Искупление

Кровь и серебро II

Анна Мистунина

Положи меня, как печать, на сердце

твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь

Библия, Песнь Песней 8: 6

© Анна Мистунина, 2015

© Aviel Chudinovskih, дизайн обложки, 2015

© Любовь Комина, иллюстрации, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Пролог

Дорога шла под уклон. Мелкие камни хрустели под копытами, с веселым стуком отскакивали в стороны. Те, что покрупней, норовили попасть под колесо, и тогда телега подпрыгивала, угрожая выбросить возницу или груз: аккуратно уложенные, накрытые сверху брезентом кочаны капусты, корешки репы и моркови. Все крупное, чистое – не иначе как на торг. Знающий человек сказал бы, что назавтра в городе ожидается ярмарка, но ежели девушка-возница намерена туда поспеть, придется ей гнать кобылу почти до полуночи, соснуть часок-другой, спрятавшись под брезентом от ночной прохлады – и снова в путь. Человек внимательный заметил бы при этом, что к ночи опять соберется гроза. Доброжелательный заявил бы, что не дело юной девушке разъезжать по дорогам одной, да и какая нужда погнала ее в столь неблизкий путь? Времена нынче страшные. Мор и запустение распространяют недобитые остатки колдунов, никто не знает, когда и где объявится беда. На дорогах рыщут лихие люди, падальщики, такие не побрезгуют ни ограбить выкошенный заклятием замок, ни надругаться над путешествующей в одиночестве девушкой. И неважно, кто она – знатная дама или крестьянка в заношенной одежде, отродясь не имевшая ни денег, ни драгоценностей.

Последнее, впрочем, было бы неверно. Посторонний, даже весьма догадливый, нипочем не подумал бы, что на груди путешественницы, под грубой шерстяной накидкой горит зеленым огнем камень, какого не постыдилась бы и придворная дама.

Он был огранен в форму звезды с короткими лучами, казавшимися тоньше благодаря искусно сделанной оправе, и украшал собой массивное кольцо витого золота, что даже и без камня стоило бы немало, и совсем не подходило к ее вечно занятым рабой рукам. Девушка носила кольцо на шее, на тонком шнурке – не подарок жениха и не ценность, сберегаемая для продажи «на черный день». Всякий, увидевший, как девушка время от времени притрагивается к камню, будто черпая уверенность, счел бы его необычным амулетом – и оказался бы недалек от истины.

Может быть, благодаря своему странному амулету девушка и не страшилась ни разбойников, ни колдунов. А может – потому, что быстрые посланцы-мысли, то и дело летящие по сторонам и вверх, неизменно говорили ей: поблизости никого.

Но тут уж любой заявил бы: нет! Девушка просто глупа, оттого и не боится. Потому что лишь слепой не увидел бы, что в ней нет даже капли колдовской крови, а значит, ничего, сверх отмеренного истинным людям, девушка уметь не может. И ей, глядящей лишь вперед, на дорогу да на спину пегой лошади, совершенно неоткуда знать, что делается вокруг.

Спуск закончился, чтобы вскоре начаться вновь. Холмы здесь перемежались холмиками, холмики буграми, так что путешествие становилось нескончаемой чередой спусков и восхождений. Травы стояли почти в человеческий рост; среди них, как задумчивые надзиратели, высились дубы и остролисты. Насмешливо пел жаворонок. Небо, просветлевшее было в середине дня, опять скрыли тяжелые облака. За их спинами, невидимое, садилось солнце.

Еще немного, и проселочный путь сомкнется с древней мощеной дорогой. Как раз вовремя – если уж ехать в темноте, лучше там, где не придется трястись на кочках и ухабах. Такие дороги, ровные, неподвластные непогоде и времени, кружевной вязью покрывают все пространство старой Империи. Они как будто ждут возвращения хозяев и, надо полагать, ждут они не зря.

Не зря, потому что всего лишь год назад девушке не пришлось бы везти овощи так далеко, с осторожностью объезжая молчаливые стены Арккаля, еще недавно шумного и веселого города. Арккальские ярмарки славились далеко за пределами области, их даже сравнивали со столичными, какие бывают там во дни праздников. Народ так и стекался туда, не жалея времени на дорогу, и неудивительно: Арккаль не зря называли столицей цветов. Нигде в Империи больше не изготовляли таких сочных и стойких красок. Ткани, окрашенные ими, оставались яркими даже после многих стирок и на солнце почти не выгорали. Тайну своего искусства арккальские мастера берегли пуще, чем рыцари – свою честь. Многие хотели купить ее, суля немалые деньги, многие пытались украсть. Ни тем, ни другим не улыбнулась удача, и вот – секрет чудесных красок погиб, не доставшись никому.

Теперь за стенами Арккаля мертвенная тишина. Путники обходят стороной заколдованный город, лишь жрецы да разбойники отваживаются бывать в нем. Жрецы – потому что служителям Бога не страшны заклятия. Разбойники же попросту ничего не боятся и жизни свои ценят немногим дороже чужих.

По дороге телега пошла легче, умница кобылка без понуканий прибавила шаг. Девушка устроилась поудобнее, привалившись спиной к ящику с морковью. Прищурила глаза, замечая привычные и безопасные искорки жизни. Торопливо жующих кроликов среди травы, быстрых, как стрелки, мышей-полевок, голодный огонек охотящейся лисицы. Впереди же…

Девушка выпрямилась. Ее руки натянули вожжи, в то время как нечто изнутри – сама девушка называла это магией и тщательно скрывала от всех, даже самых близких – испуганной птицей устремилось вперед. Там, невидимый за изгибом дороги, приближался конный отряд. Еще не поздно было свернуть и укрыться… ну, хотя бы за ближайшим холмом, коли уж лучшего убежища поблизости нет.

Но далекие мысли всадников не казались опасными. Девушка ощутила их тревогу и беспокойство, непонятную злость вперемешку с преданностью и страх, как будто незнакомцы искали что-то, и от успеха поисков зависела их судьба. Тихонько причмокнув, девушка смело направила кобылу навстречу всадникам.

Те проскакали, даже не взглянув на скромную крестьянскую телегу. Их тревога сгущалась вместе с темнотой. Различать чужие мысли очень трудно, не так, как обыкновенную речь, но эти люди так дружно думали об одном и том же, что девушка уловила как будто неясный шепот: много выпил… никого не послушал… ночь, дождь… охромевшая лошадь, вся в грязи…. Эти люди потеряли своего господина.

Представив себе отчаяние осиротевших слуг, девушка от всего сердца пожелала им удачи в поисках. Когда стук копыт затих вдали, вытянула из мешка ячменную лепешку и небольшую флягу с водой. Принялась за ужин, не забывая мысленно поглядывать вперед.

Стемнело быстро, как всегда бывает в пасмурные дни. Темнота, мягкая и густая, будто шерсть новорожденного козленка, обступила со всех сторон. Пахло дождем, и все чаще, огненными лезвиями разрезая тьму, сверкали молнии. Ветер то принимался трепать гриву и хвост лошади, ерошить волосы девушки, с любопытством заглядывать под брезент, то стихал, и тогда стук копыт и негромкое поскрипывание колес да редкие крики ночной птицы казались единственными звуками в опустевшем мире.

Как ни сжимало беспокойство сердце девушки, как ни хотелось приблизить утро и город, где удастся, если повезет, выручить несколько десятков монет за урожай, пришло время остановиться на ночь. Вот уже долетел раскат грома. Еще немного – и начнется дождь.

Девушка выбрала место чуть поодаль от дороги, где смутно видимые в темноте заросли молодых дубков обещали хоть ненадежное, но все-таки укрытие от дождя. Ловко выпрягла кобылу. Растерев ей спину пучком соломы, насыпала овса. Доставая флягу, наполненную сегодня в звонкой речушке близ Арккаля, привычно бросила вокруг мысленный взгляд.

И остановилась. Как всегда в тревожные минуты, пальцы сами нащупали зеленый камень на груди. Там, впереди, по левую сторону дороги, далеко, но не так, чтобы не заметить, кто-то был. Человек или зверь, раненый или умирающий – девушка различила только боль. Различила и, впервые с тех пор, как уехала из дома, испугалась. И правда – как не испугаться, если вот сейчас пойдешь туда, навстречу неизвестной беде, если не сможешь не пойти? Если вокруг темно, и все затихло, как перед сильным дождем, а слабенькая магия на самом деле плохой защитник, только и годится подглядывать да подслушивать! И нет никого, совсем никого, чтобы помочь. Ни сейчас, ни потом, никогда больше…

Девушка всхлипнула. Отчаяние, темнее окружающей тьмы, затопило ее. Но всего на миг. Она знала точно: долго плакать нельзя. Раскиснешь, и не станет больше упрямства, и злая правда вырастет перед глазами, как уродливый гриб из мокрой земли. Тогда конец. Нет уж, ни за что! Отпустив перстень, девушка вытерла слезы и решительно пошла в темноту.

Дождь хлынул сразу, словно дожидался в засаде. Холодные струйки побежали с волос, накидка потяжелела. В башмаках тут же захлюпала вода. Гремело теперь прямо над головой. Пробираясь наугад, девушка забрала влево, поднялась выше – лишь затем, чтобы угодить в густые заросли терновника. Вспышка высветила его крепкие ветви, унизанные мелкой листвой и сизыми, кислыми даже на вид, ягодами. Колючки цеплялись за юбку, приходилось останавливаться и высвобождать ее, стараясь при этом не скатиться вниз. Башмаки скользили по мокрой траве. Девушка запыхалась так, словно штурмовала настоящую гору, а не пологий склон холма. К шуму дождя в ушах примешивались частые удары сердца.

Хуже всего – не знать, куда идешь. Чужая боль была как легкий запах дыма, который чувствуешь, но не можешь отыскать источник; девушка не смогла бы ответить, приближается ли к цели или давно сбилась с пути. Миновав заросли, она задержалась – перевести дух и осмотреться при свете молний. Но тут же поняла: еще чуть-чуть, и смелости больше не останется. И, не разбирая дороги, кинулась навстречу затихавшему зову.

Он лежал вниз лицом на дне оврага, там, где пересохший было в летние месяцы неглубокий поток спешил наполнить прежнее русло. Дородный мужчина в грязном плаще, с седыми волосами, насквозь пропитанными грязью, с неестественно вывернутой правой рукой – вот и все, что успела разглядеть девушка в краткий миг, когда вспышка молнии вернула миру краски. Вода плескалась у самых его ног, заливая и без того мокрые сапоги. Он молчал и лежал неподвижно, как мертвый, но боль, что позвала девушку и заставила ее, дрожащую от страха, спускаться в темноте по мокрому склону, все еще была здесь.

Девушка взяла несчастного за плечо и с трудом, стараясь не потревожить больную руку, перевернула его на спину. И сразу же перестала бояться. И вправду, что тут такого? Всего лишь ночь, гроза и раненый мужчина. Есть вещи куда страшнее, особенно сейчас, в темные времена, когда вернулись колдуны, когда тень ужаса лежит над Империей – вот настоящий страх, пред которым равны все, будь ты вельможа или последний нищий! Встреча с этим племенем для истинных людей равна смерти. Смерти или безумию, которое еще страшнее, чем смерть. Одна только сила жрецов способна противостоять колдовской Силе. Девушка не знала никого, кто видел бы лицом к лицу колдуна и остался бы жив. Никого… Странная улыбка промелькнула на ее губах. Ей ли, побывавшей в Долине колдунов еще до начала Нашествия, дружившей когда-то с самым настоящим грифоном, пугаться больного мужчины!

Незнакомец застонал: движение все-таки потревожило сломанную руку.

– Тише, – ласково, как, случалось, говорила с больным братом или дедом, обратилась к нему девушка. – Теперь все будет хорошо. Потерпи.

Новая вспышка осветила его лицо – запавшие синие глаза под прямыми бровями, болезненный румянец на щеках, искусанные до крови губы. Прикоснувшись отереть грязь с его лба, девушка понимающе вздохнула: кожа незнакомца обжигала, как огнем. Лихорадка. Та самая, что унесла жизни уже двенадцати соседей, что приковала к постели брата и заставила ее саму отправиться в неблизкий путь ради нескольких монет, необходимых, чтобы заплатить лекарю.

– Ты… – просипел незнакомец. – Ты…

– Я ехала мимо, – девушка отозвалась спокойно, почти весело. – Услыхала крики. Ты звал на помощь, и вот я здесь. Ты ведь не откажешься проехаться на телеге с капустой? Если ты знатный господин, я могу капусту и выбросить, но тогда мне нечем будет заплатить лекарю, а мой брат болен, как и ты.

Больных успокаивает человеческий голос – это девушка знала давно. Незнакомец поднял голову, пробормотал невнятное:

– Я… Ты… – и тело его обмякло, а голова бессильно упала.

– А вот это ты зря, – вздохнула девушка. – Выбрались бы наверх, тогда и падай в обморок. Как мне теперь тебя тащить?

При новой вспышке огляделась. Выше по склону осыпавшаяся земля, вырванная пучками трава и сломанные ветки отмечали неудачные попытки несчастного взобраться наверх. А вот противоположный склон казался не так уж крут, может, что и выйдет.

– Не откажешься перебраться на тот берег? Ты уже все равно мокрый.

Бесчувственный незнакомец не ответил. Девушка вздохнула, приподняла тяжелое тело и с кряхтением забросила его здоровую руку себе на плечо. И сказала:

– Вперед.

Часть I. Баронесса

– Схватился волосья на себе драть, да поздно было. Что делать? Спрятал он его в тех самых кустах. Ночью приходит барон за телом с одним слугой. А слуга ему и говорит: «Ваша милость, нехорошо выйдет, если здесь и зарыть»…

– А отец-то что, отец?

– Отец всю ночь, говорят, искал. Наутро герцог людей послал искать, думали, заблудился…

– А барон?

– А барон поутру домой поехал!

Наградой рассказчику послужил дружный хохот. История барона Иелара Кенского, подстрелившего на герцогской охоте сына старшего лесничего, была такой же обязательной частью пиршества, как пивные бочонки вдоль стен, украшенные зеленью молочные поросята на столе да грустные песни приглашенного менестреля. Порою Тагрия принималась гадать, кто из гостей будет рассказывать историю на этот раз.

Близилась полночь. Благородные утробы гостей его милости барона Дилосского уже вместили несметную прорву мяса, дичи и птицы; о количестве выпитого не стоило и говорить. В деревне, где прошла юность баронессы, на самый щедрый праздник урожая готовили втрое меньше, и хватало всем – работникам, детям, старикам и даже случайным прохожим. А какие веселые песни звучали там, поднимаясь от столов и далеко разносясь над убранными полями!

Под воспоминания Тагрия аккуратно догрызла поджаристую фазанью ножку. Взяла с блюда весточку прошлогоднего винограда, мелкого, но сладкого. Отправляя в рот ягоду, прислушалась. Неудачливый стрелок Иелар был забыт, вниманием благородных гостей завладела следующая история, за ней другая, с каждым разом все пикантней. Чем дальше, тем сильнее развязывались языки и так же быстро забывались изысканные манеры. Еще немного, и потомственные рыцари великой Империи начисто утратят разум. Женщинам и слугам к тому времени следует убраться подальше.

Нижние столы почти опустели, но Тагрия все же обошла залу, выгоняя засидевшихся, пробуждая задремавших и увлеченных дармовым питием. Стайка догадливых женщин уже перебралась потихоньку за верхний стол, где была охотно принята и обласкана, ибо супруги благородных гостей на подобные встречи традиционно не приезжали. Пышная красавица, дочь конюшего, пристроилась на краешке скамьи, блестя глазками; увенчанный сединой рыцарь поил ее из своего кубка, в то время как его молодой и очень плотный спутник по-хозяйски обнимал за плечи. Выгнать бесстыдницу не удалось – молодой с ухмылкой пересадил ее к себе на колени, и Тагрия отступила. Махнув рукой, отыскала взглядом Бетарана.

Он занимал последнее место за верхним столом – уже не мальчик, еще не воин, простолюдин по рождению, любимый брат и единственный оставшийся в живых родич баронессы. Именно ради него, чтобы мальчишка не повторил судьбу отца, она когда-то ответила барону согласием. Хоть и мечтала, глупая, совсем о другом.

За четыре года супружества Тагрия поумнела, мечты забылись, а брат – вот он, изящный юноша в алом, отделанном черным кружевом камзоле, манерами не уступающий потомственным вельможам. Уж и не помнит, наверное, за какой конец держат лопату. Морий, барон Дилосский, стал для мальчишки не просто зятем и благодетелем. Да и как могло быть иначе, если от родного отца Бетаран с ранних лет не видал ничего, кроме побоев! А барон всегда весел, добр и полон достоинства, хоть и вино любит почти так же сильно, как отец.

Женившись на Тагрии, Морий, чьи собственные дети давно выросли и покинули отчий дом, с удовольствием занялся воспитанием младшего брата «своей крестьянки». Под его руководством Бетаран научился владеть мечом и копьем, управляться с настоящим боевым конем, в то время как нанятый бароном учитель давал ему уроки танцев и этикета. Когда мальчику исполнилось шестнадцать, и он уже мог не ударить в грязь лицом перед юношами из благородных семейств, Морий сделал его своим оруженосцем. Больше всего на свете брат Тагрии мечтал о том дне, когда император призовет барона Дилосского присоединиться со своей дружиной к военному походу – хоть против колдунов, хоть еретиков с востока, все равно, лишь бы он, Бетаран, отправился туда вместе с Морием. Пока что, к счастью, мечта не сбылась: на императорский призыв барон отправил пятерых своих вассалов с отрядом из двух сотен рекрутов-крестьян и со спокойной душой остался дома предаваться забавам куда более безопасным, нежели война. Бетарана Морий не отпустил.

Разочарование не заставило мальчика разлюбить своего господина и зятя, наоборот. Бетаран подражал ему во всем, не различая достоинств и недостатков, в числе коих значились и чрезмерное пристрастие к вину, и любовь к молоденьким служанкам. Вот и сейчас – Бетаран пил и смеялся наравне со всеми и не забывал при этом поглядывать на барона. Вздохнув, Тагрия покинула залу.

Три раза в год окрестные землевладельцы съезжались в имение баронов Дилосских, и три раза в год замок возрождался к жизни. Топились печи, десятки свечей изгоняли тьму из обычно пустых и холодных комнат, нанятые в городе женщины выметали пыль и мусор, стелили постели для благородных гостей – особо старательно, если рассчитывали, ускользнув от бдительного ока хозяйки замка, остаться в этих постелях до утра. На кухню отправлялся целый штат помощников, и кухарка, вознесенная до недосягаемых высот власти, громогласно командовала гремящей, скворчащей и источавшей упоительные ароматы империей.

Завтра к вечеру пробудившиеся гости разъедутся. До самой ночи продлится уборка. Потом большая часть замка опустеет до следующего раза, и только в левом, жилом крыле, малой обеденной зале, в людской да в узкой галерее, соединявшей кухню с основным зданием, сохранится жизнь.

Каменные стены и тяжелые дубовые двери спальни не пропускали звуков, но взрывы хохота и радостные вопли гостей все равно звучали в ушах. На широкой кровати о четырех столбах, среди надушенных простыней, баронесса Тагрия спрятала голову под подушку и приказала себе спать. Морий не придет – как обычно, пиршество затянется до глубокой ночи, а потом барон уляжется в постель какой-нибудь из служанок. Пусть. Тагрия не находила радости в супружеских ласках и не ревновала ни к томным бесприданницам-камеристкам, ни к грудастым кухонным девкам, при каждом удобном случае услаждавшим барона.

Что до бастардов, тут сложностей не будет. Благородную девушку, беременную баронским отпрыском, всегда можно пристроить замуж, дав хорошее приданное – родители девицы, да и будущий муж возражать не станут. Многие небогатые семейства затем и отправляют дочерей в услужение сюзерену. Детишек же, прижитых от мелкой прислуги, вовсе никто не считает, да и как тут узнать, кто настоящий отец?

В любом случае, пока жив старший сын Мория, детям Тагрии наследниками не бывать. Наверно, поэтому оба рожденных ею младенца не дожили до года. Одного сгубила детская болезнь, другой был с рождения хилым, часто плакал, а однажды утром его нашли в колыбели мертвым. С тех пор Тагрия под любым предлогом избегала супружеских обязанностей.

Утренний свет лишь обозначил линии предметов, когда Тагрия проснулась. В углах, за сундуками, вокруг кровати лежали густые тени. С прошлого утра не топленая печь совсем остыла. Весна нынче выдалась поздней. Уже пришло время засевать поля, а по утрам на плитах замкового двора еще лежал иней, и лужа у колодца нет-нет да покрывалась корочкой льда. Вот и сейчас в окна сочился холод.

Поеживаясь, Тагрия попыталась вспомнить недавний сон. Что-то мерзкое, злое и очень близкое, но вот что… Так и не вспомнилось. Тагрия со вздохом вылезла из-под одеяла. Затеплила свечу. Служанку звать не стала, оделась сама.

Светлое платье с широкими и длинными, по моде, рукавами украсил расшитый пояс. На груди – брошь с золотым селезнем, фамильным знаком баронов Дилосских. Вокруг шеи нитка жемчуга. Все драгоценности – наследство первой жены барона да его матери. Своей крестьянке, как называли Тагрию соседи, Морий украшений не дарил. Один только перстень с бриллиантом в день свадьбы. Перстень, никогда не покидавший левой руки баронессы, как вечное напоминание: вот твоя судьба, так будь же ей покорна. И Тагрия покорялась.

Уложив желтоватые, как солома, волосы, Тагрия прикрыла их тонкой сеточкой с каплями-жемчужинами. Зеркало в резной оправе отразило вполне достойную хозяйку замка. Бледность и веснушки были почти незаметны в полумраке, а плоская мальчишеская фигура казалась пышней из-за особого покроя платья. «И вообще, – заметила Тагрия неодобрительно глядящим со стены портретам прежних баронесс, – меня в вашу компанию не за красоту взяли».

На другую стену она старалась не смотреть. Там весели портреты баронов, вплоть до самого знаменитого предка. Этот господин, мощью тела и чертами лица напоминавший дикого кабана, заслужил высокий титул сперва отчаянными подвигами в сражении с колдунами, потом безжалостными расправами над ними же. Его тяжелый взгляд словно преследовал Тагрию в первые годы супружества. Как будто грозный предок Мория знал о ней что-то очень неприятное и только поджидал момент, чтобы рассказать внуку. И тогда ой… страшно подумать!

«А думать-то и нечего, – тут же ответила она самой себе. – Если бы Морий знал, что я его спасла не случайно, а из-за колдовства, гореть бы мне на костре. А Бетарану…»

Не став продолжать страшную мысль, Тагрия тихонько выскользнула из спальни. Замок еще спал после долгого дня. Через час поднимутся слуги, над кухней воспарит ароматный дым, зазвенит посуда. Зашуршит десяток веников – благородные рыцари погуляли знатно, знатной будет и уборка. И только к полудню пробудятся, наконец, гости во главе с хозяином. Но Тагрия всегда просыпалась до рассвета, как раньше, когда каждое утро спешила с подойником в хлев. Восходящее над Дилоссом солнце привыкло видеть ее стоящей на смотровой площадке главной башни.

Здесь давно не держали часовых. Истинные люди уже полстолетия не воевали меж собой – с тех пор, как его величество Ведий Решительный, дед императора Эриана, жестоко подавивший восстание приморских графов и казнивший зачинщиков, постановил: нарушителей спокойствия, независимо от звания и прежних заслуг, предавать смертной казни, а земли их причислять к личным императорским владениям для последующей передачи в руки доказавших свою преданность вассалов. От нападения же колдунов часовые не спасут, разве что первыми падут от заклятия. Вся надежда на жрецов, Божьих стражей, приставленных императором ко всем замкам, городам и селениям Империи. Но и жрецы не всегда могут остановить серый колдовской туман.

Они тоже встречали рассвет – на угловых башнях внешней стены, где можно расположиться куда удобней, чем на заброшенной, ненадежной от старости площадке главной башни. Тагрия чувствовала близость непонятной храмовой силы и могла бы, присмотревшись, увидеть трепещущие на ветру алые сутаны. Но не хотела. Она не любила жрецов и не доверяла им. И хоть давным-давно научилась прятать свою слабенькую магию под надежный замок, все же старалась лишний раз не попадаться им на глаза.

Каменное ограждение растрескалось и грозило обвалиться, но Тагрия без страха облокотилась на перила. Ощущение мерзкого сна не отступало, на сердце давила тяжесть, и прогнать ее могло лишь одно. Тагрия запрокинула лицо, от желтовато-серых строений замка, будто по линейке расчертивших плоскую вершину холма, от разбросанной под холмом пестроты черепичных крыш и башен Дилосса к медленно расцветающей синеве утреннего неба.

Налетел ветер. Небрежно накинутая на плечи шаль вздулась, словно крылья. Придерживая на груди концы шали, Тагрия закрыла глаза. Свежие дуновения – как весточка от далекого друга. Мир ожил, налился соком. Заиграл сотнями красок. Бледные огни спящих внизу людей, поярче – проснувшихся, воинственно-алые всполохи жрецов. Коровы и овцы в стойлах, лошади, собаки, даже крысы в подвалах замка расцвели каждая своим, неповторимым светом. Ветер, и тот не бездумно трепал ветви деревьев и волосы Тагрии – в его порывах виделась чуждая и непонятная, но живая сила.

Холод кусал за плечи, по рукам бежали мурашки, за спиной как будто хлопали крылья.

Земля лежала внизу, полная чудес и тайн. Какое же это счастье – видеть! Как другие живут совсем без магии, не зная даже, какой яркий и густой на самом деле мир? Что дает им силы начинать новый день?

Обязанности хозяйки замка звали вниз, но Тагрия все стояла, пытаясь вдоволь напиться ветром и свободой. Еще немного, еще… Что это? Как будто холодная тень коснулась тела. Ночной кошмар, мерзкий и опасный, вернулся, только теперь это был не сон. Тагрия перепуганно вцепилась в перила, распахнула глаза. Ни одна тучка не омрачала ясного неба над землями баронов Дилосских. Но страх не проходил, наоборот, он усиливался с каждым мгновением, замораживал, останавливал сердце. Шаль упала на пол. Тагрия снова зажмурилась, уже зная, что сейчас увидит, и правда – серая пелена застилала магический взгляд, расплывалась, скрывая замок. Ветер раздувал ее, унося дальше, к Дилоссу.

Тагрия открыла рот, но крикнуть не смогла. Она знала без всяких слов, что это. Знала, что не ошиблась, что высоко в небе быстрыми стрелами летят прочь грифоны, унося неведомо куда смуглокожих и черноволосых всадников. Магов, обрушивших на землю баронов Дилосских заклятие. И тогда Тагрия закричала мысленно:

«Вот видишь, что получилось! Видишь?!!»

Тот, кого она звала, не ответил – как не отвечал уже долгие восемь лет. Тагрия обреченно склонила голову. И поняла, что все еще боится.

Серость уже совершенно затянула двор и замок. Его обитатели превратились в безмозглых кукол, не имеющих ни страха, ни голода, ни даже капли ума, чтобы попробовать убраться отсюда. Все, кроме жрецов – и Тагрии. Она все еще чувствовала страх и обиду. Ее ум остался чистым, а уж кому, как не ей, побывавшей в рабстве у магов, знать, в какую трясину превращается он под заклятием!

Едва сообразив, что к чему, Тагрия уже неслась вниз по лестнице. Быстрей, еще быстрей, рискуя свернуть шею! Слабенькая, почти придуманная магия не раз выручала ее прежде, не подвела и сейчас. Теперь у Тагрии оставалось два дела: вытащить отсюда брата и не попасться жрецам. Если те поймут, каким чудом баронесса Дилосская избежала общей беды…

Соломенные волосы, светло-голубые глаза, белая кожа – надежные доказательства принадлежности к истинным людям, но чем они помогут колдунье? Колдунов нельзя оставлять в живых. Таков закон храма. Его соблюдали в Империи даже в мирные дни, когда никто, кроме жрецов, не ждал, что колдуны вернутся. И вот – уже восемь лет длится Нашествие. Восемь лет маги являются, подобно теням, в разных уголках Империи, обрушивая на ее земли серый туман заклятия.

Дважды императорские войска вступали с ними в открытый бой, и дважды истинные люди одерживали победу, а что касается мелких столкновений, тех в вовсе не сосчитать. Говорят, многие воины Империи теперь зовутся вольными жрецами – они не давали обетов, но храм по воле императора открыл им свои тайны и научил бороться с заклятием. Их никто не обвинит в колдовстве! А маг, сидящий по правую руку императора? Тот, кто принес победу в битвах, кто безжалостно преследует рассеявшихся колдунов и, говорили, почти истребил их? Его имя произносят с почтением даже сами жрецы. Почему же Тагрия должна скрываться, боясь за свою жизнь?!

Она ворвалась в свои покои, дрожа не от страха – от злости. Сердце колотилось как сумасшедшее, когда Тагрия переодевалась в дорожный наряд, застегивала на плечах теплый плащ и выбирала второй – для Бетарана. В кошеле грустно звякала дюжина золотых монет. Не идти же за деньгами к казначею! Тагрия прошептала ругательство, но тут на глаза попалась тяжелая кованая шкатулка с драгоценностями баронов Дилосских. Морию они теперь все равно не нужны! Тагрия уже высыпала в кошель разноцветный драгоценный мусор, когда ее взгляд зацепился за кольцо – единственное, что принадлежало ей лично.

Полупрозрачный зеленый камень в форме звезды приветливо блеснул ей, как живой. Тагрия подняла перстень на ладони – знакомый, почти родной, он был как привет от далекого друга. От бывшего друга. Еще мгновение она смотрела, потом зажмурилась и резко взмахнула рукой, отправив драгоценное кольцо куда-то в дальний угол комнаты. Прихватив кошель и одежду, помчалась искать брата.

В открытые окна долетали тревожные голоса жрецов. Не заметили вовремя, не остановили, или попросту не совладали с настоящей Силой? Теперь им осталось только спасать людей. Не излечивать, это жрецам не под силу, просто не давать умереть. Заставлять есть, пить, засевать и убирать поля, топить зимой печи. Как послушных кукол, как живых мертвецов!

Глотая слезы, Тагрия быстро шла по коридорам. Вокруг прямо на полу сидели и лежали слуги. Один расплескал ведро воды, да так и остался в этой луже, другой свернулся клубком на собачий манер, третий задумчиво прислонился к стене и пускал слюни. Седой рыцарь, что ухлестывал вчера за служанкой, единственный из всех гостей поднялся до прихода заклятия. Теперь он медленно брел, натыкаясь на углы, как слепой.

Тагрия замотала головой, стараясь не смотреть в пустые глаза обреченных. Она ничем, ничем не смогла бы им помочь. Есть только один, кто может, может все, но он далеко. Он забыл про Тагрию.

И пусть. Ей надо спасти Бетарана. Увести с заклятого места, пока не поздно, пока есть надежда. Тагрия в ответе за него – перед мамой, перед дедушкой, перед самой собой. Если Бетаран умрет, все зря. Глупое это баронство, чужие руки на ее теле, умершие дети – все!

На ее счастье, искать Бетарана не пришлось. Он с детства не любил ранних пробуждений, а теперь и вовсе не спешил вставать по утрам. А уж после ночного гуляния, да уложивши в постель девицу…

– Мелкий похотливый кобелишка, – бормотала Тагрия, выволакивая из кровати ненаглядного братца и натягивая на него штаны. – В следующий раз так тебя и оставлю. Может, поумнеешь!

В глазах Бетарана, глядящих куда-то сквозь нее, не было ни стыда, ни удивления, вообще никаких чувств. Он безропотно позволял поднимать и поворачивать себя, шел, когда Тагрия тянула его за руку, и замирал, стоило ей отойти. Поверх смятых простыней забытой игрушкой осталась девица. Одеяло сползло на пол, обнажив ее пышные прелести, что услаждали всю мужскую половину замка, не исключая и самого барона.

Великолепный распутник и пьяница Морий был при всем том человеком честным и благодарным. Потому-то, очнувшись после жестокого приступа лихорадки и сообразив, что спасительница, неведомо как отыскавшая его на дне оврага, куда барон свалился в беспамятстве после падения с лошади – крестьянская девушка-сирота, Морий не стал откупаться горстью золотых монет или быстрой любовью в ближайшем стоге сена. Он возложил на голову Тагрии венец баронессы, сравняв ее этим с первыми дамами Империи. А если и предпочитал худой плоскогрудой жене дам и девиц поотзывчивей, кто посмеет в том барона упрекнуть?

Правда, чего они все стоят теперь? Взять хоть эту – пустой взгляд, бесстыдно раскинутое тело, струйка слюны изо рта. Но ведь и Морий сейчас такой же, значит, каждому свое. А ей, Тагрии, здесь больше делать нечего.

Слегка подталкивая Бетарана в спину, Тагрия повела его к выходу. Заколдованные встречали их пустыми взглядами. На верхней ступеньке лестницы услышала голоса и едва успела затащить брата в тесную, заставленную сундуками каморку.

– Сиди тихо, – прошептала она и осторожно выглянула.

– Вверх. Поднимай ноги, – терпеливо, будто ребенку, говорил кто-то.

– Не хватает трех рыцарей и баронессы, – перебил другой. – Ты уверен, что список гостей точный?

– Откуда мне знать? Тот, кто его писал, в неподходящем виде для расспросов. Еще выше, барон. Скоро придем.

– Первым делом всех напоить, – вмешался третий голос, – без еды пока не помрут. Нажрались вчера, как…

– Брат, – сказал первый укоризненно.

– Молчу…

Чуть приоткрыв дверь каморки, Тагрия увидела жрецов, поддерживающих за локти Мория. Барон выглядел достойней других заколдованных. Он потерял где-то пояс и плащ, но шелковая туника осталась чистой после вчерашнего застолья, густые белые кудри казались расчесанными, а взгляд, хоть и остановившийся, направлен был строго вперед. Взгляд больного, а не безумного.

Таким же он был в первую их встречу, когда юная Тагрия тащила его под дождем по размокшему склону. Сжигаемый лихорадкой, совершенно мокрый, терпящий мучительную боль барон мог потерять сознание, но не достоинство. Таким оставался он и теперь.

С легкой виноватостью Тагрия смотрела, как двое жрецов уводят ее мужа, а третий шествует за ними, уткнувшись в скомканный пергамент и что-то бормоча себе под нос. Когда алый силуэт последнего пропал из глаз, она вытащила на свет Бетарана и поспешила покинуть замок баронов Дилосских – навсегда.

По счастью, жрецы были слишком заняты обитателями замка и не оставили никого охранять ворота. Тагрия осторожно вывела наружу лошадей – на одной из них неустойчиво сидел Бетаран. Закрыла тяжелые створки. Забравшись в седло, подобрала повод смирной лошадки, которую выбрала для брата, и причмокнула, направляя обоих вперед. Но не тут-то было – Бетаран сразу начал заваливаться, так что Тагрия едва успела поймать его за плечо.

– Бетаран, держись, – сказал она, подражая терпеливому голосу жреца.

Не помогло. Тагрия насильно сжала пальцы брата на луке седла, но уже через несколько шагов они разжались, и Бетаран мешком свалился на землю. Свалился, да так и остался лежать, раскинув руки. Тагрия чуть не расплакалась. Убедившись, что он ничего себе не повредил, усадила обратно.

– Бет, сиди хорошо, пожалуйста! – взмолилась она. – Нас сейчас увидят с башни, и тогда все!

Он не слышал, не понимал. «Ну, ладно же», – со злостью подумала Тагрия. Зажмурилась и впервые с тех пор, как Морий надел ей на палец свое кольцо, отчетливо представила высокого человека в блестящей одежде, какие носят маги, черноволосого, с хмурым внимательным взглядом черных глаз. И сказала, как сказал бы он:

– Бет, сожми лошадь коленями и держись. Крепко. Не отпускайся, пока я не разрешу.

Бетаран не повернул головы и никак не показал, что услышал, но его ноги крепко сдавили бока лошади, а руки вцепились в луку седла.

– Вот так-то, – одобрила Тагрия, вскакивая в седло и пуская лошадей легкой рысью.

Бетаран сидел, как влитой. Кругом царило безмолвие, нарушаемое лишь цоканьем копыт да негромким звяканьем сбруи. Весна лишь начала одевать мелкой листвой редкие деревца на склоне холма, и со стен замка легко могли увидеть двух всадников на полпути к городу. Вот только смотреть было некому. Через час узкие улицы и красная черепица Дилосса осталась в стороне – Тагрия специально забрала вправо, и негустая полоса лесных угодий наконец-то скрыла от глаз замок.

Дорога, не столь ровная, как древние дороги колдунов, но содержавшаяся в полном порядке, извивалась, огибая лес и за следующим холмом утыкалась в развилку. В число вассальных повинностей баронов Дилосских входила забота о находившейся здесь почтовой станции. Бревенчатый домик, примечательный лишь императорским гербом – золотая львиная голова на фоне черно-красных клеток, в обрамлении золотых же дубовых листьев, – что красовался над дверью, выглядел пустым, только из конюшни нет-нет да раздавалось лошадиное всхрапывание. Серый туман побывал и здесь. Он растекся дальше и быстрее, чем можно было ожидать по рассказам, и наверняка захватил ближайшую деревню, а может быть, и не одну. Наследнику Мория нечего будет наследовать.

– Куда направимся, Бет? – спросила Тагрия, хоть и не ждала ответа. Было так тяжело ехать рядом с братом и молчать, как будто везешь покойника. – Может быть, ты по дому скучаешь?

Он не ответил, да Тагрия по правде и не думала сворачивать к северу. Милая деревушка, где прошла ее юность, где похоронены отец и дед, достаточно далеко, чтобы серый туман до нее не добрался, во всяком случае, Тагрии очень хотелось в это верить. Но ехать и проверять она не собиралась. Там ей нечего делать. Ей в другую сторону, к Ферру. В таком крупном городе много жрецов, маги побоятся с ними связываться. Они уже несколько лет не смеют появляться в центре страны. А значит, если хочешь сбежать от заклятия – езжай ближе к столице. Вот только далеко ли уедешь на пустой желудок?

Тагрия с сомнением оглядела мирную картину, так непохожую на ту, что открывалась магическому взгляду. В доме точно кто-то есть, и этот кто-то заколдован так же, как Бетаран. А еще там есть еда, питье и все, что необходимо для отдыха в пути. Можно ли просто так пойти туда и взять чужое? Ведь она уже начала – забрала драгоценности Мория. Украла, если по правде.

«Ну, вообще-то не так уж и украла, – возразила Тагрия неведомо кому. – Я ведь его жена, да? А если украла, то и он… много раз крал меня, а я ведь совсем не ему принадлежу!»

И, будто испугавшись, что невидимый спорщик пустится в расспросы, твердо закончила: «А самой себе!»

В конце концов, она успокоила совесть, которая, по словам жрецов, есть не что иное, как голос Божий, напоив и накормив пятерых оказавшихся на станции мужчин в обмен на добрый обед для себя и Бетарана, а также запас еды, воды, вина и овса для лошадей, который приторочила к седлам. Можно было бы заодно еще разжиться сменными лошадьми и экипажем, но тут опять вмешалась совесть. Тагрия не стала тратить время на споры. Время шло, Бетаран оставался все так же молчалив и равнодушен, и нетерпение, словно прожорливый жук-короед, все больнее грызлось внутри.

После полудня дорога привела к деревне, маленькой и уютной в окружении вспаханных полей. Тагрия миновала ее, не останавливаясь. Когда последние крыши пропали из виду, устроила привал – задать корм лошадям и Бетарану. Его пришлось кормить почти насильно. Сама Тагрия с трудом проглотила немного хлеба и воды. Отдохнув, поехали дальше и до вечера миновали еще одну деревню, похожую на первую, как родная сестра. Ни в той, ни в другой не осталась никого в здравом уме, только жрецы – вездесущие жрецы, они уничтожали заклятие, отчего серый туман уже почти развеялся, но не могли помочь заколдованным людям. Так же, как Тагрия не могла помочь Бетарану.

Он был все таким же – спокойным и послушным. Пустыми глазами смотрел на дорогу и молчал. Тагрия только стискивала зубы и запрещала себе думать о плохом.

По всему, что слышала она раньше о заклятиях, это выходило каким-то особенно пространным. Обычно заклятия охватывали деревню или реже – город, но не тянулись на многие мили во все стороны, да еще так быстро. Обычно. А теперь? Как далеко разошлось это? Разве император Эриан не ослабил магов настолько, что они уже почти не решаются высунуть голову из дальних уголков Империи, где попрятались? Разве Нашествие не подошло к концу? Сейчас Тагрия сожалела, что плохо слушала застольные разговоры мужчин.

Ночью она долго не могла заснуть. Лежала вместе с братом на расстеленных попонах и слушала негромкое хрумканье лошадей. Ночь выдалась неожиданно теплой, как будто лето подумало-подумало да и решило все-таки наступить. А может быть, добрая судьба нарочно хранила Тагрию от мелких неудобств, оставляя взамен лишь самые отборные, вроде отшибающих ум заклятий и ранних смертей всех, кого она любила.

Безлунное небо висело над холмами, как черное решето, где звезды были дырками, пропускавшими далекий солнечный свет. Вот дырки вздрогнули, на миг заслоненные крылатой тенью. Птица. Всего лишь птица. Тагрия закрыла глаза. Рядом негромко дышал Бетаран – то ли спал, то ли просто лежал, как младенец, ни о чем не думая.

Ночь, запах лошадей и мокрой земли, прохладный воздух на щеках, зовущие звуки леса. Она мечтала об этом. Когда-то. Собиралась после смерти дедушки уйти бродяжничать, может, даже пристать к разбойникам – говорили, среди них бывают женщины. Променять тоскливую крестьянскую жизнь на свободу и опасности и, может быть, смерть, но Тагрия не боялась смерти, только скуки. А потом, однажды, где-нибудь встретить его. В то время ей твердо верилось, что так и будет. И сказать… Правда, что именно она скажет, Тагрия никак не могла решить. Все, что воображала ночью, поутру казалось ужасно глупым, а к вечеру уже придумывалось новое, еще глупее.

А потом погиб, забитый до смерти своими пьяными дружками, отец, всего через месяц умер дедушка, и смертельная лихорадка чуть не забрала Бетарана, а Тагрия встретила Мория. Не встретила – нашла. Стала баронессой и приказала себе не думать больше о том человеке.

Теперешнее же путешествие случилось без ее воли. И, само собой, она не собиралась никого искать. Если только… если не окажется, что Бетарана иначе никак не излечить. «Тогда я тебя найду, – пообещала Тагрия зло. – И ты его расколдуешь. Только попробуй отказаться, ваше высочество!»

Через два дня холмы измельчали, стали чаще попадаться речки с перекинутыми мостами из толстых бревен, рощи и лиственные леса, уже одетые кружевным зеленым убором. Тогда же стало ясно, что Дилосс не первым попал под заклятие. Оно прошло, как гигантская волна, смывая селение за селением и оставляя мертвенный след погубленных жизней. Ничего подобного прежде не случалось, теперь Тагрия была уверена – это не обычное нападение. И надеялась только, что поражена не вся Империя.

Каждый день, ухаживая за братом, заставляя его принять пищу или справить вовремя нужду, Тагрия пыталась дозваться его. То шутила и смеялась, то напускала сердитость, то пробовала «магический» голос, приказывая проснуться… Бетаран молчал. Преодолевая отчаяние, Тагрия снова и снова говорила с ним и очень скоро поняла: брат слышит каждое слово, слышит, хоть и не в силах ответить. Теперь его не приходилось насильно кормить, как в первый день, достаточно было сказать «Ешь», и Бетаран послушно принимался за еду. Предоставленный сам себе, он все так же замирал, глядя перед собой. Тагрия то молилась, то призывала проклятия на головы магов и упрямо продолжала его звать.

Несколько раз им встречались жрецы – настоящие и вольные, они быстро проезжали отрядами в несколько десятков человек. Такие патрули ездили теперь во множестве по дорогам Империи, следя за порядком, разыскивая следы присутствия колдунов и приходя на помощь попавшим под заклятие. Тагрия все еще не решалась показаться им на глаза. Она так и не придумала, как объяснить, почему брат заколдован, а она – нет, поэтому всякий раз, почувствовав их еще издалека, съезжала с дороги и принималась искать укрытие. А однажды вечером она нашла жрецов у дороги – мертвыми.

Неизвестно, почему они ехали такой маленькой группкой, куда спешили так, что не побоялись вшестером отправиться в путь через заколдованные места. В легендах говорилось, что грифон одним ударом разрывает коня и всадника. Тагрия и раньше знала, что в легендах не все правда, вот и здесь – грифонам точно пришлось ударить не один раз. Может быть, два или даже три.

Когда сумела, наконец, оторвать глаза от страшного зрелища, Тагрия посмотрела вверх. Но ни грифонов, ни даже стервятников не увидела, только легкие перистые облака кружили над мертвецами.

– Знаешь, Бет, – дрожащим голосом сказала Тагрия, – мне тут не нравится. Поехали-ка дальше. И вообще, давай сегодня попозже остановимся, а?

Бетаран спорить не стал. В последнее время он взял привычку во всем соглашаться с сестрой. Не то, что раньше – но как же она скучала по прежнему, языкастому, упрямому, как мул, Бетарану! И пусть бы он во всем подражал Морию, пусть бы вечно спорил с ней, насмехался и грубил, лишь бы не это мертвое равнодушие!

Солнце село, но Тагрия упорно подгоняла лошадей, пока не стало совсем темно. Тогда она устроила привал как можно дальше от дороги, в буковой роще. Быстро накормила Бетарана овсяной лепешкой и связкой сушеных слив, найденных в крайнем доме одной из встречных деревень. Хозяев там не оказалась – то ли их увели жрецы, то ли забрали для своих нужд маги. Тагрия не стала выяснять.

А ночью, когда она лежала, слушая дыхание брата и боясь заснуть, над верхушками буков пронеслась крылатая тень – никакая птица не может быть такой огромной. Тагрия не вскрикнула, только открыла рот и зажала его ладонями. Тень на мгновение закрыла небо и улетела дальше, туда, где остались мертвые жрецы. Вскочив, Тагрия в ужасе смотрела ей вслед. Но колдовской зверь, похожий сразу на льва и на орла, не вернулся за двумя человеческими жизнями. Не в этот раз.

В ту ночь Тагрия впервые заплакала, обняв молчащего Бетарана и дрожа, как мышонок перед кошкой. Одна, с глупой своей детской магией, когда вокруг все отмечено заклятием, а над головой летают грифоны – куда она вообще едет? Что ей искать, если везде то же самое, везде серый туман и маги, и жрецы, которых маги убивают?!

Но пришло утро, с белесым рассветом, с легкой весенней прохладой, и Тагрия упрямо оседлала лошадей и продолжила путь. Серо-коричневая полоса дороги с местами проросшей травой давала если не надежду, то хоть занятие. Остановишься – не будет и этого. Тогда проще было остаться в Дилоссе и ждать милосердия от жрецов.

Теперь ее пугало все: безлюдье и тишина, и глухой стук копыт, и пустая дорога через бесконечные дубравы, час за часом, так что непонятно уже, едешь или топчешься на месте. В любом звуке чудилось хлопанье крыльев. Тагрия так напрягалась, пытаясь почувствовать магов, что заболела голова. Но ни грифонов в небе, ни жреческих отрядов на дороге ей не встретилось, ни в тот день, ни на следующий. Встретились другие, о ком она забыла и думать. Оказалось – зря.

Разбойники всегда водились на дорогах Империи. Прежде, в смутные времена междоусобных войн, когда озабоченным вечными раздорами властителям недосуг было следить за порядком на своих землях, разбойничьи банды держали в страхе целые области, нередко состоя при этом на службе у кого-нибудь из соседних сеньоров. Конец их раздолью наступил в славное правление Ведия, неспроста прозванного Решительным. В те дни, как повествуют хроники, виселицы стояли на каждом перекрестке дорог, у каждой деревни и под каждым холмом, и не было города, у чьих стен не возвышался бы целый лес этих удивительно полезных столбов; и редко хоть один из них оставался незанятым. Потому-то, как утверждают те же самые хроники, ко дню восшествия на престол императора Атуана от северных гор до южной пустыни, от приморских областей на западе и до восточных, занятых еретиками земель, в Империи царили спокойствие и порядок, так что кроме тех самых еретиков юному императору было решительно не о чем беспокоиться. Говорили, что тем и объяснялся необычно мягкий нрав Атуана – императора, желавшего положить конец вражде с еретиками и принявшего в свою семью ребенка, рожденного от колдуна. Еще говорили, что эта мягкость, которую вполне унаследовал его величество император Эриан, и стала, в конце концов, причиной возвращения колдунов. А с их возвращением, когда злое колдовство накрыло многие города и селения Империи, на дорогах опять во множестве развелись бродяги и разбойники – ведь они, как известно, колдовства боятся не больше, чем виселицы.

Все это пронеслось в голове у баронессы Дилосской быстрее молнии, когда всего в каких-нибудь тридцати шагах от ее укрытия на перекресток, с дороги, ведущей с востока, от Салианы, выехал конный отряд.

Их одежда и снаряжение были разношерстны до смешного. Из-под потертых плащей одних проглядывали кольчуги, а головы, несмотря на жаркое солнце, вместо шляп венчали начищенные шлемы; другие блистали яркими, хоть и не слишком чистыми шелками и бархатом, третьи будто одевались в темноте и вдобавок спьяну – затертые рабочие штаны с изящным господским камзолом, к примеру. Но оружие у всех было доброе, и было его много. Лошади, если Тагрия хоть что-нибудь в них понимала, казались не хуже тех, что стояли в конюшнях барона Мория.

Опасные путники, слишком похожие на разбойников, остановились у развилки. Тагрия видела их сквозь завесу спутанных ветвей. И ругала себя последними словами, что не спряталась получше. Незнакомцы переговаривались о чем-то, поначалу спокойно, затем, видно, не пришли к согласию – голоса зазвучали громче, кое-кто принялся размахивать руками, указывая то на одну, то на другую сторону дороги. Тагрия наклонилась, обеими руками погладила лошадей. Если не хрустнет под копытами ветка, если ни одна не заржет, все обойдется. Может обойтись. Никогда еще она не испытывала свою магию так, но сейчас мысленно потянулась к незнакомцам: «Хватит спорить… езжайте дальше…»

Лучше бы ей не пробовать! Тот, что был ближе всех, вскинул голову будто гончая, почуявшая дичь. Оттеснив кого-то, подъехал другой – женщина, видно, единственная в отряде. Солнечный свет упал на их лица, до сих пор скрытые полями шляп. Очень смуглые лица, и где их угораздило так загореть весной? Если это вообще загар, а не… Мужчина повернул голову, и Тагрия все поняла прежде, чем встретила удивленный взгляд его темных глаз. Так вот почему разбойники не боятся заклятий!

Одно слово, брошенное резким голосом, и Тагрия с Бетараном оказались в шумном кольце всадников. Мечи со свистом вылетели из ножен и растерянно вернулись обратно, когда их хозяева разглядели, на кого так храбро нападают. Смуглокожий мужчина подъехал ближе. Тагрия постаралась закрыть собою брата. Попросила – от страха ее голос сорвался и получился жалобный писк:

– Пожалуйста, не трогайте нас! Пожалуйста, дайте нам проехать! Мы просто путники!

Взгляд незнакомца оценивающе скользнул по ее одежде, задержался на седле с выдавленным в коже рисунком, украшенной изящными бляшками сбруе. Тагрия пожалела, что недостаточно покрылась дорожной пылью.

– Простые путники? Здесь? – спросил он насмешливо. – Разве благородная госпожа не знает, что это заколдованное место?

– Но вы-то не заколдованы! – возразила Тагрия.

Кто-то из разбойников засмеялся. Смуглокожий ответил все с такой же усмешкой:

– Разве благородная госпожа не видит, что я колдун?

Дочь разорившегося трактирщика госпожа Тагрия прищурила глаза. Ей приходилось воочию видеть настоящих магов. В этом без сомнения текла их кровь, но очень, очень разбавленная. Глаза его вблизи отливали скорее коричневым, нежели черным, а цвет кожи был чуть темнее густого загара. Продолговатое лицо с округлым подбородком, небольшим аккуратным носом и прямым лбом подошло бы любому из истинных людей.

«Тоже мне, колдун. Это, если хочешь знать, обидное слово! Надо говорить – маг!»

И Тагрия сказала, сама не зная, зачем:

– Я тоже.

Разбойники дружно расхохотались. Потом женщина подъехала ближе, положила руку на плечо горе-колдуна, как будто прося его подождать. Блестящие черные глаза пронзили Тагрию, как нож масло.

Ну уж нет! Живя в кишащем жрецами замке, Тагрия давно научилась защищаться от слишком внимательных глаз. Толстая каменная стена послушно выросла в ее мыслях – попробуй-ка пробей! Женщина удивленно нахмурилась. Тагрия улыбнулась, в свою очередь заглядывая в душу незнакомки. До чего же, оказывается, приятно быть сильнее кого-то в магии!

– Она не врет, Тинкал, – сказала женщина. – Она такая же, как мы.

И кивнула Тагрии – с интересом и уважением. Тагрия ответила тем же. Она уже почти не боялась.

Горе-колдуну Тинкалу такой оборот вовсе не понравился. Он стряхнул с плеча руку своей спутницы и огрызнулся:

– Ослепла, что ли? Она совсем белая!

«А ты недостаточно темный» – подумала Тагрия.

– Ты никогда не встречал чистокровных колдунов и боишься, что они тебя не примут за своего, – сказала она. – Ты злишься, что плохо понимаешь чужие мысли. У тебя мозоли от сапог, которые ты снял позавчера с покойника. И чешется – сказать, где?

Женщина засмеялась:

– Видишь? Возьмем ее с собой.

– Хватит и нас двоих.

– Дерьмо! Не дури, Тинкал! Знаешь ведь, что она пригодится!

Тинкал сплюнул сквозь зубы. Окинул Тагрию злобным взглядом, потом вспомнил про Бетарана.

– А это что за безголосый прыщ за тобой?

– Он не безголосый, он заколдованный, – ответила за Тагрию женщина. Тронула коленями лошадь, подъехала ближе. – Зачем ты его с собой таскаешь?

– Хочу расколдовать, – просто сказала Тагрия.

– Ты умеешь? – сразу же спросил Тинкал.

– Нет.

Женщина с интересом разглядывала Бетарана.

– Твой любовник? – наконец спросила она.

– Мой брат, – Тагрия потянула повод, чтобы лошадь Бетарана подошла ближе. – Не трогайте его!

Пустые глаза ее брата смотрели куда-то сквозь разбойников. Плащ был распахнут, алый бархат камзола, того самого, в котором Бетаран был на пиру, покрыт пятнами от еды и вина. В короткой светлой бороде запутались крошки. Молодой разбойник прямо перед ними сделал тайком знак от колдовства.

– Отпустите нас, – попросила Тагрия. – У меня есть деньги. Драгоценности. Возьмите все, только оставьте нас!

Почему-то от ее слов все засмеялись. Все, кроме женщины. Она послала Тагрии тот же пронизывающий взгляд.

– Они все возьмут, будь спокойна! А тебя не тронут, пока я не разрешу. Ты поедешь с нами.

– А мой брат?

– Оставишь его здесь, и даже не думай… – начал Тинкал, но женщина снова его перебила:

– Если обещаешь делать, что тебе скажут, можешь взять его с собой. Правда же, Тинкал?

Тот бросил ей злобный взгляд:

– Будь я проклят, если стану нянчиться с полудохликом!

– Забудь, она сама с ним нянчится. А не будет слушаться, перережешь мальчишке горло. Идет?

Их спутники молча слушали, глядя то на застывшую в седле Тагрию, то на своих предводителей. Все они были обычными людьми, без примеси колдовской крови. Истинными людьми. Что побудило их поставить над собой проклятых колдунов?

Молчание затянулось. Беспокойно переступали лошади. Тагрия через силу распрямила сжатые в кулаки ладони. Будь она по правде магом…

Тинкал снова сплюнул.

– Идет. Ты все поняла?

Тагрия быстро кивнула. Что угодно, только бы они не тронули Бетарана.

– Едем, – приказал Тинкал.

Тагрия снова ехала по той же дороге к Ферру. Ее руки не связали, и повод лошади Бетарана все еще был у нее. Даже кинжал на поясе остался при ней – Тинкал небрежно взвесил клинок на ладони и, скривившись, вернул. Кошель, впрочем, забрал. Впереди и сзади ехали разбойники, так что убежать Тагрия не смогла бы, а помня угрозу Тинкала, не хотела и пытаться.

Грозные, похожие на великанов из детских сказок, дубы и вязы подступали теперь к самой дороге. Тянули ветви, словно хотели сомкнуть их над головами путников, шелестели молодой листвой. Под копытами шевелились их причудливые тени. Корявые корни торчали из земли, вгрызались в края древних каменных плит, но разрушить их не могли.

Женщина с дружелюбным видом пристроилась рядом. Она куда больше, чем ее спутник, походила на мага. Тагрия с непонятным чувством рассматривала ее, высокую, молодую – чуть старше двадцати лет, очень красивую необычной красотой магического племени. Примесь крови истинных людей смягчила ее лицо, оно не казалось таким угрожающим, как у женщин Долины. И все же от ее вида першило в горле.

Богатый, хоть и покрытый пылью дорожный костюм – узкое платье с разрезом, небрежно подобранное вверх, так что можно было видеть нижние штаны из плотной шерсти, короткий, украшенный бахромой плащ – отлично на ней смотрелся, но что-то подсказало Тагрии, что наряд с чужого плеча. Короткий изогнутый меч на левом бедре не походил на украшение знатной дамы, зато внушал почтение. Тагрия решила как-нибудь тоже обзавестись такой деталью туалета.

– Я Исара, – сказала женщина. – Я не вижу тебя изнутри. Это так странно. Как тебя зовут?

– Тагрия.

– Тагрия… А ты меня видишь? Там, изнутри?

Синеватый оттенок ревности, ненастоящая веселость. Злость и глубоко запрятанная боль.

– Да, вижу.

– Странно, – повторила Исара. – А по виду не скажешь, что в тебе наша кровь.

Тагрия улыбнулась одними губами.

– Ее и нет.

– Как?!

Исара с резким вдохом повернулась к ней. Она казалась и сердитой, и растерянной одновременно.

– Ты сказала, ты колдунья!

– Ты же тоже так сказала, – чуть смутившись, ответила Тагрия. – Я не лгу.

– Но если в тебе нет нашей крови, ты не можешь… Нет?

– Ну… Я училась немного у настоящего мага.

«Правда, он не знал, что я у него учусь».

– Настоящего – кого?

– Так себя называют колдуны. Я думала, ты знаешь.

Исара с завистью покачала головой.

– Я не видела настоящих. И он… тебя не убил?

В горле опять заскребло. Тагрия прикрыла глаза. Голос ее показался странно спокойным:

– Нет, не убил.

Разбойница недолго выбирала между гордостью и любопытством.

– Расскажи, Тагрия. Где ты его взяла?

Звон подков на камнях, бряцанье сбруи. Грубый смех за спиной – кто-то отпустил смачную шутку. Ехавший впереди Тинкал обернулся, сердито велел не отставать. Разбойники подстегнули коней, Тагрия последовала их примеру.

Восемь лет молчала, чтобы теперь рассказать все разбойнице? Да. Ну и что? Какая разница, кому? Слова жгли горло, но стоило им выйти наружу, становилось легче. И как Тагрия не лопнула, держа их в себе?

– Однажды моя семья оказала услугу… брату-принцу. Когда жрецы его обвинили, что он убил старого императора, и он сбежал. Мои родители помогли ему выехать из столицы.

– И не побоялись жрецов? – усомнилась Исара. – Он что, так хорошо заплатил?

Губы сами скривились в усмешку:

– Они очень боялись жрецов. А заплатил да, хорошо.

Брат-принц, приемный сын императора Атуана и его мнимый убийца, недолго уговаривал родителей двухлетней Тагрии. Он просто-напросто приставил нож к ее горлу и пообещал убить, если ему не помогут. Но этого она Исаре не расскажет.

– Ты знаешь, что колдуны воровали детей перед Нашествием?

Исара пожала плечами:

– Про них чего только не говорят.

– Это правда. Меня украли, когда мне было двенадцать. Притащили в свою Долину и заколдовали, – у Тагрии заныли плечи, там, где их поранили когти грифона. – Не знаю, может, сделали бы рабыней или убили бы, чтобы получить кровь.

Говорят, детская память ненадежна. Врут. Тагрия продолжила очень тихо – Исара наклонилась к ней, чтобы не упустить ни слова:

– Карий тогда еще не вернулся к императору. Он меня узнал. Расколдовал и увез домой. На своем грифоне. Вот и все.

И правда – все. Впервые за много лет назвала его по имени, и ничего не случилось, только внутри стало пусто. Зачем, зачем она выкинула перстень?! Исара молчала, то ли удивленно, то ли с недоверием, Тагрии не хотелось присматриваться.

– А потом?

Тагрия пожала плечами.

– Больше ничего.

– Но ты сказала, он тебя учил.

– Он не учил. Я расспрашивала, а он отвечал. Тогда, по дороге. И я запоминала. А потом…

– Стала тренироваться?

– Да.

– И получилось?

Тагрия кивнула. Исара задумчиво протянула:

– Я бы сказала, что ты врешь… Но ты не врешь. Странно.

Солнце теперь припекало совсем по-летнему. Дорога вынырнула из леса, и сразу стало жарко. Тагрия сняла плащи с себя и Бетарана, свернув, засунула в одну из седельных сумок. Впереди показались вспаханные поля.

– Я слышала, – заговорила Исара, – что брат-принц не такой сильный колдун, как остальные. Он же полукровка, вроде нас.

– Его отец настоящий маг, а мать… ну, ты знаешь.

Разбойница задумчиво кивнула. Мало кто в Империи не слышал, что дама Истрия была шлюхой, прежде чем стала императорской кормилицей.

– Еще мне говорили, что он не может по-настоящему колдовать, потому что не пьет кровь истинных людей, как другие колдуны.

– Не знаю, кто тебе такое сказал. Маги не пьют кровь, а… Что-то такое с ней делают, отчего из нее в них переходит Сила.

– А брат-принц?

– Когда я его знала, он тоже так делал.

– Сейчас, наверно, нет, раз он служит императору, – повернув голову, Исара глянула с интересом: – А ты в него влюблена?

– Я? Нет!

Сильно щипало в горле. Подковы били как будто по голове. Тагрия выкрикнула:

– Не знаю!

– Влюблена, – довольно улыбнулась Исара. – Думаешь, он расколдует твоего брата?

– Где я его найду? И вообще, я его восемь лет не видела. Какое ему до меня дело?! – и, не в силах продолжать мучительный этот разговор, Тагрия спросила: – Куда мы едем?

Исара пожала плечами.

– Пока в Ферр, посмотрим, что там. Мы, видишь ли, еще не решили. Тинкал ищет… кое-что, а я еще не знаю. Хочу подальше отсюда. Всю неделю одни полудохлики кругом, тошнит прямо, не могу!

Тагрия кивнула. Она и сама уже почти радовалась разбойникам, их живым лицам и голосам, смеху, даже запаху мужских тел и конского пота. Все лучше одиночества и мертвенной пустоты вокруг.

Как будто услышав свое имя, Тинкал обернулся и позвал Исару. Та пришпорила коня, и Тагрия осталась одна со своей разбуженной памятью, заколдованным братом и разбойниками за спиной.

За полями оказалась деревня, чуть дальше, отделенная неширокой речкой – еще одна. Падавшая с плотины вода вращала колесо мельницы. Громко лаяли собаки. Тагрия не чувствовала заклятия, не ощутили его и Тинкал с Исарой, но люди в обеих деревнях были погружены все в тот же полусон.

– Жрецы уже все подчистили, – высказал общее мнение Тинкал.

Разбойники быстро обшарили несколько домов, ища припасы. Тагрия не осуждала их, она и сама за время пути несколько раз делала то же. Хотелось верить, что хозяева – полудохлики, как называли их разбойники, пережили этот налет. Если в деревне жрецы, значит, никто здесь не умрет от голода. Хотя бы за это истинные люди должны быть благодарны жрецам, ведь без них все, кого коснулся магический серый туман, давно умерли бы. Неясно, правда, чем лучше смерти такая жизнь?

Надеждой, решила Тагрия, с облегчением покидая деревню. Тинкал велел ехать быстро и не шуметь – видно, боялся встретить жрецов. Предавать суду разбойников, как и преследовать колдунов, стало обязанностью Божьих Стражей вскоре после начала Нашествия. Тинкал с Исарой были и тем, и другим. И, конечно же, дюжине разбойников нечего было и думать состязаться с отрядом вроде тех, что видела по дороге Тагрия. Лагерь разбили на закате, в живописном местечке под холмом, с вершины которого несся бурный ручей. Нагромождение камней заставляло его срываться маленьким водопадом, поднимая разноцветную вуаль брызг и орошая корни величественных вязов.

Ковры в замке барона Дилосского, не говоря уж о его перинах, были куда мягче юной зелени, устилавшей землю, но Тагрия не смогла припомнить, чтобы опускалась на перины с такой радостью, как упала в этот раз на траву. Правда, сначала ей пришлось обслужить Бетарана – под насмешливыми взглядами разбойников это оказалось не так-то просто. Две-три шуточки она пропустила мимо ушей, но когда парень в рваных штанах и кружевном камзоле, тот самый, что потихоньку делал знаки против колдовства, предложил утопить «полудохлика» в ручье – мол, забот меньше, – Тагрия рассвирепела.

– Эй ты, иди сюда, – сказала она повелительным голосом баронессы, – будешь помогать.

Парень растерянно глянулся на своих захохотавших товарищей, на Исару – та молча наблюдала, сложив руки на груди, – и подошел.

– Держи вот так, – сказала Тагрия.

Молодой разбойник придерживал Бетарана за плечи, пока Тагрия умывала его в ручье, затем помог усадить под деревом, а когда Тагрия стащила с брата сапоги, чтобы просушить ноги, сунул ему кусок хлеба и окорок.

– Ешь, Бет, – велела Тагрия.

Бетаран послушно принялся жевать.

– У вас… неплохо с ним выходит, – заметил присмиревший парень.

Тагрия вздохнула.

– Деваться некуда, вот и выходит. Как тебя зовут?

Кончики ушей, забавно торчавшие из его соломенных кудрей, покраснели.

– Косорукий… госпожа.

– Ого, – сказала Тагрия. – А нормальное имя у тебя есть?

– Динарик, госпожа. Но все зовут меня Косоруким.

– Понятно. Спасибо за помощь, Динарик. И я не госпожа. Я, вообще-то, баронесса, но теперь это уже совсем ничего не значит.

– Да уж, – согласилась подошедшая Исара.

Закончив с Бетараном, Тагрия просто свалилась на траву. Исара уселась напротив, подстелив покрывало в ярких сине-красных узорах. Динарик незаметно исчез. Вокруг с противным звоном вились комары, но Тагрия уже привыкла не обращать на них внимания. Хорошо прокопченный окорок, овечий сыр, пиво – все припасы из последней деревни, и, надо сказать, разбойники даже не думали морить пленников голодом. Тагрия с трудом дожевала свою долю. От усталости не было сил даже бояться. Она никогда еще не ездила так – целый день почти без отдыха, да таким резвым аллюром. Хотелось лечь и не вставать долго-долго. И пусть над головой кружат комары и грифоны, а вокруг пересмеиваются бродяги, воры и убийцы, лишь бы только не мешали спать.

Сами же воры и убийцы как будто и не устали вовсе. Они быстренько разделили обязанности: трое занялись лошадьми, двое распределили припасы, еще трое вместе с Тинкалом широким кругом обошли вокруг лагеря и вернулись, не найдя ничего подозрительного. Теперь все дружно заканчивали ужин. Слышались разговоры и шутки, по большей части грубые, смех. Молчала только Исара. Тагрия подняла глаза, когда ощутила на себе ее взгляд.

Разбойница смотрела довольно дружелюбно.

– Ты почувствуешь, если появятся жрецы? – спросила она.

– Если постараюсь.

– Постарайся.

– Как скажешь, – коротко согласилась Тагрия.

Исара кивнула:

– Кажется, ты поспособнее меня в этих делах. Интересно…

Тут раздался голос Тинкала, отчитывавшего кого-то из своих людей, и Исара замолчала.

– Ты думаешь, Ферр остался… нормальным? – спросила Тагрия.

– Надеюсь, – ответила Исара, откидываясь на покрывале. – Эта дрянь тянется от самой Салианы. Где-то ей должен быть конец.

– Раньше ведь такого не случалось?

– Я не слыхала. А ты?

Тагрия покачала головой.

– Мне иногда кажется, что так теперь везде, – призналась она. – Исара, почему ваши люди не под заклятием? Магии в них нет, я вижу.

«А в тебе ее слишком мало, чтобы заклятие снять».

– Откуда бы? – фыркнула разбойница. – Я и не знала, что вы тоже можете колдовать. Арес… Аресий говорил, это передается с кровью.

– Карий тоже так говорил, – теперь его имя выскользнуло легко, остался лишь горьковатый привкус на губах. – Я просто очень хотела научиться, хоть немножко. Так хотела, что научилась. А кто этот Аресий?

Исара оглянулась. Тинкал распределял ночные дежурства, его почти не было видно за спинами других мужчин.

– Он научил нас всему, – негромко сказала Исара, – меня, Тинкала и Ургата. Это была его тайная школа колдунов, так он называл. Раньше, еще до Нашествия, он хотел собрать всех, кто остался, в ком есть наша кровь.

– И получилось?

Исара помотала головой.

– Не получилось. Жрецы, чтоб им совсем запаршиветь! Они убили восьмерых учеников, сожгли. Аресия тоже собирались, только не успели. Сперва вышел этот эдикт, что мы все теперь подданные, а потом жрецы про все забыли из-за Нашествия, а Аресий сбежал с одним учеником. С Ургатом. Сперва они прятались, боялись, потом начали все снова. Нашли меня – вовремя, кстати, я бы сейчас с тут тобой не болтала. А через год Тинкала.

– Школа колдунов, – повторила Тагрия. – Жрецы этого не допустят, ни за что. Хоть вы и подданные, а за колдовство все равно будут казнить. Так мне объяснил жрец.

– А ты думаешь, мы просто так от них прячемся?

Исара поднялась, ушла под деревья, где были в кучу свалены вещи. Вернулась с пузатой серебряной фляжкой тонкой работы – хранить в такой что-либо, кроме самого лучшего вина, было бы настоящим преступлением. Свернувшись клубком на покрывале, Исара с удовольствием глотнула из горлышка. Сказала со вздохом:

– Да и пес с ними, жрецами, все равно нет никакой школы. Остались только мы двое. Ну, может, еще ты…

Согласиться Тагрия не могла никак, потому спросила о другом:

– А что с ним случилось, с вашим учителем? Жрецы?

– Если бы, – скривилась Исара. – Охранники одного купца.

– Значит, вы занимались магией и попутно разбоем, да?

– Ну да, – пожала плечами Исара.

– Тогда понятно. Какая разница, сожгут вас за колдовство или повесят за разбой?

– Никакой, само собой. Хочешь?

Подумав, Тагрия взяла предложенную флягу. Вино оказалось сладким и очень густым, оно перекатывалось во рту, как медовый шарик. Исара вдруг хитро улыбнулась – было немного странно видеть, как быстро меняется ее настроение.

– Я тут кое-что придумала, – почти шепотом сказала она. – Ты мне поможешь, если… Молчи пока!

Она забрала фляжку и принялась пить маленькими глотками, то хмурясь, то улыбаясь своим мыслям. Подошел Тинкал, постоял, разглядывая заснувшего Бетарана. Хмыкнул.

– Ты, колдунья. Если кто будет близко, почуешь?

Тагрия подняла голову.

– Кого ты боишься? Жрецов или настоящих колдунов?

Было слышно, как он злобно втянул воздух.

– Не твое дело, чего я боюсь. Мне надо знать, кто есть близко, и ты мне в этом поможешь. А нет, я перережу этому твоему полудохлику глотку, а тебя… поняла, да?

От его первоначальной вежливости не осталось и следа. Тагрия кивнула, гадая, чем же она так разозлила главаря разбойников. Исара молчала.

– Мои люди сторожат всю ночь, – продолжил Тинкал. – Их дело – мечи, а всякие странности по нашей части. Я караулю первым, потом разбужу Исару, а она – тебя. И не выдумывай ничего, мои люди за тобой присмотрят.

Он развернулся и ушел. Исара посмотрела вслед.

– Он не просто так бесится. Что-то близко, дерьмовое что-то. Тинкал чувствует, и я, а где, понять не можем. А ты? Чувствуешь что-нибудь?

– Над каждой деревней остатки заклятия, люди будто вымерли, на дорогах пусто, а меня грозят убить два полумага с шайкой разбойников. Что еще плохого я могу чувствовать?

Исара подтянулась на локтях так, что ее длинное лицо оказалось у самого плеча Тагрии. На мочках ушей разбойницы покачивались тонкие золотые ниточки – серьги.

– А ты не злись, – прошептала она. – Увидишь еще, Тинкал не все тут решает.

– Удивляюсь, что остальные вас слушают, – так же шепотом сказала Тагрия. – И не боятся проклятия?

– Эти-то висельники? Плюнь.

Тагрия встревожено замолчала. Бетаран похрапывал, привалившись к широкому стволу. Свободные от дежурств разбойники укладывались вокруг, кто расстелив меховой спальный мешок, кто попросту завернувшись в плащ. Часовые растворились в полумраке. Тагрия не видела их, но чувствовала – настороженные тени меж темных стволов. Ночного побега не получилось бы. Но Тагрия и не собиралась убегать – куда? И зачем? Тинкал отвратителен, как гнусная насмешка над памятью о другом полумаге, но покуда он держит путь в ту же сторону, лучше ехать с ним, чем прятаться от него. Интересно, что понадобилось ему в Ферре, большом городе с кучей жрецов, где за темные волосы колдуна запросто можно угодить на площадь в качестве недолгого развлечения толпы. Недолгого – до последней головешки в страшном костре, служащем, по словам жрецов, земным примером вечного пламени, что ждет после смерти всех колдунов.

Восемь лет назад Тинкал не посмел бы и близко подойти к Ферру. Такие, как он, жили только на окраинах Империи, но и там им приходилось скрываться и терпеть преследования, и часто заканчивать свою жизнь на кострах. Священный закон храма не знал милосердия к проклятому роду колдунов. Теперь все иначе.

Многое изменилось в Империи с началом Нашествия. Вернулся из долгого изгнания названный брат его императорского величества, принц Карий. Его матерью была кормилица императора Эриана, а отцом – правитель древнего народа магов, что скрывались в северных горах в ожидании часа, когда смогут вернуть былую власть и отомстить народу истинных людей. О том всякое болтали, но Тагрия знала наверняка: не выступи Карий против отца, Нашествие было бы коротким и победоносным. Пал бы от руки молочного брата император Эриан, брат-принц по закону взошел бы на престол – и сложил Империю к ногам подоспевших магов.

Память незаметно вернулась на восемь лет назад, к такому же теплому весеннему вечеру. Отблески костра высветили мрачное лицо мужчины: глаза цвета безлунной ночи, короткие черные волосы, упрямые скулы. Нос, лоб и подбородок словно вытесаны из камня торопливым скульптором, которому недосуг заботиться о плавности черт. Тагрии этот мужчина казался то грустным, то злым, то смертельно опасным – для всех, разумеется, кроме нее. Лишь много позже она поняла, какой мучительный выбор скрывался за его хмурой злостью. И сколь многим он рисковал, спасая ее, чужую девчонку, которую сам когда-то едва не убил.

Очень скоро Карий вернулся на службу к императору. Старые обвинения были сняты. Нашлись истинные виновники смерти императора Атуана, хотя злые языки по всей Империи долго еще перемывали косточки и принцу, и его величеству и – шепотом, – Верховному жрецу, грозному старику, внушавшему ужас даже самым отчаянным.

Нашествие магов превратилось в долгую и почти безнадежную борьбу. Магическая Сила Кария и священные умения жрецов соединились во благо Империи – случай неслыханный и даже невозможный. Тогда же император Эриан издал эдикт, в котором провозгласил живущих в Империи потомков колдунов своими подданными, имеющими те же права, что истинные люди.

Впрочем, как объяснил Тагрии в ответ на ее осторожный вопрос замковый жрец, это не значит, что они могут заниматься колдовством. За колдовство наказание по-прежнему одно: смерть. «А брат-принц?» – набравшись смелости, спросила Тагрия. Жрец скривился, как будто запихал в рот целый лимон, и вспомнил о каких-то срочных делах.

Лагерь стих. Исара принесла из кучи вещей удобный спальный мешок и устроилась неподалеку. Тагрия привычно уложила брата рядом с собой, накрыла обоих пропыленным плащом. Шумел водопад, изредка перекликались часовые. В отдалении раздавалось уханье совы. К страху за Бетарана, к злости на мерзкое положение пленницы примешивалась какая-то виноватая радость: вокруг храпели, ворочались, бормотали во сне ругательства, с оружием в руках вглядывались в темноту живые люди. «Гадостно живые, – поправила себя Тагрия. – Висельники, грабители и Бог знает кто еще. А, пусть. Все равно хорошо».

Исара потрясла ее за плечо, когда на востоке чуть заалел край неба – как будто за холмами развели гигантский костер. Тагрия села, протирая глаза.

– Тебе стеречь, помнишь? – прошептала Исара. – Просыпайся давай.

Тагрия кивнула.

– Мне показалось… – Исара зябко обняла себя за плечи, – показалось… А может, нет. Как будто кто-то был над нами, высоко. Как большие птицы. Или грифоны.

Сон исчез в одно мгновение. Тагрия резко вдохнула.

– Они нас увидели? – вместо шепота у нее получился вскрик. Исара досадливо оглянулась.

– Кажется, нет. Я только вся замерзла, там, внутри. Это было… – она помолчала, словно не могла подобрать слов. – Огромное. Страшное. Не знаю. Я боюсь.

– Ты сказала Тинкалу?

– Нет, и ты не смей говорить. Может, мне все показалось.

– Тебе не показалось, Исара. Я тоже видела одного, вчера ночью. А перед этим видела убитых жрецов, целый отряд. Их… растерзали, – от воспоминания Тагрию затошнило. Она укутала Бетарана плащом и нехотя добавила: – Наверное, надо сказать Тинкалу.

– Нет! Ничего ты ему не скажешь, ясно? Он идиот, и холера с ним, я не собираюсь из-за него туда лезть. Пусть один идет, не держу! С меня хватит. Я решила, я боюсь, и у теперь меня есть ты. Это будет получше, чем…

Она говорила все громче, размахивала руками, и Тагрия решилась перебить ее:

– Исара, о чем ты говоришь?

Разбойница опомнилась. Зажала рот ладонью.

– Потом. Не здесь. Знай – я помогу тебе, а ты мне.

– Помогу в чем? Поможешь в чем?

– Избавиться от этих идиотов, само собой! Все, я пошла спать. Если что, буди меня, а не его, поняла?

Тагрия пожала плечами. Легко сказать, ведь это Тинкал обещал перерезать горло Бетарану. Залезая в спальный мешок, Исара показала ей кулак. Тагрия притворилась, что не заметила.

Перед рассветом похолодало, воздух стал влажным. Комары куда-то исчезли. Тагрия обошла вокруг лагеря, пытаясь согреться. Заросший бородой до самых глаз кривоватый часовой – настоящий разбойник, не чета Тинкалу, – многозначительно показал ей заряженный арбалет.

– Мне надо в кусты, – сообщила Тагрия. – Пойдешь со мной, чтобы я не сбежала?

Разбойник ухмыльнулся, показав жутковатый рот с единственным торчащим зубом, и ткнул в противоположную от лошадей сторону:

– Иди туда.

– Но там нет кустов.

Еще одна жуткая ухмылка. Тагрия пожала плечами:

– Ну, как скажешь.

Она бродила меж деревьев, сколько хватило вредности, и все ждала, когда бдительный часовой отправится на поиски, но тот не поддался – понял, что его дразнят. Пришлось возвращаться. Разбойник встретил ее насмешливым оскалом. Тагрия с досадой кивнула и прошла к своему месту возле спящего брата.

Исара тихонько сопела в своем мохнатом спальном мешке. Даже ночью она не расставалась с мечом. Интересно, подумалось вдруг, как ей путешествуется с компанией разбойников-мужчин? Их отпугивает страх перед колдовством, или Исара все-таки отрубила парочку слишком смелых рук? Тагрия от всей души пожелала расстаться с шайкой Тинкала прежде, чем такой вопрос встанет перед ней. Можно сколько угодно нахальничать и дразнить вооруженных до зубов головорезов, но от страха все равно подводит живот и стучат коленки. И ведь никто не спасет, разве что Исара, да и та – только если окажется в хорошем настроении.

Не прошло и двух часов, как Тинкал громко объявил подъем. Разбойники зашумели, потягиваясь и сворачивая постели. Некоторые вслед за Исарой отправились к ручью, другие заменили умывание глотком из фляжки и бодрым утренним сквернословием. Тагрия разбудила Бетарана. К ее удивлению, рядом тут же очутился Динарик. Мешанина его кудрей напоминала больше птичье гнездо, нежели человеческую прическу, а уши оттопырились больше вчерашнего, хотя казалось, больше и некуда. Но улыбка изображала полную готовность помочь, и Тагрия не стала придираться. Она не собиралась заводить среди разбойников кавалера, он завелся сам, так пусть будет полезен. А может быть, даже и полезней Исариных туманных замыслов? Тагрия заговорщицки улыбнулась парню.

Когда Бетаран, умытый и причесанный, оказался устроен под деревом с остатком вчерашнего окорока, она спросила:

– А ты уже умывался?

– Н-нет, – удивленно ответил Динарик.

– Ага. Давай так: последи за моим братом, пока я схожу умоюсь, а потом я за ним послежу, а ты умоешься. Ну и, наверно, мы еще успеем поесть?

– Успеем, – подтвердил Динарик, отыскивая взглядом своего предводителя. – Эти опять грызутся.

Тагрия оглянулась. Тинкал с Исарой поднялись выше по ручью так, что шум водопада перекрывал их голоса, зато сердитые лица были видны всем. Тинкал хмурился и резко что-то выговаривал. Исара мотала головой и взмахивала руками. Оба так увлеклись спором, что забыли, казалось, обо всем. Тагрия вспомнила, как однажды уже попробовала на них магию, и не решилась подслушивать.

– Ну и пусть, – сказала она Динарику, – я пошла умываться.

Они дружно уплетали хлеб и сыр, запивая все это деревенским пивом, когда вернулась Исара. Динарик под ее взглядом съежился и поспешил убраться. Исара сердито бухнулась на освободившееся место.

– А ты зря время не теряешь, – недовольно сказала она. – Думаешь, от него будет прок? Это же Косорукий. То попадется стражникам, и выручай его потом, то девку в деревне подцепит и к нам притащит, то еще что учудит – одни проблемы. Не связывайся с ним.

– А по-моему, он тут лучше всех, – ответила Тагрия. Не хотелось давать парня в обиду, когда он так старался понравиться. – Он мне помог с братом и вообще…

Что «вообще», Тагрия так и не придумала. Исара отмахнулась, ее заботило другое. Тинкал расхаживал с флягой в одной руке и куском окорока в другой, отдавая приказы. Тагрия поймала его недовольный взгляд.

– Что-то случилось?

Исара дернула плечом:

– Идиот.

Тагрия вопросительно приподняла брови. Исара вздохнула.

– Я сказала про грифонов. Он говорит, надо было их позвать.

– Зачем?!

– Говорю же, идиот! Вбил себе в голову, что нас там ждут. Вроде как ему сказали, что колдуны зовут к себе всех, кто их крови, чтоб научиться колдовать и вернуть себе Империю. Вот мы сюда и приперлись их искать. Идиоты.

– И правда идиоты, – согласилась Тагрия. – Вас убьют.

– Ну а я о чем?

– Карий говорил, полукровок всегда убивают. Он единственный, кого оставили живым.

– Да я-то поняла уже! А он пусть катится, – Исара фыркнула и принялась вертеть серебряную брошь, скреплявшую на плече ее плащ. – Вот дерьмо. Дерьмо!

– А ты не хочешь, чтобы он был идиотом, да?

Исара сердито прихлопнула комара на плече и снова дернула брошь.

– Мне на него плевать. Просто он все, что осталось от Аресия. От его школы, я и Тинкал, больше ничего. А я…

Тагрии припомнился вчерашний разговор, неожиданный Исарин вопрос. Кое-что сделалось понятным.

– А ты была в него влюблена.

Разбойница глянула искоса:

– Отомстила?

Обе улыбнулись, как женщины, связанные общей тайной. Тагрия приободрилась.

– Расскажи, что ты задумала, – попросила она.

Тинкал был слишком далеко, чтобы услышать, остальные и вовсе не подходили – наверно, побаивались Исариного дурного настроения. Можно было говорить свободно.

– Да нечего рассказывать. Я решила, кто может сделать школу, научить нас всех колдовству, как Аресий хотел. И ты сама знаешь, кто может расколдовать твоего брата. Я помогу тебе до него добраться, сбежать от наших, доехать до столицы. Вместе же легче, и о брате твоем заботиться, правда? А ты поможешь мне его уговорить.

Это было так неожиданно, что Тагрия не сразу поняла, о ком речь. Сообразив, попросту онемела. Исара заговорила быстро:

– И давай не ври, что не хочешь его снова увидеть, уж я-то знаю! Все равно никто больше твоему брату не поможет, так что придется тебе согласиться! Соглашайся, Тагрия, ну! Слышишь!

– Подожди, подожди! – Тагрия еле удержалась, чтобы тоже не замахать руками. – С чего ты взяла… Подожди. Он не согласится! И жрецы бы все равно не позволили. И вообще, у нас Нашествие, забыла? Посмотри вокруг!

Исара почти зашипела:

– Что ему жрецы, Тагрия! Он принц! Императорский наследник! Он их всех, если захочет… – она изобразила, будто скручивает и ломает что-то. – А Нашествие – так даже лучше. Разве им не нужны помощники против колдунов? Только помоги мне, Тагрия! Слышишь?!

Ее глаза горели – Тагрия уже видела однажды этот безумный блеск. Давным-давно, когда некий высокородный колдун объяснял ей, двенадцатилетней перепуганной девчонке, что такое Сила. Наверное, это как болезнь. И Тагрия, если по правде, тоже не здорова.

– Он не согласится.

– Откуда тебе знать?!

– Исара… если что, я тебя предупреждала.

Разбойница схватила ее за руку:

– Значит, согласна?

– Да! Но с Тинкалом сама будешь разбираться. И не дергайся так, он на тебя смотрит.

– Плевать на него! – прорычала Исара, но выпрямилась и принялась с равнодушным видом жевать сыр.

Если Тинкал и пытался подслушать их с помощью магии, Тагрия была уверена – у него ничего не получилось.

Ширина дороги позволяла двигаться по четверо в ряд, но вышло так, что возле Тагрии остался один Бетаран. Исара все утро ехала с Тинкалом, не то усыпляя его бдительность, не то надеясь переубедить. Тагрия могла без помех обдумывать дерзкий план, с которым так неожиданно согласилась, и гадать, до помутнения в глазах, чем все закончится для нее и для Бетарана. Ведь, разумеется, согласилась она только ради брата. Увидеть его живым и веселым, забыть кошмары последней недели – ради этого можно сотворить любую глупость! Даже явиться к императорскому дворцу в сопровождении шальной разбойницы-колдуньи и потребовать аудиенции у его высочества. Прогонят, скорее всего. Но… вдруг нет? Неужели она, Тагрия, трусливей Исары?

Рядом сонно покачивался в седле Бетаран. Позади и впереди скакали разбойники. Солнце жарило от души, как будто всего за неделю Тагрия приехала из весны в лето. Дорога то ныряла в лес, где в сладостной прохладе заливались соловьи, то бежала, изгибаясь, в зелени пространных лугов. Над землей носились, кувыркаясь будто в танце, хохлатые чибисы. Их темные крылья отблескивали на солнце зеленым, красным, синим – ни дать ни взять рыцарские плащи. Магией не пахло. Быть может, заклятые места наконец-то остались позади? Ручьи теперь били из-под каждого валуна и устремлялись, прокладывая путь в траве, к Ферру. Оттуда, если только заклятие не тронуло древний прекрасный город, до столицы можно будет добраться по реке. Исара, уж конечно, не пустится в путь без денег. Что может быть проще: купить три места на корабле, не трястись в седле еще добрых три недели, а насладиться водным путешествием, и корабельной кухней, и обществом обычных людей. И скоро, очень скоро, быть в столице, и набраться смелости, и, и…

Хриплый смех за спиной вернул Тагрию на землю. Они с братом все еще в плену. Тинкал, который вряд ли хоть что-нибудь делает зря, позволил сохранить им жизнь. Чем дрожать, представляя себе встречу с тем, далеким магом-полукровкой, лучше подумать, чего хочет этот. Не полагаться же, в самом деле, на взбалмошную Исару.

– Ты точно знаешь, что настоящие колдуны кровь не пьют?

После короткого привала Тинкал перестал подгонять спутников. Всадники растянулись длинной вереницей. Справа от Тагрии вновь пристроилась Исара. Она сняла шляпу, и ее прямые черные волосы беспорядочно рассыпались по плечам. Ветерок трепал и перепутывал их. Занятая своими мыслями Тагрия рассеянно кивнула:

– Точно.

– А что они с ней делают?

– Карий говорил, берут из нее Силу. Я не видела, как… – Тагрия наконец заметила сконфуженное Исарино лицо. – Исара, ты что, пробовала?!

Разбойница кивнула.

– Человеческую? И… что?

– Меня вырвало.

– А… – подумав, Тагрия решила не спрашивать, откуда Исара взяла кровь. – Нет, они ее не пьют! Разве твой учитель тебе не говорил?

– Он думал, что пьют! Он сам пробовал много раз. Думал, есть какой-то секрет, а мы не знаем. Он же по книгам учился, сам!

– По книгам?

– Ну да.

– Нет таких книг, – уверенно сказала Тагрия. – Это грех.

– У жрецов-то есть! Помнишь, когда была война с еретиками? Аресий жил в Тосе, это на самой границе. Еретики, когда напали, первым делом храм подожгли, они ведь жрецов не меньше нашего ненавидят. Пока его тушили, один ловкач стащил свитки из хранилища.

– Аресий?

– Дерьмо, да нет же! Кто колдуна к храму подпустит? Аресий их потом у него купил, – Исара помолчала и с тоской добавила: – Я по этим книгам читать училась. Только там все непонятно. Там написано «принимают кровь». Мы думали, пьют. Все так думают. Вот дерьмо!

Тагрия не нашла, чем ее утешить. Не похоже, чтобы разбойница сожалела о несчастных жертвах – всего лишь о том, что зря напилась крови. Брр…

– А что еще было в этих книгах? Ты помнишь?

– Помню. Про заклятия разные, про силу мысли, про познание какое-то. Только их ведь жрецы писали, не колдуны. Колдунов допрашивали и писали.

– Познание и Воздействие, – прошептала Тагрия.

– Что?

– Ничего. Тинкал все еще собирается искать магов?

Исара кивнула. Шум, издаваемый дюжиной всадников, надежно скрывал их негромкий разговор.

– Ферр – большой город, наши застрянут там, пока деньги не кончатся, так всегда бывает. Тинкал хочет сразу уйти вместе со мной и с тобой.

– Зачем ему я?

– Ну, как же. Ты лучше всех почуешь колдунов!

Чудесно, лучше и не придумаешь. Тагрия с досадой прикусила губу.

– С чего вы взяли, что я смогу?

– Ты же видишь нас изнутри, а мы тебя не можем, значит, ты сильнее. Не так? – Исара хитро улыбнулась. – А ты не вешай нос. До города больше сорока миль, за день не поспеем. Мы с тобой удерем сегодня ночью.

– Так просто? Уговоришь Тинкала не ставить часовых или подсыплешь им в пиво сонных трав?

– А ты не можешь их усыпить? – с надеждой спросила Исара.

– Нет, – сказала Тагрия. – Это же Воздействие, понимаешь? Высокая магия.

Сказала – и всей душой ощутила Исарино голодное любопытство. Разбойница дернула поводья так, что лошади сошлись почти вплотную.

– Высокая? Воздействие? Объясни!

– Да я сама почти ничего не знаю! Ну… Есть магия, это Познание. То, что мы с тобой немножко умеем. Только по правде все сложнее. Еще есть высокая магия, это Воздействие. Для нее уже кровь нужна, кажется. И потом еще высшая магия, про нее Карий почти не говорил…

Исара помолчала. Ее дыхание было тяжелым, как при быстром беге. Потом встрепенулась – волосы разлетелись вокруг головы.

– Плевать на часовых. Если надо, перережу их дерьмовые глотки. Я еду учиться колдовству у брата-принца, пусть только попробуют мне помешать!

– Только вот мы не знаем, согласится ли он.

Теперь улыбка Исары сделалась хищной:

– Уговоришь. Как хочешь, уговоришь, хоть плачь, хоть умоляй, хоть спи с ним. А не то я тебя убью, так и знай!

Тагрия сказала бы ей – что не собирается спать с братом-принцем и вообще помогать этой нахальной разбойнице. Пусть сама гоняется за своей глупой мечтой, а если ей так нравится убивать, может начинать прямо сейчас. Но тревога, что давно зрела в душе, вдруг ударила острой догадкой, и Тагрия выдохнула:

– Жрецы!

Далеко впереди Тинкал резко натянул поводья. Он тоже почувствовал.

– Близко? – спросила Исара.

– Да!

– Дерьмо! Что ж ты раньше молчала?!

– Ты меня отвлекла! – воскликнула Тагрия, но разбойница уже скакала к Тинкалу.

Отступать было поздно: передовые всадники патруля показались на вершине холма, еще немного – и они увидят растянувшийся вдоль пологого склона отряд. Тинкал быстро выкрикнул несколько слов, и потянувшиеся было к оружию руки остановились. Пока еще оставалась надежда сойти за обычных путников. Разбойники сблизились так, что смуглокожие главари остались в середине, почти незаметные за спинами – видно было, что выполнять такой маневр им не впервой. Исара надела шляпу и скромно опустила голову. Тагрия очутилась в хвосте отряда, рядом с ней Бетаран и двое разбойников за спиной.

Двум отрядам не разъехаться на узкой дороге; благодарные подданные Империи, разумеется, посторонятся и пропустят ее священных защитников. Все тем же плотным строем разбойники съехали в траву. Тагрия привстала на стременах, чтобы лучше видеть.

Жрецы приближались. Ярко алели в солнечных лучах сутаны предводителей, их спутники в легких кольчугах и шлемах, со значками храма на плечах, имели вид ну просто донельзя воинственный. А ведь как, наверное, жарко во всем этом железе!

«Я могу закричать. Позвать их на помощь, сказать, что это разбойники, а меня держат в плену и хотят убить. А еще здесь два колдуна… Которых положено казнить, да?»

Прозвучало негромкое приветствие, кто-то из жрецов ответил. Казалось, все обойдется. Две кавалькады медленно разъезжались. Тагрия уже чувствовала, как расслабились напряженные Исарины плечи, когда услышала возглас:

– Стой! Это же тот самый!

Мгновение потребовалась жрецам, чтобы развернуться, и через мгновение две дюжины арбалетов нацелились на замерший отряд Тинкала. Передний ряд жрецов так же быстро ощетинился мечами – этакая колючая гусеница, спешащая зажать добычу в кольцо. Разбойники хватались за мечи не так слаженно. Быстро подъехал один из предводителей-жрецов.

– Кто? – спросил он, не прикасаясь к оружию.

Поднявший тревогу воин вытянул руку.

– Этот, брат Андиар. Тот самый убийца из Керка, которого отбили под самой виселицей. И, видно, вся его шайка.

Убийца, на которого указал жрец, потянул поводья. Его конь попятился, толкнув лошадь Бетарана. Убийца оглянулся. Растрепанные кудри, полыхающие кончики ушей – Динарик. Тагрия на миг встретилась с ним глазами и тут же услышала новое:

– Эй, а те, что, колдуны?

Конь Динарика поднялся на дыбы, разворачиваясь, и устремился к лесу. Резко хлопнула спущенная тетива, в спину убегавшего разбойника, под левую лопатку, вонзилась короткая толстая стрела. В следующий миг все смешалось: Тагрия слышала крики и хлопки, звон мечей и ржание, но видела только серый пергамент оперения и ярко-красное пятно – оно расплывалось так быстро, что Динарик был уже весь залит кровью, когда уткнулся носом в конскую гриву и замер. Его испуганный конь мчался галопом, не разбирая дороги, а Тагрия почему-то все еще видела стрелу, видела, как безвольное тело свешивается в сторону и, наконец, падает, запутавшись правой ногой в стремени. Динарик ударился головой о землю, потом еще и еще – при каждом прыжке коня обезображенное лицо молодого разбойника подлетало и опускалось вниз, как будто исполняло какой-то отвратительный танец.

Тагрия обнаружила, что кричит, отчаянно, изо всех сил. Затем – что ее конь вскачь несется к лесу, что повод его сжимает в кулаке Исара, а рядом следует, чудом не вываливаясь из седла, Бетаран. Мимо просвистела стрела.

– Очнись же, дура проклятая! – долетело с ветром.

– Я очнулась, пусти! – крикнула Тагрия в ответ и схватила поводья.

– Не отставай!

Исара вонзила шпоры и пригнулась к шее коня. Тагрия со всхлипом глотнула воздух. Бетаран! Что, если его, как Динарика?! Выхватив хлыст, она обернулась и что было силы вытянула им кобылу брата, затем своего коня.

– Держись, Бет! Крепко держись!

По лицу текли слезы – от ветра, от страха, от горя. Вороной Динарика наконец-то замедлил шаг и свернул в сторону. Его страшная ноша в последний раз попалась Тагрии на глаза. Исара скакала впереди. Она потеряла шляпу, и черные волосы развевались, как живые. Бетаран неподвижно глядел вперед, но в седле держался крепко и даже ухитрялся привставать на стременах в такт бегу.

– Быстрей! – закричала, обернувшись, Исара.

Кто-то скакал вслед, крича и ругаясь. Жрецы? Разбойники? Тагрия не могла ни оглянуться, ни использовать магию. Все мелькало перед глазами – прижатые конские уши, серая грива, земля под копытами, темная стена деревьев впереди. До нее чуть больше полумили, но разве лес остановит погоню?

Опять замелькали стрелы. Тагрия каждый миг ждала удара, что отправит ее или брата на встречу с Динариком. Но подстрелили ту, за кого она забыла бояться. Исарин крик перебил все прочие звуки, потом захлебнулся и стих. Тагрия вскинула голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как в тело разбойницы входит вторая стрела. И тут закричал Бетаран.

Только одно могло вернуть ему голос – боль, такая сильная, что туман заклятия не смог ее заглушить. Тагрия почувствовала ее, как свою: резкий удар в предплечье, от которого левую руку как будто охватил огонь. «Держись, Бет, держись, пожалуйста!»

Остался в стороне взмыленный Исарин конь с опустевшим седлом. Тагрия и раненый, опять утонувший в колдовском тумане Бетаран ворвались под своды леса.

Здесь волей-неволей пришлось сбавить ход. Копыта вязли во влажной, покрытой прошлогодней листвой земле. С каждым шагом становилось темнее. Треск ломавшихся веток мешался с тяжелым дыханием и стуком сердца, забивал сознание – Тагрия не слышала погони, не знала, есть ли кто за спиной, не могла даже и думать об этом. Она будто поглупела от всего, что обрушилось так внезапно. Динарик, Исара, сумасшедшая эта скачка… Болели стертые о лошадиные бока ноги, болела левая рука, там, где у Бетарана сочилась из-под толстого древка кровь. Деревья перед глазами колебались, как в дыму. Нельзя останавливаться, нельзя падать в обморок, нельзя плакать. Тагрия не помнила только, почему нельзя.

Толстая ветвь промелькнула перед лицом, чуть не выбила из седла. Тагрия едва успела отклониться. Ветка скребнула по волосам. Под копытами что-то хрустнуло, и Тагрия вдруг пришла в себя. Выпрямив спину, огляделась.

Густые кроны деревьев совсем заслонили небо. Солнечный свет проникал сквозь них редкими полосами. Тропы не было и в помине. Лошади сами выбирали путь в зарослях, меж толстых, местами покрытых мхом стволов и частого подлеска. Погони не было. Если кто и последовал за беглецами в лес, то давно отстал.

Бетаран был жив. Он странно, перекосившись набок, держался в седле и все ниже опускал голову. Левый рукав пропитался кровью.

– Я и правда дура, – всхлипнула Тагрия, останавливая лошадей и прыгая на землю. – Бет! Прости меня, Бет! Иди сюда скорей!

Его пришлось буквально стаскивать с седла. Тагрия с трудом устояла на ногах, но все же сумела уложить, а не уронить брата животом на землю. Вытащила кинжал. Самый, по общему мнению, подходящий для дамы, с коротким, в полторы ладони, прямым лезвием и красивой золоченой рукояткой, он не годился для защиты, в этом Тагрия уже убедилась. Но разрезать одежду им можно. Камзол, нижняя туника – все промокшее, слипшееся, склизкое от крови. Тагрия тихонько охнула, когда обнажилась рана.

Короткая толстая стрела прошила предплечье насквозь, и вытащить ее оказалось не так-то просто. Хуже всего, что Бетаран даже не стонал, пока Тагрия возилась с его плечом, только дышал тяжело. Лишь когда стрела, наконец, поддалась – Тагрии пришлось упереться в спину брата ногой, – и вышла с отвратительным хлюпаньем, он негромко вскрикнул.

Кровь хлынула потоком. Тагрия отчаянно вспоминала все, что слышала про раны от стрел, благо тема была одной из любимых за столом в таком далеком сейчас замке Мория. Со слов мужчин все получалось просто: следовало небрежно бросить «Царапина!» и продолжить славный бой, и лишь потом, на отдыхе, позволить слуге промыть и перевязать рану.

Промыть и перевязать. Тагрия бросилась к лошадям. Обе фляги для воды оказались пустыми. Вспомнилось, что Тинкал приказал трогаться как раз, когда она шла с флягами к ручью. Его недовольный взгляд скользнул по Бетарану, и Тагрия поспешно спрятала фляги, чтобы усадить брата в седло. И теперь ей нечем промыть рану, совершенно нечем! Разве только вино? Из сумки появилась еще одна фляга, полная почти наполовину.

В конце концов Тагрия щедро полила рану вином и натуго перевязала полосками ткани, безжалостно оторванными от нижней юбки. Повязка получилась кривая, да и ткань могла бы быть почище, но пришлось обходиться тем, что есть. Остатки вина Тагрия заставила Бетарана выпить.

Закончив, так и осталась сидеть на земле. Шевелиться не хотелось совершенно. Тагрия вся перепачкалась кровью – руки, платье, даже лицо. На Бетарана страшно было смотреть: бледный, как молоко, в грязном разрезанном камзоле, и вдобавок все тот же неподвижный взгляд. Проклятие на этих жрецов! Зачем, спрашивается, им было гнаться и стрелять?! Подумаешь, какое зло для Империи – две женщины и заколдованный мальчишка!

Ответ пришел сам, хоть Тагрия и не просила его: они гнались, потому что мы убегали. Захотелось повторить, и погромче, все слышанные от разбойников ругательства. Тагрия так и сделала. Даже дважды. Потом припомнила любимые словечки отца – когда он приходил пьяный и шарил по дому в поисках еды. Напряглась и вспомнила, как ругались посетители трактира много-много лет назад, когда Тагрия была еще совсем девочкой. Торговцы, ремесленники, городская стража – о, у них было много веселых названий для всего на свете, а во дни праздников и ярмарок в трактир собирались сквернословы со всей Империи! Мама старалась уберечь нежные детские уши, но мамы не стало, отец повадился целыми вечерами сидеть за столом с вином и костями в компании таких же пьяниц, а Тагрия встала за стойку. Там уж никто не мешал ей слушать и запоминать.

Так она сидела и ругалась, а Бетаран смотрел пустыми глазами и слушал. Или не слушал, какая разница? Если бы она только остановилась! Сдалась бы жрецам, назвала свое имя! Стражам Империи предписано очищать дороги от разбойников, но к баронессе Дилосской они проявили бы все возможное почтение. Какая нелегкая понесла ее вслед за Исарой? Доигралась в колдунью!

Но, ругайся – не ругайся, сидя под деревом помощи не найдешь. Да что там помощи, даже завалящего ручья, чтобы смыть кровь и наполнить фляги! Нужно было двигаться дальше. Точнее, двигаться куда-нибудь, потому что Тагрия совершенно не помнила, в какой стороне дорога в Ферр. Сколько времени лошади шли, куда хотели, пока всадники не соображали ничего, что заколдованный, что считавшая себя почти что магом! Смешно сказать – брат лишен рассудка, ранен, а она даже не в силах ему помочь, и еще что-то о себе мнит. И вправду проклятая дура.

Тагрия чуть не пошла ругаться по второму разу, но вовремя остановилась. Рывком вскочила, поймала лошадей – те жевали траву и вовсе не мечтали опять нести куда-то своих бестолковых наездников. Осторожно подняла Бетарана. Усадила в седло. Уселась сама, поморщившись: стертые ноги тоже не обрадовались новой поездке. И снова – ведь ей же не привыкать! – отправилась куда глаза глядят.

Ручей нашелся скоро. Правда, бежал он по дну оврага, так что Тагрии пришлось несколько раз спускаться и карабкаться обратно с полными флягами. Рыхлая земля осыпалась из-под ног. Наконец Бетаран оказался кое-как вымыт, а усталые лошади напоены. Спустившись в последний раз, Тагрия тщательно смыла с рук и лица засохшую кровь. Вода обжигала холодом, но была удивительно вкусной.

От оврага уводила в чащу тропа, узкая и неровная – едва ли по ней случалось ходить людям. Тагрия решила довериться ей, протоптанной лесными зверями, до тех пор, пока не придумает чего-нибудь получше. Бетаран оставался так же бледен и слаб. Повязка пропиталась кровью, но больше не мокла. Хотелось надеяться, что это добрый знак.

Тропа вилась меж стволов, огибала корни, выступавшие из земли грубым подобием ног, словно деревья вознамерились сняться с места и отправиться в странствие. Ветки торчали, как узловатые руки, грозя выбросить всадников из седел. Ехать приходилось медленно. Солнечный свет, падавший сквозь ветви, поблек. Тагрия не сразу поняла, что это наступил вечер.

Только одно может быть хуже, чем блуждать в незнакомом лесу: блуждать в незнакомом лесу ночью. Тагрия выбрала место для ночлега, едва начало темнеть. Впрочем, выбрала – это слишком громко сказано, она просто увидела прогалину, неотличимую от множества других и свернула туда.

Бетаран тяжело повис у нее на руках. Чудо, что он не свалился с седла раньше. Усадив его, Тагрия осторожно размотала повязку.

Рана больше не кровоточила. Теперь ее закрывало что-то похожее на темную корочку. Кожа вокруг покраснела и была горячей на ощупь. Тагрия огляделась, но не нашла ни подорожника, ни тысячелистника, чтобы приложить их. Наверняка сгодилась бы какая-нибудь из растущих здесь трав, но если бы знать, какая! Тагрия промыла рану водой из фляги. Корочка намокла и отошла, из-под нее вытекла светлая жидкость. Остатки юбки пошли на новую повязку, старую же Тагрия прибрала – выстирать и использовать снова.

На дне сумки отыскались сухие остатки хлеба и надоевший уже сыр. Тагрия почти силой накормила Бетарана, сама с трудом проглотила пару кусков. Перед глазами снова и снова падал лицом вниз Динарик, кричала Исара, только что полная жизни, через пару мгновений – мертвая. «Не будет никакой школы колдунов. Надеюсь, ты встретила своего Аресия, надеюсь, он тебя не забыл. Надеюсь, Бетаран не умрет из-за тебя, и я тоже…» Исара без колебаний отдала бы за свою мечту чужие жизни и, в конце концов, отдала собственную. Правда, и мечта умерла вместе с ней. Но все же Тагрия не могла осуждать разбойницу, хоть ее нелепое бегство и наделало стольких бед. До чего же это страшная штука – мечта!

Укладываясь вместе с братом на ночь, Тагрия думала о тех, кто протоптал тропу и кто, возможно, придет полакомиться человечиной еще до утра. Лошади паслись рядом, то и дело вскидывая головы и вглядываясь тревожно в темноту. Где-то совсем близко ухала сова, и скрипели, терлись друг о друга ветви. Порой доносился треск, как будто кто-то большой продирался сквозь заросли; тогда лошади еще на пару шагов подходили ближе к людям.

Костер отогнал бы ночных зверей, и валежника вокруг было сколько угодно, но прихватить в путь кремень и кресало баронессе Дилосской почему-то не пришло в голову. Наверное, очень уж торопилась убежать из-под супружеского крова? А потом, разживаясь на разбойничий манер едой и питьем в чужих домах – о чем думала? Эх… Засыпая, Тагрия крепко сжимала в руках бесполезный свой кинжал.

Проснулась на рассвете, вся мокрая от росы. Бетаран тяжело дышал во сне. Лицо его раскраснелось. Коснувшись его руки, Тагрия охнула. Кожа обжигала огнем. Не нужно было много ума, чтобы понять: началось заражение.

Тагрия размотала повязку. Рана выглядела плохо. Она вздулась и посинела; выше к плечу и вдоль руки тянулись зловещие красные полоски.

– Не надо, пожалуйста, Бет, – прошептала Тагрия. – Ну, что же мне с тобой делать?

Снова, уже безнадежно, полила водой из фляги, забинтовала грязной тряпкой. Попыталась накормить брата, но он давился и выплевывал, не слушался даже «магического» голоса. Тагрия его понимала, у нее у самой в горле стояла тошнота. В конце концов оба позавтракали чистой и вкусной водой.

Бедняжки лошади нуждались в чистке и хорошей порции овса, но получили только мокрую траву и неласковое «Ну, вперед!» Трудно сказать, кто выглядел в это утро более несчастным.

Утро между тем разгулялось вовсю. Ему, как и лесу, не было никакого дела до печалей двух бродяг, без приглашения явившихся в чужой дом и теперь беспомощно бродящих в поисках выхода. Птицы гомонили над головой прямо-таки бессовестно громко – издевались. Из-под копыт выскакивало и кидалось наутек что-то мелкое, Тагрия не присматривалась, что. Тропа то уходила глубоко в переплетение ветвей, то выскакивала на открытое пространство, и тогда у путников слезились отвыкшие от яркого света глаза.

Бетаран быстро слабел и наконец обвис, чуть не свалившись на землю. Тагрия спешилась и подхватила его.

– Хорошо, Бет, мы поедем вместе, – она старалась говорить весело, только голос обидно дрожал. – Так даже лучше, вторая лошадь отдохнет, да?

Бетаран возражать не стал, его кобыла – тоже. Тагрия с трудом взгромоздилась на коня вместе с братом. Тяжелое безвольное тело навалилось на нее, обжигая даже через одежду. Смотреть вперед и править конем в таком положении очень трудно; попробовав так и эдак, Тагрия пристроила голову Бетарана у себя на плече и взяла поводья.

Казалось, зарослям не будет конца. Тагрия уже приготовилась ехать так, не зная, куда, пока они оба не умрут, когда тропке вдруг надоело извиваться червяком: она пошла прямее и вскоре слилась с другой, пошире и поутоптанней. Скосив глаза вниз, Тагрия увидела – о, чудо! – следы подков.

– Видишь, Бет, видишь, мы скоро приедем к людям. Нам помогут, обязательно помогут, ты только не умирай! Слышишь?!

Бетаран молчал и не открывал глаз. Губы его запеклись, но, по крайней мере, он дышал. Тагрия принялась изо всех сил подгонять коня.

Тропа рассекала лес, как нож режет мясо. Деревья по обе стороны теперь не казались замшелыми великанами, они стали моложе и стройней, между ними чаще появлялись просветы. Небо над головой было ясным, солнечные лучи – нестерпимо-жаркими. Тагрия вымокла от пота. Впрочем, виной тому было не солнце: грех пенять на жару, коли сидишь, обнимая раскаленную печку.

После полудня лес почти сошел на нет, потянулись заросшие редколесьем холмы. Тагрии они напомнили далекий Дилосс. Тропа уверенно бежала через них, уводя к юго-востоку. Все чаще попадались следы копыт и колес. Людей, правда, пока не было видно.

Сначала Тагрия услышала плеск бегущей воды, потом тропа резво обежала вокруг холма и вывела на пологий речной берег. Оборвалась. Видно было, как на дальнем берегу она вновь начинается от остатков разрушенного моста, взбегает на холм и теряется в опять густеющем лесу. Чуть левее по обоим берегам из воды торчали камни, обозначавшие брод. А здесь, рядом…

Тагрия поспешно спрыгнула на землю. Стащив с седла Бетарана – он не открывал глаз, – уложила его и помчалась к дому.

– Помогите, кто-нибудь! – закричала она, изо всех сил ударяя кулаками в дверь.

Та распахнулась от удара. Посередине избушки под круглым дымоходом был сооружен очаг, вдоль стен тянулись накрытые шкурами скамьи. На столе грубая глиняная посуда, кучка дров перед очагом, у стены покрытые засохшим илом сети. И – никого.

Тагрия молча прислонилась к стене. Сил не оставалось даже заплакать. Охотничья или рыбацкая избушка могла пустовать большую часть года, лишь изредка давая приют случайным проезжим. Никакой надежды найти здесь людей, конечно, не было. И… что теперь?

Бетаран лежал там же, где Тагрия его оставила, бледный и очень похожий на труп. Дыхание его было редким и хриплым, по телу то и дело пробегали судороги. Тагрия набрала воды в принесенную из дома чашку, уронила несколько капель в его приоткрытые губы. Больше ничем помочь она не могла. Она достаточно повидала умирающих, чтобы понять: надежды нет. Она села возле брата на землю, скрестив ноги, и стала ждать смерти.

Широкая тень появилась словно из ниоткуда, заслонила небо. Лошади с истошным ржанием бросились наутек. Тагрия безучастно подняла голову, и в тот же миг на землю перед избушкой обрушился грифон. Для страха уже не осталось причин, смерть придет чуть быстрее – ну и что? Но прежде, чем разглядела всадника – точнее, всадников, один из которых был, как ни странно, жрецом, – Тагрия узнала его, узнала стремительный размах огромных крыл, сияющее на солнце золото перьев. Грифон передернул плечами, так что всадники буквально скатились на землю, и одним прыжком очутился рядом. Тагрия кинулась навстречу.

– Ветер!

Золотая волна скрыла ее с головой. Грифон был везде, сверху, снизу, со всех сторон, его перья набились ей в рот, страшный изогнутый клюв ласково и так знакомо перебирал волосы, резкий запах опьянял крепче любого вина.

– Ветер, Ветер, милый, как же я скучала! Ты нашел меня, Ветер, родной!

Как и раньше, Тагрия не могла разобрать слов грифона, как и раньше, в том не было нужды. Мир подпрыгивал, вращался золотым колесом, пока Ветер, наконец, не поставил ее на ноги, бережно, словно котенка. Тагрия нехотя очнулась.

– Спасибо тебе, Ветер, – прошептала она и отступила назад.

Двое мужчин глядели на нее с одинаковым изумлением. Один, в жреческой сутане, озабоченно присел возле Бетарана, другой стоял рядом – онемевшая от неожиданности каменная статуя.

Его тело под плащом из тонкой шерсти обтягивала блестящая одежда, какие носят маги, но грудь перечеркивала перевязь, держащая меч с самоцветами в рукояти, и узор на ножнах в точности соответствовал рисунку на императорском гербе. Черные волосы падали на плечи, как принято в Империи; подбородок, прежде чуть затемненный щетиной, скрывала густая черная борода. И еще, Тагрия заметила это сразу, он не казался меньше ростом, как обычно бывает с людьми, которых не видишь с детства. Перед ним она снова почувствовала себя маленькой девочкой.

Все слова, заготовленные для такого случая, исчезли. Тагрия указала на Бетарана и попросила:

– Спаси его.

Его высочество брат-принц Империи, маг и потомок магов, казалось, с трудом вернул себе дар речи.

– Это ты! – сказал он ошеломленно. – Тагрия! В самом деле ты! Ветер, зверюга! Откуда…

– Мой брат! – перебила принца Тагрия. – Он умирает, понимаешь? Помоги ему!

Карий хотел что-то сказать, но передумал и опустился на колени подле Бетарана. Руки мага легли на лицо умирающего – темные на мертвенно-белом. Тагрия задержала дыхание. Сейчас… Сейчас…

– Слишком поздно, – тихо сказал Карий. – Прости, Тагрия. Сердце не бьется, он мертв.

– Так оживи его! – Тагрия даже не заметила, что кричит. – Чего ты ждешь?!

– Не могу.

– Что?!

– Прости.

Вокруг резко потемнело, и земля больно ударила в колени. Ветер заклекотал. Огромная грифонья голова склонилась над Тагрией за миг до того, как ее подхватили руки принца.

– Тагрия!

– Раньше, – прошептала она, – раньше ты все мог!

– Тагрия, раньше моя Сила питалась чужой кровью. Теперь – нет. Сегодня я потратил уже много, чтобы скрыть наше присутствие. Прости, малышка. Я не способен поднять мертвого.

Только и всего? Тагрия вскочила. Карий нерешительно опустил руки.

– Кровь, да? Тебе нужна кровь?

Забытая чашка валялась в двух шагах. Быстро, пока ее не успели остановить, Тагрия выхватила кинжал и что было сил ударила себя по внутренней стороне запястья. Дернула, разрезая жилы. Кровь полилась сразу, осталось лишь упасть на колени и подставить чашку под темную струю. Ветер громко зашипел, но Тагрия даже не оглянулась.

– Будет тебе… кровь…

– Прекрати! – никогда прежде она не слышала от Кария такого крика. – Тагрия, не смей!

В то же мгновение он оказался рядом. Сильная рука сжала ее запястье, и рана послушно затянулась. Тагрия вскрикнула, когда он больно сдавил ее плечи.

– Никогда, ты слышишь, никогда, не смей…

Его гнев мог бы испугать Тагрию. В другой раз. Она вырвалась и подняла чашку – зловещая темная жидкость заполнила ее почти на треть.

– Этого хватит?

– Никогда! Ты что, подумала, я способен взять твою кровь?!

Как там говорила Исара? Тагрия отозвалась почти весело:

– Если не спасешь Бетарана, я перережу себе горло. И не думай, что я побоюсь, ваше высочество!

– Ты ничего не боишься! – простонал он.

– Ничего. Спаси моего брата, Карий.

Стало тихо – как будто разом оглох целый свет. В этой тишине брат-принц протянул руку и принял убогую глиняную чашку. Медленно приблизил к ней ладонь.

Тагрия прикусила губы, чтобы не закричать, когда ее обожгло багровым светом Силы. Кровь закипела, и темно-алый пар потянулся в раскрытую ладонь Кария. Его лицо исказилось. Глаза вспыхнули недобрым огнем. Где-то за пределами тишины сдавлено закричал жрец – Тагрия напрочь о нем забыла. Ничего, подумалось ей, пускай терпит. Это его собратья убили Бетарана.

Все закончилось неожиданно. Карий пошатнулся, чашка выпала из его рук. И сразу вернулись звуки: шум реки, далекий птичий щебет, тяжелое дыхание принца, частые удары сердца Тагрии.

– Ну же, давай! Оживи его!

Карий вздрогнул, как будто вспомнил, наконец, где находится. В четыре быстрых шага подошел к телу Бетарана, упал на колени. Тагрия бросилась следом, краем глаза увидев, как шарахнулся в сторону жрец.

Сила горела ровным пламенем, когда Карий закрыл глаза и взял в ладони мертвое лицо. Тагрия ждала, считая мгновения. На счете «четыре» Бетаран вздрогнул, изогнулся всем телом; на счете «шесть» к нему вернулось дыхание, глаза распахнулись и тут же закрылись вновь. Лицо стало спокойным, а дыхание глубоким, как у спящего. Руки мага скользнули по его плечам, задержались на повязке. Потом бессильно упали.

– Спасибо тебе, – всхлипнула Тагрия. – Спасибо, спасибо, спасибо…

Слезы текли по ее лицу, падали на грязный камзол Бетарана. Карий попытался что-то сказать. Не смог, сжался на коленях, закрыв руками лицо. Тревожно заклекотал Ветер. Послышались шаги, и рядом возникла алая сутана. Голос жреца произнес:

– Принц…

Карий глухо сказал, не отнимая рук:

– Нет, Атуан, не подходи. Подожди немного. Я справлюсь.

– Я могу помочь?

– Нет.

«Отойди, – подумала Тагрия, – уйди прочь!» Но жрец опустился рядом, безжалостно смяв подол сутаны. Теперь все трое стояли на коленях над спящим Бетараном. Жрец молитвенно сложил руки. Губы его зашевелились.

– Это жестоко, – прошептал Карий.

Жрец не ответил. Тагрия испуганно молчала.

Наконец Карий отнял руки от лица и улыбнулся ей. Улыбка у него вышла жалкая, но Тагрию будто обдало теплом очага.

– Тебе плохо? – несмело спросила она.

Карий покачал головой.

– Это… потому что ты истратил слишком много Силы? Было мало крови, да?

Он усмехнулся как-то болезненно:

– Мало… Да мне сейчас и ведра будет мало, Тагрия. Ты не представляешь, малышка, что ты наделала.

– Заставила тебя спасти Бетарана.

– И вправду. Ох, Тагрия. Опять появилась ты, и опять все вверх ногами. Здравствуй, малышка. Я рад снова тебя видеть.

– Хм… ваше высочество, – заговорил жрец. – Я понимаю, случай особый. Но лучше, если он останется между нами.

– Да. Да, спасибо, Атуан. Прости, что тебе пришлось быть свидетелем моего… падения.

Жрец отмахнулся. В солнечном свете блеснули драгоценные перстни на его пальцах. Тагрия никогда раньше не встречала жреца, носящего столько украшений.

– Поскольку жизнь не погублена, а спасена, не будем считать это падением. Но, – добавил он с тревогой, – как ты сам это перенесешь?

– Справлюсь. Справился уже однажды, – Карий поднялся и протянул руку Тагрии. – Твой брат проспит несколько часов. Заклятие я снял. И все же, откуда ты здесь?

Не зная, что ответить, Тагрия посмотрела вокруг. Ветер лежал, свернувшись по-кошачьи, его черные глаза неотрывно следили за людьми. Лошадей, а с ними и всех вещей нигде не было.

– Наши лошади, – сказала Тагрия. – Они убежали. Испугались Ветра.

– Далеко не уйдут, поймаем. Ты не ответила мне, Тагрия. Откуда ты здесь и кто ранил твоего брата?

Да, от него так просто не отделаешься. Тагрия вздохнула:

– Ну, вообще-то, я искала тебя. А стреляли в нас жрецы.

– Что?! – дружно переспросили мужчины. – Почему?

– Ну, кажется, они приняли нас за разбойников. Мы с ними ехали, а потом побежали…

– Ехали, потом побежали, – повторил Карий. – А вообще-то, ты искала меня. Иди сюда, Тагрия.

Его руки – теперь, когда Бетаран был спасен, Тагрия вся замирала от их спокойной силы – легли на ее плечи. Черные, все еще с кровавым отсветом глаза встретились с ее взглядом, прошли глубже, насквозь, не встретив препятствий. Куда там Исаре! Перед настоящим магом Тагрия оказалась прозрачна, как вода.

Но все же она попыталась, выставила свою стену. Нельзя, ох, нельзя ему видеть то, что там внутри! За мгновение борьбы она устала, отчаянно, смертельно, как никогда, и уже сдалась, когда Карий отступил.

– Как? – только и спросил он.

– Не надо, пожалуйста! Не делай этого, мне с тобой не справиться, пожалуйста, не надо…

– Тише, тише, Тагрия. Успокойся. Обещаю, я не стану этого делать против твоей воли. Но скажи мне, Тагрия, как?

Тагрия выдохнула. Ее трясло, то ли от усталости, то ли от испуга. Карий нахмурился, и она поспешила сказать:

– Ты сам меня научил. Объяснил. Я очень хотела научиться, и вот… Это совсем не трудно!

– Не трудно? Тагрия!

– Ну что? Это же только Познание!

Он все еще хмурился, но в глазах его Тагрия увидела отблеск смеха – того самого смеха. И расцвела, потянулась навстречу. Пропади все пропадом, это он, это в самом деле он!

– Познание, говоришь. Это и вправду ты, малышка. Спасаешь заблудших магов, рушишь вековые устои…

– А я так делаю?

– Да.

Карий вновь ее оглядел, не проникая в разум, но все же слишком пристально. Тагрия сразу поняла, какая она – грязная, растрепанная, перепачканная кровью. Карий нахмурился еще сильнее. И спросил неожиданно:

– Ты знаешь, что беременна?

– Что?! – теперь уже Тагрия возмущенно отступила, замотала головой. – Нет!

– Но это так.

Нет! Будь ты проклят, Морий! Тагрия отчаянно попыталась считать, сбилась, начала снова и поняла. Все верно. Еще через неделю она догадалась бы и сама. А еще хвалилась – Познание!

Жрец Атуан, до сих пор сидевший, скрестив ноги, возле Бетарана, поднялся и ушел в избушку. Наконец-то додумался! Ветер опустил голову, глаза его закрылись. Карий уселся на землю и жестом велел Тагрии сесть рядом.

– Тагрия. Ты бродишь по дорогам с мальчишкой под заклятием, в тебя стреляют жрецы, ты беременна и больше суток ничего не ела. Что происходит? Если не даешь мне посмотреть – расскажи. Кто отец ребенка?

«А может, это не твое дело, может, я не твоя собственность, может, я взрослая?» Тагрия повесила голову.

– Морий, барон Дилосский, – сказала она тихо.

И вздрогнула от закипевшего в нем гнева.

– Нет, нет! Он… мой муж.

«И что, что же мне теперь делать?!»

– Тагрия, – позвал принц. Она сглотнула слезы и подняла голову. Карий смотрел с тревогой, но не сердито: – Если барон Дилосский твой муж, почему ты здесь одна и в таком виде?

– Там заклятие. Они все попались, кроме меня. Я хотела увезти Бетарана, сначала не думала, просто увезти, потом поняла, что только ты можешь помочь, и еще Исара сказала… Понимаешь, она тоже…

– Тише, остановись. Тагрия, – Карий бережно взял ее за руку. – Я тороплюсь, но не настолько, чтобы не выслушать. Спокойно, по порядку. Итак?

Он и вправду выслушал, не перебивая, только брови нет-нет да сходились в одну черную линию. Под его взглядом Тагрия почти успокоилась. Когда речь зашла о полукровках, об их самодельной магии, Карий нахмурился; услышав об Исариных планах, глубоко втянул воздух, но смолчал. Тагрия быстро закончила рассказ.

– И очутилась здесь в то же самое время, что и мы, – с непонятной улыбкой сказал брат-принц. – Кажется, ты всегда добиваешься своего, Тагрия?

Она в удовольствием кивнула.

– А ты, значит, меня не узнал?

– Тебя узнал Ветер. И молча кинулся вниз. Чуть нас не сбросил, зверюга!

Грифон ничем не показал, что слышит. Он словно бы спал, но с очень уж довольным видом – Тагрия даже хихикнула. Карий тепло улыбнулся, а потом спросил:

– Они все у тебя отняли?

Ой… Кто «они» и что «все», она поняла сразу. Потупилась виновато.

– Тагрия?

– Я… его выбросила. Там, в замке, когда появился туман.

И замерла, не смея поднять глаз. Карий помолчал и спросил негромко:

– Ты сердилась, потому что попала в беду, а меня не было? Или потому что меня не было все эти годы?

– Да. И да.

Она ждала гнева, резких слов. Но услышала:

– Ты права. Мне нечего сказать в свое оправдание, Тагрия. Прости.

– Разве ты должен? – прошептала она.

– Да, малышка. Должен. Я всем тебе обязан. Все эти годы я спасал Империю от Нашествия и думал, что тем забочусь о тебе. Мерзкий самоуверенный принц. А ты, настоящая ты, нуждалась в помощи. Чуть не погибла… опять чуть не погибла. Прости меня, Тагрия.

От его слов Тагрия плавилась, словно кусок масла на солнце. Глаза опять намокли. Она стряхнула слезы и прошептала:

– А теперь что будет?

Карий нахмурился:

– Я не могу вернуть тебя домой, если там заклятие. И в любом случае я не повторю своей ошибки. Пока все не закончится, ты будешь в столице, под охраной императорских войск. С твоей способностью вечно попадать в беду это самое лучшее. И, разумеется, я постараюсь найти время вызволить твоего супруга…

– Нет!

– Тагрия?

Не так, опять все не так! Она проговорила с отчаянием:

– Я не вернусь к Морию!

– Что? Он дурно обращался с тобой?

Гнев мага похож на черную тень, на клубы дыма. Горе, если ему попадешься! Но Тагрию он не тронет, никогда.

– А если да, ты его убьешь?

– Разумеется.

– Нет, не надо, – почти с сожалением сказала Тагрия. – Дело не в нем. Дело во мне. Я ушла и не вернусь, а если меня попробуют заставить, я…

– Тише. Пока я жив, никто не посмеет тебя заставлять. Все это слишком сложно, Тагрия, чтобы решать на ходу, а меня ждут. Атуан уже готов лопнуть. Он не привык, знаешь ли, чтобы я тратил время на дам.

Это шутка, – поняла Тагрия, встретив его взгляд с отголоском смеха. И с облегчением улыбнулась в ответ.

– А ты теперь дама, – задумчиво добавил принц. – Позже обязательно расскажешь, как это у тебя получилось. Подумать только, госпожа Тагрия, баронесса Дилосская!

– Говорю же – нет! Я не хочу!

– В столице, малышка, тебе потребуется статус. Пока не найдем иного решения, останешься баронессой Дилосской. Поверь мне, так лучше. Идем.

Жрец Атуан деликатно ждал за стенами рыбацкой избушки, но был и вправду готов лопнуть. Увидев Кария об руку с Тагрией, вскочил, как подброшенный.

– Нас ждут, принц.

– Знаю, Атуан. Беда в том, что нас четверо, а грифон один. Боюсь, для Ветра это чересчур, в особенности, если встретим магов. Я прошу тебя остаться пока и присмотреть за братом баронессы. Я доставлю ее милость в столицу и сразу…

– Нет! – дружно перебили его Тагрия и жрец.

Переглянулись. Жрец поклонился, уступая ей слово.

– Я не оставлю Бетарана, – сказала она. – Он проснется неизвестно где, а рядом будет жрец? Нет уж!

– Совершенно верно, – подтвердил жрец. – К тому же его величество и его святость ждут моего отчета, принц, так же как и вашего. Вы знаете, что кое-кому лучше услышать все от меня. И обстоятельства…

– Я помню о них, – тихо сказал Карий. – И ты пойми, я не вправе снова ее бросить. В особенности из-за обстоятельств.

– У нас есть лошади, и Бетаран снова здоров, ведь правда? За нас можешь не бояться. Мы поедем потихоньку.

Карий, за ним жрец покачали головами.

– Ни в коем случае, – сказал принц. – Тагрия, маги всего в каких-нибудь тридцати милях отсюда, в лесу. Их очень много. Если попадетесь им на глаза… Ты понимаешь, что тогда будет.

Тагрия кивнула. Слишком часто в последнее время она вспоминала, чтобы не понять.

– Здесь, близко?

– Да, – сказал Карий. – Они что-то готовят, очень серьезное. Вся местность от Ферра до Салианы накрыта заклятием. Нашествие готово перерасти в открытую войну, чего не случалось ни разу с тех пор, как мы захватили Долину.

– Но… все говорят, что Нашествию конец, что их почти всех истребили!

– Кто так говорит, Тагрия?

– Ох, – она махнула рукой, – да. Все эти болтуны в замке. Теперь они разучились говорить, зато отлично умеют пускать слюни.

Карий понимающе кивнул:

– Верно. Магов не истребили, хотя их потери велики. Правда, не так велики, как наши, но и нас намного больше. Все эти годы мы балансируем, ни одна сторона не может одержать окончательной победы. Теперь они, видимо, нашли способ изменить положение дел в свою пользу. Об этом мы должны сообщить императору, и как можно скорей.

Он говорил с нею, как с равной, делился тревогой, и Тагрия таяла от радости пополам со страхом – ибо знала уже, что ответит принцу.

– И сообщишь. Обо мне не тревожься, правда. Все будет хорошо.

– С тобой не бывает все хорошо, – вздохнул Карий. – Ладно, ждите меня здесь. Я вернусь, как только смогу. Скоро. Лошадей мы поймаем, но, Тагрия, не вздумай пускаться в путь – разве что не останется иного выхода. Дождись меня, хорошо?

– Да.

– Обещай.

– Да обещаю, обещаю! Только поймай моих лошадей!

Ее прервало фырканье. Тагрия вздрогнула: она снова успела забыть про жреца. Обернулась. Жрец Атуан покраснел, надулся, пытаясь удержаться, не смог и брызнул сдавленным смехом. С быстрым «Простите меня, принц, госпожа», он выскочил за дверь.

– Лопнул, – сказала Тагрия. – С чего это он?

Карий весело улыбался.

– Не выдержал. Очень уж уверенно ты отдаешь приказы, малышка. Со мной так не говорит даже император.

– Ой… Прости!

– Не за что. Атуан просто не знает, что у тебя есть на это право.

И пока Тагрия соображала, когда это она обзавелась правом приказывать его высочеству и как бы ей получше этим воспользоваться, Карий вышел вслед за жрецом.

Мужчины вдвоем перенесли Бетарана – он не проснулся и даже начал храпеть, – уложили на скамью. С помощью грифона отловили лошадей, Тагрия надежно привязала их поодаль. Потом Карий сказал «Подождите», и, ничего не объясняя, отправился куда-то вдоль берега. Атуан беспокойно поглядел вслед. Конечно же, он считал, что принц недостаточно спешит возвратиться к своим важным делам. Тагрия отвернулась от жреца и устроилась ждать в самом удобном месте на свете: между широких, вооруженных страшными когтями грифоньих лап. От Ветра исходило теплое спокойствие, как от затопленной в морозный день печи. Проснуться от кошмарного сна и обнаружить, что за окном сияет солнце, вернуться из долгих безнадежных странствий и вновь увидеть родное лицо – вот на что похожа грифонья дружба.

– Вы отчаянно смелы, госпожа.

Это жрец подошел и остановился на почтительном расстоянии. Тагрии вовсе не хотелось открывать глаза и говорить с ним. Так уютно было сидеть, прижавшись к золотой шерсти на груди зверя, чувствовать его дыхание! Все страхи отступили, словно их и не было. Чего бояться, если рядом Ветер и Карий? С ними весь мир как будто создан для Тагрии. Правда, только пока они рядом, но к чему беспокоится о том, что еще не наступило?

– Смела? Почему? – нехотя спросила она.

– Даже я побаиваюсь приближаться к грифону в отсутствие хозяина, госпожа. И позвольте вас уверить, другие дамы падают в обморок от одного его вида.

– Не хозяина, а друга. Ветер вам не лошадь! А в обморок я падаю от вида жрецов.

Грифон засмеялся. Он не издал ни звука, не взглянул на жреца, просто смеялся – молча, и его смех звенел в Тагрии счастливой музыкой.

Жрец не обиделся.

– Неудивительно, после такого недоразумения. Позвольте мне, госпожа, принести извинения вам и вашему брату, от лица храма и от меня лично.

Теперь уж Тагрии пришлось внимательно на него посмотреть. Что говорят в таких случаях дамы? Но жрец, казалось, и не ждал ответа. Он поклонился:

– Его высочество позабыл нас представить. Атуан, жрец четвертой ступени.

– Четвертой – это высоко?

– Смотря с чем сравнивать, госпожа. Высшая ступень – шестая. На седьмой только Верховный жрец.

– Понятно. Я Тагрия, – жрец ждал, приподняв брови, и ей пришлось закончить: – Баронесса Дилосская. Точнее, была ею. Сейчас я просто Тагрия.

– Мне случалось некогда встречать Мория Дилосского…

– Это мой муж.

– О… примите мое почтение, баронесса. Ваш муж погиб?

– Нет. В Дилоссе тоже заклятие.

– Верно. Но в таком случае, госпожа, вы по-прежнему баронесса Дилосская. И останетесь ею даже в случае его смерти, пока не вступите в новый брак.

«Чтоб ты провалился! Тебе-то какое дело?»

К счастью, жрецы не умеют слышать мысли, а отвечать Тагрии не пришлось – ушедший ниже по реке Карий применил Силу. Совсем немного, но Тагрия почувствовала, почувствовал жрец и, конечно же, грифон. Все трое посмотрели в ту сторону. Жрец осуждающе поджал губы.

– Не любите магию? – поддела его Тагрия.

– Не люблю оставлять следов, когда поблизости враг.

– Ох, и правда! Но тогда мы здесь уже наследили, хуже некуда!

– Это и беспокоит меня, баронесса.

Карий вернулся от реки с парой упитанных серых уток. Обезглавленные тельца болтались в его руках, будто какие-нибудь казненные преступники, оставляя на траве две кровавые дорожки. Сам принц выглядел так, словно только что решил задачу государственной важности, но тут же оказался перед новой.

– На песке следы когтей, – сказал он. – Здесь были грифоны.

– Давно? – спросил жрец.

Карий с сожалением покачал головой.

– Если бы я огляделся прежде, чем пользоваться магией, знал бы. Теперь все перекрыл след моей Силы. Думаю, Тагрия, ты можешь их зажарить, только старайся поменьше дымить. Вам с братом необходимо поесть.

Тагрия без особой радости приняла добычу.

– Нам пора, – сказал Карий. – Тагрия… Мы с Ветром скоро вернемся. Только, прошу тебя, будь осторожна!

– Буду.

Она смотрела в небо, пока грифон не стал чуть заметной черточкой в тонких перистых облаках. Потом в глазах все расплылось, задрожало: «Он опять меня бросил!» Тяжелые утки, которых, между прочим, еще придется ощипывать, оттягивали руки. Где-то поблизости строили свои жуткие планы маги, а рядом в избушке спал здоровым сном спасенный Бетаран. Тагрия бросила на землю уток, вытерла слезы грязным рукавом и отправилась к брату. Спать.

– И долго ты собираешься здесь торчать?

Тагрия ответила спокойно и даже не взглянула в сторону двери:

– Пока не вернется Карий.

– А если он не вернется?

– Вернется.

Бетаран уселся на скамью и принялся чистить ногти. В полумраке заниматься этим было неудобно, он то и дело досадливо фыркал. Его одежда, кое-как выстиранная в реке, выглядела теперь лучше, хоть и оставалась дырявой – тут уж Тагрия ничем помочь не могла. Алый камзол, похожий на отделанную истрепанным кружевом насмешку, досыхал у непогасшего еще очага; штаны и тунику Бетаран натянул мокрыми. Бурому от засохшей крови платью Тагрии стирка почти вернула прежний темно-зеленый цвет, зато вышитые рукава нижней рубашки не отстирались вовсе.

Весь вечер и добрую часть ночи отняли разговоры; утро Тагрия посвятила стирке, Бетаран же занялся лошадьми. Их плачевный вид привел его в такое отчаяние, как будто у Тагрии всю дорогу только и было дел, что заботиться о несчастных животных. Когда одежда была в меру сил выстирана, а лошади – вычищены и обихожены, дружно расправились со второй уткой. Первую Тагрия приготовила еще вечером. Трут и кремень отыскались возле очага, там же где и стопка дров, вполне достаточная для приготовления пищи.

После обеда больше не осталось дел, что занимали бы время. Тогда-то оно и потянулось медленней ползущей по бревну улитки. Бетаран то бродил по берегу реки, разглядывая отпечатанные в песке следы огромных когтей, то возвращался донимать сестру вопросами, то вдруг спешил проведать ненаглядных лошадей. Тагрия изо всех сил старалась не смотреть в небо, не искать в ясной голубизне далекую черточку грифоньих крыльев. Казнилась, что не спросила Кария, сколько времени займет путь и когда его ждать обратно. Мечтала о будущей жизни в столице, но мечты эти, раз от разу все менее пристойные, назойливо, как мухи, вились вокруг одного-единственного человека, и тогда Тагрия запрещала себе мечтать.

К вечеру поднялся ветер. Он принес густые серые тучи, а с ними грозу и дождь. Пришлось укрыться под крышей, и у Тагрии появилась новая забота: не смотреть на дверь и не ждать, что скоро, вот прямо сейчас в нее шагнет, стряхивая капли дождя, высокий и сильный человек с тревогой в черных глазах. Тревогой за нее, за Тагрию, которую – да! – оказывается, и не думал забывать.

Но дверь оставалась закрытой, а лицо Бетарана делалось все кислее.

– Мне надоело.

– Потерпишь.

– Зачем? Как два дурака здесь сидим. Может, он вовсе и не придет, твой колдун?

– Не колдун, а маг. И вовсе не мой, а… Имперский.

– Одно и то же, – Бетаран вычистил последний ноготь, хотел вернуть Тагрии кинжал, но передумал и прицепил его себе на пояс. – Не могла захватить мои клинки? Если он забудет или помрет, будешь сидеть здесь, пока не сдохнешь?

– Буду.

– Дался он тебе!

– Он тебя спас, если ты забыл.

– Да помню я, помню! И благодарен – тебе, Таг. Скажешь, он стал бы меня спасать, если б не ты?

– Нет, наверно, – пришлось признаться ей.

– Вот видишь. Сколько таких, как я, он же их не спасает. И Мория…

Бетаран замолчал и нахмурился. Тагрия замотала головой:

– Он не может, Бет, я же объясняла! Для этого никакой Силы не хватит! А он…

– Надо ехать домой.

Тагрия замолчала. Опять он за свое!

– Я не поеду туда. Я уже сказала.

– А Морий? И остальные все? Тагрия! Они же могут умереть, Таг, ты же знаешь, как много от колдовства умирают! Кто их разберет, этих жрецов, чем они там заняты! А мы с тобой…

– Я не вернусь к Морию, Бет. Никогда.

Прямо над дымоходом сверкнула молния, и Тагрия увидела лицо брата – ошеломленное, как будто он лишь сейчас заметил, что у нее выросли рога.

– Ты врешь, – сказал он.

– Не вру.

– Тагрия, он твой муж! Ты не можешь просто так взять и уйти от мужа! Ну, не упрямься, Таг, поедем домой. Я думал, ты ждешь этого колдуна, чтобы уговорить его помочь Морию!

Тагрия втянула ноги на скамью, села, обхватив колени. Дождь все не кончался. Небо над дымовым отверстием совсем потемнело, только яркие вспышки молний то и дело озаряли полумрак избушки. Бетаран не дождался ответа и позвал:

– Таг! Ты же это не по правде, да? Ну что ты молчишь?

– А что говорить? Я не вернусь, и все.

– Это из-за него, да? Из-за этого колдуна?!

– Нет!

– Врешь! С чего бы ты еще стала… – быстро, так что Тагрия не успела и моргнуть, брат оказался рядом, навис над ней, сжимая кулаки: – Говори! Из-за него?

– Нет же, Бетаран, нет! Ну пойми же меня! Пожалуйста!

Молния сверкнула над крышей, и в тот же миг оглушительно ударил гром. Испуганно заржали лошади. Ни Тагрия, ни Бетаран не обратили внимания. Бетаран постоял еще, тяжело дыша, потом сник и уселся рядом.

– Ты всегда была дикая, – сказал он. – Ладно, хватит дурить. Дождь кончится, и поедем.

– Попробуй, утащи меня силой.

И тогда Бетаран разозлился по-настоящему.

– Дура! – закричал он, взвиваясь, как взбесившийся жеребец. – Ты, неблагодарная… Ты, грязная крестьянка! Да как он еще терпел тебя столько лет! Баронесса Тагрия! Ваша милость! Такая заносчивая, не подступись! Лежит бревно-бревном и смотрит, будто ее пытают!

– Это Морий тебе сказал?

Собственный голос показался ей странным, словно звучал откуда-то издалека. Бетаран перевел дыхание.

– Думаешь, почему он всех этих девок… Он, если хочешь знать, первой жене ни разу не изменял!

– Вот уж не думала, что Морий так с тобой откровенничает. Ты мог бы помочь в его бедах, Бетаран. Многим аристократам нравятся мальчики, я уверена, Морий бы оценил твою заботу. Ты юный, красивый, и так его любишь, ты не стал бы лежать, как бревно…

Она могла бы говорить еще долго. Как будто сорвалась с обрыва и падала, падала, и не было дна пропасти, не было конца падению и свисту ветра в ушах, мельканию теней перед глазами… но хлопнула дверь, и последние слова Тагрия договорила в одиночестве.

Быть может, она все-таки последовала бы за братом. Или, загородившись обидой, отпустила бы одного рисковать жизнью ради возвращения домой. Трудный выбор, так и оставшийся несделанным: Бетаран вернулся очень скоро.

Он проскользнул внутрь осторожно, как нашкодивший кот. Придержал дверь, чтобы не хлопнула и прошептал:

– Грифоны!

В один короткий миг Тагрия почти рванулась к двери. Но тут же поняла, что именно сказал Бетаран.

– Много?!

– Не знаю, я двух видел, – при вспышке молнии его лицо оказалась совершенно белым. – Лошадей… Толстяк убежал, а Ягодку они…

– Ну, от них все рано на лошадях не уйдешь. Ты магов видел?

Бетаран кивнул:

– Спорят о чем-то по-своему. Они меня не заметили, Таг, давай за мной, тихо!

«Вот видишь? Я им все-таки досталась. А тебя нет».

Тагрия опустилась на скамью – ждать. Ни убежать, ни спрятаться надежды не было вовсе. Но Бетаран этого еще не понял.

– Ты что?!

– Не глупи, Бет. Ты от меня-то никогда не мог спрятаться. Они знают, что мы здесь. Они даже знают, о чем ты думаешь. И слышат все.

– Почему тогда…

– У них просто есть дела поважней, вот и все. Решат их и займутся нами.

Пальцы растерянно зашарили по груди, ища перстень. А ведь казалось – избавилась от этой привычки давным-давно. Бетаран громко дышал у двери.

– Ты точно это знаешь?

– Точно, Бет. Ты не верил в мое колдовство, но я тебя всегда находила, помнишь? А я ведь… совсем ничего не умею. Ничего!

– Таг! – брат сел рядом, нерешительно обнял ее за плечи. Тагрия уткнулась ему в грудь. – Ну, не плачь, а? Тагрия! Помнишь, ну, в историях, они убивали друг друга, чтобы не достаться колдунам. Помнишь?

– Ты сможешь меня убить? – улыбнулась она сквозь слезы.

– Нет. А ты меня?

– Ни за что на свете.

– Ну, тогда… они еще просили прощения за все. Перед смертью.

– Точно.

– Прости меня, Таг. За то, что наговорил и за все, что раньше было, ладно?

– Ладно. И ты меня прости. Если бы я не тебя не потащила…

– Нет-нет, ты же меня спасала! Никто бы столько не сделал, как ты!

– И что вышло?

– Ну… ты же не виновата.

Помолчали. Никто не шел выпускать из них кровь, и наконец Бетаран прошептал:

– Может, помолимся, Таг?

Молитва жреца причинила боль Карию – подействует ли на других магов? Говорят, у колдунов нет души. Тагрия никогда этому не верила, но что в их душах нет места Богу, это ясно. И все же Тагрия сказала:

– Давай.

Закрыла глаза, чтобы вспомнить нужные слова – нечасто ей случалось их произносить.

– Истинный Бог света и правды…

Зов пришел сразу, и ни о какой молитве Тагрия больше не думала. Вцепилась в скамью.

– Бет, не слушай!

Он и не слышал – так, как слышала Тагрия. Он просто выпустил ее плечи и пошел к выходу.

– Стой, дурак!

Она догнала брата уже у двери. Остановить его было не проще, чем задержать почуявшего охоту матерого быка. Тагрию протащило в раскрывшуюся дверь и выбросило навстречу магам.

Их было двое – две черные фигуры на фоне реки. Их Сила светилась для Тагрии багровым цветом человеческой крови. Вспышка молнии зловеще выхватила из темноты их лица каменных статуй, отразилась от одежды – не мокрой, а словно обтекаемой дождем. У Тагрии заледенели кончики пальцев, потом холод поднялся выше, замер на уровне груди. Сердце вязло в нем и билось все медленнее. Вдохнуть не получалось. Бетаран неподвижно стоял рядом.

Маг сказал что-то, задал какой-то вопрос. В голосе его слышались удивление и гнев. Черный взгляд проник в Тагрию, отшвырнув ее слабый протест, как отшвыривают ногой щенка. Овладел ею. Познал ее.

Это было хуже, чем жадные трепыхания Мория на ее теле, хуже его ищущих рук и мокрых губ. Морий брал только тело; маг взял разум и душу. Увидел все, вплоть до самых тайных мыслей и желаний, брезгливо просеял сквозь пальцы воспоминания и вышел так же грубо, как вошел.

Теперь маги заговорили оба, возбужденно и даже радостно. Из множества незнакомых слов Тагрия узнала одно: Карий. Холод из ее груди впитался в сердце, и оно перестало мерзнуть – совсем.

Тагрии доверили шить палатки. Мужчины с топорами превращали тонкие деревца в шесты, а девушки тем временем раскладывали на земле ткань, разрезали ее по образцу и подшивали края, чтобы не осыпались. Потом эту ткань растянут на вбитых в землю шестах и закрепят колышками, пол выстелют мягкими коврами, и получится жилище, хотя бы отчасти достойное хозяев. Наставница говорила, что хозяева называют его «временным жильем» и «дикарским жильем». Тогда всем, кто уже мог стыдиться, делалось стыдно, и они принимались за работу с новым старанием.

Тагрия привыкла быстро. Другие, кого привезли раньше, только-только вспомнили, как их зовут, а Тагрия уже понимала все слова наставницы и трудилась не хуже давних рабов. Это было хорошо: хозяевам приятно видеть расторопных слуг, а слуги счастливы, когда радуются хозяева. Хорошо было дружно работать, слушать наставницу, видеть прекрасные и печальные лица хозяев, когда те приходили справиться, как идет работа или выбрать рабыню для другой, почетной службы. Но лучше всего было наблюдать за грифонами. Если бы Тагрия не любила хозяев так сильно, не желала всей душой им угодить, она бы забросила работу и без конца любовалась бы на этих удивительных зверей.

Они прилетали и улетали один за другим: огромные, намного больше самой крупной лошади, но изящные, как кошки. Широкие крылья закрывали полнеба, то золотые, то гагатовые, поднимали ветер, от которого сбивались полотнища и путались волосы Тагрии. За шатрами была расчищена специальная площадка. Туда грифоны спускались – изогнутые когти взрывали землю, там оставляли привезенный груз: свернутую в рулоны ткань, инструменты, овец, которые вскорости становились обедом и хозяевам, и рабам.

Время от времени грифоны привозили новых рабов, часто – детей, которых сразу же уводили куда-то за большие шатры. Для почетной службы, сказала наставница. Все рабыни мечтали быть выбранными для почетной службы. Но хозяева были строги: выбирали только очень молодых или очень красивых. А Тагрия некрасивая, ее не выберут, разве только удастся отличиться. Так сказала наставница.

Ей, мудрой и справедливой, Тагрия верила, но всякий раз, когда юные девушки уходили с хозяевами, где-то внутри просыпалось непонятное волнение. Хотелось догнать их, остановить… Зачем? Тагрия не знала.

Ловкая игла танцевала в пальцах, выделывала пируэты: стежок, еще стежок… Толстым некрашеным льном можно было любоваться бесконечно – так он был красив. Рядом весело переговаривались другие рабыни. Наставница подходила то к одной, то к другой, ее негромкий голос легко заглушал прочие звуки. Кого-то мягко пожурит, кого-то похвалит, кому-то ласково подскажет выпрямить спину и не глядеть так жалостливо хозяевам вслед: придет время, и тебя выберут, а пока – разве не счастливы мы здесь, разве не прекрасна порученная нам служба?

Конечно же, счастливы! Тагрия вдыхала сладкий воздух, ловила ресницами капли дождя. Порою счастье переполняло ее и выплескивалось тихим смехом. Подруги понимающе улыбались – им тоже было весело. Мимо проходили мужчины-рабы с топорами и лопатами, спешили занятые другим делом рабыни. Тагрия поднимала голову от шитья и улыбалась им, а руки тем временем продолжали ловко орудовать иголкой. Потом она склонялась обратно и любовалась аккуратными стежками. До чего же ладно у нее получается! Ее выберут, точно выберут!

Лишь однажды, случайно, большое счастье Тагрии дало трещину. В очередной раз закончилась нитка, и Тагрия, откусив ее, потянулась за следующей. Тогда-то ей и попался на глаза тот странный раб.

Он вышел с тремя другими из леса, что плотной зеленой стеной окружал палаточное селение. На плечах рабы несли большие вязанки дров. Перебрались по бревенчатым мосткам через ров, прошли мимо, направляясь к кострам, откуда тянуло ароматным дымом и запахом мясного супа. Там готовилась пища для всех, ибо щедрые хозяева не жалели для своих слуг ни еды, ни прекрасных теплых одеял, чтобы укрыться от ночной прохлады.

Тот, кого заметила Тагрия, шел последним. Был он невысок ростом, узок в плечах и, наверное, слаб телом: под тяжестью дров этот раб сгибался и еле переставлял ноги. Яркий свет в голове у Тагрии померк – чуть-чуть, как будто мимолетное облачко нашло на солнце. Ему было тяжело, и это было плохо. Неправильно. «Я помогу», – подумала Тагрия, вскакивая.

– Куда ты? – прозвучал негромкий голос наставницы.

– А… – и правда, куда? – Не знаю.

И Тагрия села обратно. Облачко улетело, счастье опять засияло ярким светом. Над головами пролетел грифон, прекрасный, как солнце и такой же золотой. Тагрия засмеялась. Наставница ласково улыбнулась ей.

Миновал еще не один счастливый день, прежде чем она снова увидела того раба. Он выглядел совсем плохо – бледный, осунувшийся, под глазами широкие круги синее самих глаз. Теперь не облачко, а самая настоящая туча повисла в голове у Тагрии.

В тот день она мыла в речной воде большие серебряные сосуды с толстыми стенками, насухо протирала мягкой тканью и относила наверх, где их следовало аккуратно составить на широкое белоснежное полотно, что специально расстелили на земле возле самого большого шатра. Вычищенное серебро должно было сверкать; если оставалось хоть одно темное пятнышко, приходилось возвращаться и начинать работу снова. Чуть дальше, за последней линией шатров, мужчины-рабы копали глубокие ямы.

Каждый раз, взбираясь по крутому склону от реки к палаткам, Тагрия прижимала к груди сосуд и думала об одном: как бы не упасть и не уронить драгоценную ношу. И каждый раз, проходя мимо, поворачивала голову и искала глазами того раба.

Девушки, работавшие вместе с ней, весело щебетали. Их смешки так и звали присоединиться, но туча была еще здесь, теперь уже Тагрия сама не давала ей уйти. Манящий радостный свет казался ей глупым. Тот раб – он был важен, очень важен, Тагрия пока еще не могла вспомнить, почему, но старалась изо всех сил. Его вид… откуда-то изнутри появилось слово: слабость. Он всегда был слабым.

Кто это – он? И когда было это «всегда»? Тагрия растерялась и чуть было не сморгнула тучу. Изо всех сил ухватилась за нее, вернула, заслонилась ею от света. Зачерпнув пальцами немного песка, потерла им темное пятнышко на внутренней поверхности сосуда. Кем бы он ни был, этот странный раб, о нем надо заботиться. Не кто-нибудь – Тагрия должна заботиться о нем! Обязательно должна, потому что, потому что…

Над головой раздался голос наставницы – одна из рабынь плохо очистила сосуд и теперь должна переделать работу заново. Тагрия отпустила тучу.

Вернулся свет, но теперь он был немного другим: не бесконечное сияние, от которого все в голове становилось одинаково белым, а тяжелый светлый занавес, прячущий неизвестность. Тагрия знала, что может отдернуть его и отдернет – вот только отвернется все замечающая наставница. Смеяться больше не хотелось.

Рабы ужинали, когда подошла хозяйка. К ней, прекрасной, тут же полетели восхищенные взгляды мужчин и женщин. У Тагрии от волнения задрожали руки. Тарелка выпала из них и опрокинулась, горячее варево разлилось по земле.

Хозяйка словно и не заметила устремленных на нее глаз. Негромко сказала что-то наставнице, та кивнула. Хозяйка оглядела рабынь, как будто выбирая – все, и Тагрия тоже, задохнулись от надежды и ожидания. Блестящие глаза, похожие на черные звезды, остановились на ней.

– Пойдем со мной, – сказала хозяйка, – поможешь унести мешок.

Это – ей?! Хозяйка выбрала ее! Тагрия забыла дышать от радости. Вскочив, она со всех ног поспешила за хозяйкой. Та шла быстро, не оглядываясь. Уже стемнело, и Тагрии пришлось почти бежать, чтобы не потерять из виду свою чудесную провожатую. Длинные тени метались, путались под ногами. Темные холмики шатров и палаток вырастали на пути, то здесь, то там звучали густые голоса хозяев, а порой и тонкие, как щенячий писк – рабынь.

Но вот ближе стал клекот, и нос Тагрии учуял приятный и удивительно знакомый запах. Перед ней были грифоны. Огромные звери встряхивали крыльями, чистили перья, изогнув длинные красивые шеи. Другие спали, растянувшись на земле. У самого обрыва пара золотых грифонов сидела, прижавшись головой к голове – ни дать ни взять влюбленные. Тагрия зачарованно уставилась на них.

– Тебе нравятся грифоны?

– Я люблю грифонов, – выпалила Тагрия и только тогда поняла, что говорит с хозяйкой. Но та не рассердилась.

– Возьми это и неси за мной, – сказала она.

Тагрия подняла большой мешок. Он был наполнен чем-то, по форме похожим на небольшие поленья, но гораздо мягче. Взвалив его на плечо, Тагрия последовала за хозяйкой обратно мимо шатров и наконец остановилась у входа в маленькую палатку.

– Вноси, – сказала хозяйка, открывая вход.

Внутри было темно и приятно пахло. Хозяйка вошла следом, и сразу же под потолком загорелся яркий светящийся шарик – как маленькое белое солнышко. Отлетел в сторону, повис над узким ложем из одеял, застеленных темными простынями.

– Оставь мешок и подойди.

Тагрия послушалась. Она снова дрожала, но на этот раз не от радости. Страх – еще недавно она и не помнила, что это такое – совершенно разогнал свет в голове. Прекрасные черные глаза хозяйки казались ножами, готовыми пронзить сердце.

– А ведь ты борешься, девочка! Невероятно!

Тагрия обхватила себя за плечи и молчала.

– Послушай меня, – сказала хозяйка. – Я тебя пугаю, но придется потерпеть. Не вздумай кричать, а не то обновлю заклятие, и опять станет светло, поняла?

Тагрия поняла. Она сжала зубы и молчала, когда черные глаза проникли сквозь кожу и кости куда-то вглубь, куда не было ходу даже самой Тагрии. Было не больно, даже приятно, только приятность эта хуже любых мучений, настоящая пытка.

Хозяйка закончила смотреть и отпустила ее. Ноги подкосились, и Тагрия упала на колени.

– Ты не должна была меня почувствовать, но почувствовала, даже сейчас. Ты настоящий маг, девочка, неумелый, необученный маг. Я могла бы тебе помочь… Но нет. На этот раз Карий не дождется от меня подачек.

Карий! Это имя обожгло золотом и кровью. Тагрия содрогнулась всем телом. Кто это – Карий? Почему от его имени так давит в груди?

– Помнишь? – спросила хозяйка.

Она отошла и уселась, скрестив ноги, на постели. Тагрия осталась на коленях. Медленно-медленно в ее памяти проступило лицо. Лицо хозяина, хоть это и казалось почему-то неправильным. Было что-то еще – там, за оградой света, но разглядеть не получалось никак.

Хозяйка внимательно следила за ней. Ее короткие черные волосы искрились в белом свете шарика. Блестящий черный костюм облегал ее тело так, что оно казалось почти голым, но не беззащитным, а напротив – угрожающим. Так может напугать обнаженный клинок. Она была очень молода, наверно, моложе Тагрии, и очень красива: тонкая талия, высокая грудь, большие яркие губы. Блестящие жестокие глаза.

– Еще немного, и вспомнишь, если не умрешь раньше. Я не стану тебя убивать, хотя стоило бы. И мешать не стану – кое-кому полезно ожечься на собственном самомнении. Ты здесь знаменита, девочка. Тебя зовут дикаркой Амона-младшего и радуются так, будто ухватили его между ног, а ты ведь даже не его любовница, и ребенок твой от другого. Но ты и вправду та самая девчонка, и, зная Кария… Вот что я хотела бы понять, – дорожит ли он тобой настолько, чтобы наделать глупостей?

Тагрия молчала. Что говорить, если она даже не знает, кто такой Карий? Разве хозяева делают глупости, да еще ради рабов?

– Делают, девочка моя. Во всяком случае, в последнее время. Но я не отношусь к их числу, поэтому на меня не рассчитывай.

– Почему…

Так много было всяких «почему», что Тагрия сама не знала, о чем спрашивает. Но хозяйка ответила:

– Мне небезразличен твой покровитель, это не новость. И это ничего не меняет, мы остаемся врагами. Но есть еще одно: я не люблю, когда что-то делается за моей спиной. Тот, кто следующим заглянет в твою память, получит предупреждение. Сильную Кати опасно не принимать в расчет. А теперь возвращайся к остальным рабам.

Разговор этот не забылся, как все другие разговоры последних дней. Напротив, он звучал в ушах, пока Тагрия возвращалась и устраивалась на ночь между засыпающих в большом шатре рабынь. Непонятные слова хозяйки тревожили и пугали, но Тагрия уцепилась за них изо всех сил. Тревога и страх – ее помощники против света в голове. Хозяйка сказала: ты вспомнишь, если не умрешь. Хозяйка думала ее убить, но почему-то не убила. Тагрия очень хотела понять, вспомнить, и совсем не хотела умирать. Голова болела от мыслей. Темнота перед глазами рассыпалась бледными пятнами. Тагрия знала: стоит пустить белый свет обратно, и боль пройдет. А значит, это хорошая боль. Со всех сторон дышали рабыни, кто-то смеялся во сне, кто-то негромко бормотал. Наставница храпела. Боль медленно превращалась в сон. И вдруг Тагрию словно ударило.

Она села, изо всех сил глотая воздух. Зажала обеими руками рот, но все-таки не смогла удержать возгласа:

– Бетаран! Это же Бетаран!

– А? Что? – рабыня, спавшая рядом, приподнялась на локте.

Наставница перестала храпеть.

Тагрия быстро легла. Задышала тихо, будто спящая. Свет исчез без следа, мысли прояснились. Перед закрытыми глазами сменялись, наплывали друг на друга лица. Тот усталый раб – Бетаран. Мама. Отец. Дедушка. Морий. Карий. Карий! Вот о ком говорила хо… колдунья, чтоб ей провалиться. Хотя нет, она ведь помогла Тагрии – напугала до полусмерти, вот и пришлось все вспомнить. А еще… еще она сказала, что Карий может наделать глупостей, из-за нее, из-за Тагрии! Значит – может прилететь и снова ее спасти. Да, но ведь он один, а их много. Они убьют и Кария, и Ветра! Вот зачем нужна им Тагрия, вот почему они радуются, как будто ухватили его за… Жар со щек растекся по всему телу. Тагрия воровато улыбнулась. Но вокруг сопели заколдованные рабыни – здесь, посреди спрятанного в чаще леса лагеря магов, и бесстыдные мысли пришлось отогнать.

Она полежала еще, прислушиваясь. Никто не шевелился. Наставница снова храпела, громко и раскатисто. Тагрия вылезла из-под одеяла и змейкой скользнула к выходу.

Костры еще дымили серовато-белыми рваными полосками. Нужный шатер был по другую от них сторону. Теперь, вспомнив, Тагрия изо всех сил прятала мысли, возводила свою хрупкую стену вокруг сознания. «Меня нет. Нет. Здесь никого, пусто…» Голова болела нещадно. Все звуки – треск сломанной веточки под ногой, пощелкивание углей в костре, долетевший издалека грифоний клекот – казались слишком, просто невыносимо громкими. Маги были рядом, вокруг, они не думали спать. Их могущество нависало, давило на плечи. Грозило смертью. От нее, а еще больше – от алого огня Силы, хотелось бежать без оглядки. Спасительный лес был совсем близко, нужно только перебраться через ров и бежать, бежать, куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Сгинуть в чаще, попасть на обед волкам – все лучше, чем стать кровью, Силой, заклятием, смертью для кого-то!

Только бы вытащить Бетарана! Опять он заколдован, опять ничего не помнит, и опять ей, Тагрии, надо его спасать. В первый раз получилось плохо. Второй, наверное, будет не лучше.

Вот и шатер – один из трех, где спали мужчины-рабы. Тагрия чувствовала сонное сознание брата, казалось, она ощутила бы его и без магии, как если бы он был частью ее самой. Сердце испуганно колотилось, рука дрожала, когда Тагрия подняла ее и откинула полог шатра. Прошмыгнула внутрь. В душной темноте сопели, храпели, ворочались мужские тела. Запах стоял хуже, чем в людской Дилосского замка.

В сплошной тьме, когда отказывают глаза, вся надежда на магию. К счастью, Бетаран оказался недалеко от входа – пробраться вглубь можно было бы, только наступая на спящих. Тагрия перегнулась через чье-то тело, взяла брата за плечо. Потянула. Ровное дыхание его сбилось, затихло. Бетаран приподнял голову. С привычной уже повелительностью Тагрия прошептала:

– Поднимайся тихо и выходи за мной. Осторожно.

Он послушался сразу, как хорошо выдрессированный пес. Тагрия дрожала от страха, но никто не проснулся, когда они с братом тихонько покинули шатер и направились к ближайшему мостику через ров. Путь был недолог – пленников держали на самом краю, наверно, считали заклятия нерушимыми. Темнота сомкнулась зловещей пастью, черные провалы теней казались чудовищами. Но еще страшней были близкие пятнышки света – приоткрытые входы палаток, и тихие, неразборчивые голоса, долетавшие оттуда.

Бетаран не смотрел по сторонам и ни о чем не спрашивал. Тагрия держала его за руку – на всякий случай и чтобы поменьше бояться. Его пальцы были теплыми, послушными, совсем как в детстве. Однажды, Тагрия тогда еще не побывала у магов, ей вздумалось попробовать яблок из сада деревенского старосты. Староста был злой старик, крепкий и сухой, как хворостина, которой он с удовольствием охаживал и своих внуков, и сыновей, даже старшего, хоть тот сам уже был дедом и, по-хорошему, давно должен был принять в наследство отцовскую должность. Деревенская ребятня боялась старика пуще огня. Боялась и Тагрия, но ей, приехавшей из столицы, не к лицу было показывать свой страх. А яблоки алели за щелястым забором из горбыля, крупные, сочные – ни у кого больше таких не росло. Вот и решилась Тагрия на ночную вылазку, а где Тагрия, там и неотвязный Бетаран: «Не возьмешь – расскажу деду!» В тот раз они так же пробирались, держась за руки, обратно к забору, а кругом шевелилась темнота, и сквозь ставни проглядывали полоски света, и била по голой ноге тяжелая, полная яблок корзинка. И ясно было: если поймают, будет очень-очень больно и страшно, так что лучше бы сразу умереть.

Тагрии на миг даже почудилась в руке тяжесть корзинки. Но сегодняшний страх и в сравнение не шел с тем, давним, а давно умерший староста – он так и не поймал воришек, ни в тот раз, ни в следующий, – был, по правде, не опасней ягненка.

Мостик оказался убран. Тагрия растерялась, но тут же увидела его – сколоченные между собой длинные бревна, не слишком толстые, так чтобы можно было двигать вчетвером. Если поднатужиться, они справятся и вдвоем.

– Берись с этой стороны, Бет, и толкай, а я возьму с той. Нам надо его положить на место. Или придется прыгать в ров.

Медленно-медленно тяжелые бревна поползли вперед. Тагрия обливалась потом, и все ждала звука шагов, но было тихо. Вот дальний конец мостка лег на землю по другую сторону рва, прополз еще чуть-чуть, и Тагрия распрямила спину.

– Все, Бет, идем.

Взяла его руку, теплую и послушную, потянула за собой. Воздух перед лицом стал тверже каменной стены. Смех зазвучал со всех сторон. Холодный, издевательский, он рассекал душу и мысли, как удары бича рассекают плоть. Но звучала в нем и странная, почти детская обида – и Тагрия поняла, словно прозрела, о каком самомнении говорила колдунья. Рабыня научилась магии. Даже Карий не верил, что она сможет, остальным же это и вовсе как плевок в лицо.

Поворачиваясь навстречу смеху и смерти, Тагрия нашла в себе силы улыбнуться и так, улыбаясь, упала к ногам своих врагов, когда невидимый хлыст обрушился на ее плечи. Еще раз, еще, по спине, по ногам, по лицу, где сразу вспухли кровавые полоски. Бетаран закричал, его тоже били, а ведь он не виноват, не виноват!

– Он не виноват! – закричала Тагрия. – Это я, только я! Оставьте его!

Ее ударили снова, потом еще раз. Потом хлыст остановился, и холодный голос приказал:

– Вставай.

Встать? Она еле-еле смогла подняться на колени. По лицу, по плечам ползли тонкие теплые струйки крови. Правый глаз ничего не видел, левым Тагрия с трудом различала темные фигуры перед собой.

– Вставай.

И Тагрия встала, сама не зная, как – ноги просто понесли ее вслед за магами. Бетаран шагал рядом, вздрагивал и стонал. Ни коснуться его, ни даже повернуть головы Тагрия не могла.

Мимо темных рабских шатров, мимо двух навесов, под которыми хранились вещи, мимо ровных рядов палаток ее привели и поставили у входа в одну, ярко освещенную. Полог над входом был откинут, и можно было видеть узкую постель, столик, над которым сияли, освещая исписанные листы, сразу три белых шарика. Рядом стоял сосуд из серебра, как те, что Тагрия чистила на берегу.

Маг, сидевший за столиком, не спеша поднялся. Следом сразу вскочил второй – он стоял на коленях у стены и рассматривал, держа его в руках, один из листов. Первый, от чьего лица Тагрия не могла отвести глаз, вышел навстречу, и шарики света летели за ним, чтобы взмыть повыше и остановиться, разгораясь все ярче и ярче. Перед палаткой сделалось светло, как днем.

Второй маг держался позади, как слуга или почтительный ученик. Тагрия краем глаза увидела его лицо – и вздрогнула бы, если бы могла. Он был молод, совсем еще мальчик, и он был полукровкой. Никаких сомнений: белая кожа, нежное лицо, мягкий рот. И черные глаза мага, странно знакомые глаза…

Правда, рассмотреть его по-настоящему Тагрия не сумела. Ее взгляд словно приклеился к первому, кто вышел навстречу. Провожатые говорили что-то на чужом языке. Тагрия не слышала. Она забыла обо всем, о Бетаране, о боли, о невидящем правом глазе. Даже на крошечный миг не усомнилась, кто перед ней.

Старый, старше самой Империи. Могучий настолько, что трудно устоять на ногах, видя его лицо, молодое, сильное, как отражение в зеркале похожее на другое, на самое любимое в мире лицо его сына.

Маги все говорили, возмущались чему-то. Сильнейший – так его звали, Сильнейший, Тагрия помнила это всегда – дважды задавал вопрос и дважды выслушивал ответ. Если ее побег и взволновал других, Сильнейший показывал беспокойства не больше, чем каменное изваяние, на которое был похож. Потом его черный взгляд пронзил Тагрию, небрежно и быстро, словно пырнул ножом, лицо мимолетно тронула брезгливость, и опять вернулась каменная маска. Быстрее, чем ударило сердце, все тайны сделались известны этому магу. Тагрия была лишь вещью, как легкий деревянный столик и постель в его палатке, и, как вещь, не стоила второго взгляда. Голос, похожий и непохожий на голос Кария, повелительно бросил несколько слов, и Сильнейший с мальчиком вернулись к своим делам. Чья-то рука властно развернула Тагрию, в лицо, в сознание ударил холодный белый свет. «Опять», – только и успела она подумать, проваливаясь в его ослепительную глубину.

Когда чувства вернулись, было утро – или вечер. Тагрия не могла сказать, с запада или с востока пробиваются сквозь светло-серый брезент багряные лучи. Кроме нее, в палатке никого не было. Голова знакомо болела, все тело занемело от неподвижности. Правый глаз опух, ресницы склеились, так что нельзя было понять, есть ли он вообще. Шевельнуться не удавалось. Тагрия напрягалась изо всех сил, но ее связали крепко, на совесть. Тогда, кривясь от боли, она призвала на помощь свою истерзанную, почти угасшую магию. Горло сразу сдавило – не то веревка, не то заклятие, не разобрать. Ее душило сильнее и сильнее, пока Тагрия, захрипев, снова не потеряла сознание.

Очнулась в темноте. Тела не чувствовала совсем, как будто оно уже умерло, даже голова не болела. Рядом по-прежнему никого не было. Только тьма, непроглядная, как отчаяние в сердце, как страх в душе, негромкие голоса в отдалении, редкие шаги да настырные, зовущие крики ночных птиц.

Пробовать магию Тагрия не посмела – хватило одного раза. Наверняка это новое заклятие мешает ей и, чего доброго, задушит до смерти, вздумай Тагрия бороться.

На помощь звать было некого. Оставалось только плакать, и бояться, и мечтать, чтобы закончился глупый страшный сон, и солнце поднялось над замком барона Дилосского, а лучше – над дедушкиным домом. Чтобы лезли в щели между ставен звонкие лучи, сердито щурился сонный Бетаран, и пора было доить старушку Дуреху и гнать ее в стадо, а потом завтракать хлебом с теплым молоком. А память о тьме и ужасе хранило бы только спрятанное под одеждой кольцо с полупрозрачным зеленым камнем.

Намечтавшись и наплакавшись, Тагрия заметила, что мокрые ресницы разлепились. Правый глаз открылся. Правда, видел он лишь темноту, но ведь и левому пока что везло не больше. Осторожно, потихоньку она принялась напрягать мышцы – руки, ноги, снова руки. Нет, ее тело не умерло, оно просто смертельно затекло. Теперь онемение проходило, вместо него наступала боль. Тагрия тяжело дышала сквозь зубы. Руки, ноги, плечи. Время катилось темными волнами. То ли ночь стала бесконечной, то ли утро вообще больше не наступит? Руки, ноги, пальцы. Где Бетаран, жив ли он еще? Тагрия упрямо верила: жив. Смерть брата она ощутила бы даже в обмороке, даже под заклятием.

Руки, ноги. Как больно! Но пальцы уже шевелятся – чуть-чуть, мешают веревки. Смешно сказать: опутали с ног до головы, но не убили! Непонятно, чего они ждут? Реши Карий ее спасти, давно был бы здесь. И погиб бы, наверное. Хорошо, что он не пришел. Только бы узнать, что с Бетараном! И что будет дальше – что угодно, лишь бы не эта бесконечная темнота.

Когда сквозь серую ткань забрезжил серый утренний свет, к Тагрии наконец-то пришли. Две женщины из истинных людей, по виду крестьянки, с глупо-счастливыми лицами рабынь, принесли воды в глиняном кувшине, ломтики вяленого мяса и хлеб. Сопровождавший их маг ослабил веревки, так что Тагрия смогла поесть. Напрасная забота – от одного вида пищи ее скрутила жестокая тошнота. Отодвинув мясо, она с жадностью напилась холодной воды.

Потом ее сводили туда, где поодаль от хозяйских палаток находилось отхожее место для рабов. И все время маг был рядом, и его надутое отвращение казалось еще обидней оттого, что кожа его была не намного темней, чем у самой Тагрии. Тинкал, незадачливый разбойник, оказался прав. Настоящие колдуны больше не убивали полукровок – их принимали и учили магии.

Немолодой уже полумаг хлебнул, наверное, доброты истинных людей. Что удивительного, если теперь он рад отплатить тем же? Тагрия притворилась, что не слышит его брезгливого ворчания. Молча дала отвести себя обратно в палатку, села на пол. Маг-полукровка старательно затянул путы. И ушел вслед за рабынями.

До вечера ее не беспокоили. Шевелиться Тагрия не могла, использовать магию – тоже. Попробовав, она тут же лишилась сознания. Очнулась разбитой, как после долгой болезни, с безобразным предчувствием смерти, готовой вот-вот обрушиться и положить конец мучениям. В голове тут же нарисовались картины, одна другой краше: острые ножи, большие сосуды с кровью – не их ли намедни отмывала на реке? Вспомнилась и болтовня о грифонах, поедающих людей. Что ж, если бы могла выбирать, Тагрия предпочла бы грифонов.

Вечером ее опять накормили – на этот раз Тагрия без возражений сгрызла жесткое мясо – и сводили к яме. Женщин-рабынь сопровождал другой полукровка. Он остался, когда ушли рабыни и, усевшись на корточки, с любопытством заглянул Тагрии в лицо. Смертельные предчувствия закипели, выплескиваясь через край. Лежа на полу без движения, Тагрия могла только смотреть на него снизу вверх – на мальчика, что был той ночью в палатке с Сильнейшим.

– Значит, это ты потаскуха моего отца?

От удивления Тагрия даже не обиделась на «потаскуху».

– Твоего отца? – голос ее сипел, как будто разучился звучать.

– Я думал, ты красавица. А ты… ты похожа на крысу. Ему такие нравятся, да?

– Не знаю. О ком ты говоришь?

– О моем отце, разумеется. А ты и не знала, что у него есть сын?

Трудно шутить, когда внутри все ноет от страха. Но все же Тагрия попыталась:

– У твоего отца есть сын? Ни за что бы не подумала! Он маг?

Мальчик презрительно сморщился:

– Он предатель! Он выбрал дикарей, ну, а я выбрал магов. Он еще пожалеет, что не захотел меня признавать! И он, и добренький император! А ты – знаешь, что будет с тобой?

Он уселся поудобнее, явно желая рассказать Тагрии обо всем, что ее с нею будет. Шутить больше не хотелось. Нисколько. Спрашивая, она уже знала ответ.

– Как зовут твоего отца?

Мальчик ответил – видно, ему нравилось это повторять:

– Мой отец – Карий, брат-принц, а мать – Лаита, герцогиня Тосская, которую он изнасиловал. Я должен быть наследником, раз у императора нет своих детей! Но они не захотели меня признавать, они заточили мою мать в темницу, и поэтому я…

– Ты, наверно, ошибаешься. Кто тебе такое сказал? Маги? Это неправда. Я знаю Кария…

– Нет, не знаешь! – перебил мальчик. – И не тебе судить об этом, хоть он и научил тебя магии! Знаешь, зачем я пришел? Я пришел взять тебя, как он взял мою мать. Сильнейший, мой дед, разрешил, но ты похожа на крысу. Я тебя не хочу. Я отомщу иначе. Я тебя убью, уже скоро, и возьму Силу твоей крови. Мой отец не умрет, пока я ему не расскажу, что отомстил за маму. Он узнает, как это больно, а потом я убью его. Сильнейший обещал, что я сделаю это сам. Это мой долг – отомстить за нее. И еще за то, что он предал деда и свой народ. Ты понимаешь? Будет справедливо, если я убью и тебя, и его.

Отец и сын. Тагрию замутило. «Вранье» – хотелось ей сказать, но в глазах мальчика она узнавала Кария так же, как недавно узнала его в Сильнейшем.

– Если это правда… Если так, он твой отец, родная кровь. Разве можно так ненавидеть отца?

Он возмущенно ахнул, рука его потянулась к поясу, как будто за мечом. Но меча не было. Тогда мальчик замахнулся – Тагрия зажмурилась, но удара так и не дождалась. На словах сын Кария был грознее, чем на деле.

– Если бы ты его узнал, – сказала Тагрия. – Ты бы понял, что он не такой. Ты просто его не знаешь…

– Ты знаешь, да, потаскуха?! – мальчик вскочил и теперь смотрел сверху вниз, сжимая кулаки. – Почему он выбрал тебя, а не мою мать? Она прекраснейшая из женщин, а ты…

Он был все-таки похож. Наверно, поэтому его злость не могла обмануть Тагрию. Она ответила – не врагу и убийце, а плачущему мальчишке:

– Он меня не выбирал, он просто… мой друг, больше ничего. Если ты маг, ты можешь и сам это увидеть у меня внутри. Можешь меня убить, но… Правда, он тоже когда-то хотел меня убить, видишь, вы похожи. Но когда ты узнаешь его получше, ты поймешь. Он очень хороший. И ты тоже, если ты его сын.

– Я тебя убью, – сказал мальчик.

– Да, ты уже говорил.

– Ты меня не боишься?

– Нет.

Он снова замахнулся, на этот раз ногой. И снова не ударил. Развернулся и выбежал вон.

Тагрия попробовала шевельнуться, но веревки держали крепко. Тогда она перекатилась на бок – хоть какое-то разнообразие! – и растерянно уставилась на упавший за мальчиком полог. Сын Кария. Конечно, Тагрия знала, как знали все в Империи, что брат-принц не женат. Ни он, ни император. Каких только слухов о них двоих не доходило из столицы в далекий Дилосс! Тагрия привыкла выслушивать любые сплетни, не краснея. Вот если бы его высочество женился, баронесса Дилосская точно умерла бы на месте. Но разве все это мешает ему иметь детей? Мальчик уже взрослый. И его глаза. Глаза Кария, не того, что сейчас – молодого и очень злого. Того, что угрожал убить Тагрию, а потом подарил ей перстень с изумрудом и кошель золота, которое отец благополучно пропил. А перстень остался. Перстень и глаза. На всю жизнь. Разве можно их не узнать? В груди заболело – не от побоев, не от колдовства. Слезы ползли по щекам, большая капля скопилась на носу и упала вниз. Тагрия всхлипнула и мысленно отвесила себе пощечину: не о принце, которого никогда не увидит, надо думать. О брате. Кроме Тагрии, ему никто не поможет. А она вместо этого лежит здесь и ревет, и даже самой себе помочь не пытается!

В ту ночь она дважды обращалась к магии и дважды теряла сознание. Но все-таки… Ей показалось, или второй раз она продержалась чуточку дольше? Тагрия продолжила попытки днем и, очнувшись в пятый раз подряд, уже точно знала: с каждым разом ее магический взгляд держится дольше, невидимая удавка на горле сжимается медленней, а обморок проходит быстрее. Правда, это ничем не могло ей помочь, разве что коротало время, которое тянулось с прямо-таки тошнотворным однообразием. День проходил за днем, а ничего не менялось. Ее так же кормили утром и вечером, водили к яме, а потом оставляли одну, не забыв хорошенько связать. Мальчика Тагрия больше не видела. И Бетарана – не видела, только верила, изо всех сил верила, что он жив. И старалась, старалась, старалась победить заклятие.

Ей почти удалось наутро перед тем, как все изменилось. Магический взгляд проник далеко за стены палатки. Бетарана, правда, не нашел. Только грифонов, нескольких незнакомых магов, а затем – ту самую, что помогла Тагрии вспомнить. Она шла медленно, как будто размышляя о чем-то, и смотрела на палатку… Нет, на Тагрию. Видела ее! Тагрия испуганно отдернула взгляд и тут же опять лишилась сознания.

Очнулась быстро – не обморок, скорее вспышка темноты. Задышала осторожно. Что теперь сделает эта… Кати. Сильная Кати, так она назвалась. Имя было знакомо, откуда-то из детства, из рассказов Кария во время путешествия. Сильная – значит, одна из самых страшных врагов, ведь здесь нет друзей, одни только враги. Она так и сказала – теперь Тагрия вспомнила. Враг Карию, хоть он ей и небезразличен. А голос ласковый, змеиный, такому голосу хочется поверить без оглядки и сделать все, что он тебе нашепчет. И теперь эта змея знает, что Тагрия почти справилась с заклятием.

Додумать она не успела. Вокруг зашумели, заговорили сразу десятки голосов. Захлопали грифоньи крылья. Казалось, весь лагерь разом пришел в движение. Со всех сторон слышались топот и глухие удары, как будто что-то тяжелое скидывали на землю. Мимо палатки все время кто-то ходил. Среди протяжных, напевных слов чужого языка нет-нет да проскакивали знакомые: «Иди сюда», «Неси», «Сворачивай», «Становись там» – маги отдавали приказы рабам. Где-то среди них мог быть и Бетаран, но подглядывать Тагрия больше не смела. Ждала, затаив дыхание, что будет дальше.

Когда за ней пришли, лагерь был уже почти свернут. Место палаток теперь заняли грифоны. Они держались с таким гордым спокойствием, как будто это не их нагружали тюками и свертками, словно обыкновенных вьючных лошадей. Между грифоньими спинами, сложенными в кучи вещами и озабоченными магами мелькали светлые лица рабов. Тагрию вывели и оставили в самом центре суеты, под присмотром двух мужчин-полукровок, похожих, как родные братья. Ее развязали, оставив только руки стянутыми за спиной, но шевельнуться Тагрия не могла – ее охранники убедительно вертели в руках длинные ножи. До сих пор она не видела магов с оружием. Правда эти не такие уж и маги… и смотреть они ей не запретят. Тагрия жадно шарила взглядом по лицам проходящих рабов, до рези в глазах всматривалась в далекие фигуры, но Бетарана нигде не было видно.

А потом ее обожгло знакомой болью, от которой все чувства как будто оголились. Повернув голову, Тагрия увидела, как с северной стороны лагеря, за большими, еще не убранными шатрами, разгорается багровое сияние – свет крови и Силы. Полукровки как по команде уставились туда же.

– Бетаран… – прошептала Тагрия. Не смогла удержаться. Охранники, правда, не обратили внимания.

Она видела, как маги проходят мимо, как останавливают то одного, то другого раба, указывают в сторону шатров, и несчастные послушно отправляются туда. На смерть. Видела, как туда же уходят маги, как возвращаются, сверкая так, что смотреть на них – все равно что разглядывать солнце. Оставшиеся рабы, кому не велели идти к шатрам, ничего не замечали. Сборы продолжались. Один за другим взлетали грифоны, их место занимали новые. Багровый свет расползался все шире. Тагрия смотрела на него, не отрываясь. Каждая новая вспышка могла быть Бетараном, его кровью, его жизнью. Не плакала – поздно было плакать. И не спрашивала, не думала даже, что будет с ней самой, почему ее все еще не ведут убивать, до тех пор, пока юная красавица-колдунья не вышла из-за шатров и не направилась прямо к Тагрии.

– Ваша очередь, – сказала она охранникам. – Эту я забираю.

– Да, Сильная, – дружно ответили они и почти побежали к шатрам: видно, не терпелось заполучить свою долю крови.

Багровый огонь в глазах Сильной Кати обжигал сильней настоящего пламени. Тагрия сжалась под ее взглядом.

– Ты полетишь со мной.

– А… мой брат?

Женщина-маг указала на шатры с таким равнодушием, что Тагрия задохнулась от ненависти.

– Думаю, он уже там.

Слезы хлынули не ручьем – быстрой рекой, когда Тагрия упала перед колдуньей на колени:

– Пожалуйста… Пожалуйста, пожалуйста, отправь туда меня и забери его! Если еще не поздно! Пожалуйста!

– Встань, – приказала Сильная. Магия в ее голосе попросту вздернула Тагрию на ноги. – Мне не нужны сцены. Идем, и молчи, если хочешь жить.

– Я не хочу жить, – вскрикнула Тагрия, когда твердая рука уже подтолкнула ее навстречу красновато-черной самке грифона. – Ну пожалуйста! Ведь ты же человек!

Удивительно – Сильная Кати остановилась.

– Вы оба умрете, какая разница, раньше или позже? – спросила она как будто с интересом. – На что ты надеешься?

– Я не надеюсь, – всхлипнула Тагрия. – Пожалуйста!

– Сомневаюсь, что он еще жив, девочка. Что же… Стой здесь и не шевелись. Попробуешь сбежать – я сама убью твоего брата.

– Я не попробую! Только пожалуйста, пожалуйста!

– Хватит.

Она быстро зашагала обратно – высокая, уверенная. Утреннее солнце блеском отражалось от ее костюма. Встречные маги почтительно уступали ей дорогу, рабы же попросту шарахались в стороны. Тагрия не верила своей надежде, глядя вслед.

И не поверила своему счастью, когда Сильная Кати вышла из-за шатров с бледным, замученным, но совершенно точно живым Бетараном. Всхлипнув, Тагрия хотела бежать навстречу, но изогнутый грифоний клюв преградил путь – еще немного, и ей досталось бы по голове.

– Я велела тебе не шевелиться, – сказала, подойдя, Сильная.

– Спасибо!

– Садимся.

Один за другим грифоны взмывали над лесом и летели к востоку, клиньями, как огромные перелетные птицы. Куда ни кинь глаз, всюду были грифоны, все небо заполнилось их черными и золотыми телами. Взмахи могучих крыльев гнали ветер. С земли это, наверно, казалось настоящей бурей. Ни один не отправился в путь налегке, каждому досталась или доля груза, или два-три седока – среди них были и полукровки, и рабы. В ушах свистел и кричал воздух. Делалось все холоднее. Мягкие, похожие на охапки пуха облака проплывали прямо над головой. Тагрия едва дышала, зажатая между Сильной и Бетараном. Крепко обнимая брата, она чувствовала, как бьется его сердце и была бы почти счастлива, если бы от тряски то и дело не начинало тошнить. Правда, тошнило теперь по любому поводу – прощальный подарочек его светлости барона Мория, чтоб ему подавиться.

Полет длился и длился. Тагрия не могла посмотреть вниз, не видела ничего, кроме близких облаков и летящих справа и слева грифонов – черного и золотого с черными крыльями, да растрепанного затылка Бетарана прямо перед собой. Пытаясь отвлечься от тошноты, принялась гадать, куда торопятся маги. Едва ли в битву – тяжело нагруженные грифоны не смогут, как в легендах, ударом разрывать коня и всадника. Хорошо бы они решили поселиться всем народом где-нибудь в пустыне и оставить истинных людей в покое, но вряд ли, ох, вряд ли!

«Надеюсь, ты знаешь, что тут делается… Я не сержусь, что ты за мной не пришел, совсем нет, я понимаю. Но все-таки, надеюсь, ты знаешь…»

Тошнота подступала все крепче, хоть в желудке и было пусто – в последний раз ее кормили вчера вечером. Тагрия негромко застонала сквозь зубы. Сильная Кати произнесла что-то на языке магов. И вдруг, без предупреждения, черная грифоница ринулась вниз. Тагрия ахнула, Бетаран вцепился в ее руки. Испугался все-таки! Остальные грифоны, как ни в чем не бывало, продолжили полет. Тагрия ясно почувствовала, почти увидела, как густая тень заклятия накрывает, прячет от их взглядов пропавшую грифоницу. Тошнота стала невыносимой, но когтистые лапы уже коснулись земли.

– Отойди в сторону, – сказала Сильная.

Тагрия кубарем скатилась вниз. Отбежав, упала на колени, и ее долго рвало желчью в широкие резные листья папоротника. Ужасно, отвратительно! Даже смерть показалась не такой уж страшной.

– Ненавижу тебя, Морий, – пробормотала она, когда судороги прекратились.

Встав, огляделась. Вокруг тянулись к небу изящные стволы сосен, в узком просвете между ними расположилась грифоница: улеглась, опустив голову на вытянутые лапы, как будто собралась подремать часок-другой, ничуть не беспокоясь об улетевших сородичах. Сильная Кати задумчиво поглаживала ее перья. Бетаран с потерянным видом стоял рядом.

Вся картина отдавала горькой желтизной.

Спотыкаясь, Тагрия приковыляла к ближайшей сосне, у ствола которой заметила свежую поросль. Нарвав иголок, сердито засунула их в рот. Разжевала. Хвойная свежесть притупила горечь во рту, и дышать стало легче. С новой порцией иголок Тагрия вернулась к Сильной.

– Располагайся, – сказала та. – Придется выждать, пока они улетят достаточно далеко.

– По… почему?

– Нам с вами в другую сторону, – ответила Сильная Кати и улыбнулась.

По-настоящему улыбнулась.

Часть II. Колдунья

– При всем уважении, Сильнейший, твой новый план еще безумнее первого.

Сильный Норн, один из четырех оставшихся в живых членов Совета, с подозрением принюхался к содержимому своего кубка. По словам травников, собранные ими лесные травы обостряли восприятие ничуть не хуже веками культивируемых чаев Долины. Увы, запах и вкус своего детища травники благоразумно обошли молчанием.

Слегка нарочитое отвращение Норна заставило Кати насмешливо сощурить глаза и сделать глоток. Не так и плохо – если вспомнить, что они пили несколько лет назад. Отставив кубок, Кати посмотрела на главу Совета.

Амон Сильнейший молчал, давая высказаться остальным. Самый древний и, без сомнения, самый могущественный маг известного мира – согласно убеждениям остатков великого народа, не сохранивших ничего, кроме этой веры, хронической судороги в стиснутых челюстях и гордости, не раз уже губившей их и вскорости грозящей погубить окончательно. У Кати были причины сомневаться в абсолютном превосходстве Амона и причины держать эти сомнения при себе. У других, вероятно – тоже.

Молчание затягивалось, и Амон наконец ответил Норну:

– Это значит, ты против?

– Как ни странно, я – за. Из всех безумных идей, принятых нами в последнее время, эта единственная может в действительности изменить ситуацию.

Кати улыбнулась. Безумная идея, упомянутая Норном, принадлежала ей, и принята была ценой ожесточенных споров, когда четверка Сильных едва не устроила прелестную магическую драку. Тогда еще жива была Тари. Как и Норн, она посчитала кощунством саму мысль увеличить количество магов за счет рассеянных по окраинам Империи полукровок. Но слишком многие пали от рук дикарей. Лэйн неохотно поддержал Кати, и Амон, поразмыслив – тоже. Возможно, он и сам обдумывал нечто подобное, еще с тех пор, как убедился в способностях своего сына. Надо ли говорить, что изгои, не питавшие теплых чувств к Империи дикарей, с готовностью откликались на зов «настоящих колдунов»? Так их ряды пополнились более чем полутысячей ошалевших от радости, отчаянно неграмотных дальних родственников. Некоторые, впрочем, проявили неплохие способности, да и при столкновениях теперь можно было подставить их под удар и тем сберечь более ценные жизни. Так что идея себя оправдала, и возмущался Норн исключительно из упрямства.

– А ты, Лэйн? – спросил Норн.

– Я тоже не в восторге, – отозвался маг, чей вид был чересчур надменным даже для Сильного. – Ворошить это гнездо мы не решались никогда. Не берусь предсказать, к чему это приведет и сомневаюсь, что Кати сможет что-то разглядеть. Но выхода нет. Мы можем позволить себя истребить, и тогда погибнет даже память о нашей Империи – или же пойти на риск и попытаться. Я поддерживаю предложение Сильнейшего. Кати?

Она помолчала – ноги скрещены, спина прямая, пальцы задумчиво поглаживают серебро кубка. Когда глаза мужчин загорелись привычным раздражением, улыбнулась:

– Как неприятно оставаться в меньшинстве. Я против.

Сильнейший кивнул, словно того и ждал. Двое других тоже не выглядели особо удивленными. Никто не ожидал хорошего от Сильной Кати, дочери Амона, с тех самых пор, как вопреки разуму, обычаям и воле Совета она вернула к жизни павшего в поединке с отцом Кария. И тем самым, возможно, обрекла на гибель свой народ – горькая правда, стоившая ей многих часов отчаяния и ненависти к себе. Много раз она мечтала повернуть время и исправить ошибку, и столько же раз понимала – вернись все назад, она снова его воскресит. Безумной этой манере любить врагов и ненавидеть друзей Кати научилась от него.

Но, как бы там ни было, Кати оставалась Сильной, и Совет нуждался в ней. Амон нуждался.

– Объяснись, – сказал он.

– Все уже было сказано здесь. Как и Норн, я считаю эту идею безумной; как Лэйн, помню, что даже во дни рассвета Империи маги не решались ворошить это гнездо, предпочитая укрепить так удачно возникший заслон и забыть о нем. Но, Сильный Лэйн, я вижу несколько дальше… Хоть и не могу отчетливо разглядеть обитателей этих странных мест.

– Что ты видишь?

Кати стиснула кубок – на сей раз не наигранно. Картины, встававшие перед мысленным взором, пугали.

– Первое. Мы отправляемся туда и разрушаем заслон. Это нетрудно. Ситуация выходит из-под контроля, орды этих существ вырываются наружу и уничтожают нас вместе с дикарями. Второе. Мы не разрушаем заслон, а пробиваем в нем временные проходы. Это потребует большого количества Силы и лучших мастеров, желательно, нас самих. Выпускаем часть существ и подчиняем их – это потребует еще большей Силы. С их помощью мы уничтожаем большую часть дикарей и возвращаем Империю. Ненадолго, потому что вскоре существа выходят из-под контроля и уничтожают нас.

– И все? – спросил Лэйн.

– Да.

– Мы можем избежать этого, если избавимся от существ, как только в них отпадет надобность.

– Такой возможности я не вижу.

– И, тем не менее, она есть, – сказал Сильнейший.

Кати не ответила. Можно было обойтись без слов, открыв перед собратьями часть своего разума и позволив им увидеть весь ужас грядущей бойни. Но делать этого Кати не собиралась.

Потому что была и третья возможность – неразрывно связанная с нею самой. Возможность, впервые появившаяся год назад, когда Амон еще только обдумывал сегодняшнее предложение, пока не обрела очертаний неизбежности. Но и пропадать не спешила.

– Итак, двое за, один против, – подытожил Лэйн. – Совет одобрил твою идею, Сильнейший.

Амон кивнул. Конечно же, он знал, каким будет решение. За последние три столетия Совет ни разу по-настоящему не воспротивился своему Главе. Спорили, ругались, проклинали – и подчинялись. Так будет, пока Амон не умрет, побежденный врагом или съеденный червем бессилия, что мало-помалу точит его вот уже восемь лет.

– Нам понадобится твоя помощь, Кати, – сказал Амон.

– Конечно, Сильнейший, – улыбнулась она. – Как всегда.

Сердитый взгляд Амона мог бы прожечь камень или убить десяток-другой рабов. Но Кати он не смутил. Она подняла кубок и принялась мелкими глотками допивать горький травяной настой, и впрямь действенный. Мысли стали четче, страшные картины будущего – яснее.

Потрепанный дорожный шатер, с горечью именуемый шатром Совета, заливал белый свет четырех повисших под потолком сгустков магии. Все убранство составлял затертый ковер на полу, низенький столик – оструганные доски, лежащие на двух толстых бревнах, да найденная в одном из дикарских замков серебряная посуда. Жалкая насмешка над роскошью Зала Совета в занятой дикарями Долине.

Собравшиеся маги являли зрелище еще более жалкое. Рубцы от ран – их давно бросили сглаживать, как бросили следить за формой прически и ногтей. Остановить кровь, убедиться, что не задеты важные органы – вот и все, о чем помнишь в бою и после боя, исцеляя смертельно раненых, пересчитывая убитых и не подлежащих воскрешению.

Правую щеку Лэйна пропорол метко брошенный нож, еще немного, и вошедший бы в мозг. Темный шрам растянул губы мага до середины щеки в подобии кривой улыбки, отчего лицо его сделалось еще надменней. Лэйн высокомерно отмахнулся, когда Кати однажды предложила излечить его лицо. Больше она не предлагала.

У самой Кати стрелой было пробито левое плечо и раздроблена ключица. Доза яда, покрывавшая наконечник, могла убить грифона – тем более хрупкого человека. Тари успела вовремя. Кати не смогла отплатить ей тем же.

Драконья кожа, ценнейший материал Долины, превосходил крепостью любой другой, хоть и не мог остановить арбалетную стрелу. Но теперь и он держался из последних сил. Использовать же дикарские тряпки маги избегали, как будто тем окончательно утвердили бы свое одичание.

За тонкими матерчатыми стенами осторожно шумел лагерь – один из многих, затерянных в густых лесах Империи. Связь между лагерями осуществляли маги, обменявшиеся частицами сознаний, как некогда Амон подсадил часть своего разума в Кария, как сама Кати была связана с Зитой. Раздел высшей магии, волей-неволей освоенный младшими по Силе.

Необходимость разделиться Совет признал после того, как дикарские полчища дважды заявлялись в пристанище магов, наведенные Карием и тем же Карием подготовленные к драке. В первый раз была потеряна Долина. Во второй – удобное место на границе южной пустыни, вдали от дикарских поселений. Казалось невероятным, что эти орущие толпы способны выстоять против Силы магов и грифоньих когтей, да еще и причинить вред, но невероятное происходило. Потери среди магов и грифонов измерялись сотнями. Дикари гибли тысячами – но только больше распалялись. Кати видела во сне, как находит Кария и перерезает ему горло, и просыпалась, сжимая кулаки и рыча по-звериному.

На третий раз Амон приказал отступить, как только она увидела в отдаленных возможностях приход новых войск. Теперь небольшие группы магов оставались на одном месте не дольше, чем требовала необходимость. Передохнуть, собрать Силу, чтобы обезвредить еще один вражеский город, деревню, дом, и улететь прежде, чем появятся краснорясые служители дикарского божества, а за ними – гремящие железом солдаты.

Иногда уйти не удавалось. Иногда их находили. В последней стычке погибла Тари, и Кати осталась единственной женщиной в Совете Сильных. Заклятые селения не вымирали, а продолжали вести какую-то странную полужизнь под управлением краснорясых. Порой, для разнообразия, маги попросту подсыпали отраву им в колодцы, но дикари научились разбираться в ядах – тому свидетели убитые отравленными стрелами грифоны. И всегда, сколько бы дикарей ни обезвредили заклятия, их, разъяренных потерями, опьяненных победами, воинственно орущих, по-прежнему было слишком много. На их стороне было время, голод, то и дело гнавший магов из безлюдных мест ближе к селениям, к полям и стадам, долгие зимы, когда лишь все тончающая преграда драконьей кожи отделяла Владеющих Силой от замерзания и смерти.

Магов становилось все меньше, не спасали даже вливания полукровок. Еще страшнее – все меньше оставалось пригодных к серьезному использованию Силы. Вдвое сократился Совет. Амон слабел, хоть ему и удавалось пока это скрывать. Война заканчивалась победой дикарей.

Все это и впрямь делало предложение Амона единственной надеждой для Владеющих Силой, надеждой выжить и более того – победить. Кати охотно поддержала бы его, если бы не ясные картины будущего перед мысленным взором. Порою она ненавидела свой дар.

– Решение принято, – сказал Сильнейший. – Теперь я хотел бы представить вам кое-кого. Тебе должно понравиться, Кати, полукровки – твоя идея.

На мысленный зов Амона раскрылся вход и кто-то из магов подтолкнул в шатер гостя.

Он сделал несколько шагов, остановился. Поклонился – таким знакомым, непринужденно-изящным движением, что Кати прикусила губу.

Мальчик лет тринадцати-четырнадцати, он был взволнован и напуган, но взволнован – больше. Смешанная кровь причудливо отразилась на его чертах: глаза мага смотрели с лица дикаря. Прямые черные волосы доходили до лопаток. Бледная кожа могла принадлежать только дикарю. Телосложением мальчик походил на мага, и ростом был уже со взрослого мужчину. Магические перспективы его были невелики – если сравнивать с другим юным полукровкой, точно так же представленным Совету четырнадцать лет назад, – но заметны.

– Познакомьтесь, Сильные, – сказал Амон. – Это Моурет.

– И чем же привлек внимание Сильнейшего этот Моурет? – осведомился Норн. – Таких, как он, у нас в достатке. В хорошие времена мы пускали их на кровь.

– Хорошие времена остались в прошлом, а Моурет отличается от других. У себя дома он не был изгоем и не прятался от жрецов. Моурет носит титул герцога, Сильные. Один из высочайших титулов у дикарей.

– Трудно поверить, – согласился Лэйн. – Почему?

– Действительно, почему? Первая просьба, с которой обратился к нам Моурет – помочь ему освободить его мать. За ее свободу он готов продать и душу, и кровь. Его мать содержат в заключении, как преступницу, а отца Моурет никогда не знал. Но воспитатель рассказал ему одну историю…

Лэйн наконец-то удостоил мальчишку магического взгляда. Норн, скривившись, – тоже. Кати сделала это сразу, как мальчик вошел, и объяснения Амона были для нее излишни. Воспользовавшись паузой, она подарила Моурету самую обаятельную из своих улыбок:

– Поздравляю, Сильнейший. Ты обзавелся внуком.

Мальчик освоился быстро. Ко дню, когда маги, до краев наполненные Силой крови, отправились на восток, Моурет уже кое-как изъяснялся, путая слова двух языков, но мысль свою до собеседника неизменно доводя, и умел ненадолго открывать магические чувства. Обучение полукровок мало походило на полноценный курс, преподанный Карию. Магия в пределах, необходимых для войны, прочие науки лишь в областях, где они пересекаются с магией – и через полгода очередной расходный материал готов перерабатывать кровь дикарей в смертельные заклятия, пока не падет однажды от рук тех же самых дикарей. Но к мальчику Амон приставил личного учителя, не такого мастера, как Оун, и все же способного вырастить настоящего мага.

Это тревожило Сильную Кати. Никаких родственных чувств великий Амон не испытывал и испытывать не мог, его забота объяснялась иными соображениями. Одержимость личной местью, немыслимая для прежнего Амона, чей каждый шаг был тщательно обдуман и подчинен великой цели возрождения Империи магов, проявлялась все ярче по мере того, как таяли его силы. Карий, первая ошибка и первое поражение Сильнейшего, владел его мыслями – извращенное подобие отцовской любви, которую надеялся когда-то заслужить. А Кати, как и любой маг, отлично знала, к чему приводит потеря сосредоточенности при занятиях магией.

Смущало ее и другое. Как мальчик вообще мог очутиться здесь? Карий, болезненно преданный, буквально помешанный на родстве, настоящем и мнимом, Карий, годами добивавшийся отцовского признания, отверг собственного сына, откупившись богатством и высоким титулом – слишком странно, слишком на него не похоже. Впору было заподозрить коварную шутку в духе Сильнейшего, но нет. Кати исследовала мальчишку вдоль и поперек, то же делали и другие. Никаких признаков следящего заклятия, никакого присутствия. Все было настоящим: обида, ненависть к отцу-принцу, насильно овладевшему матерью и не признавшему сына, тщательно взращенная жажда мести. Достойный подарок слабеющему Амону.

Решение использовать существ из закрытых восточных земель было принято вопреки предостережениям Кати, но только глупец стал бы действительно ими пренебрегать. Проживший одиннадцать веков Амон глупцом не был. Кроме членов Совета на восток отправились тридцать пять лучших мастеров в области пространства и подчинения – из тех, разумеется, что остались в живых. А с ними несколько десятков помощников, чьим грифонам выпало нести груз припасов и спальных принадлежностей, магических инструментов и подчиненных магией рабов – живых вместилищ необходимой для сильных заклятий крови.

Подобно рабам, Сильная Кати летела на чужом грифоне. Черно-золотой самец уже привык носить двойную тяжесть; увы, его партнер-человек не мог похвастаться тем же. Когда резкий воздушный поток или слишком сильный рывок грифоньих крыльев вжимал друг в друга тела всадников, у Кати сводило зубы от бешеной похоти молодого мага. Страх перед гневом Сильной едва удерживал его руки уцепившимися за черную грифонью гриву, а губы – плотно сжатыми. Подобные страсти пристали животным или дикарям. Маг, не способный владеть собой, никогда не овладеет достаточной Силой, чтобы оказаться сколько-нибудь полезным. Кати не размышляя казнила бы глупца, подай он хоть малейший повод, но пока юный воздыхатель крепился – и оставался жив.

Далеко внизу мелькали восточные области Империи. Переполненные дикарями города и огромные лесные пространства оставались для Кати смутными пятнами, скачущими под крылом в такт рывкам летящего зверя. Много лет лишенная возможности видеть грифоньим зрением, она чувствовала себя слепой. Похоронив третьего своего грифона, Кати не решилась взять нового птенца: слишком больно рвать связь, когда выходит срок его жизни. Семьдесят-восемьдесят лет – ничто для Сильного мага, но грифонам большего не дано. Тот птенец достался Зите, а потом пришли дикари. Из всех обитателей Долины Кати, пожалуй, одна понимала, чем обернется их приход. Ее не послушали.

Выносливые звери мчались к востоку почти без отдыха. Звенящее нетерпение подгоняло магов, надежда бодрила и придавала сил, с каждым часом, с каждой оставленной позади милей таяли сомнения. Призрак долгожданной победы маячил рядом, неотступный, как тень. Вот и последние селения Империи. Дальше, в широкой лесостепной полосе, обитали полукочевые дикарские племена. Их образ жизни почти не изменился с тех пор, как тысячелетия тому назад потрепанные орды явились сюда, пригнанные тем самым ужасом, что намеревался теперь выпустить на них Амон.

Те, первые дикари стали для Владеющих Силой гибельным соблазном. Полуживотные – так называли их маги, отказывая даже в подобии человеческого достоинства. На них охотились – для забавы и ради тренировки грифонов. Их убивали. Их дрессировали, как домашних животных, поначалу из любопытства, потом города Империи наполнились белокожими рабами, и маги забыли, как обходились раньше без них. И кровь – о, кровь… С тех пор, как алая кровь дикаря впервые обернулась алым паром Силы, у двух племен не осталось иного будущего, кроме вечной ненависти, потому что не родился еще маг, способный отказаться от этой Силы, как не родился дикарь, способный такое простить.

Кроме Кария, разумеется. Кария и его названного брата, императора дикарей, которому хватило ума принять обратно раскаявшегося мага-полукровку. Эти двое, похоже, задались целью разрушить известный мир путем отрицания здравого смысла – успешно, надо признать. Кати вздрогнула, когда на память пришло видение будущего, то самое, о котором так и не узнал Совет. Ее спутник отозвался новым приступом похоти.

– Смотри вперед, Сэт, – сказала ему Кати. – Не играй с огнем.

Похоть заслонил страх, и Кати вернулась к своим мыслям. Еще несколько дней, и пробужденная от зимней спячки лесостепь приведет к сухой, безжизненной полосе, предваряющей заслон. Откуда он взялся и что скрывает – об этом владеющие Силой знают немногим больше сохранивших смутные легенды дикарей. А книги, величайшие сокровища магов, хранящие знания многих тысячелетий, остались в Долине и, вероятно, уничтожены. Едва ли дикари способны осознать их ценность. Разве что Карий…

Лагерь разбили у самой границы. Пока младшие маги с помощью рабов занимались обустройством, мастера Силы в молчании разглядывали невидимый обычному глазу заслон. Лица их делались все мрачнее.

– Кати? – позвал Сильнейший.

Она качнула головой:

– Не вижу. Все, что по эту сторону – ясно, а там как в темноте. Ничего не разобрать. А ты?

– Ничего полезного. Этот рубеж почти непроницаем для Силы. Однако он истончается.

– Тысячи лет прошли… Удивительно, как он еще держится.

– Его надо будет укрепить, Сильные, – на лице подошедшего мага лежала хмурая тень озабоченности. – Если только мы не хотим, чтобы оно вырвалось все разом.

– Ты понимаешь, сколько это потребует Силы? – спросил его Амон.

– Значит, придется ее изыскать. Иначе заслону конец.

Кати поежилась – страшные возможности горели в сознании.

– Не лучше ли укрепить его прежде, чем приниматься за проходы?

– Возможно, Сильная… возможно, – мастер пространства почесал затылок и задумчиво побрел вдоль границы.

Невидимая, она была вполне осязаема – не только для магов. В двух шагах от Кати зеленовато-бурые перья травы уступали место сухой, покрытой серым налетом земле. Ни травинки, ни деревца, ни следа присутствия живого на протяжении полумили, а дальше – снова трава, и деревья, кривые и низкие, и смутное движение между ними. Зыбкая, подобно отражению в плохом зеркале, картина для человеческого глаза, и полная темнота для глаза магического. Бросив попытки разобрать в ней хоть что-нибудь, Кати сосредоточилась на границе.

Она вся состояла из движения. Потоки энергии, похожей и непохожей на известную магам Силу, текли, переплетались, отталкивались с огромной скоростью. В них было отрицание – отрицание чуждого мира по другую сторону, отрицание привычного по эту. Действительно, граница, водораздел, которого не перейти. Однако…

– Смотрите, – сказал Амон.

Во многих местах стремительный танец был нарушен. Пустоты, большие и малые, не сложились еще в полноценные проходы, но близились к тому с почти разумным упорством. Чуждость медленно просачивалась наружу.

– Вот и причина здешнего бесплодия, – сказал Лэйн. – Как считаешь, Сильнейший, можем мы их использовать? Это сберегло бы немалую Силу.

– На это я и рассчитывал. Но не забывай о видениях Кати.

– Временные проходы в тонких местах и укрепление заслона в целом, – Лэйн обернулся к вернувшемуся мастеру пространства. – Что скажешь, Ибел?

Хмурый маг передернул плечами.

– Не мне тебя учить, Сильный. Если сможем верно все рассчитать…

– Так давай с тобой займемся этим прямо сейчас.

Расчеты заняли целую ночь, и день, и следующую ночь. Множество исписанных листов приносили Амону, и тот, переглянувшись с Кати, возвращал их с коротким «Нет». Сам он тоже непрестанно что-то чертил; Кати только надеялась, что в просчитанных им линиях возможностей не было той, сокрытой ею от Совета. Близость чуждого мира вызывала тревогу и раздражение. Хотелось чаю.

Когда идеальная последовательность заклятий была наконец найдена, усталые маги заснули там же, где работали – на брошенных среди жухлой травы одеялах, заменявших и стулья, и постели. Самые теплолюбивые забрались под крылья грифонов. У Кати грифона не было, и она, пренебрегая душным уединением палатки, устроилась под боком у Сильнейшего – ни дать ни взять послушная дочь. Подернутое легкой дымкой утреннее солнце удивленно глядело на спящих магов. Над ними тучей кружилась мошкара, но приблизиться к Сильным не смела. В стороне белокожие рабы трудились над скудным обедом, а рядом ждали своего часа серебряные чаши для крови и длинные жертвенные ножи.

Таинственный заслон тянулся на многие тысячи миль и почти весь нуждался в укреплении. Однако – и это не могло не тревожить, – большинство прорех приходилась на часть, наиболее близкую к Империи.

Участок, над которым трудилась Кати, пролегал в местности чуть менее засушливой: здесь старательно цеплялись за жизнь жидкие леса, в ветвях кричали птицы, а на берегу мелкой речушки виднелись следы копыт и волчьих лап. Рядом снова оказался Сэт. Его делом было вовремя подавать чаши с кровью и как можно быстрее доставить ее бесчувственное тело другим Сильным – в случае, если неверное заклятие рикошетом обернется против своей создательницы.

Багровый пар послушно добавил Силы ее и без того переполненному разуму. Сила – сегодня ее не будет слишком много. Руки Кати взметнулись в подобии приветствия. Заклятия потекли, расширяясь, вскипая над землей. Выше, выше, за пределы доступного человеку, туда, где ни тепла, ни воздуха, лишь немигающий звездный свет, и вниз, прорезая воздушные слои, меняя ткань пространства. Другие были здесь – собратья-маги, Сильные, отделенные сотнями миль по краю заслона, слитые в едином экстазе магического порыва. Подобного они не делали никогда и не знали даже, что могут. Малейшая ошибка стала бы роковой. Но расчет был верен, красноватые струи Силы сплетались с прозрачной энергией заслона. Кати протянула руку, и новая чаша была рядом, новый пар поднимался к ладони, тут же становясь Силой – и славой, и величием, достойным сравняться с памятью древних магов. Ветер поднялся за спиной, закружил песок и сухие листья, завыл, нарастая. Пространство и время склонились, приветствуя возвращение своих владык.

Когда все прошло, Кати скошенной травинкой упала на землю. Ни Силы, ни мыслей, ни памяти – пустота. Конечности холодели. Если так приходит смерть, Сильная Кати не стала бы отвергать ее приход. Обновленный заслон высился рядом, он был совершенен, весь, кроме одной-единственной оставленной магами прорехи. Проживи Кати еще тысячелетие, ничего более великого совершить она не сможет.

Сэт бережно поднял ее на руки и понес к грифону. Молодой маг больше не излучал похоти – только благоговение. С таким чувством он мог бы нести богиню. Кати уронила голову ему на плечо и решилась наконец потерять сознание.

– Теперь ты мне веришь?

Кати подняла голову и взглянула на Амона. Он сидел рядом на одеяле и был так же измучен и встрепан, как и она. Пережитое не добавило ей иллюзий, как не принесло любви к убийце матери, но в глазах Сильнейшего застыл тот же восторг Силы, что в ее собственных, и Кати ответила:

– Я верю тебе, отец.

Ибо сейчас она была дочерью Амона, не по крови – по духу. Тот несчастный раб не оставил ничего, кроме страха. Амон дал ей величие.

– Мы отплатим за все, – сказал он. – Мы снова будем собой.

– Верю.

Пыль серебрила его волосы подобно седине. Усталость ли приоткрыла завесу, или сказалось наконец действие того заклятия – только Кати впервые увидела, до чего же он стар. Последний из подданных Империи магов, он должен был умереть тысячу лет назад. Но даже смерть не смела перечить Амону.

– Ты долго ждал этого, отец.

– Да. Теперь мне ничто не помешает. Отдыхай, Кати, и восстанавливай силы. Ты скоро мне понадобишься.

Кати откинулась на одеяло. Сквозь светлую ткань палатки мутно алел гигантский шар заходящего солнца. В открытый проем можно было видеть далекий огонь – там, с подветренной стороны, горели обескровленные тела рабов. Сила… Стоило закрыть глаза, и опять вскипали, бились ее струи.

– Да, Сильнейший, – прошептала Кати. – Мы снова будем собой.

Проход открылся легко. Теперь, испытав настоящую власть, ни одно деяние они не сочли бы трудным. Единое желание Сильных разомкнуло прореху, ни на йоту не отступив от намеченного контура. Напряженные минуты, пока нечто приближалось, медлило, словно принюхивалось – чтобы ринуться вдруг, быстрее, быстрее, с бешеной яростью оголодавшего зверя. По знаку Сильнейшего маги закрыли проход.

Существо, что вырвалось наружу, больше всего походило на медведя. Могучее тело размерами могло бы поспорить с грифоньим. Широкие лапы скачками несли его вперед; в их сложении, в их манере двигаться чудилось нечто противоестественное, как будто изначально они принадлежали существу иной породы. Тем удивительнее была их быстрота. Длинная шерсть, коричневато-бурая на лапах и почти желтая на животе, свалялась клочками. Но отшатнуться видавших виды магов заставило другое: звериное тело венчала вполне человеческая голова, дополненная, правда, выступающими вперед клыками. В голубых глазах сверкали злоба и голод. Прыжок, слишком быстрый, чтобы кто-то успел среагировать, и косматое тело обрушилось на ближайшего мага.

Заклятия подчинения были готовы, но такой скорости не ожидал никто. Дана, мастер пространства, даже не вскрикнула. Ее тело еще не успело коснуться земли, когда острые, как жертвенные ножи, клыки распороли горло. Кусок плоти исчез во рту существа. Огненные молнии вылетели из рук Амона, Лэйна, еще четырех магов, в то время как Норн и мастера подчинения хлестали полузверя кнутами приказов. Оно сопротивлялось целый миг. Шерсть уже горела, а челюсти еще раз клацнули на горле Даны, прежде чем молнии пробились в сердце, и существо издохло – непокоренным.

– Кати! – закричал Амон.

Но Кати уже стояла на коленях, отрывая от Даны вгрызшиеся клыки. Кровь и слюна текли по рукам. Перекушенные артерии ускользали от пальцев. Кто-то пришел на помощь, кто-то оттащил дымящуюся тушу, чьи-то руки легли на плечи Кати, готовясь разделить усилие воскрешения. После невероятного чуда с заслоном, после открытия прохода?

– Не могу, не могу! – прошептала она.

– Давай, Сильная, – сказал над ухом голос Лэйна, – мы сделаем это вместе.

Рядом опустился Норн, за плечи его взял Сильнейший. Неужели, дойдя до края, они стали наконец едины? Сила вошла в мертвое тело, полыхнула огнем. Артерии стянулись. Пальцы Кати задвигались, наращивая, формируя плоть. Под нею уже проснулось биение пульса.

– Хорошо, – прошептал Лэйн.

Оставив Дану приходить в себя на руках младших магов, Сильные собрались над существом. Мертвое, оно больше походило на человека. Лицо дикаря подтверждало истории о родстве, в неловко раскинутых конечностях угадывалось человеческое строение. Голубые глаза выпучились, но взгляд их, искаженный агонией, не позволял судить о наличии разума. На губах застыл оскал.

Оун, лучший из мастеров подчинения, стоял на коленях у головы существа и тщательно изучал его при помощи магии. Сильные морщились от запаха паленой шерсти, у Кати стояла в горле тошнота. Оун же словно и не замечал ничего.

– Твое мнение? – спросил его Амон, когда маг открыл глаза.

– Трудно сказать… Не человек и не зверь. Строение мозга исключительное, отсюда и двойная устойчивость. Нужна еще попытка, Сильные.

– Может быть, их вообще нельзя подчинить? – спросила Кати. – Я могла и ошибиться в возможностях, мы еще не сталкивались ни с чем подобным!

– Не думаю, Сильная. В любом случае мы не узнаем, если не попробуем снова.

– Тогда за работу, – сказал Амон.

Второе существо оказалось самкой – лохматый торс украшало отвратительное подобие женской груди. Оно выскочило так же стремительно и так же бросилось к стоявшим в отдалении магам. Но в этот раз они были готовы, путы заклятий сковали движения твари, пока воля Сильных искала путь к ее сознанию. И нашла. На мгновение воздух потемнел от заклятий. Бешеная злоба в глазах существа погасла. Лицо, похожее на лицо женщины-дикарки, из яростного стало настороженным, затем – спокойным.

Оун медленно приблизился. Напряжение борьбы отдавалось в сознании громким гулом. С протестующим рычанием существо подалось вперед и наконец село на землю у ног мага. Кати хорошо знала то ни с чем не сравнимое упоение власти, с каким Оун положил руку на голову чудовища. Над головами магов пронесся облегченный вздох.

– Отлично сработано, – сказал Сильнейший.

Они возвращались, и торжество летело быстрей грифонов. Амон приказал собраться всем, кто мог применять Силу. Лагерь разбили в стороне от дорог, в обширной лесистой местности к северо-востоку от столицы. Густой лес не был препятствием для грифонов, дикарей же, с их неуклюжими доспехами и медлительными лошадьми, мог задержать – ненадолго, но большего и не требовалось. Заклятия подчинения щедро накрыли целую область. В эти радостные дни маги не жалели ни Силы, ни крови, ни времени на сборы. Вместо кучки отчаявшихся изгнанников членов Совета встретила армия. Тень победы заново вдохнула в них жизнь. Над лагерем поднимался разноцветный пар заклятий, летали нагруженные грифоны. Суетились рабы. Поход обещал быть долгим.

Хлопоты подготовки закружили, отнимая все силы, и Кати с трудом нашла время чтобы увидеть ту, кому будущая победа Амона не сулила ничего хорошего. Зиту.

Бунтарка почище Кария, Зита не примкнула к дикарям и отвергла все его предложения помощи, кроме одного: указом дикарского императора запрещалось кому бы то ни было приближаться к тесному, не больше мили в диаметре, участку каменистой земли в северных предгорьях, на полпути между бывшей Долиной магов и Империей. Там, в грубо сколоченных хижинах и небольших пещерах ютились без малого две сотни недавних рабов Долины.

Белокожие мужчины и женщины служили магам на протяжении многих поколений, и всегда их разум был скован действием Силы. Рабство было их сутью, служение – единственной целью существования. Века под заклятием, вкупе с близкородственными связями, накладывали свой неизбежный отпечаток. Чтобы не допустить вырождения, маги обеспечивали приток свежей крови. В дикарских селениях по всей Империи иногда пропадали дети или подростки – не слишком часто, при вполне естественных обстоятельствах вроде появления волков или разлива реки. На деле же их забирали маги, дабы использовать «для улучшения породы» своих рабов. Или, при необходимости, попросту пустить на кровь. Ее никогда не бывало слишком много. Как бы ни поощряли маги частые беременности рабынь, сколько бы ни появлялось на свет заведомо обреченных младенцев, все же каждая чаша крови оставалась на счету. Заклятия всегда требовали больше.

Война положила конец привычному существованию. Сотни рабов лишились жизни под ударами жертвенных ножей, еще больше погибло в сражении со своими же свободными собратьями. Немногих забрали бежавшие маги. Оставшихся получила Зита.

Воспитанница Сильной Кати, носящая в себе частицу ее разума, она так и не стала хорошим магом. И уже не станет – отказавшись, по примеру Кария, от крови. Но упорство заменяет порой Силу: медленно, одного за другим, Зита освободила-таки бывших рабов от заклятия. И – принялась обучать их. Свободе, желаниям, жизни ради самой жизни, заботе о себе и других… и магии. Успешно, вопреки всем известным законам бытия. Кати хваталась за голову, ругая безумную девчонку на все лады, и холодела при мысли, что о ее проделках узнает Амон. Пока что тайну удавалось хранить. Надолго ли?

Саму Зиту гнев Амона страшил не больше, чем холодные зимы предгорий, скудость пищи и отчаянно трудные условия жизни в ее маленьком селении. Она встретила Кати на пустынной дороге поодаль деревни, одной из первых попавшей восемь лет назад под заклятие. Сюда Кати доставил Сэт и отсюда же должен был забрать два дня спустя.

Молодая грифоница – ее черные перья отливали красным в солнечных лучах – изящно опустилась на пыльные камни. Но еще раньше, чем изогнутые когти коснулись дороги, наездница в изрядно потрепанном шерстяном одеянии соскочила вниз и повисла на шее у Кати.

– Наконец-то!

Кати обняла ее изо всех сил.

– Что еще натворила?

– Ой, не спрашивай, – Зита шагнула назад, все еще держа Кати за плечи. – Ты выглядишь такой усталой!

– На себя посмотри… Зита!

Та рассмеялась:

– Да-да, я знала, что ты рассердишься. Потому и не сказала сразу.

– Глупая девчонка, зачем?!

– Так получилось. Я рада.

– Получилось?! – Кати обреченно закатила глаза. – Четвертый раз подряд, и это говорит маг! Зита, девочка моя, пойми наконец, не время…

– А когда время, Кати? Я не проживу тысячу лет. И сто не проживу. Я люблю Рамиса. Наши дети это лучшее, что у нас есть.

Кати зажмурилась, в который уже раз изумляясь невозможности ее слов. Люблю Рамиса. Люблю. Раба. Светлокожего приземистого крепыша с мозолистыми от работы руками…

– Я знаю, это трудно понять. Спасибо, что не бросаешь меня, Кати.

– Девочка моя, ты лучшее, что есть у меня, – ответила Кати, и молодая женщина улыбнулась:

– Полетели? Мне не простят, если я тебя не привезу!

– Идем… Рада видеть тебя, Мора.

Грифоница, носящая имя матери Кати, вежливо прикоснулась к волосам Сильной.

– Она по тебе скучала, – сказала Зита.

Северные ветра отзывались тоской и горечью, проходящие годы не делали их легче. Меньше суток пути для быстрых грифоньих крыльев – и в воздухе запахнет теплом Долины. Потерянной Долины, оскверненной Долины, занятой дикарями, полной краснорясых жрецов Долины, где навсегда останется сердце Кати. Безумная страсть лишила магов единственного дома, взамен не дав ничего.

Здесь еще не растаял снег. Мора снижалась кругами, давая возможность рассмотреть поселок. Низкие скалы сомкнулись вокруг него ломаными зубами, их удлиненные тени лежали на хижинах, на укутанных в шкуры шатрах. Тонкие струйки дыма с привкусом каменного угля тянулись к небу, свивались в серое облако. Ветер медленно раздувал его. Как ни старалась Зита уверять в обратном, ее подопечные без радости встречали визиты недавней хозяйки. Кати не могла их осуждать. Ей тоже было неуютно среди бывших слуг с их дерзкими манерами, настороженным взглядами исподлобья, с их магией, ничтожной, но все же позволяющей держать закрытыми мысли и чувства. Только любовь к отчаянной энтузиастке, чьим упорством родился и жил этот странный поселок, удерживала Сильную Кати от бегства.

Домом семейству Зиты служила памятная пещера, где некогда они вместе выхаживали Кария. Выбор, конечно же, неслучайный. Порою Кати видела в нем упрек, порою насмешку и всегда – память. Шатры и хижины взъерошенными птенцами жались вокруг. Между них сновали чумазые детишки – взгляд Сильной тут же нашел черноволосую троицу полукровок. Нищета и дикость били по глазам. Неужели в тепле и устроенности Долины этим людям жилось хуже?

Три малыша Зиты с визгом побежали навстречу грифону. Повисли на руках, на плечах у Кати, запутались в ногах. Три пары одинаковых черных бусинок влюблено светились. Вероятно, Кати представлялась им чем-то вроде продолжения смуглой черноволосой мамы.

– Три дня только о тебе и говорили, – объяснила Зита.

Наклонившись, Кати подняла на руки свою маленькую тезку. Та радостно задрыгала ножками, залопотала, путая слова. В первом поколении дикарская кровь редко бросается в глаза. Маленькая Кати, подобно своим братьям, Рамису и Карию, выглядела настоящим магом.

Так, с ребенком на руках, Сильная Кати повернулась навстречу бывшему рабу.

– Добро пожаловать, Сильная, – сказал он. – Твое посещение – большая радость для моего дома.

«Моего дома». Рамис никогда не упускал случая напомнить об этом. Его рука по-хозяйски покоилась на талии Зиты, синие глаза смотрели прямо, как на равную. Это было… противоестественно. И давно привычно.

– Спасибо, Рамис, – сказала Кати. – Я не задержусь надолго.

– Мы всегда рады тебе, Сильная. Прошу, входи.

Соплеменники Рамиса столпились вокруг, наблюдая за встречей – живое кольцо отвержения и опаски. Некоторых Кати помнила по Долине. Они ее, без сомнения, тоже. Зита улыбалась им, и лица как по команде смягчались. Не наведенная Силой фальшивая преданность, не внушение – столь сильной привязанности не получал до сих пор ни один маг. Кати полностью закрыла магические чувства, предпочитая слепоту этой пронзительной любви. Вслед Рамисом и детьми прошла в пещеру.

Сюда грифон по имени Ветер принес когда-то мертвого Кария. Заклятие, что сразило его, не применялось с древних времен. Сильнейшему оно стоило большей части его Силы и долголетия. С тех пор величайший во Вселенной маг слабеет, медленно и неотвратимо приближаясь к своей смерти. От его болезни нет лекарства. Как не было, не могло быть воскрешения для того, кто был проклят кровью сердца Сильнейшего – для его сына. Кати сама не знала, как им удалось. Две женщины и грифон совершили невозможное, и не единожды, потому что смерть много раз возвращалась за тем, что принадлежало ей по праву. Карий поправлялся долго и мучительно.

А поправившись, ушел к своему императору, которого звал в бреду. К дикарям, куда ей, трехсотлетней, длящей молодость за счет чужой крови, не было пути. Ушел, хоть и знал, не мог не знать, что скажи он слово, и Сильная Кати улетит с ним куда угодно, прочь от Амона, от дикарей, от всей этой безумной, бессмысленной войны. Годы, прошедшие с тех пор, принесли довольно боли и потерь; та, давняя печаль померкла на их фоне и почти позабылась. Но лишь почти.

В те дни пещера выглядела совсем не так. Теперь серый с желтоватыми вкраплениями камень был совершенно чист, выметенный пол покрывали шкуры горных баранов. Из шерсти тех же баранов чьи-то умелые руки соткали занавеси и одеяла, застилавшие грубые кровати. На деревянном столе в ярко раскрашенной посуде ждал ужин – судя по запаху, без косматых обитателей предгорий не обошлось и здесь. У задней стены был сложен каменный очаг. Дым от него поднимался и втягивался в узкий проход под самым потолком.

Скудно, тесно и… уютно. Холод каменных стен грел душу лучше любого огня. Три столетия Кати прожила в пещерах – как же ей недоставало их вековой надежности!

– У вас хорошо, как…

– Как дома, – улыбнулась Зита. Забрала у Кати малышку, принялась покачивать на руках. – Он так же сказал. Садись, Кати.

– Он?!

– Садись. Да, он здесь был. Ты тогда была там, на востоке. Я не стала тебе говорить, потому что… ты все равно сюда собиралась.

– Сиятельный принц дикарей не держит слово?

Молчаливый Рамис разлил по тарелкам густое варево, усадил мальчиков. Зита поцеловала его в щеку. Ее отросшие волосы были заплетены в две тяжелые, черные как уголь, косы. Новая беременность еще не сказалась на талии, но тяжелая не по годам ответственность и отказ от крови утяжелили фигуру, проложили морщинки в уголках глаз. Совсем юная, Зита казалась намного старше Кати.

Мальчики сидели за столом рядом с Кати, их родители – напротив. Зита засунула в рот малышке ложку с едой. И только потом ответила:

– Нет. Он обещал нас не беспокоить и не беспокоил никогда. А в этот раз… он был очень встревожен. Почувствовал, что вы что-то задумали, серьезное. Он все-таки очень сильный маг, хотя сам в себя и не верит.

– Он Сильный, разве ты не поняла? Что ты ему сказала?

Зита пожала плечами.

– То же, что в прошлый раз. Меня и моих людей это не касается. Мы хотим просто жить. Мы не желаем никому зла и ни во что не вмешиваемся… Но, Кати. Если у вас все получится – что будет с нами?

Зита не скрывала печали и страха. Рамис придвинулся, обнял ее, словно пытаясь оградить. У Кати подступил к горлу теплый комок. Девчонка, всего двадцать шесть лет – и восемь из них Зита несет на своих плечах две сотни больше никому не нужных жизней. Как она справляется?

– Амон вас не тронет, – сказала Кати. – Я сумею вас защитить, обещаю. Тебе нечего бояться, девочка. Ты мне веришь?

– А сама ты? – спросила Зита едва слышно. – Сама ты веришь? Что ты видишь в будущем, Кати?

Они смотрели на нее все – Рамис, Зита, дети. И Кати сказала то, в чем не признавалась до сих пор даже себе:

– Будущее страшно. Я больше не заглядываю в него. Не смею.

– Что ты увидела?

Кати опустила взгляд в тарелку, где медленно застывал бараний жир.

– Три линии. Всего три, и каждая обрывается моей смертью.

Зита ахнула. Подняв глаза, Кати увидела на ее лице слезы. Улыбнулась:

– Разве я не учила тебя, что будущее не предопределено? Возможности – это всего лишь возможности, Зита. Не огорчайся.

Но Зита не ответила на улыбку.

– Когда я увидела тебя сегодня… Я не предвижу, нет, мне просто показалась…

– Показалось – что?

– Что мы больше не увидимся.

Маленький Рамис каким-то хитрым маневром очутился у Кати на коленях. Для шестилетнего мальчишки он был довольно тяжел. Его брат Карий возмущенно заелозил. Кати обняла обоих.

– Поймите одно. Предвидение не лишает нас свободы выбора, не определяет нашу судьбу. Скорее… помогает избежать опасностей и ошибок. Маги способны изменять будущее. А вы оба маги.

– Ты считаешь меня магом, Сильная? – спросил Рамис.

– Я не была бы Сильной, если бы не умела признавать очевидного, Рамис. Твои способности невелики, больше им не стать. И все же ты не лишен Силы, неважно, нравится мне это или нет. В тебе нет нашей крови, но, ты знаешь, моим настоящим отцом был такой же, как ты, дикарь. Это не помешало мне стать Сильной.

– Ты не считаешь себя одной из нас.

– Нет. Иначе давно была бы мертва. Самоопределение, знаешь ли, дело выбора.

Он собирался еще что-то сказать, но пальцы Зиты предостерегающе коснулись его губ. Рамис поцеловал ладонь своей подруги и снова поднял глаза на Кати:

– Извини меня, Сильная. Это нелегко.

– Да, – согласилась она. – Нелегко. Но вы должны знать еще кое-что. Единственное, ради чего я могла бы пожертвовать жизнью – это вы. Амон не дурак, чтобы делать меня своим врагом. Пока я жива, он вас не тронет.

– Мы верим тебе, Сильная, – сказал Рамис.

– Спасибо, – прошептала Зита.

Спроси кто-нибудь Сильную Кати, зачем ей это нужно, у нее не нашлось бы ответа, но той ночью она была вместе с рабами. Сложенный из толстых бревен костер озарял их обветренные лица, отражался в зрачках. Такие же бревна служили для сидения. Люди подходили и уходили, присаживались, кутаясь в одеяла и шкуры, задавали вопросы. Многие держали на руках детей. Мальчики Зиты спали в пещере, малышка дремала на руках у Кати.

Зита сидела рядом. Ее негромкий голос легко перекрывал все другие звуки. Зита рассказывала, явно не впервые, историю поединка Сильнейшего и Кария. Дерзкий вызов мага-полукровки, принявшего сторону дикарей, удивление Сильных, их насмешки, колебания и неосторожное решение – сражению быть. Оцепенение, павшее на Долину, когда маги наконец поняли: юнец, полукровка, недоучка, он по меньшей мере равен Сильнейшему. Фейерверк Силы над площадкой Испытаний, полыхание смертельных заклятий, ярость, ненависть, гордыня. Последний, отчаянный ход Сильнейшего, когда сын уже почти вырвал у него победу.

Слушатели были там в день поединка и, быть может, могли что-то видеть. Но магия делала их тогда немногим разумнее животных. Теперь, свободные, они с жадностью слушали знакомый рассказ. Когда речь дошла до воскрешения, Кати поежилась под взглядами бывших рабов. И, неожиданно для себя, заговорила сама:

– Мы тогда не знали, почему это делаем. Многие века мы жили по одним и тем же правилам, они казались незыблемыми. Карий… он принес изменения, которых никто из нас не ждал. Мы не хотели… вы не могли. Он стал мостом из прежнего мира в новый. Мало кто из нас сможет войти в этот мир, еще меньше тех, кто сумеет в нем прижиться. Я, наверное, не смогу. Вы – можете. Вы уже в нем. Я, Сильная Кати, иногда вижу будущее. Не всегда оно открывается ясно и не всегда – правдиво. Сейчас… вижу. Чем бы ни закончилась эта война, будущее принадлежит таким, как вы. Не скоро. Будет пролито много крови, прежде чем оно придет. Но вы – его залог, и я горжусь вами, в особенности – тобою, Зита…

Маленькая Кати захныкала, Зита поспешила забрать ее. Сильная замолчала. Подобные всплески предвидения мало походили на обычное просматривание возможностей. Случались они редко, были смутны и опустошали больше сознательного применения Силы.

Все молчали, но в лицах бывших рабов поубавилось непримиримости. Зита стала тихонько напевать, укачивая малышку. Костер медленно догорал, и, словно принимая у него пост, занималась утренняя заря. Поселок обретал свои обычные нищенские очертания. Видения отступали. Да и видения ли это? Или же простая усталость – и страх, и отчаяние, и огонь, и ожившие воспоминания этого места ненадолго помутнили рассудок Сильной Кати?

Прощание вышло коротким. Зита стиснула Кати в объятиях и запрыгнула на спину грифоницы. Присев – мышцы волной перекатились под шерстью, – та рванулась прочь, как будто расставание обжигало и ее тоже. Взметнувшаяся пыль попала в лицо, Кати сердито отряхнула ее. Не стала глядеть вслед. Часть ее сущности Зита уносила в себе, и то была не метафора – всего лишь магия. Связь, ближе которой не бывает. На любом расстоянии Сильная могла слышать Зиту, могла видеть ее глазами. Но делала это лишь при необходимости. Такая же связь когда-то полностью подчинила Кария Сильнейшему; немалую борьбу пришлось выдержать полукровке, чтобы вернуть свободную волю. Допускать подобного со своей молодой воспитанницей Кати не собиралась.

Безотказный Сэт доставил ее обратно. Служить одному из членов Совета – немалая честь для мага, чья Сила осталась почти неразвитой. Большую часть пути Кати дремала, привалившись к его спине. Две ночи у Зиты пролетели слишком быстро, чтобы тратить время на сон; будущее не обещало ничего, кроме бесконечных дел. На привале, когда маг и грифон спали, обнявшись, Кати неподвижно сидела на земле. Не смотрела возможности и не искала способов изменить грядущее – просто ждала. Редкие зарницы всплесками разгоняли синеву ночи. В сыром воздухе воцарилось уже летнее тепло, травы поднимались буквально на глазах. В движении соков по древесным стволам, в каплях мелкого дождя, в брачной перекличке птиц звучала Сила. Ее ноты обтекали неподвижное тело Кати, отзывались в натренированном разуме, пели в унисон с кровью. Тихий комариный звон доносился будто издалека, куда менее явственный, чем эта вечная песня.

Лагерь кипел нетерпеливым ожиданием. За дни отсутствия Кати он вырос вдвое, и новые маги продолжали пребывать. Ближайшие селения были попросту разграблены. В ход шло все – от содержимого дикарских кладовых до самих дикарей, их труда, их жизней. Аккуратные ряды палаток занимали все свободное пространство, и группы рабов слаженно расчищали новое: рубили деревья, корчевали пни, разравнивали землю. Другие заканчивали рытье рва. Он широким полукольцом охватил весь лагерь, кроме той части, где глубокий овраг служил естественной защитой от незваных гостей с их лошадьми и гремучим железом Белокожие женщины занимались шитьем палаток. Становилось не по себе при мысли, что все эти усилия – ради считанных дней сборов, прежде чем большая часть магов отправится на восток. Но рабов, пока они не понадобятся в ином качестве, следовало занять, так что и густой лес, и крутой обрыв над рекой, откуда носили воду, пришлись более, чем кстати.

В стороне от палаток расчистили место грифонам. Бедняги, лишенные привычных условий, страдали куда больше людей – и, в отличие от людей, незаслуженно. На двух-трех магов теперь приходился лишь один грифон, приплода не было вовсе. Преданность удерживала гордых зверей от бегства в родные горы, преданность же заставляла их терпеть недоедание, трудиться наподобие вьючных животных, получая в награду удары дикарских копей и отравленных стрел. Вот и сейчас – вместо отдыха перед путешествием, где каждому зверю достанутся не меньше двух всадников и тюк с поклажей, грифоны совершали бесконечные полеты между новым и старыми лагерями, дикарскими селениями и снова лагерем.

Едва Кати ступила на изрытую когтями землю, Сэт с грифоном улетели прочь: назначенную им работу никто не отменял. Вокруг дремали, наслаждаясь кратким отдыхом, полтора десятка зверей. Их потускневшая шерсть и всклокоченные перья стали уже привычным знаком тревоги. Черные и золотые гривы не струились, как положено, мягкими волнами, а беспорядочно торчали в разные стороны. В прежние времена магов, допустивших подобное, ждало бы наказание. В прежние времена.

Белокожие рабы отвязывали притороченную к звериным спинам поклажу и уносили ее прочь. Панический страх дикарей перед грифонами подавляла магия, и все же за наведенной веселостью несчастных отчетливо дрожало напряжение. Грифонов это не беспокоило ничуть – вслед за магами они считали рабов имуществом, которым, при случае, можно и отобедать.

Еще раз оглядев запущенных зверей и решив в самое ближайшее время поднять этот вопрос в Совете, Кати нехотя отправилась на поиски Амона. Всего каких-то восемь лет назад даже Сильнейший не осмеливался расспрашивать Сильную о причинах ее отсутствия. Но теперь все стало возможным, а придумывать достойный ответ у Кати не было никакого желания. К ее облегчению, такой необходимости не возникло.

– Вот ты где, – сказал Амон, столкнувшись с нею у входа в шатер. – Послушай Оуна. Кажется, это задача как раз для тебя.

Мастер подчинения сидел на корточках у задней стенки шатра Совета. Рядом, на изящном столике дикарской работы, покоился древний, разлохмаченный по краям пергаментный свиток.

– Что это? – спросила Кати, подойдя.

Черные глаза мага подернулись упоением, характерным для нашедшего очередное сокровище любителя книг.

– «Трактат о колдовстве», – ответил он. – Ты, кажется, выучила язык дикарей, Сильная?

– Возможно. Где ты его откопал?

– Вот именно – откопал. В Лундисе. Дикари зовут его Ферром. Глаза б не смотрели, во что они превратили наш город, но, – пальцы мага погладили желтый от времени пергамент, – есть и кое-что интересное. Храм. Такого большого мы не захватывали ни разу.

– А в храме – несколько сотен жрецов, на которых заклятия не действуют. Что я пропустила, Оун?

– Я решил испытать зверюшку, – усмехнулся тот. – Грифонам не нравилось ее присутствие, а убивать было жалко. Вот я с разрешения Сильнейшего и спустил ее на краснорясых.

– И?

– Роскошное было зрелище, Сильная. Столько дикарской крови за раз я не проливал еще никогда. В конце концов ее убили, как я и ожидал, но главное она сделала. Уцелевшие потеряли контроль и стали уязвимы.

– Что вполне могло бы случиться и с магами, Оун. Ты об этом?

– Ознакомься с книгой, Сильная. А лучше – слетай со мной в библиотеку. Это… стоит твоего внимания.

– Настоящая библиотека?

– Тщательно укрытая в подвалах храма. Я провел там всего полчаса, но никогда больше не скажу, будто дикари не смыслят в науках.

– Рассчитываешь найти там секрет их устойчивости?

– И это тоже. Ты летишь?

Кати помолчала. Амон вышел, кроме них с Оуном в шатре никого не было. Что не означало, конечно же, приватности разговора.

– Я отпустила Сэта. Возьмешь меня с собой?

– С радостью, Сильная.

Золотистый грифон Оуна был уже немолод, но по-прежнему силен и быстр. Кати с удовольствием отметила состояние зверя – упитанный, с гладкой и чистой шерстью, живой упрек нерадивым магам. Как бы ни был занят Оун, время для грифона у него находилось.

Ветер с привкусом дождя холодил щеки. Верхушки деревьев взволнованным морем убегали назад. Широкая река – при старой Империи ее звали Лундой – огибала край леса, откуда к ней тянулись игривые нити ручьев и речушек, и уходила к Лундису. Его снежные башни, почти неподвластные времени, уже вырастали на горизонте. Отголосок заклятия все еще витал над городом: жрецов, способных очистить его, не осталось, новые до сих пор не подоспели.

Вскоре грифон опустился на каменные плиты перед храмом, построенным по образцу столичного Храма Силы. Скрежет когтей далеко разнесся в глухом безмолвии пораженного магией города. Кати передернула плечами. Спешилась.

Стремительные башни рвались к небу, презирали каменную неподвижность, почти летели. От их вида в душе поднималась нетерпеливая тоска.

– Подражатели, – сказал Оун.

– Подражатели, Оун? Или ученики?

Маг скривился, но спорить не стал.

Оставив седоков, грифон взлетел на крышу храма и замер на одном из шпилей – прекрасное золотое изваяние, одно из многих, украшавших некогда Храм Силы, сердце Империи магов. Кати вслед за Оуном прошла во внутренний двор. Война давно приучила ее к виду и запаху побоищ. И все же открывшаяся картина впечатляла.

Трупы и куски трупов в не защитивших хозяев кольчугах, обрывки сутан, мечи и кинжалы, все еще зажатые в оторванных руках, смешались в несуразнейший кровавый салат. Кровь была в нем щедрой заправкой – кровь и вода от прошедшего ночью ливня. Багрово-черные подтеки украшали стены. Смрад стоял поистине тошнотворный. Кати зажала ладонями рот и нос, тщетно пытаясь заменить дыхание Силой, и даже Оун казался побледневшим. У самых дверей храма, венчая картину, лежала окровавленная туша существа. Доставшихся ей ран и порезов хватило бы для умерщвления десятка обычных зверей.

«Невообразимо, – сказала Кати мысленно. – Она сделала это одна?!»

Оун кивнул:

«Мы вмешались только под конец. В основном добивали тех, кто оставался внутри. Там, кстати, почти нет запаха, Сильная. Идем?»

Под сапогами хлюпало. Несколько раз Кати наступала на что-то мягкое и, не глядя вниз, шла дальше. Оказавшись наконец за тяжелыми резными дверями, она вздохнула с облегчением – и едва сдержала рвотный позыв. Вонь проникала и сюда, слабея, впрочем, по мере удаления от двери. Время от времени еще попадались тела, но красными их делали только одеяния: магия убивала бескровно. И милосердно, подумала Кати, вспомнив искаженные ужасом и мукой лица тех, за дверью. Мертвецы в полутемных коридорах храма казались просто спящими.

Подземелья были просторными и сухими. Запах разложения не проникал в них, и Кати с удовольствием вдыхала прохладный воздух. Оун сотворил свет. Белый шарик поплыл чуть впереди, высвечивая пустые масляные лампы, сводчатый потолок, яркие фрески на стенах. Кати грустно улыбнулась, разглядев их. Мастерство художников – немалое, надо признать, мастерство – запечатлело картины расправ дикарей над магами. Орды белокожих казнили, резали, сжигали высоких темноволосых, неизменно одетых в черное людей. Интересный прием, особенно если помнить, что до восстания маги одевались куда разнообразнее. Боевой наряд из шкуры дракона заменил все прочие уже в Долине. За века он стал привычнее собственной кожи, и маги вернулись в Империю, как сошедшие с картин и фресок древние страхи.

– Круговорот, – прошептала Кати.

Оун оглянулся через плечо. Ничего не ответил, остановился у полуоткрытой двери.

– Сюда.

– Ты искал ее или случайно наткнулся?

Оун скривился:

– Последний, кого я убил, только о ней и думал. Боялся, что проклятые колдуны найдут книги. Вот я и нашел.

– Действительно… это стоит внимания, – проговорила Кати через минуту.

– Впечатляет?

– Еще как…

Длинное помещение, уставленное рядами стеллажей, в неярком свете магического шарика выглядело бесконечным. Толстые пергаментные свитки и книги в прошитых переплетах аккуратно лежали на полках. У стен стояли распахнутые сундуки, полные затрепанных свитков. Между стеллажей помещались прямоугольные столы; на каждом подсвечник, письменный прибор – перо, чернильница и стопка пергаментных листов; вокруг стулья с высокими спинками. Спокойная, милая взгляду картина. Воображение дополнило ее людьми: в руках поскрипывают перья, на столах чадят свечи, озаряя склоненные над книгами светлые кудри… Тех самых ученых, по чьим растерзанным телам Кати пришла сюда.

– Взгляни, Сильная, – Оун бережно, как младенца, взял свиток с одной из дальних полок. Развернул на столе. – Это перевод на дикарский язык труда по астрономии авторства моего деда. Он считался утерянным при восстании, в Долине хранилась копия. Не думал, что встречу его в таком виде. Буквы, как видишь, наши, приспособленные к их языку. Удивительно! Там и анатомия, и математика… На отдельных полках магия. Ничего не потеряно, ничего! Оригиналов нет, наверное, они в столице. Те стеллажи, слева – сочинения самих дикарей. Их подход к магии поражает, Сильная. Посмотри хотя бы это… И это…

Маг переходил от стеллажей к столу и обратно, приносил книги, разворачивал свитки, в с восторгом указывая на какие-то впечатлившие его места, и говорил, говорил… Такого Оуна знали все в Долине. Мага, немного недотянувшего до Сильного, ученого, хранителя знаний – а также управляющего, мастера подчинения и сбережения и лучшего из наставников. В пыльной тишине библиотеки он снова ненадолго стал самим собой. Кати с грустью подумала, что скучает по Долине. Добавив света, наклонилась над последним свитком.

Несколько лет назад Сильная выучила язык дикарей – отчасти ради удобства, отчасти по предчувствию. Письменных текстов ей до сих пор не встречалось, но прочесть не составило труда: не имевшие своего алфавита предки дикарей позаимствовали его у магов. Почерк писавшего был твердым, чернила – качественными. Его рассуждения о природе и структуре Силы были необычны, но назвать их ошибочными Кати не смогла бы. Автор как будто видел привычные вещи под другим углом – таким, что сущность магии странным образом начинала доказывать и объяснять положения дикарской веры. И все же то был труд ученого, а не бред фанатика. Кати пробежала глазами несколько столбцов, затем стала читать медленнее и наконец села, не глядя подтянув стул. Магический шарик остановился у левого виска. Желтоватый пергамент с аккуратной вязью букв оказался залит ослепительно-белым светом. Оун тихонько шелестел за спиной.

– Невероятно! – сказала Кати, подняв наконец голову. – Изучить, но не познать… Но и не отвергнуть, а отставить в сторону, ради… ради чего?

Оун за соседним столом обложился книгами. Казалось, он рад бы зарыться в них с головой. Руки мага непроизвольно поглаживали тонкую кожу рукописей.

– Религия, – сказал он. – Страх. Ограниченность.

– Брось, Оун. Даже без этих свидетельств – уж мы-то с тобой знаем, что ничем не выше их. Сильнее, образованнее – может быть. Что же до способности к магии… И права назваться человеком…

Оун со вздохом закрыл книгу.

– Я ненавижу их всей душой, Сильная, и рад бы с тобой не согласиться. Конечно, ты права, мне ли этого не знать! В связи с этим…

– И действительно, Оун, пора уже признаться, ради чего все ухищрения. О чем ты не мог поговорить со мной в лагере?

Оун помедлил. Потом комнату накрыл непроницаемый для магического подслушивания колпак. Кати приподняла бровь.

– Ты заинтриговал меня, маг Оун.

– Я не вправе вмешиваться в дела Совета, Сильная. И не стал бы этого делать при других обстоятельствах. Но сейчас дело касается моего ученика.

– Лучшего ученика, – подсказала Кати. – Ты вправе им гордиться.

– Да. Я думал, что воспитал будущего Сильнейшего… жаль, я ошибся.

– Не спеши утверждать.

Оун дернулся:

– Ты знаешь? Ты видела такую возможность?!

Кати промолчала. Оун заговорил с напором:

– Да, это не мое дело, Сильная, но это заметно не только мне. Сильнейший больше не мыслит трезво, рано или поздно все это поймут. Он нянчится с этим мальчишкой, Моуретом, всюду таскает его с собой. Щенок уже задрал нос выше всякой меры, а ведь Силы в нем… Ты сама видела.

– Я знаю это, Оун.

– А знаешь ли ты, что несколько ночей назад в лесу поймали дикарку – ту самую девчонку, из-за которой наш дикареныш сбежал в первый раз?

– Нет, этого я не знала, – проговорила Кати, удивляясь всколыхнувшейся тревоге. – Странное совпадение. Кто ее поймал, Оун?

– Да уж не я, будь уверена. Я убил бы ее на месте, а не потащил к Амону.

– Разумно…

– Я и хотел это сделать вчера, когда впервые понял, что здесь не так. Меня не подпустили. Ее берегут как птенца грифона, и меня это беспокоит все больше. Сильная… Прошу, посмотри в будущее.

– Ты хочешь, чтобы я выяснила намерения Главы Совета и рассказала о них тебе? Это преступление, Оун.

Маг не дрогнул.

– Как и воскрешение проигравшего, Сильная Кати. Это ведь ты сделала, больше никто не смог бы. Я прав?

– Прав. А теперь, откровенность за откровенность – после всего, после всех этих лет, ты желаешь Карию смерти?

– Смерти – да. Но только смерти. Он все еще мой ученик, хорошо ли, плохо ли, но я за него в ответе. И не могу допустить…

– Значит, ты все понял, и смотреть будущее ни к чему. Амон торопится натаскать в магии мальчишку, чтобы тот стал нашим инструментом, чтобы его руки с нашей Силой открыли проход для существ. А теперь, как по заказу, он откроет его кровью этой девчонки. Сам и перережет ей горло, наверное. Потом в наших руках окажется Карий, и Амон покажет ему память сына – чтобы доказать, что все было напрасно, что погибель дикарям все-таки пришла через Кария, как Амон и предрекал. Худшего наказания для нашего принца и представить нельзя. Затем Амон прикажет Моурету убить отца, затем оживит его и снова…

– Амон безумен.

– Безумен, – согласилась Кати. – Только это, знаешь ли, оборотная сторона того безумия, что заставляет тебя волноваться о судьбе врага. Кажется, все безумие в мире нынче имеет Кария своим центром.

– Пусть так. Я намерен помешать Сильнейшему.

– Он этого не потерпит.

– Я рискну навлечь его гнев, Сильная. Я хочу опередить его и убить дикареныша, так, чтобы воскрешение стало невозможным. Но беда в том, что я могу не успеть. Как ответственный за зверюшек, я буду в самой их куче, слишком далеко.

– И ты просишь… меня?!

– Если я не сумею. Убей его, Сильная. Убей и выпусти всю кровь, чтобы Сильнейшему нечего было воскрешать.

– Он все равно попытается, – сказала Кати.

– Помешай ему. Ты Сильная…

– Почему для тебя это так важно, Оун? Разве мало у тебя учеников?

– Дикареныш не просто ученик.

– Значит, ты действительно к нему привязался? Какая… непростительная слабость!

– А ты? – огрызнулся маг. – Зачем ты его оживила?

Кати вздохнула.

– Это было слабостью. Ошибкой, которую я исправлю. Я убью его.

– Благодарю тебя, Сильная, – сказал Оун.

Мастер подчинения не смог заполучить столь ценную для Амона пленницу, Сильной же это не составило труда. Тем же вечером дикарка была в ее палатке. К тому времени до Кати дошел не один глумливый слух о любовнице самого Амона-младшего, не иначе как предвидением Сильнейшего попавшей к ним в руки, и безумствах, на которые полукровка пойдет ради ее спасения. Оба допущения казались сомнительными. Видя Амона, каким он стал, Кати скорее поверила бы в случайность, чем в расчет, требующий немалого усилия в области высшей магии. Что же до Кария… Его Кати слишком хорошо знала. Выбирая меж любовью и преданностью, он без колебаний жертвовал любовью. Когда-то Сильнейший, думая сломить волю сына, заставил его убить друга. Амон просчитался – как и во всем, что касалось Кария. Перерезав старому знакомцу горло и взяв Силу его крови, тот не научился покорности, зато научился приносить жертвы. Умение, которым с успехом воспользовался уже вскоре.

Разум дикарки таил немало сюрпризов. Она не была Карию любовницей – всего лишь воздыхательницей. О его чувствах судить было труднее: ответственность? Благодарность? Ни то, ни другое не помешало ему бросить беременную девчонку в лесу и умчаться по делам императора. Карий оставался Карием.

А девочка была не только влюбленной и беременной – она была магом. Перспективным, хоть и совершенно необученным. Отличное, штучной работы заклятие подчинения за три дня почти выдохлось. Разум дикарки рвался на волю. Кати легко могла наложить новые узы или вовсе, быстро и безболезненно, убить ее. Это было бы разумно и милосердно. Жестокостью казалось оставить ее в живых и позволить Сильнейшему воплотить свои планы. Но – маг? Беременная дикарка-маг. Зита вступилась бы за нее, защитила бы любой ценой. Некстати подумалось, что срок беременности у обеих одинаковый – шесть недель. Убить легко, но не станет ли убийство той гранью, которой ни Зита, ни сама Кати переступить не смогут? И готова ли она рискнуть? Нет и еще раз нет.

Но и возвращать девчонку дикарям Кати не стала бы, даже будь у нее такая возможность. Она довольно помогала Карию и довольно в том раскаивалась. Пусть все идет, как идет.

С таким поистине дикарским решением Сильная отправила Тагрию к остальным пленникам. С той самой ночи у костра, когда пророчествовала бывшим рабам, Кати не заглядывала в будущее и не собиралась этого делать впредь.

Она не изменила решения и узнав, что в ту же ночь девчонка пересилила заклятие и чуть не сбежала, ясней ясного показав, что способна к магии. С отстраненным любопытством Кати наблюдала, как неприятная истина открывается мастерам Силы – всем, кто был вправе знать. Им, искушенным, знание не принесло особых потрясений, лишь уязвило и без того потрепанную гордость. Многие, как Оун и сама Кати, догадывались и раньше, догадывались – и только пожимали плечами. Куда больше их заботила реакция младших магов, когда правда выплывет наружу. Помня Зиту, Кати понимала и беспокойство собратьев и поспешность, с какой Сильнейший ускорил приготовления. Оставалось дождаться немногих: одна группа из пятидесяти магов в момент призыва оказалась занята в столкновении с дикарями и теперь задерживалась. Амон ждал их со дня на день. Сейчас, когда запах победы почти щекотал ноздри, сомнения и разброд были бы хуже, чем некстати.

Тагрию заперли и охраняли теперь неусыпно. Пока происшествие удавалось сохранить в тайне. Тем более удивительным казалось упрямое нежелание Амона убивать девчонку раньше времени. Едва собрался Совет, Норн заявил с обычной своей бесцеремонностью:

– Это глупо, Сильнейший! Ненависть помутила твой рассудок!

Спокойный голос Амона заморозил воздух в шатре:

– Ты сомневаешься в моем рассудке, Сильный?

– Ты сам даешь к тому повод!

– Тебе придется подтвердить свои обвинения, – по стене резко взметнулась тень вставшего Главы Совета. – Иначе…

– Сильнейший, Норн, прошу вас! – Лэйн вскочил одновременно с Норном. – Хорошую услугу мы окажем дикарям, если начнем теперь убивать друг друга! Не легче ли сразу сдаться?

Их воли столкнулись с тихим звоном. Кати осталась сидеть, скрестив ноги и наклонив голову к плечу – молчаливый и безучастный наблюдатель. Взгляд Лэйна скользнул по ее лицу. Шрам на щеке, который Сильный то ли берег как память, то ли просто все не удосуживался убрать, был пунцовым.

– Я погорячился, Сильнейший, – сказал наконец Норн. – Извини.

Амон, мрачнее тучи, кивнул. Тяжело опустился на свое место. Сильные последовали его примеру.

– Рассуждая спокойно, – продолжил Лэйн, – зачем тебе эта дикарка, Сильнейший? Какая разница, чья кровь откроет проход? Они все умрут так или иначе. Не мне объяснять, что сохраняя ей жизнь, мы рискуем вызвать ненужное брожение или даже подорвать единство, если ее способности станут известны. Кто-то решит, что дикари равны нам… А кто-то спросит, за что в таком случае мы умираем. Какое превосходство отстаиваем. Не время для подобных вопросов, Сильнейший.

– Кто, по-твоему, способен их задать? – спросил Амон.

– Может быть, и никто. Но зачем рисковать без необходимости, особенно сейчас?

– Необходимость есть. Я заметил, Кати, что ты не сказала ни слова.

Кати улыбнулась:

– Я доверяю твоему суждению, Сильнейший.

– Весьма необычно, – едко заметил Норн.

– И весьма разумно, – сказал Амон. – Тебе пригодится это доверие, Сильная Кати, постарайся сохранить его. Отвечаю всем вам. Дикари способны к магии. Сохранить это в тайне мы не можем – не теперь, когда среди нас сотни полукровок. Как Глава Совета я забочусь не только о нашей победе, но и о том, что будет после нее. Изоляция осталась в прошлом. Если только мы не решим истребить дикарей полностью и остаться без рабов – а такое решение я никогда не одобрю, – мы еще не раз столкнемся с привязанностью к кому-либо из них, будь то любовница или родич полукровки. Я не позволю и дальше разбавлять нашу кровь и намерен разрешить эту проблему прежде, чем она станет действительно проблемой. Урок будет жестким и наглядным. Наказание моего сына – только часть этого урока.

В оглушительной тишине Кати услышала бег крови по своим жилам и медленный, замирающий стук сердца. Сколько дней она не смотрела в будущее?

– Только… часть?

– Именно так, – Сильнейший не отводил от нее мрачного взгляда. – Ты сказала, что доверяешь моим суждениям.

«Кати! – полный ужаса крик взорвался в ее сознании. – Кати, они здесь! Они убивают моих людей! Помоги, Кати!»

«Кто? Зита, кто?!»

«Маги! Кати, грифоны… Заклятия… Нам не справиться, Кати!»

Вслед за словами, сильнее слов, пришли видения – пикирующие с неба когтистые звери, серебряные всполохи смертельных заклятий, упавший, закрывая собой ребенка, Рамис. Шум бойни оглушил ее.

– Прекрати! Амон, останови это! – Кати не знала, мольба или угроза была в ее стремительном броске, в протянутых у Амону руках. – Останови их!

– Не могу. Я не послал туда никого, с кем был бы связан.

– Другие связаны!

– Нет.

– Прошу тебя… – прошептала Кати.

– Не могу, если бы и хотел. Поверь, это не доставляет мне радости, Кати. Прости.

– Я убью тебя, – каждая новая смерть ослепляла Зиту, а с нею и Кати. Крики разрывали сознание. Голос дрожал: – Я вызываю тебя, Сильнейший…

– Я не хочу драться с тобой, – сказал Амон. – Я приму твой вызов, если настаиваешь, но это ничего не изменит. И, Кати, я велел им сохранить жизнь твоей воспитаннице. Умрут только дикари. Это мягкое наказание.

– Ее дети! Они…

– О детях речь не шла.

– Нет!

Они умирали – бывшие рабы, белокожие маги, друзья и подопечные бунтарки Зиты. Они умирали один за другим, пока Сильная Кати бежала прочь от шатра Совета, пока искала Сэта, пока тащила его, провожаемая недоуменными взглядами, к грифонам. Хваленое самообладание Сильной разлетелось пылью.

«Держись, девочка моя, держись, я иду!» Черно-золотой зверь уже набирал высоту, когда умер маленький Карий. Хрипло закричала Зита, закричала где-то далеко Мора.

– Быстрей! – взвизгнула Кати.

Сэт о чем-то спросил, но задохнулся и смолк, когда огненная молния обожгла сразу и его, и грифона. Зверь с клекотом рванулся вперед. Новый ожог добавил ему скорости – на жалость у Кати не было времени.

Сопротивление воздуха било, чуть не сбрасывая вниз. Кати обеими руками вцепилась в плечи перепуганного Сэта, ногами сдавила грифонью спину. Холод облаков каплями срывался с мокрых волос. Слепые пятна мира свистели внизу, быстрее, чем когда-либо в жизни, но все же так медленно! Кати не надеялась успеть. Никакая Сила не поможет ей прибыть к горам меньше, чем за два дня – при условии, что молодой грифон сумеет и дальше выдерживать такой темп. А это невозможно, даже если хлестать его молниями всю дорогу.

Пятидесяти магов оказалось достаточно – все закончилось быстро. Зита сражалась до конца. Когда умер Рамис, когда замолчала навсегда маленькая Кати, ее мать еще швыряла смертельные заклятия вперемешку с камнями и кричала, кричала… С ее смертью видения погасли. Разум Кати выцвел и опустел. Смерть одного из связанных всегда мучительна для другого, но Зита была большим, нежели обычный партнер в магической связке. Кати хотела бы рыдать и кричать, рвать волосы, как обезумевшая от горя дикарка – и не могла, и молча кусала губы, и подгоняла грифона, не понимая уже, куда и зачем спешит.

Они прилетели на закате, когда кровавый шар заходящего солнца уже нырнул за бугристый западный горизонт. Нежно-розовые отблески еще красили небо, достаточно светлое, чтобы отчетливо разглядеть картину побоища. Измученный грифон свалился в самое сердце мертвого поселка – у пещеры, где над грудой тел неподвижным памятником скорби застыла черная грифоница. Кати сползла на землю.

– Мора… Где она?

Мора не шелохнулась, но Кати уже видела – изорванную груду тряпок между передних лап грифоницы, распластанные в стороны руки и ноги. Шагнула ближе. Огромная голова с шипением метнулась ей навстречу.

– Мора, это я! Это Кати! Пусти меня!

Из горла грифоницы выплеснулся злобный клекот, но Мора все-таки отодвинулась. Кати упала коленями на скользкие камни. Коснулась мертвого тела. Поздно, слишком поздно. В холодном воздухе предгорий разложение шло медленнее, но время исполняло свою жестокую работу и здесь. И… через мгновение Кати поняла то, чего не разглядела раньше за сплошными вспышками видений. Прибудь она сразу после смерти Зиты, воскрешение все равно было невозможно. Ее жилы были перерезаны еще при жизни – руки, ноги, и только потом горло. Так убивали магов дикари. Кровь Зиты вытекла полностью. Никто не посмел взять ее для Силы – кровь чистокровного мага запретна, это было бы худшим из преступлений. Твердая почва медленно впитала ее, и смерть стала абсолютной.

Кати поднялась. Закат почти угас, темнота постепенно укутывала опустевшие дома и разбросанные между ними тела. За спиной молча ждали Сэт и грифон – их ужас пах отвратительнее трупов. И не зря.

– Это ты меня выследил, – Кати была спокойна, как смерть. – Ты донес Амону.

– Я не доносил! – он плакал от страха, словно ребенок или дикарь. – Сильная… Я не хотел! Он вскрыл мою память и увидел сам! Я не знал, что так будет, Сильная, я не хотел!

– Зачем ты полетел за мной?

– Из любопытства… Сильная, я не знал! Прости!

Кати ударила не оборачиваясь. Грифон закричал, когда его партнер превратился в огненный шар, с воем покатился по земле, мертвый и еще не понимающий, что он мертв. Взмах руки Сильной отшвырнул атакующего грифона. Тот вскочил, кинулся, безумно крича, снова и снова был отброшен.

– Убирайся, – сказала Кати. – Я не хочу тебя убивать.

Вопли осиротевшего зверя – за годы войны Сильная привыкла их слышать. Огненная стена выросла перед грифоном. Тот с криком взметнулся в воздух. Приготовился напасть, но Кати ударила первой.

– Пошел вон!

Отчаянно крича, грифон полетел прочь. Он не покончит с собой, как пытался когда-то сделать Ветер: золотой грифон Кария уникален так же, как уникальна их невероятно тесная связь. Грифон Сэта, одичавший и почти безумный, может вернуться в горы – или надолго поселиться в лесах Империи, нападая без разбору на людей и животных, среди десятков таких же, как он, жертв войны. К ним предстоит присоединиться и Море. Но не сейчас.

– Мора…

Грифоница, равнодушная ко всему, все еще стояла над мертвым телом. Ее спокойствие пугало больше, чем приступ безумия другого грифона.

– Мора, выслушай меня, пожалуйста. Я плачу вместе с тобой. Ты знаешь, как я любила ее! Я обещала ее защитить и не смогла. Если бы только можно было поменяться с нею местами! Я не могу. Не в моих силах вернуть ей жизнь, но, если ты поможешь… Я ошибалась, когда не видела смысла в мести. Теперь я понимаю. Зита была нам дороже всего на свете. Просто убить Амона – это будет слишком милосердно. Я хочу отнять у него самое дорогое, как он отнял у нас Зиту. Я отниму его победу, его мечту о возрождении Империи. Я видела будущее, Мора… возможности. Я могу это сделать. Амон умрет и перед смертью он увидит крах всего, над чем трудился столько веков, увидит победу своего сына, которого ненавидит. Клянусь тебе в этом. Но мне нужна твоя помощь.

Грифоница не шевельнулась – может быть, и не услышала. Кати вздохнула.

– Мора, прошу тебя. Ради Зиты.

В полной смертных запахов тишине женщина и грифоница встретились взглядами.

– Пожалуйста… – прошептала Кати. – Помоги!

Изогнутый клюв в последний раз коснулся волос мертвой подруги, и Мора отвернулась. Припала к земле.

– Спасибо, Мора, – сказала Кати, занимая место на ее спине.

Прощальный круг над погибшим поселком, взмах руки – и огненный столб взметнулся над ним, отдавая последнюю честь преданности, любви и надежде, погибшим здесь. Кати больше не смотрела вниз. Глаза ее были сухи, разум – ясен.

– Нам придется научиться понимать друг друга, Мора, – сказала она. – Спустись где-нибудь подальше отсюда, у воды. Я должна позаботиться о твоих ранах. И заняться магией… Высшей магией.

Сильнейший ожидал их, одиноко стоя среди дремлющих грифонов. Пошел навстречу. Хмуро и слегка смущенно оглядел Мору и тут же отвернулся. Грифоница прикрыла глаза, из последних сил сдерживая ненависть. Кати мысленно коснулась ее сознания, внушая спокойствие: «Помни наш уговор». Ее собственные чувства были укрыты надежно.

– Ты вернулась, – сказал Амон.

Судя по виду, он спал за эти дни от силы несколько часов – как и сама Кати.

– Вернулась.

– Все еще настаиваешь на поединке?

– Нет.

– Хорошо, – он тряхнул головой, то ли благодаря, то ли просто смахивая сон. – Я ждал тебя, Сильная. Ты нужна своему народу.

– Я здесь.

– Я сожалею о гибели твоей воспитанницы. Маги, убившие ее, нарушили мой приказ. Назначь им наказание по своему выбору, все, что угодно, вплоть до смерти.

– Зачем? Это ее не вернет. Когда мы выступаем, Сильнейший?

– Я ждал только тебя. Хочешь отдохнуть?

– Умыться и поесть, если позволишь.

– Конечно, – сказал он. – Я велю принести тебе завтрак.

– Спасибо.

Кати мимолетно коснулась перьев грифоницы: «Не делай глупостей», и ушла, не оглядываясь. Амон смотрел вслед. Он был Сильнейшим и мог различить будущее, мог увидеть возможности – если бы Кати ему позволила. Но завеса, укрывшая ее путь, была совершенна. Амону не осталось лазейки.

Проснувшийся лагерь захлестнула суета сборов. Тщательно выбранные рабы занимались погрузкой. Им предстояло отправиться с магами на восток и жить, пока не возникнет нужда в их крови. Остальных убивали – тут же, за стеной еще не убранных шатров. Серебряные чаши передавались из рук в руки, выплескивались и снова наполнялись. Маги подходили один за другим, молчаливые, сосредоточенные. Утро потемнело от испарений. Лагерь полыхал гигантским костром Силы.

Подошла за кровью и Кати – Сила нужна была ей как никогда. Одна, две, три чаши выплеснулись на землю розоватой водицей прежде, чем Сильная удовлетворилась. Выбралась наружу, обходя группы ожидавших своей очереди магов. Пронзительная ясность зрения и мысли причиняла боль. Не глядя по сторонам, Кати нашла Сильнейшего – он был занят, давая последние наставления Оуну. Несколько минут искала в напряженности Амона подозрения, но нашла только нетерпение и мрачную радость. Для Главы Совета он стал ошибаться слишком часто. Кати не сказала бы с уверенностью, следует ли ей благодарить свою магию, ослабление Амона или всего лишь века ненависти, разучившие его любить – он поверил, что упрямая дочь подчинилась. Он не понял, что погибшая мать трех глазастых полукровок ей дороже, чем все трижды проклятые надежды Владеющих Силой.

Дальнейшее оказалось проще любых ожиданий. Никто не усомнился в праве Сильной самой выбирать ношу своему грифону, никто не удивился, когда в последний момент Сильная пожелала взять еще одного раба. Кати не собиралась нагружать Мору еще и мальчишкой, но отчаянная преданность его сестры мимолетно напомнила ей Зиту, и невзрачный паренек, отправленный было под нож, был усажен на спину усталой грифоницы. Благо, весили эти двое немногим больше одного мага. Хотелось верить, что Карий оценит двойной подарок. Через час полета Кати отправила Мору вниз, к темнеющему под крылом лесу. Заранее приготовленные заклятия прикрыли ее отступление. Полдела было сделано.

– А зачем тебе мы?

– Он, – Кати указала на дремлющего в объятиях сестры паренька, – ни за чем. Ты, поскольку небезразлична Карию, послужишь моим пропуском к вашему императору. В противном случае меня убьют прежде, чем я раскрою рот.

– А так тебя, думаешь, не убьют?

– Об этом придется позаботиться тебе. Не слишком высокая плата за спасение двух ваших жизней, не находишь?

– Не знаю, – Тагрия крепче обняла спящего брата, опять некстати напомнив этим Зиту. – Вдруг ты хочешь убить Кария… Или императора?

– Интересное предположение, – улыбнулась Кати. – Боюсь, не одной тебе оно придет в голову. Но, даю слово – нет. Я не причиню вреда никому из них.

– А чего ты тогда хочешь?

– Предупредить их. И предложить свою помощь.

– Почему?

Светлые дикарские глаза смотрели требовательно, вопрошающе. Кати начала понимать, как этой девчонке удавалось вертеть Карием. Вспомнился настойчивый взгляд Зиты, когда та принималась отстаивать свою правду. И сразу, поверх всего – мертвое, истерзанное тело, закатившиеся глаза над впалыми щеками… Мора тревожно вскинула голову. Кати прижалась к ее теплому боку, погладила спутанные перья гривы. И ответила хрипловато:

– Этого я не могу сказать. Тебе придется выбирать, верить мне или нет.

Тагрия помолчала, разглядывая брата. Выглядели они один хуже другого: истрепанные, покрытые синяками и ссадинами, в рваных лохмотьях вместо одежды. Казалось странным, как им еще удается держаться на ногах. Маги не считали нужным заботиться о предназначенных на заклание сверх необходимого – разительный контраст с прежними временами, когда рабы Долины не знали недостатка ни в чем, кроме свободы и ясности ума.

– А предупредить о чем? Тоже не можешь сказать?

– Могу, но не знаю, поймешь ли ты. Что ты знаешь о восточных землях за пределами Империи?

Тагрия пожала плечами.

– Там живут еретики. Раньше мы с ними воевали, теперь нет.

– Теперь вам не до них, – усмехнулась Кати. – Я о том, что еще дальше к востоку. О самом крае.

– Не знаю… – Тагрия нахмурилась. – Нет, правда не знаю. Там что-то страшное. Никто не знает.

– А ведь ваши предки явились оттуда каких-то две тысячи лет назад.

– Каких-то? Это… очень долго, правда?

– Возможно. Мы тоже не знаем в подробностях, что там произошло. Предположительно, какое-то возмущение Силы, связанное с религией ваших племен. Часть из них бежала сюда, к границам Империи. Каким-то образом за ними был воздвигнут заслон Силы, причем Силы, отличной от той, что известна нам. Оставшиеся по ту сторону утратили человеческий облик и стали… чем-то средним между людьми и животными. Их сила и ярость огромны, а способности намного превосходят и человеческие, и звериные. Я никогда не встречала более опасных существ.

– И… что?

– Скоро маги откроют проход в этом заслоне, – сказала Кати устало. – И вернутся в сопровождении армии существ. Этого будет достаточно, чтобы уничтожить вас всех до единого.

Мальчишка всхрапнул во сне. Тагрия погладила его спутанные волосы. Широко распахнутые глаза делали ее лицо еще более осунувшимся.

– Как видишь, мне есть о чем рассказать вашему императору и Карию.

– Я тебе верю, – прошептала Тагрия. – Я помогу, конечно, помогу… Надеюсь, они не убьют нас всех раньше, чем мы откроем рот, просто на всякий случай?

– Этого я обещать не могу. Нам придется рискнуть.

– Кати, – все так же шепотом спросила Тагрия. – У нас еще есть надежда, хоть немножко?

Ее обращение было дерзким, но дерзость была для этой девчонки естественна. Кати ответила почти ласково:

– Разве ты еще не поняла, что немного надежды остается всегда? Во всяком случае, до прихода смерти.

– И после смерти бывает, я знаю. Может, мы уже полетим? Нам ведь… надо спешить?

Кати прислушалась. Близость войска Амона ощущалась на самом краю сознания.

– Чуть позже. Я должна быть уверена, что они нас не почувствуют.

– Тогда расколдуй пока Бетарана.

Молодой дикарь с трудным именем похрапывал, положив голову на колени сестры. Ее худенькие руки обнимали его, трогательно пытаясь защитить от всех опасностей мира. Нет, не пытаясь – защищая. Сколько раз он обязан жизнью ее преданности?

– Сомневаюсь, что это мудрое решение. Так он хотя бы не создает проблем.

– Пожалуйста!

– Ты уверена, что не дашь ему наделать со страху глупостей?

– Уверена, только дай нам поговорить вдвоем! Если… если ты мне веришь.

– Боюсь, нам не осталось иного выхода, кроме как доверять друг другу.

Кати встала, подумав мельком, сколько уже времени ее тело обходится без отдыха, одной Силой – и как долго она еще протянет, если не начнет эту Силу беречь. Правила изменились, и об этом следовало помнить, хотя бы для того, чтобы не сделать напрасным все предприятие.

За туманом в душе мальчишки прятались неуверенность, страх и надрывная, зубастая гордость. Он явно не был покладистым братом. Неодобрительно покачав головой, Кати выдернула прозрачную каплю заклятия подчинения.

– Я прогуляюсь недалеко. Закончишь – зови.

Тагрия кивнула и принялась его будить. Взволнованные голоса нагнали Кати у края полянки и преследовали, пока она пробиралась меж деревьев, обходя колючие заросли и перешагивая упавшие стволы. Однажды долетел звук пощечины – решительная девочка Тагрия взялась за брата всерьез. Кати нахмурилась, когда поняла, что снова представляет на ее месте Зиту. Что, в самом деле, между ними общего, кроме беременности?

Сапоги утопали в прелой земле. Кружевные полосы солнечного света то бледнели от набежавшего облака, то наливались золотым теплом, рассыпаясь осколками коричнево-зеленых бликов. Пахло свежестью и хвоей. Удивляясь самой себе, Кати прижалась лбом к бугристому стволу. По примеру Тагрии сорвала иголку, надкусила осторожно. Кислота. Горечь. Жизнь.

– Кати! – раздался далекий зов. – Мы закончили!

Мгновение Кати еще стояла, не открывая глаз – чтобы рывком оторваться от ствола и пойти на голос.

Молодой дикарь Бетаран являл собой потрепанное воплощение недоверия и неприязни. Его левая щека цветом заметно отличалась от правой, на алом фоне отчетливо белел отпечаток узкой ладони. Все это, впрочем, не помешало ему приветствовать Сильную учтивым поклоном. Кати кивнула в ответ. Тагрия тем временем что-то нашептывала лежащей Море, поглаживая ее перья в опасной близости от смертоносного клюва. Грифоница, к счастью, не возражала. Подумав было, что дикарка пытается показать брату пример храбрости, Кати тут же поняла свою ошибку: Тагрия от души наслаждалась каждым прикосновением. До чего все-таки отчаянная!

– Нам пора, – сказала Кати. – Готовы?

Тагрия вскочила.

– Да!

Мальчишка явно не разделял ее энтузиазма. Его страх почти граничил с безумием – обычная реакция дикарей на грифонов. Тагрия открыла рот для гневной отповеди. Кати жестом остановила ее.

– Бетаран, – сказала она. Тот перевел глаза со страшного грифона на страшную колдунью. Кати поймала его взгляд и удержала. – Если не справишься с собой, я сделаю так, чтобы ты не боялся. Понимаешь?

Он кивнул.

– Прекрасно. Садитесь.

Угроза подействовала – Бетаран в достаточной мере овладел собой.

– Ну, Таг, – пробормотал он сестре, усаживаясь на спину грифоницы, – дождешься ты у меня!

Кати сделала вид, что не услышала. Тагрия – тоже. Мора тяжело взмыла над лесом, взяв направление к югу, к вожделенной для народа Владеющих Силой столице.

– Держись, милая, – прошептала Кати на родном языке. – Не такая уж они ноша. Зато мы с тобой увидим Храм…

Назойливые страхи Бетарана стали тухловатой приправой к путешествию, которым наслаждалась разве что Тагрия: она была спасена вместе с братом и летела на грифоне навстречу своему принцу. Кати пристально вглядывалась в линии будущего, как никогда прежде досадуя на их зыбкость и нечеткость. Почти ощупью пробиралась она сквозь густой туман к тлеющим маякам возможностей. Любой неверный шаг мог сделать вероятное неисполнимым, а недопустимое – неизбежным. Картины изменялись, наплывали друг на друга. Различимыми оставались два пути: Амона и ее собственный. Первый горел полнотой красок; второй терялся в полумраке.

Вечер застал их над чередой буковых и ясеневых лесов, характерных для центральной части Империи. Дикарские города прятались за мнимой надежностью толстых стен, охраняемых неусыпными стражами-жрецами, но сам воздух над ними, казалось, был соткан из страха. Мора с натугой взмахивала крыльями. Людские эмоции добавляли тяжести ее и без того немалому грузу.

– Отдохнем до утра, – сказала ей Кати. – Выбери место подальше от них всех.

Вскоре грифоница опустилась на берег одного из нешироких притоков Лунды. Медлительный поток серебрился в угасающем свете; над самой водой перешептывались, поигрывая шишечками и юной листвой, заросли ольхи. Мора облегченно растянулась на траве. Тагрия и Бетаран дружно растирали затекшие ноги. Кати спустилась к реке и остановилась, глядя вниз. Над поверхностью воды взлетали и падали обратно мелкие рыбешки. Частые круги разбегались от них, как от дождя.

Неловкие шаги вспугнули ее задумчивость. Тагрия встала рядом. Посмотрела на реку, потом на Кати.

– Вода еще холодная, я знаю…

– Думаю, мы можем себе это позволить, – улыбнулась Кати, догадавшись, как хочется дикарке смыть с себя даже память о недолгом рабстве.

Лохматая голова Бетарана появилась наверху, когда Кати сворачивала снятую одежду. Тагрия, повизгивая, уже входила в воду. Мальчишка возмущенно фыркнул, исчез, выглянул снова – на сей раз украдкой. Кати выпрямилась и неторопливо пошла к воде, оставив его разрываться между любопытством и возмущением. Бессчетное множество раз Сильная купалась в присутствии рабов; не было никаких причин менять привычки теперь.

С берега опять долетело фырканье – громкое, вызывающее. Бетаран побежал и скрылся в зарослях ольхи ниже по течению. Тагрия с беспокойством глянула вслед.

– Не переживай, – сказала ей Кати. – Если он решит сбежать, я почувствую.

– Нет, он меня не бросит, – Тагрия вздохнула. – Надеюсь.

Кати вошла в воду с головой. Вытянув руки, поплыла. В сравнении с горным потоком Долины вода казалась теплой. Тагрия по-собачьи барахталась позади, отплевывалась и распугивала рыб. Замерзла она быстро – когда Кати вернулась к берегу, дикарка давно уже сидела, расчесывая пальцами мочалку мокрых волос. Кожа ее была синеватой и пупырчатой.

Прохладный ветер с запахами поздней весны гулял над рекой. Кати позволила ему обсушить мокрое тело и только потом потянулась за одеждой. Тагрия с отвращением взглянула на свою кучу тряпок:

– Их только выкинуть.

– Действительно, – согласилась Кати, встряхивая костюм. – Но если ты не планируешь лететь дальше голой, придется их надеть.

– Как я появлюсь там… в таком?

– Ты появишься там живой, девочка. Опомнись. Какая разница, во что ты будешь одета?

Тагрия печально скривилась, но все-таки принялась натягивать рубашку.

Поднявшись по берегу наверх, Кати легла в траву рядом с Морой. Вытянулась вдоль грифоньего бока, вдыхая густой аромат шерсти, и незаметно уснула.

Разбудила ее осторожная возня: Тагрия устраивалась клубочком между передних лап грифоницы. Мора задумчиво наблюдала за ней, не проявляя ни одобрения, ни недовольства. Бетаран, как оказалось, крепко спал у другого ее бока.

– Как тебе удалось уговорить его не бояться грифона? – спросила Кати.

Тагрия хихикнула.

– Он замерз. Сначала спал в сторонке, а потом я его сонного перетолкала.

Тонкий серпик месяца одиноко бледнел над рекой. Звезд не было, но серый полумрак почти не мешал зрению.

Увидев, что Кати села, Тагрия тоже раздумала спать.

– Есть хочется, – сказала она. – Никак не заснуть.

Кати вздохнула – удивительно, до чего плохо ей удалась роль няньки.

– Я действительно об этом не подумала.

– Разве ты не голодна? – спросила Тагрия.

– Голодна. Но пройдет несколько дней прежде, чем это станет серьезной проблемой.

– Я так не могу.

– Тебе пришлось бы научиться, реши ты действительно стать магом. Потребности тела не должны тобою управлять.

– Я очень хочу, всегда хотела, – прошептала Тагрия. – Кати… может, ты согласишься меня учить?

Невиданное в своей дерзости предположение вдруг показалось возможным. Или, хуже того – желанным.

– Нет, девочка моя. Не соглашусь. К сожалению. Возможно, при других обстоятельствах… Я была бы рада, но не теперь.

– Из-за… этого всего?

– Да. Сомневаюсь, что император дикарей отнесется ко мне благосклонней, узнав, что я тайком обучаю его подданных колдовству.

Тагрия совсем поникла, и Кати сказала, пытаясь ее приободрить:

– Ты можешь попросить Кария.

Ответом была грустная тишина. Кати успела погрузиться в свои мысли, прежде чем Тагрия заговорила снова:

– Ты ведь все видела, да? Ну… у меня внутри. И все знаешь?

Не требовалось магии, чтобы догадаться, о чем речь.

– Тебя это беспокоит? – спросила Кати.

– Да.

– Это обычное дело, Тагрия. Ты должна понимать.

– Для тебя обычное, – Тагрия повозилась и села, обхватив колени. Уткнулась в них лбом. Заговорила невнятно: – Ты тогда сказала, я помню, что он… что он тебе небезразличен. Это значит, что…

Кати молчала, и Тагрия выпалила с отчаянием:

– Ты такая красивая!

– Не беспокойся, девочка моя, – Кати улыбнулась с печалью, но без боли. – Я тебе не соперница.

Тагрия помолчала, обдумывая.

– Может, у него есть кто-то еще.

– Разве тебя это остановит? Мне показалось, ты никогда не сдаешься.

– Никогда, – подтвердила Тагрия. Повеселела и тут же опять сникла. – Я сдалась, один раз, когда вышла за Мория. У нас уже ничего не было, совсем, а он… Он был знатный и богатый, ну, не очень богатый, но все-таки… И красивый, тогда мне так казалось. Как я могла не согласиться? Отец умер, и дедушка. Бетаран бы… что бы с ним сейчас было? А так…

Непомерная для столь юного существа ответственность – и непомерная воля. Зита. Действительно, Зита.

– Сколько тебе тогда было лет?

– Шестнадцать, – Тагрия несмело улыбнулась. – Сейчас двадцать.

– Дитя! Вы действительно дикари. Нет, я не думаю, что ты тогда сдалась. Думаю, ты победила. Ты столкнулась с проблемой и решила ее с мудростью истинного мага. Дальнейшее зависит от тебя. Насколько я могу видеть – ты не так уж и далека от исполнения своих желаний.

– Спасибо, – прошептала Тагрия.

– Не благодари. Это не предсказание.

– Все равно спасибо.

Тагрия наконец заснула – колени подтянуты к груди, голова на лапе грифоницы. Мора излучала спокойное терпение. Нетрудно было догадаться, что позы она не переменит до самого утра.

Кати проспала уже достаточно для восстановления сил. Оставшееся до рассвета время она провела, пытаясь сквозь расстояние и туман магии разглядеть Амона.

Он, конечно, все уже понял. Гнев и ярость его были тем ужасней, что подтолкнул Кати к роковому шагу он сам и, разумеется, сознавал это. Грубая ошибка, простой недочет – когда-то Сильнейшие теряли кресла за куда меньшие проявления слабости. Теперь у Амона не осталось соперников. Ни Норну, ни Лэйну сейчас его пост ни к чему. Другое дело – позже, при восстановленной Империи, тогда ослабевшему Главе Совета припомнили бы все. Кария, потерянную Долину, каждого погибшего мага и грифона… С мрачным удовлетворением Кати подумала, что Амон до сих пор считает ее своей дочерью. И призрак Сильнейшей Моры, ее матери, наверняка терзает его память.

Мора-грифон вопросительно повернула голову.

– Он в бешенстве, но не настолько глуп, чтобы устраивать погоню, – сказала ей Кати. – Постарался закрыться от моего взгляда и еще быстрей устремился вперед. Мы с тобою поступим так же, верно?

С первыми лучами солнца она подняла юных дикарей. Влажный прохладный ветер бодрил не хуже умывания. Неминуемые сетования Бетарана – он смертельно голоден да еще, оказывается, спал едва не в обнимку со страшным зверем – Тагрия выдержала с терпением, достойным мага. Сама она отчаянно сражалась с тошнотой и слабостью, но ни слова жалобы от нее Кати так и не услышала.

– Помочь тебе? – предложила она тогда.

Еще вчера ей не пришло бы в голову расходовать Силу на такую мелочь. Тагрия несмело кивнула. Кати взяла ее за плечо – хрупкое, как у маленькой птички.

– Не напрягайся. Как вам вообще удается вынашивать детей, с таким слабым здоровьем?

– Оно не у всех слабое, а мне… плохо удается.

– Этот родится крепким, – сказала чуть погодя Кати и отпустила ее. – Тошноты больше не будет, но это все, что я могу сделать. Ссадины зарастут и сами.

– Да конечно, зарастут! Кати, а… это он?

– Мальчик. Садитесь, нам пора.

Мора пружинисто присела и рванулась в небо. Кроваво-черная в рассветных лучах, она была прекрасна – неумолимая птица мести. Кати чувствовала ее нетерпение, как свое. Хоть настоящее слияние и было невозможно, общая потеря и общая ненависть связали их по-своему так же крепко.

Внизу лежал древний край, сердце Империи магов, ставший сердцем Империи дикарей. Белокаменные города хранили, неподвластные времени, память о величии равно с памятью о падении и приходе новой жизни, в чем-то похожей, в чем-то – совсем иной. Здесь даже поздние постройки почти не нарушали строгого достоинства архитектуры магов. Новые поселения, что как грибы размножились в других местах, полностью принадлежали нынешней эпохе, но здесь – здесь прошлое еще жило. Призрак Империи Владеющих Силой ждал и ждал терпеливо. Горькая жажда и тоска Амона были всего лишь его отражением.

Глаза не различали подробностей, но магический взгляд Сильной видел алые искры жрецов – в деревнях, в городах, на дорогах. Если на окраинах кряснорясых было много, то центр страны попросту кишел ими. Их усиленная восприимчивость лишала магов всякой надежды незаметно приблизиться к столице, а боевые умения не позволили бы пройти силой. Во всем этом ощущался почерк Кария. Подобно своему отцу, он не гнушался никаких инструментов – была бы достигнута цель. Мора держалась так высоко, как только могла, не рискуя обморозить легко одетых дикарят, но все же Кати не могла сказать с уверенностью, что их не заметили.

Века тренировок и выдержки не спасли ее от мгновенного укола ужаса, когда Кати заметила скопление алых искр на дороге, ведущей к столице, и поняла: время.

– За следующим леском, Мора. Оставишь нас и лети, лети как можно выше. Не возвращайся, пока тебя не позовет Ветер.

Серые плиты дороги безжалостно качнулись навстречу. Когти грифоницы заскрежетали, гася скорость.

– Вниз, – приказала Кати спутникам. – Улетай, Мора!

Грифоница не заставила повторять: смазанные ядом арбалетные болты пугали ее не меньше, чем саму Кати.

Стук подков уже приближался, и боевой настрой в его эхе подсказывал: их заметили.

– Давай, Тагрия, – выдохнула Кати. – Твоя очередь.

Красная волна выкатилась из-за леса, за ней тут же последовала вторая, третья… Хвост колонны еще оставался невидим, а передние ряды уже смыкались, отрезая путь к отступлению. Солнце искрилось на десятках смертоносных наконечников.

– Не надо! – завопила Тагрия и раскинула руки, как будто надеялась заслонить Кати своим худеньким телом. – Не надо, она друг! Выслушайте нас! Мы едем к брату-принцу!

Кати ждала, расслабленно опустив плечи. Молчаливое кольцо жрецов стягивалось все плотнее. Беглый взгляд насчитал их не менее двухсот; окончись дело дракой, десять, пятнадцать, возможно, тридцать из них Кати успела бы уничтожить прежде, чем остальные уничтожили бы ее саму. Наконечники все так же целились ей в грудь.

– Не надо! – взахлеб повторила Тагрия. – Не трогайте ее!

Когда расстояние сократилось до нескольких шагов, Кати мягко отстранила Тагрию и шагнула навстречу блестящим наконечникам.

– Я пришла с миром, – сказала она. – Позвольте мне говорить с императором.

Железные браслеты впивались в запястья при каждом шаге лошади. Цепи, позвякивая в такт ударам подков, тянули руки к земле. Не меньше неудобств причиняло седло: жесткое приспособление казалось абсолютно излишним как для человека, так и для безответного животного, на чьей спине лежало.

Светлые башни столицы то появлялись, то исчезали из виду, когда дорога ныряла вниз, чтобы сквозь ажурную зелень ореховых рощ опять устремиться к солнцу.

Дорога была достаточно широка для десятерых всадников. Справа на Кати бросал настороженные взгляды жрец, держащий повод ее лошади; слева ехала Тагрия. Бетаран затерялся где-то позади. С того момента, как он раскрыл рот, умоляя жрецов «убить проклятую колдунью» и «не верить ее лжи», Тагрия словно не замечала брата. Гнев, ненависть, страх и любопытство обступили Кати глухим заслоном, в котором вязли мысли и чувства. Общее молчание бурлило и грохотало неистовее любого сражения.

– Ты ведь можешь снять эти цепи, если захочешь, да? – спросила Тагрия достаточно громко, чтобы услышали вокруг.

– Превратить их в золото или заставить рассыпаться прахом – одинаково легко, – ответила Кати ничуть не тише. – И, уверяю тебя, наши добрые провожатые об этом знают.

Провожатые знали. Наконечники копий в их руках дрогнули и засверкали ярче.

– Тогда зачем ты терпишь? – спросила Тагрия.

– Как знак добрых намерений, – улыбнулась в ответ Кати.

– Не очень-то это помогает!

– Пожалуй. Любопытно – они возят с собой эти украшения на случай, если удастся пленить мага?

Тагрия поморщилась. Алый жреческий плащ на ее плечах скрывал лохмотья, но подчеркивал бледность лица и большую ссадину над правым глазом.

– Нет. Они ведь не только против магов, вообще за порядком следят. Разбойников, например, убивают…

Жрец, ехавший впереди, оглянулся.

– Это неподходящая тема для обсуждения, госпожа баронесса, – сказал он.

Тагрия послала ему непримиримый взгляд, Кати – благодарную улыбку. Предводитель всего отряда, он по счастливой случайности оказался знаком с Тагрией и достаточно разумен, чтобы внять ее сбивчивым объяснениям. В противном случае исход встречи был бы совсем иным. В мыслях краснорясых Кати уже видела свою смерть, когда молодой, но облеченный немалой властью жрец тремя короткими приказами остудил их пыл. После этого Кати с легкостью простила ему такую мелочь, как цепи.

– Не беспокойся, Тагрия, – сказала она теперь. – Главное, что мы едем в нужном направлении.

Они ехали в нужном направлении целый день – мимо рощ и виноградников, под массивной аркой ворот, по улицам города, провожаемые испуганно-любопытными взглядами. Подобно видению проплыла перед глазами Кати древняя столица ее предков. Проплыла, напрасно взывая к чувствам Сильной, чье сердце и разум были полностью заняты предстоящей встречей.

Стрельчатые башни Храма Силы промелькнули слишком быстро, Кати не успела всмотреться, как ее уже провели во внутренний двор здания, чья святость лишь немногим уступала святости Храма. Стук копыт смолк. Белым кружевом камня, лучистым размахом башен, стремительными изгибами лестниц предстал перед Кати дворец Сильнейших.

Грубые звуки оборвали миг очарования. Жрецы спешивались, звенели оружием и сбруей, к ним подходили другие, разговоры катились по двору приливной волной. Вокруг Кати опять сомкнулось кольцо. Кончики клинков подрагивали, как языки змей.

– Стерегите ее до новых распоряжений, – сказал предводитель жрецов. – Начнет колдовать – убейте. Госпожа баронесса, позвольте проводить вас во дворец. Уверен…

– Нет, Атуан, – гневно перебила его Тагрия, – вы обещали! Вы не можете так сделать!

– Прошу прошения, ваша милость. Я не могу поставить под угрозу безопасность его величества, приведя перед его лицо колдунью. Я доложу о ней; дальнейшее не в моей власти. Прошу, пойдемте. Его высочество будет рад увидеть вас живой.

– Пусть тогда приходит радоваться сюда, потому что я останусь с Кати! И скажите ему… скажите, что лучше бы он ее послушал!

Эмоции жрецов на глазах изменялись от возмущения ее дерзостью к осторожности и даже опаске. Крикливая замарашка, невесть почему защищавшая колдунью, судя по всему, оказалась важной птицей.

Тагрия тоже это почувствовала. Фыркнула:

– Идите, Атуан. Докладывайте.

Атуан – он единственный не удивлялся ее нахальству – поклонился и быстро пошел ко дворцу. Тагрия смотрела ему вслед и явно боролась с желанием выругаться.

– Не суди так строго, – сказала ей Кати. – У них нет никаких причин мне доверять.

– Ума у них нет, – ответила Тагрия, ничуть не понизив голос.

Двор быстро наполнялся людьми, их страх и любопытство жгли магические чувства, словно кислота. В глазах рябило от многоцветья одежд.

Жрец Атуан вернулся нескоро. Подойдя, он жестом пригласил Кати вперед.

– Его величество и брат-принц отсутствуют. Его святость выслушает колдунью.

Это было некстати – хуже, чем некстати. Меньше всего на свете Кати желала встречи с главой краснорясых. Ее секундная растерянность чуть не стала роковой: клинки взлетели быстрыми змеями, вскрикнула Тагрия, и Кати быстро пошла за Атуаном к широкой лестнице главного входа. Просторные залы, древние ступени, яркие фрески – даже будь у Кати время их рассмотреть, цепи на руках отравили бы ее интерес. В широком холле третьего этажа Атуан сказал:

– Ждите, – и скрылся за украшенными затейливой резьбой двухстворчатыми дверями.

Клинки снова придвинулись.

– Это неправильно, – прошептала Тагрия. – Почему жрец? Что теперь будет, Кати?

– Не знаю, – откликнулась Кати, по-настоящему растерянная. – Не знаю…

Снова раскрылись двери – Атуан почтительно растворил их перед лицом высохшего старика в алой сутане. Жрецы вытянулись, как по команде. Оружия, впрочем, не опустили.

Желтоватая, как старый пергамент, кожа туго обтягивала скулы Верховного жреца и провисала складками у тонких губ. Редкие белые волосы едва прикрывали обрисовавшийся череп. Но глаза на его лице были живыми, прозрачными от старости и потому еще более пронзительными. Разум и чувства его были защищены не хуже, чем у Сильного мага. Кати пробрала дрожь. Под взглядом этого старика, окруженная сталью клинков, со скованными руками, она обнаружила, что не знает, с чего начать.

Быстрое движение у входа разорвало тягостную тишину. Жрецы расступились, в помещении разом стало тесно. Незнакомец в облаке растрепанных золотых кудрей, со множеством золотых нитей в плаще, под которым Кати с изумлением различила блеск драконьей кожи, ворвался, заполнив собой все пространство холла. За ним тенью следовал другой – и незнакомцем он не был.

– Кати! – ахнул этот другой.

– Да, – ответила Кати.

И почти все ему простила за безмолвный крик: «Кати, Кати, ты жива, мы не убили тебя, Кати!»

«Всего лишь по случайности», – ответила она мысленно.

Он не прятал боли, как не прятал радости. Его чувства были такими же яркими, как всегда. Но вопрос прозвучал сдержанно, и голос был голосом вражеского предводителя:

– Что ты здесь делаешь?

– Возвращаю твою пропажу, – ответила Кати на языке дикарей. – И знакомлюсь с гостеприимством, которое оказывают здесь твоим друзьям.

– Снимите цепи, – сказал император.

Кати обернулась на голос – не могла не обернуться. Цепи исчезли, через мгновение исчезли и клинки. За спиной робко шевельнулась Тагрия, заметил ее наконец Карий. Подробности их встречи ускользнули от Кати. Алые сутаны, разноцветные одеяния набившихся откуда-то людей, их множественные чувства… смутные тени на грани сознания.

Здравствуй, император дикарей. Вот ты, оказывается, какой.

– Добро пожаловать в мой дом, Сильная Кати, – он говорил негромко: вряд ли кто-то посмел бы его не услышать. – Война сделала нас врагами, но мне известно, кому Империя обязана жизнью своего принца. Мои подданные и я сам в неоплатном долгу перед вами. Сейчас и всегда вы будете желанной гостьей в этом доме, и никто не причинит вам вреда. Тому порукой мое императорское слово.

– Благодарю, император, – голос не подвел Сильную Кати, неважно, каких усилий стоил ей ровный тон. – Я пришла с миром. Я хочу предупредить об опасности. И предложить помощь, если вы ее примете.

В тишине беспорядочные чувства дикарей были, как слитный гомон. Он бил по сознанию, но Кати не решалась притупить восприимчивость. Не решалась и отвести глаз. Император дикарей, чью дружбу Карий предпочел Силе, бессмертию – и ей самой, стоял перед ней воплощением исполнившихся видений.

Он был высок для дикаря, хоть и ниже большинства магов – ниже Кария на полголовы. И конечно, ни один маг не имел таких широких плеч, различимых даже сквозь одежду мышц, сильных рук с большими ладонями. Его волосы и борода золотились, почти соперничая с окраской золотого грифона. Холодная голубизна взора напоминала озеро Долины и была по-своему не менее опасна.

– О чем ты говоришь? – спросил, подойдя, Карий, и Кати с облегчением перевела на него взгляд.

– Не здесь, Кар, – тихо сказал император.

– Хорошо. Дай мне час.

– Да.

Они были похожи, как бывают похожи день и ночь, смерть и жизнь. Сильнейший Амон жестоко просчитался, надеясь разлучить этих двоих.

– Мы встретимся через час в моем кабинете. Ваша святость, Атуан, – взгляд императора нашел жреца, того самого, что привез Кати, – Кар. И Сильная Кати. Позвольте мне принести извинения за недобрый прием, Сильная, и выразить надежду, что наше гостеприимство больше не разочарует вас. И… Кар?

– Да. Ваше величество, – сказал Карий и подвел ближе пунцовую от смущения Тагрию, – позвольте представить вам госпожу Тагрию, баронессу Дилосскую.

Она вежливо присела – или просто пошатнулась так, что едва устояла на ногах. От ее дерзкой смелости не осталось и следа. Но император, улыбавшийся ей, сейчас не казался опасным.

– Мы счастливы видеть вас невредимой, баронесса. Добро пожаловать ко двору. Вас проводят в ваши покои, где вы сможете отдохнуть и поверить, что злоключения позади. Позже вы разделите с нами трапезу. И, баронесса, – император чуть расширил глаза и понизил голос, – смелее. Вы дома.

Слышно было, как движутся мысли в головах собравшихся дикарей, когда из слов императора, заботливости Кария и многолетней привычки угадывать приметы монаршей милости складывался статус Тагрии – слишком высокий для растерянной девчонки. Карий почувствовал ее панику, быстро кивнул кому-то у входа. Молодая женщина в светлом платье – оно казалось твердым из-за частой вышивки, украшавшей подол, – с немыслимо сложным плетением волос вокруг головы, изящно присела и протянула Тагрии руку.

– Пойдемте, ваша милость.

И Тагрия, которая не боялась ни смерти, ни грифонов, сбежала, даже не оглянувшись на Кати.

Помещение опустело с уходом императора. Напряжение ослабло. Гул дикарских эмоций был теперь не страшнее звона мошки. Под искрами любопытных взглядов Карий сказал:

– Идем.

Среди жрецов возникло движение, четверо двинулись было за Кати.

– Нет, ваша святость, – не оглядываясь, бросил Карий.

Выходя вслед за ним в широкие двери, Кати услышала чей-то тревожный голос:

– Ваша святость?

И ответ Верховного жреца:

– Пусть идет.

Солнце садилось. Расплавленный свет бил прямо в витражные окна галереи, множество разноцветных бликов пятнало стены, рассыпалось по рукам и одежде. Здесь все было таким – слишком ярким, вычурно-многоцветным. Хотелось закрыть глаза, хоть ненадолго избавиться от цвета. Карий молча шел рядом. Теперь его чувства были закрыты наглухо.

Галерея привела их в одну из боковых башен. Карий молчал, пока не миновал тяжелые двери, за которыми открылась анфилада полуоткрытых комнат.

– Мои покои, – сказал он, закрывая дверь.

Слова древнего языка скребнули слух – здесь, во дворце Сильнейших. Кати осмотрелась. Резное дерево, зеркала, мягкие ткани всех оттенков алого.

– В Долине ты жил скромней.

Карий пожал плечами:

– Покои наследника. Буду рад освободить их, как только Эриан обзаведется сыном.

Они стояли на расстоянии вытянутой руки – как на разных концах Вселенной.

– Кати. Зачем ты здесь?

– Я сказала правду. Предупредить и помочь.

– Как я могу верить? Почему?

Полчища дикарей катятся с гор, от криков и звона железа меркнет дневной свет. Заклятия выкашивают их сотнями – по трупам уже карабкаются новые. Юные маги, недавние ученики, первыми встретившие врагов на дальних подступах, мертвы. Кричат раненые грифоны, тучи стрел снимают их со скал, настигают в небе. Первая волна доходит до пещер, откатывается, встреченная огнем. Задние напирают, и отступившие было несутся в пламя, вспыхивают живыми факелами, но продолжают бежать. Вонь горелого мяса наполняет Долину, лица теряются в дыму, друзья, враги перемешиваются в один смертельный водоворот хаоса. Пронзительный писк на мгновение перекрывает шум сражения, и маги как один хватаются за сердце – враги добрались до птенцов. Неоперившиеся грифоны убиты, все до единого. Их когти беспомощно скребли по железу, слишком слабые, неспособные причинить вред.

Пещеры наполняются дикарями. Занавеси из драконьей кожи пропитаны магией, первый, чья рука прикасается к ним без воли хозяев, падает замертво. Падает и второй, и десятый, но в конце концов заклятие выдыхается, или вперед пробивается жрец и небрежно разрезает занавесь. Кати и Тари рука к руке отступают к Залу Познания. Там укрылись шесть десятков малышей – все дети Владеющих Силой. Старшие, кто уже начал изучать магию, сражаются и гибнут наравне с родителями.

Молнии бьют из ладоней, каждая находит чье-то сердце. Мертвые тела перекрывают проход, задние оттаскивают их за ноги. Кати чувствует локоть Сильной Тари у своего локтя, чувствует ее ярость – холодную, спокойную. Слов не нужно, они привыкли работать в паре. Вспышка провидения накрывает обеих: в Зал ведут два коридора, и второй взят. Переглянувшись, Сильные опрометью кидаются на помощь…

Как я могу тебе верить? Это не вопрос. Это утверждение.

– Ты был там? – спросила Кати вместо ответа. – В тот день?

Он не спросил – в какой.

– Был.

– Мы должны закончить это, Карий. Иначе мы будем убивать друг друга, пока не истребим, и в конце концов погибнут все. Я знаю – я видела.

Он отвернулся. Прошел по комнате, остановился перед холодным камином. Резко дернув застежку, снял плащ, не глядя бросил на кресло, оставшись в блестящем костюме Долины. Спросил хрипло:

– Ты думаешь, я этого хочу? Думаешь, мне нравится убивать свой народ, бродить в куче трупов, разыскивая тела своих друзей и молить, чтобы не пришлось самому их добивать? Ты знаешь, сколько раз мне казалось, что я вижу среди них тебя?!

– Но ты не остановишься.

– Не мы начали эту войну, – он обернулся, и Кати увидела на его лице слезы. – Уйдите. Оставьте Империю в покое. Перестаньте убивать. Тогда я остановлюсь.

– Нам некуда уходить, Карий.

– Зачем ты пришла?

– Чтобы закончить эту войну. Выслушай меня, наконец. Мы нашли возможность открыть заслон на востоке, откуда пришли дикари. Тех существ можно подчинить. Амон сейчас на пути туда, с ним все, кто способен к магии. Когда они вернутся – вы будете истреблены.

На сей раз молчание не было враждебным, но легче оно оттого не стало.

– Ты знаешь, на что способны эти существа? – спросила Кати.

– Знаю. Я их видел.

– Тогда ты понимаешь.

– Понимаю. Это оказалось слишком страшно для тебя, Сильная? Поэтому ты пришла?

Его сарказм вызвал у Кати кривую улыбку.

– Нет, ты ведь меня знаешь. Это страшно, но мне было уже все равно. Я пришла, потому что он убил Зиту.

– Что?! Нет, Кати! Я был у нее…

– Недавно, знаю. Я была неосторожна в последний раз… Амон узнал. И устроил показательный суд.

– Дети?

– Мертвы. Все.

– Кати…

– Поэтому я здесь, и поэтому привезла твою девчонку. На какое-то мгновение она показалась мне Зитой… твоей Зитой.

– Так и есть. Я благодарен тебе, Кати.

– Я много думала о тебе эти годы. Когда приходится выбирать, ты выбираешь преданность – и жертвуешь теми, кого любишь, как пожертвовал мной… Нет, молчи. Я не об этом. Я другая, Карий. Этот спор для меня давно решен, нет никакой преданности, только любовь. Я любила Зиту. Амон убил ее, поэтому я здесь. Используй меня, как посчитаешь нужным.

Он был отвратительно похож на отца, когда ответил:

– С радостью.

Два подсвечника высотой в человеческий рост, блики на темной меди. Два подсвечника, шестнадцать свечей. Неровный желтоватый свет мешал привычной ясности зрения, отвлекал. Это раздражало – немного. Непроницаемость Верховного жреца, осторожное недоверие жреца Атуана и спокойная, обреченная решимость императора беспокоили сильнее. Под общее молчание Кати закончила рассказ. Заговорил Карий. Он сидел за столом рядом с Кати; напротив, по обе стороны от императора, хмурыми сторожами разместились жрецы.

В юности, до прихода в Долину, Карий несколько лет провел в непосредственной близости от заслона и не понаслышке знал о скрытой по ту сторону опасности. Его слушали так же молча: Верховный жрец – по-прежнему непроницаемо, Атуан – с любопытством, император – с легкой улыбкой и заметным чувством вины. Казалось, Карий говорит для него одного:

– Они и раньше порой прорывались, но сдыхали на последних шагах. Этот выжил, но был измотан до предела – иначе бы нам несдобровать. Он и так разорвал четверых прежде, чем мы опомнились. Мы подняли его на копья и держали, пока он не издох, Чанрет, Ранатор, Калхар и я. Кровь залила нас с головы до ног, мы стояли в луже. Это была славная драка. Мы побратались потом над его телом, все четверо. Тогда я был настоящий аггар.

Под общее неловкое молчание император ответил – так, словно в комнате они были одни:

– Я никогда не перестану благодарить Бога за то, что ты вернулся.

Жрец Атуан нерешительно кашлянул. Император кивнул ему.

– И теперь, если верить нашей гостье, эти существа будут выпущены на свободу? – спросил жрец.

– Расспросите Тагрию, – предложила Кати. – Она видела наши сборы и выступление. В конце концов, я могу открыть для Кария свою память, если это вас убедит…

– Кати, – негромко перебил ее Карий, – никто не сомневается в твоих словах.

– Всего лишь в намерениях?

– Именно так.

– Ты мне веришь?

– Да, – ответил он после паузы, – Эриан, ваша святость, я прошу не отвергать предложения Сильной Кати. В Империи забыли, как опасны звероподобные, но аггары помнят. Они – смерть. Без сомнения. Представить даже одну тварь в мирном селении…

Он тряхнул головой, словно отгоняя кошмар.

– Это не будет одна тварь, – сказала Кати. – Подумайте. У вас нет причин мне доверять, я помню об этом, а у меня нет причин доверять вам. И я не прошу доверия. Я предлагаю свою помощь, знания, Силу – все, что потребуется, чтобы остановить их и закончить войну. Это все, чего я хочу.

– Мы воюем уже восемь лет, – сказал Верховный жрец. – Мы убили много ваших людей, а вы убили и заколдовали еще больше наших. До этого на протяжении девяти веков вы ждали возможности вернуться, а мы ждали вашего возвращения. Ваши притязания ясны. И вдруг, в разгар противостояния, одна из главных колдуний переходит на нашу сторону и ждет, что мы с радостью ее примем. Почему?

Под желтой кожей на его веках темнели синие полоски жилок. Морщинистая шея над воротником сутаны казалась пугающе тонкой. Руки лежали на столе, похожие на когтистые лапы. Прозрачные глаза цепко разглядывали Кати.

– Я не испытываю к вам любви, – призналась она спокойно. – Я по-прежнему желаю победы своему народу, но не такой ценой. Когда принималась решение использовать существ, я была против. Меня не послушали. Мои способности открыли мне, что в конце концов существа выйдут из повиновения и обратятся против нас, правда, вы к тому времени будете истреблены почти полностью. Рано или поздно на земле не останется никого, кроме них. Есть возможность, небольшая возможность, что этого удастся избежать, если я присоединюсь к вам.

– Как? – спросил жрец Атуан. – Я не сомневаюсь в ваших способностях, госпожа Сильная, но разве один человек может что-то изменить в таком случае?

– Этого я не могу сказать. Предвидение не дает мне четкой картины, это образы, не более, изменяющиеся образы.

– Другими словами, истребление может все-таки произойти, даже если вы будете с нами?

– Да.

Лица сидящих за столом были мрачнее мрачного.

– Сколько у нас времени? – спросил император.

– Больше, чем у аггаров, – мрачно сказал Карий. – С твоего позволения, государь, я завтра же отправлюсь к ним.

– Завтра им ничего не грозит, – откликнулась Кати. – Потребуется время, чтобы добраться туда. У нас осталось мало грифонов, их нагрузили до предела, так что быстро лететь они не смогут. Время на подготовку – не думайте, что это так легко. Потом начнут выпускать существ, небольшими группами, и подчинять их. Это долгая работа, они устойчивы к магии. Если все пойдет, как задумано, в путь двинутся, как только наберут достаточную армию. Если же… есть возможность, что маги не справятся. Тогда проход раскроется слишком широко, и, может быть, рухнет сам заслон.

– И тогда все, сколько их есть… – начал Карий.

Кати кивнула:

– Устремятся туда, где есть пища.

– Если мы отправимся им навстречу, – спросил император, – успеем ли встретить их вместе с аггарами?

– Отвечу почти наверняка – да. Линии возможностей, которые я видела, сходятся в одном: будет сражение, огромное сражение. С одной стороны – ваши племена, с другой – маги и существа. Можно считать это неминуемым.

– И в этом сражении вы окажете нам помощь своим колдовством? – спросил жрец Атуан.

– Да, если вы ее примете.

На несколько минут повисло молчание, напряженное, пронизанное колеблющимися линиями возможностей. Потом линии дрогнули в последний раз и потянулись вперед, яснее с каждой секундой. По правую руку от Кати шевельнулся Карий.

– Решай, повелитель, – сказал он.

Император поднял голову.

– Я решил. Сильная Кати, мы благодарны вам за предупреждение. И еще больше – за то, что в решающей битве вы будете на нашей стороне.

Он не имел способностей к магии – нисколько. Но Кати заметила, что император избегает встречаться с нею взглядом, словно будущее, теперь неотвратимое, ему тоже открывалось, его тоже пугало.

– Надеюсь, вы согласитесь со мной, – сказал он жрецам.

– Это сложно… с точки зрения вероучения, – заметил Атуан.

– Сложно, но верно, – с усилием произнес Верховный жрец. – Первейшая забота храма – о благе Империи. Если наше понимание блага Империи того требует, мы готовы принять любую помощь. Храм будет с вами сотрудничать, колдунья.

Едкая улыбка, что подарила ему Кати, обычно приберегалась ею для членов Совета Сильных:

– Благодарю тебя, жрец.

– Переговоры с аггарами – твое дело, Кар, – продолжил император. – Отправляйся к ним. Пусть будут готовы. Сборы потребуют времени, но очень скоро мы выступим вслед за тобой.

– Я справлюсь, – пообещал Карий. – Кати…

Улететь с ним, вдвоем, подальше отсюда, от краснорясых жрецов с их недоверием, от любопытства толпы бездельников за дверями. От гибельных золотых кудрей.

– Я останусь здесь.

Он кивнул:

– Я не смог бы позвать тебя с собой, аггарам и одного колдуна много.

– Мы сделаем все, чтобы Сильная не испытывала среди нас неудобства, – пообещал император, и жрецы согласно наклонили головы.

Позже они летели в ночном небе – Мора и Ветер крыло к крылу. Позади был пышный ужин в зале, полной разодетых людей, и множество яств, столько, что хватило бы накормить половину Долины, и дурманящие напитки – Кати пригубила свой кубок в память прежних дней, когда маги в Империи разводили виноградники, и отставила прочь. Она сидела за столом на возвышении с Карием, императором и Верховным жрецом, и десятки глаз ловили каждый ее жест, каждый поворот головы. Кати закрыла магические чувства, но полностью отстраниться не могла. Они резали мясо ножами, которые носили за поясом, обмакивали его в густую подливку и ели руками, утирались салфетками – и снова ели, когда Кати уже и смотреть не могла на еду. Карий усмехался, наверняка вспоминая свой первый обед в Долине, где Кати потихоньку учила его пользоваться вилкой. Как изменился с тех пор когтистый от страха мальчик-полукровка! Теперь его уверенности мог бы позавидовать Сильнейший. Он был магом и был дикарем, и не прятал ни того, ни другого.

Разговор то и дело обращался к нуждам армии – тема, понятная всем, кроме Сильной, привыкшей оставлять хозяйственные дела младшим магам. Поставки, обозы, дневные переходы и жалования командиров перемешивались со стуком ножей, шарканьем ног, бульканьем и перешептыванием в разных концах залы, и скоро Кати совершенно запуталась. Поискала глазами Тагрию. Та сидела за одним из нижних столов и больше не выглядела испуганной замарашкой: синяки были тщательно припудрены, волосы – вымыты и уложены в сложную прическу, а расшитое серебром платье с глубоким вырезом на груди почти превратило ее в красавицу. И если Карий нечасто глядел в ее сторону, то на недостаток внимания других мужчин Тагрия пожаловаться не могла. Она улыбалась, рассказывая о своих приключениях, как если бы те были забавной сказкой и, насколько могла судить Кати, ухитрялась не упоминать ни принца, ни собственные магические способности. Чем, разумеется, лишь подогревала любопытство соседей по столу.

Верховный жрец ел не больше, чем Кати – для столь иссохшего тела и этого казалась много. Тем удивительнее были его цепкий взгляд, быстрый ум и дремлющая в голосе властность. Правитель, имеющий рядом такого человека, обречен стать марионеткой или обрести волю достаточно сильную, чтобы держать его в руках. Император дикарей марионеткой не был.

Теперь, радуясь тишине и прохладным облакам над ночной столицей, Кати спросила мысленно:

«Как тебе удается ладить со жрецом? Помнится, ты его ненавидел».

Сквозь шум ветра в ушах долетел резкий смешок полукровки:

«Я был бы рад убить его святость, а он с не меньшей радостью отправил бы меня на плаху. Но пока от нас обоих зависит выживание Империи, мы смело подставляем друг другу спины. Эта вражда отложена до лучших времен».

«Но не окончена?»

«Нет, никогда. Пока все так или иначе не завершится, можешь ему доверять».

«Если только он вдруг не решит, что не может доверять мне».

«Верно».

Мора взмахнула крыльями, беря выше – Кати от неожиданности запрокинула голову. Ветер с клекотом кинулся вдогонку. Чувства грифоницы не открывались ясно, как при полноценной связи, но Кати уловила в них что-то похожее на кокетство.

– Вперед, Мора, – прошептала она, – Покажи им!

Облака рванулись навстречу, в ушах засвистело. Золотой грифон усиленно замахал крыльями далеко позади. Кати услышала его клекот – сердитый, вызывающий. Мора ответила дерзким криком. Нырнула вниз, почти отвесно, так что у Сильной захватило дух, сгустком черноты пронеслась над самыми крышами и снова устремилась в небо. Ветер настиг ее над шпилями Храма. Прокричав победно чудом не в ухо Кати, самец короткими сильными рывками понесся прочь. Карий на его спине смеялся, вцепившись в гриву. Теперь уже Мора гналась за ними, оглашая ночь задорным клекотом. Когда расстояние вновь сократилось, Кати услышала мысль Кария:

«Играющие в небе над столицей грифоны – это ли не знак надежды?»

«Надежды для кого?» – спросила она с печалью.

«Для наших народов… надеюсь. Ты, как и я, принадлежишь им обоим, Сильная. Признай это наконец».

«Я здесь, не так ли?»

Он не ответил. Вернулся к прежнему разговору:

«В случае нужды смело обращайся к Атуану. Он, хоть и жрец, разумней, чем выглядит. Ему я доверяю по-настоящему».

«Верю. Если бы не он, меня бы доставили тебе мертвой».

«И Эриан прислушивается к нему, а это немаловажно».

Начался дождь, мелкий, как водяная пыль. Кати запрокинула к нему лицо. Влажная морось приятно холодила кожу – и сердце, и мысли.

«Ну, а… Что ты скажешь мне об императоре?»

«Он император. Пусть его мягкость тебя не обманывает, Эриан умеет быть опаснее любого из нас. Не советую его недооценивать».

Нет, подумала Кати, жмурясь от брызг набиравшего силу дождя, когда грифоны вновь пустились наперегонки, – недооценить императора она не сможет. Не стоит и пытаться.

Возвращаясь через люк на крыше дворца, узкой лестницей к незаметной двери, Кати была почти спокойна – впервые с тех пор, как ступила с грифоньей спины навстречу жрецам. Карий тщательно запер дверь.

– Мне показалось, или Мора немного приободрилась? – спросил он.

– Надеюсь, очень надеюсь. Я боялась за ее рассудок.

– Ты ее понимаешь?

– Не так, как своего грифона, – ответила Кати. – Но мы связаны, пусть и по-другому. Я поклялась ей, что Амон умрет. До тех пор Мора будет со мной. Ты ведь знаешь, она сначала предназначалась мне.

Тени погибших птенцов холодком промелькнули между ними, но Карий движением руки отодвинул прошлое.

– Я распорядился, чтобы тебя разместили в моей башне – так будет удобнее в случае нужды. Я тебя провожу, но сначала зайдем ко мне.

– Твоей башне? Вся эта башня – твоя?

Он ухмыльнулся:

– Так это называется, башня наследника. На деле, разумеется, там живет еще куча народу, и множество пустых комнат. Тебе будет удобно, насколько это возможно.

– Ты очень изменился.

– Пришлось.

Масляные лампы озаряли коридор скачущим желтым светом. В углах караулили статуи дикарей в боевом железе, под ногами лежали плиты древнего камня. Ни один человек не попался навстречу двум магам, идущим по дворцу императора – дворцу Сильнейших.

– Моя мать ребенком играла в этих коридорах… – проговорила Кати, озираясь, словно в поисках давно истлевшего.

– Мой отец, надо полагать, тоже, – отозвался Карий.

– Да, конечно. Твой прадед был Сильнейшим. Дед – Сильным.

Ответом ей была кривая усмешка. В своих комнатах Карий сказал:

– Подожди, – ушел вглубь и вернулся с блестящим от свечей ворохом драконьей кожи. – Они пошиты на меня, но, думаю, тебе подойдут.

Кати отшатнулась – костюмы показались ей мокрыми от крови.

– Перестань, – сказал Карий. – Кати, я не взял там ничего, кроме своих собственных вещей. Да еще книги и немного трав. Правда такова, что мы захватили Долину. Здесь ничего не поделаешь.

– Как ты смог? – спросила она тихо. Вопрос жил на губах с самой встречи, но только теперь прозвучал вслух.

Его лицо стало каменным.

– Тяжелее, чем ты думаешь. Бери.

Кати молча приняла драгоценные костюмы.

– Если позволишь совет, не носи их все время. Ты и без того привлекаешь внимание, ни к чему усиливать его боевой раскраской. Сам я надеваю их только для полетов, но так поступает даже император.

– Я пришла сражаться, а не прикидываться дикаркой.

– И все же, как ты верно заметила, ты здесь. Что же до сражений – вот.

Тонкая серебряная шкатулка оттянула руку гранитной тяжестью. Кати открыла ее, вдохнула горький запах трав, запах Долины. Подняла глаза – и увидела на его лице ту же боль.

– Они могут тебе понадобиться, – сказал он.

– Да. Спасибо.

– На рассвете я улетаю. Тебе будет трудно здесь одной.

– Знаю. Я справлюсь. А ты? Вы, кажется, не дружны с теми дикарями.

Он улыбнулся:

– Вождь объединенных племен – мой друг. Об этом не беспокойся. И, Кати…

– Да?

– Я рад, что ты здесь.

Утром Кати долго лежала, разглядывая потолок и силясь понять, что же она вчера наделала. Светлый камень над головой, милый сердцу мага камень, без мельтешения ковров и фресок, он остался неизменным со времен старой Империи. Остальное исковеркано яркой, суетливой жизнью дикарей. И Кати – одна среди своих врагов, с единственной целью отдать им, без всяких метафор, все до последней капли крови. Какая безумная часть ее сможет этого захотеть?

Сегодня – никакая. Сильная Кати скривила губы в тонкой, почти змеиной улыбке. Еще не сейчас. Может быть, завтра.

Огромную кровать – вздумай Кати взять пару любовников-дикарей, осталось бы место еще и третьему – отделял занавес с вышитыми алым кленовыми листьями. Кати отдернула тяжелую ткань, и дверь сразу приоткрылась. Светловолосая голова заглянула в спальню, исчезла, потом двери открылись полностью, пропуская двух молоденьких девушек и Тагрию.

– Карий сказал, тебе понадобится помощь, чтобы понять, что здесь и как, – сообщила она вместо приветствия. – Я тебе помогу.

Странная заботливость для мужчины, восемь лет последовательно истреблявшего магов, среди которых была и Кати. Впрочем, подумала она через мгновение, – Тагрия нужна хотя бы затем, чтобы юные прислужницы не умерли от страха перед колдуньей.

– Мне казалось, ты тоже здесь впервые.

Тагрия фыркнула:

– Здесь все то же самое, только больше. В замке же я привыкла.

– Разумно. Что я должна делать сейчас?

– Встать, конечно. Тебе подадут умыться, потом оденут и уложат волосы… ой.

– Верно, – улыбнулась Кати. – Уверяю тебя, я отлично справлюсь сама.

Тагрия моргнула и, подумав немного, отправила девушек за дверь. Те послушались, обдав Кати на прощание путаной смесью страха, любопытства и сожаления. Неловко умываясь над тазом, она сказала:

– Вчера ты показалась мне напуганной.

– Ох, это из-за императора, – Тагрия подала ей полотенце, – он…

– Он? – подбодрила Кати.

– Ну, он император!

Великолепно. Другого ответа она, вероятно, не получит.

– Да, это, конечно же, все объясняет.

Тагрия виновато улыбнулась, но возражать не стала.

Кати испытала облегчение, узнав, что императора во дворце нет. Переданные им извинения звучали изящно и в меру дружелюбно: из них следовало, что император отсутствует по делам армии, кои задержат его до вечера, и выражает надежду, что Сильная Кати ни в чем не испытает неудобств. Верховный жрец тоже не показывался, чему Кати нисколько не огорчалась. Весь день она провела в обществе Тагрии, окруженная неослабным интересом обитателей дворца. Истинная роль большинства из них оставалось загадкой. Тагрия отозвалась о них так:

– Болтуны, – и презрительно сморщила нос. – Не все, конечно. Те, у кого лица поважней. Проку от них никакого, а без них никак. У магов таких разве нет?

Ее собственное треугольное личико оставалось спокойным под напором чужого любопытства и надменности и хмурилось, когда речь заходила о принце. Кати ответила:

– Нет. У нас каждый приносит пользу, насколько он способен, если не как маг, то как работник. Чем выше положение, тем выше и ответственность. Безделье не просто недопустимо – невозможно, в особенности для наделенных властью. Эти люди – чему они обязаны своим положением?

– Чему… – Тагрия пожала плечами. – Они такими родились. Знатными. Их никто не спрашивал.

– И безразлично, если они окажутся круглыми дураками, а девочка из низов вашего общества – умницей и прирожденным магом?

Тагрия покраснела:

– Ну… да.

– Дикари, – подытожила Кати с печалью. – Вы так примитивны, что кажетесь нежизнеспособными, и вы заполняете землю, а мы исчезаем. Хотела бы я знать, почему.

Они сидели вдвоем на изящной кованой скамье под сенью цветущих кустов в дворцовом саду, и громоздкая тень башни медленно наползала, отмечая движение солнца. Впереди, у каменной чаши фонтана, чьи струи взлетали и рассыпались серебристым дождем, прохаживались сизые с зеленым отливом голуби. Кроме нет-нет да поднимавшейся над головами птичьей ругани, ничто не тревожило тишины, ничто не указывало на присутствие молчаливых теней-жрецов за деревьями по другую сторону от фонтана, ни на трех затаившихся в кустах азартных молодцев из дворцовой братии. Кати делала вид, что не замечает ни тех, ни других. Молодцы и вправду считали себя незамеченными, жрецы, разумеется – нет.

– Я не хочу, чтобы вы исчезали, – жалобно призналась Тагрия. – И чтобы нас убивали, тоже не хочу. Разве нельзя так сделать, чтобы все просто жили?

«Мы хотим просто жить», – сказала однажды Зита. И поплатилась – слишком жестоко.

– Не знаю, девочка моя. Иногда мне кажется, что можно. Чаще – что нет.

И если нет, если у двух народов нет будущего, тогда месть останется единственным утешением Сильной Кати. Этого у нее уже не отнять.

Амон с каждым часом удалялся к востоку, и в том же направлении спешил его сын. Кати не следила за ними магией, чтобы не тратить без необходимости Силу, но чувствовала, как увеличивается расстояние и как вместе с ним приближается развязка. Тонкие линии возможностей сошлись в одной, дрожащей, подобно жилке на горле и ждущей своего часа. Страх и беспокойство покинули Кати, осталось лишь чуть окрашенное печалью ожидание. Еще оставалось время свернуть, изменить судьбу, но Кати больше не хотела ничего менять.

Ожидание стало теперь основным занятием не только для нее. Встречая императора и его неизменных советников-жрецов – в просторных помещениях дворца, в обеденной зале, на советах, куда ее приглашали не то из вежливости, не то в надежде на какое-нибудь полезное проявление Силы, – Кати видела в них то же скомканное терпение, с каким, бывает, замирает лес перед неминуемой уже грозой. Дворцовая жизнь текла своим чередом: шли приемы и советы, приходили и уходили лощено-изящные сановники и невозмутимые, загрубевшие в боях войсковые командиры. Предстоящий поход был главным источником тревог и разговоров, и колдунья, вдруг сменившая лагерь, постепенно отошла на второй план. В конце концов, у них уже был брат-принц; одним больше, одним меньше, лишь бы не путалась под ногами, когда люди заняты настоящим делом. Кати такое отношение вполне устраивало.

По просьбе Верховного жреца она провела несколько занятий со старшими из его подчиненных, разъясняя, как действуют некоторые заклятия и как удобнее им противостоять. Эти люди удивляли ее снова и снова. Твердо верящие в недопустимость колдовства, они с готовностью впитывали знания, чтобы затем передать, в обработанном, правда, виде, вниз по цепочке иерархии, где их запомнят и пустят в ход, при этом ни на шаг не отступив от положений дикарской веры. Их неприязнь, спокойная и осознанная, ничуть не мешала ни Кати, чье каждое слово жадно ловилось и записывалось, ни им самим. На фоне общей беспорядочности дикарской жизни их целостность была подобна глотку свежего воздуха.

В день, когда маги начали выпускать существ, Кати несколько часов просидела, закрывшись в отведенных ей комнатах и стараясь разглядеть хоть что-то сквозь плотную магическую завесу. Структура этой завесы была слишком сложной для одного; в переплетении заклятий читались почерки Норна и Лэйна так же, как и Амона. Совет Сильных объединил усилия против одного из своих членов – грустное признание, без которого Кати предпочла бы обойтись.

В тот вечер боевые командиры пили вино с императором в обстановке скорее полевой, чем придворной. За большим столом их собралось почти три десятка – обветренных, бряцающих оружием, зачастую украшенных шрамами разной степени свежести. Огромная комната казалась чересчур тесной для них. Жрец Атуан сидел рядом с императором, с другой стороны, по его просьбе – Кати. Вдоль стен почти незаметными силуэтами застыли стражники и жрецы, везде сопровождавшие императора. Верховного жреца не было.

– Я не могу видеть ясно, – говорила Кати, – слишком далеко, к тому же мне закрывают обзор. Могу сказать, что пока им все удается. Существа голодны, но заклятие держит их в узде, во всяком случае, они пока не пытаются сожрать ни магов, ни друг друга. Если так будет и дальше, не пройдет и десяти дней, как они тронутся в путь. Им придется делать остановки для охоты – животных там мало, а существ надо кормить, хоть немного, пока не достигнут заселенных мест.

– Сколько их там? – хмуро спросил пожилой воин, чьи слишком большие руки то и дело непроизвольно трогали рукоять меча.

– Трудно сказать. Если верить нашим древним картам, пространства по ту сторону заслона равны примерно половине территории Империи. Конечно, этим картам больше тысячи лет, но в свое время они считались точными. Подумайте сами, как могли за тысячелетия расплодиться существа. Если случится худшее и заслон будет разрушен… Думаю, их будет достаточно, чтобы затопить мир.

– Но это ведь всего лишь звери?

– Нет. Зверями их назвать нельзя. Людьми – тоже, хотя в какой-то миг вы в этом и усомнитесь. Их основная черта – голод. Голод, ярость, неестественная сила и живучесть. И скорость – при виде добычи они двигаются быстрее даже грифона. Я видела… – Кати заколебалась при воспоминании, – видела, что сделало существо со жрецами в Лундисе… в Ферре. Их было больше двух сотен, почти все вооружены, а тварь одна. Но, конечно, их застали врасплох.

Признание не добавило к ней любви, лишь усилило и без того немалую озабоченность. Не страх – разглядывая своих грубоватых, неспешно пьющих и неспешно утирающих усы союзников, Кати не находила в них и капли страха.

– Расчет наших врагов строился на том, что нас они также застанут врасплох, – сказал император. – Теперь, благодаря госпоже Сильной Кати, этого не случится. Мы знаем, чего нам ждать. И зная, мы знаем также, что не вправе проиграть бой.

– Двести с лишком жрецов, мой император, – отозвался большерукий воин. – И не каких-то святошей, в Ферре были сплошь бойцы. Если этих тварей вообще нельзя убить?

– Можно, – возразил император. – Его высочеству брату-принцу посчастливилось лично в этом убедиться. И зная тебя, мой добрый граф Вирик, я догадываюсь, что тебе не терпится сделать то же самое.

– Так-то оно так, ваше величество, – пробурчал тот, польщенный.

– Существа смертны, – сказала Кати. – Их сердце находится в груди, а мозг в голове, и повреждение того или другого в конце концов приведет к смерти. Полагаю, хоть и не уверена, что ваши яды им опасны не менее, чем грифонам. Как быстро они подействуют – это вопрос.

– Наши союзники-аггары встретят их вместе с нами, – сказал император. – Его высочество уже там, и, надо полагать, они также собирают войска.

– Еретики – добрые воины, – заявил Вирик под одобрительное бормотание остальных. – Уж мы-то помним!

Воспоминания давних сражений – дикари против дикарей – пронеслись по комнате почти животным удовольствием. Старшие улыбались, молодые щурились с явной завистью. Кати удержала вздох. Разве можно понять их, находящих радость в убийстве себе подобных – не ради Силы, не за свободу или за будущее, а… зачем?

– Не перепутай, кто наш враг на этот раз, – улыбнулся император, и воины с готовностью рассмеялись. Император продолжил серьезно: – За годы Нашествия мы с вами многое повидали. Ходили в бой, не зная, падем ли с честью, как должно, или потеряем разум от колдовства и станем рабами наших врагов. Ждали, не зная, где они нанесут удар в этот раз, чьи сыновья и дочери намечены новыми жертвами. Кого из нас не коснулось лихо, по чьим землям не прошлась бы тень? Кто не хоронил друзей, не оплакивал любимых? Я знаю – таких здесь нет. Послезавтра мы выступаем, господа, и поход этот должен стать последним. Мы уничтожим наших врагов или падем, и тогда Империя погибнет навсегда. Третьего не дано. Я пью за нашу победу, господа, за победу и за вас, и да пребудет с нами светлый Бог!

Кати слушала, любуясь его профилем в колеблющемся свете многих свечей. Он и сам походил на огонь свечи – такой же яркий и недолговечный, сгорающий, но способный прежде разогнать ночь. Другие зажигались от его огня, Кати видела, как они вскакивают, как поднимают вслед за императором кубки густого вина, как расцветает в них уверенность, и победа кажется уже свершившейся. Но видела и усталость в уголках его губ, и горечь, и печаль. Император дикарей светил другим, не себе. Кати подняла свой кубок и выпила его вместе со всеми, не отрывая взгляда от императора. Вино оказалось совершенно сладким – иначе теперь и быть не могло.

Когда гости разошлись, император сказал ей:

– У меня есть еще одна просьба, Сильная.

– Да, император?

– На завтра назначен торжественный прием. Это несколько утомительней сегодняшнего, но я прошу вас быть и на нем. Говорить ничего не придется, хватит одного вашего присутствия. Если, разумеется, это не слишком вас затруднит.

– Не затруднит, – ответила Кати. – Но зачем? Я только смущаю всех.

– Это… не совсем верно, Сильная. Не только. О вас знают, вас ожидают увидеть, и не одно любопытство тому причиной. Многие, как ни удивительно, связывают с вами свою надежду на благополучный исход. Не буду скрывать, я тоже отношусь к их числу.

Кати позволила себе нежную полуулыбку. Странно, до чего быстро она привыкла не замечать следящих взоров стражников и жрецов.

– Хорошо, император. Я приду.

– Благодарю, Сильная.

Он вышел, как всегда, в сопровождении своих вооруженных теней. Кати проводила его взглядом и только потом отправилась к себе. Стягивались в одном направлении разбросанные по Империи дикарские войска, точилось железо, исполнялись предчувствия. Все шло правильно – как и должно быть.

– Тебе надо переодеться, – заявила Тагрия. – Ты не пойдешь туда в этом!

– Почему? Какая разница, в чем?

Драконья кожа одинаково хороша для Совета, праздника и боя. Почему бы ей не сгодиться для дикарского тожества?

– Потому что нельзя! – привела Тагрия самый неоспоримый из аргументов. – Это же императорский прием! А на тебя и так все смотрят! Хочешь быть, как бельмо в глазу?

– Боюсь, я в любом случае останусь бельмом, как меня ни наряди. Оставь это, девочка. Не время праздновать и наряжаться.

– А кто тебе сказал, что потом оно будет, это время? – с необычной горечью спросила дикарка.

Кати вновь подивилась непонятному ее сходству с Зитой и… согласилась. В конце концов, потом времени действительно не будет.

– Хорошо, ты права. Сдаюсь. Что теперь?

– Теперь, – Тагрия заметалась у дверей в отведенные Кати покои. – Вообще, об этом надо было раньше думать. Наряды не готовят в тот же день! Но я думаю… Я знаю, что делать!

Она выбежала, со стуком захлопнув двери. Кати уже совсем было погрузилась в тихое ожидание, которому предавалась теперь все свободное время, когда Тагрия вернулась. Кроме двух девушек-прислужниц – оправившись от первого испуга, они оказались веселыми и смышлеными, Кати легко принимала теперь их помощь, – в комнаты набилось не меньше десятка горящих энтузиазмом женщин. Кати окружили, завертели, разглядывая без малейшей застенчивости. Страх и ненависть позабылись. Все говорили одновременно, перебивали, спорили, увлекаясь все больше и больше, а в двери уже входили новые слуги с охапками разноцветных одеяний и узорчатыми шкатулками, и заглядывали новые дамы, и звучали новые советы.

Сильной Кати, по праву входившей в число величайших магов мира, оставалось лишь терпеть и подчиняться. Она разворачивалась к свету, замирала с поднятыми руками, наклонялась, когда ей велели наклониться и прохаживалась туда-сюда – если говорили пройтись. Она выдержала, когда ее талию стянули так, что пресеклось дыхание, и не сбежала, прокляв сумасшедших дикарей, когда то же самое повторили еще несколько раз. Когда шум внезапно стих и все расступились, оставив ее перед высоким зеркалом в узорной раме, Кати не сразу поняла, что именно видит в нем.

Дикарка с ее лицом парила в мягких волнах темно-алого, чуть темнее крови, цвета. Ее обнаженные плечи выглядели почти черными на фоне ткани, остроконечный вырез глубоко открывал грудь, странно высокую над угрожающе тонкой талией. Рубины в ажурном плетении серебряных нитей охватывали шею, на запястьях поблескивали такие же браслеты. От широкого, расшитого серебром пояса ниспадали бесконечные волны юбки, доходящей до полу спереди и тянущейся наподобие хвоста сзади. Короткие черные волосы скрыла тонкая сетка, украшенная все теми же рубинами.

– Я же говорила, нужен красный! – выдохнула за спиной Тагрия.

– Красный с серебром, – ответил ей чей-то восхищенный голос. – Это ее цвета…

– Тебе нравится? Кати? – спросила Тагрия.

Кати бросила незнакомке в зеркале еще один недоверчивый взгляд и развернулась к зрителям. Длинная юбка прошуршала по полу. Нечасто Сильной Кати приходилось терять дар речи.

– Значит, нравится, – заключила Тагрия.

– Дорогие дамы, – проворковала стоявшая подле нее молодая женщина. – Стыдитесь, вы совсем не жалеете его величество!

– И правда, – хихикнула другая.

Смех подхватили. Осторожный привкус ревности в их мыслях и смутные картинки воспоминаний приоткрыли для Кати еще одну тайну: златокудрый император был, оказывается, весьма любвеобилен. Почти каждая в комнате хоть раз испытала на себе его страсть, и ни одной, несмотря на все старания, не удалось удержать его надолго. Общее замешательство разогнала старшая из женщин.

– Да хватит вам, – сказала она, – все знают, чем это кончается. Вы прекрасно выглядите, госпожа Кати, так что некоторые даже испугались за своих кавалеров. Но я уверена, они это переживут.

– Я тоже на это надеюсь, – неловко сказала Кати. – Благодарю вас всех. Меня не интересуют кавалеры, завтра я ухожу на войну, и…

– А правда ли, госпожа Кати, что у вас дамы сражаются наравне с мужчинами?

– Вы действительно предвидите будущее, госпожа Кати?

– Мы победим?

– Вы поможете нам своим колдовством, госпожа?

– Вы не покажете нам свое колдовство?

– Вы и сейчас можете нас заколдовать?

– Мы победим, ведь правда же?

Начавшись, вопросы потекли рекой, тревожные, любопытные, испуганные. Кати едва успевала отвечать. Когда, спохватившись, дамы отправились одеваться к вечеру, привычный уже запах неприязни и страха был почти незаметен.

Тагрия задержалась – убедиться, что Кати сможет ходить, не путаясь в юбках и не наступая на подол. Заставив ее дважды обойти комнаты, несколько раз сесть и подняться, Тагрия наконец удовлетворилась.

– Ты такая красивая, – сказала она уже не в первый раз. – Правда, такая красивая!

Кати невольно посмотрела в зеркало.

– Не завидуй мне, девочка. У тебя есть то, чего у меня никогда не будет.

– Что, Кати?

– Молодость, – незнакомка в зеркале печально скривила губы. – Поверь мне, это лучшее из достоинств.

– Я знаю, – несмело сказала Тагрия. – Поняла уже, что ты не такая, как выглядишь, вы же не стареете. Но все равно кажется, что тебе лет семнадцать.

– Ты ненамного ошиблась, – улыбнулась Кати, с отвращением отворачиваясь от зеркала. – Всего на год и три столетия. Ступай, Тагрия, тебе, кажется, тоже пора наряжаться.

Светлые глаза дикарки были распахнуты в испуге.

– Это потому что кровь, но ты теперь… Кати!

– Я тронута твоим беспокойством, но тебе действительно пора.

– Как же ты будешь?!

Определенно, Карий поведал этой девчонке чересчур много подробностей. Непозволительная болтливость для мага, тем более Сильного.

– Иди, Тагрия.

Непривычная обувь, мягкая, но немудрено пошитая без различия на правую и левую ногу, волочащийся по полу шлейф и норовящая запутаться в ногах ткань причиняли достаточно неудобств, чтобы Кати забыла обращать внимание на любопытные взгляды и перешептывания, откровенную ненависть и удивленную похоть императорских гостей. Большой зал с колоннами и фресками был полон разноцветья одежд, звяканья оружия и шарканья ног, в которое нестройным гулом вплетались голоса и негромкий перебор струн – в углу примостилась группа невзрачных на общем фоне музыкантов. Гости переговаривались, разбившись на небольшие группы, и слово «колдунья» звучало лишь чуть реже слова «война». Тихо передвигались слуги, предлагая напитки и умудряясь при этом оставаться незаметными. Кати отвечала на сдержанные приветствия наиболее смелых из дворцовых обитателей, когда слуга у входа громко объявил:

– Его величество император Эриан!

Звуки резко стихли, все как по команде развернулись к дверям. Он вошел, как всегда, чуть торопливее, чем стоило бы окруженному почетом правителю. И как всегда, тут же оказался в центре вихря приветствий, обращений, поклонов и приседаний, способных вызвать головокружение у любого, кто не практиковался в них с детства. Кати незаметно отступила к большому, во всю стену, окну.

Цветные стекла не давали разглядеть неба. Плотные занавеси были расшиты золотыми на темно-синем птицами – при желании их можно было считать грифонами. Там, за окном, на крыше дворца дремала сытая Мора. Кати чувствовала ее присутствие, ее память и ожидание, чувствовала, пока не исчезло все. Все, кроме пораженного взгляда императора.

Он был бледен и смотрел широко раскрытыми глазами, как увидевший призрак смерти, и не догадывался, что смертью был он сам. Смотрел, не отрываясь, и Кати не стала отводить взгляд.

Давай, император. В этой чаше хватит яду на двоих.

Чья-то ревность, чей-то страх, чей-то гнев… Кати отметила их лишь по привычке. В ее чувствах не было ничего неожиданного, разве что сила их и сладость, абсолютная, без малейшей примеси. Пошла навстречу – юбка сбилась и запуталась бы, но понадобился лишь один шаг. Остальные сделал император. Ни слова, ни лишнего жеста, он был и оставался правителем среди подданных. Но едва ли хоть кто-то из видевших обманулся его сдержанностью.

– Сильная, – сказал он с хрипотцой.

– Император.

Он знал, разумеется, знал, что Кати видит его насквозь, и не собирался извиняться. Ужас прозрения растаял, восторг и желание императора горели теперь ярче магического огня. Наслаждение от его взгляда было невероятно чувственным, Кати вдыхала его целую минуту, пока император с легким поклоном не возвратился к своим гостям.

Снова задрожала негромкая музыка, ожили разговоры. Император принимал поклоны и пожелания, его ровный голос ничем не выдавал смятения чувств, и взгляд больше не возвращался к Кати. И она, за века изучившая науку притворства, не ловила глазами пурпура и золота, не силилась разглядеть его широких плеч за спинами обступивших императора людей. Отыскав Тагрию – опять растерянная и одинокая, похожая на тростинку в нежном платье цвета морской волны, та забилась в уголок и печально грезила о своем принце, – Кати провела с ней все время до тех пор, пока зычный голос слуги не пригласил всех в обеденную залу.

Прошедшие дни притупили было страх и интерес, но сегодня Кати вновь оказалась в перекрестье взглядов и мыслей. Как обычно, ей приготовили место между императором и Верховным жрецом, и внезапную страсть одного подчеркивала сдержанность другого. Внешне все трое являли образец светского спокойствия – игра, в которой Кати участвовала почти против воли. Пожелай император овладеть ею здесь и сейчас, не стыд и не страх перед мнением присутствующих заставили бы Сильную Кати отказаться. Только знание будущего. А дикари – всего лишь дикари, пусть смотрят, если хотят.

Застольные речи полнились хвастливыми уверениями в скорой победе и полном разгроме проклятых колдунов. Достоинства дикарских воинств и воспоминания прошлых успехов обильно поливались вином; в перерывах серебристый голос певца под бренчание струн рассказывал все о тех же сражениях, о давнем восстании, о расправах над колдунами и славе Империи, хранимой дикарским божеством и снова о сражениях. Кати улыбалась, когда при каждом упоминании колдунов к ней со всех сторон летели значительные взгляды, и чувствовала – виском, плечом, бедром – жар от пылающих мыслей мужчины, ставшего отныне ее жизнью и смертью.

Утро выдалось ясным, словно даже само небо вознамерилось разглядеть все до мельчайшей подробности. И, призналась себе Кати – на этот раз она была с небом вполне согласна. Мора плавно кружила, наслаждаясь рассветом и провожая дикарские полки долгим спокойным взглядом. Их вид привел бы в ярость любого другого грифона, но Мора, как и Ветер, ни разу не участвовала в сражениях против дикарей: в утро перед захватом Долины Кати без объяснений отослала Зиту прочь, а на следующий день та вместе с грифоницей навсегда покинула племя магов.

Теперь Море предстояло одной лететь к востоку, где ее встретит Ветер. Кати решила проделать весь путь по земле, наравне с дикарями – не потому, что присутствие грифона смущало бы людей и лошадей, хоть вслух и была названа именно эта причина. Но каждый час в неудобном седле, в пыли и заранее надоевшем звоне железа будет проведен с императором, если не вместе, так рядом. Скромная награда за неизбежное, но Кати и этого было довольно.

Пока же она оставалась наедине с Морой, небом и своими мыслями. И смотрела, против воли восхищаясь грубым величием многотысячной колонны под крылом, реющими по ветру знаменами – ярче всех, впереди всех, императорский пурпур с золотом. Жрецы, следовавшие за знаменосцами, выглядели едва ли не грозней всего остального войска. Их дремлющая мощь уступала истинной Силе, но количество покрывало этот недостаток с лихвой. Для внутреннего взора они были как шествующие по дороге уголья. За жрецами шли пешие лучники и – сплошным блеском наконечников – копьеносцы. Взгляд Сильной скользнул по блестящим рядам личных воинов императора, по ярким плащам свиты, чтобы отыскать, безошибочно, как собственное сердце, растрепанные ветром золотые кудри. Куполообразный шлем, которому положено было их скрывать, праздно висел на луке седла; распахнутый плащ приоткрывал блестящую кольчугу на груди.

Верховный жрец тоже отправился в этот поход – никто и не пытался его отговаривать. Носилки, где предназначалось сидеть неугомонному старику, оставались пустыми, а сам он, на ослепительно-белом жеребце, ехал бок о бок с императором. С другой стороны от правителя находился жрец-советник Атуан. Алые плащи развевались на ветру, как крылья.

Следом пугающей многоголовой змеей ползло конное воинство и совсем уж бесконечные ряды пеших. За ними пылили и грохотали бесчисленные повозки, телеги, брели унылые стада коров и овец, шумной толпой следовало разношерстное сопровождение – в том числе немалое количество женщин, по большей части молодых и весьма разудалых. Кати чувствовала головокружение при мысли, что все это лишь часть дикарской армии, что притихшими дорогами Империи в том же направлении тянутся другие змеи, но будущее неумолимо, и всех их в решающий день окажется недостаточно. Амон разбудил поистине великую силу.

Ко времени ночевки последние телеги едва успели миновать ворота столицы. Простившись с Морой под ажурными сводами ближней рощи, Кати пешком направилась к командным палаткам, где ее ждали ужин, отдых, ненавязчивая забота девушек-прислужниц и почти невыносимая близость златокудрого повелителя дикарей.

Он беседовал с войсковыми командирами, все еще не снявший плаща и не отряхнувший дорожной пыли. Завидев Кати, быстро прервал разговор и пошел навстречу. Приблизившись, взял ее руку, поцеловал по дикарскому обычаю.

– Сильная. С возвращением.

– Благодарю, император. Сверху вы производите устрашающее впечатление.

– Надеюсь, только на врагов, – улыбнулся император и нехотя выпустил ее пальцы. – Смею ли я ожидать увидеть вас за своим столом?

– Конечно.

– Ваша палатка слева от моей. Уверен, будет сделано все возможное, чтобы вы чувствовали себя удобно в походных условиях…

– Я восемь лет прожила в походных условиях, император, – и, торопясь прогнать печаль из его взгляда, Кати добавила: – Я рада быть сегодня здесь.

– Я счастлив видеть вас здесь, Сильная, – сказал император, предлагая ей руку с тем, чтобы проводить к палатке.

Командиры, не спешившие расходится, наблюдали этот обмен любезностями от начала до конца. В их чувствах было все, кроме удивления. По скорости распространения слухов дикари ничуть не уступали Владеющим Силой.

Ужин, поданный в большой императорской палатке, был скромным по дворцовым понятиям, но вполне достаточным для Кати: хлеб, несколько видов мяса и вино. За столом, кроме Верховного жреца и Атуана, присутствовали четыре командира, в том числе запомнившийся Кати большерукий граф Вирик. Говорили о лошадях, о состоянии дорог, о привалах и ночевках, об источниках воды и подвозах продовольствия, так что Кати в основном молчала. Взгляд императора то и дело возвращался к ее лицу, предоставляя сидящим за столом самим делать выводы. Скрывать свои чувства владыка дикарей не собирался. Но, проводив после ужина Кати к ее палатке, император поцеловал ей руку с величайшим почтением и удалился, даже не попытавшись войти.

Следующий день Кати провела в седле, без смущения оттеснив жреца Атуана с привычного места подле императора. Изящная серая лошадка, приготовленная для нее, была послушна по природе; капля магии сделала их настоящими друзьями. Откровенную влюбленность императора мог не заметить разве что слепой, императорская же свита, военачальники и жрецы на зрение явно не жаловались. Перешептывания разбегались по рядам, как волны от брошенного камня. Магический слух Кати без труда различал их: войско идет на битву с колдунами, а повелитель ухлестывает за колдуньей – каково? Интересно, что звучало это чаще с гордостью, чем с гневом, как будто любовные победы императора добавляли значимости и его солдатам. Жрецы, впрочем, подобной снисходительности не проявляли. Но и роптать в открытую не смели.

Верховный жрец хранил обычную непроницаемость. После дневного привала он занял место в носилках, то ли отчаявшись сдержать императора, то ли уступив наконец старческой немощи. Атуан держался позади.

Завитки волос на висках императора искрились под солнцем. Кати в открытую любовалась ими.

– Этим же путем мы ехали на последнюю войну с аггарами, – говорил ей император. – С тех пор уже четырнадцать лет мы живем с ними в мире. Я дорого отдал бы, Сильная, за то, чтобы этот поход имел такое же завершение.

– Зачем вы вообще с ними воевали? – спросила Кати. – Не так давно вы были одним народом, у вас общая кровь. Земли хватает с избытком. Что вам делить?

Император усмехнулся:

– Такова наша природа, Сильная, не зря вы зовете нас дикарями. На самом деле войны всегда начинались по воле храма – по откровению Бога, если верить жрецам. Когда-то предки аггаров не присоединились к восстанию против колдунов, а после победы не приняли власть храма и императора. Формально это и было поводом для войн. Прежде я считал это глупостью и винил во всем властолюбие жрецов.

– А теперь?

– Теперь я смотрю глубже – так, как смотрели жрецы. Войны с еретиками были нужны Империи. В противном случае, не имея врагов, чем мы стали бы за прошедшие века? Мирными земледельцами, неспособными удержать меч? Играющими на лугу детьми? Вернувшиеся колдуны взяли бы нас голыми руками. Жрецы понимали это, понимали, что вы однажды вернетесь и вернетесь отнюдь не с миром. Они выбрали жестокий путь – но, увы, единственно верный.

Он помолчал. Стук копыт был как беспрестанные грозовые раскаты. Улыбнувшись с обезоруживающей прямотой, император добавил:

– Впрочем, мы и без того неплохо поддерживали боевую форму. Междоусобные войны в Империи прекратились только в царствование моего деда, когда усилилась императорская власть.

– Я никогда не смотрела на это с такой стороны, – призналась Кати. – Ты прав, император, мы считали вашу воинственность всего лишь признаком дикости. Я о многом прежде не задумывалась, а ведь во мне течет и ваша кровь.

– Я знаю. Кар говорил мне.

– Он… много обо мне говорил?

– Не очень, как я сейчас понимаю. Будь на его месте я, госпожа моя Сильная Кати, я не смог бы ни говорить, ни думать ни о чем другом.

Вспышка его чувств заставила Кати с беспомощной улыбкой опустить голову.

– Он думал о тебе, император. И теперь я его очень хорошо понимаю.

Это было сказано – пусть и на беду. Радость императора взвилась обжигающим костром. Вслух же он не сказал ничего, лишь тронул поводья, так что лошади пошли совсем рядом. Так, бок о бок, они ехали до самого вечера, говоря обо всем и ни о чем, странно счастливые среди охваченного войной мира. Настоящее было прекрасно; вздумай же кто-то напомнить Сильной о видениях будущего, Кати рассмеялась бы ему в лицо.

Когда сигналы труб возвестили остановку, император спешился первым и протянул руки, чтобы помочь ей сойти с седла. Судя по оглушительному вдоху всех, кто оказался рядом, это было далеко за рамками обычной любезности. У юноши, державшего под уздцы императорского коня, от удивления отвисла челюсть. Император остался невозмутим, и Кати, вслед за ним – тоже.

Они сидели рядом за ужином и после ужина вместе прогуливались вдоль палаток. Лагерь постепенно затихал. Немногие встречные низко склонялись перед своим владыкой и провожали их долгими удивленными взглядами, на которые император обращал внимания не больше, чем на окрепший к ночи ветер. Кати всем телом ощущала его страсть, понимая уже, что император не сделает попытки ее утолить, и не зная, радоваться ей или огорчаться. Ничто в воспоминаниях его подданных не указывало на подобную сдержанность, наоборот. Разобрать же смутные намерения императора Кати не могла.

Целуя ей на прощание руку, он сказал лишь:

– Добрых снов, моя прекрасная госпожа. Я уже с нетерпением жду утра и новой встречи.

«Я тоже» – хотела сказать Кати. Но далекая зарница Силы, слабая, но все же явственная, никак не могла быть уместной в лагере дикарей. Кати вздрогнула, обернулась.

– В чем дело? – спросил император, в то время как рука его уже схватилась за рукоять меча.

– Мне нужна лошадь.

Не объясняя больше ничего, Кати бросилась к коновязи. Вскочив на первого попавшегося жеребца, магией направила его галопом в сторону вспышки. Следом уже скакал император – так же без седла.

– Что случилось? – выдохнул он, когда лошади поравнялись.

– Магия.

Его тревога не превратилась в панику, и звать на помощь император не стал, только ударил коня, чтобы не отстать нее. Мимо проносились ряды палаток, фыркали вслед привязанные лошади. На стук копыт из палаток выглядывали встревоженные лица. Вспышка не повторилась, но Кати уже поняла, что могло быть ее источником.

Среди мрачнеющих в полутьме обозных повозок и битком набитых палаток отыскалась причина тревоги. Она замерла, обхватив себя руками и прижавшись спиной к борту повозки. Начальственного вида человек хмуро выслушивал сбивчивые, смешанные со стонами объяснения солдата, который по непонятной для всех, кроме Кати, причине никак не мог стоять прямо. Вокруг столпились несколько десятков переговаривающихся солдат – они поспешно расступились перед всадниками.

– Разойдитесь, – негромко произнес император.

Мгновение потребовалось им на узнавание и столько же – на выполнение приказа. Остались трое – девушка у повозки, скрюченный пополам солдат и тот, кого Кати сочла начальником обоза.

– Что здесь происходит? – тем же ровным голосом спросил император.

– Ваше величество… – начальник склонился чуть не до земли. – Не извольте беспокоиться, ваше величество. Обозная шлюха отказала солдату, ваше величество, а когда он ее схватил, ударила его, ваше величество, только и всего. Уверяю, ваше величество, я немедленно…

Названная шлюхой вскинула голову с таким возмущением, что ее растрепанные волосы разлетелись во все стороны. Выкрик солдата перебил ее возражения:

– Она меня не ударила, даже не задела! Она колдунья!

– Молчи, дурак, – сказал ему начальник обоза. – Какая она тебе колдунья?

– Сильная? – тихо произнес император.

Кати слегка коснулась пострадавшего Силой.

– Больше ему не больно.

Солдат удивленно выдохнул и распрямился, уставившись на Кати, чей вид и костюм из драконьей кожи не требовали пояснений.

– Подойди, солдат, – велел император и, дождавшись, когда тот подчинится, сказал: – Девушка ударила тебя коленом. Ты рассердился и решил отплатить ей, назвав колдуньей. Теперь ты отправишься спать и больше не станешь распускать глупых слухов – никогда.

К ногам солдата с тихим звоном упал набитый кошель.

– Слушаю, ваше величество… Благодарю, ваше величество… – забормотал тот, кланяясь так низко, как требовалось, чтобы поднять деньги.

– Теперь ступайте, оба.

– Это недопустимо, – сказала Кати, когда шаги солдат стихли за повозками. – Пытаться Воздействовать без должной подготовки, не овладев еще Познанием. Ты могла причинить себе вред куда больший, чем ему! Мне следовало догадаться, и… Император!

– Сильная?

– Ты не сохранил цепи, в которых меня привезли во дворец? Я, кажется, нашла им применение.

– Увы, – произнес император сурово, хотя чувства его смеялись. – На этот раз придется обойтись без цепей. Ваш поступок – верх безрассудства, баронесса. Остается лишь благодарить Бога за то, что Сильная Кати успела прежде, чем случилось несчастье, за которое, помимо прочего, вашему императору пришлось бы ответить перед братом.

– Простите меня, ваше величество, – пробормотала совершенно несчастная Тагрия.

– Прощу, если получу ваше слово впредь оставаться благоразумной.

– Я обещаю… клянусь, ваше величество!

– Если ты так хотела поехать, почему не сказала мне? – спросила Кати.

– Ты бы меня все равно не взяла!

– И ты примкнула к женщинам для утех. Весьма… интересное решение, Тагрия.

– Я собиралась работать, а не… этим!

– В следующий раз, баронесса, – сказал император, – обращайтесь с вашими просьбами ко мне. Я постараюсь, ради нашего общего спокойствия, их выполнить. А сейчас нам пора возвращаться.

Кати со вздохом протянула Тагрии руку:

– Залезай, несносная девчонка.

Всхлипнув, Тагрия довольно ловко уселась впереди. От нее пахло дымом, луком и горелой кашей. Конь удивленно фыркнул, но легкое касание Силы утишило его беспокойство и направило в обратный путь. Император поехал рядом, поглядывая на плачущую от запоздалого стыда Тагрию.

– Итак, – произнес он наконец, – колдовство?

– Как видишь, – ответила Кати, – разница между нашими народами не так и велика. Многие из твоих подданных, император, способны к магии.

– Кар говорил мне об успехах баронессы. Мы надеялись по возможности сохранить это в тайне. Пока война не окончена, мы слишком зависим от храма, чтобы допускать осложнения.

– Атуан знает, – всхлипнула Тагрия.

– Атуан по долгу службы знает многое, баронесса, и умеет молчать. Но после сегодняшнего слухи вряд ли удастся сдержать. Одно радует – жрецы ничего не заметили.

– Простите, ваше величество…

– Довольно плакать, баронесса. Что сделано, то сделано. Я не сержусь.

Препоручив Тагрию своим удивленным прислужницам, Кати вернулась к императору. Он ждал у входа в ее палатку, поигрывая мягкими перчатками черной кожи. Под распахнутым плащом металлически поблескивали мелкие колечки кольчуги, которую он носил теперь, не снимая. Тяжелый клинок в ножнах с узором из золотых дубовых листьев и львиной головой у рукояти тоже всегда был при нем, на левом боку, и казался едва ли не частью тела.

Кати вышла, и император улыбнулся так, что у нее сбилось дыхание.

– Ты отказалась от большой свиты, Сильная, – сказал он очень тепло. – Но свита сама последовала за тобой.

– Боюсь, она поехала не за мной.

– Верно. За моим братом. Должно быть, баронесса находит, что любовь стоит каких угодно безумств.

– Как глупо с ее стороны, император.

– Непростительно глупо, Сильная, – его губы коснулись ладони Кати в поцелуе, непохожем на обычный придворный. – Доброй тебе ночи.

– И тебе, – прошептала она.

Поход растянулся бесконечной вереницей одинаково светлых дней и ночей. Некоторое разнообразие вносили редкие дневки, когда воины отдыхали, приводили в порядок одежду, оружие и лошадей, когда вовсю дымили, источая запахи пекущегося хлеба, печи, и над лагерем стоял оглушительный звон от походных кузней. Множество проблем и вопросов одновременно требовали тогда императорского внимания, а Кати не находила себе места, и каждая минута, проведенная порознь, казалась ей ушедшей жизнью. Амон по-прежнему прятался от ее взгляда, но ясно было, что маги еще остаются возле заслона. А значит, медленно ползущее войско дикарей успеет вовремя, и будущее свершится в свой черед. Пока же, наяву и во сне, был свет в голубых глазах императора, его странно сдержанная нежность и беспрестанное покачивание седла. Каждый день пути они ехали рядом, на каждом привале садились бок о бок, и вскоре блестящая драконья кожа одесную императорского пурпура принималась всеми, как дело привычное. Каким-то образом – впрочем, Кати легко нашла ответ в озорных головках благородных скромниц, определенных ей в прислужницы – личные подробности ее отношений с императором были известны едва ли не всему войску. Командиры заключали денежные споры о том, когда наконец их повелитель уложит колдунью в постель и успокоится. Но повелитель упрямо держался, возмещая неутоленную жажду прикосновений взглядами и разговорами; Кати же, имея в виду развязку, к большему и не стремилась.

– Там твой народ, – сказал он однажды, задумчиво глядя к востоку. – Твои родные. Это, должно быть, очень больно.

– Да, – согласилась Кати. Она бросила поводья на шею лошади и сложила перед собой руки, стараясь не вспоминать лица тех, по ту сторону. – Это как стоять босиком на острых камнях. В какую сторону ни шагнешь, тебя ждет боль, но и оставаясь на месте, себе не поможешь. Я знаю теперь, что чувствовал Карий тогда, восемь лет назад. Это… жестокий выбор, император.

Близился вечер. Дорога пролегала тоскливыми, заросшими сплошным вереском пустошами. Лето выдалось жарким, нагретый воздух, казалось, готов был звенеть от сухости. С запада набегали облака, их тени рваными кусками ползли по рядам всадников. Теплый ветер то налетал, заставляя хлопать знамена и развевая алые одеяния жрецов, то стихал совсем, и тогда землю стягивала пахнущая потом и лошадиным духом жара.

– Как же его сделать, чтобы не ошибиться? Откуда ты знаешь, что выбрала нужную сторону… Кати?

– Я не знаю этого.

Повернув голову, Кати встретилась с его беспокойным взглядом.

– Я не знаю, где верный путь, император. Подозреваю, что его просто не существует. Я могу только следовать за своим сердцем.

Он кивнул с благодарностью:

– Мне важно это слышать.

– Я знаю.

Но тревога из его глаз не исчезла. Помолчав, император сказал:

– Они не сдадутся.

– Нет.

– Даже под угрозой истребления?

– Мы веками живем под этой угрозой, император. Нет, во всяком случае, пока жив Амон и другие старые маги. Они слишком вас ненавидят. И слишком долго ждали. Вернуть Империю – это больше, чем мечта, больше, чем месть. Это… нелегко объяснить.

– Я, наверное, немного понимаю. Хуже нет, чем понять своего врага, Сильная.

– Поняв, ты не можешь больше ненавидеть.

– Да.

Серая лошадь прядала ушами, словно прислушивалась к разговору. Мухи, постоянно сопровождавшие войско, донимали ее меньше, чем других – запах Силы отпугивал насекомых сильнее, чем дым костра. Кати спросила с улыбкой:

– Ну, а ты? За что сражаешься ты, кроме жизни, конечно? Что значит Империя для ее владыки?

Он пожал плечами.

– Все. Каждый камень, каждый воин, каждый младенец – я принадлежу им. Кто-то скажет, что я лишь символ, подобно гербу на знамени и, возможно, будет прав. Другой скажет, что я правлю и воюю чужими руками – и это правда. Но ничем другим я быть не могу. Если я умру, придет другой император. Если погибнет Империя…

– Значит, – Кати остро почувствовала биение своего сердца. – Значит, если – просто представь, на секунду – что все погибло, а ты выжил, спасся… Ты бы…

– Я император, Сильная Кати.

– Я… понимаю.

– Знаю, что понимаешь, – сказал он и объяснил с улыбкой: – Чувствую.

Мысли дикаря не услышишь отчетливо, как бывает меж двумя магами. Поэтому Кати лишь теперь поняла – расслышала и в отчаянии вцепилась в поводья, – слово, что он повторял про себя уже не первый день. Об этом ее видения не предупреждали.

«Императрица».

Все стало ясным: его сдержанность, уверенное спокойствие, с каким он оказывал ей внимание у всех на глазах. Он хотел не ночи – ни десяти ночей, ни сотни. Предвидя, что император дикарей будет ее последней и самой горячей любовью, Кати не поняла, что и сама станет для него большим, нежели одно из многих увлечений. Ей следовало догадаться – сопоставив дикарские законы, сделавшие Кария наследником престола, отчаянное распутство императора и нежную привязанность двух братьев, привязанность, устоявшую перед клеветой, давлением жрецов и высшей магией Сильнейшего. Император был обречен с первой минуты, как увидел ее.

Любые чувства, будь то радость, гнев или усталость, делились теперь на двоих. Вот и сейчас он заметил, как погрустнела Кати, и тоже замолчал, опустив голову.

Императрица дикарей. Подруга и возлюбленная императора.

Кати не плакала над телом Зиты, не плакала, когда в стычке с дикарями в один день погибли оба ее сына – взрослые и, как обычно случается у магов, давно забывшие слово «мать». Не было слез и теперь, и отсутствие их ранило больнее железа.

Он выбрал для объяснения тихий вечер одной из дневок, когда земли дикарей-аггаров лежали меньше, чем в десяти днях пути, а едва удерживаемые магами в подчинении существа двигались навстречу, как полчища саранчи, оставляя за собой мертвую пустыню.

Лагерь растянулся по берегу реки, чья вода казалась темной из-за быстрого течения и покрывавших дно водорослей. Дым от костров и печей окутал все серой пеленой, напоминавшей заклятия; реку наполнили обнаженные тела купающихся солдат, а берега пестрели развешанной для сушки одеждой. Кати с императором ушли далеко от передних постов, вдоль края елового леса, обрамлявшего берег, по зарослям цветущего разнотравья. Птичий щебет, заглушенный прежде лагерным гомоном, теперь звучал со всех сторон, настойчивый и звонкий, как сама жизнь. Из-под ног то и дело выпрыгивали кузнечики, скрывались в траве, провожая людей веселым насмешливым стрекотом. Позади, на расстоянии двадцати шагов, привычно-назойливыми спутниками плелись четверо стражников и столько же жрецов. Усердие то и дело побуждало их подойти ближе, но император оглядывался, чуть сдвигал брови, и недовольная охрана вновь задерживала шаг.

Когда палатки скрылись из виду за поворотом реки, а звон и голоса смешались в почти незаметный гул, император потянул Кати к берегу. Усадив на широкий, теплый от солнца валун, встал напротив, взволнованный, как мальчишка на первом свидании. Любопытная зеленая стрекоза повисла, напряженно подрагивая, над его плечом. Прозрачные крылышки блеснули капельками алмазов.

– Не надо, император, – не выдержав, попросила Кати. – Не говори этого.

Стрекоза легкой зеленой стрелкой унеслась к воде. Стражники остановились в нерешительности и, подумав, устроились ждать и наблюдать, сидя в траве. Император растерянно проговорил:

– Ты знаешь. Конечно же.

– Да.

– Но почему? – он все-таки опустился на колени, даже не вспомнив о невольных зрителях. – Кати… Я не колдун, но и не слепец. Я знаю, ты чувствуешь то же, что и я. Почему?

– Не могу. Прости меня… было бы проще, если бы ты желал просто любви. Но ты хочешь большего.

– Я император, Кати, прекрасная моя, любимая. Не больше, но и не меньше. Любя тебя, я не могу дать ничего меньшего, чем Империя.

Империю, за которую маги убивали и умирали, ради которой Амон готов был уничтожить мир, император дикарей предложил Кати как непременное условие своей любви. Ей следовало бы гордиться.

– Я не могу этого принять, – ответила она.

– Почему? Там, – он резко махнул к востоку, – у тебя остался кто-то?

– Нет, император. У тебя нет соперников.

– Ты не любишь меня?

– Люблю, ты и сам это уже понял.

– Тогда почему?! – он жадно, почти грубо схватил Кати за руки. – Из-за того, кто я и кто ты? Из-за этого?

– Отчасти. Разве это не стало бы проблемой?

– Мой отец заставил их принять Кара братом-принцем, а я заставлю принять тебя моей императрицей. Я не отступлю, Сильная Кати, если только ты не скажешь, что я тебе отвратителен. Разве ты не видишь сама, что так должно быть, что это предрешено?

Предрешено. Кати зажмурилась, всем сердцем впитывая его горячность, силу его рук. Сказала, не открывая глаз:

– Император… – и, единственный раз, со всей неистраченной нежностью: – Эриан. Прошу, если любишь меня, не заставляй ничего объяснять. Будь рядом, здесь, сейчас, и оставь будущее будущему.

После долгого молчания он ответил:

– Хорошо.

Сел на землю, прижавшись головой к ее колену. Перед ними катила свои быстрые волны река, и лучи заката отражались в темной поверхности полосами крови и ржавчины. Над водой, подражая плавному полету грифона, парил сокол – темный росчерк на фоне яркого неба. Как всегда, император предпочел обойтись без головного убора; как всегда, его кудри растрепались на воздухе. В мягком золоте печатью тревог и напоминанием скоротечности дикарской жизни струились полоски ранней седины. Так легко было коснуться его волос, погладить, зарыться в них пальцами… Кати не удержалась и чуть не застонала от удовольствия. Не убирая руки, сказала:

– Выполни мою просьбу.

– Все, что в моих силах, – ответил он.

– Обещай, что сохранишь остаток моего народа. Всех, кто найдет в себе силы сдаться. Обещай, что они будут свободны, что будут жить под твоей властью, но не под властью жрецов. Обещай, что позволишь им остаться магами и жить, как велят наши обычаи. Сделай это для меня, император.

– Я сделал бы это даже и без твоей просьбы. Клянусь моим Богом и моей любовью к тебе: если победа будет за нами, я помилую всех, кто этого пожелает, и позволю им жить, как хотят, если они признают мою власть и откажутся от нашей крови. Ведь об этом ты говоришь?

– Да. Спасибо тебе.

– А ты, – спросил он, запрокинув голову и глядя снизу вверх сквозь упавшие на глаза золотые пряди, – что пообещаешь мне ты, Сильная Кати?

– Победу, император.

– Это говорит твое колдовство? Ты предсказываешь или надеешься?

– Предсказываю, – ответила Кати и поняла, что время пришло.

Обещанная ей любовь оказалась слаще любых ожиданий. Следующий шаг всего лишь проистекал из нее. Кати гладила в волосы императора, лаская, наслаждаясь, и чувствовала, как отзывается в нем доселе зажатый в тисках воли мужчина. Можно было притянуть его ближе или соскользнуть с валуна, к нему, на теплый прибрежный песок, и пусть смотрят жрецы и стражники, их возмущение и зависть будут лишь приправой, которой не заметят ни Кати, ни император. Но впереди, яснее, чем река, чем лес на дальнем ее берегу, родилась и потянулась новая линия возможностей.

Бесконечные волны существ накатываются, уничтожая все на своем пути. Дикарские войска не просто погибли – они растерзаны, смяты вместе с железом, на которое так полагались, со своей верой и доблестью, с воспрянувшей под нажимом магией Кария. Кровавая волна захватила и магов, ошеломленных, только теперь осознавших, насколько эфемерной была их власть над существами. Трупы складываются в холмы и горы, земля уже не в силах впитывать кровь, а смерть и разрушение движутся дальше, по лесам и долинам Империи, до самых отдаленных ее уголков. И над всем этим – черная грифоница, уносящая прочь две слитые в объятиях фигуры. Далеко, далеко, еще дальше…

– Нет, – прошептала Кати в тот же миг, когда император с резким вздохом прижался губами к ее колену. Жадно провел рукой по бедру. – Нет!

Он сразу остановился.

– Прости. Я буду терпелив. Ты предрекла мне победу, я верю тебе. И когда победа свершится, в тот день, если мы оба останемся живы – а что может смерть теперь, когда мы вместе? – в тот день я снова спрошу тебя. И, моя императрица, тогда я не приму отказа.

Кати могла устоять перед мольбой и гневом. Перед этим счастливым напором – нет.

– Ты упрям, – только и сказала она.

– О, да!

Он вскочил и протянул руки.

– Идем, прекрасная, пора возвращаться, пока Верховный жрец не отрядил целый полк на поиски!

И тогда, поднявшись в его объятия, почувствовав наконец ошеломляющую силу его рук и плеч, Кати не отказала себе в радости ответить на поцелуй.

Рука об руку вернулись они в лагерь и не расставались до самой ночи. Когда император, как обычно, простился с ней у входа в ее палатку, Кати проводила его взглядом, но входить не стала. Постояв, она медленно, потом все решительней направилась к палаткам жрецов.

Атуан еще не спал. На ее тихий зов он вышел и остановился, глядя с тем спокойствием, которое всегда проявлял в ее присутствии.

– Госпожа Сильная. Чем я могу быть полезен?

– Принц Карий сказал, что в случае нужды я могу обратиться к тебе. Это правда?

– Разумеется.

Кати еще медлила перед шагом в пропасть. Атуан по-своему понял ее колебания.

– Мое положение несколько двояко, госпожа, – сказал он. – Как жрец, я служу храму, но как советник – лично императору Эриану. Вы можете быть уверены, что ни одно из дел императора не будет обсуждаться мною ни с кем, кроме него самого.

– Благодарю, Атуан. Но сейчас, хоть моя просьба и покажется странной, мне нужна твоя помощь как жреца. Я должна переговорить с Верховным жрецом, но так, чтобы о нашем разговоре никто, кроме тебя, не узнал. Можешь ли ты это сделать?

Атуан поклонился с удивлением, но без колебаний.

– Разумеется, госпожа Сильная. Соблаговолите подождать в моей палатке.

Часть III. Наследник

«Здесь ты слопал моего коня».

Огромный золотистый грифон растянулся на траве – воплощенная сытость и приятная усталость от целого дня в воздухе. Упитанный олень-двухлетка был съеден вместе с костями и шкурой, остались только отброшенные в сторону рога да куски, что теперь, насаженные на прутья, дожаривались над огнем.

«Это было не здесь».

«Как же, я помню. Та самая поляна».

«Тот лес южнее и поляна меньше. Конь был невкусный».

Кар засмеялся:

– Да ты просто растолстел, зверюга. Кухарки тебя забаловали.

«Они думают, что сытый я менее опасен, – сообщил Ветер, показывая картины дымящихся бычьих туш в огороженном специально для кормления грифона закутке двора. – Я не охочусь на людей».

– Нет, разумеется. Но людям в это бывает нелегко поверить.

Попробовав мясо, Кар счел его вполне готовым. Откусил большой кусок, задохнулся от жара и сказал мысленно:

«Но все-таки здесь то самое место».

«Нет».

– Уфф… Я помню, Ветер. Я спал в тех зарослях, они стали не намного гуще. Я бросил племя перед войной, изменил невесте, хотел убить герцогиню Тосскую, а сам вместо этого спал с ней и в довершение продал душу тьме, не подозревая, что эта тьма зовется моим отцом. Когда увидел на поляне грифона, я решил, что он меня убьет, и обрадовался…

«Что с тобой? – спросил Ветер, потому что Кар уже не первый раз пускался в воспоминания. – Что тебя тревожит?»

– Не знаю.

В черных с искрами глазах зверя мерцало беспокойство. Кар виновато улыбнулся другу и признался:

– Кати пришла. В этом все дело.

«В ней или в твоей памяти?»

– Второе. Знаешь, Ветер, как бы я ни старался, я все еще один из них.

«Знаю».

– Еще бы ты не знал, мой мудрый грифон! Я рад ей, безумно рад, но сколько она выдержит без крови? Ей придется вернуться или погибнуть. Сомневаюсь, что Сильная Кати выберет старость и смерть.

«Мора знает».

– Знает – что?

«Не знаю, – теперь грифон казался виноватым. – Она молчит».

– Молчит… Но Кати не лжет? Я не зря ей доверился?

«Нет».

– Хорошо. Потому что было бы слишком, даже после всего, если бы Кати ударила в спину.

«А не в спину?»

– Не в спину – легко. Клянусь Силой, у нее хватает причин.

Поев, Кар вытер жирные пальцы о траву и отправился к роднику – пить и умываться. Звонкий ручеек выбегал из-под напоминавшего замшелый рыцарский шлем камня, наполнял узкое русло, день за днем углубляя его, и терялся близкой полутьме зарослей. Корявые ветви древних берез и грабов смыкались над ним сумрачной аркадой. Солнце только начало долгий путь к закату; поторопившись, можно было к ночи быть у аггаров. Но Кар не спешил. Один день ничего не изменил бы, а вызывать суматоху, обрушив на спящее селение гостя столь пугающего, как Ветер, не хотелось. Мысль посвятить вечер охоте и отдыху показалась отличной и грифону, и человеку – теперь и не упомнить, кому первому она пришла в голову. Время, проведенное с Ветром, как и прежде, оставалось для Кара самым счастливым. Нечасто удавалось им побыть вдвоем, оторвавшись от государственных забот и военных дел: брат-принц и военачальник Империи – существо куда как более занятое, нежели ученик магического курса в Долине. Отправляясь в долгие походы к разбросанным по стране укрытиям магов, Кар оставлял грифона в столице и, наравне с отрядами, которые вел в бой, садился в седло. Ветер не спорил. После памятного боя за Долину, когда оба они чудом не сошли с ума, Кар ни что не позволил бы другу видеть гибель сородичей. Видеть вживую – собственных воспоминаний Кар, увы, спрятать не мог.

Сегодняшний же тихий вечер, последний вечер пути, принадлежал лишь им двоим и обоим казался желанной и незаслуженной наградой. Сегодня они от души наслаждались тихими минутами вдвоем и не спешили обратно к безумию страха, боли и смерти, в котором жили так долго, что забыли, каков на вкус мир. Полянка и родник в окружении вековых деревьев были, может быть, и не теми самыми, что свели их когда-то, но очень и очень похожими. Костер, вспыхнувший от легкого движения Силы, горел почти бездымно. Шепот ветра в листве походил на шум далекой реки, он успокаивал и навевал дрему; родничок напевал звонко и беззаботно, а запах цветущей травы был вкуснее вина. Золотой грифон был песней сердца Кара, единственным, что не давало ему закоченеть от множества убийств.

«Мы – вместе, – отозвался последней мысли грифон. – Ты – мой».

«Твой, – согласился Кар, умываясь холодной до ломоты в пальцах водой. – Не скажу, правда, что тебе со мной повезло».

И рассмеялся в ответ на гневный протест Ветра.

Умывшись, вернулся к грифону – тот вытянулся на боку, как всегда сразу сделавшись похожим на огромного кота. Кар устроился между его лап и гладил мягкую шерсть, пока ночь не занавесила небо одеялом темноты и обоих не сморил сон.

Поселок племени Круглого Озера за годы мирной жизни вырос и расцвел. Вождь вождей, объединивший аггарские племена и мечом навязавший Империи мир, по-прежнему жил здесь, и поселок исподволь превращался в сердце свободных земель аггаров, подобно тому, как столица была сердцем Империи. Новые добротные хижины раскинулись вокруг озера вдвое шире прежнего; улицы стали просторней и как будто светлее, даже красновато-серая глина стен и крыш празднично блестела на солнце. Не в пример деревням Империи, где каждый дом был окружен высоким по мере сил забором, аггары не знали изгородей и жили скорее большой семьей, чем соседями. Двери хижин не запирались; впрочем, и вору, буде такой отыскался бы, нечем было бы поживиться. На берегу, среди развешанных сетей и узких лодок, резвились дети всех возрастов – несомненный признак мира, ибо там, куда прежде угоняла аггаров неравная война, живых детей не рождалось. Загорелые тельца рыбками сигали с дощатых мостков, плюхались, разбрызгивая воду и веселый смех и пугая рыбу. Рядом трудились над порванной сетью два старика и полная женщина в подобранном до колен платье. Женщина то и дело выпрямлялась, хватаясь за поясницу, и принималась с притворной сердитостью кричать на детей. Те затихали, чтобы уже через минуту уже возобновить веселье. Поодаль на солнцепеке дремала, нисколько не беспокоясь шумом, четверка кудлатых аггарских псов. Взглядом грифона Кар видел все, вплоть до репьев в спутанной шерсти и прозрачных капелек пота на лбу женщины. Видел светлые завитки дыма над крышами хижин, чинно беседующих посреди улицы старух, пыль на крышах многочисленных повозок, сохнущие в тени дощатых навесов потники и чепраки, висящую сбрую. Видел жизнь, знакомую до последней мелочи, до запаха выделанных шкур, когда уткнешься в них лицом, до солено-рассыпчатого вкуса овечьего сыра и поскрипывания мокрых кожаных доспехов, если внезапный ливень настигает воинов, заставляя искать не славы и боя, а всего лишь укрытия от дождя.

Вокруг селения Кар с удовольствием заметил засеянные поля. Дальше, средь зеленого простора, уходящего к востоку сколько хватало глаз, паслись богатые стада, гордость племени. А из ближнего леса выезжали всадники. Их одежда была совершенно простой: рубашки из некрашеной шерсти, кожаные штаны и короткие сапоги с завязками. Ни золота, ни украшений – мирная жизнь еще не изнежила суровых степных воителей. Мохнатые широкогрудые кони выступали неторопливо, как на прогулке; луки за плечами всадников и перекинутые через седла оленьи туши лучше всяких слов объясняли ее характер.

Ветер опустился в траву перед охотниками, не слишком близко, чтобы дать им время опомниться. Луки вскинулись во мгновение ока, но и опустились так же быстро: Кара узнали. Он спрыгнул на землю и пошел навстречу. Грифон за его спиной поднялся в воздух прежде, чем испуг лошадей превратился в панику.

Узколицый всадник, чьи стянутые тесьмой волосы казались белыми от солнца, выехал вперед.

– Изменник, – сказал он. – Императорский приспешник.

– И еще колдун, – откликнулся Кар. – Не забывай про колдуна.

Всадник расхохотался. Спешившись, распахнул объятия:

– Ты вернулся, брат!

– Ты все такой же, Чанрет, – ухмыльнулся Кар, обнимая Вождя вождей. – Рад тебя снова видеть! Поздравляю с удачной охотой.

Про себя же подумал, что в прежнее время никто не слышал от Чанрета ни шутки, ни смеха – он и улыбался-то редко, пока не обрел власть и победу, коих чаял всю жизнь.

– Охота была доброй, но нет ничего лучше желанного гостя, – церемонно сказал Чанрет. – Здесь всегда найдется полная чаша для тебя и откормленный бык для твоего крылатого друга.

– Большего нам и не нужно.

Спутники Чанрета спешивались, приветствуя Кара с такой же непринужденной радостью, и он брал протянутые руки, отвечал на шутки и объятья, улыбаясь от всей души. Каждый раз, возвращаясь сюда, он возвращался домой. Его положение в Империи было тверже, чем когда-либо казалось возможным, но брат-принц, предводитель войск, советник и наследник императора внушал подданным все, что угодно, кроме любви. Здесь же он был просто Карий, член племени и побратим Вождя вождей. Воистину безумием было некогда в этом усомниться. Той ночью, когда он прилетел сюда, сбежав от Сильнейшего, Кару не хватило всего нескольких шагов, чтобы это понять.

Чанрет взял коня под уздцы. Кар зашагал с ним в ногу, среди высокой, усеянной мелкими цветками травы. Лето всегда приходило сюда раньше, чем в Империю, и задерживалось дольше.

– Я ждал тебя, брат, – сказал Чанрет. – Четыре дня тому назад мы видели колдунов, целые тучи. Он улетели на восток.

– Вас не тронули?

– Нас – нет. Они кормили грифонов на дальних пастбищах Дубовой Рощи. Пока воины подоспели, колдуны успели улететь, так что никто не пострадал, кроме стад и двух пастухов – те просто исчезли. Ущерб велик, но я больше думаю о другом. Что понадобилось нашим врагам в Злых Землях? Потому что куда еще им направляться?

– Именно туда, Чанрет. Самое худшее, что ты можешь представить, окажется правдой.

– Говори яснее, брат, – очень спокойно приказал Вождь вождей.

– Говорю. Колдуны хотят выпустить на нас звероподобных. Вы – первые на их пути.

– Им это под силу?

– Да.

Вождь сдвинул брови, сразу напомнив того вечно хмурого аггара, каким был годы назад. Долго молчал, глядя под ноги. Молчал и Кар, думая, как изменила власть когда-то скорого на решения друга. Нынешний Чанрет все больше напоминал Дингхора, прежнего вождя племени Круглого Озера – сходство, от которого лишь выигрывали собранные под рукой Чанрета племена.

– Черные вести, – сказал он наконец. – Мы убегали к Злым Землям от Империи, но куда бежать от беды из Злых Земель? Мы примем бой. Он будет славным… и безнадежным. Ты с нами, брат?

– Не только я. Войска Империи примут этот бой вместе с вами. Ты ведь не отвергнешь их помощь?

– Ты бы назвал меня дураком.

– Верно, – усмехнулся Кар.

– Я нынче же отправлю за вождями. Будь моим гостем, Кар, и на сегодня забудем о печалях.

Но забыть печали не удалось, хотя в тот вечер нашлось место и смеху, и песням, и воспоминаниям былых времен, побед и поражений. Вино и кислый ар, рядом с которым вино казалось безвреднее воды, лились рекой. Дом Чанрета не вместил гостей, и праздник продолжили на улице, у сложенного в центре селения большого костра. Языки пламени взмывали до неба, искры разлетались, заставляя отскакивать со смехом, а свежая оленина была вкуснее любых дворцовых яств. Кар, чувствуя себя мальчишкой, пил, пел и кричал вместе со всеми. Минутами казалось – подыми голову, и сквозь пламя увидишь любимые лица ушедших, чьи имена звучали в рассказах и в чью память поднимались чаши. Кар знал, что вернись сейчас Дингхор и Ранатор, им не пришлось бы стыдиться за оставшихся. Объединение племен, за которое старый вождь отдал свой голос последним и против воли, оправдало самые смелые надежды. Дингхор возрадовался бы, увидев.

– Дингхора вспоминаешь? – спросил, подойдя, Чанрет.

Кар кивнул.

– Видишь, он ошибался, а я был прав.

– Я рад этому, Чанрет.

– Жаль, он не успел увидеть. Аррэтан сказала – сердце…

– Хотел бы я хоть раз еще с ним поговорить, – признался Кар.

– Он бы тебя простил, не сомневаюсь.

– Я сам себя не простил. Чанрет, в тот раз я…

Вождь нахмурился:

– Все уже сказано, брат, зачем опять ворошишь? Ты сделал для мира больше, чем смог бы мечом. Знаешь ведь, император принял мои условия сразу, как услыхал твое имя, – Чанрет хохотнул. – А потом еще спровадил жреца и до ночи меня расспрашивал. А мне и сказать-то было нечего, пропал, и все тут. Когда б ни ты, мы в те дни пролили бы еще немало крови!

– Жаль, что меня с вами не было.

– Ну, теперь-то ты не сбежишь, – усмехнулся Вождь вождей и крикнул: – Эй, еще вина! И песню!

Вино было здесь, и за песней дело не стало. Кар подхватил, вторя хриплому голосу Вождя и замолкая, только чтобы сделать новый глоток. Где и напиваться допьяна, позабыв привычки Сильных, как не среди братьев-аггаров? Здесь никому нет дела до цвета его волос – ни, коли на то пошло, до права на имперский престол. Единственный же, кто при встречах не прятал ненависти, не вышел в этот вечер к костру.

Чанрет разослал гонцов к племенам в тот же день, но не один день потребовался вождям, чтобы собраться к Круглому Озеру. Они прибывали с большими отрядами, не на шутку встревоженные разошедшимся слухом о появлении колдунов. Предметом вожделений магов была Империя, потому Нашествие почти не коснулось аггарских земель – до поры. Но никто, хоть раз побывавший в Ничейной полосе, не стал бы недооценивать опасность.

Кар жил в доме Чанрета, где каждый вечер к очагу сходились уже прибывшие вожди племен, и за разговорами, спорами и препирательствами, обычными в любом собрании, складывалось потребное для войны единодушие. Чанрет знал свое дело: в нужный час аггары выступят в полном согласии. Сколько бы горя ни причинила им Империя, теперь вся надежда на острые мечи ее солдат и боевой дух жрецов, и, побурчав для порядка, с этим соглашались все.

Военные приготовления почти не сказались на жизни племени, привыкшего к смертельным угрозам. Кар и не заметил, как эта жизнь впитала его с той же непринужденностью, что и без малого два десятка лет назад. Быть аггаром намного легче, нежели принцем Империи, сыном Амона или кем бы еще ни сделала его беспокойная судьба. Ожидание вытягивало жилы и порой подступало так, что хоть кричи; в остальное же время Кар охотился и ловил рыбу, участвовал в дружеских поединках на мечах или кулаках, пил вино с Чанретом и катал на грифоне его сыновей. Мальчишки, рожденные уже в мирное время, исполнились было обиды на отца, отказавшегося брать их в поход, и на гостя, не пожелавшего перед отцом за них заступиться, но слава грифоньих наездников быстро излечила их раненую гордость. Ветер же был терпелив и тщательно скрывал от Кара, что находит в мальчишеских восторгах немалое удовольствие.

Однажды утром, в одиночестве бродя по селению, Кар встретил Аррэтан. Она возвращалась с берега озера, и в одной руке у нее был ребенок, а в другой – полная корзина рыбы. Грубое платье скрывало пополневший стан, а толстые, отливавшие пеплом косы выглядывали теперь из-под приличной для замужней женщины шапочки. В остальном же первая любовь Кара оставалась прежней. Та же вешняя зелень жила в ее глазах, а если вокруг и лучились морщинки, насадило их довольство и мирные заботы, а не боль. Такой же уверенной была ее походка, и движения, целительницы и дочери вождя, были все так же размеренны и неспешны.

Встретившись, оба растерянно опустили глаза. Постояли, не решаясь ни заговорить, ни пройти мимо. Каждая встреча – а было их немного, хотя за восемь лет дела императора не раз приводили Кара в племя Вождя вождей – оставляла горький привкус вины и недосказанности. Вот и сейчас Кар решительно не знал, что сказать.

– Здравствуй, Аррэтан, – проговорил он наконец.

– Здравствуй, – ответила она тихо.

– У тебя… все благополучно?

– Да.

– Я… рад.

Аррэтан не ответила. Шагнула, собираясь идти дальше, но Кар, хоть и видел в ее чувствах неприязнь, загородил дорогу.

– Позволь, я тебе помогу, – сказал он.

– Я справлюсь сама.

– Прошу, Аррэтан.

Пожав плечами, Аррэтан протянула ему корзину. Крупные рыбины в ней блестели, как одетые в кольчуги рыцари. Ребенок Налмака крепче обхватил мать за шею и с подозрением уставился на черноволосого незнакомца.

– Знаешь, я был на могиле твоего отца, – сказал Кар, подстраиваясь к ее шагам.

– Мой отец похоронен в Ничейной Полосе.

– Знаю, там же, где Ранатор. В прошлый раз я летал туда, специально.

– Зачем? – Аррэтан хмуро глянула и сразу же отвела взгляд. – Он все равно не услышит. Он ждал тебя, пока был жив. Теперь что…

«И я ждала» – ей не было нужды говорить этого вслух, ни даже мысленно. Все было ясно и без слов.

– Я стоял там почти всю ночь и просил прощения, – сказал Кар. – И знаешь, мне казалось… казалось, что он меня слышит. Что он меня простил. Аррэтан, если бы и ты могла…

– Что сейчас об этом, Карий? Я все давно забыла. Забудь и ты.

Но горечь и обида внутри нее говорили другое. Кар вздохнул и признался с отчаянием:

– Я хотел вернуться, Аррэтан. Я сбежал от колдунов и прилетел… но ты была уже с Налмаком. Я увидел вас вместе… И ушел.

– А по-твоему, я должна была ждать, пока не состарюсь? – Аррэтан остановилась. Голос ее зазвенел: – Ждать, потому что ты, может быть, когда-нибудь, решил бы вернуться?!

– Я не упрекаю тебя, Аррэтан! Я…

– А что же ты делаешь?!

Кар открыл рот, но захлопнул, увидев идущего к ним Налмака. Аррэтан быстро забрала корзину и пошла навстречу мужу. Обменявшись с ним парой слов, свернула к дому, а Налмак, пуще прежнего похожий на матерого медведя, приблизился.

– Не смей тревожить мою жену, – сказал он.

– Я не хотел ее тревожить, Налмак.

– Ты это сделал. Я буду сражаться вместе с тобой, Карий, у нас общий враг, но, если еще раз к ней подойдешь…

– Не беспокойся, – с горечью ответил Кар. – Аррэтан любит тебя, а ко мне чувствует только обиду, это я говорю как колдун. А я – я лишь хотел ее прощения, и все. Но и это слишком много для такого, как я!

– Ты прав. Ты не стоишь и этого.

Кар отвернулся и быстро пошел прочь. Голос Налмака настиг его и пригвоздил к месту – все же племянник Дингхора готовился когда-то стать вождем и умел повелевать:

– Карий.

Кар обернулся.

– Когда пропал Гарион, – сказал Налмак, – его сын рассказывал, будто отца похитил грифон. Никто не поверил, конечно, тогда мы и слыхом не слыхали про живых грифонов. Парня подняли на смех. А потом случилось Нашествие, и все про то забыли. Не скажешь мне, Карий, что стало с булочником?

Сперва Кар хотел уйти – молча, и впредь никогда с Налмаком не разговаривать. Потом внутри всколыхнулась знакомая темнота, и он шагнул ближе, глядя Налмаку прямо в глаза.

– Гарион умер, – отчетливо произнес Кар. – Я убил его. Его кровь я использовал для получения колдовской Силы. Это было моим наказанием, Налмак, за то, что я пытался бежать и вернуться к вам. А теперь, если хочешь, иди расскажи об этом всем.

В молчании смотрели они друг на друга, и прохожие останавливались с тревогой, не зная, разнимать ли соперников или не мешать разговору давних знакомых.

– Я этого не сделаю, – сказал Налмак, и Кар ощутил, как он усилием воли гасит свой гнев. – Сейчас мы на одной стороне. Колдуны и впрямь улетели к Злым Землям, тут ты не врешь. Я помню свой долг перед племенем и не стану вызывать смуту. Но не думай, что вечно будешь уходить от расплаты, Карий. Ты крадешь чужих невест и бросаешь их, ты предаешь, колдуешь и убиваешь, и тебе все сходит с рук. Тебя встречают песнями, как героя. Дингхор при смерти звал тебя, ты знаешь об этом? Не меня и не Ранатора – тебя. Но ты предал его, как предал всех нас. Я чту его память, поэтому не трону тебя. Ты и без меня однажды ответишь за все.

Кар усмехнулся, и усмешка вышла волчья:

– Думаешь, я этого не знаю? Ты зря потратил слова, Налмак. Я знаю свою вину и помню о расплате. Но прежде я собираюсь победить в этой войне, а ты, если надумаешь мне мешать – умрешь. Это тебе говорит колдун.

– Я хочу этой победы не меньше твоего. Можешь меня не опасаться.

– Смотри, чтобы тебе не пришлось опасаться меня, – ответил Кар и ушел, не оглядываясь.

Вечером того же дня прилетела Мора, и Ветер передал с ее слов, что император с войском выступил из столицы, а Сильная Кати отослала грифоницу, дабы разделить с ними тяготы пути – жест, достаточно громкий, чтобы не сомневаться в его значении. Подобно самому Кару, полукровка Кати выбрала дикарей. И сколь бы высокой ни оказалась для нее цена, ее помощь в предстоящей битве стоила дороже. Еще дороже – ослабление Совета, где оставались теперь лишь два Сильных мага.

И Сильнейший, разумеется. Отцовская тень ложилась на плечи Кару явно, совсем как в юности. Стряхивая этот смертельный плащ, он слышал тихое рычание, и на память ему приходил старый, почти непобедимый в последней своей схватке волк, встреченный однажды в Ничейной Полосе. Подоспевший Ранатор решил исход столкновения, на скаку пронзив зверя копьем и протащив так через жидкий лесок до края становища. В противном случае Кар, а не волк пропитал бы в своей кровью редкий в тех краях снег.

Начавшийся сбор аггарских войск словно воскресил памятные дни последней войны с Империей. Клич, брошенный Чанретом, был прост: каждый, кто способен держать меч. Свободные земли всколыхнулись. Заставшие прежние дни воины готовились умереть с честью – зная звероподобных, мало кто надеялся на лучший исход. Юные же рвались повторить подвиги отцов, не понимая, что грядущая беда страшнее любой из случавшихся прежде, и песен об их доблести слагать может оказаться некому.

Походные шатры вокруг селения Круглого Озера тянулись уже на многие мили. Ночами пастбища казались горящими из-за бесчисленных костров. Кар по-прежнему жил в доме Чанрета, как и он, дожидаясь общего сбора и выступления и гадая, поспеет ли император прежде армии магов. О том же велись разговоры и вечерами у очага, и днем, когда на свободном участке перед лесом воины разминались в учебных боях. Кар чуял приближение отца, как, бывает, в ясный день ощущается скорый приход грозы; но и аггары, не имевшие подобных чувств, мрачнели день ото дня.

В конце концов решено было выступить навстречу магам, не дожидаясь подкрепления из Империи. Медлить значило допустить звероподобных на свои земли – на такое не согласится ни один аггар. Но и вид императорских войск, свободно шествующих через беззащитные селения, не обрадовал бы никого, поэтому трем тысячам всадников выпало отправиться навстречу гостям, дабы вместе прибыть к месту сражения. А уж вовремя или нет – то в руках Божьих.

Дождливым ранним утром воины двадцати шести племен выступили к востоку; еще шесть готовились присоединиться в пути. Земля дрожала под тысячами копыт. Аггарское войско, не обремененное ни пехотой, ни тяжестью рыцарских доспехов, не связанное необходимостью следовать дорогам, покрывало милю за милей, вытаптывая траву, обходя леса и пересекая вброд реки. Легкие, приспособленные к бездорожью повозки обоза почти не отставали от всадников. Впереди же, выдерживая расстояние, почти незаметными штрихами в сером пасмурном небе, летели два грифона – черный и золотой. Кар простился с Ветром в ночь перед выступлением, но уговорить его остаться в стороне, как обычно, не смог.

Бесконечные луга свободных аггарских земель то тут, то там пестрели овечьими стадами и табунами коней. Пастухи, чаще всего мальчишки, слишком юные для войны, провожали воинов испуганными и завистливыми взглядами. Несколько раз на пути встречались селения – те же серые холмики хижин в окружении полей и роскошных пастбищ. Возле селений вставали лагерем. Когда приходило время двигаться дальше, войско Чанрета пополнялось новыми отрядами, а обоз – запасами вяленого мяса, рыбы, сыра и муки, сушеными ягодами и овсом. И снова ложились под копыта сочные травы, замирали от страха в норах суслики и полевые мыши, разбегались, издалека почуяв топот и гул, табуны диких коней, хоронились в чаще встревоженные волки, прятались напуганные олени и лоси. Дикий край, пока еще изобильный, не задетый медленно расползавшимся проклятием Ничейной Полосы, замирал и с опаской прислушивался. Даже гомон бесконечно снующих над головой птиц звучал вопросительно и тревожно.

Вождь вождей, чей вороной жеребец всегда на шаг опережал других, был молчалив и напряжен, как натянутая тетива. Его глаза неотрывно вглядывались в неровный горизонт, как будто в нетерпении ожидая увидеть тени врагов. Меч, успевший прославиться во многих стычках задолго до войны с Империей, казалось, сам просится ему в руки. Изогнутый наподобие серпа, с расширяющимся к концу лезвием, он был страшным оружием, но не менее страшной была ярость, охватывавшая Чанрета в бою. Кар хорошо помнил хмельное неистовство, с которым его друг отнимал жизни, и теперь, когда каждый удар копыт приближал их к новой битве, нетерпение Чанрета было как запах крепкого вина. Похожие чувства владели большинством аггаров, разве что Налмак хранил отстраненное спокойствие, с каким ходил в бой всегда, сколько Кар его помнил.

Они ехали в первом ряду, вместе с Вождем – Налмак, Калхар, Ордитар, другие, по праву считавшиеся первыми в племени Круглого Озера. Нашлось среди них место и Кару. Будь его воля, именно так, между Чанретом и Калхаром, он и встретил бы врагов. Но разумеется, ему, магу и принцу, в решающий день достанет иных забот, чем размахивать мечом в первых рядах еретиков-аггаров. Впрочем, кто знает, как оно обернется? Легкое метательное копье, притороченное к седлу Кара, длинные стрелы с вытянутыми наконечниками для дальнего боя и тяжелые, с широкими и плоскими – для ближнего, с оперением из орлиных крыльев в колчане за его плечами еще могут понадобиться прежде, чем императорское войско нагонит своих прежних врагов и новых союзников.

Вечерами, у бивуачных костров, Кар подолгу смотрел в танцующие языки огня. Он был магом в достаточной мере, чтобы движением мысли погасить их и воспламенить вновь. Мог распространить огонь по лесу, на многие мили и залить его, призвав ливень – мог или, по меньшей мере, знал, как это сделать. Вряд ли ему хватило бы Силы теперь, когда прошло больше восьми лет с тех пор, когда он имел возможность ее пополнить. Но и будучи полноценным магом с заемной Силой человеческой крови, Кар не сумел бы проникнуть сквозь даль расстояний, не сумел бы разглядеть ни врагов, ни друзей, прочитать их мысли и намерения. Не смог бы заглянуть в будущее, узнать, каким будет конец пути, когда придет время сражению и кто из спутников доживет до следующей луны. Это – высшая магия. Этому его не учили. Полукровке, предназначенному сыграть отведенную роль и погибнуть, как только в нем отпадет нужда, ни к чему овладевать умениями Сильных. Даже если полукровка этот оказался достаточно способным, чтобы превзойти не только однокашников, но и многих старых магов, так что некоторые, не иначе как в помутнении, прочили ему место в Совете, среди величайших из великих…

Помирившись с братом, Кар отказался от крови, Силы и права называться магом. Он не сожалел о своем выборе – никогда. Если тоска о несбывшемся подступала к горлу, если мертвые лица прежних товарищей, с кем ел, работал и учился вместе, и трупы грифонов заставляли терзаться черной виной, Кар изо всех сил старался забыть, вытравить свою вторую сущность. Так было правильно. Он не испытывал сомнений. Но нынче, в преддверии конца, он сожалел о Силе и власти, которых не имел. О том, что может лишь беспомощно отгонять отцовскую тень вместо того, чтобы самому встать за спиной Сильнейшего, слушая его разговоры и мешая мыслям. О том, что не может незримо навестить Эриана и Кати, что вместо виденья будущего должен обходиться предчувствиями, и предчувствия эти злее бешеных псов.

Никто не тревожил Кара в такие минуты. Видя его задумчивость, оказавшиеся рядом аггары понижали голоса, и вскоре воцарялась тишина, прерываемая лишь треском сучьев да смутными разговорами, долетавшими от других костров. Но и те быстро смолкали – тяжелых дум хватало на всех. Тогда вступали со своей бесконечной песней сверчки, и воздух дрожал от их беспокойного звона.

– Звероподобные – это смерть, – сказал Чанрет однажды, стряхнув тишину. – Это все знают. Когда сожрут нас, примутся за остальной мир, и что тогда останется твоим колдунам, Кар? К чему им это?

Воины запереглядывались: в первый раз Вождь вождей признался вслух, что не надеется на победу. Кар тяжело поднял голову. Бок о бок с Вождем сидел Голос Божий – молодой и почти незнакомый Кару, он всего два года назад сменил прежнего жреца племени.

– Чему удивляешься, Вождь? – спросил он. – Их мысли помрачены тьмой. Тьма тянется к тьме, потому наши враги быстро сговорились. Тьма в тех и других ненавидит жизнь и жаждет смерти…

– Но сами-то они помирать не хотят, – перебил Чанрет. – А коли мир станет весь как Ничейная Полоса, где им жить? Что скажешь, Кар?

– Они не боятся чудовищ, колдовство заставит их служить хозяевам – если у тех хватит Силы. Что до проклятия… Ты ведь об этом, Чанрет… – Кар передвинулся так, чтобы жар от костра не обжигал коленей, и закончил: – Не знаю. Может, рассчитывают с ним совладать. Или вовсе о нем не думают. Или думают – и поэтому решились только теперь, не восемь лет назад. У них не осталось выбора. Мы им не оставили…

– Теперь скажи, что сам во всем виноват, – хмуро завершил Вождь.

– Разве я так говорил?

– Раз десять за эти дни, не меньше.

– Но это правда. Они готовили вам рабство… не вам, Империи. Вас до поры оставили бы в покое. Я нарушил их планы, развязал войну, и вот что вышло. Вместо рабства – смерть. И первыми под ударом вы.

Лица воинов казались алыми в свете пламени. В металлических пластинах, нашитых на доспехи, отблескивали язычки огня. Все взгляды были прикованы к лицу Кара, и все молчали. Ответил тот, от кого он меньше всего ожидал поддержки.

– Нас пока не сожрали, Карий, – сказал Налмак. – И, даст Бог, мы еще станем у них поперек горла. А если подоспеет Империя… Они подоспеют?

– Они идут, – ответил Кар, снова глядя в огонь. – Надеюсь, успеют. Надеюсь, вместе мы и впрямь станем им поперек горла…

– Хо, – откликнулся издалека Калхар. – Встанем, не впервой. И все одно сожрут, а не сожрут – проклятие-то останется. Его обратно не запихнешь, или как?

– Так же, как в первый раз, – сказал Голос Божий.

Рунасдат, жрец, или как предпочитали говорить аггары – Голос Божий, лицом походил на молодого Чанрета. Его длинные волосы, заплетенные во множество перевязанных цветными нитями косичек, в беспорядке падали на спину и плечи и шевелились, когда он говорил. Такими же разноцветными нитями был расшит подол хламиды. Оружия Голос Божий не носил, и с войском шел не для участия в сражениях.

– Что смотрите? – спросил он, когда все взгляды обратились на него. – Забыли, как все было? Что вам рассказывали деды?

Сидящие у костра переглядывались, ожидая, кто возьмется отвечать. Старинные рассказы, почти без изменений передававшиеся из поколения в поколение, оживали в их памяти.

– Давным-давно племена аггаров жили в прекрасном краю, том, что позже нарекли Злыми Землями, – вполголоса заговорил Налмак. – Густые леса его изобиловали дичью, в чистой воде рек играла рыба, а песок их был полон золотыми крупинками. Племена жили в мире и довольстве до тех пор, когда некоторые из них, пресытившись благополучием, не взыскали силы и власти над другими. Так начались войны. Но силы племен были равны, и долгое время никто не мог одержать верх. Тогда желавшие власти заключили союз с темными богами. Им приносили они в жертву собственных детей, а взамен получили огромную силу и способность меняться. Их человеческая сущность смешалась со звериной. Тогда же на землю пало проклятие, принеся голод, засуху и бесплодие. Звероподобные терзали и убивали своих сородичей, никто не мог противостоять им. Многие погибли от голода, еще больше погубили звероподобные. От страха люди сходили с ума и, по примеру звероподобных, искали помощи у тьмы. Оставшиеся в живых, кто не захотел служить темным богам, бежали к землям колдунов. Звероподобные преследовали их, надежды не было. Тогда Голоса Божьи всех племен собрались вместе. Целый день провели они в молитве и были услышаны. Злые Земли отделила от мира граница, которой перейти не может никто. А наши предки ушли и поселились возле Империи колдунов, которые оказались не лучше звероподобных, но бежать было уже некуда. Так нам рассказывали деды.

Голос Божий слушал и кивал. Когда Налмак закончил, с достоинством подтвердил:

– Так и было. И может быть снова.

– Хочешь сказать, если вы опять соберетесь все вместе, сможете остановить проклятие? – спросил Вождь.

– Ты сомневаешься? Разве Бог, который говорит моими устами, с тех пор умер? Если мы соберемся, отставив раздоры… – Рунасдат помолчал и со значением добавил: – Все.

– Уж не про имперских ли жрецов ты говоришь? – хмыкнул Вождь, а Налмак молча сплюнул на землю.

– Как в тот день, – повторил жрец. – Все.

С другой стороны костра снова подал голос Калхар:

– Может, вам собраться поскорей и молиться Богу, чтобы звероподобные издохли вместе с колдунами?

– А что тогда делать вам, воинам? – усмехнулся жрец. – Каждому свое. Мы – уста Бога, вы – его руки. Вот и делайте свое дело.

– Так и знал, – насмешливо сказал Калхар. – Без драки никуда.

– Вот бы еще победить в драке-то, – заметил Чанрет. – Предречешь нам победу, Голос Божий?

– Не могу, – вздохнул Рунасдат. – Мне не открыто, что будет. Прости, Вождь.

– Нечего прощать. Так всегда бывает.

В костер больше не подбрасывали. Пламя почти угасло, только частые голубые язычки бегали по раскаленным до полупрозрачности поленьям. Войско стояло лагерем в узкой долине, с двух сторон зажатой поросшими лесом холмами. Тяжелое небо с редкими пятнами звезд зловеще охватило растянутые длинной гусеницей шатры. Затухавшие костры придавали темноте красноватый облик. Черная тень сгустилась за спиной, незримая для всех, кроме Кара. Приблизилась. Он стиснул зубы в безмолвном запрете: «Убирайся». Надавил, отсылая незваного гостя прочь из лагеря, не позволяя тому глядеть по сторонам. И увидел, что за ним наблюдает жрец.

Недолгое молчание прервал один воинов, до сих пор молча слушавших разговор старших.

– А что скажет колдун? – спросил он. – Ты можешь предсказать будущее, Карий?

– Нет, – сухо ответил Кар. – Не могу.

– И не надо, – отрезал Налмак. – Что будет, то и будет.

Лагерь медленно засыпал. Смолкали голоса, гасли костры. Один за другим аггары расходились по шатрам. Ушел, коротко кивнув, Налмак, простился Чанрет. Вскоре у костра остались только Кар и Рунасдат – он, казалось, впал в задумчивость и вовсе не торопился отправляться в постель. Поднявшийся ветер наконец раздул облака, над головой густо высыпали звезды. Резкий порыв запустил в лицо остатки дыма от тлеющих в костре углей. Кар зажмурился, вытер слезы, а когда белая дымная полоса сдвинулась в сторону и он открыл глаза, рядом стояла тень. Но не тень Сильнейшего. Кар улыбнулся.

«Наконец-то, – сказал он мысленно. – Я ждал тебя».

«Напрасно, – ответила тень. – Такие посещения отнимают очень много Силы».

«В таком случае не трать ее. Скажи только, где вы».

«Если мерить нашей скоростью – в шести дневных переходах от вас. Слушай меня, Карий. Амон ошибся в расчетах, как я и предупреждала. Проход не закрыли вовремя, существа вырвались наружу. Они движутся к границам бесплодного края и уничтожают на своем пути все. Друг друга тоже. Маги направляют их, но только потому, что те и сами идут туда же, куда их гонят. Подчинить их теперь невозможно».

«Мы поспешим им навстречу».

«Нет! Это важно, Карий, ты не должен встретить их без меня. Оставайтесь там. Выберете место для сражения, и, будь уверен, Амон приведет их прямо туда. Но ты должен дождаться меня. Исход дела решит магия».

«Магия? Опомнись, Кати. Ты одна, да я – недоучка, против клыков и когтей? Нет уж. Мы можем помочь, но исход дела решат мечи. Ты уже могла убедиться, что они кое-чего стоят».

«Не в этот раз. Поверь мне, прошу. Разве я ошибалась хоть однажды?»

«Ошибалась, – усмехнулся Кар, – когда предрекла мне кресло Сильнейшего. Помнишь?»

«Помню. Это не было ошибкой. Послушай и сделай, как я говорю. Или мне попросить императора, чтобы он тебе приказал?»

«Прошел месяц, а ты уже распоряжаешься императорским словом? Ты пугаешь меня, Сильная Кати».

«Прости».

«Эриан мой повелитель, но Чанрету он не указ. Как я уговорю его спокойно ждать, пока звероподобные разоряют аггарские земли?»

«Ты уговоришь его дождаться помощи, а не бежать сломя голову навстречу гибели. Твой друг, полагаю, не лишен разума».

«Не лишен. И я тоже. Я постараюсь его убедить… потому что верю тебе, Кати, даже вопреки разуму».

«Спасибо…» – прошептала она и растаяла.

«Поспешите», – сказал Кар ей вслед. Подняв голову, натолкнулся на внимательный взгляд жреца. Молчать было глупо.

– Ты видел, – сказал Кар.

Рунасдат кивнул.

– Кто это был? – спросил он.

– Можешь не верить, но – друг. Благодаря ей нас не застанут врасплох.

– А другой, кто приходил раньше?

– Враг. – Кар откинул волосы со лба и признался: – Мой отец.

– Ты его прогнал.

– Да.

Помолчали. Голос Божий, казалось, ждал чего-то. Поколебавшись, Кар задал вопрос, который беспокоил его весь вечер:

– Ты говорил о тьме, Рунасдат. Я – колдун. Выходит, я тоже служу тьме, даже если желаю добра? Все так и думают, я знаю. Особенно там, в Империи. Но помощь мою не отвергают – почему-то…

– Добро, зло, – жрец тряхнул косичками. – Люди легко судят. Бывает, человек видит тьму, а на деле у него просто завязаны глаза. А стукни его по затылку, и он увидит свет там, где никакого света отродясь не было.

– Как же отличить правду?

– А ты не знаешь? По плодам, ясное дело. Дождись, чтобы созрели плоды, и не ошибешься.

– Спасибо, Рунасдат, – сказал Кар, помолчав.

– Помог я тебе?

– Наверное.

– Вот и ладно, – улыбнулся жрец и встал. Согнулся, потирая колени. – Пойду спать. А ты?

– Я тоже сейчас пойду.

Но спать не хотелось. Во сне дурные предчувствия оборачивались кошмарами, от которых Кар просыпался весь в поту и больше не решался заснуть. Молча ждал рассвета под храп Налмака и легкое дыхание Калхара, с которыми делил шатер, или выбирался наружу и шел подальше от лагеря, чтобы позвать Ветра и хоть ненадолго забыться в его золотистом тепле. Если случалось заснуть, пригревшись в грифоньих объятиях, Кару снилась Долина. Солнце красило розовым и алым снежные вершины, ломаные изгибы ущелий загадочно голубели; на дне их, среди редкой травы и каменистых осыпей, безмолвными сторожами росли кривые сосны. Зеленым оазисом, уголком лета среди вечных снегов лежало под грифоньим крылом пристанище магов. Летящий со скал поток ревел и пенился, разбрызгивая алмазные вспышки, потом стихал на ровной поверхности и бежал к озеру, сверху похожему на исходящую паром чашу. Шапки пены в синей воде казались облачным отражением неба. Подземное тепло истекало наружу зеленью трав и роскошью плодов, белым руном овец и неповоротливым чудом гигантских ящериц-драконов. Грифоны, золотые и черные на серо-зеленых склонах, мирно дремали, слушая мысли занятых наукой и магией друзей. Отзвуки заклятий витали, рассеивались в чистом воздухе Долины, где остатки Владеющих Силой жили, любили, ненавидели и ждали долгие девять веков, до тех пор пока он, кого маги звали Амоном, сыном Амона, с кем связывали надежды и ожидания, не положил этому конец.

– Мы будем ждать здесь, – сказал Чанрет. – Это хорошее место для боя.

Из рядов подтягивались всадники, останавливались на вершине холма. Задумчиво смотрели вниз, не спешили соглашаться. Лидрок, вождь племени Рассветных Холмов, в последней битве с Империей лишившийся правой руки, но владеющий мечом ничуть не хуже оттого, что держал его в левой. Урдхар, новый вождь Дубовой Рощи, Ширлак из Долгой Долины, Тераланд с Расколотого Холма. Другие вожди, знакомые и незнакомые, многих Кар впервые встретил в этом походе, с другими не раз встречался лицом к лицу в прежние, немирные дни.

– Неплохо, – сказал наконец Лидрок. – Хватит места и нам, и императорским. И обойти его нельзя.

– Сунулись бы в болота, сгинули, так ведь нет, – проворчал кто-то за спиной у Кара.

– Лучников на берег, – задумчиво протянул Урдхар. – Не остановят, но задержат…

Место было и впрямь хорошо. Широкая полоса сплошных непролазных болот, что недаром звались Мертвыми Топями, тянулась далеко к северу, не пересечь и не обойти; река, по чьей-то причудливой воле названная Задирой, изгибалась, окаймляя долину будущего сражения с юга и с востока. С южной стороны берег венчали глухие, поросшие непроходимым лесом скалы. Ближний берег, заросший дроком и колючим кустарником, переходил в удлиненную к западу равнину, что тянулась до подножия невысокой гряды, на которую сейчас выезжало аггарское войско.

Череда холмов, лежащих на пути идущих с востока, от Ничейной Полосы, неминуемо приведет к Задире, и уже на середине реки их встретят стрелы. На этом берегу звероподобных будут ждать люди, которым отступать некуда. Все решится здесь. Кар вздрогнул, когда холодные мурашки предчувствий побежали по коже.

– Так и решим, – сказал Чанрет.

Громкие команды полетели по рядам. Вожди спешивались, переговаривались, прикидывая расположение войск в будущем сражении. Кар оставил коня и пошел вниз с холма, к реке. Колючая поросль цеплялась за сапоги, мелкие камни вырывались из-под ног и катились, обгоняя друг друга. В жарком полуденном воздухе поскрипывали запахи полыни и ковыля. Над берегом уже снижался Ветер: им вдвоем предстояло лететь к востоку, ища признаки приближения врагов. Высоко в облаках добровольной спутницей поджидала Мора. Люди и кони вздрогнули в мимолетном ужасе, когда две крылатые тени описали круг над войском и умчались прочь, наперегонки с воздушными потоками, с облаками и стылыми призраками предчувствий.

Войска Империи догнали аггаров на шестой день, считая от того момента, когда Ветер, издалека почуявший собратьев из Долины, принес Кара обратно. Чанрет с вождями племен выехали на встречу с императором, и Кар был с ними. Живое море наполнило холмы, раскинулось за ними до горизонта, до медных отсветов заката. Яркие полотнища знамен празднично реяли над землей; доспехи сверкали начищенным железом, серебром и позолотой.

Они встретились на вершине холма, под знаменем с изображением льва в обрамлении императорских дубовых листьев. Личный императорский полк занял склоны, но окружали главу Империи в основном алые мантии жрецов. Прямой и суровый встречал еретиков Верховный жрец, чуть смущенным казался стоящий рядом с ним Атуан. Кар скользнул по ним взглядом и тут же забыл, пораженный открывшимся зрелищем.

Напротив открытого входа в большую палатку, где уже готовили торжественный ужин в ознаменование встречи, в нескольких шагах впереди свиты и жрецов, подъезжавших ожидали Эриан и Кати. Вместе. Пылал в закатных лучах императорский пурпур, переливалась множеством оттенков драконья кожа. Император истинных людей и Сильная, член Совета, не смотрели друг на друга и не встречались руками – только стояли рядом, но Кар внезапно лишился воздуха. Судорожно вздохнул, кинул вокруг изумленный взгляд… Даже не будь он магом, читающим чувства своего брата ясно, как открытую книгу, старательно-равнодушные лица жрецов сказали бы ему все.

«Что ты наделала, Кати?!»

Тень улыбки задела ее губы – другого ответа Кар не получил. Рядом спешился Чанрет, Эриан обратился к нему с учтивой речью, приветствовал вождей, назвав многих по именам. Когда отзвучали ответные приветствия, император пригласил всех в палатку и наконец соизволил заметить Кара. Обнял его с коротким смешком:

– Мне недоставало тебя, брат.

– Ты не терял времени, – тихо сказал Кар.

– Во всех смыслах, – без тени смущения улыбнулся император.

Отвернувшись, предложил руку Сильной Кати и повел ее в палатку. Кар пошел следом, чувствуя себя настоящим дураком, и сочувственный кивок Атуана из-за плеча Верховного жреца ничуть не поправил дела.

– Было бы слишком громким назвать их армией, – говорила Кати. – По поведению они больше животные, чем люди. Они движутся беспорядочно, останавливаются, разбегаются, грызутся между собой. За ними не остается ничего, даже травы. Их основная эмоция – голод, поэтому маги направляют их самым простым способом: обещая пищу, много пищи…

Возникшую паузу заполнил Чанрет:

– Пища – это мы.

– Да, – кивнула Кати. – Этого обещания достаточно, чтобы существа оставались послушны до… определенной степени. Реши теперь Совет изменить решение, развернуть существ они не смогут.

– Совет знает, что потерял над ними власть? – спросил все еще не оправившийся от потрясения Кар.

Кати поморщилась:

– Боюсь, Сильнейшему все равно. Ничто не покажется ему слишком высокой ценой за уничтожение дикарей. Он на грани безумия, Карий. Ты сам приложил к этому руку, а теперь и я тоже. Норн, Лэйн и другие мастера, конечно, понимают. Но что им остается, кроме как идти до конца?

– Поговорить с ними…

– Будь хоть малейшая надежда, я давно бы так и сделала.

«Или ты мне не веришь?» – добавила она мысленно.

«Я теперь не знаю, чему и верить», – так же ответил Кар.

Кати улыбнулась ему нехорошей улыбкой Сильной, готовой приструнить обнаглевшего ученика. Демонята в ее глазах плясали пуще прежнего.

Полог палатки был откинут. Со своего места Кар видел оставленных под корявым вязом аггарских коней, проходивших мимо воинов, сероватые гребни других палаток. Темнело. Тот тут, то там загорались факелы. Внутренность палатки освещали расставленные вдоль стола свечи в простых медных подсвечниках. Стола этого, составленного из четырех, едва хватило, чтобы разместить всех – аггарских вождей во главе с Чанретом, рыцарей, входивших в императорский военный совет, двух жрецов, Кара. Намеренно заняв место рядом с Чанретом, напротив императора и Кати, он мог наблюдать и ужасаться вдосталь.

Эриан был счастлив. В темный для Империи час император не испытывал ни страха, ни сомнений. Он дышал тихим восторгом, как человек, годами скитавшийся в поисках сокровища, простившийся уже с надеждой и вдруг нашедший, он не верил больше ни в смерть, ни в поражение и прихода звероподобных ждал как последнего испытания, за которым обретет желаемое. А Кати, Сильная Кати, прекрасная и мудрая Кати не препятствовала императорским надеждам. В спокойствии этой пары, в том, как легко они обсуждали насущные дела, как не смотрели друг на друга, но говорили и двигались слаженно, будто единое целое, было нечто пугающее. Магия? Кати насмешливо изогнула бровь, когда Кар ищуще вгляделся в брата. Нет, император не был одурманен – ни заклятием, но куда более простой властью умелых женских ласк. Кар подавил вздох и сосредоточился на разговоре. Говорил Эриан:

– Я благодарю Бога, что наши раздоры остались в прошлом, что в этот час мы встретим врага плечом к плечу, как братья, которыми были некогда. Четырнадцать лет назад мы с вами заключили мир; пришло время сделать его вечным. Если мы выстоим в этот раз – должны выстоять, ибо отступать некуда, – я сделаю все, чтобы положить конец войнам. Любым. Никто не должен умирать только за то, что следует другим обычаям или отличается цветом волос, – император посмотрел на Кара и на секунду коснулся руки Сильной Кати. Та улыбнулась. – Пока стоит престол Империи, я и мои потомки всеми силами будем хранить мир. Но чтобы это время пришло, нам нужно теперь победить.

Он замолчал и смочил губы вином из серебряного кубка. Верховный жрец, сидевший по левую руку императора, выглядел отрешенным и не спешил подтверждать обещаний своего владыки. Атуан молчал, глядя в стол. Взгляд Чанрета скользнул по лицам жрецов, вернулся к Эриану.

– Хорошо сказано, император, – проговорил Вождь вождей. – Еще лучше будет подтвердить слова делом. Если пропустим звероподобных, конец всему, и что тогда проку в обещаниях? Мы обменяемся новыми клятвами… когда встретимся на поле победы.

– Быть по сему, – сказал император.

Разговоры затянулись далеко за полночь. Когда обсуждали расстановку войск, Кати потребовала огороженного от посторонних взглядов места для магии – на вершине холма, соседнего с тем, что стояли сейчас императорские палатки. Прежде, чем Кар открыл рот, Сильную поддержал Верховный жрец.

– Оборону холма возьмут на себя воины храма, – сказал он.

Теперь изумились все, и Эриан не меньше других. Верховный жрец невозмутимо кивнул:

– Так надо.

– Кар… ты тоже будешь там? – спросил император.

– Да, – ответила Кати.

– Тогда решено, – сказал император. Подтянул к себе отложенный было лист с набросанной схемой. – Конницу разместим здесь… и здесь…

Удивленный Кар не успел вставить ни слова, но этого никто не заметил.

– Остаешься? – спросил Чанрет, когда вожди один за другим покидали палатку.

– Остаюсь. Спасибо за все, Чанрет.

– Встретимся на поле победы?

– У нас еще есть пара дней, – улыбнулся Кар. – Я найду тебя завтра.

– Значит, до завтра, – сказал Вождь и обернулся к императору. – Славно встретиться и быть на одной стороне. Ты был достойным врагом и стал достойным другом. Твои жрецы тоже готовы впредь хранить мир?

Верховный жрец ушел одним из первых. Атуан – тоже, не желая, как ясно видел Кар, отвечать на его вопросы. Император глянул в темноту за входом и сказал Чанрету:

– Они будут его хранить. Ты поверил мне однажды, поверь и сейчас.

– У нас говорят, что только война с колдунами мешает вам взяться за старое, – сказал Чанрет. – Я тебе верю. Твоим жрецам – нет.

– Держать их в узде – моя забота.

– И то верно, – Чанрет кивнул императору и окинул стоявшую рядом с ним Кати взглядом глубокого интереса. – Прощайте.

– До встречи, – сказал Эриан.

Наконец все разошлись и столы были убраны. Полог над входом опустили. Единственная свеча на небольшом столике разгоняла темноту. Они остались наконец втроем, Кар, Эриан и Кати. Кар молчал, пытаясь сообразить, кого ему больше хочется потрясти, взяв за шиворот – императора или Сильную. Пожалуй, Кати, решил он и принялся искать слова, что распирали его весь вечер и пропали, едва пришло время их выпустить наружу.

Сильная молча наблюдала его мучения.

– Проводи меня, император, – сказала она, убедившись, что Кар запутался надолго. – Полагаю, вам есть что обсудить и без меня.

Эриан с улыбкой протянул ей руку. Они разговаривали без слов и даже мыслей – глазами, движениями. Кар смотрел и не верил, что подобного можно достичь за месяц. И что его собственные смятенные чувства не имеют ничего общего с ревностью.

– Дождись меня, Кар, – попросил император, не оборачиваясь.

– Хорошо, – с трудом ответил Кар.

Проводил их взглядом, потряс головой, силясь вернуть на место мысли, и возрадовался, обнаружив оставленный кем-то предусмотрительным кувшин с вином. С полным кубком уселся на стул, вскочил, зашагал туда-сюда вдоль палатки. Кто-то прошел мимо, позвякивая доспехом, откуда-то долетела сонная брань. Резко закаркал и стих в небе ворон, предвестник грядущих смертей. Откинув разделяющее палатку полотно, Кар с подозрением уставился на узкую походную кровать. Бессмысленно, невозможно!

– Не нальешь и мне тоже?

Кар вздрогнул. Обернулся, смущенно кивнув, поспешил наполнить для императора кубок.

– Не припомню, чтобы мне хоть раз удавалось застать тебя врасплох, – произнес Эриан. – В чем дело? Кати сказала, ты в ярости. И, конечно, все понял. С вами, колдунами, я вечно как на ладони. Но отчего ты так… так сердишься?

Он бросил на спинку стула плащ, снял и положил на столик перевязь с мечом. Кар молча протянул кубок. Эриан принял его и сел.

– Говори, – сказал он. – Если дело в чем-то давнем… Ты говорил, между вами ничего не было. Кати сказала мне то же самое. Неужели ты…

– Нет, Эри, нет! Ничего не было и быть не могло! Дело не в этом.

– В чем тогда? Ну же, Кар! Ты на себя не похож.

– Это… ошибка. Ты совершаешь большую ошибку, Эри. Ты император…

– А она – колдунья. Ты тоже. Ну и что?

– То, что…

Кар запнулся. «Давай. Скажи своему брату, что его возлюбленная – старуха трехсот лет отроду, что без крови она не протянет и пяти лет, что плоть ее сгниет и будет отваливаться кусками, потому что срок ее давно вышел. Скажи и послушай, что он тебе ответит!»

Язык беспомощно ворочался во рту. Кар не мог произнести этих слов, не мог и не хотел, потому что знал, как ответит император. Как посмотрит – с удивлением и стыдом за него, за Кара.

– Ну? – спросил Эриан резко. – Что же? Она убивала? Использовала для колдовства кровь невинных младенцев? Ты тоже все это делал. Я не откажусь от нее, как не отказался от тебя.

«Правильно, брат. Припомни мне все».

– Я люблю ее, – спокойнее продолжил император. – Впервые, наверное, в жизни, действительно люблю. Даже Верховный жрец не сказал мне ничего. А ты… Я думал, ты поймешь. Обрадуешься за меня.

– Я и рад бы обрадоваться, – неловко скаламбурил Кар. Заметив, что стоит перед императором с мрачным видом не то судьи, не то подсудимого, сел напротив. Отпил наконец вина. – Ты ошарашил меня, брат.

Эриан улыбнулся:

– Так-то лучше. Подумай, Кар, сколько было у меня женщин – тебя это никогда не беспокоило. А теперь…

– Это другое дело.

– Конечно, другое. Ей нет равных.

– Если говорить о всех тех женщинах… – Кар допил вино, наполнил снова кубки, свой и Эриана, и только тогда нехотя продолжил: – Ты влюблен, это понятно. Кати прекраснейшая женщина в мире, это тоже без сомнений. Но… Эри, я вижу. Ты бесишься, как жеребец в загоне, но до сих пор с ней не переспал. Не думаю, что Кати была бы против. Это значит, что…

– Верно, – теперь император улыбался от души. – Разве я могу поступить так с моей будущей императрицей?

Кар поперхнулся вином. Со счастливого лица Эриана впору было писать картины.

– Кати согласилась?

– Она согласится.

– Она не сказала «Да»?

– Мы отложили этот разговор, – легкая тень набежала и тут же исчезла. – До победы. Она предрекла нам победу, брат, ты знаешь? Можешь представить, как я жду сражения!

– Верховный жрец знает? О твоем решении?

Император отмахнулся:

– Может, догадывается. Я не говорил – пока что. Он смирится, Кар, им всем придется смириться. Подумай сам, так суждено, так должно было случиться! Колдунья на троне Империи. О, да, храму это не придется по вкусу, но храм это проглотит. Я запихаю это ему в глотку! Никакой больше вражды, никаких убийств. Мир! Мир всем, как хотел мой отец, ведь за это они его убили! Ты понимаешь? Кар! Я с детства мечтал, чтобы у тебя была сестра, и я мог на ней жениться. Теперь она у тебя есть. Я женюсь на ней.

Император поднял кубок, словно провозглашая тост, и осушил его в несколько глотков. Вытер усы тыльной стороной ладони. Кар молчал. Это и впрямь должно было случиться. Всю жизнь, кроме тех глупых одиннадцати лет изгнания, они с императором были неразлучны, и шепотки, порою громкие, были их привычной дурно пахнущей тенью. Тем паче, что император дал слово не вступать в брак, пока не закончится Нашествие – как тут не углядеть чего-то, выходящего далеко за рамки братской привязанности? Вот уж, поистине, глупость из глупостей! Но…

Кар пил, не чувствуя вкуса. В одном злые языки были правы. Место, с рождения занятое им, по закону принадлежало женщине. Сестре-принцессе. Сколько стоит Империя, наследники престола женились на молочных сестрах, и не Эриана вина, что ему, первому из всех, вместо сестры достался брат. Законы всегда мстят своим нарушителям. Император заплатил цену бездетности, беспорядочных связей и тайных, даже в детстве скрываемых мыслей, что все могло быть иначе, что его смуглый черноволосый брат и ближайший друг мог родиться женщиной. И вот появилась Кати. Смуглая, черноволосая, прекрасная, как звездная ночь… Кар не удержал горького смеха.

– Видишь, ты понял, – прошептал император.

Вино ударило в голову внезапно и крепко.

– Стоило, наверное, – с прорвавшейся злостью бросил Кар, – стоило сделать то, в чем нас всегда винили! Одним грехом больше, одним меньше…

Эриан не удивился и не разгневался.

– Я думал об этом, – сказал он спокойно. – Это не помогло бы, Кар. Стало бы только хуже.

– Знаю. Эри… налей еще вина.

Он проснулся поздним утром, усталый и разбитый, лежа в плаще и сапогах поверх жесткой походной постели, и не смог вспомнить, как оказался на ней. Последнее, что сохранила память – как сидели с императором в молчании, всегда наступавшем вслед за порывами откровенности, как дважды заканчивалось вино, и Эриан посылал за новым кувшином, и в последний раз Кар, перебив его, крикнул, чтобы принесли два. Дальше – темнота. Появись звероподобные сегодня утром, командовать войсками пришлось бы Чанрету. Или Верховному жрецу.

Кар тяжело приподнялся на локте. Выбеленное солнцем полотно над головой было палаткой – его собственной, надо полагать. Вокруг знакомо шумел, звенел, лязгал, стучал, топал и переговаривался войсковой лагерь. Издалека доносилось лошадиное ржание. Где-то с коротким звоном сталкивались клинки, и резкий голос комментировал удачные и неудачные выпады. Кто-то, совершенно не попадая в такт, распевал всем известную солдатскую песню о вдовушке, ходившей по ночам молиться на могилу мужа и возвращавшейся домой под утро «в мятом платье и с землею в волосах». Ноздри щекотал легкий запах дыма и жареного мяса.

– Есть кто-нибудь? – негромко позвал Кар.

Край полога, закрывавшего вход, сразу отодвинулся, и в палатку просунулась вихрастая голова молодого оруженосца.

– О, Зарамик, ты здесь, – Кар спустил ноги с кровати. Голова закружилась. – Принеси мне пить. И… не знаешь, его величество проснулся?

– Час тому как, – лукаво улыбнулся юноша.

«Мы отвратительны. Грязные, пьяные, кровожадные дикари. И Кати видит нас такими. Вот уж действительно, имперские манеры!»

– Вина? – спросил Зарамик, булькая чем-то в дальнем углу палатки. – А то папаша мой с перепою завсегда рассол пьет, так я мог бы…

– Ты опять?! – возмутился Кар. Получилось, видимо, недостаточно свирепо, потому что Зарамик хихикнул. Кар не нашел, чем в него запустить, поэтому просто велел: – Закрой рот и налей мне вина. Меня кто-нибудь спрашивал?

– Госпожа из свиты колдуньи. Та, которая вчера… Я сказал, что ваше высочество изволит спать.

– О-оо…

Кар обеими руками схватился за голову. Медленно и очень смутно в ней начали проступать воспоминания. И лучше бы им оставаться забытыми.

– Зарамик, – позвал он. – Оставь вино и иди сюда. Расскажи мне, что было вчера.

– От когда начинать? – с готовностью откликнулся оруженосец.

– От когда хочешь. Я ничего не помню.

За четыре года служения брату-принцу Зарамик поднаторел в подобных рассказах и к делу подходил с удовольствием. Кар услышал, как он набирает полную грудь воздуха, и приготовился к худшему.

– Значится, позвали меня, чтобы высочество ваше забрать, когда император заснуть изволили да со стула-то и свалились, – юноша стоял, уперев руки в бока, и говорил нараспев, как повествующий о древних подвигах менестрель. – Жрецы, знаете, из охраны, вздумали помогать, так я сказал, сам дотащу, невелика ноша. Негоже это, чтобы их лапы к священной принцевой особе касались. Вот я вашу руку-то на плечо к себе закинул, и пошли мы потихоньку. Ваше высочество бормотать изволили громко…

– Что бормотать?

– Не могу сказать, ваше высочество, право.

– В общих чертах.

– Ежели в общих… О его величестве шла речь, кажется, и о колдунье. И что ваше высочество мешать им не намерено, а жрецы могут идти в… могут идти, в общем. Что ваше высочество императора изволит любить, как брата, а колдунью, значит, как сестру…

Кар подавил желание заткнуть уши, а Зарамик, любивший к месту и не к месту проявлять свои актерские способности, уже счел простой рассказ недостаточно красочным и принялся изображать. Прошелся перед Каром медленным тяжелым шагом, будто опираясь на чье-то плечо, и протянул:

– Как сестру ее люблю, как сестру-у… Дурак, дурак! Где были твои глаза?! Как сестру-у-у…

– Ну хватит, – не выдержал Кар. – Дальше что?

– А дальше от колдуньиной палатки вышла эта дама, худенькая такая, баронесса, кажется. Нарочно вас поджидала.

– С чего ты взял?

– А как же, ясное дело. Она ведь с вами, ваше высочество, не больно-то церемонилась. Без чинов и по имени, и вообще… Чего уж тут не понять-то?

– И… что?

– Ваше высочество ее спросить изволили, что она здесь делает. А она – поехала мол, с колдуньей, потому что ты здесь. Глазищи так и сверкают от факелов.

– А я?

– А ваше высочество ее отчитать изволили строго и велели отправляться домой. Потому как ей здесь не место, убить ее здесь могут, а…

– Что?

– Ее вы, ваша милость, тоже как сестру-у…

– О-ох, – сказал Кар и повалился обратно на кровать. – Что она ответила?

– Ничего, заплакала только. И ушла.

Далекий певец откашлялся и затянул ту же песню по третьему разу. Кар закрыл глаза. Оруженосец стоял рядом, буквально излучая гордую удовлетворенность от хорошо исполненного дела.

Сердиться было не на что – Кар для того и взял на службу этого парнишку, чей отец приходился дальним родственником Баргату, прежнему начальнику дворцовой стражи. Вернувшись однажды после разгрома очередного убежища магов, еще слыша крики раненых грифонов и видя, стоило только закрыть глаза, знакомые мертвые лица у своих ног, Кар, как это вошло у него в привычку, напился допьяна на торжественном ужине по случаю победы. И на следующее утро обнаружил себя, совершенно недвусмысленно обнаженного, в постели одной из придворных дам. Вспомнить, каким нелепым путем он в эту постель завернул, Кар так и не сумел. Муж дамы, рыцарь и командир отряда вольных жрецов, по счастью, участвовал тогда в другом походе, и немедленного скандала можно было не опасаться, но и только.

Обиднее всего, что Кар совершенно не знал за собой интереса к упомянутой даме и был уверен, что даже пьяным не смог бы ее возжелать. Но не в том он был положении, чтобы сомневаться; к тому же несчастная жертва не преминула тут же, пока он растерянно собирал с полу свою одежду и кое-как натягивал ее, поведать ему все красочные подробности вчерашнего соблазнения.

Поруганная честь красавицы обошлась Кару в алмазное колье, тем же вечером заказанное у лучшего столичного ювелира, и белоснежного скакуна редкой породы, гордость императорских конюшен. Через два дня ко двору был представлен четырнадцатилетний Зарамик, отправленный родителями в столицу в надежде на протекцию дядюшки Баргата. Подумав, Кар взял мальчишку к себе оруженосцем, снабдив одним-единственным напутствием: «Следи, чтобы я всегда, что бы ни случилось, засыпал в своей собственной постели. Больше я от тебя ничего не требую».

С тех пор Зарамик неизменно доводил, а порой и доносил его до кровати с усердием, достойным всяческой похвалы. Ни придворным дамам, ни доступным женщинам, что обыкновенно сопровождают в походе войско, не оставалось никакой возможности пробить эту неприступную оборону. Самому же Кару с тех пор добавилась новая забота – удерживать юного забияку от геройской смерти и живым возвращать домой. В целом же, хоть Кар и мечтал иногда поколотить своего языкастого оруженосца, оба они были друг другом весьма довольны.

– Зарамик, – позвал Кар чуть погодя.

– Тут я.

– Если я прикажу взять меч и снести мне голову, подчинишься?

– Никак нет, ваше высочество. Государственная измена выйдет. Колесуют. Или четвертуют.

– Брось. Излишне жестокие казни запрещены светлой памяти императором Атуаном. Колдунов сжигают, простолюдинов вешают, а тебе, как человеку благородному, попросту отрубят голову. Легко и быстро. Соглашайся.

– И не подумаю, ваша милость. Вам-то ее небось не отрубали!

– Собирались однажды, было дело… И вздумалось же тогда императору меня отпустить! Это была Тагрия, понимаешь, Зарамик? Тагрия!

– Тагрия, – солидно повторил оруженосец. – Угу. И что?

– То, что я ее обидел. Четвертовать меня мало… Зарамик! – воскликнул Кар, садясь. – Почему ты все еще не принес мне вина?!

– Бегу-бегу…

Приняв из рук оруженосца оловянный кубок, Кар осушил его одним глотком. Полегчало – совсем немного. Тагрия. Хотелось задрать голову и выть по-волчьи. Сначала бросил ее одну, не пришел выручать из плена – не мог, не имел права отправиться туда в одиночку, прямо в ловушку. Как всегда, предпочел интересы Империи. Явиться в объединенный лагерь магов Кар мог только во главе большого войска, и войско готовилось к выступлению, когда появление Сильной Кати смешало все планы. Потом был тот горький разговор во дворце. Прощание вышло неловким, полным ее сжатого разочарования и смущения Кара, сообразившего наконец, чего ждет от него выросшая и вдобавок замужняя Тагрия; новая же встреча оказалась в сотню раз хуже. И кому, с позволения спросить, пришло в голову разрешить ей участвовать в походе?

– Если ваше высочество обедать… ммм… завтракать желает… – начал Зарамик, но тут у входа послышались шаги и голос:

– Зарамик! Он проснулся?

– Входи, Атуан! – крикнул Кар.

Вошедший поклонился, пряча усмешку. Он был опрятен и подтянут до тошноты. Ярко-алая сутана казалась новой и отглаженной, что попросту невозможно через месяц с лишним походной жизни, разве что если возить с собой запас из нескольких десятков новеньких сутан. Сапоги сверкали, как будто пыль и конский навоз не имели к ним совершенно никакого отношения. Ухоженные пальцы рук блестели золотыми перстнями, весьма вызывающе, если помнить о положенной всякому жрецу скромности; на запястьях красовались браслеты.

– Садись куда-нибудь, – сказал Кар. – Что император?

– Примерно в таком же виде, – ответил Атуан, опускаясь на предложенный Зарамиком складной табурет и небрежно закидывая ногу на ногу. – Что на вас вчера нашло?

– О… политику обсуждали, знаешь. Роль храма в жизни Империи, генеалогию, историю, матримониальные планы некоторых высокопоставленных особ…

– Жрецов ругали, другими словами, – улыбнулся жрец. – Тогда понимаю. Что ж, если вы, ваше высочество, не возражаете, император желает, чтобы вы отправились на разведку с тем, что установить, когда точно нам ждать наших… гостей. А поскольку в нынешнем состоянии вы рискуете свалиться с грифона, мне приказано лететь с вами. На всякий случай.

«Ветер! – позвал Кар. – Ты далеко? Нас ждет прогулка».

«Лечу».

– Грифон скоро будет, – сказал Кар вслух. – Зарамик, дай мне чего-нибудь поесть. И переодеться для полета. Кстати, почему ты не снял с меня сапоги?

– Я хотел. Но ваше высочество велели мне отправляться… туда же, куда и жрецам.

– Ясно, – буркнул Кар, а жрец Атуан широко ухмыльнулся.

Ветер ждал поодаль от палаток на южном склоне холма. Привязанные поблизости кони громким ржанием выражали свое недовольство. Грифон не обращал на них внимания. Он сидел, широко расставив передние лапы и склонившись к кому-то, уткнувшемуся головой ему в грудь. Лишь один человек на свете, кроме самого Кара, мог себе такое позволить. Атуан деликатно отстал. Кар подошел, остановился рядом.

– Тагрия.

Она обернулась с явной неохотой. Кар боялся увидеть слезы, но глаза ее были сухими. И несчастными.

– Малышка… Я плохо с тобой обошелся вчера. Прости.

Тагрия молча кивнула.

– Понимаешь, никак не думал тебя здесь увидеть. Глупо вышло. Не сердись.

– Я и не сержусь. Я всякого насмотрелась.

Разумеется, насмотрелась – с отцом-пьяницей. Кара замутило от стыда. «Может, и к лучшему, – пришла безжалостная мысль. – Поймет, что я не тот, о ком ей следует мечтать…»

– Мир? – улыбнулся Кар.

Она снова кивнула. Кар взял ее руку, намереваясь вежливо поцеловать и тем закончить разговор, но Тагрия вздрогнула, как ужаленная, и каким-то непостижимым образом очутилась в его объятиях.

– Малышка, – Кар взял ее за плечи и отодвинул, молясь, чтобы это не вышло грубо. – Послушай. Сейчас нам с Ветром нужно лететь, но позже мы поговорим с тобой обо всем. Обещаю. Хорошо?

«Надеюсь, к тому времени я придумаю, что тебе сказать!»

Она кивала до того послушно, что Кар не выдержал и сам обнял ее.

– Ох, Тагрия…

– Я тебе мешаю, – прошептала она.

– Нет, милая. Не мешаешь. Но сейчас я и впрямь должен лететь.

Она высвободилась и пошла, сперва понурившись, но ближе к палаткам расправила плечи и гордо подняла голову – баронесса, не какая-нибудь крестьянка. Кар вздохнул, провожая ее взглядом.

«Зачем ты ее обижаешь?»

– Не надо, Ветер. И без того тошно.

Грифон сердито отвернулся. За плечом неслышно остановился Атуан.

– Летим, принц?

«Не сердись, – попросил Кар. – Я не хочу ее обижать, Ветер, ты это знаешь. Я умер бы за нее, если бы было можно. Но не могу дать ей то, чего она хочет».

«Люди странные. Глупые».

«Да. Мы летим?»

«Садитесь».

Холодный ветер высот проветрил голову и привел в порядок сумбурные после вчерашнего мысли. Кар запрокидывал лицо, раскрывал рот и глотал облачную свежесть, как чистую воду, как бодрящий чай Долины. Атуан крепко держался за его плечи. Поросшие редколесьем холмы стали положе, потом уступили место болотистой коричнево-зеленой низине. Темные заросли ольхи расчерчивали ее, подобно рисунку на карте. В синих пятнах озерков поблескивало солнце. Над камышами взлетали утки, клочками суматохи проносились над водой и снова пропадали в зарослях. Потом местность высохла, опять захолмилась и покрылась деревьями, все более редкими, замороченными по мере приближения к Ничейной Полосе. Упавшие стволы и целые участки сгнившего под корень леса были здесь обычным делом. Кар обеспокоенно качал головой: за два десятка лет, минувших с тех пор, как он впервые побывал здесь, этот край изменился до неузнаваемости. Проклятие Злых Земель распространялось быстрее с каждым столетием, и вместе с ним расползалась полоса бесплодия, которую аггары называли Ничейной.

«Чувствую грифонов, – сообщил Ветер. – Лететь дальше?»

«Нет. Возвращаемся. Тебя не заметили?»

В мыслях зверя проскользнуло самодовольство:

«Не заметили. Я осторожный».

«Ты самый лучший в мире, Ветер».

– До них не больше десяти миль, – прокричал Кар, когда грифон развернулся в воздухе. – Летим обратно!

– Понял! – гаркнул Атуан ему в ухо.

Опять, быстрее прежнего, поплыли внизу полумертвые леса. В чащах шевелилось что-то, неразличимое даже для грифоньего зрения. В ушах свистело.

«Они умрут? – спросил неожиданно Ветер. – Если вы победите?»

Кар глубже зарылся руками в его гриву.

«Ветер… Это война. Если победят они, умрем мы. Все».

Грифон не ответил. В мыслях его леденели страх и боль.

– Я же просил тебя остаться, не лететь за мной, – прошептал Кар. – Ветер…

«Я понимаю. Я… твой».

«А я – твой. Ветер, я постараюсь сохранить жизни грифонам, кому только смогу. Обещаю. Но ты перед сражением улетишь, как можно дальше, чтобы не чувствовать, и заберешь с собой Мору. Вернетесь, когда все закончится. И не спорь, прошу».

«А если… ты умрешь?»

«Значит, умру. Когда-нибудь все равно придется. Ты здесь ничем не поможешь».

Грифон молчал, но молчание то было неохотным согласием. Останься Ветер рядом, его боль и ярость от смерти сородичей могли бы свести с ума и Кара. Он не мог позволить себе страдать с грифоном, как не мог рисковать собой, спасая Тагрию. Быть принцем – мерзкая доля. Хуже только быть императором.

Мрачная, ощетиненная ветвями и корнями чаща под крылом заколебалась. Ветер замедлил полет, развернулся вокруг крыла, когда на свет вылезло создание, какому не должно быть места под солнцем. Кар похолодел: он уже видел подобное прежде.

Тусклая чешуя цвета сухого глинозема покрывала тело звероподобного от ног до головы, что могла бы принадлежать любому из истинных людей, если бы не огромные, выдающиеся вперед челюсти с застывшей в уголках губ красноватой пеной. Чудовище шло на двух ногах, как человек; кровь стекала по его рукам, когда оно подносило ко рту окровавленный шмат мяса с остатками бурой шерсти, отрывало зубами кусок и шло дальше с довольным видом жующего сладости ребенка. Через мгновение грифоний взгляд пронзил ветви, и Кар увидел разорванные в клочки остатки медвежьей туши. В голубых глазах твари под короной спутанных золотых кудрей светилось удовольствие. Кар подавился ненавистью.

Решение было молниеносным, но Ветер опередил даже мысль. Два удара сердца – и золотой грифон пронесся над головой звероподобного, нанося удар когтями, в то же время как из вытянутой руки Кара в сердце чудовища полетел серебристый луч заклятия смерти. Атуан за спиной вскрикнул.

Грифоньи когти не снесли твари голову, и заклятие не остановило ее сердца. Извернувшись невероятным образом, звероподобный подпрыгнул – из всех существ на земле разве что кошки и грифоны способны на такие прыжки – и ударом когтистой руки разодрал грифонью ляжку. Ветер закричал. Его боль налетела черным вихрем, затмила солнце, и Кар ударил этой болью, своей виной, своей ненавистью, своей Силой, от которой однажды отрекся и без которой так и не научился жить. Ударил еще и еще, ничего не видя, но безошибочно находя сердце врага, и бил, до тех пор пока руки Атуана не вцепились до боли в его плечи, и сквозь шум в ушах не пробился вопль:

– Хватит, принц! Оно издохло!

Ветер неловко опустился на землю в трех шагах от мертвой твари. Кар слетел с его спины, споткнувшись, бросился к ране. Золотистое бедро было вспорото четырьмя глубокими, обильно кровоточащими полосами.

– Сейчас, Ветер, сейчас…

Сила! Будь все проклято, у него есть Сила! Кар накрыл ладонями рану, стиснул зубы, не позволяя себе думать и сомневаться, сосредоточился, изгоняя заразу, сводя к тоненьким шрамам края разрывов. Ветер облегченно задышал. Кар еще успел ощутить его благодарную нежность, прежде чем уткнулся лицом в окровавленную шерсть и потерял сознание.

– И что мне теперь делать? Как баронесса Тагрия, цедить для тебя свою кровь?

Кар обнаружил, что лежит головой на чем-то довольно мягком, пахнущем свежепостиранной тканью и свечным воском, и кто-то настойчиво теребит его волосы, ощутимо дергая их и тем вырывая его из теплой полутьмы забытья.

– Даже не вздумай, Атуан, – выдавил он, разлепляя глаза. – И думать не смей…

Мягкое, на чем он лежал, оказалось обтянутыми алой тканью коленями жреца, а то, что сразу оставило в покое волосы и сунулось радостно в лицо – огромным грифоньим клювом. Примечательно, что жреца столь тесное соседство с грифоном ничуть не беспокоило. Поистине, более мирной картины не смог бы представить себе ни один маг.

– Очнулся, – сказал Атуан, помогая ему сесть. – Я… мы уже испугались.

– Благодарю, мои заботливые друзья, – усмехнулся Кар. – Проклятый колдун жив и здоров. Хотя…

Стоило ему сесть, как вокруг потемнело, и земля опасно качнулась. Кар мягко упал на руки жрецу.

– Не здоров, – определил Атуан. – Что возвращает нас к первому вопросу. Что делать? Ты был без сознания больше часа и все еще не способен подняться на ноги. Если тебе необходима кровь…

Кар осторожно сполз в траву. Лег на бок, наблюдая за лицом жреца.

– А ты сделал бы это, Атуан? Пожертвовал бы своей кровью для меня, колдуна?

Жрец остался невозмутим.

– Для колдуна – нет. Ради друга – возможно.

– Спасибо… я действительно благодарен тебе, Атуан. Я никогда не принял бы такой жертвы, конечно же. Да и нет нужды, отлежусь немного, и все. Я сам виноват. Это была глупая выходка. Где тварь?

Атуан поморщился, махнул в сторону.

– Оттащил к кустам, она воняет хуже клоаки с нечистотами. Ты заметил, оно похоже…

– Заметил.

– Потому и бросился?

– Наверное.

Жрец помолчал. Ветер все еще напряженный, возвышался над ними золотистой горой.

– Осмелюсь заметить, ваше высочество, это глупо, – сказал Атуан. – К нам идут тысячи тварей, и половина из них может оказаться похожей на императора. Или на меня. Или… там ведь и самки есть.

– Знаю, Атуан. Прости. Дело не только в этом.

– В чем еще, принц?

Зеленоватая стрелка мелькнула в траве пред лицом Кара – ящерка, дальний родич убитой твари. Какая извращенная Сила могла соединить ее природу с человеческой? Зачем?

– Хотел, наверное… доказать. Самому себе. Что я все еще маг, не только пьяный дикарь.

– Доказал? – хмыкнул жрец.

– Да.

– Неподходящее время ты выбрал для опытов.

– Что поделаешь, – перевернувшись на спину, Кар поглядел вверх. В низком серовато-белом небе плыли мелкие клочья облаков. Подобную же облачную легкость он чувствовал и в себе. Вставать, правда, не хотелось. – Я все делаю не вовремя и не так. Если уж приспичило подружиться с колдуном, ты мог выбрать кого-нибудь поумнее.

Атуан снова хмыкнул:

– И вправду. О чем только я думал?

– Если я правильно помню – о том, как бы половчее пырнуть меня кинжалом.

Оба улыбнулись. Ветер успокоено проклекотал. Его полуптичья голова покачивалась над Каром, заслоняя половину неба.

– Не чувствуешь грифонов, Ветер?

«Нет».

– Я мог бы усадить тебя на грифона, принц, – обеспокоенно сказал жрец. – И держать в полете. Не хотелось бы заставлять его величество ждать.

– У его величества есть знакомая колдунья, которая его успокоит в случае нужды. Дай мне еще немного времени, и я буду в порядке. А пока расскажи-ка мне…

– Не спрашивайте меня, ваше высочество. Я не могу. Простите.

Жрец опустил голову и принялся старательно разглаживать смятую на коленях сутану. Ясно было, что наставать нет смысла. Кар вздохнул:

– Это ты прости меня, Атуан. Ты умеешь хранить чужие тайны.

– Их столько в моей голове, что она лопнет когда-нибудь.

– Надеюсь, еще не скоро, – улыбнулся Кар. – Ты еще нужен императору. И мне тоже. Не представляю, как бы мы без тебя обходились.

– Вы очень добры, принц.

– Перестань.

В конце концов Кар при помощи жреца все-таки взгромоздился на грифонью спину. Атуан держал его в объятиях, как ребенка, а Ветер так старался лететь плавно, что Кар не знал, смеяться ему или плакать над их заботой. Лига за лигой пролегали внизу, отмеряя время до встречи людей с ползущим навстречу злом. Четыре часа грифоньего полета, четыре дня – для всадника на добром коне. Воистину, Эриан пришел вовремя.

Слабость – чудная, желанная, ведомая только истинным магам слабость от потраченной Силы – медленно отступала. Кар улыбался, кусая губы. Впору было ненавидеть себя за радость, которой он не мог удержать и в которой не было никакого смысла, совершенно, ведь сделанный выбор навсегда оставил его по другую сторону. Кар знал, что не изменит своего решения. Но и восторга сдержать не мог. Он улыбался, увидев, как навстречу, от бесконечного муравейника палаток, черным силуэтом на фоне огненного закатного шара взлетела Мора. И услышав приветственную мысль ее всадницы:

«С возвращением тебя, маг!»

«Так заметно?» – спросил Кар, силясь принять серьезный вид.

«Ты пылаешь!»

«Что это было, Кати? Я применял Силу без крови, я убил тварь и исцелил грифона, и даже… даже остался здоров! И сейчас – сейчас во мне все еще есть Сила!»

«Она прорвалась, твоя Сила! Я знала, что это произойдет».

«Что это значит?»

«Спустимся?»

«Да».

Две крылатые фигуры слаженно, как в танце, нырнули к земле. Негодующее лошадиное ржание приветствовало их появление. Кар осторожно соскользнул на землю и встал, придерживаясь за грифонье плечо. Потом убрал руку, выпрямился. Немного кружилась голова. И все.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Атуан.

– Неплохо. На самом деле – просто замечательно, Атуан. Скажи его величеству… что я буду к его услугам чуть позже.

– Да, принц.

Кар нахмурился, когда жрец склонился перед Сильной Кати – с глубоким почтением и отчетливо заметной магическому взгляду печалью. Кати, впрочем, приняла как должное. Кивнув жрецу, предложила Кару на языке магов:

– Прогуляемся?

Они зашагали по измятой траве, по южному склону вниз, прочь от гудящего встревоженным осиным гнездом войска. Кати посматривала искоса, как будто оценивающе. Молчала. Блестящая драконья кожа облегала ее тело, подчеркивая его формы. В Долине это было обычным делом, но здесь… Кар с трудом удержался, чтобы не предложить Сильной свой плащ. Представил, как она глянет, насмешливо и вызывающе, и убрал все чувства под темный покров. Высоко над головами пролетели, удаляясь, грифоны. Молчание уже становилось неловким, и Кар сказал:

– Ты многое должна мне объяснить.

– Спрашивай.

– Спрашиваю. Что со мной произошло?

– Прорыв Силы. Твоей, изначальной Силы. Вспомни, чему тебя учили, Карий. Не количество потребляемой крови определяет магический потенциал, иначе любой мог бы подняться до уровня Сильнейшего. Наоборот, то, сколько заемной Силы ты способен принять, напрямую зависит от ее изначальной величины. Чем больше ты имеешь, тем больше можешь получить. И наоборот. То, что вырвалось сегодня – твоя изначальная Сила. Ты задушил ее в себе, когда ушел к дикарям, но Сила есть Сила. Ее не спрячешь надолго.

– И моя изначальная Сила…

– Очень велика. Вспомни, как ты поднял недавно мертвого – неужели ты и вправду решил, что нескольких капель крови хватило тебе для воскрешения? Да еще после стольких лет воздержания! Ты сделал это сам, ты – Сильный, Карий. Без всяких сомнений.

Сильный. В одном коротком слове содержалось больше, чем смогло бы вместить зашедшееся резким стуком сердце Кара, если бы только он решился позволить себе принять и поверить этому. Помолчав, он спросил:

– Насколько она велика, моя Сила? Ты можешь сказать?

Она ответила сразу:

– Настолько, что я, Сильная Кати, горжусь возможностью стоять рядом с тобой.

– Это – шутка?

– Нет.

Кар пошел медленнее, загребая сапогами траву. Кати не мешала ему обдумывать услышанное. Взглянув украдкой, он увидел в ее глазах сдержанную тоску. Поднял голову.

– И что же… что я могу, Кати?

– Не так много, если продолжишь воздерживаться от крови. С изначальной Силой следует быть очень осторожным. Если же решишься принять кровь…

Кати замолчала. Ее кожа вдруг сделалась очень бледной – Кар даже испугался. Но задать вопроса не успел. Кати вскинула голову и сказала резко:

– Ты можешь взять сколько угодно, вплоть до Абсолютной Силы.

– Абсолютной? – Кар усмехнулся, хотя внутри было черно от предчувствий. – И как ты себе это представляешь, Сильная? Кого предложишь на роль жертвы?

– Ты знаешь? Этого не рассказывают ученикам!

– У меня был хороший учитель, Кати. Очень хороший. Кроме прочего, он научил меня любить книги.

Кати улыбнулась – неестественно, одними губами.

– Он тоже тебя помнит.

– Не сомневаюсь. А теперь объясни, пожалуйста, что ты имела в виду.

– Нечего объяснять, раз ты все знаешь. Абсолютной Силой может воспользоваться только Сильный маг, и получить ее можно только из крови другого Сильного мага. Кровь потребуется, естественно, вся, не одна чаша.

– Разумеется. И разумеется, нас не испугаешь тем, что это худшее из известных преступлений, что сделавший это навеки станет изгоем, и ни один маг посмеет даже говорить с ним. Мы и так уже изгои, терять нечего. Дело за немногим – заполучить подходящего Сильного мага. Норна? Лэйна? Или… – губы Кара скривились в нехорошей усмешке, – моего отца? Я бы, пожалуй, не против. Как предложишь его ловить?

– Никак. Ты прав, это плохая мысль.

– Нет, почему же, сама по себе она восхитительна. Только невыполнима.

– Тогда оставим это. У тебя ведь, кажется, были еще вопросы?

– Были и есть, – сказал Кар и остановился. – Что ты сделала с моим братом, Кати? Зачем?

– Я ничего не делала с ним, – ответила Кати. Глаза ее гневно сверкнули. – Ты смотрел и увидел, что на нем нет заклятия! В чем же ты меня обвиняешь?

– Кати… тебе не нужны заклятия для того, чтобы мужчина потерял голову!

– Да неужели?!

– Да! Но ты могла бы его не поощрять. Ты знаешь… Не мое дело объяснять тебе, что это ни к чему хорошему не приведет!

– Правильно. Это не твое дело.

Они стояли теперь лицом к лицу, и мелкие травяные обитатели врассыпную бежали от гнева магов. Вечерний свет выцвел до прозрачности.

– Это касается меня, – сказал Кар. – И не меня одного. Мы не в Долине, Кати! Там личное дело каждого, кого любить и с кем спать, и никому не придет в голову вмешиваться, но здесь другое дело, совсем. Эриан – император. Его постельные дела касаются всей Империи!

– Нет никаких постельных дел, разве ты не понял?

– Да знаешь ли ты, почему их нет?! – он заметил, что кричит. Остановился, сдерживая гнев. – Он хочет жениться на тебе, Кати! Ждет, что ты станешь его императрицей!

– Я знаю.

– Знаешь?! Ты этого и хотела, да? Получить Империю, сделать то, чего не сделал я? – и прежде, чем она отшатнулась, прежде, чем ее лицо исказила боль, Кар понял свою ошибку. Ахнул: – Прости меня, Кати, прости! Я не подумал. Нет, разумеется, это не так, ты не стала бы… прости меня. Пожалуйста!

Помолчав, она сказала – с улыбкой, от которой защемило сердце:

– Ты ревнуешь.

– Кого из вас двоих? – отозвался Кар с горечью.

– Хороший вопрос. Мы завязаны в этот узел все трое, но расплачиваться будем поодиночке. Скоро.

– Это – предсказание?

– Да.

– Скажи мне, Кати. Я не хочу этого знать, но, все-таки, скажи. Ты его любишь?

– Люблю. Очень.

– Дикаря, Сильная?

– Да.

Медно-красный жук с гудением пролетел между ними – и как будто лопнула невидимая струна. Гнев погас, едва родившись, грусть приутихла, оставшись еле слышным пением на дне души. Кати усмехнулась. Кар ответил улыбкой, желая теперь одного: оставить разговор в прошлом.

– Пойдем обратно, Кати. Эриан ждет.

Зашагали обратно – одинаково понурившись, как будто в траве под сапогами рассчитывали найти ответы несуществующим вопросам. Кати сказала, не поднимая головы:

– Я должна рассказать тебе еще кое-что. В последние два года мы принимали к себе полукровок. Моя идея, конечно же. Ты знаешь, нас осталось очень мало, поэтому Совет согласился. Это было просто – мы нашли нескольких и отправили их распространять приглашение. Сначала откликнулись немногие, потом понеслось… Они находили нас где бы мы ни были, иногда их было сразу несколько десятков. В одной из последних групп был мальчик. Тринадцать лет. Твой сын.

– Моурет.

– Да.

– Я только недавно узнал о его исчезновении. Нужно было догадаться… Мне жаль.

– Он тебя ненавидит.

– Есть за что. Предполагалось, что мальчик не будет знать, кто его отец, но… Зря мы оставили Арния воспитателем.

– Амон признал его. Приблизил к себе, назначил учителя. Хорошего мага из мальчишки не выйдет, в этом он больше дикарь, чем твой сын, но Сильнейшему это и не нужно.

– Я знаю, что ему нужно, Кати, – Кар поморщился. – Можешь не говорить. Сделать мне как можно больнее, унизить, уничтожить. Руками моего же сына? Отцу это должно понравиться. О да, он должен быть в восторге!

– Ты хорошо его понимаешь.

– Еще бы, – сказал Кар со смешком. – Он мой отец. Мы похожи, даже в том, как поступаем со своими сыновьями. Мать мальчика была злобной гадиной, но я признал бы его, несмотря ни на что – не будь я наследником престола. Эриан решил не вступать в брак и не иметь детей, пока не закончится война. Бастарды сразу после рождения отдавались на воспитание куда-нибудь подальше, чтобы в случае его смерти Империя перешла ко мне, а не к ребенку, которому не по силам такая ноша и который неизбежно окажется подчинен влиянию жрецов. А значит, и я не могу позволить себе иметь сейчас детей. Мой сын, даже незаконнорожденный, оказался бы слишком близко к трону. Он не смог бы на него сесть – но смог бы стать причиной волнений, а этого мы допустить не могли. Видишь, как легко я отрекся от природы ради политики?

– Ради Империи.

– Да, разумеется. Как и мой отец, я совершаю подлости исключительно во имя Империи.

Оставшиеся до сражения дни проходили скачками, как будто само время, не выдержав ожидания, приохотилась к злополучному кувшину. Утро тянулось бесконечно, вытягивая силы, сводя с ума праздностью; потом вдруг налетали срочные дела, требуя куда-то идти, спешить, с кем-то говорить, и сразу, как голодный грифон на добычу, обрушивался вечер. Нудный и тоскливый, он кое-как перетекал в ночь, которая длилась и длилась, чтобы затем обернуться серединой следующего дня. Напряжение росло. Рыцари от безделья сходились в поединках, и не всегда эти поединки бывали дружескими. Начались стычки между истинными людьми и аггарами. Жрецы бормотали молитвы, солдаты – ругательства. Император все свободное время проводил с Кати; Кар, если нечем было заняться, уходил к аггарам. Или звал Ветра и отдавался на волю грифоньих крыльев, холодных потоков поднебесья и собственных мрачных помыслов.

Он так и не поговорил с Тагрией. Ему нечего было сказать.

Она в конце концов поняла. Перестала жалобной тенью попадаться ему на глаза. Спряталась. Кар хотел умереть от стыда и жалости. Не умер.

Утром третьего дня на дальнем берегу начали по одному появляться звероподобные. Основная их масса была еще далеко, и Ветер не чувствовал грифонов. Самые резвые из тварей опередили других – на свое несчастье. Первая утонула на середине реки, пронзенная сразу несколькими десятками аггарских стрел; арбалеты в руках истинных людей уложили вторую еще на том берегу. Торжествующие вопли эхом прокатывались над холмами. Воины потрясали оружием и требовали еще врагов. Жрецы изъявили желание непременно исследовать тушу, прямо сейчас, ибо полученные таким образом сведения могут быть полезны в бою; Кати поддержала их, и Эриан, конечно же, согласился. Пришлось звать грифона, чтобы перенести через реку отвратительный полузмеиный-получеловеческий труп. То, что убитая тварь оказалась самкой, только ухудшило настроение. Новоприобретенное согласие между Сильной и жрецами могло радовать императора, но у Кара вызывало только неотвязную, как зубная боль, тревогу. И разумеется, ни Кати, ни даже Атуан не торопились ничего объяснять.

Оставив тушу в руках вооруженных скальпелями и любопытством жрецов, Кар вернулся к императору. Но выдержал недолго: в высшей степени содержательное молчание влюбленных даже самого Верховного жреца заставляло спасаться бегством.

Кар откланялся и уже шагал в направлении аггарских шатров, когда попавшийся навстречу Атуан предложил вместе проверить посты вдоль речного берега.

– Ищешь, как бы оказаться занятым подальше оттуда? – кивнул Кар в сторону палаток командования.

Жрец ухмыльнулся:

– По-моему, ваше высочество делает то же самое.

– Верно.

– Тогда побездельничаем вместе, принц. «Я был занят с его высочеством» звучит лучше, чем «Я просто слонялся туда-сюда».

– Я думал, ты тоже копаешься во внутренностях звероподобного.

– Нет, спасибо, – ухоженные, с аккуратными ногтями руки жреца принялись отряхивать и без того чистую сутану. – Это не мое. Я проповедник, а не ученый. Точнее, был проповедником и надеюсь когда-нибудь снова стать им… Если доживу.

– Постараемся дожить, Атуан. Обидно было бы потратить столько сил зря, не правда ли?

«Проверка постов», затеянная Атуаном, свелась к бесцельному хождению вдоль растянутых по берегу шеренг арбалетчиков. Все было, разумеется, в порядке – арбалеты взведены, островерхие шлемы начищены, длинные кожаные колеты блестели железными пластинками, взгляды пытливо шарили по дальним холмам, ища движение. Приветствия, которыми встречали брата-принца и советника императора, прозвучали бы неизящно для тонкого придворного уха, но были искренни. Атуан улыбался, отвечая на вопросы и выслушивая грубоватые шутки, и даже у Кара отлегло от сердца. Глаза у воинов блестели сегодня по-особому ярко – Кар хорошо знал этот блеск, знал, что близость сражения пьянит их крепче любого вина.

– Когда ждать-то, принц? – звучало то и дело.

– Завтра, – отвечал Кар.

«Завтра». Это слово перекатывалось от одного к другому, будя целый букет различных чувств: нетерпение, разочарование, облегчение – еще не сейчас, еще есть время пожить, и жадную поспешность – скорей, давайте их сюда!

– Почему ты уверен? – тихо спросил Атуан.

– Кати сказала.

– Заждались уж! – выкрикнул румяный, как поджаристый калач, молодой стрелок из первого ряда. – Э-эх! Наколдуйте нам тень, ваше высочество!

Кар засмеялся вместе со всеми. Еще одно отличие: при дворе никто не рискнул бы в лицо назвать брата-принца колдуном. В армии же со временем научились гордиться его способностями, как всегда гордятся полководцами, под чьим началом одерживают победы. Атуан тонко улыбнулся:

– Я заметил, что никто не просит меня помолиться о наступлении дождя.

– Может быть, не считают тебя таким уж хорошим жрецом? – предположил Кар.

– Это несправедливо, принц.

– Разумеется. Ты образец святости, друг мой.

Солнце и впрямь припекало изрядно. На чистом, словно выметенном небе не было видно ни облачка. Солдаты жарились в доспехах, тяжелый запах пота сделался уже привычной частью жизни. Атуан тоже выглядел покрасневшим, что, впрочем, неплохо гармонировало с цветом его сутаны. И только Кар в блестящем костюме мага, который носил теперь под плащом постоянно, не страдал от жары – драконья кожа приспособлена к любой погоде.

От места, где левый фланг имперских арбалетчиков смыкался с такими же шеренгами вооруженных луками аггаров, Кар и Атуан повернули обратно. На холм поднялись запыхавшиеся, но повеселевшие, перебрасываясь немудреными шутками, что, повторяясь из года в год, по-прежнему доставляли удовольствие обоим.

Они резко замолчали, столкнувшись с Тагрией, направлявшейся туда же – к палаткам. Остановились. Атуан склонился в учтивом поклоне. Тагрия присела, чуть не расплескав густо парящий котелок с водой, который несла в руках. Кар почувствовал, как бешено заколотилось ее сердце, как задрожали колени, и от души проклял самого себя. Пока он мучился, соображая, что сказать кроме простого «Здравствуй», Тагрия кинула ему всего один трепетный взгляд и быстро пошла дальше. Через несколько минут она уже скрылась из виду. Кар вздохнул.

– Баронесса все надеется, – негромко произнес Атуан.

– Знаю. Что я могу поделать?

– Мне кажется… Впрочем, прости, что вмешиваюсь.

– Нет, говори.

– Она не надеялась бы так, если бы не знала, что ты… что тебе не все равно.

– Разумеется, мне не все равно, – Кар медленно двинулся вперед. Жрец подстроился к его шагам. – Конечно, нет, Атуан. Это Тагрия. Но ты же понимаешь – я не в силах дать ей, чего она хочет.

– А сказать ей об этом?

– Тоже не могу. Не могу ее ранить. Это… трудно объяснить.

Трудно? Никому другому Кар и не стал бы этого объяснять. Но Атуан – другое дело. С первого дня Нашествия, когда приговоренный к смерти колдун и перепуганный деревенский священник впервые оказались вдвоем против заклятия, он видел многое. Он стоял с императором на дворцовых ступенях в тот день, когда на враз опустевшие плиты двора с неба спустился золотой грифон, и повелитель истинных людей кинулся ему навстречу с криком, который долго еще отдавался звоном в ушах верноподданных. Атуан был в первых рядах, когда при большом собрании народа, на площади между дворцом и храмом Верховный жрец объявил о своей ошибке и признал невиновность брата-принца. Атуан был там, когда войска Империи брали Долину, когда убивали грифоньих птенцов; он помнил, как брат-принц вернулся во дворец, лежа ничком на спине растрепанного, непрерывно шипящего Ветра, как заперся в своих покоях, не впуская никого, даже императора, и только снова и снова требовал вина; как вышел оттуда через месяц, грязный, обросший, дурно пахнущий – и велел собирать войска, ибо он знает, где искать сбежавших колдунов. Атуан видел, как Кар плакал над трупами им же убитых магов, как содрогался, жадно глядя на кровь, заливавшую поля сражений, как стискивал зубы и до посинения сжимал на груди руки, борясь с искушением. Атуан видел его веселым, отчаявшимся, почти безумным. Видел и, вопреки своей жреческой природе, не осуждал. И если Атуан спрашивал, ему следовало ответить.

– Скажи, что для тебя честь, Атуан?

Жрец улыбнулся.

– Я из простой семьи, ваше высочество. Меня учили пасти коров, сбивать масло… Чести не учили. Мне кажется, честь это то, что заставляет вас поступать так, а не иначе – как нужно, а не как лучше для себя. Жертвовать собой, идти вперед, когда хочется забиться под кровать. Для меня то же самое делает вера.

– Вера, – Кар кивнул. – Ты неплохо все объяснил. Понимаешь, было время, когда у меня не оставалось ни чести, ни веры. Я отрекся от них. Предал, растоптал. Тагрия… она стала моей новой честью. Если бы не она…

Жрец понимающе кивнул. Через несколько шагов сказал:

– Мои родители живут в Йонде, это соседняя с Дилоссом область, ее, к счастью, не коснулось заклятие. Морий – пьяница и развратник. Он был таким и в молодости, а к пятидесяти годам стал только хуже.

Кар молчал. Они медленно шли вдоль палаток, отвечая кивками на поклоны и рассеянными улыбками – на обращения и казались, наверное, с головой погруженными в важные государственные дела.

– Если ты попросишь, – продолжил Атуан, – Верховный жрец не откажет признать их брак недействительным.

– Именно поэтому я не могу обратиться с такой просьбой. Во всяком случае – пока я наследник престола. Уж ты-то должен понимать.

– Понимаю, – вздохнул жрец. – Казус чести, да?

– Что это значит?

– В храме мы называем так случаи, когда интересы веры требуют от нас действий, противоречащих вере. Казус веры.

– Как, например, сотрудничество с колдуном?

– Да. В твоем случае это – казус чести. Твоя честь хочет, чтобы ты поступился честью… не завидую тебе.

– Посоветуешь что-нибудь? – спросил Кар.

Атуан покачал головой.

– Только посочувствую.

В тот вечер, последний, как уверяла Кати, перед появлением тварей, в большой императорской палатке собрались все, от кого зависел ход сражения. Все уже сказанное было сказано еще раз, решенное – решено вторично. Рисунки местности, где буквами были обозначены места расположения частей и цифрами – порядок их вступления в бой, переходили из рук в руки. Император снова обещал аггарам вечный мир; Чанрет снова предложил обменяться клятвами после боя. Верховный жрец был молчалив. Атуан заметно волновался и старался не встречаться глазами с Каром. Кати была спокойна и бледна, император смотрел на нее с тревогой. Некая тайна витала в воздухе, понятная только Сильной и жрецам, и запашок у той тайны был премерзкий. Кар удерживался, чтобы не закричать.

Незадолго до полуночи разошлись – насладиться последними часами напряженного отдыха. Император, по обыкновению, отправился провожать Кати. Путь длинною в двадцать шагов до палатки Сильной мог занять у влюбленных несколько часов, поэтому Кар не стал дожидаться брата. Ушел к себе. Ветер, послушный данному обещанию, улетел куда-то на запад вместе с Морой, и его отсутствие отзывалось неприятной пустотой в голове.

Отправив Зарамика за горячей водой, Кар извлек со дна сундука небольшую коробочку тонкого серебра. Там, на дне, оставались ароматная смесь сушеных трав – драгоценный чай Долины, ломкий от старости, но все еще действенный. Он не добавит Силы, как сделала бы чаша свежей крови, но подстегнет разум и обострит магическое восприятие. Для того, кто восемь лет как забросил тренировки, это будет немалым подспорьем в завтрашнем сражении. Сражении, которое Кати намерена выиграть магией. Что ж, магия так магия. Изначальной Силы должно хватить на один-единственный бой.

Закинув траву в принесенный Зарамиком котелок, Кар отпустил оруженосца. Дав настояться, отпил несколько глотков – прямо из котелка, обжигая губы. Терпко-горьковатый вкус отдавал печалью неизбежности. В такие минуты всегда вспоминался Оун, друг и наставник, с которым когда-то проводили многие часы в беседах за чашей такого же чая. Враг, которого Кару когда-нибудь придется убить. Может быть, уже завтра. Или, наоборот, самому пасть от его руки – не худшая, впрочем, из смертей. Выбирая, кем быть убитым, Кар предпочел бы Оуна.

Материя, закрывавшая вход, откинулась без предупреждения. Кар обернулся.

– Пьешь чай? – сказала Кати. – Это хорошо. Нам надо поговорить, Карий. Пора.

– Разве? Я уже думал, ты и вовсе не намерена посвящать меня в свои планы.

– Я не могла сказать раньше, – опустив полог, Кати приблизилась. Остановилась рядом, не глянув на предложенный Каром табурет. Невидимый колпак из чистой магии скрыл палатку от ненужных ушей. – Выслушай меня и не спорь. То, что идет на нас, не армия и не звериная стая. Это миграция, огромное переселение существ. Их больше, чем ты можешь себе представить, больше, чем могла раньше представить я. Все, о чем говорилось сегодня вечером, бесполезно. Их не остановить. Все дикари, собравшиеся здесь, будут уничтожены еще до захода солнца.

– Так, – прошептал Кар. У него стремительно пересохло горло. – И ты говоришь это только сейчас? Ты ведь знала и раньше, верно?

– Знала. И знала, что есть лишь одна возможность не допустить этого.

– Говори.

На столике за его спиной горела толстая свеча. В ее свете Кар отчетливо видел, какое серое у Кати лицо.

– Абсолютная Сила. Нет, – она жестом велела ему молчать, – слушай и не перебивай. Ты прав, мы не можем получить ни Лэйна, ни Норна, ни Амона. Мы и не должны этого делать, потому что отнявший жизнь Сильного ради крови будет преступником в глазах выживших, его никогда не примут и не примут от него помощи. Император обещал мне сохранить всех, кто сдастся, мы должны думать о них. Но в мире есть еще два Сильных мага – ты и я. Нет преступления в том, чтобы взять кровь Сильного, если тот отдаст ее добровольно. Завтра, когда начнется сражение, ты возьмешь мою кровь. Жрецы…

– Ты что?! – ахнул Кар, схватив ее за плечи и встряхнув так, что Сильная подавилась последними словами. – Ты свихнулась, Кати? Ты думаешь, что говоришь?! Клянусь, если ты еще…

– Прекрати! – Кати тоже умела кричать. Движению, которым она высвободилась из его рук, позавидовал бы опытный борец. – Ты вообще меня слушал? Нет другого выхода! Или я, или все! Дикари, маги, император – все!

– Нет! Нет, Кати, я не намерен тебя слушать, потому что ты безумна. Не знаю, что с тобой случилось, и знать не хочу! Иди спать… нет, иди к Эриану и переспи с ним, наконец. Может, это приведет тебя в чувство!

– Дурак, – сказала Кати.

Вытянув руку, сжала его предплечье. Заклятие вспыхнуло между ними, быстрое, как зарница. И Кар – увидел.

Он увидел бесконечные лиги холмов, лесов и болот. Увидел мир, опустевший от моря и до моря. Увидел мертвую степь Ничейной Полосы. Увидел, как с высоты грифоньего полета, устлавший ее живой ковер, шевелящийся, идущий, жующий. Человеческие лица, звериные тела, зубы, клыки, когти, раздвоенные языки, капающий с губ яд – на всем пространстве до заслона, некогда отделявшего от мира Злые Земли, и дальше, вглубь, насколько хватало магического взгляда. Им поистине не было числа. Они шли, и они ели. Все, что движется, и друг друга тоже, но число их от этого не уменьшалось. С половины дня пути от ждущего их войска и до конца, до Злых Земель не осталось ничего живого.

Увидел Кар и магов – как они держатся в воздухе над первой волной, как могут лишь смотреть да изредка подталкивать Силой передних в нужном направлении, как ненавистью и страхом исходят усталые грифоны. Как изредка спускаются для отдыха, и лучшие мастера тратят всю свою Силу лишь на то, чтобы возвести и не дать разрушить магическую ограду вокруг спящих людей и зверей.

– Ты думаешь, я лгу? – прошептала Кати. – Думаешь, я безумна?

– Но отец? – спросил Кар. – Он должен понять… должен помочь! Это уже не наша война, Кати, это война всех людей!

– Я говорила с ним вчера ночью. Он не переменит решения.

– Даже теперь?

– Я предупреждала тебя, что он потерял рассудок. Норн отказался меня слушать. Лэйн рад бы остановиться, но не видит никакой возможности с этим совладать. Может быть – он не сказал этого, но я надеюсь, – он перейдет на твою сторону, когда увидит, что ты одерживаешь верх. Не раньше.

– На твою сторону, Кати. Если… Если все так, если мы увидим завтра, что другого выхода нет, ты возьмешь мою кровь и остановишь их. Так будет правильно.

– Нет, не будет. Ты все еще ничего не понял.

– Почему? Ты Сильная. Я, по твоим словам, тоже. Значит, моя кровь сгодится не хуже твоей. О чем еще…

– Я не смогу этого сделать, – перебила Кати. – Не из-за Силы, Силы мне хватит. Разве ты не понимаешь? Я могу пожертвовать собой, не другими. Завтра придется убивать не только существ, маги не сдадутся без боя. Неужели ты думаешь, что я смогу убить свою дочь, пусть мы с ней и не разговаривали много лет? Своего внука? Своих друзей? Тех, с кем жила бок о бок три столетия? И ты – тебя я тоже не смогу убить, Карий, даже руками жрецов. Просто не смогу!

– А я тебя, по-твоему – смогу?!

– Сможешь. Ты и сам это знаешь.

Свеча зачадила и погасла, как будто кто-то невидимый задул ее. В темноте перед глазами повисло светлое пятно, хранящее форму лица Сильной.

– Нет, – прошептал Кар. – Зачем так, Кати? Почему? Ты сама говорила – ты не знаешь преданности. Ты с самого начала видела такой конец, и тебе было все равно. Что изменилось теперь, зачем тебе умирать? Знаю, ты поклялась отомстить за Зиту, но не так, нет! Поверь мне – месть не стоит этого!

В полной темноте Кар почувствовал ее улыбку. Почувствовал – и содрогнулся.

– Глупый мальчишка, ты действительно ничего не понял. Зита… Когда я стояла над ее мертвым телом, я знала, что если приду к вам, то полюблю императора и сделаю это ради него, что умру, чтобы дать тебе Абсолютную Силу. Не ради мести. Ради любви. Месть лишь заставила меня решиться, остальное…

– Но как же Эриан, Кати? Об этом ты подумала?!

– Я думаю о нем, только о нем. У него останется его Империя, и… и когда-нибудь он простит нас обоих.

– Кати, – Кар больше не шептал, он хрипел. Темная трясина засасывала его, не выбраться, не продохнуть. – Абсолютная Сила… моя кровь… это дало бы тебе многие годы жизни… с Эрианом. А я… я с радостью умер бы за вас, клянусь. Прошу тебя, Кати, ты не можешь умереть! Я… Эриан любит тебя, а ты его. Пожалуйста, Кати…

– Не могу, я же тебе сказала.

– Тогда… Будет сражение. Будет много крови. Будь все проклято, Кати, да мы сможем купаться в ней! Мы возьмем сколько нужно – и справимся, вместе. Далась тебе эта Абсолютная Сила!

– Вспомни, что я тебе показала. Какая еще Сила способна уничтожить миллионы существ разом?

– Должен быть другой путь! Кати, не может быть, чтобы его не было!

Он плакал и знал, что значат его слезы. Бессилие. Поражение. Обреченность. Но хватался, все еще хватался за надежду. Не утопающий – утонувший, но еще не верящий в конец.

Кати ответила голосом пустым и бесцветным, как сама смерть:

– Есть. Я видела этот другой путь и теперь его вижу. Я могу пойти сейчас к императору. Рассказать ему все. Позволить себя отговорить. Провести с ним эту ночь, любить его и к утру забыть обо всем, усадить его на Мору, улететь – в горы, в пустыню, не важно, лишь бы существа не скоро туда добрались. Я вижу…

– Так сделай это, Кати! Спаси его и себя!

– Ты не дослушал, – прервала Сильная. – Я вижу, что будет дальше. Вы погибнете – все. Немного времени спустя существа уничтожат людей в нашем мире. Мы останемся вдвоем, император без Империи, полубезумный от пережитого, и я, Сильная без Силы, без жизни. Я буду стареть у него на руках, он будет умолять меня принять кровь – его кровь, другой у нас не будет… Не обрекай нас на это, Карий.

Тишина длилась и длилась, бесконечная, как смертный хрип. Тишина и темнота – кроме них в мире не осталось ничего.

– Мы договорились? – спросила этой тишине Кати. – Или будешь еще спорить?

– Нет, – беззвучно, одними губами прошептал Кар. – Нет, нет!

– Ты пожертвовал уже мною однажды. По сути, ты жертвовал мною каждый день все эти восемь лет. Я лишь прошу сделать это еще раз, ради меня, ради императора, ради обоих наших народов. Не такая уж это высокая цена.

«Нет, нет!»

– Решайся, Карий. Я устала ждать.

«Нет!»

– Я худший из всех людей на свете, Кати. Но даже я не смогу убить тебя.

– Тебе и не придется, все сделают жрецы, это их работа – убивать магов. Только не упусти Силу. Помни – она нужна тебе вся.

– Кати… Я буду говорить завтра с отцом, с другими Сильными. Я предложу им Долину, предложу любые уступки, вплоть до половины Империи… Эриан не утвердит, но мы разберемся с этим позже. Отец хочет моей смерти – отлично, я отдамся в его руки, как только все закончится. Лишь бы они помогли нам. И мы будем драться, драться, не считаясь с потерями. Мы сделаем все, что сможем, и только если… если не останется выбора, тогда я соглашусь. Но до последнего буду простить тебя передумать и поменяться со мной местами.

– Договорились. Я буду ждать твоего решения. Но все должно быть готово.

– Кати… Я не хочу!

– Знаю, – сказала она и шагнула ближе. – Ты можешь сделать для меня еще одно. Это не касается ни императора, ни твоей маленькой дикарки, только нас двоих. Я не буду настаивать…

– Разве это не должен быть Эриан?

– Я говорила тебе, к чему это приведет. Но я могу уйти.

– Нет, – прошептал Кар, протягивая руки, обнимая ее, прижимаясь к ее щеке своей, мокрой от слез. – Не уходи. Я должен был сделать это еще в Долине, я был слепцом, Кати, нет – идиотом. Прости меня, прости…

Кати простила – руками, губами. Кар увлек ее на кровать, помог снять одежду. Его собственная одежда полетела на пол, Кар и не заметил, как оказался без нее. Мгновения растянулись на годы, на столетия. Безумие, преступление, священнодействие…

Но не одна Кати избрала эту ночь для решающего разговора. Может быть, поставленный ею магический колпак ослаб, может быть, та, что стояла перед палаткой, не решаясь войти, и впрямь обладала Силой – но только Кар почувствовал неумелое, ищущее прикосновение магии. Почувствовал страх и упрямую решимость той, у входа, но закрыться не успел. Ее боль ударила Кара, когда Тагрия поняла, чем он занят и, через мгновение – с кем. С улицы долетел тонкий вскрик. И топот убегающих ног. И – тишина.

– Что ты будешь делать? – спросила Кати.

– Ничего, – ответил Кар, снова принимаясь ее ласкать. – Не думай об этом, забудь. Обо всем забудь, Кати…

Он целовал ее губы и глаза, он был нежным и настойчивым, он отзывался на сокровенные желания ее тела. Он пытался, снова и снова, ласками заглушить их общую печаль и горечь неслучившегося. Пытался, хоть и знал, что не сможет, отодвинуть проклятое утро. Стон наслаждения походил на рыдание – или рыдание было стоном наслаждения. Задыхаясь, оба упали на постель, но через минуту уже снова бросились друг другу в объятия.

– Поклянись, – прошептала Кати.

– В чем?

– Клянись, что не будешь пытаться меня воскресить.

– Кати, нет! Не требуй этого!

– Поклянись. Это было бы только хуже для меня и для императора.

– Ты знаешь, – горько прошептал Кар, – что нельзя поднять полностью обескровленное тело. Так зачем мне клясться?

– Ты станешь почти всемогущ. Поэтому – клянись.

– Клянусь… чем, если в мире не осталось святого, что я не попрал бы?! Я выполню твою волю, Кати. Если ты не передумаешь… если мы не найдем другого выхода.

– Спасибо, – шепнула Кати ему в ухо. – А теперь люби меня еще, если можешь.

И Кар любил ее в тишине и темноте, что стали теперь единственной реальностью. Безумие, преступление, священнодействие…

Кати ушла перед рассветом, незаметная для чужих глаз под легкой вуалью заклятия. Кар оделся и долго сидел над остывшим котелком, глядя в пустоту, без мыслей, без чувств, без ожиданий. Прошедшая ночь отделила его от мира так же явно, как сделала бы смерть. Когда затрубили побудку и пришел Зарамик, Кар молча встал и вышел навстречу мертвому дню. Сумей кто-нибудь заглянуть ему в душу, там не отыскалось бы и капли жизни.

Звероподобные появлялись всю ночь и утро – по одному, по два, они умирали от стрел на дальнем берегу или, переплыв под покровом ночи реку, находили свою смерть в нескольких шагах от желанной добычи. Одной-единственной твари удалось добраться до людей. Она разорвала на части солдата и ранила еще двоих, прежде, чем сама погибла под ударами мечей.

Один убитый против полутора десятков мертвых тварей. Не требовалось умения считать, чтобы признать соотношение отличным. По всему выходило, что пришельцы не так уж и опасны, и настроение в преддверии битвы царило приподнятое. Боевой задор витал над застывшими в ожидании войсками, дрожал в солнечном мареве, трепал яркие полотнища знамен. Близился полдень, а врагов все не было. Со своего места на вершине холма, за растянутой наподобие ширм палаточной тканью, Кар видел блеск шлемов и панцирей пехотинцев, взведенные арбалеты в руках стрелков, всполохи сутан воинов храма, обязанных быть в первых рядах всегда, если в арсенале врага – колдовство. Кар видел серое плетение бегущей воды, холмы на дальнем берегу и черные точки вороних стай на безмятежно-ярком небе. Повернув голову, он мог увидеть растянутую по холмам конницу: в полном боевом облачении – имперские рыцари, беззащитно-легкие в обычном своем презрении к смерти – аггары. Кар вглядывался в тех и других, ища знакомых, прощаясь на случай, если судьба не приведет увидеть их снова; он поглядывал на соседнюю вершину, где знамя реяло над головой императора, и боевой шлем сверкал на солнце нестерпимой уверенностью, а вокруг, неотступные, как хищные птицы, маячили жрецы.

И только рядом, во внутренность огороженного пространства, Кар не смотрел. Здесь, за его спиной, ждал своего часа оборудованный по всем правилам жертвенный стол. Жрецы постарались на славу; Кати, аккуратная всегда и во всем, оставила им четкие указания. Отыскалось и серебро. Форма большого чана и широкой внизу, но сужающейся к краям чаши подтверждали, что отлили их, соблюдая строгую тайну, уже в походе. По какой-то причине – и Кар, стискивая зубы, признавался, что понимает ее – для Кати было очень важным сделать все правильно. Так, как было бы сделано в Долине. Так, чтобы любой, кому придет в голову усомниться, мог увидеть: жертва была добровольной и тщательно подготовленной.

Кати стояла рядом, так близко, что Кар чувствовал тепло ее плеча. Он знал, как Сильная простилась с императором, улыбкой и легким прикосновением руки – так расстаются влюбленные, зная, что скоро увидятся вновь. Обменявшись короткими взглядами с Верховным жрецом, она сочувственно улыбнулась Атуану – тот стоял бледный, не в силах посмотреть в лицо ни Кару, ни императору. И ушла, чтобы не вернуться. Кар молча последовал за ней.

Время шло, и ожидание было хуже тысячи пыток. Когда на дальние холмы выкатилась и понеслась вниз, к воде, темная масса звероподобных, и над войсками взлетел многоголосый вопль, Кар с трудом удержался, чтобы не закричать вместе со всеми. Радостно запели освобожденные стрелы; они еще не достигли цели, как уже выстрелила вторая линия, за ними третья, четвертая, пока первые спешно перезаряжали арбалеты и вновь вступали в бой. Убитые твари падали под ноги идущим следом. Те не замедляли движения и в свою очередь попадали под град стрел, выстилая своими телами дорогу задним – но все же звероподобные приближались. Вот они уже вступили в реку, и вода мгновенно окрасилась кровью. Течение уносило мертвых, живые занимали их место, их было много, слишком много, арбалетчики не справлялись, и настал миг, когда им пришлось отступить за спины пехоты. Сражение началось. Железо против живой плоти, когти и клыки против железа, крики и вой, звон и скрежет, и лязг, и снова крики, а через реку плыли все новые твари, они заполнили видимость, и даже магический взгляд не находил предела их числу. Людские мечи рубили тела тварей, копья пронзали их, но их, визжащих и рычащих, неправдоподобно ловких, становилось только больше. Чудовищной силы удары вминали броню в людские тела, когти и зубы рвали их на части. Звероподобные насыщались тут же, отхватывая большие куски человеческой плоти. Сражающиеся спотыкались об оторванные руки и головы, скользили по крови и падали, чтобы тоже стать добычей. Ни в одном, самом отвратительном кошмаре нельзя было увидеть подобного.

– Карий, пора, – сказала Кати.

Кар не ответил. Он собирал Силу и ждал, глядя на быстро приближающиеся по небу крылатые силуэты. Когда обычный взгляд уже мог различить очертания всадников, Кар воззвал:

«Амон Сильнейший! Отец, выслушай меня!»

И был услышан, сразу, как будто летящий впереди всех на золотом грифоне маг ждал этого крика.

«Тебе нечего сказать мне, ничтожество, – был ответ. – А мне нечего тебе ответить».

«Отец, остановись! Взгляни, ты уже не властен над ними. Звероподобные уничтожат и нас, и вас! Давай остановим их вместе, отец, и потом делай со мной, что хочешь. Вам вернут Долину, вы получите…»

Расстояние было слишком велико, чтобы расслышать смех. Кар не расслышал – почувствовал его всем телом.

«Теперь ты умоляешь? Предлагаешь мне то, что я и так держу в руках?! Не унижайся, принц дикарей. Будь ты хоть немного моим сыном, ты нашел бы силы умереть с достоинством. Но ты всего лишь дикарь».

«Отец, ты губишь свой народ. Ты, Сильнейший!»

«Ты погубил мой народ, ничтожество. Ты и твои дикари. Сегодня я спасаю тех, до кого вы еще не дотянулись. Я возвращаю Империю, как и обещал. Надеюсь, ты не забыл, что еще я обещал лично тебе?»

Забыть? Нет, разумеется, Кар не забыл. Что такое восемь лет – восьми столетий не хватило бы стереть из памяти отцовские слова.

«Я помню, отец».

Со всех сторон запели трубы, в бой вступила конница. Шум сражения всколыхнулся с новой силой. Сделался ближе. Кар не стал туда смотреть.

– Хватит, – простонала Кати. – Это бесполезно!

Тот, кого оба они звали отцом, снова рассмеялся.

«Скажи. Доставь мне удовольствие».

«Ты обещал мучительную смерть всем, кого я люблю, – ответил Кар. – И многократную смерть мне. Ты выполняешь обещание, прямо сейчас. Я признаю твою правоту, отец. Ты победил. Я прошу… умоляю тебя остановиться».

«Ты жалок, – сказал Сильнейший. – Умри – это первая из твоих смертей. Другие будут более изысканны».

Серебристый луч заклятия устремился с неба. Изначальная Сила была с Каром, он вытянул руку, отражая удар. Одновременно ударила и Кати, целясь не в Сильнейшего – в грифона. Раненный зверь с криком помчался прочь.

– Довольно, – резко произнесла Сильная. – Ты видишь, все зря. Решайся.

– Нет!

«Норн, – снова позвал Кар. – Лэйн!»

Молчание.

– Они не будут с тобой говорить, – сказала Кати.

«Оун!»

– Давай же!

– Нет, Кати. Еще нет.

Кар звал, отрешившись звуков сражения, он вскидывал руки, посылая лучи смерти в звероподобных и снова звал, пока руки Сильной не встряхнули его за плечи, заставив открыть глаза.

– Ты тратишь Силу зря! Смотри туда! – закричала Кати. – Скоро будет поздно!

Звероподобные заполнили долину окровавленным шевелящимся ковром. Остатки войск отступали к холмам, сражаясь отчаянно, как бывает, когда дело уже безнадежно. Вопли умирающих, конское ржание и звериный рык слышны были, наверное, до самой границы Империи. Некому было уносить раненых, падая, они тут же становились добычей. Оставшиеся на холмах лучники осыпали тварей стрелами. Знамена давно втоптали в кровь. Но императорский штандарт был цел, он сиял на солнце ярче сотен огней и – пробивался туда, где жарче всего кипела схватка.

– Давай! – шум стоял такой, что голос Кати был с трудом слышен. – Решайся наконец, Карий, прошу! Он идет туда! Если он умрет… Карий!

– Да, – непослушными губами прошептал Кар. – Нет, Кати! Позволь, это буду я!

Шум сражения померк – не исчез, просто перестал что-либо значить. Здесь, на крохотном пятачке земли за матерчатой оградой они были втроем: Кар, Кати и незнакомый молодой жрец, очень спокойный, не сводящий глаз с рукояти длинного ножа. По другую сторону ширм плотной стеной стояли воины в алых сутанах. Ждали.

Время дрогнуло и почти остановилось.

– Не начинай снова, мы это уже обсудили, – сказала Кати и добавила, обернувшись к жрецу: – Иди сюда.

Тот подошел – широколицый, румяный. Уверенный.

– Ты представляешь, что с ним сделает Эриан? – спросил Кар.

– Покажи ему, – сказала Кати.

Жрец извлек из-за пазухи свернутый рулоном лист пергамента. Медленно, как будто каждое мгновение не уносило сотни жизней, Кар развернул его. Прочитал.

– Императорское помилование. Оформленное по всем правилам. Не верится, что ты сама его составила.

– Это сделал Верховный жрец, – так же буднично ответила Кати. – По-твоему, император утвердит?

Поглядев еще раз на подпись – «Кати, императрица», – Кар вернул документ. Ему самому помилования не полагалось. Даже будь возможность, Кар не стал бы о нем просить.

– Думаю, утвердит.

– Прощай, Карий. Не упусти Силу.

«Нет, Кати, нет!»

– Я люблю тебя, Кати. Всегда любил.

– Знаю, – сказала она. – И всегда знала. А теперь отвернись.

Кар подчинился. Негромкую возню за спиной, когда Сильная ложилась на стол и жрец закреплял ее конечности ремнями, перекрыл шум сражения. Кати не вскрикнула, только булькающий звук сообщил Кару, что дело сделано. Через несколько мгновений рука в красном рукаве поднесла ему серебряную чашу. Кар приблизил к ней ладонь. И пришла Сила.

Не обычная, вожделенная любому магу Сила дикарской крови. Даже не та, заветная, младенческая, что ошибочно считалась самой действенной, самой полной. Ничто из испытанного раньше не могло подготовить его к этому. Кар закричал, когда внутренности его превратились в пылающее чрево звезды. Он сам стал пламенем, он сгорал, хрипел и просил еще, он был ненасытнее смерти, бушующей у подножия холма. Чаша выплеснулась, кровь в ней стала розовой водой, но Кар уже впитывал всем телом, чаши, порции – глупые детские обряды, утешение слабых. Он умирал, ибо тело не способно выдержать такого и восставал, потому что был бессмертен. Сила хлестала из серебряного чана, из еще содрогавшегося тела, Сила сжигала в нем все, чтобы править безраздельно, вечно, чтобы в мире не осталось ничего, кроме ее огненной власти. В крике, что рвался из горла, не было ничего человеческого. Жрец скорчился под ногами Сильного, слишком жалкий, чтобы Сильный мог его заметить, и только поэтому остался жив. Там же, внизу, были и другие – мелкая рябь на поверхности дрожащего мира, мира, лежащего под ногами словно ковер, словно цветной лоскут, принесенный ветром. Сила достигла совершенства, и огненный поток наконец иссяк. Сильный шагнул с холма прямо в гущу сражения.

Мельком увидел свое тело – оно состояло из маленьких сгустков огня и возносилось далеко над вершинами вековых деревьев. Сильный знал, что по желанию может сделать его меньше или больше, чтобы заполнить весь мир. Но сейчас было хорошо и так. Под ногами суетились мерзкие твари, обличием похожие и на людей, к которым принадлежал еще недавно Сильный, и на животных. В них тоже была Сила – другая, порченая, она смердела, как полуразложившийся труп. Сильный зачерпнул их горстью, сразу несколько десятков, смял, отбросил искореженные дымящиеся тела. Отряхнул руки. Не так, это можно сделать быстрее. Из раскрытых ладоней выплеснулся огонь. Прокатился, разрастаясь, дотла сжигая их – мохнатых, чешуйчатых, рычащих и воющих. Сильный удовлетворенно кивнул, и новая струя огня ударила, как плеть. Твари визжали, сгорая живьем. Люди кашляли в дыму и запахе горелой плоти, словно сделавшись вдруг обитателями гигантского жаркого. Новая огненная плеть вскипятила реку, к дыму добавился обжигающий пар. Люди кричали, и Сильный призвал холодный ветер, чтобы очистить воздух. Ослабил жар – он не хотел уничтожать мир, только тварей. Перешагнул реку, пошел дальше, направляя огонь, не оставляя в живых ни одной, топча разбегавшихся, просто так, ради удовольствия. Он пожалел леса и не стал их сжигать, просто велел умереть снующим среди стволов тварям – и те умерли. Он не пожалел болот и позволил жидкому огню осушить их, а после пожалел, но было поздно. Он шел вперед, разменивая сотни лиг за пару шагов, но скоро ему наскучило идти, да и позади еще оставались враги. Тогда Сильный задумался на мгновение. Никто не учил его, как надо делать, но Сильный больше не нуждался в подсказках. Он чувствовал тварей – их хватило бы населить всю Империю, чувствовал их голод, бег крови по их жилам, биение сердец. Аккуратно, стараясь превзойди в точности ювелира, он захватил в свою волю эти сердца. Проверил, все ли сделано верно – только идеальная работа достойна Сильного. Огонь его тела запылал ярче, когда он приказал тварям умереть. Не стал задерживаться и рассматривать сделанное, в два быстрых шага вернулся к людям. За спиной оставалась только смерть.

Люди не теряли времени даром. Пока Сильный занимался тварями, два племени людей схватились между собой. Грифоны спускались в запекшееся кровавое месиво, оставляли там лишних седоков и взмывали вверх, чтобы падать на истрепанные дикарские ряды, сея смерть. Маги на спинах грифонов слали заклятия, быстрые и яркие, как молнии, то же самое делали и маги на земле. Оставшиеся в живых служители храма раскидывали руки, заслоняя прочих своими телами, и, если удавалось успеть, заклятия отлетали от их плоти, неспособные причинить вред. Сильный видел, что защищало жрецов – ослепительно-белое сияние, слишком яркое, чтобы он мог разглядеть его прежде. Но даже жрецы не могли успеть везде, их не хватало, они гибли под ударами налетающих с неба грифонов. От когтей и клювов белое сияние не спасало. Но и грифоны гибли, истыканные стрелами, нанизанные, как на вертела, на копья. Гибли маги, гибли истинные люди, гибли аггары, истребляя друг друга с усердием, поистине достойным лучшего применения. Взгляд Сильного на миг задержался там, где гуще всего столпились жрецы, различил залитые кровью, но неповрежденные доспехи императора, блеск меча в его руке. Затем Сильный развернулся, безошибочно отыскав того, кто единственный был ему достойным соперником.

«Сразись со мной».

Золотой грифон, уже излеченный от ранения, бросился к земле. Черная фигурка соскочила с его спины. Очертания ее заколебались, наливаясь багровым светом, увеличиваясь ввысь и вширь. Гигантский огненный силуэт, двойник Сильного, засмеялся, встряхивая ладони.

«Вот, в какие игры ты решил поиграть? – прогремел он. – В старой Империи это было развлечением учеников. Давай, попробуй превзойти меня!»

Но Сильный не хотел играть, он и без того ждал слишком долго. Он видел, что усилие, затраченное на изменение облика, стоило сопернику почти всей его Силы. Видел, что безумие и ненависть почти выели уже его разум, сделав неспособным к борьбе. На груди пламенной фигуры, напротив сердца, выделялось бледное пятно в форме полумесяца – след давней раны, что принесла врагу победу в предыдущей схватке, но погубила его в конце концов. Сильный ударил, метясь в этот бледный полумесяц, ударил наверняка, чтобы не ранить – убить. Огненная фигура пошатнулась. Вскинула руку для ответного выпада, но вместо пламени вышел только сизый дым. Багровое стало черным, затем серым. И осыпалось пепельным дождем на головы позабывших о собственной битве зрителей.

«Сдавайтесь, – произнес Сильный. Беззвучный голос его грохотом ворвался в сознание каждого мага, не миновав и вовсе неумелых. – И вы останетесь жить».

Он увидел, как маги один за другим опускают воздетые для заклятий руки, как шевелятся их губы, когда они признают свое поражение – все, начиная от старших по Силе. Он ждал долгой борьбы и мельком удивился их покорности, но задумываться об этом не стал. Он поднял голову и закричал, обращаясь к источнику белого сияния, хранящего жрецов, он не мог больше вынести и поэтому не вспомнил, что давно уже разучился просить:

«Хватит! Забери это!»

Еще несколько безумных мгновений он видел все: как воины храма окружают пленных магов; как Верховный жрец снимает трехцветный пояс первосвященника и отдает его рядом стоящему; как жрец Атуан, на чью долю выпала худшая в этот день обязанность сказать императору правду, отступает с бледным лицом; как император, с прозорливостью любящего догадавшийся обо всем с полуслова, кричит, падая на колени…

«Отпусти меня, – взмолился Сильный. – Я не могу, я не тот!»

Он стоял на опустевшем холме среди поваленных ширм. Охранявшие его жрецы давно ушли, чтобы присоединиться к сражению. Остался лишь один. Он замер возле мертвого тела неподвижным стражем, как будто не смел расстаться с делом своих рук, и широко распахнутыми глазами наблюдал за происходящим.

Слишком быстрая смена перспективы на время лишила Кара зрения. Потом мир закружился в последний раз и обрел привычный облик. Кар снова был собой. Убитый соперник был его родным отцом, рыдающий в грязи и крови император – повелителем и братом. Женщина, чье обескровленное тело покоилось на жертвенном столе, была Кати. С ее уходом мир по эту сторону смерти утратил последние краски.

Оборачиваясь, Кар знал, что не увидит ничего нового. Видение мертвой Кати преследовало его все восемь лет Нашествия, являясь во сне накануне сражений и наяву – всякий раз, как на поле битвы оставались лежащие лицом вниз стройные женские тела. У Кати из видений лицо было перекошено гневом и болью, оно обвиняло. Но та, что лежала теперь перед ним, была спокойна и казалась бы спящей, если бы не черный разрез поперек горла.

«Ты знаешь, что нельзя поднять обескровленное тело». «Ты станешь почти всемогущ, поэтому – клянись». «Я выполню твою волю».

Кар наклонился поцеловать ее. Выпрямился – на губах остался вкус крови, и Кар принял его, чтобы нести до конца своих дней, – взглянул на жреца. Тот был напуган до полусмерти, но ни стыда, ни ужаса перед содеянным не испытывал. Он был жрецом и его работой было убивать колдунов. Он выполнил свою работу хорошо.

– Ты можешь быть спокоен, император утвердит помилование, – Кар не сразу овладел своим голосом. Жрец закивал, но он уже продолжал: – Я – нет. Если еще раз попадешься мне на глаза, я сделаю с тобой то же, что сегодня мы сделали с ней.

Он достаточно хорошо знал Верховного жреца, а Верховный жрец так же знал его. Молодой парень, растерянно прячущий за спину окровавленные руки, был избран не благодаря своим особым заслугам – лишь потому, что храм ничего не потерял бы в случае его смерти. Но Кару сейчас недосуг было заниматься сведением счетов. Сильная Кати просила его позаботиться о выживших магах. Кар собирался выполнить ее волю.

Он спустился с холма, минуя собравшихся вокруг императора рыцарей и простых солдат, он шел, пробираясь между трупов – людей, коней, звероподобных, грифонов. Вороны уже начали над ними свое прощальное пиршество. Сильно пахло гарью, кровью и отчаянием. Там, за спиной, росла толпа вокруг императора и звучали все громче радостные возгласы. Этих людей уже дурманил другой запах – аромат победы, оплаченной тысячами жизней, но окончательной. Аромат, которого Кару почувствовать было не дано.

Оун лежал в полусотне шагов от других магов, сгоняемых жрецами в кучу, будто скот. Он был еще жив, но оставалось немного. Рядом вытянулся мертвый грифон. В золотистом боку его застряло глубоко всаженное копье. Когда Кар остановился рядом, маг открыл глаза.

– Дикареныш, – прохрипел он. Со словами изо рта вышла окрашенная алым пена.

Кар опустился на колени.

– Учитель…

– Ты все-таки победил.

– Да, Учитель.

– Я умираю… Легкое пробито.

– Да.

С каждым словом из раны на груди мага выплескивалась пенистая порция крови.

– Ты еще можешь меня спасти.

– Да, – ответил Кар. Сила была с ним. – Тебе придется отказаться от борьбы. Больше никакой крови, Учитель. Ты признаешь власть императора…

Оун хрипло рассмеялся, пуская пену, но тут же его лицо свела судорога боли.

– Власть… дикаря. И вскоре умереть от старости? Нет, дикареныш. Если это все, что ты можешь предложить, дай мне быструю смерть.

– Прошу тебя, Оун!

– Ты глуп, если просишь об этом. Тебе известно, кем я всегда был.

Кар и не думал, что еще способен плакать.

– Кати была права, – вырвалось у него. – Я только и гожусь, что приносить в жертву всех, кого люблю. Прости меня, Учитель!

– Нечего прощать, – голос Оуна слабел. – Мы сами тебя… таким сделали. Ты похож… на отца, дикареныш. Но ты не он. Слушай меня. В Долине… мои исследования… твой дед был прав.

– О чем ты?

– Сила… не всегда была только в крови. Врата… ключ… – и, с яростным усилием: – Найди мои бумаги, дикареныш, если твои друзья не пустили их на растопку!

– Я понял, Учитель. Я все сделаю.

– Тогда… заканчивай с этим.

– Прости, – снова сказал Кар.

Положил ладонь на грудь мага и быстрым усилием остановил его сердце. Оун умер с той же насмешливой гримасой, за которую Кар ненавидел его когда-то.

– Прощай, – прошептал Кар, закрывая ему глаза.

Пошел дальше, вытирая руки полой плаща и не глядя больше на раненых и умирающих.

Жрецы, с оружием в руках охранявшие пленных, расступились перед ним. Кар остановился, вглядываясь в лица – знакомые и незнакомые, настороженные, враждебные. Черты многих носили отпечаток смешанной крови, кое-кто больше походил на дикаря, чем на мага. Кати сказала правду насчет полукровок. Где-то здесь, живой или мертвый, должен был быть и Моурет.

Израненные, замученные, озлобленные. Несколько сотен, и добрая половина обречена, ибо живет только за счет крови. Кар попробовал их сосчитать, но тут же бросил. Жрецы сводили их отовсюду и, казалось, не слишком-то представляли, что делать дальше. За восемь лет Нашествия им еще ни разу не приходилось брать пленных.

– Ну? И что ты будешь делать? – спросил, выбиваясь вперед, молодой маг. Кровавая царапина над глазами и мокнущая рана под ключицей ничуть не мешали выражению брезгливого презрения, застывшему на его лице. – Мы ведь теперь твоя забота, не так ли?

– Здравствуй, Ирэн, – сказал Кар своему давнему врагу. – Рад, что ты жив.

Тот скривился:

– Ну конечно, рад. Не больше, чем я, что не пустил тебя в тот раз на кровь. А теперь ты Сильнейший, и значит, теперь это твоя забота нас спасать. Поторопись, будь добр. Не хочу, знаешь ли, чтобы эти твои дикари сожрали нас живьем!

Пока ошеломленный Кар хватал ртом воздух и дивился собственной глупости, вперед пробился еще один маг. Надменное лицо его коверкал застарелый шрам, тянущийся от губ до середины правой щеки.

– А ты, похоже, и не заметил, что стал Сильнейшим, – невесело усмехнулся этот маг.

Кар только покачал головой. Нет, конечно, не заметил. Разве до того ему было?

– Я действительно… Вот почему вы сдались, Лэйн? Потому что я – Сильнейший?

– А ты что подумал?

– Ты можешь оспорить это, Лэйн, если хочешь. Вызвать меня…

– Нет уж. Если даже я и выиграю, что мне делать потом? Идти просить милости у дикарского императора? Занимайся этим сам, Сильнейший Амон, сын Амона.

– Мое имя Карий.

– Сильнейший Карий. Странновато звучит. В любом случае, мы проиграли. Не в моих силах спасти этих людей. Ты – можешь, если постараешься. Я не так мелочен, чтобы лишать их надежды только потому, что не хочу признавать власть полукровки. Ты Сильнейший по праву. Как верно сказал этот юноша, твое дело теперь – нас спасать. Наше же – повиноваться. Таков обычай, а обычаи…

– Единственное, что делает нас остатком Империи, а не жалкой кучкой одичавших побежденных, я помню, – взахлеб прошептал Кар. Сердце билось где-то у горла, сильно и болезненно. Обернувшись к жрецам, Кар сказал: – Уберите мечи. И оставьте нас.

Те колебались.

– Это мой приказ.

– Мы не можем, ваше высочество, – возразил воин с нашивками командира роты и значком вольного жреца на плече. – Это же колдуны!

– А я, по-твоему, кто? – но, заметив совершенно загнанный взгляд солдата, Кар сказал: – Хорошо, только дайте мне спокойно поговорить. Вы можете наблюдать со стороны.

Пока звучали команды и добровольные стражи удалялись на почтительное расстояние – не так, впрочем, далеко, чтобы не успеть вернуться в случае нужды, Кар спросил:

– Норн?

– Мертв, – ответил Лэйн. – Я – весь твой Совет. Кати…

– Кати, Лэйн, она…

– Я знаю, – нахмурился маг. – Она предупредила меня, что собирается сделать, правда, я не поверил. Самопожертвование не входило в ее привычки. Но как бы там ни было, это ее добрая воля. Никто не оспорит твою победу, Сильнейший.

– И ты признаешь мою власть? Лэйн, я, может быть, и Сильнейший, но прежде всего я недоучка. Если ты…

– У меня будет немного времени, чтобы исправить этот недостаток. Потом… ведь крови нам больше не видать?

– Никогда.

– Ты понимаешь, что это значит? Если нас всех не убьют сегодня, через несколько лет мы начнем вымирать. И что будет с магией? Если, по примеру Кати, мы будем завещать свою кровь другим, дикарям до этого не должно быть дела…

– Нет, даже не думай, – перебил Кар. – Я не позволю. Все начнется снова, понимаешь? Жажда крови, тайные убийства. Потом кто-нибудь примется за детей. Нет. Навсегда – нет. То, что я сделал сегодня… я этого не хотел, и это не повторится.

– Я понял, Сильнейший. Тебе решать. Главное сейчас – что будет с народом.

– Пока не знаю. Император обещал сохранить жизнь всем, кто сдастся. Надеюсь, он не переменит решения. Прошу, пока будьте осторожны, не раздражайте жрецов, и, пожалуйста, никакой магии. Я вернусь, как только смогу с ним переговорить.

– Сильнейший, – позвал Лэйн, когда Кар собрался уже идти. – Если император не сдержит слова?

Кар остановился. Взгляды магов прожигали его насквозь. В них была память, и та же память терзала его самого. Тысячи, сотни тысяч убитых в один день. Целая Империя Владеющих Силой. Исчезнет ли теперь ее остаток – остаток, к чьей гибели он, принц дикарей, сам приложил руку?

– Если император не сдержит слова, мы будем драться за свою жизнь, – сказал Кар. – Клянусь, им непросто будет нас перебить. Ждите, я вернусь.

Часть IV. Посмертие

Императорская палатка была вновь раскинута на вершине холма. В нее перенесли тело Сильной Кати. Наутро его, погруженное в соль, повезут в столицу для торжественных похорон – так распорядился император. Сам он неотлучно оставался рядом и посетителей принимал там же, отделенный лишь тонкой занавесью от окруженного свечами тела своей возлюбленной. В этот день, когда войско праздновало победу и оплакивало павших, когда жизни сотен раненых висели на волоске и от лекарских палаток с ветром долетали стоны и ругательства, подчеркнутая скорбь императора порождала удивленные, а порой и гневные разговоры. Звучали они, впрочем, негромко. Магическая битва, отгремевшая у всех на глазах, и роль, что сыграла в ней Сильная Кати, оставались непонятными большинству. Тем больше находилось места домыслам и предположениям. Кару не просто уступали дорогу – от него шарахались с ужасом.

Подойдя, он лицом к лицу столкнулся с выходящим из императорской палатки Верховным жрецом. Тот шел, согнувшись, как будто старость в одночасье вернула себе права над упрямцем, и, казалось, искал, на что опереться. Трехцветный пояс первосвященника он сменил на простой, серый.

– Да поможет вам Бог, ваше высочество, – негромко сказал жрец.

Кар кивнул, впервые не вспомнив о своей ненависти к старику. И вошел.

Сперва он увидел свечи – множество свечей, они выстроили огненную ограду вокруг императорского ложа. Та, что лежала на нем, до подбородка укрытая пурпурным плащом, выглядела мирно спящей. Император стоял рядом. На коленях. Занавесь была отдернута.

Эриан оглянулся всего на миг. Ничего не сказал, не поднялся с колен. Следующие несколько шагов показались Кару длиннее вечности. Остановившись за спиною брата, он молча ждал приговора.

И приговор последовал.

– Она сама этого захотела, – сказал император. – Никто не смог бы ее заставить и никто не смог бы отговорить, если она решила. Я это знаю, помни. И – ты сегодня победил. Ты спас Империю, спас всех. Это я тоже знаю. Но сейчас… Уходи, Кар. Или я тебя убью.

– Убей, – ответил Кар, понимая уже, что слова эти лишь эхо давних, произнесенных когда-то императором, что звучат они на этот раз бессильно и жалко. – Я не стану противиться.

Эриан не шевельнулся.

– Уходи.

Кар молча пошел к выходу. В последний миг задержался.

– Что будет с пленными, Эри?

– Не сегодня, – ответил император.

Кар вышел, остановился, невидяще глядя перед собой. Впереди страшным памятником лежало поле сражения, и тучи воронья хрипло кричали, прославляя людской обычай убивать друг друга большими компаниями. За спиной клонилось к закату солнце того же дня, когда Кати рано утром выскользнула из его палатки, оставив тоскливый холод смерти и любви, что не смела быть. Казалось, с тех пор прошло несколько лет. На губах застыли кровь и гарь.

Вечер и ночь он провел с магами. Добился, чтобы им освободили удобное место под лагерь, в ложбинке меж холмов, где негустые заросли осин могли послужить и топливом для костров, и хоть каким-то укрытием от посторонних глаз. Воины с храмовыми значками расположились вокруг широким кольцом, но близко не подходили. Из вещей у магов оставалась только одежда на плечах – остальное пришлось бросить на пути от Злых Земель. Буквально разграбив имперский обоз, Кар добыл хлеб и мясо, крупу, посуду, мыло, бинты, одеяла и несколько палаток. В них разместили тяжелораненых. Переговорив со жрецами, Кар позволил применять магию – исключительно для излечения, и сам работал до глубокой ночи, исцеляя раны, поднимая безнадежных и воскрешая тех, кого еще можно было воскресить. Силу он не берег. Она, все еще бурлящая внутри огненным колесом, была хуже любого проклятия, Кар с радостью отдал бы ее всю. Когда добровольные кашевары из полукровок и младших магов обнесли всех немудреной, но горячей пищей, с ранами, угрожающими жизни, было покончено. Беспокойный сон постепенно сморил магов. Только сейчас Кар до конца понял, как измучены они долгим соседством с ими же освобожденными тварями, каким облегчением стала для них возможность заснуть, не опасаясь проснуться в роли чьего-то позднего ужина. Возможная смерть от рук дикарей едва ли могла их теперь напугать.

Сам Кар не хотел ни есть, ни спать – непривычная наполненность Силой подавила в нем телесные потребности. Он до рассвета просидел, привалившись спиной к поваленному осиновому стволу и глядя на далекие огни разведенных жрецами костров. Там, у костров, не спал никто. Еще дальше, но все же слишком близко для больного сердца, не спал император. Кар знал, что он молча стоит на коленях перед мертвым телом. Ни о чем не просит, ничего не ждет, лишь иногда встает, чтобы зажечь новые свечи, обходит вкруг палатки, разминая затекшие ноги – и вновь падает на колени.

А здесь, посреди уснувшего лагеря магов, напротив Кара сидели и не спали двое. Сильный Лэйн, последний выживший член Совета, и лохматый насупленный мальчик, почти уже юноша. Моурет. Оба молчали, и Кар тоже не находил в себе сил заговорить. Наконец Моурет заснул, уронив голову на плечо Сильного. Лэйн бережно уложил его в траву, накрыл одеялом. Кар благодарно кивнул. До утра оба не произнесли ни звука и не сомкнули глаз.

Утром над миром воцарились скребущие звуки вгрызавшихся в землю лопат, шлепки земляных комьев и удары сбрасываемых в общие могилы тел. Туши звероподобных сваливали в кучи на построенные из бревен костры и поджигали, обложив хворостом и облив маслом. Смрад разливался на мили окрест.

Как и было обещано, Вождь вождей аггарских племен и император истинных людей обменялись клятвами на поле победы. Земли от Тосса и Салианы до Ничейной Полосы принадлежали аггарам; Империя обязалась впредь не претендовать на них. Аггары обещали хранить границы и первыми встать на защиту Империи от угрозы из Злых Земель, если таковая когда-нибудь возникнет снова. Старшие служители храма во главе с новым Верховным жрецом стояли за спиной императора; напротив собрались немногочисленные на фоне своих имперских собратьев Голоса Божьи.

Когда с клятвами было покончено, жрецы обоих народов отправились в долгий путь к Злым Землям – восстанавливать заслон. Как они намерены это делать, Кар не знал. И не хотел знать. Довольно было и того, что сами жрецы уверены в успехе. От Империи поехали только лучшие из лучших – носители белых, синих и черных поясов пятой и шестой ступеней, но с их отбытием алых сутан вокруг стало поменьше. Недостаток, который с лихвой восполняли бдительные воины со значками вольных жрецов.

Атуан уехал еще утром – сопровождать в столицу тело Сильной Кати. Непонятно было, вызвался ли он сам или Эриан спровадил своего доверенного советника с глаз долой так же, как накануне вечером прогнал Кара. Бывший Верховный жрец присоединился к траурной процессии не из почтения к покойной, но ввиду пошатнувшегося здоровья и желания оказаться подальше от императора. Таким образом единственным, кто не сбежал и на ком скорбящий повелитель мог выместить свой гнев, остался Кар.

Он ждал императорского гнева как спасения, как заслуженной расплаты, за которой станет легче. Он принял бы упреки и проклятия, принял бы смерть от императорской руки. Эриан молчал. При утверждении мира с аггарами, на похоронах, на прощальной церемонии, на тризне по усопшим Кар был с ним, как принц и наследник. Он принимал осторожные слова хвалы и благодарности, как тот, кто, пусть и с помощью колдовства, обернул поражение в победу и обрушил гибель на врагов. Но даже на миг он не смог остаться с императором вдвоем, и за все время Эриан не сказал ему ни слова.

Будущее пленных магов оставалось неясным. Воины храма сторожили их неустанно; единственным, кто свободно ходил туда и обратно, был Кар.

Когда молчать дальше стало невозможно, Кар сказал – в присутствии жрецов и военачальников, обращаясь к императору как один из просителей:

– Выскажите свою волю, государь. Пленные ждут вашего решения.

Эриан долго молчал.

– Пусть займутся уборкой, – сказал он наконец. – Все трупы этих существ необходимо сжечь или закопать. Мы не сможем задержаться здесь так надолго; завтра закончим с похоронами и вечером же выступим. Ты останешься и проследишь за всем. С тобой я оставлю тысячу вольных жрецов, этого должно хватить, чтобы держать колдунов в повиновении.

– В этом нет необходимости, ваше величество. Я Сильнейший. Моим приказам будут повиноваться.

– Тем не менее воины останутся. Когда земли наших союзников аггаров будут очищены от этой скверны, оставь колдунов и возвращайся в столицу. К тому времени я приму решение об их дальнейшей судьбе.

– Государь, – произнес Кар, опустившись перед братом на одно колено. – Я прошу о личной аудиенции.

– Нет.

Потом что-то дрогнуло в глазах императора, и он добавил:

– Мы поговорим, когда ты вернешься. Сейчас займись колдунами.

Кар встал и отправился заниматься колдунами.

Даже собственному грифону он с трудом мог смотреть в глаза – после утреннего разговора, когда на признание, что Тагрия уехала, не простившись, Ветер ответил недружелюбно: «С тобой не простившись».

И, отвернувшись, принялся чистить перья.

«Ветер! – воскликнул тогда Кар. – Ты что, виделся с ней?»

«Она позвала, я прилетел» – сказал грифон.

«Почему же ты не позвал меня?!»

«Она не хотела».

И Кар не нашел, что ответить. От Ветра скрыть не удавалось ничего, он видел, конечно же, что Кар намеренно задержался у магов до отбытия процессии. Частью из-за стыда перед Тагрией, частью – не желая встречаться с Атуаном. Тот, единственный кроме Верховного жреца, заранее знал о замысле Кати, знал – и не сказал ни слова ни Кару, ни императору. Кар не мог винить его за скрытность. Но и видеть не хотел.

Чанрет уехал на другой день после императора. Прочие аггарские вожди с остатками поредевших воинств отбыли еще раньше, торопясь к своим домам, к старикам и детям, чей мир был оплачен столь великой кровью. Из каждых десяти, выступивших против звероподобных, назад возвращались трое. Смерть унесла отчаянного Калхара, самоуверенного Ордитара, рассудительного Налмака. Их тени навек соединись с теми, кто ушел раньше, чтобы жить в памяти соплеменников, в горьком шепоте молитв, в звуках хвалебных песен. Слабое, впрочем, утешение для осиротевших близких.

Кар не выходил провожать отъезжавших. Исполняя волю императора, пленные маги очищали аггарские земли от мертвых звероподобных. Работа обещала затянуться надолго и быть день ото дня все более мерзостной. Жуткий ковер из трупов простирался на многие лиги, до края Ничейной Полосы и дальше, и гнил уже вовсю. Запах разложения пропитал все вокруг, так что живые мало чем отличались теперь от мертвых, а грифоны с трудом выносили близость своих двуногих друзей. Даже Ветер, и тот все время улетал куда-то с Морой, которую опекал как больного ребенка. Грифоница тяжело переживала потерю. Ее соплеменники, потерявшие своих людей, искали смерти в битве, яростно кидаясь прямо на копья, а когда все закончилось – улетели прочь, чтобы стать, как это случалось и в Империи, бедствием аггарских лесов. Мора же осталась, и ее жалобные крики разносились по ночам над холмами, заставляя магов стискивать кулаки и шептать бессильные проклятия, а жрецов – вздрагивать и хвататься за арбалеты.

Кар неотлучно оставался с магами, работая наравне со всеми или даже больше. Рядом, вопреки многократным приказам отправляться с войском домой, трудился Зарамик. Обязанности оруженосца не предписывали ему участвовать в сражении, в котором не участвовал, во всяком случае, мечом, его господин. Но Зарамик к обязанностям относился весьма своеобразно. Увидев, что императорское войско отступает, парень с отчаянным воплем бросился туда, где, как ему показалось, мог быть особенно полезным – в самую гущу, но споткнулся о чье-то тело и упал под ноги лошадям. В падении Зарамик потерял шлем; затем, пытаясь встать, получил по темени древком копья и больше уже ничего не помнил. Оставалось загадкой, как ему удалось уцелеть, но кроме ушибов, которые Кар милосердно исцелил, на теле оруженосца не было ни царапины. О подвигах своего господина Зарамик узнал с чужих слов. Наслушавшись, он окончательно счел Кара живым божеством и наотрез отказался его покидать: «А не нравится, так обратите меня в камень, ваша милость, что вам стоит-то?»

В юности, лелея честолюбивые мечты о кресле Сильнейшего, Кар и представить не мог, что это будет так – жалкие три с половиной сотни оборванных, голодных магов, с ними пара сотен еще более обтрепанных полукровок, от зари и до зари сооружающие костры и таскающие на них смердящие туши, чтобы с помощью Силы заставить их гореть дотла, ибо копать для них ямы было бы слишком долго и трудно. И он, победитель, Глава Совета Сильных, состоящего из одного-единственного израненного мага, Карий Сильнейший, весь черный от копоти и пропахший мертвечиной так, что от него шарахается собственный грифон.

Таким и нашел его перед отъездом Чанрет – на дальнем берегу реки, среди бесконечного зловония сжигаемых туш. Небо над головой было затянуто маслянистым дымом.

– Не нравится мне это, – заявил Вождь вождей, когда Кар вышел к нему навстречу, отирая со лба почернелый пот. – Разве твое дело собирать мусор? Или император повредился умом?

– Император не при чем, я здесь по своей воле. Признай, Чанрет, этот мусор набросал здесь все-таки я.

– По-твоему, лучше было этого не делать?! Ты точно не хочешь, чтобы мы остались помочь?

– Точно, брат. Возвращайтесь домой.

Чанрет помолчал, теребя поводья. Мокрый после переправы конь узнал Кара, потянулся мордой. Трупный запах его, прошедшего битву, не пугал. Кар погладил животное по длинной переносице.

– С императором у вас размолвка вышла, – полувопросительно заметил Чанрет.

– Можно и так сказать.

– Из-за той погибшей колдуньи? Не очень-то я понял, что там произошло. Да никто, думаю, не понял, разве Голоса, но они молчат. Не скажешь мне, Кар?

– Долго объяснять. Один из нас должен был умереть. Кати решила, что это будет она. Я не смог ее переубедить. У нее были к тому свои причины, но не мое дело говорить о них императору.

– Она была ему… кем-то?

– Он собирался жениться на ней.

Чанрет тихо присвистнул:

– Да, тебе не позавидуешь. Кар, если будет плохо… ты можешь вернуться когда захочешь.

– Я знаю об этом. Спасибо, Чанрет.

– Возвращайся, правда. И грифон придется кстати, мои парни прямо бредят им. Вернешься?

Конь настойчиво тянул Кара за рукав – выпрашивал лакомство.

– Не знаю. Рад бы, но… – Кар высвободил рукав и заговорил о другом: – Налмак погиб.

– Да. Уж не думаешь ли ты…

– Нет, – прервал Кар, – это в прошлом. Только позаботься о ней, Чанрет.

– Я ее родич, забыл? Думаешь, позволю ей терпеть нужду?

– Нет, конечно, прости.

– Будь спокоен, – сказал Вождь мягче. – Ее сыновья вырастут вместе в моими. Аррэтан не будет одинока.

– Спасибо. Мне важно это знать. И еще, Чанрет… Что, если я попрошу убежища не только для себя?

Вождь понял без объяснений – видно, и сам об этом думал. Его ответ оказался больше чем неожиданным:

– Зачем просить, оставайтесь. Места хватит всем.

– Вот так просто?! Речь о колдунах, Чанрет! Разве ты не должен посоветоваться с другими вождями?

– Мы – аггары, – казалось, Чанрет удивлен, что должен об этом напоминать. – Мы не отказываем в помощи. И не убиваем беззащитных, как имперские. Не знаю, с чего это император распоряжается пленными, как будто мы не вместе сражались и победили! Наши земли просторны, почему бы на них не жить и колдунам? Лишь бы хранили мир, а тут я спокоен, раз ты с ними. Оставайтесь. С Империей я улажу все сам.

Кар мог лишь качать головой и улыбаться: сколько бы ни прошло лет, аггары не переставали удивлять. Как недоставало ему этой их простоты!

– Ты самый лучший в мире друг, Чанрет. Словами не выразить, как я тебе благодарен. Позволь, я не скажу ничего сейчас, но если Эриан и впрямь забудет свою клятву… Тогда мой народ почтет за честь поселиться на ваших землях, и, клянусь, мы не будем вам в тягость! Что же до жрецов…

– О них не думай. Они не посмеют обнажить оружие на нашей земле, или твой император окажется клятвопреступником во всем. Но он, по-моему, не такой.

– Он таким не был, – вздохнул Кар. – Надеюсь, что и не станет, но… Будь все проклято! Чанрет, если бы это была твоя любимая?

– Я не забыл бы, что ты мой брат, – пожал плечами Вождь вождей. – И что ты одолел звероподобных тоже не забыл бы. Может, и он вспомнит, когда остынет? Не отчаивайся, Кар. Ну, добро, я поехал, ты знаешь, где меня искать.

– Знаю. До встречи, друг.

День за днем они передвигались к востоку, к Ничейной Полосе, сжигая туши везде, где находилось хоть немного дерева и насыпая над ними большие курганы там, где деревьев не было. Припасы, оставленные вождями аггаров, таяли на глазах. Грифоны охотились, чтобы накормить людей, но с каждым днем им приходилось летать все дальше от опустошенных тварями мест. Единственным, в чем не ощущалось недостатка, были стервятники. Кар задумался о возможности ускорить работу, приказав жрецам приняться за дело вместе с магами – но, хоть мысль и казалась заманчивой, не сделал этого. Война закончилась, значит, упомянутый Атуаном казус веры остался в прошлом. Заставить жрецов сотрудничать с колдунами не сможет теперь даже воля принца Империи.

Впрочем, среди оставленных императором стражей настоящих служителей храма было не больше двух сотен, а для жрецов вольных Кар был в первую очередь их боевым предводителем, а потом уж – принцем и колдуном. Так что уже на четвертый день те решили вопрос сами, взявшись с утра за лопаты, а вечером разделив с пленными свой рацион. С растерянностью и скрытым ужасом принимали Владеющие Силой милости от тех, кому привыкли отказывать даже в праве называться людьми; истинные люди шептали удивленные ругательства, обнаруживая в извечных врагах обыкновенных мужчин и женщин, страдающих от голода, усталости и страха. Наконец все оказывались сидящими у одних и тех же костров. И вот уже некий рыцарь, бормоча себе под нос – проклятие, да чем он хуже императора?! – уступал сумрачной черноволосой даме свой плащ, а прочие старательно глядели в другую сторону и пускали по кругу фляги дрянного кислого вина, протягивая пленным наравне со стражами. В такие минуты Кару чудился проблеск надежды, как в ночи, бывает, мерещится грядущий восход. И когда на третий раз рыцарь и его дама открыто сели плечом к плечу, а следующим вечером вместе ускользнули в темноту, Кар едва удержался, чтобы не отпраздновать это, по дикарским обычаям, перебрав того самого кислого вина.

Теперь дело пошло быстрее. Император, должно быть, еще не въехал осиянным славой победителем во врата столицы, когда перед остатками магов легла мертвая степь Ничейной Полосы. И Кар сказал – хватит. Аггарские земли очищены; прочее пусть гниет, мертвому краю не станет хуже от разбросанной мертвечины.

Тронулись в обратный путь – длинные вереницы усталых пеших и почти столь же усталых конных, позади немногие повозки с остатками жреческого обоза. Грифоны сопровождали их по воздуху. Редкая живность, уцелевшая после нашествия звероподобных, становилась теперь добычей грифоньих когтей, и даже жрецы встречали крылатые тени без опаски, как единственную надежду получить ужин.

Потом разоренные земли остались позади. В благодатном изобилии аггарских лесов повеселели и стражи, и пленные. Кар выбирал путь в обход селений, так что за все время они только раз встретили людей, зато позволял долгие стоянки в глухих уголках по берегам рек и озер, среди звенящей тишины ягодных полян. Спешить было некуда. Кар знал, что не станет возвращать свой народ в Империю – ту самую Империю, чья земля однажды уже напиталась кровью магов.

Аггары, не понаслышке знакомые с горьким уделом скитальцев, готовы принять побежденных – и быть по сему. Здесь обретут они новый дом, а что потом, сумеет ли древнее племя пережить свое последнее падение или же исчезнет навсегда, судить не Кару. Звание Сильнейшего не отменило его долга перед императором Эрианом. Пока жив, Кар останется его слугой и братом, даже если сам Эриан о том позабудет. Потому, доверив магов защите верного Чанрета, Кар собирался отправиться в Империю, для суда ли, для милости – безразлично.

Пока же победители и побежденные вместе возвращались к жизни. Боль множества смертей не исцелить в одночасье, быть может, ей вообще нет исцеления. Но все же отдых, солнце и черничный сок на губах понемногу становились мостами через тысячелетия ненависти. И он, Кар, принц истинных людей и Сильнейший народа Владеющих Силой, стал таким мостом, даже не прилагая к тому особых стараний. Вольные жрецы под хмурыми взглядами жрецов настоящих снимали и прятали подальше храмовые значки. Впервые прозвучавший смех был странен, как снегопад в середине лета, но дни проходили в шелесте листвы и ласковом журчанье рек, а ночи – под куполом звезд, огромных и ярких, и вскоре никто уже не вздрагивал удивленно при звуках смеха или неловких попытках выговорить слова чужого языка. Оставляя пленных под надзором вольных жрецов, Эриан едва ли мог ожидать такого исхода. Не ожидал его и Кар, позабывший за годы войны, что люди бывают человечнее собственных предубеждений.

Он с трудом нашел подобающие слова, когда в конце пути рыцарь из вольных жрецов попросил его, как военачальника, об отставке и сразу – как Сильнейшего о разрешении остаться с народом магов навсегда. Причина столь необычной просьбы стояла рядом со своим избранником, вызывающе расправив плечи, готовая к укорам и насмешкам.

– У тебя дома осталось имение, – сказал рыцарю Кар. – Здесь у нас пока нет ничего. Жизнь среди магов не будет легкой, Сабрил. Смотри, как бы тебе не пришлось пожалеть о своем решении.

– Мой отец еще нескоро выпустит имение из рук, – ответствовал тот. – Не могу я взять ее в Империю, ваше высочество, и ждать что ни день, когда придут забрать мою жену на костер! А потерять ее тоже не могу, никак не могу. Позвольте мне остаться, ваше высочество, а я уж постараюсь пригодиться вам, хоть где!

– Ты действительно этого хочешь? – спросил Кар женщину.

Та молча кивнула.

– Тогда мне остается только радоваться за вас и надеяться, что вы послужите добрым примером другим. Простите, друзья, что не могу преподнести свадебного подарка: нынче я так же нищ, как любой бродяга.

– Благодарю, ваше высочество, – поклонился Сабрил.

– Спасибо тебе, Сильнейший, – прошептала его подруга.

Как только влюбленные скрылись за деревьями, Кара дернул за рукав неотступный, как тень, Зарамик.

– Глядишь, и колдуном станет, – сказал он завистливо. Почесал в затылке и объявил: – Я, ваша милость, тоже остаюсь.

– А тебе я разрешения не давал.

– Что это, ему, значит, можно, потому как девку завел?! Так я это быстренько…

– Зарамик! И думать не смей! Что я скажу твоим родителям и Баргату, если ты не вернешься?

– А что? Я ж не оттого не вернусь, что мертвый. Скажете, так, мол, и так, не могу впредь обойтись без вашего сына. Дядька Баргат ворчать не станет, раз я с вами.

– А кто сказал, что я не могу без тебя обойтись?

– Ну как же! Напьетесь, кто ваше высочество домой потащит?

– На этот счет больше не тревожься, – усмехнулся Кар. – И тебе, если останешься, о выпивке придется забыть.

– Да запросто! Так что, можно?

– Что с тобой делать…

Так сообщество бездомных пополнилось двумя новыми членами – к вящему неудовольствию служителей храма и, возможно, к будущему гневу императора. Все еще оставалась возможность, что Эриан в угоду храмовым законам потребует смерти пленных. Кар не верил, не хотел верить в подобный исход. Но и исключить его полностью не мог. Холодная неприязнь в чувствах императора была слишком заметна в последнюю их встречу. А Жалин, новый Верховный жрец, славился прямотой и твердостью убеждений. И если так, если доверие и дружба в прошлом, тогда разве что договор с аггарами сможет удержать Империю от попытки силой вернуть для казни проклятых колдунов.

Окончательно стали лагерем на расстоянии трех полетов стрелы от крайних домов селения Круглого Озера. Чанрет от имени всех вождей аггаров подтвердил готовность дать магам убежище. Теперь, оставив свой народ на его попечении, Кар мог отправляться к императору. Но медлил, дожидаясь возвращения уехавших восстанавливать заслон жрецов.

Те появились наконец в сиянии божественной славы, счастливыми и гордыми победителями, чья вера восторжествовала через творимые их руками чудеса: как встарь, единая молитва была услышана и невидимая преграда отделила мир людей от мира нелюдей. Заслон был восстановлен. Аггары встречали новость дружным ликованием. Кар от восторгов удержался, но вздохнул с облегчением: одной великой заботой меньше. В глубине Злых Земель наверняка остались живые твари, рано или поздно они пришли бы опять. Теперь о звероподобных можно было забыть на несколько тысячелетий – как раз достаточно, чтобы разораться с прочими бедами.

Когда алые сутаны в последний раз полыхнули на солнце, и стройные отряды жрецов пропали из виду, чтобы через три дня быть уже в Тоссе, Кар собрался наконец в путь.

– Ты вернешься? – беспокоился Чанрет.

– Когда тебя ждать? – спрашивал Лэйн.

– Скоро, если буду жив, – отвечал Кар обоим.

В последний вечер, когда он пешком возвращался из селения, от шатров, что подарили магам аггары, вышел Моурет. Медленно пошел навстречу, пиная траву. В Империи близился праздник Благодарения, но ни в воздухе, ни в листве не ощущалось признаков осени. Кар задержал шаги. Ему так и не удалось подружиться со своим взрослым и незнакомым сыном. На все попытки завести разговор мальчик глядел исподлобья и отвечал коротко, враждебно.

– Моурет, – сказал Кар, когда расстояние уменьшилось до пары шагов. – Ты ищешь меня?

Тот остановился.

– Ты завтра улетаешь, да?

– Да. Я могу что-то для тебя сделать?

Мальчик молчал.

– Моурет, – начал Кар как можно мягче. – Ты избегаешь меня, не хочешь говорить. Я понимаю. Я не был тебе хорошим отцом, признаю, но…

– Ты никаким не был! – зло, почти со слезами перебил тот.

– Да! Да, это так. Я кругом виноват перед тобой. И знаешь, ты такой не один – труднее найти того, кому бы я не причинил зла. Это проклятие, наложенное когда-то моим отцом. Еще до моего рождения он предрек, что я буду нести горе и смерть всем вокруг, так и получилось. Поверишь ли, если я скажу, что не хотел этого?

Молчание.

– Моурет. Мой сын, скажи, могу ли я хоть как-то искупить свою вину перед тобой?

Сначала показалось – мальчик не ответит. Потом слезы хлынули из его глаз, и со слезами вырвались слова:

– Освободи маму!

– Моурет… – Кар осекся.

– Не хочешь?! Тогда ты… Тогда…

– Тише! Я не сказал – нет! Послушай, – Кар отчаянно искал и не находил слов. Как вышло, что ему не выбраться из тупика, в который он загнал себя сам? – Послушай меня. Ты уже взрослый, Моурет. Постарайся подумать, как взрослый…

Но Моурет не хотел думать, как взрослый. Он не хотел ничего, он требовал ответа, и Кар слишком хорошо его понимал:

– Ты. Ее. Освободишь?!

– Это не в моей власти! – стоило повысить голос, и мальчишка тоже приготовился закричать. Кар быстро поднял ладонь: – Помолчи. Дай мне сказать. Только император может дать ей свободу, не я.

– Попроси его!

– Моурет, я не тот человек, кто может теперь обращаться с просьбами. Император гневается на меня. Я причинил ему горе большее, нежели тебе, и оно, увы, непоправимо. Отправляясь в Империю, я не знаю, что меня там ждет. Клянусь, если император решит заточить меня, как твою мать, это будет с его стороны милосердно! Но ты, Моурет… ты все еще герцог Тосский.

Мальчик кивнул. Он слушал теперь молча, широко раскрыв глаза. По щеке скатывалась запоздалая слезинка.

– Ты примкнул к врагам Империи, – продолжил Кар, – это так, но пока что тебе не предъявили обвинения в измене. Если хочешь, можешь полететь со мной. Сомневаюсь, что император внемлет просьбе, но почему бы тебе не попытаться?

– А ты будешь тоже его просить?

Тело богини, душа змеи, руки убийцы. Лаита.

– Твоя мать осуждена за соучастие в убийстве императора Атуана. Это не клевета и не вымысел, к сожалению. Я был свидетелем заговора. И свидетелем ее лжи, когда она обвинила во всем меня.

Моурет закаменел. Он не желал ничего слышать, не желал верить. Кар продолжил со вздохом:

– В заговоре участвовали четверо. Один казнен; Лаита и баронесса Урнская, твоя двоюродная бабка, содержатся в заключении. Но четвертый, тот, кто отдавал приказы, кто виноват намного больше других, не понес наказания. И уже, наверное, не понесет. Поэтому… не будет чересчур несправедливым просить свободы для твоей матери. Если император станет меня слушать, я поддержу твою просьбу.

– Ладно. Я лечу с тобой.

– Ты должен понимать, что если все обернется худшим образом, я не смогу тебя защитить. Здесь ты в безопасности, Моурет, там же… Там ты можешь быть казнен по обвинению в измене и колдовстве, а я… Не знаю, что будет со мной. Из всех возможностей я предпочел бы смерть от руки императора.

– Но почему? – недоуменно переспросил мальчик. – Ведь ты же выиграл войну!

– Слишком дорогой ценой.

– Значит, ты теперь тоже боишься?

– Нет, сын. Не боюсь.

Он действительно не боялся – не мог. Тревоги и хлопоты магического племени до времени заставляли его крепиться, но когда Ветер описал прощальный круг над шатрами и полетел к западу, Кар понял, что уже наполовину мертв. Он, рожденный быть инструментом в руках Сильнейшего и погибелью для дикарей, восстал и поклялся обратить отцовскую магию вспять, служить дикарям и погубить Сильнейшего. Паче любых ожиданий он исполнил клятву: Амон мертв, Империя в безопасности. Больше никогда истинные люди не будут рабами Владеющим Силой. Когда на закате первого дня пути Кар вдруг понял, что пропустил, не заметив, тридцать четвертый свой день рождения, он с некоторым даже облегчением решил, что тридцать пятого не увидит. Дело его жизни свершилось, теперь была очередь за смертью. Кар намеревался встретить ее без сожалений. Но смерть еще медлила, и дела живых невольно вытесняли из сердца ее ледяное спокойствие.

Кар думал о магах, оставленных им на милость аггаров. Об Аррэтан, которую любил когда-то, которую предал, и которая осталась теперь вдовой из-за войны, им развязанной. Об Эриане, повелителе и брате. О своем сыне. Об упрямой, отчаянно преданной Тагрии. Проживи Кар, подобно своему отцу, тысячу лет, и тогда не смог бы исправить причиненное им зло. Его смерть ничего не искупит – но, может быть, даст им облегчение?

Ветер слышал его мысли и отзывался молчаливым несогласием. Глубже, на дне грифоньей души, куда Кар с трудом находил дорогу, таилась некая забота. Ветер не спешил ею делиться. Тень отчуждения коснулась и этих уз.

Моурет молча сидел на грифоньей спине перед Каром, закаменевший в своем нетерпении, упрямый. Чужой. Кар не мог переступить разделявшую их пропасть. Он вспоминал дни собственной юности, когда, впервые встретив своего незнакомого отца, он понял, что нужен тому лишь как средство к достижению цели. Но все же Кар испытывал тогда сыновние чувства и надеялся заслужить ответную любовь. В мыслях и чувствах Моурета, мрачных, как его собственные, он видел только горечь и неприязнь.

Если Кар обращался к сыну, мальчик отвечал коротко и вежливо. Сам же никогда не начинал разговора, потому большая часть пути прошла в молчании. Спускаясь вниз для отдыха, они делили между собой овечий сыр и ломтики вяленого мяса из заплечной сумки Кара, запивали родниковой водой и так же молча засыпали, Кар – в обнимку с Ветром, Моурет – завернувшись в шерстяное аггарское одеяло. Поутру завтракали и продолжали путь. Когда под крылом засияли умытой белизной древние башни столицы, оба не стали прятать облегчения.

Необычность встретила их еще во дворе, где спустившийся Ветер напугал сразу несколько десятков лошадей и еще большее количество нарядно одетых слуг. Дворец гудел сотней растревоженных ульев. Многочисленные слуги передвигались по лестницам чуть ли не бегом, с видом крайней озабоченности мелькали в коридорах и едва не натыкались на стены; залы и галереи были переполнены, как будто вся знать Империи съехалась принять участие в императорском ужине. Откуда-то раздавались усердные трели флейты. Возвращение брата-принца было встречено волной совсем уж непомерного возбуждения – для магических чувств хуже раскаленного железа. Напуганный Моурет старательно прятался Кару за спину.

Эриана во дворце не было. От совершенно замученного распорядителя двора Кар узнал причину императорского отсутствия, и одновременно стала ясной причина переполоха. Его величество император Эриан отправился с дружеским визитом в имение его милости графа Люция, властителя Дэнжура и Аэллы, преданного вассала и командира личных императорских отрядов, а также любящего отца девицы Ниделии, красавицы и единственной наследницы. Официальная помолвка с вышеозначенной девицей состоялась три недели назад, после чего счастливая чета отбыла в имение будущего тестя. Там, как предписывает этикет, были один за другим даны два бала и один благотворительный обед; сумма, равная пяти сотням в имперских золотых монетах была роздана бедным; кроме того, из императорской казны оплачено строительство двух домов милосердия в одном из принадлежащих Люцию городов – второй, к сожалению, пять лет назад пал жертвой колдовства. Прибытие молодых в столицу ожидалось назавтра, свадьба же – ровно через три месяца после помолвки, что было наименьшей из допустимых по этикету отсрочек.

– Что ж, Моурет, – сказал Кар, выслушав новости, – ты успел вовремя. По случаю императорской свадьбы принято выпускать преступников.

Моурет молча кивнул. Многолюдное великолепие двора ошарашивало новичков даже в тихое время, нынешнее же буйство красок и звуков могло отпугнуть и прожженного светского льва. Так что, когда Кар предложил мальчику расположиться в покоях наследника и чувствовать там себя, как дома, тот даже забыл на время обиды. Последнее, что видел Кар, покидая свои комнаты – торчащие над алым подлокотником кресла мальчишечьи ноги в коротких обтрепанных сапогах.

Тагрии нигде не было, и никто не мог ничего о ней сказать. Кар искал ее с возрастающей тревогой и чувством вины. Ветер восседал на дворцовой крыше молчаливо-золотым упреком. Тишина его мыслей была хуже любых криков и обвинений.

«Ну хватит, Ветер, – взмолился наконец Кар. – Ты же ее чувствуешь! Скажи, где она?»

«Ее здесь нет».

«Ты уверен?»

«Да… – и, наплывом глухой печали: – Я ее не слышу».

Выругавшись, Кар отправился в храм.

Он собирался найти и расспросить бывшего Верховного жреца – мало что ускользало от его пронзительных старческих глаз. Но еще во дворе, кивнув в ответ на почтительные поклоны нескольких молодых послушников, увидел другого. Невысокий щуплый парнишка в широкой не по размеру сутане, пока еще не препоясанной, поспешно отступил за спины товарищей.

– Бетаран, – окликнул его Кар, – подойди.

Приблизившись, тот отвесил довольно изящный поклон.

– Ты, выходит, решил стать жрецом? – спросил Кар.

– Да, ваше высочество.

Кар улыбнулся:

– Посвящения, вижу, еще не прошел. Наверное, уже выбрал стезю?

– Да, ваше высочество.

– Наука?

– Нет, ваше высочество. Война.

– Вот как?

– Да! – вызывающе, с надрывом.

Кар лишь покачал головой. Зубастые мальчишки начали уже его утомлять.

– Хорошо, поздравляю. Скажи мне, Бетаран, где Тагрия?

И будущий воин храма Бетаран вмиг позабыл, что жрецу пристало хранить невозмутимость. О том, что говорит с принцем – тоже.

– Моя сестра, – процедил он тихо и с яростью, – вернулась домой, к своему мужу. Если еще раз тронешь ее, колдун, я…

– Вместо посвящения в жрецы отправишься в тюрьму за оскорбление моей особы, – закончил вместо него Кар.

Бетаран со стуком захлопнул рот.

– Так-то лучше, – согласился Кар. – Можешь идти.

Тот отступил, пятясь, как будто страшился повернуться спиной. Кар не стал допытываться, чем заслужил откровенную ненависть им же воскрешенного парня. Пошел обратно. Голубиные стаи прогуливались вдоль каменных плит. Непуганые, они хлопали крыльями, перелетая с места на место, собирали в пыли невидимые крошки и казались подлинными хозяевами священного места, что никогда не будет уже называться Храмом Силы. Двор узорчатым венцом оплетала высокая ограда – для красоты, не для защиты. Кованое кружево радовало глаз изящностью плетения; повторявшийся узор из листьев и виноградных гроздьев казался живее настоящей лозы. На створках ворот, не закрывавшихся никогда, переговаривались голуби.

Центральная площадь по вечернему времени была пуста, лишь вдалеке сворачивали палатки последние торговцы, да маячила яркими нарядами группа дворян, обступивших кого-то, невидимого за их спинами. Судя по накалу дрожащих в воздухе чувств, там намечался поединок. Кар миновал тех и других, совершенно не представляя, куда идет и что намерен делать, когда услышал:

– Ваше высочество! Принц!

Подняв голову, увидел Атуана. Тот приближался почти бегом. Остановился рядом, запыхавшийся, взволнованный.

– Принц, я искал тебя. Увидел Ветра, думал, ты во дворце, а ты…

Кар молчал. На лице жреца отразилось отчаяние.

– Принц, я знаю, что ты сказал Некриту, что, если увидишь его еще, сделаешь с ним то же самое. Тебе и меня, наверно, хочется убить? Ну… ладно, я согласен, слышишь? Убивай. Только прости!

Голубиная стая с шумом опустилась рядом. Поединщики договорились о времени и месте. Свидетели начали расходиться.

– Знаешь, – сказал Кар, – не хочу возвращаться во дворец. Посидим где-нибудь?

Атуан быстро выдохнул:

– Давай.

Трактир «Дубовый лист», располагавшийся всего в десяти минутах пешего ходу от площади и частенько служивший местом отдыха знатных особ, считался заведением весьма благопристойным. Кар и прежде бывал здесь, Атуан, вероятно, тоже. Опрятного вида человек – лишь накрахмаленный фартук выдавал в нем трактирщика – встретил их у двери. Через набитый общий зал провел в боковую комнату, почти пустую, лишь два сдвинутых у стены стола были заняты компанией веселых рыцарей. Они разразились было приветственными возгласами, на которые Кар и Атуан лишь коротко кивнули. Выбрали стол у самого очага, поодаль от шумного веселья. То пошло своим чередом. Вскоре пирующие уже забыли о присутствии высоких особ, высокие же особы и не стремились о себе напоминать.

На столе возвышался кувшин доброго вина, но в кубках оно почти не убывало. Ни фаршированный фазан с гарниром из бобов, ни кабаний окорок, ни раки, цветом напоминавшие жреческие сутаны, не вызывали сегодня аппетита. Трактирщик наведывался время от времени узнать, не нужно ли чего почтенным гостям и удалялся с разочарованным вздохом. Кар и Атуан не обращали на него внимания.

– Ее положили в императорской усыпальнице, – говорил Атуан. – Церемония получилась странная. Нет обрядов для похорон колдунов – что читать? Проклятия? Император выразился совершенно ясно: похороны царственной особы. Высшие ступени все на востоке, решать некому. В конце концов мы похоронили ее, как императрицу. Его величество провел в усыпальнице всю ночь. А через день… не знаю уж, кто надоумил Люция притащить во дворец свою дочку. Расчет оказался верным. Император принял их милостиво, потом велел выйти всем и добрый час о чем-то с ней говорил. А затем приказал всем вернуться и объявил о помолвке. Лица у молодых были такими, что мы не знали, поздравлять или соболезновать.

– Люций – храбрый воин и преданный слуга, – сказал Кар. – Вряд ли он сам до этого додумался, тут нужен придворный ум. Мать девушки, если я верно помню, из незнатной семьи, да и сам Люций дворянин всего в третьем поколении, вспомни, та история с мятежом. Так что условие близости к народу, можно сказать, соблюдено. Знаешь, это поспешное, разумеется, решение. Но если бы Эриан долго размышлял, все равно не придумал бы ничего лучше.

– Ты так думаешь, после всего?

– Да. Он император, а не просто мужчина. Стране нужен наследник… И, клянусь Силой, мне уже надоело это звание! Пусть женится и плодит детей. Я полностью одобряю.

Атуан вздохнул и продолжил рассказ:

– Его величество больше не нуждается в моих услугах. Поскольку война закончена, я могу вернуться к своим обязанностям жреца. Он даже поблагодарил меня за службу! Слышал бы ты это, принц.

– Я представляю.

– Он считает, я его предал. И он прав. Но что мне оставалось, скажи?!

– У тебя не было выбора, как и у меня. Но в отношении к императору – да, мы оба его предали. И неважно, что иначе погибла бы Империя, это ничего не меняет. Что ты намерен теперь делать?

Атуан скривился:

– Вернется его новоявленная святость, определит меня куда-нибудь подальше. Стану опять деревенским священником. Надеюсь, ты будешь меня навещать иногда, принц.

– Обязательно – если буду жив.

– Еще и это. Да, тебя он винит больше, чем меня.

– Еще бы. Я и впрямь виноват куда больше твоего, Атуан.

– Почему? Ты даже не знал, до последнего…

– Потому это я должен был умереть, – сказал Кар. – Я, не она. Должен был настоять, переубедить ее. Не смог, хоть и очень старался. И Эриан это, конечно же, понимает.

– Думаешь, он хотел бы твоей смерти?

– Думаю, мою смерть он пережил бы легче.

– Не знаю, – покачал головой Атуан. – Всем известно, как он тебя любит.

– Хотел бы я в это верить, – пробормотал Кар, поворачивая кубок. Поверхность вина дрожала в нем, темная, словно кровь. – Хотел бы я знать…

– Принц… Карий! Не сомневайся. Не может быть, чтобы… Вы с ним как одно целое, всегда были! Разве можно такое разрушить?

– Раньше я сказал бы – нет.

– Скажи и сейчас. Может, не сразу, но он простит. Должен простить!

– Надеюсь, – прошептал Кар. Горло сдавило. – Кати сказала то же самое.

Оба вздрогнули, когда от дальних столов долетел взрыв смеха.

– Какие у тебя планы? – спросил Атуан.

– Предстать перед его лицо.

– А еще?

– Это все.

– Можно подумать, ты идешь на казнь!

– Именно так я и чувствую.

– Ну нет же! – Атуан отодвинул свой кубок, так что расплескал вино, наклонился вперед. – Что ты себе надумал там, среди трупов, принц?! Никто не говорит о казнях! Империя готовится к свадьбе! Его величество горюет, гневается, сходит с ума… Но при чем тут казнь?

– Не знаю, Атуан.

Жрец еще несколько мгновений пылающим взором смотрел через стол, затем откинулся на спинку скамьи. Сложил на груди руки.

– Я заметил, – изрек он светским тоном, – что ваше высочество почти не притронулись к вину. Осмелюсь признаться, это говорит мне о многом.

– Вот как? О чем же?

– К примеру – что вы, принц, чувствуете себя магом, а не, используя ваше собственное выражение, пьяным дикарем. И что-то мне подсказывает – не просто магом. Правителем магов. Сильнейшим, если я правильно помню титул?

– Ты правильно помнишь.

Атуан молчал, глядя с ожиданием, и Кар наконец не выдержал. Фыркнул и принялся отрезать остывший окорок.

– Устыдился? – спросил жрец.

– Возможно.

– Тогда я, будучи дикарем, выпью, с позволения вашего высочества. За ваше возвращение к жизни.

И Атуан с торжественным видом осушил свой кубок.

Кар усмехнулся, чувствуя, как чернота внутри дает трещину:

– Не знаю, что бы я без тебя делал, Атуан.

– Пропал бы совершенно, – сказал тот с уверенностью.

Но старания Атуана мало помогли Кару при встрече с императором. Эриан вернулся в царственном великолепии, об руку с юной невестой, и хор приветственных голосов вознес их на вовсе недосягаемые вершины славы. Высокий и статный, в осенних цветах пурпура и золота, император был воплощением мужской силы, красоты и счастья – таким желают видеть правителя верные подданные. Блеск драгоценностей в одеждах и венцах слепил глаза, сияние множества свечей было ярче дневного света, а невеста, раскрасневшаяся от комплиментов, без сомнения, прекраснее всех девиц великой Империи. Тем страшнее был мрак в глазах жениха. Мрак, заметный, впрочем, одному Кару. Остальным светила императорская улыбка, звучал смех, а взгляды, украдкой посылаемые спутнице, являли свидетельство неподдельной любви. Искусством притворства Эриан владел в совершенстве еще с юности.

На один короткий миг встретились их глаза. Эриан кивнул, Кар склонился в поклоне. Потом император отвернулся и заговорил с кем-то другим. Кар отступил назад. У него, прошедшего тьму, смерть и предательство, тряслись руки.

Только поздним вечером остались они вдвоем, в мирной тишине императорского кабинета. Кар вошел без предупреждения, отстранив раскрывшего было рот слугу. Запер двери. Эриан, отвернувшись, стоял у окна. Одинокая свеча на столе выхватывала из полутьмы его силуэт – напряженные плечи, рассыпавшиеся по кружевному воротнику локоны.

– Эри, – прошептал Кар, опускаясь на колени.

Эриан обернулся.

– Не нужно этого, встань. Прошу, Кар.

– Прости меня.

– Встань, – повторил император. – Сядь куда-нибудь и слушай.

Под его прямым взглядом Кару пришлось подчиниться. Он не глядя выдвинул стул, сел. Эриан остался на месте.

– Мы не сможем быть, как раньше, – сказал он. – Ты понимаешь это, Кар?

Кар промолчал, но император и не ждал ответа.

– Ты теперь правитель колдунов, – продолжил он. – Я поклялся моей любимой, что сохраню им жизнь и свободу. Я сдержу клятву, это все, чем я могу почтить ее память.

Сразу по возвращении я отправил гонцов на север, сейчас жрецы покидают Долину колдунов. Возвращайтесь туда. Долина получает статус независимой области Империи; ты – мой вассал и единственный представитель моей власти там. Колдуны приравнены в правах к остальным моим подданным и могут селиться, где пожелают. Но занятия колдовством в Империи караются смертью. У себя же в Долине можете колдовать, сколько угодно, жрецов там не будет. Вассальные повинности мы обсудим с тобой позже.

– Ты… отсылаешь меня, Эри? – спросил Кар, когда император замолчал.

Эриан резко отбросил волосы со лба. Руки у него тоже дрожали.

– Ты все еще мой наследник, Кар, пока будущая императрица не родит мне сына. Твои обязанности остаются за тобой. Тебе придется бывать здесь, и, разумеется, ты должен участвовать в свадебной церемонии как мой брат. Но я буду признателен, если ты не станешь появляться здесь слишком часто. Ты понимаешь меня?

– Да, повелитель.

– В таком случае не о чем больше говорить. Ступай.

Все внутри императора кричало «Уходи». Кар встал, повинуясь не словам, а этому неслышному крику. Вопрос настиг его в дверях, тихий, измученный, как будто Эриан обессилел в споре с самим собой:

– Кар?

– Да, государь?

– Если я позову… когда-нибудь. Ты придешь?

– Да.

– Оставишь все, своих колдунов… Все?

– По первому твоему слову.

– Хорошо, – прошептал император. – Иди.

Мягкие сапоги из кожи дракона ступали почти неслышно. Только иногда мелкий камушек или выпавший из чьей-нибудь подковы гвоздь попадались под ноги, чтобы выкатиться и звякнуть на брусчатке, на крохотный миг оживив ночное безмолвие. Потом опять смыкалась тишина. Кар не знал, куда идет. Спящие фасады домов провожали его слепыми глазницами окон, узкие провалы переулков зияли дырами в никуда. Неровные полосы лунного света расчерчивали мостовую искаженными, безумными тенями. Редко, словно из другого мира, долетали звуки: чья-то сонная ругань из-за плотно закрытых ставен, хриплые крики ночных пьяниц из бессонных трактиров, далекий стук подков. Одни раз, минуя переулок, Кар услышал возню, тонкий вскрик и звук входящего в плоть клинка. Магические чувства обожгла чужая боль и липкая радость насилия. Кар даже не повернул головы. Один раз мимо шагом проехали всадники, однажды повстречался ночной гуляка – он шел, вихляя от одной стороны улицы к другой и во весь голос распевал песню о некой красотке, так и не дождавшейся возвращения любимого с войны. Кар слушал его, не слыша. Дома и люди казались ему призраками, порождением больного разума. Настоящей была лишь темнота. В ней звучали голоса мертвых. Они замолчали навсегда – наверное, поэтому ничто не могло их заглушить. Они обвиняли, спорили. Звали. Кар напрягал слух, надеясь различить между ними Кати, но ее не было.

«Тьма, как и свет, всегда рядом, – сказал Дингхор. – Люди каждый день выбирают между ними, и никакого проклятия в том нет. Проклятие – сделать неверный выбор. Тьма не завладеет тобою без твоего желания, мальчик».

«Я сделал неверный выбор, – ответил ему Кар. – Я познал тьму и проклятие, я прошел их насквозь. Но я победил их, Дингхор. Почему же мне нет покоя?»

«Мы верили тебе, – сказал Гарион. – Разве ты не проклят?»

«Я хотел бы все вернуть, Гарион. Но не могу».

«Ты удивительный», – сказала Зита.

«Спасибо, милая. Ты тоже».

«Выполни волю своего отца, дикареныш, открой нам дорогу в нашу землю!»

«Прости меня, Оун. Прости».

«Я сделал из тебя мага, – сказал отец. – Знай, ты будешь чужим везде, и в конце концов все равно погубишь их. Так я предрек, зачиная тебя им на беду, и так будет».

«Ты ошибся, отец, – ответил Кар. – Я погубил тебя, не их. Ты мертв, мертв навсегда. Ты ошибся!»

«Не думай, что вечно будешь уходить от расплаты, Карий, – сказал Налмак. – Ты крадешь чужих невест, ты предаешь, колдуешь и убиваешь, и тебе все сходит с рук. Но однажды ты ответишь за все».

Смех Кара безумно прозвучал в темноте:

– О нет, мой премудрый враг! Ты был прав во всем, я ворую чужих невест, предаю и убиваю, но расплаты мне не видать. Здесь ты ошибся. Вместо смерти, которую заслужил, я получил Долину и кресло Сильнейшего. Покойся с миром, Налмак, я рад, что ты этого не увидишь!

Улица закончилась внезапно. Оглядевшись, Кар понял, что вышел к набережной. Крупная брусчатка доходила до самой воды. Река, в действительности широкая, в темноте выглядела бескрайней, она блестела и дышала зовущей прохладой. В шуме воды, вечно и неизменно оттенявшем людскую суету, чудился покой.

Левее начинались ступени моста, перекинувшегося через реку изящной аркой, что поднималась выше самых высоких башен; центральная часть ее с берега казалась парящей в небесах. Кар знал, что неправдоподобную при такой высоте прочность сооружению обеспечивала магия, древняя, но по-прежнему действенная. Этот мост по праву считался одним из прекраснейших творений колдунов и самой красивой, после дворца и храма, достопримечательностью столицы.

Не думая, что делает, Кар начал подниматься на мост. Резные перила, ограждавшие лестницу с двух сторон, казались легкими, будто кружево. Через каждые десять ступеней от них поднимались, переплетаясь над головой идущего, украшенные листьями каменные побеги. Идти пришлось долго. Оказавшись наконец на самом верху, Кар остановился, посмотрел через перила вниз, где подрагивали водные двойники луны и звезд. Их обманчивый свет не заслонял черной глубины, скорее, подчеркивал ее. Там, под мостом, ждала бездна. Сюда нередко приходили сводить счеты с жизнью. Где они просыпались, шагнув с перил навстречу глубине? Что там, по ту сторону? Если правы жрецы… Но нет. Если жрецы правы, там не будет Кати.

– Кати!!!

Кар не решался, не тратил время на раздумья. Эхо его отчаянного крика еще перекатывалось в ночном воздухе, когда он вспрыгнул на перила и на следующем ударе сердца шагнул вниз.

Воздух ахнул в ушах, звезды ринулись навстречу. В тот же миг твердые когти подхватили Кара, безжалостно вонзились в плечи, разрывая плоть. Вынесли его на берег и швырнули на брусчатку.

Кар поднялся. Одежда на его плечах была разорвана в клочья. По спине текла кровь. Грифон возвышался между ним и рекой – спина выгнута, шерсть и перья дыбом, в глазах бешеное сверкание искр. Молчал.

– Ветер, – сказал Кар. – Ветер, я не хотел. Не знаю, о чем я думал… Кажется, вообще не думал. Прости, Ветер.

Грифон не ответил.

– Ветер, прошу тебя! Брось, ничего бы не случилось. Ты же видишь – во мне все еще слишком много Силы. Я мог бы сутки пролежать на дне и остаться жив!

Не получив ответа во второй раз, Кар шагнул вперед, уткнулся лицом в золотистую шерсть и разрыдался.

«Ты – мой, – прошептал тогда в его мыслях Ветер. – Я не хочу, чтобы ты умирал».

Кар медленно опустился на камни. Ветер – тоже, баюкая его, как ребенка. Ни одной живой души не было поблизости, и мертвые не стали тревожить их, только луна сочувственно глядела сверху. Обычная, человеческая луна. Свет ее был теплым, без призрачного налета. Ночь тихо отсчитывала мгновения, не мешая Кару приходить в себя.

«Прости меня, Ветер. Я помню, в тот раз, когда я умер, ты тоже хотел умереть. Я ни за что не допущу этого снова, клянусь!»

«Теперь бы я не умер».

– Да? – от неожиданности Кар снова заговорил вслух. – Но… Это хорошо, Ветер, я рад. То есть…

«Мне нельзя».

– Нельзя?

Грифон молчал, только в глубине его мыслей что-то светилась. Гордость? Удовольствие?

– Ветер, я ничего не понимаю!

Но Ветер определенно решил дать ему догадаться самому. И Кар наконец понял:

– Вот оно что! Значит… вот чем ты был занят, да? Ветер!

«Да».

– Значит, ты готовишься стать отцом?! Как же я рад за тебя! Но где Мора?

«Она будет ждать нас в горах».

«Верно, птенцы грифонов должны вылупляться в горах. А мы должны успеть обустроиться в Долине до их появления. Мой Ветер, до чего же это прекрасная новость!»

«Ты больше не захочешь умереть?»

«О нет! – Кар улыбнулся, отирая ладонью слезы. – Не раньше, чем какой-нибудь нахальный маг-полукровка покорит твоего первого птенца!»

Ветер вызывающе зашипел. Кар зарылся лицом в его шерсть.

«Мы – вместе».

Его величество император Эриан, вняв просьбам своего племянника и вассала, герцога Тосского, а также ввиду предстоящей свадьбы и обычая выпускать неопасных преступников, подарил свободу вдовствующей герцогине. С приказом об освобождении юный герцог отправился на запад, где на морском побережье в крепости-тюрьме Нишар вот уже восемь лет содержалась в заключении его мать. Путь его пролегал через оскверненные колдовством области, где велика была опасность одинокому путнику стать жертвой разбойников. Посему император предложил юноше эскорт, но герцог отказался. Его колдовские умения, сказал он, помогут избежать нежелательных встреч.

Кар сам подобрал сыну двух надежных лошадей из императорских конюшен, снабдил в дорогу деньгами. Он не ждал благодарности и не огорчился, когда ее не последовало. Держа коня под уздцы, проводил Моурета через торговую площадь до прямой улицы, ведущей к западным городским воротам. Мальчик и сам нашел бы дорогу, Кар лишь старался подольше быть рядом. Ясно было, что впредь случая не представится. Между ними так и не возникло теплоты и уже не возникнет, если только годы заключения не изменили Лаиту совершенно. Кар на это и не надеялся. Скорее небо упадет на землю, чем Лаита раскается в своих делах.

Несмотря на ранний час, площадь уже заполнили палатки торгующих. Слышались еще хриплые со сна голоса зазывал, где-то пробовали струны бродячие музыканты. Кар шел к белеющей вдалеке дворцовой стене, пробираясь меж ароматных лотков с пряностями и фургонов, откуда доносился рвущий слух поросячий визг, обходя копошившихся под ногами детей и собак, когда увидел хорошо знакомую подтянуто-алую фигуру. У блестящих сапог этой фигуры непреодолимым препятствием расположилась обширная лепешка коровьего навоза. Обойти ее не представлялось возможным: с одной стороны путь преграждали колеса повозки, с другой – пестрый бок той самой коровы. Вид жреца являл собой образцовую смесь изящной скуки и отчаянья.

– Атуан! – окликнул его Кар. – Бросай свои придворные замашки. Кто похвалялся, что умеет пасти коров?

Жрец вымученно улыбнулся и пустился вброд. Сапог, впрочем, умудрился почти не испачкать.

– Мне ко многому придется привыкать заново, принц, – признался он, оказавшись рядом. – Что ваше высочество делает здесь в такой час?

– Собирался спросить тебя о том же. Я провожал сына. А ты?

– Я тоже… провожал. В некотором роде. Брат Таний покинул столицу. Я проехал с ним в экипаже до городских ворот. Наверное, больше нам не увидеться.

– Кто этот брат Таний?

Атуан грустно улыбнулся:

– Видишь? Он отдал Империи всю жизнь, а вы даже не знаете его имени. Он был Верховным жрецом, принц.

– Действительно, я не знал, – признался Кар. Теперь они шли рядом, стараясь быстрее выбраться из толпы. – Выходит, он уехал.

– Да. У его семьи небольшое имение в шестидесяти лигах от Лассаля. Храм будет выплачивать ему пожизненное содержание. Можно сказать, его ждет спокойная старость, если только… Теперь тебе ничего не помешает выполнить свою месть, принц. Если ты все еще этого хочешь.

Кар ответил не сразу. Они миновали торговые места, но и здесь, на центральной площади, не было спасу от вездесущих палаток. Народ прибывал на глазах.

– Не беспокойся, Атуан. Не то, чтобы я не желал его смерти… Я ничего не забыл. Но… быть может, пришло время научиться прощать. Потому что иначе как я сам смогу надеяться на прощение? А я… очень в нем нуждаюсь. Я не стану мстить.

– Спасибо тебе, – тихо сказал Атуан.

– Не за что. Император отдал нам Долину.

– Это хорошо.

Кар остановился.

– Ты знал?!

– Догадывался. Нет, принц, я не скрытничал! Просто не был уверен. Ну представь, я сказал бы тебе – и оказался не прав? Пойдем.

Качнув головой, Кар зашагал дальше. Атуан неловко начал:

– Он тебя…

– Не простил.

– Понятно.

– Атуан. Раз ты больше не нужен здесь… Летим со мной. В Долину.

– Что мне там делать, принц?

– Жить, – пожал плечами Кар. – Неужели не найдется занятия? Пусть и у нас будет свой жрец.

– Я… благодарен, ваше высочество. Искренне благодарен. Но я служитель Божий и навсегда им останусь. Я отправлюсь, куда пошлет меня храм. Не обижайся.

– Не на что обижаться.

– И помни, ты обещал навещать меня.

– Обязательно. Не прогонишь от своего порога колдуна, служитель Божий?

– И не подумаю, – улыбнулся жрец. – Я должен сказать тебе еще кое-что, принц. Ты знаешь, в заколдованных местах жрецы трудятся посменно. Вчера вечером приехала группа из Дилосса.

– И что? – спросил Кар. Он вдруг перестал слышать городской шум.

– Морий мертв. Несчастный случай, упал с лестницы и свернул шею. Я подумал, тебе нужно об этом знать.

– Да. Да, Атуан, спасибо тебе. Спасибо!

– Не за что, принц. Ну, мне пора. Увидимся еще?

– Да!

Атуан легко поклонился и свернул к храмовым вратам. Кар глубоко втянул воздух.

«Ветер!»

«Ты опять будешь долго думать?»

«Нет! Летим, Ветер!»

И золотистый ужас обрушился с неба, распугав людей и животных. Кар вскочил ему на спину. Через мгновение небеса распахнулись им навстречу, а смятенная площадь осталась далеко внизу.

Они прилетели к Дилоссу в полдень, когда празднично-яркий свет ласкал черепицы крыш, обтекал башенки и шпили, отчего городок выглядел игрушечным – если только не знать о правящем внизу заклятии. Светло-серая лента дороги, изгибаясь, тянулась в обход леса и взбегала на холм, к баронскому замку. В нем тоже царило заклятие. Хоть магии давно не осталось ни в земле, ни в воздухе, жители города и замка лишены разума и воли. Исцеление займет годы, и нельзя сказать наверняка, будет ли оно окончательным. Магией можно освободить их мгновенно. Потратить всю Силу, надорваться, выхватывая у серости еще десяток, еще сотню человеческих душ… Восемь лет назад Кар мучился виной, отказываясь это сделать. Сегодня – нет.

Замок баронов Дилосских строился в смутные годы междоусобных войн. Он и теперь казался неприступным в окружении надежных зубчатых стен, под защитой оскаленных бойницами сторожевых башен. Но грифоньим взглядом Кар видел на всем отпечаток небрежения, старости – и виной тому было не только заклятие.

Когда-то славный род баронов Дилосских давно обмельчал. Такова судьба многих благородных семейств. Ратные подвиги ушли в прошлое, оставшись только поводом для пьяной похвальбы, и запустение мало-помалу разрушает прежде переполненные замки, кроме немногих жилых помещений, где без особых волнений протекает размеренная жизнь хозяев и слуг. Война и заклятие могут лишь ускорить их конец – или, напротив, посеять свежие семена жизни. Кар сомневался, что в Дилоссе возможно второе.

Ветер опустился на старые плиты замкового двора. Кар спрыгнул с его спины, встав так, чтобы из окон был ясно виден его плащ с вышитым золотым узором. Не хватало только сойти за нападающего колдуна и получить выстрел из арбалета. В окнах возникло движение, кто-то – Кар чувствовал незнакомый рисунок сознания – помчался по лестницам вниз, к выходу.

«Это не Тагрия, Ветер. Ты чувствуешь ее?»

«Нет, – ответил грифон через мгновение. – Ее здесь нет».

Ее не было – Кар мог убедиться в этом и сам. Кроме нескольких десятков полуспящих под заклятием сознаний, в замке были только жрецы.

«Мы опоздали», – сказал грифон.

«Тише, Ветер. Мы найдем ее, клянусь».

Встревоженный жрец появился из дверей. Узнав Кара, низко поклонился, подошел, опасливо поглядывая на грифона.

– Ваше высочество… большая честь приветствовать вас в Дилоссе.

– Благодарю, жрец, я не задержусь надолго. Где баронесса?

– Наследник барона Мория с супругой еще не прибыли, ваше высочество. Вдовствующая баронесса…

– Да, именно о ней я и спрашиваю.

– Вдовствующая баронесса покинула Дилосс. Она не сказала нам, куда направляется.

– Когда она уехала?

– Вчера утром, ваше высочество. Если пожелаете отдохнуть с дороги, я…

– Благодарю, жрец, – сказал Кар, садясь на спину грифону.

«Лети, Ветер! Мы ее найдем!»

«Куда?» – печально спросил грифон, поднимаясь над замком.

«Куда угодно. Если понадобится, обыщем всю Империю. Нет, подожди. Деревня! Куда мы отвозили ее, помнишь? Думаю, она отправилась туда».

Ветер стрелой помчался вперед.

Им не пришлось обыскивать всю Империю. Лошади не под силу тягаться с грифоном, Ветер нагнал ее еще до заката. Расседланная кобыла мирно жевала траву. От дороги ее отделял ряд широких сосен. Под соснами лежала сбруя, рядом две седельные сумки, свернутая попона. На попоне – короткий меч в ножнах, принадлежавший, наверное, какому-нибудь невысокому юноше из рода баронов Дилосских.

Тагрия сидела в траве, склонив голову. Сверху Кар увидел ее черный вдовий наряд, простой чепец, из-под которого выглядывала светлая коса, ловкие пальцы, перебиравшие собранные в подол алые ягоды. Большего он разглядеть не успел – Ветер кинулся вниз так поспешно, словно мог опоздать снова. Кар запрокинул от неожиданности голову. Кобыла испуганно всхрапнула и бросилась наутек. Ветер повел плечами, так что Кар почти упал на землю. И услышал гневное:

– Ты напугал мою лошадь!

Ветер затанцевал с извиняющимся видом – можно было подумать, он и впрямь чувствует себя виноватым. Кар шагнул к Тагрии за миг до того, как грифон догадался подтолкнуть его клювом.

– Прости за лошадь, малышка.

Она вскочила, когда увидела Ветра – да так и осталась стоять, бледная, с пылающими щеками. Ягоды из подола высыпались в траву. Под мешковатым платьем угадывался небольшой, но уже заметный живот.

– Тагрия. Куда ты едешь?

– Домой. Куда еще?

– В деревню? Что ты собралась делать там одна?

Тагрия с вызовом вскинула голову:

– Ты думаешь, я не справлюсь?!

– Я думаю, нет ничего, с чем бы ты не справилась, малышка, – искренне сказал Кар. – Но деревня неподходящее место для тебя, к тому же с ребенком…

– Ребенок родится только зимой, – перебила она. – У меня хватит денег нанять рабочих починить дом, а потом я уж как-нибудь проживу. И не думай, будто бы что-то там мне должен! Я взрослая, я…

Говоря, она взмахнула руками, будто защищалась, и Кар увидел его – золотой перстень с крупным зеленым камнем в форме звезды, подаренный когда-то матерью. Простое серебряное колечко удерживало его, не давая соскользнуть с тонкого пальца баронессы Дилосской.

Почему-то все стало ясным только теперь, как будто блеск изумруда проделал дыру в мрачном занавесе, и сквозь нее наконец-то пробился свет. Кар так и не смог потом вспомнить, что говорил, стоя коленями на раздавленных ягодах и прижимая к мокрому лицу ее руку с перстнем. Помнил лишь, как Тагрия заплакала, по-детски, навзрыд, а в следующую минуту Кар уже нес ее на руках к напружиненному перед прыжком Ветру. Золотые крылья умчали их прочь от пыльной дороги, от Дилосса, от сбежавшей кобылы и забытых под соснами сумок.

Остатки заката растянулись вдоль края неба желтой полосой. Серый полусвет, замерший над Империей, не спешил уступать дорогу ночи, и та не спорила, не требовала своих прав. Ей некуда было торопиться. Так же, как некуда было торопится летящему над вершинами леса грифону. Могучие крылья, способные обогнать ветер, чье имя грифон с честью носил, взмахивали размеренно и неспешно. Неспешно текли мысли огромного зверя. Мир, охвативший его сердце, был отражением спокойствия всадников.

Тагрия молча прижималась к груди Кара. Глаза ее были закрыты, но Кар знал, что она не спит. Что ей хорошо. Что ей нет сейчас дела до прошлого и до будущего – тоже. Она хочет лететь так вечно, чтобы вечно ее обнимали его руки, а встречные потоки трепали волосы, с которых давно сполз глупый вдовий чепец.

Соблюдая обещание, Кар не пытался заглянуть в ее мысли. Но чувства Тагрии были открыты и ему, и Ветру, и оба, не заговаривая об остановке, длили и длили полет – просто чтобы доставить ей удовольствие.

Когда вечерние тени принесли прохладу, Кар закутал Тагрию в свой плащ. Обнял снова, прижался губами к ее виску. Не увидел, а почувствовал ее улыбку. Он сказал бы, что не достоин ее любви, что не смеет рассчитывать на прощение, что лучше нее нет никого в целом свете. Но Тагрия не ждала слов, не сейчас. И Кар молчал, только время от времени целовал непослушные прядки ее волос.

Пришло время, и все трое поняли – теперь можно устроить привал. Ветер сделал круг над лесом, выбирая место. Кар с опозданием подумал, что не захватил в дорогу ничего. И тут же услышал шепот:

– Мои вещи все там остались…

– У меня тоже ничего нет, – ответил он. Усмехнулся: – В прошлый раз я был умней. Я хотя бы взял одеяло!

Невесть почему это показалось им забавным. Кар и забыл, как легко смеется с нею вдвоем. Ветер довольно проклекотал, заставив их рассмеяться еще громче, до слез. Смеясь, ступили они на мягкую траву лесной прогалины, как в уютную комнату в окружении зеленых стен. Совсем рядом, невидимая за деревьями, журчала речка.

– Вода у нас будет, – сказал Кар. – Но ты голодна, Тагрия.

– Нет! То есть не очень. Я могу потерпеть.

– Я мог бы приманить кого-нибудь, развести костер…

– Нет, не уходи! – Тагрия испуганно прижалась к нему, но тут же воскликнула: – А костер давай сделаем! Смотри, сколько дров!

Поваленных стволов и впрямь было в избытке. Ломая толстые ветви и складывая костер, Кар видел сквозь полутьму, как Тагрия шептала что-то Ветру, наглаживая обеими руками его перья. Волны грифоньего удовольствия были, как теплый прибой.

– Подожди! – воскликнула она, увидев, что Кар собирается призвать огонь. – Я… вот!

Тагрия упала на колени возле сложенных кучкой дров. Протянула раскрытые ладони. Ее обращение к Силе было неловким, как трепыхания новорожденного грифончика, но огонек вспыхнул сразу, угас, ожил снова… И затрещал, охватывая сухие ветки. Тагрия подняла довольное лицо.

– Как? – только и спросил Кар.

– Я просто очень хотела.

– Это… невероятно, малышка. Ты и впрямь всегда добиваешься своего!

– Не всегда, – возразила Тагрия, погрустнев. – То есть… я думала, что…

– Тагрия. Что мне сделать, чтобы…

– Куда мы летим? – перебила она.

Кар ответил, шевеля ветки, чтобы огонь распространился быстрей:

– Я должен вернуться на восток. Там остались маги, они ждут императорского решения. Они даже не надеются на такие добрые вести. Император отдал нам Долину, Тагрия. Мы возвращаемся домой.

– А… я?

– Долина – дом магов, – улыбнулся Кар. – Ты маг. Твое место в Долине.

– Я ненастоящий маг.

– Самый настоящий.

– А ты будешь теперь с ними? Ты…

– Сильнейший. Знаешь, что это такое?

– Я помню, – сказала Тагрия. – Я все помню, что ты рассказывал.

Высокие, черные в темноте ели окружали их, целились в небо исполинскими стрелами.

Огонь разгорелся, освещая алым лица, золотую шерсть Ветра. Грифон улегся неподалеку, спокойный, удовлетворенный. Закрыл глаза, но не спал. Слушал.

– Значит, все будет как раньше?

– Как раньше – нет. Не будет больше рабства. Не будет убийств и крови. Долина теперь часть Империи, ее обитатели такие же подданные императора, как и все, только власть храма на нас не распространяется.

– А ты возьмешь туда всех, ну… ненастоящих, как я? Как Исара?

– Да, – ответил Кар и понял, что дает обет, который ему придется исполнить. – Всех, кто захочет. Обещаю.

– И все будут учиться магии?

– Да.

– Как она и мечтала, – прошептала Тагрия. В свете пламени Кар видел огоньки в ее глазах. – Школа колдунов…

– Да.

– А если не будет крови, что это значит? Что магия будет только слабой? Познанием?

– Познание – это не слабая магия, Тагрия. Это ее начало, только и всего. Что касается крови, научимся обходиться без нее. Когда-то маги это умели. Значит, есть пути и значит, мы будем их искать. Мой учитель, оказывается, начал эту работу. Нам предстоит ее продолжить.

– А если их не найдется, этих других путей?

– Будем обходиться собственной Силой, – ответил Кар, отправляясь за новой порцией дров. Вернувшись, спросил: – Это лучше, чем остаться вовсе без магии, согласна?

– Да! А… почему ты так улыбаешься?

Кар подложил веток в костер. Сел рядом, притянул ее к себе за плечи.

– Я соскучился по твоим вопросам, малышка. Значат ли они, что я прощен?

И впервые заметил в ней лукавство, когда Тагрия с улыбкой отстранилась:

– Не знаю, я пока не решила. Я еще поспрашиваю, можно?

– Сколько угодно.

Но Тагрия не спешила задавать следующий вопрос. Веселость ее исчезла, голос прозвучал тихо и печально:

– Когда я была там… Ну, у магов…

– Ты ждала меня. А я не пришел.

– Нет! – Тагрия даже замотала головой. – Я же знала, чего они хотят, чтобы ты пришел и достался им! Меня же нарочно для этого не убили, даже когда я чуть не сбежала. Я надеялась, что ты не придешь!

Кар не нашел слов, достойных ее преданности. Молча поцеловал ей руку. Тагрия смотрела без улыбки.

– Там был один мальчик, – сказала она. – Он сказал, что ты… Что он твой сын.

– Это правда.

– Он еще сказал, что ты… изнасиловал его мать. И бросил. Это тоже правда?

– Нет! Поверь мне, пожалуйста. Я не насиловал Лаиту, скорее, она меня. Правда, она сделала это, защищая свою жизнь, так что вряд ли можно ее винить…

– От чего защищая?

Кар вздохнул. Тагрия смотрела с тревожным вопросом. Как и прежде, казалось невозможным утаить от нее хоть что-то.

– От меня. Я хотел ее убить.

– Почему?

– Лаита, герцогиня Тосская – та самая женщина, которая помогла в убийстве императора Атуана и рассказала всем, что это сделал я. Из-за нее я бежал, из-за нее потерял все. И угрожал тебе смертью.

Тагрия молча смотрела. Глаза ее на бледном лице казались огромными.

– Мне было тогда девятнадцать лет, Тагрия. Я верил, что мечом можно исправить несправедливость.

– А потом у нее родился ребенок, и ты…

– Поначалу я не знал. Когда узнал, Моурет уже был герцогом Тосским, а его мать содержалась в заключении. Я не стал ничего менять.

– А теперь что с ними будет?

– Император помиловал Лаиту. Моурет отправился за ней. Едва ли мы еще встретимся.

– Он мечтал тебя убить.

– Я сам – отцеубийца, Тагрия. Мне ли осуждать моего сына, даже если однажды он и впрямь придет за мной?

– Но я не хочу! – воскликнула она. – Почему всегда все получается плохо?

– Не знаю, милая.

Костер трещал, рассыпая искры, что поднимались и улетали вверх, к звездам. Тагрия отвернулась к огню. Кар видел, совсем близко, ее профиль с золотящимися веснушками, торчащие прядки волос. Тонкие пальцы, переплетенные на колене, и на одном из них – свой перстень. Протянулся обнять ее, но, после всех признаний, не решился. Незаметно убрал руку. Тагрия сказала задумчиво:

– Не бывает все просто, да? И не будет.

– Наверное.

– Скажи… мы ведь сейчас не на восток летим.

– Нет, – Кар старался говорить спокойно. Не получалось. Подобное волнение он испытывал впервые. – Мы должны прежде побывать еще в одном месте. Это очень красивый замок неподалеку от столицы. Там на озере водятся удивительные лебеди… Мы охотились на них с императором в детстве.

– Что мы там будем делать?

– Там я представлю тебя хозяйке замка. Надеюсь, ты ей понравишься… Надеюсь, она будет счастлива…

– Да кто это – она?!

Кар переломил подобранную с земли еловую ветку. Бросил в костер. Посмотрел, как вспыхивают сухие иголки.

– Моя мать, Тагрия. Знаешь, даже у негодяев бывают матери.

Он ошибался, считая себя почти мертвым. Только живой способен волноваться, думая, как приведет к матери молодую невесту. И бояться, что невеста может еще передумать. И неметь, не решаясь задать вопрос. Ветер поддержал его волной теплоты. Кар повернул голову – у Тагрии в глазах блестели слезы.

– Значит, это по правде? Насовсем?

– Да, – выдохнул он. – Тагрия… Я преклонил бы колени и просил бы тебя принять мое кольцо…

– У меня оно уже есть.

– Да. Оно связало нас крепче всех клятв. Прости, что я этого не понимал. И еще… То, что было тогда ночью между мной и Кати, произошло потому, что она собиралась умереть. Понимаешь? Это была ее воля, ее право – требовать чего угодно. Пожалуйста, пойми и не держи зла…

– Она спасла Бетарана и меня, – перебила Тагрия. – А потом спасла нас всех. Как я могу на нее держать зло?

– А на меня? Я знаю, какую боль тебе причинил. Но, клянусь, если ты простишь мне этот единственный случай, тебе никогда больше не придется ревновать. Клянусь. Нет, только не плачь, Тагрия!

– Я не плачу. Это само плачется!

Тогда Кар обнял ее, притянул к себе на колени. Он не думал, не планировал большего. Он подарил бы ей церемонию пышней императорской свадьбы, он заставил бы новоявленного Верховного жреца исходить гневным бессилием, торжественно сочетая колдуна с женщиной из истинных людей. Но все это оказалось неважным. Тагрия прижалась к нему всем телом, Кар ощутил ее страсть, а Ветер вскочил и устремился в небо.

«Вы опять сговорились!» – успел подумать ему вслед Кар.

«Радуйся», – посоветовал, улетая, грифон.

И Кар возрадовался – расстелив, за неимением лучшей постели, свой щегольской придворный плащ. Он был очень осторожен, боясь навредить малышу, а Тагрия улыбалась, отзываясь на его прикосновения, и не боялась ничего на свете. Трещали, сгорая, сучья. Блестели радостью ее глаза. Когда стали едины их тела, Кар вошел наконец и в ее мысли. Увидел – себя в ее девичьих мечтах, отраву разочарования, долгие супружеские ночи. Увидел ее тоску и отвращение, упорство, с каким Тагрия запрещала себе представлять вместо мужа другого. Представлять его, Кара. Всегда только его.

– Я тебя ждала, – прошептала Тагрия. – Всегда ждала…

– Знаю, милая. Прости, что так долго шел.

Когда вернулся Ветер и накрыл их развернутым крылом, смущение и тайны остались в прошлом. Тагрия счастливо дышала ему в плечо, Кар обнимал ее и следил, замирая от нежности, как сон заволакивает ее сознание. Темнота и смерть бежали, не в силах тягаться с ней, чья любовь была преданностью, а преданность – силой, не знающей поражения.

Тагрия, дочь разорившегося трактирщика, могла бы запутаться в собственных званиях. В Империи ее называли вдовствующей баронессой Дилосской и нареченной невестой его высочества брата-принца. Ей довелось стать невольной свидетельницей спора – какой титул должно присвоить супруге брата-принца, учитывая, что за всю историю в Империи не бывало такой дамы? Спор вышел довольно жарким; все сходились на том, что лучше всего его высочеству не создавать затруднений и остаться неженатым. Карий, выслушав ее смущенный пересказ, лишь рассмеялся. Когда бы не положенный траур по Морию, он взял бы Тагрию в жены еще до отбытия на восток, где побежденный народ магов дожидался своего Сильнейшего.

Саму Тагрию это не заботило вовсе. Она принадлежала своему мужчине душой и телом с тех пор, как легла с ним на расстеленный в траве у лесного костра плащ. А если по правде – с тех пор, как тяжелый золотой перстень с изумрудом впервые лег в ее детскую ладошку. И какая ей разница, что говорят люди?

Здесь, в Долине, где не в чести имперские брачные обычаи, ученица восстановленного магического курса Тагрия звалась подругой Сильнейшего – не титул, всего лишь обозначение, но сколько почета оно принесло! И сколько тайного гнева, сколько отвращения к дикарке, поставленной вровень с магами!

Карий называл ее «Моя Тагрия». Только это было по правде важно.

По мягкой траве спустилась она к озеру, прошла по песку – на нем, белоснежном, виднелись отпечатки грифоньих когтей и босых человеческих ног. Остановилась у воды. Поверхность ее казалась спокойной только на первый взгляд. Озеро Долины было глубоко и опасно для ныряльщика. Там, в голубой дали, ледяная вода горного потока смешивалась с другой, горячей от подземного огня. Их вечное противоборство вырывалось наружу фонтанчиками брызг. По утрам озеро затягивал пар.

Долина Владеющих Силой лежала вокруг тенистой красотой плодовых деревьев, ароматом густых трав, белым руном пасущихся овец и отблесками солнца на шкурах немногочисленного теперь драконьего стада. Высокие скалы с острыми, словно заточенными вершинами окружали ее; на склонах, между редких пятен травы и серо-зеленых мхов дремали грифоны. С первых дней возвращения они стали разбиваться на пары, и многие самки теперь ожидали появления птенцов; довольные собой самцы днем и ночью оглашали Долину гордым клекотом.

Люди медленнее привыкали к мирной жизни, но у них каждодневные хлопоты мало-помалу вытесняли собою ужасы долгой войны. Восемь лет в Долине хозяйничали жрецы, и надо отдать им должное: порядок царил образцовый. Лишь темные пятна гари на стенах да высокие курганы общих могил вдали от пещер напоминали о разыгравшемся здесь сражении. К немалому удивлению и радости магов, бережно сохранена библиотека, прибраны и оставлены нетронутыми учебные помещения. Только жертвенные комнаты на нижнем ярусе города оказались пусты: столы и сосуды для крови вынесли оттуда и уничтожили.

Но все же трудиться вернувшимся пришлось немало. Собирать тяжелые плоды хлебных деревьев и кормить грифонов, готовить пищу для себя и выделывать драконьи шкуры, превращая их в тонкий блестящий материал одежд и занавесей – теперь маги все делали сами. Это раздражало их, привыкших к услугам рабов, но это же и не оставляло им времени на перечисление потерь и обид. И к лучшему, как говорил Карий.

Вновь заседали Сильные в Зале Совета; два лучших мастера Силы заняли места в нем вместе с Лэйном и Сильнейшим. Снова наполнился учениками Зал Познания. На его каменных скамьях теперь сидели маги-полукровки и с ними рядом истинные люди: Зарамик, преданный оруженосец Кария и Сабрил, бывший воин храма. И Тагрия.

Не больше месяца оставалось до появления на свет ее ребенка – единственного напоминания о несчастливом браке с Морием. Но Сильнейший, кладя руку на ее живот, говорил уверенно «Мой сын», и Тагрия растворялась в теплоте его глаз, а прошлое стиралось из памяти, как неловкий предутренний сон.

Задумчиво посмотрела она в воду, на свое зыбкое отражение. Изысканно-печальный наряд, пошитый специально к императорской свадьбе, немного странно выглядел в Долине. Но лучший столичный портной потратил столько сил, стараясь совместить приличествующий вдове траур с ее новым положением и новой фигурой, что Тагрии жаль было выкинуть платье, надев всего раз. К тому же сегодня оно пришлось вполне под стать настроению.

Далекие вершины покрывал снег. В мире по другую сторону этих вершин наступила зима. Холодные ветра заносили снегом почерневшие леса, заставляя людей жаться ближе к затопленным печам и каминам, ледяные корки стягивали реки. Казалось почти невозможным поверить в это, здесь, в Долине. Здесь было тепло. Теплый песок лежал под ногами, теплый воздух поднимался от земли, ласково обтекал плечи, и теплые солнечные лучи гладили их сверху. Пахло свежестью, фруктами и грифоньей шерстью.

Древние маги, создатели Долины, задумали ее местом познания и размышления, далеким от обычных людских забот, таких, как смена времен года, жатвы и посевы, рождение и смерть. Нынче их потомки вернулись, чтобы остаться здесь навсегда. С собою они принесли заботы телесные и душевные, каких не знали праотцы. Многие беды остались за спиной, многим еще предстояло случиться. Болезни и скорая старость поджидали тех, кто веками пользовался чужой Силой, расплачиваясь за свою молодость загубленными жизнями, не считая их сколько-нибудь значимой ценой. Теперь все было иначе. Тагрия видела их каждый день – пока еще молодых, пока еще красивых. Прилежно посещая занятия, она с жадностью ловила каждое слово, потому что знала, как торопятся они передать свои умения, как не ждут уже ничего для себя и хотят одного – не дать исчезнуть магии. Не допустить, чтобы история Владеющих Силой закончилась навсегда. Сердце плакало от вида их суровых лиц.

Не раз и не два звучали предложения использовать для Силы кровь добровольцев; находились и желающие пожертвовать всей или частью своей крови. Карий сказал «Нет». Тагрия не спрашивала – почему. Однажды она сама предложила ему свою кровь, могла бы сделать это и снова. Но ей, единственной из всех, доводилось видеть, как белеют его плотно сжатые губы, как подолгу он замирает и смотрит в пустоту, как со стоном утыкается лбом в каменные стены. Как просыпается с криком, всегда одним и тем же: «Кати!» А потом хватает ее, Тагрию, как будто она одна способна защитить его от кошмаров, и засыпает снова, прижавшись лицом к ее груди.

Но приходило утро, и он опять становился Сильнейшим – твердым и холодным, будто каменное изваяние. Правителем, чье слово закон для подданных. Тагрия любила его и таким. И жестоким, и ласковым, шепчущим в темноте ее имя, и несчастным, зовущим во сне другую. Он был Карий. Ему Тагрия прощала все.

Лишь вчера золотой Ветер принес их обратно домой. Столица еще продолжала праздновать императорскую свадьбу; Карий оставался там ровно столько, чтобы не вызвать скандала. В памяти жил блеск венчальной церемонии: алые жреческие сутаны, пурпур и золото императорских одежд, белое с золотом платье юной императрицы. Великолепие разукрашенного двора. Музыка, цветы, драгоценности. Хор льстивых поздравлений. Вино, танцы. Бесчисленные яства. Еще вино, еще музыка, еще поздравления. Несчастные глаза невесты, догадавшейся уже, какая жизнь ее ждет. Холод, исходивший от императора. Отчаянная, до крика, до смерти, боль Кария. Их ничего не значащие улыбки, разговоры, когда оба смотрели куда угодно, лишь бы не друг на друга. Под роскошными одеждами, под светским весельем, и принц, и его брат император были едва живы. Тагрия видела все, все чувствовала и к концу дня сама себе казалась сплошной кровоточащей раной.

Она хотела бы забыть, не думать. Но если забыть о злополучной свадьбе, на память сразу приходил разговор с Бетараном. И тогда Тагрия не могла удержаться от слез.

Когда послышались негромкие шаги, она не стала оборачиваться: Тагрия узнала бы их даже в полной темноте с завязанными глазами. Конечно, это Ветер заметил ее тоскующей у озера и отправил на помощь Сильнейшего. И Сильнейший пришел – как будто бы не у него выше головы других, важных дел! «Ох, дождешься ты у меня, Ветер…»

– Не ругай его, – сказал Карий. Остановился у Тагрии за спиной, обнял. Поцеловал в макушку. – Я сам спросил, где ты. Почему ты плачешь?

– Я не плачу.

– Тагрия. Почему?

Прижавшись, Тагрия потерлась затылком о его плечо. Руки Кария скользнули по ее груди и сцепились на животе, большом и круглом. Оттуда, из живота, им отозвалось довольное шевеление.

– Он всегда от тебя дергается, – сказала Тагрия.

– Знает, как я его люблю. О чем ты плакала?

– Из-за Бетарана.

– Не сердись на него, милая. Он еще очень молод и глуп.

– Он сказал, что больше всего на свете ненавидит колдунов! – Тагрия не удержалась и всхлипнула. – Что раз я выбрала колдуна, я ему теперь никто! Он не хочет меня больше видеть!

– Тагрия, – Карий развернул ее к себе, заставил посмотреть в лицо. – Послушай меня. В твоем брате говорят обида и ревность. На самом деле он любит тебя. Ты маг, Тагрия! Неужели ты сама не видишь его чувства?

– Но почему он так?!

– Он молод, – повторил Карий. – А еще он очень упрям. Как и ты, моя Тагрия. Вы оба не умеете признавать поражений.

– Ну вот еще, – фыркнула Тагрия сквозь слезы.

– Об этом я и говорю, – улыбнулся он.

– Какой-то жрец услышал, как мы кричали. Отругал его. Сказал, жрецы борются против колдунов из любви к Богу и к Империи, а не из ненависти, что ненависти в сердце жреца быть не должно, а если Бетаран этого не понимает, то и в храме ему делать нечего.

– Что же ответил Бетаран?

– А ничего. Он ничего не понял!

– Дай ему время повзрослеть, и он, может быть, поймет. Почему ты сразу мне всего не рассказала, Тагрия?

Без бороды и с короткими, как принято у магов, волосами, Карий снова казался очень молодым. Тагрия знала, что дело здесь не только в гладко выбритом подбородке. Его Сила, та самая, проклятая, полученная из крови Сильной Кати, спасшая недавно целый мир, все еще не иссякала. Карий ненавидел эту Силу и ненавидел себя за то, что использует ее. Тагрия ничем не могла его утешить.

Его глаза смотрели с тревожной заботой, проникали в самое сердце. Тагрия больше не закрывалась от его взгляда – зачем? Но Карий нечасто заглядывал в ее мысли, разве только в самые нежные минуты вдвоем. Вот и сейчас он ждал ответа, хотя мог увидеть его и сам.

– Потому что, – Тагрия снова отвернулась и прижалась к нему спиной. Сказала тихо, глядя в воду: – Ты тоже поссорился с братом.

– Да.

– Он знает… про то, что знаю я? Что было… ночью?

– Нет, – ответил Карий. – Довольно и того, что знает он.

Тагрия почти глазами видела темноту у него внутри. Он был принцем Империи и Сильнейшим народа магов и, конечно, не нуждался в защите, но так хотелось закрыть его собой, заслонить от мрака и боли! Карий почувствовал, обнял ее крепче. Так они долго стояли, обнявшись, и смотрели на озеро, на грифонов, что садились и взлетали со скал. Тени удлинились, обещая скорое наступление ночи. На берег выходили окончившие дневные дела маги, сбрасывали одежду, смуглые тела мелькали в голубой воде. Грифоны присоединялись к своим купающимся друзьям. Звучал смех. Кое-кто направлялся было приветствовать Сильнейшего, но, видя его погруженным в задумчивость и Тагрию в его объятиях, останавливались. Близко никто не подходил.

– Жрецы вернулись от Злых Земель вдохновленными, – заговорил наконец Карий. – По их молитвам был восстановлен заслон, и наш мир спасен от угрозы звероподобных. Некоторые настолько уверовали в свои силы, что принялись молиться и просить о разрушении заклятия подчинения. Кое-где…

– Получилось? – спросила Тагрия, потому что он замолчал.

– Не у всех. Пока достоверно известно об одной деревне в приморье. Все жители вернулись к нормальной жизни. И еще одна дворянская семья, с них все и началось. Я узнал только перед отлетом. Тогда же узнал и Верховный жрец. Через час храм уже кипел…

– Представляю, что теперь начнется!

– Хорошо, если будет разрушено заклятие. Мы сами должны бы исправить зло, да где взять столько Силы? Но власть храма снова укрепится, и сможет ли Эриан их обуздать… не знаю.

– Жрецы будут всем заправлять, да? Им того и надо!

– Да, – сказал Карий. – С тех пор, как император Атуан не позволил им убить нас с матерью и сделал меня братом-принцем, уважение к храмовым законам пошатнулось. Потом Эриан объявил магов своими подданными – можно сказать, отменил главный храмовый закон. А жрецов за годы Нашествия стало вдесятеро больше. Теперь их власть усилится…

– Что же нам делать? – спросила Тагрия. – Что останется нам?

Карий ответил не сразу. Но когда он заговорил, голос его звучал твердо:

– Надежда, моя Тагрия. Нам остается надежда. Родятся дети, – его руки погладили ее живот, – вылупятся грифоны. Мы выжили, это самое главное. Когда-нибудь мы научимся этому радоваться.

– А наши братья… они когда-нибудь будут снова с нами?

– Я надеюсь, – прошептал над ее ухом Сильнейший. – Надеюсь всем сердцем!

Content

Искупление
Кровь и серебро II
Анна Мистунина

Пролог

Часть I. Баронесса

Часть II. Колдунья

Часть III. Наследник

Часть IV. Посмертие