Кэрри Гринберг, Надя Дрейк

Талант марионетки

© Кэрри Гринберг, Надя Дрейк, текст, 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015

* * *

Там, где улица Сент-Андре-дез-Ар выходит на площадь Сан-Мишель, у Театра Семи Муз остановилась молодая девушка в коричневом плаще и с сумкой на длинном ремне. Шляпа с аляповатым желтым цветком была надвинута низко на лоб ее обладательницы, и той пришлось запрокинуть голову, чтобы разглядеть название театра и маленькие фигурки муз на фасаде. Убедившись, что она пришла по адресу, девушка сделала глубокий вдох, поправила кожаный ремешок, впившийся в плечо, и решительно толкнула тяжелую деревянную дверь.

Театр Семи Муз был одним из самых известных и любимых в Париже, а значит, во всей стране и во всем мире. Но, не зная, где он расположен, можно было пройти мимо и не заметить скромной вывески на фасаде и афиш в окнах первого этажа. Сейчас, когда часы едва пробили полдень, театр выглядел необитаемым. Дворник лениво гонял первые опавшие листья по тротуару, немногочисленные посетители открытого кафе напротив кутались в шарфы и накидки, спасаясь от холодного ветра, а редкие прохожие торопливо шли мимо. Одна женщина задержалась ненадолго, чтобы рассмотреть плакат «Святой Иоанны», вздохнула и поспешила дальше, поплотнее запахнув полы легкого плаща.

Переступив порог театра, наша героиня сперва застыла в нерешительном восторге. Театр не поражал роскошным убранством и позолотой, украшавшими Национальную оперу, Комедии Франсез или театр Пале-Рояль, его обстановка отличалась лаконичностью. Небольшое фойе пустовало, если не считать пожилого консьержа, читавшего у окна газету, да и того девушка заметила не сразу из-за царившего здесь полумрака. Электрическое освещение было выключено, и дневной свет проникал внутрь только через заклеенные окна и витражи, преломлялся в зеркалах затейливых форм, отражался в пестрых стеклянных плафонах и ронял тени на выложенный разноцветной мозаикой пол. Декорации эпохи модерна соседствовали с авангардистской росписью стен и яркими кубистическими афишами, в которых с трудом узнавались знакомые пьесы. Зеркала дробили свет, и девушка поймала взглядом свое испуганное отражение. В глубине стекла скрывались и другие образы – тени лиц, смотревших на нее из глубины истории театра.

– Мадемуазель, – раздалось в полной тишине, отразилось от колонн и повторилось эхом: «Эль, эль…»

Девушка вздрогнула и вцепилась в свою сумку, будто находилась посреди оживленного рынка и боялась, что ее вырвут из рук. Консьерж отложил газету и теперь вопросительно смотрел на нее:

– Вам чем-нибудь помочь?

– Меня зовут Жюли Дигэ, – скороговоркой выпалила она и смолкла, словно ее имя должно было вызвать незамедлительный эффект, но консьерж продолжал выжидающе смотреть на нее. – Я от мсье Жиллара из Буржа. – Это тоже не вызвало никакой реакции, но она решительно продолжила: – Могу я поговорить с мсье Тиссераном? Он, должно быть, меня ожидает!

Консьерж усмехнулся себе в усы, однако ответил весьма вежливо:

– Так вы та молодая особа, которую ждут сегодня на прослушивание? – Девушка радостно закивала. – К сожалению, сам господин директор сейчас занят, но вас примет мсье Дежарден. Пойдемте со мной.

Жюли шла за консьержем и едва успевала озираться по сторонам. Они свернули в коридор, затем поднялись на два пролета по лестнице, миновали тесный зал, заставленный элементами декораций, вновь прошли по узкому коридору. Когда ей стало казаться, что они петляют по таинственному лабиринту, консьерж остановился возле неприметной двери.

– Простите, а кто такой мсье Дежарден? – спросила девушка шепотом.

– Главный режиссер. – Стоит отдать должное ее провожатому, он ничем не выказал удивления. Хотя как можно не знать таких простых вещей?

Консьерж распахнул дверь, но, когда Жюли обернулась, чтобы поблагодарить, он уже испарился. Девушка осталась одна в темном коридоре перед открытой дверью, из которой на порог падал приглушенный свет.

Мсье Дежарден сидел спиной к девушке и что-то быстро писал в большой записной книжке, похожей на блокнот для акварелей. Свет яркой электрической лампы лишь отчасти освещал его лицо и фигуру, и Жюли не решилась бы судить, сколько ему лет и хорош ли он собой. Впрочем, это ее и не интересовало. В глаза бросились его светлые волосы и довольно плотная фигура, а воображение дорисовало суровую складку между бровей и внушительный рост.

– Здравствуйте, я Жюли Дигэ, – представилась девушка. – Мне сказали, что…

– Ах да, конечно, совсем забыл, – режиссер рассеянно окинул взглядом застывшую в дверях посетительницу. – А ведь мсье Тиссеран упоминал о вас. Я бы даже сказал, рекомендовал…

– Правда? – вырвалось у Жюли.

Мсье Тиссерана она в глаза не видела, но не слышать о нем во Франции мог только глухой. Когда господин директор явился в Бурж к директору театра Модерн мсье Анри Жиллару, об этом говорили еще по меньшей мере месяц, а сама Жюли никак не могла понять, отчего руководитель одного из известнейших театров Парижа заинтересовался именно ею, да еще пригласил на пробу.

– Ну что ж, посмотрим, на что вы способны. Начинайте.

– Что, прямо здесь?

– Пройдите в центр зала, снимите пальто и шляпу, положите сумку – не бойтесь, ее не украдут – и начинайте, – усмехнулся режиссер.

Девушка кивнула.

Пока Жюли торопливо снимала пальто, едва не уронив его на пол, режиссер внимательно рассматривал ее. Что ж, она была молода – этого не отнять. Красива? Скорее мила. Фигура отличалась приятными округлостями, пухлые розовые губы и живые карие глаза радовали взор. В жестах, говоре, длинных волосах и ненакрашенных глазах читалась провинциальность, но девушка притягивала взгляд. Множество милых девушек гуляло по улицам Парижа, но лишь единицы обращали на себя внимание.

Стушевавшись от пристального взгляда мсье Дежардена, Жюли решила не тянуть напрасно время, а показать, на что она способна. Зал, в котором ее принимал режиссер, предназначался для репетиций: два ряда кресел были отодвинуты к дальней стене, центр комнаты пустовал, а у дальней стены располагались декорации. С обоями из старой гостиной то ли Уайльда, то ли Чехова соседствовали задники с абстрактными геометрическими формами, римские же колонны из папье-маше и вовсе печально ютились у стены и терялись на фоне роскошных позолоченных кресел, призванных символизировать барочную роскошь Мольера.

Мсье Дежарден развернул лампу, и теперь пучок света падал в центр комнаты, оставив режиссера в тени. Жюли вступила в яркий круг и вдруг почувствовала себя не в маленькой пыльной комнате без окон, а на сцене театра, о котором прежде могла лишь мечтать. Софиты устремлены на нее, как и взгляды сотен зрителей. Они задерживают дыхание, когда она произносит свой монолог, и рукоплещут в едином порыве.

Мое лицо спасает темнота,

А то б я, знаешь, со стыда сгорела,

Что ты узнал так много обо мне.

Хотела б я восстановить приличье,

Да поздно, притворяться ни к чему[1].

Это была взволнованная Джульетта с убранными в пучок вьющимися каштановыми волосами, вздернутым носиком и в пестром платье ниже колен. Она смотрела на темный потолок, и видела своего Ромео, и верила, что скажет «да». Позади нее изломанными линиями сияло алое пламя с задника в стиле Умберто Боччони, и его неровные очертания едва ли подходили средневековой Вероне, а лампочка вовсе не напоминала луну. Но и в таком антураже эта провинциальная Джульетта жила, дышала и любила. Даже когда во время ее пламенного монолога в помещение зашли несколько рабочих сцены, чтобы захватить колонны. Даже когда режиссер кашлянул, привлекая ее внимание…

Но я честнее многих недотрог,

Которые разыгрывают скром…

– Мадемуазель Дигэ! – прервал ее мсье Дежарден, и девушка замолчала на полуслове, попытавшись разглядеть его в темноте, но свет так бил в глаза, что нельзя было различить даже силуэт. Режиссер встал и подошел к Жюли, и тут девушка заметила, что они почти одного роста – пусть на ней и были туфли на каблуках. Однако господин главный режиссер не стал от этого казаться менее грозным. Он нахмурил густые брови, покачал головой и хмыкнул, прежде чем произнести:

– Благодарю вас, мадемуазель Дигэ…

Она поникла. Так говорят, когда все уже решено.

«Благодарю вас, мадемуазель Дигэ, мы с вами свяжемся».

«Благодарю вас, мадемуазель Дигэ, было неплохо, но вы нам не подходите».

«Благодарю вас, мадемуазель Дигэ, до свидания».

– …но я хотел бы услышать что-нибудь другое.

– Другое? – переспросила Жюли, сосредоточенно наморщив лоб. Джульетта была ее коронным номером. Поистине лучшей ролью из всех… трех, что она когда-либо играла.

– Что-нибудь поновее, – усмехнулся мсье Дежарден, глядя на испуганную девушку. – Как вам, должно быть, известно, в нашем театре ставится не так уж много классики: мы закрыли Кальдерона в прошлом сезоне, на ноябрь объявлена премьера «Короля Лира»… В общем, это все. Давайте посмотрим, как вы будете выглядеть в более современном спектакле. Знакома ли вам «Святая Иоанна» Бернарда Шоу?

Режиссер смотрел насмешливо, и Жюли стоило больших сил не сконфузиться под его взглядом, а расправить плечи и уверенно кивнуть. Не то чтобы она была хорошо знакома с пьесой… Ее написали совсем недавно, едва ли не в прошлом году, а Театр Семи Муз был одним из первых зарубежных театров, кто взялся за постановку… По крайней мере Жюли видела афишу.

– Тогда прочтите… – Он пролистал свой блокнот и, открыв на развороте, протянул девушке. Текст был напечатан ближе к середине страницы, а широкие поля украшали размашистые каракули главного режиссера, в которых он один мог увидеть какой-либо смысл. – Прочтите вот этот кусок.

– Я должна буду читать за Жанну? Ее… ее ведь играет сама Мадлен Ланжерар! – пробормотала Жюли.

Уж куда ей тягаться со знаменитой примадонной! Жюли еще не довелось видеть актрису на сцене, но слухи о ней ходили самые невероятные. От ее игры зрители сходили с ума и признавались актрисе в любви. Ее персонажи будто жили на сцене самостоятельной жизнью. Мадлен словно забывала, что играет в театре, и всякий раз рождалась и умирала вместе со своими героинями. Ее глаза могли загипнотизировать любого. Жюли довелось увидеть только одну афишу мадмуазель Ланжерар – ту, где актриса в образе Орлеанской девы возносится к небесам в столпе пламени. На ней Мадлен одета в простое белое платье, подпоясанное бечевкой, короткие черные волосы разметались по лицу, и она решительно подняла голову к небу, точно видела то, чего не суждено увидеть другим.

– Начните отсюда, – Дежардан указал ей на выделенный карандашом отрывок. – Представьте, что все вокруг – самые важные, самые близкие вам люди – убеждают вас отказаться от того, к чему вы шли. Вы же знаете эту историю? Ее предали свои. Вас предают свои, Жюли, и вы это знаете. И король, и архиепископ, и даже ваш верный рыцарь бросают вас, и теперь придется полагаться лишь на Господа.

Жюли вцепилась в тетрадь, жадно вчитываясь в текст. Он плыл перед глазами, и она пыталась уцепиться за ключевые слова, понять смысл… Она спешила и оттого спотыкалась об одну и ту же строчку, стремясь поймать чувства, что обуревали Жанну. Она возмущена, обижена и в то же время полна решимости идти вперед и не останавливаться.

– …Не думайте, что вы очень меня напугали тем, что я одна. Франция тоже одна. И Бог – один. Что мое одиночество перед одиночеством моей родины и моего Господа? Я понимаю теперь, что одиночество Бога – это Его сила, – ибо, что сталось бы с Ним, если бы Он слушался всех ваших ничтожных, завистливых советов? Ну что ж, мое одиночество тоже станет моей силой. Лучше мне быть одной с Богом: Его дружба мне не изменит, Его советы меня не обманут, Его любовь меня не предаст. В его силе я почерпну дерзновение и буду дерзать, дерзать – до последнего моего вздоха![2]

Мсье Дежарден не перебивал, пока она не дочитала монолог до конца. Жанна пообещала пройти сквозь огонь и поселиться в сердце народа и только после этого замолчала. Повисла напряженная тишина, в которой было слышно лишь дыхание Жюли, тяжелое, точно после быстрого бега. Сейчас она сама, как та Дева, ждала приговора и всматривалась в лицо палача, но видела только черную пустоту. Вдруг ей показалось, что от пустоты отделилась тень – еще более темная, похожая на высокую человеческую фигуру. Прежде чем Жюли успела удивиться, тень исчезла за дверью, а режиссер задумчиво произнес:

– Не могу сказать, что это было нечто выдающееся.

Мир, конечно, не рухнул. Что ж, значит, сейчас она пойдет на вокзал Аустерлиц – благо он совсем недалеко, – купит билет до Буржа и, как ни в чем не бывало, вернется назад. Хотя сначала ей придется заехать к тетке, которая живет на севере Парижа, и забрать свои вещи. Значит, снова нужно будет ехать в метро или на трамвае, а этих громыхающих чудовищ она немного побаивалась.

– Придется много работать, – продолжил Дежарден, и девушка удивленно подняла на него взгляд.

– Вы имеете в виду…

Он пожал плечами:

– Не рассчитывайте, что сразу получите главные роли. Может быть, вы не получите их вовсе. Это не театр Буржа, где вы могли изображать на сцене все что хотели. Вы будете много репетировать и получать при этом грошовое жалованье. Вы, как и все, стремитесь к славе, но ни я, ни мсье Тиссеран не можем вам ее обещать. Согласны ли вы на такие условия?

– Да, да, – ответила она прежде, чем режиссер закончил фразу. – Благодарю вас, мсье! Вы не представляете, как я счастлива!

– Думаю, я обо всем вас предупредил. – Он вновь уселся на стул, развернул к себе лампу и немедленно углубился в свою тетрадь. – Приходите завтра к десяти, вам все расскажут.

– Спасибо, мсье Дежарден! – воскликнула Жюли, прижимая руки к груди.

– Мадемуазель Дигэ, – голос режиссера остановил ее в дверях, – вы забыли сумочку.

* * *

В приемной финансовой дирекции хлопнула дверь. Секретарь вскинул голову и жадно впился глазами в появившегося на пороге молодого человека с растрепанными волосами и блуждающим взглядом.

– Мсье Буше, господин Морель ждет вас, – торопливо протараторил секретарь в спину режиссера, но тот, небрежно постучав, уже открыл дверь кабинета. Его коллега, Жером Дежарден, еще не появился: главный режиссер никогда не отличался пунктуальностью, особенно если дело касалось подобных совещаний.

Секретарь вздохнул и бросил взгляд на часы. Неужели так сложно явиться вовремя? Особенно если финансовый управляющий каждый раз назначает собрания в одно и то же время, с утра. Но чего ждать от людей, работающих в театре, – у них абсолютно другой взгляд на мир.

Заслышав звонок, он вздрогнул и поспешил в кабинет к своему начальнику. Жан-Луи Морель был эдаким оплотом стабильности и рационализма в этом театральном вертепе: на его отполированном и навощенном столе красного дерева были в полном порядке разложены бумаги, и даже книги в шкафу стояли по алфавиту. Сам управляющий, в отличие от творческой братии, всегда был строго одет, аккуратно причесан и ходил с таким выражением лица, точно решал непосильные проблемы мироздания или мучился запором. Морель был немолод, заметно располнел, а его волосы поредели, но цепкий взгляд и прямая осанка производили на окружающих впечатление основательности.

– Пьер, принесите нам три экземпляра расписания, и начнем, – бросил финансовый управляющий секретарю.

Тот поспешил за бумагами, напоследок кинув взгляд на Мориса Буше, вольготно расположившегося в одном из мягких кожаных кресел напротив стола господина Мореля. Молодой режиссер был почти ровесником самого Пьера, но уже успел поставить несколько весьма успешных пьес, снискавших любовь публики. Дверь в кабинет резко распахнулась, и мсье Дежарден, как ни в чем не бывало, вошел и уселся в свободное кресло. Главный режиссер положил ногу на ногу, а последний экземпляр расписания, который держал секретарь, будто сам прыгнул к нему в руки. Внимательный взгляд мсье Мореля сверлил Дежардена, но тот небрежно просматривал одну страницу за другой, немедленно нарушив их порядок. Наконец суетливые пальцы Дежардена оставили в покое стопку бумаг, и он поднял глаза на управляющего. Тот достал из верхнего кармана пиджака портсигар и закурил, оглядывая присутствующих.

– Итак, господа, не будем терять времени. У нас в этом сезоне масса спектаклей. Семь, – уточнил он. – А вопросов у меня куда больше. Впереди две премьеры, и одна намечена уже на начало ноября. – Он вновь взглянул на Дежардена. – Согласованное с мсье Тиссераном расписание на осень перед вами, репертуар для вас тоже не новость. Сезон откроется «Цезарем и Клеопатрой» Шоу…

– «Цезарем и Клеопатрой?» – изумленно перебил Дежарден, а Буше в удивлении приподнял брови. – Разве мы не закрыли ее? Я думал…

– Ну вы же помните, какой успех имел этот спектакль, – пожал плечами Морель, – особенно последнее представление.

– Зал аплодировал стоя не менее получаса, – подтвердил Буше с непритворной гордостью, как если бы постановка была его детищем.

– Кроме того, он собрал огромную кассу, – продолжил финансовый управляющий, – самую большую в сезоне. Так что я переговорил с мсье Тиссераном, и… – он немного помялся, – и мы решили, что дадим еще несколько спектаклей в сентябре. Специально по просьбам зрителей. По-моему, это отличный ход.

Дежарден задумчиво побарабанил по широкому подлокотнику кресла, но промолчал и закурил. Комнату наполнил сизый дым. Морель продолжил:

– Итак, «Кукольный дом» Ибсена пойдет параллельно с пьесой Шоу, затем его же «Святая Иоанна», после – «Чайка», «Барабаны», – он пробежал глазами лежащий перед ним список, – и Метерлинк. Что же до Шоу… «Цезарь и Клеопатра» все равно закроются уже через неделю, а премьера «Святой Иоанны» состоялась только в марте, и мадемуазель Ланжерар имеет бешеный успех в обоих спектаклях. Не вижу причин, почему мы не можем этим воспользоваться. – Управляющий изучающе посмотрел на обоих режиссеров. – «Иоанна» не закроется до тех пор, пока будет приносить прибыль. Вы прекрасно знаете, что мы не купаемся в деньгах, но даже понятия не имеете, чего мне стоит добывать дополнительное финансирование.

Он помолчал, но больше никто не пытался возразить.

– Как вам известно, в этом году мы попрощались сразу с двумя актерами, и почти во всех спектаклях ожидаются замены. – Финансовый управляющий с озабоченным видом потер подбородок. – Однако больше всего в данный момент меня интересует список актеров для премьеры «Короля Лира». Он готов?

Главный режиссер извлек из внутреннего кармана пиджака сложенную вчетверо помятую бумажку и протянул секретарю. Тот поправил очки и поднес лист почти к самому носу, чтобы разобрать затейливый почерк.

– Но позвольте, здесь указаны не все роли, – тут же воскликнул Пьер, взволнованно переводя взгляд с Дежардена на управляющего.

– Но основной-то состав полный, – отозвался режиссер, проведя рукой по волосам и откидываясь на спинку кресла. – Это самое главное. А с заменами все решится в ближайшее время. Можете не волноваться.

Морель нахмурился, поднялся из-за стола и взял список из рук секретаря:

– Мсье Тиссеран сообщил мне, что вы поставите меня в известность о пополнении труппы. Жером, что скажете?

– Да, я прослушал ту юную барышню из Буржа, – отозвался режиссер, – и она весьма неплоха. Ей придется хорошенько потрудиться, но, кто знает, вдруг она проявит себя настолько, что вскоре сможет заменить Клоди Синьяк. Не ее ли мы собирались ставить на роль Корделии до того, как она нас покинула?

– Синьяк играла у нас больше пяти лет, – передернул плечами Морель. – А эта новенькая пришла только вчера. Кто она, вообще, такая? Актриска из какой-нибудь деревни? Я думал, решено, что Корделией будет Марианна ван дер Меер, – раздраженно закончил он.

– Конечно, я говорил о замене, Жан-Луи, – успокоил его главный режиссер, – и мне не хуже вашего известно, что пока на подобные роли у нас нет никого, кроме мадемуазель ван дер Меер.

– Тем не менее место напротив имени Корделии вы оставили пустым, – Жан-Луи бросил листок на стол и вернулся в свое кресло.

Режиссер только развел руками в ответ.

– Только потому, что составлял список еще до прослушивания мадемуазель Дигэ, – невозмутимо пояснил он. – Хотел убедиться, что эта девочка не заменит Клоди.

Морель плеснул себе в стакан воды из графина и махнул рукой Пьеру, чтобы тот сам внес имя актрисы.

– Когда я дождусь полного списка? – уже спокойнее спросил он, отхлебнув несколько глотков.

Дежарден деловито повертел в пальцах невесть откуда извлеченный карандаш, которым уже успел сделать пару заметок на полях расписания.

– Уверен, что определюсь буквально после нескольких репетиций. Сложно сказать заранее, – режиссер устремил задумчивый взгляд на финансового управляющего.

Тот вздохнул и повертел головой, как будто воротник был ему тесен.

– Надеюсь, что вы и в самом деле окончательно определитесь в ближайшее время, – в голосе управляющего прозвучало подобие сарказма. – Поскольку сейчас я не надеюсь услышать от вас ничего более конкретного, то перейду к самому неприятному вопросу предстоящей премьеры – к финансированию.

Дежарден откинул голову на спинку кресла и уставился в потолок. Ничего примечательного там не наблюдалось, зато созерцание белой глади помогало успокоиться и преодолеть желание сорваться с места и заняться куда более важными делами, нежели выслушивание пространных речей управляющего. Когда Морель начинал говорить о бюджете, финансовом планировании и спонсорах, режиссер всякий раз неизменно приступал к изучению кабинета, и ему казалось, что он знал уже каждую деталь. Огромный фикус у окна вымахал почти до потолка и сгибался под тяжестью глянцевитых листьев. Позади письменного стола высились застекленные книжные полки из роскошного темного дерева, и Дежарден готов был поклясться, что к книгам ни разу не прикасались. Широкий кожаный диван у противоположной стены напомнил режиссеру, что прошлой ночью он спал три часа.

– …и вам хорошо известно, что последняя премьера обошлась вам недешево. – Такое воодушевление в голосе Мореля появлялось исключительно тогда, когда он заговаривал о деньгах. – Разумеется, в этот раз нам снова придется проявить благоразумие во всем, что касается таких неизбежных расходов, как декорации и костюмы. К тому же есть еще афиши и организация премьеры, в успехе которой я не сомневаюсь. Учитывая непростое положение французской экономики, – продолжал Морель, – вряд ли мы можем ожидать сколько-нибудь весомых финансовых вливаний из такого источника, как продажа билетов. Наши расходы слишком велики, и нам всегда требуются деньги меценатов… Хотя это уже моя задача, – самоуверенно усмехнулся он. – Как бы там ни было, господа, вы можете быть спокойны за судьбу своих спектаклей, поскольку я совершенно уверен, что сумею добыть достаточно средств. Если даже господин Тиссеран смело вверяет финансирование театра в мои руки, вы вполне можете сделать то же самое.

Последовавшая пауза красноречиво говорила о том, что совещание окончено. Будь это спектакль, мсье Морель сорвал бы бурю оваций, но режиссеры просто в молчании поднялись с кресел, машинально разглаживая листочки.

– Жером, – окликнул Морель главного режиссера, – задержитесь на минуту. У меня есть еще вопрос, связанный с «Лиром».

Дежарден кивнул Буше, чтобы тот подождал его в коридоре. Он точно знал, какого рода будет этот вопрос.

* * *

Три месяца тому назад Клоди сидела на подмостках пустой сцены и смотрела в темный зал. Зрители давно ушли. Ушли и актеры, и осветители, и даже уборщики, только она одна осталась здесь, наедине с театром. Подписанный контракт с Комеди Франсез лежал у нее на коленях, и девушка не замечала, что сминает его дрожащими пальцами. Решение далось ей непросто, но управляющий театром так ее уговаривал, обещал огромные гонорары, гастроли по всей Европе, главные роли…

Клоди поднялась на неосвещенную сцену и медленно прошлась по гладким доскам. Управляющий говорил, что она талантлива, но в Театре Семи Муз ей никогда не добиться успеха, какой был у Мадлен, Софи или даже Аделин. Он говорил, что Театр Семи Муз не даст ей настоящей славы, а Рене Тиссеран просто использует ее. Клоди зажмурилась. Разговора с директором она боялась больше всего и откладывала его до последнего. Уже потом, когда она стояла перед его столом, а Тиссеран изучал ее своими разноцветными глазами, девушке хотелось умереть. Он бросил взгляд на ее заявление об уходе, а потом долго, целую вечность, смотрел прямо на актрису. Затем кивнул. Сердце Клоди трепетало в груди, точно пойманная в ладонь птица, когда она шла прочь от его кабинета. Подпись директора давала ей свободу, осталось отыграть всего несколько спектаклей и…

Она резко обернулась. Тишина сцены манила, неразборчиво нашептывала реплики из пьес, смеялась множеством голосов:

– Ты не уйдешь, Клоди!

– Ты останешься с нами!

– Мы не отпустим тебя!

– Твое место здесь, ты это знаешь…

Она зажала уши руками и попятилась. Ужас окатил ее холодной волной и стек капельками пота по спине. Театр не отпустит. Его стены сомкнутся плотным кольцом вокруг нее, утянут в глубину и задушат, и она останется здесь вместе с остальными. Навсегда.

Клоди бросилась прочь, за кулисы, оттуда в коридор, вниз по лестницам, едва не подвернув ногу, по темному холлу мимо будки консьержа, рванула на себя входную дверь и только снаружи, на ступенях, смогла отдышаться. Она попробует. Ей просто показалось. Бояться нечего.

От аромата цветов кружилась голова, но Клоди вновь зарылась в охапку нежно-розовых бутонов и глубоко вдохнула. Ее последний спектакль в этом сезоне. И в этом театре. Что ж, зато в Комеди Франсез ее ждет блестящее будущее.

Она бросила букет на столик. Воспоминаниями актриса снова и снова возвращалась к лучшим моментам сегодняшнего спектакля – она была хороша как никогда, и ее принцессу Феникс из пьесы Кальдерона точно запомнят надолго. Клоди улыбнулась, вспоминая крики «браво» и рукоплескания зрителей, которые никак не хотели отпускать свою любимицу. Да и сама сцена тоже… У девушки вдруг неприятно засосало под ложечкой. «Не хочет отпускать и не отпустит», – явилась непрошеная мысль. Актриса тряхнула светлыми кудрями, отгоняя неприятные думы. Какие глупости! Она подошла к зеркалу и склонила голову к плечу, кокетливо улыбнувшись собственному отражению. Даже после изнурительного спектакля она выглядела свежей и цветущей, а белое платье с кружевной отделкой на груди подчеркивало румянец.

Это платье Жаннет шила больше недели и переделывала несколько раз. Силуэт был простым, но об отделке этого сказать было нельзя. Каждый раз Клоди приходилось зашнуровывать четыре пары шелковых лент, стягивающих талию корсетом. Их длинные концы развевались, когда она шла или танцевала. Костюм так ладно сидел на ее фигуре, что жаль было с ним расставаться. Интересно, в Комеди Франсез ей будут шить такие же потрясающие наряды?

Клоди распутала шнуровку спереди, с боков и завела руки за спину. Какой-то узелок мешал ей, девушка бросила ленты как есть и принялась стягивать платье через голову. Как назло, оно будто не хотело расставаться со своей хозяйкой – скользкий шелк перекрутился на теле, сдавив грудную клетку. Как же здесь душно! И почему в гримерке нет окон? Еще эти цветы с тяжелым ароматом. Нужно открыть дверь в коридор, вот только стянет этот дурацкий костюм! Ткань, пропитавшаяся потом, неприятно липла к телу и отказывалась повиноваться.

Девушка резко рванула платье вверх, но оно только теснее обвилось вокруг шеи и плеч, лишая ее возможности пошевелить руками. Одна лента петлей выбилась наверх и обвилась вокруг шеи. Надо найти ножницы. Они точно есть у Жаннет. Клоди подошла к двери и свободным локтем дернула ручку – бесполезно. Когда же она успела запереть ее? И куда положила ключ?

Перед глазами замаячили темные круги, а вдохнуть еле удавалось. От каждого движения платье все сильнее скручивалось и душило ее, и Клоди изо всех сил ударила в дверь каблуком. Она чувствовала, как шелк сам собой собирается тугими складками у шеи, как он поскрипывает, натягиваясь. «Помогите!» – хотелось крикнуть ей, но из горла вырвался только сдавленный хрип. Она съехала по двери на пол, царапая ослабевшими пальцами ткань у горла, хватая ртом воздух, который уже не проникал в ее легкие. Еще одна лента, как змея, скользнула вокруг шеи и затянулась. В груди жгло, невидящие глаза широко распахнулись, рот раскрылся в бесполезной попытке вдохнуть. Это не платье убивает ее, поняла Клоди, проваливаясь в бездну. Это он.

Майский Париж купался в теплых солнечных лучах, а в лазурном небе пели птицы. Трудно было представить, что где-то поблизости витает смерть.

В коридоре театра возле одной из гримерных было многолюдно: толстый жандарм прохаживался взад и вперед, то и дело поглядывая на часы, горестно причитала краснолицая толстуха, с десяток актеров и актрис негромко переговаривались.

– Что здесь стряслось? – тихо спросил растрепанный молодой человек с торчащим за ухом карандашом.

– Клоди Синьяк умерла, – ответил пожилой актер. – Нашли сегодня утром. Удушенную собственным платьем.

– Так ее убили? – Карандаш оказался в пальцах журналиста и застыл над большим блокнотом, исчерканным заметками.

– Нет же, это был несчастный случай. Просто не справилась со шнуровкой.

– Бедный мой птенчик! – воскликнула толстуха. – Такое горе, совсем молоденькая!

– Не справилась с платьем? – недоверчиво переспросил молодой человек. Он оттеснил двух перешептывающихся девушек и заглянул в приоткрытую дверь. Притулившись у туалетного столика, внутри сидел еще один жандарм и писал рапорт.

На полу возле стены лежало тело. Девушка была хрупкой и белокурой, ее острые локти вывернулись вверх, как сломанные крылья птицы. Неестественная поза и откинутая назад голова свидетельствовали о недавней агонии. Мертвые пальцы вцепились в перекрученный вокруг горла жгут ткани и несколько безнадежно запутанных лент. Они были так плотно обвиты вокруг шеи, будто их старательно намотала чья-то рука. Вероятно, совсем недавно актриса была красивой, но сейчас ее обезобразила смерть – в широко раскрытых мертвых глазах замер ужас, распухший и потемневший язык вывалился из разинутого рта, а лицо приобрело синеватый оттенок из-за полопавшихся сосудов.

Жандарм поднял голову и нахмурился, увидев незваного гостя.

– Я журналист, – протараторил молодой человек, взмахнув блокнотом, но служитель полиции встал и захлопнул дверь прямо перед его носом. Молодой человек обернулся к своему недавнему собеседнику: – Как же это случилось?

Пожилой актер развел руками:

– Кто знает? Гримерка с утра оказалась заперта, и ключ изнутри в замке. Пришлось ломать. А там… – Он кивнул на дверь.

– Любопытно… – Журналист черканул что-то в своем блокноте. – Загадочная смерть.

– Да что тут загадочного, – вклинилась молодая актриса. Она вертела в руках сигарету и косилась на дверь гримерной. – Она ведь собиралась уйти от нас в Комеди Франсез.

– В самом деле? Какое совпадение, – карандаш вновь запорхал над страницей. – Может быть, у мадемуазель…

– Синьяк, – подсказал мужчина.

– …у мадемуазель Синьяк были какие-нибудь конфликты в театре?

Девушка вздохнула:

– Ну как вам сказать… – Она пристально посмотрела на сигарету в своих пальцах.

Молодой человек перехватил ее взгляд.

– Знаете, я бы тоже не отказался от сигареты. Может быть, на воздухе будет удобнее говорить?

Актриса с готовностью кивнула, и оба двинулись к служебному выходу.

– Она ведь была талантливая девочка…

Пожилой актер неотрывно смотрел им вслед.

* * *

Так тихо в театре может быть только утром в последние дни лета, когда каменное здание дремлет и видит сны, оцепенев под действием неведомых чар. Сны о долгих месяцах бурлящей жизни, об актерах и режиссерах, статистах, осветителях и рабочих сцены, не смыкающих глаз ради нового спектакля или повторяющих тексты, чтобы вдохнуть новую искру в старые роли. Стены впитывают каждое слово, запоминают любого, кто оставил хотя бы легчайший след в этих коридорах.

Запах, витающий здесь, – ровесник театра. Сейчас он едва различим, погребенный в запертых помещениях, пустых гримерных и покинутых залах. Однако его легко узнает любой, кому хорошо знаком тонкий смешанный аромат пудры и грима, лавандового порошка от моли и свежеструганых досок, которые скоро превратятся во дворец. Сильней всего этот запах ощущается в большой костюмерной на втором этаже.

Сейчас она похожа на сонное царство. Ничто не напоминает о рое мужчин и женщин, которые вечно толпятся здесь, наполняя комнату шумом голосов и смехом. Кто-то пытается увести прямо из-под носа у коллеги сюртук для «Дон-Кихота», кто-то незадачливый с воплем подскакивает на стуле и обнаруживает на сиденье подушечку для иголок. Молодая субретка, легкомысленно пристроившаяся на одной из швейных машинок «Зингер», едва успевает увернуться от тяжелой руки толстухи Жаннет, повелительницы этого швейного королевства.

Этажом ниже, в бесконечных коридорах, ведущих в гримерные и комнаты для репетиций, висит звенящая тишина. Но сегодня в застоявшемся воздухе ощущается напряженное ожидание и предчувствие пробуждения. На пороге вот-вот появятся первые актеры, их вечные шутки и споры зазвучат, как будто и не бывало долгого летнего сна.

Коридоры переплетаются и путаются, но замысловатая география театра сложна только на первый взгляд. Мягкие черные складки спадают вниз под собственной тяжестью, отгораживая сумрак кулис от чрева театра. Прикосновение пыльного бархата с его душным запахом сравнимо с лаской – оно дарит ощущение неги и возбуждает. Тяжелая ткань нашептывает ободряющие слова актеров, которые скрываются за ней в миг превращения, прежде чем явить свой талант на суд зрителей. Занавес без остатка впитывает их тревоги и волнения.

Все здесь окутано благословенной темнотой, и можно плыть во мраке, чувствуя под ногами отполированные сотнями ног доски сцены. Тьма эта живет жизнью куда более яркой и подлинной, чем свет с его фальшивыми, вульгарными красками; именно отсюда, из мрака, и рождаются настоящие цвета, как и настоящее искусство, которое не нуждается в пестроте и лживом балаганном блеске. Разве не из темноты актер вступает в круг света, прежде чем сотворить чудо и потонуть в шквале аплодисментов? И разве не темнота окутывает зал, перед тем как из нее родится спектакль? Движение руки, пленяющее лаконичной простотой; взгляд, обезоруживающий самого искушенного зрителя; голос, пронизывающий свет и тьму настоящей магией, – из этих составляющих складывается пьеса, та оболочка, в которой режиссерский и актерский гений играет, подобно выдержанному вину в хрустальном бокале. Разве не из первозданной темноты рождается это чудо?

Входящие с улицы не сразу привыкали к полумраку бывшей буфетной, где единственным источником света была коптящая лампа в липких масляных подтеках, небрежно оставленная кем-то на ступеньке стремянки. Потому и молодой мужчина, возникший на пороге, часто заморгал, озираясь. Мягкие вьющиеся волосы и орлиный нос придавали ему вид южанина из Марселя или Гаскони. Еще не успев ничего рассмотреть, он услышал сдавленное хихиканье.

– Эрик, ты похож на сыча. – На высоком барном стуле возле стойки раскачивался светловолосый и худощавый молодой человек. Его руки покоились в карманах щегольских кремовых брюк, и он по-дружески улыбался вошедшему приятелю. Рядом сидел плотный мужчина лет тридцати пяти с аккуратными усами и серьезным выражением круглых, слегка навыкате, глаз. Оба даже не сняли плащей, а их шляпы лежали прямо на деревянной стойке.

– Хоть ты этого и не заслуживаешь, я все равно рад тебя видеть, Себастьен, – Эрик приблизился и присвистнул, оценив наконец масштаб царящей в помещении разрухи. Мебель бесследно исчезла, за исключением пары табуретов, ютившихся в передней части комнаты, слой пыли покрывал пол и стены, а дальний угол едва ли не до потолка был завален ящиками и досками. – Но что же с буфетом? Нам что, теперь запретят есть? – Он мимоходом хлопнул каждого из коллег по плечу.

– Похоже на то, – с напускной мрачностью отозвался второй мужчина. Он побарабанил пальцами по стойке и неуютно поежился. – Мы будем репетировать, репетировать и снова репетировать до последнего вздоха, не прерываясь ни на секунду.

– Но я-то рассчитывал поживиться чем-нибудь, – жалобно протянул Себастьен. Он ни минуты не мог спокойно усидеть на месте, постоянно менял положение ног и то и дело дотрагивался до окружающих предметов или собеседников. – Как же утренний кофе? А, Филипп? – Он потеребил последнего за рукав. – Это несправедливо!

– Значит, мы все просто умрем от голода, – флегматично подытожил Эрик, встряхивая волосами.

– Новый буфет откроется на втором этаже.

Все трое резко обернулись на негромкий певучий голос. До этого никто не замечал, что из темноты выступила невысокая старая женщина с сеткой морщин на лице и седыми, как снег, волосами, собранными в аккуратный пучок. Под грузом лет ее спина согнулась, и фигурка теперь казалась маленькой, усохшей. На мужчин при ее приближении ощутимо повеяло холодком и пахнуло бессмертником. Лампа мигнула и закоптила еще сильнее. На лице старухи лежали тени, превращая его в диковинную языческую маску. Но стоило ей выйти на свет, как иллюзия рассеялась. Правильные, даже благородные черты свидетельствовали о былой красоте, тонкие губы были ярко накрашены, а зрачки напоминали тлеющие угольки.

– Мадам! – учтиво поприветствовал ее Филипп, поднялся со стула и поклонился. – Как поживаете?

– У нас в самом деле новый буфет? – вклинился Себастьен, в нетерпении комкая собственный шарф.

Почти незаметная улыбка тронула сухие губы старухи, но она ничего не ответила, хотя проницательный взгляд задержался на каждом. В пронзительных мудрых глазах на миг промелькнула усмешка. Дама проплыла мимо, и длинный запылившийся шлейф ее поношенного, некогда роскошного темно-бордового платья тихо прошелестел по полу. Было странно видеть здесь, в полуотремонтированном помещении, этот наряд, наводящий на мысли о шекспировской леди Макбет. Еще через мгновение она исчезла за дверью так же незаметно, как и появилась.

– Так что, кто-нибудь еще, кроме меня, нуждается в живительной пище? Или все здесь давно перешли на манну небесную?

– Если тебе так не терпится, тебя никто не держит. Второй этаж, ты же слышал, – Филипп поднял палец к потолку, а Эрик шутливо растрепал волосы приятеля. – Меня куда больше волнует вопрос о расписании репетиций. Еще ничего не известно?

Филипп пожал плечами и неторопливо взгромоздился обратно на стул.

– Поглядим, что скажет Дежарден.

– Эй, об этом поговорить еще успеется! Что, неужели никому не нужна славная, горячая чашечка кофе? – мечтательно простонал Себастьен. – Так, может, хотя бы сигарета у кого-нибудь найдется?

– Сигарета, пожалуй, найдется у меня, – на ходу сбрасывая плащ, в буфетную впорхнула хорошенькая девушка.

– Сесиль! Ты ангел!

– Это последняя. А я больше не курю! С сегодняшнего дня, – она чмокнула молодого человека в щеку, сунула помятую сигарету ему в ладонь, встряхнула вьющимися рыжими волосами и повисла на шее у каждого из мужчин по очереди.

– Эрик! Филипп! Как же давно я вас не видела! Целую вечность! Что вы делали?

Махнув рукой, Себастьен исчез за дверью, прихватив шляпу и на ходу надев ее чуть набекрень, а остальные двое совместными усилиями галантно пододвинули поближе еще один стул.

– Нет-нет, я побегу к девочкам. Столько всего надо обсудить! Но расскажите же, как вы? – Сесиль продолжала держать Эрика за лацкан плаща.

– Ты, как всегда, не замолкаешь ни на минуту, – отозвался тот. – Ничего нового, кроме того, что мне пришлось съехать, и теперь я живу в еще более жуткой дыре, чем прежде.

Сесиль заливисто рассмеялась. Она была совсем молоденькой – едва ли старше восемнадцати, – с мелкими чертами лица, блестящими живыми глазами и ямочками на щеках, которые появлялись всякий раз, стоило ей улыбнуться. Это неизбежно приковывало к ней взгляды, в особенности мужские.

– А еще у нас новый буфет, – лаконично сообщил Филипп.

– О, вот это новость так новость, – снова рассмеялась девушка. – Но мне пора идти – Дежарден устраивает первый сбор через полчаса, и, если я снова опоздаю, мне влетит. Ах, мальчики, я так соскучилась! Как жаль, что пора бежать. Но мы еще поговорим с вами, правда же? Пойдем сегодня в «Лягушку»?

Она вновь чмокнула на прощание каждого и направилась к двери, быстро стуча по паркету каблучками.

Гримерная девушек пока почти пустовала. Обычно здесь и шагу нельзя было ступить, чтобы не наткнуться на кого-нибудь и не утонуть в удушающем облаке духов, пота и сигаретного дыма. Тесное помещение было сверху донизу завалено сценической одеждой, париками, шляпами, обувью и гримом – где-то под этим ворохом скрывалось несколько туалетных столов и даже диван. Сесиль приоткрыла дверь и чуть не споткнулась о валяющиеся около входа туфли.

– Он сказал, что бросает меня. А я сказала, чтобы шел в черту! Все равно у меня есть театр, и это намного лучше, чем такой козел, как он. – Мелодичный голос доносился из вороха одежды на диване.

– Он просто не понял своего счастья! – ответил другой девичий голос.

– Но я-то все равно люблю его! Может быть, мне лучше умереть, как ты, как считаешь, Клоди? Так будет лучше?

– Ну уж нет, тебе еще рано.

– Я хочу умереть, – лежащая на диване девушка залилась слезами.

Тушь, не смытая еще с вечера, черными ручейками стекала по щекам, и девушка широким жестом размазала ее по лицу, а потом уткнулась в белый тюль – некогда сценический наряд, забытый в гримерной.

– Эй, Николь, что с тобой? – Сесиль пододвинула к ней поближе низкий потертый табурет.

Плачущая девушка с трудом сфокусировала взгляд на подруге. Ее светлые локоны примялись, косметика размазалась по лицу, а платье съехало почти до пояса, выставив на всеобщее обозрение нижнее белье. Николь неловко приподнялась на диване и уткнулась в плечо Сесиль.

– Что, Роже ушел? – Сесиль прижала ее к себе и погладила по мягким льняным волосам.

– Нашел себе какую-то потаскуху, – голос девушки дрожал, да и сама она тряслась в ознобе. – Сказал, что раз я ушла из кабаре, то ему со мной больше нечего делать. Мы были вместе два года! – Она раздраженно швырнула портсигар в зеркало и, к счастью, не попала.

– Тебе надо привести себя в порядок. Нам скоро к Дежардену, а от тебя разит спиртным на всю комнату, – Сесиль сморщила носик. – Что ты пила?

– Не помню. – Николь лениво сползла назад на диван и принялась стаскивать с себя платье. – Я останусь здесь с Клоди и Матье. Ребята, вы же не оставите меня? – Она рассмеялась и помахала невидимым собеседникам.

Сесиль проследила ее взгляд, усмехнулась и тоже отсалютовала.

– Матье не место в женской гримерной.

– Какая теперь разница? Все так смешалось, – Николь приложила ладонь тыльной стороной к глазам и застонала. – Я хочу к ним. К Клоди, Иву, Матье…

– Лучше принеси ей воды. – Звонкий голос, донесшийся от двери, заставил Сесиль вздрогнуть. – Твоя подружка не в себе. Что, Николь, опять шампанского напилась или чего покрепче? Как глупо не уметь рассчитать свою дозу, особенно в первый рабочий день!

– Заткнись, Марианна, – пробормотала виновница происходящего и зарылась с головой в белый тюль.

На пороге стояла высокая стройная блондинка с алыми губами, одетая в изумрудно-зеленое платье, едва прикрывающее колени. Тонкая ткань подчеркнуто соблазнительно струилась вдоль ее точеной фигуры, когда Марианна прошла мимо девушек и уселась за гримерный столик.

– Еще не хватало, чтобы тебя здесь вырвало, – она бросила расшитую серебристым бисером сумочку возле зеркала. – Если не помните, Дежарден ждет нас в главном зале. Будет рассказывать о планах на сезон. Может быть, и для вас там найдутся какие-то новости.

– И что же это за планы? Марианна, не томи! – Сесиль изобразила на лице искреннюю заинтересованность.

– Вам обязательно скоро все расскажут, – Марианна отвернулась к зеркалу и улыбнулась своему отражению. Лениво переставив ухоженными пальчиками несколько флакончиков, она напустила на себя такой рассеянный вид, будто не собиралась больше говорить ни слова. – Осенью состоится премьера «Короля Лира», хотя бы это вы знаете? – наконец произнесла она. – И Жан-Луи сообщил мне, что я буду играть… – она сделала паузу и украдкой бросила взгляд на девушек, – играть Корделию. – Вздернув подбородок, она поправила коротко подстриженные волосы.

– Не может быть, – с деланным восторгом отозвалась Сесиль. – Вот повезло!

– А вот я ничуть не удивлена, – бросила Марианна. – Ну а вы утешьтесь хотя бы тем, что скоро гримерная останется в вашем полном распоряжении. Я со дня на день перееду в отдельную.

– В самом деле?

– По-моему, это будет справедливо, ведь Клоди больше нет. Так кому же еще перебраться в ее гримерку, как не мне? Особенно учитывая мою новую роль. Впрочем, мне некогда болтать с вами. Мне есть о чем поговорить с режиссером, и опаздывать к нему я не собираюсь. – Она встала, расправила платье, у самой двери оглянулась и бросила, кивнув на Николь: – Советую оставить ее здесь, если не хотите вывести Дежардена из себя!

– Я должна идти, – блондинка вновь попыталась подняться, но вместо этого повалилась на Сесиль. – Театр – это важно. Клоди мне все объяснила…

– Да уж, дорогая, лучше тебе привести себя в порядок, – и Сесиль вытерла со щек подруги слезы.

* * *

Не дойдя нескольких шагов до главного входа, Жюли остановилась. Вчера она явилась в театр, не зная даже, каков будет исход ее визита, но сегодня совсем другое дело: ее приняли на работу, и отныне она могла входить не здесь. Она улыбнулась одними уголками губ, прошла мимо главного входа, миновала круглую облепленную афишами тумбу и направилась к неприметной двери, наверху которой виднелись тусклые медные буквы: «Служебный вход». Возле распахнутых створок курил молодой человек в небрежно наброшенном на плечи светлом плаще и надвинутой на глаза шляпе. Лениво прислонившись к косяку и скрестив длинные ноги в щегольских брюках, он проводил девушку взглядом, когда она бочком юркнула внутрь.

Стараясь ступать уверенно, Жюли шла по коридору, по обеим сторонам которого тянулись двери. Коридор делал неожиданные повороты, сужался и снова расширялся без всякой системы, превращался в лестницы, иногда состоящие всего из нескольких ступеней, которые вели то вверх, то вниз. Порой до Жюли долетали приглушенные голоса, и она даже встретила нескольких человек – в основном хмурых, позевывающих и не располагавших к тому, чтобы с ними заговаривать.

– Мадемуазель Дигэ? Это вы? – Она едва не подскочила, резко обернулась и увидела невысокого щуплого человека в очках.

– Да, я Жюли Дигэ… – начала она, радуясь, что больше не придется плутать по театру вслепую.

– Где же вы ходите? Вам нужно подписать контракт, идемте, я провожу вас.

– Но я только… – Однако молодой человек уже двинулся прочь, не слушая ее объяснений. Девушка поспешила поравняться с ним, пока он еще не скрылся за очередным углом. – Мсье Дежарден сказал мне, чтобы я приходила в десять. Вы не знаете, где он?

Дверь в двух шагах перед ними резко отворилась, ударившись ручкой о стену, и в коридоре появился не кто иной, как сам господин главный режиссер. Жюли бросился в глаза его желтый шейный платок, странным образом наводящий на мысли о яичнице.

– А вот и вы! Идемте же, через четверть часа начинаем первую репетицию, и вам не худо бы присутствовать. – Он легонько подтолкнул девушку, так что ей не оставалось ничего другого, как войти в то самое помещение, откуда он только что вышел.

– Но, мсье Дежарден, ей нужно в канцелярию! – запротестовал ее провожатый.

Режиссер даже не оглянулся.

– Зайдет попозже, что за беда, – он махнул рукой.

– Но только непременно сего!..

Дверь за спиной Жюли хлопнула, отрезав его вопль, как острый нож отрезает ломоть хлеба.

Зал, в котором они оказались, был похож на вчерашний, только гораздо больше. Несколько рядов стульев составляли подобие зрительного зала с проходом посередине, сцена же, незначительно приподнятая над полом, пустовала, если не считать пары стульев и нескольких сиротливых металлических каркасов, похожих на остовы гигантских зверей. Двое мужчин во втором ряду негромко переговаривались и не обратили никакого внимания на девушку и режиссера, несмотря на довольно громкий голос последнего.

– Здесь мы обычно репетируем, пока не перейдем на сцену, – на ходу заметил мсье Дежарден. – Я покажу вам, где гримерная, но не слишком там задерживайтесь.

В конце зала вместо кулис по обе стороны от сцены оказались две двери, в одну из которых Жюли и вошла вслед за режиссером. Они оказались в узком коридоре, но не успела девушка осмотреться, как Дежарден остановился на пороге ближайшей комнаты, пропуская свою спутницу вперед. Она шагнула внутрь.

– Мадемуазель Жюли Дигэ. С сегодняшнего дня она с нами. Покажите ей… – Он сделал неопределенный жест в воздухе и исчез. – Через десять минут в зале! – глухо прогремел его голос уже из коридора.

– Доброе утро, – Жюли широко улыбнулась. Она немедленно почувствовала на себе взгляды нескольких пар глаз, хотя обитающих здесь девушек едва можно было различить на фоне царящего в гримерной бардака. – Я Жюли. – Она огляделась в поисках места, куда можно было бы положить сумочку и повесить плащ. Это представлялось затруднительным: стены были увешаны разнообразной одеждой, стоящие вдоль двух стен кушетки почти скрывались под ворохами юбок, платьев, шляпок и просто кусков ткани. Даже ближайший к Жюли туалетный столик больше походил на лоток старьевщика, чем на изящную мебель. Густой запах духов, женского белья и лаванды пропитал все вокруг.

– Давай сюда, – к ней подскочила растрепанная рыжеволосая девушка в полурастегнутой блузке. – Я Сесиль. – Она потрясла пальцы Жюли. – Это Дениз, а там, в углу, – Николь. Эй, Ники, брось уже свое зеркальце, у нас новенькая.

Та, на кого показала Сесиль, на пару мгновений подняла на Жюли задумчивые глаза и слегка улыбнулась, но тут же снова сосредоточилась на маленькой пудренице. Ссутулившись, она сидела среди вороха одежды в одних чулках, и из-за белизны ее кожи казалось, что она сама, как лампа, освещает мрачный угол. Дениз, в отличие от своих подруг полностью одетая, подошла и взяла сумку Жюли из рук Сесиль, в которые та неведомо как перекочевала.

– Не набрасывайся на нее так, – досадливо вздохнула она. – Жюли, можешь повесить плащ сюда, рядом с дверью, а немного места всегда можно найти, если поискать, – и вдруг улыбнулась – приветливо, хотя и сдержанно.

– Спасибо, – Жюли кивнула, наконец-то избавляясь от плаща, и извлекла из сумки старые туфли, служившие ей верой и правдой далеко не первый год. Девушка сняла новую пару, купленную прямо перед отъездом в Париж, которую берегла изо всех сил. Пусть ее старые туфли порядком потерлись, зато были удобными и разношенными, к тому же в них девушка чувствовала себя увереннее.

– А ты откуда? Ведь не из Парижа? Ты и раньше играла в театре, да? – Сесиль присела на пуфик напротив нее, явно не собираясь прекращать расспросы.

– Нет, не из Парижа, – улыбнулась Жюли. – Я из Буржа, и играла там в городском театре.

– А с кем-нибудь здесь уже познакомилась? Еще не нашла себе парня? – Сесиль сыпала вопросами с неподдельным любопытством, и было бы глупо обижаться на такую прямоту.

– Идемте же! – снова подала голос Дениз, которая стояла, прислонившись к двери и нетерпеливо постукивая по ней пальцами.

– Да, мамочка! – состроила гримаску Сесиль.

* * *

– Сегодня репетируем «Кукольный дом», – объявил режиссер.

Жюли сидела в третьем ряду вместе с остальными девушками, исподтишка рассматривая окружающих. Актеры сидели в зале, сцена же оставалась пуста, пока на нее не поднялся мсье Дежарден с неаккуратной стопкой листов в руках. Он положил бумаги на стул, а сам остался стоять.

– Он пойдет на следующей неделе, – продолжил он.

– А «Клеопатра»? – с любопытством вопросил молодой блондин в первом ряду. Это его Жюли встретила у служебного входа. Он сидел, скрестив вытянутые ноги и не отрывая взгляда от Дежардена.

– Она откроет сезон вместе с «Домом». Расписание на осень сегодня повесили на первом этаже.

– А я не видел, – меланхолично отозвался мужчина с густыми, залихватски закрученными усами. Он сидел вполоборота, облокотившись о спинку стула, подперев голову рукой, и почти дремал.

Раздался стук каблуков, и на пороге за спиной режиссера появилась высокая, броско накрашенная светловолосая девушка в ослепительно красивом платье. Дежарден проигнорировал ее появление. Она прошла во второй ряд и села с краю.

– О, а вот и королева, – тихонько хмыкнула Сесиль.

– …Мадемуазель Ланжерар сегодня нет, поэтому репетируем «Дом». Марианна, ты вовремя, – как ни в чем не бывало сообщил Дежарден. – Мы начинаем первый акт, так что, сама понимаешь, без тебя нельзя.

Актриса вздернула подбородок и лениво провела рукой по блестящим волосам, открывающим белую шею. Она сидела наискосок от Жюли, и той в глаза бросились кольца, сверкнувшие на тонких пальчиках.

– Аделин тоже придет только завтра, поэтому придется прогонять без нее. Начнем с того места, когда появляется доктор, – сказал Дежарден. – Хельмер, доктор Ранк, фру Линне, на сцену! Я буду подавать реплики за Нору. – С этими словами он повернулся к залу спиной и сел. На сцену вышли обладатель густых усов и еще один мужчина, высокий и широкоплечий, с темными вьющимися волосами. Последний принес с собой стул и уселся на него. Марианна, чуть помедлив, поднялась к ним.

Жюли с трудом припоминала содержание этой пьесы Ибсена. Кажется, речь в ней шла о том, как под Рождество жена старается скрыть от мужа, что задолжала одному из его подчиненных, он же не принимает супругу всерьез. Остальных персонажей девушка не помнила, но постепенно перипетии сюжета, о которых она читала когда-то давно, сами собой всплывали в памяти. Доктор был влюблен в Нору, главную героиню; женщина в исполнении Марианны была ее подругой детства, которая приехала в столицу на поиски работы. Однако попытки Жюли сосредоточиться на сюжете оказались обреченными на провал рядом с такой соседкой, как Сесиль. Едва актеры начали, та шепнула:

– Бедняга Эрик, – и прикрыла рот ладошкой. – Ну и партнерша ему досталась.

Жюли вопросительно посмотрела на нее.

– Она вроде как должна побаиваться Хельмера, – пояснила Сесиль.

В самом деле, выражение лица Марианны можно было описать скорее как скучающе-равнодушное. Тот же, кого Сесиль назвала Эриком, добродушно ухмылялся все время, пока говорил Дежарден, но на сцене преобразился во властного и самовлюбленного мужчину.

– Постойте, – прервал вдруг режиссер мужчину с усами. – Вернемся к моменту, когда появляется доктор. Филипп, войдите снова. Марианна, у вас ни гроша за душой, вы робеете перед всеми этими людьми и хотите произвести на них благоприятное впечатление, помните? Постарайтесь же, чтобы и зрители это поняли! Давайте сначала. – Он так и остался стоять, сложив руки на груди и наполовину заслонив собой сцену.

– Эта Марианна… Она известна? – шепотом спросила Жюли у Сесиль.

Та захихикала, отрицательно качая головой:

– Что ты! Просто актриса, такая же как все. Правда, сама она думает иначе, – добавила девушка многозначительно. – Еще бы, ведь ей дают настоящие роли, а все потому, что мсье Морель…

Дениз, сидевшая с другой стороны от Сесиль, шикнула на нее. Та картинно подняла глаза к небу, но все-таки замолчала.

– Я приехала сюда искать работы, – говорила заученный текст Марианна.

– Что же, это особенно верное средство от переутомления? – игриво отозвался Филипп.

– Так жить ведь надо, доктор…[3]

Жюли вскоре удалось забыть и о Сесиль, которая ерзала на соседнем стуле, и обо всех остальных. Она внимательно следила за актерами и режиссером, который то и дело прерывал их, заставляя возвращаться к началу эпизода. Их речь и движения ощутимо отличались от той манеры, к которой она привыкла в Бурже, – не такие наигранные, они казались естественными и настоящими. Филипп столь убедительно брюзжал, что на ум приходил строгий дядюшка, распекающий нерадивую племянницу. Эрик, исполняющий роль сурового мужа, заставлял смотреть на себя снизу вверх. Оба персонажа оставляли впечатление живых людей, которых можно встретить в любой гостиной или на улице, а вовсе не лицедеев с их патетичной речью и утрированной жестикуляцией. Возможно, дело было в самой пьесе – для Жюли было внове видеть, как на сцену переносят современную жизнь, ведь прежде она играла только в классических, проверенных временем спектаклях.

Рядом тихонько ахнула Сесиль, и девушка наконец отвлеклась от происходящего на сцене. По рядам остальных актеров – главным образом женщин – прокатилась волна шепота. Кто-то из мужчин помахал рукой. Жюли проследила за взглядом соседки, чьи глаза лихорадочно заблестели, и заметила в глубине сцены силуэт мужчины, прислонившегося к двери.

Режиссер тоже заметил его.

– Перерыв десять минут, – сказал он.

Незнакомец вышел на сцену и обменялся рукопожатием с Дежарденом и с остальными актерами, поднявшимися со стульев. Марианну он расцеловал в обе щеки. Сидящие в зале встали и все разом заговорили, но этот мужчина заметно выделялся на фоне остальных: он был высок, широкоплеч и статен, а его лицо особенно притягивало внимание. Правильные точеные черты словно предназначались для открыток, при взгляде на которые замирают сердца множества дам всех возрастов и сословий. Он непринужденно перебрасывался словами со знакомыми, расточал улыбки женщинам, и было заметно, что он отлично знает о своей привлекательности, но пользуется производимым эффектом скорее по привычке. Его темные волосы были гладко зачесаны назад, выбился только один мелкий завиток около уха.

– Боже, Этьен! – пробормотала Сесиль. – Я должна подойти поздороваться, как ты думаешь, Дениз?

Та пожала плечами, загадочно улыбнувшись, а в голове у Жюли вдруг всплыла фамилия – Летурнье. Этьен Летурнье, такой известный, талантливый и красивый, что даже в ее провинции его имя было на устах у каждой женщины. Согласно сплетням и недомолвкам газетных статей, он не только блистал на подмостках, но и одно за другим похищал женские сердца. Судя по глазам Сесиль – да и Дениз, – эти слухи были не так уж далеки от истины. Жюли снова перевела взгляд на этого мужчину. Он и вправду был настолько хорош, что было трудно отвести взгляд от его поджарой фигуры, широких плеч и обаятельной улыбки. Взгляд его теплых карих глаз, обращенный на Дежардена, излучал дружелюбие и спокойствие.

– Кажется, новенькая засмотрелась на Этьена, – насмешливый голос заставил Жюли вздрогнуть. Пока она рассматривала актера, Марианна успела вернуться в зал и сесть вполоборота к девушкам. От репетиции на ее скулах проступил румянец, а маска высокомерия уступила место возбуждению. – Он просто прелестен, не правда ли? – Жюли открыла было рот, но красавица, кажется, не ждала от нее ответа. – Всех очаровал, а нашу Сесиль и вовсе.

Та вспыхнула и, кажется, впервые не нашлась что ответить, а только закусила губу.

– Это Жюли, – вставила Николь, раскрывшая рот впервые за все время репетиции. – Она теперь работает у нас.

– Я Марианна, – представилась красавица, не удостоив Николь взглядом, но исподтишка рассматривая Жюли. – Ничего, милочка, ты еще поймешь, что к чему и с кем тут лучше не портить отношений. – Последние слова, сопровождаемые постукиванием перламутровых ноготков по деревянной спинке, прозвучали подчеркнуто многозначительно. – Этьен всегда предпочитал утонченных женщин, – продолжила она, и ее тон не оставлял сомнений, кого она имеет в виду, – уж он-то знает себе цену. Вчера мы случайно встретились в «Глориетт», и он был так мил, что угостил меня шампанским. Жаль, он слишком торопился, и ему пришлось уйти. – Марианна со скучающим видом накрутила одну из своих белокурых прядей на пальчик.

– Наверное, с какими-нибудь достойными дамами, – как бы между прочим заметила Николь. Ее интонация была невинной, а взгляд рассеянно перебегал с одного актера на другого.

Марианна вздернула подбородок.

– Мсье Дежарден возобновляет репетицию, – сухо сказала она.

И в самом деле режиссер уже попрощался с Летурнье, который исчез и будто унес с собой частичку света и заодно блеск в глазах Сесиль. Режиссер резко хлопнул в ладони, и девушки синхронно вздрогнули.

– Так-так, – он бросил быстрый взгляд на свои наручные часы. – Продолжим третьим актом, с Крогстадом и фру Линне.

Марианна плавно встала и пошла к сцене. На подмостках уже появился молодой человек в светлых брюках – это его Жюли видела накануне у входа в театр. Он улыбался Марианне, как старому другу. Но едва актриса оказалась на сцене, как приветливость на лице молодого человека в мгновение ока сменилось суровостью.

– Я нашел дома вашу записку. Что это значит?

Его голос был таким холодным, что Жюли поежилась. А через пару мгновений она с головой погрузилась в репетицию.

* * *

Жюли подкрасила губы, надела шляпку и выпорхнула из театра с его утомительными репетициями, светом софитов и душной гримерной, переполненной запахами десятков различных духов и пудр. Узкие коридоры, заставленные кусками декораций и вешалками с костюмами, и роскошные вестибюли и холлы с роскошными огромными зеркалами остались позади, когда она нырнула в метро.

Маленький зеленый вагончик, скрежеща, тащился под землей, и девушка изо всех сил вцепилась в поручень, чтобы на очередном повороте не потерять равновесие и не упасть на сидящую перед ней угрюмую женщину в огромной шляпе. Лысоватый мужчина справа стоял крайне близко к ней и смотрел вязким, оценивающим взглядом; девушка внутренне сжалась и опустила лицо в высокий воротник плаща. Запах здесь стоял неприятный, затхлый – кто-то жевал бутерброд, кто-то курил в углу вагона, а из сумки сидящей перед ней женщины несло луком. Жюли поморщилась и захотела поскорее оказаться на улице. Только не на Лафайет, где жила ее тетка. Там ездили шумные автомобили и пассажирские кареты, торговали с развалов, перекусывали в дешевых забегаловках и вечно куда-то торопились. Она бы предпочла маленький мирок возле площади Сан-Мишель в Латинском квартале, где узкие улочки пересекались, образуя паутину ведущих в никуда закоулков и тупиков; переулки могли как в два счета привести к Сене, так и запутать незадачливого прохожего, чтобы он остался среди них навсегда, где в тени домов прятались кафе и книжные магазины и где стоял Театр Семи Муз – там Жюли чувствовала себя необычайно свободно и легко.

Внезапное прикосновение заставило девушку вынырнуть из своих мыслей в реальность вагона метрополитена. Рука стоящего рядом мужчины оказалась на ее ягодицах, и даже сквозь ткань плаща Жюли почувствовала его липкое касание. Случайно ли он дотронулся до нее, девушка знать не хотела – она резко отшатнулась и пробралась к дверям через плотную массу пассажиров, расталкивая их локтями.

– Мадемуазель, куда же вы? – услышала она вслед, но не обернулась.

Едва вагон остановился, Жюли бросилась прочь, хотя до «Ле Пелетье», где она жила, оставалось еще два перегона. Она вышла на «Опере» и зашагала пешком к дому тетки. Дорога отняла у нее порядочно времени, на улице уже давно стемнело, а она все брела вдоль закрытых лавок и бистро, не желая прибавлять шаг. По сторонам Жюли тоже не глядела, потому что уже успела все тут хорошо изучить и больше не находила эту часть Парижа достойной внимания.

Впервые приехав в столицу, она направилась к единственному знакомому человеку – своей тетке Женевьев Верже, вдове офицера Верже, погибшего в недавней Великой войне. Как вдова, она жила вполне неплохо и могла позволить себе просторную двухкомнатную квартиру, а пенсия полностью удовлетворяла ее незатейливые потребности. Племяннице из Буржа она поначалу обрадовалась, но уже через неделю совместной жизни Жюли почувствовала, что ей тесно и душно в отведенном углу.

Вот и дом под номером сорок четыре на улице Лафайет, построенный в середине прошлого века по проекту барона Османа, такой же песочно-серый, как и остальные его собратья, с маленькими балконцами, выходящими на шумную улицу и защищенными ажурными чугунными ограждениями. Жюли с усилием потянула на себя тяжелую скрипучую дверь, прошла по широкому темному холлу мимо спящей консьержки и поднялась на четвертый этаж. Каблуки ее туфель при каждом шаге громко стучали о каменные ступени, и девушка боялась, что перебудит весь дом. Когда, с минуту провозившись в темноте с ключами, она наконец открыла дверь квартиры в надежде, что тетка уже спит, ее встретил мягко струящийся свет торшера. Женевьев и впрямь дремала в кресле, укрывшись пледом и уронив на колени вязание, но проснулась, едва заслышав шаги.

– Добрый вечер, Женевьев, – Жюли поцеловала ее в обе щеки и хотела быстро проскользнуть в спальню, но тетя придержала ее за рукав:

– Милая, неужели ты всегда теперь будешь так поздно приходить? Я так переживаю за тебя, ведь на парижских улицах небезопасно!

– Тетя, ты же знаешь, что я работаю в театре, – устало ответила девушка. Эту фразу ей приходилось повторять не раз и не два на дню, и Женевьев неизменно качала в ответ головой, поджимала губы и выдавала реплику вроде «Знаю я ваш театр» или «Твой театр до добра не доведет».

– Что же вы там до полуночи делаете? Я все не могу уснуть…

– Женевьев, лучше бы ты ложилась спать и не ждала меня!

Жюли прошла мимо тети в их общую спальню. Девушке поначалу казалось вполне логичным, чтобы Женевьев выделила ей спальное место в гостиной – для этого достаточно было освободить диван от кучи подушек и пледов. Однако тетя была непреклонна: в гостиной не должны спать, здесь она пьет чай и играет с подругами по четвергам в макао и вист. Ей не хочется видеть тут разбросанные чулки племянницы и ее пудру. Здесь царствовали воспоминания Женевьев. Могло создаться впечатление, что она была настолько старой, что помнила вторую империю, однако она родилась уже после Парижской Коммуны и только в прошлом году разменяла шестой десяток. Но, овдовев восемь лет назад, она в одночасье превратилась из хорошенькой женщины в старушку, которая вяжет в кресле, страдает от радикулита и болей в суставах, чувствует перемену погоды и ворчит по любому поводу.

В и без того тесной спальне для Жюли была поставлена за ширмой узкая скрипучая раскладушка и выделена пара ящиков теткиного комода. Большую часть своих вещей девушка все еще хранила в своем саквояже или же без стеснения оставляла их на полу. Она прошла за ширму, по дороге снимая серьги и браслеты и думая только о том, чтобы поскорее заснуть. День выдался тяжелым, как и предыдущий, и день до него, и вся эта неделя, – еще ни разу со времени приезда из Буржа она не спала столько, сколько хотела, не просыпалась сама после полудня и не принимала пенную ванну по нескольку часов кряду. Да и какая уж тут ванна – в теткином доме санузел находился на этаже в конце коридора, в квартире же имелась только раковина с холодной водой, а ежедневные омовения совершались на кухне в большой железной лохани.

– Что это за духи?

Жюли представила, как тетка принюхивается к воротнику ее плаща. Хотя их разделяла стена, она как наяву увидела недоверчивое выражение лица Женевьев. Точно с такой же интонацией она спросила, не курит ли племянница, учуяв третьего дня запах табака.

– Это «Мави» от Виваду.

– Сколько же они стоят! – ахнула Женевьев. – Скажи ты мне, что у тебя нет духов, я бы отдала тебе свои.

Жюли с нежностью вспомнила красный прямоугольный флакон, который прочно обосновался в ее сумочке, и едва сдержала смешок.

– Спасибо, Женевьев!

Тетка вернулась в спальню и села на краешек своей кровати, поглядывая на Жюли. Та переодевалась. Поначалу она пыталась делать это за ширмой, но Женевьев не считалась со скромностью своей квартирантки, и могла заглянуть к ней в любой момент, когда Жюли снимала платье, натягивала чулки или в неглиже листала журнал. Поняв, что бороться с этим невозможно, Жюли теперь безо всякого смущения ходила по спальне в одной комбинации, заставляя себя привыкать к оценивающим взглядам Женевьев. В конце концов, она актриса и каждый день стоит на сцене, а некоторые ее костюмы едва ли более целомудренны, чем белье.

– Может, займешься чем-нибудь другим? – спросила Женевьев, пока племянница стягивала чулки. – Девица ты красивая, вышла бы замуж, жила приличной жизнью.

– Я живу приличной жизнью, тетя. Я работаю.

«В отличие от тебя», – хотела она добавить, но прикусила язык. Женевьев даже во время войны ничем не помогала армии и не трудилась в тылу. Впрочем, Франция прекрасно обошлась и без нее.

– В театре? Что это за профессия такая, актриска. Конечно, ты пока молодая, глупая, хочешь небось второй Сарой Бернар стать… – Жюли раздраженно скинула чулки на пол и принялась воевать с крючками на комбинации. – А потом поздно будет. Думаешь, ты всегда красивой останешься? Лет через десять растолстеешь, морщины пойдут, сиськи отвиснут, и кому ты понадобишься?

– Тетя!

– А что тетя? Я неправильно говорю? Останешься без заработка, без мужа и детей – кому такая в жены-то сдастся?

– Женевьев, ты так говоришь, будто я в кабаре танцую или на площади Пигаль работаю, – огрызнулась девушка.

– А то есть разница! – Тетя махнула рукой и продолжила: – Раз уж ты в Париж приехала, пошла бы хоть на машинистку выучилась. Или телефонистку – хорошая же работа и для порядочной девушки подходит. Не придется полуголой по сцене бегать и ножками дрыгать.

– Женевьев, я уже все решила…

– Ну ты-то самая умная, конечно, – заворчала тетка. – А я за тебя каждый день переживаю: а вернется ли она сегодня? А не случится ли с ней что-нибудь? Сердце у меня за тебя болит, а ты не понимаешь.

– Тетя, не волнуйся, со мной все будет в порядке, – дежурно ответила Жюли. Она уже влезла в ночную рубашку – длинную, почти до самого пола, тяжелую и теплую, – и забралась с ногами на кровать, которая скрипела от каждого движения. Теперь она не видела теткиного лица, но, к несчастью, слышала каждое ее слово.

– Ты вот помнишь свою кузину Паулин? Хочешь ее историю повторить?

Имя кузины Паулин стало в семье нарицательным: иногда его произносили шепотом, иногда им грозили, иногда ругались, когда хотели найти более мягкий эвфемизм слову «потаскуха». Она приехала в Париж сразу после войны, сбежав от строгих родителей из Бургундии. Паулин бежала не одна – как и любая девушка семнадцати лет, она слушалась своего сердца и верила в любовь. Любовь объявилась случайно в виде безработного парня на пять лет старше Паулин, который предложил ей попытать счастья в столице. Они жили в маленькой комнате с еще несколькими молодыми людьми, чьих имен она не успела запомнить, и хоть Паулин все еще верила в любовь, она стала занимать ее мысли все меньше – в основном ей хотелось есть и не мерзнуть в постоянно продуваемой ветрами мансарде. Ее парень придумал отличный способ подзаработать немного денег, и, как бы эта идея ни претила Паулин, ей пришлось послушаться и лечь в постель с тем, кого он ей привел. И на следующий день. И через неделю. И снова, и снова, и снова… Что было потом, неизвестно. Вроде бы кто-то однажды видел Паулин стоящей на улице возле одного из борделей на площади Пигаль. Или же слышал о том, что кому-то рассказали, что Паулин… Впрочем, это неважно. В семье предпочитали не говорить о ней, словно забыв о ее существовании. К счастью, у ее родителей оставалось еще четверо детей, и исчезновение ленивой и ветреной дочери они восприняли чуть ли не с радостью. Иногда Жюли представляла себе свою кузину как старуху с черными пеньками зубов во рту и язвами на лице, хоть и понимала, что Паулин сейчас должна быть ненамного ее старше. Но чаще эта диккенсовская мораль действовала ей на нервы, и из чувства противоречия Жюли воображала себе, что Паулин вышла замуж за богатого и красивого мужчину, который увез ее в свой особняк на Елисейских Полях; что ее одевают в шелка, а каждое утро на завтрак подают клубнику с шампанским.

– Нет, тетя, не хочу. И не повторю. Уже поздно, может быть, мы наконец ляжем спать?

Жюли раздраженно дернула за шнурок, чтобы погасить торшер. В тишине, забравшись под одеяло и закрыв глаза, она еще долго слушала, как Женевьев ворочается и кряхтит в своей кровати. Наконец она угомонилась, и по комнате разнесся мерный храп. Жюли тихо встала и, стараясь не шуметь, босиком прошлепала на кухню. Не включая света, она приоткрыла окно, и в душную теткину квартиру ворвалась сентябрьская прохлада. Был уже второй час ночи, даже шумная Лафайет под окнами в это время замолкла, и девушка, опершись о подоконник, еще долго всматривалась в ночную темноту, пока совсем не продрогла, а глаза не стали закрываться сами собой.

* * *

Смех проститутки продолжал звенеть в ушах. Какой бы крохотной ни была ее роль, но уже покинув комнату для репетиций, Жюли не могла отделаться от смутного ощущения, что какая-то часть ее осталась там, в послевоенном Берлине. Она видела обшарпанные стены кабака, мужчин, бросавших на нее пренебрежительные и сальные взгляды, какими только и следует смотреть на падшую женщину, чувствовала под ногами уличную грязь и слышала вопли нетрезвых бунтарей в газетном квартале. Ее тело еще хранило память о развязных жестах и походке, а на языке вертелись обрывки текста «Барабанов в ночи».

Молодой режиссер Буше, совсем непохожий на серьезного и грозного мсье Дежардена (разве что с таким же блеском одержимости в глазах), каждый раз едва ли не сам играл на сцене вместе с каждым актером. После репетиции Жюли никак не могла смириться с мыслью, что резкие слова, которые она только что роняла на сцене, принадлежат не ей, а вложены в ее уста – и в уста героини – автором пьесы, каким-то совсем молодым, никому не известным немцем.

Он как труп – уже ничего не понимает. Он пережил сам себя.[4]

Главного героя, который возвращается из плена с обожженным, изуродованным лицом, исполнял сам Этьен Летурнье. Для Жюли оставалось загадкой, почему ведущий актер взялся участвовать в таком камерном и довольно странном спектакле, который игрался на малой сцене и едва ли приносил театру большой доход и популярность. Она уже знала, что все в театре считали постановку слишком тяжелой и удивлялись, что ее вообще включили в репертуар. Но куда больше Жюли будоражило предвкушение предстоящих репетиций вместе с Этьеном. Сегодня прогнали едва ли половину сцен, но пока без главного героя, тот был занят в более важном спектакле.

Роль Жюли была незначительна, но она гордилась хотя бы и такой – первой настоящей ролью в этом театре, – и ощущала себя мелким винтиком огромной машины. Странным образом это перекликалось с чувствами ее героини, битой жизнью и войной проституткой Августой. Впрочем, все они были только винтиками – и две проститутки, и официант из бара, и освобожденный пленный, и не дождавшаяся его возлюбленная… Все они были ничтожны, все опасно балансировали на краю пропасти, которая каждый миг грозила их поглотить. Всюду царила разруха, и даже воздух пропах опасностью и дымом. Жюли поймала себя на том, что снова и снова повторяет фразу из последнего акта, которая заворожила ее своим непривычным, резким ритмом.

Метро сегодня не пойдет, и трамвай не пойдет, и никакой транспорт не пойдет с утра до вечера. Сегодня везде тишина, на всех путях сегодня стоят поезда, и мы можем вволю погулять, до самого вечера, моя дорогая.

Она говорила, не понижая тона, но узкое темное пространство за сценой, где пролегал ее путь, превращал голос в едва слышный шепот из-за тяжелой глухой ткани задника. По ту сторону шла репетиция, однако сюда чудом не долетало почти ни звука, и даже ее шаги не были слышны.

В гримерной, залитой мягким желтым светом, было куда привычнее. Там почти никого не оказалось, лишь Николь пришивала тесьму к корсажу, притулившись в своем излюбленном углу и подобрав под себя ноги. Жюли наспех переоделась, но решила привести себя в порядок позже. Ей не терпелось хотя бы одним глазком взглянуть на репетицию нашумевшего спектакля «Цезарь и Клеопатра", пока он не закрылся.

Шла последняя сцена. Подмостки буквально ломились от многочисленных статистов, изображающих римскую толпу: городских бедняков и купцов, женщин в ярких одеяниях, стражников, окруживших гордого Цезаря. Но среди этой пестроты взгляд, как магнитом, притягивала тонкая фигура женщины в черном платье; единственным украшением ей служил большой золотой медальон на груди.

– А о Клеопатре не вспомнят при расставании?[5] – произнесла Мадлен. Фраза зависла в воздухе и задрожала натянутой нитью. Александрийская толпа внимала своей царице – такой юной, гордой, но пугающе порывистой в своем негодовании.

Руфий полушутливо разъяснил Цезарю, почему убил верную служанку египетской царицы. Чтобы взглянуть на Клеопатру, император обернулся к залу чеканным, испещренным морщинами профилем – в его глазах была и непреклонность, и нежность, и искра смеха, который он едва сдерживал.

– Он пролил кровь слуги моей Фтататиты. Да падет ее кровь на голову твою, Цезарь, если ты оставишь это безнаказанным. – Слова Клеопатры исполнились горечи, но манера держаться с подлинным достоинством не оставляла ее.

– Пусть она падет на мою голову. Ибо ты поступил правильно, Руфий. – Цезарь казался спокойным и хладнокровным, каким может быть только умудренный годами правитель. Невозможно было поверить, что загримированный Этьен в два раза моложе своего персонажа. – Если бы ты облекся в мантию судьи и со всякими гнусными церемониями, взывая к богам, отдал бы эту женщину в руки наемного палача, чтобы тот казнил ее на глазах народа во имя справедливости, я бы теперь не мог без содрогания коснуться твоей руки. Но ты поступил естественно, ты просто заколол ее; и это не внушает мне отвращения.

– Нет? Ну разумеется, ведь это римлянин убил египтянку. Весь мир узнает теперь, как несправедлив и порочен Цезарь.

От голоса царицы все съежились, и лишь Цезарь остался поразительно невозмутимым. Несколько долгих секунд протянулись в гробовой тишине, не заполненной аплодисментами, – зрителей в зале не было.

– Хорошо, хорошо, – наконец донесся голос Дежардена. Он вскочил на сцену прямо из зала, и это послужило сигналом – рисунок, образованный на сцене, распался. Воины, служанки и полководцы превратились в актеров. Они похлопывали друг друга по плечам и спинам, улыбались и обменивались репликами относительно прогона. Большинство направились за кулисы, и театральные коридоры запестрели яркими экзотическими платьями женщин и доспехами римских солдат.

Но две фигуры – высокая мужская и хрупкая женская – остались стоять напротив оживленно жестикулирующего режиссера. Этьен непринужденно улыбался под слоем грима, в мгновение ока перестав быть стариком.

Мадлен опустила голову, рассматривая что-то у себя под ногами. Она покусывала губы и безотчетно разглаживала пальцами гладкий шелк узкого платья.

– …Ярость буквально разрывает ее, – увлеченно говорил Жером Дежарден, размахивая перед лицом растопыренными узловатыми пальцами. – Она ведь еще очень юна и дика, хотя и старается казаться умудренной царицей. Я считаю, ярость тут лишней быть просто не может.

Мадлен медленно подняла голову.

– Но все же Клеопатра повзрослела, – задумчиво ответила она. – Царица в ярости, но уже научилась сдерживать ее. Это не значит, что она ее не испытывает, – добавила Мадлен, спокойно глядя на режиссера своими дымчатыми глазами. – Но вполне способна сдержаться, ведь ее утешает мысль о мести.

– Да-да, месть… – Дежарден положил руку на плечо стоящего возле него Летурнье. Тот с легкой улыбкой на устах бросал взгляды то на актрису, то на режиссера. – Это эффектно, не спорю, но ведь раньше мы создавали напряжение в последней сцене именно за счет неудержимости Клеопатры, сметающей все на своем пути. – Он взмахнул рукой, демонстрируя эту неудержимость. Потом нахмурился и потер подбородок, глядя на Мадлен и мысленно взвешивая ее слова.

Вместо ответа Мадлен сделала несколько шагов назад, и ее кошачьи глаза остановились на Этьене.

– Он пролил кровь слуги моей Фтататиты, – почти шепотом произнесла она. Дежарден кивнул. – Да падет ее кровь на голову твою, Цезарь, если ты оставишь это безнаказанным.

– Пусть она падет на мою голову. – Актер подхватил свою реплику, не моргнув глазом. Пока он говорил, выражение лица Клеопатры изменилось: она хищно подобралась, крылья носа затрепетали, а глаза потемнели.

– Нет? Ну разумеется, ведь это римлянин убил египтянку. Весь мир узнает теперь, как несправедлив и порочен Цезарь.

Слова стекали с ее губ подобно яду – излюбленному оружию царицы. В звенящей тишине она еще несколько мгновений не отрывала от него гипнотического взгляда, обещая месть.

– Игра на контрастах всегда была вашей сильной стороной, – негромко, но веско произнес мягкий баритон, и в круг света шагнул высокий худощавый мужчина.

Этьен вздрогнул, а потом почтительно склонил голову в знак приветствия. Режиссер резко обернулся и тоже кивнул. Тонкие черты лица человека, так незаметно появившегося на сцене, говорили о благородном происхождении, а глубоко посаженные глаза – то ли карие, то ли зеленые – следили за каждым проницательно и немного насмешливо. Шейный платок цвета красного вина оттенял оливковую кожу и элегантную седину на висках директора.

– Жером, ты под впечатлением, не спорь! – Тиссеран усмехнулся, легко взмахнув тростью, от чего его слова обрели несколько легкомысленную окраску. – Мадлен – наша истинная Клеопатра. – Он галантно взял руку актрисы и коснулся губами ее пальцев. Та слегка склонила голову к плечу, не глядя на Тиссерана, но едва заметно улыбнувшись.

Дежарден вскинул обе руки вверх.

– Мсье Тиссеран, вы видите меня насквозь, – он скосил глаза на Мадлен. – Не в моих правилах расхваливать актеров, но мадам Ланжерар может поразить в самое сердце.

Губы актрисы тронула почти незаметная улыбка, однако она ничего не сказала.

– Тогда дайте же им обоим отдохнуть перед завтрашним закрытием, – повесив трость на сгиб локтя, директор легко сжал одной рукой плечо Летурнье, а другой похлопал по спине режиссера. – Знаете, когда я наблюдал за вами в последней сцене, мне вдруг пришло в голову, что вкрадчивый шепот может сказать куда больше, чем самый отчаянный крик. Особенно с вашими дивными интонациями. Как приятно, что и вам показалось так же. Уж не читаете ли вы мои мысли, Мадлен? – Он говорил не повышая голоса, но остальные разом замолкли и вслушивались в его слова, веско падающие в наступившей тишине.

– Едва ли… Но отчего-то мне подумалось то же, – Мадлен внимательно, почти испытующе, посмотрела на мсье Тиссерана. Тот ответил ей немигающим взглядом разноцветных глаз (левый – зеленый, правый – карий). Редко кому удавалось это рассмотреть: как правило, все отводили взор, когда господин директор глядел так пристально.

– Я украду у вас мадам Ланжерар, – он повернулся к Жерому и Этьену. – Совсем ненадолго. – Он предложил актрисе руку, и та положила пальцы на сгиб его локтя.

Они удалились, и Дежарден проводил их рассеянным взглядом. Никто не обратил внимания, что от противоположной стены отделилась сгорбленная фигурка в темно-синем изношенном платье и шаркающей походкой проследовала за директором и актрисой.

* * *

Последний мазок кисти, чтобы оживить дворец Клеопатры, – и облупившаяся прошлогодняя позолота вновь сияет под стать глазам египетской царицы. Картонный фон взмывает вверх, декорации сменяются одна другой, прячутся в боковом кармане, тасуются, как карты в колоде. Какая выпадет сегодня?

Жизнь на сцене за плотно сдвинутым занавесом кипит, люди, словно муравьи, снуют туда-сюда, торопятся, что-то кричат. Вот реквизитор пристально осматривает подновленные декорации, хмурит брови, замечая, что одна из пальм покосилась, но рабочий отодвигает ее на арьерсцену, куда не падает свет софитов, и он дает отмашку: готово! Осветитель примеряется к сцене, пристально изучает расстановку света в своем плане, поправляет рампу, вспоминает, что еще в прошлом мае было решено сместить один из прожекторов в конце четвертого действия, и красный луч теперь падает на мертвую Фтататиту. Рабочие перетаскивают из бутафорской тяжелую мебель поближе к кулисам, чтобы потом быстро сменить тронный зал на покои Клеопатры.

Сцена – маленькая часть той громадной машины под названием театр, что бесперебойно работает, прерываясь лишь на редкие часы сна. Но сейчас театр гудит, люди суетятся и бегают, чтобы на свет появилось детище – спектакль. Множество народу трудится над тем, чтобы зрители увидели еще одно чудо. В едином порыве взметается вверх игла швеи и молоток плотника, точно привязанные к невидимым ниточкам, – они дергаются без устали, как заведенные ключом куклы. Никто не может в полной мере представить, как работает этот гигантский механизм и чьей рукой он был запущен, кто дает ему силы, дует на шестеренки, чтобы те вращались, выводит актеров на сцену, вкладывает в их уста слова, а в игру – душу. Все идет само собой, как и должно быть.

Все предопределено заранее, с самого начала, с первого шага через порог театра и до последнего вздоха в нем. Актеры – лишь фигуры на шахматной доске, которыми правит рок театра. Они не простые пешки – нет, их ходы интереснее и замысловатее, и если некоторых жестокая игра сметает с доски, то другим суждено дойти до победного конца с гордо поднятой головой. Эти фигуры ценятся особо, их связывают с театром крепкие узы настоящей любви и разрушающей, сжигающей страсти, которой полны их души. Он заставляет их играть, как никогда прежде, пробуждает самые глубокие и потаенные чувства, выливающиеся на сцену в порыве экстатической одержимости. В тишине гримерной, отраженные от пустых сцен, их немые молитвы достигают самого сердца театра.

Я знаю, ты слышишь меня. Ты ведь никогда меня не оставишь? Не отпускай меня, возьми за руку и веди вперед, я так нуждаюсь в тебе! Освети мой путь, дай мне сил справиться… Ты веришь в меня и поверил еще тогда, когда остальные отвернулись. Здесь и сейчас я все сделаю для тебя. Я принадлежу тебе…

Нестройный гул голосов наполняет театр от подвалов до верхних галерей. Каждый из них будет услышан, желают их обладатели того или нет. Здесь нет тайн и секретов, как нет их и у шахматных фигур, – гроссмейстер знает любой изгиб, любую шероховатость каждой. Одна из них запуталась, потерялась, она больше не знает, что делает на доске, ей хочется бежать, но она только больше запутывается в связывающих ее нитках, как попавшая в паутину муха. Последний рывок – и будет решено, спасется она или погибнет во всепоглощающем театральном механизме. Одинокая фигура бредет по отвесному карнизу над сценой, кажущейся неправдоподобно маленькой с такой высоты. Она потерялась, заплутала и вот-вот оступится, запутается в своих нитях.

Отпусти меня, пожалуйста, отпусти! – слышны ее мольбы, но она знает лучше других, что отсюда не выбраться. На этот раз дернулась правильная ниточка, поставила ее на ноги, вернула в игру. Она свободна, но знает, что это лишь на время. Может быть, в следующий раз нить оборвется, и она полетит вниз.

Но вот шестеренки закрутились вновь, на верхних галереях зашуршали тросы, декорации ожили, фигуры на шахматной доске замерли в ожидании, когда властная рука поведет их в бой. Еще секунда и оркестр грянет вступительную мелодию, а робкий луч бледного софита коснется края сцены.

И занавес расступится.

* * *

Когда занавес опустился, в зале повисла гробовая тишина. Воздух застыл, как перед грозой, а потом взорвался громом аплодисментов, от которых звенело в ушах и раскачивались хрустальные подвески на люстре. В едином порыве поднялся партер, шурша шелком платьев, за ним подтянулись ложи и балкон, и крики «браво!» с задних рядов тонули в этом шуме.

– Элен, Элен, вы только посмотрите! – кричала одна дама средних лет другой, наклонившись к самому ее уху. – Ну разве тут можно узнать Летурнье?

– Воистину, моя дорогая Ольга, он на себя не похож! Можете ли вы поверить, что на самом деле он намного моложе? А как убедителен в роли Цезаря!..

Обе женщины оживленно жестикулировали и говорили на смеси русского и французского, едва ли понятной посторонним. Впрочем, посторонних в их ложе и не было. Та, что именовала себя Ольгой Долгоруковой, графиней, бежавшей из Петрограда в восемнадцатом году, поднесла к глазам театральный бинокль на длинной ручке и не отводила взгляда от Этьена Летурнье, пока занавес окончательно не скрыл его от зала.

– Ах! – вздохнула она. Ее пышная грудь поднималась и опускалась от тяжелого дыхания, и красное, расшитое стеклярусом платье колыхалось при каждом вздохе.

– Знаете, в Петрограде я намного реже бывала в театре, все же в Париже совершенно особенная атмосфера, – призналась Элен, крупная женщина неопределенного возраста с короткими напомаженными волосами, уложенными волной. – Такая свобода, такое новаторство!

– Вы ведь знаете, что я знакома с мсье Мишо?

Ольга поправляла меховую накидку и не торопилась покидать ложи. Покончив с ней, она достала помаду под цвет платья и принялась подкрашивать губы, пока они не приняли цвет наливного яблока.

– Мсье Мишо? – равнодушно переспросила Элен и одним движением обернула боа вокруг шеи. Даже если она понятия не имела, кто этот достойный господин, то не хотела показывать этого своей приятельнице.

– Конечно. Он работает в финансовой дирекции и очень рад иметь в друзьях представителей русской аристократии. Он сегодня пригласил меня на фуршет по случаю закрытия «Цезаря и Клеопатры»… Но я еще раздумываю, стоит ли идти. Я так устала!

– Но ведь он, должно быть, ждет вас и хочет увидеть. Вы должны туда отправиться! – настаивала Элен, чьи глаза горели под стать камням в ее серьгах. – А вдруг с вами захочет познакомиться кто-нибудь еще? Мсье Летурнье, например?

– Вы правы, Элен, мне не следует пренебрегать своими обязанностями. Знали бы вы, как это утомительно – вращаться в свете!

– Конечно же, я знаю, – закатила глаза Элен, которую последние пять лет называли Еленой Румянцевой. Она, конечно же, тоже была графиней и тоже спасалась от революции. – Как тогда, в Петрограде! Помните ли вы?..

Дамы неспешно собрали свои вещи, спрятали бинокли и, вооружившись веерами, как воины вооружаются щитами и пиками, вышли в фойе.

Яркий свет электрических ламп отражался в зеркалах и заливал зал, полный гостей. Большинство зрителей уже давно покинули театр, но среди оставшихся можно было встретить таких людей, как мсье Клементель, министр финансов, или мсье Робино, управляющий Банком Франции и главный покровитель Театра Семи Муз. Сюда явились все меценаты и ценители искусства, выказывавшие театру свое расположение. Театр же, в свою очередь, отблагодарил их не только ошеломляющим закрытием «Цезаря и Клеопатры», которое превзошло даже премьеру, но и роскошным фуршетом, устроенным в фойе на втором этаже. Вдоль зеркальных стен были расставлены длинные столы с закусками, фруктами и канапе; скульптуры из цветного льда и гирлянды цветов украшали зал, а шампанское от «Лоран-Перье» и «Госсе» текло рекой. Молодые официанты едва успевали лавировать между неторопливо перемещающимися парами и группками, разнося подносы с напитками. Бокалы исчезали мгновенно, гости веселели, и их смех звучал все громче.

Графиня Ольга подхватила фужер с розовым шампанским, залпом осушила его и вернула на поднос, пока официант еще не успел убежать.

– А вон и мсье Мишо! – громогласно воскликнула она, заприметив невысокую и немного сутулую фигуру секретаря.

Он выделялся среди собравшихся кислым выражением лица и попеременно бросал взгляд то на часы на стене, то на дверь директорского кабинета в глубине зала. Только когда мадам Долгорукова подергала его за рукав пиджака, он вздрогнул, обернулся и близоруко прищурился.

– Простите, мадам…

– Графиня Долгорукова, – обиженно произнесла высокая полная дама в жемчугах и со ртом таким алым, точно он кровоточил. – А это моя подруга, графиня Румянцева…

– Ах, я польщен, весьма польщен. – Он поспешно коснулся беленых ручек дам губами и вновь заозирался. – Прошу меня простить, что мне придется так спешно вас покинуть!

– Но разве вы не представите нас мсье Летурнье? – сурово осведомилась графиня Ольга, которая все еще придерживала край его пиджака.

– Да, обязательно! Непременно! Едва только он придет…

Пьер Мишо поправил съехавшие с переносицы очки и проворно высвободился из цепких рук графини. Он поискал взглядом финансового руководителя, Жана-Луи Мореля, и нашел его в самом углу зала беседующим с мсье Клементелем. Подле финансового управляющего скучала красавица-блондинка с зеленым пером в волосах и бокалом шардоне в руке. Она казалась дочкой полного лысеющего управляющего, но ведь дочек так не обнимают и так по-хозяйски не прижимают к себе. Пьер всегда завидовал своему начальнику, который примерно раз в год обзаводился новой девушкой – актрисой или танцовщицей, – всегда высокой, под стать ему, но несравненно более худой. Обычно это были блондинки (они приходились особенно по вкусу мсье Морелю), непременно стройные, но с мягкими округлыми формами. Жена мсье Мореля, почти не появляющаяся в театре, была маленькой темноволосой бретонкой с мелкими чертами лица, уже наполовину поседевшая. Ее фотография стояла на столе финансового управляющего рядом с фотографиями их детей, что не мешало ему регулярно запираться в кабинете с очередной красавицей-актрисой, велев Пьеру не беспокоить их в ближайшие полчаса.

Сейчас же он был увлечен разговором с министром, а его новая пассия Марианна ван дер Меер пила дорогое вино и со скучающим выражением лица ощипывала виноград, отрывая по ягодке от большой грозди и отправляя их одну за другой в рот. Она обвела зал томным взглядом из-под густо накрашенных ресниц и прильнула к Морелю, шепча ему на ухо что-то, от чего тот быстро улыбнулся и продолжил серьезный разговор.

– Кхе, кхм… – Пьер крайне не хотел прерывать диалог своего босса с самим министром и знал, что мсье Морель едва ли одобрит, если секретарь влезет в их беседу.

Тот раздраженно оглянулся и бросил:

– Что такое?

– Мсье Морель, с вами очень настойчиво желает поговорить один человек…

– Ты не видишь, что я занят?

– Это мсье Кер, и он…

Морель нахмурился и кашлянул, прочищая горло.

– Проводи его в мой кабинет, – приказал он Пьеру, – и скажи, что я скоро буду.

Министр приподнял бровь:

– Настолько важное дело?

– Это касается… нового сезона. – На красном лице Мореля выступили капельки пота. – Я буду рад, если моя прекрасная спутница сможет сегодня вечером составить вам компанию и как следует вас развлечет.

Клементель усмехнулся в густые черные усы и оглядел Марианну:

– По крайней мере выглядит она куда лучше вас. Где же вы откопали такую красотку?

– В Брюсселе.

– Но не смогли удержаться и пригласили в Париж? Что ж, понимаю – зачем оставлять такое сокровище в холодной северной стране, если его можно согреть здесь.

– Она прекрасная актриса, – тонко улыбнулся Морель. – А теперь позвольте мне откланяться, – он и впрямь слегка поклонился министру, чмокнул Марианну в губы и шепнул: – Не дай ему заскучать!

– Ах, мсье Клементель, теперь я за вас отвечаю! – хохотнула та и подняла свой бокал.

В тот вечер ждали исполнителей главных ролей, но ни Цезарь, ни Клеопатра не спешили появляться перед поклонниками. Музыканты из оркестра, вместо того чтобы, как обычно, первыми бежать домой, играли незатейливую музыку для развлечения собравшихся гостей.

– А это кто? – спросила Жюли и кивнула в сторону.

Шампанское слегка раскрепостило ее и придало уверенности, хотя еще десять минут назад она не отлипала от стены и боялась поднять взгляд на окружающих. Имена многих из них она встречала в газетах и теперь не могла поверить, что оказалась в их среде. На банкет было разрешено прийти всем, даже не занятым в спектакле, но Дежарден велел им «не наглеть и не путаться под ногами», и его слова молодая актриса восприняла буквально. Сесиль, смеясь, схватила ее за руку и потащила знакомиться, и вскоре от водоворота имен и лиц, а также пузырьков игристого вина у Жюли закружилась голова.

– Это же наша Аделин, – удивилась ее невежеству рыжая девушка, облизывая пальцы. Она налетела на стол с десертами, подобно стае саранчи после Великого поста, и теперь целенаправленно сметала эклеры, профитроли и трюфели. – Ммм, как же вкусно, попробуй!

Жюли покачала головой – кусок не лез ей в горло.

– Так вот, Аделин Баррон, – продолжила Сесиль. – Она начинала с самых простых ролей, прямо как мы, а два сезона назад вышла на главные роли, представляешь? Играла Люсиль в «Мещанине во дворянстве» и Гермию в «Сне в летнюю ночь». Наверняка и в новой премьере у нее будет одна из главных ролей!

Молодая девушка – на вид ей едва ли можно было дать больше двадцати пяти – стояла в центре зала в окружении нескольких мужчин, с вежливой улыбкой что-то им рассказывая. Она была одета довольно просто – розовое платье почти до щиколотки с золотистым поясом чуть ниже талии, розовая же лента сдерживает уложенные в незатейливый пучок каштановые волосы, – однако привлекала к себе внимание. Правильные черты лица, распахнутые голубые глаза и губы сердечком делали ее похожей на всех юных, целомудренных героинь пьес разом и каждую в отдельности. Аделин слегка улыбалась и опускала пышные ресницы, когда кто-то из ее собеседников отпускал шутку, но уже через мгновение лицо ее становилось серьезным.

– А это журналисты, – пояснила Сесиль, прожевав очередной эклер. – Тот в очках – из «Ле Монд», другого, повыше, я не помню, а этот, в желтом пиджаке, – фотограф из «Ля ви паризьен».

Вскоре журналисты откланялись, и Жюли заметила, что один из них, смешной лысоватый мужчина в пиджаке канареечного цвета, расставляет треногу для фотокамеры, а остальные гости постепенно перемещаются к дверям, ведущим из служебных помещений. Все ждали появления виновников торжества.

– Эй, Жиль, сфотографируй нас! – вдруг крикнула ему Сесиль и притянула к себе Жюли, приобняв ее за талию. От неожиданности та зажмурилась, когда яркая вспышка выстрелила ей прямо в глаза, а Сесиль счастливо захлопала в ладоши и послала фотографу воздушный поцелуй. – Вот увидишь, нашу фотографию разместят в газете! – шепнула она.

Но никому уже не было дела до двух актрисок, кокетничающих в углу огромного фойе. Жиль вместе с неповоротливой камерой развернулся к двери, когда на пороге появился Жером Дежарден. В отличие от собравшихся, он был одет весьма просто, будто вышел с утра выпить кофе в ближайшем кафе, а небрежно повязанный шейный платок ярко-оранжевого цвета и взлохмаченные светлые волосы не придавали его персоне респектабельности, однако все знали, кто перед ними. Он пожал руки нескольким людям впереди – просто по-приятельски, хотя среди них был и первый секретарь министерства культуры Франции, и генерал Вейган, и мсье Робино, и другие не менее значительные господа. Он перекинулся с ними несколькими вежливыми фразами, поцеловал руки их дамам и помахал кому-то вдали. Жюли еще не видела режиссера в таком хорошем настроении: на репетициях он обыкновенно кричал, сердился или сурово молчал, лишь изредка одобрительно кивая, сейчас же улыбался и охотно беседовал с журналистами.

– Прекрасный спектакль! Как жаль, что мы видели его в последний раз, – произнесла какая-то увешенная бриллиантами дама.

– Я надеюсь, что этот последний раз вас не разочаровал, мадам, – учтиво ответил режиссер, на что та лишь рассмеялась.

– Он был лучше всех предыдущих!

– Но когда же мы увидим мадемуазель Ланжерар и мсье Летурнье? – поинтересовался журналист.

Дежарден пожал плечами, неторопливо раскуривая сигарету.

– Когда я в последний раз видел мадемуазель Ланжерар, она вынимала шпильки из волос. Думаю, через пару минут она с этим справится.

Журналисты взяли режиссера в плотное кольцо, не переставая задавать вопросы:

– Что вы считаете самым важным в вашей постановке этой пьесы?

– Какой смысл вы вкладываете?..

– Как вы пришли к решению взять мсье Летурнье на роль Цезаря – ведь это возрастная роль?

– А почему?..

Гул голосов заглушал голос режиссера. Журналисты строчили в своих блокнотах, записывая его ответы. Наконец Дежарден облегченно вздохнул и широким жестом указал на двери:

– А вот и наши император с императрицей!

Жюли невольно подалась вперед, пытаясь рассмотреть вошедших. Мадлен Ланжерар появилась под руку с Этьеном Летурнье, и сейчас они совершенно не напоминали тех античных героев, что еще недавно жили на сцене. Смыв грим, Этьен вновь стал прекрасным юношей без возраста, в которого влюблялись все парижские и провинциальные дамы. Седина исчезла из его волос, на гладко выбритом лице не было ни одной морщины. Он был одет в светлый льняной костюм и светло-голубой галстук и выглядел так, точно сошел со страниц журнала мод. Этьен придержал дверь перед своей спутницей и учтиво поцеловал ей руку.

– Клеопатра, – объявил он нарочито торжественно, и зал зааплодировал.

Мадлен была похожа на вытесанную из мрамора статую – холодными мраморными глазами она обвела присутствующих, холодным мраморным ртом улыбнулась и растопила их сердца. Ее макияж был выполнен в египетском стиле, с отсылкой к ее роли (глаза густо подведены черным, а короткие черные волосы украшены золотой диадемой). Ее наряд можно было назвать блеклым на фоне павлиньих платьев присутствующих дам, однако он оттенял ее восковую кожу и сидел так, точно вся парижская мода была создана специально для тонкой фигуры мадемуазель Ланжерар.

Вспышки фотокамер на несколько мгновений ослепили всех в зале, но актеры привычно позировали, чтобы на следующий день их фотографии разместили все газеты, пишущие о культурном Париже. Вопросы сыпались на них градом. Этьен шутил и улыбался журналистам, Мадлен же смотрела словно сквозь них с заученной вежливой улыбкой.

– Клеопатра молода, совсем еще девочка, – говорила Мадлен, которая была старше своей героини на добрые двадцать лет. – По крайней мере вначале. Для меня эта пьеса о ее росте, ее становлении. Мы знаем, что было дальше, недаром пьеса заканчивается тем, что в Египет едет Марк Антоний. Эта же история о том, как Клеопатра стала тем, кем стала. Самой известной из женщин.

– А как же любовь?

– Любовь? – Актриса изогнула бровь. – К Цезарю? Что ж, она… уважает его. И ценит. Восхищается, боготворит и боится. Это куда более интересный букет, чем любовь. Не забывайте про Марка Антония. Вот кто скоро появится на горизонте и захватит ее сердце.

На остальные вопросы она отвечала довольно коротко, порой односложно, и журналисты в скором времени отстали от нее. Мадлен будто этого и ждала, чтобы исчезнуть и раствориться в толпе. Пройдя по залу, она здоровалась со знакомыми, позволяя им целовать руку и восхищаться собой. От одного господина она приняла бокал, от другого – комплимент, третьего наградила взглядом, а затем исчезла. Она была актрисой и могла сыграть все что угодно, включая даже незаметную тень самой себя. Хотя Мадлен и стояла в самом центре толпы, задумчиво куря сигарету в длинном мундштуке из красного дерева, людской поток оплывал ее, как остров или айсберг. Ее взгляд скользил поверх их голов, ни на чем подолгу не останавливаясь.

Жюли не могла отвести взгляд от Мадлен, но боялась подойти или даже привлечь к себе внимание. Она обернулась к Сесиль, чтобы задать очередной вопрос по поводу актрисы (до этого она несколько раз спрашивала, не замужем ли она и нет ли у нее сердечного друга, на что подруга лишь рассмеялась), но увидела рядом с собой пустоту. Рыжие кудри Сесиль ярко пламенели в другом конце зала, где она и другие едва знакомые Жюли девушки окружили Этьена. Одна из них – ее звали то ли Луизой, то ли Элизой – положила голову ему на плечо, а он по-хозяйски прижимал ее к себе. Жюли хотелось бы посмеяться над этим цветником, но вместо этого она странным образом пожелала оказаться вместе с ними, послушать, что говорит Этьен, над чем все они так заливисто хохочут, почувствовать аромат его одеколона и даже, может быть, чтобы он приобнял ее так же, как эту Луизу. Или Элизу.

Но вместо этого она съела пирожное.

– Мсье Тиссеран, в который раз я прихожу в ваш театр, но вы не устаете меня поражать, – раздалось неподалеку, и Жюли вздрогнула.

Подле нее, у стойки с цветным льдом, первый секретарь министерства культуры беседовал с руководителем театра. Появления мсье Тиссерана никто не заметил – он обладал редкой способностью не привлекать к себе внимания, когда сам того не хотел. Гости были уже настолько увлечены беседой, музыкой, шампанским и актрисами, что попросту не обратили на него внимания. Он же словно того и добивался и вместо всеобщего интереса довольствовался беседой с нужными ему людьми.

– Значит, я справляюсь со своей задачей. – Разноцветные глаза мсье Тиссерана лукаво блеснули, однако лицо оставалось совершенно спокойным. – В Париже немало театров, но мне приятно, когда люди приходят именно сюда.

– Вы сделали этот театр совершенно особенным. Иногда мне кажется, что вы предвосхищаете развитие театральной культуры на несколько лет. Может быть, вы волшебник? Нашему министерству такие люди необходимы, иначе мы погрязнем в прошлом.

– Увы, нет, – развел руками директор. – Но мне повезло с моими актерами. Считайте, что у меня дар отыскивать настоящие сокровища, – и Тиссеран бросил короткий взгляд на Мадлен.

После разговора с секретарем он исчез так же незаметно, как и появился. Оглядывая зал, Жюли замечала его еще с несколькими столь же почтенными господами, с которыми он обменялся парой реплик. Однако большинство из них пришли не для того, чтобы выбрать себе хорошенькую статистку на ночь или попробовать дорогого вина, – они хотели видеть мсье Тиссерана, известного всему Парижу, но почти неуловимого. Он редко появлялся на официальных мероприятиях, лишь раз в сессию выступал в министерстве культуры, отклонял все приглашения и крайне редко соглашался на интервью. За пределами Театра Семи Муз его практически не видели и оттого надеялись застать в родных стенах.

Но и сегодня он не остался среди гостей надолго: Жюли увидела его у самой двери, ведущей за кулисы. Тиссеран совсем тихо говорил что-то Мадлен, а она кивала в такт его словам. Он помог мадемуазель Ланжерар накинуть на плечи ее легкий плащ, поцеловал руку и на прощание поправил диадему – как художник завершает последние штрихи в своей картине. Сначала ушла актриса, незаметно проскользнув в дверь. Тиссеран оглядел собравшихся внимательным взглядом и исчез, растворившись среди толпы.

– Жюли! – услышала она над ухом, уже начав клевать носом прямо на софе в фойе. Вечер выдался тяжелым, и голова больше не вмещала впечатлений, цветным водоворотом проносившихся перед глазами. Девушке захотелось скинуть туфельки и забраться с ногами на мягкое сиденье, а голову положить на высокий подлокотник.

Она открыла глаза и увидела, что музыканты уже разошлись (наконец-то – бедняги отработали сегодня две смены!), как и многие гости. Юноши-официанты, до этого разносившие напитки, теперь убирали со столов остатки еды и пустые бокалы, какая-то дама поправляла чулки прямо у зеркала посреди зала, а секретарь министерства культуры, совсем еще недавно беседовавший с мсье Тиссераном, направлялся к лестнице сразу с двумя девушками.

– Сколько же сейчас времени?! – воскликнула Жюли.

– Мало, – бросила Сесиль. Она уже надела пальто и шляпку и теперь подкрашивала губы. Рядом с ней толкались Николь и разрумянившаяся Дениз. Они перешептывались о чем-то с радостным возбуждением в глазах и давились смехом на каждом слове. – Ты идешь с нами, – решительно заявила Сесиль, и вместе с Дениз они стащили Жюли с насиженного места, на ходу одергивая ее платье и поправляя волосы.

– Куда это?

– Настоящее веселье только начинается! Или ты думаешь, что этот скучный банкет был главным событием сегодняшнего вечера?

Они вновь засмеялись журчащим смехом и, поторапливая друг друга, поспешили вниз по лестнице к выходу из театра.

Отражения уличных фонарей блестели на мокрой от дождя мостовой и нечеткими пятнами расплывались под ногами. Несмотря на поздний час, на тротуарах было многолюдно, и стайке девушек то и дело приходилось огибать пары и целые группы нарядно одетых людей. Там и сям слышались обрывки разговоров и звенел смех, а из дверей театров и ночных кафе вырывались облачка теплого воздуха. Сесиль держала Жюли за руку и то и дело оборачивалась, чтобы отпустить очередной едкий комментарий в адрес какого-нибудь прохожего, пока не столкнулась с лощеным господином, помогающим своей даме сесть в открытый кабриолет. Она испуганно вскрикнула и тут же рассмеялась. Жюли тоже не смогла удержаться от смеха и не заметила, что идущие впереди Николь и Дениз свернули в узкий переулок – в нем едва могли разойтись два человека.

Под облупившейся квадратной вывеской с некогда яркой надписью «Хромая лягушка» вниз вела крутая лестница. Пятерка девушек преодолела ступеньки с пляшущими по обе стороны неоновыми огоньками и ввалилась внутрь.

В полутьме сверкнули белки глаз швейцара – огромный и чернокожий, он был облачен в вишневый смокинг с золотыми пуговицами и эполетами. Здесь этот броский наряд не казался чрезмерным, напротив, он как нельзя лучше соответствовал стилю заведения. Небольшой зал кабаре, где они очутились, пестрел бисером и блестками, нашитыми на платья юных девушек и женщин постарше, и украшениями на их запястьях, шеях и в волосах. Мягкий гул голосов и перезвон бокалов приглушенно плыли сквозь пелену сигаретного дыма. Он невесомыми клубами окутывал круглые столики, каждый с накрытой абажуром лампой посередине. Некоторые столы каким-то чудом вмещали целые компании из шести-семи человек, а за другими, интимно склонившись голова к голове, сидели парочки; казалось, их не смущает ни близкое соседство других посетителей, ни скользящие меж столов официанты с высоко поднятыми над головами подносами, то и дело задевающие клиентов. Жюли сразу узнала нескольких актеров и актрис, а остальные лица показались ей смутно знакомыми. Вязкий запах табачного дыма мешался с удушливыми, сладкими ароматами вечерних духов. Среди приглушенных голосов и неизменного гула кабаре, как главная скрипка в оркестре, лился грудной женский голос, манящий и чарующий.

На маленькой полукруглой сцене напротив лестницы сверкала фигура, тесно обтянутая серебристым платьем. От малейшего движения все тело женщины, напоминающее изгибами песочные часы, вспыхивало и переливалось блестками, извиваясь под тягучую музыку. Ее темную головку венчали павлиньи перья, вокруг шеи обвивалось длинное боа, томный взгляд дымчато-серых глаз соблазнял публику, но внимание привлекал, в первую очередь, хрипловатый голос, который обволакивал присутствующих почти осязаемой чувственностью. Ненавязчивый аккомпанемент таял под пальцами тапера, вторя тягучим и томным интонациям певицы.

– Манон сногсшибательна, да? – Жюли обернулась на голос Николь и в тот же миг ощутила в своей ладони холодящее кожу стекло. С удивлением опустив взгляд, она обнаружила в руке наполненный бокал.

– Садитесь же, наш столик здесь! – Мужской голос показался Жюли знакомым, но тут кто-то отодвинул для нее стул, и Жюли опустилась на него, не успев рассмотреть говорившего.

– Манон – здешняя певчая пташка, – пояснила Дениз. Теперь она не была такой строгой, как обычно, и больше не поджимала губы. Черты ее лица смягчились, а карие глаза поблескивали, с любопытством окидывая посетителей. Бретелька скромного коричневого платья соскользнула с плеча, но Дениз не спешила поправлять ее. Кто бы сейчас сказал, что эта молодая женщина экономит на всем, откладывая едва ли не все свое жалованье, чтобы послать родителям в Бретань?

Жюли, наконец, сделала глоток коктейля «Белая леди», и внутри сразу же разлилось приятное тепло.

– Мои красавицы, сегодня я угощаю! Только в честь премьеры, – теперь молодой человек оказался прямо напротив Жюли, и она, наконец, узнала Себастьена Деруссо, с которым уже несколько раз репетировала. На его красивом лице – по мнению Жюли, не менее красивом, чем у знаменитого Летурнье – цвела улыбка. Сейчас его глаза возбужденно блестели, и он то проворно проводил рукой по гладко уложенным светлым волосам, то подгонял официантов, то приветственно похлопывал кого-то по спине и улыбался не переставая. – Дениз, откуда такой браслет? У тебя богатый поклонник? Шикарные волосы, милая! – Жюли поняла, что он обращается к ней, и порозовела, вдруг устыдившись своей провинциальной прически.

– Себастьен просто душка, – прощебетала Сесиль. Она жадно пила коктейль, стреляя глазами поверх бокала. – Николь, что это у тебя?

– «Кровавая Мэри», – отозвалась та, положив ногу на ногу и покачивая замшевой туфелькой в такт музыке. Сесиль быстро обмакнула пальчик в бокал подруги и облизала.

Томная блюзовая мелодия сменилась знакомым ритмом модной песни Гершвина:

He'll look at те and smile, I'll understand,

And in a little while he'll take my hand…[6]

Певица ловко копировала американское произношение, приводя публику в восторг. Теперь она спустилась в зал и прохаживалась у передних столиков, прищелкивая пальцами. Манон то бросала на одного из мужчин взгляд из-под ресниц, то дотрагивалась до руки или проводила пальцем по щеке. Спутницы мужчин не возражали – напротив, они ловили каждое ее движение так же завороженно, как и их кавалеры.

Maybe I shall meet him Sunday,

Maybe Monday, maybe not…[7]

– Смотри не упусти свою пассию, – ехидно сказала Николь, толкнув локтем Сесиль, и залпом осушила остатки своего пугающе алого напитка.

Жюли огляделась, проследив направление взгляда Николь. Через два столика от них молодой режиссер Морис Буше жал руку Этьену Летурнье. Тот только что явился после банкета по случаю премьеры, однако метрдотель уже успел принести бутылку вина. Этьен рассмеялся какой-то шутке режиссера, сверкнув белоснежными зубами. В скупом свете он был великолепен: черные как смоль волосы, приглаженные лосьоном, и такой же черный костюм-двойка благородно оттеняли безупречные черты лица и ту знаменитую ослепительную обезоруживающую улыбку, которая заставляла млеть всех женщин.

– Вот и Этьен, – протянул Себастьен, который тоже зачарованно наблюдал за самым популярным актером. – Что, девочки, неужели одной из вас сегодня повезет? – Насмешка в его голосе почему-то отдавала грустью.

Николь усмехнулась, поигрывая опустевшим бокалом.

– Ники, тебе нечего пить? Недопустимо! – Себастьен в притворном шоке прижал руки к вискам. – Официант, сюда! Жюли, а ты? Может, тебе тоже «Кровавой Мэри»? – И молодой человек подмигнул, перехватив любопытный взгляд, который Жюли бросила на коктейль Николь.

– Пожалуй, – улыбнулась она.

Музыка снова сменилась на плавную, и под нежное мурлыканье Манон уже несколько мужчин вывели дам на открытое пространство у сцены. Из-за голов танцующих пар едва можно было различить саму певицу. В мелодию теперь вплетались и звуки саксофона – худощавый молодой человек с упавшими на плечи темными волосами присоединился к пианисту. Его стремительные пальцы словно ласкали инструмент, и тот протяжно стонал в его руках, изливая тягучую мелодию на танцующих и на прочих посетителей, зовя за собой и гипнотизируя.

«Кровавая Мэри» обожгла рот Жюли, она ахнула, и Себастьен рассмеялся, откинув голову назад:

– Ну как?

Девушка помедлила и медленно облизала губы, не в состоянии сразу оценить необычный коктейль. В следующий миг кто-то окликнул Себастьена по имени, и актер с искренней радостью поприветствовал двух молодых мужчин, выросших как будто из-под земли. Они расцеловались с Себастьеном, как старые друзья, и он представил их девушкам.

– Разве это не самые прекрасные цветы во всем Париже? – Артист игриво склонил голову к плечу и положил руки на плечи Дениз и Николь.

– Несомненно, – отозвался тот, чье имя уже выветрилось из головы Жюли, и увлек Дениз танцевать, а второй протянул руку Жюли. Осушив во внезапном порыве бокал, она поставила его на стол и вскочила.

Ярко расписанные стены кабаре плыли по кругу, сливаясь в единое целое с мелодией и покачивающимися парами, время от времени сталкиваясь с ними и вновь расходясь. Тело Жюли само собой ритмично двигалось, ведомое то ли музыкой, то ли партнером. Перед глазами мелькнула каштановая прядь волос за ухом Дениз, которую лениво поправили пальцы ее партнера; откинутая назад голова Манон и ее необычайно длинная лебединая шея; лукавые золотисто-карие глаза саксофониста, с которым Жюли на миг встретилась взглядом.

Этьен танцевал с Сесиль; ее голова лежала у него на груди, и на лице девушки было написано блаженство. Оставшийся за столиком Себастьен о чем-то шептался с мужчиной, чье лицо оставалось в тени полей шляпы, то и дело поправляя гвоздику, приколотую к лацкану пиджака собеседника.

Все вокруг двигалось, пары дрейфовали, соприкасаясь и обмениваясь теплом, морскими волнами колыхались между столиками-островками. Возле одного из них Жюли вдохнула незнакомый, сладкий и будоражащий аромат сигареты, зажатой в судорожно стиснутых смуглых пальцах. Голова, больше не властная над телом, приятно кружилась от музыки и выпитого. Пальцы саксофониста проворно мелькнули перед глазами так чувственно, как будто касались не инструмента, а тела самой Жюли. Ее и впрямь сжимали чьи-то руки, в танце перемещаясь горячим контрапунктом по пылающей под тонким платьем коже.

Темно-коричневая туфелька Николь с двумя пуговками качалась взад и вперед, взад и вперед, в такт порхающим пальцам усмехающегося саксофониста. Задумчивым и томным взглядом смотрел из-под ресниц на своего собеседника Себастьен, склонив голову к плечу. Рука Этьена, танцевавшего напротив, спустилась по спине Сесиль ниже, ниже, а та закрыла глаза.

Совсем близко раздался гортанный женский смех, и, как бы иллюстрируя его, на стене разверзлись в хохоте чьи-то губы, ярким пятном выделяясь на квадратном желтом лице. Какая необычная картина, хотя все современное кажется необычным. Кажется, дадаизм – смешное слово! – про него еще что-то говорил Дежарден.

Туфелька Николь качалась, едва не соскальзывая с ноги. Саксофон взвыл на высокой ноте, возвещая об окончании танца, и медленно стих. Все еще покачиваясь – по инерции или от диковинного коктейля, – Жюли вслед за своим кавалером вернулась на место за столиком, и только после этого он отпустил руку девушки.

– Еще «Кровавой Мэри»? – Не дожидаясь ответа, Себастьен сделал знак официанту. Его таинственный собеседник бесследно исчез. Раскрасневшаяся Дениз обмахивалась сложенной салфеткой, а ее партнер что-то шептал ей на ухо, приобняв за шею и невзначай положив вторую руку на ее колено.

– А где Сесиль? – вдруг спросил Себастьен. – Где вы ее потеряли? Она не могла так рано уйти, сейчас только полночь.

Полночь? Так скоро? Жюли поискала взглядом часы, но их в кабаре не было видно. Она обещала Женевьев возвращаться до двенадцати, чтобы не волновать ее, но уходить так не хотелось!

– Кажется, наша девочка словила свой шанс, – загадочно промолвила Николь.

– Я должна идти, – сказала Жюли, нашарив ремешок сумочки на спинке стула.

– Что? Брось, еще так рано! – возмутился Себастьен. – Кошмар, мы сегодня теряем одну красотку за другой.

– Нет-нет, мне правда пора, – заверила его девушка. Нравоучения тетки заранее зазвенели у нее в ушах. Как же хочется остаться!

Николь помахала ей на прощание. Себастьен вздохнул, смиряясь с неизбежностью:

– Ну я хотя бы провожу тебя!

* * *

Воздух в редакции журнала «Ле миракль» был тяжелым и спертым от сигаретного дыма и дыхания дюжины сотрудников, теснившихся в маленькой комнате. Даже распахнутые окна, в которые дул промозглый осенний ветер и долетали мелкие капли дождя, не спасали от въедливого запаха свежей типографской краски, крепких сигарет и не менее крепкого кофе. Шум, стоящий здесь, можно было услышать с улицы – нередко проходящие мимо запрокидывали головы, чтобы посмотреть, что происходит за окнами второго этажа кирпичного дома по улице Гренель. Грохот печатных машинок перекликался с голосами сотрудников: монотонное бормотание машинисток себе под нос заглушалось то громким смехом, то недовольными криками через всю комнату.

– Где прошлый выпуск?!

– Он у Клода на столе!

– Что он там делает?

– Никто не видел мой блокнот?

– Материал должен был быть готов полчаса назад!

– Вы слышали…

– Думерг… Барту… Эррио…[8]

Имена политиков перемежались с именами знаменитостей; новости со скачек чередовались с театральными премьерами; тут речь шла о письме Зиновьева, там – о конфликтах в Индии. В этом сумбуре одни выкрики старались заглушить другие, листы бумаги взметались фонтаном к потолку, а какой-то несчастный, оторвав голову от газеты, прокричал в воздух:

– Жаннет, сгоняй за кофе!

– О, а вот и Франсуа! – раздалось от двери.

Человек, которого назвали Франсуа, аккуратно протиснулся между двумя столами, за которыми болтали секретарши. Сбив шляпку самой разговорчивой из них, он отряхнул зонт и повесил его на крючок вместе с мокрым плащом. Под шляпой и плащом скрывался довольно молодой человек приятной наружности, одетый в самый обычный пиджачный костюм из шерстяного джерси. Лицо его могло показаться простоватым – широкое, с чуть курносым носом и веснушками на светлой коже, – но глаза смотрели пристально и внимательно, видя собеседника насквозь. Он провел пятерней по коротким русым волосам, которые топорщились ежиком, и с усмешкой оглядел привычный бедлам.

– А вас мсье Вер ждет, – проговорила одна из новеньких девушек, чье имя Франсуа никак не мог запомнить. – Ругаться небось снова будет…

– Ну-ну, – усмехнулся он.

Вместо того чтобы нестись к главному редактору, молодой человек присел за свой стол, переложил несколько листов, пробежал глазами утреннюю газету и только после этого нарочито медленно направился к заветной двери. В «Ле миракль» была лишь одна религия и одно божество, и оно сидело в своем святилище за тонкой ореховой дверью в окружении заваленных журналами стеллажей. Божество звалось Паскалем Вером, было лысоватым и огромным, как боров. От удара его кулака массивный дубовый стол трещал, чернила прыгали в чернильнице, а бумаги разлетались по столу. Но, когда вошел Франсуа, мсье Вер лишь коротко кивнул ему и даже улыбнулся – по крайней мере, уголки мясистых губ чуть дрогнули и непривычно растянулись.

– Садись, – он кивнул на стул перед собой и чиркнул спичкой. Сигарета загорелась с третьей попытки, и лишь после нескольких затяжек Паскаль Вер продолжил: – Ты опять опоздал.

Франсуа широко улыбнулся, показывая ряд белых зубов:

– Этого больше не повторится!

– Конечно. Но разговор не о том. Узнаешь? – Паскаль помахал перед ним последним выпуском «Ле миракль».

– Ах да, «Египетское солнце на парижских подмостках», – кивнул Франсуа и взял в руки толстый журнал. Фотография Мадлен Ланжерар в наряде Клеопатры украшала обложку. Франсуа быстро пролистал первые страницы: политика, мировые новости, авторская колонка, финансы… и остановился на разделе «Культура», где полтора разворота занимал его обзор закрытия нашумевшего спектакля. Этот материал произвел больший фурор, чем в свое время другие статьи.

– Неплохо, – сухо кивнул главный редактор.

Конечно, мсье Вер не стал бы перехваливать своего сотрудника – вот еще! – но Франсуа внутренне восторжествовал. Он-то знал, какие дифирамбы пели этой статье и простые читатели, и критики. Даже секретарь Театра Семи Муз выразил ему особую благодарность за освещение события.

– Я старался, – ответил он скромно.

– У меня есть для тебя еще одно задание, которое ты должен выполнить не хуже. Я вижу, театр тебе хорошо дается…

– Я бы был не против освещать и другие темы, – быстро вставил Франсуа и подался вперед. – Вы же знаете, я хорошо пишу, вы вполне могли бы мне доверить что-нибудь вроде… журналистского расследования, например? Помните, как после смерти Клоди Синьяк? Или…

Он давно мечтал сказать главному редактору о том, как надоел ему раздел «Культура», из которого он не вылезает вот уже четыре года, и что у него множество идей, которые можно было бы реализовать. Сейчас, когда мсье Вер был так близок к тому, чтобы его похвалить, был наилучший момент.

Вер нахмурился, и его широкие, похожие на черных гусениц брови съехались в одну неровную полосу.

– Это ты серьезно? – Он выплюнул сигаретный дым, и на мгновение его лицо исчезло в белом тумане. – Что еще придумаешь?

– Серьезно, – Франсуа обиженно сложил руки на груди. – «Ле миракль» известен своими скандальными расследованиями куда больше, чем театральными заметками…

– … И с этим отлично справляется Руссо. Линьер, не зли меня, иначе вместо нового задания вылетишь отсюда.

«Ну конечно», – подумал про себя Франсуа, но из вежливости изобразил на лице испуг и даже потупил взгляд, точно девица на выданье. Уволить его вряд ли уволят – не зря же он считается одним из лучших журналистов во всей редакции, – но мсье Вер вполне способен несколько месяцев давать самые скучные и несущественные задания. Франсуа Линьер пришел в редакцию будучи еще студентом Сорбонны, да так и остался. Сначала он редактировал и дописывал статьи за другими, потом мсье Вер начал давать ему и собственные задания. На первых порах это были маленькие заметки о какой-нибудь выставке в подвале или новом – очередном – американском фильме, которые Голливуд снимал по нескольку сотен в год. Постепенно Франсуа научился писать обо всем: о запуске новой станции метро в Париже, об уходе очередного президента, о Рурском конфликте, о скачках, о Доу-Джонсе и развитии автомобильной промышленности. Однако Паскаль Вер считал, что бесценен он как обозреватель культурной хроники, и, хотя ото всех этих спектаклей, опер, оперетт, выставок и бенефисов Франсуа уже мутило, он исправно кропал статьи, которые каким-то чудом получались все лучше и лучше (и надоедали ему все сильнее и сильнее).

– Вы могли бы позволить мне попробовать проявить себя в чем-нибудь новом, – предложил Франсуа.

– Проявишь в старом. Наш журнал готовит подборку очерков о Театре Семи Муз, и в первую очередь о его актерах.

Юноша тяжело вздохнул:

– Это то, чем занимается желтая пресса?

– Это то, чем будешь заниматься ты. – Дым мягким облаком окутал комнату, и Франсуа закашлялся. – Личности актеров всегда окружены загадками и тайнами. Ты хотел тайн? Ты их получишь. Расскажи о каждом из них, посмотри все текущие спектакли, узнай то, чего не знает еще никто. Мадлен Ланжерар, Этьен Летурнье, Аделин Баррон, Марианна ван дер Меер, Себастьен Деруссо, Марк Вернер, Софи Роше…

Паскаль Вер сделал в воздухе неопределенный жест рукой, показывая, что имя им легион, и строго посмотрел на журналиста поверх толстых стекол очков. Тот кивнул и даже что-то черкнул в своем блокноте – для вида, конечно, эти имена и так были на слуху у каждого.

– О них уже писали все кому не лень. Однако в этом театре есть о чем написать. Я давно слежу за происходящими там событиями, и смерть Клоди – только одно в их череде.

– Ты будешь со мной спорить? Напиши так, как еще никто не писал. Найди что-нибудь новое. Поработай мозгами в конце концов, а не только авторучкой.

Франсуа всегда пользовался карандашом – его можно было стереть, – но сейчас решил этого не уточнять.

– Ну, что сидишь? У тебя мало работы? – Паскаль Вер начал раздражаться, и журналист поспешил ретироваться.

Уже сидя за своим столом и напрасно переводя бумагу под карандашом, он с упрямством думал, что и из этого задания можно будет сделать что-нибудь интересное. Если в отличие от «Ля ви» или «Вог» он будет писать не о любовницах Летурнье, а… О чем? Грифель карандаша сломался от сильного нажатия, и Франсуа отбросил его в сторону. Театр Семи Муз известен новаторским подходом, яркой драматической игрой, неожиданными взглядами. Его актеров не раз называли самыми лучшими, талантливыми и необычайно одаренными… Франсуа и сам видел подтверждение этих слов на сцене: любой спектакль стремительно затягивал его с первой же минуты, едва занавес поднимался, а затем выбрасывал на берег опустошенного, без единой мысли в голове. Они приходили уже потом, на следующее утро, когда он сидел на работе за этим самым столом, сжимая голову руками, и думал, как облечь в слова увиденное на сцене. Он сам не понимал, что такого особенного в этом театре, хоть и предпочитал его многим другим. Может быть, стоит воспользоваться шансом и заглянуть в те дальние уголки закулисья, где он еще не бывал?

– Эй, Франсуа, ты так сидишь уже полчаса! Опять Вер всю плешь проел? – окликнул его коллега, деливший с ним стол. Точнее, угол стола, поскольку остальная поверхность столешницы была завалена бумагами.

– Наоборот, – загадочно протянул Линьер. – Поручил кое-что интересное.

– Поиграешь в детектива? – В редакции давно уже знали о его увлечении загадками и расследованиями, да и сам Франсуа не прятал книги Гастона Леру и Артура Бернеда, которые почитывал на досуге.

– Если бы, – он пожал плечами и рассмеялся. – Всего лишь побуду биографом некоторых известных особ.

– Пфф!

– Это каких же?

– Вы все их знаете: это актеры Театра Семи Муз. Скучная работенка!

Быстрый перестук пишущей машинки вдруг прервался, и машинистка, смущенно глядя на Франсуа из-под ресниц, пробормотала:

– А ты сможешь достать мне автограф Этьена Летурнье?

Заверив ее, что это не составит труда, Франсуа подумал про себя, что подобное задание сулит ему множество незабываемых встреч с самовлюбленными и капризными актерами, окруженными поклонниками обоих полов, и с вечно недовольной, спешащей и не способной решить простейшие проблемы администрацией. А день только начинался…

* * *

Посреди репетиционного зала на небольшой сцене стоял стул. Разумеется, это был не просто стул, а королевский трон, однако внешне он ничем не отличался от еще двух рядов таких же, отодвинутых к стене. Режиссер Жером Дежарден, сидящий в окружении кипы бумаг, закинул ногу на колено и что-то увлеченно писал в своем помятом блокноте. По стеклу стакана с остывшим кофе, который режиссер небрежно поставил возле себя, скатилось несколько капель, и темно-коричневые разводы замарали бледно пропечатанное заглавие: «Король Лир».

…Я этот перл бургундским господам

За многоводный край их не отдам.[9]

– Хм… – пробормотал Дежарден.

Он отложил в сторону лист с мелким машинописным текстом и сосредоточенно посмотрел на актеров. На троне восседал король Лир. Ему было слегка за пятьдесят, он обладал подтянутой, почти не располневшей фигурой, разве что щеки его начали заметно отвисать, волосы седеть, а у губ и глаз появились мелкие морщинки. Одет он был совсем не так, как следовало бы монарху: простой клетчатый пиджак накинут на плечи поверх белой рубашки, ворот расстегнут, короля звали Марк Вернер, и он, ссутулившись, погрузился в пьесу, пока молодой Король Французский выступил вперед к престолу и встал на защиту возлюбленной.

– …За многоводный край их не отдам, – повторил он и выжидательно повернул голову к режиссерскому креслу.

– Себастьен, ты что на меня смотришь, дальше! – поторопил его Дежарден. – А то мы до наших дам так и к концу дня не дойдем, – он усмехнулся и послал воздушный поцелуй в угол зала, где возле чеховского кресла и оставшихся после «Клеопатры» пальм стояли три прекрасные дочери короля Лира. Сестрами их назвать можно было, только сделав огромное усилие, – так непохожи друг на друга были эти актрисы. Высокая и худая старшая сестра Мадлен Ланжерар неотрывно глядела перед собой на воображаемый зал, где находился король. Миловидная шатенка Аделин Баррон листала свой экземпляр текста, сосредоточенно нахмурив брови, а младшая – Корделия с бельгийской фамилией ван дер Меер – крутила в тонких пальцах серебряный портсигар и нетерпеливо постукивала по нему ноготками.

В тесный репетиционный зал набилось немало народу: помимо королевского семейства здесь расположилась и вся королевская свита, и двор. Кто-то сидел на полу, подобрав под себя ноги, кто-то перегнулся через плечо Аделин и торопливо повторял текст, герцоги Бургундский и Корнуэльский курили в углу сцены возле античной колонны. Позади режиссера на заднем ряду сидели две девочки из массовки. С какой целью Дежарден позвал их к утренней десятичасовой репетиции, им было неясно, и теперь одна из них – новенькая Жюли Дигэ – с интересом рассматривала окружающих, пытаясь никого не упустить из виду, а другая изо всех сил боролась со сном. Несмотря на столпотворение, в зале стояла полная тишина, в которой реплики актеров отражались от низких стен и зависали в душном воздухе. От любого покашливания Дежардена все замирали, он же будто и не замечал этого, глядя либо в текст перед собой, либо на актеров.

Корделия, простись с двором суровым.

Ты лучший мир найдешь под новым кровом, —

решительно закончил Себастьен Деруссо и обернулся к Марианне.

– Хорошо, – Дежарден задумчиво погрыз кончик карандаша. – Король Французский у тебя слишком уж порывистым выходит, поспокойнее бы. Но пока сойдет.

– Жером, это же первая репетиция, тут еще текст не все выучили, – король Лир кивнул в сторону актеров, столпившихся вокруг одного-единственного листка бумаги.

– Ждать до премьеры, пока все выучат текст и соизволят играть то, что я хочу, мы не будем, – бросил режиссер. – Продолжаем!

И вновь вместо добродушного Марка Вернера с его вечной покровительственной полуулыбкой на троне возник суровый король Лир, хмурый, недовольный, внезапно состарившийся. Он гневно глянул на короля Французского и проворчал:

Она твоя, король. Иди с ней прочь,

Нам с ней не жить. Она не наша дочь.

Ступай от нас без ласкового слова

И без благословения отцова.

Пойдемте, герцог.

– Хорошо, полчаса перерыв, – объявил Дежарден и, когда все радостно выдохнули, добавил: – Мадлен, Аделин, Марианна, останьтесь, вас я пока не отпускал. Себастьен, ты тоже остаешься, как ты помнишь по сюжету. А вы куда собрались? – Он обернулся к двум девушкам на заднем ряду, которые уже защелкали замками сумочек. – Вы будете сидеть здесь до конца.

Под его суровым взглядом обе актрисы пристыженно застыли с помадой и зеркальцами в руках.

– Сидите, смотрите и не шумите, – сбавил тон Дежарден. – Текст, я надеюсь, читали?

Обе кивнули: одна поспешно и уверенно, Другая чуть менее решительно. Режиссер отвернулся от них, как от не достойных более его внимания, и обратился к оставшимся:

– Идем дальше. Себастьен!

– С сестрами простись, —

Себастьен вновь повернулся к Марианне.

– Отцовские сокровища, в слезах

Иду от вас. Я ваши свойства знаю,

Но, вас щадя, не буду называть.

Смотрите за отцом, —

проговорила она своим тягучим, как мед, голосом.

– Марианна, – Дежарден вздохнул и отложил распечатку текста. – Ты это кому говоришь?

– Сестрам, – ответила она, задумавшись, и для убедительности указала в сторону Мадлен и Аделин.

– Ну так и говори им, а не мне! Ладно, давай дальше, потом еще к этому вернемся, – режиссер сделал глоток остывшего кофе и с раздражением отставил чашку подальше.

Девушка тряхнула головой и хмыкнула, но не остановилась, пока ее реплика не закончилась. Речь лилась плавно и заученно, но режиссер продолжал недовольно буравить ее глазами, и, наконец, когда должна вступить Аделин Баррон с репликой Реганы, поднял вверх зажатый в руке карандаш. Все замолчали.

– Нам не подходит то, что изображает Марианна, – заявил он, и бельгийка не посмела его прервать. – Так играли еще в прошлом веке, и это уже давно никому не интересно. Марианна, ответь мне, что ты играешь?

– Корделию выгоняет ее отец, потому что считает, что она недостаточно любит его, – ответила девушка и насупилась, не понимая, чего хочет от нее режиссер.

– А она?

– Ну она уходит, потому что гордая и…

Дежарден удивленно приподнял бровь.

– Единственная из сестер, кто его на самом деле любит, – проговорила Аделин, когда пауза совсем уж затянулась.

– Вот и покажи это, Марианна! И то, как ты относишься к своим сестрам. И то, что тебя расстроили его слова. Сделай своего персонажа живым, наконец. Пусть она и кажется гордой в начале, но уже тогда должно быть понятно, что она самая искренняя и преданная из дочерей Лира.

Режиссер покинул свое насиженное место, где так уютно устроился в окружении тетрадей, блокнотов и текста пьесы, и прошелся по комнате, оживленно размахивая руками:

– Забудьте, что это далекое Средневековье и выдумка какого-то давно умершего англичанина. Забудьте об их нравах и нарядах, о титулах и дворцах. Это все неважно, мы ставим спектакль о вещах, неподвластных времени. Отношения внутри семьи, предательство…

– Одиночество, – добавила Мадлен Ланжерар полушепотом.

– Одиночество, безумие, любовь, – продолжал Дежарден. – Представьте себе, что все это происходит сейчас или будет происходить через пятьдесят лет, и неважно где – в Англии, Франции или на Марсе.

Он задумчиво оглядел изображающий небоскреб элемент декорации, одиноко стоявший у стенки. Вокруг него кружил цепеллин, а высокие стелы из полупрозрачного стекла разрезали облака. Почему бы и в том мире не быть своему королю Лиру, делящему наследство между льстивыми дочерьми? И в мире будущего с летающими машинами и быстрыми поездами будут вестись войны, и Лир умрет после предательства дочерей, и время ничто не сможет изменить в низменных человеческих пороках.

– Так мы и сделаем. Пусть средневековые страсти станут понятными и близкими нашему зрителю, которому знаком телефон и кинематограф, но на которого долгие шекспировские монологи о стародавних королях навевают скуку. Всем уже надоело раз за разом видеть одно и то же. Цитаты навязли на зубах, но кто понимает их? Но мы сделаем по-другому, – решительно произнес он и направил карандаш на своих невольных зрителей. – Вы! Играйте так, как играли бы своих современниц, жительниц Парижа. Мелочных, злобных, корыстных, как описал Шекспир, которых мы видим на наших улицах. Таких историй и сейчас немало, они все о предательстве и обмане. Мы каждый день читаем о них в газетах. Мы наблюдаем их в жизни. – На лице режиссера промелькнуло знакомое всем театральным обитателем вдохновенное выражение. Оно говорило о том, что в его голове начал зарождаться другой, загадочный, мир. Он наполнялся красками и запахами, картонные фигуры приобретали объем, из неясных очертаний появлялись дворцы, и вся эта вселенная начинала медленно оживать, но лишь Жером Дежарден знал, что получится в итоге.

– Простите, – прервала его Марианна, – но я не поняла. А какие у нас будут костюмы?

Дежарден бросил на нее раздраженный взгляд и вновь кашлянул.

– Об этом мы поговорим позже. Они будут соответствовать концепции и отличаться в лучшую сторону от того, что на тебе надето сейчас, – хмыкнул он скептически. – Итак, идем дальше, оттуда, где остановились. Прощайте, сестры! Аделин!

Ее Регана начала рождаться уже сейчас, когда она шагнула в центр сцены, которая лишь на пару десятков сантиметров возвышала ее над режиссером.

– Просим не учить, – она высокомерно взглянула на Марианну и сложила руки на груди.

Учись сама, как угождать супругу,

Который взял из милости тебя.

За спор с отцом судьба тебя с годами

Б замужестве накажет неладами, —

Гонерилья, старшая из дочерей короля Лира, подхватила реплику своей сестры. Она прошла мимо Корделии, презрительно взглянула на нее из-под длинных ресниц и отвернулась, утратив всякий интерес. Она не проклинала сестру и не желала ей зла, но надменно смеялась над ее глупостью и резким нравом. Адресованные Корделии насмешливые слова алыми змейками слетали с ее губ.

– Мадлен, посмотри на меня. Вот так, еще жестче, еще холоднее, – приказал режиссер. – А теперь подари этот взгляд Корделии и последнюю фразу произнеси с легкой издевкой.

За спор с отцом судьба тебя с годами

Б замужестве накажет неладами.

– Как люди ни хитры, пора приходит —

И все на воду свежую выводит,

Прощайте, —

парировала Корделия, а уже Марианна продолжила:

– Может, теперь у меня тоже перерыв?

– Прекрасная идея, – подхватил Дежарден с энтузиазмом и помахал ей вслед. – А я бы тем временем хотел посмотреть, кто подойдет на роль Корделии второго состава.

– Второй состав? – Марианна удивленно воззрилась на него и часто заморгала. – Но ведь ни у кого больше нет второго состава – только замены… Ни у Марка, ни у Мадлен…

– А у тебя будет, – отрезал он и обернулся к заднему ряду: – Жюли, на сцену!

– Что? – вопросили обе девушки одновременно: одна – недоверчиво и испуганно, Другая – негодующе.

– Жюли Дигэ, выйди на сцену и прочти отрывок, – повторил режиссер раздраженно. – Я надеюсь, ты знаешь роль?

– Да, – закивала она, – я читала…

– Хорошо-хорошо, – поторопил режиссер, поглядывая на часы.

Марианна схватила брошенную на стул сумочку и направилась к выходу.

– Значит, я вам больше не нужна! – вспылила она и исчезла за дверью.

Дежарден, казалось, не заметил ее исчезновения.

– Жюли, самое начало сцены: «Вы дали жизнь мне, добрый государь…» – кивнул он, не поднимая головы. – Только, ради бога, не задерживай, нам еще много репетировать. Скоро вернется Марк, и пойдут сцены поважнее этой.

Девушка огляделась. Стоять на одной сцене с Мадлен Ланжерар, играть важную роль в премьере… Хорошо, пусть даже вторым составом, но ведь играть! В лучшем театре Парижа! Она глубоко вздохнула и повернулась к Дежардену, как будто это он был ее отцом, королем Лиром:

Вы дали жизнь мне, добрый государь…

* * *

Предчувствие, что ее жизнь вот-вот изменится, окрыляло Жюли. В тот понедельник она летела в театр, оскальзываясь на мокрой после ночного дождя булыжной мостовой.

Луч солнца впервые за утро выглянул из-за туч и заиграл на шпиле церкви Святого Северина, высившегося поодаль, и девушка радостно улыбнулась. Перемены сказались не только на ее настроении, но и на внешности: на выходных она решительно и без колебаний избавилась от привычной длинной косы. Теперь ее аккуратную головку украшала короткая модная стрижка, подобная тем, что носили все парижанки. В густых каштановых волосах играло солнце, заставляя их блестеть. Карие глаза Жюли тоже сияли, а зеленый шарф, который она сегодня обмотала вокруг шеи, ярким пятном выделялся на фоне нового серого плаща.

На углу площади Сан-Мишель она на пару мгновений задержалась возле маленького кафе, чтобы полюбоваться собственным отражением в стеклянной витрине. Ее хорошенькое личико отчетливо проступило между свежими круассанами и булочками с корицей. Девушка еще раз с удовольствием пропустила пальцы сквозь непривычно короткие волосы и помчалась в театр.

На репетиции Жюли чувствовала себя куда увереннее, чем в тот день, когда цепкий взгляд режиссера упал на нее, чтобы выбрать на роль Корделии второго состава. За выходные она неоднократно прочла роль вдоль и поперек. Хотя слова ей уже были хорошо известны, девушка старалась рассмотреть в тексте то, чем была наполнена репетиция, – современные нравы, надменные и холодные лица Мадлен и Аделин, чувства Корделии к отцу и сестрам… Она проговаривала текст перед зеркалом, то хмурясь и кусая губы, то безмятежно глядя на воображаемых собеседников. Она то шептала, то говорила громче – когда Женевьев отправилась за покупками. Не то чтобы девушку беспокоило мнение тетки о ее профессии, просто во время импровизированной домашней репетиции Жюли все же остро недоставало театра с простором его репетиционного зала. Но сам факт того, что она поработала над ролью, придал ей сил.

– Ого! – с восхищением воскликнула Николь, едва Жюли вошла в гримерную, и тут же сообщила, что из-за стрижки узнала подругу исключительно по туфлям. Сияющая Сесиль восторженно пискнула, что новенькая стала похожа на диву из модного журнала, а когда в репетиционном зале Жюли встретилась с Себастьеном Деруссо, он воскликнул, что она самая красивая девушка среди присутствующих. Трудно было сказать, слышала ли эти слова Марианна, – в этот миг она увлеченно беседовала с Филиппом на противоположной стороне сцены и не смотрела в их сторону.

На этот раз режиссер решил начать прямо с монолога короля Лира, и Жюли пришлось довольно долго ждать, когда настанет ее черед выйти на сцену. К этому мгновению она так погрузилась в ход действия, что почти забыла о том, кто она такая, став на пару часов Корделией, и с жадностью следила за каждым словом и движением своего короля-отца. Все остальное не имело значения: незанятые актеры на зрительских местах растворились в тумане, а голые стены зала расступились. Она ясно видела лишь своих партнеров по сцене, да откуда-то из полутьмы долетали хлесткие слова Дежардена, проникая в ее сознание острыми сверкающими булавками.

Зловещие отзвуки голосов сестер все еще звенели в ушах Жюли, когда она вернулась в гримерную. Ей казалось, что репетиция пролетела незаметно, хотя Сесиль, изображавшая придворную даму Гонерильи, пожаловалась, что режиссер нарочно мучил их, снова и снова заставляя проходить один и тот же эпизод. В ответ Жюли только пожала плечами – она не ощущала усталости, только лихорадочное возбуждение. Она еще не вышла из образа Корделии, чужие мысли и чувства бродили у нее внутри, а сердце билось в груди едва ли не в два раза чаще, чем обычно.

Переодевшись, она вышла в коридор. Голова кружилась, губы сами собой шевелились, повторяя строки снова и снова. Уже давно миновало время завтрака и обеда – Жюли осознала это, только когда ей пришлось схватиться за стену, чтобы не упасть от охватившей ее слабости.

– Слабость – всего лишь еще один шаг, – раздался совсем рядом негромкий надтреснутый голос. – Сила приходит не сразу.

Жюли подняла взгляд. Напротив нее, в двух шагах, стояла невысокая худощавая старушка. Она смотрела перед собой невидящим взглядом, хотя и обращалась к девушке. Ее белоснежные волосы были уложены в высокую прическу, которую венчала миниатюрная черная шляпка с кружевной вуалеткой. Тонкие старушечьи губы были покрыты ярко-вишневой помадой, составляющей комичный и чудовищный контраст бледной напудренной коже, испещренной сеткой морщин. Вокруг нее витал запах бессмертника, роз и еще чего-то пряного, похожего на воспоминание. Изумленно моргнув, девушка увидела, что на старухе старомодное черное бархатное платье с глубоким декольте, как будто она застряла где-то в прошлом веке.

– Театр всегда требует больше, чем может дать заурядный актер, – продолжала старуха. Ее голос, несмотря на сквозящую в нем старческую слабость, лился плавно, а интонации выдавали великолепную актерскую школу. – А посредственностям здесь не место. – Она возвысила голос и вздернула подбородок.

– Простите, – пролепетала Жюли, огорошенная внезапной проповедью, – но я очень стараюсь…

– Стараешься? – Старуха резко повернулась к ней, и девушка невольно отпрянула. – Достаточно ли? – Ее выцветшие глаза пылали огнем одержимости. – Это тяжелая работа, не оставляющая времени на раздумья и жалость к себе. Впрочем, для театра слишком много труда никогда не бывает. Никогда! – Она яростно прошипела последнее слово, пристально глядя на Жюли водянистыми голубыми глазами с красными прожилками на белках.

– Мадам д'Эрбемон! Рад вас видеть. – Как и всегда жизнерадостный Себастьен улыбнулся даме.

Та с достоинством вскинула подбородок и прошествовала мимо. «Была ссора. Было то, что бывало уже несколько раз. Я сказала, что у меня голова болит…» – донесся до девушки негромкий напевный голос, и ее наконец осенило, что устаревший наряд актрисы на самом деле – костюм Анны Карениной.

– Что-то ты выглядишь бледной, – молодой человек перевел взгляд на Жюли. Та утомленно покачала головой.

– Все в порядке. Просто немного устала, – она сделала шаг, но вдруг ее повело в сторону. Голова резко закружилась, и девушка наверняка упала бы, если бы Себастьен не подхватил ее под локоть.

– Да тебя просто ветром шатает! – воскликнул он. – Ты хоть что-нибудь ела сегодня?

– Да… я не помню. Кажется, нет, – пробормотала она, пока комната замедляла свое кружение. – А кто была эта дама? Мадам Дэр… Дэб…

– Д'Эрбемон, – подсказал Себастьен. – Послушай, это невероятно! – с укоризной продолжил он. – Ты и без того как тростинка. Что ж, значит, сегодня я угощаю тебя обедом.

– Что ты! Я не могу, – запротестовала Жюли слабым голосом, – я лучше пойду, моя тетя…

– О! Перестань, – ее собеседник скорчил комичную гримасу. – Еще скажи, что общество тетки для тебя приятнее моего, вот тогда я точно обижусь. К тому же я не допущу, чтобы ты по дороге упала в обморок. И не спорь, – Себастьен не позволил девушке вставить ни слова. Предложив ей локоть, он повел ее прочь из костюмерной. – Идем со мной.

– Но куда? – только и спросила Жюли.

– Есть тут поблизости одно местечко, – улыбнулся Себастьен.

Жюли под руку с Себастьеном шла по улице Дантон, подстраиваясь под быстрый шаг своего спутника, и улыбалась прохожим. Холодное осеннее солнце бросало скупые лучи сквозь кроны пожелтевших каштанов, причудливыми тенями ложась на плитку под ногами, магазинные витрины и вечно спешащих парижан. Точно сошедшие с картин импрессионистов, только в современных костюмах, они торопливо проходили мимо; дамы цокали каблуками изящных туфель, их лица прятались под надвинутыми на брови шляпами, а мужчины проносились мимо, похожие на грачей в черных пальто и таких же головных уборах. На перекрестке гудели два автомобиля, не в состоянии разъехаться, а из-за домов показалась набережная Сен-Мишель и шпиль Нотр-Дам.

– Не могу поверить, что ты ни разу не была в «Глориетт»! – удивился Себастьен, когда они свернули в один из переулков у самой Сены.

Жюли отрицательно покачала головой, чувствуя непривычную легкость из-за остриженных волос.

– Ну да, вы же все на своих диетах просто помешались. Ничего, разок можно и как следует пообедать, – заговорщически подмигнул ей молодой человек.

Желудок актрисы вдруг тоскливо сжался и заурчал. Она взмолилась про себя, чтобы этот звук был слышен только ей.

Кафе на первом этаже османовского дома девушка заметила сразу, как только они свернули с главной улицы. Белые колонны полукруглой ротонды выступали вперед, образуя небольшую веранду, отгороженную от тротуара кружевной решеткой. Несмотря на то что первая неделя октября выдалась необычно прохладной, многие посетители, желая поймать последние лучи парижского солнца, сидели снаружи, закутавшись в плащи и шарфы. Метрдотель поприветствовал Себастьена, тот улыбнулся ему в ответ, как старому знакомому, и приподнял шляпу. Стеклянная дверь с разноцветными витражами распахнулась перед ними, и они вошли в светлое просторное помещение. Круглые столики были накрыты белыми скатертями и украшены цветами, а посреди зала стояла огромная пальма в кадке. У Жюли появилось ощущение, что она оказалась на Лазурном Берегу в разгар летнего сезона. Себастьен уверенным шагом направился к столику у окна. Едва они уселись, как перед ними возник официант. Жюли недоверчиво повертела в руках толстую книжку с иллюстрацией Климта на обложке, больше похожую на небольшой художественный альбом, чем на меню.

– Возьми луковый суп, он здесь потрясающий, – посоветовал Себастьен, сам же, не открывая карты, заказал себе жареных креветок с салатными листьями.

Жюли кивнула. Она редко бывала в подобных местах и побоялась бы заказывать что-то, чего не знала, а обеденная карта наполовину состояла из незнакомых блюд. Ее спутник как нельзя лучше вписывался в антураж ресторана. Девушка продолжала перелистывать страницы, но из-под опущенных ресниц наблюдала за публикой: здесь собирались те представители богемы и бомонда, которые уже добились долгожданного успеха и сменили свои маленькие студии и квартиры на чердаках на роскошные апартаменты в районе Оперы или Риволи, но еще не обросли налетом аристократического снобизма. Многих из присутствующих она видела в театре, а кое-кого даже хорошо знала. Напротив сидел режиссер Морис Буше; завидев их, он рассеянно помахал рукой, но тут же вернулся к чтению помятого сценария, испещренного заметками. Его суп давно остыл, а пепел с сигареты осыпался на белоснежную скатерть.

– Тебе уже доводилось с ним работать? – Себастьен продолжал смотреть на Мориса. – Потрясающий человек, просто потрясающий! С ним так легко и комфортно… Уверен, в скором времени ему будут доверять и большие постановки, вот увидишь.

Жюли только кивнула и не стала спорить, хотя подумала про себя, что этот режиссер еще слишком молод, ему не хватает уверенности и внутренней силы, которыми в полной мере обладал Дежарден. Последнего все боялись, но и обожали. Девочки в гримерке шептались, что он чудовище и изверг, и с придыханием добавляли: но какой, какой… «Я бы могла влюбиться в него, будь он помоложе. И покрасивее», – на полном серьезе сказала как-то Николь и взмахнула своими длиннющими ресницами.

Не одни они обсуждали Мориса Буше. За соседним столиком сидели две женщины, которых еще неприлично было назвать пожилыми, однако молодыми они не были уже последние лет двадцать.

– Я их, кажется, где-то видела, – шепнула девушка.

– Ну еще бы, кто же их не видел, – тихо засмеялся Себастьен и выразительно поднял брови.

Теперь Жюли вспомнила. Соседки присутствовали на банкете в честь закрытия «Цезаря и Клеопатры», а девушка все стеснялась спросить, кто эти дамы, разодетые в яркие платья и сверкающие бриллиантами, каких не было даже у жены министра. Сейчас они были одеты так же – в яркие, дорогие и, безусловно, вечерние платья с открытыми плечами, которые плотно облегали их пышные тела. Одна из них, что сидела к Жюли лицом, вертела в унизанных перстнями пальцах бокал с шампанским и бросала долгие взгляды на Себастьена. На столе возле нее лежала приоткрытая сумочка, усыпанная черным бисером, из которой выглядывал театральный бинокль.

– Не пропускают ни одной премьеры, – поведал Себастьен, – и бывают на всех закрытиях, банкетах и спектаклях с Этьеном. Но, в целом, весьма интересные дамы.

Жюли прислушалась и попыталась разобрать, о чем же они говорят, но поняла, что не разбирает и половины. До нее доносились редкие французские слова, которыми перемежалась громкая иностранная речь: «Изумительно!», «Восхитительно!» – это было практически единственное, что уловила девушка.

– Иностранки? – все тем же полушепотом поинтересовалась Жюли.

– Русские графини!

– Настоящие?

– Едва ли, – серьезно ответил Себастьен, но уголки его губ дрогнули в улыбке.

– Как вкусно, – протянула Жюли, когда суп подошел к концу. Она и моргнуть не успела, как обнаружила себя с коркой ароматного хлеба в руках, подбирающей остатки лукового супа.

– Бедная моя девочка, ты что, вообще не ешь?

– Нет, ну почему же, просто обычно не хватает времени. – Про деньги она решила не упоминать. Особенно про то, сколько их ушло на новую стрижку, помаду и духи.

– Вот что, в следующий раз, как только проголодаешься, сразу говори, – не терпящим возражения тоном заявил Себастьен и подозвал официанта. – А пока я закажу тебе бифштекс.

Она не возражала. Довольно откинувшись на стуле, Жюли вновь принялась изучать обстановку ресторана, официантов, посетителей… Себастьен терпеливо сидел рядом с ней, развлекая театральными байками. Так, например, она узнала, что до прихода в театр знаменитый Этьен Летурнье работал грузчиком, Марианна ван дер Меер была принята в труппу исключительно по просьбе мсье Мореля, а Сесиль едва не потеряла свое место в театре и только чудом осталась здесь еще на один сезон.

– А Мадлен? – поинтересовалась Жюли. Загадочная фигура примадонны волновала ее больше всего.

– Тише, – Себастьен сделал круглые глаза и кивнул куда-то в сторону.

Она проследила его взгляд и тихонько ойкнула, прикрыв рот ладошкой. В глубине зала, в самом темном его углу – который надо было еще постараться найти в этом залитом солнцем помещении, – сидела Мадлен Ланжерар. Сама Жюли, скорее всего, не заметила бы ее. Актриса опустила на лицо короткую черную вуаль и совершенно слилась со стеной. Она сидела недвижимо, словно не дышала, и напоминала манекен – холодный, идеально прямой и неживой, зачем-то посаженный за столик в кафе. Перед ней стояла только маленькая кофейная чашка – из таких пьют впопыхах по пути на службу или в театральном буфете в короткий перерыв. В тонких бледных пальцах примадонна держала длинный мундштук, на конце которого горел красный огонек. Жюли не сумела проследить направление ее взгляда, но на всякий случай быстро отвернулась; ей показалось, что внимательные глаза Мадлен уставились на нее поверх тлеющей сигареты. При этом примадонна явно не жаждала внимания к своей персоне.

– Это ее место, – пояснил спутник Жюли, – его всегда придерживают для Мадлен.

– Она кажется мне такой недружелюбной…

– Это не так. Мадлен всегда доброжелательна и тактична, но едва ли тебе выдастся шанс узнать о ней больше. Может быть, со временем, но не сейчас.

– Но она всегда одна!

– Одна? – удивился Себастьен.

Жюли вновь обернулась – чересчур резко – и застыла в неудобной позе на краю стула. Напротив Мадлен, спиной ко всем остальным посетителям, сидел высокий человек с темными волосами, чуть тронутыми сединой, одетый в неброский костюм. Рядом со столом он поставил свою отполированную трость и положил шляпу на соседний стул. Мадлен что-то говорила ему, и Жюли видела, как алеют в темноте ее губы. Примадонна отставила в сторону свою крошечную чашку с кофе и подалась к собеседнику, который кивал в такт ее словам.

– Это же…

– Мсье Тиссеран. Он тоже часто бывает здесь.

– Мне казалось, что он никогда не покидает театра! Хотя это, конечно, глупо. Но как он здесь появился? Неужели я не заметила, как он прошел мимо?

Себастьен пожал плечами:

– Как и Мадлен, он не любит пристального внимания к своей персоне.

– Они так похожи…

Он кивнул.

– Тиссеран очень ценит Мадлен. Без нее не было бы театра в том виде, в котором он существует сейчас. Можно сказать, что они создают театр вдвоем и оба живут только им. Это главное в их жизни, их главная любовь, то, что их объединяет.

– А как же остальные? Этьен, Аделин, Марк…

– Они много для него значат.

– Для театра?

– Для Тиссерана. Он тщательно отбирает каждого, кто будет играть на его сцене, и никогда не ошибается. Но Мадлен – это немного другое, – Себастьен задумчиво посмотрел в сторону углового столика. Скрытые темнотой и сигаретным дымом Мадлен и Тиссеран словно находились в другом месте, на необитаемом острове, куда не доносился шум ресторана, где не сновали проворные официанты, гремя тарелками, а за соседними столиками не смеялись веселые компании.

– Они… влюблены? – предположила Жюли. Ей очень хотелось повернуть голову и понаблюдать за этой странной парой, но она сдержалась.

– Что ты! – Ее собеседник не сдержал легкого смешка. – Нет, все не совсем так. Хотя в чем-то ты права – они оба влюблены в театр, помешаны на нем и связаны с ним и друг с другом такими узами, которые невозможно разорвать.

* * *

Мадемуазель Мадлен Дежан стояла перед висящим на стене зеркалом в роскошной позолоченной оправе и придирчиво разглядывала себя. Пепельно-розовое платье с длинным кружевным шлейфом, сшитое по последней моде у лучших портных, облегало ее худую фигуру и совсем не скрывало угловатости. Ей уже исполнилось двадцать лет: тот самый возраст, когда из гадкого утенка пора бы превратиться в прекрасного лебедя, а из неуверенной отроковицы – в молодую привлекательную женщину. Однако ее тело все еще принадлежало тощей девчонке, а движения не обрели той плавности, что заставила бы всех мужчин оборачиваться вслед. Мадлен попыталась поднять выше тугой корсет, затянутый ровно настолько, чтобы еще можно было дышать, но ни есть, ни пить, ни разговаривать уже не получалось. Нет, как его на себе ни крути, вся фигура так и останется сплошной талией, а женских округлостей не появится.

Впрочем, ей ли было жаловаться на отсутствие кавалеров? Мадлен поправила прическу – ее завитые тугими локонами темные волосы лежали непропорционально огромной массой на маленькой голове, украшенные серебряной диадемой. Как у принцессы. Она и была принцессой, пусть даже Францию давно провозгласили республикой. Ее отец, заместитель министра финансов Клотца, был для нее королем, а сама девушка жила в XVII квартале, в трехэтажном дворце с видом на Булонский лес. У нее были личная камеристка и горничная, новые платья шились каждый месяц, а приглашения на балы, званые вечера или в оперу сыпались одно за другим. Разумеется, дочь мсье Дежана не могла остаться без жениха. Они вились вокруг нее, как мухи, только успевай отгонять. Из этого сонма молодых людей отец выбрал и приблизил одного – мсье Жана де Газара, не в последнюю очередь благодаря его благородной фамилии. Этот пухлый юноша, чей возраст уже приближался к тридцати, всякий раз убеждал Мадлен, что нет девушки прекрасней ее во всей Франции, и, не переставая, лобзал ей пальцы.

Мадлен передернула плечами, и сооружение у нее на голове качнулось. Де Газар скажет что угодно, лишь бы получить ее приданое, но сама она себя красивой не считала.

– Дорогая, карета уже ждет, – позвала ее мадам Дежан. Мать, сверкая бриллиантами, неторопливо курила сигарету в длинном мундштуке. Вот она действительно полна изящества и женственности, в который раз подумала Мадлен, и, приподняв край платья, последовала за матерью к карете. Как это старомодно! Многие люди их круга уже используют для выезда автомобили, и, хотя отец тоже купил серебристый «Фиат», тот стоит на заднем дворе, а ездят они в черной карете с откидным верхом.

Запряженный двумя лошадьми экипаж быстро нес семейство Дежан по освещенным улицам Парижа. Мадлен куталась в меховую накидку из сибирского песца и следила за дорогой. Они пересекли Сену и теперь плутали по маленьким узким улицам Латинского квартала, многие из которых едва освещали газовые фонари.

– Разве мы едем не в оперу? – удивилась Мадлен.

– О нет, сегодня нас ждет нечто особенное, – отец выразительно поднял брови. – Твой брат решил пригласить нас в один современный театр, где мы еще ни разу не были… Я мало о нем слышал, а ты, дорогая?

Мадам Дежан покачала головой, и тяжелые рубиновые серьги зазвенели в такт.

– Я слышала только, что там играют порой скандальные постановки… Может быть, мы зря везем туда Мадлен? С другой стороны, весь парижский свет уже бывал в Театре Семи Муз!

Мадлен фыркнула. Конечно, все мамины подруги уже побывали в Театре Семи Муз и видели его последние постановки: «Гамлета», «Даму с камелиями» или «Диких уток». Теперь и она не должна отстать от них, чтобы в разговоре ввернуть, что видела саму Марго д'Эрбемон в роли Офелии и беседовала с режиссером в антракте. А вдруг и у Мадлен кто-нибудь спросит, как она находит постановки молодого, но уже известного режиссера Жерома Дежардена? Разумеется, она должна будет найти ответ!

У подъезда театра собралась самая почтенная публика. Многие прибыли в собственных экипажах и автомобилях, и теперь на узкой площади Сан-Мишель было трудно разъехаться. Давали «Даму с камелиями» – пьесу, которая, по слухам, была поставлена на современный лад и вызвала не меньший резонанс, чем семьдесят лет назад, разве что теперь власти не требовали «свидетельства о морали».

Толпа посетителей внесла их в здание театра. Мадлен придерживала длинный шлейф своего платья, но на него все равно умудрились наступить. Едва перешагнув порог, она остановилась, оглядываясь вокруг. Разноцветный свет разливался по фойе, но она, как ни пыталась, не могла обнаружить его источника. Фигуры людей казались невесомыми, сотканными из этого волшебного света призраками. Картины в ажурных рамах, иллюстрирующие сцены из знаменитых спектаклей, по слухам, рисовал сам Альфонс Муха, не так давно вернувшийся в Европу.

Пока мадам Дежан и ее невестка вышли освежиться в дамскую комнату, Мадлен решила пройтись. Несмотря на небольшое пространство, здесь легко было потеряться: обогнуть столб и оказаться в другом зале, повернуть за угол и уже не найти дороги назад. Зеркала были развешаны по стенам вперемежку с плакатами или статуями, украшенными искусственными цветами. В этом зеркале она сама себе нравилась куда больше, и Мадлен даже попробовала изобразить надменный взгляд Марго д'Эрбемон, но это ей едва ли удалось. До спектакля оставалось не так много времени, первый звонок уже прозвенел, и она решила вернуться к родителям и брату, как вдруг почувствовала на своей талии чьи-то руки. Мадлен резко вздрогнула и обернулась с намерением залепить нахалу пощечину, но остановилась и раздраженно произнесла:

– А, Жан, это вы.

Мсье де Газар картинно поклонился и поцеловал ей руку. Он был разодет, как франт. Так же одевались и ее брат, и все знакомые элегантные молодые люди; но отчего-то на плотной и приземистой фигуре Жана одежда выглядела комично, как и светло-зеленый шейный платок, и лорнет в верхнем кармане сюртука, и торчащая из нижнего кармана цепочка от часов, – всего было слишком много, и он напоминал ей перекормленного комнатного попугайчика.

– Моя прекрасная Мадлен!

– Не ожидала вас тут встретить. Вы любите театр?

– Не более вашего. Так почему бы не поскучать вместе? К тому же ваши родители пригласили меня в вашу ложу, – он многозначительно улыбнулся. – Думаю, хотели сделать вам сюрприз.

– Как мило с их стороны. Я думаю, пора идти. Мы ведь не хотим опоздать? – Мадлен бросила взгляд на большие часы в фойе, которые показывали почти восемь.

– Отчего же, ничего не случится, если мы придем чуть позже. Я хотел кое-что вам сказать, – он нагнулся к самому уху Мадлен, почти касаясь губами мочки, и она едва сдержалась, чтобы не отвернуться.

– И все же пройдемте на наши места, – проговорила девушка холодно и так поспешно направилась к лестнице, что ее спутник едва поспевал за ней.

– Мадлен… Мадлен! – Голос над ухом звучал все настойчивее, и она раздраженно обернулась.

Ах да, первое действие закончилось. Она удивленно потрясла головой, оглядываясь. Зрители неторопливо покидали партер, и яркие платья дам с длинными шлейфами перемежались с черными пиджаками и фраками их спутников. Их ложа тоже опустела, и один только Жан не ушел и теперь что-то говорил ей, а она должна была отвечать.

– Как вам понравился спектакль? – спросил он, облокачиваясь на спинку ее кресла.

– Пока закончилось только одно действие, – заметила Мадлен. – Потерпите еще два часа, и тогда я смогу судить.

– А мне он показался чересчур… – Жан замялся, подбирая слова. – Странный он какой-то, вы не находите? Слишком уж все сумбурно.

– Я хочу пить, – вдруг сказала девушка. – Не могли бы вы принести мне шампанского?

Еще пять минут тишины, прежде чем он вернется с бокалом, и вместе с ним войдут шум и суета, что царят сейчас в фойе. Пять минут, чтобы понять, что с ней только что произошло, и отчего так трясутся руки, а сердце колотится, будто после быстрого бега. Она глубоко вздохнула, продолжая вертеть в руках бинокль. Что это было? Как получилось, что, едва занавес поднялся, она оказалась в другом мире? Это был Париж, но Париж совершенно другой, каким он был более семидесяти лет назад. Несмотря на простые и современные наряды, это была Франция времен июльской монархии с царившими тогда нравами и фальшивой моралью, где дамы полусвета сияли в ночи ярче, чем луна, и с гордостью предавались порокам, а общество охотно принимало их за закрытыми дверями своих особняков. Мадлен вцепилась в ограждение ложи. Ей с трудом удавалось заставить себя поверить, что виденное ею было лишь пьесой, которую виртуозно разыгрывали перед публикой актеры – такие же люди, которые после спектакля смоют грим… Пока еще героиня в исполнении Марго д'Эрбемон сияет в своих бриллиантах и расшитом белым бисером платье, но каждый приступ кашля заставляет ее красивое напудренное лицо меняться. Пусть ненамного, но в эти секунды вся ее напускная высокомерность вдруг исчезает, и публике открывается настоящая Маргарита. Как она смотрела на Армана – в те редкие моменты, когда ее никто не видел и когда она могла на мгновение сбросить маску – о, как она смотрела на него! Это было только начало истории, и Мадлен ждала продолжения с предвкушением, но и некоторым страхом. Она знала, что будет дальше – да и кто не знал! – но вместе с остальными зрителями надеялась, что в конце Арман и Маргарита вновь встретятся и вместе отправятся в Англию. И никто не умрет. И…

– Да вы, я смотрю, скучаете, – усмехнулся Жан и протянул ей широкий бокал с шампанским, который Мадлен выпила одним махом, точно это был лимонад.

– Вы ошибаетесь, я просто жду начала второго действия.

– И пропускаете меж тем все самое интересное! В фойе я видел мадам де Руссель, и не одну, а с одним известным генералом, и они пригласили нас – и Гийома, и всю вашу семью конечно же – в «Фоли-Бержер» после спектакля. Вот это будет по-настоящему весело! – Словно в подтверждение своих слов он рассмеялся, а Мадлен лишь вздохнула:

– Восхитительно.

В ту ночь, которая началась для нее ближе к рассвету, Мадлен долго ворочалась в постели, пытаясь уснуть. Но сон все не шел, а перед глазами вновь и вновь мелькали сцены из спектакля. Вот роскошный дом Маргариты и ее гости, которых она развлекает лучше любой светской дамы. Вот Арман Дюваль – молодой, красивый, влюбленный, стоит возле ее гримерной, а после держит ее за руки и смотрит так, как никто никогда не смотрел на Мадлен. Маргарита прижимает к груди камелии и вдруг заходится в резком приступе кашля, повергающем ее на колени. Мадлен резко поднялась на подушках, будто это ее раздирала изнутри легочная болезнь, и попыталась отдышаться.

По дороге домой, в тишине кареты, когда все уже дремали, она смотрела в окно на ночной Париж и думала о разном: о том, что этот вечер был лучшим в ее жизни, что ничего подобного она еще не видела, что сегодня творилась магия и что… что она точно знала, куда пойдет завтра.

Но одно Мадлен поняла намного позже, когда уже закончилась война, мода изменилась, кареты на улицах Парижа стали редкостью, а в ее прическе появился первый седой волос, – в тот самый вечер она влюбилась. В первый раз в жизни и навсегда.

* * *

В полумраке коридора послышалось вкрадчивое воркование Николь.

– Говорю тебе, у Сесиль роман.

Жюли подняла глаза на подругу, но тут же отвела взгляд. Блондинка с пухлыми губками и почти детским личиком доверительно подалась к ней, но Жюли не хотелось сплетничать.

– Только бы ее не бросили, – пренебрежительно проронила она, – ведь она такая молоденькая и доверчивая! Тогда истерик не оберешься. – Она неодобрительно сжала губы, и на ее резко очерченных скулах проступил румянец. – А эти мужчины…

– Мы что, будем здесь стоять целую вечность? – пробурчала Дениз, выпрямилась и резко оттолкнулась от стены. – Аделин давно ушла, а нам торчать здесь еще бог знает сколько. – Она нервно повела плечом и принялась расхаживать взад и вперед по тесному коридору, как беспокойный зверь в клетке. – Еще час – и почта закроется!

– Заходите, птенчики! – Дверь с грохотом открылась, и девушки встрепенулись, все разом обернувшись на зов Жаннет. Полная костюмерша исчезла в глубине своих владений, и оттуда донесся ее зычный голос, отдающий распоряжения одной из помощниц.

– Неужели, – пробормотала Николь.

О размерах этого сильно вытянутого помещения было сложно судить из-за высоких вешалок и шкафов, перегораживающих комнату вдоль и поперек. Справа в глубине три швеи корпели за швейными машинками. Еще одна, вооружившись лекалом, склонилась над бесконечным отрезом пурпурной саржи, который не помещался на столе и ниспадал тяжелыми складками на пол. Там и сям валялись обрезки ткани, обрывки тесьмы и ниток. Левая сторона изобиловала зеркалами – здесь среди вешалок и манекенов еще оставалось немного пространства для примерок. Несколько стульев и расшатанный стол Жаннет довершали картину.

Спиной к девушкам, напротив зеркала, стояла Марианна. Она положила руку на талию, слегка ссутулилась и критически рассматривала свое отражение.

– А Дежарден уже точно одобрил костюмы? – слегка нахмурившись, спросила она и закусила губу, не обратив ни малейшего внимания на девушек. Без помады и румян ее лицо смотрелось по-иному: беззащитным и растерянным, как будто она сняла маску. – Но оно такое простенькое! Жаннет, милочка! Может, хотя бы расшить его спереди стеклярусом? Оно от этого только выиграет!

Длинное кремовое платье – точнее, его черновая вариация – и впрямь отличалось простотой линий и лаконичной скромностью. Единственным его украшением был плетеный пояс с кистями. Жюли нашла этот наряд очень милым и более чем соответствующим роли Корделии – ведь естественно подчеркнуть кротость младшей дочери Лира.

– А что со вторым костюмом? – поинтересовалась Марианна, исчезая за ширмой, чтобы переодеться. Остальные девушки уже освобождались от одежды, горя желанием поскорее покончить со скучной примеркой.

– Костюмы на второй акт еще только начаты. Эльфов, которые ночами помогают нам шить, у нас пока нет! – сварливо откликнулась Жаннет, выталкивая на середину помещения подставку с вешалками. Дениз и Николь достались платья фрейлин – одного фасона, но разного цвета. Они выглядели нарочито современными: с заниженной талией, едва прикрывающие колени, обнажающие плечи и часть спины. Безусловно, Дежарден говорил о том, что и постановка, и костюмы будут футуристическими, но все же странно было думать о том, что в таком виде они будут играть Шекспира.

С замиранием сердца Жюли взяла точно такую же заготовку, какую только что мерила Марианна, только подогнанную по ее фигуре. Она была не такой худой и высокой, как светловолосая красавица, чья фигура идеально отвечала модному эталону. Ткань нежно облегала фигуру Жюли, ниспадая мягкими струящимися складками, а сливочный цвет подчеркивал теплый тон ее кожи. Она не могла понять, нравится ей это или нет, – не будет ли эта подчеркнутая женственность некстати теперь, когда все девушки стремились к мертвенной бледности и изо всех сил пытались скрыть тот факт, что у них есть грудь.

– Что ж, значит, я надену к нему мои драгоценности. – С этими словами Марианна вышла из-за ширмы. Она красовалась в изумительном шелковом платье: не скрывающее коленей, оно было сплошь покрыто стилизованными китайскими узорами. Дениз в своем старом коричневом платье окинула Марианну взглядом, сузив глаза, и тут же отвернулась. – Уж этого мне никто не запретит. В конце концов, я играю королевскую дочь! Девочки, вы ведь еще не видели мой комплект с опалами, который мне подарил Жан-Луи? Дивные камни, безупречный вкус! Он-то не будет против, если я покрасуюсь в них на премьере. – Она поправила безупречно лежащую челку и тряхнула коротко подстриженными волосами.

Поскольку никто не счел нужным ей ответить, Марианна взяла сумочку и повернулась к выходу, с превосходством улыбаясь.

– Следующая примерка в среду, – сообщила ее спине Жаннет. Ответом ей был стук удаляющихся каблучков.

– Слышали? Завидует, что кремовый цвет больше к лицу Жюли, чем ей, – констатировала Николь.

Однако Жюли покачала головой. Марианна будет красоваться на сцене во время премьеры в своих опалах и в ореоле славы, а сама она в лучшем случае сможет наблюдать из-за кулис, как бы ни старалась на репетициях. Ведь ее взяли во второй состав, хотя она, наверно, и этого пока не заслужила, так что и горевать не о чем. А Марианна вечно недовольна.

– Ей бы поторопиться использовать свое положение, пока она его не лишилась, – проронила Жаннет сквозь булавки, которые зажала в зубах. Тяжело опустившись на колени возле Дениз, она мелом помечала на ткани выточки. – Если не совсем глупа, – как бы между прочим добавила она.

– О чем ты говоришь, Жаннет? – прощебетала Николь, и ее неизменно невинные глаза блеснули в предвкушении сплетен. – Какое положение?

– А то не знаешь, о чем, лиса! О том самом, что наша звездочка, – толстуха прищелкнула в воздухе пальцами, – крутится возле Мореля.

– Да, но с чего бы ей лишаться своего положения? – Вопрос прозвучал вполне безобидно, но Николь не смогла скрыть любопытства. Даже Дениз прислушалась, хотя и делала вид, что ужасно занята оборками.

Несколько мгновений Жаннет не отвечала, жалея, что вообще затронула эту тему. Однако долго держать паузу она не смогла:

– С того! – Она поднялась на ноги и разжала зубы, возвращая булавки в игольницу. – С того, что такие амуры надолго не затягиваются, особенно когда девица себя ведет как эта. – Она кивнула в сторону двери, за которой исчезла Марианна. – Попомните мое слово: может, она и горазда ублажать мужчину, чтобы получать украшения и модные платья, но вот великой актрисой таким путем здесь еще никто не становился. Хм, на тебя оно сядет как влитое, птенчик. – Последние слова относились к Жюли. Та заулыбалась в ответ, но костюмерша уже повернулась к девушкам спиной в знак того, что первая примерка окончена.

– Вот поэтому я и говорю, что лучше уж заводить роман на стороне. Актеры такие ненадежные возлюбленные, – Николь пожала плечами, как ни в чем не бывало возобновляя беседу. Для девушки, которая использовала такие слова, как «роман» или «возлюбленный», она частенько говорила довольно циничные вещи.

Неохотно стянув чудесную ткань, которая ласкала ей кожу, Жюли принялась поправлять чулки, пока Николь небрежно рассказывала о своем последнем ухажере. После драчуна Роже, с которым она прожила два года, этот оказался вполне приличным клерком, весьма милым, хотя и скучноватым. Вот только его родители не одобрили интрижку с актрисой, что несказанно возмутило Николь:

– Можно подумать, мы все еще живем в прошлом веке!

В ответ Дениз фыркнула.

– Родители, жены, общество… Все это только отговорки! Я не слишком верю словам, даже если мужчина кажется милым. Французы слишком много болтают, а я оцениваю людей по их делам, – отрезала она.

– О да, твое мнение нам известно, – закатила глаза Николь. – Все зло от мужчин, и все такое. Только вот так жить не слишком-то весело. Ну а ты, Жюли? Неужели тебе нечего рассказать? О, да брось! Ты ведь у нас такая интересная девушка!

Та пожала плечами.

– Можешь мне не верить, но я ничего Другого, кроме репетиций, толком и не вижу. Разве что… – Она прикусила язык, но было поздно.

– Что? Не томи! У тебя кто-то появился? – Николь оживилась. – Я же говорила, у нее кто-то есть, – через плечо бросила она подругам.

– Нет, никого у меня нет, просто… – она заколебалась, – но, по-моему, ко мне неравнодушен Себастьен. Мне кажется, я ему нравлюсь по крайней мере…

Закончить ей не позволил их смех: Дениз захихикала, голос Николь звенел как колокольчик, и даже Жаннет побагровела и прикрывала рот ладонью, чтобы скрыть ухмылку. Жюли чувствовала, что сказала что-то не то, но они же сами спросили!

– Нравишься… Разумеется, нравишься! – смеялась Николь.

– Как и все мы, – добавила Дениз. – Но только как подружки. Потому что молодые люди нравятся ему куда больше, так что в каком-то смысле его можно назвать нашим соперником!

– Или соперницей, – сквозь слезы проговорила Николь. – Боже, ну и насмешила! Себастьен, вы подумайте!

К щекам Жюли прилила краска.

– О… – только и сказала она, – я думала… – Нет, она, конечно, слышала о таком явлении. Но это оказалось так неожиданно… Надо же, Себастьен! Кто бы мог подумать!

– Не слушай их, – улыбнулась ей Дениз, – он и правда такой милый, что недолго потерять голову.

– Зато он единственный, с кем девушка может чувствовать себя в полной безопасности даже раздетой. Хотя, кто знает – может, это изменило бы его мнение о женщинах! – Кажется, Жаннет позабавила эта мысль.

– Даже не пытайтесь, – Николь улыбнулась уголком рта. – Я уже пробовала. – Она подмигнула с таким видом, что в костюмерной раздался еще один взрыв смеха. – Но все, чего от него можно дождаться, это утешений и советов. Тут ему нет равных!

– Все же жаль, что мы лишаемся некоторых мужчин. Спорю, из него вышел бы неплохой любовник, – вздохнула Николь.

* * *

На улице медленно темнело: сумерки опускались на город и расползались по его улицам. Вокруг фонарей дрожали пятна желтого света, а в домах одна за другой загорались лампы. Парижане спешили по своим столичным делам, почти сметаемые с тротуаров вместе с опавшими листьями.

У Театра Семи Муз, как обычно, царило оживление. Сегодня давали «Кукольный дом», и до начала спектакля оставалось совсем немного времени. Окутанные ароматами духов дамы в вечерних нарядах и меховых накидках в сопровождении кавалеров вплывали в распахнутые двери. В фойе на первом этаже предлагали шампанское, а на третьем, в комнате без окон, далеко от сцены и зала, уже который час шла репетиция.

Постигнуть не могу, как ты в ту ночь

С рассудком вместе жизни не лишился, —

повторяла Корделия. В пятый раз или в десятый, она уже не помнила. Ее отец и сестры давно ушли, кто играть в сегодняшнем спектакле, кто домой, и она говорила сама с собой, снова и снова, а режиссер подавал реплики за всех остальных: за Лира, Кента, врача, но чаще – за самого себя.

Он сидел на своем привычном месте в первом ряду, закинув ногу на ногу и опустив взлохмаченную голову на грудь. Иногда Жюли казалось, что он задремал, и тогда она останавливалась, чтобы передохнуть, но Дежарден, как ни в чем не бывало, повторял:

– Продолжай!

Последнюю сцену они репетировали битых два часа, тогда как всем составом начали в десять утра. Это происходило снова и снова, день за днем. В метро по дороге домой Жюли повторяла свои тексты, она засыпала с речью Корделии на губах и просыпалась ночью в холодном поту и дрожа от неведомого страха.

Ну, как здоровье ваше?

Как вашему величеству здоровье?

– Что? Что ты сейчас сказала? – Дежарден поморщился и поднял на нее тяжелый взгляд. Режиссер тоже выглядел уставшим, глаза покраснели, и он раздраженно постукивал авторучкой по подлокотнику своего стула.

«Отпустите меня», – хотелось попросить Жюли, но она понимала, как по-детски будут звучать эти слова.

– Как вашему величеству спалось? – поправилась она.

– Тебя совсем не интересует все это, правда? Тебе ведь все равно, что случится с Лиром, умрет ли он, сойдет с ума, – это же видно. О чем ты думаешь?

Она стиснула зубы и промолчала. Лир уже, наверное, дома, давно стал Марком Вернером, влез в домашний халат и читает вечернюю газету, сидя в мягком кресле. Или ужинает в каком-нибудь красивом месте вроде «Глориетт». От мысли об ужине она вспомнила, что сегодня с утра не ела ничего, кроме перехваченной наспех булочки в буфете. Стрелки часов на стене со скрипом достигли цифр восемь и двенадцать и встали.

– Я могу повторить, – ответила она и набрала в грудь воздуха.

Несколько коротких фраз – и она будет свободна. Дальше наступает звездный час Лира, и эту сцену Марк Вернер отыграл нынче блестяще. На ее глазах сегодня рождалось настоящее чудо, и творцами его были живые люди – пожилой, улыбчивый Вернер в роли Лира и суровый, шумный, но совершенно невероятный Жером Дежарден. Глядя на то, как холодные, сухие строчки давнего текста оживают, Жюли чувствовала себя еще более бездарной и никчемной. Слова путались в голове и не имели совершенно никакого смысла, когда покидали ее пересохший от постоянного говорения рот. Она облизнула потрескавшиеся губы и быстро закончила:

– Вы знаете меня?

– Ты пропустила реплику Лира, – заметил Дежарден.

– Его все равно здесь нет.

– Тебя тоже. Корделии я уже давно не вижу!

Он молча поднялся со своего места, собрал разложенные вокруг вещи и натянул потрепанную кожаную куртку:

– Зря я решил, что ты лучше Марианны.

– Но я стараюсь! – воскликнула Жюли, с трудом сдерживая слезы в голосе и уже чувствуя их на ресницах.

– Все стараются, – удивился Дежарден. – Только тебе, в отличие от многих, следует еще работать и работать. Я все еще хочу видеть тебя на сцене, но с каждым днем это желание меркнет. Ты должна убедить меня в обратном. Завтра снова останешься здесь и будешь репетировать столько, сколько я скажу!

– Но я играю завтра в «Барабанах»!

– Значит, сразу после них, – пожал он плечами и направился к двери.

Жюли обессиленно опустилась на край сцены. Ноги отекли и страшно гудели, ведь она провела целый день, стоя на этой маленькой сцене, почти не двигаясь, лишь иногда делая пару шагов в сторону. Деревянные доски поскрипывали, и она старалась меньше шевелиться, чтобы не слышать этого раздражающего звука. Но сейчас ее мало заботили и ноги, и пустой желудок, и тяжелая от усталости голова. Она думала, что заплачет, но слезы не шли, да и какие у нее причины для слез! Ей дали шанс, и вместо бессмысленных страданий и жалости к себе она должна им воспользоваться. У всех болят ноги, все устают, но она видела, как держалась на сцене Мадлен, какой веселой и легкой оставалась до самого конца Аделин, у которой через пятнадцать минут после репетиции начинался спектакль, как ни на мгновение не выходил из образа Марк Вернер, как блистал остроумием Себастьен… Жюли до боли сжала кулаки, и острые ногти с облезшим красным лаком впились в ладонь. Она медленно поднялась и направилась к выходу.

Ей даже не хотелось идти в гримерную, чтобы одеться.

– Жюли! – раздался веселый голос Сесиль, и девушка вздрогнула от неожиданности: она была уверена, что комната пуста. Но в углу около радиоприемника примостились две актрисы. Сесиль полулежала на диване, опершись рукой на подлокотник, а Николь сидела на стуле, склоняясь к аппарату. На полу Жюли с удивлением увидела почти доеденный кремовый торт, обертки из-под конфет и початую бутылку дешевого сладкого вина.

– Привет. Что вы здесь делаете? Или вы сегодня не играете? – устало спросила Жюли, снимая плащ с гвоздя.

– Олимпийский чемпион Пааво Нурми объявил сегодня в Хельсинки, что отправляется в тур по Соединенным… – доносилось сквозь хрипящие радиопомехи. Сесиль быстро подкрутила колесико, и голос в черной трубе утих.

– Не уходи! – окликнула ее Николь и задорно подмигнула. – Лучше съешь кусочек!

Жюли неуверенно покачала головой, но все же присела и откинула голову на спинку потертого дивана, заваленного всевозможным хламом. Пружина надрывно скрипнула и прогнулась.

– Угадай, что мы празднуем! – Сесиль вся светилась от счастья. Она высоко подняла бокал и объявила: – Дежарден утвердил меня на роль служанки Реганы в «Короле Лире»! Теперь я буду там вместе с тобой и Николь… разве не здорово? А Буше обещал рассмотреть меня на роль в какой-нибудь новой постановке!

– Поздравляю, – безучастно ответила Жюли и закрыла глаза.

Сесиль запустила руку в ее новые, непривычно короткие волосы и взлохматила их:

– А ну-ка, рассказывай, что творится в этой маленькой серьезной головке?

– Я просто устала. – Она попыталась безучастно отмахнуться, но вместо этого больно прикусила губу, чтобы не заплакать. Сколько можно?! Из-за тяжелой репетиции, из-за усталости, из-за нечуткости режиссера… Прежде она никогда не плакала, даже в детстве, когда больно разбивала коленки, сорвавшись с яблони или побежав за соседским котом. Более того, она всегда считала свою жизнь счастливой, и наивысший пик этого счастья, заставивший сердце застыть перед тем, как вновь забиться быстрее, настал, когда она узнала о приглашении в парижский театр. Но последние дни она жила на пределе возможностей. Она уже ничего не хотела, и вся былая уверенность в себе куда-то подевалась.

– На, выпей! – Сесиль протянула ей стакан, и Жюли осушила его одним махом. Теплая сладость разлилась по телу, но легче на душе не стало.

– Я правда очень устала, – повторила Жюли. Ей показалось, что она может заснуть прямо здесь на полу в неудобной позе и проспать целую вечность. – Это так тяжело…

– Ты же была актрисой в своем… – Николь попыталась припомнить название города, но бросила это бесполезное занятие.

– Там все было по-другому! – запротестовала Жюли.

Воспоминания о Бурже, которые она гнала от себя прочь, накатили на нее приятной волной. Маленькое здание театра Модерн на бульваре Орон когда-то стало ей вторым домом, а все его сотрудники, начиная от руководителя мсье Жиллара и заканчивая консьержем, были ее друзьями. В труппе едва ли насчитывалось пятнадцать человек, зато они были большой крепкой семьей. Жюли перебирала в памяти все дорогие ее сердцу моменты.

Она вспомнила, как они праздновали день рождения Жиллара в его квартире: набилось не менее тридцати человек, помимо актеров здесь были музыканты, сценаристы, секретарь директора, и они сидели до самого утра в тесной гостиной и пели под гитару веселые куплеты. Жюли было так хорошо и легко в ту ночь…

В другой раз они дурачились на сцене с Венсаном, игравшим Ромео. Юноша был трогательно в нее влюблен и каждый день дарил букет полевых цветов, сорванных где-нибудь по дороге. Каждый вечер они вяли, но это его не расстраивало, и он вновь тащил ей тонкие надломленные стебельки. Когда она уезжала, он сжал ее в объятиях так сильно, что ребра едва не треснули, и никак не мог отпустить; они все стояли на пороге театра, а Венсан никак не решался ее поцеловать, хоть и страстно этого хотел. Целовал ее другой, но почему-то воспоминаний о его губах у нее не осталось.

И самое сладкое воспоминание – ее первая крупная роль. Она была Джульеттой, наивной и решительной, стояла в белом длинном платье на балконе и мечтала вслух о своем возлюбленном. Зал смотрел только на нее, и звон аплодисментов на поклонах грозил обвалить потолок. Сколько там было зрителей? Сотня или чуть меньше? Разве можно сравнить тот маленький зал с Театром Семи Муз? Одни только друзья и знакомые семьи Дигэ составляли не менее половины зрителей, но как искренне все они радовались успеху Жюли! Ее встречали с цветами на выходе, а потом отец повел ее в самый дорогой ресторан Буржа, отметить успех. Стоит ли мечтать о таком в Париже?

– Да ладно, – бросила Николь. – Все везде одинаково, ты просто еще не привыкла!

Как странно это было слышать от такой молодой девушки! Николь была младше Жюли на пару лет, а выглядела и вовсе сущим ребенком с ее белокурыми локонами и пухлыми розовыми губками. Лишь ее взгляд, когда она смотрела на подруг, был уверенным и даже чуть насмешливым.

– А ты помнишь Клоди Синьяк? Она тоже все время жаловалась, как ей, дескать, тяжело… А ведь в ведущие актрисы выбилась, – вдруг вспомнила Сесиль. – Играла шикарно, все ее обожали, и все равно иногда вечерами она плакала, прямо как Жюли сейчас.

– Я не плачу! Что за Клоди? Я ничего не слышала о ней.

Обе девушки недоверчиво посмотрели на нее.

– Она очень быстро продвинулась в театре, делила гримерную с Аделин, и в этом сезоне должна была играть Корделию и фру Линне, но она, – Сесиль поперхнулась и в несколько поспешных глотков допила вино, – она решила уйти.

– И где она теперь? – Жюли подложила руки под шею и поудобнее прислонилась к дивану.

– О, она нас покинула, так печально, – проговорила Николь и качнула свой хорошенькой белокурой головкой. В голосе ее не было ни следа сожаления.

– Представляешь, после самого последнего спектакля у нее перепутались ленты на шнуровке, – перебила Сесиль. – Это было ужасно сложное платье. Клоди сама настояла: раз уж это ее последний выход, пусть на ней будет что-нибудь особенное, – девушка хихикнула. – Она перед спектаклем постоянно на примерке торчала, хотела, чтобы все было идеально. – Николь фыркнула, а Сесиль продолжила: – Они с Жаннет там такого понапридумывали, что наряд вызвал настоящий фурор! Столько лент и завязок, что она, должно быть, полчаса тратила, чтобы его надеть! Клоди после поклонов ушла переодеваться, но не справилась со всеми веревками и тесемочками. Ее только на следующее утро нашли удушенной в своем же платье!

Жюли сглотнула:

– То есть…

Николь раздраженно махнула рукой:

– А платье красивое было. – Она разлила остатки вина из бутылки и подняла стакан в шутливом тосте: – Давайте лучше выпьем за Сесиль! У нее новая роль, новая помада и новый ухажер!

– Тссс! – Глаза Сесиль округлились, но она не сдержала смеха.

– Кто же это? – поинтересовалась Жюли.

– О-о-о… – Николь выразительно изогнула бровь.

– Нет-нет, пока я этого не могу сказать! Жюли, – Сесиль быстро перевела тему: – А у тебя уже здесь нашелся хахаль?

Жюли отрицательно покачала головой. Все девочки вокруг нее постоянно бегали на свидания, успевая вместить их между репетициями, примерками и спектаклями, некоторые крутили романы сразу с несколькими и непрестанно этим хвастались. Ее же единственный намек на жениха остался в далеком Бурже.

– У меня был приятель в Бурже, еще со школьных лет, – поведала она не особенно охотно. – И наши родители хотели, чтобы мы поженились… Мы даже собирались. А потом я уехала в Париж.

– Как его звали?

– Патрик, а я называла его Пати.

– И он был твоим первым мужчиной? – Сесиль пододвинулась к ней поближе, заговорщически понижая голос.

Жюли кивнула в знак согласия. Как странно, в Бурже она никогда не стала бы о таком говорить, но нравы Парижа до сих пор удивляли ее. Здесь считалось в порядке вещей не только менять партнеров, как перчатки, но и заявлять об этом во всеуслышание. Марианна ван дер Меер совершенно не стеснялась того, какую выгодную партию себе нашла, Аделин недавно рассталась со своим женихом, с которым жила вне брака, да и сама Николь не отличалась постоянством и не раз жаловалась, что очередной мужчина просто воспользовался ею.

– Мне пора бежать, скоро закончится спектакль! – воскликнула Сесиль и вскочила с насиженного места. Она еще пару минут вертелась у зеркала под ехидные комментарии Николь. Тюбик темно-красной помады проворно рисовал чувственные губы, а запах духов, которые Сесиль вылила на себя, чувствовался даже в коридоре.

– Удачи, дорогая! – Николь послала ей воздушный поцелуй, и Сесиль умчалась, махнув на прощание длинным шарфом. – Она встречается с Этьеном, – пояснила Николь, когда дверь за товаркой закрылась.

– С Этьеном? Правда? – пробормотала Жюли, не открывая глаз.

– Не думаю, что это серьезно. Это же Этьен.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, – протянула Николь, собирая грязную посуду, – он никогда не отказывает себе в удовольствиях. Впрочем, если это ей нравится, то остается только порадоваться за Сесиль. Разве кто-нибудь откажется от такого шанса?

– Дениз, – засмеялась Жюли. – Иногда она отпугивает мужчин своей враждебностью, как амазонка.

– Может быть, она не так уж и неправа!

Жюли вытянула усталые ноги и потянулась. От выпитого на голодный желудок вина ее совсем разморило, и дорога домой через весь город представлялась ей кошмаром.

– Эй, смотри не засни тут! – Николь потрясла ее за плечо. – Я побежала, хочу встретиться с Дениз и Себастьеном. Хотим сегодня еще заглянуть в «Лягушку». Ты пойдешь?

– Я, пожалуй, домой, – сонно отозвалась Жюли.

Николь наклонилась к ней и расцеловала на прощание в обе щеки, оставив на коже липкие следы помады.

Жюли устало плелась по полутемным коридорам театра. До окончания спектакля оставалось еще несколько минут, а это значило, что если она поторопится, то не попадет во всеобщую толчею и суету. Она думала о том, что завтра придется снова рано вставать и с новыми силами приступать к репетиции. Что она должна сделать все возможное, чтобы не заставить Дежардена вновь разочароваться в ней. И еще почему-то о том, что работа в театре «Модерн» никогда не доводила ее до слез, а усталость всегда была приятной.

– Мадемуазель Дигэ, – окликнул ее низкий обволакивающий голос, и она, вздрогнув от неожиданности, обернулась.

– Мсье Тиссеран! – чуть испуганно произнесла девушка. – Добрый вечер!

Директор театра вышел из боковой двери как раз в тот момент, когда Жюли проходила мимо. Отчего-то она была уверена, что здесь сплошная стена, и теперь удивленно смотрела на дверь: вот она, покрашенная белой краской, двустворчатая, с позолоченной ручкой.

– Ты ведь теперь играешь Корделию второго состава, – скорее утвердительно, нежели вопросительно произнес директор. Она на всякий случай кивнула.

– Вам что-то говорил обо мне мсье Дежарден?

– Нет. А должен был? – Он изогнул одну бровь и пронзительным взглядом посмотрел на молодую актрису.

– Нет, вряд ли…

– Я и без него знаю, что ты стараешься, но этого мало, – голос директора стал более суровым, и по спине Жюли побежали мурашки. – Нужно соответствовать этому театру, а это дано не каждому.

– Я пытаюсь, мсье…

– В тебе есть потенциал, я знаю, – продолжил Тиссеран. – Но об этом должны узнать и остальные.

– Да, я все понимаю, я постара…

Но он уже развернулся и пошел прочь, поигрывая тростью в руке. Через какое-то мгновение темнота поглотила его высокую фигуру, а Жюли все еще продолжала смотреть ему вслед.

* * *

Складки тяжелого бархата поехали в стороны – вот уже третий раз подряд. Актеры растянулись цепью и медленно пошли вперед навстречу нарастающей лавине аплодисментов, кланяясь и устало улыбаясь. Зал был полон, он переливался и блестел, сливался в единую шумную толпу. Жанна д'Арк стояла в самом центре, между Марком Вернером и Рене Тиссераном, и рассеянно улыбалась публике. Каштановые волосы, убранные назад, открывали лицо Мадлен Ланжерар. Белое платье с грубой веревкой вместо пояса было точно таким, как на сотнях афиш «Святой Иоанны» Бернарда Шоу, что красовались на многочисленных тумбах. Во всех движениях и в выражении лица актрисы все еще сияла ее Жанна, прекрасная в своей простоте, прошедшая через огонь и очищенная им. Она неловко сжимала в руках несколько букетов, а за теми цветами, что лежали у ее ног, уже не наклонялась.

Скрывающийся за кулисами худощавый суетливый человек в круглых очках резко махнул рукой технику, с которым его разделяла сцена, и тот потянул за тяжелый рычаг. Занавес сошелся ненадолго, а когда распахнулся вновь, на сцене стояла одна-единственная женщина. Она сделала несколько шагов вперед, раскинув руки, и зал взорвался овацией – самой долгой за сегодняшний день.

Но даже гром аплодисментов не заглушал гула, стоявшего теперь в театральных коридорах. Рабочие сцены смешались с актерами, которые не торопились уходить в гримерные, переговаривались и похлопывали друг друга по плечам. Человек в круглых очках теперь искал режиссера, а сутулый пожилой мужчина в рабочем халате вслух пересчитывал бутафорские алебарды, которые сдавали ему статисты, изображавшие стражников. Из тени кулис за сценой внимательно следил светловолосый веснушчатый молодой человек в распахнутом пальто. Он обмахивался шляпой и пристально наблюдал за Мадлен, особенно хрупкой с огромной охапкой цветов. Наконец занавес опустился окончательно, и актриса направилась за кулисы – но в противоположную сторону.

Франсуа Линьер заторопился по коридору, огибавшему сцену, на ходу бормоча извинения, хотя в царившем хаосе никто не обращал на него никакого внимания. Его пальцы сжали потертое свидетельство журналиста газеты «Ле миракль», и он решительно двинулся наперерез примадонне.

Вот уже третий вечер кряду Франсуа дежурил в театре во время спектаклей с участием Мадлен Ланжерар, но пока безуспешно: накануне дива упорхнула, тесно окруженная толпой поклонников, и журналисту не удалось даже приблизиться к ней. Со дня не слишком удачного интервью с Аделин Баррон пролетело уже несколько дней, и Франсуа должен был во что бы то ни стало обеспечить себя материалом для следующей публикации, и чем скорее, тем лучше. Известная всему Парижу актриса казалась неуловимой, но журналист задался целью предоставить мсье Веру самое лучшее и подробное интервью с Мадлен. А когда этот молодой человек ставил перед собой задачу, он доводил дело до конца.

– Прошу прощения, мадемуазель Ланжерар! – скороговоркой проговорил Франсуа, нагнав актрису и стараясь теперь приноровиться к ее шагу. – Я из газеты «Ле Миракль» и был бы счастлив, если бы вы уделили мне всего пару минут.

Она лишь взглянула сквозь него затуманенным взглядом, как будто журналист был прозрачным, и даже не замедлила шага.

– Я не отниму у вас много времени, – убедительно сказал Франсуа и улыбнулся.

Но примадонна не удостоила его ответом: едва заметным жестом она легко отстранила непрошеного собеседника с дороги. Дверь ее гримерной с негромким стуком захлопнулась.

Журналист закусил губу и нахмурился, в одиночестве стоя в конце длинного коридора. Толпа, которая теснила его еще полминуты назад, отхлынула, как по волшебству. Интервью с Мадлен Ланжерар оказалось куда более сложным заданием, чем он ожидал. Но это не значило, что Франсуа готов сдаться. Напротив, он собирался найти другой способ достигнуть цели.

Она прислонилась спиной к закрытой двери и глубоко, с наслаждением вздохнула. Теперь можно расслабиться. Уже не нужно улыбаться и что-то отвечать всем этим людям на их неуместные вопросы. Она осталась одна – насколько возможно в этом театре.

Вытянутая в длину гримерная была сравнительно небольшой. Оклеенные выцветшими обоями в зеленую и золотистую полоску стены сужались и уходили в темноту. По обе стороны от зеркала над туалетным столиком висели два бра, дающие неяркий желтоватый свет. Каждый абажур поддерживала обнаженная дриада, томно изгибавшаяся на тусклом бронзовом основании. Кроме столика, изящной оттоманки и пары стульев здесь громоздился шифоньер, занимавший почти всю стену и еще больше сужающий комнату. Напротив него на полу выстроились в линию вазы, наполненные начавшими увядать цветами. Из-за полумрака комната походила скорее на келью, чем на гримерную примадонны. Из темных углов наползали тени, грозя поглотить остатки света.

К счастью, ей не грозили визиты: каждый в театре знал, что она этого не любит. Особенно в такую минуту, как сейчас. Наконец можно отдаться во власть сладострастного, упоительного чувства, которое всегда охватывало ее после спектакля – хотя для актрисы он не оканчивался опущенным занавесом. На сцене Жанна д'Арк могла сгореть в инквизиторском костре, но Мадлен-то знала. Чувствовала. Опаленное огнем сердце Жанны горело в ее груди, лицо и шею согревали отблески пламени. Губы тронула слабая усмешка. Разве возможно, чтобы она умерла?

Как? Вы хотите меня сжечь?.. Теперь?.. Сейчас?.. Она мягким движением оттолкнулась спиной от двери. Мои голоса обещали, что меня не сожгут.

Плавно ступая, Мадлен приблизилась к столику и села. Жанна смотрела на нее задумчиво-отрешенным взглядом из тусклого зеркала в громоздкой медной раме. Волосы, убранные назад, делали ее моложе и контрастировали с мертвенно-бледной кожей и бесцветными губами. Глаза казались огромными и едва ли не черными, поблескивая в полумраке гримерной. С тонкой шеей и ключицами, выступающими из простого домотканого платья, она казалась почти ребенком. Юное дитя, окруженное врагами. Жанна выглядела бесконечно одинокой, а за ее спиной в полумраке комнаты сгущались тени, угрожающе распахивали свои черные крылья и обнимали ее хрупкие поникшие плечи. Они одновременно отгораживали ее от внешнего мира и таили в себе опасность.

Как здесь душно! В этой гримерной, в темнице без окон, ей всегда недоставало воздуха. Голова слегка кружилась, руки дрожали. Ей нужно прийти в себя. Нужно немного снега. Мадлен выдвинула верхний ящик столика. Тонкие пальцы развернули небольшой бумажный конвертик. В тусклом свете бра ей показалось, что от белого порошка исходит мерцание. Манящее, успокаивающее. Сделать вдох, один-единственный вдох. И еще один – только чтобы прояснилось в голове, а на душе стало легче. Ее веки затрепетали и опустились, вдруг сделавшись свинцовыми.

Черная птица захлопала крыльями. Отчего она не в клетке? Мадлен нахмурилась и открыла глаза. Полосатые обои так близко, что она может дотронуться до обеих стен кончиками пальцев, даже не вставая со стула. Да она сама заперта в темнице! Это никакие не обои, а решетки. Она в тюрьме, куда ее бросили заговорщики, и отсюда для нее существует только одна дорога. Жанна своими ушами слышала, как неторопливо и с наслаждением судьи и инквизиторы обсуждали ее наказание.

В вечном заточении! Как? Значит, меня не отпустят? Ее тело сотрясла судорога, и оно безвольно соскользнуло на пол. Прислонившись к стене и подтянув под себя ноги, Мадлен протянула руки к свежим букетам, небрежно брошенным на стул, и схватила охапку роз. Несколько пышных бутонов упали, коснувшись ее лодыжки. Ну и пусть. Пусть впереди ее ждет костер, зато все будут помнить Жанну, говорить о ней. Ее имя будет жить.

– Лучше сгореть, чем так жить – как крыса в норе! – пробормотала она, погружая пылающее лицо в ароматные лепестки. Их прохладная свежесть нежно ласкала разгоряченную кожу. – Мои голоса были правы. Его пути – не ваши пути. – Она рассмеялась, сначала тихонько, а потом громче. Чего ей бояться! Ее голоса с ней.

Несмотря на слова, которые она твердила себе, к ней подступил страх, окружая тесным кольцом. Она сжалась в комочек, забилась в угол, образованный шифоньером и стеной, и неподвижно застыла, глядя в одну точку и видя там нечто, доступное лишь ей одной. Пальцы судорожно сжали цветы, сминая хрупкие бутоны.

– Ты знаешь, чего мне это стоит, – прошептала Мадлен. – Ведь я вовсе не такая сильная. – Голос ее стал хрипловатым и дрожащим, слова с трудом срывались с одеревеневших губ. Впрочем, ее невидимый ментор едва ли ответит. Его присутствие было незримым, но Мадлен страшилась чего-то неведомого и не могла поднять взгляд. Сморщенные лепестки роз по одному падали ей на колени и, умирая, источали острый аромат.

– Я знаю, чего ты ждешь от меня. – Перед широко раскрытыми сухими глазами расплывались круги и напряженно дрожала багровая темнота. Мадлен почти не чувствовала онемевших конечностей, но по-прежнему не двигалась. – Ты знаешь, что я останусь верна тебе. Даже если нужно будет… пройти… через костер. Не могу… по-другому. – Она с трудом выдохнула и, преодолев боль в шее, медленно повернула голову.

Над шеренгой бутылочек и флакончиков тускло поблескивала гладь зеркала, ничего не отражая. Дриады изнывали под абажурами, подрагивая обнаженными телами, свет ламп разгорался все ярче, слепил зудящие глаза. Она знала, что это не просто свет. Его источник находился за пределами комнаты, одновременно всюду и внутри самой Мадлен. Даже не видя, она чувствовала, как этот источник омывает и очищает весь театр. Хрипло засмеявшись, она улыбнулась непослушными губами. Вот и ответ. Не напрасны все ее муки и ночные бдения над ролями, из плена которых потом так сложно вырваться. Ее охватило чувство бесконечного, безрассудного счастья. Никто, испытавший то, что испытала она, не сможет по доброй воле отказаться от той награды, того блаженства, которыми он благословил ее.

Воздух около бра дрожал, крошечные мотыльки мириадами сияющих точек вились на свету, сбиваясь в плотные мерцающие клубки, пока не заполнили собой всю комнату и не замельтешили перед глазами, ослепляя Мадлен. Она с усилием взмахнула рукой, сбрасывая оковы, зажмурилась и закрыла лицо ладонями. Часто дыша, она дождалась, пока сердце не перестало колотиться о ребра. Потом открыла глаза и поднялась на ноги. Истерзанные цветы полетели на пол. Вокруг царил прежний полумрак, только стул сдвинулся на середину комнаты. Тусклый свет все так же падал на столик желтым полукругом.

Мадлен медленно кивнула и облизала пересохшие, саднящие губы.

– Он хочет, чтобы я пришла к нему сквозь пламя, – чужим, слабым голосом проговорила она. Тот, кто ее ведет, никогда не покинет Жанну, никогда не покинет Мадлен.

* * *

Мари склонилась к окошку, протягивая покупательнице ее билеты. На сегодняшний спектакль, завтрашний и пятничный. Девушка в неброском пальто и надвинутой на глаза шляпе с пером не глядя бросила сдачу в мешочек для мелочи и принялась с жадностью рассматривать бумажные квадратики. Билетерша видела ее здесь не в первый раз: вот уже которую неделю в ее смену та приходила в дневное время, когда театр только открывался, и покупала билеты на неделю вперед. Она не считала денег и всякий раз протягивала крупную банкноту, а сдачу ссыпала в маленький кошелек, не пересчитывая. Однажды билетерша удержала пару сантимов, а покупательница этого даже не заметила, только быстро перебрала билеты тонкими пальцами, обтянутыми лайковыми перчатками цвета слоновой кости. Да, таких перчаток на зарплату билетерши не купишь. Тогда она и разглядела девушку впервые. Та была молода и определенно богата, как бы ни пыталась это скрыть. Длинные темные волосы, аккуратно убранные под шляпу, шерстяное пальто, отороченное на рукавах и воротнике темным мехом. Она была такой худой, что просто утопала в нем, из-под шляпы только острый нос торчал, да жадно блестели глаза… Мари хорошо знала этот взгляд. Такой же был у ее отца, когда тот садился за карточный стол, такие же горящие глаза она видела у актеров, пивших абсент и говоривших о непонятных ей вещах. Видела однажды и в зеркале, когда вернулась домой под утро после самой счастливой ночи в своей жизни. И точно знала, что ничего хорошего этот жадный, болезненный блеск не сулит.

– Благодарю вас, мадам, – бросила покупательница через плечо, выскальзывая из дверей театра.

Тем вечером Мадлен сидела не в ложе отца, а в центре партера, одетая в простое серое платье без отделки. Этого было достаточно, чтобы оставаться незаметной для знакомых отца, которым она только коротко кивала и протискивалась к своему месту в середине ряда. Как и в самый первый раз, она гипнотизировала взглядом занавес, пока тот не начал медленно подниматься, а сердце – стучать быстрее и быстрее. Сегодня давали «Гамлета». Другая эпоха, другие страсти, другие костюмы, но Мадлен не переставала удивляться, насколько по-новому воспринимается ею эта знакомая с детства история. Она каждый раз открывалась ей с разных сторон: если на первом своем спектакле Мадлен с нетерпением ждала появления Марго д'Эрбемон в струящемся бледно-зеленом платье и с цветочным венком на голове, то в следующие разы ее внимание привлекли уже иные персонажи. Не понимая саму себя, она то оправдывала Клавдия, то жалела Гертруду, то ненавидела их обоих, глядя, как умирает в конце Гамлет, и не могла сдержать слез на монологе безумной Офелии. Но на сей раз ее покорил принц с волнистыми каштановыми волосами и горящим взглядом черных глаз. Принца звали Ив Бретеш, и он был уже немолод, однако на сцене преображался. Корона добавляла ему пару сантиметров роста и скидывала десяток лет, превращая мужчину в юного мятущегося Гамлета.

Несколько лет спустя, когда уже сама Мадлен стояла на сцене в простом платье, а вместо венка у нее в волосах была только удерживающая их белая лента, мсье Тиссеран прервал вдруг ее монолог и спросил:

– А что бы ты сделала на ее месте?

– Я… Я бы пошла за ним. Да, точно. Невзирая на все те слова, которыми Гамлет пытается меня обидеть. Встала бы на его сторону, и мы вместе смогли бы свергнуть его дядю-короля.

– Даже несмотря на то, что он убил твоего отца?

Мадлен запнулась:

– Надо было сделать это еще раньше.

– Когда?

– «Убийство Гонзаго», – вдруг пришло ей в голову. – Пока он сидит подле меня, касается моих ног… Эта сцена наполнена чувственностью, Гамлет и сам желает ее… меня в тот момент – «прекрасная мысль – лежать между девичьих ног». И пока его слова не наполнились горечью…

– Прекрасно, – остановил ее мсье Тиссеран. – Это пьеса потеряла бы половину своего драматизма и закончилась счастливой свадьбой. Как жаль, что ты не Офелия.

Он замолчал, глядя на ее растерянную фигуру на сцене.

– Но ты должна стать ею. Ею, а не Мадлен Дежан – или Ланжерар, как будет угодно – которая готова женить на себе датского принца и свергнуть с трона короля. Итак, продолжаем!

Мадлен сидела на скамейке на углу площади Сен-Мишель и жевала жареные каштаны, доставая их по одному из бумажного кулька и отправляя в рот. Скоро они закончатся, а что делать дальше, она еще не придумала. Всего несколько минут назад девушка вышла из ломбарда, где заложила золотое кольцо с рубином, подаренное ей на семнадцатилетие. Сначала она думала оставить там обручальное кольцо – подарок Жана, – но в конце концов решила вернуть его и отправила свою горничную Ришар к дому семьи де Газаров. Выполнила ли та поручение или положила кольцо в карман, Мадлен совершенно не волновало.

Ростовщик с интересом изучал молодую, богато одетую девушку через стекло своего монокля, но куда большего внимания удостоилось кольцо. Он рассматривал украшение в свете лампы, пока Мадлен неуверенно переминалась у самой двери, точно готовая в любой момент броситься наутек. Ростовщик заплатил совсем немного, но она не решилась спорить. По ее представлениям, такую сумму выдавали горничной, посылая ту за отрезами шелка, кисеи или кружева на вечернее платье, либо кухарке на съестное. Девушка не представляла, что еще можно купить на эти деньги. Впрочем, их хватило, чтобы заплатить кучеру за дорогу на другую сторону Сены, да и после покупки нескольких билетов в театр на «Амфитриона» Мольера и «Диких уток» Ибсена кошелек еще был полон. В пятницу же ей предстоит погрузиться в первый класс поезда, следующего на юг, к Средиземному морю. Ее чемодан уже почти сложен, и сейчас следовало бы составить список недостающих вещей, но вместо этого Мадлен улизнула из дома через заднюю дверь, точно воришка. Одна часть ее – разумная, серьезная – знала, что вечером предстоит вернуться домой, и что родители даже не станут особенно ругаться, ведь она – их маленькая принцесса, единственная дочь, которую все эти двадцать лет наряжали и украшали, как куклу, баловали и прощали все на свете. Почти все. Другая же часть, незнакомая ей прежде, которой Мадлен отчего-то очень боялась, нашептывала и вовсе странные вещи. Что будет, если ты сегодня не вернешься домой? Не вернешься и завтра, дорогая Мадлен, дорогая фарфоровая принцесска? Чего ты хочешь на самом деле?

– И чего же вы хотите?

Она резко вздрогнула, чуть не выронив пакет, и обернулась. На скамейке возле нее сидел мужчина в длинном темно-сером пальто и надвинутой на лоб шляпе. Он подставил лицо теплому мартовскому солнцу и закрыл глаза. К Мадлен он даже не повернулся. Девушка осторожно отодвинулась в сторону – сосед внушал ей странные чувства, среди которых на первом месте был испуг.

– Ну и чего же вы хотите? – Мужчина повернулся к Мадлен, но ей все никак не удавалось рассмотреть скрытые в тени шляпы черты лица. Ей бросились в глаза лишь длинный нос и острый, выступающий вперед подбородок.

– Я не знаю, – честно сказала она.

– Может быть, это знаю я, – проговорил в сторону сосед по лавочке. – Как ваше имя?

– Мадлен, – неожиданно для себя самой ответила она, хоть и собиралась промолчать. Она быстро окинула взглядом улицу и остановилась на вывеске «Часовой магазин Ланжерара». – Мадлен Ланжерар.

Ее собеседник хмыкнул.

– Неплохо. У меня есть для вас одно предложение, хотя я сомневаюсь, что такая рассудительная, серьезная и обеспеченная девушка, как вы, его примет. Но, быть может, вы убедите меня в обратном?

Мадлен нахмурилась, продолжая недоверчиво смотреть на мужчину. Он говорил приятным низким баритоном, и его голос убаюкивал, а слова доносились до нее как сквозь вату. Ей бы встать и убежать прочь, но ноги стали мягкими и непослушными, да и сила воли куда-то запропастилась.

– Едва ли я смогу принять ваше предложение, каким бы оно ни было, – с видимым усилием проговорила Мадлен. – Мне пора идти.

– Да, вы правы. А я ошибся, – он улыбнулся и приподнял шляпу в знак прощания, и девушка, наконец, увидела его глаза. Один зеленый, другой карий. Она вздрогнула. – Хотя вы так хорошо смотрелись бы в роли Ани Раневской. Почему бы не попробовать?

– Аня… Кто это? – Она нахмурилась. Кажется, такая героиня была у кого-то из русских писателей, но в памяти не всплывало ни имя, ни название пьесы. – И Театр Семи Муз не ставит ничего из русской литературы! Я хорошо знаю его репертуар, и…

– Значит, самое время поставить. Итак, решайте же, мадемуазель Ланжерар, – он усмехнулся, – пойдете ли вы со мной или нет? У меня мало времени.

– Но куда? – «Нет, конечно, нет!» – должна была ответить она, но на языке оказались совсем другие слова.

Мужчина кивнул в сторону театра:

– Разве не туда вы хотите?

– Я и так иду на вечерний показ «Амфитриона».

– Тогда у нас всего три часа до его начала, стоит поторопиться. И, кажется, я забыл представиться. Мое имя Рене Тиссеран.

Он взял Мадлен под руку, и они вместе вошли в театр.

* * *

Из глубин подсобных помещений раздавался мерный стук, иногда перемежающийся периодами затишья. Где-то там, в недрах, готовились или ремонтировались декорации – для «Короля Лира», для «Святой Иоанны» или другого важного спектакля.

Но на «Барабаны в ночи» театр не слишком тратился – может, это и было одной из причин того, что никто не возражал против этой постановки. Даже Жан-Луи Морель, который всегда так ревностно относился к любым затратам. Если бы финансовому управляющему взбрело в голову хоть раз явиться на репетицию, скромность обстановки на сцене, без сомнений, пролилась бы бальзамом на его скупое сердце. Декорации выглядели так, будто режиссер извлек неказистую мебель из старой кладовой, где хранят отжившие свой век вещи. Доска, изображающая барную стойку, пара табуретов да окно в глубине, через которое лился тусклый свет, – вот и вся небогатая обстановка. Впрочем, ради сценической достоверности Морис Буше был способен на многое – даже рыться в пыльном хламе.

Костюмы тоже не отличались изысканностью: утрированно блеклые, грубые платья у женщин, у мужчин – пиджаки с заплатами. Блестящие скрипучие сапоги Мурка, жениха главной героини, были единственным свидетельством его достатка. Образ Краглера, которого играл Этьен, разительно отличался от холеного и самодовольного Мурка. Кто бы сейчас узнал его красивое лицо под этой искаженной горем и отчаянием гримасой? Спектакль был свежим, его премьера состоялась только в прошлом сезоне, но Этьен с видимым удовольствием снова и снова возвращался к этой роли – тяжелой, давящей, обнажающей неприглядные стороны человеческого характера. Но не грим и поношенная солдатская форма превращали актера в кого-то иного. В нем зажигалась внутренняя искра, и он становился другим человеком, примеряя на себя персонажа, как другие меряют костюм. То, над чем многие актеры бились днями и годами, изнуряя себя долгими часами репетиций, всегда давалось Этьену само собой.

– Разве тебе не прострелили лицо?

Он пытливо вглядывался в глаза Анны, которую играла Аделин Баррон. Рядом с его обезображенным лицом она выглядела особенно светлой и чистой. Вероятно, Буше нарочно поставил их в пару, чтобы этот ужасающий контраст бросался в глаза.

– Почему ты так странно на меня смотришь? – Слова медленно падали тяжелыми каплями. – Разве у меня такой вид? Я пришел к тебе, как старый пес. – Ему было трудно говорить. – Кожа у меня как у акулы, совсем черная. А я ведь был как кровь с молоком. И кровь сочится все время, бежит и бежит. – Он с таким ужасом коснулся своей кожи, точно на ней и правда была кровь.

Горечь, которую испытывала Анна от его слов, отпечаталась на ее лице.

– Андреас! – Возглас исходил из самого сердца Аделин.

Остальные молчали, следя за репетицией. Народу в зал набилось не так уж много, но из-за того, что все расселись полукругом поближе к сцене, кое-кто даже на полу, пьеса шла на небольшом пятачке. Но двум актерам этого казалось вполне достаточно.

Резкий текст, который вкладывал Бертольд Брехт в уста своих персонажей, частенько казался грубым, но Буше всегда настаивал на том, чтобы актеры подчеркивали все хлесткие фразы, – и в этом Этьен был с ним согласен. Морис был младше его самого, обладал внешностью студента и не возвышался над ними, как Дежарден, а скорее смешивался с актерами. Но тем не менее к молодому режиссеру прислушивались. За ним хотелось следовать, невзирая на его внешнюю легкомысленность.

– Дай мне руку. Ты думаешь, я привидение? Подойди ко мне, дай мне руку. Ты не хочешь подойти? – Краглер тяжело ронял неуклюжие, неловкие слова, лишь бы не дать тишине повиснуть между ними. Он неловко поднял руку, чтобы дотронуться до бывшей возлюбленной, но тотчас опустил. Анна смотрела на него как на чужого. – …У меня плохой вид. Я долго был в соленой воде. Во всем виновата багровая луна.

– Да. Хорошо. – Голос режиссера негромко прорезал наступившую тишину. – Перерыв десять минут.

Аделин выдохнула, потом прикрыла глаза и улыбнулась. Кивнув Этьену, она отошла в угол и присела прямо на стол, сдвинув в сторону ворох громоздившихся там вещей. Она извлекла из сумочки круглую серебряную пудреницу и принялась что-то поправлять у себя на лице воздушными касаниями пуховки. Марианна, которая сидела на единственном стуле, положив ногу на ногу, подняла на нее глаза.

– Как тебе только удается держаться во время всех этих ужасных сцен? – Она изобразила на лице сочувствие. – Такой странный текст! Если честно, то половина моих реплик вообще кажется бессмыслицей.

Аделин улыбнулась, продемонстрировав ямочки на щеках.

– Ну он как-то сам собой запоминается, – ответила она, не отрываясь от крошечного зеркальца. – Когда играешь, все становится совсем по-другому.

Марианна обвела взглядом зал и сбившихся в кучки актеров. От самой большой из них отделился Этьен и пошел в их сторону.

– Не знаю, как это тебе удается. Слова ведь те же самые… Все-таки эта пьеса занудная!

– Деточка, не забивай свою прелестную головку такими глупостями, – рука Этьена шутливо растрепала короткие волосы Марианны. В актере не осталось ничего от образа пленного. Он удовлетворенно улыбался, лучась удовольствием, которое получал от репетиции. Можно было только гадать, каким образом это холеное, безупречное лицо еще минуту назад казалось безобразным и едва ли не безумным. Все морщины разгладились сами собой, затравленное выражение исчезло из лукаво сверкающих карих глаз. Даже его осанка изменилась: плечи расправились, и в солдатской форме времен мировой войны актер выглядел не хуже, чем в элегантном костюме.

Марианна надула губки:

– Ну и ладно. Значит, мне повезло, что здесь у меня маленькая роль. – Ее взгляд упал на стоявшую в нескольких шагах Жюли Дигэ, которая внимала Буше, увлеченно что-то вещавшему. – Или не повезло. – Этьен расхохотался, как будто его позабавило ее обиженное личико.

– Каждый раз поражаюсь тебе, Этьен, – вздохнула Аделин, изучающе рассматривая партнера по пьесе. Она только теперь опустила руку, еще сжимавшую пудреницу.

– Ну мне говорили, что я поразителен… – усмехнулся тот, но девушка сохранила спокойную серьезность.

– Как тебе так быстро удается полностью меняться? Никогда не понимала. Мне кажется, я и сейчас наполовину Анна и наверняка до вечера сохраню что-то от ее манер.

– Главное, не накричи ненароком на домочадцев, – отшутился Этьен.

Аделин только покачала головой – от него никогда нельзя дождаться серьезного ответа.

Но Жюли и остальным актерам, образовавшим группу вокруг режиссера, было не до их разговора и не до скучающих взглядов Марианны.

– …Тут хозяин бара вместе с официантом, тут проститутка, здесь газетчик. – Оживленно жестикулируя, Морис Буше показывал, как должна выстраиваться мизансцена. – Жюли, ты не просто опираешься на стену, ты еще и навеселе, покажи это. – Эрик… – Он задумался, извлек из кармана клетчатый носовой платок и отер взмокший лоб. Близорукие глаза режиссера так задумчиво смотрели в пространство, что придавали ему отсутствующий вид, однако все напряженно ждали продолжения. – Эрик, прежде чем уйти, обойди всех. Посмотри на каждого с превосходством. С этого момента и начнем. – Он махнул рукой, небрежно бросив скомканный платок на стул. Потом взглянул на часы и хлопнул в ладони. – Окончание перерыва! Последний акт! Этьен!

– …Этот галдеж скоро кончится, нынче утром, а я нынче утром буду лежать в постели и буду размножаться, чтобы я не умер никогда. – На лице Краглера – не Этьена – было теперь написано торжество. Сцена как будто стала больше: все, кроме двоих актеров, вжались в стены маленького зала. – Нечего глазеть так романтически! Все вы захребетники! Все вы живодеры! – Он безумно расхохотался, стуча в воображаемый барабан, задавая ритм всему монологу. Аделин сделала шаг назад со смесью испуга и восхищения на лице. – Эй, вы, кровожадные трусы, эй, вы! – Он выплевывал слова по слогам и смеялся смехом сумасшедшего. Буше подался вперед, рискуя соскользнуть со стула на пол.

Прозвучали последние слова, и весь зал как будто выдохнул. Несколько человек зааплодировали. Режиссер подскочил, как пружина, бросился к Этьену и Аделин и принялся что-то говорить им, оживленно жестикулируя.

– Морис? Так мы закончили? У меня встреча, – протянула Марианна. Тот только махнул рукой, не оборачиваясь, и актеры потянулись к выходу, негромко переговариваясь.

– Что же это за встреча, Марианна? – с усмешкой поинтересовался Этьен, когда поравнялся с девушкой.

В ее руках блеснул флакончик духов Рено, и она быстро капнула себе на палец жидкость с тяжелым, пряным запахом, а затем размазала ее за ухом.

Марианна хитро взглянула на него и встряхнула белокурыми волосами:

– Важная! – хохотнула она и плавной походкой прошла мимо.

Этьен послал ей воздушный поцелуй и забыл о ее существовании до следующей репетиции.

– Этьен, сегодня было еще лучше! – окликнул его Морис Буше, который торопливо собирал свои вещи и пытался удержать в руках несколько костюмов, экземпляр рукописи и ящик с мелким реквизитом.

– Я уверен, спектакль получится отличным. – Этьен похлопал режиссера по плечу.

Морис окинул его рассеянным взглядом голубых глаз и кивнул.

Этьен накинул на плечи пиджак в светло-зеленую клетку, так разительно отличавшийся от военного кителя, и неторопливо направился к выходу. Едва он шагнул за порог, как маленькая рука, похожая на крысиную лапку, схватила его и крепко вцепилась в запястье.

– Мадам, – пробормотал он сквозь зубы, не оборачиваясь.

– Этьен, подожди. – Высокий, по-старчески надтреснутый голос взывал к нему, как с подмостков сцены: – Поговори со мной!

Он сжал зубы и прибавил шагу. Коридор внезапно стал очень длинным и темным, а каждое движение длилось вечность.

– Тебе придется со мной поговорить! – Она семенила за ним мелкой походкой, спотыкалась, прихрамывала, но не отставала. – Посмотри на меня!

Сам не зная зачем, Этьен обернулся. Женщина – то, что еще осталось от нее, – стояла перед ним в грязно-белом потрепанном платье, и могло показаться, что ему явилась безумная леди Хэвишем из романа Диккенса. Обвисшая дряблая кожа была щедро посыпана белилами, и темно-красный нарисованный рот смотрелся на ее лице кровавой раной. Этьен не мог отвести взгляда от этих сухих и тонких фальшивых губ, которые что-то говорили ему.

– Я должен идти, – произнес он наконец и с силой отцепил от себя крючковатые пальцы.

Колкие глаза буравили его насквозь, кровавый рот расплылся в странной гримасе, точно старуха готова была проклясть его или расплакаться.

Этьен быстро отвернулся от нее и прибавил шаг. Около одной из дверей маячила миниатюрная девичья фигурка, которую венчали ярко-рыжие кудри. Она отделилась от стены и подалась ему навстречу, источая аромат жасмина и нетерпения. Мысли в голове путались, и он не мог припомнить сейчас ее имени. Элиза? Нет, та была блондинкой. Катрин? Жаклин?

– Привет, милая, – он обнял ее за талию и привлек к себе в резком поцелуе. Девушка обмякла под напором его губ, ее яркая помада наверняка испачкала не только его кожу, но и ворот рубашки, однако Этьен не обращал на это внимания и продолжал думать о том, что за ним из темноты следят острые и внимательные глаза старой дамы. – Пойдем, – кивнул он и зашагал вперед.

Девушка подхватила его под локоть и почти побежала рядом, пытаясь подстроиться под его шаг. Она шептала ему на ухо какие-то глупости, а Этьен с трудом сдерживался, чтобы не обернуться назад.

* * *

– Еще кофе?

Франсуа Линьер отрицательно покачал головой и продолжил вчитываться в испещренный каракулями блокнот, лежавший перед ним на столе. Секретарь финансового управляющего Театра Семи Муз, Пьер Мишо, назначил ему встречу на десять утра в знаменитом парижском кафе «Глориетт», а сам задерживался вот уже… – Франсуа раздраженно взглянул на наручные часы, – вот уже почти на полчаса. Журналист отчаянно зевал и потратил на кофе уже столько, сколько обычно тратил на полноценный обед.

Чтобы скрасить время ожидания, он достал блокнот и принялся с карандашом вычитывать написанное на прошлой неделе. Ему удалось поговорить с Аделин Баррон – молодой актрисой, которую называли будущей Мадлен Ланжерар. Что ж, второй Мадлен она не была, но свою изюминку имела и, более того, почти очаровала Франсуа. Однако ее ответы на вопросы были настолько выверенны и скучны, что зубы сводило, а вся информация, которую она поведала ему под видом страшных тайн Театра Семи Муз, была давно известна. Можно сказать, что Аделин была настоящим профессионалом в области интервью. Франсуа не мог не оценить, как она сидела в своей гримерной вполоборота к нему, как плавно говорила, будто произносила заученную речь со сцены, как мило улыбалась и взмахивала длинными ресницами, а все провокационные вопросы обходила стороной. Он пару раз подчеркнул основные слова в своих наскоро набросанных записях и отложил блокнот. Нет, так дело не пойдет. Из всех этих формальных разговоров получится только сухой и не менее формальный текст, а ведь не этого от него хотел Паскаль Вер…

– Здравствуйте, вы, должно быть, Франсуа Линьер?

Журналист поднял голову и откинул упавшую на глаза челку. Перед ним стоял невысокий сутулый молодой человек в сползающих с носа круглых очках.

– Я Пьер Мишо, – он протянул руку, и Франсуа энергично ее потряс. – Прошу прощения за опоздание, у мсье Мореля было совещание. У нас немного времени, давайте постараемся все успеть.

По торопливым движениям секретаря журналист понял, что тот не слишком-то рад поручению общаться с представителем прессы, хоть сам Мишо и приложил все усилия, чтобы его разуверить.

– Ваша статья в «Ле Миракль» о закрытии нас всех приятно поразила, – сообщил он первым делом. – Приятно встретить человека, который так понимает театр.

– Да, и, как видите, ваш театр настолько покорил меня, что я буквально не могу его покинуть, – располагающе улыбнулся Франсуа, однако секретарь только нахмурился и передернул плечами.

– Как я понимаю, теперь вы пишете цикл статей о Театре Семи Муз?

– В основном, об актерах. Они, знаете ли, все еще достаточно загадочны для парижской публики, несмотря на их популярность. Что мы о них знаем? – риторически вопросил он и бросил взгляд на блокнот. – А вы могли бы помочь мне понять то, что творится за опущенным занавесом и закрытыми дверьми репетиционного зала.

Мишо откашлялся с осознанием собственной важности:

– Ваш редактор уже писал нам с этой просьбой, и мы, конечно же, не можем отказать.

«Разве кто-нибудь может отказать мсье Веру?» – подумал журналист и усмехнулся про себя.

– Для начала я хочу договориться о нескольких интервью, – Франсуа снова пододвинул блокнот поближе и открыл чистую страницу. – Например, с мадемуазель Ланжерар.

– Экхм, – вновь кашлянул Мишо то ли от осенней простуды, то ли услышав имя ведущей актрисы. – Да, разумеется, это можно устроить. Правда, у мадемуазель Ланжерар очень напряженный график…

– На ближайшее время ваш театр станет моей работой, так что мне подойдет любое время, – расплылся в подкупающей улыбке Франсуа и быстро добавил: – Например, завтра между репетициями. Или в обеденное время. Знаете, я уже сам пытался побеседовать с мадемуазель Ланжерар.

– И что же? – Пьер Мишо взглянул на него из-под очков.

– Она не показалась мне особо разговорчивой. Вчера после «Иоанны»…

– Ах, вот что! Ну вы же знаете этих актеров, – секретарь коротко хохотнул. – Они после спектакля сами не свои, с ними бессмысленно разговаривать.

– Жаль. Мне показалось, что это самое подходящее время… если бы мадемуазель Ланжерар уделила мне пару минут.

– На них очень влияет сцена, – продолжал Мишо. – Я уже привык, что не стоит тревожить их сразу после поклонов. Впрочем, сами понимаете – артистические натуры!

Франсуа повел бровью и кивнул. Почти всю свою журналистскую карьеру ему пришлось общаться именно с такими людьми, которых принято было называть творческими, артистами, богемой. Они опаздывали и не приходили на встречи, забывали о долгах и обещаниях, напивались перед выступлениями, придумывали стихи и пьесы, которым никогда не было суждено увидеть свет, сходили с ума сами и сводили с ума других. То, что он наблюдал те несколько дней, пока тенью ходил по закулисному миру Театра Семи Муз, лишь частично соответствовало ожидаемой картине. Он чувствовал, что упускает что-то важное, незримое, оно проходит между пальцев и растворяется, как растворилась в тот вечер Мадлен Ланжерар. И чем меньше ответов на свои вопросы получал Франсуа, тем сильнее разгорался его азарт.

– И какой подход вы посоветуете к этим артистическим натурам?

– Вы наверняка хотите получить какой-нибудь необычный и эксклюзивный материал, но жизнь нашего театра закрыта от тех, кто не имеет к нему никакого отношения.

«Вот и от тебя тоже», – почему-то подумал Франсуа, глядя на совсем молодого, но ужасно серьезного секретаря. Он стал ему даже по-своему симпатичен.

– Но вы проницательный человек, как я вижу. Я устрою вам интервью с мадемуазель Ланжерар…

– Завтра!

– …В среду, перед спектаклем.

– Я уже беседовал намедни с мадемуазель Баррон как раз перед спектаклем. Гримерная, напряжение перед сценой, поверхностные ответы… – Франсуа покачал головой. – Нет, это не совсем то. Может быть, вы подскажете мне, где я мог бы застать кого-нибудь из ведущих актеров вашего театра в более неформальной обстановке? – Мишо замялся, и журналист поспешил добавить: – Вы же так близки к театральному миру и наверняка вхожи в актерские круги.

– А как иначе? Когда сталкиваешься с этим каждый день, их жизнь поневоле становится твоей, – смущенно проговорил секретарь. – Ну, раз обычные интервью вы находите скучными, могу посоветовать поискать кого-нибудь из наших актеров в кабаре «Хромая лягушка».

– Забавное название.

– Вы всегда кого-нибудь там встретите после окончания спектакля. Это место уже почти филиал нашего театра. К примеру, мсье Летурнье и мсье Деруссо его завсегдатаи. Может быть, такая атмосфера придется вам больше по душе.

Франсуа быстро записал название на чистом листе бумаги – это была единственная его запись за весь разговор, и, вполне вероятно, самая важная во всем блокноте.

– Вы мне очень помогли! – искренне поблагодарил он. – Значит, завтра?..

– В среду, – поправил его Мишо и бросил тревожный взгляд на часы. – Театральные дела не будут ждать! Ах да, совсем забыл: ваш пропуск лежит на проходной, теперь вы можете на законном основании дневать и ночевать у нас. Только не потеряйте бдительность: театр, он, знаете ли, затягивает!

* * *

Уже третий за вечер карандаш стремительно летал над блокнотом, торопясь зафиксировать самое увлекательное из потока информации, которым Себастьен Деруссо окатил журналиста. О какой-либо структуре или логике не могло быть и речи: второй час актер перескакивал с одного на другое, захлебываясь словами, а на «ты» молодые люди перешли с самого начала. Впрочем, Франсуа не жаловался – это интервью оказалось самым плодотворным с тех пор, как мсье Вер поручил ему серию злополучных статей.

Мишо дал ему действительно хороший совет, когда порекомендовал «Хромую лягушку» в качестве места, где можно разжиться последними новостями и сплетнями. Кабаре воистину можно было назвать богемным, открытым лишь избранному кругу посетителей. Сам Франсуа вряд ли обратил бы внимание на это полуподвальное помещение в узком переулке. Бледный свет от настольной лампы падал на блокнот и протертую на сгибах скатерть винного цвета, отражался в мутном стекле полупустого графина. Аляповатая футуристическая роспись стен кричала об ультрасовременном мировоззрении создавшего ее художника. Сигаретный дым перебивал слабый запах заказанного журналистом кофе, который давно остыл. Себастьен успел снабдить Франсуа массой любопытных подробностей о театральной жизни, и тот гадал, хватит ли газетных полос, чтобы уместить на них хотя бы самое интересное.

– Себастьен! Ты там скоро? – помахал со стороны небольшой эстрады высокий молодой человек в сдвинутом на затылок котелке. Юноша виновато улыбнулся репортеру и развел руками:

– Надеюсь, я ответил на твои вопросы?

– Исчерпывающе, – кивнул журналист, разминая затекшие от напряженной работы запястья. – Не сомневаюсь, наши читатели раскупят весь тираж этого номера, едва он выйдет. – Тут он не покривил душой.

Себастьен хохотнул:

– О, мне было нетрудно. Люблю приятные беседы с приятными людьми. А может, останешься и выпьешь чего-нибудь? – Его взгляд скользнул по скромному костюму Франсуа.

– Нет, я, пожалуй, пойду, – ответил Франсуа и тоже улыбнулся. – Как-нибудь в другой раз.

– Жаль, – актер улыбнулся и встал, чтобы присоединиться к своим приятелям, которые толпились на другом конце зала. Один из них негромко свистнул. – Но все-таки заходи, если окажешься поблизости, – добавил Себастьен и снова открыто улыбнулся. – У нас здесь весело.

– Это я уже заметил, – журналист оглядел собравшуюся компанию. – Спасибо за разговор!

Франсуа направился к крутой лестнице, ведущей наверх, к выходу. В девять часов, когда он явился в кабаре, помещение было почти безлюдным и выглядело просторным. Теперь, спустя два часа, оно на глазах наполнялось людьми. Актеры стекались сюда после окончания спектаклей – усталые и предвкушающие веселый вечер с друзьями. Репортер заметил Этьена Летурнье под руку с Марианной ван дер Меер и еще пару лиц, которые примелькались ему во время многочисленных посещений Театра Семи Муз.

Когда журналист добрался до лестничной площадки, входная дверь резко распахнулась, впустив вместе с влажным осенним воздухом стайку девушек в ароматном облаке терпких духов. Франсуа окружили их смеющиеся лица, а когда одна из них столкнулась с журналистом, раздался взрыв смеха. Девушка быстро извинилась, мельком взглянув на него, поправила вьющиеся каштановые волосы под блестящей лентой, а потом беззаботно сбежала вслед за подругами вниз, к столикам.

…Когда, наконец, Жюли вслед за остальными поднялась на ноги, то обнаружила, что далеко не так трезва, как ей казалось. Она пропустила момент, когда девочки разом куда-то засобирались, голова слегка кружилась от танцев и спиртного, а ноги не торопились повиноваться. Но вино оказалось чудесным: несмотря на поздний час, усталости не было и следа, наоборот – хотелось продолжать танцевать, смеяться и делать глупости. Выскочив на улицу в компании девушек, Жюли жадно вдохнула прохладный ночной воздух. Она не стала застегивать пальто – наоборот, наслаждалась приятной свежестью, которая овевала ее разгоряченное тело. Николь без устали болтала о какой-то квартире, уговаривая Сесиль ехать туда, пока та упрямилась и что-то бормотала себе под нос.

– Мы куда-то едем? Что за квартира? – вклинилась Жюли и обняла обеих девушек за плечи.

– Этьена, – пожала плечами Дениз, сообщая всем известный факт. – Тебе там понравится.

– Только скорее пойдем, а не поедем, – вздохнула Николь. – А идти туда порядочно.

– Девочки! Никаких ночных прогулок!

Они обернулись. Чуть поодаль большой тенью на фоне блестящей мостовой чернел «Пежо» с поднятым верхом, возле которого стоял улыбающийся Этьен. Он кивнул на автомобиль и показал, что они могут забираться.

– А мы поместимся? – усомнилась Дениз, но Николь уже забралась на подножку и элегантно уселась на сиденье напротив Марианны. Та улыбалась, а выражение ее глаз было как никогда мягким и мечтательным. В мгновение ока девушки заняли оба сиденья, каким-то образом уместившись в салоне. В автомобиль влезла даже Сесиль, которую Николь буквально втянула за собой. Она бросила хмурый взгляд на Марианну и резким движением вытерла влагу со щеки.

Огни ночного Парижа смазались в одно слепящее желтовато-оранжевое пятно и стремительно проносились мимо, мотор громко ревел, в унисон ему гудел клаксон, точно кричал: «Мы едем! Посторонитесь!» Тормоза взвизгнули на очередном повороте, черный «Пежо» покачнулся и вылетел на ярко освещенную улицу. Жюли вскрикнула и вцепилась в плечо Николь, а затем облегченно рассмеялась, и ее хохот заразил всех пассажиров, разнесся по пустынной улице, пугая одиноких ночных прохожих и других автомобилистов, отразился от мутной глади Сены и зазвенел в колоколах Нотр-Дам. Они с немыслимой для Жюли скоростью пронеслись мимо длинной аркады Риволи, свернули на широкие Елисейские Поля и вновь нырнули в сеть темных слипшихся переулков, а она все никак не могла остановиться, продолжая смеяться над своим страхом и глупостью.

Машина затормозила около одного из высоких каменных домов где-то в районе Елисейских Полей, и Этьен приглашающим жестом распахнул дверь подъезда, пропуская стайку девушек внутрь. На лестнице горел тусклый свет электрической лампы, которая зигзагом освещала часть ступенек и пролетов. Жюли остановилась, чтобы поправить сползший чулок, и увидела, что у самого входа, прислонившись к дверному косяку, стоят несколько молодых мужчин.

– Какой гарем, Этьен! – присвистнул один из них и по-свойски похлопал актера по плечу. В темноте лица говорившего не было видно, но девушке показалось, что она уже слышала этот голос в театре.

Вслед за девушками она поднялась на несколько пролетов. Лестница все никак не заканчивалась, а звонкий стук каблуков по мраморным плитам не унимался и эхом разносился по дому. Девушка в тонком шелковом платье сидела на верхней ступеньке, прислонившись спиной к стене, и дремала, а в тени у окна мужчина так страстно обнимал свою спутницу, будто они были в интимном уединении спальни: женщина запрокинула голову и тихо постанывала.

Двери квартиры распахнулись перед ними, выпуская на темную лестницу яркий квадрат света, от которого заболели глаза, облако тепла и сигаретного дыма, незнакомые сладкие запахи и громкие голоса, перемежаемые взрывами хохота.

– Здесь шикарное место! – Сесиль протащила Жюли внутрь мимо толпящихся на входе людей.

– Добрый вечер, – немного удивленно проговорила та, заметив режиссера Дежардена в компании нескольких незнакомых ей мужчин, но он даже не повернул головы. – Чья эта квартира? – переспросила она, хотя, кажется, уже слышала ответ.

Дениз сбросила свое длинное шерстяное пальто и сумочку на гору одежды и подскочила к зеркалу. На ее смуглых щеках играл яркий румянец, а волосы прилипли ко лбу. Она поправила обвившую ее тонкую шею длинную нитку бус и удивленно округлила глаза:

– Этьена, конечно! Хотя здесь все бывают, это такое место…

Сам хозяин квартиры появился последним в ароматном шлейфе духов Марианны и сразу же оказался в центре внимания. Каждый из присутствующих – а их число едва ли поддавалось подсчету – посчитал нужным лично с ним поздороваться, а некоторые из девушек даже запечатлели на его щеке темно-красные поцелуи. Небрежно вытерев носовым платком следы помады, он неторопливо прошел в зал, откуда доносилась пронзительная музыка. Звуки чарльстона заставляли ноги плясать против их воли, и Жюли вместе с остальными девочками устремилась вперед.

Огромная комната с зеркалами под потолок походила на танцевальный зал в каком-нибудь дорогом клубе, однако была всего лишь частью квартиры, размеры которой сложно было представить. По углам зала стояли кадки с разросшимися пальмами, под которыми расположилось несколько низких широких диванов; в противоположном от входа конце возвышалась настоящая барная стойка со множеством разноцветных бутылок. Мансардные окна впускали в комнату свежий воздух и выпускали веселые танцевальные мелодии. Этьен переставил иглу на пластинке, и голос из патефона запел по-английски:

It had to be you

I wandered around

And finally found

Somebody who…[10]

Жюли ощутила на своей талии чьи-то руки, они развернули девушку к себе, и только тогда она увидела своего кавалера.

– Привет, Эрик! – улыбнулась она актеру с веселыми серыми глазами.

Южанин завертел ее вокруг себя, и Жюли, недолго думая, пустилась в пляс. Эрик был прекрасным танцором, и с его подачи девушка то парила над полом, изредка касаясь его ногами, то вскидывала колени, точно танцовщица канкана. Вокруг них разноцветным фейерверком разлетались яркие платья девушек, расшитые бисером и стеклярусом, отражались в зеркалах и распадались, как стекляшки в калейдоскопе. Лакированные мужские ботинки и женские туфельки отбивали такт по начищенному до блеска паркету, и чей-то громкий голос подпевал патефону:

…Or even be glad

Just to be sad

Thinking of you![11]

– Мы тоже думали о вас! – раздался с порога голос Себастьена, и оставшиеся в «Лягушке» актеры ввалились внутрь; Аделин, единственную девушку среди них, они оберегали, точно средневековые рыцари. Филипп даже поднял актрису на руки и торжественно внес в зал, хотя та и вырывалась.

– Вы бросили нас одних! – проговорила она сквозь смех, и Себастьен подхватил:

– А если бы мы не поймали такси? Вы могли нас больше никогда не увидеть! Ах, Этьен, как тебе только не стыдно!

– Ну же, мальчики, идите сюда, я вас согрею, – произнесла Софи Роше, и Жюли только сейчас поняла, что знаменитая актриса тоже здесь, просто девушка не узнала ее в шелковых разноцветных шароварах и тюрбане в восточном стиле. Сейчас она казалась гораздо моложе своих сорока и выглядела ровесницей Аделин, а глаза ее весело блестели под густым слоем темных теней. Женщина по очереди обняла припозднившихся актеров и потащила в центр танцевальной площадки. Она умудрялась танцевать с Эриком и Филиппом одновременно, хоть каждый и старался перетащить Софи на свою сторону.

Музыка продолжала играть. Жюли даже не заметила, что успела смениться пластинка, и теперь вместо чарльстона звучал фокстрот. Николь оттащила ее в другой конец зала, где из барной стойки бил небольшой фонтанчик. Приглядевшись, девушка с удивлением поняла, что вместо воды в нем течет игристое вино, а крупные осколки разноцветного льда охлаждают напиток. Жюли подставила один из стоящих на подносе пустых бокалов и до краев наполнила его золотистой жидкостью.

– Здесь так жарко! – Николь украдкой отломила один из кусочков льда и провела им по раскрасневшемуся лицу и груди, а затем бросила его в свой стакан. Жюли уселась на широкий диван и откинулась назад, ноги ее продолжали выстукивать ритм, а сердце стучало в ускоренном темпе.

– Мне тоже нужен лед, – пожаловалась она, стирая капельки пота со лба, и поставила опустевший бокал на стол.

– Может быть, лучше снег? Тогда точно будешь всю ночь танцевать, – подруга улеглась рядом и положила расшитую цветными нитками подушку себе под голову. Свои длинные ноги она выставила на всеобщее обозрение, тонкое платье задралось, и стала видна кружевная подвязка. – У Этьена есть, – добавила она и заговорщически улыбнулась.

Жюли удивленно покачала головой и поднялась, чтобы наполнить свой бокал вновь. Ей показалось, что все выпитое в кабаре уже выветрилось из головы, она чувствовала себя необычайно легкой и одухотворенной. Даже собственное отражение в зеркале подсказывало ей, что сегодня она выглядит превосходно: зеленое платье с бахромой, едва прикрывающей колени, вовсе не было развратным, как ворчала Женевьев, подкрашенные черной тушью глаза ярко горели и казались огромными. После второго бокала ей только больше захотелось танцевать, и она буквально бросилась на шею Себастьену, завидев его в толпе.

– Потанцуй со мной! – воскликнула она, и Себастьен закрутил ее в стремительном пируэте. Жюли счастливо засмеялась.

Дениз беспокойно огляделась. На пороге зала, где в отчаянном безумии чарльстона в воздух взмывали десятки ног, мелькнула знакомая рыжая шевелюра. Оттеснив обнимающуюся у стены парочку, девушка пробралась внутрь и нахмурилась: Сесиль как раз припала к почти пустой бутылке с шампанским, запрокинув голову. Она долго и жадно глотала пузырящуюся жидкость, потом отняла от запотевшего горлышка припухшие розовые губы и вытерла их тыльной стороной ладони. Ее глаза были обрамлены размазанной тушью, а затуманенный взгляд рассеянно блуждал, пока не выхватил из толпы одну пару. Посередине зала, облитые сиянием электрического света, самозабвенно и пламенно целовались Этьен и Марианна. Они не обращали внимания на бьющиеся в бешеном ритме пары: блондинка в порыве страсти запрокинула голову, а рука мужчины по-хозяйски ласкала ее бедра.

Пошатнувшись, Сесиль нетвердым шагом двинулась прямо к ним, сталкиваясь с людьми и даже не замечая этого. Дениз бросилась вперед, чтобы остановить ее.

– Ты, как ты мог…

Перехватив Сесиль за тонкую талию, Дениз повернула ее к себе и выхватила из ослабевшей руки пустую бутылку.

– Глупая, ну что ты делаешь? Вдрызг напилась, – бормотала Дениз, уводя незадачливую подругу подальше. Это оказалось нелегко: та едва могла идти, каждую секунду норовила осесть на пол, а по ее лицу струились слезы. Сесиль наваливалась на Дениз всем весом и непослушным языком бормотала что-то бессвязное в ее плечо:

– Предатель… Заставил поверить, что я одна… у него… Грязный у…ублюдок, – она всхлипывала и содрогалась от рыданий и попросту не слышала увещеваний Дениз. Когда они добрались до входной двери, Сесиль соскользнула на пол и разрыдалась, захлебываясь проклятиями и слезами.

За стеной на высокой нотке оборвался истеричный женский визг, и Дежарден поморщился. В темном коридоре музыка была едва слышна, заглушаемая портьерой. Стертые множеством подошв до гладкости плиты гулко отражали негромкие голоса двух спорщиков, которые примостились на табуретах в проходе между комнатами. В полутьме на низком мраморном столике между ними поблескивали бокалы, оттеснившие доску с расставленными шахматами.

У входа в бильярдную путь преграждал лист папоротника, напоминающий вялую исполинскую ладонь. Комната тонула в зелени растений, бархате задернутых штор и игорного стола, над которым светила единственная в помещении люстра. Тени от ее тонких изогнутых рожков с геометрической точностью расчерчивали малахит сукна, по которому с костяным стуком раскатывались отполированные шары.

– Матье! Что за… – Высокий мужчина с бородкой, лет сорока, возмущенно выругался. Постукивая кием по лакированному бортику, он подошел к напарнику по «американке», худосочному молодому человеку с растрепанными жиденькими волосами. В этот миг тот, бросив игру, низко склонился над листом бумаги, лежащим на бильярдном столе, и спешно принялся набрасывать что-то карандашом. Его тонкая шея трогательно выступала из мятого воротника и придавала ему сходство с лицеистом.

Дежарден улыбнулся, наблюдая, как главный художник Театра Семи Муз перегнулся через плечо юноши. Отросшие почти до плеч волосы казались совсем желтыми в свете люстры.

– Послушай, Паскаль, ты не видел Буше? – спросил он со своей обычной усмешкой и приблизился к столу. Художник отрицательно покачал головой, не отрывая взгляда от проворного карандаша Матье. Дежарден увидел перевернутое небо, которое на глазах наполнялось взметнувшимися над корабельной палубой чайками. Он пару раз видел этого мальчишку – без сомнения, талантливого – и слышал, что он вот-вот начнет выставляться в галерее на улице Фобур. Режиссер вздохнул. Ему захотелось курить.

– Жером, ты как всегда нас не замечаешь!

Он вздрогнул и обернулся. В глубине комнаты стояла ширма, расписанная сценами из индийской жизни, а за ширмой играли в покер. Из-за нее, полуобернувшись в кресле, на него в упор смотрела Софи Роше, похожая в своем арабском наряде не то на стрекозу, не то на экзотическую птицу. Перед ней рубашкой вверх лежали карты, и актриса бездумно водила коралловым ноготком по их узорной глади. Ее освобожденные от туфелек ноги в шелковых шароварах покоились на невысоком пуфе.

– Мне нужен Буше, – ворчливо произнес режиссер, кивком приветствуя Манон и Филиппа, прежде невидимых за ширмой. – У вас не найдется сигареты?

– Брось, здесь и без того повсюду дымят. – Софи шаловливо прищелкнула пальцами перед его носом. Филипп отрицательно покачал головой, сосредоточенно изучая свои карты.

– Сыграйте с нами, мсье Дежарден, – промурлыкала Манон. – А я не курю, это плохо для голоса. Зато у нас тут есть кое-что получше. – Она потянулась через подлокотник и взяла с каминной полки небольшой белый сверток. С кокаином, без сомнения. Жером разочарованно развел руками.

– Я, знаете ли, не любитель… покера.

Где-то громко хлопнула дверь. Он прошел обратно, художники азартно били киями по шарам. Рисунок с чайками небрежно валялся на полу. Дежарден миновал груженного судками с едой полусонного официанта, который прибыл с заказом из «Глориетт», и тут почуял божественный аромат табачного дыма. Те двое за низким столиком по-прежнему спорили и самозабвенно дымили, стряхивая пепел на пол. Когда он попросил сигарету и наклонился за ней, в нос ему ударил запах виски, и он узнал Эдмона Грилье, черноусого сценариста, подвизающегося среди прочего в «Комеди Франсез». Тот, не глядя, протянул ему пачку «Мурат».

Теперь по коридору слабо потянуло съестным из холодной необжитой кухни. Эдмон отогнал мысль о еде и жадно затянулся третьей подряд сигаретой.

– Жиль, ты не понимаешь. Дело не в том, чтобы осудить злую колдунью, а чтобы показать, насколько обыденно зло.

– Эту идею я поддерживаю, – второй сценарист был полноват, и на его гладком лбу блестели бисеринки пота. Лед в его бокале давно растаял. – Но я говорю о том, что довести дело до конца, донести идею можно лишь при условии, если радикально изменить канву. Кому нужна сейчас «Спящая красавица»? Она несовременна до последней возможной степени.

– Потому мы и взялись за нее. – Эдмон привычным движением пригладил тонкие усики и постучал желтым ногтем по исчерканному вдоль и поперек листу. Когда-то на нем красовались ровные строчки, которые теперь едва виднелись из-под густой вязи фраз и междометий. – Итак, вампир. Довольно модная тематика, и я уверен, от нее мы только выиграем. Но как ты предлагаешь изменить канву? Ну хорошо, принцесса не уколется веретеном, ее укусит этот… вампир. – Он суетливо отхлебнул скотча и порывистым движением заново наполнил стакан. – Но что еще нового ты предлагаешь?

Утерев лоб, Жиль перевел дух:

– Я предлагаю дойти до конца, пусть… Пусть принцесса сама спустя сто лет проснется вампиром, сама станет колдуньей, воплощением зла!

Прошло несколько мгновений, прежде чем Эдмон мрачно улыбнулся:

– Тогда прекрасному принцу не поздоровится. С ним мы что будем делать?

– Это неважно, – отмахнулся Жиль. – Что угодно. Он может погибнуть, может стать ее покорным слугой…

– И отрастить горб, вероятно?

– Твой сарказм мне никак не помогает! – огрызнулся Жиль и залпом допил теплый виски. – Суть в том, что когда наша милашка проснется в настоящем, то будет как нельзя лучше соответствовать духу современности.

– А-а-а, эмансипация! Моя любимая тема, – оживился его собеседник. – Кстати, а как будет выглядеть наша красавица в новом веке? Планируешь облачить ее в шикарный наряд столетней давности?

– Ну уже нет, напротив – в самое модное платье, какое только носят наши куколки! – Жиль кивнул вбок, намекая на танцующих в паре метров от них девушек. Грилье ухмыльнулся и потянулся к опустевшей бутылке, которая сиротливо жалась к ножке стола.

– Вот черт! – с досадой воскликнул он. – Может, добудешь в баре еще бутылочку?

– Эдмон, сценарий! – Жиль с отчаянием постучал карандашом по столу.

– Да брось, еще полторы недели до сдачи! – беспечно махнул рукой черноусый сценарист, но все же склонился над испещренной бесценными ремарками бумагой. За его спиной нашитым на шелк стеклярусом прошелестело платье и призраком скрылось в перспективе распахнутых дверей.

Анфилада комнат тонула в темноте, стены и колонны множились и терялись в развешенных на стенах зеркалах, квартира казалась пугающим и манящим лабиринтом, в котором можно потеряться на всю жизнь. Чьи-то тени давно уже блуждали здесь – потеряв счет времени, они сплелись с густым приторным дымом, с тяжелым ароматом духов и алкоголя. Они жили, спали, творили тут, переживали свои маленькие трагедии, и весь мир сузился до верхнего этажа каменного дома на Елисейских Полях. Впрочем, был еще театр. Театр был всегда, и никто не мог себе позволить забыть о его существовании, даже во сне, даже в бреду.

В одной из дальних комнат, куда не доносились звуки из танцевального зала или игровой комнаты, скрытой от коридора массивными бархатными портьерами, в воздухе повисло тягучее умиротворение. Оно слегка качалось в струйке выпускаемого дыма, звенело от взрывов смеха и опускалось сверху тяжелым душным покрывалом. Тихонько позвякивал бисер, нанизанный на тонкие, колеблемые незримыми касаниями шелковые нити. Свет торшеров мягко освещал помещение, оставляя место уютному и загадочному полумраку. Устав от танцев и игр, все стекались в восточную комнату: разноцветные ковры на полу, мягкие диваны с множеством расшитых подушек, уже привычные пальмы и диковинные цветы, нарисованные и настоящие. Посреди комнаты стояли два больших кальяна с цветными колбами. Время от времени кто-то тянулся к одному из них, вдыхал ароматный сладковатый дым и ленно откидывался назад. Некоторые уже спали, удобно устроившись на мягких диванах или даже на ковре, а в углу Жюли узнала светлую головку Николь, которая нежно целовала в губы незнакомую девушку. Увиденное лишь вызвало задумчивую улыбку и странную мысль о том, что она не представляет, каковы губы Николь на вкус.

Жюли вертела в руке тонкий золотистый мундштук и, прищурившись, наблюдала, как белое облачко медленно поднимается к высокому потолку и растворяется в сумраке. В голове у нее играл веселый чарльстон, а ноги помнили прыжки и быстрый перестук каблуков. Посреди комнаты под неслышную другим музыку танцевала темнокожая девушка; она то томно извивалась, то вдруг вскидывала руки и начинала кружиться в стремительном темпе, ни на секунду не прерываясь. Из одежды на ней была только легкая полупрозрачная комбинация, которая не скрывала даже роскошной груди с крупными темными сосками. Ее экзотическая внешность и диковинный танец приковали взгляд Жюли, и она завороженно следила за девушкой, качая головой в такт ее движениям. Ей тоже захотелось станцевать, но после пары поворотов актриса не удержалась на ногах и с хохотом повалилась на диван между Эриком и Филиппом.

– Меня уже ноги не держат, – проговорила она, хихикнув, и устроилась поудобнее, так что лодыжки ее лежали на коленях Филиппа, а голова прислонилась к плечу Эрика.

– Амина танцует в «Мулен Руж», ей не привыкать, – ободрил девушку Филипп.

– Амина, какое странное имя, – пробормотала Жюли. Все вокруг казалось ей необыкновенно забавным и по-новому интересным. Темная кожа танцовщицы виделась ей практически черной, точно высеченной из обсидиана, а яркое убранство комнаты поражало великолепием красок: стены были будто расписаны золотом, море из ковров колыхалось насыщенным винным цветом, оконные витражи горели и переливались, а стекляшки складывались в дивный, прежде невиданный орнамент. Уморительным чудился ей и разговор Эрика и Филиппа. Они то и дело вставляли цитаты из «Короля Лира», даже когда обсуждали «Хромую лягушку» или шутили про какого-то журналиста, который толчется в театре.

– Милорд, в чем суть? Я ничего не знаю. И неповинен, – торжественно произнес Филипп, и Жюли вдруг пришла в голову прекрасная идея: они могут всю ночь говорить словами из пьесы.

– На нем венок, из кашки, васильков, репья, чертополоха и крапивы, – продекламировала она свой кусок из совсем уже другой части и, представив эту картину, расхохоталась.

Не менее комично они учили ее курить кальян. Первая затяжка вышла слишком крепкой, у Жюли помутнело перед глазами, и она едва не потеряла сознание, но потом Эрик усадил ее возле себя на диван и показал, как правильно вдыхать. Голова до сих пор кружилась, когда она пыталась встать, но нахлынувшая эйфория была несравнимо сильнее. Весь мир медленно плыл вокруг нее, а Жюли сладко потянулась и, забравшись с ногами на диван, опустила голову на плечо Эрика. Он крепко обнял ее и лениво поцеловал сначала в лоб, потом и в губы, прежде чем вновь вернуться к разговору с Филиппом, и этого ей хватило, чтобы понять, как давно ее никто не обнимал и не целовал. Жюли прижалась к нему сильнее и принялась медленно водить пальцем по шее, а другую руку запустила в кудрявые черные волосы, упругими черными колечками падающие на лоб и уши. Он смеялся, когда она щекотала его под ухом, и Жюли становилось от этого еще веселее. Комната продолжала крутиться, темнокожая Амина изгибалась под беззвучную музыку, Эрик цитировал попеременно Кента и короля Лира, а Филипп рассказывал про недавние автомобильные гонки в Марселе. Будто сквозь сон она увидела, как рядом с ними присела окутанная воздушной кисеей Аделин Баррон – и принялась увлеченно что-то говорить. Жюли помахала ей из своего сладкого полузабытья, та нежно улыбнулась и с укоризной пожурила актеров:

– Бедная девочка! Она впервые здесь, и вы так ее умучили!

Полупрозрачное сандаловое марево плавало вокруг голов, обвивало плечи и руки. У всех были очень тонкие, изящные запястья, разве не странно? Возможно, это от снега мы делаемся такими грациозными, что напоминаем кошек, которые прилегли отдохнуть. Две женские фигурки мурлыкали в углу, среди подушек, беспорядочно лаская друг друга. Незнакомая девушка свернулась клубочком и пропускала остренькие коготки сквозь длинные волосы Эрика. А тот опустил голову на ее колени и, кажется, сочинял музыку – а он очень талантлив, оказывается. Хотя никакой мелодии не было слышно, все-таки она здесь, и если постараться, то почувствуешь движение воздуха, по которому пробегает волшебная увертюра, цепляясь за нервы, как за струны. Можно даже увидеть, как из-под пальцев артиста выскальзывают струи, скручиваются прихотливыми завитушками и улетают к потолку неясным туманом. От висящей под потолком дымки высыхают глаза и саднят веки, но невозможно их закрыть, чтобы не лишиться этой колдовской красоты. Он непременно должен запечатлеть все на своем полотне!

Резкая боль в закостеневших мышцах заставила поморщиться, по неловким ногам пробежала судорога, он споткнулся о брошенные кем-то туфли, – но поспешил на поиски альбома и карандаша, чтобы воссоздать чудо, пока это чувство не миновало.

Громкая сочная музыка оглушила и завертела его – разноцветные улыбающиеся ноты вращались и скакали в руках высоких подтянутых диезов. Они разбрасывали вокруг бисерные искры, короткие стрижки вспархивали и опадали, стройные шелковые икры взлетали над полом.

– Матье!

Художник обернулся на звук своего имени, и кто-то сунул ему в руку полный темной, резко пахнущей жидкости стакан. Он машинально опрокинул его и закашлялся от обжигающего алкоголя, который опалил горло. На глазах выступили слезы, сердце превратилось в пламенеющий, бьющийся о ребра клубок.

Себастьен подхватил его под локоть и легко рассмеялся, щекоча ухо душистым коктейльным дыханием. Он одновременно поддерживал Матье и направлял куда-то вдаль по извилистому коридору.

– Мой альбом, – слабо пробормотал юноша, но пальцы Себастьена только растрепали тонкие соломенные волосы.

– Он хочет рисовать, – со смешком сообщил кому-то актер. – Разве не мило?

– По-моему, он ужасно трогательный. – Под второй локоть Матье подхватила гладкая холеная рука, игриво царапнув ноготками кожу. В полумраке художник узнал Софи Роше со сверкающими зеленоватым светом зрачками.

Себастьен толкнул дверь и резко остановился на пороге: внутри на широкой королевской кровати клубком змей сплелись Марианна и Этьен. Их розовые тела, подернутые дрожащими отблесками двух ночников, на несколько долгих мгновений заставили всех троих замереть. Наконец дверь захлопнулась, будто сама собой, скрыв гипнотическое зрелище.

Кровать в другой спальне была пуста, и Себастьен легонько толкнул Матье в объятия ее манящей пуховой мягкости. Раздался перестук стекла, тихий плеск, и вслед за тем юноша почувствовал упругое колебание постели, осевшей под весом Себастьена. Тот вложил ему в ладонь запотевший стакан и провел еще хранящей холод рукой по щеке и шее.

– Эй, хищница, не вздумай его обижать, – проворковал Себастьен.

Матье с трудом мог сохранять глаза открытыми, охваченный ласковой негой чьих-то бархатистых ладоней и убаюкивающим теплом алкоголя. Проворные пальцы, одну за другой расстегивающие на нем пуговицы, переплетались с его собственными. Последней вспышкой мелькнула замысловатая шелковая птица, вспорхнувшая над темными угольками глаз.

– Я никогда не обижаю мальчиков, – сказала тьма голосом Софи, – ты же знаешь, я их очень люблю.

* * *

Утренний Париж был напоен запахами свежеиспеченного хлеба и булочек, опавших мокрых листьев, газет, только вышедших из-под типографского станка, жареных каштанов, капель дождя в воздухе, автомобильных выхлопов и сигаретного дыма. Многочисленные прохожие спешили по своим делам по набережной Сены, натыкались друг на друга, обгоняли, торопились, почти бежали – кто по делам, кто на работу. От разгульного ночного веселья не осталось и следа, теперь на улицы высыпали совсем другие люди: деловитые, серьезные; пожилая нянька с сосредоточенным упорством толкала коляску с ребенком по тротуару, а трамваи ехали, под завязку загруженные пассажирами. Пекарь выложил на прилавок круассаны и усмехнулся себе в усы, когда мимо него, весело смеясь, прошли две девушки. Они никак не вписывались в это строгое, чинное утро. Точно две пташки, выпущенные из райского сада, они щебетали о чем-то своем, блестели стеклярусом на коротких платьях, видных из-под полураспахнутых пальто, и в дружном порыве смеха колыхались перья в их растрепанных вечерних прическах.

– Боже мой, Николь, я такая голодная! – Жюли вдруг резко остановилась около пекарни и устремила мечтательный взгляд за витрину.

– Я бы купила вот то пирожное, – Николь указала пальчиком в стекло. – Но у меня совсем нет денег.

Этот факт, казалось, совсем ее не расстроил, она продолжала настукивать одним каблучком ритм чарльстона, который никак не шел из головы.

– Я снова забыла сумочку у Этьена, – раздосадованно произнесла Жюли и полезла в карман пальто. Там, к счастью, затерялось несколько сантимов, и Николь радостно захлопала в ладоши. – Там были мои духи и помада…

– Значит, придется вернуться!

– И опять не ночевать дома! – проговорила Жюли с деланым ужасом и округлила глаза. – В прошлый раз тетка устроила такой скандал, твое счастье, что ты этого не слышала! Сэндвич с беконом, – обратилась она уже к продавцу, который с полуулыбкой наблюдал за посетительницами.

– И один с сыром! – быстро вставила Николь и облизала пересохшие губы.

Жюли мечтательно прикрыла глаза и вонзила зубы в мягкую свежую булку.

– Пошли скорее, а не то опоздаем! – поторопила ее подруга, и девушка нехотя прибавила шаг.

– Сейчас еще нет десяти, – махнула рукой Жюли, – ты думаешь, Дежарден придет так рано? Он же вчера всю ночь был у Этьена, и что-то я не помню, чтобы он ложился спать.

– Это же Дежарден, – Николь вскинула тонкие брови. – Он будет в театре раньше всех и еще устроит нам нагоняй.

Она схватила Жюли за руку, и девушки побежали по мостовой, громко стуча каблуками своих нарядных туфель и переговариваясь. Прохожие провожали их странными взглядами: женщины смотрели презрительно, мужчины же с нескрываемым интересом.

– Привет, красотки! – присвистнул какой-то бедного вида студент, читавший газету у парапета набережной. Не останавливаясь, Николь послала ему воздушный поцелуй и шепнула на ухо Жюли:

– Готова поспорить, он решил, что мы ночные бабочки.

Та скорчила недовольную гримаску:

– Пфф! Вот еще не хватало, чтобы о нас так думали!

– А ты посмотри на себя, – Николь кивнула на стеклянную витрину, и они обе, не удержавшись, расхохотались.

– Мне нужно срочно умыться, я не могу показаться в театре в таком виде!

Вчерашняя тушь осыпалась с ресниц и лежала под глазами маленькими черными кусочками, придавая схожесть с героинями кинематографа. Николь, глядясь в стекло, как в зеркало, попыталась пригладить свои белокурые волосы, распушившиеся от мокрого воздуха и теперь невесомым облаком лежащие вокруг головы. Блестящая повязка с крупными разноцветными стекляшками сползла на один бок, еще больше взлохматив прическу.

– Да уж, мы точно красотки, – пропела она и подхватила Жюли под руку. – Ну, дорогая, как тебе вечеринка у Ноно?

– Вчера в клубе?..

– Нет же, мы были там в субботу!

Все дни уже давно перепутались в голове, и Жюли едва успевала следить за их бешеной вереницей. Вернее, не дни, а ночи. Дни проходили в постоянных репетициях, между которыми она едва находила пару часов, чтобы вздремнуть прямо в гримерке. А потом снова нужно было идти в репетиционный зал или на сцену, стараясь не перепутать, кто она сегодня: Корделия или проститутка из «Барабанов», а может быть, ее и вовсе в срочном порядке гонят на сцену, потому что не хватает массовки для «Святой Иоанны». Ночи же были наполнены сладким упоительным весельем, зажигательными танцами и необычайной эйфорией, какой она никогда прежде не испытывала. Пьянящие пузырьки шампанского до сих пор не выветрились у нее из головы, и Жюли совершенно не хотелось снова тратить весь день на скучные-скучные репетиции и повторы одного и того же, вздрагивать от криков Дежардена и казаться лучше, чем она есть на самом деле.

– О чем ты замечталась? – спросила Николь, когда они уже подходили к театру. Девушки остановились на пороге, чтобы докурить последнюю сигарету, и Жюли лениво смотрела, как ветер сдувает столбик пепла. – Об Этьене? Филиппе? Эрике? Кто вскружил тебе голову?

– Брось! Я не такая глупая, как Сесиль, и все прекрасно вижу.

– И хорошо, – серьезно кивнула блондинка. – Вообще, они все милые ребята, но я бы не стала думать о ком-нибудь из них серьезно.

– А что же твой… как там его? У кого ты жила последнее время…

– Он свинья, – бросила Николь и толкнула служебную дверь.

* * *

Голые ноги Себастьена казались до смешного трогательными по контрасту с тонкой золотистой тканью модного шелкового платья. В нем он походил на облаченного в тунику Аполлона – как справедливо заметила Софи Роше, когда обменялась с актером одеждой. Сама она полулежала на широком диване, ничуть не утратив своей женственности даже в брюках и пиджаке Себастьена. Ее алебастровую шею украшал галстук-бабочка, пальцы сжимали длинный мундштук, Софи кокетливо затягивалась и выпускала темно-вишневыми губами томные струйки дыма. Он обволакивал комнату, скопившись за долгие часы – а может, и сутки: часы на камине показывали начало четвертого, и Жюли не была уверена, какой нынче день недели. Сегодняшняя, ставшая вчерашней, репетиция отошла в далекое прошлое, а лица актеров незаметно и плавно перемещались из репетиционного зала или со сцены в «Лягушку», а оттуда – в квартиру Этьена.

Они вольготно расположились в креслах и разбросанных по широкому дивану подушках, образовав круг. В центре, разумеется, красовался сам хозяин.

– И следующий фант… – Он с загадочной усмешкой встряхнул шляпу, протянул ее Жюли и подмигнул.

Та хихикнула, решительно осушила бокал и вытянула один из нарезанных бумажных квадратиков.

– Показать пародию сцены на балконе из «Ромео и Джульетты», – прочла она. – Вам поможет сосед слева.

Соседом слева оказался Морис Буше, который тут же с энтузиазмом сполз с дивана на пол и остался стоять на коленях, обратив пылающий взор на Жюли. Послышалось несколько подбадривающих возгласов.

Стоит, сама не зная, кто она.

Губами шевелит, но слов не слышно[12], —

принялся с пафосом декламировать молодой режиссер.

Жюли запрыгнула босыми ногами на диван, которому досталась роль балкона.

…Пустое, существует взглядов речь!

О, как я глуп! —

Морис картинно откинул волосы, откровенно любуясь собой. Прямо как Этьен! Раз так, значит, сама она станет Мадлен.

Ромео, как мне жаль, что ты Ромео!

Отринь отца да имя измени, —

томно и немного нараспев проговорила она и полуприкрыла глаза, воссоздавая образ примадонны.

А если нет, меня женою сделай,

Чтоб Капулетти больше мне не быть. —

Жюли нарочито прижала тыльную сторону ладони ко лбу. Среди актеров пробежала волна смеха, пока Буше со своей стратегической позиции пытался заглянуть под платье новоявленной Джульетты.

– Джульетта! – вдруг истошно завопил Эрик из своего кресла высоким старушечьим голосом, так что Жюли от неожиданности едва не потеряла равновесие, – быстро домой! А то Тибальт сердится! – Кормилица импровизировала на ходу, игнорируя стихотворный размер и зверски вращая глазами.

– Ну ничего святого, – неодобрительно протянул Себастьен, выставив худую коленку из-под платья и болтая босой ногой.

Ее разбудило отрывистое карканье вороны за окном. Жюли обернулась простыней и села, осторожно спустив ноги на пол. От похмелья ее мутило и страшно хотелось пить. Тело наполняла ленивая усталость, в голове царил хаос, мысли метались, как сумасшедшие. Девушка поморщилась, припоминая, как очутилась в этой спальне.

Было поздно, кое-кто начал расходиться, чтобы не проспать раннюю репетицию. Она задремала прямо там, где сидела, а очнулась от настойчивых прикосновений. Потом долго вился хитрый коридор, кружил Жюли, а она норовила упасть – но Этьен всякий раз вовремя подхватывал ее и прижимал к себе. Потом коридор сменился сумрачной спальней с белеющим айсбергом постели, которая приняла ее в свои объятия, а уверенные руки Этьена тем временем освобождали ее тело от одежды.

Жюли наклонилась, чтобы заглянуть под кровать, и на ощупь нашарила там туфли. За окном едва брезжил серый октябрьский рассвет. Чулки и платье обнаружились на спинке стула. Ткань отдавала табачным дымом и неприятно скользила по липкой коже.

От этого прикосновения ее память озарилась вспышкой – руки, грудь, бедра Этьена в схватке с ее собственным телом, его тяжесть и острый мужской запах. Жюли пригладила волосы, надеясь, что ее прическа не слишком напоминает гнездо. Вот бы принять душ! Жаль, что переодеться все равно не во что. Передернув плечом, она вышла из спальни. Комнаты наполнял затхлый воздух непроветренного помещения, и Жюли поспешно толкнула входную дверь.

Суббота настигла ее на вечеринке в незнакомом клубе, куда они всей компанией решили отправиться посреди ночи: Аделин вдруг заявила, что ей все надоело. К тому времени они уже час как по очереди бросали монетки в составленные вместе бокалы с вином, и попавший должен был выпить содержимое до дна. Наиболее меткий и потому наименее трезвый Буше вспомнил, что как раз неподалеку недавно открыли джазовый клуб.

Красные стены и черная мебель этого заведения смотрелись крайне авангардно, и после двух танцев и трех коктейлей вдохновленной Жюли вздумалось во что бы то ни стало немедленно пройти с Себастьеном все совместные сцены из «Короля Лира». Она утащила его в гардеробную под лестницей, и он подыгрывал ей, пока она не выдохлась и не уселась прямо на черный гладкий пол. Здешний официант оказался знакомым Себастьена: он принес им аргентинского вина и сам уселся рядом, чтобы его продегустировать. Загадочным образом через каких-нибудь полчаса гардеробная переполнилась веселой толпой, создавшей собственную импровизированную вечеринку, и Жюли внезапно решила вернуться туда, где играла музыка и можно было потанцевать.

– Это не игрушки, ты не понимаешь, – погрозила пальчиком сидящая на высоком табурете Дениз. На коленях у нее сидела тряпичная куколка с глазами-пуговками. – Это магия, самая настоящая, называется вуду! Разве не слышал?

Филипп покивал, лениво перебирая взглядом танцующих рядом девушек.

– Может, я когда-нибудь тоже смастерю куколку своего квартирного хозяина и воткну в нее пару иголок. Такой противный старикашка, – пояснил он.

– Я люблю магию, – заплетающимся языком пробормотала Дениз. Она склонила голову на сложенные руки и распласталась по барной стойке.

– Ерунда, – мелодично отозвалась Аделин, которая потягивала из бокала нечто пугающе зеленое. – Я предпочитаю более реальные встречи с потусторонним. И я устраиваю сеанс в следующую пятницу. Приглашаю всех!

– Она любительница спиритизма, – пояснил Филипп в ответ на удивленный взгляд Жюли и увлек ее танцевать.

На другой день, когда ее начало подташнивать от сладковатого кальянного дыма, Жюли засобиралась домой – она остро нуждалась в свежей одежде и хорошей порции сна, как бы ни соблазнительна была перспектива снова погрузиться с головой в безудержное веселье и дурман квартиры Этьена. Репетиции и прогоны стали рутиной и слились в серую ленту будней, но здесь шла совсем другая, настоящая жизнь. Под каблуком что-то хрустнуло, и Жюли чертыхнулась: туфелька оказалась поцарапанной стеклом от разбитого бокала, который накануне ненароком смахнули на пол во время танцев. В арабском зале на краешке тахты спала, свернувшись клубочком, Николь. Странно – ведь после вчерашней вечеринки она ушла с приятелем Себастьена. Или это было позавчера? На полированном столике среди груды вещей Жюли едва отыскала свое пальто.

– Не улетай, радость моя! – Вслед за ней на лестничную площадку вышел Эрик.

Девушка рассмеялась, нашаривая в сумочке сигарету, и отрицательно покачала головой. Она уже бог знает сколько дней не была дома. Ей претило предстоящее позднее возвращение, но Жюли не могла припомнить, когда в последний раз просыпалась в теткиной спальне.

Она притянула обратно Эрика, который развернулся было, чтобы вернуться в квартиру, но лишь для того, чтобы напоследок прикурить от его сигареты и чмокнуть в щеку.

Жюли стояла перед домом номер сорок четыре по Лафайет и крутила в руках ключи. Брелок позвякивал, ударяясь о металл, – единственный звук в ночной тишине. Меньше всего на свете ей хотелось возвращаться в то место, что называлось ее домом, и спать на продавленной раскладушке. Там она буквально задыхалась, но больше ей некуда было идти. Как бы ни была прекрасна квартира Этьена, там она всего лишь гостья, милостью хозяина допущенная в закрытое общество. Жюли толкнула тяжелую дверь и вместе с тонкой полоской слабого уличного света проникла внутрь, в широкий холл с каменным полом, где, многократно приумножаясь, эхом разносились ее шаги. Консьержка бросила на нее недовольный взгляд и хмыкнула что-то про себя, Жюли решительно направилась наверх.

Дверь распахнулась перед актрисой как раз в тот момент, когда та пыталась вставить ключ в замочную скважину, и чуть не сшибла девушку с ног. Она пошатнулась и ухватилась за медную дверную ручку.

– Все-таки явилась! – раздался голос Женевьев, а затем возникла и она сама – в ночной рубашке и халате, с покрасневшими глазами и сурово сведенными бровями.

Жюли попыталась отстранить ее и пройти мимо, но тетка стояла твердо и непреклонно, как Бастилия. Она цепко схватила Жюли за рукав пальто и повернула к себе.

– Да от тебя же алкоголем разит! – воскликнула она в таком праведном гневе, будто бы сама не пила коньяк или кальвадос со своими подругами по средам и пятницам.

– Брось, Женевьев, я просто устала. – Девушка отстранила тетку и наконец переступила порог квартиры. На нее обрушился тяжелый аромат увядающих цветов в вазе на комоде, резкая смесь пустырника и валерианы в теткином стакане и душная затхлость, пропитавшая квартиру насквозь.

– Устала, как же! Да ты на ногах еле держишься, – голос Женевьев дрожал не то от слез, не то от злости.

Жюли не хотелось ничего отвечать. Скинув пальто и шляпу на кресло, она прошла в спальню, на ходу пытаясь нащупать включатель. Дверь позади нее с громким стуком ударилась о косяк, и в висках зазвенели противные колокольчики. – Ты знаешь, который час?

Жюли знала, что до утра осталось совсем мало времени и что она вновь не выспится и завтра будет клевать носом у Дежардена, а еще – что здесь ужасно душно. Она хотела бы раскрыть окна нараспашку, но Женевьев не допускала ни малейшего сквозняка, и застоявшийся воздух перемещался по спальне неделями, месяцами, годами…

– Нечего тут свои вещи разбрасывать! – Не дождавшись от Жюли никакой реакции, тетя подобрала ее небрежно оставленное пальто и швырнула ей на кровать. – Что ты себе позволяешь в моем доме? Это тебе не бордель! Знаю я, где ты все ночи шляешься…

– Ты ничего не знаешь, – бросила Жюли через плечо.

– Театр, как же! – Женевьев все больше заводилась и начинала выплевывать неделями копившийся яд. Раньше она закрывала глаза на тихие шаги после полуночи, недовольно хмурилась, застав Жюли поутру в вечернем наряде и с несвежим макияжем, воротила нос от стойкого запаха табака и необузданного веселья, поселившегося в ее квартире, но сейчас больше не могла держать в себе терзавшие ее чувства. – Посмотри на себя, на кого ты похожа!

– Женевьев, хватит! – раздраженно огрызнулась девушка.

– Хватит? Нет, моя милая, это с меня хватит. Я не потерплю подобные непотребства, это приличная квартира! Я достаточно терпела твои загулы и разнузданное поведение, и больше я не хочу этого видеть! Я обещала твоей матери следить за тобой, и что я теперь ей скажу? Что ее дочь стала шлюхой?

Жюли резко вскочила с кровати и хотела возразить, но вовремя прикусила губу, оглушенная голосом Женевьев. Пожилая женщина раскраснелась и тяжело дышала, ее пышная грудь вздымалась и опускалась вместе с толстым клетчатым халатом, а в складках кожи на шее блестели капельки пота.

– Ты за этим приехала в Париж, да? Как Паулин, как все вы – глупые вертихвостки, ни на что не способные! Я мирилась с твоим театром и танцульками, но это уже слишком!

– И что ты от меня хочешь? – воскликнула Жюли, которой порядком надоел этот ночной скандал.

– Хватит заниматься чепухой и позорить нашу семью, – Женевьев уставилась на девушку в упор, и та отвела взгляд.

– Это не чепуха – это театр, а теперь, с твоего позволения, я пойду спать!

– Не пойдешь! – взвилась тетка. – Театр? То место, где ты полуголой ходишь по сцене, а мужчины любуются на твои прелести и тащат в свою постель?

– Я играю Корделию!

– Ты бездарная актриска, пустышка, твой театр скинет тебя на самое дно, растопчет и убьет. Таким, как ты, не место в моем доме, здесь не прибежище для актерских подстилок!

Жюли молча оттолкнула Женевьев и достала из-под раскладушки свой саквояж, привезенный из Буржа.

– Что ты делаешь? – Тетка попыталась схватить Жюли за руки и вырвать сумку, но девушка, будто бы не замечая этого, со злой решимостью направлялась к комоду. Резким движением она выдвинула верхний ящик и сгребла в саквояж то, что подвернулось под руку. Туда же полетела ее ночная сорочка, брошенная на кровать, тонкая книга в бумажной обложке, которую Жюли никогда не открывала, полупустой флакон «Мави» и спутавшиеся нитки длинных блестящих бус.

– Я больше здесь не останусь, – прошипела она сквозь зубы.

– И куда же ты пойдешь? – В голосе Женевьев злость соседствовала с внезапным испугом, точно она вовсе не предполагала такого исхода.

– В бордель!

– Там тебе самое место! – выкрикнула женщина и тут же сменила тон: – Я тебя никуда не отпущу, я несу за тебя ответственность! Ты не можешь просто так уйти.

Жюли, не глядя, бросала свои вещи в саквояж, пока он не наполнился; один чулок остался лежать на смятом одеяле, как и упавшая на пол пачка сигарет и румяна, но она не обращала внимания на такие мелочи. Трясущимися от гнева руками девушка с трудом защелкнула замок и решительно вышла в коридор.

Тетка попыталась было схватить Жюли за руку, но та резко отпихнула ее и подхватила пальто. Шляпка осталась одиноко лежать в кресле, как и новые перчатки из тончайшей кожи, на которые ушло ползарплаты.

– Я все расскажу твоим родителям, завтра же отправлю Марселине телеграмму, – услышала она вдогонку. Женевьев больше не предпринимала попыток ее остановить, только бормотала под нос что-то про развращенность и детские капризы.

Все это осталось позади, когда Жюли выскочила на темную лестницу, все еще дрожа от переполнявших ее эмоций. Она быстро сбежала вниз, сердце ее учащенно билось, а сама Жюли никак не могла осознать, что сейчас произошло.

– К черту тебя! К черту все! – закричала она, оказавшись на улице. Потухшие окна улицы Лафайет ответили ей молчанием, и она развернулась, натянула на себя пальто, подхватила саквояж и направилась прочь, сама не зная, куда идет.

Каблуки вечерних туфель стучали по гладкой и мокрой от дождя плитке мостовой, сбиваясь в спешном шаге, но Жюли не думала идти медленнее, хоть неудобная обувь и натирала пятки.

«Бездарная актриска», – слышала она голос Женевьев и с силой впечатывала каблуки ни в чем не повинный тротуар.

«Шлюха!» – вторили дождевые капли, стекая по лицу и размазывая по лицу густо намазанную тушь с привкусом чего-то соленого.

«Ты ничего не добьешься!» Эта мысль и так нередко посещала Жюли, и в последнее время все настойчивее и настойчивее. Она гнала ее прочь, сжимала зубы и шла дальше в сторону оперы и бульвара Капуцинок. Первой пришедшей в голову идеей было пойти в театр, проникнуть мимо спящего охранника в гримерку и заснуть где-нибудь под ворохом костюмов и обрезов ткани. Может быть, если она поселится в театре, никто и не заметит? Он такой большой…

Впрочем, сейчас она готова была заснуть хоть здесь, на одной из скамеек возле оперы. Жюли с наслаждением опустилась на мокрую скамейку и поставила возле себя саквояж, внезапно потяжелевший на пару тонн. Ноги гудели в тесных туфлях, веки опускались сами собой, и девушка позволила себе на пару секунд закрыть глаза и откинуться на спинку. Из забытья ее выдернул громкий гул нетрезвых голосов, доносившихся с улицы Скриб. Подгулявшие студенты пели неизвестную Жюли джазовую мелодию, заменяя незнакомые английские слова смехом и мычанием. Неужели она и правда заснула здесь, на улице, ночью?.. Она нащупала свою сумку, протерла глаза и поспешила прочь, уже забыв, куда направлялась.

– Какая красотка! Куда спешишь? – донеслось ей вслед, и Жюли прибавила шаг, под смех и улюлюканья едва не сбиваясь на бег.

Сегодня ночной Париж был не таким, каким она привыкла его видеть из автомобиля Этьена или гуляя в веселой компании актеров, когда они шли по роскошной Риволи или Елисейским Полям, пили шампанское, и весь мир казался прекрасным и удивительным. Теперь яркие фонари будто бы потухли, редкие прохожие не внушали Жюли никакого доверия, и она старалась поскорее миновать их. Да и сама она, пожалуй, выглядела не лучшим образом: уложенные с утра волной волосы свисали мокрыми сосульками, а косметика размазалась по лицу. Девушка медленно брела, пошатываясь от усталости и еле волоча за собой сумку. Тонкие туфли давно промокли, она то и дело наступала в холодные лужи и уже перестала их замечать. Разве такой Жюли представляла себе свободу?

Она не знала, сколько времени шла, ноги сами вывели ее на освещенные Елисейские Поля, а затем свернули в один из переулков. Жюли до сих пор не запомнила адрес квартиры, где провела большую часть последних ночей, но безошибочно вышла к высокому каменному дому. У Этьена всегда можно затеряться в одной из многочисленных комнат, упасть на диванчик в арабском зале и забыться в сладком аромате кальянов. Забыться. Да, этого ей сейчас хотелось больше всего.

– Эй, Жюли! – вдруг окликнул ее голос Дениз, и она поняла, что подошла к подъезду, возле которого стояла знакомая компания. Ее члены переговаривались о чем-то, перебивая друг друга, и так заразительно смеялись, что и Жюли выдавила из себя улыбку.

– Что с тобой такое, на тебе лица нет! – воскликнул Себастьен и расцеловал ее в обе щеки; Дениз поспешила обнять ее. – И ты вся мокрая, – добавил он и убрал влажную прядь волос со лба девушки.

– Я шла пешком с Лафайет, – призналась Жюли и кивнула на свой саквояж.

– Бедняжка, что случилось? – поинтересовалась высокая белокурая девушка с горящим на щеках румянцем и сигаретой в длинном мундштуке. Жюли видела ее много раз, но никак не могла запомнить имя.

– Кажется, я ушла из дома, – призналась она и внезапно почувствовала, как слезы против воли полились из глаз.

И вновь ее обнимали, гладили по голове, целовали и говорили всякие успокаивающие и бессмысленные слова, а она только согласно кивала и сжимала губы.

– Это все твои вещи? А где шляпа, зонтик? – допытывался Себастьен и, когда Жюли неуверенно пожала плечами, вручил ей свой огромный черный зонт-трость.

– Придется Жюли пожить у нас! – решительно произнесла Дениз и подхватила ее сумку.

– Я вызову вам такси, – спохватился Филипп и исчез за дверью подъезда.

– Спасибо, – пробормотала Жюли, – но где это? Где мы будем жить?

– Не волнуйся, у нас шикарная квартира! – засмеялась Дениз. – Мы с Элли тебе покажем!

К Жюли вернулись обрывки воспоминаний. Она припомнила, что Элли – это та самая высокая румяная блондинка, которая вроде бы прежде танцевала вместе с Николь в кабаре.

Жюли уже почти спала, когда они погрузились в такси, и сквозь сон слышала, как Дениз суетилась по поводу ее переезда, а девочки рассказывали про какую-то квартиру, которую снимали вскладчину, – маленькую, зато в самом центре Парижа и всего в нескольких трамвайных остановках от театра, представляешь? И что Николь тоже раньше жила с ними, потом какой-то финансист снимал ей квартиру, но бросил ее, и теперь…

Они как-то незаметно оказались в доме, прошли сквозь большой темный зал, не включая свет и на ходу раздеваясь. Дениз указала Жюли на большую кровать в углу, контуры которой виднелись в предрассветных сумерках. Девушка нырнула под одеяло, уже не в силах стянуть с себя платье и чулки и, кажется, даже со шпильками и перьями в волосах. Кто-то зашевелился рядом с ней, легонько пихнул ногой и перевернулся на другой бок, но этого она уже не заметила.

Утро ворвалось в жизнь Жюли холодным мокрым воздухом из распахнутого окна, запахом фиалковых духов и громким шепотом. Девушки старались говорить тихо, но это им не очень удавалось.

– Тсс! – шикнула Сесиль и тут же воскликнула: – Кто утащил мою тушь?!

Жюли с трудом разлепила глаза и огляделась. Царивший вокруг хаос едва ли позволял оценить размеры комнаты, однако она была значительно больше спальни в квартире Женевьев. По углам друг напротив друга расположились две огромные кровати, заваленные одеялами и одеждой. Впрочем, одежда занимала здесь все поверхности: лежала на полу, скапливалась в углах, спадала со спинок кроватей и стульев, стыдливо пряталась под подоконником и висела на торшере. Свое пальто Жюли неожиданно обнаружила у самой двери – видимо, там, где бросила его вчера ночью, прежде чем ее сморил сон.

– Ты теперь будешь жить с нами, да? Мне Дениз сказала! – Сесиль уселась на край кровати и натягивала чулки, пытаясь совместить пятку со швом. Так и не покончив с этим занятием, она расцеловала Жюли в обе щеки и рассмеялась. – Ну что, хорошо небось вчера погуляла?

– О чем ты? – переспросила девушка, а потом вдруг поняла, что до сих пор одета в вечернее платье вместо ночной рубашки, а косметика размазалась по лицу и подушке. – Нет, но… Это была веселенькая ночь. – Она с раздражением стянула с себя помятое платье, пропитавшееся потом и переживаниями, и осталась в одной сорочке.

– Сесиль теперь нигде не бывает, – укоризненно произнесла Дениз, вертясь перед зеркалом в безуспешной попытке застегнуть грацию. – До сих пор обижена на Этьена, вот дурочка.

Сесиль бросила на нее рассерженный взгляд и сменила тему разговора:

– Кажется, у нас еще остался сыр, кто-нибудь хочет?

– Милая, он заплесневел еще неделю назад! – отозвалась Элли. Она еще не поднялась с кровати и теперь лениво листала журнал мод и курила, стряхивая пепел на пол. Работа танцовщицей в кабаре позволяла спать до полудня, и девушки из театра ей люто завидовали. – Я его выкинула. Но посмотри на туалетном столике, там должен быть шоколад. Мне Брюно подарил плитку, а я его больше не ем, – она печально вздохнула и потянулась за новой сигаретой.

Жюли все еще с любопытством озиралась, пытаясь осознать, что это место теперь будет ее домом. Шумным, веселым, захламленным и таким непривычным. Голые окна без занавесок, обклеенные театральными афишами, плакатами и фотографиями, выцветшие обои, огромная кровать, которую ей придется делить с Сесиль, уходящие ввысь потолки с лепниной и остатки роскошной мебели, унаследованной от прошлых жильцов… С каждым новом вздохом ее наполняло будоражащее чувство обретенной свободы и начала чего-то нового, грандиозного, огромного и пока неизвестного.

Дениз наконец справилась с крючками белья и окинула себя оценивающим взглядом.

– Кажется, я немного похудела, – пробормотала она себе под нос, утвердительно тряхнула черными кудрями и тут же переключила внимание на Жюли, потащив ее за собой к двери, переступая через разбросанные на полу вещи. – Так, для начала тебе надо умыться и переодеться. Ванная у нас в конце коридора, но можешь воспользоваться раковиной на кухне.

Они вышли в соседнее помещение, такое же большое и неприбранное. По всей видимости, здесь была кухня, однако едва ли ею часто пользовались: вместо посуды около раковины лежали крема, мыло и почему-то старый выпуск «Ле Миракль», а над ней висело зеркало. Газовую плиту пачкали кофейные потеки, но было непохоже, чтобы на ней когда-либо готовили. Под столом и вдоль стен выстроились лимонадные и винные бутылки, позвякивавшие при каждом шаге. Бокал с засохшими остатками красного вина стоял возле плиты, как напоминание о давнишней вечеринке.

– Вскипяти воду! – раздался из спальни голос Сесиль.

– Горячей воды у нас тоже нет, мы за нее не платим, – пояснила Дениз. Она налила в чашку остатки остывшего кофе и, поморщившись, выпила. – Какая гадость.

Холодная вода окончательно пробудила Жюли, руки и лицо быстро замерзли и покраснели, но она продолжала подставлять их освежающей струе, смывая вчерашний макияж, усталость и разбитость. Капли ударялись о потрескавшуюся эмаль раковины, а Жюли терла щеки все сильнее и сильнее, пока Дениз не закрутила кран.

– Мы так совсем без воды останемся, – хмыкнула она.

– Вы живете тут втроем? – поинтересовалась Жюли.

– Втроем, вчетвером… – Дениз пожала плечами и уселась на стул, смахнув с него несколько газет, самая свежая из которых вышла в начале сентября. – Как получится. Вообще, эту квартиру еще два года назад сдали нам вдвоем с Николь, но теперь она тут редко появляется. А остальные… Когда приходит квартирная хозяйка, я говорю ей, что это мои гости!

Жюли пристроилась на подоконнике – единственной незанятой поверхности в этой комнате. На плите грелась кастрюля с водой и закипал кофе, окно с внутренней стороны запотело от пара, и открывавшийся из него вид казался расплывчатым пятном, словно на картинах экспрессионистов.

– Как долго я смогу у вас жить?

Дениз махнула рукой и потянулась за сигаретами. Лежащая на столе пачка оказалась пустой, и она с досадой отбросила ее в сторону.

– Сколько захочешь! Только имей в виду, Сесиль по ночам ворочается и пинается.

– Неправда! – Рыжеволосая девушка вышла к ним, вытирая измазанные шоколадом пальцы о полы длинного шелкового халата. – Я не могу найти расческу, – пожаловалась она.

Жюли механически провела рукой по волосам – жестким и влажным после вчерашнего дождя, похожим на ощупь на старую мочалку. Она все еще чувствовала себя разбитой и с удовольствием бы вернулась в кровать с теплым одеялом, чтобы, как Элли, проваляться там до обеда.

– Надо собираться, – вздохнула Дениз, но вместо этого лениво потянулась.

– Сначала кофе, без него я на улицу не выйду! К тому же там опять идет дождь. – Сесиль уселась на краешек стола и принялась задумчиво крутить в руке большую серебряную брошь, найденную между пепельницей и горбушкой засохшего хлеба. – Кстати, Жюли, а тебе разве не пора?

– Куда? – нахмурила брови Жюли. – Сегодня же воскресенье.

– Сегодня понедельник, дорогая! – хмыкнула Сесиль. – И Дежарден устраивает первую репетицию в костюмах. Нам он сказал прийти после обеда, а вот остальные актеры должны быть в театре пораньше. В одиннадцать, кажется. Ты что, не слышала?

Жюли бросила взгляд на настенные часы, стрелки которых как раз приближались к отметке полдвенадцатого, и в ужасе застыла:

– Значит, я уже опоздала!

Подруга кивнула, неторопливо разливая кофе по маленьким чашечкам.

– Господи, Дежарден меня убьет! – Жюли бросилась к своему саквояжу, вытащила оттуда первую попавшуюся одежду, помятую и скомканную, и принялась поспешно ее натягивать, путаясь в рукавах и пуговицах.

– Ты забыла надеть чулки! – смеялась Сесиль, и Дениз вторила ей: – Пальто хотя бы возьми!

Жюли металась по квартире в попытке отыскать свои туфли и, так и не найдя их, влезла в чьи-то чужие башмаки, брошенные у самого входа.

– Пожелайте мне удачи, – пробормотала она и вылетела за дверь, чтобы через секунду вернуться. – А где мы находимся? Я не запомнила вчера, как мы ехали…

– В Сен-Тома, – Дениз едва сдержала смех – так нелепо выглядела сейчас перепуганная Жюли в расстегнутом пальто и со смертельным страхом в глазах. – Если пойдешь по бульвару Сен-Жермен, будешь в театре через двадцать минут.

– А если побежишь, то через пятнадцать, – добавила Сесиль.

* * *

Репетиция была в самом разгаре, но Жюли не могла на ней сосредоточиться, как ни старалась. Она то ловила себя на мыслях о ссоре с теткой, то пыталась прогнать из головы прочно засевший там ритм чарльстона. Усилием воли девушка заставила себя следить за событиями, которые разворачивались на сцене. Это было нелегко, поскольку ход репетиции то и дело прерывался.

– Регана должна двигаться стремительнее, яростнее, – режиссер потряс зажатым в руке сценарием перед самым лицом Аделин. – Покажи, что ты исходишь ненавистью к младшей сестре! Пока без реплик, просто пройди среди слуг и брось гневный взгляд на Корделию. Быстрее, выходи быстрее! Марианна, а ты встань ближе к краю. Еще раз, Аделин, я хочу увидеть изумрудную вспышку.

Аделин и впрямь красовалась в весьма смелом наряде насыщенного цвета: едва ли Шекспир мог представить себе, что Регана станет щеголять в коротком ультрамодном платье с открытой спиной. Расшитый бисерным узором шелк струился по стройной фигурке актрисы. На Мадлен алел роскошный туалет, украшенный перышками и бусинами, подобными каплям крови. Марианна в кремовом платье без отделки выглядела воплощением скромности, а плетеный пояс подчеркивал простоту кроя.

– После пятиминутного перерыва возвращаемся к первому акту, – возвестил раздраженным голосом Дежарден. – С мадемуазель Дигэ.

Слово «мадемуазель» и равнодушный взгляд режиссера ясно дали понять Жюли, что он сразу заметил ее позднее появление.

Дело пошло из рук вон плохо, как только на сцене появилась Корделия. На предыдущих репетициях Жюли было куда легче, чем сейчас, говорить и двигаться. Едва она показалась на авансцене, Дежарден резким жестом показал, что ей следовало встать слева, напротив короля-отца.

Обругав себя за невнимательность, Жюли поспешила занять нужное место. Она сосредоточилась и вышла на сцену, стараясь дышать как можно ровнее.

Нет, мы не первые в людском роду,

Кто жаждал блага и попал в беду. —

Она запнулась, заметив удивление во взглядах Аделин, Мадлен, Марка и… Дежардена. К ее щекам прилила краска, когда она осознала свою ошибку. Это же текст из пятого акта! Что она говорит?

– Простите, – выпалила она. – Я начну заново.

– Да уж, начни, – негромко проговорил режиссер. – Мадлен, сначала, пожалуйста.

Жюли нервно облизала губы. Нужно взять себя в руки. Сейчас, сразу после Гонерильи:

О, как бедна я! Нет, я не бедна —

Любовью я богаче, чем словами.

После этих слов повисла тишина. В чем же дело? Почему молчит Марк?

– Дорогая, эта реплика идет после моих слов, – тихо подсказала Аделин. Жюли кивнула, ужасаясь собственной рассеянности. Она же отлично знала текст! Девушка старалась не смотреть в сторону Дежардена, но боковым зрением все-таки видела, что он нервно постукивает себя по ноге свернутым в тугой рулон сценарием.

А что Корделии сказать? Ни слова.

Любить безгласно, —

второпях проговорила Жюли, чувствуя, что уже безнадежно провалила свою роль, и исправляться поздно. Через мгновение на ее руке повыше локтя железной хваткой сомкнулись мужские пальцы.

– Перерыв, – рявкнул режиссер и потащил девушку за кулисы. – А тебя на два слова.

Он угрожающе навис над Жюли, не выпуская ее руки. Она инстинктивно шагнула назад и почувствовала спиной стену.

– Как ты думаешь, для чего тебя наняли? Чтобы ты бессмысленно блеяла и забывала текст? – Режиссер не собирался понижать голос. – Я хочу работать, а не возиться с идиоткой, которая не может связать двух слов!

– Я… просто немного растерялась! Я буду работать, правда, – протараторила Жюли. Ее спина под платьем покрылась холодным потом. Она старалась не думать о том, что резкий голос режиссера наверняка слышен всем остальным.

Дежарден с силой встряхнул ее.

– Я не собираюсь слушать твои оправдания! – прорычал он. – Ты еще помнишь свое расписание? Ты играешь в половине спектаклей, но это не значит, что я не найду, кем тебя заменить, если будешь продолжать в том же духе. – Он снова тряхнул Жюли так, что она едва не прикусила язык.

– Сама не знаю, что со мной сегодня. Я исправлюсь, обещаю, – храбро выпалила девушка. – Прошу, дайте мне еще один шанс. Я все поняла.

– Надеюсь, ты действительно поняла. Если еще хоть раз перепутаешь слова, или будешь мямлить и сбивать с толку других актеров, или еще раз опоздаешь хотя бы на пять минут, – Дежарден склонился к ее уху: – На следующий день тебя здесь уже не будет. А сегодня чтобы я тебя больше не видел. – Он брезгливо разжал пальцы и пошел обратно, не интересуясь ее оправданиями. – Марианна, на сцену! – приказал он на ходу.

* * *

– Неплохо. Продолжим завтра, – бросил Дежарден на прощание и как всегда стремительно исчез.

Марк Вернер задержался у двери, намереваясь пропустить Жюли вперед, но та отрицательно покачала головой. Дополнительная репетиция с Марком и Дежарденом затянулась и оставила ее в смешанном состоянии возбуждения и усталости, но ей не хотелось останавливаться. Режиссер заставил их пройти все общие сцены не по одному разу – пока не поверил, что перед ним и в самом деле дочь и отец. Девушка опустилась на стул и закрыла глаза, но перед глазами все еще стоял образ Лира. Выражение его лица все время менялось – то на нем был написан праведный гнев, то разочарование, то обида, то искреннее раскаяние. Роль не отпускала Жюли, любовь к отцу смешивалась с горечью обиды, непониманием и жалостью. Она так погрузилась в обуревающие Корделию чувства, что за последние пару часов стала переживать эмоции героини глубже, чем свои собственные.

За окном давно стемнело, и Жюли не могла бы сказать, сколько часов она здесь провела. Девушка импульсивно встала и обошла комнату, прикасаясь пальцами к подоконнику, к спинке стула, к стенам. В ее воображении они преобразились в просторный зал с мраморными колоннами, где вдоль стен выстроились гости и придворные, а на троне величественно восседал сам король. Ее мысли вновь вернулись к сцене из первого акта. Она увидела надменные лица сестер, которые с трудом скрывали злобу, и перевела дыхание, впуская в себя обиду и справедливое негодование. Корделия порывисто вздохнула и подняла на отца блестящие от едва сдерживаемых слез глаза.

Но, государь мой, если мой позор

Лишь в том, что я не льщу из лицемерья,

Что на ветер я не бросаю слов

И делаю добро без обещаний,

Прошу вас, сами объясните всем,

Что не убийство, не пятно порока…

…Не нравственная грязь, не подлый шаг

Меня так уронили в вашем мненьи,

Но то как раз, что я в себе ценю:

Отсутствие умильности во взоре

И льстивости в устах: что мне в вину

Вменяется не промах, а заслуга.

Слабый желтоватый свет торшера мигнул, и голос Жюли стих. Девушка не могла оторвать взгляда от своего отражения, забыв о том, что ее репетиционным залом на сей раз оказалась спальня в квартире девочек. Из тусклого зеркала на нее смотрела ставшая такой знакомой Корделия: упрямое лицо, на котором истинные эмоции выдавали лишь ярко горящие глаза. На первый взгляд она не походила на Жюли, но теперь актриса близко узнала ее, и задумчивый взгляд стал почти родным. В юной дочери короля ощущалась та же прямота и та же готовность бороться с трудностями, та же любовь к жизни. Вот бы еще…

– Дорогая, ты что, еще не ложилась?

Она резко обернулась. Вокруг были все те же обшарпанные стены спальни, тот же ворох одежды на постели – только за окном теперь желтела луна.

– Эй, Жюли! – Сесиль положила руку на ее плечо, и девушка окончательно вернулась к реальности. Дениз уже упала на кровать, не позаботившись даже снять туфли. Элли остановилась у распахнутого шкафа, ища, куда бы повесить платье.

– Вы что, уже вернулись? Неужели вечеринка выдалась скучная? – Жюли чмокнула Сесиль в щеку и не впервые отметила про себя, что та как-то осунулась.

Дениз окинула подругу скептическим взглядом:

– Милая, тебе надо прекращать эти бдения над ролью. Ты на часы когда в последний раз смотрела?

Жюли бросила взгляд на циферблат часов над комодом – часовая стрелка приближалась к цифре пять.

– Значит, я забыла о времени, – констатировала она и в тот же миг ощутила, как навалилась накопившаяся усталость, а глаза начали слипаться.

– Надо же иногда и отдыхать, – пожурила ее Сесиль.

– Завтра в «Лягушке» Эрик отмечает день рождения. Ты пойдешь? Он про тебя спрашивал, – Элли подмигнула.

– Нет, не смогу! – Жюли пожала плечами, забираясь под одеяло. – Завтра опять придется весь вечер репетировать с Марком.

– Не понимаю, – Дениз опустилась на край кровати. – Неужели вы там еще не все выучили?

– Наверное, она просто запала на Жерома, – хмыкнула Сесиль. – Или на Марка. Хотя нет, он слишком старый!

– Можно подумать, Дежарден молодой! – воскликнула Элли, стянула через голову платье и встряхнула им прямо над вытянувшейся на кровати Жюли, чтобы расправить.

Но Жюли уже прикрыла глаза в блаженной полудреме. Да, наверное, им этого не понять. Над головой захлопали паруса, взбегая вверх по корабельным мачтам. Заскрипели натянутые канаты, и судно медленно двинулось в открытое море.

На палубе рядом с Корделией стоял король. У него было лицо Марка, но он был ее настоящим отцом, Лиром. Ведь у Марка не было таких глубоких морщин, бороздящих лицо, кожа не была такой по-старчески сухой и тонкой, а глаза – светлыми и водянистыми. Нежность к отцу охватила Корделию. Она бережно взяла его морщинистую руку в свою, стремясь защитить от предательства и от недобрых замыслов сестер. Те остались стоять на берегу, отдаляясь с каждым футом, пока их лица не стали величиной с булавочную головку, а потом и вовсе затерялись в сияющей лазури, а граница между небом и водой стерлась.

Расчерченное голыми черными ветвями небо осыпало парижан мелкой моросью, но на лице у Жюли играла улыбка. Она не замечала ни холодных капель на лице, ни порывов ветра, ее не беспокоили хмурые лица прохожих: в голове крутились обрывки сегодняшнего сна, в котором она с мужем, королем Франции, стояла на палубе отплывающего парусника, увозя с собой отца. Хотя она знала, что ничего подобного в пьесе Шекспира не было, предчувствие чего-то нового и радостного не оставляло ее с минуты пробуждения.

Ощущение эйфории, с которым она проснулась, заставляло ее перепрыгивать через выщербленные булыжники, а губы беззвучно шептали текст «Короля Лира», как молитву. На углу она столкнулась с прохожим и только лучезарно улыбнулась ему.

На противоположной стороне площади манил афишами театр. Жюли бросилась через дорогу и даже не успела испугаться, когда над ухом оглушительно заверещал звонок трамвая. В этот же миг кто-то схватил ее за руку и резко дернул, так что она отпрыгнула назад.

Мимо пронесся желтый бок громыхающей махины, и девушка испуганно выдохнула.

– Возможно, им стоит ограничить движение трамваев по этой улице, – она обернулась и только сейчас заметила молодого человека, который продолжал сжимать рукав ее пальто. – Ради спасения некоторых рассеянных девушек.

– Может быть, – выпалила Жюли, не без удивления рассматривая молодого человека, почти ее ровесника на вид. Он улыбался, в его внимательных серых глазах плясали искорки. Открытое лицо располагало к себе, а во взгляде светился искренний интерес. – В любом случае спасибо, что не дал мне погибнуть, мм…

– Франсуа, – представился он.

– Жюли. – Она поправила выбившийся из-под шляпки локон и невольно улыбнулась в ответ на его взгляд, одновременно заинтересованный и веселый, как будто его что-то в ней забавляло.

– Ты ведь идешь в театр? – Он показал в сторону дверей, и девушка кивнула. – Я провожу тебя – мало ли что еще может случиться по дороге.

– Я могла бы дойти сама, – пожала плечиком Жюли, но все же положила руку на предложенный локоть.

– Дело в том, что нам вообще-то по пути, – юноша доверительно склонился к ней, и на нее пахнуло «Голуаз» и еще чем-то свежим, немного волнующим.

– Неужели? – Жюли искоса взглянула на него и поймала себя на мысли, что этот незнакомец нравится ей все больше.

– Я журналист из «Ле Миракль», и вдобавок (так уж случилось) – частый гость в вашем чудесном театре, – он усмехнулся.

– Да что ты? Теперь я вспоминаю, что слышала что-то о вашей газете. Это не ты брал интервью у нашей Аделин? Она как-то упоминала об этом.

– Я должен быть польщен! Но и я о тебе слышал. Жюли Дигэ – новая Корделия.

– Всего лишь замена, – Жюли порозовела.

– Уверен, достойная, – он распахнул перед ней дверь служебного входа и последовал за девушкой по коридору. – К тому же я видел тебя не только в театре.

– Где же еще? – Она на ходу кинула взгляд через плечо.

– К примеру, в «Хромой лягушке». Занятное местечко, правда?

– Спорить не буду, – она усмехнулась.

– А вот ты меня вряд ли замечала, не отрицай!

– Ну вот, теперь я чувствую себя виноватой, – Жюли закусила губу и бросила на него смеющийся взгляд, – могу ли я исправить свой промах?

– Это очень легко. Ты же не откажешься выпить со мной чашечку кофе? Скажем, сегодня, как только освободишься.

– Разве я могу отказать? Я же теперь жизнью тебе обязана! – Она остановилась и обернулась к журналисту, склонив голову к плечу. – Это наша гримерная, – пояснила она, кивнув на дверь. – Я должна бежать на репетицию. Мсье Дежарден очень суров к опоздавшим!

– Надеюсь, не слишком, – он подмигнул. – Так что, во сколько мне тебя ждать?

– Обычно у нас перерыв в два, – Жюли помахала ему на прощание и толкнула дверь.

– До встречи! – произнес он, но девушка уже исчезла.

* * *

Один за другим гасли огни, и скоро остался только свет уличного фонаря, узкой полоской проникающий в зал для репетиций меж плотных штор. Листок в руке стал бесполезен, Жюли положила его на стул и поспешила к двери. Темный коридор принял ее в свои объятия. Театр засыпал, и актриса страшилась нарушить тонкую грань между бодрствованием и сладкой дремотой, которая охватывала его от подвалов до верхних ярусов над сценой. Каждый звук теперь казался ей ударом по наковальне, и даже чуть слышный скрип половиц под ногами вселял неуловимое беспокойство. Как будто она была вором, незаконно проникшим сюда и гуляющим по пустым коридорам, а бдительный охранник вот-вот схватит ее за руку. Но он спал на своем посту тремя этажами ниже, а больше здесь не было ни души, однако некое смутное чувство заставляло сердце Жюли биться учащенно. Она прибавила шаг и почти побежала – на цыпочках, стараясь не шуметь. В хитросплетении коридоров и лестниц она ориентировалась уже не хуже любого старожила, ноги сами несли ее вперед мимо кабинета мсье Мореля, гримерки Мадлен Ланжерар и реквизиторской, мимо знакомых стен с обвисшими обоями и низких мезонинов…

Но девушка обнаружила себя не у выхода, а возле маленькой двери, в которую вовсе не собиралась входить. Решительно толкнув ее, Жюли оказалась на огромной сцене, озаряемой мягким светом боковой лампы, которую кто-то по неосмотрительности оставил включенной. Она вошла в неяркий желтый круг, ослепленная и взволнованная, и вгляделась в черноту за пределами сцены. Там начинался партер, уходил в бесконечность, а пустые глазницы лож следили холодно и внимательно – сейчас здесь не было ни души, но уже совсем скоро зал наполнится, и почти две тысячи глаз обратятся к ней. Жюли сделала неуверенный шаг, затем еще один, оставив пятно света позади себя и растворившись в темноте. Ее охватила тайная радость от единения со сценой, чувство невероятной, почти интимной близости, заставляющее пульс биться в виске, а щеки краснеть. Жюли порывисто вздохнула. Это было так странно и в то же время волнующе, словно сцена ожила у нее под ногами, зал перестал казаться черной пропастью. На мгновение ей показалось, что тихая увертюра разлилась по театру, едва различимая на грани слуха, – этой мелодией открывали спектакль, и ею же, в более быстром и драматическом темпе, его заканчивали.

Как легко было представить сейчас, что пустая сцена превратилась в палатку короля Лира в Дувре, такую нарочито современную, напоминающую о прошедшей войне. Подобные теням, по краям сцены стояли все ее участники: врач и гонец выступили вперед, офицеры почти слились с арьерсценой. Прожектор дрогнул и осветил фигуру Корделии, взирающей на них с горечью во взгляде.

Да, это он. Сейчас мне очевидцы

Рассказывали. Распевает вслух.

Идет и буйствует, как море в бурю.

На нем венок из кашки, васильков,

Репья, чертополоха и крапивы…

Корделия стояла, печальна и решительна, каждое слово отзывалось болью глубоко внутри, и Жюли чувствовала это вместе с ней. Они слились воедино на сцене, где актеры обретали свои новые сущности, иногда на время спектакля, а иногда на всю жизнь.

…О силы чудотворные земли,

Подобно глаз моих слезам, забейте

Ключами и уймите боль души

Несчастного!

Ее голос дрожал, срываясь на хрип, а молчаливые фигуры застыли вокруг и слегка подрагивали в неровном свете лампы. Жюли огляделась; больше всего ей хотелось увидеть сейчас Лира, убедиться, что он жив и не обезумел окончательно, но впереди было еще несколько мучительных сцен, и ей придется томиться в одиночестве, бессильно сжимать кулаки и страдать от неведения вместе с Корделией. А ее сестры тем временем будут плести свои сети, в которых им и предстоит погибнуть. Она с тоской обвела взглядом клубившуюся в углах пустоту, будто бы еще надеялась увидеть там отца, а затем устало опустилась на край сцены, свесив ноги вниз: еще чуть-чуть – и они коснутся первого ряда, переступят границу волшебного мира сцены и другого – такого обыденного и прозаического. Но сейчас нет зала и нет зрителей, осталось только маленькое, разрываемое ссорами и смутой королевство и его безумный король. И Корделия, чья судьба предрешена, все равно будет сражаться, соберет армию и станет сильной – только для того, чтобы погибнуть в петле. Жюли непроизвольно потерла шею.

Тихие шаги позади заставили ее резко обернуться:

– Отец! – вздох слетел с ее губ, но это был не Лир.

Невесомо ступая по дощатым половицам сцены, вперед вышла женщина. Перед ней плыл едва ощутимый аромат бессмертника. Ее длинное белое платье напоминало ночную сорочку, оно ниспадало мягкими волнами и волочилось по полу длинным шлейфом. Корсаж его был порван, старое кружево свисало паутиной, окутывающей ее низкую фигуру. И лицо, это лицо…

– Вот розмарин, это для воспоминания; прошу вас, милый, помните[13]. – Ее негромкий голос разнесся по дальним уголкам сцены, отразился эхом и вернулся к женщине. Она задрожала всем телом и обвела испуганным взглядом пустую сцену: Жюли она точно и не заметила.

А Жюли, замерев, не сводила с нее глаз. Девушка готова была поверить, что зрение ее подводит, а темнота обманчива, но перед ней стояла не кто иная, как Марго д'Эрбемон. Ее маленькая, иссохшая фигурка казалась выше и прямее в наряде Офелии, седые, украшенные цветами волосы падали на грудь и плечи спутанными прядями, а морщинистое лицо под густым слоем пудры превратилось в маску. Пудра осыпалась вместе с лепестками цветов, которые Марго мяла и рвала острыми ногтями, и те оставляли позади нее след безумия. Тусклый свет освещал и без того выбеленное лицо, делал его мертвым, но прозрачно-голубые глаза под обвисшими веками горели ярко и возбужденно.

Наконец Марго резко остановилась, лохмотья ее платья шевельнулись и застыли вместе с ней, и софит устремился теперь на нее. Она же не замечала ничего вокруг себя и смотрела только вперед, обращаясь к сгустившемуся мраку или к кому-то в нем.

– Вот укроп для вас и голубки; вот рута для вас и для меня тоже; ее зовут травой благодати, воскресной травой; о, вы должны носить вашу руту с отличием!

Она вырывала цветы из букета, который держала в руке, из волос, из корсажа, кидала их к своим ногам, и с каждым словом голос ее становился звонче, надломленней. Последнюю фразу Марго произнесла, потрясая остатками своего букета, такого же древнего и истрепанного, как она сама. Это была уже не сама Офелия, но призрак той безумной молодой девушки, бросившейся в воду. Она прошла сквозь столетия, неся с собой свою одержимость, влюбленность и юношеские порывы, чтобы когда-нибудь вновь встретиться с Гамлетом. Каждую ночь она выходит на сцену в надежде, что он услышит ее бессвязные речи, что еще можно все вернуть. Она видит перед собой лица, говорит с каждым: с королем, Гамлетом, Гертрудой, Лаэртом, раз за разом воссоздает их в своей памяти. Розмарин Офелия не выбрасывает, он всегда при ней, воспоминания – единственное, что у нее осталось.

– Вот маргаритка; я бы вам дала фиалок, но они все увяли, когда умер мой отец; говорят, он умер хорошо.

Голос затих. Она вздохнула и начала бубнить себе под нос незнакомую мелодию. Слов было не разобрать, но Офелия повторяла ее вновь и вновь, продолжая возвышаться на краю сцены неподвижной статуей. Казалось, что она могла простоять здесь целую вечность с закрытыми глазами, но вот песня оборвалась. Марго последний раз посмотрела в пустоту за краем сцены, покачала головой и неторопливо побрела обратно по дороге из цветов, подметая пол старым кружевным подолом. Она исчезла так же незаметно, как и появилась, и вместе с ней ушел последний свет, даже тусклая лампа с краю сцены погасла.

Жюли осталась сидеть во всепоглощающей тишине и темноте и никак не могла собраться с мыслями. Дух Офелии все еще витал в зале, и, хоть та и ушла, ее слова и тихая песня остались висеть в воздухе.

* * *

– Значит, я заберу тебя после спектакля, – решительно произнес Франсуа и сделал размашистую пометку в своем блокноте.

Жюли кивнула, и легкая улыбка коснулась ее губ, на щеках появились ямочки. Журналист не смог удержаться, чтобы не поцеловать по очереди каждую из них, а девушка смутилась, как школьница. Ей не нравилось, что они стояли посреди коридора возле входа в репетиционный зал, и тем более не нравилось, что все на них смотрят и наверняка обсуждают, но не желала отпускать Франсуа. Его теплые ладони грели ее руки, а лицо было так близко, что, кроме его глаз, она больше ничего не видела.

– В Париже я еще ни разу не посещала синематограф, совсем не было времени, – призналась девушка.

– Тогда я просто обязан тебя сводить. Ты же слышала про «Душу артистки»? – Жюли отрицательно покачала головой, и завитые кудряшки запрыгали возле ее ушей. – Не может быть! Он ведь про театр, ты обязана его посмотреть.

– Я слышала, что синематограф и вовсе скоро вытеснит театр, можешь себе представить? Я бы этого не хотела.

Она нахмурилась, и маленькая морщинка залегла между бровей. Франсуа расправил ее пальцами и легонько коснулся губами.

– Мне еще надо успеть загримироваться, – нехотя проговорила Жюли, не предпринимая ни малейшей попытки к бегству.

– А если опоздаешь, то Дежарден опять будет ругаться, – журналист передразнил ее по-детски испуганные интонации, вновь вызвав легкую улыбку и осуждающий взгляд. – Вон и твой партнер, – он кивнул на выходящего из дверей своей гримерной Этьена, и Жюли на мгновение показалось, что в голосе его появился оттенок ревности.

– Мы не играем вместе, к сожалению. – Она засмеялась, увидев, как вытянулось лицо журналиста.

– А это кто? – Франсуа кивнул на семенящую подле Этьена пожилую сгорбленную женщину и по привычке потянулся в карман пиджака за потрепанным блокнотом.

– Марго… Как же ее фамилия… – Жюли попыталась припомнить, но оставила тщетные попытки.

– Ты не можешь просто так уйти, – донесся до них дрожащий голос старухи. – Разве ты забыл, что ты здесь благодаря мне!

Этьен оглянулся и с раздражением отметил присутствие парочки, которая внимательно следила за происходящим. Он слегка сжал Марго за руку повыше локтя и что-то ей зашептал, увлекая подальше от любопытных глаз.

– Ты не можешь так со мной поступать, – проговорила она уже тише. – Ты же помнишь…

Жюли удивленно посмотрела им вслед и перевела взгляд на Франсуа. Он сосредоточенно свел брови на переносице в попытке что-то вспомнить или мысленно сложить головоломку, и это придало его обычно добродушному лицу строгое и несколько суровое выражение.

– Как странно, – проговорила Жюли. – Не знала, что они так близко знакомы. Я никогда раньше не видела их вместе.

– Ну теперь мне будет о чем писать в следующем выпуске театральных заметок, а то Вер уже боится, что все темы закончились. – Губ журналиста коснулась быстрая улыбка.

Он поцеловал Жюли на прощание и с неохотой выпустил из объятий, а она быстрой змейкой скользнула по коридору, в котором только что исчезли Этьен и его пожилая спутница. Франсуа видел ее и раньше: эта дама была таким же неотъемлемым атрибутом театра, как старые, обветшавшие декорации, пылившиеся в запасниках. Несложно было догадаться, что прежде она тоже была актрисой – такой же молодой и подающей надежды, как Жюли. Когда же это было, в прошлом веке?

Франсуа все никак не мог избавиться от беспокоящей его мысли, прокручивая ее раз за разом в голове: что-то вертелось на краю сознания, пыталось всплыть на поверхность и распадалось, не находя надежной опоры. Он остановился в фойе напротив дверей бельэтажа и застыл перед обклеенной старыми плакатами стеной в торце помещения. Афиши выцвели; когда-то они, должно быть, висели прямо перед входом в Театр Семи Муз, а теперь скромно ютились на стене. «Дикие утки» и «Сон в летнюю ночь», «Дама с камелиями» и «Гамлет» – эти спектакли потрясли в свое время весь Париж и сделали имя театру. Почти со всех афиш и фотографий на него пронзительным карим взглядом смотрела красивая женщина неопределенного возраста с роскошной гривой каштановых волос и легкой улыбкой на полных губах. Пышные платья начала века, богато расшитые бисером и украшенные позолотой, охватывали ее стройный стан и подчеркивали соблазнительные округлости фигуры.

«Марго д'Эрбемон», – прочел Франсуа на одном из плакатов, датированных тысяча девятьсот десятым годом. Он и без того уже узнал ее. Тогда эту женщину знал весь Париж, но как же он мог забыть ее всего за десятилетие?

* * *

За ее спиной крыльями бабочек трепетали сотни ладоней. Аплодисменты слились в глухой рокот, когда она упорхнула за кулисы и тут же очутилась в объятиях коллег по труппе, – они наперебой жали ей руки, обнимали, а кое-кто расцеловывал в обе щеки.

– Это было нечто, Марго! Ты сегодня превзошла сама себя.

– Поздравляю, милая! Ты была великолепна.

– Такую Офелию я вижу впервые!

– Сара Бернар ничто по сравнению с тобой!

Экзальтированная Мари преувеличивала, как обычно. Марго оправляла растрепавшиеся во время последнего акта локоны и прижимала тыльные стороны ладоней к пылающим щекам, все еще пытаясь отдышаться. Она кивала и раздаривала улыбки в ответ на поздравления и восхищенные возгласы, но ее взгляд рассеянно блуждал по сторонам в поисках кого-то.

Актриса знала, что в обступившей ее толпе присутствовали не все, кто смотрел сегодняшнее закрытие «Гамлета». Перед глазами мельтешили актеры, статисты, рабочие сцены, пожилой сценариус и молодая пышечка-костюмерша, но Марго чувствовала, что здесь нет того, чье одобрение для нее было важнее всего. Точнее, оно было единственным, что вообще имело значение.

После она долго сидела в гримерной, отказавшись пойти вместе с остальными в «Глориетт». Она не смывала грим, кусала губы и изучала в зеркале женщину с бездонными карими глазами, которые своим ярким сиянием притягивали мужчин. Ей нередко казалось, что она видит в отражении незнакомку – то загадочную даму в роли мадам Бовари, то юную и порывистую Джульетту. И сейчас она с трудом могла поверить, что этой тоненькой девушке с чарующим взглядом и румянцем на щеках уже миновало тридцать пять. Сам театр заставлял ее перевоплощаться, сами стены подпитывали ее талант невидимым волшебством.

Марго вздохнула и равнодушно окинула взглядом многочисленные букеты на туалетном столике и на полу. Среди них лежало несколько нетронутых свертков с очередными подарками от самых страстных и обеспеченных поклонников, а в миниатюрном ведерке со льдом высилась бутылка шампанского. Актриса неспешно сменила костюм Офелии на бежевое платье из модного жатого шелка, каскадом спадающее к ногам, поправила прическу и по привычке кокетливо улыбнулась самой себе. На щеках появились ямочки, сделавшие ее еще моложе. Может быть, ей действительно стоило пойти в «Глориетт» и развлечься. А она вместо этого ждала и томилась смутной надеждой на одобрительный взгляд или похвалу того, кто так и не появился после спектакля.

Снаружи что-то глухо стукнуло, и она вздрогнула. Час уже поздний, и актеры давно разошлись – кто домой, а кто развлекаться и гулять. Марго подошла к двери и выглянула в коридор. В какой-нибудь паре метров спиной к ней стоял высокий широкоплечий мужчина, опираясь на одну из стен декораций «Гамлета». Услышав звук открывающейся двери, он резко обернулся. Его загорелое лицо блестело от пота, а под тонкой тканью рубашки, пропитанной влагой, проступали рельефные мышцы, свидетельствующие о постоянном физическом труде. На нем были перепачканные пылью штаны и рубашка с расстегнутым воротом и закатанными рукавами. Марго почувствовала, что в животе затрепетали крыльями бабочки.

– Вы увозите наши декорации? – прощебетала она, склонив голову к плечу и делая несколько шагов к мужчине. Вблизи он выглядел совсем молоденьким – лет двадцати, а то и меньше, но все же рядом с ним она ощутила себя хрупкой.

– Да, на склад, – ответил мужчина, глядя на нее сверху вниз. Растянутые гласные в его голосе выдавали уроженца Марселя, а темные и блестящие глаза пристально изучали Марго, которая напоминала сверкающую райскую птичку в своем платье с бахромой и с серебристым гребнем в волосах.

– Какая жалость! – Она неторопливо провела ладонью по грубым доскам, лаская декорацию. – К ним быстро привыкаешь, они становятся родными. – Марго улыбнулась, поднимая на молодого человека сияющий взгляд.

– А вы, наверное, актриса? – Он расплылся в ослепительной улыбке, белоснежной по контрасту с кожей. Его глаза тоже улыбались, и Марго почувствовала, как земля уплывает у нее из-под ног. Он слишком красив для простого грузчика, решила она.

– О да, – она усмехнулась, игриво посмотрев на него из-под полуопущенных ресниц.

– Тогда, может быть, вы знаете, где здесь можно найти воды? – Он утер лоб.

– Воды? Понятия не имею, – покачала головой она. – Буфет давно закрыт. Хотя вот что, – актриса лукаво приложила пальчик к губам, – я могу вам предложить кое-что получше. У меня как раз пропадает целая бутылка первоклассного ледяного шампанского.

– Ну, раз ничего другого нет… – Он улыбнулся еще шире и пожал плечами.

Марго улыбнулась и распахнула дверь гримерки, чтобы пропустить молодого человека, и он протиснулся мимо нее, стоящей в узком дверном проеме.

– Кстати, я не спросила – как ваше имя?

– Этьен, – ответил он.

* * *

Как уже много лет подряд, после спектакля Марго заказала в буфете чашечку черного кофе и медленно, с наслаждением сделала первый глоток. Это была своего рода традиция – не заходя в гримерную, она первой являлась сюда и смотрела, потягивая ароматный напиток, как собирались актеры. Кто-то подолгу засиживался здесь, болтая с друзьями, кто-то быстро убегал домой, а чаще всего – в кабаре или ресторан. Но невозможно было перед уходом не заглянуть в самое уютное место в театре, которое к тому же удачно располагалось на пути к служебному выходу. Со своего любимого высокого стула около стойки она окинула взглядом буфетную. Удивительно, но ее сердце до сих пор билось быстрее каждый раз, стоило Марго завидеть высокую поджарую фигуру Этьена Летурнье. Молодой актер находился в центре тесного круга мужчин и женщин – так повелось вскоре после того, как он влился в труппу.

С тех пор прошло немало времени. Молодой человек раздался в плечах, приобрел лоск и осанку. Он говорил теперь иначе, от прежнего марсельского акцента не осталось и следа, аромат одеколона подчеркивал элегантность костюма. К немалому удивлению Марго, молодой человек оказался не только обладателем безупречных внешних данных, но и прирожденным актером. Ему так легко давалось искусство преображения, что на репетициях все порой вздрагивали, видя, как стремительно улыбчивого юношу сменял коварный злодей. Этьен быстро расположил к себе всех, хотя не приложил для этого ни малейших усилий.

Громко расхохотался его очередной шутке старина Бретеш, тонко улыбнулся Марк, залились смехом девушки, всегда стайкой крутившиеся возле ее красавца. Да, рядом с ним постоянно вились женщины разных возрастов. Марго не могла совладать с уколами ревности, которые испытывала каждый раз при виде Этьена, вечно окруженного девушками. Она убеждала себя, что они ей не соперницы: мальчик просто развлекается, что тут такого! Она и сама не была святой.

Среди них была и Мадлен Ланжерар, чью тоненькую фигурку венчали короткостриженые темные волосы. Новая актриса присоединилась к труппе незадолго до начала войны, играла только второй сезон и еще не успела снискать славы. Но Марго видела, как мужчины провожали девушку взглядами: она была притягательна, несмотря на внешнюю холодность. Даже Этьен с его обаянием не сумел очаровать ее. Хотя актрису нельзя было назвать красавицей, в ней были прелесть и шарм, а главное – незаурядный талант. Уж Рене умеет распознавать истинные дарования.

– Отчего же примадонна грустит в одиночестве? – Руки бегло коснулись сухие губы Марка Вернера, и Марго улыбнулась приятелю.

– Примадонна наслаждается минутой отдыха, – ответила она, шутливо оттянув пальчиком его слишком тугой воротник.

– Хм… когда вполне насладишься, поедем с нами в «Лягушку»?

– В притон, который держит тот пронырливый еврейчик? – Она приподняла бровь.

– Брось, бедный Лази в тебя по уши влюблен.

– И все равно мне не хочется ехать, – отмахнулась Марго. Через плечо Марка она заметила движение – мужчины подавали дамам пальто и накидки, собираясь уходить. Марго поставила опустевшую чашку на блюдце, встала и двинулась к Этьену. Тот широко улыбался, но за все это время ни разу не взглянул в ее сторону.

– Этьен, ты уходишь? – протянула она, опираясь на руку Марка.

– Мы едем в «Лягушку», – весело кивнул тот.

– А прекрасная Марго отказывается, – пожаловался Марк, снова целуя ее руку, прежде чем отпустить.

– Я немного устала, – она повела плечом, изучая Этьена. – Может быть, поедем домой? – Примадонна посмотрела на него из-под опущенных ресниц тем особым взглядом, который сулил многое, но мужчина лишь беспечно улыбнулся в ответ.

– Все-таки сегодня я в кабаре, – он нахлобучил на голову шляпу и выскочил за дверь вслед за пестрой толпой.

И не поцеловал ее на прощание.

Несмотря на привычное обилие цветов, флакончиков с дорогими духами и ниток жемчуга, щедро рассыпанных повсюду, гримерная навевала на Марго уныние. Она отложила щетку для волос и откинулась на спинку стула. Этьен быстро и прочно вошел в ее жизнь, и ей казалось, что он вечно был рядом с ней. За каких-то пять лет он стал ей ближе, чем кто-либо другой, едва ли не ближе, чем Рене Тиссеран. А как она ждала его возвращения с фронта, куда на несколько месяцев призвали почти всех актеров, как сходила с ума в ставшем ненавистным Бордо, куда труппу эвакуировали из осажденного Парижа! Зато какая радость ждала их после возвращения в не пострадавший театр, когда они обнаружили своих мужчин целыми и невредимыми! Но время шло даже для нее – признанной и всеми любимой примадонны. А Мадлен Ланжерар была многообещающей актрисой, и Марго несколько раз во время репетиций ловила себя на том, что восхищается ее свежей, искренней манерой игры. И восхищалась не она одна…

Она небрежно бросила пудреницу в ящик, оперлась локтями на туалетный столик и вгляделась в свое отражение. В сумрачном свете ламп лицо без макияжа казалось безжизненно-серым, ясно проступили морщины и темные круги под глазами. Она выглядела усталой. И к тому же стареющей. Ей приходилось покупать все больше кремов и пудры, а платья с высоким воротом, скрывающие немолодую шею, прочно вошли в гардероб актрисы. А ей всего сорок два. Но ее тревожили не только изменения во внешности – Марго все хуже себя чувствовала. Сегодня во время финальных поклонов она чуть не потеряла сознание от утомления, и слабость до сих пор не оставляла ее. Голову обручем сжимала ноющая боль, спину неприятно тянуло, ноги болели после трехчасового спектакля, в котором она изображала цветущую юную девушку.

Рене не нравилось, когда она приходила в подобное расположение духа. Другое дело та веселая молоденькая девушка, какой она когда-то была – с задорными ямочками на щеках и соблазнительными формами. Конечно, ее главной ценностью был талант, а не внешность, но все же… Когда он последний раз говорил с ней? Это случалось все реже и реже, а когда-то он восхищался ею и приходил в гримерную после каждого спектакля, чтобы похвалить или обсудить ту или иную сцену. Приносил ей цветы – они стояли неделями и не увядали, как будто были заколдованы. Но теперь…

Марго вздохнула. Нельзя долго оставаться на вершине славы. Ничто не вечно, разве что сам Рене. Она усмехнулась, вспоминая слова, которые не раз слышала от него еще девчонкой, когда вся жизнь и роли были у нее впереди. Тогда она легкомысленно относилась к ним: слава преходяща, вечен только театр. Теперь она ощутила это в полной мере. Но кто же, если не Рене, может понять ее и поддержать? Он вложил в нее столько сил, и не напрасно – она принесла Театру Семи Муз больше славы, чем любая другая актриса за всю историю.

С сожалением втиснув отекшие ноги в туфли, она решительно встала и гордо вскинула подбородок. Пусть она и начала увядать, Марго д'Эрбемон все еще признанная примадонна. Разве море цветов вокруг не свидетельствует об этом? Нет, она не собирается рано сходить со сцены.

В ответ на свои мысли она вдруг ясно услышала громкое и отчетливое тиканье. Часы в пустой гримерной отмеряли оставшееся время. Может быть, зря она не поехала с молодежью в кабаре – выпила бы немного вина, вспомнила бы, как приятно веселиться, ведь когда-то она все это любила. И по крайней мере сейчас была бы вместе со своим Этьеном.

Но раз его нет рядом, значит, она поговорит с Рене. Если бы еще эти дурацкие часы не тикали так громко!

Темные панели из полированного бука тускло отражали свет нескольких бра под матовыми абажурами: директор предпочитал рассеянное освещение. На чайном столике слева стояла массивная шахматная доска. Сколько себя помнила Марго, положение резных фигур на ней всякий раз было разным, хотя она сама ровным счетом ничего не понимала в шахматах. Над столиком висела пустая клетка, в каких обычно держат домашних птиц. Но клетка в кабинете директора пустовала, а сам Тиссеран на вопросы актрисы отшучивался, что его певчая птичка еще не прилетела. Как же давно это было! Камин справа от двери уютно потрескивал, и Марго привычно опустилась в черное кожаное кресло возле огня. Не говоря ни слова, Рене с улыбкой протянул ей бокал ее любимого ламбруско. Он всегда предугадывал ее приход.

Актриса взглянула на его приветливое лицо, которое чаще казалось замкнутым, и на сердце сразу стало легче.

– Меня беспокоит Этьен, – сказала она. – В последнее время он кажется мне каким-то отстраненным. Может, это глупо, но я волнуюсь за него.

– Моя дорогая Марго, – мягко произнес Рене, возвращаясь за письменный стол, где что-то писал до ее прихода, – ты же знаешь, как все тебя ценят. И как я ценю тебя. Вот здесь, – он приложил ладонь к груди, улыбнулся своей немного ироничной улыбкой, за которую она готова была пойти за ним хоть на край света. – Этьен вырос, причем значительно, и глупо делать вид, что он все тот же парень из глубинки. Ты сама знаешь, что он давно превратился во взрослого мужчину, а что до спектаклей, то я хочу рискнуть и дать ему главную роль в следующем сезоне.

– Не сомневаюсь, что он справится, – с толикой горечи вставила Марго, – но он сильно изменился.

– И это только на пользу и ему, и театру, – кивнул Рене, проницательно взглянув в ее глаза, и Марго ясно почувствовала ободряющее прикосновение его руки, хотя он сидел в нескольких метрах от нее. – Я думал, тебя взбодрит присутствие в театре свежей крови. И Этьен, и Мадлен – чудесные находки для нас, и я сделаю все, чтобы их способности раскрылись, и как можно скорее. Более того, я считаю, что ты должна помочь Мадлен, ведь у тебя есть опыт, которого пока ей не хватает.

Он снова улыбнулся, а Марго оставалось только согласно кивнуть. Если Рене угодно, она сделает все для новенькой. Все, лишь бы он был доволен.

– Я буду только рада. Я заметила, какая она талантливая. Все-таки не представляю, как она смогла отказаться от своей богатой семьи и будущего. Конечно, она может стать блестящей актрисой. Со временем ее талант…

– У нее не просто талант. Я называю это призванием. – Тиссеран посмотрел на нее в упор. – Семья и богатство не имеют ровным счетом никакого значения. Подобных ей… и Этьену, и тебе – театр обязательно призывает, рано или поздно.

– И ты ее призвал, – тихо, на грани шепота, добавила Марго.

– Да, призвал. Что же до Этьена… – Пауза после этих слов была такой осязаемой, что Марго вскинула голову, готовая внимать всему, что бы он ни сказал. – У него свой путь, и с твоим путем он не пересекается.

– Но ведь пересекся…

– Однажды, – вкрадчиво уточнил Тиссеран. – И путь привел его сюда, но твоя роль в его жизни завершена. – Он потер пальцами переносицу и по-дружески улыбнулся ей. – И если уж речь зашла о ролях, то у меня есть для тебя новость. Элизу Дулитл ты играешь только до Рождества, и я хотел, чтобы ты первая об этом узнала.

– Что? Последний сезон? Но не может быть, чтобы «Пигмалиона» так быстро сняли, – взволнованная Марго хотела было встать, но директор жестом показал ей оставаться в кресле.

– Конечно, не может, – согласился он, – я и не собирался его снимать. Я вынужден снять с роли тебя.

– Но кто же?..

– С января Элизу станет играть Мадлен Ланжерар, я сам буду с ней репетировать. А ты поможешь ей советами. Разве ты сама не сказала, что будешь рада? – Он опустился в кресло и придвинул к себе потертый кожаный бювар. – Ты должна понимать, что эта роль и без того была твоей уж слишком долго. Дольше оставить тебя в этой роли я не могу.

Вот оно что. На горизонте появились новые звезды, и ее хотят вышвырнуть прочь, как старый, ненужный реквизит. Мало того что Этьен, который стал ей необыкновенно дорог, вот-вот ускользнет от нее, теперь она начала терять еще и роли. Ее охватила паника. Вот почему она испытывала тревогу рядом с этой Мадлен. Но ведь Рене не выгонит ее так просто?

Она порывисто вскочила, забыв про бокал с недопитым вином у себя в руке, и остатки выплеснулись на ковер.

– Оставь, Марго. – Он быстро взглянул на нее всезнающим взглядом, и на миг она увидела в его зрачках отблески пламени. – Ты же знаешь, я не терплю истерик.

Марго проглотила горькие слова, готовые сорваться с губ. Она снова опустилась в кресло и поставила пустой бокал на пол.

– Не стоит переживать – это жизнь. В конце концов, у тебя пока остаются «Дама с камелиями» и «Дикие утки»…

Пока остаются. Пока.

– …Ты и сама знаешь, что это твой закат. – Рене говорил мягко и тихо, и она скорее угадывала слова, нежели слышала их. – Блестящий, пламенеющий – но все же закат. Ты знала, что однажды это произойдет.

Он взглянул Марго прямо в глаза, и та кивнула – да, всегда знала. Но не думала, что это случится так скоро. Она повернулась к двери, чувствуя, как земля уходит из-под ног. В этом театре был смысл ее существования…

– Я позабочусь о том, чтобы ты всегда смогла приходить сюда в любое время, – молвил Тиссеран, – хоть живи здесь. Кроме того, у меня есть на тебя и другие планы.

* * *

В напряженной тишине на сцене шел первый акт «Короля Лира». Жером Дежарден сидел, сцепив руки, и с лихорадочным блеском в глазах наблюдал за игрой из третьего ряда. Время от времени режиссер исподтишка бросал косые взгляды на Тиссерана и пытался угадать его реакцию, но по точеному профилю директора ничего нельзя было прочитать. Тот сидел, небрежно положив ногу на ногу, и только постукивал пальцами по набалдашнику трости.

В зале царила тишина: немногочисленные зрители притихли, и лишь со сцены доносились голоса актеров да звуки их шагов. Такой магический эффект был под силу только Рене Тиссерану, и именно для него Дежарден проводил сегодняшний прогон. Даже на генеральной репетиции ни актеры, ни режиссер не выкладывались до такой степени.

До премьеры оставалась всего неделя, и каждая мелочь свидетельствовала о растущем напряжении. Из мастерской доставили еще не все декорации, и колонны из «Цезаря и Клеопатры», закрывающие брешь справа, подчеркивали эксцентричность оформления сцены. Вместо ожидаемых стен королевского замка фоном для спектакля служил причудливый зал. Он явился прямиком из будущего: за спинами актеров взмывали ввысь угловатые металлические конструкции, а сквозь круглое окно виднелся парящий в небе дирижабль. Единственным же предметом мебели был металлический стул с высокой треугольной спинкой, на котором, как на троне, восседал Лир. Он обмахивался шляпой, кидая на придворных и гостей сердитые взгляды. Костюмы тоже были сшиты по последней моде: пиджаки и брюки мужчин соперничали с современными платьями дам.

Марианна ван дер Меер красовалась в роскошном комплекте из опалов, оправленных в золото. Жером скривился, когда появилась Корделия: так неуместно смотрелись эти украшения на фоне неброского наряда младшей дочери короля. Возможно, на каком-нибудь приеме Марианна выглядела бы эффектно, но ведь Корделия должна быть воплощенной скромностью. Впрочем, говорить об этом актрисе, похоже, бессмысленно. Глупая девица. Хорошо, что в целом спектакль шел как по маслу: не прошли даром многочисленные репетиции и все те нагоняи, которые актеры получали от режиссера. Марк Вернер, несомненно, был в ударе, и Жером ощутил прилив гордости, как будто это он сам стоял на сцене, полностью перевоплотившись в Лира.

…Ступай от нас без ласкового слова

И без благословения отцова.

Пойдемте, герцог.

Большая часть актеров торжественно проследовала за кулисы, подчеркнуто подобострастно кланяясь королю, а Себастьен тронул за локоть будущую супругу Корделию.

С сестрами простись.

Марианна смотрела на короля, стоя в профиль к зрителю, и молчала, нервно перебирая ожерелье на своей шее. Как неестественно, как затянуто! Если бы не Тиссеран, он заставил бы ее пройти эту сцену сначала. Для чего такая пауза? Какого эффекта она хочет этим добиться? С ужасом Дежарден понял, что пауза не намеренная: эта дурочка просто забыла текст. «Отцовские сокровища, в слезах иду от вас», – хотелось закричать ему, но это все равно бы не помогло. Режиссер скосил глаза на директора. Тот, как будто забавляясь, приподнял одну бровь и следил за кусающей губы Марианной, по лицу которой медленно разливалась краска. Тишину можно было резать ножом.

Потом стукнула, коснувшись пола, трость. Тиссеран встал и сделал несколько неторопливых шагов к сцене по проходу. Остановившись между креслами первого ряда, он прочистил горло. Марианна, уже совершенно пунцовая, повернула к нему лицо. Дежарден вскочил.

– Мадемуазель Ван дер Меер, думаю, вы сегодня не в форме, и вам лучше покинуть репетицию, – сухо сказал он.

Марианна раскрыла рот, как будто задохнувшись от возмущения.

– Я в отличной форме! – резко выпалила она, бросив храбрый взгляд сначала на директора, потом на Дежардена. – Это все остальные тут, похоже, не в форме! – Она вызывающе смотрела на него.

– Сейчас вам лучше уйти, – стараясь сохранять самообладание, с нажимом ответил он. – Обсудим эту ситуацию позже.

– Я не собираюсь ничего с вами обсуждать! – выкрикнула Марианна, и ее голос сорвался на визг. Себастьен предупреждающе сжал ее руку, но она с негодованием высвободилась. – Вы с самого начала против меня! Придираетесь и не даете ни минуты отдыха! А я должна работать тут на вас, зарабатывать вам деньги!

– Избавьте мсье Тиссерана от ваших истерик, – прорычал Дежарден, но директор едва заметным жестом остановил его.

– Почему же, – негромко и насмешливо произнес он, – пусть говорит, очень интересно.

Марианну эти слова только раззадорили еще больше.

– Мсье Тиссеран такой же, как вы, – она подошла к самому краю сцены. – Обращаетесь со мной как будто я какая-нибудь раба, а не актриса! – Марианна с негодованием сжала кулачки. – Можно подумать, на вашем театре свет клином сошелся! – запальчиво воскликнула она прямо в лицо директору, потом развернулась и почти бегом ринулась за кулисы, звонко стуча каблучками.

Дежарден выжидательно смотрел на Тиссерана, но тот невозмутимо вернулся на свое место.

– Продолжайте, – кивнул он. – У вас ведь есть замена?

Режиссер обернулся на зал и нашел взглядом Жюли, которая сидела с округлившимися глазами.

– На сцену, – яростно прошипел он.

* * *

Плотный тюль едва пропускал тусклое декабрьское солнце. Стрелки часов в позолоченной раме подбирались к отметке полудня, но царящая в спальне атмосфера неги навевала мысли о раннем утре. В уютной квартире на Трокадеро, в самом дорогом шестнадцатом округе Парижа, не было места для суеты и спешки – лишь томное безделье и праздная роскошь. Марианна ван дер Меер встряхнула короткими волосами и поправила шелковый халатик с китайским рисунком, игриво сползший с плеча.

– Сними, так мне нравится больше, – проговорил Морель с видом творца, который смотрит на свое произведение искусства. Что-то в этом было: и квартира, и мебель, и безделушки на столе, и даже этот самый халат были куплены на его деньги, гонорара актрисы едва ли хватило бы на пару туфель да новое платье. И сама Марианна была его творением – от маленьких розовых мизинчиков на ногах до белокурой головки принадлежала ему целиком.

Она игриво засмеялась, скинула пеньюар, скользнула назад в постель и прильнула к Морелю. Финансовый директор редко мог позволить себе подобные дни. Обычно он приходил в театр раньше всех и славился своей пунктуальностью, да и ночи вне дома были, к большому его сожалению, редки, но сегодня Морель решил позволить себе незапланированный выходной. Театр подождет, ничего с ним за один день не случится. Он откинулся на подушки, ворохом возвышающиеся на огромной кровати под балдахином, и лениво провел рукой по бархатистому плечу Марианны.

– Может быть, мне бросить этот театр? – задумчиво протянула она, и Морель лениво приоткрыл глаза:

– Что?

– Как думаешь, Жан-Луи?

Она уже начинала этот дурацкий разговор вчера, когда рыдала у него в кабинете, а он отпаивал ее коньяком из своих запасов, которые держал для важных гостей, пока тот не высушил слезы. И вот теперь она снова завела эту волынку.

– Брось эти глупости.

– Ну почему же? – Марианна поджала губки и подмигнула своему отражению в трельяже напротив кровати.

Это было волшебное зеркало, в котором она всегда выглядела превосходно: что ранним утром, когда просыпалась и потягивалась, выгибая спину, точно кошечка, что ночью, прежде чем опуститься в мягкое царство подушек и одеял. Она могла проводить перед ним часы, примеряя украшения и наряды, а то и вовсе стоя совершенно обнаженной и любуясь своей совершенной фигурой. Жан-Луи любил, чтобы к его приходу на ней не было ничего, кроме подаренных им драгоценностей вроде недавних опалов и пары капель каких-нибудь тягучих, сладких духов.

– Думаешь, мне так легко было протащить тебя в этот театр? Один из лучших в Париже, между прочим! – проговорил он. Все утреннее блаженство исчезло, сменившись пустым и бессмысленным разговором.

– Я знаю, знаю, – закивала девушка. – Но меня не покидает ощущение, что Дежарден совсем меня не ценит. Ты бы слышал, как он со мной разговаривает! Может быть, ты поговоришь с ним? – Она прижалась к Морелю всем телом и попыталась поцеловать его, но тот только раздосадованно отстранил ее и натянул халат.

– Принеси кофе.

Марианна молча встала с кровати, всем своим видом выражая недовольство, однако послушалась, и уже через десять минут на прикроватном столике стоял серебряный кофейник, молочник и две малюсенькие чашки. Она даже нашла пару крошечных пирожных, которые могли бы послужить завтраком такой миниатюрной девушке, как Марианна, но никак не Жану-Луи. Аккуратно разлив ароматный напиток, она вновь коснулась руки Мореля и заискивающе произнесла:

– Я понимаю, как много ты для меня сделал, и невероятно это ценю. – Морель только хмыкнул. – Но разве ты не видишь, что здесь мои таланты просто остаются незамеченными?

– И что же ты от меня хочешь?

Она хитро улыбнулась:

– Я бы хотела сняться в кино. Как ты думаешь, у меня бы получилось?

Морель не смог сдержать смешка:

– Конечно! Там ведь не надо говорить.

Сделав вид, что пропустила его слова мимо ушей, Марианна продолжила:

– Синематограф сейчас куда успешнее театра! Будущее за ним, вот увидишь. Так все говорят, я сама по радио слышала. И там платят больше! И все киноактрисы пользуются такой славой…

– Ты глупышка, Марианна, – беззлобно сказал он. – Но прелестная. Если захочешь, ты сможешь сниматься в кино, но не сейчас.

– Правда? – воскликнула девушка. – Когда же?

– Позже, – Морель закинул в рот последнее пирожное. – Когда я скажу. И не здесь, Париж – старая дыра, в которой нечего делать.

– Я всегда мечтала о Париже, – протянула она разочарованно.

– Что ты думаешь о Женеве?

– Швейцария?! – Ее глаза округлились.

Морель хмыкнул и замолчал, задумчиво крутя в руке чашку с крепким кофе. Каждый глоток прогонял сонливость и возвращал ясность уму, и после второй чашки он решил, что и так сказал уже слишком много.

– Собирайся, тебе пора ехать в театр.

– Но зачем это все теперь? Я бы лучше уже не возвращалась в это болото.

– Ты вернешься туда, – Морель сжал ее руку чуть выше локтя, и она испуганно ойкнула. – Наденешь свое самое скромное платье и изобразишь полное раскаяние на лице, попросишь прощения у Дежардена и ни слова никому не скажешь о том, что хочешь уйти в кино, ты поняла?

Она поспешно закивала.

– Конечно, ты совершенно прав! Но меня пугает не столько Дежарден, сколько мсье Тиссеран, он так посмотрел на меня тогда…

– Тиссеран? – Морель разжал руку, и девушка отскочила к туалетному столику. – Что ты ему сказала?

– Ничего! Совершенно ничего!

Финансовый управляющий тяжело вздохнул и потянулся за портсигаром и спичками. Сигарета дрогнула в его руке, а огонь все никак не хотел разжигаться.

– Помалкивай при Тиссеране. И вообще, по возможности не попадайся ему на глаза.

– Почему?

– Так будет лучше, – коротко бросил он. – Для нас обоих. Давай одевайся, я подожду тебя в машине.

Он поспешно натянул свою одежду и покинул квартиру, а Марианна облегченно вздохнула. Каким нервным он становился всякий раз при упоминании директора! Она пожала плечами и уселась за трельяж. Кисточка порхала в ее руках, румяна ровными мазками ложились на персиковые щечки, и мелкие частички пудры взмывали в воздух ароматным облаком. Марианна густо подвела глаза черным карандашом и томно уставилась в зеркало, представляя, как обворожительно смотрелся бы этот взгляд на большом экране. Когда-нибудь так и будет, а пока она последует совету Жана-Луи и впрямь извинится перед Дежарденом. Пропускать свою премьеру она не собиралась.

* * *

Жюли упрямо оттирала въевшиеся в кожу румяна. Слишком вульгарные и яркие, из зала они смотрелись отлично и придавали ее лицу свежесть розового бутона, вблизи же выглядели как два лихорадочных пятна, проступившие на щеках. Грим наносился, как всегда, в спешке. Дежардену подумалось, что он еще ни разу не видел актеров в их полных образах, а вычурные королевские наряды смотрятся невыразительно вкупе с бледными невыспавшимися лицами. Он приказал не жалеть пудры и румян, и Жюли, не так давно усиленно втиравшая краску в щеки, теперь пыталась избавиться от нее и то и дело поглядывала на часы.

– Ну вот, так лучше? – Она обернулась к Дениз, которая сосредоточенно подшивала подол своей выходной юбки.

Та кивнула, не поднимая головы.

– Ну посмотри же! – воскликнула девушка. – Я не хочу выглядеть как вокзальная проститутка!

Дениз покачала головой и хмыкнула:

– Это ты для своего Франсуа стараешься? Можешь не отвечать, и так все понятно!

– А что в этом плохого? – вскинулась Жюли. – Он мне нравится, я тоже ему нравлюсь…

– И неважно, что об этом говорит весь театр!

– Не будь ханжой, Дениз!

– Вот еще, – усмехнулась та. – Главное, не убивайся потом, когда он тебя бросит.

– Почему это он меня бросит?

– А так всегда бывает, – Дениз вернулась к шитью, давая понять, что разговор окончен. Темные локоны упали ей на глаза, и она раздраженно откинула прядь. – Только потом не плачь!

Жюли бросила на нее быстрый взгляд и, торопливо покидав помаду и расческу в сумочку, выскочила за дверь. Слова Дениз даже не задели ее – по крайней мере, так она говорила сама себе, пока легкой походкой пробегала мимо овальных зеркал в фойе и ловила взгляды счастливой девушки из отражения. Дениз всегда говорит жестокие вещи, убеждала она себя, поправляя волосы перед тем, как спрятать их под шляпой и повязать шарф для выхода на улицу. Ей просто не везло с мужчинами! Жюли толкнула служебную дверь и ступила в холодный ноябрь.

Конечно, Франсуа мог забрать ее прямо из гримерки. За последний месяц он прочно поселился в театре – сначала из-за своего задания, а затем из-за Жюли – и стал его неотъемлемой частью, хотя никогда не пытался влиться в дружную актерскую семью. Но было что-то особенно приятное в том, что он встречал ее у двери, как верный поклонник, с букетом георгинов в руках. Они были маленькими – последние осенние цветы, выращенные в оранжерее под Парижем, – но ярким малиновым пятном раскрашивали городскую серость. Жюли опустила лицо в пушистые лепестки цветов, пытаясь поймать легкий, почти неощутимый запах и спрятать свою слишком глупую и радостную улыбку.

– Ты долго меня ждал?

– На удивление нет! Что случилось, Дежарден отпустил тебя вовремя?

– Я сказала, что у меня есть неотложное дело, – Жюли округлила глаза. – Очень важное!

Франсуа довольно ухмыльнулся. Девушка не раз замечала, как льстит ему, когда она уходит из театра раньше ради него или, наоборот, задерживается ради прощания с ним, даже если ее уже ждал сам Дежарден. Хотела бы она почаще радовать Франсуа своим присутствием, но им приходилось довольствоваться лишь редкими моментами вроде сегодняшнего. Не оттого ли они были так ценны?

– Тебе холодно? – Франсуа коснулся ее носа.

– Нет! Ты что, моя мама?

– Я просто не хочу, чтобы ты превратилась в ледышку.

– Тогда ты меня отогреешь!

Жюли обхватила его руку и прижалась к плечу под грубым шерстяным пальто. Дул холодный ветер, предвестник скорой зимы, а от Франсуа веяло теплом и запахом табака вперемешку с типографской краской.

Они медленно шли по бульвару Сен-Жермен, необычно пустому для этого времени суток. До конца рабочего дня оставалась пара часов, и ни клерки, ни рабочие еще не покинули свои конторы и заводы, прохожие же торопливо прыгали в трамваи или спускались в метро, где можно было согреться. Редкие машины стремительно проносились мимо, иногда распугивая тишину звуком громкого клаксона. Одинокий продавец газет мерз около своего киоска, засунув руки в карманы тонкой кожаной куртки и переминаясь с ноги на ногу. Франсуа радостно вскинул брови и потащил Жюли за собой к киоску.

– Что ты там нашел?

– Сейчас увидишь! – Он протянул продавцу монету и гордо предъявил девушке обложку «Ле Миракль»: – Моя статья на первой полосе, смотри!

Первым, что она увидела, был смутно знакомый образ. Каждый день проходя мимо старого плаката с изображением Офелии, Жюли не обращала на него внимания, но сейчас, когда та взглянула на нее с обложки, невольно вздрогнула:

– Это Марго д'Эрбемон?

Недавняя ночная сцена всплыла у нее в памяти настолько живо, что девушка поморщилась в попытке отогнать видение. Одно время она убеждала себя, что старуха с незабудками в руках ей лишь приснилась, но каждый раз, встречая ее в коридорах театра, она невольно отводила взгляд и старалась слиться со стеной. Пронзительные глаза старухи прожигали насквозь, точно видели самую суть любого. Вот и сейчас, в журнале, она видела этот прямой и уверенный взгляд с легким оттенком безумия, без которого образ Офелии был бы неполон.

– Ты брал у нее интервью?

– Нет, – Франсуа взглянул на девушку, и легкая улыбка тронула его губы, а в глазах заблестело уже знакомое Жюли скрытое удовольствие. – Узнал из старых интервью и статей о ней кое-что интересное. Ты знаешь, что до конца войны она была ведущей актрисой театра? Но уже после восемнадцатого года все упоминания о ней практически исчезли, точно она пропала с лица земли. Я расспросил…

– Франсуа! – Молодой человек так увлекся, что ускорил шаг, активно жестикулируя, и не заметил, как Жюли отстала от него на пару метров. – Франсуа, ты пригласил меня на прогулку, чтобы говорить об этой старухе?

Девушка игриво потянула его за концы небрежно повязанного шарфа, и журналисту пришлось вернуться.

– Разве тебе не интересно? Я уверен, что Театр Семи Муз скрывает немало загадок.

– Мне не интересны загадки, и я не люблю играть в сыщиков. Театр – это… А, брось! – Она рассмеялась.

У Франсуа всегда появлялся этот взгляд, когда она начинала говорить о театре. Так родители смотрят на своих детей, гордясь их любыми, даже самыми незначительными успехами и все равно никогда не воспринимая всерьез. Ей это не нравилось. Зато нравилось, когда он поднимал ее подбородок двумя пальцами, шершавыми и мозолистыми от карандаша, и целовал с невероятной нежностью и напором, от которых кружилась голова.

– Куда мы пойдем? – спросила Жюли. На самом деле это было совсем не важно – они могли стоять на одном месте или идти куда угодно, и это была бы самая чудесная прогулка в ее жизни.

Они стояли в робких лучах предзакатного солнца, показавшегося из-за плотного слоя облаков всего на пару минут, и не могли оторваться друг от друга. Наконец Франсуа будто нехотя пошевелился и, предложив Жюли руку, повлек за собой.

– В кино! Я же обещал тебе один замечательный фильм. Про театр, как ты любишь. И, кажется, один сеанс мы уже пропустили, – заметил он, поглядев на настенные часы.

– Мы пойдем в «Пате-Журналь», правда? Я столько о нем слышала! – И вновь его насмешливый взгляд заставил Жюли покраснеть. – Что я сказала не так?

– Все так. Просто мне очень нравятся твои ямочки на щеках, которые появляются, когда ты смущаешься. Но если мы хотим попасть в «Пате-Журналь», то надо будет спуститься в метро – он находится на другом конце города.

Последнее время Жюли старалась избегать этого рычащего подземного зверя, наводящего на нее ужас: из общей квартиры она добиралась в театр пешком или подъезжала несколько остановок на трамвае. Тот в утренние часы тоже бывал полон, однако из окна она могла видеть Париж. Городские картины позволяли не обращать внимания на неудобства. Но сейчас Жюли забыла о своем страхе: рядом с Франсуа он странным образом пропадал, как и прочие тревоги.

Когда они сидели в зале, где десятки зрителей затаили дыхание, и единственным звуком была лишь фоновая музыка, Жюли разрывали противоречивые желания. Она не могла оторваться от картины с таким близким ей названием – «Душа артистки» – и в то же время ловила себя на том, что смотрит не на красавицу Мейбл Пултон, а на профиль Франсуа. Тот внимательно всматривался в экран, то хмуря брови, то смеясь одними уголками губ, и эта едва заметная мимика приковывала взгляд Жюли не меньше интересного фильма.

Уже после кино они сидели в маленьком пустом кафе возле «Пате-Журналь» и пили горячий шоколад с вином, а за окном медленно гасли огни. Владелец начал переворачивать стулья, недвусмысленно намекая, что заведение вот-вот закроется, но молодые люди были не в силах расстаться.

– Я не хочу тебя отпускать, – проговорил Франсуа, когда все темы были исчерпаны, и им казалось, что за сегодняшний вечер они узнали друг о друге все.

– И не надо! – Жюли поцеловала его. – Я же никуда не ухожу.

Действительно, мысль о том, чтобы расстаться даже на минуту, казалась ей сейчас невозможно глупой. Жюли заметила, как по лицу Франсуа пробежала легкая тень.

– Что-то не так?

– Ты всегда уходишь, – усмехнулся он и сжал ладони Жюли в своих. – В театр.

Последний день осени расцвел мягким розовым светом. Рассветное зарево поднималось над крышами, освобождая Париж от ночной тьмы. В маленькую квартиру на мансарде, которую снимал Франсуа, солнце заглядывало раньше всего. Занавесок здесь не было – руки не доходили. Как не доходили они и до дивана, заваленного одеждой и газетами, до календаря, по которому шел еще тысяча девятьсот двадцать третий год, до платяного шкафа со сломанной дверкой. «Я здесь редко бываю», – признался Франсуа прошлой ночью, смахивая с постели огрызки карандашей и смятые листы бумаги с набросками статьи о мадам д'Эрбемон. Но в порыве страсти влюбленным было не до беспорядка. Сейчас же Жюли с интересом разглядывала холостяцкую квартиру Франсуа, сидя на подоконнике – единственной незанятой поверхности. Девушка накинула его рубашку на плечи и забралась на широкую шершавую поверхность; облупившаяся краска легонько царапала голые ягодицы, а спиной она ощущала приятную прохладу, идущую от окна. От улицы ее отделяло только тонкое стекло, не слишком плотно сидящее в раме, но тело девушки еще помнило горячие объятия Франсуа и жар их тел, а мысли о прошедшей ночи вызывали не смущение, а радостную дрожь. Впервые у нее не было желания куда-то бежать и что-то делать, ей хотелось просто остаться здесь, в этой маленькой квартире на последнем этаже, смотреть на поднимающееся над городом солнце и неторопливо пить с Франсуа кофе, если у него найдутся чистые чашки. Ей нравилось это место – здесь было как-то особенно спокойно, как бывало в Бурже в выходной день между пробуждением и походом в церковь.

– Ты сегодня очень красивая, – вдруг произнес он. Жюли думала, что Франсуа все еще спит, в то время как он наблюдал за ней из-под опущенных ресниц. Она быстро запахнула рубашку на груди и сама усмехнулась своему нелепому жесту.

– Только сегодня? – лукаво спросила она и медленно развела в стороны полы одежды.

– Нет, почему же, – Франсуа приподнялся на подушке, похожий на довольного сонного кота, и попытался причесать рукой торчащие во все стороны короткие волосы. – Но сегодня ты другая. Более… домашняя.

– Вот еще! Актриса не должна быть «домашней», иначе что же это за актриса такая. Ты можешь себе представить Мадлен в папильотках и заношенном халате?

– В этом нет ничего плохого.

– Это было бы ужасно! Она же актриса Театра Семи Муз, а не домохозяйка.

– Я не про Мадлен, – Франсуа окончательно проснулся, и, похоже, это была не совсем та беседа, которой он хотел начинать утро. – Однако ты мне нравишься такой.

– Я могу быть разной, – заметила Жюли. – Именно в этом суть театра.

– Но сейчас ты можешь оставить театр за дверью, здесь не для кого играть. Просто будь такой, какая ты есть.

Жюли соскользнула с подоконника и присела на краешек кровати. Франсуа медленно провел пальцем по ее спине, сосчитав каждый позвонок, и поцеловал в плечо.

– Давай оставим эти разговоры и не будем омрачать такое прекрасное утро, – предложил он, и Жюли с радостью кивнула. Театр будет завтра, но сегодня она сможет провести весь день с Франсуа, нежиться до обеда в кровати, ходить в его рубашке и чувствовать себя свободной от всего.

* * *

Каблучки красных туфель вызывающе отстукивали четкий ритм по мостовой, оповещая Париж о воинственном настрое Марианны. Распахнутое модное пальто не скрывало алого платья в тонкую полоску, а элегантный шарф небрежно болтался, толком не прикрывая шею. Невзирая на холодный воздух, девушка не выглядела продрогшей, напротив, ее щеки пылали румянцем. Она еще не решила, как именно поступит: явится на репетицию, как ни в чем не бывало, с презрением пройдет мимо Дежардена и не удостоит его взглядом или направится прямиком к Тиссерану и сообщит, что увольняется. Пожалуй, стоит выбрать последнее. Еще не хватало – бояться этого старикашки, который считает себя центром вселенной. Хорошо бы еще невзначай упомянуть о синематографе. Жаль, что Жан-Луи велел ей ни слова не говорить о Швейцарии. Это было бы так эффектно!

Марианна презрительно хмыкнула, чтобы приободриться. Перед служебным входом она тряхнула безупречно лежащими белокурыми волосами и распахнула дверь. Коридоры ожидаемо пустовали – впервые за все время своей работы в этом театре она явилась так рано. Раньше всех.

Противоестественная тишина с порога окутала Марианну, и она невольно замедлила шаг. Удивительно было не слышать привычного смеха, гула голосов и приветственных окликов. Может быть, она вообще в последний раз идет по этому коридору, ставшему таким привычным. На смену раздражению пришла легкая грусть: все-таки актриса столько приятных часов провела здесь, репетируя и играя на сцене. У нее успели появиться поклонники. Марианна мимоходом коснулась одной из свежих афиш, висящих на облупившейся стене. Как глупо! Еще не хватало предаваться ностальгии. Актриса досадливо повела плечом, но ее боевой дух сгинул, как не бывало.

Почему так тихо? Она и не представляла, что в этом вечно жужжащем улье вообще возможно подобное: она замедлила шаг, а затем остановилась, приоткрыв рот, буквально оглушенная необычным явлением. В театре не было ни одной живой души. Тут стояла звенящая тишина, и когда актриса переступила с ноги на ногу, то вздрогнула от звука скрипнувшей половицы. Неужели нет даже Пьера? Ей всегда казалось, что зануда-секретарь чуть ли не ночует в театре. Она снова пошла вперед, неуверенно ступая, как будто забыла, куда ведет этот коридор. Он шел немного под уклон, и Марианна невольно ускорила шаг. Наверное, она где-то свернула не туда, потому что иначе давно уже дошла бы до лестницы на второй этаж.

Решимость девушки высказать все Тиссерану рассыпалась, как карточный домик, под ложечкой противно засосало. Марианна посмотрела на сжатый в руке сценарий, не понимая, для чего он ей, и попыталась вспомнить, зачем вообще пришла в театр в такую рань. Какое-то воспоминание балансировало на границе ее сознания, но она никак не могла ухватить суть. Тиссеран, Дежарден, Жан-Луи, синематограф и Женева сплелись в запутанный клубок. Мысли стали вязкими и тягучими, а ноги сами вели ее все дальше. Она уже не помнила, сколько раз повернула, повинуясь прихотям географии театра. Актриса была уверена, что ни разу не заходила в эту часть здания. Воздух здесь был влажным и каким-то затхлым. Она отчетливо слышала, что где-то неподалеку мерно капает вода. Нужно найти проклятую лестницу наверх! Должны же эти коридоры когда-нибудь закончиться? Марианна ощутила нарастающую внутри панику и тряхнула головой, чтобы отогнать неприятную дрожь. Это все из-за сырости.

Она снова повернула и наконец увидела долгожданные ступени. Правда, они вели не вверх, а вниз, к двери. Еще ниже? Какая разница, должна же она выбраться отсюда. Ей нужно к директору. Точно, именно за этим она пришла. Она решительно спустилась по лестнице.

Толкнув незапертую дверь, Марианна сделала несколько шагов и остановилась, часто моргая. Тут не горел свет, и она очутилась в полной темноте. Зато стало понятно, что именно здесь подтекает кран. Раздражающее капанье в гнетущей тишине действовало на нервы. Где же она? Не то чтобы девушка боялась темноты, но ощущение полного одиночества вдруг накрыло актрису с головой. Марианна не знала, где находится, и вдруг ее охватил страх, что больше она никогда не увидит света и не услышит звука человеческого голоса. Где эта чертова дверь? Или хотя бы выключатель? Актриса пошарила вокруг себя, но под руками была только пустота. Зато теперь Марианна услышала еще один звук. Точнее, множество звуков – тихих и дробных, вторящих размеренному навязчивому капанью. Они стремительно учащались, раздавались ближе и ближе, все больше напоминая топот множества маленьких лапок. Девушка в ужасе замерла, ожидая неизвестно чего. Горло Марианны сжал спазм, и она стояла не в силах издать ни звука – до тех пор, пока не почувствовала мягкое прикосновение к своей ноге.

* * *

– Может, мне, как настоящей поклоннице, подождать тебя у служебного входа? – пошутила Жюли и потянула Франсуа за рукав. Тот хлопнул Себастьена по плечу на прощание и с улыбкой повернулся к девушке.

– Жюли, не ревнуй, – Себастьен помахал обоим и растворился в полутьме коридора.

– Мы договорились о совместном интервью с Марком Вернером, Себастьеном, Аделин – и с тобой, разумеется. Он попытается зазвать и Мадлен, но я не стал бы слишком на нее рассчитывать.

– Похоже, это будет нечто грандиозное, – поддержала Жюли.

– Именно. Можешь считать это героической попыткой поразить Вера. – Он ухмыльнулся, помогая ей надеть пальто. – Заключительный материал в преддверии премьеры «Короля Лира». Столичный бомонд ждет, затаив дыхание: какой сюрприз преподнесет им театр Семи Муз на этот раз? – продекламировал журналист и вздохнул. Девушка внимательно посмотрела ему в глаза и вопросительно приподняла брови. – Если честно, я порядком устал от всего этого. – Он неопределенным жестом обвел неказистый коридор, посередине которого они стояли.

– Хочешь уйти от нас? – Жюли погрозила ему пальчиком. – Смотри, а то я уже начала думать, что это ты работаешь здесь, а не я.

– Куда мне до тебя, – он потянулся к девушке, но Жюли со смешком увернулась, и вместо губ Франсуа чмокнул ее в висок.

– Идем же, – улыбнулась она, – я ужасно голодна после прогона. Еще и Марианна который день на репетиции не является, приходится отдуваться за всех Корделий разом. А Дежарден в последнее время такой нервный, разве что не кусается. Страшно представить, что с ним будет на премьере!

– Наверняка он… – Франсуа не закончил фразу, потому что оба услышали хриплый отрывистый вскрик.

– Что это? – Журналист встрепенулся. – Это внизу, слышала? – Он решительно двинулся вперед.

– Брось, пойдем лучше в кафе, – запротестовала Жюли, идя за ним. – Кто-то просто репетирует.

– Где-то совсем недалеко, – Франсуа и не подумал останавливаться.

Жюли возвела глаза к потолку, но упрямо шла за ним, пока оба резко не остановились. Им навстречу буквально выбежал немолодой мужчина в рабочей одежде. Его сухощавое лицо было перекошено от ужаса. Смуглая кожа и темные глаза выдавали в нем южанина, серая блуза из грубой ткани была перепачкана. Остановившись при виде пары, он прижал руку к груди, как будто задыхался, и махнул другой куда-то назад.

– Что случилось? – деловито осведомился журналист. Жюли почти удивилась, что он не вынул тут же блокнот с карандашом.

– Там… она… стояк подтекал… Никогда такого не видел! – Глаза рабочего блуждали по сторонам. Он что, пьян? Девушка сморщила носик.

– Что, что там? – поторопил его Франсуа.

– Мишо сказал, проверить надо. Стояк подтекает, надо проверить. А там она лежит…

Не дожидаясь продолжения, Франсуа отстранил мужчину с дороги и решительно устремился вперед. Жюли побежала за ним.

– Жандармов бы вызвать, – слабым голосом добавил рабочий. Нет, кажется, он все-таки не был пьян. – Дамочка, вы хоть не ходите… – пробормотал он вслед актрисе, но та не обратила на него внимания.

Она повернула за угол и ускорила шаг, потому что спина Франсуа была уже едва видна в другом конце коридора. Здесь было сумрачно и влажно. Жюли не могла припомнить, чтобы в Театре Семи Муз было настолько неприятное место: она могла бы поклясться, что даже на кладбище уютнее. А ведь ей казалось, что она хорошо изучила здание!

– Франсуа! – окликнула она. Куда он делся? Собственный голос показался ей незнакомым, так жалобно и слабо он прозвучал. Свет в этом коридоре едва брезжил, пахло сыростью, а где-то неподалеку монотонно капала вода. Девушка поежилась. Ей стало жутковато при мысли о том, что она осталась здесь совсем одна. К тому же Жюли совсем не была уверена, что запомнила все повороты и изгибы коридора. – Франсуа? – громче повторила она.

– Жюли? Я здесь!

Девушка со вздохом облегчения ринулась на звук его голоса и едва не полетела вниз – прямо под ногами у нее оказалась крутая неосвещенная лестница. Франсуа уже почти спустился.

– Подожди меня, – она торопливо засеменила по ступенькам. – Мне здесь не по себе. Я потеряла тебя из виду. Что там внизу?

– Какая-то дверь. Наверное, тот самый подвал. – Он вошел внутрь, и Жюли услышала, как он приглушенно охнул.

– Что случилось? – Жюли преодолела последние пару метров и вслед за журналистом вбежала в дверь.

Если бы от увиденного у нее не перехватило дыхание, она бы закричала. Почти у самой двери лежала Марианна ван дер Меер. Она походила скорее на брошенную тряпичную куклу, чем на человека. Одна нога была неловко подогнута, руки раскинуты в стороны, а голова под неестественным углом повернута к плечу, как будто женщина отворачивалась от чего-то. Белокурые волосы разметались, наполовину скрыв лицо – точнее, то, что от него осталось. Из горла Жюли вырвался хрип. На некогда красивом личике Марианны нельзя было уже различить ни глаз, ни носа – только несколько кровавых ошметков, из-под которых виднелся белый костяной остов, обглоданный сотнями маленьких зубов. То же случилось и с кистями актрисы: на изуродованных скрюченных пальцах, черных от запекшейся крови, почти не осталось мяса, и обглоданные руки скрывались в рукавах.

– Крысы, – наконец выдавил Франсуа полушепотом.

Как будто кто-то подал сигнал, Жюли резко опустилась на колени, и ее вырвало прямо на пол.

* * *

В бистро ничто не напоминало о случившемся. Настенные бра по-домашнему мягко освещали деревянные столы и стулья, а негромкая музыка из приемника за стойкой не мешала разговаривать. Несмотря на пиджак Франсуа на плечах Жюли, девушку била дрожь.

– Выпей, полегчает. – Сидящий напротив Себастьен кивнул на бокал с зеленой жидкостью.

Дениз и Николь уже осушили свои – Дениз потому, что тоже явилась в подвал и пережила потрясение, а Николь – просто за компанию.

– Все, все, пью. – Жюли отхлебнула несколько глотков и перевела дух. Прежде она никогда не пила абсента. Франсуа давно обещал как-нибудь угостить ее, но вряд ли предполагал, что это случится при таких крайне неромантичных обстоятельствах. – Это… это… – Подходящих эпитетов она так и не нашла. Зато, по крайней мере, алкоголь сразу же отбил неприятный привкус во рту.

– Вот и молодец, – Франсуа похлопал ее по плечу. – А теперь поешь.

Девушка замотала головой.

– Не сейчас.

– Ну, как хочешь. Вам все-таки не кажется это странным? – Молодой человек без всякой паузы вернулся к прерванной беседе. – Как Марианна вообще туда попала?

Себастьен пожал плечами:

– Кто же ее знает? Она была такой сумасбродкой.

– А я бы скорее назвала ее расчетливой, – сухо произнесла Дениз и тут же быстро перекрестилась, как будто стыдясь своих слов.

– Может, у нее там свидание было, – бросила Николь, вертя в пальцах пустой фужер.

– Да что бы там ни было, – Франсуа запустил обе руки в шевелюру и с силой пригладил волосы, как будто это помогало ему думать. – Вы же слышали, что сказал тот рабочий, – эта дверь у них всегда заперта на ключ, туда заходят раз в полгода в лучшем случае! Как же она оказалась внутри?

– Значит, ее кто-то там закрыл, – легкомысленно предположила Николь.

– Кто, привидение? – не без сарказма отозвался журналист. – Непохоже, что это дело рук того рабочего.

– Привидение, призрак – кто угодно, – Николь оставила бокал в покое и уютно устроилась на плече у Себастьена, прикрыв глаза. – Налейте мне еще, а?

Журналист махнул рукой.

– Нет, я все-таки вернусь туда и поговорю с этим мужчиной. Может, он уже пришел в себя.

– Брось, не ходи, – протянула Жюли. – Я бы даже за деньги не согласилась снова спуститься в тот подвал.

– В подвал мне и не нужно. Я ненадолго, – он чмокнул ее в висок. – А ты обязательно поешь, – и он погрозил ей пальцем.

– Лучше выпью еще абсента, – состроила гримаску Жюли.

* * *

Несмотря на холодный ветер, который задувал сквозь рассохшиеся окна заведения «Зеленый стакан», Жан-Луи Морель то и дело оттягивал удушающе плотный ворот рубашки, а затем, не выдержав, расстегнул верхнюю пуговицу. Часы на противоположной стене отставали, но даже они давно пробили полдень, и финансовый управляющий заметно нервничал. Он поковырял остатки запеченной картошки с луком – невероятно, как такое простое блюдо здесь умудрились превратить в отвратительного вида холодное бесформенное месиво, – и с раздражением отодвинул тарелку. Никогда не жаловавшийся на отсутствие аппетита, он вот уже несколько дней не мог смотреть на еду без тошноты, и даже наполовину опустошенный стакан вермута не успокоил его нервы.

Входная дверь со скрипом открылась, и на пороге появился человек неопределенного возраста и столь же неопределенной внешности: среднего роста, немного сутулый, в коротком сером плаще и длинном шарфе болотного цвета. Он быстро огляделся по сторонам, потом приблизился к Морелю стремительной походкой и уселся напротив. Шляпу и шарф он кинул рядом с собой на стул и, не успев еще ничего сказать, зажег сигарету. Морель никогда не видел Кера без сигареты в углу рта: говорил ли он, ел или пил, она была его неизменным спутником. Его тонкий рот был изогнут в вечной ухмылке, но зеленые глаза смотрели серьезно и пристально, проникали в душу и выворачивали ее наизнанку – после такого взгляда хотелось поскорее вымыться.

– Морель, рад тебя видеть! – Он энергично пожал протянутую Жаном-Луи руку. Вежливое обращение было у Кера не в почете, и он перешел на «ты» еще во время их первой сделки, разом отбросив вежливые манеры и перейдя к панибратскому тону.

Тот коротко кивнул.

– Необычное место, – заметил Кер, аккуратно смахнув со стола крошки, которые остались там, видимо, еще со вчерашнего вечера, как и липкие следы вина, и небольшая горка пепла. – И время.

– Дело не терпит отлагательств, – Морель еще раз огляделся, хоть прекрасно знал, что они здесь одни.

«Зеленый стакан» давно уже перестал быть местом сборища богемы и иностранцев. Кафе находилось на окраине района Монпарнас, где по вечерам кипела жизнь, художники создавали и предавали забвению новые течения, вино лилось рекой, а эмигранты из Англии, России и Польши могли почувствовать себя как дома. Но до «Зеленого стакана» докатывались лишь отголоски бурной жизни с улиц Тэте и Эдгар, и не в последнюю очередь поэтому Морель решил назначить встречу именно здесь. По крайней мере вероятность встретить знакомые лица была невысока.

– Именно поэтому ты позвонил мне посреди ночи? – Кер усмехнулся.

– Документы готовы?

Собеседник финансиста молча достал запечатанный белый конверт без каких-либо надписей.

– Здесь оба паспорта, – Кер осекся. – Но тебе понадобится только один.

Морель снова поправил воротник, чувствуя, как дрожат руки.

– Итак, тебя теперь будут звать Шарль Непье, – он разорвал конверт и протянул ему книжечку в зеленой обложке.

Морель поспешно пролистал ее. Надписи на трех языках гласили, что Шарль Непье родился в Пети-Ланси под Женевой в тысяча восемьсот семьдесят восьмом году и является гражданином Швейцарии. Он поспешно убрал паспорт во внутренний карман и с некоторым облегчением выдохнул.

– Когда поезд?

– Когда мы закончим, – Кер отбросил окурок щелчком пальца и тут же достал из позолоченного портсигара новую сигарету. – Я еще не перевел все деньги, и к тому же если ты хочешь тот особняк на Женевском озере из каталога, то на него объявлен аукцион, а это, знаешь ли…

– К черту аукцион, я поживу в отеле. Мы дождемся премьеры и после нее переведем остатки средств на мой счет, – Морель задумчиво пробарабанил пальцами по столу. – Я бы поехал и сейчас…

– Куда так спешить?

– У меня нехорошее предчувствие.

Кер фыркнул.

– Я плачу тебе достаточно, чтобы ты делал то, что тебе говорю! – вдруг выкрикнул Морель, и его голос приумножился, отразившись от пустых стен «Зеленого стакана». – Ты получишь десять тысяч франков, когда все завершится, этого достаточно, чтобы молча выполнять мои распоряжения.

Его собеседник пожал плечами и широко улыбнулся.

– Будет сделано! Я просто не думал, что Париж так тебе опостылел.

– Я должен вырваться отсюда, иначе… – Он плотно сжал губы.

– Ты едешь один?

– А кого мне следовало бы взять с собой? Жену?

– Да, прости. Они ничего не узнают до самого отъезда. И… я сочувствую по поводу Марианны, это было неожиданно.

Финансист пристально посмотрел на Кера своими острыми, как булавки, глазами, и тот отметил, что у Мореля на лбу проступили капельки пота.

– Да, неожиданно. Я не могу думать о том, что произошло и каким образом. Потому что стоит только задуматься, как в голову лезет чертова куча невозможных деталей… – Он нахмурил брови и потряс головой. – Бред!

– Уверен, что Марианну быстро затмят швейцарские красотки… хотя я слышал, что все их бабы страшны как смерть. Придется утешаться воспоминаниями, – Кер выпустил струйку дыма и подмигнул.

– Никаких воспоминаний. Я не могу смотреть на ее вещи, духи, драгоценности…

– Марианна смогла добиться от тебя бриллиантов?

– Вот еще, – Морель криво усмехнулся. – Бриллианты я дарил только жене.

– Зато теперь ей будет чем оплатить твои долги перед театром, – его собеседник усмехнулся. – Неплохо ты почистил театр и обдурил этого вашего… как там его?

– Тиссеран. – Имя директора театра прозвучало неожиданно громко в повисшей тишине. Театр Семи Муз находился за много километров отсюда, но Морелю почему-то показалось, что его услышали. – Нет, он ничего не знает. Он не лезет в управление финансами, иначе бы давно заметил расхождения.

– Артисты! – Кер повел бровью. – Они все такие. Не будешь скучать по театру?

– Театр давно устарел, туда ходят одни старики. И он меня порядком измотал, – вздохнул Морель. – Но хватит об этом, – добавил он строго. – Синематограф более выгоден в плане инвестиций, и я уже нашел одну подходящую студию в Женеве, куда я мог бы вложиться и не прогореть.

– Будет сделано в лучшем виде, – Кер подцепил шляпу и ловким движением надвинул ее на брови.

Еще долго после того, как за Кером закрылась дверь кафе, Морель сидел за своим столом, уставившись в одну точку. А потом заказал еще вермута.

Ювелир низко склонился над стойкой магазина, глядя сквозь лупу, в которой причудливо преломлялись продолговатые перламутрово-розовые опалы. Ни одной царапины – Марианна носила их предельно аккуратно, хранила в бархатной коробочке и даже протирала, – но ювелир пытался найти любые мелочи, к которым можно было бы придраться и снизить цену. Вслед за опалами на прилавок легло еще несколько комплектов драгоценностей, не слишком изысканных, но дорогих хотя бы из-за веса золота. Мужчина, который так легко расставался с ними, выглядел взволнованно, а серый цвет лица и круги под глазами говорили о нескольких бессонных ночах.

– Вы уверены, что хотите их продать, а не заложить?

Мужчина нетерпеливо постучал костяшками пальцев по стеклу:

– Продать.

Ювелир за тридцать лет работы повидал всякое, и этот посетитель, явившийся к нему в магазин сразу после открытия, удивления не вызвал. Скорее всего, проигрался за ночь – такое случалось нередко. Видно, что не бедный, оттого и сумму, должно быть, прогулял не маленькую. Торговец хмыкнул себе в усы и отсчитал хрустящие купюры с несколькими нулями. Все равно он продаст эти драгоценности куда дороже – они совсем новые, пару раз надеванные. Мужчина не глядя сунул деньги в портмоне и скрылся за дверью.

Морель полагал, что отлично знает Шестнадцатый округ. Он переехал сюда со своей молодой женой более пятнадцати лет назад: тогда она казалась ему прекраснейшей из смертных, он сам еще был полон сил и идей, работал в администрации Комеди Франсэз и понятия не имел, как сложится его жизнь. Но сейчас, блуждая по пустым улицам между спокойными, сонными особняками, он новым взглядом смотрел на привычный ему мирок. Было утро. В это время он обычно брал такси и ехал в Театр Семи Муз, но в последнее время ему не хотелось там появляться. Нет, он вовсе не собирался отказываться от исполнения своих прямых обязанностей – особенно сейчас, когда до премьеры оставались считаные дни, вся труппа стояла на ушах, а Кер готовился перевести финальную сумму с активов. Однако, сам того не замечая, он откладывал свое появление на пороге театра, где его ждали бессмысленные совещания, сбивчивые доклады Пьера, насмешливые комментарии Дежардена и холодный, оценивающий взгляд Тиссерана. Морель передернул плечами: на улице было сыро и промозгло, и его до самого позвоночника пронимал холод.

Вместо того чтобы свернуть на широкую авеню Клебер, Морель, сам того не осознавая, углубился в один из боковых переулков. Тут между домами пряталась небольшая церковь, на округлых ступенях которой курили два школьника. Завидев Мореля, они встрепенулись и как по команде спрятали сигареты за спину. Впрочем, управляющий не заметил ни мальчишек, ни пожилую даму, неспешной походкой вышедшую из дверей церкви. Взгляд мужчины приковал голубь, лежащий у его ног. Взъерошенные перья и свернутая шея превратили птицу в бесформенный комок, лапки беспомощно торчали вверх, и это зрелище подействовало на финансового директора, как на юную барышню. Он почувствовал, как его пробил озноб, и тошнота подкралась к самому горлу. Перед глазами возникла картина, которую он увидел несколько дней назад. На белой простыне на столе морга лежит Марианна, ее спутавшиеся светлые волосы зачесаны назад, глаза закрыты, а кожа отмыта от крови, но на ней все еще видны безобразные следы множества маленьких укусов. Он смотрел на нее буквально секунду, а потом тело накрыли простыней. Хоронить будут в закрытом гробу – так он решил. Ее должны запомнить красивой. Пусть недалекой и тщеславной, но все же красивой.

С тех пор его буквально преследовали знаки: он видел перевернутые кресты в переплетении ветвей, тени появлялись и исчезали, внезапно гас свет… И этот мертвый голубь? Зачем он тут?! Морель с трудом заставил себя перешагнуть через него, но вместо того чтобы идти дальше в сторону авеню Клебер, он медленно поднялся по узким стоптанным ступеням церкви и потянул на себя тяжелую дверь, которая подалась с протяжным скрипом. Морель давно уже не был в церкви. Сначала он ходил сюда с женой по воскресеньям, но за несколько лет брака этот долг ему опостылел, как и многие другие, и в последний раз он был здесь на крестинах младшей дочери. По правде сказать, скучнее места он не видел. И уж точно не мог объяснить, что заставило его прийти сюда сейчас. Никак не вера – ей уже не было места в сердце. Едва ли поиск себя – себя Морель нашел уже давно, и то, что он получил, его вполне устраивало. Скорее это было ощущение безопасности, сохранившееся в памяти предков еще с тех времен дикого Средневековья, когда в стенах церкви можно было найти убежище как от бесовских сил, так и от вооруженной армии. Помедлив, Морель все же уселся на заднюю скамейку, у самого края. Он чувствовал себя неловко, хотя посетителей не было. Утренняя месса давно закончилась, и только служка подметал за амвоном. Внезапная тишина оглушила Мореля. Он впервые за много дней оказался наедине со своими мыслями. Сам того не замечая, он старался почаще находиться на людях: будь то Мишо или Кер, Дежарден или официант в клубе – ему важно было видеть людей вокруг себя. Сейчас же, когда даже служка исчез с глаз, Жан-Луи Морель, финансовый директор Театра Семи Муз, счастливый обладатель нового, только что отпечатанного швейцарского паспорта и приличного состояния, почувствовал себя одиноким и незначительным, точно попавшая под стеклянный колпак муха. И сколько бы она ни билась, ей никогда не выбраться наружу. Под куполом мсье Мореля не было никого – даже жена оказалась по ту сторону стекла. И как ученый, изучающий новую находку, кто-то смотрел на него сверху, равнодушно изучал под огромной лупой и строил гипотезы: что будет, если оторвать крылышко? А лапку?

Морель потряс головой, и странный образ исчез. Управляющий резко встал. Тишина и одиночество давили так, что хотелось бежать, но вместо этого он расправил плечи, поднял ворот шерстяного пальто и чинно направился к выходу.

* * *

Шум аплодисментов напоминал прибой, яркие блики от люстры метались по отполированным доскам сцены, а где-то внизу, в темноте, волновалось бурное море зрителей. Жюли ничего не видела и не слышала, оглушенная стуком сердца Корделии в ее собственной груди. Девушке не хватало воздуха, что-то мешало ей вдохнуть полной грудью – нечто огромное, вытеснившее все прочие чувства и эмоции. Жюли уже не помнила своей прежней жизни, внутри нее существовала только Корделия – предательски убитая и воскресшая ради того, чтобы выйти к публике.

Когда к ее ногам упал первый букет, актриса вздрогнула и отшатнулась. Но на этот раз цветы предназначались не Мадлен, не Марку и не Аделин, а ей. Девушка торопливо подняла их и прижала к груди, снова кланяясь. Прикосновение нежных, чуть увядших лепестков заставило ее опомниться. Она встрепенулась, как будто вернулась к жизни, – даже кровь побежала по венам быстрее.

Ей казался смешным ее прежний восторг на репетициях и прогонах, ведь сейчас она впервые по-настоящему прожила свою роль. И предчувствие грядущих спектаклей, когда она будет Корделией снова и снова, уже щекотало ее возбужденные нервы. Вот это и есть настоящее чудо! Жюли с наслаждением улыбнулась, а затем рассмеялась, и смех ее потонул в очередной волне оваций. Так легко ей никогда не было, и на ум ей пришло сравнение с эйфорией от кокаина. Только в тысячу раз лучше.

Те месяцы, что Жюли работала в Театре Семи Муз, невозможно было сравнить ни с чем из ее предыдущего опыта, но теперь и вся театральная парижская жизнь уже не казалась девушке такой уж особенной. Все это было подготовкой, предчувствием настоящего волшебства. Еще немного – и она взлетит. Уже взлетела бы, если бы не рука Себастьена, в которую она вцепилась. По другую сторону от нее стоял Филипп, который иронично комментировал что-то на ухо Аделин, а чуть дальше – Мадлен в сиянии славы.

Она поистине сверкала сегодня ярче всех, и даже ослепительный свет рампы тускнел по сравнению с нею – Мадлен одна могла осветить целый зал. У ног примадонны уже высился огромный ворох букетов, но она не трудилась даже опускать на них взгляд. Позже кто-нибудь из служащих отнесет цветы к ней в гримерную, хотя едва ли актрисе будет до них дело.

Больший успех имел разве что Марк Вернер, сорвавший овации после великолепной сцены с бурей. Наблюдавшую из-за кулис Корделию пробрал такой озноб, как будто это она, а не ее король-отец, оказалась в чистом поле под ледяным ливнем. Конечно, актер полностью заслужил восторги публики: сейчас, раскланиваясь и посылая в зал добродушные улыбки, он выглядел королем – даже в рубище, даже в своем ужасном седом парике, хотя теперь уже никто бы не назвал Лира сумасшедшим.

Жюли и сама не избавилась от влияния своей роли. Не могла или не хотела, так сладостна была эйфория, а еще – тот волшебный свет, который тек к ней из зала. Сияющая дымка мягко обволакивала ее и Себастьена, Филиппа и Аделин, Марка и Мадлен, всю сцену, зал и целый театр. Этот свет проникал внутрь и свивался тонкой невесомой золотистой нитью у самого сердца актрисы. Теперь ей дышалось легко, обновленная кровь бежала по жилам, а на лице сияла счастливая улыбка. Девушка кожей чувствовала, что сам театр обнимает ее и покачивает на невидимых волнах, благодаря за сегодняшнюю игру, а сама она становится прозрачной и невесомой, и потоки света проходят прямо сквозь нее, наполняют силой и теплом.

Занавес в последний раз сомкнулся. Актеры уходили к гримерным, растекаясь по артериям коридоров. Девушка обернулась и еще раз взглянула на сцену, где остались только рабочие да бутафор Доминик, который ревниво собирал реквизит и тяжко вздыхал, оценивая неизбежные повреждения. За его спиной виднелся огромный задник – без яркого освещения грубо намалеванные очертания облагораживались, и он походил не на работу театрального ремесленника, а скорее на искусное творение живописца. Фантазия Дежардена подкинула ему идею изобразить среди облаков огромный дирижабль. Он как нельзя лучше отвечал футуристическому духу постановки, и сейчас это фантастическое сооружение тускло мерцало, как будто в лунном свете, хотя свет стал теперь весьма скудным. Вся сцена превратилась в гигантский причудливый ландшафт из будущего, люди с их мелочными устремлениями казались букашками на фоне огромных домов, а небо расчерчивали диковинные летающие машины. Даже сейчас волшебство, которое окутало сцену во время премьеры, не ушло, и Жюли чувствовала на себе чье-то пристальное внимание. Дирижабль подрагивал и покачивался, пока вдруг прямо на глазах у Жюли не начал раскалываться на части, как будто на одной из картин Пикассо. Актриса моргнула, подумав, что слишком долго смотрела в одну точку. Но огромный кусок дирижабля продолжал ползти вниз, пока плавно не опустился на пол, в руки рабочих.

– Поднимай, понесли!

– Мадемуазель, отошли б вы лучше, – бросил один из них. Она поспешно отступила, и неузнаваемые вблизи мазки проплыли мимо. На Жюли пахнуло пылью и фанерой.

Пропустив их, Жюли огляделась и вздрогнула: всего в двух шагах от нее в тени пыльного занавеса виднелась хрупкая старушечья фигурка. Марго д'Эрбемон мечтательно смотрела вверх, слегка улыбаясь, и тени на ее лице причудливо менялись, делая черты лица то ангельскими, то демоническими. Несомненно, она видела что-то там, наверху, среди осветительных приборов и крепежей декораций. Жюли тоже бросила туда взгляд, но увидела лишь кружащие в неярком свете пылинки. Она опустила глаза, но мадам д'Эрбемон бесследно исчезла.

Царящий повсюду хаос как нельзя лучше отвечал духу премьеры. Громкие возбужденные голоса оглушали Жюли, пока она с трудом пробиралась к двери в гримерную. Жюли поискала глазами Себастьена: они так и не успели договориться о том, куда лучше пойти – в «Лягушку» или все-таки в «Ротонду».

Рядом с ней незнакомая женщина повисла на шее у Эрика, во всеуслышание восторгаясь его игрой, а высокий молодой человек, показавшийся Жюли смутно знакомым, громогласно выражал свое восхищение «несравненной, бесподобной Мадлен». Жюли пожала плечами: подобные дифирамбы в адрес ведущей актрисы звучали чуть ли не каждый день, и Мадлен вполне их заслуживала. Но саму примадонну едва ли беспокоил собственный успех и внимание аудитории. Ее изумрудное платье тускло мерцало в дальнем углу, рядом с долговязой фигурой Дежардена. Тот что-то говорил, положив руку на сгиб локтя актрисы, а она лишь изредка кивала в ответ. Даже окруженная морем людей, Мадлен напоминала одинокую статую, которая смотрит вдаль отрешенным взглядом мраморных глаз, не интересуясь происходящим у подножия ее пьедестала.

Жюли невольно перехватила взгляд режиссера. Заложив руки за спину, тот направился прямиком к ней. Мадлен тем временем успела испариться.

– Неплохая работа, девочка, – пророкотал он, и на Жюли пахнуло коньяком. – Директор доволен.

– Спасибо, – она осознала, что счастливая улыбка продолжает блуждать по ее лицу, а пальцы сжимают измятые стебли цветов. – По-моему, премьера удалась.

Девушка была уверена, что Дежарден склонен согласиться, судя по чересчур яркому блеску его глаз и по отсутствию обычной напускной мрачности. Однако режиссер уже увидел кого-то другого поверх ее плеча. Ограничившись ухмылкой вместо ответа, он прошел мимо – к Марку Вернеру.

– Старина, ты был на высоте, – режиссер похлопал актера по плечу и взмахнул рукой. – Мы не прогадали, когда утвердили тебя на главную роль, да?

Положа руку на сердце, основная часть успеха сегодняшней премьеры и в самом деле была заслугой Марка Вернера. Артист с улыбкой кивал в ответ на бесчисленные поздравления, подмигнул и Жюли, когда та встретилась с ним взглядом. Грим его слегка растекся от пота, глубокие морщины размазались, серые круги вокруг глаз подтекали, а ко лбу прилипла прядь – седой парик до сих пор венчал голову актера. Несмотря на улыбку, он выглядел смертельно усталым, и было непонятно: то ли Марк просто утомлен спектаклем, то ли он все еще в плену роли.

Девушка хихикнула, завидев в окружившей Марка толпе знакомую, почти родную спину.

– Господин Вернер, какова главная черта, отличающая вашего короля Лира? – деловито вопросил Франсуа.

Жюли не стала привлекать к себе внимание, обошла скопление людей и направилась в гримерную – ей хотелось быстрее стянуть липнущее к телу платье и смыть грим. Она не слышала, что ответил Марк, но, когда все дружно рассмеялись, остановилась – прямо напротив него.

– …да, да. Ведь я король, не забывайте! Вы помните ли это, господа? – Сейчас Марк воспроизвел цитату из текста шутливо, по-клоунски. И с чего она взяла, что он так уж сильно изменился? Конечно же, он все тот же Марк, у которого никогда не поймешь, серьезно он говорит или шутит. Нет, на сцене это был совершенно другой человек – куда более жесткий и властный. Как тихо, но угрожающе звучали эти же самые строки какие-нибудь полчаса назад!

За ее спиной раздались аплодисменты, сопроводившие очередную реплику актера.

– Что есть причина грома? – донеслась до Жюли ответная реплика Марка, прежде чем актрису поглотила суматоха девичьей гримерной.

Столько народу одновременно в этой комнате она видела впервые. Столько обнаженных тел – тоже. Не обратив внимания на приветственный клич, который издала половина девушек при ее появлении, Жюли протиснулась между Дениз и новенькой Зизи и нашарила среди вороха вешалок на стене свое платье. Тяжелый воздух был насыщен запахами духов, пудры и свежего пота, а от мельтешения кружилась голова. Актриса утомленно опустилась на кушетку рядом с Николь и скинула туфли. Только сейчас она почувствовала, как ее ноги слабеют и наливаются свинцом, и подивилась, что столько времени провела, ни разу не присев. Она прикрыла глаза, позволив краскам и блесткам смениться темнотой. Если бы не назойливые голоса, громкие восклицания и звонкий смех, Жюли запросто заснула бы, такая усталость ее охватила.

– Эй, звезда! Ты не спать ли вздумала? – Кто-то потрепал ее по руке, и Жюли с усилием открыла глаза.

– Я устала. – Она дернула склонившуюся к ней Дениз за локон. Тот дерзко выбивался из прически, невзирая на старания своей обладательницы уложить волосы гладкой волной. – Хочу посидеть спокойно хотя бы пару минут. – Она снова закрыла глаза, но Дениз не отставала. Она опустилась рядом и сунула Жюли запотевший ледяной бокал:

– Вот, это тебя взбодрит. Девочки, за премьеру и за Корделию!

– За Корделию!

– За Жюли и за премьеру!

– За Жерома! Ура!

Жюли невольно улыбнулась. Она залпом выпила шампанское и тряхнула волосами. Усталость как рукой сняло. Это ее день и ее успех, а вся ночь еще впереди!

– Лучше? – подмигнула Дениз и махнула по ее носу пуховкой.

– Намного, – кивнула Жюли и сунула в руки подруги пустой бокал. – Но я все равно не могу переодеваться.

– Это почему?

– Потому что ты сидишь на моих чулках, дорогуша!

Навязчивый шум и бесконечная череда людей остались за дверью гримерной со скромной табличкой, гласящей «Мадам Ланжерар». Внутри ее встретил привычный удушающий запах множества цветов и чуть более слабый – дорогих духов. Гонерилья почти ушла – не насовсем, конечно, какая-то ее часть навечно останется частью души Мадлен. Актриса пересекла комнату, опустилась на стул перед зеркалом и надолго замерла. Это была хорошая премьера, и театр доволен. Это главное. Он получил сегодня все, что только мог.

Руки Мадлен лежали на коленях ладонями вверх, и она безучастно смотрела на них. Едва заметные жилки виднелись сквозь розоватую полупрозрачную кожу, и по ним струилась горячая кровь, напитанная невидимой бурлящей отравой, такой блаженной и упоительной. Эти токи пронизывали все тело актрисы и уходили за его пределы, ветвями прорастая в стены гримерной. Они незримо опутывали весь театр, вились по лестницам, проникали до самой крыши и спускались в самые глубокие подвалы. Все и вся здесь, как и сама Мадлен, жадно питались этим сладким чарующим ядом, который источало само сердце театра, скрытое – а где, неизвестно. Но разве может быть смертоносной эта невесомая, летучая магия, что так давно вошла в ее плоть и кровь?

Всем своим существом актриса чувствовала, как сердце театра бьется в такт с ее собственным. Она тысячу лет назад перестала обращать внимание на этот вечный пульс. Он не мешал ей, став неотъемлемой частью ее самой и каждой из ее героинь. Мадлен не беспокоила ни отрава в ее крови, ни всегда дрожащая поверхность зеркала, как если бы та была водной гладью, а не твердым стеклом над амальгамой. Эта рябь успокаивалась, лишь когда кто-нибудь входил в комнату, но когда это случалось в последний раз? Она не могла вспомнить. Давно, очень давно ее не посещал никто, кроме него, но он не нуждался в дверях.

Она прикрыла глаза. Так пульс был слышен еще отчетливее, чувства обострялись и очищались от всего лишнего. Так Мадлен отдыхала от суматошности и невыносимой суеты, которая была неотделима от присутствия других людей. Так она яснее слышала его голос.

Едва Жюли вышла из гримерной, переодетая и посвежевшая, как изящная, но сильная рука Себастьена потянула ее за запястье. Девушка обернулась.

– Жюли! Где ты ходишь? Мы уже начали отмечать.

– Отмечать? Разве сегодня обещали банкет? Я думала, он только для… – и она выразительно показала пальцем вверх. Себастьен заговорщически приподнял одну бровь.

– Мы и сами можем отметить, безо всяких банкетов, – ухмыльнулся он. – Пойдем же!

– Куда? – Они остановились у одной из дверей. Жюли узнала гримерную Аделин Баррон. – Что, прямо здесь? – удивилась Жюли.

– Нет, в буфете, конечно. Но только вот Аделин никак не хочет к нам присоединяться. – Они вошли, и молодой человек взглядом показал на поникшую спину актрисы. Та сидела за туалетным столиком, переплетя руки и опустив на них голову. Костяшки позвонков трогательно торчали под тонкой тканью платья, и в тусклом свете актриса казалась худенькой, почти подростком.

– Брось, Аделин, ты была так хороша, – убежденно произнес Себастьен. Чувствовалось, что он не впервые за вечер пытается подбодрить подругу. – Жюли, скажи ей!

– В самом деле, – кивнула девушка. – Даже лучше, чем на любой из репетиций.

Аделин подняла голову.

– Я рада, если ты так считаешь, – сухо и отрывисто произнесла она, не оборачиваясь. – Но если кто-то из нас и был хорош сегодня, так это ты. Нам всем повезло с Корделией.

Радость Жюли начала гаснуть. Вместо удовольствия от одобрения коллеги она почувствовала, что сказала что-то не то, и подавленно замолчала. Она заметила, что пальцы Аделин нервно перебирали предметы на столике, беспорядочно касаясь флаконов, расчесок, коробочек с гримом, тюбиков с помадой, каких-то открыток. Ее глаза, которые Жюли видела в зеркале, блуждали, ни на чем не задерживаясь, а лицо выглядело серым и безучастным. На нем не осталось ни следа грима, и припухшая розовая кожа вокруг глаз говорила о недавних слезах. Оставалось только искренне удивляться: что стряслось с улыбчивой и всегда приветливой Аделин, куда делись ямочки на ее щеках?

– Думаю, тебе не помешает съесть что-нибудь, а лучше выпить, – решительно сказал Себастьен, но актриса только покачала головой.

– Что с ней? – Филипп обнял их за плечи так неожиданно, что Жюли вздрогнула. – Почему наша чудесная Регана грустит?

Аделин искоса бросила на него уничижительны взгляд.

– Можете смеяться, – с вызовом произнесла она. – Это был почти провал. Могу спорить, что сегодня любой зритель запомнил только двух сестер вместо трех. Надо же было быть такой серой и скучной! – Горькие слова полились из нее потоком. Аделин походила на обиженного ребенка, ее подбородок по-детски дрожал, пока она говорила.

– Аделин, что за бред ты там несешь? – Оттеснив молодежь к стене, в комнату вошел Марк Вернер и тяжело опустился на свободный стул. С видом невероятного облегчения он наконец стянул с головы парик и принялся им обмахиваться. – Послушай. Как король, я совершенно точно могу тебе сказать, что у меня три дочери. – Он подался вперед и похлопал актрису по ссутуленной спине. Та покосилась на него. Было очевидно, что Марк ничуть не убедил ее.

– Я отлично знаю, как я играла. И как я могу играть. Это был далеко не лучший мой выход. Я ничего… почти ничего не почувствовала, – она перешла на шепот: – Ни этого света, ни подъема, как обычно. Я старалась, но… ничего. Пустота. – Она замолчала и закрыла лицо ладонями. – Я недостойна этого театра. Он мной недоволен, я знаю… Не надо меня утешать, – добавила она, когда Жюли подошла и присела на край потертой кушетки. Заплаканное лицо актрисы олицетворяло отчаяние, но все же его выражение оставалось до нелепого упрямым.

– Но это не так! Ты была отличной Реганой. Можешь спросить у Дежардена, – нашлась Жюли. – Он ходит такой довольный и счастливый, так что премьера его точно воодушевила.

– Вот именно, Дежарден. – Аделин снова опустила голову на руки, и ее голос звучал глухо и безучастно. – Он похвалил и Марка, и Мадлен, и тебя, и всех остальных… кроме меня.

Жюли снова растерялась. Она не слишком умела утешать – обычно этим занимались другие люди. Марк же хохотнул.

– Еще бы, ты же сразу убежала и спряталась здесь, – не без сарказма заметил он. – Или режиссер должен был специально за тобой бегать?

– Вот если бы ты пошла с нами отметить премьеру, то сама бы убедилась, что все нафантазировала, – вставил Себастьен.

– Лично я намерен именно так и поступить, – проворчал Марк. – Говорят, копченая форель бесподобна, а я просто умираю с голоду. – Он поднялся и вышел из гримерной, подмигнув Жюли. Филипп и Себастьен последовали за ним. Жюли вдруг почувствовала, что тоже зверски голодна, поднялась с кушетки, но замешкалась: ей хотелось как-то утешить Аделин, но что она может, если даже Марк потерпел поражение? На мгновение девушка представила, что она, а не Аделин остается одна в пустой гримерке после неудачного спектакля, и поежилась. Ужасно!

– Иди же, – поторопила ее Аделин. – Слова – слабое утешение. Не такого я ждала от премьеры. – Хотя она старалась говорить насмешливо, в ее голосе сквозило разочарование. Как у ребенка, которому вместо обещанного живого пони подарили плюшевого.

Едва Жюли вошла, как Франсуа бросился к ней и обнял прямо на пороге буфета. Как ему удалось сделать это с двумя бокалами шампанского в руках и не пролить ни капли, осталось загадкой.

– Ты была лучше всех, – украдкой шепнул он ей на ушко, чмокнул в завиток возле шеи и только потом неохотно разжал объятия. – Идем, Себастьен стережет для нас места. – Он протянул Жюли фужер и кивнул в угол комнаты.

Помещение было переполнено, и столиков катастрофически не хватало, а потому кое-кто использовал в качестве сидений ступеньки стремянки, которую так и не вынесли после ремонта. Здесь не было ни официантов, ни накрахмаленных скатертей, ни изящных цветочных композиций, как на банкетах для высоких гостей. Вместо крошечных тарталеток и пирожных на широкие тарелки были щедро выложены холодное мясо, сыр, та самая восхитительная форель и наспех сделанные бутерброды. Эти горы еды стремительно истреблялись артистами, и Жюли, немедленно ощутив зверский голод, на ходу схватила апельсин из почти опустевшей вазы.

Зато атмосфера здешняя была куда веселей, чем на каком-нибудь официальном приеме. Бутылок с шампанским и бордо было не сосчитать, не обошлось и без столь любимого Дежарденом коньяка.

Девушка опустилась на свободный табурет рядом с Себастьеном. Франсуа заботливо пододвинул к ней наполненную тарелку.

– Ну как там Аделин? – Рядом с их столиком остановился Эрик, тоже что-то жуя. В руках у него была тарелка с целой горой съестного. – Филипп сказал, она не в духе?

– Просто хочет побыть одна, – дипломатично ответила Жюли. – Не возьму в толк почему, ведь она и правда была хороша. Правда же? – Она толкнула локтем Себастьена.

…Она сама

Дороже всех приданых, —

отозвался тот словами короля Франции.

– Очень, очень хороша, – поддержал Франсуа. – Ты лучше ешь.

Себастьен же пожал плечами.

– Да, отыграла она замечательно. Кроме того, господин директор доволен сегодня, – он подмигнул. – Но ведь знаете, с каждым бывает.

– А что бывает? – уточнил Франсуа, потягивая коньяк.

– Ну мы, актеры, народ загадочный, – отшутился тот, картинно взмахнув ресницами. – Вот хоть у Жюли спроси.

– Да-да, – Эрик закивал. – А какой сегодня был зал, а?

– Да, дивный зал, отдача была что надо, – Себастьен постучал по столу вилкой. – Не иначе как Тиссеран сам был на сцене, с нами.

– Я, по правде говоря, такого на премьерах не припомню. А что нам сегодня помогали, это точно. Некоторые сцены вообще как будто не я играл. Я определенно испытал экстаз. – Эрик даже прищурился, наслаждаясь воспоминаниями, отправил в рот последний кусок бутерброда и облизал пальцы. – Даже коньяк после этого как вода. Кстати, мы идем в «Лягушку»? – без всякого перехода спросил он.

– Идем, – Себастьен поднялся и вопросительно взглянул на Жюли и Франсуа.

– Займите и нам столик, – сказал журналист.

– Ммм, ты тоже хочешь предаться разгулу? – Жюли сидела, прислонившись к плечу журналиста, теплая и мягкая после пары бокалов шампанского. Напряжение ушло из ее тела, она прильнула к Франсуа и расслабилась. Уже несколько человек подошли, чтобы поздравить ее с успешной премьерой, и по лицу девушки блуждала счастливая улыбка.

– Ты довольна, моя радость? – Молодой человек погладил ее по спине.

– Я хочу сладкого, – капризно протянула Жюли и тут же рассмеялась над своим утрированно детским тоном. – Хотя нет, пожалуй. Я хочу на воздух.

– Так идем в кабаре?

– Да-да. Только припудрю носик!

* * *

У служебного выхода фонари горели не так ярко, как над парадным крыльцом, но все же Франсуа сразу заметил группу людей, которые терпеливо ожидали кого-то. Когда они с Жюли показались в дверях, поклонники встрепенулись и взглянули на них, однако большинство не двинулось с места. Только молодой человек и совсем юная девушка шагнули к актрисе.

– Мадемуазель Дигэ, – юноша торопливо поклонился и протянул Жюли небольшой букет хризантем. – Позвольте поздравить вас с блестящим дебютом и выразить свое восхищение. – Франсуа едва не прыснул от таких высокопарных речей, но сама Жюли выглядела слегка растерянной.

– О, – она взяла цветы, не зная, что сказать. Юноша выглядел таким взволнованным и смущенным, что ее это позабавило. – Спасибо. Это так приятно слышать, – ободряюще улыбнулась она. – Но не стоило тратиться, – и Жюли прижала букет к груди.

Франсуа отступил в тень стены и прислонился к ней, сложив руки на груди.

– Что вы! Мы так восторгаемся вашим талантом, – с жаром возразил молодой человек и взглянул на свою спутницу. Та порозовела и согласно закивала. Она была худенькой и маленькой, ее серые глаза сияли, и их взгляд не отрывался от Жюли.

– Вы так тонко передали образ Корделии, это что-то невероятное, – продолжал юноша.

– Спасибо, – повторила Жюли, не зная, что еще сказать, и оглянулась на Франсуа.

– Не будем вас задерживать, – пискнула девушка и потянула своего приятеля за рукав, но оба они продолжали смотреть на Жюли.

Позади хлопнула дверь: кто-то еще вышел из театра.

– Хорошего вечера! – Жюли, воспользовавшись замешательством ожидающих, быстро помахала парочке рукой на прощание и подскочила к Франсуа.

– Ты бросил меня с ними, – сердито шепнула она и толкнула его в бок.

– Не хотел мешать, – бесстрастно ответил тот и поправил шляпу.

– Нет, ты видел? – Жюли хихикнула. Она просунула руку под его локоть, опустив стебли цветов в карман его пальто, как в вазу.

– О да, твой первый поклонник, – подмигнул журналист.

– Не поклонник, а поклонники, их было двое, – поправила она.

– Ну хорошо, целых два поклонника, тщеславная моя, – он чмокнул Жюли в макушку.

– Никакая я не тщеславная, просто это значит, что я правда имела успех. Пойдем пешком.

– А ты только сейчас это поняла? Я столько похвал за один вечер ни разу не слышал. Может, мне тоже податься в актеры?

– Вот еще! Пиши свои статьи. Нет, правда, это же совсем другое: когда хвалят друзья, актеры, это одно. А теперь я получила признание от совсем посторонних людей! Понимаешь? – Она снова пихнула его в бок.

– Ладно-ладно, я не спорю, ты – настоящая примадонна.

– Издеваешься, да?

– Нет же, я правда очень рад! И горжусь тобой, – Франсуа притянул ее к себе и с чувством поцеловал. Знакомое возбуждение вспыхнуло и быстро разлилось по всему ее телу.

– Может, не пойдем в «Лягушку»? – пробормотала Жюли прямо в его губы.

Он вскинул брови:

– А как же твои друзья? Разве они тебя не ждут?

Жюли оттолкнулась от его груди:

– Да, конечно, ждут. О чем я только думаю!

– Известно, о чем, – поддразнил Франсуа, и она шутливо замахнулась на него, смущенная. – …О славе, известности, о чем же еще, – закончил журналист.

– Если уж говорить о славе, то вот у кого этого в избытке, – Жюли посмотрела через его плечо, и журналист обернулся.

Под руку с Этьеном из дверей вышла Мадлен. С другой стороны от нее, оживленно жестикулируя, шагал Дежарден. Пальто на нем было небрежно распахнуто, хотя ночная прохлада не располагала к этому, а из кармана торчал позабытый шарф. Поклонники оживились и немедленно обступили актеров и режиссера. Один из мужчин заговорил с Дежарденом, как старый приятель, и тот похлопал его по плечу. Остальные устремились к примадонне, подобно летящим на огонь мотылькам. Перед служебным входом сразу же образовалась немалая толпа, людей как будто сразу стало в три раза больше. Некоторые становились на цыпочки, чтобы рассмотреть Мадлен.

– Идем же, – вздохнула Жюли, и они неторопливо двинулись прочь.

Мадлен держала Этьена под руку и машинально улыбалась толпе. Она привычно окинула почитателей взглядом, приняла цветы из чьих-то рук, несколько раз кивнула в ответ на комплименты и поздравления. Она давно научилась делать это непринужденно, легко и ни на миг не отвлеклась от беседы с Этьеном. Они мягко рассекали толпу, неторопливо продвигаясь вперед, то и дело останавливаясь возле какого-нибудь особенно настырного поклонника.

Уже в нескольких шагах от машины перед ними возникла немолодая пара. Пожилой седовласый мужчина и дама, чье лицо скрывали поля шляпки, нерешительно приблизились к примадонне. Когда на них упал свет фонаря, в Мадлен вдруг всколыхнулось давнее воспоминание, как будто в собственной квартире она внезапно обнаружила дверь в кладовку с забытым хламом: вдоль тротуара, стараясь поспеть за актерами, поспешно шагали ее родители.

– Мадлен, – донесся до актрисы немного надтреснутый голос пожилого господина.

Она повернулась к Этьену:

– Возьми цветы, их что-то становится слишком много.

Тот усмехнулся и взял у нее груду букетов. Они остановились у автомобиля Этьена, и Мадлен вновь бросила взгляд на этих двоих. Мадам Дежан смотрела на нее, закусив губу, как будто пыталась что-то сказать – но не могла или не желала говорить при таком количестве посторонних. Подошедший Дежарден придержал дверь, пропустив Мадлен и Этьена, а затем сам уселся в автомобиль. Родителей актриса больше не видела, но они продолжали стоять на том же месте, даже когда машина скрылась за углом.

* * *

В ушах еще звенело от шума аплодисментов, и Жюли только сейчас начала осознавать, что произошло. Она оперлась на плечо Франсуа и умиротворенно вдохнула аромат роз.

– Я так устала, – призналась она, – мне кажется, сегодня я прожила целую жизнь.

– Если хочешь, мы можем пойти домой, – тут же откликнулся Франсуа.

– Ну уж нет, этот вечер мы должны как следует отпраздновать!

– Как моя знаменитость пожелает, – шутливо отозвался он, а Жюли слегка смутилась.

– Я не знаменитость, – улыбнулась она. – По крайней мере пока.

– Что за скромность, – усмехнулся Франсуа и распахнул перед ней тугую дверь «Хромой лягушки», которая как всегда внезапно возникла посреди глухого переулка. За ней их ждали уже привычные крутые ступени, ведущие в полутьму кабаре, из которой доносились знакомые голоса. Даже среди этого гула Жюли с легкостью различила южный акцент Эрика и звонкий смех Николь.

Едва завидев их у входа, Эрик в полушутливом поклоне обратился к Жюли:

– Какая честь, прекрасная Корделия!

Едва Жюли с Франсуа уселись за столик, сдвинутый со всеми остальными полукругом, перед ними словно из воздуха возникли запотевшие бокалы с шампанским. Праздновали уже давно: успели прозвучать тосты не только за герцога Французского или Глостера, не забыли даже Шута и Врача. Здесь стояла совершенно другая атмосфера, нежели в банкетном зале театра, где собрались сливки парижского общества. Со сцены лилась тихая фортепьянная музыка – мотив чарльстона звучал медленно и немного лениво, точно пианист еще настраивал свой инструмент или, наоборот, играл последние аккорды. В полупустом зале тихо переминалась с ноги на ногу единственная пара: они так крепко вцепились друг в друга, что не слышали постепенно стихающей мелодии.

Актеры наконец получили возможность сбросить с плеч напряжение тяжелого дня, на смену которому пришло веселье и легкая усталость. Вновь и вновь вспоминались самые яркие моменты сегодняшней премьеры: как в последний момент чуть не сломалась кулиса, как все они едва не умерли в ожидании аплодисментов, которые задержались на несколько бесконечных секунд, прежде чем разразиться громом, и как божественно гениален был Марк Вернер. Это никто не мог оспорить. Аделин в конце концов тоже пришла – ее удалось вытащить из гримерки, где она предавалась терзаниям из-за загубленной роли. Она сидела в самом углу, откинувшись на мягкую спинку дивана и уставившись в одну точку перед собой, не то вновь и вновь прокручивая перед глазами отрывки из спектакля, не то уносясь вдаль в одной ей ведомых кокаиновых грезах.

– А это кто? – вдруг спросил Франсуа и нахмурился, пытаясь припомнить в череде театральных лиц еще одно. – Мне кажется, я его не знаю.

Из-за специфики своей работы Франсуа первым узнавал о любых изменениях, которые хоть чуть-чуть затрагивали театр. Например, о найме нового осветителя он узнал задолго до того, как труппа обратила внимание на появление еще одного сотрудника.

Жюли тоже с удивлением обнаружила в привычной шумной компании новое лицо. Рядом с Себастьеном сидел незнакомый темноволосый молодой человек в очках в тонкой оправе и костюме-двойке; весь его вид говорил о том, что в подобном заведении юноша был впервые и, вероятно, мечтал если не исчезнуть отсюда, то сделаться как можно менее заметным. Он вжимал голову в плечи и изучал растаявший лед на дне своего бокала, лишь изредка кивая или подавая односложные реплики. И – чтобы этого не заметить, надо было бы ослепнуть – смотрел только на Себастьена, точно остальные присутствующие были лишь частью яркого и разгульного фона кабаре.

– Жюли, я забыл вас познакомить! – Себастьен заметил интерес к своему спутнику. – Это Виктор Вриньо, мой друг и самый близкий человек на свете, – Себастьен сжал пальцы юноши и поднес к губам. – А это Жюли Дигэ, наша прекрасная Корделия.

Жюли отсалютовала фужером с шампанским:

– Ты скрывал от нас своего друга? И главное, как тебе это удавалось?

– Просто Виктор не любит больших компаний, – Себастьен улыбнулся. – Зато он смотрел все спектакли в Театре Семи Муз.

– Только те, в которых играешь ты, – вкрадчиво заметил Виктор.

Теперь Жюли вспомнила, что в последние недели Себастьен убегал сразу после спектакля, не оставаясь на привычные посиделки, отказывался от похода в «Лягушку» или к Этьену, хотя прежде не пропускал ни одной вечеринки. Однажды он даже пораньше ушел с репетиции, сославшись на важную встречу…

– И где же вы познакомились?

– О, это долгая история, – Себастьен задумчиво покрутил сигарету в руках, прежде чем ее зажечь. – Мы познакомились давно, а сейчас случайно встретились снова. Знаешь, ведь Виктор врач!

– Врач? – В большой артистической компании можно было встретить кого угодно: помимо актеров и художников в ней всегда крутились писатели и сценаристы, музыканты и поэты, студенты-философы и просто те, кто хотел или мог причислять себя к богеме. Но врачей, юристов или инженеров здесь не было – атмосфера театра отпугивала их, точно могла поколебать те нерушимые основы, на которых строилась их жизнь.

– Помнишь, я потянул сухожилие около месяца назад? Когда Дежарден сгонял с нас семь потов? Тогда я попал в его волшебные руки, – Себастьен погладил ладонь Виктора. – И с тех пор не могу из них вырваться.

– А до этого? – заинтересованно спросил Франсуа, а Жюли узнала этот блеск в глазах – он говорил о том, что в скором времени появится новая статья.

– Себастьен чуть было не стал врачом, – проговорил Виктор.

* * *

Но судьба Себастьена была предопределена задолго до того, как тот так и не стал эскулапом. Он был пропитан театром с самого рождения, сцена заменила ему землю под ногами и глубоко проросла корнями в его сознании. Даже если бы он захотел навсегда покинуть театр, то просто не смог бы: тот стал столь же неотъемлемой частью его организма, как желудок или селезенка.

Первые воспоминания Себастьена были нечетки, как любые образы из раннего детства, – отдельные картинки, наполненные неестественными, сочными красками, череда лиц и гул голосов из далекого прошлого. Какие из этих образов – реальность, а какие – выдумка, замененная более поздними воспоминаниями?

Вот над ним склоняются женщины: их много, их лица ярко накрашены, его окружает хоровод улыбок. Должно быть, они были раскрасневшимися, вспотевшими и усталыми после долгого спектакля, но этого Себастьен не помнит. Для него подруги матери по кордебалету всегда виделись если не сонмом богинь, то прекрасными нимфами. Позже остались только запахи: сирень, фиалка, тяжелый мускат вперемешку с едким дымом сигарет, пот разгоряченных женских тел. Но самым сильным запахом духов, навсегда оставшимся в памяти Себастьена, был ландыш. Его мать обожала их, она пропахла ландышем насквозь, ее пальцы источали аромат ландыша, и даже от пальто и шляпы исходил едва уловимый весенний аромат, который согревал холодными зимними днями. Уже спустя много лет Себастьен случайно увидел точно такой же флакон духов у одного старьевщика. Им, устаревшим, довоенным, не нашлось места в новой эпохе. Дешевый, чрезмерно насыщенный аромат ударил в ноздри и приятными воспоминаниями разлился по телу. Это был запах навсегда ушедшего прошлого, которое хотелось сохранить и законсервировать в памяти именно таким, каким оно виделось в раннем детстве…

Говорили, что Мари Деруссо родила сына прямо за кулисами, в раздевалке кордебалета театра Буфф. Разумеется, это было не так. Он появился на свет в комнате на окраине Парижа, а повитухой была соседка; Мари потом еще долго вспоминала, что та потребовала с нее десять франков – недельную плату за жилье. Впрочем, практически сразу после родов, как только Мари смогла вернуться на сцену, Себастьен переселился в театр. Здесь было куда веселее, чем в мрачной полуподвальной комнате с сырым, затхлым воздухом. Его окружили любовью и теплом подруги Мари, и даже те, кто ее на дух не переносил, не могли устоять перед очаровательным голубоглазым малышом, который забавно улыбался и тянул к ним пухлые ручки. Его первыми игрушками стали сломанные дирижерские палочки и бутафорская корона, а чуть позже весь мир закулисья превратился для мальчика в большую комнату для игр.

Еще говорили, что отцом ребенка является балетмейстер, мсье Роже. Впрочем, эта версия быстро сменилась другой, и отцом стали считать дирижера, несмотря на то что тот давно разменял шестой десяток. Мари не опровергала слухов, лишь стыдливо улыбалась и отводила взгляд. Отца ребенка она едва ли помнила, да и важно ли было, кто он? Но кордебалет не был монастырем капуцинок, и подобные разговоры быстро стихли, сменившись новыми: о солистке и ее спонсорах, об удачном замужестве девицы Карин Ришар, которая и месяца не протанцевала в первом ряду, а уже нашла себе какого-то богатого муженька.

– Он только мой, – говорила Мари о сыне, но это было не совсем так.

Себастьен был ребенком всего театра, и именно театр занимался его воспитанием. Фрагменты разговоров взрослых, случайно услышанные за кулисами, повлияли на его мировоззрение, но куда более глубокий след в его душе оставило то, что он видел на сцене. Настоящие чувства, вера, любовь, преданность, ложь, обман, предательство и коварство – с ними мальчик встретился раньше, чем с букварем. Он узнал, что ради любви можно умереть – а потом воскреснуть вновь, ведь сцена творит чудеса. Что в молчаливом танце порою можно выразить больше, чем в длинном монологе. И что самой прекрасной на сцене всегда остается мама.

Она стояла так далеко от края сцены, что ее едва ли можно было разглядеть среди других балерин, зато кулисы были совсем рядом. Едва научившись ходить, Себастьен часто заглядывал за пыльную портьеру, чтобы посмотреть, как танцует мама. Она стояла так близко к нему, что можно было дотронуться, но малыш знал, что на сцену нельзя выходить просто так: на него будут ругаться и кричать, и они останутся без денег. Так уже случилось однажды, в самый первый раз, когда он увидел Мари в оперетте «Вероник». Ей сказали, что в театре не место детям, что ее выгонят на улицу, если такое еще хоть раз повторится, что своего жалованья за эту неделю она не получит…

С тех пор ему не разрешалось даже подходить к занавесу, но этот запрет мальчик регулярно нарушал. Он знал, что его мама там, и что он должен хотя бы одним глазком увидеть ее напряженную спину и вытянутую шею. Уже по этой шее Себастьен мог определить, в каком настроении Мари выйдет после спектакля: усталая или опустошенная, радостная или рассерженная, – и в зависимости от этого либо бежал ей навстречу, либо прятался в костюмерной в ворохе пропахших нафталином костюмов.

Последнее случалось тем чаще, чем старше становилась Мари Деруссо. Двадцатилетней девочкой она пришла сюда, окрыленная надеждой, но с тех пор так и не продвинулась дальше последнего ряда кордебалета. В двадцать пять она была уже не так молода и восторженна, а в тридцать думала только о том, как бы удержаться хоть на этом месте. Хореограф все чаще делал ей замечания, режиссер ругал за опоздания, а сцена не вызывала ничего, кроме тоскливого уныния.

Даже спустя много лет Себастьен не мог понять, как не увидел тогда постоянной маминой тоски, ее пристрастия к дешевому вину, ее частых слез, которые она скрывала под толстым слоем пудры и туши. То, что они жили в постоянной бедности, и вовсе его не смущало: он часто оставался ночевать в театре и считал своим домом его, а не ту сырую комнатенку, за которую Мари отдавала половину жалованья.

Не замечал он происходящих изменений еще и потому, что, чем взрослее становился, тем больше погружался в мир театра. Уже в пять лет Себастьен выходил на сцену – на сей раз с разрешения режиссера – и играл свои маленькие роли: пажа, крестьянского мальчика или, может быть, принца. У него были прелестные костюмы и любовь всей труппы. Мамины подруги целовали его в нежные щеки, оставляя следы красной помады, угощали сластями, одевали, как куклу, и любили.

Разумеется, свое будущее он связывал только с театром. В школе он тосковал на уроках и мечтал вырваться из серых стен со строгими учителями и скучными одноклассниками, чтобы окунуться в мир красоты и страстей, который ждал его каждый вечер. Иногда он даже прогуливал уроки, если хотел остаться на репетиции и посмотреть на зарождение маленького чуда. А еще чудом было то, что знания давались ему без особых усилий: французский, арифметика, история легко откладывались в его голове. Домашнюю работу мальчик делал сидя на полу в костюмерной и спрятавшись от мира за пышными юбками опереточных героинь. Впрочем, обычно домашним заданиям он предпочитал более интересные занятия.

– Ты очень умный, – говорила Мари Деруссо, когда Себастьен рассказывал ей заученный урок о реформах Людовика IX. – Ты должен получить нормальную профессию, а не гнить в театре, как я.

Он совершенно не понимал ее слов, потому что не было на свете ничего прекраснее театра, но согласно кивал и продолжал получать ненужные ему знания. На самом деле Себастьен мечтал поскорее закончить школу и играть в спектаклях наравне со взрослыми актерами. Он отлично пел и танцевал, легко запоминал монологи и чувствовал себя на сцене как рыба в воде. Арифметика же или биология казались ему уродливыми порождениями того, другого мира, с которым он старался не соприкасаться.

Больше всего на свете Себастьен мечтал стать похожим на Андре Форбрука, ведущего актера театра Буфф, выходца из Кольмара, в чьей речи звучал легкий эльзасский акцент. Он был статен, белокур и так невероятно красив, что Себастьен не мог отвести от него взгляда. Это была его первая влюбленность – яркая, неосознанная, она оставила в сердце Себастьена неизгладимый след. Андре не замечал или не хотел замечать этой страсти. Будь Себастьен чуть менее оптимистичным и жизнерадостным юношей, он бы наверняка наложил на себя руки, потому что хорошо понимал невозможность и пагубность своих чувств. Вместо этого он решил, что уже совсем скоро выйдет на сцену во взрослой роли и покажет всем, на что он способен. И, может быть, тогда Андре посмотрит на него по-другому…

Ему так и не суждено было покорить сердце Андре: тот проработал в театре еще пару лет, а затем ушел в оперу, поскольку только ее считал настоящим искусством. А Себастьен так и не вышел на сцену – по крайней мере, этого театра.

Мари тяжело заболела, когда ему было шестнадцать. Ей давно нездоровилось, еще дольше она не выходила на сцену, появляясь в театре лишь затем, чтобы получить свою пенсию да обсудить с подругами несправедливость жизни и скотское отношение дирекции к каждой из них. Конечно, ее подруги не были уже теми молодыми девочками, что десять лет назад, но Мари Деруссо, которой было слегка за сорок, казалась на их фоне настоящей старухой с ее рано поседевшими редкими волосами, покрасневшей кожей лица, трясущимися руками и артритными пальцами. Иногда она просилась назад, но сама прекрасно понимала, что в театре ей больше делать нечего. Себастьен разрывался между матерью и сценой. Он хотел быть хорошим сыном, но, сам того не замечая, все больше времени проводил в театре. Юноша любил Мари, но не хотел возвращаться в их убогую комнату, слушать ее пьяные причитания, успокаивать и обещать, что все будет хорошо. Потому что они оба знали, что все хорошо не будет, по крайней мере у Мари.

В последние годы мать совсем сдала. Из некогда пышной женщины она превратилась в тень самой себя, ссохшись почти вполовину; ее щеки ввалились из-за выпавших зубов, а сама она стала похожей на скелет. Она лежала в постели, выкашливая легкие, и почти ничего не ела. Доктор, которого позвали соседи, только руками развел – едва ли он был в силах что-нибудь сделать.

– Ты должен стать врачом, – вдруг сказала Мари как-то поздно вечером, когда Себастьен вернулся со своей подработки. После школы он работал почтальоном, чтобы заработать на лекарства и оплату комнаты, потому что театральной пенсии ни на что не хватало.

Голос матери прозвучал ровно и отчетливо, и молодой человек вздрогнул. Он привык к ее бессвязной обрывочной речи, к странному бреду, который не прекращался даже во сне. Но это было не похоже на ее обычное бормотание.

– Что ты говоришь? – Юноша нахмурился и отложил в сторону книгу.

– Как мсье Клотц. Он добрый человек и наверняка хорошо зарабатывает.

Себастьен нахмурился, пытаясь вспомнить, кто же такой мсье Клотц. Кажется, так звали врача, который последний раз проведывал мать и выписывал ей рецепт на обезболивающее.

– Выучись на врача! – приказным тоном проговорила Мари и откинулась на подушку. Свой долг в наставлении сына она посчитала законченным и умерла через три недели.

Конечно, за эти три недели она успела сказать еще много чего, и одним из ее предложений было «найди какую-нибудь богатую девочку и женись на ней», но почему-то именно фраза про врача запала ему в душу.

Разумеется, о театре пришлось забыть. Не буквально, конечно, потому что мысли о нем не покидали Себастьена: он закрывал глаза и видел перед собой деревянную сцену и пыльные бархатные портьеры, а по ночам ему снился Андре Форбрук или он сам, стоящий перед восторженной публикой. Но чаще вместо сна юноша изучал медицинские труды и иллюстрированные атласы, пытаясь запомнить, чем промежуточная клиновидная кость отличается от медиальной клиновидной, и как их обе не перепутать с ладьевидной. Чем больше Себастьен погружался в таинственный мир связок и сухожилий, тем крепче становилась вера в то, что он принял правильное решение. Он станет врачом. Отличным врачом. Уважаемым. В конце концов, это действительно профессия, а что с людьми творит театр, он и сам видел.

Неожиданно для всех, в том числе для профессоров Парижского университета, Себастьен хоть и с трудом, но прошел отборочные экзамены и был зачислен на факультет медицины, где ему предстояло учиться еще бесконечно долгое время. Сорбонна была противоположностью того мира, к которому он привык. Долгие лекции и огромные залы, нудные учебники и постоянное напряжение, точно все тебя испытывают. Это вполне походило на правду: Себастьен был одним из немногих, кто получал стипендию, и уж точно единственным, кто по ночам разгружал вагоны, чтобы заработать себе на жизнь.

Его спасением стал Виктор. Они познакомились случайно. Себастьен так и не смог понять, чем его привлек невысокий худой юноша в очках, один из тех богатых и одаренных студентов, кому с детства было уготовано стать врачом, чей отец был практикующим хирургом, а дядя преподавал фармакологию на их же факультете. Чудом было, что они вообще сошлись: спокойный, тихий Виктор и Себастьен, все еще несущий на себе отпечаток театральной жизни.

Только Виктор заставил Себастьена задержаться в университете еще на один семестр. Быстро разочаровавшись в медицине, он готов был все бросить, но остался, держась за свою последнюю соломинку. Слишком дорога ему была их дружба, или, как он понял намного позже, первая и единственная любовь в его жизни.

Соломинка обломилась в тот день, когда Себастьен, не выдержав долгого отречения от сцены, в разгар сессии купил билет на балкон в Театр Семи Муз.

* * *

– В этой кофейне было очень мило, – проворковала Жюли. Она шла, прижавшись к рукаву пальто Франсуа, и вертела в руках конец его бордового шарфа. Тепло близкого человека согревало девушку, как и выпитый горячий шоколад, а потому декабрьский воздух не казался таким уж холодным.

На мостовую из окон падали желтые квадраты света, а фонари тускло подсвечивали облетевшие кроны деревьев, казавшиеся фанерными декорациями среди молчаливых домов. Башмаки Жюли и Франсуа влажно блестели в этом свете, поочередно попадая под его рассеянные лучи.

– Угу, – ответил молодой человек. – А луковый суп почти такой же, как готовит моя мама.

– Скучаешь по родителям? – Девушка искоса взглянула на него снизу вверх.

– Немного, – небрежно проронил он и усмехнулся, но продолжать не стал.

– Конечно, скучаешь. Ведь я для тебя совсем не готовлю, – она подергала шарф.

– Ну почему же… А те сэндвичи с ветчиной, которые я взял на работу в понедельник?

– Разве это считается?

– Ну почти! – Франсуа обнял ее за плечи и чмокнул в висок. – Но для наших детей тебе все-таки придется готовить по-настоящему, – коварно протянул он. – К тому же в нашем Дижоне не найдешь столько чудных кафе и бистро, как в Париже.

– В Дижоне? О, нет-нет, – Жюли рассмеялась. – Вряд ли получится каждый день ездить оттуда в театр. Да и до твоей редакции далековато.

– Знаешь, а ведь есть вещи и поважнее работы, – ответил Франсуа после небольшой паузы. Тон молодого человека стал неожиданно серьезным, и девушка недоверчиво взглянула на него.

– И что же? – все с тем же беззаботным видом спросила она.

– Семья, например. Свой дом, – он искоса взглянул на нее.

– Я думала, ты любишь свою работу, – пробормотала Жюли.

Журналист пожал плечами:

– Люблю, конечно. Но я смогу заниматься тем же и в Дижоне. Так будет даже лучше – я наконец-то избавлюсь от этого тирана Вера и, скорее всего, открою собственную газету. Мой приятель Жан сейчас занял высокий пост и поддержит меня. Город быстро растет, и свежая журналистская струя придется там как раз кстати.

– Хм, – Жюли не нашлась что сказать и только нахмурилась и закусила губу. – И ты бы совсем не скучал по столице?

– Поначалу скучал бы, наверное. Но ведь ты будешь со мной, так что нам будет не до скуки, – он крепко прижал ее к себе.

Девушка помолчала, наблюдая, как носки ее ботинок отмеряют шаг за шагом. Они давно оставили Латинский квартал и уже приближались к дому Франсуа.

– Если честно, я не очень хорошо представляю себя вне Парижа, – наконец произнесла она. – Знаю, я в столице не так уж давно, но теперь моя жизнь именно здесь.

Они вошли в обшарпанный подъезд и поднялись по лестнице, где витал запах тушеного рагу. Звякнул ключ, и Франсуа пропустил девушку внутрь.

– Выпьем кофе? – Не дожидаясь ответа, Франсуа исчез в маленькой кухоньке.

– Пожалуй, – крикнула она, с радостью сбрасывая обувь. – У нас в буфете кофе совсем испортился в последнее время. Наверное, Морель опять экономит.

Устроившись на широком подоконнике, она поджала под себя ноги, глядя, как молодой человек достает чашки и разливает в них темно-коричневый, почти черный, дымящийся напиток.

– Жюли, – проговорил Франсуа после того, как они оба с наслаждением сделали несколько глотков, – то, что ты сказала насчет работы и жизни в столице… ведь дело не в Париже, да?

Она склонила голову к плечу и пошевелила затекшей ногой.

– Что ты хочешь сказать?

– Что тебя привлекает не столько столичная жизнь, сколько этот твой театр.

Жюли крепко сжала чашку и подалась вперед.

– Я рад, что ты занимаешься любимым делом, – продолжал он, – но знаешь, ты проводишь там столько времени…

– Франсуа, я даже не подозревала, что ты против моей работы.

– Я не против, – он нехотя покачал головой. – Ты ведь знаешь, у меня довольно широкие взгляды, к тому же ты действительно талантлива. Но ты уверена, что театр может предложить тебе то будущее, в котором ты действительно нуждаешься?

У нее неприятно засосало под ложечкой, а кофе вдруг потерял вкус.

– Да, я уверена, – отрезала она. – Ты считаешь, я ни разу не думала о своем… о нашем будущем?

– А ты думала? Мне, к примеру, довольно сложно представить нашу семью при твоем нынешнем образе жизни.

– И почему же? Ты хочешь непременно домик где-то в Провансе и жену-домохозяйку? А вот я, наоборот, не понимаю, чем тебе не нравится Париж. – Девушка поставила чашку на подоконник.

– Дело не в Париже, Жюли. Конечно, мне по-своему хорошо здесь, но… – Он махнул рукой. – Что мне действительно не нравится, так это твоя привязанность к этому театру. Подумай сама, сколько времени ты в нем проводишь, а ведь приехала только в сентябре. Что же будет дальше? Ты там поселишься? К тому же посмотри на других актеров. Мадлен, Аделин… Что у них за жизнь?

– Они занимаются тем, к чему у них есть призвание, – с вызовом отрезала она.

– Призвание – это чудесно, но что со всем остальным? Как же семья? Близкие люди? – Он встал с табурета, подошел к Жюли и взял ее руки в свои. Выражение его глаз смягчилось. – Я знаю, для тебя важно играть на сцене. Но театры есть и за пределами Парижа. И там куда более здоровая атмосфера для жизни. Для детей, – он старался поймать взгляд девушки, но она упорно смотрела в пол. – Если ты и в самом деле думала о будущем, может, настало время его обсудить?

Жюли сглотнула. Зачем ему понадобилось сейчас затевать этот дурацкий разговор? У нее вырвался нервный смешок, хотя обоим было вовсе не до смеха.

– Франсуа, мне кажется, ты перегибаешь палку. Ты что, всерьез предполагаешь, что я брошу театр?

– Жюли, но ведь ты все равно не сможешь работать там вечно, – мягко произнес он и взял ее руку, но девушка вырвалась.

– Я актриса, а не домохозяйка, – сказала она и соскочила с подоконника. Воздух показался ей слишком душным и спертым. Впервые ей хотелось выйти из этой квартиры, и она бросилась в коридор.

– Милая, я понимаю, но…

– Видимо, не понимаешь. – Она сунула ноги в ботинки и захлопнула за собой дверь. Молодой человек услышал на лестнице стремительно удаляющийся дробный стук ее каблучков.

* * *

Жюли повернула липкую дверную ручку и шагнула в квартиру, где не появлялась уже пару недель, если не больше. С кухни тянуло дымком, как будто там что-то пригорело. Оттуда же слышались громкие голоса и пахло привычной смесью духов, пудры и сигарет.

– Как живете? – Она заглянула в кухню, откуда доносились оживленные голоса.

Дениз и танцовщица Элли разом обернулись:

– Жюли!

– Дорогая, ты сто лет здесь не появлялась. Неужели решила вернуться? – Дениз ногой подтолкнула к ней табурет – тот опасно заскрипел, когда Жюли села. Элли плеснула в бокал красного вина и пододвинула вновь прибывшей.

– А чем это у вас пахнет? – В кухне запах гари чувствовался сильнее всего, и Жюли поморщилась. – Что, жаркое подгорело?

– Ха, жаркое! Нет, это наша Зизи сушила чулки над газом. К свиданию готовилась, – объяснила Элли. – Но к этой строптивой плите она еще не привыкла и слегка их подпалила.

– Зизи теперь живет с вами? – Жюли с наслаждением отхлебнула несколько глотков. Вино было откровенно дешевым, но приятно согревало.

– А, ну да! – Элли долила себе вина из бутылки и разочарованно потрясла ее, перевернув вверх дном. – Да, она въехала сразу после Сесиль. Всем где-то жить надо.

Повисла слишком долгая, слишком пустая пауза.

– Что значит – после Сесиль? – спросила, наконец, Жюли.

С внезапным сожалением девушка поняла, что все это время ничего не слышала о Сесиль. И если с другими обитательницами этой квартиры она порой встречалась то на репетициях, то в кафе, перекидывалась несколькими фразами и приветственными поцелуями, то Сесиль будто вычеркнули из ее памяти. Даже на недавнюю вечеринку у Эрика, где были почти все члены труппы театра, ее не позвали.

– Сесиль умерла, – Дениз посмотрела на нее долгим взглядом из-под густых черных ресниц.

– Умерла? – Жюли едва не поперхнулась и резко отставила свой бокал.

– Не может быть, чтобы ты не знала. Уже больше недели прошло, ее похоронили на кладбище Монпарнас. Всего несколько человек пришли, – подруга пожала плечами.

– Мне кажется, я что-то слышала про похороны, но я понятия не имела… Но как это случилось, почему?

– Отравилась, целый пузырек снотворного выпила, – Дениз кивнула в сторону спальни. – Там в комнате и нашли ее. Все из-за беременности.

– Она ждала ребенка? Я точно все пропустила.

– Ну уж пару месяцев как. От Этьена. Глупая, думала, что младенец в ее пузе что-то изменит. Я ей предлагала хорошего врача, а она, дурочка, даже слушать не хотела.

– Жалко, – сказала Жюли после небольшой паузы.

Все это никак не укладывалось у нее в голове. Сесиль, такая молодая, такая красивая… Может, она и не была выдающейся актрисой, но ее все любили. Образ рыжеволосой девушки всплыл в ее памяти размытым пятном. Какого она была роста? Вроде не очень высокая – примерно с Жюли ростом. А может, и пониже? Черты лица тоже расплывались, она превратилась в некую смутную абстрактную фигуру, как на смазанной фотокарточке.

– Да уж. Что мы все о грустном? – Элли прервала их беседу. В последнее время она спала в одной кровати с Сесиль, а сейчас точно забыла о ней. – Вот зато Николь, похоже, наконец-то нашла себе мужчину по вкусу.

– Переехала к нему, – продолжила Дениз. – Он какой-то толстосум, но еще вроде не старый. Все уговаривает ее уйти из театра. Но ты лучше расскажи, как у тебя с твоим… Франсуа, да?

В отличие от мертвой Сесиль, забыть о ссоре с Франсуа для Жюли оказалось куда сложнее.

– Даже не знаю, как и сказать. Он мне такого наговорил, до сих пор не могу поверить…

– И что же? – Глаза Элли заблестели в предвкушении сплетен. Танцовщица подлила Жюли вина из новой бутылки и уселась на табуретку, подобрав под себя невероятно длинные ноги в заштопанных чулках.

– Ну, оказалось, он против моей работы в театре. А я-то думала, что у нас все хорошо! – Она саркастически вскинула брови. – Наверное, я тоже наивная дурочка, прямо как Сесиль.

– О, перестань! Просто… он же мужчина, – с презрением бросила Дениз. – Даже самые лучшие из них таковы: не могут вынести, чтобы женщина занималась чем-то своим. Все внимание должно доставаться только его драгоценной персоне!

– Это точно, – кивнула Элли. – Жутко боятся, что другой глаз на тебя положит. А на самом деле все они одинаковые, все до одного. И говорят одно и то же, у меня уже заранее от скуки скулы сводит, когда какой-нибудь из них со мной в кабаре заговаривает. А конец все равно один!

– Нет, я все-таки думаю, намерения у него серьезные, – Жюли расслабленно откинулась на спинку стула. – Он же говорил о семье, о своем доме и всяком таком. Но из театра я точно никуда не уйду!

Элли повертела полупустой бокал.

– А знаешь, я бы на твоем месте еще подумала. Все-таки обеспеченная жизнь, какая-то надежность. Хотя ты-то у нас теперь звезда, – добавила она.

– Да забудь про него, – решительно высказалась Дениз. – Еще не хватало – губить свою молодость, связывая себя семьей и детьми. Хотят сделать из нас служанок? Не дождутся! А тебя точно ждет большое будущее – станешь известной парижской актрисой, как Мадлен. Да что Мадлен, даже лучше! Зачем тебе нужен этот журналист? – Глаза ее ярко сияли от возбуждения и выпитого вина.

– Не знаю, Дениз, не знаю. И вообще, девочки, хватит об этом! Давайте лучше еще выпьем. Элли, там что-нибудь осталось?

* * *

Франсуа поцеловал Жюли в щеку и направился к служебной двери. Это был не тот поцелуй, которого бы ему хотелось, но уже хоть что-то. Несколько дней после их ссоры Жюли усердно возводила вокруг себя холодную, будто ледяную стену, которая теперь постепенно, льдинка за льдинкой, таяла. Франсуа помнил, что они до сих пор так и не помирились, да и Жюли не давала забыть об этом своим недоверием и сдержанностью.

– Ты ведешь себя как Мадлен, – сказал ей однажды Франсуа, но она восприняла это как комплимент.

Но он знал, что ее холодность ненадолго, и сейчас его занимала другая мысль. Франсуа даже ушел пораньше из театра, который стал его вторым домом, чтобы прийти в свой первый дом – кирпичное здание на улице Гренобль, где располагалась редакция «Ле Миракль». Сегодня вышла последняя статья, завершающая цикл о Театре Семи Муз. Очерк о Марке Вернере и его короле Лире поставил точку в рассказе о театре, но для Франсуа это была только запятая, открывающая новый этап в его отношениях с театром. Так просто он не уйдет, у него еще осталось несколько вопросов.

Он уже знал, что ему скажет Вер, – разумеется, ничего плохого, ведь статьи Франсуа пользовались небывалым успехом. Парижане сходили с ума по Театру Семи Муз, и Франсуа дал им возможность прикоснуться к своим кумирам. Но как убедить Вера не давать ему новое задание и позволить продолжить свои зарисовки? Это уже не будут рецензии на спектакли, интервью или биографии актеров, – все это порядком надоело Франсуа. Нет, это будет…

Мысль его оборвалась, когда он свернул с площади за угол Сен-Андре-дез-Ар. Он не сразу заметил ссутулившуюся женскую фигуру, вцепившуюся в край мусорного бака. Она попыталась выпрямиться, но ноги подогнулись, точно ватные, и женщина осела в талый снег. Перчатки и сумочка выпали из безвольных рук, и по грязному тротуару рассыпалась пудра, а зеркальце раскололось пополам.

«Вам помочь?» – хотел было спросить Франсуа, но вместо этого удивленно произнес:

– Аделин?

Она подняла на него обведенные темными кругами глаза и, кажется, не узнала. Ее лицо, белее снега, выглядело осунувшимся, а щеки запали, точно из Аделин выжали все соки. Синие вены проступили под серой кожей и сделали ее похожей на покойницу.

– Что с тобой? Тебе плохо? – Она продолжала смотреть сквозь него. – Я закажу такси! Тебя надо отвезти домой или в больницу, – Франсуа бросился ей на помощь, поднял ее безвольное, словно тряпичное тело и попытался поставить на ноги. Она вцепилась в его руку ледяными пальцами и внезапно пылко произнесла:

– Нет, мне надо вернуться!

– Домой?

Аделин слабо оттолкнула журналиста и сделала несколько неуверенных шагов вперед, прежде чем бессильно припасть к стене.

– Отведи меня в театр, – прошептала она.

– Это глупо, тебе нужен врач!

Франсуа растерянно огляделся: он не мог оставить ее здесь одну, не мог и тащить к врачу против желания, кроме того, он и без того опаздывал на встречу с Вером.

– Я знаю, что мне нужно, – Аделин медленно побрела вперед, и Франсуа ничего не оставалось, кроме как подхватить ее за талию, чтобы девушка вновь не упала.

– Мне снилось, что змея ест сердце мне, а ты с улыбкой смотришь в стороне. Лизандр! Как? Нет его? Лизандр! – со страстной силой бросала в воздух Аделин, пока Франсуа тащил ее назад – к служебному входу Театра Семи Муз.

Сейчас она казалась ему невесомой, а ее тело состояло из одних костей, тонких и легких, как у птицы. Он готов был поклясться, что, когда видел ее в последний раз – то ли в «Короле Лире», то ли в «Барабанах в ночи», – Аделин была пышущей здоровьем молодой девушкой с румянцем на лице. Сейчас же она казалась лет на десять старше, осунулась и выглядела так, словно вот-вот ступит в могилу. Так могла выглядеть отравленная Регана в конце пьесы, но не молодая и здоровая актриса.

Последняя сотня метров до театра показалась Франсуа бесконечной – он боялся, что девушка умрет у него на руках, однако вопреки опасениям каждый ее шаг становился все увереннее, она обретала силу и под конец шла уже почти самостоятельно, лишь слегка опираясь на его локоть. Аделин торопилась, почти бежала, насколько позволяло ее состояние, глаза загорелись лихорадочным огнем.

– Пойдем быстрее.

– Что за пожар? – покосился на нее Франсуа.

Актриса смотрела не на него, а на маячащее впереди здание театра – обычное, ничем не выделяющееся среди своих соседей, строение прошлого века из серого камня. Она что-то едва слышно шептала, и Франсуа, прислушавшись, узнал обрывки из ролей Аделин: бессмысленные, бессвязные реплики слетали с ее губ и уносились ветром, а она доставала из закромов памяти все новые и читала их, как «Отче наш».

У служебного выхода никого не было – уже началась «Святая Иоанна», актеры же, не принимавшие в нем участия, репетировали «Барабаны». Франсуа усадил актрису на диван в фойе, однако, к своему удивлению, обнаружил, что она уже не так слаба, как была на улице. Возможно, он ошибается, и ее состояние не так ужасно? Скачок давления, анемия, голодание – мало ли причин, по которым молодая девушка может внезапно потерять сознание?

– Как ты? – на всякий случай спросил Франсуа.

Аделин медленно вдыхала спертый воздух, вновь и вновь наполняя им легкие, и все никак не могла надышаться. На ее лицо постепенно вернулись краски, а взгляд наконец-то сфокусировался на молодом человеке.

– Теперь лучше. Спасибо. Я думаю, тебе надо идти.

– Ты уверена, что тебе не нужна помощь? Я имею в виду, что лучше бы показаться врачу, ты…

– Мне нужно репетировать! Они собирались заканчивать, когда я уходила, но я еще успею. У меня есть одна мысль о моей сцене с Краглером, – она резко встала и принялась ходить по помещению. – Разве ты не понимаешь? Театр помог мне. Пока я здесь, все будет хорошо, я точно знаю. Мне просто надо остаться тут.

Она посмотрела на журналиста долгим взглядом и приподняла бровь, точно произнесла только что понятную, очевидную вещь. Франсуа почувствовал себя лишним – Аделин хотела остаться наедине с собой, с пьесой, с театром и с голосами в своей голове. Уже в дверях он оглянулся и понял, что актриса даже не заметила его ухода.

– Оставь меня. Отца с матерью я обманывала… – Аделин еле слышно проговорила свою реплику и, только когда закончила, почувствовала, что рядом есть кто-то еще. Она повернула голову и увидела у самого своего плеча Марго д'Эрбемон. Одно из сценических платьев окутывало ее паутиной посеревших от времени кружев, на длинных, некогда белых перчатках виднелось несколько прорех. Кожа ее была мертвенно-бледной, как от избытка пудры. Старая актриса смотрела одновременно и на Аделин, и сквозь нее.

– Здравствуйте, мадам, – сказала Аделин и торопливо поднялась, мимоходом бросив взгляд на часы. Ей хотелось попасть хотя бы на окончание репетиции. Пожилая актриса проплыла мимо Аделин, давая ей дорогу. Она напевала что-то сквозь сжатые губы, и мотив казался девушке смутно знакомым.

– В тебе столько рвения, это так вдохновляет… – с задумчивой улыбкой проронила старуха и замолчала. Ее песенка продолжала звучать, отражаясь от стен, как будто где-то по коридорам театра бродила еще одна Марго. Аделин узнала мелодию, которую напевала сумасшедшая Офелия, – она повторялась снова и снова, становилась то тише, то громче.

– На что вдохновляет? – машинально спросила Аделин и подошла поближе к мутноватому квадрату зеркала, чтобы поправить растрепавшиеся волосы.

– Меня – уже ни на что, – вздохнула старая актриса. – Но зато вдохновляет его. Рвение, преданность театру, талант, жизнь… – Мадам д'Эрбемон подняла было одну руку в патетическом жесте, но тут же уронила ее. – Когда-то я так же все время бежала, торопилась, боялась не успеть, не сыграть… У тебя же еще столько впереди! – Девушка ощутила невесомое, прохладное прикосновение к своей руке. – Пусть тебя не пугает та слабость, которую ты испытываешь иногда.

– Откуда вы знаете про слабость?

– Вижу, – усмехнулась старуха. – К тому же, думаешь, ты одна такая? Это ведь только начало. Чем больше ты станешь отдавать театру, тем больше сил будешь терять. А ты как думала?

– Что, и с вами то же самое было?

– И со мной, и с Мадлен… Но не волнуйся, ты с этим справишься. Ты сильная, – актриса неожиданно подмигнула ей, и девушка недоверчиво нахмурилась.

– В конечном итоге это такая скромная плата за все, что ты сможешь сделать, за те роли, которые он тебе даст… Да, я так хорошо помню себя в твоем возрасте. Все что угодно, только чтобы не потерять самое важное… Ты ведь знаешь, что важнее всего.

– Да, да… – Аделин развернулась. – Вы уже закончили? – Последняя реплика относилась не к Марго.

В центральном коридоре появился Этьен под руку с Софи Роше. Позади них шли Эрик и Себастьен, а за их спинами маячили Николь, Жюли, Дениз и кто-то еще. В небольшом холле сразу стало тесно.

– Жером смилостивился, – кивнул Эрик. – Добрый вечер, мадам!

Остальные тоже поздоровались с пожилой актрисой, но та лишь кивнула и отступила в тень, а потом и вовсе исчезла. В ее сторону уже никто не смотрел.

– Ты же вроде бы домой ушла, – сказал Себастьен, шаря по карманам в поисках сигареты.

– Ушла, – Аделин пожала плечами. – Но у меня что-то голова закружилась, и я вернулась.

– Мы едем к Этьену, – Софи быстрым движением обмотала вокруг шеи длинный серебристый шарф и подхватила девушку под локоть. – Поехали с нами!

– Я лучше еще побуду здесь, – Аделин неопределенно кивнула в сторону коридора, откуда пришли актеры.

– А… ну как знаешь, – Софи понимающе улыбнулась и вышла вместе с Этьеном. Никто не спросил актрису, что она собирается делать в репетиционном зале одна, но некоторые многозначительно покивали. Эрик на прощание чмокнул девушку в макушку, и вся компания высыпала на улицу.

* * *

– …И все-таки вы помирились? – спросил Себастьен.

Они сидели в «Глориетт», и Жюли вновь сияла внутренним светом, мечтательно улыбалась и выглядела настолько довольной и счастливой, насколько могла выглядеть девушка после страстного примирения с любимым.

Она кивнула и согрела руки о чашку кофе.

– Я знаю, что он был неправ, теперь он и сам это понял, – Жюли легкомысленно повела плечами.

Друг, казалось, слушал ее вполуха. Непривычно было видеть его настолько погруженным в свои мысли, и Жюли чувствовала себя не очень комфортно: обычно Себастьен выполнял роль ее утешителя, но было похоже, что сегодня утешать придется его.

– А вы? – осторожно спросила Жюли. В повисшей тишине девушка успела несколько раз перемешать кофе и отложить ложечку в сторону. Она громко звякнула о стол и оставила на нем темно-коричневую каплю.

– Все, – он посмотрел на Жюли. – Виктор ушел.

– Как же так?

Себастьен задумчиво посмотрел куда-то поверх ее плеча.

– Этого стоило ожидать. В конце концов, я сделал свой выбор с самого начала, а все эти игры – просто попытка себя обмануть, – он вымученно улыбнулся.

– Я думала, что ты выбрал Виктора. Все казалось так серьезно!

– Я выбрал театр.

– Одно другому не мешает, – подмигнула ему Жюли. – Ну или Виктор просто не смог привыкнуть! Может быть, прошло недостаточно времени? Или… или он просто не создан для этой среды. Ты же сам понимаешь, театр…

– Вот-вот, – кивнул Себастьен. – Для себя я сделал выбор. А ты?

– Глупости все это, я считаю. Каждый сам волен делать то, что хочет. Вон Николь себе какого-то богача нашла и с ним пропадает. Когда ее в театре в последний раз видели? И это тоже ее выбор, – Жюли пожала плечами, точно ей было все равно, но нахмуренные брови выдавали неодобрение – она давно не видела подругу, немного волновалась за нее, но больше сердилась на то, что их дороги разошлись. – А вот и Франсуа! – Лицо девушки расцвело улыбкой.

Дверь распахнулась и пропустила журналиста в уютное тепло кафе. Жюли помахала ему со своего места, и Франсуа стремительно направился к ним.

– Сегодня прекрасный день, – выпалил он, не успев снять пальто и шарф и положив на стол последний выпуск «Ле Миракль». Жюли перевернула первую страницу с изображением Театра Семи Муз и броским заголовком «Секреты знаменитого театра раскрыты?». Этот знак вопроса заставил ее усмехнуться: как будто кто-то может знать эти секреты! Разве их вообще можно знать? Только прочувствовать, понять нутром, но никак не выведать извне.

– Можно поздравить с новой статьей? – Жюли нежно потрепала Франсуа по волосам, когда тот сел рядом и приобнял девушку.

– Более того! Мой цикл очерков завершен, и за него я получил не только премию, но и благодарность мсье Вера, что само по себе ценно. Но! – Франсуа выразительно окинул взглядом присутствующих и щелкнул зажигалкой, прикуривая сигарету. – Он дал мне шанс выйти за рамки тесного и скучного раздела «Культура» и позволил провести свое собственное расследование.

– Расследование? – усмехнулась Жюли. – Что же ты будешь расследовать?

– А вот это интересный вопрос, – он выпустил струйку дыма и выдержал драматическую паузу, точно сам играл в спектакле. Второсортном спектакле какого-нибудь провинциального театра. – Чем дольше я находился в вашем театре, тем сильнее меня интересовали его тайны. Разве вы сами не замечаете?

Себастьен и Жюли удивленно переглянулись.

– Взять хотя бы Марго д'Эрбемон! Еще десять лет назад она была одной из самых известных актрис Парижа, сияла на подмостках, как звезда, ее имя знал каждый. А сейчас? Она забыта, точно ее никогда и не было.

– Ах, Франсуа, это нормально, театральная карьера коротка, – сказала Жюли. – Правда, Себастьен? – Тот задумчиво кивнул. – Просто она давно не играла, и теперь внимание публики приковано к Мадлен. Так бывает.

– Хорошо. А разве не странно то, как быстро она состарилась? За десять лет превратиться из цветущей женщины в сморщенную старуху? Только не рассказывай мне, что это все ваш богемный образ жизни, алкоголь и грим, – Франсуа коснулся щеки Жюли – розовой и нежной, как персик. – Такого просто не бывает.

Жюли равнодушно пожала плечами.

– Ты не хочешь кофе?

– А ее смерть – вот что самое странное. Были ли пышные похороны бывшей актрисы Театра Семи Муз? И почему вы до сих пор говорите о ней как о живой?

Актеры переглянулись и внимательно посмотрели на Франсуа, стараясь понять, что он имеет в виду.

– Ты сейчас пытаешься найти странности там, где их нет, – Себастьен удивленно поднял брови.

– Марго принадлежит театру, – пояснила Жюли. – И я все же закажу тебе кофе, а то ты простудишься. Кстати, ты знаешь, что после Рождества у нас премьера «Слепых» Метерлинка? Дежарден только сегодня сказал. Мы все в таком предвкушении! Если хочешь, приходи на репетицию в следующую субботу, я проведу тебя незаметно.

– Да, это замечательно, – Франсуа действительно хотел разделить восторг Жюли, но не слишком в этом преуспел. – А… а вот Клоди!

– Клоди?

– И Марианна. Две смерти за полгода, и какие! Крысы – это же в голове не укладывается! Мы живем в двадцатом веке, автомобили давно по городу ездят, а тут такое средневековье… Я уже решил для себя, что постараюсь провести полное расследование для «Ле Миракль», и разрешить загадку смерти Марианны. Или, может быть, это было убийство?

– Франсуа, хватит! – Жюли засмеялась, но в ее голосе появились железные нотки. – Я знаю, что тебе нравится играть в детектива, но это глупо. И вообще, я устала, и уже поздно, – она принялась копаться в сумочке в поисках помады и перчаток, ясно давая понять, что собирается уходить.

– Хорошо, пойдем домой, – Франсуа покорно встал и подал ей пальто.

– Я пойду к тебе, только если ты пообещаешь больше не вести этих дурацких разговоров про смерти и расследования!

Журналисту не оставалось ничего другого, как согласиться.

* * *

Гулкий голос режиссера перекрывал реплики актеров и поднимался ввысь, к балконам и ложам. Даже раскатистый баритон Филиппа не мог с ним сравниться. Сверху, из ложи, актеры казались скорее крошечными фигурками, чем настоящими людьми.

Мадлен нравилось скрываться в одной из лож и наблюдать. Даже десятый или двадцатый прогон, как сегодня, не был похож ни на один из предыдущих. Порой актриса сидела несколько часов кряду, не шевелясь и зачарованно наблюдая, как внизу, то и дело прерываясь, разворачивается действо. Сейчас репетировали «Кукольный дом», и Жером разразился тирадой по поводу взаимодействия главных героев.

– Нечего лгать себе самому. Я самый жалкий из всех моих пациентов, фру Хельмер. На этих днях я произвел генеральную ревизию своего внутреннего состояния. Банкрот. Не пройдет, пожалуй, и месяца, как я буду гнить на кладбище. – Филипп деланно рассмеялся, иронизируя над самим собой.

– Еще раз! – рявкнул Жером, нервно расхаживая вдоль кромки сцены.

– Нечего лгать себе самому. Я самый жалкий из всех моих пациентов, фру Хельмер. На этих днях я произвел генеральную ревизию своего вну…

– Еще! Не смейся, добавь сарказма.

– Нечего лгать себе самому. Я самый жалкий из всех моих пациентов, фру Хельмер.

– Нет, не так, – режиссер подошел к актеру практически вплотную. – Будь более… ядовитым. Даже агрессивным. Ты смеешься над собой, но в этом смехе горечь. Вот что я хочу увидеть!

С высоты сцена казалась Мадлен игрушечным домиком. Но стоило приглядеться, и становилось ясно, что актеры – не куклы. Каждый из них талантлив: Филипп и Эрик чудесно играют на контрастах, Аделин светится от эмоций героини. Жюли, заменив Марианну, с первой репетиции превратила картонную куклу в живого человека, а Себастьен был похож на кота в непривычном для себя амплуа негодяя.

Мадлен закрывает глаза: ее веки вдруг становятся тяжелыми. Она отчетливо чувствует трепетание невидимого волшебства, которое пропитывает все вокруг и скапливается сгустком у переднего края сцены, где разыгрывается второй акт. Актриса может не глядя сказать, что происходит: вот Дежарден подошел к Аделин, вот снова нервно заходил вдоль рампы. Пульсирующие волны света расходятся во все стороны, перемешанные с чувствами и переживаниями персонажей. Неведомая сила направляет эти волны, они толчками поднимаются вверх, затягивая в свой поток и Мадлен.

На плечо актрисы опускается рука. Она накрывает ее своей ладонью, не поднимая век, и легко сжимает. В тот же миг репетиция возобновляется – текст течет ровной рекой, без порогов и водоворотов. Мадлен знает, что и Дежарден, и актеры ощутили прилив сил и вдохновения – теперь им не нужны подсказки, им помогает сам театр. Он здесь, он рядом с ней. Ладонь Рене Тиссерана сухая и прохладная, но от этого прикосновения по телу актрисы пробегает ток. Краски становятся ярче, чувства – острее, все кругом насыщается запахами и новыми воздушными течениями. Вокруг образуются воронки и целые вихри, они качают Мадлен вместе со зрительным залом и со сценой. Люстра тоже покачивается, переливчато звеня тысячами хрустальных подвесок, которые выпевают мелодию, похожую на колыбельную. Этому напеву вторит смутно узнаваемый голос – не мужской и не женский, скорее ангельский.

Пульсирующее тепло обволакивает актрису. Нет ни прошлого, ни будущего, нет репетиций или премьер – все течет сквозь Мадлен, как будто она нематериальна. Так и есть: она только сосуд, который может быть наполнен или опустошен согласно высшей воле, и она давно приняла это как неизбежное. Настанет миг, когда она сыграет свою последнюю роль в Театре Семи Муз. Но пока этот день еще далек. Да и стоит ли горевать о неизбежном, если сейчас Рене стоит рядом, а весь театр лежит у его ног? Пусть Мадлен только винтик в огромном театральном механизме, но без нее этот механизм не работал бы так хорошо, ангельский напев потерял бы одну из своих тем, а сердце театра не билось бы так ровно. Пусть сама она не вечна, зато вечно искусство, вечен театр и вечен Рене Тиссеран.

Мадлен распахнула глаза. Директор больше не стоял за ее спиной, и тепло его руки не согревало плечо. Но он не исчез. Напротив, его присутствие стало еще ощутимее. Примадонна бросила взгляд вниз. На сцене радужными вспышками пульсировал спектакль. Дежарден стоял, раскинув руки в стороны и вверх, как дирижер перед оркестром во время заключительной партии. Только его оркестр играл сам собой: вот Аделин, как птица из клетки, бросилась прочь от мужа – Себастьена, но споткнулась и обернулась. На ее лице была написана отчаянная решительность, но все же что-то ее держало. Разве можно это сыграть, разве можно по заказу изобразить такую гамму эмоций?

Актриса моргнула, вгляделась в тени, мелькающие по сцене, и увидела очень тонкие, чуть заметные нити, которые тянулись вверх от ног и рук Аделин. Полупрозрачные как леска, они исчезали под потолком, куда взмывал занавес перед началом каждого акта, и терялись во тьме среди тяжелых подъемных конструкций и блоков. Мадлен перевела взгляд на Себастьена, потом на Филиппа, на Жюли… От каждого участника репетиции, даже от щуплого паренька, который приносил кофе из буфета и раскладывал по порядку перепутанные страницы сценария, тянулись почти невидимые нити. Самые прочные и зримые были у Дежардена, и Мадлен подивилась, как могла не замечать их прежде.

Ты замечала, сказал он. Ты всегда знала, прошептали цветные огоньки рампы, хороводом мелькая перед глазами, в которые будто насыпали песка. Просто твои собственные нити всегда были частью тебя. Но разве они сковывают? Ангельские хрустальные голоса, поющие из-под люстры, затихли, и вместо них звучал совсем иной голос. Она слышала его так же ясно, как если бы он говорил ей на ухо.

Нет, ее ничто не сковывало. Разве может мешать то, что стало собственной плотью и кровью, которая все резвее бежала по жилам? Мадлен поняла, что уже несколько минут стоит на ногах, вцепившись в бархатные перила ложи. Она расправила плечи, как будто собралась взлететь прямо туда, вверх, откуда он говорил с ней. Голос Рене был везде, заполнял все пространство театра и саму Мадлен. Он звучал всегда, и будет звучать всегда, и все это уже происходило прежде, осенило актрису. Ее тихий смешок окончился нервным всхлипом.

Но голос бесплотен, а Мадлен хотелось прикоснуться к нему. Актриса ощутила, что слегка дрожит. Непослушными пальцами она оттолкнулась от бортика и двинулась прочь из ложи. Ее пошатывало, как будто она была пьяна, – это ноги одеревенели от долгого сидения в одной позе. Сейчас она отдалась во власть театра, и он кружил ее по лестницам и коридорам, которые сами собой поворачивали даже там, где поворотов прежде не бывало. Как всегда, когда она нуждалась в его помощи, театр вел ее сам.

.. Когда ей взбредало в голову искать эту комнату из чистого любопытства, Мадлен ни разу не удавалось обнаружить нужную дверь. Однажды она из упрямства петляла по зданию битых два часа, и все без толку. Но тогда она была куда моложе, чем теперь. Вот уже несколько лет актриса даже не пыталась обмануть театр, зная, что все в его стенах происходит лишь с согласия высшей силы, – и театр благодарил ее. В критические моменты Мадлен натыкалась на эту дверь, словно кто-то на ее глазах чертил проем волшебным мелком прямо на стене с облупившейся желтой краской. Как сейчас. Спасибо, Рене. Ее пальцы коснулись разболтанной ручки и легко повернули ее.

* * *

Фру Линне вымотала ее, но, невзирая на усталость, Жюли была счастлива. Вторая половина репетиции прошла как по маслу, будто у всех разом вдруг открылось второе дыхание. Актеры отыграли последний акт блестяще, и Дежарден ни разу не прервал их, что было редкостью.

Ей снова пришлось одернуть себя, чтобы не свернуть в общую девичью комнату. Вот уже несколько дней она пользовалась отдельной гримерной дальше по коридору – той самой, что так недолго принадлежала Марианне, а до нее – Клоди…

Пока девушка переодевалась, ей на ум приходил то один, то другой эпизод спектакля, и чувство смутного недовольства собой появилось вновь. Она репетировала «Кукольный дом» уже десяток раз, однако характер фру Линне до сих пор оставался для нее загадкой. Несомненно, за время этих прогонов Жюли продвинулась далеко вперед, но все же она осознавала, что не дотягивает до остальных. Она присматривалась к игре Себастьена, Аделин и Филиппа, пытаясь разгадать секрет их перевоплощения. Но можно ли научиться таланту? Он либо есть, либо его нет. Жюли направилась к двери – Франсуа обещал встретить ее у служебного входа. Но ведь почему-то ее взяли в этот театр, а потом включили в состав «Барабанов» и даже «Короля Лира», а теперь еще и «Кукольного дома». К тому же все с чего-то начинали, даже самые гениальные, самые яркие… даже Мадлен.

Впереди скрипнула половица, и Жюли подняла взгляд. Впереди мелькнула спина той, о ком она только что думала, и скрылась за неприметной дверью. Девушка подошла ближе. Она была абсолютно уверена, что здесь никогда не было никаких помещений. Более того, прямо за этой стеной должна была находиться улица. Может, это какой-нибудь запасной выход? Дверь такая обшарпанная, что ее легко не заметить. Жюли подошла вплотную и увидела, что примадонна неплотно закрыла дверь за собой.

– …Ты со мной, ты всегда со мной, – донесся до девушки приглушенный голос Мадлен. Актриса скорее напевала, чем говорила, вторя неслышной Жюли мелодии.

Девушка толкнула дверь и вошла. Комната, в которой она оказалась, походила на заброшенную костюмерную. По обе стороны тянулись ряды вешалок, забитые платьями, половина из которых истлела, а вторая половина лишь выцвела, потеряв яркость. На вбитых в стены крючках или гвоздях висели шляпки, капоры и боа, а на безруких манекенах красовались разнообразные парики – от чопорных седых пучков до роскошных причесок. Спектакли всех жанров и эпох вереницей прошли перед Жюли, как и добрая сотня персонажей, – так что у девушки запестрело в глазах. Все они были женщинами – и совсем юными, и зрелыми, и старухами. Жюли вышла на середину помещения, где стоял старый диван, обитый бордовой вытертой тканью. Обшивка кое-где разошлась по швам и зияла потемневшей от времени трухлявой начинкой, поеденной молью.

Из-за сумрачного освещения диван казался облитым красным вином. Как и стены – они были насыщенного темно-красного цвета от пола до потолка… Все поверхности сливались, выкрашенные одинаковой краской. А лучше сказать, пропитанные. Жюли протянула руку к ближайшей стене, пористой на вид, но в этот миг услышала протяжный вздох. Девушка обошла диван и увидела Мадлен, прежде скрытую его высокой спинкой. Актриса сидела на полу, поджав под себя одну ногу и вытянув вперед вторую. В просторном белом платье, подпоясанном бечевкой, Жюли узнала костюм Жанны д'Арк.

– Мадам Ланжерар? – окликнула она и опустилась на колени рядом, попутно отметив, что на ней самой вместо пальто вновь надето скромное синее платье фру Линне из «Кукольного дома». – С вами все в по… – Она осеклась, когда примадонна подняла лицо, умиротворенное и счастливое.

– Жюли, – проговорила та и коснулась щеки девушки пальцем, который был чем-то перепачкан. – Он и тебя позвал? Хорошо… Приходит для каждой ее время…

– Кто позвал? – не поняла Жюли и вытерла щеку. На пальцах остался влажный и липкий след. Жюли вздрогнула, увидев темно-красную жидкость. Кровь.

– Театр, – рассмеялась актриса. Она откинулась назад и легла на ковер, тоже винно-красный. Ее темные короткие волосы беспорядочно разметались по полу, от чего лицо актрисы показалось совсем юным и беспечным.

Жюли вытерла кровь о платье.

– Это ваша?.. – начала она, но тонкая полупрозрачная рука Мадлен сжала ее запястье и потянула вниз. Девушка тоже опустилась на пол и расслабленно вытянулась на спине, раскинув руки.

– Моя… конечно, кровь моя, – ответила Мадлен полушепотом. – И моя, и твоя, всех и каждого. Она тут везде, она питает и нас, и его. – Ее голос тоже стекал с потолка и со стен, такой же густой и багровый.

Поверхность потолка не была гладкой, заметила Жюли – она пульсировала, становясь то выпуклой, то слегка вогнутой. Девушка провела руками по тому, что приняла за ковер, и поднесла ладони к лицу. По ним стекали струйки теплой крови, собирались в тоненькие ручейки и исчезали в рукавах.

Жюли повернула голову и посмотрела на примадонну. Все было как в тумане: комната плыла, ритмично сокращаясь, и этот ритм отдавался у девушки внутри. Мадлен приподнялась на локте и внимательно взглянула в глаза Жюли. Глаза примадонны сияли разноцветными искорками, становясь то карими, то зелеными, то светло-голубыми, и каждый раз вместе с ними менялась и Мадлен. Ее роли проносились перед Жюли, сменяясь с каждым ударом пульса. Каждая ее героиня появлялась лишь на миг, яркая и объемная, как живая картинка, и тут же гасла, сменяясь следующей. Великолепные, подлинные, гениальные. Как ей это удается?

Мадлен улыбнулась одними глазами, и Жюли услышала ответ в ее пульсе. Рене, Рене, Рене. Пурпурные губы Мадлен, тоже пропитанные кровью, произносившие столько гениальных текстов, были очень близко. Кровь была у Жюли на губах, внутри нее и повсюду. Воздух напитался тяжелым насыщенным запахом. Сердце театра билось в груди Жюли, и они с Мадлен пульсировали вместе с ним.

– Они все здесь… – проговорила Жюли, когда, наконец, ее губы оторвались от губ Мадлен. Во рту остался металлический привкус. – И он тоже… – Пальчик Мадлен прижался к ее губам, и девушка смолкла.

Она будет возвращаться сюда снова и снова, и дверь откроется, когда будет нужно. Счастье теснилось в груди у Жюли, омывая ее с каждым ударом пульса новой волной. Мадлен поможет ей. На рукавах и на груди платья примадонны цвели алые бутоны. Лицо и руки были перепачканы красным, хотя ярче всего были губы – на нижней набухла темная густая капля.

Девушка невольно облизала губы. Примадонна кивнула и на миг прикрыла глаза. Комната сжалась вокруг них двоих тугой пурпурной мышцей. Когда выходишь на сцену, просто живи. Голос принадлежал не Мадлен, но исходил от нее. Или из самого сердца, чьего именно – Жюли не знала. Забудь, что это ты, и живи. Губы Мадлен были теплыми, почти горячими. Комната запульсировала так быстро, что стало трудно дышать.

Когда она вышла, Франсуа поднял глаза от газеты. У него был вид человека, который привык ждать и давно с этим смирился.

– Прости, мы заговорились, – сказала Жюли и помахала на прощание Мадлен, которая вышла вслед за ней и стремительно удалилась, не удостоив журналиста даже кивком.

– Репетировали? – Франсуа приподнял брови и чмокнул девушку в лоб.

– Вроде того. Ну и вид у меня! – Жюли поправила прядь волос, которая слиплась от крови, и приготовилась к вопросам о кровавых пятнах на одежде.

– Ты о чем? Хотя выглядишь немного усталой, – он взял ее за перемазанную в крови руку, но будто ничего не заметил.

– Усталой? – Девушка покосилась на темно-красные следы, которые оставляли на потертом полу ее туфли. – Да, пожалуй, – согласилась она. Что ж, если он не хочет ничего замечать, может, это и к лучшему.

* * *

Декабрьские ночи – самые темные, самые длинные, самые мрачные. Морель бросил взгляд на часы: почти четыре утра. Летом в это время уже светает, сейчас же сумрак окутал театр плотным одеялом, проник внутрь и заполонил коридоры. Свет горел только в одном окне – в кабинете финансового управляющего. Остальной театр спал. Морель опасливо завесил шторы, как будто кто-то снаружи мог заглянуть в окно второго этажа и подсмотреть, что он делает. Хотя кому может понадобиться подглядывать за ним снаружи?..

Он еще раз аккуратно открыл крышку небольшого дорожного саквояжа, та скрипнула, и комнату пронзил резкий звук испуганной пружины. Жан-Луи резко обернулся. На мгновение ему показалось, что скрипнула не крышка, а дверь, которую он запер на три замка. А потом еще два раза проверил. С собой Морель брал мало вещей, только самое необходимое: несколько сорочек, два костюма, которые ему на днях дошили на заказ, пару золотых безделушек вроде запонок и часов и, самое главное, чеки на имя Шарля Непье. Паспорт на имя Шарля Непье. Железнодорожные билеты. Шарль Непье должен был выйти из дверей театра с рассветом, взять такси до Лионского вокзала и к вечеру пересечь швейцарскую границу, оставив Жана-Луи Мореля не более чем воспоминанием.

Дело уже давно было не в деньгах. Он смотрел на шестизначную сумму, написанную в чеке, и не испытывал никакой радости. На эту сумму Морель хотел купить свободу, но в глубине души понимал: свободу он потерял более семи лет назад, когда впервые переступил порог Театра Семи Муз. Даже если бы он перевел эти деньги назад в активы театра, его бы это уже не спасло. А вот у Шарля Непье еще был шанс.

Он еще раз проверил все документы, положил паспорт во внутренний карман пальто и потянулся за сигаретой. Огонек зажигалки вспыхнул неровным пламенем, разгоняя темноту, с которой не справлялась горящая в углу комнаты лампа. Морель поднял голову и увидел в зеркале над столом свое отражение: белое лицо, синяки под глазами, трясущиеся руки. Все это скоро закончится. Все это… Он резко обернулся. Дверь стукнула о косяк, а к его ногам упала тень, которую никто не отбрасывал.

«Но я ведь запер ее!» – с усталым раздражением подумал Морель.

* * *

Слова новой роли крутились в голове у Жюли с самого утра: и пока они с Франсуа пили кофе, и тот рассказывал ей о своих новых идеях для статьи, и когда ехали в трамвае, и вот сейчас, когда она переступила порог Театра Семи Муз. Поэтому она не сразу обратила внимание на необычный шум и многолюдность в фойе с утра.

– Что здесь делает полиция? – Франсуа оказался более внимательным. Он прибавил шагу и подошел к одному из полицейских, разговаривающих с Николь и другими девушками. – Что случилось?

– А вы кто? – Офицер окинул его внимательным взглядом.

– Меня зовут Франсуа Линьер, и я журналист, расследующий…

– Никаких комментариев, – осадил его полицейский. – Вы тоже можете быть свободны, – бросил он Николь.

– Что здесь случилось? – повторил Франсуа свой вопрос, только уже полушепотом и обращаясь к девушке.

– О, ужасное! – Она округлила глаза. – Финансовый управляющий повесился! Жюли, Жюли, ты слышала? – обратилась к подруге Николь. – Сегодня все об этом только и говорят! Его нашли с утра повешенным в своем кабинете!

Не дослушав, Франсуа развернулся и быстрым шагом направился по лестнице наверх. Он ни разу не был в кабинете финансового управляющего, но примерно знал, где тот находится. Девушки переглянулись и поспешили вслед за ним.

Возле двери стояли несколько полицейских и человек в штатском.

– Вам туда нельзя, – бросил он, когда Франсуа предпринял попытку зайти внутрь.

– Я должен узнать, что произошло!

– Вы родственник?

– Не совсем, но… Понимаете, я журналист, провожу свое собственное расследование событий, происходящих в театре.

– Каких еще событий? – Мужчина убрал блокнот в широкий карман пальто и скучающе уставился на Франсуа.

– Все эти смерти: сначала Клоди, затем Марианна, теперь еще мсье Морель… между ними есть связь, я могу вам это доказать.

Следователь поморщился:

– О чем вы говорите? Это самоубийство: врачи уже подтвердили это, дверь была закрыта изнутри, как и окно. На столе – предсмертная записка. Такое случается, и здесь нечего расследовать.

– Может быть, вы нашли что-нибудь странное? Необычное?

– Нет.

– Но… – Франсуа выглядел озадаченным.

– Вы знали погибшего?

– Нет, фактически я видел его всего один раз в жизни, но он вовсе не выглядел как человек, способный на самоубийство.

Мужчина развел руками.

– Если вы не возражаете, я продолжу работу, – насмешливо бросил он и закрыл дверь прямо перед носом Франсуа.

Тому ничего не оставалось, как вернуться к ожидающим его в стороне девушкам.

– Дежарден говорит, что это будет совершенно особенный спектакль, – Жюли сжимала в руках тонкую книжечку с текстом «Слепых» Метерлинка. – Была только первая читка, но я уже предвкушаю…

– Теперь тебе дают только главные роли? – В голове Николь проскользнула нотка зависти. – Я тоже участвовала в пробах, но… Впрочем, неважно. В любимчиках Дежардена я не хожу. А, вот и Франсуа. Ну как, узнал что-нибудь интересное?

– Они говорят, это самоубийство, – произнес он с недоверием.

– Пф! Чтоб Морель покончил с собой! – Николь рассмеялась.

– Ты тоже думаешь, что это звучит странно?

– Возможно, – она повела плечом. – Впрочем, мне он никогда не нравился. Напыщенный петух! Пойдем, нас уже заждались, – она потянула Жюли за руку.

– Вас что, совершенно не интересует…

– Франсуа, брось! – Жюли обернулась, но даже не убавила шага. – Я сегодня вечером репетирую допоздна, можешь меня не ждать! – крикнула она на ходу и убежала вместе с Николь.

– Закрытая дверь, закрытая дверь, – пробормотал Франсуа, глядя им вслед.

* * *

Неподалеку от служебного выхода из Театра Семи Муз тускло горел газовый фонарь, выхватывая из полуночной темноты кусок мостовой и край обшарпанной двери. Она никогда не запиралась, ведь даже посреди ночи кому-нибудь из припозднившихся актеров могло понадобиться выйти. А частенько – тут же вернуться с огромным бумажным пакетом, полным еды из круглосуточного бистро на углу улицы Пуатвен.

Этот вечер не был исключением. Актеры, их многочисленные знакомые и поклонники разошлись совсем недавно, хотя часы уже пробили полночь. Тишину площади прорезал скрип петель, и дверь приоткрылась, чтобы выпустить из недр театра старика. Его худая фигура сутулилась то ли под грузом лет, то ли от тяжелой болезни, а руки, которыми он из последних сил придерживал тяжелую дверь, мелко дрожали. К тому же он пошатывался, как пьяный, и сжимал в руке початую бутылку бордо.

Однако пьяным Марк Вернер не был. Он слегка вздрогнул, когда за его спиной глухо стукнула закрывшаяся дверь, и оперся плечом о выступ стены, чтобы не упасть.

О боги, вот я здесь! Я стар и беден,

Согбен годами, горем и нуждой, —

еле слышно пробормотал он. Ноги его грозили вот-вот подкоситься. Актер бессильно съехал вдоль стены вниз и опустился на высокий порог. Марк с усилием вытащил пробку и сделал пару глотков, расплескав несколько темных капель на воротник и манжеты.

Если бы прочие актеры не видели Марка постоянно, то наверняка заметили бы, как он сдал за последние несколько дней. Из бодрого и энергичного мужчины, которому едва ли можно было дать его «пятьдесят с хвостиком», как он сам выражался, актер превратился в дряхлого, больного старика. Серебро в волосах, еще недавно придававшее ему импозантность, обернулось сединой, лицо покрылось глубокими морщинами, а лукавые голубые глаза превратились в почти бесцветные слезящиеся щели между воспаленных век. Возможно, во время спектаклей грим маскировал нездоровую желтизну его кожи, а седина становилась частью облика короля Лира, но теперь в луче фонаря Марк Вернер походил скорее на умирающего от туберкулеза, чем на одного из ведущих актеров популярнейшего театра.

Скажите, кто я? Видно, я не Аир?

Не тот у Аира взгляд, не та походка,

– актер жадно отхлебнул вина.

Он, видно, погружен в глубокий сон?

Он грезит? Наяву так не бывает.

Скажите, кто я? Кто мне объяснит?

Он бормотал, опустив подбородок на грудь, – у него не осталось сил даже на то, чтобы держаться прямо.

– Это все премьера, – раздался совсем рядом надтреснутый мужской голос. – Ты весь отдался роли, как я смотрю. Без остатка.

Актер с усилием поднял голову. Напротив него, на другом конце порога, сидел пожилой мужчина и внимательно смотрел на Марка. Очертания его фигуры дрожали и расплывались в газовом свете. В уголках губ таилась грустная усмешка.

– Ив, старина, – выдохнул одряхлевший актер. – Пришел проведать меня?..

Его собеседник кивнул.

– А ты видел сегодняшний спектакль? – Марк немного приободрился, обретя благодарного слушателя в лице некогда известнейшего актера и покорителя сердец. – Весь партер аплодировал стоя, а мне даже пришлось выйти на поклоны отдельно. А один брошенный букет задел меня по уху, – он хихикнул и снова глотнул из бутылки.

– Я все видел, – кивнул Ив Бретеш. – Мы ведь все видим, знаешь? А ты стал еще талантливее, чем я ждал. Твое исполнение Лира гениально, особенно сегодня.

В ответ Марк склонил голову в знак благодарности и на миг прижал дрожащую руку к груди.

– Что ж… может, скоро присоединюсь к вам, – он невесело усмехнулся.

– Да брось. Еще поиграешь! – воскликнул Бретеш, и на мгновение что-то ободряюще коснулось плеча пожилого актера.

– А я часто вспоминаю наши прежние спектакли… старею, наверное, – хмыкнул Марк. – Помнишь «Гамлета»? Как ты меня критиковал!

– Еще бы не помнить! Ты совсем еще зеленым мальчишкой был, а тебя уже поставили на главную роль.

– Этого никто не ожидал, что верно, то верно… – Актер протянул Иву бутылку, но тот только досадливо отмахнулся.

– Вкус вина мне уже все равно не оценить, – напомнил он старому другу. – Но какой вышел Гамлет! Молодой, порывистый… И сразу покорил публику, – Ив приподнял бровь.

– И Офелия была ему под стать, – сказала Марго, и оба актера повернули головы на голос. Бывшая актриса стояла, прислонившись к фонарю, и мечтательно смотрела в пространство. Очертания ее бледной фигуры были едва заметны в желтом свете, но Марк видел ее так ярко, как если бы она живая стояла перед ним. В последнее время он видел их даже лучше, чем своих молодых коллег из плоти и крови.

– Прекрасная Офелия, – прошептал он. – А уж как мы напились после первой же премьеры… – Все трое расхохотались, и тихое эхо отразилось от каменных стен пустой площади. – Он всегда знал толк в выборе актеров, всегда…

– А то, – хмыкнул Ив, – что об этом говорить. Знаешь, ты ведь один остался из нашей старой гвардии.

– Ты все такой же сноб, – заметила Марго. – А сам исподтишка наслаждаешься тем, как играет наша молодежь!

– Я и не спорю. – Бретеш выставил руки ладонями вперед, как будто защищаясь. – Но они все еще так молоды и так…

– …похожи на нас, – закончила актриса его фразу. – И каждый в глубине души знает всю подноготную, даже если и не признается себе в этом.

Все трое помолчали, как будто обдумывали сказанное.

…Да свершится

Вся ваша злая воля надо мной!

Я ваша жертва – бедный, старый, слабый, —

пробормотал Марк Вернер, нарушая тишину.

Марго вздохнула.

– Может, и не злая, – задумчиво сказала она и незаметно оказалась возле Марка. – Рене делает то, что должен, – очень тихо произнесла она. Или же только подумала?

– На нем лежит такая ответственность, – откликнулся Бретеш. – Что наши жизни по сравнению с искусством? Нас оно не отпускает даже теперь, – он хмыкнул.

– Жизнь мимолетна, – задумчиво сказал Марк. – Жизнь – только сон. По сути, жизнь наша имеет значение только до тех пор, пока мы несем на сцену наш труд, наш талант – если он есть.

Кто-то вздохнул, соглашаясь с его словами.

– Искусство вечно, – продолжал он. – Мне повезло, что я смог сыграть столько ролей, что он… дал мне возможность. Я выхожу из театра – и сплю, вижу сны наяву. Мир – фальшивка, если его не касается подлинное искусство. В театре же пелена спадает с глаз, и начинаешь жить по-настоящему. Все наносное уходит, нет прошлого, нет настоящего, есть только ты и сцена. И другие, кто творит вместе с тобой. Только тогда и живешь. А все остальное – сон, лишь сон… – Его веки опустились, будто актер и в самом деле задремал. Рука Марка механически поднесла бутылку вина к губам, и он глотнул несколько раз так жадно, как будто его давно мучила жажда.

Старик поуютнее устроился у служебного входа. Пустая бутылка звякнула о мостовую.

* * *

Темноту комнаты едва разгоняет слабый свет лампад и тлеющих углей кальяна. Тени причудливо шевелятся на стенах и на полу, точно живые люди. Окна верхнего этажа квартиры на Елисейских Полях распахнуты, и холодный декабрьский воздух врывается в нее вместе с мелкими каплями ледяного дождя.

Тишина. Разошлись все, кроме нескольких человек, которых этот поздний час собрал в одной комнате. Мадлен медленно выпускает струю ароматного дыма в потолок, он плывет по комнате и растворяется во мраке. Актриса передает мундштук дальше по кругу и опускает голову на мягкую атласную подушку.

Воспоминания и страхи окружают актеров плотным облаком, поднимаются к высокому потолку и исчезают за окном, растворяясь в ночном парижском воздухе. Завтра от них ничего этого не останется. Завтра будет новый день и будет новый спектакль.

Но сейчас…

На столе под стеклянным куполом стоит ваза. Древняя, с тончайшей росписью по фарфору, единственная в своем роде. Она идеальна, пусть даже мелкие трещинки испещряют ее, и оттого сокровище убрано подальше от чужих рук.

Она пуста.

Вазу нельзя наполнить водой, иначе она лопнет и разлетится маленькими кусочками.

В нее никогда не поставят цветы – какое кощунство, ставить цветы в такую вазу!

Ее никогда не коснутся.

Ее судьба – стоять здесь под взглядами других людей – оценивающими, восхищенными, влюбленными.

Она всегда одна. Она совершенна.

Она стоит на сцене, и ей стоит лишь повернуть голову, чтобы вызвать восторг публики. Каждый из них готов носить ее на руках, но никто не может даже прикоснуться.

Она выходит из служебной двери в меховом пальто, опускает на лицо вуаль, и толпа расступается в немом восторге и благоговении. Она садится в такси и едет в квартиру на правом берегу Сены – такую же идеальную, вылизанную приходящими горничными, и такую же пустую.

На столе под стеклянным куполом стоит ваза. Когда-нибудь и ее век пройдет, она всем надоест, а стекло покроется пылью и паутиной. Мадлен бьет по стеклу изнутри, пока кулаки не покроются кровью. Она кричит так долго, что голос срывается на хрип, но ее никто не слышит. Стекло слишком толстое, его не пробить. Слезы катятся по щекам, ногти царапают ладони, но зрители этого никогда не увидят.

Она идеальна.

Очередная премьера – и вновь парижский бомонд собрался в Театре Семи Муз, чтобы воочию увидеть новую постановку и впечатляющую игру актеров. Все места заняты, первые ряды партера и лож сверкают бриллиантами, несколько тысяч глаз, не отрываясь, смотрят на сцену. Занавес медленно поднимается, чтобы представить публике звезду сегодняшнего вечера, главного героя пьесы, прославленного Этьена Летурнье.

Это его звездный час. Он готов, он собран, он уверен в себе. На генеральном прогоне Дежарден остался доволен, и даже Тиссеран выразил свое одобрение.

Он стоит на сцене в слабом луче софита, который разгорается все ярче, и вот он окружен пятном ослепительного света.

Тихий шепот волной прокатывается по залу от первого ряда к последнему. Зрители встревоженно переглядываются, голоса становятся громче, тревога, идущая из зала, ощущается даже на сцене. Этьен оглядывается, смотрит за кулисы, но с той стороны все спокойно. Нужно продолжать, он набирает побольше воздуха, чтобы первой же фразой заставить зал замолчать, и замирает.

Что он должен сказать? Как начинается его текст? Ни первая строчка, ни остальные десять страниц роли не всплывают в памяти. Осветитель поспешно выключает софит, занавес падает, Этьен плетется в свою гримерку.

Встречающиеся ему актеры и работники сцены отворачиваются, да он и не хочет разговаривать. Он знал, что однажды так произойдет. В глубине души он даже ждал этого момента, хоть и не был к нему готов.

Гримерка в самом конце коридора похожа на хозяйственное помещение. Грязная дверь, мигающая лампочка, вещи свалены на полу бесформенным комом. Его костюмы Гамлета, Ромео, Цезаря погребены здесь, среди других воспоминаний. Сюда давно никто не заходил, кроме него самого, и это место – единственное, что связывает его с прошлым.

Стол завален вырезками из журналов и пожелтевших газет, на них следы от стаканов и прожженные сигаретами дырки.

Этьен достает сигарету, чиркает спичкой о коробок, она дрожит в его скрюченных пальцах и гаснет, он чертыхается, тянется за другой и наконец закуривает. Он жадно затягивается несколько раз – дым раздирает легкие, застарелый кашель рвется наружу. Никакого удовольствия, просто привычка.

Он смотрит в потемневшее, треснутое зеркало над столом. Старое, обрюзгшее, давно не бритое лицо, обвислые щеки, заплывшие глаза. Этьен усмехается прогнившими пеньками зубов – едва хватает, чтобы жевать хлеб. Его глаза давно ничего не выражают, в них нет былой искры, зажигавшей огонь в сердцах зрителей.

В них нет уже ничего, кроме усталости.

Он отодвигает табуретку, с тяжестью опускается на нее, смотрит пустым взглядом на выпуск «Ле Миракль» с фотографией знаменитого актера Этьена Летурнье и не может его узнать.

Только в окружении актеров Себастьен чувствует себя свободным. Вот и сейчас вокруг него самые близкие люди, которым он может доверять, что бы ни случилось. Это чувство, давно потерянное и вновь обретенное, греет его. Он уже смирился с тем, что его счастье, его жизнь – в стенах Театра Семи Муз, с этими людьми.

И он знает, что театр всегда будет с ним, не выбросит и не отвернется.

Он знает, кем на самом деле дарован его талант.

Он знает…

Себастьен хватает за руку Мадлен, чтобы объяснить ей это, но примадонна удивленно смотрит и отворачивается. Однако она тоже понимает, должна понимать или хотя бы чувствовать, что они все – здесь, все связаны, все – единое целое.

Этьен, Аделин, Жюли, Софи, Марк, Филипп, Эрик, Марго – он бросается к каждому из них, но они отводят глаза и отходят, он пытается объяснить, но его не слышат. Не хотят слышать.

Что с ними случилось? Они всегда были по одну сторону, а теперь эти взгляды, этот шепот, эта странная отчужденность…

Что с ним случилось? С ним обращаются точно с ребенком, по много раз объясняя одно и то же – тихо, медленно и очень, очень спокойно.

Но потом и это прекращается. Себастьена избегают. Вокруг него возвели стену – его не слышат, не видят и будто бы не знают. Он забыл, когда последний раз был на репетиции, и уже не помнит запаха сцены.

Куда же делась вся магия театра? Почему театр больше не дает ему талант? Почему все изменилось? Он спрашивает об этом всех, кого видит, но никто уже не пытается ему ничего объяснить. Они просто смеются над ним и показывают пальцем.

Тиссеран! Он должен знать! Себастьен бежит к нему в кабинет, расталкивая попадающихся ему на пути актеров, барабанит кулаками по дубовой двери.

– Я знаю, я все знаю! – кричит он. – Верни мне мой талант! Скажи им!..

Его оттаскивают. Безо всяких церемоний обливают холодной водой. Тащат куда-то.

Он пытается докричаться, но звук гаснет в глухих стенах.

– Это сумасшедший дом? Почему я здесь?

Ответом ему тишина.

Он должен рассказать им все – неужели они не понимают? Но поздно, слишком поздно. Решетки на окнах не вырвать, а прежнюю жизнь не вернуть.

Этьен, Аделин, Жюли, Софи, Марк, Филипп, Эрик, Марго… Где они теперь? Где он теперь? Они забудут его, если не забыли. Он навсегда вычеркнут из памяти театра.

Лазар меняет пепельницу на чистую, приносит еще бокал вина. Аделин не просит его об этом. Было бы дешевле заказать целую бутылку, но она не делает этого. Какая девушка покупает вино бутылками и пьет в одиночестве? Кабаре популярно в определенных кругах, но ее никто тут не знает: из Театра Семи Муз сюда приходит она одна. Наверняка это ненадолго. Ей нравится бурлящая здесь жизнь. Вокруг звенят голоса, витает дух беспечного веселья, дурманят голову запахи дорогих духов и сигарет. В луче серебристого света женщина средних лет поет на русском. Она томно заламывает руки, бросает чувственные взгляды в зал и зарывается лицом в страусиное боа. Слова непонятны, но тягучие минорные интонации тревожат скрытые струны в душе Аделин. В зале полно эмигрантов из России, и певица пользуется успехом.

В платье с блестками и с бокалом вина девушка чувствует себя легко и свободно. Здесь она становится собой – актрисой, не связанной никакими обязательствами, кроме контракта. Мысли уносят ее к недавнему эпизоду в кабинете Дежардена. Теперь она официальная исполнительница роли Гермии в пьесе Шекспира. Ей предстоят тяжелые репетиции, бессонные ночи… и премьера. А еще у нее появилась причина оставаться в театре подольше. Может быть, даже…

– Аделин. – Она вздрагивает и вскидывает глаза. Нет, невозможно!

– Жан-Рене, что ты… – лепечет она. От блаженной истомы не остается и следа. Мужчина больно сжимает ее руку выше локтя и дергает так, что девушка вскакивает.

– Сейчас же домой, сука, – его губы выплевывают слова, но их заглушает шум веселья.

– Хорошо, да, идем, – торопливо шепчет она. Только не здесь, только не на виду у всех. Едва они выходят за дверь, как Жан-Рене отвешивает ей пощечину. У Аделин звенит в ушах, выступают слезы, мир плывет перед глазами.

– Узнаю, что ты снова сюда шляешься, живого места не оставлю, – бросает он. – Изуродую твое хорошенькое личико, подстилка театральная. – Он разворачивается и быстро идет прочь.

Сердце Аделин колотится, дыхание перехватывает от страха, который привычным клубком сворачивается в животе. Она опускает голову и семенит рядом с ним. Рано или поздно придется сказать ему о новой роли. Но не сейчас. Девушка почти бежит, пытаясь подстроиться к размашистому шагу мужчины, и старается дышать как можно тише.

Квартира на улице Варен неприветлива и холодна. Из экономии Жан-Рене не позволяет жечь торф – даже самый дешевый, который они могут себе позволить, и по той же причине девушка ходит в штопаных чулках. За квартиру, еду и топливо он требует с нее половину оплаты, хотя после этого от театрального жалованья остаются рожки да ножки. Аделин торопливо проходит в дальний угол, не включая света. Она хочет переодеться, но Жан-Рене останавливает ее. Он грубо обхватывает девушку сзади и прижимает к себе, так что она не может пошевелиться.

– Чего ты там ищешь, сучка? Кобелька побогаче? Хочешь шлюхой стать, как все актриски?

Уже давно Аделин не пытается сопротивляться. Ей хочется яростно шептать «нет», хочется с жаром доказывать, что она вовсе не такая, что он – единственный мужчина для нее… Но побои и оскорбления неизбежны, что бы она ни говорила и ни делала. Она давно перестала сопротивляться.

Жан-Рене задирает ее платье, бросает девушку на кровать лицом вниз и наваливается на нее всем телом. Она испытывает облегчение – несмотря на синяки, которые останутся на ягодицах, несмотря на боль. Лучше так, чем ссадины на лице, руках и животе. Если бы только театральные костюмы не были такими открытыми, если бы только в гримерной она не ловила на себе любопытные и сочувственные взгляды девочек…

Скользкие стены окопа окружают со всех сторон и придавливают к земле. Здесь темно, хотя ночь давно миновала. Ни солнца, ни неба не видно – их заслоняет густая серая дымка, в воздухе кружится пепел. Эрик не двигается, хотя обстрел давно закончился. В ушах до сих пор звенит, язык пересох и с трудом помещается во рту.

Ему очень хочется курить, но сигареты закончились еще вчера. Надо бы поискать кого-нибудь из своих – Томаса, или Анри, или малыша Жана. Эрик старается не задаваться вопросом о том, живы ли они. Ночь была долгой, в суматохе и грохоте все смешалось. Он даже не знает, чем закончилась сегодняшняя схватка и на чьей стороне удача. Нужно встать и найти кого-нибудь из своей роты, но он продолжает сидеть скорчившись. Если не двигаться, время будет идти и, может быть, кто-то найдет его первым. А пока можно закрыть глаза и представить, что никакой войны нет. Он опускает веки, но перед глазами темно. В первые дни после сборов он каждый раз видел зрителей, или коллег по театру, или просто оказывался в стенах театра. Тогда все они были бодрыми, веселыми и уверенными в скорой победе. Кажется, с тех пор прошла вечность.

Ему становится страшно. Это привычное чувство теперь почти всегда с ним, но он боится не только смерти, или плена, или тяжелого ранения, после которого не сможет встать. Страшнее всего закрывать глаза и видеть только серый туман. Театр остался далеко позади, и порой Эрик не может вспомнить лиц тех, с кем недавно проводил почти все время. Даже их имена он вспоминает теперь с трудом.

Спина затекла от долгого сидения в одной позе, и рядовой медленно встает, оперевшись рукой о деревянную сваю. Как только он распрямляется, в животе начинается чудовищная резь, и Эрик резко сгибается пополам. Нужно добраться до той стороны. Может, в лазарете есть место.

Он осторожно переставляет ноги, оскальзывается на комьях рыжей глины и судорожно хватается за стены окопа. Окоп делает поворот, и Эрик останавливается, как оглушенный. Путь ему перегораживает мертвое тело: солдат сидит, прислонившись к стене, и смотрит в никуда пустыми мертвыми глазами. Его гимнастерка на груди и на животе вся пропиталась кровью.

Эрик оседает прямо на холодную глину. Он больше не может идти. Да и куда он пойдет? Раз этого мертвеца до сих пор не унесли, значит, некому заниматься ранеными и убитыми. Значит, нет никакого лазарета. И его роты тоже нет. Звенящая тишина почти оглушает его. У него нет ни роты, ни батальона, ни товарищей, ни будущего. Нет театра. И жизни тоже нет.

* * *

Сумрак зрительного зала со всех сторон обступал Франсуа. Единственным светлым пятном была далекая сцена, которую скупо освещали две боковые лампы. Журналист опустил подбородок на руки и внимательно наблюдал за актерами. Себастьен и Филипп сидели прямо на сцене, как и Жюли.

– В его годы к морю не ходят[14], – произнесла она и суеверно перекрестилась.

– Разве мы близко от моря? – полушепотом вопросил Филипп.

– Да. Помолчите. Вы его сейчас услышите.

Повисла пауза. Актеры прислушивались к отдаленному шуму прибоя. Вряд ли что-то особенное могло быть в двух мужчинах и девушке, молча сидящих в тишине на почти пустой сцене, но Франсуа не мог отвести от них глаз. Может быть, из-за его тяги наблюдать за людьми. Может быть, из-за этого странноватого текста. А может, из-за того, что у всех троих завязаны глаза.

Жюли позвала его на репетицию с условием, что он будет вести себя тихо.

– Буше предоставляет нам много свободы, он такой… передовой. Мы с мальчиками сегодня решили поработать над ролями одни, без Мориса. – Всю дорогу до театра девушка, не переставая, говорила о новом спектакле. Из потока ее слов журналист понял, что пьеса новаторская, к тому же молодой режиссер с одобрения Рене Тиссерана решил, что каждый актер будет играть одновременно по две-три роли. Театр Семи Муз всегда был готов удивить зрителя чем-то неожиданным. Франсуа заранее не сомневался, что и эту премьеру будет ждать неизменный успех – он слишком хорошо успел изучить историю театра. Необычные спектакли всегда пользовались здесь небывалым спросом.

Вообще-то на репетициях посторонним присутствовать нельзя, но в этот раз даже режиссера не ожидалось. Жюли провела молодого человека в зал и усадила в последний ряд.

– Вдруг Дежарден зайдет или еще кто-нибудь, – сказала она, чмокнула Франсуа и побежала прочь, к сцене.

Журналист устроился поудобнее. Он почти растворился в темноте зала и почувствовал себя несколько странно в качестве единственного зрителя.

– …Не знаю, небо ли над нами.

– Голоса звучат как будто мы в гроте, – журналист не мог разобрать, кто произнес эти реплики – такими незнакомыми показались ему голоса.

– Думаю, что голоса так звучат потому, что сейчас вечер, – Жюли глухо уронила слова в тишину, и Франсуа стало не по себе. Он не узнавал даже ее голоса, к которому привык и который слышал изо дня в день. Он бывал и веселым, и печальным, и сердитым, и пару раз во время ссор даже срывался на крик – но сейчас был абсолютно чужим. Девушка сидела на сцене, опустив руки на колени и подняв голову, как будто высматривала что-то наверху невидящими глазами.

– Мне кажется, я чувствую свет луны на руках, – она порывисто встала и сделала неуверенный шаг.

Франсуа подался вперед в порыве поддержать ее – ведь она была слепа.

– Должно быть, показались звезды. Я чувствую их, – ответила Жюли Марго д'Эрбемон и протянула к ней руку.

– Я тоже, – девушка повторила ее жест, как в зеркале. Две актрисы почти соприкоснулись кончиками пальцев. Примадонна, как и все остальные, была облачена в просторное белое одеяние, достающее почти до пола. На пару мгновений две актрисы застыли зеркальными отражениями друг друга.

– Я не слышу ни единого звука.

– Я слышу только наше дыхание, – ответил Ив Бретеш. Он вышел из-за кулис и сел между Филиппом и Себастьеном. Лица у всех были мертвенно-бледными, даже землистыми. Слепые проводили почти все время в стенах монастыря и почти не видели солнечного света. Эта прогулка была для них настоящим событием.

– Уже давно я слышу запах мертвых листьев!

– Видел ли кто-нибудь ранее этот остров и не скажет ли он, где мы? – Тоненькая девушка вышла из глубины сцены. Если можно так сказать о человеке, чьи ноги при ходьбе не касаются пола. Клоди ступала неуверенно, прижимая тонкие полупрозрачные руки к груди.

В репетиции теперь участвовало не трое актеров, как поначалу, а куда больше. Туманные силуэты появлялись из-за кулис, выходили из глубины сцены или вовсе возникали из ниоткуда около рампы. Самый воздух дрожал и колебался, впуская на сцену нечто неведомое из другого, до сих пор незримого мира. В пространстве без декораций тут и там возникали смутные тени гор, вздымались стволы призрачных деревьев и колебались кроны. Эти фантомы то появлялись, то исчезали, актеры бродили между ними, и каждый создавал собственный образ, даже если появлялся на несколько секунд и произносил лишь одну реплику.

Уже нельзя было понять, кто какую роль играет, – текст подхватывался мертвыми и живыми поочередно. Все они вплетали свои голоса в невесомую ткань пьесы и обменивались образами так легко, точно мерили чужие костюмы. Отжившие свой век мастера играючи раскрывали персонажей, вспоминая тонкости своего искусства, а молодые таланты подхватывали искру и разжигали ее еще ярче. А над ними шумел ветер, закручивался в невидимую воронку под потолком и вдыхал жизнь в нарождающийся спектакль. Кто бы ни был режиссером, в этот миг актеров вдохновлял сам театр.

– …Мы все были слепы, когда пришли сюда.

– Что зря волноваться! Он скоро придет. – Жюли оказалась у края сцены. Она переместилась незаметно, как будто сама была призраком. Девушка парила, не касаясь туфельками пола, но не замечала этого и продолжала играть так же непринужденно.

Вся мизансцена перенеслась теперь выше уровня сцены, и актеры парили, двигаясь и обмениваясь репликами. Вокруг шумела листва, и пели птицы, и волны плескались о берег неподалеку. Слепые все больше беспокоились, ожидая своего поводыря-монаха. Они предчувствовали чье-то приближение, но не знали, что поводырь их мертв, и что некто уже здесь, рядом с ними.

– Подождем еще немного. Но больше мы с ним никуда не пойдем, – кивнула Марго. Силуэт бывшей примадонны мерк на глазах, удалялся в глубь сцены и таял. Жюли опустилась на колени прямо в воздухе.

– Мы не можем ходить одни, – испуганно и жалобно проговорила она. Ее рука потянулась туда, где стояла Марго, но встретила пустоту. Слепые не видели друг друга. Взгляд каждого из них был обращен внутрь себя.

Франсуа встал, справившись наконец с состоянием оцепенения. В голове журналиста мелькали старые афиши, пожелтевшие газетные вырезки – и его собственные свежие статьи. Он пытался осознать и объяснить самому себе то, что видел, но привычная логическая цепочка никак не желала выстраиваться. Молодой человек твердил себе, что Марго, Ив Бретеш и Клоди мертвы, мертвы и забыты. Но театр, очевидно, считал иначе. Франсуа отчаянно захотелось на свежий воздух. Больше не глядя на сцену, он схватил пальто и вышел.

То ли он выронил спички где-то в театре, то ли оставил их дома, но ему пришлось попросить прикурить у случайного прохожего. Когда Франсуа сжал сигарету между пальцами, то заметил, что его руки дрожат. Мысли кружились вихрем, ища объяснений происходящему. Что, черт возьми, происходило на репетиции? Почему он мог видеть актеров, которые уже умерли? Были они галлюцинацией или…

Глядя на поблескивающий под фонарем асфальт и спешащих прохожих, журналист почти поверил, что просто переутомился, работая для редакции, и увиденное им в полумраке репетиционного зала не более чем плод воображения. Закуривая вторую сигарету, он не услышал, как хлопнула дверь за его спиной.

– Милый, тебе наскучила наша пьеса?

Он вздрогнул и обернулся. Свежее лицо Жюли ничем не напоминало ту чужую незрячую женщину с незнакомым голосом, которая так напугала его. Он машинально поцеловал ее.

– Что ты, мне было… интересно. А ты не заметила ничего необычного?

– Необычного? – Она ловко выхватила у него сигарету и с наслаждением затянулась. – Ты о чем?

– Ну, когда вы играли…

– Кстати, как мы изобразили слепых? По-моему, эта затея с повязками на глазах просто отличная. Это Филипп придумал. То есть он где-то читал, что…

– Жюли, ты правда ничего не видела?

– Чего? Видеть что-то я вряд ли могла. Франсуа, ты какой-то странный, – она положила руку ему на лоб. – А что было не так?

– Ну… да нет, ничего. – Он пожал плечами. – Ты не хочешь пообедать?

– О, – Жюли замешкалась и виновато посмотрела на журналиста. – Я разве не говорила тебе? Мы договорились сегодня поехать к Этьену и продолжить репетицию у него. Премьера так скоро, мы ничего не успеваем, вот и…

– Ты об этом не упоминала, – Франсуа нахмурился.

– Я совершенно забыла, новый спектакль отнимает столь сил. Извини, давай пообедаем вместе завтра? – Она быстро поцеловала его в губы и вернула сигарету Франсуа. – Мне пора бежать, меня уже и так ждут!

Молодой человек промолчал, затягиваясь. Каблуки Жюли быстро стучали по мокрой мостовой, и совсем скоро ее спина стала едва видна в темноте. Возле поворота на улицу Дантон девушка присоединилась к компании актеров, которые громко разговаривали и смеялись в ожидании такси, а Франсуа так и остался стоять на крыльце служебного выхода.

Холодный воздух вернул его в реальный мир и выветрил из головы воспоминания о только что виденном. Теперь он вспоминал репетицию «Слепых» не иначе как странный сон – один из тех, после которых просыпаешься с сильным сердцебиением и еще полдня не можешь выкинуть его из головы, несмотря на несколько чашек крепкого кофе.

Франсуа поежился на ветру, выбросил окурок, но, вместо того чтобы отправиться к остановке трамвая и ехать домой, повернулся и толкнул дверь. Она была не заперта, и журналист ступил в темный коридор. Где-то далеко горел слабый свет, однако здание окутывала полная тишина – актеры последними покинули его после своей репетиции, оставив здесь, в лучшем случае, сторожа да уборщицу. Почему-то именно сейчас, осторожно ступая по скрипучим доскам, он подумал о Жане-Луи Мореле. Тот умер поздно ночью, когда в здании никого не было. Один в этих стенах, слушая только тишину. Франсуа до сих пор не мог понять, что побудило финансового управляющего покончить жизнь самоубийством, и все еще надеялся найти ответ на этот вопрос.

Ему хотелось вернуться в зрительный зал, чтобы убедиться в том, что все увиденное им полчаса назад на сцене было обманом зрения. Или нет? В любом случае, Франсуа чувствовал необходимость вновь оказаться в этом месте. Он прекрасно понимал, что образы Марго д'Эрбемон или Ива Бретеша не могли быть реальными. Значит, это некий обман зрения, может быть, кинематографические проекции или какая-то хитрость с зеркалами и тенями. Режиссер хотел шокировать зрителей, вернув на сцену некогда знаменитых актеров, и ему это удалось. Франсуа осталось только разгадать, как это было сделано. Сделав несколько стремительных шагов в сторону зала для репетиций, он вдруг нерешительно остановился. В полумраке журналист не мог понять, где находится.

Это было ужасно глупо – потеряться в знакомых стенах, однако именно так и произошло. Коридор повернул налево там, где должен был идти прямо, а вместо двери в зал была гладкая стена. Франсуа ускорил шаг и почувствовал, как его медленно охватывает паника – чувство прежде незнакомое и потому столь неожиданное. То ли оттого, что он не мог понять, где находится, то ли потому, что весь сегодняшний вечер перевернулся с ног на голову, но такого смятения журналист не испытывал никогда в жизни.

– Что за черт! – Вместо того чтобы успокоить и придать уверенности, его слова разлетелись в тишине по безлюдному коридору, отразились от стен и затихли где-то вдали. Больше всего на свете Франсуа сейчас хотелось уйти отсюда и никогда не возвращаться. Плевать на статьи, расследования, смерти – почему, в конце концов, все это должно его беспокоить? Он вернется к Веру и получит новое задание – например, цикл статей о Комеди Франсез. Он недолюбливал этот театр за скучные и консервативные постановки, но сейчас отдал бы многое, чтобы оказаться там, а не в ставшем недружелюбным Театре Семи Муз.

Франсуа шел вперед, сам не понимая куда. Главное – идти. Иначе призраки Марго, Ива и Клоди нагоняли, дышали в спину холодным мертвым дыханием, скрипели половицами. Стоит остановиться – и он навсегда пропадет в их мире, где мертвые существуют рядом с живыми, и между ними нет разницы. Как только Жюли этого не понимает? Отсюда надо бежать! Франсуа поймал себя на том, что и в самом деле бежит, не разбирая дороги: через гримерную и бутафорскую, по парадной лестнице прямо к выходу. Сторож, читавший газету в тусклом свете лампы на своем посту, удивленно поднял голову, но ничего не сказал – узнал вечно снующего здесь журналиста и покачал головой. Франсуа изо всех сил толкнул тяжелую дверь, стремясь поскорее покинуть театр. Ночной воздух мелким колючим дождем ударил в лицо, а молодой человек жадно глотал его и никак не мог надышаться.

Сделав несколько шагов, он обернулся: Театр Семи Муз высился над ним мрачным гигантом, враждебно смотрел темными глазницами окон и гнал прочь, точно застуканного с поличным воришку. Охваченный страхом, не в состоянии сдвинуться с места, журналист простоял так несколько минут, неотрывно глядя на здание. Только спустя несколько мгновений оцепенение отпустило его, и журналист смог сделать шаг в строну освещенной улицы. Глухой удар заставил его вздрогнуть и резко обернуться. На том самом месте, где он только что стоял, лежала каменная фигура в полметра высотой. Франсуа присел рядом с ней. Она была почти целой, не считая нескольких мелких сколов. Девушка в греческой тунике с арфой в руке. Одна из семи муз, украшавшая фасад здания и пережившая артиллерийские налеты в недавней войне, упала прямо перед входом в театр. Обрушься она на пару мгновений раньше, угодила бы прямо в голову незадачливому журналисту. Он почувствовал, как по лицу заструился холодный пот. А на глазах фигурки проступили темно-красные слезы и тяжелыми каплями упали на землю.

* * *

Иранский ковер, чей возраст измерялся сотнями лет, с незапамятных времен лежал в кабинете директора Театра Семи Муз. Но сколько бы тот не мерял шагами пол, ворс так и не примялся.

Мсье Тиссеран сделал еще несколько неспешных шагов. Он не придавал большого значения вещам, но тем не менее его окружало все самое лучшее. Рене притягивал элегантные безделушки и предметы роскоши, и, однажды заняв свое место в его кабинете, любая вещь оставалась там навсегда. Безупречно точные швейцарские часы, которые никто не заводил. Шахматная доска с застывшими посередине партии фигурами. Почти погасший камин. Директор был равнодушен и к жаре, и к холоду, но ему нравилось потрескивание дров и неровный свет, исходящий от пляшущих языков пламени. Рене кинул взгляд на едва тлеющие угли, и огонь послушно взметнулся вверх и затрещал, будто кто-то подбросил в него сухих еловых веток.

Вдоль противоположной стены тянулся длинный стол, всю поверхность которого занимал огромный макет Театра Семи Муз. Миниатюрные коридоры, гримерные, лестницы и репетиционные залы в точности соответствовали своим реальным прототипам. Мельчайшие детали были выполнены так виртуозно, что их можно было рассматривать часами. Однако едва ли кто-нибудь, кроме самого директора, мог оценить макет по достоинству. Большинство посетителей – министр культуры, очередной спонсор или Жан-Луи Морель – попросту не замечали его. Те же, кто, как Дежарден или Этьен Летурнье, обращали внимание на миниатюрный театр, видели в нем только искусную поделку, но не суть. Это не их сердце билось там, под многочисленными стенами и перегородками. На макете нельзя было увидеть комнатку с алыми стенами – она была скрыта. Лишь равномерный пульс свидетельствовал о том, что сердце Тиссерана бьется в глубине и гонит кровь по театральным артериям.

Больше всего места на макете занимали сцена и зрительный зал. Повсюду были разбросаны крошечные человеческие фигурки, и в них безошибочно узнавались все, кто платил театру свою дань. День ото дня, час от часу они передвигались по театру, менялась их одежда и выражения лиц, и с годами в каждом из них все отчетливей проступала печать сыгранных ролей.

Рене подошел к столу вплотную и склонился над ним – демиург над любовно оберегаемым миром, им же созданным. Одна из фигурок, хрупкая и высокая, стояла посередине сцены. Тиссеран протянул к ней руку, но не стал касаться, задержавшись всего в паре сантиметров. Мадлен, милая Мадлен. Ее фигурку окружил слабый ореол сияния, как будто душа актрисы почувствовала зов своего покровителя и отозвалась. Она могла бы целиком поместиться в его ладони, а если сжать кулак – рассыпаться в прах. Но всему свой черед, торопиться не стоит. Как никто другой, Рене чувствовал течение времени, а порой замедлял или ускорял его ход. Часы были для него лишь атрибутом. Пусть другие с тревогой следят за стрелками. Люди часто боятся своей судьбы, не понимая, что она предопределена, а им нужно лишь следовать своему пути. Но у Театра Семи Муз был Рене Тиссеран, а значит, для всех приходящих сюда существовал единственно верный выбор. А если кто-то противился жребию, что ж… Тогда им приходилось исчезнуть.

За спиной директора раздалось негромкое чириканье. Он со вздохом отошел от миниатюры и обернулся. Небольшая желтая птичка повернула голову и смотрела на него сквозь прутья решетки блестящим черным глазом. Он не помнил, когда появилась здесь эта клетка, – она всегда была здесь. Всегда пустая. Всегда ждала.

В тот день, когда не стало Марго д'Эрбемон, за окном появилась канарейка. Она была слишком яркой и беззащитной для хмурого парижского ноября, и любой подивился бы, как только ее до сих пор не заклевали вороны. Канарейка беспокойно летала перед окном директора – слабые крылышки трепетали, – а потом опустилась на подоконник, мелко дрожа. Рене отпер окно и впустил ее. Птица нежно чирикнула, описала круг под потолком и села на дверцу незапертой клетки. Марго решила остаться с ним навсегда.

Тиссеран просунул палец между прутьев и коснулся мягких, как пух, перьев. Удивительно, но в последние годы он все чаще замечал, что начинает испытывать нечто вроде привязанности к своим Музам. Раньше ничего подобного не случалось: настоящие человеческие чувства были чужды его природе. Ведущие актеры и актрисы сменяли друг друга, вспыхивали на небосводе и падали вниз, не оставляя после себя никаких воспоминаний, но все же продолжали жить в этих стенах. Наверное, Марго была слишком предана театру. Или сам Тиссеран успел привязаться к ней. Он кивнул птице, та успокоенно сунула голову под крыло и задремала.

Директор вернулся к макету театра. Его крышу венчали семь маленьких муз – копии полуметровых статуй на крыше театра. Рене всматривался в каждую из них, одну за другой. Его музы. Семь муз. Тиссеран усмехнулся. Семь? Символичные числа влекут и завораживают людей, хотя большинство даже не осознают этого. Перед ним прошла целая вереница ярчайших актрис, каждую из которых называли великой. Но их было куда больше, чем семь, а сколько еще впереди? Театр поглотит и их, так было и так будет.

Внимательный взгляд директора остановился на фигурке, что накануне обрушилась с высоты. Этой ночью она вновь вернулась на крышу, уже без сколов и царапин, гладкая и блестящая. Идеальная, готовая вдохновлять, как и подобает музе. Никому из людей не пришло бы в голову изучать и рассматривать лица этих статуй, но Тиссеран не отводил глаз от этой, последней. Теперь у фигурки окончательно обозначились черты Жюли Дигэ. Он уже видел актрису в тех ролях, что ей суждено сыграть, как видел и других до нее. И после. Он безошибочно узнавал новую музу, как только она впервые появлялась перед ним на сцене.

Он нашел взглядом Жюли. Вместе с Мадлен и еще полудюжиной актеров они образовали на сцене полукруг, а между ними суетился Морис Буше. Прогон «Слепых» был в самом разгаре. Молодая муза склонилась на плечо примадонне, и та поглаживала ее по волосам, утешая. Сейчас их фигурки излучали слабое сияние – сами, без помощи Тиссерана. Он улыбнулся и простер руку над сценой. Актрисы подняли головы, и Мадлен показывала Жюли что-то вверху, хотя обе были слепы. Они не могли видеть, но все же говорили и мечтали о звездах, стараясь побороть тьму и страх. Эта сцена становилась все более удивительной и жуткой. Под ладонью Рене ореол света вокруг двух фигурок задрожал и начал расти – он охватил Мориса, Филиппа, Аделин, Себастьена… Звездное небо, которое они видели над собой, пульсировало.

Спектакль менялся, дышал и жил. Тиссеран улыбнулся, впитывая текущее со сцены вдохновение. Сами актеры не могли этого знать, но в такие мгновения их природный талант рос и умножался. Едва ли кто-то из них замечал, как в обмен на этот дар частицы их самих вплетались в ткань пьесы, отдавая дань искусству. И пусть раз за разом их души истончались – их хватит еще на много лет, на много ролей.

Боковым зрением Рене заметил движение возле миниатюрной дверки служебного входа. У этого любопытного журналиста не было собственной фигурки – он не принадлежал к этому миру. А таким, как он, нет места в его театре. Директор не любил отвлекаться на чужаков, но порой вмешательство было необходимой мерой. Впрочем, для новой музы уже все решено. Выбор сделан, она ступила на свой путь. Все что теперь требуется от нее – не сворачивать.

* * *

– Я не знаю.

Жюли натянула одеяло до подбородка и печально посмотрела на Франсуа. Сейчас она казалась маленькой и несчастной, растрепанные кудри разметались по подушке, а взгляд обиженного ребенка не мог не растопить его сердце. Журналист потушил сигарету, которую до этого нервно крутил в пальцах, смахивая пепел прямо на пол, и сел на край кровати.

– Жюли, мы должны решить, – произнес он проникновенно.

Больше всего ей сейчас хотелось забраться с головой под одеяло и проспать до обеда. Вчерашний день выдался тяжелым, как и вся неделя. Дежарден был в ужасном настроении и кричал на актеров, не переставая. Она повторяла одну и ту же реплику до хрипоты, срывалась в слезы и снова брала себя в руки – пока режиссер, наконец, не кивнул ей и не перешел к следующей сцене. А потом была «Лягушка», и пение хором с Манон, и фокстрот, и она где-то потеряла любимый браслет…

– Зачем? – Она подняла глаза на Франсуа. Он был таким милым в своей полосатой пижаме, растрепанный и растерянный. Ее самый близкий человек. Почему у них все не может быть… проще?

– Разве ты не видишь, что этот театр не идет тебе на пользу? Ты слышала, о чем я говорил?

Она кивнула.

Слова Франсуа с трудом доходили до нее и проникали в сознание как через плотный слой ваты. Что-то там про Марго. Кому интересна Марго? И что-то про Аделин. Регана. Дежарден говорил, что хочет изменить концепцию отношений сестер, и им троим предстояло сильно сблизиться как на сцене, так и в жизни. Мысль о том, что она чаще будет находиться рядом с Мадлен, заставляла сердце биться сильнее. Жюли до сих пор не могла понять, был ли реальностью ее разговор с актрисой в красной комнате, однако воспоминания о нем пьянили ее сильнее любого вина.

Франсуа говорил про недавние смерти: Морель, Марианна, Клоди – и у девушки от этих разговоров начинала болеть голова. Что с того, что они умерли? Зачем думать о них? У нее впереди столько всего! Сегодня вечером празднуют день рождения Филиппа, будет большая вечеринка у Этьена. Жюли давно не была у него – кажется, уже месяц. Или неделю? Что-то около того. Надо было бы взять с собой Франсуа, но девушка почему-то была уверена, что ему там не понравится. Он стал далек от богемной жизни, вот уже несколько недель не появлялся на пороге театра и демонстративно скучал, когда Жюли рассказывала очередные сплетни.

– Ты выйдешь за меня?

– Что? – Жюли вздрогнула.

– Я спрашиваю, ты выйдешь за меня замуж? – Франсуа смотрел на нее с такой искренней надеждой, что она даже растерялась.

– Это так неожиданно, – она смущенно рассмеялась.

Франсуа привлек ее к себе, разгладил морщинку между бровями, крепко прижал свои губы к ее, и она на мгновение поддалась страсти, но затем мягко отодвинулась.

– Я хочу всегда быть с тобой. – Он не хотел ее отпускать.

– И я тоже, Франсуа…

– Тогда решено, мы поженимся!

Жюли посерьезнела:

– Может, не стоит так спешить? Мы уже обсуждали это, нам нужно подождать…

– Зачем ждать? Я хочу, чтобы ты стала моей женой прямо сейчас, сегодня. Чтобы Рождество мы праздновали уже одной большой семьей.

– Большой? Нас всего двое! – Только сейчас Жюли поняла, что Рождество уже совсем близко: на двадцать второе декабря назначена премьера «Слепых», и у них осталось меньше двух недель. Столько всего еще не отрепетировано!

– Мы поедем к моим родителям в Дижон, я познакомлю вас. Конечно, весной там намного красивее, но зачем тянуть?

– Франсуа, – девушка слезла с кровати и нырнула в огромный махровый халат. Она нашарила на столе сигареты, достала из пачки последнюю и торопливо закурила. – Франсуа, мы уже обсуждали этот вопрос. Я не поеду ни в какой Дижон! Да я даже не знаю, где он находится!

– Ты должна отсюда уехать. – В его голосе появились новые нотки, которых Жюли прежде не замечала. Более жесткие, с привкусом страха и отчаяния и немного пугающие.

– Но зачем? У меня здесь друзья, работа, театр… Я не для того приезжала в Париж, чтобы уехать отсюда. Я делаю огромные шаги, даже сам мсье Тиссеран сказал, что меня ждет успех. Ты говоришь глупости!

– Нет, это не глупости, – Франсуа поднялся с кровати, развернул девушку к себе лицом и продолжил говорить, не убирая рук с ее плеч. Ему пришлось немного наклониться, чтобы их глаза были на одном уровне: – Ты не видишь и не понимаешь, что театр медленно убивает тебя. А когда ты это поймешь, будет слишком поздно. Может быть, уже и сейчас поздно бежать, но мы должны попробовать. Ведь ты не хочешь, чтобы с тобой все закончилось как с Марианной? Или с Марго?

– Она была старухой!

– Ей было пятьдесят лет!

– Бред, – Жюли презрительно отвернулась к окну. В стекло летел мелкий снег, мокрый, холодный, не прекращающийся ни на секунду. Он превращался в дождь, не долетая до карниза, и стучал по нему раздражающей барабанной дробью.

«Барабаны в ночи» прошли с невероятным успехом. Жюли боялась, что постановка вышла слишком реалистичной, слишком мрачной, и что зрители просто не смогут ее правильно воспринять, но сомнения не оправдались. Метро сегодня не пойдет, и трамвай не пойдет, и никакой транспорт не пойдет с утра до вечера. Сегодня везде тишина, на всех путях сегодня стоят поезда…

Она вспомнила, как сразу после премьеры (она не успела еще смыть грим и из потасканной проститутки Августы превратиться в саму себя) к ней подошел мсье Тиссеран. Актриса не сообразила, откуда он появился: только что она видела его в королевской ложе – и вот уже стоит возле ее гримерной.

– Это было хорошо, – кивнул он, и Жюли едва не потеряла равновесие. Мягкий голос директора обволакивал, и она готова была слушать его бесконечно. Но больше в тот день он ничего не сказал.

Зато позже пригласил ее к себе в кабинет. Жюли оказалась там впервые и так волновалась, что даже не успела его как следует рассмотреть. Все казалось таким ничтожным, когда с ней говорил сам директор театра. Впервые с тех пор, как она перешагнула порог Театра Семи Муз…

– И помни, – сказал он напоследок, когда Жюли стояла у самой двери, – в театре тебя ждет большое будущее, но придется и кое-чем пожертвовать.

– Ради тебя я готов пожертвовать своей карьерой в «Ле Миракль», а ты? – Голос Франсуа выдернул ее из воспоминаний.

– Ты хочешь, чтобы я ушла из театра, – это было скорее утверждение, нежели вопрос.

– Ты пока еще не понимаешь, что здесь происходит, но ты будешь мне благодарна, вот увидишь!

– Театр – это самое важное, что у меня есть. Это моя жизнь.

– Это смерть. Это тиски, из которых ты не можешь выбраться. Пойми, я не против того, чтобы ты была актрисой, но не здесь, не в этом месте.

– Это ты не понимаешь! – Она оттолкнула от себя его руки и отошла на другой конец комнаты. – Ты не знаешь театр изнутри так, как знаю я. Ты… ты просто ревнуешь!

– Это не так, я хочу спасти тебя. Я бы увез тебя насильно, если бы мог. Но это должно быть твоим решением. Ты любишь меня? – Жюли злилась, мелкая дрожь била ее изнутри, но она не смогла сказать ничего, кроме «да». – А если любишь, доверься мне. Я сделаю все, чтобы ты была самой счастливой женщиной на Земле.

– Но я уже счастлива. Здесь. Счастлива так, как не была никогда раньше. Я чувствую себя талантливой, востребованной, любимой. Да я даже мечтать о таком не могла! Ты не знаешь того чувства, когда выходишь на сцену и понимаешь, что она питает тебя и дает силы. Ты не знаешь, как эти стены наполняют тебя светом до самых краев, а потом он выплескивается в зал, долетает до последнего ряда… Наши сердца бьются в одном ритме, мы дышим одним воздухом и думаем одни мысли. Разве я могу отказаться от этого? Что бы ни случилось потом, сейчас – это моя жизнь!

– Жюли, пожалуйста!

– Ты не понимаешь, о чем просишь. Театр стал частью меня, а я – его частью! Ты требуешь невозможного, мне проще отрезать себе руку, чем уйти оттуда. Ты хочешь, чтобы я отказалась от жизни.

– Это не жизнь, а обман. Только доверься мне, и я докажу тебе это.

– Нет, – она покачала головой. – Если ты любишь меня, то должен понять, насколько мне важен театр.

– Жюли, это наш последний шанс, – он достал из кармана брюк две сложенные бумажки. – Это билеты до Дижона на двоих, в один конец. Поезд отходит в 23.20, мы будем дома еще до рассвета.

– Сегодня? Уже?! У нас репетиции, скоро премьера…

– Жюли!

– Я… Я не могу вот так решить! Мне нужно подумать… Я опаздываю в театр!

– В воскресенье?

Она раздраженно отвернулась. Какая разница, какой сегодня день недели, если до премьеры «Слепых» почти не осталось времени!

– Я соберу твои вещи и буду ждать тебя с такси у выхода из театра. Я знаю, ты придешь. Если ты еще способна здраво рассуждать, если еще не слишком поздно!

* * *

Жюли отодвинула занавеску. Мокрый снег продолжал идти, лужи на мостовой блестели, как натертые гуталином ботинки, и редкие прохожие неловко перепрыгивали их, торопясь домой. В оконном стекле отражалась гримерная и ее собственное бледное лицо. А снаружи на улице она видела такси с включенными фарами и фигуру мужчины. Он стоял, задрав голову вверх, и смотрел прямо на Жюли.

Часы показывали полночь, поезд на Дижон давно ушел. Она все-таки нашла этот город на карте, но уже успела забыть, где он находится. Франсуа все это время стоял под ее окном и ждал, даже когда стало слишком поздно.

Она аккуратно вернула занавеску назад и повернулась к двери.

Та была открыта, хоть Жюли и запирала ее на ключ изнутри: сначала, когда меняла чулки, потом – когда плакала.

– Я приняла решение.

Мсье Тиссеран коротко кивнул ей и растворился в темноте коридора.

Примечания

1

Здесь и далее: У. Шекспир, «Ромео и Джульетта» (пер. Б. Л. Пастернака).

2

Б. Шоу, «Святая Иоанна» (пер. О. Холмской).

3

Здесь и далее: Генрик Ибсен, «Кукольный дом» (пер. А. и П. Ганзен).

4

Здесь и далее: Бертольд Брехт, «Барабаны в ночи» (пер. Г. Ратгауза).

5

Здесь и далее: Б. Шоу, «Цезарь и Клеопатра» (пер. М. Богословской и С. Боброва).

6

Он посмотрит на меня, улыбнется, и я все пойму. Вскоре он возьмет мою руку (англ.).

7

Может, я встречу его в воскресенье, может, в понедельник, а может, и нет (англ.).

8

Французские политики 1920-х годов.

9

Здесь и далее: У. Шекспир, «Король Лир» (пер. Б. Пастернака).

10

Это должна быть ты. Я бродил поблизости и в конце концов нашел кого-то, кто… (Англ.)

11

И, даже будучи довольным, загрустить, думая о тебе! (Англ.)

12

У. Шекспир, «Ромео и Джульетта» (пер. Б. Л. Пастернака).

13

У. Шекспир, «Гамлет, принц Датский» (пер. В. Лозинского).

14

Здесь и далее: М. Метерлинк, «Слепые» (пер. Н. Минского и Л. Вилькиной).

Content

Кэрри Гринберг, Надя Дрейк
Талант марионетки

Примечания