Андрис Колбергс

Человек, который перебегал улицу

ЛЕЙТЕНАНТ ДОБЕН, ЗАЙДИТЕ КО МНЕ!

Глава 1

Мне сказали, что это несчастный случай.

Было около двенадцати или чуть позже, а все произошло примерно в десять. Только позднее я счел необходимым уточнить время. Трудностей это не представляет, потому что все телефонные разговоры с дежурным Рижского городского Управления внутренних дел записываются на магнитофонную ленту. Как только набирают ноль-два и дежурный снимает трубку, автомат фиксирует время и начинает запись. Разговор был деловой.

— Дежурный по городу слушает!

— Милиция? Здесь, возле нашего дома, женщина под трамвай попала.

— Давно?

— Только что… Толпа только-только собирается.

— Откуда вы звоните?

— Из своей квартиры… улица Мэтру, сто тридцать девять.

— Номер квартиры?

— Двенадцать.

— Спасибо, что позвонили.

— Не стоит…

Разговор начался в десять часов восемь минут, по-видимому, происшествие от этого момента отделяло не больше минуты.

После разговора события развивались в обычном порядке: приехала скорая медицинская помощь, примчались автоинспекция и эксперты. Все свидетельствовало о том, что произошел несчастный случай. В этом сомнений почти не было. Я говорю «почти» лишь потому, что иногда сомнения могут вызвать даже совершенно очевидные вещи.

Учитывая изложенное выше, я не очень-то хотел ехать осматривать мостовую на месте происшествия, однако приказ есть приказ, и я, взяв служебную машину, отправился.

Сто тридцать девятый дом оказался большим серым зданием с узкими окнами и поэтому выглядел очень массивным. Старинные железные ворота закрывают подворотню до самого верха, асфальтированный двор полон легковых автомашин и мотоциклов. Со двора видно крыло другого здания с аркой, дальше еще одна такая же, а за ней — параллельная улица, по которой проносятся разноцветные автомашины.

Проходные дворы, должно быть, намного сокращают путь: пешеходов здесь не меньше, чем на улице.

Трамвайные рельсы проложены по обе стороны улицы, почти вплотную к тротуарам. Несчастный случай произошел иначе, чем я предполагал вначале. Я думал, что женщина вышла из ворот сто тридцать девятого дома и по рассеянности попала под проезжавший мимо трамвай, но заключение госавтоинспекции было другим. Женщина направлялась к воротам.

Она остановилась на, проезжей части улицы, пропуская трамвай (вагоновожатая ее видела), но вдруг неожиданно оказалась между вагонами. Теперь ей, конечно, уже никто не мог помочь: ее тащило метров двадцать, пока трамвай наконец остановился. На мостовой я увидел песок, которым присыпали следы крови, и начерченные мелом контуры — положение трупа.

Остановив машину напротив дома, мы с минуту наблюдаем, как через ворота входят и выходят люди. Знака перехода здесь нет, однако люди в этом месте переходят улицу или по нескольку человек стоят, ожидая, пока промчится транспорт. В основном это женщины с близлежащих предприятий — этот район построен еще до первой мировой войны, когда Рига росла очень бурно и главным образом за счет домов для рабочих, которые прибывали из сельской местности и заполняли окрестные фабрики.

Женщины обычно используют обеденный перерыв для покупок. Почти у всех в руках авоськи — у тех, которые направляются в сторону ворот, пустые, а у выходящих из ворот — полные. Большинство магазинов находится на параллельной улице. Хотя на этой улице тоже есть магазины: немного дальше впереди виднеется как бы повисшая в воздухе надпись «Гастроном».

— Ты в чем-нибудь сомневаешься? — спрашивает меня шофер.

— Как раз за сомнения я и получаю большую часть зарплаты.

Выхожу из машины и ищу двенадцатую квартиру, чтобы переговорить с человеком, звонившим в милицию.

Лестничная клетка узкая, темная, но чистая. Квартиру я нахожу быстро, двери одиннадцатой и двенадцатой квартир рядом и отличаются лишь тем, что у одиннадцатой косяки обиты латунью и на один замок больше.

Открыла мне бойкая женщина и, прежде чем я успел что-либо спросить, сразу поведала, что она с прошлого года на пенсии, но дома усидеть не может, поэтому работает в столовой уборщицей. Я поинтересовался, как ей пришло в голову позвонить в милицию, и она мне начинает выкладывать гораздо больше, чем мне хотелось бы услышать: с утра она жарила картошку, жир брызгался, и им запачкалась вся плита. Горячей водой и тряпкой она тщательно помыла плиту. До блеска! Окно было открыто. И тут она услышала крик и скрежет трамвайных тормозов.

— Что вы увидели, подбежав к окну?

— Сначала ничего. Гляжу — трамвай резко остановился, и, знаете, было какое-то нехорошее предчувствие. «Что случилось?» — спрашиваю у соседа.

— У какого соседа?

— Из одиннадцатой квартиры. Он тоже к окну подошел.

Комната соседа выступает вперед, образует своеобразный фонарь. В нем рядом с широким окном имеются узкие боковые, так что отсюда улица просматривается в пределах всего квартала.

Словно угадав мой интерес к архитектуре дома, хозяйка замечает:

— У нас квартиры лучше, чем у других, потому что раньше, когда квартиру еще не разделили, в ней жил домовладелец. Занимал весь второй этаж. Здесь, пожалуй, комнат двенадцать было.

— А сосед что-нибудь видел? — Я попытался вернуть разговор к существу дела.

— Он сказал, что ничего понять не может. Да, чуть не забыла… Когда я выглянула из окна, по улицу Лоню бежал какой-то мужчина.

Улица Лоню — довольно узкий проулок. Начинается напротив сто тридцать девятого дома и, сжатый с обеих сторон корпусами двух фабрик, тянется до вокзала. Здесь преимущественно одни пешеходы, машин почти не видно, и кажется, что и дальше по обеим сторонам этого проулка только заборы предприятий и нет ни одного жилого дома.

— Бежал?

— Да, по улице Лоню в сторону вокзала.

Где находился мужчина, когда женщина попала под трамвай? Мог находиться совсем недалеко от нее, может быть, даже совсем рядом. Вполне возможно, что рядом. Может быть, он толкнул женщину. Нечаянно? Умышленно? Как в одном, так и в другом случае у него была причина бежать. Если в такой ситуации человек убегает, то это можно рассматривать как бегство и не без причины.

— Вы его хорошо запомнили?

— Нет.

— Пожилой? Молодой?

— Не знаю. Я видела только, что он убегает.

— Может быть, на нем была приметная одежда? Шляпа? Подумайте, не торопитесь с ответом, подумайте…

— Нет, ничего не помню. Видела только, что он бежал…

Уж мне-то известно, что в правдивости этих слов нечего сомневаться. Она вообще этого человека заметила лишь потому, что он бежал. Бегущих людей мы замечаем потому, что в нас еще живет представление, унаследованное от наших далеких предков, живших тысячи лет назад, когда все бегущее могло стать для них пищей, а они, в свою очередь, могли стать пищей для тех, кто гнался за ними. Зато гораздо больше мы не замечаем вовсе. Чтобы заметить, нужно особенно заострить внимание на том или ином объекте, его-то в ходе уголовного расследования мы и стараемся нащупать, но сразу это удается редко. Однажды преподаватель криминалистики пригласил меня участвовать в эксперименте, который он проводил со студентами четвертого курса, то есть с почти готовыми юристами. Я в то время уже писал дипломную работу. Преподаватель, как обычно, вошел в аудиторию с портфелем, вынул конспекты и начал читать лекцию. Потом он выложил из портфеля на кафедру очищенную брюкву и, продержав ее там некоторое время, положил обратно в портфель. Через две недели мы провели опрос. Оказалось, что большинство студентов вообще ничего не заметили, лишь некоторые сумели припомнить, что это был какой-то овощ, но никто не сказал, что это была очищенная брюква. Вот и мне теперь предстояло выяснить приметы бежавшего мужчины. Что ж, будем надеяться на лучшее.

— Ваш сосед тоже видел бежавшего?

— Наверно.

— Он дома?

— Нет. Он на работе. — И после небольшой паузы уточняет: — Он работает завмагом. Его зовут Альберт Цауна. Я позвоню, узнаю, на месте ли он.

Цауны в магазине не оказалось: сказали, что он собирался ехать на базу, но не знали на какую.

Кто еще мог видеть бежавшего? Другие соседи, окна которых выходят на улицу. Значит, я должен сделать опрос еще в полсотне квартир. Сегодня уже не успею. Прохожие? Можно опубликовать в вечерней газете объявление, чтобы отозвались люди, видевшие несчастный случай. Хотя знаю, что в таких случаях отзываются редко — лишь немногие любят ходить в милицию, по судам, и давать свидетельские показания. Ведь приходится отпрашиваться с работы или менять привычный ритм жизни. Главное, что свидетели в подобных, случаях уверены — речь пойдет о нарушении правил движения, то есть не бог весть каком важном происшествии, хотя известно, что пьяный шофер за рулем опаснее дюжины взломщиков. Но принято думать иначе — именно поэтому еще долго будут думать иначе. Другое дело, если речь идет о поимке бандита — был такой случай, когда телевидение обратилось за помощью к населению, — казалось, нам одновременно звонят со всех телефонов Риги. Дежурные отделов не успевали «отсеивать зерно от плевел» — сигналов было так много, что оперативные машины накатали лишние сотни километров, и мы уже решили: допущена какая-то ошибка, из-за которой мы сами себе осложнили всю работу. Однако уже на следующий день вечером опять же при помощи телевидения мы объявляли благодарность всем, кто помогал — бандит сидел в таком месте, где уже не был опасен. Но на сей раз дело другое — дорожное происшествие помощников не активизирует.

Кто еще мог видеть мужчину? Вагоновожатая. С нее и надо начинать.

— Могу ли я воспользоваться вашим телефоном?

— Да, конечно!

В госавтоинспекции трубку сняли сразу.

— Вас беспокоит инспектор угрозыска Юрис Добен… — говорю я официально и с холодком, но в трубке радостно отозвались:

— Привет, старина!

Это немного выбивает меня из колеи. Но если ты всю жизнь прожил в Риге и тебе уже двадцать семь, и если ты просиживал штаны не только в средней школе, но и в университете и при этом не был домоседом да еще учился у Жаниса Дзениса технике ударов правой, которую следует применять, когда противник загнан в угол ринга, да еще если ты нарочно обходил стороной разрекламированные курсы танцев, а на вечеринках осваивал рок-н-ролл, чарльстон, твист и шейк, если на все на это хватало времени, тогда к тебе часто с полным правом многие обращаются: «Привет, старина!» В таких случаях не сразу угадываешь, кто это говорит, а признаться, что не узнаешь, как-то неловко. Приходится выкручиваться.

— Привет!.. Меня интересует дело о несчастном случае на улице Мэтру…

— Женщина под трамваем?

— Да.

— Это дело у меня; что именно тебя интересует?

— Вагоновожатая.

— Тогда двигай сюда, она еще здесь!

— Какой у тебя кабинет?

— Слева от входа.

— До встречи! — Положив трубку, я говорю хозяйке:

— Мне надо повидать вашего соседа.

— Он обычно бывает около восьми, — любезно отвечает она.

Глава 2

В последние годы, с тех пор как автомашины начали вытеснять людей из города, помещение автоинспекции превратилось, пожалуй, в наиболее обжитую территорию. Во всяком случае коридор нижнего этажа и на сей раз битком набит гражданами и гражданками, которые штудируют брошюры правил уличного движения. Свободного места нет, поэтому люди держат их буквально над головой. Нет никакой надежды протиснуться через эту толпу в другой конец коридора, к лестнице, ведущей на второй этаж. Конечно, если бы на мне был китель с лейтенантскими погонами, который висит сейчас дома в шкафу, эта живая стена сразу расступилась бы. Но я одет в серый вязанный джемпер, свидетель тех времен, когда я был женат.

— Может, вы все же пропустите меня? — настоятельно обращаюсь я к человеку, который упрямо не замечает меня.

Он медленно, неохотно уступает дорогу, а вокруг сразу начинают шуметь: один уже зашел только кое о чем спросить, но вот уже целый час не выходит.

В большой приемной на втором этаже пустовато. Два человека за столами пишут объяснительные; женщина с покрасневшими от слез глазами покусывает уголок носового платка. На ней шинель с нашивками трамвайно-троллейбусного управления, и я не сомневаюсь, что именно эта женщина мне нужна.

— Привет, старик! — обращаюсь я к человеку за письменным столом, хотя его звание выше моего, да и сам он стал круглым и солидным, как новый серебряный рубль. Учились мы на разных курсах, но в университетской баскетбольной команде были самыми низкорослыми. В те времена баскетбол еще не был, как сейчас, игрой великанов, и мы ростом в метр восемьдесят были обречены представлять только защиту, бросать «дальние» и «полудальние», с тоской поглядывая на отскакивающие от щита мячи.

— Что тебе не сидится?

— Будто не знаешь!

— Это обыкновенный несчастный случай. Вскрытие еще не делали, но мне кажется, бабенка была крепко под мухой. Она пропустила первый вагон, а потом не глядя поперлась вперед. С левой стороны у трамвая между вагонами нет решетки. У перекрестка трамвай снизил скорость, и она угодила прямо между вагонами.

— Что за перекресток?

— Там же напротив — улица Лоню. Такая маленькая улочка, ее оккупировали пешеходы. Водители трамваев это знают и всегда снижают здесь скорость.

— Свидетели есть?

— Да. Один в приемной пишет объяснительную, можешь с ним поговорить. — Хозяин кабинета поднялся, освободив для меня место за письменным столом. — Почему это дело так тебя интересует?

Пожимаю плечами. Я и сам пока не понял, чем именно этот несчастный случай привлек внимание Шефа.

— Шеф приказал.

— Ага! Значит вы тоже зовете его Шефом!

— За глаза — Шефом, в глаза — товарищ полковник.

— Вы думаете, он это не знает?

— Думаю, что он всегда все знает.

— Будь здоров! — Но, дойдя до двери, он поворачивается и добавляет: — С вагоновожатой ты поосторожнее: она очень переживает. Чуть не забыл — привет Гите!

— Вот этого не обещаю, — стараюсь говорить как можно спокойнее.

— Почему?

— Мы разошлись. Весной.

— Извини, но мне и в голову не могло прийти, что вы можете развестись.

— Знаешь, мне тоже.

— Ну, пока!

До сих пор все, что напоминает о разводе с Гитой, причиняет мне боль. Я, конечно, стараюсь скрывать это, так же, как и сейчас, но тупая боль не проходит.

Вагоновожатой лет тридцать пять, красавицей ее не назовешь, но и некрасивой — тоже: она из тех женщин, которых мужчины обычно не замечают, но тот, кто заметит и женится, не пожалеет.

Она знала, что в случившемся не виновата, что ее и не обвиняют, но все-таки происшедшее — факт, что при ее участии — не прямом, не наказуемом, может, даже случайном, но все-таки участии — погиб человек. И это она переживает трагически: то плачет, то курит, то отвечает совсем невпопад, и все время твердит, что должна была и могла еще раз посмотреть в зеркало. Мои возражения — водитель не обязан все время смотреть назад — тоже не помогают. Она решила написать администрации депо заявление с просьбой, чтобы ее перевели на другую работу, и это, наверно, к лучшему, потому что водить трамвай она пока не сможет.

— У нее остались дети? — внезапно спрашивает она.

— Мы о ней не знаем абсолютно ничего, — говорю я.

— Может быть, малыши в детском саду… Ждут…

Она сильно этим растравляет себя, и я чувствую, что разговор надо закончить как можно скорее. Злюсь на себя за честность — ведь я мог бы солгать, что у погибшей нет ни детей, ни мужа, вообще никаких родственников. К счастью, заходит шофер нашей дежурной машины узнать, куда я запропастился, и я прошу отвезти свидетельницу домой. Беседа у нас не получилась, однако я узнал то, что меня интересовало. Женщину вагоновожатая видела, мужчину — нет. Может, он вообще только плод фантазии словоохотливой пенсионерки?

Но думать так мне пришлось недолго.

В момент происшествия трамвай, оказывается, был почти пуст. В вагоне находилось всего несколько человек. Мужчина средних лет сидел слева, со стороны кабины водителя. Он пришел сюда не из сочувствия к вагоновожатой и не для того, чтобы постараться как-нибудь повернуть все в ее пользу. Такие свидетели мне наиболее симпатичны. Он не принадлежит и к тем, кто считает, что своими показаниями сможет уничтожить все зло на свете.

Это был ценный свидетель: в отличие от вагоновожатой он не мог смотреть вперед, он мог смотреть только в сторону, что и делал.

Когда он точно пересказал все, что написал в объяснительной и что соответствовало показаниям вагоновожатой, я неожиданно спрашиваю:

— А вы больше ничего не заметили? В движении?..

Он на мгновенье погружается в раздумье, потом, прищурив глаза, говорит:

— Видел мужчину… Как же, конечно, видел… Он бежал по улочке… Как же она называется?..

— Лоню…

— Да, Лоню… Трамвай уже тормозил…

— Он толкнул женщину?

— Нет, этого я не знаю… Женщина уже промелькнула за окном. Совсем близко. Потом раздался крик, трамвай затормозил, я обернулся, увидел бегущего мужчину, но не придал этому Значения, я вскочил посмотреть, что случилось с женщиной, но так и не увидел. Тут трамвай остановился.

— Как был одет мужчина?

— Не знаю, не могу сказать.

— В головном уборе? Без?

— Не могу сказать.

— А женщину заметили?

— У нее была коричневая сумочка с круглой хромированной застежкой. Чешская.

Наверное, заметив на моем лице недоверие, он торопливо добавляет:

— Не удивляйтесь! По профессии я модельер галантерейных изделий, дамских сумочек тоже. Несколько лет назад у нас был спор не на жизнь, а на смерть. Именно по поводу этих круглых пряжек. На одном из наших больших машиностроительных заводов в отходы штамповки выбрасывали металлические кругляшки точно такого размера, какой нам был необходим для пряжек. Первую партию мы получили по стоимости отходов, а вторую… Простите, я увлекся!

— Продолжайте, продолжайте… — После напряженного разговора с вагоновожатой для меня это хорошая разрядка.

— Попробую короче. Вскоре завод заломил цену — и начались споры. Вот почему такие застежки я теперь за километр узнаю.

— Значит, сумочка все-таки рижская?

— Нет, модели даже не похожи. Только пряжки.

— А что вы еще заметили?

— Можно откровенно?

— Конечно.

— В женщине было что-то вульгарное. Она производила впечатление легко доступной. Простите, если я ошибаюсь, но мне так показалось.

Это все.

Я вернулся к себе в отдел. Через несколько минут звонит Шеф. Должно быть, он просил дежурного доложить ему о моем прибытии.

Глава 3

— Лейтенант Добен, зайдите ко мне… — И в трубке слышны частые гудки.

В какой форме это сказано? Как сообщение? Как приказ? Наверно, все-таки как приказ, потому что сказанное им всегда точно исполняется. Почти всегда. Потому что Шеф никогда не дает заданий, которые нельзя выполнить. Если же он сам не уверен, что задание выполнимо, то никогда не забывает добавить — «пожалуйста, попытайтесь!»

Кладу документы в сейф, закрываю кабинет и иду к нему — наверх.

Коридор длинный, с голыми стенами. Удивительно, но стенды наглядной агитации делают их еще оголенней. Это оттого, что они лишены теплоты. Напротив двери моего кабинета висит стенгазета. Огромная фанерная доска с огромными — тоже фанерными — буквами поверху — «На страже порядка». Бугристые буквы позолочены. Еще со школьной поры помню, как это делается: буквы смазать клеем, посыпать крупой, а потом покрыть бронзовой краской. На скамье, прямо под стенгазетой, как бы под венцом из золоченых букв «На страже порядка», обычно сидят граждане, — случается, и с наголо бритой головой, — которые моими стараниями попадают в объятия суда, а позже в исправительных колониях узнают, как труд из обезьяны сделал человека.

Стучу в дверь.

— Войдите!

Кабинет у Шефа просторный, с большим письменным столом, к которому примыкает длинный полированный стол. Вместе они образуют букву Т. Это для совещаний. В кабинетах с такой расстановкой мебели располагается особая категория людей, которые в действительности являются или стараются произвести впечатление хороших организаторов. Если от такого Т-образного стола кого-либо переводят к обычному письменному, то это почти всегда означает понижение в должности. Наш Шеф обстановку своего кабинета воспринимает как нечто само собой разумеющееся, никогда никто не замечал у Шефа ни привязанности к ней, ни отрицания. И это делает Шефа в наших глазах особенно симпатичным.

— Присядьте, Добен!

— Благодарю! — Я сажусь на стул поближе к письменному столу.

Шеф курит длинные кубинские сигареты с черным табаком и едким дымом. Как обычно, он какое-то время молчит. Сосредоточивается. Как прыгун перед прыжком или копьеметатель перед броском.

Он высокий, всегда загорелый. Ему пятьдесят пять лет — вдвое больше, чем мне — и выглядит соответственно.

Костюмы он шьет у хорошего портного и довольно яркие, воротничок рубашки всегда чистый, педантично отглажен, галстук модный, с модным узлом. Шеф носит лимонно-желтые туфли, лимонно-желтые перчатки и такого же цвета кожаную шляпу. И большие темные очки.

У него массивные золотые запонки и массивные золотые часы с браслетом. Если бы все эти вещи носил я, то наверняка выглядел бы пижоном, а он, учитывая его положение, возраст и занимаемую должность, этими атрибутами производит обратный эффект, выглядит как бы еще важнее, даже символизирует основательность. Мы знаем, что некоторые над его манерой одеваться посмеиваются — особенно те, кто являются как на парад.

— Добен, что вы успели сделать? Вы уверены, что это несчастный случай?

— С места происшествия убегал какой-то мужчина…

— Есть подозрения?

— Подождем заключения медицинской экспертизы. Автоинспекция считает, что это обыкновенный несчастный случай.

— А вы?

— Мне не нравится этот убегающий мужчина. Личность женщины еще не установлена?

Шеф качает головой. Может он хочет еще что-то сказать, но его перебивает голос секретарши из селектора на самом краю письменного стола:

— Товарищ полковник, из банка…

— Пусть войдут!

Короткий стук в дверь, и в кабинете появляются два невысоких вежливых человека.

— Мы из банка, — говорят они в один голос.

— Присаживайтесь! — Шеф указывает на стулья и кладет перед ними на стол коричневую дамскую сумочку с никелированной пряжкой.

Мужчины, словно они только этим и занимаются ежедневно, открывают сумочку и вынимают оттуда деньги. Сторублевками. Целую кучу денег сторублевками. Я никогда не видел столько денег сразу и, наверное, никогда больше не увижу. Но у этих двоих деньги, кажется, не вызывают вообще никаких эмоций, у них даже глаза не заблестели. Один из них деловито пересчитывает. Пальцы его так и мелькают.

Сотенные сложены ровными пачками по девять и перегнутой пополам десяткой. Пересчитав пачку, первый мужчина подвигает ее другому, и тот также пересчитывает, — только пальцы мелькают.

— Одиннадцать тысяч четыре рубля шестьдесят копеек, — наконец объявляет первый мужчина, — сейчас выпишу чек.

Эти четыре рубля с копейками рядом с остальной кучей денег напоминают мне крошки на неубранном столе.

— Будьте любезны! — говорит Шеф.

— Пожалуйста! — Шефу подается заполненный бланк, который он внимательно изучает.

Другой мужчина открывает свой портфель «на молнии» и складывает деньги.

— Может быть, вам дать охрану? — спрашивает Шеф.

— Спасибо. Нас внизу ждет банковская машина, — говорит первый и встает.

— Спасибо и до свидания! — откланивается другой.

Оба исчезают.

Шеф испытующе смотрит на меня.

— Сумочка той женщины. Я, Добен, об этом заранее не говорил, чтобы не побуждать вас к преждевременным выводам.

БИОГРАФИЯ ВИЛЬЯМА АРГАЛИСА

Глава 1

Когда он проснулся, Беата и сын уже ушли. Рабочий день у Беаты в больнице начинался рано, но из большой любви к порядку она старалась всегда прийти раньше, чтобы к появлению уборщицы и санитарок все было наготове, и они не сидели бы, ожидая сменного белья, соды для мытья полов или чего-нибудь другого. Беата — образцовая сестра-хозяйка, и администрация больницы нередко ставила ее в пример другим.

Он повернулся, чтобы посмотреть на часы. Пружины под ним заскрипели. Девять. Пора вставать.

«У Ролиса начался второй урок», — подумал он.

За окном был скучный пасмурный октябрь. Мелкий, похожий на туман, дождь: на жесть оконного наличника падали редкие тяжелые капли. С крыши.

Он все еще флегматично смотрел на часы, которые весело тикали на полированном столе, как бы катая секунды по его скользкой поверхности.

Комната, как всегда, была прибрана, словно к празднику. Беата аккуратно повесила на спинку стула его одежду, которую он кое-как разбросал вчера вечером.

Темный дубовый паркет тускло поблескивал — как озеро ночью.

Пора вставать, снова подумал он, но продолжал лежать, глядя на часы. В голове гудело, во рту пересохло, под ребрами кололо, и абсолютно ничего не хотелось делать.

— Я не алкоголик! — внезапно со злостью выкрикнул он. — Я содержу семью! Я приношу домой зарплату целиком и даже больше!

В квартире никого не было, и он мог кричать сколько угодно.

— Всем бы такой достаток! — выкрикнул он опять, посмотрев на телевизор с большим экраном, который был виден через открытую дверь в другую комнату.

«Почему я кричу? Чтобы услышать свой голос? Чтобы убедить себя? В чем?»

И он умолк, устыдившись.

Стрелки часов неумолимо двигались вперед. Как бы подчиняясь им, он встал, пошел в ванную комнату и открыл кран с горячей водой. И его день начался. Как обычно, с бритья и ванны. Руки немного дрожали, он боялся, как бы лезвие, сбривая щетину, не поранило кожу.

После ванны он почувствовал себя бодрее, но знал, что это ненадолго, если не подкрепиться черным кофе. Он зажег газ и поставил кофейник с водой на огонь.

На кухонном столе его ожидал завтрак, накрытый чистым полотенцем. Он намазал белый хлеб паштетом и заставил себя съесть бутерброд. Как следует он поест за обедом.

Превосходно отглаженная сорочка — Беата после прачечной их всегда переглаживает — галстук, костюм, несколько движений щеткой по туфлям, плащ, шляпа. Готов.

На улицах уже не было утренней сутолоки, автомашины тоже поредели — катились не спеша — мягко, тихо, без завываний и скрипа тормозами.

«Пойду пешком, — решил он. — Так лучше».

Он миновал новую Гертрудинскую церковь, магазин «Умелые руки», где продавались всякие неликвиды промышленных предприятий. Магазин окружила толпа женщин с мешками; миновал Видземский рынок, кафе, где даже по утрам можно выпить коньяку, пересек улицу Миера, глянул вправо на небольшой скверик, примыкающий к забору больницы, отвернулся и, опустив голову, ускорил шаг. Там опять сидели они, те, кто наводил на него ужас своим существованием.

На скамейке в сквере, нахохлившись, как несчастные промокшие воробьи, томились шесть-семь человек. Вернее, то, что осталось от людей. «Синяя дивизия», у которой не было ничего общего с «Голубой» — корпусом Франко, брошенным на помощь фюреру. Старуха Оля, которая несколько лет назад приторговывала рыбой, а теперь попрошайничала и воровала по мелочам, наливала в стакан мутное фиолетовое пойло. На стакан с жадностью смотрели ее собратья.

Вот, наконец, и мастерская. Заказчики, утонув в глубоких мягких креслах, перелистывали журналы мод.

— Доброе утро! — поздоровался он с приемщицей, которая за своим столиком нумеровала квитанции.

— Доброе утро, начальник!

Он исчез за портьерой. Его комната — закройная — была пуста, но в соседних уже гудели швейные машинки, и было слышно, как гладильщик Саша расставляет на чугунной печурке свои утюги. Как профессионал Саша не признавал электрических утюгов, они казались ему слишком легкими, особенно когда приходилось гладить тяжелые зимние пальто. Перейдя сюда из другой мастерской, Саша привез с собой и свою чугунную печурку с набором утюгов, которым было не меньше ста лет, — литые, очень тяжелые, с истертыми ручками, утюги вставлялись в специальные гнезда. От печурки в помещении стояла немилосердная жара, из-за которой работницы, летом Одевавшие совсем легкие халатики, даже при настежь раскрытых окнах чуть ли не в обморок падали. Однако работа с этими утюгами спорилась намного быстрее, поэтому никто не роптал.

Вильям повесил плащ в шкаф, посмотрелся в зеркало — волосы причесаны безукоризненно. «Синяя дивизия» все не выходила из головы.

И почему таким разрешают шляться где попало? Он снова стал думать о пьяницах в сквере, потерявших человеческий облик.

Длинный, обтянутый сукном стол для раскройки ждал его. Он достал из ящика стола прямые и фигурные лекала, сантиметр, вынул из замшевого футляра большие ножницы и заточил мелок.

Так они, черт бы их побрал, сидят там каждое утро! И лакают денатурат!

Он бросил мел, подошел к телефону и набрал номер милиции.

— Дежурный слушает, — отозвались на другом конце провода.

— Говорит заведующий ателье мод Вильям Аргалис. Послушайте, это уже невозможно терпеть! Каждое утро, идя на работу, я вижу одно и то же — в сквере на углу улицы Миера толкутся разные деклассированные элементы. Распивают алкогольные напитки, сквернословят. Мимо ведь ходят женщины и дети… Приезжие могут невесть что подумать о нашем городе… Делайте же что-нибудь!

— В сквере на углу улицы Миера?

— Да.

— Проверим…

— Пожалуйста, проверьте! До свидания!

— Всего хорошего!

Когда он положил трубку, у него словно камень свалился с плеч.

— Что на тебя нашло, Вильям? — спросил незаметно вошедший Саша, присев по обычаю портных на край стола. Очевидно, он слышал весь разговор.

— Противно смотреть!

— С ними никто ничего не сделает. Это неприкосновенные личности.

— Отволокут в вытрезвитель как миленьких!

— Таких не волокут. Вытрезвитель их не принимает, потому что взять с них нечего — там их всех знают в лицо.

— По мне пусть с ними делают что хотят, но чтоб они там не болтались.

— Ничего не выйдет! Поверь мне! Пробовали их заставить работать, но какие из них работники! Стянут что-нибудь по мелочи и опять пропали. Ты бы таких взял? Нет, не взял бы! А другие, думаешь, глупее? Слушай, у меня винишко есть.

— Не хочу.

— Совсем?

— Потом. Может быть.

— Потом может и не будет.

— Не помру. Я кофе выпью.

— Смотри, этим кофе сердце испортишь! Да, твой завмаг ждет примерки. Не заметил?

— Нет.

— Тут он, тут! Прикатился, как бочонок… Может, все же налить полстаканчика, я принесу.

— Не надо!

И Вильям уже искал среди сметанных к примерке костюмов полосатый пиджак завмага. Это был выгодный клиент, костюмы он шил часто, хоть и заведовал магазином готового платья.

Отыскав пиджак, Вильям выглянул в вестибюль и позвал:

— Товарищ Цауна!

Альберт Цауна был из тех, кто всегда над чем-нибудь посмеивается. Он посмеивался над своей лысиной, над своими пятьюдесятью годами, над собственным большим животом, который от смеха колыхался между узкими лентами модных подтяжек. Смех его не был ни навязчивым, ни фальшивым, за ним не скрывались ни досада, ни колкость — Цауна смеялся искренне, от души радуясь тому, что ему выпало счастье жить в этом мире. И своей искренней радостью он охотно поделился бы с другими.

С Вильямом они были знакомы уже лет пять. Вильям теперь не мог бы припомнить, кто из знакомых направил Цауну к нему.

— Мне говорили, что вы сумеете сделать меня тонким, как тростинка, — сказал Цауна при первой встрече. — Уважьте на радость моим девочкам в магазине. Как в той песенке поется: «На берегу Даугавы стройный красавец Пидрик жил…»

— Кто вам шил до сих пор?

Цауна назвал имя старого и дорогого мастера-частника.

Вильям немного заколебался. Он знал, что его знаменитый коллега работает аккуратно, хотя и допускает ошибки, свойственные многим старым мастерам. Достигнув мастерства, они считают, что взобрались на предельную высоту. Они так и говорят: «Дальше идти некуда!» И сражаются между собой по пустякам, причем каждый считает себя достигшим недосягаемых высот. Глубже и шире смотреть обычно им мешает недостаток знаний. Ведь до конца тридцатых годов считалось, что ремесленнику достаточно уметь читать и писать, поэтому редкий из них имел полное начальное образование.

Моды менялись, как по двойной спирали, один за другим в моделях оживали старые элементы, над которыми довоенные мастера работали еще десятки лет назад: поэтому они думали — раз для них в этом нет ничего нового, достаточно перенести на костюм старые элементы, и он станет модным. Все как будто ладилось, получалось правильно, опытной рукой можно было иногда и подправить, и подгладить, но все же клиенты замечали, что костюмам не хватает той элегантности, которая на картинке в журнале мод. Это вызывало недоумение. Почему? А причина крылась в самой основе — в системах покроя, по которым работали старые мастера. Системы рождались, отживали свой век и отмирали, уступая место другим, более сложным, более соответствующим замыслам модельеров.

В разных странах мира системы разрабатывались, перерабатывались и из года в год совершенствовались, работали целые институты, стремясь к элегантности кроя и экономии материалов. Старым мастерам уже казалось невозможным освоить эти системы. Они обучились своему ремеслу по книгам Кадикиса, по системе Кадикиса, когда для раскроя костюма требовалось всего около двух десятков формул, а теперь приходилось работать по методу Мюллера из Западной Германии, разработавшему уже около двухсот формул. Если новые книги институтов моделирования и доходили до старых мастеров, то заглянув в них, они находили их слишком сложными и не признавали. Зачем напрягать мозги какой-то алгеброй, если «по Кадикису» просто и ясно: раздели объем бедер на четыре и прибавь один сантиметр. Зачем ломать голову, если заказчиков полно — целые очереди — и платят они те же самые деньги?

Вильям Аргалис принадлежал к поколению, которое начинало свою карьеру закройщика не с метлы в мастерской хозяина, а после окончания техникума, и с алгеброй Вильям справлялся без особых усилий. К счастью, ему не чуждо было и профессиональное честолюбие.

И если Вильям малость и заколебался перед тем, как нанести удар по авторитету старого мастера, то дело было не в нем самом — в себе он был уверен — Вильям опасался за свою бригаду швей; ведь он работал не в ателье высшего разряда, а в мастерской второй категории. Ладно, решил он наконец, — если что не получится, сам посижу за машинкой.

Но и на сей раз пиджак на завмаге сидел как литой и Цауна весело болтал, пока Вильям булавками наживлял высоту плеч:

— Вы, мастер, меня совсем разорите! Если у человека такой превосходный портной, как вы, он уже не может спокойно пройти мимо отреза. Руки сами тянутся к кошельку в кармане. Это, наверно, уже десятый костюм, который вы шьете, не так ли?

— Примерно.

— Ну, это не так уж много. Был такой французский писатель Бальзак, так после его смерти осталось сто жилетов. Жаль, что теперь жилеты не модны, в жилете я всегда чувствую себя очень удобно. Пиджак малость мешает, когда надо что-нибудь перенести или поднять. Теперь ведь директор магазина — наполовину грузчик — частенько самому приходится вкалывать. В подсобные рабочие на склад никого не заманишь… Что, уже все? Просто жаль снимать!

— Зайдите денька через три. Думаю, костюм будет готов.

— Ничего, ничего, — махнул рукой Цауна и начал одеваться, — мне не к спеху. Поспешишь — людей насмешишь.

Одевшись, Цауна ловко открыл портфель, вынул большую, завернутую в папиросную бумагу бутылку и поставил ее на стол.

— «Гавана клаб». По чайной ложке, отходя ко сну, или по стакану по утру, хи-хи-хи!

— Спасибо! — Вильям привычным движением поставил бутылку в небольшой шкафчик. Там она звонко стукнулась о другие — уже пустые.

— До свидания!

— Всего хорошего!

Цауна, должно быть, не успел еще выйти на улицу, как Саша уже был тут как тут.

— Ну как? Хорошая водка?

— Нюх у тебя хороший. Уже под градусом?

— Немного. Совсем чуть-чуть.

— Иди, работай!

— Какая уж работа, если подчиненному приходится выпить не только свою порцию, но и за начальника.

— Иди, меня люди ждут!

Саша вовсе не обиделся за то, что его прогнали гладить. Он никогда и ни на что не обижался.

Клиентов набралось с дюжину или даже больше, но Вильям управился быстро — в отличие от «старых мастеров» на примерку он много труда не затрачивал. Больше времени у него уходило на раскрой: система Мюллера требовала точности.

Как только Вильям разложил материю на столе и заточил мелок, снова появился Саша.

— Послезавтра двадцать первое число, — сказал он.

— Ну и что? — угрюмо спросил Вильям.

— День работников пищевой промышленности. Я прочитал в календаре. Булки ем? Ем. Значит, я просто обязан выпить за пищевиков. Ты ведь тоже ешь хлеб. — Саша со свойственной пьяницам настойчивостью не принимал никаких возражений.

— Если ты выпьешь еще рюмку, будешь совсем в стельку.

Вот это уже было неправдой. Старый Саша никогда не напивался в стельку, он всегда держался на одном уровне опьянения и, выпив, не шатался по мастерской, а работал.

— То, что я выпил раньше, уже испарилось возле моей горячей печки.

Вильям махнул рукой.

— Смотри, только одну! — пригрозил он.

Саша достал из шкафчика бутылку, отвинтил металлическую пробку, налил себе стакан и выпил.

— Вот это вещь! — выдохнув, похвалил Саша. — Хочешь?

— Нет.

— Ну, а если хорошенько подумать? Ведь полегчает: вчера мы все-таки перебрали.

— Занесла нечистая этого балбеса с его спиртом.

Саша уже наливал.

— Половинку, — предупредил Вильям.

Ром вкатился в горло легко и нежно, как шарик.

— Ладно, надо идти утюжить! — Саша поставил бутылку в шкафчик. — Зайду потом.

Вильям разложил на ткани выкройки, отметил контрольные размеры, обвел контуры больших выкроек и, стирая их, подогнал к контрольным. Дальше шли мелкие детали. Ничего нового для него в этом не было, порядок выкроек почти не менялся, и полстакана рому, конечно, помешать не могли. Наоборот, — он взбодрился. Вильяма тревожило только то, что он все чаще теперь выпивал по утрам. Несколько лет назад в мастерской браться за стаканы осмеливались только после закрытия, теперь это делали уже после обеда, а сам он нередко начинал еще раньше, хотя проснувшись утром, твердо обещал себе: сегодня ни капли. Вначале тревогу вызывала неспособность сдержать данное себе слово. Затем еще большую тревогу вызывало то, что он уже каждое утро обещал себе не пить, но всякий раз нарушал это решение без особых угрызений совести.

— Товарищ Аргалис, к телефону! — позвала приемщица.

Вильям по голосу узнал Цауну.

— Уважаемый мастер, у меня предложение, достойное внимания!

— Да, я слушаю, — Вильям думал, что Цауна захочет изменить фасон пиджака. Кое-что еще можно было сделать.

— Предлагаю пообедать вместе.

— Хм…

— Не откажите, сделайте милость! Это будет не простой обед. Во всяком случае, я надеюсь.

— Надо подумать…

— Мастер, я буду ждать! Спускайтесь ко мне в магазин, когда освободитесь от неотложных дел. До свидания!

Вернувшись в свою комнату, Вильям решил пропустить еще полстаканчика. Рома в бутылке заметно поубавилось — верный признак, что Саша приходил еще раз. Нет, уж лучше идти обедать, чем нализаться здесь с Сашей!

Магазин Цауны был недалеко. Он располагался за углом — в неоштукатуренном кирпичном здании, и из-за больших витрин помещения его хорошо просматривались. Магазин был небольшой: здесь работало всего несколько продавщиц, но находился он на бойком месте, выручку он тоже давал приличную — покупателей тут всегда полным-полно.

Длинные хромированные штативы тянулись во всю длину зала, на них пальто и костюмы висели так, чтобы покупатели могли товар поближе рассмотреть и пощупать. Это им нравилось, и покупали здесь охотно.

Вдоль внутренней стены расположились примерочные кабины, возле них стояли продавщицы в голубых халатах.

За примерочными кабинами — дверь с респектабельной черной табличкой «Директор», за ней крутая лестница вела в подвал. Была еще вторая лестница, которая вела во двор. Это служебный вход — по утрам, когда магазин еще закрыт, этим входом пользовался персонал, сюда подвозили товар и подъезжали инкассаторы. Обе лестницы вместе как бы образовывали букву «V», которая нижней точкой упиралась в склад, забитый такими же штативами и вешалками, как и наверху.

В одном из углов склада — ярко освещенная будка, в которой за небольшим письменным столом сидел Альберт Цауна и что-то отмечал в накладных. За его спиной как охрана стояли два голых манекена ярко-розового цвета.

— Вот тут, мастер, я и обитаю, — весело сказал Цауна. — Сейчас пойдем! — Он уже надевал пальто. — Ничего особенного в нашем магазине нет… Дыра! Но в другой магазин переходить не хочется, план мы тут перевыполняем. Зачем мне шикарный кабинет при пустом кошельке? А на базе я умею выбить хорошие вещи. Может, вашей супруге нужна шуба? Несколько штук у меня есть. Сибирская белка. Дороговато, правда, но крашеный кролик тоже ведь не дешево стоит. А эти синтетические… Настоящие дамы такое не носят. Сибирская белка — редкость, на прилавках таких шуб не бывает.

— Нет, не надо.

— О, тогда вам повезло с женой! Вы на зависть удачно женились! Я не знаю ни одной женщины, которая не нуждалась бы в шубе.

Беата, правда, о шубе мечтала давно, но таких денег у Вильяма не водилось.

Глава 2

«Вилнис» — небольшой уютный ресторан. Стулья обтянуты красной искусственной кожей, пол натерт до блеска, неброский интерьер. По вечерам здесь не танцевали, и это в значительной мере определяло состав посетителей — молодежь появлялась редко, в основном сюда приходили пожилые, занятые серьезными делами люди, а также постояльцы гостиницы, которая располагалась над «Вилнисом».

— Я здесь обычно обедаю, но сегодня обед особенный, и подадут нам сегодня тоже нечто особенное, — сказал Цауна.

Когда подошел официант, Цауна отказался от меню и попросил позвать шеф-повара, который появился незамедлительно — улыбающийся, как месяц ясный.

— Мое почтение!.. — профессионально и заискивающе поздоровался он. — Суп, конечно, заказывать не будем? Стоит ли накачиваться супом — он разжижает желудочный сок, а вот коньяк улучшает аппетит. Положитесь на меня — начать надо с заливной лососины.

— На такого знатока, как ты, можно положиться! — закивал Цауна.

Цауна был из тех, кто умел скрыть опьянение, хотя выпил он не меньше Вильяма. Шеф-повар опрокинул рюмочку, извинился и побежал на кухню распоряжаться. Так он несколько раз возникал у столика, потом исчез совсем.

Часов около пяти в Вильяме пробудилась сознательность, и он сказал Цауне, что должен вернуться на работу — там наверняка полно клиентов, но Цауна не хотел его отпускать. Сошлись на том, что посидят еще с полчасика. Черт знает, о чем они с таким интересом болтали, но когда Вильям опять вспомнил о работе, было уже семь часов. Возвращаться туда не имело никакого смысла — мастерскую может закрыть и приемщица.

— Посидим еще, — предложил Цауна. — Сегодня нам ужин ничего не стоит. Сегодня платит шеф-повар, потому что его жена получила шубу из сибирской белки. — И он сделал знак официанту, чтобы принес еще бутылку.

Спустя час Цауна приметил за соседним столиком двух молодых женщин — должно быть, приезжих, из гостиницы наверху. Он решил пригласить их за свой столик.

— А по мне, пусть они сидят там, где сидят, — сказал Вильям. — Моя жена красивее, чем они обе вместе взятые. И вообще я люблю свою жену, и она тоже меня любит.

— Я тоже когда-то был женат, но больше уж не женюсь.

— Почему?

— Потому что развод мужчинам слишком дорого обходится, хо-хо!

— А зачем разводиться?

— Еще умнее не жениться вовсе. Ваше здоровье!

На улице свистел резкий ветер, но и он не охладил разгоряченную голову Вильяма, хотя до дома он прошел несколько кварталов. Слишком много он выпил.

Беата еще не спала, хотя обычно в это время в спальне уже было темно. Вильям наощупь прошел в первую комнату, услышал посапывание Ролиса. И ему снова стало стыдно, что он опять напился. Гораздо легче ему, наверно, было бы, если бы Беата встретила его шквалом злости. Но она сидела молча, подобрав колени к подбородку и наполовину укрывшись ватным одеялом. Вильям, хотя и был пьян, однако заметил, что она встревожена — под тонкой ночной сорочкой ее высокая упругая грудь напряженно вздымалась.

— Позвони на работу, — сказала без всяких предисловий.

— В полночь там обитают разве только привидения, — попытался сострить Вильям.

Тогда Беата пересказала ему то немногое, что по телефону ей удалось выведать у Саши.

После обеденного перерыва в мастерской собралось несколько клиентов. Прождав около часа, они начали осаждать приемщицу, требуя, чтобы она сказала точно, когда явится закройщик. Они, мол, не могут тратить время попусту, они хотят знать, когда в этой мастерской, наконец, будет порядок. Приемщица вначале успокаивала их заученной фразой: «Подождите немного, закройщик скоро будет!» Но вскоре ей пришлось прибегнуть к байке о срочном совещании у начальника управления. Как назло один из клиентов оказался газетчиком. Он и объявил, что уже давно ждал такого факта, и помчался к начальнику управления. И тогда нагрянула целая комиссия. Она и не разрешила приемщице закрыть мастерскую: такое право имеет только заведующий.

— Значит, мастерская до сих пор не закрыта?

Беата пожала плечами и натянула на себя одеяло.

Вильям подошел к телефону и набрал номер мастерской. Уже после второго гудка кто-то поднял трубку и незнакомый голос ответил:

— Алло!

Вильям, ничего не сказав, глянул на часы — было за полночь.

Беата, наконец, заснула, а Вильям лежал на спине с открытыми глазами и прислушивался к затихающему на улице шуму автомашин. Докатился, подумал он. Пропил пост заведующего мастерской. Теперь наверняка понизят до рядового портного, будешь пить дальше — переведут в простые гладильщики, а дальше… И он вспомнил доходяг в сквере, длинную костлявую старуху Олю, которая разливала фиолетовую жидкость. Он подскочил с намерением что-нибудь предпринять. Но не знал, с чего начать.

Наконец, он решил позвонить завмагу Цауне. Когда он в двух словах рассказал суть дела, Цауна велел немедленно ехать к нему. Хотя уже была глубокая ночь, Цауна возился на кухне — кипятил воду для кофе.

— Просидев в твоей мастерской до полуночи, комиссия, наверняка так обозлилась, что тебя турнут как пить дать, — рассуждал Цауна. — Тут тебя никакие знакомства не спасут. Я знаю только один путь — махнуть лечиться в Страуте. От алкоголизма. Дело проверенное: некоторые по этой дорожке прогулялись раза три, а то и больше, но всегда возвращались оттуда со справкой, удостоверяющей, что теперь они чисты как ангелы. И тебе такую дадут.

— Нет, это не так просто. Я и раньше подумывал о лечении. Нужны всякие анализы, на это уйдут недели.

— Передай с женой ключи от мастерской и напиши покаянное письмо начальнику управления! Извинись за то, что не предупредил, и присочини еще с полдюжины каких-нибудь историй — это любят. Анализы пусть тебя не волнуют, я все устрою.

ГОСПОДЬ БОГ — ДЛЯ ВСЕХ ГОСПОДЬ

Глава 1

Там, где теперь расположен воздушный мост возле станции Браса, в начале пятидесятых годов был железнодорожный переезд со шлагбаумом, который поднимали и опускали вручную. Здесь же, со стороны центра города стоял круглый, довольно большой пивной ларек. По воскресеньям, когда на трассе Межапарка гремел мотокросс, в ларек набивалось чуть не с полсотни мужчин; столики тут были маленькие, круглые, на одной ноге, как избушка Бабы-Яги. Большинство посетителей замечали эти столы только тогда, когда осушали свои кружки. Они, видно, считали, что столики для пустых кружек и предназначены. А полные кружки они держали в руках и потягивали пиво, подперев какую-нибудь стену или выходили из ларька на свежий воздух.

— Господь бог для всех господь, — сказал толстый мужчина, выходя из ларька на солнышко. В каждой руке он ловко держал по три кружки с пивом, через края которых перекатывалась и по стеклянным зеленоватым бокам сползала густая пена. Это злило стоявших в очереди и истомившихся от жажды.

Мужчина осторожно поставил кружки на большой дощатый ящик возле забора — в таких ящиках дворники хранят свои орудия труда, и начал медленно, со смаком переливать в себя золотистую жидкость.

— Жлоб! — крикнули ему из очереди, когда он взялся за вторую кружку.

— Господь бог для всех господь, а каждый — сам за себя! — веско изрек толстяк, сдул пену и приступил к третьей кружке.

Буфетчица — шустрая горластая бабенка лет сорока — каждое утро начиная работу, она надевала накрахмаленный фартук и белые крахмальные нарукавники, а вечером все это уносила домой, стирала, крахмалила и гладила, — наполняла кружки бочковым пивом и сурово относилась к тем, кто налегал на прилавок. Все это происходило с невероятным однообразием: кто-нибудь, увлекшись разговором, забывался и прижимался плечом к витрине, и эта великолепная стеклянная витрина, которая просто была поставлена на прилавок, начинала съезжать. Еще немного — и она с мелодичным звоном свалится на пол, но до этого никогда не доходило: бдительные карие глаза буфетчицы все замечали своевременно.

Рядом на бочке стоял глубокий поднос с кружками, в которых оседала пена. Пиво было теплым, пена оседала медленно, и в кружки, чтобы наполнить их до краев, приходилось доливать в три приема.

— Это еще что? Стоять не умеете? — Буфетчица поставила наполовину налитую кружку на поднос и так яростно посмотрела на виновника, что казалось, он сию минуту сгорит, и на затоптанном полу останется лишь кучка серого пепла. Буфетчица снова подошла к витрине и подвинула ее на прежнее место.

Витрина эта была сокровищницей не бог весть каких богатств — бутерброды, масло с которых и ножом уже не соскоблить, с засохшей килькой, с таким же засохшим сыром, а испеченные еще на прошлой неделе тминные булочки стучали как баранки.

Войдя в ларек, Зутис сразу оценил обстановку и ловко пристроился в конец очереди за широкоплечим пожарником в новой форме. Сам себе он казался очень важным и таким же важным хотел выглядеть перед остальными.

Затаившись за открытой дверью, Зутис выжидал, пока вдоль прилавка выстроится очередь нужной длины. Встав за пожарником, он оказался как раз возле края витрины, который был дальше всего от буфетчицы.

Следя за каждым ее движением и одновременно стараясь угадать, не посмотрит ли она на витрину, Зутис положил руку на прилавок, прижал пальцы к стеклу витрины и начал осторожно ее отодвигать. Образовалась щель, и он просунул туда руку, дотянулся до тарелки с тминными булочками — они были ближе других. Их удалось коснуться лишь самыми кончиками пальцев и, будь они не черствыми, а мягкими, может, их удалось бы не только коснуться, но и удержать.

Дальнейшее произошло в мгновение ока — булочка со стуком упала на пол, буфетчица вскрикнула: «Ого!» — Зутис кинулся к дверям, но пожарник обернулся и схватил его сзади за куртку. Молниеносно и резко, словно поймал мышь.

Последовала реакция присутствующих — те, кто больше других выпили пива, решили блеснуть знаниями из области педагогики.

— Надрать уши! Да как следует!

— Отколошматить да сдать в милицию!

Путь к дверям был отрезан, рука крепко держала Зутиса за шиворот. Любители пива негодующе шумели. Ждали, кто первым отвесит затрещину, чтобы последовать примеру, но, к счастью, настолько пьяным никто не был. Может, ждали решения буфетчицы, в конце концов, ведь это ее хотели обворовать.

Зутис тихо заскулил, глотая злые слезы. Слезы осознанного бессилия. Волосы у него сбились в грязные космы, руки давно не видавшие воды, были черны. Слезы оставляли на некрасивом прыщавом лице светлые дорожки. Двухцветная, сшитая из старых одеял, куртка — все, на что была способна мода при послевоенной бедности, — полуразвалившиеся теннисные тапочки на босу ногу — таким он стоял теперь перед своими судьями. Под ложечкой у него сосало от голода.

Буфетчица обошла прилавок, взяла мальчишку за ухо, но не дернула.

— Сколько тебе лет? — спросила она.

— Одиннадцать, — всхлипнув, соврал Зутис. Ему уже исполнилось двенадцать.

Буфетчица отпустила ухо, вернулась к прилавку, положила на тарелку две тминные булочки, открыла бутылку лимонада и все это подала Зутису.

— Ешь!

Инцидент, казалось, был исчерпан. Пожарник отпустил мальчишку и занял свое место в очереди за пивом.

Мальчишка, все еще всхлипывая, поставил бутылку лимонада на столик рядом с пустыми, в пивной пене, кружками и стал жадно есть. Казалось, всех желающих отлупить его такое развитие событий удовлетворило, и они с радостью вновь припали к пиву.

— Как тебя звать? — приветливо спросила буфетчица.

— Зутис,[1] — ответил паренек. Это была его фамилия и одновременно прозвище. Вот имя — Вилберт — в последнее время где-то затерялось.

— Мать у тебя есть?

Зутис покрутил головой: рот у него был полон.

— Отец?

Зутис кивнул — есть.

— А где ты спишь?

— Дома.

— Ешь, ешь! — Буфетчица задумчиво нахмурила лоб и снова встала за свой прилавок. «Отец, наверно, пьет», — подумала она.

Выйдя из ларька, Зутис присоединился к потоку пешеходов, валившему через железную дорогу. Он тоже хотел попытать счастья — втиснуться в общественный транспорт. По воскресеньям, во время мотогонок, когда по шоссе на «Нортонах» мчались оба лидера — Гринберг и Попе, на одиннадцатый маршрут депо дополнительно выделяло вагоны, но и их не хватало. Открытые платформы вагонов, похожие на катафалки с бронзовыми колокольчиками, были облеплены людьми, как весной ветка пчелами. Сидели на буферах и крышах, висли на поручнях, стояли на подножках, и встречные трамваи притормаживали, чтобы кого-нибудь не зацепить. Утром милиции еще удавалось поддерживать порядок, но уже к середине дня она была бессильна.

Добравшись до Межапарка, Зутис, не доходя до стола билетерши, пролез под веревками, ограждавшими трассу, и сопровождаемый свистками дежурных на трассе; пересек шоссе: он знал, где искать отца.

Вдоль веревки с красными треугольными флажками, ограждавшей внутреннюю и внешнюю стороны гоночной трассы и протянутой от сосны к сосне, стояли болельщики. Перелистывая программку, они отмечали номера мчавшихся мимо мотоциклов, ели мороженое, иногда выкрикивали «Ура!», если кто-нибудь из гонщиков обгонял другого и устремлялся вперед. В перерывах между заездами они разбредались по многочисленным буфетам — кто за горячими сосисками, кто за пирожками.

Уютнее других чувствовали себя семьи. Заботливые матери семейств приходили сюда с тяжелыми сумками, нагруженными всякой едой, и с белыми скатертями. Они расстилали их на пригорках, откуда вся семья и друзья могли наблюдать за ходом соревнований, держа на коленях тарелочки с золотой каемочкой и набив рты.

Еще прошлым летом Зутис обходил эти семейные островки стыдливо, как заблудившийся под дождем щенок: он всякий раз боялся, что какая-нибудь мать семейства поколотит его палкой или прогонит. Он не мог бы объяснить, почему он чувствовал себя так, словно эти люди имеют такое право. Но так он чувствовал себя только прошлым летом. Нынче глаза его разгорались, когда он замечал пустые бутылки — многим не хотелось тащить их обратно: до трамвая было довольно далеко. А если бы представилась возможность, он не постеснялся бы прихватить и чего-нибудь из съестного или стянуть все равно что, уж потом он сумеет продать или выменять на еду.

Больше всего зрителей толпилось возле крутого поворота, где высокие бугры образовали вполне сносный амфитеатр, здесь самых лихих гонщиков на асфальте заносило поперек полосы или резко выбрасывало на песчаную обочину трассы, как седока из седла. Но большинство зрителей не чувствовало в этих падениях привкуса крови, поэтому смотрели на них с интересом. Еще и потому, что каждое падение было сенсационным — оно вносило поправки в распределение мест победителей.

Напротив небольшой дощатой трибуны и белой финишной прямой, пересекающей шоссе, между соснами за огромным щитом из окрашенной жести с пламенным призывом «Сажайте кок-сагыз квадратно-гнездовым способом!» отдыхали мотоциклисты. Здесь крутились мужчины, одетые в кожаные куртки на «молнии», со шлемами в руках, прохаживались судьи, держа под мышкой стартовые флажки в чёрно-белую клетку, сюда время от времени сбегались восхищенные болельщики — качать победителей прямо вместе с мотоциклом. Случалось, что гонщик, крепко вцепившийся в руль на трассе, здесь, на финише, неожиданно обессилев, его отпускал, и когда восторженные болельщики подбрасывали его вместе с мотоциклом, в воздухе гонщик и мотоцикл оказывались порознь, но «ура» кричали обоим. Перед стартом здесь ревели моторы: еще раз проверяли, хорошо ли работают самодельные глушители, по виду напоминающие тромбоны, не требуется ли подтянуть проволоку, на которой крепились номера участников.

Отец сидел, прислонившись спиной к дереву, и смотрел вперед стеклянными глазами. Напротив на корточках присел один из гонщиков и о чем-то его спрашивал. Зутис расслышал только ответ отца:

— Все в порядке… Главное — спокойствие…

Гонщик возмущенно вскочил и набросился на группу мужчин, которые, судя по фуражкам с блестящими козырьками и кокардами, имели самое прямое отношение к мотоциклам и мотоспорту.

— Какая сволочь успела накачать Рыбку? Это уж слишком, в конце концов… Теперь я могу совсем не выходить на старт, карбюратор не отрегулирован — значит, мне там нечего делать!

— Отрегулируй сам!

— Я сумею это сделать так же, как ты. Или все остальные! Но так, как Рыбка, не сумеет никто! И какая-то сволочь накачала его как раз перед стартом! На первенстве страны!

Когда перед очередным заездом взревели моторы — взревели, конечно, слишком мягко сказано о том адском треске, от которого, казалось, с сосен осыпется вся хвоя, — база отдыха мотоциклистов сразу опустела: все заспешили к старту, чтобы запомнить порядок номеров после первого круга.

Даже Зутис-старший, прозванный мотоспортсменами Рыбкой, попытался стронуться с насиженного места на мягком мху, но ему это не удалось, и он махнул рукой.

— Все в порядке… Главное — спокойствие…

С войны Зутис-старший вернулся, потеряв больше, чем если бы лишился руки или ноги. Он потерял надежду стать тем, кем ему хотелось. По образованию инженер-механик, еще до мобилизации в легион он уже был автором нескольких запатентованных изобретений. Один популярный журнал, выходивший в буржуазной Латвии, напечатал как-то фотографию двух симпатичных счастливых молодых людей. Под ней была следующая подпись: «Брачный союз в кругу интеллигенции. Выпускница консерватории певица Вероника Даудоне отдала свою руку инж. мех. Янису Зутису».

С именем Зутиса связывали надежды развития механики в Латвии, а надежды Зутиса были связаны с механикой в Латвии и заводом сельскохозяйственных машин «Иганта».

Восстановления Советской власти в Латвии Янис Зутис как будто даже и не заметил — ни его родителям, ни ему, ни родителям жены не принадлежало ничего такого, что подлежало бы национализации, в политику он не вмешивался, потому что считал ее совсем пустым делом — в конце концов, основной движущий рычаг любого государства — это экономика, но как технократ он все же считал, что социализм располагает куда большими возможностями.

Когда началась война, он долго стоял на распутье, не зная, в какую сторону податься. Ему хотелось все обдумать, но времени не было. И он принял самое нерациональное решение — выждать.

Если бы в немецкую армию он вступил добровольно, если бы он был убежден, что воевать следует именно на этой стороне, то в конце войны он потерял бы меньше. Он мог проиграть, приспособиться к обстоятельствам и жить в ожидании реванша, тогда по крайней мере было бы ради чего ждать.

Но в немецкой армии он был всего лишь заблудшей овцой. В латышский легион он попал по мобилизации. Поэтому капитуляция казалась ему избавлением.

Отсидев в лагерях для военнопленных и переболев цингой, Зутис возвратился в Ригу в тысяча девятьсот сорок седьмом году. Он жаждал деятельности. Остальное его почти не интересовало — он хотел работать. Главное — работать. За годы войны и лагерей в голове у него накопилось немало идей. Он хотел реализовать эти идеи — идеи улучшения силовой передачи и повышения коэффициента полезного действия двигателей.

Устройство на работу Зутису представлялось важным событием. Он надел пиджак и брюки в полоску, которые носил со смокингом, жилет, положил в карман жилета серебряные часы с брелоком Талавии,[2] вдел в петлицу лацкана белую гвоздику, повязал яркий галстук. И, насвистывая мелодию довоенного шлягера, торжественно переступил порог отдела кадров.

Начальник отдела кадров в помятой гимнастерке, с деревяшкой вместо ноги, встретил его прищуренным, недоверчивым взглядом, каким встретил бы диверсанта, который пронес на фабрику чемодан со взрывчаткой. Особенное недоверие у него вызвали галстук и лакированные штиблеты Зутиса. Чему этот тип так радуется?

Начальник отдела кадров был совсем не тот человек, которому полагалось бы сидеть в этом кресле, но нужных людей не хватало, да и зарплата в отделе была невелика. Мало кто соглашался здесь работать.

— Что вам угодно?

— Надоело бездельничать!

— Что вы умеете?

Зутис не знал, что у начальника отдела кадров всего лишь начальное образование. Перемежая речь научными терминами, Зутис изложил свои знания в области механики. Кадровик и виду не подал, что из всей его длинной речи не понял и десятой доли, при этом он даже перелистывал какие-то документы, чтобы произвести впечатление знающего человека.

— Так на какую работу хотите устроиться? — он опять прищурил глаза.

— Я думаю, что самое подходящее, там же, где и прежде… — Хочешь одолжить сотню, проси минимум тысячу, подумал Зутис и пошел ва-банк. — Главным конструктором завода…

У начальника отдела кадров даже губы побелели.

— А директором не хотите?

Янис Зутис чуть подумал, потом покачал головой.

— Нет, директором не хочу… Директор — это все же административный работник, тут нужен другой талант.

В тот день на завтрак начальник отдела кадров съел лишь ломтик черного хлеба, смазанный тонким слоем маргарина. Хотелось побольше оставить детям. Голодать ему пришлось с самого начала войны, но и до сих пор он ни разу не наелся досыта. Продукты все еще распределялись по карточкам, и если бы не эти карточки, то семья вообще бы не выжила. На рынке царили фантастические цены, на свою зарплату он мог бы купить килограмм свинины и четверть пуры картошки. Хорошо, хоть картошка была своя: когда жена переехала в Ригу, они получили семейный огородный участок возле ипподрома. Овощи уродились, и когда он ночевал в будке, ему удавалось сохранить урожай от налетов воров. Тогда зимой тратились только на хлеб, сахар, какую-нибудь заправку и махорку. А вчера жену на рынке обжулили на консервах: вместо американской свиной тушенки — пойди, разберись, что там на банке написано по-чужому — подсунули бобы в томатном соусе. Жена проплакала все утро.

И вот теперь перед ним стоит этот тип в лакированных штиблетах и смеет требовать пост главного конструктора. «Может, он стрелял в меня, может, как раз из-за него у меня теперь нет ноги. Я заплатил своей кровью за победу, а он теперь стоит передо мной в лакированных штиблетах. Главный конструктор — это значит, он будет одним из тех пятерых, кто на заводе получает «литерные» — карточки первой категории. Им не приходится на огородах отбиваться от воров, они каждую неделю получают по литру сгущенного молока, свинину да конфеты в придачу. Значит, я за свою пролитую кровь смогу вдоволь наглядеться, как мои дети едят черный хлеб с маргарином, а твои лакомятся сгущенным молоком?»

— Вон! — заорал начальник отдела кадров. И со злости накричал еще глупостей: — Нам не нужны никакие конструкторы, время конструкторов кончилось! Кончилось время господ!

Административных кадров не хватало, поэтому люди со светлым умом были на особом счету. Хорошо если на каждую фабрику досталось по одному такому работнику. На заводе, где Зутис работал до войны, таким человеком был парторг; если бы Зутис после всего, что случилось, зашел к нему, все, наверное, уладилось бы, но Зутис даже не подозревал о существовании такой должности, как парторг.

С завода он ушел не потрясенным, а растерянным и удивленным.

Чего за четыре года не могла добиться вся геббельсовская пропаганда, постоянно твердившая, что послереволюционная Россия — это страна варваров, которых Америка снабжает десятиколесными студебеккерами и другой техникой, того за несколько минут добился один-единственный человек, который сидел не на своем месте.

Зутис старался понять, как же государство обойдется без конструкторов, но не смог. Мысли его перепутались, он шел, ничего не видя перед собой. На углу улиц Ленина и Гертрудинской на него чуть не наехала тачка — там разбирали развалины. Три стены дома еще были целы, а середина пуста. Это напоминало старый сломанный дуб с выгоревшим дуплом. Он вспомнил, что в этом здании был кинотеатр, но название его стерлось в памяти.

Как во сне он дошел до Видземского рынка. Около дамских туалетов милиционер ловил спекулянток папиросами. При появлении милиционера они разбежались, но одну он успел схватить за хозяйственную сумку.

На улицах было безлюдно, а рынок просто кишел народом. Каждый здесь что-нибудь продавал или покупал. Пока Зутис протискивался сквозь толчею, — он и сам не мог бы сказать, как и зачем он оказался здесь — ему предлагали сахарин, синьку для белья, масляную краску, мыльный камень и бритвенные лезвия. Откуда им знать, что у него в кармане нет ни копейки.

И вдруг он услышал радостный возглас:

— Да здравствует надежда латвийской механики!

Зутис просветлел. Перед ним, широко раскрыв объятия, стоял его бывший ротный товарищ Альберт Цауна с обветренным, покрасневшим лицом.

— Привет! — Зутис все еще не мог опомниться.

— Ради такой встречи с меня причитается… Давай-ка водочки! — Альберт, который всегда был большим хвастуном, схватил Зутиса за рукав и затащил в одну из серых базарных будок из фанеры.

Это было прокуренное помещение с четырьмя столиками, грязным, замызганным полом, мутными стаканами, тяжелым запахом тушеной капусты и костлявым официантом с полотенцем, перекинутым через руку.

— Леопольд! — бесцеремонно обратился Альберт к официанту. — Принеси нам божественный напиток солнечной страны!

— Сколько звездочек?

— С буковками. И черной икры!

Когда от первых рюмок коньяка тридцатилетней выдержки стало горячо в желудке, Цауне вдруг захотелось услышать от Зутиса признание, что тому еще не доводилось пить такой замечательный коньяк.

— Разве при Ульманисе при своей инженерской зарплате ты мог себе это позволить? Не мог. А икру? Ее подавали разве что на приемах дипломатов и то по нескольку икринок на бутерброд. А сегодня мы, простой трудовой народ, покупаем коньяк по цене водки и ложками лопаем икру. За это слава Иосифу Виссарионовичу! И аминь!

Цауна возвратился в Ригу уже с год назад. Когда войска, в которые он был мобилизован фашистами, сдались в плен, части латышей предоставили возможность проявить себя в рядах Советской Армии, и многие охотно это сделали. Цауну зачислили в полк, особо отличившийся под Кенигсбергом и Тильзитом. Когда прислали награды, Цауне тоже досталась медаль.

— Где ты работаешь? — спросил Зутис.

— Числюсь в конторе по сплаву леса…

— Как это… числюсь?..

— Э… Там, дружище, только числиться теперь и можно! Раз в месяц я прихожу расписаться в получении зарплаты и раз в год подписаться на государственный заем. Мою получку прикарманивает бригадир.

— А на что же ты живешь?

— У моего старика около ВЭФа есть домишко с большим сараем. Во время войны он пристроил там четыре легковушки и два грузовика. Слушай, у меня хорошая работенка есть! Автомехаником.

— Видишь ли, я конструктор, у меня накопилась уйма идей…

— Идиот, кто тебя возьмет конструктором! Ты ведь служил в легионе!

— А какое отношение имеет работа к биографии? Я в политику никогда не лез.

— Ты болтаешь, как гимназист.

— Похожу по заводам, попробую.

— Попробуй… Даже если тебе повезет, ты будешь зарабатывать шестьсот в месяц, а килограмм масла стоит четыреста. Я же дам тебе шесть тысяч. Подумай о семье!

— И все же я попробую…

Альберт Цауна подозвал Леопольда и высыпал — так сыплют корм курам — на стол три червонца.

— Не пересчитывай, — похлопал он официанта по плечу, — клади в карман!

Предприятиям требовались каменщики, штукатуры, маляры, электрики, слесари. Время конструкторов еще не настало. Везде работы было хоть отбавляй, устраивались воскресники по уборке развалин, в будни налаживали новые и чинили старые станки. Чем больше Зутис ходил в поисках работы, тем больше убеждался, что Цауна во многом прав. Если где и требовался конструктор, то Зутису прямо или косвенно давали понять, что шансов у него почти нет. Из-за биографии. Около месяца он ходил, злился и упрашивал, потом махнул рукой и пустился на поиски Альберта. Пройдет год-другой и все уладится. Так ему давали понять даже в отделах кадров. Пока еще могли подбирать конструкторов с подходящими биографиями и заслугами.

Домишко Цауны был маленьким, невзрачным, как и многие, построенные после первой мировой войны. Вначале построили бревенчатую хибару — комнату и кухню; через несколько лет сбоку прилепили еще комнату, еще через несколько лет — такую же с другой стороны. В самой старой комнате доски пола успели почти сгнить и из щелей проступал песок, а в новой пристройке пол ровный, как паркет, в первой окошко узкое и темное, в новой — широкое, почти во всю стену. Так, заплата на заплате, дом разросся примерно на сорок квадратных метров. Теперь дом с одного боку разбирали и на этом месте возводили двухэтажную кирпичную стену с шлаковой изоляцией и бетонировали фундамент теплицы.

— Пока я помещу здесь свиней и коров, — рассказывал Альберт, — а там видно будет. Лугов в Пурвциемсе хватает, а пасти коров найму какую-нибудь старуху… Не всем латышам так повезло, как нам с тобой. Некоторые валят лес в Сибири, кого занесло в Германию и Америку, а кто кормит червей на Волхове. Их матери остались здесь и слезами обливаются. Надо как-то им помочь выжить, а такой труд костей не ломит.

Сарай в отличие от дома у Альберта был добротной постройки, с дверями из шпунтованных досок. Деревянная конструкция покоилась на кладке в рост человека, она казалась сложенной навеки.

— Вот тут и будет поле твоей деятельности, — Цауна широким жестом показал на пыльные автомашины. — Сам себе начальник, заместитель и подчиненный.

Цауна отыскал настоящую золотую жилу. Научившись в армии водить автомашину, он каким-то окольным путем получил водительские права и раз в неделю отправлялся в какую-нибудь дальнюю волость Видземе. Появление автомашины Альберта там было целым событием. Все привыкли и знали, что он будет в четверг, и поэтому уже с раннего утра волновались, как бы в дороге с ним чего не приключилось. При встрече ему оказывали почести, на какие вряд ли мог бы рассчитывать капитан «Титаника», доплыви он до берега Америки. Его ждали взбитая постель с белоснежными простынями и молодыми свежесрубленными березками, поставленными в изголовье и изножье кровати, жарко натопленная баня, горячий ужин. В волостях, куда он заезжал, уже знали, что ему особенно по вкусу запеченный в тесте свиной окорок или заливной линь. Хозяйки так усердствовали в приготовлении этих блюд, что спустя лет десять, когда о наездах Цауны помнили лишь некоторые девицы, в те времена страстно желавшие, чтобы Альберт именно их ущипнул в бок, запеченный в тесте окорок украшал столы в дни самых больших торжеств, и поговаривали даже, что это — национальное блюдо края.

Альберта превозносили, Альберт был самый умный, у Альберта спрашивали совета, обратиться к нему по имени считалось редкой привилегией. Потому что все были вынуждены просить Альберта об услугах, все от него зависели.

До коллективизации еще оставалось два года, крестьяне еще трудились на своих хуторах, еще спорили с соседями, если те во время пахоты задевали межу, еще платили налоги. Продналог крестьян волновал не очень, но полагалось платить и деньгами, притом немалыми. Тут уж забивай по крайней мере быка и двух свиней. И вези все это на рынок. А как до него добраться? Хорошо, если самому удастся втиснуться в вагончик на узкоколейке и добраться, скажем, до Валмиеры, там можно пересесть на другой поезд. Сидя на полу в теплушке при дрожащем пламени свечи в фонаре, пассажиры ругали немцев. За несколько дней до отступления по железной дороге Рига — Руиена проехали два последних паровоза. Сцепленные один с другим, они тащили за собой устройство, похожее на плуг. Устройством этим немцы свернули рельсы вместе со шпалами в два мотка. Обломки шпал и рельсы потом долго валялись возле насыпи, словно указывая на то, как результат многолетнего труда можно уничтожить всего за пару часов.

Но как бы крепко ни ругали немцев, налоги от этого не уменьшались: все равно их приходилось платить. Мужики запрягали лошадей, и обозом в шесть, а то и в десять подвод отправлялись в далекую столицу. На дорогу уходило два с половиной дня, ехали через леса, где по политическим или уголовным мотивам скрывались разные субъекты. Они совершали налеты и грабили. Политические от уголовников отличались тем, что взамен отобранного выдавали подписанные офицерами разбитых или капитулировавших армий бумажки, по ним, мол, заплатят будущие правительства, за которые они борются.

В то время почти в каждом доме имелась по меньшей мере пара пистолетов да ящик с гранатами, некоторые могли бы даже на своей повозке установить пулемет, ну а кто не имел ничего подобного, мог в лесу набрать этого добра хоть целую корзину. И все же мужики не рисковали вооружаться: дороги часто патрулировались также чекистами, и в таком случае поездка в Ригу могла закончиться на пять тысяч километров восточнее.

И вот в такую трудную пору ко двору хорошо ухоженного хозяйства, взметнув пыль столбом, подрулил грузовик — из кабины вылез молодой энергичный человек.

— День добрый! — весело поздоровался он.

— День добрый, день добрый! — сдержанно отвечал хозяин. До сих пор ему доводилось встречаться только с такими «доброжелателями», которые не прочь что-нибудь отобрать.

— Не продадите ли картошки? — Цауна приготовился к элементарнейшей спекуляции — купить за рубль, продать за два.

Продать? Почему бы не продать? Только деньги давай! Стоп! Но зачем возить картошку, если можно возить мясо? Жена!

Грей воду, свинью будем резать! Сын, беги за Юлием, у него легкая рука! Вы, водитель, присаживайтесь, закусите, а картошку я вам даром отдам! Только отвезите свинину на базар!

Потом уже в волостях, которые взялся опекать, он появлялся поочередно по четвергам. Накануне в среду хозяйства оглашал предсмертный визг свиней, а в четверг вечером в его честь устраивали вечеринку с грампластинками фирмы «Бэллакорд» и застольными песнями, в пятницу он раздавал то, что просили привезти из города, и загружал машину, ну а в субботу с утра хозяева свиней подряжали на базаре рубщиков мяса. Дело наладилось настолько, что теперь уже пассажиры, узнав, в какую волость поедет Цауна, собирались возле его дома, но доход от них по сравнению с остальной прибылью был небольшим — мелочишка на обед, чаевые.

И вот теперь Зутису прежде всего предстояло начать ремонт грузовика «Оре! ВШг»: он работал на газогенераторе, а, когда нельзя было достать бензин, в кузов закидывали несколько мешков с сухими деревянными чурками и пилу на случай, если их не хватит. Так смело можно было пускаться в путь — лесов и пассажиров по дороге еще хватало, пильщики найдутся.

Потом настал черед легковушек. У него было два «фиата», «ТороПпо» и «Ва1М1а» — и пятиместный «мерседес», который выглядел так, словно сам уютно погрузился в свои комфортабельные сиденья.

Глава 2

Отец Цауны был сухой, сгорбленный старик с хромой ногой. Еще во время оккупации он работал грузчиком на товарной станции. Однажды при разгрузке вагона ему на ногу свалилась бочка с маслом. После этого он был зачислен в инвалиды. Будучи ломовым извозчиком, первую мировую войну он прошел пулеметчиком, но когда белые латыши начали воевать с красными, ловко исчез со сцены. В Ригу он приехал в начале двадцатых годов: ломовой извозчик имел телегу на резиновом ходу и нанялся на погрузочные работы — Красный крест Латвии посылал помощь голодающим жителям Поволжья. Рига для него была землей обетованной, он рассчитывал на то, что здесь сбудутся его честолюбивые мечты, ибо чего тогда в конце концов стоит пропаганда равенства и братства — в окопах он кое-что слышал об этом — по сравнению с собственной конюшней, десятком лошадей и извозчиками, которым ты по субботам выплачиваешь жалованье.

На гулянье пожарников Гризинькална — Цауна возил туда в буфет пиво — этот еще в недавнем прошлом деревенщина познакомился с хрупкой девушкой небольшого росточка. Она рассказала, что ее отцу принадлежит контора ломовых извозчиков, и Цауна не мешкая сделал ей предложение. Она, правда, не сказала, что контора отца в одних долгах, а в доме не наскребешь и двух латов наличными. У жениха от радости так дух перехватило, что известие это на некоторое время усыпило даже природное крестьянское недоверие к хитрым горожанам. К тому же отец невесты носил белый пикейный жилет, часы с золотой цепочкой на животе, и ломовику это показалось надежной гарантией.

Он проглотил эту наживку и только потом почувствовал, что нарвался на острый крючок, привязанный к крепкой леске. Не прошло и года, как извозчичья контора тестя развалилась под молотком на аукционе. И все остальное тоже: постройки, инвентарь, лошади и фамильная золотая цепочка.

Энтузиаст-деревенщина хотел схватить оглоблю и огреть ею аукциониста: «Где деньги, обещанные мне в приданое?»

Однако с женой ему повезло — после свадьбы она не стала корчить из себя светскую даму, а усердно взялась за работу. Хоть и была невелика ростом, но упорная, выносливая. Разорение отца сделало ее болезненно бережливой — Цауны годами, не покупали дров, жена приносила из Бикерниекского леса сучья и шишки, соседи даже прозвали ее Хворостинкой. Не дай бог, если кто-нибудь что-то покупал у нее или продавал ей! Своим нытьем, слезами и долгим торгом она доводила несчастного до того, что он бросал свой товар и убегал. А женушка собирала сантим к сантиму, сантим к сантиму. Сто сантимов — один лат. Других недостатков у нее, кажется, не было. Убогий домик всегда был опрятным, во дворе полным-полно цветов, а в огороде — ни одной сорной травинки.

Бережливость жены позволяла мужу быть немножко расточительнее, чем другие извозчики, поэтому, обедая в столовой, он всегда брал порцию пивных сосисок побольше, чем остальные его товарищи, от этого росла и его самоуверенность — как только начинались какие-нибудь разговоры, он всегда ругал правительство за высокие цены на овес.

Цауна-отец хромал по двору, опираясь на палку, и мешал Зутису работать. Он всегда подкрадывался сзади и как надзиратель следил, не бездельничает ли Зутис; или приносил где-нибудь подобранную гайку, бросал в ящик для инструментов, и приговаривал:

— Достанется тому, кто вещи разбрасывает! Ужо я поймаю!

Хотя и так было ясно, что на такое способен только пролетарий Зутис — только он может это сделать, да и делает он это сознательно, чтобы разорить хозяина.

Во время войны Цауны всплыли на поверхность, как кружочки жира всплывают в закипающем супе.

Еще за несколько дней до приближения линии фронта к Риге Цауна был всего лишь калекой, который хлебал чечевичный суп и трясся за свою припрятанную лошаденку. Но однажды ночью, когда артиллерия громыхала уже совсем близко, а советские самолеты густо «развесили» над городом «свечки», к нему примчался извозчик Сайсмакс, который жил недалеко от центра, поэтому припрятать лошадь ему не удалось.

— Уехал Ринтелис, — поведал он. — Удрал в Германию.

— Ну и что?

— Запрягай, нечего чтокать! У него в сарае полным-полно досок!

— М-м-м-м, — замычал Цауна. Доски ему были нужны, но и страшно тоже было. — А вдруг он вернется?

— Не вернется. Его зять жидов расстреливал.

— М-м-м-м… Как бы не вляпаться в дерьмо… — Но в уме уже прикидывал, в какую телегу запрягать.

— Скажу, что эти доски он мне перед отъездом отдал.

— Ладно, тогда поехали…

Сарай даже не был заперт. Они увезли три воза.

— Хорошо, что мы приехали, иначе забрал бы кто-нибудь другой, — сказал Сайсмакс для самооправдания.

— Конечно! — согласился приятель.

Никогда до сих пор ничего чужого они не брали, но в это утро, когда последние доски были уже погружены, они с жадностью глядели на другую сторону улицы, где в глубине, за большим старым фруктовым садом виднелась рыжая стена большого особняка. В нем жил директор какого-то департамента.

— Этот тоже, наверно, драпанул…

— Там, поди, дворник, сволочь, все подгреб.

— Нет, кажись, и дворник исчез… Да ведь он и не жил здесь. Моя старуха все разнюхает.

Следующей же ночью они взломали дверь черного хода в особняк и, спустившись в полуподвал, очутились в просторной кухне.

Выключатель находился у самого дверного косяка.

Такой большой кухни Цауна никогда раньше не видал — больше, чем весь его дом. Над плитой, на белой кафельной стене, висели начищенные до блеска кастрюли, и сверкали одна ярче другой.

Цауна и Сайсмакс стояли, сраженные порядком, в каком тут все было оставлено. Казалось, что кухарка лишь ненадолго вышла куда-то — в погреб или в кладовую. Нигде не было ни пылинки. Они никак не могли сообразить — что бы здесь взять. Сайсмакс сунулся в овощной погреб — дверь его выходила прямо на кухню, — там лежала только горсть высохших морковок. Даже директора департамента война, оказывается, не баловала продуктами.

Они еще потоптались, испытывая почтение, которое внушал им высокий чиновник даже в свое отсутствие. Наконец, Сайсмакс взял эмалированную кастрюлю и повертел ее в руках.

— Отнесу старухе… пускай порадуется!

Сигнал был подан. Цауне тоже сразу понадобилась кастрюля.

С кастрюлями в руках по черной лестнице они направились внутрь дома. Добрались до второго этажа, прошли по какому-то устланному ковровыми дорожками коридору, разглядеть здесь что-либо было трудно — закопченный фонарь освещал пространство на метр вокруг. Наконец, наугад они вошли в помещение за стеклянными дверьми, и Сайсмакс поднял фонарь над головой. Они находились в круглой комнате, окна которой были затянуты черной бумагой, как этого строго-настрого требовали правила противовоздушной обороны.

— Зажги свет…

Среди хрустальных подвесков, как бы напоминая о войне и экономии, зажглись две из двадцати электрических лампочек.

В салоне стоял только черный рояль и полдюжины старомодных мягких стульев. Стены обтянуты шелком. Розовым, с мелкими, неброскими цветочками. На стенах висели, теснясь — рама к раме — картины. Несколько — небольших — были сняты, об этом свидетельствовали яркие четырехугольники на стенах. Хозяин, должно быть, взял картины с собой в поездку, из которой возвращаться не намеревался.

— Мы вдвоем его и с места не сдвинем! — кивнул Сайсмакс на рояль.

— Дома такой негде поставить! — Цауна выключил электричество. Их ждала добыча в других комнатах.

Так совсем случайно извозчики увидели ту жизнь, которую даже вообразить не могли. Эту жизнь, правда, пытался изобразить «изысканный» кинематограф, иногда она описывалась в бульварных романах, но в фильмах и в книгах она была то ли слишком слащава, то ли чересчур обнажена. Наверно, сами авторы не имели доступа в эту жизнь, должно быть поэтому она и была так неправдоподобна. Разве извозчики читали романы? Им достаточно сенсаций в «Яунакас Зиняс» или в «Педея бриди» про какого-нибудь болвана полицейского, сообщений Тупиньша в «Айзкулисес» о промышленнике господине Н, который в четверг вечером заперся в отдельном кабинете одного из ресторанов с госпожой М, пробыл там два часа, заказал бутылку французского шампанского и салат из омаров, но, когда они ушли, оказалось, что салат почти не тронут. Изящных манер газета «Айзкулисес» не признавала, она хватала за горло без церемоний, заканчивая свои статейки трафаретной фразой «Подробности в следующем номере». Хотя в следующем номере подробности почти никогда не появлялись, так как выслеженный официантами промышленник Н бросался к редактору и кучей денег затыкал газете рот. И все же читатели ждали следующий номер с нетерпением. Кто этот промышленник? Хозяин мыловаренного завода, выпускающего знаменитое мыло «Ренол»? Мукомол Скрибе? А кто эта безнравственная дама? Может, какая-нибудь актриса? Но самое главное: разразится или не разразится скандал, привлекут или не привлекут к суду Тупиньша, этот вонючий ночной горшок. Как-то один журнал опубликовал карикатуру, на которой Тупиньш длинным языком вылизывает ночной горшок. После этого прозвище к нему пристало на всю жизнь. Могли ли классики мировой литературы тягаться с Тупиньшем? Читателям, однако, стало чего-то недоставать после того, как в тридцать втором году «Айзкулисес» перестала выходить: студенты, разозленные тем, что газета шантажом довела одну молодую скрипачку до самоубийства, на Юрмалском шоссе остановили машину Тупиньша, разбили ее вдребезги, изорвали в клочья его модные клетчатые бриджи, самого его избили так, что он очень долго лежал в больнице, а редакцию разгромили в пух и прах.

Оба извозчика, бывшие почитатели газеты «Айзкулисес», у которых воровская алчность возрастала с каждой минутой, блуждали по коридорам, вестибюлям, ванным комнатам (в особняке на американский манер имелось несколько просторных ванных комнат) и другим помещениям. Бессознательно они как бы сочувствовали мелкому жульничеству Тупиньша, ведь он выжимал деньги из богачей; завались Сайсмакс с чужой женой хоть на церковной скамье, редактору до этого не было бы никакого дела.

Они и не подозревали, что Тупиньш несколько раз безуспешно пытался попасть в этот дом. Но здесь жили люди, которые могли с Тупиньшем не считаться, он был для них настолько мелкой сошкой, что здесь его не замечали. Это был дом для избранных, как тихая лагуна на поросшем кокосовыми пальмами островке в бушующем океане. И вот теперь ночью два рижских извозчика, освещая себе путь закопченным фонарем, дивились окружавшему их великолепию и думали-гадали, как бы утащить все и даже прозрачную, изумрудную воду лагуны.

Цауна позарился на книжный шкаф, стоявший вдоль всей стены кабинета; в его стеклах отражался огонь фонаря.

В комнате такой шкаф ни к чему, подумал он, а вот в кухне он пригодился бы для посуды, там бы в самый раз, если еще покрасить в белый цвет.

Цауна принялся охапками выгребать книги на пол: здесь были книги на разных языках — в кожаных переплетах с золочеными обрезами, украшениями и надписями на корешках. Это были тяжелые книги, и Цауна даже вспотел. Приятель с фонарем ушел в другую комнату, Цауна из осторожности не зажигал свет и трудился в кромешной тьме, часто натыкаясь на груды книг. И тут — он сам не мог бы объяснить почему — он начал искать оправдания. На сей раз уж не годилось и выглядело даже наивно то, что он придумал прошлой ночью — если Он вернется, мы отдадим. На сей раз Цауна выругался: «Так много честным трудом не заработаешь. Сам ворюга!»

Сайсмакс протиснулся в дверь с огромным узлом из атласной материи, и пожаловался, что узлы развязываются.

— Тут моим барышням кружевных штанов хватит аж до второго пришествия! — Он бросил узел на пол, и Цауне сразу стало ясно, что книжный шкаф — совсем не то, что немедленно следует уволочь домой. Книжный шкаф подождет.

Чего только той ночью они не навезли в свои сараи! Под конец уже и не выбирали, вытаскивали из шкафов и ссыпали из ящиков в мешки все дочиста, грузили на телегу, отвозили домой и вытряхивали прямо на глинобитный пол. Пусть старухи сами сортируют! Они — мужчины, их дело доставить вещи домой.

Уже под утро нашли ящики из гофрированного картона с напитками. Хозяин закупил их в последние дни буржуазной республики, скорее зная, чем предвидя развитие исторических событий. В высоких узких бутылках были прозрачные мозельские и рейнские вина, в тяжелых — португальские херес и мадера, были там и густые сладкие «Роизе-са?е» и «Сазз15», арака и кубинский ром.

— Этот я пил, это вкусно! — Цауна схватил какую-то темную плоскую бутылку. На ней готическими буквами по-латышски значилось «Доминиканский ликер». Этикетку оживляли яркие, как на переводной картинке, краски, которыми был разрисован краснощекий пышущий здоровьем монах на переднем плане. В правой руке он держал высоко поднятую рюмку, наполненную, казалось, эликсиром жизни. К пробке был прикреплен ярлычок «Налог в культурный фонд сдан». Такую бутылку Цауне однажды подарил какой-то чудак, который нанял его рано утром, возвращаясь домой. Он был в крахмальной манишке, визитке и цилиндре, но непременно хотел ехать на ломовом извозчике. По дороге он распевал «Так живет хозяин-сын, хоть налог не заплатил!» На прощанье он дал Цауне пять латов и бутылку ликера в придачу.

Цауна повеселел — он почувствовал даже превосходство над своим приятелем: нашлась же ниточка, хоть и маленькая, связывавшая его с господином директором департамента. Ведь они, оказывается, пили один и тот же ликер Отто Шварца. Странно — они здесь могли потрогать и взять все что душе угодно, все здесь принадлежало только им — однако они чувствовали себя существами низшего сорта.

Прилежная старуха жена не только успела припрятать большую часть вещей, но и нарядилась в блестящее, с бахромой платье и замшевые туфли морковного цвета, которые были ей велики размера на два, и поэтому ноги ее походили на ласты. Она вдруг стала самоуверенной, но Цауна, увидев жену в этом платье, впервые заметил, что грудь у нее стала совсем плоской.

На берегу Даугавы, где теперь Комсомольская набережная, стояли на погрузке большие корабли. Большинство из них было пришвартовано прямо к толстым бетонированным железным сваям, которые, казалось, вросли в крутой, мощенный тесаным булыжником берег. Причал в последний день своей власти немцы взорвали, теперь там зияли глубокие ямы — близко одна к другой, как будто им было тесно.

Сутолока на берегу возле кораблей была как на толкучке. Везде толкались, кричали, препирались и ругались люди с разными, зачастую веселых расцветок узлами, стараясь добраться до трапов, ведущих наверх, на суда. Тут же в распахнутые ворота трюмов въезжали танки и танкетки, конные упряжки втаскивали пушки, а оружейные расчеты в пестрых маскхалатах носили ящики с боеприпасами.

На Даугаве тоже царила суматоха — среди больших судов сновали буксиры, проводя их мимо мелей возле островов Зиргу и Курпниеку. Отходящие военные корабли напоминали обвешанные рождественские елки — так странно они выглядели из-за женщин, детей и других штатских, которые буквально облепили палубы. Многие из них не знали, куда и зачем они бегут, многие из них надеялись и пройдут десятилетия, прежде чем они снова увидят родной город, но уже как туристы. Гражданские, отъезжавшие на военных судах, были люди самых разных категорий — имелись даже запертые в трюмах — добыча жандармерии. В последние дни жандармы с собаками на улицах Риги охотились за мужчинами и теперь увозили их на запад, чтобы там быстро обучить военному делу, после чего отправить на фронт.

Но большая часть отъезжавших, конечно, были не местного происхождения — наследники тевтонского меча, поблескивая серебром плетеных погон, искали на своих судах спасения от Латышской гвардейской дивизии. Судьба посмеялась над ними: все это происходило на том самом месте, где много столетии назад, бряцая доспехами, на берег Даугавы высадился первый тевтонец.

Поток, хлынувший через город, казалось, увлечет за собой все, но это только казалось: остались за кочками заводи, в которых притаилась зубастая рыба.

Это произошло в тот день, когда немцы отступали в Задвинье.

На улице Кришьяниса Барона, неподалеку от воздушного моста, находились хлебопекарня и большой продовольственный склад. Он размещался в огромных сводчатых подвалах, здесь в громадных бочках хранились тонны квашеной капусты и соленых огурцов, ящики с шоколадными конфетами, маслом, маргарином, мешки с сахаром, водка, спирт, яйца, мармелад и еще много других продуктов, о существовании которых полуголодный город уже давно забыл. Неожиданный натиск Красной Армии что-то перепутал в точном механизме немецкой интендантской службы, и, чтобы этим добром не осчастливить противника, немцы ничего лучше не могли придумать, как открыть двери складов и сказать:

— Берите!

Весть о благотворительности немцев долетела до Сайсмакса примерно через час: несмотря на недостаток средств информации подобные новости распространялись быстро.

Возвещая о воздушном налете, выли фабричные сирены, но Сайсмакс с Цауной решили запрягать немедля, а то останешься с носом. И хотя время от времени, рассыпая искры, на мостовую падали тяжелые осколки зенитных снарядов, возле улицы Румпмуйжас им удалось пересечь железнодорожный переезд и, прячась за холмами Гризинькална, — заметь повозку немцы, они бы ее тут же реквизировали, — тихонько проехали до станции Земитаны и упрятали свое транспортное средство на огородах.

У входа в склад стоял немецкий офицер, а взвод саперов минировал хлебопекарню и здание склада. Над городом все еще гудели самолеты, постреливала зенитная артиллерия, поэтому те, кто успел урвать хоть что-то, проворно бежал к воротам соседнего дома, где было безопаснее.

Внизу в погребах все происходило организованно. В громадной бочке, где капусты осталось лишь до половины, стояла толстенная баба. Зачерпнув ведром капусту, она подавала его наверх другой женщине, стоявшей на верхней ступеньке прислоненной к бочке лестницы, а та, в свою очередь, передавала ведро тем, кто ожидал внизу в очереди. Возле другой бочки раздавали сироп сахарной свеклы, еще дальше — целая гора мешков с сахаром, но женщинам поднять их было не под силу, поэтому они просто вырезали в мешках дырки, и сахар ручейками стекал в прихваченные с собой кульки и мешочки…

До прихода Сайсмакса и Цауны тут орудовали только двое мужчин, они выносили со склада яйца. Яйца были сложены по тысяче штук в ящиках с длинными ручками, мужчины на ящик ставили другой и под редкой шрапнелью перебегали в соседний дом, где в подъезде их ожидали женщины. Мужчины все таскали и таскали, они жалели женщин, оставшихся с детьми — для детей эти перебежки могли закончиться круглым сиротством.

Цауна решил, что выгоднее всего взять водку — продукт, который не скоро испортится. Они уже начали перетаскивать к выходу водку, когда Сайсмакс вдруг заметил в нижних ящиках бутылки с красными лакированными пробками. Спирт!

Хотя до повозки было довольно далеко, они дотащили туда ящиков двадцать. Тем временем кончился и налет, но они не услыхали даже отбоя тревоги.

Оба уже изрядно устали, но вернувшись к складу, заметили, что офицера окружила толпа: люди о чем-то просили его.

— Ладно, — по-немецки сказал офицер, посмотрев на часы с черным циферблатом. — Еще десять минут. Ровно через десять минут будет взрыв.

Сайсмакс с Цауной с новыми силами бросились в склад. Они уже не тащили добро к повозке, а складывали в кучу прямо на улице. Сайсмакс нашел мешки с шоколадом и все не мог нарадоваться ценной добыче.

Когда он в последний раз пробегал мимо немца, тот предупредил:

— Сорок секунд…

— Да, да, — отозвался Сайсмакс.

Ровно через сорок секунд немец и глазом не моргнув подал, команду — склад и хлебопекарня взлетели в воздух.

Соседний шестиэтажный дом как будто даже приподнялся и снова сел на свой фундамент. В подворотне громко завыла толпа женщин, на тротуар со скрежетом упала связка жестяных форм для выпечки хлеба. Еще не осела пыль на развалинах, когда Цауна бросился к бывшему складу, но внизу; в погребах, ничего не было слышно.

Цауна разбогател за неделю. Тем, что он натаскал домой за несколько дней, семья могла жить все трудные послевоенные годы. Последним он прикатил «мерседес». У немцев кончился бензин, и они бросили машину с открытыми дверцами прямо на обочине улицы. Цауна впряг в машину свою лошаденку, опустил крышу лимузина и, стоя на заднем сиденье, взмахнул вожжами. Ух, черт, как мягко ехать!

После освобождения Риги Цауна не очень спешил устраиваться на работу. Из-за хромой ноги он снова числился инвалидом и стал хозяйничать по дому, приглядывая за рабочими, строившими новый дом, и за Зутисом. Каменщики были высоко, на лесах, а Зутис здесь, на земле, поэтому ему и доставалось больше. Цауна раз десять в день присаживался возле него выкурить дорогую сигару с золотым ободком и поучить уму-разуму. Все разговоры обычно заканчивались причитаниями:

— Эх, была бы у меня нога здоровая!

Его интонация наводила на мысль: будь у Цауны нога здоровой, в свой сарай он перетащил бы всю Ригу.

Цауниха целыми днями перематывала и перекладывала с места на место штуки тканей, пересыпала шубы нафталином и пересчитывала серебряные ложки. Провозившись так часа два со своим добром, она вдруг начинала важничать: однажды, например, подбежала к Зутису с куском свежей свинины в руке и сказала:

— Возьмите для своей семьи! Это от подбрюшины, мы такое не едим.

И это говорила женщина, которая совсем недавно, во время оккупации, вместе с другими женщинами целыми ночами простаивала у скотобойни в ожидании, когда на свалку выбросят потроха! Разнося вонь по всей округе, они притаскивали кишки и желудки в корзинах домой и варили из всего этого зельц.

Коллективизация больно ударила по благосостоянию Альберта Цауны — Цауны-младшего. Первый удар он, правда, получил годом раньше, когда пришлось распрощаться с грузовиками, но тут Альберт ловко передал их какой-то артели, устроившись туда шофером. В результате он потерял одну машину, а на другой мог по-прежнему объезжать свои золотоносные поля. Но окончательно коллективизация уложила его на обе лопатки тогда, когда отменили налоги и надобность мчаться на базар тоже отпала. Если и случались поездки, то Цауна зарабатывал на этом немного — так, шелуха по сравнению с тем полновесным урожаем, который он привык собирать здесь.

Под нажимом Альберта Зутис перебрался в артельный гараж. Это было большое строение с эстакадами, с аппаратом газовой сварки, токарным станком, слесарными и другими приспособлениями.

Зутиса приняли автослесарем. Один автослесарь в гараже уже был; когда Зутис его впервые увидел, тот ремонтировал мотоцикл марки «Harley-Davidson». Это был неразговорчивый мужчина и обычно он работал в другом конце гаража.

Когда Зутис дней через десять получил первую зарплату, этот неразговорчивый мужик перехватил его во дворе артели — правление находилось совсем в другом конце города — и отобрал половину.

— Карбид покупать надо? Надо. А кислород? Надо, — бормотал мужик, отсчитывая от получки Зутиса нужное количество рублей. — А если не позаботимся о дровах, то зимой перемерзнем, как мухи…

Тут Зутис признался, что ему вообще непонятно, что это за учреждение — артель: за две недели он не видел ни одной машины, не говоря уже о ремонте.

— Шоферы свои тачки держат возле дома, так им удобнее халтурить. А как сломается — сразу приедут! — И, немного подумав, слесарь добавил: — Ну, а вообще-то артель — это давняя мечта человечества. Вечный двигатель. Давай ему сырье или не давай, все равно работает и план выполняет.

Со временем Зутис понял, что в артели «работа» и «вознаграждение» — понятия друг с другом совсем не совместимые. На то, что платила артель, содержать семью было невозможно, но и особого усердия от него тоже не требовали. Значит, чтоб уравновесить семейный бюджет, следовало искать дополнительные средства, и артель для этого — самое подходящее место. Гараж вскоре стал прославленной на весь город мастерской по ремонту мотоциклов — знания Зутиса и токарный станок позволяли изготовлять многие детали самим, особенно после того, как они с напарником приобрели небольшую, но мощную печку для термообработки. Желающие отремонтировать мотоцикл выстраивались в очередь, они платили деньгами и натурой, а потом обязательным приложением стала и бутылка спиртного. Некоторые клиенты считали, что две бутылки ускорят выполнение заказа. Через год оба мастера начинали пить уже с утра, чтобы не дрожали руки.

Время шло, и руководство артели попало за решетку, потому что прокурор, разобравшись в деятельности вечного двигателя, понял, что он работает на взятках, с помощью которых артельщики получают сырье, предназначенное для государственных предприятий. Одновременно выяснилось, что деньги для взяток поступают за счет продажи левого товара. Тщательное расследование показало также, что разница в объеме между плановой продукцией и левым товаром такая же, как пылинка на спине слона.

Следователи прибыли в забытый всеми гараж, и здесь их жертвой стал Зутис: по документам значилось, что он незадолго до этого был назначен начальником гаража. Так как других начальников артели суд приговорил к заключению от пяти до десяти лет, то Зутис должен был чувствовать себя счастливым, что его просто уволили с работы с записью — как не оправдавшего доверия. Тогда же умерла жена, оставив на него сына Вилберта.

Но без средств к существованию Зутис не остался; так же как и раньше, он отправлялся утром в гараж ремонтировать частные мотоциклы, только артель ему за это больше не платила, а в качестве вознаграждения ему теперь хотелось получать только бутылки.

После смерти жены Зутис фактически и сам превратился в покойника, хотя прожил еще долго. Трезвыми глазами на мир он больше не смотрел. Иногда по утрам он чувствовал себя конченым человеком, сознавал, что из-за него гибнет и сын, но даже в такие моменты просветления он привык кидаться в магазин за верным успокоительным средством.

В последний раз сына он видел на мотогонках.

— Папа, тетю Агату увезли в больницу, — сказал мальчик.

— Все в порядке… Главное — спокойствие…

— Папа, за квартиру не уплачено! — мальчик уже плакал.

— Все в порядке…

Через месяц Вилберта Зутиса за мелкое воровство и бродяжничество отправили в колонию для малолетних. Он пробыл там почти четыре года и закончил восьмой класс круглым отличником, но воспитатели в его характеристике записали: «злой, коварный и хитрый, порой жестокий».

БИОГРАФИЯ ВИЛЬЯМА АРГАЛИСА

Глава 3

— У нас все пациенты обязательно должны трудиться, — сказал главврач больницы, — к сожалению, выбор работ невелик.

— Пойду в подсобники к каменщикам, — ответил Вильям. — Будет возможность попотеть.

— Это вам пойдет на пользу.

— Надеюсь.

Вначале Страуте казалось Вильяму спасительным убежищем от неприятностей, но теперь он захотел вылечиться по-настоящему. Вылечиться во что бы то ни стало. Он согласен пробыть тут хоть полгода, хоть год, но он должен излечиться от своего порока.

Он писал Беате длинные, исполненные уверенности письма, что больше никогда не прикоснется к рюмке. Он делился с ней разными идеями о том, как улучшить благосостояние семьи: купит дачу в Саулкрастах и за несколько лет накопит деньги на машину; тут в лечебнице был автомеханик по прозвищу Подливка, он сказал, что за две тысячи берется сделать вполне приличный «запорожец». Вильям уже считал дни, оставшиеся до встречи с Беатой. Он просматривал газеты и пришел к удивительному выводу: кроме кабаков, оказывается, есть еще немало мест, где можно провести вечер. Есть театры, кино, выставки и концертные залы, музеи и спортивные мероприятия.

— С женой я познакомился на баскетбольных матчах, — рассказывал он автомеханику Подливке, потому что ему очень хотелось кому-нибудь рассказывать о Беате. Ему все время хотелось говорить о ней. Хотя бы говорить. — Я тогда только отслужил в армии. Приятель пригласил посмотреть на игру класса «Б».

Беату он заметил сразу же. Играла она средне, но в команде бесспорно была самой красивой девушкой — хорошая фигура и темно-рыжие волосы, она все время весело смеялась над своими удачами и промахами. Вильям болел за ее подачи и броски.

— Понимаешь, только теперь я спохватился, что уж и не помню, когда последний раз видел жену смеющейся, — рассказывал Вильям автомеханику. — Много она из-за меня пережила.

— Ты уверен, что вылечишься?

— Уверен.

— Тогда я тебе дам хороший совет. Смени место работы.

— Почему?

— Смени, тебе говорят! Главврач скажет тебе то же самое. С этим не шутят. Я не сменил и вот… и снова тут.

Команда Беаты тогда выиграла — в конце игры судья торжественно объявил, что с таким-то результатом победила команда медицинского училища.

Чуть позже раскрасневшиеся от игры и горячего душа девушки прошли через зал к выходу.

Вильям догнал Беату во дворе.

— Меня зовут Вильям, — представился он.

— Шекспир! — в один голос воскликнули Беатины подружки. После победы у них было хорошее настроение. — Ура! Шекспир!

Он решил познакомиться солидным образом, а тут такие насмешки. Вильям растерялся и остался стоять столбом.

Девушки прошли по длинному узкому двору и уже почти у самых ворот он услышал, как они кричали:

— Шекспир! Куда подевался Шекспир? Здесь только что был Шекспир!

Он насупился и вернулся в зал, но быстро ушел, не дождавшись конца игры. Перед глазами все еще была смеющаяся Беата в облегающем тело спортивном костюме.

На другой день он отправился к медицинскому училищу, но опоздал — лекции уже кончились, зато в следующий раз пришел вовремя.

— Меня зовут Шекспир, — сказал он, увидев Беату.

— Извините, мы тогда совсем не хотели вас обидеть! — Глаза ее блестели насмешливо.

Через год Беата закончила училище, и они поженились, а еще через год у них родился сын. Теперь Ролису было уже пятнадцать, но Вильям ждал письма от Беаты, как нового свидания после первого поцелуя.

Беата на письма отвечала кратко и писала, в основном, о сыне.

Тогда он нашел другое средство общения. Каждый вечер, отшагав два километра пешком, он появлялся на почте и заказывал разговор с Ригой. За день накапливалось столько мыслей о переустройстве их жизни, что, он едва успевал рассказать — Беате порой не удавалось вставить ни слова.

Глава 4

С прежнего места работы его отпустили неохотно. Предлагали перевести в другую мастерскую вместе с бригадой, но Вильям знал, что слава о его побеге в Страуте непременно достигнет нового места, поэтому категорически отказался. Ему надо начинать все сначала.

— Сходите в «Моду», — посоветовал инспектор по кадрам.

— Там, говорят, массовая продукция…

— Сходите, сходите! Я точно знаю, что им срочно требуются закройщики.

— А что случилось?

— Некоторые евреи неожиданно затосковали по своей легендарной родине.

Вильям отправился туда, не лелея надежд на успех.

Главный цех и контора фабрики «Мода» находились недалеко от центра города — в той его части, которая как бы отделяет район бывших доходных домов от гражданских зданий. Контора «Моды» находилась в гражданской части, портал здания подпирали затылки двух сильных сфинксов. Квартиры здесь были пяти- и семикомнатные, потолки отделаны дубовыми панелями. А чуть дальше в сторону Московского предместья, на сколько видел глаз, тянулись вереница небольших двухэтажных деревянных домишек с маленькими квартирками, выгребными туалетами в коридорах или дома из неоштукатуренного кирпича с темным, как в казарме, жильем. По правде говоря, они скорее напоминали тюремные корпуса. Тут уж не было ни кондитерских, ни кафе, ни магазинов. Даже парикмахерских — и тех не было. Вообще ни одной вывески. Сфера обслуживания тут не функционировала — жители справлялись здесь со всем кто как умел.

Высокая сводчатая арка соединяла дом с неровным двором, вымощенным булыжником, вдоль его левого края выстроились бывшие конюшни с крепкими воротами из шпунтованных досок, за ними теперь, должно быть, отдыхали автомашины, прижав друг к другу свои лакированные бока.

Во дворе справа находилось трехэтажное здание из силикатного кирпича с голубым светом неоновых ламп, льющимся из окон. В помещениях стоял шум, напоминающий непрерывное гудение детской юлы, только гораздо громче — обычный шум цехов, где работают электрические швейные машины.

В полуподвале Вильям увидел двух женщин, настилавших ткань для раскройки. Одна из них стояла в конце длинного стола, от самого края которого на нужную длину настилали ткань. Другая, следя за раскладкой, на противоположном конце стола закрепляла ее при помощи металлической линейки. Технология была несложной. Когда настлали с полсотни слоев или чуть больше, пришел закройщик со связкой лекал, разложил их по верхнему слою материи и обвел мелом. Женщинам осталось лишь разрезать электрическим ножом ткань по контурам и перевязать стопки деталей, чтобы они при переноске или транспортировке не рассыпались.

Сообразив, что он прошел мимо конторы, Вильям вышел в коридор. Здесь дубовые панели кто-то старательно покрасил розово-серой масляной краской. В коридоре никого не было, и Вильям мог спокойно изучить таблички на дверях. «Плановый отдел», «Отдел труда и зарплаты», «Касса», «Директор», «Отдел реализации». Он прошелся по небольшому коридору несколько раз — контора разместилась в одной из старых квартир, — но, не найдя отдела кадров, решил зайти к директору.

Секретарша сидела в таком узком закутке, что казалась втиснутой между двумя дверьми.

— Кого вы ищете? — спросила она из-за пишущей машинки с благожелательностью, присущей всем женщинам на предприятиях, где мужчина — редкий гость.

— Отдел кадров.

— Вопросами кадров у нас занимается сам директор. — Она была миниатюрная, лет двадцати, хотя в действительности наверно была старше. Лицо казалось бледным, ресницы местами слиплись от туши.

— Вы не доложите обо мне?

— Там сейчас совещание, но подождите, я спрошу.

Фигура ее ничем особенным не привлекала. Так, стандарт.

Двери открылись, и он услышал голоса, даже почувствовал запах табачного дыма.

— Подождите немного, совещание сейчас закончится, — сказала, вернувшись, секретарша. Поблагодарив, Вильям вышел в коридор.

Совещание кончилось почти тотчас же. Первой, ощипывая пушинки с костюма, вышла кругленькая бабенка и исчезла за дверью с надписью «Технолог». За ней мелкими старческими шажками проследовал долговязый старик — казалось, ноги его цепляются одна за другую — и исчез в бухгалтерии. Затем появилась женщина довольно видной наружности, с таким скорбным выражением лица, как будто на нее одну взвалили все тяготы производства, будто ей одной приходится покрывать все убытки, работать по двадцать пять часов в сутки, одной обо всем думать и при этом получать черную неблагодарность людей. Однако было видно, что так просто она не сдастся.

— Пожалуйста, входите! — пригласила Вильяма секретарша.

Директор Андрей Павлович Крокатов стоял посреди основательно запущенного кабинета. Стройный, с совершенно седыми волнистыми волосами, он стоял навытяжку, как в строю. Он всегда носил форму пехотного офицера, но без погон, в костюме его можно было увидеть лишь на торжественных мероприятиях. Офицерские мундиры он покупал в армейском магазине довольно часто, поэтому менял их почти через день. У него было что-то вроде мании на мундиры, а может, он носил их, чтобы быть живым укором тем, кто уволил его в запас, хотя и с довольно приличной пенсией. Когда армия переживала очередной этап качественного изменения, и каждый офицер обязан был иметь образование не ниже среднетехнического, возникла необходимость освободиться от излишнего балласта. Однако балласт в прошлом служил безупречно, вина его состояла лишь в том, что это было дитя своего времени и слишком великовозрастное для того, чтобы учить его. Он служил с фанатичной верой и мысленно уже видел на своей груди растущее число знаков отличия, как вдруг ему приказали уйти в запас, в котором, наверняка, никогда нужды не возникнет. Балласт, конечно, чувствовал себя несправедливо обиженным и снял только погоны, продолжая носить их в кармане, чтобы можно было сразу пристегнуть к мундиру, как только святая справедливость восторжествует над темными силами. Того не сознавая, Андрей Павлович жил в ожидании этой справедливости.

— Я вас слушаю, — сказал Андрей Павлович. Он выглядел усталым. У него была слабость к совещаниям: во-первых, он по-настоящему и не знал, что же еще обязан делать директор, во-вторых, он хотел зарабатывать хлеб честно, в поте лица своего и так, чтобы все это видели.

— Я закройщик.

— Разряд?

— Высший.

— Шестой?

— Шестой.

— Пожалуйста, присаживайтесь! — Андрей Павлович указал на стул около письменного стола, сам же сел на свое место. — Где вы работали раньше?

Когда Вильям ответил, директор задумался.

— Это же индивидуальный пошив, — сказал он, — с производством массового пошива вы, очевидно, не знакомы?

— В техникуме изучал.

— Значит, вы хотите работать у нас?

— Этого я еще не сказал. Я хочу знать, что вы можете мне предложить.

— Пьете?

— Нет.

Андрей Павлович, очевидно, не мог понять, почему Вильям ушел с прежнего места работы, а спросить напрямик ему было неловко.

— Может, сперва осмотрим цех? — предложил директор.

В полуподвале было три помещения со столами, электрическими ножами и устройством, похожим на ленточную пилу, для выкройки мелких деталей. Кроме того был еще склад готовой продукции закройного цеха — каморка с пустыми полками вдоль стен. Заведующий складом, личность абсолютно невыразительная, играл в шашки с бритоголовым старичком в круглых очках с толстыми стеклами. У него топорщились острые усы, как у тюленя: смеясь, он демонстрировал золотые зубы.

— Как дела? — вместо приветствия спросил Андрей Павлович.

— Сражаемся, — ответил завскладом.

Другой, вежливо кивнув лысой головой на приветствие Вильяма, весело отвечал директору:

— Сражаемся. Два-два.

Бутерброды и бутылки молока, приготовленные к обеду, стояли нетронутыми.

Зато настильщицы с аппетитом ели, набив рты. Они собрались стайкой и жевали, о чем-то непрерывно болтая.

— Это все. Пойдемте, — пригласил директор.

Вильям задумчиво молчал.

— Работы много, но зато в одну смену. Ответственность. Однако на двести пятьдесят в месяц можете рассчитывать.

— Немало, — согласился Вильям. — Завтра дам ответ.

Глава 5

Выйдя из «Моды», Вильям, немного поколебавшись, все-таки повернул в сторону магазина Альберта Цауны. Он был в долгу перед Цауной, потому что если даже не считать идею о бегстве, поданную Альбертом, без его знакомства в лечебницу в Страуте он так быстро не попал бы, а тогда его спасение зависело только от скорости. Значит, к Альберту надо зайти. Да и стратегия этого требовала. Вильям считал, что укрепление семейного благосостояния, в первую очередь, надо начинать с повышения материального уровня. У него уже были некоторые, пока, правда, еще неопределенные планы: построить дачу, купить моторную лодку и тому подобное, ведь у непьющего человека чертовски много свободного времени и энергии. Пока что эти планы были лишь на уровне идей, так как их осуществлению мешало отсутствие материальной базы.

Бытует мнение, что мастера индивидуального пошива купаются в деньгах, Вильяму тут думать было нечего, он знал. Он все знал и поэтому теперь, идя в сторону магазина Цауны, просто подсчитывал, что ему может дать мастерская индпошива? Сто шестьдесят в месяц, около сотни рублей наберется чаевыми и одна-две бутылки коньяка ежедневно. Некоторые чаевых получают даже вдвое больше, потому что умеют «обдирать», но Вильяму столько не получить, потому что ему не по душе такие приемы «обдирания» клиентов, откровенно говоря, ему даже неприятно брать чаевые. По существу это деньги не заработанные: из-за них ведь качество изделия не меняется. Да и Вильям не принадлежит к тем ремесленникам, кто работает спустя рукава. И если только бригада швей чего-нибудь не напортачит, то одинаково хорошо будет сшито как для того, кто, стыдясь, сует пятирублевку, так и для того, кто в углу примерочной ставит бутылку коньяка или всего лишь говорит спасибо. И какая ему польза от этих коньяков? Какая вообще польза может быть человеку от динамита, который он тащит в свой дом, хотя уверен, что никогда им не воспользуется. Есть только риск взлететь в воздух. Да, еще бригада швей. Какую он получит? Может достаться такая, что даже старые клиенты разбегутся.

И чем больше Вильям прикидывал, тем больше склонялся в сторону «Моды». Особенно ему нравилось рабочее время — с семи утра до трех. Значит, можно еще кое-что успеть по вечерам, сшить, к примеру, костюм кому-нибудь из денежных заказчиков — вроде Альберта Цауны. Теперь за костюм он будет брать не чаевые, а семьдесят рублей чистоганом. Один костюм — это пара вечеров усердного труда, и тебя за быструю работу еще и вознесут до небес. Ладно, пусть не каждый день будет работа на дому, но ему вполне хватит четырех-пяти заказов в месяц. Останется свободное время для Беаты и для Ролиса, перед ними он в большом долгу, и этот долг надо погасить как можно скорее.

На углу возле винного магазина шумели. У дверей почему-то образовались две очереди — и теперь обе громко выясняли, у которой больше прав на место под солнцем. Вильям чуть поколебался, потом быстро встал в конец очереди: ему все еще казалось, что идти в гости без бутылки просто неприлично.

Очереди продвигались медленно, вокруг Вильяма угрюмо ворчали небритые субъекты, продавщицы действовали быстро, как автоматы, со стуком ставя на прилавок бутылки и перебрасывая костяшки на счетах, звенела мелочь, разгорались и гасли мелкие конфликты — продавщицы все время «ошибались» на пятнадцать копеек в свою пользу. При помощи этого трюка они имели масло к хлебу насущному. Под счетами они постоянно держали пятнадцатикопеечную монету, покупателям же давали сдачу на пятнадцать копеек меньше, высыпая мелочь прямо на прилавок. Если обсчитать не удавалось, и покупатель начинал бунтовать, продавщицы поднимали счеты, «находили закатившуюся туда монету» и требовали извинения.

Медленное продвижение Вильяма не волновало, он даже находил в этом известную привлекательность. Все, что тут происходило, к нему больше не относилось, он был выше этого.

На окружающих он смотрел даже с сочувствием, стараясь по лицам определить, кому из мужчин следовало бы немедленно отправиться на «исцеление» в Страуте, чтобы они, наконец, снова начали жить. Ему было приятно думать, что здесь, в этом магазине, он самый разумный человек, что из всех присутствующих у него здесь самая ясная голова. Равнодушно скользя взглядом по полкам с бутылками, он про себя отметил, что его ничуть не волнуют ни яркие этикетки с медалями, ни сами бутылки, как будто они стоят здесь пустые, и при этом он испытывал необычайную гордость за себя.

Альберт Цауна сидел в своей стеклянной клетке под охраной манекенов.

— Приветствую! — Он вышел навстречу с распростертыми объятиями, как старый друг.

Вильям поставил на стол завернутую в тонкую папиросную бумагу бутылку вина и сказал:

— От выпивки меня как будто отучили, но сброситься — еще могу.

— Подожди, подожди, придет время — и еще ожадеешь, — шутливо отвечал Альберт и засунул бутылку в угол за кипу документов. — Я с ней расправлюсь без тебя. Нечего искушать дьявола.

— Ко мне это уже не относится.

— Ты это твердо решил?

— Железно.

— Ну, тогда еще остались бабы и хороший ужин.

— У меня жена — красавица.

— Тогда тебе можно только позавидовать, хотя жены в наше время обходятся недешево.

— Только в том случае, если суд при разводе постановляет раздел свадебных подарков, — отшутился Вильям.

— При разводе мужчина остается гол как сокол, — Альберт смачно рассмеялся. — Я твоего возвращения ждал гораздо больше, чем твоя жена. Уже третий месяц ношу один и тот же костюм — мои милые дамы наверняка думают, что я совсем обнищал.

— Я, наверно, пойду закройщиком в ателье массового пошива. Сегодня ходил в «Моду», присматривал место.

— Только этого мне недоставало! При моем-то давлении!

— Не бойся, у меня дома тоже есть швейная машинка. Просто в «Моде» мне обещают хорошую зарплату.

— Ну конечно: каждому по способностям…

— Знаешь, мне даже хочется поработать дома. Это будет не какая-нибудь халтура, а солидная работа. Выпишу с десяток заграничных журналов мод и буду моделировать для каждого клиента. В мастерской это будничная работа, там мне всегда времени не хватало, а теперь шитье для меня будет настоящим хобби. Откровенно говоря, моделирование всегда мне доставляло большое удовольствие, только вот времени на это не оставалось.

— Я тебе достану английские журналы. Моряки привозят. Могу устроить еще лучше. У меня на одном из наших кораблей есть знакомый механик, он тебе в баках для горючего провезет целый паровоз. Очень нужный малый! Неделю сидит здесь на берегу, месяц — в загранке. И почти всегда в одном рейсе: Вентспилс — Ливерпуль, Вентспилс — Амстердам. У него там наверняка знакомства налево и направо!

— Сейчас мне это не по карману.

— Я ж с тебя денег не спрашиваю.

— Знаешь, мне хочется славы. Глупо, правда? Мне хочется, чтобы про меня говорили: «Вон идет лучший портной Риги». Я хочу, чтобы мою жену к себе в кабинет пригласил главный врач и застенчиво попросил, не сошьет ли ее муж пиджак. Я хочу, чтобы сын в школе мог гордиться мной, я хочу, чтобы со мной считались. И знаешь, почему я этого хочу? Знаешь? Потому что чувствую — могу этого добиться. Могу! Грех не хотеть, если можешь.

— Обдерут тебя фининспекторы. За славу, милый мой, приходится платить.

— Не догола же обчистят, хватит и мне. Я подсчитал, что за два года сумею встать на ноги, а тогда можно будет «Моду» даже из головы выбросить.

— Что значит «на ноги»?

— Скажем, начну строить дачу… И жене нужно что-то кроме работы… Чтобы она все время о чем-то думала, все время чем-нибудь была занята. Это укрепляет семью.

— С земельными участками трудно…

— Неужели нельзя?

— Ничего невозможного не бывает. В социалистическом обществе все возможно, а когда нам чего-нибудь не хватает в социализме, мы можем воспользоваться пережитками капитализма.

— Послушай, я, наверное, ужасный обыватель…

— Я не знаю, что такое обыватель. Я знаю, что у одних есть дачи, а у других нет. Я знаю, что у одних есть автомашины, а у других нет. И я знаю, что те, у кого этого нет, не возражали бы все это иметь. Значит, они точно такие же, как те, у кого все есть. Часто слышишь — тот-то гонится за длинным рублем; а разве тот, кто так говорит, пойдет туда, где заработки меньше? Пусть обо мне хоть в газетах пишут, но я все-таки хочу быть лучше обывателем с машиной, чем необывателем с голой задницей!

Вильям пришел домой и долго расхаживал по пустой квартире, не зная за что взяться. Наконец, он уселся в кресло с газетой, но читать не хотелось. И как бы со стороны разглядывая обстановку квартиры, стал прикидывать, что из мебели следовало бы заменить.

За долгие годы он впервые осмотрел квартиру хозяйским глазом. Вчера он только вернулся из Страуте, и на это ему не хватало времени. Вчера мысли его были заняты тем, как бы поскорее заполучить Беату в постель. Этой минуты он так долго ждал и так живо себе ее представлял много раз, что, увидев в узком вырезе халата белую грудь жены уже не мог сдержаться и, подхватив ее, понес к дивану. Беата слегка сопротивлялась, и это распалило его еще больше: он целовал ее колени, бедра, спину, грудь, она податливо отвечала губами. Он горел, он пылал, и все же ему показалось, что глаза у нее грустные.

— Тебя что-то угнетает? — спросил он после.

— Нет, — она устроилась под его рукой.

И все-таки ему казалось, что в глазах ее затаилась грусть.

Глава 6

Пришел Ролис и сразу включил телевизор. Показывали хоккей. Вильяма хоккей никогда не интересовал, но он уселся рядом с сыном. Так они и сидели. Молча. Между ними была какая-то пустота. Вильяма это пугало, и он решил высказать свои замечания об игре, надеясь, что это их сблизит, но добился обратного.

— Не мешай смотреть! Ты ведь ничего не понимаешь!

Ролис сказал это резко, категорично.

Но во время перерыва сын стал как будто мягче, уступчивее. Как котенок, который хочет приласкаться. Вильям подумал, что сын жалеет о своей резкости, но самолюбие не позволяет ему извиниться.

— Пап, ты не подпишешь мой дневник?

Вильям так и расцвел: этим его окончательно признавали главой семьи. Вдруг ему подумалось, что, если в дневнике двойка или замечание, он все равно подпишет. Главное сам факт. У него есть возможность и не подписать, выразить недовольство, возможность поинтересоваться, как и почему появилась эта двойка.

Вильям встал, вынул из ящика письменного стола авторучку. Это была старая модель с золотым пером и серебряным наконечником. Он не пользовался авторучкой несколько лет, а хранил как память: коллектив мастерской подарил ее давным-давно в день рождения. Чернила внутри высохли, на кухне он втянул в ручку несколько капель воды и встряхнул — для подписи хватит.

В дневнике не было подписи за прошлую неделю. Сын за это время получил три отметки — две пятерки и одну четверку. Расписываясь, Вильям подумал, не будет ли педагогичнее спросить, почему по английскому всего лишь четверка. Надо наказать, чтоб был поприлежнее.

— Пожалуйста! — сказал он, подписавшись в дневнике. — Ты хорошо учишься.

— В классе я один из лучших по успеваемости. — Вильям был горд за сына и за себя: расположение сына он почти вернул.

— Пап! — Ролис говорил уже ласково. — Я обещаю и впредь хорошо учиться, но ты купи мне мопед. Мы договорились летом отправиться в путешествие.

Что это? Осознанный торг? Тонко рассчитанный психологический подход? Неужели такой мальчишка уже способен на такое?

— Папа, ну так как? — нетерпеливо спрашивал он.

— Посмотрим, с какими отметками ты закончишь девятый класс.

Ответ сыну явно не понравился, но он ничего не ответил, только снова спрятался за стену отчужденности и уставился взглядом на телеэкран.

Вильям еще немного посидел рядом. Его не покидало чувство, что он только что проиграл какое-то важное сражение. Причем проиграл не в честном поединке, а из-за необъективности судей.

— О мопеде надо поговорить с мамой, — в конце концов он предложил ничью.

— Мама не согласна, — очень холодно ответил сын.

Значит, мальчишка и впрямь ластился с расчетом. Вильяма это настолько огорчило, что он вышел в другую комнату и начал рыться в книгах, подыскивая какое-нибудь легкое чтиво, чтобы отвлечься от мыслей о взаимоотношениях с сыном. А может он вовсе так и не думает? Может, это только предположение изощренного ума взрослого человека. Он все искал успокоения.

Роясь в книгах, Вильям нашел толстый журнал в яркой обложке. Это было шведское рекламное издание. Журнал предлагал все: от бритвенных лезвий и спичек до двухместных спортивных самолетов. Его в мастерскую принес однажды какой-то заказчик, чтобы наглядно показать, какие лацканы он хотел бы иметь на пиджаке. Теперь Вильям вспомнил, что здесь есть целый ряд страниц с фотографиями коттеджей. Он решил заново перелистать журнал. Вот эти домики — с мансардами и без, с плавательными бассейнами и без них, с коротко подстриженными английскими газонами и без них. Приятно было даже представить себе, что когда-нибудь в таком домике сможешь жить. Вот в таком, например. И Вильям выбрал. За красивой, орнаментами кованой оградой, за зеленым газоном-ковром, за клумбами белых и фиолетовых хризантем возвышался дом с островерхой крышей и зимней верандой, увитой диким виноградом, сквозь листву поблескивали стекла окон. С улицы больше ничего не было видно. К счастью, на другой фотографии был вид дома сбоку — хозяйственные постройки, похожие на навесы, и гараж. Было написано, что дом стоит сто сорок тысяч шведских крон. Первый взнос — десять процентов стоимости. До церкви около двух километров, дом отапливается нефтью. Вильям не знал, сколько это — сто сорок тысяч шведских крон и за какое время их может заработать министр, а за какое — грузчик, но, посмотрев на цены под фотографиями других коттеджей, с легкостью решил, что этот дом — один из самых дешевых.

Когда пришла Беата, хоккей давно закончился, и сын в соседней комнате крутил транзистор — даже уроки он учил под грохот электрогитары, а Вильям все еще сидел, листая журнал и прикидывая, что из вещей ему еще нужно приобрести. Вернее, будет нужно.

Беата пожаловалась на усталость и была нервозной. Она быстро приготовила ужин. Когда Вильям решил показать ей журнал с фотографиями коттеджей, она ответила, что нечего строить воздушные замки. Это еще больше подстегнуло в нем желание как можно скорее получить земельный участок. Ответ Беаты показался Вильяму вполне логичным — годами он почти не думал о семье, только обеспечивал, и теперь Беата, конечно, не станет рисковать даже в мечтах: в один прекрасный день все снова может утонуть в поллитровке. «Прежде всего я должен доказать твердость своих намерений, тогда и она потеплеет», — решил он.

В постели, когда Вильям попытался обнять ее, Беата отвела его руку — завтра рано вставать и вообще ей нездоровится. Вильям обиделся и сделав вид, что очень рассержен, демонстративно повернулся к жене спиной.

Глава 7

С тех пор, как Вильям возвратился из Страуте, прошел месяц. Вопреки грандиозным планам заработать шитьем, за все это время ему удалось сшить всего один-единственный костюм — для Цауны. Свободного времени не оставалось ни минуты.

Взявшись за руководство закройным цехом «Моды», он лишь постепенно начал понимать, какой груз на себя взвалил — хозяйство цеха было запущено донельзя. Конечно, те, кто уехал на свою никогда не виданную родину, в последние годы своей работы здесь о хозяйстве не думали. Лекала-выкройки, при помощи которых кроили несколько слоев деталей костюмов и пальто, излохматились, края их были неровными, местами даже выщербленными, некоторые линии приходилось дорисовывать на глаз. А это значило, если нагрянет инспекция по стандартам, она может сразу закрыть цех, потому что раскроенные здесь костюмы отвечали чему угодно, только не стандарту: пятидесятый размер — это было нечто среднее между сорок восьмым и пятьдесят вторым, но уж никак не пятидесятым. Механизмы в вертикальных электрических ножах износились до такой степени, что нижние слои настила не разрезали, а рвали, края получались драными или не соответствовали размеру. Их приходилось выкраивать заново или подравнивать обычными ножницами. Подравнивание требовало дополнительного времени, рабочей силы и материалов. Вильям приказал настилать ткань в два раза тоньше: вместо тридцати слоев только пятнадцать. Так можно было обойтись без подравнивания, но работницы ворчали: это ударило по их заработку. С работницами еще можно было договориться — делая приписки — например, оформить раскрой нескольких слоев не электрическим ножом, а вручную, хотя на самом деле кроили им. Если держать язык за зубами, то эту фикцию никто не обнаружит, потому что рабочие наряды, по которым начислялась зарплата, в «Моде» выписывали только два раза в месяц. А тогда уж никакая ревизия не сможет определить, что и как кроили, потому что костюмы давно сшиты, отправлены в магазины и, может быть, даже проданы. Администрация против приписок не возражала, потому что Вильям поклялся, что фондов заработной платы не превысит. Неприятную часть сообщения Вильяма директор выслушал с явным неудовольствием: утром он так радовался тому, что план фабрики за прошлый месяц выполнен на сто два процента, и «Мода» вышла в лидеры среди других швейных предприятий министерства, а тут является этот новый закройщик и жалуется, настаивает, требует. Директору даже показалось, что его заставляют делать что-то такое, за что и зарплату не платят: он просто не знал, чем мог бы помочь Вильяму. И когда Вильям, наконец, сказал, что есть возможность заплатить работницам, хотя и за фиктивный труд, но без ущерба интересам фабрики, директор согласился сразу. К нему вновь вернулось хорошее настроение — «Мода» все равно остается лидером.

Однако, как выяснилось, Вильям радовался напрасно. Сокращение настилов ткани не привело к желаемым результатам. Вдвоем с Константином Ивановичем они успевали подготовить чертежи выкроек, пока работницы настилали ткань, но сам процесс раскроя затягивался — столы оказывались надолго занятыми, и настильщицы простаивали без работы. Простои в раскройном цехе сразу сказались в швейных цехах — там женщины почти каждый день по часу сидели без работы. Швейные цехи забили тревогу в плановом отделе. «Девяносто четыре процента!» — глухо донеслось до администрации. Тогда и начался второй раунд, в котором Количество победило Качество с явным преимуществом.

Как выразился Константин Иванович — так к нему обращался директор и поэтому другие коллеги — кто шутя, кто всерьез, стали именовать его так же, хотя у латышей вообще не принято обращение по отчеству, — он был длинной затычкой. Вильям не понял, что это значит — длинная затычка. Константин Иванович долго и подробно объяснял, что в старые времена у пивных бочек не было кранов, зато были два отверстия: большее — для большой затычки, а меньшее — для слива. Его-то и затыкали длинной затычкой — длинной и тонкой палкой почти на всю длину бочки, чтобы сила бродящего пива не выбила во время слива.

— Так вот я в «Моде» как раз и есть длинная затычка, — говорил он. — Когда дети израилевы уселись в самолеты, меня уговорили на пару месяцев сделаться такой затычкой — поработать начальником раскройного цеха до тех пор, пока найдется кто-нибудь помоложе. А дома сидеть мне к тому времени надоело, — Константин Иванович был пенсионером, хотя во выправке, манере одеваться и жизнелюбию этого сказать нельзя было. — Ну, а теперь этот срок уже давно вышел, и мне снова захотелось на печку.

Константин Иванович — местный поляк, одинаково хорошо говорил на трех языках, о новостях в мире узнавал из сообщений варшавского радио, в обеденный перерыв неизменно играл в шашки с завскладом — такой же длинной затычкой, и тоже собиравшимся обратно на печку, но пока только на словах, а не на деле.

Константин Иванович производил впечатление человека, который за свою жизнь уже успел сделать все, и теперь не знает, чем заняться в оставшееся время. Еще до войны он построил в Пардаугаве солидный дом, сын его работал старшим научным сотрудником в железнодорожном институте и писал докторскую диссертацию, дочь была замужем и довольно удачно, сам он имел большую пенсию. Когда Вильям увидел сшитый им пиджак, он сразу понял, что имеет дело с классным мастером, который, может, если и не поспевает за капризами моды, зато работает основательно, с любовью. Как настоящий мастер Константин Иванович на массовую продукцию смотрел с усмешкой: он вообще немного свысока относился к людям, которые носят купленные в магазине костюмы. Он был убежден, что на человеке даже идеального сложения такой костюм не сидит как положено, хоть где-нибудь да морщит. Отношение к массовой продукции вообще определяло отношение Константина Ивановича к работе в «Моде».

— Чего ты переживаешь, — с искренним недоумением спрашивал он Вильяма, — какая разница: чуть больше или чуть меньше размер массового костюма? Какое покупателю дело до размера, ведь он примеряет в магазине!

Но Вильям переживал. После долгих лет, проведенных в дурмане, он жаждал работать. Ему доверили цех, и он хотел превратить его в образцовый.

Он считал, что начинать ему следует с обновления цехового хозяйства.

— На каждой порядочной фабрике имеется лекальщик, — заявил Вильям главному инженеру, — человек, который вместо изношенных лекал делает новые и в соответствующих инстанциях их утверждает.

— Да ну? — Инженер угрюмо усмехнулась. — Вот так новость!

— И нам такой человек необходим! — Вильям не уловил иронии.

— У нас, товарищ Аргалис, такой человек уже есть. Ваша симпатия и секретарша директора в одном лице. Ирена. Может вы знаете?

Глава 8

Инженеру Валентине Мукшане давно перевалило за тридцать, одевалась она со вкусом и в дорогие вещи. Жила одна, а в таком возрасте это уже порождает комплексы: во-первых, делала вид, что мужчины ей абсолютно безразличны и что ее интересует только работа; во-вторых, каждому мужчине на фабрике в своем воображении она приставила по хорошенькой работнице и ко всем им относилась едко. Она очень переживала свое одиночество и не видела из него выхода.

Валентина выросла в многодетной католической семье, где была старшей дочерью. Уже в пятнадцать лет она покинула живописные озера Латгалии и перебралась в Ригу. Чтобы остальным братьям и сестрам досталось на завтрак и ужин по лишнему куску.

Для завоевания столицы она имела трудовую закалку, какую получают деревенские дети, ситцевое платье, привлекательную фигуру почти созревшей женщины и кусок сала для того, чтобы задобрить дальнюю родственницу, у которой она надеялась получить кроватное место.

Все устроилось очень удачно — у родственницы в кухне стоял обтянутый зеленой материей узкий матрац, который она именовала «кушеткой». Еще у нее была большая скука. Проживание такой девчонки обещало известные перемены, разнообразие и сиделку на случай болезни — родственница была уже в том возрасте, когда можно слечь в любой день.

Валентина пошла работать ученицей в швейную мастерскую неподалеку от дома родственницы, — Рига пугала девушку своими просторами, вокруг рассказывали всякие страсти о кражах, грабежах, о том, что из людей варят мыло, и не без основания: это была послевоенная реакция. Валентина сразу же решила, что выходить из дому будет только на работу и в костел, ну, разве что когда сходит в кино: о трофейных фильмах она слышала много восторженных отзывов.

Валентина с детства привыкла к мысли, что работать придется всю жизнь — ни на минуту в ее голове не могла возникнуть мысль о праздной жизни. Она уже изведала, хоть и понемногу, всех тяжелых крестьянских работ и теперь знала, что от них грубеют руки. Поэтому ее практический ум привел ее не на завод, а в швейную мастерскую, где ее приняли ученицей со смехотворно низкой зарплатой. Валентина все время не упускала из виду одно обстоятельство — вдруг придется возвратиться в деревню, тогда она сможет работать портнихой. Реклама «училась в Риге!» тогда будет иметь немалое значение.

Швейная мастерская находилась тогда в помещении, где теперь был раскройный цех. Валентина во всем очень старалась, и все-таки часто вся в слезах выбегала во двор и плакала за конюшнями, потому что всегда находился желающий разыграть простодушную деревенскую девушку или какой-нибудь болван ко всеобщему удовольствию и веселью подтрунивал над ее латгальским выговором. Она изо всех сил старалась научиться правильно произносить слова, поэтому такие шутки были особенно обидны.

По воскресеньям вместе с, родственницей они ходили в костел. Зная об отношении окружающих к религии, на работе об этом она никому не рассказывала. Костел был большой, прихожан много, но в основном это были пожилые люди или совсем маленькие дети, которых женщины приводили с собой — в отличие от Латгалии молодежи здесь не было видно.

В католические праздники, бывало, семья Мукшанов отправлялась в Краславу в храм Святого Людовика, где алтарь был расписан Яном Матейко. Рижский костел не мог равняться с храмом ни алтарем, ни пышностью богослужений. По какой причине Валентина вскоре перестала ходить в костел, никто не мог бы сказать, даже сама она. Может потому, что и родственница ходила туда в основном для того, чтобы узнать кое-какие новости, а вовсе не из религиозных убеждений, а может потому, что Валентина пошла учиться в вечернюю школу, в шестой класс, и у нее, наконец, появились подружки-одногодки. Но смело можно утверждать: антирелигиозная пропаганда не вправе записать в свой актив вероотступничество Валентины, ведь она умела только повторять: «Бога нет!» — а на вопрос, есть ли черт, отвечала уклончиво.

К тому времени, когда Валентина кончала начальную школу, она уже почти свыклась со столицей. Потом поступила в техникум. На вечернее отделение.

Затем было довольно обычное восхождение по ступенькам служебной карьеры: сменный мастер (швейная мастерская к тому времени уже превратилась в швейное предприятие с несколькими филиалами), начальник цеха и, наконец, главный инженер. Хотя на этот пост нашлись кандидаты даже с высшим образованием, Андрей Павлович, не колеблясь ни секунды, назначил Валентину. За время совместной работы они научились думать одинаково, кроме того Андрей Павлович всегда больше доверял практикам — практик продвигается вперед равномерно, убыстряя шаг настолько, насколько этого требует план, а теоретики надеются лишь на галоп, который, по мнению Андрея Павловича, всегда связан с анархией и сплошными неприятностями.

Люди, которые из низовых работников дорастают до руководящих, обычно представляют два типа. Одни — это свои люди, к которым всегда можно подойти запросто и поговорить по душам, другие превращаются в неприступные крепости, изображая большую озабоченность, они опасаются, что бывшие товарищи готовят им какой-нибудь подвох; что все вокруг завидуют их выдвижению и нередко чувствуют себя чуть ли не предателями, потому что в новой должности им приходится бороться с маленькими хитростями бывших коллег, а эти хитрости им хорошо известны с прежних времен. Частенько они сознают, что их интеллект не соответствует должности. Эти новые начальники свой недостаток интеллекта чувствуют особенно остро среди тех, кому не приходилось, отработав смену, бежать в вечернюю школу, а потом еще несколько часов заниматься самостоятельно, среди тех, кто, днем прослушав лекции в институте, по вечерам собирались и дискутировали о литературе и искусстве. Немалую роль тут играет и самодовольство: большинство из них достигли таких высот, о которых в начале и не мечтали, на родине о них рассказывают легенды, и в отпуск они приезжают туда как покорители мира.

Валентина Мукшане к таким и принадлежала. Став начальником цеха, она приосанилась, постройнела, только на ее в общем-то красивом лице появились морщинки. К тому же она начала курить. Папиросы. Это тоже было принадлежностью к должности — во время совещания кстати закуренная папироска как бы подчеркивала важность положения. Теперь она выписывала газет больше — те же, что и Андрей Павлович, не подписывалась она только на армейскую газету, потому что ничего в ней не понимала. И совсем не из подхалимажа, она просто надеялась, что в этих газетах найдет именно то, чего ей не хватало — найдет материалы, которые расширят ее кругозор. Если по линии экономики и производства они внесли в ее представления кое-какую ясность, то по вопросам литературы и искусства полностью ее дезориентировали. Случалось, что какого-нибудь автора за одну и ту же работу одна газета возносила до небес, а другая обливала грязью или, например, одна и та же газета какой-нибудь эстрадный ансамбль сначала разносила в пух и прах, объявив абсолютно бездарным, раздутым рекламой, а несколько месяцев спустя расхваливала за дипломы, полученные на фестивалях, да еще подчеркивала, что это и следовало ожидать от такой талантливой молодежи. Но Валентина Мукшане искала ясности, путеводных огней. А когда поняла, что до самой последней минуты она шла совсем в другую сторону, в уголках ее рта залегло еще по одной морщинке. С тех пор она больше не высказывала свое мнение, боясь потом оказаться в смешном положении.

На недостаток поклонников Валентина не могла пожаловаться. Будучи сменным мастером, она собралась выйти замуж за одного шофера, но ее вдруг назначили начальником цеха — и парню она отказала.

Слушая «Сильву», она до слез переживала за танцовщицу, которой старый аристократ голубых кровей не разрешал выйти замуж за своего сына. Она категорически и от чистого сердца отрицала бы мнение, что отказала парню только потому, что он шофер, но в действительности так и было. В то время ей уже перевалило за двадцать пять, время безоглядной любви прошло — и она представила себе, что скажут люди, когда она летом приедет в свою Латгалию.

«Кем же ваша дочка работает?» — спросят соседи у матери.

«Начальником цеха», — гордо ответит та.

«Ого!» — воскликнут соседи: — «А муженек?»

«Шофером».

«Простым шофером?»

«Почему простым? Шофером!» — отрежет мать, но все же подумает, что дочке нужен муж более подходящий.

«Ну конечно, она ведь уже не девчонка…»

Валентина решила подождать. И заждалась, потому что снова последовало повышение. Встречаться с мужчинами того уровня, о котором она мечтала, ей почти не приходилось, да и те почти все были уже женаты, а с подчиненными она давно соблюдала дистанцию. Годы шли. И она, как женщина — руководящий работник — с каждым годом все больше утрачивала женственность по сравнению с остальными дочерями Евы. Отправляясь в отпуск, который она теперь обыкновенно проводила на знаменитом курорте, она надеялась повстречать своего настоящего, единственного навеки, там она оживала и, плюнув на все дистанции, бросалась в волны коротких и захватывающих курортных романов.

— Неужели свои симпатии к секретарше директора я проявил так откровенно? — спросил Вильям. Он был удивлен и старался вызвать в своей памяти хрупкий девичий силуэт.

— Несмотря на занимаемую должность, я ведь женщина, — угрюмо ответила главный инженер Мукшане.

ЛЕЙТЕНАНТ ДОБЕН, ЗАЙДИТЕ КО МНЕ!

Глава 4

Я решил не поддаваться любопытству и воспитать характер. Войдя в кабинет, кладу сумочку на стол, но не раскрываю. Сначала обед, потом работа.

Столовая находится в подвальном этаже отделения, выбор блюд обычно небольшой, но готовят прилично, а я считаю съедобным все, кроме клецок.

У кассы очередь — несколько человек. Как раз такая, чтобы успеть три раза прочесть меню и приготовить деньги. Утром в магазине мне сдали довольно много мелочи, и теперь я от нее избавлюсь.

Полпорции свекольника, бифштекс с яйцом и стакан кефира — семьдесят две копейки, я отсчитываю их заранее, чтобы быстрее пройти мимо кассы. И задумываюсь. О деньгах. Одиннадцать тысяч! Где человек может взять одиннадцать тысяч! Только в сберкассе. Значит, сразу после обеда мне надо обзвонить сберкассы и я узнаю имя человека, который снял со счета такую большую сумму.

Гениальная мысль!

— Вам, пожалуйста? — кассирша вежлива даже с засонями.

— Полпорции свекольника, бифштекс с яйцом и стакан кефира.

— Семьдесят две копейки.

Одиннадцать тысяч… Что человек собирался купить на такие деньги? Не бифштекс же с яйцом, а, скажем… Нет, я не могу придумать, что можно купить на такие огромные деньги. По правде сказать — для меня это не так уж важно. Хотя бы потому, что завтра я это узнаю безо всякой головоломки. Если даже не сегодня.

Пополнив свои энергетические ресурсы, иду обратно в кабинет и сразу звоню в наше справочное бюро, прошу, чтобы мне подготовили список телефонов всех заведующих сберкасс.

— Города Риги? — спрашивает работница.

Я вспоминаю, что улица Лоню находится у железнодорожного вокзала, и говорю:

— Рижского района и Юрмалы тоже.

Принимаюсь за сумочку, которую вместе с протоколом осмотра получил от полковника. Далеко не новая, чехословацкого производства — я с удовольствием отмечаю, что свидетель (пассажир трамвая) не ошибся, — кожа отделана под черепаховый панцирь.

Подкладка сумочки сильно изношена, местами до дыр.

Расческа с маркой эстонской фабрики «ТаДи КетгтмуаЬапк».

Двустороннее зеркальце.

Белая круглая пластмассовая коробочка «Витаминизированный крем ЛТО». Коробочка почти полная. При Латвийском Театральном обществе есть мастерские, где производят подобные мелочи. Как утверждала Гита, этот крем хорошего качества, в магазинах бывает редко.

И больше ничего. Конечно, я и не надеялся найти документы. Но хотя бы какую-нибудь зацепку. Мне ведь прежде всего надо узнать, кто эта женщина, и только тогда я смогу найти мужчину, который убегал по улице Лоню. Могу пытаться найти. Если его что-либо связывает с этой женщиной или с происшествием. Если же бежавший мужчина столкнулся с ней случайно и, если случайность является причиной несчастного случая или у мужчины с этим случаем нет ничего общего, тогда мои шансы на успех совсем ничтожны.

А пока у меня имеется три неизвестных, в сущности, даже не неизвестных, а факты, исходя из них — большая сумма денег, личность погибшей женщины и мужчина на улице Лоню — я и должен действовать.

Достав из ящика письменного стола лупу, я внимательно осматриваю зеркальце. Отпечатков пальцев нет. Нет их и на расческе и коробке с кремом. И все-таки я кладу предметы отдельно в целлофановые мешочки и мешочки заклеиваю, после чего складываю в сумочку и запираю в сейф.

Получив телефонные номера, начинаю обзванивать сберкассы. Представившись, спрашиваю, не снимал ли кто со счета в последние дни более десяти тысяч рублей. Я не имею права спрашивать, кто и сколько внес или снял со счета в сберкассе, на такой вопрос мне и не ответят, но, если мне скажут, что такая сумма снималась с какого-нибудь счета, я уж найду законный путь, как выяснить, кто это сделал.

— Такие суммы обычно не снимают, — отвечают мне в одной из сберкасс. — Я работаю очень давно, но не припомню подобного случая. Если человек покупает машину, он берет чек, а путешественники пользуются аккредитивами…

— Ну, а если я, скажем, покупаю дом?

— Продающий откроет в нашей или другой сберкассе счет, и с вашего счета на его счет перечислят необходимую сумму. Продающий дом ведь тоже не станет держать у себя такие деньги или таскать их с собой в мешке по городу. Во-первых, это невыгодно, во-вторых, неудобно, в-третьих, рискованно…

— Спасибо, я узнал много для себя нового.

Я упорно звонил, обзвонил все сберкассы, потому что закономерности имеют исключения, а я должен быть уверен, что деньги получены не в сберкассе.

Что, если это государственные деньги и получены в банке? Может женщина — кассирша какого-нибудь небольшого предприятия, и деньги получила в банке для зарплаты? Место, где произошел несчастный случай, как раз свидетельствует о противоположном, оно вдалеке от банка, да и женщина направлялась в противоположную сторону, к центру города, но я знаю, что легкомысленность некоторых кассиров безгранична, и они могут заскочить в парикмахерскую сделать маникюр или в толчее какого-нибудь магазина засмотреться на тряпки. Но тут же я спохватываюсь: вариант с банком отпадает. При ней ведь не было никаких документов. Зеркальце — для банка не документ.

В сберкассе, если тебя знают лично, можно еще получить вклад и без паспорта, но в банке даже паспорта и доверенности недостаточно. К тому же эти сотенные банкноты… Покажите мне такую фабрику, где зарплату выплачивают сотенными.

— Добен?

— Да, товарищ полковник!

— Какие у вас успехи?

— Никаких, товарищ полковник!

— Зайдите ко мне через десять минут!

Шеф всегда называет точное время, когда к нему следует явиться. И еще не было случая — по крайней мере со мной — чтобы приходилось ждать в приемной хоть минуту.

— Садитесь, Добен!

— Благодарю.

— Что вы успели сделать?

— Обзвонил сберкассы.

— Сторублевка — довольно редкий денежный знак. Должно быть, и вам нечасто приходилось держать ее в руках.

Я кивнул.

— Сторублевка — удобный денежный знак для того, у кого для хранения денег мало места.

— Для того, чтобы прятать?

— Можно сказать и так.

— Я считал, что сначала надо обзвонить сберкассы, товарищ полковник.

— Я вас ни в чем не упрекаю. — Шеф подает мне большой синий заполненный бланк. — Это опись одежды.

Я беру синий бланк и встаю.

— За результатами вскрытия я поеду сам.

— Меня мало интересует, как вы распределяете свое рабочее время, меня интересует результат. — Шеф наверно подумал, что был со мной чересчур официален, поэтому добавляет: — Желаю удачи!

Уже темнеет, я включаю настольную лампу и начинаю читать опись одежды.

Демисезонное пальто в крупную клетку с фирменным знаком «Белцо 30 година повереня», сильно выцветшее.

Брючный костюм, черный, трикотажный.

Шелковая блузка, светло-зеленая, новая.

Туфли — французской фирмы «Е1», сильно поношенные, с починенной подошвой.

Темно-красное белье, синтетическое.

Колготки капроновые, производства рижской фабрики «Аврора».

Кольцо из белого металла с коричнево-фиолетовым гладким камнем.

Перечитав опись одежды раз десять, злюсь на себя за то, что не могу представить, как выглядела эта женщина.

Рабочий день близится к концу, я убираю со стола документы и запираю их в сейф.

На улице моросит, все выглядит грязно-серым: дома, пешеходы, автомашины.

Домой идти не хочется. С тех пор, как там нет Гиты, квартира стала неуютной, как холодный гостиничный номер, где тебе предстоит переночевать, а утром отправиться на вокзал. Помещение, в котором нет ничего твоего и ничего твоего не останется. Нечто подобное представляет собой моя квартира. До Гиты она была теплой, при Гите тоже, а теперь стала пустой и холодной. Поменять? Мысль эта приходила мне в голову не раз.

Нет, идти домой не хочется. Поехать к Артуру? Это далеко, в Иманте, из центра минут сорок езды, поэтому я колеблюсь. И все-таки еду, потому что домой идти не хочется.

Трамвай катится позвякивая. Потом придется пересесть в автобус. В середине вагона возникла ссора. До меня доносится сравнение: «Разъелся, как главный кот в санатории!» Затем ссора разгорается с новой силой и становится все громче, и ничего уже не разобрать, потому что обе стороны решили не слушать друг друга. Радуюсь, что я не в форме, тогда меня постарались бы втянуть в разбирательство. Логика в таких случаях одна — зачем другим этим заниматься, если есть милиционер? Платим же мы подоходный налог, а ему за это деньги платят. Пусть берет этого пьянчугу и тащит куда следует! А ты, может, не спал двое суток, ты, может, сейчас едешь домой прикорнуть хоть часа на два, может, тебе опять не придется спать двое суток. Но до этого никому нет дела. Если ты милиционер, ты обязан следить за порядком, и если ты милиционер, то у тебя вообще нет рабочего времени как такового, ведь, говоря откровенно, ты ничего и не делаешь, только заботишься о порядке.

Я подумал: надо бы сперва позвонить Артуру. Вдруг вскрытие будет только завтра, тогда эта поездка к черту на кулички в Иманту напрасна.

Артур — судебный медик. Он сказал, что на сей раз, если мне жаль времени, я могу на вскрытии трупа не присутствовать. С ним я знаком так давно, что и не вспомню точно, с каких пор. По образованию он врач, но хочет посвятить себя криминалистике, поэтому стал специалистом очень широкого профиля. Его интересы тоже широки — от токсикологии до баллистики или еще дальше. На свете есть всего четыре места, где можно искать этого человека — дома у сравнительного микроскопа, на работе у сравнительного микроскопа, в лодке на озере с обоими сыновьями или на каких-нибудь курсах повышения квалификации по криминалистике.

— Я так и знал, что ты придешь, — увидев меня, говорит Артур.

Его комната — это книжные полки вдоль трех стен до самого потолка. У четвертой стены книжных полок нет — Артур живет в новом доме, четвертая стена — это сплошное окно, выходящее в лоджию, до которой дотягиваются верхушки сосен.

— Чувствуй себя как дома!

Пожелание странное: в комнате кроме полок только большой письменный стол и два стула.

— Откуда ты узнал, что я приеду?

— В связи с этой женщиной.

— Ты считаешь, что случай особенный?

— Мне не давали бы покоя эти одиннадцать тысяч. Тебе ведь тоже не дают.

— Да. Не дают, — признаюсь я.

Поездка к Артуру — не только ради того, чтобы сэкономить время. Все равно настоящая работа начнется только завтра утром, и времени фактически я выигрываю не более получаса: как только появится курьер, заключение экспертизы будет лежать на моем столе. Артур ведь все равно заключения не даст, все равно его принесет курьер, да и не ради заключения я сюда ехал. Я хочу услышать, что Артур скажет об этой женщине, хочу узнать его мнение о ней, потому что заключение — это сухой текст, который, к сожалению, не может пробудить моего воображения. Как правило, не может. А мне нужно вполне определенное представление об этой женщине.

— Сильно ее изувечило? — спрашиваю я и меня самого охватывает дрожь, когда я представляю себе тело, которое переехал трамвай.

— Порядочно… — Помолчав, он спрашивает: — Что тебя конкретно интересует?

— Я еще ничего толком не знаю.

— Ты же получил опись одежды.

Я киваю.

— Среднего роста, я бы сказал, хрупкая… Белая стройная шея… Грудь маленькая, крепкая… Талия нормальная, бедра округлые, абсолютно безупречные ноги. Волосы черные, жесткие. Красится.

— Что?

— Красит ресницы, губы… Я не слишком быстро тарабаню, ты улавливаешь?

— Продолжай, продолжай.

— Возраст — примерно двадцать три года.

— Вообще красивая была девушка?

— Да. В лице есть, кажется, что-то монгольское.

— Фотографию я получу?

— От лица мало что осталось, при реставрации придется здорово потрудиться.

— Может, я и без фотографии обойдусь.

— Как знаешь.

Значит, красивая, но довольно бедно одетая молодая женщина. Как у такой могли оказаться одиннадцать тысяч?

Артур ходит вдоль полок, ища глазами какую-то книгу. Наконец, видно, нашел. Артур встал на стул: книга оказалась очень высоко. Нет, он ошибся — не та книга. Слегка выдвинув ее, он глянул на обложку и сразу задвинул обратно. Разговаривая, все продолжал ходить вдоль полок.

— Может быть, ты и впрямь обойдешься без фотографии… По-моему, она имела судимость. В нашей картотеке отпечатков ее пальцев нет, тебе завтра придется связаться с Москвой…

Странно — когда Артур поучает или указывает, меня это не задевает, слушаю все как само собой разумеющееся. Наконец он находит книгу, которую искал и, стоя там же, у полки спиной ко мне, листает. Это какой-то альбом, потому что на страницах текста нет, только иллюстрации.

— У тебя есть основание так думать?

— Да.

Это альбом татуировок. В центре каждой страницы один рисунок.

— Посмотри вот на этот! — Артур постукивает пальцем по рисунку.

Жирная линия изогнута в виде сердца. Я говорю изогнута, потому что линия напоминает мне проволоку. В нижней части сердца видна попытка изобразить розу, в верхней — голубь с конвертом, в центре буквы «А» и «Ц».

— У нее почти такая же татуировка, только буквы «Б» и «Б». Но эти буквы наверняка к тебе не относятся: по идее они должны обозначать инициалы любимого человека. Такой рисунок чаще всего встречается и татуируется в женских колониях или исправительно-трудовых колониях для малолетних, — продолжает Артур, пока я рассматриваю другой рисунок на странице рядом.

— Малолетки ведь татуируются и на свободе, если собирается «настоящая» компания и в нее попадает «волк».

— И все-таки я думаю, что татуировка сделана в колонии, потому что она наколота на внутренней стороне бедра чуть выше колена. Кроме того, она сделана не тушью, а суррогатом, изготовленным из резиновой сажи и сахара.

Артур говорит сдержанно и очень напоминает лектора, который преподносит аудитории несомненные истины.

— У меня года два назад было дело, по которому проходил татуировщик, который накалывал руки-ноги своим дружкам обыкновенной иголкой и тоже использовал краску, сделанную из сожженного каблука. Помню. Так им казалось романтичней — больше попахивало тюрьмой.

— Точно помнишь.

— Я ведь не хочу тебе ничего навязывать, но свои мысли я должен тебе высказать.

— Нам не о чем спорить. Отпечатки пальцев я все равно завтра вышлю.

— А разве мы спорим? — Артур ставит альбом на место. — Да, я забыл сказать… Татуировка сделана лет пять или даже более назад, линии кое-где поблекли так, что едва заметны.

— Сколько ей тогда было?

— Посчитай! Примерно пятнадцать-шестнадцать.

— Трудновоспитуемый ребенок.

— Трудновоспитуемые дети обычно бывают у трудновоспитуемых родителей.

Еще раз пытаюсь представить себе эту женщину. Она привлекательна, но для зимы ее пальто бесспорно легковато. На ней не было ни шарфа, ни платка? Как мне это раньше не пришло в голову?

— Послушай, — говорю я. — У нее ведь не было ни шарфа, ни перчаток, ни платка!

— Хм! — Наконец и Артур удивился.

Как обычно в таких случаях, версии сыплются одна за другой, при этом медицинское образование Артуру не помеха.

— Она подъехала на такси. Такси остановилось на противоположной стороне улицы, у входа на фабрику. Она расплатилась, вышла, такси сразу уехало, а она пошла через улицу к воротам и попала под трамвай.

— А шарф, платок и перчатки укатили на такси. Позвони в таксомоторный парк — в стол находок! И все выяснится.

— Хочешь — смейся, хочешь — нет, но я завтра позвоню.

— Только я не верю, что тебе повезет.

— Я тоже не верю.

— Знаешь, она могла подъехать и в частной машине.

— Тогда, слава богу, мне не придется звонить в стол находок.

— Я думаю иначе. У кого-то — ее мужа, кавалера, знакомого, подруги — есть машина, ее могли подвезти и высадить возле нужного дома.

— Все равно, вспомнила бы о платке, когда вышла на холодный ветер.

— Могла и не хватиться сразу. В крови много алкоголя. Она пила даже сегодня утром. Коньяк. Армянский коньяк высшего класса, к сожалению, марку определить мы не могли.

— Феноменальное заключение!

— Ничего феноменального. Когда пила, пролила на блузку.

— Ты мне все сказал? Ничего не забыл?

— Подожди. Надо по порядку. Про кольцо. Из белого металла, красивое. Должно быть, дорогое.

— Платиновое?

— Пробы нет. Может, серебро или мельхиор.

— Значит, недорогое.

— Очень изящное. Очень тонкой работы.

— Мы все толкуем тут вокруг да около, но не о главном. Тебе не сказали: есть подозрение, что ее толкнули под трамвай?

— Впервые слышу, — Артур удобно устроился в мягком кресле. — Но это не имеет никакого значения. На улице скользко, одежда довольно плотная, никаких особых усилий не требуется, чтобы подтолкнуть. Следов все равно не останется.

— Я думаю, если ее кто-то толкнул, то он явно перестарался? Боялся, что легкого толчка будет недостаточно, и толкнул чересчур сильно.

— У нее было столько синяков, что мы все равно ничего не обнаружили бы. — Артур на минуту умолк. — Дело совсем в другом. Часов за десять — двенадцать до смерти она была здорово избита. Эти синяки уже не свежие, нам легко их было отличить от других и определить время нанесения побоев. Должно быть, она закрывала лицо руками, потому что обе руки в синяках до самых плеч. И грудь в синяках, и бока, и спина. Мне даже кажется, что ее лежачую били ногами.

— Ну, теперь, наконец, все?

— Все. Чай будешь пить?

— Кофе.

— Кофе вечером пить вредно.

— А что в наши дни полезно?

Пока я пил кофе, вошли оба сына Артура и, вежливо шаркнув ножкой, пожелали нам спокойной ночи. Мне тоже пора уходить.

В такой поздний час в сторону центра почти никто не едет — и несколько остановок я еду один в пустом автобусе. Разговор с Артуром и кофе разожгли во мне желание размышлять.

Вчера женщину избили; но, может, оттуда, где это произошло, ей удалось бежать только сегодня? Именно это могло быть наиболее реальной причиной того, почему она была без платка и перчаток. Она бежала! По-другому теперь представляется и поведение бежавшего мужчины. Он преследовал ее. Догнал возле трамвая. Он подбежал к ней сзади и толкнул, а может, она, увидев его рядом, сама бросилась вперед. Тогда мужчина повернулся и побежал обратно, по улице Лоню.

Квартира, из которой женщина убежала, должна быть недалеко от этого места. Мне не терпится скорее оказаться дома, чтобы по городскому плану посмотреть, сколько домов придется проверить. Но вдруг мне приходит в голову, что лучше будет, если выйду из автобуса и пройдусь по всей улице Лоню.

Ужасное время года. Днем шел дождь, теперь все покрыто тонким слоем снега, который блестит под фонарями и слепит глаза.

С параллельной улицы я прохожу через двор сто тридцать девятого дома, на минуту останавливаюсь там, где произошел несчастный случай, и иду дальше по улице Лоню. Ни души. Тускло светят фонари. Словно в вымершем городе. По обеим сторонам улицы теснятся высокие монолитные корпуса заводов. Кирпичные неоштукатуренные стены с окнами.

Переулок. Прохожу его до самого конца. По одну сторону — два — три шестиэтажных и несколько одноэтажных домов, по другую — фабричная стена без окон. Возможно, что квартира, которую я ищу, где-то здесь. Очень даже возможно.

Возвращаюсь на улицу Лоню и скоро выхожу к вокзалу. Здесь перекресток и единственный жилой дом, относящийся к улице Лоню. Дом большой, в нем много маленьких квартир.

Может, здесь сегодня утром за несколько минут до смерти стояла женщина в клетчатом пальто, не зная, куда бежать. Одна улица перекрестка ведет к зданию вокзала, противоположная — к центру города, третья выходит к сто тридцать девятому дому, а четвертая, стиснутая потемневшими корпусами фабрик, заканчивается тупиком.

Если женщина выбежала из квартиры, то ее обязательно кто-нибудь да видел, и я найду свидетеля, но если она сошла на вокзале с поезда, то мои надежды на свидетеля ничтожны.

К счастью, в нашем доме лет десять назад провели центральное отопление, а то я бы вечно мерз. Возвращаюсь с работы я обычно поздно, топить печку не хочется. А для того, чтобы не признаваться себе в своей лени, я всякий раз решал — топить уже нет смысла.

Ставлю на газ чайник. В холодильнике есть масло, но, оказывается, нет хлеба. Только черствая горбушка. Намазываю ее маслом и, в ожидании чая, грызу.

В комнате звонит телефон.

— Добен слушает, — говорю я. С тех пор, как работаю в милиции, у меня больше не поворачивается язык сказать «Юрис слушает».

Никто не отвечает.

Советую нажать на кнопку автомата. Бесполезно. Кладу трубку.

В последнее время мне иногда звонят такие немые особы. Думаю, что виноваты в этом немые телефоны, однако меня не покидает чувство, что тот, кто звонит, просто не хочет говорить, хотя и слышит меня. Мне иногда кажется, что это какая-нибудь очень красивая девушка. Но какими бы прекрасными и романтичными ни были эти мысли, я их отбрасываю, потому что точно знаю, что в наши дни таких робких и романтичных девушек не бывает.

БИОГРАФИЯ ВИЛЬЯМА АРГАЛИСА

Глава 9

Ирена казалась совсем юной — ослепительно белая блузка с воротничком-жабо, облегающая бедра юбка. Стройная алебастровая шея и длинные, спадающие на плечи волосы.

Она обольстительна, подумал Вильям. В последнее время многие женщины казались ему обольстительными. И это оттого, что Беата приходила с работы поздно, уставшая: в больнице не хватало санитарок, и из любви к чистоте Беата, конечно, не могла оставить что-нибудь неубранным, поэтому частенько сама хваталась за тряпку и ведро. От мытья полов руки у нее стали красными, потрескались. Она сказала, что так продолжится еще с месяц, и Вильям решил не бунтовать. Теперь он сам покупал в магазине продукты, готовил ужин — только к ужину семья собиралась вместе. Вильям старался приобщить к кухонным работам и сына, но тот всегда ухитрялся куда-нибудь исчезнуть или отговаривался, что ему нужно делать уроки. И Вильям оставался один на один с картошкой, фаршем и кастрюлями, но на все это и не жаловался бы, если бы Беата не возвращалась домой такой усталой.

— Не надо, очень тебя прошу, не надо… — в постели Беата снимала его руки со своих плеч, и Вильям тогда проклинал больницу и больничную администрацию, которая совсем не заботилась о штатах, и даже проклинал любовь Беаты к чистоте. Если и случались минуты близости, то они бывали холодными, односторонними и скорее напоминали уплату налогов или квартплату.

Вот почему Вильям все чаще и чаще замечал соблазнительных женщин, это, естественно, иначе и быть не могло.

Андрей Павлович выслушал Вильяма нехотя, он уже начинал сожалеть, что принял на работу этого зануду.

— Двадцать лет скоро, как я здесь работаю, и никогда никаких лекал не требовалось, — сказал Андрей Павлович с нескрываемой злостью.

Только после того, как Вильям раза три рассказал ему о возможном визите инспекции по государственным стандартам, Андрей Павлович нажал однажды кнопку звонка под крышкой письменного стола. За дверью звякнул электрический звонок, и тут же вошла Ирена. Она стояла в ожидании распоряжений и казалась еще привлекательней. Интересно, сколько ей лет? Больше двадцати, но меньше двадцати пяти.

— Ирена, — сказал Андрей Павлович, — по штатному расписанию вы числитесь у нас лекальщицей.

— Да, я знаю… — От смущения она казалась еще более юной.

— Ирена, товарищу требуется несколько лекал, будьте добры, сделайте их!

— Хорошо! — согласилась Ирена. — А как мне их делать?

— Товарищ скажет.

Вильям подумал — пора вмешаться, чтобы не поставить директора в смешное положение. Он сказал, что Андрей Павлович, должно быть, не так понял — ему нужны не мелкие лекала, а большие, изготовление которых сложное, требует большой точности, поэтому очень трудоемкое, что для этого нужно отдельное помещение со столом и мощным освещением, что нужен картон соответствующей марки и специальные чертежные инструменты.

Нажав другую сигнальную кнопку, Андрей Павлович вызвал Валентину Мукшане. Она объяснила, что есть и картон, и чертежные принадлежности, и лаборатория с соответствующим оборудованием, которую завхоз забил всяким хламом.

А через час выяснилось, что директор какое-то время сможет обойтись без секретарши, и бухгалтер из нештатных фондов заплатит за эту работу, и что Ирена теперь на работу будет приходить во вторую смену, ведь Вильям сперва должен справиться со своими обязанностями в раскройном цехе, а уж потом браться за лекала.

Когда все они покинули кабинет Андрея Павловича, Валентина зло усмехнулась:

— Не удивлюсь, если эти лекала вы будете делать все ночи напролет!

Теперь Вильям утром вставал и уходил, возвращался только в полночь. Когда он сказал Беате, что в течение нескольких месяцев будет работать в две смены, она только согласно кивнула. Он ожидал хоть какой-нибудь реакции, хоть незначительной ревности, каких-то сомнений, но не дождался. Это его огорчило. Он все время думал об этом — почему все случилось именно так и не иначе и, вспомнив прошлое, пришел к выводу, что Беата всегда подчинялась его воле, соглашалась со всем, что он говорил. Да, ему повезло: у него на редкость хорошая жена! Даже когда он ежедневно приходил домой пьяным, скандалов она не устраивала, другая наверняка бы это делала. Лишь в первые годы после свадьбы она, помнится, протестовала, но и тогда — только тихонько поплачет в другой комнате или на кухне. Природа наделила ее очень спокойным характером.

Пока завхоз, проклиная свалившиеся на него заботы, рассовывал свой хлам по чердакам и подвалам, пока электрик приводил в порядок электропроводку в лаборатории и менял лампы дневного света, пока столяр чинил расшатавшийся инвентарь, Вильям просиживал вечерами в технических библиотеках. Конструирование лекал в техникуме он изучал, но многое забылось. Теперь он освежил свои знания. Книги по швейному производству в отличие от литературы по электротехнике, радиотехнике или металлообработке в библиотеке, видно, спрашивали редко, и Вильям набрал их целые горы. Некоторые издания на немецком языке до него никто даже не открывал.

Нельзя сказать, что он каждый день делал открытия, но они случались. Книги по конструированию и перекопировке лекал он одолел за неделю. Кроме того, Вильям познакомился с материалами по организации массового пошива и нововведениями в этой области, которые появились в разных странах.

Всюду боролись за экономию, за снижение отходов до минимума. Если на костюме удавалось сэкономить всего один сантиметр ткани, то общая экономия даже в государствах-карликах исчислялась в десятки километров. Разрабатывались методы рационального раскроя, операции максимально автоматизировались. Об автоматизации Вильям читал просто для сведения: «Мода» совсем не то предприятие, где можно было бы установить настилочные автоматы, про такие в республике и слыхом не слыхивали, однако о новых методах раскроя подумать стоило.

Размышлять Вильям отвык уже давно. В последние годы он опирался на рутину — раскроить по шаблону костюм для него не составляло никакого труда: как съесть, скажем, завтрак или пройтись до газетного киоска. С интересом он работал, если попадалась ткань с ярким рисунком или кривобокие клиенты. Если случалось, что он ошибался, то на примерке это обычно можно было исправить. Теперь индивидуальный пошив по сравнению с массовым казался Вильяму этаким паровиком, совсем тихоходным, который точно в срок и без всяких недоразумений прибывает на все станции и в пункт назначения.

Когда лабораторию привели в порядок, у Вильяма больше не оставалось времени на библиотеки, но он решил не бросать начатое дело. В библиотеках он находил для себя все больше интересного.

Лаборатория находилась на четвертом этаже дома, расположенного со стороны улицы. Сверху и снизу ее окружали квартиры, а из окна открывался вид на черную просмоленную крышу конюшни и на кошек, которые по ней прогуливались. Это была довольно просторная комната со входом прямо с лестницы. В прошлом это была контора бывшего домовладельца, здесь он принимал квартплату. Другая дверь вела в квартиру домовладельца, но теперь она была замурована и лишь неровная штукатурка указывала на этот вход.

Посреди помещения во всю длину стоял раскройный стол с бейцованным краем, над ним с потолка низко нависали лампы дневного света. Вдоль одной стены — крючки для полугодовых и готовых комплектов лекал, вдоль другой — конторские шкафы, несколько табуреток и огромное кожаное кресло, в котором можно утонуть, как в пуховой перине. Кресло, вероятно, принадлежало домовладельцу и оно еще не исчезло отсюда то ли потому, что было огромным, то ли потому, что его занесли в список инвентаря.

Ирена, провалившись, подпрыгивала в нем и весело смеялась, как умеют смеяться только дети.

Для работы ей выдали три инструмента — ножницы, сапожный нож и скальпель — вырезать начерченные на картоне лекала, а это было совсем не так просто, выровнять края и, наконец, пропарафинить. На второй день Вильям разрешил ей рейсфедером проводить на лекалах линии, определяющие направление нитей, проставить на лекалах размеры.

Теперь, когда они работали вместе, Ирена как будто старалась выдержать определенную дистанцию, чего раньше не замечалось. Раньше казалось, что ее можно в любой момент пригласить в кафе или кино, и она сразу же с готовностью согласится, теперь все было иначе. Теперь они работали совсем рядом и в то же время дальше друг от друга, чем раньше: прежде Вильям никогда не думал, что близость с ней возможна, а теперь эта мысль не покидала его. Может, это произошло из-за уклончивости Беаты, — она причиняла ему страдания, а может из-за юбки, вздернутой по-модному значительно выше колен, ноги у Ирены были абсолютно безупречные. Своим поведением она, однако, не побуждала к близости, не давала повода сделать хотя бы шаг в этом направлении, и Вильям ничего не предпринимал. Он уже так давно ни с кем не заигрывал, и теперь на это был способен разве только в своем воображении. Может, он и попытался бы сблизиться, но его очень пугала разница в возрасте. Ему казалось, что она широко распахнет глаза и, изобразив недоумение, спросит:

«Чего тебе, дяденька?»

Обещать он ей ничего не мог. Он был старомоден, считая, что необходимо что-то дать взамен или хотя бы туманно кое-что наобещать.

Ирена была неглупой девушкой, она много читала и сказала как-то, что на танцы вообще не ходит. Раньше, в семнадцать лет, ходила. Теперь скакать под шейк ходят даже тринадцатилетние, и она в свои двадцать два выглядит в такой компании как бабушка. В клубах, где оркестр с саксофоном играют на вечерах для старшего возраста фокстрот и медленный вальс, кавалеры сплошь закоснелые холостяки, от которых за версту несет козлом или такие, что не раз уже разводились.

Случилось все совсем неожиданно. Ирена стояла у стола и никак не могла разобрать размер, который Вильям на лекале отметил карандашом. Цифры надо было жирно обвести тушью, под ними более мелкими цифрами указать номер государственного стандарта. Она попросила Вильяма, чтобы подошел и разобрал, что он там понаписал.

Вильям подошел сзади, обнял хрупкие плечи Ирены и хотел рассмотреть лекало, но вдруг почувствовал, что она будто оцепенела, что тело под тонкой шелковой блузочкой слегка дрожит, и заметил, как от глубокого дыхания вздымается ее грудь. Губами он коснулся ее волос и шеи, а она стояла не шелохнувшись. Он повернул ее лицо к себе и поцеловал. Ее губы были податливы.

В двух шагах от них стояло огромное кресло.

Она отдалась легко, молча, сопротивление ее таяло мягко, как масло на сковороде.

Потом, дома, лежа рядом с Беатой, Вильям оправдывал себя — жена сама виновата в случившемся. Жена и эта проклятая больничная администрация, которая не обеспечивает ее санитарками. На самом деле он гордился тем, что случилось, гордился, что овладел Иреной, что она так молода. Ему подумалось, что завтра снова окажется с Иреной наедине, и от этой мысли растерялся. Что же он скажет ей завтра, что пообещает? И решил, что разыграет великую любовь.

Ради доказательств в обеденный перерыв он сбегал к цветочницам и купил самую красивую темно-красную розу. Ирена появилась в новом платье, несколько смущенная. Роза привела ее в восторг. Ирена куда-то исчезла, потом появилась с вазой.

Валентина Мукшане зашла узнать, не надо ли заказывать снабженцам картон. Понюхав розу, сказала, что это один из новых сортов, выведенных у нас, в Латвии.

Когда инженер вышла, Вильям, хотя и без особого желания, опять обнял Ирену за плечи.

— Не надо так! — На сей раз она не оцепенела. — Ты можешь прийти ко мне домой… — И вдруг прильнула к Вильяму. — Мне так стыдно за вчерашнее!

Вильям не знал, чем ее успокоить, поэтому молча гладил ее волосы.

На следующий день кресло было перенесено в кабинет директора, а Ирена вернулась к своим секретарским обязанностям, главный инженер нашла возможным высвободить с конвейера одну из работниц постарше, и теперь та помогала Вильяму вырезать лекала. Женщина обрадовалась работе в вечернюю смену, так как муж ее работал только по утрам, теперь же кто-нибудь из них всегда был дома с детьми.

Такая перемена удовлетворяла и Вильяма: продолжение отношений с Иреной ничего хорошего не обещало. Он не видел никакой цели, к которой они могли бы стремиться вместе. Поэтому он отступал. Медленно, но твердо, ссылаясь на занятость. Так от изменений, которые внесла Валентина Мукшане, выиграли все, исключая Ирену, однако она ловко скрывала это.

Глава 10

Газеты и календари в очередной раз разъясняли, что такое женщина, какова роль современной женщины в обществе и почему празднуется именно Восьмое марта, доказывали, что мир не погиб бы и без мужчин. Накануне в раскройный цех зашел представитель профкома с листком для записи о сборе денег и трагическим голосом произнес:

— Мужики, каждый должен дать хотя бы по трешке, потому что на каждого из нас приходится по дюжине!

Работу с лекалами Вильям закончил, на них уже имелись соответствующие обозначения, и их перенесли вниз, в цех. Они были тоньше старых, безукоризненно гладкие, и работа с ними спорилась лучше. Главный инженер закрыла лабораторию и унесла ключи.

С Иреной Вильям старался не встречаться. В конторе у него не бывало никаких особенных дел, да и находилась она в другом здании. Так что его поведение могло показаться вполне естественным. Не искала встреч и Ирена, хотя два-три раза она, как подумал Вильям, специально поджидала у окна, когда он будет проходить через двор, потому что они встретились в подворотне. В первый раз — это была случайность — он выходил вместе с Константином Ивановичем, в другой — он уже умышленно искал себе попутчика.

Накануне Женского дня Вильяма одолевали угрызения совести, и он послал Ирене большой букет белых мимоз, которые купил утром по пути на работу.

Сперва Вильям купил один букет, но, поразмыслив, купил и второй — для немолодой уже женщины, которая пришла в помощницы вместо Ирены. Он подумал, что так это не будет бросаться в глаза.

Работать кончили несколько раньше, в самой дальней комнате раскройного цеха женщины накрыли стол, каждая принесла из дома какую-нибудь закуску. Венцом всему было то, что Константин Иванович поставил на стол бутылку очень дорогого коньяка в честь прощания с «Модой» — с понедельника он уходил на заслуженный отдых. Он был весел, балагурил, смеялся, сверкая золотыми зубами, и совсем не был похож на пенсионера.

Главный инженер тоже пришла, пригубив рюмку, сказала, что и в других цехах веселятся.

— Только Ирена выпила лишнего, расплакалась, и ее пришлось отправить домой, — все это Валентина рассказывала, даже не взглянув на Вильяма.

— Какая Ирена? — спросила одна из настильщиц.

— Секретарша.

— А-а… Я только что видела ее у ворот с механиком Ромкой.

— Я попросила Романа, чтоб проводил, — объяснила Валентина.

— Ну, этот пощупает ее, — рассмеялась настильщица. — Этот свой случай не упустит.

Вильям задрожал от гнева. Он чувствовал себя так, словно у него что-то отняли, словно его ограбили. Он возненавидел Валентину, механика Ромку и Ирену. Но больше всего безрассудную Ирену. Ему казалось, что Ирена его обидела. Своим легкомыслием. Вечер был испорчен.

Часов около пяти стали расходиться — настоящий праздник у большинства был еще впереди.

Морозило, весны еще не чувствовалось. Возле перекрестков машины, затормозив, скользили по асфальту. На улицах было полно народу — самые торопливые, чтобы обогнать других, ступали прямо в сугробы по краям тротуаров.

Вильям все еще злился на легкомыслие Ирены, на бабника Ромку, которого попросили ее проводить, но в конце концов решил, что все это к лучшему, если уж тому суждено случиться. И чем раньше, тем лучше. Рассудком Вильям мог с этим согласиться. Только рассудком. Однако, представив себе, что Ромка теперь, может быть, сидит в комнате Ирены, Вильям почти наяву ощутил ее податливые губы и дрожащие плечи под тонкой блузкой. И сейчас он был готов сразиться с Ромкой хоть на шпагах, хоть на пистолетах.

— Уважаемый! — кто-то окликнул его, догоняя. — Выручите, дайте двадцать копеек. Только что вышел из больницы и не могу добраться до дома — нет на автобус…

Это был заросший щетиной мужчина, с перебинтованной на повязке рукой, но бинт казался по крайней мере недельной давности. В сторонке стояли еще несколько таких же помятых мужиков и жадными глазами наблюдали, добьется ли чего попрошайка. Перегаром от них разило за версту.

Вильям приостановился, посмотрел на грязный бинт и хотел было идти дальше, но попрошайка вдруг воскликнул: — Портной! Плюнь мне в глаза, если не портной!

Теперь и Вильям его узнал. Это был автомеханик Подливка, с которым он лежал в одной палате в Страуте.

— Ты, портной, еще держишься? — обрадовавшись, расспрашивал Подливка. — Ну, значит, ты богат, значит, можешь подкинуть тем, кому уже не за что зацепиться…

— А ты давно за старое взялся? — Вильям сгреб в кармане мелочь, добавил еще рубль и высыпал все Подливке в горсть.

— Да с месяц назад… После Женского дня снова отправлюсь на лечение… Спасибо, ты просто спас! — Получив деньги, Подливка очень заторопился и со своими дружками быстро исчез в толпе.

Пошел редкий снег.

Весь мужской род единодушно осаждал магазины, в которых продавались духи, дамское белье — кружевное и простое — или лучше того — уже упакованные подарки, потому что они выглядели особенно эффектно — на целлофане от света ламп поблескивали маленькие солнечные зайчики, ленты на свертках переливались различными цветами от бледно-розового до кроваво-красного.

Беаты дома не было. Ролис смотрел по телевизору концертную программу и громко смеялся. Вильям снял пальто и отнес на кухню покупки. В раковине, еще завернутые в бумагу, мокли цветы, которые принес сын — Вильям утром дал ему деньги для этого.

— Добрый вечер! — улыбаясь, сын перешагнул порог кухни. — Я гвоздики принес.

— Какого цвета?

— Пестрые. Мне нравятся.

— Ну, тогда они наверняка красивые.

— Пап, может мы приготовим для мамы ужин? Я начищу картошки…

То ли это у него от привязанности к Беате, то ли он хочет что-нибудь заработать проявлением такой доброты.

— Ну, если почистишь картошку, то давай… А завтра, думаю, придется готовить и завтрак и обед…

— Тогда ты встань пораньше и сходи в магазин.

Беата пришла довольно поздно, ужин был уже готов, и они сели за стол.

— Что же ты так поздно в предпраздничный день? — спросил Вильям.

— Пока все кладовки опечатали… Мужчины немного угостили нас…

— Я бегу, — Ролис торопливо проглотил последний кусочек котлеты, — по телевизору футбол… с югославами…

Простучав каблуками, мальчишка исчез.

— Где твои подарки?

— Сейчас покажу, — Беата встала и принесла из коридора аккуратно перевязанный пакет.

В нем была дамская сумочка. Коричневая лакированная сумочка с золотистой окантовкой, на длинном ремне.

Вильям засмеялся. Он смеялся долго, с наслаждением. Беата недоумевала. Тогда Вильям сходил в комнату, принес точно такую же сумочку и торжественно подал ее Беате.

— Это от меня и Ролиса!

Беата улыбнулась, но в улыбке не чувствовалось радости.

— Я купил ее в «Модных товарах»… Я решил, если все их покупают, то, наверно, такие теперь модны…

— Модны, — вздохнула Беата и стала убирать посуду.

Глава 11

Была ночь.

— Убери руку, — сказала Беата.

Вильям не пошевелился.

— Пожалуйста, убери руку! — попросила Беата.

Вильям попытался ее поцеловать, но она отвернулась.

В окно бил сноп света от уличного фонаря, за стеклом медленно кружились снежинки.

Вильям склонился над Беатой, губы его скользнули по ее плечу и груди, открытой в большом вырезе ночной сорочки.

— Нет! — закричала вдруг Беата и, выпрыгнув из кровати, упала в кресло. — Нет! Никогда больше этого не будет! Нет! — кричала она сквозь слезы. Она забыла о сыне, который спал в соседней комнате, она забыла обо всем на свете. Потом она заговорила тихо, как бы умоляя, чтоб ее поняли: — Не потаскуха же я! Не могу спать сначала с одним, а через несколько часов с другим… Не принуждай меня к этому…

Слушая все эти слова, Вильям тупо смотрел в потолок. Он вбирал в себя ее слова как губка, но самому ему говорить не хотелось.

— Ты мне безразличен…

Беата говорила с большими паузами. Она будто бы заряжала фразы в ружье, стреляла, вынимала пустую гильзу, снова заряжала и снова стреляла.

— Я люблю другого… Мы друг друга любим уже давно…

Снова наступила долгая пауза, затем она продолжила:

— Я хотела просить у тебя развод, но ты уехал лечиться… Ты писал письма… Я хотела…

Это и в самом деле была старая любовь. Лиан Свикша влюбился в Беату, еще будучи студентом, когда проходил практику в больнице. Тогда он учился на последнем курсе. Он оказывал ей разные мелкие услуги, дарил цветы в надежде, что его заметят, но Беата не принимала его всерьез. Окончив институт, он поступил в аспирантуру. Эта стезя снова привела его в больницу. И снова к Беате. Он делал новые попытки поближе познакомиться с ней. Он был недурен собой, преподаватели его считали одаренным и многообещающим, он не был недотепой и в отношениях с девушками, но присутствие Беаты его сковывало, делало до смешного застенчивым. И Беата над ним посмеивалась.

Дома для Беаты это время было очень трудным. Месяцами она не видела Вильяма трезвым, но если такое и случалось, то он был мрачен и сварлив. Она знала, что это из-за похмелья, но легче ей от этого не становилось.

Лиан тогда же сделал ей предложение. Совсем серьезно. Уже полгода он был обладателем однокомнатной квартиры, навез туда кое-какой мебели и потому считал, что имеет право сделать Беате предложение. Он был лет на пять моложе ее.

А ей в ту пору нужен был кто-нибудь, к кому можно было привязаться. Слишком долго она оставалась без такой опоры, и вдруг она нашлась. И все-таки Беата колебалась. В конце концов решилась в пользу Лиана, хотя и говорила себе, что делает это ради сына. Ребенку нужен хотя бы отчим. Если с Вильямом действительно придется развестись, у сына будет Лиан. Ее угнетало чувство вины, дома она была молчаливой и покорной — да и сколько она бывала дома — после работы надо было еще прибрать квартиру Лиана. Так продолжалось около года.

А Вильям в это время пил и находил в себе разные прекрасные качества, из-за которых Беата, как ему казалось, даже не упрекала его за пьянство.

Потом взбунтовался Лиан и потребовал, чтобы Беата развелась. Она уже почти согласилась, но тут Вильям уехал лечиться, и она подумала, что это причинит ему боль, если потребует развода именно сейчас.

— Но я же вернулся! — воскликнул Вильям.

— У меня не хватило смелости тебе это сказать.

— Чего же ты ждала? Чего же ты еще ждешь?

— Я думала… Я думала, что ты опять начнешь пить… Ведь почти все снова начинают… Лиан говорит…

— Эту радость я тебе еще предоставлю!

— Почему ты так говоришь…

— Завтра я тебя избавлю от своего присутствия!

— Ты можешь оставаться здесь… Я ведь тебя не гоню… Куда ты пойдешь?

— Найду куда!

В детстве он жил в маленькой комнатушке для прислуги рядом с кухней. В комнатушке вдоль стены можно было поставить только кровать и на гвоздях, вбитых в стену, развесить одежду. Завтра же он накупит полиэтиленовых мешков для костюмов.

Сразу после войны матери удалось для него получить эту комнатку, хотя ее добивались все соседи по коммунальной квартире.

— Как мы будем спать этой ночью? — спросила Беата. — К сыну я не могу пойти.

— Я исчезну сейчас же, если ты так хочешь. — Вильям встал и начал одеваться.

Так спустя много лет он вернулся в свою комнатенку — с парой костюмов, нижним бельем и туфлями, которые засунул под кровать. Лежа в постели и заложив руки под голову, он слушал, как во дворе звенит пила-циркулярка и вспоминал, что раньше здесь он так же слушал визг ручных пил. Однажды мать послала его за пильщиками. Они обычно околачивались у ворот Видземского рынка на улице Тербатас. Их внешний вид не внушал доверия, если бы при них не было инструментов, которые содержались в большом порядке — топоры в брезентовых и кожаных чехлах, пилы остро заточены и тоже зачехлены специальными деревянными рейками.

— А к обеду у хозяина чекушка будет? — дядьки ухмылялись, поглядывая на смущенного мальчугана.

О разводе мать почти не расспрашивала, и он за это был ей благодарен.

Странно, что он не особенно скучал по сыну. Скопившееся за годы пьянства отчуждение встало между ними стеной, и теперь нельзя было сказать, удастся ли когда-нибудь его преодолеть. А вот на Беату он злился и тосковал по ней. Он старался внушить себе, что это всего лишь оскорбленное самолюбие. Он вспомнил, что против женщины есть только одно лекарство — другая женщина.

Ирена! Ирена молода! Ирена красива! Ирена влюблена! А может быть, «полечиться» Валентиной? У нее положение, это не какая-нибудь сестра-хозяйка, ведающая простынями, это элегантная женщина. Может, с ней? — глаза у нее блестят как у мартовской кошки.

Однажды после работы он проходил мимо магазина Цауны. Цауна, как всегда, колдовал над своими накладными, но ради обеда был готов бросить их до завтрашнего утра.

— Думаю, что мужчин, ни разу не разводившихся, на свете очень мало, — услышав новость, изрек Цауна. — Но почему ты оставил ей всю квартиру?

— А что же мне делать?

— Разменять на две однокомнатные! В нынешние времена мужчина зарабатывает слишком мало, чтобы позволить себе роскошь быть джентльменом с широкими жестами.

— Сниму что-нибудь!

— С какой стати?

— Мальчишка уже слишком большой, чтобы жить с Беатой в одной комнате. И кроме того, не так-то легко разменяться.

— Пусть этот ее будущий муж отдаст тебе свою территорию! Одна комната теперь стоит по крайней мере две тысячи. У тебя есть лишние две тысячи? Или, может, ты надеешься в ближайшее время заработать две тысячи?

— Есть. — Вильям улыбнулся.

— Да?

— Да.

Изготовление лекал навело Вильяма на мысль о модернизации всего закройного цеха «Моды». Нет, он ничего не изобрел: в наши дни основу изобретений составляют совместная работа специалистов разных отраслей и тысячи экспериментов. Время, когда люди в одиночку делали открытия в механике, физике, химии и еще писали при этом стихи, кончилось и никогда больше не вернется. Для того, чтобы работать в каком-нибудь научно-исследовательском институте, Вильяму недоставало знаний, но он был прекрасным практиком и понимал главное — открытия институтов следует внедрять в производство, предприятию они принесут пользу.

Отобрав в библиотеке всю доступную литературу, Вильям отсеял материалы, относящиеся к закройному делу на швейных предприятиях массового пошива. Это были разработки институтов, материалы об опыте того или иного предприятия.

Многое из прочитанного ему не годилось. В конце концов он отбросил все то, что относилось к автоматизации или механизации труда в закройных цехах — он не знал, каково финансовое положение «Моды» и возможности приобретения нового оборудования. Кроме того, мешала теснота в помещениях. О механизации можно подумать и позже, а сперва надо ознакомиться с опытом других и использовать элементарное, что не требует ни новых капиталовложений, ни штатных единиц.

Изучать дело Вильям начал с работы настильщиц и пришел к выводу, что на каждом костюме можно сэкономить два сантиметра. При теперешнем методе настила ткани в концах образовывались сгибы, которые затем обрезались электрическим ножом. На расстоянии сантиметра от края. Если настильщица настилала ткань в один слой, сгибы, конечно, не образовывались.

Еще большую экономию обещал раскрой костюмов разных размеров из одного настила. Была разработана даже специальная таблица, которая определяла, что пятьдесят второй размер лучше всего кроить вместе с сорок восьмым, а пятьдесят шестой — с сорок четвертым. Конечно, это несколько усложняло работу, приходилось лишних полчаса посидеть за арифмометром, ведь при расчетах нужно было строго учитывать заказ торговой организации — сколько в какой партии должно быть костюмов такого-то размера и роста. Кроме того, всегда нужно было иметь в виду фактическую длину рулона ткани.

Но и это были сущие пустяки, потому что больше всего удалось бы сэкономить, подготовив чертеж для целого настила. До сих пор закройщики в «Моде» просто по памяти группировали лекала на уже готовом настиле. Каждый комплект насчитывал несколько десятков лекал, ГОСТы допускают в тканях разницу по ширине в пределах нескольких сантиметров, поэтому комбинаций возникало так много, что закройщик оставался довольным уже тогда, если он укладывался в норму расходов материала. Но были предприятия, где работали по-другому. Там в лабораториях разрабатывали наиболее оптимальные варианты раскладки лекал по каждому размеру для каждой ширины ткани, вычерчивали что-то вроде плана, и закройщик уже руководствовался им. Обрезки при этом можно было собрать двумя пальцами.

Теперь по вечерам Вильяму некуда было идти, если только он не решался заглянуть к Ирене, — ее покорность уже удручала его — теперь он до полуночи делал то, чем на других предприятиях занимались целые лаборатории — изобретал наиболее экономичные варианты раскроя. Бывали дни, когда он не мог придумать ни одного, а иногда удавалось даже два, а то и три.

Новая работа, которую он сам избрал, захватила его настолько, что думать о Беате времени почти не оставалось. Ей такое безразличие, должно быть, не понравилось — она позвонила сама. Они обменялись всего несколькими фразами, однако, почти договорились, что Вильям получит однокомнатную квартиру Лиана.

С Ролисом все было как будто в порядке. Он все еще считался лучшим учеником в классе.

Глава 12

Еще не растаяли сугробы, еще кружили метели, еще на вербе даже не набухли почки, не тронулся лед на реке, а галки уже принесли весть о весне. Черные птицы с криком кружили вместе с метелью, ища ночлег на карнизах под крышами домов.

Прилет галок еще до последних весенних метелей Вильяму всегда казался непонятным, он видел в этом какую-то ошибку — даже трагическую. Но, выезжая за город на свежий воздух, радовался, когда видел, как эти птицы важно вышагивают за плугом и подбирают червей. В тот год прилет птиц совпал для Вильяма с окончанием работы. Все эскизы были готовы, оставалось только написать заявку на рационализаторское предложение и вручить главному инженеру: «Мода» была небольшим предприятием и своего бюро по рационализации и изобретениям не имела.

Напряженная работа не оставила на лице Вильяма никакого следа — выглядел он бодрым. Неприятный период — сам процесс развода — был позади. На суде обошлось без копания в «грязном белье», Беата даже не сказала, что он раньше пил. Только квартирный вопрос оставался нерешенным. Беата больше не звонила, он тоже стеснялся это делать, но однажды, встретив давних приятелей семьи, узнал, что Беата, из завидного женского практицизма, решила приберечь квартиру Лиана для сына. Вильям просто не знал, что и возразить против такой постановки вопроса, хотя в нем накопилась горькая обида на Беату, которая о нем вовсе не подумала. Он имел право обижаться — ведь все, что находилось в их квартире, было приобретено на заработанные им деньги. Однако, Беата даже на суде упрямо ему ничего из вещей не предлагала, — а он так же упрямо ничего не требовал, хотя, может быть, из-за этого был в ее глазах дураком. Ведь ей, в конце концов, одной теперь предстояло воспитывать сына. Он не знал, что Беата о сыне совсем и не думала, молча борясь за имущество. Как большинство женщин, она считала, что квартира и обстановка должны остаться ей в качестве частичной компенсации «за погубленную молодость».

Вильяма подавляла атмосфера квартиры, в которой жила его мать. На кухне всегда что-нибудь жарилось или парилось, воздух был насыщен смесью запахов пряностей и подгоревшего жира — не помогали ни закрытые двери, ни войлок, которым Вильям законопатил все щели и обил двери — запахи все равно проникали в комнатушку, окно же все время держать открытым он не мог из-за холодной погоды.

Вильям мог бы перебраться в комнату матери в другом конце коридора, но он знал, что ей лучше одной, да и взваливать свои невзгоды на ее плечи, когда стоишь на пороге четвертого десятка, мягко выражаясь, неприлично.

Он пробовал снять комнату, но в лучшем случае ему предлагали неотапливаемые веранды. Тогда он включил в поиски Цауну, но и тот ничего не нашел — в Риге людей намного больше, чем комнат, и этот факт безжалостно давал о себе знать. Наконец, Цауна через знакомых своих знакомых ухитрился втиснуть Вильяма в очередь на кооперативное строительство, и ему немедленно потребовались три тысячи рублей. У матери были небольшие сбережения, еще немного он мог бы занять, но этим возможности исчерпывались, и Вильям так и остался без квартиры. Так и прозябал дальше в своем ящике с оштукатуренными стенками, где, сидя на кровати, и разведя руки в стороны, он упирался ими в холодные стены.

Если бы он не связывал свои надежды на будущее с рационализаторским предложением, экономический эффект которого был столь большим, что автор на полученные деньги мог купить не только квартиру, он, наверное, по суду отобрал бы у Беаты часть жилплощади, но он ни на минуту не сомневался, что скоро сам преуспеет в жизни.

Заявка на рацпредложение была краткой. Она уместилась на неполных двух машинописных страницах. Значительно больше места в папке, которую он передал Валентине Мукшане, заняли эскизы.

Вильям даже не заметил ироничной усмешки Валентины, когда она заглянула в папку.

— Хорошо, — сказала Валентина, — рассмотрим, тянуть не станем!

— Чем быстрее предложение будет внедрено в производство, тем лучше для фабрики…

Не прошло и недели, как Вильяму официально объявили о дне, когда будет рассмотрено рацпредложение.

Автор отгладил сорочку, повязал новый галстук, надел костюм, который сидел на нем, как литой, и до блеска начистил туфли. Ему нужна была уверенность, что выглядит он безукоризненно, он полагал, что это придает силы, ведь ему предстояло убедить комиссию.

В комиссию вошли три человека — бригадир слесарей-ремонтников «Моды», Мукшане (она вырядилась в желтый брючный костюм) и пухленькая блондинка из министерства. Комиссия собралась после окончания смены, когда столы были свободны, и настильщицы уже разошлись. Мукшане попросила Вильяма начертить костюм пятьдесят второго размера. Пока Вильям чертил, комиссии делать было нечего, и она решила выйти в коридор покурить.

Вильям быстро чертил тоненьким мелком. И хотя он был уверен в результате, но все-таки волновался. Нет, все кончилось удачно, чертеж получился точно таким же, как на эскизе.

Закончив, он хотел было идти за комиссией, но она вернулась сама.

— Итак, начнем по пунктам! — блондинка из министерства мило улыбнулась, окинув чертеж коротким оценивающим взглядом, открыла папку и извлекла заявку Вильяма. — Прежде всего о тех двух сантиметрах ткани, которые могут сэкономить настильщицы… — продолжала она, глядя в заявку. — Прием, так сказать, известный и сомневаться тут не в чем…

— Пусть вас не волнует, что прием известный, — заулыбался бригадир ремонтников. — Гонорару это не повредит. Если такой способ на нашей фабрике не применяется, то его внедрение уже считается рационализаторским предложением.

— Послушайте, Аргалис, — вступила в разговор главный инженер. — То, что вы предлагаете, было старой новостью еще в те времена, когда я училась в техникуме. И если я не ввела это в «Моде», то только потому, что не позволяет специфика нашего предприятия. Закройный цех тесен, а предлагаемый вами метод понизит производительность труда настильщиц на тридцать процентов. Швейным цехам просто нечего будет шить, ибо закройщики не будут поспевать, и фабрика останется без плана.

Вильям учитывал, что производительность труда настильщиц снизится, но не думал, что на тридцать процентов.

Мукшане тут же в цехе закурила папиросу и сердито продолжала:

— Вы предлагаете кроить два размера из одного настила, но и это не бог весть какое открытие. Это знает каждый профессионал. Но длина наших столов этого не позволяет! Не позволяет! Вы понимаете? Не позволяет!

— Столы можно сделать длиннее, это ведь элементарно!

— Но пока, их нет! Когда будут, тогда сможете подавать рацпредложения и набивать деньгами карманы за премудрости, высиженные другими!

— Валечка, а разве столы — проблема? — спросила блондинка.

— Конечно, проблема. Все это надо согласовать с пожарниками, строителями и еще черт знает с кем. Да ты не волнуйся, мы подумаем!

— Подумайте! — примирительно сказала блондинка из министерства.

Дальнейшее произошло с молниеносной быстротой. Мукшане взяла у блондинки папку с чертежами и заявкой и бросила ее перед Вильямом на стол.

— Заберите! Труды, сделанные в расчете на вечность, не устаревают! У вас там одни лишь двухразмерные эскизы.

После этого прозвучало «До свидания!», «Продолжайте, продолжайте, в следующий раз будет удачнее!», и комиссии в закройном цехе как не бывало.

Вильям остался, он чувствовал себя так, будто его не то холодной водой окатили, не то оплевали. Лишь спустя какое-то время он спохватился, что ему надо было доказывать и показать, что средние — наиболее ходовые размеры костюмов, именно их запрашивают торговые работники — можно выкраивать на тех же столах, но он не решился бежать вслед за комиссией. У него было такое чувство, что его рацпредложение для «Моды» скорее всего нежелательно. Однако, он не понимал, кому выгодно, что вместо экономии ткань кромсают на тряпки. И как ее действительно кромсают, он видел ежедневно. Он отыскал в записной книжке телефон Константина Ивановича.

— Добрый вечер! — раздался в трубке радостный голос. — Заходите, выпьем по рюмочке… Ах да, совсем забыл, что вы не пьете! Тогда я поставлю чай. Может быть, кофе? Нет, нет… Мне все равно.

Вся обстановка гостиной Константина Ивановича, приобретенная еще до войны — массивная, добротная, округлая. Даже чайник и чашечки были довоенные, кузнецовские, под стать буржуазному вкусу.

— Сыграем в шашки? — мягким голосом предложил хозяин.

— Сыграем! — Будет легче говорить, подумал Вильям.

Они пили чай и играли в шашки.

Вильям постепенно рассказал обо всем, что сегодня произошло в цехе, но Константина Ивановича, казалось, интересовали только шашки. Вдруг он как бы между прочим сказал:

— Не дождетесь вы этих длинных столов… — То забудут запланировать средства, то не найдется изготовителей на такой заказ… Думаю, ваше предложение уже сгорело синим пламенем…

— Пусть мне дадут двух плотников, и я удлиню столы за неделю!

— Мое рацпредложение тоже сгорело синим пламенем…

— Что?

— Мое, правда, не было так тщательно разработано, как ваше… Я просто предложил уменьшить нормы расхода материала в двух размерах…

— Что же это происходит? — Вильям вскочил. — Неужели Мукшане — тупица?

— Нет, она умная. Пойдете жаловаться к директору — ничего не добьетесь! В министерство — то же самое! Никто этот материальчик воровать не станет, его порежут на тряпки, и все будет по закону. А жаль — хороший материальчик!

— Если бы воровали, это я еще понимаю… — Вильям налил себе чаю. Быть может, это рефлекс — как только случалась напряженная минута — ему хотелось что-нибудь разливать. Но водки не хотелось.

— Я человек маленький, образования тоже мало… Мне они сказали, что это дело государственное…

— Тратить на костюм три метра материи, если можно пошить из двух восьмидесяти?

— Мне они сказали, что дело это государственное… Ткань, которую мы получаем, должна быть метр сорок шириной, но иногда она уже. То ли от сушки, то ли от краски — мало ли где ошиблись, и пожалуйста, — на сантиметр села… Тут надо вызывать представителей ткацкой фабрики, составлять акты, грузить в контейнеры, отправлять обратно… А цеха простаивают…

— Цеха могут тем временем шить что-нибудь другое…

— А если заказы окажутся невыгодными. Этого боятся. Да и с какой стати шить что-нибудь другое? Если у меня такая свободная норма расхода материала, как сейчас, по мне этот материал пусть хоть на два сантиметра будет уже. Или еще… Случается брак… Случается, костюмы из магазина возвращают… Если у вас такие свободные нормы, вы в любой момент можете скроить пятьдесят костюмов, а присланные обратно изорвать на ветошь. И еще парочку костюмов всучить завмагу, чтоб держал язык за зубами: за брак-то премию срежут у администрации. Или опять-таки… В конце года до плановых заданий экономии тканей министерству не хватает пары сотен метров. Сейчас же звонят в «Моду», мол, спасайте. И «Мода» моментально «сэкономит» в аккурат столько, сколько министерству нужно. Уж закройщики выкрутятся! Сэкономят! Чем не передовики? Да их озолотить мало! Понятно теперь, какой это важности государственное дело — скроить костюм из трех метров, а не из двух восьмидесяти. Так мне и сказали — государственное!

— Тоже мне государство! Начинается в нашей конторе, и кончается в министерстве.

— Вот и я говорю, что столов этих вам не видать…

— Да, наверное, не видать…

— Это уж точно.

Глава 13

Было весело. Выбравшихся на свежий воздух горожан пьянило не только ячменное пиво и сухой жар финской бани, но и желтые цветочки, пробившиеся на берегу.

В реке плескались вконец озябшие мальчишки — вода была все еще холодной. Любители сауны с клубящейся от пара спиной вылетали из бани, а через полминуты, покрываясь гусиной кожей и стуча зубами, еще проворнее бежали обратно. Голые ступни шлепали по мокрой лесенке, соединявшей сауну с речкой. Яркие купальники женщин на фоне еще коричнево-зеленых и выглядели необычайно красочно.

Вильям так и не понял, то ли работники базы сняли у колхоза баню, то ли же прямо с пивом получили как вознаграждение за какую-нибудь спецуслугу. Впрочем, его это не интересовало. Он сюда никогда не попал бы, если бы накануне вечером не позвонил Цауна и не расхныкался, чтобы Вильям выручил.

Цауна уже длительное время безуспешно волочился за одной юбкой. Он безуспешно израсходовал больше половины своего завоевательского арсенала, пока, наконец, предмет его вожделений не согласился поехать в финскую баню. Но с подругой. Вчера вечером Цауне пришла в голову мысль, что его позиции значительно улучшились бы, если бы для подруги он подыскал кавалера: тогда у нее не будет времени путаться под ногами.

Однако, на сей раз старый донжуан потерпел фиаско — его избранница со своей подругой порхала где угодно, только не рядом с почетным завмагом. Цауна страдал от такой неудачи, поэтому залил ее несколькими лишними рюмками, и теперь хотел поговорить о себе и о жизни.

— Думаешь, у меня есть деньги? — спросил Цауна Вильяма, потому что другого собеседника у него не было. Они сидели вдвоем в просторном предбаннике за таким роскошно накрытым столом, что при одном виде его добрая дюжина диетологов потеряла бы сознание. Остальная компания разбрелась куда-то нагуливать аппетит. Кто резвился в бане, кто в реке, а кто, разбившись на парочки, отправился в лес посмотреть, не растут ли уже сморчки. — Думаешь, у меня есть деньги? — еще раз спросил Цауна и сам себе торжественно ответил: — Нету!

Потом он выпил еще коньяка и рассказал, почему у него нет денег. Потому, что он все сознательно тратит. Всю зарплату. Уж который год он имеет только зарплату. Плутовать пересортицей нет никакого смысла — прибыль копеечная, а от милиции того и гляди заработаешь промеж глаз. И если он придерживает на складе для кого-нибудь пальто или брюки, то денег за это не берет, потому что опять же можешь получить по тому же месту.

— Ты думаешь, какая у меня зарплата? — Цауне во что бы то ни стало хотелось поговорить. — Двести. Но я не жалуюсь, мне хватает. Хватает, потому что я к ним отношусь по-человечески, и они ко мне так же. Ты обедаешь в ресторане за пять рублей, а я за обед получше твоего плачу рубль. Ты за шведскими лезвиями целый день простоишь в очереди и не достанешь, а мне приносят да еще упрашивают, чтобы взял. Захотел в театр — пожалуйста — в директорскую ложу. На концерт? Бесплатно — на служебные места. На хоккей? Пожалуйста, товарищ Цауна, для вас — в любое время! После войны у меня было четыре автомашины, механик и куль с червонцами, но жил я хуже — положения в обществе у меня не было… Что у тебя вышло с теми тремя тысячами? Раздобыл?

Вильям рассказал, как он оказался в нокауте.

— Сколько ты сказал? Можешь сэкономить тридцать метров? — переспросил Цауна.

— Около того.

— Почем за метр?

— Двадцать семь.

— Восемьсот десять… — Цауна считал в голове, как арифмометр — Ты им даешь восемьсот рублей в день, а они не хотят брать?

— Так получается, — тупо улыбнулся Вильям.

— Пусть не берут, возьмут другие!

— Другие не возьмут. Работа, которую я сделал зря, годится только для «Моды». В других местах — другие модели, значит, нужны другие эскизы и вероятнее всего, это уже кто-нибудь сделал.

— В твоих эскизах я ничего не смыслю и не хочу смыслить, но восемьсот рублей — это деньги. Это я намотал на ус. Я намотал и переговорю с нужным человеком. А теперь в парилку, на полок!

И подпевая магнитофону, забавлявшему компанию модной песенкой «В бане, в бане финской побываем», Цауна начал раздеваться.

Про разговор этот Вильям скоро забыл, так как считал его пьяной болтовней. Какое предприятие может заинтересоваться его эскизами? Никакое. Но не прошло и месяца, как Альберт явился к нему в обеденный перерыв и предложил Вильяму сводить его в одно место, где в Риге можно получить шампиньоны в сметанном соусе.

— Я поговорил, — вдруг сказал Цауна, когда они принялись за еду. — Ткань он не хочет брать…

— Какую ткань?

— Ну ту, о которой мы говорили.

— А-а… — Вильяму нечего было сказать.

— Но в принципе я его заинтересовал, он подумает.

— К ткани даже и не подступиться. Каждый сантиметр десять раз учитывается.

— А ты не ломай голову! Я ему сказал, пусть думает он.

В целом разговор казался несерьезным.

ГОСПОДЬ БОГ — ДЛЯ ВСЕХ ГОСПОДЬ

Глава 3

Если бы этот долговязый прыщавый, очень некрасивый парень был общественным или политическим деятелем, его способности превознесли бы в газетах на разных языках; если бы этот человек был администратором, то его предприятие непременно процветало бы; если бы этот человек хотел пожинать лавры на научном поприще, он проник бы туда даже сквозь сложнейшие лабиринты, если бы этот человек был просто рядовым рабочим… Нет, рядовым рабочим он совсем не мог бы быть, так как его чрезвычайно деятельная натура и изощренное мышление просто-напросто не увязывались ни с однообразными трудовыми операциями, ни с сиденьем на одном месте или постоянным контактом с тем или иным станком. Если бы он был… Но он не был… Он был мошенником. Не совсем обычным мошенником, но все же мошенником. У него был только один объект мошенничества — государство. Он казался даже пассивным, он как бы играл в защите, если для сравнения пользоваться футбольными терминами, однако на самом деле напряженно выжидал, когда нерасторопные государственные институты планирования, цен, налогов, снабжения или какие-нибудь другие хоть в чем-то ошибутся, и он тотчас же оказывался тут как тут со своим мячом, проходил через центр и со штрафной площадки загонял его в верхний угол ворот. Он балансировал на линии штрафной площадки. Если ему и случалось ее переступать, то лишь самую малость — больше, чем к году лишения свободы суд никогда его не приговаривал, потому что он хитро лавировал по просторам статьи уголовного кодекса о запретном промысле и всегда ловко уворачивался от подпункта «под вывеской государственной или общественной организации», потому что этот подпункт влек за собой тяжелое наказание сроком на пять лет.

Звали его Вилберт Зутис, но это имя мало кому было известно. В свои тридцать лет с небольшим он, наверно, имел немало денег — всякий раз после выхода из тюрьмы покупал новую автомашину, старую обычно конфисковывали. Попавшись, Зутис никогда никого за собой в тюрьму не тянул и это обеспечило ему неплохую репутацию среди завмагов. По правде говоря, на колонны именно этой репутации и опиралось его благополучие. В отличие от других любителей запретных промыслов, которые ударялись в производство дефицитных товаров и продажу их на базаре «с рук» или мелко мошенничали, пришивая к самодельным вязаным кофточкам иностранные ярлыки, Зутис производил то, что он мог реализовать через магазин. Его товар даже до последней мелочи в упаковке был похож на тот, что находился на прилавках магазина и был изготовлен на том или другом предприятии. Качество тоже не вызывало ни малейших сомнений. Завмаги обычно платили Зутису за его товар семьдесят процентов наличными. Им вполне хватало остальных тридцати — фирма Зутиса не выпускала хлам, который не продашь. Она состояла, как правило, из нескольких филиалов — в одном какой-нибудь дяденька прессовал и мастерил модные солнечные очки, в другом штамповали пуговицы, в третьем делали авторучки и ремешки для часов, в четвертом — упаковку. Генеральный директор раз в месяц объезжал захолустные хутора — привозил сырье, которое для него собирали на свалках, сортировали и складывали в чистые бумажные мешки, выплачивал зарплату и забирал готовую продукцию. Когда Зутис прочел в газете постановление об использовании работы колхозников во вспомогательных отраслях, он криво усмехнулся.

— Я бы мог поделиться опытом!

Сроки заключения он воспринимал спокойно, хотя в том, что попадался, обычно виноват не бывал. В заключении он читал классиков, изучал практическую юриспруденцию, разрабатывал новую производственную технологию — мода все-таки меняется быстро — считал и подсчитывал, сетуя на ограниченные возможности поставки сырья. Случалось, возникала необходимость в хозтоварном магазине покупать полистироловые тазы и переплавлять их на оправы для солнечных очков, что увеличивало себестоимость продукции. Ему, правда, предлагали краденые на фабриках материалы, но он их никогда не покупал, опасаясь влипнуть в уголовное дело о расхищении государственного имущества.

Выйдя из тюрьмы, Вилберт Зутис сначала шел к старым друзьям — завмагам, потом объезжал нетронутые милицией объекты фирмы, приказывал возобновить работы и в дальнейшем прохлаждался, проводя время в путешествиях или культурных развлечениях.

Когда Цауна, желая помочь Вильяму, разыскивал Зутиса, чтобы переговорить о возможностях реализации тканей, господин генеральный директор был погружен в тяжелые раздумья. Он пришел к выводу, что в условиях социализма не сможет долго существовать. Он был благодарен социализму за те щели в экономике, которые вообще позволили ему существовать; но чего стоят щели, если распустились его работнички? С лентяями он, Зутис, еще мог бороться, ведь он платил сдельно, в борьбе с ворами он тоже нашел бы какое-нибудь средство, но что делать с пьяницами? Как ему в, одиночку справиться с ними, если на фабриках не справляются административный аппарат, товарищеский суд и местком? Он даже уволить такого пьянчугу не мог, потому что пьянчуга, будучи морально разложившимся элементом, может побежать в милицию, и она тотчас же прибудет за пресс-формами и шлифовальными кругами, а это все стоит огромных денег. Значит, от пьяниц избавиться нельзя. Но пьяницы между тем делают брак, пьяницы не соблюдают сроков, пьяницы — сплошь скандалисты. Кончится тем, что на скандал явятся стражи порядка, увидят оборудование и тогда уж не спасут ни заверения, ни клятвы. И еще одна проблема — колхозники! Раньше за десять рублей в день на него работала вся семья, теперь хоть каждому по десятке — не пошевелятся. Это все потому, что чересчур много платят за трудодень.

Но больше всего его встревожил последний арест. Он готов был поспорить, что не обошлось без доноса. Арестовали его в Литве, едва сошел с поезда. При нем было два больших чемодана с пластмассовыми туристскими солонками. Очень удобными, очень привлекательными и достаточно дорогими. Когда он с чемоданами вышел из здания вокзала, когда уже пересек площадь и подходил к стоянке такси, его окружили несколько мужчин и любезно попросили сесть в милицейскую машину.

— Что у вас в чемоданах? — спросили в отделении.

— Не знаю, — мрачно ответил Зутис.

— Как же так?

— Я их нашел. В тамбуре.

— Значит, украли?

— Нет, нашел. А что, кто-нибудь заявил, что его обокрали?

Никто ни о чем, конечно, не заявлял. Потом следователь долго исследовал красивый литовский фирменный знак на дне солонки и расспрашивал, для какого магазина этот товар предназначался. Зутис держался молодцом, следователь рассердился и отправил его до суда в тюрьму — за присвоение найденного государственного имущества законом предусмотрено четыре года лишения свободы. Следователь надеялся, что уже на следующем допросе Зутис сознается в недозволенном промысле — за это и наказывают меньше. Но Зутис не признался. На суде его адвокат потребовал опечатать чемоданы и с помощью экспертизы прежде всего доказать, что это государственное имущество. В заключении экспертизы было написано, что солонки эта фирма производит из пластмассы другой марки. Следователь понял, что его очень тонко обвели вокруг пальца: если солонки не государственное имущество, а частное, то за присвоение найденного частного имущества суд может вынести Зутису только общественное порицание. После двухмесячных игр в домино в тюрьме братской республики, общественно порицаемый Зутис вернулся в Ригу, но в ушах все еще звучали слова, которые со злостью прошипел ему на прощание одураченный следователь:

— Приезжай опять, дружок, к нам в Литву!

Шипение было настолько недвусмысленным, что о Литве Зутис больше и не помышлял.

Кто мог навести милицию на след?

Зутис встал и принялся кругами ходить по комнате. В ней почти не было мебели. Только ковер да огромный тяжелый письменный стол, украшенный резьбой. Должно быть, сработанный еще в прошлом веке, вероятно, его сконструировал сам мастер: в нем были потайные ящички и пластина-столешня, которая выдвигалась с одной стороны, таким образом получался стол на восемь персон.

Стены были увешаны картинами в самых разных рамках, некоторые коллекционеры картин даже говорили про Зутиса, что у него рамомания. Картину он вообще не вешал до тех пор, пока не доставал подходящую раму.

Зутис начал с коллекционирования спичечных этикеток в колонии для малолетних. Делать он это начал под влиянием воспитателя, который переписывался с филуменистами разных стран. Затем последовал период почтовых марок, который, конечно, сменился монетами, и, наконец, совершенно случайно он купил чуть ли не целый воз картин. Про картины ему сказал Альберт Цауна. Во время войны старый Цауна вывез их из дома директора какого-то департамента и засунул на чердак. Единственной наследницей недвижимого имущества старого Цауны стала сестра Альберта, а ее муж тогда хотел на чердаке оборудовать мансарду и надеялся за картины выручить деньги на доски и регипс — он был под стать своей теще и ни за что не хотел вытряхнуть из своего кошелька ни копейки.

Позолота на рамах облупилась — картины стояли в темном углу, чтоб не занимали много места — мыши обгрызли углы холстов, рейки от сырости отклеились, и на всем этом лежал слой пыли четвертьвековой давности.

— Главное… говори, что тебе не нужно, пусть ищет другого клиента, — поучал Альберт, которого при разделе наследства обделили, поэтому он имел зуб на зятя.

— О картинах тут не может быть и речи… Дыры-то ничего не стоят… — усвоив совет, сказал Зутис зятю Цауны.

— Ну, ну… Не так уж и страшно… — отстаивал свое владелец, кляня про себя тестя, который не сумел как следует сохранить картины и таким образом причинил ущерб своим наследникам. — Я ж не тысячи прошу.

Это был один из тех редких случаев, когда покупатель и продавец расстаются с удовлетворением: каждый ликовал, что весьма удачно объегорил другого.

Простейшим образом подреставрировав картины, Зутис развесил их по стенам — почти до потолка. Были здесь вполне приличные копии старых мастеров, художников, чьи имена Зутис слышал впервые, филигранный рисунок тушью Романа Суты, сцена в кабачке, написанная «босяком» Вольдемаром Ирбе, своеобразные работы Хильды Вики, ныне знаменитый американец Лудольф Либерт с его «Площадью в Венеции» и даже осенний этюд Пурвита в глубокой тяжелой золоченой раме.

Зутис поставил стул на середину комнаты и сел. Он почувствовал то, чего не чувствовал никогда, коллекционируя монеты. Будь это даже столетней давности талеры с бюстами надменных королей и гербами, все равно, такого чувства они не вызывали. Каждая картина завораживала своими красками, каждая была как окно, в котором столь знакомый мир казался совсем другим, и этот знакомый мир, этих знакомых людей ты вдруг начинаешь понимать совсем по-другому и сам чувствуешь себя причастным — и к этим людям, и к этому миру.

— Тетя! — крикнул Зутис. — Тетя!

В комнату медленно вплыла тетя Агата, в то время ей пошел восьмой десяток.

— Что, Вилбертик?

— Тетя, теперь я знаю, почему художники не умирают с голоду!

— Не чуди! Иди есть, суп стынет!

Это было излюбленное занятие Зутиса — поставить стул посреди комнаты, вытянуть длинные ноги и любоваться картинами. Обычно это успокаивало, однако на сей раз нервное напряжение было слишком велико.

Кто же сболтнул милиции? Кто?

Он перебрал в памяти всех, кто знал, чем он на самом деле занимается, потом выделил тех, кто располагал хоть малейшей информацией об изготовлении туристских солонок. Таких было мало, всего несколько человек, и все-таки один из них дал знать милиции. А это значило, что в милицию могут сообщить снова, ведь тот, кто сообщил, на сей раз не достиг своей цели. В чем причина доноса? Деньги? Ни в коем случае! Кустари без него ничего не сумеют подработать, потому что у них нет самого главного — связей с магазинами. На деньги они могут рассчитывать лишь до тех пор, пока Зутис на свободе.

Он еще долго ломал голову над причиной доноса, но так ни до чего и не додумался. Озарение пришло ночью. Его разбудил проезжавший мимо трамвай. Это был один из первых трамваев, потому что другого потом долго не было.

Марта! Зутис почувствовал себя пророком. Марта!

Марта — женщина, которую бог обделил красотой, зато дал ей фанатично ревнивого мужа — он работал шофером на пикапе. Дома Марта для Зутиса приделывала к пуговицам ушки — муж для нее все никак не мог подыскать работу, где работали бы только женщины, а мужчинам туда являться запрещал бы закон. Однажды, когда они встретились и Зутис забрал продукцию, он пригласил Марту на чашку кофе, через полчаса здесь же он назначил еще одну встречу. Выходя из кафе. Марта поцеловала его в щеку и сказала: «Спасибо!» Тут Зутис заметил ее мужа, который, должно быть, выслеживал жену. Они поздоровались, муж был угрюм и неразговорчив. Зутис чувствовал себя неловко, он решил, что Марта поцеловала его нарочно, чтобы позлить мужа.

Значит, муж Марты! Что знал этот мужчина? Он знал чертовски много. Он знал о всех четырех филиалах фирмы, потому что осенью, когда Зутис подхватил воспаление легких, муж Марты возил туда материалы.

Зутис понял, что это означает. У него еще не отросли сбритые в литовской тюрьме волосы, поэтому он особенно хорошо понимал, что нужно делать.

В течение нескольких часов орудия производства были перепрятаны в надежное место, а пресс-формы уничтожены. На неопределенное время фирма прекратила свою деятельность.

Неопределенное время продолжалось вот уже почти полгода, когда к Зутису явился Альберт Цауна и предложил ткань. Зутис поначалу категорически отказался, но обещал подумать. Чтобы по-хорошему отделаться от старого друга.

Глава 4

Вряд ли кто знает, когда зародился азарт, но и без доказательств каждому ясно, что вначале был азарт и лишь потом появились гладиаторы, доспехи и награды для победителей турниров — дама сердца, оторвав рукава от своего платья, дарила рыцарю, и тот прикреплял их к шлему. Азарт — порок, такой же древний, как этот мир, и он исчезнет, когда исчезнет последний хомо сапиенс, если только к тому времени его мозг не заменит электронно-вычислительная машина, а глаза — фотоэлементы.

Вилберт Зутис был расчетлив, казалось, что уж у него-то с азартом нет ничего общего, однако этот порок, как виноградная лоза, цепко обвил устойчивое древо расчетливости — и Вилберт Зутис потерял способность ориентироваться.

Если поначалу он категорически отверг предложение Альберта Цауны и только приличия ради пообещал о нем подумать, то через неделю он уже был не столь категоричен. Его можно было понять: изрядное время он мучился бездействием. Цауна, сам того не ведая, включил мыслительную систему Зутиса. В первый день система сказала: «Не связывайся с тканью, ничего хорошего из этого не выйдет! Ткань — имущество государственное, а государственную собственность уголовный кодекс охраняет особенно бдительно. И наказание за хищение государственного имущества особенно сурово».

Нет, на первых порах Зутису было абсолютно ясно, что его в это предприятие не втянут. Ни за что. Никогда!

И все же истомившееся от бездействия воображение уже перемешивало свои карты и раскладывало пасьянсы. Вскоре у безошибочного и бесповоротного заключения появились контраргументы. Запретный промысел он пока забросил. Хорошо, если через несколько месяцев его можно будет возобновить, но придется менять вид продукции и доставать новые пресс-формы, за которые опять надо будет выложить огромные деньги, то есть отдать почти все, что у тебя, Зутис, имеется. Потом снова нанимай рабочую силу, ведь прежние работники почти ежедневно приносят себя в жертву зеленому змию, а того, кто так не делает, все равно нельзя нанять — первые сразу смекнут, в чем дело, а завистники — народ опасный. И где гарантия, что они не станут поклоняться тому же змию? Куда ни глянь — везде одно и то же. Тракторист, не опохмелившись утром, уже не может завести трактор. Погодите — эти трактористы сравняют с землей не только запретный промысел, но и всю индустрию.

А не поддающиеся прогнозированию стихийные бедствия, вроде милиции и дурацкой ревности? Если бы мужу Марты самому пришлось покрыть те убытки, которые нанесла Зутису его ревность, он не раздумывая пожертвовал бы десятком жен.

Будущее запретного промысла теперь уже не казалось цветущим розовым садом, где по усыпанным гравием дорожкам прогуливаются мадонны в длинных белых платьях, теперь оно представлялось трассой мотокросса в осенний дождливый день, где под каждой лужей может скрываться глубокая яма и на каждом повороте мотоцикл может занести, где на спуске с любого пригорка можно свернуть себе шею.

Свернуть шею можно и на цауновской ткани. Тридцать метров в день — это дело крупное! За такое грозит суровая кара, но и деньги можно иметь большие. Нет, конечно же, Зутис не станет таскаться по магазинам с тюками под мышкой и предлагать их. Это обычная ткань, какой в магазинах завалены все прилавки, у покупателей она пользуется не бог весть каким спросом, хорошо, если продавцы дадут за нее полцены. Но и это не главное, можно отдать и за полцены, главное в том, найдутся ли потребители. За неделю он исчерпает все возможности и придется ждать следующей весны. Стоит ли рисковать ради нескольких сотен? Конечно же, нет! В детстве он рисковал, воруя с витрин банки с консервами, копченую селедку и черствые булочки, но тогда он рисковал из-за голода. Совсем другое дело — рисковать, когда урчит в животе, теперь же ради пропитания ему рисковать не нужно.

Зутис взял карандаш и от скуки начал подсчитывать. Тридцать метров — десять костюмов. Десять костюмов умножить на сто — тысяча рублей. Тысяча рублей! Подкладка, бортовка, пуговицы и пошив — уж так и быть, не сию же минуту кошелек раскрывать, — минус сорок. За десять костюмов четыре сотни. Чистой прибыли…

Шесть сотен чистой прибыли. Шесть сотен в день!

Зутис пересчитал еще раз и подскочил.

Шесть сотен барыша в день!

Он стал насвистывать старый куплет «Если станешь ты богатым, будут девушки любить».

Шесть сотен. Но на сколько это человек?

Закройщик, Цауна, найдется еще кто-нибудь… Тут нечего гадать на кофейной гуще, все это необходимо досконально выяснить! И он надел шапку, решив отправиться к Цауне. Теперь уже азарт вел его на поводке, как собачонку, — да, такой доходной фирмы у него еще никогда не было. Такой доходной фирмы ни у кого еще не было.

После обеда Цауна позвонил Вильяму на работу и пригласил поужинать.

— Послушай, старик, — сказал Цауна, разрезая отбивную. — Твое финансовое положение совсем не блестяще, ведь я понимаю, что тебе не хочется спрашивать Беату о квартире… Не хочешь его улучшить?

— Тебе опять нужен костюм?

— Нет. Тот человек, с которым я говорил, подумал.

— Про ткань?

— Да. — Отбивная была сочной и мягкой.

— Ничего не выйдет. Не могу же я выносить тюки из цеха!

— А экономить можешь? Можешь. За это будешь иметь три тысячи в месяц. Остальное тот человек продумает сам.

Вечером они встретились у Цауны. Зутис хотел знать о цехе кое-какие подробности и каким образом продукция из раскройного цеха попадает в пошивочный. Он был доволен тем, что одна дверь склада полуфабрикатов ведет прямо на улицу, а другая — в раскройный цех. Но больше всего он обрадовался тому, что завскладом действительно собирается на пенсию.

— Главное — без суеты, — сказал Зутис на прощание. — Без суеты и тихо. Мышей надо ловить тихо!

Идя домой, Вильям опять решил, что все это пустая болтовня.

Глава 5

Сигарета была немного влажной и потому горчила. Зутис, морщась, выкурил ее до половины, но больше не мог — открыл боковое стекло «жигулей» и выбросил.

Надо купить другие, подумал он, и завернул на улицу Стучки, где был киоск, торгующий табачными изделиями и разной мелочью. Как он и ожидал, пришлось проехать довольно далеко вперед, пока наконец отыскал место, где можно было поставить машину.

Зутис запер «жигули» и, дрожа от холода, пошел в обратном направлении к киоску — в машине было тепло, пешком он обычно не ходил, поэтому пальто с собой не брал. Теперь он пожалел об этом: тонкую кожаную подошву туфель и пиджак мороз легко прокалывал своими длинными иглами.

У киоска в очереди нетерпеливо переминалось несколько человек, и Зутис встал за добротным зимним пальто из темно-зеленого драпа с большим каракулевым воротником.

— Покажите мне, пожалуйста, гаванские сигары, — попросил низкий мужской голос, раздавшийся из большого воротника.

Нашел место канителиться, зло подумал Зутис — дать бы такому коленом в зад.

— Две, — мужской голос выбрал самые дешевые.

Получив свою пачку «Риги», Зутис хотел было уже бежать прочь, но увидел, что купивший сигары стоит тут же в сторонке и изучает фирменный знак на покупке. И узнал его.

— Привет, Джонг! — воскликнул Зутис.

Лицо Джона, которого звали и Джонгом, расцвело в широкой улыбке.

— Здорово!

Арвида Флоксиса перекрестили из Джона в Джонга в камере предварительного заключения. Из-за бритой головы — узкую полоску усов на верхней губе оставили, чтобы свидетели на суде могли его узнать, — впалых щек и немного раскосых глаз Джонг походил на китайца, хотя его фигура была весьма объемиста.

— Побежали к машине, а то я замерзну, — предложил Зутис.

— У тебя машина?

— Теперь у каждого порядочного человека есть машина.

— Ну, ну…

* * *

Домишко Бенаровичей был расположен в глубине леса, довольно далеко от колхозного центра. Все в округе называли его по-прежнему домом Бенаровичей, хотя Эрна уже довольно давно жила здесь одна. Она работала телятницей: старый Бенарович в свое время построил такой скотный двор из камня, что не надеялся уж и за двадцать лет разделаться с долгами, но грянула война, ссудно-сберегательные общества ликвидировали, долги погасили, потом коллективизация, и в конце концов колхоз получил, хотя и отдаленный, зато хороший хлев для телят, а единственная дочь Бенаровича Эрна удостоилась чина телятницы; но бог не дал старику дожить до этого.

В молодости Эрне довелось испытать несчастную любовь, потом ей понравилось ходить в обманутых и покинутых, потому что все жалели ее, а потом вдруг оказалось, что время женихов миновало. Эрна, правда, сделала пару отчаянных бросков сначала в одну, затем в другую сторону, но безрезультатно. Тогда она как одержимая набросилась на работу и лишь изредка субботними вечерами изводила себя мыслью, что упустила время возможного замужества.

Эрна чистила телятам ясли, когда услышала треск мопеда почтальонши. Она наперед знала, что треск сразу стихнет, как только почтальонша остановится и станет засовывать в почтовый ящик газеты и журналы, а потом возобновится с прежней силой — почтальонша поедет дальше. На сей раз она ошиблась: мопед умолк совсем, а почтальонша, чавкая сапогами по навозной жиже, направлялась к ней.

Эрна вытерла о передник руки и встала в дверях хлева.

— Эй, Эрна; тебе письмо! — крикнула почтальонша еще издали. — Что это у тебя за писака объявился?

— Жених! — отрезала Эрна, хотя на всем белом свете не было никого, кто мог бы ей написать письмо.

Конверт был обычный, с самой обычной почтовой маркой. Наконец, Эрна вспомнила об отдаленных родственниках в Земгале и подумала, что это приглашение на какие-нибудь похороны, но она на них ни за что не поедет: надо искать сменщицу к телятам, а при появлении чужого человека телята станут беспокойными и не дадут привеса. А если телята хоть два дня не прибавят в весе, она провалится, не выполнит своих обязательств. И тогда каждый сможет, ухмыляясь, тыкать пальцем в газету, где в связи с принятием обязательств была напечатана ее фотография.

— Ну, ну… — нетерпеливо подзадоривала почтальонша. — Распечатай!

— Потом! — Эрна сунула письмо в карман серого халата.

На том разговор и закончился.

Стояла поздняя осень, темнело быстро. Включив торшер, Эрна устроилась в кресле и взяла конверт, лежавший на полированном журнальном столике. Целый день он жег карман халата. Нет, ничего особенного она от письма не ждала, но сегодняшний день казался все же необычным, каким-то праздничным, значительнее, чем обычные. Поэтому она сперва сделала все по хозяйству, затопила печь, поужинала и только тогда взялась за письмо.

Совсем обыкновенный конверт. Два штемпеля. «25.10.60. П.О. Вирпени» — «23.10.60. Рига-13».

Рига! — Эрна пожала плечами. Жест этот был высокомерным и отрицательным. Про себя она сказала: «Рига!» с такой интонацией, как будто привыкла получать письма только из Лондона.

«Глубокоуважаемая Эрна!

В этот хмурый осенний день, когда во дворе завывает ветер, и с деревьев облетают последние желтые листья, когда с берегов Гауи в далекие страны улетели соловьи, когда у человека остается лишь тепло его собственного сердца, в такой день хочется этим теплом поделиться с кем-нибудь другим. Простите же за этот порыв!

Глубокоуважаемая Эрна! Извините, что я так фамильярно обращаюсь к Вам, но так мне повелевают мои чувства. Я верил, что когда-нибудь все же найду Вас. До этого я уже много, много раз видел Вас в своих мечтах. Да, я не лгу. Именно такой, какую теперь увидел на фотоснимке в газете. Да, Вы та, которую я напрасно искал много лет.

У меня сжимается сердце от ужаса, что Вы, может быть, замужем. И все же я не мог не написать Вам. Простите мне это!

Пусть пройдут месяцы, пусть пройдут даже годы, я никогда не перестану ждать от Вас хоть два-три слова!

Еще раз покорнейше прошу прощения.

Арвид Флоксис.

Рига, 23 октября 1960 г.»

В обратном адресе не упоминались ни улица, ни дом, только какая-то комбинация букв и цифр.

Эрна почувствовала, что за время чтения у нее пересохли губы. Она встала и принялась ходить по комнате, не зная, что делать. Наконец, вынула из комода бутылку домашней вишневки и налила себе рюмку. Потом разыскала газету, где был помещен ее фотоснимок и стала его рассматривать при свете торшера. Тогда ее предупредили, что приедет фотокорреспондент, и она накануне помчалась в парикмахерскую райцентра сделать прическу. Да, да, не просто завивку, а прическу. Прическа была к лицу, но моложе ее не делала. Лицо еще ничего, а натруженных рук на таких фотоснимках не видно. Может, съездить как-нибудь в Ригу в косметический кабинет, уж там расскажут про массаж и как ухаживать за кожей лица. Денег у нее хватит, сотня туда, сотня сюда — велика важность! Арвид Флоксис… Чем же она, черт побери, рискует? И так уже почти старая дева, а дважды старой девой не станешь.

Она долго обдумывала, как написать обращение в своем ответе, но так и не придумала. «Уважаемый сударь» или «Уважаемый товарищ»? Наконец, она отбросила и то и другое и написала «Привет из Вирпеней». Сперва написала об удивлении, которое вызвало письмо, потом выразила сомнение, можно ли влюбиться по фотографии, тем более, что снимок не удался, так что Арвида еще, может статься, ждет разочарование. После этого она описала свои страдания из-за несчастной любви в молодости и окольно выразила опасение, что снова может оказаться обманутой.

Рука ее давно не держала пера, буквы получались неровными, неодинаковыми. Поэтому она переписывала письмо несколько раз. И гадала, почему мужчина ее возраста и до сих пор не женат? Разведен и платит алименты? Или совсем спился? Уж какой-нибудь изъян у него есть.

Потом она жила в ожидании ответа, хотя трезвый разум и осторожность подсказывали ей, что в результате такой переписки не может получиться никакого замужества. Из такого закоренелого холостяка — хорошо, если он всего лишь старый холостяк! — разве получится настоящий муж. И все же она разыскала в кипе женских журналов те номера, где обстоятельно излагались косметические рецепты, и выбрала для сельских условий наиболее подходящие, — яичные маски, компрессы из отрубей и протирание лица соком свежих огурцов. Во всяком случае, письмо убедило ее в том, что она не так уж безнадежно стара, и в жизни, кроме телят, у нее еще может быть и кое-что другое. Она стала холить остатки своей привлекательности, это занятие понравилось ей само по себе, потому что внесло в ее жизнь известное разнообразие. Через день она решила, что пора пересмотреть свое отношение не только к коже лица.

Что толку от денег, если их не тратить? — подумала она. Только расходуя их, ты наслаждаешься плодами своего труда. Ей вдруг расхотелось шить свои платья у местной портнихи, и она укатила в райцентровское ателье мод. Так же внезапно ей понадобились разные подвески, цепочки, кольца, к которым до сих пор она была равнодушна.

Но больше всех в этой истории пострадал бригадир — Эрна заявила, что поедет в Ригу смотреть «Трембиту» в театре оперетты, и что на этом ее поездки не кончатся, она еще поедет и в цирк, где показывают дрессированных тигров, и в драмтеатр, где можно увидеть Анту Клинте.

Такое массированное наступление на культуру настолько травмировало бригадира, что он сорвал с себя шапку и с размаху швырнул ею оземь посреди двора, прямо в куриный помет. И прокричал единственный вопрос, который его интересовал:

— А кто при телятах останется?

— Уже лет десять подряд я беру выходной только в день поминовения усопших, а теперь все будет по-другому! Десять лет другие на колхозном автобусе разъезжают по театрам, а я все сижу дома — больше этого не будет!

Бригадир знал строптивый характер Бенаровичей, поэтому и ушел восвояси, проклиная свою трудную должность.

Пока разворачивались вышеупомянутые события, вирпенская почтальонша принесла Эрне второе письмо. Оно было в конверте поменьше и написано на розовой бумаге.

«Дорогая Эрна!

Когда получил твой ответ, даже небо прояснилось, и вся природа как будто ожила. Не поддается описанию радость, которая меня переполнила, когда я взял твое послание. Но потом мною овладела злость на себя за то, что я осмелился писать тебе, лебедь грез моих. Да, я верю, что у тебя чуткое и горячее сердце, но имею ли я право этим воспользоваться? Имею ли я право обращаться к этому сердцу со своими просьбами? Нет, у меня нет таких прав! И все же я решил рассказать тебе о себе абсолютно все.

В прошлом письме забыл упомянуть, что я осужден и нахожусь в исправительно-трудовой колонии. Срок мне дали большой, четыре года, но теперь уже осталось только шестнадцать месяцев. Я осужден почти безвинно, только за то, что доверился друзьям.

Нет, дальше я ничего писать больше не в состоянии, потому что ты все равно мне больше не ответишь. Прощай и будь счастлива, моя мечта.

Эрна!

Любовь и верность

Блестят, как злато,

И тот, кто любит свято,

Пускай не будет осужден.

Остаюсь всегда твой.

Арвид Флоксис

Рига, 21 ноября 1960 г.»

Письмо вызвало в Эрне двойственное чувство. С одной стороны, рассеялись ее сомнения относительно серьезности чувства Флоксиса, с другой — никто из Бенаровичей никогда не связывался с арестантами. К вечеру она, однако, пришла к выводу, что нельзя же всех осужденных мерять одной меркой, даже если они и виноваты. Ведь грабителя, напавшего темной ночью и содравшего с тебя пальто, никак нельзя сравнить с тем, кто втихую утащит мерку семенного зерна для своих уток. Или — нельзя же сравнить убийцу с тем, кто, опрокинув пару стаканчиков, на машине врезался в газетный киоск и разворотил его. Вообще не может быть двух в равной мере виноватых людей, о каждом следует судить особо.

Эти свои выводы Эрна излагала на бумаге весь вечер, пока не получилось такое толстое письмо, что обыкновенный четырехкопеечной марки не хватило, и на почте пришлось доплатить.

Джонг сидел за библиотечным столом в исправительно-трудовой колонии, зарывшись в кучи бумаг, как отъявленный бюрократ. Он писал письма. Благодаря заботам начальника колонии, ему в столовой ежедневно выдавали хлеб, а это было маслом к хлебу, и его он зарабатывал сам.

Библиотека колонии — довольно большое чистое помещение без окон — напоминала школьный класс. Перпендикулярно к боковым стенам стояли прямоугольные столы с четырьмя табуретками возле каждого. Здесь почти всегда царила тишина: сюда приходили почитать книгу, сыграть в шахматы, а колонисты-учащиеся вечерней школы — готовить домашние задания. Джонг приходил сюда писать письма. За столом он обычно располагался в одиночестве.

Словарный запас Джонга был ограниченным, зато он сопереживал тому, что писал. Это подтверждала его мимика — он то растягивал губы, то надувал щеки.

— Ну, Джонг, как клюет? — спросил долговязый угреватый человек с косо прорезанным ртом, как у прожорливого окуня.

Джонг развел руками в воздухе, что могло бы означать: «Работаем понемногу…»

Угреватый взял из стопки конверт, вынул из него письмо, уселся напротив Джонга, который продолжал выводить каллиграфические буквы, и начал читать. Это было письмо Эрны.

— Тут, Джонг, ты потерпишь фиаско, — сказал Зутис. — Этой нужен не бульварный прощелыга, а человек, который умеет пахать и бороновать!

Джонг огляделся по сторонам и только тогда извлек из кармана конверт, набитый фотографиями. Все они были немного засижены мухами и все одинакового формата. Джонг содрал их со старой доски передовиков, которую начальник отделения приказал ему отнести в столярную мастерскую на переделку.

Зутис перетасовал фотографии как игральные карты, и выбрал снимок очень серьезного мужчины с плотно сжатыми губами и вытаращенными глазами, с фуражкой на голове.

— Посылай этого, — посоветовал Зутис. — У этого на лбу написано, что ему век сидеть на тракторе, а по воскресеньям халтурить, распахивая приусадебные участки. Этот для нее в самый раз.

Сказав это, Зутис встал и, удалился. Джонгу удалось догнать его уже на лестнице.

— Перекурим! — Джонг извлек из-за пазухи и протянул Зутису шикарную иностранную сигарету.

— «Филипп Моррис», — прочитал Зутис и размял сигарету.

— У этой сестра работает в магазине, где продают за доллары, — пояснил Джонг. — А мне теперь Эрне надо писать, за что я сижу… Третье письмо… Я хотел выдать себя за начальника станции, где испортился телеграф, и…

— Железнодорожная катастрофа? Нет, нет… Не годится… Сразу на ум приходят трупы, плавающие в крови… Не годится… И какая бабе польза от железнодорожника? На паровозе ведь не вспашешь… Трактор — дело другое!

— Но я же должен ей написать, за что сижу!

— А почему бы не написать? Дал приятелю трактор поучиться ездить, а тот свалился в овраг. Приятель цел и невредим, трактор — вдребезги, председатель колхоза — обезьяна, а тебе — два года.

— Четыре…

— Ну, пусть четыре. Ради Эрны.

Фактически Эрну Бенарович следовало бы величать Эрной Второй, потому что одна Эрна уже присылала Флоксису посылки.

В те времена, когда Зутис с Джонгом, кутаясь в ватники, на лестнице исправительно-трудовой колонии курили сигареты «Филипп Моррис», «там еще можно было жить». Тогда еще разрешалось посылать и получать письма, сколько и кому угодно. Были и другие послабления, позже их отменили.

Вначале Джонг довольствовался адресами одиноких женщин, бывших соседок тех, кто теперь соседствовал с ним на нарах и подбрасывал эти адреса, но позже он выписывал фамилии и имена из газетных статей, где превозносили доярок, свинарок или передовых работниц фабрик. Годились ему и продавщицы, и почтальонши, и учительницы.

Джонг констатировал, что на первые шесть отправленных им писем он получает, по крайней мере, один ответ, а на третье письмо отваживается только одна из тридцати шести. Но третье письмо всегда было важной вехой — оно приносило Джонгу первую маленькую еще не рентабельную, но все же победу. В конце третьего письма Джонг в постскриптуме добавлял, что в настоящее время в магазине колонии нет почтовых марок, поэтому со следующим ответом он, возможно, задержится. Если после этого в конверте кроме письма он находил дюжину почтовых марок, то становилось ясно, что переписку стоит продолжать, хотя она и не всегда оправдывала надежды.

После третьего письма Джонг уподоблялся рыболову, который при помощи очень тонкой лески пытается вытащить крупную рыбу — он был весь внимание, тратил время, но не делал ни одного резкого движения, чтоб только рыба не сорвалась, чтоб он мог благополучно вытащить ее на берег.

Джонг любил порядок. Для ответившей он сразу же в своей учетной книге заводил чистый лист, куда заносил все сведения о далекой даме сердца, о членах ее семьи, о дальних родственниках, об успехах и неудачах в труде, об интересах, желаниях, взглядах и надеждах на будущее. Потом стать неотразимым можно было, только учитывая эти данные. Если дама сердца жила в деревне и не стремилась в город, Джонг совершенно не мог представить себя в городской толчее, но если даме сердца деревня надоела, тогда оказывалось, что у престарелой тетки Джонга есть большая квартира, тетка уже давно зовет его к себе, и ему — механику по точным приборам — на селе, конечно, делать нечего. Каждой он обещал именно то, чего ей хотелось. Если дама любила музыку, то Джонг играл на аккордеоне и рояле, если не любила — он был лишен музыкального слуха. Если какая-нибудь женщина, разведясь с мужем, не сгорала от желания официально заключить брак, то ей Джонг писал, что и не следует этого делать, а если она хотела, чтобы Джонг женился на ней и усыновил ее детей, то Джонг, ни минуты не колеблясь, решался и на это. Каждой везло, как в кино.

Созданье, приславшее почтовые марки, — в будущем он ее осчастливит — теперь должно было прислать какую-нибудь книгу. И не какую-то там беллетристику или сборник легкомысленных стихов, а нечто основательное и серьезное — «Справочник плотника» или «Техническое обслуживание трактора «Беларусь». Ведь человек с серьезными намерениями читает только серьезные книги.

Книги, присланные одной дамой сердца, Джонг незамедлительно пересылал другой. На сохранение. Он писал — теперь она может считать эти книги их первым общим имуществом, за которым последуют кровать, шкаф, стол, стулья и прочее. Второй даме сердца это придавало смелость — и она совала черту в пасть уже не только мизинец, спрашивая, не надо ли прислать что-нибудь из продуктов? Ведь ей это ничего не стоит: брат только что заколол свинью. Джонг отвечал — нет, он из принципа ничего не может от нее принять. Но между строк она читала его вздохи — вздохи изголодавшегося человека, который повстречался с сытым. И почта доставляла Джонгу посылку со свежим копченым салом и яблоками.

— У меня всего несколько случаев, когда сорвались те, кто начал присылать посылки, — рассказывал Джонг. — Если не пришлют еще, я могу рассердиться и не писать. И тогда прости-прощай прекрасный замок со всеми яблоками. А кто хочет, чтобы его добро пропало? Никто не хочет. Это как на ипподроме: проигрываешь раз за разом, но снова лезешь с деньгами к кассе, потому что надеешься сорвать куш.

Из колонии Арвид Флоксис вышел куда богаче, чем до нее — он тащил тяжелый груз выходных костюмов, которые ему прислали. Среди них, правда, были и поношенные, за них в скупочных пунктах он ни черта не выручил.

— А что — разве ни одна не пыталась посадить тебя за надувательство? — с интересом спросил Зутис.

— Может быть. Но мне об этом ничего не известно. Разве можно судить за то, что я принимаю подарки, которые мне навязывают?

Зутис пожал плечами. По виду Джонга нельзя было сказать, что он процветает.

— Где вкалываешь? — осведомился Зутис.

— Нигде. Просто живу. На жизнь мне хватает. Давно мы не виделись — лет десять, пожалуй?

— Я рыбачу в дальних водах. Куда тебя отвезти.

— Ты поезжай куда тебе надо. Селедку ловишь?

— Деньги. — Зутис засмеялся. — Хорошие денежки. — Он похлопал по рулю «жигулей», как хозяин похлопывает по шее любимого коня.

— Пообедать не хочешь? — вдруг спросил Джонг.

Зутис равнодушно пожал плечами.

— Пообедаем! — решил Джонг. — Останови возле автомата, я только позвоню.

Потом они поехали в Агенскалнс. Дверь квартиры открыла дамочка лет пятидесяти, с чуть подкрашенными волосами.

— Познакомься, дорогая! — Джонг представил Зутиса. — Наш товарищ куратор.

— Очень рада! — Хозяйка заискивающе улыбнулась.

Зутис поклонился с изысканной чопорностью.

Обеденный стол, накрытый на две персоны, богато украсили салфетками. Был подан бульон с пирожками, жаркое и компот со взбитыми сливками. Джонг наполнил рюмки из маленького запотевшего графинчика, и что-то плел о предстоящем собрании и о квартальном плане. Из-за машины Зутис от выпивки отказался. Он ел, смотрел на респектабельные авторучки в нагрудном кармане пиджака у Джонга, на его манерное поведение и думал, что в подобных ситуациях Джонга можно показывать, но разрешать ему говорить нельзя.

Покончив с обедом, Зутис вытер губы салфеткой, аккуратно сложил ее и положил рядом с тарелкой.

— Вам, коллега, можно только позавидовать! У вас такая превосходная хозяйка!

— Ну какая там хозяйка, — кокетливо, как девица, отозвалась дамочка и выразительно посмотрела на Джонга. — Это совсем будничный обед.

Джонг украсил свою широкую физиономию сигарой и глубокомысленно рассматривал дым, довольно скверно вонявший.

— Ты, дубина, хоть знаешь ли, что означает «куратор»? — спросил Зутис, когда они вышли на лестницу.

— Ну, это такой… такой… — Джонг разводил руками, чертя в воздухе круги.

— Если не знаешь, не болтай! Говори — директор или заместитель директора.

— Директор здесь уже был, а заместитель директора — это я сам, — обиделся Джонг. — Она работает в парикмахерской, я у нее бреюсь…

— Куратор есть лицо, которому поручено наблюдать за работой какого-либо другого лица или учреждения. Заруби это себе на носу, наперед может пригодиться!

— Наедаюсь я тут досыта, — жаловался Джонг, когда они ехали обратно в центр, — а к звонкой монете не подступиться. Ты не хочешь хоть рубль заплатить мне за этот обед? В другом месте ты проел бы больше.

Зутис дал два и, прощаясь, спросил, как найти Джонга в случае необходимости.

Мошенников поджимало время. До ухода старого заведующего складом на пенсию оставалось меньше месяца, и до этого нужно было подыскать несколько кандидатур, чтобы выбрать подходящего и не принимать человека «с улицы».

Цауна договорился с кем-то из своих знакомых, но оклад заведующего складом того не прельщал, поэтому Цауна пообещал ежемесячно подбрасывать ему еще около сотни. Тогда тот насторожился и все выспрашивал, за что ему будут подкидывать такие деньги. Чрезмерное любопытство — признак того, что он позже всюду будет совать свой нос. Зутис посоветовал от него отделаться, и это Цауна выполнил с честью. Цауна сказал, что до сих пор заведующему складом платили еще жалование транспортного рабочего, но впредь вместо этого будут платить премию только десять процентов зарплаты. Любопытный подсчитал, что больше сотни все равно не выйдет, и от предложенного места отказался.

Взглянув на помрачневшего Зутиса, Цауна засмеялся и показал ему газету. На всю ширину страницы был растянут жирный заголовок «Требуются».

— Мне эти твои шутки вот где! — рассвирепел Зутис. — Где хорошо платят, в рабочих недостатка нет, надо только дать возможность притворяться, будто они не знают, что делают. Портнихи у меня уже есть. Брюки — восемь рублей, пиджак — пятнадцать. Цена нормальная.

Сначала Зутис хотел использовать старый, еще артельных времен прием — снять какой-нибудь частный дом на окраине Риги. Чего только таким образом не изготовляли в свое время из ворованных материалов и полуфабрикатов: пуговицы, «молнии», солнечные очки, джемпера, кожаные перчатки, туфли, платки и еще много — не меньше согни — других вещей.

Зутис даже облюбовал подходящий дом возле Серебряной горки — хозяин-одиночка согласен был перебраться на верхний этаж и в нижнем даже не показываться. В двух просторных комнатах можно разместить десять портных. Зутис уже искал списанные швейные машинки и лампы дневного света, но вдруг представил себе, как это все будет выглядеть в целом. А в целом все это выглядело бы печально.

Вечер. Одинокая автобусная остановка. Пустынные улицы окраины, сквозь фруктовые сады поблескивают редкие огни в особнячках. Подъезжает автобус, и из него выходят одиннадцать человек. Десятеро направляются на свою дополнительную работу, одиннадцатый медленно шагает за ними и размышляет — куда они идут: здесь на окраине люди застраивались в одно время и хорошо знают друг друга. А, придя домой, тот, который шел сзади, говорит жене — что за праздник у этого вдовца, к нему десять человек приехали. А жена уже рассказывает это соседке, соседка тоже удивляется. Следующим вечером этих десятерых видит уже другая соседка. А через три дня, распираемые любопытством, они подкрадываются к окну. Портняжная мастерская, вот чудеса-то!

И тогда по всей округе поползут слухи:

— Тсс, об этом не надо говорить! Каждый живет, как умеет. Не воруют ведь!

Но то, о чем не следует говорить, обычно разбалтывается через неделю, потому что всем кажется: это и так уже всем известно.

Участковый милиционер явится как будто совсем по другому поводу, потом придут другие, которые сфотографируют машины, останавливающиеся у дома, и тогда уж все дороги поведут совсем не в Рим, а к невыразительному ансамблю зданий, который выделяется только высоким забором со сторожевыми вышками.

«Нет-нет, — решил Зутис. — Это не для меня!»

Конечно, он мог бы соблюдать разные меры предосторожности: приказать являться по одному, тщательно замаскировать мастерскую, как-нибудь еще извернуться, но все эти предосторожности пригодны лишь для того, чтобы продлить время существования мастерской, потому что суть не менялась — моментов риска оставалось слишком много. Да и он — хочешь не хочешь — а раз в день должен был бы сюда подъехать — забрать готовую продукцию или привезти крой. А тут еще такая компания из десяти человек, которые, засыпавшись, получат разве что порицание? Что делать, если кто-нибудь из них начнет шантажировать? Как поддерживать дисциплину? Увольнять? Уволенный прямехонько направится в милицию, а там его сердечно поблагодарят.

«Нет, это не для меня! Пусть уж ловится рыбка помельче, лишь бы была вода помутнее!» И когда он уже совсем было серьезно решил отказаться от цауновского предприятия, его вдруг осенила идея. И окрылила.

Зачем ему мастерская? Не надо никакой мастерской! Разве мало в Риге портных, которые охотно возьмутся за вечер-другой сшить брюки или пиджак? Таких предостаточно. Если какая-нибудь бабенка за вечер заработает десять рублей, то это для нее хорошие деньги. И никаких расходов на оборудование мастерской, никаких расходов по устройству мастерской, никакой платы за аренду и электричество. Злой сосед может лишь подослать фининспектора, но его пусть опасается сама швея. Дисциплина тоже будет что надо. И шантажа нечего бояться — любому из них можно прекратить давать заказы, а значит, исключается возможность подстрекать других, ведь они не будут знать друг друга.

Зутис разными путями собрал адреса портних, которые шьют брюки. Многие женщины из-за того, что не хватает мест в детских садах, вынуждены были сидеть дома с детьми и охотно соглашались поработать несколько часов в день, — возможность заработать их очень радовала. Кроме того, нашлись и пенсионерки, которые не чувствовали себя столь старыми, чтобы совсем забросить свое ремесло. Они охотно пополнили бы семейный бюджет своей лептой. Правда, они работали медленно, но Зутис мог им это позволить. Швейные фирмы, которые все время кричали о нехватке рабочих рук и которым не доставало минимальной инициативы, чтобы подумать, как вовлечь в работу этих самых женщин, могут кричать и дальше, тогда как предприятие «Аргалис, Цауна и Зутис» готово в любой день приступить к работе на уровне самых высоких стандартов. И хотя специалистов по пиджакам найти было труднее, Зутис все же разыскал и их.

Пока в производственной цепочке не хватало лишь заведующего складом — и Зутис начал подумывать о кандидатуре Арвида Флоксиса. Джонг, конечно, был глуп, но какой такой особенный ум нужен заведующему складом? А если проверить кругозор всех заведующих складами, то вряд ли Джонг оказался бы на последнем месте. Конечно, у него еще с десяток неприятных черт характера, но ведь «нет Ивана без изъяна». Пусть у Джонга этих изъянов даже три — ну и что? Не детей ведь им крестить, даже в одной комнате не жить.

Перебирая в памяти прошлое, Зутис вспомнил джонговую учетную книгу с исчерпывающими сведениями о каждой даме сердца — Джонг аккуратен и ничего не напутает. Засыпавшись в прошлый раз, Джонг соучастников в тюрьму за собой не потащил, значит, понимает — если даже и не выпутается сам, то наказание все же будет меньше. К тому же до чертиков он не напивается и никогда не болтает чего не следует.

Зутис купил коньяк и поехал навестить Джонга.

Был полдень, а Джонг еще валялся в постели. Он открыл дверь; на нем был полосатый халат, немного ему тесноватый, и Зутис подумал, что халат, наверно, принадлежит его предшественнику.

— Ты один дома?

— У Вики на этой неделе смена.

— Что она делает?

— Махлюет с коктейлями.

— В «Виктории»?

— Нет, в другом месте.

Квартира была небольшая, но очень уютная. За окнами виднелись макушки заснеженных деревьев.

— Так ты тут один и хозяйничаешь? — Зутис поставил на стол бутылку коньяка.

— Пойдем в заднюю комнату, Викин мальчишка скоро придет из школы, — Джонг вынул из буфета рюмки и принес из кухни тарелку с бутербродами. Потом он долго искал лимоны, но так и не нашел.

В задней комнате было накурено, на полу, рядом с неубранной широкой двуспальной кроватью, лежала стопка старых журналов. Зутис заметил, что в комнату совсем не вписывается кульман и чертеж, прикрепленный к доске. На бумаге было много разных линий и Зутис подумал, что чертеж очень сложный.

— А где же чертежник? — спросил Зутис.

— Да я это на улице нашел, — кивнул Джонг в сторону шкафа, на котором валялся черный футляр, в каких обычно носят чертежи. — Кто-то потерял, наверно.

— А ты совершенствуешь?

— Нет, своей даме заливаю, что я изобретатель. Картинки эти иногда меняю, — Джонг наполнил рюмки и засмеялся. — Эта дуреха верит, что я через три месяца получу большую премию. Будь здоров!

— Прожить так, конечно, можно, — согласился Зутис и взял бутерброд, — но через несколько лет тебе придется жениться на старухе и ждать ее смерти, чтобы получить наследство.

— Мне такие уже попадались, но жениться я не хочу. У одной был даже дом с огромным садом, одной клубники каждый год продавала на тысячу рублей.

— Такую надо было брать.

— Что я, дурак?

— А чего ты ждешь — денежной халтуры?

Джонг помрачнел. Кем только он не работал! Снимался в массовках, по ночам выгружал из вагонов зерно, таскал декорации по сцене, клеил афиши и натирал полы. Он и сам уже не мог бы припомнить все места, где работал, так как был одним из тех, кто за неимением профессии ищут на досках объявлений место подсобного или разнорабочего. Но, проработав с месяц, он увольнялся — подсобникам платят немного, зато работы для них не жалеют. Так он все время попадал из огня да в полымя и снова в огонь.

— Нигде ни черта не платят. Целый месяц провкалываешь, а не можешь купить даже бумазейной рубахи.

— Сколько тебе хотелось бы зарабатывать?

— Ну, сотни полторы.

— Кроме этого у тебя есть где жить?

— Могу жить у сестры.

— Покажи трудовую книжку! — На сей раз рюмки наполнил Зутис.

Видавшая виды трудовая книжка Джонга Зутиса обрадовать, конечно, не могла. С такой книжкой можно найти все, что угодно, только не место заведующего складом.

— Сходи хотя бы в свой театр и скажи, что потерял! — Зутис отдал трудовую книжку. — Пусть выпишут новую. Если все образуется, две с половиной я тебе гарантирую.

БИОГРАФИЯ ВИЛЬЯМА АРГАЛИСА

Глава 14

Цауна позвонил Аргалису поздно вечером. Вильям уже облачился в пижаму, собрался спать. Мать на кухне, наверное, мыла посуду — оттуда доносилось звяканье кастрюль.

— Что поделываешь? Бабу охмуряешь? — В трубке рокотал смех Цауны.

— Собираюсь почитать немного.

— Лучше ложись и выспись, чтоб завтра голова была ясной.

Аргалис выжидающе молчал, и Цауна продолжал:

— Мы тут с ребятами потолковали, завтра можно начинать.

Аргалис молчал.

— Ты слышишь?

— Да.

— Ну, тогда… Пусть черт нам поможет! Хочешь не хочешь, а пришло время продавать душу дьяволу, на бога больше надеяться нечего. Так даже на лекциях говорят. Спи спокойно! Созвонимся!

— Созвонимся.

Аргалис думал, что после этого звонка не сможет уснуть, но все-таки заснул, и его даже не мучали кошмары.

Второй подготовительный период завершился. Первый завершился устройством Джонга заведующим складом. Благодаря заботам Зутиса и еще какого-то неизвестного человека, трудовая книжка Джонга преобразилась до неузнаваемости, и, как стабильный киль лодку, ее подпирал диплом об окончании учетно-бухгалтерских курсов в Ленинграде. В дубликате трудовой книжки, полученном в театре, значилось, что карьера рабочего сцены гражданина Арвида Флоксиса закончилась и он поступил в районный комбинат бытового обслуживания, где выучился на закройщика верхней одежды и там проработал несколько лет. Судя по трудовой книжке, Арвид Флоксис был неоднократно премирован, получал благодарности, и один раз — как-то очень давно — ему был объявлен выговор за недисциплинированность, когда он работал в колхозе на осенней уборке урожая. О лучшей кандидатуре на место заведующего складом полуфабрикатов отдел кадров не мог и мечтать — как закройщик он прекрасно будет ориентироваться в качестве деталей, кроме того, он знаком и с учетной документацией. Удивительно счастливое совпадение!

Несмотря на помощь Аргалиса, в первую неделю работа у Джонга шла через пень-колоду, но потом он все-таки освоился и больше не путал выкройки пиджачных пол со спинками. Большего от него и не требовалось. Документация оформлялась точно и каллиграфическим почерком — за это его хвалил главный бухгалтер. По его совету Джонг создал даже личную картотеку и теперь в любое время мог сказать о выкройках все: когда, сколько, какой модели, из какой ткани, какому цеху отправлено и кто их получил.

— Прилежный человек, — говорил главный бухгалтер. — Правда, не совсем еще освоил специфику нашего производства, но это придет со временем.

— Очень вежлив и всегда аккуратно одет, — добавила начальник первого цеха. — Наверно, неженатый.

— Оклад небольшой, как бы не убежал, — главный инженер озабоченно покусывала мундштук папиросы. — Отделу труда и зарплаты следует подумать, как его стимулировать. Между нами говоря, закройщик он неважнецкий — если что и умеет, то ровно столько, чтоб сварганить деревенские холщовые портки. Но это неважно, мы его не закройщиком принимали.

— Удивительно четкий почерк, — главный бухгалтер продолжал расточать похвалы. — Не припомню, у кого бы еще я видел столь ясный почерк. Взять в руки такие документы — одно удовольствие. Действительно надо подумать о материальном стимулировании.

На предприятии усиленно искали внутренние резервы. То в одном, то в другом цехе выявлялись возможности повысить темпы и снизить простои, но не все зависело только от цеховых рабочих — закройщики были далеко, поэтому случалось, что выкроенные детали в цеха поступали с опозданием, это приводило к тому, что швеи высокой квалификации садились за такие простые операции, которые по силам даже ученицам. Это снижало производительность и заработок. В конце месяца нередко случалось и так — начальники цехов ловили такси и, расплачиваясь из своего кармана, мчались через весь город в закройный цех, чтобы подхватить несметанные костюмы прямо со столов. На собраниях утверждали мероприятия по ликвидации такого ненормального положения — транспортный отдел составил железный график. Во столько-то машина получает полуфабрикаты, во столько-то прибывает в первый швейный цех, во столько-то во второй. Не помогло. Транспортный отдел мог руководствоваться только средними показателями роста производительности, а швеи их перекрывали, и снова получались часовые или получасовые простои. Тогда начальники цехов стали махлевать. Если мощность цеха составляла сто костюмов в день, начальник запрашивал сто двадцать полуфабрикатов, чтобы иметь в цехе какой-нибудь резерв. Но когда три цеха получали по сто двадцать, четвертому доставалось только сорок — и после обеда люди могли спокойно расходиться по домам. Администрация в интересах предприятия расправилась с тремя плутами, хотя прекрасно понимала, что в сущности они правы, и резерв полуфабрикатов в цехах необходим, так как без него не будет и роста темпов производства.

Администрация понимала, в чем кроется настоящая причина, — мощность закройного цеха не соответствовала мощности швейных цехов. «Мода» из крупной мастерской выросла в среднее предприятие, но росла она неравномерно — площади раскройного цеха увеличились не на много, и он уже не поспевал за швейными цехами. Необходимо было его расширить, а расширяться было некуда. Сначала этот цех был мощнее других и не доставлял никаких хлопот, поэтому его как-то выпустили из виду. Когда открыли четвертый швейный цех, то и тут не учли, что закройщики и так уже работают с предельной скоростью и что производительность труда в швейных цехах еще будет расти. Выход был один — расширить помещения раскройного цеха и установить хотя бы два новых десятиметровых стола. Но для этого нужна была соответствующая площадь.

И директор направился к начальству за площадью. Но и оно не могло ее дать. Тогда и начальство пошло по инстанциям. Общие результаты не очень обрадовали. Не было причины даже обидеться на ответ. «Вам отведен участок под строительство новой фабрики и выделены средства на строительство, проектировщики скоро закончат проект, через три года у вас будет такое здание! Это даже больше того, на что вы могли бы надеяться. А пока… Пока изыскивайте внутренние резервы… Спасибо, что зашли, но у нас еще очень много других забот!»

Когда однажды на собрании опять возник слезный разговор о препятствиях, которые «Моде» никак не удается преодолеть, Вильям Аргалис сказал:

— Особенно этим, правда, не поможешь, но хоть какой-нибудь прок, может, и будет. Если я на работу буду приходить раньше или уходить позже, — тогда не только настильщицы, но и резчики могли бы начинать одновременно. Тогда за день, может, и удастся раскроить лишний настил. Это сорок костюмов.

— Мы не можем платить за сверхурочные, — устрашающе воскликнул отдел труда и зарплаты.

— Добавим три дня к отпуску как дружиннику и три дня как пожарнику, — сказала главный инженер.

— Добавить можно всего три дня, — предупредил главный бухгалтер.

— Скажем, что очень активен. В порядке исключения позволят, — вмешался директор. — У нас имеется еще и другая возможность. За две недели до отпуска отправим товарища Аргалиса в командировку по обмену опытом, ну, скажем… Да куда захотите… Ну, например, в Крым или на Кавказ. Только надо выяснить, какие там имеются швейные предприятия. Зайдете, поставите штамп на командировочном удостоверении — только и всего… А дорога и питание бесплатные…

— Да, это можно, — согласился бухгалтер. — В таком случае нас никто за глотку не возьмет.

После этого собрания Вильям теперь стал оставаться в цехе после работы. Он подготавливал для настильщиц тюки ткани, для резчиков — чертежи, а иногда и сам раскраивал настил-другой, чтобы конторские работники и уборщицы привыкли к звуку электроножа в поздние часы. И лишь когда все уже уходили, он запирал и опечатывал наружные двери. К его работе по вечерам привыкли очень быстро и кажется очень удивились бы, если бы однажды он не остался после всех.

Страха Вильям Аргалис не испытывал, потому что работа была очень будничной. Нет, он совсем не воспринимал это как кражу, которая в его сознании связывалась с чем-то совсем другим — с присвоением чужого имущества, с бегством, с милицией. Он ведь просто работал. Никакая милиция здесь появиться не могла, потому что входную дверь он запирал изнутри. Сюда могла зайти лишь главный инженер — она бы постучалась, и он открыл бы ей — но что это бойкая дама поймет здесь? Ведь он получил разрешение администрации задерживаться на работе. А чтобы его разоблачить, пришлось бы опечатать цех, перемерить тысячи метров ткани. И в результате? Нашли бы тридцать метров излишков. Но и в таком случае он смог бы выкрутиться. Пожалуй, все бы кончилось тем, что его выгнали бы с работы.

Джонг безмятежно вышел со своего склада. Помочь настелить ткань. Вильям ему показал, как это делается, и, хотя Джонг не имел в этом навыков, они справились почти за четверть часа. Потом Вильям около получаса водил по настилу электроножом, а Джонг по полиэтиленовым мешкам складывал детали для брюк и пиджака. На том работа и кончилась. Очень просто и совершенно спокойно. Они уселись на столе и закурили, глубоко затягиваясь, но о том, что они делают, говорить избегали.

Ровно в семь в дверь два раза постучали — и Вильям открыл Зутису, у которого в руках был большой кожаный чемодан. Втроем они быстро побросали в него полиэтиленовые мешки, и Зутис ушел. Было слышно, как зарычала его машина, потом все стихло.

Вильям дрожал от страха. Мелкой дрожью, заметной только ему. То, что они сложили крой в чемодан, вернуло его к реальности — он крал. До сих пор он брал только чаевые, что в сущности весьма далеко от взятки, но теперь он крал. Крал! Его охватил ужас. Он готов был отказаться от дальнейшего соучастия. Он готов был отказаться даже от зарплаты, не говоря уже о своей доле краденого. Он готов был бежать куда глаза глядят и никогда больше сюда не возвращаться.

— Нечего тут торчать, правда? — сказал Джонг. — Пошли домой… На чем ты поедешь? — спросил Джонг, когда они вышли на улицу.

— Я пойду пешком, — Вильяму хотелось отделаться от Джонга.

— Рио Рома!

Сложив руки за спиной, Джонг медленно поплыл к трамвайной остановке. Ни дать ни взять —.солидный мужчина на вечерней прогулке.

Дворники большими лопатами сгребали в кучи выпавший к вечеру снег. На перекрестке звонил трамвай, требуя освободить дорогу, где остановилась машина. Возле афишной тумбы парочка, прижавшись друг к другу, изучала репертуар кинотеатров. Несмотря на то, что мостовая была скользкой, мимо с шумом проносились такси. Как обычно. Как каждый день. Как будто ничего не случилось.

Вдруг Аргалис подумал, что не знает, куда он идет. Может из-за одиночества. Проклятое чувство опустошенности и одиночества.

Подойдя к Видземскому рынку, он вспомнил вдруг «голубую дивизию». Вот будет отменный номер, если дать им пятерку! Пять рублей этим живым покойникам! Он хочет их видеть, эти развалины! Он даст им пятерку, а может, и больше. Пусть этот сброд удивится!

Но заснеженная скамья в скверике была пустой, и он почувствовал себя неприятно удивленным, как будто опоздал на важное свидание. От этого одиночество стало еще более тягостным.

К счастью, недалеко он увидел, словно подвешенные в темноте, изящно переплетенные неоновые буквы «Кафе».

Это было небольшое, почти заурядное кафе, где всегда найдется свободное место, потому что там в буфете бывает только какое-нибудь плохонькое винцо и дорогие коньяки. В углу зала был пустой неубранный столик, но Вильям подсел к двум парням в джинсах.

Они курили напропалую, запивая годичным сухим вином и что-то болтали об искусстве. Должно быть о прикладном. Это были уже не юнцы, похоже, что уже успели отслужить в армии. Вильям прислушался к их разговору и узнал, что «керамик Мартинсон со своими кубами — колоссальный старик», большинство поймет его еще не скоро, и что Мауриньш, и Блумберг, и Русиньш Розите тоже колоссальные мужики.

Появилась сонная и вялая официантка.

— Что будем заказывать?

— Ребята, может выпьете вы со мной по рюмочке коньяка? — спросил вдруг Вильям.

Парни недоуменно пожали плечами.

— Бутылку коньяка и три кофе!

— Какой коньяк?

— Армянский.

— Нету.

— Тогда дагестанский.

Официантка отошла в буфет, теребя счетную книжку. Вильям почувствовал: следует начать разговор.

— Дагестанский коньяк ничуть не хуже армянского.

— Мы, к сожалению, можем вам предложить только сухарика. Сходи, раздобудь бокал! — скомандовал парень, тот, что был подлиннее.

— Не стоит, сейчас принесут, — удержал его Вильям.

Наступила тишина — ребятам было неловко продолжать свой разговор.

— У вас, наверно, сегодня праздник, — заговорил, наконец, один из них.

— Так… Захотелось посидеть… Где вы работаете?

— Мы еще учимся. Будем скульпторами по дереву.

— Если закончим…

— Теперь уже закончим. Всего полтора года осталось.

Должно быть заказ — дорогой коньяк — взбодрил официантку: она даже наполнила рюмки.

— Ваше здоровье! — Вильям поднял свою и чокнулся. Раньше он опасался, что не сумеет преодолеть искушение, но теперь, держа рюмку, испытывал равнодушие.

— По какому поводу пьем?

— Без повода. Никакого праздника нет. Можно выпить за то, чтобы вы через полтора года закончили свою учебу.

— Ваше здоровье!

— Ваше здоровье!

Когда ребята увидели, что Вильям поставил на стол рюмку, нисколько не отпив, они смутились. Вильям, как бы оправдываясь, сказал:

— Мне больше нельзя ни капли. Всех радостей только и осталось, что посидеть, да поговорить… Не обижайтесь…

Но говорить им было не о чем. У ребят был свой мир, свои проблемы. С ними нельзя было поговорить даже о Беате, они бы не поняли. Можно было бы поболтать о хоккеистах рижского «Динамо» или о футбольной команде «Даугава», но эти темы Вильяму были чужды, да и ребята выглядели неподходящими для такого разговора. Чтобы найти выход из этой ситуации, Вильям задал глупый вопрос, трудно ли сдавать экзамены. И тут вдруг сообразил, что он за этим столиком лишний, мешает. Он мог бы заказать еще хоть десять бутылок коньяка, но все равно это их не сблизило бы.

Вильям взглянул на часы и сказал, что спешит. Ах, какой радостью засветились лица парней и как сердечно они распрощались!

У трамвайной остановки группа зевак глазела на огромного пятнистого сенбернара. Вильям вспомнил, что где-то в Альпах такой собаке воздвигли памятник за спасение людей. «Может, мне купить собаку?» — подумал он.

Домой идти не хотелось, он свернул на Таллинскую.

В окнах его бывшей квартиры горел свет. Он раза два прошелся мимо по противоположной стороне улицы, но к окнам так никто и не подошел. Тогда он вдруг подумал, что увидит больше из окна на лестничной клетке на пятом этаже в доме напротив.

Беата хлопотала на кухне у плиты. Ролиса нигде не было видно, может, еще не пришел. Беата была в цветастом халате и в лакированных туфлях на высоком каблуке. Халат плотно облегал фигуру, Вильяму показалось даже, что он видит ее большую белую грудь и чувствовал легкий аромат ее волос. Всякий раз, когда Беата поворачивалась к окну, он, отпрянув, отступал в темноту лестничной клетки. Будто она могла его увидеть!

Как жалкий соглядатай Вильям стоял и ждал, когда она начнет раздеваться и уляжется в постель.

Может, он и дождался бы, если бы к нему не пристал какой-то очень уж бдительный мужчина, допытываясь, кого он здесь на чужой лестнице ждет.

Вильям повернулся и заспешил вниз, а воображение рисовало Беату в прозрачной ночной рубашке, под которой скорее угадывались, нежели виднелись ее бедра, талия и плечи.

На улице ему посчастливилось поймать такси.

— К Ирене, — сказал он. На раскаленные угли надо было срочно плеснуть воды.

— Куда?

— В Пардаугаву.

— Адрес скажите! — Шофер медлил включать счетчик.

— Улица Робежу. Дом я покажу.

Но Ирены дома не было. Соседка сказала, что она с подругой уехала на концерт югославов — у подруги оказался лишний билет.

Придя домой, он не стал есть и рухнул в постель. Вдруг подумал — надо бы позвонить Цауне. Набрал номер, услышал голос Цауны, который непрерывно повторял: «Алло! Алло! Алло!» — и, ничего не сказав, повесил трубку.

ЛЕЙТЕНАНТ ДОБЕН, ЗАЙДИТЕ КО МНЕ!

Глава 5

Просыпаюсь ночью. На улице еще темно, как темно может быть в центре города, где всю ночь горят миллионы ламп. Будильник тикает на подзеркальнике. Вчера вечером я его завел и забыл там. Теперь мне очень хотелось бы знать, есть ли еще смысл поворачиваться на другой бок, но лень высовываться из постели. Прислушиваюсь — никаких звуков не слышно. Долго прислушиваюсь. Если мимо дома, шурша по асфальту, не проезжают троллейбусы, значит, шести еще нет. Можно было бы подремать еще немного, но я чувствую себя вполне выспавшимся.

Вчерашний мой восторг сник, я снова реалист и понимаю, что составленную вчера программу действий надо немедленно пересмотреть.

Почему я принял как факт, что женщина шла по улице Лоню? Об этом не говорил ни один свидетель. Какое же тогда я имею право наводить справки в близлежащих домах и на вокзале? Имей я много помощников — в случаях особо тяжких преступлений в группе работает до ста человек — такую роскошь я мог бы себе позволить. Но я определенно знаю, что помощников Шеф мне не даст. И нет даже причины жаловаться. Во вчерашнем происшествии нет состава преступления. И пока я не доказал обратное, это всего лишь несчастный случай, который нельзя переквалифицировать в преступление только потому, что по проулку в это время бежал какой-то мужчина. И деньги в сумочке, какую бы большую сумму они ни составляли, — еще не украденные деньги. Шеф помощников не даст. Ему просто-напросто некого дать — в отделе нет бездельников. Даже если докажу, что несчастный случай не несчастный случай, а преступление, навряд ли получу помощников — нельзя же из-за одного преступления прерывать расследование других.

Первым делом я должен выяснить, откуда подошла женщина к дому сто тридцать девять. Нужно допросить тех, у кого окна в квартире выходят на улицу. Допросить Альберта Цауну из одиннадцатой квартиры, соседа пенсионерки. Он наверняка что-нибудь да видел.

Женщину обязательно должны были заметить, ведь она была с непокрытой головой. В феврале, когда все кутаются, такого человека замечают сразу. Даже, может, не сознавая, но замечают. Подсознание намного восприимчивее сознания.

Сегодня я надеваю форму, потому что неразумно самого себя задерживать у дверей каждой квартиры, подолгу разъясняя, что я милиционер, и показывать служебное удостоверение.

— Форма тебе очень к лицу! — раньше говорила Гита, когда я, стоя у зеркала, завязывал галстук.

— Спасибо за комплимент, — отвечал я с такой же наигранной серьезностью.

— Разве что звездочки на погонах могли быть покрупнее, — подтрунивала Гита.

Иногда меня это задевало, но теперь мне так недостает этот подтрунивания. Теперь мне многого недостает.

У дверей отдела сталкиваюсь с курьершей. Она вышла из автобуса, а я быстро шагаю вперед — когда на тебе мундир, иначе ходить нельзя.

— Добен, вам бандероль, — говорит курьерша и протягивает мне пакет.

Прямо на лестнице расписываюсь в регистрационной книге. На лестнице через окно увидел, как на черной «волге» подъехал Шеф. Шляпа из лимонно-желтой кожи блестит.

Мне надо попасть в дом номер сто тридцать девять, прежде чем тот завмаг уйдет на работу.

Значит, надо быстро сделать самое срочное.

Вскрываю бандероль, но заключение экспертизы даже не читаю. Меня интересуют фотографии отпечатков пальцев и кольцо.

Вставляю в пишущую машинку бланк и быстро отстукиваю письмо-запрос московским дактилоскопистам. Письмо вместе с фотографиями вкладываю в конверт, заклеиваю и надписываю адрес.

Пишу второе сопроводительное письмо. Ювелиру, который на полставки подрабатывает у нас экспертом.

Звонит телефон.

— Лейтенант Добен, зайдите ко мне! — Шеф, покашляв, добавляет: — Через десять минут.

— Слушаюсь!

Значит, с утра завмага я не застану, он уйдет в свою лавку, на базу или еще куда-нибудь. Тут меня осенило — надо ему позвонить. Открываю телефонную книгу и разыскиваю на букву «ц» — Цауна А. Улица Мэтру.

Трубку снимают сразу, как будто у телефона дежурили.

— Алло, — говорит мелодичный и нежный голос.

Оба долго звенят в воздухе, словно звуки камертона.

— Мне, пожалуйста, Альберта Цауну…

— У телефона… — Это уже другой голос. Мужской.

— Вас беспокоят из милиции…

— Должно быть, это в связи с несчастным случаем вчера возле нашего дома? Соседка мне говорила о вашем визите…

— Мне нужно сегодня с вами встретиться.

— Знаете, я вам ничего нового не скажу.

— И все-таки мне надо с вами встретиться.

— Может подъехать к вам сейчас — по дороге на работу? Если это не займет много времени…

— Думаю, что наш разговор будет недолгим. Вы можете через полчаса?

— М-м-да, попробую.

— До свидания, товарищ Цауна!

— До свидания!

У меня есть еще несколько минут. Звоню в отдел находок таксомоторного парка. Нет, вчера никто не забыл в такси ни одного платка, ни одной женской шляпки. Перчатки есть, но мужские. Я оставляю номер своего телефона и прошу позвонить: вдруг случилось так, что шофер вечером прихватил находку домой и сдаст только сегодня, придя на смену.

Сегодня на Шефе темно-синяя сорочка с ярко-красными вертикальными полосками.

— Присаживайтесь, Добен!

— Благодарю, — я сажусь.

— Владелец денег еще не нашелся?

Я говорю, что не нашелся, и перечисляю все, что сделал и что удалось узнать.

— Вам не нужны помощники, Добен? Я могу прикомандировать парочку курсантов.

— Может, позднее, — говорю я.

— Позднее не будет, — Шеф засмеялся и прикурил сигарету. — У вас есть конкретный план действий?

Такой вопрос для меня весьма выгоден. В ответ можно долго перечислять всякие мелочи, поворачивая их то так, то эдак, но я упрямо говорю правду.

— Я подожду.

— Чего?

— Женщина эта была местная. Кто-нибудь начнет искать или ее или деньги. А кроме того, я подожду заключения по отпечаткам пальцев.

— Почему вы так уверены, что она местная?

— Колготки «Аврора» и крем Латвийского Театрального общества. Кроме того, при ней не было никаких документов. У приезжего был бы паспорт или какое-нибудь служебное удостоверение.

— А что, этот крем нельзя купить в любом магазине?

— В любом — нет.

— Колготки «Авроры» носят от Вецмилгрависа до Владивостока. По крайней мере, так писали в газетах. Девушка приезжает в Ригу к родственникам, и конечно, документы с собой не носит. А что удивительного в том, что она покупает крем Театрального общества? Может, она его ищет специально?

Дразнит он меня, что ли? Эту версию он просто притянул за волосы. Таких можно наплести десятки, но я должен исходить из предположения, что она рижанка, если «за» говорят три факта, а «против» — ни одного.

— Паспорт она оставила дома, потому что боялась потерять. Выйдя прогуляться, она взяла с собой одиннадцать тысяч рублей… — еле сдерживаюсь.

Взглянув на меня исподлобья, Шеф усмехается.

— Значит, помощников не хотите?

— Ждать я могу и один.

— Сколько дней вам надо?

Пожав плечами, хочу сказать — неделю, но полковник уже решил.

— Три дня, — говорит он. — На вашем месте я бы не сидел здесь, а пошел бы в городское управление внутренних дел к дежурным.

— Спасибо за совет, я уже и сам так решил.

Напротив моего кабинета под стенгазетой «На страже порядка» сидит плотный человек в модной дубленке, в брюках с острыми как ножи стрелками, в модных фиолетовых туфлях (к дубленке, по-моему, они никак не подходят), волосы длинные, седые, напомаженные. В общем, они ему к лицу. Все остальное ему тоже к лицу, за исключением дубленки. Наверно это Альберт Цауна. Я не ошибся.

Он рассказывает то же, что и его соседка, никакой новой информации я не получаю. Бегущего по улице Лоню мужчину он видел, но тоже не может толком описать.

— Вы вчера были дома один?

— Да, — кивает он. — Вчера я был один. Моя жена работает в детском саду музыкальным воспитателем, у нее один день полностью загружен до вечера, зато следующий совершенно свободен.

— Поэтому я сегодня сначала услышал женский голос, — говорю я.

— Да, это она, Минга… Необычное имя, не правда ли?

Он любезный, приятный человек. Черноволосую женщину без платка он не видел, потому что тоже подошел к окну лишь тогда, когда на улице раздались крики.

Я подумал — дежурные от меня никуда не денутся. Все равно надо прослушать вчерашние магнитофонные записи, послушаю заодно и сегодняшние утренние. Сначала надо отправить ювелиру кольцо.

Кольцо с овальным коричнево-фиолетовым камнем сантиметра три в длину. Вправлен он в богатое сплетение из белого металла. Орнамент плетения мне не знаком, он образуется из спиралек, закрученных в маленькие пирамидки с шариками на концах.

Когда с этими делами покончено, еду к сто тридцать девятому дому и хожу из квартиры в квартиру. Во все я, конечно, не попадаю — большинство людей в это время на работе. Ничего нового узнать не удается. Бегущего мужчину видела еще одна женщина. По крайней мере, ей показалось, что он бежал.

Мне повезло на проходной фабрики, которая находится почти напротив подъезда дома сто тридцать девять.

Нет, вахтер ничего не заметил, но он слышал, что женщину видела крановщица из литейного цеха.

Мы идем через один цех, потом через другой, наконец, оказываемся в литейном. Здесь нет ни огня, ни расплавленного металла, только рабочие в грязных спецовках вибраторами сжатого воздуха утрамбовывают формовочную массу и, судя по их взглядам, не могут понять, что здесь понадобилось милиционеру. Время литья еще не наступило, поэтому кабина крана пустовала, а крановщицу мы находим возле наждаков, там, где обрубают детали.

Усаживаемся в единственном тихом месте цеха — в комнате отдыха. Стол накрыт красной материей, на нем свежие газеты, на стенах почетные грамоты. Битых полчаса я пытаюсь разбудить, оживить память свидетельницы, но ничего нового мне добиться не удается.

Она шла на работу из поликлиники. Когда была уже у дверей проходной, чуть поодаль остановилась машина — из нее вышла темноволосая женщина. Она не обратила бы на нее внимания, если бы ее не злили молодые девчонки, которые, не заботясь о своем здоровье, в холод бегают с непокрытыми головами и в тонких чулках. Номер машины она не заметила, марку машины не заметила, цвет не заметила, такси или «частник» — этого она тоже не заметила. Вышел ли из машины еще кто-либо после женщины, этого она тоже не заметила, и уехала ли машина сразу после того, как вышла женщина, или нет — этого она уж и вовсе не заметила. И вообще — та ли это женщина, которую задавили, она не берется утверждать, потому что крик услышала, уже находясь во дворе фабрики, а поскольку она не из любопытных, то обратно не пошла.

Снова перебираю самые фантастические варианты. Эти варианты у меня как напасть.

Женщина вышла из автомобиля, потому что доехала до дома, в который ей надо было попасть.

Женщина вышла из машины, чтобы шофер не увидел, в какой дом она зайдет. Она прошла через двор, хотела на параллельной улице остановить другую машину и ехать дальше на ней.

Женщине на самом деле необходимо было попасть на параллельную улицу, но, чтобы ввести в заблуждение шофера, она выходит у проходного двора.

Женщина выскочила из машины, об этом говорит тот факт, что на ней не было ни платка, ни перчаток. Ее преследует другой пассажир, который и толкает ее под трамвай, а сам убегает по улице Лоню.

Каждый вариант тянет меня в свою сторону, но я-то не могу разорваться на части.

* * *

Мои знакомые, которые не имеют представления о милиции, считают, что дежурный милиционер — это человек, который сидит за письменным столом и только и умеет, что повторять как попугай: «Ваша фамилия? Где проживаете? Где работаете?» А между тем дежурный управления милиции — весьма ответственное лицо, спрашивает он мало, но отдает краткие и точные приказы, иногда привлекая к операции сотни людей.

Дежурка — довольно большой зал на нижнем этаже в здании Управления внутренних дел города Риги, здесь нет никаких письменных столов, только два пульта. У меньшего сидит дежурный, у большего — его помощники.

На стене огромный план Риги с лампочками, которые загораются, указывая место, где произошло что-нибудь чрезвычайное. Тогда дежурный принимает решение и через радиоцентр сообщает о нем моторизованному патрулю, в данный момент находящемуся ближе всего к месту происшествия. Дежурный или его помощники могут принять и другое решение, например, послать на место происшествия какую-нибудь из оперативных автомашин управления милиции, опергруппы которых томятся тут же, в вестибюле. В особых случаях достаточно двух-трех коротких приказов дежурного, чтобы тот или иной район города был оцеплен или же блокированы все воздушные, сухопутные и водные пути Риги.

О том, что мне здесь нужно, уже известно — Шеф проинформировал. Мне дают несколько магнитофонных лент и отводят в небольшую комнатку для прослушивания.

Подготовив блокнот и карандаш, включаю магнитофон.

В четыре ноль семь:

— На нашей лестнице лежит человек.

— Живой?

— Сопит… — на другом конце провода хихикают.

В пять тридцать одну:

— Приезжайте и заберите же, наконец, этого пьянчугу!

В пять тридцать три:

— У меня пропала дочь.

— Как это случилось?

— Ушла на танцы и до сих пор не вернулась.

— Возраст?

— Девятнадцать лет. Кристина Томниеце.

— Может, после танцев пошла к подруге?

— Так поздно к подругам не ходят.

— Но ведь так случается.

— Как это — так случается! — прорывается давно сдерживаемый гнев.

— Если до обеда не вернется, позвоните еще раз.

В пять сорок восемь:

— Ветром надломило дерево, еле-еле держится… Если упадет, порвет троллейбусные провода и перегородит улицу.

— Адрес? Спасибо.

Только около трех дня был звонок, который меня заинтересовал, и я отметил его у себя в блокноте. Звонил мужчина с ярко выраженным кавказским акцентом и, должно быть, очень темпераментный.

— Слушай, натшалник! Нэвеста пропал, помоги найти!

— В магазине «Детский мир»?

— Нет, в Сымфэрополэ.

— Где?

— Город такой. В Крыму. Симфэропол. Ты, натшалник, Крым не знаешь?

— Может быть, невеста уехала в другую сторону?

— Нет, на рижский самолет побежал, я догонял, нэ поймал.

— Стало быть, она от тебя сбежала.

— Сбэжала, а я хочу найти, помириться!

— Фамилия?

— Лакомова Тамара Викторовна.

— Одну минуту! — Помощник дежурного, очевидно, смотрит в какие-то документы. — Нет, у нас нет. Позвоните еще вечером.

— Помоги, натшалник, найти!

К такой маленькой хитрости — просьбе позвонить еще раз — прибегают для того, чтобы проверить: если вторичного звонка не последует, значит, разыскиваемое лицо нашлось, и его из списка можно вычеркнуть.

К концу дня у меня набралось восемь фамилий пропавших женщин в возрасте от пятнадцати до двадцати пяти лет. Не знаю, сколько лет пропавшей невесте кавказца, но думаю, что ей вряд ли больше двадцати пяти, К тому времени, когда я уходил, жених вторично не позвонил, но я оставил Тамару Лакомову в своем списке.

Когда я повторно проверил список, отпали сразу четыре: их видели после десяти часов, то есть времени, когда произошел несчастный случай.

Осталось четыре фамилии, затем одну я вычеркнул потому, что рост женщины значительно больше, а вторую — из-за светлых волос.

В списке остались только Лакомова и Кристина Томниеце. Кристина Томниеце была среднего роста, с черными жесткими волосами. Одежда особого значения не имеет — на другое утро она могла переодеться, но не верилось, что у такой строгой матери дочь может быть с татуировкой.

— Думаю, что она уже не зовет маму потереть спинку, когда моется, — сказал один из помощников дежурного.

— Что-то не доходит до мозговых центров…

— Татуировка в таком месте, что мать могла этого просто не знать. Особенно, если дочь не захочет показывать.

— Не ломай напрасно голову! — Его коллега хлопнул меня по плечу. — Успеешь это сделать и в последний день.

БИОГРАФИЯ ВИЛЬЯМА АРГАЛИСА

Глава 15

«Я теперь мог бы работать инкассатором», — подумал Вильям. — «У меня пропало уважение к деньгам».

Он прогуливался взад-вперед вдоль витрин, яркая пестрота которых хорошо выделялась на фоне серой ранней городской весны. В кармане у него было две тысячи рублей, но он относился к ним скорее как к факту, чем как к ценности. Он быстро привык к тому, что в кармане лежит довольно большая сумма денег, и теперь с усмешкой вспоминал первые полученные от Зутиса шестьсот рублей. Как он тогда волновался! В троллейбусе время от времени ощупывал карман, чтобы проверить, на месте ли деньги. На людей, стоявших рядом, смотрел с недоверием и в конце концов сошел на несколько остановок раньше. И решил, что впредь будет вызывать такси. Через неделю он снова получил столько же, но волновался уже меньше, и хотя троллейбус был переполнен, все же доехал до самого дома. Он гордился своей выдержкой.

Начало моросить, а Цауна все еще не появлялся. Прошло уже с полчаса, как он скрылся в мебельном магазине.

Наконец-то Вильяму удалось снять комнату. Она находилась в бывшем предместье, в самой обшарпанной части Риги — на границе между старинным и роскошным центром и белыми многоэтажными массивами. Но этот двухэтажный дом был построен в последние предвоенные годы по шведскому проекту, квартиры имели хорошую планировку и все удобства.

— Семьдесят рублей, — сказала хозяйка и попросила в коридоре снять туфли. — Ванная комната в конце коридора.

Хозяйке, похоже, уже за семьдесят, она, наверно, получила строгое немецкое воспитание: квартира выглядела стерильно чистой, кухонная утварь и посуда расставлены в определенном порядке, и, чтобы найти пылинку, пришлось бы, наверно, долго ползать под кроватями.

Комната, которую она сдавала, была только что отремонтирована и совершенно пуста, поэтому казалась большой.

— Семьдесят — дороговато, — сказал Вильям. Почему он торгуется, как нищий? Уж он-то может позволить себе этого не делать! Ему стало неудобно, и он добавил: — Прекрасная комната.

— У меня есть желающие, и они согласны платить, но я не хочу брать целую семью.

— Будем считать, что мы договорились!

— Вам только надо найти какого-нибудь помощника, чтобы перенести мебель с чердака.

— Зачем мне старая мебель, я куплю новую.

Он сказал это как бы между прочим, хотя давно решил, что будет подыскивать новую мебель, ведь потом, когда получит квартиру, все равно придется покупать.

И тут он прочел в глазах старушки почтительность. Она вспыхнула внезапно, но осталась, как бы застыла. Не только в глазах, но и во всей фигуре. У нее с мужем на приобретение мебели ушло чуть ли не полжизни, хотя они и считались состоятельными людьми. Только спальный гарнитур они купили после свадьбы целиком. В кредит. Две белые металлические кровати, украшенные никелированными шариками на спинках и довольно декоративным переплетением железных прутьев. Белый простой шкаф с зеркалом и две белые тумбочки. Это был не самый дешевый гарнитур, а от самого дорогого его отделяла пропасть. Она хотела купить и трюмо. Муж не возражал. Однако, если брать трюмо, то шкаф с зеркальными дверцами оказался бы лишним. Подсчитав расходы, от трюмо отказались. А с каким трудом приобрели они остальную мебель! По одной, только по одной вещи! Годами! Ведь рождались дети — и это опять было связано с расходами. Сперва платяной шкаф. Копили сантим к сантиму, сантим к сантиму. На обед рассольник и тушеная в духовке картошка с селедкой и творогом.

Если бы мать не научила ее хозяйничать, то бог знает, как долго пришлось бы ждать этого шкафа.

— Вы, наверное, большой начальник…

Ах, как Вильяму льстило такое почтение!

— Нет-нет, я что-то вроде начальника… Если бы вы согласились немного прибирать мою комнату, я бы добавил рублей двадцать.

— Мне это нетрудно… Пенсия маленькая — я ведь на государственной работе не состояла… Все по дому, детей растила…

— Вот за первый месяц, — Вильям подал сотню. Хозяйка достала из передника кошелек, чтобы дать сдачу, он остановил ее руку и сказал, что десятка — на новоселье, а шампанское он принесет сам.

Деньги, которые можно было не считать, делали его хозяином положения.

Это такое чувство, ради которого можно идти хоть на костер, подумал Вильям. Ты свободен. Ты господин.

На улице уже не моросило, а шел проливной дождь. Возле тротуаров образовались большие лужи — и проезжающие автомобили разбрызгивали воду до самых стен домов. Вильям уже почти потерял надежду на возвращение Цауны, но тот вдруг показался и затащил его в ближайшее парадное.

— Думаю, все устроится, — сказал Цауна. — Импорта нет, но есть наша.

— Я могу и подождать.

— Ты, наверно, думаешь, что я тебе предлагаю то, за чем стоят очереди? — Цауна показал на противоположную сторону улицы, где у просторных дверей мебельного магазина толпились люди. Те, кто протискивались в магазин, мешали тем, кто согнувшись под тяжестью ноши, выходили. Они выносили ровные стопки досок, стекла от буфетов, матрацы. Укрыв свои приобретения газетами, чтобы лакировку не попортил дождь, они во весь опор мчались к грузовым такси, стоявшим неподалеку в ожидании.

— Импорт можно достать раз в месяц, нашу — раз в год. Импорт с нашей и сравнить нельзя. Импорт — это всего лишь конвейерная продукция, а наша — люкс!

Вильям пожал плечами, тем самым окончательно подтвердив свою неосведомленность.

Цауна говорил о мебели, которая демонстрировалась на какой-то выставке. После выставки мебель была упакована и отослана обратно на фабрику в один из городов республики. Должно быть, вскоре на фабрику позвонили. Теперь уже никто не знал, откуда звонили — из министерства или из какого-нибудь другого учреждения и что обещали за это — то ли лимитированные станки или две дюжины путевок на знаменитый курорт. Но фабрика решила свои экспонаты продать. Фабричная комиссия установила цену, мебель сложили аккуратно в ящики и отправили в магазин. В отличие от других подобных ящиков, на этих имелась одна дополнительная надпись — «Максимову». Кроме того, экспедитор имел при себе конверт, в котором директору магазина слали дружеский привет и просьбу: ящики с такими-то номерами продать товарищу Максимову, который к нему явится лично. Поскольку директор магазина имел обыкновение тоже оказывать дружеские услуги руководству фабрики, то сомнений не вызывало, что ящики действительно он продаст только Максимову.

Когда Цауна увидел ящики с надписью «Максимову», он сразу смекнул, что это как раз то, что ему нужно. Он разыскал старшего продавца, с которым был знаком, ухватил за пуговицу пиджака и затащил в темный угол.

— Что в этих ящиках?

Старший продавец сморщил гримасу безразличия. Она означала: не знаю и знать не желаю. Это для директора, и самое разумное — вообще эти ящики не замечать и о них не думать.

— Сто! — сказал Цауна.

Старший продавец поднял вверх палец, как бы проверяя направление ветра, пошел к экспедитору, полистал накладные и, вернувшись, прошептал:

— Табу!

— Я у тебя спрашиваю, что там?

— С выставки.

Нет, Вильям мировой парень, и он, Цауна, все-таки раздобудет для него эту выставочную мебель!

— Сколько?

— Будет жуткий свистопляс, — покачал головой старший продавец. — Ты меня голым в крапиву сажаешь…

— Поговори с экспедитором! Мне нужна секция, мне нужен диван, мне нужны мягкие кресла, журнальный столик, шкаф…

— Разводишься?

— Я восстановил свои права человека еще десять лет назад. У меня друг только что получил комнату.

— Денежные однако у тебя друзья…

На фабрике экспедитору ничего не сказали, дали только письмо. Директора в данный момент не было на месте, старший продавец обещал положить письмо на стол директору. А в действительности конверт он скомкал и выбросил в мусорную корзину. Перед отъездом из Риги экспедитор позвонит директору и скажет, что для него на столе лежит конверт, тогда, может быть, его найдут в мусорной корзине, но мебель тем временем уже улетучится.

— Ну, тогда живо очищайте помещение! — Химический карандаш уже скользил по шуршащей копирке в расчетной книжке. — Но только живо!

Цауна и Вильям, стоя в очереди в кассу, видели, как ящики с надписью «Максимову», покачиваясь, проплыли к грузовой машине.

Вечером они уже собирали и скрепляли детали мебели, и тут Вильям подумал, что они вполне заслужили развлечение. Он позвонил Ирене. Ирена пришла и сразу же принялась хозяйничать. Завтра она привезет сюда две салфетки — одну полосатую, другую клетчатую и еще скатерть. И еще вазу и цветы. Цауна посмотрел на Вильяма исподлобья — подобные нападения на жилплощадь ему уже знакомы.

Цауне Ирена нравилась, ему даже казалось, что он в нее чуть-чуть влюблен. Справедливости ради надо отметить — вообще-то он чуть-чуть влюблялся почти во всех молодых женщин, которых встречал. Его сердце уже столько раз было разбито, что боли от новых трещин он не испытывал.

И он не мог оторвать глаз от Ирены, которая, подоткнув и без того короткую юбчонку, протирала тряпкой пол — время от времени взгляду открывались не только длинные стройные ноги.

Вильям ушел в магазин за шампанским, в комнате они были одни, и Цауне захотелось назначить Ирене свидание. Однако он быстро подавил свою прихоть — так можно испортить отношения с Вильямом. Другого портного он, может, еще нашел бы, а вот другого компаньона фирмы — нет.

Ирена разогнула спину, лицо ее от работы раскраснелось, глаза восторженно сияли. Изъясняясь цауновским языком, она была чертовски хороша.

Стоя в дверях с тряпкой в руках она обвела комнату хозяйским взглядом. Только б этот Цауна не сломал кресло — недовольно подумала она, — раскачивается как ребенок. Кресла с обивкой цвета мха имели высокие вогнутые спинки и хромированные металлические ножки на колесиках, которые легко вращались.

— Когда тебе понадобится мебель, ты тоже можешь мне позвонить, — все же не удержался Цауна.

Ирена холодно улыбнулась и ушла на кухню к хозяйке. Они щебетали так, что не услышали, когда вернулся Вильям.

— Как ты думаешь? — Вильям покрутил бутылку шампанского.

— Черт не дремлет!

— Не понимаю.

— Уж лучше не начинай!

— Где Ирена?

— На кухне пятую колонну формирует. Прислушайся, сейчас щебет смолкнет — они песню заведут.

Хозяйка принесла высокие хрустальные бокалы, гордость своего буфета, и они с Иреной снова исчезли на кухне. Готовить ужин.

Вильям сел в другое кресло. Оно показалось жестковатым, но было удобное, как футляр для скрипки.

— Большой скачок! — сказал Вильям. — Еще несколько дней назад у меня была всего лишь кровать в крохотной комнатенке.

— И несколько тысяч рублей, — дополнил его Цауна. — Это все-таки разница.

— Странно, но угрызения совести меня не мучают. Я совсем не чувствую себя вором.

— Потому что тебе хорошо платят… — Цауна вовсе не был циником, но не упускал случая таким казаться.

— Нет, правда, с совестью я в ладах. Как-то вечером взял и все основательно продумал. Как ни странно, но я вроде даже оказался благодетелем общества. Воры — это директор, наша элегантная главная инженерша и эта блондинка-клецка из министерства. Это они ради своих премий, ради своего подхалимства каждый год готовы зажилить три тысячи костюмов.

— Неужели так много? — встрепенулся Альберт.

— По десять в день, стало быть, три тысячи в год. А мы ткань, предназначенную для этих костюмов, не превращаем в лоскутки, как того желает банда наших администраторов и как им выгодно, а превращаем в костюмы, что выгодно государству…

— Да, да, мы выполняем функции, очень похожие на функции милиции… — Крупные цифры сильно взволновали Цауну. — Если нас накроют, то повесят администрацию «Моды»!

— Я не говорю про суд, я говорю про совесть.

— Кому нужна твоя совесть?

— С тобой сегодня нельзя нормально разговаривать.

— Если твоего директора и главного инженера поймают на их делишках, они отделаются обыкновенным выговором.

— Они «работают» так уж десять лет. Если подсчитать, можно было пол-Риги мужского населения одеть.

— Ну, хорошо, директора уволят, но в списках номенклатуры он все равно останется. Его назначат директором в другом месте. И он это знает. Может, ты думаешь, что в глазах своего начальства он станет хуже? Нет, облачится в терновый венок мученика, что в конце концов ему даже выгодно. Скажут — был свой парень, но не повезло, поскользнулся, какой-то подлец его подвел. Не будем забывать, что жульничал он ради нас всех. От плана его фабрики зависел план министерства, а от плана министерства — план республики, а от плана республики — план всего нашего огромного государства. Товарищи, это же государственное дело! В конце концов они и впрямь поверят, что делали нужное для государства дело. Потому что они подсчитывают проценты, а ты считаешь костюмы!

— Главную инженершу на некоторое время понизят до начальника цеха, — помолчав, продолжал Цауна. — Но потом директор ее снова возьмет к себе. Главным инженером или своим заместителем — в зависимости от того, какая единица по штату будет. Потому что она свой человек, а свой свояка видит издалека. Ее мышление притерлось к мышлению директора. Я себе в замы тоже не взял бы человека, который думает иначе, а тем более такого, у кого за свое «иначе» хватает смелости постоять. Взять такого к себе — значит причинить вред процентам плана и моей нервной системе.

— Но если…

— Хватит, поговорим лучше о бабах!

— Тут у тебя больше опыта, начинай…

— Ирена переберется к тебе?

— Нет, — Вильям насторожился.

— Тогда гляди в оба!

Альберт ничего не пояснил и заговорил о другом.

— Я забыл тебе сказать про земельный участок. Участка нет. Но продают фундамент с участком.

— Надо подумать…

— Думай на здоровье, только мне срочно надо дать ответ.

— Почему сами не хотят строиться?

— Вариант развода. Мужу остается машина и гараж, жене — квартира и участок, бабушке — дети. И все довольны.

Вошла Ирена с подносом. На нем стояли маленькие мисочки с разными салатами.

— На подносе очень удобно нести, — улыбалась она. — Нам тоже такой надо купить!

Цауна злорадно ухмыльнулся, но ни Ирена, ни Вильям этого не заметили. Ирена — потому что расставляла посуду на журнальном столике, уже накрытом хозяйкиным льняным полотенцем с большими неразборчивыми монограммами на концах. Вильям — потому что был очарован как бы расцветшей в этот вечер красотой Ирены. Он почти ощущал ее нежные ласки, мягкие волосы на своем плече, чувствовал губы и упругую грудь.

— Хороший диван, — сказал вдруг Цауна. — Твердоват.

Они с Вильямом подумали об одном и том же.

Шампанское в бокалах зашипело и опало.

— Прозит!

— Прозит!

— Прозит!

— А вы, сынок, совсем не пьете?

— Совсем.

— Вот уж повезло Иреночке — хорошо жить будет.

— Ах, какой вкусный салатик! — радовалась Ирена и казалась от этого еще красивее.

— Я тебя, дочка, научу готовить…

— Я буду прилежной ученицей.

— Мы с тобой уживемся!

Цауна еще раз многозначительно посмотрел на Вильяма. Тот был настолько ошеломлен, что не находил слов. Он ведь пригласил Ирену только так — скорее шутки ради, но она, видимо, чего-то недопоняла или не хотела понять. Но сегодня он ничего не скажет, чтобы не испортить вечер. Ни себе, ни ей.

Глава 16

В воскресенье Вильям с Цауной отправились посмотреть фундамент, который продавался вместе с участком. Это было километрах в тридцати от Риги и в получасе ходьбы от моря. Ночью подморозило, ухабы на дороге казались окаменевшими. С неба, сплошь затянутого тучами, сыпал редкий снег. Березы в аллее, вытянувшейся от железной дороги почти до самой дачной колонии, стояли без листьев. Голые молодые деревья — результат первого субботника — напоминали воткнутые в землю, растрепанные дворницкие метлы.

Колония застраивалась на осушенном болоте, изрезанном многочисленными отводными канавами, и теперь на ухоженной земле хорошо росли и кусты, и деревья, и живая изгородь.

— Зимой вообще все выглядит уныло, — сказал Цауна, уставясь на засохшие стебли помидоров: подвязанные к колышкам, они еще торчали кое-где на грядках.

Вильяма больше интересовали дома. Тут были двухэтажные с боковыми навесами для машин, были одноэтажные просторные, с такими огромными крытыми и открытыми верандами, что занимали весь участок, а покрытые тенниситом дорожки тянулись вдоль самого забора. Были консервативно-кубические, оштукатуренные и легкомысленно застекленные строения, и совсем маленькие — как будки для садового инвентаря на семейных огородах. По цвету они тоже были разными: от спокойного темно-зеленого, серого до яично-желтых, пестрые и яркие как картинки, но никакая краска не могла скрыть материальных возможностей застройщика: они были как на ладони.

Вильям и Цауна долго кружили по переулкам: названии улиц в колонии не существовало, здесь руководствовались только номерами земельных участков. Это отнюдь не означало, что номера соседствуют: вереница их вдруг обрывалась и возобновлялась совсем в другом месте.

Фундамент они отыскали на пригорке, рядом с ним стоял вполне приличный домик-времянка из кирпича, из трубы валили густые белые клубы дыма. До самой улицы простирался сад с яблоньками и грушами.

На скамейке у плиты с раскрытой дверцей сидела худощавая, чересчур ярко накрашенная женщина в пальто и кожаных перчатках, и, глядя на огонь, жгла бумагу. На раскаленной поверхности плиты шумел чайник. Женщина была лет сорока. Корзина рядом была еще наполовину набита бумажными свертками, письмами и потрепанными детскими книжками.

У окна стоял столик с немытой посудой, у крайней стены — дощатый топчан, застланный домотканым полосатым одеялом.

На топчане валялась черная лакированная сумочка.

— Ну вот, мы прибыли, чтобы посмотреть на ваш товар, — оживленно начал разговор Цауна.

Женщина посмотрела на покупателей так, словно это были грабители.

— Пожалуйста… Пожалуйста… — ответила она насмешливо и оскорбительно. Когда она говорила, у нее на лице нервно подергивались мускулы. Она достала из черной сумочки связку ключей и пошла вперед.

Под фундаментом скрывался целый этаж. Женщина водила их по многочисленным помещениям, и в ее голосе не стихала злая издевка.

— Здесь, господа, вы видите пивной погребок, — она словно пародировала гида. — Там у стены находятся козлы для двух бочек. Бочки подымаются и опускаются через люк. В одной бочке темное, в другой светлое пиво. Углубление на полу в углу — для винных бутылок. Они должны находиться в горизонтальном положении, так, чтобы вино смачивало пробки, и они не рассыхались. По проекту пивной погребок предполагается обставить так — здесь будет рассеченный вдоль дубовый ствол с чурбаками-стульями по обе стороны.

Она произнесла это как стишок — без запинки.

— Рядом погреб для овощей и прачечная с насосом, с другой стороны — котельная и финская баня с бассейном. — Она отперла еще одну дверь.

Финская баня была уже готова. В углу стояла электрическая печь, напротив — парилка с тремя полками. За баней — бассейн. Из середины почти до потолка поднималась похожая на трап железная лестница.

— Вода в бассейне подогревается. Насос находится в котельной. По лестнице дамы и господа из бассейна могут попасть прямо в гостиную и наоборот.

Она ничего сама не придумывала, просто повторяла то, что слышала десятки раз от мужа. Как только появлялся какой-нибудь гость, он водил его по строящемуся дому, повторяя как попугай:

— Здесь, господа, вы видите пивной погребок, бочки поднимаются и опускаются через люк…

Долгие годы им жилось нелегко, потому что они поженились будучи еще студентами, и она из-за ребенка институт так и не закончила. Зато муж постепенно взбирался по служебной лестнице вверх, пока не взобрался довольно высоко и там закрепился.

— Нельзя ли взглянуть на проект? — спросил Вильям, когда они вернулись во времянку.

— Лучшего проекта вы не найдете, — женщина показала документацию. — Жилая площадь в пределах нормы, зато вспомогательных помещений вдвое больше… Проект делал муж…

— Тогда, конечно, проект особенно хорош, — Цауна пытался подтрунить.

— Да, он был плохим мужем, но хорошим архитектором.

Женщина снова сунула в печку листы бумаги, они вспыхнули с мягким хлопком. И вдруг она разрыдалась.

— Он не думал о семье! Он обо мне и детях совсем не думал! Он бросил нас совсем нищими. Почему он так сделал?

— При разводе ведь имущество делят пополам, — глубокомысленно изрек Цауна. — Меньшую половину мужу, большую половину жене…

— Мы не развелись. Его арестовали. Его осудили. — Слезы чертили по щекам узкие грязные бороздки, а голос дрожал от гнева. — Если бы он любил семью, то никогда бы этого не сделал, зарабатывал бы деньги честно!

— Если можете поклясться, что до того ни о чем не подозревали, то бросьте в него камень… — буркнул Цауна.

Женщина так быстро вскочила на ноги и таким испепеляющим взглядом посмотрела на Цауну, что казалось — сейчас она его чем-нибудь огреет. Она пинком распахнула дверь:

— Пошел вон, жирная гадина! Убирайтесь оба! Мне противны жирные мужики! Вон отсюда!

— А у меня иммунитет против укуса тощей козы! — обозленный Альберт вышел за дверь, и Вильям молча последовал за ним.

Даже за калиткой они еще слышали истерические всхлипывания женщины.

В электричке Цауна брюзжал об испорченном воскресенье, но вдруг вспомнил, что он эту женщину видел на именинах у своего коллеги, который теперь ему сообщил о продаже участка. В сердцах Цауна сплюнул на пол тут же в вагоне.

— В той компании она была первой дамой. Одевалась с таким шиком — шикарнее некуда. У нее была большая камея тончайшей работы, тогда они только-только снова входили в моду. Она рассказывала, что эта камея в ульмановские времена принадлежала миллионерше и даже назвала фамилию.

— Знаешь, я бы этот дом все равно не взял, даже если бы мы с ней сговорились.

— Огромный дом. Чтобы построить такой, надо два мешка денег. А вообще… Я, например, ничего роскошнее не могу себе представить. Нынче дом — самый выгодный способ помещения капитала.

На том разговор о доме закончился, хотя в мыслях Вильям к нему возвращался не раз. У него были деньги, и ему хотелось извлечь из них какую-нибудь пользу или вложить во что-нибудь надежное. Он накупил костюмов, туфель, разных дорогих мелочей, купил самый дорогой цветной телевизор и решился бы на машину, если бы она его хоть немного интересовала. А что еще можно купить? Нечего. Жажду покупать сдерживали четыре стены его комнаты, и не было никакого смысла загромождать ее. Ирена у него выклянчила стереопроигрыватель, и на этом он окончательно поставил точку.

Вильям пытался помочь матери, но она отвечала, что ни в чем не нуждается, категорически от всего отказывалась. Наконец Вильям уговорил ее взять путевку на юг, в санаторий. Мать послушно прожила там месяц, но, вернувшись, заявила, что никуда больше не поедет — на юге ей не понравилось.

Да, если бы он теперь жил с Беатой, тогда он знал бы, куда девать деньги. Беата… Тут он подумал, что деньги помогут ему одержать триумф. Совсем скоро у Беаты именины. Двадцать пятого октября, ведь Беата — сокращенное от Беатриса. Он пойдет ее поздравить.

С помощью Цауны он купил шубу из каракулевых лапок, она была не так уж дорога (он мог себе это позволить), но с ней, конечно, не могли тягаться всякие нейлоновые суррогаты.

И вот, к вечеру он взял большой пакет с шубой и отправился в путь. Хотя ему надо было проехать всего несколько кварталов, он взял такси — шиковать, так шиковать! Вспомнив, как много времени проводила на работе Беата, Вильям беспокоился, что придет слишком рано, но беспокойство его было напрасным — дверь она открыла сама.

— Ты? — она выглядела несколько растерянной. Она не нарядилась, видно, не ждала гостей.

— С именинами! Желаю счастья! — переступая через порог, Вильям протянул большой букет чайных роз. Он заставил себя улыбаться.

Она поблагодарила, провела Вильяма в переднюю комнату, где теперь спал мальчик, а сама побежала в ванную обжечь стебли роз — цветы были ее слабостью, и она знала, что с ними надо делать, чтобы подольше цвели.

— Ну, рассказывай, как живешь, — крикнула она из ванной. — То, что ты еще работаешь, я знаю по денежным переводам сыну.

— И много бухгалтерия присылает?

— А разве ты не знаешь?

— Специально не интересовался.

— Около шестидесяти рублей в месяц.

— Хватает?

— Хватает и даже остается.

— Если будет мало, дай знать. Теперь уж моя жизнь как будто наладилась, получил хорошую комнату, обставил…

— Жениться не собираешься?

— Все раздумываю.

— Женись, потом одному будет скучно.

— Где Ролис?

— В спортивном лагере. Он в волейбол играет.

— А как школа?

— Это сборная республики, у них там на месте учатся. Насчет учебы я не беспокоюсь, за прошлую четверть в табеле были только две четверки.

Вильям развязал сверток и развернул шубу. Когда Беата вышла из ванной комнаты, он уже держал шубу за плечики.

— Примерь!

— Ты с ума сошел! — В глазах Беаты заблестело неподдельное изумление и неподдельная радость.

— За хорошее воспитание сына!

Беата в шубе покрутилась перед маленьким зеркальцем в прихожей, потом все же побежала в спальню к большому зеркалу. Радость сменил восторг.

— Такой дорогой подарок я от тебя принять не могу, — донеслось из спальни.

— Это не подарок, это вознаграждение…

Какой встречи он ждал? Ответить на этот вопрос он не мог. По дороге сюда он знал одно — на порог-то его пустят, ведь он шел к своему сыну. Хотя Беата ревниво оберегала любовь сына, она не могла запретить встретиться с Ролисом. И пока отец и сын оставались чужими, а такими они, к сожалению, были, Беата, разрешая такие встречи, ничем не рисковала.

Но как она все еще хороша! Она надела джемпер малинового цвета, который облегал фигуру и подчеркивал белизну ее бархатистой кожи. Никогда ни одна женщина не нравилась ему так, как Беата, ни одну он не желал так, как Беату. Он хотел встать, схватить ее и целовать. Целовать, целовать, целовать, целовать! Он почти было поддался этому искушению, но сработали тормоза разума. Если он хочет вернуть Беату, он должен быть дипломатом. Он должен быть стратегом, а не тактиком. И теперь он полностью убедился, что хочет вернуть жену, ее благожелательное поведение внушало надежду. Никакая другая женщина на всем белом свете ему не нужна, никакая другая, только Беата. А он-то, наивный, порой думал, что эту пустоту, которая бывает в сердце каждого одиночки, сможет заполнить Ирена. Какие смешные аргументы — Ирена молода, Ирена красива, Ирена всем нравится… Но Ирена, к сожалению, всего лишь Ирена, она не Беата и не может быть ею. Ему нужна Беата, только Беата… Бог с ним, с Цауной, пусть он берет эту мелочную хитрую девчонку и идет на все четыре стороны! Пусть избавит его от этой покорной пискли! Надо сказать ему прямо — забирай и ступай! Лучше быть одному и бороться за Беату. За Беату! По правде говоря, он Ирену презирает. Да, это точно! Презирает!

— Я никого не ждала, — Беата торопливо накрывала стол. Как же он раньше не замечал, насколько грациозно и ловко она это делает! Она сказала «Я не ждала…» Разве с этим Лианом у нее все кончилось?

— На именины всегда кто-нибудь да придет… — сказал Вильям.

— У нас гостей почти не бывает, — ответила довольно грустно Беата. — Когда мы с тобой развелись, и здесь стал жить Лиан, наши общие знакомые исчезли как по мановению волшебной палочки… Их сменили коллеги Лиана… Это другие люди… За столом всегда сидели две разные компании, и каждая веселилась сама по себе… И тогда наши старые знакомые исчезли и стали поздравлять только по телефону. Коллеги Лиана говорят обычно только о работе, поэтому наши, наверно, их сочли заносчивыми, хотя они совсем не такие. А нашим было неудобно со своими песнями и танцами… Я и правда очень рада, что ты сегодня пришел…

Вильям посмотрел на бутылку коньяка. Он сам принес ее. Она стояла на середине стола. Что произойдет, если он выпьет? Скорее всего — ничего. Прошло достаточно много времени. Конечно, каждый организм реагирует по-своему… Нет, ничего особенного не может случиться. Подливка начал пить уже через два месяца.

Вильям откупорил бутылку.

— Тебе разве можно? — заволновалась Беата.

«О чем она беспокоится? О моем здоровье или о том, что я могу здесь умереть!»

— Почему бы и нет?

— После первой рюмки, говорят, уже не могут остановиться.

— Почему ты думаешь, что эта у меня первая?

— Но ведь ты не пьешь?

— Выпиваю, но очень мало и очень редко.

— Лучше все же воздержаться!

— Все зависит от твердости характера.

Зачем я ломаюсь, как мальчишка? Дурак! Но отступать мне некуда, по крайней мере, пригубить надо.

Вильям, словно смакуя, отпил крошечный глоток и замер, приготовившись к тому, что в животе начнутся рези или его вырвет. Он думал, что придется бежать в туалет, но ничего не произошло, во рту остался прекрасный аромат коньяка.

Хотя Беата и говорила, что никого не ждала, закуски у нее все же были приготовлены.

У входной двери коротко позвонили.

— Лиан! — Беата немного смутилась.

Вильям увидел его в зеркале коридора. Лиан походил скорее на замухрышку, чем на сердцееда или атлета. На нем был помятый костюм из синтетической ткани, а на ногах самые простые туфли отечественного производства.

Лиан развернул и преподнес Беате три очень красивых гербера, которые напоминали малиновое, красное и оранжевое солнца с длинными лучами, наподобие тех, какие рисуют дети. За это он удостоился легкого поцелуя в губы.

Затем их познакомили.

— Лиан.

— Вильям.

— Садись, пожалуйста, — Беата взяла руководство в свои руки. — Что тебе положить?

— Извините, я сперва вымою руки, все-таки из больницы…

В ванной комнате вода лилась долго. Что испытывал этот Лиан? Ведь почти все в этой квартире было приобретено Вильямом. Кто к кому пришел в гости?

Визит пришелся Лиану не по душе, он настолько демонстративно предался дегустации зеленого горошка и ветчины, что Вильяму следовало бы встать и уйти, однако он был упрям — он откинулся на спинку стула и закурил.

— Хорошие стулья, — сказал Вильям. — Скоро уже семнадцать лет, как я их купил, а спинки еще не отвалились.

Взгляд Лиана сделался свирепым.

— Вы их сейчас возьмете с собой или потом?

— Нет, я просто говорю, что стулья хорошие.

— Извиняюсь, но мне, наверное, придется предоставить вам возможность одному развлекать Беату. Рад был познакомиться…

— Да, нам следовало сделать это еще лет пять назад.

Лиан положил вилку рядом с тарелкой и встал.

— Всего хорошего!

У него с Беатой был долгий разговор в коридоре, но обратно Беата пришла одна. Она выглядела не взволнованной, а подавленной.

— Лиан стал нервным, ему в последнее время не везет.

Вильям недвусмысленно посмотрел на грудь Беаты.

— Я бы этого не сказал.

— Он целый год проработал над докторской диссертацией, и оказалось, что кто-то недавно почти по этой же теме защитился в Ленинграде, и Лиану больше нет смысла продолжать работу.

— Кандидат ведь тоже, наверно, получает немало…

— Шубу купить он бы не мог… Может, нальешь еще по рюмочке?

Вильям налил, но сам снова выпил совсем маленький глоточек — он все-таки боялся.

Вильям уже собирался уходить, когда зазвонил телефон, который теперь стоял в коридоре. Вильям слышал только то, что говорила Беата, но было вполне достаточно, чтобы понять, кто звонит.

— Да, да… Спасибо, сынок, спасибо… Как твои успехи? В первый состав попадешь? Ну, тогда хорошо… Нет, гостей немного… Папа пришел. Какой? Ну, твой папа… Да…

— Дай мне с ним поговорить! — крикнул Вильям.

— Я ему передаю трубку.

— Ну, здорово, чемпион!

— Здравствуй, отец!

— Что поделываешь? — опять все тот же барьер! Опять не о чем говорить! Сколько раз он собирался навестить сына, и всегда его удерживала мысль, что им не о чем будет говорить. Живя бок о бок, они настолько отдалились, что друг друга решительно не понимали.

— Ничего не делаю, стою у телефона и вытираю пот, — голос мальчишки звучал бодро.

— Нет ли у тебя какого-нибудь тайного желания?

— У нас тут одному парню недавно привезли колоссальные японские кеды, если бы ты мог достать…

— Считай, что ты уже в них…

— Ух ты, папа!

— Я перешлю тебе их с мамой. Когда опять будешь в Риге, заходи в гости! Посмотрим по телевизору хоккей. Нет, у меня цветной. Совсем другое дело! Нет, нет, большой… Самый большой… Заплатил почти тысячу. Запиши телефон и адрес! У тебя есть чем записать? Ну, тогда валяй! И жди кеды!

Беата уже сварила кофе. Вежливый намек, что пора уходить.

— Ты шикарно живешь, — в словах Беаты прятался вздох.

— Я для «Моды» кое-что изобрел и не перестаю удивляться, что за это платят такие жирные премии. Проценты за такую экономию, проценты за сякую экономию… То сотня, то целая тысяча… За все это время костюма два скроил дома, да и то лишь по дружбе…

— Не думаю, что тебе всегда так платить будут.

— А я думаю, что это только начало: у меня голова полна идеями.

Вильям попивал кофе и делал вид, что не замечает возвратившегося Лиана. Беата стала убирать со стола, она, наверно, предчувствовала резкий разговор, поэтому исчезла на кухню с грязными тарелками.

Лиан остановился в дверях спальни, казалось — он сейчас взорвется.

— Может быть, сударь придет завтра? Нам пора спать!

Спать? Да, он, свинья этакая, пойдет спать с Беатой! Залезет к Беате под одеяло!

Вильям большими шагами вышел в коридор и натянул пальто. Только на пороге он овладел собой и с ухмылкой сказал:

— Завтра я не смогу. Но может приду послезавтра. Передайте это, пожалуйста, моей бывшей жене!

Война была объявлена.

Эта свинья полезет под одеяло к Беате! Вильям опять чуть не пошел подглядывать, ему снова захотелось подняться по лестнице в доме напротив и смотреть в окна своей бывшей квартиры. Только страх увидеть слишком много удержал его.

Вильям тихонько пробирался по коридору, чтобы не разбудить хозяйку.

Свет в комнате ему включать не пришлось — на диване лежала Ирена и читала журнал. На белых накрахмаленных простынях контрастно выделялось ее черное кружевное комбине. Это случилось впервые — она явилась сама, без приглашения.

— Где ты был?

— У бабы.

— Ты шутишь, а я так волновалась… — Ирена осторожно всхлипнула.

Вильям начал раздеваться.

Глава 17

Механизм, сконструированный Вилбертом Зутисом, функционировал безукоризненно: конструктор был не из дилетантов, в голове которых гуляют ветры идей, а профессионалом, для которого это и хлеб насущный, и масло, и к тому же колбаса. Вечером после смены Джонг помогал Вильяму настелить ткань для десяти костюмов, а часа через два раскроенные детали уже лежали в полиэтиленовых мешочках; сложив их в портфели, Вильям и Джонг уходили с фабрики через дверь, которая соединяла склад Джонга с улицей. В кварталах двух от «Моды» их поджидал в своей машине Зутис. В первые дни Зутис сам подъезжал за полиэтиленовыми мешочками, но вскоре от этой практики отказались — чужой человек у дверей склада мог возбудить интерес, а два работника, направляющиеся домой — явление обычное. И все же в конструкции Зутиса это был самый уязвимый узел, он старательно размышлял о его усовершенствовании. Если Джонга или Вильяма на улице задержат и проверят содержимое портфелей, то посадить обоих на скамью подсудимых для милиции не составит никакого труда. Что же произойдет дальше? Джонг, вероятно, скажет, что это не его портфель, скажет, что оба портфеля принадлежат Вильяму и еще как-нибудь по-дурацки будет выкручиваться; его, конечно, осудят, но из-за него все-таки до Зутиса клешни милиции не дотянутся. Иначе дело обстоит с Вильямом. У Вильяма нет закалки, он может расколоться еще до того, как ему покажут статьи уголовного кодекса о смягчении наказания за чистосердечное признание. Зутис не мог отделаться от мысли, что милиции удастся заговорить Вильяму зубы, нажав только на сознание чистой совести.

В случае провала Вильям наведет милицию на след Зутиса, в этом он не сомневался, поэтому было чрезвычайно важно подстраховать второе звено — Зутис — портные и третье звено портные — магазин.

Вильям может выложить милиции всю конструкцию, однако, если он не сможет подтвердить это свидетельскими показаниями, милиция окажется бессильной. Что Вильям знает? Он знает чертовски мало, и это хорошо. Фамилию Зутиса он не знает, где Зутис живет — тоже не знает, потому что они встречались только на нейтральной территории. Где находятся портные, он не догадывается, об этом не догадывается даже Цауна. Они наверняка думают, что есть какая-то подпольная мастерская, и пусть думают, пусть так и умрут, не подозревая о гениальной идее Зутиса — о надомниках. Их милиция не найдет и не сможет заполучить в качестве свидетелей. Звено Зутис — портные железное. И другое звено — портные — магазин вне всякой критики. Свой каменный гараж Зутис обменял на общественный, похожий на сарай и теперь его «жигули» стояли рядом с «москвичом» Цауны. Он открывал багажники обеих автомашин и обычно в восемь утра перегружал готовые костюмы из своей машины в цауновскую. Когда в девять Альберт являлся за машиной, чтобы ехать на работу, Зутиса уже не было и в помине.

За час до начала рабочего дня завмаг Цауна въезжал на своем «москвиче» во двор магазина и по служебной лестнице переносил левый товар на склад.

Зутис предвидел, что Цауна в любом случае будет петлять и отпираться до последнего. У Цауны найдут левого товара на какую-нибудь тысячу или чуть больше, он будет валить вину на базу, экспедитора и свою занятость — когда привезли костюмы, у него не было времени их пересчитать. Такое халатное отношение к работе, разумеется, наказуемо, но вряд ли за это посадят в тюрьму, присудят какие-нибудь проценты из зарплаты и все — покой в доме.

В целом Зутис чувствовал себя в безопасности, хотя ему и не нравились прогулки Джонга и Вильяма с полными портфелями. Он даже запланировал начать переговоры с шофером-экспедитором, который на пикапе развозил выкроенные костюмы по швейным цехам. Шофера звали Вилитис. Но настоящее его имя — Вилис Сайсмак, его отец и отец Альберта были друзьями и коллегами — оба ломовые извозчики. Сайсмак трагически погиб в день освобождения Риги. Сестры Вилитиса быстро повыскакивали замуж, и мать растила и баловала его до призывного возраста. Во время войны она разжилась кое-каким имуществом, а в послевоенные годы, под давлением обстоятельств, помаленьку все распродавала. Так она познакомилась с рынком и не могла уже от него отстать. Здесь у нее было свое постоянное место, уже несколько десятков лет она торговала зеленым луком, редиской и связками овощей для супа. По бумагам значилось, что все это она выращивает на своем семейном огородике, хотя на самом деле большую часть своего товара она скупала оптом у тех, кому не хочется стоять у весов на рынке.

Вилитис был смыслом ее жизни: после школы он обычно прибегал на базар, чтобы выпросить у мамочки деньги на пирожное. Она его баловала, поэтому, наверно, остальные мальчишки его ненавидели, называли маменькиным сынком и от уменьшительного имени «Вилитис» он никак не мог отделаться, хотя был плечист и упрям.

Еще до армии Вилитис получил от мамы мотоцикл. После армии мотоцикл он выгодно продал и вместо него купил сильно помятую, сплющенную «победу», владелец которой после аварии хотя и не сплющился совсем, все же решил, что трамвай — куда более удобное средство сообщения. «Победу» Вилитис ремонтировал долго, после чего она стала красной, как спелый помидор. Тогда Вилитис стал на ней катать дочку своего соседа, которую все считали очень богатой невестой. Женившись, «победу» он выгодно продал. Теперь можно было позволить себе купить сильно расплющенный «москвич».

Личность Вилитиса внушала Зутису надежду, потому что человек, ставший обладателем «москвича», впереди должен иметь отчетливо вырисовывающиеся такие ступени общественной иерархии, как «жигули-2101», «жигули-2103» и «волга» экспортного исполнения. Но Зутис еще медлил, накапливая информацию: он не мог себе позволить промахнуться.

Около одиннадцати утра Вильяма вызвали в контору к телефону — с аппаратом в закройном цехе что-то случилось. Ветер с улицы врывался прямо в подворотню и обдирал лицо мелкими и острыми снежинками как наждаком, мороз безжалостно щипал открытую кожу и в тех местах, где одежда потоньше.

Пересекая двор, Вильям дрожал и все старался угадать, кто ему мог позвонить. Наконец, решил, что Беата — она знает, где он работает, а в телефонной книге номер закройного цеха «Моды» не указан. Естественно, что она позвонила в контору.

Трубка лежала на столе рядом с пишущей машинкой Ирены.

— Кто звонит? — спросил Вильям.

— Какой-то мужчина, — Ирена равнодушно пожала плечами, и Вильям подумал, что она, небось, навострила бы уши, если б звонила женщина. В последнее время он заметил в ней глубоко скрытую ревность.

— Алло!

— Вильям? — Вильям узнал голос Альберта. — Слушай внимательно… Мы незнакомы!

— Что?

— Мы не знакомы. Очисти дом! Слышишь? Срочно! Зутис исчез вместе с машиной. Не думаю, что стряслось что-нибудь страшное, но дом очисти! Ясно?

— Гхм… Да… — пробормотал Вильям.

Альберт Цауна положил трубку.

— Неприятные известия? — спросила Ирена.

— Нет-нет… все в порядке… — Вильям как чумной, почти спотыкаясь, выбрался из Ирениной каморки. — Мне обещали одну вещь… Вечером будешь?

— Если ты хочешь…

— Я просто спросил.

— Если так, я могу и не приезжать.

— Нет, приезжай! — Ему не хотелось быть одному. Если явится милиция, Ирена хоть поможет сложить в чемодан необходимые вещи. Ему казалось, что он не в состоянии что-либо предпринять, прийти к какому-либо решению.

Он не чувствовал больше ни ветра, ни колючих снежинок. Он был слишком ошарашен, чтобы чувствовать что-нибудь. Он был как боксер, который провел бой в прекрасном стиле, набрал много очков и почти одолел противника, но под конец нарвался на короткий резкий удар, и очнувшись на четвереньках в углу ринга, теперь сквозь звон в ушах слышит голос рефери: «… пять… шесть… семь…».

Джонг выслушал Вильяма молча. Только сопел. Потом, все так же сопя, он сделал несколько кругов по складу и сказал:

— Я ничего не знаю!

— В цехе есть лишняя ткань. Метров двадцать.

— Я ничего не знаю. Оставьте меня в покое!

— Надо избавиться от лишней ткани! — Голос Вильяма был умоляющим. — Не могу же я ходить с тюком по фабрике.

— Я тоже не могу.

— Сейчас будет обеденный перерыв… Из цеха можно занести сюда…

— Надо… надо… — у Джонга опять пропал дар речи, и он руками в воздухе рисовал круги. — Изрезать… Ликвидировать…

В обеденный перерыв, пока женщины в задней комнате пили молоко, Вильям втащил тюк на склад к Джонгу, и, запершись, обыкновенным большим ножом они изрезали ткань на лоскутья.

И стали ждать милицию.

Когда и около трех милиция не появилась, Джонг слегка приоткрыв дверь склада, обшарил глазами цех и снова дверь захлопнул. Вильям больше не видел его до следующего утра, когда Джонг как обычно получал раскроенные детали. Они обменялись самыми скупыми фразами; никогда раньше они так официально друг к другу не обращались, но теперь такое положение казалось им единственно нормальным.

Работа у Вильяма не клеилась. За многие месяцы привыкнув к своему способу раскладки лекал, он не мог сразу переключиться на другой, пусть даже более простой, примитивный. Ни на миг его не покидал отчаянный вопрос: «Что теперь будет?»

Вильяму недоставало холодной расчетливости Зутиса и цауновского умения лгать; но он все же надеялся, что сумеет скрыть от милиции какую-нибудь мелочь, какую-нибудь деталь.

После именин Беаты, когда он позволил себе явиться этаким барином и когда сделал вывод, что Лиан Свикша не так уж крепко сидит в седле, Вильям разработал тактику, с помощью которой надеялся вернуть Беату.

Он сделал вывод, что в сущности у Беаты только один кумир — сын. Все, что она делала, делалось ради него. Ради сына она спуталась с этим Лианом, потому что под влиянием пьяницы-отца мальчик скорее мог сбиться с пути. Придя к абсурдной мысли, что Беате все равно, с кем жить — с Лианом или с Вильямом — лишь бы хорошо было Ролису, он начал борьбу за привлечение сына на свою сторону.

Ролису уже исполнилось шестнадцать, и он носил туфли на размер больше, чем у отца. Он был видный, стройный и очень вежливый. Кроме того, он хорошо играл в волейбол и считался в классе первым учеником.

Мать одевала его прилично, но не более того. У него не было ярких и дорогих модных туфель на платформе, костюм носил совсем простой, и давая карманные деньги, Беата тоже знала меру. Вот это и были те участки фронта, на которых Вильям одерживал блестящие победы.

Началось с интереса сына к цветному телевизору. Он пришел посмотреть первенство на кубок Европы по футболу и не мог нарадоваться, сколь необычайно ярко выглядят белые и красные, футболисты на зеленом фоне поля. Дня через два он пришел снова и с восторгом смотрел хоккей.

От сына Вильям постепенно узнал, что материальное положение дома далеко не блестяще, что денег в действительности меньше, чем в ту пору, когда Вильям еще не уехал лечиться. Взявшись за научную работу, Лиан отказался от дополнительных врачебных ставок, и дома это сразу почувствовалось.

— Тебе чего-нибудь не хватает? — спросил Вильям.

— Нет, — мальчишка пожал плечами. — «Не хватает» вообще термин условный. Я, например, мечтаю об элегантных французских туфлях, а другие, кому и вовсе нечего обуть, — о простых шлепанцах.

В следующий раз его ждали элегантные французские туфли.

Парень быстро научился удить рыбку в двух прудах. Особенно же хорошо клевало, если подбрасывал матери туманную угрозу, что скоро, может, переберется к отцу насовсем.

Это вынудило Беату позвонить Вильяму. А он ковал свои дальнейшие планы.

— Женщина после тридцати стремится к обеспеченной жизни. Ей нужна одежда как таковая, потому что тем, что под одеждой она блеснуть уже не может, — однажды сказал Цауна. — Она достаточно умна, чтобы не толкаться в трамваях, если можно с удобствами ехать на машине, и чтобы не разгуливать в ситце, если ей доступен шелк. Сумасбродство на молоденьких мальчиков у них бывает после сорока, но этот период не долог.

— Другие умнеют и раньше… — съязвил Вильям.

Альберт в очередной раз потерял свое сердце. Теперь оно застряло в спальне какой-то молоденькой актрисы. Друзья звали ее Мингой. В свои двадцать лет она безудержно стремилась к шикарной жизни. Правда, потом оказалось, что она еще не актриса, а всего лишь студийка, а еще через пару месяцев Альберту пришлось смириться с тем, что и студийка она бывшая. Однако, это не мешало девчонке причислять себя к артистическому миру и таскать запыхавшегося Цауну по квартирам и кафе, где собирались подобные ей попутчики искусства. Ради нее Цауна отрастил пышные баки и длинные волосы. Кроме того, Минга занималась и его гардеробом, и Цауне приходилось облачаться то в смокинг малинового цвета, то в потертые выцветшие джинсы. Цауна всем рассказывал, как сильно она его любит, и потому у знакомых создавалось впечатление, что между влюбленными далеко не все в порядке.

Чем больше Вильям размышлял о влиянии материального положения на любовь, тем чаще приходил к выводу, что деньги имеют отнюдь не второстепенное значение. И почему-то пришел к выводу, что любовь — это нечто вроде плесневого грибка, потому что ей нужна своя определенная питательная среда — пространство, тепло, изоляция, то есть то, что нейтрализует воздействие побочных отрицательных факторов.

Вильям внушил себе, что Беата вернется, если он докажет, что с пьянством покончено, и если он обеспечит сыну беззаботную жизнь.

И вот однажды он явился к Цауне за адресом той женщины, которая хотела продать фундамент с участком. Цауна не был уверен, что они еще не проданы. Он довольно долго звонил, пока, наконец, выполнил просьбу Вильяма.

Истеричную женщину они больше не встретили: земельный участок юридически принадлежал ее матери. Это была статная солидная дама в клетчатом переднике.

— Цена вам известна? — поинтересовалась она, пригласив их на кухню, потому что комнату ремонтировали.

— Та, которую мне назвали, показалась фантастической, — пытался вывернуться Вильям.

— Пятнадцать тысяч — не дорого… Это земельный участок для строительства зимнего дома, дачи облепили нас вокруг лишь несколько лет спустя.

— У меня нет таких денег, — вырвалось у Вильяма. — Может, мы договоримся о рассрочке…

— Если у вас нет денег на фундамент, то где вы их возьмете на то, чтобы построить дом? Одну шкуру с вас сдерут мастера, другую — продавцы стройматериалов…

— Тысяч десять у меня есть… Попробую занять.

— Попробуйте! До свидания!

Она удивилась, когда увидела Вильяма вновь. Он пришел сказать, что достал деньги. Ему одолжил Альберт.

— Теперь у тебя работы хватит на всю жизнь, а долгов на полжизни! — смеялся Альберт, похлопывая себя по животу. Вильям пытался отпереть двери домика-времянки, но то ли замок заржавел, то ли мальчишки в него что-то насовали. Альберт стоял с ним рядом и смотрел на фундамент.

— Зачем тебе такой дом? Из-за него ты себе все нервы перепортишь!

— Не дом будет, а дворец!

— Прославиться хочешь? Тогда лучше сделать памятник. Красивый такой. Вильям на коне или Вильям на слоне, хо-хо-хо-хо!

Милиция все еще не появлялась. Настильщицы уже начали одеваться, собираясь домой, в швейном цехе стихли моторы машин, за окнами слышалась болтовня уходящих женщин — их рабочий день кончился, — а милиция все еще не шла.

Вильям подумал, что, может быть, его не хотят арестовывать на фабрике, а ждут на улице. Подойдут два человека, покажут служебное удостоверение и попросят сесть в легковую машину, как это показывают в фильмах.

Но на улице его не арестовали и за ним даже никто не следил. Он шел дворами, через которые можно было выйти совсем на другие улицы, в последний момент вскакивал в трамвай и, проехав одну остановку, снова менял направление. Так он добрался до магазина Цауны.

Он приблизился к нему осторожно: огляделся сперва, нет ли поблизости милицейской машины, и лишь тогда прокрался во двор. Потом открыл дверь служебного входа. Внизу послышались голоса.

Вдруг Вильям сообразил, что делает громадную глупость. А что если милиция уже внизу? Альберт ведь по телефону предупредил: «Мы не знакомы!» Альберт, может быть, именно сейчас отпирается, а он явится, чтобы показать милиции, в каком направлении искать.

Он кинулся прочь, даже не закрыв дверь. Выскочив на улицу, он бросился в людской поток, вылившийся под вечер на улицу. Он пробивался через толпу с отчаянной энергией, локтями пробивая себе дорогу, задыхаясь. На него оглядывались, вслед ему летели реплики.

Когда Вильям окончательно выбился из сил, он забежал в какой-то подъезд, прислонился к стене и стал жадно глотать воздух. И все ждал — вот-вот услышит шаги преследователей.

Из автомата он позвонил Альберту, чтобы выяснить хоть что-нибудь, но в магазине никто не поднимал трубку.

А вдруг милиция ждет его дома? Кто же дал им адрес? Ведь он там не был прописан.

Он собрался с духом и решил идти домой, потому что бегать так еще час или два не имело смысла, завтра его все равно «заберут» с работы.

Хозяйка сказала, что ему никто даже не звонил.

Явится милиция, и у него останется лишь пустая комната. Пустая комната… Нет, когда он выйдет из тюрьмы, не будет и этой комнаты, и он опять вернется к матери в свою каморку. Опять придется все начинать сначала; под какой же несчастливой звездой он родился — опять и опять ему в жизни приходится все начинать сначала. А может, его осудят условно? Или за хорошее поведение освободят досрочно? Зачем себя обманывать, ведь знаешь, что срок будет большим. И ты знаешь, что сам виноват. Ты мог жить лучше, чем подавляющее большинство других людей, и все-таки спутался с Цауной. Ах, да! Альберт…

Он позвонил Альберту домой.

— Алло! — прозвучало в трубке, но по одному этому слову Вильям не мог определить ответил Альберт или кто другой, поэтому молчал.

— Алло! Нажмите кнопку! — поучал Альберт.

— Это я звоню.

— Ага… Из дому?

— Что нового?

— Все тихо.

— О нем ты что-нибудь узнал?

— Еще нет. Но ты не волнуйся, он будет держать язык за зубами, я его хорошо знаю!

Однако в словах Альберта не было уверенности. Что делают с человеком, который попадает в милицию? Его допрашивают. Так, вроде, должно быть. Допрашивают. А потом? Сразу отправляют в тюрьму? Может, сначала в тюрьму и только потом допрашивают? Почему милиции еще нет? Будет молчать… Так ему и позволят! Что он скажет, как объяснит, откуда у него костюмы? Чего бы ему не признаться, ведь главный виновник — закройщик! Наверно, милиционеры только ловят и отправляют в тюрьму к следователям — не зря же тюрьма возле Матвеевского кладбища раньше называлась следственной… Значит, сегодня вечером или завтра утром.

Нахлынула жажда деятельности. Вильям пересчитал деньги, хранившиеся в секретере, — почти тысяча рублей. Он вложил в конверт шестьсот и записку «Сынок, тебе на мотоцикл», заклеил и надписал «Сыну».

Потом он отсчитал двести пятьдесят за квартиру. За три месяца вперед, если все-таки суд приговорит его к условному сроку.

Он отнес хозяйке конверт для сына и квартплату. Вспомнив, как хозяйка восторгалась его электрическим «горным солнышком», подарил ей этот аппарат.

Он хотел всем оставить о себе добрую память, в нем было уже что-то от покойника.

Когда пришла Ирена, он отдал ей почти все оставшиеся деньги — купи сама все, что хочешь!

— Уж не думаешь ли ты откупиться? — Ирена, как всегда, была подозрительна.

— Нет, — он погладил ее по голове. — Я хочу только доставить тебе радость, ведь я знаю, что ты меня любишь.

— Я все еще не могу поверить, что ты это наконец заметил. — Она стала его целовать, и он сказал себе: «Я ее действительно люблю. Почему бы и нет?» — Угадай, чем бы ты меня больше всего обрадовал… — она прильнула к нему.

Магнитофон?

Рояль?

Шуба?

— Не знаю, — признался он.

— Угадай! — поцелуи ее становились чаще и горячее.

Сегодня нет, значит, завтра утром, думал он, ложась рядом с Иреной на диван. И кроме того, он думал, что Ирена действительно стоит того, чтобы ее любили. В этот вечер он был очень добродушен.

ГОСПОДЬ БОГ — ДЛЯ ВСЕХ ГОСПОДЬ

Глава 6

Инспектор Синтиньш работал в отделе, который боролся с расхитителями социалистической собственности, и поначалу можно было предположить, что он к утреннему происшествию не имеет никакого отношения. Синтиньш в милиции работал недавно, в университете он ничем особенным не выделялся, боги ему в колыбель никаких выдающихся талантов не вложили, и начальство даже иногда ворчало за его неразворотливость, если это влияло на сроки расследований. Но одно свойство Синтиньша возвышало его над расторопными и талантливыми — каждое доверенное дело он доводил до конца, расследовал все побочные факторы и непременно докапывался до самых корней преступления, поэтому Синтиньшу были особенно благодарны те, кому доводилось по этим делам вести судебные процессы.

Об утреннем происшествии Синтиньш собрал показания многих свидетелей, после чего мог ясно представить себе, как все случилось.

Почти в самом центре Риги, на нерегулируемом перекрестке, в половине седьмого утра столкнулись две автомашины. Виновный — сердитый дяденька лет пятидесяти, работающий на довольно ответственной должности и имеющий луженую глотку, в ранний утренний час выехал поучиться водить свои новые «жигули». Права он получил недавно, днем его пугало обилие машин на улицах, но научиться ездить по городу было необходимо, поэтому он, как человек сообразительный, использовал раннюю утреннюю пору.

Маневр переезда на перекрестке был элементарным, этот пункт правил дорожного движения он знал четко, как дважды два, — преимущество транспорту, что находится справа — однако же ему, бог весть почему, пришло в голову, что он едет по главной улице, и потому, преисполненный чувства своей правоты, вырулил прямо в бок «жигулям», которые вынырнули из-за поворота и загородили ему дорогу.

Сначала его противник затормозил, но, так как мостовая была мокрой и машина скользила, водителю не оставалось ничего другого, как попытаться проскочить мимо, и он изо всей силы нажал на педаль сцепления. Однако, тормозя, он потерял две очень важные десятые доли секунды. Раздался довольно громкий удар, посыпались стекла. Дяденька уже сожалел, что зашел так далеко в своей любви к справедливости — он, наконец, сообразил, что едет не на броневике из стали толщиной в двенадцать миллиметров.

Его машина скорчила бульдожью гримасу, а другой удар пришелся по задней дверце, который деформировал, наверно, и корпус — крышка багажника открылась и встала торчком.

У дяденьки еще дрожали ноги, когда противник — высокий мужчина с руками-лопатами, — выскочил из машины и попытался захлопнуть крышку багажника, но, убедившись, что это не удастся, быстро вскочил обратно в машину, прошипел «Идиот!» и попробовал спастись бегством.

Бегущий индивид всегда психологически очень сильно действует на окружающих. Виновник аварии тоже выскочил из машины и стал горланить, призывая милицию и справедливый суд. К нему моментально присоединились некоторые прохожие и черт знает откуда взявшийся в такую рань автобусик с курсантами милиции.

Беглеца поймали двумя переулками дальше, он в тот момент пытался отогнуть заднее крыло, о которое тёрлось колесо.

Курсанты сразу сообразили, что виновник аварии — дяденька, а удрал невиновный. Почему невиновный не захотел ждать автоинспекцию? Курсантам это было ясно — пьяный. Задержанного они тотчас передали в руки медиков, однако те не могли констатировать ни малейших признаков алкоголя. Тогда стали искать другую причину бегства. В багажнике «жигулей» обнаружили десять раскроенных мужских костюмов. Владелец машины, он же беглец, ничего не мог объяснить. Он вообще что-то плохо соображал: на все вопросы только мычал, как теленок. Вначале он пытался утверждать, что полиэтиленовые пакеты с выкроенными костюмами кто-то только что подбросил в его багажник, но, узнав, сколько свидетелей было рядом, от этой версии отказался.

Потом он уселся в дежурке милиции на скамье и неподвижно уставился в пол. Примерно в то же место, куда уставился дяденька, осваивавший искусство вождения — сейчас он писал объяснение, и у него от злости тряслась губа, потому что было ясно: придется платить за обе побитые машины. Время от времени он откладывал авторучку и в негодовании спрашивал стоящего рядом курсанта:

— А почему гражданин Зутис бежал, если он не виноват?

Казалось, он забыл о правилах дорожного движения и теперь хотел взять только логикой.

Зутис выпил стакан воды и вдруг поперхнулся. Его, очевидно, тошнило, пол в дежурке оказался под угрозой. Курсанты подхватили его под руки и потащили в туалет. Зутис закрылся на крючок и пробыл там довольно долго.

Инспектор Синтиньш из-за этого здорово чертыхался.

— Свидетели видели, что у вас была записная книжка, — Синтиньш пристально смотрел Зутису в глаза. — Где она сейчас?

— Не знаю, — Зутис флегматично пожал плечами. — У меня в туалете не нашлось другой бумаги…

— Свидетели видели, как вы вынули из багажника и положили в карман небольшой сверток. Где он?

— Хорошо, что вы заговорили об этом, мне самому было неудобно. Когда я ушел в туалет, сверток лежал на скамье, а когда я вернулся, его уже не было. Могу я попросить, чтобы мне его вернули? Там были шерстяные носки.

Синтиньш понял, что важнейшие вещественные доказательства Зутису удалось уничтожить благодаря неопытности курсантов, но он надеялся, что бой еще не проигран.

— Где вы взяли раскроенные костюмы?

— Какие костюмы?

— Те, что находятся в багажнике вашей машины в полиэтиленовых пакетах.

— Костюмы? Первый раз слышу. Я купил тряпки для мытья машины. Двадцать копеек — пучок. Десять пучков — два рубля.

— Это костюмы, которые остается только сшить.

— Не может этого быть, за двадцать копеек никто костюм не продаст!

В тот день Синтиньш больше вопросов не задавал: все ответы он предвидел. Где купили? На рынке. У кого? Не знаю. И так далее. Как по гладенькой дорожке. А надо, чтобы этот Зутис споткнулся и упал, надо было столкнуть его с этой гладенькой дорожки, на которую он выбрался благодаря курсантам.

Через неполные сутки Синтиньш с Зутисом встретились вновь. Зутис бушевал из-за того, что задержан, он Даже успел написать жалобу прокурору. Он был оскорблен, ужасно оскорблен. В связи с задержанием он квалифицировал действия Синтиньша как слабоумные.

— Вы за это ответите, — кричал он.

— Хорошо, хорошо, — кивнул Синтиньш. Он раскладывал по порядку полученные недавно документы и вдруг резко сказал: — Хватит кричать! Где работаете?

— На комбинате тепличных культур «Садовод». Истопником.

— Где проживаете?

— Можете посмотреть в паспорте.

— Хочу услышать от вас.

Зутис назвал адрес.

— Автомашина принадлежит вам лично?

— Где там! Мне не принадлежит ничего. Абсолютно ничего. Я простой пролетарий.

Синтиньш чувствовал, что задержанный становится ироничным, развязным, но не мог понять, что послужило причиной.

— Судимы?

— Нет.

Синтиньш усмехнулся. Ему показалось, что прежнее ощущение было ложным.

— Со вчерашнего дня меня заинтересовала ваша личность и поэтому я навел относительно вас некоторые справки… — сказал Синтиньш.

— Благодарю! — Зутис закинул ногу за ногу и скрестил руки на груди.

— В ходе расследования, вероятно, выяснится, — продолжал Синтиньш, — как могло случиться, что, числясь работающим на комбинате тепличных культур, вы там ни разу не были на работе. Все печи обслуживает ваш напарник. Он признался, что вы за это отдаете ему свою зарплату.

— Он меня оговаривает. Должно быть, надеется получить место старшего истопника.

— И в той квартире, где прописаны, вы не живете. Где вы живете на самом деле?

— Летом — на берегу реки, зимой — где-нибудь на чердаке. Я могу свозить и показать.

Судим был Зутис неоднократно, но Синтиньшу бросилось в глаза, что только один раз он пробыл в колонии больше года. Обычно он отделывался полугодовым пребыванием, условным осуждением или даже общественным порицанием. И всегда в приговорах суда упоминались какие-то неустановленные подробности. И всегда Зутис привлекался к ответственности по статьям уголовного кодекса о запретном промысле. В самом начале своей карьеры он производил бенгальские свечи.

В позднейших судебных приговорах доминировали пластмассовые изделия, застежки-«молнии» и браслеты для наручных часов.

— На сей раз вам не увильнуть с вашим запретным промыслом, — сказал Синтиньш. — Здесь довольно четко просматривается хищение государственного имущества — ткань ведь вы сами не ткали. У государственного имущества совсем другая цена — лет десять, пятнадцать…

— Ничего вы, милый мой, уже не докажете! Это же не импортная ткань, которая появляется на одной-двух швейных фабриках. Это наш самый обыкновенный товар, который можно украсть и в ткацком цехе, и в красильном, и на швейной фабрике, и в магазине. Такими тканями забиты ателье мод. Вы поседеете, проверяя, и, конечно, ничего не найдете. О моем исчезновении ведь уже известно сообщникам, и, если у них еще вчера и была недостача нескольких метров ткани, то сейчас ее уж точно покрыли.

— К чему такая откровенность? Хотите создать впечатление, что вам ничего не грозит?

— Года два, но для здоровья и это немало… Послушайте, у меня есть деловое предложение… У меня есть друг, который всем рассказывает, что у писателя Бальзака было сто жилетов. Вы мне симпатичны, я хотел бы, чтобы у вас было сто костюмов.

— Я взяток не беру.

— Зато я только тем и занимаюсь, что даю взятки и смотрю, как их берут. Красивая взятка — ключ к воротам рая. За взятку я вам добуду все. «Волжское крепкое» рано утром? Пожалуйста! Но на пятьдесят копеек дороже. «Рижский черный бальзам»? В любое время! Несколько рублей наценки. В «Автосервисе» я сначала плачу за подписи директора и технолога и получаю со склада нужные детали, а потом плачу мастеру, чтобы он их поставил: он считает, что за зарплату ему работать ни к чему.

— Значит, всегда, когда вы давали взятку, ее брали?

— Нет, не все. Всем не дают.

— Я все-таки обойдусь без сотни костюмов.

— Вчера я предложил бы вам даже больше, а сегодня и сто уже многовато.

Вчера Зутис встревожился не на шутку. До того, как меч Фемиды еще не был занесен над его головой, он как будто не задумывался о суровых мерах наказания, но вчера острие меча уже легонько коснулось его шеи. Если бы первыми подвернулись не курсанты, а этот Синтиньш, сегодня началось бы большое и тяжелое расследование: в маленьком мешочке лежали пломбы и фабричные ярлыки с ценами. Вместе с раскроенными костюмами они указали бы прямой путь, и к открытию магазина Альберта туда явились бы ревизоры. Да и в раскройном цехе Вильяма они бы уже побывали. Тогда оставалось бы только надеяться на господа бога. Но вчера Зутису удалось утопить в туалете не только ярлыки, но и свою записную книжку. Теперь инспектор может шарить в темноте, которую Зутис ему обеспечил.

Глава 7

Инспектор Синтиньш был неприятно удивлен, когда с самого утра его пригласили к начальнику отдела. Такие утренние визиты ничего хорошего не предвещали.

— Послушайте, Синтиньш, — начальник играл карандашом, — что у вас с делом Зутиса?

— Через неделю передам в суд.

— Он жалуется, что вы ведете расследование необъективно.

— Все они на что-то жалуются.

— Но эта жалоба обоснованна.

Синтиньш пожал плечами.

— Я прочту вам, что он пишет. «Инспектор Синтиньш по неизвестным мне причинам расследует дело необъективно. Несмотря на мои протесты, инспектор Синтиньш категорически отказывается разыскивать человека, у которого я покупал эти тряпки, из-за которых теперь нахожусь в заключении».

— Эти тряпки он покупал на рынке. У неизвестного гражданина.

— Послушайте, что он пишет дальше! «Я все время протестовал, когда инспектор Синтиньш в протоколе писал «неизвестный гражданин», потому что мне известны его имя и фамилия, а также его приблизительный адрес». И так далее и тому подобное. Короче говоря, Синтиньш плохой, прошу назначить другого. Отчаянный призыв к соблюдению гуманизма, конституции и гражданских прав.

— Товарищ майор! — У Синтиньша от волнения сорвался голос. — Это ложь, товарищ майор, это гнусная ложь!

— Я это знаю, — начальник отложил карандаш в сторону. — Кто он такой, этот Вилберт Зутис?

— Четыре судимости за запретный промысел. Уже два месяца пытаюсь выяснить, откуда у него эти раскроенные костюмы, а он утверждает, что я об этом его не спрашивал.

— Стоило ли на это тратить два месяца?

— Он предлагал мне взятку.

— Сколько?

— Сто костюмов.

— Ого!

— Это тертый калач. Он придумал какой-то трюк.

— Я пошлю к нему сейчас другого инспектора. Зайдите ко мне часа в три, тогда мы по крайней мере будем знать, чего он хочет.

Когда Синтиньш после обеда явился к майору, тот встретил его приветливо.

— Тряпки, как их изволит называть арестованный Зутис, он покупал у гражданина Мозера Вячеслава, проживающего по улице Биржу, одиннадцать. Гражданин Мозер всегда снабжал гражданина Зутиса тряпками, которые сам, якобы, покупал в «Умелых руках». Чтоб протирать машину, нужно много тряпок — а шерстяные для этого — самые лучшие. Возможно, гражданин Мозер крадет ветошь, но это гражданину Зутису не известно.

— Где этот Мозер работает? Выяснили?

— Мозер работал ночным сторожем на швейной фабрике «Вия», неделю назад он умер естественной смертью в возрасте восьмидесяти лет. Что вы, Синтиньш, об этом думаете?

Синтиньш кусал губы.

— Товарищ майор, это большая и хорошо организованная банда… Предложенные мне сто костюмов в денежном выражении составляют около десяти тысяч рублей. Он их предложил, не моргнув глазом. По ту сторону тюремного забора у Зутиса сильные сообщники, если они сумели разыскать покойного Мозера, на которого можно свалить вину.

— Это не так уж трудно. Зутису годился любой покойник, Мозер лучше других только потому, что работал на швейной фабрике. Хороший ход, чтобы повлиять на решение суда. Зутис ведь ничего не говорит, он дает возможность суду как бы самому обо всем догадаться. Что вы, Синтиньш, предлагаете?

Синтиньш пожал плечами.

— Знаете, Синтиньш, выпустим Зутиса на свободу! За недостатком улик. Он ведь этого ждет, не так ли?

На лице Синтиньша расцвела широкая улыбка, он понял майора. На свободе Зутис выведет их на своих друзей и тогда против него улик будет достаточно.

На следующий день Вилберт Зутис покинул жесткие тюремные нары и перебрался на свой мягкий диван. Было уже за полдень, когда он вернулся в объятия тети Агаты. Старушка от неожиданного счастья умчалась в магазин за курицей.

Вилберт вел себя странно. Он ходил и ходил по своей комнате, разглядывая картины и на расспросы тети Агаты отвечал только «да» и «нет». Жареного цыпленка уплел, не почувствовав его вкуса. Потом сказал, что пойдет отдохнуть, потому что его клонит ко сну. Но сон не шел, он лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок и размышлял. А мысли были невеселыми.

На сей раз ему повезло, причем очень даже повезло. Сам ангел-хранитель прислал в его камеру парня, который попался за драку. У него только что умер тесть Вячеслав Мозер, ночной сторож швейной фабрики «Вия». Да, на сей раз ему еще повезло, но что будет дальше? Что готовит ему будущее?

Он изобрел и привел в действие огромную машину. Машина работала четко, помол был тонкий. Он радовался этому. Радовался своей машине. Но изобретя ее, он не придумал, как эту машину остановить. И теперь это его пугало. И чем больше он об этом думал, тем становилось страшнее. Он понял, что привел в движение машину, которая в конце концов задавит его самого.

Суммы были слишком большие. Суммы были настолько велики, что соответствующая статья Уголовного кодекса запахла не только лишением свободы, но даже свинцом и порохом. Теперь он жил уже на мушке заряженного карабина, курок в любую минуту мог щелкнуть.

Зутис спрыгнул с дивана и вошел в комнату, где висели картины.

Карабин мог выстрелить в любой момент! Если хочешь жить, надо машину остановить. Зутис сел у телефона и набрал номер квартиры Цауны, но, услышав его голос, положил трубку. Он знал, что скажет Альберт. Он как-нибудь отшутится — ведь все идет превосходно, деньги текут рекой. Аргалис строит невероятно роскошную дачу — в самый раз конфисковать… На полдороге не бросит… Если дойдет до суда, то он, Зутис, окажется из них самым плохим и предстанет как главарь, ведь у него четыре судимости. Ему достанется больше всех, в лучшем случае дадут пятнадцать лет. Вот радость-то!

Он не сомневался, что однажды все лопнет. Это закономерно. Каждый раз, когда он создавал какой-нибудь филиал своей фирмы, он был уверен, что предприятие крепкое, и все-таки оно, в конце концов проваливалось. Так что провал — это закономерность.

Он кружил по комнате. Из золоченых рам на него глядели портреты. Тут были старики и юноши, тут были женщины и девушки. Одни одеты богато, другие — в лохмотья, и все-таки в глазах у всех он видел радость жизни.

А он был в западне. Он мог уже не принимать участия в делах фирмы и все-таки это не спасало, потому что, провалившись, Цауна с Аргалисом заложат и его, Зутиса. Сразу же. Чтобы спихнуть вину на изобретателя машины, чтобы выпихнуть его вперед и сделать жертвой. Ох, какая же подлая эта машина со стальными челюстями!

Кто он, Зутис, теперь? Свободный человек? Какой вздор! Он уже почти покойник. Как неизлечимо больной, который живет в ожидании смерти. Через полгода. Через год. Через полтора. Но костлявая все равно придет. Что же ему сейчас делать? Кутить? Швыряться деньгами? Да, теперь уже все равно.

И тут Зутис разглядел крошечный лучик надежды в этой кромешной тьме. Этот лучик призывал его немедленно упаковать вещи и уехать. В потайном ящике письменного стола лежала пачка денег, он не хотел ждать завтрашнего дня, поэтому отправился в путь, прихватив только это.

Через неделю майор устроил взбучку Синтиньшу за исчезновение Зутиса.

— Мне и в голову не могло прийти, что он исчезнет моментально, в тот же вечер, — оправдывался инспектор. — Машина в гараже, квартира в полном порядке, а самого нет.

— Может, вернется? — подумав, сказал начальник отдела.

— Обязательно! Ни одна из таких птичек еще не бросала своего добра.

ЛЕЙТЕНАНТ ДОБЕН, ЗАЙДИТЕ КО МНЕ!

Глава 6

Эти три дня были не из тех, что тянутся как вечность. Эти три дня пролетели быстро.

По утрам я сидел в отделе, а к полудню отправлялся в управление прослушивать в маленькой комнатушке магнитофонные записи за прошлую ночь и утро. Все единодушно решили, что мне нет смысла скучать рядом с помощниками дежурного всю смену, тем более, что целые сутки я все равно сидеть не мог. Добрые и любезные коллеги, помощники дежурного, отмечали время, когда сообщалось что-нибудь такое, что могло меня заинтересовать, и таким образом прослушивание занимает у меня не больше часа.

Утром последнего дня, из отпущенных Шефом, я встречаюсь с ювелиром. Он работает в небольшой мастерской, где ремонтируют также часы.

Ювелир завел меня за барьер, чтобы клиенты в очереди не слышали, о чем мы говорим.

Заключение он уже написал, и я быстро пробегаю его глазами.

— Дымчатый топаз, — читаю я. — Что значит дымчатый топаз?

— То самое и значит, — ювелир морщит лоб.

— Драгоценный камень?

— Так называемый полудрагоценный.

— Кольцо даже не из серебра. А мне показалось дорогим и красивым.

— Я думаю, что его сделал кто-нибудь из народных умельцев. Тонкая работа. Мельхиор вместо серебра взят умышленно, потому что прочнее, а цвет такой же.

— Сколько такое кольцо может стоить?

— Не меньше двухсот.

— Ого!

— Это вам не какой-нибудь искусственный корунд, это настоящий минерал. И цена его непрерывно растет.

— В Риге я мог бы купить такое кольцо?

Ювелир пожимает плечами.

— В комиссионке случается встретить даже индийскую слоновую кость, — говорит он.

— Я имел в виду не комиссионный магазин.

— По-моему, кольцо оригинальное, потому что вряд ли у одного мастера могут оказаться два топаза одинаковой величины, одинаковой шлифовки и одинаковой окраски. Для каждого камня мастер рисует свой эскиз оправы, хотя элементы орнамента могут повторяться.

— Где это кольцо изготовлено?

— Утверждать я не берусь, но думаю, в Крыму. Мне рассказывали, что во время шторма в Коктебеле на берег моря выбрасывает сердолик, яшму и агат — так же, как у нас на побережье в Курземе — янтарь. Попадаются там и топазы. И кроме того, в орнаменте есть что-то татарское, хотя спиральные пирамиды можно увидеть и у других степных народов.

Слово «Крым» в течение последних дней я слышу уже второй раз.

В отделе меня ждал ответ от московских дактилоскопистов.

«На Ваш запрос № 215/275 сообщаем, что таких отпечатков пальцев в картотеке не имеется».

Ребята Артура реставрировали лицо женщины. Артур по телефону рассказывает мне, что это было не так уж трудно.

Рисунок уже перефотографирован, могу за ним хоть сейчас ехать в лабораторию.

Фотоснимок мне нужен, потому что к вечеру третьего дня мой список пропавших женщин снова увеличился — до шести человек. Мать Кристины Томниеце, правда, получила от дочери письмо, но мне надо видеть саму Кристину Томниеце — письмо могло быть написано и за неделю до отправки.

Артур был прав с самого начала — на фотографии я вижу действительно молодую женщину со скуластым монгольским лицом, большими, чуть раскосыми глазами и чувственными губами.

Лестница в доме, где живет мать Кристины Томниеце, очень узкая, хотя квартира безупречна. По поведению матери видно, что милиция ей больше не нужна.

— Вы всегда приходите незваными? — она сердита. Может, дочь написала все, что думает о своей матери, и это было не очень лестно? Или, может, дочь написала, что находится там, где мать меньше всего хотела бы ее видеть?

— Покажите, пожалуйста, какую-нибудь фотографию вашей дочери! — Я не намерен пускаться в дискуссии.

Мать приносит целый альбом, и я имею возможность полюбоваться Кристиной с раннего детства до цветущей молодости. Нет, не ее я ищу: у нее узкое личико.

Чувствую, что мать хочет меня о чем-то спросить, но не решается.

Следующий адрес — жена уже нашлась. Нарочно уехала к дальней родственнице, чтобы муж побегал, разыскивая.

Еще один адрес. Разглядывают фотографии — я показываю ее вместе с портретами других женщин, чтобы исключить ошибку, — нет, это не она.

Еще адрес.

Еще.

И конечная цель моего пути — гостиница «Рига», где живет Мумин Бейвандов. Оказывается, он не кавказец, а таджик. Ему лет тридцать. Меня удивляет его поведение — то кажется, что он вышел из хрустального дворца с короной на голове, то наоборот — выполз из пещеры, кутаясь в невыделанную шкуру.

Как и полагается настоящему выходцу из Средней Азии, он беспрерывно пьет зеленый чай.

— Это у вас невеста пропала?

— Во, во! У мэна! Нашли?

— Еще нет.

— Ах, беда! Такой нэвеста! Такой нэвеста! Садысь, натшалник, пей тшай! Я здэсь год буду жит, всю жизнь буду жит, а она найду! Сама высокий, волосы шорный. Сама как мимоза. Ты болшой натшалник, а, натшалник? Ты же можешь узнават, уехал она из Рига в другой город или нэт. Когда билэт продают самолет, фамилии по паспорту пишут? Лакомова Тамара Викторовна. Ты болшой натшалник, тэбе в аэропорт дадут спысок смотрэт. Ящик коньяк дам! Не хочешь натура, дэньги дам! Тэбе это такой ерунда — смотреть спысык.

— Постоянное место жительства Лакомовой?

— Не знаю, натшалник! Зачем адрес? Отвезу к сибе жит. На Памир. Она в Крым жил, в Ялта… На троллейбус надо ехат, потом пешком налэво в гора.

— Может, какая-нибудь из этих? — я кладу рядом с цветастым чайником набор своих фотографий.

Бейвандов смотрит долго.

— Есть?

— Нет, — мотает головой Бейвандов. — Но эти тоже красивый.

Докладную о проделанной работе я пишу дома, потому что Шеф не терпит, когда работают после пяти. Он считает, что пользы от работника, который не торчит сверхурочно, намного больше: сверхурочник на следующее утро не работник. По существу Шеф прав. При одном условии — нас надо выключать, как электроутюги или плитки. В противном случае гнать нас домой не имеет смысла, так как, получив задание, мы как бы выключаемся и остаемся под напряжением, где бы ни находились. Но сегодня мне меньше всего хочется дразнить Шефа, потому что в докладной о проделанной работе я могу блеснуть разве что прекрасным литературным стилем. Вот и вся ценность.

Обнаруживаю, что я не записал год рождения Лакомовой. Не желая портить общее впечатление о докладной, звоню в гостиницу дежурной по этажу и прошу позвать к телефону Мумина Бейвандова.

— Он уже уехал.

— Куда?

— Не знаю… Наверное, к себе домой… В Таджикистан или еще куда…

— Невеста нашлась?

— По-моему, нет.

— И давно он уехал?

— Часа два назад. Сначала полетит в Москву, а потом дальше, потому что на прямой самолет нельзя было достать билет.

Я раздумываю. Почему великая любовь Бейвандова испарилась со скоростью эфира? Сообразил, что в таком большом городе искать бесполезно? Понял, что невеста не вернется к нему? Быть может, получил известие, что она уже дома, в Ялте?

Я еще не закончил докладную, когда позвонила Гита.

— Юрис? — Интонация безличная.

— Привет!

— Юрис, у меня к тебе большая просьба.

— Постараюсь ее исполнить.

Мы оба вежливы и сдержанны.

— Ты даже не спросил, что за просьба, а уже обещаешь выполнить?

— Ты не способна на подлости.

— А вдруг я изменилась, мы так давно не виделись.

— Двести двадцать четыре дня.

— Ты считаешь дни?

Как тепло это прозвучало, а я, как всегда в такие моменты, оказываюсь недотепой, и тепло мгновенно исчезает. Одновременно с моим ответом.

— Я сказал наугад.

— Ах так… Мне надо взять у тебя книгу. Помнишь, я ее привезла из Кишинева. О лекарственных растениях. В серой матерчатой обложке. Когда укладывалась, забыла.

Тогда весь пол был завален книгами, я помогал Гите их упаковывать и сносить вниз, к грузовику, который нанял Гитин отец на своей работе. Родители Гиты, наконец, добились, чего хотели. Я для их дочери был неподходящей парой, они найдут подходящего.

Я тогда нарочно упрямился. У Гиты иногда вздрагивали губы. Ее мать расхаживала по квартире, распахивала дверцы шкафов и совала повсюду нос.

Находя что-нибудь подходящее, она восклицала: «Это тоже наше!» — и приказывала мужу тащить вниз к машине, однако я подозревал, что она тут шныряла не только из-за вещей. Она боялась, что у одного из нас истощится гордое упрямство, и тогда снова придется таскать вещи, но уже вверх по лестнице. Но упрямства у нас хватило, как хватило его на суде и до него.

— Мне кажется, что книга стоит на верхней полке в заднем ряду.

Я обшарил всю книжную полку, но ничего не нашел.

— Там нет ни одной серой книги.

— Может, она коричневая. Знаешь, мне она очень нужна!

Гита по специальности фармацевт, и ей эта книга о ромашках, наверно, действительно очень нужна. Я шарю снова. И опять напрасно.

— Честное слово, не могу найти.

— У тебя на этой полке нет порядка!

— Конечно, нет.

— Найди молодую красивую хозяйку.

— Два раза в одну яму не падают.

— Разве ты еще не успел влюбиться?

— Успел. Хочешь знать сколько раз?

— Нет.

— Как ты думаешь, кто из нас сейчас больше упрямится — ты или я?

— Мне нужна только книга, пожалуйста, будь добр, найди!

Последний раз осыпаю на свою голову пыль с книжной полки.

— Нет!

— Есть! Просто я не могу тебе объяснить, какая у нее обложка, хотя она у меня стоит перед глазами.

— Слушай, приходи и ищи сама!

Гита колеблется. Во всяком случае пауза затянулась.

— Удобно ли… Я, конечно, предварительно позвоню…

— Вот это не забудь.

— Ну, тогда прощай!..

— Спокойной ночи!

— Тебе тоже!

Хожу и со злостью поглядываю на книжную полку. Она стоит в неудобном месте, в полутьме, поэтому названия на корешках книг невозможно прочесть. Куда этот научный труд мог запропаститься? В беспорядке на книжной полке есть все же известная система и обычно я все-таки нахожу нужное.

Глава 7

— Лейтенант Добен, зайдите ко мне!.

— Слушаюсь, товарищ полковник.

— Присаживайтесь, Добен!

Так начался день, который перевернул вверх ногами все мои предположения. Хотя я все еще оставался в уверенности, что погибшая женщина — рижанка, мне надо было расширить район поисков.

— На вашем месте, Добен, я объехал бы гостиницы, — прочитав мой отчет, сказал Шеф. — По телефону не звоните, а поезжайте и поговорите!

— Если будет свободная машина.

— Разрешаю взять свою. Она, по крайней мере, без милицейских знаков по бокам. Если бы я жил в гостинице, я не пришел бы в восторг, увидев у подъезда милицейскую машину. У вас, Добен, есть интересные мысли. — Полковник заглянул в докладную. — Вы усмотрели связь между разыскиваемой женщиной, Лакомовой, Бейвандовым и кольцом. А как быть с кремом для лица Театрального общества? Сперва проверьте гостиницы и заодно поищите Лакомову!

Единственным преимуществом черной «волги» является то, что выходя из нее чувствуешь себя более важной персоной, чем ты есть на самом деле, и прохожие взирают на тебя, как на чиновника по особо важным поручениям. Я, правда, не вкусил этого уважения в полной мере, так как не взял с собой портфель.

Мы начали с гостиниц в Пардаугаве и понемногу приближались к центру. Администраторам я задаю два вопроса:

— Не прописана ли в гостинице Лакомова Тамара Викторовна?

— Не вспомните ли вы какую-нибудь из этих девушек? — и показываю фотографии.

В гостинице для туристов, где я по ошибке обратился к уборщице, потому что она уселась в кресло администратора, в ответ на мой первый вопрос я услышал восклицание:

— А как же! Ее теперь уже и милиция ищет?

— Кого? — В дверях служебного помещения показалась администратор.

— Лакомову, — сказал я.

— Ее уж которое утро ищет какой-то чернявый тип, — рассказывает администратор. — Но здесь она не живет.

— И сегодня он искал?

— Нет, сегодня его еще не видели.

Несомненно, речь шла о Мумине Бейвандове. Бейвандов несколько дней подряд в поисках своей невесты объезжал все гостиницы так же старательно, как теперь это делали мы. Как мне рассказывали администраторы, он всегда приезжал на разных частных машинах.

Проезжая мимо управления милиции, я попросил остановиться: вдруг помощники дежурного отметили что-нибудь интересное для меня. Тогда не придется снова трястись сюда на трамвае.

На поданной мне записке было написано: «Авдеенко Алла Александровна. Гостиница «Феникс». Не вернулась.»

— Кто звонил? — спросил я.

— Из гостиницы. Спрашивали, что делать с вещами.

«Феникс» — старая гостиница недалеко от железнодорожного вокзала. Она, должно быть, всегда была очень дешевой. В ней нет холла, администратор сидит за окошком, которое выходит на простую лестничную клетку. Единственное удобство — телефон-автомат в конце лестницы, единственное украшение — стеклянная входная дверь, через которую видны пешеходы и автомобили.

Меня ведут по коридору, по одну сторону которого расположены номера.

Очень маленький одноместный номер с окном во двор. Низкий шкаф, узкая кровать, письменный стол и стул.

— Чемодан был брошен на кровать, но уборщица положила его на шкаф. Эта женщина ни разу здесь не ночевала. Она приехала утром, занесла чемоданы, позвонила кому-то и ушла. После этого ни разу не появлялась.

— Когда она приехала?

— Пятнадцатого утром. Около восьми или…

В чемодане паспорт, коричневая замшевая юбочка и что-то размером с яблоко, завернутое в газету.

Авдеенко Алла Александровна, украинка, социальное происхождение из служащих, двадцати шести лет, паспорт выдан в Киеве.

С последнего места жительства Авдеенко выписалась шесть месяцев назад. Это был Усть-Алимск. Если память мне не изменяет, этот пока еще строящийся город находится на берегу какого-то притока Ангары. Второй штамп свидетельствует о том, что примерно в то же время Авдеенко уволилась с Усть-Алимского горно-обогатительного комбината.

— У вас камеры хранения нет? — спросил я.

— В том-то и дело, что нет.

С фотографии в паспорте на меня смотрит девушка с косами и плотно сжатыми губами.

Беру сверток. На ощупь кажется, что внутри — леденцы. Крупные леденцы.

В газету завернут туго перевязанный кожаный мешочек, а в нем — кусочки какого-то невзрачного камня. Темно-красные, тусклые, примерно одной формы.

Я еще не знаю, что это за камешки, но думаю, что такое количество камней одинаковой формы в качестве сувениров не возят. А может возят?

— Оформим документы об изъятии чемодана… Вы сказали, что она звонила?

— Звонила и долго заставляла отгадывать, кто звонит… Но больше я ничего не слышала. Да, она еще что-то записала на листке.

— Может, адрес?

— Может, номер телефона, может, адрес. Я не видела.

Через час я снова в «Фениксе» и снова расспрашиваю администраторшу и уборщицу. Долго. Основательна. Потому что теперь я знаю, что в мешочке не простые камешки, а рубины — очень редкие и драгоценные камни. Необработанные рубины, которые надо отшлифовать, и как мне объяснил ювелир, это сделать можно только на заводе, а не в домашних условиях.

ГОСПОДЬ БОГ — ДЛЯ ВСЕХ ГОСПОДЬ

Глава 8

На стоянке возле здания вокзала станции Лиелварде стояли легковые машины и автобусы, украшенные белыми лентами. Наверно, где-то играют свадьбу, и на машинах приехали встречать гостей. Там же возле машин слонялось несколько парней с розами в петлицах. Из пассажиров только что подошедшего поезда они никого не встречали — это был поезд дальнего следования.

— Опять белые флаги на мачтах, опять кто-то сдался, — многозначительно подмигнул Зутису какой-то помятый тип, стоявший рядом у окна вагона. Потом этот тип быстро исчез в купе, как будто и его свадьба находилась под угрозой.

Быстро темнело. После Лиелварде поезд долго не останавливался, мчался вперед. Вскоре стемнело и уже невозможно стало различить ни домов, ни деревьев, мелькали только желтые вереницы и точки электрических лампочек да ярко освещенные переезды с белыми кирпичными домиками стрелочников — они словно выныривали из воды, чтобы, на миг показавшись, опять исчезнуть.

Зутис постучал в дверь своего купе. Гомон там сразу стих и прозвучало вежливое:

— Да-да, войдите!

Женщины выглядывали на него из-под одеял. Зутису оставили нижнее место и даже застелили постель. Три пары глаз с усмешкой следили, как он поведет себя в этом гареме. Зутис сел на свою постель, словно собираясь о многом поразмыслить.

— Свет погасить или не надо? — спросили с верхней полки, с трудом сдерживая смех.

Зутис нажал на выключатель, и в купе стало темно, как в смоляной бочке, жалюзи на окне женщины опустили раньше.

— Варвар! — прыснули на верхней полке.

Из-за своего высокого роста Зутис устроился с трудом. Сон тоже не шел. Он слышал, что на полке напротив женщина тоже не может уснуть.

Был бы мужчина, о чем-нибудь потрепались бы, с сожалением подумал Зутис. Он не знал, о чем говорить с женщинами, поэтому в женском обществе был нем как рыба.

С женщинами Зутису не везло. Наверное, потому, что каждое сражение на любовном фронте он начинал, будучи уверенным, что победа невозможна, и каждое новое поражение эту уверенность только укрепляло. Он напоминал хоккеиста, который, хотя и выходит на лед, но бить по воротам противника не решается, так как уверен, что все равно не попадет. И уже с самого начала игры надеется только на ничью.

Даже тетя Агата, которая наизусть знала рецепты семидесяти соусов и окончила французский лицей, не понимала, в чем тут загвоздка. У Вилбертика всю энергию отнимают его дела, наконец, решила она, чтобы над этой проблемой больше не задумываться. И все же она снова и снова в мыслях возвращалась к этому, ведь Вилберт был для нее все равно что сын. Он жил у нее еще до того, как попал в колонию для несовершеннолетних, когда она тяжело заболела, и после колонии вернулся к ней. Она носила ему в тюрьму передачи, она была и домоправительницей, и его доверенным лицом. Она оплакивала его заключение в тюрьму, считая, что его забрали без всяких оснований, потому что само понятие «преступление» связывалось в ее сознании только с «кражей» и «насилием». Почему Вилберту не везет с женщинами? — тетя Агата никак не могла убедительно ответить на этот вопрос. В годы юности и лет так до двадцати пяти его чрезмерную застенчивость можно было бы объяснить тем, что он был некрасив; но какой некрасивый мужчина остается холостяком? Некоторые женщины говорят даже, что им как раз не нравятся красивые мужчины. Но наверно они все же лицемерят. Даже на деньги Вилберта ни одна не польстилась. Потом, правда, тетя Агата решила, что про его деньги знает только она одна. И все же… Одевается он хорошо, в дорогие вещи, не скряга какой-нибудь и машина у него собственная.

К женщинам Зутис был небезразличен. Наоборот, он завидовал Вильяму, у которого была Ирена, и Цауне с его молоденькой дамой сердца Мингой. Они жили, очевидно, каким-то образом договорившись друг с другом.

Бывало, Зутис мучился ревностью чуть ли не к каждому мужчине, который прогуливался по улице под руку с женщиной; он даже набрался смелости и решился заговорить с одинокими женщинами на улице, но мужество покидало его еще до попытки заговорить, потому что он как бы слышал в ответ:

«Сперва посмотритесь в зеркало! Из какой вы породы обезьян?»

Его робость исчезала, когда он имел дело с истасканными полупрофессионалками. Но разве это женщины! Они не обладали почти ни одним из тех качеств, которые мужчины ищут в желанной женщине.

И кроме всего прочего — ему просто негде было с женщинами знакомиться. Разве что на улице или в ресторане. Но для уличных знакомств он был слишком застенчив, в ресторане же немногих «лишних» дам расхватывали более видные и умеющие танцевать мужчины. Зутис, ставший большим знатоком женской психологии, благодаря тому, что начитался литературы по этому вопросу, всегда оставался ни с чем. Ему не везло с женщинами точно так же, как великим мыслителям Канту, Шопенгауэру, Ницше и Фрэнсису Бекону.

Утром Зутиса опять из купе выставили, предупредив, что впустят обратно нескоро, поэтому он счел более разумным пойти в вагон-ресторан, чем киснуть у окна в коридоре. В конце концов железная дорога скоро отпразднует свое стопятидесятилетие, и все уже в окно насмотрелись за это время.

Ресторан был полупустым. Зутис сел и стал ловить ускользавшее по столу меню.

Здесь никто не торопился, времени у всех было достаточно. У официанта тоже. Через полчаса он подошел и сообщил, что меню есть меню, а жизнь есть жизнь.

— Бифштекса с яйцом нет, бифштекса с луком тоже нет, — официант читал свою утреннюю молитву, которая была почти точным повторением молитвы вечерней. — Бефстроганова тоже нет, яичницы с ветчиной тоже нет, есть сосиски с тушеной капустой. Не смотрите в меню, там сосисок нет!

В тот момент, когда Зутис уже почти согласился на сосиски с капустой и пивом и официант почти захлопнул сметную книжку, за спиной раздался бодрый голос:

— Мне то же самое!

— Слушаюсь! — официант величаво поплыл за заказанным, но вернулся только с пивом и многообещающе сообщил, что сосиски — не плод фантазии повара и скоро сосиски будут.

Это была женщина, которая ехала с Зутисом в одном купе, с нижней полки. На ней был дорогой кримпленовый костюм, щеки ее разрумянились.

— Вы кофе не заказали? — спросила она.

— Не-е-т, — Зутис опять онемел.

— Налейте пива!

Зутис наливал осторожно, чтобы ни в коем случае не перелить через край, но это ему удалось лишь отчасти.

— Представляю, каково мужчине, когда в купе одни женщины!

Ей можно было дать лет тридцать пять и назвать средне привлекательной.

В купе тем временем происходило великое переселение. Насмешница с верхней полки — она ехала домой из дома отдыха — все же сочла возможным сказать:

— Я всю ночь о нем мечтала, а эта идет в ресторан и снимает парня, как яблочко!

— Думай-ка лучше о своем льве! — сказала другая. Они были подругами.

На следующей станции обе сошли.

Зутис, который опять стоял в коридоре у окна, собрался с духом и, войдя в купе, спросил:

— Вы далеко едете?

— В Молдавию. А вы?

— Я?

— Вы.

— Я тоже.

Почему бы ему не поехать в Молдавию? Говорят, там дешевые фрукты. Он, правда, собирался махнуть в Сибирь, а там покружить, заметая следы; но почему быть промежуточным финишем не может Молдавия?

Сколько времени пройдет, пока засыплются Цауна и Аргалис? Год, два? Зутис был заинтересован в том, чтобы это случилось как можно позже, тогда он оказался бы вне поля зрения следователя и по крайней мере на суде его не сделали бы главным обвиняемым.

— Что вы будете делать в Молдавии?

— Еду по обмену опытом, — сказала она. — Хочу узнать, как они добиваются такого прироста живого веса, откармливая телят в стойлах. А вы?

— Я просто так… Развлечься…

— Нехорошо оставлять жену дома одну…

— Нет, нет, — поспешно сказал Зутис. — Я не женат. Детей у меня тоже нет.

— А если все-таки… Меня зовут Эрна.

— Да нет, я правда не женат! Вилберт!

Глава 9

Председатель колхоза злился. Он видел насквозь этого субъекта, этого долговязого увальня, который пытался тут разыграть театр.

Уж председателю колхоза было ясно, чем закончится брак Эрны Бейнарович: этот тип ее обесчестит и смотается. Но председателю колхоза некуда было деться: он был словно в подарочном магазине, где хороший товар заворачивают вместе с никуда не годным и перевязывают крест-накрест розовой ленточкой. Этот тип был таким, что председатель с удовольствием вышвырнул бы его вон из кабинета, да еще спустил бы с лестницы, но в бухгалтерии сидела Эрна Бейнарович — «чистое золото» — и дожидалась конца разговора. «Чистое золото» была лучшей телятницей в районе. В Молдавии, в минуту помрачения рассудка она обвенчалась с этим прохвостом, который явился сюда, чтобы прибрать к рукам ее имущество. Председатель однако не сомневался, что «чистое золото» еще какое-то время будет крепко держаться за этого жулика, вот почему самое разумное — все-таки принять этого типа в колхоз.

— Ваша трудовая книжка? — строго спросил председатель, чтобы показать этому бандиту, что хотя он и женился на единственной простачке, но больше простаков в этом колхозе не найдет.

— У меня нет трудовой книжки, — скорбно отвечал бандит. Ни одна из записей в ней не сочеталась с его надеждами на будущее, поэтому не было резона книжкой бахвалиться.

— Где вы работали?

— В Молдавии… Грузил стеклянные банки.

— Без трудовой книжки!

— У меня есть справка. — Бандит положил на письменный стол красивый, отпечатанный на машинке бланк и в придачу рассказал о трагедии, в результате которой погибло несколько шестиэтажных домов вместе с его трудовой книжкой.

— Ташкентское землетрясение? — ядовито спросил председатель. — Полгода назад вы еще были прописаны в Риге, — перелистав паспорт, добавил он.

— Но я в Риге не работал. Я ездил в Среднюю Азию с геологическими экспедициями. По договору. Мы искали нефть.

— Почему, женившись, вы взяли фамилию жены?

— Я всегда, знаете, хотел избавиться от своей фамилии. Зутис! Ну разве это фамилия? Бейнарович — звучит совсем по-другому!

— Ну, тогда выбирайте бригаду — полеводческую или строительную?

— Лучше в строительную. — Однажды в исправительно-трудовой колонии Зутис полгода проработал плотником.

Эрну ждет тяжелый удар — однажды вечером она не найдет дома ни мужа, ни вещей — председатель был готов биться об заклад, что ждать такого долго не придется.

Но прошло полгода, а на Зутиса никто не жаловался. Председатель о нем забыл, и тогда о существовании этого субъекта ему напомнили совсем необычным образом.

— Этот тип даром отапливает свои парники, — информировали председателя. — Он соорудил такой ящик, черный изнутри, чтобы притягивал солнечные лучи и грел воду.

Механик потом рассказывал, как в том ящике циркулирует вода — подогретая скапливается наверху и по трубам течет к парникам, а вместо нее натекает холодная, и этот замкнутый цикл повторяется непрерывно, вода согревает землю в парниках, и потому у Эрны так рано поспела редиска, которую она продает ресторану в райцентре. И еще механик поведал, что в старом погребе, которым больше не пользуются, этот тип выращивает шампиньоны.

— Теперь он достает материалы для теплицы, — закончил механик свой рассказ. — По закону разрешается двадцать пять квадратных метров, но он будет строить ее в три этажа, чтобы получить семьдесят пять. И ведь не придерешься.

— А на работу в стройбригаде у него времени остается?

— Никто не жалуется…

Теплица существовала лишь в проекте, потому что Эрна была против и нетрудно было заметить, что она одержит верх. Если Зутис еще не сдался, то лишь потому, что ему просто больно бросить на полпути возможность обойти закон, и отказаться от идеи; которую он высиживал по вечерам. Ведь для него законы существовали лишь для того, чтобы хоть краешком обойти их.

Иногда он представлял себе судебный процесс, которого ждал, и изумленные лица заседателей — главный виновник, который нагреб тысячи, оказывается, намного честнее других, потому что добровольно отказался продолжать преступную деятельность. Только деньги… Да, деньги… И тогда он решил разыграть свой последний козырь. Конечно, столько денег, сколько он заработал на костюмах, у него уже не было. Но наличными оставалось еще тысяч двадцать. Он вытащит их из тайника и передаст в фонд государства. На суде это послужит для него самым большим оправданием, он предстанет просто святым. Если он заявит, что это деньги, которые он заработал, то ему поверят. А потом, сдав деньги, он напишет в Министерство легкой промышленности анонимное письмо, в котором потребует приравнять нормы расхода ткани в «Моде» к нормам на других предприятиях. Это будет второй его козырь. На суде он сможет тогда сказать, что считает все уже вполне улаженным, а если нормы действительно приравняют, то предприятие Аргалиса и Цауны остановится само собой и никакого суда вообще не потребуется. Конечно, лучше бы сначала послать письмо, потому что, если нормы уравняют и суда не будет, то нет и никакого смысла отдавать государству деньги, но в этом был известный риск, а рисковать Зутису совсем не хотелось.

Однажды, разыскивая в буфете запонки, Зутис нашел сильно выцветшую, засиженную мухами фотокарточку мужчины. На ее обратной стороне сохранились остатки желтого клея и строчки, написанные каллиграфическим почерком «На вечную память Эрне. Арвид Ф.» С фотографии смотрел ужасно серьезный мужчина с плотно сжатыми губами. На голове у него была фуражка, и фотография показалась Зутису знакомой.

— Был у меня такой кавалер по письмам, — мимоходом заметила Эрна. — Он страсть как красиво писал письма.

— Кто-нибудь из соседей что ли?

— Нет, он дал своему другу поучиться водить трактор, но случилась авария, и его посадили на четыре года…

Об этом событии Зутис тоже как будто слышал раньше, но подробностей припомнить не мог. Время, когда в библиотеке исправительно-трудовой колонии он помогал Джонгу советами в написании писем, кануло в далекое прошлое.

— Если он тут будет шляться вокруг дома, я его измолочу вместе с его трактором.

— У, сумасшедший! — угроза Вилберта пришлась Эрне по сердцу.

БИОГРАФИЯ ВИЛЬЯМА АРГАЛИСА

Глава 18

Дни сменяли дни, а неизвестность оставалась. Однажды, когда Вильям шел домой, мимо него проехал милицейский фургончик, помигивая синей лампой на крыше. Вильяму стало ясно, куда он едет, он даже почувствовал что-то вроде облегчения оттого, что эта неизвестность наконец закончится. Он зашел в продуктовый магазин и на все деньги накупил консервов и колбасы. Но фургончик, оказалось, спешил куда-то в другое место.

Через неделю он забрал у хозяйки конверт с надписью «Сыну», потому что надо было платить мастерам, которые возводили стены его замка. Расплатившись, он распорядился работы прекратить, потому что больше платить будет нечем.

Милиция дала ему время, поэтому он стал обдумывать, как сохранить хоть что-нибудь из приобретенного. Сначала он потащил мать к нотариусу и подарил ей начатый дом, потом надумал было перевезти к матери новую мебель, но смекнул, что милиция может прицепиться — куда подевались краденые деньги, докопается до дома и из-за какой-то пары стульев конфискует его. В это время позвонил Альберт и сказал:

— Зутис уже в тюрьме!

Вильяму показалось, что голос у Альберта радостный.

— Что же нам делать?

— Ничего. Каждый сам кузнец своего счастья. Не сумеешь, выковать — получится пшик.

— Похоже, что ты радуешься.

— Конечно, радуюсь. Если Зутис в тюрьме, значит он держит язык за зубами, и наши шкуры уцелеют. Я ведь говорил, что он будет молчать.

— Дай-то бог!

— Приезжай к нам ужинать, я сейчас буду жарить котлеты из кабанины. Минга тоже приглашает. — Да, это опять был жизнерадостный Альберт. — Минга тебе что-нибудь споет, мы купили электроорган.

У Минги было узкое, девчоночье лицо, длинные, прямые волосы, и никаких округлостей там, где они обычно бывают у женщин. Весила она хорошо если два пуда, носила карминно-красные или снежно-белые брюки, расклешенные внизу — они тогда входили в моду — и по своему образу жизни напоминала рысака на ипподроме, которому все же удалось выбросить жокея из коляски, и теперь, почуяв необычную легкость, он скачет впереди других лошадей или, сойдя с дорожки, делает круги по траве.

Она была юной, но не красавицей; ей всегда хотелось находиться в центре внимания, поэтому она выкидывала разные глупости, но этим привлекала внимание окружающих лишь на несколько дней. Это особенно причиняло ей боль. Тогда ее белые брюки — господи, каких только жертв она не принесла, чтобы заполучить их, потому что денег у нее не было! — тогда ее белые брюки заметил Альберт Цауна. Такая комбинация — седой, всегда благодушный мужчина и юная девушка — показалась Минге достаточно пикантной, чтобы завязать роман. К тому же взбунтовались ее предки, они гнали либо учиться, либо работать. Чтобы подавить их мятеж, Минга покинула родную квадратуру и ночевала у подруг, но это не было ни приятно, ни удобно. Внезапная возможность сделаться хозяйкой дома застала ее неподготовленной, но, осмотрев большой зал Альберта, — этот зал и еще маленькая комнатка достались Цауне после раздела квартиры домовладельца — она решилась на этот шаг и даже вышла бы за Альберта замуж, если бы это не выглядело так ужасно старомодно.

Альберт Цауна на своем веку изведал столько любовных приключений, что уж и не надеялся на то, что когда-нибудь увидит в женщине что-нибудь новое. Он протянул руку, чтобы сорвать Мингу, как сливу, и удивился, что ему это не удалось. Тогда он вспомнил о разнице в возрасте и о том, что Минга имеет какое-то отношение к искусству, в то время как он всю жизнь довольствовался сортировкой артикулов.

Жизнь с другими женщинами у Альберта протекала как по расписанию: рестораны, прочесывание магазинов, поездка в Палангу, лето в Юрмале, походы в гости к знакомым, где столы ломились от закусок, и между делом — какой-нибудь спектакль в театре или сентиментальный заграничный фильм. Минга в его жизнь внесла хаос. И разумом, и всем своим нутром он чувствовал, что та жизнь, которую ему предложила Минга, бутафорская, однако он охотно подчинился течению, потому что увидеть такие яркие берега с другой женщиной уже не надеялся.

В доме Альберта появились длинноногие лохматые субъекты с жидкими бороденками и такими же долговязыми девицами. Во время чтения стихов тут же на ковре они целовались, — Минга приказала отодвинуть стол в угол, стащила в одно место все одеяла и ковры, какие имелись в квартире, вычистила их пылесосом и теперь прямо на полу сервировала послеобеденный чай, а гости устраивались вокруг кто как умел. Приходили фотографы-фанатики показать свои художественные фотографии, художники, которые, правда, не умели нарисовать даже лошади, но зато говорили, что в красках умеют выразить тончайшие нюансы души. Приходили и молодые поэты — их ничего не стоило уговорить почитать свои стихи, но почти невозможно было остановить их чтение. Поздно вечером, после спектаклей, приходили молоденькие актеры — они еще только мечтали о ролях с текстом хотя бы в три предложения. Все они приходили сюда, потому что здесь они пользовались почетом, в этом маленьком обществе они ненадолго становились теми, кем желали стать в глазах всего большого общества.

У этих молодых людей денег не было — большое общество их работами еще не заинтересовалось, и Минга считала своей миссией удовлетворение их насущных потребностей. И поскольку делалось это на деньги Альберта, то ей это не доставляло особых трудностей. Альберт расходы воспринимал как само собой разумеющееся — если он хотел продолжать такие посиделки, то надо было платить. Разве за театр не надо платить? А для него в конце концов это было куда интереснее театра. Если он не позволит Минге хозяйничать так, как ей хочется, Минга сбежит. И кого он раздобудет взамен? Какую-нибудь женщину, которая начнет таскать его по ресторанам, где угрюмые типы жуют подгоревшие шницели? И будет ли этой женщине двадцать лет, как Минге? Да, Минга его муштрует. Сумасбродный генерал нашел себе сержанта и муштрует его. Волосы подстричь под Габена, бороду — под Хемингуэя. Виски напомадить, чтоб седина блестела. В дверь звонят, поди сюда, встань и стой прямо!

Друзья Минги — не бог весть какие поборники нравственности — оценили возраст мужа и старались завоевать благосклонность Минги — Альберту даже казалось, что некоторым из них эта благосклонность уже когда-то принадлежала, — однако Минга соблюдала дистанцию, хотя на словах восхваляла раскованность, как того требовала мода новой богемы.

Очень скоро Альберту эта дорогостоящая театральщина даже понравилась, он вошел в свою роль и играл ее хорошо.

Происходившее вокруг него напоминало ему игру, когда люди, взявшись за руки, мчатся по кругу в зале, друг друга заражая весельем. Он заражался молодостью.

— А что я потеряю? — прикрикнул однажды молодой Альберт на старого, расчетливого Альберта, который все-таки еще сидел в нем где-то в глубине.

В средние века в Западной Европе придворные балы приводили к разорению не только мелких герцогств, но и целых королевств, правители которых были помешаны на роскоши и внешнем блеске. Так что ничего удивительного нет в том, что в наши дни балы разоряют какого-то там завмага. В отличие от высокородных особ средневековья Альберт Цауна не мог увеличить свои доходы посредством организаций лотерей, перековывания денег или повышения налогов, но и его положение не было совсем безнадежным — Вильям Аргалис задолжал ему пять тысяч рублей.

И Альберт направился к нему.

Несмотря на прекрасную весеннюю погоду лицо Вильяма казалось хмурым. Вильям безгранично удивился, что нашелся человек, который думает, что у него есть деньги.

Альберт посоветовал продать дом недостроенным, но Вильям успел к нему привязаться, он простодушно надеялся за будущую зиму скопить денег на стройматериалы, а летом продвинуть строительство немного вперед своими силами: стены уже были сложены и подведены под крышу.

— Все это прекрасно! — Альберт рассердился. — Но я хочу получить свои деньги!

— За квартиру — девяносто… Мальчик приходит и выклянчивает около двадцати… На руки-то я получаю меньше двухсот пятидесяти. Вычеты!

— Мне все это до одного места, мне нужны мои деньги!

— Я могу тебе по вечерам сшить костюм. Хоть даром!

— Идиот, мне деньги нужны! Пусть тысячу для начала!

— Цветной телевизор тоже продать нельзя, сын приходит смотреть…

Альберт от злости заскрежетал зубами и убежал. В тот вечер убежал. Но на следующий день позвонил Вильяму и опять потребовал свои деньги. Наконец, выжал обещание, что Вильям подумает. Хотя думать-то было не о чем — единственное, что Вильям мог продать, чтобы отдать долг — это незаконченный дом. Может, ему продать только верхний этаж? Альберту до этого нет никакого дела, ему нужны деньги, потому что на книжке осталось рублей двести, с которыми Минга разделается быстро. Она привыкла к тому, что у Альберта деньги водятся всегда, поэтому тратила их, не считая. А напоминать ей о бережливости абсолютно бесполезно. На какое время ей хватит пяти тысяч? На год? Но все-таки это будет интересный год. А потом? Сбежит? Может быть. И все же не деньги привязывают Мингу ко мне, с воодушевлением думал Альберт, и в значительной мере он был прав. С самим Альбертом вряд ли ей трудно было бы расстаться, но с атмосферой, которую она сама создала, со званием хозяйки дома, с тем Альбертом, который своими седыми висками придавал этой атмосфере пикантность и уравновешенность — со всем этим в целом ей расстаться было бы трудно, без всего этого она почувствовала бы себя голой и замерзшей.

Вильям понимал, что деньги Цауне отдать надо, понимал, что добыть их можно, только продав дом, и все-таки медлил, ожидая чуда. Этот дом означал для него гораздо больше, чем думал Альберт, в воображении Вильяма этот дом уже давно был готовым дворцом, куда он приведет Беату. Дворец, в который вернется к нему Беата. Сюда она придет, даже если и не очень будет этого хотеть сама, но придет потому, что первым сюда придет сын. А мальчик придет — это он знал твердо. Мальчишка уже сейчас стремится к большей свободе, через год это стремление удвоится. У матери он спит на диванчике в проходной комнате, а у Вильяма он получит две комнаты с отдельным входом, и сможет возвращаться домой хоть поздно вечером, хоть рано утром. Через год у него уже будет подружка, некоторые уже в семнадцать лет женятся. Но Беата мальчика одного не оставит. И правильно сделает. Когда вся семья снова будет вместе, появится возможность немного ограничить свободу сына — это ему не повредит.

Но если придется продать дом, то все это останется лишь мечтой. За эти два дня, которые он выпросил у Цауны на размышление, Вильям перебрал в уме разные планы. Можно построить теплицу и зарабатывать на продаже зеленого лука или разводить нутрий — планов было много, только на их осуществление ушло бы несколько лет, а Цауне деньги нужны были немедленно.

Вильям боялся себе даже признаться, но мысли о деньгах всегда приводили к мысли о возобновлении предприятия. Через два месяца он мог бы отдать долг Альберту — а еще через два достроил бы дом, который в противном случае черт знает когда удастся закончить.

Цауна отрицательно качал головой. Против денег он не возражал, но разгребать горячие угли руками не хотел. Охотнее всего он получил бы деньги и потихоньку отвалил к своей Минге, а тут разыскивай следы Зутиса, узнавай, был ли суд или когда будет и что Зутис там наговорил.

Но Альберту не хотелось огорчать Вильяма, он чувствовал, что тот к своему дому прирос как гриб-трутовик.

И Альберт отправился на поиски Зутиса, чтобы доказать Вильяму, что для него единственный выход — это продать дом.

— Из тюрьмы его выпустили за недостатком улик, — рассказала о своем приемном сыне Альберту тетя Агата. — Он ведь умный.

Агата угощала Цауну вкусным кофе из цикория, который она поджаривала сама, и жаловалась, что ей уже трудно крутить кофейную мельничку.

— Дома пробыл всего часа два и опять исчез. Сказал, уедет далеко…

— И с тех пор никаких известий?

— Звонит по телефону. Холодно, говорит, там и вокруг медведи бродят, но зарабатывает хорошо. Так вот я тут и стерегу его имущество. Будешь проходить мимо — заходи на кофеек!

Новости, которые сообщила Агата, удивили Цауну и в то же время успокоили: так или иначе, а Зутис исчез — и милиция осталась с носом. Но вместе с Зутисом исчезла возможность шить костюмы. Подпольный цех из-за отсутствия руководителя ликвидировался сам собой, инвентарь пропал тоже. Денег для создания нового ни у Альберта, ни у Вильяма не было, поэтому на всем пришлось поставить крест.

Перед тем, как сообщить это Вильяму, Альберт вспомнил один свой давний разговор с Зутисом. Зутис жаловался, что у него мало портных, которые шьют пиджаки, а для шитья брюк людей он набрал достаточно. Он сказал, что таких, которым из-за детей приходится сидеть дома, немало. Не означает ли это, что цеха вообще не было, а на Зутиса работали у себя дома отдельные частники? Так или иначе, а таких частников Цауна тоже сумеет найти.

Тогда какая часть выручки полагалась бы Цауне? Две трети. Это уже капитал. Даже если Вильям намерен поработать всего несколько месяцев, все равно это капитал. Они с Мингой отправятся в заграничное путешествие, познакомятся с храмами искусства в Париже и Риме. Больше всего Альберта радовало то, что тогда им официально придется пожениться, чтобы можно было вместе путешествовать.

— Я поговорил с одним человеком, — через неделю сказал Альберт Цауна Вильяму Аргалису. — Он все уладит, но требует третью часть.

— Тогда все в порядке: мне одна, тебе одна и одна ему.

— Мне в голову пришла такая мысль… Надо бы поговорить с Вилитисом Сайсмаксом. Вы этот лишний десяток могли бы погрузить в его машину, и он отвозил бы домой, потом перегружал бы в свою, а мы с ним встречались бы уж после этого.

— Ты имеешь в виду шофера нашего пикапа?

— По-моему, он свой парень, я его знаю еще ребенком.

Вилитису сказали, что есть небольшая халтура, за каждую поездку — четвертак. Он клюнул сразу. Из-за того, что обещанный гонорар был небольшой. Если бы ему предложили сотню, он бы наверняка отказался. А деньги ему были нужны, он уже присмотрел себе расплющенные «жигули», а его «москвич» облюбовал кто-то из сельских.

Вильям обнаружил, что у Джонга по этому поводу нет никаких эмоций. Джонг не потребовал никаких объяснений, он только сказал:

— Хорошо!

ЛЕЙТЕНАНТ ДОБЕН, ЗАЙДИТЕ КО МНЕ!

Глава 8

На сей раз я не жду, когда в телефонной трубке раздастся: «Лейтенант Добен, зайдите ко мне!»

Я сам прошу принять меня, и меня сейчас же принимают. Шеф собрался уходить, на нем пальто, желтые перчатки, только шляпу он еще держит в руке.

— Пожар?

Я делаю вид, что не заметил иронии, и рассказываю не столько про Аллу Авдеенко, сколько про камни в кожаном мешочке. Для наглядности я подаю мешочек полковнику. Он взвешивает его на руке, кладет в шкаф шляпу и снимает пальто.

— Присаживайтесь, Добен…

На полпути к письменному столу он вспоминает, что оставил портсигар в кармане пальто. Достав его, Шеф устраивается в своем кресле.

Камни высыпаются из мешочка, постукивая по полированной поверхности стола.

— Сколько здесь?

— Четырнадцать.

— Документация об изъятии составлена?

— Конечно.

Лохматые усы вытягиваются вперед. Шеф словно приготовился свистнуть. Такую гримасу на его лице я вижу впервые.

— Вы не возражаете, если я закурю? — Рука уже тянется за портсигаром и вынимает черную, туго скрученную сигару.

Что бы он сделал, если бы я сказал, что у меня есть возражения? Черт тянет меня за язык, но я героически преодолеваю искушение.

Над головой Шефа как нимб нависает кольцо дыма.

— Я в таких камнях ничего не понимаю, — Шеф по одному бросает их обратно в мешочек.

— Это очень дорогие камешки.

— Сколько же они стоят?

— Даже ювелир не мог назвать их стоимость.

— Зачем нам эксперт, который не ориентируется в своем деле? В работе, за которую он получает зарплату.

— По-моему, ювелира на сей раз винить не в чем. Ювелир этот, кажется, знающий специалист и может определить и оценить ювелирные изделия, но в данном случае до бриллиантов еще далеко.

— Вы только что сказали — рубины.

— Я знаю, что шлифованный алмаз называют бриллиантом, но я не знаю, как называется шлифованный рубин. Может, тоже бриллиант?

— Если я этого не знаю, это еще не трагедия. Если вы не знаете — тоже не трагедия. Но, если не знает эксперт, то… Хотя бы приблизительно он должен знать.

— Этот мешочек за границей стоил бы приблизительно много десятков тысяч. В зависимости от рыночной конъюнктуры, уровня инфляции и так далее.

— Каких тысяч? Долларов? Франков? Марок? Пиастров? Говорите конкретно.

— Долларов. Я понял, что он говорит о долларах.

— Послушайте, Добен! Надо узнать, сколько эти камешки могут стоить у нас!

— Этого мне не скажет никто. Нешлифованными эти камни использовать нельзя, и отшлифовать их нельзя. В Советском Союзе никакое частное лицо не сможет. Только за границей. Наверное, за границей цена этих камней возрастает в десятки раз.

— Почему эти камни прибыли именно в Ригу? Не потому ли, что Рига — портовый город, и тут ежедневно стоят дюжины иностранных судов?

— Иностранцы теперь бывают повсюду.

— У иностранцев только карманы, а в кораблях — трюмы. Туристы через каждые две недели не возвращаются, а корабли — возвращаются. Например, финские и исландские — приходят за углем.

Я жду, когда он встанет и начнет ходить по кабинету: мне кажется, что напряженные размышления всегда связаны с ходьбой. Но Шеф продолжает курить сидя.

— Аллу Авдеенко тоже мне искать или этим займется кто-то другой?

— Узнайте, может она попала в больницу, может ее задержали работники другого отделения внутренних дел.

Алла Авдеенко на время заслонила Тамару Лакомову и ту женщину, которая погибла возле сто тридцать девятого дома.

Из своего кабинета пытаюсь дозвониться до Усть-Алимска. Ждите, говорят мне из недосягаемой дали. Голос кажется тоненьким-тоненьким.

Я размышляю, что значит горно-обогатительный комбинат, чем там занимаются. Наверное, отсеивают малоценную горную породу. Я знаю, что золото находят рядом с серебром и слюдой, что минералы в чистом виде почти не встречаются. Наконец, решаю, что не моя задача выяснять, как Авдеенко заполучила камешки, пусть это выясняет тамошняя милиция, достаточно, если я узнаю, куда девалась она сама и куда она эти камушки хотела сплавить.

В далеком Усть-Алимске неистовствует снежная буря и радиосвязь прервана. Мне советуют послать телеграмму, говорят, что отправят ее сразу же, как только буря утихнет. Я отказываюсь. Ночью я буду дома, может, хоть ночью получу разговор, если нет — телеграмму могу послать и завтра.

— Извините, звонит администратор из гостиницы «Феникс». Вы просили позвонить, если мы что-нибудь вспомним о той женщине.

— Может, мне зайти к вам попозже?

— Да нет, это такая мелочь. Уборщица видела, что она уезжала на такси.

— Я все же к вам зайду. Примерно через полчаса.

Усть-Алимск все молчит.

— Она закончила разговор по телефону, что-то записала на бумажке, побежала наверх и сразу вернулась… — рассказала уборщица «Феникса».

— В котором часу примерно это было?

— Около полдевятого, я закончила утреннюю уборку.

— Когда она сошла вниз, на ней уже было пальто, а на голове платок или шляпа?

— Этого я не помню. Я только помню, что это была она.

— Подумайте…

— Я в самом деле не помню.

— И что произошло потом?

— Потом она вышла на улицу, а я понесла в кладовку пылесос. Поставила, закрыла кладовку и пошла назад и тут увидела через стекла входной двери, как она садится в такси.

— В такси или просто в частную машину?

— В такси. Я точно видела.

Приехав домой, опять заказываю Усть-Алимск, и опять мне говорят, чтобы ждал или послал телеграмму.

Отыскиваю что-то из съестного, разогреваю и со скуки начинаю искать на книжной полке Гитину книгу о лекарственных растениях. Не могу найти. Рассердившись, складываю на пол все первые ряды книг и все-таки не нахожу. Пылинки, радостно планируя, садятся на мебель.

Наконец, звонит телефон.

— Лейтенант Добен, сначала я хотел бы извиниться перед вашей женой и сказать ей пару слов.

— К сожалению, это невозможно… — Про развод с Гитой на работе я никому не говорил. — Ее сейчас нет дома.

— Ну, тогда, Добен, извинитесь перед ней от моего имени. Завтра рано утром вы вылетаете в Симферополь. Мой шофер без пятнадцати девять будет возле вашего дома и отвезет вас в аэропорт. Он передаст вам билет на самолет, командировочное удостоверение, мои инструкции и несколько фотоснимков. Вы все поймете… Послушайте, Добен, у вас есть деньги?

— Немного есть.

— На неделю хватит?

— Думаю, хватит.

— И что вы теперь делаете?

— Жду разговора с Усть-Алимском.

— Хорошо, если бы вам до утра удалось с ним переговорить. Спокойной ночи! И не забудьте извиниться перед женой.

Шеф, очевидно, что-то выяснил без моего участия, если так срочно необходимо лететь в Симферополь.

Можно было бы сложить книги на место, но не хочется. Довольно быстро убеждаю себя в том, что сделаю это, когда вернусь. И даже расставлю книги по темам. Чего только человек не может себе внушить!

Надо позвонить Гите и сказать о «Лекарственных растениях». Набираю номер. Если подойдет не она, говорить не буду.

— Алло! — это Гита.

— Юрис говорит. Завтра утром выезжаю в командировку. Что мы будем делать с этой книжкой?

— Не знаю.

— Послушай, я оставлю ключи у соседей. Приходи и поищи сама.

— Но как же я так приду…

— Значит, ключи будут в соседней квартире. У меня есть другие.

— Ты надолго едешь?

— Сказали на неделю.

— Как ты решился позвонить?

— Я просто промолчал бы, если бы трубку снял кто-нибудь другой, а не ты.

— Ты неправильно думаешь о моей маме.

— На эту тему мы наспорились уже достаточно. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи!

Над Усть-Алимском все еще бушует пурга. Я ставлю телефон рядом с собой на тумбочку и ложусь спать. Засыпаю быстро и сплю крепко, так как телефон молчит. Молчит и тогда, когда выхожу из квартиры. Я вспоминаю, что однажды читал про снежную бурю, которая свирепствовала в течение нескольких недель.

Глава 9

Симферопольский аэропорт окончательно развеивает мои представления о теплых краях — в воздухе кружат тяжелые пушистые снежинки, под ногами полурастаявший снег… Троллейбусы собрались в кучку, потому что на горном перевале тоже снегопад, и надо ждать, пока расчистят снег. Наконец, я и трое попутчиков уговариваем таксиста ехать в Ялту.

Вдоль дороги мелькают корпуса санаториев, кое-где виднеются рощи карликовых дубков и ряды заснеженных кипарисов. Проезжаем перевал: справа над нами горы, слева — горы под нами, а мы сами в горах.

Мои попутчики — пожилая тетенька, которая едет из Ленинграда на месяц к родственникам, и два литератора, прибывшие на продолжительный семинар в доме творчества писателей.

Единственный, кто в таком пестром обществе чувствует себя непринужденно — это шофер. Он рассказывает о рыбной ловле, винах, своей жизни и жизни вообще.

— Сейчас не сезон. Сейчас к нам едет только всякая мелкая сошка… Председатели колхозов, директоришки… Летом им сюда путевки не достать! Летом им пришлось бы все равно кланяться или шапку снимать.

Он уже всего едал, всего пивал, всяких начальников видал, его уже ничем не удивишь.

Возле винных погребов Массандры оба литератора поклялись, что будут наслаждаться вином, потому что пить в Крыму что-нибудь другое по крайней мере неприлично.

Когда мы уже почти достигли Ялты, вдруг выкидывает номер ленинградская тетка. Ее, наверное, разозлило определение «мелкие сошки», которое относится и к нам. И вот теперь она обстоятельно расписывает, как неприятно, должно быть, на душе у человека, которому навязывают чаевые и еще более неприятное чувство испытывает тот, кто их навязывает. Шофер, правда, пытается что-то возражать в свою защиту, но уже поздно: оба литератора уже уловили тактику тетеньки и теперь чрезвычайно серьезно подчеркивают, какой огромной моральной силой должен обладать таксист, чтобы отказаться от лишних нескольких рублей и не съездить за чаевые по роже. Ведь каждый должен понимать, что шофер выполняет свою элементарную работу.

Я выхожу первым у главного почтамта.

Море зелено-синее. Каменные молы далеко выступают в искусственный залив.

В порту белый корабль, судя по флагу — итальянский.

Человек в дерматиновом плаще на краю мола забрасывает донки.

Склон, облеплен небольшими, выбеленными известью, домиками с многочисленными верандами и наружными деревянными лестницами; домики прячутся за каменными заборами.

Прибрежный бульвар — как витрина. Магазин лепится к магазину, кафе к кафе, ресторан к ресторану.

Под музыку и взвизгивания женщин крутится карусель.

Редкие современные многоэтажные здания, разместившиеся на полпути между морем и горными вершинами, с превосходством смотрят на распластавшийся город. И люди, люди, люди.

Мне надо зайти в милицию, там дежурный скажет, в какой гостинице мне заказали номер, однако, раз уж нахожусь недалеко от главного почтамта, то есть смысл зайти туда, потому что все равно в этом будет необходимость.

В кармане у меня две фотографии Аллы Авдеенко. Одна из них та, когда она жила в Усть-Алимске, более поздняя — примерно месяц назад — из Ялты. На обратной стороне ее рукой написаны даты и дарственные слова. Кроме того, у меня есть краткая справка, которую Шеф получил из Киева.

Авдеенко Алла Александровна родилась в 1949 году в Киеве. После средней школы окончила техникум пищевой промышленности и уехала работать в Усть-Алимск. Характер доброжелательный, уравновешена. Место жительства в настоящее время неизвестно, родственники письма адресуют в Ялту на главный почтамт «до востребования».

Последнее предложение Шеф подчеркнул. Сделал он это очень аккуратно — при помощи линейки.

Главный почтамт — крайнее здание на набережной, за ним — довольно большая площадь с памятником и декоративными насаждениями.

Судя по просторному залу, почта больше рассчитана на курортный сезон. Сейчас зал наполовину пуст. Письма «до востребования» выдают в нескольких окошках: вдоль двух стен тянется длинный стеклянный барьер. Приглядываюсь, замечаю над одним из окошек букву «А» и направляюсь туда.

— Извините, Алла Авдеенко здесь получает письма?

— А вам какое дело? — спрашивает симпатичная девушка.

Ясно: здесь без служебного удостоверения я ничего не добьюсь. Вскоре я узнаю, что Алла Авдеенко письма получает регулярно и — на получение таких сведений я и не надеялся — что она работает в пансионате на кухне. Что это за пансионат, девушка сказать не может, но она может объяснить, где он находится: троллейбусом доехать до кинотеатра «Спартак», потом свернуть налево, потом… Для того, чтобы заблудиться, ориентиров хватает, говорю я, но девушка считает, что заблудиться совершенно невозможно. Еще она говорит, что в пансионате работает ее подруга. Когда подруга однажды забежала к ней и стояла возле этого окошка, за письмом пришла Авдеенко, и они поздоровались. Работает ли Алла там и сейчас, девушка не знает, но мне уже достаточно и этой ниточки.

Пока я трясусь в троллейбусе, ветер разгоняет последние тучи, и сияет яркое весеннее солнце. Удивительно, но я и в самом деле не заблудился и уже вскоре иду вдоль забора из вертикальных железных прутьев со сплюснутыми концами, похожими на пики.

За забором — старый парк, по его дорожкам медленно прогуливаются группы людей. Наверно, эти прогулки предписаны врачом.

Дойдя до арочных ворот, замечаю в глубине парка несколько белых зданий архитектуры начала века.

В поисках кухни забредаю в большой обеденный зал.

— Вы кого-нибудь ищете? — спрашивает меня официантка.

— Я ищу Аллу Авдеенко…

— Подождите в коридоре, сейчас позову.

В коридоре зеленеют пальмы, отдыхающих ждут удобные кресла.

Появляется она — в белом халате, выглядит довольно высокомерной.

— Это вы меня искали? — спрашивает она.

— Если вы Алла Авдеенко, то я ищу. — Но я знаю, что это она — ведь я видел ее фотоснимки. Что заставило ее так поспешно покинуть Ригу и вернуться в Ялту? Так поспешно, что даже не хватило времени зайти в «Феникс».

— Я вас не знаю.

— Я из милиции.

— Что-нибудь случилось?

— Об этом я хотел бы спросить у вас.

Двери столовой открываются, и по коридору в нашем направлении движутся стайки сытых людей, теперь они напоминают мне медуз.

— Вы намерены долго расспрашивать?

— У меня командировка на одну неделю. Пока на неделю.

Она снимает халат и остается в том же платье, в котором снята на ялтинской фотографии.

— Пойдемте, я живу здесь недалеко.

Халат по дороге отдает кому-то из обслуживающих и просит отнести его на кухню.

Мы проходим мимо хозяйственных построек, мимо автомашины, из которой выгружают мороженое мясо, пересекаем узкую улочку и поднимаемся в гору.

Проходим через подворотню многоэтажного дома, идем мимо колодца и подходим к строению, которое я принял бы за дровяной сарай, если бы не многочисленные двери, тщательно покрашенные голубой масляной краской, с табличками номеров.

— Если вы ко мне из-за прописки, то должна сказать вам, что задержка произошла не по моей вине.

— Я не по поводу прописки.

Авдеенко отпирает дверь, и мы попадаем в крохотную кухоньку.

Комнаты значительно больше, проходную обогревает калорифер. И в проходной комнате, и в задней стоит по дивану и столу, шкаф, несколько стульев…

— Вы здесь одна живете?

— С подругой.

— Покажите, пожалуйста, свой паспорт…

Авдеенко открывает дверь шкафа, достает с полки пачку документов, перебирает ее и подает мне паспорт.

Я раскрываю и читаю. Сперва дважды про себя, потом вслух:

— Лакомова Тамара Викторовна…

Делаю вид, что мне не известна эта фамилия, потому что хочу увидеть ее реакцию.

— Извините! — Она спокойно встает. — Я вам дала паспорт подруги, мы храним документы в одном ящике. Потом она с нарастающим нетерпением роется на полке шкафа, но паспорта не находит.

— Не могли бы вы спросить у подруги, может она знает…

— Вы же видите, что ее нет дома!

— Может, она скоро придет?

— Может, придет, а может и нет.

Я кладу на край стола кольцо с коричнево-фиолетовым камнем и жду, когда она на него взглянет.

— Где вы взяли Тамарино кольцо?

— Это Тамарино?

Она осматривает кольцо внимательно.

— Да, это Тамарино. Его ей подарил Бейвандов.

Тогда я показываю ей фотографию. Ее высокомерие мигом улетучивается.

— Что это за фотография? Что с ней случилось? Скажите, что случилось с Тамарой?

— Ее больше нет.

— Как нет?

— Она умерла.

— Бейвандов ее убил, да?

— Этого я не знаю.

— Бейвандов! Это он! Конечно, он!

Когда Алла Авдеенко уехала из Усть-Алимска, ей было все равно, куда ехать. Сначала она думала о Средней Азии, но потом решила — в Ялту.

Мне надо было забыться, — сказала она. — После северной тишины хотелось чего-нибудь совсем другого…

— Почему вы оставили Усть-Алимск?

— Могу я на этот вопрос не отвечать? Это абсолютно никакого отношения не имеет к Тамаре.

— Договоримся так… Если мне потом покажется, что без этого ответа на вопрос мне не обойтись, я его задам еще раз — и вы ответите.

Летний отдых подходил к концу, в курортном городе это означало свертывание производства, подготовку к зимней спячке, объявления о найме исчезли с досок, кое-где еще сдавали комнаты.

Будучи по специальности технологом пищевой промышленности со стажем, Авдеенко обошла кафе, кондитерские и рестораны, однако безрезультатно. Так она и попала в припортовое кафе, где Тамара работала официанткой. Алле и здесь отказали, но в тот момент Тамара оказалась поблизости и сказала, что знает пансионат, где нужен сменный шеф-повар. Кончилось тем, что Тамара предложила проводить Аллу, так как пансионат находился недалеко от ее дома.

— Когда она узнала, что мне негде остановиться, — продолжала рассказывать Алла, — она сразу отдала мне одну из своих комнат. Я, конечно, была очень рада.

— Когда она предлагала комнату, она имела какую-то определенную цель?

— Нет, она всегда готова была помочь другому. Так я и поселилась в этой проходной комнате.

— И вам ни разу не хотелось отсюда уйти?

— Захотелось. И очень скоро.

— И почему же вы не ушли? Некуда было?

— Из-за Тамары. Думала, без меня девчонка совсем собьется с пути. Она была настолько же наивна, насколько легкомысленна, и в выборе приятелей у нее здорово хромало чувство меры. Я пыталась ее хоть как-то образумить. Но она просто не могла, чтоб за ней не приударяли. С месяц назад Тамара привела ночью Бейвандова. Сначала он назвался инженером, потом сказал — студент-заочник, а еще позже — руководитель рудника и начальник геологической экспедиции на Памире. Он всегда хвастал деньгами, щедро угощал и однажды в приливе особой щедрости подарил Тамаре дорогое кольцо с топазом. Он притворялся очень ревнивым. Из-за своей ревности мог целый день просидеть в кафе у Тамары и уже ночью вместе с ней приходил домой. Он пытался познакомиться с музыкантами в кафе. Угощал их, но близкой дружбы не добился.

Алла слышала, что он злился и упрекал Тамару. «Ты скажи этому Жозефу, что я подарю ему тарелки из чистого золота, если он мне поможет!» — обещал Бейвандов.

— В чем поможет? — спрашиваю я.

— Не знаю, — отвечает Авдеенко.

— Кто такой Жозеф?

— Ударник в оркестре кафе. Вообще скользкий тип. В кафе обычно крутятся иностранные моряки, когда их корабли заходят в порт. Однажды Тамара показала на какой-то корабль и сказала мне: «У Жозефа праздник, сегодня он сделает большие деньги, на этом египтянине у него друзья».

— Значит, Бейвандов искал контакт с Жозефом, а Жозеф относился к этому отрицательно?

— Так я поняла.

Четырнадцатого февраля, придя с работы, — Алла ту неделю работала во вторую смену, да еще ее задержали кондитеры, которые забыли о шафране, и вот пришлось идти на склад и разыскивать его там — Авдеенко услышала в квартире отчаянные крики.

«Не бей, милый, не бей, мне больно! Ой, как больно!»

«Воровка ты грязный! Буду бить, пока не отдашь или пока не убью совсем!»

«Ты сам, наверное, где-то потерял!»

«Вот тэбе, дрянь, еще!» Последние слова заглушил отчаянный вопль Тамары.

Алла услышала это, открывая дверь. Потом она отважно бросилась в комнату подруги.

Тамара и Бейвандов были полуголыми. Тамара на диване выла от боли, Бейвандов с искаженным от злости лицом потрясал кулаками.

— Он был настолько взбешен, что чуть и на меня не напал, — рассказывает Авдеенко. — Но я сказала, что сейчас же вызову милицию. Это Бейвандова немного охладило, но он еще долго не мог уняться. Странно, но Тамара тоже не хотела, чтоб я вызывала милицию. Потом она вроде даже помирилась с Бейвандовым — и оба уговорили меня ложиться спать.

— А что у Бейвандова пропало?

— Я не знаю.

— Может, документы? Сберкнижка или какая-нибудь вещь…

— В тот вечер у него исчез талисман, но ведь не из-за талисмана же он так буйствовал.

— Что за талисман?

— Обычно он его не снимал, даже ложась спать. Такой кожаный мешочек с осколками камней родного Памира. Он носил его на шее на шелковом шнурке.

— Он вам их показывал когда-нибудь?

— Нет, но я однажды пощупала. Какие-то камешки.

— И что было потом, когда вы ушли спать?

Алла проснулась от ужасного крика. В дверях задней комнаты стоял Бейвандов и что-то кричал на непонятном языке. Потом он забежал к себе в комнату, схватил одежду и бросился во двор.

Утром Алла поняла, что Тамара от Бейвандова сбежала.

— Бейвандов больше здесь не показывался?

— Нет, потом я его больше не видела.

— Почему вы не сообщили в милицию об исчезновении Тамары?

— Я уже собиралась это сделать, но сначала зашла к ней на работу, и там мне сказали, что Тамара отпросилась на целый месяц навестить родственников. Тогда я решила подождать.

— А были у нее родственники?

— Не заметила, чтобы она когда-нибудь писала им письма… Наверное, есть родственники, потому что сюда в Ялту она приехала всего несколько лет назад.

— Еще два-три вопроса, и я не стану больше вас мучить. У Тамары в Риге были знакомые?

— Были. Знаю определенно. Один разведенный. Она всегда говорила, что надо бы как-нибудь отпроситься и съездить на пару недель в Ригу повеселиться.

— Кто этот знакомый?

— Я не знаю. Совершенно ничего.

— Может быть, осталась записная книжка или какая-нибудь фотография?

— Записная книжка лежала на полке в шкафу вместе с документами, но она либо уничтожила, либо взяла с собой. Может быть куда-нибудь спрятала от Бейвандова.

Теперь у меня остался один вопрос. Я думаю, как поделикатнее его задать.

— Допускаете ли вы, что Тамара могла украсть?

— У меня нередко в шкафу лежало по пятьдесят рублей и больше, но она никогда не трогала.

— Вы уходите от ответа.

— Не слышала, чтобы она у кого-нибудь что-либо украла.

— Вы опять уходите от ответа. У вас есть какие-то подозрения?

— Когда, бывало, Тамара подвыпьет, она начинала говорить по-блатному. На Севере я достаточно наслушалась. Поэтому я поняла, что ей довелось довольно долго жить среди блатных. Слишком уж хорошо она знала жаргон.

Остаться в Ялте на ночь? Могу еще успеть на московский самолет, а если повезет, то в Москве и на последний рижский рейс. В худшем случае я приеду в Ригу утренним поездом. Чего я добьюсь, если останусь на ночь в Ялте? Разве только получу биографические данные о Лакомовой в отделе кадров треста кафе, но их можно запросить и по телефону.

Я снова в такси. Меня везут в симферопольский аэропорт. Должно быть так же, только дрожа от страха, сидела в такси и Тамара, когда с добычей и паспортом Авдеенко бежала от Бейвандова. Наверно. Теперь я знаю, почему у нее не было ни платка, ни шарфа, ни перчаток. Интересно, умышленно или нечаянно она взяла не свой паспорт? Если предвидела, что Бейвандов станет ее преследовать, то, может, и умышленно.

БИОГРАФИЯ ВИЛЬЯМА АРГАЛИСА

Глава 19

К тому времени, когда начали увядать июньские венки, развешанные на гвоздях накануне праздника Лиго, в цех нагрянула комиссия из министерства. По шуму, с которым ворвалась комиссия, беспристрастный наблюдатель сразу решил бы, что ничего особенного предпринимать она не собирается.

За день до появления комиссии Вильяма вызвали к главному инженеру Валентине Мукшане.

С течением времени прежнее резкое отношение Мукшане к Вильяму изменилось, и в последнее время она старалась к нему относиться даже по-дружески. Казалось, что она неравнодушна к Джонгу, и может, поэтому старалась заручиться поддержкой Вильяма — ведь они работали бок о бок и ежедневно виделись десятки раз.

— Присаживайтесь, Вильям! — Валентина пыталась скрыть свою небольшую озабоченность. — Завтра в вашем цехе будет комиссия из министерства, нам следовало бы согласовать наши точки зрения…

— Попробуем.

— Мне трудно будет рассказать, лучше прочтите сами, — Валентина подала Вильяму письмо, написанное на машинке, закурила папиросу и в ожидании стала пускать дым в потолок.

«Уважаемый Андрей Павлович!» — писал корреспондент. — «Со всей серьезностью и глубиной я исследовал тот славный путь, который под Вашим руководством прошла фабрика «Мода», однако хочу высказать несколько замечаний…»

Замечания заняли несколько страниц. Это была аналитическая статья о нормах расхода материала на различных швейных предприятиях Риги, Москвы, Ленинграда, Киева и за границей. Весь этот обширный анализ понадобился автору для того, чтобы доказать, что в «Моде» на один костюм расходуют материала больше, чем на других предприятиях, и чтобы в конце письма в десяти строчках выразить по этому поводу изумление, возмущение и надежду, что директор и есть тот настоящий человек, который безжалостно искоренит расточительность, как крапиву на огуречной грядке.

Письмо неразборчиво подписал то ли Фелдманис, то ли Элдманис, или кто-то в этом роде.

— Конверт есть?

— Штамп рижский. — Валентина закурила вторую папиросу. — Заказное, но обратного адреса нет.

Вильям только недавно возобновил работы по внутренней отделке дома, только что пообещал Ролису мотоцикл за хорошие отметки при окончании школы — это должно было ускорить переход сына в дом отца, так как при доме имеется гараж, а в Риге мотоцикл пришлось бы держать прямо во дворе, чего не может пережить ни один юноша, любящий технику.

Долг Дауне уже не давил на совесть Вильяма — предприятие «Аргалис, Дауна и Еще Кое-кто» приносило прибыль, куда большую, чем во времена Зутиса, однако Вильям из-за больших расходов постоянно испытывал недостаток денег, а будущие доходы были распределены уже на несколько месяцев вперед. В этом месяце он, например, рассчитается со штукатурами, купит обои, паркетные плитки и мотоцикл сыну, а в следующем надо раздобыть насосы и котел для отапливания теплицы: ему доказали, что строить дом без теплицы — грех, потому что это так шикарно, когда жена (когда Беата) в феврале в мороз поставит перед гостями тарелку с только что собранными помидорами.

— Что это за тип? Чего он добивается? — спросил Вильям у Валентины.

Валентина нервно пожала плечами.

— Если после этого письма мы уменьшим нормы расхода материала, он попытается отсудить премию за рационализаторское предложение. Другой причины я не вижу. Юрист считает, что подавать в суд в расчете на премию несерьезно, но этот Фелдманис или Элдманис, очевидно, не понимает.

Вильям заставил себя улыбнуться.

— Вспомните, Валентина, — говорил он, захлебываясь словами, — вспомните, как я начинал. Помните, я тоже, сидя за письменным столом, высосал из пальца огромную экономию. И все было обосновано, все было хорошо продумано, я только об очень простой истине забыл: письменный стол — это письменный стол, а закройный цех — это закройный цех, с вполне конкретными условиями труда. У этого Фелдманиса просто-напросто нет представления, как производится наша продукция, он навыписывал из каких-то журналов цифры и… Значит, именно из-за этого письма и явится комиссия из министерства?

— Они тоже получили письмо с таким же содержанием. Примерно с таким же.

— Я не спорю, какие-нибудь сантиметры и мы могли бы сэкономить, если хорошенько поднатужиться…

— Выслушайте, Вильям, мой совет! Если мы покажем, что способны сэкономить хоть один сантиметр, с нас спросят два, если покажем, что способны на два, спросят четыре. В комиссии будут люди, с которыми мы за долгое время дружно сработались, но будут и молодые, среди них бывают недоумки, которые любят выскочить… Не дай бог, если они ухватятся за этот один сантиметр… Они об этом целые дни, а может и годы будут говорить!

— В котором часу завтра ожидается комиссия?

— В час.

— Я отберу самые узкие тюки и приготовлю выкройки больших размеров. Комиссия будет счастлива, если вообще сумеет уложиться в норму… С вашего разрешения, конечно.

Валентина засмеялась. У нее был исключительно звонкий смех, никогда раньше Вильям не слышал, как она смеется.

— Разрешить я не могу вам ничего, ведь у нас с вами и разговора никакого не было.

На следующий день решением комиссии гражданин Элдманис или Фелдманис, или как его там, был признан идиотом, одержимым манией доброй воли, но из-за отсутствия обратного адреса официальный ответ ему послать не могли.

Справедливости ради надо заметить, что автор письма, который скрывался под псевдонимом Фелдманис или Элдманис, не очень-то разбирался ни в кройке, ни в шитье. В настоящее время он занимается сельским хозяйством, зовут его Вилберт Зутис, и отнюдь не возвышенные мотивы побудили его писать директору «Моды» Андрею Павловичу.

Когда Вилберт поливал шампиньоны теплой водой, у него появилась мысль, что письма могли бы благожелательно настроить судей, когда он вместе с Аргалисом и Цауной сядет на скамью подсудимых. Он даже представил себе, как встает и говорит полушепотом:

«Уважаемый суд, я сделал все, чтобы прекратить деятельность преступной группы, я был твердо убежден, что она действительно прекратилась и только поэтому я не сделал милиции личное письменное признание. Уважаемый суд имеет возможность убедиться в правдивости этих слов — мой адвокат приобщил к делу квитанции обоих заказных писем, они прикреплены к положительной характеристике, которую подписал председатель колхоза «Вирпени».

Кроме того, Зутис надеялся, что в «Моде» действительно сократят нормы расхода ткани, и бывшим компаньонам хищение больше не удастся. А если хищение прекратится, то появилась бы и реальная надежда на то, что оно канет в омут забвения.

Хотя рост материального благосостояния у мошенников был разным, кое-что перепадало и тем, кто был помельче.

Джонг был доволен, что впервые в жизни получил какую-то независимость, он казался себе более важным и значительным. Он жил у сестры, набил полный шкаф консервативными двубортными костюмами и развлекался почти по-пуритански — ходил в оперу и оперетту, сытно ужинал в ресторанах, не увлекаясь выпивкой, и среди официантов и швейцаров слыл как клиент, дающий щедрые чаевые.

Об устройстве своей жизни Джонг почти не заботился. Так много разных женщин пытались устроить его жизнь, что ему даже думать на эту тему уже не хотелось. Он решил, что пока надо радоваться жизни как таковой, а уж потом какая-нибудь охотница с сетями для него найдется.

На вечер, который устроила «Мода» в честь Женского дня, Джонг явился в суперэлегантном желто-коричневом костюме в полоску, великолепно танцевал вальс и танго, выделывая разные туры, целовал дамам ручки и угощал их в буфете шампанским.

После танца Валентина Мукшане пригласила его за столик, где сидела администрация: выглядело не совсем красиво, что за ним сидят одни женщины: Андрей Павлович подхватил насморк, и жена не выпустила его из дома.

Джонг по очереди танцевал со всеми дамами за своим столиком, произнес с полдюжины толковых тостов — писание красивых писем не было единственным его призванием — и предложил в этот вечер петь песни только о женщинах.

— В тихом Кемери, в тихом домике, жила Аннушка, раскрасавица… — начал он сильным голосом, и весь зал подхватил.

Джонг стал как бы центром зала, конечно, это произошло оттого, что сидел он за столиком администрации, потому что в «Моде» никто не мог соперничать с ним в солидности, а остальные мужчины были здесь просто приглашенными.

Джонг рассказывал своим дамам допустимо пикантные анекдоты и удивил их тем, что регулярно посещает оперу, а также рассказал, какие интересные разноцветные перья бывают на шляпах у героев.

Валентина приметила Джонга давно: да и как можно не заметить мужчину на фабрике, где сильный пол не превышает пяти процентов общего числа работающих, но она никогда и подумать не могла, что он может быть таким остроумным и приятным кавалером. Она смотрела на Джонга слегка прищурившись, грудь ее волновалась, она ждала дамский танец. Она сегодня была одета с изысканной элегантностью и даже курила не папиросы, а сигареты, чтобы не нарушить этой элегантности. Валентина ждала дамский танец, чтобы пригласить Джонга и, пока еще другие пары не поднялись, танцевать с ним посреди пустого зала, потому что ей так нравилось и танцевала она хорошо.

Джонг тем временем рассказывал необыкновенные случаи из жизни известных актеров, о которых наслушался, будучи рабочим сцены. За столом он держался свободно, ему не приходилось думать, как и чем едят маслины, как держать поданную салатницу и в какие рюмочки наливать ликер — посещая рестораны, тоже можно кое-чему научиться.

Приглашение Валентины на танец подсказало Джонгу, что он ей не неприятен, но его все еще смущали ее элегантность и занимаемая должность.

И в конце вечера он попросил у Валентины разрешения проводить ее домой и не получил отказа.

На улице стоял леденящий холод. Валентина была в шубе, мягкость которой чувствовал и он. И сознавая, как великолепно они выглядят вместе, он как бы свысока поглядывал на прохожих.

На улице Джонг внезапно лишился дара речи — они шли молча. К счастью, Валентина истолковала это по-другому. Джонг вдруг попал в ситуацию, в какой раньше не бывал. Рядом с ним шла женщина, которая ему очень нравилась, но которая знала, что он всего-навсего заведующий каким-то складом. А не знай она этого — что бы изменилось? Она умная и образованная, такой не наболтаешь, что он заместитель директора, и не наплетешь что-нибудь про собрания, она спросит конкретно, ей не наплетешь и про то, что его ждет государственная премия за чертежи — стоит ей спросить его про линии «А», про пунктирные или осевые линии — и он тут же сядет в лужу, потому что про эти линии слышал только краем уха. Нет, тут его виды невелики, поэтому лучше отступить с честью.

— Мы пришли, — Валентина остановилась возле нового многоэтажного дома. — Я живу здесь.

— Было очень приятно познакомиться поближе, — пробубнил Джонг, целуя протянутую руку.

— Благодарю… Не хотите ли чашечку кофе?

Джонг не был бы Джонгом, если бы в конце концов не ляпнул что-нибудь невпопад.

Когда Валентина поставила на стол дымящийся кофейник и печенье, Джонг стал плести, как в будни он обычно пьет гранулированный кофе «Негзпеу» и таким образом каждое утро экономит несколько минут. На прямой вопрос, где можно достать такой кофе, Джонг, разумеется, ничего не мог придумать лучшего, кроме «дяди в Австралии», который присылает ему посылки. Ткань для всех его костюмов куплена не в комиссионке, как можно было бы подумать, а прислана тем же дядей. Кофе «Негзпеу», по его словам, упакован в коричневые жестяные банки с золотыми надписями и герметичной крышкой.

— У вас старый и богатый дядюшка, — сделала вывод Валентина, усевшись рядом с Джонгом. Кофе был сервирован на лакированном журнальном столике, и сидеть можно было на кушетке со спинкой или в кресле, но, войдя в комнату, Валентина открыла окно, и теперь кресло оказалось на сквозняке.

— Он недавно умер. Оставил довольно приличное наследство, но мне сказали, что налоговые отчисления будут большими. Я принесу как-нибудь и покажу фотографии похорон — красивые цветные снимки.

То, что он нашелся, что пообещать, вернуло Джонгу уверенность в себе, и он рассказал Валентине, что у дяди мастерская по производству портфелей, и один такой портфель он прислал ему. На уголке тиснение «Р1ох 5 Со Мас1е т АихДаПа». Дядюшка — брат отца, поэтому и фамилии одинаковые.

Как близко она сидела, как была элегантна и соблазнительна!

Джонг обнял ее за талию, с минуту они сидели, словно боясь пошевелиться. Рука Джонга электризовала Валентину, но она умела подавить любую свою страсть, хотя потом кусала подушку и плакала навзрыд.

— Кофе выпили, пора домой! — сказала она и медленно поднялась. Джонг почувствовал себя так, словно на него выплеснули ушат холодной воды.

Она убирала посуду, он в коридоре начал одевать пальто. Она остановилась в кухонных дверях и сказала:

— Извините, Арвид, мне уже не пятнадцать лет и потому меня не увлекают дешевые приключения.

— Правильно… Вы правы… С глубочайшим уважением… — Джонг поторопился распрощаться.

— Обещайте, что придете в гости… Я по вечерам почти всегда дома… Вы в шахматы играете?

Это был второй ушат, но он перенес его с достоинством.

— Я постараюсь достать билеты на «Тангейзер»…

Квартира тридцать восемь, запомнил он, спускаясь вниз по лестнице.

Глава 20

Вильяму попались не самые плохие мастера, но и они были избалованы не меньше, чем остальные их собратья по ремеслу, для которых лихорадка дачного строительства в окрестностях Риги явилась просто золотой жилой. Плотники, каменщики и штукатуры стали настолько привередливы, что о сдельной работе больше и слышать не хотели, и лишь приличия ради оправдывались тем, что хозяин, может быть, не сумеет вовремя подвезти материалы, и тогда у них возникнет простой. Но они могли и не оправдываться, потому что из-за недостатка специалистов хозяева будущих дач все равно были вынуждены принимать любые их условия. Вначале мастера требовали за вечер по десять рублей на человека, потом пятнадцать, а когда им безропотно платили и столько, они установили твердую цену — двадцать рублей на человека плюс обед с водкой. Работали они бригадами, среди них случались люди, прекрасно ориентировавшиеся в трудовом законодательстве, поэтому после каждого академического часа все пятнадцать минут курили. Когда хозяин был рядом, а им очень хотелось подольше покурить, на все вопросы они отвечали с нескрываемым превосходством знатоков: «Сохнет. Надо подождать, пока затвердеет. Надо ждать, пока усядется». Получая новый заказ, они по крайней мере раза три выбегали за калитку. «Нет, нет! За это мы не возьмемся, это такая работа, за нее вы вообще не сможете заплатить!» — и позволяли хозяину поймать их на улице и втащить обратно.

Видя, как тает последний снег, столичные прорабы в ужасе стучали зубами: они знали, что скоро перелетные птицы расправят крылья. Прорабы безоговорочно подписывали заявления об отпуске, ибо тогда по крайнем мере к августу можно было ждать этих бродяг обратно. Им обещали квартиры, премии и места в детских садах. А если отпуск за свой счет не предоставляли, перелетные птицы писали заявления об увольнении, и тогда суд был на их стороне. Они имели такие специальности, которые требовались всюду, и им не приходилось волноваться, что осенью, когда индивидуальное строительство закончится, они останутся без работы.

Вильям со своими строителями договорился, что обедать за счет хозяина они будут в ресторане, однако, все равно каждую свободную минуту ему надо было находиться рядом: то не хватало цемента, то вовремя не привезли обещанный кирпич, и все это он должен был оперативно и быстро улаживать, чтобы меньше пришлось — платить за простои. Он часто ночевал во времянке, которую кое-как оборудовал. Никто, кроме Цауны, о его доме не знал; начальнику закройного цеха глупо бахвалиться строительством дома даже в том случае, если на работе нечем поживиться. Всегда найдется завистник, который соответствующим инстанциям сообщит о своих сомнениях относительно честности домовладельца, после чего обычно следуют долгие унизительные и неприятные проверки.

Однажды, когда Вильям в очередной раз остался ночевать во времянке, его разбудил очень энергичный стук в дверь. На дворе уже совсем стемнело, он сразу не мог нащупать выключатель, поэтому сонно спросил;

— Кто там?

Стук прекратился, в тонкую фанерную дверь толкнули плечом, тоненькая замочная щеколда выскочила из паза, дверь распахнулась, и в комнату ворвалась Ирена.

— А-а, вот вы где!

Когда Вильям включил свет, Ирена бросилась искать соперницу за плитой и под кроватью.

— Сдурела что ли! — прикрикнул на нее Вильям.

— Чей это дом? Почему ты здесь? — Ее глаза пылали от гнева.

— Если сейчас же не успокоишься, вызову «скорую помощь», — пригрозил Вильям. — Дура-истеричка!

— С кем ты путаешься… Как тебе не стыдно… Я тебя люблю… — В слезах причитала она.

Как он не догадался, что Ирена рано или поздно его выследит! Теперь ничего другого не оставалось, как рассказать ей правду. Полуправду.

— Дом принадлежит моей матери, глупышка! — он гладил ее, усадив на край топчана. — Она старый человек, сама уже почти ничего не может, кому-то за мастерами ведь надо присматривать.

— Когда ты меня познакомишь со своей матерью?

— Мне надо ее к этому подготовить, она очень тяжело переживала мой развод, — уклончиво ответил Вильям и стал помогать Ирене раздеваться.

— Какая я противная! Как я могла так о тебе подумать! — сокрушалась Ирена сквозь слезы. — Но ты должен меня понять. Я тебя очень люблю.

Вильям не заснул почти до утра.

«Как избавиться от этой козы? — думал он. — Как я от нее отделяюсь, когда дом будет готов?» Пока он уговорит ее придержать язык за зубами, ссылаясь на завистников и других недоброжелателей, но станет ли она молчать, когда он попытается отделаться от нее? Есть только один выход — когда закончится строительство дома, придется исчезнуть из «Моды».

Пусть мальчик переселяется уже теперь, пусть Ирена здесь пока помогает хозяйничать, а он успеет перейти в какое-нибудь ателье индпошива, и тогда ему Ирены нечего бояться, тогда он найдет какую-нибудь причину для скандала — и пусть она убирается, куда хочет, а сюда придет и будет хозяйкой Беата.

Глава 21

В лесу, через который Вильям шел со станции, уже цвел вереск, и он подумал, что это к ранней зиме, уже и клин диких гусей пролетел несколько дней назад, был слышен их гогот, а сосед, у которого были пчелиные ульи, рассказывал, что пчелы закрывают воском свои медовые соты.

На березках в аллее листья еще не пожелтели, но выглядели сухими, в саду соседа справа сгребали в кучу и сжигали гороховые стебли, по другую сторону дороги, раздевшись до пояса, мускулистый мужчина копал землю: на солнце было еще достаточно тепло.

Дом Вильяма виднелся издалека из-за красной, покрашенной суриком крыши, а еще и потому, что он был выше и больше остальных домов в округе.

Когда Вильям подошел ближе, он все не мог насмотреться на своей красивый яично-желтый забор. Вначале он не соглашался, чтобы забор красили в желтый цвет, ему казалось — слишком ярко, но художник нарисовал эскиз. Яично-желтыми были также оконные рамы, дверь гаража, ступеньки веранды, забор и еще какие-то разбросанные по фасаду четырехугольники — в комбинации с остальными красками, с зеленью сада, темно-красными пионами, с вьющимися растениями, усеянными мелкими цветочками, с ледяным блеском теплицы, желтый цвет выглядел просто великолепно, он согласился. Все же до самого последнего момента он боялся — вдруг ошибся. Теперь у него сердце было спокойно. Он мог гордиться своим домом.

Все три маляра сидели на ступеньках и пили пиво.

— Привет, начальник! — салютуя бутылками, поздоровались они.

— Привет, привет! — подходя по посыпанной гравием дорожке, весело отозвался Вильям. — Все в порядке?

— Присаживайся, начальник! — для Вильяма освободили местечко. — Выпей пивка!

В кружке, который образовали мужчины, стояла дюжина пивных бутылок, несколько из них были еще не раскупорены. Вильям отказался.

— С нашей стороны, начальник, все в порядке!

Интонация была многозначительной. Вильям вынул из портфеля и протянул им довольно пухлый конверт.

Маляр достал из него пачку денег и стал медленно пересчитывать, откладывая каждую сотню отдельно в сторону, на край ступеньки.

— Правильно, начальник, — сказал он, кончив считать, собрал пачки, вложил обратно в конверт и сунул в карман. Доли маляров были неодинаковыми, но в присутствии посторонних они обычно не рассчитывались.

Вильям удивился, услышав в доме стук молотка.

— Там еще работают?

— Телефон проводят.

Это было радостное известие, потому что Вильям не надеялся на телефон в ближайшие годы. Теперь он увидел и провода, которые от столба на улице тянулись к веранде.

— Мы в расчете? — спросил маляров Вильям еще раз, потому что скорее хотел поговорить с телефонистами, чтобы они установили параллельные аппараты также в погребе и на верхнем этаже — мальчику ведь звонить будут чаще, чем ему и Беате, бегай тогда по лестнице вверх-вниз к телефону.

— Все честь честью, начальник!

— Я только хочу еще попросить, чтобы вы собрали пустые бутылки…

— Хорошо, мы по пути сдадим!

В доме еще не все было закончено. Еще ковали дверные ручки и каминную решетку, еще недоставало дубовых панелей для гостиной и фаянсовых плиток для ванной, но это уже были мелочи.

— Здравствуйте, как дела?

— Вы хозяин?

— Вроде бы! — Вильям коротко и счастливо засмеялся. — Вроде бы.

— В таком доме и я бы не прочь пожить…

— До станции далековато… — Повод для недовольства всегда можно найти.

— Дайте мне одну комнату хоть в десять раз дальше от станции, и я буду рад, — крикнули с верхнего этажа. Говоривший стоял в конце лестницы и орудовал молотком. Оба телефониста были молодые парни.

— Вы еще и не такие дома успеете построить…

— Я уже коплю. У меня на книжке скоро будет сто рублей, — подтрунивал тот сверху. — Сколько времени вы копили?

— Кончай, а то халтуру спугнешь! — крикнул тот, что стоял рядом с Вильямом.

— Я, ребята, хотел договориться насчет параллельных телефонов. Можно это?

— Подумаем.

— Аппараты сами достанете или мне искать?

— Достанем. Покажите только, где вы эти телефоны хотите ставить.

Вильям взял план дома, по которому телефонисты работали, и поставил на нем крестики.

— В погребе тоже?

— Но ведь оттуда мы не услышим, что наверху звонят. Сегодня успеете?

— Как договоримся.

— Ну, тогда сегодня. Когда кончите, разбудите меня!

В нижние комнаты уже привезли мебель, но он не хотел искать простыни и одеяла, которые еще были в узлах: Ирена не успела их вчера разложить по полкам в шкафу. Он в последний раз отправился спать в садовый домик и, пока не заснул, размышлял, для чего бы использовать времянку в будущем. Может, сдать студентам с условием, что они сделают весенние и осенние работы в саду? Для мальчика это будет хорошая компания, он ведь тоже студент: вступительные экзамены сдал на одни пятерки. Жаль, что теперь его послали в колхоз, хотя… Чего там жалеть, силы у Ролиса достаточно, пусть поработает! Как только приедет, надо привезти его сюда и показать дом, тянуть больше нечего.

Телефонисты разбудили Вильяма, когда на улице уже стемнело. Он рассчитался с ними и, сожалея, что Ирена задержалась и придется обойтись без ужина, пошел в свой большой дом.

В передней не было мебели, поэтому парни поставили телефон на стул. Белый, элегантный аппарат. Вильям взял его в руки, сел на стул, поставил аппарат на колени и стал думать, кому первому позвонить. И ему захотелось услышать голос Беаты.

— Алло! — Он сразу узнал ее. — Вильям?

— Я!

И тут на него словно рухнули небо, потолок и весь дом, этот любимый им дом.

— Ты негодяй! Зверь! Тебе мало того, что ты погубил мою жизнь, тебе надо было изломать жизнь своего ребенка! — она выпалила все это сразу, как бы на одном дыхании, потом наступила неожиданная пауза. Вильям ничего не мог ответить, он не понимал, что случилось. — Сначала Ролис лишь смотрел свысока на других, когда ты ему дарил дорогие вещи, потом он уже позволял себе откровенно ухмыляться. Когда Лиан сделал ему замечание, Ролис обозвал его оборванцем! И это — Лиана, который работает с утра до вечера, и в больнице, и над диссертацией, и все же не может заработать больше, чем ты давал мальчишке на карманные расходы! Молчи, я все знаю. Лиана, который раньше всегда был для него примером, он обозвал оборванцем! Ты и мотоцикл ему подарил, теперь ты можешь радоваться! Мотоцикл принес свои плоды! Радуйся! И будь ты проклят! На веки вечные!

— Где мальчик?

— В больнице. А потом будет в тюрьме. Радуйся!

— Беата…

— Будь ты проклят!

И она бросила трубку.

Через полчаса Вильям уже знал, что случилось.

Ролис в колхоз поехал, конечно, на мотоцикле. Под вечер, от нечего делать, ребята собрались и выкопали картошку хозяйке, у которой жили. На радостях она угостила их самодельным вином. Потом ребята решили отправиться в Дом культуры на танцы, но Ролис непременно хотел ехать на мотоцикле. На прощанье он сказал: «Если я задавлю какую-нибудь лошадь, не велика беда. Мой старик за все заплатит!»

Что случилось потом, никто не мог объяснить. Какой-то шофер километрах в двадцати от хутора, где жили студенты, увидел ночью лежащего в придорожной канаве парня в мотоциклетном шлеме. Мотоцикл нашли по другую сторону канавы, значительно дальше, в лесу, а рядом с ним — девушку в вечернем платье и без защитного шлема. Врачи почти не надеялись спасти девушку, а мальчишка отделался сотрясением мозга и несколькими переломами. Не оставалось сомнений, что его будут судить и сурово накажут.

Ирена все не шла. Где она сегодня задерживается? Теперь, когда он все узнал, ему, так нужен был кто-нибудь рядом.

Его вдруг зазнобило. Бродя по пустому дому, он проклинал Ирену. Почему она не едет? Потом он вспомнил, что в подвале есть водка, которую он купил для строителей. Несколько бутылок там еще должно было остаться.

Спустившись в подвал, Вильям оставил дверь открытой настежь. На светлом фоне — в прихожей горел свет — он через некоторое время увидел Ирену, но она показалась ему довольно абстрактной, словно окутанной шлейфом.

— Я была у врача, — сказала Ирена.

Глава 22

Ирена спала лицом к стене, прижавшись к нему спиной, чтобы было теплее. Она дышала легко и тихо. За окном чуть брезжил рассвет, и в комнате можно было различить лишь контуры мебели, которая еще не была расставлена по местам, а стояла так, как ее сюда внесли.

Голова гудела. Вильям слышал, что у тех, кто однажды лечился от алкоголизма, похмелье бывает совершенно невыносимым. В голове гудело так, что от тупой боли во лбу, казалось, вылезут глаза из орбит, но он хорошо помнил, что вчера в подвале еще оставалась водка. Он тихонько вылез из постели и босиком по холодному полу, а потом по ледяному цементу доплелся до двери погреба и сошел вниз в пивной зал.

Он включил все лампы, но это неприятно слепило глаза, тогда он оставил только маленькую лампочку за витражом. Свет из-за сине-красного стекла рассеял по стенам, столу и чурбакам синие и красные зайчики.

Вильям помнил, что бутылки остались на столе, но теперь их здесь больше не было, наверно, Ирена убрала. Он облазил весь погреб, но нашел только пустую посуду. Заметив пивную кружку, он подумал, что в бочке, может, еще осталось привезенное для строителей пиво. Из крана со свистом вырвался лишь воздух, но это доказывало, что пиво в бочке все-таки есть. В кочегарке он взял полено и подложил его под один конец бочки, чтобы наклонить ее вперед. Это помогло, пиво теперь сместилось к крану, и кружка наполнилась янтарным напитком, а душистая пена переваливала через края.

Первую кружку он жадно выпил тут же у бочки, нацедив вторую, пошел к столу.

Как помочь мальчику? Пока он в больнице, там, должно быть, все время сидит Беата, поэтому туда лучше не соваться — сейчас разумно разговаривать она, наверно, не в состоянии. Единственное — как-то попытаться спасти его от тюрьмы. Надо попросить Альберта подыскать адвоката с широкими связями и дать ему понять, что он будет щедро вознагражден.

Гул в голове постепенно утих.

Неужели этот несчастный случай с мальчиком навсегда разлучит их с Беатой? Вчера он в этом был уверен, но сегодня уже сомневался. Несчастье объединяет людей, а это ведь несчастье их ребенка. Вчера Беата, конечно, не могла с ним говорить. А если он спасет мальчика от тюрьмы? Если ему после больницы нужны будут тишина и покой? Мальчику здесь было бы хорошо… Беата никому другому уход за ним не доверила бы — она приехала бы для этого сама, а Лиан сюда не сунется… Первая любовь живет долго. Если она живет в нем, то должна жить и в Беате…

— Ах вот ты где отдыхаешь! — в голосе Ирены была насмешка.

— Я отдыхаю в своем доме.

— Ты помнишь, что я тебе вчера сказала?

— Нет. — Интонация свидетельствовала о том, что он об этом вовсе не жалеет.

— Я была у врача.

— Ну и что?

— Я была у гинеколога, у нас будет ребенок.

Этим и должно было кончиться, ничего другого ждать и не следовало. Он отпил из кружки большой глоток. Ему хотелось отрезать: «А мне-то какое дело!» — но так сказать он все-таки не смог.

— Почему ты молчишь, почему не подойдешь и не обнимешь меня, не пожелаешь счастья?

— Может, ты ошибаешься… Врач в этом уверен?

— Да, врач уверен.

— Ах, вот как… — в этих словах прозвучала отупелая растерянность.

— Вильям, нам надо пожениться!

— В Англии старым девам только двадцать девятого февраля разрешается делать предложение мужчинам…

— Ты издеваешься? Ты еще смеешь издеваться надо мной?

— Я думаю, еще рано поднимать панику…

— Ага-а! — Голос Ирены стал злым. — Старая песенка. Только сейчас ты у меня запоешь по-другому. Я все знаю!

— Что ты знаешь?

— Все!

— Опять тебе что-то мерещится.

— Я знаю, сколько ты заплатил малярам. Я знаю, за сколько ты купил этот фундамент. Я знаю примерно, во сколько обошелся тебе этот дом, и я знаю, что у твоей матери никогда ничего не было, кроме пенсии. Только пенсия!

— Ты шпионишь? — Он вскочил.

— У меня, дорогой мой, другого выхода не было, если я хочу тебя заполучить!

— Ну, что ты еще знаешь? Что ты еще разнюхала?

— Тебе мало?

— Говори! — Вильям схватил ее за плечи.

— Я, кажется, знаю откуда у тебя эти деньги…

— Говори, или я…

— У тебя было рацпредложение, которое почему-то отклонили… Мы тогда познакомились и вместе работали… Ты, наверное, сейчас проводишь эту рационализацию самостоятельно… Почему ты на меня так смотришь? Ты хочешь меня убить? Тебе совсем не надо меня убивать, тебе надо только жениться на мне…

— Ненормальная женщина!.. Я ее хочу убить! Лучше одевайся, а то опоздаем на поезд! — Вильям отпустил Ирену и, не оглядываясь, пошел наверх.

В обеденный перерыв компаньон Вильям Аргалис зашел к компаньону Альберту Цауне, чтобы договориться о ликвидации предприятия. Встреча состоялась на складе готовой одежды магазина, которым заведовал Цауна, в небольшой стеклянной будке с двумя голыми манекенами, стоящими у стены.

— Пока что будь с Иреной полюбезнее, — поучал Альберт.

— Об этом не волнуйся!

— Я только говорю. Надо тянуть, пока все утихомирится. Нельзя ли от нее откупиться?

— Не думаю.

— Уже через пару месяцев она может писать куда захочет и кому захочет — никто уже не докажет, что ты крал. Администрация «Моды», конечно, будет клясться, что вообще подобное невозможно, а две министерские комиссии это подтвердят.

— Это мне и в голову не приходило.

— Ну, тогда спасибо за компанию! — Альберт демонстративно пожал Вильяму руку. — Мы кончаем игру! Мы с тобой уже достаточно богаты и можем не воровать. А ежели тебе надо утихомирить разыгравшуюся совесть, то следуй моему примеру. Я всегда вспоминаю слова Конфуция: «Позаботьтесь, чтобы честность оплачивалась выше, чем воровство, и воровства не будет». И точка.

— Сколько денег у меня было, и все сожрал этот дом!

— Ну, ты уже прикидываешься беднее, чем на самом деле. Я начал переговоры с одним типом… Деньги — всего лишь бумажки, надо собирать более реальные вещи… У нас, Вильям, эти бумажки есть, теперь нам надо подумать, как с ними поступить. Если мы свои копеечки сложим вместе, получится красивенький круглый рублик, и его надо запустить в народ, чтобы он принес другой рублик. Оба вместе мы уже нечто большое, мы с тобой уже какая-то вершина. А вершиной быть важно, потому что до нее никто не дотянется. Вместе мы уже сила. Мы можем на рынке скупить, например, весь лук, попридержать его месяца два и тогда диктовать свою цену. Это нам принесет двойную или тройную прибыль. Сами в этом мы участвовать не будем, мы только вложим деньги. И жить будем с размахом! Я собирал эти милые бумажки не для того, чтобы забившись в угол, пересчитать их и закопать в землю. Я еще не настолько стар и глуп. Эти бумажки мне должны доставлять радость и власть. Помнишь, я тебе когда-то рассказывал о своем друге, корабельном механике — тот может провезти в танке для горючего целый паровоз? Это была шутка. Паровозы он не возит, но всякие другие хорошие вещицы — да. С нашим капиталом мы можем участвовать и в его делах. Мы с тобой уже никогда в своей жизни не будем крохоборничать!

— Мне еще предстоят большие расходы. У меня с сыном несчастье. Не знаешь ли ты какого-нибудь хорошего адвоката?

— Для тебя найду! Получишь своего сыночка целехоньким!

Глава 23

Абсолютно ничего не изменилось. Вильям все так же рано приходил на работу и так же поздно возвращался. Так же гудели электрические ножи, так же постукивали железные линейки настильщиц, ударяясь о скобы, при помощи которых отмечают длину настила, так же время от времени взвизгивал ленточный нож, быстро наматывая на большие колеса узкую острую стальную полосу. Ничего, абсолютно ничего здесь не изменилось, и ни чужой, ни привычный глаз не заметил бы никаких перемен. Только Вильяму стало немного легче работать, потоку что лекала теперь размещали на чуть большей площади ткани.

Так в спокойной работе прошло недели две или немного больше. Однажды, получив новый заказ — список с указанием сколько и какого размера костюмов выкроить, — Вильям обнаружил, что один из размеров очень невыгоден для закройщиков, потому что таких требовалось всего несколько штук, а времени на них уходило практически столько же, сколько на полный настил. К счастью, работницы как раз настилали ткань для этого размера, только по предыдущему заказу, и он попросил добавить еще два-три слоя для нового заказа. Однако, через несколько минут работницы сказали, что им не хватает ткани, хотя Вильям точно знал, что в цехе должна быть штука метров на тридцать. Сбились с ног, разыскивая ее, но напрасно. Даже Джонг вышел из своего склада и помогал искать.

В цех уже занесли штуки для второй смены, перебирали и их, но ту, которую искали, все же не нашли.

Вильям шума поднимать не стал, подумав, что он сам ошибся в своих записях и, когда заказы будут выполнены, недостача сама собой исчезнет. Однако, когда утренняя смена разошлась по домам, он решил добиться окончательной ясности.

Проверял он по двум главным направлениям — он знал, сколько тысяч метров ткани для заказа получено с центрального склада и сколько и какого размера полуфабрикатов он по накладным сдал Джонгу.

Для каждого размера была своя норма расхода ткани, поэтому он взял арифмометр и на обратной стороне каждой накладной карандашом записал результат — метраж израсходованной ткани.

Когда Вильям сложил вместе всю израсходованную ткань и сумму вычел из полученной со склада, то оказалось, что не хватает семидесяти метров. Примерно так и должно было быть — под столом валялась целая кипа отходов — концы штук, слишком короткие для раскроя костюмов, но из них еще могли выйти пиджак, брюки или, по крайней мере, кепки.

Вильям перемерял куски ткани. Не хватало двадцати восьми метров и шестидесяти сантиметров. То есть одной штуки.

Было два варианта — или штуки украли прямо из цеха, этому Вильям верить не хотел, или транспортные рабочие забыли принести ее с центрального склада.

Вильям хотел бежать к Андрею Павловичу и все рассказать ему, но одумался. Если окажется, что штуку украли, ему самому придется за нее заплатить, а он хоть завтра около тридцати метров сумеет сэкономить, выкраивая по своей системе. Нет, поднимать шум ему ни в коем случае не выгодно. Это повредит репутации и кошельку. Вильям подсчитал на арифмометре — пришлось бы заплатить около пятисот рублей.

Через неделю снова пропала одна штука. Вильям опять ничего не сказал и опять один день экономил. Теперь уже было ясно, что кто-то крадет.

Серьезнее всех Вильям подозревал транспортных рабочих, потому что ткань с центрального склада, который находился в подвале здания, выходившего на улицу, они носили в закройный цех на плечах через двор. По пути было достаточно темных углов, где штуки можно припрятать.

Когда в следующий раз рабочие вносили ткань, в закройном цехе их встречала работница с карандашом и бумагой — она записывала метраж, который был отмечен на ярлыке каждой штуки. Вместе вышло три тысячи метров и все штуки были в целости и сохранности. Все аккуратно сложили в штабель, который, как крепостная башня, возвышался посреди цеха.

Вильям с Иреной обычно обедали в столовой, но в тот раз была такая большая очередь, что при одном взгляде на нее аппетит пропал сразу, им пришлось довольствоваться подогретыми сардельками в кафе.

Вильям вернулся в цех немного раньше обычного, в задней комнате настильщицы еще пили молоко.

Вильям подошел к своему столу и хотел начать работу, но случайно взглянул на штабель. Ему показалось, что он слегка накренился. Сперва Вильям будто и не придал этому значения, но затем посмотрел еще раз. В каждом ряду штабеля было по пять штук и только в верхнем — четыре. Вильяму казалось, что он запомнил — в верхнем тоже пять, но утверждать это он не мог. Он взял листок, на котором работница отмечала метраж штук, и начал проверять по ярлыкам. Одной штуки не хватало.

«Джонг!» — сразу подумал Вильям. Никто чужой со штукой под мышкой не мог пройти мимо работниц, которые обедали в задней комнате. Никто чужой не смог бы даже войти. Значит, только через двери джонгового склада.

Джонг сидел за письменным столом. Вилитис примостился на одной из полок. Вилитис рассказывал Джонгу что-то о противотуманных фарах, которые он раздобудет для своих «жигулей».

Когда Вильям увидел их вместе, ему стало ясно, каким путем обе штуки отправились с фабрики. На пикапе Вилитиса.

— Отдай штуку! — сказал Вильям Джонгу.

— Что? — Джонг изобразил удивление. — Сдурел ты, что ли?

— Отдай штуку!

— Пошел вон! Шляйся по своему цеху, а не по моему складу! — И Джонг все свое внимание обратил к Вилитису. — Я тоже видел шикарные заграничные противотуманные фары. Внизу фиолетовая точка, а сама фара никелированная…

— Хромированная. Наверное, «Босх».

— Отдай штуку по-хорошему! — голос Вильяма стал угрожающим.

— Вы это серьезно? — спросил Вилитис.

Вильям взял трубку.

— Я позвоню в отдел охраны, пусть обыщут склад и пикап. Отдайте штуку по-хорошему.

Вильям заметил, что Вилитис закусил губу и побледнел. Джонг вскочил на ноги. Глаза его горели, он размахивал руками, бросая отрывистые фразы. Казалось, он вот-вот бросится на Вильяма.

— Так, так… Нет, это просто здорово!.. Когда вы тащили возами, так это ничего, а стоило нам взять что-нибудь, так он сразу сторожам звонить! Ну уж нет… Посмей только, тогда я больше молчать не стану! Предупреждаю! — Джонг грозил Вильяму своим толстым пальцем. — Думаете, нашли дураков, да? Сами колбасу жрете, а нам шкурки подбрасываете? Десять костюмов в день… это деньги… Вы тащите, сколько хотите, а мы прыгай тут перед вами… Заплатите нам честно нашу долю и разойдемся!

— Сколько было обещано, столько ты и получил, — отрезал Вильям.

— Кто ты такой? Я тебя совсем не знаю. Я уговаривался с Зутисом. Покуда был Зутис, до тех пор договор был в силе, тут я ничего не говорю, но потом будьте добры делить куш на четверых поровну, я из-за таких жлобов в дураках оставаться не собираюсь!

Джонг прислонился к полке и зашипел. В комнате было слышно только его шипение.

— У меня теперь такая женщина! — заговорил опять Джонг, но уже значительно миролюбивее. — С положением… Образованием… Я ей насвистел, что у меня в Австралии дядюшка помер и оставил наследство… Вилитису тоже нужны деньги!

— Я присмотрел колоссальную машину!.. — как бы оправдываясь, сказал Вилитис. — Восьмиместный, модель тридцать девятого года…

— Ничего не понимаю. — Внезапное признание воров Вильяма обескуражило.

Оба ясно видели смущение и бессилие Вильяма и ринулись в атаку.

— Меньше, чем на три рубля я не обедаю! — Джонг сердился и как бы оправдывался одновременно, и Вильям подумал, что Джонг с Вилитисом, наверно, понемногу воровали штуки и раньше, только из-за собственных махинаций он этого не заметил.

— Вам-то, конечно, нечего беспокоиться, нагребли достаточно, можете теперь честного изображать! — У Вилитиса от злости кривились губы.

— Стоит мне рассказать про его честность, так его сразу упекут в тюрягу на веки вечные! — торжествуя, сказал Джонг.

— Но всегда такой номер вам не будет сходить с рук, — воскликнул Вильям в отчаянии.

— Никто и не говорит, что всегда! Но мне же надо собрать хотя бы часть австралийского наследства?

— Мы же вас не впутываем, только не мешайте нам! Мы сами разберемся! — проскулил Вилитис.

— Как же! Вы будете таскать, а я экономить! Нашли дурака! А кто за это сидеть будет?

— В кузове пикапа я сделал двойной пол, ни одна собака не разнюхает! А в магазинах у меня свои девчонки работают.

— Придумайте что-нибудь поумнее, тогда поговорим! — крикнул Вильям и выбежал со склада, громко хлопнув дверью.

До вечера его буквально трясло от злости, однако вторично за украденной штукой он не пошел, хотя и понимал, что ни Вилитис, ни Джонг не осмелятся идти в милицию жаловаться, потому что им и самим тогда не избежать тюрьмы.

Поведение этих «рядовых» Альберта Цауну очень встревожило.

— Зутис — тертый калач, и то о ткани даже слышать не хотел, а эти болваны рассчитывают продержаться на поверхности долго и основательно! — негодовал Альберт.

— Знаешь, пусть они влипнут по уши! Я штуку-две в месяц как-нибудь стерплю. И чем скорее они влипнут, тем лучше!

— Да не о них я думаю! Я думаю о себе. Помяни мое слово, если они завалятся, то потянут нас за собой. Живоглоты!

— Что они могут доказать? Ничего!

— Не говори так… Докажут… В милиции дураков не держат… Может нам лучше договориться о какой-нибудь конкретной сумме? Заплатим сразу каждому тысяч по пять и аминь?

— Если мне придется отдать пять тысяч, то у меня почти ничего больше не останется.

— Я один платить не собираюсь.

— Нам вообще незачем платить!

— Меня тревожат эти штуки… Они действительно возьмут и засыплются!

— Может быть договоримся так… Откроем фирму еще на несколько месяцев, а деньги будем делить с ними поровну? Потом я напишу заявление об уходе и… до свидания…

— Пиши сейчас!

— Сейчас нельзя из-за Ирены, ты знаешь, какая она психопатка. Нельзя знать, что ей взбредет в голову.

— Джонг с Вилитисом будут согласны и на третью часть, — сказал Альберт.

— Знаешь, другого выхода я пока не вижу… За пару месяцев нам на хвост никто не наступит.

— Из-за этой трети оба не только будут держать рты на замке, но еще и языки прикусят. Этой третью мы их самих будем держать на крючке!

Через несколько дней фирма «Цауна, Аргалис, Вилитис и Джонг» возобновила работу. Она работала столь же плодотворно, как и раньше, изменилось только распределение доходов.

ЛЕЙТЕНАНТ ДОБЕН, ЗАЙДИТЕ КО МНЕ!

Глава 10

Когда в иллюминаторах показались огни Риги, было уже за полночь.

— Большой город! — говорит кто-то у меня за спиной.

— Триста пять квадратных километров, — добавляет другой.

— Вместе с Юрмалой?

— Нет, не считая.

Над маяком в Даугавгриве самолет разворачивается против ветра, и вскоре колеса уже запрыгали по бетонной полосе.

Багаж мне ждать не надо, поэтому я сразу направляюсь в зал ожидания аэропорта.

Я уже не надеюсь, что какой-нибудь автобус пойдет в центр города, но все-таки решаю поинтересоваться. Кто мог бы мне это сказать? Шагаю вдоль ряда закрытых киосков в другой конец зала… и замечаю в боковом окошке аптечного киоска что-то довольно знакомое.

Боковое стекло служит витриной, там разложены тюбики зубной пасты и зубные щетки с прозрачными ручками, бриолин, вазелин и разноцветные куски туалетного мыла, духи, одеколоны и круглая белая коробочка с витаминизированным кремом Латвийского Театрального общества.

Не здесь ли Лакомова купила крем? Судя по рабочему времени киоска, вполне возможно. Но какое теперь это имеет значение? Из-за коробочки я потерял несколько дней, из-за коробочки я считал, что Лакомова, фамилию которой я тогда не знал, рижанка. На ошибках учимся? Нет, ошибок не было. В следующий раз и в последующий я обязательно буду думать так же. И не могу думать иначе, ибо в девяти случаях из десяти я был бы на верном пути.

И все-таки один автобус идет в центр. Он переполнен: домой направляется и часть персонала аэропорта.

Гита заходила за книгой, и мне вдруг кажется — я в воздухе еще ощущаю сдержанный аромат ее духов. — «Рижской сирени». Мне жаль, что мы не встретились, но, наверно, так даже лучше.

Беспорядок в квартире ее шокировал настолько, что она не только книги, но и другие вещи разложила и расставила по местам.

Ровно в девять часов утра я звоню по телефону и прошу меня принять:

— Товарищ полковник, звонит Добен.

— Давайте, давайте побыстрее поднимайтесь. Я намылю вам голову!

Можно подумать, Шефа совсем не интересует, чего я добился. Он знай говорит свое, хотя после моего необыкновенно быстрого возвращения любому было ясно, что мне улыбнулась удача.

— Вы, Добен, знаете, за что мне платят зарплату? За то, чтобы я ничего не делал. Как только начальник начинает выполнять функции кого-нибудь из подчиненных, его немедленно следует понизить в должности. Понимаете?

Я стою по стойке «смирно», хотя, откровенно говоря, еще ни черта не понимаю.

— Когда начальник из организатора превращается в исполнителя, он и зарплату должен получать как исполнитель. Почему вы, Добен, хотите меня понизить в должности?

Столько-то я понимаю — если от тебя этого не требуют, то на вопросы лучше не отвечать.

— Почему мне, Добен, надо заниматься делом, которое поручено вам? Еще позавчера вы должны были разыскать шофера такси, который вез Авдеенко из «Феникса». Каким другим способом вы узнаете, куда ехала Авдеенко?

— Лакомова. Тамара Лакомова.

— А эта — возле дома сто тридцать девять — тоже Лакомова?

— Да.

— Значит, камушки принадлежат Бейвандову? Значит, жених не столько за невестой гонялся, сколько за камушками? Украла, да?

— Так точно, товарищ полковник.

— Примчалась в Ригу продать и часть уже продала. В восемь она прилетела в Ригу, а в десять у нее уже полная сумочка сотенных. Когда вы показали Бейвандову фотографии, ему стало ясно, что невеста либо мертва, либо разыскивается. Этого вполне достаточно, чтобы он скрылся. Послушайте, Добен, — как вы намерены подобраться к этому ларцу с деньгами, в котором теперь лежит и часть камушков, если вы не разыскиваете таксиста?

— Надо подумать, но это, конечно, не единственный путь. Позавчера я не успел…

— Я был вынужден сам связаться с таксомоторным парком вместо вас. Отправляйтесь туда, быть может кое-что уж прояснилось!

— Слушаюсь! — я поворачиваюсь на каблуках и мигом исчезаю, как в сказке.

В таксомоторном парке вывешено объявление милиции о розыске шофера, который пятнадцатого февраля около восьми тридцати взял пассажирку возле гостиницы «Феникс». Но никто еще не отозвался.

Я вдруг подумал — а что, если на улицу, где находится «Феникс», такси пришло по вызову, — и направляюсь в диспетчерскую проверить свою догадку. Может, какой-нибудь таксист стоял в это время, и он, наверно, заметил коллегу, который пассажирку взял.

Я беру регистрационный журнал.

Смотрю в журнал. Я ошеломлен. Не верю своим глазам.

«8.30. — гостиница «Феникс» — Максаков — в морской порт».

Далее следует номер такси.

— Как мне найти шофера этой машины? — спрашиваю у диспетчера и, должно быть, выгляжу очень возбужденным. Ах, как это просто! Диспетчер пододвигает к себе микрофон, который стоит перед ней на столе, и приказывает шоферу немедленно явиться к ней.

— Адреса я не знаю, но помню, куда ехать, — через десять минут рассказывает мне шофер. Разговор со мной ему особой радости не доставляет, но он сознательный, поэтому терпеливо несет свой крест. — Я ждал возле «Феникса» пассажира. Они вышли почти одновременно. Она прошла немного вперед, но вдруг повернула обратно. Я к тому времени уже уложил чемоданы пассажира в багажник. Она мне показала записку с адресом и спросила, могу ли я ее туда отвезти.

Я сказал, что сперва надо отвезти первым пассажира, который заказал такси, в морской порт.

— Далеко это? — спрашиваю я.

— Далековато, — отвечает шофер и заводит мотор. — Километров тридцать будет. Это одна из тех дачных колоний, которые построили на болоте.

Потом мы договариваемся, что тот дом, в поселке он мне покажет, и мы медленно проедем мимо него, но по дороге я передумываю.

Прошлой ночью выпало много снега. На проселочной дороге, куда мы сворачиваем с шоссе, по обе стороны навалены сугробы снега, проезжая часть настолько узкая, что двум машинам тут не разъехаться. Вскоре на обочинах дороги появляются голые березки и заснеженные дома.

— Вон, впереди… Тот желтый забор…

Дом большой и красивый, из трубы медленно поднимается белый легкий дым.

— Остановите! — вдруг говорю я. Шофер недоуменно глядит на меня и останавливает машину.

Калитка не заперта. К дому ведет протоптанная в снегу тропинка. На углу дома под номером большая медная табличка, на которой фамилия владельца протравлена готическими буквами «Вильям Аргалис». Стучусь.

Мне навстречу выходит мужчина лет сорока пяти со стаканом в одной руке и бутылкой коньяка в другой. Он хорошо одет, у него красное, немного одутловатое лицо, поэтому относительно возраста можно и ошибиться. В его поведении много надменной самоуверенности, которая характерна для алкоголиков, живущих в достатке.

— Вы не скажете, где тут живет Целминьш? — спрашиваю я.

По моим расчетам он должен недоуменно почесать затылок, но вместо этого он приглашает меня в комнату.

— Целминьш живет… — Он ставит бутылку и стакан на стол и показывает через окно на стоящий вдали какой-то дом. — Вон та крыша с антенной… Но я не думаю, что он там живет сейчас. В такую пору в собачьей конуре, каких здесь полно, не выдержишь… Только у меня здесь порядочная постройка… Я однажды рассержусь и спалю все эти халупы, чтобы не портили пейзаж.

Он хочет, чтобы я хотя бы окинул взором комнату и позавидовал. Если бы я захотел, он мне, наверно, показал бы весь дом, я вижу, что ему очень хочется этого. Он сделал такое приобретение, теперь ему необходимо общественное признание.

— Благодарю за информацию… Без вашей помощи я навряд ли нашел бы…

— Здесь довольно глупо все спланировано, только номера земельных участков, никаких улиц… Я поговорю со своими ребятами в исполкоме, мы это дело возьмем и перетасуем…

— До свидания! — откланиваюсь я.

— Подождите, молодой человек! Одну рюмочку! Посмотрите, что за коньячок! — Он достает из буфета хрустальную рюмку для вина и наполняет ее до краев.

— Давайте! — смеюсь я. Интересно, сколько шкур за такую шутку содрал бы с меня Шеф?

Через комнату проходит молодая хмурая женщина. Замечаю у нее на пальце очень широкое, массивное обручальное кольцо. Должно быть, это символ удачной семейной жизни.

Хозяин наливает коньяк и в свой бокал.

Хороший, темный, выдержанный коньяк. Судя по уровню в бутылке, это не тот, которым угощали Тамару Лакомову, пролившую изысканный напиток себе на блузку.

Женщина проходит через комнату еще раз.

— Теперь ты уже пьешь с первым встречным! — назидательно бранится она.

— Заткнись, Ирена!

И мы чокаемся.

После обеда полковник читает мой подробный рапорт.

— Вы, Добен, свой рапорт очень старательно написали…

— Я думал, что дальнейшее расследование дела вы передадите кому-нибудь другому.

— Да, Добен, свою задачу вы почти выполнили. Поздравляю! Присаживайтесь, почему вы стоите?

Я сажусь.

— В принципе вы, Добен, сделали все. Остаются только некоторые мелочи. Доказать, что Лакомова — жертва несчастного случая. Помните, ведь именно с этого вы начали? Чтобы доказать это, необходимо найти мужчину, который бежал по улице Лоню. Найти машину, на которой приехала Лакомова. Узнать, к кому Лакомова ехала. Вы не допускаете возможности, что убегавший мужчина — Бейвандов?

— Нет. Если бы Бейвандов был виноват в убийстве, он ни на минуту не задержался бы в Риге и уж ни в коем случае не пытался бы вступать в контакт с милицией.

Шеф молча обдумывает мои аргументы.

— Товарищ полковник, я считаю, что бегущий мужчина просто совпадение.

— Товарищ лейтенант! Я с удовольствием признаю это совпадение, если вы мне это докажете.

Сколько дней он мне на это даст? Три? Неделю? Как я стану действовать? Что буду делать? Надо только расшевелить мозги, а уж программа действий появится. Но трех дней мало, чертовски мало. Единственная надежда на Синтиньша, потому что дело скорее всего передадут ему. Я должен участвовать в допросе человека, который купил драгоценные камни, может, выяснится, куда Лакомова отправилась после этого. Все было бы хорошо, если бы не этот проклятый бегущий мужчина. Идиотизм! Где мне теперь его искать! Может, он бежал на вокзал? Вполне возможно. Куда еще человеку бежать? На работу. Но на улице Лоню нет фабричных ворот, значит, только на вокзал. Пенсионерка и человек в трамвайном вагоне, видевшие бегущего, смогут довольно точно указать расстояние до него… Эксперимент. Вот с чего мне надо было начинать! С эксперимента! Может быть, выяснится, что бегущий в момент происшествия вообще не мог находиться рядом с Лакомовой? С этого мне надо было начинать! Узнать точно, где бегущий мужчина находился в момент происшествия.

— Трех дней хватит? — спрашивает Шеф.

— Постараюсь, товарищ полковник! — я уже могу отвечать вполне весело.

— Послушайте, Добен, я вас, может быть, представлю к награде, но вы должны понять, что в полной мере вы этого не заслужили!

Так мы расстаемся на три дня.

На ужин грею чай и съедаю пару бутербродов. Хочется закрыть глаза и не думать. Не думать ни об эксперименте, ни о бегущем мужчине, ни о драгоценных камнях. Не думать ни о чем. Выключить ночник и закрыть глаза.

Тишины!

Утопия. В большом городе нет и не может быть тишины. А все же? Так. Сейчас… Еще немножко… Пусть уйдет этот троллейбус, пусть прошуршит мимо дома, и тогда будет тишина… Мягкая тишина… Белая тишина… Белая? Разве тишина имеет цвет?

Ясно слышу скрип входной двери.

Слышу, в передней кто-то вытирает ноги.

Зажигается свет на кухне, потом в проходной комнате. Садится. Наверное, к столу. Шелестит бумага. Листает журнал? Встает?

Стоит.

Опять садится.

Я тихонько вылезаю из постели и надеваю халат. Более всего я боюсь напугать посетителя своим появлением.

Встает.

Идет через комнату, что-то берет, возвращается к столу.

Чиркает спичкой. Снова начала курить?

Гита сидит за столом, курит, не сняв пальто.

— Сними пальто, ты в своем доме, — говорю я.

— Извини, я не думала, что ты вернулся… Это всего лишь минутная слабость, каприз…

Теперь я знаю, кто мне вечерами звонил и молчал. Теперь я знаю, почему я не смог найти ту книгу. Может быть, когда Гита звонила мне, эта книга лежала перед ней.

— Гита, милая, ты у себя дома.

Я беру у нее сигарету и тушу. Я становлюсь на колени, чтобы наши лица были на одном уровне, чтобы наши губы были близко-близко.

— Повтори по слогам: я у себя дома!

— Я у се-бя до-ма…

Потом она начинает плакать.

Но, расставаясь утром, я не уверен, что Гита вечером придет, хотя это ее единственный дом, хотя другого дома у нее нет. Она должна сказать о своем решении родителям, и я знаю, что тогда случится. У отца сразу заболит сердце, а у матери обморок, пойдут упреки в неблагодарности и разговоры о том, как трудно было в те времена вырастить ребенка. Сможет ли Гита пройти через это?

— Может, лучше позвонить? — робко предлагаю я.

— Что ты говоришь! Теперь я непреклонна.

Но я не верю в ее непреклонность.

— Ты сможешь навещать их каждый день…

— Да, да… Я понимаю тебя… Не бойся за меня, теперь я, правда, непреклонна…

ГОСПОДЬ БОГ — ДЛЯ ВСЕХ ГОСПОДЬ

Глава 11

Тамара лежала, зажатая между холодной стеной и Бейвандовым. Лежала с закрытыми глазами, делая вид, что спит, прижимая к холодной стене избитые плечи и руки, чтобы хоть немного унять боль.

В окно, сквозь голый виноградник был виден кусочек светлеющего неба. Значит, скоро утро.

Бейвандов дышал легко и глубоко. Как будто у него ничего не пропало, подумала Тамара.

Мешочек с рубинами она спрятала на кухне. Когда Бейвандов вечером заснул — они легли рано — Тамара маникюрными ножницами перерезала шелковый шнурок, на котором висел мешочек, бросила добычу на кухне в чемодан, а сама, вернувшись в комнату, стала одеваться. Но Бейвандов проснулся и тогда начался тарарам, который кончился бы бог весть чем, если бы не пришла Алла. А что будет утром? Бейвандов наверняка из квартиры ее не выпустит, а когда Алла уйдет на работу, опять станет бить. Если бы не рубины на кухне, можно было бы попросить Аллу вызвать милицию. Но какой смысл это затевать, если драгоценные камни приберет милиция? Бейвандов по своей тупости обязательно будет плести, что у него украдены часы, деньги или что-нибудь в этом роде, поэтому он и избил Тамару. Милиция будет искать тридцатирублевые часы, а найдет драгоценные камни стоимостью в тридцать тысяч. Вот это был бы для них улов! Бейвандов проснулся и зевнул.

— Грязный воровка! Я тэбе все кости перэломаю! — выругался он вполголоса, глядя на Тамару, встал и вышел справить нужду в кухонную раковину.

В комнате было совсем темно, но Тамара могла разглядеть почти голого Бейвандова вполне отчетливо — он стоял, покачиваясь, возле стола, на котором остались закуска и водка. Тамара в надежде затаила дыхание. Да! Бейвандов пил водку прямо из бутылки, она считала глотки. Три… четыре… пять… Очень хорошо! Может быть, все еще уладится! Скрипя пружинами, Бейвандов плюхнулся обратно на диван.

К операции «Рубины» Тамара готовилась серьезно. Знакомя Бейвандова с Жозефом, ударником из оркестра, она достаточно много слышала и сделала свои выводы. Конечно, и разговоры, и обещания были довольно туманны — у хороших людей есть возможность достать кое-какие камушки. Бейвандов на рудниках некоторых знает… Если бы Жозеф нашел среди своих знакомых моряков того, кто согласен купить… Не один, конечно! Из-за одного нет никакого резона гнаться в Душанбе! Ну, скажем, дюжину или две… И Тамаре стало ясно, что хранится в замшевом талисмане.

Отговариваясь то тем, то другим, Жозеф тянул время. Все считали его крупным контрабандистом, который обводит милицию вокруг пальца, на самом же деле это был мелкий спекулянтишка, способный лишь на то, чтобы, купив пару пачек сигарет «Winston» или «Marlboro», разглагольствовать о миллионах рублей. То выклянчит в кафе у какого-нибудь итальянца или грека солнечные очки, то пачку жевательной резинки или пару носков. Так постепенно он разоделся во все пестрое и, болтая о своих капиталах и о друзьях в разных портах мира, крутился в обществе таких же мелких скупщиков или их девиц.

Жозефу нравилась такая жизнь. Ему нравился блеск легенды собственного сочинения, нравилась его комнатушка, заставленная пустыми иностранными бутылками, куда он приводил девиц, и яркое солнце на небосводе. И вдруг является какой-то Мумин Бейвандов с тем, чтобы все это у него отнять. До чего же паршивая ситуация! Если Жозеф попытается продать эти драгоценные камни, хотя в успехе он очень сомневался, блеск легенды не померкнет, однако в тюрьме он вряд ли пригодится. А если Жозеф откажется продать драгоценные камни, то тщательно начищенная легенда потускнеет, и знакомые будут смотреть на него, как на трусливую вошь, какой он на самом деле и был. И Жозеф тянул время, делая вид, что ведет переговоры то с турками, то с египтянами, то с сирийцами.

Тамара первой поняла, что Жозеф — не того полета птица. И тогда она вспомнила об Альберте из Риги, с которым несколько лет назад познакомилась и весело провела время. Альберт однажды сказал, что его друг плавает механиком на торговом судне и, если надо, может спрятать от таможенников хоть самого черта. Когда они расставались, Альберт приглашал ее в гости, номер телефона у Тамары еще сохранился. Она об этом чуть не проговорилась Бейвандову, но вовремя одумалась. Ведь лично она ничего не выиграет! Разве что какую-нибудь мелочь в подарок. А Бейвандов и тот моряк получат огромные деньги. Если ей, Тамаре, перепала бы хоть часть, она уж сумела бы их потратить! Так, чтобы на всю жизнь запомнилось. Ах, если бы она знала, как разыскать хотя бы кого-нибудь из «ребят»!

«Ребятами» себя называла группа юношей из родного города Тамары, которые сумели утвердить свое господство в парке Весеннего района и в прилегающих к нему кварталах. Тамаре было пятнадцать лет, когда на танцплощадке она безумно влюбилась в одного из «ребят», намного старше себя. Несколько позже возлюбленный стал использовать Тамару как приманку. Возле гостиниц или в ресторанах она подцепляла «кавалера» и вела за собой в парк. По пути пили вино или водку. Когда бутылка попадала в руки Тамары, она, словно стесняясь, отворачивалась и подливала в нее раствор концентрированного нембутала. Вскоре «кавалер» во время поцелуев на скамеечке тут же засыпал, и тогда появлялся возлюбленный — забирал пиджак, кошелек, часы и туфли, если они были достаточно хороши. «Ребят» осудили на долгий срок лишения свободы: на их совести были грехи более тяжкие, а Тамару и еще двух-трех девчонок до наступления совершеннолетия отправили обучаться ремеслу в закрытом исправительном учреждении.

Перед тем, как дать нембутал Бейвандову, прелестная Тамара выклянчила у директора кафе отпуск и накрыла дома ужин. Однако, то ли таблетки теперь выпускали с меньшим содержанием нембутала, то ли Бейвандов к этому препарату был невосприимчив, но он проснулся, хотя по Тамариным расчетам должен был спать крепко, как медведь в зимнюю спячку.

Он проснулся, когда она еще полуголая искала на стульях одежду.

Улегшись рядом с Тамарой, Бейвандов снова дышал легко и глубоко. Последняя возможность. Сколько еще ждать? Десять минут? Полчаса?

Тамара выскользнула из постели бесшумно и ловко, как змея. Ожидая, пока Бейвандов заснет покрепче, она уже все продумала, рассчитала каждый шаг. Ни одного лишнего движения! Прижав белье и верхнюю одежду к груди, она стала осторожно открывать скрипучую дверь в соседнюю комнату.

Деньги лежат в шкафу, в ящике… Ах, да, еще паспорт… Паспорт обязательно нужен… Что ж я, дуреха, еще днем не уложила все в чемодан?

Прислушиваясь, не скрипнут ли под Бейвандовым пружины, она даже не подумала о документах Аллы, которые хранились там же.

Полностью она оделась только в подворотне соседнего дома, там же обнаружила, что забыла платок и перчатки, однако, возвращаться, конечно, не стала. С минуту она размышляла, что делать с чемоданом, и решила взять его с собой.

Кассирша аэропорта была по горло занята работой, ей некогда было изучать каждую фотографию, поэтому Тамара обнаружила, что взяла не тот паспорт, уже стоя в очереди на посадку в самолет. Оставалось рискнуть — в конце концов они с Аллой одного возраста, а этот паспорт получен еще во время учебы в средней школе.

* * *

В «Феникс» Тамара Лакомова попала случайно — у шофера автобуса, ехавшего из аэропорта, она спросила, как попасть в гостиницу. Шофер сказал, что вероятнее всего свободные места могут оказаться в «Фениксе», и когда Тамара выходила, указал дорогу.

В гостинице красавица свое лицо скрывала уже вполне сознательно — то наклоняясь, то поворачиваясь боком, когда администратор смотрела на нее. Она могла бы объяснить нечаянной подмену паспорта и перевести ее в детскую шалость, однако возможность встречи с милицией не приводила ее в восторг.

Когда Тамара позвонила Альберту, Минга собиралась в детский сад тренькать на рояле. Она слышала женский голос, который просил отгадать, кто звонит, поэтому перед уходом многозначительно сказала: «А ну, отгадай!»

Цауна Тамару помнил. Он охотно встретился бы еще разок-другой с пикантной официанткой из Ялты, но из-за Минги был категорически против превращения лирической миниатюры в эпопею.

— Знаешь, теперь я женат, — Альберт сразу объявил условия игры.

— Жаль, ты был толковый мужчина, — засмеялась Тамара.

— Женат, это ж не покойник…

— Я, Альберт, на мели… Только что прилетела в Ригу, а в кошельке даже десятки нет…

Держись от нее подальше, предупредил себя Альберт. Уж если по телефону зарится на твой карман, то держись от нее подальше!

— Послушай, золотко, — продолжала Тамара, — ты должен мне помочь… Я привезла товар, ты должен помочь его загнать…

— Что за товар?

— Рубины.

— Что? Кольцо?

— Камешки, Альберт, очень много камешков! Я смогу купить себе золотую ванну и купаться в шампанском и еще хватит уплатить тебе за то, чтоб целовал мне спину. Ясно?

— Я твоих шуток не понимаю.

— Это не шутки. Товар надо загнать. По телефону мы все равно ни до чего не договоримся.

— Запиши адрес… Это не мой, там живет мой друг. Бери такси и поезжай к нему. Ты говоришь — рубины?

— Да, нешлифованные рубины… Жена твоего друга не плеснет мне кислотой в глаза?

— Бери машину и отправляйся!

Если бы не занятые телефонные линии, Альберт Цауна справился бы со своей задачей еще быстрее. Нашел бы покупателя. Нет, это был не механик с корабля дальнего плавания, а совсем простой человек, который хотел как можно выгоднее вложить свои деньги. Альберт знал, что этот человек зароет покупку в углу своего сада и будет ждать лучших времен, когда подскочат цены. А дождавшись, будет ждать еще и еще. Парадоксально, но за перенос камушков с одного места земного шара на другое этот человек был готов заплатить тысячи. А еще считал себя умным, дальновидным и счастливым, заботящимся о своих потомках бог знает в каком поколении. Этот человек страдал аллергией к бумажным деньгам и сберкассам, платившим всего два процента в год, поэтому в последний период жизни искал реальные ценности, которые не попортит моль и на которые цена будет расти из года в год. И, конечно, рубины ему очень импонировали.

И все же Альберт был недоволен. Зачем ему в сделку втягивать Вильяма? Он вполне справился бы один, и тогда не пришлось бы делиться прибылью, но теперь поздно рассуждать, Тамара уже в пути. Это превратилось у них в систему: вместе они понемногу спекулировали — от одного к другому посылали продавцов разных товаров, чтобы сбить цену.

Позвонил Вильям.

— Алло! — Судя по голосу, он опять наклюкался. — Приехала эта твоя баба и за какое-то дерьмо просит пятнадцать тысяч!

— Предложи десять, я гарантирую!

— Ты думаешь? — Вильям засомневался. — Дома я больше не наскребу…

— Сперва опрокиньте по рюмочке коньяку!

— Это мы уже сделали трижды. У этих паршивых камней никакого вида…

— Плати!

— Ну, под твою ответственность, в этом барахле я ни бельмеса не смыслю!

— Попробуй за десять. Отдаст. Все одно эти камушки где-то украдены, а в Риге, кроме меня, она, наверняка, никого не знает. Я позвоню в магазин, чтобы до обеда не ждали, и приеду к тебе за ними.

Вильям заплатил Тамаре одиннадцать тысяч и, разыгрывая джентльмена, проводил до станции. Однако поезда он решил не дожидаться, потому что зимой здесь негде было выпить. Он распрощался.

Тамара ликовала. Она ходила по пустому и холодному залу ожидания из угла в угол и клялась себе, что станет настоящей дамой. Полет ее фантазии не достиг, конечно, высот недвижимой частной собственности, однако о ярко-красном лимузине она думала вполне серьезно. Она усядется в него и махнет в родной город. И подкатит в парк, к самой танцплощадке. Это будет шикарно! На ней будет черный облегающий джемпер из тонкой шерсти, чтобы выделялась упругая грудь. Вряд ли из «ребят» там еще кто-нибудь крутится. Интересно было бы повстречаться!

Тамара вышла на перрон и, все еще мечтая о своем триумфальном возвращении на танцевальную площадку, заметила телефонную будку. Она позвонила Альберту еще раз.

— Не хочешь выпить со мной шампанского? — спросила Тамара. — Мне хочется именно шампанского. Да, тебе еще раз спасибо, хотя у того типа денег не хватило…

— Он не купил?

— Те, что были со мной, купил, но у меня есть еще.

— Много?

— Почти столько же.

— Ты ему об этом сказала?

— Чего мне говорить, у него же больше нет денег…

От радости Альберт Цауна даже задрожал. Есть все-таки справедливость на свете. Остальные камушки он купит сам. И продаст сам. Не только алчность, но и осторожность велят ему купить эти камни. Чтобы Тамара в поисках покупателя не таскалась с ними где попало.

— У меня в холодильнике тебя ждет одна бутылка.

— Приличные женатые мужчины приглашают дам в гостиницу…

— Приезжай сюда, авось придумаем, что делать дальше! Мэтру, сто тридцать девять. Запомнила?

— Квартира?

— Я буду торчать у окна и ждать тебя.

Цауна видел, как Тамара подъехала на частной машине. Она вышла и долго поправляла волосы, машина успела тем временем отъехать далеко. Потом не очень твердой походкой перешла улицу и остановилась, пропуская трамвай. Но вдруг она увидела возле окна Альберта, кокетливо улыбнулась ему и внезапно, неизвестно почему, шагнула вперед, попав прямо между вагонами трамвая. Рядом с Тамарой в этот момент никого не было, но, когда раздался ее крик, и трамвай начал тормозить, Альберт Цауна заметил бегущего по улице Лоню мужчину, личность которого и причины бегства, наверно, так и останутся невыясненными. Однако, увиденное Альбертом Цауной, позволяет утверждать, что к смерти Тамары Лакомовой бегущий человек не имел никакого отношения.

Глава 12

Серая тюремная машина, которая везла арестованных из камер Управления внутренних дел, остановилась на перекрестке в ожидании Зеленого света. Кузов машины продольно разделен на две части узеньким коридорчиком, по обе стороны которого расположен ряд так называемых «боксов». «Бокс» — что-то вроде камеры шириной в стул, где арестованный должен сидеть, поджав колени к подбородку. «Боксы» один от другого отделены металлическими перегородками, летом они нагреваются так, что в них нечем дышать: свежий воздух поступает только через вентиляционные отверстия, просверленные в дверях, а зимой здесь дрожат от холода даже те, кто в ватнике.

Когда машина тронулась, и мотор заработал громче, в одну из перегородок осторожно постучали.

— Вильям? — спросил голос шепотом.

Человек, к которому голос обратился из-за перегородки, по-латышски не понимал, но он догадался, что было, названо какое-то имя.

— Бейвандов, — ответил он шепотом. — Мумин Бейвандов. Таджикистан. Памир…

— Послушай, друг Бейвандов! Узнай, нет ли с той стороны Вильяма Аргалиса!

Бейвандов осторожно постучал в другую перегородку. Вскоре Цауна получил ответ, что Аргалис в предпоследнем «боксе».

— Слушай, друг Бейвандов! Надо передать Аргалису, что он должен изменить показания. Все валить на Лакомову. Лакомова приставала к нему как к мужчине. Лакомова просила спрятать камушки… И главное — никаких денег он Лакомовой не давал! Ни рубля! Я скажу то же самое — когда с Вильямом, к которому я сам послал Лакомову по телефону, никакой любви не вышло — жена Ирена помешала — она, очевидно, примчалась ко мне — адрес и телефон я ей дал когда-то в Ялте. И ни слова про моряков, которым я эти камешки обещал продать. Моряков пусть он непременно выбросит из головы. Понял, друг Бейвандов?

Лицо Бейвандова налилось кровью, и глаза загорелись, как у зверя, но он выполнил просьбу. Он даже подождал и передал ответ Аргалиса: — Не думай, что другие глупее тебя!

В «боксе» Дауны наступила длительная тишина. Ее прервал Бейвандов.

— Сколко вы ей за камушки заплатыл?

— Одиннадцать.

— За такой камни толко одыннадцать?

— Мы покупали, чтобы на них заработать.

— Толко одыннадцать? За такой камни толко одыннадцать? — Бейвандов вдруг закричал. — Бандыты! Аферысты! В Одесс за такой дело вам бы глотка пэрерэзал. Одыннадцать тысяч за такой камни!

По жестяному полу коридора застучали сапоги часового.

— Что за крик?

— Одыннадцать тысяч! Толко одыннадцать тысяч за такой камни! — неслось из «бокса» Бейвандова.

— В карцер захотел?

— Гражданин натшалник! Толко одыннадцать тысяч за такой камни!

Слегка затрясло на брусчатке, лязгнули, захлопываясь, металлические ворота, и машина мягко вкатила в асфальтированный тюремный двор.

Господь на небесах для всех один, но каждый — сам по себе…

ЛЕЙТЕНАНТ ДОБЕН, ЗАЙДИТЕ КО МНЕ!

Глава 11

Шеф сидит, словно окаменел. Он очень внимательно слушает. Руки скрещены на письменном столе, губы чуть вытянуты вперед.

На нем элегантный костюм, сорочка цвета лососины и широкий модный галстук.

Я немного смущен, потому что впервые нахожусь в кабинете Шефа, когда здесь другие люди, но он меня только что сам вызвал.

— Присядьте, Добен! — Шеф взглядом показывает мне на стул возле стены, и вот он опять — весь внимание.

Теперь я могу рассмотреть посетителей Шефа. Их двое. Женщина в темном цветастом брючном костюме, аккуратно причесана, не очень молодая, но с привлекательным, ухоженным лицом; и мужчина лет около шестидесяти. Он строен, в скромной форме пехотного офицера без погон. На груди — орденские колодки.

Мужчина говорит без передышки, женщина только моргает и время от времени прикладывает платочек к уголкам глаз, промокая навернувшиеся слезы.

— В том, что мы с товарищем Мукшане абсолютно честные люди, до сих пор не сомневался никто. Руководимая нами фабрика «Мода» — не самое передовое предприятие, но мы не раз занимали почетные места в масштабах министерства и района. — То, что слышу я, является продолжением какого-то длинного разговора.

— Даже этому вашему так называемому инспектору Синтиньшу не удалось доказать, что к нашим рукам прилипла хоть одна государственная копейка!

Полковник снимает свои толстые очки и кладет их на письменный стол. У него маленькие колючие глаза.

— Доказано, что вы скрывали возможность экономить ткань.

— Это неправда, мы даже получали премии за экономию ткани!

— Вы показывали только ничтожную часть экономии.

— Мы это делали в интересах государства! — У мужчины от волнения начинает дрожать голос. — У меня награды! Я солдат. И всегда был и буду преданным солдатом! Вы понимаете, что это значит?

— Это очень важно. Выбирая меру наказания, суд принимает во внимание личность подсудимого. К сожалению, я вам не могу уделить больше времени. — Шеф встает, чтобы проводить посетителей до двери.

— Теперь он будет на вас жаловаться, — говорю я, когда за ними закрывается дверь.

Шеф не отвечает. Он стоит у окна и смотрит на улицу. Я, кажется, понимаю, что полковника удручает. Ведь этот человек, который только что был здесь, не чувствует себя виновным. Он получит наказание, терпеливо его снесет и все-таки будет думать, что он не виноват.

ЭПИЛОГ

Во всех углах сарая стучали молотки. Стук был неритмичным, звуки, словно залетевшие в помещение птицы, бились о стену, потом о потолок и наконец вырывались в окно, взлетая в светло-голубое небо.

В глубине, за штабелями готовых ящиков — их надо было складывать высокими рядами аккуратно один на другой в середине сарая, чтобы грузчикам легче было выносить их во двор, — работали рабочие тарного цеха исправительно-трудовой колонии.

Вильям перерубил проволоку на связке досочек, сложил аккуратным рядком боковину каркаса будущего ящика, специальной широкой вилкой подхватил гвозди так, чтобы шляпки расположились в одну сторону, и стал их забивать. На каждый гвоздь — один удар.

Раз, раз, раз, раз — гвозди входили в мягкую древесину, как в масло. А теперь с другой стороны досок — раз, раз, раз, раз! Так. Хорошо!

Из сустава указательного пальца левой руки все сочилась и сочилась кровь. Ничего, пройдет… На левой руке ссадин и синяков было много, и уже стало привычным, что она всегда болит, всегда перемазана зеленкой. Для сколачивания ящиков тут применялись не обыкновенные молотки, а очень тяжелые, с насечкой, чтобы от удара по гвоздю — увеличивалось трение. Стоило только какому-нибудь гвоздю погнуться, и левая рука оказывалась в опасности. А гвозди гнулись: нет-нет да попадется в связке заледенелая доска, потому что по ночам еще крепко подмораживает. А в лед гвоздь мягко не входит. Обычно или доска с легким треском раскалывается или гвоздь гнется.

Вильям приложил указательный палец к губам и пососал рану. На минуту боль утихла.

В щели между рядами ящиков показалась старческая голова с очень гладко выбритым лицом. Это был посыльный администрации колонии, тоже заключенный.

— Аргалис? — спросил посыльный властно.

Вильям кивнул.

— Немедленно следуйте за мной!

Посыльный на своем посту чувствовал себя настолько выше других, что даже не объяснил, куда Вильяма поведет.

Лавируя между грудами досок, штабелями ящиков и автомашинами, прибывшими за готовой продукцией или доставившими материалы, они вышли к двухэтажному зданию швейного цеха. Наверху с дикой скоростью, будто соревнуясь в беге, гудели электрические швейные машинки.

Посыльный влез в лужу — единственную вестницу весны здесь, за высоким забором — и на миг забыв о своем общественном положении, громко выругался.

— Жди здесь! — скомандовал он, когда они пришли в административный корпус. А сам пошел дальше по коридору.

В окно была видна улица перед воротами колонии. Кусочек свободы. Свобода! Кусочек совсем другого мира. Того мира, который сам по себе имел огромную, ни с чем не сравнимую ценность! Ему казалось, что никогда в жизни ему ничего другого не будет нужно, как только находиться в этом мире.

Далеко на улице он увидел красиво одетую женщину, которая с тяжелой сумкой направлялась сюда. Женщина в белом брючном костюме и пурпурно-красном пальто — на серой, мощеной, пустой улице. Походка ему показалась знакомой.

Это была Минга, она несла Цауне передачу.

Когда было объявлено, какую меру наказания требует прокурор для каждого, когда были выслушаны речи адвокатов и прозвучали последние слова обвиняемых, когда суд удалился на совещание, подсудимых увели обратно в камеры. В эти несколько часов одиночества Альберт Цауна как бы подвел итоги жизни. Нет, эти раздумья не имели ничего общего с биологической смертью: он прощался с той жизнью, по которой прогуливался с улыбкой и смехом. Это была оценка перспектив без иллюзий. Он обрел вдруг удивительную кротость, ни на кого не сердился. Потому что он прощался. С привычной работой, с привычными удобствами, с привычным образом жизни, с друзьями и знакомыми, с Мингой.

Минга и так для него сделала больше, чем он мог надеяться. После ареста Альберта она стала чрезвычайно активной, работала с утра до вечера, чтобы было чем рассчитаться с адвокатами, собирала положительные характеристики с бывших мест работы Цауны и осаждала следователей просьбами о внеочередных передачах. И если ее выдворяли в одну дверь, она входила в другую.

— Если мне все-таки дадут менее десяти лет, то это будет заслуга Минги, — размышлял Цауна. — Но после суда, все равно придет бумажка о расторжении нашего брака. Я даже не понимаю, почему она до суда так старалась, ведь все имущество конфисковано, а эти пустые комнаты и так ей достались бы…

Пролетели недолгие месяцы тюрьмы, наступили долгие годы колонии. А Минга все еще приходила и приносила. И Цауна расцвел, исчезла его флегматичность, он опять ожил.

— Я, правда, ничего больше не понимаю, — самодовольно жаловался он Вильяму. — Будем говорить откровенно! Какой из меня будет женский угодник, когда я выберусь отсюда! Я Мингу не понимаю!

Вильяма арестовали на работе, и по стечению обстоятельств Ирена узнала об этом за час до появления милиции в роскошном их особняке. Оказалось, что она того только и ждала. Это был как сигнал к старту. Хрустальные вазы и стаканы она упаковала в чемоданы и увезла к одной подруге, шубы к другой, деньги и облигации к дальней родственнице, она даже успела отогнать машину, но милиция ее обнаружила и описала вместе с мебелью и домом. С момента ареста Вильям для Ирены перестал существовать и если ее часто можно было видеть в помещениях юридических консультации, то потому, что она пыталась отсудить себе часть конфискованного имущества. В единственном письме, которое Вильям получил от нее в колонии, были лишь сетования на то, что большинство спрятанных вещей она не может получить обратно. Возможно, это была неправда, и Ирена просто старалась подготовить его к известию о том, что ему ничего не принадлежит.

Суд долго обсуждал судьбу Вилберта Зутиса. Случай был необычный. С одной стороны, он несомненно был соучастником, но с другой — это был человек, который добровольно отказался от продолжения преступной деятельности, а награбленные деньги внес в фонд государства. Как ни старался Синтиньш, он не смог доказать, что это сумма меньше той, которую Зутис получил в действительности. Зутис выкручивался так, что чертям в аду тошно было — а выкручиваться он умел. К тому же были представлены идеальные характеристики из колхоза, в котором Зутис теперь работал помощником главного механика, сам председатель колхоза готов был явиться в суд защищать его. И еще тетя Агата, которая жила теперь в Вирпени на его иждивении, да справка о том, что его жена ожидает ребенка.

Уже почти решили осудить Зутиса на поселение в определенном районе, но уперся один из заседателей. В конце концов Зутису дали четыре года условно. Последнее известие о нем, которое пришло в колонию, было таково: Вилберт ищет на автомобильном рынке «жигули»-фургон с прицепом.

— Иди за мной! — сказал посыльный и повел Вильяма дальше по коридору.

Начальник производственного отдела колонии попросил Вильяма сесть.

— Закройщик швейного цеха в следующем месяце выходит на свободу, — сказал начальник. — Мы, Аргалис, обсудили вашу кандидатуру. Что вы сами на это скажете?

— Нет… — пробормотал Вильям.

Начальник сдержанно улыбнулся.

— Не торопитесь с ответом, времени еще достаточно… у меня все.

Ранка на пальце левой руки по-прежнему ныла, и, шагая через двор, Вильям снова стал ее посасывать. Он свернул в санчасть, чтобы медсестра смазала ее зеленкой, а то еще загноится.

За столом медсестры сидел Джонг, облаченный в безукоризненно чистый белый халат. Перед ним стояла алюминиевая миска с жареной картошкой, плавающей в жиру — такую в общей столовой не выдавали даже по праздникам — и ломоть мягкого ржаного хлеба. Сразу по прибытии друзья устроили Джонга в санчасть уборщиком. Он был в числе элиты. Как почти весь обслуживающий персонал колонии.

— Что ты шляешься в рабочее время? — лениво спросил Джонг.

Узнав, зачем пришел Вильям, он на минуту задумался, потом торжественно открыл стеклянный шкафчик, где хранились простые лекарства, к которым дозволялось подходить, достал бутылочку и смазал палец Вильяма зеленкой. Рана заныла нестерпимо. В открытое окно сияло солнце и слышались неритмичные удары молотков из тарного цеха.

Прошел первый год заключения.

Примечания

1

Zutis — угорь (латыш.).

2

Талавия — студенческая корпорация в буржуазной Латвии.

Content

Андрис Колбергс
Человек, который перебегал улицу

ЛЕЙТЕНАНТ ДОБЕН, ЗАЙДИТЕ КО МНЕ!

Глава 1

Глава 2

Глава 3

БИОГРАФИЯ ВИЛЬЯМА АРГАЛИСА

Глава 1

Глава 2

ГОСПОДЬ БОГ — ДЛЯ ВСЕХ ГОСПОДЬ

Глава 1

Глава 2

БИОГРАФИЯ ВИЛЬЯМА АРГАЛИСА

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

ЛЕЙТЕНАНТ ДОБЕН, ЗАЙДИТЕ КО МНЕ!

Глава 4

БИОГРАФИЯ ВИЛЬЯМА АРГАЛИСА

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

ГОСПОДЬ БОГ — ДЛЯ ВСЕХ ГОСПОДЬ

Глава 3

Глава 4

Глава 5

БИОГРАФИЯ ВИЛЬЯМА АРГАЛИСА

Глава 14

ЛЕЙТЕНАНТ ДОБЕН, ЗАЙДИТЕ КО МНЕ!

Глава 5

БИОГРАФИЯ ВИЛЬЯМА АРГАЛИСА

Глава 15

Глава 16

Глава 17

ГОСПОДЬ БОГ — ДЛЯ ВСЕХ ГОСПОДЬ

Глава 6

Глава 7

ЛЕЙТЕНАНТ ДОБЕН, ЗАЙДИТЕ КО МНЕ!

Глава 6

Глава 7

ГОСПОДЬ БОГ — ДЛЯ ВСЕХ ГОСПОДЬ

Глава 8

Глава 9

БИОГРАФИЯ ВИЛЬЯМА АРГАЛИСА

Глава 18

ЛЕЙТЕНАНТ ДОБЕН, ЗАЙДИТЕ КО МНЕ!

Глава 8

Глава 9

БИОГРАФИЯ ВИЛЬЯМА АРГАЛИСА

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

ЛЕЙТЕНАНТ ДОБЕН, ЗАЙДИТЕ КО МНЕ!

Глава 10

ГОСПОДЬ БОГ — ДЛЯ ВСЕХ ГОСПОДЬ

Глава 11

Глава 12

ЛЕЙТЕНАНТ ДОБЕН, ЗАЙДИТЕ КО МНЕ!

Глава 11

ЭПИЛОГ

Примечания