Евгений Лукин

Грехи наши тяжкие

Вся рожа наруже.

В.И. Даль

Погожим майским утром в редакции культуры муниципального телевидения прозвучал телефонный звонок. Мстислав Оборышев снял трубку.

— Мстиша… — недовольным голосом известил Авенир Аркадьич. — Тут к тебе сейчас направляется… э-э… человек…

— Надо же! — не преминул съязвить ядовитый Оборышев. — Кого к нам только не заносит… И как мне с ним поступить?

— Н-ну… не знаю, — замялся Авенир, что вообще-то было ему не свойственно. — Выслушай… а там сам решай… Может, в курьезы воткнешь…

Похоже, несмотря на неусыпную бдительность железной Аси, в здание проник некто неадекватный. А по давней и тем не менее отвратительной традиции принято было сплавлять таковых либо в редакцию культуры, либо в редакцию науки. Это, конечно, в случае тихого помешательства. В случае буйного приглашали охранников.

Вскоре послышался деликатный стук в дверь.

— Войдите.

Вошел незнакомец, при первом взгляде на которого Мстиша чуть отстранился и брезгливо прищурился. Красивые мужчины вызывали в нем не меньшее омерзение, чем умные женщины. И то, и другое в понимании Оборышева являлось верхом неприличия.

Так вот, вошедший был неприлично хорош собой.

— Присаживайтесь, — справившись с неприязнью, проскрипел Мстиша. — И представьтесь заодно.

Тот поблагодарил и сел. Красавец. Хорошо хоть не красавчик — черты лица крупные, мужественные. Другая подробность, отчасти обелявшая пришельца в глазах Оборышева, — на диво небрежный прикид. Чувствовалось, что одежку свою посетитель приобретал давно и явно не в бутиках.

— Вожделея, — сказал он.

Мстиша приподнял брови.

— Чего-чего делая?

— Вожделея, — виновато повторил тот. — Это моя фамилия. Егор Трофимович Вожделея. Вот… — Он достал и раскрыл паспорт.

Оборышев бросил беглый взгляд и вдруг, заинтересовавшись, взял документ в руки. Лицо на фото было то же самое, но отталкивающе безобразное. Надо полагать, Егор Трофимович расплачивался за свою вызывающую красоту полным отсутствием фотогеничности. Вспомнились строки Достоевского: «Фотографические снимки чрезвычайно редко выходят похожими, и это понятно: сам оригинал, то есть каждый из нас, чрезвычайно редко бывает похож на себя».

— Так что вы мне хотели сообщить, Егор Трофимович? — спросил Мстиша, возвращая паспорт владельцу.

— Мне надо выступить на телевидении, — сказал тот.

— По какому поводу?

— По поводу того, что со мной случилось… Это очень важно, поверьте…

— Верю. — Мстиша кивнул. — И что же с вами случилось?

— Вчера ночью, — известил пришелец, — мне был голос…

«Охрану, что ли, сразу вызвать? — вяло прикинул Мстиша. — Да нет, пожалуй, не стоит… Вроде смирный…»

— И по этому поводу вы хотите…

— Да.

— Это не так просто, как вам кажется, — с сожалением глядя на помешавшегося красавца, заметил Мстиша. — Вот вы говорите, голос. Чей голос?

— Н-ну… я полагаю… — Посетитель с трепетом взглянул в потолок, отчего стал еще прекраснее.

— Вы верующий?

— Да, — истово сказал он. — С сегодняшнего дня. Точнее, со вчерашней ночи…

— И сразу направились к нам?

— Н-ну… как видите…

— А у батюшки были?

— У батюшки?..

— Вам был голос, — напомнил Мстиша. — Голос, насколько я вас понял, принадлежал Богу… Так?

— Так.

— Логично было бы обратиться к специалисту… А вы сразу на телевидение. Что Он вам сказал, если не секрет? Открыл истину?

— Ну, в общем… Да. Открыл.

— И велел поведать ее остальным? Урби, так сказать, эт орби? Градам и весям…

— Да. Велел.

— Ну и, естественно, — уже с откровенной скукой продолжал Мстиша, — именно вам предстоит стать во главе нового учения…

— Нет.

Оборышев моргнул.

— Как «нет»? — не поверил он.

— Так «нет». Просто сообщить — и все…

Мстиша озадаченно потер ладонью подбородок.

— Хорошо! Вы можете в двух словах изложить сейчас эту вашу истину?

— Конечно. Он сказал… — Прекрасные глаза пришельца слегка затуманились. — Отныне…

— Простите, — уточнил въедливый Мстиша. — Отныне — это когда?

— Ну… с того момента, как человек услышит от кого-нибудь… узнает…

— Понял. Извините, что перебил. Продолжайте.

— Отныне, — провозгласил новоявленный пророк, — телесная красота будет соответствовать красоте духовной…

Мстиша Оборышев приоткрыл рот и медленно откинулся в потертом своем полукресле, влюбленно глядя на посетителя. Какая прелесть!

— А дайте-ка еще раз паспорт!

Взял, раскрыл, вновь сличил лицо с фотографией.

— Таким я был несколько лет назад… — вроде бы застеснявшись, пояснил Егор Трофимович. — И вчера еще был…

— К батюшке! — решительно сказал Мстиша и встал. — К батюшке, к батюшке, к батюшке! Все настолько серьезно, что без благословения иерархов я просто не имею права… Вот ваш паспорт, давайте пропуск, сейчас я его подпишу… А сами — срочно в церковь! Слышите? Срочно! Чем быстрее вы это сделаете, тем быстрее мы с вами выйдем в эфир…

— Да, но…

— Никаких «но», Егор Трофимович, никаких «но»! Жду вас с благословением от наших пастырей…

Мягко, но опять-таки решительно выставив обескураженного красавца за дверь, Мстиша выждал секунд двадцать и снял трубку.

— Ася?.. Это Оборышев. Редакция культуры… Знаю, что знаешь!.. Вожделею Егора Трофимовича… Это фамилия! Так вот, Вожделею Егора Трофимовича (он сейчас выйдет) больше на территорию не пускать! Ни при каких обстоятельствах! И сменщицам тоже передай… Вожделея Егор Трофимович. Вож-де-ле-я… Записала? Ну и славно…

Отдуваясь, бросил трубку, достал сигареты. Двинулся к двери (курить полагалось только снаружи, у черного хода), глянул мельком в зеркало — и чуть не споткнулся. Не веря глазам, подошел поближе, всмотрелся. Вроде бы черты лица остались прежними, но… Нет, красавцем себя Мстиша никогда не считал. Да и никто его таковым не считал! Однако более гнусного отражения Оборышеву видеть еще не доводилось.

Минуту, не меньше, он цепенел, глядя в собственные нагловато-лживые глаза, затем уронил курительные принадлежности и снова кинулся к телефону.

— Ася?.. Еще не выходил Вожделея?.. Нет?! Все отменяется, Ася! Верни его! Слышишь? Верни!

* * *

— Вызывали? — Надменная статная Акулина Истомина вторглась в кабинет Авенира Аркадьича без стука. Впрочем, подобным образом она вторгалась в любой кабинет, разве что за исключением председательского.

Поступью топ-модели, с презрительным видом вихляя челюстью, плечами и бедрами, приблизилась к столу, затем вскинула глаза — и приостановилась, слегка озадаченная.

— Сколько ж вы вчера выпили? — недоверчиво спросила она.

Мужчины (в кабинете их было двое) судорожно сглотнули и переглянулись. Ну ладно, скукоженное личико Авенира Аркадьича и раньше состояло большей частью из морщин, в которых, казалось, гнездились все пороки мира, но вот Оборышев… Пару секунд Акулина зачарованно вникала в странно исказившиеся черты своего давнего друга и любовника, потом, словно бы в поисках эталона, перевела взгляд на висящий позади стола портрет.

По сравнению с коллегами Президент показался ей душкой.

— Тут, собственно… — промямлил наконец Авенир и беспомощно обернулся к Оборышеву. — Мстиша…

Тот шумно выдохнул и с силой отер ладонью лицо, отчего оно, впрочем, ничуть не похорошело.

— Значит, так, — решительно сказал он. — Псих пришел. Вот думаем, не воткнуть ли его в «загранку»…

— Ну и втыкайте. Я-то при чем?

— Посоветоваться хотели…

— Прости, не поняла. Что за псих?

— Боговидец, — напряженно пояснил Оборышев. — Точнее, богослышец. Утверждает, что с сегодняшнего числа внешность человека будет соответствовать его моральному облику…

При этих словах оба мужчины так и впились глазами в Акулину. Известие, однако, особого впечатления не произвело — скорчила пренебрежительную гримасу, вскинула плечи.

— Нет, господа, вы точно вчера перебрали! Какое я имею отношение к вашим психам?

— Что посоветуешь?

— Похмелиться, блин!

Мужчины сглотнули вновь. Было уже ясно, что гримаса, скривившая черты надменной Акулины, останется с ней навсегда. Равно как и кособокие плечи.

* * *

Узнав, что его собираются воткнуть именно в курьезы (официально рубрика называлась «За гранью культуры»), Егор Трофимович Вожделея нисколько не обиделся.

— Это все равно, — кротко молвил он. — Главное, чтобы услышали.

Справедливо рассудив, что терять ему уже нечего, краткую беседу с божьим человеком провел перед камерой сам Мстислав Оборышев. Вопросы в основном задавал натужно игривые, внутренне обмирая при мысли о том, как он со своей нынешней рожей будет смотреться на экране.

Акулина Истомина рыдала в гримерной.

Переснимать не пришлось. Внезапно подурневшая Маня, ассистент режиссера, дала отмашку — и дамский любимчик Рудик отнял от окуляра ошеломительно мерзкую харю прожженного альфонса и сутенера. Обезумевшим взглядом Мстиша Оборышев обвел присутствующих. Каких-нибудь пять минут назад все они выглядели вполне прилично, даже обаятельно. Теперь это была кунсткамера.

— Спасибо! — выпалил он, вскакивая. — У меня к вам, Егор Трофимович, еще пара вопросов наедине… если позволите…

Выволок за рукав растерявшегося Вожделею в коридор, и следует сказать, очень вовремя, потому что из студии послышались уже первые вскрики.

— Так, — хрипло сказал Мстиша. — Вот ваш пропуск — и быстро на проходную!

— Но…

— Нигде не задерживайтесь! И вообще мой вам совет: на люди не показываться. Хотя бы пару дней… Да! Передача — в шесть тридцать по местному времени. Вообще-то в шесть ровно, но пока дело дойдет до «загранки»… Шесть тридцать! Не пропустите…

Глаза его внезапно стали незрячи, и он снова оцепенел, представив, что стрясется с телезрителями в эти самые шесть часов тридцать минут, когда истина безвозвратно уйдет в эфир.

* * *

Домой Мстиша вернулся к восьми, изрядно выпив для храбрости. Несмотря на многочисленные заходы налево, жену свою он любил и со страхом гадал заранее, какая гарпия предстанет его глазам. Внешность у Светы, следует заметить, была самая невзрачная: серая мышка, воробышек. Что же с ней будет теперь? Акулину-то вон как перекосило!

Ключ упорно не желал вставляться в прорезь замка. Наконец хозяйка, не выдержав, открыла дверь сама — и трудно даже сказать, кто из супругов был поражен в большей степени. Вне всякого сомнения, передачу Светлана посмотреть успела, ибо перед Мстишей возникла на пороге маленькая хрупкая женщина ангельской красоты. Оборышев протрезвел от ужаса. Он почувствовал себя раздетым донага. Все его обманы, измены и заначки были теперь оттиснуты на физиономии и в комментариях не нуждались.

Пауза длилась и длилась.

— Боже… — с жалостью глядя на мужа, выдохнула волшебно похорошевшая Света. — Бедняжка ты мой… Сколько ж вам приходится врать на этом вашем телевидении!..

Трудно сказать, откуда и зачем берутся на белом свете порядочные люди, если их появлению естественный отбор, мягко говоря, не способствует. Но вот берутся откуда-то и даже иногда умудряются дожить до совершеннолетия, а то и до преклонных лет, хотя одному богу известно, чего им это стоит. Порядочный человек — публичная пощечина обществу. Своим поведением он как бы опускает окружающих, напоминая им о том, кто они такие. Думается, именно поэтому Христос завещал творить добро втихомолку и ни в коем случае не напоказ. Иначе пришибут.

Естественно, что, стоило схлынуть первому потрясению, Оборышев почувствовал себя оскорбленным. Нет, но как вам это понравится: опять он весь в экскрементах, а она вся в белом! А уж наивное восклицание Светы — и вовсе уязвило до глубины души. К счастью, Мстише хватило ума обиды своей не выдать и покорно испить горькую чашу до дна.

Светлана утешала мужа весь вечер, так что в конце концов он чуть ли не сам уверовал, будто поразившее его безобразие вызвано скорее профессиональными, нежели бытовыми проступками.

На следующее утро позвонил Авениру, сказался больным. Телефон отключил. Пил и смотрел телевизор. Вчерашний сюжет муниципалка прокрутила трижды. В полдень благолепный Вожделея и неподобный Оборышев возникли в столичных новостях.

А ближе к вечеру за Мстишей пришли.

* * *

Визитеров пожаловало двое, оба в штатском. Судя по их обличью, с истиной они тоже ознакомились: у той страхолюдины, что повыше, были глаза маньяка и рот садиста; у той, что пониже и потолще, — жабья физия похабника и сластолюбца.

Слава богу, Светлана к тому времени еще не вернулась с работы.

— Как же это вы? — посетовал маньяк и садист, устремляя на Оборышева ласковый взор и словно бы видя уже собеседника в пыточной камере. — Опытный вроде работник — и так подставились…

Голос его показался знакомым.

«Подставился?.. — желчно подумал Мстиша. — Нет, ребята, не подставился — это я вас всех подставил! А то что ж мне, одному пропадать?..»

— В суд на вас подают.

— Кто?

— Вам всех перечислить?

— А-а… по какой статье?

— Да мало ли! За нанесение ущерба деловой репутации, за причинение вреда здоровью, за оскорбление чувств верующих…

Похабник и сластолюбец помалкивал с матерным выражением лица. Садист продолжал:

— Где вы раскопали вообще этого вашего Вожделею?

— Нигде. Сам пришел.

— Но кто-то же его к вам направил?

— Авенир Аркадьич. Порекомендовал воткнуть в курьезы…

— Вот как? — Двое переглянулись. — Ну, с Авениром Аркадьичем разговор будет отдельный. А вот вы…

— А что я?

— Нет, но предварительную-то беседу вы с Вожделеей проводили? И что же, не заметили после этого изменений в собственной внешности?

— Знаете… в зеркало я смотрюсь редко…

— Не свисти! — неожиданно посоветовал похабник и сластолюбец. — В зеркало он не смотрится! А в гримерке?

— Даже и в гримерке! Нет, ну… заметил, конечно, что скверно выгляжу…

Заврался, запутался, приуныл.

— Шуму много? — спросил он в тоске.

— Не то слово! С двенадцати часов народ как с цепи сорвался. Уровень преступности в два раза сиганул…

— Почему? — Мстиша оторопел.

— Красивых бьют.

— За что?!

— За то, что красивые!

Судорожным движением Оборышев выхватил сотовый телефон, но был пойман за руку.

— Кому?

— Жене!

— Она что? Тоже…

— Да!

Хватка разжалась. Связаться со Светой, впрочем, не удалось — шли короткие гудки. Застонав, Мстиша спрятал сотик.

— Собирайтесь, — сказали ему.

— Куда?

— К ответу, — исторг садист, осквернив и без того циничную мордень кощунственной ухмылкой. — Крови вашей жаждут…

— Ну да, конечно… — окончательно угасая, горестно помыслил вслух Мстиша. — Политики… бизнесмены…

— Политики? Бизнесмены? — хмыкнул маньяк. — Бизнесмены — это еще полбеды. Да и политики тоже: как были уроды — так уродами и остались. А вот жены олигархов…

— Ох-х… — болезненно выдохнул Оборышев.

— Вот именно, — мрачно подтвердил собеседник.

* * *

Привезли Мстишу отнюдь не в полицию, как он ожидал, и даже не в ФСБ, а прямиком в областную Думу. В небольшом зальце с идеологически выдержанной потолочной лепниной собрались жаждавшие крови Оборышева. Повеяло картинами Босха, в частности — «Несением креста». Утешало лишь то, что за овальным столом не восседало ни единой разгневанной мегеры — сплошь мужской пол. Надо полагать, жены олигархов, не решаясь теперь показаться в свет, взамен прислали своих адвокатов, мерзости чьих образин уже давно ничто не могло повредить.

— Вот, пожалуйста, — сказал конвоир, придерживая Мстишу за локоток. — Первый виновник, прошу любить и жаловать…

И началось беснование. Все вскинулись, все обрушились с угрозами, самой мягкой из которых было увольнение. Оборышев только успевал облизываться да озираться.

Наконец главный Квазимодо, подозрительно смахивавший на губернатора, треснул ладонью по столу — и все смолкло.

— Как такое, понимаешь, могло случиться? — мертвым голосом осведомился он в мертвой же тишине.

Ну точно — губернатор.

Пришлось поведать историю с самого начала, по возможности перекладывая ответственность на плечи отсутствующего здесь Авенира Аркадьича. Поначалу Мстише казалось, что участников пандемониума, обсевших овальный стол, он видит впервые, однако мало-помалу из жутких личин начинали вытаивать знакомые черты. Вскоре он угадал почти всех. Элита. Побитый градом цвет общества.

— И как теперь, понимаешь, быть? — угрюмо осведомился главный Квазимодо, дослушав Оборышева.

Тот заискивающе улыбнулся и беспомощно развел руками.

Губернатор засопел.

— Как шкодить, — ворчливо упрекнул он, — так все, понимаешь, горазды, а как отвечать, так, понимаешь… Что скажешь, Олег Аскольдыч?

И посмотрел на садиста и маньяка. Оборышев вздрогнул и тоже уставился. Олег Аскольдович? Ни-че-го себе! Вот это его перековеркало…

— Я связался с нашей епархией, — сухо доложил тот. — Владыка тоже склоняется к мысли, что нас постигла Божья кара…

— Кого? Меня? — взревели за столом. — Ты за базаром-то — следи! Знаешь, сколько я на храм пожертвовал?

Взревевшего одернули.

— У меня создалось впечатление, — как ни в чем не бывало продолжал Олег Аскольдыч, — что владыка совершенно спокоен…

— Да я думаю! — фыркнули за столом. — Им-то чего беспокоиться? У них вон бороды от самых глаз — поди различи, что у них там под бородами!

Одернули и этого.

— Что касается ученой братии, тут полный разброд во мнениях. Психотропное оружие, гипнотическое внушение, кодовые слова… Ну и так далее.

— Погоди, Олег Аскольдыч, погоди! А этот… Вожделея! Он-то сам что говорит?

— Ничего. В данный момент Егор Трофимович Вожделея находится в отделении реанимации. Больничный комплекс, травматология.

«Стало быть, все-таки нарвался… — просквозила скорбная мысль. — А ведь предупреждал я его… Господи, лишь бы Светка убереглась!»

— Выживет?

— Врачи говорят, да. Состояние стабильно среднетяжелое.

Квазимодо издал приглушенный досадливый рык.

— А сам что думаешь?

— Думаю, независимо от того, что с нами случилось, ситуация необратима.

— То есть?

— То есть, хотим мы того, не хотим, а придется приспосабливаться к новым условиям.

Последовал новый взрыв возмущения — и глава областной администрации был вынужден повторно треснуть ладонью по столу.

— Ты это… понимаешь тут… Как тут приспособишься?

Прежде чем ответить, Олег Аскольдович впервые помедлил, должно быть, подбирая слова.

— Ситуация, по-видимому, необратима, — с невозмутимостью, за которой мерещилось извращенное удовольствие, повторил он. — Но не смертельна. Кстати, в прямом смысле. Пока у нас по области, слава богу, ни одного трупа. Для сравнения: в Москве их час назад было уже три.

— Да что вы нам тут про трупы?.. — вскипел очередной потерпевший. — Вот с этим что делать? С этим вот! — И он ткнул себя скрюченными пальцами в совершенно инфернальное мурло.

— Боюсь, тут уже ничего не поделаешь, — с сочувствием отвечал Олег Аскольдыч. — Независимо от рода деятельности грешить все равно приходится, причем грешить профессионально. Не будешь грешить — прогоришь. То есть каждый из нас сейчас перед выбором: либо стать красавцем, но без штанов, либо в штанах, но…

Договорить не дали — и последовало третье по счету тресновение державной ладонью по столу.

— Предлагаю больше не упоминать о том, чего мы не в силах изменить, — выждав, сколько следует, вновь заговорил ужасный Олег Аскольдыч. — В конце концов, внешность — личное дело каждого. Главное сейчас — стабилизировать обстановку в городе. В частности, остановить самосуды. Силы полиции приведены в повышенную готовность, им даны соответствующие указания, думаю, порядок скоро будет восстановлен. Потенциальные жертвы берутся на учет, их, кстати, не так и много…

— Да что она сейчас сможет, полиция? — усомнился некто особо монструозный. — Даже и фоторобота не составишь! А уж словесные портреты…

— Словесные портреты — прежние.

— Да ладно, бросьте…

— Прежние, прежние. Такие критерии, как красота и безобразие, в словесных портретах не учитываются… — Олег Аскольдыч приостановился, окинул взглядом собравшихся. — А теперь я прошу внимания. — В голосе его зазвучали властные нотки, и чудовища, порожденные сном разума, невольно притихли. — Я разделяю ваши чувства, но поймите наконец: то же самое происходит сейчас по всей стране. Не исключено, что и во всем мире — еще не уточнял. Конечно, можно найти крайних… — Он бросил взгляд на Мстишу. — Найти, публично высечь, но симпатичнее от этого никто из нас не станет. Я советую отнестись к случившемуся, как к кризису, тем более что это и есть кризис… Собственно говоря, что произошло? Сменились критерии. Всего-навсего. Постарайтесь это понять, — мягко, как малым детям, втолковывал Олег Аскольдыч. — Возьмите любую из нынешних фотомоделей. В позапрошлом веке (да и в прошлом!) она показалась бы нам уродиной: костлявая, длинная, жердь жердью… Или, скажем, загар. Когда-то белизна кожи считалась первым признаком аристократизма. Теперь наоборот. Раз загорелый, значит, отдыхал где-нибудь на Гавайях…

Чудовища ужасного вида, напряженно слушавшие оратора, ожили, переглянулись. И то ли движение это вышло у них как-то совсем по-человечески, то ли испуг прошел, но не такими уж и звероподобными показались Оборышеву они на сей раз. Секрет, должно быть, заключался в том, что не с кем их было сравнивать. А может, просто успел привыкнуть.

— Я полагаю, — закруглил неторопливую речь Олег Аскольдыч (он тоже не то чтобы похорошел, но хотя бы стал узнаваем), — все рано или поздно утрясется само собой. Но, поверьте, в наших интересах, чтобы утряслось как можно скорее. Стало быть, что? Стало быть, задействовать средства массовой информации: газеты, рекламу, телевидение — и помаленьку-полегоньку ориентировать население на то, какая именно внешность в данный момент соответствует…

— Мы ж тут все разные… — осмелился возразить кто-то.

— Несущественно, — заверил Олег Аскольдыч. — Важно дать понять, что сейчас НЕ является нормой. Все остальное — приветствуется…

Главный Квазимодо издал трубный носовой звук (присутствующие замерли) и страшно воззрился на Мстишу.

— Все понял? — рявкнул он. — Иди работай. Приучай народ к своему рылу…

* * *

Когда отпущенный с миром Оборышев вернулся домой, давно стемнело. Света навстречу не вышла. Она сидела в кухне, уронив руки на скатерть, лицо — на руки. Заплаканный ангел.

— Ланочка… — Мстиша кинулся к жене, оторвал от стола, осмотрел лоб, скулы. Слава богу, ни синяка нигде, ни ссадины. — Ну что ты, родная, что ты?

Всхлипнула, утерла слезы.

— Мстиша… — покаянно призналась она. — Меня уволили…

Выдохнул с облегчением.

— Всего-то? Ну и черт с ними! Другую работу найдешь…

— Не найду, — со страхом сказала Светлана, и ангельские глаза ее вновь наполнились слезами. — В том-то и дело, что не найду… Знаешь, за что меня?

— За что?

— За это! — И она, застонав, двинула себя кулачком в лицо, чудом не разбив свой очаровательно вздернутый носик. — Как увидели, как вскинулись… Директрису позвали! Нам, говорят, амбициозные нужны, деловые… А не лохушки всякие…

— Кто?

— Лохи! Женского рода… Пошла к хирургу — там очередь…

— К какому хирургу?

— К пластическому…

— Ты что, дефективная?! — заорал Мстиша. Светлана вздрогнула. Спохватился, заворковал, оглаживая с нежностью ангельское личико: — Не вздумай… Даже не вздумай, Светка… Ты мне такая нужна, именно такая…

— Безработная? — с горечью спросила она.

— Да черт с ней, с работой! Выживем, Свет! Уж меня-то с моим рылом теперь точняк не уволят… Сам губернатор сказал! — Запнулся, застигнутый внезапной мыслью. — А что за очередь у хирурга? Неужели…

— Да нет. Одни дуры богатые. Все в истерике. Чуть не побили…

— А что хирург? В смысле — ты его спрашивала?

— Говорит, бесполезно. Говорит, это как с отпечатками пальцев: сколько кожу с подушечек ни срезай, все равно потом то же самое нарастет…

— Почему он так уверен? У них же в практике подобных случаев не было!

Ангелочек шмыгнул носом, судорожно вздохнул.

— Не знаю… Может, просто отделаться хотел побыстрее…

Умолкла, поникла, должно быть, переживая заново сегодняшний день.

— Ну почему? — с болью произнесла она. — В чем я виновата?

— В том-то и дело, что ни в чем, — угрюмо ответил муж.

— Господи, — растроганно сказала Света. — Какой ты у меня добрый… — Отстранилась, расширила глаза. — Слушай! А ты, по-моему, похорошел…

Мстиша содрогнулся.

— Упаси боже… — пробормотал он. — Только не сейчас!

* * *

Перед тем как отправиться на кухню и выпить свой утренний кофе, Оборышев долго стоял над супружеским ложем, всматриваясь в безгрешное личико спящей жены. Измученное. Прекрасное.

Бедные вы, бедные… Совестливые, застенчивые, беззащитные. Вам врут — вы верите, вас предают — вы прощаете. Даже имя ваше у вас отобрано: звание порядочных людей принадлежит теперь брюхоногой крутизне, разъезжающей на «лексусах» и загорающей на Гавайях… Вроде бы все уже сделано, чтобы извести вас под корень, а теперь еще и это…

Мстиша повернулся к зеркалу — и стало стыдно до судорог. Одно утешение: с сегодняшнего числа сия мордень — его хлеб, его рабочий инструмент.

Стиснув зубы, прошел на кухню. Пока варил кофе, включил маленький плоский телевизор, убрав звук, чтобы не разбудить Светлану. Взглянул на экран — и чуть не обварился полезшей из джезвы пеной: по дорожке подиума, вихляя челюстью, плечами и бедрами, стремительно шла Акулина Истомина. Отставил джезву, приблизился. Нет, не Акулина… Хотя очень похожа. Гримаса — один в один. И плечи кривые.

Выходит, прав был Олег Аскольдыч: во всем мире творится то же самое.

Ладно. Попьем кофе и пойдем приучать народ к своему рылу…

В прихожей висело еще одно зеркало. Не удержался — бросил взгляд. Да уж, хорош, нечего сказать.

— Охо-хонюшки… Грехи наши тяжкие…

Выбравшись на проспект, огляделся с затаенным страхом. Однако стесняться было некого: все такие, никто не краше. Оборышев повеселел и, с интересом рассматривая встречные хари, направился к трамвайному кольцу.

Внезапно внимание его привлек мужчина, прижавшийся спиной к рекламной стойке. Мужчина был красив и бледен. Смятенный, растерянный, встретившись случайно взглядом с кем-нибудь из прохожих страшилищ, он тут же прятал глаза. Блаженного не трогали. Похоже, обстановку в городе и впрямь удалось стабилизировать — неподалеку маячили двое полицейских, явно следя за тем, чтобы никто не обидел беднягу.

Мстиша крякнул, нахмурился, порылся в карманах и, подойдя, сунул убогому червонец.

Бакалда, июль 2013

Content

Евгений Лукин
Грехи наши тяжкие