Андрей Лях

СИНЕЛЬНИКОВ

(сборник рассказов)

Синельников на том свете

Смерть примечательна только одним — я умер одновременно с Высоцким. Хотя и этого, пожалуй, не скажешь — он приказал долго жить ночью, а я утром, так что выдающегося совпадения все равно не выходит. Да-с, звонил матери из автомата, она как раз говорила, что я, как идиот, загубил и ее, и свою жизнь, и тут у меня внутри что-то оторвалось. Прямо по-чеховски. Что уж случилось, не знаю, но с другой стороны, сколько же можно пить. Короче, прострелило снизу доверху, и привет, а дальше уже вижу все со стороны — телефонная будка, утреннее летнее солнышко, трубка висит и курлычет что-то маминым голосом, моя запрокинутая небритая рожа, глаза остановились, рот открыт так, что гланды видны, тело съехало на пол, дверь открыта, нога с задранной штаниной торчит наружу и являет миру изрядный кусок волосатой шкуры.

Тут все пошло очень быстро — натюрморт этот провалился вниз, Москва одним махом превратилась в пестрое пятно, потом — в точку, я пронизал какие-то сферы и понесся в космическом пространстве среди звезд. Никаких тебе девяти, никаких сорока дней. И то верно, чего тянуть.

В конце концов очутился я среди облаков, у райских Врат. Да, высоченная стена и громадные золотые ворота. Распахнуты настежь. Я вошел.

Рай не опишешь. Есть там улицы, есть дома, хотя и не совсем улицы, и не совсем дома. Народу много — люди, ангелы, кто с крыльями, кто просто так. На всех такие белые балахоны — что-то среднее между ночной рубашкой и римской тогой. Глядь, а на мне точно такая же. Что ж, очень даже неплохо.

Я выбрал парня посимпатичней, подошел, объяснил, что вот только что прибыл, и хотел бы знать, куда положено поначалу явиться. Тот довольно внятно растолковал, что к чему.

Запомните на всякий случай — как войдете, прямо и сразу налево. Там еще облачность погуще, другими словами, дымина — хоть топор вешай, и за ней — двухэтажное здание барачного типа. Что на втором этаже, до сих пор не знаю, а на первом в конце длиннющего коридора — кабинет первичной регистрации.

Хотя публика на Земле мрет, я думаю, немереными толпами, в раю у них как-то так устроено, что ни толчеи, ни даже очереди в этом коридоре нет. Я, во всяком случае, вообще никого не встретил — постучал и вошел.

За столом у окна сидел добродушного вида толстоносый ангел, который для какой-то сообразной важности нацепил очки с квадратными стеклами. Он предложил мне сесть и уставился прямо-таки с отеческой лаской. Надо было что-то говорить.

— Здравствуйте, — начал я без всякой уверенности. — Синельников, Владимир Викторович. Вот… ну… Словом, готов предстать перед Создателем. Эээ… не совсем, конечно, готов, но, в общем… согласно процедуре.

— Перед Создателем? — задумчиво переспросил ангел, и вдруг перед ним появилась толстенная книга, старинная такая, переплет с застежками, и он стал ее листать. — Да, вижу… Владимир Викторович… Но почему же так сразу перед Создателем?

Признаюсь, тут первый раз с самой смерти мне стало жутковато.

— Ну, вы знаете, там, на Земле, нам говорили… то есть бытует мнение, что… душа предстает перед Богом. Я ведь не ошибаюсь, я и есть эта самая душа?

Он сложил руки одну на другую поверх книги и доброжелательно улыбнулся в ответ.

— Не ошибаетесь, Владимир Викторович, вы действительно эта самая душа, но зачем вам Господь? Как бы это объяснить… Ну вот у вас, в России, — кто главный? Президент? Ах да, до президента вы не дожили… Генеральный секретарь. Согласитесь, он далеко не Бог, рангом, так сказать, сильно ниже… но скажите мне — вы часто видели его вблизи? Как меня сейчас? Часто он решал ваши проблемы? Лично он?

— Да нет… Я вообще ни разу его живьем не видел.

— Ну вот видите. А вы сразу к Всевышнему. Вы кто — премьер, папа римский, апостол? Согласно этим записям, вы бывший научный работник среднего звена, а в последнее время — сантехник не слишком трезвого образа жизни… н-да. Утешьтесь тем, что ваше дело разбирает ангел четырнадцатой категории, а вам по вашему статусу старше двенадцатой не полагается.

Дело. Мне стало еще больше не по себе. Да уж, господни жернова мелют медленно, но верно. Никто еще не слышал про адвокатов на Страшном Суде. Но тут ангел снова ободряюще улыбнулся.

— К сожалению, Владимир Викторович, пока ничего радостного сообщить вам не могу. Видите ли — он бережно прикоснулся к книге, — ваши посмертные документы еще не пришли. Это случается. Нет постановления. Придется немного подождать. Но спешки ведь никакой нет. У вас впереди вечность, не так ли? Обживитесь пока, освойтесь… Засим более не задерживаю. Заходите, не стесняйтесь.

И после этих его слов дверь у меня за спиной открылась сама собой. Я поднялся, ангел еще раз приветливо кивнул, и я очутился на улице.

А там творилось какое-то смятение. Народ бежал со всех ног. Куда бежал? Это не вдруг поймешь… Здешние улицы идут, как бы это назвать, секторами, и сходятся эти секторы к еще одной высокой ограде, можно сказать, стене, по верху которой прогуливается Небесное Воинство — о нем речь впереди — и посматривает, чтобы из наружных секторов за стену никто не сунулся. Там обитает публика более высокого звания, и жизнь у нее отдельная. Сдается мне, за той, второй стенкой, есть следующая, для деятелей покруче, совсем уж святых, и так еще много раз, поскольку предела духовному совершенствованию не существует.

Так вот, над всеми этими секторами и заборами открылась вдалеке сверкающая не то сцена, не то арена, и на нее, без всяких метафор, буквально потоками откуда-то сверху лился свет. На сцене стоял человек — крошечная темная фигурка, и можно было разобрать, что в руках у него гитара, и что он поклонился, и грянул не то рев, не то овация, и сейчас же опустился какой-то исполинский занавес, и вся картина скрылась из глаз. Толпа еще постояла, повздыхала и начала расходиться.

— Что это было? — спросил я.

— Высоцкий сейчас будет выступать перед Господом, архангелами и Высшим Синклитом, — ответил мне почтенного вида старичок. — Сподобился.

— А нам нельзя посмотреть?

Он покачал головой.

— Сказано тебе, чадо неразумное, — перед Господом и архангелами.

— Отец, да ведь мы тоже люди (чуть было не сказал — «живые люди»), нам ведь тоже интересно. Устроили бы трансляцию — что же тут такого?

Он посмотрел на меня как на психа и ушел. Я побрел куда глаза глядят, в чувствах, надо сказать, самых противоречивых, и тут только заметил, что уже смеркается, народ расходится по домам, и улицы постепенно пустеют. Вот ведь дурак, надо было спросить у этого толстоноса четырнадцатого разряда о ночлеге! Но вообще-то здесь рай, особых трудностей вроде не должно быть. Я завернул за угол и постучал в первую попавшуюся дверь.

Открыл мне какой-то дядька начальственного вида, ростом метра под два, за спиной у него, в глубине, расположилась небольшая, но, похоже, веселая компания.

— Прошу прощения, — начал я, чувствуя себя полным идиотом. — Мужики, я только сегодня прибыл, определиться пока никуда не успел, не пустите переночевать? Или скажите, может, тут гостиница, или что-то в этом роде…

Дядька избавил меня от необходимости заканчивать фразу, попросту захлопнув дверь — я еле успел голову отдернуть. Впрочем, поиски мои тоже быстро пришли к концу, потому как меньше чем через минуту передо мной предстало Небесное Воинство.

Небесное Воинство — это ангелы, самые крутые ребята в раю. Все они писаные красавцы, носы у всех прямые, глаза серые, кудри вьются мелкими кольцами, брови вразлет, на подбородках — ямочки; одеты в золотые кольчуги на манер рыбьей чешуи, в красные плащи, а за спиной крылья — самые большие крылья в раю, на голове шлемы — тоже золотые и тоже с перьями. Являются они всегда, точно с неба валятся, с шелестом и ангельским дуновением.

Я и ахнуть не успел, как очутился в кольце этой гвардии, и какой-то ангел — различить их нет никакой возможности — грозно спросил:

— Какие проблемы?

Я стал объяснять, что вот, мол, такие дела, по не зависящим причинам оказался без жилья и документов, и нельзя ли… Но и эти дослушивать меня не стали, а подхватили под белы руки и понесли куда-то, да так лихо. Краткое время я стелился по ветру, как паровозный дымок, затем мы подлетели к Райским Вратам, и дальнейшее путешествие я продолжил уже один, проскакав в силу инерции по облакам, а Врата за моей спиной с лязгом захлопнулись, и внутри загромыхал, судя по всему, весьма солидный засов.

Наступила ночь, засияли звезды, и тут обнаружилась неожиданная особенность моей бессмертной сущности — она явственно начала подмерзать. Ни есть, ни пить, ни всего прочего мне не хотелось, но космический холод ощущался вполне конкретно. Сперва я прыгал и поеживался рядом с Вратами, надеясь неизвестно на что, потом принялся двигаться перебежками вдоль стены и боксировать с тенью. Все это мало помогало. Тогда я попробовал зарыться в облака, и здесь убедился, что мне не первому пришла в голову эта счастливая мысль. Из недр особенно привлекательной на вид тучки, похожей на русскую печь, раздался незнакомый голос:

— Эй, братан, подгребай сюда!

В неком подобии пещеры уютно устроились четыре человека. Двоих я разглядел плохо — какие-то смутные фигуры в полумраке — помню, валялись они, задрав ноги, как солдаты на привале, а ближе ко входу, в позе патриция на пиру, со вкусом разлегся чубатый парень с длинной шеей и оспенными рытвинами на лице, и чуть дальше — величественный старик с бородой и лысиной, как у Льва Толстого. Смотрели все вполне дружелюбно.

— Привет, — сказал я, усаживаясь. — А меня из рая вышибли. Только что. И на засов закрылись.

— Эка невидаль, — хмыкнул парень — он-то меня и позвал. Говорил он с каким-то едва уловимым акцентом. — Привыкай. Засова тоже не бойся — утром откроют, опять зайдешь… Ты, браток, как я понимаю, вроде нашего, без аттестата?

— Ну да.

— У Иннокентия был?

— Это кто?

— На регистрации, в очках такой, интеллигента из себя, сволочь, строит.

— Был. Велел ждать, пока документы придут. Впереди, говорит, вечность.

— Это точно, вечность, — кивнул чубатый. — Тебя как звать-то?

— Володя. Я из Москвы.

— А я Витаутас. С сорок шестого года тут околачиваюсь. Возле Кохтла-Ярве энкаведешник, морда вертухайская, пол-диска из «папаши» на меня не пожалел… вся ваша пятьдесят восьмая статья у меня на спине прописана.

— Так ты что же, из этих, из «лесных братьев»?

— Ух ты, — восхитился Витаутас, — в восьмидесятом в Москве про «лесных братьев» знают! Неплохо… Да, только это не рекорд. Вон Митрич, Тамбовской губернии — кстати, познакомься — с шестнадцатого года кукует, постановления от Иннокентия ждет.

Я поскреб в затылке.

— Здорово… Впрочем, оно бы и ничего, но уж больно зябко. Если так каждую ночь выкидывать будут, замерзнуть недолго.

— Зябко? — вступил тут Митрич — кроме внешности иконописного пророка, у нет оказался еще и шаляпинский бас. — Зелены вы, молодой человек, сейчас видно, что новичок. Теперь, доложу я вам, лето. Теплынь. А повернет на зиму — вот тут-то не приведи Господь. Про Цельсия забудете, по Кельвину мерить начнете, если понимаете, о чем я говорю.

— Что, еще хуже станет?

— Слабо сказано, слабо сказано, — махнул рукой Митрич. — Позвольте, Владимир — не имею удовольствия знать вашего отчества — дать вам совет, как старожил этих мест. Во-первых, попытайтесь найти кого-то из родственников, или друзей, или знакомых — да не из первого, ближнего круга, а второго-третьего, а по возможности, еще выше — пусть попросят за вас, тут подобные протекции весьма в ходу…

— Да как же туда пробраться? — растерялся я. — Там забор, и Небесное Воинство стережет…

— Вот с этими постарайтесь не ссориться. Строги. А пуще всего опасайтесь угодить к их начальнику, архангелу Михаилу…

— Чистый зверь, — вздохнул кто-то из тех, что сидели сзади.

— Да-с, этот церемониться не станет. Ко всему прочему, он еще временами не в себе, и такое может удумать, что не возрадуетесь. А во-вторых, батенька, буде представится такая возможность, попробуйте пристроиться к тому месту где дают нектар. Это в здешних палестинах великое благо и много, много способствует.

— Нектар?

— Жидкость такая, — вмешался Витаутас. — Гонят они ее из чего-то. Сто грамм — и полдня хоть горы двигать, хоть море по колено. Ни привыкания, ни похмелья. Райская штука. Одна капля…

Но что именно производит эта самая капля, мне так и не суждено было узнать.

Послышался знакомый шелест, ангельское дуновение, и пещера наша облачная развеялась под взмахами крыл Небесного Воинства; среди звезд грянул трубный глас: «У Врат Небесных засели, охальники? Прочь, бесстыжие!», и вся наша компания бросилась врассыпную. Нигде я с тех пор не встречал ни удалого лесного брата Витаутаса, ни премудрого Митрича.

Утром, едва отворились Златые Врата, я помчался к Иннокентию. Ангел четырнадцатой категории, как всегда, приветливо улыбался.

— Ваше превосходительство, — заговорил я (на это мое обращение он хмыкнул, но ничего не сказал), — сами понимаете, я тут человек новый… в деталях не разобрался. Возможно, есть какой-то способ ускорить ход моего дела… Я готов приложить все усилия… посодействовать насколько смогу… Не знаю, правда, чем, но готов от чистого сердца.

— Другими словами, — перебил меня Иннокентий, — вы предлагаете мне взятку?

Собственно, так оно и было, но я слегка струсил.

— Ну… не совсем. Я, например, могу писать — сочинял для студенческого театра… Могу рисовать — и довольно неплохо… Я грамотный сантехник, опрокинутые системы, то да се… Да много еще чего…

— Почтеннейший Владимир Викторович… Святая простота. Если нам потребуется вдруг сочинить пьесу, здесь нет нужды звать сантехника, пусть даже самого грамотного — к нашим услугам Шекспир и Мольер. Что-то нарисовать могут Рембрандт и Веласкес — за ними, как вы понимаете, тоже далеко идти не придется… Однако, я оценил ваше несколько… ммм… наивное предложение. Весьма трогательно. Но увы — помочь ничем не могу.

— Да я там околею от холода за этими воротами! Вашего постановления, говорят, по сто лет приходится ждать!

Он даже брови поднял от удивления.

— Владимир Викторович! Да кто же вам обещал, что будет легко? Нет, нет, ступайте, вы меня огорчаете такими разговорами!

И потянулась волынка. Каждую ночь Небесное Воинство выставляло меня за ограду, и для начала я подхватил мерзейший насморк, который из жидкой формы быстро перешел в какую-то твердокаменную, а еще недели через полторы я закашлял. К концу августа в моих духовных легких хрипело и квакало так, что я едва говорил, да и ноги переставлял с трудом. Бородатый Митрич и впрямь оказался пророком — холод за райскими стенами медленно, но верно превращался в лютый мороз, и передо мной явственно обозначилась перспектива загнуться по второму заходу.

Но тут моя загробная судьба выкинула очередное коленце. Дело было первого сентября, я сидел у ограды сектора и грел на солнышке свою бессмертную сущность — озноб и кашель не отпускали меня теперь ни днем, ни ночью. И вдруг я обратил внимание, что на стене, где обычно знаменами реяли красные плащи Небесного Воинства — они там бродят, как тень отца Гамлета в известном фильме Козинцева, — никого нет. Пусто, разбрелась куда-то райская гвардия. Я не стал долго думать. Стена сплошь покрыта барельефами — фигурки каких-то святых в полукруглых нишах так что даже для такого полуживого доходяги, как я, сложности никакой. В один миг я уже был на другой стороне, тем более, что оттуда забор намного ниже.

Подробностей я разобрать не успел, уж очень торопился, потому что знал — времени у меня едва ли минута. Померещилось или нет, но вроде там побольше зелени и публика одета поразнообразней. Давясь кашлем, я дико озирался, высматривая какое-нибудь знакомое лицо, и неожиданно чуть не прямо перед собой увидел Высоцкого. Великий бард с какими-то людьми сидел за столиком с закусками прямо на улице, под тентом. Помню, была на нем черная водолазка, джинсы, и взглянул он на меня с веселым любопытством — что это за бомж в балахоне тут разбегался?

Я понял, что ждать больше нечего, бухнулся на колени у этого столика и заговорил, стараясь пересилить кашель:

— Владимир Семеныч, ради Бога, помогите, на вас вся надежда. Я Володя Синельников, из Москвы, земляк ваш, попал в эту хиву без документов, и они меня теперь каждую ночь за ворота выбрасывают, а колотун страшнейший, совсем мне хана настает. Владимир Семеныч, дорогой, если будет случай, не сочтите за труд, замолвите словечко…

И тут за спиной, слышу — шелест и ангельское дуновение. Я и оглядываться не стал, а вцепился в стол обеими руками, как только мог.

…попросите, вас-то послушают, век буду молить…

— …Синельников моя фамилия… уж как-нибудь…

Стола, я думаю, эта братия поначалу вовсе не заметила, и метров десять волокла меня вместе с ним. В рожу мне посылались салаты, плеснуло чем-то горячим, наверное, кофе, на один глаз я временно ослеп, а вторым еще успел увидеть, что Высоцкий стоит и с изумлением смотрит нам вслед. Дальше мне врезали но рукам, стол улетел, и мы понеслись — но уже не к Вратам, а к неизвестному красивому дому, затем внутрь, и ходами-переходами, через лестницы, коридоры, казематы — пока не очутились в сравнительно небольшой комнатушке со сводчатым потолком, где из обстановки присутствовал только громадный стол на когтистых лапах. Меня шваркнули на пол, как мокрую тряпку, а из-за стола поднялся еще один Небесный Воин.

Он был такой же раскрасавец, как и все эти крылатые добры молодцы, но явно постарше, а кроме того — выше, да и пошире в плечах; вообще весь какой-то огромный и массивный. Ни алого плаща, ни крыльев, весь в белом, и не кольчуга была на нем, а золотой панцирь в узорах, и все это, до последней пряжки с львиной головой, сияло и сверкало так, что блеск, по выражению классика, выедал глаза. Тут-то до меня и дошло, что передо мной архангел Михаил собственной персоной. Взор его был ужасен, а голос подобен грому.

— Червь! — начал он, и я увидел, что лицо у него дрожит. Вы, рабское отродье, почему, как вы можете не ценить милости господней… созданные по образу и подобию… не могу постигнуть глубины мерзости вашей!

Я кашлял минут, наверное, пять, не меньше. Следовало бы встать, но силы у меня кончились, и пришлось оставаться на полу как раз в положении тот сына, которого в Третьяковской галерее убивает Иван Грозный. Умом я понимал, что стоит ангельскому атаману щелкнуть пальцами, и моей души на понюх не останется, но уж не знаю отчего, но вдруг сделалось мне не страшно, а невыносимо тошно и противно от всего этого цирка. Я докашлял и сказал так:

— Ты бы, дядя, потрясся от холода одну ночь там, за воротами, так быстро бы пропала охота орать.

В ответ он шагнул ко мне с такими глазами, что я решил: все, кранты. Будь здоров, Володя, страдал ты от своей глупости на этом свете, она же тебя и на том погубила.

Но где-то в полушаге от меня Михаил внезапно остановился и затрясся пуще прежнего, сжав кулаки и закрыв глаза; лицо он запрокинул, и я машинально отметил, что шея у него толще головы; архангел что-то быстро-быстро шептал, и можно было разобрать слова: «Гордыня, гордыня, гордыня, гордыня…», и потом так же торопливо: «Грех, грех, грех, грех…»

Немного успокоившись таким странным образом, он открыл глаза, глянул вниз и обнаружил, что я все еще самым бессовестным образом валяюсь у него под ногами. Тогда он взревел так, что прежние вопли просто в счет не шли:

— Воооооон!

Ну, тут, ясное дело, шелест, дуновение, и белоперые ухари потащили меня на выход. Уж не знаю, специально или нет, но на обратном пути они шибали мной обо все встречные углы и косяки, и большинство дверей открыли моей головой, от чего из Райских Врат я вылетел в состоянии глубокой контузии и думал, что хуже не бывает. Сильно, однако, ошибался.

Русский человек многое может выдержать, но на следующее утро я еле переполз через Небесный порог, на четвереньках добрался до столба в двух шагах от входа, где с утра приятно так припекает, и там остался сидеть. Пропала у меня охота куда-то ходить и добиваться справедливости. Все во мне ныло, как один больной зуб, поллица занимал исполинский синяк, а вместо двух глаз было полтора.

И вдруг подлетает ко мне маленький такой ангелок с крылышками, как у цыпленка, и цыплячьим же голосом объявляет, что регистратор Иннокентий сей же час требует меня к себе. Доигрался, подумал я, потом разлепил губы и с трудом ответил:

— Я бы рад, старик, да вот беда — идти не могу.

Но это его не смутило.

— Не беспокойтесь, — говорит, — мы вас вмиг доставим.

Подлетели еще два таких же, и действительно, через пять секунд я уже сидел на стуле напротив моего старого знакомого четырнадцатой категории. Как всегда, Иннокентий сиял, будто начищенный пятак.

— Ну-с, драгоценнейший мой Владимир Викторович, сегодня у меня есть чем вас порадовать. Постановление, правда, еще не пришло, но Синклит счел возможным учесть некоторые ваши обстоятельства… У вас, как я посмотрю, нашлись заступники — и даже лукаво погрозил мне пальцем — ну, дескать, вы у нас и проказник!

Перво-наперво, у меня появилось жилье. Впритык к наружной Райской Стене, рядом, кстати, с конторой самого Иннокентия, находится не то склад, не то пакгауз; и нем есть полуподвал, и в этом полуподвале мне отвели комнатку, небольшую, метров десять, зато с отдельным входом. Там было крошечное оконце, выходящее все на ту же стену (в него можно было видеть босые ноги и сандалии проходящего народа), а также стоял топчан, застеленный овчиной. На Земле я бы царским хоромам так не обрадовался, как этой каменной норе — но этим дело не кончилось.

Меня определили на работу — в штат обслуживания одного довольно продвинутого по здешним меркам типа. В раю неукоснительно соблюдается табель о рангах, и иерархия очень строгая — такие-то привилегии у пророков классов низших и высших, то-то и то-то положено угодникам таких-то категорий, отдельные права у блаженных, и только попробуй перепутать! Мой клиент как раз и числился блаженным, с очень хорошими, как говорили, перспективами — лет через пятьсот мог запросто перейти в разряд угодников. Имен у него была целая гроздь — он и Алехандро, и Гонсалес, и Рамон, и еще не знаю кто, я для краткости называл его дон Педро. Родом он из Лимы, где жил при церкви, и там, во время выноса на празднике статуи какого-то святого, его в толчее случайно задавили. В раю по такому случаю он получил очень теплое местечко, включавшее, в частности, отдельный садик для молитв.

Фокус в том, что молельные настроения нашего дона Педро были каким-то таинственным образом связаны с погодой и атмосферными явлениями вообще. На закате его обуревали сомнения, и он молил о вразумлении, ночью одолевали соблазны, и он бил поклоны, на заре он буйно славил веру и всячески ликовал, днем, слава Богу, в основном спал. В этот же список входили всевозможные ненастья, грозы, ливни, затмения, туманы и так далее.

Так вот, устроение всех этих явлений природы было возложено на одного ангела и трех человек, в том числе и меня — в роли техника-осветителя-громовещателя-поливальщика. Вторым техником был Пип — совсем еще мальчишка, слабоумный дурачок, он все время знай себе посмеивался и потирал руки, а главным режиссером — толстобрюхий усач Вернер из Дюссельдорфа. Порядок был такой: сначала ангел-хранитель выяснял у дона Педро, какое у него в данный час настроение, потом отдавал приказ Вернеру, и мы принимались ворочать светилами и гонять облака. Оборудование, надо сказать, очень громоздкое и тяжелое, первое время я откровенно выбивался из сил, да и потом выматывался на всю катушку. Но и тут Бог моей погибели не допустил, потому что на этой работе нам полагался нектар — пол-литра в сутки на всех троих. Гениально прав оказался пророк Митрич — вещь это и впрямь необыкновенная. Через два дня у меня прошел кашель, через четыре — зажили все ушибы, и я стал молодцом хоть куда.

К хорошему привыкаешь быстро. Без нектара, думаю, мы не протянули бы и дня — дон Педро, пробиваясь к вожделенному угодничеству, колотился на своих бдениях все исступленнее и исступленнее — даже и с нектарной подпиткой мы во время редких перерывов валились с ног. Скоро стало ясно, что при такой нагрузке и постоянном недосыпе норма в пол-литра — это катастрофически мало. Что обидно, самому Педро вся эта кутерьма ровно ничего не стоила — у него-то нектара было хоть залейся. Ангел-хранитель ходил за ним с целым жбаном — протянул руку, опрокинул стакан, и опять бейся в экстазе и завывай, сколько хочешь.

И вот однажды, когда мы присели перевести дух у наших труб и кабелей, я сказал:

— Слушай, Вернер, давай попробуем с этим Педро договориться по-людски — пусть нам хоть литр отольет. Ему ущерба никакого, только выгода — мы же вокруг него резвей запрыгаем со всякими ураганами.

Пип захихикал и потер руки, а Вернер посмотрел на меня с некоторой оторопью.

— Володя, позволь тебе напомнить, что нам этого не положено.

— А ноги здесь протянуть нам положено? Давай поговорим, что мы теряем?

Вернер на несколько секунд скорбно опустил веки.

— Володя, ты должен понять, что здесь осуществляется воля Божья, из которой происходит закон и порядок. Ты прилетел сюда из России, где хаос и беспорядок, и от этого происходит безобразие. Здесь нет хаоса и беспорядка, поэтому нет безобразия. Если каждый начнет устанавливать собственные законы, это будет иметь очень плохой конец.

Что ж, действительно, что это я лезу со своим уставом в чужой монастырь. Но тут мне пришла в голову еще одна мысль.

— Так давай не будем ничего просить, а просто расскажем, как мы тут корячимся, он ведь ничего об этом не знает. Мол, старик, как насчет христианского милосердия?

— Он все очень хорошо знает, — возразил Вернер. — Если бы ты прислушался к его словам, то заметил бы, что он молится и о нашем благополучии.

У меня прямо нижняя челюсть отвалилась.

— Чего же молиться? Пригласи к столу и налей всем по стопке — отдохните, ребята.

Пип снова захихикал и потер руки, а у Вернера если и не глаза, то брови точно полезли на лоб, но он справился с собой и, прежде чем открыть рот, вновь сделал многозначительную паузу.

— Володя, давайте прекратим этот разговор. Хочу предупредить, что такие разговоры очень не нравятся архангелу Михаилу.

Вот это да. От этих его слов у меня спина похолодела.

— Вернер, а откуда архангел Михаил узнает про наши разговоры?

— Он узнает об этом из моего доклада, — отвечал Вернер.

Если бы я не сидел, я бы точно упал.

— Вернер, так ты что же, стучишь на нас этому громобою? Мы тут вместе с тобой все это таскаем, пьем нектар из одной баклаги, а потом ты бежишь и доносишь на своих товарищей?

— Я лояльный и законопослушный житель, — с гордостью заявил Вернер. — Я исполняю возложенные на меня обязанности, и так образуется порядок. И ты, Володя, должен стать лояльным и законопослушным жителем. Если же ты станешь нарушать правила, то и через тысячу лет будешь носить этот шланг и ругать свою судьбу.

Пип, естественно, потер руки и захихикал. В это время наш подопечный опять грохнулся на песок, воздел руки к небу, и нам пришлось прервать беседу. Но я остался в совершенно обалделом состоянии.

Действительно, в конце концов, плевать на нектар, перебьемся — жили без него и проживем. Но если этот готический моралист прав — а похоже, так оно и есть — то веселенькая меня ждет перспектива! Пусть даже не тысячу, пусть хотя бы триста лет без сна и отдыха скакать вокруг бесноватого Педро? Весь запал у меня прошел, руки опустились, и обуяла страшнейшая тоска. Во время следующего перерыва я не утерпел и снова спросил Вернера — правда, без всякой надежды:

— Вернер, ладно, допустим, все это правильно, но просто так, по-человечески, ты меня понимаешь?

Но упертого немца было не своротить.

— Володя, я понимаю все, кроме одного — как ты получил эту работу?

Вскоре в наших трудах наступил перерыв. Дон Педро то ли перебрал нектара, то ли не рассчитал силы, но только скрутил его припадок с судорогой, а после он радикально и, видимо, надолго отключился. Его унесли, ангел-хранитель сокрушенно покачал головой и до особого распоряжения распустил нас по домам.

Я доплелся до своей конуры и уснул мертвым сном. Как сказал поэт, «странное готовилось ему пробуждение».

Что-то было не так. Я заворочался, замычал, и, наконец, открыл глаза. Комната менялась с поразительной быстротой. Потолок уплыл вверх и выгнулся сводом, словно в той камере у Михаила; за потолком вытянулось и окно, сделавшись стрельчатым, да еще отрастив колонну посередине, и в него заглянули звезды — значит, была ночь — а стены раздвинулись, прибавив, наверное, метров тридцать площади.

Я сразу сообразил, что эти перемены не к добру. Точно. Вошли сразу два ангела, и с ними еще какой-то субъект — возраста загадочного, лысый, бородка клинышком, в белой рясе, и весь просто светится от счастья.

— Оставьте это помещение, — с порога объявил мне один из ангелов. — Теперь здесь будет жить брат Диего.

У меня во рту пересохло.

— А со мной как? Куда?

— На этот счет распоряжений не поступало, — ответил ангел ледяным тоном.

Я все никак не мог поверить.

— Подождите, так нельзя, у меня работа, как же я буду…

— Вы временно освобождены от ваших обязанностей. Поторопитесь.

Мне стало дурно. Что же, опять на мороз? Тут не без скотины Вернера… Я бросился к лысому.

— Слушай, брат Диего, это моя комната, получается, ты меня на улицу выставляешь. Тут понимаешь как, они меня сейчас же за ворота выкинут, закон здесь такой, а там стужа страшнейшая, зима уже, я там не протяну. Слушай, брат, попроси, а? Пусть мне тут хоть раскладушку поставят, или, уж Бог с ней, одеяло на полу постелют, я парень спокойный, уживемся, я все делать буду, выручай, брат…

Диего засиял еще более умильной улыбкой и заговорил нараспев:

— Сочувствую, брат, горестям твоим, но возрадуйся тому, что можешь пострадать во имя веры нашей святой, и не ропщи, а молись, молись, и увидишь, что милосердие господне безгранично.

Я, на свою беду, начал озверевать:

— Оставь Его милосердие, у своего спроси! Что же ты, сволочь, человека в открытый космос замерзать выгоняешь?

Он опять мне улыбнулся улыбкой слегка утомленного олимпийского медведя и повернулся к ангелам:

— Время молитвы…

Стало ясно, что меня замечать он больше не желает. И я не выдержал. Знаю, что был неправ. Знаю, что так нельзя. Но нагорело на душе. Тут и Иннокентий, и Михаил, и эта паскуда Вернер… короче, развернул я этого преподобного обратно к себе, и что было сил заехал по улыбчивой его морде. Не пожалев руки. С чувством и переносом центра тяжести.

И складно так вышло. Сандалии его, помню, остались стоять на полу, а сам он воспарил, перелетел через мой топчан и там приземлился с кошачьим мявом.

Что было дальше, представить нетрудно. Шелест, ангельское дуновение, и пожаловало Небесное Воинство. Тут уж они взялись за дело по-серьезному. Во первых строках они вышвырнули меня на улицу. Дверь, как вы, может быть, помните, была прямо против райской стены, чуть не в трех метрах, а силища у них кошмарная, так что хрястнулся я — не приведи Боже, и по стене этой не то что сполз, а просто-таки стек. Дух из меня вышибло начисто — воздух со свистом выходит и выходит, а вдохнуть не могу. Они подоспели, подняли, и один двинул куда-то под ребра, а второй — но спине и, по-моему, обеими руками сразу. На этом мои связные воспоминания кончаются, и дальше все как-то смутно. Вроде бы меня традиционным маршрутом проволокли до ворот, и после хорошего пинка я провалился в облака, не взвидя света.

Когда пришел в себя, не знаю, но очнулся уже простуженный, и начались великие муки — раздирает кашель, а кашлять-то и нельзя, потому что болью везде отдает нестерпимой. Знатно они меня приложили. Если у человеческой души есть ребра, то пару они мне точно сломали, и с ногой, в тазобедренном суставе, тоже неприятность вышла — и по сию пору носок наружу не разворачивается. Остальное, правда, потом поджило.

Отлеживался я не меньше месяца, и как почувствовал, что могу ходить, так из берлоги своей облачной вылез, и как был, полуживой, побрел подальше от Райских Врат куда глаза глядят, по космическим высям.

Планы у меня были самые неопределенные. Предполагал я, если еще в солнечной системе нахожусь, дойти до Меркурия — из школьного курса астрономии я помнил, что жара там несусветная и, значит, можно согреться. Позже мне пришло в голову, что есть еще Венера — там как будто бы тоже тепло, а климат получше, чем на Меркурии. Да если на то пошло, думал я, и на Землю можно завернуть, скажем, на Гавайи, подучить английский, авось подвернется что-нибудь, поработаю призраком…

Беда только в том, что где искать эти Венеры и Меркурии, у меня не было ни малейшего представления. Шагал я наобум за каким-то светилом, а Солнце это, или нет, спросить было не у кого. Проносились кометы и астероиды, вдали плыли разноцветные галактики… красиво, но непонятно. Я шел, надрывался кашлем и думал о разных разностях.

Все-таки это свинство, что на Земле нас никто не предупреждает о порядках в раю. Сплоховал я, что и говорить. Не потянул духовного совершенствования. С другой стороны, если меня опять занесет нелегкая в те края, то я мог бы теперь для вновь прибывших читать лекции на тему «Рай, его опасности и стукачи». Правда, скорее всего лектора вместе со слушателями выгонят на холод, да еще побьют вдобавок. Да и сами слушатели, как только сообразят, в какие неприятности я их втравил, тоже, пожалуй, устроят мне «темную». Тьфу ты, получалось, что так ли, эдак ли, но меня все равно отлупят. Да, нагнало на меня страха Небесное Воинство.

Итак, я рассекал пространства, в голову мне, как видите, лезла всякая чепуха, и вот как-то однажды, слева от моего сомнительного маршрута я увидел далекое зарево похожее на красную мохнатую шапку. Бешеной собаке сто верст не крюк, спешить вроде некуда, почему бы не взглянуть поближе?

Зарево стояло над громадной железной стеной — черной, с вмятинами, потеками и заклепками, как на Крымском мосту, и была это стена теплой! Меня затрясло, я прислонился, прижался, распластался, и так застыл, не веря счастью, — даже глаза закрыл.

А как открыл — вижу, прямо передо мной — здоровенный рыжий черт, с рогами, хвостом, все как положено — и хохочет.

— Володя, — говорит, — какая встреча!

Ну не везет, да и только! Ну, чтобы ему еще через полчаса появиться? От такой несправедливости мне стало обидно до слез, но в раю меня уму-разуму уже научили.

— Дядь, ты не трогай меня, — сказал я как можно вежливей. — Я малость погреюсь, и сам уйду, ладно?

Но не тут-то было. Черт даже удивился.

— Вов, ты что, сдурел? Пошли со мной!

Делать нечего, пришлось идти. Что я против него один, с голыми руками, да едва дышу?

По дороге он страшно веселился и трепал меня по плечу:

— Володь, да ты не узнаешь меня! Это же я тебя подзуживал за Нинкой Семеренковой подглядывать!

Застрелите, если я помню, что за Нинка, но чем кончаются споры в этих краях, мне уже было доподлинно известно, и я смирно кивал:

— Премного благодарен, а если что было не так, извините великодушно.

Он только строил рожи и качал головой:

— Да, брат, я смотрю, ты здорово переменился — ишь как заговорил!

Здесь тоже есть ворота — узорные, литые, очень красивые; мы их проскочили, и дальше я понесся над адскими просторами, как кузнец Вакула в Петербург. Рассмотреть успел немного — все громадные, еле глаз хватает, площади со статуями, вдалеке — мрачноватые дворцы с колоннами, людей не видно, но и заборов, кстати, ни одного. Влетели мы в какое-то мраморное жерло и припустили по широченным тоннелям, все глубже, глубже и вот, наконец, очутились в зале, размеров тоже циклопических и тоже с колоннами. Тут на возвышении стоял черный готический трон, и чуть подальше — длинный стол, на котором была расстелена вроде бы карта, и над ней склонились несколько человек в длинных, до пола, парчовых одеяниях. Лиц не разобрать, но и так видно, что авторитеты.

Черт, который меня притащил, заорал во всю глотку:

— Глядите, кто у меня тут есть!

От компании у стола отделился один и подошел к нам. Я только взглянул, сразу понял, кто это — тут подсказки не нужно, не ошибетесь — сам Вельзевул, Владыка Ада. Был он роста высокого, на плечах — этот складчатый плащ, прихваченный пряжкой с тусклым камнем и, как где-то сказано, «ликом темен и прекрасен». Верно. Смугл до чрезвычайности, а лицо узкое и длинное, будто нож.

Руки у меня свесились, как у старого орангутанга, и весь я окостенел от страха. Если в раю порядки такие строгие, то что же здесь? Без разговоров на сковородку? Еще почему-то я ожидал, что, посмотрев на меня, он непременно рассмеется сатанинским смехом, потому что вид у меня после всех приключений был, мягко выражаясь, причудливый.

Однако ничего этого не произошло. Вельзевул довольно долго разглядывал меня, потом сказал:

— Да, его хорошо отделали. — Затем чуть отвернулся в сторону и приказал: — Дайте парню стул, он сейчас упадет. И налейте чего-нибудь, он чуть живой.

Тотчас же меня посадили на табуретку и сунули в руки стакан — по-моему, с коньяком. Я настолько оторопел, что сел и выпил. Прожгло, я вам доложу, насквозь — но дышать стало легче. Вельзевул надвинулся на меня, как черная скала.

— Ну, Володя, что же ты из рая ушел?

— Выгнали. Я одному их хитровану по морде засветил.

— И ты не попросился обратно? Не валялся в ногах у Михаила?

Я помотал головой, как усталая лошадь.

— Не могу я там. Воля ваша, делайте, что хотите.

Вельзевул посмотрел на меня еще некоторое время и негромко скомандовал:

— Герду ко мне сюда.

В ту же секунду перед нами явилась девица сногсшибательного обличья. Здорова, ноги от шеи — натуральный циркуль, вся в черных кожах, как американский байкер, сплошь бахрома, бляхи, цепи, шипы и еще не знаю что, каблуки такие, что даже со стороны смотреть страшно, на голове — взрыв сверхновой, а размалевана!.. Вокруг глаз — синие треугольники с зеленой каймой, в ноздрях пламя — слов нет, и при этом жует, кикимора, жвачку. Но Вельзевул и бровью не повел.

— Что на семнадцатом? Течет?

— Течет, — с приятной хрипотцой отозвалась девица.

— А Моуди?

— Моуди? — она пожала плечами. — Моуди — отрезанный ломоть.

Вельзевул вдруг впал в необычайное раздражение.

— Гнать его в три шеи! — взревел он. — Все, лопнуло мое терпение, оно у меня не ангельское! И пусть эта скотина на глаза мне не показывается!

Вельзевул повернулся ко мне.

— Вот, человек к нам пришел… Володя, пойдешь ко мне в сантехники?

Я встал, и табурет за моей спиной с грохотом опрокинулся.

— Ва… Ваше величество, я без документов…

Тут-то, наконец, он и проделал то, чего я так долго ждал, — расхохотался громовым сатанинским смехом. Такие вышли раскаты, что мое почтение, следом, естественно, засмеялся тот черт, на котором я, можно сказать, приехал, за ним — Герда и все остальные, и я сам не удержался и улыбнулся.

Вельзевул даже слезинку с глаза смахнул:

— Ну, Володя, насмешил… На кой хрен здесь документы, тебя последний черт у салотопки в лицо знает… Короче, так: есть у нас тут семнадцатый участок — заколдованный, что ли, кто там разберет — надо его привести в порядок. Ты когда-то в своем деле понимал. Справишься — сделаешь карьеру. Так что постарайся. Это Герда — генеральный инспектор Котлонадзора. Она тебе все покажет, объяснит… Да, Герда, жилье ему какое-нибудь определи… Давайте, молодежь, я на вас надеюсь.

Вельзевул вернулся к столу и карте, а Герда, окинув меня меланхолическим, как показалось, взглядом — пойми-ка чего за этой боевой раскраской — не переставая жевать, пробурчала: «Пошли, чего там…»; мы куда-то провалились, и опять понеслись по тоннелям и коридорам неведомо куда. Держала меня эта расписная ведьма так неудачно, что кроме ее окованного серебром сапога я толком ничего и не видел.

Но вот прилетели. Здоровенная бойлерная, все как положено — котлы, трубы, приборы. Зеленобровая Герда молчала, но по-прежнему смотрела на меня скептически. Я поскреб в затылке и вздохнул.

— Герда, давай сразу выясним отношения. Самый Главный там сказал про карьеру, так вот ты знай — мне карьеры не нужно. Как все есть, так все пускай и остается. И вообще, я в Москве один из самых тихих, понято?

Герда уставилась куда-то вбок.

— Ты, значит, из Москвы.

— Ну да. А ты что, москвичей недолюбливаешь?

Она снова призадумалась и неожиданно изрекла:

— Ты ничего, симпатичный.

На это я уже не знал, что ответить, и потребовал у нее схему. Схема нашлась, но составлял ее, судя по всему, еще Юлий Цезарь на свином пергаменте, и потом римские легионы десять тысяч лет ходили по ней в римских сандалиях — пятно на пятне и дыра на дыре. Понять ничего нельзя, пришлось разбираться так.

Разобрались.

— Черт-те что, — подвел я итог. — Значит, так. Эту магистраль мы перекрываем и срезаем. Сварка у вас тут есть?

— У нас все есть, — с мрачной гордостью отозвалась Герда.

— Чудесно. Муфты эти на пеньке выбрасываем и везде ставим шарово-конусные соединения. И задвижки шаровые — можно сделать?

— Можно.

— Какие?

— Любые.

— Постой, постой. И инструмент тоже любой?

Герда только хмыкнула. Я даже замер, ослепленный открывшимися перспективами.

— Тогда так… Задвижки «Бугатти», полнопроходные, со встроенными фильтрами. Перфоратор «ДеВалт», «болгарку» «крессовскую», трехпозиционную, плюс полный набор «Хилти». Манометры — «Толедо». Этот стояк заменяем на медный, с компрессионным переходником, а вот отсюда врезаем резервную магистраль. Давление дадим сначала в основную, затем в резервную и здесь вот стравим. Все дела.

— И ты все это можешь сделать? — недоверчиво спросила Герда.

— С инструментом и поддержкой — вполне.

— Если ты самый тихий, — полюбопытствовала она, — какие же в Москве бойкие?

Итак, мы с Гердой и полдюжиной подсобных чертей принялись гнуть и варить трубы, нарезать резьбу и долбить стены. Дела пошли нормально, к вечеру второго дня дали давление, опрессовали, и семнадцатый участок утратил весь свой гнилой и подтекающий романтизм. Прилетел даже Вельзевул, похлопал меня по плечу и сказал:

— Ну что же, Володя, замечательно, по такому случаю ты повышен сразу на два звания и получаешь чин инспектора. Герда, продолжайте, продолжайте в том же духе, сколько нам мучиться с этой рухлядью, переходите на двадцать шестой, и вперед…

И умчался. Герда, черти и я отметили это дело с достойным перебором, и дальше мое загробное существование потекло стандартным порядком. Кашель понемногу отпускал, поселили меня во вполне приличной хибаре, Герда притащила целую кипу каталогов с мебелью и одеждой и сонно предложила выбрать что угодно, поскольку всего навалом, а публике глубоко плевать, как я выгляжу. Мы крушили кирпич, тянули магистрали, наворачивали вентиля, ломали головы над старой схемой и рисовали новую, а в остальное время бродили по здешним этажам, подкрепляли силы спиртным и ужасно резались в покер со всеми чертями и такими же, как мы, наемниками.

Герда вела себя все загадочней и загадочней. Как-то с пьяных глаз я выразил сожаление, что не могу увидеть ее лица и волос и натуральном виде, после чего закономерно ожидал получить по морде разводным ключом. Но вместо этого моя начальная долговязина вдруг отмылась и явилась в довольно милых косичках на школьный манер. Открылось, что это весьма юное создание, вовсе не лишенное привлекательности. Я зааплодировал и заявил, что в таком формате руководство мне правится намного больше. Герда странно покивала и, по своему обыкновению, склонив голову на плечо, уставилась куда-то в угол слева от себя. В результате этих преобразований она вдруг начала ревностно следить за тем, чтобы я много не пил.

И вот как-то однажды мы сидели в колодце на пятьдесят втором участке на противных ржавых скобах из гнутой арматуры, в руках у нас была все та же драная схема, и ругались мы нехорошими словами, потому что ничего не могли понять.

— Так, подожди, — говорил я. — Вот наши заглушки — тут и тут, все правильно; вот, по идее, вентиль, хорошо, а куда же тогда делась магистраль? Куда, интересно, мы давление дали?

Герда, пребывая в неизменном полусонном состоянии, смотрела почему-то не на схему, а на меня и, как всегда, уронив голову влево, наматывала волосы на палец.

— Не знаю, — протянула она. — Может, они так вентиляцию обозначили?

И в этот самый момент перед нами выскочил черт, и объявил, что Главный требует меня сей же час к себе. Я никакого подвоха не ожидал, сказал: «Ладно, чертила, давай копыто», зато Герда вдруг встрепенулась и взглянула с тревогой, и тогда я тоже насторожился, и с этим беспокойным чувством, держась за чертову ногу, влетел все в тот же парадный зал, и там действительно увидел такое, что без всяких иносказаний остолбенел от страха.

Из кого хочешь цикорий посыплется. Посреди зала стоял самолично ангел четырнадцатой категории Иннокентий со своей громадной книгой под мышкой и улыбался вечной сладкой улыбкой.

— Вот, Володя, — с усмешкой произнес Его Величество Вельзевул — он устроился тут же, небрежно привалясь плечом к собственному трону, — к тебе гости. Давай, Иннокентий, расскажи, с чем пожаловал.

Иннокентий приосанился и открыл книгу.

— Дорогой Владимир Викторович, — почти торжественно заговорил он. — Пришли ваши документы. Согласно постановлению, вы являетесь угодником четвертого разряда со всеми полагающимися правами и привилегиями. Поздравляю от души, поздравляю. Готов препроводить вас немедленно.

Едва миновал первый шок, я бочком, бочком, начал продвигаться ближе к Вельзевулу, и в конце концов оказался рядом, причем по какой-то причине уже стоя на карачках. Немного приподнявшись, я уткнулся ему в бедро и прохрипел:

— Ваше Величество, что хотите, все исполню, отслужу, только не отдавайте меня…

В ответ он положил мне руку на голову, а рука у него горячая, без малого утюг, но мне сразу стало легче — и сказал едва слышно: «Не трусь и не трясись так», затем перевел взгляд на Иннокентия:

— Видишь ли, Иннокентий, тут человек мне говорит, что не хочет он с тобой идти. Боюсь, в этот раз не выйдет у тебя ничего.

Иннокентий от негодования даже весь вытянулся.

— Как же так, Владимир Викторович? Вы что же, отвергаете благодать небесную? Отвергаете рай? Не верю, не верю, подайте голос, под моим покровительством вы можете смело изъявить свою волю!

Большая злость меня разобрала, но я сдержался. Гонор в этих краях недорого стоит, но и совсем уж ползать на брюхе тоже смысла нет. Я встал и сказал вполне интеллигентно:

— Я вам не собака, господин Иннокентий, чтобы голос подавать, но говорю серьезно: ни вам, ни вашим сволочам я по доброй воле не дамся.

Тут Вельзевул захохотал своим дьявольским смехом, и потом очень ласково обратился к Иннокентию:

— Ну признайся, Кеш, обосрался… — и махнул мне. — Володя, все, иди, работай… Кеша, глупышка-дурашка, как же Он там тебя еще держит?

И что там было дальше, я уже не слышал, потому что черти унесли меня прочь.

Я завернул домой, достал из буфета флягу, хлебнул как следует и сел на кровать. Руки дрожали, как у эпилептика. Тут вбежала Герда и уставилась на меня безумными глазами.

— Слушай, чего сейчас было, — проговорил я нетвердым голосом. — Еще бы немного — и загремел. Хорошо, Главный отстоял, а то бы каюк… Представляешь, чуть не обделался от страха. Этот Иннокентий… я-то на ихнюю крутизну насмотрелся…

Она облегченно вздохнула, на секунду прикрыв глаза, и сказала:

— Я все знаю, — после чего подошла и отобрала у меня бутылку. — Снимай куртку, майку, и разворачивайся ногами вот сюда.

Герда вытряхнула меня из рабочих шкур, сама тоже вылезла из своих черных кож, и мы уселись на кровати спиной к спине. Спина у нее была почти такая же горячая, как рука у Вельзевула.

— Это что значит? — поинтересовался я.

— Площадь контакта больше, — туманно пояснила моя начальница. — Знаешь, как воины пожимали руки перед Куликовской битвой? Возле локтя, так что не только ладони, но и предплечья соприкасались. Между людьми были другие отношения… Ты о чем думаешь?

— О Высоцком. Он же там за меня заступился. Боюсь, влетит ему за мои выходки…

Герда фыркнула, шевельнув лопатками.

— Твой Высоцкий давно здесь, раньше тебя пришел. Поднимись на девятый уровень, да посмотри.

— Ух ты, — восхитился я. — И что он там делает?

— Вроде кино какое-то снимает… Бабы всякие бросаются на него, как сумасшедшие… Кстати, спрашивал про тебя.

Мы помолчали.

— Знаешь, Герда, — сказал я, — в тебе что-то есть.

Она сделала спиной неопределенное движение и ответила почему-то шепотом:

— Никакая я не Герда… Меня Светлана зовут, я из Свердловска… Ты тоже мне нравишься…

Мы снова помолчали, и я спросил:

— А магистраль куда делась?

— Не знаю.

Я покачал головой и вздохнул:

— Ладно, разберемся…

Синельников и ремонт

В четверг утром ничто не предвещало никаких напастей. Когда Старик вызвал меня к себе, я ничего не заподозрил, хотя припоминаю, удивился — я ожидал разгрома за отчет, в котором у меня конь не валялся, но по всем законам предварительная взбучка полагалась Элиасу и, собирая бумаги, я на него выразительно посмотрел. Он только пожал роскошными культуристскими плечами. Что ж, значит в этот раз мне первому на плаху.

Кабинет нашего Дедушки отделан в лучших традициях той дурацкой моды, которая почему-то считается благородной стариной. Ни одного сантиметра стены без красного дерева, ковер как из анекдота про газонокосилку, стол противотанковый, над столом в рамке фотография, где наш начальник в обнимку то ли с Роммелем, то ли с Монтгомери, то ли с самим Эйзенхауэром. Сам Старик величественно сив, в серой тройке, так что напоминает нечто среднее между адвокатом и гробовщиком.

— Здравствуйте, Уолтер, — проскрипел он мне без всякой ласки в голосе. — Садитесь.

Когда начальство не в духе, лучше сразу переходить к делу. Я раскрыл папку и начал сыпать цифрами по последним контактам. Он сморщился, так что целая система морщин поделила его физиономию надвое (горизонтально), и мне сразу захотелось всунуть эти половинки поглубже одну в другую.

— Уолтер, все эти факты подождут, я вызвал вас не совсем за этим. Я должен сообщить вам… ммм… нечто. Вы первый в нашем отделении, кто это услышит. Приехал Келли.

— Что, прямо сюда?

— Нет, конечно. В Гладстонберри. Он извещает нас о появлении Наследника. Как вы понимаете, этого события мы ждали много лет. Очень много лет.

Старик был настроен весьма торжественно, но я этой торжественности, надо признать, совсем не разделял. Дело в том, что в ожидании Наследника я и сам принимал живейшее участие, и на мою долю приходились в основном все шишки и вывоз мусора. Я скандалил и сопротивлялся, проявлял склочность и гнилость характера, но меня снова и снова загоняли в достопечальный раздел «… и другие» — категорию бедолаг, которые делают всю грязную работу и за все отвечают, а потом стоят за спинами охраны, когда костяные старцы рисуют свои витиеватые подписи под параграфами потом и кровью оплаченных договоров. К тому же после такого многозначительного вступления меня наверняка ожидает какая-нибудь пакость. Я робко попробовал увильнуть:

— Сэр, возможно, это ложная тревога. Вспомните, подобное уже случалось.

— Нет, нет, на этот раз все точно. С шестого по семнадцатое сентября он должен войти в Дом и вступить в права владения. Наконец-то закончится весь этот хаос и в Англии появится серьезный руководитель!

— Так уж сразу и появится.

— Да, ему придется многое объяснить, его придется обучать, но у него подлинная кровь… Уолтер, ваш скепсис мне известен, но в данной ситуации он абсолютно ни к чему!

— Да ради Бога, сэр. Что я должен делать?

— Семнадцатого — видите, как мало у нас времени? — семнадцатого я лично введу его в Дом…

— Если Дом его примет.

— Об этом не беспокойтесь. Я введу его, и мы увидим реакцию… Однако последнее выселение нанесло Дому значительный ущерб. Мы не можем вселить Владыку Северного Края в наш обычный разгром… вы понимаете. Я получил письмо от Патрика — там Бог знает что, наверное… Уолтер, эта миссия возлагается на вас. У вас твердая рука… ммм… административные способности… население Дома и Долины относится к вам с уважением… Словом, я рассчитываю на вас.

— Что можно успеть за пять дней?

— Вот именно — все, что можно. Лорд Уорбек обещал всяческую поддержку.

Стало ясно, что отвертеться не удастся, и тут меня, что называется, обожгло воспоминание.

— А рамы? — закричал я. — Рамы в галереях? Могу я, наконец, выкинуть эту рухлядь?

Старик снова продемонстрировал мне свою гримасу «за секунду до яичницы», но, кажется, понял, что придется уступить:

— Меняйте ваши рамы. Но имейте ввиду — я лично проведу самую тщательную инспекцию… Вылететь вы должны уже сегодня, билеты заказаны, зайдите к Нэнси. Желаю удачи.

Что же, кто куда, а Володя — выгребать дерьмо. Планида, как говорили предки. Я пожал его дряблую ручку и отбыл вверить «Боингу» свое бренное тело.

Оставив за спиной Атлантику, рано утром я очутился в Хитроу. Дом наш находится в Северном Девоншире, так что конец мне предстояло сделать изрядный. В тех краях издавна собирались друиды, колдуны, маги, черти рогатые — место силы, как сказали бы теперь, и Дом был его центром. Оттуда в старину правили мифические Пендрагоны, там Мерлин замыслил Стоунхедж, и много еще чего. Последним предводителем этой эзотерики был некий сэр Генри Толборн, который, как рассказывали, держал всю мистическую публику Великобритании в ежовых рукавицах. Но сколько-то лет назад этот Генри уехал куда-то на войну, и там то ли вознесся, то ли, наоборот, провалился, короче, никто его больше не видел, и начался тот хаос и анархия, которые так не нравятся нашему Старику. Претендентов на магический престол было достаточно, но никого из них Дом знать не желал и безжалостно изгонял — если они успевали унести ноги. Сам по себе он достаточно регулярно переходил из рук в руки, его покупали и продавали, но кончалось все одинаково: лестницы дыбом, стулья летают, столы вращаются, люди исчезают в угребальниках — словом, весь набор. Должен, якобы, явиться истинный властитель с какой-то там душой и сердцем, и вот тогда-то Дом откроет ему… ну, и так далее.

Властитель-то, похоже, прорезался, но хорош же погром учинила домовая компания, если дело потребовало срочного ремонта.

Северный Девоншир — уже далеко не та глухомань, какой он был когда-то, но Дом и вправду стоит на отшибе. Лондонская железнодорожная ветка заканчивается в Гладстонберри, и там же поворачивает шоссе, дальше надо по проселкам култыхаться до Уорбек-холла — тоже древнее святилище, замок сумасшедших Уорбеков и, не доезжая Сент-Мери-Мида, где опять уже можно сесть на поезд и приехать на вокзал Виктория, надо повернуть на северо-восток, и еще двенадцать миль.

Вот последний поворот, роща тех сосен, что некогда сплошь росли в этих местах, буки у ограды, и пожалуйста — черепичная крыша нашего двухэтажного обиталища. Ах ты дьявол, сразу видно — среди черепицы черные провалы. Да, похоже, порезвились.

Разного народа в Доме случается множество, но самих домовых духов, или призраков, которые и творят все безобразия, на сегодняшний день четверо. Первый и главный из них — дворецкий Патрик. Дворецким он здесь был еще во времена римского завоевания, и до сих пор вспоминает какого-то Гая Кассиуса, который устроил в Доме подпольный обогрев и вентиляцию. Бесконечные воспоминания Патрика нагоняют на меня ужас, и однажды сгоряча я посоветовал ему их записывать. Он отнесся к этому неожиданно серьезно, и теперь я в страхе жду, что он начнет зачитывать отрывки из первого тома. Основная и, пожалуй, единственная его черта — грандиозное, всеподавляющее чувство собственного достоинства. Ничем другим он не блещет, но и это неплохо, потому что забота о сохранении имиджа создает у него хоть какое-то чувство ответственности.

Второй дух — конюх Герман, тоже древний бритт, диковато-волосатый, но узнать его историю поподробнее нет никакой возможности из-за кошмарного косноязычия — Герману доступен лишь один способ изъясняться — некое нечленораздельное мычание, довольно, впрочем, красноречивое. На моей памяти он с великими муками произнес всего несколько фраз, и след тех усилий чувствуется в нем до сих пор.

Двое остальных духов — женского пола, обеих зовут Елизаветами, и для краткости одну я окрестил Лизой, а другую — Бетси. Бетси — почтенная матрона времен Генриха — Синей Бороды и, если я ничего не путаю, двоюродная тетка Анны Болейн. Сообразно тогдашним манерам она интриговала, отравляла, небесного успокоения не обрела, зато без особых хлопот получила место первой статс-дамы у незабвенного сэра Генри. Не знаю, утратила ли она интерес к ядам, но готовит она отменно, и многие ее кулинарные рецепты служат предметом зависти и шпионажа.

Лиза — резвушка-хохотушка, бывшая любовница графа Саутгемптона, а потом и всех его друзей; не помню уж, она ли их убила, или они ее, но вихрь былого кокетства в ней отнюдь не утих, и смерть ей ума не прибавила. Помощи от нее в любом деле хватает ровно на две минуты, она бьет посуду, впадает в истерики, но в целом достаточно беззлобна. Неизвестно почему она опасается, что ее могут сослать в соседний Уорбек-холл, и это, пожалуй, единственная угроза, которая действует на нее отрезвляюще.

Всю эту разношерстную компанию объединяет одно — буйное помешательство при появлении в Доме очередных гостей. Тут они в трогательном единстве скачут по стенам, бросаются мебелью и вообще всячески производят впечатление. Зато остальное время поглощены взаимными склоками и дрязгами.

Дверь мне открыл Патрик. Был он, как всегда, наутюжен, накрахмален, сед и благостен.

— Счастлив приветствовать вас в Крэймонде, сэр, — произнес он великолепно поставленным баритоном, наклонив голову на четверть дюйма. — Мы ждали вас.

Я прошел в вестибюль, и передо мной предстала вся команда: лохматый, как кавказская овчарка Герман прорычал что-то дружелюбное, Бетси церемонно присела, а Лиза прямо-таки запрыгала, бултыхая своими скудными прелестями:

— А мы знаем, а мы знаем! — закричала она. — Едет Наследник! Нам все сэр Чарльз рассказал!

— У нас был астролог, — пояснил Патрик тоном экскурсовода. — Он оповестил нас о числах появления Хозяина. Герман, возьми чемодан сэра Уолтера.

— Здорово вы обрадуете Хозяина, — хмуро заметил я. — С дороги видно — у вас пол-крыши нет.

Тут вступила Бетси.

— Это наше священное право, сэр. Здесь нет повода для упреков. Даже сэр Генри…

— Нет, нет у меня повода… а у вас совести нет. Ладно, Бетси, не распаляйтесь, а лучше покормите меня. Я весь день за рулем и мечтаю о вашей кухне.

Она фыркнула, но все же сменила гнев на милость:

— Разумеется. Обед в верхней гостиной через пятнадцать минут, — и уплыла на кухню.

Самое смешное, что кое в чем эта королевская тетушка права. Свободное волеизъявление духов было заповедано еще Мерлином и не могло быть отменено никаким законом. Призраки должны были радостно приветствовать Хозяина и подчиняться, или… или наоборот. Бетси каждую минуту была готова вытащить из-под своих корсетов и кринолинов билль о правах и читать его вслух до посинения.

— Патрик, пойдемте пока посмотрим. Раз уж вы все знаете, объяснять ничего не буду, сами понимаете, положение серьезное.

Положение, однако, оказалось гораздо серьезнее, чем я мог предположить. Вестибюль и лестница практически не пострадали, зато в нижней галерее произошло нечто невообразимое — сначала я даже не мог понять, что же они там такое произвели, потом до меня дошло — выворотили из стены старую трубу для подачи ацетилена в светильники. Хорошо еще, что газ давным-давно отключен, а то было бы дело. Разворотив стену, они выломили две крайних стрельчатых рамы и разбили почти все верхние половинки готических окошек. В первый же дождь галерею залило, и вода с известкой потекла на старинные рыцарские доспехи, которые в количестве десяти штук стоят вдоль злополучной стены. Эти панцири и всегда-то смотрелись как-то замшело, а теперь приобрели и вовсе плачевный вид.

Но по-настоящему страшный сюрприз поджидал меня в верхней гостиной. Две панели черного резного дуба, которыми был отделан весь холл, над камином выгорели широченным безобразным конусом. Тут уж я выругался от души и со всем чувством, на которое был способен:

— Ах, так вас нехорошо! Да вы тут что, с ума посходили? Как это теперь восстанавливать? Что здесь вообще творилось?

— Мы демонстрировали «язык дракона», — сообщила подоспевшая Бетси. — И попрошу вас впредь выбирать выражения, сэр Уолтер, когда разговариваете в присутствии дам.

— Было очень здорово! — прочирикала Лиза, крутя своими бенджонсоновскими юбками. — Они так перепугались!

— Мы довольно быстро потушили огонь, сэр, — дипломатично вставил Патрик.

— Потушили… Патрик, черт побери, согласно договору Дом должен сам собой регенерировать. Где эта вонючая регенерация?

— Сэр, лестница регенерирует по-прежнему успешно. Но долгое отсутствие Хозяина, конечно, сказывается.

— Бетси, все-таки от вас я такого не ожидал. Что теперь прикажете делать с этой стеной?

— Мне кажется, в первую очередь вам следует поесть, сэр. Обед на столе.

Я подошел к камину. Да уж, дракона они тут пустили. В потолке дыра фута на три, прошибло до чердака, черепица, естественно, не выдержала, и вот теперь прямо из гостиной я мог видеть над головой серое английское небо.

Беда не приходит одна. Уж не знаю, связано ли это с гостевым шабашем, но по какой-то причине перестали работать все стоки в дренаж — похоже, забило трубы, проложенные еще в римской кладке.

— Чтоб он сгорел, этот ваш Гай Кассий со своей канализацией!

— Вентиляцией, сэр, — величественно поправил меня Патрик.

Кассий не Кассий, а грязная вода стояла во всех ваннах и раковинах первого этажа. Веселенькое дельце. Не иначе как засорился, что называется, главный фарватер.

— Придется звонить в «Дуглас и Дуглас», — предположил Патрик.

Звонить надо было не только в «Дуглас» — звонить приходилось ох как много куда — начинался телефонно-компьютерно-факсный этап.

Что ж, пусть сначала и в самом деле будут канализационные золотари Дугласы. Давайте ваши трубы из ПВХ, давайте прокладку и компрессор. Оплата через Первый Национальный. Включаем компьютер — хорошо, электричество не отключилось — Уолтер Брэдли из «Крэймондского Дома». Шифр прошел? Прошел. Код подтвержден? Ждите. Ждем. Код подтвержден. Расчетный счет через «Чейз Манхэттен» готов. Приготовьтесь — начальный счет от «Дуглас и Дуглас». Подпись факсом. Факс не проходит. Факс прошел.

Едем дальше. Фирма «Дюфа»? Цемент, эмали, шпаклевка, грунтовка, хопперы, полиуретан. Да, срочно. Да, оплачиваем. Оценщик выезжает немедленно. Перевод по предоплате подтверждаете? Подтверждаем.

Фирма «Окна Рехау»? Брэдли из Крэймонда. Да, чертежи. Да, в прошлом году. Да, двойной стеклопакет, вакуумные, бронированные, без тонировки, дуб-рустика. Осенние скидки. Нет таких скидок? Ладно, нет. Срочно. Три дня. Неустойку по предшествующим контрактам оплачиваем.

«Финпласт кровля»? Брэдли. Да, натуральная черепица, да, срочно. Подтвердите факт перевода по авансу. Да, в девять.

Уоорбек-холл? Боб, это Уолтер. Пьян, как собака… дай отца. Ваша светлость, это Уолтер. Да, уже приехал. Да, уже начинаю. Да прямо хоть сейчас. Вы так любезны, ваша светлость.

И так без перестачи до глубокой ночи, а утром началось. Едва ли не в семь прискакали уорбекские разгильдяи — собутыльники чокнутого лорда Роберта — убийцы и самоубийцы одновременно — и принялись двигать мебель; тут же прикатил дюфовский фургон со стройматериалами, и уж совершеннейший бедлам затеяли дугласовские удальцы, которые ползали по трубам со своей электроникой будто заправские золотоискатели. Их заключение звучало неутешительно, словно приговор: тот канализационный ход, который идет от нас к Уорбек-холлу, приказал долго жить, и ремонт займет не одну неделю. В тоске я было задумался об американских биотуалетах, но дугласы без всякого перехода предложили мне другой ошеломляющий вариант — мы отдаем часть Малого Подвала под коллектор (в Доме два подвала — Большой и Малый), а они подключают его, по их выражению, к «гладстонской нитке». Это и проще, и надежнее, а главное, отсоединяет Дом от трухлявой уорбекской трубы, выходящей из строя с таким унылым постоянством, что невольно призадумаешься — чем же там объедаются эти чумовые лорды-основатели?

Перфораторы, чтобы долбить фундамент, и раствор для заливки у них были наготове, я не собирался спорить — но и тут все не слава Богу.

Фокус в том, что далеко не вся земля в округе принадлежит Дому. Кусок этой новой трубы должен был пройти по владениям какой-то Волчьей фермы или Волчьего хутора, и тамошние хозяева в принципе имели право подать на нас в суд, если запустим свой сток без их ведома. Свара между девонширскими землевладельцами в мои планы не входила, и пришлось снова сесть за телефон, из-за которого я и так не очень-то вставал.

Пошла морока. С трудом дозвонились до какой-то старушенции, то ли глухой, то ли безумной, то ли все разом, и беседа с ней вышла в лучших традициях разговорного жанра. Четыре раза она ничего не могла понять, а потом четыре раза объяснила, что она не хозяйка, а хозяйка в Глазго, и телефона нет, а есть адрес.

Я малость накалился, послал по этому адресу письмо и стандартный арендный договор и со злостью кивнул дугласам, выплясывавшим рядом, как застоявшиеся кони — под мою ответственность, валяйте.

Часы пробили три пополудни. На крыше финпластовские ухари громоздили свою черепицу с вечной гарантией, этажом ниже уорбекские головорезы осторожно спускали на веревках прогоревшую потолочную балку. Я мрачно уставился на обугленный резной дуб. Вот уж где не закрасишь и не зашпаклюешь.

— Патрик, где вы там… Откуда вообще эта резьба здесь взялась? Может, ее привезли откуда-нибудь?

— Все украшения для этих стен, — возвестил Патрик, — выполнял по специальному заказу резчик из Долины. Допускаю, сэр, что он жив и теперь.

— Из Долины? А где там его искать?

— Не могу вам ответить, сэр. Хозяин вел с ним дела лично.

С волками жить — по-волчьи выть.

— Патрик, скажите Герману, пусть оседлает мне… ммм… Ланселота. Я еду в Долину.

Что такое Долина, объяснить довольно трудно. Строго говоря, это часть Дома. Писатели-фантасты сказали бы, что это параллельное пространство или какое-то сороковое измерение.

Полный вздор. Пространство все то же, и измерение самое обыкновенное, просто все это слегка отогнуто в сторону от наших рутинных палестин. Проход ни туда, ни оттуда ничем не затруднен, но пользоваться им желающих мало. Здесь — Дом, и обитатели его мало склонны к перемене мест, там — дремучее средневековье, шестнадцатый век по моим подсчетам — народ тоже более чем консервативный. Бродит, конечно, кое-кто, но редко.

Вход от нас в Долину по размерам вполне приличный — футов десять на десять, и заключен в здоровенный, опять-таки резной, портал, несколько напоминающий тот огромный шкаф, который порой вытаскивают на сцену во время постановок «Вишневого сада». Единственное неудобство в том, что расположен он на втором этаже, что по причине конного передвижения составляет известную трудность.

Существует конюшня, и в ней всеобщие любимцы, две лошади — почтенная кобыла Звездочка и Ланселот — восьмилетний чалый жеребец весьма спокойного нрава. По своим статям он, на мой взгляд, вполне подходит странствующему отпрыску благородного семейства.

Однако в моем теперешнем виде в Долине делать нечего. Там очень полезно быть и выглядеть дворянином — для тамошней публики это вроде нашего «ветеранам без очереди». Что ж, как управляющий Домом я имею полное право по меньшей мере на баронский титул.

Джинсы я сначала закатал, а потом заправил в мои ковбойские сапоги; волосы при помощи резинки собрал в хвост; пиджак снял и из гардероба сэра Генри достал длинную замшевую безрукавку, по краям отороченную мехом. Вкупе с небритой физиономией выходило вполне убедительно. Да, но у дворянина должен быть меч. Казалось бы, не проблема — мечей в Доме на обоих этажах над каждым камином и между, но ведь это все двуручные чудища, их впору вдвоем поднимать — не тащить же на себе всю дорогу этот металлолом!

К счастью, я припомнил, что в кабинете-библиотеке — наши молодцы там не отваживались шутить — над столом висит классический японский комплект — катана и вакидзаси. Их-то можно унести с собой в любом случае.

Все верно, но ведь для катаны не предусмотрено никакой портупеи! Ах, будь ты неладна. Я прихватил со стены знамя какого-то там полка с золотыми кистями, скатал, обернул вокруг пояса, затянул и заколол. Вышло просто замечательно, за таким кушаком можно было унести не то что любой меч, но и полдюжины пистолетов впридачу.

Тут как послышался стук подков по паркету и покряхтывание лестницы — Герман затаскивал старину Ланселота на второй этаж. Само собой, собралась вся компания. Я ожидал недовольства обхождением с реликвиями, но ошибся. При виде моего феодального наряда они приумолкли и замерли. Бетси извлекла из рукава кружевной платочек и приложила к уголку правого глаза.

— Боже, — вздохнула она, — Вылитый сэр Генри.

Это тоже их идея фикс. Наши оригиналы почему-то уверены, что между мною и сэром Генри существует прямо-таки фантастическое сходство, что дает повод к странного рода ностальгии. Я к этой версии отношусь более чем скептически, да и парадный портрет в библиотеке (в совокупности с зеркалом) подобную идею скорее опровергает, нежели доказывает.

— Патрик, вы деньги принесли?

— Да, сэр.

Шесть длинных кошельков, в каждом по двадцать золотых профилей Иакова Первого — что делать, долларов в Долине не понимают. Я взял повод: «Спасибо, Герман, я сам, и приберите тут» — лошадям не втолкуешь, где что можно, а что нельзя — и прошел в Двери.

Мы стояли на вершине холма среди кустов, цветов и деревьев, светило солнце, порывами налетал теплый ветерок. Господи… Ни шпаклевки, ни счетов… и, кстати, я ведь уже полтора года без отпуска. Прожужжал шмель. Как хотите, не буду я спешить искать этого резчика — вот запасусь едой и завалюсь спать в каком-нибудь стогу. Я вдел ногу в стремя и махнул в седло. Что у нас за этими кустами?

Это была все та же холмистая равнина, с моей высоты ясно виднелись лес, река, и слева внизу — деревушка в двенадцать-пятнадцать домов. Впрочем, она мне, кажется, ни к чему, а помнится, надо здесь что-то объехать, затем спуститься, и через милю — трактир, в котором запросто можно узнать не только, где найти резчика, но и отчего, скажем, умер брат его первой жены. Но куда сворачивать и что объезжать, хоть тресни, я вспомнить не мог. И наплевать. Отличный денек, подо мной хорошая лошадь, солнце еще высоко — куда-нибудь да приеду.

Оставив позади первый холм, мы рысью взлетели на второй, пониже, и очутились на проезжей дороге. Ах да, правильно, я должен был завернуть за Вход, и сразу налево, и тогда в двух шагах деревня и тот трактир — а теперь я гнал, собственно говоря, в противоположную сторону. Ну и ладно, ничего, главное — экологически чистая среда, и вон там лес редеет и за ним какие-то строения — там мне наверняка все и расскажут.

Ланс попрашивал повода, и остаток пути мы пронеслись хорошим галопом — по тропинке и дальше вдоль каменной ограды. Даже приподнявшись в стременах на рослом ганновере я не смог толком через нее заглянуть, и лишь убедился, что по ту сторону двор со службами и, похоже, чья-то повозка. Тут я придержал ход, потому что у столба ворот стояла женщина и смотрела на меня.

На вид ей было лет двадцать восемь, роста выше среднего, то есть по здешним меркам довольно высокого, громадная копна вьющихся каштановых волос и та длинная шея, которую именуют лебяжьей. Лицо… даже не знаю. У нее были большие-пребольшие карие глаза, не слишком короткий нос и вообще та очаровательная неправильность в чертах, что делает женщину привлекательной с детства и до могилы. Кроме того, какой-то умник вбил людям в головы, что идеальная фигура описывается цифрам девяносто — шестьдесят — девяносто. Что в этом тоскливом занудстве идеального, я никогда не понимал, и фигура незнакомки была куда милее моему сердцу, ибо явно укладывалась в параметры сто пятьдесят — пятьдесят — девяносто. Неудивительно, что и Ланс остановился как вкопанный, так что я едва не ткнулся носом в гриву.

Соскочив на землю и бросив поводья как ни попадя, я подошел ближе. Ее глаза, как пишут в романах, искрились весельем.

— Кого мы видим, — сказала она приятным низковатым голосом. — Никак сам сэр Генри вспомнил о нас после долгих странствий. С возвращением в родные края.

Я молчал и впитывал ее облик, казалось, каждой клеточкой тела. Отвлекаться на какие-то разговоры просто не было сил.

— Ну, что же ты молчишь? — спросила она с насмешкой и даже скрытым раздражением. — Генри, сукин сын, это ты или не ты?

Внутри меня что-то ударило как молотом. Это были космические бездны. Поначалу они стукнули где-то в солнечном сплетении, а потом поглубже, в том деликатном месте, где у человека попа переходит во всякое интимное хозяйство. Во мне возник вакуум, меня стало сжимать давлением, и на разный там самоконтроль пришлось плюнуть — меня несли неведомые силы. Я содрал перчатки, подошел вплотную, обнял ее и поцеловал.

Она была тонкая, горячая и очень живая. Сквозь вязку свитера я ощутил жар ее плоти и окончательно обалдел. Она осторожно освободилась и недовольно проворчала:

— Ну вот, добился-таки своего… Генри, что за чертовщина, ответь наконец, это ты?

Я нехотя отпустил ее, все еще держа за руку, потом с сожалением отпустил и руку с восхитительными пальцами, отступил и поклонился:

— Сударыня, позвольте представиться — Уолтер Брэдли, управляющий Домом на время ремонта. Могу ли я узнать ваше имя?

Ее карие глазищи распахнулись в пол-лица, она прижала ко рту ладонь, отвернулась и некоторое время смотрела на столб, возле которого стояла. Потом засмеялась, но сразу после этого сдвинула брови.

— Меллина Уорик, хозяйка этих земель и главная колдунья графства. Сэр Уолтер, что означает ваше поведение? Вы со всеми женщинами так здороваетесь?

— Леди Меллина, прошу прощения. Во всем виновата единственно ваша красота. Разве не все мужчины теряют рассудок при вашем появлении? Я просто честнее других. Во всяком случае, я готов выражать вам свое восхищение круглые сутки.

Она с сомнением покачала головой, повернулась и, пройдя через ворота, направилась к дому. Через мгновение я догадался, что ее спина есть приглашение, и, прихватив повод, вместе с Лансом двинулся следом.

Дом вполне походил на жилище колдуньи — на длинных полках — множество разных банок с какими-то приправами, у очага — выставка котлов всех размеров, под потолком на веревках сушатся пучки трав. Меллина выложила мне на стол сыра, хлеба и налила стакан местного вина, а сама уселась напротив на высокую табуретку (я на секунду почувствовал себя в баре), закрутила вокруг себя каминный дым еще с какой-то зыбкой синевой и принялась меня рассматривать из-за этой завесы.

Есть я, естественно, не мог, потому что мой рот, как у Левина, не знал, что делать с сыром, но пару глотков из стакана сделал. Надо было что-то сказать.

— Меллина, простите, что называю вас просто по имени… У нас там в Доме ремонт, сгорели две резные панели в верхней гостиной… Я ищу резчика, говорят, он живет где-то здесь неподалеку…

А в это время образовавшийся космический вакуум у меня внутри говорил совсем другое: дайте мне Меллину, или сейчас наступит коллапс, схлопывание и вообще всему крышка. Я уперся обеими ладонями в стол:

— Меллина, если я тебя сейчас еще раз не поцелую, я умру. Делай потом что хочешь, режь меня на части, забирай душу, но иди сюда немедленно. Или я поверю в любовь с первого взгляда.

Она вышла из-за своего дыма, приблизилась и хмуро на меня посмотрела.

— Садись ко мне на колени, — велел я.

Меллина исполнила и это, обняла меня за шею и с мрачной озабоченностью произнесла:

— Я ничего не понимаю, что происходит.

Следующий неопределимый отрезок времени мы безудержно целовались. Потом она вдруг спрыгнула на пол, отбежала к противоположному краю стола и оттуда объявила:

— Имей ввиду, мой дедушка — герцог, а я — почтенная вдова! И нечего строить мне рожи! — после чего засмеялась, и мы вернулись в прежнюю позицию.

Удивительное дело! Все наше знакомство продолжалось двадцать минут, а у меня было полное впечатление, что я не просто знаю эту Меллину давным-давно, а чуть ли не с детства, будто в детском саду сидели на соседних горшках — и мог бы поклясться, что она испытывает то же чувство.

— Мы сошли с ума, — сказала Меллина, уткнувшись носом мне в шею. — Ты искал резчика? Дальше по дороге, у старой мельницы, через брод, увидишь. Поезжай, скоро вечер. Поезжай, я должна придти в себя.

Она встала и добавила:

— И возвращайся.

Бедный Ланселот! Он бродил по двору как потерянный, с нераспущенной подпругой, волоча поводья. Делать нечего, уж так в жизни заведено — всегда страдает невинный. Через полчаса мы разбрызгивали воду на каменистом перекате, и еще минут десять спустя подъехали к огромному сараю с веселой расписной башенкой. Я толкнул дверь и вошел.

Точно, мастерская. И не какого-то там деревенского столяра, а мастерская скульптора — кругом статуи, амурчики с канделябрами и даже буфет, сильно напоминающий наш входной портал, только весь в точеных фигурах. В дальнем углу намек на механизацию — неспешно крутится вал с болтающимся широким ремнем — не зря, видно, все это сооружалось возле мельничной запруды.

Тут я почувствовал, что не один среди этих резных диковин, и обернулся. Здоровенный дядька лет пятидесяти, лысый, с красной физиономией, с маленькими глазками, в длинном фартуке. На вид он был совершенно квадратный, руки такие толстые, что висели, не касаясь туловища, и вообще он здорово походил на медведя.

— Мэтр Нико, резчик, — представился этот медведь вполне медвежьим голосом. — Вы новый Хозяин Дома?

Тут выяснилось, что после произведенной Меллиной контузии я еще не до конца пришел в себя, и слова даются мне с неоправданным усилием. Я даже не стал и пытаться, а просто опустился на ближайшую табуретку и сделал рукой неопределенно-дружелюбный жест. Мэтр Нико мгновенно оценил мое состояние, пропал куда- то на секунду и тотчас же возник снова со стаканом вина. Оказалось, та же премиленькая кислятина, которой потчевала меня Меллина. Я помотал головой и откашлялся.

— Уолтер Брэдли, управляющий Домом, — все-таки слова пока давались мне с трудом. — Я вижу, вы настоящий художник. Мэтр Нико, у нас проблема… Как вы, может быть, наверняка знаете, во время последней… ммм… апробации… ущерб вышел такой значительный, что все к черту сгорело. Ну, не все, а пострадали две панели над камином вашей, как я знаю, работы. А через четыре дня их срочно надо… короче, придать соответствующий вид. Потому что… уж такой будет торжественный день.

Мэтр Нико задумчиво кивнул в знак понимания, но при этом уставился на меня таким испытующим взглядом, словно выбирал место, за которое ухватить своими лапищами.

— Мэтр, ну что вы так на меня уставились, будто увидели Гарри Пятого… Я попросил бы вас отложить все другие дела… вот предварительно сто презренных дублонов… а впрочем, назовите вашу цену.

Медведище по-прежнему буравил меня взглядом — кажется, проклятое сходство снова шутило скверную шутку — и пробурчал нечто в такт собственным мыслям:

— Эти панели у меня давно готовы… Деньги? Деньги можно и взять…

В этой голове явственно шел какой-то мне неведомый процесс. Ну и ладно.

— Впрочем, я вижу, вы серьезный человек, — я бросил на стол еще один кошель. — Полагаю, этого должно хватить. Что-то мне подсказывает, что сэр Генри всегда вам платил вперед.

Сам не знаю, к чему это я вдруг приплел сэра Генри, но эффект вышел странный. Мэтр Нико выставил правую ногу, растопырил руки с пальцами-сосисками и поклонился так, словно собирался забодать меня кубической загорелой лысиной. Распрямившись, он сказал:

— Могу быть уже сегодня к ночи.

— Нет, нет… к ночи не надо. Давайте завтра утром, не торопясь. Вам помочь с доставкой?

— Нет. Лошадки у меня есть.

На этом разговор и завершился. Садясь в седло, я видел, как он стоит в дверях, по-прежнему свесив ручищи, и так стоял до тех пор, пока не скрылась из глаз вся его художественная хибара. Что же, если этот шкаф-мыслитель не подведет, то слово за немецкими оконщиками, потому что Дугласы-канализаторы клялись завтра уже все закончить, а на галерею и потолок у нас должно хватить времени в любом случае. По крайней мере, я на это надеялся.

Возле жилища Меллины Ланселот без всякой подсказки завернул во двор; какая-то лохматая девчонка, подхватив под уздцы, сейчас же увела его прочь, как только я сошел на землю. Моя красавица ждала меня в центральной комнате, наподобие гостиной, в белом платье и даже с гитарой на коленях, словно Линда Ронстадт. Ее глаза — турецкие какие-то глаза, хотя более английского лица представить себе трудно — говорили, что она и робеет, и храбрится, и готова верить, но главная интонация была такова: старик, ты попал домой. Я вымыл руки в обжигающе-холодной воде, загорелись свечи, настал ужин, никаких слов не потребовалось, потом была громадная, прямо шестиспальная кровать и все такое, от чего забываешь, где небо, где земля.

Возможно, кто-то скажет: что-то все это уж очень просто и быстро. Что ж, может быть и так. Но сложно и долго в моей жизни уже бывало, и не раз. Со всеми протокольными прелюдиями. Кончилось очень плохо. Отзвонив больше половины четвертого десятка, начинаешь понимать нехитрую истину — любовь это такая игра, в которой компьютер ничем не лучше орлянки.

Утром я проснулся сам не знаю во сколько. Ее невероятная грива, рассыпанная в полном беспорядке, занимала едва ли не четверть постели, и солнечный луч, проникший из-за полуприкрытых ставней, делил волосы на две половины — темно-каштановые в тени и откровенно медно-красные на свету. Меллина спала, обняв руками подушку, и из мешанины простыней выступала лишь узкая спина с пунктиром позвонков и, как сказал поэт, бледные холмы ягодиц. Под моим взглядом ведущая колдунья графства проснулась, потянулась, достав до меня кончиками пальцев, и вдруг под спутанным изобилием волос ее глаза наполнились ужасом. Ах, черт. Невозможно привыкнуть к этим глазам.

— Боже мой, — сказала она. — Ты уедешь. Совсем уедешь. Как только кончится этот твой проклятый ремонт.

— Нет, леди Меллина, — ответил я, — Я не сумасшедший. Не хочу ни стреляться, ни умирать от тоски. Ничего такого. Пока ты меня любишь, я никуда не денусь, а если придется уезжать, возьму тебя с собой.

— Ты меня любишь?

— Да. Я всегда тебя любил. Просто раньше не встретил.

Говорить правду легко и приятно — что да, то да.

Она немедленно уселась на меня верхом. Ее дивный бюст навис надо мной как пара свежеиспеченных сказочных хлебов.

— Если ты меня обманываешь, Уолтер, то разрешаю тебе сразу же меня убить. Нельзя дать человеку счастье, а потом отнять.

— Дорогая, и я думаю точно так же. Теперь и ты мне ответь на один очень серьезный вопрос — как у нас насчет завтрака?

Моя ненаглядная немедленно развеселилась и бойко заскакала по хозяйству. Что делать, невозможно на этом свете жить одной любовью. Не получается. Спешно перекусив, ибо солнце подбиралось к полудню, и расцеловавшись так, будто отправлялся не на ремонт, а на войну, я помчался обратно в Дом, ломая голову над тем, что сейчас поделывает мэтр Нико. Проезжая через деревню (на сей раз пришлось гнать напрямик) и вежливо раскланиваясь, я наслушался разных речей вроде «С возвращением, сэр Генри», или «Смотри-ка, у Генри новая сабля!», и так далее. У самого Входа обнаружился ответ на мой вопрос — здесь стояла телега с задранными оглоблями, и среди кустов паслись два пятнистых мохноногих першерона. Без всяких подсказок я понял, что это и есть «лошадки» мэтра Нико. Похоже, по милому деревенскому обычаю он встал никак не позже шести утра.

Проведя Ланселота через портал, я намотал повод на балюстраду, кликнул Германа и поспешил в гостиную. Так и есть. Угнездившись на стремянках, там уже орудовали мэтр Нико и двое мальчишек-подмастерьев, смотревшиеся рядом с ним, как цыплята рядом с индюком. Я кивнул ему, он кивнул мне, вид его не располагал к предложению помощи, и я направился в библиотеку — освободиться от феодального облачения. Появился Патрик и, пока я сматывал с себя знамя сто шестнадцатого драгунского полка, сообщил, что дугласы уехали на Волчий хутор, но вода уже пошла, и население отмывает ванны, что кровельщики обещали к вечеру закончить, а от вакуумных окон пока ни слуху, ни духу.

Я лазил на потолок в гостиной и на чердак, самолично орудовал хоппером в нижней галерее, а к обеду явилась Меллина, на сей раз в джинсах и рубашке с закатанными рукавами, сосредоточенно неся на вытянутых руках какой-то необыкновенный пирог. Пожаловать во владения Бетси с какой-либо кулинарной продукцией — риск отчаянный, но выяснилось, что испугался я напрасно, дамы оказались старыми знакомыми, трогательно поцеловались, заговорили о кухонных тонкостях, и вообще появление моей колдуньи было воспринято как должное — наши приятельские отношения никого не удивили.

За обедом — демократическим, за одним столом — зашла речь о том, куда убирать банки, бочки и прочий ремонтный хлам, учитывая, что мусорщики раньше среды не приедут. Дугласовские водопроводчики так прямо и заявили, возмущалась Бетси, что вывоз грязи — не их работа, и все, что не удалось выгрести из продолбленной стены, так там и залили своим ПВХ.

— Малый подвал освободился, — заметил Патрик.

Малый Подвал… А Большой? В Большой-то я даже не заглянул!

— Патрик, я должен осмотреть и подвал. Герман, принеси мне, себе и Патрику фонари — те, здоровые. Свет там, как я помню, что есть, что нет. Меллина, пойдешь с нами?

Моя бы воля, я вообще не снимал бы руки с ее талии. Разумеется, она пошла.

Вход в Большой Подвал — это просто каменная лестница в каменном полу Г-образной нижней галереи, а сам Подвал — довольно обширный, хотя и невысокий зал, озаряемый единственной подслеповатой лампочкой. Все, для чего это пространство использовалось когда-то, и сами следы этого использования — все давно оставило эти стены.

— Так, а это еще, черт возьми, что такое?

У внутренней стены, задвинутые под самые уступы арок, стояли четыре сундука, в каждом из которых запросто, например, могли переночевать двое людей нормального роста.

— Это оружейная коллекция сэра Генри, — объяснил Патрик. — Ранее она помещалась в нижней галерее и не была разобрана после норфолкской выставки в связи с отъездом Хозяина.

А ведь точно, висели в коридоре какие-то алебарды. Хорошенькое дельце — только этого мне и не доставало.

— Патрик… Я боюсь… Словом, по идее мы должны встретить нового владельца при полном параде. Воленс-ноленс, давайте открывать. Дорогая, возьми фонарь и посвети нам.

Процедура оказалась совсем не простой, поскольку сундуки были тяжеленные и затиснуты так, что горбатые крышки упирались в своды. В первом обнаружились палаши и секиры, некоторые — с не лишенной изящества гравировкой, во втором — пропасть арбалетов, уложенных, впрочем, в идеальном порядке, в третьем — какие-то ветхозаветные кремневые пищали, шпаги и кинжалы, а вот с четвертым сундуком вышел казус, причем казус в квадрате.

Во-первых, он был практически пуст. Навалившись животом на окованный край, я отыскал на дне что-то вроде остатков обмундирования с армейскими ремнями, немецкую каску с вентиляционными рожками и маузеровскую винтовку времен англо-бурской войны с россыпью патронов. Во мне шевельнулось нехорошее предчувствие.

— Патрик, а где все остальное? Здесь как будто идет по порядку — эти луки, потом всякие аркебузы…

— Мушкеты, сэр.

— Ну да, неважно, и в этом ящике должно быть уже что-то современное. Где оно?

— Не могу вам ответить, сэр. Я уже докладывал, что после Норфолка коллекцию не разбирали.

Второй казус заключался в том, что сундук был пуст не только изнутри — он еще и стоял на пустоте. Отодвинув его, мы увидели лестницу — образец того же каменно-лапидарного стиля «сломай-голову-спьяну», что и первый спуск в Подвал — ведущую куда-то еще глубже. Внизу она упиралась в солидную дверь с массивным засовом. Что еще за чудеса? В жизни я не слыхал ни о каких секретных подземельях в Доме.

— Мелли, дай фонарь. Патрик, это еще что такое?

— Это вход в часовню, сэр, — голос дворецкого возвысился уже до совершенной торжественности.

— Так, еще и часовня. Господи. Что ж, мы должны привести в порядок весь Дом. Старик будет совать нос в каждый угол. Навестим часовню.

— Сэр, должен вас предостеречь. Это древнее святилище Владык Северного края.

— Патрик, мы здесь для того и есть, чтобы все святилища были в рабочем состоянии. Мелли, дай мне руку, тут ступеньки щербатые.

Я отодвинул засов, и мы вошли. Сразу скажу, что ничего грозного или ужасного не обнаружилось. Это был точно такой же подвал, только поменьше, да близость грунтовых вод чувствовалась намного сильнее. Но в самом дальнем от входа углу имелся нишеобразный аппендикс, в стене его был наполовину утоплен высоченный камень, похожий на алтарь, и из него торчала рукоять меча очень недурной работы.

Патрик продолжил свой экскурсионный обзор, не дожидаясь приглашения:

— Это меч Хозяина, сэр.

Вот оно что. Я начал понимать. Старая скотина Дедушка, естественно, забыл мне рассказать о сути церемонии.

— Патрик, значит, когда приходит Хозяин, он должен вытащить меч и вступить в права?

— Да, сэр. Именно так.

Значит, как раз сюда Старик и потащит своего парня. Интересно.

— Ладно, что же, в таком случае нам тут делать и впрямь пока нечего. Хорошо бы подмести, да Бог с ним, пусть остается пыль веков. А! Тут кольца для факелов — Герман, вставь в них те каминные поленья, которые с пропиткой. Будет внушительней…

Я все смотрел на меч и почему-то не решался уйти. Меллина подошла ко мне:

— Уолтер, тебя что-то беспокоит?

— Да, любимая, что-то здесь не то… Дай-ка я тебя поцелую, мне сразу полегчает. Патрик, ну если вам не нравится, отвернитесь… Хорошо, пойдем. Надеюсь, Дом не рухнет, когда он выдернет этот меч.

Не рухнет…

— Стой, подожди. Куда выходит эта стена? Патрик, где у нас план Дома?

Я вперился в неровные, примыкающие друг к другу квадраты, выведенные гусиным пером по плотной шершавой бумаге. Это же стена, смежная с Малым Подвалом! А с той стороны — злополучный дугласовский коллектор!

— Патрик, какая толщина этих стен?

— Не знаю, сэр. Постройка очень старая.

Неважно. Пусть, скажем, два фута. Да еще с той стороны подгрызена перфораторами. Стало быть, если в этом мече три фута с лишним — а он запросто может оказаться длиннее — то верных полтора фута лезвия сидят прямо в коллекторе. То-то золотари сказали, что мусор выгребать не собираются!

Теперь два варианта. Наследник тянет-потянет — вытянуть не может, потому что меч наглухо вмурован в этот чертов винилхлорид. Скандал. Вариант второй — меч вылез, и образовавшаяся дыра образует нам фонтан, как на Трафальгар-сквер — только водичка здесь будет другого свойства. Да, мэтр Уолтер, на сей раз вы влипли. Но, может быть, коллектор заканчивается выше?

— Патрик, давайте-ка всех сюда, и побыстрее.

Мои дамы примчались немедленно, страшно заинтригованные.

— Бетси, Лиза, слушайте внимательно. Кто-нибудь видел, что там на дне этого коллектора? Был какой-нибудь разговор на эту тему? И еще — можете хоть примерно сказать, насколько они заглубились в фундамент Малого Подвала?

Бог ты мой, у кого я спросил. Кумушка начали сыпать самыми бессвязными воспоминаниями, а пуще того — всевозможными бредовыми предложениями, и уже через минуту стало ясно, что толку от них никакого.

— Значит, так. Сейчас вы подниметесь наверх и откроете все краны — на кухне, в гостевых комнатах… везде. Потом берете ведра и тряпки и идете сюда. Придется попытать счастья.

Расставив весь уборочный арсенал вокруг алтаря, я взялся за рукоятку меча.

— Сэр, — изрек Патрик самым зловеще-замогильным тоном, — надеюсь, вы знаете, что делаете.

— Знаю, — ответил я и потянул.

Меч нехотя, но без особого сопротивления, словно ложка из подтаявшего мороженого, вылез из камня. Ничего не хлынуло, поверхность тотчас же затянуло, как будто ничего и не было. В мече оказалось, как я и ожидал, около четырех футов, клинок четырехгранный, очень ладно сбалансированный, и перед рукоятью на три пальца оплетен сыромятным ремешком — это было явно не салонно-декоративное, а вполне боевое оружие. Я облегченно перевел дух, но про всех остальных сказать это было никак нельзя.

Их охватило что-то вроде столбняка. Они смотрели на меня, выпучив глаза, даже у Меллины приоткрылся рот, а Герман и вовсе пустил слюну в бороду. Кажется, я серьезно задел их чувства, вот незадача.

— Спокойствие, друзья мои. У нас просто не было другого выхода. Давайте считать это генеральной репетицией.

— Да, сэр, — несколько оторопело согласился Патрик. — Разумеется, будем считать репетицией.

— Если возникнут какие-то претензии по нашим действиям, то я принимаю ответственность на себя и за всех вас заступлюсь.

В ответ они проделали нечто уж и вовсе неожиданное — вдруг взяли и, стоя в ряд, как стояли, все поклонились мне. Таких поклонов от Патрика и таких реверансов от свиристелок я еще не видывал и, что греха таить, слегка растерялся.

— А… ммм… официальная часть закончена, все по местам. Герман, не забудь про поленья. Патрик, что-то он у нас какой-то тусклый… на кухне, кажется, был порошок для чистки серебра и кастрюль — не попытаетесь привести его в более парадное состояние?

Патрик издал неопределенный звук и сначала уставился в пол, а потом за поддержкой повернулся к Меллине — но та, похоже, искренне забавлялась ситуацией. Ах, проклятые суеверия.

— Хорошо, Патрик, я сам.

Что ж, взялся за гуж — полезай в кузов. На кухне мы вместе с Меллиной, почему-то умиравшей от смеха, дополировали кладенец до более или менее презентабельного состояния, я спустился в часовню и воткнул его на место. Задвигая засов, я еще подумал, что уж с этой-то проблемой покончено. Человек предполагает.

В галерее приятно пахло свежей эмалью, но несчастные средневековые рыцари, залитые грязью, имели самый жалкий вид. Так их оставить, конечно, нельзя, но что же делать? Не разбирать же и смазывать каждого по отдельности — это работа на месяц и не для четверых. Лаком бы их покрыть, что ли. Погоди-ка. В Гладстонберри была станция обслуживания «Даймлер-Бенц». Вот это мысль. Отыскав в справочнике телефон, я позвонил. Мой заказ их изрядно смутил и, вероятно, желая от меня отделаться, за чистку, краску, сушку и лакировку каждого панциря они запросили как за такую же процедуру для «мерседеса». Я согласился, но потребовал оптовую скидку, поскольку «мерседесов» у меня десять. Тогда они сдались и прислали фургон и менеджера с каталогом.

Цвет я выбрал «мокрый асфальт», со стальным отливом и двойным лаком — строго и мужественно. Бедных железяк вместе с их распялками по одному занесли в фуру.

— Вот на эту каракатицу особенно внимание обратите, — посоветовал я. — Круче всех пришлось.

— Это доспехи благородного Бертрана Дюгесклена, — возвестил Патрик. — Доставлены из Кордовы в тысяча семьсот девяносто восьмом году.

— Да, значит, с Дюгескленом поаккуратнее.

Кажется, пока мы возились с сэром Бертраном и компанией, Меллина провела на кухне какое-то собрание — вид у моих подручных сделался подозрительно мирный.

Настало время разобраться с коллекцией. Тут мы тоже хлебнули горя. Все экспонаты должны были располагаться в полукруглых нишах галереи, Дюгесклен с товарищами как раз и отделял эти ниши друг от друга. Но ниш, как и рыцарей, было десять, а сундуков — неполных четыре, и, несмотря на все наши дизайнерские усилия, подкрепленные дрелью, кронштейнами и ящиком дюбелей, на восьмой нише оружие кончилось. В девятую мы могли повесить лишь винтовку, шлем и те рваные солдатские штаны, а про десятую и речи не было.

— Патрик, откуда сэр Генри все это привозил? На аукционах покупал?

— Сэр Генри привозил все это с войны.

— Ничего себе… с войны.

Да, но ведь в двух шагах отсюда, в Уорбек-холле, находится весь военный архив, уорбекская лавка древностей.

— Алло, Роберт, это Уолтер Брэдли. Слышишь меня? Очнись, есть серьезный разговор.

— Уолт… Что может быть серьезного в этом мире… Все тщета и ловля ветра, да и того нет…

Господи, он снова пьян. Сунуть бы тебя в бочку с нашатырем.

— Боб, ты знаешь коллекцию сэра Генри?

— Да… Генри… милейший был человек… Умер, говорят… Но вот куда он потом делся? Реинкарнировался…

— Боб, из его коллекции пропали все предметы по нашему времени. Можешь одолжить мне из архива на пару дней?

— Могу… Нет, не могу… Вот прими на баланс этот хлам, тогда смогу… Уолт, не ругайся, ты разговариваешь с пэром Англии…

— Я разговариваю с пьяным идиотом. Патрик, на каких войнах воевал сэр Генри?

— Сэр Генри воевал на всех войнах.

— Значит так, Роберт: первая мировая война, вторая, Вьетнам. Какие еще были войны?

— Не знаю… Я воевал с отцом и его адвокатами… Настоящая была бойня…

— Короче, присылаешь сюда, в Дом. Ты меня понял?

— Понял… не кричи так, Уолт… Ты давно видел Камиллу?

— Месяца полтора назад.

— Она спрашивала… обо мне?

— Спрашивала.

— Что ты ей сказал?

— Ничего.

— Правильно. Молчи обо мне… Меня нет… Но я был, помни, Уолт, я был…

И отключился, подлец. Я посмотрел на часы — ничего себе, четверть первого, ночь на дворе.

— Меллина, если ты скажешь, что у тебя с утра дела и тебе надо быть дома, я возьму любой из этих тесаков и буду гоняться за твоими делами по всей Долине.

— Я отменила все дела, — с гордостью сказала Меллина.

— Райские звуки. Наверняка у Бетси найдется запасная ночная рубашка… с оборками.

Чем хороши эти старинные английские дома, так это огромными чугунными ваннами, где без труда можно устроиться вместе с любимой женщиной, которой хочется любоваться и любоваться, как шедевром великого художника.

— Уолтер, не смотри на меня так, я еще не привыкла…

Постель в Доме хотя и не такая роскошная, как в Долине, но все же вполне приемлемая и достаточно скрипучая. Конечно, мы оба устали, но у человека в жизни бывают моменты, когда он может забыть об усталости.

Проснулись мы неожиданно рано, едва только светало. Меллина положила подбородок мне на грудь. Ночная рубашка тетушки Бетси так и не понадобилась.

— Любимый, ты знаешь, я восхищаюсь твоей деликатностью.

— Ммм?

— Другой бы на твоем месте давно бы спросил — Меллина, что у тебя было с этим Генри?

— Меллина, расскажешь через десять лет. Давай вон запишем дату на притолоке.

— Я расскажу тебе сейчас. У нас с ним ничего не было.

— О Боже.

— Да. Он был хороший человек и был серьезно в меня влюблен, но я… ничем не могла ему помочь. Однажды, правда, мы с ним поехали в Вустершир, он хотел показать мне какие-то достопримечательности…

— Фарфоровый завод?

— Да, наверное… но только и там ничего не получилось, мы поссорились в тот же день, и я вернулась домой. Вот и все.

— Что же, мне жаль его.

— И мне его жаль. Уолтер, обними меня крепко-крепко.

— Я боюсь сделать тебе больно.

— Пусть будет больно. А то мне все кажется, что это сон.

В девять утра Патрик прикатил нам сервировочный столик с кофе прямо к постели, на дворецком были парадные белые перчатки! Я почувствовал, как волосы у меня становятся дыбом.

— Меллина, что ты им такого наговорила?

— В свое время узнаешь, дорогой.

Весь этот день был наполнен ожиданием оконщиков с их стеклопакетами — времени оставалось в обрез. Дважды я обманывался: первый раз приехали мерседесовцы — вернулся Дюгесклен со товарищи. Прелесть, до чего они стали хороши — черные, блестящие как жуки. Когда их водрузили на места, галерея приобрела прямо-таки праздничный вид.

Второй раз, когда басовитый рык мотора сбил меня с толку, я увидел во дворе расшлепанный студебеккеровский грузовик, какие еще можно видеть в фильмах о второй мировой войне. Из-за руля вывалился очередной посинелый уорбекский вурдалак и молча заковылял на кухню. Значит, всепьянейший пэр Англии все же не забыл о моей просьбе.

То ли с сонных глаз, то ли вообще неизвестно отчего, мне мерещилось, что Роберт пришлет мне набор каких-нибудь штыков-ножей в чехлах, которые без труда можно будет разместить в оставшемся пространстве, и даже не заглянув под брезент, я откинул борт. Это едва не стоило мне головы, потому что на землю как лавина с грохотом посыпались ящики с пулеметными лентами, а за ними обрушились и сами пулеметы — три громадины МГ-34.

— Роберт окончательно спятил, — сказал я Патрику, потирая ушибленную руку.

Мы забрались в кузов. Бог ты мой! Такой свалки оружия я не видел ни в одном боевике. Чего здесь только не было. Шмайссеровские автоматы с магазинами и без, автоматические винтовки М-16 всех видов и модификаций, неуклюжие американские пулеметы с заправленными лентами, «маузеры» в деревянных кобурах, похожих на протезы, а всякими там «Вальтерами» и «Береттами» пол был просто вымощен — всего не перечислишь. Но что хуже всего — там и сям валялись гранаты типа «лимонка» с ввинченными запалами, а в одном углу застрял фауст-патрон на боевом взводе. Если бы эта штука рванула, то и грузовика бы не потребовалось — все прилетело бы в Дом само собой.

Да, Роберт основательно почистил запасники. В минуту озарения я вдруг сообразил, как такой хаос мог образоваться — наверняка младший из лордов-основателей попросту открыл верхний люк гаража (есть у них там такой люк) и, опрокинув стеллажи, сбросил их содержимое прямо в кузов. Что-то совсем плох наш алкоголик; в самом деле, пора звонить Камилле.

— Знаете, Патрик, от души надеюсь, что меня не пошлют делать ремонт в Уорбек-холл.

Само собой, для наших скромных декоративных целей не потребовалось и четверти этого арсенала, и все равно, экспозиция двух последних ниш получилась самой насыщенной. По верхнему краю Бетси даже сделала бордюрчик из парабеллумов, а в оставшийся узкий простенок, где уже не было рыцаря, Герман — видимо, из лучших чувств — повесил русскую «Грозу» с самоварной трубой гранатомета, хотя из нее-то сэр Генри уж никак не мог стрелять.

Но самое сильное впечатление это смертоубийственная выставка произвела на Лизу. Особенно почему-то ее потрясли «маузеры» — вытащив этих долгоствольных громил из их деревянных хранилищ, она крутила ими так и эдак, и в глазах ее разгорались безумные огоньки — перспективы возможных разгромов хмелем ударили в голову бывшей подруге графа Саутгемптона.

— Уолтер! — восклицала она, подпрыгивая передо мной. — Ну почему этого не было раньше? Как здорово можно было все устроить!

Указательным пальцем я осторожно отодвинул ствол от собственного носа. Есть категория бездельников, которая меня особенно раздражает.

— Лиза, имей ввиду. Одна дырка в этой свежей побелке — и ты сама будешь ее зашпаклевывать и вручную закатывать эмалью. А если ты — избави Бог! — всадишь пулю в одного из дюгескленов, то до конца своих дней будешь мыть полы у Роберта Уорбека.

Лизу просто затрясло. Я почти видел, как страх и жажда разрушения раздирают ее надвое.

— В вестибюле и на лестнице — стреляй, из чего хочешь. На кухне — пожалуйста, вон подствольник, из него бомба вылетает — разноси кухню. В верхней гостиной можешь выстрелить из пистолета. Но одна очередь возле библиотеки или здесь, в галерее — и ты проклянешь день и час. Ты все запомнила?

Она немедленно воспрянула духом и тут же надулась, собираясь ответить мне какой-то колкостью, но тут, наконец, приехали немцы, и всем стало ни до чего.

Началась беготня, какой еще не было. Герман месил шпаклевку. Свиристелок я вооружил фенами и велел сушить нанесенный раствор, сам разматывал удлинители, чтобы работать после наступления темноты; Меллина отпросилась-таки домой за необходимыми вещами; Патрик лихо орудовал баллонами со строительной пеной.

В семь вечера главный оконный механик, вроде бы Гугенхаммер фон Либенау, если ничего не путаю, заговорил о профсоюзных правах. Я достал две упаковки пятидесятидолларовых купюр и засунул их в карман на животе его комбинезона.

— Герр оберст, — сказал я, — верю, что вы поддержите славные традиции фирмы «Рехау», как и подобает солдату родины и фюрера.

Он слегка изумился, но затем отдал мне честь и вышел. В одиннадцать вечера все было закончено. Я приказал бросить все как есть и ложиться спать — завтра еще будет время прибраться.

И вот настал знаменательный день. Уборка после ремонта — мероприятие не менее серьезное, чем сам ремонт; кроме того, встал вопрос о банкете.

— Патрик, у меня начисто вылетело из головы — ведь если с этим парнем все пройдет удачно, надо же будет устраивать какое-то застолье!

— Думаю, наших запасов хватит, сэр. Ведь отмечать мы будем в семейном кругу, наплыва гостей не ожидается.

— Ладно, давайте стаскивать мусор в подвал.

Меллина разобрала привезенные из Долины коробки и появилась пред наши очи в сногосшибательном черном платье с серебряной нитью. Она сделала высокую прическу, встала на каблуки — мы все пали ниц.

— Куда прикажете подавать обед, сэр — в верхнюю или нижнюю гостиную? — спросил Патрик.

Что я собирался ему ответить, так навсегда и останется тайной. В вестибюле хлопнула дверь. Я сделал несколько шагов, выглянул и обмер — посреди нижнего холла стоял Старик собственной персоной.

Мы выросли перед ним, как из-под земли. Сразу стало ясно, что босс весьма и весьма озабочен.

— Здравствуйте, Уолтер. Здравствуйте, Патрик. Мое почтение, дамы. Счастлив вас видеть, леди Меллина, вы прекрасно выглядите. Как поживает дедушка?

— Благодарю вас, мистер Бриджес, дедушка здоров.

— Уолтер, — Старик взял меня под локоть в своей старомодной манере и отвел в сторону. — Должен вам сообщить, что все проходит не так гладко, как нам бы хотелось. Наследник может появиться с минуты на минуту, и я рассчитываю на вашу всестороннюю поддержку… мда. Пока есть время, я хотел бы осмотреть, так сказать, плоды ваших стараний.

Дедушка был явно взволнован, но из плодов стараний не упустил ничего, за какие-нибудь пятнадцать минут обежав весь Дом бодрой стариковской рысью.

— Так, так, вижу, старая коллекция на месте… Новые окна — что ж, не вырываются… Дуб как новенький… Эти банки нужно отсюда убрать… Мало зелени, здесь же был когда-то превосходный зимний сад!

Остановив свой бег на галерее второго этажа, под рогатыми лосиными черепами, Старик снизошел до похвалы:

— Очень неплохо, Уолтер, очень неплохо. Оперативно, аккуратно, в срок…

— Сэр, подъехала какая-то машина, — объявил Патрик.

Мы подошли к окнам. Во дворе стоял вылизанный до крайней степени раритетный «корвет», из него вышли парень и девушка.

— Это Наследник… со своей знакомой, — произнес Старик почему-то шепотом. — Ну что же, приступаем.

Вышло, что обращался он только ко мне и Меллине. Никого из духов рядом уже не было.

— Мистер Бриджес, вы не возражаете, если я останусь? — деликатно осведомилась Меллина.

— Нет, нет, разумеется, — Старик не отрывался от окна, но этикет соблюдал до последней запятой. — Напротив, очень приятно, что кто-то из Уориков будет присутствовать… Если бы его светлость…

— Если не дедушка, то хотя бы внучка, — усмехнулась моя колдунья. — Вы очень любезны, мистер Бриджес.

Но Старику было не до светских тонкостей. В двери загромыхал ключ, и лязгал там довольно долго, поскольку постороннему войти в Дом не так-то просто. Не менее двух минут ушло у них на то, чтобы справиться с замком, но вот совладали, и Старик свирепо зашипел на нас:

— Меллина, Уолтер, вы с ума сошли, вас видно!

Непонятно, к чему все эти дедовские хитрости, если перед нами настоящий Наследник — но парадом пока что командует Дедушка. Мы с Меллиной переглянулись, едва удерживаясь, чтобы не фыркнуть, и ушли из состояния видимости. Формально Дом опустел.

Парочка вошла в вестибюль. Новому владельцу было лет тридцать, это был парень баскетбольного роста, шатен, с длинной кадыкастой шеей и странными белесыми ресницами. На нем был синий клубный пиджак и светлые брюки, из-под которых выглядывали очаровательные канареечные носочки. Девица была такого же возраста, если не постарше, химическая блондинка, волосы которой уже на добрый дюйм вспомнили свою изначальную гнедую масть. Она заговорила первая:

— Смотри, Дерек, настоящее родовое гнездо!

Они прошли в нижний холл и потом, наверное, в нижнюю гостиную — мы на некоторое время перестали их видеть и слышать.

— Давайте присядем, — предложил я. — Это не на пять минут.

Мы опустились на банкетку. Мимо нас по лестнице быстро, но плавно пронесся Патрик. Вид у него был сосредоточенный. Тут же показались и новоселы. Говорила по-прежнему девушка:

— Давай посмотрим, что наверху!

Едва не задев нас, они поднялись в верхнюю гостиную. Тут дама издала первый визг:

— Дерек, я только что видела в зеркале какого-то старика!

Впервые раздался голос Дерека:

— Пэм, не болтай глупостей, здесь никого нет.

— А я тебе говорю, что видела!

— Лучше бы он им рассказал про Гая Кассия, — шепнул я Меллине. — Вот уж действительно нагнал бы страху.

Старик недовольно покосился:

— Гай Кассий был скромный и интеллигентный человек.

Меллина инстинктивно пододвинулась ближе ко мне.

— Здесь действительно как-то мрачновато, — признал Дерек. — Эта черная отделка… Пойдем, мы еще не все осмотрели внизу.

— Знаешь, давай уедем отсюда, — внезапно решилась Пэм. — Мне здесь как-то жутко.

Они ступили на лестницу — то есть думали, что на лестницу, а на самом деле — на Германа, примостившегося на ступенях, и в итоге полетели вниз — не слишком болезненно, но неприятно.

— Дерек! — снова завизжала Пэм. — Меня кто-то схватил за ногу!

Дерек стоял на четвереньках и дико озирался. Кажется, он тоже до некоторой степени утратил присутствие духа.

— Что это за чертовщина? — спросил он.

Но это была еще отнюдь не чертовщина, это была еще даже не разминка. В дверях галереи показались обе дамы. Бетси, сообразно положению и возрасту, держала пулемет МГ, молодецки намотав ленту на руку, Лиза осталась верна «маузерам», и таким образом в ее фигуре проступило нечто революционное. Над ними, на высоте футов пятнадцати от пола, скрестив руки на груди, стоял Патрик и со строгостью взирал на происходящее.

Удивительное, должно быть, зрелище предстало Дереку и пеговолосой Пэм — оружие само собой снимается со стены, всплывает в воздух и целит тебе в лоб. Я зверски посмотрел на Лизу. Она в ответ состроила мне залихватскую рожу — в эту минуту билль о правах привидений явно сжег у нее в голове все предохранители. Я плюнул и стал смотреть в сторону, решив, что если эти полоумные сунутся со своими пушками наверх, то я тоже изображу из себя домового духа и лично загоню паршивок в нижнюю гостиную.

Меллина взяла меня за руку. Наша пара поначалу с дружным воплем попыталась выскочить через входную дверь — это было ясно по глухим ударам о дерево, потом взвыл уже один Дерек, и дальше грянула пальба — грохот выстрелов, сквозь них — чоканье затворов, звон гильз и мерзкий визг рикошетов по бронзе светильников.

— Меллина, — начал было я, — пойдем…, — но договорить не успел.

Подскочив к перилам, Старик гаркнул, что было силы:

— Прекратить немедленно! — после чего быстрым шагом спустился вниз и воочию явился перед потрясенной четой.

Этот номер, надо сказать, имел наибольший успех из всего представления — за последовавший парный вопль киноакадемия точно дала бы «Оскара».

— Что за безобразие! — заревел Дедушка, сделавшись весь красный, так что я даже испугался, не хватил бы его удар. — Это ваш новый Хозяин! Уберите сейчас же… все это.

Удар Дедушку не хватил, но дышал он как паровая машина.

— Мистер Шорби, — обратился он к Дереку, который в обнимку с Пэм сидел на полу у дверей, — вы должны извинить нас… Слуги пока не привыкли… Позвольте, я помогу вам встать.

Слуги, однако, вовсе не собирались складывать оружие. Бетси уже раздулась, чтобы разразиться на излюбленную тему об ущемлении привилегий и не опускала пулемет; Лиза тоже, пылая румянцем, уперла руки с маузерами в бока, хотя, завидев мое приближение, поспешно отошла подальше от входа в галерею. Что касается Германа, то у него вообще, кажется, отключилось все, что можно было назвать соображением, и он лишь плотоядно скалил свои кабаньи клыки, сжимая рукоятку заимствованной у Дюгесклена секиры. Один лишь Патрик смотрел на происходящее как философ.

— Здравствуйте, мистер Бриджес, — сказал Дерек, поднявшись и откашлявшись.

У его подруги потекла тушь, ибо она, похоже, уже успела оплакать свою погибшую жизнь, и вид ее сделался достаточно устрашающий.

Старик продолжил речь:

— Позвольте вам представить, мистер Шорби… Уолтер, да покажитесь же!.. Это Уолтер Брэдли, управляющий Домом. Так же рекомендую — Меллина Уорик, член герцогской фамилии, старейшей в этих местах. Мистер Шорби, произошло колоссальное недоразумение… его нужно немедленно устранить. Давайте пройдем в гостиную.

Тут Бетси, наконец, прорвало:

— Это вопиющее нарушение обычаев, сэр Джон Бриджес и попрание законных прав! Полторы тысячи лет, со времен Артура…

— Вы забываетесь, Елизавета! — рявкнул Дедушка. — Что вы себе позволяете? Патрик, Уолтер! Что за анархию вы здесь развели?

— Пошу прощения, сэр, — начал было Патрик, — но…

— Шеф, — сказал я. — Извините, но у них есть законное право.

— Уолтер, и это я слышу от вас!

Я понял, что сейчас окажусь между двух огней, а я не поклонник этой позиции. От волнения я сбился с местного диалекта на более привычный нью-йоркский сленг:

— Ребята, успокойтесь. Объявляю антракт. Бетси, Лиза, сейчас мы пойдем в гостиную и во всем разберемся. Если это новый Хозяин, то одно дело, если нет — ваши права остаются при вас. Оружие возьмите с собой, но без команды не стрелять! Понятно?

— Мы полагаемся на ваше слово, сэр Уолтер, — заявила Бетси и положила пулемет на плечо, словно коромысло.

Герман в теперешнем своем состоянии слова воспринимал плохо. От него буквально несло жаром. Я взял его за плечи.

— Герман, передышка. Держи топор и жди моей команды. Понимаешь меня? Я скажу тебе нужное слово.

Он закивал и что-то страстно замычал, от напряжения даже придав этим звукам смутное подобие внятности — нечто напоминающее «не сомневайтесь, сэр, мы их в куски».

В гостиной все расположились в креслах, зареванная Пэм затравленно оглядывалась — летающее оружие, появляющиеся и исчезающие люди пришлись ей явно не по душе. Впрочем, сейчас она могла видеть всех вполне отчетливо, и наверняка мы ей казались шайкой разбойников, если не хуже.

— Дерек, Памела, — начал Старик. — Примите наши глубочайшие извинения и сожаления. Все пошло совершенно не по плану, и я разделяю ваше недоумение и возмущение… Однако, мистер Шорби, вспомните наш разговор в Лондоне. Силой обстоятельств именно вы оказались Наследником Крэймондского магического престола, вы девятый старший сын, и наш прогноз, несмотря на некоторые разночтения, несомненно указывает на вас…

— Минуточку, мистер Бриджес, — голос Дерека дрожал, и руки тряслись, но держался он, надо отдать ему должное, вполне достойно; достал сигареты, одну сломал, вторую все же закурил и с наслаждением втянул дым. — Мы не поняли друг друга в первый раз и не понимаем во второй. Я не хочу быть этим самым магическим… и все эти штуки. Я обращусь в полицию.

— Но вы не можете отказаться, — Старик как будто даже удивился. — У вас нет выбора. Вы приобрели этот дом…

— Я пока только внес залог.

— Неважно. Да, власть — тяжкое бремя, но вы, если угодно, избранник судьбы, избранник духов…

— Кстати о духах, — вмешалась неугомонная Бетси — она явно метила в лидеры. — Что-то никто не спешит спрашивать нашего мнения. У нас есть…

Меллина похлопала ее по руке, и Бетси вдруг умолкла, посмотрев почему-то на меня. Я воспринял это как призыв о помощи.

— Шеф, мы хотели возвести Дерека Шорби на престол согласно закону. Но по тому же закону нам для этого необходимо согласие домовых духов. Сэр, все равны перед законом, но и законы равны друг перед другом. Мы не можем нарушать один закон в угоду другому. Поправьте меня, если я ошибаюсь.

— Вердикт домашних духов не является решающим, — огрызнулся Старик. — Есть инстанции выше, Уолтер, знаете ли, гораздо выше!

Тут слово взяла Меллина:

— К чему эти споры? У нас есть священный обряд, который без труда установит истину.

Старик нервно потер свой викторианско-сократовский лоб.

— Да, да, вы правы, леди Меллина. Проведем церемонию посвящения.

Итак, «веселою гурьбой», как поется в детской песенке, мы направились в часовню. Тут сразу начались заминки. Дело в том, что я ни минуты не сомневался — как только этот долговязый вытащит меч (а я прекрасно помнил, что никакого труда это не составляет), наша буйная орава незамедлительно затеет свалку со стрельбой, и как бы в итоге не пришлось выносить два трупа. Поэтому я настоял, чтобы все оружие было оставлено у входа.

— Бетси, вы же ратуете за законность, значит, вы первая должны ее соблюдать! Вспомните — наши прадеды — и те оставляли мечи на ступенях церкви!

Свистушкам страшно не хотелось расставаться с их автоматическими игрушками (я уже двадцать раз пожалел, что натащил в Дом столько этих пугачей), но мои аргументы на них подействовали. Герман согласился без сопротивления, но зато, вновь утратив видимость, зачем-то вцепился в засов, так что когда Старик широким жестом предложил Дереку открыть дверь, та и не думала поддаваться.

— Уолтер… — заворчал Дедушка.

Я спустился и похлопал конюха по спине:

— Старина, команды еще не было.

Он засопел, но уступил.

Я открыл дверь, Патрик зажег факелы, и мы выстроились напротив алтаря. Бедолага Дерек уныло осматривался, вероятно, размышляя о том, где бы он оказался, если бы знал, как отсюда вырваться. Герман глядел на него, как голодный волк, зато Дедушка снова вдохновился и продолжил речь об ответственности властьпридержащих, неизвестно к чему припомнив тут ирландский вопрос.

— Не так мы должны были бы проводить подобную церемонию — в этих стенах надлежало бы присутствовать знати нашего края, элите посвященных — увы, все складывается иначе, и лишь усилия нового владыки могут вернуть сюда рыцарей, установить власть и порядок в северных пределах… Дерек Шорби! Выньте меч!

Повинуясь призыву, Дерек подошел к алтарю, почесал свой необыкновенный кадык и взялся за рукоять. Побежали секунды — меч будто врос. Дерек этот был истинный англичанин и, значит, в душе спортсмен. Ситуация задела его за живое. Он ухватился поудобнее, уперся ногой в стену и даже закряхтел от натуги. Меч сидел как влитой, не шелохнувшись и на сотую дюйма. Дерек обернулся и сказал единственное, что мог:

— Не вынимается… — как будто это и так не было видно.

Первый раз за всю историю Старик растерялся, причем до такой степени, что даже обратился за советом ко мне:

— Уолтер, что это может значить?

Я растерялся ничуть не меньше, и так же, как Дерек, ответил первое, что пришло в голову:

— Не знаю, шеф. Вчера вытаскивался нормально.

Что за место такое эта часовня! Дедушка выпучился на меня точно таким же манером, как недавно Патрик и вся команда.

— Чт…чч…чтооооо? — спросил он, начав с пристойного баритона и закончив поросячьим фальцетом.

— Я объясню, что это значит, — постукивая каблучками, Меллина вышла вперед. — Сэр Джон Бриджес, ваш кандидат доказал свою полную несостоятельность. Вчера Уолтер Брэдли в присутствии всех духов этого дома извлек меч из алтаря и произнес клятву сюзерена Северных земель, пообещав защитить своих подданных. Он вступил в Дом в назначенное время, духи приняли его и подчинились ему. Согласно традиции, он законный наследник Северных владений.

Я зацепил нижние зубы за верхние и уставился на незримую точку под потолком. Ну, Меллина. Ну, ведьма.

Старик из апоплексически красного сделался белым, как мертвец.

— Уолтер, — прошелестел он, — вытащите меч.

К мечу я подошел с еще меньшей охотой, чем Дерек — как я понимал его сейчас! Теперь-то я искренне желал, чтобы лезвие застряло в той полимерной облицовке, или пусть уж дерьмо затопит эти чертовы подвалы — но кому не повезет, тому уж не повезет. Едва я сжал рукоять, как клинок выскользнул из камня чуть ли не сам собой, и мне лишь оставалось поклониться публике, словно фокуснику, доставшему кролика из дурацкого шутовского цилиндра. Надо было что-то говорить, а что — хоть убей, я не знал. Мой взгляд упал на Германа — конюх смотрел на меня с безумной мольбой, зрачки его страшно расширились, и было ясно, что и без того скудная искра его разума вот-вот угаснет.

— Герман, — сказал я, — проводи гостей.

Ого! Он не то что сорвался с места — он размазался в пространстве как электронное облако и буквально вынес прочь Дерека и Памелу. В жизни я не видел, чтобы люди покидали помещение с такой скоростью. Обе свиристелки, мелькнув юбками, вылетели следом. Через мгновение, судя по звуку, наверху повалилось что-то тяжелое.

На этом месте у Старика подогнулись ноги, и он упал бы, если бы мы с Патриком его не подхватили. В итоге Меллина несла меч, начищенный порошком для кастрюль, а мы несли Дедушку. Обряд посвящения завершился.

В галерее, как ни странно, все было в порядке, за исключением того, что исчез «грозовой» бомбомет, да многострадальный Дюгесклен уронил перчатку и почему-то развернулся лицом к стене. Ни Дерека, ни Пэм уже не было, и наши чикатиллы пропали куда-то вместе с ними.

Мы уложили Старика на диване в гостиной и положили ему под язык таблетку нитроглицерина, достав ее из его же внутреннего кармана. Скоро он открыл глаза и устремил на меня помертвелый взор.

— Уолтер, — прошептал он. — Ах, Уолтер…

— Сэр, вам, возможно, лучше сейчас попытаться заснуть, — предложил Патрик.

Но Старик не был настроен слушать советы.

— Что ж, по крайней мере, тебе не придется ничего объяснять… и вводить в курс дела, — и отвернулся к стенке.

Со двора послышался какой-то рев. Мне не терпелось поговорить с Меллиной, но чудеса этого дня, похоже, еще не кончились. У меня начинала болеть голова, и хотелось выпить и закурить одновременно.

— Вы побудете с ним, Патрик?

Мы вышли во двор. На месте дерекова «корвета» теперь стоял железный всадник — мало того, что сам с головы до пят был закован в сталь, он и со своей лошадью обошелся точно так же — коняга была упрятана в сооружение наподобие утюга, и даже голову ей закрывал стальной наголовник, так что на божий свет она смотрела через специальные отверстия. Трехлучевое забрало шлема было откинуто, и смотрелось над его головой как телевизионная антенна, в площадку стремени было уперто копье с двухвостым вымпелом, а в руке он держал гнутый охотничий рог.

Завидев нас, всадник прижал этот рог к губам и подудел еще немного, потом убрал его и заголосил уже просто так:

— Я прибыл по воле благородного сэра Ричарда Бравелота Кентерберийского, Владетеля Девяти Мостов. Кто из вас Хозяин Дома? С кем я могу говорить?

Я забросил меч на плечо — в каком-то помрачении ума я потащил его с собой — и подошел поближе. Из шлема торчал внушительный нос и моржовые усы.

— Я Хозяин Дома, и незачем так орать, я и так хорошо слышу.

— Прошу прощения, сэр Генри, не узнал вас сразу, с возвращением! — сказал он обычным тоном и тут же снова продолжил надсаживаться, — Благородный сэр Ричард Бравелот Кентерберийский объявляет вам, что если вы в присутствии рыцарей, лордов и пэров откажетесь от сюзеренных притязаний на Девять Мостов и закрепите это подписью, а его, сэра Ричарда, более уже не станете считать своим вассалом и ленником, то он обещает вам дружбу и мир на вечные времена, а если нет, то вот его перчатка, и он готов встретится с вами в любое время, конный или пеший, в доспехах или без оных, и пусть Бог рассудит вас!

Я подошел к нему вплотную.

— Сэр рыцарь, ваше лицо мне как будто знакомо.

— Ну конечно, сэр Генри, я Брекенбери. Помните Лангедок? — обрадовался он уже вполне человеческим голосом.

— Конечно, Брекенбери, как не помнить… смутно припоминаю. Значит, вот что, — я в задумчивости постукал кулаком по его наборному железному сапогу с острым носом. — Во-первых, давайте сюда перчатку — не получит у меня этот ваш Кашалот Берберийский никаких мостов, это одно, а другое вот что — вы, Брекенбери, как учтивый и любезный герольд, имеете права, на которые никто…эээ… не может посягнуть. Короче, у нас сегодня небольшое торжество, праздник, что ли…

Не приведи Господь еще один такой праздник.

— … и я приглашаю вас разделить с нами трапезу. Расскажете, с каких это мостов соскочил ваш Бергамот… не обижайте меня отказом, Брекенбери. Вы ведь виски пьете?

Усищи над обрезом брони пришли в движение.

— Не откажусь, сэр Генри, благодарю вас.

— Герман! — крикнул я, и конюх, как ни странно, тут же появился — подозрительно закопченный и все еще с «грозовой» бомбардой в руках.

— Брось это! — велел я. — Помоги сэру Брекенбери спешиться, проводи в Дом и позаботься о его коне. Вы желанный гость, Брекенбери.

Герман жизнерадостно гыгыкнул, и они отбыли в сторону конюшни, словно авианосец на буксире. На конюшне был оборудован специальный причал для влезания и слезания, ибо человеку в латах не так-то просто взгромоздиться на лошадь.

Наконец-то мы с Меллиной остались вдвоем. Я опустил на крыльцо меч, членистую перчатку и покачал головой:

— Мелли, ну что за ребячество такое? Неужели нельзя было сказать заранее?

Стоя на ступеньку выше, она положила руки мне на плечи и прижала свой лоб к моему.

— Любимый, я хотела, чтобы все прошло торжественно. Ты очень на меня сердишься?

— Я не могу на тебя сердиться, дорогая. Я тебя люблю. Но в хорошенькую же историю мы вляпались… Это те серьги, вустерширские?

Меллина даже отшатнулась.

— Это подарок Генри… Милый, он давно умер. Как ты догадался?

— Сам не знаю.

— Этого никто не видел. Мы сидели в машине…

— В «бьюике», — пробормотал я, — гнусный рыдван. Ладно, пойдем в дом.

И мы пошли в Дом.

Нечаянные встречи Синельникова

Снежный человек

Мне самому этот снежный человек ни зачем не нужен. Это все из-за Ленки, или, если хотите, из-за Елены Петровны. Как сказать — вроде бы самая обычная студентка, но вот пройдет, посмотрит — и хоть стой, хоть падай. Глаза, волосы — в общем, я расписывать не мастер, хоть и сам люблю почитать, если хорошо написано, одним словом, не знаю, как там все американские кинозвезды вблизи, но, думаю, до Ленки многим далеко.

Вот ей-то и понадобился зачем-то снежный человек. Началась история так: зашел к нам в институт один дядька и прочитал лекцию. Он-де гоняется за этим феноменом едва ли не с пеленок, все Памиры облазил, все следы перемерил и однажды даже почти видел. Короче, энтузиаст. У них там экспедиция и все такое прочее.

И Елена Петровна моя заболела этим делом. Нашла самого снеголова, и всю их компанию, не знаю, чего уж там наговорила — но Аркадий Николаич, так их шефа зовут — обещал летом взять ее в экспедицию.

Вот беда так беда. Мне это сафари полнейший зарез. Я-то хотел пригласить ее летом на Байкал и там, у диких берегов, коротко обрисовать взгляды некоторых студентов на личную жизнь, и ведь совсем уж было договорились. Нет, черт принес гоминида!

Я пробовал уговаривать. Мол, красоты Сибири и прочее. Какое там. Ах, Аркадий Николаич, бескорыстно жертвует собой ради идеи, все на свои деньги, никто не поддерживает, у человека в жизни цель и т. д. Ого, думаю. Плюнул и поехал к нему сам. Тоже наплел всякого бреда, мол, с детства мечтаю, и даже есть своя концепция, а студент-медик в группе необходим.

Тут все сошло гладко. То ли добровольцев было мало, то ли тупость моя подействовала, но через полчаса мы с ним уже обсуждали походную аптечку и сублимированное мясо.

Потом много чего было, но в конце концов я очутился на Тянь-Шане, возле Санговара, всего нас одиннадцать человек вместе с Аркадием. Разбили два лагеря, снежный и простой. Горы я описывать не стану — было там два ущелья, скалы, снег и речушка без названия.

Первым делом взяли лопаты и пошли рыхлить контрольно-следовые полосы — как на границе. Взрыхлили две, уже к вечеру, устали, зато снежный человек мог теперь спокойно приходить.

А когда вернулись в лагерь, стали ставить палатку для Аркадия. Елена, конечно, первая бросилась помогать. Я посмотрел, как они с Аркадием передают друг другу молотки и колья и при этом улыбаются, и совсем я пал духом. Похоже, дело швах. Взял мешок с бутербродами и пошел обратно в ущелье, чтобы не видеть этого лагеря; забрался повыше и иду к обрыву — посидеть на камнях и с тоски перекусить. Только подхожу — высовывается откуда-то сбоку волосатая лапа размером с меня самого — цоп! — и поставила обратно. Потом погрозила мне пальцем — а палец как батон колбасы, только мохнатый — и убралась. Так, думаю, принесло, не успели опомниться. Точно. Вылезает и подходит. Ростом выше меня раза в два, если не в три — даже трудно сказать; весь зарос шерстью шоколадного цвета с рыжиной, голова — как пуля. В целом похоже на гориллу.

— Здравствуйте, — говорю, — вас-то мне и не хватало.

Он вроде как хмыкнул. Я сел на камень, махнул ему рукой — мол, присаживайся, коли пожаловал, — и открываю свой мешок. Он присел — ей-богу, сидя выше, чем я стоя — прямо на снег. Я ему говорю — чудила, простудишься — он тоже рукой махнул — дескать, ни фига. Ну, как хочешь. Достал я бутерброды, дал ему, сидим, едим. Я-то жую, а он только в свой чемодан закинул, и привет. Что ему один бутерброд. Вот, заглотал, пошевелил бровями, наклоняется ко мне и вдруг говорит:

— Я ужасен. В глазах у меня горят злобные огоньки, да такие, что даже нет возможности разобрать какого эти глаза цвета.

— Знаю, знаю, — говорю я. — Я тоже читал эту статью. Ты ешь.

Он говорит:

— Интересные дела! Что это ты меня не ловишь?

— Что это мне, — отвечаю, — тебя ловить?

— А зачем ты сюда ехал?

Я сначала задумался, а потом с кручины великой возьми ему все и расскажи. Бывает так иногда — ни с того, ни с сего изольешь душу первому встречному непонятно зачем. Снежный человек отнесся к моим приключениям с сочувствием, даже опечалился и засопел.

— За что же, — спрашивает, — она его любит?

— Не знаю, — говорю, — наверное, за фанатизм. Есть такие женщины, которых хлебом не корми, только дай им одержимого, и чем чудней, тем лучше. У меня так не получается.

Словом, расстроился я окончательно, и даже зло взяло — ну что я тут сижу распространяюсь? Гляжу вниз, под обрыв — такая же чушка, может, даже больше, ходит взад-вперед по нашей контрольной полосе.

— Так, — говорю. — А это еще что такое?

Снежный человек хрюкнул — когда они смеются, то на хрюканье похоже — и объяснил:

— Это он следы оставляет, чтобы не обидно было, что зря ехали.

— Вам бы все дурака валять, — говорю я.

Пропало у меня настроение разговаривать и со снежным человеком, и с любым другим. Отдал я ему оставшиеся два бутерброда и пошел вниз, в лагерь. Спать. Он за мной.

— Слушай, — вдруг его идея осенила. — А вдруг ты меня поймаешь? Сразу тебе и почет и уважение — авось это на нее подействует?

Я прикинул так и сяк и отвечаю:

— Нет, не получится. Героем-то все равно он будет, торжество идей непризнанного ученого. А я так, слепой исполнитель.

Он поскреб лапищей затылок и мрачно кивнул.

— Чтоб, говорит, — черти взяли эту антропологию. Приходи завтра, мы тут посоветуемся, может, что-нибудь придумаем. И почитать чего-нибудь захвати.

Я сказал, что, мол, спасибо, только мне помочь, видно, никто не сможет, почитать принесу, на прощанье хлопнул его по плечу и пошел. То есть хотел по плечу, а получилось по ноге, но он понял.

В лагере мне устроили разнос за самовольную отлучку и погнали готовить ужин. И то хорошо.

Утром пошли смотреть следовую полосу. Там, ясное дело, как дивизия прошла. Что тут началось, боже мой. Все сияют, обнимаются. Ленка Аркадия расцеловала, словно он и есть снежный человек. Следы эти мерили, гипсом заливали и чего только ни делали. Елена даже на меня внимание обратила и говорит с восторгом:

— Нет, ты представляешь — пятьдесят два сантиметра! Просто не верится! Можно поздравить Аркадия Николаевича.

— Да, — говорю, — можно. Первый тост за родителей.

Она фыркнула и ушла. Аркадий издал указ — без разрешения и по одному из лагеря не выходить. Сам принялся наносить следы на карту. А я развернулся, взял восемь банок тушенки, бутылку водки, фотоаппарат, учебник экологии Одума и отправился опять в горы. Пробрался другим путем, смотрю — с гребня мне машут. Подхожу. Вся вчерашняя компания и еще двое прибавились — один такой же громила как и первые, второй поменьше — всего, значит, четверо, я пятый. Открыли банки, разлили водку — что там одна бутылка на пятерых, — но посидели очень хорошо. Они говорят — мы разделяем твою печаль, и сколько можем, окажем содействие. Я расчувствовался и отвечаю — спасибо, ребята, ничего не нужно, мне и этого хватит, четыре года отучился в институте, и за все это время никто вот так, по-человечески, со мной не поговорил. Этот мой старый знакомый отвечает: не дрейфь, мы все устроим. Конечно, добавил тот, что поменьше, идея снежного человека себя изжила, будем реалистами, но раз девушка так любит феномены — это ей организуем. Я сказал: ни боже мой, ничего не надо, мне и так хорошо, я просто рад вашему обществу. Потом мы сфотографировались на память — снимал тот маленький — а чтобы всем уместиться в кадр, пришлось меня немного подсадить. Свою «Смену» я им оставил в подарок — сказали, что проявят и напечатают сами.

Доели, допили, короче, в лагерь я попал уже в темноте. Никто со мной слова не сказал, а молча повели к шефу.

Судили меня очень красиво, при факелах. В глазах у всех горели огоньки. Шеф был прост и суров — ему очень нравится быть простым и суровым. Он не может отвечать за нарушителей дисциплины. Был договор, что после первого замечания из лагеря выставлять? Был. Значит, все; коротко и ясно. И никаких обид. Вид у Аркадия был очень торжественный и какой-то озаренный, словно у хирурга, отсекающего гангренозный орган. По-моему, он произвел на себя очень хорошее впечатление. Даже было жалко, что все так быстро кончилось.

Утром, перед отправкой, ко мне подошла Елена. Она, конечно, понимала, что каша заварилась из-за нее. Постояла, помолчала, потом спросила:

— А где твой фотоаппарат?

Я возьми сдуру и скажи ей всю правду:

— Подарил снежному человеку.

В ответ она залепила мне пощечину и убежала.

Специально откомандированные ребята проводили меня до селения — чтобы гоминиды не украли — и я зашагал по дороге.

Остаток лета я провел в Москве. Экспедиция вернулась только с тем, что я уже знал, но Елена, однако, была полна решимости снова ехать на следующее лето. Я бы тоже не отказался, но тут так все обернулось, что вряд ли получится.

Меня сняли прямо с лекции и вызвали к ректору. Вхожу. Там сидит наш декан, ректор, и еще какой-то, по виду начальник. Ректор спрашивает:

— Вы писали в Англию?

— Нет, — говорю, — с чего это мне туда писать?

— В Королевское общество?

— Не знаю никакого общества.

Тут они переглянулись с таким видом, что, мол, ага, все ясно.

— Прочитайте, — говорит ректор и протягивает какую-то бумагу.

Там черным по белому очень вежливо предлагается ректору и руководству отпустить такого-то студента — то есть меня — в организованную Лондонским Королевским обществом экспедицию в северную Шотландию — с апреля по сентябрь будущего года. Подписи, печати иностранные и все прочее.

— Кроме того, вам письмо.

Подает мне конверт. Вскрываю. Отродясь таких писем не получал — бумага вся блестит, золотое клеймо, вложена пара фотографий, склеенных липкой лентой.

«Уважаемый Владимир Алексеевич!

Лондонское Королевское общество естествоиспытателей приглашает Вас принять участие в экспедиции по изучению озера Лох-Несс в Шотландии. Мы надеемся, что Вы не откажетесь применить свой талант экстракоммуникативности с биологическими феноменами, в области, интересующей ученых всего мира.

Предлагаем Вам прибыть в Лондон в двадцатых числах марта будущего года. Виза будет оформлена немедленно по получении Вашего согласия.

Дж. М.Блессингтон, секретарь общества»

Я отлепил ленту на фотографиях, а сам уже догадываюсь, что там. Так и есть. Наши четыре морды на фоне Тянь-Шаньских снегов. От ребят ни слова, только на обратной стороне синяя печать с вензелями и подписью по-английски: «Производство Ваджанипур Мохаммед Сингх. Катманду».

После всех бесед с начальством я вернулся на факультет. Там через некоторое время подходит ко мне Елена.

— Интересно, — говорит. — Ты и впрямь в Англию едешь? Говорят, тебе оттуда какие-то фрагменты фильма ужасов прислали?

Ну, думаю, мужики, спасибо и за это. Но промолчал. Показываю ей фотографию. Она посмотрела и фыркнула не хуже снежного человека.

— Я не думала, — говорит, — что твоя вредность может быть такой изощренной.

Повернулась и пошла по коридору. Я посмотрел ей вслед и только вздохнул — а что увидел, расписывать опять-таки не стану. Надо будет ей в Англии сапоги купить. Интересно, какой у нее размер?

Лох-Несское чудовище

Ротор-мерседес образца какого-то бабушкиного года. Я затормозил у крыльца, открыл дверцу — в самом деле, нет дождя! Это, я вам скажу, чудо. Вытащил последнюю сигарету, размял, закурил. Вот дела. На озере неделю штормило, дождь, дороги в воде, все размыло, телефон не работает и, пожалуйста, результат — весь Лохливен и Ивернесс сидят без курева, и королевская экспедиция в том числе.

Занесла нелегкая. Всё любовь — туда, сюда, теперь вот Шотландия. Пол-лета отсидел на камнях, а от Елены другой месяц ни слуху, ни духу. Да что я, в России скал да озер не нашел бы? Нет, надо было от великой любви аж в Англию уехать — заморское чудище ловить.

Ведь только тут понял, какого дурака свалял. Нельзя от любимой женщины уезжать за идеей к черту на рога, ни к чему хорошему это не ведет. Но как было: приехала в аэропорт, ты, говорит, давай, поцеловала на прощание — не то что в Шотландию, в Антарктиду уедешь. Приехал. Сижу тут вдвоем с Вудстоком у озера, злодейка не пишет.

Дом огромный — почти замок — с камином и прочими чудесами. Пока не догорела сигарета, спустился к воде, посмотрел самописец — тут у нас один в самой бухте стоит — никаких признаков герпетоактивности — потом поднялся в дом.

Так, ясное дело, у камина сидит Вудсток — Фарфоровые Зубы, механик, и рядом с ним бутылка шотландского, как выражается, «на черном колене».

— Ага, — говорит, — а по голосу уже виден уровень виски в бутылке. — Туман. Бывает у вас в Оклахоме такая погода?

Вудстока так сразу не поймешь, он парень с загибами, фразы лепит задом наперед, а у меня пока с английским не очень, да еще его с пьяных глаз начинает заносить, будто я родом из Оклахомы — у меня-де акцент точь-в-точь.

Я сел рядом, тоже налил себе — у нас с ним по этой части особо щепетильный джентльменский договор. Пару раз, впрочем, доходили — стакан в рот не лезет.

— Туман-то, — говорю, — туман, зато дождя нет.

— Вот что я тебе скажу, — говорит Вудсток. — В этом озере ничего нет. И одновременно есть все. Я имею в виду прошлое. Оно никуда не ушло, оно здесь. Правда, сейчас его нет.

Понятно, думаю. Вторая бутылка.

— Хорошо, — вещает Вудсток, — теперь что-то произошло. Не спрашивай меня, что. И вот это прошлое одним своим фрагментом — этим монстром — снова входит в прежние владения! Момент совмещения, ты согласен со мной?

— Ладно, — отвечаю. — Может, совмещение, а может, и нет, но тебе самое время проветриться. Поедем, пока дождя нет, посмотрим самописцы на том берегу.

Он сильно сопротивляться не стал, только поворчал, что в Оклахоме-де головы отчаянные, потому что и шторм на озере мог быть «оттуда». Это, мол, рубеж.

Рубеж не рубеж, а ехать надо. У нас тут есть глиссер с телескопической штангой, тяга зверская. Погрузили свежие рулоны, камеры — такой закон издан, чтобы на озеро без фотоаппаратов не выезжать — посадил Вудстока, поехали.

Туман страшный, но над водой метра на два видно. Обошли каменную гряду — я думаю, она мне по ночам сниться будет — и вперед.

Места здесь, слов нет, живописные, все мхом заросло, вода, горы, по берегам всевозможные развалины, музеи, я на этом чахлом Мерседесе все объездил. Край дикий, без всяких чудищ есть на что посмотреть. Если бы не Елена-то.

Посреди залива заглушил мотор и говорю Вудстоку — валяй, ополоснись. Он ругнулся, но свесился за борт, заплескался. Вода в самый раз для такого дела, а сам полез поправлять ленты — завалились за решетку на дне, а там мокро. Поднимаю голову — что за черт, Вудсток какому-то богу молится — животом поперек планшира, руки перед собой, рот открыл и весь будто оцепенел. Поворачиваюсь — так, дождались.

Я в эти штуки никогда особенно не верил, думал, ну, на худой конец крокодил какой-нибудь необыкновенный, но что такая лошадь — и представить не мог. Одна башка больше, чем наша лодка, такая же шея, остальное под водой. Правда, что-то крокодилье и впрямь есть.

Откуда-то взялось немыслимое оживление лингвистических способностей — шиплю Вудстоку страшным шепотом — быстро камеру, Англия-владыка, но ничего не выходит, у парня паралич, закостенел. Это все-таки не дело — просто так выпускать неподготовленных людей на динозавра, а эта подруга еще пасть открыла — ни дать, ни взять — витрина с охотничьими ножами на Арбате.

Я кое-как раскорячился, за фотоаппарат, Вудстока без жалости сапогом в бок, кинокамеру в руки, снимай, сукин сын, двести фунтов в месяц, эх, жалко, Елена не видит; Вудсток хрипит как помешанный — Володя, ты ему еще раз про коня и семь ворот с гробами, на него действует.

Я сказал. Когда над тобой такая рожа нависает, много чего вспоминается.

Однако ничего. Слегка отгребли для перемены ракурса, Вудсток трясется и твердит: «Володя, не молчи, съест». Я по возможности не молчу, иду по второму кругу. Тут кончилась пленка, что дальше делать — не знаю. Потихоньку двинулись назад. Она дошла с нами до мелководья, дальше не полезла.

До дома Вудстока я тащил на себе, там влил в него стакан неразведенной и завернул в плед; сам сел за пленки. Они в этих аппаратах проявляются как-то сами собой, печать тоже полуавтоматическая, так что уже через полчаса картинки были у меня в руках, и я взялся за радиотелефон. Вызвал центральную базу в Ивернессе, и первым делом наскочил на красотку Джин. Пошло щебетанье — хи-хи-хи да ха-ха-ха, да как там Вудсток, да как там дождь, да скоро ли снова сыграю ей на гитаре. Минут десять я втолковывал этой свиристелке в чем дело. Наконец, в динамике появился великий ученый сэр Френсис Рассел. Вот уж произношение, так произношение — куда там Вудстоку, но скорость — четыреста слов в минуту. С великими муками я уразумел, что от меня требуется, и на прощанье он пообещал приехать самолично, как только дорога позволит.

Совсем вылетело из головы — у нас же здесь есть определитель плезиозавров — здоровенная книжища с роскошными картинками. Согласно указаниям шефа я взялся за определение и сразу понял, что дал маху. Надо было осмотреть всю скотину целиком, а я видел только голову, да кусок шеи, а похожих голов в определителе пропасть.

Вот будь ты неладна. Растолкал Вудстока, вышла безобразная сцена с руганью, угрозами и мольбой на коленях, но все-таки совладал и вдвоем, с книгой под мышкой, пошли назад к озеру. Прихватили еще фотоаппарат и жестянку с беконом — бог знает, что эти твари едят.

Туман стоял прежний, но нам даже и глиссер спускать не пришлось — вот она, голубка. И началось. Никогда я не любил разных змей и крокодилов. Вода по пояс, холодина, одной рукой приманиваю, в другой — Вудсток, да гори оно огнем!

Вот вылезла она, правда, без охоты, что-то ей неуютно. Мы и так, и сяк, а все без толку — ни на шаг нельзя отойти — сейчас убежит. Выплясываем вокруг, и ничего в голову не приходит. Однако же осенило меня — сунул в руки Вудстоку дюралевое весло, вразумил и говорю — скреби ей брюхо! Она и рада — сразу на бок, лапу задрала — когда еще такого дождешься! Вудсток скребет, а сам хохочет-заливается, ходуном ходит — кажется, подвинулся малость.

Я сел рядом на глиссер, листаю книгу. Опять какая-то дьявольщина — ищу, ищу — нет, воля ваша, ну явно кого-то не того поймали! Тут у всех длиннющие шеи, и плавники, и цвет черно-глянцевый — любо-дорого смотреть. А у нашей — довольно приличные лапы, шея так себе, и шкура с рыжиной, корявая. Что за акула империализма? Не везет, хоть тресни. Сфотографировал их с Вудстоком, отобрал у него весло — еле пальцы расцепил — и пошли домой. Он все смеется.

Только входим в дом — телефон. А у самого уже дурное предчувствие. Вызывали Москву? Очень хорошо. Пожалуйста, баба Настя.

Как да что, все прекрасно, жара немыслимая, колбаса в холодильнике протухла, собирались ребята, все жалели, что тебя нет, помолвка по этому новому обычаю, так интересно.

Какая такая, спрашиваю, помолвка, а внутри что-то обрывается. А как же, отвечает, Леночка выходит за Игоря Всеславина.

Что-то она там еще говорила, я не понял, отдал телефон Вудстоку — пусть в Москве английский смех послушают — и вышел на улицу, душно стало. Бреду, а сам повторяю — вот тебе съездил, вот тебе съездил. Выходит, значит. И ни одной сигареты! Ну дела, ну дела! Ай да славное море, священный Лох-Несс! Вот тебе съездил! И эта здесь, устроившись на глиссере мордой своей диапсидной. Черт тебя принес, холеру, из твоего мезозоя! Жил бы себе как человек. Подвинься, птеродактиль.

Ну, Игорь Всеславин, конечно, слов нет, одни ботинки — три моих стипендии. Помолвка. Ну, правильно, вывали язычино. Что за судьба — одним страшилищам я по душе. А думал — возвращаюсь, встреча, а дальше почему-то представлялось так: лежу я больной, открывается дверь, входит Елена с разными авоськами и говорит: «Ах ты мой бедный, ну как ты тут без меня, посмотри, что я тебе принесла». Кто мне теперь такое скажет? Баба Настя? Она-то, конечно, скажет, потому что я ей вообще вместо сына, но ведь это баба Настя.

Рассопелась. Ясное дело, ноздри — голова пролезет. Нет уж, хватит, сама чешись. Пора мне идти, там шеф, небось обзвонился, ничего я на этой железяке не высижу. И ты за мной? Ну пошли, подруга дней моих суровых. Даже на задних лапах умеешь. Смеялся бы, ей-богу, кабы плакать не хотелось.

Подхожу к дому — снизу слышно, как там Вудсток похохатывает; возле крыльца — лендровер и около него — белокурая Джин с великим Френсисом. Гляжу, выражение и цвет лиц разительно меняются и обозначается тенденция к бегству. Вам-то чем не угодил? Какой тиранозаврус? Вы сигарет привезли?

НЛО

Я где-то перепутал. В прошлый раз я свернул налево сразу за мостом, у мастерских, там метров триста по грунтовой дороге, потом по проселку через лес, как-то складно перебрался по буеракам на другой проселок, снова на шоссе, и через полчаса — Талеж, город молодых физиков. Или химиков.

Но сегодня вышла какая-то ерунда. До лесного проселка я добрался легко, и гнал по нему без всякой задней мысли, пока не сообразил, что что-то слишком долго еду, и овраги слева — не было такого. Поворачивать назад не хотелось, прикинул и решил, что рано или поздно, но в шоссе я упрусь.

Но шоссе как сквозь землю провалилось, проклятый просёлок заворачивал то на север, то на восток, «виллис» прыгал на кочках, и вдруг лес отпал назад, и я вылетел то ли на пустошь, то ли на вырубку.

Ни черта понять не могу. Остановил машину, осмотрелся. Далеко впереди лес — как ниточка, налево как будто обрыв — неужели до реки долетел? вокруг поле не поле, пастбище с тропинками. Откуда здесь такая дикая степь? Не в Сибири же, слава богу.

Короче, нужно возвращаться к началу, пока не поздно. Сел на место, повернул ключ зажигания — что такое? Еще раз. Гробовое молчание. Так. Посмотрел на часы — шесть. Скоро начнет смеркаться.

Я открыл дверцу, свесил ноги, открыл свежую пачку. В мотор не полез. Я эту коробку изучил досконально — либо заводится с пол-оборота, либо развинчивай до основания. Колымага, конечно, фантастическая, купил у одного золотаря-самоучки на гонорар от последнего английского издания; тот умелец собрал ее из не поймешь каких студебеккеров и мерседесов — ручная работа, двенадцатый век.

Ехал-то я на свадьбу. Не на свою, конечно. Варвара, теть-Настина племянница, уехала в этот самый Талеж по распределению, оставив мне на память без суда и драки свои двадцать четыре метра, а через полгода прислала письмо, что выходит замуж по любви, за гравера, да вдобавок слепого. Вот это я никак в толк взять не могу. Как это — гравер и слепой? Мой вертолет должен был составить самую существенную часть свадебного поезда. Посмотрим, сказал гравер.

Никакого желания шевелиться у меня не было. Странно как вообще раскачался на эту поездку, не надо было бы. Что ж, теперь сижу, курю в неведомом месте, сердце чаще не бьется. Я еще десять раз подумаю, прежде чем начну отсюда выбираться. Вы не удивляйтесь, я все объясню.

Елена-то моя умерла, вот какая штука. Когда она вышла за этого Всеславина, я еще подумал: ну все, тут мне и крышка. Ничего подобного. Доучились, практика, госы, и после диплома поехали они, оригиналы, в свадебное путешествие на Тянь-Шань, в тот самый забытый богом Санговар, откуда все и началось. О ту пору я держался. Орел орлом.

Потом сказали — лавина. Вот когда во мне все оборвалось. Но и это оказалось еще не конец, кое-что было приготовлено похлеще. Я не помню Елениного отца, но мать была очень милая женщина, даже как-то кормила меня пару раз. Вдруг — месяца два уже прошло — звонит она мне и потухшим теперь своим голосом говорит: зайди.

До того мне сделалось страшно — как никогда в жизни. Ладно, пошел. Она мне сказала — подняли машину, в которой… понятно. Тел не нашли, но уцелевшие вещи прислали, среди них одна книга — мое имя написано на первой странице. Вот, могу забрать.

Это была «Экология» Одума. Та самая, что я когда-то оставил парням на перевале. Ее не было и не могло быть в машине, когда та падала в пропасть. И в жизни я книг не подписывал. Ее положили потом. Как визитную карточку. Мол, привет. Мол, знай. Я смотрел на нее, по коже у меня продирал мороз, и комната с книжными шкафами и столом, и сама книга поехали от меня куда-то и в конце концов уехали так далеко, что стало казаться, будто я смотрю на них в перевернутый бинокль, и дальше помню плохо.

Почему-то я очутился на полу, на одну руку мне навалилась Еленина мать, на другую какой-то парень — кто такой, до сих пор не знаю, а бабушка, родоначальница всей их медицинской династии, вливала мне в рот какую-то транквилизаторную дрянь.

Бушевал я недолго. Впал в летаргию. В это время вышла моя книга о Лох-Нессе, я еще раз съездил в Англию, работал в одном НИИ, хотя какая там работа, все как в тумане. Должен был еще раз лететь к Расселу в Лондон, но не выпустили.

Да, каюсь, пил. Деньги были, что бы и не пить? Бросал, начинал снова, осень, зима, весна; ходил на службу, а держали меня только потому, что я «тот самый Синельников». Приходил, уходил, никого, ничего. Вот Варвара письмо и прислала. Но, кажется, в Глубинной или какой там книге кто-то против моей фамилии поставил точку, и жизнь моя заглохла, словно этот винегрет из запчастей, на котором я ехал. У него колеса на спицах, вот и представьте. Логически рассуждая, мне бы самое время помереть. Но, видно, и впрямь вышла опечатка. Я выплюнул догоревший до фильтра окурок, встал и взялся за капот. Но вдруг кольнуло.

В наше время есть классическое объяснение, отчего зажигание выключается без всякой видимой причины. Объяснение самое что ни на есть синельниковское — есть теперь такое выражение. Только я подумал про это, сразу мне стало нехорошо и тошно; я оперся на самоварные эти ручки над радиатором, потом повернулся, не поднимая головы, и смотрел на траву и свои стофунтовые «доминионы». Потом все-таки взглянул на небо.

Чуть не заплакал, да можно сказать, что и заплакал. Ну не знаю я, не ведаю, за какие такие грехи все это на мою голову; какой я такой особенный человек, чтобы мне вот так, не жалея сил, жизнь ломать. Сел снова за руль, подергал еще разок зажигание. Как же. Сейчас тебе.

Спускалась эта штука довольно быстро, и по краям кое-где светилась. Ни на какую тарелку, блюдце, стакан похожа не была, лепешка лепешкой, и размером никак не меньше этой поляны, на которой я стоял, то есть километров за пять ручаться можно.

Вот зависла, и ближе к центру зажегся вроде как прожектор, в землю уперлась колонна молочно-белого света. Из нее вышли двое и скорым шагом направились ко мне. Идти им было метров семьдесят, и за это время я на удивление много успел передумать. Роста они были каждый метра за два, сложены как боги, все с ног до головы залиты в какую-то черную блестящую пленку. Лиц нет. То есть что-то есть, будто бы маска, точно такая же черная как и все, без всякого перехода.

Первое, что пришло в голову: какой я там ни есть — а я так себе, ничего, с этими двумя лбами мне не совладать. Они шли так целеустремленно, что с первого взгляда все было ясно: я сын агрессивной планеты, и агрессию мы тут все чуем за версту.

Мысль вторая была такой: а не бог ли с ним со всем? Елены больше нет. Мне незачем больше быть умным, храбрым, оригинальным или еще каким. Пусть себе эти волкодавы сейчас возьмут меня под белы руки и везут куда хотят.

Третья мысль была совсем уж неопределенная. Вдруг Елена с того света что-то да видит? Да нет, даже не то, а просто, если я сейчас сдамся без боя, это, может, подтвердит, что тогда, в то шотландское лето она была права… Всеславин на моем месте точно или драпанул бы без оглядки, или сидел, открыв рот. Слишком хорошо его в детстве кормили.

Тут они подошли, и один взялся за ручку двери. Ладно. Нет, Елена, никакой апостол Петр не посмеет сказать тебе, что Володя Синельников сплоховал в свой смертный час. Я толкнул дверцу, выскочил, и что было сил заехал в морду тому, что слева. Чернота у меня под костяшками подалась и чмокнула, потом мир погрузился во мрак и, как зажигание, я отключился.

Сколько витал в эмпиреях, не знаю. Когда пришел в себя, вижу — влип. Лежу кверху брюхом на каком-то постаменте в чем мать родила, не чувствую ни рук, ни ног, ни вообще чего, и даже вроде вижу себя откуда-то сверху.

Возле стоял старичок в белой водолазке — лысый, на висках — седые патлы, как крылья, кончик носа сплющен, как у удава, взгляд ехидный. Давешний черный лось возвышается невдалеке. Второго не видно.

— Так, — сказал старичок, поднял брови и улыбнулся. — Добрый вечер. Полагаю, дорогой Хаген, что вы готовы были встретить кого угодно, только не меня. Увы, увы. Это я.

Прошелся взад-вперед, сцепив руки за спиной.

— Не стану уверять, дорогой Хаген, будто от нашего теперешнего разговора что-то изменится в вашей судьбе. Нет. Как ни грустно, ничего не изменится. Но поскольку вам в некотором роде уже все равно, думается, вы не откажетесь ответить на несколько моих вопросов. Что? Ах, да, простите старика.

Он махнул рукой в сторону, и ко мне вернулось ощущение, что у меня снова есть гортань, язык и прочее. Но все ниже связок продолжало отсутствовать. Ото всей этой чертовщины я настолько обалдел, что, прокашлявшись, только и нашелся что сказать:

— Ты, я вижу, вредный дед. Он радостно захихикал:

— Да-да-да, именно вредный. Но у нас нет причин затягивать…

Он не успел закончить, а я не успел собраться с мыслями, как к нему подошел чернявый долдон и наклонился к уху. Оба тотчас же вышли — куда, не разобрал. Скоро, впрочем, вернулись, и дедок сызнова было начал:

— Обстановка, любезный Хаген…

Но едва я открыл рот, чтобы сказать: «Какой я тебе, к черту, Хаген, старый хрыч», как где-то загудело. Оба — опрометью — вон. Через секунду раздался такой вопль или, скажем, вой, что хоть у кого волосы встали бы дыбом, оборвался, и наступила полная тишина. Одновременно кончилось мое парение в пространстве — вернулось ощущение бренной плоти, я пошевелил пальцами, помассировал бицепс и свесил ноги со своего катафалка. Н-да. Старичок-то мрачный.

Хорошо. Осмотримся. Вполне нормальная комната, правда, мебели никакой, потолок светится. На стене — черная завитушка, напротив — валяется узел. Что-то мне знакомое. Спрыгнул на пол, подошел, развернул. Мои джинсы. Остальное, по-видимому, рассеялось в вакууме. Оделся.

Пойдем дальше. Потрогал завитушку на стене. Что за черт — рука проскочила куда-то насквозь. Но никто не откусил. Пролез целиком.

Оказалось, дверь.

Я стоял в бесконечном, круглом по сечению коридоре на красном губчатом покрытии. Направо эта труба уходила в кривую бездонную перспективу, налево… Налево, в двух шагах от меня, под прямым углом друг к другу, лежали оба мои приятеля.

Недалеко ушли. Старик примостился вдоль, склонив голову к плечу, и стеклянным взглядом смотрел в просторы. Долговязый устроился поперек. Ноги его заехали на покатую стену.

Картина. Я какой-никакой, но врач. Здесь все ясно. Я подергал себя за губу. Хаген. Кто такой Хаген? Идиотская ситуация.

Неизвестно, что бы я придумал, но тут объявился третий персонаж. Я обернулся. Позади стояла женщина невероятной красоты и смотрела на меня глазами, полными ужаса.

Я почувствовал усталость. Что чересчур, то чересчур. Мне захотелось прилечь. Она была высокая шатенка с умопомрачительной фигурой; на ней был светлый комбинезон, сидевший как перчатка, так что если речь шла только о приличиях, без него вполне можно было обойтись; на длинной шее — серебряная цепочка.

Ее трясло от страха. Она попробовала улыбнуться, но на полулыбке повернула обратно, поправила серьгу, похожую на шестисотрублевую чешскую люстру — самоцветы полыхнули разноцветным жаром — прикоснулась к волосам, и наконец отважилась сказать:

— Здравствуйте, Хаген.

Так. Снова-здорово. Переплет. Что отвечать?

— Ты кто такая?

— Элизабет Шелтон.

Элизабет Шелтон. Кто бы мог подумать. Мысли вертелись как белки в колесе — на большой скорости и на одном месте. Вот бы сказать сейчас: «Я такой-то страшный Хаген, всем недоволен, везите меня немедля обратно и положите, где взяли». Нет, не пойдет. Годы мои не те. Господи, ну и дребедень.

— Элизабет, где тут у вас центральный пост, пульт управления и вообще ходовая рубка? Покажи-ка мне.

Едва я все это сказал, как меня окатило ледяной волной — а вдруг мы уже на какой-нибудь Дельте Ориона, откуда обратной дороги нет? Но Элизабет кивнула с большим облегчением, потому что затянувшаяся пауза явно поставила ее на грань инсульта, и мы двинулись по коридорам, ходам-переходам, мимо всяких чудес, и пришли в этот центральный зал.

Да, это без обмана. Здоровенный зал — что это у них все тут какое-то громадное — действительно с пультами, наподобие микшерских, по стенам сплошь экраны, штук, наверное, сто, и такие стеклянные стоечки с отражениями. Стоят кресла и прочее, на всех экранах одно и то же — как будто синий мешок с разорванным горлом, поверх — оранжевая сетка. И ни души кругом. Спрашиваю:

— Где люди? Она отвечает:

— Здесь никого нет. Только Химмельсдорф и двое киборгов.

— А с ними что?

— Одного ты убил там, на Земле, а Химмельсдорфа и второго… Я ввела их в резонанс… Я боялась что что-нибудь сделают с тобой, Хаген.

Я сел в ближайшее кресло. Меня замутило. Значит, это называется ввести в резонанс. Хаген. Элизабет. Три трупа. Куда я опять ввязался?

— Елизавета, сядь. Сядь, я говорю. Не знаю, что за дьявольщина здесь у вас творится, но я никакой не Хаген, я русский врач Владимир Синельников; можешь ты мне объяснить, что происходит?

Она снова пришла в ужас:

— Не может быть, Химмельсдорф не мог ошибиться!

— Все бывает. Кто такой этот ваш Хаген и почему из-за него столько шума?

— Хаген — член Совета Протекторатов, а я его жена…

— Хороша жена, своих не узнаешь.

— Я никогда его не видела. Меня создали и вырастили специально для него. Мы должны были встретиться через полгода, я стажировалась на Земле…

— Ну и как тебе Земля?

Но она не дослушала и вновь спросила с гаснущими остатками надежды:

— Ты правда не консул? Ты не можешь связаться со Стимфалом?

— Не знаю, не пробовал.

Тут нервы у нее окончательно сдали, и началась настоящая истерика. Я похлопал ее по щекам и предложил успокоиться, но нет, какое там.

— Боже, какая я идиотка! Зачем я все это сделала!

— Ну как же — спасла жизнь хорошему человеку.

— Нас все равно убьют! Нас сожгут через полчаса! Ты же мужчина, ну сделай что-нибудь, я не хочу умирать.

Она даже ударила меня кулаками по плечам, но я пока ничего не мог понять.

— Они разрежут корабль лазерным лучом, и нас просто разорвет… Уж лучше я сама, — она диковато покосилась на экраны и снова обернулась ко мне. — Ты здесь и вовсе ни при чем — не бойся, мучиться не придется, я тебя дезактивирую.

Она уставилась на меня своими глазищами цвета болотных трав и началась чертовщина. Мне стало неуютно и даже холодно, и неожиданно я вновь увидел себя со стороны — как сижу в кресле в одних джинсах, а напротив — эта красавица. Из меня, из того, сидящего, выпучивались и выкручивались какие-то струи — из головы, из боков, даже из спины — и с загибом утекали в нее, в Элизабет. Похоже было, что она на расстоянии высасывает меня.

Ну нет. Такого уговора не было. Я не знал, как бороться с подобными фокусами, поэтому просто подошел к ней, ухватил за плечи и встряхнул. Ничего, подействовало. Вся потусторонняя механика разъехалась, расплылась и пропала. Лизавета смотрела с потрясенным видом.

— Кто ты? — спросила она. — Правда не Хаген? Я же магистр класса «Ц».

— Слушай, магистр, — сказал я. — Резолюция будет такая. Жизнь моя не сахар, но закончить ее и помереть я желаю на Земле. Такая моя прямая линия. Теперь объясни — ты это серьезно, что у нас через полчаса все шансы… того?

Вселив в прелестницу страх божий, я начал узнавать интересные вещи. Наша Земля, оказывается, хоть и захолустный, но все же перекресток, и вокруг нее творится порядочная толчея — трассы, комплексы и черт в ступе. Этот Химмельсдорф, буйный космический дедушка и враг вообще, воровским манером выкрал Елизавету, а потом сгоряча полез через какие-то запретные зоны — так ему не терпелось расправиться со мной — то есть с Хагеном, но недооценил лизаветиного чувства долга. Как бы то ни было, какая-то склока в каком-то вселенском Совете Протекторатов и женская преданность стоили ему головы, и теперь наша посудина висит на виду у всего космоса в неположенном месте, и противоборствующие силы с полным основанием могут стереть ее в порошок. Самое время уносить ноги, но как это сделать, Лизавета сказать не могла. Все ее познания были по части Хагена, а в технике она разбиралась более чем смутно.

Я встал и подошел к одному из экранов. Никакой мысли в голове у меня не было, но сидеть и ждать, как баран на бойне, тоже не перспектива. Что же эти разводы могут значить? Какие-то штаны вверх ногами. Но где-то я такое видел… Вдруг до меня дошло. Это вовсе не штаны, а Северная Атлантика, и не драный мешок, а Гренландия. Ну и география, веселые дела. Подергать здесь за какие-нибудь ручки соблазн велик, но ведь эдак и костей не соберешь. Я повернулся к Елизавете:

— Лиза, этот твой Химмельсдорф с кем-нибудь разговаривал? Ну, связь здесь какая-нибудь есть?

Пришлось затратить некоторые усилия, чтобы вернуть будущей мадам Хаген интерес к текущим событиям. Ну и денек. Вернее, ночка.

На первом же пульте в углу меж двух экранов обнаружилась могучая на вид радио- или уж какая там, станция — прорва разных кнопок, тумблеров и индикаторов. Ладно. Поломаем голову. Соединим разъемы. Так, засветилось. Снизу еще один замок — это пока что бог с ним; цифры — наверное, длина волны, а что-то вроде осциллографа — пики настройки.

Зазвенело, и голос под потолком объявил:

— Внешний контур. Два шестнадцать.

Два шестнадцать, так, есть такая отметка, крутим верньер, что же это все вручную, как-то не по-космически — ах, чтоб тебе, на экране напротив погасли гренландские штаны и появилась механическая морда в черных очках и ушастом шлеме.

— Патрульная Служба Стимфал-Главный, — заквакала морда металлическим голосом. — Сообщите индекс захода в нулевой канал.

— Слушай, друг, — начал я осторожно. — Нет у меня этого индекса, тут такая история…

Но этот ушастый дьявол и слушать ничего не пожелал.

— Ответ не кодируется. Ввожу в действие директиву двести сорок. Тридцатиминутная готовность. Примите сожаления, — и пропал, гад.

— Лизавета, что это он такое сказал?

У Лизаветы — не глаза, а сплошные зрачки:

— В любую из этих тридцати минут нас могут начать расстреливать…

Ну, Химмельсдорф. Ну, сукин сын. Но тут под потолком снова зазвенело и дальше трезвонило уже беспрерывно. На сей раз — увесистая дама с высокой прической и в подобии военной формы.

— Программа «Соллекс-6», — заявила она с порога, то есть с экрана. — Почему занимаете резервный эшелон без… Боже мой, Хаген, что вы здесь делаете? Элизабет, и вы… Нет, нет, Хаген, я все понимаю, молодость, но все же немедленно покиньте зону, ведь это же безрассудство, в конце концов.

— Мадам, я бы рад…

— Нет, слушать ничего не хочу. Быстро, быстро! И исчезла. Появился парень в наушниках.

— Пардон, Хаген, извини, что вмешиваюсь, бонжур, Бетси, но раз уж ты нее равно там, слушай, не в службу, а в дружбу, дай канал три-восемь, а то зашиваюсь.

— Это Валериус, — ни с того, ни с сего пояснила Елизавета.

— Бери канал, но…

— Понял, понял, за мной не заржавеет. И сматывайся быстрей оттуда, в Стимфале все на рогах стоят.

— Стой, погоди… — Какое там. Я плюнул, выдрал контакт — шабаш, схватил Елизавету за руку и потащил за соседний пульт.

— Лиза, слушай мою команду. Я тебе сейчас тут все включу, говори им что хочешь, но постарайся дозвониться в этот чертов Стимфал и объяснить, что к чему, пусть скорее отменяют директиву. Вопросов нет. Действуй.

Спихнув на обалделую подругу всех этих горлопанов, я вернулся в свой закуток и принялся шарить по коротким волнам. В эфире надсаживались, наверное, не меньше тысячи станций, но фильтрация работала без сучка и задоринки и, как я сообразил, по экранам можно было определять пеленг. Мало-помалу я освоился и кое в чем начал разбираться.

Прямо подо мной, кажется, в Датском проливе, стоял авианосец «Честер Нимиц» и вокруг него англоязычная публика шумно и весело играла в какую-то Нозерн Уэддинг. Вплотную к этому Уэддингу мурлыкала и туманно переговаривалась какая-то «Фиалка», явно славянского происхождения. Что ж, выбирать не приходится. Я задействовал выход на обе частоты и сказал «раз, два, три». Что-то никакой реакции. Ладно, подключим тот нижний замок.

Ого, какое оживление. «Боб, что это, откуда это». Я откашлялся и начал. — Минуточку внимания, — каждую фразу я произносил сначала по-русски, потом по-английски. — Говорит Владимир Синельников, Советский Союз. Я нахожусь на борту неопознанного летающего объекта в открытом (почему в открытом? Ладно, черт с ним, плевать) космосе ориентировочно над районом Северного моря. По некоторым данным, в ближайшее время мне грозит уничтожение. Я обращаюсь с просьбой к командованию военно-воздушных сил как Варшавского, так и Северно-Атлантического договоров помочь мне уйти с орбиты и совершить посадку.

Я повторил свою сказку еще раз, поуверенней, и стал ждать результатов. «Фиалка» отреагировала довольно интересно — сказала: «Включаю Ка-пятнадцать. Во мать твою…», после чего умолкла, перейдя, если верить пеленгу, на кабельную связь. Зато Нозерн Уэддинг разволновалась не на шутку.

— Алло, Владимир, говорит полковник Барри, штаб командования ВВС США в Европе. Не могли бы вы уточнить свои координаты, у нас осложнения с локацией.

— Постараюсь, полковник. По-моему, я где-то южнее Исландии… — тут пошли минуты горького раскаяния в том, что на уроках географии я стрелял жеваной бумагой и играл в морской бой; параллельно слышалось всяческое жужжание: «Я Уилслос-Филд, как слышите меня? Дайте мне засечки по предыдущему витку. Это что, тот русский парень из Лох-Несса?» «Готхоб, я Канаверал, экипажам восьмой эскадрильи занять места, двухминутная готовность» «Шеннон, почему до сих пор нет прямого провода с Комитетом?» и так далее. Суматоха изрядная.

Полковник Барри: «Синельников, попробуйте засечь по экранам слежения наш пеленг».

Профессор Голдсмит, Ньюпорт, Техас: «Володя, попытайтесь описать пульт управления, за которым вы сидите. Что? Да, я одессит».

Майор Хэст, Ванденберг: «Владимир, включите синхронный сигнал…»

Элизабет Шелтон, служба обеспечения комфорта для Хагена: «Володя со Стимфалом нет связи, Клара запрещает вмешиваться в ход военных учений, Валериус просит канал три-девять».

Я поворачивался как мог. Полковник, вашего пеленга пока не вижу; профессор, у меня на пульте никакого штурвала нет, а есть клавиши как у рояля; майор, сигнал включен, волна сорок один с половиной метра; Лизавета вызывай Стимфал до потери пульса, перед Кларой извинись за меня, Валериуса шли к черту. Не будет ему канала. Одним обойдется.

Наконец, меня засекли. Мыс Кеннеди, Хьюстон, базы, спутники, эсминцы заревели в один голос, что видят источник над Гренландией. Полковник и профессор заговорили одновременно.

— Доктор Синельников, через пятнадцать минут мы сможем начать коррекцию орбиты. С базы Готхоб только что стартовало звено истребителей Ф-16, специально оборудованных для поддержания связи в ближнем космосе и группа дозаправки в воздухе. Они обеспечат…

Что-то они еще говорили про ЭВМ, но в этот момент прорезалась «Фиалка».

— Синельников Владимир Алексеевич, — начала она звучно. — С вами говорит подполковник Криворуков. В случае посадки на территории любой из стран НАТО или же любой из стран Западной Европы вы лишаетесь советского гражданства. Это первое. Второе…

Что у подполковника было на второе, мне так и не суждено было узнать. Раздалось гудение, как тогда, когда Химмельсдорф отправился в лучший мир, Гренландия на экранах провалилась вниз, и я узрел край Земли в полном смысле этого слова. Он был голубой и облачный. Над краем летела непонятная штуковина, похожая на втулку от велосипедного колеса, сверкала солнечными бликами, и в середине ее неторопливо поворачивались шипастые кольца. Над ней светили звезды.

Елизавета смотрела, приоткрыв рот и схватив себя саму за ключицы, словно в приступе стенокардии. Значит, вот оно что. Пожаловали. Директива двести сорок.

— Профессор, — сказал я. — И вы, полковник. Сейчас меня обстреляют. Не ухожу со связи. Будьте здоровы.

Ах, Стимфал. Ну, бюрократы. Что ж. Лизавета еще вначале успела мне показать, как тут включается двигатель — шесть тумблеров на правом крыле пульта. Ни минуты не раздумывая, я нажал их всех. Пульт тихонько запел. Сторожевой крейсер, или уж как там его, на экранах заметно рос. Я уставился на эти клавиши. Тоже мне, нашли пианиста. Перед клавиатурой какие-то мыльницы с ручками, невольно приходится на них опираться. Ну и обопремся, нам терять нечего. Верно, Лизавета?

Лизавета как-то умудрилась набраться мужества настолько, что даже улыбнулась мне в ответ. Молодчина девка. Ну, братья, кривая вывезет. — Профессор, я начинаю с ре. И я взял первый аккорд, и в ту же секунду сторожевик полыхнул первым залпом, и понеслось.

Нас даже ни разу не качнуло, только в груди слегка екало, да Земля с этим самым крейсером скакала по экранам как безумная. Сторожевик вращал своими кольцами-шестернями — видно, они у него изображали палубы — и жарил длинными фиолетовыми фитилями. Пока что попаданий не было. На какое-то время мне удалось сбить их с толку. По животу и спине у меня катился пот.

Поначалу я бренчал по клавишам абы как. С музыкой у меня дела неважные, правда, кое-чему научили. Голдсмит из Техаса взмолился, чтобы я играл что-нибудь определенное, потому что компьютер не может разобрать, к какой октаве относить мои аккорды. Я сказал, что сыграю «Мурку», и сыграл. Ничего не вышло, компьютер не знал этой песни. С грехом пополам я вспомнил пятый прелюд Шопена. Здесь пошло как будто лучше, но кажется, и на сторожевике потихоньку вникали в мою гармонию. Два раза я уже проходил впритирку и даже поймал их внутреннюю радиосвязь. Разобрал слово «поправка» и еще что-то, как будто ругань.

Потом я выдохся. Прелюд я сыграл в разных тональностях раз пятьсот или шестьсот, он вел мою машину по сложной спирали, и в голове у меня полегоньку зашумело. Рано или поздно эта консервная банка накроет меня своими пушками, они вцепились, как бульдоги. Со Стимфалом по-прежнему нет связи. Парни сейчас приноровятся, и никакая беглость пальцев не спасет.

Спасет. А что я спасаю? Себя? Да, скажете вы, а еще чужая машина и чужая жена. Нет, скажу я, это их игра, и я здесь ни при чем. Речь только обо мне. Дико заломило в левом виске. Меня спасать незачем. Я ни для кого не представляю ценности, и меньше всего — для себя.

Предплечья и пальцы уже сильно ныли, и я не без удовольствия опустил руки. Космические пляски прекратились. Земля и звезды на экранах вновь обрели серьезность. Через мгновенье в нас попали.

Вот когда тряхнуло так тряхнуло. Три четверти экранов погасло — такой буквой Г; пол встал свечой, кресло меня удержало, но не очень, и я с ходу вцепился руками в эти мыльницы перед клавиатурой. Что за дела, оказалось, это вовсе, конечно, не мыльницы, а ручки каких-то ящиков — узких, длинных, с мозаичными стенками. Пол ввернулся на место, ящики, как на пружинах, нырнули в гнезда, и появился крест.

Крест висел прямо в космосе, сиял как алмазный, даже с синевой, и быстро уменьшался в размерах. То есть это мне так показалось, что уменьшался — он удалялся, он просто умчался и, как священное знамение, пал на сторожевик, и сразу стал черным.

Я сидел, выпучив глаза. Сторожевик стоял рядом, и на нем был черный крест. Потом меня затрясло как в ознобе — сквозь одну перекладину креста я увидел звезды, а сквозь нижнюю, как ее назвать, планку — кусочек голубой атмосферы Земли. Боги всемогущие. Орудийные палубы медленно расплывались в стороны, из одного обреза хлестало белым паром, и на моих глазах сторожевик величественно распадался на четыре части.

Я посмотрел на эти чертовы мыльницы и вытер с лица пот. Вот оно как, значит. Что же я сделал. Там были люди. Я же слышал, как они ругались. Я их убил. Но по всем законам убить должны были меня. Из-за меня погибла Елена. Те идиоты доказали мне свою преданность, сбросив в пропасть ту, которая мне предпочла другого. А не хватит ли для одного человека? Довольно. Теперь я пальцем не шевельну. Пусть прилетает кто хочет.

А с Елизаветой начались чудеса. Бросилась мне на шею и расцеловала. Я вяло расцепил ее руки и обозвал дурой, но у нее это пролетело мимо ушей. Тут загорелся очередной экран. С него смотрел внушительный дядька в кожане под военную форму.

— Так, Хаген, — мрачно заметил он. — Интересно.

— Поди-ка ты, отец, к такой-то матери, — у меня уже не было никаких сил. — Ну какой я тебе Хаген? Треснулись вы все. Синельников моя фамилия.

— Давно пора понять, Владимир Алексеевич, что это одно и то же. Вы генеральный консул Сектора и член Совета Протекторатов. Но вручение мандата и стажировка у вас должны быть только в январе. Не совсем ясно, с какой целью вы оказались в пределах закрытого зонального канала. Если не ошибаюсь, вы ехали на свадьбу. Зачем же вы здесь?

— Это спросите у Химмельсдорфа.

— А. Значит, это Химмельсдорф. Где он?

К своему ужасу, я ощутил, что меня разбирает что-то вроде истерического смеха.

— Химмельсдорф недостаточно вежливо обошелся с генеральным консулом. Лизавета, выпить чего-нибудь!

Она выскочила как из-под земли с настоящим стеклянным стаканом. Оказалось что-то похожее на чинзано. Полегчало, но голова болела адски.

— С Химмельсдорфом это ваши личные дела, — сказал дядька. — Позволю заметить, что многие члены Совета будут рады, что в живых остались именно вы. Но сейчас рекомендую незамедлительно отправляться домой. Корабль оставьте где хотите, за ним уже вылетела патрульная группа — будьте внимательны и не стреляйте по ней. Блок автопилота слева От вас. Наилучшие пожелания.

Елизаветы он словно и не видел. Фрагментом своих горящих мозгов я догадался, что это любезность. Сразу же появились техасский одессит Голдсмит с полковником Барри.

— Хеллоу, Владимир, мы рады, что стали свидетелями этого зрелища, вы настоящий герой космической войны. Поздравляем с назначением, вам хочет сказать два слова сенатор Ханна…

— К черту, полковник, — давно я так свободно не говорил по-английски. — Как там ваша расшифровка?

— О, здесь все не слишком сложно. Ре-диез — это примерно девяносто процентов хода по условной касательной к геоиду…

И он пустился в объяснения. Что-то я понял, что-то нет, соображалось туго, пару раз пришлось спросить, что такое тангаж и триммер. Потом все-таки прорвался этот Хана и почему-то закричал, что компания «Дженерал Дайне-микс» берет на себя мои представительские расходы в Совете, но я уже объявил конец связи. Руки-ноги были как свинцовые, а про голову и речи нет.

Елизавета моя после всех потрясений плюхнулась на пол, привалилась ко мне и из своих зеленых глазищ ливанула в три ручья — вдруг-де я ее не полюблю.

— Лизавета. Сядь. Перестань хлюпать. Команда такая — никаких разговоров. Ты умеешь пользоваться этим… лифтом?

— Да.

— Все. Полетели.

Я снова взялся за клавиши. Бывает так, что в минуту отупения и крайней усталости иные сложности упрощаются до невероятных пределов. Бог знает как, но я вполне справился с управлением; я прошел над Исландией, нормандским побережьем, Бельгией, Польшей, потом над Белоруссией и так далее, и после долгих вензелей добрался до Талежа. Здесь пришлось несколько раз зажечь тот здоровенный прожектор и, наверное, паники я наделал. Ничего. Будет молодоженам что вспомнить. Наконец, нащупал свой несчастный виллис и опустился, сколько было можно.

— Прощай, Лизавета. Не говори ничего. Ничего я сейчас знать не желаю. Вот автопилот, поднимешься на сто тысяч и жди патрульный катер. Да что же ты все плачешь.

— Возьми меня с собой.

— Не могу я сейчас разговаривать. У меня депрессия.

— Я рассчитана на твою депрессию.

— Мне от ваших расчетов впору удавиться. И хватит.

Было еще темно. Лил дождь. Луг раскис и стал болотом, но мотор завелся мгновенно. Босиком нажимать на педали — удовольствие ниже среднего, но ничего, поехал, колотун страшный, через четверть часа, перевалив кювет и щедро накормив радиатор грязью, я вылез на шоссе. К пяти утра, с температурой и кашлем был уже в Москве, среди, как пишут, белых айсбергов Чертанова.

До моего поворота оставался один дом. Я начал перестраиваться в левый ряд, впереди трясся трамвай, и вдруг какой-то, на обгрызенной «Яве», рокер очертенелый, поскакал на обгон, норовя проскочить между мной и заляпанным буфером.

Трамвай начал тормозить. Рокер должен был через секунду пересесть со своей таратайки в хрустальные кресла господа бога, но я вывернул руль, колодки заголосили гимн трению и сцеплению, и меня вынесло на встречную полосу, и там ехал тягач с трубами, он тоже затормозил, и я махнулся, и с этого маху, лишившись, для начала, правых зеркал, описал параболу, а в конце параболы стоял столб. Толстый бетонный столб со ржавой горбатой дверцей. Все.

Мир переменился. Видел я теперь левым глазом, а в правом бултыхалась какая-то зелень; в грудину будто воткнули штык-нож, так что дышать можно было только тем, что было вокруг гортани; в голове звонили колокола и я ахнуть не успел, как меня вырвало прямо на колени, и через ноздри, кровью и всякой дрянью, и кабину разукрасило на манер авангардистского полотна.

Сознание пульсировало с перебоями, радиатор обнимал столб, но мотор работал; не знаю как, я отъехал — вокруг никого — переключил скорость и заковылял к дому. Вы, наверное, скажете, что машина не может ковылять. Может.

Я въехал во дворик, а вот дальше что-то не помню. Пришел в себя дома, на полу в комнате под зеркалом. Штык-нож в груди превратился в двуручный меч, четырехгранный и зазубренный, на каждый вдох я решался как на подвиг, а ведь надо было еще ползти к телефону, снять трубку и что-то сказать.

Я не захотел. Я решил воспользоваться случаем. По шву на потолке пробегала трещина, штора, не доставая до пола, колыхалась возле самого моего носа, боль как-то отстранялась, и я вдруг понял, что скоро увижу Елену, тетю Настю и даже, возможно, мать с отцом.

Странно, но мысль об Елене меня совсем не взволновала. Я легко представил ее лицо и неожиданно сказал себе: «Ты придумал Елену». Да, придумал. Казалось бы, после такого открытия можно было бы и не спешить, но ведь ясно, что жить и не верить в Елену — это уж совсем грустно. И я не стал противиться логике событий.

Сколько прошло времени, не знаю, утро это было или вечер, по квартире бродили всевозможные вздохи и шепоты, я понимал, что это так и должно быть и не обращал внимания. Вдруг поверх всего этого стукнул лифт, и потом я услышал, как в замке поворачивается ключ.

Ключ мог быть только у Варвары — но она в Талеже. Значит, кто-то сейчас воспользуется моим отправлением в дальний путь. Ради бога, ребята, только не мешайте. Я даже загрустил, но тут дверь в комнату отворилась и в проеме, как в раме, явилась Елизавета. В руках у нее была авоська с апельсинами, в глазах — любовь и сострадание.

— Ах ты мой бедный, — сказала она, — смотри, что я тебе принесла.

Синельников и холодильник

Володя, — сказала Полина, — на эту куртку невозможно смотреть. Ты в ней как югославский партизан. Надо срочно покупать новую. Или плащ, сейчас опять начинают носить плащи. В воскресенье поедем и посмотрим тебе что-нибудь.

Я слабо застонал.

* * *

Я иногда пытаюсь представить себе этого дебила — как он сидит в какой-то комнате, лицо бессмысленное, немолодой уже человек, и вот к нему заходит Старик, его отец — садится напротив, смотрит, пробует разговаривать с ним, или молчит… Странная история, странная женщина, странный ребенок. Все об этом знают, все Управление — но упаси боже спросить о чем-то самого Старика — нет уж, проще застрелиться.

Наверное, больше всего ему хочется, чтобы этот урод вдруг очнулся, просветлел разумом, заговорил… У всех своя мечта. Что ж, моя мечта намного проще и реальней — дом в какой-нибудь деревенской глуши, непременно лесной, огород с картошкой и все такое; не знаю, как уж там решат с частной собственностью эти волчары из Думы, но свой кусок земли я собираюсь отстаивать до последнего, и там умереть — желательно от старости, но можно и так — умру с оружием в руках на пороге собственного дома, если уж кто-то до меня доберется однажды: не всех же я поубивал, наверняка найдется какой-то племянник или троюродный брат, все тамошнее вахлачье друг другу какая-то родня. В общем, мне гораздо легче, чем Старику.

* * *

Старик, собственно говоря, никакой не старик — ему едва шестьдесят, но с нашей зеленой сорокалетней точки зрения он выглядит седым мамонтом. Ко всему прочему, человек, овеянный легендами, всегда кажется старше — во всех делах участвовал, на всех войнах воевал, всех авторитетов знавал. Богун Георгий Глебович, бывший и будущий генерал (такое случается), а ныне полковник внутренних войск, старший, особо уполномоченный и так далее начальник отдела. Отдел наш непростой, и внутренние войска тоже не случайно, но архивные истории я оставлю, как говорится, Дэвиду Копперфильду. Не фокуснику, а тому, настоящему. Для людей мы следователи с Петровки, убойный отдел. Коротко и ясно.

У нас, конечно, труп. И ладно бы труп, нет, горе какое, не знаю, как и сказать. Гражданин Гурский Станислав Игоревич, шестьдесят восьмого года рождения, ранее не судимый, найден мертвым у себя на кухне.

Найден-то найден, но не весь.

Понять действительно трудно. Похоже, что-то взорвалось на этой малогабаритной кухне одиннадцатого сентября в девять часов утра. И можно предположить, что и момент взрыва гражданин Гурский стоял возле холодильника. И вероятно, что изорвался сам холодильник, как ни дико это звучит.

Да-с, чудеса. Ядовито-зеленый финский холодильник «Ульмо». Первоначально имел необычную обтекаемую форму, напоминающую лежащую револьверную нулю, направленную на зрителя. Шедевр дизайна. Ныне покойный Гурский открыл выпуклую верхнюю дверцу, и туг пришло в действие неустановленное взрывное устройство. Гражданина Гурского со страшной силой ударило о холодильник. Верхняя панель, которая благодаря открытой дверце образовывала острый двугранный угол, сработала как топор и снесла Станиславу Игоревичу пол-черепа, пройдя между верхней и нижней челюстью. Слышали выражение «стоять на ушах»? Теперь я знаю, как это выглядит в натуре. Полголовы Гурского стояло на зеленом покатом пластике, упираясь и него верхними зубами и мочками ушей, и таращилось на нас выпученными глазами будто он с изумлением выглянул из воды.

Остальное, то есть шея и плечи, в полном порядке разместилось на первой полке, срезавшей грудную клетку на середине плеч. Шею венчала нижняя челюсть с оскаленными зубами, над которыми колом торчал замерзший язык. Ниже, на второй полке, творилась полная мешанина, и лишь возле регулятора к стенке прилипла растопыренная пятерня, на запястье которой бодро тикали часы фирмы «Ориент» производства Японии.

А еще ниже уже и вовсе ничего не было, потому что все та же неведомая сила сжала и скрутила морозильный отсек так, что холодильник стал похож на рюмку, из ножки которой черной изюминой выглядывал мотор компрессора.

Дальше все как раз очень понятно. Соседи услышали хлопок, посмотрели и увидели, что окно кухни отсутствует, после чего вызвали милицию. Теперь три загадки. Первая — части тела и все, что осталось от холодильника, откровенно замерзшие, а сравнительно недавно и вовсе обледенелые. Каким таким способом уже взорванный холодильник успел заморозить и себя, и все вокруг? Загадка вторая — кухню разнесло взрывом и вышибло окно. Куда это окно полетело? Вы будете очень смеяться, но окно влетело внутрь — со всеми стеклопакетами и покореженным профилем фирмы «КВЕ». Такого не бывает, потому что не может быть никогда, но вот лежит на полу, и битые стекла отражают вспышки фотокамер. И третья загадка — откуда взялся Митрич?

Митрич в сыскном мире личность не менее знаменитая, чем наш Старик. Глядя, как они пожимают друг другу руки, я подумал, что концентрация живых легенд на этой злополучной кухне достигла предела. В какой-то книге описан механик такого редкостного таланта, что его все считали заместителем Бога по дизелям. Митрич — точно такой же заместитель по части того, что в просторечии именуют бомбами. О нем рассказывают сказки — тут и двести пятьдесят мин, которые он собственноручно снял в тоннеле под Салангом, и какая-то плавающая труба чуть ли не под Кремлем — верить ли, нет ли, не знаю, но эксперт он был экстра-класса, и говорили, что того, чего он не знает о детонаторах, запалах и таймерах, того и знать не надо. Однако, несмотря на колоссальные заслуги, Митрича не любили, ибо он был зацикленным фанатом своего дела — этих самых смертоносных механизмов, которые разгадывал, как кроссворды, а окружающих его при этом людей почитал за досадную, хотя и неизбежную помеху. Так он к ним и относился, и мало кто мог это вынести — по этой причине у него практически не было учеников. Народ терпел его лишь вследствие непререкаемости авторитета. Штука же заключалась в том, что Митрич давно уже был на пенсии, и обращались к нему лишь от великой беды.

Эта загадка, впрочем, тут же и разъяснилась. Оказывается, покойный господин Гурский, зверски расчлененный собственным холодильником, доводился зятем генерал-лейтенанту Волобуеву, который в последние годы летел, как горный орел, от одной вершины власти к другой. Узнав о случившемся, генерал сурово насупил брови и потребовал лучших из лучших. Так на кухне очутились мы со Стариком, а также эксперты тридцать четвертого отдела. Обалдев от увиденного, эксперты настолько растерялись — а над ними грозно витала волобуевская тень — что вызвали Митрича.

Тот повел себя как-то сонно. Нехотя прошелся по развороченному помещению, куда-то заглянул, что-то поковырял, потом всем велел выйти, а нам со Стариком — остаться. Сам сел на табуретку, жалобно скрипнувшую под его двухметровой тушей, и по привычке принялся осторожно массировать себе физиономию, словно опасаясь наткнуться там на взрыватель или растяжку.

Физиономия у него довольно любопытная. Есть люди, которых брей, не брей, все равно у них какой-то заросший вид, будто у старых барсуков. Митрич как раз и был таким космачом, а по причине преклонных лет уже даже не седым, как выразился классик, а каким-то зеленым, отчего изрядно смахивал на лешего. Его маленькие глазки казались крошечными озерцами среди мха.

— Ну вот что, голуби, — сказал Митрич, когда мы уселись напротив него. — Вы про это не думайте и думать забудьте.

— Это как же? — поинтересовался Старик.

— А вот так же. Скоро здесь будет ФСБ, и вас за милую душу отстранят. Не вашего это ума дело.

Старик только покачал головой.

— Ладно, Митрич, ты у нас пророк Моисей великий, верим тебе, но все же скажи нам, простым смертным, свое веское слово — что здесь за хреновина? И почему нас отстранят?

— Потому что здесь слово и дело государево. Чудо произошло. Промысел Божий. Ну, Бога теперь нет, а следующий за Богом — государь. Вот он и будет разбираться, то есть ФСБ. Хорошо, не кривите рожи, объясню. Тут, Георгий, вакуумный взрыв был. Приличной силы взрыв. Смотрите.

Он неожиданно легко поднялся, шагнул к стене, открыл нож и выковырнул гнутый, с приросшим обломком шпаклевки, саморез.

— Из двери эту железяку вырвало, из короба, голенастый палец Митрича указал за наши спины. — Вон откуда прилетела. Соображаете? Здесь силища была — ого-го. Но нет такой бомбы в природе. И быть не может.

— Как это — взрыв был, а бомбы нет? — не удержался я. Митрич хмуро покосился на меня — это мол, что еще за мелюзга.

— Будь это нормальная вакуумная бомба, сейчас тут было бы все черно от сажи. Все до кирпича прогорело бы — чтобы шуруп-то из стены вырвать. И окно засосало. А ты хоть одну опалинку здесь видишь? Да что здесь — полдома бы черным стояло. А в гостиной стакана с места не сдвинуто. Это раз. Два: бомба — это машина. Большая. Железная. Где она? Где днище трехдюймовое? Где хоть что? Нету. И не ищите. Словом…

Тут Митрич поднялся.

— …звоните куда следует и поезжайте домой. — Он снова поднял палец. — Ваш парень отменил законы физики. Не вам такого ловить. Но ежели вдруг поймаете — обязательно приведите ко мне. Очень мне хочется с ним поговорить.

И ушел. Я даже позавидовал. Свободный человек.

Старик достал сигареты, лязгнул своей древней облезлой зажигалкой.

— Значит, гений тут у нас, вот оно что, — произнес он задумчиво. — Знаешь, Володь, а пойдем-ка мы с тобой поедим. Меня ведь с дежурства сорвали. Через час его жена с дачи приедет, а вести с ней разговоры на голодный желудок что-то не хочется.

В гостиной, раскрыв ноутбук, над записной книжкой Гурского колдовал Игорек, он же капитан Ивлев, наша научная надежда и опора. Еще совсем недавно он казался в отделе человеком случайным и временным. Однажды Старик сказал:

— Нам нужен интеллектуал.

— Зачем? — помнится, удивился я.

— У всех есть, значит, и нам придется заводить, несколько туманно пояснил Старик. — Не хочу, чтобы над нами потешались, что, мол, за подразделение, пара горлохватов, старый и молодой. Хватит мотаться за Интернетом на четвертый этаж и консультироваться у девочек. Пусть будет свой специалист.

Так в отделе появился Игорек — юноша не совсем от мира сего, сын своей мамы, в достатке снабжавшей его бутербродами — в том числе и с осетриной — на все случаи жизни. Он закончил физтех, потом еще что-то, и неисповедимыми путями попал к нам; на раскрытие преступлений смотрел как на научную головоломку и искал алгоритм, к тому же еще умудрялся учиться в юридическом на вечернем, что при нашем режиме уже чудо. Что ж, нормальных людей в фирме не держат. Врач, учитель, сыщик — это не профессия, это диагноз. Главное не то, что ты псих, главное — держаться своей палаты.

То, что Игорек из нашей палаты, я понял, как ни странно, во время одного отмечания — кстати, у меня дома. Когда под столом стало больше бутылок, чем на столе, Старик потверже уселся на стуле, закурил и сказал:

— Включаю тут как-то телевизор. Вижу надпись — «линейный продюсер». Почему он такой линейный? И по какой линии?

Игорек, в борьбе с центром тяжести упершийся локтями в стол, решил, что это вопрос к нему, как к научному консультанту.

— Линейными бывают мыши и крысы, шеф. Это потомство одной пары… скажем, мыши, выведенные специально для определенных экспериментов… ну, для опытов по иммунологии нужны мыши с одними свойствами, а для онкологии — с другими…

Тут он попытался подпереть голову, но промахнулся подбородком мимо руки.

— Но вот что странно — неужели продюсеры размножаются с такой скоростью, что за время перестройки их успели вывести целую линию? Они чертовски дорого стоят… Может, их клонируют?

— Это тоже дорого, — после минутного раздумья ответил я.

— Все проще, ребята, — отозвался Старик. — Их привезли из-за границы.

— Кто привез?

— Как кто? Олигарх. За бешеные деньги. Теперь он их тут разводит. С целью незаконной наживы…

В ту пору в отделе работало двенадцать человек. Где они теперь? Алик Румянцев и Гоша Слуцкий в Чечне, по контракту. Серега Бессарабов ушел в какую-то фирму по спецтехнике. Остальные… Бог весть. Сокращения, семья, дети, деньги и еще раз деньги. Кто-то спился, кто-то уехал в Краснодар. Подставлять шкуру под пули за ментовскую зарплату желающих немного. Если вы еще не поняли, то мы трое — Старик, Игорек и я — это на сегодня и есть отдел. Такие дела. Нам, правда, обещают… давно обещают. А пока — легендарный волкодав, чудаковатый майор и интеллектуальный капитан. Вот тебе и железная рука закона.

— Игорь, мы идем есть, ты как? — спросил Старик.

— Я из дома, — откликнулся Игорек, не отрываясь от монитора. — Идите, идите. Тут кое-что интересное.

Всегда у него что-то интересное. Ладно. Через дорогу нашлась какая-то пельменная, мы набрали кто чего, цены не то что в центре, и я по всегдашней странной ассоциации вспомнил ту сосисочную в Лужниках, где Старик впервые заговорил со мной всерьез. Тогда, тоже, кстати, осенью, в одном живописном лужниковском подвале, когда чертоломы из доблестного СОБРа пошли, по милому обыкновению, не в ту сторону, и мы с квадратным человеком по имени Саня Буек основательно поменяли друг другу конфигурацию как фаса, так и профиля, и совсем уже собрались дырявить и то и другое, как вдруг на плечи Сане прямо с потолка спрыгнул Старик. И встал обеими ногами, едва не отдавив уши. Саня Буек настолько удивился, что только запрокинул голову и спросил:

— А?

Но Старик ничего отвечать не стал, а выпустил ему в башку две обоймы из своих любимых ТТ — есть у него странное патриотическое пристрастие к этой одноразовой рухляди. Пули пробуравили Саню насквозь, пройдя вдоль позвоночника, и последняя, как уверяли подоспевшие, наконец, собровцы, насмерть придавила в подполе мышь, вконец ошалевшую от этого переполоха.

Закончив свой акробатический этюд, Старик подобрал меня с пола и повел в сосисочную на предмет выяснения отношений.

Разговаривает Старик довольно своеобразно. За долгие годы общения с артистически темпераментными персонажами, имеющими за душой, в среднем пять классов образования, он наработал особый стиль речи — лаконичный, во многом даже афористичный, с формулировками и определениями, упрощенными до предельной доступности, и главное с убедительностью почти гипнотической, полной неколебимой меры и собственную правоту. Опять же, из соображений доходчивости, Старик каждое слово выговаривал с мхатовской отчетливостью, а если учесть, что его шероховатый баритон не имеет ни малейшего предела громкости, и даже самый громовой рык сохраняет еще неисчерпаемый резерв мощности, то можно понять, что его личность неотразимо действовала на истеричные уголовные натуры.

Увы, как и всякий жаргон, такая манера общения становится со временем совершенно неискоренимой. Правда, на нас, как на скокарей и медвежатников, Глебыч никогда не орал, но менторский тон отца-командира, толкующего зеленым несмышленышам прописные истины, доставал весь отдел всегда и везде; страсть к поучениям росла в Старике год от года.

— Я хочу, чтобы ты остался в отделе, — сказал он, уставившись колючими бледно-голубыми глазами в мою переломанную физиономию. — И потому тебе надо уяснить некоторые вещи.

Тут он вывалил на сосиску чудовищное количество горчицы совершенно неприличного цвета. Я смотрел туманным взглядом, в голове у меня аукало и откликалось.

— Есть вера, есть религия и есть церковь. Это три отдельные, никак не связанные между собой вещи. В нашем деле есть справедливость, законность и начальство. Это три окружности, которые образуют — и то не всегда — очень узкий сектор пересечения. Вот в этом секторе мы и должны действовать. По возможности.

— А кто главнее из этих трех? — пробормотал я.

— Все главнее, — строго ответил Старик. — Начнешь исходить из чистой справедливости — сам станешь преступником. Соблюдешь голую законность — люди тебя проклянут. Будешь слушать одно начальство — погубишь душу.

Он так и сказал — «погубишь душу». Я потом пересказал этот разговор Игорьку.

— Это не окружности, друг мой, это сферы, — ответил наш интеллектуал. Поэтому фигура их пересечения еще сложнее. Гораздо, гораздо сложнее, старина.

* * *

— Володя, — сказала Полина. — Этот жуткий топчан — просто стыд и позор. Пьеса Горького «На дне». Тебе нужен нормальный диван с ящиком для белья. Субботу посвящаем мебельным.

Я слабо застонал.

* * *

У Игорька потрясающая записная книжка — натуральная кожа, никель, гнездо для настоящей перьевой паркеровской ручки. Ивлевы. Старинный дворянский, да что там, графский род. Однако на этот раз наш мыслитель даже не открыл свой тисненый раритет.

— Глухо, господа. Откровенно глухо. Гурский работал в фирме «Химатекс» — неофициальный дистрибьютер зарубежных автомобильных фирм, проще говоря, перекупали запчасти для иномарок. Ну, еще что-то строили в Подмосковье. Фирма дышала на ладан и практически уже вылетела в трубу. Никаких конкурентов, никаких злопыхателей. По отзывам коллег, Гурский был человеком очень спокойным, даже флегматичным… Любимым его рабочим местом был диван. Врагам взяться неоткуда. Последние полгода семья жила на зарплату жены, она архитектор. — Игорек движением плеч изобразил непередаваемое разочарование. — Словом, зацепок никаких. Единственно что, два дня назад у них были гости, но и жена, и те, кого я успел расспросить, утверждают, что холодильник в это время стоял нераспакованный. Можно, конечно, покопать дальше…

— Ладно, — сказал Старик, — посмотрим. Что у тебя, Володя?

— А у меня, господа, сенсация. И если бы не бардак в документации, оглоушил бы я вас по полной программе. Но и того, что есть, думаю, хватит. Сначала ерунда. Есть «Ульмо» большие и «Ульмо» маленькие, ни один еще не взрывался, и страна Суоми плющеными финнами не завалена. Все холодильники из этой партии продавала компания «Эсмеральда», торгует она на Горбушке, ну, и много еще чего.

— Давай про то, что не ерунда, — предложил Старик.

— Так вот. В этот день было продано два холодильника по одному и тому же адресу — Свободный проспект, восемнадцать. В один и тот же подъезд. Различались только квартиры и этаж. В сто восемьдесят седьмой жил Гурский, а выше, в сто девяносто третьей, в пентхаусе, угадайте кто? Кирилл Григорьевич Паперный, более известный по кличке Папа. К сожалению, на чеках и накладных нет номеров, но даю на отсечение какое угодно место, что грузчики перепутали холодильники — к Гурскому попало то, что предназначалось Папе.

Старик посмотрел на меня с явным неодобрением.

— Может, да, может, нет. Про совпадения в нашем деле можно книгу писать. Теперь я вам кое-что расскажу. И даже покажу. Был у меня разговор с фээсбешниками. Во-первых, нас пока не тронут, у них там свои заморочки. Во-вторых, как выяснилось, это не первый взрыв. Да, дети мои.

— Господи, какой же?

— Четвертый. Точно такой же фокус выкинули две микроволновки и муфельная печь.

Игорек покачал головой:

— Что за восстание бытовой техники?

— И кого же там зарубило? — спросил я.

— Значит, так. Первой, полгода назад взбесилась микроволновая печь в Хамовниках. Некоего господина Логвинова, сорока шести лет фигурным образом прожарило насквозь. За ним через дне недели последовал господин Каменцев, тоже, кстати, сорока шести лет — картина аналогичная — разгромленная кухня и фрагментарно пропеченный, как пирожок, человек. Третий — совсем недавно, месяц назад пенсионер Минашин у себя в гараже на Красноказарменной включил печь. Уцелели ботинки и левая рука.

— Не вижу связи, возразил Игорек. — Мало ли где что взорвется!

— Во всех случаях работали электроприборы. Во всех случаях их действия загадочным образом вышли за рамки допустимого. Во всех случаях никаких разумных объяснений не найдено.

— Это еще не доказательство, — упорствовал интеллектуал.

— Верно, — на удивление легко согласился Старик. — Но посмотрите-ка вот сюда.

Он разложил перед нами на столе фотографии — три снимка с той ни с чем не сравнимой казенной желтизной, которая даже без масштабной линейки выдает произведения официальных экспертов. На всех трех картинках было изображено что-то наподобие лунной поверхности с конической ямой в центре, на одной яма выглядела несколько оплывшей, но родство с остальными было несомненным.

— Даже не ломайте голову, — ласково сказал Старик. — Все равно не догадаетесь. Это, дети мои, как считают знающие люди, след сверла — видимо, от электродрели. Эти же люди утверждают, что сверло во всех случаях было одно и то же. Первое такое углубление обнаружили на печи с Фрунзенской, на задней крышке. Ни конструктивной особенностью, ни причиной несчастья эта щербатина не является. Вторая насечка — с Плющихи, из квартиры Логвинова. Третью господа федеральные эксперты искали целый день, поскольку муфельную печь разнесло и расплавило. Как видите, нашли.

Тут Старик сделал жест, который можно видеть у крупье в казино, и выложил на стол четвертую фотографию.

— А вот теперь попытайтесь ответить — что у меня здесь?

Думаю, мы с Игорьком поняли одновременно, и кажется, обоим стало нехорошо.

— Вы угадали, — кивнул мэтр русского сыска. — Это с компрессора нашего холодильника.

Мы едва не столкнулись лбами. Да. Все та же коническая засверловка.

— Ой, мама, — тихо сказал Игорек. — Как же мне это не нравится.

* * *

— Володя, — сказала Полина, — мы уже говорили об этом ужасном линолеуме в коридоре. У тебя же лежит плитка, надо купить только смеси. Давай в выходные или как-нибудь вечером начнем потихоньку обдирать.

Я слабо застонал.

* * *

Я вышел из Управления, пересек улицу и побрел к бульвару в надежде как-то собраться с мыслями и проветрить мозги — но не тут-то было. Меньше чем через минуту возле меня беззвучно затормозил белый «линкольн» — не то длинномерное чудище, которое нам чаще приходится видеть в кино, чем в жизни, покороче, но махина той же фирмы и той же наглой роскоши. Передняя дверца распахнулась, и передо мной вырос человек, при виде которого Майк Тайсон заплакал бы и убежал — помесь шкафа и гориллы. Он открыл передо мной заднюю дверь машины и мрачно произнес: «Вас приглашают в салон», при этом левой рукой произвел некое подгребающее движение. Рука его по размеру являла собой нечто среднее между лопатой и экскаваторным ковшом, и я понял, что не моим габаритам противостоять этой мощи, а потому сделал то, что сделал бы на моем месте любой здравомыслящий гражданин — поднырнул под его лапищу, по возможности увлекая ее за собой, и упер этому быку в лопатку ствол казенного «вальтера».

— Руки на машину, дядя, — сказал я как можно душевнее. — И ради бога, не дергайся.

То ли парня чему-то уже научил горький опыт, то ли у него были вполне конкретные инструкции, но он без разговоров подчинился, оставив меня, как писали в старинных романах, в весьма щекотливой ситуации — с пистолетом в одной руке и удостоверением в другой ждать посреди улицы, кто еще и с какой пушкой вылезет из этого чертова лимузина.

Впрочем, как раз ждать-то мне и не пришлось. После секундной заминки открылась вторая дверь, и из нее вышел высокий пожилой человек с лысым, шишковатым черепом, странно узкими челюстями и неправдоподобно аккуратной щеточкой седых усов.

— Коля, посиди пока в машине, — очень спокойно сказал он. — А мы с товарищем уполномоченным пройдемся немного по бульвару. Не возражаете, Владимир Викторович?

Это и был Папа, он же Паперный Кирилл Григорьевич, сорок первого года рождения, ранее судимый, уроженец города Черновцы.

Старик строго-настрого запретил нам употреблять выражения из русской народной фени типа «пахан», «толковище», «общак» и так далее. «Если от кого услышу „забить стрелку“, — говорил он, — я ему такую стрелку в одно место забью, что мало не покажется. У вас есть язык Пушкина и Толстого. Вот на нем и извольте объясняться. Пока он еще существует». Поэтому в рассказе о Папе я постараюсь придерживаться максимально литературных словосочетаний.

Папа фигура весьма и весьма любопытная. Например, он единственный из известных мне людей, у которого есть три различные, причем совершенно официальные биографии. Согласно первой из них, в семьдесят втором году в далеких северных краях группа чем-то недовольных граждан затолкала Папу в стальную бочку и там превратила в окрошку при помощи бензопилы «Дружба». Вторая утверждает, что после этого, уже в восьмидесятом, его расстреляли из трех стволов вместе с машиной и шофером, после чего сожгли в этой машине, чему было множество свидетелей. Это, однако, не помешало Папе и по сию пору жить в Москве и успешно заниматься своим бизнесом.

Бизнес у Папы такой. Многие уважаемые граждане, отправляясь на некоторое время в отдаленные места нашей необъятной Родины, где им предстоит носить довольно однообразную униформу, оставляют на Папу управление серьезными и подчас поставленными с большим размахом делами. Так же поступают и некоторые другие авторитетные люди, которые пока никуда не уезжают, но по каким-то причинам не хотят сами решать свои финансовые вопросы. Из получаемых доходов Папа платит адвокатам, прокурорам, надзирателям и так далее, а также организует моральную и материальную поддержку лицам, пребывающим далеко от дома. Круг папиных интересов не ограничивается Россией, или даже СНГ, господин Паперный регулярно бывает за границей и вполне сносно объясняется по-английски и по-немецки, каковые языки выучил самостоятельно. На собственные же деньги он единолично содержит детский дом в родных Черновцах.

* * *

— Володя, — сказала Полина, — ну как ты питаешься? Что толку в этих твоих синтетических витаминах? Сейчас осень, столько свежих овощей!

— Полина, ну когда мне возиться с разносолами? Домой приходишь ночь-полночь, если не утром, сварил пельмени и упал замертво.

— Хорошо, я сама буду готовить тебе салаты.

Я слабо застонал.

* * *

Папа назвал имя. Чхаидзе Реваз Автандилович, более известный как Абрек — это, по словам Папы («С моих слов записано верно…»), и есть наш новоявленный мастер холодильных агрегатов с пониженным содержанием фреона. Знаем, знаем. Безбашенный тип, папин конкурент и соперник, давно метит на его место, хотя какой, к черту, из этого бесноватого менеджер и бухгалтер? Паперный уж по крайней мере, человек вменяемый. Выражался он в этот раз как-то расплывчато, хотя обычно формулирует свои требования жестко и конкретно; Абрека трогать не велит, но и сам на разборку его не тащит — какая-то в державе датской гниль.

Итак, из паранормального морозильного хаоса выступила фигура… во мгле заката, в руке граната… Что сей сон предвещает? Как пить дать, какую-то безобразную сцену со скандалом и пальбой, не иначе…

* * *

Что верно, то верно, нет новых преступлений, все уже было, значит, надо идти в техническую библиотеку и смотреть — где и почему взрывались холодильники, печки, стиральные машины и пылесосы.

Да, но в библиотеке сидит Полина. А Полина… Ох, это история непростая.

Все Управление знает, что у нас в библиотеке работает дочь ныне в бозе почившего генерала Воропаева; как говорили, «того самого» Воропаева — начальника и знаменитости, одного из тех зубров, чья бурная милицейская биография уходила корнями в романтическую местность под названием Туркестан, а также в организацию с неприятным названием НКВД. Дальше, естественным образом, КГБ, потом — ФСБ, и в конце концов — ЦКБ. Но прежде чем испустить боевой дух, он, при помощи испытанных в сражениях друзей, поднял свою дочь (которая по возрасту годилась ему во внучки) до капитанского звания и пристроил на работу в Управление. Почему не в Контору — понятия не имею.

Дальше начинались уже откровенные сплетни, неизменно сопровождающие всевозможных сыновей, внуков и племянников. Мол, Полина Воропаева зануда и стерва каких свет не видывал, всех затерроризировала, у нее ни друзей, ни подруг, непомерное самомнение, и вообще, не человек, а бревно, сделанное из ядовитого дерева анчар; а уж про ее собаку рассказывали такое, что уж и вовсе ни в какие ворота.

А потом я ее увидел. И это, я вам доложу, было зрелище. За офисным столом фирмы «Олденгленд» сидела сказочная русская красавица самого грозного вида. Ей бы только кокошник… да нет, не кокошник, а старинный граненый шлем со стальной стрелой над переносицей. Была ведь в незапамятные времена какая-то Василиса Микулишна, которая громила врагов мечом и шестопером — черт знает, что это такое.

Как бы получше объяснить. Полина не толстая, не чудовищно здоровенная, хотя, что говорить, девушка рослая и широкая в кости — но дело не в этом. Дело в том, что в ней ощущается и отчетливо от нее исходит некая древняя богатырская сила, былинная мощь, словно память о временах Добрыни Никитича и князя Владимира. Дикая энергия, как выразились бы некоторые мои знакомые. Также вспоминаются динозавры.

Вот такое чудо. Серые глаза с поволокой, нос — иконописно-прямой, русые волосы собраны в хвост, которому быть бы косой до пят и толщиной в руку, если не в ногу обычного человека, ледяной тон и капитанские погоны, которые по звездности немногим уступают Большой Медведице. Да-с, ледяной тон и сверхчеловеческое презрение. Сам не знаю почему, но все это меня настроило на самый жизнерадостный лад, и с места в карьер я начал строить рожи и сыпать самыми идиотскими комплиментами, какие только приходили в голову. В каждый свой приход я останавливался на каком-то одном фрагменте — то мне особенно нравилось левое ухо, то правое, то шея, то цвет волос, то ресницы, и так далее. Не заходя, естественно, за известные границы, я исторгал потоки всевозможной ахинеи; когда объекты кончались, я переключался на себя и расписывал собственные страдания и восторги. Все это, разумеется, было неприкрытым глумлением, поскольку я и не думал таить веселья, и ответом мне всегда был каменный взгляд — или металлический — как у Минина и Пожарского или, скажем, Рабочего и Колхозницы.

Естественно, такие хиханьки да хаханьки могли кончиться для меня скандалом и взбучкой, но вот что странно и многозначительно: я был твердо уверен, что ничего мне за все это скоморошество не будет, что-то в ее непроницаемом лице говорило об этом, какая-то беззащитность меж бровей… Где было мое чувство опасности? Да, крепок задним умом русский человек.

Эта ситуация тянулась и тянулась, перейдя в форму традиционной дурацкой игры, но с какого-то момента начались перемены. Во время моих словоизлияний Василиса Микулишна, хотя по-прежнему и смотрела сквозь меня и вбок, но стала подозрительно сопеть. Но и это меня, самонадеянного болвана, не насторожило!

Как часто самым удивительным чудом бывает собственная глупость.

Дело было зимой, а летом повезли нас на природу, в какой-то пансионат, на семинар МЧС, где нам рассказывали о террористах, плотинах и электростанциях. Подробностей не помню, а помню пьянку и шашлыки. Там же оказалась и Полина. Я увидел ее со спины, и узнал не то что с первого взгляда, а с первой четверти взгляда. Была на ней белая футболка, дававшая представление об этой спине в натуральную величину, и я тут же загрустил. Было ясно, что никакие тренажерные залы и тренировки не дадут мне такой спины; чем-то могучим, первобытным веяло от этой монументальности, и дальше мне почему-то вспомнился давно забытый стишок:

Железяку

На пузяку

Гоп!

Да, как говорит Старик, Володя, бесконтрольные ассоциации тебя погубят.

Тут она повернулась ко мне лицом. Серые глаза очутились совсем близко, я мог разглядеть каждую ресничку, и Полина снизошла до улыбки. Я тоже изобразил идиотически-приветственную мину и по хорошему мужскому обычаю от глаз скользнул взглядом ниже.

Боже мой.

Наряд ее, несмотря на все соблюдение приличий, спереди был не менее легкомысленным, чем сзади, и задним числом я понял, что форменный китель — идеальная маскировка не только для пистолетов и магнитофонов. Пара Царь-пушек уставилась на меня во всем грозном величии. Царь-пушка — это орудие, стреляющее громадными ядрами, предназначенными проламывать крепостные стены. Я и почувствовал себя проломленной крепостной стеной. Дыхание у меня сперло, и я засопел не хуже, чем Полина. В ее улыбке проступило некоторое смущение, и красавица меня покинула, она командовала каким-то импровизированным бегом в мешках, молодецки поглядывая из-под козырька камуфляжной кепки и не выпуская изо рта никелированный свисток. Выглядела она при этом совершенно на своем месте. Смутное, тоскливое чувство пришло вдруг ко мне — будто я по незнакомой дороге заехал черт знает куда.

Шутить дальше охота у меня пропала, но как-то за случайное неосторожное слово я вдруг налетел на заправский выговор, во время которого Полина обозвала меня серьезным человеком, а поведение — недостойным. Говорила она как-то нервно, сбивчиво, и я затих уже совершенно, за справками посылал Игорька, и это, как выяснилось, было последним промахом в цепи фатального идиотизма.

Бывает так, что в затмении критической ситуации человек, словно специально, совершает ошибку за ошибкой, каждая из которых шаг за шагом подводит его к роковому финалу. Я, правда, что-то почувствовал, но поздно: камень покатился с горы, ситуация, как говорится, вышла из-под контроля, я угодил в течение, которое несло меня, нисколько не спрашивая моего согласия.

По Управлению пошли гулять слухи, что и без того упертая Полина окончательно озверела, отшила бедолагу Синельникова, афганского ветерана, сердца у нее нет, парень и так с большими закосами, а теперь с горя как бы вообще не тронулся. Полина, ясное дело, все это слышала. И вот таинственным образом, без всякого нашего вмешательства, по воле общественного сознания и коллективного разума между нами образовалась какая-то связь, словно мы были заговорщиками или приговоренными за одно преступление. Не скажу, когда именно, но с некоего дня и часа мы, словно Тристан и Изольда, начали ощущать некую обреченность — говорю мы, потому что каждый явственно ощущал это в другом.

И следующий визит в библиотеку окончательно сокрушил основы моего существования. И идти было нельзя, и не идти нельзя… Войдя, я уже смутился. Прежние шутки уже никак не шли на язык. Но мне и говорить не пришлось. Полина тут же поднялась мне навстречу.

— Владимир, нам следует объясниться.

И повела меня в комнату для работы с документами, за противоатомного вида стальную дверь, рассчитанную на прямое попадание чего угодно. Там она взяла меня за руку выше локтя своими богатырскими пальцами. Сопротивление бесполезно, заметил как-то Георг Ом. Именно так он бы и выразился в данном случае.

Сопела она еще громче, чем обычно, и объяснение в любви начала с нотации.

— Владимир, вы очень легкомысленны. Я долго не могла понять, ваша манера разговора граничит… но это неважно… словом, я верю в искренность ваших слов. Ваши выражения наивны, но чувствую, что они от чистого сердца…

Меня между лопаток продрал мороз: у нее на глазах показались слезы. Я проклял собственную тупость — с непоправимым опозданием до меня, наконец, дошло, что все мои дурацкие шуточки она воспринимала всерьез!

— Мне было очень непросто. — Каменные пальцы массировали мне бицепс, и я чувствовал себя героем Робера Мерля. — Я пережила тяжелый период…

Соболиные брови сдвинулись, в голосе проступила хрипотца, взгляд вновь устремился в неведомые дали.

— …После смерти отца… все нас сразу забыли… даже выгнали из гаража… мы с мамой остались вдвоем… и один человек тоже… Я очень ему верила, но оказалось, что ему была нужна не я, не наши отношения, а карьера, влияние отца… Я была в трансе целый год, даже больше, у меня очень изменилось отношение к людям, я стала другой за это время… Мне казалось, что я уже никогда не смогу… не смогу чувствовать ничего… ничего такого. Но вы… Владимир, вы простой, хороший человек… немного грубоватый… Я начала понимать, что вы мне нужны… как странно… и я могу быть нужной… Я не совсем еще готова, но… я согласна на ваши предложения… то есть мы можем обсудить.

Она замолчала, брови уже совершенно сошлись в трагическом изгибе, и я ощутил то, что в готических романах именуют «неописуемым ужасом». Ей нравилось страдать! Этот плезиозавр (чемпионка Управления по плаванию) необратимо и со вкусом вошел в роль жертвы, гордой и отринутой! Такие люди страшны для окружающих. По спине у меня бежала ледяная струя, серые очи затмили мне белый свет, и свободной рукой Полина сделала движение того же свойства, что и громила, который попытался затолкнуть меня в папин «линкольн» — видимо, у всех великанов одна манера: красавица подгребла меня, словно лопатой снегоуборочной машины, и в этот раз от друга-«вальтера» помощи ждать было бесполезно, разве что застрелиться. Я очутился в пылких объятиях, чувствуя себя поэтическим зябким стебельком. Надо было целоваться, и я ее поцеловал, и обнял, что было сил, чтобы уж не ударить в грязь лицом — но куда там! И ростом и плечами природа меня как будто не обидела, но тут нужен был прямой Илья Муромец. Все же мои усилия не прошли даром, потому что когда через минуту мы перевели дух, глаза у Полины горели нешуточным огнем. Второй акт она начала без промедления.

— Мы можем перейти на «ты»… Володя, тебе необходимо избавиться от этих ужасных маек, ты в них ходишь зимой и летом. Потом, тебе бы очень пошло пальто — хорошее, длинное, например, из черного кашемира…

Я застонал уже без всякого стеснения. Длань Командора снова решительно овладела моей хрупкой конечностью, морщинка меж бровей демонстрировала неподдельное сострадание, но вся фигура дышала радостным спокойствием свежеобретенного амплуа.

— Володя, ты вырос без родителей… самообразовался… это замечательно, но все же тебе нужна женская направляющая рука… для некоторой корректировки вкуса… смягчения манер… Я хочу тебе помочь…

Из библиотеки я вышел как Гамлет после встречи с тенью отца — глаза квадратные, волосы дыбом.

* * *

— Итак, — сказал Игорек, сосредоточенно разливая перцовку в разнокалиберные стаканы, — хрестоматийная ситуация. Он был титулярный советник, она — генеральская дочь.

— Женись, — торжественно распорядился Старик, подцепляя на вилку крохотный мадьярский огурец. — Все равно никого и ничего лучше не найдешь. Потому что ты — никто. Не котируешься. Потому что не менеджер по покупке и продаже китайского барахла. И я не котируюсь. Нас выбросили на помойку…

— Справедливо подмечено… Я вот тут посчитал, — Игорек принялся вычерчивать на столе какие-то невидимые цифры, — мое обучение обошлось как минимум в три миллиона долларов, я физик-теоретик хорошей школы… А институт арендован, там вьетнамцы шьют джинсы, и добро бы джинсы, так нет, просто дерьмо какое-то… А ты? Что ты получил за свой Афганистан? Болезни и ранения?

Но Старик, зачем-то тыча пальцем в этикетку на бутылке, упорно гнул свою линию:

— Однажды закончится нефть, а с ней — китайское барахло. И все эти мальчики и девочки, у которых ни образования, ни профессии — а к тому времени они уже перестанут быть мальчиками и девочками — точно так же окажутся на улице… и им будет еще хуже, чем нам теперь. Правда, есть шанс, что мы этого не увидим.

Вывод из этого он делал несколько неожиданный:

— Так что не думай ни о чем, женись на Полине. Унаследуй Воропаевское наследство… полторы табуретки в два ряда… Он был честный, такой же дурак, как и мы с тобой… палач, разумеется, но честный. Не воровал… сталинский сокол…

После этих слов Игорек пригорюнился:

— Вот, где же справедливость? Девушка редкой, именно редкой красоты — что она в тебе нашла? Ну что в тебе особенного, кроме вот этой кошмарной небритой шеи?

— Игорь Вячеславович, — сухо заметил я, — я жду от вас интеллектуальной поддержки, а не пьяной ругани.

Игорек согласно кивнул и явственно собрался с силами.

— Почему так мало удачных браков? Это же элементарная математическая закономерность. Даже не теория вероятности. Берем самый простой пример. Скажем, тебе нравятся девушки, у которых: а — попа треугольной формы, б — которые хорошо готовят лазанью, ц — любят, скажем, Цвейга. Теперь все просто. Ты встречаешь девушку, у которой треугольная попа. Но готовить лазанью она не умеет и не любит. У второй — попа какая надо, и готовит неплохо, но ни о каком Цвейге слыхом не слыхала. А еще одна знает Цвейга, но попа у нее квадратная! Понимаешь? Какова вероятность, что все три качества совпадут в одном человеке? Но даже если и совпали — какие шансы у тебя этого человека встретить? Плохие шансы. Идешь на компромисс… Разговариваешь о Цвейге с одной, попой любуешься с другой, а кормит тебя третья… Лебедь, рак и щука… Супружеская измена, скандал, развод. Помнишь рассуждение о взаимосвязи церкви, религии и веры? Здесь та же история. Любовь, влюбленность и семейная жизнь — это три разные вещи, и очень маловероятно попасть в их пересечение.

— Я не хочу изменять своей женщине.

— Извини, но деваться тебе некуда. Людей соединяет Бог. Некоторых соединяет последовательно, некоторых — параллельно. Вот ты соединен параллельно с двумя женщинами — элементарная физика… Так что… Босс прав, женись на Полине и не думай ни о чем, все равно ситуация безнадежная… Ладно, пусть тебе сказочно повезло, и у тебя все совпало… Хорошо. Но есть еще фактор времени. Даже если из твоей избранницы с годами не вырастет дракон — а поди-ка, определи заранее — значит, она с годами превратится в старого товарища… согласно Ремарку и Стругацким… в бугристых воспоминаниях об удаленных кистах… И каково тебе будет спать со старым товарищем?

Но такого Старик стерпеть уже никак не мог.

— Вы двое молодых дураков, и не знаете, что такое настоящая любовь! Вы хотите только потреблять и сожалеете о том, что не можете потреблять идеально. Ваш идеализм — это самый махровый эгоизм. Вопрос же совершенно в другом — что ты можешь дать любимому человеку? Как ему служить? Это иная плоскость бытия, до которой вы, обалдуи, еще не доросли!

* * *

— Ты когда-нибудь слышал о физике Пономареве? — спросила Полина.

* * *

— А где мебель? — спросила Полина.

— Ну как где? Стол есть, диван… ну, это мой диван… стеллажи с книгами — что еще?

— А почему стены белые? Как в больнице.

— Это символ счастья. Когда я лежал в госпитале в Термезе, там была вот такая же белая стена. И это было самое счастливое время в моей жизни — я лежал и смотрел на эту стену. Ну, и сделал тут белые стены — вдруг тоже принесут счастье.

— Ты был в Афганистане… Долго?

— Почти десять лет.

— Как это?

— Не знаю, как об этом рассказать… Сначала восточные единоборства, потом спецшкола, потом спецназ, и вдруг я стал воином-интернационалистом. Такой вот сюрприз меня ждал в жаркой стране под названием Гиндукуш… Говорил я этому долдону — нельзя, нельзя! Нет, вперед, орлы… Короче, контузия. И очутился я в яме. С проточным дерьмом и черте чем еще. Год там отсидел. Керим этот парня звали, что довольно смешно звучит в данной ситуации. Обижал он меня, прямо надо сказать. Издевался. В свободное от хозяйства время. На востоке на этот счет много чего придумано, друзей там нет, там только хозяева и рабы, вертикаль, никаких горизонталей…

Общался я там с крысами, и, хочешь верь, хочешь нет, многому у них научился. Умные зверьки. Главное в нашем деле — чистить шерсть. Каждый день, а лучше чаще. Если перестал чиститься — все, считай погиб. Я теперь понимаю, почему в концлагерях было так важно чистить зубы. И делать зарядку. Перестал за собой следить — значит, сдался, значит, конец. Я там оклемался в этой яме, пришел в себя… А через год Керим надумал меня продать. Он бы и раньше продал, да что-то все не выходило. Я к тому времени и язык понимать начал. Потом-то я совсем хорошо заговорил, способности у меня оказались… Словом, продали меня, запихнули в «ровер» — тут-то я и сбежал. На этом же «ровере» и уехал. Они-то меня так, за полутруп считали. Дальше начались приключения. Жил в норе, бродил, как шакал, вокруг жилищ… Представь, некоторые меня жалели. Подкормился я слегка и двинулся обратно.

— В Россию?

— Да нет, к Кериму.

— Зачем?

— Хороший вопрос. У меня от этого сидения крыша слегка поехала. Что-то в мозгах переключилось. Я и помню-то не все, а что помню — как и не со мной было. Ну, как будто совсем другой человек. Это не красивые слова и не метафора поэтическая, а самая что ни на есть правда. Проще говоря, двинулся. Рассудком. И опомнился не скоро… Ну, думаю, Керим, пора нам с тобой потолковать… о смысле жизни. Горы я уже знал, оружие достал… пришло время.

Тут еще вот какая штука. У меня после контузии и ямы этой проклятой небывалая интуиция образовалась. Когда вылез, запросто чувствовал, целятся в меня откуда-то или нет, опасно в каком-то месте, или можно не волноваться. Там же темно, только клок неба с овчинку над головой, долетают какие-то звуки, обрывки слов… Вот сидишь, прислушиваешься, трясешься от страха… Так вообрази, к концу срока я уже элементарно распознавал, скажем, кто к Кериму приехал, зачем, какая у них степень родства, и кто в каком настроении.

То же и с обонянием. Год я нюхал эту вонь аммиачную, и потом, на воле, какие хочешь запахи разбирал и точно мог сказать, где кто был и сколько дней назад. Так что зюскиндовский парфюмер — никакая не выдумка, человек все может.

Дальше уж не знаю, стоит ли рассказывать… Много глупостей и гадостей я натворил, пока был не в себе. Были, правда, и забавные моменты. Как-то я надумал устроить Кериму такой сюрприз: выставить на заборе головы… ммм… некоторых его родственников. В Чернобыле теперь говорят — одна голова хорошо, а две — лучше. В Гиндукуше рассуждают так же. И вот, представь себе, такое затруднение: во всей округе — ни одного кола или даже самой захудалой палки. Там ведь ни деревьев, ни кустарников, да какое там — травинки не отыщешь. Все проклял. Ладно, думаю, насажу на автоматные штыки — еще интереснее. Но автоматов навалом, а штыков, как назло, опять нет! Без холодильника мой сюрприз и двух дней не протянет… Насилу отыскал, за деньги, четыре симоновских карабина, китайцы по лицензии лепят… Соорудил инсталляцию. Керим оценил.

Собрал он родню и знакомых — всего человек семьдесят, черт-те откуда съехались — и давай меня ловить. Гонялись за мной полгода. В итоге остались мы вдвоем с Керимом. Тут он тоже слегка умом тронулся. Стал бродить как потерянный. Я всем местным твердо заявил: не обижайтесь, ребята, но кто его приютит, перестреляю со всей семьей. Народ от него шарахнулся. Некоторые, правда, решили, что я шучу. Пришлось объяснять.

Потом, чувствую, пора ставить точку — сколько можно прятаться по норам и Бог знает кем прикидываться. Но как быть? Просто пристрелить этого недоумка? Нельзя, репутация — публика меня объявила шайтаном, словно я и не человек вовсе, и ждет чего-то немыслимого. Ладно, думаю, хорошо, будет вам немыслимое.

Нанял я «дефендер» с прицепом, местное ведро с болтами, («ровер»-то мой к тому времени уже превратили в решето), съездил в Пешавар (это в Пакистане), купил старую ванну, сварочный аппарат, трубы, наручники и четыреста литров оливкового масла. Да, еще два баллона с газом. Соорудил что-то вроде котла и сварил этого Керима живьем в оливковом масле. Спросил его на прощанье: Керим, не жалеешь, что так со мной обошелся? Он ничего умнее не придумал, как сказать в духе клуба рабочей молодежи, что, дескать, жалеет, что сразу меня не убил. Деревня, ну что они могут изобрести… Заглох в Афгане родник народного творчества. Запах был тошнотворный, но собаки и коршуны жрали его так, что больно было смотреть. Все драные, бедолаги, голодные… Знал бы, что так понравится, я бы им еще кого-нибудь сварил, масла и газа еще полно оставалось. А другим впредь наука — не сажай русского человека в яму. Осерчает.

Полина вдруг вскочила.

— Где тут у тебя включается свет? — и умчалась в ванную. Когда вернулась, во взгляде у нее прибавилось задумчивости, но слушала она по-прежнему внимательно.

— Потом я малость отошел, и теперь даже стыдно, что такие глупости затевал… Попробовал вернуться в Россию — но выяснилось, что Родина-мать вовсе не горит желанием приголубить своих блудных сыновей. Таких, как я, по Афганистану набралось немало, и никто не спешил разбираться, как так вышло, что войска ушли, а мы почему-то остались.

Наши-то ушли, но война от этого не кончилась. Она только пуще разгорелась. Пуштуны режут таджиков, таджики — узбеков, паншеры и хазарийцы режут всех подряд, шииты, сунниты, черта в ступе — словом, веселье на всю катушку. И уж не знаю, почему, но очень они все полюбили русское оружие. Не надо им ни американского, не надо немецкого — вынь да положь советское — ну, не считая «стингеров». А так — даже Усама Бен Ладен с АКС-ом не расстается. Короче, в Россию меня не пустили, но ответственные товарищи, оставленные в Афганистане на произвол судьбы для дальнейшей помощи братскому народу, предложили мне работу по месту жительства. И стал я возить по Гиндукушу и окрестностям всякие пулеметы-минометы родного ижевского производства.

Дело, в общем, не трудное — главное, не напутай с деньгами и не ленись пересчитывать ящики. Ну, и еще будь готов, что тебя в скором времени убьют. Я покрутился года два, поездил с караванами — называется «экспедирование груза», а я, значит, экспедитор, — всякое повидал, и потом решил, что пора сворачивать лавочку. Совсем уже собрался попытать счастья в Канаде — туда всех брали, даже таких, как я, — но тут принесло талибов.

Это еще не был Талибан в полную силу, так, юнцы-семинаристы, пакистанские разбойники с большой дороги, только что и умели, что бороду в керосиновую лампу засовывать — есть у них такая любимая примочка. Но они настраивали народ против американцев, и нашим ответственным товарищам это очень понравилось. Почем было знать, что лекарство окажется хуже болезни… Верховодили в наших краях трое бездельников — Малик, Джавахир и Абдульбари. Меня к ним и отправили, потому что им тоже, как ты понимаешь, требовалось оружие. Заезжал и одноглазый Омар, пламенный борец. Занудный дядька, очень меня не любил. Уперся, кровь из носу — прими ислам. Точно пристрелил бы, да я ему для дела был нужен.

На какое-то время договорились. Их больше всего волновало, не христианин ли я. Нет, говорю — а у меня в то время и правда, отношения с Богом расстроились. Сидение в яме сильно способствует атеизму. Они спрашивают — кто же ты? Отвечаю — язычник. И в каких же богов ты веришь? Ну как — в Зевса, Даждьбога, Перуна. Что это за вера? Простая — молитвы и жертвоприношения. Это их почему-то успокоило — черт с тобой, говорят, посмотрим, но готовься, мы тебе все равно устроим духовное одоление. Даже собака-язычник может послужить делу Аллаха…

Я попросил, и мне из Союза привезли «Евгения Онегина». Читаю вслух и бью поклоны. Что, говорят, за книга? Священная? Конечно, отвечаю, священная, написал мученик за веру, христианин-то, скотина, и убил его из шестнадцатимиллиметрового, сенатор, сволочь французская… Таким макаром я всего «Онегина» выучил наизусть — с предисловием и комментариями, шпарил с любого места. Коран я тоже употреблял. И представь, вокруг меня секта какая-то начала образовываться — расскажи да расскажи, приходят слушать, хоть ни бельмеса не понимают. Я всякие ритуалы изобретал — гонимы вешними лучами с окрестных гор уже снега… Религия — опиум народа. Ясное дело, потерпели бы меня, потерпели, а потом показательно прикончили, какой я там ни будь военный советник, но тут надо мной сжалились и разрешили вернуться в Россию.

Приехал. Ни кола, ни двора — еще бы, десять лет на том свете, в одной рубашке и филькина грамота из госпиталя — того, с белыми стенами. В институте восстановиться — об этом и речи нет… Знаешь, что больше всего меня потрясло? Дискотеки. Там война — ни конца, ни края, а тут танцы-пляски и диск-жокеи. Первое время никак это у меня в голове не укладывалось. В Контору меня не взяли, одиозная личность, пойдешь, спрашивают, в оперативники? Пойду, куда деваться. Посадили в оружейную комнату, дали ключи и отвертки, собирай, разбирай, ремонтируй, записывай. Я человек по натуре механический, к оружию привычный, был даже рад. Так все было тихо и хорошо…

А в ту пору как раз брали Муската, в Лианозове. Он там целую армию завел, погнали всех, и кто-то из начальства возмутился — что это в такой момент боевой офицер сидит в оружейном обезьяннике как Чарли Гордон. Пусть-де захватит, что там есть под рукой, и со всеми в Лианозово.

— Я знаю, — сказала Полина. — По всему Управлению слухи ходили.

Вот уж не думал, что она в курсе той давней истории. Какие были слухи, тоже представляю; когда там же, в Лианозове, уже после всего пили вместе с «Альфой», один усач все никак не мог успокоиться: «Ну, извини, брат, чуть опоздали, ну бывает… Но, мужики, что я видел! Кухонным ножом, простым кухонным ножом… Прямо слалом! Они палят в него с четырех сторон, а он между ними танцует вальс Штрауса! Я ахнуть не успел, а на полу уже четыре трупа кашляют… Ты объясни, земляк, как это сквозь тебя пули пролетают?»

— Почему ты не стрелял? — спросила Полина.

— Интересно, что ты об этом спрашиваешь… Такой же вопрос мне задал Старик, во время нашей с ним первой встречи… Да, вот не стрелял. Баранов режут… есть такая поговорка… Прости, это у меня сохранились восточные замашки. Просто был не в настроении. Стало противно. Какое-то деревенское вахлачье, быдло, еле грамоту осилили, натянули джинсы, навешали на себя американские бирюльки и возомнили себя крутыми. Кухонный нож для таких в самый раз. Да и сунули мне дурацкий «Макаров», его и в руки-то брать пакостно…

— А что ты ответил Богуну?

— Да, в общем, то же самое, и, наверное, в чем-то угадал, потому что в группу-то он меня взял, но дидактики его я уже в тот раз наслушался. Россия-де сильна провинцией, и за такой подход москвичей и ненавидят по всей стране. А «Макаров» — самый надежный пистолет в мире.

— А ты что?

— А я говорю — кирпич еще надежнее, товарищ полковник. И смазка на морозе в нем не загустевает. Что касается провинции — против ничего не имею, но провинциальности не выношу, это точно. Потому что провинциальность — это основа для фанатизма. Даже если у этого парня в голове что-то есть, и он не просто конченый деревенский идиот, все равно, у него в детстве был какой-нибудь дядя Яков, или дядя Мехмед, который в пять лет объяснил ему, что в жизни правильно, а что нет. И вот эти объяснения уже ничем и никогда не вытравишь — дай этому провинциалу хоть двадцать образований и степеней, все равно в глубине души он будет верить, что истина в последней инстанции — это как раз те наставления дяди Якова, а нас с нашими философиями можно в лучшем случае пожалеть, потому что в нашем детстве не было такого дяди. Страшнее кошки зверя нет. И никогда ничего такому типу не докажешь. Иметь дело с такими физически опасно.

Разговор пресекся. Близился момент истины, который я старался оттянуть всеми силами — до желудочных колик не хотелось приступать к объяснениям, но деваться было некуда. Полина со своей драматической складкой между бровей сидела напротив, вся какая-то широкая, в громадных серых глазах застыл вопрос, толщи русых волос шлемом вокруг головы… Эх, пропади ты все пропадом…

— Полина… Я, наверное, виноват перед тобой… Да что с меня взять, я теперь конченый псих после всех своих приключений, обо мне так и говорят. Я ущербный, чокнутый и нуждаюсь и верю точно таким же чокнутым… А ты совершенно нормальная девушка, у тебя должна быть нормальная семья, дети и все такое. Ну куда тебе со мной? Знаешь, у меня есть такое правило: рисковать только собственной шкурой. Я не имею права уродовать тебе жизнь. У меня такой план: подкопить денег и поселиться где-нибудь в глуши, в лесу, завести огород… и никому не мешать.

Полина помолчала, ухватила себя за подбородок, словно проверяя, на месте ли он, потом горестно вздохнула. Мне почему-то вспомнилось детство, Приокско-Террасный заповедник, осень, листопад и зубр, к которому я по юной своей глупости рискнул подойти вплотную. Он тоже вздохнул, и меня заметно качнуло горячей воздушной волной. Бесконтрольные ассоциации. Прав Старик.

— А если нормальная девушка тоже хочет быть счастлива? — спросила Полина. — Если нормальной девушке нужен именно этот чокнутый в драной куртке? И только он, и никто другой? Я хочу, чтобы у нас с тобой был дом… а не такая вот берлога с белыми стенами, и не какой-то там лесной огород. Скажи, ты на самом деле меня любишь — так, как говорил?

Если это и был момент истины, то жуткий момент жуткой истины. Меня, как и тогда в библиотеке, обуял ужас, но Полина сама пришла мне на помощь.

— Да, — снова вздохнула она. — Сейчас ты будешь благородно отрекаться от всех своих слов, лишь бы не превратить мою жизнь в кошмар. Володя, я ведь не хрустальная, я много чего могу выдержать… Скажи правду, я тебе действительно нравлюсь? Так, как ты мне говорил?

Серые глаза снова надвинулись, и мне вдруг вспомнилась старинная песня:

И я умру, умру раскинув руки

На самом дне — эх! — твоих зеленых глаз!

Или красочные описания типа — «он начал тонуть в ее синих глазах». Ну и ну. Дно глаза — это сетчатка. Если он провалился до сетчатки, то дальше, скорее всего, по зрительному нерву долетел до самого мозжечка, и там застрял. Если, конечно, не снял ботинки.

Нет, други веселые, не тонул я в Полининых глазах, это они вдруг начали погружаться в меня — все глубже и глубже, и спустя краткое время я чувствовал их уже где-то в животе. Заговорило во мне что-то дремучее, глубинное и подкорковое. Страшная, неодолимая сила исходила от Полины, и противостоять этой силе было совершенно невозможно — все равно, что пытаться вычерпать океан ложкой… сидя на плоту посреди этого океана. Да-с, а вдали нарастает цунами. Казалось, ефремовская Рея-Кибела, восстав из Бог знает каких веков, явилась простому смертному, и противиться, трепыхаться и рефлексировать не только смешно, но и глупо. Целые поколения косматых предков незримо салютовали мне бронзовыми щитами.

Ладно, черт с вами, не в этом доме надо искать святого Амвросия, я сдавленно замычал и закивал. Полина запустила мне руку в волосы и притянула мой лоб к своему.

— Поцелуй меня, — прошептала она и чуть позже спросила: — У тебя есть большое полотенце или халат?

Минут через десять она предстала передо мной, завернутая в это самое полотенце, сияя, как Фрея древних германцев, и протягивая ко мне руки.

— У тебя красивая ванна. Ты сам все это сделал? Плитку, медные трубы?

— Да, и пол, и окна. Здесь до меня были окопы Сталинграда…

На этом разговоры закончились. Смотав с Полины ее импровизированный наряд, я впервые смог по-настоящему оценить масштабы доставшегося мне сокровища и, как всегда некстати, мне пришла на ум старинная поговорка: «Этот нос семерым Бог нес, да одному достался». Что ж, если закон сохранения материи не врет, то многим же бедным девушкам выпало ходить по земле без переда и зада, чтобы существовала такая роскошь, как Полинина фигура.

Дальше надо было постараться не обмануть ожиданий и, с одной стороны, я надеюсь, что не обманул, а с другой — что мы не слишком обеспокоили соседей.

— Мне скоро тридцать, — сказала Полина жарким шепотом, еще толком не отдышавшись — господи, от этих широко расставленных глазищ, горящих тяжким фанатичным огнем, кружилась голова. — Моя жизнь проходит впустую, мне не нашлось места ни в армии, ни в ФСБ… я не нужна. Но я хочу, чтобы у меня… у нас с тобой была, по крайней мере, семья. Володя, доверься мне. Я буду тебе очень хорошей женой. Только не называй меня Полей… я этого не выношу.

Хорошей женой… н-да. Она перекатилась на живот, я мог видеть ее всю и вдруг вспомнил рассуждения Игорька. Попа у Полины была идеально треугольной формы.

— Полина, а ты Цвейга любишь?

Она ничуть не удивилась, словно именно такого вопроса и ждала.

— Люблю. Ну, новеллы не очень, а исторические романы очень люблю.

Ого.

— А лазанью умеешь готовить?

— С грибами? Умею.

Как сказано у Милна, Пух закрыл глаза.

* * *

На полпути в наш угловой скворешник передо мной, как из-под земли, выросла Катюша Дроссельмайер, эксперт-химик. Взор ее пылал безумием:

— Ты мразь, ничтожество! — зашипела она нечеловеческим голосом. — Так вот на кого ты меня променял! На эту тварь, на эту дылду из библиотеки! Не подходи ко мне, не попадайся мне на глаза! — и унеслась прочь.

Я печально проводил взглядом ее квадратное занудство. Боже, храни нас от людей, которые считают, что все им что-то должны, и по этой причине кладут жизнь на отстаивание своих прав — другими словами, на бесконечный многолетний скандал, в который, как пар в гудок, вылетает весь темперамент. Для темперамента, как я понимаю, есть другие применения.

* * *

— Полина, значит, накопала… — проворчал Старик. — Что же получается? Этот Пономарев приходит к тебе домой, зачерпывает, скажем, ложку сахара, уносит ее куда-то за тридевять земель, что-то там включает, и у тебя всю сахарницу разносит в куски? Это и есть параметрический резонанс? Игорь, подожди, сейчас я дам тебе слово.

— Параметрический или парамагнитный, это еще надо уточнить. Но тут все дело в этом самом информационном поле, которое он якобы открыл. Любая часть целого сохраняет связь с информационной матрицей, независимо от расстояния. Пономарев сжигал горсть пороха, а за сто километров взрывалась вся бочка. Правда, описания каких-либо электрических ухищрений отсутствуют, но так всё совпадает один в один — засверливается, уносит стружки, засыпает их в свой прибор, плавит, или просто включает ток — и на другом конце Москвы все вдребезги. И ни концов, ни начал. Смотрите. Кто-то получил доступ к пономаревским рукописям. Ну, где-то просто наткнулся. Человек, видимо, неглупый, образованный, скорее всего, физик. Сообразил, какая бомба у него в руках, и решил попробовать, что получится. Получилось. И давай крушить — понимает, что поймать-то невозможно.

Старик недовольно посмотрел в окно.

— Что дальше было с Пономаревым?

— Тут все смутно. Лабораторию его закрыли, в тридцать восьмом арестовали, в сорок первом, перед самой войной, выпустили, сослали, в сорок седьмом посадили снова, и дальше след теряется. В Питере у него оставалась сестра, но с ней тоже неясно. Это, Георгий Глебыч, надо рыться в архивах.

— Ладно. — Старик повернулся к Игорьку, — Ну, наука, что скажешь?

— Бред, — покачал головой великий ученый Ивлев, — сказки. И сказки безграмотные. Параметрический резонанс — явление в физике давно известное. Классический пример: качаешься на качелях, приседаешь и выпрямляешься, вот тебе и параметрический резонанс. Никакую печь, никакую сахарницу так не взорвешь. Информационное поле? Это из области мистики, это не по нашей части. Вообще подобные чудеса проделывал Николай Тесла и русский физик Филиппов — тоже все таинственно, но речь шла чисто о передаче энергии на расстояние — по крайней мере, можно хоть что-то предполагать. А так… Закона сохранения энергии пока никто не отменял. Впрочем, надо бы узнать, не было ли в те дни каких-нибудь природных аномалий, не скакало ли напряжение… такую прорву из пальца не высосешь…

Я плотоядно улыбнулся Игорьку.

— Значит, сказка и бред. Ладно, спустимся на почву грубой реальности. В настоящее время в Москве работает группа академика Деркача, которая применяет идеи Пономарева и занимается лечением при помощи того самого информационного поля. У них есть официальный государственный патент на эту, как выражается господин Ивлев, мистику. На Московском заводе радиодеталей выпускается прибор — вполне материальный, из железа, со всякими вольтметрами и амперметрами, — который создает это самое поле и воздействует, например, на диабет. Имеются заключения вполне серьезных людей и даже медали выставок, в том числе за рубежом. А это значит, что есть живой, достаточно авторитетный человек, которому можно задать некоторые вопросы.

— Так, — сказал Старик, заметно помрачнев, — Игорь, расскажи-ка теперь ты.

— Ну, — начал Игорек, — знаем мы немного. Прокуратура когда-то все списала на несчастный случай, дело закрыли… занимался всем Шаховской, а он писатель еще тот, и наплел Бог знает чего. А мы пока исходим из версии нашего друга Володи.

Первая фигура — господин Гурский, муж архитекторши, человек несомненно случайный. С его предшественниками чуть поинтереснее, но тоже очень и очень кисло. Дело в том, что жертвы микроволновок, Каменцев и Логвинов, оба сорока шести лет, оказывается, были знакомы, и не просто знакомы, а были школьными друзьями — правда, в последнее время встречались редко. Каменцев — финансовый чиновник из Академии Наук, распределитель бюджетов и грантов, между прочим, сын того самого Каменцева, министра… Логвинов — один из директоров очень приличной компьютерной фирмы, довольно долго жил на Украине, правда, еще в доперестроечные времена, это надо уточнять… Оба — люди весьма и весьма обеспеченные, по работе никак не соприкасались, школьная дружба, как я понял из бесед с женами, то есть со вдовами, давно увяла… Трудность в том, что проверить гипотезу моего коллеги Синельникова будет очень непросто, и не потому, что дело запущено, а потому, что оба персонажа держали, как говорилось в старину, «открытые дома» — гости, знакомые, вечера и все такое, минимальный список подозреваемых — человек двадцать — двадцать пять, а по-хорошему — так и вдвое больше, это работы до зимы.

— Хорошо, а мотив?

— Есть и мотив. Примерно два года назад оба друга стали учредителями акционерного общества «Магма». Вы сейчас упадете. Эта самая «Магма» — осколок нашего с вами недоброй памяти «Радонежа» и, следовательно, господа Логвинов и Каменцев — наследники не кого иного, как Бешеного Майка. Вот уж действительно мир тесен — большую память оставили по себе отцы-протопопы. Ну, самого Майка наши компаньоны, естественно, в глаза не видали, но рекомендация убийственная.

— Что-то я не помню в «Радонеже» никакой «Магмы».

— «Магма», Георгий Глебыч, это бывший «Агат». Как вы помните, все эти питомцы Майкова гнезда плохо кончили — приказала долго жить и «Магма». Завозили они какие-то немецкие моющие средства, что-то там не срослось, и через полгода прогорели вчистую, оставив долгов тысяч на сто с лишним баков. Ни о судах, ни о разборках ничего не известно, но сильно обиженные остались. Кстати, после этой истории дружба домами у наших подопечных окончательно сошла на нет.

По ним пока все. Фигура четвертая — Минашин Василий Георгиевич — муфельная печь на Красноказарменной — вообще ни с какого боку. Пенсионер, инвалид, последние двадцать лет нигде не работал, дел с предыдущими фигурантами не имел. Жил у сестры в Химках, квартиру на Красноказарменной сдавал, но в Москве бывал регулярно — штука в том, что у него там был еще гараж, место довольно любопытное. Этот Минашин — известнейшая личность в мире любителей раритетных автомобилей. Знаете, есть такие мастера, которые восстанавливают редкие старые модели, устраивают парады… Так вот среди них Минашин слыл кудесником — говорят, мог достать что угодно, а если и не достать, то сам сделать так, что никакая экспертиза не отличит. Впрочем, слава эта была у него скверная, все в один голос утверждают, что при всем том старичок капризный, злопамятный и страшный сквалыга, знал себе цену и что у него — это мне трое подряд сказали — зимой снега не выпросишь. Перессорился со всеми, с кем только мог. Впрочем, это не главное, а главное то, что связать этих людей вместе никак не получается.

— Очень даже получается. — Старик нахмурился еще больше. Он сидел, положив перед собой на стол здоровенные ручищи, и его рокочущий баритон без труда истекал из зазубренных связок — было ясно, что он не на шутку встревожен и сейчас со всей витиеватостью образца пятьдесят шестого года начнет нам доказывать, что опыт и вправду выше знания. — Хочу вам напомнить, Игорь Вячеславович, — полностью выговаривать отчество Игорька, похоже, доставляло Старику некое мазохистское наслаждение, — что согласно нашей рабочей версии убийство гражданина Гурского, последнее по времени — явно заказное. Если предположить, что убийца — это действительно физик с извращенной психикой, то мотив очень даже понятен. Три предыдущие убийства — бессмысленные на первый взгляд — это эксперимент, проба пера. Все три дома, где произошли преступления, объединяет одно — это, по сути, проходные дворы. Гараж, где толкутся автолюбители, много случайных людей, компании, куда приходят друзья друзей, которых никто потом не вспомнит. Преступник познакомился с одним из приятелей, тот познакомил его с другим, он мелькнул там, мелькнул здесь — и отвалил. Знали его — и то не очень — только сами хозяева, но они теперь ничего не расскажут. Историю с «Магмой», конечно, придется проверить, но это, боюсь, ложный след. Типаж у нас в этот раз замысловатый.

— Так почему бы ему, в таком случае, не взорвать какой-нибудь бомжатник? — возразил Игорь. — Эффект тот же, и хлопот никаких.

— Физику в бомжатник лезть не с руки… но дело, думаю, не в этом. Скорее всего, что-то он кому-то доказывал, и место искал повиднее, посерьезнее…

Игорек с досадой толкнул по столу свою роскошную записную книжку.

— Георгий Глебыч, да почему же мы так сразу верим в эту страшную сказку про информационное поле и Соловья-разбойника?

— Игорь, — баритон сразу прибавил оборотов, — я больше всех буду рад, если выяснится, что мы ошиблись. Был бы верующим, пошел бы свечу в церкви поставил. А если не ошиблись? Вдруг существует такая сверхъестественная штука? В чьих руках окажется оружие эдакой мощности? Не проследишь, не докажешь? Никаких других объяснений у нас нет. В прошлый раз мы не поверили Володе — точнее, поверили слишком поздно — и где в итоге оказались? Короче. Надо идти к Деркачу. Придется рискнуть и рассказать ему все как есть. Боюсь, времени у нас мало, не зря Папа к Владимиру подскакивал, что-то они там учуяли… и фээсбэшников тоже подпускать к этому не хочу.

Дальше. У меня тоже есть кое-какие новости. По «матрешкам». В Дмитрове нашли очередной генератор и, видимо, наш. Поэтому приказ будет такой: завтра с ранья мы с Игорем уезжаем в Дмитров. Володя, ты оправляешься в контору к твоему Деркачу; слухачей засылаем только на один день, сам посиди с ними, послушай, и давай.

— Георгий Глебыч, к Деркачу лучше бы Игоря. Я в этой физике мало смыслю.

— Нет. Если все пройдет удачно… а, черт, какая уж тут удача… словом, если реальность угрозы подтвердится, Игоря будем внедрять. Поэтому лучше, чтобы его там до поры никто не видел. Попробуй разобраться сам, нюх у тебя афганский, что-нибудь да заметишь. На сегодня все. Да, Игорь, узнай у Дегунина насчет машины.

Игорек, по своей врожденной интеллигентности, вслух, разумеется, ничего не сказал, но упрек в его глазах был ясен и очевиден.

«Володя, — говорил этот молчаливый упрек, — конечно, ты всем нам тогда спас жизнь и рассудок, когда все мы лежали как бревна и ждали неминуемой погибели. Конечно, проклятый телепат дурманил головы и просто кипятил людям мозги прямо в черепе, и каюк бы отделу и Управлению, одну твою чугунную башку его окаянные чары почему-то не взяли, недаром тебе жали руку и благодарили на высшем уровне, но все же одобрить твой поступок я никак не могу. Раз уж ты сохранил рассудок, зачем было всаживать ему пулю в лоб? Раз уж ты такой крутой ганфайтер, неужели нельзя было выбрать какой-то менее жизненно важный орган? Я еще готов допустить, что многие уважаемые люди, придя в чужое незнакомое учреждение, влезают с ногами на стол директора, а потом падают с этого стола, но мало кто при этом еще умудряется еще и пальнуть, не долетев до казенного ковролина. И с какой это радости тебе пришла охота стрелять из какого-то расшлепанного вохровского нагана с царскими орлами? Монархические настроения, безусловно, похвальны, но не в рабочее время! Где был твой прекрасный современный „вальтер“, который тебе пробивали с такими трудами? Прежде чем затевать пальбу из положения „в воздухе вверх ногами“, стоило подумать о своих товарищах, которым, кляня твою меткость, придется рыскать по Москве и области, чтобы выяснить, а не было ли у колдуна сообщников и вдохновителей. Почему ты не выбрал коленную чашечку? Ты раскатал мозги единственному свидетелю, и теперь фээсбэшники издеваются над нами и срывают с нас последние покровы достоинства. Поблагодарить тебя поблагодарили, но от дела отстранили, и совершенно справедливо — кто в силах угадать, какое еще коленце тебе вздумается выкинуть в следующий раз? Какого фигуранта продырявить? Многие придерживаются мнения, что на просторах Гиндукуша у тебя сорвало крышу — почему, когда вся порядочная публика расселась на бронетранспортеры и уехала домой через Пяндж, ты застрял в этих чертовых горах в компании таких же разгильдяев и столько лет околачивался неизвестно зачем в Кандагаре и Пешаваре, вступая в контакты с разными двусмысленными личностями исламского толка? Все ГРУ и Министерство Обороны до сих пор в недоумении…»

Что же, ладно, отныне буду поступать, как сказал поэт; не оскорблю своей судьбы стрельбой поспешной и напрасной.

* * *

— Володя, — сказала Полина, — у тебя нет ботинок. Нельзя от зимы до зимы ходить в одних кроссовках. А сандалии? Володя, это же пляжная обувь, и потом, извини, но тебе уже не восемнадцать лет, ты взрослый, солидный мужчина. В общем, завтра вечером идем в «Честер» на Профсоюзной.

Я слабо застонал.

* * *

Так и хочется начать со слов: «Академик Деркач, вздорный старый козел лет семидесяти…» Но нет, воздержусь, скажем иначе: хотите верьте, хотите нет — в такое не вдруг поверишь — но белорусского академика Деркача звали Ставр Годинович. Я почувствовал, что погружаюсь в сказку все глубже и глубже. Минский кудесник и впрямь смахивал на жреца-друида. Если считать ото лба, то голова его была наполовину зеркально лысой, а вот дальше, начиная с темени, вставал веер грязно-белых волос — словно распущенный хвост потрепанного седого павлина или восход солнца, неумело, но старательно намалеванный первоклассником. При этом косматые брови адепта пономаревской школы оставались угольно-черными. После того, как он не то в десятый, не то в двенадцатый раз, нимало не сдерживая злости пополам с отвращением, сказал мне: «К нашей работе это не имеет отношения», я решил сменить стиль.

— Хорошо, Ставр Годинович (Тьфу ты, почти Днепр Славутич!), поставим вопрос иначе. С вашей точки зрения, то есть с точки зрения теории информационного поля, такая вещь вообще возможна?

Он смолк и на некоторое время задумался. Потом, неожиданно демонстрируя объективность мышления, произнес:

— Да. Возможно… С этого момента я стал его немного понимать. За долгие годы столько разных дураков всех рангов мешали ему делать дело, которое он считал нужным, что бездарно отнимающий время бестолковый мент с бредовыми подозрениями выглядел просто досадной мелочью. Тут же наш борец за идею и показал характер, взвизгнув в конце фразы:

— …но никаких подсадных наседок я у себя не потерплю!

На своем веку я повидал немало бед, выросших из упрямства и дури начальственных патриархов, и тоже начал потихоньку накаляться.

— Ставр Годинович, боюсь, вы плохо представляете себе ситуацию. Если мы сейчас не разберемся с этой историей, сюда пожалует ФСБ, и они будут разговаривать по-другому. Вся ваша группа, включая ту девушку, которую я видел в приемной, через сорок восемь часов окажется в северном Казахстане, под землей, в бетонном бункере, и там вам будет предоставлен полный простор для исследовательской деятельности… на неопределенный срок. И еда, не скрою, будет немного другая.

— У них сейчас на это денег нет, — с мрачной уверенностью возразил Деркач.

— На это найдут, уверяю вас.

— Не те времена!

— Времена всегда одинаковые. Хотите проверить? А наш сотрудник поработает у вас три недели, никому не помешает… и мы закроем дело. Если никого не найдем. Ставр Годинович, да будьте же благоразумны! Вы как-то уж очень сопротивляетесь сотрудничеству с органами. И не смотрите на меня так, не я затеял всю эту чертовщину.

Он посмотрел на меня уже с откровенной ненавистью, потом свирепо ткнул пальцем в кнопку громкой связи, там что-то мяукнуло, но не сработало, и академику пришлось говорить просто в трубку.

— Виктория. Кто из наших на месте? Саша? Пусть зайдет ко мне. Что? Да, конечно… Тогда зайди сама.

Практически мгновенно появилась стильная сложно стриженная пышечка в модных затененных очках. Ставр немедленно оттаял.

— Вика… Вот молодой человек… Заказчик. Интересуется прибором. Отведите его в контору, и пусть Саша ему все расскажет.

Я немного растерялся от этой новоявленной прыти, мои планы выглядели несколько иначе.

— Ставр Годинович, я, вобщем-то, мало что в этом смыслю…

— Ничего, вас просветят, а заодно узнаете дорогу… и можете мне ни о чем не напоминать! — снова фальцетом взвыл проклятый друид и погрузился в какие-то бумаги.

* * *

Когда-то это был заводской цех. Там, где разъезжал взад-вперед кран-балка, теперь соорудили галерею, по которой я и шел вслед за Викторией, резво скакавшей на своих рояльного вида ножках; на эту галерею открывались двери бесчисленных офисных пеналов, созданных по бессмертному рецепту общежития имени Бертольда Шварца — с той только разницей, что фанеру, лучший проводник звука, ныне сменил гипсокартон. Само цеховое пространство сверху как две капли воды походило на крысиный лабиринт из учебника по зоопсихологии: прямоугольная головоломка отсеков и закутков, заставленных разномастными коробками, разделенная центральным коридором.

Где-то после третьей двери я сообразил, что другим концом все эти пеналы выходят в соседний, точно такой же цех, и машинально прикинул, что в случае необходимости через такой вот проход-сквозняк сюда можно очень мило проникнуть, минуя все посты и двери. Вывески контор-арендаторов особым разнообразием не радовали — стандартные «монолиты», «градиенты» и «комплект-сервисы», с плюсами и без плюсов, среди них — какая-то одинокая «Альма». Мои клиенты тоже оригинальностью не блеснули, назвавшись «Парамед плюс».

Сидя у выступа балки в гипсокартонной кишке, залитой ненатуральным плазменным светом, и ожидая своего Вергилия, я успел выяснить для себя две вещи. Первая — внешность господина Машковского Ильи Михайловича, которого я, естественно, знал только по голосу, ветхого старичка, увязшего в дебрях программы 1-С, и второе — что мои друзья-друиды вовсе не ограничивались заработком на эксплуатации информационного поля. В каталоге с тусклыми картинками имелась, например, энергетическая табуретка, вливающая в человека бодрость, так сказать, с черного хода, такого же свойства стельки с проекцией египетской пирамиды, и еще немало занятных мелочей. Но гвоздем программы было, несомненно, воплощение идей Пономарева.

Тут и появился мой гид. Здоровенный дядька, явно мой ровесник, но выглядел намного старше — уж очень какой-то обрюзгший и обвисший. Но двигалась эта махина, отдадим ему должное, с удивительной легкостью и даже некоторой ломаной грацией. Пока он подходил к моему столу — спасибо длинной кишке, дала время — я успел основательно призадуматься.

Походка может много чего рассказать о человеке. Ну, например, много типов походки выражает самоутверждение. А у одной моей знакомой походка была извиняющаяся — она прямо-таки жалостно лепетала: «Вы уж простите, что я оскорбляю своим видом ваше зрение, мне и самой неловко, может, отнесетесь к моему существованию с юмором?»

Но тут картина открылась загадочная. С одной стороны — точно, неторопливая грация, сродни шагу бывшего танцора. С другой — сквозит некая опаска, или, скажем так, настороженность, словно в былые дни выступал этот танцор перед небывало свирепой публикой, которой только не угоди, и дождешься не только тухлых помидоров, а пожалуй, и побоев. Короче, это была походка отставного шута, а отставные шуты — мрачный народец.

Физиономия у гражданина Сахно оказалась совершенно лисьей — очень умного и старого, матерого лиса, которому на этом свете все давным-давно осточертело. Одутловатость и отечность его вблизи были еще заметнее, глаза под набрякшими подбровъями (не знаю, есть ли такое слово) были как щелочки, я даже не смог разобрать, какого они цвета, казались какими-то пепельными. Не знаю, как можно смотреть при таком постоянном прищуре, но ему это удавалось прекрасно.

— Добрый день, я Александр, — сказал он, улыбаясь с необычайным радушием. — А вы и есть наш интересант? Извините, ради Бога за заминку, у нас сегодня нашествие гуннов.

Речь была самая незатейливая, но заключенную в ней силу я ощутил сразу. Никогда прежде мне не доводилось встречать человека такого всесокрушающего, бронебойного обаяния. Этого словами не передашь. Мой собеседник был и дружелюбным, и открытым, и внимательным, и с очаровательной лукавинкой, и с сочувствием… черт знает, что такое, не обаяние, а танк «Тигр» весом в шестьдесят тонн с восьмидесяти восьми миллиметровой пушкой и тоннельным картером. Он утюжил меня, как панфиловца в окопе, но моя закаленная и перекаленная психика устояла. Я не поддался. Да-с. Я дрался с панцерваффе.

— Так если не секрет, — светясь лаской, спрашивал Сахно, — из какой вы фирмы? Какая ваша специфика? Как вы понимаете, это вопрос не праздный.

— ВНИХФИ, экспедиция, — не моргнув глазом, отвечал я. — Нам бы что-нибудь покомпактнее.

— Ага. Ага. Тогда откройте еще одну тайну — какими путями прознали про наше скромное заведение?

— Тайна простая — рассказал Игорь Герасимов из Фармакомитета.

Тут глаза-щелочки вдруг приоткрылись, как говорится, до пределов, отпущенных природой, и Александр Сахно взглянул на меня в упор так, что мне померещилось, будто воскрес Афраний. Удивление было нарочито-наигранное, но по сути вполне ясное — этот лисий нос мне не удалось провести, хотя и врал я вдохновенно, и вещи называл вполне реальные, и все же хитрец раскусил обман, зачем-то дав мне это понять.

Плох тот следователь, который смутится, когда его поймали на вранье. Впрочем, Сахно меня за руку не схватил, легенда у меня железная, и никаким мистическим прозрениям я поддаваться не собирался, а посему сделал невинные глаза и тоже уставился на него с максимальным дружелюбием. Он тут же этот маневр оценил, встал и предложил незамедлительно ознакомиться с их хозяйством, все так же приветливо добавив:

— Да оставьте куртку здесь, в цеху страшная духотища.

Я последовал совету и зашагал вслед за своим не в меру проницательным собеседником — уже первые две минуты разговора меня изрядно утомили и довели до предчувствия головной боли. Завернув за угол последнего пенала, я поздравил себя с правильной догадкой — окошко с частым переплетом и мелкими стеклами, по диагонали заросшими ржавой грязью, открывало следующий лоскут заводской территории, в самом деле выглядывая прямо в соседний цех — там тоже были сложены какие-то коробки и в распахнутых воротах разворачивался автопогрузчик с надписью «Комацу» на желтом заду.

Мы спустились по крутой лестнице, сваренной из профнастила с полусъеденной подметками чечевичной «елочкой», и почти уже вошли в стандартную гипсокартонную клетушку, как мой провожатый заметил проходившего невдалеке работягу в страшенного вида комбинезоне. Спешно покинув меня, он о чем-то заговорил с этим парнем — немилосердно гудела и дребезжала вентиляция, и я разобрал только одно слово — «уехал» — и небрежную отмашку пролетарской руки. Сахно вернулся и со всплеском умоляюще сложил руки на груди.

— Уж ради бога, еще одну минуту, ну такой сегодня день, — и умчался почти бегом.

Появившись действительно очень скоро, он усадил меня в тесной скважине со стенами, сложенными из видавших виды потенциостатов, и поставил на стол нечто, чрезвычайно похожее на видеоплейер эпохи незабвенного ВМ-12, а рядом водрузил кофр, набитый какими-то крохотными пузырьками.

— Это лекарства, — ответил Сахно на мой безмолвный вопрос, — точнее сказать, лекарственные образцы. Все предметы на свете обладают информационным полем, в том числе и лечебные препараты. Значит, давайте повторю, потому что здесь обычно бывает путаница. Не энергетическим полем, не биополем, а именно информационным. Это, что называется, медицинский факт. Мы вставляем образец вот в это гнездо, и прибор переносит параметры информационного поля сюда…

Тут он выдвинул из своего аппарата нечто наподобие дисковода, и вынул, и покрутил перед моим носом какой-то миниатюрной электронной фитюлькой.

— Это, вобщем-то, флэшка. Мы называем ее сэмпл-чип. Не очень правильно, но мы уж так привыкли. Собственно, считывание информационного поля и переписывание на такой вот сэмпл-чип и есть наше ноу-хау. Дальше уже все стандартно. Чип вставляется в прибор, и тот генерирует поле… всевозможные частотные модуляции и прочее. Существует — я вам покажу — целый набор переходников и насадок, чтобы подвести поле и к отдельному органу, и к части органа, и ко всему организму, и… вообще, как угодно.

— И каков результат?

— Результат потрясающий. Представьте себе, воздействие информационного поля препарата оказалось намного, в разы, эффективнее действия самих препаратов, действия, что называется, вживую. Тут есть еще много неясного, и проблемы, и всякие шероховатости, но смотрите. Исчезает необходимость в лекформах — никакого тебе крахмала, наполнителей, полное отсутствие производственного цикла. Это раз. Дозировка необычайной точности — это вам не пол-таблетки. Доставка точно к месту воздействия — метаболиты по кровотоку — где надо, где не надо — не летают. Совершенно уникальное свойство — резистентности к нашей установке не возникает — кстати, о Фармакомитете, мы во много раз продлеваем жизнь препаратов. Дальше, один такой прибор — это целая аптека, свыше десяти тысяч наименований, с минимальным расходом. Сами понимаете, что это значит для какой-нибудь районной больницы. Еще — токсичность. Вы лучше меня знаете — одна часть молекулы лечит, вторая в это время калечит. Мы от этого избавились, никакого периода полувыведения, биодоступности, вообще никакой фармакинетики. Короче, тут можно много рассказывать…

Я слушал, и мне становилось не по себе. Одно дело — подозревать и догадываться, другое — самому воочию убедиться в существовании этой дьявольской техники. Пришлось с деловым видом задавать разные дурацкие вопросы — про жесткий диск, про аккумуляторную подпитку и всякое такое, чтобы не молчать и избежать главной темы: а насколько эта механика дальнобойна и только ли лекарства в нее можно зарядить?

Покинув друидский замок чудес, я миновал стеклянную проходную с покореженным турникетом, железные ворота, на столбе которых росла у электромотора трогательная березка, и отбыл восвояси. Скудная московская природа грустно готовилась отдаться неприветливым объятиям ноября. На душе у меня было муторно, что-то неясное скребло и посасывало, словно у легендарного прокурора, прочитавшего доклад про несгораемые штаны господина Каммерера. Все увиденное мне очень и очень не понравилось, надо было решать, что же докладывать начальству, но вместо решимости и каких-то дельных соображений у меня в голове царила странная тоскливая растерянность.

Я брел, сунув руки в карманы старой куртки, присланной нам монгольскими товарищами, которые, судя по всему, полагали все мужское население России богатырями косой сажени в плечах и нуждающихся в монументальных одеяниях из толстенной бычьей шкуры. Впрочем, надо отдать должное — внутри этого кожаного шкафа было очень уютно до самой зимы и не жарко до самого лета. К тому же монгольский короб совершенно не поддавался натиску времени, что избавляло от необходимости ломать голову над сменой гардероба. По давней скверной привычке в минуты сомнений я принимался скручивать в продранном кармане лохмотья продранной же подкладки и одновременно мять внушительной толщины застроченный валик края куртки. Вероятно, так в раздумье перебирают четки. Но в этот раз ничего не получалось. Пальцы не находили знакомых, замученных бесконечным кручением косиц. В кармане творилось что-то непостижимое. Я остановился как вкопанный. Осторожно распустил «молнию» и задрал полу.

Держите меня одиннадцать мужиков. Многострадальная бахрома, жертва моих дурных замашек, была примерно наполовину аккуратно срезана. Это значило, что на сей раз наш искусник обошелся без дрели. Что же, я пришел в правильное место.

— Господи, — сказал я. — Не подумай, что я ропщу. Я ценю, спасибо тебе большое, но нельзя ли, чтобы мое везение выглядело как-то попроще, поуютнее, почеловечнее? Если нет, то нет, что ж, ладно, тебе виднее.

* * *

— Володя, — сказала Полина, — для этих батарей даже нечего и решетки заказывать, этих чугунных уродов надо просто менять. Поставим итальянские, у них гарантия двадцать лет, и надо спешить — через неделю затопят, и все станет намного сложней. Давай в среду выберемся на строительную выставку.

Я слабо застонал.

* * *

— Камера не проблема, камеру я тебе поставлю где угодно. Но куда твой кожан вешать? — сказал мне Гамлет. Есть на земле края, где Офелии, Джульетты и Дездемоны встречаются в количествах, превышающих всякое разумение. Там бывают даже Отелло, а уж про Генрихов и Ричардов и говорить нечего. Не знаю, почему Шекспир все еще не почетный гражданин города Еревана? Вероятно, потому что мало надежды на его приезд и восточный пир по такому случаю.

Впрочем, Гамлет Вартанович Мцхеян, заместитель начальника отдела технической экспертизы, с рождения был российским гражданином, на языке предков знал от силы дюжину слов и внешность имел даже не то что стопроцентно славянскую, а скорее, даже угро-финскую. Он с сомнением уставился на произведение чингисхановских кожемяк.

— Разве что в стендовую.

— С глузду ты съехал, Вартаныч, — возразила Баба Даша, хозяйка пуле-гильзотеки и обладательница великолепного прокуренного баса, продукта многолетнего бессменного воздействия не то «Беломора», не то еще чего-то, не менее термоядерного. — Я ж там работаю, у меня туда люди приходят. А если Вовка не врет, эта хреновина не сегодня-завтра взорвется.

— Точно пока не известно, что с ней случится, — заметил я.

— Тем более, — прогудела Баба Даша. — Вешай в автоклавную, там стул есть железный и бетон кругом.

Гамлет сделал ртом движение, словно собрался закусить несуществующие усы.

— Ладно, повесим в автоклавную, в аппендикс, дверь стальная, а камер даже две. Владимир, с тебя две бумаги — одна от начальства на разворот телеметрии, вторую нарисуешь и наклеишь сам — мол, опасно, не входить, и череп там, или смерть с косой — для наглядности.

— Спасибо, граждане эксперты, — сказал я. — Век не забуду вашей доброты. Подскажите уж тогда еще одно. Где достать еще одну такую куртку? Преступник-то должен думать, что она на мне, иначе и огород городить не стоило.

Баба Даша разразилась мефистофельским смехом.

— Чего там думать, у Митрича такая же. Они с Богуном не разлей вода, дружки закадычные, два архаровца… Звони, он тебе еще старые сапоги заодно отдаст, барахольщик известный…

* * *

— Дарю, черт с тобой, — сказал Митрич. — Мне что, мне уж деревянную куртку пора заказывать… А знаешь, чья она? Унгуряну, его в ней и взяли. Неисповедимыми путями ко мне попала, и надо же, вон когда пригодилась…

Куртка действительно была совершенно неотличима, размер тот же — «Добрыня Никитич и лошадь», но оба кармана целы, что открывало передо мной серьезные медитативные перспективы. Что же, спасибо и тебе, молдавский аферист Ион Унгуряну, более известный по бандитской кличке Гицу… — Ты бронежилетом-то того, не пренебрегай, — посоветовал Митрич. — Прах его знает, как он там свою музыку наладил, может, вся одежа из этой партии одновременно сыграет…

* * *

Мудрецы Востока и Запада сходятся в отношении двух вещей. Первая: в просторных помещениях мысли рассеиваются, в тесных — концентрируются. Вторая: текущая вода способна приносить идеи и решения. Ввиду всего этого идеальным местом для размышлений является туалет. И точно, пока я выписывал модернистские узоры по сигаретному пеплу (возможно, во мне погиб художник), ералаш в голове начал понемногу укладываться в систему.

Алиби нет ни у кого. Сам академик Деркач мог за милую душу прокрасться следом за мной, или приказать пышке Виктории воспользоваться ножницами из канцелярского набора. Дедушка Илья Машковский свободно мог на минуту оторваться от компьютера, два шага — и дело сделано. Наконец, хитроумный гражданин Сахно отлучался как раз настолько, чтобы спокойно вернуться в контору, произвести резекцию и далее без помех читать мне лекцию. Кого-то я мог и просто не заметить.

Возможен и вариант «бродяги», прославленный родоначальником жанра сэром Артуром Конан Дойлем, а также ныне основательно подзабытым писателем Шишковым. Убийца не входит в круг подозреваемых, он словно бы невидим, но постоянно находится рядом, и вот, случайно, или не совсем случайно проходя мимо, наносит удар. Возможно, знаток убойной силы информационного поля человек достаточно посторонний, но зорко следящий за ходом событий и вовремя сообразивший, что пора вмешаться.

Допускаю версию уж и вовсе фантастическую. Все произошедшее есть не что иное, как грандиозная мистификация, задуманная для выколачивания денег из напуганного государства. Бывало и такое.

Но давайте пока держаться какой-то одной линии. Я вернулся за компьютер. Итак, Александр Сахно. Что мы успели нарыть? Да почти ничего. Сорок шесть лет, физфак, кандидатская, с докторской какая-то заваруха, дело ясное, творческая натура; четыре авторских свидетельства, от института остались только вывеска и уборщица — это мы проходили, это нам Игорек в подробностях рассказывал, всюду единообразие — работал, уволился, работал, уволился, и вот уже Деркач. А где жены и разводы? Да, есть, однокурсница, жена, развод, все как надо. И что? Ничего.

Но внутри по-прежнему скребло и сосало, да что же такое… Вот — сорок шесть лет. Сорок шесть, сорок шесть…

Минуту. Где наши убитые? Петр Логвинов — сорок шесть лет. Мой тезка Каменцев — сорок шесть лет. Это что же такое?

Но ведь не было у них одноклассника Саши Сахно, это Игорек успел выяснить еще до отъезда. Так, какую школу заканчивал Сахно? Неизвестно, плевали все на школу, жизнь начинается с института… Нет, вот она… ничего общего, физмат, спецкласс, рядом не стояли. Просто ровесники?

Я подошел к окну с решеткой, за которым заляпанный краской стальной уголок обхватывал край проема на случай, если здание Управления надумает упасть. Наши в Дмитрове, наверное, клянут меня последними словами… Кажется, в балете «Золушка» какой-то не то гном, не то черт потрясает перед будущей принцессой числом «12» — дескать, помни, на каких тыквах и бобах очутишься после полуночи… Точно так же и передо мной кто-то невидимый тряс цифрами «46». Эдак и свихнуться недолго, ладно, попытаем счастья.

* * *

По моим расчетам, интерьер учительской обошелся примерно в те же деньги, что и компьютерный класс для какой-нибудь сельской школы. Или, скажем, пара лингафонных кабинетов. В былые дни всякие «Компрессоры» и «Красные розы» почему-то любили дарить школам лингафонные кабинеты. Теперь эта мода повывелась. Инна Леонидовна, преподавательница английского, оказалась чрезвычайно милой дамой почтенного, но совершенно неопределимого возраста, химически чистая блондинка, во внушительных очках, какие ныне можно увидеть только в картинах Феллини. А из-под этих очков поднимался удивительный снежно-белый нос, похожий на копыто маленькой, очень изящной лошадки — непарнокопытный нос, подумалось мне сразу, и дальше, во время всего разговора, эти слова назойливо вертелись у меня в голове, я никак не мог от них отделаться; может, в незапамятные времена она себе сделала пластическую операцию? Проклятые ассоциации; впрочем, данная деталь Инну ничуть не портила.

При упоминании покойных Каменцева и Логвинова она искренне прослезилась, слазив платочком под феллиневские очки: «Вы представляете, ведь они все были у меня буквально накануне!», потом она сообразила, кто перед ней, слезы мгновенно высохли, а взгляд стал испуганным:

— Володя, вы что же, считаете, что это не был несчастный случай? Я уставился в сторону, чтобы отвлечься от злополучного носа.

— Инна Леонидовна, все произошло при не очень понятных обстоятельствах. Мы хотим разобраться. Скажите, сохранились школьные фотографии их класса?

На свет божий явился увесистый выпускной альбом в дорогущем переплете. В хорошей школе учились мальчики Петя и Володя. А вот и они — 10-й «Б» стоит в три ряда на трибунах школьного стадиона, внизу учителя. Безвременно засохшую девушку с неизгладимой печатью старой девы бесспорно определяю как химичку, раскормленный самодовольный бугай естественно, историк, проводник руководящей роли; одервенелый солдафон, само собой, военрук, насчет прочих затрудняюсь. Ребята узнаваемы сразу, есть такой тип лиц, черты которых, несмотря на все возрастные прибыли и убыли, сохраняют юношеский рисунок до глубокой старости. Но того, кого я искал, на снимке не было.

— Вот они в пятом классе, видите, какие смешные, — всхлипнула Инна. Но меня больше интересовал девятый, когда 10-й «Б» еще назывался 9-й «А». Нет, нет, нет, нет… Вот. Великие боги Олимпа, бессмертные духи Петровки… Вот он, будущий хитрый лис, юный и прекрасный лисенок с развеселым глумливым взглядом и копной непокорных кудрей… Похолодевшей рукой я развернул альбом к Инне:

— Кто это?

— Это Саша Пономарев, наш изобретатель… Он в десятом перешел в математическую спецшколу, на Волхонке… стал физиком…

Что-то такое, видимо, произошло с моей физиономией, потому что Инна Леонидовна смотрела на меня уже не с испугом, а с откровенным ужасом. Я собрался с силами и проглотил загустевшую слюну.

— А фамилию… когда он сменил?

Инна растерянно подняла глаза к потолку.

— Ну да, он взял фамилию отчима… Не помню… По-моему, когда они забегали ко мне на первом курсе, он уже был Сахно…

Благослови, Боже, учителей и учительскую память.

— Он родственник физика Пономарева? Из Петербурга?

— Дед был ученым… Его, кажется, расстреляли…

Я немного пришел в себя и для верности прижал альбом к животу.

— Инна Леонидовна, за что же ваш Пономарев так не любил Каменцева и Логвинова?

Инна впилась в меня диким взглядом и прошептала:

— Не может быть… Невозможно… Я только вздохнул.

— Все возможно. Они ссорились в школе, враждовали?

— Ну… у них было соперничество…

— А потом? Были какие-то совместные дела? Может быть, как-то связанные с девушками?

Она энергично затрясла головой.

— Если что-то и было, мне об этом ничего не известно. Нет, Володя, я не верю. Не верю, и все. Это какая-то чепуха. И вообще, никто из ребят не способен…

— Подождите, Инна Леонидовна. Еще вопрос. Такое имя — Минашин Василий Георгиевич — вам о чем-нибудь говорит?

Она снова искренне задумалась, наморщив лоб. Инна была искренним человеком, редкое качество в наше время, вот что влекло к ней бывших учеников спустя столько лет после школы… Хотел бы я знать, как к ней относится теперешняя молодежь.

— Ну как же, — вдруг сказала Инна. — Конечно, говорит. Он работал у нас учителем труда. Правда, недолго. Уехал куда-то.

Еще классики заметили, что человеческая способность удивляться имеет конкретные пределы, которые вполне реально перешагнуть.

— Хорошо, последний вопрос, на всякий случай. Гурский Станислав Сергеевич.

Нет, о таком она не слышала. Загадочная стрелка в сторону Папы оставалась.

— Значит, так, Инна Леонидовна. О нашем разговоре попрошу вас никому не рассказывать. Более того, если кто-то придет, или позвонит, или даже назовет мое имя, хотя бы даже сам Пономарев, воздержитесь, пожалуйста, от каких-либо обсуждений. Это мой телефон на всякий случай. И еще…

По-прежнему держа в руках альбом, словно боясь расстаться с ним, я опять уставился на фотографию.

— Была у Пономарева подружка? Девочка, с которой у него были… ну, хорошие отношения?

Инна снова взглянула на меня со страхом. Потрясающий нос давно перестал отличаться по цвету от остального лица.

— Была.

* * *

— Володя, — сказала Полина, — я понимаю, тебе дороги это балконное окно и дверь, ты вложил в них много труда, но с таким позором жить нельзя. Скоро зима, а это прямо какая-то разруха в годы гражданской войны. Во вторник пойдем заказывать пластиковое окно, надо спешить, пока скидки и профиль еще родной немецкий, а не лицензионный.

Я слабо застонал.

* * *

— Но в чем его логика? — спросил Игорек. — Он что, не понимал, что ты можешь заметить эту его обрезку, что мы все равно вычислим и школу, и фамилию? Или он маньяк, душевнобольной, который и знать ничего не хочет?

— Да никакой он не больной и все прекрасно понимает, — ответил я. — По-моему, он что-то задумал. Вообще тип какой-то трагический.

— Все это вздор, — оборвал наши излияния Старик. — Володя, извини, но ты меня разочаровал. Свое знаменитое вдохновение ты потратил на рутинное милицейское расследование. Даже если твоя затея с этой девушкой — Жанна ее зовут, да? — если эта провокация и сработает, нам все равно нечего ему предъявить. Вы арестованы, потому что в подвале разорвало куртку нашего сотрудника? Сахно надо брать с поличным, и только так, надо было придумать какой-то ход с этим прибором, вот на что ты должен был употребить свои таланты, а не стращать по школам отличников народного образования.

— Георгий Глебыч, вы что же, считаете, что я не прав и вся версия насчет Сахно — ерунда?

— Да в том-то и беда, что ты, скорее всего, прав… Володя, у нас цейтнот, нам на пятки наступает ФСБ, а к ним подбирается ГРУ — разнюхали, слетаются… Нас тут даже прокуратура не защитит.

Старик покосился на Игорька, и я понял, что слышу продолжение какого-то недавнего спора. Граф Ивлев тут же взвился.

— Разрешите мне. Хотим мы того или нет, в наших руках судьба гениального открытия и гениального физика. Да, он воспользовался знаниями для сведения личных счетов, попытался ликвидировать воровского авторитета, но заметьте — не продал своего изобретения в Америку, не обогатился за этот счет — значит, в этом человеке жив патриотизм. Без сомнений, Сахно владеет записями Пономарева-старшего, это национальное достояние, поймите, мы стоим на пороге пересмотра самых фундаментальных понятий современной физики…

— Пересмотром понятий пусть занимается академик Деркач, — зарычал Старик. — А у нас свои заботы, Игорь Вячеславович. Пусть я худший патриот, чем Сахно, зато понимаю некоторые простые вещи. У нас нет ни малейших оснований его задержать, да и володина куртка пока что целехонька, а вот чекисты без всяких оснований уволокут твоего патриота куда ворон костей не заносил, и завтра все его секреты всплывут у американцев, а послезавтра эти же американцы решат, что нашу нефть они могут прекрасно добывать и без нас. И это еще в лучшем случае. А в худшем мы подарим какому-нибудь подонку такую власть, какая ему во сне не снилась, и во первых строках он избавится от нас с вами, уважаемый Игорь, потому что мы станем категорически не нужны во всероссийском масштабе. А дальше начнется такое, о чем лучше не думать и чего мы, на наше счастье, уже не увидим.

Игорек мрачно отвернулся.

— Все равно, я совершенно не согласен с таким приказом. Путь уж лучше огласка.

— Огласка чего? — ехидно поинтересовался Старик. Мне стало не по себе.

— Минуту, господа офицеры. Вы о чем? Какой приказ?

Игорек взглянул на меня с тоской.

— Да такой. Тебя небось и пошлют, Терминатор хренов.

* * *

Жанна оказалась крохотным встрепанным воробышком уже известного возраста — скорее даже не воробышком, а ежиком, благодаря стоящим клином коротко стриженым волосам и острому курносому носику — ни дать, ни взять, персонаж мультфильма. У Полины из одной ноги можно было бы сделать двух таких. Задрав голову, подруга преступного физика смотрела на меня со смесью ужаса и восторга.

— Саша говорил, что вы придете, — восхищенно прошептала она.

— Он что, здесь? — аккуратные немецкие пупырышки «вальтеровской» рукоятки тут же вдавились мне в ладонь.

— Нет, — все с тем же энтузиазмом откликнулась Жанна.

— Ага, — я понял, что надо ковать железо, пока горячо. — Вот что, Жанна, позвольте, я войду, и поговорим.

Через прихожую, завешанную какими-то халатами и фотографиями, мимо навороченного, в шлангах и амортизаторах, рогатого спортивного велосипеда я энергично препроводил ее на кухню, причем моя ладонь заняла у нее примерно полспины.

— Жанна, — сказал я, усадив ее на табуретку — крошка-ежик переплела пальцы прижатых к груди рук, сжавшись и по-прежнему глядя на меня расширенными глазами. — Отвечайте мне прямо и немедленно — за что он убил Логвинова и Каменцева?

— А вы знаете, — закричала Жанна, но опять-таки шепотом, — какие это были мерзавцы? Как они над ним измывались?

— Ничего не знаю, — меня терзало скверное предчувствие и до сердечной тоски захотелось закурить. — Это связано с компанией «Магма»?

— Нет… то есть я об этом ничего не знаю, ни о какой «Магме». Они над ним издевались в школе. Травили его, как могли… настоящие фашисты.

Действительность заскользила из-под пальцев.

— Ну да, а учителя труда он убил за то, что тот заставил его делать ручку для совка.

— Этого я не застала, я тогда училась в другой школе. — Жанна даже вытянула шею в страстном желании убедить. — Но он как-то страшно унизил Сашу, заставил его убираться, Саша занимался у него в каком-то кружке, вырезал… я не помню… кажется, подводную лодку…

Я тяжело опустился на стул с красной подушечкой и бессмысленно уставился на облупленную раму окна. За окном ветер качал ветку тополя с тремя оставшимися почерневшими листьями. Истина имеет свой собственный, неповторимый аромат; ложь может выглядеть в двадцать раз убедительней, но такого аромата у нее нет, и здесь не ошибешься. Я понял, что ежик не врет и ничего не путает, и я на самом деле столкнулся с развязкой старинной школьной распри. Ко мне вдруг подступила невыносимая усталость, иметь дело с безумными — тяжкая работа.

— Мать вашу конем так нехорошо через семь гробов с присвистом! — заорал я. Все Светы стервы, все Жанны чокнутые, закон природы, ничего не поделаешь. — Вы были детьми, учились в школе тридцать лет назад, какого хрена? Да что бы там ни было, за это не убивают!

— Саша говорит, — патетически заявила Жанна, — что настоящая жизнь была именно тогда. Ну, и еще немного в студенческие годы, а дальше пошло уже сплошное корыстолюбие. Знаете, я тоже не понимаю этого странного напутствия: «Сегодня вы вступаете в жизнь…» А до этого что было? Смерть, что ли? — она выразительно пожала воробьиными плечиками.

— Что он за такой чертов Питер Пэн, — пробурчал я. — Вечно хочет оставаться ребенком? И народ при этом крошить?

Тут моя хозяйка поспешила сменить тему.

— Давайте я вас угощу чаем, — предложила она, вновь глядя на меня сияющими глазами. — У меня совершенно потрясающий цейлонский чай, представляете, настоящий, со Шри Ланки! Спорю, что вы такого даже не видели!

— Давайте, — согласился я. — И продолжим нашу изящную беседу. Кого еще он убил?

— Не знаю, — Жанна оглянулась на меня с прежним ужасом — невероятно, с какой скоростью менялись у нее настроения. — Кажется, еще этого парня… ну, который мучил его в армии. Скажите, что ему грозит? Что с ни могут сделать? Он ведь гениальный физик!

— Закон для всех одинаков. Вам не противно было во всем этом участвовать?

Она всхлипнула.

— Я и не участвовала. Он просто приходил и рассказывал. У него ведь никого нет…

— Ну хорошо, просто выслушивать все это?

Она хлюпнула громче. Вышло внушительно.

— Я даже не помню, когда его не любила…

Черт знает почему Жанна начала мне нравиться.

— Как по-вашему, его можно склонить к сотрудничеству?

Жанна зачарованно устремила взор в какие-то выси.

— Он обречен, я это знаю… И он знает… Вы опоздали, ему уже никто не нужен.

Хваленый чай оказался зверски ароматизирован, плотные, почти вязкие приторные запахи наполнили кухню. Тоска захлестнула меня еще острее.

— Жанна, вы ему указывали — как одеваться, что покупать из вещей?

Она взглянула на меня с изумлением:

— Конечно, нет. Какой же мужчина это потерпит? Я, правда, пыталась советовать… — тут до нее дошла суть вопроса, она поняла, но спрашивать ничего не стала, а радостно заулыбалась, чем понравилась мне еще больше. — Владимир… можно называть вас Володей? Володя, эта женщина вам не подходит. Поверьте, вы не будете с ней счастливы!

— Она очень красивая, — вздохнул я.

— Ну и что? — воскликнула Жанна, но теперь уже не шепотом, а во весь голос, — Володя, красота — ведь это на полгода! Ни в коем случае, послушайте меня, я знаю, что говорю!

— Ладно, пошли дальше. Записи Пономарева-старшего у него?

— Да, у Елены Александровны целый архив! Представляете, они сохранили его даже в блокаду! Он одно время хранился у меня, но теперь Саша все унес… Не знаю куда…

— Хорошо, а вам что-нибудь известно об информационном поле?

Она темпераментно потрясла головой.

— Я в этой физике ни бум-бум. А объяснять Саша не любит… и не умеет, учитель из него никакой…

Тут ее лицо осветилось прямо-таки материнской улыбкой.

— Это он вам велел во всем сознаваться?

— Он сказал, что я ни при чем, и мне ничего не будет.

— Хочется верить… Хорошо, слушайтесь вашего Сашу и рассказывайте дальше. Откуда в этой истории взялся Абрек? Ну, Реваз Чхаидзе, криминальный авторитет? Что у него за дела… с Сашей?

Глаза Жанны вновь наполнились слезами.

— Они страшно разругались… Саша пришел пьяный, обзывал сам себя последними словами, говорил — я трус, я дерьмо, надо было самому брать пистолет и идти рассчитаться, а я прячусь… Еще говорил про какие-то деньги… Резо — друг его отца, он им с Еленой Александровной очень помогал, он Сашу знает с детства…

— Когда был этот разговор?

— Во вторник… И Саша потом пропал. Забрал все документы, все фотографии, и уехал куда-то, и трубку не берет… Вы не знаете, где он?

— Хотел у вас спросить. А друг Резо не объявлялся?

— Нет… Скажите, что же, на свете вообще нет никакой справедливости? Такого физика, как Сашу, выгоняют с работы, он никому не нужен, а стоит ему наказать сволочей, как за них тут же заступается закон? Что будет со страной, если она не станет помогать таким, как Саша? Ну почему все так устроено?

— Справедливость стоит дорого, часто даже слишком дорого, — пробурчал я, и тут у меня зазвонил телефон.

— Бросай свои экзерсисы и возвращайся в Управление, — сказал Игорек. — Сработало, полыхнул твой куртец. Дед срочно всех требует к себе.

— Игорь, давай мне сюда машину и группу поддержки — пушки, камуфляж, полное маски-шоу. И чем быстрее, тем лучше. Все по правилам, с контрольным звонком. Я везу к нам девушку.

— Что там у тебя?

— Пока ничего, но боюсь, как бы гости не нагрянули… Давай.

Я захлопнул самсунговскую раскладушку и повернулся к Жанне.

— Собирайтесь, сударыня, я вас забираю.

— Куда? — с готовностью спросила она. Да, Сахно был прав, в этой женщине точно что-то есть. Интересно, кто ее родители?

— Поживете пока в казарме… в смысле, в общежитии, с охраной, пока все не уляжется. Если я не ошибаюсь, сюда с минуты на минуту явится дядя Реваз, его мальчики будут задавать вам те же вопросы, что и я, только другим тоном… Игры с заложниками в мои планы тоже не входят. Да, приготовьтесь, в любом случае вам придется рассказывать вашу историю еще не раз, устно и письменно… Поторопитесь, у нас мало времени.

* * *

Да, я вам доложу, это было зрелище. Экран большого монитора показывал мою куртку сразу в двух вариантах — издали, метров с пяти, и вблизи, так что можно было различить все мелкие складки и потертости. Вначале по темной коже побежали туманные сполохи, словно огоньки по углям гаснущего костра — секунду или две, а дальше расцвели огненные цветы, и из них во все стороны ударили струи пламени, словно из реактивных двигателей ракеты, и, подхваченная этими струями, куртка раскинула крылья и воспарила как Жар-птица — еще на секунду, и потом исчезла, а вслед за ней исчезла и картинка крупного плана — в окошке монитора побежала противная рябь.

— Камера не выдержала, — с непонятной досадой пояснил Игорек.

Зато вторая, дальняя камера уцелела, но показывать было уже нечего — только обгорелый скелет стула, да серые мохнатые хлопья пепла — они густо и величественно плавали в воздухе, и совсем не спешили опускаться на землю.

* * *

— Значит, так, — сказал Старик. — Во первых строках поблагодарим Володю и его интуицию. Сразу добавлю, что при всем том же хотелось бы видеть больше профессионализма. Владимир, у тебя все больше идет от наития, а это порочный метод.

Тут Старик сделал назидательную паузу, чтобы мы прониклись.

— Теперь текущий момент. Дело наше дрянь. Большую, брат, волну подняла твоя куртка. Переполошились все: и ФСБ — им мы сдуру сами все доложили, и ГРУ, и две комиссии, и черта в ступе; по моим каналам доносят, что и Абрек зашевелился — кстати, Володя, спасибо тебе за девушку, это ты верно сообразил. Короче, дети мои, сроку у нас до утра. Если мы за следующие шесть часов не найдем Сахно, его найдут без нас, и грош нам тогда цена, потому что проворонили мы свой шанс. Генерал Малышев обещает нам поддержку, но сверху давят, и руки у него связаны. Поэтому план такой. Мне придется бегать по начальству, изображать активность и гонять спецназ — на наше счастье, господа с чистыми руками свои холодные головы под не пойми что подставлять не спешат, и предпочитают подставлять наши, чтобы потом тихо-мирно, не запачкавшись, забрать у нас Сахно. Вот и пусть думают, что мы станем таскать для них каштаны из огня. Постараюсь проманежить их подольше.

Дальше. Игорек, ты отправляешься к Сахно домой — там какая-то бандура стоит, леший его ведает, может, дело в ней, и он за этой штукой явится.

— Да не рабочая эта бандура, — едва не заплакал Игорек. — Смотрел я — так, пустая железка…

— Этого мы не знаем, — строго возразил Старик. — Тут все темный лес. Володя, ты на завод, на их кухню. Будете недалеко друг от друга, в случае чего один квартал пробежите… Никакой группы поддержки дать не могу — действовать придется не просто тихо, а прямо-таки беззвучно, к тому же, кому этих ухорезов успели переподчинить, нам могут деликатно не сообщить, так что во избежание сюрпризов подержу их при себе… Приказ даю такой: без рассуждений стрелять на поражение. Всю ответственность беру на себя.

Игорек покраснел двумя пышущими жаром клиньями — от висков к носу.

— Всех не перестреляем, — почти прошептал он. — Мог все схемы и прибор передать Абреку — ищи-свищи.

— Мог, — охотно и мрачно согласился Старик. — Отдал Абреку, отправил по почте, написал завещание — что угодно. Кроме того, мы упускаем самую элементарную версию: у Сахно могли быть сообщники, и степень их информированности мы даже предположить не можем. Да, Игорь Вячеславович, действуем наобум, вслепую, второпях — думаете, мне самому не тошно? Но нет у нас выбора. Или так, или никак. Если не повезет, и начнется что-то невообразимое, по крайней мере, умрем со спокойной совестью — сделали, что могли, а там воля Божья. Идите. Володя, задержись на минуту.

— Напутствие мое простое, — сказал мне Старик, когда закрылась дверь. — Володя, я на тебя надеюсь. Убей его. На уговоры Игорька не поддавайся. Ступай.

Что ж, полковник Богун как в воду глядел. В коридоре меня поджидал Игорек. Глаза у него были как у народовольца перед казнью.

— Синельников, — начал он со страстью, редкой в наши прагматичные времена, — ты все-таки не чурбан, учился чему-то. Дай ему хоть слово сказать, не пали с порога, может, он что-то объяснит или укажет… У нас такое в руках… Давай еще раз поговорим со Стариком, пусть отправит нас вдвоем, ты бы меня поддержал, я тебя, больше было бы толку…

— Так не бывает, — ответил я. — Герой должен быть один.

* * *

Почему мне всегда попадается мокрая ржавчина? Куда божья десница убрала с моего жизненного пути ржавчину сухую? В этот раз — мокрая пожарная лестница, вплотную скалятся щербатые кирпичи, ночь, темень, морось, холод, зыбкая, почти полная луна в мутных небесах, высокие заводские этажи.

Руки замерзли. На верхней площадке железная дверь заперта. Ничего, рядом окно, плох тот следователь, который не может пройти два метра по карнизу. Так, окошко отворено, прыгаем, подметки заскрипели по кафелю. Туалет. Журчит водичка, но медитировать некогда, одна дверь, вторая, и вот я на железном балконе над тем самым цехом, на который чуть больше суток назад смотрел сквозь грязные стекла галереи «Парамед плюс».

Теперь мне снова надо попасть на ту галерею. Я прислушался и принюхался. Много металла, дерево, клей, вонь гниющего ДСП, но людей здесь не было уже много часов. Вниз вел трап, на сей раз сооруженный из пиленых арматурин, сваркой прихваченных к стальному уголку. На расколотом бетоне пола высились штабеля длинных ящиков, громадные мешки с кольцами в высоких стоячих ушах, стеллажи с трубами; неживой свет то ли луны, то ли невидимых отсюда фонарей, сквозь два ряда пыльных окошек под потолком заливал этот ландшафт, и все вокруг смотрелось чуждо, почти враждебно, словно потусторонний мир, который, казалось, спрашивал: «Володя, что здесь делаешь? Тебе тут совсем не место!»

Картина ясная. Афганский синдром ожил и зашевелился — есть такая бяка, накатывает временами, у ребят покруче моего крышу сносило. Я побежал через цех, к лестнице у противоположной стены, полез наверх, сердце застучало — то ли возраст, то ли отяжелел — в голове в такт сердцу запульсировали давно не вспоминаемые строки. Гонимы вешними лучами, с окрестных тор уже снега сбежали мутными ручьями на потопленные луга… Уже снега… Асадабад. Суробай. Гардез. Проклятый Хост. Ургун. Газни. Бамиан. Майданшахр. Улыбкой ясною природа. Сквозь сон. Сон. Теперь уже не остановишь, будет крутиться до полной отключки. Тайвара. Шахрак. Баглан. Почтенный замок был построен, как замки строиться должны — отменно прочен и спокоен. Прочен и спокоен. Где же это нашего Фарадея носило? Понятно, ездил куда-то концы хоронить. Поищет теперь Игорек пономаревские формулы. Свой пистолет тогда Евгений, не преставая наступать, стал первым тихо подымать. Сейчас мне предстоит убить гения. Загубить великое открытие. Хорошо, а если этому шальному парню с досады стрельнет в башку поднять на воздух пол-Москвы? После тех чудес, что мы видели, и не в такое поверишь. Это что за дверь? Такой вроде тут быть не должно… А вот балка — значит, тут проход в контору Сахно.

Здешние двери сделаны практически из той же ерундовины, что и стены. Дурацкий английский замок с защелкой. Это не просто от честных людей, а от очень честных людей, моему инструменту на один зуб — клинок с обухом в родстве с топором, по образу и подобию армейского штыка-ножа, с длиннющим хвостовиком и полой титановой рукояткой. Конструкция нехитрая, зато надежней и эффективней всех модных современных штучек.

Извини, замочек, уж очень у меня серьезное дело.

Так, внутри. Прислушаемся-принюхаемся. Никого. Вот офисная перегородка французской фирмы «Профиль», и в щели какой-то блик. Но все тихо. Прав был Старик насчет сообщников или нет? Сахно парень с головой, он, конечно, в курсе, что с курткой номер не прошел, и успел подготовиться. На мне сейчас ни одной нитки из того, в чем я с ним встречался, да и Жанна к моим вещам не подходила, за этим я проследил. Минировать подходы ему тоже не с руки, он же не знает, откуда я нагряну, а рвануть весь шанхай, так сам не выскочишь. Скорее всего, умник Саша попросил у дяди Реваза какой-нибудь «магнум» посолиднее, и уж Абрек ему наверняка не отказал. Не верю я ни в каких сообщников, Сахно типичный волк-одиночка, и вопрос теперь в том, насколько он умеет с этим «магнумом» обращаться: пистолет — оружие противоречивых свойств, требует подготовки длительной и серьезной, иначе толку от него чуть. С другой стороны, классик прав, пуля летит на крыльях случайности, и на шести шагах не промахнешься…

Ладно. Французская перегородка русскому человеку не преграда, вот она, контора «Парамед плюса», а вот и разгадка фокуса иллюминации — в цеху горит свет. Вентиляция же, напротив, молчит — очень грамотно ведет себя гражданин Сахно, просто молодчина; что-то мне это все меньше и меньше нравится… Замков два, и оба вполне серьезные. Не мысля гордый свет забавить, вниманье дружбы возлюбя… Массивное трехгранное лезвие медленно и бесшумно вывернуло рамку накладки на косяке, прямоугольный язычок замка выгнулся и вышел из гнезда. Хотел бы я тебе представить залог достойнее тебя… Луч света превратился в полосу, секунду глазам на привыкание, дверь распахнулась, и с перекатом на спину я вывалился на ту самую галерею, по которой совсем недавно меня вела пышнотелая красотка Виктория; задрав ноги, махнул «вальтером» вправо, махнул влево — без толку, никого; протиснулся под ограждение, на мгновение завис на одной руке, словно орангутанг с бананом, над хитросплетениями гипсокартонного лабиринта, заполонившего цех, соскочил в боковой проходик, промчался до центрального коридора-Бродвея, пролетел и его, и плюхнулся на пол за углом мини-перекрестка, прижавшись к стене и держа пистолет стволом вверх.

Первые впечатления. Если и существуют какие-то сообщники-единомышленники, то сейчас они явно где-то в укромном уголке решают теорему Гаусса-Шнобеля. Это раз. Два — последний офис слева от основного коридора, как раз напротив той клетушки, где наш герой демонстрировал мне прибор, исчез, на этом месте какой-то походный табор, с набросанными не то пленками, не то чехлами, и посреди открывшегося пространства стоит самолично господин Сахно в свободной позе и, судя по всему, поджидает гостей.

Да, прав Старик, дело и вправду дрянь. Ни справа, ни слева не обойти, высунуться из-за угла и пальнуть тоже не выйдет, Сахно мои молодецкие прыжки наблюдал, приготовился, а мне с правой руки стрелять отсюда дьявольски неудобно. Хуже того. Друг Саша, видя и зная, что напрямую ни ему, ни мне не прицелиться, сейчас с охотничьим азартом выманивает меня, стоя без прикрытия — старый СМЕРШевский трюк, и если Сахно этот трюк знаком, значит, он действительно парень куда более подкованный, чем мы предполагали, и с ним шутки плохи.

Что ж, придется скакать обратно через коридор, потом выехать назад — опять-таки на спине — и палить «плоским» пистолетом. Это моя любимая фигура и, надеюсь, мне повезет, потому что если я не уложу его с первого выстрела — смилуйтесь, святители-угодники Карл Вальтер и сыновья, и ты, Георгий Люгер-победоносец, не допустите погибели старого солдата — а у него что-нибудь девятимиллиметровое, мне в любом случае каюк, потому что маслину такого калибра здешние картонки не удержат.

Ну, с Богом. Единое мне осталось упование — я буду бежать от него слева направо, а любой, хоть чуть-чуть поживший в Москве, быстро познает ту истину, что стрелять с поворотом вправо намного труднее, чем с поворотом влево — такими уж нас сотворил Господь.

Я сиганул изо всей мочи и для начала проехался на коленях, будто лезгинский танцор, затем, как герой «Насморка», прыгнул спиной вперед и проехался уже на лопатках, вылетев едва ли не на середину прохода. Выбросив руку с моим любимцем «девяносто девятым», я уже до половины выбрал ход спускового крючка — и все-таки не выстрелил. Уж больно странное зрелище мне явилось.

Великий физик Александр Сахно, он же Пономарев, стоял в конце коридора, расставив ноги, свесив руки и запрокинув голову. Никакого оружия при нем не наблюдалось. Одет он был в далеко не новый спортивный костюм и спортивную же куртку; если верить его брюкам и кроссовкам, совсем недавно он блуждал по какой-то грязи, но сейчас выглядел гордо и даже торжественно, а моего присутствия, похоже, вовсе не замечал.

Я знал, что нарушаю приказ и обманываю чаяния полковника Богуна, знал, что на подходе волкодавы из спецназа ГРУ с заданием ликвидировать особую группу следователей МВД, но поделать с собой ничего не мог. Встал; согласно наставлению, поднял пистолет через ноги мишени, ухватив для верности еще и второй рукой, упер левый указательный палец в соответствующие зубчики предохранительной скобы, и пошел, как дурак, навстречу Сахно.

Что я имел в виду, черт разберет. Хотел сократить расстояние с предельного до оптимального? Собирался выполнить просьбу Игорька и задать несколько наводящих вопросов? Свежа была память о последней злополучной стрельбе — недаром же я давал клятву? Или просто дрогнула рука стрелять в безоружного человека?

Хорошо, а что спрашивать? Сквозь афганский бред и скачущие в мозгу строки Пушкина пробились мои любимые бесконтрольные ассоциации, вдруг вспомнился какой-то бывший красноармеец, поклонник классово враждебной кулинарии, который, в точности как я сейчас, прищучил белогвардейского повара, шефа ресторана и хранителя древних секретов княжеской кухни, наставил на того наган, или уж как там вышло, и закричал громким голосом: «Говори, сволочь, мясную начинку!»

Открой тайну информационного поля! «Золотой ключик» какой-то, н-да, скверный из меня Буратино, кажется, и впрямь сюда надо бы Игорька; может, напрасно мы со Стариком предотвратили битву двух школ теоретической физики? Впрочем, наш питомец физтеха должен сейчас, по моим расчетам, подлетать к заводу с паром из голенищ.

Осталось метров семь, что же я творю, спрашивать не спрашиваю и стрелять не стреляю, теряю время; Сахно стоит, как глыба, не шелохнется, глаза вроде бы закрыты, у него не очень-то поймешь, и вид такой, будто слушает Второй концерт Рахманинова. И вот я наконец разглядел.

По всему его телу, снизу вверх, катились какие-то бугры, то побольше, то поменьше, распирали одежду и выпучивались на лице. И вот какая странность — много позже, когда я, без всякой охоты, порой вспоминал этот эпизод, мне почему-то мерещился какой-то штырь, или кабель, откуда-то сзади входящий в спину Сахно. При всем том отлично знаю, что в натуре ничего подобного не видел. Такая вот гримаса изменщицы-памяти.

Не знаю, сколько я так остолбенело проторчал с поднятым пистолетом и разинутым ртом, но в тот самый момент, когда я сообразил, что бугры — это пузыри, как в кипящем чайнике, Сахно стало раздувать. Будто воздушный шар или, скажем, мыльный пузырь. Ноги, руки, голову — все.

Крайний офис слева от меня, как я и угадал с самого начала, находился в стадии переезда — стены сдвинуты, а опустевшие шкафы, столы с оборудованием, кресла — уже в походном беспорядке — в ожидании чего-то небрежно закутаны в полиэтилен. Под ближайший стол я и прыгнул, и повис там, что было сил вцепившись в какие-то компьютерные кишки и провода, проходящие сквозь столешницу.

Интерлюдия

Граждане! Если кому случится в своем или чужом офисе укрываться от взрыва гранаты типа Ф-1, в просторечии «лимонки», что в условиях российского бизнеса дело обыкновенное, непременно помните о следующем: фронтальные плоскости офисных столов, изобретенные, как известно, затем, чтобы публика не пялилась на хорошенькие ножки сотрудниц, обладают значительным парусным эффектом. Прятаться под таким столом — рискованный ход, поскольку взрывная волна его легко перевернет, и вы подставите свою драгоценную шкуру под арьергардный сектор сферы осколков — а это может негативным образом отразиться на вашей дальнейшей карьере. Поэтому наиболее оптимальное решение — воспользоваться, по возможности, оставшимися у вас в распоряжении секундами, опрокинуть стол (черт с ними, с компьютерами и факсами, начальство новые купит) и упасть на ту самую вертикальную плоскость (ставшую горизонтальной), изнутри, и как можно плотнее прижаться к крышке. Также не пытайтесь, сидя под столом, удержать его руками сверху за край столешницы — можете запросто остаться без пальцев.

Конец интерлюдии

Грянуло через секунд пять-семь. Интересно, что Сахно молчал до последнего момента. Бабахнуло — будь здоров, мой стол крутануло и передвинуло, хорошо, я своим весом удержал, в боковину что-то крепко долбануло, полиэтиленовые покрывала взмыли и улетели, унося на себе красные полосы, и такая же краснозвездная россыпь с неровными промежутками пала на вентиляционные короба. Из-под стола я успел увидеть, как пара каких-то клочьев, соединенных перемычкой неясной анатомической принадлежности, бешено вращаясь, унеслись в сторону галереи, немного помедлив, с грохотом рухнул шкаф, и на этом все закончилось. Распадусь на миллион брызг, сказал поэт. Точно. Именно так все и произошло. Переведя дух, я на четвереньках покинул свое убежище и первым делом машинально взглянул, чем же так треснуло по стенке.

Зуб. Впился в край столешницы боком, так что один корень ушел в ламинат, а два других торчали наружу. Ясно был виден какой-то клиновидный дефект у основания, заделанный уже изрядно облезшей светоотвердевающей пломбой, и траурная полоса нечищеного зубного камня. Некоторое время я остекленело таращился на этот зуб и думал: Жанна огорчится. Потом поднялся. Рядом стоял Игорек.

Бог ты мой. На нем была свеженькая, как на картинке, камуфляжная майка, перекрещенная ремнями с кобурами и еще какими-то штуками, наверное, для обойм, а в каждой руке — по «береттовскому» носорогу, в глазах — пожар. Трубят рога, спустите псов войны! Граф Ивлев готов сражаться за веру, царя и отечество до последнего патрона и капли голубой крови, я почти слышал, как в его ушах гремит «Прощание славянки» вперемешку с «Боже, царя храни». Вот кого бы надо Полине, вот это было бы родство душ.

— Володя, — с мукой вымолвил Игорек, почти не разжимая зубов. — Ну что ты опять натворил? В своем репертуаре, да? Ради Бога, чем ты в него выстрелил? Зачем?

* * *

— Полина, — сказал я. — Все-таки семья — это не только новый плащ, плитка и жидкие обои. Мне кажется, мы слишком спешим, может быть, надо как-то внимательней разобраться в наших отношениях, вникнуть, что-то отрегулировать… У меня вот депрессии, ум за разум заходит…

Полина пальцем прикрыла мне рот.

— Ты меня любишь?

— Полина, ты девушка сногсшибательной красоты, любой мужчина просто завизжит от счастья рядом с тобой…

— Ты визжишь? — грозно спросила она.

— Ясное дело, куда же я денусь. Полина вздохнула.

— Володя, у нас будет прекрасная семья. В «Паркет-Холле», прямо напротив, есть прекрасная дубовая доска из Австрии и, между прочим, совсем недорого…

Я слабо застонал.

* * *

— Следующим номером программы у нас Абрек, — объявил Старик, взявшись за стол обеими руками, словно опасался, что тот убежит. — Точнее сказать, проблема — унес Пономарев-Сахно свои секреты на тот свет, или что-то все-таки осталось. Наши коллеги, которые есть карающий меч революции, к вопросу пока поостыли — прибора не нашли, изобретателя нет, говорить не о чем, так что, по крайней мере, в ближайшие сорок восемь часов мы избавлены от опеки. Но, во-первых, у них там тоже есть умные люди, которые рано или поздно начнут задавать вопросы, а во-вторых, мы сами обязаны довести дело до конца.

Тут он отпустил стол и откинулся в кресле.

— Брать Чхаидзе сейчас смысла никакого: даже если вычислим, поднимется шум-гам, набегут адвокаты с миллионными окладами, начнется всякое дерьмо, а он уйдет в глухой отказ и рта не откроет. Колоть его нам не на чем, а время работает против нас. Но вот какая штука: если Володина интуиция не ошибается и Жанна нам не врет, Абрек ни в какие детали не посвящен, и со смертью Сахно от него уплыли возможности фантастические, на которые он, конечно, здорово рассчитывал. А это значит, что если Абреку сейчас сообщат, что Сахно в последний момент что-то успел разъяснить проклятому менту, Абрек на это непременно клюнет и попытается свой шанс отыграть.

На этом месте взгляд у Старика сделался особенно проникновенным.

— Володя, извини, придется тебе побыть наживкой. Уж больно высоки ставки.

— И что же за игра такая с этими ставками? — спросил я с неподдельным интересом.

— Сюжет такой — на Абрека сейчас надвигается разборка на воровском суде, и ему срочно надо убирать Папу, гражданина Паперного. Со своей стороны Папа, с его личными счетами, думаю, тоже был бы не против без особой шумихи избавиться от конкурента. Володя, у тебя там с Паперным какие-то особые контакты, беседы вы с ним ведете… задушевные. Я тут наскреб по архивам, что мы можем Папе простить по мелочам, взглянешь… Игорь Вячеславович, не надо на меня так смотреть — если вы, конечно, не знаете способа искоренить преступность вдруг, одним махом. Пожалуйста, флаг в руки, перечеркните многовековой опыт полиции всех времен и народов… А мне предоставьте удовольствие из двух зол выбирать меньшее.

* * *

На кухне ресторана «Эльсинор» неожиданным образом столкнулись два стиля. Первый — современная технологическая крутизна: царство Золингена и Цептера, сверкающий кафель, стеновой сайдинг, холодильники величиной с русскую печь и кофейный агрегат, на котором впору лететь в космос. А плитка на полу! Песня, а не плитка, дар огнедышащей Иберии, да и все вокруг — сплошь символы шальных безумных денег, неведомо как доставшихся, неведомо куда улетающих и оставляющих после себя лишь тяжеловесных мраморных дур на аллеях Ваганьковского кладбища.

Но с другой стороны в этот легкомысленно-импортный мир необяснимым образом вторгалась старая кирпичная стена — нештукатуреная, даже некрашеная, с парой вмурованных, изъязвленных временем балок, инородные квадраты под которыми, словно заросшие глазницы, говорили о некогда бывших окнах, Бог весть куда смотревших. Раствор из щелей выкрошился, и погрызенные кирпичи тупо щерились, словно рыжие стертые клыки, на блистательную пристройку из новомодных худосочных материалов, воскрешая в памяти указ сорок седьмого года, игру в «штандер», полужесткие крепления и радиолы во дворах.

Абрек, он же Чхаидзе Реваз Атандилович, сидел за столом хирургического вида. На столе, с намеком на кавказское гостеприимство, в голубоватой лохани громоздился виноград «Изабелла» и рядом — дыня подозрительно ядовито-оранжевого цвета.

Абреку на вид было лет шестьдесят с небольшим. Голова у него в форме песочных часов: от макушки и лба сужалась к трагическим глазам с непонятной траурной каймой — красит он их, что ли? — и ниже вновь расширялась к обрамленному глубокими морщинами конусу челюстей. Надбровные дуги выпирали сплошным валом, и прямо от них идеальной вертикалью уходил нос — профиль, достойный подарочного издания «Витязя в тигровой шкуре». Вокруг почтенной лысины вился белый аккуратно стриженный барашек с клочковатым пятачком над сократовским изломом морщин.

Означенные траурные глаза Абрек держал полуопущенными, словно бы в неком изнеможении, и вообще всячески изображал утомленного греховностью мира и людской мерзостью мудреца. Театральность читалась у него в каждом слове и жесте. Восемь классов, курс сельскохозяйственного техникума, годы тюремных университетов, вереница зверских убийств, насилий и вымогательств с садистскими вывертами, самолюбование, доходящее до патологического нарциссизма, беспредельный эгоизм — все это уместилось в личину классического провинциального трагика. Играл Абрек сам для себя, совмещая актера, режиссера и зрителя в одном лице, и сам у себя явно имел грандиозный успех. Интересно, почему злодейство так часто тяготеет к лицедейству?

Позади, в качестве статистов на нашем маленьком спектакле, восседали на табуретках у двери двое абрековских горилл — качки в клубных пиджаках поверх спортивных костюмов, заросшие иссиня-черной щетиной, которую не берет никакая бритва.

По другую сторону стола, на скамейке, сидел Папа. Как всегда, одет он был будто на дипломатический прием — темно-серая тройка, галстук в мелкую полоску, тонкий горьковатый дух одеколона ценой две моих зарплаты — но вот что странно: обнажив веснушчатый череп, Папа снял знаменитую в узких кругах черную велюровую шляпу, и даже с сомнительной неловкостью сумел ее разок уронить; самое же главное — стащил с себя легендарный плащ, без которого Папу и вообразить-то трудно — и положил рядом с собой. Тайна. Что-то за этим крылось, что — неясно, чхаидзовы муркеты обыскали его со всем старанием, и, конечно, бестолку — согласно обычаю, оружия авторитет Паперный не носил.

Папу мне было видно хуже, он был сбоку от меня, а повернуться мне было трудно — я с задранными руками полу-сидел, полу-висел, прикованный наручниками к газовой трубе, точнее, к крюку, удерживающему трубу, и левый глаз мне заклеивала кровь из рассеченной брови. Чертовски неудобно. Разговор, как ни странно, господа воры в законе вели на вполне приличном русском языке.

— Я не хочу тебя убивать, — говорил Абрек, картинно морщась от брезгливости, и с чувством истинного художника любуясь собственным отвращением к Папе. — Когда-то ты был человеком. Ты был воином. Был достоин уважения. Кто ты теперь? Алчный пес. Ты ссучился. Ты ничего не видишь, кроме своих денег. Ты продался сам и продаешь всех. Но я не хочу твоей смерти. Мне не нужна падаль. Сложи корону и убирайся куда хочешь. Я не буду ни мстить, ни судить. Забейся в какую-нибудь поганую щель, и пусть другие достают тебя оттуда.

— Чхаидзе, — вмешался я, — есть еще время. Расскажи, что знаешь про аппарат, и будет тебе снисхождение.

Абрек медленно, словно бы с усилием, перекатил на меня тяжелые глазные яблоки, по-прежнему, как Вий, не поднимая до конца век. Я присмотрелся — похоже, некогда с правой стороны носа у него вырвали кусок квадратной формы, и потом без особой тщательности вставили обратно.

— С тобой, мусор, я буду разговаривать потом. Это ты мне расскажешь все, что надо, про аппарат. Если будешь вести себя хорошо, дам тебе легкую смерть. А сейчас молчи.

Слова эти сопровождались жутким, леденящим кровь взглядом, сулившим смертные муки, да вот беда — яма в Мазари-Шарифе сделала меня нечувствительным к разного рода страшным взглядам и зловещим интонациям до полного равнодушия, так что драматическое мастерство Абрека пропало впустую.

Папе тоже явно претила эта клубная театральщина. Вероятно, в нем был оскорблен бывший режиссер лагерной самодеятельности.

— Да брось ты ломать комедию, Абрек, — устало сказал он, и невероятная достоверность скупо-раздраженной интонации с лету доказала, что, как артист, Папа на две головы выше своего партнера. — Что за бред? Ты что же, надеешься, что вот так позвонишь языком на разборе, и тебе доверят общак? Тебя уже сегодня объявят, и сам будешь мотаться по схронам. Правда, недолго. Да что ты за праведник меня судить? Ты сдал Хасана в восьмидесятом, ты по дури поломал игру Гордубалу, и скольких тогда замочили, и сколько не по делу ушло на зону? А те малолетки из Семипалатинска? А двести тысяч Касьяна? Я много чего могу вспомнить. И не надо ноздри раздувать, эти фокусы на меня не действуют. Ты мне надоел, Абрек.

Папа подхватил вроде бы соскальзывающий на пол плащ, и стало ясно, почему, вопреки обыкновению, он разоблачился. Рука проехалась под столом, и сразу стало ясно, что далеко не все не разделяют Стариковские пристрастия к овеянной дутой славой трухе военных времен — на свет божий вынырнул футуристический ГШ-18, свежеиспеченное чудо российского ВПК, похожий на австрийский «Глок», переживший Чернобыльскую катастрофу. Начал Папа очень разумно — несмотря на то, что никакого оружия у Абрека видно не было, первый выстрел пришелся ему в шею — кровь ударила крестом — вперед, залив дыню, назад, и вверх из глотки с булькающим и воющим кашлем — нашего театрала скособочило, он с грохотом опрокинул табуретку и, цепляясь за пол, попятился к стене.

Гориллы у дверей, спохватившись, полезли под роскошные пиджаки, но Папа не зевал. Бритые затылки один за другим извергли фонтаны, мгновенно нарисовавшие на стенах карту ядра Галактики в двух проекциях, и красавцы-культуристы упали голова к голове, нежно соприкоснувшись скрюченными пальцами. Вся оставшаяся обойма досталась уже снова Абреку, после чего Папа бросил пистолет с отъехавшим затвором на стол и хмуро съел несколько виноградин, после чего натянул плащ, приняв свой обыкновенный вид.

— Владимир Викторович, — сказал он, озираясь, — вы не видите моей шляпы?

— Сзади, на кастрюлях.

— Спасибо, — он надел шляпу, тут в дверь кто-то заглянул, и Папа едва заметно кивнул. Дверь закрылась.

— Я полагаю, — продолжил он, расправляя воротник, — никаких взаимных претензий у нас не осталось. Также надеюсь, — на слове «надеюсь» он сделал ударение, — что с вашей стороны я не встречу затруднений. Засим разрешите откланяться.

Не без натуги я прочистил горло.

— Вы знаете, Паперный, если бы я снимал «Анну Каренину», то на роль Каренина взял бы вас.

— Я не подхожу, — холодно возразил он, — Алексею Каренину было немногим больше сорока. Это был молодой человек. Вы плохо знакомы с творчеством Толстого, Владимир Викторович.

Он церемонно поклонился и вышел, перешагнув через трупы.

Изловчившись, я просунул пальцы под трубу, ухватился как мог, и примерно с четвертой попытки забросил ноги так высоко, что сумел ухватить себя за ботинок — упражнение весьма и весьма болезненное, поскольку наручники в этот момент режут до кости и глубже. Достал ключ (не стану расписывать всю технологию засапожных тайников), и, в меру поизвивавшись, а в итоге и грохнувшись об пол, отомкнул левую руку. Дальше проще. И наручники, и папин ГШ — на пистолете, естественно, номер — как корова языком, забрал, на прощанье наклонился к Абреку — хотел посмотреть, в чем же секрет его траурных глаз, неужели действительно в краске — но в этом винегрете уже было ничего не разобрать. Да-с, не видать господину Чхаидзе похорон в открытом гробу. Я прошел по коридору, какие-то люди пропустили меня без слов. Ночь, осень, холод… ба, а вот и СОБР едет, и Старик, и Игорек, выпучив глаза, бежит с моей, дареной Митричем курткой; опять тебе, Эйнштейн, пострелять не досталось… Вот, значит, здрасте.

* * *

— Володя, — сказала Полина, — невозможно до самой старости ходить в джинсах. Тем более такого слабоумного голубенького молодежного цвета. Ты уже не мальчик, да и нормальные мальчики подобного давно уже не носят. Надо завести хотя одни нормальные брюки. А то мне прямо стыдно идти рядом с тобой. Давай в воскресенье съездим на Павелецкую.

Я слабо застонал.

* * *

— Можно, я буду говорить сидя?

Старик кивнул, и я открыл блокнот, где стариковской же подтекающей гелевой ручкой нарисовал свои схемы.

— Ну, во-первых, как мы все теперь знаем, не было ни шкафа с архивом, ни загадочной старушки, продавшей его, потому что Александр Сахно никакой не Сахно, а Пономарев, и записи Пономарева-старшего были у него с самого начала. Сахно прекрасно понимал, какова ценность этих бумаг, о парамагнитном резонансе он слышал с детства и без колебаний пустил бы эти познания в дело, но ему не хватало главного — дедушка почему-то не описал способа инициации информационного поля. Этот фрагмент в архиве отсутствовал. Но тут Сахно несказанно повезло. Он попал в группу Деркача, который как раз и занимался разработкой прибора для лечения на основе информационного поля. Сахно, естественно, сообразил, какой шанс ему выпал. Ко всем прочим милым достоинствам он вдобавок был еще и очень одаренным физиком. Фокус в том, что Пономарев-дед, экспериментируя с парамагнитным резонансом, имел дело с тем, что теперь назвали бы диэлектриками. Ну не было в двадцатом году в Петрограде ни современных холодильников, ни, тем более, микроволновых печей. Никто и никогда не испытывал резонанса на находящемся под напряжением электронном контуре. Сахно первый выяснил, что это дает ошеломляющий кумулятивный эффект. Он понял, что может убивать на любом расстоянии, даже не выходя из дома, причем ни обнаружить, ни доказать что-то абсолютно нереально. Первый эксперимент — первый нам известный — Сахно поставил на своих ненавидимых с детства одноклассниках — Логвинове и Каменцеве — заглянул в гости и ковырнул микроволновки аккумуляторным шуруповертом. Насколько я понимаю, достаточно было и пыли с корпуса, но он решил подстраховаться и набрал стружек. Объяснения всей этой информационно-убойной механики, как легко догадаться, мы с вами не скоро получим. Известно, что Сахно применял прибор Деркача и какой-то из стандартных сэмпл-чипов. Вроде бы еще он использовал мобильник, в Хамовниках перед обоими взрывами были телефонные звонки… Возможно, существовали еще какие-то приспособления — черт его знает. Короче, Сахно убедился, что его техника работает. Дальше не очень понятно. В раскаяние таких людей, как Сахно, я не верю, но, судя по всему, началась у него ужасающая депрессия. Сумасшедшим, кстати, он не был, все, с кем мы говорили, хотя и признают его человеком с настроениями, но считают более чем нормальным. Он приходил к Жанне, страдал, пил, но среди своих терзаний убивать не отказывался. В это время ему и подвернулся Чхаидзе. Сахно излил душу старому приятелю отца, но тот, похоже, не воспринял его рассказа всерьез. Тогда Сахно, в маниакальной тяге самоутверждения, устроил для него показательный взрыв на Красноказарменной, одновременно расплатившись за детские обиды. Абрек уразумел, какая сила оказалась у него в руках. Тут вся сказка и начинается. Папа давным-давно стоял у Чхаидзе поперек дороги, но расправиться с ним открыто Абрек, само собой, не решался. И вот такая возможность. Не знаю, уж какую там сказку о возмездии и справедливости он рассказал Сахно, но тот согласился помочь. Были тут замешаны и какие-то деньги — кажется, Сахно требовались средства на дальнейшие исследования. Абрек договорился с Кайманом, Папиным телохранителем, и они провернули известный нам трюк с холодильником. Но здесь вмешался случай — вместо Папы погиб Гурский. Папа мгновенно смекнул, откуда ветер дует, и велел присмотреть за Абреком. Тот почуял неладное, помчался к Сахно, но у того психоз перешел в другую стадию, и вышел у них с Чхаидзе страшнейший скандал. После моего визита на завод Сахно понял, что надежды на безнаказанность рухнули, и предпринял последнюю, отчаянную попытку как-то поправить положение, избавившись от меня. Чем он руководствовался, неясно — поди пойми, что творится в голове у маньяка. Убедившись, что ничего не вышло, он, видимо, оценил безнадежность ситуации, решил поставить точку, и по какой-то своей логике казнил сам себя так же, как убивал свои жертвы. Что именно Сахно произвел в этот раз, зачем надо было приходить в цех — загадка, как вы знаете, никакого оборудования найти не удалось. Наш Эдисон опять всех перехитрил. Под Абреком загорелась земля — запустить прибор без Сахно он не мог, и ни от федерального, ни, самое главное, от воровского суда ждать добра ему не приходилось. Выбора у него не оставалось, он поддался на нашу уловку и рискнул пойти ва-банк, в случае удачи надеясь получить инструкции по прибору и одновременно развязаться с Папой.

— Можно я спрошу? — Игорек поднял руку, как в первом классе. — Откуда у Папы взялся этот ГШ? Как он узнал, где произойдет встреча?

— Он и не знал. Но вполне закономерно было предположить, что Абрек потащит нас именно в «Эльсинор». И за десять часов до этого Папа «Эльсинор» купил, нагнал туда своих людей, и они под каждый стол, за каждый шкаф приклеили на скотче по пистолету. Там потом на кухне между кастрюлями «парабеллум» нашли. Так что Папа дал спокойно себя обыскать, и привет. Теперь мы никогда не узнаем, что же было известно Абреку о парамагнитной теории Пономарева. Думаю, что очень мало… На этом, собственно, история кончается.

— То есть как это кончается? — возмутился генерал Волобуев, тесть покойного Гурского. — А где архив Пономарева? Где записи самого Сахно? Где прибор, в конце концов?

— Прибор, товарищ генерал, по-прежнему выпускается Московским заводом радиодеталей, правда, очень небольшими партиями, пользуется успехом, особенно у диабетиков, говорят, снижает инсулинозависимость в десять раз. Японцы, по слухам, заинтересовались… Что же касается архива, то после ссоры с Абреком Сахно забрал его у Жанны и куда-то увез, то же самое с личными разработками — он даже жесткий диск из компьютера вытащил. Сахно был, конечно, парень со странностями, но не дурак, и понимал, что после его смерти очень много людей будут искать эти записи, и потому наверняка выбрал для них надежное место. Широка страна моя родная, товарищ генерал. Вряд ли кто-то в ближайшее время разгадает тайну парамагнитного резонанса.

* * *

Мы спустились, наверное, до середины лестницы, когда внизу, в холле второго этажа, я увидел Полину. Она стояла величественная, как мраморная статуя — десять на десять, как дева, подпирающая могучими руками бушприт фрегата. Мне стало дурно. Я схватил Старика за локоть.

— Георгий Глебыч, дай наган, я знаю, у тебя есть. А лучше маузер.

Старик тоже смотрел на Полину.

— Зачем?

— Хочу застрелиться. Немедленно.

Но Старик лишь безжалостно подтолкнул меня в спину.

— Мужчина отвечает за свои поступки. Иди, ничего я тебе не дам.

Я с тоской взглянул на Игорька. Проклятущий интеллектуал с саркастической миной едва заметно развел руками:

— Извини, друг, но ты разбудил спящего гиганта.

Друзья называется. Что ж, делать нечего, я подошел.

— Здравствуйте, товарищ капитан.

Полотно художника Васильева «Валькирия перед убитым воином». Было ясно, что заведующая справочным отделом окончательно и бесповоротно вошла в роль многоопытной возлюбленной, нежно, но властно опекающей непутевого шалопая. Рука Командора вновь сдавила мне бицепс. Да, тяжело пожатье каменной его десницы.

— Ну… Я избавился от той куртки, которая тебе так не нравилась… Полина посмотрела на меня с подозрением.

— Ты что же, купил новую? Когда?

— Нет… Мне… мммм… подарили другую.

— Это хорошо, — кивнула Полина. — Володя, сегодня важный день. Я познакомлю тебя с мамой.

Я слабо застонал.

Синельников и старый майор

Допели «О, Кэрол», и я оглянулся. Девушка все еще стояла на прежнем месте. Думаю, что в этот момент Господь и тронул меня пальцем, постучал по макушке: Бруно, присмотрись, два раза повторять не буду.

Во-первых, просто очень красивая девушка Ну, насчет девушки, это, может быть и перебор, скажем, очень красивая молодая женщина. Что-то наподобие черной майки без рукавов, юбка, босоножки на каблуках, ноги, нереальной длины и ровности, неиспорченные кошмаром коленок, а на ногах пальцы — это вообще что-то не от мира сего. Идеально правильной формы, тоже длинные, но что самое восхитительное — одинаково длинные. Все. Даже мизинец — я разглядел, хоть и мешал какой-то ремешок на босоножке — но плох тот мужчина, который, дотянув до рубежа четвертого десятка, не научился проникать взором за всякие там ремешки и бретельки. До сих пор я считал такое чудо эстетической фантазией древнеегипетских скульпторов, и вот пожалуйста — сказка оживает на глазах. Ореховые глаза. Каштановые волосы. Глаза умные, и при этом взгляд не как у вареного судака — в наших краях великая редкость. Она смотрела с интересом и доброжелательно. Это был очень живой и открытый взгляд, хотя и было видно, что наше пение ее от души развеселило. Босоножки стояли вплотную друг к другу, вся она была строгая и прямая, сумка на плече, как у солдата — ремень от винтовки при команде «на плечо», но в глазах скакали шальные чертики.

Я смотрел на нее, и она смотрела на меня. Вот что я скажу. В общении мужчины и женщины много разных уровней, ступеней и переходов, разделенных временем и событиями, но какая-то первая нить — как в лампе накаливания — возникает и загорается в первую же минуту. Словно происходит некое узнавание, считывание кода, и в том, и в другом сознании (или подсознании) вспыхивает индикатор: «Да».

Хуже того. На меня накатило видение. Среди бела дня. В жизни со мной такого не бывало, но все когда-то происходит в первый раз. Первая картина естественная — я увидел нас обоих в постели. Никакой Камасутры, просто лежим в обнимку и разговариваем. План второй куда заковыристей — в коляске лежит ребенок, она над ним склонилась, разговаривает с ним и что-то поправляет. А третий эпизод — я собственной персоной, почему-то в пальто (это я-то, закоренелый шипасто-цепной бронекопытный байкер — стальная бахрома!), и она надевает на меня шарф. И везде ее улыбка. Слов нет, вот за такой улыбкой и пойдешь босиком на край света в одной рубашке.

Короче, я сунул Микаэлю десятку (мои бомжи наблюдали за всем происходящим с глубоким пониманием) «Мик, до четверга», соскочил со сцены и пошел к моей египетской фее сквозь жидкую толпу, по дороге пожимая руки почтенным отцам семейств и олдерменам: «Бруно, ты делаешь хорошее дело, твой отец наверняка одобрил бы это». Да уж, только отца мне здесь и не доставало.

«Вестник Альтштадта»: «Хор бродяг» — очередное экстравагантное изобретение Бруно Штейнглица — имеет неожиданный успех. Послушать пение отбросов общества в помещение Старого Вокзала собирается все больше публики. Как легко догадаться, эпатажность предприятия отнюдь не смущает нашего оригинала, столь вовремя вспомнившего о своем музыкальном образовании.

Еще два шага — и вот она уже стоит передо мной.

— Здравствуйте, сударыня. Я Бруно, хормейстер.

Она по-птичьи склонила голову влево и с той же улыбкой протянула мне руку.

— А я Брунгильда. Можно Брюн, можно Хильда — видите, как удобно. Ваши подопечные очень мило поют.

Мы улыбались друг другу как пара умалишенных и не знали, что говорить. Для меня это исключительно редкое состояние. Она придумала первая.

— Скажите, Бруно, а городские власти вас как-нибудь поддерживают?

После этих слов я почему-то вдруг почувствовал себя средневековым уличным музыкантом, до беседы с которым неожиданно снизошла богатая аристократка. Я ощутил на плечах длинный драный камзол.

— Ах, всемилостивейшая госпожа, — заплакал я, — о чем вы говорите? Нет, нет, никаких воспомоществований от магистрата. О, как черствы и холодны сердца под мехами и бархатом! Единое наше упование — это милость господня, да благодарное внимание ценителей — таких как вы, прекрасная госпожа. Роскошь общения — это единственная роскошь, которую мы можем себе позволить. А посему давайте пообедаем вместе, не покиньте павшего духом бедного артиста. В Альтштадте мне известно немало уютных задворок, подвальчиков и закоулков.

Комедия моя имела успех — красавица Брюн едва удерживалась от смеха. Но доброго смеха. Господи, вот самое главное — у нее был добрый взгляд. Она с хитрым видом склонила голову в другую сторону.

— А если я соглашусь, вы не откажете мне в одной услуге? Я попрошу вас выступить в госпитале Красного Креста. Там большая партия больных из Западной Африки, многие из них мои друзья, и мне хотелось бы поднять им настроение. Война и малярия мало радуют.

В ответ я глубоко поклонился, еще раз пробежав взглядом по удивительным пальцам.

— Великодушная госпожа, ради ваших прекрасных глаз мы пойдем на что угодно.

— Тогда я приглашаю вас на семейный обед. Надеюсь, вы умеете себя вести в приличном обществе? Как у вас с правилами хорошего тона? Не подведете меня?

— Фройлян Хильда, я живал в городах и мне случалась бывать в княжеских домах. Не беспокойтесь, при женщинах не выругаюсь и на пол не плюну.

— Ладно, скоро узнаем.

У нее оказался бывалого вида джип, и мы понеслись. По дороге выяснилось, что родом моя дама отсюда, из Дюссельдорфа, но последние годы провела где-то на границе Чада и Камеруна в какой-то гуманитарной миссии, дома всего два дня, что родители давно умерли, воспитали ее тетя, дядя и бабушка, у них-то она и живет… Тут-то у меня в мозгу зазвонил первый тревожный звонок — с позорным, гибельным запозданием проснулся инстинкт самосохранения — убить его, скотину. Джип завернул на ФридрихЭбертШтрассе[1], и тут ужас ледяными стопами прошелся у меня вдоль позвоночника:

— Камерун, Красный Крест, Эрика и Пауль Ветте… Ой, что-то мне нехорошо…

— Вы знали моих родителей? — изумилась Брюн.

Громадный дом, как ужасное подтверждение ужасной догадки, надвинулся на меня всеми архитектурными достоинствами. Шпили, башенки, балки, красные окна; джип без задержки въехал в распахнувшиеся ворота.

— Боже мой, — ахнул я. — Вы Брунгильда Ветте!

— Бруно. У меня возникает ощущение, что вы что-то скрываете. Вы что, уже выступали здесь?

Что правда, то правда. Успех вышел сокрушительный, иначе не скажешь.

— Брюн, — взмолился я, — давайте уедем отсюда. Музыканту не место в царских чертогах… он там себя скованно чувствует. Найдем что-нибудь попроще…

— Бруно, я хочу, чтобы вы мне рассказали о знакомстве с моей семьей. Ничего страшного не произойдет. Будет только бабушка, дядя вряд ли появится…

Все краше и краше.

— А он что, не в Дортмунде? Все равно, с меня и одной Амалии хватит.

Она даже задержала шаг.

— Бруно, кто же вы такой?

Я слабо застонал. Образ неприкаянного уличного музыканта в судорогах доживал последние минуты.

На лестнице, отделанной диким гранитом, под сенью бронзового Меркурия, нас встретил старина Фердинанд, дух-распорядитель этого дома, личность фантастической судьбы — в прошлом сержант американского спецназа и чемпион Берлина в первом полусреднем весе.

— Привет, Ферди, — уныло сказал я, — Как нога?

— Привет, Бруно, — кивнул он. — Да и так, и сяк, сейчас вроде получше.

— Ферди, скажи скорей, что меня не велено пускать ни в каком случае.

Он слегка растерялся.

— Да нет, Бруно, такой команды не было…

И тут у Брюн — уж не знаю, по какой ассоциации — что-то перемкнуло.

— Так-так-так, — сказала она, подняв брови и покачивая головой. — Кажется, начинаю понимать… Бабушка Амалия мне писала… Так значит, перед нами легендарный Бруно Штейнглиц, отпетый — вот только не помню кто — изображает городского романтика… Позор золотой молодежи Дюссельдорфа — так она, по-моему, выражалась.

Я повернулся к Фердинанду.

— Ферди, дело дрянь. Уже в Камеруне знают.

По идее, самое время было бы сбежать и готовить второй заход, но в ореховых глазах развеселый индикатор «Да!» полыхал на двести ватт, и я решил рискнуть головой и заглянуть в логово льва.

Несчастный, ты получишь, что хотел. Логово? Будет тебе логово. Весь, так сказать, львятник представлен едва ли не в полном составе, что в это время дня и года — редкость исключительная. Но вот сшутил черт такую шутку — занесло меня в самое жерло, на традиционный (читай: ритуальный) обед, а еще говорят, что дуракам везет. Представляю в порядке появления. Вот этот линкор «Бисмарк» с седыми косами вокруг головы — это тетушка Амалия, глава семьи, хранительница традиций. Специальный гость из Дортмунда, мега-звезда, ее сын — супер-гипер-магнат-олигарх «Старый Карл», а по другому, невесть откуда неведомо когда взявшемуся прозвищу — «Железный Густав». Но он не Карл и не Густав, он Хельмут, а «Старый Карл» возник потому, что он уже лет десять как владелец концерна «Карл Вальтер и сыновья». Ну, не всего, но какой-то там главной части. Дядька внушительных габаритов, слон в узорчатых подтяжках, и на лице все какое-то крупное — нос, губы, вывернутые морщинистые веки с белесой изнанкой; смотрит с постоянным прищуром — попробуйте-ка, без тренировки нечего и думать, под глазами мешки, рот сжат в куриную гузку. Пышнотелая красотка на грани перезрелости — супруга, Магдалена Ветте, в недавнем прошлом — Магда Бергер, фотомодель и почти актриса. Раздобрела, но форму еще держит — все те же знаменитые высокие скулы и хищно вырезанные ноздри, фиалковые глаза. Напомаженный жеребчик — Руди, тоже племянник, Рудольф Ветте, избавившись от прыщей стал почти красивым. Лучший танцор Северной Рейн-Вестфалии, великосветский хлыщ, король салонов, всегда на шаг впереди моды, кумир дам. Работать неспособен органически. Считается моим другом. Мария и Гертруда, дочери от первого брака — на природе по случае летнего сезона. Слуги вдоль окон вторым эшелоном с салфетками. Посреди стола в сверкающем начищенными листьями и ручками саркофаге фирменное блюдо клана — сырный суп, если верить запаху из-под крышки, подпертой половником размером с булаву Хагена.

— Еще один ветрогон пожаловал, — мрачно прохрипел Старый Карл.

— Здравствуйте, Хельмут, здравствуйте, тетя Амалия, — вежливо сказал я. — Приятного аппетита.

Все уставились на меня с неприязнью и подозрением. Для «Вальтера и сыновей» я рисую композитные рамки — есть такая профессия — оружейный дизайнер на вольных хлебах. Старого Карла эти вольности раздражают, вместе с моими картинками он хочет купить и меня самого, я пока что упираюсь, и это нашу акулу злит. Амалия относится ко мне с опаской, всерьез считая главарем и вдохновителем некоего дюссельдорфского заговора лоботрясов, куда я с черными замыслами втягиваю бедного легкомысленного Руди. У Магды ко мне большие претензии в области самолюбия — из-за той оскорбительной легкости, с которой я сначала пал в ее объятия, а затем скоропостижно выпал. Да-с, заносила меня судьба под своды Красного Замка, есть у них такое загородное владение в горах. Роскошный серпантин, рай для мотоцикла и маунтин-байка, и вдобавок недурная рыбалка. Но я рассудил, что Магдалена — слишком высокая цена за эти удовольствия. Руди — хоть я для него идеал и образец, все равно дуется на меня за то, что в последнее время регулярно посылаю куда подальше и только что в рожу не плюю. Впрочем, он парень беззлобный и уже заранее готовит восторги — по глазам видно: уверен, что без очередного фокуса дело не обойдется.

Ввиду сложности ситуации и не без оснований опасаясь быть выставленным за дверь, я решил с ходу пожертвовать ферзя и сдаться на условия Старого Карла. Черт с ним, порисую годик пистолетные композиции за казенным компьютером, египетские пальцы важнее. Но не успел я продумать детали своей почетной капитуляции и не зазвенело еще тяжкое столовое серебро с веттовскими волчьими головами (память о темных лотарингских предках), как все мои разумные начинания полетели куда подальше. Появился еще один, пожалуй, самый колоритный персонаж застолья, родной брат тетушки Амалии, престарелый майор, безумный дедушка Вольфганг Ветте — худющий старикан в домашней пестро-телячьей куртке из чего-то натурального, седой как лунь, с редкими пегими пятнами в кайзеровских усах. Он быстрым шагом подошел к столу и с ненавистью заорал:

— Почему перекрыт сектор обстрела? Немедленно расчистить!

Историю безумия дядюшки Вольфа знает весь Дюссельдорф. Он представитель старшей, военной линии семьи Ветте и, по идее, должен был стать очередным потомственным генералом. К этому все и шло. Юный Вольф блестяще закончил военное училище, не менее блестяще — еще что-то, и потом чем-то с блеском командовал. А вот дальше пошли неприятности.

Его парашютно-десантный полк — кажется, сорок второй — черте чего в памяти держится — перебросили в какие-то жаркие страны после радостного известия о разрешении использовать силы бундесвера за границей. Однако в этих жарких странах дела пошли не так, как хотелось бы, и в итоге доблестный майор Ветте вывел остатки сорок второго полка из каких-то-там джунглей на поляну, с которой их буквально через минуту должны были эвакуировать вертолеты.

Подробостей не помню, но на этой самой поляне приключилась еще какая-то электронная штуковина — то ли авиационная пушка с шестью вращающимися стволами, то ли диковинный пулемет с целой сотней стволов — главное, что-то с электроподачей. И эта мясорубка в три секунды нашпиговала всю поляну и, понятное дело, все, что осталось от полка, свинцом с соответствующими сердечниками и оболочками.

Все, да не все. Управление электричеством — наука, до конца еще не завоеванная людьми — вышла у дьявольской машины четвертьсекундная заминка: искра ли проскочила, аккумулятор ли призадумался, из стволов ли какой-то провернулся вхолостую — сие неведомо, но крошечный пятачок поляны — вздор, метр на два — остался убийственным ливнем не охвачен. И по воле случая как раз на этом пятачке и находился в тот момент майор Вольф Ветте, который без единой царапины стоял столбом посреди окружавшего кровавого месива.

Дальше, само собой, подлетели союзные валькирии, пальнули ракетой и другой, электрический злодей превратился в копченый металлолом, а дядюшку Вольфа повезли объясняться. Сначала в Киншасу, потом в Александрию, а дальше уж и вовсе в Берлин.

Объяснения, надо признать, всех удовлетворили, но на Вольфа Ветте легла скверная тень, и вот с этим поделать уже было ничего невозможно. Вдобавок его волшебное спасение получило в ту пору в верхах нежелательную политическую огласку. Слово за слово, блестящего офицера из династии Ветте без всякого шума выпроводили в отставку и душевно посоветовали несколько лет посидеть тихо.

Сидеть тихо майор Вольф не пожелал. Из написанных им тогда рапортов и прошений можно, наверное, составить приличный том. Он просился куда угодно и кем угодно, хоть командиром взвода, хоть рядовым, и вслух и про себя клял тот окислившийся контакт, который не дал ему присоединиться к товарищам. Все напрасно, черный список не выпускал из объятий, инстанции оставались глухи. Рождество, Пасха, опять Рождество, снова Пасха — Вольф Ветте сидел в своей комнате, уставившись в белую стену, и с какого-то момента начал потихоньку сходить с ума. Постепенно, шаг за шагом, словно по ступенькам.

Это тоже ни для кого не тайна. В один прекрасный день майор увидел, как через его комнату проходит армейский вестовой. Вольф почему-то ничуть не удивился, остановил парня, о чем-то спросил и что-то приказал. Позже появились другие солдаты, за ними — офицеры (кстати, все чином младше), их становилось все больше и больше, ветеранов и новобранцев, с техникой и вооружением. Первое время они как-то уживались в доме с родственниками майора, потом начали их теснить, еще дальше родня вместе с Амалией начала исчезать, а в конце концов пропал и сам дом. Теперь майора окружал то гарнизон, то учебный плац, то неизвестная и все же чем-то знакомая пересеченная местность с лесами, полями и оврагами, а также с окопами, дотами и минными заграждениями — театр военных действий, где майор командовал наступлениями, отступлениями, наказывал и вручал ордена — словом, занимался всем тем, чего так и не дождался в реальном мире.

Но даже в бредовых грезах майор Ветте не был счастлив. Виной тому одно загадочное обстоятельство — он не видел лиц своих подчиненных. Лица, само собой, у них были, но почему-то каждый раз выходило так, что унтер-офицер, или рядовой, или даже целый строй вставали таким образом, что как ни крутись, лиц разобрать было невозможно. Днем и ночью по дому разносился крик: «Лейтенант! Я не вижу вашего лица! Немедленно повернитесь ко мне лицом!» Но все знали, что и в этот раз у дядюшки Вольфа ничего не получится.

На календаре менялись числа и картинки. Выросли и разъехались дети, приходили и уходили времена и правительства, а майор Ветте по-прежнему вел свою, одному ему видимую войну. Дважды его отправляли на лечение, дважды привозили обратно, и тетушка Амалия, помнившая брата румяным кадетом, катавшим ее на карусели, говорила в разных вариантах примерно следующее:

— Вот не станет меня — делайте с ним, что хотите. А пока что это его дом, и в нем он и останется.

Впрочем, все эти невзгоды до такой степени отравили жизнь майору, что с сердцем у него творились серьезные неполадки, и врачи в один голос признавали тот факт, что у дяди Вольфа все шансы в ближайшее время предстать перед Самым Верховным Главнокомандующим.

Но в любом случае это дело туманного будущего, а сию минуту этот бешеный Штайнер — Железный Крест не ровен час, объявит атаку, и меня тактично отправят восвояси, и конец надеждам на послеобеденную беседу с Клеопатрой. А ведь у нее даже телефона не взял! Что же, каждый раз беседовать с тетушкой Амалией? А, семь бед — один ответ. Я откашлялся и сделал серьезное лицо.

— Майор Ветте! Как вы себя ведете, черт возьми! Я полковник Бруно фон Штейнглиц из штаба бригады. Что вы себе позволяете? Сядьте немедленно!

Старый Карл сделал глазами круговое движение, видимо означающее «Нет, есть предел всему!», набрал побольше воздуха и было заревел: «Ты что, совсем с ума спятил?!..», но Амалия спешно сжала его руку с ложкой. Дело в том, что майор посмотрел на меня неожиданно осмысленным взглядом и сел. А дальше произошло чудо. Совершенно нормальным голосом дедушка Вольф сказал:

— Прошу прощения, герр оберст, я вас не сразу заметил.

Все семейство оцепенело. Руди со звоном уронил ложку в тарелку, забрызгав брюки и скатерть. В этом доме давно забыли, когда последний раз Вольфганг Ветте разговаривал с реально существующими людьми.

Что касается меня, то я смотрел на Брюн, которая, в свою очередь, смотрела на меня, подняв брови с изумлением и восторгом. Впрочем, чувство юмора ее тоже не покидало. Господи, до чего же хороша девка, подумал я с сердечным томлением.

Майор тоже уставился на меня с такой безумной радостью, что становилось неловко. Ему было все равно, что этот неведомо откуда свалившийся полковник ругается и готов устроить разнос по всей форме. Главное, что впервые за долгие годы перед ним живой офицер с человеческим лицом, и в полупризрачном существовании наконец-то появилась почва под ногами! Я даже испугался, не хватил бы старика удар от волнения.

— Майор, я очень недоволен. Вы заняли эту высоту еще утром. Но до сих пор — посмотрите-ка на ваши часы — в штабе от вас ни строчки донесения. Это одно. Второе. В ваше расположение была выслана саперная рота. Куда она провалилась? Что у вас происходит со связью? Наконец. У нас до сих пор нет полного списка батальона. А сегодня уже четверг. Это армия или бардак? Майор. Я вас очень попрошу. Заканчивайте ваш обед, и немедленно принимайтесь за дело. Я жду от вас подробного письменного доклада.

— Господин полковник, разрешите приступить немедленно? — с жаром спросил дедушка Вольф.

Я величественно поморщился, входя в роль и ощущая в глазу незримый монокль.

— Доешьте уж, что вам тут приготовили. На фронте, знаете ли, мы можем себе кое-что позволить. Я противник излишних строгостей. Но, майор. Вы старый солдат и понимаете, какая складывается обстановка. Удара противника можно ждать в любой момент.

— Разумеется, господин полковник, согласен с вами.

Что говорить дальше, я не знал, но ничего и не потребовалось. Майор съел две ложки супа, встал, лихо откозырял и быстрым шагом покинул гостиную — отправился составлять список батальона. Еще минуту семейство Ветте просидело в полной тишине, глядя на меня, как и положено смотреть на чудотворца. Наконец, Руди прорвало:

— Бруно, ты был великолепен!

Но Старый Карл свирепо хлопнул ладонью по столу, так что посуда подпрыгнула.

— Бруно, — произнес он самым зловещим сиплым тоном, — Я очень надеюсь, — на меня нацелился огромный дубово-узловатый палец, — и это, кстати, в твоих интересах — что все обойдется.

— Прекрати, Хельмут, — вмешалась Амалия. — Мы должны возблагодарить Господа. И нечего пугать мальчика.

— Его напугаешь, пожалуй, — прохрипел Старый Карл и вытер рот салфеткой. — У меня тоже пропал аппетит. Я опаздываю.

И ушел. Брунгильда состроила мне гримасу.

Приехав домой, в свою бело-бетонную берлогу, перечеркнутую сосновыми балками и железными лестницами, куда я в былые годы врывался из лифта на мотоцикле, да еще на заднем колесе, и сквозь толпу гостей мчался к дивану, я, в чем был и каком-то разброде чувств, завалился на тот самый диван. Видимо, потрясения этого дня не прошли для меня бесследно, потому что, вопреки собственным же запретам, я призадумался над собственной жизнью. Смех смехом, а картина выходит очень невеселая. Прав Старый Карл, считающий меня бессмысленным разгильдяем. Есть такое выражение — паршивая овца. Это я и есть. Позор славного рода Штейнглицев. Героические предки смотрят с тоской и горечью с фотографий в ратуше и портретов в фамильной галерее. Не сегодня-завтра тридцать, и что? Ничего. Полный ноль. Пять образований — и ни одного законченного. Бизнес — успешные начала и еще более успешные концы. Много везения и мало толка. Даже в армии успел послужить — первое место на внутридивизионных танковых соревнованиях механиков-водителей. Да уж, полетал у меня этот дурацкий «Леопард». А потом высказал одному обалдую с целой галактикой на погонах, что о нем думаю. Правда, еще такой же обалдуй за меня вступился — звездные войны, эпизод первый и последний, но армия на этом для меня закончилась.

Спасибо покойным дядюшкам и тетушкам бесчисленной родни Штейнглицев — никто не забыл упомянуть в последней воле очаровательного вундеркинда. Жить есть чем. Жить да утешаться славой первого шалопая Дюссельдорфа. Да-с, вхож во все лучшие дома — еще бы, сначала дитем играл на коленях нынешних столпов общества, затем, в пять лет, как Моцарт, потрясал публику концертами на великосветских утренниках. Чем кончилось? Ничем.

Нет, отдамся Старому Карлу. Да и Брунгильда. Брюн, может быть, именно тебе и суждено сделать из меня человека?

Разбудил телефонный звонок. Недаром сырный суп так подозрительно бултыхался у меня в животе. Вечер, мрак, горит подсветка электроники, зловещий голос Амалии в трубке:

— Бруно, тебе лучше приехать, машина уже внизу. Он в страшном возбуждении — не может найти список. Попробуй с ним поговорить. Мы все тебя ждем.

Амалия всегда выражается в манере капитана на мостике фрегата — просто слышу вой ветра в снастях, крик чаек и рокот штормовой волны, утекающей в шпигаты. Странно, в роду Ветте никогда не было моряков. Чудовищно зевая, я потер физиономию, силясь сообразить, что к чему.

— Тетя Амалия… Скажите вашей машине, пусть подождет… Я сейчас сделаю этот список и привезу. Да, и поцелуйте от меня Брюн… если можно.

Спотыкаясь о собственные ботинки, я упал за компьютер, не совсем точно попав в кресло нужным местом. Вот черт, загадали загадку — где же я им найду такой список? Минимум человек двести мужиков с чинами-званиями? Да, а ведь еще нужны фотографии, чует мое сердце, без этого нашего Гудериана не проймешь… Как же быть?

Я порыскал по военно-историческим сайтам — бестолку, прошелся по анналам Министерства Обороны — того меньше, надо взламывать базы — сам я этому искусству не обучен, а обращаться к дружеской помощи нет времени. Господи, сейчас я увижу Брунгильду.

Так, а это что такое? Сборная Германии по футболу… С пятьдесят шестого года — состав тот, состав этот, тренеры, запасные… и все с портретами! Что ж, сойдет и это. Придется вам, парни, побыть некоторое время солдатами.

— Братья, — прошептал я, стуча по клавишам. — Отечество в опасности. К оружию!

Я прогнал свое воинство через фотошоп, перекрасив все спортивное снаряжение в камуфляж, уже в полном беспорядке раскидал звания и специальности, и спешно отбыл к театру военных действий.

Встретила меня медсестра Марта — их в доме двое, вторую зовут Лотти, и с Мартой они похожи, как близнецы — парочка юных, но могучих созданий спортивного типа с дзюдоистскими плечами и, увы, такой же походкой — девичью легкость и грацию они оставили на татами. В специальной комнате, сменяя друг друга по графику, они корпят за учебниками и конспектами у поделенного на четыре части монитора, круглосуточно демонстрирующего дядю Вольфа в разных видах и положениях. Под рукой у них всегда телефон и кейс со шприцами и ампулами для инъекций. Как раз такой шприц с красным колпачком Марта и держала в руке, а кроме того, на плече у нее висел моток резинового шнура, что придавало ей несколько альпинистский вид. В глазах неугасимым огнем горела клятва Гиппократа.

— Бруно, — заявила она грозно, — У тебя ровно пять минут.

Майор Ветте носился по комнате на скорости, трудно представимой для его почтенного возраста, выписывая сложные вензеля и на бегу отдавая какие-то невнятные указания, сопровождаемые решительными жестами — зрелище, надо заметить, не для впечатлительных натур. Черт, а где же Брунгильда? Ладно, все по порядку.

— Майор, добрый день еще раз, это Штейнглиц. Вообразите, где нашелся список вашего батальона — в штабе бригады! Вот она, канцелярская неразбериха! Давайте присядем, где тут у вас можно устроиться…

Вольф Ветте упал на стул, вцепившись в мое скороспелое произведение, как грешник — в спасение души, явно еще не до конца веря собственному счастью. Во-первых, он избежал расплаты или, по меньшей мере, скандала за должностное преступление, во-вторых — наконец-то видел лица своих солдат. Надо дать старику отдышаться. Я пододвинул кресло и сел рядом.

— Можете ничего не докладывать, я только что сам все видел. Позиция обустроена образцово, личный состав накормлен, вы заслуживаете самых высоких похвал… к сожалению, не везде у нас такой порядок.

Тут выяснилось, что судьба, по своему милому обыкновению, вновь отвела мне роль актера в балагане: у нас с майором появились зрители — семейство Ветте пожаловало взглянуть на представление. Вся компания выстроилась в классической манере групповой фотографии девятнадцатого века: впереди на стуле восседала Амалия, слева и сзади, положив ей традиционным жестом руку на плечо, стоял Старый Карл, по бокам — Брунгильда и Руди (бьюсь об заклад, держит, стервец, диктофон наготове), чуть дальше — почтенная супруга магната, раскрасавица Магдалена — глаза ее излучали скромность, смирение и почти святость такой концентрации, что хоть топор вешай, с какой-то радости бывшей диве стрельнуло поломать комедию; вплотную к композиции, разинув рот от удивления — Марта со шприцом наизготовку.

Брюн была одета вполне по-домашнему, и все же некоторые детали подсказывали, что она меня ждала. Я сразу воспрянул духом, ощутил прилив вдохновения и вернулся к роли примы императорской сцены.

— Кстати, по этим спискам есть пара вопросов, — мне уже без усилий давался тон «слуга кайзеру, отец солдатам». — Вот тут у вас есть штабсгауптман… ммм… да, Беккенбауэр. Судя по всему, превосходный солдат, был представлен к награде, но документы, как это бывает, где-то затерялись. Напишите рапорт от любого числа, я лично его завизирую. И еще оберлейтенант… да, Биркхофф. Что там за история с солдатской книжкой? Эти бумажки хоть кого в могилу загонят. Разберитесь.

Майор с пылом кивнул. Брунгильда тоже смотрела с откровенным удовольствием. Успех у публики — что еще нужно артисту?

— Ну, майор, как вы уже поняли, наступление пока что обошло нас стороной. Штаб перевел нас в резерв.

— Штабные крысы ни черта не смыслят, — гневно зарычал дедушка Вольф. — Простите, полковник, но подобные решения — опасная глупость, это ясно любому зеленому юнцу здесь, в этих окопах. Мы занимаем удаленный выступ, на переднем крае «сушки» по головам ходят, рано или поздно последует удар с фланга, и что тогда? Каким местом они там думают в этих штабах?

Я крепко поскреб в проклюнувшейся щетине. Это что еще за новости? Не хватало мне еще командовать генеральным сражением! Как бы это поделикатнее узнать, на какой же войне мы находимся?

— Простите, майор, а какая у вас карта? Насколько мне известно, в дивизии вы ни разу не запрашивали топографа, ни карт. Любопытно, чем же руководствуетесь?

Дедушка Вольф с гордым видом поднялся с места.

— Прошу следовать за мной, господин полковник, я вам все покажу.

Мы вышли в боковой коридор, свернули налево и возле самой лестницы майор остановился, щелкнул выключателем и толкнул кессонированную дверь из красного дуба.

Да-с. Вот этого, надо признаться, я ожидал меньше всего. Перед нами открылось помещение, куда не то что майоры, но и фельдмаршалы ходят пешком — обширных размеров уборная, на возвышении — фаянсовый трон — чудо сантехнической мысли Виллеруа и Боша с клеймом фирменной голубой подковы, рядом — почтенного возраста биде, правее — контрфорс вентиляционной шахты и дальше — дверь в ванную.

— Проходите, господин полковник, — любезно предложил удивительный дедушка. — Присаживайтесь, сейчас я дам все необходимые пояснения.

Вот куда любовь заводит человека. Охохонюшки. Что ж, делать нечего, на войне как на войне. Я захлопнул крышку унитаза и сел. Дверь отделила нас от публики, но недреманное электронное око под потолком возвещало, что уж Марта, по крайней мере, оставалась в курсе происходящего.

— Смотрите, — продолжал майор, указывая мне под ноги. — Вот наши позиции. Отсюда я получаю самую точную информацию.

Я уставился на пол. Плитка, искусственный мрамор, красные и бледно-лимонные квадраты в шахматном порядке. Ни черта не понимаю. Что за сортирная стратегия?

Майор присел, белесо-бороздчатый, аккуратно спиленный ноготь заскользил вдоль плиточных стыков.

— Это выступ, который мы занимаем. А это уже вражеские позиции. Видите? Уже готовый клин! Вот о чем я говорю!

Я присмотрелся. Мрамор, конечно, штампованный, но высшего качества — всякие там микротрещинки, цветовые переходы, впадинки и прочая естественная текстура воспроизведена с максимальной точностью в подражание природному рельефу. Ах ты господи. Рельеф местности. Вот оно что. Примыкающий к ступеньке унитаза пестро-малиновый выступ врезался в желтое поле, а над ним с двух сторон грозно нависали такие же тупые рельефные зубцы. Ну и ну.

Я тоже наклонился и, оказавшись с майором голова к голове, постучал пальцем по соседней плитке слева.

— Что ж, все правильно. Наступление пройдет вот отсюда, восточнее, и дальше на север, правый фланг не прикрыт…

— Конечно, господин полковник, в том-то и опасность! Позиция просто напрашивается на контрудар!

Я перевел дух и попробовал поудобнее устроиться на белоснежном основании своего авторитета.

— Признаюсь, майор, я потрясен. В вашем распоряжении строго засекреченная спутниковая интерактивная карта Генерального штаба. Такой нет даже в бригаде. Не представляю себе, откуда она у вас, спрашивать не буду и знать не желаю. Но как начальник не имею права не воспользоваться этим обстоятельством.

Я сделал многозначительную паузу. Дедушка Вольф смотрел на меня с безумной надеждой ветерана умереть в бою с оружием в руках. Еще бы, столько лет каждый день видеть поле битвы с высоты птичьего полета и ждать приказа… Постойте. Эта его мраморная карта — настоящий аэрофотоснимок. Авиация. Еще бы, он же десантник!

— Прежде чем продолжить, еще один вопрос, майор. Правильно ли я понял, что у вас налажена и связь с люфтваффе?

— Разумеется, господин полковник, без этого никак нельзя. Не всегда регулярно, так сказать, с переменным успехом, но мы это осуществляем.

Боже мой, ну ясное дело, он сидит на этом унитазе и воображает себя бомбардировщиком. Бомбит. Нерегулярно. Не будем уточнять, что у него изображает пулемет.

— Да, майор. Авиация очень зависит от сил природы… Как на бомбосбросе, сфинктера не заедают?

Дедушка Вольф печально кивнул.

— К сожалению, бывает, господин полковник.

— Ну хорошо… Итак, майор, сейчас я сообщу вам стратегическую информацию исключительного значения. За ее сохранность вы отвечаете по всем законам военного времени. Итак. Прорыв, о котором шла речь — это часть большого наступления, которое последует в ближайшее время.

— Я догадывался.

— Не сомневаюсь. На нашем участке направление таково…

Вот дьявол, где тут побольше места? Ударим-ка к двери ванной, мимо биде.

— … на сей раз с правого фланга, вот отсюда, на северо-запад — вот так. Как видите, здесь выявлено много укрепрайонов противника… — я величественно махнул рукой в сторону пестрых красных квадратов. Господи, да с кем же мы воюем? — Майор, я обращаюсь к вашему опыту и военной интуиции. У вас лучшая в дивизии карта, прямая связь с воздушной разведкой, вы один из самых грамотных офицеров… короче, владеете ситуацией. Прикиньте со всеми возможным обоснованиями три-четыре варианта переброски войск по этому направлению, набросайте схемы, обеспечение, поддержку… вы меня понимаете. И будьте готовы к совещанию в штабе. Во времени не ограничиваю, время пока есть, мы нуждаемся в очень серьезном подходе. Вам ясна задача?

— Так точно! — с неподдельным чувством отозвался дедушка Вольф.

— Ну и прекрасно. А пока отправляйтесь спать, это приказ — у вас утомленный вид, а мне нужны командиры с ясной головой. Немедленно, майор.

На этом туалетно-военный совет закончился и начался семейный. В кабинете у Старого Карла присутствовали: сам хозяин, естественно, Амалия, Брунгильда и я. Руди не пригласили по той простой причине, что Хельмут вообще не считал его за человека, Магду тоже в этом доме ни к каким серьезным решениям не допускали — для Старого Карла она была таким же представительским атрибутом как, скажем, его новый «майбах». Ну положено бизнесмену такого ранга иметь роскошный, хотя и выдержанный в строгом стиле лимузин, а также красавицу жену хотя бы с намеком на какой-то вес в обществе. Кроме того, Амалия считала, что в доме, где растут две девочки, необходима какая-то постоянная женщина, обладающая вкусом и знакомая с современными течениями. Для самого же Старого Карла, насколько я понимаю, первой и последней женщиной на свете оставалась его покойная жена Мария, и никаких других больше не существовало — впрочем, тема эта тщательно оберегалась и обходилась, и задать хозяину вопрос о прошлой и нынешней семейной жизни мог разве что бесповоротно отчаявшийся самоубийца. Но я бы и такому не советовал.

— Садись, генералиссимус, — прохрипел Старый Карл, усевшись на председательское место за своим аэродромного вида столом.

С голосом у господина Хельмута Ветте тоже большие проблемы. Строго говоря, никакого голоса у него нет вообще — тот, кому хоть раз довелось слышать достопочтенного адмирала Хэккета (или непрошибаемого генерала Раама), поймет, о чем я говорю. Колебания воздуха, которые производили голосовые связки Старого Карла, можно назвать хрипением, шипением, сипением — впечатляющим по мощи, вполне модулированным по тону, так что в отчетливости речи нет ни малейших сомнений — но голосом в общечеловеческом смысле слова это становилось лишь тогда, когда он орал во всю глотку. Легко догадаться, что мне случалось сталкиваться и с этой вариацией.

— Сегодня у нас вечер чудес, — громовым шепотом начал Старый Карл. — На семейном собрании присутствует чужой… обормот… Небывалые дела. Только одно и утешает — это сын Отто Штейнглица… Скажи спасибо своей фамилии…

Тут, без всякого стука и доклада, вошла Марта — уже без шприца и прочего снаряжения — и сказала:

— Спит как убитый. Без лекарств. Это первый раз за два года, — и ушла.

Старый Карл засопел.

— Бруно. Мы любим дядю Вольфганга. С ним обошлись несправедливо… но дело не в этом. Просто мы его любим. То, что он здесь — это нарушение закона. Мы идем на это. Терпим все неудобства.

— И еще это его ружье, — вставила тетя Амалия.

— Да. Его коллекцию оружия, конечно, вывезли… что при этом было… — Старый Карл покачал головой. — Но одного пулемета так и не нашли. Надеюсь, тебе не надо объяснять, что это значит. Да, с патронами. Все эти годы мы надеялись… — он вдруг вновь ударил ладонью по столу. — Вонючие психиатры, шарлатаны, дерьмо собачье, светила, мать их за ногу!

— Хельмут, — остановила его Амалия.

— Да знаю я! — вскипел Старый Карл, и живая нотка баса акульим плавником прорезала море шипа и хрипа. — Двадцать лет, чертова уйма денег, дурацкие санатории, заумные разговоры — все псу под хвост, и вот приходит мальчишка!..

— Бруно, — сказала тетя Амалия, — мы тебе очень благодарны.

— Да, — нехотя согласился Старый Карл. — Короче. Я уезжаю на десять дней, и потом сразу возвращаюсь сюда. Мы просим тебя… присматривать за Вольфгангом, поконтролировать его, что ли… Само собой, мы готовы заплатить… в разумных пределах.

Тут я преисполнился театрального достоинства.

— Дядя Хельмут. Я все сделаю, и не надо никаких денег, — и посмотрел на Брюн. Она очень мило смутилась.

Старый Карл погрозил мне своим страшенным пальцем шахтерского вида:

— Бруно, смотри, паршивец, Брюн нам как дочь! — но интонация, к величайшему моему изумлению, вышла какая-то осторожная и звучала в ней едва ли не надежда. Это как же понимать? Ладно, продолжим.

— Кроме того, дядя Хельмут, я принимаю ваше предложение — согласен работать у вас дизайнером. Стол, компьютер и свободный график. Мммм… обязуюсь не злоупотреблять.

— Хм, — сказал Старый Карл. Черт, один этот звук произвел бы фурор среди фанатов «Звездных войн». — Вернусь, поговорим. Ты видел «девятку»? Зайди к Кесслеру, он покажет. Раскинь мозгами, что к чему. Твои щечки вокруг целика понравились в министерстве. Разумеется, фрезеровка, дорого, но если они согласны платить…

— Хельмут, здесь не техсовет, — снова вмешалась матушка Амалия.

Как-то так вышло, что провожать меня пошла Брюн, и вместо парадных дверей мы почему-то оказались у дверей ее комнаты, в красноковерном коридоре над поворотом лестницы.

— Брюн, — сказал я, — у меня к вам одна глубоко интимная просьба.

— Да неужто?

— Меня совершенно пленила одна деталь вашей внешности. Пальцы. На ногах. За всю жизнь не встречал такой красоты. Вы точно в родстве с египетскими фараонами. Все одинаковой длины… словно сейчас из Каирского музея. Можно их увидеть еще раз? А то я не усну.

На мгновение глаза у нее стали как у четырнадцатилетней девчонки, она стряхнула с ноги тапок с плюшевым медведем и продемонстрировала свои феномены, даже кокетливо пошевелила ими, и после этого посмотрела на меня так, что в голове у меня перегорели все пробки и поднялись все шлагбаумы. Я качнулся вперед и обнял ее.

— Брюн, не стану скрывать — одних пальцев мне мало.

— Так-так, — произнесла она задумчиво, и ее рука осторожно легла мне на спину. — Вот уж действительно: дай Бруно Штейнглицу палец — он заберет все остальное… Бруно, вы уверены в том, что делаете?

— Уверен, но боюсь.

— Чего же?

— Брюн, я же не совсем идиот. Я вижу, что вы очень необычный человек. И я боюсь сделать что-то не так и все испортить.

— Пока бояться нечего, — вздохнула она, подняла голову, и дальше какое-то время мы увлеченно целовались.

— Господи, а ведь я давала клятву, что ничего подобного со мной больше не будет, — сказала она наконец.

— Все дают такие клятвы, но выполнять их вовсе необязательно.

— Да, незатейливая схема, — Брюн провела пальцем по моей небритой щеке. — Ты знаешь, что у тебя страшная репутация?

— Знаю. Молва, быть может, не совсем неправа… Но с той поры как вас увидел я, мне кажется, я весь переродился — вас полюбив, люблю я добродетель, и в первый раз смиренно перед ней дрожащие колена преклоняю.

— Ну еще бы. Жить в Дюссельдорфе и не цитировать Гейне.

— Почти угадала… Брюн, дай мне шанс. Больше я ничего не прошу. Ну, кроме номера телефона.

Тут мы снова вернулись к уже известной незатейливой схеме, а когда оторвались друг от друга, она сказала:

— Только не торопи меня, ладно?

Что ж, я согласился. Время — универсальная валюта человеческих отношений, и похоже, мне предстояло раскошелиться по полной программе.

* * *

Утром началось нашествие гуннов. Первым ворвался Руди.

— Бруно! — завопил он, проплясав что-то неприличное от лифта до моего дивана. — Как ты их сделал! Бог ты мой! Битва Зигфрида с драконом! Наконец-то кто-то утер нос Карлу! Я сейчас прямо в редакцию, расскажу — не поверят!

— Вот только напиши про Карла хоть полслова, и ты покойник, — пробормотал я и снова упал носом в подушку.

Руди, насколько мне известно, в настоящее время живет на содержании у Магдалены, и в трогательно-детской манере разделяет не только все ее взгляды, но даже и настроения. Переключить его приоритеты на себя — дело одного дня, но это склока, оплата счетов, и вдобавок просто лень. К тому же он выбалтывает многие ее секреты — если, например, он начал ругать Старого Карла, которого боится до судорог, значит, подспудный конфликт в семействе разгорелся с новой силой.

Руди присел возле меня с чисто танцевальной легкостью.

— Слушай, вы теперь со стариком лучшие друзья. Замолви словечко — пусть меня тоже возьмет к «Вальтеру»… на какую-нибудь хорошенькую должность. Магда, сам понимаешь, просить его не может…

— Уйди, балабол, — ответил я вместе с чудовищным зевком, сполз с дивана и побрел в ванную, еще успев услышать финальный клич: «Бруно, ты мой герой!»

Следующим номером пожаловал Макс. Это уже фигура повесомей. Тоже трудится — и вполне серьезно — у Старого Карла, эксперт-металловед, или что-то в этом роде. Те гнутые химеры с пульсирующими сечениями, загибами и перегибами, которые я малюю в блокноте, снабжая их кривыми стрелками с корявыми цифрами размеров, а после переношу в компьютер, Макс проверяет на сопротивление материалов, марку стали, композитную смесь, изгиб, удар, остаточную деформацию и еще невесть что — например, замораживает уже готовую модель в каком-то ледяном кубе. У него в лаборатории целая физико-химическая инквизиция из разных диковинных приспособлений. Человек он в научных кругах авторитетный, пишет статьи, но по каким-то причинам Старый Карл любит его не больше, чем меня. Макса, надо заметить, вообще мало кто любит.

Он вошел, пылая праведным гневом — весьма обычное для него состояние — и вперил огненный взгляд в мою обнаженную фигуру с зубной щеткой в руке.

— Оставь ее в покое! — сурово потребовал он вместо приветствия. — Эта девушка не для тебя! Развлекайся с такими, как Магда!

Злость Максу очень идет. Парень он видный, хотя далеко не красавец, с Руди не сравнить, зато внешность у него безупречно арийская — просто ни дать, ни взять, с картины «Приезд Гитлера на фронт». Я замычал сквозь толщу «Колгейта», спешно прополоскал рот, и за это время в моем мозговом реле, как в пулемете дедушка Вольфа, соединились кое-какие ржавые контакты.

— Так это к ней ты тогда мотался в Африку!

— Вот уж это тебя совершенно не касается. Запомни — Брюн особенная девушка, второй такой нет. Она из другого мира. Не лезь к ней со своими пошлыми ухватками!

— Знаешь, Макс, — сказал я, — вот это электронное устройство на стене подсказывает, что тебе давно пора быть на работе. Вот туда и отправляйся, включи какой-нибудь интраскоп.

— Без тебя разберусь, что мне включать, — огрызнулся он, сел на мою постель и уперся ладонями в лоб. — А, пропади оно пропадом, ведь обязательно все так и произойдет! Ну почему хорошим девушкам всегда нравятся вот такие стрекозлы?

— Я больше не стрекозел. Карл берет меня на «девятку». Будем плечом к плечу.

— Что? А… Да. Много шума из-за этой «девятки». Я в ней перспектив не вижу… Послушай, Бруно. Ты, конечно, свинья, но по натуре беззлобный. Ты же испортишь ей жизнь, да и сам счастлив не будешь. Зачем тебе это?

— Знаете, господин Кесслер, вы, конечно, идеал и образец, но ведь и я тоже человек. И кстати, у меня серьезные намерения.

— Тьфу! — Макс плюнул, встал и с тоской огляделся. Было ясно, что его безумно раздражает и моя холостяцкая берлога, и я сам. Что ж, в чем-то он прав, действительно, красоты особой нет, и если я женюсь на Брюн, квартиру придется менять.

Эк меня заносит. Даже страшно. Женюсь. Уже. Но был же этот младенец в моем видении…

Да, башка идет кругом.

— Вобщем, я тебя предупредил, — торжественно-мрачно закончил Макс.

— Да, понял, понял я. Иди.

А дальше начались уж и вовсе чудеса. Следующий посетитель пренебрег удобствами гаражного лифта и поднялся через цивильный вход. В замке защелкал ключ — а он на сегодняшний день есть только у одного человека. Меняем замки… Да, я знаю эти шаги, этот самоуверенно-безаппеляционный стук каблучков. Барабанная дробь, гром оваций, рев зрительного зала, прошу — хозяйка сокровищ ФридрихЭбертШтрассе Магдалена Ветте! Прошу еще аплодисментов!

Магда — явление, причем в обоих смыслах слова. Привидения, скажем, не заходят и не заглядывают, а именно являются. Знают себе цену.

Магда тоже знает себе цену. Она из числа людей-символов. Помнится, в каком-то древнем боевике один беглый каторжник говорил другому: «Ну куда мы пойдем? На нас же большими буквами написано, кто мы такие!»

Точно. Кто такая Магда, становилось ясно с первого же взгляда. В каждом ее появлении незримо присутствовал тот подиум, по которому она дефилировала в юности. Она подавала себя как зрелище и, казалось, несла громадное знамя с надписью «Я — ЖЕНЩИНА!».

Да что там знамя и надпись, это был непрерывный громовой рев: «Старцы, восстаньте со смертного одра! Младенцы, станьте мужчинами в мгновение ока! Воззрите, пред вами сама Магда Ветте (в девичестве Бергер), супержрица, чудо-дева, королева всех самок!»

И надо сказать, этот трубный глас вкупе с бронебойной пышности достоинствами действовал на мужчин с неотразимостью Большой Берты. Туманные, слегка коровьи голубые глаза взывали к трогательному сочувствию (ее любимый и, вобщем-то, единственный приемчик: сельская наивность полускрытая сельским же кокетством) и без промаха воспламеняли мужские сердца.

Естественно, никакой наивности в ней не было ни на грош, характер был как волчий капкан, а подход к жизни трезв до морозности. Сдается мне, именно такие дамы и составляли славу СС и гестапо. Разложив свою жизнь по бронированным полкам, мне она отвела роль штатного утешителя при стареющем муже.

И вот тут-то с Магдой произошла величайшая в ее жизни осечка. Случилось невероятное: нашелся мужчина, который, убоявшись невыносимой скуки ее общества и ее постели, без сожалений покинул и то, и другое. Этот факт буквально проломил ее мировоззрение; к тому же и целлюлит, несмотря на все старания, тоже запустил свой пузырчатый коготь в магдин ледяной оптимизм. Так что теперь в театральности мадам Ветте временами проступало нечто надрывно-драматическое. Она и теперь стояла как на сцене, держа под мышкой узкую белую сумочку, и я подумал, как много в ней все-таки не то от учительницы, не то от надзирательницы женского барака — непоколебимый, спокойно-торжествующий вид.

— Я пришла сказать, что у тебя ничего не выйдет.

— Это ты насчет чего?

— Это я насчет Брунгильды.

— Ага.

— Ты не первый, кто попался на ее удочку. Это ее излюбленный трюк — сначала она заигрывает с мужчиной, потом убегает. Ни до какого продолжения никогда не доходит. Знаешь почему? У нее какая-то неизлечимая наследственная болезнь. Какая именно, не знаю. Мне не сказали. Я недостойна быть посвященной в тайны клана Ветте. Кстати, тебе тоже не скажут, как бы ты ни старался им угодить с этим сумасшедшим стариком.

Прекрасно представляю себе, как вот такие холодные речи вдребезги разбивают романтические иллюзии какой-нибудь Майки или Нелле. Но мы не Майка. Мы, слава Богу, магистры.

— Знаешь, Магда, — произнес я задумчиво, — ты иногда так недобро отзываешься о людях, что я даже теряюсь. Скажу больше. Ты меня просто смущаешь.

В ответ она с невозмутимым видом дошла до моего готического кресла и уселась, положив ногу на ногу и не касаясь спинки.

— Я пришла сообщить тебе еще кое-что. Я ухожу от Хельмута. После развода я получаю фирму «Кестнер Мода». Если захочешь, она будет называться «Бруно Штейнглиц Мода». Подумай об этом. Прежде чем бежать к этой Ветте в ее Госпиталь.

Тут Магда встала.

— Да, и помни — это мое предложение не вечное.

Она перехватила свою сумочку поудобнее и чеканным шагом вышла прочь, унося с собой знамя вопиющей женственности. Вот уж действительно, как выразился мой ироничный земляк Гейне: не талант, зато характер. А я отправился бриться — собственно, в Госпиталь можно было бы пойти и так, но я как-то незаметно для самого себя дал зарок быть хорошим мальчиком.

«Вестник Альтштадта»: «В течение последних двух недель Бруно Штейнглиц был неоднократно замечен в обществе Хильды Ветте, племянницы оружейного магната Хельмута Ветте. По слухам, под влиянием нового увлечения Бруно занялся психиатрией и не на шутку взялся за излечение двоюродного дедушки своей пассии, известного ветерана майора Вольфганга Ветте. На снимке: Бруно и Хильда в страйкбольном магазине „Гуннарэйрсофт“».

* * *

— Ты уверена в размере?

— Бруно, я у бабушки три раза спрашивала.

— Черт, не знаю, как выйдет. Он дядька высокий, но кожа да кости…

Нагруженные пакетами, мы с Брюн поднялись по гранитной лестнице дома на ФридрихЭбертШтрассе, миновали холл и в гостиной столкнулись с тетушкой Амалией.

— Купили-таки, — проворчала она.

— Ну, тетя Амалия, вы сами говорили, что он ужасно страдает без военной формы… А кстати, почему он не носит парадный мундир?

— Вот об этом, Бруно, спроси его сам. Это что такое?

— Это ботинки. Выбрали какие повнушительней.

— Господи, прямо танки какие-то…

— Майки двух тонов — «дикий лес», а второй… Брюн, как называется?

— Ой, не помню. Тоже какой-то лес.

— Ладно, неважно. Зимних не брали, путь у дедушки Вольфа будет вечное лето, по крайней мере, костра из паркета не разведет…

— Вы что же, нашли какой-то военный магазин?

— Нет, это все из страйкбольного клуба. Детишки ездят в Голландию играть в войну… Хотя в армии такие же… вот уж чем сыт по горло на всю оставшуюся жизнь.

— Бруно! А это что? Нет, ты точно не в себе! — Тетушка Амалия двумя пальцами с ужасом потянула из кобуры шестидюймовый «люгер» фирмы «ВЕ-Эйрсофт».

— Тетя Амалия, это пневматический пистолет, стреляет пластмассовыми шариками… Шариков нет, баллона с газом тоже, так что опасности никакой.

— Но он как настоящий… и такой тяжелый! У тебя есть на него разрешение?

— Конечно, есть. Заметьте, что и мне, и дедушке Вольфу уже исполнилось восемнадцать… А что он написал в письме?

Амалия пожала плечами.

— Стиль у него ничуть не изменился. Как всегда, сухо и коротко — все в порядке, жив-здоров, целую, всем привет. Ума не приложу, что писать в ответ.

— Да напишите, что обычно пишут в армию: дома все хорошо, давно не имели известий, волновались, пиши чаще. Дедушка Вольф сентиментальностью как будто не грешит… Давайте-ка его позовем.

Я вышел на внутреннюю лестницу.

— Майор! Здесь Штейнглиц! Спуститесь к нам!

— Майор, я только что из штаба. Получен приказ — перейти на новую полевую форму. Компьютерно-цифровую — знаете, такие квадратики. И то сказать, окопная жизнь превратила нас в каких-то робинзонов… Я захватил комплект для вас. Главное, убедитесь, что ботинки подходят, в нашем походном деле обувь важнее одежды. Майки довольно симпатичные…

Господи, ну и глаза у него. Не перегнул ли я палку? Ладно, была, не была, пошли дальше.

— Парадный мундир, как я понимаю, у вас в полном порядке… но до парадов, майор, нам пока далеко. Хотелось бы взглянуть на вас при всех регалиях… Да, и еще одно. Ваш пистолет, насколько мне известно, так и остался в сорок втором полку. Не сомневаюсь, что вы, как старый солдат, всему предпочитаете хорошую винтовку, но офицер без личного оружия это непорядок. Вот, я еще прихватил — к сожалению, ничего другого не нашлось, — и это, кстати, было истинной правдой.

Дедушка Вольф медленно вытащил «парабеллум» из кобуры, и так же медленно затолкал обратно. Как во сне, он подошел к столу, сгреб всю эту кучу пятнистой одежды вместе ботинками и портупеей, прижал к груди, словно лучшего друга после долгой разлуки и так застыл, глядя перед собой невидящим взглядом.

Мне стало не по себе. В голове этого мосластого старика с лошадиным лицом, когда-то юного честолюбца, сначала помешавшегося на войне, а потом — без войны, происходило что-то, чего я при всем желании уразуметь не мог.

Но вот он посмотрел на меня, силясь что-то сказать, дважды вытягивал губы, но явная судорога сводила ему челюсти. Две слезы пробежали по его запавшим щекам и скрылись в усах, где ржавая осень еще местами проступала сквозь зимнюю белизну. Наконец, совладав с собой, дедушка Вольф вымолвил:

— Благодарю вас… господин полковник. Простите, мне трудно говорить… — и спешно вышел прочь со своим скарбом.

Бабушка Амалия издала какой-то хлюпающий звук и нервно поправила любимую камею среди кружев на шее.

— Ну, Бруно, — сказала она, приложив платочек к правой ноздре, — надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

* * *

— Бруно, вообрази, он спит в этих твоих ботинках! — сказала Брюн. — Кстати, что это вы вчера так кричали?

— Было совещание в штабе. Дедушка устроил всем страшнейший разнос.

— Кому это — «всем»?

— Из тяжелых фигур был бригадный генерал, ну, и кое-кто помельче.

— Бруно, ты только сам не начни всех их видеть.

— Да уж, ничего не скажешь, вошел я во вкус. Ты знаешь, я бы уже дал и генеральное сражение, но девчонки говорят, что ему это не по силам.

— Их тоже захватило, — вздохнула Брюн. — Дедушка теперь все время беседует с Беккенбауэром, это его любимчик, про тебя, между прочим, рассказывает, и знаешь, что мне сказала Марта? Я, говорит, обожаю Шумахера. Попроси Бруно, пусть назначит его командиром бригады.

Тут лифт остановился, я поднял одну решетку, вторую, и мы вошли.

— Бог ты мой! — ахнула Брюн. — И здесь ты живешь? Какой-то ледовый дворец Юханнесхофф. А это что за ящик?

— Это мой кабинет. У меня там стол и компьютер. Леонардо да Винчи сказал, что малые пространства сгущают мысль… то-то, думаю, у меня в голове ветер гуляет, пора сгуститься… Купил фанеры, взял дрель, провел туда свет… Брюн, здесь же был гараж, когда я его покупал, он и четверти не стоил — того, что за него дают сейчас. Если ты выйдешь за меня, мы его продадим за сумасшедшие деньги и купим нормальный дом. Еще и останется на свадебное путешествие.

Как всегда, стоило коснуться этой темы, Брюн помрачнела. Я взял ее за руки, подвел к дивану и усадил.

— Ну объясни мне, что тебя мучает? Давай-ка расскажу тебе еще раз. У меня не просто мальчишеское чувство. Передо мной открывается четвертый десяток. Я хочу семью, и хочу только с тобой. Можешь смеяться, но ты женщина моей мечты, и никаких других мне не надо — поверь, я знаю, о чем говорю. Я, прах меня дери, меняюсь на глазах, мать родная не узнает… Вот теперь ты мне расскажи — что я делаю не так.

Брюн подтянула ноги, перевернулась, обняла меня поперек живота, прижалась щекой к моему плечу так, что я не видел ее лица, и заговорила:

— Все ты делаешь так, я все вижу и очень это ценю. Я тоже люблю тебя, Бруно — мне даже страшно как. Я возвела вокруг себя целую полосу укреплений и спряталась от мира в башне… а ты прошел сквозь все это не глядя и сразу очутился внутри… плакали все мои клятвы и хитрости. Бруно, я ведь совершаю преступление. Я уже должна быть далеко отсюда. А у меня нет сил расстаться с тобой. Это просто безумие.

— Ладно, тогда растолкуй в доступных выражениях, какая такая чертовщина нас разлучает.

— Бруно, я больна. У меня ликантропия… если ты знаешь, что это такое… в самой тяжелой форме.

— Ликантропия… Это психическое заболевание… Когда человек считает себя волком…

— Да, и еще я меняюсь физически — стоит тебе один раз увидеть меня в таком состоянии, и ты убежишь от меня без оглядки… я этого не перенесу. Я начала привыкать к тебе, — добавила она шепотом. — И еще я старше тебя. Намного.

Тут голос ей изменил, но Брюн справилась с собой.

— Бруно, я убегу от тебя. Так будет лучше для нас обоих. Я не имею права втягивать во все это.

Я прижал ее к себе, что было сил.

— Бедная ты моя… Туго тебе пришлось. Это часто с тобой бывает?

— Примерно раз в полгода… В последнее время все реже.

— А лечить пробовали?

— Все бесполезно. Это заложено генетически… в нашей семье передается по женской линии… мне нельзя иметь детей. Из-за этого я уехала в Африку — подальше от всех. Я опасна в эти моменты… Сама почти ничего потом не помню — так, обрывки. Видишь, как все грустно. Недолго простояли мои бастионы… Нет, что за ерунда! — Брюн неожиданно потрясла головой. — Ты моя радость, наша встреча — самая большая удача в моей жизни, Бруно, ты мой праздник, мне несказанно повезло. Прости, что так тебя огорчаю, я очень виновата перед тобой… Ты еще найдешь себе хорошую девушку…

— Я уже нашел себе девушку! — зарычал я с накатившей злостью на скотину-судьбу. — Брюн, я ждал тебя всю жизнь, и не надейся, что я вот так вдруг, запросто, с грустной улыбкой отпущу тебя на все четыре стороны. Махнуть на все рукой никогда не поздно — нет уж, я буду играть до финальной сирены — а там, может, и не так страшен черт, как его малюют. Садись ко мне на колени — ага, вот так — положи мне руки на плечи и скажи еще раз, что любишь меня.

— Я люблю тебя, Бруно.

— Страшно приятно слышать. А сейчас я скажу тебе одну очень неприличную вещь.

— Давай.

— Ты дьявольски красивая женщина, и я тебя хочу. Ты уступишь моим нечистым домогательствам?

— Мне тоже это страшно приятно слышать. Я уступлю всем твоим домогательствам.

— Чудесно. Предлагаю пойти под душ и там продолжить нашу беседу… Что, опять какие-то ужасы?

— Ой, Бруно, я так стесняюсь своей фигуры… вдруг тебе не понравится? У меня некрасивая грудь, слишком большая… какие-то баллоны…

— А я как раз поклонник таких форм, буду шлепать их друг о друга — считай это аплодисментами твоей красоте. Между прочим, твоя фигура восхитила меня с первого взгляда.

— Как это ты разглядел все с первого взгляда?

— Любимая, я взрослый мужчина и вполне в курсе… как бы это сказать, конструктивных хитростей, на которые пускаются женщины, чтобы изобразить себе фигуру.

— И что тебе сказали мои хитрости?

— Что ты пытаешься замаскировать именно то, что мне особенно нравится. И чужие оценки этих красот, в том числе и твои — тут я поводил пальцем перед самым очаровательным на свете носом, — меня совершенно не волнуют. Можешь называть это эгоизмом. Страдай, но не вздумай ничего менять.

С этого момента мы примерно на сутки с лишним забыли, на каком свете находимся.

Дорвались друг до друга. Не могу сказать, что в техническом отношении творили что-то небывалое (я давно остыл ко всяким сексуально акробатическим чудесам — «позиция номер сто семнадцать: то же самое, что и сто шестнадцать, только девушка висит на люстре вверх ногами»), запросы у нас вполне совпадали, и к тому же Брюн, действуя даже самым немудрящим образом, потрясала мое воображение до самых что ни на есть глубин.

Уж так она мне нравилась.

Все оставшееся от любовных утех и импровизированных перекусов время мы непрерывно разговаривали (причем регулярно умирали от смеха). Кроме того, мы запускали в ванне мою коллекцию корабликов, просмотрели с комментариями ее африканские и мои альпийские видеозаписи (кое от чего я заблаговременно избавился) и прочитали вслух по ролям «Ричарда III» («Бруно, ну что ты так гнусавишь?»).

Некогда выведенная мной формула любви состоит из двух компонентов, причем порядок их никакой роли не играет: у девушки должна быть фигура и надо, чтобы было о чем разговаривать. Лицо — дело десятое. Так вот, за шестнадцать лет практики я совершенно отчаялся когда-либо встретить искомую комбинацию. Либо все на своих местах, но дальше мозжечка лучше не заглядывать, либо голова есть, но ей-то все и ограничивается.

И вот оно, Господи. Совпало, привалило счастье. У Брюн мне были одинаково интересны как ее взгляды на готовку и диету, так и те места ее тела, до которых я мог дотянуться языком; она оказалась для меня тем самым фактором «икс», о котором писал зануда Фрейд: черт знает откуда возникающее еще в младенчестве представление об идеальном партнере, бомба в подсознании, роковая вероятность один к миллиону — хоть пятьдесят, хоть в шестьдесят, хоть во сколько, включил кто-то, сам того не желая, этот секретный код страсти — все, никакая благополучная семья, никакая успешная карьера против этого не устоит — прости-прощай. Ах, египетские пальцы, достали до пускового механизма в каких-то моих душевных дебрях… Но у меня, слава Богу, ни семьи, ни карьеры, за выпавший мне фантастический шанс я могу схватиться обеими руками с чистой совестью, ничьих сердец не разбив, ничего не загубив и не развалив.

Хотя это и не очень на меня похоже.

* * *

На исходе была вторая ночь, когда я вдруг проснулся и увидел, что Брюн тоже не спит. Она села и, как казалось, к чему-то прислушивалась.

— Бруно, — сказала она с ужасом, — мне срочно нужно домой. По-моему, у меня начинается.

Брюн вскочила, поправляя волосы, бросилась к своим вещам и неожиданно остановилась — вся напряглась и даже сжала кулаки. В полумраке ее изумительная фигура четко рисовалась на фоне белой стены.

— Боже, Бруно, — простонала она. — Мы опоздали… Так быстро раньше не бывало… Милый, беги, не жди ничего… Все брось и беги… И прости меня…

Она охнула и опустилась на пол. Не скрою, я растерялся. Много было приключений в моей жизни, но такая оказия происходила впервые. Я тоже соскочил с постели, обнял мою драгоценную — жаром от нее дышало за метр — и поначалу мне показалось, что Брюн как-то странно морщит лоб. Потом до меня дошло, что у человека хоть в каком состоянии такие складки по лицу не гуляют. Она еще раз умоляюще посмотрела на меня — глаза ее постепенно наливались текучим янтарным светом — но сказать уже ничего не смогла; я было решил, что от боли она выдвинула челюсть, но тут же с оторопью увидел, что челюсти вовсе не выдвигаются, а растут — редкими короткими толчками. Прямо под моими пальцами буйство спутанных волос раздвинули внезапно ставшие заметными уши, и на спине, вдоль позвоночника, проступила дорожка темных волос.

На краткое время все остановилось — я с великим трудом перетащил Брюн на диван, и она, свернувшись в клубок, издавала какие-то жалобные звуки — потом начался новый приступ, и так бессчетное количество раз. Ее то скручивало и корежило, то ненадолго отпускало; и вот я увидел, как длинные кривые когти впились в мое постельное покрывало ручной работы.

Что греха таить, по спине меня продрал мороз. От такого зрелища у кого угодно волосы встанут дыбом. Вот тебе и психическое заболевание — самому впору двинуться рассудком: рядом, на расстоянии протянутой руки, воплощался и вырастал заправский вервольф, а по углам клубилась и скалилась нечистая сила, суля скорую и жуткую погибель.

Спасли меня непомерное самомнение и то ли трагический, то ли испытующий, хотя уже и не человеческий, взгляд Брюн.

— Хрен вам! — заорал я неизвестно кому, с перепугу не очень соображая, какой вздор несу. — Я плюю на вас! Мой прадед воевал на Восточном фронте и награжден Железным крестом! Сожрите меня, но черта лысого я вам уступлю, я шага отсюда не сделаю, во весь опор буду сидеть на этом вот стуле, и ни один потусторонний засранец не явится на том свете к моему отцу и не скажет ему, что Бруно Штейнглиц струсил в решительный момент, наложил полные штаны, сбежал и бросил свою любовь!

Я придвинулся вплотную и обнял ее. Температура за сорок, если не за пятьдесят. Шерсть пробивается — глазом можно уследить.

— Брюн, ты уж извини, что я так разорался. Это с непривычки. Надо бы, наверное, дать тебе какое-нибудь обезболивающее, но ума не приложу, как это сделать, так что уж потерпи. Скажем, аспирин вервольфы употребляют? Ты, главное, расслабься, и ничего не стесняйся. Ну, захотелось тебе побыть волком — да сколько угодно. Я тебя люблю в любом виде, да и сам, если вдуматься, тоже не сахар…

Короче, часа через два напротив меня сидел здоровенный волчище — точнее сказать, волчица, размером с теленка (а если шерсть дыбом, то чуть не в два раза больше), немыслимой красоты и смотрела неизъяснимым взглядом. Была она очень приятного серебристо-серого цвета, а вдоль хребта шла черная полоса, которая капюшоном охватывала голову с ушами и образовывала очень зрелищную полумаску вокруг глаз и дальше вновь сужалась в полоску, доходящую до носа. Колотило мою милую как в ознобе и дышала она будто после забега на четыреста метров; я гладил ее, успокаивал и чесал под нижней челюстью. Она жадно меня обнюхала и потом, с горловым звуком, похожим на сдавленный вой, засунула голову мне под мышку. Ну-ка, покажи зубы… Н-да. Таких клычищ я и во сне не видел. Бедолага, да ты, наверное, умираешь — пить хочешь… после всех-то трансформаций.

Я повел Брюн на кухню (напомню, что вся моя квартира — одна огромная комната, и кухонный угол, словно маяком, обозначен лишь узорным колпаком воздухоочистителя) и налил воды в объемистый салатник. Она тут же шумно вылакала пол-лохани.

— Эх, Брюн, ну и дураки же мы с тобой. Надо же было обсудить, обговорить, как себя вести, я-то, болван, даже не спросил, как долго это у тебя тянется? Чем, скажем, тебя кормить? Волки, ясное дело, едят мясо, но какое ты предпочитаешь? Сырое тебе можно? Или лучше воздержаться? Может, витамины какие-нибудь? Темный лес… Ты хоть чуть-чуть понимаешь, о чем я говорю?

Она вновь издала тот же тоскливый звук и опять прижалась ко мне головой.

Тут обнаружилось, что за окном уже полноценное утро с явным намерением перейти в день. Теперь самое время подумать, что делать дальше.

Идея первая: позвонить бабушке Амалии и честно рассказать, в какой переплет мы угодили.

Не нравится мне такая идея. Это сейчас будет крик-шум, буря-натиск, явится доктор Шлиеркамп, о котором Брюн рассказывала с дрожью во всех частях тела, уколы-лекарства, мою бесценную у меня отберут и потом объяснят, что это было сделано для ее же блага. Нет уж, вот вам всем, и тебе, бабушка Амалия, лично; я сам буду решать, что благо, а что нет.

Да, но ведь мою красавицу надо кормить, а в доме ни крошки. Подъели мы запасы. План «Б»: запираю ее в квартире, а сам отправляюсь по магазинам.

Неважный план. Во-первых, стоило мне только подойти к дверям, как у моей любимой начиналась истерика, вой, волосы дыбом и все в этом роде. Во-вторых, легко сказать — запри квартиру. Парадную дверь — еще куда ни шло, найду ключи и закрою, а как быть с лифтом? Вроде бы как-то его можно заблокировать, но убейте меня, если помню как, процедура, по-моему, чертовски путаная и утомительная. Внизу, конечно, есть охрана, пара сонных тюленей, Дитрих и Томас, но они же мои поклонники — стоит явиться какой-нибудь компании знакомых охламонов (а таких в одном Альтштадте по крайней мере полторы дюжины) и объяснить, что они собираются устроить мне сюрприз (а это бывает в среднем три с половиной раза в неделю), как эти увальни их пропустят. Итог подобного посещения я увидел с предельной ясностью, приподняв Брюн верхнюю губу — сплошные бритвенно-острые зубы смыкаются без зазоров. Плюс еще парочка свежих оборотней заскачет по Дюссельдорфу.

Но дело даже не в этом. Дело в том, что если вся эта волшебная музыка сыграет обратно в мое отсутствие, и Брюн вновь станет сама собой, когда меня не будет рядом, я ее просто больше не увижу. Она благородно решит не губить мою молодость — или уж что там в смятении стрельнет ей в голову — и давай Бог ноги на край света, ищи-свищи. Нет уж, такое развитие событий нам ни к чему.

«Вестник Альтштадта»: «Как нам сообщают, Бруно Штейнглиц, стремясь перещеголять самого себя в экстравагантности, разъезжает по центру Дюссельдорфа в компании громадного волка».

Я присел рядом с подругой и потрепал густую шерсть.

— Уши у тебя замечательные. Их потом можешь оставить… просто прелесть. Собирайся, мы идем гулять. Да, Брюн, ты уж извини, но придется купить ошейник и поводок. Без намордника попробуем обойтись, но без этого никак. На такую зверюгу как ты, нужна лицензия, какие-то справки, а у меня вообще никаких документов нет. Выдать тебя за хомячка вряд ли удастся… Да и на хомячка теперь тоже что-то нужно… Германия, едрен корень, тонет в бумагах…

Я прихватил деньги, спортивную сумку, ее туфли, из спецснаряжения — темные очки и белую трость, а так же совок и экологически чистый бумажный пакет, и мы пошли. На полпути к машине остановились на газоне.

— Брюн, если что надо сделать, давай здесь, дальше места не будет.

Она жалобно заскулила.

— Да ладно тебе, дай посмотреть… Ты же знаешь, меня это заводит. Ты чертовски сексуальна в такие моменты… Ну… Ну… Вот замечательно, Брюн, ты дьявольски хороша.

Дальше, естественно, произошло неизбежное. На светофоре, между Таубен и Гартен Штрассе (понес меня черт окольными путями), ноздря в ноздрю — Руди со своим курятником — магдин беэмвевский представительский кабриолет, набитый разудалыми девицами, и за рулем — звезда дюссельдорфских вечеринок, король моды Рудольф Ветте собственной персоной. Тут же, ясное дело, шквал восторга и зависти: «Бруно, обчистил зоопарк?» «А в багажнике, наверное, крокодил?» «Бруно, где ты спрятал бегемота?» Я сделал каменное лицо, но Брюн была явно не настроена проявлять снисходительность. Волчьи губы растянулись, обнажая великолепные клыки, послышался негромкий, но басовитый рык, и со зловещей неторопливостью моя возлюбленная начала подниматься с места. Я поспешно обнял ее за могучую шею, бровями показал Руди, что он идиот и, благо включился зеленый свет, без промедления умчался прочь, еще успев услышать финальную реплику:

— Ну Бруно, ну всегда что-то придумает!

* * *

В зоомагазине все прошло без сучка, без задоринки. Волков пускали без разговоров, я выбрал самый симпатичный и дико дорогой ошейник с никелированными бирюльками — «Дорогая, в следующий раз сама что-нибудь подберешь от Диора или Версаче» — но дальше пошло сложнее. Мысль нехитрая — если колдовское наваждение слетит с моей драгоценной одним махом, то у нее все шансы оказаться посреди улицы в чем мать родила. Надо быть готовым мгновенно ее во что-то закутать. Но женские наряды для этой цели мало подходят, да и зеркала в полный рост я тоже с собой не захватил. На такой случай сгодился бы любой плащ или длинное пальто, но у меня в гардеробе, кроме всевозможных курток с шипами и цепями, ничего не нашлось. Значит, придется что-то изобретать. Правде, есть еще то затруднение, что в магазин одежды с животными нельзя. Но это ладно — кому нельзя, а кому и очень даже можно.

Я присмотрел одно, достаточно скромное заведение, припарковался, вывел Брюн, ухватив ее за ударно-показательный ошейник, водрузил на нос темные очки, вооружился тростью и, вдохновенно постукивая ею перед собой, вошел внутрь. Меня тут же окружила любовью и заботой девушка, внешность которой давала ясное представление, как бы выглядела Комаки Курихара, если бы вдруг стала двух метров роста. С рыданием в голосе я сообщил, что безумно влюблен и желаю сделать подарок своей избраннице, порадовав ее какой-нибудь обновкой, причем нужно мне нечто объемное и просторное.

— Хочу накинуть это на нее, — завывал я, задрав подбородок, — и охватить ее разом всю, всю, вы меня понимаете?

— Какая милая у вас собачка, — несколько оторопев, ответила мне Комаки. — Давайте посмотрим… то есть я хочу сказать, зайдем в секцию плащей, у нас новая коллекция и есть большие размеры.

— О, не смущайтесь, — всхлипнул я. — В мою палку встроены сенсорные датчики, которые беспроводным путем связаны прямо с мозгом. Это, конечно, не зрение, но все же… все же… Надо только не забывать менять батарейки.

Я остановил свой выбор на пончо — пледе с бахромой и дыркой для головы, украшенном рисунками из долины Наска и размера вполне с ней сравнимого. Да, но очутится на улице хотя бы и в пончо, но с голым задом — перспектива все же не слишком веселая, поэтому я добавил еще довольно миленький комбинезон, исходя из того, что в случае нужды запрыгнуть в него — дело одной секунды. Сочетание, нет слов, диковатое, однако в качестве комплекта быстрого реагирования — в самый раз. Под впечатлением от моей личности и уже порядком утомившим меня служебным рвением Комаки (я уже знал, что ее мама родом из Почхона, что там некогда размещалась летняя резиденция корейского императора, а теперь музей резных деревянных драконов, и много еще чего) увязалась проводить, и буквально разинула рот, увидев, что я собираюсь сесть за руль. Азиатское чутье подсказало ей, что здесь что-то неладно.

— А где же ваш водитель? — деликатно охнула она.

— Мне не нужен водитель, — с грустью поведал я. — Мой автомобиль управляется навигационным компьютером… в комплексе со спутниковой системой наведения. Последняя разработка Мицубиси.

— Вы уверены? — продолжала подступать Комаки с каким-то ядовитым альтруизмом.

Ах ты, верста сеульская. Еще полицию на помощь позови. Я уперся тростью ей в кроссовку и гаркнул:

— Не сомневайтесь!

Тут Брюн, которую все эти беседы с девушками явно раздражали, довольно чувствительно боднула меня в бок. Я забрал у Комаки пакет с моими приобретениями, запустил Брюн в машину, сам упал на сидение рядом, и мы укатили, оставив бедную Комаки в полном смятении.

Следующим пунктом программы был ювелирный магазин.

— Брюн, — сказал я, — держись, сейчас действуем нахрапом. Конечно, можно заехать к бедняжке Ангелике, одолжить у нее инвалидную коляску, и черта лысого кто бы меня остановил… Но запрягать тебя, как ездового оленя, в какую-то телегу мне претит, да и, откровенно говоря, лень тащиться. Поэтому берем чистой наглостью — она, как известно, второе счастье.

Я заправил волосы за уши, чтобы придать себе максимально нордический вид, и мы двинулись на приступ. Естественно, за вращающимися стеклянными дверями дорогу нам решительно заступил охранник в черной форме а-ля морская пехота.

— Прошу прощения, но собаку придется оставить снаружи.

Я немедленно прикинулся оскорбленным берсерком, которого вот-вот понесет, страстно задышал, а потом со свистом зашипел:

— Я вижу, в этом доме прямо с порога встречают оскорблениями. Какая это вам собака?! Это мой телохранитель, который обеспечивает мою безопасность! Я без нее шага не ступлю!

— За безопасность в этом помещении отвечаем мы, — возразил охранник.

— Что за вздор! По закону при доставке ювелирных изделий я имею право иметь при себе даже заряженное оружие!

— Все равно нельзя, — упорствовал жестоковыйный слуга порядка. — Если хотите, мой напарник подержит ваше животное вон там.

— Он что, хочет остаться с ней наедине? А его родители живы?

— Какое это имеет отношение?

— Такое, что они будут огорчены вестью о его смерти. Мучительной смерти.

— Что?

Собственно, дело уже было сделано — из-за какой-то стеклянной загородки к нам быстрым шагом направлялся менеджер с фирменным бэйджиком на клипсе, прицепленном к пиджаку — но тут Брюн выкинула коленце, которого я никак не ожидал. Она решила поддержать меня доступным в ее положении способом, и потрясла мое мировоззрение до самых основ — да и не только мое.

Бывают моменты, когда жизнь, судьба, случай, Бог — называйте как хотите — открывают нам краешек той истины, что окружающий мир не исчерпывается тем, что мы привыкли вокруг себя видеть, слышать и так далее. Есть много чего еще, и может быть, наше счастье в том, что мы на этом свете с ним не сталкиваемся. Но иногда оно просовывает копыто сквозь ткань обыденной реальности.

Не знаю, как про такое говорить, потому что, во-первых, сам толком не понял, что произошло, а во-вторых — не представляю, какими словами передать суть пережитой встряски. Ну, скажу, что волосы встали дыбом, ноги приросли к полу, глаза полезли на лоб, прошиб холодный пот и язык присох к небу — что? А почему прошиб и присох? Черти ведь с потолка не посыпались, мертвые не восстали… Короче, просто перескажу, что видел, хотя впечатления, само собой, тут никакого.

Брюн внезапно освободилась от моей руки, сделала рывок в сторону, а затем — вверх, и, стоя на задних лапах, нависла над охранником. Вытянулась она страшно, по крайней мере, верхняя часть туловища показалась мне больше раз в пять, капюшон темной шерсти скрыл дверь вместе с витриной, черные конусы ушей взмыли под самый потолок; желтое пламя глаз стало бешеным, челюсти — выражусь как технический дизайнер — обрели квадратное сечение или даже растянутое по горизонтали — и оскаленные до предела клыки — аж нос сморщило — были в пол-головы бедняги охранника, а когти на растопыренных, словно для объятия, лапах воскрешали в памяти парк Юрского периода.

Произошло все это как-то неспешно, почти плавно, в странные долгие секунды, Брюн будто нарочито никуда не торопилась, но одновременно было ясно, что ее жертва при всем желании не успеет и пальцем шевельнуть. Картина выглядела как наваждение, и только громовой рык сохранил реальный масштаб времени. Впрочем, тут же все и закончилось — провисев над охранником три биенья пульса, моя возлюбленная без всяких усилий извернулась в воздухе и втянулась — не подберу другого слова — обратно, вернувшись к моей ноге и обыкновенным габаритам, и даже смущенно потерлась об меня головой в том месте, где бок уже можно назвать бедром.

Наверное, с полминуты все трое — подошедший менеджер, охранник и я — пребывали в некотором столбняке, потом менеджер осторожно откашлялся и спросил:

— Так что вы хотели, господин… ммм…

— Штейнглиц, — подсказал я. — Бруно Штейнглиц. Я хотел, чтобы вот этот тип меня пропустил. Мне нужно обручальное кольцо… в хорошем вкусе, с небольшим бриллиантом.

— Пойдемте, — предложил менеджер (надпись на бэйджике оповещала, что его зовут Клаус), но я не собирался так просто отдавать победу, завоеванную с помощью потусторонних сил.

— Нет уж! — зарычал я, безуспешно подражая Брюн и стискивая похолодевшие пальцы на никелированных ребрах ошейника. — Вот путь он скажет, что я могу идти — не желаю подставлять спину какому-то бесноватому с пистолетом. А если ему опять что-то не понравится? Кому, черт подери, вы доверяете оружие?

— Альберт! — дипломатичным тоном произнес Клаус.

Но с Альбертом дело было плохо. Глаза у него были совершенно стеклянные и бессмысленные, как у игрушечного медведя, он не сводил не то с Брюн, не то с меня завороженного взгляда, и было ясно, что ни к каким разговорам он не пригоден. Я махнул рукой и вместе с Клаусом направился к витринам, залитым мягким светом точечных светильников.

Колец с крошечными бриллиантиками оказалось видимо-невидимо, при поддержке Клауса я долго блуждал среди них (парень, похоже смирился с тем, что ему попался законченный псих), и в итоге поднес одно к носу Брюн.

— Ну как тебе? Семнадцать с половиной, я ничего не путаю?

Она застенчиво лизнула мне руку.

— Брюн, у тебя язык как терка. Клаус, пожалуйста, какой-нибудь футляр посимпатичнее, у девушки хороший вкус. Цена не играет роли.

Едва мы вернулись в машину, раздался звонок. Лотти, в смысле Шарлотта, вторая сиделка, будущий судебный медик и королева передней подсечки.

— Бруно, заскочи, если не трудно, что-то он разволновался.

Да, надо признаться, все эти танцы с волками начисто вышибли у меня из памяти дедушку Вольфа.

— Лотти, я ему сейчас позвоню и чуть позже заеду.

Это мое последнее усовершенствование: в старинный, давно приказавший долго жить армейский радиотелефон с блошиного рынка, похожий на камуфлированный саркофаг для морской свинки, только с антенной, мои знакомые юнцы вмонтировали обычный самсунговский мобильник, и теперь я мог связаться с дедушкой Вольфом прямо из штаба дивизии. Обратная связь предусмотрительно отсутствовала.

— Алло, майор, это Штейнглиц. Вы отрезаны, прорыв с правого фланга при поддержке десанта. Будьте внимательны: у них там по меньшей мере два Т-90. Удерживайте позиции, авиация уже в воздухе, я лично командую группой поддержки, мы будем у вас минут через сорок. Да, две красные ракеты. Да, со стороны брошенной фермы. Не пытайтесь контратаковать — только оборона!

— Ну, Брюн, — сказал я, — пришла пора нанести визит в логово зверя. Если Амалия предпримет какие-то экстренные меры, позорно убегаем, фактор внезапности на нашей стороне… но задать кое-какие вопросы необходимо. И вот еще что… Я уже понял — ты оборотень прекрасный, выдающийся, можно сказать, авторитетный, но в этом доме, пожалуйста, обойдись без этих фокусов с искажением времени и пространства. Старики не поймут, мне влетит по первое число… Ладно?

В ответ Брюн только фыркнула. Пойми-ка этих девчонок.

* * *

В родных стенах моя красавица явно почувствовала себя неуютно: прижалась к моим ногам и подняла шерсть дыбом; по ушам и слабой дрожи было ясно, что она насторожилась и ждет неприятностей.

— Понимаю, моя прелесть, скверные воспоминания; ничего, держись, теперь нас двое… Ну что же, майор, все отлично, угроза окружения ликвидирована, ваши парни прекрасно себя показали. Подготовьте список представленных к наградам… кстати, нас ждет пополнение…

В тот самый момент, когда после доклада о потерях я отпустил дедушку Вольфа, в гостиную с противоположных концов быстрым шагом вошли Амалия и Старый Карл — оба в парадных нарядах, а Амалия еще и в жемчугах — видимо, собирались в театр или на прием. Увидев, как я пропускаю сквозь пальцы восхитительные шелковистые уши моей возлюбленной, они окаменели на ходу — словно натурщики во время демонстрации фаз движения или пара пехотинцев, вдруг обнаруживших, что идут по минному полю. Впервые в жизни я увидел, как у Старого Карла отвалилась нижняя челюсть. Почтенные господа Ветте были потрясены настолько, что некоторое время не могли вымолвить ни слова, потом у бабушки Амалии вырвался звук, который, наверное, можно услышать от ожившего утопленника после того, как ему сделали искусственное дыхание, и она пробормотала:

— Бруно, попробуй ее удержать, а я кого-нибудь… как-нибудь…

— Не двигайся, Амалия, — прервал ее Старый Карл — в этой семье было принято называть мать и бабушку просто по имени. — Бесполезно. Ты же знаешь, транквилизаторы ее не берут. Попробуем иначе…

Они боялись пошевелиться и даже громко говорить. Не стану отрицать, это была восхитительная минута.

— Здравствуйте, дядя Хельмут, здравствуйте Амалия, — заговорил я с самой изощренной приветливостью, почесывая Брюн под горлом — Мы вот тут шли мимо и решили заглянуть на огонек, а заодно навестить дедушку Вольфа. Дядя Хельмут, простите, но что это вы на меня так странно смотрите, будто на заморское чудо? Брунгильда, в ее теперешнем виде, для вас, насколько я понимаю, тоже не диковинка… У меня к вам несколько вопросов, и первый такой — чем вы ее кормите в подобных случаях? У нее есть какие-то предпочтения? Например, ей можно сырое мясо? Или лучше отварить?

— Бруно, ты уверен, что можешь ее контролировать? — шепотом спросила Амалия.

— Так, я, кажется, понял, — тоже не слишком живым голосом произнес Старый Карл. — Бог послал нам ангела… в обличии великовозрастного оболтуса из рода Штейнглицев. Ты хоть знаешь, балда, чем мы все сейчас рискуем? Она в жизни к себе никого не подпускала, двоих чуть не насмерть изуродовала, насилу отбили, не знаю как…

— Мы стальную дверь в Красном Замке поставили… В подвале…

— Да, и то боялись, что вырвется… Кирпичи когтями продирала, по стенам бегала…

— Вот это да… Брюн, ты слышишь? А все же, чем кормили?

— Да ничем. Миску с водой просовывали на лопате, через специальный люк… И ту прокусывала.

— С девушками так не обращаются, — строго заметил я. — Сколько это у нее обычно продолжается?

Старый Карл сделал неопределенное движение плечами:

— Когда как… Примерно около суток.

— Ее сестра погибла от этого, — вдруг вставила Амалия.

Старый Карл хмуро кивнул.

— Да, влюбилась в одного свистуна, услышала, как разговаривает по телефону… с другой… Захотела навсегда остаться волчицей, сбежала из дома. Был там еще лесничий… — он махнул рукой. — Короче, все скверно кончилось. Ее наверняка давно нет в живых. А у нас тут прямо как в старой легенде.

— Что за легенда?

— Да просто есть такая сказка.

— Дядя Хельмут, — сказал я со злостью, — может быть, вас это удивит, но я с некоторых пор очень интересуюсь сказками. Причину вы можете видеть невооруженным глазом. Рассказывайте.

Мать с сыном с сомнением переглянулись.

— Ну… Семейное предание… Был какой-то волшебный музыкант, исцелял увечных и одержимых, влюбился в женщину-оборотня и снял с нее заклятие… вот и все. Якобы от них и пошла семья Ветте, поэтому и волк на гербе.

— Как? — тихо спросил я. — Как он узнал, что она излечилась?

Карл принялся крутить волоски на левой брови, что было признаком величайшей сосредоточенности, и снова беспомощно взглянул на мать.

— Я не помню…

— Там были какие-то карлики, — сказала Амалия. — Или гномы. Кажется, они служили вервольфам…

— Симбионты?

— Бруно, я была маленькой девочкой, когда слышала эту историю…

— Да! — вдруг оживился Старый Карл. — Точно, карлики! Они еще кричали: «Мешки пусты, мешки пусты!»

— Что за мешки? Защечные, как у белок? Ну ладно, а что было дальше?

Увы, ответом мне было тягостное молчание.

— Ладно, хорошо, — сказал я. — Значит, так. Дядя Хельмут. Находясь в здравом уме и твердой памяти, я прошу у вас руки, а в данном случае лапы, вашей племянницы Брунгильды Ветте.

Второй раз за вечер Старый Карл выпучился на меня так, словно перед ним воскрес Фридрих Великий, или, по крайней мере, Манфред фон Браухич.

— Бруно, черт тебя дери, — захрипел он самым зловещим тоном. — Если это шутка, она будет последней в твоей жизни.

— Хельмут! — не выдержала Амалия. — Ты что, не видишь? Он вовсе не шутит! Мальчик мой, как ты мог решиться на такое?

— Нет, это не шутка, черт меня дери, как вы говорите, дядя Хельмут, — подтвердил я. — Мы любим друг друга, я надеюсь на ее согласие, кстати, вот кольцо… Благословляйте нас скорее, и мы пойдем, потому что Брюн нервничает, и нам еще надо заехать за едой. Да, советы оставить ее у вас не принимаются.

Тут Старый Карл наконец расслабился и сел на стул. Ситуация входила в привычное для него командное русло.

— Ты что же, собрался прогуляться с ней по магазинам? Благославляю, но никуда вы не поедете! В машину, и немедленно марш домой, раз уж тебе жизнь не дорога! Список продуктов продиктуешь по телефону, запритесь и сидите, пока все не кончится!

— Я собирался устроить торжественный ужин со свечами.

— Будут тебе и свечи, быстро вниз! Амалия, извини, но, кажется, мы опоздаем.

Амалия лишь отмахнулась знаменитым кружевным платочком.

Я накрыл сразу два стола. Один — празднично-официальный, с протокольным набором рюмок, бокалов, тарелок, подтарельников, салфеток и неподъемными приборами — подарком моих тетушек-помещиц, Бригиты и Маргариты, с любой из вилок не страшно выйти на медведя — и завершающим аккордом взгромоздил подсвечники. Второй — походный, прямо на полу, для временного перекуса. Для себя я соорудил фантастический салат, без разбора накрошив колбасы, ветчины, солений, маринадов, не знаю чего еще, и полив всю фантасмагорию кетчупом; для Брюн доставили копченый бараний бок, который она неуловимым движением прорезала как бензопилой, и половина тут же исчезла у нее в пасти, кроме того, я периодически скармливал ей особо приглянувшиеся кусочки моего ирландского рагу. Себе виски я наливал в стакан, Брюн — в увесистую саксонскую посудину, будто специально рассчитанную на то, чтобы волк, будучи навеселе, ее не опрокинул. Не скрою, часам к восьми оба уже счастливо пребывали в состоянии наилегчайшего подпития.

— Брюн, давай порассуждаем… С одной стороны, женитьбу на оборотне обычным делом, конечно, не назовешь… что бы на это сказала моя старая учительница? Так и слышу: «Бруно Штейнглиц, я всегда была уверена, что ты кончишь подобным образом». Ах, фрау Пик, ну разумеется, я жизнь положу на то, чтобы соответствовать вашим идеалам… Тьфу! С другой стороны, если твоя жена — чудесная, милая, обаятельная женщина — пару раз в год… или реже… отращивает клыки и все такое, а все прочее время лучше ее на свете нет — да она и с клыками очень ничего — то кой черт еще чего-то искать? Да любой мужчина согласится и будет в восторге… Собственно, я и есть этот самый мужчина… С детьми, конечно, некоторая проблема… тут надо раскинуть мозгами… Слушай, Брюн, что-то мы ослабели, давай перелезем на диван, а то как бы нам не уснуть на полу… Наши чувства чего-нибудь стоят или нет? Что же, чуть больше шерсти — и конец любви?.. Так, на что это ты намекаешь? Ага… Ты знаешь, меня и самого разбирает, но как-то неловко … в таком виде… Ты считаешь, ничего? Тоже верно, какого черта… А как вообще это дело устроено у волков? Дай хоть посмотреть… Ты не против? Хм, хвост… Хотя почему бы и нет? Не волчьим хвостам остановить Бруно Штейнглица…

. . . . . . . .

(Следующий абзац удален автором из соображений нравственности.)

… надеюсь, ты не сделаешь меня вожаком волчьей стаи.

Проснулся я от каких-то звуков. Было не меньше часа ночи. Шея и левая рука страшно затекли от неудобной позы, я с трудом расклеил один глаз и первое, что увидел — торшер по-прежнему горел — все вокруг, и постель, и пол, устлано шерстью. Кряхтя, я перекатился на другой бок и обнаружил, что Брюн лежит рядом в первозданном облике и глухо рыдает в подушку. Я испустил радостный вопль, откашлялся, испустил снова и кинулся ее обнимать и целовать. В ответ меня, словно надгробный памятник, оросили слезами.

— Брюн! Любимая! Господи, как же я соскучился! Да что с тобой такое? Что случилось?

В ответ она простонала что-то невнятное, типа «Ты все видел, ты меня бросишь».

— Вот те раз, это с какой же стати? Или ты больше не ты? Или я больше не я? Так, давай посмотрим… Знаменитые пальцы — подергаем — по моему, все нормально… ну-ка, иди сюда, — я ухватил ее, посадил на себя и, как и обещал, пошлепал ее роскошными прелестями друг о друга. — Ты знаешь, все на месте. Вот только ушей мне жалко… Или у тебя пост-звериная депрессия? Это мы сейчас исправим. Оглянись — нас ждет праздничный стол.

Брюн зажала себе рот обеими руками сразу и так с минуту смотрела на меня потрясенным взглядом, потом действительно оглянулась, прерывисто, в три приема, вздохнула и сказала:

— Мне срочно нужно в ванную.

Пока шампуни, оставленные безвозвратно покинувшими мой кров дамами, смывали следы сверхестественных превращений, я развил кипучую деятельность: пробежался по наиболее заметным местам с пылесосом, попутно убедившись, что отделить волчью шерсть от натурального шотландского пледа без стирки — задача невыполнимая, стремительно опустошил холодильник, расставив на столе заготовленные яства, откупорил бутылки и зажег свечи. Тут появилась и Брюн, в громадном тюрбане из мохнатого банного полотенца.

— Ооооо… Садись за стол. И ради Бога, не одевайся, ты мне нравишься именно в таком виде.

— Бруно, ты неисправим… Но мне холодно. Дай мне твою испанскую рубашку — ту, с большими рукавами. Какой стол… Спасибо тебе, милый, у меня слов нет…

Завернутая в мой широченный черный балахон, Брюн выглядела очень здорово — вид у нее стал домашний и уютный.

— Ну, будь здорова, за твое возвращение… Ты что-нибудь помнишь?

Она покачала головой.

— Очень смутно… как сон. Я только чувствовала, что ты все время рядом. Ты чудо, так со мной еще никто себя не вел… Бруно, как мне тебя благодарить? Я просто не знаю.

— Ну… нового способа пока не придумали. Да ты пей… Самое главное — как ты себя чувствуешь?

— Нормально я себя чувствую… Бруно, правда, я не знаю, что говорить…

— Вот и не говори ничего — знай себе ешь и пей. Говорить буду я.

Я снял с полки футляр с кольцом, открыл, подошел поближе и бухнулся на одно колено, едва не угодив локтем в салат.

— Брунгильда Ветте, я люблю тебя и прошу быть моей женой. Ммм… Дядя Хельмут согласен. Сразу можешь не отвечать… хотя почему бы и нет.

Брюн ничего еще не успела ответить, как произошла довольно странная вещь. По комнате прокатилась какая-то горячая волна, будто за нашими спинами на мгновенье приоткрыли дверцу исполинской топки; огненный контур пробежал по мне, начав от лопаток и соскочив с кончика носа, как если бы я пересек луч лазера — даже померещился запах паленого. Моя драгоценная, однако, и бровью не повела — она смотрела на кольцо, и глаза ее вновь были полны слез. Да что за сюжет такой? Все рыдают. Не моя ли следующая очередь? Брюн посмотрела на меня взглядом любящей матери на неразумного младенца.

— Бруно, зачем тебе это надо? Почему ты это делаешь?

— Скажем так: из-за чего я это делаю. Из-за твоих глаз, моя дорогая. Хотя и египетские пальцы тут играют немалую роль. Я знаю, что не все в жизни мед да патока, случается и дерьмо… то есть, я хочу сказать, трудные минуты. И вот когда прикрутит и станет невмоготу, я хочу посмотреть в твои глаза. Я хочу, чтобы они были рядом… и все остальное тоже.

Тут я распалился и несколько раз стукнул лбом об стол.

— Бруно, что ты?

— Не волнуйся, это я от избытка чувств. Но дело не только в дерьме и трудностях. Когда мне будет весело, когда я буду доволен и счастлив, ты нужна мне еще больше, потому что без тебя не надо мне ни веселья, ни счастья.

Последние слова, в свежеусвоенной манере я уже прорычал в самом нижнем регистре — вот уж воистину, с кем поведешься, с тем и наберешься.

— Бруно, ты хороший и добрый человек. И тебе нужна такая же нормальная, хорошая девушка. Ты заслуживаешь самого большого счастья. А я старая тетка с большими…

— Это-то мне и нравится.

— Бруно, не хулигань. С большими проблемами, как ты уже понял. Я не собираюсь ломать тебе жизнь. И спасибо тебе, я никогда не забуду, что ты для меня сделал.

— Да что же ты ничего не ешь? — огорчился я. — Шампиньоны совсем неплохие, ветчина тоже, и вот эта колбаса мне страшно нравится с детства. У тебя коньяк не тронут. Вообще, где твой волчий аппетит? Ты что же, думаешь, я ждал какого-то другого ответа? Ничего ты не поняла. Такому шальному парню как я, как раз и нужна такая жена как ты. И тебе нужен именно такой сумасброд. Это не значит, что мы какая-то идеальная пара, ругаться будем как миленькие. Но никуда нам друг от друга не деться. Такая любовь как гарпун — вытащить можно только вместе с кишками. Давай пожалеем мои кишки… Вообще, обо мне ты подумала? Каково мне без тебя? Разумеется, нет, вот он, звериный оскал эгоизма… Я твой Маугли, и возиться тебе со мной до конца дней, даже и не надейся отвертеться.

— Я вообще-то не против, — ответила Брюн. — Только дай мне собраться с мыслями.

* * *

На следующий день проспали, естественно, до обеда.

— Позвони Амалии, она волнуется, — спохватился я, толком еще не продрав глаз и головой вниз, руками по полу сползая с дивана.

— Уже позвонила, соня, — отозвалась Брюн сквозь плеск воды из-за кольцевой занавеси с рыбками, изображающей ванную. — Тебе привет.

Есть такие девушки, которых хлебом не корми, дай только забраться в ванну с гелями, пенами, шампунями, кремами и еще незнамо чем — водоплавающие какие-то. Зевая до хруста в челюстях и лязганья зубов, я взялся за уборку — для начала оттащил всю посуду в мойку, потом принялся скатывать пледы, благо всякая там химчистка здесь же, в цокольном этаже — но тут рука моя дрогнула.

И не только рука.

У меня два пледа — как объясняли знающие люди, один цветов Стюартов, второй — клана МсКормиков; кто из них кто — понятия не имею. Вчера обоих уравнял в правах слой черно-серой шерсти, удалить который элементарно-механическим путем, в смысле вручную, нечего было даже думать. Сейчас я заворожено поводил ладонью по шершаво-пушистой поверхности — ничего. Девственная чистота, или как корова языком. Я крепко поскреб в затылке. Парадокс сознания — почему-то шерсть вервольфа представлялась мне более материальной, чем сам вервольф. Постучав извилиной об извилину, я быстрым шагом направился к пылесосу и, раскрыв пластмассовое чрево, заглянул в пылесборник. Та же картина. Мешок пуст.

Ай-ай-ай. Где-то ведь я недавно слышал это выражение. Мешки пусты. Сдается, не мне первому пришла в голову мысль собирать шерсть оборотней…

Тут и Брюн появилась передо мной во всем великолепии.

— Собирайся, мы опаздываем, — объявила она. — Амалия и Хельмут через час уезжают в Красный Замок, Хельмут прямо оттуда едет в Дортмунд, а потом в Берлин…

— Да-да, помню, к Хеклерам, занудные ребята…

— … а вернется он только к шестнадцатому, то есть к самому празднику, так что все заботы возлагаются на нас. Амалия просит, чтобы ты обязательно был и что-нибудь придумал, потому что девочки в тебе души не чают. А мне еще надо успеть в Госпиталь, вот какая у нас программа. Просыпайся, лежебока!

Она снова повалила меня на диван и немного помесила. Мать честная, я и забыл, ежегодное сборище, двойной день рождения! Штука в том, что дочери Старого Карла откололи невероятный номер: родились в один день — с разницей в четыре года. Это событие отмечается грандиозными торжествами, так было заведено, когда еще была жива Мария, и теперь Старый Карл пунктуально следует канону заведенной некогда традиции. Мне на этом празднестве обычно отводится роль присяжного увеселителя — единственный случай, когда папаша Ветте, пусть и со скрежетом зубовным, но терпит мои шуточки и выкидоны.

Мы помчались сломя голову, но Амалию и Старого Карла застали уже у самого лимузина. Магдалены видно не было, и это подтверждало мои предположения о серьезных переменах в архитектуре семейства Ветте. Впрочем, как вскоре выяснилось, у красавицы Магды нашлись другие важные дела. Увидев нас, Амалия прослезилась и с утробным клокотанием обняла Брюн так, что та практически утонула в ее необъятных телесах — минуту были видны только ноги да шапка волос. Старый Карл уставился на меня с некой странной, почти грустной задумчивостью — впервые я видел его в подобном состоянии — и, помолчав, спросил:

— Как ты, успеешь закончить эскизы до шестнадцатого?

Я обомлел и онемел. Вдумайтесь — Старый Карл спрашивает у меня, уложусь ли я в срок! Задушевным тоном! Это вместо обычного: «Эскизы к шестнадцатому, в девять у меня, и опоздай хоть на минуту, бездельник!» Это что же такое творится? Уже сев в машину, он опустил стекло, поманил меня и страшным шепотом просвистел:

— Она согласилась?

— Думает.

— Думает… — саркастически повторил Карл, и на этом встреча на высшем уровне завершилась. Автоматические ворота медленно отворились, и похожий одновременно и на платформу, и на вагон «майбах» унес царствующую чету прочь.

Мы вошли в дом, Брюн поскакала переодеться и разобраться с вещами, потом решили перекусить, потому что оголодали, пропустив и завтрак и обед, по команде старины Фердинанда нам соорудили более чем приличный стол, и тут мы столкнулись с Руди, летящим куда-то на всех парах.

— Ага, отлично! — закричал он. — И мне тоже тарелочку, за два часа до начала, то, что надо, никуда больше не потащусь! А вы идете?

— Это куда?

— Бруно, да ты совсем забыл, на каком свете находишься! Брюн, тряхни его, у меня рука не достает. Посмотри на календарь — сегодня бал, закрытие «Рейнского сезона»! Ты что, на набережной не был? Пол-реки перегородили, протокольная съемка, я танцую с принцессой Беатрисой!

— Принцесса Беатриса — дура, — заметил я. — Передай ей это с приветом от меня.

— А, у тебя все дураки, — отмахнулся Руди. — Ты и Георга обругал… Брюн, вообрази — торжественный момент, вся верхушка, а Бруно вдруг заявляет наследнику престола, что тот полный идиот. Георг парень нервный, в крик. Скандал, нас вывели, ну, мы духом не упали, поехали веселиться дальше. А Георг остервенел, напился совершенно в стельку и решил выяснить отношения… Сидим у Кристины, два часа ночи, вламывается принц, с ним свита, охрана одна, охрана другая, полиция гоняет журналистов, Георг лыка не вяжет, с порога падает Бруно на грудь и рыдает: «Штейнглиц, говорит, я и сам знаю, что я кретин, но зачем ты при всей публике?» А Бруно так хладнокровно ему отвечает: «Спокойно, Георг, сейчас мы с тобой выпьем еще по одной, и все встанет на свои места». Выпили, и тут у Георга вконец крышу снесло. Где тут у вас, кричит, балкон над Рейном, я всем объявлю: да, Штейнглиц не соврал, я полный идиот, и плюю на вас, и брошусь в хладные воды! А у Кристины и вправду терраса — Георг как рванет, хорошо, Бруно успел перехватить, так он его метра два протащил, и какой-то журналюга успел-таки сделать снимок. Этот репортер, пока шел весь сыр-бор, подогнал откуда-то пожарную машину с корзиной на такой выдвижной штанге и засел там с телеобъективом как напротив кристининой террасы. Потом эта фотография заняла где-то первое место: у принца пол-лица — разинутый рот да ноздри, глаза закрыты, рука вперед, как у вождя на митинге, а ярусом ниже — голова Бруно — рожа зверская, вся такая сосредоточенная, вылитый Джейсон Стэтхем, держит Георга мертвой хваткой… Я тоже попал в кадр, да меня отрезали… Старый Карл тогда просто взбесился: «Ну, говорит, хороши вы оба!»

— Брюн, — сказал я, — давай позовем дедушку Вольфа, а то как-то неудобно.

Старый солдат выглядел, прямо скажем, далеко не лучшим образом, но страйкбольный камуфляж со всеми причиндалами сидел на нем безупречно.

— Здравствуйте, майор, как видите, у нас сегодня редкий денек затишья, так что я предлагаю вам вместе пообедать, присаживайтесь… У меня хорошие новости. В штабе собираются сделать вам сюрприз, но я не поклонник подобных вещей и коварно раскрою их планы: получено решение о присвоение вам звания подполковника. Несколько дней, придут документы, и мы будем вас поздравлять. Я знаю, вы не пьете, это разумно, но, может быть, в такой день…

— Благодарю вас, господин полковник, — отвечал дедушка, и в самом деле принимаясь за еду. — Не скрою, мне приятно признание моих заслуг перед отечеством… хотя я и догадываюсь, что обязан этим исключительно вам.

— Оставьте, майор, такие офицеры как вы — главное достояние наших вооруженных сил. Посмотрите лучше вокруг, какая чудесная осень, настоящее бабье лето, словно и нет никакой войны…

— Вы правы, господин полковник, — кивнул Вольфганг. — Скажу еще раз — я рад званию, но уже принял решение. Это моя последняя кампания. Если уж Господь не удостоит меня смерти в бою, то по заключении мира я выхожу в отставку. Чувствую, что пришла пора. Я совсем уже не тот.

— Боже мой, майор… Но что же вы станете делать? Чем займетесь?

— Я получил письмо от сестры, из Дюссельдорфа… у нас там дом, его построил еще мой дед. Мои племянники выросли… я помню их совсем еще детьми, а теперь уже у них самих дети, и тоже взрослые люди, их я вообще никогда не видел… Отправлюсь в родные места, представляете, полковник, они мне снятся.

— Боже мой, Бруно, — воскликнула Брюн, — это ужасно, немедленно заканчивай войну и верни дедушку домой!

— Верно, верно, — согласился Руди. — Заключай мир, один черт не знаете, с кем воюете — если даже с русскими, то однофигственно вам вдвоем с дедом Сталинграда не взять, хоть всю Аргентинскую сборную вместе с Марадонной запиши к себе в полк!

— Река, набережная, липы, каштаны, Старый город, — продолжал дедушка Вольф. — Наверное, все изменилось, я ничего не узнаю… Вам доводилось бывать в Дюссельдорфе, господин полковник?

Ответить я ничего не успел, по причине грянувших событий, так что теперь можно лишь гадать, какая фраза так и не родилась на свет; в памяти сохранились лишь смутные обрывки мысли о том, что возвращение майора в реальное время и пространство — дело замысловатое и рискованное.

Каюсь, моя вина, упустил я из виду Магду, за всей этой кутерьмой начисто про нее забыл, и тем допустил страшный, фатальный промах. Еще третий закон Ньютона предостерегает — если ты не видишь Магдалену Ветте, это не значит, что ее нет. Она очень даже есть, незримо парит в вышине, как горная орлица, зорко следит за событиями и думает свою крепкую думу.

В этот раз додумалась она до того, что бесповоротно озверела. Старый Карл ее выгнал, я окончательно растоптал ее самолюбие, а сладостно предвкушаемая драма и скандал в семье Ветте неожиданно вырулили к абсолютно нестерпимому хэппи энду. Ясное дело, ненависть закипела в Магде на таком градусе, что в момент сожгла все предохранители, и фрау Ветте решила уйти, громко хлопнув дверью, то есть напоследок напакостив сколько возможно.

Уверен, что в тот момент, когда мы, стоя между автомобилями, прощались с Амалией и Хельмутом, Магдалена уже звонила в психиатрическую клинику доктора Шлиеркампа и срывающимся голосом расписывала, какую угрозу для общества представляет Брюн. Доктор и без ее актерских ухищрений знал, что ситуация чревата, в словах пока еще действующей жены Старого Карла ничуть не усомнился, и немедленно распорядился выслать бригаду экстренного реагирования. Во главе этой бригады Магда и предстала перед нами, торжественно войдя той самой своей знаменитой походкой, где, по выражению классика, каждый шаг оказывал великую милость паркету, которому выпало счастье оказаться под ее ногами.

Итак, Магда и с ней — трое шкафов в белых халатах: один явственно начальник, видимо, врач, с какой-то бумажкой в форме анкеты, и двое громил-санитаров — в руках палка с петлей, уже мне знакомые резиновые тросы и пневматическая пукалка для стрельбы шприцами с транквилизаторами. Без всяких объяснений, по одному только ужасу в глазах Брюн я сообразил, кто они такие и зачем пожаловали. У всех троих в глазах охотничий азарт — переговоры бессмысленны, они только и ждут какого-то сопротивления, и чем энергичнее, тем лучше, слепому видно, что ребята свое дело знают.

— Брунгильда Ветте, вам придется пойти с нами.

Их трое, я один, на Руди надежды никакой, невеселая выходит картинка, но если кто-то думает, что я так просто отдам свою возлюбленную в чьи-то лапы, тот здорово ошибается. Внизу в вестибюле Фердинанд, и моя главная задача туда и передвинуть арену событий.

— Майор, — сказал я машинально, обращаясь больше к самому себе, — к бою! Противник в расположении!

И тут начались вещи невероятные. Эффект от этих нехитрых слов, что я пробурчал под нос и сквозь зубы, собираясь с силами для драки, вышел совершенно феерический. Да-с, не до конца Вольф Ветте утратил связь с реальностью. Опрокинув стул, он с юношеской резвостью бросился к стене и обеими руками хлопнул по ней снизу вверх. Дубовая панель метра полтора на полметра слетела, и за ней открылся очень мило висящий на крюках шедевр «Рейнметалла» — МГ-34 с дырчатым кожухом и изумительным по красоте модернистским прикладом вишневого дерева. Рядом пристроилась коробка с зубастой, ощерившейся патронами лентой, утекавшей в затвор. Молодецки подхватив все это хозяйство, майор вновь подскочил к столу — ну чистый Рэмбо. У горилл было несколько секунд, но по дури и растерянности они это время упустили.

Дальше, как сказано опять-таки у классика, пулемет завыл и затряс весь дом. Словно в настоящем сражении, майор покрыл всю гостиную ураганным огнем. Вот это, я вам доложу — ударили фонтаны, клочья да осколки; пожирая ленту, старина МГ плясал в стариковских руках, гильзы скакали по тарелкам и залетали в рюмки; горилл как ветром сдуло, только Руди сидел будто в ложе, озираясь в полном восторге. Сочиняет рассказ для клуба, мерзавец, подумал я. С полминуты я наслаждался этим зрелищем, особенно, как стерва Магдалена полезла под стол, затем скомандовал «Прекратить стрельбу!»

Ни в кого майор, конечно, не попал. Бригада расстелилась на полу в живописных позах, и когда их главный неуверенно приподнял голову, я уже упер ему между ушей леденящую ручку столового ножа.

— Лежи, земляк, целее будешь, — ласково предложил я и затем продолжил. — Ребята, не знаю, сколько вам платят, но умирать за эти деньги все равно не стоит. Здесь, как видите, все здоровы и в ваших услугах не нуждаются. А завтра мы сами приедем в клинику и засвидетельствуем свое почтение доктору Шлиеркампу. Впрочем, если хотите в гробу напоминать решето, милости просим. Отвечать, как вы понимаете, будет некому. Майор, вы будете представлены к награде за мужество и военную мудрость в боевой обстановке.

Возражений не последовало, гости проявили понимание и спешно ретировались, Магдалена, вылезая из-под стола, по странной случайности налетела лбом на мою коленку и, напутствуемая фразой «Пшла вон, кобыла толстомясая», тоже покинула наше общество.

— Бруно, это было гениально! — завопил было Руди, но тут МГ рухнул в отчаянно зашипевший винегрет, фарфоровое блюде мерзко хрустнуло, и Вольф Ветте, закатив глаза, начал медленно заваливаться назад, цепляясь за скатерть. Я едва успел подхватить его:

— Руди, не стой столбом, берись, и несем на кровать! Брюн, «скорую»!

Приехала «Скорая», за ней — вторая и с ней мой давний приятель, самый знаменитый кардиолог Дюссельдорфа Лысый Конни, он же Конрад Вальденштайн, бритый наголо верзила-австрияк, без колебаний променявший отцовское благословение, земли и богатство на скальпель и зеленое одеяние хирурга. Покачал головой:

— Никуда не повезем. Его и трогать-то нельзя. Ты хоть знаешь, что такое миокард и желудочки сердца?

— Знаю, что делают какое-то шунтирование.

— Шунтирование чего? Попал пальцем в небо. У него там кисея, тюль, задней стенки, считай, вообще нет… Шунтирование… Будет чудо, если он дотянет до утра. Вы Хельмуту звонили?

— Да, они с Амалией едут. Вернулись с пол-пути.

Кровать выдвинули на середину комнаты, и старый майор лежал, окруженный таинственными медицинскими агрегатами с пультами и мониторами, опутанный шлангами и проводами. Нос у него не заострялся, глаза не вваливались, но случайная прядь волос, замершая на лбу и откровенно мертвецкая тень на правом, полуопущенном веке не оставляли сомнений в безнадежности картины.

Вдруг это веко шевельнулось, а морщинистые пальцы заскребли по простыне.

— Полковник Штейнглиц, — прошептал майор, — Где вы, я вас не вижу…

Меня обуял неописуемый ужас, в носу и в глазах защипало, и еще я почувствовал, что губы и язык плохо слушаются, а нижняя челюсть будто одервенела.

— Я здесь, майор, ничего не говорите, вам нужно беречь силы, — пробормотал я и краем глаза увидел, как в комнату вошла Амалия и встала у постели с другой стороны. — У меня для вас радостные новости. Нам только что сообщили, что канцлер восстановил орден Рыцарского креста с дубовыми листьями, и вы первый кандидат на награждение…

Мне показалась, что лице майора проступило что-то вроде улыбки. У Амалии глаза были полны слез, но на меня она посмотрела с благодарностью.

— Полковник, — еще тише проговорил Вольф, — У них там где-то есть мой мундир… его не надо… Я прошу похоронить меня в той полевой форме, которую вы мне… в которой я сражался…

Я физически ощущал, как его покидает жизнь, и кошмар бессилия совершенно парализовал мне мозги.

— Майор, — пролепетал я, — только что получен приказ. Вы снова назначены командиром сорок второго парашютно-десантного полка… мои поздравления…

Он снова улыбнулся загадочной невидимой улыбкой; рука его пришла в движение, и я понял, что майор пытается отдать честь. Но рука упала, и это было все. Вольфганг Ветте отбыл на штабные учения господа Бога.

Одна слеза скатилась по краю носа снаружи, другая — по носу внутри, на губах они встретились, во рту растекся соленый привкус, а Брюн сжала мне руку.

* * *

Сразу после похорон меня посадили в тюрьму. Ну, не в тюрьму, а в какое-то центральное полицейское отделение.

Штука в том, что министерство обороны отказало майору в похоронах со всеми воинскими почестями. По каким-то гнилым документам выходило, что он не имеет права на троекратный салют холостыми патронами, и даже влияние Старого Карла в этот раз не помогло. Я высказал тому чину, с которым имел беседу, что я об этом думаю, не поскупившись на красоты немецкого языка, но толку от этого было мало.

Ладно, черт с вами. Брюн купила самый большой флаг, какой только есть в природе, а я договорился со знакомыми байкерами и, как всегда, переборщил. Затея получилось дурацкая, будто хоронили гангстера, а не солдата, этих кожаных дьяволов наехала немереная туча, с ними какие-то лысые идеологи с хоругвями всех мастей, и попытались устроить едва ли не митинг. Я велел им заткнуться, и приличия были соблюдены, даже Старый Карл ничего не сказал, но все равно в итоге закончилось скандалом. Когда гроб опустили в могилу, и я махнул рукой, эти малахольные достали свои обрезы и маузеры и оторвались по полной программе. Канонада вышла как под Верденом, причем палили, естественно, отнюдь не холостыми. Некоторые даже успели обоймы сменить. Сейчас же нагрянула полиция, мои чмудрики вскочили на своих железных коней и были таковы, а я поцеловал Брунгильду и отправился за решетку. При аресте сопротивления не оказал.

Обращались со мной неплохо, если не считать, что заставили три раза переписать показания, потом приехал их главный начальник, состоящая из одного профиля мумия по имени Генрих, меня еще раз вывели, он хмуро прочитал всю мою писанину, помолчал, побарабанил пальцами по столу и сказал два слова:

— Ступай, сынок.

И меня без всякой деликатности выставили из отделения. У самых дверей стоял хорошо мне знакомый джип-ветеран. Я открыл дверцу и плюхнулся на сидение.

— Ну что, вояка, — спросила Брюн. — Навоевался?

Минуту мы смотрели друг на друга: она — с неизменной скептической улыбкой, я — просто строил ей рожи. Затем мы кинулись друг к другу и неопределенное время целовались как очумелые.

— Отъедем, — еще не отдышавшись, сказала Брюн, — А то заберут уже обоих. За нарушение общественной нравственности.

Отъехали мы метра на два. На большее нас не хватило.

— Бруно, прекрати, у меня к тебе серьезный разговор. Ну же, не смущай меня, я тебе в матери гожусь.

— Ясное дело, ты меня в шесть лет родила. Ладно, я тебя слушаю.

В ответ она достала то самое колечко с крохотным бриллиантом, которое я ей подарил, и, как и я тогда в ювелирном, держа его двумя пальцами, поднесла к самому моему носу.

— Бруно. Ты обещаешь мне семь лет? Больше я не прошу. Нет, не надо никаких клятв, вечности и прочего. Просто подумай и скажи. Семь лет. Я знаю, будут ссоры, будет непросто, и девушек на свете достаточно, но вот такое мое условие. Семь лет.

Я задержал дыхание на сколько мог. Потом сказал:

— Да, фройлян Брунгильда. В здравом уме и твердой памяти я принимаю ваше условие. Семь лет.

Хотел еще что-то добавить, но не стал. Она закрыла глаза и тоже перевела дух. Затем надела кольцо на палец.

— А теперь мы едем в Красный Замок. Организовывать праздник для девочек. Ты не забыл? Двойной день рождения. И я по ним страшно соскучилась.

— Я думал, ты не любишь Красного Замка.

— Нет, я к нему привыкла. А хочешь, я тебе его подарю?

— Это как?

— Красный Замок принадлежит мне. Мой отец, Пауль, был старшим братом. Я законная наследница состояния Ветте. — тут она склонила голову на плечо, — И можешь меня поцеловать еще раз.

Мы поцеловались, и я сказал:

— Что ты так волнуешься из-за возраста? Вервольфы не стареют. Это я скоро превращусь в дряхлого маразматика.

Брюн только вздохнула.

— Бруно, я старею, как и все люди.

— Нет, нет… Я знаю, что я сделаю. Два вервольфа на одну семью многовато… а подамся-ка я, в пику тебе, в вампиры. Их тоже время не берет — вон Дракула, четыреста лет, а до сих пор как огурчик.

Брюн повернула ключ зажигания и тронула машину с места, объезжая фургон с мороженым, размалеванный розовыми пингвинами.

— Вампиров не бывает. Это сказки.

«Вестник Альтштадта»: «Вчера вечером Рудольф Ветте, прельстившись лаврами известного героя наших хроник, выехал в центр города в открытой машине, посадив рядом с собой взятую на прокат овчарку без поводка и намордника. Испугавшись чего-то, собака покусала Рудольфа, а также оказавшегося рядом полицейского, после чего сбежала. Препровожденный в отделение, Ветте был задержан, поскольку не смог заплатить назначенный штраф и, кроме того, объявившийся владелец собаки пригрозил подать на него в суд. Подъехавший вскоре Бруно Штейнглиц заплатил за Рудольфа сколько положено, внес залог и забрал Ветте из участка».

Примечания

1

Нечто вроде нашего Старого Арбата. (Прим. автора).

Content

Андрей Лях
СИНЕЛЬНИКОВ
(сборник рассказов)

Синельников на том свете

Синельников и ремонт

Нечаянные встречи Синельникова

Снежный человек

Лох-Несское чудовище

НЛО

Синельников и холодильник

Синельников и старый майор

Примечания