Александр Терентьев

Из штрафников в разведку

© Терентьев А.Н., 2015

© ООО «Издательство «Яуза», 2015

© ООО «Издательство «Эксмо», 2015

В оформлении переплета использована иллюстрация художника И. Варавина

* * *

Моим отцу, деду и всем вернувшимся и не вернувшимся с той страшной войны посвящаю…

Audentes fortuna juvat – смелым помогает Фортуна.

Вергилий, «Энеида»

Предисловие

Под утро и озеро, и лес спрятались за дымной пеленой тумана, постепенно менявшего свою окраску от холодновато-белого к нежно-голубому. Птичьи пересвисты казались неправдоподобно громкими и какими-то слишком уж восторженно-ликующими. Хотя птиц вполне можно было понять – судя по всему, день обещал быть солнечным и жарким. Где-то далеко за лесом уже потягивалось лениво большое и доброе солнце, готовясь вот-вот всплыть над горизонтом.

Невысокий крепкий мужчина лет сорока зябко поежился, поправил накинутую на плечи телогрейку и, бросив под ноги окурок папиросы, начал колдовать над давно потухшим костром. Минут через десять огонь уже вовсю танцевал-потрескивал и, казалось, дурашливо играл с котелком, в котором парила вода для чая. Мужчина прикурил от головни еще одну папиросу и, морщась не то от дыма, не то от жара костра, всыпал в закипевшую воду горсть чайной заварки и отставил котелок в сторону. Посмотрел на всплывающее в туманной молочности солнце, с сожалением вздохнул и направился к темневшему свежей хвоей шалашу.

– Лешка, подъем! Вставай, лежебока, а то все на свете проспишь! – Услышав невнятное, но явно недовольное мычание, мужчина хмыкнул и без особых церемоний постучал носком сапога по выглядывавшей из-под старенького дождевика босой ступне. – Подъем, говорю! Давай-давай! Бегом умываться и чай пить – я уже заварил…

– Ну, пап! Я чуть-чуть еще… три минуточки…

– Не папкай! Леш, я ведь сейчас рассержусь. – В голосе мужчины послышалось отчетливое раздражение. – Пока до города доберемся, пока то-се, а мне сегодня в ночную смену, между прочим. Сетки проверить надо? Надо. Веников для бани нарезать собирались? Собирались. Так что давай поднимайся!

– Да все, все… встал уже… – в треугольном проеме показалось чуть припухшее юное лицо – на вид парню можно было дать лет семнадцать. Серые сердитые глаза, черты правильные, стрижен под полубокс – ничего особенного, обычный русский мальчишка, по-юношески стройный и легкий. Вроде уже и не мальчик, но и для мужчины парню пока еще явно недоставало солидной крепости мышц и несуетливой основательности.

Паренек, не переставая что-то там ворчать, наконец-то выбрался из шалаша. Для начала Лешка крепко зажмурился, потом потянулся и, сбросив тенниску и легкие брюки, резво рванул к курившейся светлым дымком воде. Минут пять парнишка плескался и нырял, плавал и саженками, и на спине, сопровождая шумное действо невнятными, но явно одобрительными возгласами. Затем быстренько выбрался на берег и присоединился к отцу, сумрачно прихлебывавшему чай без сахара. Алексей же не без удовольствия кинул в кружку целых три кусочка и принялся завтракать, налегая на оставшийся от ужина хлеб.

– Молодость, – как-то непонятно вздохнул мужчина и, выудив из синеватой пачки «Норда» новую папиросу, сердито шикнул спичкой и окутался облаком синевато-серого дыма. – Все, заканчивается наш выходной. Сейчас удочки, барахло соберем, потом уже сетки посмотрим. Ну, если успеем, то и веников наломаем. А потом и к дому двинем. Ты сегодня чем заниматься-то думаешь?

– А что? – насторожился Лешка. – Ну, не знаю… Вечером в кино с ребятами собирались. На «Трактористов».

– В какой раз? В десятый? – мужчина осуждающе покачал головой. – Я матери что обещал? Что присматривать буду за тобой хорошенько – чтоб человек из тебя вышел! Инженер, например. Инженер Алексей Сергеевич Миронов – звучит, а? А у тебя только футбол на уме! Лоботряс. Ты вот в кино собрался, а про переэкзаменовку кто думать будет – Пушкин? Была бы мать жива, она б тебе…

– Да ладно тебе, пап, – где еще та осень, – отмахнулся Лешка. – Успею. И вообще, по-моему, танкист Алексей Миронов звучит не хуже! «Броня крепка и танки наши быстры!» Или летчик… Я, может быть, в военное училище буду поступать.

– Так тебя с двойкой по арифметике – или что там у вас? – и взяли, – ядовито усмехнулся старший Миронов и болезненно поморщился.

– Голова болит? – без особого сочувствия поинтересовался Лешка и отыскал взглядом валявшуюся в траве пустую бутылку из-под водки. – А я тебе говорил, что не надо сразу всю! Ой, погоди, я же и забыл совсем…

Паренек живо поднялся и нырнул в пахучую темноту шалаша. Через минуту вернулся и, хитро улыбаясь, торжественно протянул отцу бутылку пива.

– Героическим кавалеристам от будущих танкистов! Я с вечера припрятал. Ура?

– Ура… – мужчина щелкнул крышкой, отхлебнул солидный глоток, довольно зажмурился и подобревшим голосом сообщил: – Жить, товарищи, стало лучше, жить стало веселей. Слышь, танкист, я с Петровичем разговаривал: он согласен взять тебя в смену. До осени – в смысле, до школы. Пойдешь?

– Здорово! Ну конечно, пойду! Сколько ни заработаю – все хорошо. И ботинки новые надо, и за школу платить, и вообще, – Лешка неопределенно покрутил ладонью.

– Вот именно – и вообще, – согласно кивнул старший Миронов. – Все меньше собак гонять будешь и обувку трепать. Сто пятьдесят за твою учебу – не такие и великие деньги, но и они не с неба валятся. Это понимать надо. Ну, ничего, десятый закончишь, а там посмотрим. Год и не заметишь, как пролетит, а аттестат нынче большое дело! Это не мои четыре класса с коридором. Опять же, мать хотела… Ладно, давай собираться – солнце вон уже где!

…До окраины города Мироновы добрались за пару часов. Белогорск жил вроде бы самой обычной жизнью небольшого провинциального городка: в депо деловито посвистывали паровозы, где-то патефон наигрывал легкую танцевальную мелодию, сушилось на веревках белье, с криками носилась ребятня, белая коза на лугу смешно жевала траву пополам с какими-то невзрачными цветами.

Но было что-то во всем этом не так, как обычно, и Лешка поначалу никак не мог сообразить, что же показалось ему неправильным. Прикидывая, как половчее выпросить у отца купить у тетки, торговавшей с тележки фруктовой водой, стакан вкуснейшего напитка с вишневым сиропом – а еще лучше два! – Алексей вдруг понял, что вызвало его недоумение. Около пивной палатки почти не было мужиков. Обычно в выходной там толпились десятки разномастных любителей горьковатого напитка, а сейчас лишь несколько человек маячили рядышком с дощатой коробкой и деловито сдували с кружек белую пену.

– Смотри-ка, и очереди нет – повезло! – Миронов-старший заказал пива себе и бутылку ситро для Лешки и, пока буфетчица возилась с краном и отсчитывала мокрую мелочь на сдачу, поинтересовался у потрепанного мужичка, жадно прихлебывавшего из стеклянной кружки: – А где народ-то? Или выходной отменили, а я и не заметил?

– Там! – мужик кивнул куда-то себе за спину. – На базаре. Ждут чего-то…

На городском рынке, почему-то гордо именовавшем себя «колхозным», действительно – масса народа толпилась на центральном пятачке, и все выжидательно поглядывали на квадратный раструб репродуктора, черневшего высоко на столбе. Люди в толпе сдержанно переговаривались, на все лады повторяя «важное» и «сообщение». Наконец репродуктор ожил и, слегка шипя, выдал:

– Граждане и гражданки Советского Союза! Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление… Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города – Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие…

– Да они… Да мы их… – Лешка, едва сдержавший улыбку, когда Молотов в слове «гражданки» сделал странное ударение, хотел сказать, что теперь немцам точно конец – Красная армия покажет этим дуракам, как надо воевать! Хотел, но поймал странно неприязненный взгляд отца, коротко бросившего сквозь зубы: «Рот прикрой!» Рот Алексей, конечно же, благоразумно закрыл, но поблескивающие глаза выдавали если и не азарт, то явное ожидание чего-то большого и невероятно интересного.

«Война! Так у нас же этот… пакт! О ненападении. Газеты ведь писали! Вот же гады! Ну, ничего – как напали, так и драпать начнут, – уверенно прикидывал про себя Лешка, сожалея сейчас лишь об одном: ему-то всего шестнадцать! – Сколько понадобится Красной армии времени, чтобы в хвост и в гриву наподдать немчуре? Неделя, две? Ну, пусть даже месяц! В любом случае на фронт мне не попасть – скажут, мал еще. Вот так всегда: все самое интересное происходит без нас! Гражданская, война в Испании, Хасан с Халхин-Голом, финская – люди воюют, настоящие подвиги совершают, а тут…»

– Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами! – договорил репродуктор и умолк.

На несколько мгновений на площади воцарилась тягостная, нехорошая тишина, а затем откуда-то со стороны раздался неимоверно тоскливый женский плач, тут же перешедший в жутковатый вой. Толпа, словно по сигналу, ожила-зашевелилась. Озабоченные помрачневшие лица, тревожные, растерянные, испуганные взгляды – и ни одного смешка, ни одного веселого возгласа. Алексей опасливо покосился на отца и только сейчас, пожалуй, начал соображать, что происходит действительно нечто очень нехорошее. Миронов-старший вдруг показался ему враз постаревшим лет на десять.

– Я – в депо, – отец тяжело затянулся новой папиросой, – а ты дуй домой! Картошки свари – сам поешь и мне вечером принесешь. Хлеба, яиц пару. Да, в магазин сходи – макарон купи, масла постного. Папирос… Нет – махорки возьми пачек десять. Спички и соль тоже не забудь. Хотя… В общем, если очередь будет, то постой, не ленись! Деньги в комоде – знаешь. Ну все, пошел я…

Лешка проводил взглядом отца и заторопился домой. Дел предстояла куча: выполнить все поручения и непременно найти Гришку Штильмана, дружка закадычного, – надо же было с кем-то обсудить невероятные новости и посоветоваться, прикинуть, нельзя ли как-нибудь поскорее попасть в военкомат и попробовать записаться добровольцем на фронт…

Глава 1. Белогорск, август 1941 года

Война тяжелой грозовой тучей ворочалась и громыхала на западе, но тень ее непостижимым образом распространялась на всю страну – «с южных гор до северных морей» и от Бреста до далекого Владивостока. Сводки Совинформбюро не радовали – то и дело в них звучало: «тяжелые оборонительные бои» и «наши войска оставили». Далее звучали названия известных городов и множества населенных пунктов, о которых Алексей слышал впервые в жизни, – украинских, белорусских, прибалтийских. Когда шестнадцатого июля немцы взяли Смоленск, Миронов-старший только сплюнул и коротко выругался.

– Прет, сволочь! Если и дальше так пойдет, то скоро и до нас доберется. Сколько ж драпать-то будем, а? О чем они там думают, мать их за ногу?! Эшелон за эшелоном за Урал гоним… Эвакуированных, видел, сколько?

Лешка видел. И эшелоны, и толпы эвакуированных, на лицах которых читались испуг, страшная усталость и какая-то особенная печать знания того, что можно понять, лишь побывав под настоящим обстрелом или бомбежкой. Белогорск за все это время бомбили всего раза три-четыре, и Лешка бегал смотреть на здоровенные воронки и несколько разрушенных домов, хотя главной целью немецких летчиков были, конечно же, железная дорога, паровозоремонтное депо и многочисленные склады.

– Я тут с мастером знакомым переговорил, – отец ловко свернул махорочную самокрутку, прикурил, пыхнул сладковатым дымом и продолжил: – Там у них завод эвакуируется. В общем, я договорился – он и тебя в списки внесет. Поедешь. Там же потом и работать будешь – место найдется. Может, и доучишься в какой школе вечерней…

– А ты как же? Я без тебя не поеду!

– А тебя никто и не спрашивает! – повысил голос Миронов. – Не поедет он… Поедешь как миленький, только ветер в ушах засвищет! А я пока здесь остаюсь – депо в любом случае до последнего работать будет. Без дороги и паровозов нынче никак, сам понимаешь. На то мне и бронь дадена. А то стал бы я тут в мазуте ковыряться. Давно бы уже… Вон, считай, совсем зеленых пацанов попризывали, а много они навоюют? Ни ума, ни понятия настоящего!

Слова отца вызвали у Алексея воспоминания не самые приятные. Примерно в середине июля они с Гришкой все-таки смогли пробиться к военкому. План был прост: если не возьмут добровольцами на фронт, то хотя бы попробовать получить направление в военное училище. Несмотря на гениальную простоту, план провалился с треском. Немолодой капитан с воспаленными от недосыпа глазами, донельзя издерганный и явно ненавидящий весь мир, чуть ли не в шею вытолкал «добровольцев» из забитых народом военкоматовских коридоров, да еще и наорал на маявшегося около центральных дверей солдатика: «Петренко, зараза, если ты ко мне еще хотя бы одного сопляка пропустишь, я тебя лично пристрелю! Тут вам не детский сад, понимаешь, а военное учреждение!»

Вскоре Гришка с матерью эвакуировались куда-то в Казахстан, а Алексей продолжил трудиться в депо, куда его пристроил отец. Правда, поскольку зачислили Лешку разнорабочим, то с отцом они виделись не так уж и часто. Миронов-старший пропадал в ремонтных цехах, а Алексей все больше погрузкой-разгрузкой занимался. Дома ночевали через раз – все чаще оставались на ночь прямо в депо. И удобнее, и проще. Опять же, здорово выручала столовая для своих рабочих – кормили пусть и не больно сытно, но хоть какой приварок к карточкам. Карточки на продукты ввели уже в июле, но отоварить их было не так и просто – везде очередь, толкучка, а порой и до драки дело доходило. Лешка несколько раз добросовестно отстоял свое в очередях и теперь совершенно искренне ненавидел любую толпу.

Примерно через неделю после разговора об эвакуации отец вручил Алексею собственноручно сшитый вещмешок, почему-то именуемый в народе сидором, и объявил, что эшелон его знакомого отправляется завтра вечером.

– Тут харчей немного – сколько было, собрал. Ну, бельишко-рубашки, само собой. Денег тоже мало – на всякую ерунду не трать. Документы отдельно держи и чтоб всегда при себе, понял? А то еще примут за дезертира, да и к стенке – сейчас с этим строго. Провожать не приду – в смену мне. Вот так вот, сына… Ты там, смотри, не балуй, ну и вообще… – Миронов-старший неопределенно повел ладонью, потом досадливо махнул рукой и принялся скручивать очередную самокрутку.

Лешка бездумно смотрел на темные от невымываемого машинного масла пальцы отца, колдовавшего с газетным лоскутком и махоркой, и вдруг отчетливо понял, что этот вечер вполне может оказаться последним, когда они с отцом вместе. По-настоящему последним – война, и никто ведь не знает, что с ними будет завтра…

Алексею захотелось обнять отца и, как в детстве, прижаться лбом к теплому плечу, вдохнуть привычный запах – отцовские рубашки всегда так здорово пахли прокаленной солнцем материей, табаком и чуть-чуть крепким мужицким потом. Не обнял – застеснялся нахлынувшей излишней чувствительности. Не принято было в их семье обмениваться нежностями – это для малышей и девчонок еще как-то годится, а мужикам такие вещи вроде и не к лицу. Поэтому Лешка просто подошел и положил ладонь на отцовское плечо. Чуть сжал пальцы и негромко сказал:

– Ты это… не беспокойся. Все нормально будет. Я, как устроюсь, напишу.

– Ну, вот и договорились. Езжай, сына, – и мне так спокойнее будет…

На следующий день Алексей прибыл на вокзал около семи вечера. Эшелон должен был отправиться в восемь – или, говоря по-военному, в двадцать ноль-ноль. Но война давно уже внесла свои коррективы во все расписания, так что поезд мог уйти как в семь, так и в десять – это уж как получится.

Лешка, придерживая на плече лямки вещмешка, пробирался между составами, то и дело спотыкаясь о рельсы, и все никак не мог найти свой эшелон. Станция даже в вечерние часы напоминала муравейник, в который сунули палку. Посвистывали паровозы, лязгали сцепки, то и дело прибывали и отправлялись составы, суетился народ. От всей этой вокзальной круговерти, казавшейся совершенно бессмысленной и бестолковой, Алексей слегка растерялся. Мелькнула предательская мысль послать всю эту эвакуацию к черту и вернуться домой, но Лешка представил себе недоуменное лицо отца и, обреченно вздохнув, упрямо поджал губы и поплелся дальше. Не хватало еще расплакаться и опозориться на весь белый свет! На фронт он собирался – тьфу, и больше ничего!

Алексей уже совсем было отчаялся, когда наконец-то услышал совсем рядом знакомую фамилию.

– Бондаренко, закончили с погрузкой? Сейчас и нас отправляют!

Лешка торопливо подбежал к толстячку в помятом пиджаке и в нелепой шляпе и начал сбивчиво пояснять: мол, я такой-то и что есть договоренность с товарищем Бондаренко насчет эвакуации и прочего. Толстяк, явно занятый гораздо более важными делами, мельком глянул на паренька и сердито буркнул:

– Миронов? Ну, и где ты болтался до сих пор? Отправляемся уже! Вон, лезь в ту теплушку, а потом разберемся! Ох, молодежь, ну прям беда с вами…

То, что с молодежью «прям беда», Алексей, сам того не желая, подтвердил на следующий же день. Миронов-младший отстал от поезда. Причем отстал глупо и совершенно по-детски: во время стоянки на какой-то очередной станции решил сбегать в привокзальный буфет – попробовать прикупить чего-нибудь из еды. И, если повезет, лимонада попить – захотелось вдруг страшно! Попил… Никакого лимонада в буфете, естественно, не оказалось, а пока Лешка метался по вокзалу и между составами, его эшелон ушел.

Проклиная свою беспечность и дурость, Миронов, по совету какой-то сердобольной тетки, рванулся обратно на вокзал. Должен же там быть милиционер, или дежурный, или любой другой начальник! Помогать гражданам – это их прямая обязанность. Вот пусть и помогают!

Пожилой милиционер с двумя треугольничками старшего милиционера в петлицах безразлично выслушал сбивчивые объяснения взмокшего от беготни паренька и сухо потребовал:

– Документы!

Пока милиционер, шевеля губами, просматривал бумаги, Алексей мысленно благодарил отца, приказавшего документы ни в коем случае не держать в вещмешке. Лешка представил свой сидор, благополучно путешествующий – в отличие от хозяина – в уютной теплушке, и едва не взвыл от отчаяния.

– Иди к дежурному, – милиционер равнодушно пожал плечами и вернул документы. – Он сейчас вроде на перроне где-то бегал. Может, что и придумает…

Дежурный придумал – без особых расспросов подсадил Миронова в удачно подвернувшийся состав с беженцами. Алексей забрался в вагон и тут же попал под опеку пожилой полной тетки в больничном халате далеко не первой свежести.

– Отстал от своих, хлопчик? То беда нэ велика – догонишь, – по-украински «гэкая», тетка указала Лешке место в уголке и, услышав «спасибо», вяло отмахнулась пухлой ладошкой: – Та нэма за що! Ось туточки и ложись. Ты ж, мабудь, голодный, а? Зараз я кашки тебэ – трохи осталося… Ой, война та клята, ой, лышенько! А мы с-под самого Киева идемо – почитай, мисяц вжэ! И скильки ще той дорози – хто знаемо…

Через полчаса Миронов-младший, совершенно осоловевший от нервотрепки, беготни и холодной каши, крепко спал, свернувшись калачиком в своем уголке. Последнее, что он успел расслышать сквозь наваливающийся сон, были тихие причитания тетки, горько сетовавшей на тяжелые времена.

Под мерный перестук колес снилось Лешке тихое летнее озеро. Вечернее солнце только-только скрылось за лесом, и все вокруг подернулось едва заметной нежнейшей зеленоватой дымкой. И только небо оставалось блекло-синим, а на опушке яркими заплатами белели россыпи цветущей черемухи, заполнявшей все вокруг своим одуряющим горьковато-теплым запахом…

Глава 2. Август 1941 года

Проснулся Алексей от страшного грохота и в первые мгновения никак не мог сообразить, где же он сейчас находится. Чуть позже пришло понимание, что происходит что-то неординарное, грозящее серьезной опасностью. Где-то совсем рядом, сотрясая ненадежные стенки вагона, тяжело ухали разрывы, с истошным воем проносились самолеты, и раз за разом надрывно кричал гудок паровоза – казалось, это большое и насмерть перепуганное животное сипло трубит сигнал опасности.

Первым порывом Лешки было непреодолимое желание забиться поглубже куда-нибудь под лавку, сжаться в комочек и прикрыть голову руками. Затем до слуха донеслось заполошное женское кудахтанье: «Ой, диты, скорийше уси тикаем с вагону! Опять бомбы кидают, ироды!»

Ага, пронеслось в голове, похоже, это та тетка в белом халате людей из вагона выгоняет! Правильно выгоняет – во время бомбежки вроде бы надо подальше от поезда разбегаться и на землю ложиться.

Лешка вскочил, намереваясь побыстрее сигануть из вагона, и тут же чуть ли не уткнулся носом в обтянутую халатом объемистую грудь. Вскинул голову, встретился взглядом с наполненными тревогой глазами женщины и от растерянности задал совершенно идиотский вопрос:

– Это бомбежка?

– Бомбежка, сыночка, бомбежка, – торопливо закивала тетка и, оглянувшись себе за спину, где в длинном проходе толклись десятки перепуганных, еще только начинающих плакать и кричать ребятишек, живо распорядилась: – Ты, хлопчик, шибчей спрыгивай и детишек принимай: высоко там, самим им из вагона – никак! Побьются и руки-ноги поломают! Сейчас главное: их из вагона вытащить, а там они в поле разбегутся и сами схоронются – цэ не в перший раз нас уже так…

Снаружи все оказалось гораздо страшнее, чем воспринималось на слух из темноватого вагона. Самолеты с мерзким, выматывающим душу ревом пикировали и сбрасывали бомбы, рвавшиеся вокруг остановленного состава. Несколько теплушек в хвосте поезда горели, и свежий утренний ветер старательно раздувал черно-оранжевое пламя, отгоняя в сторону едкий темный дым. Из вагонов разноцветным горохом сыпались люди и с криками беспорядочно метались, разбегаясь по длинному полю, желтевшему между железнодорожными путями и темневшим вдали лесом. Гудки паровоза, вой самолетных двигателей, взрывы бомб, взметающие черные груды земли, бегущие и падающие люди – все это напоминало совершенно нереальный кошмарный сон.

Алексей и сам не понял, как ему удалось удержаться и не рвануть в поле вместе с другими – наверное, остановили теткины глаза, в которых робкой просьбы было гораздо больше, чем требования. Словно автомат, он чисто механически поднимал руки, принимал детей, торопливо ставил их на землю, бросал короткое «беги!» и вновь поворачивался к проему вагонной двери. Последней из вагона выбралась охающая и пыхтящая тетка и, неуклюже переваливаясь, засеменила прочь от состава, крепко придерживая за руки двух девчонок лет восьми-десяти.

Очередной самолет с крестами на крыльях спикировал на горящий состав, и Лешка, чувствуя, как холодеет от ужаса затылок и под ложечкой разливается противная пустота, пустился бежать. Где-то за спиной гулко ухнуло, и Алексей, буквально сбитый с ног тугой взрывной волной, споткнулся и с лету кувыркнулся в свежую воронку, успев расслышать дробное «ту-ту-ту» – видимо, немец бил из пулеметов.

Машинально стряхивая с волос комочки земли, Миронов тут же обнаружил, что в воронке он не один. Девушка с санитарной сумкой склонилась над мальчонкой лет десяти, чуть в стороне вжимались в сырой, остро пахнущий теплой землей откос еще трое или четверо ребятишек. Рядом с детьми в странноватой позе лежал молодой парень в форме с кубиками младшего лейтенанта на петлицах. Лицо лейтенанта было спокойным и очень бледным. Наверное, тоже раненый, предположил Алексей и скосил взгляд на окровавленного мальчишку.

– Отмучился, – отстраненно и как-то очень буднично сказала девушка и, привалившись к откосу, начала сосредоточенно оттирать землей кровь с ладоней. – Черт, только еще больше измазалась!

– А этот чего? – Лешка тяжело сглотнул и кивнул в сторону лейтенанта, запоздало понимая, чем таким остро-пряным и незнакомым пахло в воронке – свежей кровью, пропитавшей рубашку на животе и штаны мальчонки.

– Да ничего, цел он, – пожала плечами девушка, прислушиваясь к затихающему звуку самолетных моторов. – Вроде уходят… А лейтенант просто сомлел от перевозбуждения и от вида крови. Это ничего – и с крепкими мужиками бывает! Что-то у тебя взгляд нехороший, мутный. Голова кружится, тошнит, нет?

– Да нет, ничего, – Миронов прислушался к себе и неопределенно пожал плечами, – только немного шумит и звенит все.

– Похоже на легкую контузию, – кивнула девушка. – Это пройдет. Ну вот, кажется, и лейтенант наш очухался. Как вы, товарищ командир?

– Нормально я, – буркнул лейтенант, отводя глаза. Тут же исподлобья покосился на Миронова и зло усмехнулся: – Что вылупился? Цирк тебе здесь? Сейчас будет нам цирк – когда на поле убитых считать начнем…

На поле действительно ничего веселого не наблюдалось. Лешка, спотыкаясь, медленно брел к составу, непроизвольно поглядывая на небо: нет – похоже, и правда улетели. Люди выбирались из воронок, отряхивались, осматривали раненых, убитых – и все это проделывалось как-то слишком уж обыденно, привычно, почти без криков и причитаний. Лишь в одном месте Алексей услышал тихий плач – детский. Без особого интереса посмотрел и увидел ребятишек, сгрудившихся около неподвижно лежавшей на земле тетки – той самой, в белом халате.

Женщина лежала вниз лицом в нелепой позе, раскинутыми руками неловко прижимая к себе и прикрывая своих девчонок. На спине женщины вокруг темных дырок краснели расплывчатые, уже начинающие подсыхать пятна. Такие же пятна Миронов увидел и на узеньких девчоночьих спинах.

«Так вот какая смерть бывает», – отстраненно подумал Миронов, не в силах отвести взгляда от некогда белоснежного, а сейчас пропитанного кровью халата. Видимо, немецкий летчик срезал их одной очередью. Просто нажал на гашетку, и все – нет ни доброй тетки, еще вчера кормившей его кашей, ни маленьких девчонок! Ладно, солдаты на фронте друг друга убивают – это еще как-то понятно, а вот этих троих за что?!

До сих пор Алексею пришлось так близко видеть умершего человека лишь один раз – когда восемь лет назад умерла мать. Лешка хорошо помнил длинный гроб и лежавшую в нем женщину с белым и совершенно незнакомым лицом. Мать, как ее помнил Миронов, была веселой и очень красивой. А та – в гробу, в белом платке и с непонятной веревочкой под подбородком… Все было странным, непонятным и таинственным – гроб, какие-то старухи, молчаливый отец и витавшее в душном воздухе слово «поминки»…

– Ее баба Ганя звали, – услышал Лешка за спиной голос медсестры и машинально кивнул. – Там еще шестеро. Надо их как-то похоронить. Поможешь? Лопата, наверное, у машиниста паровоза есть…

– А успеем? Сейчас, думаю, ремонтная бригада приедет. Путь починит, и поезд дальше пойдет.

– Успеем – мы всегда так делаем. Не возить же их с собой – куда и зачем? В воронку поближе к путям уложим и закопаем. Вот так и едем, парень… – вздохнула девушка и, безнадежно махнув рукой, пошла к одной из воронок, куда уже стаскивали трупы.

Миронов подошел к машинисту, с мрачным видом забивавшему деревянные колышки в пулевые пробоины на черном боку паровозного тендера, и попросил лопату.

– В будке возьми, – не прерывая работы, ответил машинист, – только верни, не забудь!

– Колышки – это чтобы вода не ушла, да?

– Да. Без воды паровоз мертвый. Что, разбираешься?

– Отец у меня в депо работает – и такие «Эрки» тоже ремонтирует. И часто вас так? Ну, самолеты…

– Бывает. Неделю назад у меня помощника убило – осколком… Ладно, иди! И про лопату не забудь!

Алексей машинально забрасывал землей кое-как уложенные на дно воронки трупы и размышлял о войне. Еще совсем недавно он был твердо уверен, что война – это всегда что-то невероятно героическое и интересное! Грохочут танки, красивым строем летят самолеты, сверкая шашками, несется кавалерия, лихо пылят и поливают врагов из пулеметов тачанки. И враги, естественно, бегут в страшной панике, бросая винтовки и знамена. А потом всесоюзный староста товарищ Калинин в Кремле награждает отважных красноармейцев орденами и медалями и говорит хорошие слова. И сам товарищ Сталин по-доброму улыбается в усы и хлопает в ладоши, приветствуя героических танкистов, летчиков и славных конников-буденовцев.

Теперь он понимал, что все его былые представления почти ничего общего с реальной жизнью не имеют. Нет, где-то там, недалеко, на фронте, наверное, и самолеты наши летают, и танки немцев бьют, но здесь-то все совершенно иначе! Здесь немецкие самолеты вот так запросто бомбят мирные эшелоны с беженцами и расстреливают из пулеметов теток и детишек. А потом по убитым неторопливо ползают муравьи…

Лешке вдруг вспомнился вчерашний сон, в котором были озеро, цветущая черемуха и нежно-зеленый вечерний сумрак. Если бы сейчас кто-то спросил его, мол, так что же такое война, Миронов-младший ответил бы точно: «Война – это черный туман!» Туман, который убивает и заставляет людей бояться всего – неизвестности, холода, голода, валящей с ног усталости и многого другого. И всего этого «другого» оказывается столько, что уже и сама смерть не кажется такой уж страшной! И исчезнет туман войны лишь тогда, когда – как в детской сказке – развеется ужасное колдовство. Оно непременно развеется – надо только разбить и уничтожить всех врагов! Всех до единого, до самого последнего фашистского гада…

Лишь спустя сутки Алексею удалось догнать и разыскать свой эшелон. Бондаренко выслушал сбивчивый рассказ отчаянно красневшего от стыда Миронова о неудачном походе за лимонадом, о бомбежке и о последующем путешествии на перекладных, помолчал и, устало обмахиваясь своей шляпой, подвел итог:

– Я ж говорил, что одна беда с вами, молодыми. Еще один такой фокус – я тебя, стервеца, лично выпорю, а потом батьке напишу обо всех твоих художествах! Марш в теплушку, и пока до места не доедем, чтоб ни шагу никуда!

Глава 3. Март 1942 года – февраль 1943 года

Каждый раз, натыкаясь взглядом на развешанные по городу плакаты «Родина-мать зовет!», Миронов-младший испытывал смешанное чувство досады и раздражения.

«Звать-то ты зовешь, – размышлял Алексей, хмурясь и чуть ли не демонстративно отворачиваясь от сурового и требовательного взгляда плакатной тетки, – вот только кого и куда? Ну, с мужиками понятно – их на фронт, врагов бить в хвост и в гриву. А с нами как же? Ну, нет мне еще восемнадцати, так и что? Конечно, Родине-то виднее, куда нас посылать, – на то она и мать! Вместо фронта или военного училища – к станкам, в цеха разные – вкалывать до кровавых мозолей за пайку хлеба и робу рабочую…»

Правда, насчет кровавых мозолей Лешка слегка привирал, но в целом так все оно и было: Родина озабоченно хмурила брови и, не спрашивая мнения молодых парней и девчонок, не по-женски твердой рукой направляла их туда, где молодежь могла принести больше пользы.

Миллионы мужиков забрал фронт – промышленность и сельское хозяйство задыхались от нехватки рабочих рук, а где их было взять? И правительство в приказном порядке проводило мобилизацию подростков и молодежи в ФЗО – училища фабрично-заводского обучения. Месяц-другой ученичества – и к станку! Фронту нужны танки, самолеты, боеприпасы, амуниция, продовольствие и многое-многое другое. Питание неважное, рабочий день по десять-шестнадцать и даже больше часов, дисциплина почти военная, условия труда самые что ни на есть спартанские… И ничего – терпели, работали, старались изо всех сил. Поскольку и без особых уговоров и политинформаций каждый понимал – так надо: война!

Свое недовольство Миронов, естественно, никогда и нигде не демонстрировал. Не только потому, что с другого плаката тетка помоложе призывала не болтать, – просто хватало ума понять, о чем можно во всеуслышание говорить, а о чем лучше помалкивать. До чего может довести владельца длинный и глупый язык, Лешка узнал еще в первые дни войны. Тогда он своими глазами увидел, как военный патруль схватил верткого мужичонку, с умным видом убеждавшего толпившийся на городском рынке люд, мол, немца бояться нечего – народ они культурный, простых работяг не тронут, а зажравшихся коммуняк и жалеть не за что! Патрульные поставили «работягу» у стены, старший произнес короткую речь о борьбе с паникерами и распространителями ложных и вредных слухов и скомандовал: «По пособнику фашистов – огонь!» Ударили выстрелы из винтовок, мужик боком сполз по стене и ткнулся лицом в серую пыль…

Отец, которому Алексей вечером за ужином рассказал об увиденном, брезгливо поморщился и сердито отмахнулся: «И правильно сделали! Некогда сегодня с судами возиться и со всякой сволочью антимонии разводить. Виноват – становись к стенке! Другим опять же наука. И ты, друг ситный, это тоже запомни и на ус намотай – дурной язык до добра не доведет! Сначала подумай хорошенько, а потом уже говори. А то знаю я тебя – тоже иногда как ляпнешь…» Урок пошел на пользу – Лешка запомнил…

В эвакуации все оказалось достаточно просто: сразу же по прибытии Миронова-младшего приписали к одному из заводов и определили в столярный цех. Бондаренко, узнав, что Лешке выпало осваивать столярное мастерство, одобрительно кивнул, вздохнул облегченно и укатился по своим делам. За все время ученичества и работы Миронов с ним так больше и не встретился.

Столярное дело Алексею понравилось. Небольшая мастерская, в которой Миронов и еще трое учеников под руководством старого Никодимыча постигали азы обработки дерева, была чистой и по-своему даже уютной. Еще одно достоинство старого, сложенного из кирпича цеха проявилось зимой – в мастерской было относительно тепло. Топлива в виде обрезков досок и стружки вполне хватало для железной печурки, на которой постоянно парил старый закопченный чайник. Заварки для настоящего чая, правда, достать было невозможно, но в холодное время, когда на улице потрескивает мороз под тридцать, и кружка горячего пустого кипятка становилась дорогим подарком. А уж если удавалось приберечь кусок черного сухаря «к чаю», то жизнь и вовсе начинала казаться почти праздником.

Работа, которую поручили бригаде Никодимыча, честно говоря, к высокому столярному искусству имела весьма далекое отношение: ребята сколачивали деревянные ящики для патронов и снарядов. Дело нехитрое, но и оно требовало некоего минимума знаний по обработке дерева, умения разбираться в простейшем чертеже и определенной сноровки. Нарезать досок нужной длины и ширины, выстругать, собрать «в шип», приладить петли – все эти операции Алексей освоил достаточно быстро.

Труднее было с выполнением нормы: опыта и сноровки все-таки не хватало. Пока ученики, потихоньку матерясь, корпели над первым ящиком, старый Никодимыч успевал проследить за работой каждого «столяра», что-то подсказать, поправить неумеху и… сколотить пяток своих. До настоящего мастерства пацанам было далеко, но со временем и ящики начали получаться на загляденье, и норму научились выбивать. Работать приходилось много и тяжело. Частенько отправляли и на сверхурочные работы – обычно на погрузку-разгрузку. То готовую продукцию завода надо срочно отправить, то вагоны с углем помочь разгрузить, то третье-десятое – на сон порой оставалось совсем ничего, а норму-то никто не отменял…

Так и запомнились Миронову эти долгие месяцы: много-много работы при откровенно скудноватом пайке, постоянное, непреходящее чувство усталости и желание хоть когда-нибудь по-настоящему выспаться. Еще точнее – хорошенько, вволю пожрать, а потом уж и завалиться спать!

С мечтой попасть на фронт или хотя бы в военное училище Лешка, конечно же, не расстался. Сразу по прибытии он прорвался в местный военкомат, но снова был безжалостно изгнан. Военком Миронова-младшего обматерил и велел «не показываться на глаза, пока восемнадцать не исполнится!» Тогда, мол, и о фронте, и об училище можно будет потолковать. Да еще и добавил, гад: «И не вздумай мне с документами что намудрить – за подчистки под суд сразу пойдешь! Знаю я вас: и как документы вроде как теряете, и как годы себе накидываете! Думаете, тут дураки одни сидят, мать вашу! Делайте, что вам велено, работайте! Придет время – вызовем!»

Лешка в очередной раз тяжело вздохнул и смирился: работал и ждал, когда время наконец-то пригонит свои стрелки на заветное «восемнадцать». Лишь время от времени Миронов заметно мрачнел, прикидывая, что где-то там люди воюют и подвиги совершают, а он здесь, в тылу, дурацкие ящики сколачивает.

– Что смурной такой, а? – Никодимыч ловко свернул козью ножку, прикурил от головешки и с удовольствием пыхнул сладковатым махорочным дымом. – Небось все про фронт мечтаешь? Ну и дурак! Думаете, там вам медалей понавешают и девки цветов надарят… Не, милок, на войне и головенку можно враз потерять, и руки-ноги. Шлепнет снаряд в окоп – и нет тебя! Тока кишки синие по веткам болтаются. Да-а-а… Ты вот в госпиталь наш сходи – тут недалеко. Погляди на увечных-то: там и без глаз, и без ног, и которые в танках горели – ужасти, не приведи бог! Ты вот ящики для патронов делаешь… Так это нынче и есть самый фронт твой. Это, брат, понимать надо! Война – это не «пуля-штык-уря-уря», война есть организм сложный…

– Скажешь тоже – организм! Как курица или лягуха, что ли? – Алексей отложил в сторону оструганную доску и ядовито усмехнулся: – Война, Никодимыч, – это генералы, армии, танки, самолеты, корабли разные. Наступление, бой…

– Генералы, – передразнил старик и, аккуратно затушив окурок, снисходительно кивнул: – Вот и получаешься ты пацан глупой и зеленый – как та лягуха. А я тебе сейчас вот все как есть разъясню! Еще перед войной по радио стишок я слыхал – про то, как в кузнице простого гвоздя не оказалось. Гвоздь этот подкову лошадиную держит и ухналем называется. Так вот, и что ты думаешь? Не было гвоздя – подкова оторвалась, лошадь и охромела! А через то командира убили и враг победил! В город пришел и всех как есть перебил. Умственный стишок, я тебе скажу! Генералы… Вот простой патрон возьмем – вроде мелочь? А чтоб его сделать, надо руду найти, медь в печках выплавить, на станке гильзу отштамповать, пулю отлить и порох изготовить. Сколько работы, а? Вот бегут солдаты в атаку, винтовками машут, стрелять хотят. А патрон осечку дает! И второй, и третий… Много ты штыком-то навоюешь? А немец из пулемета: раз-два! – и нет нашего солдатика, убит! А почему! А потому что ты, вражина такая, ящик плохо сколотил, и патроны промокли, отсырели. Так кто нашего геройского красноармейца убил? Немец? Нет, милок, вот ты и убил! Потому как разгильдяй и без понятия…

– Ну, дед, ты даешь! – развеселился Лешка. – Получается, что если я ящик плохо сделаю, то мы и войну из-за этого проиграть можем? Ну, мудер! И чего тебя наркомом не назначили – всех бы научил!

– Всех не всех, а тебя, дурака зеленого, уму-разуму могу и поучить, – насупился Никодимыч и сердито захлопал дверцей печурки, подкидывая в огонь остро пахнущих смолой щепок. – Я все это к тому, что ты вот все об фронте мечтаешь, а того не понимаешь, что и здесь ты большое и важное дело делаешь! Потому вам товарищ Сталин и паек, и ботинки казенные дает… Батька-то пишет?

– Давно не было ничего… Даже и не знаю, где он сейчас и что… Может, и воюет…

– А ты пиши – вестка из дома для солдата большое дело! Пиши, мол, все у меня хорошо, работаем на победу и все такое. Чтоб не переживал он, а в бой, если чего, с легким сердцем шел. Это, брат, тоже понимать надо! Это политика деликатная…

Алексей прилаживал петли к крышке ящика, размышляя над словами старика, и вдруг поймал себя на мысли, что об отце вспоминает все реже и реже. Помнить, конечно же, помнил, но на первый план давно уже выдвинулись мысли о совсем простых, обыденных вещах вроде поесть и поспать, а отец… Образ отца все больше превращался в неясную тень из той, довоенной жизни, казавшейся сейчас безнадежно далекой и навсегда потерянной. Да, несомненно, война когда-нибудь кончится, мы победим, но прежней, такой светлой и беззаботной жизни уже не будет…

В мае, когда солнце уже вовсю прогрело настывшую за долгую зиму землю и городок наполнился душным ароматом цветущей сирени, умер Никодимыч. Присел после работы на лавочку, выкурил свою неизменную козью ножку и по-стариковски задремал. Задремал, да так больше и не проснулся. Похороны, учитывая военное время, были скромными и провинциально тихими. Лешка, посчитавший, что обязательно должен проводить мастера, запомнил, как на заросшем кладбище старухи скорбно поджимали губы и завистливо шептались: «Аки ангел наш Никодимыч преставился – легко, во сне! Не каждому такое счастье-то выпадает…»

Алексея Миронова на неопределенное время назначили начальником столярного цеха. Хорошего в жизни «начальника» оказалось мало – нормы выработки никто, естественно, не отменял, а ответственности здорово прибавилось. Дирекция завода руководствовалась одним лозунгом: «Умри, а продукцию дай!» Мальчишки не спорили – давали.

На западе тем временем продолжал тяжело ворочаться, громыхая канонадой и истекая кровью, огромный темный зверь по имени Война. На подступах к Москве враг был остановлен и отброшен где на сто, а где и на двести пятьдесят километров. Ценой немалых потерь Красная армия нанесла первое серьезное поражение гитлеровской военной машине: «блицкриг» по плану «Барбаросса» был сорван.

К лету сорок второго основные военные действия разворачивались на юго-западном направлении: немцы рвались к Волге и на Кавказ, намереваясь захватить хлебные районы Кубани и Дона и кавказскую нефть. 21 августа 1942 года альпийские стрелки, щеголявшие эмблемой эдельвейса на своих кепи, подняли над Эльбрусом флаг нацистской Германии. Двумя днями позже немецкие танки прорвались к Волге – впереди были самые трудные дни и месяцы Сталинградской битвы, начавшейся в середине июля. Несмотря ни на что, враг был еще очень силен и опасен…

В ноябре 1942 года Красная армия перешла в контрнаступление. Части Сталинградского и Юго-Западного фронтов замкнули в кольцо двадцать две дивизии врага. На весь мир прогремело название города на Волге – Сталинград. Гитлеровский вермахт потерпел настолько серьезное поражение, что в Германии был объявлен траур. Гитлеру было о чем печалиться: огромные потери в людях и технике, больше девяноста тысяч попавших в плен – из них двадцать четыре генерала во главе с генерал-фельдмаршалом Паулюсом.

Пока фюрер «непобедимого Рейха» печалился под вопли Геббельса и размышлял о страшной мести Сталину и его генералам, части Красной армии в январе 1943 года прорвали блокаду Ленинграда на северо-западе и пытались разбить немецко-фашистские армии на Кавказе. Правда, на юге гитлеровцам повезло чуть больше, чем под Сталинградом, – основные силы в итоге смогли отойти в районы севернее Ростова и западнее Краснодара… Впереди было еще много сражений лета и осени сорок третьего, самыми известными из которых станут бои на Курской дуге и битва за Днепр.

А в жизни Миронова-младшего наиболее важное событие произошло в начале февраля 1943-го. Недаром говорится, что если радостную весть ждешь слишком долго, то когда она наконец приходит, сил и желания радоваться часто просто не остается.

Так случилось и с Алексеем. Пожилая комендантша общежития передала ему листок повестки из военкомата и, вопреки обыкновению, смотрела не враждебно, а сочувственно и даже чуток виновато.

– Вот, сынок, бумага тебе казенная пришла, – тетка отвела взгляд и вздохнула, – велено завтра явиться! Видно, и до вас, милок, очередь-то дошла. Ох, хосподи-хосподи, и когда ж это все кончится…

Лешка почти равнодушно посмотрел на желтоватый листок, пожал плечами и отправился отсыпаться.

Еще через сутки Миронов, сквозь дрему прислушиваясь к перестуку вагонных колес, ехал в теплушке из Оренбурга в Омск. В Омске его уже поджидали новые сапоги и солдатская койка в казарме военно-пехотного училища.

Глава 4. Март 1943 года

Учебу в военном училище Миронов-младший представлял себе весьма смутно. Ему казалось, что направленных на командирские курсы парней непременно встретит пожилой генерал с орденами на груди и со шрамом на суровом лице. Шрам, оставшийся после сабельного удара, нанесенного белым казаком во время лихой сшибки где-нибудь под Каховкой, должен быть обязательно – какой же комдив без шрама?! Генерал, гарцуя на тонконогом дончаке, орлиным взором окинет новобранцев и хорошо поставленным командирским голосом крикнет: «Сынки! Вот и пришел ваш черед постоять за нашу Советскую Родину! Не подведите старика, я на вас надеюсь!» И «сынки», расправляя плечи и хмуря брови, пообещают не подвести, научиться мастерски бить фашистов и гнать их, проклятых, до самого Берлина. После этого старый боевой командир слегка улыбнется в пышные усы и распорядится: «А теперь приказываю накормить будущих героев по наипервейшему разряду!»

На деле же все оказалось совсем не так, как мечталось Миронову. В Омске эшелон загнали на запасные пути, быстренько выгрузились, и разношерстную толпу новобранцев на полуторках отвезли куда-то на окраину, где за высоким забором и расположилось их военно-пехотное училище.

Именно забор и КПП с двустворчатыми воротами и нарисованные на них красные звезды запомнились Алексею в первую очередь. На территории училища никакого генерала на лихом скакуне, естественно, не оказалось. Несколько двухэтажных казарм, здания штаба и учебных классов, столовая, медчасть и – самое главное, что прячется за забором любой воинской части, – строевой плац.

Толком рассмотреть и понять, что к чему и где, новому набору не дали – всех быстренько рассортировали-распределили по подразделениям и отправили в баню.

Едва нестройная колонна подошла к длинному и низкому кирпичному зданию с лениво дымившей трубой, прозвучала команда отправляться на помывку первой партии. Алексей попал во вторую.

Для начала новобранцам приказали раздеться догола и построиться в одну шеренгу. Для чего – выяснилось через минуту, когда появилась молодая женщина в белом медицинском халате. Врач с абсолютно бесстрастным лицом прошлась вдоль строя слегка ошалевших парней, внимательно высматривая ей одной ведомые признаки болезней, удовлетворенно кивнула и величественно удалилась. Наверняка женщина ничуть не сомневалась, что все сто с лишним пар глаз в эту минуту провожали ее, а не рассматривали бетонный пол. Правда, скорее всего, голые мальчишки, смотревшие то смущенно, то с затаенной жадностью, волновали ее не более чем аквариумные рыбки, хлопающие губами за стеклом.

Следующим шагом к военной жизни стала массовая стрижка. Никаких полек, полубоксов и прочей красоты из гражданской жизни – только под ноль! Сыто чикала в умелых руках блестящая машинка, русые всех оттенков, черные и рыжие волосы устилали грязный бетон, и молодые ребята превращались в смешных лопоухих мальчишек, напоминавших круглоголовые пешки из шахматных наборов.

Наголо стригли отнюдь не из глупого каприза командования – считай, каждый таил в своей шевелюре добрую роту бойких откормленных вшей. Что поделаешь, веками складывался простой закон: где война, там и грязь, а где грязь, там непременно и вши рядышком…

Лишь после стрижки пацаны, до смешного похожие друг на друга, попали наконец-то в моечное отделение. Помывка особого удовольствия не принесла: вода оказалась чуть теплой, а парень с красными полосками сержанта на погонах неустанно повторял: «Быстрее моемся, не задерживаем! Там еще роты ждут! Шевелитесь – не у мамки в баньке!» Да какое уж там у мамки, сердито прикидывал Алексей, торопливо смывая жиденькую пену. Да и вообще, какая это баня? Ни пара крепкого, ни веника – так, название одно…

Закончившие помывку выстраивались в очередь и получали у старшины обмундирование и сапоги с портянками. Миронов и не предполагал, что солдату положено столько вещей: кальсоны и рубаха нательная, брюки, гимнастерка, зимняя шапка и шинель и целых два ремня – узенький поясной для брюк и широкий с пряжкой, подпоясывать шинель или гимнастерку. Не успели новобранцы разобраться, что к чему и как что надевать-застегивать, прозвучала команда строиться.

Старшина, поскрипывая идеально вычищенными сапогами, прошелся вдоль строя, осмотрел будущих курсантов, раздраженно дернул щекой и сквозь зубы проворчал: «М-да, орлы… Ну ничего, старшина Хоменко и не таких зайцев курить учил!»

Вечером, после ужина, который почти нисколько не успокоил вечно голодные молодые желудки, новобранцы занимались своим обмундированием: подгоняли, примеривали, пришивали погоны к гимнастеркам и шинелям, а кое-кто, вполголоса матерясь, без особого успеха мучился с навертыванием портянок…

Когда Миронов-младший сделал последний стежок и с жалостью посмотрел на свои исколотые непослушной иголкой пальцы, то, несмотря на страшную усталость, нашел-таки силы пошутить:

– Ну вот, в бою еще не был, а уже весь изранен. Швея из тебя, Леха, скажем прямо, дрянь!

Команда «отбой!», прозвучавшая из уст дежурного по роте сержанта после вечерней поверки, заставила оживиться всех и отныне стала, пожалуй, самой любимой командой курсантов…

Алексей аккуратно, как научили, уложил обмундирование на табурете, забрался в койку на втором ярусе, прикрыл глаза и чуть ли не застонал от наслаждения – настолько он устал за этот суматошный бесконечный день. Прежде чем провалиться в черную яму сна, Миронов успел подумать, что в этом училище, пожалуй, будет еще труднее, чем во время учебы и работы на заводе. Следующую мысль об отце Лешка так и не додумал – уснул.

Через неделю новобранцы, успешно прошедшие, как посчитало командование, краткий курс молодого бойца, приняли присягу.

«Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды Рабоче-Крестьянской Красной армии, принимаю присягу и торжественно клянусь быть честным, храбрым, дисциплинированным, бдительным бойцом, строго хранить военную и государственную тайну, беспрекословно выполнять все воинские уставы и приказы командиров, комиссаров и начальников.

Я клянусь добросовестно изучать военное дело, всемерно беречь военное и народное имущество и до последнего дыхания быть преданным своему народу, своей Советской Родине и Рабоче-Крестьянскому Правительству.

Я всегда готов по приказу Рабоче-Крестьянского Правительства выступить на защиту моей Родины – Союза Советских Социалистических Республик и, как воин Рабоче-Крестьянской Красной армии, я клянусь защищать ее мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врагами.

Если же по злому умыслу я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение трудящихся…»

И началась учеба!

Строевая подготовка, огневая и изучение матчасти стрелкового оружия, стоящего на вооружении РККА, зубрежка уставов – да чтоб каждая буковка от зубов отскакивала! Физическая подготовка – многие из курсантов толком и подтянуться-то на перекладине-турнике не могли, поскольку силенок у мальчишек от постоянного недоедания отнюдь не прибавлялось. Тактика, военная топография – больше половины новобранцев ни карту, ни простой компас до училища и в глаза не видели! Политзанятия, на которых курсанты так и норовили незаметно уронить голову на руки и хотя бы несколько минут поспать. Кроме муштры и учебы на плечи курсантов ложились и бесконечные наряды на работы: по кухне, по распиловке и колке дров – как для кухни, так и для отопления казарменных и прочих помещений, по уборке территории и многие другие. Плюс несение караульной службы – в качестве часового, охраняющего указанные командованием военные объекты на территории училища.

На еду и сон курсантам оставалось совсем немного времени, что, по мнению старшины Хоменко, было очень даже хорошо.

– Красноармеец не должен болтаться без дела ни одной минуты, – иронически щурился старшина и, твердея лицом, пояснял: – От безделья у него мысли насчет женского пола, выпивки и прочих глупостей появляются, а это есть прямой вред боевой и политической подготовке!

Занятия проводили как офицеры, командиры учебных взводов, так и сержанты, а порой в роли преподавателя выступал и сам старшина Хоменко, по поводу которого курсанты частенько позволяли себе совершенно не литературные выражения, суть которых выглядела примерно так: «Вот же сволочь неугомонная, дуб уставной! Этот уж точно никогда не спит, гад!»

Хоменко, с изящной литературой тоже, видимо, не очень-то друживший, учил курсантов по своей особой методе – на что, судя по красовавшемуся на его груди ордену Красной Звезды, имел полное право. По слухам, старшина успел повоевать не только в сорок первом, но и на финской съел не один котелок каши и отправил на тот свет добрый десяток крепких финских мужиков.

На занятиях по тактике старшина неторопливо шел рядом с пытающимся ползти по-пластунски курсантом и, то и дело бесцеремонно постукивая носком своего сапога по мягким частям тела ученика, приговаривал: «Что ж ты задницу на целых полметра от земли поднимаешь, а? К земле пузом прижимайся – да покрепче, как к бабе своей! Ты, так-перетак тебя, знаешь, что добрая половина ранений на фронте приходится как раз на это смешное место? Первая же пуля вырвет тебе кусок мяса с кулак величиной – и на чем ты, дурак, сидеть будешь, какой тогда из тебя боец? Вот я бы на месте командования за ранение в… эти мягкости как за самострел судил!»

Хоменко мог в любой момент подловить курсанта на неточном цитировании какого-либо из пунктов устава, и тогда старшина подозрительно ласковым голосом предлагал бойцу «сбегать в расположение роты» и свериться с первоисточником. Почему-то особенно нравилось старшине проверять знание уставов именно на учебном полигоне, раскинувшемся километрах в пяти от училища.

В определенной мере, как выяснилось, обладал старшина Хоменко и некоей своеобразной тягой к театральному искусству. Когда Миронову выпало проползти добрую сотню метров, имитируя доставку ящика с патронами на передовую, Лешка, как ни старался, назначенный старшиной норматив не выполнил. Хоменко встретил тяжело дышавшего и обливавшегося потом курсанта печальным вздохом и предложил, хлопая ладонью по пригорку:

– Садись, Миронов, отдохни! Перекурим не спеша. А куда спешить? – Старшина ткнул пальцем в куривших в сторонке курсантов и почему-то сбился на украинский, что позволял себе нечасто: – Ось, бачь, лежать хлопци – уси побиты. Ждали-чекалы твои патроны, да так и не дождалися. Усих фашисты поубивалы, тай штыками и покололи. А без патронов хто их оставил? А ты, товарищ Миронов, и оставил. И товарищев своих под смерть подвел… А ну, марш на исходную!

И Алексей, бормоча себе под нос, поплелся на исходную, проклиная и старшину, и дурацкий ящик, наполненный песком, и войну, и все на свете.

«Да он, гад, просто издевается над нами, – злился Лешка, устраивая ящик на плече поудобнее. – Хто хлопцев без патронов оставил? Прямо как дед Никодимыч покойный – тот тоже, помнится, говорил, что это я, мол, геройского красноармейца убил, потому что ящик под патроны кривой сколотил. Дались вам эти ящики! Философы… Всех я, получается, убил. Из-за Лешки Миронова и война началась – больше ведь не из-за кого. Черт, скорей бы уже все это закончилось – и на фронт!»

Отношение к старшине Хоменко у Миронова поменялось сразу и навсегда после того, как Лешка волей случая узнал тайну, о которой и не подозревал никто из курсантов.

Старшина вдруг срочно понадобился командиру роты, и подвернувшегося под руку Миронова отправили на розыски. Алексей побежал в общежитие комсостава, отыскал нужную дверь, постучал. Голос за дверью произнес что-то непонятное – Лешка прикинул, что этот звук можно понимать как разрешение, и толкнул дверь.

Хоменко сидел за столом, на котором стояла почти пустая бутылка водки, а рядом на старой газете лежала разрезанная луковица и надкусанный ломоть черного хлеба. Расстегнутый воротник гимнастерки, взъерошенная прическа и мутный, нехороший взгляд красноречиво свидетельствовали: старшина крепко пьян.

– Товарищ старшина, разрешите обратиться? Там ротный… Вас ищет.

– А-а-а, Миронов… – Старшина замедленно кивнул и вяло махнул ладонью: – Садись, Миронов, посиди со мной… немножко. Пить тебе не дам, а сам выпью. День рождения…

– Так это… – смущенно кашлянул Алексей, – поздравляю! Только ротный там…

– Да пошел он! – Хоменко поморщился и нетвердой рукой вылил в стакан остатки водки, выпил. Шумно выдохнул, неторопливо закурил, невидящим взглядом посмотрел куда-то в угол и почти трезвым голосом негромко сказал: – Да не с чем поздравлять, Миронов. Не у меня – дочке сегодня восемь. Было бы… Валентина, жена, с Оленькой моей в Белоруссии под немцем остались: эвакуироваться не успели. Тетка там у Вали какая-то была… Они под вечер в деревню приехали – эсэсовцы и полицаи, которые из наших. Карательный отряд. Пьяные все. То ли партизаны там убили кого, то ли евреев деревенские прятали – не знаю. В общем, всех согнали в старую конюшню колхозную. Деревянную. И сожгли. Сначала гранатами забросали, а потом из огнеметов. А кто из окошек пытался выпрыгнуть, тех из пулеметов. Всех, понимаешь? Всех баб, дедов старых, старух, детишек… Они кричат, воют – а их из огнеметов! И Оленьку мою… А тетки в деревне тогда не было: в райцентр на базар ходила – за солью. Она-то мне потом и написала обо всем. Как деревню-то сожгли, она вроде к партизанам прибилась – через них и весточку послала. И как только дошла ее бумажка – все удивляюсь… Лучше б, сволочь, затерялась где… Понимаешь, эта дура старая жива, а их нет! Ты знаешь, как горелое мясо человечье пахнет? Ничего вы еще не знаете… Вот на передовую попадете – там поймете. Все, иди, Миронов, нечего тебе тут…

– Так ротному что сказать? – Алексей опасливо покосился на смятую постель в углу комнатенки, на которой лежал небрежно брошенный командирский ремень с портупеей и кобурой. – А хотите, я еще с вами посижу?

Старшина проследил за взглядом Миронова, все понял и пьяно усмехнулся:

– Не бойся, курсант, старшина Хоменко не из таких. Нельзя мне: мне еще надо до ихней вонючей Германии добраться – должок за ними, суками. Не люди они, понимаешь ты?! Крысы поганые! И давить их надо – всех, до самого последнего. Видел плакат – «Папа, убей немца!» называется? Это и мои девчонки кричат – я этот крик и днем, и ночью слышу! Правильно товарищ Эренбург пишет: всех их, тварей, надо… Все, мотай отсюда! Ротному скажи… Не, врать тебе нельзя, а то попадет. А скажи как есть: нажрался, мол, старшина. Перебьется наш капитан. Только про все остальное – молчок! Как человека прошу. Иди, курсант!

Язык за зубами Алексей держать умел – даже ближайшему дружку Мишке Говорову ни словом не обмолвился о том, что видел и слышал в тот вечер в комнате старшины…

Шел месяц за месяцем, и курсанты, уже точно зная, что их курсу предстоит ускоренный выпуск, считали дни и недели, оставшиеся до отправки на фронт. Впереди их ждали погоны с крохотной звездочкой младшего лейтенанта на плечи, комсоставский ремень с портупеей, пистолет «ТТ» в кобуре и должность «Ваньки-взводного»: именно так на армейском жаргоне называли командиров стрелковых взводов. Должность, которой даже в шутку никто и никогда не завидовал, – именно Ваньки-взводные делили с солдатами все тяготы войны – мокли и мерзли в окопах, делились последним сухарем, ходили в атаки и дрались в рукопашных. И, пожалуй, доставалась молодым лейтенантам пехоты лишь одна привилегия – всегда быть на переднем крае и умирать первыми.

…Судьба не только помогает смелым – на самом деле дамочка она весьма ветреная и порой может выкинуть такой фортель, что и самым отъявленным скептикам и пессимистам остается только удивленно покачивать головами. Погоны младшего лейтенанта Лешке Миронову примерить так и не удалось: в июле сорок третьего его отчислили из военно-пехотного училища, и бывший курсант был направлен в одну из штрафных рот Северо-Западного фронта…

Глава 5. Июль 1943 года. Омск

– Товарищ капитан, разрешите? – конвоир вытянулся по стойке «смирно» и доложил: – Арестованный Миронов по вашему приказанию доставлен!

– Ну, заводи, раз доставил, – капитан, сидевший за письменным столом, что-то торопливо дописал на листке бумаги, аккуратно промокнул пресс-папье и уложил написанное в папку. Открыл голубоватую коробку «Казбека» с черным силуэтом непонятно куда мчащегося джигита и щелкнул зажигалкой, прикуривая папиросу. С наслаждением затянулся, выпустил облачко серо-голубого дыма и без особого интереса посмотрел на доставленного курсанта.

– Не стой столбом, боец, – проходи, садись, рассказывай!

– Что рассказывать?

– Все рассказывай. – Капитан профессионально отметил и явно подавленное состояние курсанта, и то, что он не проявил ни малейшего любопытства ни по отношению к кабинету, ни к его хозяину – а ведь далеко не каждый день простому красноармейцу доводится бывать в особом отделе. Апатия у мальчонки? Да вроде нет – вон как губенки упорно поджимает и желваками поигрывает. Понятное дело, трясется, но страх старается спрятать. Характерец-то, похоже, у паренька есть… – Как лейтенанта ударил, за что? И о чем ты думал, когда в военное время на командира, как говорится, руку поднимал? Ты хоть понимаешь, что тебе трибунал светит?

– Понимаю, – угрюмо буркнул Миронов, упорно не отрывая взгляда от вытертых сапогами проплешин на старых крашеных половицах.

– Да ни хрена ты не понимаешь! – повысил голос капитан и шлепнул ладонью по тоненькой картонной папке: – Вот в этой папочке лежит рапорт твоего взводного, в котором он подробненько так и со вкусом все твои грехи перечисляет! Тут по военному времени на три вышки хватит, если, как говорится, особо не вникать. А ты, весь такой красивый, сидишь тут и монашку изображаешь, которую шестеро пьяных махновцев обидели. За правду пострадать решил? Мол, раз вы все такие гады, то и пусть мне будет хуже, да? Ну, приговорит тебя трибунал к высшей мере, и кому лучше станет? Тебе? Вряд ли. Красной армии, что потеряет почти готового командира? Тоже нет. Тогда кому твой расстрел нужен? А я тебе скажу кому: твоему взводному, лейтенанту Аникееву, и немцам! А я здесь, чтоб ты знал, для того и поставлен, чтобы разбираться, а не просто тупо бумажки перебирать-подписывать и в трибунал отправлять. Так что давай-ка, как говорится, как у попа на исповеди, выкладывай обо всем без утайки. Какая кошка между вами пробежала, за что Аникеев на тебя вызверился?

– Да особо и нечего рассказывать, – вяло пожал плечами Алексей, – просто… в общем, гад он, и все.

– Знаю, что гад, – неожиданно согласился особист с такой непринужденной легкостью, что Миронов удивленно вскинул голову и посмотрел на капитана с недоумением. – Что ты удивляешься? Это, как говорится, моя работа – все и про всех знать, кто чем дышит. Только вот, понимаешь, Миронов, в чем загвоздка? Свидетелей вашей драки – или что там у вас было – нет. И что мы имеем в итоге? Его слово против твоего. Как считаешь, кому суд трибунала скорее поверит?

– Так ясно ведь, что не мне, а командиру, – обреченно вздохнул Лешка.

– Во-от, соображаешь! – капитан взял со стола потрепанную книжицу и начал листать. – Вот, смотрим девятую главу Уголовного кодекса – «преступления воинские». Все очень просто, как говорится: «Сопротивление исполнению законно отданного по военной службе приказания или распоряжения влечет за собой применение меры социальной защиты в виде лишения свободы на срок не ниже шести месяцев. Те же действия, совершенные с насилием над личностью начальника или в боевой обстановке, влекут за собой применение высшей меры социальной защиты». Высшая мера, если ты случаем не в курсе, – это расстрел.

– Вопрос можно, товарищ капитан?

– Ну, давай, спрашивай.

– Вот вы говорите, что знаете, что Аникеев… ну, это самое, – тщательно подбирая слова, пытался разобраться Миронов. – Тогда почему…

– Можешь не продолжать, – усмехнулся особист и закурил новую «казбечину». – Отвечаю: потому! Как говорится, не твоего ума это дело. Но намекну: папа у него ну очень уж серьезный дядька. И сыночка своего подальше от фронта пристроил – вас, охламонов, военному делу учить. И на все твои вопросы у меня ответ один: из-за тебя с большим генералом, если что, бодаться-спорить никто не станет. Как говорится, оно мне надо – карьерой рисковать и настроение портить? Это ясно?

– Ясно. Они, небось, всех своих сынков в тепленькие штабы пристроили, а нас чего жалеть!

– А вот сейчас ты, Миронов, – нажал голосом капитан и постучал пальцем по столу, – и явную глупость говоришь, и еще одну статью расстрельную зарабатываешь! Серьезную такую статью – пятьдесят восьмую, политическую. Всякие, конечно, есть, но, между прочим, у самого товарища Сталина сыновья на фронт ушли! Микоян, Хрущев и много еще кто – все честно воюют, а не за папиной спиной прячутся. И гибнут – так же, как и любой простой красноармеец…

– Да я понимаю!

– Понимает он… А понимаешь, так не пори чушь разную! – сварливо проворчал особист и, придвинув протокол допроса, обмакнул перо в чернильницу. – Давай все с начала: как, что и почему. Сейчас анкетные данные заполним и, как говорится, все по полочкам разложим. Будем тебя, дурака, спасать… Фамилия, имя, отчество, место рождения, социальное происхождение – диктуй, записывать буду!

Допрос – а если точнее, то беседа – длился еще часа полтора. Капитан на деле доказал, что не зря ел хлеб из своего офицерского пайка: Миронов и сам не заметил, как относительно подробно рассказал и о первом своем знакомстве с лейтенантом Аникеевым, и о причине возникшего между ними конфликта.

Алексею просто не повезло: лейтенант Аникеев оказался тем самым молодым командиром, который в августе сорок первого во время бомбежки упал в банальный обморок, а Лешка оказался невольным свидетелем его слабости. Казалось бы, ерунда, не стоящая внимания, но лейтенант, как выяснилось, ничего не забыл. И, обнаружив среди курсантов своего взвода старого знакомого, похоже, ничуть не обрадовался, а совсем даже наоборот – начал придираться к Миронову по любому поводу, вероятно, намереваясь не мытьем, так катаньем избавиться от человека, с которым у него были связаны не самые приятные воспоминания. А может быть, даже и не в воспоминаниях было дело, а просто с первого взгляда не понравился лейтенанту курсант, и все, – и такое в жизни бывает.

Развязка «недоброй интриги» наступила, когда комвзвода Аникеев вдруг приревновал курсанта к молоденькой медсестре Лидочке из местного госпиталя, к которой лейтенант, судя по всему, имел свой интерес. Напрасно Миронов пытался доказывать, что медсестра ему совершенно неинтересна и в госпитале он оказался почти случайно – Аникеев и слушать не хотел никаких объяснений. Слово за слово – и лейтенант, не то потеряв контроль над собой, не то намеренно провоцируя подчиненного, схватил Алексея за грудки. Лешка с силой рванулся, освобождаясь от цепких рук командира, и Аникеев, не удержав равновесия, грохнулся на землю.

– Ну все, сука, конец тебе, – задыхаясь от ненависти, лейтенант отряхивался от пыли и приставшего к брюкам мусора. – В командиры решил выбиться, морда твоя уголовная?! Ну ничего, я тебе устрою…

Капитан с силой раздавил окурок в консервной банке, приспособленной под пепельницу, с минуту помолчал и, кивая на папку с документами, негромко подытожил:

– От трибунала я тебя спасти не могу, но, как говорится, маленько помогу. Бумаги я как положено оформил, все подшил – анкета, характеристика, показания. И от себя кое-что добавил – думаю, они там учтут мнение особого отдела. К стенке тебя, дурака, конечно, никто не поставит. Но из училища, понятное дело, ты вылетишь и, скорее всего, в штрафную роту загремишь. Нос сильно не вешай и не горюй – это шанс твой! Месяц-другой повоюешь, хорошо себя покажешь. Ранят – еще лучше! Значит, кровью все смыл и судимость твою дурацкую снимут. А дальше воюй, брат, врага бей, ордена и погоны со звездочками зарабатывай! Ну, а если убьют – что ж, значит, судьба такая… И на прощание, Миронов, я вот что тебе скажу: теперь хоть понимаешь, из-за какой ерунды иногда жизни человеческие ломаются? Впредь умнее будешь. Мужик должен уметь держать себя в руках, а язык – за зубами. Язык, я тебе скажу, до Киева не всегда доведет, а вот до стенки – запросто. Мне, как говорится, тоже иногда много чего сказать хочется, но я молчу, ем глазами начальство и киваю. Это армия, курсант!

– Спасибо, товарищ капитан, – впервые за весь разговор на лице Алексея промелькнуло некое подобие улыбки. – Я все запомню и постараюсь…

– Вот-вот, постарайся, курсант! Ну все, удачи тебе… Конвой! – капитан потянулся к коробке «Казбека» и, не глядя на Миронова, сухо бросил появившемуся на пороге бойцу: – Уведите!

…Все оказалось даже проще, чем воображал себе Алексей. На нарах в камере он провалялся чуть больше недели, затем был доставлен к начальнику гауптвахты, где без особых почестей и церемоний и был передан с рук на руки пожилому флегматичному сержанту. Сержант «принял» отчисленного из военно-пехотного училища курсанта, получил сопроводительные бумажки и повел к поджидавшей их полуторке. Миронов запрыгнул в кузов и пристроился в углу у переднего борта. Для удобства и мягкости Лешка уселся прямо на вещмешок, в котором было уложено кое-какое барахлишко вроде смены белья и портянок.

Сержант тоже устроился в кузове в обнимку с винтовкой и, практически не обращая никакого внимания на конвоируемого, всю дорогу подремывал, изредка поеживаясь от ветра и слабо моросящего дождя. На все попытки Миронова выяснить, куда они едут, сержант беззлобно ворчал:

– Отстань, варнак! Не положено…

Лишь когда Лешка недоуменно спросил, почему его так и не отправили на суд, конвоир посмотрел искоса и суховато пояснил:

– Не такой ты карась, чтоб трибунал на тебя время тратил! Там люди сурьезными делами занимаются. А мелочь всякую и командир с большими звездами своей властью в штрафную может законопатить. Вот ваш начальник училища, наверно, тебя и отправил. А может, и еще как – не знаю я. Отстань, говорю, дай спокою – я двое суток не спавши…

Глава 6. Август 1943 года

Черно-масляный паровоз деловито пыхтел, выпуская из высокой трубы длинный шлейф дыма, и бойко работал шатунами, отсчитывая километр за километром стального пути, ведущего на запад. За спиной паровоза на сцепках тащились теплушки, платформы с грузами, чаще всего укрытыми брезентом, еще какие-то вагоны и цистерны. В хвосте состава моталась открытая платформа с установленной на ней турелью счетверенной зенитно-пулеметной установки – стволы станковых «максимов» молча смотрели в небо и внушали уважение своей солидностью.

В одной из теплушек на нарах, наспех сколоченных из грубого горбыля, маялся и штрафник Миронов, вместе со всеми считая дни, проведенные в пути, и прикидывая, сколько еще осталось до фронта. Фронт Алексея не пугал – наоборот, хотелось уже побыстрее прибыть на место и заняться настоящим делом.

Маршевая рота, именовавшаяся «особой», была сформирована в небольшом городке где-то западнее Омска. Как и в случае с Мироновым, направленные в штрафные роты прибывали на сборный пункт под конвоем. Команда для отправки набралась довольно быстро. Дальше было все просто: поздний вечер, теплушки на запасных путях и команда «По вагонам!».

Штрафников сопровождала небольшая группа вооруженных красноармейцев во главе со старшим лейтенантом. Правда, «сопровождение» больше напоминало самый обычный конвой, поскольку основная задача, поставленная старлею командованием, звучала примерно так: «До пункта следования доставить всех до единого! И не дай бог, если кто из них в побег уйдет, – все под трибунал пойдете!»

Старший лейтенант, вероятно, трибунала не очень-то и опасался, поскольку большую часть пути просто спал в отгороженном для караула закутке. Полученный под роспись ящик с личными делами осужденных, именными списками, копиями приговоров и приказов старлей затолкал под нары и благополучно о нем забыл – до самого прибытия в пункт назначения.

Народ в теплушке подобрался довольно разношерстный, хотя большинство составляли простые красноармейцы, проштрафившиеся где-то и в чем-то. Кто в чем – спрашивать было как-то не принято. Ну, провинился боец, командование сочло, что надо ему искупить свой грех в штрафной роте, – дело, в общем-то, вполне житейское. Война для всех не веселый санаторий на берегу теплого моря. И пуля немецкая – что для образцового красноармейца, что для штрафника – одинакова. Так что в окопах на передовой, считай, все перед смертью равны.

Единственным исключением были несколько человек из числа бывших заключенных. Каждый из них, как выяснилось, изъявил добровольное желание вместо отсидки в лагере отправиться на фронт. Причины, вероятно, у каждого были свои, но все бывшие зэки клятвенно заверяли, что горят огромнейшим желанием искупить перед Родиной все прежние грехи и «хорошенько вломить этим поганым гансам!».

Зэки держались особняком, в разговоры почти ни с кем не вступали и тем более не конфликтовали. Кучковались вокруг старшего, по лагерной привычке уважительно называя его «Серым», иногда играли в карты, вполголоса переговаривались о чем-то своем. О чем, понять было не так и просто, поскольку большая часть слов остальным попутчикам была мало понятна или вовсе неизвестна. Выделялся разве что молодой парень, которого зэки называли Валетом, – весь какой-то дерганый и нервный. Любимым занятием Валета были весьма своеобразные прогулки по узкому проходу между рядами деревянных нар: десяток шагов по ходу вагона, потом обратно – и так без конца. Во время «прогулок» парень успевал рассмотреть-подметить все, что делалось в теплушке. Кто спит, кто курит самокрутку, кто грызет сухарь – Валет знал практически все и обо всех. Миронов уже через пару дней мог бы, пожалуй, поклясться, что этот вертлявый прохиндей точно знает, что у кого лежит в крепко завязанном вещмешке…

– Во тоска, братцы, – разговаривал Валет сам с собой, вышагивая взад-вперед по размеренно качающейся теплушке. – Эх, сейчас бы спиртику койснуть да к марухе какой завалиться! Не, ну что это за отношение к геройским бойцам, а? Каша, сухари – все вприглядку! Махры и той не вволю дали.

Парень поравнялся с нарами Миронова, вдруг резко притормозил и присел на краешек. Несколько секунд в упор смотрел на чуть напрягшегося Алексея, потом отрывисто сказал:

– Тебя же Лехой зовут? Слышь, Леха, мы ж теперь вроде корешей получаемся – должны друг за дружку мазу держать, так? Ты ж вроде не куришь? Так угостил бы кореша махорочкой – тебе ж как и всем выдавали! Не жмись, корешок, давай-давай, лезь в свой сидор – курить до смерти охота, а свою пайку я уже того…

– Так нет махорки, – настороженно наблюдая за Валетом, пожал плечами Миронов. – Одну пачку я мужикам отдал, вторую на сахар сменял.

– А я вот думаю, ты врешь, фраерок! Некрасиво это… – убежденно прошипел Валет, и в прищуренных глазах его появился хищный, нехороший блеск. – В сидоре посмотрим, а?

– С какого это перепуга ты в моем сидоре копаться собрался? – чувствуя, как по затылку начинает гулять холодок, намеренно небрежно ответил Алексей. Вплотную с уголовниками он никогда не сталкивался, но о наглости и беспредельной жестокости блатных был наслышан с детства – в городе то и дело ходили слухи о ворах, бандитах и прочей шпане. Поговаривали, что им ничего не стоит проиграть в карты любого, даже совершенно незнакомого человека и, согласно своим воровским законам, тут же зарезать несчастного. – Говорю же тебе, нет у меня махорки! Так что извини и иди, друг, подобру-поздорову…

– Это ты мне грозишь, что ли, падла батистовая! Мне?! Зажилил махорочку! То-то ты мне сразу не понравился: лежишь, молчишь… Ни с кем ничего. Или ты тут у нас за наседку, а? Смотришь, слушаешь, да? И старлею на ухо шепчешь по ночам, так? Ну, точно, а я-то все думаю, что это по ночам за перестук такой, а дятлов не видать… – Валет злорадно ощерился, блеснув стальной фиксой, слегка наклонился и выдохнул в лицо Миронову: – Я тебе, падла, щас шнифты выдавлю и схавать заставлю!

Холод в затылке сменился неприятной пустотой, стремительно разраставшейся под ложечкой – как во время бомбежки в сорок первом, но, пожалуй, даже тогда Лешке не было так страшно. Дальше, по законам улицы, вероятно, не сильно отличавшимся от воровских, Алексею следовало или униженно признать все совершенно абсурдные обвинения, или делом доказать обнаглевшему шпаненку, что он не прав. Конечно, стоило опасаться, что у Валета может оказаться что-нибудь вроде бритвы или пики-заточки, но и отступать было никак нельзя. Добровольно, при всех, признать себя трусом, чтобы впредь любой наглец знал, что об Алексея Миронова можно вот так запросто вытирать ноги?! Ну уж нет! Такой сомнительной роскоши Лешка позволить себе не мог – и ударил первым.

Удар получился слабым – скорее это был легкий тычок, который заставил Валета вскочить на ноги и приготовиться к более серьезной драке. А уж драться, судя по легкости и резкости движений зэка, он умел и любил. Лешкино же мастерство ограничивалось лишь несколькими дворовыми стычками с чужими пацанами – да и серьезными драками их назвать было трудно, поскольку схватки велись чисто по-мальчишечьи, «до первой крови».

Валет, стоя в проходе на чуть согнутых ногах, неуловимо быстрым движением выхватил из-за голенища сапога что-то вроде длинного шила и, раздвинув узкие губы в злобной улыбке, негромко прошипел: «Все, фраерок, кранты тебе!»

И тогда Миронов ударил еще раз! Понимая, что против заточки он ничего не сможет сделать, Алексей оперся локтями о края верхних нар, качнулся вперед и вверх и резко ударил Валета ногами. Противник, похоже, не ожидавший от «фраерка» такой прыти, пролетел пару метров спиной вперед и буквально впечатался в доски обшивки вагона. И все, кто с затаенным интересом наблюдал за дракой, отчетливо услышали глухой хруст и увидели, как уголовник на мгновение застыл с побелевшим лицом и тут же рухнул на грязные доски…

– А пацанчик-то Валета завалил, – в повисшей тишине насмешливо прозвучал голос Серого. – Говорил я козырному нашему, что курить вредно, – не верил, дурак…

– Та-ак, и что тут у нас за шум? Бузим, граждане уголовнички? – Наконец-то появившийся из своего «купе» старший лейтенант нагнулся над трупом, привычно приложил пальцы к сонной артерии и отрицательно помотал головой. Посмотрел на темно-красную лужицу, расплывавшуюся под головой трупа, потом выпрямился, тронул пальцем ржавый железный костыль, торчавший в стене, и глубокомысленно кивнул. – Серый, а я ведь тебя предупреждал, чтобы все было тихо и тип-топ. Предупреждал?

– Так, гражданин начальник, а у нас все тихо, – уверенно заявил уголовник. – Мы же люди культурные, с полным нашим пониманием. А Валет с верхних нар навернулся нечаянно – и прямо башкой об железяку! Ну, не повезло мальчонке – верно говорю, братва?

Со всех сторон тут же раздались разрозненные восклицания, суть которых сводилась к одному – Валет сам виноват, надо бы ему поосторожнее, бедняге.

– И, надо понимать, никто ничего не видел, так?

– В цвет, гражданин начальник! Кемарили мы тихо-мирно и вдруг – грохот. Видим: лежит наш Валет весь из себя бледный и вставать даже не собирается. Тут и вы подоспели…

Старший лейтенант обвел тяжелым взглядом всех присутствующих и безошибочно остановился на поникшей фигуре Миронова. Алексей угрюмо молчал, стараясь не смотреть туда, где лежало безжизненное тело человека, еще несколько минут назад стремившегося забрать его жизнь. Что поделаешь, с горечью прикидывал Лешка, из-за этого гаденыша теперь точно расстреляют! Старлей не дурак и все, конечно же, понял. Или сам на каком-нибудь полустанке выведет и пристрелит, или на месте СМЕРШу сдаст, чтоб руки не марать. Да, уж если не везет, то не везет до конца…

Вопреки опасениям Алексея, старший лейтенант к нему даже не подошел, а минут десять о чем-то говорил с Серым. О чем, стало ясно после того, как старлей вышел на середину прохода и громогласно объявил:

– Значит, так, граждане мои дорогие! Слушай сюда! С бывшим уголовником по кличке Валет приключился несчастный случай, повлекший… В общем, подох этот придурок – туда ему и дорога! Небось, хотел на передовую попасть и к немцам перебежать – я таких гнид за версту чую. В сопроводиловке я так и запишу, мол, несчастный случай. А если кто думает иначе и собирается стукнуть куда-нибудь… В общем, не дай вам бог! Найду и вот этой рукой кадык вырву! А что найду – можете даже и не сомневаться. Я все понятно объяснил?

– Да все понятно, гражданин начальник, можете даже не сомневаться, – отвечая сразу за всех, заверил старшего лейтенанта Серый. – Я ж говорю, тут люди все с понятием, дураков вроде нет. А со жмуром-то чего делать будем: нехорошо как-то вместе с мертвяком ехать?

– А ты что хочешь – чтобы я эшелон остановил и эту падаль с оркестром похоронил? – старлей покосился на труп. – Подальше в угол оттащите и тряпкой какой прикройте – за одну ночь не завоняет, а завтра уже на место прибудем. Сдам вас по описи, а там что хотите с ним делайте – меня это не касается. Все, убирайте этого – и по нарам!

…Эта ночь, проведенная в одном вагоне с трупом человека, которого он пусть и не намеренно, но все же убил, Миронову запомнилась надолго. Сон, естественно, не шел – какой там сон, если перед глазами так и маячил лежащий на грязных досках Валет в лужице крови. Да и об уголовниках забывать не стоило: запросто могли из мести за своего прирезать или придушить во сне. Лишь под утро Алексей, вконец измученный темными мыслями, на какое-то время провалился в зыбкий, обрывочный сон.

Старший лейтенант не соврал – на следующий день эшелон прибыл на небольшую станцию, и штрафникам приказали выгружаться.

– Это ж куды мы приехали-то? – настороженно озираясь, спросил у старшего лейтенанта немолодой солдат. – Товарищ старший лейтенант, что за станция-то?

– Станция знаменитая – Трындец называется, – весело рассмеялся старлей. – Не трясись, пехота! Это ж Северо-Западный фронт – курорт, можно сказать. Слышишь, тишина какая? Так что ты еще сто раз бога благодарить будешь, что не на Курскую дугу попал, а сюда!

Уже перед самой отправкой штрафников в дивизию старший лейтенант подозвал Миронова и, криво усмехаясь, негромко сказал:

– Парень ты вроде ничего, так послушай совет… На всякий случай ушки на макушке держи: ребятки Серого вряд ли тебе Валета простят. Так что постарайся спиной к ним особо не поворачиваться – запросто могут и на перо посадить. Удачи тебе… убивец.

Глава 7. Август 1943 года. Северо-Западный фронт, неподалеку от Старой Руссы

Сколько бы ты ни читал книжек о войне, сколько бы ни смотрел фильмов, на деле она все равно окажется другой: более страшной, порой более обыденной, и всегда – несравненно более кровавой.

Народная мудрость безгранична, но и она порой любит приврать для красного словца. «Смелого пуля боится», «На войне в первую очередь гибнут лучшие» – все это вранье. Пуле решительно плевать, куда ее послал глаз стрелка и сгоревший в гильзе порох – она просто летит. Может в небеса умчаться, может в ствол дерева ударить, а может и чью-то голову насквозь пробить, смешивая осколки костей с мозгами и кровью…

Если отбросить глупые красивости, то на войне в первую очередь гибнут плохо подготовленные, физически слабые и просто бестолковые. Гибнут, конечно, и самые опытные, бывалые бойцы, но реже. Вообще же война – это, по сути, большая и жутковатая лотерея, главный выигрыш в которой называется «жизнь». А в любой лотерее, как известно, принцип один: авось кому-то и повезет!

…Оказывается, это невероятно трудно – сделать несколько простых движений, оттолкнуться от бруствера окопа и бежать вперед с винтовкой наперевес. Там впереди содрогается от разрывов земля, с противным шелестом шлепаются и глухо рвутся мины, свистят пули; там все горит, дымится, и лупят пулеметы, пронизывая сектора обстрела рваными нитями трассеров. Невозможно поверить, что там, среди грохочущего и свистящего ада, может уцелеть хоть что-то живое. Верь не верь, но взводный орет, поднимая бойцов в атаку, и надо собраться, сжать зубы и выбраться из ячейки, вскочить и бежать! Надо – иначе пулю получишь уже наверняка от своих: за трусость и невыполнение приказа.

Свою первую атаку Алексей запомнил плохо. Как прибыли на передний край и занимали ячейки в траншеях, как, пытаясь унять стук крови в висках и противную дрожь во всем теле, ждали сигнальную ракету, помнил. Как взводный зычно прокричал: «Взвод, за мной, в атаку!!!» – помнил. А вот то, что было дальше, смазалось, смешалось в памяти в набор туманных обрывочных картинок.

Из окопа Миронов выскочил вместе со всеми и ринулся вперед, подхватывая общее «ура!», рванувшееся из сотни глоток. Правда, «ура» сразу же переросло в бессмысленное, чисто русское «а-а– а-а…!», и затем уже каждый кричал что-то свое, малопонятное, яростное, но чаще всего матерное. Разинутые в крике рты, перекошенные яростью лица, смесь азарта, безумия и страха в глазах – и все это на фоне огненно-черного марева разрывов мин и трескотни винтовок, автоматов и пулеметов.

Лешка буквально летел вперед и не чувствовал своего тела – казалось, если сейчас он оттолкнется посильнее, то запросто сможет не только обогнать всех, бегущих рядом, но и прямо в траншею к немцам запрыгнуть первым. Кто-то падал то справа, то слева, кто-то дико орал – уже от боли, но уцелевшие все так же бежали к первым рядам немецких окопов, до которых оставались считаные метры.

Миронов несколько раз стрелял на бегу, но так и не понял, попал ли хоть раз. Да и что там можно было понять среди грохота и дыма в суматохе сумасшедшего бега. Потом был бруствер немецкого окопа и прыжок. Лешка вскочил в траншею, споткнулся, ударился плечом в доски обшивки и тут же увидел его – своего первого немца. Миронов мгновенно развернул ствол винтовки и нажал на спусковой крючок – выстрела не было.

И тогда Алексей рванулся вперед и изо всех сил ударил отпрянувшего в ужасе немца штыком. В первое мгновение Лешке даже показалось, что он промахнулся – настолько легко штык вошел в чужое тело, прятавшееся под мешковатым мундирчиком грязно-мышиного цвета. Алексей дернул винтовку на себя – как учили, – чтобы выдернуть штык, но у него почему-то ничего не получилось. Тогда Миронов, не раздумывая, бросил свою трехлинейку и подхватил автомат немца. Краем глаза засек еще одну серую фигуру и наискось полоснул из автомата. Вроде попал. Побежал дальше и тут же чуть не пристрелил одного из своих. Чертыхнулся, прислушался – и вдруг понял, что все, наверное, уже закончилось – лишь где-то поодаль бухнул разрыв гранаты и звучали еще редкие выстрелы…

– Ну, ты его и саданул… – Костылев, командир Лешкиного отделения, недоверчиво покачал головой и, наступив убитому на грудь, с силой дернул винтовку на себя. – Во, ты вместе со штыком и ствол в него загнал! Силен, парень! Мушка промеж ребер застряла, потому и вытянуть не мог.

Алексей передернул затвор – патронов в магазине не было.

– Пока бежали, расстрелял все, – с усмешкой констатировал Костылев. – Потому как дурак ты, Миронов, и больше ничего. Наперед считать привыкай и перезаряжать вовремя, а не когда фриц тебе под нос стволом тычет. Я так думаю, немец твой только-только успел в автомате рожок сменить, тут ты его и прищучил! Молодец, лихо ты его! А ручонки-то, смотрю, трясутся. Это фигня – у меня, вон, тоже ходуном ходят. После драки всегда так – привыкнешь… Ничего, сейчас наши еще подтянутся, закрепимся, а вечером жратву привезут – оно под наркомовские-то хорошо пойдет! Да еще и порции выбывших нам достанутся – думаю, третью часть роты фрицы точно выбили…

То ли у командования были другие планы, то ли немцы больно уж всерьез разозлились из-за потери части позиций, но вместо нашего подкрепления на заметно поредевшую роту обрушился густой минометный обстрел. После обстрела настырной волной поперли гитлеровцы и выбили-таки штрафников. По словам командира роты, такая картина была довольно частым явлением.

– Эта свистопляска, мать ее растак, еще с первой зимы тянется, – досадливо сплюнув, заявил капитан Ребров, командовавший переменным составом уже не первой роты. – В феврале сорок второго, говорят, тут такая мясорубка была – мама не горюй! По две-три атаки днем, ночью – снова вперед! Народу столько положили, что иногда после боя по полю пройти было трудно – что шаг, то труп. Одно слово: невезуха. Вот и мы бьемся, бьемся, а эта чертова Русса как заколдованная: мы к ней, а она, зараза, от нас!

Комроты Ребров, крепкий, чуть сутуловатый мужик лет тридцати с умными и злыми глазами, Миронову понравился сразу: еще в пехотном училище Алексей научился почти безошибочно отличать серьезных и знающих командиров от самодуров и просто бестолковых болтунов.

При первом знакомстве с прибывшим пополнением капитан не спеша прошелся вдоль строя, цепко вглядываясь в лица новых подчиненных, затем произнес короткую речь.

– Товарищи бойцы переменного состава! Мне плевать, за что каждый из вас попал в мою роту – с этой минуты вы не преступники, не воры и прочая шушера-шпана, а обычные воины Красной армии. И чтобы я слова «штрафник» не слышал. Обращаться ко мне и другим командирам постоянного состава по уставу: «товарищ капитан» и так далее. Никаких «гражданин начальник» – повторяю, здесь вам не лагерь, а обычное воинское подразделение. Ну, или почти обычное – просто нам бывает потруднее, чем остальным. Зато есть больше возможности отличиться и свою вину искупить. Тут, мужики, все по-честному: пролил кровь – значит, смыл все грехи. Ну, а если кому придется и голову сложить, так на то и война… Теперь о дисциплине: мое слово – закон! Приказы не обсуждаются, а выполняются. За неисполнение – расстрел. Трусов и прочих гадов буду расстреливать лично! Любителей водку без меры жрать это тоже касается! И последнее: если кто все-таки думает, что он очень хитрый и попробует какие-то лагерные порядки здесь установить, то предупреждаю – и бугор, и пахан тут есть и будет только один! Это капитан Ребров! Все, вольно, разойдись!

Довольно быстро Миронов и думать забыл, что он воюет в штрафной роте. Действительно, почти обычная воинская часть, все как и положено по штату: командир, два заместителя – по строевой и по политической части, старшина, санинструктор, писарь и три взвода переменного состава. То, что бойцы роты являются именно переменным составом, подтверждалось очень даже просто и более чем наглядно: после каждого боя примерно треть, а то и больше, списывалась в «безвозвратные потери», а на смену убитым и выбывшим по ранению присылалось новое пополнение. Да, потери порой были большие, но, как сказал комроты, «на то и война»…

Время от времени Алексей вспоминал совет старлея опасаться Серого и его корешей-уголовников, но проблема разрешилась, к тайному удовольствию Лешки, даже быстрее, чем он мог предполагать: в первых же боях двое погибли, а третьего просто и буднично расстреляли перед строем за трусость. Сам же Серый считался пропавшим без вести, хотя кто-то из бойцов уверял, что своими глазами видел, как пахана в клочья разнесло немецкой миной. Бояться стало попросту некого, и Миронов, вздохнув с облегчением, постарался выбросить из памяти все, связанное с погибшими уголовниками.

Уже недели через две Лешка по праву мог считать себя бывалым бойцом, не раз и не два понюхавшим пороха. И самым удивительным для Миронова было то, что за все время почти непрерывных боев его ни разу всерьез не задели ни пули, ни осколки! Рядом постоянно гибли его товарищи, кто-то получал легкое ранение и, сопровождаемый откровенно завистливыми взглядами штрафников, отбывал в тыл, в госпиталь, а Лешка был как заговоренный.

О легком ранении мечтали все. Это означало снятие судимости и отправку в обычную воинскую часть, где шансов уцелеть было куда больше. Но даже не это было главным – о ранении мечтали, чтобы попасть в госпиталь. Госпиталь! Там, в относительном удалении от передовой, можно было смыть с себя копоть, грязь и пот и вдоволь отоспаться – на настоящей кровати с чистым бельем и подушкой! Там работали чистенькие медсестрички, а не такой же, как и ты, вонючий и замученный, шатающийся от усталости и недосыпа санинструктор. Госпиталь казался недостижимой мечтой, настоящим раем среди грязи, крови и грохота войны.

Сейчас Миронов с едкой усмешкой вспоминал свои прежние мысли о войне, когда он сравнивал ее с «черным туманом». Для детской сказки оно бы в самый раз, а вот для реальной жизни… Какой, к чертям собачьим, туман, если война – это прежде всего тяжелая, черная работа. И бесконечная усталость, перерастающая в тупую апатию, когда не остается ни эмоций, ни желаний, и в голове бьется лишь одна серенькая мыслишка: «Надоело все – сил нет! Скорей бы уже убило, что ли…»

– Миронов… Миронов, да проснись же ты! – Алексей с усилием приоткрыл глаза и, пытаясь стряхнуть сонную одурь, непонимающе смотрел на разбудившего его бойца. – Давай, поднимайся – там тебя командир взвода требует. Да шевели ты копытами, а то он уже полчаса орет, мол, где этот герой!

– Да иду уже, иду. – Лешка поднялся, кое-как оправил гимнастерку, одеревеневшими пальцами застегнул крючки воротничка и, мысленно перебирая свои прегрешения, недоуменно спросил: – На кой черт я ему сдался? Что он еще там говорил?

– Все остальное товарищ младший лейтенант говорили матом, – довольно хохотнул боец и легонько подтолкнул Алексея в спину, – но я так думаю, что клизму он сейчас тебе пропишет по полной. Знаешь такой деликатный инструмент медицинской направленности? Серьезная штука, между прочим!

В полутьме землянки самую малость оробевший Миронов командира взвода разглядел не сразу – сначала услышал голос.

– Ну что, Миронов, добегался? – тоном, не обещающим ничего хорошего, начал комвзвода Шарипов и, увидев растерянность на Лешкином лице, вдруг насмешливо прищурился и подмигнул: – Ладно, не робей, пехота, расстрел отменяется! Товарищи красноармейцы, сегодня у нашего боевого товарища день рождения: аж восемнадцать годков стукнуло. Эх, Миронов, какой же ты еще зеленый… В общем, от имени и по поручению командования и от себя лично мы все тебя поздравляем! И желаем… В общем, я тебе просто скажу: если смерти – то мгновенной, если раны – небольшой!

– Товарищ младший лейтенант, ребята… – вконец растерялся Алексей и никак не мог найти нужные слова, чтобы сказать, как это все для него неожиданно и все такое – как-то так уж получалось в их семье, что с днем рождения вот так, по-настоящему, его никогда и не поздравляли. – Спасибо! Спасибо, мужики!

– А вот это тебе от нас всех небольшой подарок, – Шарипов подбросил на ладони нож в красивых кожаных ножнах. – Владей, джигит! У настоящего мужчины должен быть хороший нож – чтоб фрицев резать быстро и красиво, если вдруг нос к носу встретиться доведется.

А подарок был хорош! Миронов по достоинству оценил и удобную рукоятку из кости, обтянутую шершавой кожей, и длинный узкий клинок, отливающий чуть голубоватым блеском, и кожаные ножны. Были в ноже и строгая красота, и надежность, и некая хищность – несомненно, сработал этот истинно боевой нож настоящий мастер.

Пока длилось небольшое застолье, Алексей успел еще раз пять поблагодарить товарищей за неожиданный праздник и принять на грудь граммов триста. Что, в общем-то, было с его стороны поступком весьма опрометчивым, поскольку до этого Миронов никогда еще больше ста пятидесяти не выпивал – не привык еще, да, честно говоря, и не нравилась ему горькая и жгучая водка. Закончился «торжественный прием» весьма прозаически: один из бойцов увел едва переставлявшего ноги Лешку спать, а комвзвода Шарипов, провожая именинника сочувствующим взглядом, пыхнул «беломориной» и негромко произнес с затаенной грустью:

– Я ж говорил: зеленый еще – ему еще лимонад пить надо бы…

Глава 8. Сентябрь 1943 года

…Вода была почему-то не прозрачно-голубой, не зеленоватой, как обычно, а серой и непривычно вязкой, плотной – Лешка пытался плыть быстрее, но каждое движение рук и ног давалось с огромным трудом. Мелькнула запоздалая мысль, что никак нельзя было здесь нырять – видно же было, что место гиблое! Вон, и вода серая, и даже рыба мерзкого грязновато-белесого оттенка… Чувствуя, что дышать становится все труднее, а сил не осталось совсем, Алексей вдруг испытал такой дикий, неподвластный рассудку страх, какого, пожалуй, не испытывал и во время бомбежки. Подгоняемый этим страхом и отчаянием, он рванулся изо всех сил, отчетливо понимая, что если сейчас же ему не удастся пробиться на поверхность, то через минуту-другую наступит конец всему! Не будет ничего, кроме серого мрака: ни яркого солнца, ни теплого ветра, ни его – Лешки Миронова. И Алексей заорал дико и страшно, словно волк, попавший в капкан или получивший в бок заряд крупной картечи…

– Во, глянь-ка, кажись, наш новенький очухался, мычит чего-то, – жадно дыша и щурясь от света, услышал Миронов откуда-то сбоку хриплый мужской голос. Непонимающим взглядом рассматривая над собой слегка закопченный, давно требующий побелки потолок с длинными трещинами, Алексей мысленно удивился и даже слегка обиделся – почему это «мычит», если я во всю глотку орал… Тихо, потолок, кровать – похоже, госпиталь.

Лешка прислушался к себе: нет, вроде ничего особо не болит, только в голове шумит-звенит да в левой руке мозжит и ломит, будто здоровенной палкой ударили… Но если госпиталь, то не просто ж так отдохнуть на койку уложили! Опасаясь увидеть что-то совсем уж страшное, скосил глаза на левую руку: вроде на месте, только забинтована выше локтя. Правая тоже цела, и пальцы шевелятся. Ноги?! Алексей осторожно попробовал двинуть одной ногой, другой – ну, слава богу, кажется, и ноги в целости и сохранности.

– Где я? – Миронов все же решил убедиться, что все это не сон, – так, на всякий случай.

– Так в госпитале, милок, где ж еще, – словоохотливо пояснил все тот же хриплый голос, обладателем которого оказался щупленький мужичонка с морщинистым лицом, наполовину заросшим сероватой щетиной. – Видно, рано тебе еще помирать, срок не пришел. Ай ты не помнишь ничего? Ну, это ерунда… Просто по голове тебя чем-то шандарахнуло, видать, – вот память чуток и отшибло. Контузия, надо понимать. Ну, и рука у тебя простреленная – не переживай, заживет. Девок еще крепче обжимать будешь! И здоров же ты спать, парень! Считай, целые сутки отпыхтел – что барсук какой, меня аж завидки брали…

– Дышать тут нечем, воняет, – морщась от острого запаха йодоформа, пота и несвежих бинтов, скривился Лешка и тут же испуганно притих: если столько был без сознания, то как же он это… по нужде? Да нет, под поясницей, кажется, сухо.

– Ишь ты, граф какой – воняет ему! Так больница ведь, что ж ты, парень, хочешь, – в голосе мужичка промелькнул оттенок осуждения и недовольства. – Это ты в палатах для тяжелых не был: вот там, брат, – да, вонища страшная! У них же и раны гниют, и ходят они под себя, почитай, все. Санитарки, конечно, бегают, стараются, убирают, да где ж за всеми-то углядишь? А с раненых какой спрос? Они б, может, и рады попросить посудину, а не могут – считай, все без сознания. А кто в сознании, так еще хуже – орут да стонут без конца. Боль, она, брат, штука такая – сколь ни терпи, а любое терпение кончается, и все одно заорешь. Это мертвым не больно – лежат себе тихонько…

– Федоров, опять поднялся? Тебе врач что сказал? Лежать, а ты? – в палату вошла худощавая тетка в белом халате с металлической кюветой в руке. Сердито поблескивая стеклами круглых очков, распорядилась: – А ну, на место! Кто тут у нас Миронов? Поворачивайся, укол тебе!

Медсестра отработанным движением воткнула иглу и надавила на поршень. Лязгнула пустым шприцем и, уже на ходу, торопливо объявила:

– Миронов, а тебе вставать можно! Если голова закружится, не бойся. По стеночке, по стеночке… Расхаживайся! Федоров, если будешь курить в палате – убью! Сейчас обед принесут…

– Улетела, краля, – добродушно проворчал Федоров и, покряхтывая, улегся на свою кровать. – Не вставай, в палате не кури. О, порядки какие! А на горшок и на перекур ты, коза старая, меня носить будешь, что ли? Ох, бабы, бабы… Моя вот тоже такая: круть-верть, полетела! Бывало, все шпыняет меня да подгоняет. Сделай то, поправь это, рюмку лишнюю не выпей! Так-то она баба хорошая, вот только больно шебутная. И жили мы с ней, можно сказать, хорошо. Перед войной наш колхоз совсем переправился, справно жить стали. И коровы, и свиньи, и поля все засеяны, бывало, и убрано все честь по чести. Пасека наша на весь район гремела – за медом со всей округи приезжали, даже из города. Да-а… А потом война эта, немец пришел да все и порушил! Когда это теперь все отстроим, в порядок приведем…

Принесли обед. Лешка с удовольствием схлебал суп, умял тарелку каши и запил все кружкой жиденького сладкого компота. После обеда попробовал осторожненько встать. Голова кружилась, в глазах слегка все плыло и мелькали мушки, но в целом все оказалось вполне терпимо – Миронов с помощью соседа по койке добрел до провонявшего табачным дымом сортира и благополучно вернулся.

С облегчением улегся на кровать – ходить было все же тяжеловато. Голова и рука еще бы ничего, но оказалось, что еще и дышать приходится аккуратненько, без резких движений. Алексей задрал нательную рубаху, и причина сразу выяснилась: на правом боку темнел большущий синяк, отливающий желтизной. Вероятно, с ребрами тоже было не все в порядке. В целом же все было не так уж и плохо: руки-ноги на месте, а это значит, что все помаленьку заживет и можно будет еще повоевать!

Миронов пытался задремать под нескончаемое ворчание Федорова, но получалось плохо – видимо, выспался за сутки, да и голова вдруг разболелась. Вот под аккомпанемент шума-звона и легкого постукивания в висках Лешка и вспомнил вдруг почти все, что с ним случилось…

Да ничего особенного в тот день не было: всего лишь очередная атака. На этот раз штрафники попытались ударить немного южнее – командование решило уточнить расположение огневых позиций немцев и приказало провести разведку боем. Для Миронова это была третья атака. В первых двух ему несказанно везло, но всякое везение когда-нибудь да кончается.

Штрафники поднялись в атаку и уже через несколько минут залегли под перекрестным огнем немецких пулеметов, которым усиленно помогали винтовки и автоматы. Рота вновь поднялась и, помогая себе гранатами и истошным матом, упорно поперла на пулеметы. Немцы не выдержали, и к ружейно-пулеметной пальбе добавился минометный обстрел. Лишь после того как наши артиллерийские наблюдатели посчитали, что большинство огневых точек гитлеровцев засечены и помечены на карте, штрафники получили приказ отходить.

Алексей вместе со всеми бежал, орал, стрелял, падал и снова поднимался. Сейчас, на госпитальной койке, он точно вспомнил, что синяк на боку он заработал, когда, спасаясь от минометного обстрела, прыгнул в подвернувшуюся воронку. Тогда он зацепился за обрывок колючей проволоки и со всего маху грохнулся – и при падении, вероятно, приложился о камень. Мало того, Лешка умудрился еще потерять и каску и удариться головой о какую-то железяку, да так удариться, что на какое-то время потерял сознание. Наверное, именно в эти мгновения его и ударила в руку немецкая пуля, поскольку сам Миронов так и не смог вспомнить, когда и как его ранило. Главное было в другом: мужики его не бросили, а вытащили из-под огня! Раненного фашистской пулей! И ранение это теперь означало одно: он, Алексей Миронов, пролил кровь на поле боя и вину свою искупил. А если искупил, то после вполне заслуженного отдыха в госпитале – прощай, штрафная рота!

Дни, проведенные в госпитале, были похожи друг на друга, как патроны в обойме. Подъем, обход, процедуры-перевязки, обед-ужин – и так день за днем. Миронов вскоре был переведен в палату для выздоравливающих и чувствовал себя вполне прилично. Голова уже почти не болела, от синяка на боку осталось только легкое воспоминание, рука тоже помаленьку заживала – только чесалась невыносимо, что как раз, по словам более опытных в таких делах соседей по палате, и было хорошим признаком. Чешется – значит, дело точно на поправку идет.

Соседи постоянно менялись: одни выписывались и уходили в свои части, другие занимали койки. У выздоравливающих, в отличие от только что поступивших в госпиталь, и интересы другие, и разговоры. Кто-то в палате появлялся совсем мало, проводя время то у каких-то товарищей-знакомых, то увиваясь вокруг молодых медсестер; кто-то бесконечно спал, но всегда находились и любители почесать языками.

Разговоры, как правило, вертелись вокруг двух основных тем: мирная жизнь и бабы. У Алексея, знакомого с «женским вопросом» только понаслышке, эти бесконечные истории «кто с кем, когда и как» поначалу вызывали тщательно скрываемый интерес, а потом стали раздражать своим однообразием. Тем более что со временем он сообразил, что большая часть историй была всего лишь байками, а то и откровенным враньем. И, как выяснилось, не нравилось это вранье не ему одному.

Когда очередной знаток и ходок, похохатывая и щедро пересыпая свой рассказ матерком, начал излагать подробности своих подвигов на женском фронте, пожилой мужик из обозников, обычно немногословный и спокойный, вдруг отчетливо произнес, вроде бы ни к кому конкретно и не обращаясь:

– Не надоело об одном и том же, кобели? И что вы за народ такой паскудный, а? По-вашему, так ни одной бабы нормальной на свете нет – все суки гулящие.

– А что, дед, не так? – вскинулся рассказчик, зло поблескивая глазами. – Вон хоть мою возьми – пока я в окопах, по колено в воде, голодный и холодный, загибался, она, сука, с каким-то фраером спуталась. Так что не надо! Все они, твари лживые, одинаковые…

– Я вот сейчас не посмотрю, что ты моложе и в два раза здоровше меня, – осуждающе покачивая головой, негромко сказал мужик, – а встану, да и отхожу костылем. Ты по своей бабе всех-то не меряй! Вот я тебе сейчас один случай расскажу… В сорок первом еще, по осени, вот так же я в госпиталь попал. Полевой. А передовая совсем недалеко была. И не знаю уж, как там что, а прорвались к нам танки немецкие. Ну, понятное дело, паника и все такое. Которые легкораненые оружие похватали и оборону, значит, давай занимать. А какая там оборона, если эти танки ходом прут, а за ними пехота тучей… В общем, мало кто уцелел тогда. Я к чему все это рассказываю: своими глазами видел, как медсестры под танки с гранатами кидались. Нас, значит, спасали. А им и всего-то лет по восемнадцать-двадцать – жить бы девкам да жить… Танки тогда госпиталь-то наш весь гусеницами подавили! А там одних тяжелых сколько было… Я потом за всю войну такого страха не видел. А ты, паскуда такая, сейчас и тех девчонок дерьмом мажешь! И всех других, кто наравне с мужиками сейчас немца бьет. А в тылу, думаешь, им легче? Да в деревнях бабы голодные и босые на себе пашут, чтоб для нас с тобой хлеб вырастить! А ты… Как будто и не мамка родила тебя, а неведомо кто. Тьфу! Эх, люди, люди…

– Да ладно тебе, дед, – рассказчик скривился в усмешке, явно не желая признавать свою неправоту, – а то распыхтелся. Тоже мне, политрук выискался. «Наши советские женщины, товарищи…» Может быть, есть и нормальные, но я вот что-то не встречал.

– А и не встретишь, вот попомни мое слово, – невозмутимо ответил мужик. – Нормальные бабы – они ж не мухи, чтоб на что попало садиться!

Последние слова пожилого ездового утонули в дружном гоготе мужиков, одобрительно повторявших: «Ай, да Егорыч! Умыл так умыл! И правильно – нехрен, понимаешь…»

Алексей, разрабатывая руку, с утра пораньше колол дрова для кухни, когда на крыльце появилась медсестра и распорядилась:

– Миронов, давай заканчивай – и в палату! Выписывают тебя сегодня.

Выписка и прощание с мужиками заняли совсем немного времени, и уже через час Алексей сменил серую больничную пижаму на свою крепко поношенную форму, дожидавшуюся хозяина на складе. Все было довольно чисто выстирано, а дырки от пуль на рукаве гимнастерки аккуратно заштопаны.

К вечеру Миронов – где пешком, где на попутных машинах – добрался до расположения своей роты и, как положено, доложил взводному о прибытии.

– Прибыл, значит… – хмуро кивнул Шарипов, – Ну, тогда дуй к ротному: там на тебя вроде бумага какая-то пришла.

Ребров выслушал доклад Миронова и, рассеянно кивнув, указал на лавку рядом со столом, кое-как сколоченным из досок от снарядных ящиков – ходового на фронте строительного материала, хорошо знакомого Алексею еще по столярному цеху.

– Вижу, вылечили, – капитан одобрительно посмотрел на заметно посвежевшего Миронова. – Это хорошо. Из госпиталя не очень-то уходить хотелось, а?

– Ну, если честно, то не очень, – улыбнулся Алексей.

– Вот и молодец, что не врешь. А то знаем мы эти сказки! «Наш герой сбежал из госпиталя и догнал свою часть». Дурак он, а не герой! Больной – кому он в части нужен, какой с него толк?! Ладно, все это лирика… Пока ты там кашу трескал и бока отлеживал, бумаги на тебя пришли. Я, когда тебя в госпиталь увезли, все честь по чести доложил: мол, такой-то боец переменного состава хорошо проявил себя в боях, был ранен и все такое. Короче, судимость с тебя сняли, и теперь можешь продолжать воевать как самый обычный красноармеец. Такие дела…

– Спасибо, товарищ капитан! – Миронов, хотя и предполагал, что все примерно так и будет, но все же почувствовал облегчение – никто ведь не знает наверняка, как и что может решить начальство. Иногда вместо сурового нагоняя могут и медаль дать, а порой можно и пулю вместо «спасибо» получить. – За все спасибо… А как тут вообще дела? Я у взводного спросил, так он только рукой махнул.

– Да, в общем, неважные дела. – Капитан закурил папиросу и, щурясь от дыма, пояснил: – От твоего взвода после двух боев, считай, ничего не осталось. Потери большие. Нас на переформирование вроде отводят – может, недельку-другую и отдохнем. Ну, а ты теперь пойдешь в полк вместе с пополнением – вчера как раз новую партию прислали. Воюй, Миронов, и ко мне больше не попадай! Слушай, погоди, так ты же пехотное училище почти закончил, так? Ко мне взводным не хочешь – в постоянный состав?

– Нет, товарищ капитан, – улыбаясь, Лешка повел головой из стороны в сторону. – За предложение, конечно, спасибо, но какой из меня командир? Да и простым красноармейцем мне как-то больше нравится. Командиру-то, небось, и спать некогда, и все такое…

– Соображаешь, – одобрительно хмыкнул Ребров. – Ну, раз такое дело, то иди к старшине, получай, что положено, – и свободен… красноармеец!

Глава 9. Сентябрь 1943 года. Северо-Западный фронт

Мелкий дождик вяло сеялся из обложивших небо скучно-серых туч, словно никак не мог раскачаться и превратиться в настоящий осенний дождь. Или просто не хотел – берег силы, зная, что впереди еще большая часть осени и много серьезной работы. Вообще-то работы у дождей хватает в любой сезон, но весна и лето, когда все зеленеет и радуется теплу, возможно, им нравятся больше – все-таки повеселее, чем в дни осенней унылости.

Красноармейцы из пополнения, прибывшего в полк, стояли в строю по стойке «вольно» и без особого интереса посматривали на «покупателей» – командиров, отбиравших бойцов для своих подразделений. В первую очередь требовались специалисты – причем самых разных профессий. Только совершенно не знакомые с армейской жизнью люди полагают, что на войне нужны лишь летчики и танкисты, стрелки и пулеметчики. Нет, для нормальной работы огромного организма по имени Армия нужны и пекари, и шорники, и мастера-оружейники, и десятки других знатоков своего дела.

Бойцы, переговариваясь вполголоса, беззлобно поругивали дождь и по-солдатски терпеливо ждали, когда же закончится тягомотина с распределением, когда перед строем появился еще один «купец». На фоне прочих командиров, большей частью хмурых и неулыбчивых, этот лейтенант смотрелся просто орлом – хоть сейчас в кино снимай вместо товарища Крючкова. Типичный русак среднего роста, вроде и не богатырского сложения, но явно сильный и легкий на ногу, ловкий и верткий в драке… Правда, в первую очередь лейтенант обращал на себя внимание взглядом: скользящим, холодным и цепким. Примерно так же смотрят опытные милиционеры и не менее опытные битые урки.

– Товарищи красноармейцы, будем знакомы: я лейтенант Прохоров, командир взвода пешей разведки полка! Имею вопрос: кто желает служить в моем героическом подразделении? Работа у нас сложная, маленько опасная – не без этого, – но чрезвычайно нужная и почетная. Снабжение отличное, и наградами командование нас не обижает – если заслужим, конечно. Ну, есть смелые и ловкие? Предупреждаю: берем только добровольцев, да и то не всех, а лучших!

– А как у вас с водочкой, товарищ лейтенант? – насмешливо спросили из строя.

– Честно? – Прохоров с хорошо разыгранной опаской оглянулся и доверительно понизил голос: – Да хоть залейся! Но… мне, товарищи мои дорогие, разведчики нужны, а не пьянь подзаборная.

– Так у вас, может быть, и патефон есть, а, товарищ лейтенант? Я музыку страсть как люблю! – еще кто-то из бойцов решил пошутить.

– Вот патефона нет, – сокрушенно вздохнул командир разведчиков и улыбнулся: – А зачем он нам? Мы разведчики – нам все больше приходится слушать те пластинки, что немцы на своих патефонах в окопах крутят. А они, гады, между прочим, часто и наши песни слушают – «Катюшу», например…

Проходя мимо Миронова, лейтенант вдруг притормозил и заинтересованным взглядом сначала посмотрел на нож, красовавшийся на ремне, а уж потом обратился к хозяину:

– Фамилия?

– Рядовой Миронов, – слегка насторожился Алексей.

– Товарищ рядовой Миронов, – указывая пальцем на нож, Прохоров с преувеличенной вежливостью спросил: – Поинтересоваться позволите?

Лешка молча пожал плечами, и лейтенант, ловко выхватив нож из ножен, восхищенно покачал головой:

– Отличный нож, товарищ Миронов! Прямо-таки замечательный… Махнем не глядя, пехота? А я тебе, к примеру, «парабеллум» трофейный дам. Или зажигалку – настоящее червонное золото, между прочим!

– Не могу, товарищ лейтенант, – это подарок. И память. Извините, но никак не могу.

– Дареное не дарят – уважаю, – покладисто согласился Прохоров и тут же спросил: – Воюешь давно?

– Да нет – с августа, – честно признался Алексей и добавил: – И то почти месяц в госпитале пробыл.

– Молодой, здоровый, обстрелянный, – вкрадчиво начал перечислять лейтенант, с явным сожалением возвращая клинок, – да еще и с таким ножом в придачу. Слушай, Миронов, да ты же для разведки – просто находка! Вся дорога твоя – к нам! Или слабо, товарищ красноармеец?

– Да попробовать, конечно, можно, – рассудительно сказал Лешка и, не без сомнения, спросил: – Так вам же, небось, богатыри нужны двухметровые, гренадеры. А какой из меня богатырь – чуть выше метра. Это если вместе с пилоткой. Да и не знаете вы меня совсем! Вдруг толку от меня не будет никакого? Или, например, посмотрите вы мое личное дело и сразу скажете, мол, нет, нам таких не надо!

– Отвечаю по порядку… – кивнул Прохоров и терпеливо пояснил: – Насчет богатырей я тебе так скажу: толку от них чаще всего чуть, а шума много. И бегать они плохо умеют – уже через полверсты эти здоровенные мужики задыхаются и помирать начинают. Теперь по поводу «не знаете»: дело, брат, покажет, годишься ты нам или нет. Если что, не велика беда – вернешься в обычную пехоту. И такое у нас бывает, даже не сомневайся. Так что, пойдешь? Или в коленках слабоват – с таким-то ножом!

– А пойду! – с легким вызовом улыбнулся Миронов, внутренне все же немного сомневаясь в разумности своего согласия и понимая, что лейтенант почти как мальчишку откровенно разводит его «на слабо». Но, поскольку первое слово все-таки уже вылетело, отыгрывать назад было поздно и не очень солидно для обстрелянного красноармейца и просто серьезного человека. Да и Прохоров Алексею откровенно понравился – почему бы и не попробовать повоевать под началом такого командира? Вон на груди целых два ордена поблескивают: Красная Звезда и орден Отечественной войны второй степени. Да еще и медали…

– Вот и хорошо, – скуповато улыбнулся лейтенант и тут же посерьезнел: – Не журись, пехота, думаю, толк из тебя будет. Глаз у меня на эти дела наметанный, не первый день замужем…

Прохоров еще разок прошелся вдоль строя, отобрал еще двоих и, приказав дожидаться, пока он утрясет все бумажные дела и формальности с начальством и писарями, отправился в штаб. То ли бумаг лейтенанту пришлось перебрать немало, то ли писарь достался не слишком расторопный, но появился Прохоров примерно часа через полтора.

– Заждались, разведчики? – жестом приказывая следовать за собой, лейтенант доверительно – уже как своим – сообщил: – С пэ-эн-ша-два пришлось маленько задержаться, кое-какие делишки обсудить. Если кто случаем не в курсе, поясняю: ПНШ-2 – это второй помощник начальника штаба по разведке. Именно он есть наше непосредственное начальство, и мы, как и положено, нашего капитана любим и уважаем. Иногда, когда он сильно не в духе, бывает, и побаиваемся – в меру, конечно. Но больше все-таки уважаем – мужик он толковый, грамотный и с понятием… А то, что подождать пришлось, так это и полезно! Уметь ждать, товарищи, это для разведчика первое дело.

Лейтенант, почти безостановочно балагуря, вел пополнение к расположению своего взвода, разместившегося в двух землянках. По пути Прохоров показывал хозяйство полка и давал краткие пояснения, где что находится и какими делами занимаются разбросанные на довольно обширном пространстве подразделения и службы.

Стрелковый полк РККА образца 1943 года – далеко не самая маленькая воинская часть, насчитывающая около двух с половиной тысяч человек личного состава. Кроме непосредственно стрелковых батальонов, рот и взводов есть в полку и своя артиллерия, транспорт, саперная рота и взвод химической защиты, связисты и даже свои средства ПВО – противовоздушной обороны. Это не считая вспомогательных и хозяйственных служб вроде кухонь, банно-прачечного хозяйства и санитарной роты.

– А у вас тут вроде тихо, – небрежно заметил один из будущих разведчиков, на что лейтенант, не сбавляя шага, озабоченно нахмурился и коротко ответил:

– Вот именно вроде! – Правда, тут же не удержался и добавил: – Сами знаете, такая тишина порой хуже боя нервы выматывает. Раз тихо, значит, или мы, или немцы что-то затевают. Лучше, конечно, чтобы мы. А если фрицы, то об этом как раз у нас с вами и будут спрашивать! А если мы не сможем узнать и толково ответить, то и вас, и меня надо большой палкой бить и из разведки гнать, чтоб даром хлеб не ели…

– Так, наверное, надо к немцам в тыл сходить, языка взять и через него все планы фрицев и узнать! Так я говорю, товарищ лейтенант? – подал голос и третий из отобранных Прохоровым.

– Ну, вообще-то так, но в тыл к немцам «сходить» – это тебе, дорогой мой, не за ближнюю елку по нужде сбегать, – насмешливо покосился на красноармейца взводный. – А вот мы и пришли! Добро пожаловать, так сказать, в наши апартаменты…

«Апартаменты» оказались, на взгляд Алексея, уже знакомого с окопным бытом передовой, почти царскими: просторная землянка с двухъярусными дощатыми нарами, теплая и даже по-своему уютная. Главное – сухая, чему, вероятно, немало способствовала небольшая печурка в торце, над которой и сейчас сушились несколько пар портянок и что-то из одежды. В проходе между нарами стоял небольшой стол, на котором стояли чистые котелки, пара пустых консервных банок и почти невообразимая роскошь – настоящая керосиновая лампа со стеклом, именуемая в народе «летучая мышь». На гвоздях, вбитых в столбы, подпирающие двойной накат из бревен, висели несколько автоматов, винтовок и выцветших вещмешков. Правда, запах в землянке мало напоминал ароматы дворцовых цветников: довольно острая смесь из табачного перегара, портяночного амбре и крепкого мужского пота. Но на передовой к подобным мелочам, способным довести до обморока какую-нибудь утонченную фрейлину, человек привыкает быстро – на войне хватает вещей и похуже.

– Товарищ лейтенант, за время моего дежурства происшествий не случилось, – боец, без особого рвения поднявшийся с ближних нар, небрежно бросил ладонь к виску. – Взвод находится на занятиях. Кроме отдыхающих, конечно. А Карпенко на НП полка дежурит. Это и есть наши новенькие?

– Да, они самые, – кивнул Прохоров. – Покажи им свободные нары, объясни, где, что и как. А я пока тоже на НП смотаюсь – посмотрю, что там за день нового стряслось.

– Так сегодня ночью выход?

– Пока не знаю, – уклончиво ответил лейтенант и направился к выходу. – Там видно будет…

Миронов занял отведенное дежурным место, развесил-разложил свои нехитрые пожитки, еще раз обвел взглядом землянку и мысленно прикинул: «Жить можно, а дальше, как сказал лейтенант, видно будет!»

Под вечер вернувшиеся к ужину разведчики набились в землянку, отчего жилище сразу стало не таким уж и просторным, как показалось поначалу. Новички быстро перезнакомились с разведчиками, хотя и ясно было, что с первого раза всех не запомнишь. Правда, одного из старожилов не запомнить было трудно: мрачноватого вида здоровяк оценивающе посмотрел на худощавого Миронова, помолчал и, шмыгнув носом, посоветовал:

– Ты, товарищ Миронов, хоть и комсомолец, а за здоровье Дукина каждый день молись! Чтоб не убило его и не ранило. Наши все молятся – потихоньку, конечно, чтобы товарищ замполит не услышал.

– А Дукин – это кто? – осторожно поинтересовался Лешка, чувствуя какой-то подвох.

– Дукин – это я, – со вздохом пояснил мужичина. – Метр восемьдесят два, вес – почти девяносто. Два котелка каши съедаю за раз… А у нас в разведке закон: с задания возвращаются все! Никогда своих не бросаем – ни раненых, ни убитых. Вот и думай, как ты меня – если что такое – потащишь? Пупок-то сразу и развяжется. А какой из тебя без пупка боец… Теперь соображаешь?

– Соображаю, товарищ Дукин, – покладисто кивнул Алексей, чувствуя на себе заинтересованные взгляды разведчиков, и с преувеличенной серьезностью пообещал: – Обязательно помолюсь – только очень тихо.

– Во-от, – назидательно поднял указательный палец Дукин, – уже вникаешь, молодец! Это как раз и есть, можно сказать, главное правило разведчика: все надо делать очень тихо, чтобы ни одну птичку или мышку не спугнуть…

Перед отбоем Миронов вышел из землянки, чтобы немного подышать свежим воздухом. Сырая и холодная ночь заставляла слегка ежиться под накинутой на плечи телогрейкой – хотелось побыстрее вернуться в уютное тепло землянки. Но Алексей все медлил и не уходил – слишком уж много событий навалилось за один короткий день, и надо было все хорошенько обдумать. Вроде бы приняли их неплохо – во всяком случае, какого-то заметного отчуждения или насмешливого превосходства никто из разведчиков не выказывал.

«А дальше видно будет! – снова вспомнил Лешка слова комвзвода. – Конечно, мне еще до настоящего разведчика далеко, но я буду очень стараться, чтобы…»

Миронов прислушался к глухо простучавшей где-то в отдалении пулеметной очереди, равнодушно проследил за полетом очередной медленно гаснущей осветительной ракеты. Попытался представить, как он, Лешка Миронов, вот такой же ночью ползет по нейтральной полосе, и немецкие передовые траншеи все ближе, ближе… Сможет ли он? Алексей жестко усмехнулся, еще разок повторил так полюбившиеся ему слова лейтенанта и отправился спать. Впервые за долгое время Миронов спал спокойно и крепко, без сновидений…

Глава 10. Сентябрь 1943 года. Северо-Западный фронт. Начало

Знаменитый англичанин Редьярд Киплинг и менее известный американец Роберт Сильвестр немного погорячились и явно перебрали с иронией, когда первой и второй древнейшими профессиями назвали проституцию и журналистику. На деле же, вероятнее всего, первыми главными занятиями человека были все-таки охота и война. Для женщин, соответственно, изначально и на века главным делом было, есть и будет ведение дома и воспитание детей.

Мужчины ходили на охоту и одновременно – не без удовольствия – воевали, разбивая головы врагов здоровенными дубинами. Причина первых войн была предельно проста: хороших охотничьих угодий было гораздо меньше, чем желающих заполучить хороший кусок мяса. Охота и война быстренько выявляли среди мужчин самых сильных, умных и хитрых. Сильнейшие и сообразительные становились вождями, самые хитрые – шаманами и жрецами, предпочитавшими вместо хорошей драки читать заклинания и выпрашивать у духов удачу в охотах и победу в войнах. Шли века: дубину сменили луки со стрелами, потом человек придумал порох, ружья и пушки, но причина войн в основном оставалась прежней: жирный и сочный кусок. Причем, по странной иронии судьбы, чаще всего самый сладкий кусок оказывался в руках малосимпатичного соседа. Если же сосед, на свою беду, оказывался еще и чуточку слабее – он был обречен.

Война абсолютно немыслима без разведки. Поэтому, наряду с первыми двумя, можно смело называть и профессию разведчика. Где враги, сколько их, что замышляют, с какой стороны удобнее на них напасть, чтобы разгромить и уничтожить, – на все эти вопросы и должна дать ответы разведка. Разведка, которой с древнейших времен занимались самые сильные, умные и хитрые…

Уже через пару дней Миронов мысленно посмеивался над своими опасениями, одолевавшими его в первые часы, проведенные среди разведчиков. Поначалу Лешка не без внутренней дрожи представлял, как его сразу же пошлют с группой в тыл к немцам, а он, по сути, самый обычный пехотинец, не справится, не сможет – и подведет товарищей. Попросту сорвет операцию – или как там у разведчиков это называется, – и фрицы его убьют вместе со всеми. Или еще хуже – свои расстреляют.

Сомнения Алексея на следующий же день развеял лейтенант Прохоров. В ответ на робкий вопрос новичка командир едва заметно усмехнулся и пояснил:

– Чудак-человек, да кто ж тебя, такого зеленого и неподготовленного, на задание пошлет? При таком раскладе я уж лучше тебя прямо здесь пристрелю – и все дела! Нет, товарищ Миронов, мы пойдем другим путем! Кто сказал?

– Ленин, Владимир Ильич, – не очень уверенно ответил Лешка.

– Молодец, правильно! А еще товарищ Ленин призывал учиться военному делу настоящим образом, то есть старательно и всерьез. Вот и вам надо научиться многим вещам, которые вам помогут не только уцелеть там, за нейтралкой, но и любое задание выполнить! А послать тебя без подготовки – так из первого же поиска ребята притащат твой молодой и красивый труп. И кому это надо? Правильно, рядовой, никому, – закончил Прохоров и уверенно пообещал: – Не боись, пехота, всему научим!

И снова началась учеба – на какое-то время Миронов вновь ощутил себя курсантом уже слегка забытого им военно-пехотного училища. Занятия с новичками проводили в основном сержанты, командиры отделений, – ребята бывалые, не один раз побывавшие за нейтралкой и добывшие со своими бойцами не одного «языка». Какого-либо определенного места – наподобие учебного полигона военного училища – для занятий и тренировок разведчиков в полку, естественно, не было. Сержантов это ничуть не смущало – для учебы вполне подходила любая полянка, перелесок или горушка.

Основной принцип войсковой разведки оказался предельно прост: разведчик все видит, замечает и фиксирует, а его не видит и не слышит никто.

Многому Алексею и остальным новичкам пришлось учиться заново – например, ходить. Выяснилось, что ходить по плацу с песней или брести в строю по дороге – это одно, а бесшумно передвигаться по пересеченной местности или в лесу – совсем другое. Идти тихо, незаметно, скользить среди кустов подобно тени, да чтобы не треснула ни одна сухая веточка под ногой!

Ползать по-пластунски тоже оказалось невероятно сложно. Миронов не раз добрым словом вспомнил старшину Хоменко, без особых церемоний пинавшего неумелых курсантов в мягкие места. Правда, старшина больше учил просто вжиматься в землю, чтобы лишний раз не подставляться под пулю, а разведчики значительно усложняли задачу: ползать следовало не только быстро, но и совершенно бесшумно.

– Ну, что ты пыхтишь как паровоз? – раздраженно выговаривал Алексею командир его отделения сержант Забурдаев. – Фрицы тебя за километр услышат! Пыхтишь, шуршишь, винтовкой об камешки лязгаешь… А надо как? Тихо надо! Ты змею когда-нибудь видел? Как она ползает, вспомни! Она же перетекает, струится. И ты так должен научиться. Ты в землю вжимаешься, пупом, локтями и коленями трешь ее, а ты по-другому попробуй: представь, что под тобой не земля, а тонкий лед! Или стекло. Понимаешь, о чем я? Вот тогда под тобой ни веточка не хрустнет, ни листик не зашуршит.

– Товарищ сержант, да сказки это все – чтоб совсем без шороха, – сердито заявил один из новичков и вдруг предложил: – А вот вы сами проползите маленько, а мы посмотрим, поучимся. И послушаем!

– Послушаете, говоришь? – Забурдаев подошел вплотную к бойцу, склонив голову набок, помолчал несколько секунд и неожиданно кивнул: – Хорошо, слушайте! Сделаем так: вы поворачиваетесь спиной, я иду на исходную. Потом я ползу, вы – слушаете. Все ясно? Тогда кру-угом!

Миронов и «курсанты» повернулись к полянке спинами и навострили уши, явно намереваясь поймать сержанта на хвастовстве и хотя бы частично поквитаться таким образом за собственную неумелость. Прошло минут пять, но сколько ни напрягал слух Алексей, ему так и не удалось уловить за спиной хотя бы малейший звук – ни шуршания, ни стука, ничего. Без всяких сомнений, сержант был мастером своего дела – недаром призывал учиться у змей. Прошло еще несколько минут звенящей тишины, и Лешка услышал за спиной спокойный голос Забурдаева:

– Кругом! Итак, товарищи красноармейцы, теперь я вас внимательно слушаю, – сержант невозмутимо приводил себя в порядок и вопросительно поглядывал на бойцов. – Кто что слышал?

– Я ничего не слышал, товарищ сержант, – испытывая некоторую неловкость, признался Миронов.

– И я ничего, – пожал плечами второй красноармеец. – Виноват.

– Я слышал! – не очень, правда, уверенно признался третий. – Вроде как веточка треснула и шорох был какой-то.

– Шорох, говоришь? И веточка? – Забурдаев нехорошо изменился в лице, исподлобья глянул на бойца и негромко сказал: – Так вот, рядовой Селин, не мог ты ничего слышать! Потому что сержант Забурдаев никуда и не ползал. Я на исходную пошел, но сразу по-тихому вернулся и просто сидел вот тут, на камушке, и за вами наблюдал. Теперь запомни раз и навсегда: ошибаться в разведке нежелательно, но и такое бывает. А вот придумывать всякую ерунду и тем более врать… Ты соврешь, я сказку командованию расскажу, а из-за нашего вранья люди погибнут. Твои же товарищи и погибнут! Вы меня поняли, рядовой Селин?

– Так точно, товарищ сержант, понял! – сконфуженно потупился Селин. – Бес попутал, ей-богу, больше не повторится!

– На первый раз просто предупреждаю! А насчет вранья всех касается! – Забурдаев сердито кашлянул и тут же лукаво прищурился, пряча улыбку: – Ладно, орлы, раз обещал, смотрите и слушайте! И учитесь, само собой!

Ползал Забурдаев действительно мастерски. Казалось, он и в самом деле непонятным образом превратился в ужа или вообще черт знает в кого, лишенного веса и костей, – настолько ловко и бесшумно передвигался сержант. Миронов наблюдал за действиями командира со смешанным чувством легкой зависти, восхищения и досады: «Нет, мне так никогда не научиться! До чего же ловок, зараза…»

Забурдаев закончил показательное выступление, вскочил на ноги, самую малость рисуясь, стряхнул с формы приставшие травинки и комочки земли и подвел итог:

– Вот как-то так, товарищи красноармейцы! Как любит повторять наш лейтенант, военному делу надо учиться всерьез, без дураков. Вы главное запомните: если что не так, двойки вам не я, а фрицы будут ставить – двумя полешками березовыми!

– Это как же, товарищ сержант? – озадаченно протянул Селин. – Ну, про полешки?

– Да очень просто, – широко улыбнулся Забурдаев. – Две жердочки – и крест на твою могилку готов! А теперь все на исходную шагом марш…

Первое занятие для новичков по физической подготовке проводил сам лейтенант Прохоров. Сразу же выяснилось, что и в этом деле у разведчиков почти все по-другому, иначе, чем в обычной пехоте.

– Вот, допустим, пошли вы в атаку, – неторопливо прохаживаясь перед бойцами, пояснял Прохоров, старательно помогая себе жестами. – Ворвались в траншею к немцам. Там ведь, дорогие вы мои, что главное? Правильно – уничтожить врага, кишки гадам выпустить! Пулей, штыком, гранатами – все равно чем, лишь бы фрицу салазки загнуть. Так я говорю? Так! А у разведчиков чаще всего задача другая: на той стороне фрица без шума взять за кадык и притащить его сюда. Улавливаете разницу? А теперь прикиньте, как вы будете скручивать здорового немца, если он не спит, а совсем даже наоборот – бодр, свеж и расхаживает по траншее с автоматом в руках. Вот этому и будем учиться, товарищи красноармейцы…

Подползти к врагу, грамотно напасть на него и мгновенно скрутить-связать – все это очень непросто. А если учесть, что ни в коем случае нельзя позволить жертве закричать или подать какой-то иной сигнал тревоги, то задача усложняется еще больше. Миронов старался изо всех сил, десятки раз отрабатывая на товарищах приемы нападения и обездвиживания; запоминал простейшие, но надежные способы связывания оглушенного противника; учился конвоировать пленника так, чтобы довести «языка» до своих целым и невредимым и уцелеть самому. Подползти, напасть, скрутить, связать – и так раз за разом, пока, по словам лейтенанта Прохорова, все действия не будут отработаны до полнейшего автоматизма.

Отдельный урок для новичков был посвящен снятию часового.

– Чтобы без шума снять часового, вам понадобится немного сноровки и хороший нож, – при этих словах лейтенант многозначительно посмотрел на Миронова. – Вообще-то, дорогие мои, ножом убить человека очень даже просто. Зарезать врага и не дать ему даже охнуть – уже сложнее. Миронов, ко мне! Показываю – смотрите и запоминайте! Бьете вот сюда, сюда и сюда – места надежные и проверенные. Но без сноровки и практики вы почти наверняка промахнетесь. Поэтому советую – нет, приказываю: своего первого будете бить только вот так… Все видели?

– Товарищ лейтенант, вопрос можно? – Алексей хмуро посмотрел на Прохорова. – А если немец больно здоровый попадется и сразу сладить с ним не получится? Может же быть такое?

– Хороший вопрос, – кивнул лейтенант. – Отвечаю: конечно, может! В бою все может быть. А посоветовать могу только одно: не получается скрутить фрица сразу – режь без раздумий. Пока он тебе головенку не открутил! Тут уже все по законам рукопашной: режь, бей, души, глотку зубами рви, но врага одолей и уцелей! На этот случай я вам тоже пару интересных штук покажу – авось при случае и поможет. Пока же скажу вам так… Чтобы не пролить пару литров своей крови там, надо пролить пару ведер пота здесь! Вы разведчики – значит, обязаны и задание выполнить, и назад вернуться! А для этого надо что? Правильно: учиться!

Одним из следующих занятий стал урок по тактике: Прохоров собрал всех разведчиков и, прутиком вычерчивая простейшие схемы на песке, доходчиво объяснил все действия разведгруппы во время поиска на вражеской территории. Начал лейтенант с преодоления нейтральной полосы и закончил уже описанием грамотного возвращения с задания.

– Теория в основном всем ясна? – Прохоров обвел бойцов требовательным взглядом. – Если что кому непонятно, то лучше сразу спрашивайте – там, за нейтралкой, не до разговоров будет. Отлично! Тогда, товарищи красноармейцы, сейчас то же самое попробуем проделать на практике…

Ползали действительно до седьмого пота – к концу занятия Миронов готов был поклясться, что из его нательной рубахи и гимнастерки можно выкрутить доброе ведро соленой влаги. Прохоров, увидев на спинах новичков темные мокрые пятна, удовлетворенно хмыкнул и, тут же посерьезнев, объявил:

– Командованию позарез нужен свежий «язык». Как вам всем известно, уже два раза мы возвращались ни с чем. Сегодня снова идем к немцам в гости. Со мной в группу захвата идут Забурдаев и Новиков. В группу обеспечения назначаю младшего сержанта Яровца, Дукина и троицу новеньких. Сейчас всем отдыхать! Яровец, лично проследишь, чтобы с оружием и прочим у этих троих все было в полнейшем порядке! Вопросы есть? Нет… Замечательно. Вольно, разойдись!

Глава 11. Октябрь 1943 года. Северо-Западный фронт

Ночь выдалась ветреной и сырой – мелкий дождь то затихал ненадолго, то вновь начинал осыпать землю размеренно и сердито, подгоняемый злыми порывами холодного ветра. Разведчики в полном молчании миновали несколько ходов сообщения и вышли в переднюю траншею, за которой темнела полоса нейтральной территории между нашими и немецкими позициями.

Время от времени над нейтралкой взлетали осветительные ракеты, заливая местность синевато-призрачным светом. Ракеты гасли, и снова воцарялась непроглядная темнота, то в одном, то в другом месте периодически прошиваемая длинными пунктирами трассеров: постреливали и с одной, и с другой стороны, давая противнику понять, что сторожевые дозоры не дремлют.

Прохоров коротко переговорил с поджидавшими группу саперами, минут пять что-то высматривал в темноте, затем легко перемахнул бруствер и тут же растворился в дождливом сумраке. Следом за командиром ушли Новиков и Забурдаев, а уж затем траншею покинули остальные разведчики и саперы. Правда, уже через пару десятков метров Прохоров подал знак своим остановиться, пропуская группу обеспечения вперед.

Миронов, стараясь ступать неслышно, шел в шаге от Яровца. Еще в паре метров впереди качались неясные тени саперов. Днем разведчики с помощью стереотрубы хорошенько просмотрели каждый метр и так, казалось бы, до мелочей изученной нейтралки – для пущей уверенности.

Прошли еще метров сорок, и Алексей едва не ткнулся носом в обтянутую телогрейкой спину сержанта. Тот живо обернулся и качнул ладонью вниз: дальше следовало ползти. Ползти, используя каждую впадинку на местности, кустик или заплывшую после дождей воронку.

Миронов полз, стараясь не выпускать из виду скользившего впереди Яровца, и еще больше опасаясь отстать и потеряться в сырой черноте ночи – после такого позора оставалось бы просто взять и застрелиться прямо здесь, на ничейной полосе земли. Где-то впереди прощупывали дорогу саперы: Лешка никак не мог себе представить, как в такой темноте можно вообще что-то там обнаружить! Несколько раз над полем взлетали ракеты, и разведчики послушно замирали, вжимаясь всем телом в мокрую землю. Вразнобой с ракетами, где-то правее то и дело постукивал пулемет, но на редкие посвисты пуль никто не обращал внимания – если просвистела, то была точно не твоя…

Нейтралка закончилась – теперь саперам надо было проделать лаз в проволочном заграждении. Повинуясь знакам Яровца, действовали согласованно – как учили на тренировках. Двое легли на спину и зажали в кулаках звенья проволоки, один из саперов протиснулся между ними и ловко перекусил стальные жилки с накрученными на них колючками. Перерезанную проволоку осторожно ослабили и отвели в сторону. Проход был готов – теперь наступало время работы группы лейтенанта. Как Прохоров умудрился в кромешной тьме разглядеть сигнал сержанта, Миронову тоже было непонятно, но уже через минуты четыре лейтенант с ребятами скользнул под проволоку и исчез.

Алексей лежал на краю бруствера, почти вжимаясь подбородком в землю и выставив вперед ствол своего ППШ, до звона в ушах прислушивался, опасаясь каждую секунду услышать шум, крики и выстрелы. Но в темноте немецких траншей было тихо – лишь иногда в стороне просыпался и короткой очередью ударял пулемет, да несколько раз Лешке показалось, что он слышит обрывки немецкой речи. Потом вроде где-то пискнула губная гармошка. Далеко ли, близко ли – поди разберись в темноте…

Минута бежала за минутой, а лейтенанта с ребятами все не было.

«А если их там обнаружили и уже повязали… – прикидывал Миронов, чувствуя, как сердце начинает бухать так, что его, наверное, слышит даже Яровец, лежащий по другую сторону прохода. – Да вряд ли: что Прохоров, что ребята просто так схватить себя не дадут! Сколько же времени прошло, а? Вот уж правду говорят, что хуже нет, чем ждать. О, вроде шум и тени какие-то… Точно – похоже, наши возвращаются, поспешают! Волокут кого-то? Прихватили-таки фрица – ай да молодцы!»

Лейтенант с группой захвата перевалились через бруствер, как мешок, втащили в проход связанного немца и, чуть слышно матерясь и подталкивая пленного, начали отход. То, что группе не удалось проделать все тихо и незаметно, стало ясно сразу же – по встревоженным крикам немцев, по нескольким одновременно взлетевшим ракетам и по беспорядочной стрельбе, поднявшейся в окопах. Вероятно, кто-то из фрицев в последний момент заметил-таки отходивших с «языком» разведчиков и поднял тревогу.

Алексей изготовился к стрельбе, переложил поудобнее гранаты и напряженно всматривался в слабо освещенный призрачным светом ракет прямоугольник траншеи – судя по всему, там вот-вот должны были показаться немцы.

В первую же мелькнувшую в окопах тень Миронов ударил короткой очередью и потом уже вместе с другими разведчиками бил и бил по неясным силуэтам, что-то кричавшим и огрызавшимся огнем. В промежутках между очередями Алексей швырнул две гранаты: одна глухо бухнула где-то в окопе, а вторая, вероятно, рванула на поверхности и вряд ли достала кого-либо из фрицев. В эти минуты боя, когда все сверкало вспышками выстрелов и светом ракет, оглушало грохотом разрывов и беспорядочной стрельбы, Лешка совершенно потерял счет времени и ни о чем не думал – просто стрелял, и все.

Миронов торопливо менял опустевший диск на полный, когда перед самым его носом в грязь с отчетливым чавканьем шлепнулась немецкая граната с непривычно длинной ручкой, обдав лицо холодными брызгами. Лешка, пожалуй, впервые за время боя испытал мгновенный страх – настолько это было неожиданно и жутко. Чувствуя, как в затылке и в груди все мгновенно занемело от холода, Алексей за долю секунды схватил гранату и отшвырнул ее куда-то в сторону – взрыв ухнул далеко слева и сзади.

На деле же не прошло и четырех минут боя, когда Миронов среди посвиста пуль услышал команду на отход, поданную Яровцом. Это означало, что группа Прохорова вместе с «языком», вероятно, уже добралась до относительно безопасного места, и теперь настало время уходить и группе обеспечения.

Отходили, не переставая огрызаться огнем, хотя о прицельной стрельбе, конечно же, уже не было и речи. Миронов, то низко пригибаясь, то падая и перекатываясь, бежал вместе со всеми и в какую-то минуту даже испытал нечто вроде веселого и злого азарта: «А вот хрен вам, гады, теперь не достанете! Все равно уйдем…»

Ушли. Добежали до своих окопов, один за другим перекатились через бруствер и рухнули на дно траншеи. Тяжело дышали, хватая сырой воздух, трясущимися от перенапряжения пальцами крутили махорочные папироски и жадно затягивались едким пахучим дымом, запекшимися губами приникали к горлышкам фляг с водой – отходили. Остывали, постепенно освобождаясь от нездорового возбуждения и радуясь очередной удаче: «языка» взяли, отбились и вернулись без потерь. Все вернулись! Даже не ранило никого всерьез – так, несколько не стоящих внимания царапин и синяков.

– А ты везунчик, Миронов, – Яровец выпустил клуб махорочного дыма и подмигнул Алексею. – Видел я, как ты «толкушку» фрицевскую чуть в самую рожу не словил! Я уж думал, хана нам. Молодец, парень, не растерялся. Со штанами там все хорошо, сухо?

– А черт его знает, – устало ответил Лешка, даже и не пытаясь улыбнуться, – я так в грязи перевалялся и намок, что и сам толком не пойму – то ли от грязи в штанах мокро, то ли еще от чего. Вроде не пахнет…

– Ну да, этим делом, кажись, не тянет, но от баньки я бы сейчас не отказался, – сержант мечтательно зажмурился и со вкусом потянулся, – а то уже так провоняли, что собаки и за пять верст учуют! Эх, мужики, да с веничком бы, да потом сто пятьдесят с прицепом под щи горяченькие… м-мм!

Разведчики вернулись в расположение. Кое-как, наскоро почистились, приводя в порядок оружие и обмундирование, и под неспешный разговор с непременным табачком ожидали возвращения из штаба лейтенанта с ребятами.

– «Языка» притащили, теперь имеем полное право свои наркомовские принять, закусить хорошенько и до утра задрыхнуть, – удовлетворенно рассуждал Яровец, скручивая очередную цигарку. – Хорошо бы еще «язык» дельным оказался, а то…

– А то что? – непонимающе перебил Миронов и усмехнулся. – Прикажут с извинениями вернуть?

– Дурак ты, Миронов, хоть и гранаты не испугался, – беззлобно ответил сержант. – За другим идти придется, вот что!

Яровец как в воду глядел – или, по словам Дукина, накаркал, зараза такая! – Прохоров из штаба вернулся хмурый, а на все осторожные расспросы только раздраженно отмахнулся и процедил сквозь зубы:

– Да все им не так! Надо «язык»? Нате, дорогие мои, берите – теплый еще, мать его расперетак! Нет, все равно недовольны! Немец, как выяснилось, только-только прибыл с пополнением и не знает, сука, ни хрена! Им, видите ли, связист нужен или штабной, а еще лучше офицер! Да дураку ясно, что офицер лучше, да где ж его взять?! Можно подумать, обер-лейтенанты и гауптманы табунами бегают по нейтралке, ручками машут и орут: «Рус Иван, вот он я, заждался уже! Хватай меня шнеллер!» Тьфу, зла уже не хватает на всех этих умников!

– Так, товарищ лейтенант, мы это… есть-то будем или как? – недоуменно вскинул голову Яровец. – Опять же и по сто граммов надо бы – обмыть первый выход новеньких наших. Все, между прочим, молодцы, а Миронов так вообще чуть не герой! Так что, товарищ лейтенант?

– А ничего! – Прохоров неожиданно успокоился и улыбнулся – правда, не очень-то веселой улыбка получилась. – Завтра будет день, будет и пища! А сейчас маленько отметим наши славные дела – и всем спать! Разливай, сержант! Герой, говоришь? Это хорошо – мне сейчас герои как раз ох как нужны…

Яровец, не дожидаясь повторной команды, склонился над столом и начал сноровисто разливать из фляг водку по кружкам, явно пренебрегая наркомовской нормой – естественно, в сторону увеличения. Для лейтенанта – в знак уважения – старшина, ведавший хозяйственной частью, припас обычную бутылку с залитым сургучом горлышком. Прохоров аккуратно сбил сургуч, вышиб пробку и, тоже по сложившейся негласной традиции, сначала собственноручно налил Забурдаеву и Новикову, непосредственно участвовавшим в захвате «языка», потом уже плеснул и себе.

– Ну, товарищи разведчики, давайте по маленькой за то, чтобы всегда, после любого задания, мы возвращались все до единого, – лейтенант невесело усмехнулся, вероятно, вспомнив не самый приятный разговор в штабе, и закончил: – А правильного немца мы еще обязательно достанем – это вам я, лейтенант Прохоров, говорю!

Выпили, принялись за еду – на столе, по-хозяйски застеленном чистыми газетами, красовались нарезанные сало и колбаса, вскрытые банки тушенки, хлеб, лук. Кормили разведчиков действительно хорошо. Миронов частенько вспоминал голодные дни сорок первого – сорок второго, проведенные в ФЗУ и на заводе, полуголодное время учебы в военно-пехотном училище и понимал: потому-то на передовой и достается красноармейцам побольше, что в тылу люди чаще всего сидят на полуголодном пайке. Страна отдавала фронту все, что могла, и даже больше, понимая, что голодный, раздетый и разутый боец много не навоюет – сами по себе винтовки не стреляют, танки не ездят и самолеты не летают. Конечно, в наступлении или в распутицу далеко не всегда тылы справляются со снабжением войск, и полевые кухни не всегда призывно дымят рядышком с расположением войск, но в основном солдаты все положенное по норме получали вовремя…

– Да, совсем забыл, – Прохоров хлопнул себя по лбу ладонью и отыскал взглядом Алексея, уже начинавшего слегка клевать носом, – Миронов, тебя замполит прислать просил. Давай приводи себя в порядок и дуй в штаб! Хотя какой уж тут, к черту, порядок… Ладно, и так сойдет – ты тоже не на ярмарке с девками плясал!

– Так ведь поздно уже, наверное, – попробовал отвертеться Лешка, надеявшийся вскоре завалиться и, если повезет, хотя бы немного отоспаться.

– Не поздно – дуй, я сказал! Наш капитан, по-моему, вообще никогда не спит…

Гадая, зачем рядовой боец мог так срочно понадобиться замполиту, Миронов нехотя накинул сырой ватник и вышел из землянки. С удовольствием вдохнул прохладного воздуха, отчетливо припахивающего осенней горьковатой прелью, и побрел к штабу.

Капитан действительно не спал – что-то торопливо писал, сидя за шатким столом, заваленным бумагами и прочим непонятным хламом.

– Разрешите? – стараясь держаться бодро, Алексей попытался изобразить совершенно трезвого человека, понимая, впрочем, что полбутылки водки вот так просто не скроешь. – Товарищ капитан, рядовой Миронов по вашему приказанию прибыл!

– Проходи, Миронов. В общем, вот… – замполит как-то смущенно кашлянул и, отводя взгляд в сторону, протянул Алексею коричневатый листок бумажки. – Ты почитай, а я, пожалуй, пока покурю пойду…

Миронов, чувствуя легкое недоумение и пока еще неясное беспокойство, пробежал глазами по строчкам стандартного бланка, заполненного красивым писарским почерком: «Извещение. Ваш отец Миронов… уроженец… в бою за Социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, был убит… похоронен… Командир части, замполит, начальник штаба…»

Лешка тупо смотрел на бланк, медленно осознавая, что случилось нечто страшное и непоправимое. Уже достаточно отчетливо понимая, что все это, конечно, не сон, поймал себя на глупой мысли, что стоит только покрепче зажмуриться и… вот-вот, сейчас, злой морок растает и все будет по-прежнему!

Да нет, не растает и не будет, тут же подумалось Алексею с отстраненной ясностью. Ни глаза, ни казенная бумажка не обманывают его – погиб отец, убит. Теперь придется привыкать к тому, что на этом свете ты теперь один. Совсем один. И никогда уже не будет ни совместных походов на рыбалку, ни пива по выходным, ни… да ничего уже не будет. Слово-то какое мерзкое и безнадежное – «никогда»…

– Ну, прочитал? – капитан вошел так тихо, что Алексей не сразу и заметил, что в блиндаже он уже не один. – Вот видишь, Миронов, как оно бывает…

– Так я пойду? – бесцветным голосом спросил Лешка и тут же спохватился, встал: – Виноват, товарищ капитан, – разрешите идти?

– Иди, конечно, – устало кивнул замполит. – Кстати, ты же у нас комсомолец?

– Так точно!

– Насчет партии не думал? Не первый день воюешь и, слышал я, неплохо воюешь – Прохоров тобой доволен. Так что скажешь?

– Товарищ капитан, – подбирая слова, нерешительно замялся Миронов, – так вы же, наверное, в курсе, что я это… в общем, в штрафбате был. Получается, биография у меня для партии как-то не очень…

– А вот это ты, Миронов, зря, – суховато перебил капитан и пояснил: – У нас война, а на войне и для страны, и для партии хорошие солдаты важнее, чем чистенькие биографии, понял? Ну, ладно, ты иди пока. А насчет приема в партию все-таки подумай!

«А что тут думать? – вяло размышлял Алексей, возвращаясь в землянку разведчиков. – Надо так надо. Вступлю – небось, не каждому сам замполит предлагает! Коммунист Алексей Миронов – неплохо звучит, между прочим. Батя точно одобрил бы. Хотя какая разница – коммунист, комсомолец или вообще колхозник беспартийный? Лишь бы немцев бить! А бить мы их били и дальше будем – пока в последнего гада кол осиновый не вобьем…»

Глава 12. Октябрь 1943 года. «Не загадывай наперед»

Жизнь устроена так, что человек со временем привыкает ко всему – даже к таким вещам, к которым, казалось бы, и привыкнуть-то невозможно. Судьба, в очередной раз раскидывая карты и насмешливо улыбаясь, предлагает людям то дальнюю дорогу, то казенный дом, а то и смерть. И человек, привычно кляня свою нелегкую долю, чаще всего послушно следует проложенному неведомым штурманом курсу и терпеливо сносит все беды, испытания и несчастья, лишь иногда прерываемые недолгими минутами покоя и счастья. На войне привыкание наступает еще быстрее, чем в обычной жизни.

Если бы Алексею Миронову еще несколько месяцев назад кто-то сказал, что можно почти совершенно безразлично относиться к десяткам трупов, разбросанных на поле боя, – он вряд ли поверил бы. Как не поверил бы и в то, что можно привыкнуть к бомбежкам, обстрелам, гибели товарищей, еще вчера со смехом и шуточками старательно наворачивавших с тобой кашу из одного котелка…

Теперь Алексей верил, поскольку все это испытал на собственной шкуре и накрепко выучил простое правило: на войне не следует слишком уж загадывать наперед. Сегодня вражеская пуля пролетела мимо, ты уцелел в бою – и хорошо. Ранило не тяжело, попал в госпиталь – еще лучше! Не стоит задумываться о смерти, а тем более стараться уцелеть любой ценой – занятие бессмысленное, поскольку старушка с косой всегда рядом, и в итоге все будет именно так, как решит насмешница судьба, а не так, как хотелось бы тебе. Война практически любого очень быстро превращает в фаталиста – чему быть, того не миновать, и будь что будет…

Разведгруппа готовилась к выходу в рейд по тылам немцев. Решение было принято Прохоровым и ПНШ-2 после того, как доставленного разведчиками «языка» командование полка забраковало по причине крайне слабой осведомленности. Раздосадованный лейтенант поначалу поворчал для порядка, а потом плюнул и начал разрабатывать приблизительный маршрут рейда. В случае удачи Прохоров рассчитывал притащить «языка» потолковее – непременно офицера званием повыше! – и доказать командованию, что разведчики не зря едят свой хлеб и каждый день получают наркомовские сто граммов. Если же, вопреки ожиданиям, группе с «языком» и не повезет, то и при таком раскладе сведения, добытые непосредственно в немецких тылах, окажутся несомненно важными и ценными. Во всяком случае, никак не хуже тех, что мог бы дать при допросе обычный пленный.

Разведгруппа готовилась: назначенные лейтенантом бойцы приводили в порядок обмундирование, обувь, прочее снаряжение. Пятнистые комбинезоны хороши для лета, белые – для зимних снегов, по осенней же поре грязноватые телогрейки цвета хаки и заношенные форменные бриджи – в самый раз. В вещмешки укладывается сухой паек, немного перевязочных материалов, гранаты и патроны – побольше патронов, побольше, поскольку боезапаса много не бывает! На пояса – фляги с водой. Одна фляга со спиртом – у командира, НЗ на всякий случай. Ножи, пистолеты – у кого советский «ТТ», а у кого и трофейные «парабеллумы» или «вальтеры». Естественно, обязательно наличие пары саперных лопаток, компаса, карты, часов. Для связи командование выделило небольшую радиостанцию «Север-бис» – правда, без радиста. Но от радиста категорически отказался сам Прохоров, в два счета доказавший ПНШ-2, что на рации сможет работать сам или, в случае чего, его заменит Миронов, изучавший радиодело в пехотном училище. Главной же причиной отказа была стойкая убежденность лейтенанта в том, что радист, не знакомый с азами действий в тылу врага, будет только мешать и может подвести всю группу…

– Равняйсь… Смирно! – Прохоров придирчивым командирским взглядом осмотрел бойцов с ног до головы, удовлетворенно кивнул и следующую команду подал уже другим тоном – чуть мягче, давая понять, что «официальная» часть закончена: – Вольно… Все готовы? Больных и прочих, надеюсь, нет? Документы, награды старшине все отдали, не забыли? Отлично. Тогда все дружно попрыгали!

Бойцы несколько раз подпрыгнули на носках – вроде бы ничего не звякало, не стучало. Прохоров снова кивнул, поправил на плече ремень немецкого автомата «МР-40» и коротко скомандовал:

– Напра-во, вперед марш!

На задания разведчики предпочитали брать оружие более компактное и удобное – штатные автоматы ППШ с круглым диском и самозарядные или обычные винтовки в определенных условиях были оружием не очень-то подходящим. С длинной винтовкой и ползать неудобно, и в узком окопе не сразу развернешься. Прохоров предпочитал автомат немецкий. А на случай расспросов у лейтенанта имелся не однажды проверенный полушутливый ответ: «А так для фрицев обиднее – от пули из своего же оружия и подыхать! Опять же, в случае чего, там немецкие патроны проще найти, чем наши. Да и на стрекот этой сороки они внимания меньше обращают! Понимать надо, дорогие мои!»

Заранее заготовленное и достаточно логичное объяснение было совсем не лишним – мало ли, нарвешься на мерзавца, страдающего излишней подозрительностью! На передовой всяких дураков хватает – в том числе и с большими звездочками на погонах. Напишет этакий бдительный донос в особый отдел, мол, такой-то нахваливал немецкое оружие – попробуй потом докажи, что ты благонадежный боец, а не «изменник Родины», только и думающий, как бы поскорее к фрицам удрать.

Миронов взял с собой ППС – советский автомат с откидным прикладом. Оружие неказистое, но простое, надежное и, что немаловажно в дальних переходах, на килограмм с лишним легче обычного ППШ – «Судаев легше Шпагина аж на цельный килограмм!»

Пока выдвигались в передовые траншеи, Алексей, шагавший в цепочке замыкающим, молча поглядывал на спины товарищей и неспешно размышлял о том, что вот и его, новичка, Прохоров взял в рейд. А означало это только одно: значит, лейтенант считает его, Лешку Миронова, уже достаточно знающим, умелым и достойным для выполнения таких заданий. Так что Алексей законно мог потихоньку гордиться собой – впереди вон какие орлы, настоящие волки топают!

Прохоров, можно сказать, ас разведки, с таким нигде не пропадешь!

Младший сержант Яровец – на первый взгляд совсем не богатырь, но тоже мужик серьезный и, судя по двум медалям, в деле не раз побывавший.

Ну, с рядовым Дукиным сразу все ясно: дядя здоровенный и на вид вроде простоват, но умеет не только носом сопеть и шмыгать – если что, и товарища раненого, и «языка» на себе куда хочешь дотащит и даже не вспотеет! Не так уж трудно было предположить, что и в этом рейде рацию и запасные батареи лейтенант нагрузит на Дукина.

Алексей едва заметно усмехнулся: не на Ганевича же дополнительный груз навьючивать – красивого парня чуть постарше Лешки, но очень уж деликатного сложения, которое при всем желании богатырским не назовешь. Правда, боевого опыта у Ганевича тоже хватает – не первый день воюет красавец. Кроме того, парень неплохо знает немецкий, что в рейде может здорово пригодиться.

И наконец, непосредственно перед глазами Алексея покачивалась крепкая спина Юсуфа Ахатова – этот боец по праву может считать себя мастером на все руки: и с подрывным делом хорошо знаком, и стреляет не хуже любого снайпера, и ножом с десяти метров в папиросную пачку попадает! Татарин, над которым красноармейцы частенько подшучивали: «Юсуф, да какой же ты татарин, если на русского больше нашего лейтенанта похож?!» На что Ахатов обычно без тени улыбки спокойно кивал: «Не сомневайся, друг, правильный я татарин!»

В передовой траншее группу уже поджидали двое саперов, задачей которых было помочь группе перейти нейтралку и преодолеть заграждения перед немецкими позициями. Саперы, мужики бывалые и несуетливые, покуривали, пряча огоньки самокруток в кулак и выпуская дым в землю, и о чем-то вполголоса переговаривались с бойцами из дозора.

– Здорово, славяне! – негромко поприветствовал Прохоров красноармейцев и спросил: – Ну, как тут у вас – все тихо?

– Да вроде ничего такого, товарищ лейтенант, – лениво отозвался боец, дежуривший у ручного пулемета, – дрыхнут фрицы! Даже ракеты сегодня, кажись, пореже пускают.

– Пореже – это хорошо, – рассеянно кивнул Прохоров и повернулся к саперам: – Готовы, отцы? Тогда вперед! Яровец и Ахатов – сразу за саперами, затем Миронов, Ганевич и Дукин. Я иду замыкающим…

Миронов перебрался через бруствер, поудобнее перехватил автомат за ремень, и, уже ни о чем не думая, двигался вслед за Ганевичем чисто механически, стараясь производить как можно меньше шума. Свои окопы остались за спиной – теперь все: с этой минуты ты должен превратиться в совершенный и бесшумный автомат, максимально приспособленный для войны в тылу врага. Ни о чем постороннем не думать, не отвлекаться, все слышать и замечать, оставаясь невидимкой, тенью, призраком.

С легким шипением взлетали над ничейной землей ракеты, изредка ударяли пулеметы, веером раскидывая нити трассирующих пуль – все это было для разведчиков привычным фоном, который скорее успокаивал, чем беспокоил. Значит, пока все в порядке, не обнаружили. Если бы разведгруппу засекли, то немцы не ракеты над нейтралкой пускали бы, а минами засыпали каждый метр, и пулеметы не постукивали лениво-дежурно, а лупили бы всерьез…

Саперы свою часть работы сделали: прощупали путь-дорогу для группы и проделали в заграждениях аккуратный лаз – ровно такой величины, чтобы свободно мог проползти человек с вещмешком за плечами. На этот раз колючую проволоку не резали, а просто приподняли на заранее припасенных колышках – чтобы не оставлять лишних следов. Пролезут разведчики, саперы подождут минут пятнадцать и, если все будет по-прежнему тихо, колючку опустят и поползут назад, к своим.

Прохоров не один час провел на НП, рассматривая каждый бугорок и кустик на немецкой стороне, – разведчики, точно следуя проведенному инструктажу, в выбранном лейтенантом месте преодолели заграждения, перемахнули первый ряд вражеских траншей и уверенно двинулись дальше.

Алексей уже знал, что глубина оборонительных линий немецких полков обычно составляла километра три-четыре. В передних траншеях располагались батальоны с их автоматами, винтовками, пулеметами, артиллерией и минометами. В глубине, за спинами передовых частей, располагался резерв – чаще всего это был учебный батальон полка. Позиции растягивались длинными нитками траншей, связанных друг с другом ходами сообщения. Повсюду были натыканы противотанковые и противопехотные заграждения: надолбы, колючая проволока и много чего еще, призванного остановить наступающего врага. Плюс ко всем заграждениям и огневым точкам перед траншеями повсеместно были раскиданы минные поля.

Преодолев первый ряд траншей, группа все так же скрытно продолжила движение – до второго ряда окопов нужно было пройти еще метров сто пятьдесят. И это было далеко не все – за второй линией, метров через триста, пряталась третья! По неуточненным данным, была еще и четвертая – правда, там вроде бы продолжали работать саперы и, возможно, проскочить будет немного проще, чем через передовые окопы, но тоже ведь не прогулка по бульвару…

От пригорка к кустику, по канаве в местечко потемнее – и все это по-пластунски. Лишь в двух-трех местах разведчики рискнули проскочить-перемахнуть относительно безопасные затемненные участки короткими перебежками, пригибаясь чуть ли не к самой земле. Попадись им чересчур бдительный и зоркий часовой или дозорный, дежуривший у пулемета, и все могло в одну секунду пойти прахом – группу обнаружили бы, и тогда вряд ли кто из разведчиков смог бы уцелеть!

Но то ли сама смерть в эти ночные часы махнула на все рукой и по-старушечьи вздремнула, то ли фортуна из каприза решила помочь разведчикам, но все траншеи группа Прохорова миновала благополучно. Правда, времени на прохождение этих очень непростых сотен метров понадобилось немало – едва красноармейцы миновали всю сеть немецких позиций и устремились в недалекий лес, как начало светать. Впереди была дневка, а за ней уже и настоящая работа, ради которой группа и пришла в немецкий тыл.

Глава 13. Октябрь 1943 года. Смерть палачам!

– Товарищ лейтенант! – Ганевич тронул дремавшего Прохорова за плечо. – Там это… В общем, надо бы вам посмотреть.

– Ну, что там еще? – лейтенант слегка приоткрыл глаза и недовольно посмотрел на бойца, назначенного в дозор для наблюдения. – Гитлер на позиции пожаловал? Если ты, Ганевич, меня из-за ерунды разбудил, лучше сам сразу застрелись! Мне такой сон снился! Баба фигуристая и все такое, а ты, зараза…

– А вы посмотрите, а потом уже и решите – зря или не зря, – обиженно насупился разведчик. – Сами ведь велели докладывать обо всех происшествиях. Там, между прочим, тоже это самое… женщины.

– Да иду уже, иду, не зуди ты, – Прохоров подхватил автомат и, пригибаясь и отчаянно зевая, двинулся за Ганевичем.

Двое суток разведчики практически в прямом смысле ползали по немецким тылам и вели наблюдение, тщательно отмечая на карте расположение воинских частей, оборонительные сооружения, огневые точки и многое другое, включая подъездные пути-дороги и контрольно-пропускные пункты на них.

На дневку группа забралась в густой еловый подлесок, длинным зеленым пятном растянувшийся почти параллельно линиям немецких траншей, где вовсю шло строительство. Видимо, немцы здорово торопились, поскольку на сооружении заграждений работали не только свои солдаты и саперы из инженерных частей, но и мирные жители, силой пригнанные из уцелевших окрестных деревень, – преимущественно подростки и бабы. Лишь в одном месте разведчики увидели несколько мужчин в крепко потрепанной, но явно красноармейской форме. Под наблюдением конвойных пленные солдаты тягали бревна – скорее всего, для строительства блиндажей.

Прохоров подобрался к пригорку, на котором разведчики устроили наблюдательный пункт, и сварливо прошептал, поднося к глазам бинокль:

– Ну, где там что стряслось? Сейчас глянем… Стройка идет полным ходом, укрепляются фрицы – и что?

– Да вы левее посмотрите, товарищ лейтенант! Видите?

Прохоров чуть повернул голову – ветер доносил до НП лишь обрывки голосов и звуков стройки, но и так с первого взгляда было понятно, что там происходит что-то не очень хорошее. Немцы, постукивая топорами и молотками, заканчивали сколачивать виселицу, на перекладине которой уже покачивалась веревочная петля. Лейтенант покрутил колесико регулировки, настраивая резкость, хотя и так уже ясно видел и деловито копошившихся фашистов, и небольшую группу баб и подростков, сгрудившихся неподалеку от виселицы.

– И не лень было гадам виселицу ставить, – Прохоров сердито дернул головой и предположил, обращаясь к Ганевичу: – Там, похоже, кого-то вешать собираются. Небось, пацаны гранату стибрили или консервов банку. Психологи хреновы – это я о немцах! Нет чтобы просто расстрелять – не-ет, им надо пострашнее, чтоб человек ножками подрыгал! Жалко, конечно, но мы-то что сделать можем?

– Отсюда почти ничего не слышно, но, по-моему, фрицы и женщин собираются расстреливать, – жарко зашептал Ганевич и, с надеждой глядя на командира, спросил: – А если ударить неожиданно? В шесть стволов да гранатами, а, товарищ лейтенант?

– Солнца вроде нет, а головушку тебе, дорогой мой, похоже, напекло… – недобро покосился на бойца Прохоров. – Ударит он! И на сколько минут боя нас хватит? Молчишь? Так я тебе скажу: через пять минут от нас не то что рожек и ножек – мокрого пятна не останется! Так что лежи, сопи в две дырки и наблюдай! Приказ ясен? Через полчаса Ахатов тебя сменит.

Между тем на позициях немцев события развивались своим чередом. К виселице подтащили одну из женщин, загнали на шаткую подставку из нескольких ящиков и накинули на шею петлю. Офицер, руководивший явно показательной казнью, подошел к группе красноармейцев и, показывая рукой на виселицу, начал о чем-то говорить. Судя по мрачным лицам пленников, опустивших головы, немец втолковывал мужикам что-нибудь вроде: «С теми, кто будет плохо работать, мы сделаем то же самое!» А может быть, и предлагал желающим поработать палачом. Претендентов на роль палача, видимо, не нашлось, потому что в следующую минуту офицер отошел от пленников и, что-то коротко выкрикнув, взмахнул рукой. Двое немецких солдат тут же выбили из-под ног женщины ящики и отпрыгнули в сторону. Грузное тело несколько раз слабо дернулось и обвисло, слегка раскачиваясь.

Сразу же прозвучала другая команда, и несколько автоматчиков короткими очередями ударили по сгрудившимся в стороне женщинам и подросткам. До разведчиков донеслось несколько истошных криков, заглушенных сухим стрекотом автоматов, и тут же все стихло. Минутой позже немцы снова зашевелились, загалдели, разгоняя уцелевших по рабочим местам. Вскоре позиции снова превратились в почти обычную строительную площадку – лишь труп на виселице и неподвижные тела расстрелянных напоминали о недавней расправе…

О случившемся на немецких позициях Миронов вместе с остальными разведчиками узнал во время привала несколько часов спустя. Группа дождалась темноты и покинула место дневки, уходя все дальше и дальше в лес. До квадрата, определенного Прохоровым для сеанса радиосвязи со штабом полка, оставалось еще километра три, когда лейтенант решил провести с бойцами нечто вроде воспитательной беседы.

– Яровец, в боевое охранение! – устало распорядился Прохоров, после чего неторопливо достал специально для разведвыхода прихваченную пачку немецких сигарет «Юно». Со вкусом закурил и, бросив недобрый взгляд на угрюмо молчавшего Ганевича, сказал: – Товарищи красноармейцы, сейчас, как вы понимаете, не до собраний и бесед по душам. Но пару слов я все же скажу, дорогие мои. Напомню кое-кому, кто мы есть и зачем по немецким тылам носимся, как говорится, язык на плечо…

Лейтенант вкратце рассказал об увиденном и продолжил, помогая себе энергичными жестами:

– Мне, товарищи, даже странно повторять совершенно очевидные вещи. Все это давно, казалось бы, вам отлично известно! Фронтовая разведка на то и существует, чтобы скрытно, никак не обнаруживая себя, добыть сведения о вражеских частях и передать их командованию. Наши данные о противнике помогут нанести немцам серьезный урон – гораздо больший, чем если бы мы с вами прямо здесь вступили в бой с фашистами. А Ганевич – вы только полюбуйтесь на него! – сидит тут весь мрачный и горем убитый. Осуждает меня, вашего командира. За что осуждает? А за то, что я не позволил вступить в бой и не дал фашистам уничтожить нашу группу!

– Товарищ лейтенант, да что вы такое говорите?! – вскинулся Ганевич, темнея лицом. – Да разве я…

– Разговорчики, рядовой Ганевич! – умышленно грубо перебил бойца Прохоров. – Знаю я, что ты сказать хочешь, знаю! Но на будущее учти, что соплей и истерик я в своей группе не потерплю! И это всех касается! Мы здесь на боевом задании, а не в парке культуры и отдыха имени товарища Горького. Да, погибших людей жалко, но это, дорогие мои, война. Война, мать ее… Все, заканчиваем привал – нам еще до места выхода в эфир шлепать и шлепать. И это… Всем портянки перемотать – ноги беречь надо! Дукин, у тебя махорка еще осталась? Скрути ты мне цигарку нормальную, а то это тухлое сено фрицевское курить невозможно! И надо же такую дрянь придумать – какие сами, падлы, такое у них и курево…

Разведчики закончили перекур и двинулись дальше, тщательнейшим образом уничтожив все видимые следы привала. Немцы тоже свой паек недаром едят – следует им обнаружить на своей территории хотя бы чужой окурок, как тут же по следам чужаков пойдут специально обученные отряды охотников за разведчиками и диверсантами. Хотя и обычная облава, когда засветившуюся разведгруппу преследуют цепи автоматчиков с несколькими натасканными овчарками, не сулит красноармейцам ничего хорошего.

В лучшем случае плен, в худшем – смерть от пули в неравном бою. Хотя еще неизвестно, что в данном случае хуже…

Сеанс связи с полком следовало провести как можно быстрее. Приготовить радиостанцию к работе, выйти в эфир, с максимально возможной быстротой передать все собранные группой сведения, получить дальнейшие указания от командования, свернуть рацию. И так же быстро покинуть место выхода в эфир, поскольку спецы из службы радиоперехвата абвера тоже свое дело знают! Чаще всего реакция абверовцев на запеленгованную работу чужой радиостанции была на зависть быстрой: вблизи крупных городов прочесывание местности могло начаться уже через полчаса после удачной радиопеленгации.

– Миронов, быстренько антенну снял! – Прохоров отключил питание и начал паковать радиостанцию. Мельком глянул на часы, прикинул, сколько осталось до рассвета, и сокрушенно вздохнул: – Ни сна, ни отдыха измученной душе…

Лейтенант достал карту, разложил на коленях и, подсвечивая фонариком, сделал несколько пометок. После чего ткнул пальцем в один из квадратов и объявил:

– К утру мы должны быть вот здесь: что-то вроде небольшого хутора. От него по прямой километров пять до станции… как тут ее… Лыково.

– А до самого хутора сколько, товарищ лейтенант? – поинтересовался Яровец.

– Да ерунда, – устало усмехнулся Прохоров, – верст десять с гаком.

– Ну ничего себе, – присвистнул от удивления сержант. – Не успеем ведь до света.

– Да куда ты денешься, сержант… Успеем! В горочку бегом, под горку кувырком. Прыг да скок… И чтоб тихо мне! Иначе сами знаете: засвеченная разведгруппа – это что? Ганевич, ну-ка, подскажи!

– Мертвая группа, – нехотя отозвался разведчик.

– Во-от! А мы командованию нужны живые… Группа, вперед бегом марш!

Миронов бежал, привычно опустив взгляд к монотонно мелькавшим впереди сапогам Дукина, при всей своей огромности умудрявшегося двигаться почти бесшумно. О себе же Алексей так сказать, при всем желании, никак не мог – он был уверен, что и топает излишне неуклюже, и дышит чересчур шумно, и вообще скоро окончательно выдохнется и упадет. Кусты, лес, полянки, овраги, ручейки – все слилось в одну бесконечную лесную круговерть, которой, казалось, никогда не будет конца.

«Сука, когда ж эта заимка чертова покажется, а? – жадно хватая пересохшими губами прохладный ночной воздух, думал Миронов. – Сил моих больше нет! В глазах темно. Рубаха – хоть выкручивай, весь мокрый, как крыса… Ноги как ватой набиты, чужие совсем. Или свинцом… Ноги беречь, ноги! Вот что для разведчика самое главное, а голова – это уж потом. Не дай бог о какую корягу или о камень споткнуться и ногу повредить – куда меня тогда? Только пристрелить, чтоб под ногами не путался и ребятам не мешал… Вот сейчас просто упаду, и все – пусть стреляют! Не все равно, где и когда подыхать? Еще чуть-чуть потерплю и упаду…»

– Да тихо ты, лось! – сердито зашипел внезапно остановившийся Дукин, которому Лешка умудрился с разбега ткнуться в спину. – Спишь на ходу, что ли?

– Что там? – без особого интереса спросил Миронов, стараясь унять дыхание и вытирая грязным рукавом телогрейки пот с лица. – Не сплю я. Просто помру сейчас, и все.

– Поздно помирать, брат, – мы уже на месте! Вон он – хутор наш…

Серенький рассвет купал в белесом холодном тумане опушку леса, небольшой луг и несколько построек – таких же унылых, как и наступавшее осеннее утро. Огород с заросшими холмиками пустых грядок, сырая темная пашня с разбросанной засохшей картофельной ботвой, да и сами постройки странным образом не радовали встречей с человеческим жильем, а наоборот – наполняли душу ощущением запущенности и тяжкой нищеты, возможно – подумалось Миронову, – из-за того, что буквально на всем здесь лежала печать запустения и острой тоски по мастеровитым мужским рукам. Любой дом без хозяина – сирота, а на хуторе, судя по всему, хозяина не было давным-давно.

Прохоров несколько минут рассматривал дом и постройки в бинокль, потом негромко скомандовал:

– Яровец, проверь! Только осторожненько, не дури и не перепугай там никого. Пароль помнишь?

– Так точно, товарищ лейтенант, все помню, даже и не сомневайтесь, – всматриваясь в неясные очертания дома, сержант поправил на плече ремень автомата и направился к хутору. – Все будет аккуратненько, как в аптеке! А ежели чего такого, так не забудьте потом хорошенько помянуть геройского сержанта Яровца…

– Помянем, даже и не сомневайся, – беззлобно усмехнулся Прохоров. – Балабол. Всем боевая готовность номер один! Мало ли чего там.

Через десять минут разведчики облегченно выдохнули – Яровец появился на крылечке и приглашающе махнул рукой: мол, все чисто, добро пожаловать в апартаменты!

«Апартаменты» мало напоминали царские палаты: всего лишь небольшая комната и крохотная кухня. Большую часть дома традиционно занимала русская печка, давно мечтавшая о свежей побелке. Явно скучающие по метелке и влажной тряпке затоптанные полы, закопченные стены, небогатый набор деревенской мебели, состоявший из табуретов, дощатого стола и деревянных лавок – все убранство дома красноречиво говорило о том, что живут здесь точно не бояре или богатые купцы первой гильдии. Единственными украшениями дома были темная икона в красном углу с потухшим огарком церковной свечи перед образом и старые ходики на стене, монотонно отстукивающие тоскливые минуты и часы – а какими они могли быть еще в таком доме, да еще когда и война кругом…

– Здравствуй, хозяюшка! – Прохоров сначала оценивающе обвел взглядом внутреннее убранство жилища, сочувственно цыкнул зубом и уж потом извиняющимся тоном продолжил, обращаясь к полноватой женщине неопределенного возраста, настороженно и недружелюбно посматривавшей на незваных гостей: – Ты сильно-то не серчай, мы долго у тебя не пробудем. Подсказали нам добрые люди, что ты можешь с человечком со станции свести, так?

– Может быть, и так, – женщина вытерла натруженные темные руки застиранным фартуком, недоверчиво глянула исподлобья. – Этот… пароль вы правильный сказываете, на немчуру вроде не похожи. Мое дело маленькое – встретить, проводить, вопросов лишних не задавать. А с человеком сведу. Только пришли вы больно уж не вовремя – ко мне нынче полицаи местные обещались быть. Самогонку я для них делаю. Коли не побрезгаете, могу и вам баклажечку налить. Она у меня ядреная и что слеза – лучше любой казенки с сургучной головкой. Вот только на закуску нет ничего – сами одной картохой, считай, давимся. Да и той не вволю…

– Угостишь – не откажемся, – покладисто улыбнулся лейтенант, только сейчас заметивший на печке две изнывающих от любопытства детских рожицы, подглядывавших за разведчиками из-под старого, драного одеяла. Прохоров подмигнул ребятишкам и снова обратился к женщине: – Твои? Не бойся, мы вас объедать не станем – что ж мы, фашисты какие… Так что с человечком-то? Когда ты нас…

– Командир, – хлопая дверью, в дом вбежал оставленный в боевом охранении Ахатов, – там к хутору телега едет. И полицаи – трое! Что делать будем?

– Телегу лошадь тащит? – усмехнулся лейтенант, хотя в глазах его сейчас не было и тени улыбки.

– Так точно, лошадь! Так что с ними? Они ведь прямо сюда правят – шум поднять могут.

– А вот шума нам не надо, – Прохоров предупредительно поднял указательный палец и, твердея лицом, распорядился: – Одного – что постарше и посолиднее – сюда. Остальных… Дукин, давай с ним!

…Вислобрюхая лошаденка с давно не стриженными хвостом и гривой лениво шлепала копытами по грязной дороге и, то и дело подгоняемая вожжами и матерными возгласами возницы, с усилием тащила телегу, на которой расположились трое мужиков в разношерстной полувоенной одежде с белыми повязками вспомогательной полиции на рукавах. Лишь старший, щеголявший в черной тужурке и напяливший на голову кепи немецкого гренадера, мог с натяжкой сойти за военного, двое же остальных напоминали обычных колхозников, едущих с поля. «Колхозники» были вооружены немецкими винтовками, а у старшего на коленях покоился автомат.

– Ох, счас по стакану под огурчик, Надька картошечки чугунок сварит, – мечтательно сказал возница и хлестко ударил вожжами лошаденку по крупу: – Да шевелись ты, тварь рыжая! Спишь, падла!

– По стакану примете и в сарай на часок завалитесь, ясно? – глаза старшего маслено блеснули, и похабная улыбочка тронула узкие губы. – А еще лучше на два! Не один хрен, где вам дрыхнуть, дармоедам? А мы с Надюхой пару песен споем… про любовь. Увижу, что подсматриваете, – урою обоих и в болотине утоплю!

– А как начальство спросит, что скажешь-то?

– Скажу, что к партизанам, твари, убегли! И мамашку твою в тот же день на сук вздернут, понял, придурок? Так что, ребятки, шутить со мной не надо, не советую. И вот еще что…

Договорить старший так и не успел. К телеге метнулись две тени и уже через мгновение один из полицаев, получив от Дукина страшный удар прикладом автомата чуть ниже и сзади левого уха, затих навсегда. Второго Ахатов неуловимым движением схватил за волосы и резко дернул голову назад, после чего коротким махом клинка перехватил открывшееся горло от уха до уха. Старший за короткие секунды расправы с его подчиненными не сделал ни малейшей попытки воспользоваться своим автоматом – наоборот, он поспешно вскинул руки и скороговоркой заявил:

– Гитлер капут! Мужики, я свой! Свой! Я по заданию…

– Давай в избу, свой, – Дукин подтолкнул полицая в спину, – там разберемся! Автоматик-то отдай… И дурить не вздумай, гнида фашистская, а то враз головенку откручу! Пошел!

В дом полицай вошел уже со связанными за спиной руками. Опасливо осмотрел разведчиков, на всякий случай буркнул «Здрасти вам!» и тут же торопливо заговорил, обращаясь к хозяйке дома, нервно теребившей фартук:

– Надюха, ты это… Скажи товарищам, что свой я, свой! В плен я, раненый, без памяти, попал, а там они силой в полицию записали. За мной ничего нет, не убивал я никого! И Надьке вот с ее ребятами помогал чем мог! Ты скажи им, Надежда, Христом богом прошу! А знаю много, товарищ командир, я вам еще сильно пригодиться могу – и проведу, куда захотите, и все-все сделаю! Мужики, только не убивайте – я ведь свой, наш, советский!

– Советский, говоришь? – мрачно усмехнулся Прохоров, сидевший у стола. – Ну, давай, проверим! Карту понимаешь? Ну-ка, подскажи мне, где тут у фрицев посты на дорогах, где что. А там и посмотрим, наш ты или совсем даже наоборот.

– В картах этих я не очень, но попробую, – мужчина присмотрелся и уже через минуту уверенно ткнул пальцем в бумагу: – Мы сейчас вот здесь, правильно?

– Правильно, – в голосе лейтенанта мелькнула искра интереса. – Дальше что скажешь?

– Вот здесь, в деревне, гарнизон стоит – около батальона. Пушки, пулеметы – как положено по ихнему штату. Мотоциклы, шесть грузовиков, три бронетранспортера с крупнокалиберными пулеметами. Дальше… Вот здесь на дороге пост, потом вот тут и… да, здесь вот. В Осиновке наша рота, в смысле полицейская. Три пулемета, винтовки, у командиров отделений – автоматы. Так, что еще? А, на дороге к станции еще один пост контрольно-пропускной – там фельджандармерия немецкая всеми делами заправляет. Во-от.

– Я в ваших картах ничего не понимаю, но врет он, – неожиданно подала голос Надежда. – Полицаи наши ни в какой не в Осиновке, а в Родионовке – деревня такая, километров пять отсюда будет.

– Значит, врешь ты нам, дорогой мой, – Прохоров широко улыбнулся, но от этой улыбки повеяло таким нехорошим холодом, что полицай испуганно заморгал, сжался и втянул голову в плечи, на глазах становясь меньше ростом. – А врать своим не надо бы – нехорошо это.

– А ему не привыкать – врать, – Миронов все это время намеренно поворачивался к пленнику спиной, делая вид, что внимательно наблюдает за улицей. Сейчас Алексей повернулся к полицаю лицом и без тени улыбки сказал: – Ну, здравствуй, Серый! Теперь понятно, куда ты «без вести пропал». Что, у немцев хлеб вкуснее, а шнапс крепче? Командир, это Серый, уголовник, который меня еще в штрафной роте со своими корешами пришить хотел. Корешей его в бою фрицы поубивали. А эта сука как-то вывернулась! Все, пахан, думаю, отбегался ты…

Глава 14. Октябрь 1943 года. Чернорабочие войны

– Ну, что скажешь, советский ты наш? – тоном, не обещавшим Серому ничего хорошего, сухо поинтересовался Прохоров. – Как там тебя: белый? серый?

– Врет она все, братцы! – полицай в поисках сочувствия жадно всматривался в сумрачно-равнодушные лица разведчиков и, давясь словами, снова начал рассказывать, как попал в плен, как под угрозой расстрела надел полицейскую форму, как трогательно заботился о детишках вдовой Надежды. – Ну, скажи же ты им, Надюха, а? Разве я когда обидел тебя чем? Или ребятишек твоих? Товарищи, ведь любовь у нас с ней! Я на ней жениться хотел! Так неужели детушек безвинных осиротите?

– Любовь, говоришь? – бесцветным голосом вдруг спросила Надежда. – А ты у меня согласия хоть раз спросил, полюбовничек? А за консервы твои я с тобой в расчете – сколько ты поизмывался надо мной, да сколько той самогонки выжрал с дружками. Про любовь он заговорил… Да будь ты проклят с такой любовью! Кабы не ребятишки, я б тебя, козла вонючего, сама бы сожгла – и избу б не пожалела.

– Ах ты, подстилка старая! Вон, значит, как заговорила… – Лицо Серого вдруг перекосилось от злобы, а в глазах полыхнула лютая ненависть пополам с тоской. – Сука неблагодарная! Надо было тебя вместе с твоими ублюдками, как и других прочих, – в ров или в сарае живьем сжечь! Что смотрите, падлы?! Поймали Серого, довольны? Но погодите, еще не вечер – и вы свою пулю получите. Все получите, ни один не уйдет! А ты, сука, жди теперь и дрожи – за меня есть кому отомстить! И смерть твоя будет страшная: ползать будешь, как свинья, визжать будешь и о смерти умолять!

– Что ж ты с женщиной так невежливо? – Прохоров без замаха, неуловимо быстрым движением ударил полицая в лицо – жестко ударил, намеренно разбивая в кровь губы и нос. С равнодушной брезгливостью наблюдая, как уголовник, хлюпая кровью и подвывая, приплясывает от боли и страха, сказал: – Ну, вот так уже лучше. Ты сопли свои поганые подбери и молчи – чуть дольше проживешь. Дукин, тащи-ка его в сарай! Не надо ребятишкам такое кино видеть.

– Что вы со мной… делать хотите? – шлепая разбитыми губами, сдавленно просипел Серый, но Дукин договорить полицаю не дал – сгреб и силой выволок слабо упиравшегося уголовника из избы.

– Дело, конечно, ваше, – подала голос хозяйка, – но их ведь искать начнут – и полицаи, и немцы. Так сразу ко мне и пожалуют. Тогда и мне, и ребятам моим сразу конец – повесят или сожгут! А идти нам отсюда некуда – кому мы где нужны…

– Никого они не найдут, – уверенно ответил лейтенант, – это я тебе обещаю! Все чисто сделаем – ни одной травинки кровяной не останется. Трупы в лес завезем и в болотине утопим. Лошадь бросим, она домой вернется. А пропажу полицаев на партизан спишут. Есть же у вас тут где хоть маленькие отряды?

– Да разговоры ходят, но сама не видела никогда, – нерешительно ответила Надежда и с сомнением покачала головой: – Ой, боюсь я, не быть добру!

– Волков бояться, хозяюшка, – в лес не ходить! – Прохоров подбадривающе подмигнул женщине и деловито распорядился: – Все за мной! Ганевич, Ахатов – в охранение! Миронов – со мной!

Дукин особо мудрить не стал – привязал Серого к столбу, подпиравшему ветхую крышу сарая, некогда бывшего сеновалом. Уголовник встретил лейтенанта и Миронова взглядом, в котором одновременно смешались и страх, и ненависть, и робкая надежда на то, что разведчики передумают и все еще может закончиться благополучно.

– Дукин, выйди! – Прохоров, не обращая внимания на тихо поскуливающего пленника, требовательно посмотрел на Алексея: – Рядовой Миронов, перед вами стоит враг. По законам военного времени предатель и полицай Серый приговаривается к высшей мере – к смертной казни! Приказываю приговор привести в исполнение!

Алексей, темнея лицом, неуверенно сдернул с плеча ремень автомата и передернул затвор.

– Ты что, стрелять собрался? Совсем сдурел – хочешь всю округу на ноги поднять? – сухо спросил Прохоров, хлопая ладонью по стволу мироновского ППС.

– А как тогда? – растерянно посмотрел на командира Алексей.

– Как, как… Кверху каком, вот как! – разозлился лейтенант и коротко приказал: – Ножом его кончай!

– Товарищ лейтенант, нельзя же, наверное, так, – неуверенно пожал плечами Миронов. – Он же вроде как военнопленный, да еще и связанный…

– Военнопленный – это солдат вражеской армии, захваченный с оружием в руках, – сузив глаза и бледнея от злости, сквозь зубы процедил Прохоров. – Или добровольно сдавшийся. А эта тварь не военнопленный, а предатель Родины, трус и последний гад! Прикажешь тут трибуну поставить и судить его по всем правилам? Может, еще и оркестр военный, а? Вот что, боец, мне тут гимназисты и истерички с нервами не нужны, понял?! Мне волкодавы нужны! Чтоб грызть любую фашистскую падлу на раз, а не антимонии разводить! Вот такая тебе моя политинформация. Кончай этого гада – у нас еще дел невпроворот… Утри сопли и доставай нож! В шею не бей – кровь саданет так, что весь сарай угваздаем, а нам лишние следы ни к чему. Под вздох бей – так оно и проще, и надежнее!

– Люди вы или кто? Что ж вы меня, как свинью, колоть собираетесь? – потерянно сказал Серый, глядя себе под ноги. – Советы он дает… Я ж какой-никакой, а человек!

– Человек?! – лейтенант дернул шеей и яростно ощерился. – Это ты человек? Да ты клоп вонючий, дерьма куриного кусок, а не человек! Такие, как ты, хуже любого скота! От лошадей и коров ничего кроме пользы, а вы? Жрете, пьете, баб тискаете… Ты за всю свою жизнь поганую хотя бы на кусок хлеба своими руками заработал, падла?! Да у тебя даже имени нормального нет – только кличка собачья. А туда же – человек он! Все. Кончай его!

«Прав лейтенант – тряпка ты, Леха Миронов! – собираясь с духом, мысленно ругал себя Алексей. – Вон, сердце как у воробья колотится и ладони холодеют. А перед тобой и в самом деле не человек – зверь это бешеный. Вот такие же, как он, жену старшины Хоменко и Ольгу, дочку, в таком же, наверное, сарае сожгли. Живьем сожгли! Они кричали, а твари эсэсовские и полицаи их из огнеметов… Старшина, я все сделаю! Сейчас сделаю… Сейчас!»

Миронов, до боли сжав зубы, шагнул вплотную к Серому, левой рукой крепко ухватил полицая за плечо, а правой, с зажатым в кулаке ножом, резко ударил приговоренного врага под ложечку. Мелькнула нелепая мысль, что не попал – настолько легко клинок пробил одежду и вошел в тело. Серый дернулся, как-то странно хакнул, и Алексей тут же почувствовал, как под левой рукой потяжелело и медленно обвисло чужое тело. Стараясь не смотреть жертве в лицо, выдернул нож и посмотрел на клинок – сталь была окрашена яркими разводами алого цвета.

– Вот и молодец! На-ка, хлебни – тебе сейчас полезно, – Прохоров протянул Алексею флягу. Миронов машинально сделал большой глоток, задохнулся, на глазах выступили слезы – спирт во фляге лейтенанта был неразбавленный. – Ты выдыхай, выдыхай… Ты все сделал правильно, даже и не думай, понял! Эх, Леха, Леха, мягкое еще у тебя сердце, а для войны надо, чтоб как сталь, как камень! Ты вот вроде и повидал уже немало, а все равно нет в тебе жесткости настоящей, мужичьей, понимаешь? Ты просто пойми и запомни: мы ведь не генералы, что в штабах сидят, в карту чистеньким пальцем тычут и чаи с коньяками попивают. У них своя работа, а у нас – своя. Мы простые чернорабочие на этой войне! Это нам достанется вся кровь, пот, грязь и дерьмо, вся пахота черная. Ну, работа наша такая! И я хочу быть в каждом из вас уверен, как в себе самом, понимаешь? Мы все – это один кулак! Крепкий и надежный… Ну, полегчало чуток?

– А вы вот так каждого… проверяете? – понимая, что лейтенант кругом прав, через силу выдавил Алексей.

– Да ты сдурел, парень! – Прохоров вдруг легко рассмеялся и хлопнул Миронова по плечу. – Где ж я вам столько полицаев возьму? Считай, что тебе просто повезло – редко кому выпадает случай вот так проверить себя на «смогу – не смогу».

– А если бы я… не смог? – нетрезво усмехаясь, спросил Лешка.

– Тогда вылетел бы из моего взвода и отправился в обычную пехоту! – уже совершенно серьезно ответил Прохоров. – Я же ясно сказал: гнилые гимназисты мне не нужны! Все, некогда нам разговоры пустые говорить – надо убираться отсюда. Дукин! Дукин, ко мне!

Дверь сарая скрипнула и в проеме появилась темная фигура. Бросив мимолетный взгляд на лежавший на земляном полу труп, Дукин буркнул что-то вроде «да тут я!» и вопросительно посмотрел на командира.

– Грузите гадов на телегу – сейчас поедем! – распорядился Прохоров. – Да прикройте их рогожей какой-нибудь или сеном. Я сейчас с хозяйкой парой слов перекинусь и приду. А вы пока все приберите – и во дворе, и здесь. Чтоб ни мусоринки лишней не осталось, понял?!

– Так точно, командир, все сделаем в лучшем виде! – без видимого усилия взваливая на плечо труп Серого, заверил лейтенанта Дукин.

Пока разведчики грузили на телегу и маскировали трупы полицаев, Прохоров подробно расспрашивал Надежду, каким путем удобнее и безопаснее добраться до станции и как отыскать там нужного человека.

– Тебе, конечно, было бы лучше исчезнуть вместе с ребятишками на недельку, – уже прощаясь, чуть виноватым тоном сказал лейтенант, – но ты говоришь, некуда вам… Ты уж прости, что так получилось. Если спросят, мол, не были ли они у тебя, скажи так: были, самогонки взяли и дальше поехали. А куда, мол, и знать не знаю! Трупы никто не найдет – это я тебе обещаю! И это… там, в сенях, на сундуке старом ребята вам кое-что из продуктов оставили – хлеб, консервы. Ты их подальше прибери – мало ли кто чужой увидит, расспросы начнутся, то-се… Спасибо тебе! И прощай – вряд ли когда свидимся…

– Прощай, и храни вас Господь, – Надежда вдруг всплеснула руками и метнулась куда-то за печку. Тут же вернулась и, слабо улыбаясь, протянула лейтенанту немецкую, обтянутую сукном флягу: – Гостинец вам – выпьете когда с устатку, да меня вспомянете. Ты не сомневайся – хорошая, сама гнала. Ну, беги, беги – вон твои ждут уже…

Прохоров торопливо кивнул и выбежал из дома. Через десять минут ничто уже не напоминало о случившемся на хуторе – только из леса доносился затихающий размеренный скрип тележных колес.

Глава 15. Октябрь 1943 года. В тылу врага

– Да где же это чертово болото? – вполголоса матерился Прохоров, обеспокоенно посматривая на часы и прислушиваясь к громкому фырканью лошади и мерзкому поскрипыванию колес – лейтенанту казалось, что предательский звук разносится на всю округу. – Пора бросать нашу кавалерию, пока не засыпались к чертовой матери! Тоже мне хозяева – телегу лень было смазать! Нам к вечеру до станции еще добраться надо, а мы все с этими дохлыми гадами по лесу катаемся. Навязались на нашу голову!

– Лейтенант, по-моему, вон там вода поблескивает. – Ахатов махнул рукой в сторону от заросшей, давно не езженной лесной дороги, по которой двигались разведчики. – Сыростью явственно пахнет – точно говорю, здесь это! Сворачиваем?

– Думаешь? Ну, давай гони туда, – согласно кивнул Прохоров. – То, не то – какая нам разница?! Лишь бы поглуше и поглубже. Сил уже нет за этой труповозкой тягаться!

Небольшое лесное озеро с заболоченными берегами, прятавшееся в густых зарослях ивового кустарника, ольхи и березняка, как нельзя лучше подходило для задуманного: здесь, по словам Ахатова, запросто можно было целую танковую дивизию утопить, и никто не смог бы отыскать ее и за сто лет.

– Значит так, товарищи бойцы, – Прохоров с наслаждением затянулся самокруткой, с шумом выпустил голубоватое облачко дыма и распорядился: – Миронов и Ганевич – в боевое охранение! Один по дороге вправо на сто метров, второй – влево. И ухо востро держать, не спать! Ахатов, выпрягай скакуна нашего! Трупы в болото, телегу разобрать и туда же! Хомут, чересседельник, вожжи – все утопить! Да, и с трупами – чтоб ни один мне не всплыл потом!

– А как сделать, товарищ лейтенант? – неожиданно заинтересовался Миронов. – Ну, чтоб не всплыли? Камни привязывать, что ли? Так тут и камней-то вроде нет ни одного.

– Миронов, ты уже в охранении службу должен нести, а ты мне тут вопросы задаешь! – недовольно сплюнул Прохоров и, снова затягиваясь махорочным дымом, снисходительно пояснил: – Объясняю: чтоб мертвяка не раздуло и он не всплыл, как поплавок, надо брюхо ему вспороть! Ну, сильно полегчало, любознательный? Тогда дуй на пост! Гимназист, мать твою…

– Командир, а с лошадью что? – неуверенно спросил Ахатов.

– Ну, что-что, – раздраженно нахмурился лейтенант, – и конягу туда же, а куда ее еще!

– А может, отпустим, а, товарищ лейтенант? Жалко ведь животную. Да даже если и найдут ее, то уж лошадь-то никак на нас не донесет! Не выйдут через нее на наш след фрицы – точно вам говорю!

– Ладно, черт с вами, – чуть заметно улыбнулся Прохоров и махнул рукой: – Валяй, отпускай!

…Через полчаса на поверхность темной торфяной воды с шумным бульканьем поднялся и лопнул последний воздушный пузырь – вместе с ним исчезла и всякая память о троих полицаях, нашедших свой последний приют в диком болоте. И была, была в этом какая-то необъяснимая высшая справедливость. После ухода достойного, хорошего человека и память о нем остается у людей добрая. Здесь же от мужиков, примеривших на себя форму предателей, карателей и пособников врага, остался лишь слабый всхлип вонючего болотного пузыря – по заслугам и честь…

Невесть откуда появившаяся сорока, деловито вертевшаяся на макушке худосочной березки с остатками пожухлой листвы, озабоченно склонила голову, с любопытством наблюдая за странными людьми, возившимися у воды. Повертелась и вдруг возмущенно затрясла длинным хвостом и застрекотала на весь лес, подавая сигнал тревоги.

– А ну, цыц, дура! – Прохоров вскинул голову, неодобрительно посмотрел на сороку и шутливо погрозил непоседливой птице кулаком. – Разоралась! Ты советская сорока или как? Вот и помалкивай, а то я тебе хвост выдерну и головенку сверну!

Сорока, видимо, обиделась, поскольку тут же выдала новую стрекочущую очередь, отдаленно напоминающую суховатый треск немецкого автомата, и улетела.

– Самая предательская птица в лесу, – со знанием дела заявил Дукин, провожая сороку насмешливым взглядом. – Как увидит человека, так сразу на весь лес растрезвонит. Лейтенант, это вы из-за нее свой автомат немецкий «сорокой» дразните? А что, и правда, похоже!

– Из-за нее, красавицы, из-за нее, – думая о своем, рассеянно ответил Прохоров, озабоченно посматривая на часы, и скомандовал: – Быстро возвращай Ганевича с Мироновым – пора двигать отсюда! И так сколько времени провозились… Всем привести себя в порядок – через пять минут выступаем!

…Ходьба и бег по пересеченной местности – занятие не для слабых. Обычный мирный грибник может, конечно, без особых усилий и мучений пройти за день и десяток, и другой километров, без спешки и нервотрепки собирая крепенькие боровички, подосиновики и прочие сыроежки. Да все это с перекурами, с отдыхом, вдыхая вольный лесной воздух, вкусно пахнущий осенней грибной свежестью.

Разведчикам, проникшим в тыл врага, некогда любоваться красотами природы – другие у них заботы. Не дать себя обнаружить, в кратчайшие сроки выполнить поставленное командованием задание и вернуться в часть – желательно всем и хорошо бы живыми и здоровыми. К сожалению, так бывает не всегда, и из разведвыхода часто возвращаются не все. Иногда не возвращается никто.

Миронов бежал в середине цепочки разведчиков, привычно уклоняясь от хлещущих по лицу веток, внимательно поглядывал под ноги, чтобы не споткнуться о камень или корни деревьев, и думал о войне. Прав лейтенант, тысячу раз прав, прикидывал Алексей, война – это просто черная, тяжелая и грязная работа. Да ты ведь и сам давно это понял – в первые же дни на передовой…

Лешка бежал, обливаясь горячим потом, а в голове вертелись обрывки воспоминаний, которые теперь виделись ему совсем в другом свете. Теперь он понимал, почему отец тогда, двадцать второго июня, в минуты, когда Молотов читал по радио обращение к советскому народу, в ответ на дурацкое Лешкино ликование измерил его неприязненным взглядом. Теперь Алексей понимал, почему в первые дни на передовой ему казалось немного странным и отчужденным выражение глаз тех, кто уже побывал в настоящем бою, кто видел реальную войну, а не ту, что изображают в кино или описывают в газетах. Просто в глазах фронтовиков было знание – они уже видели, знали и на своей шкуре испытали то, о чем обычному нормальному человеку и знать-то не следовало бы, о чем нельзя рассказывать, что невозможно объяснить человеку не воевавшему, поскольку есть на свете вещи, которые можно понять лишь тогда, когда ты сталкиваешься с ними непосредственно, вживую, когда пропускаешь их через свои мозг и кровь, когда прочувствуешь все через личную боль, страх и страдание…

О том, куда они бегут и зачем Прохорову нужна встреча с человеком с железнодорожной станции, Миронов не думал – командованию виднее, а рядовому обо всех подробностях и знать не обязательно. Может быть, наш человек должен передать разведчикам важные сведения о передвижении немецких составов с войсками и техникой, может, еще что. Придет время – узнаем, прикидывал Алексей.

…Великий Суворов когда-то заявил, что каждый воин должен знать свой маневр. Во все времена рядовой солдат более или менее четко представлял свои действия в атаке, в обороне, при несении караульной службы и в прочих случаях – это и было для него «пониманием маневра». Более сложные схемы военных действий, передвижений войск и прочее всегда оставалось для солдата тайной, тщательно охраняемой штабными работниками, военной контрразведкой и всеми остальными, в эти тайны посвященными. Солдат знал свой маневр, капитан – свой, а генералы с большими звездами на погонах колдовали в штабах над картами, разрабатывая операции, в которых и рядовые, и капитаны обязаны были костьми лечь, но поставленную командованием задачу выполнить.

Боец, сидя на ящике рядышком с полевой кухней, увлеченно работает ложкой, наворачивая из котелка кашу и перебрасываясь шутками с поваром, а в это же самое время где-то в Москве Верховный Главнокомандующий неспешно набивает трубку табаком, прикуривает и, размеренно пыхая душистым дымком, медленно прохаживается по мягко освещенному кабинету, посматривая на разложенные на столе карты. На картах ветвятся пучки красных и синих стрел, темнеют ломаные линии фронтов, теснятся номера армий, корпусов и дивизий. Верховный задает начальнику Генштаба и генералам уточняющие вопросы, выясняет подробности и тонкости разработанной операции и, наконец, твердым росчерком «двойного» красно-синего карандаша пишет размашистое «Утверждаю. И. Сталин».

Красноармеец Петров доедает свою кашу и пока еще не знает, что завтра его роту бросят в бой и, возможно, для многих этот бой за городок, за речку или за безымянную высоту станет последним. Он не знает, да и знать не может, что в эту самую минуту где-то на немецкой стороне такой же простой солдат вермахта вставляет обойму в свой «Mauser-98k» или набивает патронами ленту для пулемета «MG-42». Как не знает Петров и того, что одна из пуль, вполне возможно, предназначена именно для него.

Солдат может знать свой маневр, но никто не может знать, что с ним случится на войне завтра…

Серое небо продолжало зябко хмуриться, и мелкий дождик то начинал свой сиротливый плач, то затихал не то в задумчивости, не то набираясь новых сил, когда под вечер разведчики добрались до затерявшейся среди унылых болот и лесов небольшой станции Лыково.

Услышав деловитое пересвистывание маневровых паровозов, Миронов вдруг почувствовал, как тоскливо и больно защемило где-то в груди, – разом вспомнились теперь такие далекие мирные будни, когда он совсем еще пацаненком бегал к папке на работу и с восторгом принюхивался к запахам горячего машинного масла, креозота и рассматривал огромные черные туши магистральных паровозов, вокруг которых вертелись ремонтники…

Группа расположилась в лесу на отдых, а Прохоров, прихватив с собой Ганевича, отправился к станции.

– Надо своими глазами на месте посмотреть, что там и как в этом Лыкове, – пояснил лейтенант и, строго посматривая на разведчиков, распорядился: – Можете пока подремать и перекусить. Курить с максимальной осторожностью, а то фрицы увидят над лесом облако дыма от вашей махорки, то-то обрадуются! Короче, сидеть тихо и ждать командира! Яровец, остаешься за старшего! И это… про боевое охранение не забывать! Все, мы пошли…

Лейтенант с Ганевичем вернулись часа через полтора, и для начала Прохоров попросил скрутить для него самокрутку потолще. Закурил, жадно затянулся едким дымом и принялся растолковывать разведчикам положение дел.

– Значит так, дорогие вы мои жители леса! На станции работает человечек, с которым мне надо этой ночью встретиться. Командование говорит, что он должен рассказать нам о каком-то складе боеприпасов, который фрицы тщательно прячут и еще более старательно охраняют. Не вам объяснять, что значит для наших войск чертова куча немецких бомб, снарядов, мин и патронов. Так вот, раз уж мы тут в немецких тылах болтаемся, как… призраки болотные, то нам и поручают почетное и не самое легкое задание: склады взорвать и тем самым лишить фрицев боеприпасов, а нашим частям маленько помочь. Возможно, готовится новое наступление – не знаю, да и не наше это дело.

– Так ведь, товарищ лейтенант, и диверсионная работа – это тоже ведь, вообще-то, не наше дело, – осторожно возразил Ахатов, – для этого есть специально подготовленные группы.

– Наше, не наше – не нам с тобой решать, Ахатов! – развел руками Прохоров. – Генералам и полковникам, сам понимаешь, всегда виднее, а нам остается брать под козырек и выполнять. Надо уничтожить – уничтожим! Главное, чтобы этот мужик со станции точно указал, куда немцы угоняют составы для разгрузки боеприпасов, а на месте мы уж сами посмотрим, как к хранилищам подобраться и как устроить фрицам маленький фейерверк!

Глава 16. Октябрь 1943 года. По лезвию ножа

Вторые сутки разведчики наблюдали за жизнью на немецких складах боеприпасов, расположившихся в старых надежных хранилищах, вероятно, раньше принадлежавших какому-нибудь заводу или большому совхозу. Кирпичные и железобетонные помещения были построены основательно, на века, да и инженерные службы немцев, судя по всему, хорошо поработали и над укреплением складов, и над их маскировкой. С воздуха пытаться атаковать объекты было бессмысленно, поскольку и толстенные стены, и перекрытия не всякая бомба взяла бы, и противовоздушную оборону немцы организовали прекрасно: две зенитные батареи несли боевое дежурство круглосуточно и, вероятно, достаточно бдительно.

Не менее грамотно была организована и охрана: за сутки с лишним Прохоров так и не смог найти слабых мест в налаженной с немецкой тщательностью службе караульного подразделения. Часовые на постах не дремали, ворон, что называется, не считали, смена приходила в четко назначенный час, и вся территория, огороженная аккуратными рядами колючей проволоки, четко просматривалась.

Рассчитывать на возможность скрытно подобраться к часовым или к складам было просто глупо: днем любой чужак почти наверняка был бы сразу замечен часовыми, а ночью территория пусть и очень скупо, но освещалась, что тоже снижало шансы любого диверсанта практически до нуля.

– Мечтал таракан сожрать паровоз… – вполголоса проворчал Прохоров, опуская бинокль и бесшумно сползая с пригорочка, с которого лейтенант до рези и тумана в усталых глазах рассматривал подходы к складам и мерно прохаживающихся по периметру часовых. Обессиленно откидываясь на спину, Прохоров ненавидящим взглядом посмотрел на хмурившиеся в небе тучи и мрачно буркнул: – Курить до смерти охота… Как же к этим падлам подобраться, а? Я уже всю думалку сломал! Ну, ни с какого края не подкопаешься – бдят, понимаешь… А время-то идет, командование ждет результата, а у нас…

– А у нас уже и жратва, считай, закончилась, – в тон командиру добавил Миронов, в паре с лейтенантом дежуривший на импровизированном НП. – Товарищ лейтенант, а если попробовать на паровозе подкатить и на территорию въехать? Ходят же по ветке маневровые – мы три раза насчитали, когда они вагоны пригоняли-угоняли. Где-нибудь на подъезде в будку вскочить и…

– И тут же тебе головенку-то и открутят! – хладнокровно перебил Алексея Прохоров. – На площадках вагонов и платформ охрана ездит, да и при въезде на территорию паровозы и все остальное проверяют. Не, как сказал бы твой бывший знакомый Серый, «фенькин номер» – пустая затея! К тому же, дорогой мой, глупая и не просто опасная, а смертельная.

– Эх, захватить бы зенитку и разнести в пыль и караулку, и охрану, а потом уже и взорвать эти склады к чертовой матери, – ничуть не обидевшись на слова командира, мечтательно сказал Лешка.

– Это еще глупее, чем захват паровоза, – снова безжалостно забраковал по-детски наивную и заведомо невыполнимую идею Миронова Прохоров. – Впятером? Даже если сам черт нам поможет и мы доберемся до зенитки и захватим ее, то сюда по тревоге быстренько примчится рота эсэсовцев, и нас за минуту в ту же пыль разотрут. Смерть, конечно, страшно красивая и даже геройская, но нам-то другое надо, так?

– Так точно, – печально вздохнул Лешка и вдруг неожиданно резко привстал и, хитровато щурясь, выдал не очень понятную фразу: – Товарищ лейтенант, а ведь они тоже люди!

– Глубокая мысль, – рассеянно кивнул Прохоров и неодобрительно покосился в сторону Алексея. – В твоем роду попов, случаем, не было? Или священников – как там их правильно… Тоже мне, людей он нашел. Тварь фашистская – она тварь и есть! Ты попонятнее говорить можешь, философ хренов?

– Вот смотрите. – Миронов подхватил обломок ветки и несколькими штрихами изобразил на глинистом пятачке схему расположения складов и караульного помещения. – Вот у нас склады – охраняются двумя часовыми в три смены. Все это хозяйство обнесено несколькими рядами колючей проволоки, так? Так! Теперь караул: это еще шестеро, включая отдыхающих часовых, разводящего фельдфебеля и младшего офицера – начальника караула. Само караульное помещение находится метрах в сорока от складов и обнесено кирпичным забором. На дурака ни на посты, ни в караулку не сунешься – как вы говорите, за три минуты перебьют, как тараканов большой тапкой! Да и зенитчики, если какая заваруха, тоже ведь спать не будут – так саданут, что… Так, что еще остается? Смена приезжает откуда-то из местной части в шесть вечера и остается на сутки. Вроде бы и нет ни одного слабого места, да?

– Все это, стратег мой дорогой, я и без тебя знаю, – начал всерьез злиться Прохоров. – Ты там что-то про людей болтал – вот и объясни мне, неразумному, что ты в виду имел? А лекцию про зенитки и проволоку я и сам тебе могу прочитать!

– Вот! – Алексей торжественно воткнул в глину небольшой камешек. – Это нужник, в который фрицы перед сном наведываются – как и все обычные люди. Освещен вообще никак, а стена за ним стоит почти вплотную и часовым она не видна.

– То есть ты хочешь сказать… – Командир оживился, и в глазах его мелькнуло понимание и нечто вроде веселой искорки. – А что, что-то в этом есть! Молодец, рядовой Миронов! Затея, мягко говоря, дерьмецом отдает, но другого варианта у нас, похоже, и нет.

Прохоров еще разок придирчиво осмотрел нацарапанную Алексеем схему, нетерпеливо подхватил бинокль и снова заполз на горушку, желая удостовериться, что на территории караульного помещения за эти несколько минут ничего не изменилось и дощатая будка туалета красуется на прежнем месте. Минут через пять лейтенант вернулся – на губах Прохорова играла азартная улыбка. Командир подмигнул Миронову, важно приподнял и покрутил указательным пальцем:

– У нас частенько все делается через… эту самую, да? И в этом, запомни, дорогой ты мой, наша сила! Гадом буду, если мы этот склад не рванем! Ты в детстве лягушек через соломинку надувал? Нет? Много потерял, философ! Вот и мы сегодня же ночью фрицев надуем и бабахнем! Так бабахнем, что чертям жарко станет! Это я, лейтенант Прохоров, тебе говорю! Так, здесь мы с тобой уже ничего нового не высмотрим – возвращаемся к ребятам…

Миронов старательно наворачивал оставленные для него полбанки тушенки и внимательно прислушивался к словам командира, объяснявшего разведчикам положение дел и далеко не простую задачу, которую группе предстояло выполнить этой ночью. Особо Лешка отметил, что Прохоров не забыл упомянуть, кому принадлежит идея попробовать пробраться в караульное помещение через туалет, на который фрицы совершенно не обращают внимания. Было приятно лишний раз почувствовать, что он, рядовой Алексей Миронов, не только не является для разведгруппы чем-то вроде ненужного балласта, но способен и приносить настоящую пользу. Лешка поймал на себе парочку уважительных взглядов, а сержант Яровец даже ободряюще подмигнул новичку – мол, молодец, Миронов, не только бегать и тушенку уминать можешь, но еще и головой работаешь! Это молчаливое признание и одобрение товарищей для Лешки сейчас значили ничуть не меньше, чем настоящая медаль «За боевые заслуги» или даже «За отвагу». Ничего, мысленно кивнул Миронов, будет когда-нибудь и на моей груди что-нибудь поблескивать – чем я хуже других. Если доживу, конечно…

– Мужики, – Прохоров обвел разведчиков серьезным взглядом, затянулся дымом самокрутки и, привычно пуская дым пониже, чтоб не демаскировал, подвел итог: – Через забор должны перелезть двое. Они затаятся в сортире и будут ждать гостя. Хотя бы один немец припереться должен! Они его тихонько режут и один из двоих по-быстрому переодевается во фрицевскую шинель. Дальше – самое опасное! Он должен не торопясь – чтобы не вызвать подозрений у караульного, дежурящего у входа на территорию караулки! – пройти путь от туалета до дверей караульного домика и войти внутрь…

– Ну, хорошо, вошел, допустим, я в караулку, а дальше что? Стрелять, как я понимаю, нельзя – сразу переполошится и караульный у забора, и часовые на постах, так? – требовательно посмотрел на командира Яровец и с сомнением покачал головой: – Остается что? Ножом работать – втихую и очень быстро. Так, командир?

– Так, сержант, – сумрачно кивнул Прохоров. – Сами понимаете: одно неверное движение, нелепая случайность – и все полетит к чертям собачьим! Если у тех, кто останется на улице, еще есть какой-то совсем смешной шанс уйти, то из караулки точно не уйдешь – смерть верная. Приказывать не хочу – сами решайте, кто сможет все грамотно и тихо сделать, а кто еще не готов для такого дела!

– А что тут думать, лейтенант, – сузив веки в усмешливом прищуре, подал голос Ахатов и уверенно добавил: – С ножом, наверное, у меня получше получится, чем у молодых, да? Так что мне и идти! А второго в туалет не надо – думаю, и так там тесно. Надо так делать: Дукин перелезть двоим поможет и останется с внешней стороны. Я в туалет тихо спрячусь, а второй за будкой постоит – для страховки. Мне, лейтенант, только в караулку зайти – там я все сделаю и тихо, и грамотно.

– Там, между прочим, четверо фрицев будет, – многозначительно посмотрел на Юсуфа Прохоров, не обращая ни малейшего внимания на то, что боец разговаривает с ним несколько вольнее, чем это предписано уставом: в серьезном деле, когда вся группа работает как единый организм, мелочи вроде субординации могут и подождать. – Если все сложится, то сначала попробуй быстро пройти в комнату отдыха – двое наверняка там спят перед заступлением на пост. Успокоишь их – останется начальник караула и разводящий.

– Разберемся, товарищ лейтенант, – уверенно пообещал Ахатов и вопросительно посмотрел на Миронова: – Леш, ты мне свой нож одолжишь? Мне моего одного мало будет. Дукин, и ты свой дай – после дела верну, не бойся! Автомат я не беру – только «ТТ» свой.

– А гранат не возьмешь? – Прохоров посмотрел в глаза Юсуфу и открытым текстом пояснил: – Если все вдруг не сложится, сам понимаешь…

– Нет, командир, – твердо заявил Ахатов и жестко усмехнулся, – гранаты я не возьму! Юсуф сделает все как надо. Аллах поможет мне в правильном деле…

– Это конечно, пусть поможет и тебе, и нам! – без тени улыбки кивнул Прохоров. – Мы будем на подхвате, но, сам понимаешь, без тебя мы не сможет сделать ничего!

– Я понимаю, – прикрыл глаза Юсуф. – И я все сделаю хорошо. Сегодня хороший день – мне дедушка приснился. А он был великий воин! Он тоже поможет мне…

Новая смена караульных прибыла на крытом грузовике «Опель-блиц» вовремя – почти ровно в восемнадцать ноль-ноль. Разведчики скрытно проследили за отъезжающей полуторкой и, поглядывая то на часы, то на серое небо, приготовились терпеливо дожидаться темноты. Ждать разведчики умели. А поскольку, как утверждал Дукин, быстрее всего время бежит, когда красноармеец спит, то бойцы ждали назначенного для операции часа подремывая – естественно, кроме Ганевича, которому именно в эти часы выпало нести службу в боевом охранении.

Ночь выдалась как по заказу – в меру шумел порывистый сырой ветер, темнота была достаточно густой, а на небе сквозь тучи не было видно ни луны, ни единой звездочки. В восемь – точно по расписанию – у складов сменились часовые. Двое, отдежурившие свои положенные два часа, сдали посты и под командованием разводящего отправились отдыхать, а новые принялись расхаживать по периметру, огороженному рядами колючей проволоки.

Пять едва различимых теней бесшумно подползли к основанию крепкой кирпичной стены. Почти синхронно поднялись и прижались к холодной шершавой кладке. Дукин уперся широкой спиной в стену и сложил могучие ладони в замок. Ахатов мягко поставил ногу в сапоге в подставленное Дукиным «стремя» и легким рывком вскинул свое тренированное жилистое тело, зависая над кромкой забора. Мгновенно осмотрелся, убедился, что поверх кладки нет сюрпризов вроде битого стекла, и в следующую секунду темной змеей перетек на другую сторону. Наступила очередь Яровца – сержант проделал те же самые нехитрые движения и тоже исчез по ту сторону забора. Дукин тихо выдохнул, подобрал сброшенные Юсуфом телогрейку и шапку и присел на корточки – он свою часть работы сделал. Все: силы распределены, все разведчики на своих, заранее оговоренных, местах! Теперь оставалось только терпеливо ждать, когда кому-то из немцев приспичит в туалет. Опять ждать…

Миронов вместе с лейтенантом и Ганевичем стоял в непроглядной тени кирпичной стенки и мысленно пытался представить, что же творится сейчас там, на территории караулки. Ахатов забрался в сортир и затих, как кот в засаде. Яровец дышит-пыхтит и, наверное, беззвучно матерится, скрываясь за задней стенкой нужника – небось, воняет там точно не духами «Красная Москва»! Только бы фриц пришел, только бы пришел! Иначе весь план полетит ко всем чертям…

«Бог, если ты есть, то, пожалуйста, помоги нам сделать все как надо, – наверное, впервые за все время войны Лешка всерьез просил того, в чье существование вроде бы и не верил. – Пусть ребятам повезет, пусть Аллах поможет своему Юсуфу прикончить этих гадов! Только бы все получилось, только бы не сорвалось! Бог за нас должен быть – не за фашистов же… Интересно, а я смог бы сейчас так, как Ахатов? Нет, наверное, не смог бы – у меня и по эту сторону стенки сердце молотит так, что, наверное, на километр в округе слышно! Не, Леха, до настоящего разведчика тебе еще далеко, ой, далеко…

Стоп, вроде разговаривают! Точно, немцы. Смеются – видимо, караульный у калитки подшучивает над вышедшим во двор. По нужде? Точно, шаги! Приближаются… Ну, Аллах, не подведи!»

За забором послышался легкий скрип открываемой дощатой дверцы, затем последовал едва уловимый стук и шарканье подошв по доскам пола. Тишина… Значит… Значит, у Юсуфа пока все идет как надо – одним немцем стало меньше! Сейчас Ахатов накинет на плечи шинель фрица и «вернется» в караулку. Только бы в дверях не столкнулся с каким-нибудь любителем покурить на крылечке! Ага, скрипнула дверь… Пошел Юсуф.

Глава 17. Октябрь 1943 года. Ноль – два в нашу пользу

Миронов был уверен, что сейчас и все остальные его товарищи точно так же до боли и звона в ушах прислушиваются к каждому шороху. И, так же как и он, слышат лишь тяжкое буханье своих сердец, поскольку больше никаких новых звуков с «той стороны» не раздавалось.

Прошло, вероятно, минут пятнадцать, показавшихся разведчикам чуть ли не пятью часами, когда с той стороны в кладку стукнули отчетливым двойным ударом – Яровец подавал сигнал, что все в порядке и Прохорову с остальными бойцами пора тоже перебираться во двор караулки…

Перемахнуть через ограждение было делом двух минут. Еще столько же разведчикам понадобилось на то, чтобы осмотреться и короткими перебежками пересечь двор наискосок и войти в караульное помещение. Сержант Яровец остался на улице – приглядывать за воротами, около которых Лешка, торопившийся за Прохоровым и остальными, успел рассмотреть темневшее на земле тело.

В караулке Миронов в первую очередь увидел немецкого унтер-офицера, сидящего в углу со связанными руками и с кляпом во рту. Кляп, видимо, напитался кровью из разбитых носа и губ, поэтому выглядел жутковато – словно унтер хотел, но так и не смог проглотить кусок сырого мяса. Чисто выбритому лицу немца тоже не очень повезло: под левым глазом багровел и наливался темной синевой приличных размеров кровоподтек. Но не синяк удивил Алексея, а совершенно стеклянный взгляд немца, в котором плескалось неверие в происходящее пополам с ужасом.

Проследив за взглядом унтер-офицера, Алексей увидел присевшего у стены на корточки Ахатова. Увидел и почувствовал, как оборвалось сердце от нехорошего предчувствия, – Юсуф невидящим взглядом смотрел в пол и, казалось, совсем не замечал, что и гимнастерка его, и лицо обильно забрызганы свежей кровью. Но еще страшнее выглядели руки разведчика: создавалось впечатление, что Ахатов только что выкупал их в крови.

– Юсуф! – Прохоров одним прыжком перемахнул комнату и присел перед товарищем. – Что?! Ранен? Ты же в крови весь, зараза… Куда тебя?

– Меня? – чуть скривил губы Ахатов и посмотрел на лейтенанта каким-то чужим, неузнающим взглядом – Миронову показалось, что глаза у Юсуфа в эту минуту необычно темные, пустые и очень страшные. – Нет, лейтенант, со мной все в полном порядке. Ни царапинки. Я все сделал. В комнате отдыха лежат двое. Остывают. Разводящего я зарезал тоже – он там, в проходе лежит. Унтера ты сам видишь – его я, правда, помял немного. А с караульным на воротах было все просто: я открыл дверь и бросил нож – там же и пятнадцати метров нет. Все в порядке – Аллах помог нам…

– Я помню, – серьезно кивнул Прохоров, – твой дед был великим воином. Внук ничуть не хуже – это тебе я, лейтенант Прохоров, говорю! Ну, ты пару минут посиди, а мы с твоим унтером поболтаем по-свойски…

Лейтенант подошел к унтер-офицеру, несколько секунд молча сверлил его тяжелым взглядом и, наконец, спросил:

– Пароль и отзыв для часовых – быстро! Ганевич, переведи ему!

Немец вжимался в угол и, испуганно моргая бесцветными ресницами, посматривал то на лейтенанта, то на Ахатова, медленно отходившего от пережитой схватки, и скороговоркой бормотал нечто малопонятное – Прохоров разобрал только одно слово: «берсерк».

– Вот это точно, – кивнул командир разведчиков, – скоро мы всем вам бирсек устроим! Надо же, сколько слышал о белесых и рыжих фашистах, а наяву первый раз рыжего вижу. Ганевич, да что он там бормочет – ни хрена не разберу?!

– Это он о берсерках толкует, – прислушался Ганевич и пояснил: – Вроде бы у древних викингов были такие воины, которых во время боя охватывало безумие, и они в одиночку могли убить десяток и больше врагов. Говорит, что это очень страшно и он впервые увидел нечто подобное.

– Это он про Ахатова? – понятливо усмехнулся Прохоров. – Да, Юсуф у нас такой! Ты скажи этому уроду рыжему, что если он сейчас не расскажет обо всем, о чем я спрошу, то я его нашему берсерку отдам! Впрочем, нет, – лейтенант нарочито медленно достал свой нож и начал демонстративно поигрывать отточенным клинком перед лицом вконец ошалевшего унтера, – я сам, лично, сначала вырежу ему его поросячьи глазки – это чтобы ему было не так страшно видеть остальное. Потом я вырежу ему печень и заставлю жрать – маленькими кусочками. Слово в слово переводи! Пусть эта паскуда хорошенько прочувствует, что его ждет в случае неправильного поведения. Ферштейн, рыжий?!

– Nain, nain. – Из налитых ужасом глаз немца вдруг покатились самые настоящие слезы – видимо, услышанный перевод произвел на унтера должное впечатление. – Ich habe ferstehe Euch! Ja, ja, Ich werde sagen! Alles, alles, das interessirt Euch!

– Он просит не убивать и не мучить его, – монотонно переводил Ганевич. – Он все понимает и будет говорить. Расскажет обо всем, что вас интересует.

– Тогда спроси, какой пароль и отзыв для часовых и разводящего!

Унтер, переводя взгляд с командира на переводчика, выслушал вопрос и, торопливо кивая, четко и раздельно выпалил: «Hannover und Lili Marleen».

– Ганновер – пароль и Лили Марлен – отзыв, – пояснил Ганевич. – Думаю, не врет.

– Ганновер – это ж вроде город такой, да? А эта Лили кто такая?

– Это из песни – вроде нашей «Катюши». Там солдат вспоминает, как встречался с девушкой по имени Лили у фонаря – в самоволку к ней бегал. Ну, вроде этого.

– Тогда переведи ему, что если будет вести себя правильно и у нас все пройдет как надо, то он останется жить и, может быть, даже встретится со своей Лилькой… Теперь самое главное: где ключи от складских дверей? Только пусть не говорит, что все ключи у кладовщика дяди Вилли – тогда совсем плохи его дела!

Ганевич перевел – в ответ немец непроизвольно покосился на висевший на стене застекленный ящик, в котором на аккуратно вбитых гвоздиках висело около десятка различных ключей с прикрепленными к ним бирками.

– Ты смотри-ка, – повеселел Прохоров, рассматривая опечатанную дверцу, – совсем как у нас! Орднунг, дорогие вы мои! Спроси, какой из них подойдет к ближайшей двери склада боеприпасов? Этот? Нет? Этот? Отлично! Гут! Молодец, рыжий, живи пока! Теперь, товарищи, следующая часть операции – нам надо произвести смену часовых. Ганевич, ты за разводящего пойдешь – снимай свою телогрейку и натягивай фрицевскую шинель! Роста и комплекции вы с успошим фельдфебелем примерно одинакового, да и пароль-отзыв у тебя сказать получится точно уж лучше, чем у меня. Каску не забудь напялить! Да, и спроси у рыжего, какой голос был у фельдфебеля, а то вдруг он басил, как поп, или, как баба, пищал – надо же, чтоб похоже было! Первого часового изображу я, а за второго… Миронов, ты одевайся! И побыстрее – до смены как раз десять минут осталось…

Точно в положенный час железная дверца в кирпичном заборе с лязгом открылась, и по тропинке, ведущей к постам, без спешки зашагала новая смена: разводящий и двое часовых. Шли молча, размеренно, как и положено идти солдатам, не один десяток раз проделавшим скучноватую и давно надоевшую процедуру принятия и сдачи постов.

Часовые, давно уже с нетерпением дожидавшиеся часа, когда можно будет вернуться в теплую караулку, выпить горячего чая и завалиться спать, поджидали смену у калитки, сбитой из брусков и обтянутой колючкой. Один из немцев, уже открывая дверцу, привычно гаркнул – не из усердия, а явно всего лишь соблюдая надоевшую воинскую формальность: «Стой, кто идет? Пароль?!»

Ганевич, изо всех сил старавшийся не убыстрять шаг, недовольно проворчал: «Ганновер!» На что услышал в ответ заветное имечко немецкой дамочки и, не сбавляя шага, прошел на территорию поста.

Немцы темнотой и обыденностью ситуации обманываться долго не могли и, как только разведчики оказались вплотную с врагами, Ганевич сноровисто схватил ближайшего часового за руки, а Миронов тут же сорвал с плеча винтовку и, делая длинный выпад – как учили в военно-пехотном! – проткнул фашиста широким штыком. В это же время Прохоров ужом скользнул за спину второго, левой рукой сдавил немцу горло, а ножом, зажатым в правом кулаке, ударил и раз, и другой – для подстраховки, чтобы уж наверняка. Часовые так и не успели понять, что произошло и почему на них набросились «свои парни». Дело было сделано, и Алексей, сам того не ожидая, вдруг испытал облегчение и самую настоящую радость, почти ликование от того, что он только что так ловко убил человека.

«Не человека, а фашиста, врага! – чувствуя, как медленно тает возбуждение и потихоньку слабнет еще минуту назад до звона сжатая некая пружина внутри, мысленно поправил себя Лешка. – Молодец, Леха, не сдрейфил, не подгадил ребятам! А все остальное – слюни и дурь. Плюнуть и забыть…»

Прохоров вытер нож о полу шинели убитого им часового и медленно разогнулся, осматриваясь и прислушиваясь к неясному говору в той стороне, где располагались позиции немецких зенитчиков.

– Ноль – два в нашу пользу, – тихо подвел итог лейтенант и распорядился: – Ганевич, слушай сюда! Мы тут пока походим туда-сюда, как и положено порядочным часовым, а ты за Ахатовым сбегай – пусть спец наш смотрит и думает, что и как можно и на складе хорошего сделать! Погоди, давай-ка помоги нам этих жмуров в местечко потемнее перетащить! А то мало ли кому в ночи не спится – не хватало еще из-за такой ерунды засыпаться, когда уже почти все сделано! Значит, Юсуф пусть сюда двигает, двое где-нибудь затихаритесь и нас подстраховывайте, а один пусть в караулке с унтером останется. Да, мало ли там телефон у них зазвонит – трубку ни в коем случае не брать! Все, беги! Стой! Ты же разводящий, целый фельдфебель – так что иди размеренно и без спешки!

Ахатов, предусмотрительно облачившийся в немецкую шинель и нахлобучивший на голову угловатую каску, появился минут через десять – совершенно спокойный и собранный, как всегда. Трудно было и представить, что совсем недавно этот же человек в одиночку вырезал чуть ли не целый фрицевский караул. Юсуф подошел к лейтенанту и коротко прошептал:

– Ну что, командир, идем в склад?

– Сейчас, – Прохоров достал из кармана шинели ключ, посмотрел на часы и досадливо сплюнул: – Вот же черт, там же, наверное, темно, а фонарик мой в телогрейке остался!

– Я взял, все в порядке. Пошли уже – время, время, лейтенант!

Дверь в склад открылась довольно легко и без малейшего скрипа – хозяйственные немцы не пожалели солидола для смазки дверных петель. Хотя поначалу не обошлось и без небольшого конфуза. Прохоров вставил ключ в скважину и попытался провернуть – ничего не получилось.

– Черт, не тот, что ли?! Рыжий, сволочь, обманул! – лейтенант поднажал еще разок.

– Другой стороной вставить попробуй, – флегматично посоветовал Ахатов.

– Точно! Голова ты, товарищ Юсуф, – что б я без тебя делал… Ну, пошли, дорогой мой!

Внутри склад производил более чем серьезное впечатление. Голубоватый луч сильного фонаря выхватывал из темноты аккуратные штабеля разнокалиберных ящиков, высокие стеллажи, забитые коробками, ящичками и банками, ряды каких-то бочек непонятного назначения.

– М-да, товару у ентого купца не на одну телегу, – голос слегка ошарашенного увиденным Прохорова в напряженной тишине прозвучал неожиданно громко. – И как же мы всю эту красоту рвать будем? Слушай, Юсуф, а может быть, просто поискать пустые ящики, разломать их и развести хороший костер, а? Вон, брезент помаленьку займется, а потом и…

– Нет, командир, так не годится! Мы получше все сделаем, красиво! – Ахатов протянул Прохорову бумажку с нацарапанными каракулями: – Вот, рыжий сказал, что в этом секторе должны быть небольшие ящики с такой маркировкой. В них мины с часовым механизмом – вроде бы такими же самыми снабжают абверовских диверсантов. Как сюда они попали – нам без разницы, но сейчас такая мина нам как раз была бы кстати… Надо искать, лейтенант!

…Первый взрыв прозвучал, когда разведчики Прохорова, прихватив с собой рыжего унтер-офицера, ушли от складов километра на два. Сначала красноармейцы увидели окрасившееся в огненно-багровый цвет ночное небо, а мгновением позже услышали глухой грохот. Ровно за секунду до огненного всполоха Прохоров приостановил бег, нетерпеливо глянул на часы и раздраженно выпалил, поглядывая на Ахатова с нескрываемой злостью:

– Ну, и где твой взрыв?! Кто мне говорил, что все будет красиво, а? Ну-ка, давай сюда эту падлу рыжую, что тебе на эти мины указал! Сейчас я ему…

Взрыв прервал возмущенную тираду лейтенанта и спас унтера от очень неприятного разговора с Прохоровым. В запале командир запросто мог и прикончить рыжего – стоило только на секунду представить, сколько сил и труда разведчиков пошло прахом… После первого взрыва громыхнуло еще дважды – да так, что даже на таком удалении от эпицентра отчетливо ощущалась тяжелая дрожь земли, потревоженной могучей взрывной волной. Теперь полыхало чуть ли не в полнеба, но еще больше веселила сердца диверсантов начавшаяся сразу же за первым взрывом беспрерывная канонада: рвались снаряды и авиабомбы.

– Товарищи артисты, – весело крикнул Прохоров, с трудом отрываясь от захватывающего грандиозного зрелища, – а теперь ноги в руки и аллюр три креста! Этого концерта нам фрицы точно не простят! И цветочков не подарят! Бегом марш!!!

Глава 18. Октябрь 1943 года. Преследование

– Что делать будем, командир? – Дукин, не глядя на лейтенанта, вылил из сапог грязную воду, отжал портянки и с кряхтением обулся заново. – Эх, подсушиться бы у костерка хорошего! Сыро, не жарко и жрать прям до ужасти хочется. Попробовать лягушек наловить, что ли…

– Зато комаров нет, – мрачно усмехнулся Прохоров, расслабленно привалившийся к обросшему зеленоватым мхом стволику чахлой сосенки. – А черт знает, что теперь делать, дорогие мои. Кто ж мог знать, что такая невезуха на нас навалится… Как там Чапай в кино говорил? «Думать будем!»

– Думай не думай, а как-то уходить отсюда надо, – подал голос Ахатов. – Плохое место, гиблое. Если не фрицы перебьют, то запросто в трясине утонуть можем – вон тут сколько этого добра!

– В болото они не сунутся, а вот минами забросать могут запросто. Просто наугад швырять начнут, а мы по болоту не сможем шустро с места на место перебегать – рано или поздно накроют, – посматривая то на небо, то на часы, размышлял вслух Прохоров. Прислушался к отдаленному лаю собак и, сокрушенно кивая, вздохнул: – Да, не ожидал я, что они так быстро прочухаются и сообразят, что со складами случилось…

«Рус Иван, сдавайся! Вы окружены! Все, кто сдастся, получит жизнь, горячий обед и много шнапса! Кто будет сопротивляться, будет уничтожен! Рус Иван, сдавайся…» – голос с сильным акцентом, слегка искаженный динамиками, вновь и вновь гремел над болотом, напоминая, что немцы занялись русскими разведчиками всерьез и уходить отнюдь не намерены.

Вторые сутки группа, прилагая все оставшиеся силы, уходила от преследования. А началось все с обычного дозора, на который разведчики напоролись в темноте в первую же ночь, когда стремительно уходили подальше от места диверсии. Небольшая перестрелка, которой бойцы Прохорова поначалу даже не придали серьезного значения, вдруг переросла в достаточно серьезную проблему – немцы подняли по тревоге все располагавшиеся поблизости воинские части и организовали преследование.

Хотя чуть позднее разведчики пришли к выводу, что все началось гораздо раньше и организаторами поисков русских диверсантов, скорее всего, были местные служба безопасности СД и гестапо. Вероятно, прикидывал Прохоров, мощнейший взрыв все-таки не уничтожил караульное помещение, укрывавшееся за кирпичным забором, и немцы обнаружили своих убитых солдат. А уж сложить два и два и догадаться, что склады взорвались не сами по себе, для фрицев большого труда не составило.

Кто бы там ни поднял тревогу и кто бы ни участвовал в облаве на русских диверсантов, итог оказался для разведчиков не очень веселым: группа оказалась почти в центре пусть и не очень большого, но достаточно опасного болота, окруженного немцами. К счастью для преследуемых, болото было старым, по краям заросшим уже взрослыми деревьями, а вся остальная, покрытая мхами, площадь пряталась в молодой поросли кустарников, молодых березок, ольхи и елок. Хуже было то, что хватало здесь и открытых полянок, и топких мест, где жидковатый слой мха и дерна ходил под ногами ходуном и таил под собой холодную трясину, из которой нет спасения ни зверю, ни человеку.

– Вот оно, это болото, – покусывая травинку, ткнул сухой веткой в разложенную карту Прохоров. – Мы примерно вот здесь. Если карта не врет, то выбор у нас не богат: с этой стороны поля, где любой заяц будет виден за версту, здесь и здесь – деревни, где наверняка есть немцы и полицаи… В общем, приличный лес, куда можно рвануть и раствориться, только северо-восточнее – вот он. Так что если и пробираться, то только сюда.

– Командир, фрицы ведь тоже не дураки, – сказал Ганевич, с сомнением покачивая головой. – У них ведь тоже карты есть – и, думаю, не хуже нашей. Наверняка путь к лесу они надежно перекрыли. А если с боем прорываться, то на сколько нас хватит? Да и патронов в обрез, а сколько нам еще по этому болоту и потом еще бегать, одному лешему известно. А может быть, нам разъединиться и парами или тройками попробовать просочиться сквозь их заслоны, а?

– Мысль, конечно, красивая, – поморщился лейтенант и задумчиво посмотрел на пленного унтер-офицера, с завидной послушностью бегавшего с разведчиками с того самого часа, как они покинули территорию складов, – но спорная. Малыми группами прошмыгнуть мимо фрицев проще – это да. Но, в случае боестолкновения, шесть бойцов – это воинское подразделение, боевая единица, у которой есть хоть и минимальный, но шанс на успех. А вот два красноармейца – это, можно сказать, для фрицев те же два зайца, которых они в момент прихлопнут и шкурку сдерут! Нет, дорогие мои, распылять силы мы не будем – уйдем, так все вместе. Ну, а если не получится, то… То тоже вместе. Так что слушай боевой приказ: сидим, как мышки, набираемся сил и ждем сумерек. А там видно будет! Авось твой леший нам и подсобит фрицев с носом оставить… Яровец, а вот тебе – отдельное поручение! Никто, кроме тебя, не сможет как змейка по этому болоту поганому проскользнуть – любой из нас обязательно сухую веточку сапогом отыщет или по-другому как нашумит. Ты, как сумерки начнут опускаться, пошарь там, где я на карте дорожку к лесу показывал, добро?

– Сделаю, командир, – с готовностью кивнул сержант и добавил: – Думаю, если идти, то прямо сейчас, а то путь-то не близкий – туда километра четыре, да назад… Я аккуратненько, без спешки по светлому к краю болота выйду, а уж когда темнеть начнет, все там посмотрю-прошарю.

– Добро, давай так, – не стал спорить Прохоров. – Лишнее все оставь, чтоб полегче идти было, и смотри там – в трясину не надумайся угодить! На тебя сейчас вся надежда – не на лешего же, в самом деле.

– Леший – он ведь тоже наш, русский, – скупо улыбнулся Яровец, засовывая за пазуху телогрейки пистолет и пару гранат, – так что поможет и не подгадит. Ну все, пошел я! Вы только отсюда уйти куда еще не надумайтесь, а то в темноте ведь век не найду.

– Да куда мы денемся… Ты только возвращайся обязательно!

…Стрелки часов равнодушно отсчитывали секунды, минуты и часы, и не было им ровно никакого дела ни до разведчиков, загнанных в болото, ни до немцев, ни до войны вообще – они просто делали свою работу, перемалывая крошечными шестеренками время. Время дня, ночи, войны, чьей-то любви, жизни – и смерти…

– А у нас в деревне, когда кабанчика кололи, – увлеченно нашептывал Миронову Дукин, помогая себе красноречивыми жестами, – то кровь обязательно собирали и потом кровяную колбасу делали. Ну, печенку и легкое тоже сразу в дело пускали – с лучком да со шкварками нажарят и прямо на сковородке скворчащее это дело на стол. Самогоночки по стаканчику – это уж само собой! А сало я, бывало, сначала срежу – с прослоечками обязательно! – а потом солю. Чесночок туда, перчик, соль крупную, лист лавровый и самое главное – тмина побольше! Это ж не сало получалось, а песня! А запах какой – чуть не на всю деревню! А часть я коптил…

– Дукин, если ты сейчас же не заткнешься, – зло зашипел потерявший терпение Прохоров, – мы тебя сами прирежем, чуток обжарим и сожрем! Сколько можно про жратву болтать?! Вон лучше мха пожуй, свиноед хренов!

– Виноват, товарищ лейтенант, – сконфуженно зашептал здоровяк и тут же обиженно объявил: – Я уже и так, можно сказать, вторую кочку объедаю. Есть-то охота – ну прям сил никаких моих нет. Я уже и воды насадился под самое горло – не, не помогает, все равно все мысли про хлебушек!

– Тихо! – привстал лейтенант и завертел головой, прислушиваясь и вскидывая автомат. – Кажись, плеснуло…

Секундой позже из темноты раздался приглушенный голос Яровца:

– Мужики, я это, Яровец! Вы там сдуру-то не пальните!

Сержант вышел из-за кустов и тут же устало рухнул на пригорок рядом с Прохоровым.

– Ох, мужики, дух вон! – Яровец зачерпнул ладонью болотной воды и сполоснул потемневшее от усталости, осунувшееся лицо.

– Ты, сержант, дыши, но и про дело не забывай, – нетерпеливо обратился к бойцу Прохоров. – Мы тут уже на… это самое сошли, можно сказать! Рассказывай, что ты там высмотрел!

– Да уж высмотрел, товарищ лейтенант, – довольно улыбнулся разведчик. – Короче, шанс у нас есть, командир! Фрицы заслоны, конечно, на ночь оставили, но пройти можно. Но самое интересное – другое: там, как раз где мимо болота нашего дорога проходит – ну, что к деревням ведет, о которых мы толковали, – бронетранспортер стоит. С пулеметом. При нем четверо фрицев – кашу на костерке варили, когда я их высмотрел. По запаху, кстати, и нашел!

– Про кашу мы потом потолкуем, – сердито оборвал сержанта командир, – ты дело говори!

– Так я и говорю! Бронетранспортер и всего четыре фрица! Взять их в ножи по-тихому и на ихней железяке рвануть отсюда! Можно пару верст с ветерком проехать, а потом к лесу повернуть. Пока они глазки свои поросячьи со сна продерут, мы уже тю-тю – ищи нас потом в лесу!

– Лейтенант, а ведь он дело говорит, – сдержанно кивнул Ахатов. – Что мы, четверых гансов не прищучим, что ли? Я – за!

– Заманчиво, конечно, – задумчиво пожевал губами Прохоров, ритмично постукивая пальцами по кожуху автомата, – очень заманчиво! А вдруг засада? И они специально нам этот бронетранспортер подсовывают – мол, добро пожаловать, дорогие вы наши простачки русские! Мы сунемся, а нас…

– Волков бояться – в лес не ходить, товарищ лейтенант! – глаза Ганевича азартно блеснули в полумраке. – Если выгорит, то вы только прикиньте, как красиво все получится! Я тоже – за!

– Красиво, говоришь? – Прохоров, принимая решение, согласно кивнул: – Хорошо, собирайтесь! Вот только с рыжим нашим что делать? Вдруг ему в голову ударит что, и он шумнет на самом подходе? Вроде и резать жалко – какой-никакой, а «язык», но и рисковать группой я не хочу и не буду.

– Не вякнет наш рыженький, – уверенно пообещал Дукин и покровительственно хлопнул немца по плечу: – Мы, как из болота начнем выходить, ему добрую русскую портянку в пасть запихаем и ручонки хорошенько свяжем – за него, командир, можешь не опасаться.

– Хорошо, решено! Тогда, товарищи бойцы, пять минут на сборы и выступаем, как говорится, помолясь…

По болоту шли цепочкой, след в след, стараясь не плеснуть водой, не хрустнуть подвернувшейся под сапог валежиной и вообще не производить никакого шума. Яровец уверенно двигался впереди, на всякий случай прощупывая подозрительные места тонкой жердью. Часа через полтора сержант неожиданно остановился и приподнял руку, подавая сигнал. Разведчики послушно остановились и замерли, прислушиваясь. Миронов вместе со всеми напряженно всматривался в темноту и пытался уловить голоса или другие звуки, но вместо обрывков чужой речи вдруг явственно уловил слабый запах дыма – похоже, действительно, сержант привел группу точно на то место, где немцы оставили заслон.

Яровец отправился еще раз убедиться, что ошибки нет, – вернулся через минут пятнадцать и почти беззвучным шепотом доложил Прохорову, что все в порядке: фрицы сидят у небольшого костерка, прикрытого со стороны болота плащ-палаткой, и бронетранспортер тоже на месте.

Сержанта Прохоров оставил охранять «языка», остальные вслед за лейтенантом двинулись на выход из болота, откуда тянуло запахом костра…

Миронов бесшумно опустился на землю по знаку Прохорова и пополз, мысленно раз за разом повторяя: «Только тихо, тихо, Леша – чтоб как Яровец учил!» Перед выступлением лейтенант негромко спросил у Алексея, имея в виду, конечно же, предстоящую стычку с немцами: «Сможешь?» На что Миронов уверенно и твердо ответил: «Смогу!» Вопреки прежним опасениям, сейчас Миронов не испытывал ни малейшей неуверенности в своих силах и ничуть не сомневался, что не подведет товарищей и рука его в нужный момент не дрогнет.

Бронетранспортер действительно оказался на месте – как и немцы, о чем-то оживленно разговаривавшие у небольшого костерка. Прохоров знаками распределил немцев между разведчиками и каждый, как змея к намеченной жертве, пополз к «своему» фрицу.

Лейтенант чуть слышно цокнул языком, и разведчики, словно подброшенные невидимым трамплином, разом рванулись к освещенным отблесками огня немцам.

Миронов в один прыжок оказался за спиной «своего» немца, левой рукой ухватился за край каски, изо всех сил рванул голову врага назад и сбоку ударил ножом точно в обнажившуюся шею. Немец судорожно дернулся, выгибаясь и скользя ногами по палой листве, и тут же обмяк. Алексей для уверенности ударил еще раз – в грудь слева, где примерно должно было быть сердце, и оттолкнул труп от себя. Только сейчас он смог перевести дыхание и, унимая отчаянно бухающее сердце, осмотреться – что и как с остальными фрицами. С остальными тоже было покончено – каждый сработал на совесть, и ни один немец ни вскрикнуть, ни тем более выстрелить так и не сумел!

«Чистенько все сделал, дядя Леша, молодец! – Миронов мысленно похвалил себя, бросил короткий взгляд на труп, сморщился и длинно сплюнул. – Как же все-таки легко нож в тело входит. Простая деревяшка – и та много крепче. Прав был лейтенант – прирезать человека очень даже просто! Хотя сто раз тебе уже сказано, не люди они – псы. Крысы фашистские. Даже воняет от них не по-людски: смесью пота, одеколона и еще какой-то дряни. А, точно – мужики говорили, что это у них мазь от вшей такая вонючая…»

– А, что я говорил?! – бесцеремонно подталкивая в спину испуганно посматривавшего на убитых немцев унтера, из темноты появился сержант. – Вот вам котелок с кашей, а вот и такси – правда, без шашечек!

– Так, дорогие мои, не время шутки шутить, – грубовато оборвал светившегося от удовольствия Яровца Прохоров. – Надо быстренько эту дуру как-то завести! Ну, кто смелый?

– Давай-ка, командир, я попробую! – Ганевич оперся ногой о резиновую нашлепку гусеницы и уверенно перемахнул через борт внутрь десантного отсека, откуда и перебрался на водительское место.

– А сумеешь? – забираясь в бронетранспортер, спросил Прохоров.

– Да что тут уметь, – пренебрежительно фыркнул разведчик, при свете фонаря оглядывая приборы и рычаги управления. – Те же педали, тот же рычаг переключения передач, тот же руль – это же не паровоз, в конце концов.

– Да уж, руль у него, конечно… – рассматривая рулевое колесо, непривычно наклоненное в сторону водителя и вниз, неопределенно повертел в воздухе пальцами лейтенант. – Одно слово – немцы!

– Включаем электропитание, жмем кнопку стартера… – Двигатель прошелестел стартером, фыркнул и мерно зарокотал всеми цилиндрами. – Во, приходи, кума, любоваться! Так что, товарищ лейтенант, рискнем? Едем или глушить эту дуру?

– Грузитесь все в кузов! – высовываясь из машины, распорядился Прохоров. – И давайте побыстрее – сейчас немцы прочухаются и устроят нам веселую жизнь! Слишком уж нам везет, а хорошим это никогда не кончается!

Разведчики забрались в десантный отсек, и бронемашина, взревев мощным мотором, рывком двинулась с места, развернулась и устремилась вперед.

Глава 19. Октябрь 1943 года. Путь домой

– Товарищ лейтенант, поешьте! – в командирско-водительский отсек протянулась рука Ахатова с ломтем хлеба и котелком, из которого тянуло одуряющим ароматом каши с мясом.

– Это мы завсегда со всем нашим удовольствием, – принимая котелок, довольно кивнул Прохоров и, стараясь перекрыть рев двигателя, спросил: – Рыжему там тоже что-нибудь дайте, а то еще помрет с голоду, болезный! А нам без «языка» возвращаться никак нельзя!

– Уже! – прокричал в ответ Ахатов. – Мы же не фашисты какие – он, гад, уже полкотелка каши умял и еще посматривает! Мы тут в ящиках еще консервы и хлеб нашли – так что живем!

– Да авось поживем еще чуток, – невнятно проворчал Прохоров, принимаясь за кашу, и, поймав на себе откровенно завистливый взгляд Ганевича, пообещал: – Сейчас маленько перекушу, и местами поменяемся – я за руль сяду! Сам же говорил, что не паровоз! Смогу, не бойся! Вот только бы язык не откусить – трясет здесь хуже, чем в телеге… Слушай, и как ты дорогу видеть умудряешься?! Через эти чертовы щели смотровые не видно же ничего!

– Да, видимость хреновая, но нам ведь не век на нем и ездить!

Бронетранспортер, носивший у немцев красивое, но малопонятное название «Sd.Kfz.251», оказался машиной не только вместительной, но и довольно ходкой – на грунтовке развивал скорость около пятидесяти километров в час, что разведчиков очень даже устраивало. Расклад был прост: чем ближе им удалось бы пробиться к настоящему лесу, присмотренному на карте командиром, тем больше появлялось шансов успешно добраться до линии фронта и перейти к своим.

– Товарищ лейтенант, по-моему, пост впереди, – встревоженно сообщил Ганевич, вновь усевшийся за руль после короткого перерыва на уничтожение остатков трофейной каши. – Прохоров вел машину слишком уж резво и неровно, что вызвало дружные нарекания разведчиков, выразившиеся в единодушном крике: мол, не дрова везешь, командир! – Шлагбаум, мотоцикл… Бляхи вроде светятся – наверное, фельджандармы!

– Вижу! Что-то они забегали – не нравится мне все это, – озабоченно ответил Прохоров и решительно скомандовал: – Жми на газ и не останавливайся – дави гадов! Вряд ли это именно по нашу душу, но наверняка тревогу у них уже объявили – так что времени у нас, считай, вообще не осталось!

Ганевич до упора выжал педаль газа, и бронетранспортер с ужасающим ревом полетел прямо на слабо освещенный приглушенными фарами шлагбаум, рядом с которым стоял мотоцикл с коляской, в которой рыльцем в небо торчал пулемет. Сквозь рев мотора и шум движения разведчики не слышали встревоженных криков немцев – лишь пара автоматных очередей раздалась со стороны поста и по броне отчетливо застучали пули. В следующую секунду бронемашину крепко тряхнуло – стальная коробка с маху ударила в явно жидковатый против нее мотоцикл, краем кузова снесла полосатую балку шлагбаума и помчалась дальше.

Того, что случилось несколькими мгновениями спустя, разведчики предвидеть попросту не могли – словно сама судьба услышала слова Прохорова о подозрительно затянувшемся везении и решила в момент прикрыть лавочку с приятными сюрпризами и открыть крышку сундука с гадостями.

Неподалеку от поста фельджандармерии оказалась позиция зенитчиков, которые сориентировались на удивление быстро и открыли огонь по бронетранспортеру. Одно нажатие педали – и из ствола зенитной пушки «Flak-30/38» роем вырвались двадцатимиллиметровые пули-снаряды и понеслись вдогонку бронемашине. Легкую восьмимиллиметровую броню, прикрывавшую корму бронетранспортера, такие пули прошивают почти с такой же легкостью, как и лист обычного картона. Разведчиков спасло, пожалуй, только одно: не так-то и просто в спешке положить все пули точно в цель, если цель движется, дергается и виляет на хорошей скорости. А уж на газ Ганевич, подстегиваемый азартом, страхом и криками Прохорова, жал от всей души, поскольку прекрасно понимал: если уж зенитчик не промахнется и всадит им в спину хорошую очередь, то нажимать на педали и удирать будет просто некому…

Когда бронемашина протаранила мотоцикл жандармов и раздались первые выстрелы немецкой зенитки, Яровец сориентировался быстрее всех: бросился к пулемету, установленному над командирско-водительским отсеком, сдернул «MG-42» с турели и метнулся к заднему борту, передернул затвор и нажал на спусковой крючок – пулемет, за высокую скорострельность прозванный красноармейцами «швейной машинкой», послушно выдал длинную очередь. Сержант наугад бил в темноту, стараясь нащупать вражескую зенитку, – бил, пока не закончилась лента с патронами. Попал ли хотя бы разок, Яровец точно сказать, естественно, не мог, но для беглецов было вполне достаточно хотя бы немного помешать зенитчикам, заставить их нервничать и больше думать о своей безопасности, чем о расстреле уходившего от них бронетранспортера.

– Кажется, пока ушли. – Прохоров мельком глянул в сторону десантного отсека и крикнул: – Эй, славяне, все целы?!

– Почти. – Над плечом лейтенанта навис Ахатов и пояснил: – Дукина зацепило! Но жить будет. Командир, надо нам как-то из этой коробки выбираться. Мы же в ней как в крысоловке. А еще раз такого везения не будет – сейчас у фрицев такой шум-гам поднимется, что мало нам не покажется!

– Дело говоришь, сержант! Сейчас вправо уйдем, еще с километр проедем и бросим эту братскую могилу – дальше пехом попрем!

Когда Юсуф говорил о том, что почти все целы, он не очень и покривил душой: Дукин действительно был ранен в плечо осколком. Возможно, осколок был небольшой частицей броневого листа, который прошила пуля, выпущенная из немецкой зенитки. Рану, выглядевшую устрашающе, но не очень опасную, Дукин кое-как замотал бинтом из индивидуального пакета, и выглядел разведчик почти как обычно – только легкая бледность и временами пробегавшая по лицу гримаса говорили о том, что и здоровякам знакомо чувство боли. Гораздо меньше повезло пленнику: рыжий унтер-офицер был убит наповал. Вероятно, судьба на этот раз решила показать, что она обладает не только способностью выбрасывать на стол порой самую неожиданную карту, но и своеобразным чувством юмора. И заключался этот юмор в том, что немецкая пуля-снаряд практически не тронула русских разведчиков, а «своего» отправила в столь превозносимую истинными арийцами Валгаллу – уютное местечко на небесах, куда, согласно древним легендам, попадают души воинов, павших в бою…

– Все, Ганевич, туши керогаз! – распорядился Прохоров, и разведчик послушно нажал на тормоз и выключил двигатель, добросовестно тянувший массивную бронемашину по какой-то заброшенной грунтовке, которая, как считал командир, вела как раз к тому настоящему лесу, который и должен был помочь группе оторваться от немцев и раствориться на его желто-серых просторах. – Все вон из машины! Ничего не оставляем, но и лишнего ничего не берем – только оружие, патроны и продукты. Яровец, не забудь затвор из пулемета вытащить – потом выбросишь где-нибудь!

Разведчики выбрались из бронетранспортера – лишь Яровец все еще продолжал какую-то непонятную возню в железном нутре.

– Сержант, долго еще тебя ждать? Что ты там колдуешь? – недовольно поинтересовался Прохоров, озабоченно поглядывая на часы. – Время, дорогие мои, время!

Яровец приладил под деревянной лавкой, тянувшейся вдоль борта, гранату и прикрепил к кольцу растяжку, второй конец которой привязал к ноге убитого унтера. Замаскировал обрывком тряпки и, беззлобно ухмыляясь, легонько хлопнул ладонью по спине трупа:

– Прости, рыжий, но мы тут ни при чем! Передавай фрицам привет от сержанта Яровца…

Разведчик спрыгнул с борта и во всеуслышание объявил:

– Я готов, товарищ лейтенант! Чего ждем? Тикать поскорее надо отсюда!

– Ты посмотри, куда нас этот герой завез, – тыкая пальцем в какую-то табличку, болтавшуюся на обрывке колючей проволоки, сказал Прохоров. – Так что сильно-то не резвись!

Яровец подошел поближе и сначала увидел нарисованный на табличке череп с костями, а потом уже прочел: «Achtung! Minen!» Любому красноармейцу – даже не знающему почти ни одного немецкого слова! – эта надпись была хорошо известна.

– Я что, нарочно, что ли, на минное поле заехал? – мрачно огрызнулся Ганевич и опасливо покосился на грозную надпись. – Вы, товарищ лейтенант, между прочим, и сами убедились, что в смотровые щели там ни черта не видно было!

– Поле правее, а здесь как раз его граница, – уверенно заявил Ахатов и предложил: – Командир, давай, я первым пойду! Я точно говорю, что до мин мы не доехали – иначе сейчас на этой проволоке не табличка болталась бы, а кишки наши.

– Хорошо, убедил, – кивнул Прохоров и скомандовал: – Тогда дуй вперед! Но не спеши и под ноги поглядывай! Группа, за мной! Точнее, след в след за товарищем сапером Ахатовым, который сейчас нас приведет к опушке волшебного леса. Мы ему, конечно же, верим, но метров на пятнадцать вперед отпустим…

До лесной чащи разведчики добрались благополучно. И, пожалуй, лишь вступив под настоящие деревья с частично сохранившейся листвой, Алексей Миронов впервые за последние несколько дней испытал облегчение и почувствовал, как в душе зарождается некое подобие уверенности, что они смогут-таки уйти от преследующих группу немцев и дойти до своих. Лес спрячет, согреет, прикроет от пули и спасет…

Когда разведчики уже углубились в лес, в отдалении приглушенно грянул взрыв. Яровец придержал шаг, прислушался и довольно сообщил:

– А вот, похоже, и мой сюрприз сработал! Рыжий передал прощальный привет фрицам от героических советских разведчиков. А все-таки немцы не дураки – быстро до бронетранспортера добрались!

– Ты, сержант, давай-ка, шире шаг! – беззлобно приказал Прохоров. – Это, кстати, всех касается! А то фрицы и до нас доберутся, не дай бог. Группа, бегом марш!

…Прохоров, в отличие от Миронова, смотрел на сложившуюся ситуацию без излишнего оптимизма. Лейтенант прекрасно понимал, что лес, конечно, существенно прибавляет разведчикам шансов уцелеть, но отнюдь не дает никаких гарантий. Что-что, а поисковая служба у немцев налажена хорошо, и если уж они обнаружили на своей территории вражескую диверсионно-разведывательную группу, то будут гнать ее планомерно, грамотно и целеустремленно до тех пор, пока не возьмут в плен или не уничтожат. Как хорошо обученный пес, фрицы будут идти по следу и не успокоятся, пока не вцепятся жертве в глотку. Ни плен, ни гибель разведчиков, естественно, не устраивали, поэтому Прохоров рассматривал только один возможный вариант: как можно скорее добраться до линии фронта и перейти к своим – по возможности без потерь и лишнего шума.

Шагом, бегом, короткими перебежками, снова быстрым шагом – и так без конца! Миронов, уже едва переставлявший натруженные, казавшиеся чужими ноги, мечтал только об одном – упасть навзничь и лежать долго-долго! Или хотя бы до того момента, когда сердце перестанет судорожно трепыхаться, дыхание снова станет спокойным и ровным, а глаза снова увидят нормальные осенние краски, а не плавающую муть желтовато-серого тумана. Просто лежать, дышать, смотреть на небо и ни о чем не думать, потому что мысль в гудевшей голове трепыхалась, собственно, только одна: «Не могу больше! Чем так, пусть уж лучше убьют поскорее к чертовой матери! Все равно не сегодня, так завтра свою пулю обязательно поймаешь! Так пусть уж прямо сейчас, чтоб уже раз и навсегда отмучиться…»

– Группа, привал! – севшим и хриплым от усталости голосом скомандовал Прохоров и первым упал на усыпанную палой листвой землю. Прислушался, пытаясь уловить хоть что-нибудь похожее на отзвуки канонады на передовой, но ничего не услышал и жадно припал к горлышку фляги с водой. Сделал пару глотков, прополоскал рот и, не глядя на подчиненных, сказал: – Вот что, дорогие мои… Линия фронта, по моим прикидкам, где-то совсем рядом. Если мы сегодня же ночью не уйдем, то уже завтра от группы останутся даже не рожки да ножки, а вообще ни хрена! И так уже только удивляться остается, почему фрицы нас до сих пор не прищучили – наверное, удовольствие растягивают, уверены, что никуда мы не денемся! Наверняка и по всей округе депеша разослана, чтоб ухо востро держали. И сколько мы так сможем пробегать? Раз ушли, два – третьего-пятого точно не будет! С боем прорываться – оно, конечно, можно, но многие ли уцелеют? Ответ, думаю, очевиден… Поэтому действовать будем так: выдвигаемся к самым немецким позициям, присматриваем местечко половчее и с наступлением темноты пробуем уйти к своим. Хорошо бы, конечно, «языка» с собой прихватить, но это уже будем смотреть по обстоятельствам. Расклад ясен? Вопросы, предложения есть?

– Да какие вопросы, товарищ лейтенант, – вяло отмахнулся Ганевич и попытался улыбнуться. – И так понятно, что надо через линию фронта перебираться, иначе фрицы нас собакам скормят! Всего делов-то: через эшелонированную оборону немцев прошмыгнуть и через нейтралку перепрыгнуть… Связаться бы с нашими и предупредить, что именно здесь переходить будем, а то как бы нас свои же на нейтралке и не накрыли – как вы говорите, могут ни ножек, ни рожек не оставить.

– А это уж как повезет, – неопределенно хмыкнул Прохоров и бросил многозначительный взгляд на Дукина: – Связи у нас нет: как вы все прекрасно помните, рацию пришлось выбросить, еще когда мы по болоту таскались.

– Командир, да разве ж я нарочно? – виновато пожал здоровым плечом разведчик. – Одна батарея все равно ведь уже сдохла, а вторая…

– А вторую ты в болотной водичке искупал! Да ладно, черт с ней – вернемся, спишем в «безвозвратные потери по причине прихождения в полную негодность к эксплуатации из-за попадания осколка». Не тягать же с собой мертвую рацию – для нас сейчас любая мелочь двумя пудами кажется. Ну что, передохнули? Курево осталось у кого? Жрать все равно, считай, уже нечего, так давайте хоть подымим чуток – только аккуратненько, дым в рукав выпускаем…

Последующие события этих дня, вечера и ночи смешались в памяти Миронова в одну смутную круговерть обрывочных воспоминаний и картинок – наверное, примерно так же видится прожитое запойному пьянице, путающему день с ночью, а явь с кошмарными сновидениями. Только вот Алексей плавал в некоем пограничном состоянии не после выпитой водки, а из-за страшной усталости.

Чуть позже Алексей добросовестно попытался восстановить более или менее подробную хронологию событий, но так и не смог.

Сначала группа, словно стая гонимых охотниками волков, долго бежала и шагала по лесным чащобам, потом они наблюдали за позициями немцев – Прохоров все выискивал местечко на стыке подразделений, где обычно просочиться проще. Потом долго совещались, стоит ли рисковать и пытаться брать «языка» – вместо потерянного рыжего унтер-офицера. Решили рискнуть-таки и попробовать утащить с собой пулеметчика, несшего службу на участке, назначенном лейтенантом для перехода.

Когда сгустились сумерки и на землю опустилась ночь, кажется, пошел дождь – что разведчиками было единодушно воспринято как добрый знак. Правда, как выяснилось чуть позже, дождь красноармейцев попросту обманул… Разведчики долго ползли, вспоминал Миронов, потом довольно удачно убрали одного из дозорных фрицев и скрутили отчаянно барахтавшегося пулеметчика, а потом началось! Видимо, кто-то из немцев не спал на посту, нес службу как подобает… Тревога, стрельба, вспышки осветительных ракет! Нейтральная полоса и взрывы мин, которыми начали забрасывать ничейную территорию всполошившиеся немцы. И, наконец, самое скверное: по нейтралке начали лупить и с русской стороны… Как группе вообще удалось уцелеть – это так и осталось загадкой, которую Прохоров, не мудрствуя лукаво, разрешил одной фразой: «Просто повезло нам, дорогие мои!» Правда, повезло не всем: Ахатову прострелили ногу, Ганевич получил осколочное ранение в грудь, а сам Миронов отделался еще одной легкой контузией.

Последнее, что запомнил Алексей, было чувство невероятного счастья и облегчения, которые он испытал в те мгновения, когда перевалился через бруствер нашего окопа и обессиленно упал на дно траншеи. В голове стучало по-детски радостное: «Жив! Все, мы дома! Дома, среди своих…» А потом наступила тьма – Миронов, хлебнув на радостях водки из чьей-то фляжки, привалился к стенке окопа и уснул. Уснул, и на лице его уже не отражалось ничего, кроме бесконечной, воистину мертвой усталости.

Глава 20. Апрель 1944 года. 2-й Белорусский фронт

Есть на войне такое понятие, как «бои местного значения», по сути, являющиеся одной из составных частей «большой войны».

Ставка во главе с Верховным Главнокомандующим разрабатывает стратегические операции, маршалы и генералы командуют фронтами, армиями, корпусами и дивизиями. Полковники, майоры и капитаны делают свое дело, выполняя приказы командования. Огромный механизм, работающий на Победу, действует, вращая громадными валами, шатунами и колесами. Но практически в любом механизме есть не только могучие колеса и главные детали – ни одна машина не сможет исправно работать без крохотных гаечек-винтиков и без смазки. Вот именно таким-то почти незаметным винтиком и является простой солдат, на плечи которого и ложится основная тяжесть войны. А кровь миллионов рядовых красноармейцев и младших командиров как раз и становится некоей смазкой для всего механизма, предназначенного для уничтожения врага и для достижения окончательной победы. И смазки невероятно прожорливый механизм войны требует много…

На «большой войне» закончилась зимняя кампания 1943-1944 годов. Красная армия провела масштабное наступление на Правобережной Украине, включавшее несколько фронтовых операций – Корсунь-Шевченковскую, Кировоградскую, Житомирско-Бердичевскую, Луцко-Ровненскую, Одесскую и другие.

За четыре месяца наступательных боев были разбиты группа армий «Юг» под командованием генерал-фельдмаршала Манштейна и группа армий «А» генерал-фельдмаршала Клейста. Советские войска освободили Правобережную Украину, западные области и вышли на государственную границу на юге.

В результате наступления фронт был отодвинут от изначальных позиций конца декабря 1943 года на глубину 250-450 км.

Одновременно с освобождением Правобережной Украины началась Ленинградско-Новгородская операция, одной из основных целей которой было снятие блокады Ленинграда. Советские войска нанесли поражение группе армий «Север», почти полностью освободили территории Ленинградской, Новгородской областей, большую часть Калининской области и вступили на территорию Эстонии. Блокада Ленинграда, длившаяся почти девятьсот дней, была окончательно снята.

В апреле – мае Красная армия освободила Крым, и Черноморский флот возвратил себе свою главную базу – Севастополь…

На «маленькой войне» события этих месяцев, естественно, были помельче, и слова вроде «судьба страны, фронта, наступления» казались там не очень-то уместными и чересчур напыщенными, более подходящими для газетной передовицы. Хотя как раз судьбы даже не одного, а двух фронтов коснулись Алексея Миронова впрямую – в ноябре сорок третьего Северо-Западный фронт был расформирован, а стрелковый полк, в котором Лешка имел честь служить во взводе пешей разведки, после отдыха и переформировки был направлен на 2-й Белорусский, так называемого первого формирования. Правда, уже в начале апреля сорок четвертого фронт вновь был переформирован, получив наименование «Второго Белорусского второго формирования». Но рядового Миронова все эти сложности касались мало – большая стратегия во все времена оставалась делом маршалов и генералов. Для простого же красноармейца все было гораздо проще: бои, передышки, возможно, госпиталь – и снова в бой. Если совсем коротко, то получится примерно так: обычная фронтовая жизнь, пахота.

За несколько месяцев в жизни Миронова случилось несколько событий – как относительно радостных, так и печальных. Радостью для всех разведчиков стал приход весны. Зимой, несмотря на белые маскхалаты, разведка оставляет следы – что, конечно же, не есть хорошо и значительно увеличивает риск. Как ни банально это звучит, но студеной зимой воевать солдату труднее.

За восемь месяцев на фронте Алексею пришлось испытать и повидать многое – немало было и такого, что обычному нормальному человеку и видеть-то не стоило бы. Бои, передышки, желанный отдых в госпитале – все уже было Миронову знакомо. А после добрых двух десятков разведвыходов в тылы немцев Лешка также хорошо знал и что такое настоящий риск, и что значит смертельная опасность, и как тяжело воспринимается гибель товарищей, и многое другое.

О том, что все это время Миронов не отсиживался где-нибудь в глубоком тылу, более чем красноречиво свидетельствовали скромно мерцавший темно-красной эмалью орден Красной Звезды на гимнастерке и очень уважаемая фронтовиками медаль «За отвагу». Над орденом краснели три нашивки за легкие ранения – что человеку понимающему тоже о многом говорило. Несмотря на несколько легкомысленное название, «легкое» ранение предполагало самую настоящую кровь, пролитую на поле боя, нешуточную боль и пребывание в госпитале, где и выписывалась справка о ранении. Нет справки – нет и ранения, и за неподтвержденную ленточку на груди можно было в лучшем случае получить по морде, а в худшем – загреметь под трибунал.

Внешне Алексей почти не изменился – разве что чуть раздался в плечах, возмужал и стал заметно увереннее в себе, что автоматически отразилось и на походке, и на манере держаться. Пожалуй, большая часть изменений коснулась лица и взгляда: между бровей и в уголках рта появились заметные морщинки, а взгляд стал более тяжелым, цепким и по-мужски несуетливым.

Если уж зашел разговор о вещах, традиционно считающихся мужскими, то и с табаком, и с водкой у Миронова сложились отношения скорее сдержанные, чем откровенно дружеские. С той же областью человеческих отношений, о которой любили посудачить в своем кругу мужики – то беззастенчиво хвастаясь, а то и откровенно привирая – Алексей был тоже знаком, но вспоминать, а уж тем более рассказывать о ней не любил.

Грехопадение свершилось во время очередного пребывания Миронова в госпитале – с помощью вполне себе симпатичной и чистенькой медсестрички, чисто по-бабьи пожалевшей молодого солдатика. Воспоминания о суетливой возне в какой-то подсобке лишь портили настроение – Лешка слишком уж хорошо запомнил чувство неловкости, стыда и разочарования: «И вот об этом взахлеб болтают мужики? Об этом пишут поэты и писатели?! Да какая же это любовь – это как раз и есть самое… Нет, любовь – это должно быть что-то другое! Это как… Как хороший и светлый майский день…»

И, пожалуй, главным событием в военной жизни Миронова стало совершенно неожиданное повышение в звании сразу на несколько ступеней – из рядового Лешка в один день превратился в лейтенанта. Произошло это по воле командира дивизии, волей случая обнаружившего, что в одном из полков воюет выпускник военно-пехотного училища – в рядовых ходит! Дальше все покатилось согласно субординации: от комдива к комполка и далее к командиру батальона. Комбат, получивший небольшой нагоняй, тут же затребовал личное дело красноармейца Миронова, внимательно просмотрел и вызвал к себе Алексея. Без излишнего политеса комбат хорошенько обматерил бойца и заявил примерно следующее: «Ты что же, паршивец такой, саботажем, понимаешь, занимаешься? У тебя за плечами пехотное училище, ты, можно сказать, готовый лейтенант, а болтаешься в рядовых? Тебя Родина для этого учила? Почему я должен головомойку из-за тебя получать, а?! Сегодня же представление напишу и примешь взвод Прохорова! Опыта и знаний у тебя хватит – хоть сегодня на роту ставь. И попробуй мне хоть слово поперек промяукать – под трибунал пойдешь!»

Миронов не стал напоминать комбату о том, что о его курсантском прошлом прекрасно знали и командиры, и замполит – просто их, вероятно, отпугивала запись о пребывании Алексея в штрафной роте, и с рядовым Мироновым, по мнению командования, было гораздо меньше хлопот, чем с лейтенантом. Гораздо больше, чем разнос, устроенный комбатом, Лешку огорчало то, что назначить его хотят на место Прохорова.

Лейтенант Прохоров погиб как раз в то время, когда Миронов в очередной раз валялся в госпитале. Вместе с командиром погибли и могучий добряк Дукин, и еще трое из группы. Ганевичу повезло чуть больше – списали по ранению в нестроевые. Из прежнего состава уцелели лишь Ахатов и Яровец. Яровец-то и рассказал вернувшемуся из госпиталя Алексею обстоятельства гибели ребят. Произошла штука довольно редкая: наша разведгруппа на нейтралке нос к носу столкнулась с разведкой немцев. Резались отчаянно и страшно – практически молча. Две стаи матерых, битых волков схлестнулись в смертельном поединке. Немцев положили всех, хотя их и было примерно вдвое больше. Из разведгруппы Прохорова вернулись только трое…

– Ты руку держи свободнее, а когда бросаешь, то линия руки должна указывать точно в цель! – подсказывал Ахатов, наблюдая за тем, как Алексей без особого успеха пытается ножом поразить мелом нарисованный на столбе круг-мишень. – Ты представь себе, что ты боевой лук – в момент броска и рука, и глаза, и все тело должны мысленно лететь точно в назначенную точку! Ты – лук, а нож – твоя стрела. Или пуля – если тебе так проще. И вся сила броска создается в последний миг, когда ты пальцы разжимаешь и отпускаешь клинок! Р-раз – и пуля в десяточке! Понимаешь?

– Ну, вроде того, – без особой уверенности пробормотал Алексей и, пытаясь точно следовать наставлениям Юсуфа, еще раз с силой метнул нож – клинок глубоко вонзился точно в центр круга. – Во, я даю! Товарищ Ахатов, по-моему, в вас дремлет замечательный тренер!

– Почему дремлет? Нормально живет, – пожал плечами боец и не без лукавства прищурился: – Просто я с ножом еще в колыбели играл – это когда тебя, лейтенант, еще и на свете-то не было.

– Да, Юсуф, я здесь недавно – тут ты прав, – усмехнулся Миронов и добавил: – Не знаю уж, надо ли было и рождаться – тут у вас, я вижу, война вовсю грохочет. Ни дня покоя! Вон, боец к нам бежит, запарился весь – точно какую-нибудь гадость сообщит! Как ты там рассказывал? «И всаднику, принесшему черную весть, залили в глотку расплавленный свинец!»

– Товарищ лейтенант, вас помощник начштаба вызывает, – выпалил боец. – Сказали, срочно!

– Ясно, свободен! Свинца бы тебе… – задумчиво покивал Миронов и, видя явную растерянность и недоумение посыльного, добавил: – Свободен, я сказал! Кругом марш! Ну что, товарищ Ахатов, пошел добрый молодец к воеводе – авось дадут какую-нибудь службишку…

Второй помощник начальника штаба по разведке Вартанян был в полку человеком новым, являлся ныне непосредственным командиром Миронова и мужиком вроде был неплохим, но у Алексея почему-то не вызывал ни малейшей симпатии. Так бывает – казалось бы, нет никаких серьезных причин для неприязни, но не нравится человек с первого же взгляда, и все!

– Товарищ капитан, лейтенант Миронов по вашему приказанию прибыл!

– Вижу, что прибыл, – суховато кивнул пэ-эн-ша-два и указал рукой на табурет: – Проходи, Миронов, садись! Как во взводе?

– Порядок во взводе, товарищ капитан, – слегка насторожился Алексей, мысленно прикидывая, уж не донесли ли добрые люди о каких-либо проделках его разведчиков – ребята вполне могли иногда и в чужой погреб залезть, и много еще чего выкинуть, – все согласно и в пределах устава, так сказать.

– Порядок – это хорошо, – рассеянно сказал Вартанян и, расстилая на столе карту, жестом пригласил подсаживаться поближе. – Смотри, лейтенант, вот излучина реки Проня, а вот здесь мы! Немцы спешно возводят новые укрепления вот по этой примерно линии… Есть для твоих ребят задание.

– Свежий «язык» срочно нужен? – понятливо кивнул Миронов, вглядываясь в легко узнаваемый рисунок местности и разбирая условные значки, щедро разбросанные на карте.

– Это, конечно, неплохо бы, но основная задача будет на этот раз другой. По данным разведки, на строительстве укрепрайона должен появиться некто Рихард Майер – серьезный чин из самого Берлина! Генерал-майор инженерной службы будет инспектировать саперные части и, соответственно, проверять, как идет возведение дотов, заграждений и прочих оборонительных сооружений.

– Так от нас-то что требуется? – недоуменно посмотрел на капитана Алексей. – К нему ведь и на версту никого не подпустят – такие голуби в силок раз в сто лет попадают, а то и реже!

– А вам и не придется к нему подбираться, – отрицательно помотал головой Вартанян. – С вами пойдет снайпер – он-то и пристрелит генерала. Если уж быть совсем точным, то это вы пойдете со снайпером! И задача у тебя, лейтенант, будет проста: помочь снайперу подойти к немецким позициям на расстояние прицельного выстрела, а после ликвидации обеспечить безопасный и быстрый отход.

– Да уж куда проще, – пробормотал Миронов и, заметив тень недовольства, пробежавшую по тщательно выбритому лицу помначштаба, торопливо добавил: – Сделаем все, что сможем, товарищ капитан!

– Вот и славно, лейтенант… Сейчас я вас познакомлю. Вестовой! Давай Елизарову ко мне!

– Так это баба?! – не скрывая недовольства, разочарованно протянул Алексей. – А мужика не было, что ли? Вот как нам с ней в поиск идти, товарищ капитан? Ни под куст присесть, ни…

– Баба она или нет, в ее снайперской книжке не написано, – без тени улыбки перебил разведчика Вартанян, – а записано, что на ее личном счету тридцать семь фрицев. И в цель она попадает с таких дистанций, что бывалые мужики только головами качают. А насчет «бабы», Миронов, я тебе коротенькую историю расскажу… Попробовал к ней один майор подкатиться – в, скажем так, грубоватой форме. На что она дала ему по морде и пообещала, что если он не уберет свои потные ручонки, то завтра же его застрелит немецкий снайпер. За что девушка за глаза тут же получила прозвище «майорша» – на передовой, сам знаешь, как в деревне, ничего от людей не скроешь.

– А майор что? Успокоился, что ли? – недоверчиво хмыкнул Лешка. – Знаю я истории, когда такие вот суки девчонок специально гробить начинали!

– А майор, естественно, не унялся и вскоре погорел на другой – та тоже молчать не стала! И полетел наш сизый голубь в штрафбат – там и аппетит его умерят, и хорошим манерам научат… А вот и наша героиня!

– Разрешите, товарищ капитан? Сержант Елизарова по вашему приказанию прибыла!

– Проходите, сержант, и знакомьтесь – лейтенант Миронов. Он и его ребята будут обеспечивать операцию. Надеюсь, поладите! Ну, вы идите, потолкуйте, а у меня еще дел куча… Миронов, завтра с утра – у меня! К десяти ноль-ноль. Обсудим все окончательно…

На Алексея девушка-сержант произвела несколько двойственное впечатление. Среднего роста, вполне обычного сложения, все положенные женские признаки на месте и очень даже гармонично смотрятся. Лицо миловидное, прическа короткая – и это понятно: ухаживать за косами на передовой очень даже проблематично, да и вши о себе забывать не дают. Минут через пять Миронов понял, что же заставляет его чувствовать рядом с Елизаровой не очень уютно: заметно отчужденное выражение лица девушки и глаза – вроде бы и самые обычные, темно-карие, но была в них не то настороженность, не то строгость, вызывавшая смутные ассоциации со школьным учителем. Или учительницей – Лешка так и не научился разбираться, когда можно профессию называть в женском варианте, а когда нет. Врач, продавец, секретарь, тот же снайпер – поди разберись, кого можно секретаршей обзывать, а кого нельзя!

– Сержант, а вы давно воюете? – чувствуя неловкость от затянувшегося молчания, спросил первое пришедшее на ум Алексей, не глядя на шагавшую рядом снайпершу.

– Почти полтора года.

– А до войны чем занимались?

– До войны училась в архитектурном институте в Ленинграде. Правда, всего один курс – потом война началась. Окончила курсы медсестер, а потом курсы снайперов. С медициной, увы, у нас подружиться так и не получилось.

– Да, нашим медсестрам не позавидуешь, – согласно кивнул Миронов. – Я в госпиталях насмотрелся: за троих мужиков пашут, а некоторых и из-за тумбочки-то не видно. Тяжело, конечно. А если еще и на передовой раненых из-под огня вытаскивать…

– Да не в том дело, что тяжело, – грустная улыбка чуть тронула губы девушки. – Просто я так и не смогла приучить себя не бояться крови. И вообще… Как к этому можно привыкнуть?! Однажды мне пришлось видеть, как наши танкисты после боя траки танковых гусениц чистили – кровь, обломки костей, обрывки обмундирования. Это было очень страшно, и я чуть в обморок не хлопнулась – стыдно было ужасно! А снайперу немного проще: чаще всего ты видишь врага за сотни метров.

– А это очень трудно – стать снайпером?

– Наверное, не очень, – пожала плечами Елизарова. – Труднее стать хорошим снайпером. Здесь ведь очень многое и от человека зависит – слишком нервный и нетерпеливый хорошим стрелком вряд ли сможет стать. В общем, что мы обсуждаем – на войне, наверное, нет легких профессий!

– Простите, сержант, а как вас по имени-отчеству? А то как-то не очень удобно – вроде бы просто беседуем, а… Меня, кстати, Алексеем зовут.

– Мария, – без тени улыбки представилась девушка. – Мария Владимировна.

– Вот и хорошо, а то с безымянным сержантом идти на задание мне как-то не с руки. Мария, а можно вас попросить? Тут такое дело… Из всего, можно сказать, стрелять доводилось, а вот из снайперки – ни разу! Дадите из оптики пальнуть?

Вопрос Миронова прозвучал забавно и несколько по-мальчишечьи – словно он просил приятеля разрешить ему стрельнуть из новой рогатки. Видимо, столь неожиданная просьба лейтенанта развеселила девушку – Елизарова, бросив на Алексея чуть ироничный и оценивающий взгляд, уже по-настоящему улыбнулась и согласно кивнула.

– Хорошо, давайте в восемь – там, где ваши разведчики иногда тренируются…

Глава 21. Апрель 1944 года. Вблизи передовой

Взвод Миронова на этот раз расположился в какой-то чудом уцелевшей старой риге – обширном сарае с громадной неуклюжей печкой. Когда-то колхозники свозили сюда для сушки и обмолота снопы убранного на полях хлеба. Сейчас же здесь мало что напоминало о колхозном прошлом сарая. Со стороны помещение, вероятно, больше всего напоминало постоялый двор далеких времен, когда по дорогам России гоняли своих саврасок разбитные ямщики. Печка для разведчиков оказалась как никогда кстати – было где и погреться в холодные весенние ночи, и обмундирование с портянками посушить. Возможно, по этой же причине ригу не раскатали по бревнышку и немцы – более удобной казармы в непосредственной близости от передовой было найти просто немыслимо.

Алексей шагнул в полумрак сарая и, небрежно козырнув на приветствие дневального, направился в свой командирский закуток, где за импровизированной ширмой, сооруженной из старой плащ-палатки, располагались его нары и маленький стол. Не снимая сапог, завалился на прикрытые солдатским одеялом доски и тут же уснул…

Разведчики отдыхали и с неослабевающим интересом слушали бесконечные байки, которые травил месяца два назад прибывший с очередным пополнением одессит Нечипорук. Судя по всему, сегодня Григорий вмешался в спор ребят по поводу жизни и обычаев настоящих блатных, по которым парень из Одессы-мамы считал себя непревзойденным знатоком и экспертом.

– Ой, да шо вы вообще можете знать за воров? – Гриша презрительно прищурился и снисходительно посмотрел на спорщиков. – Настоящие воры были и есть только в Одессе! Все остальные против них – мелкая шпана, вшивая шелупонь и вообще хамса! Это говорю вам я – Гриша Нечипорук!

– Да уж, про ворюг наш Гриша знает все! – согласно закивали бойцы и, предвкушая концерт, загоготали. – А ты нам лучше расскажи еще разок, за что в штрафбат загремел!

– Ой, как смешно, – скривился Нечипорук и приосанился, – держите меня нежно, а то умру от смеха! Я посмотрел бы, как бы вы на моем месте тогда посмеялись. Ладно, уговорили… Дело было после тяжелого боя – Гриша там в рукопашной лично запорол троих фрицев, между прочим! Ну, выпили с корешами. Решили добавить, и пошел я к одной бабке за самогонкой. Ни боже мой, все по-честному, без гоп-стопа: она нам горилку, мы ей – пару банок тушенки. И шо вы себе думаете за злую судьбу? На обратном пути таки попался я особисту. Сволочь был редкая! Как он орал, топал ногами и брызгал слюнями – это надо рассказывать долго и отдельно. Или вообще кино снимать! Короче, пришлось мне выбирать: или за мародерство отвечать, или за хищение стратегически важного продукта. Да я шо – дебил, чтобы вешать на себя воровство и приличную женщину под цугундер подводить? Особист и кричит, мол, расстреляю такого-сякого, чтоб не позорил славное звание красноармейца! Вы только прочувствуйте всю горечь ситуации – расстрелять живого человека за литр мутной самогонки! Ладно бы еще отдать молодую жизнь за ящик водки – все не так обидно… На что я ему культурно, без мата, и ответил, мол, а какой гешефт поимеет Родина, если вы меня шлепнете? Мне, конечно, будет немножечко обидно, но я таки переживу! А вот фрицы уж до чего рады будут, что товарищ особист за пару пузырей вонючей самогонки расстрелял героя-бойца Красной армии и ослабил фронт – это уже дело, можно сказать, политическое и даже страшное… В общем, ударили мы по рукам, и пошел я в штрафную. Там, конечно, было весело, и народ душевный, но у вас мне, ей-богу, нравится больше!

– Ну да, чего ж тебе не понравится – мы самогонку не пьем, у нас водки – хоть сапоги мой! Опять же харч хороший, плюс трофеи, – засмеялся кто-то из бойцов. – Гриш, а расскажи, как ты в госпитале чуть на врачихе не женился!

– Да уж, вот это было дело, братцы, – мечтательно зажмурился Нечипорук, изображая руками нечто гитарообразное, – такой гладкости и круглости я никогда не встречал – а уж Гриша на свете кое-что повидал, можете даже и не сомневаться! Вот вы знаете, что такое настоящие нежность и трепет?

– Гриша, опять роман тискаешь? – Миронов подошел к разведчику, насмешливо наклонил голову и строго заявил: – Нежность и трепет, товарищ Нечипорук, вы должны испытывать не к каким-то там круглым врачихам, а к своему непосредственному командиру! А посему доставай свой «золинген» и сделай мне на лице красиво. Сам я обязательно всю рожу раскромсаю, а ты – мастер!

– Подлизываетесь, товарищ лейтенант? – деловито поинтересовался боец. – А что Грише за это будет?

– Гришенька, я бы на твоем месте переживал и молил командира, чтобы тебе ничего не было за «то»! Намек понимаешь? Или тебе таки напомнить?

– Да оно мне надо? Я, между прочим, вообще уже иду за бритвой…

В двадцать ноль-ноль Миронов неспешной походкой явился на небольшое, давно заброшенное поле, одним краем упиравшееся в опушку реденького леса, а вдоль другого змеился неглубокий овраг, по дну которого с едва слышным журчанием куда-то торопился слабенький ручеек.

…Когда Гриша закончил работу, Миронов умылся до пояса, подшил свежий подворотничок на гимнастерку и совсем уж было собрался до блеска начистить свои яловые командирские, когда поймал на себе пару заинтересованных и светящихся любопытством взглядов. Взгляды не без легкой насмешливости гадали – мол, куда это наш лейтенант намывается на ночь-то глядя? Алексей представил себя со стороны и мысленно чертыхнулся: «Мужики прикидывают – и куда это наш фраер галстучек нагладил? Тьфу, придурок! Пижон! Засуетился, как пацан… Не на свиданку ж идешь, а по делу, так сказать! А если даже и на свидание, то кому какое дело? Слава богу, давно уже не пионер…» Сапоги остались нечищеными.

Елизарова пришла точно в восемь, что Миронову очень понравилось: война, между прочим, идет, и всякие девичьи штучки вроде обязательного опоздания на свидание здесь явно неуместны. Хотя, вновь мысленно поправил себя Алексей, какое, к черту, свидание?! На свидания девушки с погонами сержанта на гимнастерке и с винтовкой на плече не ходят – для свиданий существуют легкие крепдешиновые платья и туфельки, а никак не грубые солдатские сапоги.

– С чего начнем, товарищ лейтенант? – Мария окинула Лешку ничего не выражающим взглядом и сняла с плеча винтовку – точнее, карабин, созданный на базе винтовки Мосина образца 1891/30 годов.

– А у меня, можно сказать, уже все готово, – Миронов указал рукой на темневший вдали ящик с установленной на нем пустой консервной банкой. – Дистанция сто метров. Дальше я, честно говоря, побоялся относить – мне бы хоть со ста метров попасть. Из простой винтовки в положении лежа, пожалуй, банку снес бы, а вот из оптики – не знаю!

– Вот сейчас и попробуете, – одними глазами улыбнулась девушка, ловко расчехлила карабин и протянула оружие Алексею. – Только, товарищ лейтенант, вы уж, пожалуйста, к прицелу даже не притрагивайтесь, а то настройку ненароком собьете!

– Да я даже дышать в его сторону не стану, – пообещал Лешка, бережно принимая карабин, и тут же вскинул оружие к плечу. Поймал в перекрестье прицела банку, задержал дыхание и плавно, как учили еще в военно-пехотном, потянул пальцем спуск…

И после первого, и после второго выстрела банка, словно дразнясь, все еще красовалась на ящике. На пятом патроне магазин опустел, а банка продолжала вызывающе посверкивать жестяными боками.

– Во как… – не веря своим глазам, Миронов обескураженно опустил карабин и, сбивая пилотку на глаза, почесал в затылке. – М-да, не носить мне значок «Ворошиловский стрелок». И в чем дело? Или вы просто подшутили надо мной и прицел как-то подстроили?

Вместо ответа Елизарова взяла карабин, сноровисто перезарядила и, почти не целясь, практически навскидку первой же пулей попала в импровизированную мишень.

– Зачем же мне ради глупой шутки оружие курочить. – Мария бережно упрятала карабин в чехол и пояснила: – Просто вы недостаточно точно измерили расстояние и не учли ветерок. Сто метров – это же не сто шагов, а примерно сто двадцать.

– А легкий ветерок на ста метрах все мои пули в сторону снес?! По-моему, вы все-таки смеетесь надо мной, – без особой, впрочем, уверенности предположил Алексей и тут же с улыбкой добавил: – Сдаюсь, товарищ сержант! Снайпер из меня действительно никудышный! Но зато у меня есть несколько других вполне достойных навыков. Правда, демонстрировать я их точно сейчас не стану – чтобы окончательно не опозориться!

– Ничуть в этом не сомневаюсь, – согласно кивнула Елизарова и, сообразив, что фраза прозвучала несколько двусмысленно, с легкой улыбкой поправилась: – Естественно, в ваших достоинствах, а не в том, что опозоритесь. Вашей вины в промахах нет – просто в любом деле есть свои нюансы и тонкости.

– Кстати, о нюансах. – Миронов оценивающим взглядом окинул снайпера и уже серьезным, деловым тоном спросил: – Насколько близко к немецким позициям вы хотите подобраться? В том, что вы умеете скрытно передвигаться на местности и мастерски маскироваться, я даже и не сомневаюсь. А вот стрельба в непосредственной близости от вражеских траншей… Как я понимаю, выстрелить и попасть – не самое сложное? Куда сложнее будет живыми уйти после выстрела – я прав?

– Да, товарищ лейтенант, вы правы. Но я надеюсь – даже уверена! – что вместе с вашими героическими разведчиками мы обязательно что-нибудь придумаем этакое… – Мария неопределенно шевельнула ладошкой. – Что поможет нам и задание выполнить, и уцелеть – и желательно всем! Разрешите идти, товарищ лейтенант?

– Да, конечно, – рассеянно ответил Алексей, уже начиная мысленно прикидывать, что бы «этакого» им придумать, и тут же спохватился и без особой уверенности предложил: – Если позволите, я провожу? Вы же в одной из землянок санитарной роты разместились, так?

– Так точно, – вновь слегка улыбнулась девушка, – вижу, что от нашей разведки ничего не скроешь. Но провожать меня не надо – думаю, у вас достаточно других, более важных дел. Вы не беспокойтесь, я не заблужусь. Доброй ночи вам, товарищ лейтенант!

– И вам… сержант, – Миронов, испытывая одновременно и некоторую досаду, и облегчение, проводил Елизарову взглядом и неторопливо направился в расположение своего взвода.

Честно говоря, Алексей пока так толком и не понял, какое же из чувств, вызываемых у него девушкой-снайпером, сильнее. С одной стороны, робко маячил естественный интерес к очень даже симпатичной девушке с мягким голосом, которому легкая хрипотца придавала некое особенное, чарующее свойство. С другой – недовольно хмурилось раздражение. С раздражением было все предельно ясно: не лежала душа у лейтенанта идти в тыл к немцам с женщиной, в которой он никак не мог быть так же уверен, как в своих волках, не раз проверенных в деле, – вроде того же Ахатова! Ну, не женское это дело – по вражеским тылам бегать! И вообще, недаром веками моряки заверяли, что женщина на корабле – к несчастью… Впрочем, – решительно отмахнулся от бессмысленных раздумий Миронов, – мы сейчас не на торговой шхуне, а на войне! И не нам решать, куда и с кем идти. Прикажут – и на деревянной палочке верхом в атаку поскачешь, а не то что с девчонкой на задание…

С «естественным интересом» дело обстояло сложнее: вроде бы и ворохнулось слегка в душе что-то малопонятное и пока еще труднообъяснимое обычными словами – не то ветерок теплый едва ощутимо подул, не то крохотная бабочка легонько крылышками взмахнула…

Глава 22. Апрель 1944 года. «Умри, но сделай!»

Холодная весенняя ночь накрыла землю темным невесомым одеялом, небрежно сшитым из затянувших небо кучевых облаков, напоминавших завалы грязной ваты. В разрывах между плавно плывущими тучами иногда просвечивали звезды, но их призрачный дрожащий свет был слишком слаб, чтобы сделать ночь хотя бы чуточку светлее.

Разведчикам светлая ночь с яркой луной, позволяющей без особого труда читать газету или собирать иголки, была совсем не нужна. Отнюдь не за тем, чтобы газеты читать и не вышивать крестиком, они перебрались через линию фронта. Задача группы предполагала как раз дать немцам возможность поставить красивый крест над уютной могилкой серьезного дядьки в генеральском мундире. Правда, способ решения очень даже непростой задачи командование благосклонно предложило найти разведчикам: «На месте определитесь!» Каким будет решение, воинских начальников интересовало мало, – им был нужен результат. Цена, которую, возможно, придется заплатить за всего один удачный выстрел, командиров тоже не очень-то волновала – в подобных случаях все сантименты отбрасываются в сторону и на первое место выдвигается главный принцип: «Умри, но сделай! Можешь хоть сто раз погибнуть, но сначала выполни задание!»

– Я вроде и не в первый раз в гостях у фрицев, – раздраженно сплюнул кусочек коры Миронов и снова принялся грызть веточку, не глядя на товарищей, – но сейчас вообще не понимаю, как ко всей этой ерунде подступиться! Вот приедет сюда завтра генерал – это если разведка ничего не перепутала или не наврала, – и что? Вот как мы сержанта к нему на прямой выстрел подведем? Как?! Я уже всю голову сломал! Вы же сами видели, что отсюда это сделать просто невозможно. Нет ни одной серьезной горки или хотя бы кочки, где можно было бы спрятаться и пальнуть… Все кусты фрицы вырубили, деревья, считай, тоже все спилили и на блиндажи пустили. И что нам теперь? Выйти в чисто поле и покричать, мол, генерал, выдь-ка на минутку – мы тебя маленько пристрелим?! Дурдом, мать его!

Злость Алексея имела под собой солидную основу. Сначала все шло как обычно: ночь, нейтральная зона, саперы, проход в заграждениях, бесшумный переход на немецкую сторону. Группа благополучно миновала немецкие траншеи с дозорными и постами и углубилась в тыл. К утру вышли в назначенный район, где тщательно подобрали место для наблюдения – оно же и укрытие для дневки. Сразу же выяснилось, что немцы действительно развернули здесь серьезное строительство – все инженерные заграждения имелись в полном объеме и ассортименте: и километры колючей проволоки – как натянутой, так и разложенной спиралями на специальных рогатках, и парочка дотов, и дзоты, и блиндажи, и многое другое. Наверняка и подступы все были устелены минными полями.

– Нас всего трое, – негромко сказал Ахатов. – В чистом поле от нас толку мало, командир. Надо думать. Может быть, у вас, сержант, есть какие-то идеи? Мы же в ваших делах мало что понимаем.

– «И опыт, сын ошибок трудных, и гений, парадоксов друг…» – задумчиво процитировала Елизарова и по очереди посмотрела на лейтенанта и на Юсуфа. – Любая задача имеет свое решение – часто даже несколько. Нам просто надо найти эти возможные решения.

– А мы, по-вашему, сейчас в подкидного дурака играем, да? – мысленно уже не в первый раз поминая тихим добрым словом командование, отправившее его на задание с женщиной, хмуро пробурчал Миронов. – А если без всех этих стишков и шибко умных слов, а, сержант? Дельное что предложить можете? За нас ведь ни гений, ни парадокс, извиняюсь, ни хрена не сделают – самим шурупить надо! Вы согласны, что отсюда вам стрелять нельзя? Тогда нам уже лучше прямо здесь взять и застрелиться – чтоб и немцев не смешить, и из-за ерунды их не беспокоить!

– Согласна, товарищ лейтенант, – спокойно ответила девушка. – Но это ведь не единственное место, с которого можно выстрелить. Наверняка есть и другие, более удобные. Просто надо их найти и выбрать самое подходящее.

– Делов-то! – все сильнее раздражаясь, Алексей нервным жестом отшвырнул изгрызенную веточку и лег на спину, закинув руки и сцепив ладони на затылке. – Найти и выбрать… Так давайте примерять, выбирать, думать! Как говорится, лучше сто раз примерить, чем один раз тебе голову отрежут!

– Командир, а знаешь, почему курица, когда перебегает дорогу перед грузовиком, почти всегда под колеса попадает? – Ахатов, сосредоточенно расправлявшийся с остатками тушенки, отставил опустевшую банку, рукавом вытер рот и хитро прищурился.

– Потому что курица – дура, и мозги у нее куриные, – буркнул Миронов, которого все эти иносказания и мудрости товарищей уже начали злить всерьез. – Юсуф, ты по делу что сказать можешь? Или тоже собрался про эти… парадоксы сказки сочинять?

– Не сердись, лейтенант, мы про дело и говорим, – Ахатов примирительно приподнял ладонь. – Курица гибнет из-за того, что бросается назад – даже если до другой обочины остается всего ничего! Для нее безопасным местом кажется именно то, с которого она на дорогу выбежала. Хочешь еще пример? Волка бесполезно подкарауливать около отары – ты никогда не угадаешь, с какой стороны он нападет и начнет резать овец! Лучше всего зверя поджидать около логова – это место, куда он обязательно придет.

– Это вы к тому, что напуганная курица обязательно побежит к безопасному «логову»? – Мария встрепенулась и с интересом посмотрела на Юсуфа. – Или еще проще: если генерала так трудно поймать на мушку во время инспекторского осмотра, то уж к машине-то своей он наверняка вернется, так? Товарищи, а ведь это отличная мысль! Юсуф – вы умница, честное слово!

– Ахатов у нас аксакал, философ и вообще… – расплывчато, не то подтверждая слова девушки, не то иронизируя, сказал Алексей и задал конкретный вопрос: – А теперь, товарищи философы, на пальцах объясните малограмотному лейтенанту, как нам из вашей курицы, волка и стада баранов сварить похлебку, после которой наш герр Майер отправится к прабабушке в гости? Под звуки печального и красивого траурного марша.

– Товарищ лейтенант, давайте просто логически поразмыслим – с самого начала пройдемся по всей цепочке. Карту дайте, пожалуйста. – Елизарова аккуратно прислонила зачехленный карабин к пеньку и склонилась над расстеленной на земле картой. – Вот Могилев – там ближайший аэродром немцев, куда должен прибыть наш генерал. Вот городок Чаусы – от Могилева получается километров сорок. Приличная дорога сюда проходит здесь и вот тут – другой вроде бы просто нет. Не на танке же он приедет – генералы предпочитают более комфортабельный транспорт. Какой-нибудь «Опель-адмирал» или «Хорьх», например.

– Для «Хорьха» наш, боюсь, рылом не вышел, – скептически хмыкнул Миронов и добавил: – Для него и «Опель-капитана» вполне достаточно, а то и вовсе на броневичок какой пересадят! Они же передовой, как черт ладана, боятся – тут им не Берлин и даже не Париж! Запросто под артобстрел или бомбежку попасть можно.

– Да хоть и на велосипеде! – увлеченно продолжила Мария. – Суть в другом: он непременно посетит штаб гарнизона и часть, которая и строит все эти дзоты-блиндажи и возводит линии заграждений. А штаб находится в этих самых Чаусах, примерно в полутора километрах от возводимых укреплений. До войны здесь райцентр был. Вот нам и надо найти там место, с которого хорошо просматривается штаб и все, что расположено рядом с ним. Там, а не здесь! Туда Майер приедет, оттуда же должен будет и уехать – что, надеюсь, мы ему сделать не позволим. Его, естественно, и встретят, и проводят – наверное, офицеров там будет не один и не три, но генерала от прочих я, уж поверьте, отличить смогу! Останется лишь нажать на спусковой крючок – все, задание выполнено!

– В общем, штаб и машина – это, так сказать, логово нашего волка? – Алексей неуверенно покачал головой и, глянув еще раз на карту, мрачно подытожил: – Ладно, ребята, все равно, похоже, нет у нас другого варианта. Конечно, было бы еще лучше перехватить герра Майера где-нибудь на дороге, в тихом лесу, но он ведь наверняка поедет с охраной – мотоциклисты, а то и взвод солдат на грузовике! Надежды на успех почти никакой, а нам фрицы запросто устроят позорный разгром и глупую гибель… Значит, надо выдвигаться вперед – через укрепления как-то перебираться и заново искать тайное гнездышко за пазухой у фрицев. Ой, как же я этого не люблю! Лежишь ты, листиком прикрытый, а в двух шагах от тебя фриц кашу жрет – раздражает это меня страшно. Ладно, пошутили и хватит! Сейчас всем спать! Я покараулю. Ахатов, потом твоя очередь – я тоже часок прикемарю.

– Товарищ лейтенант, а я что – на особом положении? – холодно спросила Елизарова. – Почему вы меня в боевое охранение не назначаете? Я такой же боец…

– Не такой же, сержант! – в тон девушке резко ответил Миронов. – Вы, товарищ Елизарова, нужны нам хорошо отдохнувшей и в отличной форме! На черта мне нужен снайпер, у которого от усталости дрожат руки, а глаза слипаются от недосыпания?! Вы ведь это лучше меня понимаете. Так что приказываю разговоры отставить и отдыхать! Выполняйте, товарищ сержант!

– Есть выполнять, товарищ лейтенант, – нахмурилась Мария и тут же улеглась, старательно кутаясь в плащ-палатку…

…Линия фронта – как, впрочем, и многие границы, – вопреки распространенным представлениям, не является неким подобием сплошной труднопреодолимой стены. Да, вдоль нее располагаются десятки и сотни воинских частей, но сама «линия» на самом деле представляет из себя скорее пунктир со множеством разрывов и самых обычных слабых мест. Ни одна армия мира не может в боевых условиях намертво перегородить многокилометровое пространство – при наличии известной сноровки и определенных навыков всегда можно отыскать лазейку и просочиться сквозь воинские порядки, пропускные пункты и заслоны. Что косвенно подтверждают неумирающие профессии контрабандистов, веками протаптывающих свои тропы по самым неожиданным и труднодоступным местам, и диверсантов-разведчиков, не менее мастерски проникающих в тыл врага для выполнения своей специфической работы.

Более того, история подсказывает, что практически все войны намертво привязаны к железным и прочим дорогам, по которым передвигаются войска противоборствующих армий. Существует немало примеров, красноречиво подтверждающих эту незамысловатую истину: стоило удалиться от приличной дороги километров на двадцать – тридцать, и можно было попасть в деревню, жители которой о войне знали только понаслышке – по сводкам Совинформбюро, по звукам далекой канонады да по гулу пролетавших высоко в небе самолетов. Правда, война все равно добиралась и до этих глухих, далеких от больших городов и поселков мест – в виде похоронок на ушедших на фронт мужей, отцов, парней и девушек…

За ночь, к счастью, выдавшуюся дождливо-ветреной и безлунной, разведчики обошли стороной воздвигаемые немцами укрепления и вышли на окраину городка. Соблюдая все мыслимые и немыслимые предосторожности, группа затаилась в густом кустарнике, раскинувшемся на склоне небольшой горушки, с которой хорошо просматривались все подъездные пути к зданию, в котором, по данным разведки, и расположился штаб фрицев. Если разведка ничего не напутала, то именно к этому зданию и должен был прибыть «эскорт» генерала Рихарда Майера.

Глава 23. Апрель 1944 года. Работает снайпер

Данные разведки полностью подтвердились: около четырнадцати часов к штабу подкатил забрызганный грязью «Мерседес», сопровождаемый двумя мотоциклами с коляской, и, плавно приседая на мягких рессорах, затормозил напротив центрального входа. Водитель проворно выскочил из машины, обежал «Мерседес» спереди и услужливо распахнул пассажирскую дверцу. Из темного нутра автомобиля с достоинством выбрался плотного сложения мужчина в форменном кожаном пальто и в фуражке с высокой тульей. Небрежно козырнул в ответ на приветствия встречавших его офицеров и бросил в ответ несколько слов, после чего, брюзгливо поджав тонкие губы, неторопливо поднялся по ступенькам и скрылся в здании.

…Елизарова, несмотря на довольно-таки приличное расстояние, с помощью оптического прицела прекрасно рассмотрела и эскорт, и самого герра Майера – в том, что мужчина в плаще является именно тем генералом, на которого охотились разведчики, у Марии не было ни малейших сомнений. Достаточно было видеть, с каким подобострастием держались офицеры, встречавшие высокого гостя, чтобы развеялись последние опасения перепутать генерал-майора с кем-либо помельче. Окончательно убедили Елизарову хорошо различимые красные генеральские петлицы, блеснувшие «золотой рыбкой» шитья.

Теперь оставалось приготовиться и ждать, когда герр Майер закончит с формальностями в штабе и вновь появится на крыльце. Вероятно, в дальнейших планах генерала, как и предполагалось изначально, значится посещение с инспекторской проверкой возводимых укреплений. Вот только вряд ли герр генерал сегодня сможет увидеть траншеи, дзоты и блиндажи, холодно прикидывала Елизарова, ни на секунду не отводя настороженно-выжидающего взгляда от высоких дверей немецкого штаба. Правда, тут же мысленно выругала себя за излишнюю самоуверенность и украдкой трижды сплюнула и согнутым пальцем постучала по дереву приклада. «Дура ты, Машка! Не говори «гоп», пока не…»

Как часто случается во время долгого и напряженного ожидания чего-либо, дверь распахнулась неожиданно, и генерал, появившийся в сопровождении свиты, уверенно сделал первый шаг, второй и занес ногу над верхней ступенькой лестницы…

Елизарова, не теряя ни доли секунды, поймала в перекрестье прицела сверкающий козырек генеральской фуражки, задержала дыхание и плавно, словно прикасалась к невесомой пушинке, потянула пальцем крючок спуска. Мария прекрасно осознавала, что сейчас у нее нет права на промах, поскольку второй попытки ей уже точно никто и никогда не даст…

Стальной боек равнодушно ударил по капсюлю, тут же подхватившему эстафету и поджегшему порох в гильзе патрона. Порох послушно взорвался, и громадное давление с неимоверной силой вытолкнуло пулю в канал ствола. Миновав узкий туннель, пуля вырвалась на свободу и с немыслимой скоростью ринулась к вожделенной цели!

…Офицеры свиты не сразу поняли, что случилось, – в первое мгновение господа решили, что герр Майер просто немножечко споткнулся. Мгновением позже раздался приглушенный звук выстрела, а еще через секунду стало понятно, что случилось нечто непоправимое и страшное: генерал мешком неуклюже рухнул на ступени – и о том, что это совсем не сердечный приступ, свидетельствовала маленькая темно-красная дырочка чуть выше линии бровей. Что-что, а дырку от пули ни один из толкавшихся на крыльце офицеров никогда не спутал бы ни с чем другим…

Едва раздался сухой и хлесткий звук выстрела, Мария тут же потянула винтовку назад и ладошкой прикрыла срез ствола, чтобы немцы не смогли ненароком увидеть предательски курившийся дымок. Следующие несколько мгновений ушли на то, чтобы забиться поглубже в щель и старательно прикинуться пыльной кучкой давным-давно выброшенного за ненадобностью ветхого тряпья…

Далее у штаба все происходило по сценарию, который совсем не трудно было предугадать. Крики, недолгая паника и суета, затем взвыла сирена тревоги, и вся округа за какие-то несколько минут превратилась в некое подобие растревоженного муравейника. Судя по отрывистым командам и по доносившемуся до Елизаровой лаю собак, началась масштабная облава…

Двое солдат вермахта подошли к заброшенному кирпичному сараю с пологой односкатной крышей и оценивающе осмотрелись.

– Посмотри, дружище, если забраться на эту крышу, то, пожалуй, с нее штаб будет неплохо виден, а?

– Если даже и так, то вряд ли снайпер сейчас лежит там и нас дожидается. О, тут даже что-то вроде чердака имеется – видишь дыру, что темнеет под самой кровлей? Подсади-ка меня – я гляну, что там!

Солдаты подставили под стену полуразвалившуюся бочку, и один из них подтянулся и осмотрел крышу, а затем подобрался к темной дыре. Вытянул шею, пытаясь хоть что-нибудь рассмотреть в темноте, но тут же живо спрыгнул вниз и, брезгливо морщась, начал отплевываться.

– Ну, что там? Нашел русского с винтовкой, ха-ха?

– На крыше все чисто, а между гнилой кровлей и чердаком даже для ребенка места не хватит! Хотя, черт меня подери, вполне хватило места для дохлой кошки – я рукой чуть не вляпался в ее тушку! Тьфу, мерзость! Все, давай заглянем в тот старый сортир и дальше пойдем – нет тут никого и не было никогда!

Солдат не без опаски подошел к небрежно сколоченному, покосившемуся дощатому туалету и со скрипом потянул висевшую на одной петле дверь. Напарник через плечо товарища заглянул внутрь и со смехом спросил:

– Хайни, и охота же тебе любоваться на русское дерьмо? По-моему, сюда уже давно никто не ходит – вон, кучки на полу даже окаменели. Нет, все-таки фюрер прав: эти русские – просто дикие свиньи! Кинь туда гранату и пойдем дальше!

– Сам кидай, если хочешь, чтобы тебя с головы до ног забрызгало старым дерьмом! Я – пас, уволь меня от такого аттракциона. Да, пожалуй, здесь даже кошке спрятаться негде, не то что взрослому!

– Так ты идешь или, может быть, рукой там пошарить хочешь, ха-ха?!

– Да, только этого мне и не хватало! Кстати, в прошлом году у нас был забавный случай: какие-то негодяи в летнюю жару подбросили в солдатский сортир хлебопекарных дрожжей! Мы повесили парочку недоумков из местных, что работали поблизости, да что толку – дерьмо неделю бурлило и расплывалось по округе! Саперам пришлось копать отводную канаву, а потом засыпать все торфом и землей. Вот это была, я тебе скажу, настоящая диверсия! Ладно, хватит о дерьме – пошли дальше!

– Про дрожжи наврал? Признавайся!

– Старина Хайнц никогда не врет – запомни это, дружище! Он всего лишь иногда немного приукрашивает детали – чтобы повеселить таких деревенских дурней, как ты! Ха-ха-ха!

…Звуки неутихающей суеты и проводившейся облавы раздавались в округе до глубокого вечера, когда явно запоздалая операция по поимке неведомого стрелка потихоньку затихла. Где-то еще взлаивали собаки, иногда раздавались крики и выстрелы, но, в основном, наиболее активная часть поисков закончилась. Закончилась – как было вынуждено признать немецкое командование – ничем: стрелок словно сквозь землю провалился. Ни облавы, ни аресты подозреваемых в тех или иных грехах, ни прочесывание окрестностей не дали решительно никакого результата.

Единственной реальной зацепкой для немцев стала найденная под одной из стен недействующей старой церкви крепкая веревка, другой конец которой оказался привязан к решетке узкого окна верхнего яруса. Правда, ни малейшей ясности в дело находка не добавила. Да, теоретически злоумышленник мог забраться внутрь церкви, подняться наверх и спрятаться-залечь на одном из наружных выступов, с которого неплохо просматривалась территория около штаба. После выстрела – так же теоретически! – стрелок мог по веревке спуститься вниз и убежать. Но в реальности проделать этот небезопасный трюк среди бела дня на глазах всполошившейся охраны и затем безнаказанно уйти… По единодушному мнению всех офицеров, причастных к поисковой операции, это было абсолютно невозможно!

Теперь офицеры, испытывая легко объяснимую нервозность, готовились принимать «поздравления и подарки» от Oberkommando des Heeres – главного командования сухопутными войсками Германии и от прочих структур, в подобных случаях на мелочи не разменивающихся и кнута не жалеющих. Дальше делом убийства генерала Майера, вероятно, займется гестапо, а уж эти черные псы обязательно отыщут виновных! А если не найдут, то вполне могут и просто назначить…

Глухой ночью позади заброшенного сортира послышалась чуть слышная возня. Сколоченный из грубых досок щит, прикрывавший выгребную яму, медленно приподнялся и тихо отодвинулся в сторону, повинуясь неведомой силе. Впрочем, две головы «таинственной силы» тут же показались на поверхности, осмотрелись, и через мгновение из ямы выбрались Миронов и Ахатов. Взяв оружие наизготовку, разведчики крадучись направились к кирпичному сараю, на чердаке которого немецкий солдат вместо искомого снайпера обнаружил дохлую кошку. Миронов прислонился спиной к стене и сцепил ладони в замок, Ахатов же оперся на импровизированную ступеньку и рывком поднялся на крышу. Не теряя ни секунды, отстучал по доске условный сигнал и, услышав слабый ответный шумок, быстро шагнул на пару метров правее и начал осторожно разбирать крышу. Еще через минуту Юсуф помог выбраться из тесной и душной щели таившейся там Елизаровой. На то, чтобы спуститься с сарая и раствориться в темноте, разведчикам понадобилось еще две с половиной минуты…

Гораздо больше времени беглецам пришлось потратить на скрытый переход от поселка до места первоначальной дневки, но, к счастью, все немецкие посты удалось миновать без особых проблем. Теперь, по замыслу Миронова, им следовало сделать большой привал, отдохнуть, а уж затем через первую линию немецкой обороны перебираться к своим – для этого Алексей отводил следующую ночь.

В течение всего времени отхода Ахатов озабоченно прислушивался к сдавленным охам и тихому шипению, иногда издаваемому Елизаровой. С рассветом причина стала понятой: искусно сшитый из обычного комбинезона и кусков мешковины маскировочный костюм снайпера со стороны спины оказался почти сплошным кровавым пятном. Причем, кровь выглядела уже хорошо засохшей, бурой.

– Командир, посмотри-ка! – Ахатов встревоженно указал пальцем на бурые пятна.

– Ты что, ранена, что ли?! – недоуменно вскинулся Миронов. – Это когда и где ты умудрилась?!

– Да не ранена я… – Мария осторожно повела плечами, сморщилась и зашипела от боли. – Там, на чердачке, места совсем мало было – и правда, только кошке пролезть. А в досках гвозди торчали – их же никто снизу не загибал! Вот я пока там ползала, всю спину гвоздями и… Ой, мамочки, жжет-то как!

– Ложись на живот! – расстилая телогрейку, распорядился Юсуф. – Лейтенант, там, в моем сидоре, достань йод и пару индпакетов! Да, там еще рубаха нательная чистая есть – ее тоже сюда давай! И это… отвернись!

Миронов подал Ахатову требуемое и молча отвернулся – ни к чему девчонку заставлять нервничать и краснеть.

– Ну, не пугайся, девочка, ничего особо страшного тут нет, – колдовал Юсуф над истерзанной спиной Марии. – Порезы неглубокие – сейчас я их обработаю, а через недельку все заживет! Да не зажимайся ты – я тебе почти в отцы гожусь! И вообще, я сейчас не мужик, а вроде как доктор… Больно? Ну, потерпи немножечко, потерпи… Как будто кошки тебя драли… С кошкой ты здорово придумала – мне бы и в голову не пришло дохлятину эту подбирать! Тебя кошка прикрыла, а нам вот пришлось в яме с дерьмом больше суток сидеть! Вот кончится война, вернусь я домой с орденами и медалями, а дети и попросят, мол, папа, расскажи, что ты делал в разведке? И я честно им отвечу, что как-то все больше от немцев в нужниках прятался… Ну вот, так уже получше! Еще и май не наступил, а ты уже у нас такая загорелая. Все, натягивай рубаху и одевайся! И ляг, поспи-отдохни. Нам еще силы понадобятся – когда еще до своих-то доберемся…

До своих оставалось совсем ничего, когда вдруг сердито зашипела, взлетая, очередная осветительная ракета и сразу же откуда-то сбоку ударил не замеченный разведчиками немецкий «MG-42». Всего несколько мгновений понадобилось Миронову, Ахатову и Елизаровой для того, чтобы рухнуть на истерзанную землю и замереть, но пули, выпущенные из пулемета, все равно оказались быстрее.

– Лейтенант, кажись, меня того… – сдавленно зашептал Юсуф, и Миронов рывком переместился поближе к товарищу, готовый тут же прикрыть Ахатова своим телом и оказать помощь. С первого же взгляда Алексей понял, что здесь вряд ли уже чем поможешь. Кровь толчками била из раны на бедре, но и это было еще не самое скверное – хуже было то, что еще две пули попали в тело разведчика: одна вошла в бок, между ребер, а другая, судя по всему, прошила живот.

– Не паникуй, Юсуф, – торопливо выдергивая из брюк поясной ремень, зашептал Миронов. – Сейчас ногу перетянем и рванем отсюда! Ты же знаешь наш закон: мы своих не бросаем, из разведки возвращаются все!

– Лейтенант, ты ногу перетяни потуже и уходите! – сдавленным от боли голосом, но достаточно твердо сказал Ахатов. – Не тот случай, Леша… Все ведь сейчас поляжем, дурак! Не дотащите вы меня, да и… Мне все равно конец – я же не мальчик, не первый день… С-сука, как больно… Уводи девочку, лейтенант! Ты же понимаешь, что я прав… Автомат мой возьми, а пистолет и гранату оставь. Все, ребята, удачи вам! Да уходите же!!!

Миронов с Марией находились уже почти на середине нейтральной полосы, когда услышали позади несколько выстрелов, а потом ахнул взрыв…

Когда же Алексей и девушка без сил свалились на дно траншеи, где их тут же подхватили красноармейцы, Миронов вдруг отчетливо понял, что это, наверное, первое возвращение, которому он практически ничуть не рад. Горечь потери товарища и друга перевесила все прочие чувства. Кроме горечи Лешку терзало сомнение в том, что он, лейтенант Миронов, поступил единственно правильным образом. Разум подсказывал, что Юсуф был прав на все сто и спасти его не было ни малейшей возможности, но в душе все равно что-то ворочалось и больно царапало – словно сунули туда обломок ржавой колючей проволоки…

Ни Миронов, ни Елизарова не знали, да и знать не могли, что через два дня в окрестностях поселка зондеркоманда эсэсовцев и полицаев расстреляет больше двухсот человек – карательная операция была проведена как акт «справедливого возмездия» за гибель немецкого генерала…

Глава 24. Май 1944 года. 2-й Белорусский фронт

Так уж все устроено в этом мире, что природе никогда не было дела до бед и радостей человечества – она всегда жила, живет и будет жить по своим законам. Так и весной сорок четвертого, пришедшей чуть раньше обычного, природа, не обращая ни малейшего внимания на грохот войны, проснулась и занялась своими извечными делами.

Горячее солнце согнало снега, отжурчали-пронеслись веселые ручьи, в лесах зацвели хрупкие подснежники, расцвечивая нежнейшей голубизной остатки прошлогодней сухой травы. Затем леса, еще вчера изумлявшие своей звонкой прозрачностью, всего за одну ночь прикрылись легкой зеленой дымкой, быстро превратившейся в свежую зелень молодой листвы. Вернувшиеся из дальних краев птицы, шалея от весеннего тепла, наполнили леса щелканьем и свистом, а трудолюбивые лягушки принялись дружно распевать по вечерам, оживляя тихие болота. В природе наступила пора зеленого тумана – с ее неповторимыми запахами горьковатой свежести, с теплыми ветрами, с дымчатыми закатами и по-весеннему радостными дождями и грозами…

Лейтенант Миронов раз за разом метал нож, вгоняя клинок в деревянный щит, и пытался разобраться в запутанном клубке обрывочных мыслей, метавшихся в его аккуратно подстриженной голове. Что интересно, мысли командира взвода пешей разведки на этот раз никоим образом не касались планов успешных поисков в тылу немцев или наиболее удачных способов добычи «языков». Сейчас мысли Алексея всецело занимала сугубо личная и, можно сказать, интимная тема: лейтенант прикидывал, что же ему делать с неожиданно свалившейся на него напастью. Напасть имела вполне конкретное живое воплощение и носила обычное человеческое имя – Мария. Миронов, считавший себя парнем бывалым, многое повидавшим и жестким, вдруг с удивлением обнаружил, что с некоторых пор снайпер со строгими карими глазами начала занимать в его жизни слишком уж много места. Чем бы Алексей ни занимался, о чем бы ни думал, а мысли неизменно, каким-то непонятным образом начинали вертеться вокруг сержанта Красной армии Елизаровой.

«Это что же получается – влюбился ты, Леха? – с ожесточением швыряя нож в цель, невесело размышлял Миронов. – Ну, влюбился… может быть. И что дальше-то? Приду я к ней и что скажу? «Не желаете ли прогуляться с героем, барышня? Надеюсь, вы еще помните, как он в сортире целые сутки прятался?» Такое забудешь! Небось, и девкам давно уже рассказала, как от дурака-лейтенанта на версту вокруг воняло. Придешь, а они улыбочки начнут строить… А, собственно, что мне с ними – детей крестить?! Почему я не могу просто так проведать боевого товарища? Или подругу? Да какая, к черту, разница, как называть?! Вот пойду, и все! Вроде как проведать зашел… случайно. Во, точно – зайду и спрошу, мол, как спина ваша – зажила, не беспокоит ли? А там уж как сложится – авось в шею не вытолкают…»

В шею лейтенанта Миронова, естественно, никто не выгнал. Напротив, девушка из санитарной роты без малейшего намека на ехидную улыбку выслушала просьбу очень серьезного молодого командира, уважительно посмотрела на награды и скрылась в землянке, откуда вскоре появилась Елизарова.

– Здравия желаю, товарищ Елизарова, – с легкой запинкой поздоровался Алексей и, без особого успеха пытаясь изобразить непринужденную улыбку, пояснил: – А я вот проходил мимо – дай, думаю, зайду, поинтересуюсь, как живет-может наш снайпер. Как ваша спина – наверное, уже лучше?

– Здравствуйте! Да, уже все хорошо, спасибо, товарищ лейтенант.

– Мария, я тут хотел с вами посоветоваться… – Лешка принял деловитый и даже суровый вид, лихорадочно прикидывая, о чем он мог бы посоветоваться с сержантом, но, как назло, голова решительно отказалась что-либо придумывать, и тогда лейтенант без затей выпалил как раз то, о чем и думал все эти дни: – Если у вас есть немного свободного времени, то мы могли бы просто пройтись и заодно уж и поговорить. Как вы?

– Хорошо, давайте пройдемся. Правда, я даже не представляю, чем могла бы помочь разведчикам, но я попробую…

О чем они разговаривали на этом первом свидании, Лешка так и не запомнил. И сколько потом ни пытался воскресить в памяти детали, жесты, слова – ничего не получалось. Да и так ли уж важны какие-то там слова, если рядом с тобой идет девушка, глаза которой, несмотря на их орехово-теплый цвет, непостижимым образом излучают весенний туман нежнейшего зеленого оттенка! Если звук ее голоса гораздо важнее любых, даже самых красивых и главнейших слов…

Единственное, что удалось припомнить Миронову, было сказано во время прощания. Да, кажется, они тогда еще о лягушках говорили…

– Лягушки поют, слышите? Странно как-то, правда? Война, а они поют… – Мария наклонила голову, прислушиваясь, и приподняла указательный палец. – Слышите, как здорово? Красиво. И булькают – как будто воду кипятят…

– А говорят, что девчонки лягушек боятся, – улыбчиво произнес Алексей и спросил: – А вы не боитесь?

– Нет, не боюсь – они ведь такие забавные. Не поверите, но и мыши меня совсем не пугают. Я только змей боюсь – не знаю, как теперь и по лесу ходить буду… Простите, но нам, наверное, пора… Так о чем вы со мной посоветоваться хотели, товарищ лейтенант?

– Да так, – вновь мучительно подыскивая подходящую тему, попытался вывернуться Лешка. Не получилось. И тогда Миронов вдруг, сам удивляясь своей смелости, «сиганул в ледяную воду»: – Просто ничего лучшего не смог придумать, чтобы встретиться и поговорить с вами. В общем, можете считать, что наврал. Но мне и правда очень хотелось увидеть вас. Вот так вот…

– Что ж, будем считать, что ваша маленькая военная хитрость сработала, – улыбка чуть тронула губы девушки и тут же исчезла. – Я тоже рада была вас повидать. Правда, рада. Только вы, пожалуйста, больше ничего не придумывайте и не ищите подходящие поводы – просто заходите, и все. Если, конечно, выдастся свободная минута.

Миронов проводил Марию до расположения санроты. Елизарова, прощаясь, просто и естественно протянула руку, и Алексей, бережно пожимая узкую теплую ладошку, пообещал непременно зайти в самое ближайшее время – если, конечно, служба позволит.

Лешка неторопливо шагал к своей риге, вспоминая тепло Машиной ладони, и непроизвольная улыбка то и дело проскальзывала по его губам, а сердце каким-то странным образом превращалось в легкий воздушный шарик, который слегка подбрасывала неведомая рука, и он надолго зависал, невесомо паря над землей. Итогом этого вечера стала загадочная фраза, брошенная лейтенантом Грише Нечипоруку: «Гриша, запомни раз и навсегда – писатели не врут!» Правда, загадкой слова Миронова для разведчиков были очень недолго – уже через несколько дней бойцы, понимающе переглядываясь и пряча улыбки, вынесли единодушный вердикт: «Все, пропал наш лейтенант!»

Правда, не обошлось и без крохотного инцидента. Один из новеньких, иронически щурясь, цыкнул зубом и выдал незатейливую фразу, смысл которой можно было перевести примерно так: «Да знаем мы эти романы! Поматросит наш лейтенантик – и в кусты! А заметно пополневшая барышня в тыл поедет – вся в слезах и в чувствах растрепанных. Мужики, а снайперша-то небось мяхкая, ха-ха!» На что Нечипорук, недобро посматривая на знатока, посоветовал тому придержать язык: «Ты, босота, ботало свое поганое в кулачок-то зажми! А то, неровен час, лейтенант услышит. А если он тебя услышит, то может побелеть лицом и запросто вырвать тебе кадык – ты не смотри, что он на вид мужчинка молодой и культурный, он иногда бывает очень даже грубым и резким! Видел бы ты, как он фрицам глотки режет, так сто раз подумал бы, стоит ли будить лихо… И вообще… Любовь у них, понял?! И я тебя предупреждаю от себя лично: еще раз что-то такое про них вякнешь – зарою и на могилку цветочек положу! Синенький и скромный. А Гриша свое слово держит, можешь даже не сомневаться…»

А лейтенанту Миронову в эти дни было не до чужих разговоров – он летал. Все мысли и чувства Алексея вертелись вокруг солнца по имени Мария. Даже война сейчас не казалась ему такой же страшной и черной, как еще какой-нибудь месяц назад. Что война – она ведь когда-нибудь обязательно закончится, а вместе с ней развеется черно-серый туман, и на всей Земле воцарится мир – красивый и светлый, как куст цветущей черемухи! Непременно красивый и добрый, залитый радостным солнечным светом.

Встречи, как правило, были недолгими – войну, к сожалению, никто не отменял. Алексей водил группы за линию фронта, по-прежнему рисковал и не раз был к гибели ближе чем на волосок, но странным образом жила в нем твердая уверенность в том, что ничего плохого ни с ним, ни тем более с Марией случиться не может. Просто не может, и все, – потому что сейчас их охраняло даже нечто более сильное и большое, чем обычная тетка по имени Судьба…

Миронов чистил оружие. Каждая из деталей разобранных ППС и пистолета осматривалась, тщательно очищалась-протиралась ветошкой и смазывалась ружейным маслом. Затем Лешка отработанными до автоматизма движениями собрал автомат, щелкнул предохранителем и, отложив оружие в сторону, принялся за «ТТ», который изначально предпочитал всем другим моделям. Машинально работая чистой тряпицей, Алексей, судя по отстраненно-задумчивому лицу и изредка блуждавшей по губам улыбке, думал отнюдь не о чистоте и надежности своего оружия.

Лешка вспоминал вчерашний вечер, когда наконец-то он впервые по-настоящему, всерьез поцеловал Марию. Хотя, если совсем честно, то поцеловал не он, а его поцеловали – сам лейтенант на столь решительное действо так до вчерашнего вечера и не отважился.

Наверное, горьковато-теплый аромат черемухи одурманивал не только ошалело щелкавшего где-то неподалеку невидимого соловья – Мария неожиданно повернулась к идущему рядом Алексею и, очень серьезно и чуточку растерянно глядя прямо в глаза, легко прикоснулась губами к его щеке. И тут же, словно подхваченные неведомым порывом весеннего ветра, они обнялись и, замерев на мгновение, начали целоваться уже всерьез – пусть неумело, торопясь и мешая друг другу, но не было в мире ничего чище и целомудреннее этих прикосновений…

Лешка начал собирать пистолет и снова улыбнулся, вспоминая лицо Марии, подсвеченное мягким предзакатным солнцем, – чуть растрепавшиеся пряди чисто вымытых волос светились, образуя лучистый ореол и вызывая смутные ассоциации не то с лесной феей, не то с мадонной со старинной картины. Да что тут говорить – каждый жест ее, каждое движение или сказанное слово… Как она при расставании рукой помахала – раз-раз…

– Товарищ лейтенант… – перед столом появился Нечипорук и, старательно отводя глаза, невнятно буркнул: – Там это…

– Что «это»? – Миронов вскинул на бойца недовольный взгляд. – Что вы там опять натворили? Ну что ты мнешься, как девка красная?! Говори уж!

– Лейтенант, Мария погибла. Снайпер. Немецкий…

Глава 25. Май 1944 года. Месть

Прощаться с Марией лейтенант Миронов не пошел. Просто не смог, и все. Не получалось представить Машу мертвой.

«Не пойду… Для меня она в памяти навсегда живой останется – улыбающейся и машущей рукой. На прощание. Вот тогда мы, получается, с ней и попрощались. А сейчас не надо, не хочу…»

Алексей ходил, с кем-то разговаривал, что-то делал, но уже через полчаса не мог толком припомнить, с кем и что. Помощник начштаба по разведке из каких-то своих источников узнал о беде и в очередной поиск лейтенанту идти просто-напросто запретил – назначил командиром группы Яровца. Миронов к решению Вартаняна отнесся совершенно равнодушно – лишь молча пожал плечами, мол, да делайте вы что хотите…

Лешке в эти дни действительно было решительно на все наплевать – и на службу, и на весь паскудный мир, и на жизнь вообще. Больно было не только смотреть на живых, здоровых товарищей, на солнце и молодую зелень – больно было просто дышать. Словно в грудь непонятным образом попал здоровенный шершавый ком мерзлой земли…

Вроде кругом и были люди, свои в доску ребята, но Алексей, теперь уже окончательно осознавший всю горечь и непоправимость случившегося, вдруг ощутил такое жгучее и страшное чувство одиночества, словно в эти дни он оказался последним живым человеком на опустевшей и холодной Земле. Наверное, примерно так же чувствует себя ребенок, потерявшийся на огромном вокзале: кругом множество чужих, совершенно равнодушных лиц, и никому из них ты неинтересен и не нужен – всеми забытый, маленький, невероятно одинокий и несчастный человек. Нечто похожее в его жизни уже было – когда пришла похоронка на отца. Но сейчас… Сейчас Миронов вдруг понял, что, несмотря на всю любовь к отцу, бывшему для него единственным родным человеком на этом свете, боль новой потери жжет его гораздо сильнее. И Лешке не было стыдно – он был уверен, что отец понял бы и простил…

На третий день Миронова вызвали в штаб. Помначштаба, изучавший какие-то бумаги, разложенные на столе, выслушал доклад о прибытии, исподлобья бросил на лейтенанта неодобрительный взгляд и указал рукой на деревянную лавку:

– Садись, лейтенант! Думаю, нам есть о чем поговорить… Ты, случаем, не забыл, что у нас война еще не закончилась, что ты взводом командуешь? Ты на кого сейчас похож?! И какой пример подчиненным подаешь? В общем, я не замполит, мне долгие разговоры говорить некогда, да и не умею я… Миронов, по-человечески я тебя, конечно, понимаю. Но как командир просто обязан взять тебя за шиворот и дать хорошего леща! Пьешь небось?

– Никак нет, товарищ капитан, – холодно ответил Алексей, и это было чистой правдой, поскольку ни о каком «на помин души» он даже и слышать не хотел.

– Нет? – Вартанян с сомнением посмотрел на Миронова, задумчиво пожевал губами и решительно пристукнул ладонью по столешнице. – Тогда так – слушай сюда, лейтенант! Я так понимаю, что тебе сейчас на все наплевать: ты изнутри горишь и о мести думаешь, так? Можешь не отвечать – у тебя все на морде написано. Думаешь, почему я тебя в поиск не пустил? Да потому, что мне такой командир психованный не нужен! И сам ляжешь, и людей погубишь… Ты, лейтенант, знаешь, что в сорок первом сын самого – Яков Джугашвили – к немцам в плен попал? Теперь ты примерно представляешь, что товарищ Сталин тогда испытывал. И что, он все бросил, в кабинете закрылся и переживал? Нет, Миронов, он сцепил зубы и продолжил работу, ни на секунду не показывая своего горя. Весной сорок третьего немцы предложили обмен: Якова можно было вызволить, а фрицам отдать Паулюса. Товарищ Сталин твердо заявил: «Я солдата на фельдмаршала не меняю!» И точка, понял?! Я бы так не смог – а он смог! Потому что он – Сталин! Разве народ его осудил бы? Нет, не осудил бы. Но он решил, что не годится освобождать одного сына вождя, когда в плену страдают тысячи красноармейцев – они ведь тоже чьи-то сыновья, отцы и братья. Мог освободить, но не стал! Вот настоящая сила, понял, лейтенант?! В общем, я тебе так скажу: хочешь – напейся! Авось отпустит маленько. Хочешь – иди в поиск один. Я лично разрешаю! Вырежешь пару пулеметных расчетов – может, и полегчает. Смотри сам! Даю тебе сутки – вроде как отпуск. Ну, или как получится – черт с тобой. Но чтобы в следующий раз я видел перед собой лейтенанта Миронова, боевого командира и мужчину, а не убитого горем сопляка! Все, иди с глаз моих – смотреть противно…

«Противно – не смотри! – раздраженно размышлял Алексей, шагая от блиндажа помначштаба к риге, где расположились разведчики. Злился, в душе прекрасно понимая, что в какой-то мере капитан прав – война есть война. У многих горе, всем сейчас хреново. – Сильно мне надо, чтобы ты на меня смотрел… Тоже мне воспитатель нашелся! Ты мне еще ремнем погрози! Леха, да ладно тебе – прав он, зараза, прав. Мужики молчат, сочувствуют, наверное, но явно ведь: тоже не одобряют. А за глаза, вполне может быть, говорят, что командир-то оказался не мужиком, а тряпкой… Ладно, мать вашу так, я вам всем покажу, кто есть лейтенант Миронов!»

– Яровец, где у нас форма фрицевская? – прямо с порога Алексей направился в свой командирский закуток, не обращая внимания на выражение лица сержанта, посматривавшего на Миронова одновременно и с недовольством, и с некоторой опаской. – Что ты на меня как на особиста смотришь? Давай форму, сказал! У нас же была шкурина того… обер-лейтенанта – или как там его?

– Пятнистая, что ли? – сержант, не двигаясь с места, махнул рукой себе за спину: – Так там, в ящике валяется. И ботинки, и кепка там. Только это не обер-лейтенант, а унтерштурмфюрер СС – по-ихнему лейтенант. А ты, командир, куда это собираешься, интересно знать?

– Помначштаба в курсе – можешь не сомневаться, – холодно ответил Алексей, перебирая и рассматривая эсэсовскую форму. – Особое задание. Пойду один. И лучше ни о чем не спрашивай, сержант, – все равно ничего не скажу! Не имею права! Говорю же, задание особой секретности.

– Особой так особой – мне-то что, – с деланым равнодушием сказал Яровец и тут же осторожно спросил: – А может, того… я с тобой, а?

– Сержант, я же ясно все сказал! – раздраженно отмахнулся Миронов, тихо матерившийся и путавшийся в непривычной, чужой форме. – Неудобно – и как эти уроды ее носят… Ну как? Сойду за бравого вояку?

– Ну, если в сумерках… И морду лица надо посуровее и как это… высокомерную. – Яровец явно без восторга посмотрел на притопывающего высокими шнурованными ботинками «унтерштурмфюрера» и добавил: – Вроде ничего. Ты, если что, главное, молчи, а то как ляпнешь что, так твой безупречный немецкий сразу фрицам подскажет, что родился ты никак не в Берлине, а совсем даже наоборот – в самой глухой русской деревне!

– Я учту, – мрачно пообещал Лешка и попросил: – Автомат свой немецкий дашь? И «парабеллум». А ремень и кобура у меня свои. Да, и нож тоже дай – не жмись! Мне одного мало… Слушай, а вот эта полоска и дубовые листья на рукаве – это вместо погонов, что ли?

– Да, вроде бы. Это и есть знак лейтенанта СС. Леш, может, все-таки передумаешь и возьмешь кого?

– Товарищ сержант, – Миронов принял высокомерный и суровый вид, – я уже все сказал! Не бойся, у меня холодный ум, ледяное сердце и чистые руки! Пока, во всяком случае, – а там видно будет.

– Да и черт с тобой! – досадливо сплюнул Яровец. – Когда идешь?

– Вот оружие у тебя заберу и пойду! Вернусь завтра утром. Вернусь, вернусь – даже не сомневайся!

…Лес, почти уже летний, с густой зеленью, в которой таились пересвистывающиеся птицы, сейчас представлял из себя почти идеальное место для разведчика: каждое дерево, каждый куст или островок высокой травы могли укрыть, помочь спрятаться или подобраться незамеченным. Это не осенняя пустота, грязь и прозрачность, когда человека, считай, отовсюду за полверсты видно, и не зимняя предательская белизна, среди которой любой живой объект смотрится, как муха в горшке сметаны…

Миронов решил на этот раз не изобретать велосипед и планировал использовать старый, хорошо известный разведчикам трюк. На стыке флангов немецких подразделений надо было всего лишь отыскать кабель линии связи. Дальше все совсем просто: кабель необходимо перерезать, устроить неподалеку засаду и ждать, когда связисты приедут чинить повреждение. В том, что фрицы непременно появятся, Алексей ни секунды не сомневался – с этим у немцев был полный порядок. Известную фразу «Ordnung muss sein!» – «Во всем должен быть порядок!» – Миронов хорошо помнил еще со школьных времен, а на фронте быстро убедился, что для немцев это не просто слова. «Ordnung muss sein!» – и даже артобстрел фрицы начинали и заканчивали практически всегда в одно и то же время.

Перейти нейтралку и просочиться на немецкую сторону оказалось куда проще, чем найти проклятый кабель. Миронов, как собака из известной присказки, действительно набегал-нашагал на круг чуть ли не сотню верст и обшарил обочины трех проселочных дорог, пока, наконец-то, не обнаружил искомое.

Немцы использовали кабель разных цветов, что частенько подсказывало разведчикам дорогу к наиболее важным и интересным объектам. Сейчас для Алексея не было особой разницы в том, насколько важен и какие объекты найденный им кабель связывает – главное заключалось в другом: для устранения повреждения непременно прибудут связисты.

«Ну вот, господа фрицы, сейчас оформим вам приглашение в гости, – зажав в кулаке кусок сложенного вдвое кабеля, Миронов лезвием ножа перерезал провод. Прошел метров двадцать и перехватил кабель еще в одном месте, после чего смотал кусок провода в клубок и зашвырнул подальше в кусты. – Вот так вот – простенько и надежно. Давайте, ребята, поспешайте – унтерштурмфюрер вас ждет… Тьфу, язык, сука, сломаешь, пока выговоришь! Ладно, подождем…»

Лешка пытался вообще ни о чем не думать, не вспоминать, и даже пробовал вогнать себя в то самое состояние «берсерка», которое когда-то наглядно продемонстрировал фрицам Ахатов. Не получалось – нет, не чувствовал лейтенант ни бешенства, ни особой ярости, ни прилива каких-то там неимоверных сил. Внутри были всего лишь на удивление спокойная уверенность в своих силах, холодная ненависть и пустота. Да еще, пожалуй, легкое нетерпение: «Скорей бы уж эти гады появились!» Наверное, то же самое чувствует крокодил, поджидая у водопоя косулю…

Сытый рокот мощных цилиндров армейского «Цундапа» Миронов услышал, наверное, метров за двести – лес скрадывал и приглушал звуки, мешая сориентироваться более точно. Алексей вышел на дорогу, закурил и приготовился к встрече – мотоцикл со связистами вот-вот должен был показаться из-за поворота.

Немцы ничуть не встревожились, увидев на обочине офицера СС с автоматом, нетерпеливо выкрикивающего «лос, лос!», дополняя команду энергичными взмахами руки. Кому предназначались команды, связисты не видели – вероятно, солдатам, рассыпавшимся по лесу, кому же еще? Возможно, парни из СС проводили здесь очередную облаву – может быть, даже гоняли тех самых партизан или диверсантов, что повредили связь. Впрочем, у каждого своя служба, и не дело простым связистам лезть в дела СС!

Унтерштурмфюрер бросил недовольный взгляд на приближающийся «Цундап», поднял левую руку с зажатой в пальцах дымящейся сигаретой и повелительным жестом указал на обочину. Мотоциклист послушно сбавил скорость, съехал на обочину грунтовки и притормозил метрах в трех от эсэсовца. Заглушил мотоцикл – каждый литр бензина в вермахте на вес золота и за впустую сожженное горючее может здорово влететь! Второй немец, сидевший в коляске, также не проявил ни удивления, ни настороженности – если офицер СС приказывает остановиться, значит, имеет на это право и соответствующие полномочия.

Унтерштурмфюрер, не спуская с мотоциклистов злых глаз, отшвырнул окурок в кусты…

Пары мгновений, в течение которых связисты непроизвольно провожали взглядами остаток сигареты, Миронову как раз хватило – Алексей, не притрагиваясь к висевшему на плече автомату, выхватил два ножа. Первый молниеносным броском вогнал в левую сторону груди водителя – немец недоуменно ахнул и тут же рухнул на бензобак, звонко ударяясь каской о руль «Цундапа». Сидевший в коляске связист, изумленно выпучив глаза, попытался передернуть затвор винтовки, запутался и не успел – лейтенант одним прыжком подлетел к мотоциклу и вторым клинком широким махом полоснул немца по шее. Промахнулся совсем немного – удар пришелся чуть выше. Еще один взмах ножа – и все было кончено…

– Бракодел косорукий! – зло процедил сквозь зубы Алексей, оглядываясь и прислушиваясь – не хватало еще проворонить какую-нибудь случайную машину. – Правильно Юсуф говорил, что надо левую руку больше тренировать-разрабатывать – чтоб не хуже правой была…

Миронов, не особенно торопясь, но и не теряя времени понапрасну, затащил в кусты трупы, обшарил, забирая документы, и прикрыл наспех срезанными ветками. С мотоциклом пришлось труднее – тяжелый монстр никак не хотел покидать весьма приличную дорогу и забираться в лес. Алексей кое-как затолкал «Цундап» за куст орешника, секунду подумал – и махнул на всякую маскировку рукой: все равно ведь быстро найдут! Могут даже быстрее, чем можно предположить, – кто знает, возможно, в части уже обеспокоились отсутствием связистов. Так что, прикинул Миронов, пора этот театр военных действий покидать, пока контролеры не появились и не открутили тебе головенку! Вот только подарочек надо бы оставить!

Алексей выгреб из-под колеса немного грунта и подсунул под ребристый протектор гранату, стараясь, чтобы спусковая скоба плотно упиралась в шину. Аккуратненько разогнул усики предохранительной чеки и вытащил кольцо с проволочным шплинтом из запала: теперь достаточно было стронуть с места «Цундап», чтобы тяжелая лимонка «Ф-1» рванула – и к вознесшимся в Валгаллу связистам добавилась еще пара-тройка фрицев. А то и больше. Лешка для маскировки присыпал гранату лесным мусором, закурил и посмотрел на часы – пора было уходить.

На обратном пути Миронов долго и довольно язвительно беседовал сам с собой:

«Ну что, герой, навоевался? Да, похоже, не быть тебе берсерком… Второго-то зачем сразу прикончил, а? Ты же собирался взять какого-нибудь фрица, уволочь подальше в лес и… как это… «зверя накормить кровью»! Ты же хотел их на кусочки резать, зубами рвать, саперной лопаткой на куски разрубать – медленно и со вкусом! Что, не получается? Что ж так, а? Или передумал? Вроде и ненависти в тебе хватает, и на барышню кисейную давно уж не похож… Что молчишь-то? Сказать нечего?

Да пошел ты… А то ты до сих пор не понял, можно подумать, что не мясник я и не палач. Убить врага в схватке, в бою – это нормально и честно. Я их бил и дальше бить буду, покуда жив! А вот зверствовать без дела – это дурь, глупость и больше ничего. Это дело для психов и тварей вроде эсэсовцев годится, а не для… Да ты и сам ведь понимаешь, что ни водкой, ни кровью черноту в душе не отмоешь и случившегося не исправишь. Ну, запорол я этих фрицев, и что – легче стало?! Да ни хрена… Все, закрываем тему! Как ни крути, а капитан прав – надо брать себя в руки! Всем сейчас хреново. Кто знает, может быть, и Мария сейчас смотрит на меня оттуда и ей тоже стыдно, что ее Лешка в размазню превратился… Маш, ты это… не сердись – я уже почти в норме. Только вот здесь больно… очень…»

Глава 26. Июнь 1944 года. 2-й Белорусский фронт

К июню сорок четвертого Красная армия освободила почти всю территорию Украины и нанесла ряд тяжелых поражений вермахту. В Белоруссии успехи были более скромными – линия фронта подошла к рубежу Витебск – Могилев – Жлобин, образуя массивный выступ, который Ставка намеревалась ликвидировать в кратчайшее время. Уже к концу весны сорок четвертого, принимая во внимание резкое усиление сопротивления немцев наступлению 1-го Украинского фронта, где бои начали приобретать затяжной характер, было принято решение изменить направление основных усилий.

Оперативный план Белорусской операции, носившей кодовое название «Багратион», Генеральный штаб РККА начал разрабатывать еще в апреле сорок четвертого года. Общий замысел состоял в сокрушении флангов немецкой группы армий «Центр», окружении основных ее сил восточнее Минска и полном освобождении Белоруссии. Войскам четырех фронтов Красной армии противостояли четыре армии вермахта – драка обещала быть более чем серьезной, поскольку в ней должны были насмерть схлестнуться больше двух миллионов солдат и офицеров.

Разрабатывая план серьезного наступления, военачальники не советуются с простыми фронтовыми разведчиками – они всего лишь требуют от всех видов разведки исчерпывающих сведений о противнике. Расположение и передвижение вражеских частей и соединений, оборонительные сооружения, количество солдат, артиллерии, танков, самолетов – генералам нужно знать и учитывать все! А это означает, что с максимальным напряжением приходится работать и воздушной разведке, и наземной – всем, включая советских разведчиков, работающих в тылу врага, а также подпольщиков и партизан. Сведений, информации – как можно больше, как можно полнее, как можно свежее!

…За две последние недели лейтенант Миронов и ребята из его взвода вымотались так, что мечтали только об одном: завалиться где и на что угодно и просто выспаться. Сил не оставалось не то что на какие-то дополнительные тренировки и занятия – частенько красноармейцы, вернувшиеся из поиска, не могли даже дождаться, когда старшина принесет им котелки с едой, и, обессиленные, падали и забывались тяжелым сном.

А командование полка без конца теребило и требовало: «Дайте свежего, знающего языка! Языка, мать вашу!» И эта безжалостная требовательность отнюдь не была пустой прихотью, порожденной стремлением устроить разведчикам невыносимую жизнь. Командиров можно было понять – сверху от них требовали все больше новых сведений, совершенно не считаясь с тем, какую цену порой приходилось платить за каждого доставленного из-за нейтралки «языка».

Раз за разом разведка уходила за линию фронта, и далеко не всегда разведвыход заканчивался удачей: за неполных три недели июня взвод лейтенанта Миронова потерял треть состава. Это в кино немцев можно показывать дураками и трусами, в панике удирающими от красиво мчащейся советской «тридцатьчетверки» – на то оно и кино. В реальной же жизни немецкие солдаты и офицеры воевать умели жестко и очень даже грамотно, и трусов среди них было ничуть не больше, чем в Красной армии. Так что на деле не раз и не два бывало и «другое кино»: и нашим красноармейцам доводилось драпать от немецких танков.

Хотя чаще бойцы все же дрались насмерть – и не только потому что командиры требовали или комиссары уговаривали и грозили, а потому что для бойцов Красной армии простое слово «надо!» давно уже стало некоей заменой и красивым словам о верности Присяге, и речам о героизме, и прочим лозунгам-призывам. «Ни шагу назад!» вполне естественным образом переплавилось в короткое и емкое «надо!». Да, порой в рядах атакующих звучало и «За Родину! За Сталина!», но чаще все-таки кричали истинно русское «Ура!» и крепко, по-мужицки, матерились…

Получив приказ прибыть к помначштабу по разведке, Миронов молча кивнул, мысленно коротко матюгнулся и окинул скептическим взглядом форму и сапоги: первая давно мечтала о стирке, а вторые явно тосковали по сапожной щетке. Но ни сил, ни желания наводить какой-либо лоск не было, поэтому Алексей просто устало махнул рукой, выругался еще разок и отправился в штабной блиндаж.

– Вот, товарищ майор, это и есть, так сказать, наш герой! – обрывая уставной доклад Алексея о прибытии, капитан Вартанян по-ленински наклонил голову и указующе ткнул в лейтенанта открытой ладонью. – Миронов, вот товарищ майор тобой интересуется!

Лешка в ответ лишь молча пожал плечами, хотя внутренне слегка насторожился, припоминая все известные ему грехи – как свои личные, так и подчиненных ему бойцов из взвода пешей разведки. Красавец-майор вполне мог иметь самое прямое отношение к военной контрразведке СМЕРШ, и ухо с ним стоило держать востро, а языком трепать поменьше – на всякий случай.

Майор окинул стоявшего перед столом лейтенанта оценивающим взглядом: «Хорош! Молодой еще, но уже битый – и битый, судя по всему, всерьез. Сухой, жилистый, поджарый – что твоя борзая. Рожа черная от усталости, глаза воспаленные, настороженные и злые. Не высыпается – это понятно. Хорошие глаза – умные. А что злые, так это тоже хорошо. Эх, нам бы таких волков, да побольше, – каких дел можно было бы наворочать!»

– Присаживайтесь, лейтенант, – майор двинул подбородком, указывая на толстый пенек, служивший табуретом, и тут же бросил недвусмысленный взгляд на хозяина блиндажа. Капитан понимающе кивнул и оставил гостя наедине с Мироновым. – Давайте знакомиться! Майор Петров, разведывательное управление Генштаба. Прежде чем мы с вами начнем разговор, я прошу вас, товарищ лейтенант, подписать вот это…

Алексей, почти не читая, обмакнул перо в чернильницу и подмахнул протянутую майором бумагу: что там читать, и так все ясно – «совершенно секретно», «в случае разглашения – расстрел». За время учебы в военно-пехотном и службы в разведке Миронов подписал уже не менее десятка подобных бумажек.

– Хорошо, – убирая документ, кивнул Петров и продолжил: – Я ознакомился с вашим личным делом: воюете хорошо, грамотно, отмечены правительственными наградами, кандидат в члены ВКП(б). Ранения… Более двадцати раз ходили за линию фронта, одиннадцать «языков» – поверьте, я понимаю, что это означает… Гадаете, какого же черта надо от вас этому майору?

Вместо ответа Миронов неопределенно пожал плечами – мол, что тут говорить, командованию всегда виднее.

– Лейтенант, вы о рельсовой войне что-нибудь слышали?

– Да так, больше по газетам и на политзанятиях вроде рассказывали. Прошлой осенью наши партизаны эту войну устроили: рельсы рвали, мосты, эшелоны под откос пускали. Так? Чтобы, значит, снабжение немецких войск нарушить, подвоз боеприпасов и все такое…

– Ну, в общем, все верно, – согласно кивая, чуть улыбнулся майор. – Эта операция доставила немцам много неприятностей, а нашим войскам неплохо помогла! Дороги – это, можно сказать, артерии, по которым бежит кровь войны. А если в артерии образуется пробка, то организму приходится очень даже плохо. Но это все лирика, а если по делу… Лейтенант, а название «Бранденбург 800» вам что-нибудь говорит?

– Ну, наверное, какая-то немецкая часть, – снова пожал плечами Алексей.

– Да не «какая-то», а самая что ни на есть отборная. – Петров достал из кармана пачку папирос и закурил «беломорину». Щурясь от дыма и постукивая спичечным коробком по столешнице, начал неторопливый рассказ: – Полк особого назначения, созданный в сороковом году при активном участии самого адмирала Канариса – того самого, что еще с довоенных времен руководил абвером, – службой немецкой военной разведки и контрразведки. Много они, сволочи, нам за войну крови попортили… Правда, в феврале этого года Гитлер снял адмирала и отправил в отставку, а абвер переподчинил РСХА – так называемому главному управлению службы безопасности рейха. Так вот, о «Бранденбурге»… Главными задачами этих головорезов были разведка, диверсии в нашем тылу, уничтожение коммуникаций, убийства командиров и бойцов Красной армии и многое другое. В общем, диверсанты – прекрасно подготовленные и обученные. Кстати, набирали в этот полк и прибалтов, и украинцев, и деток бывших белогвардейцев – короче, всякое отребье, которое хорошо знало русский язык и ненавидело советскую власть. И вот эти ребятки переодевались в советскую форму, усаживались в наши машины – на полуторки или те же ЗИСы – и орудовали в наших тылах. В сорок первом, например, они захватили десятки наших мостов. Мысль улавливаете, лейтенант?

– Честно говоря, не очень, товарищ майор. – Миронов медленно покачал головой и тут же, опасаясь, что товарищ из разведуправления может подумать, что он просто прикидывается дурачком или невнимательно все выслушал, решил уточнить: – Нет, про «Бранденбург» я все понял, и про диверсии тоже, но не очень-то понятно, с какого бока тут я, как говорится. Я командир взвода пешей разведки, а диверсиями у нас, насколько я знаю, другие ребята занимаются. Правда, было разок и у нас одно дело – мы тогда склад боеприпасов рванули, – но, вообще-то, где разведка, а где…

– Я вас понял, лейтенант, – сминая окурок в консервной банке, приспособленной под пепельницу, нетерпеливо перебил Алексея майор. – Сейчас поясню. В последнее время ваш фронт большей частью вел бои местного значения. Сам, думаю, знаешь: за топтанием на месте всегда следует рывок вперед. В ближайшие дни планируется начать наступление – более чем серьезное наступление, в котором будет задействован не только ваш 2-й Белорусский. А для броска вперед, естественно, нужны дороги, мосты – и желательно в хорошем состоянии. Вот и соображай, какая связь между «Бранденбургом», будущим наступлением и тобой, товарищ командир взвода!

– Да сколько два и два ни складывай, все равно четыре получится, – задумчиво протянул Миронов, потирая затылок, и осторожно поинтересовался: – Товарищ майор, а обученных диверсантов что же – не хватает?

– Хватало бы – я б сейчас с тобой тут разговоры не вел, – с сожалением разводя руками, вздохнул Петров. – Ты знаешь, сколько времени надо, чтобы подготовить настоящего волкодава? Годы! А у нас не то что месяцы – дни наперечет… Поступил приказ: в кратчайшее время сформировать отряды и группы для захвата стратегически важных мостов – с целью предотвращения их подрыва отступающим противником и обеспечения… ну, и так далее. Ты карту Белоруссии видел? Сколько там рек, речек? А мостов? Вот и представь себе масштаб задуманной операции! Где уж тут обученных диверсантов наберешься…

– Ну, это понятно: война диктует свои сроки. – Алексей по личному опыту прекрасно знал, как проходит обучение любой гражданской или военной специальности в условиях войны, поэтому каких-либо особых объяснений ему не требовалось. – Если я все правильно понял, от меня требуется подобрать в группу подходящих бойцов, затем группе следует выдвинуться к определенному мосту и не дать фрицам его взорвать или как-то еще повредить, так?

– Все верно, лейтенант, именно так оно все и есть.

– Сколько человек я могу взять в группу? – деловито спросил Миронов, понимая, что увести взвод целиком и оставить полк без разведки ему, естественно, никто не позволит.

– Бойцов семь-восемь, – неопределенно прикинул Петров, – думаю, будет достаточно. Меньше народа – меньше шума. Сам понимаешь, оголять разведроту нам с тобой никто не даст! Да и мост… В общем, по сути, придется тебе на месте разбираться и уточнять – сколько там охраны, есть ли поблизости какие серьезные воинские части и все остальное. Сейчас все сведения устаревают за несколько часов, не то что за сутки. С собой обязательно возьми знающего сапера и, естественно, радиста… Да что я тебя учу – ты все это знаешь лучше меня.

– Ясно, товарищ майор, разберемся. Так, и где этот наш мост?

– Вот, смотри! – Петров ткнул пальцем в голубоватую извилистую линию на карте. – Это в двадцати километрах отсюда. Мост не так уж и велик – чуть меньше пятидесяти метров, но, как говорится, мал золотник, но… много от него будет пользы! Но это уже не нам с тобой здесь обсуждать… Ты должен твердо запомнить одно: мост должен быть захвачен целехоньким! И, естественно, удержан до подхода наших. В общем, выдвигаетесь в район, на месте все уточняете, связываетесь со штабом – что и когда делать, вам скажут. Так, вроде все. Вопросы, лейтенант?

– Вопрос один, товарищ майор, но ответа на него хотелось бы получить два. Когда?

– Выход группы – завтра! Со временем у нас небогато. А на второй вопрос я тебе пока не отвечу – это ты узнаешь, когда с группой будешь уже на месте. Сигнал-приказ начинать активные действия и будет означать, что наступление началось. Да вы там, думаю, все и без сигнала поймете – по артподготовке! И главное, товарищ лейтенант, – майор добавил в голос строгих официальных ноток, – повторяю: мост нам нужен целым и невредимым! Если фрицы его взорвут… В общем, ты меня понял. Все остальные детали обговоришь с вашим капитаном – все необходимые указания я ему дам, а с командованием полка уже все согласовано. Ну что, лейтенант, удачи тебе! И помни: целым и невредимым! Все, можешь идти готовиться. Да, и скажи там капитану – пусть зайдет…

Глава 27. Июнь 1944 года. Полная боевая готовность

«Студебекер US-6», ровно подвывая мотором, бодро катил по извилистой рокадной дороге, тянувшейся вдоль линии фронта. Ленд-лизовский грузовик, проделавший долгое океанское путешествие из Америки в советский Мурманск, давно уже смирился с тем, что хороших американских трасс ему никогда не увидеть, и теперь послушно привыкал к дорогам русским. Хотя частенько то безобразие, которое приходилось топтать своими десятью колесами «Студеру», просто язык не поворачивался назвать дорогой – не считать же трассами вдрызг разбитые колеи проселочных грунтовок, на которых в распутицу лошади порой тонули по самое брюхо.

– Ось, вы тильки побачьтэ, щось гэта железяка американьска творит, а! – почти с детским восторгом качал головой Гриша Нечипорук, перевесившись через скрипучий борт и увлеченно наблюдая за тем, с какой непринужденностью трехосный грузовик преодолевает встретившийся на пути участок с непролазной грязью. – Вот кончится война, точно пойду на курсы шоферов! Получу вот такой аппарат и буду девок по вечерам катать! Товарищ лейтенант, а правду говорят, что американские рабочие в каждый «Студер» кладут для наших шоферов кожаную куртку – вроде как в подарок?

– Болтают, думаю, – с сомнением усмехнулся Миронов, цепко придерживаясь за борт: грузовик иногда мотало и швыряло так, что запросто можно было и язык прикусить. – Что-то я ни на одном из наших шоферюг такой красоты не видел… А девок, Гриша, лучше уж на тракторе катать – тому точно любая грязь нипочем!

– Да ну, товарищ лейтенант, скажете тоже! Ну какой в тракторе шик? Там же рессор нет – одно тарахтенье и головная боль! Не, я на «Студере» хочу! Или, на крайний случай, пусть «Виллис» будет! Америка – это, брат, культура и красота!

– Гриша, вот как вернемся, я тебя к особисту пошлю, – принимая строгий командирский вид, очень серьезно пообещал Алексей. – Он тебе в два счета докажет, что наша советская техника в сто раз лучше и надежнее какого-то там буржуйского «Виллиса».

– Ну, товарищ лейтенант, от вас я такого никак не ожидал, – обиженно насупился Гриша. – Слова-то какие страшные вы говорите, и даже обидные! Да нужен мне той «Студебекер»… На фига волку телега – по кустам ее тягать? Ясное дело, что наш могучий трактор «Сталинец» на раз затопчет любой ихний «Додж» – мы ж не какие-то там, мы понимаем! А девкам моим и «полуторки» хватит – небось, тоже и кабина, и мотор, и колес целая куча есть… Скоро приедем-то, товарищ командир?

– Скоро! Шофер скажет, мимо не провезет, – рассеянно ответил Миронов, думая о своем.

Разведчики загрузились в попутный «Студебекер» сразу после обеда – Алексей рассчитывал за пару часов добраться до соседей и еще до наступления темноты успеть хорошенько ознакомиться с местностью, где предполагался переход группы через линию фронта. Капитан Вартанян созвонился с разведчиками из соседней дивизии, и те обещали оказать полное содействие. Миронов не стал допытываться, почему его бойцы должны действовать фактически на чужом участке: раз командование так решило, значит, были у него на то свои резоны и соображения, о которых простому лейтенанту знать вовсе не обязательно. Зато Лешке было прекрасно известно другое: полковники не любят «слишком умных» и любознательных лейтенантов – им больше по душе молчаливые и исполнительные.

Пока «Студер» катил по дорогам, Миронов отметил, что какого-либо особо активного и массового передвижения войск в районе не наблюдается. Да, и машины ездят, и колонны усталых солдат сапогами пыль поднимают, и танки с ревом грохочут, а тягачи волокут пушки – но все это было вполне обычной дорожной жизнью прифронтовой полосы. Так что если и сосредотачивались для наступления здесь какие-то части, то, скорее всего, делалось это максимально скрытно, по ночам.

«И правильно, что все передвижения войск тщательно скрывают, – размышлял Алексей, нетерпеливо посматривая на часы: по его расчетам, группа давно уже должна была прибыть на место. – Немецкая разведка тоже свой хлеб, небось, недаром жрет. Вон только позавчера у нас летчики «раму» разведывательную сбили! М-да, если уж русский мужик придумает прозвище, то почти всегда в самую десятку! Ну, действительно, какой же это «Фокке-Вульф» – самая настоящая рама и есть…»

Лешкино «почти» в данном случае относилось как раз к прозвищу, которым его ребята за глаза наградили своего лейтенанта: Мироныч. Честно говоря, Алексей так до конца и не разобрался, чего же в этой кличке было больше – сдержанного уважения, добродушия или скрытой иронии. После недолгих размышлений Миронов принял мудрое решение вообще не обращать на этот факт никакого внимания – не «шибздиком» же каким величают! А «Мироныч» звучит очень даже и ничего – строго и солидно…

Встретил группу Миронова немногословный, сурового вида усатый старшина – по виду далеко за тридцать. Коротко представился и тут же предложил пройти в расположение его разведвзвода, где гостям предстояло провести несколько часов перед уходом за нейтралку.

Алексей быстренько умял предложенный хозяевами обед и попросил старшину отвести его на НП – не терпелось поскорее ознакомиться с местными условиями-пейзажами. Старшина понятливо кивнул и без лишних слов повел лейтенанта по ходам сообщения, давая по пути короткие пояснения – где что находится. Сдержанность старого служаки, видимо, успевшего хватить и финской кампании, Лешка поначалу объяснил просто: мало кому понравится, если на твоей территории вдруг появляются страшно деловые чужаки с каким-то там секретным заданием, о котором и спрашивать-то запрещено! Правда, чуть позже лейтенант решил, что все его догадки являются ничем иным, как глупостью, а старшина попросту придерживается не раз проверенного мудрого правила: меньше знаешь – лучше спишь! Наверняка у усатого своих забот хватает, а чужие ему неинтересны и совершенно не нужны.

– Вообще-то, у нас тут последнее время тишь, гладь да божья благодать. – Старшина жестом указал на стереотрубу, предлагая Миронову осмотреть окрестности с высоты наблюдательного пункта, тщательно замаскированного в густой кроне толстенной разлапистой сосны. После чего достал расшитый цветными нитками кисет и принялся сосредоточенно скручивать самокрутку. Прикурил от самодельной зажигалки, пыхнул махорочным дымом и, поймав недоуменный взгляд Алексея, небрежно пояснил: – Не боись, лейтенант, дым фрицы не увидят – не раз проверено! У них тут недели две назад снайпер объявился – в один день троих наших ухлопал, падла. Какая ж это жизнь, если даже до ветру сходить, и то страшно – лупит, гад, так, что головы не поднимешь! Правда, сразу и к нам мужичка прислали – за пару дней выследил он фрица, да и шлепнул. Я это все к чему – даже снайпер тот фрицевский наш НП в свою оптику разглядеть не смог! Потому как маскировка. А ты чего это посмурнел – ай увидел что?

– Да нет, ничего, – вновь приникая к окулярам, поспешил ответить Лешка. – Вон там, справа, и кустики такие подходящие, и ложбинка имеется – вроде местечко в самый раз. Что скажешь, старшина?

– Не, там не пройдете, – покачал головой разведчик. – Место, конечно, на вид вроде и заманчивое, но там на каждом метре по три мины – и наши саперы наставили, и немцы тоже постарались. Мы туда и не суемся. Ты лучше к левому краю присмотрись – на вид оно вроде и чистое поле, но мы именно там к фрицам в гости и ходим. Есть у меня заветная тропочка, так сказать. Вот вечерочком я вас по ней и проведу. Само собой, саперов возьмем – все как полагается сделаем, даже не сомневайся!

– Да я и не сомневаюсь! Вы тут, похоже, службу туго знаете, – хмыкнул Миронов, отрываясь от стереотрубы и дружески подмигивая старшине. – Наше дело правое, враг будет разбит и победа будет за нами! Скоро фрицам вообще полный кирдык наведем – это им не сорок первый, когда мы от них драпали и в плен сдавались…

– Драпали, говоришь? А ты что, с сорок первого воюешь? – недоверчиво покосился на Алексея старшина и с сомнением добавил – явно неодобрительно: – Не молод ли?

– Нет, старшина, – чувствуя, что сказал что-то не то, примирительно улыбнулся Лешка, – не с сорок первого – только с прошлой осени.

– Ну, тогда и не говори, чего не знаешь. – Старшина рассерженно фыркнул в усы и, не глядя на собеседника, начал скручивать новую цигарку. – Я вот тебе сейчас один случай расскажу… Правда, сам я там не был и этого не видел, но слышал я эту историю от серьезного человека, не балабола какого-нибудь. Дело на Украине было. Ну да, отступали наши – крепко жал тогда фриц, ох, крепко! Короче, был там и сводный отряд пограничников наших – с полтыщи где-то. И при них было сотни полторы собак – из тех, что на границе вместе с ними служили. И случилось этому отряду прикрывать отход нашей группировки армейской. Бой был страшный! Пограничники до последнего человека бились, до последнего патрона. А напоследок врукопашную с немцами схлестнулись… И все собаки своим мужикам на выручку бросились – как одна! Рвали немцев так, что только клочья кровавые летели… Все полегли – и пограничники, и собаки ихние. Ни один в плен не сдался, понял?! Ни один! А сегодня все, я смотрю, больно грамотные стали… Драпали, сдавались… А как же с теми быть, кто зубами за каждый метр держался и в первых же боях голову сложил?! Да и потом? Так что ты, лейтенант, того…

– Старшина, ну все, извини дурака – ляпнул сдуру! Мир?

– Да ладно, чего там… – остывая, вяло отмахнулся разведчик. – Что было, то было – я и сам в сорок первом чуть не от самой границы к Волге шагал. Только ведь и то понимать надо, что от солдата мало что зависит, – это у генералов надо спрашивать, как и почему… Мы тогда бабам, мимо которых проходить пришлось, в глаза смотреть не могли. Эх, парень, не дай бог никому такой стыд и позор горький… Ладно, что-то разболтался я! Ну, все высмотрел? Я тебе еще на карте все покажу-обскажу, а как стемнеет, в путь-дорожку и двинемся. Думаю, к ночи гроза будет – чуешь, как медуницей пахнет? Перед дождем оно всегда так. Вам непогода на дорожку в самый раз будет – говорят, к удаче это. А вообще-то, я вот иногда думаю, что та же гроза на войне как-то и не к месту – тут и своего грохота хватает. Смешно, да?

– Да нет, почему смешно… Наверное, ты прав, – Миронов, не глядя на старшину, тоже закурил и, рассеянно наблюдая за голубоватыми струйками дыма, как-то неопределенно произнес: – На войне много чего есть, что, как ты говоришь, не к месту. Стрельба, кровь, смерть – это вроде как и нормально, так здесь и должно быть. А вот услышишь, как лягушки квакают, – и ушам своим не веришь. Война, а они болото кипятят… М-да. Ну что, товарищ старшина, идем? Думаю, больше ничего нового мы тут не высмотрим, а нам с ребятами еще собраться надо!

До расположения разведчиков оставалось всего ничего, когда Миронов, услышав дружный гогот бойцов, укоризненно покачал головой и вполголоса сказал:

– Старшина, погоди, не спеши! Давай постоим, покурим пару минут… По-моему, опять мой Гришка травит, зараза. Ох, доболтается он когда-нибудь!

Нечипорук же, и не подозревая о том, что начальство находится совсем рядышком, в двух шагах, продолжал увлеченно рассказывать:

– Так вот, приехал к нам с района уполномоченный и начал всех селян уговаривать в колхоз записываться. Так и так, говорит, работать все будете сообча, артелью, так сказать! Да… Ну, дед мой и спрашивает у него про скотину, про плуги и бороны всякие: это как, мол, правду ли бают, что все общее будет? Уполномоченный важно так кивает, мол, правда, дед! А у нас-то из скотины только петух одноглазый и был – правда, курам от него никакого спасу не было! Уж так петух лют был, что не только утки и гусыни чужие его как огня боялись, но и коровы за версту обходили! Да… Короче, кончилось тем, что дед мой по всему селу за уполномоченным этим бегал и кричал: «Кочета моя баба-дура с лапшой нонче сварила, вредительница! Зато тараканов у меня полна изба – тыщи несметные! Так ты в колхоз хоть половину этой контры забери – ослобони от супостатов, мил человек!»

Гриша милостиво подождал, пока разведчики отсмеются, пыхнул предложенной кем-то папироской и продолжил:

– Вот вы думаете, врет все Гришка! Да побей меня громом, если хоть где совру – нет, братцы, только чистая правда. А с тем уполномоченным была еще одна история… Как сейчас помню, в колхозе тогда только-только сев начался. А району ж надо, чтоб побыстрей – чтобы, значит, в область отрапортовать! Снова приезжает к нам этот… чудак с портфелем и давай дурниной орать – что-то там про сроки. Дед очень внимательно его выслушал, а потом важно так и заявляет: «Товарищ с району, так мы ж разве контра какая? Мы сурьезность текущего момента очень даже понимаем! Ваша правда – просрачивать посевную канпанию никак не можно!»

Пока красноармейцы на все лады переиначивали и комментировали Гришин рассказ, добавляя все больше невероятно красочных и смачных деталей, донельзя довольный Нечипорук уже рвался поведать благодарным слушателям новую историю. Миронов же, вполне справедливо полагая, что до пятьдесят восьмой статьи, карающей антисоветчиков, Гришке осталось совсем чуть-чуть, решил, что пора им со старшиной перекур прекращать и явить разведчикам свои строгие командирские лики – как говорится, во избежание, для пресечения и для наведения надлежащего армейского порядка.

– Нечипорук, сворачивай свою гармошку – нам пора в другой театр собираться! – сухо скомандовал Алексей, не обращая внимания на досаду и разочарование, появившиеся на лицах разведчиков. – Пока я со старшиной кое-какие детали обговорю, чтоб все еще раз проверили и готовность была полной! Вопросы есть? Вопросов нет. Вольно, разойдись!

…Разведгруппа построена. Лейтенант Миронов принимает доклад сержанта о полной готовности, беглым взглядом окидывает бойцов и обращается к усатому старшине: «Мы готовы. Командуй!»

Старшина оказался прав: к вечеру небо затянуло тяжелыми серо-синими тучами, громыхнуло раз, другой – и пошел дождь. Чуть позже разведчикам пришлось уходить в ночь под аккомпанемент грозовых раскатов, сопровождавших огненные росчерки ветвистых молний, заливавших округу мертвенно-голубым светом. Дождливая глухая ночь – хорошая пора для разведвыхода. И гроза разведчикам только на руку. Правда, мешают предательские всполохи молний, что сродни вражеским осветительным ракетам, но тут уж ничего не поделаешь – природе нет никакого дела до забот и желаний человека…

…Стая серебряных полярных волков отправляется на охоту. Не знающие ни усталости, ни жалости матерые жилистые хищники бесшумными тенями мчатся по заснеженным просторам бескрайней тундры, залитой холодными отсветами северного сияния. И нет на свете силы, способной остановить голодную стаю, умеющую долгими часами преследовать жертву, загонять ее и убивать одним точным и неотвратимым ударом. И нет силы, способной спасти ветвисторогого оленя или длинноногого великана-лося, если по их следам летят серебряные призраки Севера…

Глава 28. Июнь 1944 года. На задании

– Что делать будем, лейтенант? – Нечипорук обессиленно привалился спиной к обросшему мхом стволу старой ольхи и, не глядя на командира, криво усмехнулся: – Чи дальше побежимо, чи пидемо геройской смертью вмираты? Тогда уж поскорее бы, а то на бегать у Гриши уже сил нет, да и ноженьки он по самые коленки сносил! Не, ну надо же было так напороться, а! Как слепые курята под топор попали! Командир, ну что ты молчишь? Я спрашиваю, что дальше делать будем?

– Для начала водички отхлебни и как баба кудахтать перестань! – устало огрызнулся Миронов, отсоединяя рожок автомата. Пальцем надавил на верхний патрон, досадливо качнул головой и принялся сосредоточенно набивать магазин, доставая из вещмешка масляно поблескивающие цилиндрики. – Это война, Гриша, и не мне тебе рассказывать, что здесь и на самых умных генералов бывает проруха, а не только на старух, лейтенантов и одесских ухарей вроде тебя. Просто она, сука, позабавиться решила: в кости на нас сыграла. И вместо шестерок нам выпали две единицы – не часто, но бывает.

– Кто она-то? – непонимающе вскинулся Нечипорук. – Лейтенант, я и сам языком потрендеть люблю, но ты, по-моему, уже через край хватил! Ты маленько попонятнее можешь? Про кого ты толкуешь?

– Судьба, Гриша, судьба – про нее, родимую, и говорю. – Алексей снарядил рожок и легким ударом ладони вставил его в приемник. Поставил на предохранитель, удовлетворенно кивнул и положил автомат на траву. Посмотрел на по-прежнему затянутое тучами вечернее небо и продолжил: – А насчет что делать я тебе отвечу совсем просто: приказ выполнять! Пока жив хотя бы один из нас, мы будем выполнять приказ командования. Нас трое осталось, а три человека – это вполне боеспособная единица Красной армии! К тому же мы разведчики, а не какие-то там хухры-мухры! Вот такой получается расклад… Вопросы есть?

– Насчет боеспособности нет вопросов, – мрачно кивнул Нечипорук. – А вот по заданию есть! Ты, лейтенант, только не обижайся и за пистолет не хватайся! Ты мне честно скажи, ты всерьез веришь, что мы втроем сможем с целой оравой фрицев совладать? Ну, хорошо, выйдем мы к тому мосту – это мы еще сможем. Я даже допускаю, что нам удастся его разминировать – вон, Хайдаров в этом деле дока! Да и вообще – как мышь в любую норку пролезет… Но дальше-то как? Немцы усекут, что заряды не взорвались, и по новой все за полчаса наладят! Как мы им помешаем? В атаку дружно попремся? И сколько мы сможем продержаться, как твой майор говорил, до подхода основных сил?! Минуту, две? Или целых три?!

– Барана едят по частям, – негромко подал голос Усман Хайдаров, узбек, недавно появившийся во взводе, но уже зарекомендовавший себя с самой лучшей стороны – и бойцом Усман оказался на удивление хладнокровным, и стрелком неплохим, и товарищем надежным. Но в группу Миронов взял немногословного узбека в первую очередь как мастера подрывного дела: Хайдаров умел на ощупь определять тип любого взрывного устройства и так же вслепую обезвреживать практически все известные мины – как советские, так и немецкие. – Думаю, командир прав: приказ есть приказ. Пойдем к мосту, посмотрим, немножко понюхаем, а там и решим…

– Как бы нам нюхалку не отбили раньше, чем солнышко взойдет, – уныло вздохнул Нечипорук и вяло пошутил: – Солнце всходит и заходит, а мы все нюхаем цей мост. Как донюхаем, сдаеться, усих снесуть нас на погост!

– Дурак ты, Гришка, – беззлобно отозвался Хайдаров и по-восточному провел ладонями по лицу – словно умылся. – Зачем погост? Иншалла – на все воля Аллаха! Угодно будет Всевышнему – подождет погост! А если нет… Что ж, тогда такой кысмет – судьба по-вашему. Командир, ты на Гришу не сердись: у него язык впереди мысли скачет. Но он хороший воин – крепкий и надежный. Ты не думай, мы все как надо сделаем! Усман не подведет и Гришка не подведет – все хорошо будет…

– Спасибо, Усман, – хотелось бы верить в это самое «хорошо»! Твоими бы устами… – Миронов лег и, подкладывая под голову вещмешок, сказал: – Ты покарауль часок – мы с Григорием чуток подремлем. А потом двинем дальше – к нашему… барану. Ты прав: на месте понюхаем и там же все решим…

Меньше всего сейчас Алексею хотелось вести пустые разговоры. О чем? О том, что его группа напоролась на немцев и потеряла большую часть бойцов? Миронов умом, конечно же, понимал, что в этом нет его прямой вины, но уже въевшаяся в кровь командирская привычка считать себя ответственным за все не давала покоя.

«Если ты настоящий командир, то просто обязан был все предусмотреть! И не допустить… Если ты настоящий разведчик, то должен был почуять опасность! Не предусмотрел, не почуял – значит, ты, Леха, виноват в гибели ребят. Ты – и никто иной! Значит, не настоящий ты командир и разведчик, а так… И дело совсем не в том, что придется об этом писать подробный рапорт и, вполне возможно, объясняться с особистом, а в том, что в глубине души ты все равно будешь считать себя виноватым, даже если командование признает, что ты трижды ни в чем не виновен… Господи, забиться бы сейчас в какие-нибудь заросли погуще, да ткнуться мордой в мох и завыть от отчаяния и бессилия! Нет, брат, ничего не получится – нельзя ребятам показать, что ты не уверен в себе и в исходе дела. Не имеешь ты на это права! Задание должно быть выполнено! И цена никого сейчас не интересует – впрочем, как и твои терзания, сомнения и бабьи истерики. Сдохнуть? Пожалуйста! Но только после выполнения поставленной задачи…»

Не к месту помянутое слово «истерика» вконец испортило настроение – Миронов живо вспомнил тот единственный случай, когда и в самом деле чисто по-волчьи выл, стоя на коленях, и пытался беззвучно докричаться до Бога, в существование которого никогда всерьез не верил. Это случилось примерно через неделю после гибели Марии – тогда Алексей выпил-таки пару стаканов водки и ушел подальше в лес. Сначала просто молча брел, не разбирая дороги и чувствуя, как по щекам струятся мокрые дорожки, а потом упал на колени: «Господи, ну почему так?! За что?!! Если ты есть и действительно все можешь, то верни мне ее! Хотя бы на день, на час… Ну, хочешь – забери мою жизнь, но ее верни! Молчишь?! Молчишь… Тогда я скажу: да ничего ты не можешь – сказки это все и больше ничего… Ни-че-го…»

Лешка так никогда и не узнал, что его слабость случайно увидел Гриша Нечипорук, наткнувшийся на командира во время возвращения со свидания с очередной сестричкой из санроты. Видел, но ни единой душе балагур и трепло Гришка так и не проболтался – разведчики своего лейтенанта любили и искренне ему сочувствовали, интуитивно понимая, что роман Миронова с Машей никак нельзя было назвать обычной легкомысленной интрижкой, коих на фронте хватало с избытком и о которых в минуты отдыха любили посудачить мужики…

К мосту разведчики вышли глубокой ночью, снова выдавшейся темной, дождливой и совсем не по-летнему холодной. Несмотря на то что такая погода им и была на руку, все трое уже втайне проклинали сырость, доставшую уже до самых печенок. После недолгого наблюдения удалось выяснить, что мост не так уж и велик: метров сорок, три пролета, два ряда опор быков. На первый, поверхностный, взгляд и охранялось сие инженерное сооружение весьма небольшими силами: разведчики насчитали пятерых, обитавших в небольшом домике, уютно дымившем трубой на противоположной стороне реки.

В течение следующего дня группа, меняя друг друга, вела непрерывное наблюдение за немцами и пыталась рассмотреть каждый камешек опор, переплетение балок и настил – по мнению Хайдарова, именно под настилом и могли прятаться ящики с взрывчаткой, если фрицы и в самом деле планировали взорвать мост в случае чего.

– Три пролета – метров по пятнадцать каждый, – шептал Усман, не отрываясь от окуляров бинокля. – Я бы под береговую опору заряд заложил и под один из быков – всего четыре ящика по двадцать пять килограммов. Куда хочешь хватит – и не такой мост взлетел бы! Если он уже заминирован, то все равно, я думаю, электродетонаторы фрицы вставят в последний момент – это по правилам взрывных работ положено, а немец порядок соблюдает… Разминировать, в принципе, не сложно: достаточно детонаторы повыдергать или хотя бы провода перекусить – думаю, взрывать такую штуку они будут именно подрывной машинкой. И машинка эта будет не в домике – слишком близко, опасно… Точнее ничего не скажу – надо под мост лезть и на месте смотреть!

– Движение тут у них слабенькое – за день всего машин тридцать проехало, – покусывая травинку, прикинул Миронов. – Да и охрана так себе – один часовой на мосту, да еще четверо в доме. Плюс расчет зенитного пулемета, который мы первой ночью не разглядели – это еще трое. В принципе, можем и справиться… Слушай, Усман, а танки здесь пройдут?

– Не знаю, командир, – с сомнением протянул Хайдаров. – На мой взгляд, слабоваты у моста эти… как их по-русски… а, фермы. Да и настил… Наша «тридцатьчетверка» тридцать тонн весит – так что если только с ходу проскочит. Нет, для танков точно укреплять надо!

– А на кой черт он тогда нужен – чтоб пехота ножки не промочила? – ворчливо спросил Нечипорук, волком поглядывавший на маячившего на мосту часового.

– А вот это, брат Григорий, не нам с тобой решать, – сухо ответил Алексей и добавил: – У нас для начала есть конкретная задача – не дать немцам взорвать мост. Вот ее и будем выполнять… Хайдаров, слушай сюда! Как стемнеет, отправляешься к мосту и смотришь, что там и как. Если, как говорится, паче чаяния, детонаторы и все прочее уже на месте – разминируешь. Только сделай все это как-нибудь так, чтобы фрицы потом с первого же взгляда ничего не заметили – чтобы на вид все выглядело нетронутым. А мы с Гришей тебя подстрахуем – на случай, если часовой тебя, не дай бог, увидит или услышит. Все ясно?

– Так точно, товарищ лейтенант, ясно! Только это… – Усман сконфуженно замялся и, наконец, виновато поглядывая на товарищей, признался: – Командир, я плавать не умею. Совсем не умею…

Глава 29. Июнь 1944 года. Ловушка

– Так какого черта ты сразу не сказал, когда я группу набирал? – после долгого и тягостного молчания спросил Миронов. Хотя молчание получилось несколько своеобразным: Алексей, сверля Хайдарова злобным взглядом, несколько раз шевельнул губами, почти беззвучно матеря узбека, подложившего разведчикам такую свинью – пусть и невольно, но сути-то это не меняло!

– Так я же не знал, что плавать придется, – виновато потупился Усман и растерянно напомнил: – Ты, лейтенант, что нам сказал? Ты сказал, что для важного задания нужен хороший сапер! А какое задание – ты не сказал…

– Ладно, что теперь – сказал, не сказал… – сознавая, что Хайдаров в какой-то мере прав, миролюбиво проворчал Алексей. – Не имел права я говорить. Что ж, раз такое дело, то план меняется: я иду с тобой! Ты мне сейчас рассказываешь подробно – до мелочей! – что и как делать, что там выдергивать, а что перекусывать, и я поплыву опоры смотреть. Сам ты проверишь первый пролет – в смысле, опору береговую. Ну, а товарищ Нечипорук останется на берегу – будет нас прикрывать. Расклад ясен-понятен?

– Хоп, командир! – чуточку приободрился узбек и торопливо добавил: – Я сейчас все-все расскажу – там ведь все просто! Ты умный, все поймешь сразу…

– Был бы умный, мне и понимать ничего не надо было бы! – буркнул лейтенант. – Давай, учитель, рассказывай, как настоящий плов готовить! Из барана…

…В густой темноте, лишь изредка подсвечиваемой пробивавшимся в разрывы между тучами слабеньким светом луны, две темные фигуры проскользнули к мосту незамеченными. Миронов и Хайдаров призрачными тенями метнулись под настил и почти наощупь принялись изучать опору и балки. Время от времени становились слышны размеренные шаги часового, и тогда разведчики на минуту-другую замирали, прислушиваясь и поглядывая на темневшие над головами бревна. Шаги удалялись – работа тут же возобновлялась.

Предположения Усмана оказались верными – практически сразу удалось обнаружить два ящика взрывчатки, закрепленных на опоре под массивным бревенчатым настилом. Правда, насчет немецкой любви к порядку Хайдаров чуточку ошибся – взрыватели оказались на месте. Хотя могло это означать и другое: взрыв моста запланирован на ближайшее время…

Узбек с помощью едва слышимых звуков, а больше знаков, еще раз показал лейтенанту, что и как надо делать. Миронов лишь кивал понятливо и внимательно следил за каждым движением сапера. На перекусывание проводов и создание видимости полной сохранности цепи ушло не более десяти минут. Хайдаров передал Алексею маленькие кусачки и подбадривающе хлопнул по руке – мол, не дрейфь, командир, все у тебя получится!

Миронов без единого всплеска медленно вошел в черную с редкими отблесками воду и мысленно крепко обругал установившуюся в эти дни погоду: «Зараза, холодно-то как! Лето, мать его… Аж сердце заходится! Только бы вернуться – сразу добрых полстакана из фляжки хлебну, а то так и воспаление недолго подхватить. Так, дно из-под ног ушло – плывем потихоньку… Только бы не шумнуть ненароком – тот гад наверху сразу тревогу поднимет, и тогда нам точно конец! Тихо, Леша, тихо…»

Подъем наверх, к настилу, занял довольно много времени – мокрая одежда затрудняла, сковывала движения, подошвы сапог соскальзывали, да и шаги часового раз за разом заставляли останавливаться и затихать, прижимаясь к очередной балке.

«Так, вот и настил, а вот и наши ящички… Ай да Усман, молодец, змей узбекский, – все точно рассчитал-прикинул! Так и есть: тоже два ящика и место то же самое – в точке стыка опоры и пролета. Смотрим-щупаем… Ага, вот и провода подведены! Теперь мы их аккуратненько кусачками – и раз, и два! Готово. Теперь делаем красиво: чтоб ни одна падла не разглядела, что тут кто-то поработал… Молодец, товарищ лейтенант! А теперь назад – это, пожалуй, даже потруднее будет, но мы будем стараться… Что-то часовой затих… Где эта сволочь?»

В ответ на мысленный вопрос Миронова совсем рядом вдруг раздалось едва уловимое шуршанье, и тут же в глаза Алексею ударил слепящий свет мощного фонаря.

– Ком! – голос немца прозвучал не очень громко, но уверенно. Свет фонарика слепил и мешал разглядеть неведомо откуда вынырнувшего часового, но Алексей, щурясь и моргая, ничуть не сомневался, что тупое рыльце автомата сейчас смотрит точно на него, а палец фрица настороженно подрагивает на спусковом крючке.

«Су-у-ука, и откуда же ты взялся, а?! – мысленно взвыл Миронов, прекрасно понимая, что абсолютно ничего сделать он сейчас не сможет: руки заняты, он распластан на перекрестье балок и представляет собой просто глупую лягушку, которая не в состоянии оказать никакого сопротивления. – Настил! Несколько досок, положенных вдоль моста сбоку и ниже перил – как же я сразу-то не понял! С него они взрывчатку сюда затаскивали, а теперь по нему часовой к тебе и подкрался… Ударить ногой не получится – не дотянусь. Ни нож, ни пистолет он достать не позволит – если дернусь, сразу очередью прошьет. Как я мог проворонить, как мог не услышать?! Убить тебя, идиота такого, мало! Что делать-то, а? «Ком!» – это он к себе подзывает. Ну что, надо к нему перебираться, а как поближе подберусь, я этому хряку шею и сверну! Все, Леха, спокойно, только не суетись – сейчас все сделаем в лучшем виде. Только бы Усман не шумнул и себя не выдал…»

Хайдаров себя ничем не выдал – понимал, что любое его действие может только навредить попавшему в ловушку лейтенанту. Зато немец оказался осторожным и рисковать не решился: пока Алексей, старательно изображая испуг и покорность, перебирался по балкам, с каждым движением сокращая дистанцию, часовой вдруг выдал пронзительно заверещавшую трель сигнального свистка. Не прошло и нескольких секунд, как в ответ на тревожный сигнал часового в караульном домике хлопнула дверь и послышались приглушенные голоса и команды – что за всем этим последует, сомневаться и гадать не приходилось. Сейчас их всех или возьмут тепленькими, или просто без затей перестреляют…

Над головой раздался еще какой-то шум, и гулко ударила автоматная очередь. Миронов недоуменно вскинул брови – луч фонаря дернулся, и немец, отброшенный неведомой силой, откинулся назад и через мгновение исчез. Тут же раздался тяжелый всплеск – тело упало в реку.

– Лейтенант, уходите!!! Я их придержу!! – на мосту громыхнула еще пара коротких автоматных очередей и тут же шарахнула граната.

Гришка, черт! Все-таки вылез, не утерпел… Куда уходить?! Шкуры свои спасать? А тебя бросить?! Нет, Нечипорук, так не пойдет! Сейчас, Гриша, мы сейчас – ты только полминутки продержись!

За половину минуты можно пробежать метров двести, можно без спешки прикурить сигарету, можно… Многое можно сделать за тридцать секунд в обычной жизни. В скоротечном же ближнем бою с превосходящими силами противника, да еще и на открытой местности, за полминуты можно разве что пять раз погибнуть. Или совершить подвиг. Красноармеец Нечипорук, пытаясь спасти товарищей, погиб один раз – очередь из крупнокалиберного пулемета буквально разорвала тело разведчика на куски. Расчет зенитного пулемета, подбежавший на помощь караульным, действовал быстро и слаженно…

Алексей, к тому времени уже успевший выбраться на мостки, с которых только что грохнулся в реку часовой, своими глазами видел, как Гриша, припав на колено, выпустил по фрицам свою последнюю очередь. Лешка выхватил пистолет и несколько раз выстрелил по неясно мельтешащим теням, понимая, что пистолет – ничто против винтовок, автоматов и уж тем более против пулемета. Попал, нет ли – сейчас Миронову было все равно. Все едино конец, все провалено – так уж лучше погибнуть вместе с ребятами в бою, чем…

Хайдаров тоже стрелял – узбек вскарабкался по берегу и залег на въезде на мост. Лешка, пригибаясь, пробежал по мосткам и с маху прыгнул в воду – сейчас единственно приемлемым и разумным вариантом был отход. Не трусливое бегство, а именно отход! Надо хватать за шкирку Усмана и попытаться добраться до своей скрытой лежки – там автоматы, там вещмешки с боезапасом. Можно будет еще чуток подергаться!

Задыхаясь, Миронов подгреб к берегу – еще чуть-чуть, и он доберется до Хайдарова. Жив узбек, молодец! Сейчас, Усман, сейчас! Может, еще и повоюем… Если, конечно, сейчас фрицы их не сотрут в пыль еще очередью-другой из своего крупнокалиберного!

Последнее, что успел увидеть Алексей, был огненно-черный взрыв гранаты в метре от места, где пытался укрыться от пуль Хайдаров. Тут же в голове полыхнуло ослепительной вспышкой, и мир попросту исчез в безмолвной черноте…

Глава 30. Июнь 1944 года. Проклятый мост

…Отрывистый собачий лай становился все слышнее и отчетливее. Не угомонятся, сволочи, пока не найдут и не затравят – «Ordnung muss sein!».

Алексей привалился плечом к глинистому откосу, подмытому течением, и вскинул взгляд наверх: где-то там, казалось, совсем уже близко, скрытые нависшим козырьком берега, лаяли поисковые собаки – немцы обшаривали окрестности. Знают, гады, что один все-таки от моста ушел.

Лешка тяжело перевел дух и торопливо вытащил из-за пазухи «лимонку». Крепко обхватил грязными пальцами ребристый корпус, прижимая скобу, с отстраненной сосредоточенностью разогнул усики и выдернул кольцо с предохранительной чекой. Прижал руку с гранатой к груди и чуть запрокинул голову, подставляя лицо крупным холодным каплям дождя.

«Хрен вам, суки, а не плен… Давайте, берите! Вот и все… – подумалось устало. – Жаль только, что подыхать приходится в грязи…» Не было у него сейчас ни мыслей, ни страха, ни сожаления. Ничего не было, лишь апатия, опустошенность и тоска – серая и бесконечная, как унылый осенний дождь…

Он не помнил, как оказался здесь, в небольшой вымоине на берегу реки. Последним, что осталось в памяти от прошлой ночи, оказалась неясная, размытая картинка взрыва, накрывшего Хайдарова. Потом удар, вспышка и темнота беспамятства. Вероятно, один из осколков достался и ему – вон все лицо в крови, и в голове боль бьется-пульсирует в звенящей мути красноватого тумана… Что было потом? Да, потом он очнулся и услышал в темноте тихое журчание воды. Как ему удалось выплыть, Алексей, сколько ни пытался, так и не смог понять. Втиснулся в эту промоину и, кажется, снова потерял сознание… Очнулся и вскоре услышал лай собак. Огляделся, ощупал себя – вроде руки-ноги целы, шевелятся-работают. Пистолета в руках не было: видимо, утопил в реке. Да и толку-то от него – все равно в обойме не больше двух патронов оставалось! Зато нож в ножнах уцелел и самое главное – граната за пазухой…

Миронов вдруг понял, что он больше не слышит лая собак. Ушли? А ведь точно, ушли… Алексей непонимающим взглядом долго смотрел на свои побелевшие пальцы, сжимающие ребристый ком гранаты, потом прерывисто вздохнул и, медленно поворачивая голову, начал осматривать землю вокруг себя. Ага, вот оно, колечко… Лешка свободной рукой подобрал кольцо и вставил предохранительную чеку в запал – получилось не сразу, но все-таки удалось вернуть гранату в изначальный вид.

Пока Миронов пытался прийти в себя и растирал онемевшие пальцы, ему совсем не к месту не то вспомнился, не то привиделся из казавшегося теперь таким далеким курсантского прошлого старшина Хоменко. Старшина мрачно усмехался и, недружелюбно поглядывая на Лешку, говорил: «Что ж ты, лейтенант, с поля боя бежать собрался, а? Товарищи твои, значит, честно в бою полегли, а ты в кусты спрятался – слезы лить и помирать! А как же наш разговор? Помнишь, что тебе старшина Хоменко говорил? Нельзя нам вот так запросто подыхать – нам еще надо до ихней вонючей Германии добраться. Большой должок за ними, суками. А ты… Я-то думал, что ты покрепче будешь. Эх, Лешка, Лешка… Ладно, прощай, некогда мне с тобой…»

– Ладно, старшина, не пыли… – едва слышно огрызнулся Миронов, содрогаясь от бившей его мелкой дрожи. – И без тебя тошно! Счас маленько в себя приду… Насчет Германии не обещаю, но за ребят я с этими суками посчитаюсь по полной!

До наступления темноты пришлось ждать еще несколько часов, в течение которых Лешка то впадал в некое подобие беспамятства, то задремывал и тут же просыпался, сотрясаемый мелкой дрожью. Во время одного из коротких провалов в беспокойный и тревожный сон ему пригрезилась Мария. Девушка медленно брела вдоль опушки леса, залитой ярким солнечным светом, и на Алексея почему-то совсем не обращала внимания. Лишь в последние мгновения Маша, прежде чем растаять, все-таки обернулась и несмело помахала Миронову рукой – почему-то без улыбки.

– И ты меня осуждаешь? – Алексей мрачно усмехнулся и с силой потер ладонями лицо. – А что, все правильно: задание провалил, ребят потерял. И никому, товарищ лейтенант, твои оправдания неинтересны – да и какой в них смысл? Шкуру свою спасти от наказания? Так наказания я не боюсь! В штрафбат так в штрафбат, к стенке так к стенке – плевать. Заслужил – получи! Но… Все это потом, ребята, потом. А сейчас я встану и пойду! Кто сказал, что один в поле не воин? Дурак и сказал. Сейчас я вам всем покажу, что такое настоящий боец и разведчик! Оружия нет – ерунда! Нож есть! А оружия, патронов и жратвы у немцев полно – вот у них я все и возьму. Вместе с их жизнями. А дальше хоть потоп, хоть трава не расти! Сейчас я, Маша, сейчас… Ты только мне помоги чуток…

Пожалуй, впервые за все время войны Миронову было в эти минуты абсолютно все равно, убьют его или старуха судьба в очередной раз вытащит из колоды более счастливую карту. Алексей вдруг почувствовал, что в его сознании каким-то непостижимым образом отключились все чувства: пропал страх, исчез инстинкт самосохранения, растаяли все сомнения-опасения. Остались только холодная ясность ума и тяжелая, требующая немедленных действий ярость. Лешка еще толком не знал, что и как он будет делать, но он точно знал, что немцы ответят ему за все: за гибель ребят, за все его неудачи, страхи и унизительное сидение в этой грязной норе, за девчонок старшины и за Марию – за все!

К проклятому мосту Миронов добрался перед самым наступлением темноты. Залег в кустах на берегу и с первого же взгляда понял, что ждать придется еще неведомо сколько времени – дело было даже не в том, что непременно следовало дождаться ночи, а в том, что часовой, прогуливающийся по мосту, был вооружен винтовкой. Винтовка Алексея не устраивала – для его плана был нужен автомат с парой запасных магазинов.

Произошла смена часовых, на пост заступил солдат с автоматом – вот теперь можно было готовиться к активным действиям. Лешка с силой растер руки, добиваясь ощущения полной подвластности каждой мышцы и готовности к работе каждого пальца, и вытащил из ножен клинок. Теперь ему понадобится максимальная быстрота, ловкость и бесшумность движений – все, чему он смог научиться за месяцы, проведенные в разведке. Сейчас от одного удара ножом зависела не только его жизнь, но и судьба всего плана, задуманного им за время сидения в сырой яме на берегу реки.

Часовой лениво прогуливался по настилу и от безделья пытался наигрывать какую-то мелодию на губной гармошке – вероятно, здесь не очень-то строго соблюдали устав караульной службы, запрещающий постовому любые вольности. Немец снова неуверенно запиликал, и Миронов с удивлением узнал-таки мелодию – фриц разучивал русскую «Катюшу».

«И за «Катюшу» тоже…» – мысленно холодно кивнул Алексей, плюсуя издевательство над песней к списку преступлений, за которые сейчас должны ему ответить немцы.

Немец подошел к краю моста, со вкусом зевнул, зябко поежился и, бормоча что-то невнятное, развернулся и пошел в обратную сторону, вновь поднося к губам сверкнувшую блестящей сталью гармошку. Миронов, сжимая в кулаке рукоятку ножа, бесшумно встал на одно колено, потом встал и, пригибаясь, рванулся вперед…

Заученным движением Алексей левой рукой поймал фрица в захват и рванул на себя и немного вверх – разведчики этот прием называют «подвешиванием» – и тут же с силой ударил ножом чуть ниже ребер. Вырвал клинок и для верности ударил еще дважды… Без стука опустил тяжелое, остро пахнущее чужаком тело на настил и торопливо сорвал с убитого автомат. Из подсумков вытащил запасные рожки и сунул их себе за ремень. Передернул затвор, досылая патрон в патронник и, практически не скрываясь, решительно направился к домику караульных. Пройдя несколько шагов, остановился и, после короткого раздумья, вернулся. Сорвал с часового каску, нахлобучил на голову, после чего подобрал губную гармошку и тщательно протер ее о рукав. И снова пошел по мосту – на этот раз намереваясь слегка изменить первоначальный план. Нет, не к домику надо было идти – есть там еще одна точка…

Зенитчиков около пулемета оказалось двое. Миронов в открытую подошел к ним, старательно выдувая на гармошке нечто невообразимое.

Один из немцев со смехом что-то спросил – Алексей разобрал только два слова: «Вилли» и «раухен». Видимо, зенитчик решил, что Вилли подошел к ним попросить закурить. Или спичек попросить.

– Курить вредно, – буркнул в ответ Миронов и двумя короткими очередями положил обоих немцев. Теперь нельзя было медлить ни секунды – на выстрелы должны прибежать фрицы из домика караульных.

Алексей сбросил мертвое тело с металлического сиденья, уселся за пулемет сам, деловито проверил ленту, вставленную в приемник, и, вращая регулировочные колесики, навел стволы установки на домик, дверь которого уже распахнулась, и на крыльце появились первые немцы…

Пулемет работал без остановки – до тех пор, пока не закончилась первая лента. Миронов жал и жал на педаль, злорадно скалясь и холодно-отстраненно наблюдая, как в сторону немцев тянутся красные и зеленые пунктиры трассеров и как крупнокалиберные пули делают свою разрушительную и страшную работу. Звенели выбитые стекла, в щепы разлетались доски и падали сраженные огненными очередями фрицы – было похоже, что из домика ни один живым не ушел.

Алексей сноровисто вставил в казенник новую ленту и напряженно прислушался: кроме характерного потрескивания остывающих стволов пулемета, в ночной тишине сейчас не раздавалось никаких других звуков. Хотя нет – где-то у домика кто-то негромко стонал. Миронов прислушался еще разок, кивнул, сполз с жесткого сиденья и, подхватив автомат, направился к караулке.

– Не плачь, сейчас я тебе помогу… Как там ваш рай фашистский называется – Валгалла? Сейчас будет тебе Валгалла!

Немца Лешка добил короткой очередью, равнодушно отметив, что пуля из пулемета разворотила тому бок, и что, оказывается, и летом рана может куриться легким парком.

В домике действительно не оказалось ни единой живой души – правда, мертвые были. Не обращая внимания на трупы, Миронов первым делом отыскал то, что у русских именуется кухней. Грязными руками хватал куски хлеба, торопливо откусывал и жевал, запивая водой из кружки. Нашел банку консервов – тоже основательно приложился. Закончил обед парой приличных глотков из найденной тут же фляги со шнапсом: «Глоток-другой меня не свалит, зато согреюсь! Да и помирать все повеселее будет…»

– Ну и бардак тут у вас! – расхаживая по комнатам, заполненным дымом и кисловатой вонью сгоревшего пороха, Алексей наконец-то нашел то, что искал, – ракетницу с запасом сигнальных патронов.

Еще раз обошел дом, по привычке подобрал офицерскую полевую сумку и, не заглядывая, повесил через плечо: «Потом разберемся!» Наконец, накинул на плечи теплую куртку и покинул караулку – в любую минуту могли появиться немцы из какой-нибудь соседней части, до которых донеслись звуки боя. Так что следовало немедленно возвращаться к пулемету.

– Хотя нет – есть у меня еще дельце! – Миронов бегом направился к мосту и, обшарив берег, перерезал все найденные провода. – Ну вот, а теперь пускаем три зеленые ракеты…

Лешка проследил взглядом за медленно растаявшими в ночном небе тремя ярко-зелеными звездами и вернулся к зенитной установке. Проверил боезапас, основательно угнездился на сиденье и приготовился ждать: «Давайте, ребята, патронов у меня еще много – на всех хватит…»

Что было дальше, Миронов позднее смог вспомнить лишь частично, отрывочными картинками. Точно были немецкие мотоциклисты – на двух аппаратах, – которых Лешка парой очередей разнес в клочья и сжег. А вот что было потом… Он помнил лишь, что стрелял долго и много, зверея от ярости, бессилия и ненависти – как к немцам, так и к своим, явно не спешившим отзываться на его зелено-ракетный призыв о помощи, некогда обусловленный с генштабовским майором на случай, если по каким-либо причинам под рукой не окажется рации.

А потом… Потом, как в плохом кино, из рассветного сумрака с ревом и грохотом вынырнули две «тридцатьчетверки», и минут через десять Миронов уже разговаривал с командиром танкистов, назвавшимся старшим лейтенантом Козловым.

– Ты что, один тут воюешь?! Силен! – чумазый старлей недоуменно вскинул брови и, наклоняясь к водительскому люку, крикнул невидимому радисту: – Передавай – мост наш, все в порядке!

– Все там… – неопределенно отмахнулся Алексей и добавил, поясняя: – Погибли. Я один остался.

– И много вас было? – без особого интереса поинтересовался танкист.

– Шестеро. Я – седьмой, – тусклым голосом заторможенно ответил Миронов.

– Всего шестеро? Значит, потери небольшие – это, брат, хорошо!

– А наши где? Остальные. Или наступление еще не началось?

– Как где? – весело изумился старлей. – Наступают вовсю! Ты что, оглох и канонаду не слышишь? А, ты про этот мост? Так это, брат, я не знаю – это тебе к генералам надо. Наверное, по другим путям-дорогам наши пошли, а этот в запас оставили. Наступление-то основное южнее и севернее идет. Мы тут, можно сказать, вообще случайно оказались. Нас с марша сняли и сюда направили – мол, надо разведчикам помочь мост захватить и удержать. А толку-то от этого моста – разве что коров гонять на другой берег! Танки все равно по нему не пройдут – это я точно тебе говорю! Для танков саперы ниже по течению понтонный мост навели.

– Коров гонять, говоришь? – тупо переспросил Лешка, чувствуя, как в груди закипает бессильная и темная злоба. – Получается, что я положил всех своих ребят за кучу никому не нужных бревен, так?! Ни за что? И мост этот поганый никому не нужен?! Так, я тебя спрашиваю?!!

Миронов попытался ударить старлея, но тот весьма профессионально увернулся и двумя короткими боксерскими ударами сбил Лешку с ног. Миронова тут же скрутили подоспевшие танкисты, а старлей мрачно сплюнул и миролюбиво сказал:

– Охолони, разведка! Разорался тут… Я-то здесь при чем?! На тех, кто тебя сюда послал, орать будешь, понял? И запомни – просто так, ни за что, никто сейчас не гибнет! И твои мужики за дело полегли. За дело, понял?! Просто не всегда это видно с первого взгляда. А за коров прости: ну, пошутил неудачно. Водку будешь? Теперь можно – твоя война пока закончилась!

– Буду, – остывая, обреченно кивнул Алексей…

Для начала танкисты нашли для промокшего и продрогшего разведчика почти чистый сухой комбинезон, и Миронов переоделся. Нашлись в запасе у мужиков даже сухие портянки и сапоги.

А потом Алексей со старшим лейтенантом пили водку и закусывали тушенкой с черным хлебом. Пару раз Лешка вспоминал про коров, вскидывался и явно порывался поквитаться за полученный синяк под глазом, но быстро остывал и снова принимался доказывать танкисту, что война – это не какой-то там идиотский черный туман, а всего лишь невероятно тяжелая, кровавая и грязная работа. Старлей благоразумно соглашался и все подливал разведчику из литровой фляги. Потом Миронов, после нескольких безуспешных попыток, забрался-таки в теплое и душное, провонявшее соляркой нутро танка и уснул, привалившись щекой к заботливо подложенной мужиками старой телогрейке…

Сначала ему приснился давно позабытый зеленоватый рассвет на реке, где они с отцом провели последнюю мирную ночь двадцать второго июня. Правда, отца Алексей почему-то так и не увидел – просто знал, чувствовал, что он где-то совсем рядом.

А потом ему привиделась Мария – как и в прошлый раз, освещенная ярким горячим солнцем. Только сейчас почему-то это был уже не лес, а цветущие белым и розоватым яблони. И взгляд Маши был совсем не осуждающим и строгим – напротив, она улыбалась и, помахивая узкой ладошкой, говорила что-то явно хорошее и, наверное, важное. Что – Лешка, сколько ни силился, все никак не мог разобрать, и это страшно злило его. Потом Миронов присмотрелся и наконец-то прочел по губам: «Все будет хорошо! Слышишь? Все будет хорошо…»

Где-то в стороне громыхала большая война, а смертельно усталый солдат спал – впереди было еще много работы.

Солдаты спят в минуты затишья и порой даже видят короткие сны: о разном, чаще – о полузабытой мирной жизни. И никогда в солдатских снах не бывает генералов – у генералов своя, совсем другая война…

Content

Александр Терентьев
Из штрафников в разведку

Предисловие

Глава 1. Белогорск, август 1941 года

Глава 2. Август 1941 года

Глава 3. Март 1942 года – февраль 1943 года

Глава 4. Март 1943 года

Глава 5. Июль 1943 года. Омск

Глава 6. Август 1943 года

Глава 7. Август 1943 года. Северо-Западный фронт, неподалеку от Старой Руссы

Глава 8. Сентябрь 1943 года

Глава 9. Сентябрь 1943 года. Северо-Западный фронт

Глава 10. Сентябрь 1943 года. Северо-Западный фронт. Начало

Глава 11. Октябрь 1943 года. Северо-Западный фронт

Глава 12. Октябрь 1943 года. «Не загадывай наперед»

Глава 13. Октябрь 1943 года. Смерть палачам!

Глава 14. Октябрь 1943 года. Чернорабочие войны

Глава 15. Октябрь 1943 года. В тылу врага

Глава 16. Октябрь 1943 года. По лезвию ножа

Глава 17. Октябрь 1943 года. Ноль – два в нашу пользу

Глава 18. Октябрь 1943 года. Преследование

Глава 19. Октябрь 1943 года. Путь домой

Глава 20. Апрель 1944 года. 2-й Белорусский фронт

Глава 21. Апрель 1944 года. Вблизи передовой

Глава 22. Апрель 1944 года. «Умри, но сделай!»

Глава 23. Апрель 1944 года. Работает снайпер

Глава 24. Май 1944 года. 2-й Белорусский фронт

Глава 25. Май 1944 года. Месть

Глава 26. Июнь 1944 года. 2-й Белорусский фронт

Глава 27. Июнь 1944 года. Полная боевая готовность

Глава 28. Июнь 1944 года. На задании

Глава 29. Июнь 1944 года. Ловушка

Глава 30. Июнь 1944 года. Проклятый мост