Плохой хороший день

Джулия Тот

© Джулия Тот, 2015

© Argyris Diamantis, дизайн обложки, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Всё не то, чем кажется и не наоборот.

Конфуций

Поэма старого рояля

«Не плачь, – я расскажу тебе историю мою» —

шептал тихонько старенький рояль кларнету,

который так старался утаить непонимания слезу:

за что его закрыли в темноту, где прячут люди

прошлое свое от света..

А прошлое чужое изо всех углов

смотрело на него печально:

ненужной лампой, стопкой книг в углу и..

пыльной крышкой старого рояля…

Рояль вздохнул, жалея новичка,

и желтым рядом клавиш улыбнулся:

он знал, как тяжело попасть сюда и осознать —

в былое не вернуться..

Он тихо начал свой рассказ,

перебирая клавиши фальшиво:

«Уж много лет, как нет им дела до меня —

зачем настраивать рояль, лишенный

жизни, сцены, света…

В дни молодые новизны моей

был уникален звуком я, – любимый всеми —

определен на службу в «оперу – балет»,

признание сыскал в капризами известном

музыкальном мире..

Не начинали без меня гастролей

известнейшие дивы, голоса, которым

поклонялись миллионы, —

боготворили звук мой и меня…

Объехал с ними мир я весь – такой чудесный,

такой волшебный музыкой моей,

не думая, что есть ему предел,.. —

когда, однажды, трещину во мне пробили,

остановив полет успешный,

и изменив весь жизненный удел…

Дня два директор – с грустью —

прощаясь на меня смотрел,

потом, собрав всю труппу вместе,

свое решение открыл, —

представив сцене нового героя —

замену мне, как всем – всегда, нашли в часы..

меня, тем временем, грузили, отправляя в школу,

чтобы детей там музыке учил..

Учителя судьба, порой, нещадна:

не только в час уроков, но и в перерыв —

малюсенькие дарования —

внезапно крышкой грохнув —

часто, пытались наиграть мотив,

по клавишам стуча так беспощадно,

напоминали мне – жизнь прошлая моя

теперь всего лишь миф, забытый всеми,

с финалом грустым сказка про меня…

А дни всё шли – текли недели…

Жалеть себя порядком я устал,

Когда – как каждый день —

Малюсенькие дарованья налетели и

радостно по клавишам моим стуча,

пытаясь оттолкнуть друг друга,

счастливо напевая, хохоча,

заставили забыть меня о прошлом,

понять, что счастлив должен быть и я, —

что мне доверили их страсть к искусству,

их души крошечные, – музыку любя, —

оберегать от фальши и безвкусных

мотивов, коими полна земля…

Так я сумел прижиться в школе

на годы многие: успехами детей

был счастлив, не коря судьбу,

по чьей капризной воле

был послан тем,

кому был нужен больше всех..

Все также дни бежали и текли недели:

изменчив мир – все знают, но —

не ожидая перемен, —

так наступил и день, в который

школу музыки закрыли,

меня сюда определив – на вечное бездейство,

и жизнь воспоминаниями – словно,

в мавзолей…» —

Рояль задумчиво умолк,

последней нотой в ненастроенном

мажоре улыбаясь —

в былые дни, ушедшее, своё, —

а по углам чужое прошлое шуршало —

забытой лампой, стопкой книг, – оно

уже наперебой мечтало

узнать историю кларнета, жизнь его…

Кларнет, забыв про слезы и обиды,

сверкая всем, что пережил,

приняв свой новый мир воспоминаний —

был счастлив искренне,

судьбу свою тихонько напевая…

ненужной лампе, стопке книг в углу и..

пыльной крышке старого рояля…

Синева

Синим сияют горы, тлеет черным обрыв,

Дорога выносит к морю, созданному для двоих..

Виной судьбы – ее ошибкой, —

сегодня эти двое – мы,

Пытаемся найти ответ на страхи наши

В белесой глубине волны..

Волна нас оставляет без ответа, и —

вынуждает доверять

Друг другу – в этот день…

Что завтра будет … будут синим горы сиять

И темным тлеть обрыв,

Дорога нас предаст – закрыв от моря,

Но, может быть, подарит счастье быть:

Друг другу дорогими, близкими, – любить..

И не забыть тот день, когда молчанье моря

Заставило друг другу доверять,

Не слыша слов – лишь теплотой руки и —

взглядом – понять…

Что день, когда дорога привела

к обрыву, и к морю

Будем мы хранить, и чтить —

как день наш первый вместе,

И каждый год – ту синеву благодарить…

«Мои мысли пылятся на полках…»

Мои мысли пылятся на полках

Не встреченных мною людей..

Мои чувства потеряны временем и тем,

Кто уже не любим..

Так пусто все и грусть кусает душу,

Но запах марта, вдруг ворвавшись в дом,

Предаст несчатья и о радости напомнит,

Согреет эфимерно-нового лучем…

Забуду о холодном и ненужном,

Жалеть устав и мысли пыльные,

И чувства невпопад,

Все ставни распахнув, позволю марту

Все изменить и сызнова начать…

«Скользок глянец жизни, надоедлив, —…»

Скользок глянец жизни, надоедлив, —

И изгнано благополучие опять:

И снова – чашка кофе, стул пустой – напротив,

На третьем – кошка,

что мурлычит невпопад уютом да теплом

Несуществующе – домашним…

Ну почему так грустно-утомительно тепло,

Что призываем в жизнь и дни свои годами,-

В секунду утомляет и уже —

мы в мыслях чемоданы собираем

С намереньем покинуть наш приют очередной,

Где – может быть нас кто-то все же – любит…

Но не нужна любовь, что – без восторга,

И кофе, и улыбка поутру, – и тот,

присутствием умильным кто уже нас губит, —

кто не желает раствориться на ветру,

пропасть, оставить нас начать сначала,

мурлыкать с кошкой будущего лень,

растягивая дни, фантазией обмана

жить, как нам верится сейчас,

в секунду эту, в этот день…

Как сколькозок глянец жизни, надоедлив,

Как невозможно жизнь прожить все время —

с видом на закат,

как надоела кошка, что мурлычит мотив

один и тот же: дом мой, сад…

«Все люди говорят на разных языках…»

Все люди говорят на разных языках:

У одного душа поет, а у кого-то – плачет…

Не разбирая: кто в ней прав, кто – виноват,

Все знаем глупость: жизнь потом покажет..

Но жизнь, порой, – забывчива и вот:

На пьедестал возвышена бездарность —

Что плачем заставляла небосвод

Благоволить, жалеть и славить…

Поющий же, сменив мелодию на грусть,

Продолжил скромную тропинку, но – без злости

На жизнь, чужие славу иль любовь, —

Не обвиняя плачущих в подвохах,

А просто – говоря на языке своем,

Прощая песенкой судьбы – нелепых,

Тихонько улыбаясь и в улыбке той,

Скрывая счастье – от содеянных ошибок…

«Что может быть прекраснее…»

Что может быть прекраснее

любимых глаз напротив..

Что бьет больнее – грусть увидеть в них,

И так нечаянно – понять, что – всё…

Любовь сменяя,

усталость бренная лишь тлеет на двоих..

И верите уже, что завтра – все начав сначала —

ах, понедельник, – обещаний полон он, —

сумеете простить любовь и холод,

боль от потери новой и разлук..

Больничное…

Наполнен болью коридор больничный,

В руке мусоля камешек морской,

Молюсь Богам мне не известным

О тех, кто мне совсем чужой..

Наполнен страхом коридор больничный:

Он тихо бродит от лица к лицу,

От жизни к жизни, их уничтожая, и

Превращая в безнадежности слезу…

Надежды место здесь пустует,

Улыбка – неуместный атрибут,

Все, кто сегодня здесь – о жизни «до» тоскуют,

Не зная, возвратятся ли в нее…

Наполнен болью коридор больничный…

В руке мусоля камешек морской,

Молюсь за всех людей, мне близких:

Чтобы никто из них не оказался в нем…

«Красно-банальным – розы в саду —…»

Красно-банальным – розы в саду —

Конец весны, всё – в ожиданье лета..

Зеленость листьев, снова – птицы поутру,

Всё оживает..только я не вижу света…

Я вижу только пыль, что накрывает всё,

Жар солнца – через месяц, что испепеляет,

Из года в год – рассвет – закат – рассвет,

Людей, которых в жизнь свою впускаю…

Они приходят, затмевая солнце,

Уходят – словно мрак ночной,

Одни – бесследно исчезая сном рассветным,

Другие – наследив изрядно в нем…

Рассвет – закат – рассвет —

прощение – разлука, —

Все, как всегда: после восторга – грязь..

Ах, люди, люди, как же вы забыли,

Всё, для чего все созданы мы были,

И для чего нам стоит жить и стоит умирать…

Конец весны, всё – в ожиданье лета, —

В надежде, что быть может, в этот раз оно

Подарит нам тепло – не только солнечного света,

но и – сердец друзей, и искренности глаз…

Ночное

Тихо, звездами шурша, ночь спускалась не спеша,

по невидимым ступенькам облаков…

роняя тени пережитого за день:

на людей, их тропы-грезы

стройно-тоненькой березой,

строчку Млечного пути

в мир пыталась довести…

Кто-то плакал в нем, молился,

кто – то – спал счастливым сном,

кто – то – только что родился, —

все играло чередом своим земным —

мыслей ночи не читая, звездных букв не разбирая

в строчке Млечного пути не пытаясь

смысл найти…

Ночь тихонечко всплакнула,

уронив слезой звезду,

Подарив мечту землянам и весеннюю росу,

И обратно повернула:

«Не нужна я никому», – тихо, звездами шурша,

прошептала, не спеша пряча их, и —

пропадая – к тем, другим, —

где – возможно – прочитают строчку,

что подарит им…

Хлюпая лужами

Хлюпая лужами, плачущий город

куда-то спешит миллионом зонтов,

пряча под ними боль расставаний,

надежду любви, обиды, испуг…

Город, пытаясь безликостью серой

добро и зло замкнуть в единый круг,

закручивает ветром неудачи, счастье —

нам сил не оставляя думать ни о чем:

лишь выбежать из слез его желаем,

и снова оказаться в солнечном тепле,

порой, и вовсе забывая, зачем мы оказались

в городе, в дожде…

Зачем бежим – цветным зонтом маяча,

не позволяя ветру отобрать его,

по лужам шлепая, и под фонтаны брызг

внезапно попадая – так, словно веря:

он способен защитить всех нас и от всего…

Но, потеряв защитника цветного,

что ветер, наизнанку вывернув, сломал,

мы перестанем вдруг винить во всем

судьбу слепую:

«Во всем рыдающий и слабый город виноват…»

Неправильный рассвет

День начался неправильным рассветом:

без пурпура, романтики и грез,

себя украсив парой облаков

да серым блеклым светом,

он просто наступил, как сотни, тысячи и-

миллионы – до него…

Он спрятаться пытался в нашей жизни

среди других – таких же будних дней,

ничем не отличимых друг от друга,

но потерпел фиаско: жить судьбой своей

он начал с неудачного рассвета,

продолжил, нам друг друга подарив,

открыл все то, что мы уже любить забыли —

орущих птиц,

деревья, бьющиеся на ветру,

дожди…

Напомнил серый день,

сколь серость может быть прекрасной,

если вдыхать и поглощать ее вдвоем,

что кофе аромат иной,

когда не одинокой чашкой, —

сплетеньем рук накрыт холодным утром стол…

Начавшийся неправильным рассветом,

обычный день вернул нам нас..самих,

в ладонях принеся забытое простое:

и серый мир прекрасен, коль не одиноки мы…

Тот день, что начался неправильным рассветом…

Паутина

Ненужной пылью по углам ложилось

всё то, что в жизни не сбылось,

и, заполняя старый неуютный дом все больше,

рассказы паутинами плело..

Несбывшееся, – жалуясь, стонало:

о брошенных мечтах и тех, кто в этом виноват,

закрытых ставен полумраком защищая

ранимой паутины тонкий стан…

Весенний ветер бойкий, налетев на старость дома

в секунду пыльный мир его сломал:

сорвал он ставни и позволил солнцу

ворваться в пыльный мир утрат…

Поднявшись капельками,

пыль зазолотилась в свете,

что в склеп мечты так неожиданно проник,

и все несбывшееся – вдруг преобразившись,

растаяло…

Метаморфозу наблюдая старец, что в склепе жил,

никак не мог понять: зачем он столько лет,

за ставнями скрывая,

копил несбывшегося паутины вязь,

зачем не открывал дорогу свету мира,

и не пытался что-то изменить,

лишь по углам копил погасшие удачи,

любовь, надежды, – превратившиеся в пыль…

Он улыбнулся:

«Пусть и стар, он все начнет сначала,

не будет больше пыли по углам, —

ведь все теперь сбываться будет,

а что и нет…» – он улыбнулся снова:

«Пусть будет так: оно не нужно нам»…

«Ветер африканской рыжей пылью…»

The art of losing isn’t hard to master…

«One Art» Elisabeth Bishop

Ветер африканской рыжей пылью

счастье мне однажды принесет…,

а, когда в него почти поверю, —

снова потемнеет небосвод

и размытыми дождливыми лучами

счастья рыжие частички украдет,

разнеся их по одной по миру,

так, что воедино не собрать,

и, – картинку мной придуманного счастья

станет не на чем и нечем рисовать..

Я вздохну тихонько, прокляну погоду,

непогодой обозвав ее в сердцах,

и продолжу жизнь, как мне былОсь

до ветра с африканской пылью,

только – с недоверием в глазах…

Ты говорил…

Ты говорил: я слишком несерьезна,

и утомляю вечной слов игрой,

и что нельзя так долго любоваться

на птицей недовитое гнездо…

Ты говорил: не тем я верю,

что не научена людей я выбирать,

при этом забывая – в листе негожих – о себе,

что первым был, кому я стала доверять…

Ты говорил, что в жизни все иначе,

не так, как верю я и как живу,

и – забывал опять,

что нарекла тебя я жизни этой частью,

той самой, для которой – верилось – дышу..

Но было ни к чему тебе мое дыхание,

слова мои и брошенные гнезда птиц:

тебе неважно было чем живу, кому я верю —

ты не хотел о кружевами сложном —

хотел обычным жить и —

о простом ты – просто говорить…

«Не подрезай мне крылья: я хочу летать…»

Не подрезай мне крылья: я хочу летать…,

и, пусть о глупостях – по – твоему – мечтать…

Летать – не значит улететь, предав..

Полёт – ведь лишь свобода глупости свершать

и радостно от счастья уставать…

Не подрезай мне крылья: их ведь не вернуть.., —

как не вернуть потом того, что между нами было:

пойми, тебе я стану не нужна —

летать не смеющая,

в чувстве спящая, которое остыло…

«На проводах – на бесконечном нотном стане…»

На проводах – на бесконечном нотном стане,

в час предвечерия, на фоне синих гор

уселся голубь и воркует новости —

всему и всем, что видимо вокруг..

Ему и невдомек, что языка его не понимает

ни самолет, что, словно падая, парит,

след бело-облачный роняя,

ни – кипарисы, что стремятся вверх,

ни – я, кто приютившись в уголке балкона,

боюсь и чашечку от блюдца приподнять —

спугнуть о дне мирском воркующую птицу,

и – новостей секретных не узнать…

«Опять, от мира спрятаться пытаясь…»

Опять, от мира спрятаться пытаясь,

Свою ракушку с грохотом захлопнув, пропаду..

От лицемерия и от любви, что лжива,

В гостиницу убогую уйду:

Там незнакомы все и вежливо – поддельны,

Меняя лица-маски каждый день,

Не вынуждают ни вымучивать улыбку,

Ни принимать за человека тень..

Мы здесь безлики и меняемся местами,

Всего на день-на два мы делим кров,

Не спрашивая прошлого уроки,

Не осуждая, не роняя слез

О жизнях непонятно – неизвестных,

Чужих и чуждых… лишь подняв вина бокал,

Быть может улыбнемся мы друг другу,

И вечеру, что нас сюда позвал, —

От мира убежать заставив,

Ракушки с грохотом захлопнуть и пропасть

В гостиницах – похожестью убогих,

Спасая от ненужных, лживо – милых фраз…

«В гостинице, пустой гостями…»

В гостинице, пустой гостями…

Одиночество… море… балкон…

Ниоткуда – ни голоса тихого,

Лишь прибоя – то – грохот, то – стон..

Словно в открытой бездне

Черным пугающих волн

На потерявшейся крошечной лодке

Жизнью калечит шторм…

Кажется, в этом мире нет никого:

Только море и я,

И незачем возвращаться…

И некуда – не видна

Земля, что спасти могла бы —

Лишь острые зубы скал

В хищном своем ожидании

Всех тех, кто от жизни устал…

И страшно, что не вернуться

В одиночество, на балкон,

Когда гальки четки от ног бегущих,

Да чей-то болтовни веселый звон

Вернут меня в мое сегодня,

Напомнят полюбить его

Таким как есть: пусть – одиноким,

Но, тихо шепчущим: «твое»…

Как сорняки, порой, красивы…

«Почему-то никого, кроме меня, не волнует обратная сторона вещей.

Вот, к примеру, – тень. Хотелось бы понять, в каких отношениях она с тем,

кто ее отбрасывает, и вообще – что она такое…»

Сальдвадор Дали

Порой бывают сорняки отчаянно красивы,

Нежны цветами белыми, обманчивы листвой,

Шуршащей искренне и тихо,

Покачиваясь беззащитно, умоляют взять с собой..

Вы, пожалев их, принесете в дом уютный,

Уже любя, – поселите под теплый солнца луч,

Забыв, что красота и беззащитность их —

Возможно, – лживы, и что —

Не стоит доверять им сразу вашей жизни суть..

На завтрак принимая искры

Воды, заботы и добра,

Вам нежно улыбаясь лепестково – белым,

Они, все то же будут думать «про себя»:

«Нас превратить в ромашки не позволим,

Не зря на свет мы появились все в цветах», —

И счастливо в дары наивность вашу принимая,

Шипы колючие лениво-медленно

Из листьев создавая,

Их будут тихо – незаметно выпускать..

Вы будете любить сорняк несчастный,

Не замечая, что в его листве

Уже живут, шипами разрастаясь —

Те ложь и злость, что скрыты были в красоте,

Пока однажды, гладя томное растение,

Увидев иглы острые в склоненных

Тихой скромностью цветах,

Разочарованны очередным обманом,

Подумаете : «Снова – крах,

За что?! Ведь так любили вы

Обманщика, колючего душею,

Надеялись так изменить его,

Поверить в то, что нежность лепестков —

Правдива, и пытались сделать лучше —

Любовью и заботой», но……:

Всегда судьбою наказуем тот, кто лжет себе,

Кто сорняки любя, цветов не замечает:

С ветрами времени себя теряет,

Поддавшись новолживой красоте…

«Черной шторой, увешанной звездами…»

Черной шторой, увешанной звездами,

Застрявшей на старом, сломанном карнизе,

Ночь, отгораживала, воровала прошлое, —

Ей так хотелось, чтобы о былом мы позабыли…

Но, глупые, удачи мы не понимали,

И каждый день пытались заглянуть за полотно,

Истертое руками подобных нам: всех тех,

Кто прошлое хотел вернуть свое,

Или, – не в силах умертвить плохое, —

Пытался, починив карниз,

Еще раз миру показать,

немного штору отодвинув, —

То, почему не смог счастливым быть…

А ночь была неумолима, на отдых уходя,

Нам оставляла новый день,

И в нем – возможно – счастье,

Утрату черной шторы, прошлого себя…

Но, глупые, удачи снова мы не понимая,

Все продолжаем жить от ночи к ночи,

Прошлое коря, иль – восхваляя,

За свое сегодня, за то, что наше,

Или будет – все, чем живем

В обычном мире и в обычном свете дня…

Ей так хотелось

Ей так всегда хотелось не того, что было,

Вернее же – того, чего не будет никогда:

то – синих глаз,

в ресниц жемужно-черном обрамлении,

то – голоса, звенящего сопрано,

то – о любви нежнейшим шепотом

немного лживым – фраз..

Она слыла особой странной в любой стране,

обычаях любых, —

лишь потому, что в дождь хотела – зноя,

в застывшем знойном мареве – воды…

На море глядя каждый день,

она вздыхала о городе —

неоном и серенами больном,

в него вернувшись, плакала по морю:

во сне качалась на волнах и слышала прибой…

Ей так всегда отчаянно хотелось того,

что не свершится никогда,

что на терпимые холсты переносила

иную жизнь, в которой и она,

и город, и прибой – такие,

какими виделись,

и дождь, в котором – босиком,

по лужам, просто так, —

сменяет птиц в горящем зноем

воздухе полет уставший,

и слезы в темно – синих,

в ресниц жемчужно – черном обрамлении, —

глазах.

Она смотрела на картины жизни —

той, где возможно все, что создала сама,

слезинкой грусти из зеленых глаз обида

скатилась по щеке так,

словно странной не была она —

была такой как все, кто бытием своим несчастны,

мечтают о другом, и не любя, что есть сейчас,

однажды, все же, – о реальном вспоминают,

и возвращаются, мечты оставив, чтобы на заказ

писать картины, сказки, притчи,

и не обманывать себя: творить, —

работой называя,

и жить – как есть, себя любя…

Ей больше не хотелось поменять местами

жизнь на картинах – на реальность, и, —

наоборот,

и мастерская снова стала мастерской —

не больше,

и счастливо картинам подмигнув,

захлопнув дверь, она – как все —

после работы, – уставшая, отправилась домой,

вернув себе обычного уюта радость,

зеленых глаз сияние вернув…

«Порой… – не часто, но – бывает…»

Порой… – не часто, но – бывает:

Не в силах совладать с собой,

Обычный ветер в бурю превращая,

За несколько секунд до оснований разрушаем

Всё, что годами значило покой…

Через минуты – из обломков

Вновь жизнь пытаясь склеить – как была,

Мы снова в разочаровании устанем:

Видны следы от клея, и от шва…

Цвета меняя, – делая теплее,

Оттенки пробуем… но, – тщетно все, увы:

Останутся на жизни хрустале прозрачном

Обид, ненужно – высказанных слов

Неровные и липкие черты…

«Серебристые листья оливы…»

Серебристые листья оливы

Ветер трогает так осторожно,

Словно, боясь обжечься,

Словно, – боясь уколоться…

Ветру ведь так знакомы

Лживость красы и ласки

Бархатных лепестков,

Шуршаний листвы напрасных..

Ветер все еще помнит

Розы любовь с шипами,

Нежность вьюна объятий,

Что вырваться не давали..

Ветер так осторожно

Трогает листья оливы, —

зная, как это просто —

В рабы попасть любви чужой,

Неудержимой…

В Венеции

В Венеции, на перекрестке трёх каналов,

в отеле с радостным названьем «Арлекино»,

на этаже последнем – комната с балконом,

куда нас доброта судьбы капризно поселила…

Всего на пару дней венецианцам,

что реставрируют уставший, старый,

деревянный мост,

холодным утром будет открываться

престранный вид балкона наверху:

на крошечном, единственном

балконе «Арлекино»,

не торопясь на мост Риальто или

Гранд канал, – он и она,

на столике лишь – кофе, сигареты, —

так завороженно рассматривают даль…

Венецианцы – те, что реставрируют уставший

столетиями – деревянный старый мост,

с недоумением рассматривают пару:

нет ничего в дали – с балкона —

только крыши, только чайки,

да трех каналов шумный перехлест…

Но двое на балконе неизменно не торопясь

на мост Риальто или Гранд канал, – всё также —

кутаясь от марта в пледы,

почти не разговаривая, —

смотрят вдаль…

Венецианцы, шумные работой,

меж делом пробуют найти ответ:

чем так любуются он и она с балкона —

ведь ничего в дали венецианской нет…

Но, неожиданно увидев женщины улыбку,

ту, что и спутнику передала, —

венецианцы закричали: «BRAVO!» —

так им была близка разгадка того,

что видели в дали он и она…

В Венеции, на перескрестке трёх каналов,

в отеле с радостным названьем «Арлекино»,

на этаже последнем – комната с балконом,

с которого мы слушали – лениво

просыпающийся город,

шум ставен, открывающих венецианский день,

канала всплеск, когда почтовый катер

развозит ожидаемую кем-то весть,

колокола и гондольеров крики —

словно официальное начало дня,

веселые парящих чаек блики.. —

мы город слушали —

у каждого ведь музыка своя…

В Венеции – на перекрестке трёх каналов…

Через залив

Через залив – напротив – фонарями

да силуэтами домов чужие жизни

мне улыбаются ли,

плачут ли от боли,

быть может, – счастьем светятся,

уютным сном теплы…

Отсюда не понять, не разобрать мне,

чем фонари мерцают в темноте

и чем живут через залив – напротив —

там, словно, мир иной

и общего у нас – лишь свет луны…

Быть может, кто-то – там,

через залив – напротив, —

вот так же дом мой видя на холме,

пытается понять мое сегодня:

среди других и на другой земле…

А, может быть, через залив – напротив —

неинтересна никому ни жизнь моя,

ни дом, что на холме, ни то,

как выглядят их дни отсюда,

где так иначе солнцем освещается земля…

Так мы живем: на разных берегах залива,

но, одинаково, когда звезда – комета – метеор,

разрезав радостным сияющим лучем

один на оба берега отрывок неба, —

желания прошепчем – об одном…

и станет никому уже не важно,

как там живут – на берегу другом, —

через залив – напротив, —

чем огни мерцали,

и скрыто что за силуэтами домов…

«Дождями щедрый – Будапешта серый март…»

Дождями щедрый – Будапешта серый март…

Пять утра… Такси… Аэропорт..

Пустой – по – утреннему – ожиданий зал, —

все было так давно:

жизнь целую тому назад…

К тебе сбегАла – незнакомому еще,

в багаж отдав все то, что до тебя случилось,

но, все же – следом волоча

не выжженное прошлое свое…

сбегАю..

только жизнь остановилась:

словно, даруя время на решение,

задерживая вылет вновь и вновь,

таскать по залам ожиданий заставляет

сумку прошлого,

сомнений полную, —

дождями щедрый – Будапешта

безнадежный март…

Но, наконец, помилована жизнью:

объявлен вылет,

в зале ожиданий прошлое намеренно забыв,

к тебе – такому незнакомому сбегАю,

туда, где нет дождями щедрого,

беспомощного в грусти марта,

и Будапешта, полного моих обид…

Как грустно…

Как грустно, что словам не превратиться в тени,

не танцевать премьерой вечной им на белизне стены,

не рассказать – в движении безмолвном – по —секрету, —

чем стать могли бы форму обретя они…

Нам не увидеть прошлого картины,

поведанные незнакомым старичком

в тиши вечерней,

не понять обиды, что причинили

в суе брошенным словцом:

кому – то, кто, возможно, – дорог,

лишь потому, что нам не лицезреть

те тени слов, что душат души,

неведомую доброту рассказа старичка,

им столь любимых лиц…

Так грустно, но словам не превратиться в тени,

заставив танцевать любовь и ненависть,

агонию и страх, —

в бесцветии обычно – сером,

на белизне стены показывая,

кем же истинно мы были —

в рассказах наших,

в суе брошенных словах..

Но, может быть, увидев лишь однажды

уродливые формы на уставшей белизне стены,

мы станем каплей лучше, —

иные тени подарить стремясь словам своим…

Одиночество

Ей сорок пять, а в доме – тишина,

Ему за шестьдесят, а он мечтает…

Хемингуэй поспорил как – то,

что в шести словах рассказ напишет…

а иные в них и жизни умещают…

Ей сорок пять, а в доме – пустота…

так многое хотелось бы сказать,

но, среди слушателей – только стены,

да то, чем жизни стали люди заменять:

ненужные столы, диваны, гобелены…

Со стен не смотрят на нее

несуществующих родных улыбки, —

лишь чувств чужих, блестя дороговизной,

картины шепчут об ошибках..

Ему за шестьдесят… и он мечтает,

растратив жизнь на «кукол» и «акул»,

о той, кто улыбается с холстов

его фантазией,

обычной человеческой любовью заполняя дом…

Вина бокалом одиночество глотая

в ночной прохлады мягкой тишине,

в который раз Она подумает о счастье

той незнакомки, что с картины на стене

ей каждый вечер улыбается..не зная,

что незнакомка – лишь фантазия того,

кто также одиноко вечера глотает,

что стать могла бы для него —

единственным, чего он ждал от жизни,

о ком мечтал в объятиях и «кукол», и «акул»,

лишь отказавшись от ненужных гобеленов,

картин, сияющих дороговизной, и,

сменив их

на голод – по теплу обычному,

и жажду – уютом да любовью

заполнить чей-то дом..

Ей сорок пять, а в доме – тишина,

Ему за шестьдесят, а он мечтает, —

и жизни их закрыты не в шести словах:

в одном – что «одиночеством» зовется..

…и они об этом знают…

Тётка Неудача

Тётка Неудача, в старом рваном платье,

постучалась в дверь мою тихонько,

поскреблась несчастно у порога:

мол, дозволь остаться ненадолго..

Пожалела я убогую старуху,

чаем с мёдом отогреть

чью душу так хотела,

позабыв, что нет людей на свете,

жизнь которых, скудная судьбою,

зависитью душимая, она бы пощадила..

А забывчивость подобная опасна:

растеплев от чая, мёдом не побрезгов,

Неудача мне шептала, что напрасно

я чужим, жалея, открываю двери,

что неправда, что добро добром воздастся,

что наивностью своей глупа я,

и глаза её уствшие блестели —

то ли радостью, что мир таков,

ни то – слезой негодования…

Не узнала тётка Неудача —

старости покорна и она —

ни меня, ни дом,

в который столько раз стучалась,

разрушала,

ела мёд в котором, чай пила..

Улыбнулась я от меда захмелевшей гостье,

оскудевшей памяти её,

да и предложила ей остаться,

позабыть и назначение своё..

Тётка Неудача, растирая по морщинам слезы

и стараясь счастье скрыть,

что впервые в жизни испытала,

прошептала: «Я теперь могу Удачей быть»..

А под утро – милая старушка

в узелок подарки собрала,

улыбнулась на прощание:

«Я теперь —Удача,

люди ждут меня повсюду»,

и, тихонько дверь мою закрыв, —

ушла…

«Всё… – лето кончилось…»

Всё… – лето кончилось:

не выйти на балкон,

не погрустить с закатом,

не поныть о дне прошедшем,

что в прошлого бездонное ничто, —

проваливается, усыпляя нежно,

но, – навсегда… всё, что случилось,

и – что подумалось, а, может быть —

забылось…

о чём мечталось,

плакалось,

смеялось, – всё то,

что днём умершим жизнью называлось…

.

Строчки

Напишу три строчки о любви:

большего о ней не знаю…

строчек пять – о жизни да молве,

той, что кружевами лжи причудливой, годами

жить «как все» не позволяла мне…

Строчек восемь подарю мечтам —

тем, что исполняться не желая,

оставляли сладкий вкус надежды, —

пусть – всего на час, —

но – потерянное – верой заменяя…

Строчек десять, по одной, раздам друзьям,

пожелаю дней иных и просто счастья…

остальное…

остальное ветру я отдам:

видит больше он

и сложит в строки будущее —

без дождливых грустью слез ненастья…

Боль

Боль…

Её нам не потрогать,

и не прогнать, как бывшую жену, —

она – всего лишь – есть,

и – просто – мучит,

то – заставляя ненавидеть жизнь,

то – уронив слезу

отчаяния —

что не стихнет, не оставит,

не пропадет

в неведомой нам пустоте,

не оставляя след..

Боль – просто – есть,

её нам не потрогать..

И не забыть её…

И не простить…

Моим причудам

Ошибка – от Бога. Поэтому не старайтесь исправить ошибку.

Напротив, попробуйте понять её, проникнуться её смыслом,

притерпеться к ней. И наступит освобождение

Сальвадор Дали

Как ненавижу вас, порой, мои причуды —

уж слишком часто правили судьбой моей,

и, делая ее такой паскудной,

не оставляли и к побегу маленьких щелей,

через которые цветком, травинкой, светом —

я выбраться могла бы из тюрьмы,

той, что создав однажды вы, мои причуды,

всё больше укрепляли чувствами —

подобием стены:

ненастоящими, ненужными, пустыми…,

но, – по привычке глупой ошибаться —

непостижимо – ставшими родными…

Как ненавижу вас, мои причуды!

За что? – сама не знаю,

ведь ошибки принято любить,

любя – скрывать, оберегая,

но, почему-то хочется не завтра,

а – сегодня… сейчас —

мне вас кому-то просто подарить…

«Белое – облаком…»

Белое – облаком,

Желтое – солнцем,

Вместе – ромашкой

Раскрасят мой день..

Синее – морем, тоскующим глянцем,

Небом, что краской сливается с ним…

Но, не взлюбив моей жизни картины,

Ветер смешал всё и пылью покрыв,

Серыми тучами, солцем размытым,

Вместе – туманом мой день задушил..

Радость размазал противно-ненужным,

Пурпурность гор серо-черным накрыл,

Только не знал он, что кисточкой мягкой

Заново я нарисую свой мир:

Где белое – облаком,

Желтое – солнцем,

А вместе – ромашкой раскрасят его,

И море, и небо – что синим ликуют,

Подарят и скалам мечты глубину…

Странный сон

Мне приснился очень странный сон:

про жизнь, в которой не было обид и слез,

в которой счастьем мармеладным небосвод

светился,

плакал сахаром из грез…

Но – телефон земной столь беспощаден

в руках того, бессоницей кто мучим до утра —

в секунду поглотив всю сладость счастья,

вернул сюда —

где – утро, где – зима…

без снега, серостью унылая дождливой,

где телефон – без смысла, без конца —

рассказывает обо всем – таком постылом —

без мармелада, сахара… и

волшебства из сна…

Потерянное

Жизнь, – словно или – снова – насмехаясь,

взяв в руки-крылья ножницы,

движением привычным,

два раза щелкнув ими,

уронила целый год мой —

куда-то в неизвестность,

прошлое, тупую бесконечность…

Не попросить у жизни год потерянный вернуть,

не вымолить его приклеить

туда,

где быть он должен —

и не объяснить, как нужен он,

как важен,

что не может быть потерян:

не сжалится столь опытный портной

над одеялом нашим разноцветным лоскутнЫм,

да и над будней серой лентой тоже, —

не важен жизни год наш, да и два, и пять —

на мелочи подобные —

веками правящим – ведь отвлекаться —

сколь уныло, столь же и – негоже…

Другу…

Не надо, друг мой, не грусти, не плачь,

что жизнь нелепо, мол, сложилась:

в судьбе чьей не было разлук

после любви, подобной сказочному бреду,

болезни иль вулкана лаве,

что, остывая, оставляла только камни… —

холодные – без памяти, без слёз…

не надо, друг мой, не грусти:

кто знает? – быть может,

камни лучше, чем обманы грёз…

Верона… март

Семь тридцать…

Просыпается Верона..

На Piazza dei Signori тишина…

Лишь гул шагов зевающих прохожих,

и бой часов на Torre dei Lamberti

слышны, напоминая, что сегодня я

покину город маленькой Джульетты,

с гостиницы балкона

на прощанье Данте подмигнув…

вчера была Arena di Verona,

сегодня лишь – дорога до Анконы,

паром и волны моря меня ждут…

я, по карманам разложив воспоминания,

со вздохом сожаления верну портье ключи,

и увезу с собой растаявшие утром

ночных веронских музыкантов песни,

старинных танцев тени, – их Верону,

которую так счастливо-обычно,

так просто – подарили мне.

Другу Валиде

Потери тех, кого не долюбили

иначе жить научат и прощать:

и боль, что – невзначай,

и страх, что – детством, —

заменят памяти картинки —

дней, что – радостью,

любимых лиц, и лишь печаль

останется, но – без обид и боли,

лишь – память,

улыбаясь вместе прожитым, судьбой..

не правда, что не долюбили:

тот, не фальшивит кто словами —

любит больше,

тем, кто любимы позволяя быть собой…

Году Новому, тому, что скоро…

Еще одно мгновенье выброшено в прошлое..

Еще одно – листом истлевшим, сожжено дотла..

но, может быть, – в мерцании свечи полночной

увидим счастья тень, перевернув страничку января…

Чужой дом

Я кошкой прижилась в чужом дому:

в таком холодном, неуютном,

где все скрипело одиночеством хозяина его,

казалось мне бесчувственным и душным..

Я принесла в него свое тепло,

огонь, – что удалось спасти от боли,

камин им растопила: холод стен,

да дома обитателя чтобы согреть любовью..

Мурлыкая, я расстилала мягкие ковры

заботы, нежности и откровений, —

и, – таяли замерзшие углы

души хозяина заброшенной пещеры,

что превращалась в тихий и спокойный мир,

в котором кошка дремлет на диване,

где места нет тупой сюжетами молве,

придуманным чужими – по незнанию…

о кошке, – той, что прижилась в чужом дому,

да – о хозяине его, что приютил ее охотно..

молве – ей не понять: не нужен кошке дом,

она скучала по тому,

кто сможет жить ее любовью…

C’est la vie…

Дорога серпантином обнимает снова горы,

внизу сияет мир огнями Рождества,

надеждами увешанные ёлки

кому-то улыбаются из каждого окна…

Дорога, серпантином обнимая снова горы,

нас неминуемо выносит к городу,

тому, что так манил огнями Рождества..

Но, c’estla viе: пластмассовые ёлки

на улицах его,

да разноцветные обычностью огни —

без волшебства…

Прошлому

Мой ежедневник прошлогодний пуст

местами встреч, их временем и именами:

раскрашены в нем дни стихами —

на память – радость то была, иль грусть…

Мой ежедневник прошлогодний пуст словами,

и знаков восклицательных в нем нет,

которыми другие важность встреч,

событий помечают:

он полон чувствами прохожими, людьми, —

всем тем, что после встречи – позабыто, —

лишь ежедневник прошлогодний сохранит —

где – доброту, где – снисхождения улыбку,

где – счастье, – тех, кто по листам его скользит..

Мой ежедневник прошлогодний полон жизнью:

такой, какой она не повторится никогда, —

стихами год мой прошлый тихо напевает

с линованного временем листа…

Перекресток

Маленький венгерский город…

Перекресток… светофор..

Дождливо-серая толпа спешит через дорогу —

куда-то – в будущее, что, быть может —

там, за дождем, нетерпеливо ждет..

Толпа безлика в городе дождливом —

все одинаковы в стремлении своем сбежать

из утра слякотно-унылого, и – серы —

зонтами, мыслями, одеждами… в них не узнать

того, вчера разбрасывал кто фантиками время,

размолотыми жизнью в разноцветность конфетти,

раскаршивая на секунды – лица – улыбками,

да смехом от души…

В них не узнать веселую девицу,

в чьих волосах запутавшись,

пестрели конфетти, —

толпой бесцветной с городом сливаясь,

они спешат через дорогу,

надеясь выход из дождя найти…

Но, неожиданно, замедлит бег толпа,

и улыбнется тысячами лиц,

старушку в красных туфлях,

пурпуном пальто, и шляпке – пропуская —

ту, что так гордо и – не торопясь,

несет сквозь серость города

раскрашенные в радость:

и города прошедшее и жизнь свою, —

словно, рассказывая без остатка, на ходу —

откуда туфли красные и шляпка,

и, почему есть радость в жизни под дождем,

и, что не стоит серым торопиться

окрасить день, забыв его – потом…

И улыбнется красному девица,

в чьих волосах пестрели конфетти,

и станет узнаваем снова тот, кто время

еще вчера разбрасывая фантиками,

раскрашивал чужие лица – смехом,

да жизнью разноцветной, – от души…

Ложь

Какая ложь, что больше не нужны стихи

и на земле неоновой они так неизбежно умирают!

Кто позабыл, что в грусти, счастьи ли —

мы напеваем их,

а не фальшивые отрывки из романов?

Крит

Ираклион… декабрь…

Забыв про календарь,

смеющееся солнце город ослепляет,

прохожих тысячи, подобно голубям,-

заняв места на площади, в кофейнях, —

о новостях – почти весенних – словно, напевают..

В всеобщем воркованье – старичок,

с авоськами домашнего пошива,

в которых нечто важное несет,-

подмигивая молодости беспрерывно, —

спешит куда-то, по делам, через толпу,

но, вдруг – замедлит спешку неотложную свою,

среди всеобщей радости теплу декабрьскому —

заметив, —

столь грустные глаза, печальное лицо,

нетронутую чашку с кофе, —

что тут же – к обладательнице их,-

мир изменить ее желая, —

шаг старичек с авоськами направив,

представится, уже – его вниманием

испуганным глазам,

и, рассказав им – кто он и откуда,

веселый критский старичок

с авоськами в руках, – застенчиво узнает имя

у женщины, чьи грустные глаза

его так тронули среди толпы почти весенней,

и сложит мандинару ей – в стихах,

что нет ее ведь краше – в целом мире,

что незачем и грусти быть в ее глазах,

что солнце в декабре слепило город,

тепло толпе воркующей даря,

лишь потому, что город одарила

присутствием своим сверкающим она…

Частушке трогательной критской улыбнутся

печалное лицо и грустные глаза,

слезами благодарности разбавив

остывший кофе, радость старичка,

ему напомнив радугу над морем,

что поднимается столь часто – в декабре,

когда его любимый остров ослепляя,

дождя капризы, штормы побеждая,

раскрашивает солнце критский день.

Веселый критский старичок,

с авоськами домашнего пошива,

оставив напоследок пожелания всего,

продолжит важное движение свое,

даря то – здесь, то – там, —

частушки-мандинары, —

печальным лицам, грустью тронутым глазам, —

и душам – навсегда – воспоминания, —

о старичке – с авоськами добра…

Так и живем…

Так и живем – листая календарь,

фальшивим праздниками или радуемся будням,

уставшие ошибками, – откладывая

на возможное «потом»,

друзей рождения теряем, судьбы..

В оконца прошлое стучиться пылью

потерянного в шелесте листов календаря,

всего, за номерами дней и лет что скрыто, —

плохое забывать – ненужная игра…

Так и бредем – листая календарь,

жестокий числами сухими, номерами,

напоминающий о прошлом – пустотой —

страниц, и – многих лет, что пылью стали…

Секрет

«Судьба нелепая моя..эй, там, на небесах,

за что мой адрес позабыл и как зовут меня?

за что плохое всё, что есть, —

ты в жизнь мою привел,

оставил в ней – ломать меня,

не смея сделать вздох?

Ведь говорят, что дан нам крест,

который донесём,

но, верю я всё меньше в то – мой —

очень уж тяжёл…», —

как часто думаем мы так, – отчаявшись, в слезах,

но, мир снаружи рассмотрев, увидев:

детский страх,

ту боль, что матери дана, теряющим родных,

прошепчем: «эй, на небесах, ты позабыл о них…»..

но – не изменится ничто: живущим – по кресту,

секрет же – свой несём, иль нет —

неведом никому…

Зимнее

у греческой зимы свои картины:

скелеты лодок, брошенных давно,

пустынно-скучный пляж,

шуршание и шепот волн и гальки —

как – и до нас, как будет после нас…

вокруг – разряженные в кепки снега – горы,

так странно отражающиеся в моской воде,

счастливые пустынным пляжем чайки,

качающиеся на безлюдной синеве..

у греческой зимы свои картины:

скелеты лодок, чайки, горы, снег,

и – спелых апельсинов приторная рыжесть,

всё, – как века тому назад..

так, словно нас здесь не было… и – нет…

Плохой день Алины

«Магия не в самих вещах, а в отношениях между обыкновенными вещами» Сальвадор Дали

День был плох, не начавшись. С трудом разлепив ресницы, Алина еще чувствовала на них тяжелые комья туши, которую она поленились уничтожить с вечера. Тупо уставившись в потолок непроснувшимися глазами и разумом, она чувствовала в груди противную тяжесть чего-то противно-плохого, и пыталась понять —случилось ли оно уже вчера, или опять что-то произойдет.

Медленно заставляя себя двигаться в сторону ванной, Алина поняла причину столь нерадостного утра: всю ночь снился ей уродливый тип черноволосый, почему-то одноглазый – явно от рождения, ибо само место правого глаза было гладким, как щека, и ничем не намекало на присутствие органа зрения там раньше. Выше гладкого глазоотсутствия лоб его был почему-то – заштепан, как делали это прабабушки с носками – стяжками, переплетением ниток, торчащими в разные стороны в местах, где их обкусывали. Неправдоподобный, мерзостью своей, тип все время хохотал, глядя на нее – Алину, пока не прогромкоголосил свой приговор: «Первый день „рака“…» и заставил зачем-то – напуганную ее – прыгать куда-то вниз, в какие-то железно-огромные контейнеры вымазанные в черное, с белыми номерами на стенках. И Алина, вместо протеста и вопросов, почему —то – прыгала, выбиралась непонятным способом назад – наверх и прыгала опять, пока уродливый не промямлил неожиданно тихо: «вылечена…»

Выплескивая на лицо, из онемевших от холода ладоней, порцию воды, Алина пыталась вспомнить, что случилось потом, куда делся невероятного уродства лекарь, и вообще – чем кончилась история столь пугающая, но – не вспоминалось больше ничего… совершенно… только уродливость черноволосого, торчащие во все стороны нитки, «первый день «рака» и «вылечена».

День был плох, не начавшись. Открыв компьютер с надеждой, Алина не обнаружила в почте ни одного нового, и так ожидаемого письма, и медленно, с трудом избегая стен – слезы уже наполнили глаза и мешали двигаться по столь знакомому дому – побрела варить кофе. Сахар, и тот – вместо чашки, разлетелся крошечными бусинками по столу, и Алине захотелось кричать – от досадной обиды на жизнь, – за то, что даже сахар не сыпется в чашки и уродливые штопаные мужики, пугая, преследуют во сне. За что еще она так обижена на жизнь, Алина не додумала, – ей стало стыдно: перед собой и судьбой, – реветь да жалеть себя, живя в доме с видом на залив представилось ей в секунду – почти гротеском. С чашкой кофе, обжигающей пальцы и напоминающей, что все еще – жива и – в мире реальном, Алина вернулась к компьютеру, перевела взгляд с пустующего новостями почтового ящика на рояль. Музыка ее превратилась в удовольствие неоплачиваемое: все клиенты – певцы – певицы – реальные и таковыми себя вообразившие, пропали, – исчезая по одному – постепенно, по мере заглатывания и их самих – ни то – кризисом и невозможностью – все так же любящих их, но подразорившихся, – зрителей – оплачивать походы на концерты, ни то – интернетом, дающим возможность все тем же влюбленным в творчество иных – поклонникам – иметь в любом варианте и аранжировке все творения кумиров по стоимости бесплатной.

Черная лаковость рояля больше не влекла Алину: делавшая ее жизнь годами беззаботной, шумной компаниями голосистых и не очень, но – исполнителями ее творений, дарившая славу, теперь блестела на нее, словно, – свысока, словно шепча: «продай меня настоящим, успешным, незабытым…». Слезинка шлепнулась в кофе и заставила Алину поморщиться: теперь еще и кофе соленым… Ей очень захотелось нырнуть обратно в постель, накрыться тяжелым одеялом, и спать, спать, пока все не образуется, не вернется в то, как было: в благополучие, – без страха перед завтра, нет, – перед сегодня, – она покосилась на стопку конвертов, набитых неоплаченными счетами, пока не вернется жизнь… ее, так неожиданно растерянная, жизнь. Путаясь мыслями между обидой и попыткой вспомнить кого-то, кому можно еще позвонить, предложить, Алине, никогда так и не принявшей ни одного предложения выйти замуж, подумалось, что она, наконец, поняла, зачем люди создают семьи: будь она замужем сейчас, возможно, и не нужно было бы ей беспокоиться о конвертах со счетами, своем сегодня-завтра и вообще, продолжалась бы жизнь ее до наступления времен, прежних своим благополучием. Но догадку Алина тут же отвергла, представив, что и муж может иметь проблемы и тогда решать их, возможно, пришлось бы и ей, а делать это – как ее сегодня доказало – она не умеет совершенно.

День был плох, не начавшись. Алине невыносимо захотелось воздуха – свежего, разрывающего легкие, наполняющего весной, но, приоткрыв балконную дверь, она почувствовала, как ветер нападет на нее порывом, и вынуждена была отказаться и от затеи выветрить весной все дурное. Стоя у балконной двери, она наблюдала, как небольшой кораблик непонятного происхождения, смешно пыхтевший черным дымом трубы – что для морских судов сегодняшних явление весьма редкое, – остановился почти посредине залива. Алине подумалось, что суденышко может быть из Африки, как то, что встало почти на этом же месте месяц назад: несчастные темнокожие матросы толпились вокруг отбуксированного, в итоге, – в городской порт железного монстра – без еды и денег на обратную дорогу, пока не исчезли, оставив многотонную железяку ржаветь и уродовать городской пейзаж. Она почти почувствовала себя на месте несчастных матросов – в середине залива посредине чужей страны, без запасов в холодильниках и какого-либо будущего и в стране собственной. И Алина уже не могла разобрать слов мысли собственной – жалеет ли она людей на застрявшем в голубизне напротив судне, поняла ли – что сама не отличается от них совершенно ничем, живя в так и не ставшей родной – стране, лишившись доходов и возможностей выжить, только нарочито ржавым гвоздем нудело сердце: «выход, ищи выход, выход есть всегда». На этот раз, его, похоже, не было… Какую бы дверь не пыталась открыть память Алины, дабы, проникнув за нее – избавиться от неудач, – замки на всех были слишком тяжелы и замочные скважины совершенно отсутствовали, лишая Алину даже возможности заглянуть внутрь и понять – есть ли там, внутри, – что-то, или все та же – пустота. Без всяких чувств и уже – надежд Алина листала ежедневник, зло ухмыляясь записанному в нем: даты отправки, названия – она никогда не считала, скольким она отправила свою душу в музыке, пытаясь ускользнуть из липких рук катастрофы, только число ответивших и то – отказом – она знала точно – трое, остальные, в мире сегодняшне-странном, не посчитали достойным себя поставить известного, но с проблемами, – автора в известность о факте даже получения ими ее предложения. Сознание Алины – с троих ответивших неожиданно окатило противным, наспех кем-то заштопанным черноволосым уродцем и железными ящиками с номерами, дурацким, но так ее напугавшим «первым днем «рака» и шепотливым «вылечена». Алина не помнила номеров на стенках посудин, в которые прыгала во сне, лишь неожиданно и стыдно перед собой – в сны она не верила – всем существом измученным поисками того самого выхода, которого так просило сердце, она поняла какую-то странную связь, почувствовала, как тяжелый камнь в груди, уменьшаясь, почти позволяет дышать, а странное безглазое чучело из сна улыбается, – почему то – откуда то из ее собственной души. Алина тоже улыбнулась убогому существу: она поняла, что прыгала в свои собственные воспоминания, пытаясь найти спасение в прошлом и его героях, как и поняла – что там его – не обрести, что «первым днем «рака» было умирание жизни ее – если не поймет она задумки хитрого безглазого, и что «спасена» она именно пониманием ненужности имен и дат отправок, ожиданий звонков, да ответов.

День был плох, не начавшись, а начавшись, обрел покой. Алина провела рукой по холодным клавишам, улыбнувшись отражению в зеркальности рояля, и, подмигнув одноглазому, несчастно-плохо заштопанному другу, начала играть. Это новое, льющееся переливами, струящееся благодарностью, весной и любовью – Алина посвящала ему, вылечившему от привычки к себе, от привычки творить – по всегдашнему шаблону, называемому ей раньше – стилем, от самогордости и непонимания других, которым, как и ей – нужен воздух, обжигающий свежестью, не дающий возможности забыть его весеннесть.

О чем думает кошка

Хозяин опять ругался: ему, почему-то, совсем не нравилось, что она залезла на пианино. Как он не может понять, что там хорошо – оттуда видно всю комнату, а лежать на больших тетрадках, которые он ставит перед собой, когда нажимает на странные белые и черные кнопки, и пианино издает звуки, от которых она видит только хорошие сны – совсем тепло и приятно… Однажды она тоже попробовала понажимать на эти странные кнопки, походив по ним, но, по причине совсем ей непонятной – звуки получились громкие, и – противно жужжащие во всем ее теле, когда она нажимала на следующую, и, подумав тогда, что, наверное, хозяин не такой сильный, как она, поэтому под его звуки так удобно спать, бросила затею…

Поднявшись на призыв хозяина спрыгнуть вниз, чтобы он не подумал, что она послушалась, а понял – что ей и самой надоело там, наверху, она махнула два раза в воздухе лапкой с выпущенными коготками и спрыгнула вниз..Хозяин что-то еще говорил, но она уже не слушала: было у нее дело поважнее – она вспомнила, что еще не видела себя сегодня в странной штуковине, висящей на стене, в которую можно было увидеть и всю комнату. Штуковина опять заставила ее радостно замурлыкать: она была упитанна, длиная шерсть стояла во все стороны разными цветами, хвост был пушист, вообщем – она была совершенно красива, в отличие от своих уличных подруг, – тощих, с большими головами и ушами, тонкими мышиными хвостами – совершенно непонятного назначения – такими следов не замести.

– Мяу!.. Мяууууу! – услышала она голос хозяина, и, отвернувшись от любимого видения в штуковине, со злостью, в который раз подумала: «одно у подруг моих хорошо в жизни: у них имена, хотя и почти у всех одинаковые, – все – таки хорошие». Подобное возмущение она чувствовала каждый раз, когда ее звали по имени: никак она не могла понять, почему хозяин назвал ее – такую красивую и умную не именем, а мяуканьем, ведь так ее и звали: Мяу.. Расстроившись в очередной раз некрасивости своего имени, она гордо прошла мимо хозяина и улеглась, отвернувшись от него, на огромный пуф, стоящий перед камином.

Закрыв глаза и изображая уставший сон, она грустно размышляла над странностью людей. Сама она не помнила, кто ее выкинул на улицу, и, главное – за что, но слышала много раз, что нашел ее хозяин у себя в саду. Он часто показывал другим людям, набивавшим время от времени его и ее дом и ужасно зачем-то шумевшим, – две странные картинки. На одной была она – как в странной штуковине на стене – красивая, пушистая и очень гордая, на другой было что-то маленькое, на очень длинных худых лапках, и с волосками вместо шерсти. Хозяин говорил, что и это маленькое – она, какой он ее нашел, и что назвал он ее Мяу – потому, что она громко и без перерыва мяукала в саду.

В историю эту она никогда не верила – очень уж странное, длинноногое, маленькое существо было на нее непохоже, да и помнила она свое детство очень хорошо: как прыгала она с разбега на спину хозяина, сидевшего на ступеньках крыльца, и, с удовольствием, впивала маленькие – тогда еще – коготки в его одежду – тогда он, почему-то, на ее игры не злился.. А теперь – стоит выпустить когти или впиться зубами в его одежду или руку – кричит… Странные они – люди..Лениво приоткрыв глаза, она повернула пушистую голову, остужая ее немного от жара камина, оглядела комнату. По правде говоря, хозяев у нее было двое. Вернее, второй была хозяйка. Посмотрев на сидящую на диване женщину, Мяу отвернулась к огню, и, закрыв глаза, продолжила размышления..Хозяйку она не любила совсем… Или почти совсем..Иногда ей самой казалось, что и ее она любит, но – только до тех пор, пока та не начинала сгонять ее со стола или не чистила – уже готовую для нее рыбу – слишком долго, заставляя ее ждать и требовательно мяукать. Единственно– хорошее, за что она могла хозяйку любить – та уговорила хозяина оставить ее спать в доме.

До этого спала Мяу на балконе, где для нее соорудили домик, но он ей не нравился – не было в нем ничего интересного, чем можно было занять себя. Она долго делала вид, что мерзнет и валялась в воде, которую находила после дождя, приходила несчастной и мокрой. Нелюбимая хозяйка жалела ее и все чаще пробовала уговорить хозяина оставлять Мяу спать в доме, – пока тот не сдался. Так она зажила в доме с пианино, жарким камином, странной штуковиной на стене и множеством всего, что можно было погрызть, стащив, погреметь по всему дому, свалить, и, услышав крики, умчаться под кровать и прятаться там долго. Все кошки в округе завидовали ее дому, но, часто не верили, что вещицы, о которых она рассказывала, существуют на свете, а иногда – и вовсе поднимали насмех.

Неожиданно Мяу вспомнила, что и смотреть на себя в странную штуковину на стене научила ее нелюбимая хозяйка, и подумалось ей, что, может быть, – это еще одна причина относиться к женщине получше, не кусать ее так сильно и не царапать, когда та пробует, схватив, убрать с кровати..Странные они – люди… Сами спят на кровати, а ее не оставляют поваляться в ее мягкости и минутки. Ругаются, переносят – если поймают – взяв в охапку, как магазинный кулек – на диван. Мяу поежилась, вспомнив, за что она так не любит хозяйку – на самом деле и зажмурила глаза еще сильнее: никогда ей не понять, почему странная эта женщина думает, что Мяу должна любить, когда ее гладят и начинать мурлыкать, почему так она удивляется, когда на надоедливые поглаживания ее царапают и кусают, ведь сама она, когда Мяу пробует играть с ее волосами лапкой начинает смешно пищать и потом прогоняет ее. Совершенно запутавшись – любит она хозяйку или – больше – не любит, Мяу привстала, потянувшись, размяла лапки, и спинку – выгнув ее полукругом, и, спрыгнув, с теплого пуфа, отправилась к балконной двери. Хозяин тут же вскочил со своего удобного кресла и открыл перед ней тяжелую стеклянную дверь.

Часто, недовольная хозяевами, Мяу думала, что раз так им не нравиться, что она валяется в кровати, прыгает на стол, сидит на пианино и прячет все маленькое и гремящее, что они раскладывают по дому – ушли бы из него сами и оставили ее жить спокойно. Но, каждый раз, когда хозяин подбегал открыть ей дверь, чтобы она вышла на балкон или, наоборот, – вбежала в теплый дом, она решала, что лучше все-таки жить с ними – самой ей не отворить балконную дверь – она пробовала много раз, скребя лапками, но та не поддалась, не засунуть ей самой рыбку в блестящую огромную посудину с водой и не почистить потом. Хозяйка, хоть и чистит рыбу очень медленно и потом не дает ее еще много-много минут, – все-таки кладет ее на смешно звенящие – если их подвигать лапкой – тарелочки, приносит их прямо под нос и Мяу остается только, наконец, начать счастливо урчать и радоваться приятному обеду.

Спускаясь по дереву с балкона, кошка по имени Мяу все еще ворчала о том, что люди слишком странные, но, уже – в который раз, думая при этом – как хорошо, что у нее они есть…

Content

Плохой хороший день
Джулия Тот

Поэма старого рояля

Синева

«Мои мысли пылятся на полках…»

«Скользок глянец жизни, надоедлив, —…»

«Все люди говорят на разных языках…»

«Что может быть прекраснее…»

Больничное…

«Красно-банальным – розы в саду —…»

Ночное

Хлюпая лужами

Неправильный рассвет

Паутина

«Ветер африканской рыжей пылью…»

Ты говорил…

«Не подрезай мне крылья: я хочу летать…»

«На проводах – на бесконечном нотном стане…»

«Опять, от мира спрятаться пытаясь…»

«В гостинице, пустой гостями…»

Как сорняки, порой, красивы…

«Черной шторой, увешанной звездами…»

Ей так хотелось

«Порой… – не часто, но – бывает…»

«Серебристые листья оливы…»

В Венеции

Через залив

«Дождями щедрый – Будапешта серый март…»

Как грустно…

Одиночество

Тётка Неудача

«Всё… – лето кончилось…»

Строчки

Боль

Моим причудам

«Белое – облаком…»

Странный сон

Потерянное

Другу…

Верона… март

Другу Валиде

Году Новому, тому, что скоро…

Чужой дом

C’est la vie…

Прошлому

Перекресток

Ложь

Крит

Так и живем…

Секрет

Зимнее

Плохой день Алины

О чем думает кошка