через неделю после свадьбы она начала беспокоиться. Через месяц – паниковать. Потому что с каждым днем ей становилось все очевиднее, что Генри нимало не заинтересован в ней как в жене. И даже просто как в близком человеке. Он женился на ней ради денег ее отца. Женился, потому что она была богатой наследницей с очень щедрым приданым.

К ней это никакого отношения не имело.

Нет, он ее не любил. Он соблазнил ее, всячески добивался, но как только приданое оказалось в его руках, а будущее было обеспечено обещанием еще больших денег, показал ей истинное лицо.

Возможно даже, что он испытывал к ней неприязнь все то время, когда расписывал, какая она прелестная и сладенькая. Возможно, содрогался от отвращения, шепча ей, как сильно хочет затащить ее в постель.

А потом пропало и приданое, и деньги ее отца. И все это ее вина. Не выйди она замуж за Генри, он никогда не связался бы с Роджером Мортоном. И состояние было бы в целости и сохранности. Чувство вины снова поглотило Эмму – чувство, давно ставшее привычным. Она сделала глупый выбор, и ее семья дорого за это заплатила.

Люк, похоже, вовсе не услышал ее ответа. Он сосредоточенно подбадривал лошадей, стараясь преодолеть кочки и повороты дороги.

Эмма обрадовалась. Хорошо, что он ее не услышал, не нужна ей жалость лорда Люка Хокинза. Она всего лишь хочет, чтобы он помог ей отыскать Роджера Мортона, чтобы она смогла вернуть деньги, вылечить отца и выдать Джейн замуж за честного и порядочного джентльмена.

Она взглянула на Люка. Тот, нахмурившись, смотрел вперед.

– Что-то случилось? – спросила Эмма.

Он долго молчал, все еще глядя прямо перед собой, затем произнес:

– Мне кажется, одна из лошадей хромает.

Эмма всмотрелась в лошадей.

– Которая?

– Серая.

Она взглянула на серую кобылу.

– Не вижу.

Люк остановил лошадей.

– Я проверю. Подождите здесь. – И сунул ей в руки вожжи.

Эмма удерживала лошадей, все еще сидя с пледом на плечах, а Люк выпрыгнул из двуколки и пошел осмотреть лошадей. Он провел рукой по грязно-белой шкуре, пытаясь нащупать раны, затем уговорил кобылу по очереди поднять ноги и тщательно осмотрел копыта. Наконец он вернулся в двуколку.

Эмма все еще глядела на серую.

– Нашли что-нибудь?

– Нет. Похоже, с ней все в полном порядке. Должно быть, мне показалось.

– Ну что ж, будем за ней присматривать, – сказала она.

– Да.

Люк пустил лошадей рысью, делая вид, что замедлил ход специально ради серой. Он соврал – серая вовсе не хромала.

Он понял, что ему необходимо на несколько минут остановить экипаж и отойти подальше от Эммы. А причина в том, что уровень его бешенства был несоизмерим с происходящим.

Люк почти не знал Эмму, но он настолько проникся ненавистью к Генри Кертису, что готов был разнести в клочья его сгнившие останки. Он крепче вцепился в вожжи и старался дышать медленно и глубоко, чтобы хоть как-то унять кипящую ярость.

Этот человек заставил Эмму страдать. Она сидела рядом с Люком, чертовски замерзнув, потому что не могла позволить себе покупку приличного пальто, и куталась в жалкий плед. Она выглядела такой ранимой и одинокой.

Он видывал горюющих женщин раньше. Женщин, настолько охваченных скорбью и печалью, что буквально излучали их. Но в жизни он не чувствовал ничего подобного по отношению к ним. По большей части он и вовсе старался их игнорировать, хотя болезненно остро ощущал собственный эгоизм. Но сейчас он больше всего на свете хотел, чтобы у Эммы все наладилось. Хотел помочь ей, но понятия не имел как.

Единственный способ ей помочь – просто продолжать делать то, что он делает. Найти Мортона, отговорить ее от дурацкой идеи убить его и добиться, чтобы мерзавца повесили за преступления против их семей.

И все-таки это не обеспечит ей физический комфорт. Не поможет почувствовать себя любимой. Не заставит поверить в собственную истинную красоту и силу. А Люку хотелось, чтобы она все это чувствовала. Хотелось сделать так, чтобы она ощутила себя самой прелестной и обожаемой женщиной на свете.

Вот только он не мог понять, откуда, черт побери, взялись все эти мысли?

Боже милосердный!

Люк заметил, что его дыхание клубится в воздухе облачками пара. Становилось все холоднее. Эмма права – если они в такой мороз останутся на улице, то заболеют и умрут.

Уж она-то точно, в такой одежде.

Значит, первым делом нужно купить ей пальто.

– Думаю, мы почти добрались, – сказала Эмма, когда они проехали будку смотрителя.

– Отлично! – рявкнул Люк в ответ и с запозданием сообразил, что голос его звучит весьма сердито. Он сделал глубокий вдох и продолжил мягче: – Я проголодался.

– Мне следовало догадаться и попросить упаковать нам с собой немного еды, – отозвалась она.

– Нет, не следовало. Мы пообедаем в гостинице «Кембридж» в привычное время.

– Завтра я что-нибудь обязательно возьму.

– Как хотите. – Уголок его рта приподнялся. – Но в любом случае вы вовсе не обязаны думать о том, как меня накормить.

Эмма выдохнула облачко пара, обволокшее локон, выбившийся из-под шляпки и повисший вдоль ее щеки. Люк крепче сжал правой рукой вожжи, борясь с внезапным желанием заправить эту мягкую прядку волос ей за ухо.

– Вы управляете лошадьми, – заметила она. – И раз уж вы взяли на себя ответственность за это, я подумала, мне следует позаботиться о том, чтобы наши желудки не оставались пустыми. Вам так не кажется?

– Пусть будет так, если вы этого хотите. Но все-таки я умудрялся как-то выживать все эти годы без того, чтобы кто-то считал себя обязанным меня кормить.

Она склонила голову набок.

– Вы живете один? Не с семьей?

– Один, в Лондоне. У меня там дом. И никаких загородных имений – увы, все они достались моим братьям.

– Значит, вы не часто бываете в обществе герцога?

– Время от времени. Когда в период умеренности во всем я чувствую себя осененным излишней терпимостью, я отправляюсь с визитом к моей семье в Айронвуд-Парк. Не могу сказать, что езжу туда специально ради встречи с Трентом, скорее с сестрой и матерью. Иногда встречаюсь с кем-нибудь из троих братьев.

– Айронвуд-Парк – резиденция вашего брата, верно? Вы провели там детство?

– Да, это его загородная резиденция. Мы все шестеро провели там детство.

– Вам там нравится?

Люк пожал плечами.

– В некотором роде. Но я не могу находиться там долго. Это огромный особняк с обширными землями, но я всегда чувствовал себя там как в тюрьме.

– Разве вы не наследник брата? Однажды Айронвуд-Парк может стать вашим.

Люк хохотнул:

– Очень сомневаюсь. Моя невестка уже ждет ребенка. Предсказываю, что она родит Тренту дюжину здоровых сыновей.

– То, что вы можете утратить положение наследника, вас расстраивает?

– Черт! Нет! – Он с подозрением посмотрел на нее. – Это что, расстраивает вас, Эмма?

Неужели она поэтому так заинтересована в нем? Пытается пристроиться к нему, надеясь в будущем стать герцогиней? Женщины и раньше пытались играть с ним в подобные игры. Самый гадкий вид обмана, и если он это обнаруживал, то реагировал совсем не по-доброму.

Эмма нахмурилась.

– С какой стати это должно для меня что-то значить?

– А вы подумайте, – предложил он.

Она наморщила лоб, глядя на него, затем в ужасе распахнула глаза.

– Если вы считаете, что я строю на ваш счет планы, что у меня есть кошмарное намерение стать следующей герцогиней Трент, значит, вы меня совсем не знаете!

Его губы скривились в усмешке.

– Вы уверены?

– Разумеется, уверена! – Она с отвращением передернула плечами.

Это его успокоило:

– Какое облегчение!

Эмма отвернулась, некоторое время рассматривала мелькающие мимо пейзажи, затем снова повернулась к нему.

– Да, мне любопытно узнать что-то о доме, где вы росли, но заверяю вас, вовсе не потому, что я надеюсь в один прекрасный день стать в нем хозяйкой.

Он скупо улыбнулся.

– Понял.

– Это же в Котсуолдсе, да?

– Да.

– В таком случае мы будем проезжать где-то рядом. Это вряд ли слишком далеко от нашего пути. Заезжать будем?

– В общем-то резиденция герцога будет совсем рядом, – отозвался он. – Но мы не поедем в Айронвуд-Парк.

Она съежилась и словно на дюйм усохла.

– Понимаю. Мне не следовало завязывать разговор об этом.

– Почему вы говорите таким тоном?

– Каким тоном?

– Тем же, каким говорили мне, что ваш муж вас не любил.

Она расправила плечи и задрала подбородок. Отлично. Он предпочитает такую Эмму, а не сломленную и подавленную.

– Не знаю, о чем это вы, – высокомерно произнесла она.

– Ну нет, еще как знаете.

Плотно закутанная в плед, и теперь она напоминала ему подарок, который так хочется развернуть на Рождество. Самый сладостный, восхитительный подарок. Плохо, что она сразу ясно дала понять – этот подарок не для него.

Во всяком случае, пока.

– Это пустяки. Просто я понимаю, почему вы не хотите показывать меня своей семье.

– Что? – Осознание ситуации обрушилось на него, и он раздраженно посмотрел в небо. – Господи, женщина! Вы представления не имеете, о чем говорите! – Она сидела, застыв на месте, как одна из статуй в Каменной комнате Айронвуд-Парка, и Люк вздохнул. – Послушайте, мы с моим братом редко находим общий язык, и мне вовсе не хочется вмешивать вас в наши ссоры. Вот и все. Это не имеет никакого отношения к вам или к тому, как они могут вас принять. Я гроша ломаного не дам за то, что Трент о вас подумает. – Люк внезапно нахмурился, между бровями пролегла глубокая складка. – Вообще-то нет. Если он посмеет вас осудить… – Он осекся, покачав головой.

Она не шевельнулась, уставившись перед собой. Они как раз проезжали мимо рощицы. Кроны деревьев сияли дивными оттенками алого, оранжевого и коричневого. Дунул порыв ветра, сорвал несколько листьев с деревьев, закружил по дороге.

Наконец она произнесла:

– Вы странный человек, лорд Люк.

– Просто Люк.

– Просто Люк, – пробормотала Эмма и подняла на него золотистые глаза, большие и теплые. Губы ее сложились в улыбку. – Но… спасибо вам.

– За что?

Она поколебалась, затем рассмеялась негромким, гортанным смехом, согревшим его до мозга костей.

– Ну, полагаю, за сердитое выражение лица, когда вы подумали о своем брате, якобы осуждающем меня. Оно помогло мне… почувствовать себя лучше.

– Если он посмеет осудить вас, я буду весьма недоволен, – сдержанно сказал Люк, потянулся и придержал ее руку, постукивавшую по бедру. Она не могла ответить ему тем же, потому что была укутана пледом.

Ее пальцы замерли под его ладонью. Он не отпускал ее руку до тех пор, пока они не въехали в Слимбридж.

Гостиница «Кембридж» представляла собой прямоугольное здание из белого кирпича с ровным рядом квадратных окон на втором этаже и парадной дверью, обрамленной с двух сторон окнами в поднимающихся рамах. Хозяин гостиницы, дородный мужчина за тридцать, на вид скорее годился для фермерского труда, чем для сравнительно малоподвижной работы по управлению гостиницей.

Люк записал их обоих как мистера и миссис Чарлз Хокинз. Эмма не проронила по этому поводу ни слова, пока они не остались в комнате одни, а слуга, принесший багаж, не закрыл за собой дверь.

Комната оказалась почти в два раза больше, чем в Бристоле, – с круглым столом, двумя удобными на вид креслами с одной стороны двери и кроватью с небольшими прикроватными тумбочками – с другой.

Эмма долго смотрела на кровать, отметив, что она достаточно большая для них обоих, затем перевела взгляд на Люка. Тот усмехнулся.

Она скрестила на груди руки.

Интересно, где Эмма решит лечь? Может, заставит его спать на полу, а сама в одиночестве устроится на кровати?

– Почему, ради всего святого, вы это сделали?

– Мое второе имя – Чарлз.

– Вы знаете, что я не об этом!

Он пожал плечами.

– Если бы я попросил две комнаты, что подумали бы люди? Что я мужчина, притворяющийся, что путешествую не с любовницей?

– Вы могли бы сказать, что мы брат с сестрой.

– Точно, – произнес он голосом, из которого сочился сарказм, – мы похожи, как близнецы.

Они вообще не походили друг на друга, так что пришлось бы сильно напрячь воображение, чтобы принять их за родственников. Он с темно-русыми волосами, узким лицом и острыми чертами, – и она, темноволосая, круглолицая, с мягкими чертами лица. И все-таки нельзя сказать, что это невозможно.

Эмма вздохнула. Следовало обсудить это заранее и договориться о подходящем варианте.

Она отвернулась, сняла накидку и повесила ее на спинку стула. А обернувшись, увидела, что Люк склонился над своим сундуком и вытаскивает оттуда чистый жилет, фрак и простой белый галстук. Закрыв сундук, он выпрямился и начал расстегивать черные, обтянутые тканью пуговицы на длинном пальто. Он выглядел красавцем. Его волосы разметались от ветра, глаза стали еще более яркого голубого цвета, лицо покрыла щетина. Она почти ощущала, каково это – запустить пальцы ему в волосы или почувствовать, как царапает кожу щетина, когда он целует ее шею…

– Я иду вниз.

– Что? – Его голос так резко вырвал ее из мира фантазий, что она с трудом удержалась и не покраснела. – Зачем? Вы что-то забыли в коляске?

Люк старался не смотреть ей в глаза.

– Пообедаю в пабе.

Эмма уставилась на него, сбитая с толку таким резким перепадом настроения, и вскинула брови.

– Мне показалось, вы сказали слуге, что мы будем обедать здесь.

– Я передумал.

Эмма взяла себя в руки, хотя мысли в голове хаотично метались.

– Ну хорошо.

Он с деловитым видом надел жилет и фрак, глядя в небольшое зеркало, висевшее на стене за столом, искусно завязал галстук. Эмма молча наблюдала.

Повернувшись, Люк подошел к двери, взялся за ручку и велел:

– Заприте за мной.

Она продолжала молча смотреть на него. Не сказав больше ни слова, он открыл дверь и громко захлопнул ее за собой.

Тишина.

Затем раздались приглушенные слова:

– Эмма, заприте чертову дверь!

Вздохнув, она подошла к двери и заперла ее. Он не произнес больше ни слова, но она услышала его удаляющиеся по коридору шаги.

Эмма приготовилась к одинокому вечеру в «захватывающем» обществе «Путеводителя по Британии» Паттерсона.

Глава 4

Люк вернулся в номер после полуночи. Он весь вечер просидел за столом со стаканом эля, который волшебным образом то и дело наполнялся. Поднимаясь по лестнице, он попытался вспомнить приносившую ему эль девушку, чего не смог бы сделать даже ради спасения жизни.

Но служанка наверняка была! Почему, черт побери, он не может ее вспомнить?

Он по-прежнему размышлял об этой ерунде, когда обнаружил, что стоит перед дверью номера, в котором поселились они с Эммой.

Прелестной Эммой.

Люк пошарил по карманам, но не смог найти ключ. Подергал дверь, но она оказалась заперта. Он усмехнулся, похвалив Эмму.

– Проклятие! Да где же этот ключ? – проворчал он и подергал ручку двери, словно рассчитывал, что ключ внезапно появится. Ничего не вышло.

Тут он услышал шорох за дверью, замок щелкнул, дверь отворилась. На пороге стояла Эмма, вся растрепанная. И восхитительная. Ее волосы, – господи, эти дивные волосы! – были заплетены в толстую, роскошную косу, перекинутую через плечо. Конец косы задевал соблазнительную грудь, прикрытую ночной рубашкой. Он потянулся, чтобы потрогать эту мягкую, пышную округлость… но тут Эмма быстро отступила назад.

– Милорд. – Голос обдал его холодом. – Надеюсь, вам достался хороший обед.

Даже будучи пьян, он мгновенно узнал этот тон раздраженной мегеры.

Люк попытался сообразить, почему она сердится. Вспомнил миловидную женщину, подошедшую к нему этим вечером. Вспомнил, как смотрел на нее, думая, что она чем-то похожа на Эмму – темными волосами и пышными округлостями. Думая, что два дня назад она показалась бы ему весьма привлекательной. Но только до того, как он встретил Эмму Кертис. Сегодня ночью женщина его не заинтересовала. Он отослал ее прочь, испытывая смутное недоумение по поводу столь резкого изменения своих привычек.

– Превосходный, – заявил он. – Теперь, когда вы со мной.

И какой-то частью сознания отметил, что это звучит совершенной бессмыслицей.

Эмма шагнула назад, пропуская его в комнату, и, когда он вошел, закрыла за ним дверь. Он повернулся и увидел, что она из полумрака настороженно наблюдает за ним. Фитиль у лампы на столе был прикручен, поэтому Люк видел выражение ее лица, но не мог различить бархатных густых ресниц, оттенка розовых губ. Того, что он запомнил еще во время поездки в двуколке.

Его внимание привлекла очаровательная ночная рубашка. Кружева, украшавшие воротник, подол и рукава, – их он видел. Видел и белую, ниспадающую складками рубашку, придающую ей невинный и целомудренный вид.

«Но она не девственница», – напомнила ему трезвая часть сознания.

Впрочем, если учесть, как этот ублюдок Кертис с ней обращался, вполне может ею быть. Ее никогда не любили по-настоящему.

Всех женщин должны любить по-настоящему, особенно эту.

Он, Люк, любит женщин! А уж эту…

– Почему вы так на меня уставились? – спросила она.

– Потому что я пьян и не могу не восхищаться вашей красотой, – честно ответил он.

Это игра воображения или бледные щеки в самом деле порозовели? Люк сделал к ней шаг с намерением прижать ее к двери, как вчера ночью – это было вчера ночью? Он не мог вспомнить. И снова попробовать ее на вкус… о, она такая сладкая… такая… черт… вкусная. Но она выскользнула у него из-под руки и отошла подальше.

– Я постелила себе отдельно, милорд. – Эмма показала на пол, куда положила подушку и одно из одеял, свернув его, словно покрывало на кровати.

О черт, нет!

– Вы не будете спать на полу.

Она скрестила на груди руки.

– Я не буду спать с вами.

Он смутно припомнил их договор.

– Вы все еще не готовы к отношениям?

– Нет.

– Но скоро будете?… – с надеждой спросил он.

– Нет.

Люк драматически вздохнул.

– Что ж, проклятье, – пробормотал он и стал неуклюже расстегивать фрак, с трудом справившись с пуговицами. Сорвав с себя рубашку, он швырнул всю одежду на пол и рухнул на кровать.

Удобно, но чертовски холодно. Где Эмма?

– Эмма? – позвал он.

Нет ответа.

Люк с трудом сел. Его охватила паника. Куда, черт побери, она делась?

– Эмма, где вы?

Перед ним возникла ее голова. Он моргнул, затем сообразил, откуда она появилась. Эмма лежала на полу, а потом села.

– Я прямо тут, – спокойно отозвалась она.

– Почему вы не на кровати?

– Я вам уже сказала.

– Вы нужны мне тут, Эмма. И никаких отношений. – Он смущенно хохотнул. – Я, черт возьми, слишком пьян для отношений. Только сон. Поспите со мной, Эмма. Я замерз.

Она долго смотрела на него с тем самым непостижимым выражением, которое так любила принимать. Затем, вздохнув, встала. Прелестная ночная рубашка доставала ей до щиколоток. Лунный свет прокрался сквозь тонкую прозрачную занавеску на окне у нее за спиной, окружив ореолом ее соблазнительное тело. Она походила на ангела.

В ту минуту Люк не сомневался, что она и есть ангел. Эмма наклонилась, чтобы поднять одеяло с пола, и укрыла его. Он снова вздрогнул.

Она взяла подушку, подошла к кровати с другой стороны и посмотрела на Люка сверху вниз.

– Никаких отношений?

– Никаких, – самым убедительным тоном откликнулся Люк. Он не забыл, что такое «отношения», но, черт побери, сейчас ему просто хотелось уснуть рядом с ее теплым, роскошным телом.

Она еще немного поколебалась, затем легла в постель. Не прикасаясь к нему, повернулась спиной, лежа на самом краю. Достаточно толкнуть ее в плечо, и она свалится на пол.

Люк потянулся и прижал ее к себе, сразу ощутив, как закаменело ее тело.

– Ш-ш-ш, – произнес он в ее теплую шею. Сделал вдох, вздрогнул. От нее так хорошо пахло лавандой, плотью, женщиной. – Ш-ш-ш, – снова сказал он, поглаживая ее по бедру, как строптивую лошадь. – Просто усни, ангел. Просто усни.

Через несколько мгновений Люк погрузился в забытье, крепко обнимая теплое, мягкое, восхитительное тело Эммы Кертис.

Эмма проснулась в постели одна. Люка в комнате не было. Куда он исчез на этот раз?

Она встала и выглянула в окно. День снова выдался чудесный, с молочно-синим небом, но когда она прижала руку к стеклу, оказалось, что оно ледяное. Эмма дернула дверь и обнаружила, что она заперта – на этот раз Люк унес с собой ключ. Ворча про себя, она умылась и оделась в свой белый муслин, то и дело бросая взгляды на дверь. К счастью, Люк не ворвался в номер, когда она была полуодетой.

Полностью одевшись, Эмма села на простой деревянный стул возле небольшого шкафа, задвинутого в угол комнаты, расплела косу и провела расческой по волосам. На нее нахлынули воспоминания о прошлой ночи. Его поведение… она сглотнула ком в горле. Он назвал ее «ангелом». За целую жизнь никто никогда не называл ее ангелом. Зато дьяволом называли, и очень часто. В основном мать и бесконечные гувернантки, чередой проходившие через их дом. Эмму описывали словами «своевольный сорванец» и «упрямая сорвиголова». Она вспомнила одну из гувернанток, вполголоса сказавшую ее матери: «Это безнадежно, мэм. Никто не сделает леди вот из этого».

Гувернантка ошиблась. Эмма вместе с Джейн уехала в пансион, и обе они выросли настоящими леди – хотя Джейн, безусловно, представляла собой более достойный образец, чем Эмма.

А сейчас она отбросила все надежды и притворство когда-нибудь снова стать леди. Более того, сейчас она не испытывала обжигающего прежде желания быть истинной леди – дни, когда она желала угодить обществу, канули в прошлое вместе с богатством отца. Теперь она хотела только одного – заботиться о семье и оправдать себя в глазах отца и сестры.

И все-таки прошлой ночью лорд Лукас Хокинз назвал ее ангелом.

«Впрочем, одно тут не поддается сомнению, – уныло подумала она. – Этот человек был вчера мертвецки пьян».

Однако ей понравилось засыпать в его объятиях.

Нет, «понравилось» – не совсем верное слово. Она пришла в восторг и одновременно в ужас и терзалась этим. Она долго лежала без сна, после того как его дыхание стало глубже, означая, что он заснул. Тело ее словно оцепенело и при этом пульсировало энергией. Она чувствовала себя напряженной и возбужденной. Даже во сне его руки обнимали ее крепко, решительно, по-мужски. От него пахло мылом и мягким солодом.

Возбуждение разливалось по ее телу, как медленно разгорающийся огонь. Глубоко в душе она отчаянно желала, чтобы он забыл об их договоренности и попытался позволить себе с ней вольности. Оттолкнула бы она его?

Сознание – эта гордая, настороженная штука у нее внутри – кричало «да», но тело отвечало решительным «нет».

Она не понимает Люка и толком его не знает, не сомневается, что он обладает некоторыми наименее приятными привычками Генри. Но она хотела Люка. Телу потребовалось не меньше часа, чтобы остыть, а ей – чтобы расслабиться в кольце его тяжелых рук.

В конце концов ей это удалось, она уснула, и ей снились его голубые глаза и поцелуи, затем обнимающие ее руки превратились в оковы. Как она ни старалась, ей не удавалось шевельнуться. Он улыбался с этим порочным блеском в глазах и говорил хриплым голосом: «Тебе нравится это, Эмма? Нравится, когда тебя связывают?» А затем он лег на нее, тело его было тяжелым, теплым и сильным, и посреди ночи она со стоном проснулась, содрогаясь от сотрясавшего тело удовольствия.

Потом она долго лежала, боясь, что он тоже проснулся, но он даже не шелохнулся. Наконец ей удалось успокоиться, но пришлось силой расслаблять напряженные мускулы. Она приткнулась к нему под бок и, наконец-то согревшись, чувствуя себя уютно и удобно, погрузилась в глубокий сон без сновидений.

Похоже, она еще глупее, чем думала раньше. Можно простить себя за то, что один раз оказалась соблазненной безнравственным распутником. Но дважды? Нет. Только законченная ветреница совершит такую ошибку дважды.

Очевидно, Люк проснулся намного раньше и ушел из комнаты, не став ее будить. Странно, поскольку вообще-то это она жаворонок, а он за ужин выпил, наверное, целый бочонок эля.

Тем не менее следует признать, что этой ночью она спала спокойно, чего не случалось очень-очень давно. Ничего удивительного, что она проснулась так поздно.

Эмма закрутила волосы в пучок и как раз закалывала шпильками, когда в замке заскрежетал ключ, дверь отворилась и в комнату вошел Люк с большим свертком в руках.

Одной рукой придерживая волосы, Эмма повернулась к нему:

– Что это?

– И вам доброго утра, – кротко ответил он.

– Доброго, – охотно согласилась она и добавила: – Я рада, что вы чувствуете себя лучше.

Он посмотрел на нее, весело сверкнув глазами, и положил сверток на кровать.

– А когда я чувствовал себя плохо?

– Ночью.

– А-а, вы про это. – Он выпрямился и посмотрел ей прямо в глаза. – Я не чувствовал себя плохо, просто замерз. А вы превосходно меня согрели.

Эмма резко воткнула шпильку в волосы, не зная толком, что ответить. Значит, он помнит. Значит, напился не настолько, чтобы забыть о событиях прошлой ночи. Это хорошо. «Вы тоже превосходно меня согрели, милорд. Я просто пылала огнем. Собственно, вы меня так распалили, что во сне я достигла пика наслаждения», – подумала она.

Снова повернувшись к зеркалу, она деланно рассмеялась.

Люк подошел к ней, положил руку на плечо. Прикосновение обожгло, и Эмма застыла, глядя на его отражение в зеркале.

– Я вас ночью напугал?

Эмма подумала немного и ответила, как могла, честно:

– Да. Но вероятно, не в том смысле, что вам представляется.

Он глубоко вздохнул, пальцы его крепче впились в ее плечо.

– Знайте – что бы ни произошло, что бы я ни сказал, я никогда вас пальцем не трону, Эмма. Ну, – он снова взглянул на нее с этой своей беспечной усмешкой, – разве что вы меня сами попросите.

А что он сделает, если она попросит?… О Господи! Всепожирающий огонь прошлой ночи снова начал разгораться.

Он встретил ее взгляд в зеркале. Глаза его пылали жаром, но через долгую минуту он отвернулся, подошел к кровати и начал развязывать бечевку на коричневой бумаге.

– Держите. Я хочу, чтобы вы это примерили.

Воткнув в волосы последнюю шпильку, Эмма заинтригованно повернулась к нему:

– А что это?

Он отбросил в сторону бечевку, разорвал бумагу, и из свертка выплеснулись бесконечные, как ей показалось, ярды черного шелка с мехом.

Люк поднял плащ с капюшоном из черного шелка, подбитый шерстью и отороченный мягчайшим на вид мехом. «Горностай, – подумала Эмма, – белый мех с черными пятнами! И меховая муфта в тон».

Она долго смотрела на плащ и муфту, чувствуя, как глаза обжигают непрошеные слезы.

– О, Люк. – Она сглотнула. – Я… вы… Нет. Это чересчур.

– Вовсе нет. Я пообещал, что постараюсь защитить вас. Вчера вы промерзли до костей и могли бы вообще умереть. Это должно уберечь от холода.

– Я не могу принять такой подарок.

– Не подарок – необходимость. Я не могу допустить, чтобы вы замерзли насмерть.

Они долго смотрели друг на друга, затем Люк шагнул вперед.

– Встаньте.

Эмма встала. Он накинул ей на плечи прекрасно сшитый плащ, легкий, мягкий и теплый. Затем надел ей муфту на одну руку, и Эмма послушно сунула в нее и другую.

– Я в жизни не ощущала ничего настолько мягкого, – сказала она.

– Как, по-вашему, достаточно тепло?

– О да.

Он какое-то время изучал ее. Во взгляде сквозило удовлетворение. Затем снял плащ с ее плеч и положил обратно на кровать.

– Завтрак? Нас сегодня ожидает долгая дорога.

Эмма просто жаждала раскинуть руки и крепко его обнять, и расцеловать, и поблагодарить за чудесный, чуткий поступок. Но она ограничилась простым ответом:

– Да. Завтрак.

Когда они покинули гостиницу «Кембридж», уже перевалило за полдень, и впереди их ждала долгая дорога. Они дважды меняли лошадей, и наконец теперь их везла пара гнедых кобыл, обе со звездочками на носу. Люк с Эммой решили, что это, должно быть, сестры, возможно, даже близнецы.

Весь день они с Люком дружески беседовали, а на поздний ленч остановились в таверне на берегу Северна, с чудесным видом на Молверн-Хиллс. Проведя детство рядом, в Айронвуд-Парке, Люк отлично знал эти места и за трапезой рассказывал об их географических особенностях. Несмотря на кажущуюся легкость товарищества, Люк чувствовал себя все неуютнее. Что произойдет сегодня ночью? Попросит ли он ее снова лечь вместе с ним? Ему этого очень хотелось. Но еще больше хотелось другого – того, на чем он обещал не настаивать.

Правда заключалась в том, что чем дольше он сидел рядом с Эммой, разговаривал с ней и узнавал ее, тем больше восхищался этой женщиной. Ее пышное, соблазнительное тело вызывало у него порочные картинки, а быстрый, живой ум просто завораживал. Кроме того, в ней было что-то еще, что-то неопределимое. Ему казалось, что они подходят друг другу, как две половинки яичной скорлупы, у которых совпадают идеально неровные края.

Это, конечно же, была совершенно безумная мысль. Он знаком с ней каких-то два дня. Впрочем, ему никогда не выпадала возможность провести рядом с кем-то долгие часы, не делая ничего, а просто любуясь пейзажем и разговаривая.

И несмотря на то что он страстно хотел Эмму, он все яснее понимал, что перед ним действительно леди, и хотя она какое-то время была замужем, в вопросах интимной жизни мужа и жены она исключительно невинна. Весь прошлый год ей было очень нелегко, но она не утратила детской наивности.

Да, тело отчаянно жаждало Эмму, но Люка уже начинало беспокоить чувство вины за непристойное поведение. Не следовало целовать ее в тот первый вечер. Он совершенно неправильно все понял.

Люк хотел, чтобы Эмма оставалась такой же невинной. И пусть дьявол, живущий у него внутри, требовал затащить ее в темное местечко и обесчестить, Люк осознавал, что с этим желанием нужно бороться.

День клонился к вечеру. Они ехали по направлению к Вустеру, и Люк размышлял о том, как хорошо он начал понимать Эмму. Гораздо лучше, чем до сих пор понимал любую женщину. Обычно он не сидел на скамейках и не разговаривал с ними. Обычно у него имелись куда более насущные потребности, в число которых не входили долгие беседы.

К удивлению, разговаривать с Эммой ему нравилось. Нравилось, как она говорит о местах, которые они проезжают, нравилось слушать рассказы о ее прошлом – о шалостях и ссорах с гувернантками и матерью, о школьных годах, проведенных в пансионе, о сестре Джейн, которой Эмма искренне восхищалась, об отце, страдавшем каким-то заболеванием сердца. Он удачно избегал разговоров о ее покойном муже и о Роджере Мортоне, потому что еще вчера понял, что ни к чему хорошему они не приведут – Эмма расстроится и опять потеряет уверенность в себе, а сам он ужасно разозлится. До Эдинбурга еще далеко, и у них полно времени до того, как придется затронуть эту тему.

Она надеялась, что он расскажет о своей семье, и особенно интересовалась Трентом.

«Разумеется, она интересуется Трентом, – сухо думал Люк. – Им все интересуются».

– Расскажите мне о своем брате, – попросила Эмма, когда они одолели очередной подъем и впереди, в отдалении, показался Вустер – из-за деревьев выглядывали пики собора.

– У меня четыре брата, – сказал он. – О ком из них вы спрашиваете?

Ей хватило совести покраснеть.

– Ну, полагаю, начать можно с герцога.

Люк вздохнул:

– И что вы хотите узнать?

– Какой он? Похож на вас?

– Нисколько. – Он уставился на дорогу, пытаясь сдержать презрительный смешок.

Эмма искоса посмотрела на него.

– Ну что ж. Но по крайней мере, вы почти ровесники, так?

– Да. Между нами меньше двух лет разницы.

– Опишите его.

Он привык, что его вечно расспрашивают про Трента, но почему-то именно ее интерес к этому человеку вызвал внезапное раздражение.

– Вы же знаете, он женат.

«Черт, это прозвучало грубо. Я становлюсь желчным и язвительным».

– Конечно, – негромко сказала она. – Последние два месяца вся Англия только и делает, что говорит о его свадьбе.

– Верно! – почти прорычал Люк.

Эмма нахмурилась и всмотрелась в него оценивающим взглядом золотистых глаз.

– Вы его не любите?

Любит ли он Трента? Дьявольщина. Вопрос куда сложнее, чем она может себе представить, и ответа на него не существует вообще.

Люк тщательно сформулировал ответ:

– Трент – мой брат. Но обычно мы с ним не можем прийти к согласию ни по какому вопросу.

– Понятно, – мягко сказала она и погрузилась в размышления. После короткой паузы спросила: – А герцогиню вы знаете?

Сначала Люк решил, что речь идет о его матери, и уже хотел ответить, что, конечно, знает. Но нет, она спрашивала о Саре.

Теперь на этот вопрос приходится отвечать часто, хоть он и странный. Странный, потому что как можно объяснить, что ты знал эту женщину почти всю жизнь и думал о ней как о члене семьи – но в роли служанки? И как объяснить теперешние перемены, когда служанка вдруг превратилась в невестку?

– Да, – сказал он, – я знаю ее с детства. Ее отец – садовник в Айронвуд-Парке.

– И что вы о ней думаете?

Люк вскинул бровь.

– Она не относится к безжалостным светским честолюбцам, если вы об этом.

– Нет, – мягко сказала Эмма. – Я никогда в это не верила, несмотря на все скандальные газетные статьи о ней. Будь она такой честолюбивой, думаю, герцог сумел бы ее раскусить.

Люка охватило какое-то горькое, болезненное чувство, но он быстро сообразил, что это… ревность. Все вокруг всегда будут восхвалять и оправдывать Трента. Даже Эмма.

Он выдохнул сквозь стиснутые зубы.

Они уже ехали по Вустеру, завернули на Хай-стрит, оставив слева собор – впечатляющее каменное строение в норманнском стиле с высокой центральной башней и шпилями.

– Мне нравится Сара, – сказал он Эмме. – И всегда нравилась. Она хорошая пара Тренту, что бы ни говорили в свете.

«В любом случае Сара – единственный человек в мире, кто может сбить спесь с Трента», – усмехнулся он про себя.

Эмма кивнула, явно довольная ответом.

– Расскажите про остальных ваших братьев. И еще у вас есть сестра, верно?

Он посмотрел на нее. Она думает, что задает простые вопросы, но один черт знает, как на них теперь отвечать.

Люк начал осторожно, с кровного брата. Того, с кем вместе рос и кто носил одинаковую с ним фамилию.

– Самсон – Сэм – самый старший. Он мой сводный брат с материнской стороны.

– Я не знала, что у вас есть еще один старший брат.

– Есть. Он плод любовной связи моей матери с… кем-то еще до брака с герцогом Трентом. Она так и не призналась с кем.

– И какой он?

– Сэм… – Люк нахмурился. А как описать Сэма? Спокойный и упрямый. Его темные глаза видят все, но при этом он редко снисходит до того, чтобы высказать свое мнение, и это здорово выводит из себя. Молчаливый. Он много страдал. Сомневаюсь, что ему доставляло большое удовольствие расти в доме, где все знают, что он бастард. Герцог просто игнорировал его.

Герцог игнорировал Сэма, но ненавидел ли он его так же, как Люка? Люк так не думал.

Эмма вздрогнула.

– Похоже, что ему и вправду пришлось трудно. Просто ужасно.

– Конечно, – согласился Люк. – Но когда он вырос, легче не стало. Он служил лейтенантом в армии, несколько лет назад во время сражения его ранили и он едва не умер. Был дважды женат, но потерял обеих жен – первую при родах вместе с новорожденным сыном, а вторую на поле боя на континенте.

Эмма плотнее закуталась в плащ, посмотрела на него прозрачными глазами.

– О, это ужасно. Несчастный.

Люк кивнул. Брат никогда не напрашивался на жалость, и Люк никогда ее не выказывал, и все-таки внутри у него все горело, стоило подумать о том, сколько пришлось пережить Сэму. Они некоторое время ехали молча, затем Эмма спросила:

– А остальные? Ваша сестра?

– Эзме.

– Сколько ей?

– Девятнадцать.

– Какая она?

– Тихая.

Люк внезапно понял, что его ответы состоят из одного слова. Разговора о семье вполне хватило, чтобы сердце его сжалось в камень. Стало трудно выдавливать из себя хотя бы односложные ответы. Но все же Эмма заслуживает большего. Он набрал в грудь побольше воздуха и сказал:

– Эзме тихая. Она не очень любит многолюдное общество, но моя мать и Трент словно получают удовольствие, то и дело ставя ее в неловкое положение в свете. Она все время записывает что-то в свой дневник. Подозреваю, только этим страницам известны ее настоящие мысли.

– Наверное, сложно расти в окружении пятерых старших братьев.

Люк усмехнулся.

– Наверное. И от необузданной матери тоже мало помощи.

Они повернули на Брод-стрит, и Люк наконец-то остановил лошадей перед гостиницей «Корона и единорог», радуясь, что это избавило его от дальнейших расспросов.

В гостинице Люк попросил комнату и повел Эмму наверх. Следом двое слуг несли их багаж.

– Кого я вижу?! Уж не моего ли доброго друга Хокинза?! – послышался голос с верхней площадки.

Люк посмотрел наверх и увидел Руперта Смоллшоу, одного из своих лондонских приятелей-кутил.

Мысленно чертыхнувшись, он изобразил на лице улыбку.

– Смолл, какая неожиданность.

Смолл возвел глаза к потолку:

– Еще бы! Богом забытое место, правда? В середине полной пустоты!

Смолл был истинным сыном города. Он терпеть не мог уезжать из Лондона, где так просто найти любые удовольствия – без разврата он и дня прожить не мог.

Люк поднялся на верхнюю площадку второго этажа, остро ощущая, что Эмма стоит у него за спиной.

Ему казалось, что мозги вскипели. Он никак не мог придумать пристойную причину, по которой оказался тут вместе с Эммой, да еще направляется в одну с ней комнату. Нет никакой возможности избежать объяснения, не затронув ее репутацию.

– Что ты делаешь так далеко от Лондона? – спросил он Смолла, продолжая бешено искать объяснение. Подняться наверх без пристойной причины! Его захлестывала паника, жаркая, кипящая.

«Успокойся, черт бы тебя побрал. Она знала, что это может случиться. И ты тоже», – шептал ему разум.

Смолл пожал плечами и бросил на него взгляд, исполненный невыносимой скуки.

– Еду в Бромьярд, посмотреть, как там наш фамильный особняк.

Люк вскинул брови.

– Непохоже на тебя.

– Знаю. Может, я наконец-то становлюсь ответственным, а?

И тут взгляд Смолла упал на Эмму. Карие глаза обвели ее с ног до головы, откровенно задержавшись на высокой груди.

Люк стиснул зубы и закрыл спутницу собой, насколько позволяла небольшая лестничная площадка.

– Может, увидимся позже, – бросил он Смоллу.

Губы Смолла изогнулись в усмешке.

– Конечно. – Его взгляд снова вернулся к Эмме. – А я-то удивлялся, зачем ты поехал в Вустер вместо Айронвуд-Парка. Теперь понятно… – Он замолчал, явно дожидаясь, когда его представят.

– Смолл, это миссис Кертис. – Люк тут же вздрогнул: зачем он назвал ее настоящее имя?

– Миссис Кертис, какая прелесть. – Смолл галантно поклонился. – Вы и есть причина, по которой лорду Люку так захотелось посетить Вустер. Не могу его винить. Ваше платье – прелестнейший образец муслина из виденных мной в последнее время. – Его ухмылка сделалась похотливой. – Дайте мне знать, если решите развлечь другого, милашка. – Он подмигнул Эмме. – Может, когда закончите с его милостью?

Люк метнулся вперед, сжав кулаки, и молниеносно нанес удар. Смолл рухнул на колени.

– Люк! – закричала Эмма. – О боже!

Она схватила его за плечо и потащила назад, когда он попытался снова ударить Смолла.

– Люк!

Он резко остановился и взглянул на Эмму. Она не казалась испуганной, только глаза напоминали круглые золотистые озерца.

Он снова посмотрел на Смолла. Тот приподнялся на локте и теперь потирал челюсть, с изумлением глядя на Люка.

– Какого дьявола, Хокинз?

– Ты… никогда… попробуй только… – Он глухо зарычал, так как говорить членораздельно не мог. И думать тоже.

– Пойдемте, – прошептала ему на ухо Эмма. – Пойдемте в номер.

И повела его по коридору. Он шел следом, почти не обращая внимания на то, куда идет, то и дело оглядывался на Смолла, люто его ненавидя. Его переполняло желание схватить мерзавца за шею и выдавить жизнь из его презренного тела.

Но почему? Это же его приятель по распутной жизни. Они равны друг другу – ни больше ни меньше. Раньше они делились женщинами. Смолл не сказал ничего из ряда вон выходящего.

Просто на этот раз речь шла об Эмме.

Они остановились перед дверью. Слуги остались возле Смолла, чтобы помочь ему, поэтому пришлось подождать – ключ был у одного из них.

Люк старался глубоко дышать, пытаясь успокоиться. Эмма осторожно посмотрела на него.

– С вами все хорошо?

– А с вами? – хмуро спросил он.

Она скупо улыбнулась:

– Просто прекрасно. Но ничего хорошего не будет, если вас осудят за нападение.

Подошел слуга и отпер дверь. Эмма легонько подтолкнула Люка в комнату и вошла вслед за вторым слугой, который нес сундук. Когда все вещи оказались в номере и слуги ушли, Люк упал в кресло, потом наклонился вперед, уперся локтями в колени и запустил пальцы в волосы.

Эмма подошла, опустилась рядом на колени, взяла в ладони его правую руку и нежно потерла ее.

– Вы его сильно ударили.

– Болит чертовски, – пробормотал Люк.

– Наверное, ему больнее, чем вам.

– Надеюсь.

Внезапно она поднесла его руку к губам, закрыла глаза и поцеловала костяшки. Затем посмотрела на него сияющими глазами.

– Вы защитили мою честь. Никто никогда ничего подобного не делал. Спасибо.

Люк нахмурился. Почему никто ее раньше не защищал?

– Вы на меня сердитесь? – прошептала она.

– Нет. – Он перестал хмуриться, вынудив себя расслабить мышцы. Она все еще держала его правую руку, поэтому Люк левой осторожно заправил ей за ухо выбившуюся прядку волос. – Нет, Эмма, я не сержусь.

Она не сводила с него глаз, и на губах ее расплывалась широкая улыбка.

Люк смотрел ей в лицо, чувствуя, как внутри все сжимается. Женщина, стоявшая перед ним на коленях с сияющими глазами, была самым прекрасным созданием на земле.

Глава 5

Моя дорогая Джейн,

надеюсь, что у тебя и у папы все хорошо. Пожалуйста, отправляй мне письма в отель «Камерон» в Эдинбурге, потому что, хотя мы еще и не добрались до Шотландии, остановимся мы там.

Пока мы еще в Вустере. Путешествие проходит без происшествий, и лорд Л. ведет себя по-джентльменски, как мы и думали. Он совсем не такой, как я предполагала.

«Боже милостивый, – подумала Эмма. – Зачем я это написала?»

Она вздохнула и уставилась на письмо. Зачеркнуть невозможно, придется переписывать заново, а другого листа бумаги у нее нет. Покусав губу, она продолжила:

У него такое необычное прошлое и много интереснейших занятий.

Эмма усмехнулась. «Интереснейших занятий», как же! Занятий самого распутного толка, если уж быть точной. Но она надеялась успокоить Джейн, чтобы сестра уж точно не подумала о таких занятиях. Эмма снова взяла перо.

Путешествие проходит очень приятно. Проезжая через Котсуолдс, мы видели чудеса английской осени. Молюсь, чтобы такая хорошая погода сохранилась, пока мы не доберемся до места.

Она засомневалась, рассказывать ли Джейн про двуколку, и решила – нет, ни в коем случае. Зачем усиливать тревогу сестры?

Мы задержались в Вустере на лишний день, потому что у лорда Л. есть тут какое-то дело.

Он не стал делиться с ней подробностями своего «дела». Утром она еще раз попыталась вытянуть их из него, но он легко отражал все ее уловки. Сказал только, что это не имеет никакого отношения к Айронвуд-Парку, или к Тренту, или к другим членам семьи, живущим там.

Однако любопытство грозило перехлестнуть через край. Что за дело может быть у благородного повесы вроде Люка в месте вроде Вустера – а ведь он еще сказал, что дело это у него за городом. Она проиграла в уме множество сценариев, но все время возвращалась к одному. Должно быть, это как-то связано с женщиной. И возможно, с незаконнорожденным ребенком.

В этом есть смысл – место, находящееся на приличном расстоянии, но тем не менее в пределах нескольких часов езды от его бывшего дома, куда он может ездить с нередкими визитами всякий раз, когда окажется в этих местах. Да, с учетом его репутации, все это весьма вероятно.

Мысль о том, что он встречается с женщиной, расстроила Эмму. Хоть она и знала, что не имеет права на какие-то собственнические чувства по отношению к нему, она уже провела с ним три ночи. Две из них – в его объятиях. Вчерашняя сильно отличалась от предыдущей. Он был трезв, потому что она попросила его (ну, если быть честной с самой собой, она умолила его) не спускаться вниз обедать. И не только потому, что не хотела видеть его пьяным, но еще и ради того, чтобы он не столкнулся с этим ужасным мистером Смоллом.

Так что они уснули. Люк спал беспокойно, и Эмма знала, что он не выспался. В очень ранний час он застонал и резко сел на кровати, разбудив ее. Она открыла сонные глаза и заморгала, увидев его вспотевший лоб. Это показалось ей очень странным – ночью было совсем не жарко.

– Что случилось? – пробормотала она. – Вам приснился кошмар?

Люк повернулся к ней, подавленный и потрясенный.

– Ерунда, – ответил он хриплым голосом. – Спите.

А сам, выбравшись из кровати, сел за стол и сжал голову руками.

Эмма лежала, гадая, что делать. Ей хотелось подойти к нему и утешить, но она не знала как. В конце концов она все-таки выскользнула из кровати и подошла к нему. Положила руку ему на плечо, а он вздрогнул и посмотрел на нее.

– Возвращайтесь в постель, – сказала Эмма.

– Не могу.

– Почему?

Он отвернулся и закрыл глаза.

– Потому что я дал вам обещание. А если сейчас снова лягу, то нарушу его. – Он посмотрел на нее безрадостным взглядом, погладил ее щеку согнутым пальцем, потом подбородок. Затем, невыносимо медленно, он провел пальцем по ее нижней губе, и Эмма задрожала. – Я нарушил столько обещаний, Эмма, но не хочу нарушать этого.

Растерянная, возбужденная, все еще продирающаяся сквозь пелену сна, из которого он вырвал ее своим кошмаром, Эмма кивнула.

– Хорошо, – пробормотала она. – Пожалуйста, возвращайтесь в постель, когда сможете.

– Непременно.

Она вернулась на кровать и провалилась в сон быстрее, чем могла предположить, а он так и остался сидеть, сжимая руками голову.

Вздохнув, Эмма посмотрела на письмо к сестре, окунула перо в чернила и дописала:

Завтра мы продолжим наш путь в Эдинбург. Если погода не подведет, надеемся добраться туда дней за пять-шесть. Молюсь, чтобы так и вышло. Мне просто не терпится скорее решить все с Р.М.

Я буду молиться за тебя и папу. Мои мысли то и дело обращаются к нему. Пожалуйста, напиши мне, как только сможешь. Надеюсь увидеть письмо, ожидающее меня в Эдинбурге.

Твоя любящая сестра,

Эмма

Она сложила письмо, затем надела накидку и сверху донизу застегнула истершиеся китайские пуговицы. Посмотрела на шелковый плащ, висевший на колышке у двери, и ее губы тронула улыбка, как и всякий раз, когда она смотрела на подарок Люка. Пожалуй, в нем будет слишком жарко.

Засунув письмо в ридикюль вместе с несколькими монетами, Эмма вышла из комнаты и прикрыла за собой дверь.

Торопливо спустившись вниз, она наткнулась на служанку и спросила про почту в Бристоль.

– Она отправляется в половине восьмого от «Звезды и подвязки», мэм.

Отлично, значит, письмо к Джейн уже сегодня вечером отправится в путь.

– А где «Звезда и подвязка»?

– Совсем недалеко. – Служанка приветливо улыбнулась. – Но если хотите, я с удовольствием отнесу сама.

– Нет, спасибо. Если это недалеко, я с радостью прогуляюсь. Подышу свежим воздухом. – Это была чистая правда. Эмма целый день просидела в номере.

– Конечно, мэм. – Служанка рассказала, как дойти до «Звезды и подвязки», и Эмма шагнула на шумную улицу.

– Миссис Кертис!

Знакомый голос. Внутри все сжалось от ужаса, она обернулась и увидела, что Смолл вышел вслед за ней из гостиницы. Настоящий фат, черные волосы блестят от масла, в точности как сверкающие черные башмаки, и все это очень подходит к обтягивающим лосинам из буйволовой кожи, темно-фиолетовому бархатному пальто и резной трости.

Эмма еще больше распрямилась как могла, стараясь посмотреть на него свысока, но не очень-то получилось – он был выше ростом.

– Мистер Смолл.

Он хмыкнул.

– Смоллшоу, голубка. Смолл – это всего лишь прозвище.

– Прошу прощения, – ледяным тоном отозвалась она и с немалой долей удовлетворения отметила, что правая сторона его челюсти отвратительно скривилась.

– Могу я сопроводить вас?

– Нет, спасибо.

Эмма повернулась и зашагала по улице, но чертов надоеда держался рядом. Эмма ускорила шаг, он тоже.

– Ну расскажите же мне, как вы познакомились с лордом Лукасом?

Эмма презрительно хмыкнула, глядя прямо перед собой, словно ей требовалось все внимание, чтобы пройти по особенно предательскому участку улицы.

Эмма не удостоила его ответом.

– Нет, в самом деле, мне ужасно любопытно. Понимаете, мы с Хокинзом близкие друзья. Очень близкие.

Эмма делала вид, что не замечает его.

– Он в жизни не кидался так на защиту женщины. Собственно, всегда вел себя более чем щедро, если я просил поделиться. А тут за одно предположение ударил меня в лицо! Как вы наверняка понимаете, это загадка, которую я просто жажду разгадать.

Эмма вдруг остановилась, посмотрела на этого человека – на его круглое лицо с ангельскими чертами и кудрявые напомаженные волосы – и прищурилась.

– Пожалуйста, мистер Смоллшоу, оставьте меня в покое.

– Ой, да ладно! Я просто пытаюсь быть дружелюбным, миссис Кертис. Право же, я абсолютно безобидный.

Ей совершенно не нравился его вкрадчивый тон и попытки обезоруживающе улыбаться.

– Может, и так, – отрезала она, – но я предпочитаю, чтобы вы ушли.

Его брови взлетели вверх, губы сжались, все показное дружелюбие улетучилось. Впрочем, она и так знала, что оно фальшивое.

– Отпор от шлюшки? Это редкость для такого человека, как я.

– Такого, как вы? – спросила Эмма. – То есть человека беспринципного и безнравственного?

– О, конечно, – протянул он с таким же сарказмом. – Умоляю, расскажите мне, а что, по-вашему, за человек тот, с кем вы спите? Так что, мадам, нечего тут стоять с высокомерным видом и говорить, что мне недостает принципов и нравственности.

Возмущенно фыркнув, он резко повернулся и пошел в сторону «Короны и единорога», постукивая тростью по булыжникам мостовой.

Эмма дошла до «Звезды и подвязки» и отправила письмо, чувствуя себя так, будто вокруг нее сгустилась тяжелая туча и вот-вот хлынет ливень.

Она знала, что Люк распутник и занят какими-то сомнительными делами и удовольствиями, которых она и представить себе не могла.

Но все эти женщины и все эти мужчины, видевшие его пьяным, кутившим, безразличным ко всему миру, – видели ли они хоть раз, как он просыпается от кошмара, дрожащий, покрытый потом? Видели ли они тоску в его глазах, когда он говорит о своей семье? Называл ли он кого-либо из них ангелом? Обнимал ли ночами так, словно никогда не отпустит?

«Да, такое возможно», – заключила она, и от этой мысли ее затошнило.

Эмма вспомнила первый вечер в Бристоле – его развязность, дерзкое, вопиюще похотливое поведение. Все это тот же Люк. Но в нем есть и большее. С ним на удивление легко разговаривать. Он ласковый, понимающий и заботливый. И готов защитить. Кроме того, он обладает чувством чести, хотя никогда этого не признает.

Однако плохо она его знает. Он наверняка хранит секреты, такие, что разрывают его на части, но ни за что их не откроет.

И все-таки он распутник. Ее муж тоже был распутником, но Люк – совершенно другой. Несмотря на изменчивый характер, смену настроений и тайны, он уже доказал, что не похож на Генри. Но можно ли считать эти небольшие отличия доказательством того, что он менее опасен для нее?

Эмма вспомнила, как Люк рассказал ей о своей вине в том, что однажды обесчестил девушку, что ее это сокрушило, а на нем никак не отразилось.

Несмотря на то что кричат Эмме сердце и тело, ни в коем случае нельзя об этом забывать.

Потребовалось пять дней, чтобы добраться до Эдинбурга. Пять дней тяжелой дороги, высосавшей из Эммы все силы. Каждый раз, когда они доезжали вечером до гостиницы, она могла только быстро пообедать, рухнуть в постель и поддаться изнеможению.

Люк вернулся со своего таинственного «дела» в Вустере улыбаясь, в игривом настроении. Кидал на нее пылкие взгляды весь вечер, а затем со вздохом объявил, что идет вниз. С тех пор каждый вечер он оставлял ее и возвращался, когда она уже крепко спала. Ложился рядом, а среди ночи Эмма просыпалась в его объятиях, зарывалась в его рубашку и снова засыпала.

Она гадала: может, он ищет женское общество, про которое говорил ей, как о своей потребности? Эмма изо всех сил старалась ничего не замечать, как обещала в тот первый вечер в Бристоле, но это давалось с трудом. Когда он уходил, внутри возникала странная пустота. С каждым днем все настойчивее в ней пробуждалось желание схватить его и не отпускать. Не позволять оставлять ее одну или прикасаться к какой-нибудь другой женщине. Эмма не хотела, чтобы он прикасался к другим. От этой мысли внутри все скручивалось узлом, который с каждым днем становился все туже, и ей казалось, что она этого больше просто не выдержит.

В последний день перед приездом в Эдинбург они остановились на ленч в южной части Шотландии, у подножья Пентлэнд-Хиллс, при дороге, которая вечером должна была привести их в город. Земля была покрыта ярко-зеленой травой, как ковром, кое-где росли более темные кусты и деревья. Округлые холмы плавно уходили за горизонт. Рядом журчал ручей, давая возможность лошадям напиться, а Эмме с Люком смыть дорожную грязь с рук и лица.

Лошади послушно паслись рядом, а Люк с Эммой расстелили плед и вытащили из двуколки корзинку с едой. Усевшись напротив друг друга, они некоторое время в дружеском молчании ели вареные яйца, говядину с хлебом и твердый сыр.

Эмма искоса поглядывала на него сквозь ресницы, а он как будто полностью сосредоточился на еде. Но узел в животе скрутился так туго, что она больше не могла выдержать ни секунды.

– Люк?

Он посмотрел на нее глазами ясными и голубыми, а не налитыми кровью и мрачными, как после целого вечера пьянства. Эмма вздохнула.

– Мм? – промычал он с полным ртом.

– Зачем вы это делаете?

Он посмотрел на нее озадаченно, проглотил и уточнил:

– Делаю что?

– Уходите вечерами из номера. Пьете вино и… и не знаю, чем вы там еще занимаетесь. – Эмма с трудом сглотнула.

– Играю в азартные игры? – услужливо подсказал он.

Эмма скрестила на груди руки, подавив дрожь. Она все еще не согрелась после дороги, а мысли о схожести привычек покойного мужа и Люка тепла не добавляли.

– Так вот чем вы занимаетесь – играете.

– У меня склонность к таким развлечениям, – протянул он и откусил от яйца.

– О, я знаю, как это бывает. – В ее тоне прорезалась горечь. – Знаю, как быстро мужчина может спустить все деньги за карточным столом.

– А-а. Бьюсь об заклад, этот урок вам преподал наш друг Генри Кертис.

– Вы не ошиблись, – сухо подтвердила она.

Люк, хмуро сведя брови, уставился на недоеденное яйцо.

– Если говорить правду, я не играл с лета, проведенного в Лондоне. – Он вздохнул. – Мое последнее пари было слишком дурацким.

– Не хотите рассказать, что случилось?

– Глупое пари между джентльменами. Не стоит приличной игры в карты.

Эмма откусила кусочек говядины.

– Ну расскажите.

Люк опустил взгляд, а когда снова посмотрел на нее, казался совсем юным, каким выглядел, когда спал. Вдобавок еще и сконфуженным.

– Я побился об заклад с лордом Рутгером, что ему потребуется от семи до десяти дней, чтобы уложить в постель миссис Уикерли.

Эмма покачала головой. Действительно, глупо.

– И сколько же ему потребовалось?

– Пять дней. – Люк на дюйм раздвинул большой и указательный пальцы. – Я ошибся вот на столько.

– И вы заключали это пари в трезвом виде?

Он расхохотался:

– Конечно, нет! Я даже не помню, как это произошло. Знаю только, что неделю спустя меня затащили в клуб – хотели доказать, что я написал свое имя в книге для заключения пари. Увы, действительно записал.

– Нет ничего хуже пьяных пари.

Он мгновенно посерьезнел.

– Вы-то откуда знаете?

– Я была замужем всего три месяца, очень беспокойных. Однажды Генри заключил пьяное пари и потерял пятьсот гиней.

Люк вскинул брови.

– И какое же?

Эмма уставилась на тарелку и начала одним пальцем катать по ней яйцо.

– Что в следующем месяце я забеременею.

Люк резко втянул в себя воздух.

– Конечно, сразу они не могли знать, выиграл он или проиграл, но через несколько недель после его смерти ко мне пришел человек, показал расписку с подписью Генри и условиями пари и потребовал либо деньги, либо доказательства моей беременности.

Она поднесла яйцо ко рту и откусила.

– Но к тому времени вы уже остались без денег и не смогли ему заплатить, – сказал Люк.

– Да.

У Люка дернулась челюсть. Он отвернулся.

– Теперь я понимаю, почему вы презираете азартные игры.

– Я их в самом деле презираю.

Люк проследил за тем, как она положила яйцо обратно на тарелку, затем посмотрел ей в глаза.

– Значит, вы не играете, – пробормотала Эмма. – В таком случае, чем же вы занимаетесь? Куда ходите?

– В таверну. Пью эль.

Она не могла на него смотреть, поэтому уставилась на свой недоеденный ленч.

– Вы там… ищете женщину? – Каждое слово пришлось буквально выдавливать.

– Нет.

Он ответил мгновенно – и словно одним махом развязал стянутый узел у нее в животе. Эмма не сдержала резкого вздоха облегчения.

Люк помолчал, затем слегка насмешливо спросил:

– А что?

– Мне не нравится думать, что вы ложитесь рядом со мной после того, как лежали с кем-то еще.

– Ревность? – негромко спросил он.

– Вот еще. – Какая ложь! И она это знала, и, вероятно, он тоже. – Просто мне не нравится выполнять роль сточной канавы для мужчины. Я уже побывала в этой роли, больше не хочу.

Люк долго смотрел на нее загадочным взглядом голубых глаз с непроницаемым выражением лица. Затем очень спокойно произнес:

– Если бы Генри Кертис был жив, я бы сам разорвал его на кусочки. – В его голосе послышалась безысходность. – Эмма, пока мы с вами лежим в одной постели, хоть с «отношениями», хоть без, я не прикоснусь ни к какой другой женщине. – Он скупо улыбнулся. – И вы и я знаем, что мои обещания не многого стоят, но только не это. А что до того, чем я занимаюсь ночами, – пью эль. И это все.

– Какой-то очень одинокий способ проводить вечера.

Он пожал плечами.

Признание Люка привело Эмму в замешательство.

– Тогда зачем вы это делаете? – настойчиво спросила она. – Почему уходите каждый вечер?

– Вы знаете почему, – ответил он.

– Нет, не знаю.

– Я вам говорил. После того кошм… после того, как разбудил вас среди ночи.

Она растерянно покачала головой и вздохнула.

– Потому что пообещал не трогать вас.

– Но вы же прикасаетесь ко мне!

Он негромко, цинично рассмеялся.

– Не так, как мне хочется.

Эмма закрыла глаза, пытаясь побороть охвативший ее обжигающий трепет. Он молчал, но она ощущала, как пылают его глаза.

– Вы коварны, Люк. Я поняла это за десять секунд нашего знакомства.

Он снова коротко рассмеялся, на этот раз чуть презрительно.

– Я поклялась себе, что больше никогда не увлекусь коварным мужчиной. Потому что… ну, потому что Генри был таким… и ничего хорошего из этого не вышло. Вообще. И в тот вечер, когда мы с вами встретились, я поняла, что не должна забывать о своей клятве. Потому что вы очень на него похожи.

Ее сердце отчаянно колотилось, поэтому слова вырывались сбивчиво и прерывисто.

Люк склонил голову набок.

– Что вы пытаетесь мне сказать? Я знаю все это, Эмма. Знаю, почему вы так против интимной близости с человеком вроде меня. И я вас не виню, поэтому и пытаюсь уважать наш с вами договор.

– Мне не нравится, что вы уходите вечерами! – внезапно вырвалось у нее.

Губы его приоткрылись. Он долго смотрел на Эмму, затем пожал плечами и перевел взгляд на свою тарелку. В голосе появились скептические интонации.

– У вас нет выбора. И у меня тоже.

– Люк! – простонала она.

Его взгляд снова метнулся к ней, и Эмма не смогла бы разорвать этот зрительный контакт, даже если бы захотела. Губы его изогнулись в той порочно-озорной улыбке, которую она запомнила еще с первой встречи.

– Вспомните, я говорил вам: единственное, что может разорвать наше соглашение, – ваши мольбы. Вы это и собираетесь сделать? Умолять?

Она была почти готова умолять. Хотела, чтобы он схватил ее, уложил в постель и не выпускал, и никогда больше не уходил в паб или таверну, не пил, не смотрел ни на одну женщину, не играл в азартные игры.

Он придвинулся ближе, оттолкнув в сторону еду. Положил ладонь ей на щеку, погладил пальцем скулу и заговорил:

– Я хочу тебя, Эмма. Хочу с того первого вечера. Каждую ночь мое тело пылает в преисподней, желая тебя. И каждую ночь я ему в этом отказываю. Каждую ночь страдаю. Ты попросишь? Облегчишь мои страдания?

В горле у нее пересохло. Она сильно зажмурилась, потому что не могла больше смотреть в голубое пламя, пылающее в его глазах. Это пламя скоро поглотит ее.

– Я… я не знаю.

– Не делай этого, – прошептал он. Его дыхание овевало ее губы. Он легонько коснулся их, продолжая: – Я недостаточно хорош для тебя. Ангелы не предназначены для дьяволов.

– Я не ангел, – шепнула она в ответ. – А ты не дьявол.

Слова, сорвавшиеся с собственных губ, поразили ее, но в глубине души Эмма знала, что это правда. В глубине души она с кристальной ясностью знала, что хочет его.

Люк отпрянул, взгляд его сделался прохладным, лицо сдержанным.

– На вашем месте я бы не был в этом так уверен.

Глава 6

Люк никогда не бывал в Эдинбурге, в этом красивом, процветающем городе. Он усмехался, видя восторженность Эммы, когда она показывала ему достопримечательности – Эдинбургский замок, собор Девы Марии и Холирудхаус.

Она провела его по улицам к отелю «Камерон» – элегантному строению с колоннадой у входа и мраморным холлом, украшенным позолоченной мебелью и хрустальными канделябрами.

Он устал от деревенских гостиниц. Та его избалованная часть, что называлась герцогский сынок, настойчиво требовала горячей ванны и обеда из пяти блюд, обитого бархатом дивана и огромной удобной кровати с шелковым балдахином.

Управляющий отелем протянул Эмме письмо. Она крепко сжимала его в руке, когда они с Люком вошли в номер. Оба молчали, пока слуги не оставили их одних.

Эмма, разумеется, не понаслышке знала, что такое роскошь. Ее отец был достаточно богатым, чтобы оставить торговлю и провести остаток своих лет, наслаждаясь неторопливой жизнью джентльмена. Он дал дочерям лучшее образование и вывозил их на светские сезоны в Лондон.

Люк расстегнул пальто, повесил его на спинку стула. Эмма развязала шляпку, опустилась в одно из позолоченных кресел и распечатала письмо.

Он вновь наедине с Эммой. Существует ли на свете более сладкая пытка?

«Определенно нет», – сухо заключил он, глядя, с какой жадностью она читает письмо.

Через несколько минут Эмма подняла на него глаза.

– От Джейн? – спросил он.

– Да.

– Как там ваш отец?

Она вздохнула.

– Все так же. Но, похоже, он с каждым днем все больше теряет интерес к жизни.

– Сочувствую. – Он помолчал и спросил: – Вы думаете, это изменится, если состояние к нему вернется?

– Надеюсь. Он любил деньги. Я думаю… – Она глубоко вздохнула и продолжила: – Подозреваю, это все, что он любил после смерти нашей матери. Он так гордился своим состоянием, тем, какие двери оно нам открывало. А когда потерял его, потерял и радость жизни – всю, до последней унции.

Люк предложил ей яблоко из тех, что лежали в вазе на небольшом буфете. Она свернула письмо, положила его на стол, с улыбкой взяла яблоко и с хрустом надкусила.

«Нет, не существует пытки слаще, чем оставаться наедине с Эммой», – решил Люк, глядя, как она облизывает испачканные в яблочном соке губы.

Он смотрел на нее, на то, как она ест, и его мужское естество вздымалось – он уже привык к этому за несколько дней, проведенных в ее обществе. Привык, но менее мучительным все это не стало.

Она не хотела, чтобы он спускался вниз и топил мысли в спиртном, но, черт побери, а какой у него выбор? Оставаться с ней куда опаснее.

Она посмотрела на него, такая невинная и ничего не сознающая. Ему никогда и в голову не приходило, что замужняя женщина может быть невинной, но он ошибался. Внешне она казалась невозмутимой и спокойной и уж точно не была дурой. Но сколько же в ней было наивности!

Он переступил с ноги на ногу, пытаясь встать поудобнее, чтобы облегчить давление в штанах.

– Вы готовы к завтрашнему дню? – спросила она.

– Конечно. А вы?

Она поколебалась, затем негромко сказала:

– В некотором роде я готова к нему уже целый год. Но мне кажется, я никогда не буду готова по-настоящему.

Люк сел рядом с ней и тоже взял яблоко, красное и блестящее, а когда его надкусил, на язык брызнул сладкий сок. Он удивленно посмотрел на яблоко, повертел его в руках.

– Вкусно, правда?

– Да.

Они еще немного похрустели яблоками, потом Люк сказал:

– Вы знаете, вполне вероятно, что мы ничего не найдем. Макмиллана вполне может тут не быть. Может, его вообще не существует…

– Я знаю, – вздохнула Эмма.

– А если он здесь, может так получиться, что мы от него ничего не узнаем, даже если он согласится с нами поговорить.

– Он единственная зацепка, какая у нас есть, – сказала Эмма. – И я правда надеюсь, что он приведет нас к Мортону.

– Я тоже надеюсь. Ради вашей семьи.

– И вашей.

Люк откинул голову на спинку кресла и посмотрел на потолок, украшенный по краям нарядными алебастровыми розетками.

– Все чаще мне кажется, что мать уже умерла.

Эмма долго молчала. Затем мягко промолвила:

– О, Люк.

– Она исчезла в середине апреля, Эм. Апреля! Сколько прошло месяцев?

– Шесть, – едва слышно сказала она.

– Шесть месяцев, – тусклым голосом повторил Люк. – Шесть месяцев без единой весточки от нее. Разве это не значит, что она умерла?

– Но вы же не можете быть в этом уверены! Во всяком случае, до тех пор, пока не получите подтверждения.

Люк испустил негромкий стон. Он ищет несколько месяцев, цепляется за любые свидетельства, какие только находит. И не достиг ничего. Идей о ее местонахождении у него сейчас не больше, чем в самом начале, когда она только исчезла. И хотя он жаждет получить ответы, ему трудно убедить себя, что К. Макмиллан ему их предоставит.

Эмма взяла его за руку, изящными пальцами чуть сжала ладонь. Слов не требовалось. Пожатием руки она подарила ему столь необходимое утешение.

Они несколько минут сидели молча, держась за руки. Люк доел яблоко, положил огрызок на стол. Эмма мягко спросила:

– Она была хорошей матерью?

– Да. – Он смотрел на алебастровые завитки и вспоминал. Когда-то давно, еще до того, как герцог умер, а вся его жизнь словно состояла из одного дьявольского события за другим, она была единственным человеком в мире, кто его понимал. Единственным, кто сумел его убедить, что он чего-то стоит. – Хотя, – добавил Люк, – в последние несколько лет я с ней почти не виделся. Сначала Итон, – по дороге в Эдинбург он рассказывал Эмме о похождениях в Итоне, – затем недолгое обучение в Кембридже и, наконец, Лондон. Я виделся с ней неделю тут, неделю там, но нечасто.

– И все-таки она ваша мать. Хорошая мать, и вы по ней скучаете.

– Да. А вы по своей?

– Очень.

– Вы походили на нее?

Эмма искоса посмотрела на него.

– Я бы так не сказала. Моя мать была очень суровой и добродетельной. Она требовала, чтобы мы с Джейн каждую минуту стремились к совершенству. – Она вздохнула. – Я никогда не могла ей угодить. В день смерти она сделала мне выговор за порванные кружева на рукаве. А я так боялась и заранее горевала о ее неминуемой кончине, что даже не заметила, что они порваны.

– От чего она умерла?

– От чахотки.

Он тяжело вздохнул:

– Соболезную.

– Я очень, очень старалась ей угодить, – продолжала Эмма, – но она всегда требовала большего. И однажды я поняла, что гордиться моими маленькими достижениями могу только я сама.

– А ваша сестра – хороший человек?

Ее улыбка сделалась мягче.

– Да. Благодарение Богу за Джейн.

– А ваш отец? Он такой же требовательный?

– Нет, не настолько. – Она в последний раз откусила от яблока. – Думаю, можно сказать, он просто меньше нами занимался. Он хотел сыновей, а получились две дочери. Так что по большей части он был к нам с Джейн равнодушен.

– А когда вашей матери не стало, что-то изменилось?

– Что-то к худшему, что-то к лучшему. В любом случае он стал уделять нам больше внимания. Но теперь он меня немного ненавидит.

Люк резко выпрямился и замер.

– Это почему же?

– Потому что я стала причиной его нищеты. Нельзя его винить, верно? Разорился-то он из-за меня.

– Ради бога, Эм, вы невиноваты. Вы понятия не имели, что ваше замужество было частью плана по разорению вашей семьи!

– Да, знаю. Но мне не стоило быть настолько доверчивой.

Эмма тяжело вздохнула и перевела взгляд на него. В ее глазах сверкали золотистые искры от лампы. На улице уже стемнело. Дни становились все короче.

– Вы останетесь сегодня? – пробормотала она.

Люк посмотрел на нее исподлобья. Затем, все еще удерживая ее руку, встал и потянул Эмму за собой. Медленно, наслаждаясь каждым прикосновением, каждым шорохом муслинового платья, задевавшего за его шерстяной сюртук, он притянул ее к себе. Сильно прижал к своему телу, обхватив руками, положив правую ладонь на впадинку чуть ниже поясницы.

Эмма взглянула ему в глаза. Щеки ее раскраснелись, губы приоткрылись.

Люк смотрел на нее сверху вниз, она смотрела на него снизу вверх. Затем робко провела руками вверх-вниз по его бокам.

Совсем чуть-чуть… Он попробует ее на вкус совсем чуть-чуть и уйдет.

Люк пробежался пальцами по ее позвоночнику, ощущая обтянутые тканью пуговицы. Обхватив ее затылок, он наклонился и прильнул к ее губам. Их вкус словно взорвался в нем – в тысячу раз слаще, соблазнительнее, восхитительнее, чем он помнил.

Член снова восстал. От желания скрутило внутренности, заныл позвоночник.

Он прижал ее к себе еще крепче. Его пальцы запутались в ее густых, дивных волосах, он вытаскивал шпильки и бросал их на пол.

Губы у нее такие мягкие и влажные, и на этот раз они отвечают ему. Рот приоткрыт, она робко прикасается к его губам.

Его охватила похоть.

Он сильнее открыл ее губы, стремясь ворваться глубже, стремясь испробовать ее, стремясь сделать своей, вдохнуть ее и не выдыхать.

Она слегка ахнула, воспламенив его еще сильнее. То, как двигались ее губы, как она откликалась на поцелуй, заставило его обезуметь от желания.

И тут ее язык прикоснулся к его нижней губе. Руки его напряглись. Ее волосы упали ему на ладонь тяжелой мягкой волной. Он прикусил ее губы зубами, провел по ним языком. Этого мало. Он никогда не насытится.

Вожделение всегда делало его каким-то жадным, требовательным, но обычно он легко держал себя в руках. Однако прямо сейчас похоть вопила, чтобы он немедленно поставил Эмму на колени, расстегнул бриджи и дал ей попробовать свое естество.

Непристойная мысль вызвала у него мгновенное чувство вины, подействовавшей как ведро ледяной воды. Люк застонал, опустил руки и отпрянул. Заставил себя оторваться от нее, и ему показалось, будто он сдирает с себя кожу. Его словно обожгло. Было больно. Было чертовски больно.

Он тяжело дышал. Она тоже – и стала красивее, чем раньше, с распущенными волосами, волнами обрамлявшими ее лицо. Эмма в замешательстве смотрела на него затуманенным взором.

– Нет, – хрипло прошептал Люк. – Нет, – повторил он, словно убеждал сам себя. Не в силах смотреть на нее, он с трудом оторвал взгляд. – Черт побери! Будь оно все проклято! Чтоб я сдох! Дьявольщина! – сыпал он проклятиями.

– Перестань, Люк. – Ее негромкий хрипловатый голос звучал на удивление уверенно, не сочетаясь с растерянным выражением, возникшем на ее лице несколько секунд назад. – Все хорошо.

Люк круто повернулся и снова посмотрел на нее в упор. Она уже выглядела спокойной и собранной, и только во взгляде по-прежнему мерцало какое-то неопределимое чувство.

Хорошо? Да что же в этом хорошего? Что вообще во всем этом может быть хорошо?

– Я ухожу, – прохрипел он. – Просто должен уйти.

Повернулся и выскочил из номера, по дороге схватив со стула пальто.

Сбежав с лестницы, Люк влетел в роскошную столовую. Это чертово место не может быть ни пабом, ни таверной. Оно слишком снобистское и напоминает ему Айронвуд-Парк и его покровителей, смотрящих на него свысока. Вроде братца.

Люк выскочил на улицу. Холод пробирал сквозь пальто, доходил до костей. Он быстро пошел по тротуару, чувствуя, как вечерний воздух обжигает легкие.

Да уж, сегодня он натворил дел, устроил чертову неразбериху – сначала во время ленча в поле, а потом несколько минут назад. Если она никогда его не простит, он не будет ее за это винить.

Люк провел рукой по волосам и обнаружил, что забыл шляпу.

В Бристоле он твердо вознамерился соблазнить ее, хотел заставить умолять, чтобы потом со спокойной совестью грешить. Он продолжал по-прежнему хотеть ее, и хотеть в тысячу раз сильнее, чем вначале.

Но сейчас что-то изменилось. Он ее слишком уважает. Он ею восхищается. Будь оно все проклято, она ему по-настоящему нравится! Это первый человечек за очень долгое время, которым он искренне восхищается.

Раньше он использовал женщин. Играл с ними, а потом выбрасывал, как надоевшие игрушки. Но с Эммой он так поступить не мог.

Существовало слишком много причин, по которым ей следовало держаться от него подальше. Но все они сводились к одному – он нестоящий, нехорош для нее, да и для любой другой тоже, если уж на то пошло. И слишком, черт возьми, труслив, чтобы сказать ей правду.

Люк замедлил шаг и остановился, глядя на газовый фонарь, отбрасывающий на мостовую ровный круг золотистого света. Этот цвет всегда напоминает ему о глазах Эммы.

Может быть, выход есть. Он не обязан рассказывать ей все, но должен все же найти в себе силы и рассказать одну вещь. Единственную, которая наверняка отпугнет ее.

Он так и не вернулся. Не вернулся до самого утра, когда Эмма заснула наконец так крепко, что, проснувшись, не смогла вспомнить, не во сне ли ей приснились его ласковые объятия. Но он лежал рядом, и от него пахло виски.

Виски пахло и в прошлую ночь тоже. И нечего удивляться, что, приехав в Шотландию, он стал столько пить.

Она выскользнула из-под одеяла, стараясь его не разбудить, и села на кровати спиной к нему.

– Доброе утро, Эмма. – Голос со сна восхитительно хриплый.

Она оглянулась.

– Доброе утро.

Его рука вынырнула из-под одеяла, накрыла ее ладонь.

Эмма опустила взгляд на сомкнутые руки.

– Вы на меня сердитесь?

Да? Нет?

– Не знаю, – честно призналась она. От вчерашнего поцелуя у нее подкосились коленки и закружилась голова. Но потом он оставил ее в этом состоянии одну, и за те часы, что прошли после того, как он выскочил за дверь, она немного успокоилась.

Такой Люк – чувственный, соблазнительный, но при этом изменчивый и сбивающий с толку. Вчера, когда она смотрела, как он выходит из номера, у нее внутри что-то оборвалось.

Она пыталась укрепиться духом, возвести вокруг себя непроницаемые стены, чтобы он не смог больше ранить ее. Потому что, Господь свидетель, Генри нанес ей столько душевных ран, что хватит на всю жизнь. Но проблема в том, что Люк разрушает ее оборону быстрее, чем она успевает ее возводить.

Люк за спиной громко выдохнул. Эмма ощутила движение, и через мгновение он уселся рядом с ней, сильный, мужественный, и вот оно, началось – она снова тает и знает точно, стоит ему о чем-то попросить, она с радостной готовностью даст ему это.

Он все еще держал ее за руку, обхватив изящные пальцы.

– Эмма… – Люк умолк и помотал головой, теребя кружева на манжете ее ночной рубашки.

Эмма взглянула на него. Он, как всегда, был в рубашке (по правде говоря, она ни разу не видела его без рубашки) и в нижних штанах, а на колени натянул край простыни. С волнистыми темно-русыми волосами, падающими на плечи, с голубыми глазами, в рубашке с расстегнутым воротником, откуда выглядывал треугольник бледной плоти, он казался высеченным из мрамора.

Он был прекрасен, словно белокурый Адонис.

Боже, как она его хочет.

Эмма отвела взгляд.

– Мне не следовало делать этого вчера вечером, – сказал Люк.

Эмма вздернула подбородок, вызывающе посмотрела на него.

– Не следовало делать чего? Целовать меня или уходить потом?

– Целовать вас.

– А вы не заметили, что я не жаловалась?

– Заметил. Но вообще следовало бы.

Эмма упрямо качнула головой.

– Я отказываюсь в дальнейшем слушать эту чушь о несовместимости ангелов и демонов. И я вам уже говорила – я не ангел. Вы это и сами видели. Глупый предлог. Должно быть что-то еще.

– Вы так и не попросили, – мягко сказал он. – А я обещал, что не прикоснусь к вам, если вы не попросите. – Он крепче сжал ее пальцы.

– Еще один предлог, – отрезала Эмма. – Если бы я и попросила, это ничего не изменило бы. Вы бы все равно испугались. Все равно сбежали бы и утопили свои страхи в спиртном.

Он замер.

– Вы не понимаете, о чем говорите.

– Неужели?

Последовало долгое молчание. Затем он повернулся к ней и впился пылающим взглядом голубых глаз в ее лицо.

– Когда я говорил, что могу показать вам высоты наслаждения, я не шутил. И не шутил, когда говорил, что вознесу вас к этим высотам, если вы попросите. Но сейчас – и клянусь, это вовсе не предлог! – я без тени сомнения понял, что вы слишком хороши для такого, как я. Вначале я этого не понимал, но теперь знаю.

– Вы сведете меня с ума, – вот все, что Эмма смогла выдавить в ответ. Потому что никто в англоговорящем мире не мог бы сказать, что Эмма Кертис слишком хороша для Лукаса Хокинза. Правда заключалась в том, что по социальному положению она была куда ниже, чем он. Он – сын одного из самых знатных семейств Англии и обеими ногами прочно стоит на самой верхней ступеньке социальной лестницы.

И наоборот, деньги ее семьи нуворишей – когда у них еще были деньги, – зарабатывались торговлей, и светское общество смотрело на них свысока. За все, что имела ее семья – от принятия девочек в элитный пансион в Хемпшире до двух светских сезонов в Лондоне, – им приходилось бороться, выцарапывать это из-под их задранных носов, несмотря на высокомерные отказы.

Эмма вырвала руку и встала, направившись к одежде. Нужно идти. Сегодня важный день.

Но Люк ее остановил. Он подошел сзади и, положив руки ей на плечи, повернул к себе лицом.

– Выслушай меня, Эм. Я пытаюсь объяснить. Прояви терпение, ведь мне это совсем непросто.

Она застыла, глядя ему в лицо – на небритые щеки, прямой, аристократический нос, пылающие голубые глаза, напряженно смотрящие на нее, – и ничего не говорила. Она ждала. Возможно, ему она казалась собранной и спокойной, но внутри у нее все бушевало.

– Ты заслуживаешь доброты, – произнес Люк наконец.

Эмма хмыкнула. Доброты?

– Заслуживаешь чуткости и заботы.

– Боже правый, Люк…

Он прижал палец к ее губам, не дав договорить. А она всего лишь хотела сказать, что за прошлую неделю он проявил по отношению к ней больше чуткости и заботы, чем остальные за всю ее жизнь.

– Ничего этого я тебе дать не могу.

– Да, вы…

На этот раз он закрыл ей рот ладонью, а другой рукой обвил ее за талию и притянул к себе, пригвоздив к месту, так что она не смогла бы отпрянуть, даже если захотела бы.

– Дай… мне… договорить.

Эмма стиснула зубы, но позволила Люку говорить, хотя ему потребовалось несколько секунд, чтобы снова собраться с мыслями.

– Ты красивая леди и заслуживаешь того, кто сможет дать тебе все это и даже больше. Ты умна и напориста, и если решишь, то сможешь добиться в жизни всего, чего захочешь. Ты женщина, которая заслуживает постоянства и стабильности. – Он пожал плечами. – Но еще ты очень наивна.

Эмма попыталась что-то возразить, но его ладонь крепче прижалась к ее рту.

– Ты просто не понимаешь, что я за человек.

Эмма прищурилась – она понимала больше, чем он думал.

– Я не тот мужчина, который может предложить женщине постоянство. Я не могу дать тебе ничего из того, в чем ты нуждаешься. И… – Тут он глубоко вздохнул, и его широкая грудь, прикрытая рубашкой, поднялась и опустилась, – мои вкусы в спальне не совпадают с твоими.

Как, ради всего святого, он может знать что-то о ее вкусах в спальне? Эмма и сама-то о них толком ничего не знала. Медленно, осторожно он убрал руку от ее губ, и едва сделал это, как Эмма рявкнула:

– И каковы ваши вкусы в спальне, милорд, уточните!

Он прищурился. Рука, обвивавшая ее талию, как стальная лента, даже не дрогнула.

– Хотите услышать подробности?

– Да! – Она тоже прищурилась.

Люк склонил голову набок, посмотрел ей в глаза, словно пытался проникнуть под кожу и разглядеть, что там прячется.

Затем он потупился.

– Эм, ты в самом деле хочешь заставить меня говорить об этом?

– Я должна знать. – Она решительно уперлась ладонью ему в грудь. – Мне надо знать этот большой, зазубренный секрет, который вы так глубоко запрятали, что он режет вас изнутри.

Он безрадостно усмехнулся:

– Большой зазубренный секрет? Думаешь, только один?

– Начните с одного, – прошептала она.

Он немного помолчал, затем кивнул, стараясь не встречаться с ней взглядом. Эмма до сих пор ни разу не видела, чтобы он так старательно отводил глаза, и в животе у нее все перекрутилось.

– Я делал с женщинами такие вещи, что тебя они просто приведут в ужас.

Эмма твердо стояла на своем.

– Какие?

Он опустил веки и уткнулся подбородком в грудь, при этом продолжая крепко удерживать ее за талию.

– Брал их по две одновременно. Делился ими с другими мужчинами. Принимал участие в оргиях.

Эмма осторожно выдохнула. Это ее не особенно удивило, она уже догадывалась о чем-то подобном после встречи с тем ужасным человеком, Смоллшоу.

Но Люк еще не закончил.

– Я бывал… жесток с женщинами. – Голос его предательски дрогнул. – Но не хочу быть жестоким с тобой.

– Вы никогда не были со мной жестоким, Люк.

– Но… – он уныло покачал головой, – такой уж я есть.

– Это вы о том случае, когда погубили девушку? О том, что уже рассказывали мне?

– Это только один пример. Ее звали Мэри.

Эмма смотрела на него, ожидая продолжения.

– Она была служанкой в Айронвуд-Парке. Всего восемнадцати лет. Мне было двадцать, и я только что бросил Кембридж и вернулся домой. Как обычно, поругался с братом и постоянно находился в дурном настроении, не находя себе места. И уже собирался вернуться в Лондон, когда увидел Мэри. – Он посмотрел прямо на Эмму и негромко произнес: – Она была ангельски мила и невинна, в точности, как ты, Эм.

Она нахмурилась, чувствуя, что брови на переносице сошлись в ниточку.

– Я соблазнил ее бездумно. Устроил целую игру и брал ее в каждой комнате Айронвуд-Парка. Это все, на что я способен, – дурацкая, фиглярская игра. И очень скоро нас застали на месте преступления. Если бы кто-то меня спросил, так я этого заранее ожидал, и мне было плевать. Меня нисколько не волновало, что с ней случится, если нас поймают. Разумеется, Трент, будучи Трентом, заявил, что я должен повести себя как джентльмен и жениться на ней. Я отказался.

Эмма опять осторожно вздохнула, не отрывая взгляда от его лица.

– Я отвернулся от нее и уехал из Айронвуд-Парка, предоставив ее судьбе.

– И что с ней случилось дальше?

– Ее куда-то отослали. А потом… не знаю.

Эмма смотрела на него, не понимая, почему все это не потрясло ее так сильно, как должно было. В душе боролись ревность и гнев. Какая-то ее часть ненавидела Люка за то, что он сделал с Мэри, другая – хотела его так же сильно, как и раньше.

Что с ней не так?

После долгого молчания Люк сказал:

– Ну, теперь ты понимаешь, почему должна бежать от таких, как я? Я делал такое раньше и скорее всего буду делать и в дальнейшем. Во мне обитает зло, Эмма. Ты не должна так рисковать.

Она медленно покачала головой.

– Вы взяли на себя ответственность. Вы испытываете угрызения совести за то, что сделали с девушкой. Я слышу это в вашем голосе.

Он резко выдохнул:

– Те, кому я небезразличен, обязательно потом сожалеют об этом. Я неизменно делаю им больно. И хуже всего приходится женщинам. – Он закрыл глаза. – Я их соблазняю, получаю порочное наслаждение, обладая ими, а потом ухожу.

В точности, как поступает с ней каждый вечер. Похоже, у Люка привычка сбегать.

– Так вы этого хотите, Люк? Соблазнить меня? Получить порочное наслаждение, обладая мной?

Он поколебался, затем лицо его помрачнело.

– Да.

– Расскажите, как.

Люк хотел отойти, но Эмма быстрее, чем ожидала от себя, особенно в таком взвинченном состоянии, обхватила его руками за талию и сцепила запястья у него за спиной.

Он посмотрел на нее яростным взглядом. Эмма прижалась к нему, ощущая, как он вжимается в нее своим твердым телом, и под кожей у нее вспыхнуло пламя, обжигающее и жаждущее.

На его лице эмоции менялись так быстро, что она не успевала их отследить – боль, стыд, желание и еще множество тех, что она и определить не могла. И вдруг Люк застыл, взгляд его прояснился, а глаза сделались такого насыщенного синего цвета, что засверкали, как сапфиры.

– Ты будешь связана, – произнес он хрипло. – Будешь стоять на коленях. Или лежать на животе с раздвинутыми ногами, чтобы я видел тебя всю.

У Эммы перехватило дыхание, она никак не могла выдохнуть.

– И еще я завяжу тебе глаза, и ты не увидишь, что я буду с тобой делать. – Он облизал верхнюю губу. – Ты будешь испытывать ощущения, каких никогда раньше не испытывала, в местах, о существовании которых не подозревала. Я научу тебя ублажать саму себя, а потом буду смотреть, как ты это делаешь.

Он замолчал. Эмма не шелохнулась. Воздух застрял где-то в легких и не мог добраться до горла.

Люк очень тихо продолжал:

– Но больше всего я хочу услышать, как ты теряешь контроль над собой, за который так цепляешься. Хочу, чтобы ты кричала. Хочу, чтобы умоляла о разрядке. Рыдала о ней.

Сквозь рев бушующих мыслей Эмма почти не слышала звуков окружающего мира. По булыжникам прогрохотала карета. Где-то в отеле плачет ребенок. Хлопнула дверь.

– Я воплощение зла, Эмма, – мягко произнес он. – Плохой, порочный и развращенный.

Что-то внутри нее разомкнулось, она смогла выдохнуть, долго и медленно, и невозмутимо посмотреть ему в глаза.

– Ты вовсе не воплощение зла, Люк. У всех бывают такие желания. Они – человеческие.

Страстность собственного голоса поразила Эмму. А Люк отпрянул от нее, словно она его ударила. Блеск его глаз погас, он отвел взгляд.

– Если ты не считаешь мои развращенные фантазии злом, то как насчет того, что я неизбежно сделаю с тобой потом?

Потом он сбежит. Оставит ее, обесчещенную, одну. Точнее, он думает, что будет вынужден это сделать, потому что в нем, как он уверен, живет зло. Но что, если он ошибается?

Эмма знала, что это огромный риск, но слишком сильно его хотела и поэтому была готова на него пойти.

– А что, если я скажу, что не хочу думать о последствиях? Что мне все равно, даже если ты и уйдешь? Что я взрослая женщина, имеющая право сделать собственный выбор, и выбираю тебя? – Она прижалась к нему еще плотнее. – Я хочу жить в настоящем, Люк. Хочу перестать беспокоиться о будущем.

Его глаза расширились, затем сузились. Он шагнул к ней вплотную.

– Говоришь, ты веришь, что у всех бывают безнравственные желания? Тогда расскажи мне о своих.

Эмма замерла.

– Это нечестно. У меня не было таких возможностей, как у тебя. Я неопытна. Я не знаю…

– Но ты же чего-то хочешь? О чем-то томишься? Твой муж исполнял твои желания?

Грудь сжало.

– Нет, – выдохнула она.

Люк провел согнутым пальцем по ее щеке.

– Так о чем? Лежа на спине в постели, исполняя супружеский долг, о чем ты мечтала?

Эмма тяжело дышала. В груди клокотала паника. Существуют вещи, о которых никогда никому не рассказывают.

– Скажи мне, Эмма. Скажи, чего ты хотела?

– Прошло всего три месяца, – прошептала она. – Я была совсем незнакома с… потребностями тела. И толком ничего не знала.

– Но представляла же?

– Да.

– Расскажи.

– Люк, – выдохнула она, – я никому этого не рассказывала. Никогда. Не знаю, можно ли…

Она и самой себе боялась признаться. А когда пыталась, тут же безжалостно заталкивала эти идеи как можно глубже, в самые далекие уголки души.

– Рассказывай.

Он говорил твердым, властным голосом. Коленки у Эммы дрожали. Она прерывисто вздохнула.

– Я хотела… – Она замолчала, облизнула губы и начала снова: – Я хотела, чтобы он попробовал что-нибудь другое.

– Кроме того, чтобы просто лежать на тебе?

– Д-да. – Эмма не могла на него смотреть. Она чувствовала себя униженной, но помимо унижения, в ней закипало что-то еще. Что-то восхитительное распускалось у нее в животе, она распалилась и вся пылала, причем не только лицом, но и всем телом, внутри и снаружи.

Ее фантазии были запретными. Она никогда, ни за что не позволяла себе задерживаться на этих мыслях.

– Например?

– Однажды я видела лошадей на лугу… и… я подумала, на что это будет похоже, если я встану на четвереньки, когда…

Люк со свистом втянул в себя воздух, и почему-то этот звук придал ей силы.

– Я хотела быть сверху, – призналась Эмма. Теперь это давалось ей легче. – Хотела стоять у стены или опираться на край кровати, когда ты… когда он, – торопливо поправила она себя, и щеки ее заполыхали, – берет меня. Я… хотела, чтобы он вел себя со мной порочно. Связывал меня и говорил, что и как делать. Я хотела его ублажать. – В этой последней фразе прозвучала нотка отчаяния.

– Черт бы все побрал, – пробормотал Люк. А затем сгреб ее в охапку и начал целовать сильными и мягкими губами, проникая языком в ее рот.

Негромко ахнув, Эмма обвила его руками и поддалась, разомкнув губы и впустив его, ощущая, как он вторгается внутрь, словно ее рот принадлежит ему.

Колени все-таки подогнулись, но его рука, эта стальная лента, крепко удерживала ее.

Восставшее естество упиралось ей в живот. Эмма затрепетала, и расходился этот трепет от того самого места, где на нежную плоть давила мужская выпуклость.

Люк пососал ее нижнюю губу, провел языком по верхней. Его поцелуи стали неторопливыми, нежными, настойчивыми, изучающими. Эмма погладила его по спине, ощущая под ладонями бугры мышц.

Он придерживал ее за подбородок, поворачивал голову то туда, то сюда, покрывал ее лицо томительными, нежными поцелуями, словно пытался попробовать на вкус каждый дюйм ее кожи. Губы его скользнули вверх по щеке, прижались к закрытым векам.

– Эмма, – простонал он. – Господи, Эмма!

Затем он опустил обе руки вниз, на ее бедра. Притянул к себе крепко-крепко, а она прижалась лицом к его груди, чувствуя, как бьется сердце, как вздымается и опускается грудь при каждом быстром вдохе и выдохе.

И тут в дверь постучали.

Медленно, неохотно Люк оторвался от Эммы, опустил руки вдоль тела.

– Да? – крикнул он.

– Прошу прощения, сэр, – послышался женский голос. – Мы принесли воду для умывания и заказанный вами завтрак.

Люк вскинул бровь. Эмма кивнула, давая понять, что вчера вечером в самом деле попросила, чтобы все это доставили к восьми утра.

– Входите, – сказал Люк.

Три служанки, одетые в черные платья с белыми фартуками, внесли подносы с едой и таз с горячей водой.

Пока они суетились, расставляя все это, Эмма смотрела на Люка, который не сдвинулся с места, все стоял, не отрывая от нее глаз, и выглядел совершенно потрясенным.

Эмма проглотила комок, застрявший в горле, и бросила взгляд на служанок, закончивших свою работу и ждущих, потупившись, дальнейших распоряжений.

– Спасибо, это все, – сказала она.

Они присели в реверансе и вышли из номера.

Эмма, исполнившись решимости, сильно выпрямилась и повернулась к Люку:

– Нужно позавтракать и одеться. И… пора отправляться на поиски господина Макмиллана.

Глава 7

До церкви Даддингстон ехали полчаса. Проезжая через деревню Вест-Даддингстон, Люк придержал лошадей. Эмма взглянула поверх его плеча – он смотрел на женщину средних лет, выходившую из-за церкви, согнувшись под весом двух на вид очень тяжелых корзин.

– То, что надо. – Люк остановил лошадей и передал Эмме вожжи. – Подожди здесь. Я сейчас.

Слегка заинтригованная, она взяла вожжи. Люк направился к женщине. Эмма находилась слишком далеко, поэтому слышала лишь обрывки разговора, но по быстрой речи женщины и энергичной жестикуляции могла сказать, что та подпала под обаяние Люка. А может быть, свою роль сыграло и то, что он англичанин и явно принадлежит к аристократии.

– Это вы про Колина Макмиллана? О да! – воскликнула женщина и заговорщицки понизила голос – должно быть, рассказывала Люку все, что знает об этом человеке.

Эмма честно призналась себе, что вид Люка будоражит ее даже сейчас, хотя она, почти не расставаясь, провела с ним последние несколько дней. Глядя на него, она размышляла об этом. Должно быть, сначала дело было только в вожделении, в ее необъяснимой тяге к распутникам, которую она безуспешно пыталась преодолеть. Но теперь, когда физическое желание сделалось таким мощным, что угрожало ее самообладанию, к нему примешалось нечто большее, гораздо большее.

– О да, сэр, – услышала она слова женщины. – Это недалеко. Вон через ту горку, а тамочки – через тисовую рощу.

Люк нагнулся и взял корзины, которые женщина поставила на землю в начале разговора.

– Позвольте вам помочь. Куда вы шли?

Эмма, усмехнувшись, покачала головой. И этот человек утверждает, что он не джентльмен!

Женщина начала возражать, сказала, что это слишком далеко и нечего ему ради нее утруждать себя, но Люк мягко настаивал, и наконец она показала в дальний конец улицы, туда, откуда Люк с Эммой въехали в деревню. Люк прошел мимо двуколки, подмигнув Эмме, улыбнувшейся ему, затем женщине. Та вежливо присела в реверансе и поспешила за Люком.

Через несколько минут он вернулся.

– Ну, она рассказала мне кое-что про Макмиллана. – Он взобрался в двуколку и забрал у Эммы вожжи.

– Я вся внимание.

– Похоже, он обмакивает пальцы в разные кастрюльки. Владеет большим участком земли вдоль побережья и производит там соль. Является частичным собственником угольных копей Даддингстона и основную часть работников нанимает тут, в Вест-Даддингстоне. Кроме того, еще владеет мыльной мануфактурой неподалеку.

– Святые небеса! Деловой человек, – пробормотала Эмма.

– Да уж. – Люк нахмурился. – Любопытно, почему такой человек связывается с мерзавцами вроде Роджера Мортона.

– Думаю, есть только один способ узнать.

– Спросить, – сказал Люк.

– Именно.

Спустя десять минут они проехали через железные ворота к особняку, напомнившему Эмме отцовский дом в Бристоле. Только этот был старше, что подчеркивалось круглыми сказочными башенками с зубцами и прорезями для лучников по обеим сторонам фасада.

Люк осадил лошадей и посмотрел на дом.

– Рановато для светского визита.

– Наш визит сложно назвать светским, – напомнила Эмма.

Из конюшни прибежал мальчик, взял вожжи. Люк с привычной легкостью соскочил с двуколки и помог сойти Эмме.

– Готова? – пробормотал он.

Она кивнула, коротко выдохнула:

– Да.

Он улыбнулся и повел ее к массивным парадным дверям.

Едва они приблизились, дверь отворилась. На пороге стоял мужчина, наверняка дворецкий – пожилой, очень худой, прямой, с бесстрастным взглядом.

– Сэр. Мадам.

Люк посмотрел на него со скучающим видом.

– Лорд Лукас Хокинз и миссис Андерсон желают видеть мистера Макмиллана.

Эмма облегченно выдохнула. Она просила его использовать ее девичью фамилию, опасаясь, что у Макмиллана возникнут подозрения, если он узнает, что к нему с визитом явилась жена Генри Кертиса.

– Позвольте вашу карточку, сэр, – чуть презрительно произнес дворецкий. Эмма отметила, что не слышит и намека на шотландский акцент.

Люк возвел глаза к небу.

– Нет. Нет никаких карточек.

– Очень хорошо, сэр. Я осведомлюсь, дома ли мистер Макмиллан. Прошу меня простить.

Дверь довольно громко захлопнулась.

Эмма взглянула на Люка.

– А если он нас не примет?

Люк пожал плечами и спокойно ответил:

– Мое имя открывает передо мной двери в большинство подобных домов. – Он поморщился. – Разумеется, не потому что это я, а потому, что оно связано с герцогом Трентом.

– О, – выдохнула Эмма.

– Все знают Трента. Хотя бы понаслышке. И каждому хочется подольститься к нему, добиться его благосклонности.

– И часто ты пользуешься своим именем, чтобы получить какую-то выгоду? – Эмма спросила без неприязни. Ей и в самом деле было любопытно, потому что до сих пор он этого не делал.

– Нет, – бесстрастно ответил Люк. – Я этого терпеть не могу и сегодня воспользовался именем исключительно ради тебя. И ради моей матери.

Она хотела прикоснуться к нему, но торопливо опустила руку, потому что дверь снова распахнулась.

– Мистер Макмиллан собирался поехать на мануфактуру, но готов вас принять, – все так же презрительно возвестил дворецкий. – Прошу следовать за мной.

Они вошли в огромный холл, где все было из белого мрамора за исключением позолоты на люстре и нескольких предметов позолоченной мебели, расставленных вдоль стен.

Шаги их отдавались зловещим эхом, пока они пересекали огромное пространство.

Люк за спиной у Эммы передернул плечами и прошептал:

– Почти как в Айронвуд-Парке.

Это ее удивило. Она всегда представляла себе дом его детства величественным и внушительным, но никак не холодным и голым. Впрочем, сейчас не время расспрашивать.

Они прошли вслед за дворецким сквозь арку дверного проема и стали подниматься по изогнутой дубовой лестнице. На площадке он распахнул чудовищную резную дверь и объявил:

– Миссис Андерсон и лорд Лукас Хокинз, сэр.

И отошел в сторону, давая им возможность войти в комнату.

Люк с Эммой шагнули в элегантную гостиную, обставленную темной мебелью (еще здесь были мраморные столешницы и позолоченные канделябры), чем-то напоминающую гостиную, где ее отец принимал посетителей в те давние дни, когда в их дом в Бристоле приходили с визитами.

В центре комнаты стоял мужчина – худой, как и его дворецкий, старый, с копной густых седых волос. Он улыбнулся и протянул обе руки, приветствуя их, словно встречал старых друзей, которых долго ждал.

– Ну, доброе утро, – тепло обратился он к Эмме с легкой шотландской картавостью, но почти незаметным акцентом, словно много лет провел в Англии. – Должно быть, вы и есть миссис Андерсон.

– Рада знакомству, – пробормотала она, слегка заинтригованная, поскольку ожидала встретить человека крайне неприятного, но его интонации ничем не напоминали тон его письма к Мортону.

– И лорд Лукас. Как приятно наконец-то познакомиться с вами! Я имел честь встретить вашего брата на обеде в Лондоне прошлой весной.

Люк искоса взглянул на Эмму, и, несмотря на насмешливое выражение его лица, она заметила мелькнувшую в глазах боль и только теперь поняла, как сильно он ненавидит отношение к нему людей, считающих его не отдельной личностью, а приложением к герцогу Тренту.

– Рад знакомству, – вежливо отозвался Люк, но на его щеке дернулся мускул, и Эмме показалось, что он стиснул зубы.

– Я был очень рад услышать о его бракосочетании и несколько недель назад послал поздравительное письмо. Вы не знаете, он его получил?

– Простите, – буркнул Люк, – представления не имею.

Макмиллан не сумел уловить его настроения и разливался соловьем:

– Я также написал ему о предложенных парламентом мерах, обеспечивающих некоторое облегчение тем из нас, торговцам, кто потерял в море всю соль во время прошлогодних штормов.

– Мм. – Лицо Люка помрачнело еще больше.

– Надеюсь, вы передадите брату, что это, конечно, начало, но этого недостаточно, если Британия – в частности Шотландия – хочет видеть дальнейший рост торговли солью.

Последние слова вывели Люка из себя. Он сказал сердито:

– Мистер Макмиллан, я не посыльный брата. Расскажите ему все это сами, черт побери!

Глаза Макмиллана расширились, и Эмма шагнула вперед.

– Мистер Макмиллан, большое спасибо за великодушный прием в вашем доме.

Макмиллан перевел настороженный взгляд на нее.

– Мы надеемся, что вы поможете нам в одном очень важном деле.

Макмиллан некоторое время изучал ее, и в этом оценивающем взгляде она увидела наконец человека, кто написал то письмо Роджеру Мортону. Но тут он улыбнулся и широким жестом показал на диваны и кресла, стоявшие у стены.

– Прошу вас, присаживайтесь и поговорим. Могу я предложить вам что-нибудь освежающее?

– Спасибо, – пробормотала Эмма. Люк все еще кидал на хозяина злобные взгляды, поэтому она воспользовалась минутой, когда Макмиллан заговорил со слугой, стоявшим у двери, схватила Люка за руку и почти беззвучно прошептала: – Сядь!

Люк уголком губ выдохнул и едва заметно кивнул.

Эмма опустилась на диван с обивкой насыщенных оттенков красного и золотого. Люк сел рядом, чуть ближе, чем допускалось между просто знакомыми людьми, но они уже давно стали друг для друга чем-то большим. И Эмме было совершенно все равно, что подумает Макмиллан. Тем не менее она заметила оценивающий взгляд, который хозяин замка, вернувшись после разговора со слугой, бросил на них с Люком.

Макмиллан сел в кресло напротив них, положил руки на подлокотники с кисточками и любезно кивнул.

– Ну и чем я могу быть вам полезен?

Эмма бросила взгляд на Люка. Судя по сильно сжатым зубам, он все еще злился. Она собралась с духом – похоже, объясняться придется самой.

– Мы ищем того, кто может обладать сведениями, касающимися исчезновения вдовствующей герцогини Трент.

Макмиллан наморщил лоб. Он, как и все прочие в стране, наверняка знал, что герцогиня пропала еще весной.

Люк неловко поерзал. Ей хотелось прикоснуться к нему, но они находились в доме постороннего человека, который внимательно за ними наблюдал. С желанием утешить Люка придется подождать.

Макмиллан перевел взгляд на Люка.

– Я слышал о герцогине. Печальная история.

– Да, – процедил сквозь зубы Люк, – печальная.

– У нас есть свидетельства того, что исчезновение герцогини может быть связано с человеком по имени Роджер Мортон, – мягким голосом произнесла Эмма. – И у нас есть основания думать, что вы знаете этого человека. Возможно, знаете, где мы можем его найти.

При упоминании Роджера Мортона Макмиллан внезапно замер, переводя взгляд с Люка на Эмму и обратно. Пальцы его сжали подлокотники кресла.

– Да, я его знаю. Но что привело вас к мысли, будто он причастен к исчезновению герцогини?

Эмма снова взглянула на Люка. Тот, похоже, не собирался отвечать, поэтому пришлось говорить ей:

– Многие видели их вместе. В частности, семья отыскала одного из слуг герцогини, утверждавшего, что она покинула дом с мистером Мортоном и отправилась с ним в Уэльс, где он снял для нее дом, в котором они вместе провели несколько летних недель.

Макмиллан в упор уставился на нее, затем покачал головой и пробормотал:

– Очень похоже на Мортона – ввязаться в такое дело.

Эмма поколебалась, но решила пока не спрашивать об отношениях Роджера с Генри. Кажется, достаточно и связи с исчезновением герцогини.

– Не расскажете ли вы нам, сэр, откуда вам известен мистер Мортон?

– Да, разумеется. Он несколько лет назад работал на меня в одной из моих контор в Лондоне. Человек он амбициозный и очень умный, сделал несколько превосходных инвестиций и пять лет назад сказал, что покидает меня, чтобы заняться собственными потенциально выгодными проектами.

– Но вы поддерживали с ним связь?

– Верно. Я, если можно так выразиться, присматривал за ним. Меня интересовали его успехи, как интересуют и все прочие амбициозные люди, доказавшие свои таланты.

Люк, прищурившись, посмотрел на Макмиллана.

– Вы считали его человеком честным и порядочным?

Макмиллан хмыкнул и ответил:

– Вероятно, понятия «честность» и «порядочность» имеют разное значение в моем и вашем мирах, милорд.

Люк огляделся.

– Хмм. Насколько я успел заметить, мистер Макмиллан, мы находимся в одном и том же мире.

– Верно, верно. – Макмиллан говорил весьма любезным тоном. – Однако я имел в виду вот что: чтобы добиться успеха и богатства, требуется не только трудиться ради этого денно и нощно, но также и бороться за это. Причем иногда способы борьбы не относятся к тем, которыми принято восхищаться.

– Понимаю, – сказал Люк.

Эмма сомневалась, что он действительно понял. Вот она поняла очень хорошо: существует нечто основополагающее, куда более важное, чем деньги, что отделяет людей вроде Люка от людей вроде нее и Макмиллана.

В гостиную вошли двое слуг. У одного на подносе стояла ваза с прелестными небольшими пирожными, у второго – чайник и чашки.

Когда чай разлили и Эмма, поднеся чашку к губам, сделала глоток, Макмиллан заявил:

– Несмотря на все это, у меня никогда не было оснований считать, что Мортон занимается чем-то предосудительным или незаконным.

– Когда вы в последний раз получали от него известия? – спросил Люк.

– Около года назад. Прошлой весной он рассказал мне о новом проекте, в который намеревался вложить деньги, о пивоварне около Бристоля. Он попросил меня о денежном займе, чтобы помочь им с партнером.

Два года назад. Тот самый сезон, который Эмма провела в Лондоне. Когда встретила Генри.

– И вы дали ему деньги?

– Я одолжил ему деньги. Как я уже сказал, он человек компетентный. Я проанализировал предоставленную мне информацию касательно этого бизнеса и счел вложение удачным. Однако его партнер оказался глупцом…

– Его партнер? Как его звали? – нетерпеливо спросила Эмма.

– Кертис. – Макмиллан нахмурился. – Кажется, его звали Гарри.

– Генри, – негромко поправила она.

Генри был в одной упряжке с Роджером Мортоном с самого начала. Эмма уставилась на свою полупустую чашку с чаем и быстро-быстро заморгала.

Люк накрыл ее руку ладонью, остановив неистовую пляску пальцев, выстукивавших по бедру барабанную дробь. Эмма замерла, а когда посмотрела на Макмиллана, обнаружила, что тот с интересом изучает их сцепленные руки.

– Расскажите все остальное, – хрипло велел Люк. – Что случилось с займом и пивоварней Мортона и Кертиса.

Эмма помнила пивоварню – Генри «одолжил» у ее отца несколько тысяч фунтов, чтобы вложить их в дело. Больше отец этих денег никогда не увидел. А сама она была всего лишь пешкой в грандиозной, ужасной интриге, затеянной с целью украсть состояние отца.

Макмиллан покачал головой.

– Иногда люди с небольшими средствами теряют разум, заработав состояние, и предаются пьянству и пороку. Когда я отправил Мортону письмо, напоминая о выплате долга, он сообщил мне, что Кертис пьет и играет в азартные игры, а потенциальные возможности их инвестиций уплывают из рук из-за глупости партнера. И попросил отсрочку.

Лицо Макмиллана посуровело, глаза помрачнели, и Эмма внезапно поняла, почему этот человек так успешен в делах – он не жалеет глупцов.

– Я отправил ему еще одно письмо, на этот раз угрожающее, поскольку он нарушил предписанные договором условия – совершенно законные. В письме написал, что ему следует избавиться от Кертиса и продолжать дело самостоятельно. Предупредил, если он не вернет мне деньги в оговоренное время, я обращусь к властям.

– Полагаю, деньги он вернул вовремя? – спросил Люк.

– Верно. Выплатил всю сумму целиком за неделю до указанной даты.

– А что произошло с Кертисом? – полюбопытствовал Люк. – Он вам говорил?

– Нет. Это имя не упоминалось. Я решил, что он последовал моему совету и избавился от болвана.

Похоже, Мортон избавился от Генри, утопив его ночью в Эйвоне.

– Вам известно, где мистер Мортон сейчас? – спросила Эмма, чувствуя, как пересохло горло.

– Он держал квартиру в Бристоле.

– Оттуда он давно уехал, – угрюмо отозвался Люк. – Как, по-вашему, куда он мог отправиться? Обратно в Лондон?

– Несомненно.

– Но куда в Лондон? – спросила Эмма, чувствуя, как ухнуло в пятки сердце. Город так велик, что найти в нем человека так же не просто, как иглу в стогу сена.

– Последнее, что я слышал, – он поселился где-то неподалеку от доков. – Макмиллан пожал плечами. – Но возможно, его судьба переменилась.

Эмма подалась вперед.

– Может быть, у вас есть какая-то информация, какая-то зацепка, которая поможет нам отыскать место его пребывания, мистер Макмиллан? Есть ли у него семья? Вы знаете кого-нибудь из его родственников?

– О, точно! – Макмиллан постучал пальцем по подбородку. – Родственники. Насколько я припоминаю, у него есть замужняя сестра. Однажды нас совершенно случайно представили друг другу.

– Вы знаете, где она живет? – спросил Люк.

– И как выглядит? – добавила Эмма.

– Простите, милорд, я в самом деле не помню. В тот единственный раз, когда я ее видел, она стояла около церкви в Сохо. Они только что вышли со службы – Мортон, его сестра и ее муж, такой рыжеволосый краснощекий ирландец. Выглядел так, словно только что прибыл в Лондон. А вот как выглядела она… – Макмиллан наморщил лоб. – Темноволосая, как и ее брат. Такого же роста и сложения. Они вообще были очень похожи – я помню, даже заметил что-то на этот счет. Подумал, они близнецы, так и сказал, но они ответили – нет, у них больше года разницы, причем сестра старше.

– А имя ее мужа вы не помните? – спросил Люк.

– О’Бинн или О’Брайан? Я не уверен, извините. Что-то в этом роде. А может, я и ошибаюсь.

– Вы нам очень помогли, – сказала Эмма. – Спасибо огромное.

Люк взглянул на нее.

– Похоже, мы отправляемся на юг?

– Да, – пробормотала она. – В Лондон.

Макмиллан наклонил голову набок, глаза его блестели любопытством.

– Если вы не против, миссис Андерсон, я все же спрошу: что связывает вас с вдовствующей герцогиней Трент? Похоже, вас очень интересует местопребывание Мортона.

Она открыла рот, чтобы ответить, и тут же его закрыла. Она не хотела признаваться, что была замужем за Генри Кертисом. Больше не хотела иметь никакого отношения к этому ублюдку и даже рассеянно подумала, нет ли возможности вернуть девичью фамилию.

– Миссис Андерсон – близкий друг нашей семьи, – пришел на выручку Люк. – Очень близкий. Моя мать всегда умела обращаться с детьми и со временем стала для миссис Андерсон почти родной. Разумеется, она заинтересована. Наша мать для всех нас очень важна.

Голос его звучал по-аристократически напыщенно, а в тоне проскользнула предостерегающая нотка, заставившая Макмиллана мгновенно отступить.

– Разумеется, – сочувственно отозвался он. – Что ж, желаю вам всего самого хорошего. Надеюсь, вы найдете Мортона, а уж он сумеет помочь вам отыскать вашу дорогую мать.

– Я тоже надеюсь, мистер Макмиллан, – тихо произнесла Эмма.

В последний вечер в Эдинбурге Люк с Эммой пообедали в роскошных апартаментах отеля «Камерон».

Еда была великолепной, более того – им прислуживали официанты. После первого блюда (холодный суп и огурцы) они с удовольствием съели салат, затем что-то типично шотландское, состоящее из пресных лепешек, хаггиса – телячьего рубца – и утки, фаршированной шалфеем, в ароматной подливке. На десерт подали разнообразные фрукты со сладкими сливками, сыр и цукаты.

Чувствуя себя сытым и довольным, Люк взглянул на свой бокал с вином – нет, тот еще почти полон, значит, причина не в спиртном. Все дело в сидящей напротив женщине.

Во время еды они почти не разговаривали, но это Люка устраивало. Ему нравилось, что молчание их не угнетает, что они не чувствуют неловкости и немедленной потребности заполнить его каким-нибудь светским щебетом.

Эмма положила в рот кусочек залитой сливками груши и вздохнула.

– Божественно, – пробормотала она. Проглотила и улыбнулась Люку. – Куда вкуснее хаггиса.

– Он тебе не понравился?

– Не особенно. Но зато теперь я могу сказать, что пробовала его.

Люк хохотнул.

– Это точно.

Они какое-то время ели молча. Затем Эмма нарушила молчание:

– Люк?

– Мм?

Эмма твердо посмотрела на него, помешивая ложкой мороженое.

– Почему тебе не нравится, когда твое имя связывают с братом?

Мирный покой, который он с трудом обрел, моментально исчез. Впрочем, это в любом случае была иллюзия.

Люк потер переносицу, внезапно почувствовав усталость.

– Ты в самом деле хочешь поговорить об этом сейчас?

Эмма задержала на нем долгий внимательный взгляд и отвела глаза.

– Нет, раз это тебя расстраивает.

– Ах, Эмма. – Он разочарованно покачал головой. За последние дни его тяготила каждая вторая тема для разговора.

Люк отложил ложку и откинулся на спинку стула, ощущая приятную шелковую обивку.

– Дело не в том, что мне не нравится, когда мое имя связывают с ним, – спокойно произнес он. – Дело в том, что я не люблю, когда меня с ним сравнивают и решают, что я ему во всем уступаю. И еще в том, что к этому выводу приходят даже до того, как успеют сравнить меня с ним. И в том, что мне всегда не нравилось (и всегда будет не нравиться) быть хуже него.

Эмма смотрела на него, приоткрыв рот и наморщив лоб.

– Но это же неправда!

– Попробуй пожить рядом с братом, считающимся образцом совершенства. Попробуй состязаться с ним – и проиграть во всем, в чем только возможно.

– Люк, – сказала она, понизив голос, словно собиралась хорошенько отчитать его.

У него так отяжелели веки, что опускались сами собой. Он внезапно почувствовал себя безмерно уставшим.

– Я не хочу об этом разговаривать. Не хочу говорить про Трента. Потому что всякий раз, как упоминается его имя, я снова оказываюсь в его тени. – Он заставил себя открыть глаза. – Я пытаюсь выйти из этой тени, хочу делать что-то сам, жить так, как мне нравится, быть самим собой. Но всегда, когда заходит речь о нем, каждый раз, как кто-нибудь напоминает мне, какое он совершенство, я вспоминаю, что вероятность этого ничтожна.

Эмма кивнула и отодвинула тарелку.

– Ты закончил обедать?

Люк моргнул, удивленный такой резкой сменой темы.

– Да.

Она встала и позвала служанку убрать со стола.

Персонал отеля «Камерон» гордился своим отличным обслуживанием, и через две минуты грязная посуда исчезла и на столе осталась ваза с цветущим вереском.

После того как служанки вышли, Эмма заперла дверь на щеколду. Люк остался на месте. Губы его изогнулись.

– Запираешь меня в номере?

Она повернулась к нему, скромно сложив руки.

– Я и раньше тебе говорила, что терпеть не могу, когда ты спускаешься вниз и напиваешься. Как, например, вчера ночью.

– Вчера ночью, – повторил он негромко, уставившись на ее губы и вспоминая тот поцелуй, что перевернул в нем все. Он едва удержался, чтобы не овладеть ею прямо на месте, и с трудом заставил себя уйти из комнаты.

Господи, как ему нравятся ее губы! Нравится их цвет – такой насыщенный красный. Нравится их форма – они пухлые и гладкие. Нравится их вкус. Ему нравится…

– И в предыдущую.

Он заставил себя оторвать взгляд от ее губ и посмотреть в глаза.

– И в ночь перед той.

– Не обязательно мне напоминать, – сухо произнес он. – Я был не настолько пьян и помню каждую из этих ночей.

Эмма прислонилась к двери, скрестила на груди руки и тоже посмотрела ему в глаза.

– Я хочу, чтобы вы кое-что поняли, лорд Лукас Хокинз.

Он выгнул бровь, удивляясь тому, что она назвала его полным именем.

– И что именно?

– Тебе не понравится. Я считаю необходимым упомянуть человека, о котором ты не любишь разговаривать.

Люк заскрипел зубами. Черт побери, опять, Трент. Разумеется, ей непременно нужно вернуться к разговору о его проклятом святом братце.

– Я его не знаю, – сказала Эмма, – но слышала о нем только хорошее.

– Разумеется. – Он попытался говорить безразлично, но не удержался и едва ли не прорычал это. – Ты им восхищаешься. А если бы познакомилась, начала обожать. Все его обожают.

– Но я знаю тебя, Люк. – Ее голос смягчился. – И восхищаюсь я именно тобой. Обожаю тебя. И не собираюсь сравнивать тебя с кем бы то ни было, потому что ты – это ты. Именно такой, какой мне нравится.

– Хорошо. – Он, Люк, черт побери, не желает, чтобы Эмма – из всех людей на свете – сравнивала его с Трентом. Потому что, как и все прочие, она сочтет, что он уступает брату во всем.

И он надеется, она никогда не познакомится с его братцем.

– Уже поздно, – мягко произнесла Эмма. – Завтра утром нам нужно выехать очень рано, если мы хотим добраться до Лондона за пять дней.

Она вынула из комода ночную рубашку и спряталась за ширму, стоявшую у кровати. Зашуршала ткань, и Люк зажмурился, вспоминая прошлую ночь. Вспоминая сегодняшнее утро и то, что он рассказал ей про свои желания.

Он хотел дать ей все это и много больше. Искупать ее в наслаждении. Довести до высот восторга. Кертис был недостоин ее.

Люк стоял возле кровати, когда она появилась из-за ширмы в той самой невинной белой ночной рубашке, что сводила его с ума все прошлые ночи.

Он вспомнил ее слова о том, что она хочет жить в настоящем. Именно так в основном жил он и стал осторожнее, только познакомившись с ней.

Он не хотел сделать ей больно. Но желание доставить удовольствие ей и получить его самому перевесило все резоны.

Эмма заплела волосы в толстую косу и перекинула ее на спину. Люк решил, что это надо исправить.

Эмма остановилась возле ширмы. Люк протянул ей руку.

– Иди сюда, – хрипло произнес он.

Она подошла, взяв его за руку. Он притянул ее к себе и пробормотал:

– Повернись.

Эмма повиновалась. Люк развязал тонкую ленточку в косе и положил ее на стол. Медленно расплел косу, наслаждаясь гладкими густыми волнами, которыми ему так редко удавалось полюбоваться во всей их полной медной красе, и поцеловал Эмму в макушку.

– Сегодня я не пойду вниз.

Она облегченно выдохнула.

– Потому что хочу остаться с тобой. Это то, чего хочешь ты?

– Да. – Слово было сказано шепотом, твердо, без тени сомнений в голосе.

Люк закрыл глаза. Естество уже затвердело, тело пылало, требовательное, нетерпеливое.

– Скажешь мне, если я сделаю то, чего ты не хочешь. Что тебе не нравится. Что ты считаешь унизительным, или неприемлемым, или слишком порочным и развратным…

Эмма быстро повернулась и посмотрела ему в лицо:

– Прекрати, Люк.

– Нет. Ты должна знать. Если я стану слишком… – Господи, как это назвать? Грубым? Скотским? Диким? – Просто вели мне перестать. Обещай, Эмма.

Он не мог позволить себе взять эту женщину, переступая установленные ею границы.

Она подняла на него глаза, в которых сверкали золотистые искорки.

– Я хотела этого… хотела тебя с того самого первого вечера. И ты это знаешь, правда?

В тот первый вечер он ее не знал. Видел только ее красоту, представлял, сколько наслаждения может подарить ему ее тело. Сейчас она казалась ему намного красивее. То, как она на него смотрит – с доверием, желанием, вожделением, – заставляет его хотеть ее гораздо сильнее, чем в тот первый вечер. Но он боится, что этот взгляд изменится, наполнится недоверием, отвращением, неприязнью. И если подобное случится, он вряд ли это переживет.

– Тогда ты меня не знала, – сказал Люк.

– Зато знаю теперь и хочу еще сильнее.

Он поцеловал ее, притянув к себе одной рукой. Другую запустил в восхитительную, мягкую массу волос, прижимая к себе ее голову, завладев ее ртом.

Он покусывал ее губы, то верхнюю, то нижнюю. Язык вторгся в ее сладкий рот, повторяя действия, которые скоро предстоит проделать его естеству. Люк прижимался к ней, стараясь дать члену хоть какое-то облегчение, но для этого существовал только один способ. Он поцеловал ее в уголок губ.

– Ты такая вкусная, Эмма, – простонал он и лизнул ее ухо. – Такая вкусная.

Положил ладонь ей на спину и ощутил, как она задрожала. Ладонь заскользила ниже, ниже и легла на упругие округлые бедра. Выпутавшись из ее волос, он опустил и другую руку и обхватил оба мягких полушария. Целуя ее в губы, в щеку, в нос, он вжимался в нее все сильнее.

Эмма ахнула.

– Ты ангел, – прошептал он.

Взявшись за подол ее ночной рубашки, Люк задрал его кверху, ощутил под ладонями обнаженную кожу ягодиц и сжал их. Эмма обвила руками его шею и притянула к себе, целуя так чудесно, дерзко полизывая языком его губы.

– Эм, – бормотал Люк между поцелуями. – Господи, Эмма.

Он жестко стиснул ее бедра, но попытался смягчить это ласковыми поглаживаниями пальцев. Отпустил ночную рубашку и скользнул руками к груди, чтобы развязать ленты у шеи.

– Сними это. – Голос его дрожал. Пальцы дрожали. Он стремительно переставал владеть собой.

Господи. Это катастрофа. Он дикое, грубое животное, пытающееся побороть свои основные инстинкты. Безнадежно пытающееся быть порядочным мужчиной. Надежным мужчиной. Таким, как его брат, которого он никогда не любил.

Неужели он сделает ей больно? Обидит Эмму так же, как обижал всех остальных?

Люк отпустил ее ночную рубашку. Нет. Это неправильно. Как и все решения, которые он принимал в своей чертовой проклятой жизни, это неправильно.

Глава 8

Эмма видела, как в его глазах все усиливается тревога. Видела в них страх и стыд.

Она до сих пор не до конца понимала этого красивого, страдающего мужчину, но после сегодняшнего утреннего разговора все же начала понимать.

Как убедить его перестать бороться с собой? Как заставить поверить, что в его желаниях нет вселенского зла? Объяснить, что она хочет попробовать с ним все эти восхитительные вещи, и к черту последствия?

Она крепко поцеловала его, вспоминая подаренный плащ. Вспоминая все те мелочи, что он постоянно делал для нее. «Заприте дверь, Эмма», – сказал он на вторую ночь. А чуть раньше, в тот же день, велел оставаться в гостинице, чтобы никто не увидел их вместе. Он ударил Смоллшоу за то, что тот опорочил ее честь. А сегодня помог пожилой женщине донести тяжелые корзины. И держал ее, Эмму, за руку, когда Макмиллан раскрывал им правду об истинной натуре ее мужа.

Он не вселенское зло.

Эмма отчаянно его хотела. Хотела лечь рядом с ним, а потом уснуть голой в его объятиях. Хотела, чтобы он привязал ее к кровати, закрыл повязкой глаза и делал с ней все, что захочет. Хотела сорвать с себя ночную рубашку, обнажиться перед ним и позволить ему овладеть ею любым способом, каким он только пожелает.

Она жаждала этого. Жаждала каждой клеточкой своего тела, сердцем и душой. Почему он ей не верит?

Люк отступил назад, отвел от себя ее руки и прижал их Эмме к бокам.

– Нет, – простонала она. – Не останавливайся. Пожалуйста.

Он смотрел на нее, и взгляд из тревожного делался безумным.

– Ты слишком хороша…

Эмма упала на колени, не давая ему, договорить.

– Пожалуйста, Люк. Пожалуйста, раздели со мной постель. Я умоляю тебя. Ты мне нужен. Я умру, если не получу тебя.

Медленно, испуганно, чувствуя, что сердце колотится так, будто вот-вот выскочит из груди, она подняла голову. Люк смотрел на нее, стиснув кулаки. Что-то в его лице изменилось, смягчилось.

– Пожалуйста, – шепнула Эмма. Она смотрела на него, вложив в свой взгляд всю надежду, желание и потребность. «Пожалуйста, Люк. Не отворачивайся от меня. Не уходи вниз. Не напивайся до такой степени, чтобы перестать этого бояться…»

– Сегодня я хочу стать твоей, – прошептала она. – Целиком твоей. Я никогда ничего так сильно не хотела. Никогда.

Он опустился на колени рядом с ней. Его неистовый взгляд слегка успокоился и сделался острым как бритва. Теперь Люк казался решительным и напряженным. Пылким.

– Ты об этом пожалеешь.

– Нет.

– Ты будешь вечно ненавидеть меня.

– Никогда, – ответила Эмма, и от чистого сердца.

Люк протянул руки, помог ей встать. Ночная рубашка распахнулась на груди. Он взялся за подол, потянул вверх. Эмма подняла руки, он резким рывком сдернул с нее рубашку и отбросил в сторону.

– Стой смирно, – сказал он очень властным голосом.

И отошел назад, рассматривая ее. Обвел взглядом, жарким и голодным, сверху донизу и снова вверх. Эмме казалось, что от его взгляда на коже оставались пылающие следы.

– Эмма, – прохрипел Люк, – ты такая красивая! Такая чертовски красивая!

От его взгляда она и впрямь начинала чувствовать себя прекрасной. Желанной и такой женственной.

– Иди на кровать, – приказал он.

Эмма мгновенно попятилась, уткнулась спиной в кровать и присела на высокий край.

– Ложись, – велел Люк, не отрывая острого как лезвие взгляда от ее тела.

Повинуясь, она следила за ним, ощущала жар его голода.

Люк подошел к кровати и надолго остановился, молча рассматривая ее.

Эмма содрогнулась. Этого она не ожидала – лежать перед ним голой, пока он будет ее рассматривать. Она почувствовала себя такой незащищенной.

Он положил ладонь ей на щеку, заставив посмотреть на себя. Взгляд его смягчился, и он больше не был тем хищником, которого она встретила в первый вечер, а вновь сделался тем Люком, к которому она так сильно привязалась.

– Ты знаешь, до чего ты прелестна, Эмма? Когда мы встретились, я подумал об этом в первую очередь. Что ты самое прелестное создание, какое я увидел за очень, очень долгое время.

Он говорил хриплым голосом, и в голосе этом звучала такая искренность, какой Эмма в жизни ни от кого не слышала.

Люк протянул к ней руку.

– Иди сюда. Придвинься ближе к краю кровати, чтобы я смог к тебе прикоснуться.

Все также лежа на спине, она подвинулась к краю. Люк, помогая, подсунул руки ей под спину, снова обвел ее взглядом, на этот раз с собственническим выражением, и хозяйским жестом положил руку ей на колено.

Она сама открылась ему, поддалась этому пылкому взгляду… и кто знает, чему еще, что он решит делать с ней. Но самым шокирующим во всем этом было другое – Эмма хотела, чтобы он овладел ее телом. Он смотрел на нее, как на соблазнительную закуску, и ей хотелось подарить ему самое деликатесное блюдо на свете, какого он еще не пробовал.

Его пальцы скользнули по ее бедру, и она задрожала. Никто никогда не трогал ее там. Хоть она и побывала замужем, на ее теле было множество местечек, к которым никто никогда не прикасался.

– Я хочу потрогать тебя везде, – пробормотал Люк. – Перецеловать каждый дюйм твоего тела.

– Пожалуйста. – Это все, что Эмма смогла выдавить сквозь ком в горле.

Мысленно она умоляла его. Снова и снова. В точности, как он и предсказывал.

Люк провел кончиками пальцев по ее бедру, по колену и вниз к ступне. По очереди поднял ее ноги, поцеловал каждую ступню. Потом поцеловал ту, что была ближе к краю кровати, провел ладонями по ноге вверх, согнул ее в колене. Скользнул губами по икре, мягко, щекотно провел влажным языком. Поднял голову и посмотрел на Эмму затуманившимися глазами.

– Знаешь, как сильно я тебя хочу?

Эмма взглянула на него, гадая, знает ли он, как сильно хочет его она. И покачала головой.

Люк негромко рассмеялся и начал целовать ее бедро. Его губы казались бархатными. Ощущение было незнакомым, но таким изысканным, что Эмма не могла сдержать легких стонов, вырывавшихся у нее при каждом прикосновении его губ.

Он поднялся еще выше, почти вплотную к треугольнику волос. Эмма напряглась в предвкушении.

Люк посмотрел на нее голодным взглядом. Его жаркое дыхание опаляло чувствительную кожу.

– Ты хочешь этого, Эмма? Хочешь, чтобы я поцеловал тебя там?

Эмма содрогнулась всем телом. Она давным-давно выяснила, какие приятные возникают ощущения, если трогать себя там. Иногда она потирала пальцами скользкую плоть и воображала, что это мужские губы ласкают и целуют ее. Но никогда, никогда не верила, что это и в самом деле может однажды случиться.

– Эмма?

С трудом дыша, она кивнула.

Его губы изогнулись в той греховной, чувственной, самоуверенной улыбке, которой он одарил ее в тот первый вечер и много-много раз потом. В улыбке, от которой все ее тело пылало жаром.

Одним плавным, грациозным движением он переместился на кровать и навис над ней. Эмма рассеянно отметила, что он до сих пор полностью одет, но ей не хватило времени обдумать это, потому что Люк опустился ниже, раздвинул ей ноги и устроился между ними, рассматривая ее порочными блестящими глазами.

Эмму переполняли противоречивые чувства. Она стеснялась своей наготы. С детства ей внушали, что нельзя показывать мужчине даже щиколотки, а теперь Люк видел не только обе лодыжки, но еще и икры, колени, бедра. И самое потайное местечко.

И одновременно она праздновала победу, упивалась жаром его глаз, его голодным взглядом. Все, что он делал, каждое его движение были для нее. Он сказал, что она красивая, и впервые в жизни она в это поверила.

Он стал целовать ее, начав с внутренней стороны бедра. Ей и в голову не приходило, что это место настолько чувствительно. Люк двигался все выше, прикусывая кожу и тут же успокаивая горячее место нежными поцелуями.

Эмма откинулась на подушки и закрыла глаза. Необыкновенные ощущения поднимались от бедра к самой сокровенной ее части, заставляли сжиматься пальцы ног, скручивались в тугой огненный шар чуть ниже пупка.

Он лизнул внутреннюю часть ее бедра в самом верху. Эмма испустила низкий протяжный стон:

– Пожалуйста, Люк!

– Пожалуйста? О чем ты просишь меня, Эм? – Он говорил, уткнувшись ей в ногу, и голос звучал слегка приглушенно.

– Я… не знаю. – Она в самом деле не знала, лишь чувствовала, что находится на краю обрыва и хочет спрыгнуть, держа его за руку.

– Поцеловать тебя? – Он снова поцеловал бедро. Так близко к сокровенному местечку, сейчас мучительно пульсирующему от желания.

– Да, – выдохнула она.

– Лизнуть тебя? – Влажный язык прошелся по коже, такой горячий, что внутри запылал огонь.

– Да!

– Где, Эм? Где тебя полизать?

– Я… не знаю, – с отчаянием выдавила она.

Он положил ладонь – горячую, сухую – ей на ногу, и тело невольно дернулось.

– Думаю, знаешь, – лукаво произнес он, окинул ее взглядом и выгнул бровь. – Как я могу ублажать тебя, если ты не говоришь, где?

Он с ней играет. А ведь она в самом деле не знала точно, где хочет ощутить его губы. Может быть, в том самом местечке, которое увлажнилось, ныло и пульсировало, словно в ожидании… чего-то?

– Здесь, – шепнула Эмма, накрыла ладонью то самое местечко у себя между ног, скользнула пальцами меж складок и с трудом удержалась, чтобы не дернуться, таким сильным оказалось ощущение. Там было куда мокрее, чем когда-либо раньше, и если она думала, что колени и бедра у нее чувствительны, то это местечко просто пылало.

Конечно, оно чувствительно. Конечно, она вся мокрая. Потому что Лукас Хокинз, самый загадочный, самый красивый мужчина в ее жизни, занимается с ней любовью.

Люк со свистом втянул в себя воздух. Он не отводил глаз от ее пальцев, следил за ними так напряженно. Эмма надавила сильнее, поводила пальцами во влажных складочках.

– Здесь, Люк. – Голос ее звучал хрипло, полный желания.

Он медленно облизнул нижнюю губу, оставив влажный сияющий след, опустил голову и поцеловал ее руку. Затем взял ее и отвел в сторону, крепко прижав к постели. Другой рукой он еще шире раздвинул ей ноги и долго не отводил взгляда.

– У тебя такая красивая киска, Эмма.

Он смотрел, но не трогал ее, но Эмма в жизни не чувствовала себя такой уязвимой и незащищенной. Словно вся она превратилась в один обнаженный, содрогающийся нерв.

– Ты когда-нибудь смотрела на нее?

Эмма попыталась свести бедра, сжать ноги, но он держал ее крепко, словно пригвоздив к кровати.

– Смотрела? Хоть раз взяла зеркало, чтобы полюбоваться своей киской?

Если бы унижение и похоть могли убивать, Эмма бы уже лежала мертвая.

– Скажи, – потребовал он решительным, не допускающим возражений голосом.

Неужели об этом он и говорил, когда рассказывал про свои вкусы? Насколько знала Эмма, плотские отношения сводились всего лишь к физическому соитию мужчины и женщины. Она знать не знала, что в порыве страсти люди еще и разговаривают. Люк втягивал ее в эротический разговор, и она представления не имела, что при этом почувствует себя беззащитной.

Она всегда терпеть не могла ощущение собственной беззащитности, всегда сопротивлялась ему, старалась быть сильной, заботиться обо всем на свете после смерти матери.

Но теперешняя уязвимость оказалась куда глубже и интимнее, ничего подобного Эмма в жизни своей не испытывала. Она была безоружной, беззащитной перед ним, перед его прикосновениями, губами, пронизывающим взглядом голубых глаз.

И хотела большего.

Она устала держать себя в руках. Устала заботиться об отце, волноваться за сестру. Вести хозяйство, платить по счетам. Думать о том, как спасти семью, как отыскать Роджера Мортона и придумать способ вернуть отцу деньги.

Здесь, сейчас она ни за что не отвечала, не ощущала той сокрушительной тяжести, которая душила ее весь последний год. Здесь и сейчас ею распоряжался Лукас Хокинз. Она отказалась от контроля – над ситуацией, над своим телом и даже над мыслями. И была от этого в восторге.

– Эмма? – В его голосе прозвучало предостережение. – Ответь мне. Ты когда-нибудь смотрела на себя там?

– Нет, – прошептала она.

Он выдохнул. Облегченно? Эмма не поняла.

– Она розовая, темно-розовая, почти красная. Возьми белый лепесток розы и красный, смешай их, и получится твой цвет.

Он медленно отпустил ее руку и прикоснулся к ней, проводя пальцами по скользким, влажным складочкам, как минуту назад делала она.

Эмма задрожала под его прикосновениями, чувствуя, как он легонько царапает ее ногтями.

– Ты такая мокренькая, – хрипло произнес он. – Такая припухшая. Господи, Эмма, ты такая отзывчивая.

Его слова, прикосновения вызвали в ней вихрь эмоций. Мир вокруг начал стремительно меняться. В нем остался только Люк и его прикосновения. От этих ощущений ее тело напрягалось и содрогалось все сильнее.

Его пальцы описали круг по мучительно чувствительному месту, и ее бедра дернулись, но он свободной рукой снова прижал ее к постели. Опять описал круг, и она ахнула.

– Ты знаешь, что это?

– Нет. – Она хватала ртом воздух. То, что он делал, превращалось в своего рода сладостную пытку. Закончится ли она когда-нибудь?

– Это средоточие наслаждения.

– О-о, – выдохнула она и заерзала, желая, чтобы он сделал это снова.

И он трогал ее складки, то описывал круги, то едва прикасался, и наконец ощущения сделались настолько мощными, что уже перехлестывали через край. Перед глазами почернело. Ей было восхитительно хорошо и просто невыносимо. Она все еще стояла на краю обрыва, и казалось, она стоит тут целую вечность, а желание прыгнуть становилось все сильнее от каждого его прикосновения, от каждого движения пальцев.

И тут он сдвинул пальцы еще ниже, невыносимо медленно описал еще один круг и ввел палец внутрь.

Эмма снова сдавленно застонала. Она ощущала его везде – внутри, вокруг. Пальцы ласкали ее, и когда он то вводил палец внутрь, то вынимал его, скользя по стенкам снаружи, мучительный вопль потайного местечка прекратился, и глубоко внутри воспламенился пылающий шар желания.

Люк вынул палец и вонзил в нее сразу два. Она обостренно чувствовала, как они движутся внутри.

– Ну вот, – услышала она словно откуда-то издалека голос Люка и невольно отметила прозвучавшее в нем мужское самодовольство. – Сейчас ты готова.

Готова к чему?

Он продолжал вонзать в нее пальцы, но теперь его губы накрыли ее клитор, а язык начал ласкать это крохотное, наиболее чувствительное местечко.

Эффект получился волшебный. Эмма резко дернулась и закричала. Ее пальцы искали, за что ухватиться, и тут наткнулись на его голову. Эмма запустила руки в шелковистые русые волосы, притягивая его к себе.

Ей казалось, что она бесплотна. Тело совершало движения, которые она не могла контролировать, подавалось навстречу его пальцам, его языку. Он был так глубоко внутри, что она ощущала себя заполненной.

Она слышала свой голос – умоляющий, задыхающийся, но ничего не могла с собой поделать. Пальцы крепче вцепились в его волосы, но и это она была не в силах контролировать. Огненный шар внутри все разрастался. Пальцы ног сжались, словно цеплялись за край обрыва.

Его жаркое дыхание обжигало ее. Он тоже задыхался и бормотал несвязные слова – что-то вроде «проклятие», «пылаешь» и «да». Она не знала: может, он велит ей что-то делать, но даже если и так, она все равно не могла подчиниться. Каждый мускул тела напрягся, руки и ноги вытянулись.

Его толчки становились все мощнее. Спина Эммы выгнулась дугой. Ее тело приветствовало его, хотело более глубокого контакта, и его жесткие пальцы вонзались в нее свирепо. Его дыхание овевало ее клитор, а затем губы на нем сомкнулись, и он сильно вытянул его.

Она не сошла с обрыва, а сорвалась с него. Тело неистово забилось на кровати, но Эмма этого не осознавала. Остался только сладко колотившийся пульс внутри, там, где взорвался тот огненный шар. Она не упала – она парила в воздухе, и тело ее извивалось от наслаждения.

Медленно, неторопливо бешеное биение пульса внутри успокаивалось, превращаясь в томительное скольжение под кожей. Пальцы Люка замерли, пережидая, пока плоть вокруг них ритмично сокращалась. Губы, сначала тоже замершие, теперь нежно прильнули к ней.

Тело ее расслабилось, словно лишившись всех костей, и Эмма безвольно обмякла. Перед глазами все плыло, словно в тумане. Люк так же медленно вытащил пальцы. Ее естество резко сомкнулось от этого движения.

Она попыталась сосредоточить на нем взгляд и поняла, что он пристально смотрит на нее. Губы у него были влажные – от ее соков. Сердце, все еще бешено колотившееся, слегка сжалось. Его глаза переполняло изумление.

– Черт побери, Эмма, – хрипло прошептал он.

Все еще не отводя взгляда, он подтянулся, лег рядом, повернул ее к себе лицом и прижался к ее обнаженному телу.

– Что? – спросила Эмма, сразу заволновавшись. – Я все сделала неправильно?

Люк моргнул.

– Неправильно? Черт, нет. – Он нежно поцеловал ее в губы. – Просто… не думаю, что на моей памяти хоть одна женщина испытала наслаждение столь сильное.

– О-о! – В щеки бросился жар. Веки трепетали, закрываясь.

Люк снова поцеловал ее, раздвинув ей губы.

– Чувствуешь, какая ты вкусная? – хрипло произнес он.

Эмма не смогла на это ответить, просто обвила его руками и начала жарко целовать, чувствуя потребность хоть как-то отблагодарить за такие необыкновенные ощущения. Она прижалась к нему всем телом, ощущая сквозь бриджи его восставший жезл, и потерлась об него.

Если он хочет этого, она ему это даст. Сейчас она готова дать ему все, что угодно.

– Скажи мне, чего ты хочешь, – прошептала Эмма ему в губы.

– Хочу? Это уже давно в прошлом. Я жажду тебя. Ты нужна мне так сильно, что это меня убивает.

– Так возьми меня, Люк.

Продолжая ее целовать, придерживая одной рукой за затылок, Люк слегка отодвинулся и опустил другую руку, начав возиться с застежками на бриджах.

Отвечая на его поцелуи и понимая, что никогда не насытится этим мужчиной, Эмма задрала вверх его рубашку и провела пальцами по его груди.

Но он ее остановил, вытащил ладонь у нее из-под головы и потянул ее руки вниз.

– Помоги мне, – хрипло произнес он. – Расстегни их и сними.

Проворными пальцами – Эмма не ожидала от себя такой ловкости – она расстегнула бриджи. Восставшее орудие упиралось в нижние панталоны, и она развязала тесемки. Люк приподнял бедра, Эмма спустила его панталоны вниз и судорожно сглотнула комок в горле, увидев вырвавшееся на свободу естество. Оно оказалось больше, чем у ее мужа. Взгляд метнулся вверх. Люк смотрел на нее с мягкой усмешкой. Она невольно улыбнулась в ответ, продолжая снимать с него одежду.

Едва она стянула панталоны с его округлых ягодиц, Люк пинком отбросил их, перевернул ее на спину и лег сверху, вжав свой орган ей в живот. Подвигал бедрами, заставляя его скользить по ее коже.

– Ты его ощущаешь? Скоро он окажется в тебе.

– Да, ощущаю. – Она посмотрела ему в глаза. Взгляд у него такой пылкий, такой дивный. Ей захотелось, чтобы он оказался в ней прямо сейчас.

Но Люк опустил голову, скользнул по ее телу вниз, задев естеством по все еще распаленному местечку, и прижался им к ее бедру. Он целовал ложбинку между ее грудями, потом начал лизать одну из них. Обвел языком сосок, который сразу напрягся и затвердел, целовал и сосал то одну грудь, то другую, сжимал пышные округлости в ладонях.

Эмма снова застонала, как тогда, когда он целовал ее бедра, только сейчас ощущения были еще сильнее. Стрелы наслаждения пронзали обе груди и попадали в цель где-то глубоко в чреве, где снова быстро собирался обжигающий жар.

– Пожалуйста, Люк, – выдохнула она, вцепляясь ему в волосы и не зная, то ли оттолкнуть его, то ли прижать еще ближе.

– У тебя самые прелестные груди на свете, – сказал он, на секунду приподняв голову, тут же снова опустил ее и втянул в рот сосок. Он лизал его, обводя языком затвердевшую плоть, и Эмма невольно подавалась ему навстречу, изгибаясь дугой.

Люк все еще не снял рубашку. Она бы стянула ее сама, но… он переместился к другой груди и втянул в рот этот сосок, теребя пальцами влажную плоть первого, – и вдруг сильно сжал его.

Эмма вскрикнула, тело ее резко дернулось.

Стрела попала в цель, пронзив ее глубоко внутри сладко и мощно. Губы на соске смягчились, рука поползла вниз. Люк широко раздвинул ее ноги и скользнул между ними пальцами.

– Дорогая, – пробормотал он, – ты такая мокренькая. Это все для меня?

– Да, – ответила Эмма. – Все только для тебя.

– Это хорошо.

Он оставил в покое ее груди, снова скользнув по ее телу вверх. Уперся руками в кровать по обе ее стороны и посмотрел на Эмму голубыми-голубыми глазами.

– Ты готова?

– Да.

Он слегка передвинулся, опустил одну руку вниз и направил свое копье к ее входу. Несколько раз прикоснулся головкой к ее бутону, и Эмма снова задрожала.

Она обвила его руками, и он замер. Глядя ей прямо в глаза, направил свое копье и медленно, очень медленно начал входить в нее.

– О, Люк, – прошептала Эмма. – О, Люк!

Эмма едва не рыдала, хотя и не смогла бы объяснить почему. Бедра сами поднимались, пытаясь вобрать его целиком, заставить двигаться быстрее, глубже.

Но он не торопился, и это медленное скольжение сводило ее с ума. А потом Люк и вовсе остановился и посмотрел на нее.

– Хочешь еще? – хрипло спросил он.

– Да. Да, пожалуйста!

Он улыбался беспощадно. Но Эмма успела увидеть это лишь краем глаза, и тут он вонзился в нее. Ее тело взлетело вверх. Она едва не закричала, такими сильными оказались ощущения. Он такой большой, и она почувствовала себя крохотной, желанной и восхитительно беспомощной.

– Нравится? – прорычал он. Несмотря на то что основной вес его тела приходился на руки, которыми он упирался в кровать по обе стороны возле ее головы, грудь его под рубашкой давила на нее тяжело и жарко. И ей это нравилось – нравилось, как он вдавливал ее в матрас. Удерживал ее. Зажал под собой, и теперь она в полной безопасности. Его губы оказались прямо у ее уха. – Тебе нравится это, Эмма? – повторил он.

– Да. Очень.

– Не слишком сильно? – И в первый раз за все это время она уловила в его голосе нотки неуверенности.

– Сильнее, – сказала она.

Люк на мгновение замер, но она почувствовала ответ в том, как он задрожал и рывком вышел из нее. Эмма выгнула спину, стремясь удержать его в себе, стараясь не упустить. Но он снова ворвался в нее и заполнил целиком своим твердым, большим и сильным естеством.

– О, Люк, – прошептала она, дрожа от возбуждения.

Люк повторил это еще раз. И еще. Снова и снова он вбивался в нее такими мощными толчками, что ей казалось, будто она сейчас расколется на мелкие кусочки.

Она обхватила его руками. Обвила его ногами. Вцепилась в его льняную рубашку, сжав кулаки. Ей оставалось только крепко держаться за него, пока он превращал ее тело в один-единственный огромный, чувствительный нерв и ударял по нему снова и снова своим горячим, твердым, тяжелым естеством.

По груди Эммы тек пот. Тело пылало изнутри и снаружи. Она стонала, всхлипывала, издавала какие-то звуки, не осознавая этого. Люк дышал хрипло и тяжело, мускулы его казались стальными. Он полностью окружал ее. Его запах – соль, дым, мыло – проникал в ее кожу, становился ее частью.

Он больше не замедлял темп, продолжал двигаться мерно и мощно, и оба они стали скользкими от пота, и при каждом толчке из груди Эммы вырывалось резкое дыхание. Жжение стало обжигающим, таким жарким! Она все крепче стискивала в кулаках его рубашку. Спина изгибалась дугой, бедра подавались навстречу каждому толчку.

Вдруг Люк перенес свой вес на одну руку, замедлил темп и передвинулся так, чтобы она смогла поднять ногу выше. Эмма тут же подняла и другую ногу и сцепила их у него на пояснице.

– Вот так, Эм. Прекрасно.

И сделал несколько пробных толчков. Изменение позы, сообразила Эмма, изменило угол его естества внутри. Накатило наслаждение, такое мощное, что она зажмурилась и всхлипнула.

Люк медленно менял ритм, ударял все сильнее, с каждым толчком входил все глубже.

И тут, уже во второй раз, туго закрутившаяся пружина внутри Эммы лопнула, и она словно распалась на части. Тот единственный нерв, ставший хрупким, как стекло, острое, пронзающее, прошел сквозь нее без боли, но с таким мучительным наслаждением, подобного которому она не испытывала никогда в жизни. Ее тело забилось в неуправляемых судорогах, она громко закричала.

– Черт побери, – хрипло произнес Люк.

Тут она ощутила, что его пальцы запутались в ее волосах, он тянул за пряди с такой силой, что было больно. Тело ее все еще содрогалось, сжималось вокруг его естества, но Люк негромко застонал и рывком вышел из нее. Уронил голову, и она почувствовала на животе тепло его семени.

Они долго лежали так, его тяжелое горячее тело было скользким от пота. Потом Люк просто скатился с нее. Эмма искоса взглянула на него. Он лежал на спине, как оглушенный, уставившись в потолок. Затем, словно почувствовав взгляд, скосил в ее сторону глаза и посмотрел довольно настороженно.

Губы Эммы сложились в неторопливую широкую улыбку. Она чувствовала себя восхитительно, необыкновенно счастливой. Именно об этом она тайно мечтала, когда плотски соединялась с мужем. Хотела, чтобы все происходило грубо, резко, потно. Дико и беспощадно. С Люком она испытывала все это… и даже больше.

Взгляд его упал на ее улыбку, и он вроде бы слегка расслабился, голубые глаза заблестели.

– Я собирался спросить, как ты себя чувствуешь, – мягко произнес он. – Но вижу по твоему лицу, что неплохо.

Эмма заулыбалась еще шире, если такое вообще было возможно.

– Очень неплохо, – подтвердила она и повернулась к нему лицом.

Люк обнял ее и прижал к себе.

Его семя все еще стекало с ее живота – липкое напоминание о порочных вещах, какими они только что занимались. Между ног тоже было мокро, липко и немного саднило.

Наверное, хорошие манеры требовали, чтобы она привела себя в порядок и надела ночную рубашку. Но Эмме не хотелось делать ни того, ни другого. Она хотела прижиматься голым, обессиленным телом к Люку, хотела заснуть так, как есть – потной, с его запахом и его семенем на коже, ощущая его прикосновения.

Она подняла глаза на его заросший щетиной подбородок.

– Ты сможешь заснуть?

Люк негромко рассмеялся:

– Возможно.

Они долго молчали. Эмму окутывала тяжелая, томная дремота.

– Люк?

– Мм?

– Это было… потрясающе.

И она уплыла в забытье.

Глава 9

Люк, вздрогнув, проснулся среди ночи. Но на этот раз его разбудил не кошмар. Он не открывал глаз, вспоминая, как в его сне губы Эммы сомкнулись на его члене.

Опять твердом как камень.

Рядом зашевелилась Эмма. Она лежала к нему спиной, и ее восхитительные бедра прикасались к его ноющей плоти. Желание обрушилось на него с дикой свирепостью. Он хотел ее. Хотел оказаться в ней.

Люк погладил ее ягодицы. Она заерзала под его рукой. Господи, она так легко отзывается на его ласки! Даже во сне.

Это потрясало, ошеломляло.

Он осторожно просунул руку ей между ног, сначала нежно, потом надавил чуть сильнее, погладил ее медленно, неторопливо. После соития она все еще была влажная, и с каждым движением его рука становилась все мокрее. Дыхание изменилось, сделалось прерывистым, при каждом выдохе она негромко постанывала и подавалась телом к нему.

Все в этой женщине так прекрасно.

Люк приподнял ее ногу и направил член внутрь. Скользнул вглубь и услышал, как она застонала. Тут же прижался губами к ее затылку.

– Тебе больно?

– Люк, – простонала она. Он замер, не выходя из нее, но Эмма неистово задвигала бедрами, подражая его толчкам. – Еще.

– Ш-ш-ш, Эм. Спокойно. Я дам тебе то, что ты хочешь.

Она мгновенно затихла, и он начал вонзаться в нее, медленно, глубоко. Она пылала. Его естество словно плотно сжало крепким кулаком во влажной перчатке, и Люк стиснул зубы, выдыхая с присвистом.

Он обнял Эмму за талию, притянул ближе к себе. В этой позе ее тело идеально сливалось с его. Каждый раз, когда он глубоко в нее вонзался, живот его соприкасался с ее округлыми будрами.

Он зарылся носом в ее волосы, вдыхая восхитительный запах женского тела, с ноткой лаванды, зажмурился и прижался губами к ее затылку. Не существовало ничего лучше, чем входить в Эмму. Это чувство сродни совершенству, если совершенство вообще существует.

Она негромко постанывала и всхлипывала. Как ему нравятся звуки, которые она издает! Нравится, что она не молчит. Нравится, что она откликается не только голосом, но и движениями.

Такая – толчок – чертовски – толчок – отзывчивая.

Перчатка сжималась все плотнее. Еще плотнее. Она сдавит его до обморока. В раю.

– Эмма, – пробормотал он ей в волосы, с каждым толчком произнося одно хриплое слово. – Моя… сладкая… мой… ангел.

Она стонала все громче, все дольше. Люк положил руку ей на грудь, наслаждаясь ощущением мягкой тяжести.

Он вот-вот кончит. Спираль наслаждения закручивалась все туже. Казалось, оно уничтожит его. Он закрыл глаза, зарылся носом в ее волосы, отыскал языком затылок, – то лизал, то целовал его.

Теперь она тоже двигалась все энергичнее. Тело ее изгибалось, мышцы под рукой напряглись.

Черт побери, неужели она и сейчас достигнет пика? Снова? Он же ничего не сделал, чтобы подготовить ее!

И это случилось. Хрипло ахнув, Эмма изогнулась дугой, тело словно окаменело, и лишь там, внизу, она продолжала сжимать его жезл ритмичными пульсирующими движениями. Это сводило его с ума. Он тоже хотел получить высшее удовольствие. Ему это требовалось. Он хотел бы излиться глубоко в нее, но не будет – просто не может – так рисковать.

Люк стиснул зубы и заставил себя переждать, по-прежнему крепко обнимая ее, целуя ее шею и шепча поощрительные слова:

– Да, Эм, вот так. Давай, девочка. Черт, это так приятно. Да. Да-а-а…

Ее мышцы медленно расслабились, она обмякла. Замедлились и сокращения ее естества. Люк все это время держался, но сейчас он ускорил темп, вонзаясь в нее сильно и быстро. Она полностью открылась ему, принимая все, что он мог ей дать.

Ее ладонь легла ему на руку, пальцы сомкнулись, и этот простой жест оказался полным смысла. Жест единения, принятия. Для него он означал все на свете.

Люк вонзался в нее неистово. Наслаждение нарастало, усиливалось, и он едва успел вынырнуть, чтобы излиться, крепко прижимая к себе Эмму.

Когда все завершилось, он остался в той же позе. Ему нравилось, как ее бедра ласкали его член. Она такая мягкая, такая женственная, но при этом сильная и отважная.

Уплывая в сон, Люк успел подумать, что, может быть, любовь не такая уж недостижимая для него штука.

Утром они смогли отправиться в путь очень рано, но над Пентлэнд-Хиллс зловеще собирались грозные тучи. Люк подгонял лошадей – его мучили нехорошие предчувствия, и в самом деле, около полудня пошел дождь. Начался легкой изморосью, но через два часа уже лило как из ведра. Дорога превратилась в сплошную грязь, пришлось значительно замедлить ход, объезжая глубокие лужи и самые грязные участки.

Отправляясь утром в путь, Люк задумался, осматривая двуколку. Несчастный экипаж видывал лучшие дни. Им уже успели неплохо попользоваться, и еще когда Люк покупал его в Бристоле, он выглядел весьма потрепанным, а сейчас был вдобавок заляпан грязью, поцарапан, а подушка на сиденье порвалась как минимум в трех местах. Но это, конечно, всего лишь внешние дефекты. Перед тем как куда-то ехать, Люк каждый раз проверял оглобли, оси, опору и колеса, которые по-прежнему оставались целыми и крепкими. Несмотря на свой отнюдь не элегантный вид, экипаж оказался вполне надежным.

Люк взглянул на Эмму. Она была права – хоть они и подняли откидной верх сразу же, как закапал дождь, все равно промокли насквозь. Он надеялся, что ящик для багажа не протекает, иначе все их вещи тоже промокнут. Пряди мокрых бронзового оттенка волос уныло свисали из-под шляпных лент, Эмма то и дело вытирала потоки воды со щек. Почувствовав на себе взгляд, она повернулась к Люку.

Он ожидал, что из-за такого неприятного поворота событий она будет злиться и дуться, но Эмма неожиданно улыбнулась ему.

– Мокро! – сказала она, сильно повысив голос, чтобы Люк расслышал ее из-за стука дождя по откидному верху.

– Еще как, – согласился он и вздохнул. – Думаю, нам придется на день задержаться. Дорогу совсем развезло. – Меньше всего ему хотелось тащиться по грязи и глине.

– Да. Пожалуй, это хорошая мысль. Бедные лошадки.

Люк посмотрел на животных – утром они были в прекрасной форме, но сейчас выглядели совершенно несчастными и едва волокли ноги. Это в его планы не входило – они только что пересекли границу Англии, и он намеревался проехать еще миль тридцать.

– Ты знаешь поблизости гостиницу?

Эмма покачала головой.

– И не решаюсь вытащить путеводитель. Он размокнет, и мы уже никогда не найдем дорогу в Лондон.

Люк фыркнул. Разумеется, это ерунда. Почти все дороги ведут в Лондон, но даже если они умудрятся найти ту, которая туда не ведет, всегда есть городки, деревни, дома, фермы, а в них люди, у которых можно уточнить путь.

Впрочем, за время путешествия он уже понял, что Эмма не любит обращаться за помощью к посторонним, предпочитая все решать самостоятельно.

– Ну ладно, – кротко бросил он и снова дернул поводья.

Вскоре они въехали в оживленный небольшой городок Беррик-на-Твиде. Люк остановил лошадей возле первого же встречного, мужчины в залитом дождем плаще с капюшоном, и спросил, где можно остановиться. Тот объяснил, как добраться до «Королевского меча», всего в двух минутах езды.

Снова пустив лошадей, Люк искоса взглянул на Эмму.

– Ну вот, видишь, не так уж это и сложно, правда?

Она что-то недовольно буркнула, и Люк рассмеялся:

– Вы что, дуетесь, миссис Кертис?

Эмма весьма сухо посмотрела на него.

– Я не дуюсь, лорд Лукас. Но мы наверняка могли найти эту гостиницу самостоятельно. Посмотри, – она показала на каменное здание, – мы уже приехали.

Они и в самом деле приехали и сразу занялись делами, к которым успели привыкнуть за эти несколько дней: Эмма распоряжалась багажом, а Люк занимался устройством на конюшню лошадей. Они решили, что остановятся в Беррике-на-Твиде на одну ночь, и никак не предполагали, что дождь зарядит на пять дней.

Пять холодных, мокрых, долгих дней.

Пять дивных дней в маленькой гостинице провинциального городка, где Люку было совершенно нечем заняться, кроме как развлекать Эмму… в постели.

На третье утро она проснулась, накинула на голое тело ночную рубашку и подошла к окну, обхватив себя руками и слегка дрожа. Люк смотрел на нее, сосредоточившись на округлых бедрах, просвечивавших сквозь тонкую ткань.

Эмма приоткрыла занавеску, выглянула наружу и тяжело вздохнула.

– Льет как из ведра, а небо такого однообразного, угрюмого цвета.

– Серого? – услужливо подсказал он.

Эмма опять вздохнула.

– Да, серого. – И повернулась к Люку: – Что будем делать?

Он лукаво улыбнулся.

– У меня есть кое-какие мысли.

– Тебе не кажется, что все-таки нужно ехать?

Он посерьезнел.

– Нет. Слишком опасно. – Для лошадей, для экипажа и для здоровья Эммы. Как бы сильно он ни хотел отыскать Мортона и мать, заставлять Эмму снова промокнуть насквозь он не намеревался ни в коем случае. Не желал рисковать ее здоровьем.

Но когда благополучие Эммы Кертис стало его первоочередной заботой? Люк рассеянно размышлял об этом, когда она подошла и села на краешек кровати.

Он положил руку ей на бедро. Столько времени заставлял себя не прикасаться к ней, а сейчас ему все было мало.

– Ложись-ка обратно в постель, – пробормотал он.

Эмма прикусила нижнюю губу.

– У меня такое чувство, что нужно что-то делать. То, что поможет нам отыскать Мортона.

– Мы ничего не можем сделать. Во всяком случае, не здесь и не сейчас.

Она наморщила лоб.

– Как, по-твоему, когда дождь прекратится?

Люк пожал плечами и потянул ее обратно в постель. Она не стала сопротивляться, удобно устроилась, и тут Люк сказал:

– Я полгода ждал возможности найти мать. Ты ждала целый год, чтобы найти Мортона. И как бы сильно мне ни хотелось его отыскать, я понимаю, что в общей грандиозной задумке несколько дождливых дней ничего не изменят.

Эмма вздохнула и повернулась к нему лицом.

– Ты прав.

Он провел по ее щеке пальцем, откинул назад упавший локон.

– Ты все еще жаждешь его убить?

– Мортона? – Она твердо сжала губы, а в глазах промелькнула тень. – Да. Наверное, сейчас даже больше, чем раньше.

– И ты имеешь в виду – буквально? – мягко спросил Люк. – Приставить пистолет к его виску и нажать на спусковой крючок? – Не давая ей ответить, он прижал палец к ее губам. – Убийство, Эмма. Ты действительно на него способна, или это говорит твой гнев?

Она выдохнула – палец обволокло теплом – и зажмурилась. Люк видел, что Эмма представляет себе, каково это – взять и убить человека? – потому что она содрогнулась.

– Он погубил мою семью.

– Да.

– Я хочу, чтобы он ответил за все, что наделал. Чтобы заплатил за это. – Она резко открыла глаза и посмотрела на Люка. Взгляд ее золотистых глаз в тусклом сером утреннем свете казался безжизненным. – Не знаю, смогу ли я убить его на самом деле.

Он погладил ее по животу.

– Я не хочу, чтобы ты рисковала собой. – И пояснил: – Он опасен. Он убийца и вор. Я не дам тебе безрассудно рисковать жизнью из-за этого человека.

– Я…

Люк крепче обнял ее за талию оберегающим жестом.

– Я не могу рисковать тобой, Эм.

И в эту минуту Люк точно знал, что если Мортон хоть как-то будет угрожать Эмме, он без колебаний убьет его.

Она вздохнула, и они долго лежали молча.

Когда рука Люка медленно поползла с ее талии вниз, Эмма пробормотала:

– Хочешь спать?

Вынырнув из дымки желания, возникшего, едва он к ней прикоснулся, Люк моргнул и расхохотался.

– Спать? Ты в самом деле думаешь, что у меня на уме сон?

Ее лицо расслабилось.

– Ну, я не знала точно…

– Не сомневайся, – заверил он, – если прошло несколько часов после того, как я в последний раз обладал тобой, то у меня на уме может быть только одно.

– Чепуха, – пробормотала она в ответ. – Просто для нас обоих это пока в новинку. Но всегда так не будет.

– Почему? – удивился он. Ему даже в голову не приходило, что когда-нибудь он может пресытиться этой женщиной.

– Так никогда не бывает.

– Да откуда ты можешь это знать?

Эмма скупо улыбнулась.

– Наверное, не могу. Но я думала, что так бывает всегда, особенно у мужчин вроде тебя.

– Вроде меня?

– Повес. Негодяев. Мошенников. – Слова, произносимые этим низким, хрипловатым голосом, словно поглаживали его по нервам. Вот чем-чем, а уж голосом ее он точно никогда не насытится.

– Значит, вот что ты обо мне думаешь? Что я повеса?

– Я это знаю. Знала с первой минуты, как ты посмотрел на меня поверх стакана с элем.

– Но с тех пор ты узнала меня лучше. Неужели твое мнение не изменилось?

– Мое мнение о тебе изменилось во многих отношениях, но только не в этом, нет. По сути, я думаю, что ты куда больший распутник, чем мне казалось поначалу.

– Если я не ошибаюсь, тебе это даже нравится.

Эмма негромко рассмеялась. Как всегда, его тело мгновенно на это откликнулось.

– Полагаю, да, мне это нравится, – ее глаза озорно сверкнули, – милорд.

– Почему? – спросил Люк.

Ее щеки едва заметно порозовели.

– Ты знаешь, почему.

– Возможно. Но хочу услышать от тебя.

Эмма облизала губы – жест был настолько эротичным, что у Люка перехватило дыхание.

– Ну что ж, – произнесла она нежным, хрипловатым голосом, некоторое время помолчала и продолжила: – Я всегда думала, что мошенники – это люди, которые берут от мира все, что хотят, не оглядываясь на тех, кого ранят.

– Это верно, – мягко согласился Люк. Уж кому, как не ему, это знать.

Эмма прижала палец к его губам.

– Но теперь я узнала, что распутники и мошенники бывают разные. Есть те, кто ведет себя именно так. Есть те, кто только притворяется, а в душе своей они настоящие джентльмены.

Люк недоверчиво вскинул брови.

– И ты думаешь, я один из таких?

– Вовсе нет. – Ее губы соблазнительно изогнулись. – Ты относишься к третьему типу.

– Да? И что это такое?

– Истинный мошенник и распутник. Мужчина, живущий по своим правилам и отказывающийся пасовать.

Она произнесла это с такой гордостью, словно восхищалась этим типом мужчины.

– Мужчина, следующий зову сердца и готовый пойти на риск. – Эмма погладила его по щеке.

Люк перехватил ее запястье и опустил руку вниз, не отпуская.

– И это я?

– Мм, да.

– Лежи на месте, – приказал он.

Выскользнул из кровати, нашел на спинке стула галстук, засунутый под бриджи, вытащил его и вернулся в постель.

Эмма смотрела на него. Сплошная невинная свежесть, да только слова опровергали этот обманчивый внешний вид:

– Что вы собираетесь делать с этим, милорд?

Люк ухмыльнулся.

– Хм-м. Мне кажется, ты стала чересчур дерзкой. А знаешь, что происходит, когда моя женщина становится чересчур дерзкой?

– Не-е-т… – протянула она, не отводя взгляда с галстука, свисающего из его руки.

Люк встал на кровать на колени, склонился к ее уху и прошептал:

– Я показываю ей, где ее место.

– Мое место? А где мое место, милорд?

– Подо мной, – прохрипел он, схватил ее за запястья и обернул их галстуком, но пока не связал. – Вам нравится, когда вас связывают, миссис Кертис? – спросил он, повторив вопрос, который задал ей в тот первый вечер в Бристоле.

Ее взгляд метнулся от петли на запястьях к его лицу.

– Я… не знаю, – прошептала она. – Меня никогда не связывали.

– Но ты этого хочешь, верно?

– Я… – Эмма сглотнула. Люк внимательно смотрел на нее, пытаясь понять, что кроется за выражением ее лица – неуверенность или предвкушение? Он не мог сказать точно, а должен был знать. – Не знаю, – договорила она.

Он наклонился, поцеловал ее и завязал галстук – не туго, но так, чтобы она ощущала, как ткань трется о запястья.

– Если испугаешься – скажи мне. Если станет больно – скажи мне. Если захочешь, чтобы я прекратил, – скажи мне.

– Сказать? – выдохнула она.

– Да.

– Но я хочу, чтобы ты зашел далеко, – застенчиво произнесла Эмма, поморгав.

Проведя с ней последние три дня, он поверил. Привкус страха все еще оставался на задворках его сознания – опасение сделать что-нибудь такое, что моментально все испортит. Но всякий раз, как они занимались любовью, энтузиазм и пылкий отклик Эммы уменьшал этот страх.

Люк нагнулся и лизнул мочку ее уха.

– Я возьму тебя жестко, Эм. Ты готова кричать?

Ощутил охватившую ее дрожь и пришел в восторг. Она не ответила. Впрочем, он этого и не ожидал.

Люк скользнул губами по ее уху, по подбородку и вниз по стройной шее. Она такая чертовски вкусная! И может заставить его забыть обо всем на свете.

Снова встав на колени, он туже затянул галстук на запястьях Эммы. От узла на прелестной нежной плоти наверняка останутся отметины. Он хочет смотреть на них потом. Пусть его метка будет видна на ее теле.

– Ну вот. – Он поднял взгляд на ее лицо, на закрытые глаза. – Не шевели руками, Эм. И не двигайся, пока я не велю.

Она прерывисто вздохнула и повиновалась.

– Отлично, – одобрительно пробормотал Люк. Послушная, пылкая, отзывчивая.

Естество уже нетерпеливо, требовательно пульсировало. Задрав на Эмме рубашку, Люк без подготовки сунул руку ей между ног. Она уже влажная!

Свободной рукой он схватил ее за связанные запястья и поднял их над головой. Задрал ночную рубашку еще выше, обнажив ее груди. Они манили его, такие полные, мягкие, с затвердевшими розовыми бугорками, умолявшими взять их в рот. Одной рукой поглаживая ее между ног, а другой удерживая запястья над головой, Люк наклонился и по очереди пососал сладкие, упругие соски. Полизал, прикусил, снова полизал. Такие мягкие, такие вкусные. Можно затеряться среди ее грудей.

И смутно услышал, как тяжело она дышит.

– Люк, – шептала Эмма. – Пожалуйста, Люк!

Он вонзился большим пальцем в ее узкий проход и начал двигать им туда и обратно. Эмма ахнула от наслаждения, подаваясь телом ему навстречу.

– Ш-ш-ш, – велел он. – Не шевелись. Просто ощущай, Эм. Это все, чего я от тебя хочу. Чувствуй.

Она всхлипнула и слегка расслабилась.

Люк лизнул ее грудь, потер пальцем тугой бугорок соска. Снова ввел в нее большой палец и вытащил его, еще раз, еще, наслаждаясь тем, как скользкие стенки жарко охватывают его.

Но собственное тело уже требовало своего, и с каждой секундой все настойчивее. Люк вытащил палец, напоследок слегка сжав ее секретное местечко.

– Повернись, – хрипло приказал он.

Она тут же послушалась, шлепнувшись на живот. Эта мгновенная покорность в постели всегда удивляла его. В одежде Эмма вела себя совсем по-другому, была волевой и уверенной. Но в одежде и он был другим. И эти превращения ему нравились, полностью отвечая его желаниям.

Он посмотрел на Эмму и сглотнул. Она лежала перед ним, как жертва, с руками, вытянутыми над головой и связанными белой тканью. Волосы шелковистыми волнами разметались по подушке. Голову она повернула набок и смотрела на него с полным доверием в золотистых глазах.

Что, дьявол его побери, он успел такого сделать, чтобы заслужить этот взгляд?

Она предлагала себя, это был бесценный дар, и Люк, недостойный такого, не понимал, почему Эмма решила его преподнести. Зато точно знал, что хочет сделать ей ответный подарок – величайшее наслаждение.

У нее такая гладкая спина нежного оливкового оттенка. Две маленькие ямочки на пояснице. Люк наклонился и запечатлел поцелуй на каждой из них.

Снова поднял голову, восхищаясь изгибами. У нее такое щедрое тело! Груди большие и плотные, бедра узкие, ягодицы круглые и пышные, ноги длинные и изящные.

– Ты само совершенство, – пробормотал он.

Она сказала так тихо, что он с трудом расслышал:

– Ты тоже.

Люк закрыл глаза. Когда такое срывалось с ее губ, он почти верил.

Почти.

Он провел рукой по ее спине, глядя, как она трепещет, погладил Эмму по щеке.

– На колени, – скомандовал он. – Упрись локтями в кровать.

Помог встать ей в эту позу и снова полюбовался. Сжал член, несколько раз потянул, стремясь достичь хоть какого-то облегчения. Ее ягодицы изящно приподнялись. Ждущие. Готовые принять его. Он взглянул на Эмму – она пылко смотрела на него, облизывая губы.

Все, хватит дразнить и себя, и ее. Он хочет ее прямо сейчас.

Люк встал поудобнее и направил копье к ее входу. На этот раз никаких предварительных игр. Он вторгся в нее одним мощным толчком. Она дернулась, изогнула спину. Да, она перед ним на коленях, держа связанные руки перед собой, склонив голову! Ему чертовски нравилось видеть ее такой.

Он схватил ее за бедра. Кожа под руками такая мягкая и теплая, а на изящной талии словно специально сделаны выемки для его ладоней.

Люк вонзался в нее, чувствуя, как шелковистые стенки ласкают его естество.

– Так чудесно, – сказал он. – Ты такая тугая и сладкая. – Услышав ее низкий стон, он добавил: – Да, это правильно. Я хочу слышать, что тебе хорошо.

Очень скоро она начала выгибаться и дергаться. С каждым его толчком они соударялись телами. Эмма сжимала его естество все сильнее – явный признак того, что она вот-вот кончит.

– Да, – поощрял ее Люк. – У тебя там становится все плотнее. – Он стиснул зубы, стараясь удержаться и не взорваться прямо в ней. – Ты сведешь меня с ума, Эм. – Он крепче сжал ее бедра, направляя движения тела.

Она хрипло выдыхала «Ах! Ах! Ах!». Спина изогнулась, затем выпрямилась. Лбом Эмма уперлась в кровать, приподняв зад так, чтобы он мог проникнуть еще глубже.

И тут она резко выгнула спину и запрокинула голову назад. Потрясающая пульсация словно выдаивала его член.

«Проклятие. Погоди, погоди. Проклятие!» – мысленно восклицал Люк. Он хотел бы остаться внутри, пока она не успокоится, но, черт возьми, он сейчас тоже взорвется!

Как только она перестала содрогаться, Люк мощно ворвался в нее, впиваясь пальцами в нежную плоть бедер, погружаясь все глубже и глубже. Раз, два, три. И рывком вынырнул наружу, обхватив ее одной рукой, содрогаясь от наслаждения, изливаясь в расщелину между ягодицами.

Слегка успокоившись, он рухнул, обмякнув, рядом с Эммой, прижимая ее к себе.

Дрожащими руками развязал на ней путы, отшвырнул их куда-то и начал растирать запястья.

– Мм, – протянула Эмма.

– Означает ли это, что вам понравилось, когда вас связывают, миссис Кертис? Потому что я задал этот вопрос уже несколько раз, а вы все еще не ответили.

– Мм, – повторила она, а несколько минут спустя добавила низким, чувственным голосом: – Да, Люк. Мне понравилось, когда меня связывают. Очень, очень понравилось.

Глава 10

В течение нескольких следующих дней Люк не раз нашел отличное применение своему галстуку. И ее чулкам. И двум ярдам мягкой хлопковой веревки, купленной им в ларьке в базарный день.

Как выяснилось, Эмме действительно нравилось, когда ее связывают. А ему ужасно нравилось это делать. Он связывал ее запястья. Щиколотки. Привязывал ее к стулу и овладевал, как хотел. Привязывал к столбикам на кровати, и она лежала перед ним распростертая – к его вящему удовольствию и к ее тоже. Жаль только, мебели в комнате оказалось маловато, но увы, это была всего лишь простая деревенская гостиница.

И она выкрикивала его имя. Кричала в экстазе. Достигала пика чаще, чем он мог сосчитать. И ни единого раза не попросила его прекратить. Люк совершенно не сомневался, что ей это и в голову не приходило, даже тогда, когда он затягивал на ее руках и ногах замысловатые узлы, не позволявшие ей шевельнуться.

Связанная Эмма представляла собой соблазнительнейшую эротическую картинку, приводившую его в благоговейный восторг. Он и раньше связывал женщин. Некоторые это ненавидели, и далеко не одна потом обзывала его ублюдком. Некоторым это вроде бы даже нравилось, но ни одной настолько, насколько Эмме. Она как будто наслаждалась этим, кожа ее становилась настолько чувствительной, что малейшее прикосновение заставляло ее содрогаться, а нежное поглаживание доводило до пика удовольствия.

Он никогда раньше не получал такого сексуального насыщения. Никогда не чувствовал себя более спокойным. Все те острые края внутри, которые прежде так мучительно его царапали, сейчас сгладились и лишь слегка задевали.

И все-таки в их последнюю ночь в Беррике-на-Твиде ночной кошмар вернулся.

Он заснул после очередного раунда неистовых постельных игр и несколько часов крепко проспал. А потом началось.

Люк бежал быстро, как только мог. Камешки и ветки хрустели у него под ногами. Он подбегал к ручью в Айронвуд-Парке, надеясь добраться до леса, где можно спрятаться под деревьями. Но все напрасно. На руке сомкнулись пальцы, стиснули мощным, толстым обручем, дернули назад. Он посмотрел в разгневанное, перекошенное лицо отца, учуял резкий запах шерри и вздрогнул. Он ненавидел запах шерри.

– Как ты смеешь убегать от меня? – грозно прошипел отец.

Люк не ответил. Он слишком испугался, чтобы ответить. Герцог придвинулся еще ближе, его пронзительные зеленые глаза словно нырнули в душу Люка.

– Посмотри на себя! Ты никогда не сможешь скрыть свое истинное уродство, Лукас, свою врожденную дурную натуру. Так что и не утруждайся напрасно. Ты никогда не будешь похож на брата. И никогда не станешь наследником, потому что не достоин этого. Слышишь меня? Ты никогда не будешь достойным! Никогда!

Люк всегда хотел спросить: «Почему? Почему ты меня так ненавидишь? Что я сделал?»

Но он знал, что сделал, – он существует. Само его существование вызывает у отца отвращение.

Герцог шумно вздохнул, и Люк вздрогнул. Он знал, что последует дальше.

– Повернись. Раз ты отказываешься сам изгнать из себя зло, мне придется выбить его из тебя.

– Нет, отец! – захныкал Люк, но его голосок звучал так жалко по сравнению с гулким, подавляющим голосом отца.

Герцог швырнул его на землю, задрал на нем рубашку, взмахнул хлыстом. Люк скорчился на земле, но хлыст уже со свистом разрезал воздух и опускался, чтобы располосовать его кожу…

Люк рывком сел и, задыхаясь, нагнулся вперед. Спина горела от удара. Кровь течет? Он извернулся, пытаясь разглядеть… И постепенно сообразил, что он в постели. Одет в рубашку, мокрую от пота, а не от крови.

Рядом заерзала Эмма.

– Что случилось? – пробормотала она. – Что такое, Люк? Ты хорошо себя чувствуешь?

Проклятие! Его трясло. Он дрожал, охваченный детским страхом, боялся человека, умершего двадцать лет назад.

«Теперь он до меня не доберется», – с надеждой подумал он, но внутренний голос был неумолим: «Уговаривай себя, сколько хочешь, все без толку. Как всегда».

– Люк?

– А? – дрожащим голосом отозвался он, не в силах перестать трястись. Ну что с ним такое? – Да.

Она уже полностью проснулась и села рядом, положив ладонь ему на плечо. Люк с трудом удержался, чтобы не отшатнуться. Кожа казалась содранной, словно ее только что исполосовали кнутом в лохмотья, хотя он понимал, что это всего лишь сон. Его не били. Не били!

– Ты дрожишь.

– Все хорошо, – буркнул Люк. Разумеется, это была ложь.

– Нет. Ничего хорошего.

Голос звучит ровно. Успокаивающе. Но в нем слышится жалость. Только этого еще не хватало. Он столько всего разделил с Эммой – намного больше, чем с кем-нибудь еще. Но есть места, куда он просто не может ее впустить, и это одно из них.

Люк, пошатываясь, выбрался из кровати, пытаясь вспомнить, куда бросил бриджи и сюртук, и долго шарил в темноте, пока не отыскал их.

– Что ты делаешь? – Теперь в ее голосе звучала тревога.

– Мне необходимо прогуляться.

– Люк, сейчас глухая ночь. Все хорошо…

Он сражался со штанинами найденных на полу бридж.

– Нет, – с трудом выдавил сквозь сжатое спазмом горло. – Мне необходимо прогуляться. Я вернусь позже.

– Люк, не убегай. Останься со мной.

Он толком не застегнул бриджи и с шумом втягивал воздух в легкие, торопясь срочно отсюда выбраться. Схватил сюртук с колышка на стене у двери, вытащил ключ из замка, распахнул дверь и вывалился в коридор. Попытался всунуть ключ в замок – руки дико тряслись, но ему все-таки удалось запереть дверь. Он знал, что Эмма терпеть не может, когда он ее запирает, но раз уж он не в состоянии сделать что-нибудь еще, то следует предпринять хоть какие-то шаги, пусть бестолковые и бессмысленные, чтобы обезопасить ее.

Навалившись на дверь, Люк закрыл глаза, сжимая ключ в кулаке. Здесь, в темном коридоре, ему дышалось чуть легче. Все еще трясущимися пальцами он пригладил волосы.

Это все иллюзия. Все то, чем он занимался с Эммой. Дразнящий привкус рая, но все это не взаправду. Раньше или позже ему снова придется бежать от своих демонов, но они его схватят, напомнят о его недостатках и превратят в прах.

И еще он втянул в этот свой безумный мир Эмму. Предрешено, что он ее разочарует, непременно сделает ей больно. Это неизбежно. Он ранит всех людей, которых любит. Как делает его мать. И Трент.

Люк выпрямился и на нетвердых ногах начал спускаться по лестнице. Жаль, что таверна закрыта, час слишком поздний – или слишком ранний. Сегодня ночью не получится даже выпить, чтобы хоть как-то притупить эти режущие края внутри.

Он прошел по коридору безмолвной гостиницы, выбрался на затянутую туманом улицу. Тонкий слой снега выбелил мостовую. Зима определенно не за горами.

По крайней мере дождь прекратился.

После того как Люк ушел, Эмма заснуть не смогла. Она лежала, как ей казалось, долгие часы и смотрела в потолок. Думала: что же ему приснилось, раз он не хочет рассказывать? Попытаться выведать или оставить все, как есть? Лучше оставить, как есть. Люк поделился с ней несколькими тайнами, но только тогда, когда сам этого хотел. И если он захочет рассказать ей о своих кошмарах, это произойдет на его условиях.

Но ей так сильно хотелось знать, чтобы помочь ему! Эмма ненавидела чувство беспомощности. Она закрыла глаза и попыталась уснуть, но ничего не вышло. Когда рассвет окрасил окружающий мир в тусклый серый цвет, она все еще смотрела в потолок. Бежавшая по нему трещина становилась все глубже, ярче, длиннее по мере того, как солнце соглашалось пролить свет на землю.

К тому времени, как Люк вернулся, Эмма успела принять ванну, одеться и теперь просто смотрела в окно. Услышав, как открывается дверь, она повернулась и увидела, что он входит.

Люк задержался на пороге.

– Тебе удалось поспать еще немного?

– Нет.

Он поморщился.

– Извини.

– Ты в этом не виноват.

Он хрипло, безрадостно рассмеялся:

– О да, еще как виноват.

Эмма скупо улыбнулась:

– Ничего страшного, я посплю сегодня.

Она всегда уверяла его, что все хорошо. Но так ли это? Сейчас она в этом сомневалась.

Люк подошел, обнял ее, притянул к себе. Эмма тоже обхватила его руками, прижалась губами к шее прямо над воротником. Кожа холодная. Он был на улице. Она глубоко вдохнула, упиваясь его соленым запахом.

– Эм, – сказал он и больше не произнес ни единого слова.

Они простояли так около минуты, обнимая друг друга. Затем Люк мягко высвободился:

– Ночью шел снег.

– Я видела, – отозвалась она. – По крайней мере не дождь.

– Дороги будут ужасные, но сегодня мы должны проехать хоть сколько-то миль.

– Да.

Эти дни, проведенные вместе, были такими чудесными – Люк открыл ей мир эротического наслаждения, о котором она тайно грезила, при этом дал гораздо больше, чем она могла себе вообразить. Он был в постели грубым и одновременно нежным. Любящим и внимательным. Распутником, приводящим ее на самый пик наслаждения.

Она упивалась каждой минутой, проведенной здесь, но должна благодарить за эти украденные минуты только непогоду. Поиски Роджера Мортона по-прежнему остаются их главной задачей. Нужно спешить в Лондон, найти этого человека и получить ответы на вопросы о Генри и вдовствующей герцогине.

И что тогда? Об этом Эмма старалась не думать. Пистолет по-прежнему лежал на дне ее саквояжа. К счастью, дождь его не испортил: багажный ящик не протек, и вещи остались сухими.

Люк еще не обнаружил, что у нее есть пистолет. Это и к лучшему. После их разговора вчера ночью Эмма поняла, что он непременно его отберет, если узнает.

Спустя час они позавтракали, снова выехали на дорогу – грязную, размокшую, всю в рытвинах, с подтаявшим снегом на обочинах – и направились в Лондон. Этим утром Люк был молчаливее, чем обычно, и Эмма понимала почему – причина в его ночном кошмаре, но после утренних размышлений ни в коем случае не хотела затрагивать эту тему.

Они продвигались вперед медленно, гораздо медленнее, чем обычно. Эмма понимала, что дорога плохая, но после нескольких часов шлепанья по лужам со скоростью улитки она уже была готова выпрыгнуть из собственной кожи.

– Неужели нельзя ехать хоть чуть-чуть быстрее? – взмолилась Эмма.

Люк не отрывал взгляда от дороги.

– Нет.

Она вздохнула, пока он объезжал очередную грязную лужу, и вспомнила, каким безрассудным сочла его, когда он купил эту двуколку. На самом деле Люк оказался очень осторожным и внимательным кучером.

– С такой скоростью мы доберемся до Лондона не раньше января.

Он пожал плечами.

– Лучше живыми в январе в Лондоне, чем мертвыми в октябре в Нортумберленде.

Да уж, с этим не поспоришь. Так что Эмма откинулась на спинку сиденья и взглянула на окружающий пейзаж. Дорога уверенно поднималась вверх. К ней с обеих сторон подступали густые леса. Красная и золотая листва на сикоморах, зеленые сосны. Опавшие листья ошеломительных осенних цветов – коричневые, красные, оранжевые и золотые – устилали землю, и снег, пусть и подтаявший, проглядывал сквозь этот ковер, окутывал затененные корни деревьев, покрывал края колеи и обочины.

Они добрались до верха холма. Отсюда дорога под острым углом спускалась вниз, резко поворачивая под сенью особенно большого сикомора, густая красно-золотая листва которого настойчиво цеплялась за ветви. Направо Эмма увидела безмятежную поверхность воды – вероятно, пруд, заросший у берегов водорослями, тоже усыпанными снегом.

Здесь сикомор отбрасывал на дорогу густую тень, и тонкий слой снега покрывал несколько футов земли. Отрезок дороги под ним казался ровным, но двуколка подпрыгивала на камнях, и Эмма поняла, что снежный покров просто создает обманчивую иллюзию.

Внезапно они нырнули колесом в снеговую кашу, и двуколка сильно накренилась. Эмме показалось, что земля вцепилась в колесо с ее стороны и не желает отпускать. Лошади тянули изо всех сил, но липкие пальцы грязи, воды и снега крепко удерживали экипаж на месте.

Крак! Коляска дернулась, от рывка Эмму подбросило в воздух, она отчаянно попыталась уцепиться хоть за что-нибудь, но сиденье выскользнуло из-под нее. Она потянулась к Люку, но он тоже исчез. Вокруг трещало и ломалось дерево, и тут щиколотку пронзила острая боль. Эмма головой вперед свалилась в ледяную лужу, рука погрузилась в грязь, что-то ударило ее в щеку.

На какую-то долю секунды все замерло и затихло. А затем мучительная тяжесть с ее щиколотки исчезла, чьи-то руки подхватили ее и выдернули из воды.

– Эмма! – Голос громкий, испуганный. Совсем рядом.

Ей казалось, что она лежит на мягкой подстилке из листьев.

– Эмма, ты цела? Ответь мне, пожалуйста.

Руки на ее плечах, мягко трясут. Эмма улыбнулась и медленно открыла глаза.

Люк с обезумевшим лицом склонился над ней. Увидев, что глаза ее открылись, он крепко прижал ее к груди.

– Слава богу! Я думал… думал, что потерял тебя!

Она озадаченно покрутила головой и тут же ощутила, что вся ее одежда промокла насквозь, щиколотка горит огнем. И еще кажется, что на лице лежит что-то мокрое, холодное и тяжелое.

Эмма с любопытством подняла руку, нащупала на щеке облепленный грязью лист и смахнула его.

Люк все еще обнимал ее, целовал волосы и бормотал извинения.

– Что… что случилось? – с трудом выдавила она, вновь обретя голос.

– Мы наехали на покрытый снегом клочок земли – во всяком случае, выглядело это именно так. На самом деле это, конечно, была яма, заполненная снежной кашей. Колесо с твоей стороны застряло, и ось сломалась. Посмотри.

Чуть отодвинувшись, Люк помог ей сесть и повернулся к дороге. Эмма проследила за его взглядом. С лошадьми, похоже, все в порядке – они безмятежно паслись у обочины. Но экипаж – их двуколка – разлетелся на куски, которые остались прямо на дороге, а колесо лежало у их ног.

– О нет! – воскликнула Эмма.

– Ты вылетела из двуколки и рухнула прямо в яму с водой… – Люк замолчал, сглотнул ком в горле, а когда продолжил, голос его дрожал: – Упала головой вниз. И лежала так неподвижно, я решил, что ты ударилась, подумал, что ты…

– Со мной все хорошо, – заверила его Эмма. Она снова начала соображать и, несмотря на ледяной холод, попыталась оценить свое состояние: с головой все в порядке, с телом тоже. Ну, за исключением щиколотки.

– А ты не поранился? – спросила она, погладив его по щеке.

– Нет. Я спрыгнул. На мне ни царапины. – Его губы с горечью искривились. – Разумеется.

Эмма поцокала языком.

– А ну-ка, перестань. Ты что, хотел бы пораниться?

– Вместо тебя – да, – не задумываясь ответил он.

– Я не пострадала.

Люк с откровенным облегчением выдохнул:

– С тобой точно все в порядке?

– Да. – Она поколебалась и все-таки добавила: – Но мне кажется, что-то случилось с ногой.

Люк передвинулся к ее ногам.

– С которой?

– Правой.

Он осторожно снял с нее мокрый башмак, но все равно каждое прикосновение к щиколотке отдавалось мучительной болью. Люк нежно дотронулся до самого больного места.

– Здесь?

– Да.

– Это чертово колесо упало на тебя. Мне пришлось сначала убрать его, и только потом я смог вытащить тебя из воды. Наверное, оно сломало тебе щиколотку. – Он перевел взгляд с ее щиколотки на лицо и посуровел. – Да ты же продрогла до костей! Тебе необходимо переодеться в сухое, а потом мы найдем тебе доктора.

– Здесь? Думаю, прежде всего нужно решить, как быть с экипажем.

Люк стиснул зубы, наклонился и взял ее на руки, словно ребенка.

– Люк! Я слишком тяжелая! Я могу идти сама!

– Нет. – Он крепче прижал ее к себе и, на удивление, легко поднялся на ноги.

Эмма обвила его шею руками. Держа свою драгоценную ношу, но вышел на дорогу и медленно огляделся, продолжая прижимать ее к себе.

– Здесь негде сесть. Сможешь минутку постоять на одной ноге?

– Конечно.

Очень осторожно Люк поставил ее на землю, и хотя сердце все еще колотилось от страха и потрясения и боль сразу пронзила ступню, в животе у Эммы все затрепетало.

Он это тоже почувствовал и пылко посмотрел на нее.

– Я чертовски хочу тебя прямо сейчас.

«Так возьми меня, – хотела сказать Эмма. – Прямо здесь, посреди дороги». Но она только задрожала. И хотя это была дрожь вожделения, Люк решил, что она замерзла, и, убедившись, что Эмма может стоять, отошел.

Она посмотрела на каменистую мокрую землю и призналась себе, что заниматься здесь любовью с Люком будет очень неудобно. Иногда практичность бывает полезна.

Люк копался в багажном ящике, вытаскивал сухую одежду. Вернулся он с запасной сорочкой и нижней юбкой.

– Начнем с этого. Стой смирно.

Эмма не шевелилась, пока он стаскивал с нее тяжелый плащ, с которого капала вода, но едва не вскрикнула, увидев, как Люк небрежно отбросил его в сторону, и в результате на плащ сразу же налипли грязь и листья.

– Думаешь, он испорчен?

– Нет, – мягко ответил Люк, зашел ей за спину, не давая шевельнуться, и начал расстегивать пуговицы на белом муслиновом платье, которое тоже перепачкалось в грязи и промокло.

Платье полетело на землю, за ним нижняя юбка. И полураздетую Эмму, стоявшую посреди главной дороги Нортумберленда, неудержимо затрясло. Она в жизни так не мерзла.

Люк заметил это – она не смогла скрыть дрожь – и сжал зубы.

– Прости, – прошептала Эмма, – просто очень холодно.

– Это все нужно снять, – мрачно произнес он. – Ты промокла насквозь. Если в ближайшие пять минут кто-нибудь проедет мимо… – Он посмотрел на дорогу таким взглядом, словно желал, чтобы все экипажи остановились там, где они сейчас находятся, и не трогались с места, пока Эмма снова не будет выглядеть прилично, и приступил к делу. Балансируя на одной ноге, она помогла ему расшнуровать корсет и снять с себя сорочку.

Его глаза загорелись, когда она осталась совсем обнаженной, но он тут же увидел, как Эмма дрожит, обхватив себя руками. На щеке его снова дернулся мускул, он быстро надел на нее сухую сорочку и рявкнул:

– И никакого корсета! Он слишком мокрый!

В любом случае запасного корсета у нее не было.

– Хорошо.

Люк молча помог ей надеть нижнюю юбку, действуя быстро, но осторожно. Потом застегнул на спине строгое серое с черной отделкой платье.

Мимо никто не ехал. Что казалось очень странно, потому что чуть раньше движение на дороге было довольно оживленным – фермеры и путники торопились на север или юг после нескольких дней проливного дождя.

Теперь, полностью одевшись, Эмма надеялась, что согреется. Но холод пробрал ее до костей, и она никак не могла перестать дрожать.

Люк снял пальто, накинул ей на плечи и пробормотал:

– Оно влажное только снаружи.

Он не ошибся. Пальто было сухим, теплым и хранило его запах. Эмма плотно в него закуталась, а Люк пошел к тому, что осталось от экипажа, и вытащил одеяло, которое они везли еще из Бристоля. Укутал им Эмму поверх пальто, прижал к себе и стал растирать ей спину, надеясь быстрее согреть, но взгляд его то и дело возвращался к коляске.

– Кто-нибудь должен скоро проехать. Мы попросим доставить нас к ближайшему доктору.

– Ну право же, – возразила Эмма. – Не думаю, что все так плохо. Это просто ушиб.

Люк нахмурился.

– Ушиб, из-за которого ты не можешь встать на ногу? Сомневаюсь.

Они направились к коляске. Люк поддерживал Эмму, пока она хромала по грязи. Добравшись до экипажа, она оперлась на оставшееся на месте колесо, а Люк начал распрягать лошадей.

Он еще не закончил, когда они услышали топот копыт. Эмма вгляделась и увидела приближающуюся карету. Впереди с кучером сидели трое, и еще один человек сзади. Они ехали очень быстро, но едва кучер увидел обломки, разбросанные по дороге, придержал лошадей.

Люк оставил свое занятие и пошел навстречу экипажу, остановившемуся прямо перед ямой, в которой коляска потеряла колесо.

Из кареты на дорогу спустились люди. Они осматривали разбитую коляску. Взгляды их с любопытством перемещались то на откатившееся в сторону колесо, то на кучу мокрой и грязной одежды, брошенной на перекошенное сиденье. Затем их внимание привлекла Эмма.

Люк, негромко беседовавший с кучером, вдруг замолчал. В два больших шага он оказался рядом с ней и подхватил ее на руки. Не обращая внимания на пятерых мужчин, выбравшихся из кареты, он подошел к кучеру.

– Прости, мне пришлось назвать свое настоящее имя, – пробормотал он ей на ухо и обратился к кучеру: – Моя спутница пострадала во время несчастного случая.

– Надеюсь, ничего серьезного, – ответил тот сочувственно, но Эмма заметила, как блеснули его темные глаза. Он словно сверлил ее взглядом. Решил, что она любовница Люка.

Собственно, так оно и есть.

– Право же, ничего страшного нет. Я всего лишь ушибла щиколотку. – Эмма повернулась к Люку: – Пожалуйста, поставьте меня на землю, милорд.

Не обратив на это никакого внимания, Люк сказал кучеру:

– Вы доставите нас к ближайшему врачу.

Тот вскинул бровь.

– Прошу прощения, милорд. Я сам из Лондона и не уверен, что в этой глуши можно найти доктора.

Второй кучер спустился с насеста и остановился рядом с приятелем.

– Отсюда час до Белфорда. Там есть постоялый двор. Уж они-то точно знают, где искать доктора.

Эмма едва не застонала вслух. Они уже проехали Белфорд. Придется возвращаться назад!

– Отлично. Значит, мы поедем с вами, – сказал Люк.

Кучеры убрали с дороги обломки коляски, привязали лошадей к почтовой карете и погрузили багаж Эммы и Люка. Люк заверил ее, что убрал в саквояж всю мокрую одежду. Затем трое пассажиров забрались на крышу почтовой кареты, освободив для Люка и Эммы место внутри. Люк осторожно внес ее туда, усадил возле окна и сел рядом.

Час тянулся бесконечно. Люк бросал гневные взгляды на двух оставшихся в карете пассажиров, едва кто-нибудь из них осмеливался посмотреть на Эмму, поэтому та сидела смирно. Кожа ее онемела от холода, а в ступне пульсировала боль.

Белфорд находился всего в пятнадцати милях от Беррика-на-Твиде. После всего пережитого оказалось, они продвинулись вперед лишь на какие-то пятнадцать миль. И к тому же остались без экипажа. Эмме хотелось обсудить с Люком дальнейшие действия, но сделать это в присутствии посторонних было нельзя.

Поэтому она с огромным облегчением покинула почтовую карету в Белфорде. И не успела глазом моргнуть, как кучер схватил протянутую в окошко почту, хлестнул лошадей, и карета помчалась дальше, забрызгав грязью выгруженный багаж.

Эмма стояла, балансируя на одной ноге, а Люк поддерживал ее одной рукой, а в другой сжимал поводья лошадей.

Он раздраженно смотрел вслед почтовой карете, затем уставился себе под ноги и глубоко вздохнул. Потом поднял голову:

– Прости.

Эмма вскинула бровь.

– За что?

– За то, как они на тебя смотрели. Бог свидетель, я ужасно хотел стереть эти наглые усмешки с их рож. Еле-еле сдержался.

Эмма негромко рассмеялась:

– Восхищена твоим самообладанием, но право же, не такие они и плохие.

– Мне не нравится, когда кто-нибудь на тебя так смотрит. – Он прищурился. – Разумеется, кроме меня.

Двое слуг вышли из постоялого двора и забрали багаж. Еще один увел лошадей, пообещав как следует их вычистить и поместить на ночь в теплый денник.

– Пожалуй, мне нужна пинта красной краски, – пробормотал Люк.

Эмма обернулась к нему, широко распахнув глаза.

– Зачем, ради всего святого?

– Чтобы написать у тебя на лбу: «Собственность лорда Лукаса Хокинза. Любой, кто осмелится на нее посмотреть, будет удушен на месте».

Эмма засмеялась:

– Сомневаюсь, что все это уместится у меня на лбу.

Втайне она ликовала от идеи быть его «собственностью», но это же и тревожило. После обернувшегося катастрофой брака Эмма не желала больше считать себя чьей-то собственностью. И уж точно не была собственностью Люка. Она ему ничего не обещала, и он ей ничего не обещал. Но даже если бы они дали друг другу какие-то обещания, Эмма очень сомневалась, что сможет когда-нибудь примириться с мыслью снова принадлежать мужчине. Всю жизнь она считалась чьей-то собственностью: сначала отца, затем – Генри. Сейчас она принадлежит только себе и решения принимает сама. И это ей нравится.

Но размышлять об этом некогда. Им нужно решать более важные задачи.

– Что же мы будем делать? – пробормотала Эмма, глядя на дорогу, за поворотом которой скрылась почтовая карета.

– Прежде всего устроимся на ночлег. Ты еще не согрелась. Затем найдем доктора. А потом я подыщу нам новую карету. – Он самоуверенно усмехнулся. – Если все пойдет хорошо, завтра мы снова тронемся в путь.

Глава 11

Врач долго мял ногу Эммы. Она стиснула зубы, но жаловаться не стала. Наконец он объявил, что у нее сильное растяжение. От колеса, упавшего ей на ногу, остались только синяки и ушиб, а пострадала она, когда ударилась о землю и вывихнула лодыжку. Честно говоря, Эмма не помнила, как все произошло, – в памяти все размылось.

Доктор заверил Люка, что растяжение – это не опасно и через несколько недель все пройдет, если Эмма не будет утруждать ногу. Он наложил тугую повязку, велел держать ногу на одном уровне с телом, через равные промежутки времени делать горячие компрессы и вручил ей трость.

Когда врач вышел из комнаты, снятой ими на постоялом дворе «Блю белл», Люк не сдвинулся с места. Эмма сидела на кровати, прислонившись спиной к стене, а Люк стоял и разъяренно смотрел на нее, сжимая и разжимая кулаки. Он был в бешенстве – на самого себя, на то, что позволил ей пострадать. Вот еще одно подтверждение его никчемности.

И это не говоря о том, что он врал ей с самого начала.

Люк сдержанно вздохнул. Необходимо было найти карету. Он попытался улыбнуться Эмме, но это скорее напоминало гримасу.

– Дилижанс.

– Что?

– Чтобы добраться до Лондона, мы наймем дилижанс.

Эмма сначала задумалась над предложением, затем криво усмехнулась:

– Там, в Бристоле, я бы пришла от этой мысли в восторг.

Люк нахмурился.

– Но не сейчас?

– Полагаю, я привязалась к маленьким экипажам. Мне было бы жаль видеть дилижанс развалившимся на куски.

Он подошел к кровати, сел на край и взял ее изящную ручку в свою большую руку.

– Не следовало мне его покупать. Мог бы сразу додуматься.

– Я увидела всю Англию, от юга до севера. Каждый день дышала свежим, чистым воздухом. Это бесподобный опыт. В Бристоле я даже представить не могла, как сильно мне все это понравится.

– Но ты пострадала, – хмуро произнес он.

– Не так уж страшно.

– Могло быть и хуже.

И намного хуже. Люк снова вспомнил, как ее тело взлетело в воздух, как тряпичная кукла, а потом рухнуло на землю. А следом полетело колесо. Господи, эти кошмарные картинки снова и снова представали перед глазами, а живот скрутило в тугой узел.

– Но не случилось же, – возразила Эмма. – Со мной все хорошо, благодаря твоему умению управляться с лошадьми.

Люк поднес ее руку к губам и нежно поцеловал костяшки пальцев.

– Отдыхай. Я должен спуститься вниз и подыскать нам новый экипаж.

Эмма вздохнула:

– Ну хорошо. Пока тебя не будет, я напишу Джейн.

Люк принес письменные принадлежности и устроил все так, чтобы ей не пришлось выбираться из постели. Затем надел сюртук и ушел.

Полчаса спустя он нанял дилижанс, который отправлялся от «Блю белл» на следующий день ровно в девять утра.

Уже возвращаясь к Эмме, он зацепился взглядом за паб напротив постоялого двора. Приближалось обеденное время, и народу в нем становилось все больше.

Ему необходимо выпить. Всего одну порцию, а потом он вернется к Эмме, и они пообедают вместе, а может быть, он даже отнесет ее вниз.

Солнце садилось. Пришла служанка и зажгла лампы. Эмма не стала заказывать обед наверх – Люк говорил, что они поедят внизу.

Прошел еще час. И еще. Другая служанка принесла ей стопку горячих полотенец для больной щиколотки. Эмма поблагодарила ее и отослала.

Она уже поняла, куда он делся. Отложив полотенца, Эмма дохромала до окна и прижалась лбом к стеклу.

Этот мужчина вызывал в ней такие противоречивые чувства: от подлинного счастья до глубокого отчаяния. Она знать не знала, что способна на столь сильные чувства.

Сейчас преобладало отчаяние. Эмма просто ненавидела то непреодолимое влечение, которое заставляло его покидать ее. Она знала, он бы уходил каждый вечер. В Беррике-на-Твиде Люк оставался с ней по одной простой причине – им было чем заняться в постели.

Она бы и сегодня с радостью увлекла его в постель. Тот прилив желания, нахлынувший после поломки двуколки, никуда не делся, по-прежнему таился где-то в ней – мощный и восхитительный.

Но сегодня это желание удовлетворено не будет, это уж точно. Люка здесь нет. Он ушел в паб через дорогу, на который посматривал еще днем, когда они только входили на постоялый двор.

Эмма стояла у окна, вглядываясь в ночь, и ее отчаяние сменялось гневом. Она даже подумала, не пойти ли в паб, чтобы увести Люка оттуда. Но нет. Она не будет устраивать сцен – но она слишком зла, чтобы обойтись без скандала. Хочется на него наорать. Хочется его избить!

Стекло, к которому она прижималась лбом, было холодным, как льдышка. Комната их располагалась в задней части постоялого двора, и в переулке, а также и в конюшнях было темно. На улице холодно, все давно разошлись по домам. Все, кроме Люка.

Эмма прижала к стеклу ладонь, сообразив, что начала испытывать к лорду Лукасу Хокинзу чувство собственности. Ей уже кажется, что она имеет право решать, чем ему заняться вечером. Но на самом-то деле все не так. По сути, он ей вообще ничего не должен, не давал никаких обещаний и может пойти туда, куда пожелает. Но сердце твердило другое. Сердце говорило, что они стали слишком близки друг другу и уже не могут оставаться равнодушными.

Она слишком к нему привязалась, а это опасно. Эмма знала Люка достаточно, чтобы понимать – он не похож ни на кого из ее знакомых. Очаровательный и мрачный, дразнящий и чувственный, требовательный и щедрый, удовлетворенный и вместе с тем тоскующий по чему-то, что она с радостью бы ему дала. Люк сводил с ума интригующим сочетанием в своей натуре света и тьмы. Даже сейчас он столь многое скрывал от нее.

Но как может женщина приказывать сердцу, что чувствовать?

Она ждала. Шли долгие часы. Горничная принесла выстиранную, мокрую одежду, развесила ее. Оставалось надеяться, что за ночь платье и белье высохнут, потому что, если Люк и в самом деле намерен уехать завтра, рано утром нужно будет все упаковать, а влажная одежда может заплесневеть.

Эмма села на кровать и положила ногу на одном уровне с телом, как велел доктор.

Она ждала. Ждала и злилась все сильнее. И все сильнее жалела себя. На глаза наворачивались слезы, но она запретила им течь.

«Почему, Люк? Зачем ты делаешь это с собой? С нами?» – мысленно вопрошала она.

Эмма надела ночную рубашку и попыталась уснуть. Бесполезно. Она была слишком взбудоражена. Слишком сердита, растеряна и обижена. Люк занимал все ее мысли. В первый раз после знакомства с ним Эмма задумалась о том, как сможет пережить расставание.

Он вернулся рано утром. Эмма так и не сомкнула глаз, но, услышав, что в замке поворачивается ключ, отвернулась к стенке и притворилась спящей. Он, спотыкаясь, ввалился в комнату, сквернословя себе под нос. Запер дверь, снял рубашку и упал рядом с ней на кровать. От него ужасно несло спиртным, и слезы снова навернулись на ее глаза.

– Эмма?

Голос звучал невнятно, он произнес ее имя так, будто это незнакомое ему иностранное слово.

Она зажмурилась и не ответила.

Он прижался губами к ее волосам и неразборчиво произнес:

– Прекрасный ангел. Спи, любовь моя.

Только теперь одна-единственная слеза скатилась по щеке Эммы, оставляя за собой горячий, болезненный след.

На следующее утро Эмма проснулась от запаха яиц, ветчины, гренков и горячего кофе.

Она пошевелилась, потянулась. Вспомнила вчерашнюю ночь, и в груди у нее что-то сжалось, когда она увидела Люка – тот встал с кресла, держа в руках поднос.

Эмма придала лицу бесстрастное выражение.

Люк сел на край кровати, поставил поднос на колени и посмотрел на нее с бесконечной нежностью.

– Как твоя щиколотка?

Когда Эмма осторожно подвигала ею, ступню пронзила боль.

– Все так же.

– Я заказал тебе завтрак.

– Спасибо.

Она села, подвинулась назад и уперлась спиной в стену, стараясь не шевелить больной ногой и не морщиться от прикосновения одеяла, соскользнувшего на пол.

Увидев содержимое подноса, Эмма широко распахнула глаза: две чашки кофе, причем в одной много сливок, как она любит, и только одна тарелка, на которую горой навалены яйца, ветчина, гренки, сладкие булочки и масло.

– Чтобы ты набралась сил, – сказал он, внезапно став похожим на полного надежды мальчишку.

Эмма потянулась к тарелке, но Люк перехватил ее руку.

– Позволь тебя покормить.

– Я не инвалид и могу поесть сама.

– Знаю. Но… сегодня утром мне бы очень хотелось покормить тебя завтраком.

Эмма точно знала, что он делает – пытается загладить вчерашний уход.

Она вздохнула и сказала:

– Я в жизни не съем столько всего.

– Надеюсь, ты поделишься со мной.

Неискренне улыбнувшись, Эмма кивнула.

Он намазал гренок маслом, оторвал кусочек для нее и кусочек для себя. Меняясь вилкой, они ели яйца и мясо, и в конце концов Эмма поняла, что желудок ее приятно полон. Люк убрал поднос на стол и снова сел на кровать. Держа в руках чашку с кофе, Эмма смотрела на Люка, и в голове у нее бушевало множество вопросов и обвинений. От воспоминаний о том, что он вынудил ее чувствовать себя брошенной, где-то глубоко внутри словно образовалась темная яма.

Но ведь он ей говорил, что в конце концов именно это и случится. Так чему удивляться? И все-таки Эмма жалким голоском спросила:

– Почему ты вчера не вернулся?

Люк посмотрел на нее с непроницаемым выражением лица и ответил:

– Прости.

Неужели вот такое бесцветное извинение может усмирить бушующие в ней темные чувства? Ох, вряд ли.

– Ночью я сидел в пабе, – сказал Люк, – и думал только об одном – какой я лжец. Как много я тебе врал.

Эмма уставилась на него. Сердце внезапно бешено заколотилось.

– Я больше не могу врать тебе, Эм.

– А в чем дело? – осторожно спросила она.

Ну что еще такое? О чем он, черт возьми, говорит? Может, он женат? Или это как-то связано с его тайными делами в Вустере?

Люк сглотнул с такой силой, что даже кадык дернулся, и вид у него внезапно сделался очень неуверенный.

– Прошлым летом я кое-что узнал. Что-то, полностью изменившее мою жизнь, но при этом многое объяснившее о моем прошлом. – Он уставился на простыни, затем перевел взгляд на Эмму. – Как тебе хорошо известно, моя мать пропала в апреле. Во время поисков моему брату пришлось обратиться к барону Стэнли. Ты о нем слышала?

– Нет.

– Его земли прилегают к Айронвуд-Парку. Стэнли хотел, чтобы его дочь Джорджина вышла замуж за Трента, и попытался вынудить брата к этому браку.

– Как? – выдохнула Эмма.

– У него имелись сведения, просто сокрушительные, о двух моих братьях – Марке и Тео. И обо мне.

Эмма в замешательстве нахмурила брови.

– Что за сведения?

Люк отвернулся и уставился в окно, к которому она прислонялась в долгую вчерашнюю ночь.

– Я не родной брат герцога Трента, – тусклым голосом сказал он. – Я сводный брат, только по матери. Я незаконный сын вдовствующей герцогини Трент и лорда Стэнли.

Эмма непонимающе смотрела на него.

– Когда Трент был еще младенцем, у моей матери завязалась короткая любовная интрижка с лордом Стэнли. Старый герцог об этом узнал и, конечно, пришел в бешенство, но согласился вырастить меня как родного сына, при условии, что правда о связи матери и Стэнли никогда не выплывет наружу.

– Боже правый, – пробормотала Эмма, – и ты ничего не знал?

Он медленно кивнул.

– Ничего. Почти двадцать восемь лет я считал, что герцог Трент – мой отец.

– О, Люк, я тебе так сочувствую!

– Никто из нас не знал. Ни Трент, ни я, ни остальные братья, ни сестра. Нас всех держали в неведении, пока прошлым летом Стэнли не открыл правду в попытке вынудить Трента жениться на его дочери.

– Но герцог на ней не женился, – задумчиво протянула Эмма. – Он женился на горничной.

– На Саре. – Уголок рта Люка дернулся. – Тренту удалось избежать этой катастрофы. Джорджина Стэнли – та еще штучка. Они с моим братом никогда не смогли бы поладить.

– Мисс Стэнли… выходит, она твоя сводная сестра, так?

– Да.

Он медленно повернул голову и посмотрел на нее. Глубина печали в его взгляде потрясла Эмму.

Прожить жизнь в уверенности, что ты сын герцога, а в двадцать семь лет узнать, что это не так, что ты и вовсе незаконнорожденный. Твой отец – посторонний человек. У тебя есть сестра – тоже совсем тебе чужая. А те, кого ты считал братьями и сестрой, родные только наполовину. И даже твое имя тебе больше не принадлежит.

Она даже представить себе не могла, каково это.

– Ты уверен? – запинаясь, спросила Эмма.

Люк вздохнул и ответил:

– Да. Доказательства неопровержимы.

– А твои братья, Марк и Тео? Они тоже сыновья лорда Стэнли?

– Нет. – Голос его звучал невнятно, словно ему было трудно говорить. – Они незаконные сыновья старого герцога и одной из его любовниц. У Стэнли имеются доказательства и этого тоже. Так что… два моих младших брата… у нас с ними нет общей крови. Они вообще мне не братья. Трент и Сэм, два старших брата, – родные мне хотя бы по матери, а сестра… Никто не знает правды о ее происхождении. Стэнли и его ставил под сомнение.

– И все это в попытке заставить герцога Трента жениться на его дочери.

– Да. Этот человек – коварный мерзавец.

И при этом именно он и был его настоящим отцом. Эмма прислонилась головой к стене и закрыла глаза.

Люк прерывисто вздохнул.

– Так что, сама видишь, я все время врал тебе о том, кто я такой на самом деле. Все мое существование – сплошная ложь. То, что я считаюсь сыном герцога, законным братом Трента и его наследником – фальшивка. Я всего лишь бастард, притворяющийся тем, кем он не является.

Эмма зажмурилась еще сильнее, и они долго сидели в молчании. Не шевелились, не разговаривали.

Для нее Люк по-прежнему остается Люком. Все тем же мужчиной, которым она восхищается, который может так разнообразно довести ее до пика восторга. В нем ничего не изменилось, но она стала гораздо лучше его понимать. Смогла глубже заглянуть ему в душу.

Эмма открыла глаза.

– Ты сказал, это может изменить то, что происходит между нами. Но я не понимаю как.

Люк сжал губы в тонкую ниточку и посмотрел на нее.

– Я не имею права на то положение, которое считал законно своим. Я – самозванец. И по сути – воплощение зла. Я зачат в грехе.

Эмма заморгала.

– О чем ты?

– Я не заслуживаю ничего из того, что имею. Получаю денежное содержание из поместья герцога, но разве я имею на это право? Нет. Я бастард, зачатый ублюдком. У меня вообще ничего не должно быть, а я рос в такой праздности, что не выживу, если откажусь от денег покойника, с которым не связан законными узами.

– Твой брат на это не согласится!

Люк безрадостно засмеялся:

– Похоже, ты очень много знаешь о Тренте.

– От тебя. Это же ты рассказывал мне про герцога. Я знаю, что вы с ним не часто сходитесь во мнениях, но я вижу, что он тебе небезразличен. И очевидно, он о тебе тоже заботится. Думаю, он гроша ломаного не дал за это дурацкое откровение.

– О, еще как дал, – негромко произнес Люк, отвернулся и провел ладонью по волосам.

Эмма стиснула зубы. Люк воспринял откровения о настоящем отце как доказательство того, что он ничтожество, недостойный человек.

– Дурачок.

Люк резко повернул к ней голову и моргнул. Эмма попыталась придвинуться к нему поближе, стараясь при этом не шевелить ногой. Обняла Люка за шею и притянула к себе. Поцеловала его в губы и прижалась к его щеке, колючей от щетины.

– Не позволяй этим мыслям разрушить тебя, Люк. То, что ты узнал, ничего в тебе не меняет.

– Разве? – хриплым от эмоций голосом спросил он.

– Конечно. – Она снова поцеловала его в губы, на этот раз крепко. – Ничего. – Опять прильнула к его губам. – Это ничего не меняет в том, что я чувствую к тебе. Что я думаю о тебе. Не меняет ничего в твоей душе. Здесь. – И прижала руку к его сердцу.

Люк схватил ее за плечи. Его голубые глаза сверкали, как два сапфира.

– Каждый раз, когда кто-то называет меня «милорд», я чувствую себя лжецом. Я не тот, за кого ты меня принимала!

– Очень даже тот. Ты именно тот, за кого я тебя приняла. Мужчина, которого я хочу. Мужчина, который мне нужен. Прямо сейчас.

Она потянула вверх ночную рубашку, не обращая внимания на сразу занывшую лодыжку.

– Ты мне нужен, – прошептала Эмма, покрывая поцелуями его лицо. Отодвинулась на секунду, чтобы стащить с себя рубашку. Отбросила ее в сторону, осталась нагая, и руки Люка уже заскользили по ее телу, гладя живот и груди.

Эмма легла на спину, потянув его за собой. Опустила руку к поясу его брюк. Его древко возбудилось мгновенно, и Эмма нетерпеливо застонала.

– Эмма! – простонал Люк. И перехватил инициативу, распоряжаясь, как всегда, властно и уверенно.

Где-то в глубине возник трепет, растекся по всему телу. Эмма извивалась под ним, возбужденная, жаждущая. Она хотела его ночью, изнывала без него, но сейчас вожделение усилилось стократно, заглушая все здравые мысли. Эмма рывком сдернула с него бриджи, и Люк ногой откинул их на пол. Она обвила его руками.

– Хочу тебя. Хочу. Пожалуйста. Пожалуйста! – шептала она.

Одним мощным толчком он вторгся в нее глубоко-глубоко. Эмма ахнула, принимая его, и посмотрела ему в лицо. Безумные голубые глаза не отрывались от нее.

– Глубже, Люк. Дай мне больше себя.

Низко застонав, он начал вторгаться в нее мощными, могучими толчками. Наклонив голову, завладел ее ртом, вонзая в него язык одновременно с толчками. Одна рука скользнула на грудь, сжала ее.

И тело ее моментально напряглось. Его поцелуи, прикосновения, сам он в ней – все это делало наслаждение непереносимо сладким. Тело ее с головы до пяток натянулось, как скрипичная струна, а Люк виртуозно играл на ней, пока ее не затрясло от наслаждения.

Его вкус – соль и мужчина, с намеком на кофе, выпитым за завтраком. Такой твердый и такой горячий. С каждым толчком он входил в нее невозможно глубоко, проталкивался все дальше, и Эмме казалось, что еще чуть-чуть, и он прикоснется к самой ее душе.

Ее наслаждение было таким мощным, что перед глазами заплясали черные пятна. Глаза ее закатились, она с силой вцепилась в его рубашку.

Но Люк был рядом, он оберегал ее. Она знала – пока ее сотрясают волны удовольствия, он не позволит случиться ничему плохому.

Медленно она возвращалась обратно в мир, задыхаясь, чувствуя, как сердце мчится галопом. Люк тоже тяжело дышал, с каждым его выдохом волосы ее разлетались.

Он провел большим пальцем по ее сверхчувствительному соску, и Эмма снова задрожала. Между ног у нее было скользко, мокро и жарко, и Люк снова входил в нее, все так же мощно и глубоко. Он не останавливался. Он был неудержим, тело его двигалось так, словно тут ему самое место и он не собирается его покидать никогда. Через несколько минут Эмма снова ощутила сладкое приближение пика. Взрыв оказался таким резким и мощным, что она едва не рыдала. Эмме, распростертой под Люком, казалось, что из ее тела вытащили все до единой косточки.

Еще через несколько секунд бешеной атаки он вышел из нее, со стоном обхватил себя ладонью, и теплое семя полилось Эмме на живот.

Люк рухнул на нее, тяжелый, но не чересчур, потому что удерживал часть веса на локтях и коленях. Она крепко обняла его, наслаждаясь весом мощного мужского тела. Уткнувшись лицом в основание шеи, она нежно целовала его, а он тяжело дышал ей в волосы.

Спустя несколько минут, когда оба слегка отдышались, Люк медленно, с трудом поднял голову, словно она весила тонну.

– Ты говорила правду? – спросил он, и при этом лицо у него было таким юным и ранимым, что в горле у Эммы возник комок. – Что я тот человек, за которого ты меня принимала? Тот, кого ты хочешь?

– Да, – ответила она голосом хриплым, но твердым. – Клянусь жизнью всех, кто мне дорог, я говорила правду! Каждое мое слово – чистая правда.

Люк закрыл глаза и снова опустил голову, но губы его прижимались к ее волосам, а рука крепко обнимала за спину.

– Ты ангел, – едва слышно произнес он.

– Нет, Люк, я не ангел. Я просто женщина, которой ты небезразличен.

«И которая, кажется, в тебя влюбляется», – вдруг поняла она.

Глава 12

Они четыре дня мчались во весь опор, часто меняя лошадей и каждый день нанимая новую пару форейторов. Погоду нельзя было назвать идеальной, но теперь Люк с Эммой ехали в закрытом экипаже, и дождь им не мешал.

В первый день добрались от Белфорда до Дарлингтона, на второй – доехали до Донкастера. На третий день они уже достаточно хорошо изучили дилижанс изнутри.

Эмма дремала, прислонившись к плечу Люка. Его рука лежала у нее на бедре, но вдруг медленно поползла вверх. С каждой секундой Эмма ощущала ее все острее и сама положила руку ему на бедро, подняла голову, и губы их встретились в долгом, томительном поцелуе.

Люк приподнял ее с сиденья и усадил на колени лицом к себе.

– Расстегни мне бриджи, – хрипло, с чувственным обещанием в голосе скомандовал он.

Эмма бросила взгляд на окно. Занавески с обеих сторон были раздвинуты, впуская внутрь золотые солнечные лучи.

Он выгнул бровь.

– Хочешь, я задерну занавески?

Она едва не сказала «да», но вовремя спохватилась. Было что-то порочно-опьяняющее в мысли, что любой может увидеть, чем они собрались заняться. Например, фермер заглянет в окно проезжающего мимо дилижанса и увидит любовников в порыве страсти.

От этой мысли сердце забилось быстрее. Ради спасения собственной жизни она не смогла бы объяснить, почему это так ее возбуждает, но так уж оно было.

Сидя на коленях у Люка, чувствуя, как грохочут под ними колеса экипажа, Эмма медленно покачала головой.

Губы его изогнулись.

– Отлично, – сказал он. – А теперь расстегни мне бриджи.

Эмма повиновалась, дрожа всем телом от предвкушения. Он уже возбудился – то ли от поцелуя, то ли от незадернутых окон, а скорее всего от того и другого вместе.

Нарочито неторопливо она расстегнула пуговицы на его бриджах, то и дело задевая пальцами его орудие. Распахнула ширинку. Размер его достоинства не уставал ее поражать.

Эмма провела по нему пальцем. Люк задрожал, и она посмотрела на него. Ей ужасно хотелось, чтобы он командовал сам.

– Скажи, что мне делать.

– Возьми его в руку, – пробормотал Люк. – Сначала нежно, потом сожми крепче.

Она легко прикоснулась к члену, провела по нему пальцами. На стальной твердости такая нежная кожа!

– Хорошо, – пробормотал Люк. – Теперь сожми его крепче и скользи ладонью вот так.

Он положил свою ладонь на ее, показал, как скользить вверх и вниз, и закрыл глаза.

– О да. Вот так. Очень приятно.

Ей захотелось поцеловать его. Так она и сделала – прильнула губами к головке, продолжая поглаживать вверх и вниз. Солоноватый вкус ощущался здесь особенно остро.

Они уже успели вместе сделать множество порочных вещей, но эта оказалась просто восхитительно безнравственной. Дыхание Эммы участилось, сердце пустилось вскачь.

Когда ее губы обхватили головку, Люк испустил низкий стон, и этот звук словно подстегнул ее. Эмма лизнула его, продолжая двигать ладонью вверх и вниз по всей длине восставшего естества, прошлась языком вслед за рукой.

Пальцы Люка нырнули ей в волосы. Она краем уха услышала, как на пол кареты падают шпильки, и улыбнулась. Люк любит ее волосы, любит зарываться в них руками. Узел, скрученный из косы, развалился. Пальцы Люка впились в кожу головы.

– Как чудесно, Эм! А теперь возьми его в свой славный маленький ротик.

Она открыла рот и постаралась вобрать его как можно глубже, затем заскользила губами вверх, сжимая крепко и полизывая языком. Теперь губы повторяли движение сжатой ладони, вверх и вниз, вверх и вниз, а язык лизал то тут, то там, уделяя особое внимание головке, потому что стоило лизнуть его там, и пальцы Люка стискивали ее волосы особенно сильно.

Ее охватило возбуждение. Она крепко сжала бедра, пытаясь побороть нарастающее желание. Тело хотело его, хотело, чтобы он глубоко-глубоко вонзился в нее этим стальным, жарким органом. Сильно и быстро, как делал это всегда. Оно жаждало этих глубоких, настойчивых толчков, которые умел дарить ей только Люк.

Эмма начала постанывать. Ей казалось, что сейчас она вывернется из собственной кожи.

– Да. Это чертовски хорошо! Продолжай стонать, Эм. Какие дивные звуки!

Он начал двигаться у нее во рту, вонзаясь глубоко, притягивая ее голову ближе к себе. Ей хотелось забрать его целиком, проглотить его. Он такой твердый, такой жаркий и восхитительный! И всякий раз, когда она вбирала его в себя особенно глубоко, Люк стонал.

– Да, Эм, да, – бормотал он, вторгаясь в ее рот.

Она действовала руками и губами, и он становился невероятно твердым, невероятно длинным. Она буквально ощущала, как в его древке бьется пульс и бурлит кровь.

Ее тело пылало – жаркое, требовательное, жаждущее, такое открытое, готовое к его вторжению.

Пальцы вцепились ей в волосы с такой силой, что стало немного больно. Люк мощно работал бедрами, Эмме оставалось только подчиняться ему. Она расслабилась, позволив ему вонзаться в рот, позволив его рукам направлять ее голову. Она была в восторге от этого – быть вот так прикованной к нему, подчиняться каждому его движению. Взглянув на него из-под ресниц, она увидела выражение восторга на его лице, и тело ее резко напряглось.

– Эм… я сейчас… кончу…

Эмма долго, прерывисто застонала. Люк вонзился ей в рот и замер, прижав ее к себе. Его древко пульсировало под ее губами, языком и пальцами, а затем в рот потекла солоноватая жидкость. Эмма проглотила часть, собрала остальное и проглотила снова.

Каждый мускул в теле Люка обмяк, впрочем, в ее тоже. Эмма медленно выпустила обмякшее древко изо рта и покрыла его короткими влажными поцелуями.

Она долго лежала на Люке, затем он приподнял ее и усадил. Эмма обвила руками его шею и прильнула к его губам в чувственном поцелуе. Она знала, что он ощущает на ее губах свой вкус, и это одновременно радовало и слегка смущало.

На третью ночь поездки в дилижансе, после того как Эмма удовлетворила Люка, а затем села на него верхом и тоже получила разрядку, они остановились в Стилтоне. На четвертый день, когда солнце опускалось за плотный покров облаков, они добрались до заставы у Гайд-парка.

Лондон. Наконец-то они приехали.

Вечер стоял прохладный, унылое серое небо отяжелело и обещало пролиться дождем. Дилижанс остановился перед парадным входом в городской дом Люка на Кавендиш-сквер. Эмма немного знала этот район – до прошлого года у ее отца имелся дом около Бедфорд-сквер, меньше чем в миле отсюда.

Она взглянула на дом Люка – трехэтажное здание из побеленного кирпича. Они не говорили о том, остановится ли она тут. Эмма считала, что это очевидно, ведь им обоим известно, что идти ей некуда. И все-таки спать с Люком в его доме – это новый шаг в их отношениях.

Он взял ее за руку ладонью большой и теплой.

– Ну, что ты думаешь?

– Он чудесен.

Она сказала правду. Величественный, но не напыщенный дом прекрасно подходил холостому джентльмену с родословной Люка – точнее, фальшивой родословной, вспомнила Эмма.

Они вышли из экипажа, и, пока Люк отдавал распоряжения форейторам, Эмма, опершись на трость, рассматривала окрестности. По одну сторону улицы раскинулся сквер – огромное круглое пятно зелени в центре города. Площадь окружали плотные ряды зданий, в основном жилых домов. Дом Люка, ничем особенным не отличающийся от прочих, стоял в центре ряда.

Парадная дверь дома распахнулась, на пороге появился человек в черных бриджах, сюртуке и галстуке. Не высокий и не низкий, не старый и не молодой. Волосы не совсем черные, но и не каштановые. Уже редеющие на макушке, они прямыми прядями свисали ему на уши – и ни намека на баки, недавно вошедшие в моду.

Он бесстрастно скользнул взглядом по Эмме, перевел его на Люка. Теперь он стоял молча, не отрывая глаз от Люка, заканчивавшего разговаривать с форейторами, которые вскоре кивнули и подошли к экипажу, чтобы выгрузить багаж.

Люк подошел к Эмме и взял ее за руку. Это открытое проявление привязанности в таком публичном месте оказалось для нее неожиданным. Должно быть, он знаком с половиной жителей этой площади. И Эмма не сомневалась, что его-то знают больше, чем половина. Люк был не просто братом герцога Трента, он еще обладал определенной репутацией в городе, причем здесь, в своем доме, он эту репутацию и зарабатывал. Поэтому то, что он держал ее за руку, Эмму по-настоящему удивило и обрадовало. Его прикосновение сейчас здорово ее поддержало.

Он потянул Эмму к дому. Поднимаясь по ступенькам, Эмма слегка хромала, хотя щиколотка с каждым днем болела все меньше.

Мужчина, стоявший в дверях, поклонился.

– Милорд, – сдержанно произнес он.

– Болдуин, – точно так же отозвался Люк и повернулся к Эмме: – Эм, это Болдуин – мой единственный слуга. Болдуин, это миссис Кертис. Относись к ней так же, как ко мне, – как к своей хозяйке и главной во всех вопросах.

Эмма моргнула. Боже праведный! Но лицо Болдуина осталось невозмутимым.

– Да, милорд. Добрый день, миссис Кертис.

Она кивнула и улыбнулась ему. Слуга отошел в сторону, и Люк впустил ее в дом. Они оказались в небольшой прихожей, пол в которой был выложен черной и белой мраморной плиткой. Прямо перед ними начиналась лестница. Люк сразу повел Эмму к ней, кинув на ходу слуге:

– Завтра найми кухарку, хорошо? В основном мы будем есть дома, и я не хочу, чтобы ты перегружал себя работой.

– Да, сэр, – послышался из-за спины сухой голос Болдуина.

– И горничную. Такую, чтобы помогала тебе по дому, но при этом умела прислуживать леди.

– Да, сэр.

– Я бы с удовольствием сам помогал тебе одеваться, – прошептал Люк, лукаво глядя на Эмму, – но горничная может тебе понадобиться и во всем прочем.

У Эммы была горничная еще с подросткового возраста, но за последний год она прекрасно научилась делать все сама.

– Это совсем не обязательно, – сказала она Люку.

– Конечно, обязательно.

И на этом вопрос был закрыт.

Проводя ее по коридору, он показывал на открытые двери.

– Столовая. Думаю, я был там всего один раз, когда купил этот дом. Вот мой кабинет, в нем я провожу больше времени. – Он ухмыльнулся. – Иногда.

Он махнул рукой на проход с аркой в дальнем конце коридора. За аркой Эмма увидела небольшой столик и окно с квадратными панелями.

– Это комната для завтраков, а кухня там, внизу. – И показал на лестницу в коротком коридоре справа.

Повернулся, и они снова стали подниматься по лестнице. На следующем этаже Люк показал ей гостиную, выходившую на Кавендиш-сквер, а потом отвел в спальню.

– Мы будем спать здесь. Но пока… Как ты думаешь, не заставить ли Болдуина раздобыть нам какой-нибудь еды?

Эмма улыбнулась:

– Отличная мысль. А что там, наверху? – Она показала на еще один лестничный пролет.

– Наверху три дополнительные спальни для гостей, а на чердаке комнаты для слуг.

Они спустились вниз и уселись за стол в трапезной. Болдуин подал исключительно простой обед, состоявший из говядины, тушенной с яблоками, и бутылки вина. Но почему-то этот обед показался Эмме самым превосходным за целую вечность. Может быть, потому, что она в первый раз за несколько недель ела не гостиничную еду.

После обеда они обсудили планы по розыску Роджера Мортона. Решили, что завтра отправятся в Сохо и выяснят, нет ли там кого-нибудь, кто знает, где он сейчас живет. Если ничего не получится, в воскресенье сходят в церковь и поищут там его сестру и ее ирландского мужа. Сегодня был только вторник, так что придется несколько дней подождать.

– А что, если мы его не найдем? – прошептала Эмма. – Лондон такой огромный, и вполне возможно, мы не сможем…

– Мы найдем его, Эмма, – пообещал Люк.

Она надеялась, что он не ошибается.

На следующий день они отправились в Сохо и расспрашивали там всех, кто казался постоянным обитателем Сохо: и мальчика, продававшего «Таймс» на углу Оксфорд-стрит и Дин-стрит, и торговку апельсинами на Фрит-стрит, и продавца книг на Сохо-сквер.

Их описание Роджера Мортона не особенно помогало – каштановые волосы, карие глаза, средний рост и никаких особых примет, или шрамов, или еще чего-нибудь подобного. Такое описание подходило многим людям, хоть Генри Кертису, хоть одному из младших братьев Люка.

Они спрашивали и про его сестру, и про ее мужа, но могли сообщить только, что муж – рыжеволосый ирландец с именем, начинающимся на О. В ответ на них смотрели с насмешкой и напоминали, что каждый десятый обитатель Сохо – рыжеволосый ирландец.

В конце концов Эмма начала тревожиться, что они никогда не отыщут Мортона.

Люк, однако, был преисполнен оптимизма.

– Впереди у нас воскресенье, – успокаивал он. – Мы найдем эту сестру и ее мужа в церкви.

Эмма не была в этом так уверена, но все же кивнула. Все равно ничего не поделаешь, придется ждать воскресенья.

Бóльшую часть четверга они провели в постели. Днем познакомились с новой кухаркой и отправились на Бонд-стрит за покупками. На этом настоял Люк, потому что за время путешествия в Эдинбург оба платья Эммы истрепались, а на подолах появились отвратительные темные пятна. Бархатные ленты на полутраурном платье расползались, а муслин выглядел не лучшим образом еще когда она собиралась в дорогу, а теперь его было стыдно надеть.

Разумеется, денег на новые наряды у Эммы не было, и она решительно не желала принимать благотворительность Люка, но, будучи практичной, понимала, что невозможно расхаживать по Лондону в одной сорочке, поэтому стиснула зубы и позволила купить себе два готовых платья, причем оба куда лучшего качества, чем те, что она выбрала бы сама.

В пятницу с визитом их посетили герцог и герцогиня Трент. Эмма и Люк еще лежали в постели, когда Болдуин постучал в дверь. Как обычно, его лишенный эмоций голос звучал совершенно невозмутимо:

– Сэр? Пришли герцог и герцогиня. Вы дома?

Люк отпрянул от Эммы – он как раз покрывал чувственными поцелуями ее обнаженное тело. Эмма уставилась на него безумными глазами – герцог Трент находится в доме Люка, а на ней ни клочка одежды!

Люк закатил глаза.

– Хорошо, Болдуин, – раздраженно ответил он. – Проводи их в гостиную и предложи что-нибудь освежающее и всякую такую ерунду.

– Да, сэр, – бесстрастно промолвил Болдуин, и они услышали его удаляющиеся шаги.

Люк недовольно проворчал:

– До чего же мой братец любит являться в такую несусветную рань!

– Уже десять часов, – напомнила Эмма.

– Слишком рано для визитов.

Сердито вздохнув, Люк откатился от нее, встал и направился в гардеробную. Эмма поднялась медленнее, остро ощущая, что гостиная находится сразу за стеной. Она, голая, стоит здесь, а герцог и герцогиня Трент сидят в каких-то десяти футах от нее.

С помощью новой горничной Эмма торопливо надела одно из новых простых муслиновых платьев. Люк пошел здороваться с братом, а Делейни занялась спутанными волосами Эммы, укротила их и уложила в тугой узел у основания шеи.

Эмма сделала глубокий вдох, глядя на себя в зеркало. Щеки пылали – то ли от внимания, оказанного ей Люком всего несколько минут назад, то ли потому, что она просто нервничала из-за грядущей встречи с герцогом Трентом.

Сейчас она познакомится с герцогом Трентом во плоти. Джейн обзавидуется – и остальное женское население Британии тоже.

Она встала, разгладила юбки, расправила плечи, вышла из спальни и похромала к соседней двери, опираясь на трость.

– А вот и она, – тепло произнес Люк, когда Эмма открыла дверь в гостиную.

Он подошел к ней, взял за руку и обнял за талию, давая возможность опереться на него. Эмма снова удивилась такому яркому проявлению его симпатии. Что подумают герцог и герцогиня?

Когда она вошла, герцог встал. Волосы у него были немного темнее, чем у Люка, но рост и сложение у обоих одинаково. Зато глаза зеленые, а у Люка – голубые.

Его жена стояла рядом – скромная и серьезная, на дюйм-другой ниже Эммы, изящного сложения, с черными волосами и бледной кожей. Судя по слегка выпирающему животу – беременная. Серо-голубые глаза поразили Эмму своей добротой, и еще до того, как герцогиня произнесла хоть слово, Эмма поняла, что та ей очень нравится.

– Эмма, это мой брат Трент и его жена Сара. – Люк приподнял ее руку. – А это… Эмма.

Ну, нельзя было назвать это обычной процедурой представления. Причем ни много ни мало – герцогу.

Эмма с трудом сглотнула ком в горле, но оба ей улыбались.

– Как славно с вами познакомиться, – сказала герцогиня. – Вы в самом деле не против, если я буду звать вас Эммой? – Она метнула вопросительный взгляд на Люка. – Лорд Люк любит вести себя неформально, но вдруг вы предпочитаете другое имя?

– О нет, – ответила Эмма. – Эмма прекрасно подойдет. Просто чудесно. Мало кто называет меня так, но для меня честь, если это будете вы, ваша светлость.

Герцогиня улыбнулась:

– В таком случае вы просто обязаны называть меня Сарой.

– Спасибо, – сказала довольная Эмма и взглянула на герцога, в зеленых глазах которого плясали веселые искорки.

Веселье – это намного, намного лучше, чем неодобрение. А неодобрения вполне можно было ожидать, если учитывать, что Люк по-прежнему крепко держал ее за руку, и герцог то и дело кидал взгляды на их сплетенные пальцы. Этот их жест в свете посчитали бы неподобающим. Во всяком случае, по мнению многих. Очевидно, семейство Хокинзов спокойнее относится к вопросам приличия.

– Мы услышали, что ты вернулся в город, – объяснила Люку Сара, – поэтому сразу и пришли.

Люк улыбнулся Саре и настороженно посмотрел на брата:

– Удалось узнать что-нибудь о герцогине?

Герцог покачал головой.

– Нет. А тебе? Я слышал, ты ездил на север.

Люк вскинул бровь.

– Где это ты слышал?

Герцог пожал плечами.

– У меня свои источники.

– Ты что, следишь за мной? – Во вроде бы спокойном голосе Люка послышались нотки ярости, и каждый мускул в теле Эммы напрягся.

Герцог снова пожал плечами.

– Уже нет. Я отозвал своего человека, когда ты добрался до Бристоля.

Эмма буквально почувствовала, как в Люке закипает праведный гнев. Казалось, что в комнате стало на десять градусов теплее. Она сильно сжала его ладонь.

– Зачем? – вспыхнул Люк.

Вперед шагнула Сара.

– Мы хотели убедиться, что с вами ничего не случится, милорд.

– Сара, сколько раз я просил не называть меня так?

Та нахмурилась.

– Не помню. Один? Простите, я забыла.

Люк сделал глубокий вдох.

– Теперь ты моя сестра. Это ты тоже забыла?

– Иногда, – она слегка покраснела, – и вправду забываю.

– Называй меня просто Люк, – попросил он строго.

– Постараюсь запомнить. – Сара мягко улыбнулась ему, снимая напряжение, и этим понравилась Эмме еще сильнее.

Герцог откашлялся.

– В любом случае, когда ты доехал до Бристоля, я отозвал сыщика обратно в Лондон, где он так ничего и не нашел. Я надеялся, что тебе повезло больше.

– Тот человек со шрамами. Это же он, верно? – спросил Люк, скрипнув зубами.

Герцог неопределенно пожал плечами.

Люк с досадой посмотрел на Эмму, которая ободряюще ему кивнула, и медленно выдохнул, вроде бы сразу расслабившись. Затем показал на кресла в коричневую и белую полоску, расставленные вокруг низкого стола у камина.

– Садись, Трент. Разговор потребует нескольких минут.

Все расселись, причем Люк, как истинный джентльмен, помог Эмме устроиться в кресле и поставил в стороне ее трость. Когда Болдуин принес освежающие напитки, Люк посмотрел на Эмму и поднял бровь.

– История начинается с тебя, Эм, так что, наверное, тебе и рассказывать.

Эмма прикусила губу, но кивнула. И рассказала им все, начиная со злополучного ухаживания Кертиса, короткого замужества и последующей смерти Генри. Рассказала о пропавшем состоянии отца, о своем открытии, касающемся связи между Колином Макмилланом, Роджером Мортоном и своим покойным супругом. Рассказала о том, как услышала, что лорд Лукас Хокинз приехал в Бристоль и расспрашивает о человеке по имени Роджер Мортон. А под конец упомянула о том, как познакомилась с Люком в бристольском отеле и попросила взять ее с собой на поиски Мортона в обмен на информацию, которая могла бы к нему привести.

Дальше повествование повел Люк:

– Мы нашли Макмиллана в Эдинбурге.

И герцог, и герцогиня подались вперед, забыв о чае, принесенном Болдуином.

– И что он вам рассказал? – спросил герцог.

– Похоже, что его соглашение с Мортоном было заключено официально. Он ссудил Мортону деньги на пивоваренное предприятие, которым тот занялся вместе с мужем Эммы. Но Мортон вовремя не выплатил заем, и Макмиллан потерял терпение. Он пригрозил, что примет законные меры, и тогда Мортон… – Люк осекся и посмотрел на Эмму.

– Убил моего мужа, – негромко закончила она. – Украл состояние моего отца и вернул долг Макмиллану.

– Пока мы не знаем, что он сделал с остальными деньгами, – добавил Люк.

– А где он сейчас? – спросила герцогиня.

– Мистер Макмиллан считает, что Мортон в Лондоне, – ответила Эмма.

– Его сестра с мужем живут где-то в Сохо или рядом, – пояснил Люк. – Поэтому мы предположили, что и Мортон живет там же. Вчера мы туда ходили, но ничего не добились. Дело в том, что в его внешности, похоже, нет никаких отличительных черт.

– В воскресенье мы собираемся посетить церковную службу. Надеемся, что его сестра туда придет, – добавила Эмма.

Сара сцепила на коленях руки.

– Мне кажется, вы очень далеко продвинулись в поисках герцогини. – Она оптимистично улыбнулась. – Думаю, скоро мы все узнаем.

– Надеюсь, – сказал герцог.

– И я, – отозвался Люк.

Они на мгновение сцепились взглядами, но почти сразу же отвели глаза.

Эмма внезапно задумалась: каким образом Люк и герцог проявляют свою братскую любовь? У нее самой с Джейн очень нежные отношения, но ведь мужчины совсем другие. По едва заметным признакам, словам, выражениям лица она ясно видела, что эти братья очень привязаны друг к другу, но при этом ощущают какую-то неловкость.

– Моя помощь в воскресенье нужна? – спросил герцог.

– Нет! – почти крикнул Люк и уже тише добавил: – Нет, Трент. Позволь мне самому сделать это, хорошо?

– Конечно, – согласился герцог. – Но если потребуется хоть какая-то помощь…

– Не потребуется, – отрезал Люк.

Герцог поджал губы. Эмма заметила, что то же самое сделал и Люк. Пусть они братья только наполовину, но ведут себя одинаково.

Герцог взглянул на Сару.

– Через час мне нужно быть в парламенте. Я отвезу тебя к Эзме – знаю, что у вас на сегодня есть какие-то планы. – И снова повернулся к Люку: – Если что-нибудь узнаешь, сразу свяжись со мной.

Люк стиснул зубы.

– Да, сэр.

Герцог возвел глаза к небесам.

– Хватит уже глупить! Пойдем, любовь моя. – Он протянул жене руку и помог ей подняться с кресла.

Она мило улыбнулась Эмме, и ту поразила странность всего происходящего. Незнакомые люди в карете где-то посреди Нортумберленда смотрели на нее, как на вавилонскую блудницу. А эта женщина – герцогиня, и она наверняка понимает, что Эмма спит с ее деверем, но улыбается ей искренне и сердечно.

– Надеюсь, у нас будет возможность скоро увидеться, – сказала Эмме Сара.

– Я тоже, – от всей души ответила Эмма.

Герцог вел себя более сдержанно.

– Люк, – сказал он. Затем слегка наклонил голову, глядя на Эмму. – Миссис Кертис.

Очевидно, запомнил ее имя, пока она рассказывала. Ничего удивительного: Эмма видела, с каким жадным вниманием он слушал.

Она присела в реверансе.

– Ваша светлость.

Трент предложил руку герцогине, и они удалились.

Как только дверь за ними закрылась, Эмма выдохнула. Она и не замечала, что задерживает дыхание. Значит, вот они какие, герцог Трент и его герцогиня. Она толком не знала, что и думать, но эта пара ей, кажется, понравилась. В особенности потому, что они не кинулись сразу же осуждать. Эмма бросила взгляд на Люка и обнаружила, что он напряженно смотрит на нее.

– Ну? – спросил он.

Эмма не совсем поняла, чего он от нее ждет, поэтому просто пожала плечами.

– Они показались мне… славными.

Его брови взлетели.

– Славными? Правда? И это все, что ты можешь сказать?

Эмма кивнула. Люк расхохотался, взял ее за руку, поднял с кресла и крепко обнял.

– Славными? Как, по-твоему, почему это слово по отношению к моему брату так меня обрадовало?

Эмма сильнее прижалась к нему, наслаждаясь его теплом.

– Мм, не знаю. А почему?

Люк зарылся носом в тугой узел ее волос.

– Половина женщин, знакомящихся с Трентом, с первого взгляда влюбляется в него до безумия. Я боялся, что ты будешь одной из них.

– Что? Во-первых, он женат…

Люк закрыл ей рот ладонью.

– Но теперь я стал лучше тебя понимать. Например, что «славный» – это не то слово, каким ты опишешь мужчину, в которого безумно влюбишься.

Она в шутку оттолкнула его от себя.

– А каким же словом я воспользуюсь?

– Хм. – В его голубых глазах заплясали искорки смеха. Он наклонился и лизнул ее в ухо. – Может быть, ты скажешь – требовательный бастард?

Эмма задрожала, потому что именно этого она и хотела. Люка. Сию секунду. Она подняла на него глаза и шепнула:

– Обратно в постель?

– О нет. – Голос Люка звучал так вкрадчиво, что каждый ее нерв затрепетал. – Мы закончим то, что начали. И закончим прямо здесь.

И, раздев ее, Люк грубо, сладко взял Эмму прямо на полу в гостиной.

Глава 13

Ночью Эмму разбудил Люк, проснувшись от очередного кошмара, и куда-то ушел. Она спала так крепко, что толком и не очнулась, лишь краешком сознания отметив, как он встает с постели.

Время шло. Должно быть, она снова заснула, но вдруг резко проснулась, сообразив, что его до сих пор нет. Распахнув глаза, Эмма увидела его в другом конце комнаты. Сквозь шторы просачивался лунный свет, омывая тело серебром.

Она лежала неподвижно, широко раскрыв глаза. Люк был без рубашки, в одних панталонах, низко сидевших на бедрах. Эмма впервые видела его торс. Он всегда ложился в постель в рубашке, а переодевался во время их путешествия только за ширмой или когда она выходила из комнаты.

Люк был великолепен. Светлый, безволосый – за исключением узкой дорожки, идущей от пупка вниз. Мышцы играли под кожей. Эмма однажды спросила его, как ему удалось стать таким сильным, несмотря на роскошный и ленивый образ жизни, а он засмеялся в ответ и объяснил, что каждый день ездит верхом, иногда по несколько часов кряду. Потом поцеловал и добавил, что гимнастика в постели тоже не лишняя.

Он умывался. Выжал полотенце над тазом, обтер плечи и подмышки. Слегка повернулся, и лунный свет упал ему на спину.

У Эммы перехватило дыхание.

Его спина была покрыта ранами – круглыми или продолговатыми, напоминающими капли чая. Их было больше десятка, и каждая размером с ноготь на большом пальце. Одна ровная линия этих болячек начиналась под левой лопаткой и тянулась поперек всей спины, другая – вдоль позвоночника.

Эмма сообразила, что это не болячки, а шрамы, когда Люк повернулся ближе к свету, – плоские, темнее бледной кожи, с красным ободком вокруг каждой.

Что, святые небеса, с ним такое приключилось?

Теперь она понимала, почему он никогда не снимает рубашку. Торс его великолепен, но шрамы словно кричали о насилии и боли.

Закончив умываться, Люк надел рубашку и опустился в одно из мягких кресел. Он сидел там долго, совершенно неподвижно, поставив локоть на подлокотник и уткнувшись лбом в ладонь.

В конце концов Эмма поняла, что больше этого не выдержит. Она выскользнула из постели, накинула тонкий халат и, прихрамывая, подошла к нему.

Люк поднял голову и мрачно посмотрел на нее.

– Я тебя разбудил.

Она положила ладонь ему на плечо.

– Возвращайся в постель, – предложила хрипло.

– Не уверен, что смогу уснуть.

– Попытайся.

Его взгляд был полон сомнения.

– Я замерзла, – пробормотала Эмма. Она не соврала, потому что уже начала дрожать. – Согрей меня? – Она понимала, что ведет себя нехорошо, ведь Люк не сможет ей в этом отказать, но ей очень хотелось лечь рядом с ним, заключить его в свои объятия. – Хотя бы чуть-чуть, – попросила она.

– Конечно, – мягко сказал он.

Они вернулись в постель. Эмма обвила Люка руками, начала целовать его грудь через рубашку. Он прильнул губами к ее волосам и хрипло сказал:

– Спи, Эм.

Но она не заснула до тех пор, пока не уснул он. На это потребовалось много времени, но в конце концов его дыхание стало глубоким и ровным, и тогда Эмма позволила и себе погрузиться в сон без сновидений.

В пятницу, после позднего ужина, Люк объявил, что идет в свой клуб. Он не заглядывал туда несколько месяцев и хотел ненадолго показаться. Во всяком случае, именно так он сказал Эмме. Но на самом деле он просто не хотел засыпать рядом с ней, чтобы потом проснуться от одного из очередных ночных кошмаров и снова увидеть жалость в ее глазах.

Судя по тому, как Эмма поджала губы, а ее взгляд дрогнул, она эту идею не одобрила. Но все же улыбнулась и сказала:

– В таком случае увидимся позже.

Люк знал, что поступает с ней низко. И ненавидел себя за это.

На следующий вечер, в субботу, сделал то же самое. Ушел и в «Будле» играл в двадцать одно с какими-то невыносимо скучными людьми и поглощал невероятное количество бренди. Кончилось это проигрышем десяти гиней. Полная ерунда по сравнению с опасностью очередного ночного кошмара.

Домой он вернулся пьяным, спотыкаясь, дошел до спальни. Эмма спала, ее красивые густые волосы веером раскинулись по подушке. Люк лег рядом так осторожно, как мог, учитывая, что мир вокруг него вращался, и посмотрел на нее.

Эмма. Он потрогал мягкий локон. Эта женщина принимает его так, как никто и никогда в жизни. И в постели, и вне ее. Она очень сильная, но при этом такая милая и покорная.

Люк уронил тяжелую голову на подушку, все еще глядя на гладкую кожу, на густые красновато-коричневые, красиво изогнутые брови.

И в груди его что-то сильно сжалось. Он хотел обнять Эмму, прижать к себе и никогда не отпускать.

В воскресенье Люк с Эммой встали рано, чтобы попасть на службу в церковь Святой Анны. Они уже успели выяснить, что в Сохо далеко не одна церковь, и Эмма беспокоилась, думая, не пойти ли им в католическую церковь Святого Патрика: все-таки Макмиллан сказал, что муж его сестры – ирландец.

Но Люк думал, что, будь Мортон католиком, Макмиллан упомянул бы об этом. Поэтому к восьми утра они пошли в церковь Святой Анны – на чересчур раннюю службу, как считал Люк.

Церковь представляла собой простое прямоугольное кирпичное здание с высокими узкими окнами. Единственной отличительной чертой была колокольня – квадратное сооружение, возвышавшееся над церковью. Колокол на ней зазвонил как раз, когда Люк с Эммой вошли внутрь.

Они тихонько сели сзади, чтобы хорошо видеть паству. На деревянных скамьях сидело не меньше двухсот прихожан. Проповедь читали о седьмой заповеди, и пока проповедник что-то там бубнил, Люк внимательно рассматривал молящихся.

Его внимание привлекли двое рыжеволосых мужчин, каждый в обществе темноволосой женщины. Один сидел на третьем ряду, и казалось, что весь ряд предназначен для его семейства – его самого, темноволосой жены и восьми ребятишек. Вторая пара, рыжеволосый мужчина и его супруга, расположились в центре собрания, через проход от Эммы и Люка. Мужчина был очень крупным, а женщина худенькой, среднего роста.

– Тело было создано не для блуда, а для Господа, – вещал проповедник. – Более того, как сказал святой Павел, «во избежание блуда, каждый имей свою жену, и каждая имей своего мужа, ибо лучше вступить в брак, нежели разжигаться».

Преподобный определенно решил не ограничиваться седьмой заповедью и грехом прелюбодеяния. Люк заерзал на скамье и скосил глаза на Эмму. Она сидела, сложив руки на молитвеннике, и выглядела совершенно безмятежно. Один взгляд на нее успокоил его.

Преподобный говорил о том, что нужно избавляться от загрязненности души.

Люк возвел глаза к потолку. До встречи с Эммой он бы согласился со всеми этими разговорами и о грязи, и о нечистоплотности, и о том, как все это соотносится с совершенными им грехами. Но почему-то сейчас, сидя рядом с ней, несмотря на их прелюбодеяние, Люк ощущал себя чище, чем когда-либо в жизни.

Когда преподобный наконец-то завершил проповедь, Люк облегченно вздохнул и взглянул на Эмму, которая сидела все так же безмятежно, только уголки ее губ подергивались, словно она с трудом сдерживала смех.

Она опустила глаза на молитвенник и перевернула страницу. Затем взглянула на Люка и, не удержавшись, улыбнулась – и в его мире все снова встало на свои места.

Когда служба закончилась, Люк незаметно показал ей на замеченную им раньше вторую пару.

– Мм, да, – пробормотала Эмма. – Я их тоже заметила.

Они вышли на крыльцо церкви (сидя на заднем ряду, они оказались в числе первых) и несколько минут подождали. Наконец рыжеволосый тоже вышел, жена шагала рядом.

Эмма выдохнула:

– Готов?

– Всегда. – Люк прищурился, рассматривая супругов. Интересно, известно ли им хоть что-то о подлых делишках брата? Ничего, скоро они все выяснят.

Люк с Эммой пошли вслед за мужчиной и женщиной – те пересекали Дин-стрит, уворачиваясь от экипажей и повозок. Эмма опиралась на трость, и Люку очень хотелось обнять ее и поддержать, но если их увидит кто-нибудь из знакомых, то это ничем хорошим не кончится, потому что Люк не потерпит сплетен об Эмме. Так что, стиснув зубы, он держался на приличествующем случаю расстоянии от нее. Господи, он так надеялся, что это не повредит ее щиколотке.

Когда они оказались достаточно близко к супружеской чете, Эмма окликнула ее:

– Прошу прощения!

Пара остановилась и обернулась с любопытством на лицах. Эмма, прихрамывая, подошла к ним, Люк шел следом. Он согласился, что все переговоры будет вести она, потому что успел усвоить, что у нее это получается замечательно.

– Извините, что беспокою вас. – Эмма ослепительно улыбнулась женщине. – Но вы не сестра ли Роджеру Мортону?

Женщина взглянула на мужа. Тот пожал плечами. Она снова обернулась к Эмме и низким мягким голосом ответила:

– Да, я Вероника О’Бейли, а это мой муж Колм.

Эмма с восторженным видом прижала к груди молитвенник.

– О, как чудесно! Я увидела вас в церкви и понадеялась, что мы сможем познакомиться, но боялась, что не догоню… – она показала на ногу, – из-за этой проклятой вывихнутой щиколотки.

Женщина наморщила лоб.

– А вы что же, знакомая Роджера?

– О да. Видите ли, он вел дела вместе с моим мужем. Я Эмма Кертис. Как чудесно, что мы наконец-то сумели познакомиться.

Женщина и мужчина смотрели на Эмму озадаченно.

– Ой, прошу прощения! – Она повернулась к Люку, жестом предложила ему выйти вперед: – Это лорд Лукас Хокинз.

Миссис О’Бейли по-совиному моргнула и присела в реверансе.

– Большая честь познакомиться с вами, милорд.

О’Бейли поклонился, несмотря на расплывшуюся талию, и эхом повторил за женой:

– Милорд. – Голос у него был низкий, с заметным ирландским акцентом.

– Лорд Лукас тоже знаком с мистером Мортоном через мать, герцогиню Трент.

Миссис О’Бейли была потрясена.

– Правда? – спросила она таким задыхающимся голосом, что они с трудом разбирали слова. – Так вы в родстве с герцогом Трентом, милорд?

Люк с трудом удержался, чтобы не закатить глаза.

– Да, мадам, – ответил он, гордясь собственным терпением. – Он мой брат.

Глаза ее широко распахнулись, она с благоговением переводила взгляд с Эммы на Люка и обратно.

– О господи, а я и не знала, что у Роджера есть такие почтенные знакомые, – пробормотала она.

– Мы слышали, что он как раз может быть в Лондоне, – продолжала между тем Эмма. – И хотели бы с ним повидаться. Вы не расскажете нам, где он сейчас живет?

Миссис О’Бейли снова взглянула на мужа. Тот опять пожал плечами.

– У него контора и жилье в Вапинге, – сказала миссис О’Бейли. – Впрочем, мы не видели его уже несколько месяцев.

– А не скажете, где именно? Мы бы хотели удивить его.

– Конечно. – И она протараторила адрес на Вапинг-Хай-стрит.

– Огромное вам спасибо, – выдохнула Эмма.

Люк кивнул миссис О’Бейли и ее мужу.

– Рад знакомству.

– И мы, милорд, – отозвалась миссис О’Бейли, все еще благоговейно глядя на него широко распахнутыми карими глазами. – Так приятно!

Ее более сдержанный муж лишь кивнул.

Эмма и Люк стояли на обочине и смотрели, как супружеская чета удаляется по Дин-стрит.

– Они ничего не знают о противозаконной деятельности ее братца, – прошептала Эмма.

– Ты права. Думаю, они ни в чем не замешаны. Тем не менее я все-таки за ними прослежу. Оставайся здесь, пусть твоя щиколотка отдохнет. Я вернусь сразу же, как только увижу, куда они идут.

Эмма кивнула.

Держась на почтительном расстоянии от супругов, Люк проследил, как они завернули на одну улицу, затем на другую и наконец скрылись в крохотном домишке коричневого кирпича, заткнутом между двумя значительно большими домами.

– Отлично, – пробормотал Люк, вернувшись к Эмме. – Если потребуется, мы их легко найдем.

Возвращаясь обратно туда, где можно было найти кеб, Эмма спросила:

– А почему он держит квартиру в Вапинге? Это же рядом с доками, верно?

– Может, это та же самая квартира, про которую нам говорил Макмиллан, и даже если денег у него стало много, он предпочитает и дальше жить там.

– Но теперь он наверняка в состоянии позволить себе более приличное жилье.

Люк пожал плечами.

– Может, он скрывает эти деньги. Может, предпочитает и дальше грабить, а не тратить добытое нечестным путем богатство.

Кеб доставил их прямо на Вапинг-Хай-стрит. Там, над одним из открытых складов, они и обнаружили контору Роджера Мортона. И поняли, что это нужный адрес только потому, что над дверью черной краской был написан номер 6, в точности, как и говорила миссис О’Бейли.

Они стояли в тускло освещенном коридоре, глядя на дверь. По обеим сторонам двери были окна, тоже выкрашенные в черное.

Эмма передернулась.

– Интересно, что за дела он тут ведет.

Люку мучительно хотелось просто вломиться внутрь. На его стук никто не ответил, он подергал ручку двери, осмотрел окна и обнаружил, что все заперто. Воскресным утром на складе наверняка никого нет, так просто разбить одно окно и влезть в контору.

Очевидно, Эмма прочитала его мысли, потому что внезапно прищурилась.

– Нет. Мы подождем.

– А если он не вернется?

Она глубоко вздохнула:

– Ну, рано или поздно ему все равно придется это сделать. Мы наведаемся сюда завтра, и если он к тому времени не появится, поинтересуемся его привычками у хозяина дома.

Закончив на сегодня расследование, Эмма с Люком вернулись домой в другом кебе и провели ленивый день в гостиной. Люк читал, а Эмма шила. Это было так по-домашнему, что даже обескураживало.

Что-то заставило Люка положить этому конец. Отложив газету, он подошел к Эмме, вытащил у нее из рук иголку с ниткой и положил их в сторону. Затем раздел ее и занялся любовью на одном из бархатных диванов в гостиной, причем взял ее сзади, поглаживая красивую, безупречную спину и входя в Эмму восхитительно глубоко.

Эмма лежала, перегнувшись через подлокотник дивана и прижавшись грудями к бархатной подушке. Руки Люка блуждали по ее спине, а сам он вторгался в нее, лаская самые глубокие, самые интимные части тела.

Она уже давно выяснила, что ее тело обожает эту позу – когда Люк входит в нее сзади. В этом крылась особенная покорность. Поза была порочной и восхитительной, а угол проникновения заставлял ее трепетать от восторга.

Повернув голову, она прижалась щекой к мягкой диванной подушке. Пальцы впивались в диван, тело напряглось, как струна. Эмма достигла пика, омытая жаркой волной наслаждения, и безвольно обмякла на диване. Люк нагнулся и прошептал:

– Я люблю видеть, как ты наслаждаешься. Люблю, когда твое тело беспомощно содрогается подо мной. Это так красиво.

Его толчки замедлились, теперь он неторопливо входил и выходил из ее горячего, скользкого и поразительно чувствительного канала. Этот медленный, тягучий ритм был редким для Люка, обычно бравшего ее мощно и напряженно. Он все так же склонялся над ней, прижавшись грудью к спине и целуя шею. Эмма закрыла глаза и отдалась этим ощущениям. Сладко, плавно, жарко. Так глубоко.

Она снова подходила к вершине, но на этот раз это был медленный, извилистый путь, нежная дорога к завершающему пику.

И удовлетворение пришло, начавшись глубоко во чреве и растекшись во всему телу. Эмму просто захлестнуло наслаждение.

Несколько мгновений спустя Люк тоже достиг высшей точки, излившись ей на спину, и разогнулся. У Эммы не осталось сил, чтобы шевельнуться, поэтому она так и лежала, перегнувшись через подлокотник, полностью выдохшись. Через несколько секунд она почувствовала, как ее вытирают салфеткой. Закончив, Люк подхватил ее на руки, перенес на диван и помог надеть сорочку, а затем прижал к себе.

Они долго сидели на диване, болтая о всякой ерунде. Эмма прижалась к его груди, размышляя вслух, не пойдет ли дождь завтра, когда они поедут в Вапинг. А Люк говорил, что нужно купить ей новый плащ, потому что шелк на прежнем порвался. Еще несколько минут они гадали, что новая кухарка приготовит им на обед.

Обед простой, но очень вкусный, подавался в столовой, как делалось постоянно с тех пор, как эта кухарка у них появилась, и состоял из супа, свиных отбивных с красной капустой и тушеным кресс-салатом, а также грушевого пудинга на десерт.

Болдуин нанял отличную кухарку. И горничная, Делейни, тоже очень старалась и справлялась с работой не только горничной, но и камеристки, в точности, как просил Люк. Но самым лучшим и в кухарке, и в Делейни оказалось их умение держать язык за зубами, при этом к Эмме они относились вежливо и почтительно. Интересно, что им сказал о ней Болдуин?

Эмма встала из-за стола с ощущением приятной сытости в желудке. Люк тоже поднялся. Она направилась по лестнице вверх, в гостиную, собираясь закончить шитье новой сорочки. Пусть Люк настаивает на покупке платьев, но сорочки она будет шить себе только сама.

Они поднимались наверх, и напряжение нарастало. Две последние ночи Люк уходил, оставляя ее одну, и возвращался только на рассвете, пьяным. Сегодня он тоже уйдет? А что она в этом случае сделает?

У двери в гостиную он ласково повернул ее лицом к себе.

– Эмма, я пойду пройдусь.

Она этого ожидала, но все равно он словно вышиб из нее дух.

Разумеется, он «пройдется». Это уже вошло в привычку, верно?

Она попыталась изобразить улыбку. Попыталась подобрать хотя бы несколько соответствующих случаю слов, но не получилось ни того ни другого, так что она ограничилась сухим кивком.

– Я вернусь поздно. – Он чмокнул Эмму в лоб, повернулся и начал спускаться вниз по лестнице, по которой они только что поднялись.

Она долго стояла там, сжав кулаки, проклиная все на свете, и не знала, то ли упасть на колени и зарыдать, то ли выйти в парадную дверь и больше никогда сюда не возвращаться.

Но она не может его покинуть. Во всяком случае, навсегда. Логика подсказывала, что ей некуда идти и она нуждается в его помощи, чтобы отыскать Мортона. В глубине души Эмма знала, что дело далеко не в этом. Люк стал значить для нее слишком много, он стал ее частью. Она не может уйти, но и смириться тоже не может, а именно это она до сих пор и делала. Ей никогда не нравилось его пьянство и то, что он возвращается так поздно, но она это терпела. Позволяла Люку убегать, потому что… Нет, Эмма не знала точно почему. Потому что ему снятся кошмары. Потому что спина у него в шрамах. Потому что он прошел через что-то ужасное и убедил себя, что не может перенести это, не топя себя в виски или бренди.

Сначала ей казалось, что это вовсе не ее дело и не ее забота. Теперь же все изменилось. Может, и напрасно, но так уж получилось. Теперь их с Люком связывает слишком многое, и по-другому быть уже не может.

Эмма повернулась, вошла в гостиную и позвонила. Пришла Делейни, и остаток вечера они провели, приводя в порядок спальню на третьем этаже.

Рано утром Эмму разбудил грохот в дверь.

– Эмма? Ты там?

Говорил Люк невнятно, но в этом не было ничего удивительного.

– Отправляйся в постель, Люк, – сонно пробормотала Эмма.

– Не могу. Дверь заперта.

– Иди в свою комнату. Заверяю тебя, та дверь не заперта.

Долгое молчание. Затем:

– Эм?

– Мм?

– Что это ты делаешь?

Эмма вздохнула.

– Сегодня я сплю тут. И буду спать впредь, если ты предпочитаешь не оставаться дома, а пьянствовать.

– Нет, – сказал Люк осипшим голосом.

– Да.

– Почему? – требовательно спросил он.

– Я больше не могу.

– Не можешь что?

Эмма села, вцепилась обеими руками в край кровати. Глубоко вздохнула и уныло посмотрела на дверь. Она уже полностью проснулась.

– Не могу лежать без сна в холодной кровати и гадать, когда ты вернешься. Не могу думать, почему ты каждую ночь сбегаешь от меня. Гадать, почему я не в состоянии дать тебе то, в чем ты нуждаешься. Гадать, насколько пьяным ты будешь, когда все-таки вернешься.

– Ты даешь мне то, в чем я нуждаюсь.

Нет. Во всяком случае, до сих пор точно не давала.

– Впусти меня. – Теперь он говорил так мягко, так вкрадчиво.

Эмма закрыла глаза и не произнесла ни слова.

– Пожалуйста.

Она крепче вцепилась в кровать. Так трудно хоть в чем-то отказать этому мужчине. Но если она хочет выжить, отказать должна. Это слишком важно. Нужно быть сильной. Если она не сделает все возможное, чтобы остановить его, Люк и дальше покатится по дорожке саморазрушения, а она не может видеть, как он губит себя.

– Эмма, впусти меня.

– Нет, – твердым голосом ответила она.

– Почему?

– Я уже объяснила тебе почему.

– Ты мне нужна.

– Так же сильно, как выпивка?

– Сильнее. В тысячу раз сильнее. – Голос его дрогнул, и Эмма зажмурилась. – Открой дверь.

– Нет, – с трудом выдавила она.

– Я должен лежать рядом с тобой.

– Ты жил без меня двадцать восемь лет, Люк. Я уверена, что сегодня ты прекрасно выспишься один.

– Жил без тебя? Если это можно назвать жизнью, – угрюмо отозвался он, а затем шепотом повторил: – Ты нужна мне.

Эмма закрыла глаза, сжала в кулаках одеяло.

– Ты пьян.

– Совсем чуть-чуть, – согласился он.

– Имей в виду, я не собираюсь больше просто сидеть и смотреть, как ты себя уничтожаешь.

– Наверное, слишком поздно что-то менять.

Эмма сильно поморгала и уставилась себе на колени.

Он долго молчал, затем сказал:

– Значит, ты лишаешь меня единственного утешения?

– О, я точно не единственное твое утешение, Люк. – Нотки горечи, прорвавшиеся в ее голосе, оказались сильнее, чем она хотела.

– Но ты стала… чем-то… моей… – Он с трудом подбирал слова. Неудивительно, учитывая, насколько он был пьян. – Ты для меня важнее всего остального, – неуклюже договорил он.

Скажи он ей это трезвым, она могла бы поверить. Но сейчас прекрасно понимала, что он всего лишь хочет попасть в комнату и пытается любым способом уговорить ее открыть дверь. И все-таки Эмма встала с кровати, подошла к двери и привалилась к ней.

– Если это правда, ты должен прекратить, – сказала она сквозь разделявшую их преграду. – Должен перестать убегать.

– Перестану, – слишком быстро ответил Люк. – Можно мне войти?

– Нет, – мягко ответила она.

– Я не уйду, пока ты меня не впустишь.

– Значит, устраивайся поудобнее. – Эмма знала, причем сейчас лучше, чем когда-либо, что она не может его впустить. Недостаточно просто сказать, что он должен остановиться. И его обещания недостаточно. Он должен продемонстрировать, что хотя бы попытается это сделать.

Эмма услышала мучительный вздох, затем шорох – Люк уселся на пол по ту сторону двери.

– Отлично, – сказал он. – Я останусь тут на всю ночь. Страж у двери своей леди.

Эмма тоже села, прислонилась спиной к двери, скрестила на ковре ноги.

– Зачем ты это делаешь? – прошептала она. Он не ответил, и она решила, что он просто не услышал.

Но Люк все же отозвался хриплым голосом:

– Пью?

– Да.

– А-а, – протянул он, и затем раздался негромкий стук, словно он ударился головой о дверь. – Это делает меня сильнее.

Эта чушь привела Эмму в негодование, но она стиснула зубы, чтобы не показать свою досаду и раздражение, и спросила только:

– Как?

После долгого молчания, от которого звенело в ушах, он произнес:

– Прогоняет ночные кошмары.

– И как это делает тебя сильнее? Ты не можешь избавиться от кошмаров. И они не делают тебя слабаком.

– Мои делают. Иногда мне кажется, они сводят меня с ума.

– Как?

– Эм! – простонал он.

Она представила его лицо, искаженное болезненной гримасой, поскольку видела это раньше.

Всей душой она хотела бы утешить его, подбодрить, сказать, что он не обязан ей ничего рассказывать. Но он должен рассказать. А она должна знать. Как можно помочь, если она ничего не знает? Как он сам может себе помочь?

– Как, Люк? – настойчиво повторила Эмма.

– Когда я просыпаюсь, меня охватывает паника. И она не отступает, как должна бы. Иногда проходят часы, прежде чем я сумею убедить себя, что он не гонится за мной… – Люк говорил сдавленно, и от каждого его слова сердце словно перекручивалось. – Что он не убьет меня.

– Кто? – спросила Эмма.

– Мой отец. Нет, – торопливо поправил он себя неестественно натянутым голосом, – не отец, старый герцог Трент. Человек, которого я считал отцом. И хотя я знаю, что он мертв, сознание убеждает меня, что это не так. Что он гонится за мной и на этот раз убьет.

– И ты не можешь проснуться?

– Так я уже не сплю. Но не могу… прогнать его.

Боже милостивый! Эмма многое бы отдала, чтобы открыть ему дверь. Обнять его. Сказать, что все будет хорошо, что она здесь, что будет рядом всегда, когда он проснется. Что поможет ему.

Но она не могла этого сделать, несмотря ни на что. Люк должен понять, что нельзя катиться по этой дорожке.

– Почему тебе снятся о нем кошмары? – негромко спросила она. – Он был с тобой жесток?

– Он давал мне то, что я заслуживал, – ответил Люк, немного помолчав.

– Сомневаюсь.

– Он так говорил. – Люк казался таким одиноким, уязвимым и маленьким. Его голос никогда так не звучал. – Он говорил, меня необходимо наказывать. Говорил, это единственная надежда меня излечить.

– Излечить от чего?

– От моего насквозь порочного нрава.

– И ты ему верил?

– Я был ребенком.

– Ты до сих пор веришь его словам, так?

Люк безрадостно рассмеялся:

– Я никогда не был образцом совершенства.

– Был.

– Ты меня плохо знаешь.

– Ошибаешься. – Эмма прекрасно знала, какая доброта скрывается под маской распутного негодяя, которую он обращал к миру.

– Может быть, – негромко ответил он.

– Старый герцог перенес на тебя гнев, предназначавшийся твоей матери и лорду Стэнли.

Долгое молчание.

– Я никогда об этом не задумывался.

– Но теперь-то подумал?

– Он знал, что я бастард, а значит, насквозь испорчен. И еще он знал, что я второй в очереди на герцогство. Он честно пытался исправить меня на тот недобрый случай, если однажды титул все-таки достанется мне.

Эмму волновала первая часть сказанного.

– Ты бастард, а значит, испорчен? О чем ты говоришь?

– Ради бога, ты прекрасно понимаешь!

– Нет, не понимаю. Объясни, пожалуйста.

– Разве ты не ходила в церковь? Не читала догматы? Всем известно, что бастарды испорчены, потому что наследуют дурную кровь грешных родителей.

– Какая чушь! – вспылила Эмма. – Все дети рождаются невинными!

– Нет, я родился в грехе и стал грехом. В точности, как предсказывал старый герцог.

– Чушь! – повторила Эмма, и голос ее даже дрожал от негодования.

Люк какое-то время молчал, затем сказал:

– Ты очень упрямая женщина.

– Только когда убеждена в своей правоте.

– А ты права, Эм?

– Да. – Она так разозлилась, что перед глазами заплясали красные пятна. Она бы вытащила пистолет и застрелила старого герцога Трента, не будь он уже мертв. Да как он посмел избивать невинного ребенка! Теперь Эмма не сомневалась, что шрамы на спине у Люка оставил именно он.

Люк провел всю свою жизнь в уверенности, что никогда не станет хорошим и не будет спасен. Как человек может пережить такое? Как может стать счастливым человек, верящий в это?

– Он не имел никакого, никакого права это делать, Люк. Ты был ребенком!

– Я никогда не был хорошим ребенком. Никогда никого не слушался. Не мог сидеть спокойно, как братья. Лез в драку. А когда подрос, все стало еще хуже. Я целовал девушек за амбарами. Проигрывал денежное содержание. Братья и сестра меня терпеть не могли.

– Безусловно, часть этого – результат жестокости твоего отца. Я знаю тебя достаточно хорошо и вижу, что все это не врожденные черты.

– Ты уверена? – Его нерешительный голос был полон надежды.

– В жизни ни в чем не была настолько уверена, – почти шепотом ответила Эмма.

Он долго молчал, возможно, обдумывал все это. Затем спросил:

– Эмма, я могу войти?

Она зажмурилась сильно-сильно, чтобы не потекли слезы, потому что на этот раз было физически больно ответить:

– Нет.

Глава 14

Утром Эмма проснулась рано. Она не выспалась – Люк только на рассвете смог ее убедить лечь в постель.

Едва открыв глаза, она выпрыгнула из кровати и поспешила к двери. Щиколотка сегодня болела значительно меньше.

Эмма отперла дверь и обнаружила полностью одетого Люка, спящего, свернувшись калачиком, на полу. Она упала перед ним на колени.

– Люк?

Он сонно поморгал, плохо понимая, где находится. Эмма погладила его по щеке.

– Иди, ляг ненадолго в постель.

Он посмотрел на нее с непроницаемым лицом, затем хрипло ответил:

– Да.

С трудом поднялся на неверные ноги, напомнив Эмме новорожденного жеребенка.

Она взяла его за руку, сама подвела к кровати, помогла раздеться до рубашки и укутала одеялом. Затем наклонилась и поцеловала в лоб, как поцеловала бы ребенка.

– Спи.

Люк поймал ее запястье.

– А ты не ляжешь?

– Нет.

Он нахмурился, но она решительно посмотрела на него, и он с неохотой выпустил ее запястье.

Эмма накинула на плечи халат и вышла из комнаты, аккуратно закрыв за собой дверь.

Спустившись вниз, в гостиную, села в кресло, подтянула колени к подбородку и долго сидела, думая о Люке и о том, что он ей ночью рассказал. О том, что теперь понимает его по-новому.

Может быть, она повела себя чересчур сурово? Он открыл душу, рассказал ей обо всем (ну, за исключением происхождения тех шрамов на спине), а она ему жестоко отказала.

И все же Эмма понимала, что если бы поддалась на его уговоры, у него не появилось бы никаких причин менять свое поведение. Она надеялась, что не ошибается. В какой-то миг этой ночью, когда он продолжал умолять впустить его, а она ему опять отказала, ей вдруг подумалось, что она причиняет ему жестокую боль. Что ведет себя так же ужасно, как тот человек, что считался отцом Люка.

Нет, он куда ужаснее, с горечью подумала Эмма. После ночного разговора она поняла, что в жизни не испытывала ни к кому такой ненависти – даже к Роджеру Мортону! – какая вспыхнула у нее к старому герцогу Тренту.

Эмма просидела в гостиной добрый час, размышляя обо всем этом, затем вздохнула, пошла в спальню Люка и оделась, позвав Делейни, чтобы та помогла ей причесаться. Люк еще не проснулся, поэтому она взяла корзинку с шитьем, вернулась в гостиную и занялась сорочкой.

Люк, полностью одетый, появился около полудня и остановился в дверях. Эмма долгие часы просидела в полной тишине, погрузившись в свои мысли, поэтому испуганно ахнула, услышав шорох в дверях.

– Я тебя напугал?

– Да. Тут было так тихо.

Он долго смотрел на нее, потом подошел к дивану, приподнял ее подбородок, наклонился и поцеловал в губы.

– Ты готова ехать в Вапинг?

Значит, вот как. Они не будут обсуждать ночной разговор. Она испытала облегчение и замешательство одновременно. Эмма внимательно посмотрела на Люка, гадая, помнит ли он хоть что-нибудь из случившегося. Если и так, то этого совершенно не показывает.

– Ты поел? – спросила она.

По его лицу пробежала тень, но тут же исчезла, и Люк ответил голосом спокойным и бесстрастным:

– Я не голоден.

Эмма отложила шитье, медленно выдохнула. Может быть, он все-таки помнит.

– Я готова. Только возьму плащ.

Контора и жилье Мортона в Вапинге находились примерно в пяти милях от дома Люка на Кавендиш-сквер. Сидя рядом с Эммой в кебе, он думал, не купить ли собственную карету. У него никогда не было своей кареты, да она ему и не требовалась. Он всегда держал лошадь, а то и две, и ездил везде верхом. Но сейчас с ним Эмма, а ей совершенно незачем таскаться по Лондону в грязных наемных экипажах. Пусть у нее будет своя карета с кучером.

Он искоса взглянул на нее. И попался.

Она заметила его взгляд, повернулась к нему и мягко улыбнулась.

Это что в ее взгляде – сочувствие? Он не нуждается в сочувствии.

Зачем он ночью так разболтался?! Ему так отчаянно хотелось ее обнять, заставить открыть эту чертову дверь. Он испробовал все, кроме гнева, но разве можно гневаться на Эмму? Она имела полное право не впускать его.

Он вел себя как слабак и полный идиот и выдал ей свои сокровенные тайны – все то, что выставляло его в самом дурном свете. А он не хочет, чтобы она думала о нем как о слабом, запуганном глупце.

Он предпочитает полные невинного благоговения взгляды, которые она бросает на него, когда они занимаются любовью. Или выражение ее лица, когда она кричит от наслаждения. Или тот сонный, удовлетворенный, доверчивый взгляд, каким она награждает его, когда они оба достигнут вершины наслаждения.

Люк поерзал на сиденье. Наверное, не слишком-то разумно – думать о том, как она смотрит на него, когда приходит к пику. Ему сразу захотелось взять ее прямо тут, в кебе, а поскольку до Вапинга оставалось не больше мили, это тоже не самая умная идея.

Лучше он подумает о вчерашней ночи. Это оказалось весьма эффективно, будто ведро ледяной воды вылили ему прямо на естество.

Чертовский он дурак, вот кто.

Эмма взяла его за руку и легонько сжала. Люк вздохнул и пожал ее руку в ответ.

Спустя несколько минут они добрались до склада в Вапинге. В полдень понедельника народу тут оказалось заметно больше. Улицы переполнены лондонцами, приехавшими по своим делам. Матросы, купцы, торговцы, деловые люди, посыльные, слуги – все перемешались на улице, стремясь добраться туда, куда им нужно.

Люк помог Эмме выбраться из кеба. Она не взяла с собой трость, но сегодня почти и не хромала.

– Как твоя щиколотка? – спросил он, когда они направились к складу.

– Думаю, с ней все в порядке, – ответила Эмма. – Я ее почти не чувствую.

Мужчины кидали на Эмму взгляды. Разумеется, Люк знал почему. Она красавица. Ее прелестные изгибы любому внушат чувственные мысли. А лицо сердечком с огромными золотисто-карими глазами и губами, созданными для греха…

Ему хотелось запереть ее подальше от чужих восхищенных глаз, от всех этих похотливых мыслей.

Стоп, в чем дело? Откуда эти собственнические мысли про Эмму Кертис? Какого дьявола он себе думает? К чему все это ведет?

Это зашло уже слишком далеко. Чересчур, черт возьми, далеко. И все же Люк не мог остановиться, да и не хотел. Пусть все дойдет до своего логического завершения. Он только надеялся, черт побери, что ему не придется провожать ее в Бристоль к отцу и сестре.

Они вошли на склад, где кипела работа, направились к лестнице, поднялись на второй этаж и оказались в коридоре. Пройдя немного, нерешительно остановились перед дверью Мортона. Вокруг было все так же темно и тихо, как вчера. Люк постучался. Никто не ответил. Он скрипнул зубами. Если Мортон придумывает очередной план вроде того, что провернул с мужем Эммы, то может вернуться в Лондон через много месяцев.

Эмма сказала:

– Позволь мне поговорить с владельцем дома.

Люк скупо кивнул.

Они спустились вниз и узнали, что нужного им человека зовут Мерроу, и найти его можно на первом этаже в одной из больших контор.

Люк не сомневался, что сейчас тот самый случай, когда разговаривать лучше ему. Похоже, Эмма это тоже поняла и держалась у него за спиной, когда они нашли владельца дома – дородного лысеющего мужчину, лет пятидесяти на вид.

Мерроу был весьма неразговорчив, пока Люк не назвал своего имени, но уж тогда он стал намного словоохотливее.

– О да, Роджер Мортон снимает номер шестой наверху, – сообщил он.

– Он живет тут постоянно?

– Нет, вовсе не всегда. Появляется, чтобы провести у себя две-три ночи. И частенько ведет дела в конторе.

– Появлялся он тут в последнее время? – спросил Люк.

– Приходил на прошлой неделе. Я совершенно уверен, что видел его.

– Вы не позволите нам осмотреть его комнаты?

Мерроу смутился.

– Простите, сэр, но я не могу вас впустить. Разве только у вас имеется ордер на обыск.

Люк шумно выдохнул:

– Ну что ж. Мы хотели бы нанять мальчика, чтобы он сообщил нам, когда Мортон вернется.

– Это разумно, – согласился Мерроу.

Договорились, что мальчика наймет сам Мерроу – он сказал, что у него под рукой есть несколько мальчишек, которых он посылает с поручениями. Кто-нибудь из них непременно подойдет.

– Отлично, – сказал Люк. – Будем ждать ваших сообщений.

Когда они вышли из кабинета Мерроу, Люк увидел человека, прислонившегося к стене коридора, и застыл на месте, не сводя с него глаз. Человек поспешно отвернулся, но Люк уже успел заметить шрам на щеке. И точно знал, кто это. Он уже видел его в Бристоле, утром того дня, когда познакомился с Эммой. И совершенно точно видел его прошлым летом в Айронвуд-Парке, войдя в кабинет брата.

– Трент! – прорычал Люк. Ярость в нем вскипала так быстро, что он с трудом дышал.

Эмма удивленно посмотрела на него.

– Стой здесь! – приказал он, подошел к человеку, схватил за воротник и сильно толкнул к стене.

За спиной ахнула Эмма.

Лицо человека исказилось, он попытался оттолкнуть Люка.

– Тебя послал мой братец, – процедил сквозь зубы Люк, и это был вовсе не вопрос.

– Отпустите меня, пожалуйста, милорд.

Разумеется, ублюдок точно знал, за кем он следит. Отпустив воротник, Люк приблизил лицо к его носу.

– Как тебя зовут?

– Гриндлоу. – Лицо его побагровело. Он поднял руки, поправил воротник и галстук.

– Почему ты меня преследуешь? – спросил Люк, хотя уже знал ответ.

– Мне приказал герцог, сэр.

Люк выругался себе под нос. Он просил Трента не соваться в это дело, и все-таки тот посылает сыщика следить за каждым его шагом. Брат просто не доверяет ему и считает, что он не в состоянии справиться хоть с чем-то.

Некоторое время Люк от гнева не мог говорить. Затем заскрежетал зубами и сказал:

– Держись от меня подальше, Гриндлоу. Скажи моему братцу, я знаю, что у него на уме. Скажи, я поймал тебя на горячем. Скажи, пусть не лезет в мою жизнь.

Гриндлоу нахмурился.

– Хорошо, сэр. Я ему все передам.

Люк коротко кивнул и отступил назад. Затем повернулся и снова подошел к Эмме.

– Давай выбираться отсюда, – вполголоса произнес он, взяв ее за руку. Стоило это сделать, и он мгновенно успокоился. Тугой узел ярости в груди распался. И хотя он велел кебмену везти их в Трент-Хаус, чтобы ворваться в дом и высказать свое неудовольствие брату, на полдороге Люк передумал и решил, что гораздо приятнее вернуться домой и лечь с Эммой в постель.

Вечером Люк опять ощутил тягу, которая гнала его из дома. Такую чертовски сильную, словно стальная проволока, что дергала его, зацепившись за что-то в груди, и толкала в сторону клуба. Или в любое другое проклятое место, где можно выпить.

После обеда он посмотрел на Эмму. Заметив выражение его лица, она пробормотала:

– Останься со мной, Люк.

Но разве он может? Он знает, чем это закончится.

– Эм, я в пьяном виде гораздо лучше, чем после кошмарного сна, – мягко сказал Люк.

– Самое лучшее в тебе – это настоящий ты, а не тот, кого отупляет и подчиняет себе спиртное.

Он на мгновение закрыл глаза, покоряясь тому, что непременно случится, и снова посмотрел на Эмму.

– Я попробую.

Она одарила его той теплой, сияющей улыбкой, которую он просто обожал, и на сердце немного полегчало.

Позже ночью Люк проснулся как от толчка. Он слышал, как шипит обожженная кожа. Вонь горящей плоти забивала нос. Этот ненавистный запах он не забудет никогда. Люк заворочался, пытаясь убежать, и застонал от страха и боли.

– Люк. Люк!

Нет, нет, только не все сначала! Невозможно вытерпеть такое дважды за одну ночь. Первые ожоги горели так, словно кто-то тыкал раскаленной кочергой ему в спину.

Что-то задело его спину. Он дико дернулся всем телом, рука в инстинктивной попытке защититься взлетела вверх, кулак вонзился в плоть.

Люк услышал, как ахнула женщина, и понял, что в комнате есть кто-то еще. Кто-то видит, что с ним происходит. Какой стыд! Люк свернулся в комок, пытаясь спрятаться, не желая, чтобы кто-нибудь видел его вот таким.

– Люк, ш-ш-ш, все хорошо.

Он смутно узнавал голос, но слушать его не хотел, потому что ничего хорошего нет. Вообще ничего.

– Уходи, – нетерпеливо пробормотал он.

– Никуда я не уйду, – решительно отрезала она.

И тут до него дошло – Эмма! Что она тут делает?

Внезапно Люк понял, что находится в собственной спальне, в доме на Кавендиш-сквер, а Эмма лежит с ним в одной постели.

Но он все еще чуял запах горящей плоти. Слышал шипящий звук. Все еще чувствовал, и, черт побери, ему было больно!

– Люк! Проснись!

Он заморгал, и фигура Эммы обрела отчетливость. Она склонилась над лампой, зажигая ее. Ее красивые волосы взъерошенными локонами обрамляли лицо. Вечером он сам расплел ее косу, когда занимался с ней любовью.

Но что это? На ее щеке отчетливо видны красные полосы – отпечатки пальцев. Его пальцев! Он ударил ее, думая, что это отец тушит об него сигару. Господи, нет! Горло сжалось так, что он не мог вдохнуть. На грудь словно наступил конь. Сердце колотилось слишком быстро. И поделом ему.

Задыхаясь, дрожа всем телом, он выбрался из постели, нашел бриджи и рывком натянул их. Она что-то говорила, но он ничего не слышал из-за рева крови в ушах. Он ударил ее. Ударил Эмму. Своего ангела.

Он знал, что однажды это случится. О чем он только думал? Боже, что же он натворил!

Ее руки крепко обняли его. И наконец он услышал:

– Нет! Я тебя никуда не отпущу!

Люк застыл. Он боялся, что снова сделает ей больно, поэтому стоял, как статуя, и только никак не мог унять дрожь.

Она подошла к нему сзади, руками обняла грудь, щекой прижалась к спине, и Люк содрогнулся – ожоги запылали от ее прикосновений.

Нет, черт возьми, они не болят! Это случилось давным-давно, они больше не могут болеть. Сознание пытается одурачить его, выдавая воспоминания давно прошедших лет за реальность.

Он глубоко, прерывисто вздохнул. Боль слегка уменьшилась. Он закрыл глаза и начал дышать медленно, равномерно, убеждая себя, что это всего лишь фантом.

Эмма гладила его по груди, шептала что-то в спину, но он сосредоточился на том, чтобы вернуть сознание в настоящее, поэтому не слышал ее слов.

Они простояли так несколько минут. Дыхание и пульс Люка медленно приходили в норму, а сам он возвращался к себе. Почувствовав, что снова овладел сознанием и телом, он опустил руки, до сих пор словно пристывшие к пуговицам на бриджах.

Потребовалось еще несколько минут, прежде чем Люк смог мягко отвести от себя руки Эммы. Затем он повернулся и взглянул на нее. Она смотрела на него, и в глазах ее сияло облегчение.

– Ты… ты пришел в себя?

На ее щеке горели красные пятна – следы его пальцев. В груди у Люка что-то резко сжалось, и он зажмурился. Медленно протянул руку, провел пальцами по ее щеке.

– Я тебя ударил.

– Это пустяки.

– Я тебя ударил.

– Тебе снился сон, Люк. Снилось что-то ужасное, и ты подумал, что я сделаю тебе больно. Мне не следовало к тебе прикасаться.

– Это мне не следовало к тебе прикасаться.

Она подняла на него глаза, обхватила ладонями его щеки.

– Послушай меня. Это пустяки. Я ничего не чувствую. – Ее лицо смягчилось. – А как ты? Ты замерз.

Он только теперь почувствовал, что дрожит.

– Возвращайся в постель, – попросила Эмма.

Люк шагнул назад, выскользнув из ее объятий, и перевел взгляд на кровать.

– Ты смотришь на нее так, словно она тебя укусит, – пробормотала Эмма. – Это всего лишь кровать, Люк. Пойдем, дай мне тебя согреть. Позволь обнять.

Она права. Эта чертова кровать не кусается. И все-таки он с трудом заставлял ноги передвигаться в ту сторону. Эмма расстегнула пуговицу, которую он успел застегнуть, усадила его на край кровати, стянула с него бриджи.

– Ложись, – велела она.

Люк выдохнул и искоса взглянул на нее. Но она стояла и строго смотрела, так что он решился и лег. Эмма со всех сторон подоткнула одеяло, обошла кровать и легла. Он повернулся, обнял ее, она сразу уютно угнездилась рядом.

Люк прижался лицом к ее взлохмаченным волосам, сделал глубокий вдох. От нее так хорошо пахло!

– Я не хочу делать тебе больно, – угрюмо произнес он. – Я могу простить себе большую часть тех дурацких, грубых поступков, которые совершаю, но поднять на тебя руку или на любую другую женщину – за гранью допустимого.

– Я знаю, – просто сказала она. – Но ты не должен винить себя за то, что случилось. Ты не был собой.

Люк вздохнул и почувствовал себя чуть-чуть лучше. Он знал, что никогда не сделал бы этого специально. Но сам факт того, что он вообще сделал это, жег ему душу.

– Ты чего-то боялся, – шепотом сказала Эмма. – Это был он?

Люк закрыл глаза.

– Да.

– Я его ненавижу, – произнесла она с внезапной страстностью. – Я его так сильно ненавижу!

– Он умер, Эм.

– Да, но не в твоем сердце.

На это Люк ничего не сказал.

– Эти кошмары снятся тебе всю жизнь? – спросила Эмма мгновение спустя.

– Начали сниться, когда я был ребенком, после того, как он умер. А потом до недавнего времени ничего не снилось.

– Когда они снова начались?

Он знал точную дату, да и как ее не знать?

– Прошлым летом. В тот день, когда я узнал, что он мне не настоящий отец.

Каким-то образом это откровение освободило все болезненные воспоминания, позволило им хлынуть наружу.

Эмма крепче прижалась к нему.

– Сможешь заснуть?

– Не знаю, – честно ответил Люк. Обычно, проснувшись после кошмара, он даже и не пытался. Но всю прошлую неделю он засыпал, обнимая ее. Может быть, и сейчас получится.

– Попытайся, – пробормотала Эмма.

– Прости, – сказал он.

– Это не твоя вина.

Он изо всех сил старался ей поверить, но внутренний голос бунтовал, кричал, что только он виноват во всем. Что должен был бросить Эмму до того, как стало поздно ее спасать, потому что старый герцог прав – он, Люк, порочен до мозга костей.

Наконец Люк сумел избавиться от навязчивых мыслей. Она сказала, что это не его вина, а насколько он знал, Эмма никогда ему не лгала.

Это его успокоило, и он все-таки заснул.

Мортон вернулся в свои комнаты в Вапинге только через неделю. Посыльный мальчишка прибежал в дом Люка и сказал, что видел, как Мортон приехал сразу после полудня. «Он у себя в конторе, – сказал мальчишка, – работает».

Люк с Эммой переглянулись. Наконец-то Люк узнает, что случилось с его матерью, а Эмма выяснит, куда делись деньги ее отца.

Люк понимал, что все это может быть не просто. Он даже подумывал, не обратиться ли за помощью к Тренту или к брату Сэму, но после той сцены с Гриндлоу твердо решил, что справится самостоятельно. Когда Эмма поднялась наверх за плащом, Люк вернулся в кабинет и зарядил пистолет. Разумеется, он не собирался пускать его в ход. Убить Мортона – значит, похоронить все тайны. Но можно воспользоваться оружием как средством устрашения.

Поездка в кебе прошла напряженно, Люк с Эммой почти не разговаривали. В удачное время дорога туда занимала сорок минут, но на этот раз пришлось потратить больше часа.

Когда они подъезжали, Люк заметил, что на лбу Эммы выступили бисеринки пота, хотя день выдался морозный. Он нежно их смахнул и ободряюще ей улыбнулся.

Сегодня он должен добиться успеха. Ради Эммы. Если ему удастся вернуть состояние ее отца, может быть, он хоть частично загладит тот ад, через который ей из-за него пришлось пройти. Может быть, так он докажет ей – и себе самому, – что ее достоин.

Люк едва не расхохотался над самим собой. Нельзя даже подумать, что когда-нибудь он будет достоин Эммы.

Они поднялись наверх. Люк поддерживал Эмму, хотя она утверждала, что ее щиколотка совершенно здорова. Возле закрытой двери оба остановились. Люк набрал в грудь побольше воздуха, взглянул на Эмму.

– Готова?

– Лучше все равно не будет, – пробормотала она.

Люк постучал в дверь. В ответ тишина. Он постучал снова, на этот раз сильнее. Послышалось приглушенное:

– Минуточку.

Наконец дверь распахнулась.

Эмма громко ахнула, чем привлекла внимание появившегося на пороге человека. Роджер Мортон был темноволосым, темноглазым, среднего роста – в точности, как его описывали самые разные люди, – и одет в белую рубашку и простой черный жилет с черными, обтянутыми тканью пуговицами.

Мортон уставился на Эмму. Глаза его округлились, от лица отхлынула кровь.

– Эмма? – с трудом выдавил он и быстро заморгал. Глаза его метались туда-сюда, словно он искал выход.

Откуда Мортон знает Эмму? Люк посмотрел на нее – она стояла оцепенев, неподвижная и холодная, как ледяная статуя.

– Дьявол все побери, – пробормотал Мортон, ринулся вперед, оттолкнул Эмму и Люка и стремительно понесся по коридору.

Люк бросился вдогонку. Эмма бежала за ним по пятам и вопила во все горло:

– Стой! Вернись сейчас же!

И тут Люк услышал крик боли, оглянулся и увидел, что она упала. Увидел, что по ее лицу струятся слезы. Он кинулся назад, к ней.

– Нет, нет! – закричала она. – Догони его, Люк!

Люк мгновение колебался, но она продолжала кричать «Догони его!», и он послушался, круто повернулся и помчался вниз по лестнице, где несколько секунд назад исчез Мортон.

На первом этаже он заметил, как Мортон выбегает из склада, – его белая рубашка мелькала между темными пальто прохожих.

Люк ринулся за ним, выскочив на холодную улицу несколькими секундами позже, и резко остановился. Улица была забита людьми и экипажами. Люк медленно повернулся, посмотрел в одну сторону, в другую – и не увидел ни одного человека без пальто. Слишком много было вокруг народа. Мортон буквально растворился в толпе.

Люк сжал кулаки, выругался:

– Вот проклятье!

Какая-то пожилая женщина сердито на него посмотрела.

Тяжело ступая, он вернулся обратно и начал подниматься по лестнице. Кто же мог знать, что Мортон вот так побежит? Дьявольщина! На этом человеке вины больше, чем он предполагал. Но как он узнал Эмму, ведь они не знакомы. Может быть, Кертис показывал ее Мортону без ее ведома?

Люк поспешил к ней. Она стояла на одной ноге, держась за стенку. Значит, опять подвернула щиколотку. Да будь оно все проклято! Все пошло совсем не так, как задумывалось.

– Ты его не поймал? – Каждое слово давалось ей с трудом из-за боли.

– Нет.

Эмма побледнела, посмотрела в ту сторону, где скрылся Мортон.

– Да ничего страшного. Рано или поздно ему все равно придется сюда вернуться, и в следующий раз мы подготовимся лучше. Как щиколотка? – спросил Люк, подходя к ней.

Она уставилась на него, словно не понимая, что он говорит.

– Очень больно? – спросил Люк, внезапно перепугавшись.

– Люк…

– Обопрись на меня, – велел он, обнимая ее одной рукой, и почувствовал, как напряжено ее тело.

– Ты не понимаешь… – прошептала Эмма.

Все его чувства насторожились. Голос у нее был какой-то странный.

– В чем дело?

– Люк, – Эмма набрала в грудь побольше воздуха. – Это не Роджер Мортон. Это Генри Кертис. Мой муж.

Глава 15

Эмма позволила Люку отнести себя на руках. По дороге домой она сидела в кебе молча, ничего не чувствуя, неподвижная, словно оцепеневшая.

Когда они доехали до дома Люка, он вынес ее из экипажа и крепко прижал к себе. Болдуин, как всегда бесстрастный, открыл им дверь.

– Миссис Кертис снова вывихнула щиколотку, – сообщил Люк. – Сейчас же пригласи доктора.

Сущий пустяк, но Эмма не смогла заставить себя сказать даже это.

Генри! Генри жив… Хотя она считала, что он приложил руку к похищению отцовского состояния, целый год скорбела по нему. А он вовсе не умер. Она ненавидела Роджера Мортона за убийство мужа, а Генри все это время был живехонек.

А может быть, никакого Генри и не существовало. Или Роджера Мортона. Разве не могут они быть одним и тем же человеком?

В любом случае она не вдова. Ее муж не умер. Эмма вспомнила проповедь в церкви Святой Анны всего два воскресенья назад. Седьмая заповедь. Она жила с Люком в грехе, но оказалось, что все гораздо ужаснее. Она – прелюбодейка.

Люк отнес ее наверх и уложил на кровать. Снял сюртук, в карманах которого лежали бумаги, унесенные из конторы Мортона… дверь осталась открытой, так что Люк быстро обыскал контору перед уходом и нашел небольшую сумку, в которой лежали грязная мужская одежда и связка бумаг.

Бросив сюртук на спинку кресла, Люк вернулся к Эмме, развязал завязки плаща, осторожно вытащил его из-под спины и отложил в сторону.

Люк молчал, и это ее радовало. Сама она пока говорить не могла – ни с ним, ни с кем-либо другим.

Затем он расстегнул на ней ботинок, осторожно снял его, скатал и снял чулок. Эмма оцепенело смотрела на него.

Положив чулок, Люк спросил:

– Очень больно?

Она покачала головой.

– Это хорошо. – Он сел рядом с ней на край кровати, спросил мягко: – Значит, это был твой муж?

Эмма открыла рот, но не смогла выдавить ни слова. Просто кивнула.

Грудь Люка вздымалась и опускалась. Он долго молчал, вероятно, думал о том же самом, что и она, и наконец спросил:

– Ведь тело Кертиса так и не нашли?

Эмма опять кивнула. Эйвон тогда прочесали вниз по течению от того места, где в последний раз видели Генри, но без толку. Власти сказали – это дело обычное, к тому времени тело могло унести в Бристольский залив.

– Господи, Эм. – Голос низкий, тяжелый от чудовищности открытия. – Он изобразил собственную смерть, чтобы украсть деньги твоего отца.

И чтобы больше никогда не видеть ее. Не быть больше вынужденным играть в фальшивый брак, в который она с такой наивностью бросилась.

Внезапно Эмма ощутила всю тяжесть своего положения, и ей захотелось провалиться сквозь землю.

– Должно быть, он в самом деле меня презирал, – произнесла она хрипло. – И… и он все еще мой муж. «Пока смерть не разлучит нас…» Все было ложью. Он врал мне с самого начала. Даже его смерть оказалась враньем. Я оплакивала его. Что же за человек мог сотворить такое?

Она сильно заморгала, пытаясь сдержать слезы, готовые вырваться наружу.

Люк покачал головой, словно и сам не мог этого постичь.

– Только законченный мерзавец, – негромко сказал он.

Эмма не выдержала. Это случилось внезапно – зажатые мышцы словно расплавились, узел в груди распался, все сдерживаемые чувства выплеснулись наружу. Она наклонила голову – и слезы хлынули потоком.

Она оплакивала утраченную невинность. Потому что была наивной дурочкой. Потому что из-за нее Джейн лишилась второго сезона в Лондоне. Потому что отец и Джейн потратили последние сбережения, чтобы купить ей полутраурное платье, в котором, оказывается, не было никакого смысла. Она оплакивала все лишения, в которые вовлекла свою семью, когда встретила Генри Кертиса.

И еще она оплакивала Люка. Из-за того, что он потерял мать – единственного человека, который пытался его понять. Она плакала из-за демонов, с которыми он боролся каждый день. Плакала из-за того, что он перестал верить в себя.

Она так сильно его любит! Гораздо сильнее, чем любила человека, считавшегося ее мужем.

Люк прижал ее к себе и легонько покачивал, бормоча в волосы какие-то милые, успокаивающие слова.

Разве Генри был таким любящим? Таким добрым? Нет. Никогда. Осознав эту ужасную правду, Эмма зарыдала еще громче.

Эмма не знала, сколько времени это продолжалось, но в конце концов она выплакала все слезы, ничего не осталось. Поэтому она просто лежала, все такая же неподвижная и вялая, а Люк обнимал ее, вытирая слезы с ее лица.

– Уже поздно, – пробормотал он.

Эмма моргнула, окинула взглядом комнату и только сейчас сообразила, что уже наступили сумерки, в спальне стемнело. Она плакала несколько часов, и он ни на секунду не отошел от нее.

Внезапно ей стало стыдно. В щеки бросился жар, она с трудом села и поморщилась, потому что лодыжку прострелило болью.

– Прости, – пробормотала она.

– Ш-ш-ш, – отозвался Люк и заправил ей за ухо выбившуюся прядь волос. – Не за что просить прощения. Ты есть хочешь?

Эмма хотела ответить «Нет» – разве сможет она проглотить хоть кусочек? Ей казалось, что в желудке лежит тяжеленный кирпич. Но Люк наверняка проголодался, поэтому она слабо кивнула.

– Вот и хорошо. И врач здесь…

– О нет! – ахнула Эмма и невольно съежилась. Один бог знает, сколько времени доктору пришлось дожидаться, пока она перестанет разваливаться на кусочки. – И давно он здесь?

Люк пожал плечами.

– Какая разница?

Эмма пришла в смятение.

– Почему ты мне не сказал?

– Мы были заняты совсем другим, – мягко ответил он. – Увидимся с ним сейчас.

Он отнес ее в гостиную, где терпеливо ждал врач. Объявив, что щиколотка растянута, эскулап наложил тугую повязку и приказал следующие три дня держать ногу на одном уровне с телом. Ходить в эти дня запрещается, а потом необходимо как минимум месяц не расставаться с тростью. И все это время никаких лестниц ни вверх, ни вниз.

– Есть у вас кому ее носить? – спросил он Люка. – Потому что, если некому, советую вам на этот месяц устроить леди внизу.

– Я сам буду ее носить, – спокойно ответил Люк.

Когда врач ушел, в столовой подали обед. Эмма гоняла еду по тарелке, в состоянии проглотить лишь несколько крохотных кусочков. Люк заметил это – она видела, как он то и дело бросал на ее тарелку взгляды, – но не сказал ни слова, и она была ему за это благодарна.

После обеда перешли в гостиную. Люк, кажется, не собирался никуда уходить. Но время все ближе подходило ко сну, и Эмма занервничала.

Наконец она посмотрела на Люка, который читал книгу об огородничестве. Когда он взялся за нее вчера, Эмме показалось это настолько очаровательным, что она начала его поддразнивать. Люк лукаво посмотрел на нее. «Я очень увлекаюсь огородничеством», – заявил он, и она расхохоталась.

Сейчас Эмма с трудом сглотнула.

– Люк?

Он оторвался от книги.

– Мм?

– Ты понимаешь, я не могу… спать сегодня в твоей постели.

Он уставился на нее, закрыл книгу и медленно отложил ее в сторону.

– Ты собираешься вернуться к мужу? Хочешь возобновить с ним супружеские отношения?

От одной этой мысли ее чуть было не стошнило.

– Нет.

– Значит, можешь спать сегодня со мной.

– Нет. Не могу. Честное слово, не могу. – Она принесла обеты Генри Кертису. И даже теперь, понимая, что он из себя представляет, не могла заставить себя осознанно их нарушить. Ломая руки, она опустила взгляд. – Прости.

– Значит, вот так? – прошептал Люк.

– Что ты имеешь в виду?

– Между нами все закончилось, Эмма?

Она открыла рот, чтобы сказать «Да», но не смогла произнести этого слова. Лишь снова потупила взор.

– Не заставляй меня отвечать.

Люк хрипло выдохнул.

– Пожалуйста, дай мне время. Я только что обнаружила, что по-прежнему замужем. Что все это время я… – Голос ее сорвался.

– Я не хочу давать тебе время, – мрачно ответил Люк. – Я хочу отнести тебя в постель и заниматься с тобой любовью так сильно и долго, чтобы ты забыла все это и поняла – ты моя. И была моей с того самого первого вечера в Бристоле.

Эмма закрыла глаза. Она тоже этого хотела, но это невозможно.

– Упрямая женщина, – пробормотал Люк. – Ну хорошо, я дам тебе время, потому что знаю, сейчас ты в растерянности. Но я не из терпеливых. И если увижу, что ты страдаешь, мне будет очень трудно держаться в стороне.

Эмма неуверенно улыбнулась.

Она так сильно любит этого мужчину! Почему же поняла это только сейчас? Сейчас, когда даже не может сказать ему об этом.

Люк вздохнул:

– Я должен тебе кое-что сообщить. Я надеялся, что к завтрашнему дню все уже разрешится, но похоже, ничего не выйдет. А мне нужно на несколько дней уехать из Лондона.

Эмма в замешательстве взглянула на него.

– Уехать из Лондона?

– В пятницу я должен быть в Вустере.

Эмма напряглась.

– Зачем?

– По той же самой причине, по которой должен был быть в Вустере в прошлом месяце, когда мы туда приезжали.

Значит, речь идет о его таинственном деле в Вустере.

– И это так необходимо? Сейчас? Когда мы знаем, что Роджер… Генри где-то неподалеку?

Люк вздрогнул, но тут же взял себя в руки.

– Я дал обещание, Эм. Тебе не понять.

– О, – горько отозвалась она. – Я понимаю, что такое обещание. Даже слишком хорошо.

– Верно. Но я имел в виду – ты не поймешь именно этого, если не увидишь своими глазами.

– И ты не хочешь рассказать мне почему? Собираешься и дальше дразнить меня этой тайной?

Он немного помолчал.

– Прости, я не хотел тебя дразнить. Надеялся, ты поедешь со мной, – негромко добавил он.

– В смысле – поеду с тобой в Вустер и буду там сидеть в гостинице, беспокоиться, прокручивать в голове всякие безумные мысли о том, чем ты сейчас занимаешься?

Люк моргнул.

– Вот так все происходило в прошлый раз?

Эмма кивнула.

– Ну нет. На этот раз я думал взять тебя с собой, чтобы ты сама все увидела.

Дорога заняла два долгих дня. Эмма все еще не могла ходить, поэтому Люк везде носил ее на руках.

Оба они чувствовали себя выбитыми из колеи. Невозможность прикоснуться к нему сводила Эмму с ума. А она к нему не прикасалась – ну, за исключением тех случаев, когда засыпала в карете, а просыпалась, лежа головой у него на коленях, а он при этом собственническим жестом обнимал ее. Эмма настояла на том, чтобы они занимали разные комнаты. Люк скрипел зубами, но согласился на ее просьбу.

Он все еще не рассказал ей, зачем они едут в Вустер. Вел себя на удивление скрытно и утверждал, что она должна все увидеть сама, что он не сможет правильно все объяснить.

Большую часть этой двухдневной дороги они провели, перебирая бумаги, которые Люк захватил в конторе Генри. Теперь, когда первоначальный шок прошел и Эмма немного успокоилась, она еще больше сосредоточилась на том, чтобы отыскать его и заставить ответить по справедливости.

Бумаги эти представляли собой письма и разные договоры. Были документы, относящиеся к сделкам с собственностью, к покупке новой кареты, счет о продаже и инструкции по доставке скаковой лошади, счет о покупке мебели для гостиной и дорогого персидского ковра. И нигде никаких упоминаний о Генри Кертисе. Все бумаги подписаны Роджером Мортоном.

Это привело Эмму к мысли, что Генри Кертис с самого начала был фальшивкой. Роджер Мортон и есть Генри Кертис.

О, как он ее одурачил!

– Но где же он хранит все те вещи, что куплены на деньги моего отца? – задумчиво произнесла Эмма, прочитав очередной счет.

– Мы должны найти его настоящую резиденцию, – отозвался Люк, – потому что уже очевидно, в Вапинге он ничего не хранит. – Помолчав немного, он спросил: – А где он жил, когда ухаживал за тобой?

– Недалеко от дома своего отца. Квартира его находилась… – Эмма старательно пыталась вспомнить. – Кажется, на Перси-стрит. – Она пожала плечами. – Но это давно в прошлом. Когда мы поженились, он от нее отказался, чтобы переехать в Бристоль.

– И все же нам стоит поспрашивать владельца дома и, возможно, соседей. Вдруг им что-то известно?

Письма в основном касались игорных долгов и деловых соглашений, и во всех содержались имена людей, знакомых Мортону. Может быть, у них имеется информация о его местонахождении?

К вечеру, прибыв в Вустер, они разработали план. За конторой Мортона все еще наблюдают. И на этот раз им нужно как следует подготовиться к его возвращению – если он вообще вернется. Люк решил обратиться за помощью к своему брату Сэму – на герцога он все еще сильно злился. Сэм, поведал Люк, служил когда-то в армии и умеет справляться с людьми, подобными Мортону.

Люк добавил мрачно, что в следующий раз не будет рисковать и не потащит ее за собой в Вапинг. В следующий раз ей придется остаться дома.

Эмма знала, что спорить бесполезно. Более того, ее терзало ощущение собственной бестолковости. Она взяла с собой в Вапинг пистолет, но, упав, долго не могла нашарить его в плаще, а когда все-таки нащупала, и муж, и Люк уже давно исчезли.

Дожидаясь возращения Мортона в Вапинг, Люк и Сэм еще раз просмотрят всю его корреспонденцию, чтобы потом разыскать упомянутых в ней людей и расспросить их.

Люк с Эммой остановились на ночлег в той же гостинице Вустера, что и в прошлый раз. Эмма поселилась в комнате, смежной с комнатой Люка, и когда уже готовилась ко сну, услышала скрип открывающейся двери.

Она вцепилась в стол, в надежде, что, может быть, он вовсе не спускается вниз, в таверну. Может, хочет зайти к ней, пожелать спокойной ночи или… Нет, Эмма не могла придумать другой причины, по которой ему потребовалось выйти из комнаты.

Но он к ней не зашел, а спустился вниз.

Эмма долго лежала в постели, не в силах уснуть, и не могла решить, должна ли она попытаться остановить его. Но как? У нее больше нет над ним власти, нет никакого права говорить ему, чего не следует делать. Она не может обнимать его, когда он дрожит после приснившегося кошмара. Не может даже прикоснуться к нему, потому что принадлежит другому.

Эмма в жизни не чувствовала себя настолько одинокой, настолько безнадежно несчастной.

На следующее утро они поехали обратно в сторону Лондона. Примерно через полчаса карета замедлила ход перед высокими коваными воротами. Тут они и остановились. Возле ворот уже стояло с полдюжины экипажей и несколько привязанных лошадей.

– Добро пожаловать в Бордсли-Грин, – пробормотал Люк.

Эмма рассматривала территорию за воротами, пока Люк разговаривал с форейторами. Там раскинулась обширная зеленая лужайка, по которой кое-где бродили небольшие группы людей. Лужайка тянулась вокруг огромного, мрачного дома с готическими балками и карнизами. Не будь день таким ярким, а лужайка такой зеленой, она бы назвала открывшуюся ей картину зловещей.

Люк подошел, чтобы помочь ей выбраться из кареты.

– Обопрись на меня, – сурово сказал он. – Я не хочу, чтобы ты снова подвернула лодыжку.

Эмма послушалась, одной рукой сжимая трость, а другой держась за Люка. Он, поддерживая, обнял ее за талию.

Эмма посмотрела на дом.

– Что это за место?

– Приют для слабоумных, – коротко ответил он. – Идем.

Люк кивнул привратнику, тот отпер ворота.

Они прошли внутрь и медленно зашагали по гравийной дорожке, ведущей к дому.

– Сегодня тут приемный день? – спросила она Люка.

– Да. Вторая пятница каждого месяца.

– И ты приезжаешь сюда каждый месяц?

– Да. Начиная с августа.

Они проходили мимо людей на лужайке, и теперь Эмма легко отличала обитателей приюта от посетителей. «Родственники и любимые ими люди», – подумала она. Обитатели не расхаживали в ночных рубашках, но все равно было понятно, что они другие. Они иначе говорили, иначе жестикулировали и даже ходили не так, как те, кто пришел с ними повидаться. Лица у них были не такие сдержанные и непроницаемые. Она увидела мужчину лет сорока, подпрыгивающего на цыпочках и сияющего как мальчишка в рождественское утро. Увидела молодую женщину, неистово размахивающую руками, а приехавшие к ней мужчина с женщиной разговаривали негромкими голосами, пытаясь ее успокоить.

Эмма глубоко вздохнула:

– К кому мы приехали, Люк?

Он не ответил. Они как раз подошли к двери, которую отворила строгого вида женщина.

– Друг Люк, рада снова видеть вас, – деловым тоном произнесла она.

– Я тоже рад вас видеть, друг Ханна, – ответил он.

Эмма с трудом скрыла изумление. Женщина определенно была из квакеров, но Люк, похоже, не испытывал ни малейших затруднений, обращаясь к ней.

Квакерша перевела взгляд на Эмму, любопытный и вполне дружелюбный.

– Это мой друг, миссис Кертис.

Женщина вежливо кивнула и снова повернулась к Люку:

– Он с нетерпением ждет вас. Всю прошлую неделю только и говорил, что о вашем будущем визите.

Люк улыбнулся.

– Где он?

– В художественной студии. Я вас отведу. Идите за мной.

Ханна повела их по длинному темному коридору, оглянувшись по дороге.

– Не удивляйтесь состоянию студии. Нам нравится давать нашим пациентам некоторую свободу самовыражения, и они пользуются этой возможностью.

Эмму охватило беспокойство. Кто этот человек? Слабоумный? А что это, собственно, означает? Ее приводило в замешательство то, что она идет навстречу полной неизвестности.

Ханна остановилась у одной из дверей, выбрала ключ из связки на толстом кольце, висевшем у нее на шее, и отперла замок.

– Подождите здесь, – велела она и проскользнула внутрь. Мгновение спустя она широко отворила дверь и улыбнулась. – Входите. – Обернулась и окликнула кого-то: – Друг Бертрам, к вам гости.

Эмма вошла в комнату, не похожую ни на что, виденное ею прежде. Огромную – вероятно, изначально предполагалось, что это будет холл или гостиная, – и всю заляпанную краской. Пятна были на деревянных половицах – черные, красные, зеленые, синие. Завитки и кляксы одного цвета, затем тусклая коричневая смесь многих оттенков, затем веселые, яркие полосы, полосы и снова завитки. По комнате были расставлены испачканные краской мольберты. Им навстречу спешил плотно сложенный светловолосый мужчина с широкой улыбкой на круглом лице.

– Люк! – воскликнул он. – Люк, Люк, Люк, Люк, Люк!

Он уронил кисть, расплескав желтую краску на свою босую ногу и на пол, и устремился навстречу Люку.

– Бертрам! – весело отозвался Люк.

Эмма внимательно наблюдала за ним, пытаясь понять, насколько его оживление искусственно, но ничего нарочитого не заметила. Люк искренне радовался встрече.

Бертрам с размаху обхватил Люка руками, и тот пошатнулся. Захохотав, Бертрам стиснул Люка в медвежьих объятиях. Широко улыбаясь, Люк обернулся к Эмме:

– Берт, это мой друг Эмма. Эмма, познакомься с Бертрамом, моим братом.

Его… братом? Она бросила взгляд на Ханну. Та благодушно смотрела на обоих мужчин.

– Эмма! – Бертрам еще крепче обнял Люка.

– Отпусти меня, дружище, – добродушно произнес Люк. – Ты меня задушишь.

Бертрам мгновенно отпустил его и начал хлопать себя по груди:

– Не сжимать, не сжимать.

Поскольку он говорил быстро и довольно невнятно, Эмма с трудом его понимала.

Люк положил руку брату на плечо.

– Обнимать можешь, только не очень сильно, хорошо?

Бертрам быстро закивал и заулыбался. У него были очень маленькие зубы, казалось, что молочные так и не выпали.

Эмма рассматривала его. Он выглядел странно, словно его лицо слегка расплющили. Ниже Люка на несколько дюймов (скорее, ростом с нее саму) и такой… дряблый. Кожа бледная, рыхлая. Лицо круглое, нос маленький и плоский, уголки глаз чуть приподняты. Выглядел он довольно молодо, но из-за его расплывчатых черт лица она не могла с уверенностью сказать, сколько ему лет.

Но было что-то от Люка в этих глазах, в их кристально-ясной голубизне. И волосы у него точно такого же цвета, как у Люка, темно-русые.

Он был одет в белую рубашку и черные шерстяные штаны, полностью заляпанные краской. Люк уже тоже испачкался, но, похоже, это его нисколько не волновало.

– Я знаю, что обычно мы с тобой гуляем по лужайке и играем там, но у Эммы болит щиколотка. Ты не против, если сегодня мы побудем в помещении?

Бертрам поморгал, глядя на Эмму ясными, бесхитростными голубыми глазами. Затем перевел взгляд на трость.

– Болит щиколотка?

– Я ее подвернула, – объяснила она, улыбнувшись. – Мне вообще не разрешили ходить.

– Поскольку в студии больше никого нет, вы можете побыть здесь, если хотите, – предложила Ханна. – Может быть, вы покажете друзьям свои рисунки, друг Бертрам?

Бертрам потупился, застенчиво переступил с ноги на ногу, и уши его покраснели.

– Ой.

Сердце Эммы размякло от этой внезапной робости.

– Я с удовольствием посмотрю их, – сказала она.

Люк облегченно ей улыбнулся.

– И я тоже, Берт.

Бертрам поднял голову, все еще глядя на них нерешительно.

– Прекрасно, – твердо сказала Ханна. – А я должна идти к остальным посетителям. Если вам что-нибудь потребуется, не стесняйтесь, зовите нас. Друг Бертрам, не обижайте гостей.

– Спасибо, друг Ханна, – отозвался Люк.

Ханна выскользнула из комнаты, дверь за ней со щелчком закрылась.

– Ну надо же, какая комната, Берт! – Люк оглядывался, словно под впечатлением. – Я и не знал, что ты художник.

– Я люблю рисовать. – Бертрам широко повел рукой, будто держал в ней кисть и наносил ею щедрый мазок.

– Вы покажете нам свои рисунки? – попросила Эмма.

Он повернулся, и Люк, поддерживая Эмму, повел ее следом за братом к мольберту, у которого тот стоял, когда к нему пришли посетители. Бертрам обошел мольберт кругом и остановился, нахмурившись.

Люк с Эммой подошли к нему.

– Что ж, – сказал Люк.

– Это прелестно! – воскликнула Эмма.

– Цветы, – застенчиво произнес Бертрам.

И в самом деле, на картине были написаны желтые нарциссы на зеленом лугу, а над ними синее небо. Это была яркая, веселая, радостная работа, и к тому же очень неплохая. Эмма никак не могла ожидать ничего подобного от слабоумного.

– Красивые желтые цветы. И оранжевые. Смешал красный с желтым, вот так. – И Бертрам пустился в описание оттенков, использованных им в картине, причем говорил так быстро, что слова сливались, да еще и показывал им горшочки с разноцветными красками. Эмма просто не успевала за ним и не понимала и половины сказанного.

– Что ж, – сказал наконец Люк. В его голосе звучало восхищение. Он хлопнул Бертрама по плечу, – ты, брат, и в самом деле талантливый художник. А еще картины у тебя есть? Покажешь нам?

Бертрам счастливо посмотрел на него и торопливо направился к дальней стене, где на полу лежали стопкой холсты. Опустившись на колени, он начал раскладывать картины на заляпанных краской половицах.

– Все мои, мои рисунки, – приговаривал он, затем поднял голову и просиял улыбкой.

Увидев кучу холстов, Люк вскинул брови и пробормотал Эмме:

– Тут нет стульев. Ты сможешь сесть на пол?

– Наверное.

Он помог ей опуститься на пол и сел рядом.

Бертрам протягивал им холсты, а Люк поднимал их, чтобы рассмотреть.

Там было много садовых пейзажей – яркие цветы, деревья, солнечный свет. Все написаны дерзкими, уверенными, мощными мазками. Рисунки строений. Амбар, дом в Бордсли-Грин, который выглядел веселым и гостеприимным, а не мрачным и зловещим. Эмма просто смотрела на эти радостные картины, и ее охватывало странное ощущение благополучия.

А потом Люк поднял рисунок еще одного дома, очень красивого – величественного, с фасадом красного кирпича и колоннадой. Люк рассматривал его, стиснув зубы. Наконец посмотрел на Эмму.

– Загородный дом Стэнли.

И тут она поняла, какие родственные отношения связывают его и Бертрама. Бертрам не был Хокинзом – он был еще одним никому не нужным, заброшенным сыном лорда Стэнли. Именно поэтому Люк и не навещал его до прошлого августа – он только в августе узнал, что Стэнли его настоящий отец. Должно быть, тогда же он узнал и про Бертрама.

– Мамин дом, – поправил Люка Бертрам. – А вон там малышка Джорджи. – И показал на одно из маленьких окошек.

– Джорджина, – негромко объяснил Люк. – Наша сестра.

Эмма кивнула. Говорить она не могла, горло перехватило.

Бертрам порылся в своих рисунках и вытащил еще один, совсем небольшой. На нем был изображен красивый белокурый младенец с голубыми глазами, который лежал на одеяле, вскинув вверх крепкий кулачок. Бертрам протянул рисунок Эмме.

– Джорджи, – сказал он, показывая на младенца.

– Она прелестна, – пробормотала Эмма.

Люк самодовольно усмехнулся, но тут же спохватился и взял следующий рисунок.

– А это что?

Эмма смотрела, как он перебирает оставшиеся рисунки, и поражалась непринужденности между братьями. Она не могла не заметить, насколько проще и естественнее Люк ведет себя с Бертрамом, чем с герцогом Трентом.

Герцог – сводный брат Люка по матери, Бертрам – сводный брат по отцу. Люк и Трент росли вместе, а с Бертрамом он познакомился только в прошлом августе.

До чего интересно видеть, как некоторые узы кажутся абсолютно естественными, а другие куются потом и кровью, и даже в этом случае нет никаких гарантий, что они выдержат проверку временем.

Они провели с Бертрамом несколько часов, разговаривали и смеялись. Поделились с ним ленчем, который привезли с собой. Бертрам ужасно хотел показать своей гостье сады за домом, так что Люк помог ей спуститься по лестнице и усадил там на скамейку, а Бертрам украсил ее волосы маленькими розовыми цветочками.

А потом приемный день закончился. Они попрощались, Люк обнял Бертрама – было так странно видеть аристократа вроде Люка, так нежно себя ведущего. В который раз Эмма смогла убедиться, что на самом деле Люк очень любящий человек.

Он отнес ее в карету и осторожно усадил, а сам пошел отдать распоряжения форейторам.

Несколько минут спустя он тоже забрался внутрь и сел рядом. Карета тронулась. Было еще не поздно, но дни уже становились короче, и казалось, что надвигаются сумерки.

Люк посмотрел на Эмму с непонятным выражением лица:

– Ну?

Она улыбнулась. Дотронулась до волос, вытащила из них крохотный цветок.

– Бертрам такой славный. Я понимаю, почему ты не хочешь нарушать обещание и непременно ездишь к нему. Но я не понимаю, почему ты не рассказал мне об этом раньше, – медленно добавила она, покручивая в пальцах цветок. – Святые небеса, почему не рассказал в прошлом месяце, когда мы были тут?

Люк откинул голову на мягкую бархатную спинку.

– Гм, и что бы я тебе сказал? Что у меня есть сводный слабоумный брат, живущий в приюте? Вряд ли ты поняла бы меня верно. Берт, он… Когда я увидел его впервые, я тоже не понял. Думал, это будет пускающий слюни псих. А потом познакомился с ним и… – Он замолчал.

– Продолжай, – подтолкнула его Эмма.

Люк серьезно посмотрел на нее.

– Я никогда не встречал никого настолько чистого. Он полон невинности и радости. Он… не знаю, как объяснить… успокаивает.

– Думаю, твое присутствие его тоже утешает.

– Да еще оказалось, что он талантливый художник, – продолжал Люк. – Этого я и вовсе не ожидал. Я уже подумывал забрать его из этого места и поселить у себя. Пусть живет рядом со мной, а не с этими чужими людьми.

Люк внимательно смотрел на Эмму, словно изучал ее реакцию.

Она кивнула.

– И все-таки я не уверен. Вроде бы в основном он там всем доволен. Но иногда мне кажется, что он чувствует себя одиноким. Хотя если я привезу его к себе домой и уйду, как обычно, по делам, ему и там будет одиноко.

– Не знаю, – негромко ответила Эмма. – Но я уверена, он будет рад жить рядом с тобой.

– Кроме того, это же Лондон. Большой город. По рисункам видно, как сильно брат любит природу, сады, открытое небо. Не задохнется ли он в городе?

Эмма уставилась на него. Люк – человек, называющий себя «злом», охвачен тревогой за счастье брата, которого знает какие-то четыре месяца и видит всего в четвертый раз. Брата, родители которого решили спрятать его куда-нибудь подальше и забыть о нем. Эмма не могла не отметить, что отец и мать не приехали проведать сына в единственный приемный день.

Она ничего не могла с собой поделать – взяла Люка за руку и поднесла ее к губам, целуя костяшки пальцев.

– Ты не обязан принимать решение прямо сейчас, – негромко сказала она. – Похоже, работники Бордсли-Грин – люди сострадательные и очень заботятся о благополучии тамошних обитателей. Я уверена, что Ханна поможет. Может, стоит начать с того, чтобы привезти его в Лондон на несколько дней и посмотреть, понравится ли ему там?

– Ты думаешь?

В эту минуту Люк выглядел таким юным, таким нетерпеливым. Ему так хотелось поступить с братом правильно.

Эмме хотелось обнять его и крепко прижать к себе. Но ведь она замужняя женщина! Сглотнув подступивший к горлу ком, она отпустила его руку и отвернулась.

– Да, так и я думаю.

Одно она знала точно – Бертраму Стэнли повезло, что у него есть брат по имени Лукас Хокинз.

Глава 16

Ночь они провели в Айронвуд-Парке, в доме, где вырос Люк. Он располагался на удачном расстоянии от Бордсли-Грин, и они прибыли в него, когда опустились сумерки.

Узнав, куда они едут, Эмма вскинула брови, вспомнив, как решительно он отказывался посетить Айронвуд-Парк в прошлый приезд сюда. Но Люк только рассмеялся.

– В прошлый раз здесь были мои братья и сестра. А сейчас они уехали. Весь мавзолей в нашем полном распоряжении.

Это звучало не слишком многообещающе. И в самом деле, когда они въехали в ворота Айронвуд-Парка и покатили по длинной, извилистой подъездной дорожке, массивный серый особняк под собирающимися пурпурными тучами сумерек показался Эмме мрачным и зловещим.

Но едва они выбрались из кареты, и Люк, подхватив Эмму на руки, понес ее вверх по ступеням, массивная парадная дверь распахнулась, и на пороге показалась пожилая женщина с густыми седыми волосами, заколотыми в пучок на макушке. Увидев их, она заулыбалась.

– Ой, никак это лорд Лукас! Я так и думала, что увижу вас сегодня вечером, милорд.

Брови Люка поползли вверх.

– Вот как?

– Честное слово. Герцог говорил, что вы каждый месяц бываете в наших краях и можете удостоить нас своим появлением.

Люк, все еще удивленный, посмотрел на Эмму.

– Иногда он кажется мне всеведущим, – буркнул он.

Поднявшись на верхнюю ступеньку, Люк осторожно поставил Эмму на ноги.

– Миссис Хоуп, это миссис Кертис. Она помогает мне в поисках матери. Миссис Кертис, это миссис Хоуп, экономка.

Похоже, миссис Хоуп приняла это далеко не полное представление ей Эммы за чистую монету.

– Рада вам, миссис Кертис, – сказала она и поклонилась.

– Добрый вечер. – Эмма кивнула.

– Она растянула щиколотку, – объяснил Люк. – Очень сильно.

Миссис Хоуп поцокала языком.

– Теперь я понимаю, почему вы привезли ее сюда, милорд. Потому что у меня конечно же есть припарка как раз на этот случай.

Она впустила их в дом, болтая без умолку.

Эмма немного растерялась, увидев огромный мраморный холл и множество картин на стенах коридора. Миссис Хоуп проводила их в роскошную гостиную и сказала Эмме, что сейчас же вернется с припаркой.

После ухода экономки Эмме только и оставалось, что удивленно посмотреть ей вслед. Люк помог ей сесть на один из двух богато украшенных диванов.

– Святые небеса, – пробормотала Эмма. – В жизни не думала, что один человек может сделать такой невыносимо холодный дом настолько привлекательным. – И поморщилась. – Надеюсь, ты не обиделся?

– Отнюдь, – рассмеялся Люк. – Именно я назвал его мавзолеем, разве нет? И да, миссис Хоуп в самом деле обладает удивительным обаянием. Она служит здесь со времен моего детства. Иногда мне кажется, что она – единственный луч света во мраке этого места.

Несколько минут спустя в гостиной появились слуги с напитками, а за ними вошла миссис Хоуп с мазью, которую тут же осторожно втерла в лодыжку Эммы. Затем наступило время обеда в невозможно огромной столовой. После трапезы Эмма выпила в гостиной бокал шерри, а Люк присоединился к ней с портвейном; Эмма заметила, что шерри – единственный напиток, к которому он не притрагивается.

Наконец миссис Хоуп повела их в комнаты. Она позвала лакея, чтобы тот отнес Эмму наверх, но Люк моментально нахмурился.

– Нет. Я сам.

Приятно улыбнувшись, миссис Хоуп отпустила лакея и направилась в спальню, которую приготовила для Эммы. Люк усадил Эмму в мягкое кресло. Одна горничная принесла ее саквояж, вторая – таз с водой, третья – кувшин, а четвертая вошла с пустыми руками, с единственной целью – разобрать постель.

Завершив свои дела, горничные выпорхнули из комнаты, оставив там Эмму, Люка и миссис Хоуп.

– Вам что-нибудь еще понадобится, миссис Кертис? – спросила миссис Хоуп.

– О нет, благодарю. И большое вам спасибо за все, ведь мы явились без предупреждения, – с искренним чувством ответила Эмма.

– Конечно, дорогая. – Миссис Хоуп вышла из спальни, плотно притворив за собой дверь и как будто не заметив, что Люк остался.

Эмма посмотрела ей вслед.

– Она не осуждает меня за то, что я приехала с тобой.

Люк пожал плечами.

– Будь она из таких женщин, не продержалась бы здесь так долго.

Эмма ахнула, оглядевшись вокруг.

Гостевая комната – одна из многих, как ей сказали – была элегантной, украшенной слоновой костью и позолотой.

Люк поинтересовался:

– Ну, тебе будет тут удобно?

Эмма подняла глаза и наткнулась на его взгляд.

– Да, – ответила она голосом более низким и хриплым, чем намеревалась.

– Я скучаю по тебе, Эм, – мягко произнес Люк и медленно провел костяшками пальцев по ее щеке. Он этого простого жеста к ее лицу прихлынул жар и растекся по всему телу.

– Я по тебе тоже, – пробормотала она.

Он наклонился и прошептал ей на ухо:

– Знаешь, как сильно мне хочется отнести тебя в мою спальню, привязать к кровати и заставить кричать?

У нее перехватило дыхание. Жар внутри разгорался все сильнее.

– Я скучаю по тебе, – повторил он, выделяя каждое слово. – Ты уже приняла решение?

– Решение?

– О том, чтобы расстаться с мужем и вернуться ко мне? В мою постель?

– Но ведь я и сейчас не с ним, – напомнила Эмма.

– Но и не со мной.

Она моргнула.

– Быть рядом с тобой, но не иметь возможности прикоснуться к тебе… Это сводит меня с ума.

И ее тоже сводило с ума, но она не могла сказать этого Люку.

– Давай сначала найдем Генри, – попросила она. – Это произойдет скоро, я знаю.

Эмма не знала, сможет ли она когда-нибудь нарушить данные Генри обеты. Но увидеть его, поговорить с ним, каким-то образом понять, что он сделал и почему, – все это было ей необходимо, прежде чем двигаться дальше.

Люк посмотрел в пол, снова перевел взгляд на нее.

– Ради тебя, Эм. Только ради тебя. – Он повернулся и направился к двери, бросив через плечо: – Я пришлю кого-нибудь, чтобы тебе помогли лечь. – Люк вышел, решительно захлопнув за собой дверь.

А Эмма мысленно помолилась, чтобы из-за этого хаоса в голове не потерять его навсегда.

Она замужняя женщина. Она принадлежит другому мужчине. Если Генри узнает, что они с Люком сделали, он имеет полное право выдвинуть против Люка обвинение и публично уничтожить его. А Люк и так много страдал.

Она посмотрела на дверь. Где-то глубоко внутри, самой своей сутью она была прочно связана с лордом Лукасом Хокинзом.

И не хотела его терять.

Два дня спустя они вернулись в Лондон.

Люк помог Эмме подняться по ступенькам – состояние ее щиколотки быстро улучшалось, и она настояла, чтобы Люк больше не носил ее на руках.

Болдуин открыл дверь.

– Добрый день, Болдуин, – поздоровался Люк.

На лице Болдуина появилось свирепое выражение. Эмма еще никогда не видела у него таких сильных эмоций, Люк тоже, потому что, стоило ему кинуть взгляд на лицо слуги, как он словно прирос к месту.

– Что случилось? – мрачно спросил он.

– Здесь некие люди, сэр, – ответил Болдуин. – Сыщики с Боу-стрит. У них есть ордер на обыск. Я сообщил им, что вы возвращаетесь сегодня днем, и предложил подождать. Они согласились.

– Обыск? – переспросила Эмма.

– По какому поводу? – удивился Люк.

– Кажется, они ищут какие-то доказательства, – негодующе сказал Болдуин. – Впрочем, я представления не имею, какие именно. Они не говорят.

– Где они? – спросил Люк.

– В гостиной наверху, сэр.

– Оставайся здесь, – велел Люк Эмме, стремительно вошел в дом и начал подниматься по лестнице.

Эмма посмотрела ему вслед, перевела осторожный взгляд на Болдуина.

– Что происходит?

– Я в самом деле не знаю, миссис Кертис, – ответил он и сильно сглотнул, даже адамово яблоко подпрыгнуло. – Пожалуйста, войдите в дом и подождите его милость.

Эмма все еще стояла на ступеньках перед домом. День выдался холодный, хлестал сильный ветер, продувая площадь насквозь, опавшие листья собирались в кучки в каждой щели и закоулке. Эмма окинула взглядом улицу – лишь несколько упорных листочков еще цеплялись за ветки. Надвигалась зима.

Опираясь на трость, она вошла внутрь. Следом вошли форейторы и внесли багаж, но тут же вышли обратно, чтобы позаботиться о лошадях и экипаже, оставив ее наедине с Болдуином в маленьком холле.

Эмма сцепила руки на отполированном дереве трости и посмотрела на лестницу. Сверху доносились приглушенные мужские голоса. Ей ужасно хотелось подняться и посмотреть, что происходит, но Люк велел ждать тут. Эмма уставилась на трость. Ей казалось, что она стоит тут, в центре маленького холла, целую вечность. Болдуин держался рядом, безмолвный, но надежный.

Наконец Люк спустился. Следом шли двое мужчин. Люк злился – это было видно по ледяному блеску его голубых глаз и плотно сжатым губам, но лицо его на мгновение смягчилось, когда он увидел ждущую его Эмму.

– Идем, – пробормотал он, обнимая ее и привлекая к себе. – Поднимемся в гостиную. Тебе нужно сесть. Болдуин, пожалуйста, принеси нам что-нибудь выпить. Дорога была слишком длинная.

Он и взглядом не удостоил обоих мужчин, проскользнувших мимо него и направившихся в сторону кухни.

– В чем дело? – шепотом спросила Эмма, когда они начали подниматься по лестнице.

Люк наклонил голову так, что почти прикоснулся губами к ее уху.

– Они ищут доказательства. У них есть ордер, так что нам остается только ждать.

Эмма нахмурилась:

– Доказательства чего?

Он помог ей опуститься в кресло, давно ей полюбившееся – мягкое, с коричневой бархатной обивкой, словно уютно обнимавшее ее, стоило в него сесть.

Люк уныло посмотрел на нее.

– Не знаю. Они не говорят.

– О, Люк, – выдохнула Эмма, – неужели ты… что-то натворил?

Может быть, в одну из ночей, слишком много выпив, он совершил что-то ужасное?

Люк покачал головой.

– Не знаю. – Отвернувшись, он провел рукой по волосам и пошел за скамеечкой для ног.

Эмма приподняла ногу, Люк ловко подставил под нее скамеечку и осторожно уложил ее ногу на мягкую поверхность.

– Думаешь, это произошло… недавно?

Он снова покачал головой.

– Не может быть. Я не совершил ничего предосудительного с тех пор, как встретил тебя в Бристоле. Черт, я даже ни одного пари не заключил!

– А как насчет тех ночей, когда ты был… нетрезв?

– Нет.

– Значит, это случилось раньше. Неужели ты ничего не припоминаешь?

Все еще стоя перед ней на одном колене, он поднял голову и уверенно посмотрел на нее.

– Я бы предпочел вообще не вспоминать ни о чем, что было до тебя, Эм.

Она протянула к нему руку, он накрыл ее ладонь своей.

– Поверь, – негромко произнес он, – я даже придумать не могу, чего бы я такого сумел натворить – хоть когда-нибудь! – чтобы в мой дом с обыском явились сыщики с Боу-стрит.

– Я тебе верю, – глядя ему прямо в глаза, ответила Эмма. И мягко добавила: – И всегда буду тебе верить.

Уголки его губ приподнялись, он поцеловал ее руку и встал.

Вошла Делейни и принесла полный поднос, уставленный пирожными и прочими свежеиспеченными деликатесами от кухарки. Кроме того, на подносе стояли исходящий паром чайник и две чашки.

Но ни Люк, ни Эмма даже не притронулись к еде. Остро ощущая, как два незнакомца обыскивают сейчас дом, Эмма не сомневалась, что ее желудок взбунтуется, если она съест хоть крошку. Похоже, Люк чувствовал то же самое.

Долго им ждать не пришлось. Прошло не более пяти минут, как дверь с грохотом распахнулась.

– Милорд, мы арестовываем вас за кражу шестисот фунтов у лорда Уинчелла. Вы пойдете с нами.

У Эммы округлились глаза.

– Что?!

Люк покачал головой.

– Это какая-то ошибка. Я не знаю никакого лорда Уинчелла.

– Тем не менее у вас находится фальшивый счет за продажу чистокровной лошади. Лорд Уинчелл понял, что вы его обманули, когда ваш агент забрал у него ассигнации и не вернул вместе с животным, как обещал, – заявил один из сыщиков, темноволосый гигант. – Вы пойдете с нами, сэр, причем пойдете добровольно, или же вас поведут силой. Выбор за вами.

– Что за абсурд? – воскликнул Люк. – Я об этом ровно ничего не знаю!

– Мы нашли счет за продажу в вашем саквояже.

И тут все встало на свои места. Счет за продажу лошадей в Ньюмаркете находился среди прочих бумаг, которые Эмма с Люком забрали в конторе Роджера Мортона. Эмма смутно припомнила, что один из покупателей, кого они с Люком собирались отыскать, подписал счет просто «Уинчелл».

Мортон за это в ответе.

Эмма поднялась на ноги. Одновременно вскочил и Люк. Сыщики шагнули вперед и схватили его за руки.

Он посмотрел Эмме в глаза и воскликнул:

– Я ничего не крал!

– Я знаю, – ответила она.

– Бьюсь об заклад, это будет решать жюри присяжных, – безжалостно произнес один из сыщиков.

Она сильная. Люк тоже. А это всего лишь еще одна из подлых схем Мортона. Но его мошенничеству конец. Финиш. На этот раз она не позволит ему уйти безнаказанным.

Сыщики повели Люка прочь. Он был так ошеломлен, что даже не сопротивлялся, но, дойдя до двери, обернулся:

– Оставайся здесь!

– Что? Я не могу…

– Доверься мне, – сказал Люк голосом ровным и уверенным. – Я быстро разберусь с этим нелепым обвинением и скоро вернусь к тебе.

Сыщики вытолкнули его, и дверь за ними с грохотом захлопнулась.

Эмма осталась одна в пронзительной тишине гостиной.

Сыщики с Боу-стрит забрали с собой все бумаги, которые Люк вынес из конторы Мортона в Вапинге. Эмма была просто в бешенстве на саму себя из-за того, что не сделала копий, но у нее и возможности такой не было.

По комнате поползли сумеречные тени. Она сидела в гостиной и гадала, куда же отвезли Люка. В Ньюгейт? Проведет ли он ночь в сырой тюремной камере в обществе опасных преступников? Будут ли ему сниться кошмары? Ее пугала мысль о том, что он проснется от кошмарного сна среди чужих людей.

Вошел Болдуин, зажег лампы и развел огонь в камине. Он спросил, принести ли ей наверх обед, а когда она отказалась, спокойно произнес:

– Я принесу вам что-нибудь легкое, миссис Кертис. Вам нужно поддерживать силы.

Чуть позже он вошел с подносом, на котором стояли тарелки с едой и лежало письмо, полученное, пока Люк с Эммой ездили в Вустер.

– Это вам, мэм, – сказал он. – Пришло сегодня утром.

– Спасибо, Болдуин, – пробормотала Эмма.

Она рассеянно распечатала письмо. Господи, сейчас ей хотелось только одного – помчаться в Ньюгейт и потребовать, чтобы Люка освободили немедленно. Но из этого ничего не получится. А что получится? Что она может сделать?

Начать нужно с этого лорда Уинчелла и рынка лошадей в Ньюмаркете. Пока это все, что у нее есть. Завтра она прямо туда и отправится.

Моя дорогая сестра!

Надеюсь, это письмо застанет тебя в добром здравии. И еще надеюсь, ты далеко продвинулась в поисках того, что ищешь.

Не хочу тебя беспокоить, но врач отказался лечить нашего отца, пока не получит дополнительную компенсацию, поскольку мы ему так и не заплатили.

А платить нам нечем. На прошлой неделе я продала письменный стол из кабинета, но эти деньги пришлось отдать за работу и материалы, чтобы устранить протечку в крыше, о которой я писала тебе в прошлый раз.

Наверное, теперь нам придется отказаться от чаепитий. Конечно, я сделаю это, чтобы не продавать мамины драгоценности, но мы с папой пили вместе чай каждый день, как раньше с тобой, и кажется, это единственное время, когда он слегка оживает. А в остальном он все такой же, хотя, пожалуй, стал еще более апатичным и вялым, чем прежде. И отеки все сильнее, потому что доктор перестал давать ему лекарство.

Я знаю, что ты занята делом, дорогая сестра, но ты нам очень нужна. Я боюсь за папу. Боюсь наших кредиторов. Вчера пришел еще один человек, сказал, что папа должен ему много денег, и предупредил, что может отнять у нас дом. Дом – это все, что у нас осталось, Эм. Куда мы пойдем, если потеряем его?

Прости. Боюсь, я слишком разоткровенничалась в своей печали. Мне ужасно хочется, чтобы у тебя все получилось, но я чувствую себя такой беспомощной, сидя в этом одиноком доме и дожидаясь известий о твоем успехе.

Я буду и дальше молиться за тебя… и за всех нас.

Твоя любящая сестра,

Джейн.

Эмма уставилась на письмо, чувствуя, как ее охватывает отчаяние. Она знала человека, о котором писала Джейн, – мистер Чилдресс. Пустив в ход льстивое красноречие, Генри убедил Чилдресса и их отца вложить деньги в угольную шахту, а меньше чем через месяц исчез, прихватив денежки и отца, и Чилдресса. Никакой угольной шахты не существовало.

Внезапно она сообразила, что отец был очарован Генри так же сильно, как и она. Он ему доверял. Еще до свадьбы Генри пришел к отцу с какими-то планами о денежных вложениях, и отец (очевидно, в некотором смысле такой же наивный, как и она) дал ему все, о чем тот просил.

Но как ответить на письмо Джейн? Эмма сомневалась, что у нее это получится.

Дорогая Джейн, Генри жив! Он подстроил собственную смерть и скрылся с папиными деньгами…

Или:

Дорогая Джейн! Что ж, Генри не просто жив, он еще каким-то образом умудрился устроить так, чтобы брата герцога Трента арестовали за кражу, которую, вне всяких сомнений, совершил сам.

Герцог Трент! Он наверняка сумеет помочь.

Эмма закрыла глаза. Нет. Люку не нравится, когда герцог принимает участие в его делах. Но у Люка есть еще три брата со стороны Хокинзов. Например, Сэм, старший – он служил в армии, и Люк говорил, что он работает в какой-то секретной службе Короны. И двое младших – лорд Теодор и лорд Маркус. Люк рассказывал о них совсем немного, но она припоминает, что оба живут в Кембридже.

Нужно обратиться к Сэму, если, конечно, она сумеет его разыскать. Эмма почти ничего о нем не знала, кроме того, что он обитает в Лондоне. Может быть, Болдуину известно, где находится его дом?

Она позвонила. Несколько мгновений спустя Болдуин вошел в гостиную.

– Да, мэм?

Эмма посмотрела на него долгим взглядом и мягко произнесла:

– Мне нужна помощь, Болдуин.

Он невозмутимо кивнул:

– Разумеется? Чем могу быть полезен?

– Я должна сообщить семейству Хокинзов о том, что случилось. Но ваш хозяин… в общем, я сомневаюсь, что следует вовлекать в это герцога. Вы не знаете, где живет старший брат лорда Лукаса, мистер Самсон Хокинз?

– Нет, мэм.

Эмма издала досадливый возглас:

– Ну как же так?

– Я знаком с мистером Хокинзом, мэм. Он человек скрытный, замкнутый. Вряд ли многие знают, где находится его дом.

– А что насчет лорда Маркуса и лорда Теодора? Где они живут, вы знаете?

– Да, мэм. В Кембридже.

– А где именно, вам известно?

– Полагаю, да. В общих чертах. Но в отличие от мистера Хокинза, у этих молодых лордов нет причин хранить свои адреса в тайне. Их найти легко.

– Кембридж? – Эмма потерла виски. – Сколько времени займет дорога туда?

– Бóльшую часть дня.

От мысли о том, что Люку придется так долго пробыть в тюрьме, у нее заныло в груди.

Зато она знает, где живет герцог. На Сент-Джеймс-сквер. Так близко.

Люк сказал, что может сам о себе позаботиться, и в этом нет сомнений. Но мысль о том, что он проведет под замком лишнюю минуту, и все потому, что она сама привела его к Мортону, разрывала ей сердце. Его брат, герцог, – человек исключительно могущественный и влиятельный. Он поможет Люку, она это знала.

И все же… Люк приходил в бешенство всякий раз, как Трент вмешивался в его дела.

Значит, Кембридж.

Разумеется, денег, чтобы нанять карету, у нее нет. Значит, придется ехать в почтовом дилижансе и просить на это деньги у Болдуина. Зато почтовый дилижанс доставит ее в Кембридж быстро.

И тут Эмму осенило. Сестра Люка, леди Эзме! Она живет в доме герцога на Сент-Джеймс-сквер. Она наверняка знает адрес Сэма.

Наконец-то у Эммы появился толковый план.

На следующее утро, проведя ночь в тревоге за Люка, Эмма выждала, сколько смогла. И все-таки оказалась у порога дома герцога Трента, едва перевалило за десять.

Поднимая руку, чтобы постучаться, Эмма призналась самой себе, что ее приход сюда может оказаться большой ошибкой. Через несколько мгновений дверь открылась. На пороге, бесстрастно подняв бровь, стоял дворецкий.

– Что вам угодно?

– Доброе утро. Я миссис Кертис… я друг лорда Лукаса. Мне необходимо увидеть леди Эзме.

О, это прозвучало ужасно. Что скажет леди Эзме, узнав, что любовница брата явилась к ней с визитом в такую рань?

– Пожалуйста, подождите. Я узнаю, дома ли она.

Эмма ждала, металась по площадке, ломая руки и понимая, что терпение подходит к концу. Спустя несколько минут дворецкий снова отворил дверь.

– Леди Эзме примет вас. Пожалуйста, следуйте за мной.

Испустив вздох облегчения, Эмма вошла вслед за ним в гостиную, отделанную в голубых тонах – здесь были светло-голубые обои и мебель с ярко-синей обивкой.

– Прошу подождать здесь, мэм. Леди Эзме скоро будет.

Прошло еще несколько минут. Эмма беспокойно металась по комнате. На какое-то время она задержалась у карточного столика, на котором стояла шахматная доска. Похоже, была сыграна половина партии, причем белые выигрывали.

Затем Эмма подошла к окну. Она смотрела на оживленную Сент-Джеймс-сквер, когда дверь за спиной отворилась. Она резко повернулась и увидела, что в комнату входит молодая темноволосая женщина, а следом за ней Сара, герцогиня.

Эмма вымученно улыбалась, пока Сара представляла их друг другу.

– Приятно с вами познакомиться, леди Эзме, – сказала она.

Внешность сестры Люка ее сильно удивила. Леди Эзме совсем не походила ни на него, ни на герцога. Кожа у нее была оливкового оттенка, глаза темно-карие, а волосы такие темные, что казались почти черными.

– Мне тоже, – сказала леди Эзме, хотя, судя по ее озадаченному лицу, она не имела ни малейшего представления о том, кто такая ее незваная гостья.

Эмма подумала о Люке, сидящем сейчас в сырой, темной камере. Подумала о жестоких преступниках, наверняка его окружающих. Нет, медлить нельзя! Она предвидела, что герцогиня тоже может оказаться тут, и придумывала, как попросить Эзме поговорить наедине.

Но Люку сейчас плохо. И значение имеет только одно – его безопасность.

Эмма собралась с духом и сказала:

– Леди Эзме, я друг вашего брата, лорда Лукаса.

Глаза Эзме расширились, она посмотрела на Сару, затем снова на Эмму.

– Давайте-ка присядем, – предложила герцогиня, показав на обитые синей тканью диван и кресла. – Не хотите выпить чего-нибудь освежающего, миссис Кертис?

– Спасибо, нет. – Эмма быстро подошла к одному из кресел и заставила себя сесть в него, хотя ей не терпелось отправиться туда, где держат Люка, и освободить его.

– Я пришла попросить вас о помощи, леди Эзме. Дело срочное и касается вашего брата.

Эзме, усевшаяся на диван напротив Эммы, снова взглянула на Сару.

– Лучше всего лорду Лукасу сумеет помочь герцог, – сказала Сара.

Эмма сглотнула комок в горле и посмотрела на герцогиню.

– Простите меня, Сара, но отношения между его светлостью и лордом Лукасом несколько натянуты. Я не уверена, что он одобрил бы мое обращение к герцогу.

Эмма знала, что готова упасть перед герцогом на колени и умолять его о помощи, но только в том случае, если это будет последняя надежда.

Сара кивнула и спокойно произнесла:

– Я знаю лорда Лукаса почти всю жизнь, миссис Кертис. Поверьте, я понимаю.

Эмма облегченно выдохнула.

Взгляд герцогини стал серьезен, и Эмма внезапно заметила стальную волю за мягкими манерами герцогини.

– Если лорду Лукасу угрожает какая-то опасность, герцог должен об этом знать. Их отношения не всегда сердечны, но мой муж очень привязан к брату.

Эмма попыталась улыбнуться:

– Я знаю. И его брат тоже к нему привязан.

Герцогиня выгнула бровь, и Эмма поняла, о чем та думает: «Что ж, он это удачно скрывает, верно?»

Они какое-то время молча смотрели друг на друга, проявляя твердость.

Леди Эзме переводила серьезный взгляд с одной женщины на другую и наконец нарушила молчание:

– Могу я поговорить с ней, Сара?

Сара коротко кивнула и вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь.

Глядя вслед герцогине, Эмма длинно выдохнула и повернулась к леди Эзме, которая выжидающе смотрела на нее, сведя вместе темные брови.

У Эммы возникло ощущение, что хозяйка дома не из тех, кто любит показную учтивость, и это ее обрадовало. Она приступила прямо к делу:

– Леди Эзме, боюсь, Люк и в самом деле подвергается страшной опасности.

Услышав, что Эмма называет ее брата так фамильярно, леди Эзме вскинула бровь.

Герцогу и герцогине известно о ее интимных отношениях с Люком, и если его сестра еще ничего не знает, то узнает очень скоро. В любом случае притворяться Эмма не собиралась.

Она продолжала:

– Я должна найти вашего брата Самсона. Мне кажется, только он способен ему помочь.

Леди Эзме окинула ее оценивающим взглядом.

– Помочь в чем?

Эмма сцепила лежащие на коленях руки и негромко произнесла:

– Вызволить Люка из тюрьмы.

Глава 17

Спустя полчаса леди Эзме и Эмма подъехали к небольшому дому. Слуга проводил их в кабинет к мистеру Хокинзу. Стоило им войти в тесную запущенную комнату, мистер Хокинз встал из-за массивного, видавшего виды письменного стола. Самсон был темноволосый, широкоплечий и высокий, выше обоих своих братьев – тоже высоких – на несколько дюймов. Кожа у него была смуглее, чем у братьев, а глаза – глубокого, насыщенного карего цвета – весьма походили на глаза Эзме.

Он обошел стол, глядя только на сестру, взял ее руки в свои и, не тратя времени на формальные приветствия, воскликнул:

– Эзме, почему ты здесь? Что случилось?

– Сэм, это миссис Кертис, друг Люка. Миссис Кертис, это мистер Хокинз, мой брат.

Взгляд Самсона Хокинза остановился на Эмме, и она внезапно почувствовала себя как у него на ладони, – и весьма уязвимой. Очевидно, этот человек не будет ходить вокруг да около.

Сэм Хокинз резко произнес:

– Миссис Кертис, чем могу помочь?

Эмма, пытаясь успокоиться, сделала медленный глубокий вдох и постаралась взять себя в руки.

– Большое спасибо за то, что приняли меня, мистер Хокинз. Я пришла умолять вас о помощи. Видите ли, Люка арестовали.

На лице мистера Хокинза не отразилось никаких эмоций.

– По какому обвинению?

– Кража шестисот фунтов у лорда Уинчелла.

– Понятно.

– Его увели вчера вечером, – продолжала Эмма. – Я не знаю, где он сейчас и что произойдет дальше, но мы должны…

– Он это сделал?

От изумления Эмма приоткрыла рот, спохватилась и сердито воскликнула:

– Нет! Конечно же, нет!

– Вы уверены?

Гнев вскипел быстрее, чем она успела сдержаться. Эмма всегда твердо считала, что семья должна поддерживать своих безо всяких условий и ограничений. Люк, конечно, откровенный шалопай и повеса, но это не делает его исключением из правил.

Неужели семья Люка не питает к нему безоговорочного доверия? Если так, это многое объясняет. Ничего удивительного, что он так до конца и не исцелился от своих страхов.

Она скрестила на груди руки и гневно сверкнула глазами на Сэма.

– Уверена.

Выражение его лица не изменилось, но он слегка приподнял бровь.

– Простите меня, миссис Кертис, но как вам, вероятно, уже известно, мой брат подвержен излишествам в употреблении спиртного и прочим невоздерженностям. Поступки пьяного человека могут сильно отличаться от его же поступков в трезвом виде.

Горло сжалось, слезы обожгли глаза, но Эмма не позволила им пролиться.

– Люк вовсе не пьяница, – заявила она внезапно охрипшим голосом.

Люк пьет, чтобы убежать от жестокой реальности своей жизни, но на самом деле он пьяница не больше, чем она сама.

Темная бровь поползла еще выше.

– Вот как? – сухо спросил Сэм.

– Именно так.

Мистер Хокинз долго молча смотрел на нее – члены семейства Трентов вообще слишком много на нее смотрели. Все они словно пытались проникнуть ей под кожу, чтобы понять ее мотивы. Эмме это не нравилось, и то, что мистер Хокинз так хладнокровно ее рассматривал, не помогало утишить гнев, который так и кипел внутри, стремясь вырваться на свободу.

Мистер Хокинз опустил взгляд на ее сжатые в кулаки руки и показал Эмме на стул возле стола.

– Прошу вас, присядьте. Вы должны рассказать мне о случившемся все, что знаете.

На деревянных ногах Эмма подошла к стулу и села, смутно отметив, что мистер Хокинз выглянул за дверь и велел кому-то принести еще один стул, для леди Эзме.

Как она зла! Она в бешенстве из-за того, что вынуждена защищать Люка перед его собственным братом! Один короткий вопрос: «Он это сделал?» – возмутил ее до глубины души, всколыхнув все собственнические и защитные инстинкты.

Однако же сознание подсказывала, что она реагирует слишком бурно, что она уже и так взвинчена до предела и вполне невинный вопрос мистера Хокинза просто оказался последней каплей.

Слуга поставил рядом с ее стулом еще один, и леди Эзме опустилась на него. Мистер Хокинз снова обошел стол и уселся напротив них.

– А теперь, – сказал он все с тем же раздражающим непроницаемым выражением лица, – расскажите, что произошло.

Эмма рассказала о сыщиках с Боу-стрит, поджидавших их в доме Люка, когда они вернулись из Бордсли-Грин, о бумагах, найденных в конторе Мортона, и о том, что сыщики решили, будто счет на продажу служит достаточным основанием для ареста Люка.

– А вы уверены, что они говорили о счете, найденном в документах Мортона? – спросил мистер Хокинз.

– А о каком еще счете они могли говорить? – вспылила Эмма. – В любом случае, когда я пошла проверять, все бумаги исчезли, так что вывод очевиден.

– Сыщики показали вам это доказательство? Вы его видели своими глазами?

– Нет, но…

– Они могли конфисковать бумаги Мортона как возможные доказательства, но настоящее могло появиться из любого другого места, – сказал мистер Хокинз.

– Нет, – упрямо повторила Эмма. – Вы не можете так думать. Не существует никакого настоящего доказательства. И любое другое, если и возникнет, будет всего лишь лжесвидетельством моего мерзавца мужа.

Темная бровь снова взлетела вверх.

– Почему вы в это так верите? Вы не так давно знакомы с моим братом, миссис Кертис. Что заставляет вас думать, будто он невиновен?

– Он хороший человек, – процедила она.

– Хм. Подозреваю, Люк первым не согласился бы с вами.

Грудь так распирало от эмоций, что было больно. Эмма чувствовала, что взглядом мечет кинжалы в Самсона Хокинза.

– Потому что ему слишком часто говорили, что он плохой, и в конце концов он в это поверил, – холодно произнесла она. – Эту ложь самым жестоким образом вбили в него, когда он был ребенком, и он до сих пор в нее верит.

Эмма прекрасно понимала, что говорит чересчур откровенно, но слишком злилась и слишком боялась за Люка, поэтому уже не выбирала выражений. И когда продолжила, в голосе ее звучало горькое обвинение:

– Люк так сильно старается доказать своей семье, что он человек способный и ответственный, но всякий раз вы все решаете, что он ничего не стоит. Он каждый день близок к тому, чтобы опустить руки и наплевать на все, но природная порядочность не дает ему этого сделать. А вы по-прежнему вынуждаете его верить, что у него ничего никогда не получится.

– Это неправда! – выдохнула леди Эзме.

Эмма поднялась с места.

– Вероятно, мне вовсе не следовало просить вас о помощи. Я просто не знала о степени вашего недоверия к нему.

– Миссис Кертис, – рявкнул мистер Хокинз. – Сядьте!

Она вцепилась в спинку стула. Инстинкт мощно требовал повиноваться этому человеку, властность в голосе потрясала, но Эмма не сдалась.

– Нет. Или вы пообещаете помочь своему брату любым возможным способом, или я уйду и буду помогать ему сама. Но я не позволю вам ставить под сомнение его невиновность!

Эмма гневно сверкнула на него глазами и только тут заметила, что с его лица ушли все краски, а глаза широко распахнулись от удивления, а не сощурились в гневе, как она ожидала.

Она повернулась к леди Эзме, которая сидела, опустив голову, и яростно моргала, словно пыталась сдержать слезы.

Почувствовав на себе взгляд Эммы, она подняла глаза.

– Вбили? – спросила Эзме, и по ее щеке поползла слеза.

Она намного младше Люка. Вероятно, была еще младенцем, когда старый герцог умер, так откуда ей знать?

Эмма взглянула на мистера Хокинза. Тот не смотрел на сестру, он уставился на Эмму, брови его опустились, суровое лицо побледнело.

– Вы что, не знали? – спросила она обоих сразу.

Мистер Хокинз медленно покачал головой и мрачно ответил:

– Нет.

Эмма была потрясена. Братья наверняка должны знать такие вещи друг о друге!

– Кто… кто делал с ним такое? – выдохнула леди Эзме.

Значит, Люк не рассказывал никому. Осознание того, что он пронес воспоминания о насилии над собой через всю жизнь, ни разу ни с кем не поделившись, обрушилось на Эмму с такой силой, что у нее перехватило дыхание. Она закрыла глаза, представив себе белокурого голубоглазого маленького мальчика, испуганного и одинокого. Представила, как он не может ни к кому обратиться, как пытается скрыть то, что делает с ним отец, но эти попытки приводят только к тому, что окружающие бранят его еще строже. Представила, что он терпит боль и страх, какие не должен терпеть ни один ребенок.

Потом представила, как представляла всю ночь и все утро, мужчину в холодной темной камере Ньюгейта, и в этот миг она ничего в мире так не хотела, как вытащить его из этого места и крепко обнять. И никогда больше не отпускать.

А затем, конечно, вспомнила, что ее муж виновен во всем случившемся.

Эмма открыла глаза и в упор посмотрела на леди Эзме. Она обращалась к молодой, обеспеченной, со всех сторон защищенной женщине, но не собиралась ничего смягчать.

– Старый герцог Трент – ваш отец. Очевидно, он придумал целый ритуал наказания Люка. Но это было больше, чем наказание. Это было насилие. Пытки. Неужели вы не видели его шрамов? У него вся спина исполосована.

Обтянутая перчаткой рука леди Эзме метнулась к губам, заглушая возглас ужаса. Темные глаза мистера Хокинза прищурились.

– Иисусе Христе! – вырвалось у него.

Эмма продолжала:

– Герцог решил выбить из него все дурное. Он убедил Люка, что тот – воплощение зла. С тех пор Люк безоговорочно поверил в это и считал, что каждый его поступок является новым доказательством его порочной натуры. Его мучают страшные ночные кошмары. Он каждый день страдает от того, что этот человек делал с ним в детстве. – Эмма повернулась к мистеру Хокинзу: – Уж вы-то должны были об этом знать. Старый герцог откровенно ненавидел «сыновей», бывших не его отпрысками. Разве с вами он так не обращался?

Она задала до нелепости дерзкий вопрос. Невероятно дерзкий, ведь с этим человеком она впервые встретилась несколько минут назад. Но Эмме уже было все равно.

– Нет, не обращался, – с трудом выдавил мистер Хокинз.

Значит, Люк и вправду оказался единственным, на кого обрушились вся жестокость и ненависть старого герцога. Эмма сжала губы и повернулась к двери.

– Я не могу здесь больше оставаться, – бросила она. – Только напрасно трачу время. Мне нужно ему помочь.

– Погодите, миссис Кертис, – хрипло произнес мистер Хокинз. – Вы должны знать – я сделаю все возможное, чтобы помочь брату. Прошу вас, останьтесь.

Эмма обернулась. Мистер Хокинз стоял, и на его лице отражалась искренняя тревога. Леди Эзме тоже встала. Она ломала руки и смотрела умоляюще.

Эмма заставила себя вернуться.

– Следуйте за мной, ваша милость.

Люк поднялся с грязного пола.

Всю ночь и почти весь день он просидел на корточках в углу, прижавшись спиной к стене. Здесь было чертовски холодно, и на те несколько часов, что солнце светило в крохотное зарешеченное окошко, он передвинулся туда в надежде хоть немного согреться.

Он ненавидел небольшие замкнутые пространства. После порки герцог часто запирал его на несколько часов в чулан и не выпускал оттуда, пока не убеждался, что Люк уже достаточно оправился и не выболтает правду. Не раз и не два гувернантка наказывала его потом за то, что он куда-то убежал, ничего ей не сказав. Но ее резкие удары костяшками пальцев не могли сравниться с умерщвлением плоти, которое практиковал отец.

Этой ночью Люк дремал урывками, просыпаясь от одного кошмара за другим, дрожа и потея, хотя в камере стоял жуткий холод. После одного такого сна сердце его заколотилось так бешено, что Люк почти не сомневался – это его убьет. Он чувствовал, как на него давят стены, выжимая из него жизнь. Он убеждал себя, что это невозможно, что он не умирает, но тело ему не верило.

Наконец ему немного полегчало, и он снова задремал, но через час проснулся в агонии от очередного кошмара.

А сейчас уже вечер. Он провел взаперти, в камере размером шесть на девять футов целые сутки. И был уверен в одном – больше он этого не выдержит. Этому месту не потребуется много времени, чтобы свести его с ума.

Но на самом деле это не имело никакого значения. Если его сочтут невиновным, то выпустят. Если признают виновным – повесят. Хоть так, хоть эдак, а долго терпеть не придется.

Зарешеченная деревянная дверь со скрипом отворилась.

Люк посмотрел в морщинистое, недружелюбное лицо тюремного надзирателя.

– Мне сейчас предъявят обвинение?

Он ждал этой минуты весь день – ждал возможности заявить суду о своей невиновности и намерении доказать это.

– Нет, – буркнул тюремщик. – Вас освобождают.

Люк недоверчиво прищурился, но тот повернулся, коротко бросил:

– Идемте, – и зашагал по длинному коридору.

Люк содрогался, проходя мимо угнетающих дух камер. В некоторых из решеток в двери высовывались руки, из других доносились стоны и крики.

Надзиратель отпер дверь в вечерний туман и жестом велел Люку выходить.

– Доброго вам дня, милорд.

Люк помедлил. И это все? Он свободен? С того момента, как он вошел в это место, тюремщики требовали денег за все. Он заплатил за отдельную камеру. Он заплатил за воду, за тарелку еды, за то, чтобы снять обноски, которые на него сначала нацепили, за грязные рваные простыни, на которых он все равно не смог спать. А теперь его просто отпускают. Он свободен и никто не требует никаких денег.

В животе возникло тошнотворное ощущение. Слишком уж все быстро. Слишком просто. Попахивает вмешательством Трента.

Скрипнув зубами, Люк шагнул из тюрьмы Ньюгейт в грязный двор. Толстая деревянная дверь захлопнулась за ним с глухим стуком.

Карета брата стояла в десяти ярдах. Люк мгновенно узнал золотой герб.

Разумеется. В общем-то его это даже не удивило. И все-таки в груди все сжалось, а кожа на всем теле словно натянулась.

Он сделал шаг вперед, и из кареты появился Трент. Люк заставил себя решительно пойти навстречу брату, но сердце мертвым камнем лежало в груди. Это дело рук Эммы. Но зачем? Он же попросил ее об одной простой вещи – довериться ему. Но она не поверила, пошла к Тренту.

Потому что Трент толковее. Трент – лучше.

Они с братом сошлись в нескольких шагах от кареты и какое-то время молча смотрели друг на друга. Люк понимал, что сейчас должен быть в бешенстве. Должен бушевать из-за вмешательства герцога. Но его предала Эмма, и поэтому ему казалось, что из его тела выдрали самую важную часть, не оставив сил на ссору с братом.

Трент показал на карету.

– Я отвезу тебя домой.

Люк кивнул, обошел карету сзади, забрался внутрь и сел. Трент постучал по потолку, и экипаж тронулся.

Люк сидел неподвижно, молча уставившись перед собой. Что он скажет Эмме, когда приедет домой? Да будет ли она вообще там?

Почувствовав взгляд брата, он покосился на него.

– Прости, – сказал Трент.

Люк моргнул, не понимая, о чем брат говорит.

– За то, что мой отец делал с тобой.

Каждый мускул в теле Люка оцепенел, не давая шевельнуться. Он не мог дышать, легкие превратились в кусок льда.

– Я не знал, Люк.

Голос Трента звучал так, словно он вот-вот расплачется, но это же глупо. Трент не проливает над ним слез.

Герцог как будто растерял все слова, поэтому просто повторил:

– Прости.

Люк отвернулся к окну. Он не мог говорить – горло утратило способность производить звуки. В этот миг он хотел только одного – выскочить из кареты и убежать подальше от всего и всех.

Но это глупость. Он взрослый человек, поэтому останется и выдержит упреки брата или его сочувствие.

Однако Трент больше ничего не сказал. Он тоже смотрел в окно и барабанил пальцами по бедру. Это напомнило Люку Эмму, то, как она нервно постукивает пальцем.

Он закрыл глаза. Она рассказала Тренту его самый потаенный, самый личный секрет. Люк еще никогда не чувствовал себя настолько преданным.

Братья ехали молча. Люк не хотел разговаривать с Трентом. Не хотел знать, как тому удалось его освободить. Наверное, он пошел к лорду Уинчеллу и вернул ему шесть сотен фунтов.

Суть в том, что сам Люк не смог бы этого сделать. Как всегда, Трент влез первым, решил все проблемы, в очередной раз доказал, что Люк ни на что не способен.

А в промежутке Эмма выдала Тренту его самую мрачную тайну. Ту постыдную часть его жизни, о которой он не рассказывал никому, кроме нее.

Люк снова закрыл глаза. На самом деле он не хотел ее видеть, понимал, что ярость клокочет слишком близко к поверхности.

– Сколько я тебе должен? – спросил он.

Трент только махнул рукой.

– Даже не думай об этом.

Люк резко выдохнул.

Они уже подъезжали к Кавендиш-скверу. Расстояние от Ньюгейта до его дома составляло не больше трех четвертей мили.

– Она мне нравится, – сказал Трент.

Руки Люка сами сжались в кулаки.

– Кто? – спросил он, отлично зная ответ.

– Миссис Кертис.

– Она замужем, – с трудом выдавил Люк, будто это все объясняло.

Разумеется, ничего это не объясняло.

– Может быть, и нет, – задумчиво произнес Трент. – Если этого человека на самом деле зовут Роджер Мортон, значит, он женился на ней обманным путем, выдав себя за другого, и брак этот незаконен. Его можно аннулировать, и тут в игру вступаешь ты.

– Это ты о чем? Я должен жениться на ней?

– Да, – ответил Трент. – Думаю, должен.

Люк заморгал, глядя на брата. Трент никогда не одобрял его любовниц, даже в качестве темы, допустимой для разговоров. А теперь ведет речь о женитьбе.

Трент смотрел на него вполне серьезно.

Карета дернулась и остановилась перед домом Люка.

– Она любит тебя, брат. Дураком ты будешь, если позволишь ей уйти.

Эмма его ждала. Она вылетела из дверей, едва карета Трента остановилась, и заковыляла по булыжникам так быстро, как только позволяла больная щиколотка.

Люк вышел из кареты с тяжелым сердцем. Черт, ему казалось, что тело за последние четверть часа стало весить в четыре раза больше!

Обычно на людях Эмма строго соблюдала приличия, воздерживалась от прикосновений, за исключением случаев, когда возникала необходимость из-за больной лодыжки, и всегда помнила, что за ними наблюдают. Но сейчас, похоже, это ее вообще не волновало. Она кинулась к Люку и заключила его в свои объятия.

– О, Люк, – выдохнула Эмма, пряча лицо у него на груди. – Я так за тебя тревожилась!

Он застыл, опустив руки вдоль тела. Эмма это почувствовала, отступила назад и настороженно посмотрела на него.

– Идем, – пробормотала она. – Давай войдем в дом.

Он скованно кивнул и оглянулся на брата. Тот наблюдал за ними, сведя брови вместе в незаданном вопросе.

Трент уже слишком глубоко засунул нос в их отношения с Эммой. Люк покачал головой, словно говоря: «Не сейчас».

Трент кивнул и сказал на прощание:

– Обращайся ко мне, если тебе что-нибудь потребуется. Завтра я загляну, и мы поговорим о том, что делать дальше.

Люк, конечно, не собирался делать этого, но вслух ничего не сказал. Отвернувшись от брата, он пошел вслед за Эммой в дом, впервые за все это время не сделав ни малейшей попытки поддержать ее, чтобы она не утруждала больную щиколотку.

Эмма поднялась с ним наверх, в спальню. Слуг нигде не было видно, зато его ждала ванна, наполненная горячей водой, и чистая одежда.

Да только, несмотря на грязь, в которой ему пришлось провести последние сутки, Люк не имел ни малейшего желания нежиться в ванне.

Он вошел вслед за Эммой в комнату, закрыл за собой дверь.

Эмма повернулась к нему.

– С тобой все хорошо? Тебя не били, нет?

– Нет, – отрезал он, посчитав вполне достаточным этот ответ на оба вопроса.

Эмма потупилась.

– Прости меня, Люк. Я знаю, ты не хотел никого в это вовлекать… особенно Трента.

По крайней мере она знает, почему он злится, и не притворяется, что не предавала его.

– Тогда почему ты это сделала?

Голос его прозвучал как удар хлыстом, и Эмма съежилась.

– Я и не хотела. Я пошла к мистеру Хокинзу – Самсону и рассказала ему, что ты хочешь справиться со всем сам, но он настоял. Он сказал, Трент лично знает лорда Уинчелла и сможет быстро все решить. Я только хотела, чтобы ты вышел оттуда. И не могла нормально соображать, зная, что ты в опасности.

Люк сжал кулаки.

– В самом деле? Ты пошла к Сэму? Пошла к Сэму и искренне думала, что он не обратится к Тренту?

Очевидно, она вообще не понимает, как это происходит у них в семье. Все обращаются к Тренту за любым пустяком.

Тут в глазах Эммы молнией сверкнул вызов.

– Ничто не имело значения, кроме необходимости вытащить тебя оттуда!

– Значит, ты сознательно пошла против моего прямо выраженного желания.

– Я пыталась придумать что-нибудь другое…

– Эмма, я попросил тебя доверить мне разобраться с этим. Мне! Но ты этого не сделала, вот и все.

Ее лицо исказилось страданием.

– Прости.

– Ты знаешь, что я об этом думаю. Я честно рассказал тебе, что чувствую, когда Трент вмешивается в мою жизнь. И я мог разобраться с этим сам, но ты не дала мне такой возможности.

– Я так… так сильно за тебя боялась! – Ее голос звучал так жалко.

– И поэтому ты рассказала ему, – Люк с трудом сглотнул ком в горле, – о том, что со мной делал отец?

Эмма отпрянула.

– Я ему этого не говорила!

Он прищурился.

– О, Люк, – прошептала Эмма. – Это вырвалось у меня, когда я разговаривала с мистером Хокинзом и леди Эзме. Должно быть, они и рассказали Тренту. Прости.

О боже! Теперь знает вся семья. Эзме, наверное, уже написала Тео и Марку и рассказала и им тоже.

– Я думала, они знают, – прошептала Эмма. – Я представления не имела, что им ничего не известно. И может быть, все это время рассуждала не очень здраво.

Люк посмотрел на Эмму новыми глазами. Ее предательство, как кислотой, прожигало в нем дыры.

– Я не могу, – произнес он ледяным голосом.

– Люк, – взмолилась Эмма, – пожалуйста! Мне так…

– Я ухожу, – отрезал он, оборвав ее. – И не жди меня.

Он повернулся к ней спиной.

– Не убегай от меня, Люк. Только не сейчас!

Не обращая внимания на ее мольбы, он быстро вышел из комнаты и сбежал вниз по лестнице. Заглянув в кабинет за пистолетом, вышел через заднюю дверь к конюшне, где оседлал коня и выехал в наступающую тьму.

Люк не поехал в клуб джентльменов. Не поехал ни в паб, ни в игорный дом, ни в бордель, ни в одно из тех мест, куда отправлялся первым делом, чтобы приглушить раны от режущих душу клинков. А сейчас эти клинки были особенно острыми и резали глубоко.

Сегодня ночью он обойдется без своих обычных прибежищ. Сегодня ночью он решил найти Роджера Мортона.

Эмма еще долго стояла в спальне Люка, смотрела на дверь, потрясенная его гневом, его внезапным уходом. Собственной неспособностью его остановить.

Сердце болело, отчаянно трепыхаясь в груди.

Он на нее разозлился. И разве можно его за это винить? Она пошла наперекор его желанию. Все рассказала Сэму и не сумела переубедить его – Сэм тут же отправился к герцогу. Но что еще хуже, обуреваемая тревогой и страхом за Люка, она выдала его секрет, знать не зная, насколько он потаенный, пока не выболтала все его брату с сестрой.

Часы тянулись мучительно медленно. Он велел не ждать, но Эмма все равно ждала. А что еще она могла делать?

Эмма не знала, куда он пошел. Скорее всего в клуб, но как бы ей ни хотелось его разыскать, она понимала, что если явится туда и потребует пропустить к Люку, ей сразу откажут.

Она пошла в комнату на третьем этаже, с помощью Делейни приготовилась ко сну и легла в кровать. Дрожа, смотрела в потолок. Эта комната всегда казалась ей холодной и безрадостной – обставлена очень просто, стены покрашены белой краской, простые дубовые половицы. Никаких ярких тонов, никаких ковров, никаких лишних украшений, потому что Люк никогда не поднимался сюда и редко принимал гостей.

Но дело было совсем не в этом. Просто Люк никогда не лежал рядом с ней в этой комнате. Никогда не занимался с ней тут любовью, не согревал ее в своих объятиях. Именно поэтому она казалась Эмме такой унылой и безжизненной.

Она остро ощущала его отсутствие – как рану внутри, открытую со вчерашнего дня, когда сыщики с Боу-стрит увели его с собой.

Лежа здесь, в холодной комнате, чувствуя себя такой одинокой, как никогда в жизни, Эмма осознала правду, которую пыталась избегать все это время: она хочет быть с Люком. И не имеет значения, что она замужем за другим. Ей нужен Люк… и глубоко скрытая, самая важная часть ее души говорила, что и она ему нужна. Она в самом деле хочет быть рядом с ним и в радости, и в горе. Хочет помочь ему исцелиться и хочет, чтобы и он помог исцелиться ей. Люк успел ей во многом помочь. Она еще никогда не чувствовала себя такой уверенной в себе, как рядом с ним. Такой защищенной и желанной.

Люк из кусочков собрал ее воедино.

Быть с Люком – значит сознательно совершить самый тяжкий из грехов, тот, который всегда вызывал у нее отвращение. Но Генри для нее уже год как мертв. И то, что она на короткое мгновение увидела его во плоти, почему-то только подтвердило для нее его смерть. Не может быть никаких сомнений – Генри умер для нее во всех смыслах, какие только могут иметь значение. Пусть в глазах закона он ее супруг – он больше никогда не будет ее настоящим мужем.

Эмма вспомнила священника в Сохо, его проповедь о прелюбодеянии и начала молиться о понимании.

Она долгие часы лежала без сна, прислушиваясь к звукам внизу. Когда слуги разошлись по комнатам, наступила полная тишина.

Люк так и не вернулся домой.

Глава 18

Эмма проснулась от того, что кто-то скребся в дверь. Она рывком села, мгновенно очнувшись. Люк вернулся и хочет ее видеть! Слава богу!

Выпрыгнув из кровати, она подбежала к двери, отперла ее и распахнула. Сердце взволнованно трепетало. Если потребуется, она упадет на колени и будет молить о прощении.

– Люк, я…

Слова на языке умерли. Это был не Люк. В дверях стоял Генри или теперь его надо называть Мортоном, со свирепым лицом направив ей в грудь пистолет.

– Эмма, – негромко произнес он, – не вздумай кричать, или я выстрелю, клянусь.

Эмма застыла, приоткрыв рот и уставившись на него.

– Что ты… что ты здесь делаешь? – заикаясь, выдавила она.

Он натянуто улыбнулся.

– Нам нужно поговорить.

– Поговорить? – Взгляд ее упал на пистолет. Генри держал палец на спусковом крючке. Одно легкое движение, и в груди у нее появится громадная дырка.

– Верно. Поговорить. Но не здесь. Ты пойдешь со мной.

– Сейчас? – выдохнула она.

Генри раздраженно фыркнул:

– Да, сейчас. Ты же не думаешь, что это просто светский визит? Ради всего святого, сейчас два часа ночи!

Эмма лихорадочно соображала.

– Мне нужно… одеться.

Он долго молчал, затем кивнул:

– Ладно, одевайся. Только быстро. Даю пять минут. И не вздумай поднимать шум, потому что я не хочу делать это, – он качнул пистолетом, – но если придется, сделаю.

– Понимаю, – пробормотала Эмма, не сомневаясь в его словах. У него всклокочены волосы, галстук сбился набок, и весь вид как у человека, дошедшего до последней точки отчаяния.

– Так иди! – он ткнул пистолетом в сторону платяного шкафа, но дверь не закрыл, не давая ей ни малейшей возможности уединиться.

Эмма собралась с духом.

– Ты не… подождешь в коридоре?

Его взгляд метнулся к окну.

– Ну уж нет.

– Ты что, вправду думаешь, будто я выпрыгну из окна? Мы на третьем этаже! Я разобьюсь.

Он громко скрипнул зубами.

– Осталось четыре минуты. И не вздумай запереться, пожалеешь.

Он вышел в коридор и толкнул дверь так, что она почти закрылась – осталась узкая щель. Эмма не сомневалась, что Генри стоит там, взявшись за ручку и просунув ногу в щель, чтобы дверь не захлопнулась. Он в любой миг готов ворваться внутрь, если она попытается пойти ему наперекор.

Она торопливо надела сорочку и муслиновое платье. Схватила старый шерстяной плащ с горностаевым мехом, давно пришедший в негодность – зато в нем имелись глубокие потайные карманы. Эмма, как и в тот день, когда они с Люком отправились в доки, вытащила из комода пистолет и сунула его в карман.

Стянула вместе края плаща и шагнула к двери в тот момент, когда Генри – или Мортон – снова распахнул ее. Он окинул ее взглядом с ног до головы и, видимо, оставшись доволен, коротко кивнул и отошел в сторону, выпуская ее из комнаты.

– Спустишься вниз и пойдешь к задней двери. Возле конюшни ждет экипаж. Не вздумай шуметь.

– Куда ты меня повезешь?

– В одно надежное место.

Эмме не понравилось, как он произнес слово «надежное». Словно оно надежное для него, но не для нее. И внезапно все встало на свои места. Он не будет убивать ее здесь, это может вызвать слишком много подозрений. Он увезет ее туда, где «надежно», и там с ней разделается. В таком месте, в котором ее убийство свяжут с ним не сразу.

Неужели он сможет это сделать? Убить женщину, которую когда-то любил или притворялся, что любил?

– Так ты еще и убийца, Генри? – вырвалось у Эммы раньше, чем она успела придержать язык.

– Нет, – буркнул он, избегая ее взгляда. – Давай шагай. – И показал на лестницу.

Эмма начала спускаться, он шел вплотную за ней. Она ощущала пистолет, направленный ей в спину, с такой силой, словно тот упирался в нее. Они вышли из дома через отпертую заднюю дверь.

На улице было холодно, воздух чистый. Ярко светила луна, над головой подмигивали миллионы звезд.

Он толкнул ее к ожидавшему экипажу.

Успокаивающая тяжесть собственного пистолета ударила Эмму по ноге, но она с нарастающей тошнотой внезапно поняла, что не имеет ни малейшего представления, как с ним обращаться. Она никогда не стреляла.

Все, что она может сделать, это вытащить его, когда Генри – Мортон – не будет этого ожидать. Хочется надеяться, что тогда у него не останется выбора, как только отпустить ее. Хочется надеяться, что ей не придется стрелять в него. Точнее, пытаться выстрелить.

В животе все скрутилось тугим узлом. Теперь Эмма радовалась, что за обедом ничего не ела, иначе ее вырвало бы.

Генри открыл дверцу экипажа. Эмма шагнула внутрь, повернулась, чтобы сесть, и заметила разбитое окно столовой. Так Генри проник в дом. Она не слышала звона бьющегося стекла, и слуги, конечно, тоже, но наверняка существует способ заглушить звуки. А на полу в столовой лежит ковер, так что осколки падали на него бесшумно.

Генри уселся рядом, закрыл дверцу, и экипаж, дернувшись, тронулся с места. Эмма отодвинулась от него, насколько могла, и прижалась к противоположной стенке.

Он положил пистолет на колени, и тот зловещим дулом смотрел на Эмму.

– Я мог бы убить тебя прямо сейчас, – пробормотал он. – Это так просто и все бы исправило. Ты вообще понимаешь, что твое исчезновение решит все мои проблемы? – Он вздохнул, словно считал Эмму слишком жестокой, ведь это она поставила его в такое невыгодное положение.

– Это не решит твоих проблем, – уверенно отозвалась она. – Люк тебя отыщет.

– Лорд Лукас Хокинз? – презрительно фыркнул он. – Насколько мне известно, он сидит в тюрьме за кражу. И доказательства против него настолько надежные, что его наверняка повесят.

Значит, он не слышал, что Люка уже освободили.

Генри выгнул бровь.

– Смерть на виселице – самая заслуженная кончина для этого человека, ты не согласна? Взять чужую жену в свой дом, как простую шлюху!

В желудке у Эммы все снова скрутилось в узел.

– От тебя я такого тоже не ожидал.

– Я была вдовой, – процедила она, не намереваясь более говорить на эту тему. Кроме того, она вообще была не обязана оправдываться перед этим человеком. И Эмма спокойно спросила: – Значит, это и есть твоя цель? Чтобы лорда Лукаса повесили за преступление, которого он не совершал, затем убить меня, чтобы никто из нас не указал на тебя? Но ты же не убийца, ты сам сказал.

– Тем не менее я не могу позволить тебе давать против меня показания. Разве ты не понимаешь? Тут или ты, или я.

– А что, если я ничего про тебя не скажу? – все так же спокойно спросила Эмма. О, как она ненавидела этого человека! Ненавидела то, как он рассуждает о ее жизни и смерти, словно это обычная деловая операция. – Мне всего лишь нужно вернуть отцовские деньги.

Он мрачно хохотнул.

– А Люк, то есть лорд Лукас, всего лишь хочет узнать, где его мать. Отдай нам наши деньги, сообщи его светлости то, что он хочет знать, и мы оставим тебя в покое.

– Но ты моя жена, Эмма! Или ты забыла? – вкрадчиво спросил он.

– Так ведь ты мертв, Генри. Или ты забыл?

Он моргнул, глядя на нее. Она очень изменилась. Обстоятельства вынудили ее превратиться в куда более сильную личность, чем раньше. Теперь она человек действия, женщина, которая борется за выживание своей семьи.

Эмме хотелось надеяться, что скоро Генри узнает, насколько сильной личностью она стала. Когда она убежит от него. Когда заставит вернуть отцовские деньги и вдовствующую герцогиню Трент. Когда увидит, как его привлекают к ответственности за все мерзкие деяния.

– Как ты вообще оказалась с Хокинзом? – спросил он. – Неужели рассчитывала завоевать брата герцога, чтобы спасти состояние папаши?

– Ничего подобного. – Эмма схватилась за ручку дверцы, чтобы удержать равновесие, когда карета подпрыгнула на глубокой рытвине. – Он приехал в Бристоль в поисках Роджера Мортона. Я тоже искала Мортона, так что…

– Ты искала Мортона?

– Ты исчез не так бесследно, как думал. Оставил массу свидетельств о Мортоне. И больше года я считала, что он тебя убил.

Он поднял брови.

– Мы с лордом Лукасом проследили твой путь до Лондона.

– Где каким-то образом сумели отыскать мою контору.

– Значит, все-таки ты и есть Роджер Мортон, – пробормотала Эмма. – И кто вымышленный? Ты Генри или ты Роджер? Или обе эти личности фальшивые?

Он скорчил гримасу, а потом пожал плечами, словно решил, что правда уже ничего не изменит. Этим он укрепил предположение Эммы, что в самом деле намерен ее убить.

– Мое настоящее имя – Роджер Мортон.

Эмма медленно выдохнула. Она так и знала – все указывало на это. Но все равно ее больно ранила мысль о том, что даже имя оказалось частью притворного ухаживания. Он обманывал ее с той минуты, как они познакомились.

– Ты все еще моя жена, – напомнил он.

– Прошу, не надо лицемерить.

Он сощурил темные глаза.

– Значит, ты впустила его в свою постель, так?

– Это тебя вообще не касается.

– Суд не согласится с таким доводом.

– Да что ты? Неужели собираешься выдвинуть обвинение против Люка? После того, как подделал имя, изобразил собственную смерть и оставил меня с семьей без единого пенни? – Эмма презрительно хмыкнула. – Думаешь, суд признает наш брак законным?

– Генри Кертис существует на самом деле, Эмма. Я снова могу им стать. Запросто.

– Так, значит, ты этого хочешь? – уточнила она, отчетливо слыша горечь в собственном голосе. – Вернуться со мной в Бристоль и начать все сначала?

У него сделалась кислая физиономия.

– Конечно, нет. Это унылое существование не для меня.

– Где наши деньги, Генри? О, простите меня, мистер Мортон?

Лицо мгновенно сделалось бесстрастным.

– Ваши деньги? Не понимаю, о чем ты.

– Деньги, которые ты украл у моего отца.

– Я ничего не крал.

– Значит, ты признаешься, что сфальсифицировал личность и свою смерть, но по-прежнему настаиваешь, что не похищал денег моего отца? Но если ты делал все это не ради денег, то ради чего? Ко мне это, безусловно, не имело никакого отношения. Ты не только лжец, но и вор.

Он изучал ее лицо, сощурив глаза до щелок, и этим напомнил ей змею, решающую, нападать или нет на существо, осмелившееся потревожить логово.

Эмма покосилась на оружие, все еще направленное на нее, и сделала медленный вдох, пытаясь успокоиться. Она по-прежнему не сомневалась, что он хочет ее убить, просто выжидает подходящего момента и места, чтобы не навлечь на себя подозрений и, как всегда, остаться ни при чем. Он хитрый, коварный лжец, и хотя его все еще легко принять за человека, которого, как ей когда-то казалось, она любила, нельзя забывать о его подлости. Ни на секунду. Это может стоить ей жизни.

– Я бы посоветовал тебе прекратить обвинять меня, Эмма. Не думаю, что ты можешь разговаривать со мной с позиции силы. – Он многозначительно посмотрел на пистолет.

Эмма все так же медленно выдохнула. Вряд ли он хладнокровно убьет ее в карете посреди Лондона. Даже глухой ночью тут могут оказаться свидетели, а ему этого не нужно. Хотя он уже принимал поспешные, необдуманные решения и не всегда вел себя осторожно. Например, изобразил собственную смерть, но при этом оставил доказательства существования Роджера Мортона. Он подлец, но не способен сохранять холодный рассудок. Если Эмма сумеет его разозлить, он наверняка сделает что-нибудь необдуманное. Себе во вред и ей тоже.

Эмма прикусила губу.

– Скажи мне одну вещь, – мягко попросила она. – Что это за история с герцогиней Трент?

Мортон скривил губы и откинулся на сиденье, но чертов пистолет все еще оставался направленным в ее грудь.

– Эта женщина – настоящая мегера. Ты знала?

Эмма покачала головой.

– А в чем, собственно, дело? Неужели говорят, что я ее похитил, а потом расправился с ней?

– Толком никто ничего не знает, – пробормотала Эмма.

– Ничего подобного не было. – Он коротко, насмешливо рассмеялся. – Мне пришлось терпеть ее целый месяц из-за того человека, которому я задолжал. Он простил мне долг в обмен на некоторые услуги.

– Пари, надо полагать? Вроде того, что ты заключил, утверждая, что через три месяца я буду беременна?

Он вскинул бровь.

– Да, что-то в этом роде. Неужели Ван Хорн потребовал выигрыш?

Эмма сидела неподвижно, только стиснула кулаки, чтобы не наброситься на него.

– Да.

Он нахмурился.

– И сколько? Сотню гиней?

– Пять сотен, – выдавила она.

– Ага. – Мортон небрежно отмахнулся. – Ну да, это пари было похожим. Когда он предложил простить мне долг, если я приведу к нему герцогиню, мне показалось, что это самый простой способ расплатиться. Тогда я подумал, что это будет неплохое развлечение. Мне требовалось как-то отвлечься.

– А что это за человек?

– Старый цыган. – Мортон покачал головой. – С манерами английского джентльмена, но при этом один из самых больших подлецов своей расы.

– И ты похитил герцогиню?

Он неодобрительно поцокал языком.

– «Похитил» – это слишком сильное слово, Эмма. Не было ничего похожего. Она пошла со мной достаточно добровольно – после того, как перестала швыряться в меня вещами.

Эмма нахмурилась.

– Но зачем ему это было нужно?

– Вообще это не мое дело, но из того, что я понял, эти двое были когда-то любовниками. И он хотел ее вернуть.

– Что?

– Неужели это так удивительно?

Эмма уставилась себе на колени, вспоминая все, что Люк рассказывал ей о вдовствующей герцогине Трент. У нее было много любовников, и как минимум двое детей родились вне брака. Не будет такой уж натяжкой предположить, что одним из этих любовников был цыган.

– Но почему он сам за ней не пришел?

– О, ты говоришь в точности, как герцогиня. «В таком случае, почему его тут нет? – вопила она. – Скажи ему, что я никуда не пойду, пока он не явится сам!» Но он не мог прийти, поэтому и дал мне такое поручение. В конце концов я убедил ее пойти со мной.

– И ты отвез ее в Уэльс?

– Да, в Кардифф. – Темные глаза уставились на нее. – Так близко к моей Эмме. Знаешь, я ведь интересовался, как у тебя дела.

От бешенства в лицо бросился жар. Если он интересовался, как у нее дела, значит, знал, как она боролась за выживание. И не сделал ничего, чтобы помочь, ничего, чтобы хоть как-то облегчить последствия своего гнусного поступка.

– Ты не имел на это права, – огрызнулась она.

– Вот об этом можно поспорить, – хладнокровно парировал он.

– Ты не смеешь предъявлять на меня какие-то права, потому что считался – и считаешься – умершим!

Он просто пожал плечами, видимо, считая бессмысленным спорить. Очевидно, решил, что хотя формально они все еще считаются женатыми, брак закончится, когда он ее убьет.

Эмма сменила тему, все равно это ни к чему не приведет. Но ради Люка необходимо выяснить, что случилось с его матерью.

– Значит, ты увез ее в Кардифф. И что произошло дальше?

– Мы ждали, когда появится этот цыган. И надо сказать, он не торопился. Думаю, он решил как можно дольше терзать меня капризами этой леди. И освободил только тогда, когда я был готов ее удушить.

– А как его зовут?

Он метнул на нее взгляд, затем пожал плечами, решив, что это уже несущественно.

– Его английское имя – Стивен Лоуэлл. Не знаю, как его называют соплеменники на своем варварском языке.

Эмма постаралась хорошенько запомнить имя.

– Значит, в конце концов он пришел за герцогиней. И как она себя повела?

– Не знаю, – сухо ответил Мортон. – Я не присутствовал при их воссоединении. Лоуэлл явился ко мне и заявил, что больше во мне не нуждается, так что я сразу же уехал из Кардиффа. Был сыт им по горло.

– Но ты знаешь, куда он собирался ее отвезти?

– Разумеется, нет. Полагаю, будет таскать по всей стране. Разве не этим занимаются цыгане? Ведут кочевую жизнь, незаконно поселяясь на землях, принадлежащих другим людям.

– Ты сказал, у него манеры джентльмена. Вот я и подумала, что у него где-нибудь есть настоящий дом.

Мортон хмыкнул.

– Сомневаюсь. – Он махнул рукой. – Да какая разница? Мне нет дела ни до этой мегеры герцогини, ни до Лоуэлла. Зато теперь у меня на один долг меньше.

А как насчет того, что он задолжал Эмме и ее отцу? Едкие слова вертелись у нее на кончике языка, но она промолчала. Мортон признался во всем, кроме самого гнусного преступления, и не похоже, что собирается признаваться в нем.

По правде говоря, из всех преступлений Роджера Мортона именно кража может привести его на виселицу. Может, поэтому он и не спешит признаваться даже женщине, которую намерен убить.

Эмма кивнула и поерзала на сиденье, чтобы ощутить успокаивающую тяжесть своего пистолета. Но когда им воспользоваться? Наверняка будет глупо вытаскивать его прямо сейчас, когда его собственный пистолет по-прежнему лежит у него на коленях, нацеленный на нее.

Эмма стиснула зубы. Страх и тревога мешали сосредоточиться. В голову лезли мысли о Люке. Если он вернется домой на рассвете, пьяным, зайдет ли он проведать ее? Она оставила дверь в комнату открытой, так что если он поднимется наверх, сразу увидит, что она исчезла. Но что он подумает, когда обнаружит ее смятую, но пустую постель?

А если он все еще злится на нее, то пойдет ли вообще наверх? Да даже если заметит ее исчезновение, что сможет сделать? Эмма не знала, куда едет Мортон, и Люк этого тоже знать не может.

Она закрыла глаза. То, что ее оторвали от Люка, ощущалось как глубокая рана в груди, которая становилась все глубже по мере удаления от него. Нет, нельзя рассчитывать, что он придет за ней.

Без тени сомнения она знала, что если он заметит ее исчезновение, то непременно поспешит на выручку. Несмотря на все, что Люк делал, несмотря на все выпавшие на их долю испытания, он тревожится за нее. В этом она уверена.

Он может на нее злиться, но все равно придет и спасет – если сумеет. Эти простые мысли успокоили Эмму, утешили, хотя она и знала, что Люк скорее всего так и не придет.

Глава 19

Люк не нашел Мортона в Лондоне. Он отправился в его контору, проник внутрь через окно и перерыл все бумаги, какие только сумел отыскать. Нашел еще адреса и имена, и один особенно подозрительный документ с подробностями о купленной Мортоном собственности в приходе Чизик, в нескольких милях от Лондона.

Покинув склад, Люк направил коня в Сохо, к сестре Мортона. Хотя дело шло к ночи, она приняла его в жалкой гостиной и даже угостила чем-то, весьма похожим на остатки от семейного чаепития.

– Простите, что беспокою вас так поздно, – сказал он миссис О’Бейли, – но мне необходимо срочно задать вам несколько вопросов о вашем брате.

– Конечно, милорд. А что вы хотите узнать?

Люк посмотрел на нее в некотором замешательстве, уж очень легко она согласилась. Впрочем, не следует забывать почему – все же он брат герцога Трента. Сегодня вечером у него не было сил злиться на это.

Он спросил, не знает ли она хоть что-нибудь о деятельности Мортона в Бристоле.

– Нет, сэр, – ответила она. – Я даже не знала, что он ездил в Бристоль.

– А вы когда-нибудь слышали о некоем Генри Кертисе? Он имел там дела с вашим братом.

– Нет, сэр.

– Как, по-вашему, сделки вашего брата были удачными?

Она немного подумала.

– Ну, думаю, да, но мы редко говорим об этом.

– Ваш брат всегда живет в этой квартире в Лондоне?

– Да, милорд. За исключением тех случаев, когда уезжает по делам.

– А что за дела вынуждают его покидать город? – спросил Люк.

– Точно не знаю, но думаю, это как-то связано с его коммерческими сделками.

Это была такая простая и искренняя женщина, что Люк не смог сказать ей правду. Он не хотел оказаться тем, кто разрушит ее веру в брата, как в человека работящего и порядочного. Не хотел рассказывать, что этот ублюдок – преступник, которого Люк намерен отправить на виселицу.

Он поблагодарил миссис О’Бейли и ушел. Бросил взгляд в сторону Кавендиш-сквер, где сейчас была Эмма, но домой решил не возвращаться. Он не придет домой, пока не сможет предъявить ей какие-нибудь результаты, нечто основательное, что они смогут использовать против Мортона.

Она его предала. Ей не хватило веры в него, и она раскрыла его самый большой секрет. Ему бы следовало пребывать в ярости. Но она попросила прощения – и извинялась искренне, настолько хорошо он Эмму знал. И несмотря ни на что, несмотря на горечь и гнев, что кипели у него в душе, он ее уже простил. Ему казалось, что она каким-то непонятным образом сумела растворить его ярость.

Он ее любит. Разве можно долго злиться на женщину, которую любишь?

Да, она предала его, и хотя его по-прежнему жгло изнутри, он понимал – к этому ее подтолкнули тревога и забота о нем.

Вместо того чтобы вернуться на Кавендиш-сквер, к Эмме, Люк повернул к дому Сэма. С Трентом ему пока видеться не хотелось, а вот с Сэмом следовало поговорить.

Привязав коня, Люк постучался в дверь Сэма. Ему открыл слуга и проводил в кабинет брата. Как всегда, Сэм работал – что-то писал, наверное, очередной отчет о задании, выполненном для Короны. Когда Люк вошел, он поднял глаза. Брови взлетели вверх, но из-за стола Сэм не встал.

Люк тоже не стал ради этикета говорить банальности. Он прямиком подошел к стулу, стоявшему около письменного стола, и с усталым вздохом опустился на него.

Не было никакого смысла ходить вокруг да около.

– Она тебе рассказала.

Разумеется, Сэм моментально понял, о чем речь.

– Да.

– А ты рассказал Тренту.

Сэм кивнул, положил перо на место и подпер пальцами подбородок.

– Зачем? – спросил Люк.

– Решил, что он должен знать.

– Я не согласен.

Уголок рта Сэма дернулся вверх.

– Это было очевидно – если учесть, что ты не снисходил до того, чтобы поделиться своими проблемами с ним, или с кем-нибудь из нас, последние двадцать лет.

Люк крепче сжал пальцами колено.

– Это мое дело, и справляться с ним я должен сам.

Сэм нахмурился:

– Ты был ребенком.

– Ты тоже, – огрызнулся Люк.

– Но старше тебя. Я мог бы тебя защитить.

Люк возвел глаза к потолку.

Сэм сжал губы.

– Ответственность семьи в том, чтобы уберечь ребенка. В отношении тебя нам этого не удалось сделать.

Люк заерзал на стуле, с каждой секундой чувствуя себя все более неуютно. Уставился себе на колени. Горло сжалось от какой-то непонятной эмоции. Он с трудом втянул в себя воздух.

– Я пришел… – Голос дрогнул. Люк откашлялся и начал снова: – Я пришел сказать тебе, что не потерплю, если об этом начнутся разговоры. Это случилось в прошлом. И давно закончилось.

– Но не для тебя. Миссис Кертис сказала, тебе снятся кошмары.

Люк даже зажмурился, услышав про еще одно предательство.

– Хватит об этом, Сэм.

– Хорошо, – как-то очень легко согласился Сэм. Люк открыл глаза и увидел внимательный взгляд брата. – Небольшой совет: хватит истолковывать все, что делает для тебя Трент, в худшем свете.

– О чем это ты? – недовольно спросил Люк.

– Все, что он для тебя делает, исходит только от заботы о тебе. Но ты этого не замечаешь. Даже когда он сумел избавить тебя от петли, ты наверняка нашел, в чем его обвинить. Однако правда в том, что сегодня он рано ушел с заседания парламента и из шкуры вон выпрыгнул только ради того, чтобы снять с тебя все выдвинутые обвинения. А причина в том, что ты его брат. Он тебя любит.

Слово «любит» вонзилось в Люка как смертельная стрела, нашедшая цель. Это слово не часто употреблялось в семействе Хокинзов.

Он уставился на брата, который выдержал его взгляд с непроницаемым лицом.

– Прости Трента, – негромко произнес Сэм. – Он не всегда выражает любовь наиболее извинительным образом, и у него есть привычка подталкивать тебя к крайностям. Но намерения у него хорошие. Известие о том, что отец жестоко с тобой обращался, едва не сокрушило его.

– Я не хочу его сокрушать, – с трудом выдавил из себя Люк.

– А чего же ты хочешь?

– Я вообще не хотел, чтобы он знал.

– Слишком поздно. – В голосе Сэма прозвучали непривычно ласковые нотки. – Он уже знает. И Эзме тоже, а в скором времени наверняка узнают и Тео с Марком. Тебе придется научиться жить с этим.

Люк досадливо запустил руку в волосы.

– Почему это тебя так раздражает, Люк? Ты думаешь, из-за этого ты выглядишь слабым? Думаешь, мы перестанем считать тебя мужчиной?

Люку показалось, что его грудь стиснул гигантский кулак. Он долго молча смотрел на брата.

– Может быть.

– Это глупо, – отрезал Сэм. – Ты был всего лишь ребенком.

– Вот именно. Все это случилось давным-давно, поэтому сейчас нечего мне об этом твердить.

– Над тобой издевался собственный отец.

– Он мне не отец, – поспешно сказал Люк.

– В таком случае, человек, которого ты считал отцом. А подобные шрамы заживают не скоро. – В карих глазах Сэма вспыхнуло негодование. Он знал, что такое боль. Пусть не в таком смысле, но он сражался на войне и был ранен в бою. Пережил смерть двух жен и младенца-сына.

– Как ты живешь с этим, Сэм? – пробормотал Люк.

– День за днем, – все так же негромко ответил Сэм. – И никогда не задумываюсь наперед. Думаю только о сегодняшнем дне, тогда это можно пережить.

Странно, но Люк впервые в жизни почувствовал, что стал лучше понимать своего несгибаемого брата, который пережил худшее, чем он. Сэму пришлось страдать, но его близкие страдали еще сильнее. Люк даже подумать не мог, что бы он почувствовал, если бы Эмма умерла! Он знал одно – он сошел бы с ума раз и навсегда.

– Иногда, – тихо произнес Люк, – мне кажется, что я схожу с ума. Кажется, что отец ввергает меня прямо в безумие.

– Знаю, – сказал Сэм. – И я уверен, он в самом деле пытается сделать это – в твоем сознании. Пытается отправить тебя прямиком в сумасшедший дом. Но ты сражался с ним уже так долго, и я не сомневаюсь, будешь продолжать эту войну. Возможно, сейчас даже с большими силами, потому что у тебя есть миссис Кертис.

Люк аж подпрыгнул.

– А что миссис Кертис?

Лицо Сэма едва заметно помягчело.

– Да ладно, брат…

– Так что насчет нее? – настойчиво повторил Люк.

– Она тигрица.

Люк прищурился.

– А это еще что значит?

– Она была готова выпустить когти и разорвать на клочки любого, кто посмеет плохо отозваться о тебе, уж не говоря о тех, кто бросил тебя в тюрьму по ложному обвинению. Она так за тебя боролась! И с каким пылом. – Судя по тону, Сэма все это очень впечатлило.

– Правда?

– Да. И мне показалось, она убьет меня, когда я предложил обратиться с этим вопросом к Тренту. Умоляла не ходить к нему, но, увы, выбора у меня не было. Пришлось просить герцогиню и Эзме успокоить ее, но все равно, она металась по коридору, как дикая кошка. А когда мы с Эзме везли ее в твой дом на Кавендиш-сквер, она рычала всякий раз, когда кто-то из нас упоминал твое имя.

Люк с удивлением ощутил, как его губы раздвигаются в улыбке.

– Неужели? – мягко спросил он. Любовь к Эмме расцветала в нем, кружила голову. Он хотел вернуться домой, к ней. Рассказать, как сильно он ее любит. Попросить прощения за то, что разговаривал с ней сердито.

Но вопрос ее брачных обетов и нежелание сознательно нарушать закон темной тучей висели у него над головой. Да, он хотел прямо сейчас уложить ее в постель и заниматься с ней любовью до зари, но факт в том, что она не позволит прикоснуться к себе. И еще этот Роджер Мортон. Кем бы, черт возьми, этот человек ни был, необходимо найти его и разобраться с ним раз и навсегда.

– Трент говорит, если Мортон женился под чужим именем, брак можно аннулировать. Это правда? – спросил он Сэма.

– Да. Но учитывая все случившееся, тебе не кажется, что если Мортона все-таки поймают, его вздернут? Так или иначе, этого человека можно не принимать в расчет. Рано или поздно она все равно будет свободна.

«Не все так просто», – подумал Люк. Если Мортона повесят, пока он еще будет считаться ее мужем, на Эмме останется пятно, как на вдове преступника, и это не говоря о дополнительном позоре – ведь она была любовницей Люка, будучи замужем. Более того, насколько он знает Эмму, она посчитает необходимым еще год проходить в трауре, прежде чем сочтет себя по-настоящему свободной и сможет принадлежать ему.

А вот если брак аннулируют, она будет свободной и незапятнанной. Перестанет ощущать себя прелюбодейкой и сможет начать все сызнова.

Люк внимательно посмотрел на брата.

– И ты туда же? – спросил он. – Тоже считаешь, что я должен на ней жениться?

– Конечно. Болваном ты будешь, если не сделаешь этого. И хотя в жизни ты принял множество дурацких решений, не думаю, что ты настолько глуп, чтобы упустить ее из рук. Такая отважная женщина! Такая всегда будет рядом и будет за тебя сражаться. Но что лучше всего – она тебя любит.

Опять это слово!

Люк почувствовал, что с него довольно. Нужно срочно уходить. Сегодня ночью он должен многое сделать, а час уже поздний. Он встал.

– Надеюсь, ты идешь домой, чтобы сделать предложение, – сказал Сэм, и его губы тронула едва заметная улыбка.

– Еще нет, – ответил Люк. – Я направляюсь в Чизик, хочу проверить одну зацепку насчет местопребывания Мортона. Я должен посмотреть ему в лицо.

– Полагаю, ты по-прежнему отказываешься от помощи Трента или моей.

Люк сжал спинку стула. Горло так сжало эмоциями, что он поначалу не мог вымолвить ни слова, но затем все-таки произнес:

– Позволь мне сделать это самостоятельно, Сэм. Позволь попытаться.

– Надеюсь, до твоей тупой башки все-таки дойдет, что мы приходим тебе на помощь не потому, что считаем тебя ни на что не способным, а потому, что нам не все равно и мы хотим протянуть тебе дружескую руку. Я знаю, это понятие тебе незнакомо, но для людей естественно желание помочь тем, кого они высоко ценят. Обещай, что не забудешь об этом.

Люк, потрясенный этими словами, не мог шевельнуться, тем более дать подобное обещание.

Сэм вздохнул.

– Сегодня ночью мы в Чизик не сунемся. Но если ты не вернешься до завтрашнего полудня, никакая армия не остановит нас с Трентом. Мы отыщем нашего брата и спасем его. Ты меня понял?

– Я найду Мортона, обещаю, – с трудом сказал Люк. – А затем найду нашу мать.

– Надеюсь, ты не ошибаешься, Люк. Очень надеюсь, что не ошибаешься.

Люку потребовался почти час, чтобы добраться до места в Чизике, указанного в счете о продаже. Он ехал по длинной, заросшей подъездной дорожке, радуясь ясному небу и яркой луне, освещавшей ему путь. Остановил коня перед большим домом, когда-то роскошным, а сейчас находившимся в полном упадке – с облупившейся краской и заросшей лужайкой. В доме было темно и тихо, но перевалило уже за полночь, и если там кто-то и живет, то уже давно спит.

Люк спешился, привязал коня на небольшой полянке, окруженной деревьями, и пошел вокруг дома, стараясь шагать бесшумно и прятаться в тени, чтобы не быть замеченным. Протирая грязные окошки и заглядывая внутрь, он пришел к выводу, что дом давно заброшен и пуст.

Люк подергал двери – все заперты, проверил окна и все же нашел одно, которое смог приподнять на несколько дюймов. Просунул внутрь руку, как следует нажал на раму и открыл до конца. Перебросил ногу через подоконник и спрыгнул.

Он оказался в большой кухне, где стоял прямоугольный стол и несколько перевернутых стульев. Все вокруг было покрыто тонким слоем грязи. Сделал шаг вперед, вздымая тучи пыли, и по полу пробежала мышь. Люк предпочел не вглядываться.

То, что кухней давно не пользовались, окончательно убедило его в том, что дом пустует. Он большой, и если над ним хорошенько поработать, здесь наверняка будет очень комфортно жить. Вероятно, именно это Мортон и собирался сделать – воспользоваться деньгами, украденными у отца Эммы, и превратить эту свалку в пышный особняк.

Люк приступил к тщательному осмотру дома. Прошел по каждому помещению, начав с галерей с ободранными обоями и обшарпанными полами на первом этаже, а затем поднявшись наверх, в комнаты с когда-то прекрасными, а сейчас почерневшими каминами, отслоившейся краской и осыпающимися стенами.

Три комнаты выглядели особенно примечательно. Большой зал, вероятно, бальный, был завален мебелью и прочими вещами, укрытыми белой тканью. Откинув ткань, Люк увидел, что все вещи под ней новые и превосходного качества – позолоченные зеркала, старинного вида статуи, греческие урны, персидские ковры.

Вероятно, тут Мортон хранит вещи, купленные им на неправедные деньги.

Вторая примечательная комната когда-то была библиотекой. Вся мебель, в том числе большое количество стеллажей, была сдвинута к середине. Как ни странно, с одной стены полностью ободрали обои и покрасили ее. Такой же белой краской покрасили и одну стену в бывшей гостиной. Там стояло пыльное фортепиано, а в углу крысы устроили себе гнездо из рваных газет.

Люк поднялся еще выше, к комнатам прислуги и чердаку. В доме по-прежнему стояла полная тишина. В этот ранний предрассветный час здесь было немного жутковато. Люк шел в темноте, испытывая искреннее облегчение, когда оказывался в выходящей на запад комнате, где сквозь окна пробивался лунный свет.

Он вернулся вниз, лихорадочно обдумывая различные способы поимки Мортона, когда тот явится сюда в следующий раз, и вдруг услышал звук, заставивший его замереть посреди коридора. Он прислушался. Да, вот оно снова – грохот.

Звук исходил снаружи, со стороны задней части дома, и весьма походил на стук колес, едущих по неровной дороге.

Люк торопливо пробрался на кухню и осторожно выглянул в окно.

Из-за поворота выехала небольшая темная карета и остановилась перед прямоугольным строением, которое Люк изначально принял за конюшню и намеревался осмотреть после дома.

Кучер неподвижно сидел на своем месте. Из кареты появился мужчина с поднятой вверх рукой. Люк оцепенел. Мужчина держал в руке пистолет, ярко освещенный луной, потом махнул им тому, кто все еще оставался в карете, приказывая выходить.

Люк нащупал собственный пистолет, засунутый в карман.

Из дверцы кареты взметнулись юбки. Ноги в туфельках нащупали ступеньку, и дама тоже выбралась из кареты.

Все чувства Люка завопили разом. Проклятье! Чертов ублюдок похитил Эмму.

Люк продолжал наблюдать. Тело его окаменело так, что он не смог бы двинуться, даже если бы захотел. Двое возле кареты о чем-то говорили, но Люк не мог расслышать слов. Мужчина показал на конюшню, повернулся к кучеру и отдал распоряжения. Кучер кивнул, стегнул лошадей, и карета повернула и скрылась в том направлении, откуда они приехали.

Пальцы Люка стискивали подоконник. Он не видит ее лица! Он должен его увидеть, должен убедиться, что с ней все в порядке.

Но она повернулась к нему спиной и побрела в сторону конюшни. Мортон – черт бы его побрал! – шел следом, целясь из пистолета прямо ей в спину.

Люк не позволит этому ублюдку обидеть женщину, которую любит!

– Открывай щеколду, – велел Мортон Эмме, когда они подошли к двери конюшни. Она повиновалась, остро ощущая направленный в спину пистолет.

Когда они подъезжали к этому месту, она мало что рассмотрела. Дорога была длинной, узкой и извилистой. Когда карета остановилась, в окно Мортона она увидела темный дом, а в свое – эту самую конюшню, но понятия не имела, где они находятся.

Эмма старалась дышать ровно, обуздывая страх. Время неслось стремительно. Сможет ли она вытащить пистолет и застрелить Мортона до того, как он выстрелит в нее?

«Нет, – подумала она, чувствуя, как паника охватывает ее все сильнее. – Ничего не получится. Если бы он хоть на минутку отвел это адское оружие в сторону…»

Но на это рассчитывать не приходилось. И он внимательно следил за ней своими темными глазами, почти не моргая.

– Что ты собираешься со мной сделать? – спросила она.

– Просто войди внутрь, Эмма.

Она послушалась. Под ногами захрустела солома.

– Иди в денник в дальнем конце.

Ей совсем не понравился его голос, ставший низким и хриплым. На дрожащих ногах Эмма заставила себя идти, куда велено. Внутри было темно, но глаза постепенно привыкли, и она различила тюк сена.

– Сядь на него, – приказал Мортон, показывая на сено, – и повернись ко мне лицом.

Снова Эмма послушалась, села и подняла на него взгляд. Лицо его словно заострилось, рука с пистолетом дрожала.

– Ты… не оставила мне… выбора, Эмма, – произнес он. – Ляг животом на сено.

Он собирался ее убить!

– Пожалуйста, – прошептала она, понимая, что слишком поздно вытаскивать пистолет, но трясущаяся рука все равно скользнула к карману. Это была ее последняя надежда.

– Ты вынудила меня, – сказал он все тем же странным хриплым голосом. – Это не моя вина. Я не убийца, это ты меня им сделала, слышишь? Ты!

– Нет, – пробормотала Эмма. – Ты не убийца… Генри, я же тебя знаю.

Она лгала, но не знала, что еще делать, как его остановить.

– Ложись! – резко бросил он. Его оружие придвинулось к ней еще ближе.

Эмма послушалась. Легла на живот, чувствуя, как сено прокололо лиф и щекочет кожу груди.

– Я никому не расскажу, – прошептала она.

– Слишком поздно, Эмма, верно? Чертов герцог Трент уже знает обо мне. Единственный выход для меня – устранить тебя, а уж потом я придумаю, как перевести на тебя подозрение.

Люк никогда в это не поверит. Если она должна умереть, то умрет, зная, что он верит в ее невиновность. Она не может позволить Мортону убить себя! Она нужна Люку. А он нужен ей!

Она резко повернулась лицом к Мортону, который в этот момент шагнул ближе. Теперь ствол ужасного оружия прижимался прямо к ее виску, металлом холодя кожу.

Эмму неудержимо затрясло. Она шарила рукой в складках плаща, пытаясь нашупать карман, и не находила его, потому что лежала на нем.

Раздался резкий сухой щелчок – Мортон взвел курок. Эмма подумала, что совсем ничего не знает об огнестрельном оружии. Оказывается, все это время пистолет был на предохранителе. Она могла воспользоваться этим шансом и попытаться застрелить Мортона. Возможно, ей бы это удалось. Но теперь было слишком поздно!

Мортон прищурился, зрачки его, наоборот, расширились.

«Люк, – подумала она, – я люблю тебя. Пожалуйста, знай, что я тебя люблю…»

Череду звуков они услышали одновременно: шуршание, а следом удар – будто со стуком растворилась деревянная дверь конюшни.

Мортон отпрыгнул назад, пытаясь разглядеть, кто вошел.

Эмма сорвалась с места, сунула руку в складки плаща, пытаясь нащупать оружие. И едва ее пальцы задели металл, как в узком пространстве денника возникла большая темная фигура. В темноте серебром блестел пистолет.

– Люк! – крикнула Эмма, и ее голос, полный облегчения и ужаса, сорвался.

Мортон кинулся на него. Эмма услышала, какой-то стук и поняла, что один из пистолетов упал на пол. Мужчины сцепились, в темноте слышалось тяжелое дыхание и глухой звук ударов. Затем они упали на усыпанный соломой пол и покатились по нему, схлестнувшись в смертельной схватке.

– Стоп! – крикнула Эмма, трясущимися руками поднимая вверх пистолет, но выстрелить она не могла – Люк с Мортоном схватились насмерть, и в темноте крохотного денника она не могла различить, где кто.

Мортон рывком встал на колени, и его темные глаза расширились при виде оружия в ее руках. Не успела она и глазом моргнуть, как он снова в нее прицелился, и она опять увидела наставленный в грудь пистолет.

Дальше все происходило словно время замедлилось. Зрение Эммы обострилось, как у ястреба. Она видела все. Видела, как сощурились глаза Мортона. Видела, как его палец напрягся на спусковом крючке.

Ее собственный дрожащий палец медленно взвел курок.

– Нет! – взревел Люк, и Эмма отшатнулась, потому что его голос хлестнул, как выстрел. Одним размытым движением он прыгнул, оказавшись прямо перед ней, вышиб пистолет из ее руки, и они оба рухнули на пол. С громким треском прозвучал выстрел. Тело Люка, прикрывавшее ее, дернулось.

Боже, в него попали! Мортон застрелил Люка!

Что-то ударилось об пол. Пистолет Мортона?

Тело Люка тяжело давило на Эмму. Она лежала, распростершись на соломе, и не видела Мортона.

Люк застонал, и внезапно все ее чувства снова вернулись к жизни.

– Люк! – закричала Эмма, отчаянно ощупывая его. Он соскользнул с нее. Правая рука Эммы была мокрой от крови.

Люк пытался подняться на колени, но у него ничего не получалось. Мортон с искаженным от ярости лицом метнулся в его сторону, вытянув руки с намерением убить.

Но тут Люк вскочил. В его руке блестело оружие – пистолет Эммы. Раздался оглушительный грохот выстрела. Мортон, спотыкаясь, сделал два шага назад, ударился спиной о дверь денника и бесформенной грудой рухнул на пол, потеряв сознание.

Люк уронил пистолет и тоже опустился на пол.

Эмма подползла к нему.

– Люк, куда ты ранен?

Его глаза закрывались.

– Эмма, – прохрипел он хрипло и слабой рукой потянулся к ней. – Ты цела?

– Да. – По ее щекам текли горячие слезы. – Куда ты ранен?

– Не знаю. Живот… горит…

– Лежи смирно. – Она оглянулась. Было так темно, что она не видела, ранен ли Мортон. Но он лежал молча и неподвижно, и Эмма решила, что он либо мертв, либо потерял сознание.

Она надеялась, что мертв.

Эмма повернулась к Люку:

– Побудь здесь. Я пойду за помощью. Скоро вернусь.

Он схватил ее за запястье.

– Эм, останься со мной. Ты мне нужна.

Ну нет, сейчас ему нужна другая помощь – доктор. Эмма осторожно высвободилась.

– Я люблю тебя, – страстным шепотом произнесла она. – Я скоро вернусь. Подожди.

Он закрыл глаза.

– Жди меня, Люк! – велела Эмма.

Люк впадал в беспамятство. Эмма проглотила рыдание, встала и побежала к двери. Она страшилась оставлять его сейчас одного. Если он умрет, пока ее не будет, она этого просто не переживет.

Собрав все свои силы, Эмма помчалась искать помощь.

Глава 20

Люк проснулся ранним утром. Солнечный свет струился в комнату. Бок беспокоил, но боль уже была тупой. С того дня как Мортон его подстрелил, прошло три недели. Пуля попала в живот, но прошла в дюйме от жизненно важных органов, как сказали ему врачи. Восстановление было долгим и болезненным.

Мортону пришлось хуже. Выстрел Люка не был смертельным – он попал ему в плечо. Но после того как доктор, приглашенный к Люку, осмотрел рану Мортона, тому выдвинули обвинения в нескольких преступлениях, от подлога до кражи и похищения людей, и отправили в Ньюгейт. В тюрьме рана загноилась, отравила кровь, и через семь дней Мортон умер.

Но до этого брак Эммы был аннулирован на том основании, что ее муж получил брачную лицензию на фальшивое имя. За это Люку следовало благодарить Трента. Пока Люк оправлялся от ранения, Трент добился того, чтобы брак Эммы и Мортона объявили недействительным.

Когда Трент явился к ним с этими новостями, из глаз Эммы исчезло страдание, поселившееся там с момента, когда она увидела покойного мужа живым. И может быть, впервые в жизни Люк не стал обижаться на то, что Трент сунул нос в его дела.

Возможно, это положит начало новым, более близким отношениям между ними. Люк очень на это надеялся.

В нем нарастало сладкое предвкушение. Люк повернул голову и увидел лежащую рядом женщину, которая смотрела на него прелестными янтарными глазами.

– И я не знал, что ты проснулась, – пробормотал Люк.

– Я услышала, как ты зашевелился.

Его губы изогнулись в улыбке. В ту ночь, когда в него выстрелили, она помчалась за помощью, а потом ни на минуту от него не отошла. Господи, как он ее любит! Она спасла ему жизнь, причем во многих смыслах.

– Доктор говорит, сегодня мне можно наконец встать, – напомнил ей Люк.

Она улыбнулась ясно, как солнышко.

– Я помню. А ты готов?

– Еще как, ты и сама знаешь. Хочу выбраться из постели прямо сейчас.

Она вскинула брови.

– Я думала, мы подождем твоих братьев и Эзме.

Братья и сестра навещали его каждый день. Даже Тео и Марк приехали из Кембриджа. Слова Сэма о братской любви до сих пор звучали в душе Люка. Впервые в жизни он смог оценить то, как его братья и сестра проявляют любовь.

Трент брал на себя дела – например, аннулирование брака. Сара окутывала его материнской заботой. Сэм являл собой уверенность и неизменность. Эзме суетилась, заламывала руки, а потом начинала что-то лихорадочно записывать в блокнот, который постоянно носила с собой. Тео и Марк болтали о всякой ерунде, рассказывали анекдоты, над которыми Люк смеялся так, что начинали болеть швы, и снова и снова просили его поведать им историю о том, как он «спас Эмму и победил подлого и низкого Роджера Мортона».

И еще возле него всегда была Эмма. Всегда рядом. И любила его в своей спокойной, неизменной манере.

– Я не хочу ждать, – сказал Люк. – Хочу встать только с тобой. Хочу пройти в гостиную и встретить семью там, а не в спальне.

Она просияла.

– Думаю, это чудесно! Они все будут просто счастливы увидеть тебя здоровым.

Всю прошедшую неделю Люк вел себя беспокойно и рвался скорее встать с постели, но доктор сказал: «Нет», рана еще не до конца зажила. И Эмма, как делала это с первой ночи, заявила, что он будет выполнять распоряжения доктора беспрекословно.

Она выскользнула из постели, подошла к той стороне кровати, где лежал Люк. Он медленно сел, чувствуя, что рану тянет, но она не болит. Эмма взяла его за руки, чтобы поддержать, но Люк прекрасно знал, что он для нее слишком тяжелый. Впрочем, это ничего не значило – он вполне способен сам выдержать вес собственного тела.

Все так же медленно он спустил ноги с кровати. На нем были только панталоны и рубашка, которую он никогда не снимал на ночь.

– Отлично справился! – сияя, воскликнула Эмма.

Он радостно улыбнулся.

– Больно?

– Совсем нет.

– Вот и хорошо, – выдохнула она. – Вчера вечером Болдуин приготовил для тебя одежду. Помочь?

Последние три недели, полные боли, прошли тяжело. Должно быть, Эмма насмотрелась на кровь и воспаленную плоть достаточно, чтобы ей хватило до конца жизни. Тем не менее Люк, хотя она не отходила от него ни на шаг, умудрялся по-прежнему прятать от нее свою спину. Он просил Эмму отвернуться, когда Болдуин помогал ему переодеться или купал его, и Эмма с готовностью соглашалась, но в ее взгляде проскальзывали боль и обида.

Но сегодня… сегодня первый день его новой жизни. По крайней мере Люк очень на это надеялся. И сегодня он должен показать ей то, что до сих пор прятал.

– Да, – хрипловато произнес он. – Пожалуйста, помоги мне одеться.

Она удивленно приподняла брови, но тут же вернула своему лицу безмятежное выражение.

– Я велю принести таз с водой и салфетки. – Она спокойно встретила его взгляд. – Позволь мне сделать это для тебя, Люк. Ты будешь чувствовать себя намного лучше.

В ее словах скрывался более глубокий смысл, и Люк все понял. Эмма никогда ничего не говорила по этому поводу, но так же, как и он, знала, что Люк не просто так не снимает в ее присутствии эту рубашку.

– Хорошо, – согласился он, и сердце внезапно забилось сильнее. Единственный, кто видел шрамы у него на спине, это Болдуин, но он никогда не упоминал о них.

Эмма на минутку отошла, чтобы звонком вызвать Делейни, а потом поговорить с ней. Спустя несколько минут горничная с Болдуином внесли в спальню таз с водой, мыло и несколько полотенец.

– О сэр! – воскликнула Делейни, увидев, что Люк уже сидит. – Как здорово видеть вас на ногах.

– Спасибо, Делейни, – отозвался он, взглянул на Болдуина, и ему показалось, что на непроницаемом лице слуги промелькнула улыбка.

– Искупать и одеть вас, милорд? – спросил Болдуин.

– Нет. Это сделает мисс Андерсон. – Теперь, после аннулирования брака, Эмме была возвращена девичья фамилия.

– Очень хорошо, сэр, – бесстрастно произнес Болдуин. Они с Делейни вышли, осторожно прикрыв за собой дверь.

Эмма улыбалась Люку. Он словно примерз к месту, пытаясь побороть зарождающийся страх, но ее улыбка помогала оттаять. Придавала ему смелости жить дальше.

Эмма показала на рубашку.

– Позволь, я помогу тебе снять ее.

Не торопясь, нежными руками она развязала тесемки на вороте, взялась обеими руками за рубашку и потянула вверх.

Люк сидел, как одеревеневший. Господи! У него не получится!

– Подними руки, – пробормотала Эмма ласково.

Невероятным усилием воли он подчинился. Эмма стянула рубашку через голову и положила на кресло. Повернулась и проверила повязку.

– Замечательно. Не кровоточит.

Она отвернулась, чтобы намочить в горячей воде салфетку и намылить ее, а затем снова подошла к Люку и подняла руку, готовая вымыть его.

Люк остановил ее, схватив за запястье.

– Эм… – промолвил он срывающимся голосом.

Эмма тяжело дышала, грудь ее вздымалась и опускалась. Она тревожно посмотрела Люку в глаза.

– Я знаю, Люк.

Не понимая, он наклонил голову набок.

– Я знаю, почему ты никогда не снимаешь при мне рубашку.

– Что? – с трудом прохрипел он.

– Я видела один раз. Вскоре после того, как мы приехали в Лондон. Ты проснулся от кошмара и снял рубашку. Начал мыться. – Она помолчала и срывающимся голосом добавила: – Я видела шрамы.

Люк уставился на нее, не в силах шевельнуться, не в силах произнести хоть слово. В голове словно раздавался рев. Она знает. Она знала все это время!

Эмма взяла его лицо в свои ладони, погладила большим пальцем небритую щеку.

– Я не стала упоминать об этом, потому что не хотела тебя торопить. Понимала, что ты расскажешь все сам, когда будешь готов. – Умолкла, затем спросила: – Сейчас ты готов?

– Я… – Люк откашлялся. – Не знаю, – хрипло произнес он, отпуская ее запястье.

Эмма положила салфетку в таз, села рядом с Люком на кровать и прижалась к здоровому боку.

– Это старый герцог, да? Это он оставил у тебя на спине такие шрамы?

– Да.

– Ты говорил мне, что он тебя бил, но это совсем другое.

– Да. – В горле пересохло, и собственный голос показался Люку таким же хрупким, как осенний лист – любой прохожий может с легкостью раздавить его башмаком.

– Что он делал?

Люк прерывисто выдохнул и зажмурился.

– Он меня жег.

И его голос был полон страдания перепуганного мальчика, вынужденного терпеть эту боль.

– Чем?

– Сигарами, – пробормотал Люк. Внутри накрепко сплелись страх и стыд. Он не хотел рассказывать об этом никому. Черт, да никогда и не рассказывал, хотя мать, похоже, догадывалась. Но даже она никогда не заговаривала на эту тему.

Эмма издала страдальческий стон и крепче прижалась к нему.

– Он говорил, на это есть две причины. Во-первых, нужно выжечь из меня все дурное, а во-вторых, он хотел заставить меня навсегда запомнить, что я принадлежу дому Трента. И больше никому.

– О, Люк…

– Вот почему шрамы выжжены в форме буквы Т. Он собирался заклеймить меня. – Теперь говорить было почему-то легче. – Но не успел закончить – умер. Так что теперь… – Из горла вырвался звук, полный горечи. – Теперь у меня на спине выжжена незавершенная буква Т.

– Это не важно… – начала Эмма.

– Ему не удалось выжечь из меня всю порочность, но в одном он точно преуспел: я никогда не забуду, что ношу на себе клеймо дома Трента.

Эмма содрогнулась.

– И каким-то образом твоя ненависть переходит на нового герцога. Хотя он знать не знал, что творил над тобой старый герцог.

– Да, – согласился Люк. – Каждый раз, как его вижу, я вспоминаю, что делал со мной его отец. Я помню, что принадлежу ему, что я на всю оставшуюся жизнь останусь его рабом. – Он с трудом сглотнул. – Я стараюсь не связывать этих двоих. Понимаю, что Трент не имеет к этому никакого отношения, но ничего не могу с собой поделать. Вижу его, и… – Он покачал головой.

– Должно быть, так тяжело смотреть на герцога и видеть в нем его отца.

– Да. – Его поразило, как точно она описала, что он чувствует.

– Сколько тебе было лет, когда он… когда он жег тебя?

Люк негромко застонал, наклонил голову и провел рукой по волосам.

– Началось, когда мне было пять или шесть. Он добавлял новый ожог каждые несколько месяцев, когда старый заживал. – Люк стиснул зубы, вспоминая боль и дикий страх, которые охватывали его всякий раз, когда отец призывал его к себе в кабинет. – Он говорил, будто хочет, чтобы я всегда ощущал это, всегда чувствовал боль в шрамах, когда рубашка будет о них тереться. Что это, наверное, поможет ему добиться цели.

– Он был сумасшедшим, – резко бросила Эмма. – Сумасшедшим негодяем.

Люк зарылся носом в ее волосы.

– Я никогда так не думал, – пробормотал он. – Я ему верил.

– Ты был впечатлительным ребенком. А он – твоим отцом, герцогом, перед которым все благоговели.

– Ты первый человек в моей жизни, кто заставляет меня поверить, что, может быть, он и вправду был сумасшедшим…

– Был!

– Я впервые начинаю думать, что, может быть, все эти наказания были результатом его собственной ненормальной реакции на любовную связь моей матери со Стэнли. Что может быть – только может быть! – ко мне они не имели никакого отношения.

– Да как они могли иметь к тебе отношение? Ты был невинен. – Последние три слова Эмма произнесла с торжественной силой, словно пыталась физически впечатать их в душу Люка.

И почему-то он поверил ей. Если вбивание этих слов в его душу было ее целью, то она преуспела.

Они долго сидели молча, а когда Эмма отодвинулась, Люк повернулся к ней спиной, впервые в жизни добровольно показав ей уродливые следы от ожогов.

– Вымоешь меня? – негромко спросил он.

– Конечно.

Она снова взяла салфетку и мягкими, плавными движениями вымыла его торс, начав со спины и то и дело прижимаясь к ней губами.

Люк закрыл глаза. Они уже несколько недель не занимались любовью. Его тело по-прежнему откликалось на ее прикосновения, но в первые две недели рана слишком сильно болела, а в третью – Эмма непреклонно требовала, чтобы он сначала поправился.

А теперь он ее хотел. Между ног сильно запульсировало, естество затвердело, упираясь в панталоны. Ее поцелуи становились все крепче, и когда Эмма повернула его к себе лицом, чтобы вымыть грудь, щеки ее пылали, а темные густые ресницы трепетали. Она была настолько красива, что у него перехватило дыхание.

Она вымыла его и вытерла насухо, затем руки ее опустились к завязкам панталонов, и она посмотрела на него сквозь ресницы.

– Позволь доставить тебе удовольствие.

Они долго смотрели в глаза друг другу, затем Люк кивнул:

– Да. Удовлетвори меня. Мое тело хочет тебя, нуждается в тебе.

Она покраснела еще гуще, развязала панталоны и прильнула к нему губами. Член дернулся при первом же прикосновении, нежном, пылком, и по всему телу волнами начало растекаться наслаждение.

Опершись на одну руку, другую он запустил в ее волосы, притягивая ее к себе.

– Да, Эм, вот так. Полижи его. Это чертовски приятно.

Она проводила жарким языком по всей длине его копья. Он был таким толстым, таким возбужденным, и от каждого прикосновения ее губ и языка становился еще тверже.

Люку все сильнее хотелось погрузиться в нее. Он просто сходил по ней с ума. По каждому ее местечку.

Эмма открыла рот, мужское естество скользнуло глубоко, и пальцы Люка невольно еще крепче вцепились в ее волосы.

– Боже, – выдохнул он. – Вот так, ангел. Возьми его в ротик. Глубже. Вот так. Да!

Эмма сложила пальцы кольцом и начала водить ими вверх и вниз одновременно с движением губ. Вверх и вниз, вверх и вниз. Влажно, жарко, плотно.

Люк застонал – жаркие волны наслаждения разливались во всему телу. Эмма установила ритм движениям, но он хотел распоряжаться сам. Крепче сжав ее волосы, он остановил Эмму и начал сам вонзаться в ее рот и руку.

Она принимала его. Глубоко, мягко, влажно. Так сладко, жарко и чувственно. Она расслабилась, позволяя ему самому устанавливать ритм, открываясь ему, принимая все, чего он только не потребует.

Он просто обожал в ней эту черту. Обожал ее силу и преданность. Ее страсть и ум… и ее готовность принимать.

Это женщина, с которой он хочет быть вместе. Навеки.

– Я люблю тебя, – пробормотал Люк, вторгаясь в ее рот. – Люблю тебя, Эмма.

Она не могла ответить, не могла сказать ему те же слова.

Люк ощутил, как в паху начинает туго скручиваться пружина наслаждения. Он вот-вот достигнет пика.

Хрипло выдохнув, он вышел из ее рта. Из члена сочилось семя. Эмма наклонила голову и слизнула его. Люк закрыл глаза, настолько сильным, почти болезненным, было наслаждение.

– Я должен войти в тебя, – прохрипел он, лег на кровать и потянул ее на себя.

Эмма быстро забралась к нему. Она все еще не сняла ночную рубашку, но Люк по опыту знал, что под рубашкой ничего нет.

– Оседлай меня, – скомандовал он.

Она села на него верхом. Она готова его принять. Возбудилась, когда ласкала его ртом.

– Я не хочу сделать тебе больно, – выдохнула Эмма.

– Ты и не сделаешь, – пообещал Люк. – А теперь вбери меня в себя. Прямо сейчас.

Она опустила руку, направляя его, и оба застонали, когда стальная длина его естества проникла в ее роскошное тело.

– Боже, Эм. Ты такая горячая. Такая тесная. Такая упругая, – бормотал Люк, закрыв под натиском ощущений глаза.

Ее жаркие ножны поглотили его. Эмма наклонилась вперед, и затвердевшие соски задели его грудь через тонкую ткань рубашки. Когда они прикоснулись к его собственным чувствительным соскам, Люк застонал от восторга. Он крепко сжимал ее бедра, приподнимая Эмму и снова опуская ее на себя. Даже оказавшись внизу, он сам задавал ритм и темп.

Эмма погрузила пальцы в его волосы и полностью отдалась движениям. Она сжимала его все сильнее, а он вторгался в нее, лаская своим телом самые ее чувствительные местечки.

Она сжималась все сильнее и сильнее, негромко постанывая и всхлипывая, когда он погружался в нее особенно глубоко. Боже, как он любит эти сладкие звуки!

И вдруг ее плоть сжалась вокруг его естества, и она достигал пика резко и жарко.

Проклятье! Это было такое наслаждение, что оно казалось чрезмерным! Люк вонзился в нее особенно яростно и тоже достиг вершины наслаждения, хрипло выкрикнув:

– Эмма!

Семя изливалось из него толчками, и это продолжалось и продолжалось. Люк не мог сдержать этих диких, неистовых толчков, удовольствие захлестнуло его целиком, и он полностью излился в Эмму.

Она обмякла на нем, и даже это заставило его содрогнуться. Она лежала на нем, придавив своим весом, но рана не болела – что служило еще одним доказательством полного выздоровления.

Они лежали неподвижно, лишь оба вздрагивали после пережитого удовольствия. Наконец Эмма пробормотала:

– Ты излился в меня.

Он повернул голову, задев губами ее ухо.

– Да. Это плохо?

Эмма чуть отодвинулась назад, чтобы посмотреть на него.

– Что ты, Люк. Это очень хорошо. Я… – Она покраснела и отвела взгляд.

– Скажи, Эмма.

Теперь она дышала ему прямо в шею.

– Я надеюсь, что ты будешь поступать так все время. Это так…

– Чувственно? – спросил он.

– Да. Чувственно. И… намного более того.

Он ее понял. Они сливались в экстазе много раз, но никогда вот так. То, что он в нее излился, казалось более важным, чем любой обет. Он словно дал ей безмолвную клятву. Обещание. Гарантию того, что она принадлежит ему и он будет заботиться о ней, что бы ни случилось. Люк надеялся, что Эмма понимает все это. Верил, что она понимает.

В дверь постучались.

Недовольно выдохнув, Люк крикнул:

– Что случилось?

– Ваша семья здесь, сэр, – ответил Болдуин.

– Вся?

– Да, – сухо подтвердил Болдуин. – Вся.

– Отлично. Проводи их в гостиную. Мы присоединимся к ним через несколько минут.

Но времени им потребовалось больше. Эмма одела его тщательно, обращая особое внимание на галстук и покусывая губу при каждой попытке уложить складки, как положено. Он сидел покорно, позволив ей суетиться, и только довольная улыбка то и дело трогала его губы.

Затем позвали Делейни, чтобы она помогла одеться Эмме, хотя Люк настаивал, что может сделать это сам, и отступил только после того, как Эмма пообещала подарить ему эту привилегию, когда повязки снимут окончательно.

И наконец, чистые, одетые и причесанные, они взялись за руки, и Люк поднялся с кресла, на котором просидел последние полчаса. Рана только слегка заныла. Он крепко прижал Эмму к себе, мечтая, чтобы она прижималась к нему вечно.

Семья дожидалась их в гостиной. Трент и Сара, Эзме, Сэм, Тео и Марк. Все они встали, когда вошли Люк с Эммой, и Марк зааплодировал. К аплодисментам присоединились и остальные, и Люк невольно смутился и покраснел.

– Господи боже, я же не ребенок, – пробурчал он. – В конце концов, я самостоятельно ходил больше четверти века.

– О, Люк! – воскликнула Сара, положив руки на округлившийся живот, и в ее голубых глазах засветилась улыбка. – Так хорошо видеть тебя в полном здравии!

Трент подошел и хлопнул его по спине. Сэм помог сесть на диван. Тео, самый младший из братьев, темноволосый, еще сохранивший облик мальчишеской невинности, спросил:

– Рана болит?

– Совсем нет, – заверил его Люк.

Началось чаепитие со сладкими булочками, испеченными кухаркой. Завязался оживленный разговор. Люк смотрел на них – на Эзме, самую младшую из всех, на братьев, на Сару и наконец на Эмму. Она тоже посмотрела на него с обожанием во взгляде – по-другому и не скажешь.

И это ему нравилось, потому что он, черт возьми, тоже ее обожал. И впервые все они собрались вместе. Он этого так хотел!

Люк с братьями и сестрой говорили о матери с куда меньшим напряжением, чем за все прошедшие месяцы. Эмма рассказала им о том, что узнала от Мортона, и темная туча, пугавшая их возможной смертью матери, больше не висела над ними, окутывая печалью.

– У нее все хорошо, – сказала Эзме. – Я правда в это верю.

Все согласились. Конечно, еще нужно отыскать ее и Стивена Лоуэлла, но Люку все равно казалось, что с его плеч свалился тяжеленный камень. Мать жива, и он надеялся, что она счастлива там, где сейчас находится.

– Я бы сказал, что отыскать ее – моя персональная миссия, – сказал Сэм. – Да только… – Он вздохнул и посмотрел в окно, выходившее на Кавендиш-сквер.

Все знали, что это значит. Завтра он отправляется куда-то с очередным заданием для Короны и не имеет ни малейшего представления, когда вернется в Лондон. Отказ от этого задания ради того, чтобы разыскать мать, будет расцениваться как измена родине.

– Мы будем искать сами, – заверил его Трент.

– Постоянно, – согласился Марк, а Тео только кивнул.

– Она жива, – сказал Люк, – а это самое главное. И я надеюсь, что этот цыган и есть то, что ей нужно.

Марк пожал плечами.

– Наша мать такая непредсказуемая. Может, сейчас она и хочет быть с ним, но я не удивлюсь, если в ближайшие дни она заявится в Айронвуд-Парк и рассыплется в извинениях за то, что заставила нас волноваться.

Эзме издала какой-то непонятный звук, и все взгляды обратились к ней.

– Если она это сделает, я задушу ее собственными руками.

– Я помогу! – поддержал сестру Тео.

Люк расхохотался. К его смеху присоединились и остальные, даже Трент.

Когда смех начал затихать, Люк глубоко вздохнул и встал. Остальные удивленно замолчали. Эмма негромко ахнула, когда их руки разомкнулись.

Люк поднял руку, призывая к тишине, хотя все и так смотрели на него.

– Я должен вам кое-что сказать. И хочу, чтобы вы все меня выслушали.

Внезапно сердце его заколотилось быстро и сильно, а перед глазами все расплылось. Он заморгал, пытаясь успокоиться. Он это сделает. Ради Эммы и ради себя самого. И черт побери, он совершенно не собирается падать в обморок!

Это его единственный шанс обрести счастье, и нужно хвататься за него обеими руками.

Эмма в замешательстве смотрела на Люка. Он стоял над ней, высокий и красивый во фраке, обтягивающем широкие плечи, в вышитом жилете, в белоснежном галстуке, который она так усердно завязывала. Она очень хотела продемонстрировать семье, каким безупречным может быть Люк. А сейчас он был безупречным, выглядел таким здоровым и сильным – бледность последних трех недель сменилась внезапным румянцем.

Эмма улыбнулась ему. Она не знала, о чем он собирается говорить, но в груди расцветала гордость за него. Такой уверенный в себе, полный жизни и… мужественный. Сейчас и следа не осталось от того угрюмого, озлобленного человека, которого видела семья.

Перед ними стоял мужчина, наполнявший их гордостью. И Эмма не сомневалась, что он и стал гордостью семьи. Они сегодня уже вспоминали о том, как он погнался за Роджером Мортоном, как закрыл ее своим телом, как принял на себя предназначенную ей пулю. Как спас ее жизнь.

Для них он был героем. Для нее он был всем на свете.

Люк опустил глаза, и их взгляды встретились. Он протянул ей руку, Эмма приняла ее, подняв свою, и Люк сжал ее ладонь с неожиданной силой.

– Эмма, – произнес он хрипло, – я должен сделать это здесь и сейчас, в присутствии моей семьи.

Эмма недоуменно свела брови.

Он пожал ее пальцы.

– Два месяца назад моя душа была потерянной, заблудшей. Я не знал, ни кто я такой, ни где мое место. А затем встретил тебя.

У нее перехватило дыхание.

– Ты была доброй, но твердой. Нежной, но решительной. И такой красивой. Временами я думал, что ты не можешь быть настоящей.

– Люк, – начала Эмма едва слышным шепотом, но он поднял руку, призывая ее ничего не говорить.

– Ты в самом деле мой ангел, Эмма. Ты помогла мне найти мой путь. Научила быть мужчиной. Научила любить.

Эмма смотрела на него, и ей казалось, что комната становится все меньше. Члены семьи отошли куда-то на задний план, и остался только Люк, только крепкое пожатие его руки, выражение преданности на его лице, чистая любовь, сияющая в голубых глазах.

– Я люблю тебя, Эмма, – сказал он. – Когда мы вместе, я, – Люк прерывисто вздохнул, – становлюсь цельным. Человеком завершенным.

Очень медленно, осторожно, чтобы не потревожить рану в боку, он опустился на одно колено и протянул к ней вторую руку, взяв ее ладонь в обе свои.

– Я знаю, что со мной сложно. Я изменчив, подвержен настроениям и излишне темпераментен. Жить со мной нелегко. Ты это знаешь – ты видела, какая тьма окружала меня. Но ты вытолкнула меня к свету. Сделала так, что я пожелал стать лучше. Более того, ты заставила меня поверить, что я смогу стать лучше. Я всегда буду любить тебя, Эм. С первого взгляда я понял, что ты для меня единственная. И это никогда не изменится. Ты подарила мне мир и покой. Ты принесла мне свет.

Он склонил голову, поднес ее руку к губам и поцеловал. Затем снова посмотрел на нее, сияя хрустально-голубыми глазами.

– Будь моей, Эмма. – Голос его дрогнул. – На всю оставшуюся жизнь. Будь моей женой.

На несколько секунд в комнате повисла тишина. Последнее его слово – «женой» – снова и снова раздавалось в голове Эммы.

Быть его женой.

Она соскользнула с дивана и опустилась на колени рядом с ним, взметнув юбками.

– Да, – шепнула она. Не было никаких колебаний, никаких сомнений, никакой неуверенности. В отличие от первого брака, сейчас она хорошо понимала свое сердце. Люк стал ей необходимым, как глоток воздуха. – Эмма посмотрела в его красивое лицо, заглянула в неотразимые глаза. – Я люблю тебя, Люк. И ничего так не хочу, как стать твоей женой.

– Эм… – сказал он, отпустил ее руку и обвил за талию, притянув ее к себе.

Эмма тоже крепко обняла его, дыша быстро и часто, а сердце ее выстукивало бешеное стакатто.

Жена Люка. Люк в ее сердце и жизни… и в ее постели, до конца дней. Эмма подняла к нему лицо, и он завладел ее губами в нежном, собственническом поцелуе.

«Моя, – говорил этот поцелуй. – Моя. Навсегда».

И так оно и было. Его. Навеки. Он прав – это будет нелегко. Они еще не решили всех его проблем – ни его ночных кошмаров, ни любви к выпивке, ни стремления убегать из дому.

Но Люк показал ей, что готов трудиться, готов попытаться стать лучше. И ей казалось, что именно так и поступает тот, кто любит. Идут на компромиссы, меняются, растут.

Уловив где-то за спиной движение, Эмма рывком перенеслась в настоящее и отшатнулась, чувствуя, как жаром заполыхали щеки. Она совершенно забыла про семью Люка!

Люк, продолжая все так же крепко прижимать ее к себя, посмотрел поверх ее плеча. Сгорая от стыда, Эмма подняла глаза, но увидела вокруг только улыбающиеся лица.

Сара и Эзме помогли Эмме встать, а братья окружили Люка, помогая ему.

Поздравления и смех, объятия и дружеские хлопки по спине – вот что царило в гостиной следующие несколько минут. И все это время Люк с Эммой остро ощущали друг друга, чувствовали новые мощные узы, сковавшие их навсегда – узы, которые никто никогда не разорвет.

Эпилог

Интуиция Люка привела его вновь в заброшенный бестолковый особняк Мортона в Чизике. Он привез с собой рабочих, которые ободрали свежевыкрашенные стены в двух комнатах.

Как только первый пласт штукатурки отвалился, из стен посыпались деньги. В общей сложности за свежими слоями штукатурки в этом старом доме хранилось восемь тысяч фунтов.

Это была примерно треть всех денег, украденных Мортоном у отца Эммы. Но Марк пообещал, что сам разберется в делах и бумагах Мортона, и заверил Эмму, что, вероятно, они смогут удвоить эту сумму, продав ценное имущество Мортона, бóльшая часть которого хранилась в бальном зале особняка.

Конечно, всех украденных денег они уже не вернут – наверняка Мортон много потратил на свои сумасбродства, – но и этого будет довольно. Достаточно, чтобы отец Эммы смог спокойно жить в Бристоле.

Через два дня после того, как деньги нашлись, Эмма с Люком поженились в Лондоне по специальной лицензии. Это был самый чудесный день в жизни Эммы. Она видела, как Люк признается в любви к ней – в церкви, перед лицом Господа и перед семьей, и очень расчувствовалась, а когда приносила обеты, из глаз ее текли слезы.

Они женаты. Они стали одним целым.

На следующий день они отправились в Бристоль в своей карете. Следом ехал еще один экипаж, который вез лучшего в Лондоне врача по заболеваниям сердца и троих слуг. Домой они прибыли в холодный зимний день.

Время, после того как Люк сделал ей предложение, было самым счастливым в жизни Эммы, но гнетущий вид отцовского дома разом отрезвил обоих. Эмма выбралась из кареты, укрывшись вместе с Люком под зонтом, который нес кучер. Они поднялись по ступенькам к высокой черной двери и постучались.

Эмма посмотрела на Люка:

– Так странно стучаться в дом, который я столько лет считала родным.

– Значит, просто войди в него.

– Нет, – мягко ответила она. – Теперь мой дом рядом с тобой.

Дверь открыла Джейн. Сестра Эммы похудела и выглядела уставшей, под глазами залегли тревожные черные круги, уголки губ опустились. Но увидев, кто стоит на пороге, она кинулась в объятия Эммы, радостно восклицая:

– О, Эмма! Ты дома! Я так по тебе скучала!

Эмма крепко обняла сестру.

– Я тоже по тебе скучала.

Потребовалось несколько секунд, чтобы Джейн взяла себя в руки и оторвалась от Эммы. Покраснев, она посмотрела на Люка и слуг, столпившихся у него за спиной.

– Пожалуйста, простите, – пробормотала она. – Вы не должны стоять тут под дождем. Прошу вас, входите.

Все вошли в прихожую. Эмма не писала домой, когда Люк выздоравливал после ранения. Он настоял, чтобы она отправила сестре сто фунтов для покрытия самых неотложных расходов и долгов, но все это случилось еще до того, как он сделал ей предложение. До того, как они нашли деньги, украденные Роджером Мортоном.

– Джейн, – сказала она, – позволь представить тебе лорда Лукаса Хокинза. Моего мужа.

Джейн от изумления открыла рот, переводя взгляд с Эммы на Люка и обратно. Улыбаясь, Люк взял Эмму за руку, и их пальцы переплелись. Она сияла, глядя на сестру.

– Закрой рот, а то муха влетит, – поддразнила Эмма сестру. Так говорила когда-то их мать.

Джейн тут же закрыла рот.

– Зима, – заявила она – за этот ответ Эмму когда-то увесисто шлепнули. – Зимой мух нет.

Эмма улыбнулась, и лицо Джейн смягчилось.

– Полагаю, я должна сказать вам «поздравляю», – пробормотала она. – Я удивлена, но… – Она посмотрела на Эмму. – Твои письма… Я догадывалась, что ты питаешь очень сильные чувства…

– Как и я к ней, – негромко сказал Люк, легонько сжав руку Эммы.

– Я так рада! – воскликнула Джейн.

– А папа в спальне? – спросила Эмма. – Мы хотим сообщить ему эту новость.

Джейн улыбнулась и кивнула.

– Он будет счастлив видеть тебя.

Они поднялись наверх, в спальню отца Эммы. Сердце ее сжалось, когда они вошли в комнату. Люк остался у двери, а Эмма подошла к отцу. Он выглядел так же, как и раньше, когда она уезжала, – маленький, хрупкий, волосы окончательно поседели, лицо опухло от водянки.

Отец долго смотрел на нее, не узнавая, затем едва заметно улыбнулся.

– Эмма! – произнес он надтреснутым голосом, когда-то гремевшим на все бристольские доки. – Ты вернулась домой, ко мне!

Она наклонилась и обняла отца.

– Я тебе кое-что привезла.

– А мне это понравится? – пропыхтел он.

– Думаю, да.

Сначала она представила отцу Люка. Тот отнесся к нему немного настороженно, а Люк… О господи! Сердце ее сжалось, когда она увидела, как Люк ведет себя с ее отцом – с таким вежливым почтением, какого она и не предполагала. Но Эмма знала почему – потому что лежавший в постели человек был ее отцом, а Люк говорил, что очень хочет ему понравиться.

Затем она представила отцу доктора, прославившегося превосходными результатами в лечении заболеваний сердца. А потом слуги внесли большой саквояж, куда они с Люком тщательно сложили отцовские деньги.

– Двенадцать тысяч фунтов, папа. Я знаю, что это не все, но нам обещали, что будет больше.

– Я слышал, ты нашла Мортона, – произнес отец, задыхаясь и глядя на нее расширившимися глазами. – Но про деньги я не знал… Боже всемогущий, Эмма! – Он смотрел на нее так, словно видел впервые. – Ты превратилась в великолепную женщину!

Судя по тому, как улыбнулся Люк, он был полностью согласен с ее отцом.

Позже они пообедали – готовила кухарка, которую они привезли из Лондона. Судя по превосходному аппетиту, было понятно, что Джейн давно так вкусно не ела. После обеда все перешли в гостиную, где к ним присоединился врач.

Он рассказал, что их отец страдает не только от водянки, но еще и от хандры. Водянку можно вылечить с помощью точно отмеренных доз наперстянки и других лекарств, и тут доктор не сомневался, что состояние здоровья отца Эммы и Джейн значительно улучшится.

А вот хандра началась после смерти их матери и усугубилась после потери денег, в результате начавшейся болезни и ощущения беспомощности. После долгого разговора с отцом Эммы врач разработал план лечения, состоявший из предписанного им общения с людьми вне дома, ежедневных прогулок и светских мероприятий, чтобы вдохнуть в него убеждение – жизнь продолжается. Кроме того, нужно вернуть всю проданную мебель, это должно его подбодрить.

Выслушав доктора, Люк, Эмма и Джейн дружно согласились принять участие в борьбе с болезнью.

И начали в этот же вечер – помогли отцу спуститься в гостиную, уложили на диван, укрыли одеялами, и он впервые за очень долгое время сыграл со старшей дочерью партию в шахматы.

Эмма с Люком оставались в Бристоле до весны, пока не растаял снег. Солнце светило все ярче и жарче, и нарциссы обращали к нему веселые желтые лица.

Эмма с помощью Люка и Джейн вернула дому его прежний блеск. Отец Эммы вступил на долгий путь выздоровления, хотя все понимали, что он никогда уже не будет тем могучим человеком с громыхающим голосом, которого она помнила с детства.

Бертрам навещал их регулярно. Сначала приезжал на одну ночь, но затем на неделю каждый месяц. А сейчас он собирался ехать в Лондон вместе с отцом Эммы, а также с Джейн, которую ждал второй светский сезон.

Несколько дней назад они получили сообщение, что Сара, герцогиня Трент, разрешилась от бремени здоровеньким мальчиком, которого назвали Лукас Самсон Хокинз в честь старших братьев герцога. Трент и Сара просили Эмму с Люком стать крестными родителями малыша, поэтому прежде всего в Лондоне их ждал обряд крещения.

Затем Люк собирался поговорить с Трентом о том, чтобы отыскать наконец мать. В своем письме Трент намекал на какие-то зацепки, относящиеся к местонахождению Стивена Лоуэлла. Видимо, братьям в ближайшее время наконец-то предстояло долгожданное воссоединение со вдовствующей герцогиней.

Семья Эммы с большим нетерпением ждала поездки в Лондон, в особенности ее новый деверь, Бертрам, который взял на себя обязанность рисовать Джейн в разноцветных нарядах и предлагал, платья каких оттенков ей непременно нужно носить в городе.

– Джейни, – говорил он. – Небесно-голубой, вот что. Голубой – такой красивый цвет!

Но на следующий день передумывал в пользу цвета лаванды. Потом лютика. Потом сирени. Потом примулы. Бертрам обожал разные цвета.

Люк и Эмма любили друг друга все сильнее, их любовь окрепла и расцвела, а отношения с каждым днем делались все ближе. Были и ночные кошмары. Были и ссоры. Но крепкая любовь и верность друг другу оставались неизменны.

И вот сейчас, чудесным весенним днем, они стояли перед домом, держась за руки. Вокруг суетились слуги, готовились к отъезду, грузили багаж в кареты. Эмма подняла лицо к солнцу и вдохнула теплый воздух. Затем посмотрела на Люка. Тот улыбался.

– В Лондон, – пробормотала она.

– В Лондон, – согласился Люк.

– Домой, – сказала Эмма, и в ее голосе проскользнула нотка удивления.

Люк крепче сжал ее руку.

– А Лондон стал для тебя домом?

– Да. Я скучаю по тому времени, когда мы были там с тобой.

Он наклонился и нежно поцеловал ее в губы.

– Я тоже. Все время думаю про мою кровать. Про все то, что мы с тобой на ней проделывали. И про то, что я намерен делать на ней с тобой в будущем.

Эмма затрепетала и спросила так тихо, что он ее едва расслышал:

– А ты будешь снова привязывать меня к кровати?

– Всенепременно. Я буду привязывать тебя шелковой тесьмой, замысловатыми узлами, с руками и ногами, раскинутыми в стороны, к моему вящему удовольствию. И делать с тобой всякие порочные штуки ночь напролет.

– О-о, – выдохнула Эмма, ощутив теплую волну возбуждения.

Его глаза дерзко заблестели.

– Ты хочешь меня, правда?

– Люк…

– Прямо здесь, прямо сейчас. Хочешь, чтобы я взял тебя. Обладал тобой. Заставил кончить.

Глаза Эммы расширились, она украдкой огляделась.

– Но тут везде люди.

Люк небрежно махнул рукой.

– Они не обращают на нас никакого внимания, ангел. Пойдем со мной. Прогуляемся.

Крепко держа Эмму за руку, он повел ее за дом, в сад. Некоторые цветы, посаженные много лет назад ее матерью, все еще робко цвели и выделялись на фоне постриженных кустов и зеленой травы как яркие сполохи красок.

Люк прижал Эмму к задней стене дома, опустился на колени, задрал ей юбки и начал благоговейно ласкать потайное местечко губами так пылко, что она забыла о людях по другую сторону дома. Забыла обо всем, кроме Люка и даруемого им наслаждения.

Прижимая ее к стене, он вошел в нее пальцами и гладил, гладил, пока язык описывал немыслимые круги по самому чувствительному месту.

Ее бедра подавались ему навстречу, она негромко вскрикивала. А затем достигла удовольствия столь сильного, что все ее тело содрогнулось. Наступило такое наслаждение, такой покой.

Когда все завершилось, у нее подогнулись колени, но Люк не дал ей упасть. Подхватив Эмму на руки, он снова прижал ее спиной к стене и скомандовал:

– Обхвати меня ногами.

Она послушалась, и он вошел в нее одним мощным толчком. Эмма прикусила его за плечо, чтобы не закричать.

Люк двигался в ней сильными, грубыми толчками, не отводя от нее пронизывающих голубых глаз, крепко удерживая руками ее бедра.

– Люк, – стонала Эмма. – Люк!

Его естество сделалось невероятно твердым, толчки невероятно мощными. А тело его было таким надежным и сильным.

– Я люблю тебя, ангел, – выдохнул Люк и, продолжая прижимать к стене, излился в нее.

Эмма обвила его руками, полностью открылась, принимая в себя все до последней капли. Ей нужен был этот мужчина весь, целиком, на меньшее она не соглашалась – и он отдавал ей всего себя.

Отдышавшись, Люк осторожно поставил ее на землю, прижался лбом к ее лбу, а Эмма застегнула на нем бриджи.

Взяв его лицо в ладони, она нежно поцеловала его и, улыбнувшись, спросила:

– В Лондон?

– В Лондон, – согласился Люк.

Рука об руку они обогнули дом, и к ним тут же подошел Бертрам, держа в руках пару ботинок, которые считал потерянными. Следом торопливо подбежала Джейн с вопросами о том, как запирать дом. Тяжело опираясь на трость, подошел отец и поинтересовался мнением Люка о лошадях, которых он сам выбирал для этой поездки.

Люк и Эмма украдкой обменялись улыбками и повернулись к разношерстной семье, чувствуя, как в них бурлит и рвется наружу счастье.

Content

Дженнифер Хеймор
Соблазнительное предложение

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Эпилог