В. Розов

ВЕЧНО ЖИВЫЕ

ДРАМА В ДВУХ ДЕЙСТВИЯХ, ШЕСТИ КАРТИНАХ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Федор Иванович Бороздин врач, 57 лет.

Варвара Капитоновна его мать.

Борис его сын, 25 лет.

Ирина его дочь. 27 лет.

Марк его племянник, 27 лет.

Вероника Богданова, 18 лет.

Анна Михайловна Ковалева преподавательница истории, 52 лет.

Владимир ее сын, 21 года.

Степан товарищ Бориса, 24 лет.

Анатолий Александрович Кузьмин сослуживец Бориса, 29 лет.

Даша, 17 лет, Люба, 16 лет сослуживцы Бориса.

Антонина Николаевна Монастырская, 33 лет.

Варя работница мыловаренного завода, 20 лет.

Нюра хлеборезка.

Миша студент.

Танечка студентка.

Николай Николаевич Чернов администратор филармонии, 48 лет.

Аносова соседка Бороздиных.

Василий, Конcтантин ее сыновья.

Зайцев старшина.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Комната Вероники. Вероника сидит на диване, поджав ноги. Радио передает сводку Совинформбюро: «…на Минском направлении…» Вероника подходит к репродуктору и с силой ударяет по нему. Радио замолкает. Входит Борис.

Вероника. Смотри на часы!

Борис. Противовоздушные щели рыли на заводе, во дворе.

Вероника. Это меня не касается. Разлюбил ты меня, вот что.

Борис. Глупая.

Вероника. Какие новости?

Борис. Никаких.

Вероника. Это хорошо. Сейчас боюсь новостей. Ну, что ты мне подаришь завтра?

Борис. Это секрет.

Вероника. Не скажешь?

Борис. Ни за что!

Вероника. Можешь не говорить. Но если что-нибудь вкусное — я скоро съем и забуду. Ты подари, чтобы было на долгую-долгую память. Чтобы до старости. Мы будем дедушка и бабушка — посмотрим на эту вещь и скажем: это подарено, когда Белке исполнилось восемнадцать лет. Доживу до ста лет, и у меня будет сто твоих подарков.

Борис. Восемьдесят два!

Вероника. Обсчиталась.

Борис подходит к репродуктору, хочет его включить.

Не надо! На фронте дела идут не так, как передают по радио.

Борис. С чего ты взяла?

Вероника. Говорят.

Борис. Бабы в очередях.

Вероника. Ну, если я баба — пожалуйста.

Борис. Вероника!

Вероника. Включай, включай!

Борис. Мешать не будешь?

Вероника. Нет-нет. Хочешь, даже глаза закрою?

Борис. Сиди и закрой глаза.

Вероника. А разговаривать можно?

Борис. Можно.

Вероника. Я тебе стихи почитаю.

Борис. Валяй.

Вероника.

«Журавлики-кораблики

Летят под небесами.

И серые, и белые,

И с длинными носами.

Лягушечки-квакушечки

По берегу гуляли.

Все прыгали, да шмыгали,

Да мошек собирали.

Журавлики-кораблики

Лягушек увидали,

Спустилися, садилися

И тыщи их пожрали.

Лягушечки-квакушечки,

Что ж вверх не поглядели?

Все прыгали да шмыгали —

За это вас и съели».

Нравится?

Борис. Очень содержательно!

Вероника. Это, кажется, первое стихотворение, которое я выучила, когда была маленькая.

Борис. И последнее.

Вероника. Ты у меня дождешься.

Борису удалось наконец наладить радио. По радио — сводка Совинформбюро. Голос Левитана.

Вероника. Ты меня разлюбил, Борис.

Борис. Глупая.

Вероника. Да-да. И глаза у тебя стали какие-то отсутствующие. Ну, что ты на меня так смотришь?

Борис. Разглядываю.

Вероника. А я знаю, почему ты такой встревоженный.

Борис. Интересно…

Вероника. Боишься, что тебя возьмут в армию. Да-да, заберут — и готово! Все боятся.

Борис. Не все.

Вероника. Ты отчаянный, возьмешь и сам пойдешь?

Борис. А что? Возьму и пойду.

Вероника. Хитрый, хитрый!.. Знаешь, Борька, это даже нехорошо. Отлично знаешь, что тебе дадут броню, вот и хорохоришься.

Борис. Почему ты так решила?

Вероника. Знаю, всех умных забронируют.

Борис. Значит, по-твоему, одни дураки воевать будут?

Вероника. Больше я с тобой не разговариваю.

Борис. Если и будет броня, то одна на двоих. Или я, или Кузьмин.

Вероника. С кем ты себя равняешь?

Борис. Практику он знает во сто раз лучше меня.

Вероника. Хватит, хватит!.. Пусть твой Кузьмин знает все на свете… А кто к Первому мая премию получил? Ты или Кузьмин? Кому недавно благодарность вынесли? Тебе или Кузьмину? Ты работаешь на заводе государственного значения — ну и все! Конечно, Борька, я сама с ума схожу — вдруг тебя действительно возьмут? Нет, нет, все будет хорошо. Вот увидишь. Примут меня осенью в институт или нет?

Борис. Вероника, это серьезнейший разговор. Я хотел с тобой поговорить…

Вероника. А я не желаю. И не смей меня называть «Вероника». Слышишь? Кто я?

Борис молчит.

Ну, кто я?

Борис. Белка, Белка…

Вероника. А мне нравится затемнение: из окон, что напротив, всегда видно, что в комнате делается, а теперь… Поцелуй меня.

Борис целует.

Хорошо!.. И не видно.

Стук в дверь.

Войдите, войдите!

Входит Степан.

Степан. Богдановы здесь живут?

Борис. Степан!

Вероника. Я Богданова.

Степан (Борису). А… та самая?

Борис. Она.

Степан (здороваясь с Вероникой). Степан. (Борису. Говорит все под запал, придыхая.) Получил повестку… Сейчас. Побежал к тебе… тоже лежит. Твои волнуются… Сказали, что здесь… Я побежал…

Борис. На какое число?

Степан. Чудаки, понимаешь, понимаешь, на сегодня, с вещами. Забеги в контору, возьми расчет… Я в бухгалтерии сказал… подождут… А то — доверенность оставь…

Борис. Сегодня?

Степан. В двадцать два часа. Глоточек выпью, все бегом… (Подходит к графину, пьет.)

Вероника. Что это?

Борис. Видишь, Вероника, я думал, еще несколько дней пробуду здесь, а теперь… Пришла повестка в армию.

Вероника. Тебе?

Степан. И мне тоже. Мы оба, добровольцами…

Вероника (Борису). Ты уезжаешь. Сам? А я? Как же я?

Степан. Наклевывается разговорчик — я побежал. Не плачьте, девушка, ваш Борис — золото! Эх, у меня дома тоже!.. Ну что ты с ними поделаешь? Не горюйте! Всего! (Убежал.)

Вероника и Борис одни. Вероника смотрит на Бориса непонимающими глазами.

Борис. Так надо… Иначе нельзя было.

Вероника. Нет-нет… Он же сказал, ты сам, добровольно. Что ты, ведь я люблю тебя!

Борис. Пойми, война уже пришла. Я подал заявление сам, это верно. Я хотел тебе сказать… Завтра твой день рождения… И вот — надо идти. Как же я мог иначе? Если я честный, я должен быть там.

Вероника. Иди воюй, проявляй героизм, может быть, орден получишь. Как же! Славы хочется! Иди-иди!

Борис. Ничего не случится, я знаю. Пойдем к нам. Ты все поймешь, ты умная…

Вероника. А что понимать, я все понимаю. Я не дурочка.

Борис. Ты сердишься, что я тебе не сказал?

Вероника. Иди, дома волнуются.

Борис. А ты?

Вероника. Я приду. Скоро. Очень скоро. Я хочу побыть одна… Немножко… несколько минут… Иди-иди… Нет-нет… (Вдруг бросается к Борису на шею). Боря! Боренька мой! Не уходи!

Борис. Ну что ты, что? Не надо!

Вероника (отпуская Бориса). Не буду, не буду.

Борис. Идем вместе.

Вероника. Нет-нет.

Борис подходит к Веронике, хочет ее обнять.

Борис. Не могу так уйти…

Вероника. Ну… (Целует Бориса.) Иди…

Борис не уходит, смотрит на Веронику.

Что ты смотришь?

Борис. Запоминаю тебя.

Вероника. Какую?

Борис. Такую, какая ты есть. Только не опоздай, Белка! (Убегает.)

КАРТИНА ВТОРАЯ

Комната в квартире Бороздиных. Видна столовая и часть передней. Варвара Капитоновна укладывает в дорожный мешок вещи. Марк с упорством разучивает на рояле пассаж.

Варвара Капитоновна (кричит). Ирина!.. Марк, подожди, пожалуйста.

Марк прекращает игру.

Ирина, захвати утюг!

Голос Ирины: «Слышу!»

Время, время летит… И никого. Знает ли он?

Марк. Степан побежал — скажет.

Варвара Капитоновна. А у Вероники ли он?

Марк. На работе нет, — значит, там.

Варвара Капитоновна. Никому ничего не сказать… Так непохоже на Борю…

Марк. Очень похоже. Ставить в известность после свершения факта — его манера.

Варвара Капитоновна. Решать одному, не посоветовавшись…

Марк. Да, довольно странно.

Варвара Капитоновна. Достань, пожалуйста, из его ящика запонки. Те, что в коробочке из-под перьев.

Марк. Вы еще пару крахмальных воротничков не забудьте.

Варвара Капитоновна. Не возражай, пожалуйста. Места займут немного, а ему будет приятно. Вероникин подарок.

Марк (достает запонки). Вряд ли у него там будет время заниматься лирикой.

Варвара Капитоновна заворачивает запонки в бумагу, кладет в мешок. Входит Ирина. В руках у нее утюг.

Варвара Капитоновна (взяв утюг). Ну что же, в конце концов, отец придет?

Ирина. Я же звонила! Он на операции. И Бориса все нет.

Марк. Исчез!

Варвара Капитоновна (гладит рубашку). А нельзя ли ему до завтра задержаться?

Марк. В повестке точно — в двадцать два часа.

Варвара Капитоновна. Какая-то бумажка — и уносит человека сразу, вдруг.

Марк. Да, и сопротивляться нельзя.

Варвара Капитоновна (показывая на рубашку, Ирине). Это ты ему подарила, помнишь?

Ирина. Разве?

Варвара Капитоновна (Марку). Позвони Феде еще раз, — может быть, освободился?

Марк (набирая номер). Не знаю, как и сказать…

Варвара Капитоновна. Не сразу — ведь будто снег на голову.

Марк (в трубку). Больница?.. Доктор Бороздин освободился?.. Попросите, пожалуйста. (Ирине.) Ты сводку читала?

Ирина. Еще бы!

Марк. Занятно!

Ирина. Что?

Марк. Ведем войну на чужой территории! А?

Ирина. Ну и что? Что?

Марк. Ничего, просто никогда не думал, что Минск — это заграница. (В трубку.) Дядя Федя?.. Дядя Федя, ты можешь сейчас домой приехать?.. Да нет, ничего особенного. Тут Борис трюк выкинул… (Варваре Капитоновне.) Он ругается, не знаю, как подойти…

Варвара Капитоновна. Дай мне. (Берет трубку.) Федя, это я… Да нет, нет, это Марк напрасно сказал. Ничего не случилось. Ты во сколько сегодня кончаешь работу?.. Пожалуйста, не горячись… Повторяю тебе: решительно ничего не случилось. Сидим дома, тихо, славно… Я передаю трубку Ирине.

Ирина (взяв трубку). Папа, Борис через час уезжает в армию… Экстренно?.. Оказывается, он еще двадцать третьего числа подал заявление, сам… Нет, его нет… Ну приезжай, дома и отругаешь. (Вешает трубку.)

Варвара Капитоновна. Всех на ноги поднял, весь дом.

Входит Аносова.

Аносова. Василия-то моего с Константином, обоих взяли. (Плачет.)

Варвара Капитоновна. Ну что же делать? Война… Война… (Провожает Аносову к дверям.)

Аносова. …Убьют же их… Ей-богу, убьют… (Уходит.)

Марк. Ему полагалась броня, мы это отлично знали. И Степан говорил… Глупость он какую-то делает, глупость.

Ирина. Глупо, что не сказал, а остальное все, может быть, очень правильно.

Марк. Еще ты пойди в санитарки запишись.

Ирина. Надо будет, и пойду.

Марк. А я считаю: если вышестоящие органы находят нужным оставлять человека здесь, в тылу, значит, именно здесь он наиболее полезен. Винтовку держать каждый умеет.

Варвара Капитоновна. Время, время летит.

Марк. Придет мне повестка — пойду, не заплачу.

Ирина. Свинство, если он все еще у Вероники.

Марк. А ты что думала? Он там будет сидеть до последней минуты — сюда только за вещами забежит. Впрочем, в этих делах ты мало понимаешь.

Входит Борис.

Варвара Капитоновна. Боренька, Боря!..

Ирина. Ты что, с ума сошел?

Борис. Вы хотите знать, почему я вам ничего не сказал? Так вот: только затем, чтобы не было этих восклицаний и долгих обсуждений. Все. (Смотрит на вещи, которые собирает бабушка, на стол, накрытый Ириной, и смущается.)

Варвара Капитоновна. Нехорошо, Боренька.

Марк. А мы тебя ждали, ждали…

Ирина. Что с тобой?

Марк. С Вероникой поругался?

Ирина. Ты думаешь, мы осуждаем тебя? Да я… я завидую тебе.

Марк. Ишь ты!

Ирина. Балда с высшим музыкальным образованием! (Уходит.)

Марк. Строга!

Варвара Капитоновна. Сказать надо было, Боря, хотя бы отцу!

Борис (показывая на вещевой мешок). Бабушка, ну куда так много? Нужно только необходимое.

Варвара Капитоновна. Да все кажется необходимым.

Борис. Главное — полегче. Папе звонили?

Варвара Капитоновна. Сейчас придет.

Марк. Ругался в трубку на чем свет.

Борис (подавая Марку тетради и чертежи). Отнеси завтра на завод. Найдешь Кузьмина Анатолия Александровича — отдай. Или позвони ему.

Марк. Зачем? Конечно, отнесу. Надо вина купить… Я сбегаю.

Борис. Не обязательно.

Марк. Ну, такой случай…

Борис. Традиционная выпивка на проводах, с горя?

Марк. Я — красненького, за твои успехи.(Уходит.)

Варвара Капитоновна. Может быть, и традиционная, но и я непременно рюмочку выпью… Почему ты без Вероники?

Борис. Она сейчас придет.

Варвара Капитоновна. Что у нее?

Борис. Придет… (Роется в ящике, откуда Марк достал запонки.)

Варвара Капитоновна. Я их уже положила, Боря. Вас сразу… на фронт?

Борис. Наверно. (Садится к столу, пишет.)

Варвара Капитоновна. Вот и до нашей семья дошло. У Аносовых обоих сыновей взяли. В каждой семье волнение, проводы, слезы. Сорокины из Москвы уезжают, говорят — опасно. Как ты думаешь, Боря, долетят до Москвы?

Борис пишет.

Наверное, долетят. А может быть, и нет… Что будет, что будет… Столбом поднимется… Я не поеду. Лучше умереть здесь, чем где-то скитаться по чужим углам. Тревожное время…

Борис окончил писать, взял сверток, с которым вошел, развернул его. Там — большая плюшевая белка с пушистым хвостом и ушами. На ней подвешено лукошко с золотыми орехами, перевязанное лентой. Борис развязал ленту, высыпал орехи, положил на дно записку, всыпал оpexu обратно, завязал ленту, завернул сверток.

Борис. Бабушка, я к вам с просьбой.

Варвара Капитоновна. Что, Боренька?

Борис. Завтра утром, если можно — пораньше, отнесите ей.

Варвара Капитоновна. Что это? Нет-нет, я не спрашиваю. Так что — отдать и?..

Борис. Завтра у нее день рождения. И еще, если ей будет трудно, — мало ли что, война, — помогите ей.

Варвара Капитоновна. А если я умру?

Борис. Вам умирать не полагается, особенно теперь, когда у вас столько секретов.

Варвара Капитоновна. А я вот возьму и умру…

Входит Федор Иванович.

Федор Иванович. Э-эх! Двадцать пять лет, и быть, извини меня, таким дураком! Что мы — дети? Игрушки это? Прятки? Романтизма хочешь? Характер! Где Ирина? Марк?

Варвара Капитоновна. Ирина на кухне, кофе готовит, а Марк пошел купить красненького.

Федор Иванович. Кофе? Красненького? Мельчают люди, мельчают. (Кричит.) Ирина!

Входит Ирина.

Ирина. Наконец-то!

Федор Иванович. У меня в шкафчике, на заветной полочке, неси.

Ирина уходит.

А Вероника где?

Борис. Сейчас придет.

Федор Иванович. Где она?

Борис. Дома, занята.

Федор Иванович. Чем это занята? Нехорошо. Должна быть здесь — жених уезжает.

Борис. Не жених.

Федор Иванович. А кто?

Борис. Ну, просто так…

Федор Иванович. Что значит «просто так»? «Просто так» — это что-то подозрительное.

Борис. Я не в этом смысле!

Федор Иванович. А в каком?

Борис. Хватит тебе придираться!

Федор Иванович. Ты что — поссорился с ней?

Борис. Нет.

Федор Иванович. Смотри! В такие минуты, Борис, только радость, только прямота!

Входит Ирина с пузырьком в руках.

(Ирине.) Разбавь согласно правилам. (Борису.) Тогда и там будет о чем вспоминать, будет куда возвращаться, будет хотеться жить, жить назло всем бомбам и пулеметам! Жить, чтобы вернуться сюда, где твои самые близкие люди, вернуться славно, поднявши нос кверху!

Входит Марк.

Марк. Купил.

Федор Иванович. Красненькое?

Марк. Да.

Федор Иванович. Вот и будешь сам лакать. Мы найдем более содержательную жидкость. Все в сборе? Садитесь.

Все рассаживаются вокруг стола.

Ирина. Марк, не садись на мое место.

Марк. Откуплено?

Федор Иванович. Не откуплено, а ты знаешь, я не люблю, чтобы за столом мелькали. Сидели так двадцать лет и еще пятьдесят просидим. (Борису.) Ты на это место вот каким сел — от горшка три вершка. Так оно твое и будет, пока свой дом не заведешь. А Ирина когда замуж выйдет — я ее стул на чердак выброшу.

Ирина. С диссертацией отмучаюсь и выйду.

Федор Иванович. Ты бы мои записки посмотрела, я их лет тридцать собирал: выписки, факты, наблюдения. Думал книгу написать, звание получить. Работал, работал, все думал — успеется, а теперь вижу — поздно.

Ирина. Я уже кончаю их просматривать.

Федор Иванович. Ну как?

Ирина. Заключение — потом.

Федор Иванович. Ого! Того гляди, двойку залепишь!

Ирина. Посмотрим.

Сборы у стола окончены.

Федор Иванович (поднимает рюмку). Ну, за твою жизнь, Борис! (Пьет, садится.)

Звонок.

Марк. Вероника! (Бежит к дверям.)

Входят Даша и Люба со свертками в руках.

Даша. Здравствуйте!

Люба. Здравствуйте! Борис Федорович, мы к вам от завода…

Даша. Нам поручили передать эти подарки и сказать от имени заводского комитета…

Люба. И комсомольской ячейки…

Федор Иванович. Держись, мол, товарищ Бороздин, до последней капли крови, бейте проклятых фашистов, а ваш завод здесь, в тылу, будет выполнять и перевыполнять… Это мы все знаем, не бойтесь, не подведем. Вы лучше… садитесь и выпейте на дальнюю дорогу моему сыну Борьке…

Даша. А как же подарки?

Федор Иванович. А подарки возьмем. Что там? (Разворачивает сверток.) Безопасная бритва, мыльница, почтовая бумага, конверты… все как полагается. (Разворачивает второй сверток.) Пирожные. Одни наполеоны.

Люба. Это мы от себя по дороге купили, Борис Федорович, мы видели, всегда в буфете эти пирожные брал.

Федор Иванович. Ешь, Борис, больше — воевать по-наполеоновски будешь! Подарок со смыслом! Мы но первой выпили, так теперь — по второй. (Наливает.) Жизнь на земном шаре еще не устроена так складно, как нам этого хотелось бы, вот ты и уезжаешь. За тебя, Борис! (Пьет.)

Даша. Вчера я брата провожала, мама так плакала!

Федор Иванович. А вы?

Даша. И я плакала.

Федор Иванович. От месткома или так, по-домашнему?

Даша (смеется). По-домашнему.

Люба. А у нас провожать некого — три сестры и мама… Даже неудобно, у всех уважают…

Федор Иванович. Да, когда наши вернутся, вы нам позавидуете.

Марк. В том-то и ужас, что не все вернутся.

Федор Иванович. А кто не вернется — тем памятник до неба! И каждое имя — золотом. За тебя, Борис! (Пьет.)

Звонок.

Не иначе как от дирекции.

Марк бросился открывать.

Борис. Я сам. (Уходит, возвращается с Кузьминым.)

Кузьмин. Здравствуйте. Простите, пожалуйста, я некстати: проводы сына… Я понимаю… Простите, я даже не отрекомендовался. Кузьмин — товарищ Бориса Федоровича по работе. Борис Федорович, конечно, вы поступили не совсем честно… простите, не совсем правильно. Вы постарались опередить судьбу. Но, разумеется, смешно было бы вас осуждать, особенно мне. Вы отказались от брони, а, вероятно, именно вы получили бы ее. Я остаюсь. (Всем.) Конечно, может быть, это нехорошо, но война, фронт… меня, знаете, как-то не манят. Вы знаете, мне даже неприятно, когда мальчишки стреляют из ключа: набьют в обыкновенный ключ от замка спичечных головок, заткнут гвоздем, а потом как ахнут об стенку!.. Чрезвычайно неприятно. Конечно, если и я понадоблюсь… Ну что же, возьму, как говорят, штык в руки… Борис Федорович, простите, на прошлой неделе мы говорили с вами о соединительной трубке к цапфе…

Борис. Да-да, я сделал расчет. Как раз просил брата отнести вам. Вот. (Подает Кузьмину тетради и чертежи.) В расчете получилось, за практику не ручаюсь. Проверьте.

Федор Иванович. Товарищ Кузьмин, присаживайтесь к столу.

Кузьмин. Благодарю вас, благодарю, ни под каким видом. Спешу. (Борису.) Обещаю вам работать не покладая рук за двоих, за десятерых. Кстати, Люба, хоть вы и молодая лаборантка, но порядок должны знать: ушли и оставили на столе прибор. Могла попасть пыль. За него две тысячи золотом заплачено. Так мы с вами можем не сработаться. (Всем.) Я еще раз прошу прощения. Ну, Борис Федорович, до встречи! Разрешите, я вас обниму! (Обнимает и целует Бориса.) Только, пожалуйста, пусть с вами ничего не случится… а то я буду чувствовать себя совершенно неловко. (Улыбается.)

Борис. До свидания, Анатолий Александрович. Ничего не случится. Мы еще поработаем вместе.

Кузьмин (всем). Всего доброго. Будь она проклята, эта война! Ну до чего же она некстати! (Уходит.)

Федор Иванович. Да, Чапаев из него не получился бы.

Марк. В душе, наверно, рад, что Борис идет вместо него. Верно, Борька, может быть, ты из-за него?..

Борис. Не трус он.

Люба. Просто глубоко штатский.

Борис. Человек опытный, знающий… А мне надо быть там. Понимаете — там. Я не хочу говорить…

Федор Иванович. А ты не говори. Умный человек и так поймет. А для дураков язык трепать нечего.

Ирина. Борька, ты мне родной брат, а я тебя вижу как будто впервые…

Федор Иванович. Семейные излияния — потом. Что же Вероника не идет?

Борис. Да она сказала — может, и не успеет. Мы попрощались с ней.

Федор Иванович. А я слыхал, как ты ее зовешь. Белка! Вы тут, в комнате, шуры-муры, а я ухо к двери, подслушиваю. Вот уж белка так белка! Пусть сюда почаще приходит, попрыгает, а то Ирина не по годам серьезная. Марк… для него весь мир — музыка. А я в этой области профан. Бабушка отпрыгала свой век.

Варвара Капитоновна. Вчера в домоуправлении рассказывали, как надо тушить зажигательные бомбы, — может быть, мне еще придется попрыгать на крыше.

Борис. Мне пора, папа.

Варвара Капитоновна. Уже?

Федор Иванович. Ну что ж, пора так пора.

Ирина (подавая Борису маленькую книжку). Авось будет свободная минута, откроешь — Лермонтов. (Обнимает и целует брата).

Марк. Ну вот, сказал бы раньше, я бы что-нибудь приготовил.

Борис. Подари свою самописку, если не жалко.

Марк. Нашел подходящий момент выудить? Бери и пиши чаще. (Целует Бориса.)

Варвара Капитоновна. Раньше крестик бы я на тебя надела, а теперь не знаю… Разве что пуговицу от платья…

Федор Иванович. Здорово! Срезай с нее пуговицу, самую большую, вон с пояса.

Борис берет нож и срезает пуговицу. Бабушка дает ее и крестит.

Варвара Капитоновна. Все-таки лучше.

Федор Иванович. Ну, мне дарить нечего, и так не забудешь — ругал я тебя немало. Провожать не пойду, устал. Дай глаза. (Целует Борису глаза.) Вот девушки проводят.

Даша. Конечно.

Люба. Будьте спокойны — мы сегодня восьмого провожаем.

Борис (Марку). Ты не ходи.

Марк. Почему?

Борис. Останься с отцом.

Марк. Понял. До трамвая провожу.

Варвара Капитоновна (отведя Бориса в сторону). Боря, ты по какому адресу сейчас едешь?

Борис. Не нужно, бабушка. Так даже лучше. Вы скажите ей — с дороги напишу. Если сейчас придет — отдайте. (Кивает на сверток с белкой.) Там записка.

Марк. Тронулись?

Варвара Капитоновна. Дай в последний раз погляжу.

Федор Иванович. Мама!

Все выходят, кроме Федора Ивановича и Варвары Капитоновны.

Э-эх! Выпить разве еще маленькую?

Варвара Капитоновна. Выпей, Федя.

Федор Иванович хочет выпить, но отстраняет рюмку.

Не пьется одному?

Федор Иванович. Не пьется. (Собирается уходить.)

Варвара Капитоновна. Ты куда?

Федор Иванович. На дежурство в больницу.

Варвара Капитоновна. Ты же в пятницу дежурил!

Федор Иванович. Сменю Федорова — старик устал, а мне ведь все равно не спать!

Федор Иванович ушел. Варвара Капитоновна убирает со стола. Со свертком в руках входит Вероника.

Варвара Капитоновна. Вот и вы, Вероника!..

Вероника. Здравствуйте, Варвара Капитоновна!..

Варвара Капитоновна. Здравствуйте, здравствуйте! Боренька все глаза на двери просмотрел.

Вероника. Ушел?

Варвара Капитоновна. Да.

Вероника. Хотелось что-нибудь купить ему на дорогу… Зашла в магазин, а вышла — не могла улицу перебежать — мобилизованные идут… колонны… Трамваи остановились, машины. Все замерло… Только они идут, идут… Очень много… Куда он ушел?

Варвара Капитоновна. Туда, на сборный пункт!

Вероника. Где это?

Варвара Капитоновна. Не сказал. Наверное, где-нибудь на Красной Пресне. Ирина и девушки провожать пошли.

Вероника. Какие девушки?

Варвара Капитоновна. С завода приходили. От комсомольской организации и от месткома, кажется. Милые такие.

Вероника (машинально идет за Варварой Капитоновной). Скоро как… Мне хотелось купить… а потом — все шли, шли…

Варвара Капитоновна. Федя держался хорошо. Слава богу, обошлось без слез.

Вероника. Без слез…

Варвара Капитоновна. Боря записку вам оставил и вот это. (Подает Веронике сверток.)

Вероника. Что это?

Варвара Капитоновна. К завтрашнему дню — у вас рождение… Там и записка…

Вероника (развернув сверток). А где же записка?

Варвара Капитоновна. Тут разве нет?

Вероника. Нет нигде. Может быть, на столе положил?

Варвара Капитоновна (осматривает стол). Не видно. Видимо, забыл впопыхах, с собой унес.

Вероника. Забыл?

Варвара Капитоновна. Он вам с дороги скоро напишет.

Вероника. До свидания… (Идет к двери.)

В это время входит Марк.

Марк. Здравствуйте, Вероника. Что же вы опоздали? Куда вы? Нет-нет, я вас не отпущу. Не уходите, садитесь. У нас в доме вы как родная. Мы вас все любим, честное слово, дядя Федя сейчас об этом говорил. Берите пример с Бориса. Молодец — смеется, острит…

Вероника. Почему острит?

Марк. Нет… просто так, для бодрости. Не надо его судить. Борис не мог сделать по-другому, это был бы не Борис. Тут закономерность времени, комсомол, идеи… Все это понятно… Это же массовый гипноз, как в цирке… Вы сидите… Все засыпают, потом пляшут, поют. А я никогда не поддавался гипнотизерам, даже когда хотел… Расскажите лучше, как ваши дела. Поступаете в институт?

Вероника. В какой институт?

Марк. Вы же хотели держать в Суриковский.

Вероника. Зачем?

Марк. Пусть война, а мы будем работать. Я над своей сонатой, а вы должны поступить в институт. Должны! Иначе война может убить вас духовно, убить ваш талант. Кстати, вы были на последней выставке в Третьяковке?

Вероника. Серова? Да-да… (Хочет уйти.)

Марк. И вы представляете себе, если бы великий Серов ушел в ту войну на фронт и погиб? Это была бы всемирная историческая глупость. Хотите я вам поиграю? Послушайте. (Играет на рояле).

Сквозь музыку врывается шум шагов — за окном идут колонны бойцов. Вероника прислушивается к шагам, медленно идет к окну, приоткрывает штору. Бабушка гасит свет и тоже подходит к окну. Затем подходит Марк. Все трое смотрят в окно.

Варвара Капитоновна. Москвичи идут…

Марк. В этом есть что-то торжественное… и жуткое.

Варвара Капитоновна (тихо, в окно). Возвращайтесь живыми!

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Совершенно чужая комната, в которой поселились Бороздины после эвакуации из Москвы. Однако некоторые вещи знакомы нам по второй картине.

В комнате Вероника и Анна Михайловна. Анна Михайловна пьет кофе за маленьким столиком и читает письмо, которое держит в руках. Вероника в своем любимом положении — с ногами на диване.

Анна Михайловна (отложив письмо). Хотите кофе, Вероника?

Вероника. Спасибо, нет. (Пауза. Бездумно.) «Журавлики-кораблики летят под небесами…».

Анна Михайловна. Последняя коробка. Хорошо бы где-нибудь достать.

Вероника. На рынке. У спекулянтов всегда все есть.

Анна Михайловна. Дорого. В Ленинграде я его редко пила, боялась за сердце. А муж любил, особенно вечером, перед работой. Он много работал по вечерам.

Вероника. Анна Михайловна, вы очень любили своего мужа?

Анна Михайловна. Мы с Кириллом прожили вместе двадцать девять лет, и сказать, что я любила его, — и мало и неверно. Это была часть меня. Он, я и Владимир составляли одно целое, невозможное врозь. А вот, оказывается, на свете все возможно.

Вероника. Вы сильная женщина, Анна Михайловна!

Анна Михайловна. Это кажется.

Пауза.

Вероника. «Журавлики-кораблики летят под небесами, и серые и белые…».

Тьфу, привязались эти глупые стихи!.. Живем в этих комнатах целую вечность, а я все не могу привыкнуть, как будто сосланная.

Анна Михайловна (снова взяв письмо). Володя скоро выписывается из госпиталя, а когда — хотя бы сообщил приблизительно. Так и остался легкомысленным. А ему сегодня двадцать один год исполнился.

Вероника. Сегодня? Поздравляю вас.

Анна Михайловна. Спасибо. Он очень славный мальчик. Я даже фотографии его не имею, решительно ничего не осталось.

Вероника. А мы захватили много вещей, все благодаря стараниям Марка.

Анна Михайловна. Да, ваш муж очень практичный человек.

Вероника. А мне ничего не надо. Я бы хотела быть как вы — одна.

Анна Михайловна. Вас любит Федор Иванович, и, мне кажется, не меньше, чем свою родную дочь.

Вероника. А я не могу любить его.

Анна Михайловна. Он все понимает, Вероника.

Вероника. Знаю-знаю… Который сейчас может быть час?

Анна Михайловна. Вероятно, седьмой в начале.

Вероника. Бесконечные дни.

Анна Михайловна. Я не знаю Бориса Федоровича, но, говорят, это был в высшей степени умный и порядочный юноша.

Вероника. «Был». Пропал без вести — не обязательно умер.

Анна Михайловна. Конечно, конечно. Я просто неправильно выразилась.

Вероника (прошла по комнате, подошла к окну). Март, а такая вьюга.

Анна Михайловна. У нас в Ленинграде март тоже всегда снежный. (Помолчав.) Можно вам задать вопрос? Если вы на него не захотите ответить — не надо, я не обижусь.

Вероника. Да?

Анна Михайловна. Почему вы вышли замуж за Марка Александровича?

Пауза.

Вероника. Вы пьете без сахара?

Анна Михайловна. Экономлю. Приедет Володя, испеку что-нибудь.

Вероника. А у меня раньше было много-много вкусного. И сейчас есть. (Идет к комоду, достает оттуда белку.) Вот. Целая корзина золотых орехов. (Задумалась.) Вам нравится игрушка?

Анна Михайловна. Очень. Вероятно, сделана по заказу. В магазинах я таких не встречала.

Вероника. Когда-нибудь я заверну ее и уйду, тихонько, одна.

Анна Михайловна. Куда?

Вероника. Не знаю. На самый край света. (Очень тихо.) Я умираю, Анна Михайловна!

Анна Михайловна. Что вы, Вероника!

Вероника. Я умираю, Анна Михайловна… Поступила здесь учиться — не могла, ушла. Работала на заводе только две недели — тоже ушла. Все рассыпается.

Анна Михайловна. Это война, Вероника.

Вероника. Да, трудно учиться, работать, жить… Нет-нет. Вы, Ирина, Федор Иванович, Марк — все волнуются, работают, живут. А я… я все потеряла.

Анна Михайловна. У вас осталась жизнь, Вероника. Она вся впереди — долгая, неизвестная.

Вероника. А зачем жить? Вот вы преподаете историю, вы умная, скажите — в чем смысл жизни?

Анна Михайловна (помолчав). Может быть, в том, что остается после вас. Идите работать, Вероника, не ищите ответов на вопросы внутри себя, так вы их не найдете. И оправдания себе не подыщете.

Входит Марк.

Марк. Николай Николаевич не приходил?

Вероника. Неужели придет?

Марк. Не приходил?

Вероника. Нет.

Анна Михайловна собирается уходить.

Посидите, Анна Михайловна.

Анна Михайловна. Я пойду к себе, Марк Александрович, вероятно, устал.

Марк (фальшиво). Вы не мешаете, Анна Михайловна, сидите.

Анна Михайловна. Мне скоро на лекцию. (Ушла.)

Вероника. У нее сегодня, оказывается, день рождения сына Володи, того, что в госпитале.

Марк. Если придет Чернов, ты, пожалуйста, будь с ним повежливее.

Вероника. Противный он.

Марк. Мне он, может быть, в сто раз противнее, чем тебе, а ничего не поделаешь — начальство.

Вероника. И деньги у тебя взаймы берет, а никогда не отдает.

Марк. Зато какой администратор! Концерты устраивает самые выгодные.

Вероника. Особенно неприятно смотреть, как ты лебезишь перед ним.

Марк (строго). Я никогда перед ним не лебежу… то есть не лебезю… то есть… У, какое идиотское слово! И вообще мне опротивела эта война! Кричали — скоро кончится, месяца четыре, полгода! А ей конца-края нет. Я музыкант! Я плевал на эту войну! Чего от меня хотят? Был Бетховен, Бах, Чайковский, Глинка — они творили, не считаясь ни с чертом, ни с дьяволом! Им все равно при ком и когда было творить — они творили для искусства.

Вероника. Прекрати. Ты совсем перестал заниматься, Марк.

Марк. Да, иногда я в отчаяние прихожу. Ох, эта война, война! Ну, ничего, будет и ей конец. Самое главное сейчас — выстоять. Понимаешь, главное — выстоять.

Стук в дверь.

Пожалуйста.

Входит Чернов. Это солидный, степенный, хорошо одетый мужчина.

Чернов. Добрый вечер, Вероника Алексеевна.

Вероника. Здравствуйте.

Чернов. Марк Александрович, вы меня извините за вторжение…

Марк. Что вы, Николай Николаевич, мы очень рады. Пожалуйста, раздевайтесь.

Чернов (снимая шубу.) Немцы-то как на Кавказе продвинулись, читали? Ничего, мы им покажем себя. Можно, я положу шляпу на этот столик?

Марк. Пожалуйста, пожалуйста.

Чернов (проходя в центр комнаты). Уютно у вас, тепло… А у меня жена с детьми в Ташкенте… Живу как бесприютный.

Вероника. Я пойду в магазин, Марк.

Марк. Хорошо.

Вероника ушла.

Чернов. Я всегда восхищаюсь вашей супругой, какая она непосредственная, чистая.

Марк. Вы не обижайтесь на нее, Николай Николаевич.

Чернов. Я сказал совершенно искренне. А эта детская невыдержанность делает ее просто очаровательной. Искал вас сегодня в филармонии…

Марк. Да-да, мне передавали.

Чернов. Мне совестно к вам обращаться, но выручайте, Марк Александрович. Жена пишет — сидит без копейки.

Марк. Сколько, Николай Николаевич?

Чернов. Буквально сколько можете. Хотя бы пятьсот рублей.

Марк (доставая деньги). Пожалуйста, Николай Николаевич.

Чернов. Я все подсчитаю, вы не беспокойтесь.

Марк. Что вы, Николай Николаевич!

Чернов. И еще небольшая просьба: вы бы не могли попросить Федора Ивановича достать некоторые медикаменты?

Марк (испуганно). Какие?

Чернов. Хорошо бы сульфидин, опий, камфору.

Марк. Нет-нет… что вы… Дядя Федя болезненно щепетильный. С этим к нему подступиться невозможно.

Чернов. Ну, не надо, не надо.

Марк. Может быть, в его домашней аптечке есть — я посмотрю.

Чернов. Нет, если действительно неудобно — не нужно.

Марк. Ничего-ничего… (Уходит и возвращается с медикаментами в руках.) Вот все, что есть.

Чернов. Не густо.

Марк. Зачем вам так много?

Чернов. Вы скажите Федору Ивановичу, что это для меня. Надеюсь, не обидится. В сущности — пустяк. (Прячет медикаменты в портфель.) Вы сегодня будете у Антонины Николаевны?

Марк. Может быть.

Чернов. Извинитесь за меня, я занят, не могу прийти. Кстати, могу вам предложить эту коробку конфет. (Достает из своего большого портфеля коробку.) Сделайте именинный подарок. Антонина Николаевна будет рада. Не очень роскошно, но вы привяжите сверху какой-нибудь пустячок. Ну, хотя бы вот эту игрушку. (Показывает на белку, оставленную Вероникой на диване.) Получится неплохо, уверяю вас. Война — надо во всем проявлять фантазию.

Марк. Сколько?

Чернов. Ничего-ничего. Потом сочтемся. Пустяк. Я оставляю, да?

Марк. Хорошо, Николай Николаевич. Спасибо.

Чернов (одеваясь). Завтра хотели, чтобы вы выступали в госпитале — бесплатно, разумеется, — а я вас перебросил в другую бригаду. Кажется, недурно заработаете. Пригодится, верно?

Марк. Спасибо, Николай Николаевич.

Чернов (прощаясь с Марком). Откланяйтесь вашей супруге.

Марк. До свидания, Николай Николаевич.

Чернов уходит. Марк подошел к шкафу, вынул оттуда костюм, прошел за ширму переодеваться. Быстро входит Ирина.

Ирина. Дома есть кто?

Марк (кричит). Нельзя-нельзя, я переодеваюсь.

Ирина. Анна Михайловна, Анна Михайловна!

Входит Анна Михайловна.

Поздравьте меня! Просто отдышаться не могу!.. Сегодня делала сложнейшую полостную операцию — прошла исключительно удачно. Отец наблюдал, хвалил. Паренек совсем был готов, как она выражаются, «комиссоваться», то есть на тот свет отправиться, а я рискнула — конечно, с согласия отца. У нас нет чая?

Анна Михайловна, Я могу вам предложить кофе.

Ирина. Пожалуйста, пить хочется смертельно.

Анна Михайловна ушла.

Марк! Я сегодня совершила чудо! Воскрешение из мертвых.

Возвращается Анна Михайловна.

Понимаете, он умирал… (Идет за ширму, где переодевается Марк.) А теперь будет жить! Будет, будет!

Марк. Нельзя, я же тебе сказал!

Ирина. Что, я тебя не видела в подштанниках? (Подбегает к телефону.) Госпиталь?.. Это кто? Нянюшка, как состояние больного Сазонова из сорок пятой палаты? Это Бороздина говорит… На боли жалуется? Ничего, пусть потерпит голубчик… Есть просил?! (Вешает трубку.) Есть просил — великий праздник! У меня у самой аппетит разыгрался. (Жадно ест бутерброд.)

Входит Марк. Завязывает перед зеркалом галстук.

Да, чтобы понять все это, надо быть или врачом, или умирающим. Это — тридцать второй мой воскрешенный.

Марк. Ты бы делала зарубки, как бойцы на винтовках, — убьют фашиста и зарубку делают. Так и ты, ну хотя бы на операционном столе.

Ирина. Ты меняешься, Марк, и не в лучшую сторону.

Марк. А я не понимаю, как это можно копаться в чьих-то потрохах, делать ампутацию, резекцию, а потом плясать от радости.

Анна Михайловна. Успех в любой профессии доставляет чувство удовлетворения и радости.

Марк. По-вашему, если гробовщик сделал отличный гроб — он потирает себе руки от удовольствия?

Анна Михайловна. Как это ни парадоксально, вероятно, да.

Марк. Тьфу!

Ирина. Тонкая натура, ты что прифрантился?

Марк. Концерт.

Ирина. Ври умнее, среды у тебя выходные.

Марк. Говорят тебе, концерт… шефский.

Ирина. Где это?

Марк. В клубе пищевиков.

Ирина (встает из-за стола). Спасибо, Анна Михайловна. Пойду запишу в свою тетрадочку.

Анна Михайловна. Не перегружайте себя, Ирина Федоровна. Я заметила, вы и по ночам пишете и пишете.

Марк. Действительно, что ты там, летописи, что ли, сочиняешь?

Ирина. Да. «Се повесть времянных лет»… (Ушла.)

Марк. Просидит она всю жизнь в девицах, помяните мое слово!

Анна Михайловна. Почему вы так решили?

Марк. Когда молодая женщина так исступленно работает — значит, она что-то заглушает в себе. (Привязывает белку к коробке.)

Анна Михайловна. Вы хотите унести эту белочку?

Марк. Да… Тут один мальчик именинник, по дороге зайду поздравлю.

Анна Михайловна. Мне кажется, ваша жена очень дорожит этой вещью.

Марк. Ничего… Я ей куплю другую игрушку.

Анна Михайловна. Вы бы поговорили с женой, Марк Александрович, у нее очень тяжелое настроение.

Марк. Да я вижу. И чего ей надо — не пойму. Поговорите вы с ней, Анна Михайловна. Мне самому просто невыносимо, иногда домой возвращаться не хочется. (Одевается.) Скажите Веронике, что приду не поздно. (Ушел.)

Входит Ирина.

Анна Михайловна. Все-таки нехорошо получилось.

Ирина. Что такое?

Анна Михайловна. Ваша невестка оставила на диване маленькую плюшевую белку, очевидно, чей-то подарок.

Ирина. Борин подарок.

Анна Михайловна. Я так и думала. А Марк Александрович привязал ее к коробке конфет и унес какому-то мальчику.

Ирина. Черт знает что делается! «Концерт»!.. Я чувствовала. «Мальчику»! Зовут этого мальчика Антонина.

Анна Михайловна. Что вы, Ирина Федоровна?

Ирина. Нужно быть глупой, как Вероника, чтобы ничего не видеть.

Анна Михайловна. Может быть, вы ошибаетесь?

Ирина. Ошибаюсь! Наша операционная сестра живет в одном доме с этой особой… Я уж молчу, чтобы отец не знал.

Анна Михайловна. Бедная девочка, до чего ее жаль!

Ирина. Представьте себе, мне — ни капельки. Это какая-то кукла. Сидит на своем диванчике, ежится, как будто тонула, а ее только что из воды вытащили.

Анна Михайловна. Это вы верно заметили, Ирина Федоровна. Но у нее доброе сердце.

Ирина. Это у вас доброе сердце, Анна Михайловна. Вы бы знали ее раньше. Хохотала так, что завидно делалось. Лепила, в художественное училище собиралась. Талант!.. А теперь? Самое большее, что из нее получится, — это домашняя хозяйка. И то, вероятно, плохая.

Анна Михайловна. Вы судите как энергичная женщина. У девочки погибли родители…

Ирина. Знаю. Первое время и я не могла на нее смотреть без слез. Но дни идут… В этой адской войне надо выстаивать, а не превращаться в простоквашу. Иначе что получится? Сейчас счастливых нет — и быть не может.

Анна Михайловна. Вы обижены за пропавшего брата, Ирина Федоровна.

Ирина. Да, и за него.

Анна Михайловна. И не правы.

Ирина. Я ей за Бориса никогда не прощу.

Анна Михайловна (резко). И не правы! Война калечит людей не только физически, она разрушает внутренний мир человека, и, может быть, это одно из самых страшных ее действий. Вы же понимаете состояние раненых, когда они кричат, стонут и своим поведением даже мешают вам лечить их. Там вы терпеливы, снисходительны, а здесь… И вообще, когда мы обрежем палец — бежим в больницу, а когда изранена душа — мы только и кричим: крепись, мужайся!

Входит Федор Иванович.

Ирина. Ты что задержался?

Федор Иванович. Ребят отправляли, кого домой, кого в выздоравливающий батальон. А Вероника где? Марк?

Анна Михайловна. Марк Александрович сказал — у него концерт, а Вероника, вероятно, пошла прогуляться.

Федор Иванович. Не люблю, когда дом пуст. Скоро ли мы сможем хотя бы за стол садиться все вместе, как в Москве? (Пьет кофе.) А вы, Анна Михайловна?

Анна Михайловна. Я только что пила кофе. (Уходит.)

Федор Иванович. Двое так двое. Ирина! В шкафчике на заветной полочке — с устатку.

Ирина. Ты бы воздержался.

Федор Иванович. За твои успехи! Молодец ты, Ирина! Проглоти и ты маленькую.

Ирина. Еще чего, мерзость такую.

Федор Иванович. Писем не было?

Ирина. Нет.

Федор Иванович. Понимаю. Глупый вопрос задал… Ничего, потерпим. Ты бабушке деньги отправила?

Ирина. Да, утром. Чего она там, в Москве, сидит караулит?

Федор Иванович. Упрямая. Доктор Бобров на тебя поглядывает. Заметила?

Ирина. Есть у меня время…

Федор Иванович. Он, по-моему, симпатичный…

Ирина. Ну и что?

Федор Иванович. Э, какая ты…

Входит Вероника.

Вот кстати… Садись.

Вероника. Не хочется. (Пошла, села на диван.)

Федор Иванович. Это что — перловка, что ли?

Ирина. Кажется. Ешь, не разглядывай.

Федор Иванович. Хочется гречневой… (Веронике.) Кашу ты варила?

Вероника. Я…

Федор Иванович. Снег-то третий день лепит и лепит.

Вероника. Да.

Ирина начинает собирать со стола.

(Подходит к Ирине.) Давай я уберу.

Ирина. Ладно, сиди уж!

Вероника отошла. Ирина унесла посуду.

Федор Иванович (подойдя к Веронике). Ну как?

Вероника. Что?

Федор Иванович. Гуляла?

Вероника. Да.

Федор Иванович (не зная, что сказать дальше). Это хорошо. Знаешь, духу надо больше, духу…

Вероника. Наверное.

Федор Иванович. Ты меня извини, но… Заняться бы тебе чем-нибудь!

Вероника. Не могу.

Федор Иванович. А ты — через не могу.

Вероника. Подумаю.

Федор Иванович. Ты потерпи… Придет письмо… и вообще все будет в лучшем виде, вот увидишь.

Вероника. Вы мне никогда не простите за него? (Плачет.)

Федор Иванович. Я люблю тебя, глупая.

Входит Анна Михайловна.

Анна Михайловна. Очки где-то оставила. (Ищет.)

Федор Иванович. А я никогда не читал лекции, боялся большой аудитории. А вообще-то мог бы. Газеты были?

Анна Михайловна. Нет, не было еще.

Федор Иванович. Спасибо. Пойду дров наколю… (Ушел.)

Анна Михайловна (найдя очки). Вот они. (Веронике.) Марк Александрович просил передать, что вернется не поздно.

Вероника (ищет). Куда я положила свою белку? Вы не видели, Анна Михайловна?

Анна Михайловна. Ее унес Марк Александрович.

Вероника. Унес Марк? Куда?

Анна Михайловна. Подарить какому-то мальчику.

Вероника. Мою белку!.. Мальчику!..

Анна Михайловна. Вы не волнуйтесь, Вероника.

Вероника. Куда он ушел?

Анна Михайловна. У него концерт в клубе работников пищевой промышленности.

Вероника (бежит к телефону). Клуб?.. Скажите, у вас во сколько начинается концерт?.. Это клуб пищевой промышленности?.. Нет, у вас должен быть концерт… Выходной? (Кладет трубку.) В клубе сегодня выходной.

Входит Ирина.

Ирина. Ты чего раскричалась?

Вероника. Где Марк?

Ирина. На концерте.

Вероника. Я звонила — там выходной.

Ирина. Значит, укатился в гости.

Вероника. Куда?

Ирина. Я не знаю.

Вероника. Вы чего-то не говорите мне. Он унес кому-то мою белку.

Ирина. Ну и что? Подняла крик из-за игрушки.

Вероника. Кому унес? Ты знаешь, да?

Ирина. Ну… знаю.

Вероника. Кому?

Ирина. Антонине Николаевне Монастырской.

Вероника. Какой Монастырской? Зачем?

Ирина. Спроси у Марка.

Анна Михайловна. Ирина Федоровна, если вы начали говорить правду…

Вероника (Ирине, кричит). Говори!..

Ирина. Ты не командуй. Ну, Марк бывает у этой Монастырской… часто. Поняла?

Вероника. Ты мне нарочно говоришь это…

Ирина. С какой стати?

Вероника. Назло. Ты завидуешь мне — меня любят. У меня муж, а ты… ты все еще старая дева!

Анна Михайловна. Вероника, что вы!

Ирина. Монастырская живет на улице Гоголя, где главный гастроном… Кажется, на втором этаже — можешь проверить. (Ушла.)

Анна Михайловна. Вы успокойтесь, Вероника.

Вероника. Надо что-то делать… надо что-то делать… надо что-то делать…

Анна Михайловна. Конечно… Придет Марк Александрович, вы объяснитесь… Сейчас не волнуйтесь, необходимо подождать…

Вероника. Ждать! Опять ждать! Я и так все время чего-то жду, жду, жду… Хватит! Я не хочу больше этого! Ничего не хочу — ни этих стен, ни Марка, ни Ирины, ни вас! Никого! Я знаю, вы все обвиняете меня, только притворяетесь из жалости! А я не хочу этого! Не хочу! (Одевается.)

Анна Михайловна. Куда вы?

Вероника. Туда… К нему.

Анна Михайловна. Это неудобно.

Вероника. Все удобно! Борис не сделал бы так… Он научил бы меня… он приедет и все простит мне, все… Он любит меня, любит, любит!.. (Убегает.)

Анна Михайловна (зовет). Ирина Федоровна!

Входит Ирина.

Она убежала туда…

Ирина. Черт дернул меня вмешаться в это дело… Ничего не будет… Поскандалит, и все. Испортила настроение… Так хорошо на душе было…

Анна Михайловна. Все-таки вы слишком жестоки с ней.

Ирина. Да, знаю. Ничего с собой поделать не могу.

Анна Михайловна (взглянув на часы). Пора.

Ирина. Вы очень спешите, Анна Михайловна?

Анна Михайловна. Нет, пойду потихоньку. А что?

Ирина. Скажите, я действительно на старую деву похожа? Да?

Анна Михайловна. Что вы, Ирина Федоровна… Вам всего двадцать восемь лет…

Ирина. И вы не подумайте… Я не черствая и не то что не могу любить… Я любила, честное слово, любила… сильно… Это еще в школе было, в десятом классе. Он такой был тихий, хороший, Гриша… Только, пожалуйста, не говорите об этом никому…

Анна Михайловна. Я копилка, Ирина Федоровна… Надежная копилка…

Ирина. Он даже провожал меня несколько раз. А потом они переехали жить в Свердловск…

Входит Федор Иванович.

Федор Иванович. Новые инструкции прислали, читала?

Ирина. Нет.

Федор Иванович (размахивая листками бумаги). Полюбопытствуй.

Анна Михайловна. Мы еще продолжим наш разговор, Ирина Федоровна.

Ирина (поспешно). Да-да.

Анна Михайловна уходит.

Федор Иванович. Толкового на три копейки, а канцелярщины пуд. Писанина и писанина!

Ирина. Не рычи. Давай разберемся! (Берет у отца бумаги, садится к столу, читает.)

Федор Иванович (подходит к карте, на которой черными флажками обозначена линия фронта. Стоит, рассматривает). Какая змея получилась!

Стук в дверь.

Можно.

Входит Володя, за плечами у него вещевой мешок.

Володя. Анна Михайловна Ковалева здесь живет?

Ирина. Здесь. Только она на уроках в вечернем техникуме.

Володя. А комната ее где?

Ирина (показывает). Вот эта.

Володя идет в комнату Анны Михайловны.

Федор Иванович. Молодой человек, вы, собственно, куда?

Володя (улыбаясь). Домой… Я ее сын…

Ирина. Володя?!

Володя. Да. А вы, наверное, Вероника?

Федор Иванович. А я — Марк Александрович?

Володя (смеется). Ирина Федоровна!

Федор Иванович. Разберешься постепенно…

Володя. Вот вы какие!

Федор Иванович. Нравимся? Ну, гость дорогой, сбрасывай пожитки.

Володя кладет вещевой мешок.

Федор Иванович. Анна Михайловна только что ушла, так что потерпи еще малость. Ириша, дай-ка с заветной полочки. Мы пока покалякаем. Ты пьющий?

Володя. Конечно.

Федор Иванович (Ирине). Слыхала, как гордо сказано? (Володе.) Тебе сколько лет?

Ирина вышла.

Володя. Двадцать один.

Федор Иванович. А я, знаешь, водку только лет в двадцать пять попробовал. Некогда было. Мировая война, революция, гражданская… Словом, не везло.

Володя. Я все-таки на фронте был.

Федор Иванович. Понимаю. В отпуск или по чистой?

Володя. По чистой.

Федор Иванович. Чем заслужил?

Володя. Пуля в легком сидит. Это не больно. Только вы матери не говорите — сидит и пусть сидит, а ей скажем, что вытащили.

Федор Иванович. Что же ты не писал о приезде?

Володя. Нарочно. У меня сегодня день рождения.

Федор Иванович. Сюрприз?

Володя. Да. Вот только вид не праздничный.

Федор Иванович. Да, всучил тебе кладовщик не первый сорт.

Володя. Взял что попало, только бы побыстрей. И в дороге пропылился. В Азии-то уже жарко.

Ирина (входя). А почему ты решил, что я Вероника?

Володя. Мать писала — хорошенькая.

Федор Иванович. Ирина, твои шансы повышаются!

Ирина. Чудак! Это же она о Веронике писала.

Володя. О вас она тоже хорошо писала.

Федор Иванович (Ирине). А Вероника где?

Ирина. Гулять ушла.

Федор Иванович (подымая рюмку). Ну, молодой герой, в нашем доме ты — первая ласточка.

Чокаются.

Дай бог — не последняя!

Володя (чокаясь). Да, как говорится.

Ирина. Он не в этом смысле сказал, Володя.

Володя (серьезно). Я знаю.

Занавес

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Комната Антонины Николаевны Монастырской. Антонина Николаевна и Варя сервируют стол.

Антонина Николаевна. Вот, Вавочка, как может перевернуться вся жизнь.

Варя. Вы не огорчайтесь, Антонина Николаевна. Получается прямо необыкновенно, как до войны.

Антонина Николаевна. Ты бы видела мои комнаты в Ленинграде! Какая мебель! Шкаф — клен «птичий глаз»! И представь, я его забила огромными гвоздями, там посуда. Хрусталь сложила в ванну. Неужели разворуют? А какие люди собирались у меня в этот день! Шум, смех… К концу вечера мы обязательно брали машину, и айда по городу… Из конца в конец! На Васильевский, на Кировские острова, по Петроградской стороне — всюду! Катание на машинах в эту ночь было традицией. А теперь… Какой ужас эта война! Она меня будто вышибла из той жизни одним махом, одним ударом… И знаешь, Вава, какая самая страшная мысль? А вдруг уж ничего не будет по-старому? Ничего, никогда!

Варя. Будет, Антонина Николаевна, будет. Я еще к вам в Ленинград в гости приеду.

Антонина Николаевна. Хорошо бы… Я тебе так признательна — ты мне дала приют у себя.

Варя. Ну, не надо этого, не надо! К нам в город столько понаехало — всех пристроили. Понимаем, чай, горе-то. А вы — ленинградка, самая пострадавшая. Посмотрите-ка лучше, как я селедочку разделала: огурчики соленые, лучок, яичком сверху покрошила, как вы советовали.

Антонина Николаевна. Спасибо тебе.

Варя. А кофточку вашу креп-жоржетовую я не продавала, прямо на это мясо выменяла. Кость была, я ее вырезала — завтра суп сварим.

Антонина Николаевна. А юбку шерстяную почему обратно принесла? Не берут?

Варя. Дают мало, а юбка хорошая, чего ее по дешевке пускать!

Антонина Николаевна. Хочешь, возьми себе, если нравится.

Варя. Что вы, не надо! Этакую красоту!

Антонина Николаевна. Бери! Бери! Я же тебе должна.

Варя. Вот что я вам скажу, Антонина Николаевна: порастрясете вы свое имущество, а дальше что? Война-то, она тянется и тянется… Пойду-ка я обратно на мыловаренный завод. Деньги будут, рабочая карточка… Зря вы меня тогда с толку сбили…

Антонина Николаевна. Нет-нет!.. Что ты!.. Я же погибну без тебя. А кто станет все делать — на базар ходить, стряпать? Потерпи, Вава. Я что-нибудь придумаю.

Варя. Вчера девчат с завода встретила: «Варвара, говорят, ты что, в домработницы переквалифицировалась?» Зубоскалят…

Антонина Николаевна. Завидуют. Чем они там, на заводе, заняты? Дохлых кошек на мыло переваривают?

Варя. Ну уж, Антонина Николаевна, никогда мы таким делом не занимались!.. Вы нашего производства не знаете.

Антонина Николаевна. У меня еще отрезы в чемодане есть, я тебе не показывала. Проживем припеваючи, увидишь. Ты такая добрая, отзывчивая… Не порти мне этот день такими разговорами, хорошо?

Варя. Хорошо.

Антонина Николаевна. Мне и так плакать хочется. Ну что это за жизнь, что за жизнь! (Плачет.)

Варя. Да не убивайтесь! Гости сегодня придут хорошие. Этот… Марк Александрович… как он на пианино играет!.. Просто душу выворачивает… Товарищ Чернов тоже мужчина примечательный… Нюра придет…

Антонина Николаевна. Ничего ты не понимаешь, Вава. Придет в гости хлеборезка Нюра. Ведь почему зову? Завишу от нее — хлеб носит. Да не только хлеб, помнишь, сыр приносила, колбасу, где-то даже паюсную икру достала.

Варя. У них в торговой сети связи хорошо налажены.

Антонина Николаевна. Она будет царицей бала! Я за ней должна ухаживать!.. Как противно!.. Как противно!..

Варя. Нехорошая эта Нюрка, верно. Рассказала бы я вам, откуда эта Нюрка хлеб берет, как она его вешает, да огорчать не хочется.

Антонина Николаевна. Не рассказывай, Вава, не хочу я знать этой грязи, этой мерзости.

Варя. Студент придет?

Антонина Николаевна. Миша? Да-да, обещал. И невесту свою приведет, я потребовала показать.

Варя. Он хороший, идейный.

Антонина Николаевна. Знаешь, когда он рассказывает о вселенной, даже жутко становится. Вез конца и без края, подумай… Только он не очень идейный. Знаешь, зачем он сюда ходит?

Варя. Зачем?

Антонина Николаевна. Досыта поесть. Живет плохо, бедствует. Ну и пусть ходит, а то от одной Нюрки задохнуться можно. Вава, ты оденься получше.

Варя. Я самое хорошее надела, Антонина Николаевна.

Антонина Николаевна. Надень мое, любое.

Варя. Велико будет.

Антонина Николаевна. Приладь.

Звонок. Варя открывает дверь. Входит Чернов.

Чернов. Поздравляю, Антонина Николаевна. (Передает ей несколько коробок конфет и еще маленькую коробочку.) Вавочка, здравствуйте.

Варя. Здравствуйте, Николай Николаевич. Вы раньше всех.

Антонина Николаевна. Ты примерь, Вава.

Варя. Попробую. (Уходит.)

Антонина Николаевна (раскрыв коробочку). О, как щедро!

Чернов. Я не могу остаться — дела в филармонии, отправляю бригады в район и в воинские части. Освобожусь к полуночи.

Антонина Николаевна. И ничего не потеряете — будет иллюзия праздника.

Чернов. Мне просто приятно бывать с вами, на остальных мне начихать.

Антонина Николаевна (смеется). Собственно, и мне тоже.

Чернов. А на Бороздина?

Антонина Николаевна. Вы будете мне припоминать его и тогда, когда я, допустим, стану вашей женой?

Чернов. Нет, только до тех пор, пока он бывает у вас. Я мог бы сделать так, чтобы он перестал появляться здесь, но я знаю женский характер! Если от вас отрывать мужчину насильно — это значит поднимать ему цену и увеличивать вашу привязанность к нему. Естественный ход событий наиболее верен.

Антонина Николаевна. Какой практицизм!

Чернов. Мне около пятидесяти, я не хочу казаться лучше или хуже.

Антонина Николаевна. Это скучно, но ценно. Вы написали жене в Ташкент?

Чернов. Пока… нет. Разумеется, я буду высылать ей алименты на младшего. Старший уже сам становится на ноги, он тоже обязан помогать матери. Там все будет нормально, по закону. Вы только скажите — да.

Антонина Николаевна молчит.

(Взглянув на часы.) За актерами придет машина из воинской части — задерживать нельзя. Потом нужно отправить автобус в район… Нагрузка большая, иногда даже чувствую усталость… (Улыбнувшись.) Ну, вот этого я не должен был вам говорить.

Антонина Николаевна. Вы освобождаетесь в двенадцать? Слушайте, поедемте кататься! Заезжайте за мной на машине!

Чернов. На легковой машине я отправил в колхоз артистов, приехавших из Москвы.

Антонина Николаевна. Ну, приезжайте на чем-нибудь, хоть на автобусе. А что? Будем ездить по городу на автобусе вдвоем, это даже необыкновенно!

Чернов. Автобус у нас один, он в девять уходит в район.

Антонина Николаевна. Ну достаньте какую-нибудь машину. Ну пожалуйста! Какую-нибудь — пожарную, санитарную… все равно… Достаньте!

Чернов. Это причуда, Антонина Николаевна!

Антонина Николаевна. Пусть!.. Ну… доставьте мне, пожалуйста, безумное удовольствие…

Чернов. Попробую… До свидания. (Пошел, но остановился.) Я люблю вас сильно. (Уходит.)

Входит Варя в платье Антонины Николаевны, она в нем выглядит смешно.

Варя. Я нарочно не выходила, нехорошо было бы, правда?

Антонина Николаевна. Умница.

Варя (оглядывая свой наряд). В каком-то журнале я такую видела…

Антонина Николаевна. В «Крокодиле»…

Варя. Да-да, точно.

Антонина Николаевна. Ничего не подобрала?

Варя. Ничего. Свое надену, лучше, правда?

Антонина Николаевна. Безусловно.

Варя. А что вам подарил Николай Николаевич?

Антонина Николаевна. Вот. (Показывает коробки конфет.) И это. (Передает Варе коробочку.)

Варя (раскрыв коробочку). Литерная карточка на питание… И жиры не вырезаны!.. Неужели свою отдал? Вот добрый человек! Чего же он не остался?

Антонина Николаевна. Не может. Занят на работе.

Варя. Деловой, видно.

Звонок.

Откройте, Антонина Николаевна, я в таком виде гостей перепугаю. (Убегает.)

Антонина Николаевна открывает дверь. Входят Миша, он в «сильных» очках, и Танечка — худенькая девочка с остреньким личиком.

Антонина Николаевна (показывает на свой фартук). Гости аккуратны, а хозяева опаздывают.

Миша (передавая Антонине Николаевне сверток). Поздравляю.

Антонина Николаевна. Что это?

Миша (развертывая сверток). Фикус. В такой день полагается, дарить цветы.

Антонина Николаевна. Чудак ты, Миша! Спасибо.

Миша. Танечка, познакомься: это та самая Антонина Николаевна, с которой мы в Ленинграде жили в одном парадном. Там только издали кланялись, а здесь познакомились.

Танечка (Антонине Николаевне). Здравствуйте. Поздравляю вас.

Антонина Николаевна (здороваясь). Спасибо. Покажитесь, покажитесь, узнаем Мишин вкус. Он о вас столько рассказывал…

Танечка. Вы извините его. Я говорю: не надо фикус, а он говорит: почему, это смешно. Знаете, он своей хозяйке за него два кубометра дров напилил.

Миша. Разве называют цену подарка?

Антонина Николаевна. Вы очень славная. Миша, одобряю! (Тане.) Повеселимся сегодня. Можно будет потанцевать, спеть.

Миша. Танечка от нашего кружка самодеятельности даже в госпиталях выступает. Соло. Такой голос! Меццо.

Антонина Николаевна. Я уверена, у нее масса всяких достоинств.

Миша. И учится она совершенно блестяще…

Танечка. Миша, не преувеличивай.

Миша. Танечка, это же правда.

Танечка. Миша!

Антонина Николаевна. Простите, я вас оставлю на одну минутку. (Уходит.)

Танечка. Миша, ну зачем ты все время говоришь обо мне и обо мне… Так неудобно!

Миша. Но ты действительно исключительный человек.

Танечка. Мы недолго посидим здесь, хорошо?

Миша. Ты дашь знак.

Звонок. Пробегает Варя.

Варя. Здравствуйте, Миша. (Тане.) Здравствуйте. (Открывает дверь.)

Миша (Тане). Ее зовут Вава. Она немного странная — не работает и не учится.

Танечка. А что делает?

Миша. Обслуживает Антонину Николаевну.

Танечка. А Антонина Николаевна где работает?

Миша. Нигде. Они, знаешь, как-то взаимно друг друга обслуживают. Я Варе говорю…

Входит Марк. Одновременно входит Антонина Николаевна.

Антонина Николаевна. Марк Александрович!

Марк. Поздравляю вас. (Дает подарок.)

Антонина Николаевна. Спасибо. Познакомьтесь.

Танечка (здороваясь с Марком). Мы с Мишей вас на концертах слушали.

Миша. Вы по манере игры немножко напоминаете Софроницкого.

Марк. Принимаю как комплимент.

Антонина Николаевна (развернула сверток, увидев игрушку). Я помолодела на десять лет!

Танечка. Ой, какая чудесная игрушка!

Миша (Тане). Я тебе такую достану, из-под земли выкопаю! (Марку.) Где это вы ее купили?

Марк. На заказ сделана.

Миша. Где?

Марк. Из Москвы прислали.

Миша. А… досада.

Антонина Николаевна. Товарищи, потерпите еще несколько минут. Молодежь, занимайтесь подбором пластинок — есть Лещенко и Шаляпин. Вава, покажи.

Марк. Я, к сожалению, не молодежь.

Варя и Таня уходят.

Миша. Насчет Софроницкого — это я не комплимент сказал. Когда вы жили в Ленинграде…

Антонина Николаевна. Миша, тебя Танечка ждет.

Миша. Извините. (Уходит.)

Антонина Николаевна. Ты принес коробку конфет, которую купил у Чернова.

Марк. Что ты!

Антонина Николаевна. Не лги! Вон он притащил мне сколько! И главным образом затем, чтобы поставить тебя в неловкое положение. Ну, не смущайся. Люблю тебя за это, ребенок.

Марк. Страшный человек.

Антонина Николаевна. Я сама его боюсь.

Марк. Тоня, ты не спеши с ним… Я скоро оставлю жену…

Антонина Николаевна. Если из-за меня — пожалуйста, не надо. Я не хочу вносить разлад в ваш дом.

Марк. Разлада не будет. Я не люблю ее, она не любит меня. Она живет старыми воспоминаниями, ни слова не говорит, но я все вижу, все понимаю.

Антонина Николаевна. Ты ревнуешь!

Марк. Как же я могу ревновать к пустому месту? Брат убит, это ясно. У них у всех не хватает мужества признаться себе в этом… Конечно, тяжело, но война!..

Антонина Николаевна. Я тоже буду с тобой откровенна, Марк. Да, сейчас война, она унесет много мужчин, а молоденьких девушек будет все больше и больше. Ну кто польстится на меня при таком выборе? Я не спешила замуж, но сейчас это надо сделать. И быстрее, иначе я рискую остаться на бобах. Будет ли это Чернов? Возможно. Он всегда с деньгами. А деньги, как ни говори, великая вещь.

Марк. Он в тюрьму скоро сядет… Его деньги краденые.

Антонина Николаевна. Что делать! К сожалению, жулики нередко богаче честных людей. Его дела не будут меня интересовать. Я с удовольствием вышла бы замуж за богатого честного человека, но где такой? Они не нашего поля ягоды. Ты не какой-нибудь Миша, ты должен все это понять. И мы останемся друзьями.

Звонок. Пробегает Варя.

Марк. Послушай меня, Тоня…

Входит Нюра. Когда она снимает пальто, на ней богатый, но чудовищно безвкусный наряд. В руках у Нюры сетка-авоська. Следом за ней возвращается Варя.

Нюра. Поздравляю, Антонина Николаевна, с днем вашего ангела! Тут консервы разные, муки три кило, баранки с маком — вы таких с довоенных времен не едали… Лярду взяла… Выгружай, Вавка, авоську отдашь. Марк Александрович, привет.

Варя унесла сетку с продуктами.

Марк. Здравствуй, Нюра.

Нюра (оглядывая стол). Порядок! И в графинчиках булькает. Вон икорка-то моя поглядывает, сберегли тебя на такой день, не скушали.

Марк. Нюра, молодежь в той комнате пластинки подбирает.

Нюра. Ну их к шуту. (Садится.) Да и вы свои разговоры бросайте. Мы с Петькой тоже как начнем ворковать — удержу нет. Хотела я его сюда прихватить, да не идет, кобенится. Он у меня стеснительный. Ждем, что ли, кого?

Антонина Николаевна. Нет, Нюра, ты — последняя.

Нюра. Не последняя, а крайняя…

Антонина Николаевна (зовет). Миша, Таня, идите к столу!

Входят Миша и Таня. Позднее — Варя.

Нюра. Я уже чуток выпила… ревизионная комиссия была. Устала. Прислали каких-то двух девчонок, чего они понимают, несмышленые? Под прилавок нос сунули, к бухгалтеру сбегали… Кругом ажур.

Антонина Николаевна. Миша, тебе, как самому ученому, первый тост.

Миша. С удовольствием.

Нюра (Антонине Николаевне). Какое колечко симпатичное! Продайте!

Антонина Николаевна. Потом, Нюра, потом.

Миша. Товарищи, Антонина Николаевна нас извинит, если мы первую рюмку выпьем не за нее.

Антонина Николаевна (смеется). За Танечку.

Миша. Даже не за Танечку. За скорейшее окончание войны. За победу!

Нюра. Э, если бы от выпитой водки война скорее окончилась, я бы одна ведро выпила. Однако не возражаю, авось поможет.

Все пьют.

Миша. Вы, Нюра, правы. Конечно, главное, чтобы каждый из нас сейчас трудился изо всех сил…

Нюра. Стараемся.

Миша. Только общими усилиями…

Танечка. Миша, не надо…

Марк. Давайте забудем все, что творится кругом.

Варя. Да, забудь… Я на базар ходила — с вокзала опять раненых везли.

Миша. Много?

Варя. Угу.

Антонина Николаевна. Будет, будет, не надо мрачных разговоров!

Нюра. Выпьем вот за что: за хлеб наш насущный, который нас кормит.

Миша. Которым мы кормимся.

Нюра. Я об этом и говорю.

Марк. За Антонину Николаевну.

Все пьют.

Нюра. Что это мои наряды никто не хвалит?

Миша. Нюра, сногсшибательно!

Нюра. У меня еще панбархатное есть, длиннющее. Хотела надеть, да хвост из-под пальта торчит.

Варя. Сколько буханок дала?

Нюра. Ты по своей иждивенческой немного получаешь, тебе не сосчитать.

Антонина Николаевна. Товарищи, без ссоры. Танечка, спойте нам, Марк Александрович будет аккомпанировать.

Танечка. Мне не хочется.

Антонина Николаевна. Упрямиться нехорошо.

Танечка (с резкостью в голосе). Мне просто не хочется.

Марк. Антонина Николаевна, не торопите. Подождем минуты вдохновения.

Нюра (взяв белку). Все на свете ела, а золотых орехов не щелкала. Раздавлю парочку.

Антонина Николаевна. Разделим пополам. Кто хочет, может унести на память об этом вечере. (Делит орехи, находит на дне записку. Марку.) Что это — поздравление?

Марк пытается отнять записку у Антонины Николаевны.

Нюра, держи его!

Нюра (удерживая Марка). Не трепыхайся, не трепыхайся, это тебе не на пианине играть.

Антонина Николаевна (разворачивает записку, читает). «Моя единственная!»… Марк Александрович, единственной у вас должна быть только жена… «Поздравляю тебя с твоим счастливым, радостным днем рождения!»… Вы перепутали, Марк, я именинница… «В этот день ты появилась на земле. Какое счастье, жизнь моя… Уйти от тебя тяжело, но остаться нельзя…». Что-то таинственное… «Я не могу жить прежней жизнью, беспечно веселиться в часы, когда по нашей земле идет смерть. Ты поймешь это, моя родная Белочка. Бывают дни и минуты, когда наша частная жизнь, пусть очень счастливая, становится ничтожной перед жизнью всех нас, всего народа, всей страны. Люблю и верю в тебя. Твой Борис». (Пауза.) Что это? Чья это записка?

Марк. Я купил эту вещь на рынке.

Антонина Николаевна. Скверная манера покупать подержанные вещи да еще дарить их! Может быть, она заразная!

Танечка (встает). Миша!

Миша встает и вместе с Танечкой идет к двери.

Антонина Николаевна. Вы куда?

Миша и Таня молча одеваются.

Уходишь, чистый человек? Дали команду?.. Наелся?

Миша. Что?

Антонина Николаевна. Наелся, говорю?

Танечка. Как вам не стыдно! Миша всю свою стипендию матери высылает и все, что подрабатывает… Она больная, вы знаете… Я ему говорила — не надо к вам ходить, а он всех считает хорошими… У нас в доме крошки в рот не берет, а все время недоедает, знаю… Мы поженимся скоро, он совсем у нас будет свой…

Миша. Танечка, ты не думай, что я…

Танечка. Здесь ничего не говори, не надо!

Сталкивается в дверях с Вероникой.

Видишь, здесь и без нас будет весело… Уходят.

Марк. Что ты?! Зачем ты пришла?

Вероника. Где моя белка?

Марк. Ты понимаешь, что ты делаешь?

Вероника. Где она?

Марк. Что с тобой? (Подходит к Веронике.) Ну что с тобой?

Вероника. Не трогай меня!

Марк. Только не устраивай скандал. И ты, пожалуйста, ничего не думай…

Вероника (увидев белку). Возьми ее со стола.

Марк. Не делай глупости, Вероника.

Вероника. Заверни ее, на улице мокрый снег.

Марк. Ну хорошо-хорошо… Я иду с тобой. Я сижу в гостях, что особенного?

Вероника. Быстрее!

Марк (берет белку, собирает орехи). Антонина Николаевна, вы извините…

Антонина Николаевна (Веронике). Здесь еще вам записка от какого-то Бори…

Вероника (забыв все, бросается к записке). От Бори?!

Марк. Это старая, старая…

Вероника читает записку.

Марк (подходит к ней, берет ее за плечи). Ну что ты переполошилась, глупенькая?

Вероника смотрит на Марка и вдруг с размаху бьет его по лицу.

Что ты? Ты что?!

Вероника бьет еще раз, еще и еще. Идет к двери.

Я иду с тобой. (Всем.) Извините меня… Вы, конечно, понимаете… (Веронике.) Я иду.

Вероника ушла. Марк уходит за ней.

Нюра. Ревнивая ему досталась, от такой не убежит.

Антонина Николаевна. Какая отвратительная сцена. Я даже испугалась.

Нюра. Да нет, она добрая. Если бы я своего Петьку с какой бабой застала, тут бы на месте обоих и придушила.

Варя. Зачем это вы, Антонина Николаевна, Мишу обидели? Как нехорошо сказали — «наелся»! Меня прямо в краску бросило.

Антонина Николаевна. Оставь меня в покое… Еще тебя недостает.

Нюра. Да уж, и без тебя тут много гавкали.

Варя. Он всегда с вами так хорошо разговаривал…

Нюра. Отлипни, говорят!

Варя. Ты сама молчи. Знаю, как ты хлеб вешаешь да сколько черным ходом уносишь.

Нюра. Ну, мы эти разговоры не первый раз слушаем. Считай за счастье, что ты не в магазине перед прилавком. Тут интеллигентная женщина сидит. Я бы тебе ответила — умеем, насобачились.

Варя. Съехали бы вы от меня, Антонина Николаевна!

Антонина Николаевна. С ума ты сошла! Куда я уеду?

Варя. Я на завод пойду работать. Там меня Варей звали. А вы придумали — Вава. Все равно как собаки лают: ва-ва! Ваша жизнь, может быть, и интеллигентная, но вы уж ею сами живите, а я не могу, не получается.

Антонина Николаевна. Перестань, тебе говорят. Меня сюда райисполком вселил, по ордеру, и ты из себя хозяйку не изображай.

Варя. Ладно… в общежитие перееду к девчатам, они пустят… Папаня с братом с фронта пишут: «Варвара, как ты там одна?» А я их успокаиваю… Папаня-то, уезжая, говорил… (Плачет.)

Нюра. Ну, навела тоску на светлый день. (Подходит к Антонине Николаевне, берет ее за руку.) Я пойду. Расклеилась вечеруха. Не тот вы народ подбираете, я вам скажу. Не тот. Хлипкие очень. А сейчас война — крепких надо под рукой иметь, своих. Колечко-то как блестит!.. На что оно вам, вы и так красавица. Уступите, а?

Антонина Николаевна. Господи, хоть бы Чернов скорее приехал… Спрятаться за него и утихнуть. Я так измучилась, Нюра, так устала… Извертелась, изломалась… Мне уж тишины хочется, покоя…

Нюра. Я сама по спокою соскучилась. Ведь на нервах живешь! Антонина Николаевна, на нервах! Несу хлеб, а сама оглядываюсь, будто воровка какая… Накоплю пятьсот тысяч и притихну. Вавка, не всхлипывай. Мы тишины хотим. Тишины, слышишь? Не всхлипывай!..

КАРТИНА ПЯТАЯ

Декорация третьей картины. В комнате — Федор Иванович и Володя. Они сидят за тем же столом и продолжают беседу.

Володя. Впереди кино, чистое кино: на горизонте деревни горят, лес тоже полыхает, и люди бегут. Кино. Немцы на наш бугор психической атакой идут… Мы в окопах притаились… Вверху бомбардировщики воют… Слева, около леса, танковый бой идет… Мины свистят… Все, знаете, вокруг гудит, грохочет.

Федор Иванович. Ты стихи пишешь?

Володя. А вы как догадались?

Федор Иванович. Проник.

Володя. Ну так вот…

Федор Иванович. Гляжу я на тебя — такие, как ты, и мне в руки попадались в очень плачевном виде. Эх, мать ты моя! Что ж это война наделала! Пойми, кончится она, а горе-то, оно, знаешь, и после войны сколько лет эхом по земле грохотать будет!..

Володя. Ну, после войны мы поживем!

Федор Иванович. Отвоюем — потанцуем. Вот что, герой, давай матери позвоним. Она после уроков имеет привычку идти домой пешком. А это — минут сорок. (Идет к телефону.)

Володя. Почему пешком?

Федор Иванович. Время быстрее идет.

Володя. А у матери лекции во сколько кончаются?

Федор Иванович. Когда как… (В трубку.) Техникум?.. Ковалеву Анну Михайловну… Ага! Ну, как уроки кончатся, скажите ей, чтобы домой сразу ехала. К ней сын вернулся… Да, Вольдемар. (Повесил трубку.)

Володя. Ну вот, все испортили. Она теперь знать будет.

Федор Иванович. А тебе хочется, чтобы она от твоего сюрприза вон там, у порога, без сознания свалилась? Секретарша и та взвизгнула… Скоро освободится. Последняя лекция идет. Потерпи, герой… У меня тут кое-какое обмундирование есть — наведи красоту, переоденься. Как-никак новорожденный. (Достает одежду Бориса.) Тебе пойдет. Мой разве в плечах пошире.

Володя. Вот вы со мной разговариваете, а все о нем думаете.

Федор Иванович. Обо всех.

Володя. О нем особенно.

Федор Иванович. Не философствуй, герой.

Володя. Не зовите меня так, не герой я.

Федор Иванович. Грудь под пулю подставил — этого, брат, достаточно.

Володя. Ну, там такие чудеса делают!..

Федор Иванович. Читал.

Володя. А я сам видел.

Федор Иванович. Галстук по вкусу выбирай. Ты, наверное, пижон был?

Володя. Слегка. (Переодевается, из кармана что-то падает на пол.)

Федор Иванович. У тебя из кармана что-то вылетело.

Володя поднимает фотографию, прячет в карман.

Ого, женщина. Понятно.

Володя. Совсем не то.

Федор Иванович. Скромничай! Все вы по этой части ходоки хорошие!

Володя. Честное слово, не то.

Федор Иванович. Заливай-заливай!

Володя. Вот по секрету говорю: совсем этого не было.

Федор Иванович. Почему по секрету?

Володя. Неудобно как-то.

Федор Иванович. Чудак, очень удобно. Из такой войны чистым выбраться нелегко.

Володя (показывает фото). Это мама.

Федор Иванович. В молодости.

Володя. Почему? В сорок первом году снималась.

Федор Иванович. Да что ты!

Володя. Разве не похожа?

Федор Иванович. Нет-нет, узнаю, узнаю.

Стук в дверь.

Можно.

Входит Чернов.

Чернов. Если не ошибаюсь, Федор Иванович?

Федор Иванович. Он самый.

Чернов (здороваясь). Я администратор филармонии, где служит ваш племянник, Марк Александрович. Моя фамилия Чернов Николай Николаевич.

Федор Иванович. Очень приятно.

Чернов. Мне вдвойне.

Федор Иванович (Володе). Переоденься в той комнате. (Тихо.) Начальство племянника — сам понимаешь, неудобно выставить.

Володя ушел.

Чернов. Столько слышал о чудесах, которые вы творите у себя в госпитале.

Федор Иванович. Садитесь, пожалуйста.

Чернов. Благодарю. (Сел.) Простите, но я к вам с просьбой. Даже неудобно — в первый день знакомства…

Федор Иванович. Ничего-ничего, пожалуйста.

Чернов. Вы главный хирург госпиталя… Вероятно, вам не откажут предоставить госпитальную машину на некоторый срок?

Федор Иванович. Если понадобится, думаю, не откажут.

Чернов. Будьте добры, достаньте ее для меня. Филармонические все в разъезде. Позарез надо.

Федор Иванович. Это сложно… Как-то неудобно… Машины сейчас на вес золота… Каждый литр горючего экономят…

Чернов. Горючее достану, верну. Это для меня несложно. Могу и вам достать недорого.

Федор Иванович. Нет, мне, собственно, не надо.

Чернов. Я именно к вам, Федор Иванович, по-товарищески. Знаю, что трудно — время дьявольское. Все дается с трудом. Я тогда для Марка Александровича тоже бегал, бегал… Ну, раз вы просили… Я уж, как говорится, в лепешку… Ваше имя!.. О… Вы даже, наверное, и не знаете, как в городе о вас хорошо говорят: и наверху и в массе. Вот еще о чем я вас попрошу, Федор Иванович, посоветуйте Марку Александровичу больше заниматься. Он, извините, превращается в самого заурядного пианиста. Броня у него кончается через три месяца, а в армию сейчас берут и берут — подчистую вымахивают. (Доверительно.) Вы знаете, какие у нас потери? Не мне вам говорить. Даже у вас, говорят, в коридорах кладут. Сделать ему броню на этот раз будет ну просто невозможно. (Протягивает папиросы Федору Ивановичу.) Вы курите?

Федор Иванович молчит.

(Поднимает на него глаза.) Федор Иванович, что с вами? Федор Иванович… Вы не подумайте, об этом ни одна душа не знает… Я понимаю, ваше имя… (Смотрит на Федора Иваановича.) Неужели Марк Александрович обманывал меня и вас? Это непорядочно!.. Мне так трудно было… Да нет, он даже деньги от вас предлагал… Я, конечно, не взял… Собственно, даже не я броню устраивал… Вы извините… Я поговорю с Марком Александровичем… Это так нехорошо, так нехорошо… Будьте здоровы, Федор Иванович. (Исчез.)

Входит Володя.

Володя. Какие-нибудь неприятности? Да вы не волнуйтесь. Давайте выпьем для успокоения.

Федор Иванович. Герой! Ты свое ухарство бросай, а то прилипнет — балбесом сделаешься.

Володя (смущенно)… Я просто так…

Федор Иванович. То-то!

Володя уходит. Федор Иванович крупными шагами ходит по комнате. Входит Ирина.

Ирина. Ему легче. Он нервничает и возится. Укол сделала. Пусть спит, это лучше, верно? А где воин? (Зовет.) Володя!

Федор Иванович. Переодевается. Я ему Борисово дал, а то вид у него невзрачный.

Входит Володя.

Володя. Подошло.

Ирина. Ну-ка, повернись.

Володя поворачивается.

(Отцу, тихо.) Не надо было… Даже жутко.

Федор Иванович. Чепуха.

Ирина. Ты что злой?

Входят Вероника и Марк.

Марк. Дядя Федя, я просто прошу твоей помощи. Ты знаешь, что она сейчас выкинула?

Федор Иванович. Что?

Марк. Влетела к посторонним людям — я туда на минуту зашел, — кричала, как базарная торговка, даже драться полезла! Ты представляешь?

Федор Иванович. Не ударила?

Марк. Дядя Федя, сейчас не до шуток. Там были чужие люди… Теперь сплетни пойдут. Городишко паршивенький. Меня публика знает, тебя тоже.

Федор Иванович. Да, позорить себя я никому не позволю.

Марк (Веронике). Слышишь?

Федор Иванович. Дальше что?

Марк. Дядя Федя, я знаю, вы ее любите. Мне тоже ее жалко. Но мой брак — неудачный, мы все это видим, только как-то по-интеллигентски заминаем вопрос. Надо решать. Давайте снимем ей угол, может быть, найдем целую комнату, я готов оплачивать, помогать. В конце концов, она сама должна научиться зарабатывать. Сейчас война — все работают. Это неприятно, но надо решать. Видите, как получается. В свое время пожалеешь человека…

Ирина (Марку). Ты не смей о Веронике так говорить!

Марк. Тебе она до сих пор тоже была не по вкусу… Разве случилось что?

Ирина. Ничего не случилось, но я твои дела тоже знаю…

Марк. Здесь чужие люди…

Федор Иванович. Ничего, он дома.

Ирина. Это сын Анны Михайловны.

Марк. Может быть, он уйдет в свою комнату?

Володя хочет уйти.

Федор Иванович. Останься.

Марк. Что вы из-за нее на меня налетаете? Ну ошибся я… Она тоже не маленькая.

Федор Иванович. Не смей себя равнять с ней! Она совершила ошибку, так она сама же и казнит себя, еле живет… а ты делаешь пакости и хочешь чувствовать себя честным человеком. Только что я узнал новость о тебе.

Марк. Какую?

Федор Иванович. Очень приятную. Может быть, ты сам расскажешь о своем блестящем поступке?

Марк. Не понимаю, о чем ты…

Федор Иванович. Не по-ни-ма-ешь?

Ирина. Марк, не серди папу, говори!

Марк. Я не знаю, что ему наговорили.

Федор Иванович. Припомни!

Марк. Ты, может быть, о том, что я взял лекарства из твоей аптечки? Меня просили для больного… Что особенного?

Ирина. Зачем ты взял? Кому?

Марк. Болен администратор нашей филармонии Чернов.

Федор Иванович. Платишь?!

Марк. О чем ты?

Федор Иванович. Платишь, говорю! Ты просил от моего имени этого жулика устроить тебе броню, чтобы не идти в армию. И у тебя эта броня есть!

Ирина. Марк!

Вероника. Трус, трус, трус! А Боря… Боря — сам!

Ирина. Папа, этого не может быть! Тебе наговорили на него!

Федор Иванович (Марку). Ты что? Думаешь, это легкая шалость? Аллегро?.. Скерцо?.. Или… как у вас там?

Ирина. Тебе нельзя так волноваться…

Федор Иванович. Оставь, пожалуйста… Ничего со мной не будет! (Марку.) Как ты мог сделать это? Кто тебе повод дал в нашей семье для такого поступка — я, Ирина или, быть может, Борис?!

Ирина. Перестань сейчас же, слышишь! Сядь! (Насильно усаживает отца на стул. Марку.) Я тебе припомню за отца, увидишь!

Федор Иванович. Вот что, Марк…

Ирина. Молчи, я сказала!

Федор Иванович. Я тихо, Ирина. (Марку, показывая на Володю.) Вот этот птенец грудь под пули подставил… За меня, за них. (Показывает на Ирину и Веронику.) За всех… и за тебя в том числе… Живы останемся — в вечном долгу перед ними будем… в вечном… Не знаю, Марк, как и говорить с тобой… Если бы ты ушел в армию, мы бы тоже ждали тебя. Исступленно ждали… и верили… волновались, говорили бы о тебе ежедневно… Вон Ирина плакала бы по ночам… (Ирине.) Мне ведь слышно бывает… (Марку.) Ты думаешь, кому-нибудь на войну сына отправлять хочется?.. Надо!.. Ты что, считаешь, что за тебя, за твое благополучное существование кто-то должен терять руки, ноги, глаза, челюсти, жизнь?.. А ты — ни за кого и ничто!

Ирина. Папа!

Федор Иванович (тише, показывая на Володю). Ты смотри, смотри на этого ребенка… (Володе.) Извини, герой, я думал, ему особенно будет стыдно твоего присутствия… Скажи ему хоть два слова…

Володя. Ну зачем же…

Большая пауза. Все разошлись по комнате, молчат.

(Начинает говорить, желая прервать эту тяжелую паузу.) Вы напрасно трусите… Конечно, страшно… Ну что же делать? Я не жалею, что повидал всякое. Думаю, поумнел. До войны я что знал? Дом да школа… Ну, стадион еще… В общем, маменькин сынок… А там, знаете, люди просто особенные. Меня один всё портянки учил накручивать — колхозник пожилой… терпение имел… научил… А когда в окружение попали, наше подразделение сибиряки отбивали… спасли, а то бы нас всех в кашу. Нет, не жалею… Да и когда ранило — вытащили. (Пауза.) И чудно так было… Мы в разведку ходили вдвоем… Да разошлись как-то… Обратно иду — поле кругом, снег выпал, видно… По мне стрелять начали… Ну, я, конечно, на землю плашмя. А холодно… Хочу встать — над самой головой: жжить, жжить! Опять лежу… долго… Чувствую, коченеть начинаю… Вижу, кто-то ко мне подползает, наш… «Лежи, говорит, башки не поднимай, тут, говорит, мертвая полоса…». Это значит, когда нельзя ни назад, ни вперед двигаться… Лежим оба… Дурацкое положение. Он крепче меня был, а я чувствую, что замерзаю. Лежать нужно было до темноты, в темноте легче, а ее еще и не видно было… Он мне начал лицо растирать снегом… Наверное, увидел, что нос побелел… А мне вдруг спать захотелось… Он знал, что это смерть… Расстегнул полушубок, прижал к себе… тепло от него… О девушке вдруг начал говорить — как она хороша, как любит его, как он вернется и женится на ней… Эта тема там популярная… Он совсем разгорячился, а мне тоже, знаете, тепло стало, он все называл ее — Белка… Потом рассказывал смешную историю, как он однажды…

Ирина. Скажи, как его звали?

Володя. Не знаю. Он был не из нашего подразделения.

Ирина. А потом разве вы не встречались?

Володя. К сожалению, нет.

Ирина. Что же было дальше, Володя?

Володя. Так мы лежали, а темнота только-только спускалась. Он тоже устал и озяб… а я уже засыпал. Помню, он сильно ударил меня кулаком, я очнулся, снова понял все, что происходит, не выдержал, вскочил на ноги… Вот тут-то меня и стукнуло… (показывает на грудь) сюда. Я упал… Он ругался, бранил меня… Ну, а мне уж было все равно. Вдруг он вскочил, схватил меня поперек туловища и побежал… По нему стреляли, а он бежал по замерзшему кочковатому полю… Бежать было недалеко, до перелеска…

Ирина. Добежали, Володя?

Володя. Он добежал. Положил меня в снег и только сам-то поднялся, а эти гады опять начали стрелять и убили его так, что он прямо на меня упал.

Ирина. Убили?

Володя. Из автоматов, наверно. Так что мне, собственно, говорить нечего.

Ирина. Кто же это был, ты так и не знаешь?

Володя. Нет. Тут заваруха началась… Когда подошли наши, меня положили на плащ-палатку и понесли, а его стали закапывать.

Ирина. А документы ты его не видел?

Володя. Он тоже из разведки полз, а когда посылают в разведку, ничего не разрешают брать с собой… В карманах у него нашли только какую-то пуговицу…

Ирина (быстро идет к комоду, достает фотографию Бориса, показывает Володе). Похож?

Володя (после долгой паузы). Нет.

Ирина (громко). Он?

Володя (тихо). Да.

Федор Иванович проходит в другую комнату. Ирина быстро идет за ним. Затем уходит и Марк.

Как получилось… Знаете, у нас в палате младший лейтенант из Пскова лежал, все жену разыскивал, во все концы письма писал, а она, оказывается, на четвертом этаже няней работала в нашем же госпитале… А один рассказывал…

Вероника. Володя, он ничего не сказал перед…

Володя. Нет. Он умер сразу…

Вероника. Его там и похоронили?

Володя. Да.

Вероника. Где это?

Володя. Западная окраина Смоленска, около высоты ноль шесть.

Входит Федор Иванович, за ним Ирина.

Ирина. Папа, ты сейчас никуда не ходи.

Федор Иванович. Пойду, Ирина…

Распахивается дверь, вбегает запыхавшаяся Анна Михайловна. Бросается к Володе.

Анна Михайловна. Вовочка!.. Вовулька мой!.. Федор Иванович, Ирина!.. Товарищи! Радость-то какая! Какая радость!..

КАРТИНА ШЕСТАЯ

Комната Бороздиных в Москве. Несколько секунд комната пуста, затем с шумом и гамом, распахнув двери, входят Федор Иванович, Варвара Капитоновна, Вероника, Анна Михайловна, Марк, Ирина, Аносова, Зайцев, Володя. Сначала все говорят одновременно, расставляя внесенные вещи: чемоданы, тюки, рюкзаки, ящики, которые вносятся из прихожей. Постепенно комната заполняется вещами, которые будут потом разносить по всей квартире. Реплики, которые мы слышим.

Аносова. Что же я Василия-то с Константином не позову, они помогут. (Ушла.)

Ирина. Милая наша московская квартира, до чего же ты облезлая!

Федор Иванович. Кости целы — мясо нарастет! А Москва, как раньше, кипит, ругается! В трамвае-то как стиснули, а? Я чуть не задохнулся от радости.

Анна Михайловна. От радости?

Федор Иванович. Еще бы! Так же меня и до войны в них тискали! Попригляжусь, порадуюсь, а потом сам тискать начну.

Варвара Капитоновна. Вы еще салютов не видели, завтра будет.

Анна Михайловна. Почему вы думаете — завтра?

Варвара Капитоновна. По моим подсчетам — завтра…

Федор Иванович. Главнокомандующий! (Уходит.)

Ирина. А где аптечка?

Вероника (внося один из ящиков). Вот твоя аптечка! (Сверток раскрывается. Из него падает и проливается пузырек.) Ой, Ирина сейчас меня убьет!

Варвара Капитоновна. За что?

Ирина. Так и быть, прощаю, но вообще привыкай к порядку.

Варвара Капитоновна. Анна Михайловна, помогите мне. (Уходит.)

Зайцев (Володе). Ты меня с вокзала зря увез — неудобно. Здесь… у людей свои дела… Чего толкаться постороннему-то?

Володя. Так твой поезд еще ночью пойдет — поболтаем… И не стесняйся, это, брат, мировые люди!.. А я хочу в институт поступать…

Зайцев. На какое отделение?

Володя. На электромеханическое.

Вероника. Вам всем подавай только технический.

Володя. Естественно, не медицинский же.

Входит Федор Иванович.

Тпру! В этом доме не говорят…

Вероника. Я быстро. (Уходит.)

Володя идет за ней.

Володя. Бестолковая, полотенце забыла. (Ушел, взяв полотенце.)

Федор Иванович. Мое унес.

Ирина. Ты бы сказал ему. Что он за ней по пятам ходит? Просто уж ничего вокруг себя не видит, даже смотреть неловко.

Федор Иванович. А ты, знаешь, не обращай внимания, ходит — ну и пусть ходит. Пяток не отдавит.

Ирина. Все-таки она странная.

Федор Иванович. Это естественно, Ирина… Природа, знаешь, не терпит пустоты.

Ирина. Это зависит от человеческой натуры.

Федор Иванович. Может быть, может быть…

Ирина. Знаешь, что перед отъездом твой милый Бобров на пятиминутке заявил?

Федор Иванович. Не знаю.

Ирина. Вот послушай…

Федор Иванович. Не буду слушать. Родной дом располагает меня к лени.

Ирина. Он — назло мне, ведь он знает, что тема моей докторской…

Федор Иванович. Полно уж… А ну-ка, взяли!

Федор Иванович, Ирина и Зайцев уходят с вещами, приходят Варвара Капитоновна и Анна Михайловна.

Анна Михайловна. Что же вы плачете?

Варвара Капитоновна. Все перемешалось: и радость и горе. Увидела своих, и так его теперь недостает, так недостает!

Анна Михайловна. А мы в Ленинград скоро…

Варвара Капитоновна. Скоро не скоро, а пока у нас жить будете.

Анна Михайловна. Да, Володя здесь в институт держать хочет…

Слышен голос Федора Ивановича.

Варвара Капитоновна. Как он там… когда узнал-то?

Анна Михайловна. Болел долго… Боялись за него… А потом встал, окреп… Только седина ударила…

Варвара Капитоновна. Вижу-вижу!.. Когда Марк оттуда приехал, я все его расспрашивала, да он что-то молчал… Вышло там у вас с ним что?.. И сегодня, как на вокзал вас идти встречать, — нервничал… метался… Что случилось-то?

Анна Михайловна. Так…

Варвара Капитоновна. Ну, забудется со временем, зарастет…

Марк (входит). А вы помолодели, Анна Михайловна.

Анна Михайловна. Настроение другое — война на запад катится.

Марк. Да-да… Со дня на день наши войска немецкую границу перейдут.

Входят Федор Иванович, Ирина, Вероника и Володя.

Федор Иванович. План захвата московской квартиры Бороздиных таков: бабушка, Анна Михайловна и Вероника атакуют спальню, Ирина с боем берет ранее оставленную собственную жилплощадь. Я и Владимир штурмуем мой кабинет. (Володе.) На диване у меня поместишься.

Марк. Дядя Федя, вы забыли мою комнату. Давайте Владимира ко мне. Бориса кровать можно снова на место поставить.

Федор Иванович. А это нейтральная площадь, как и была… Вероника, ты можешь свою скульптуру здесь расположить… Ателье вроде… Владимир, извини, как твоего приятеля зовут, которого ты сейчас на вокзале подцепил?

Володя. Зайцев Иван Петрович… Это он… он меня портянки накручивать учил… Помните, я рассказывал…

Федор Иванович (кричит в дверь). Иван Петрович! Ты располагаешься там.

Зайцев (входя). Есть.

Федор Иванович. Ну, вперед!

Все расходятся, разнося вещи. Вероника в углу разворачивает скульптуру. Когда все ушли, она осматривает комнату, выходит на середину. Стоит и плачет, слезы текут у нее по лицу.

Незаметно вошел Володя. Вероника его увидела и не скрывает своих чувств.

Вероника. Пианино и раньше здесь стояло… Помню, один раз мы пришли с ним из кино… (Замолчала.)

Володя. Завтра надо будет тебе съездить в институт, узнать о приеме.

Вероника. Боюсь, примут ли!.. Но надо работать, работать, работать!.. Я отстала на тысячелетие.

Входит Марк.

Марк (Веронике). Ты опять возвращаешься к любимому делу? Видишь, я говорил…

Вероника. Неужели ты не понимаешь, Марк, что дядя Федя не хочет, чтобы ты жил вместе с ним, в одной квартире?

Марк. Он мне этого не говорил!

Вероника. А ты не догадываешься?

Марк (Володе). Уйди на минуту, пожалуйста. Мне с Вероникой надо поговорить.

Володя (Веронике). Уйти?

Вероника. Как хочешь.

Володя. Я останусь.

Марк (Веронике). Ты стала очень взрослой, Вероника… Я люблю тебя… Если ты крупный человек, а всякий художник должен быть крупным человеком, ты обязана понять меня, понять, что я старался стать выше повседневности, обыденности и шаблона… Когда ты поступишь учиться и с головой уйдешь в искусство, ты поймешь, что, кроме него, ничего нет в мире… И оно требует всего человека целиком, запрещает ему служить любой иной великой цели, так как служить двум великим целям нельзя… Ты поймешь…

Вероника. Твоя ложь удивительно похожа на правду… Но все гораздо проще, Марк, — я не люблю тебя… Я никогда не любила… Мне было восемнадцать лет, и у меня все перепуталось в голове… Ты меня извини, но я презираю тебя… Неужели ты думаешь, что Борис, который любил науку не меньше, чем ты музыку, даже больше — да-да-да, больше, — изменил ей, когда ушел на войну?..

Марк. Борис это сделал легко, он не поднялся выше, поэтому он никогда не стал бы большим ученым…

Вероника. Стал бы, стал бы. Стал!

Володя. Он уже был большой человек — это еще важнее. В отличие…

Марк. Пожалуйста, не веди себя как инвалид Отечественной войны на базаре… Твои интересы мне видны вполне отчетливо…

Володя. На что ты намекаешь?

Вероника. На меня, Володя.

Володя. Вот что, гений, тебе надо бы жить тише, осторожнее.

Марк. Не размахивай своей култышкой, петушок. Не бренчи медалью — это ведь из-за тебя Бориса убили.

Володя (опешив). Что?!!

Марк. Факт есть факт. Это тебе надо жить потихоньку.

Володя. До чего нелепое положение! Ты знаешь, на фронте проще: враг перед глазами, ясно, что с ним делать. А вот здесь ты стоишь передо мной, а что я могу? Тебя же убить надо, гад! Понимаешь, убить! Убить, а нельзя.

Входит Анна Михайловна.

Анна Михайловна. Вы, никак, ссоритесь?

Вероника. Нет, так… разговариваем…

Анна Михайловна. Ну, у молодежи всегда есть о чем поговорить.

Марк. Ну что ж, оставайтесь в плену ваших ординарных суждений…

Вероника и Марк уходят в разные стороны.

Анна Михайловна (Володе). Вот ты скоро у нас и студентом станешь. Мы с отцом давно мечтали об этом.

Володя. Я не буду студентом, мама!

Анна Михайловна. А как же?

Володя. Завтра я пойду в военкомат и попрошу, чтобы меня снова взяли на фронт.

Анна Михайловна. Что ты, мальчик мой…

Володя. И не возражай.

Анна Михайловна. Ты ни о ком не думаешь, кроме себя.

Володя. Думаю. Без этого мне, может быть, и жить нельзя.

Анна Михайловна. Да тебя и не возьмут, Володя.

Володя. Возьмут, еще как! Я здоров, совершенно здоров.

Входит Федор Иванович.

Федор Иванович, меня могут взять снова в армию? Могут? А? Я здоров?

Федор Иванович. Абсолютно! Хоть сейчас! По первой статье пойдешь!

Володя (матери). Видала! (Ушел.)

Анна Михайловна. Господи, хоть бы война сегодня кончилась…

Федор Иванович. Не волнуйтесь, Анна Михайловна, ему еще года два силы набирать… Не возьмут… Это я так сказал — вижу, вожжа ему под хвост попала… Что вы плачете, Анна Михайловна?

Анна Михайловна. Сама не знаю.

Варвара Капитоновна (проходя). Анна Михайловна, посмотрите, может быть, газ опять работать начал, поставьте кастрюли.

Обе уходят. Вошла Ирина.

Ирина. Фонарики зажгли. Слабо горят, фонарики-сударики. (Отцу.) Ты что, устал?

Федор Иванович. Слегка. Ну что ж, наша московская квартира приобретает совсем довоенный вид. Все как было…

Ирина. «Все как было. Только странная

Воцарилась тишина,

И в окне твоем — туманная

Только улица страшна».

Входит Вероника.

Может быть, за стол сядем? Отец давно есть хочет, да терпит.

Вероника. А ты?

Ирина. Ну, я тоже хочу.

Вероника. Так бы и говорила… Нечего на отца сваливать!

Ирина (зовет). Бабушка!

Входят Варвара Капитоновна и Анна Михайловна.

Сядем мы за стол или нет?

Варвара Капитоновна. Странно, Ирина, как будто задержка из-за нас.

Федор Иванович. Все в сборе, ну, садись. Ируша, в шкафчике…

Ирина. …на заветной полочке… Уже успел?

Федор Иванович. Угу.

Ирина выходит и быстро возвращается.

Наконец-то я на свое место сел. Мама, займите ваше парадное кресло. Время и на нем оставило свои следы. Анна Михайловна, сюда. Ирина, твой стул давно пора бы на чердак выбросить, но, откровенно говоря, мне этого не хочется.

Ирина. Я, кажется, тебя не подведу.

Федор Иванович. Ты, Вероника, часто здесь сиживала, тут и останешься.

Все рассаживаются.

Варвара Капитоновна. Маркуша, иди ужинать!

Федор Иванович. А где Володя? Его на это место посадим…

Входят Аносова с сыновьями и Марк.

Аносова. Вот они! Константин-то видели какой? А?.. А Василий?!

Василий. Мать, ты нас, как циркачей каких, демонстрируешь… На дню по десять раз. Мы уж устали…

Аносова. И буду!.. Поищи таких, как вы! (Показывает на ордена, что на груди у ребят.) Это — за взятие Ростова, правильно? Это — за то, что боеприпасы вез под таким огнем-огнищем! Правильно? Это — за… Как деревня-то называется?

Константин. Ну, Семеновское… Мам…

Аносова. Правильно! Это — особый — командира спасал под Белой Церковью…

Василий. Мать, отпусти…

Аносова. А это — «За отвагу». А отвага была вот в чем…

Константин. Отпусти!

Во время этого разговора вошли Володя и Зайцев.

Зайцев. Слушай, ты под Белой Церковью у кого служил? Не у Дегтярева, часом?

Василий. А ты что, Дегтярева знаешь?

Зайцев. Дегтярева-то? Ого! Да ты знаешь, как он ко мне относился…

Василий. Дегтярев?

Зайцев. Дегтярев!

Василий. Да ты не того… не заливаешь?

Зайцев. Я заливаю?

Василий. Ты…

Зайцев. Лучше скажи, откуда ты его знаешь?

Василий. Я?

Зайцев. Ты.

Федор Иванович. Тихо, тихо, генералы! Отложите воспоминания на мгновение, нам еще их на всех хватит, а пока… за стол! Аграфена Ивановна, Иван Петрович, Костя, Василий, — прошу!

Зайцев достает паек.

Константин. Я — за нашим паем! (Пытается уйти, его не пускают.)

Федор Иванович. Вот она, святая минута, — все вместе, друзья!

Звонок в дверь.

Нет, все-таки кого-то чертушка принес! Войдите!

Входит Люба.

Люба. Здравствуйте. Не узнаете меня? Я — Люба. Помните?

Федор Иванович кивает головой.

Только я теперь Кузьмина. Муж мой — Кузьмин Анатолий Александрович, мы поженились в ноябре сорок первого года, он тоже работал вместе с Борисом Федоровичем… Мы всё знаем, всё знаем! Анатолий мне о нем столько рассказывал… Так вот, перед самым отъездом на фронт мой муж взял у Бориса Федоровича тетради и чертежи — у них была совместная работа.

Федор Иванович. Помним-помним…

Люба. Теперь эта работа далеко продвинулась вперед, ею занимается целая лаборатория — дело, конечно, не так скоро, сами понимаете — война!.. Да, я сбилась… Вот в решении одного вопроса у Бориса Федоровича, как говорил муж, была удивительная догадка… Этой тетради не оказалось тогда… Если бы вас не затруднило…

Федор Иванович. Батюшки, да ведь три года прошло!

Варвара Капитоновна. Все тетради Бориса я сохранила — они у меня.

Люба. Я не так давно вернулась из эвакуации, из Ташкента…

Федор Иванович. А ваш муж, товарищ Кузьмин? Что же он не зашел?

Люба (удивлена, что не знают). Анатолий в ноябре сорок первого года ушел в армию, он сейчас в Западной Белоруссии… Чудак, пишет, что «…поверь, я еще буду штурмовать Берлин…» (Смеется.) Это он-то… Берлин! Он же мышей боится… (Смеется.) Извините… Я так волнуюсь за него…

Зайцев. Нас теперь не остановишь…

Марк. Да, войну мы явно выигрываем, а после войны наше государство развернется!

Зайцев. Сестра пишет — от деревни одни головешки остались.

Федор Иванович. Ладно-ладно, воины. А сейчас — за стол! Мы-то, Бороздины, сегодня в Москве первый день.

Во время этого разговора Марк встает и идет к выходу. Никто его не замечает, кроме бабушки.

Варвара Капитоновна. Маркуша, ты куда?

Марк. Вы извините. Пойду… дела… Желаю успеха! (Уходит.)

Федор Иванович. Выпьем молча за тех, кто молчит, сказав свое слово.

Залп. Салют.

Володя. Салют.

Варвара Капитоновна. Объявился, голубчик, раньше времени!

Ирина. Интересно, что взяли? У соседей узнаю. (Выбегает.)

Варвара Капитоновна. Из двухсот двадцати четырех орудий — сразу слышно.

Вбегает Ирина.

Федор Иванович. Ну, что взяли?

Ирина. Наши войска с боями перешли границу Германии.

Анна Михайловна. Пойдемте на улицу, посмотрим.

Все уходят. Остаются Володя и Вероника.

Вероника. Ты помни то место, Володя…

Володя. Западная окраина Смоленска.

Вероника. Кончится война, и я поеду туда.

Пауза.

Слушай, Володя, я хочу поговорить с тобой серьезно.

Володя. Что?

Вероника. Ты не жди от меня ответа.

Володя. Я же тебя ни о чем не спрашиваю.

Вероника. Спрашиваешь. Все время.

Володя. А ты не отвечай, я же не прошу. Ждал и буду ждать.

Вероника. Ты и представить себе не можешь, кем был для меня Борис. Нет, не был, а есть. Ночью, когда все спят, я разговариваю с ним, и он всегда дает мне ответы. Черты его лица уходят из памяти… и это не беда. Я люблю его, Володя! И жизнь свою хочу прожить хорошо! Я сейчас все время спрашиваю себя: зачем я живу? Зачем живем мы все, кому он и другие отдали свои недожитые жизни? И как мы будем жить?..

Занавес

1943

Content

В. Розов
ВЕЧНО ЖИВЫЕ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ