Нефритовый голубь

Олег Лебедев

Я – коренной москвич. Вырос в коммуналке старого дома на Садовой Кудринской. Возможно, в этом здании более чем где-либо ощущалось дыхание Москвы прежней – удивительного города начала прошлого века. Возникшее благодаря «малой родине» и, конечно же, старшим родственникам тяготение к былому нашей столицы не смогли заглушить ни учеба в двух институтах (авиационном и литературном), ни занятия наукой, ни даже суматошная журналистика. Это живущее в сердце тяготение, пожалуй, и предопределило время, в котором разворачивается действие «Нефритового голубя».

Это произведение я посвящаю маме, Нине Ивановне Никольской, своему самому большому другу, без чьего тепла ни появилось бы ни одной строчки «Нефритового голубя».

© Олег Лебедев, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Только сейчас, ранней весной 1944 года, спустя почти 30 лет после трагедии, я, Петр Людвигович Феллер, решил предать гласности все обстоятельства убийства моего зятя – полковника Михаила Александровича Подгорнова.

Почему не сделал этого прежде? Вплоть до недавних пор я не располагал полными сведениями о том деле. Теперь же, когда пролился свет на старую тайну, просто не имею права далее скрывать правду. Тем более что являюсь единственным человеком, способным донести истину до родственников, и, в первую очередь, до младших племянников, мои отношения с которыми в силу определенных причин были долгое время омрачены.

Пусть ознакомятся с этими записями. Так будет лучше, ибо долгих личных объяснений я не приемлю.

Скорее всего, их прочтут и мои дочери, сын. Нику, Ане и Лене все это будет не менее интересно, чем племянникам. К тому же, пролистав мои заметки, написанные хорошим, правильным стилем, дочери, смею надеяться, немного улучшат свой русский.

А то помню, в июле 41-го Аня послала письмо в «Новое русское слово», а те сдуру его полностью напечатали, навсегда опозорив меня, уважаемого человека, члена Общества ветеранов Великой – речь, разумеется, идет о первой мировой – войны. Вы представить не можете, какие перлы она выдала в том, неплохом по сути дела письме:

«Прошу извинить мою русскую грамматику и все мои грамматические ошибки. Я приехав (ничего себе словечко – «приехав») в Америку ребенком, так что моя маленькая наука по русски была дана мене отцем (хотя бы этого не указывала, бестолочь!). Мне тоже не нравится кое-что в советском правительстве, но в это печальное время мы, русские люди, дети русских родителей, – мы должны, все до одного стоять за Россию. Мне так жалко русских людей, мне лучше умереть, чем видеть Русь забранной (когда, интересно знать, она слышала, чтобы я так говорил?), и наш народ угнетенным немцами, которые будут его называть «русская собака».

Я, конечно, по происхождению немец. Но я не какой-нибудь тупоголовый шваб, а природный русский немец, и дам пощечину каждому, кто скажет, что я не люблю свою настоящее Отечество, и не пытался привить дочерям любовь к ней, и, конечно же, научить их родному русскому языку. К сожалению, горячего отклика на свое стремление не встретил. Вот так-то.

Сейчас я специально не включаю электричество в своем кабинете, порчу зрение, пишу в сумерках, потому что не хочу, чтобы Аня и Лена узнали, что я уже вернулся из кинотеатра «Плей-хауз» на 6-й авеню, где нынче почти непрерывно показывают советские фильмы. Я сегодня был там, но посмотрел только «Чапаева» и поспешил домой, делать то, что сейчас делаю. Только бы дочери меня не потревожили.

Аня и Лена… Они без меня ни минуты обойтись не могут. Я все, разумеется, понимаю, но и мне, право слово, следует иногда побыть одному. А так обычно две барышни постоянно забегают в кабинет, Ленка непременно заводит речь о новом платье к Дню независимости, а Аня, та обязательно, начинает приставать: «Папа, когда мы отправимся на ферму к дяде Джеку?»

Не маленькая, между прочим. Туда нетрудно добраться самостоятельно, ведь путь не Бог весть какой сложный: железной дорогой всего-то около часа ехать до Кингстона, а затем на бусе прокатиться прямо до Ассорда, где и находится ферма Жени Котова. Не путешествие, а одно удовольствие.

***

Сын и старший племянник призваны в армию Соединенных Штатов. Через несколько дней отплываю в Ливерпуль и я. Нашим частям в Англии требуются люди, не просто в совершенстве владеющие языками, но являющиеся бывалыми, опытными солдатами, способными вынести тяготы предстоящей кампании. А меня в Нью-Йорке сейчас ничего не удерживает. С тех пор как отошла к Господу моя жена, Мария, многое изменилось в трех меблированных комнатах с кухней, составляющих нашу скромную квартиру в районе Ист города Нью-Йорка.

Дочери – девицы вполне самостоятельные, учатся в колледжах, деньги им кое-какие оставлю. Вполне хватит, если, правда, особо роскошествовать не будут. Проявления транжирства, впрочем, маловероятны: я девчонок воспитывал правильно…

Вот только еще разок схожу с Женей, другими друзьями в «Русскую сказку» на 46-й улице – это, пожалуй, самый приличный наш ресторан здесь. Посидим, поедим по нашему, по-русски, послушаем балалаечный оркестр Кости Полянского…

Затем можно и в путь. Чемодан – плащ, выходной костюм, две смены белья, три пары носков – в основном, собран. Осталось только кинуть туда галстук, который еще предстоит купить, иголки, побольше носовых платков (в Англии очень вероятны простудные заболевания), бритву, кусок мыла «Айвори» и прочую мелочевку.

Ой, запамятовал, сейчас обязательно помечу для верности: купить калифорнийского чернослива. Фунта три, не меньше. Перемена обстановки может вызвать мучительный запор.

На Альбионе меня ждет должность цивильного переводчика с английского на немецкий и русский в штабе 5-й пехотной дивизии американской армии. Скоро на западе континента начнутся военные действия с наци. Бог весть, удастся ли мне выжить в грядущих жестоких баталиях. Поэтому в моем распоряжении очень мало времени на то, чтобы написать правду об убийстве полковника Подгорнова.

***

Трудно, и одновременно легко вспоминать дни, когда все это случилось. Трудно, поскольку слишком много событий, наслаивающихся друг на друга, произошло с далекого лета 1914 года. Однако стоит только задержать взгляд на какой-нибудь вещи из тех, которых сохранилось так немного, и которые самим своим существованием побуждают обратиться к прошлому, как страницы былого живыми картинами воскресают в памяти.

Мой письменный стол украшает массивная хрустальная чернильница. В ней – старинная нефритовая ручка. Ее конец венчает миниатюрный голубь из того же камня.

Ручка когда-то принадлежала Подгорнову. Вместе с другими вещами полковника она в 1910 году попала в наш московский дом из его родового имения. Вскоре после того, как Михаил Александрович обвенчался с моей сестрой Эльзой…

В квартире тихо. Я, как зачарованный, смотрю на нефритового голубя и… мысленно погружаюсь в прошлое.

***

В 1914 году я был крепким, уверенным в себе юношей. Пылкость чувств, унаследованная от папы, делового, но вместе с тем несколько романтического уроженца Саксонии, наилучшим образом уравновешивалась здравым смыслом, коим в полной мере наградила меня мама, чьи родители приехали в Россию из Восточной Пруссии.

Я успешно окончил не только курсы бухгалтерии Лилиенталя, но и Московский коммерческий институт, а потому, смею уверить, был ценным сотрудником моему крестному Иоганну Карловичу Бауме в рекламном отделе еженедельного журнала, принадлежавшего этому почтенному, добропорядочному человеку. На работе – а контора наша размещалась на Мясницкой, этом маленьком московском Сити – все складывалось отменно. Не мог я пожаловаться и на невнимание дамы сердца – милой Мари Котовой.

Жизнь, причем в значительной степени, омрачали нелады сестры Эльзы, горячо мною любимой, с ее мужем Михаилом Александровичем. Неприязнь, которой я проникся к своему зятю, была по абсолютной величине сравнима с нежными чувствами, испытываемыми мною к Эльзе. Одним словом, ненавидел я полковника крепко. И было за что.

К тому времени восторги первых лет брака, когда моя сестра была без памяти от обожавшего ее мужественного офицера, исчезли. Место любви заняло тягостное осознание ошибочности своего выбора, усугубленное необходимостью продолжать совместную жизнь.

У Эльзы с Михаилом Александровичем уже появилось двое детей, и полковник наотрез отказывался даже помыслить о том, чтобы чада воспитывались в неполной семье. В отличие от своего супруга моя сестра как раз хотела такого, вполне счастливого по общему нашему мнению поворота событий, но Подгорнов развода ей не давал. Между тем их супружество давно уже приносило Эльзе поистине адские муки.

Сам по себе муж ее был неплохим человеком, но потрясения двух войн на Дальнем Востоке, в которых он участвовал, не могли не наложить отпечатка на его характер. Если в первые годы после свадьбы полковнику еще как-то удавалось сдерживать себя, то впоследствии его стало приводить в бешенство одно только сказанное наперекор слово. Буйный нрав его усугублялся болезненной ревностью.

Дело доходило до того, что Подгорнов разрешал Эльзе выходить из дома либо в своем обществе, либо с кем-нибудь из близких родственников. Значит, со мной, или нашими родителями, Людвигом Францевичем и Кристиной Христофоровной Феллерами, которым, собственно, и принадлежал дом, где полковник небезуспешно стремился навести свои порядки.

Что ж, папа и мама уже были людьми преклонного возраста, а значит, беспомощными, как и почти все старики. Сил противостоять полковнику они в себе не находили. К тому же дела отца, долгие годы занимавшегося поставкой в Россию швейных машинок Зингера, пришли в некоторое расстройство из-за активности французских фирм, соперничавших с германскими. В силу этого Подгорнов оказался, по существу, единственным источником благосостояния всей семьи.

Меня он вовсе не воспринимал всерьез. Под тяжелым взглядом этого высокого, здорового мужчины с породистыми, жесткими чертами лица, я, признаюсь, ощущал себя щуплым двадцатитрехлетним юнцом с некрасивым веснушчатым лицом. Несмотря на то, что в общении со всеми другими людьми я чувствовал себя равным среди равных.

Эльза, таким образом, находилась целиком и полностью во власти мужа, что было очень печально не только для нашего семейства, но и для Иоганна Карловича, который, являясь нашим крестным, не чаял души в Эльзе и во мне, баловал сызмальства, словно родных чад.

Существовал, надо сказать, еще один человек, донельзя расстроенный тяжелым положением сестры – Игорь Велтистов, мой хороший, с гимназической поры друг. Будучи на несколько лет младше Эльзы, он, всегда, даже когда мы еще учились в мужской гимназии Ростовцева на углу Садовой и Тверской, питал к моей сестре самые страстные чувства. Она, в свою очередь, неизменно относилась к Игорю с нежностью, воспринимая его, однако, лишь как симпатичного юношу – одноклассника брата.

Не пробудили в ней ответного чувства все оказываемые Игорем знаки внимания – от исполненного любовью, жаждущего отклика взгляда, до бриллиантового колье из магазина драгоценных принадлежностей на Большой Димитровке. Оно, между прочим, стоило две тысячи рублей, что было дороговато даже для Велтистова – единственного наследника богатой дворянской семьи, осевшей в Москве после пожара 1812 года и считавшейся по праву исконной в городе.

Надо ли говорить, с какой болью воспринял Игорь известие о том, что Эльза согласилась стать женой Подгорнова. Я тщетно пытался убедить его оставить помыслы о моей сестре: со временем тяготение Игоря к ней только росло.

Он очень переживал, видя как безысходно страдает Эльза, как нередко наполняют ее глаза слезы от нанесенных супругом обид, однако не решался открыто выступить против полковника, резонно опасаясь, что тот, и без того с трудом переносивший присутствие Игоря, вовсе откажет ему от дома.

Последние месяцы мой друг пребывал в крайне угнетенном состоянии. Нередко захаживал в один подвальчик на улице Живодерка. Вынужден сказать правду: там он курил опиум. Впрочем, тогда, в России, на это смотрели несравненно более снисходительно, чем нынче в Америке.

***

В тот субботний день я встал ни свет ни заря. Сначала немного гимнастики, затем умылся, почистил зубы «Калодонтом», – лучшей пастой летнего сезона 1914 года, – освежил отдохнувшее за ночь тело духами «Лила-Флери», побрился безопасной бритвой «Урания».

Прислуга еще спала, и я, не желая тревожить ее, тихо прошел на кухню, где самостоятельно разогрел себе голландское какао на плите, которую подарил мне один из постоянных клиентов нашего рекламного отдела – В. И. Седых, владелец сущевского завода, производившего как эти самые плиты, так и множество иных металлических изделий. Лучше бы, однако, Седых не делал этого: в работе новая плита оказалась значительно хуже прежней.

Из-за нее пришлось отказаться от глазуньи: я не мог позволить себе не явиться вовремя на Александровский вокзал, где непременно должен был встретиться с крестным и Женей Котовым, братом моей обожаемой Мари, инженером машиностроительного завода братьев Бромлей, большим любителем охоты и технического прогресса. С утра пораньше мы собирались отправиться на утиную охоту.

Выпив едва теплое какао, я, схватил 6-ти миллиметровую винтовку «Рекс», предназначенную для отстрела птиц и некрупного зверя, коробку с патронами, и выскочил из своего дома на Большой Садовой. Быстренько добежал до трамвайной остановки – как чудно, что трамваи начинают ходить уже в 5 часов утра! – и, проехав на кольцевом «Б» до Красных Ворот, пешком добрался до похожего на большой средневековый терем здания вокзала, возле которого приобрел утренний выпуск «Русских ведомостей» – скоротать время в дороге.

Котова я увидел издалека. Он, облаченный в кожаный, блестящий серебряной отделкой охотничий костюм, поджидал меня на перроне. На голове этого могучего телосложением и интеллектом сына великой Среднерусской равнины красовалась баварская шляпа, украшенная длинным черным пером. Мощная экипировка, богатырская фигура, суровое полное лицо с усами как у легендарного князя Святослава – все в облике Жени выражало непреклонную решимость зрелого в мастерстве своем охотника, идущего на грандиозное дело. Приезжающие на городские рынки крестьяне и крестьянки из подмосковных сел и деревень старательно обходили моего друга.

Вскоре подошел и Иоганн Карлович. Одетый в светлый летний костюм, он был похож, скорее, на дачника, нежели на охотника. Откровенно говоря, крестного не особенно привлекали экзотические для городского человека прелести путешествия с винтовкой в руках по поросшим буйной растительностью окрестностям водоемов. Просто ему хотелось немножечко отдохнуть от своей большой семьи в обществе приятных ему молодых людей. Неудивительно, что сухощавое, морщинистое лицо крестного светилось радостью. Даже его неизменное пенсне весело поблескивало, отражая игривые лучики восходящего солнца.

Ах, как же все это свежо в памяти! Москва, лето, Александровский вокзал…

***

Дружески беседуя, мы чуть-чуть постояли на перроне, надеясь, что подоспеет Игорь, который вчера пообещал присоединиться к нам, но его, увы, не было. Наверное, опять потащился в опиукурильню на Живодерку и там забыл обо всем на свете. Делать нечего, рассудили мы, трое одного не ждут.

Когда сели в поезд, общий разговор как-то незаметно угас. Крестный задремал. Котов принялся самозабвенно штудировать новый выпуск «Рыболовного спорта»: он был не только заядлым охотником, но и рыболовом. Я же развернул «Русские ведомости».

Пробежал длинную статью о вооруженном столкновении Соединенных Штатов с Мексикой – какой далекой казалась тогда эта тема! Тщательно изучил фотографию соблазнительной Исидоры Дункан, вольготно расположившейся на испанском пляже. В разделе «Смесь» узнал о том, каковы запасы воды на земном шаре, а также подивился поступку одной доброй (чуть было не написал человеколюбивой!) женщины из Сиама, которая кормила грудью молодого слона, потерявшего мать вскоре после рождения.

Да, это был обычный воскресный выпуск русской газеты той поры. Как мне не хватает тех газет сейчас… В них не было злости. Не печатали тогда и отвратительные комиксы «про Тарзана», коими переполнены здесь, в США, даже наши, русские издания.

Подумать только, отдаешь честно заработанные деньги, разворачиваешь газету, а там – 235-я серия этой мерзости!

Правда, как и в нынешних газетах, в довоенной прессе присутствовала рубрика «Происшествия» – самая, что греха таить, привлекательная для читателей всех времен и народов. Ну, а если говорить серьезно, то в 1914 году Москва уже не была столь спокойным городом, как прежде, и «Происшествия», к сожалению, занимали добрую часть газетных полос.

В этом номере, впрочем, внимания заслуживала лишь одна заметка:

«С некоторых пор в городе нашем стали находить трупы убитых людей с характерными ранами. У всех этих жертв выколот каким-то острым предметом один глаз, а скончались они, видимо, оттого, что орудие преступника, пронзив глаз, проходило до мозга. Таким образом уже убиты двое рабочих, адвокат и священник. Убийца же по сей день остается неуловимым. Полиция наша, кажется, занимается только ловлей революционных агитаторов, а для поимки таинственного потрошителя у нее сил не находится. Когда же он, наконец, будет арестован?»

Меня, признаюсь, немало встревожила эта статейка. Я почему-то сразу подумал про Игоря. Бедняга… Он, частенько возвращавшийся домой поздней ночью, да еще и находившийся под действием наркотика, объективно имел большие шансы стать жертвой неизвестного маньяка, нежели обыватели, ведущие здоровый образ жизни. Да и без этого потрошителя, Живодерка всегда, сколько себя помню, являлась одним из самых бандитских мест в нашем городе.

***

Через несколько минут я прекратил переживать за Игоря: мы вышли из поезда, а дивные картины развернувшейся перед нами летней, очаровательной своей первозданной дикостью природы клязьминской поймы были слишком хороши, чтобы я мог позволить себе размышлять о чем-либо мрачном. До речной заводи, куда нас вел Женя, и где, по его словам, водилось множество уток, предстояло пройти от станции пару километров пешком.

Солнце уже грело довольно сильно, несмотря на раннее время. По дороге к реке мы, вынужденные тащить винтовки, длинные сапоги, запас провизии, изрядно утомились. Поэтому предложение Иоганна Карловича организовать перед началом охоты небольшой ланч нашло единодушную поддержку ее участников.

Мы вольготно расположились на травке, и крестный, улыбаясь в свои аккуратно подкрученные усы, извлек из охотничьей сумки пару бутылочек довольно-таки крепкого виноградного вина знаменитого в ту пору бекетовского завода. Старый худой немец в момент сей походил на змея-искусителя. Кто бы, глядя на него, разливающего вино в маленькие охотничьи стаканчики, и напевающего вполголоса не вполне пристойные куплеты, мог вообразить, что это тот самый человек, который чуть ли ни в каждом номере своего авторитетного журнала помещает обширные статьи, где ратует за «сухой закон»!

Вот вам, господа, верное доказательство того, что природа человеческая являет собой труднопостижимую для рационального осмысления субстанцию…

Мы расправились с бутылками, французским сладким печеньем, швейцарским горьким шоколадом, которые предусмотрительно прихватил Котов, и после этого почувствовали себя здорово уставшими. Оттого и решили немного отдохнуть, набраться сил для грядущей забавы. Так и продремали почти до полудня. Когда же проснулись в знойной дневной жаре, то стрелять в уток уже расхотелось, да и я торопил спутников возвращаться в Москву. У меня, кроме охоты, имелись и другие дела, намеченные на тот день.

Возле станции Котов как-то незаметно отстал от нас. Мы собирались было пропустить поезд, когда он снова возник в поле зрения. В руке держал двух убитых уток:

– Купил у мужика, здесь, возле станции, – пояснил Женя, глядя куда-то в сторону. Затем он взял с нас слово чести не говорить никому о том, каким путем птицы попали в охотничьи сумки. Мы с Иоганном Карловичем любезно дали слово товарищу.

В самом деле, не могли же мы, опытные охотники придти домой с пустыми руками! Мужское самолюбие, в конце концов, чего-нибудь да стоит.

***

На вокзале мы с Женей распрощались с крестным: Иоганн Карлович отправился в редакцию, чтобы поработать в тишине выходного с рукописями. Дел в журнале накопилось немало, а дома крестный чувствовал себя далеко не всегда уютно.

Являясь человеком по природе своей замкнутым, он был обременен многочисленной семьей, члены которой просто не давали ему остаться наедине с собой. Поэтому иногда Иоганн Карлович предпочитал даже ночевать в конторе. Так, как я догадывался, он намеревался поступить и на сей раз.

Мы же пошли к Котовым: я непременно хотел видеть Мари сегодня. По пути заглянули в недорогую, но приличную чайную, находившуюся на Охотном ряду, где выпили по кружечке бодрящего солодового кваса: после экспедиции на природу у обоих возникло сильное тяготение к этому освежающему напитку.

А затем отправились в Замоскворечье, где в гостеприимном купеческом доме Котовых нас ждали душистый цейлонский чай с пирогами и радушные хозяйки – мать и дочь, которые не могли скрыть своего искреннего восхищения перед нашими добытыми на берегах Клязьмы трофеями.

Мари, правда, смею полагать, обрадовали не столько дохлые утки, сколько визит вашего покорного слуги. Вскоре ее мама Александра Павловна пошла распорядиться насчет дичи, а неизменно деликатный Женя, благожелательно подмигнув мне, отправился в сад чистить оружие.

Мы с Мари остались наедине. Поскольку среди читателей моей рукописи будут, в основном, люди юные, да еще и живущие в распутной Америке, где даже молодежь из некогда строгих протестантских семей постоянно занимается на вечеринках петтингом, я должен сразу расставить точки над «i». Единственное, что мы позволили себе, так это сесть рядышком на диван и взяться за руки. Счастливые мгновения…

Ах, жаль, время порой летит очень быстро!

К восьми часам вечера мне надо было вернуться домой. Неотложные семейные дела требовали присутствия. Я запечатлел на нежной бархатной щечке Мари жаркий поцелуй, заглянул на кухню, распрощался с Александрой Павловной, которая как раз строго отчитывала деревенскую девушку, служившую у Котовых, за какую-то вопиющую небрежность, и двинулся восвояси.

Проходя через сад, узрел Котова. Он безмятежно спал, развалившись на самом дорогом и удобном гамаке из тех, которые продавались тогда в Москве. Гамак тот был сделан из белой кокосовой веревки и сплетен таким образом, что не имел неудобных для ищущего расслабления человеческого тела узлов. Искренне позавидовав милому другу, я поспешил в свой безрадостный из-за тирании зятя дом.

***

Постоянные ссоры с мужем, его бесконечные придирки, частые, вспыхивающие нежданно-негаданно скандалы дурно сказались на нервах моей сестры. Эльза курила больше обычного, рассеянно бродила по комнатам, напевая вполголоса мелодии Брамса. В разных уголках дома мы обнаруживали оставленные ею пустые коробки из-под папирос «Осман». Она плохо спала, самые незначительные неприятности становились для нее причинами глубокого расстройства.

Целых два месяца Эльза по моему совету пила санатоген Бауэра. Средство это рекламировалось в нашем журнале, и если верить отзывам людей, принимавших его (которые мы также публиковали), «являлось лучшим для укрепления как нервов, так и всего организма». Я специально ходил за флакончиком снадобья в Кривоколенный переулок, где находился склад фирмы, и где можно было быть уверенным, что покупаешь настоящий, а не поддельный бауэровский санатоген.

***

Кстати, вы заметили, как точно и полно я описываю товары, коими пользовались мы в 1914 году? Позанимайтесь рекламой столько, сколько я: не только через 30 лет, но и через все 50 будете помнить качества той или иной вещи из тех, с которыми приходилось когда-то иметь дело по долгу службы. Впрочем, как раз особенности рекламного дела вовсе и не требуется объяснять молодым русским, живущим в Америке.

Но я все-таки счел нужным вставить данную ремарку на тот случай, если когда-нибудь – чем черт не шутит! – моя рукопись будет издана в СССР, где люди вовсе не знают, что представляет собой работа в рекламном деле, что такое реклама вообще. Они, например, ведать не ведают, что иногда реклама может обманывать, а я всегда учитывал такую возможность. И санатоген Бауэра только подтвердил лишний раз мои оправданные опасения. Препарат нисколько не улучшил самочувствие моей сестры, да и настроение ей не поднял.

Приняв с трогательной кротостью эту печальную реальность, Эльза обратилась к другим способам поправки здоровья. После семейного совета, состоявшегося несколько дней тому назад, было решено отправить ее на прием к доктору индусской философии и египетских тайных наук, могущественному целителю болезней души и тела пророку Али Магомедду.

– Наверняка Магомедд поможет нашей девочке, – надеялся папа.

– Пускай посмотрит Эльзу, тем более что он и берет не так много, – резонно заметила мама.

– Пророк этот наверняка шарлатан. Но если вы все так уповаете на него… Что ж, я не против, – высказался последним Подгорнов.

***

Али Магомедд… Никто не знал, что он за человек, откуда прибыл в Россию, но очень многие москвичи почему-то фанатически верили в его способность избавить людей от всевозможных недугов. Желающих попасть к Али было хоть отбавляй, в его приемной постоянно толпился народ. Но я, благодаря личным связям с секретарем пророка, дававшим объявление о чудодейственных способностях Али в нашем журнале, устроил все так, что моей сестре не пришлось долго ждать приема.

На днях мы с Эльзой посетили вторую контору пророка, которая находилась во Вспольном переулке и предназначалась для обслуживания людей очень и очень состоятельных. О ее существовании подавляющее большинство клиентов просто не знало. За исключением, конечно, богатеев и тех, у кого не было много денег, но сложились особо доверительные отношения с секретарем Али.

Там я и записал сестру на прием.

***

В тот день нам предстоял визит к пророку. Время он назначил довольно позднее – 8 часов вечера.

Я, по своей природе человек скептического склада, не очень уповал на могущество «целителя», но радовался одному: хотя бы вытащу Эльзу из дома, где ей так тяжко, избавлю ее на пару часов от общения с мужем. К сожалению, мои надежды на то, что сестра сможет немного развеяться, не оправдались. За ужином Михаил Александрович объявил о решении сопровождать жену к Али Магомедду:

– Я, пожалуй, пойду с вами. Посмотрю, что это за пророк такой, на которого моя супруга тратит мои деньги, – сказал полковник.

В назначенный час мы трое уже были в просторной, без окон комнате, освещенной неяркими желтыми светильниками и украшенной пушистыми восточными коврами, лежащими на полу и закрывающими стены. Здесь пророк принимал страждущих его помощи.

Выглядел Али Магомед, можно сказать, величественно: высокий, одетый в дорогой персидский халат с изображенными на нем яркими экзотическими цветами, на голове – здоровенная белоснежная чалма, на которой был укреплен крупный ослепительно сверкающий бриллиант. Лицо пророка, казалось, состояло только из огромной, тщательно расчесанной черной бороды, крючковатого носа с вывернутыми ноздрями и больших, слегка выпученных карих глаз, чей пронзительный взор самой природой своей призван был пробуждать отчаянный страх у простых смертных.

На меня, однако, Али не произвел сильного впечатления. Я обратил внимание на то, что азиатские туфли его, вышитые золотом и серебром, происхождением явно из кустарных мастерских одного из наших постоянных рекламодателей – оборотистого казанского промышленника Абдулакадира Сегадиева. А разве настоящий восточный маг, выходец с таинственного Тибета, коим напыщенно именовал себя Али, станет покупать туфли, изготовленные в стране временного пребывания?

«Нет, – трезво рассудил я, – у подлинного мага или, допустим, пророка все должно быть оттуда, с высокогорного Тибета, или, на худой конец, из далекой, экзотической Индии».

Поразмыслив немного, я пришел к грустному для перспектив улучшения здоровья сестры выводу: Али был аферистом. Причем, скорее всего, не самого высокого пошиба.

Эти выводы не поколебала и картина, которая открылась мне, когда Али Магомедд, извинившись, ненадолго отлучился в одну из задних комнат. Дверь он за собой как следует не закрыл.

Заглянув в довольно широкий проем, я увидел стопки старинных книг на столах, банки с жидкостями разных цветов, ржавые бидоны, причудливого вида электрические горелки. И еще в той комнате стояла огромная, даже больше русской, печь.

«Видимо, этот аферист не привык еще к нашему холодному климату, а о своем бесценном организме здорово печется, вот и воздвиг для его согрева такую громадину», – решил я.

Заключения, сделанные о пророке, признаюсь, не особенно расстроили меня. Наблюдая за сестрой, которая с благоговением созерцала соизволившего вернуться в наше общество Али Магомедда, я лишний раз мысленно согласился с тем, что лучше уповать на пройдоху, нежели вовсе утратить надежду. А именно в таком донельзя упадническом состоянии и пребывала Эльза длительное время.

Али Магомедд читал нараспев своим трубным голосом заклинания на непонятном нам языке, иногда громко стонал, закатывал глаза, делал плавные красивые жесты руками. Потом затих, принялся водить ладонями над головой Эльзы. Периодически отступал от нее шага на два, опускал руки, шумно дышал несколько минут. Затем снова принимался за дело.

Процедура продолжалось довольно долго. Михаил Александрович, сидевший рядом со мной на низенькой восточной скамеечке, начал недовольно ерзать. В силу нервического своего склада он просто не мог оставаться в бездействии в течение мало-мальски продолжительного срока.

Наконец, пророк дал Эльзе выпить какой-то зловонной жидкости из большой, разрисованной золотыми драконами пиалы и низко, в пояс, поклонился ей, давая понять, что лечение окончено.

– Отныне вы, госпожа Подгорнова, будете чувствовать себя намного лучше, – слегка растягивая слова, произнес он. Затем самодовольно фыркнул, алчно облизнулся и продолжил: – Считаю, что вам следует еще несколько раз прийти ко мне. Тогда я окончательно уничтожу ваши недуги, госпожа.

После этих слов Али Магомедд снова церемонно поклонился, уже всем нам троим, явно намекая на то, что пора прощаться. Михаил Александрович, однако, значения этого жеста то ли не понял из-за своей нечуткости, то ли просто пренебрег деликатно выраженным предложением пророка.

– Петя, голубчик, отправляйся-ка с Эльзой домой, а я задержусь, поговорю с этим… врачом. Пусть поведает мне, чем болеет моя жена, чего нам всем ждать, – властно распорядился он.

– Стоит ли вам слышать, как называются недуги, само произнесение имен которых способно пробудить дремлющие по сей день зловещие силы? – справился Али. И важно предложил полковнику: – Доверьтесь полностью моим чарам, уповайте на них, как уповали древние египтяне на широкий разлив Нила, и тогда супруга ваша поправится.

Подгорнов, кажется, смекнул, что пророк пытается уйти от намечающейся беседы:

– Если я желаю знать, что происходит с моей женой, то, будьте покойны, настою на своем, – отрезал он. – Тем более, я плачу вам деньги, – поставил он точку в непродолжительном споре.

Пророк казался крайне раздраженным, ноздри ястребиного носа его заходили ходуном, глаза гневно засверкали. Но Али сдержал себя, в третий раз склонился предо мной и Эльзой, а Михаилу Александровичу плавным движением руки показал в сторону той самой комнаты, где находились все причиндалы его ремесла, где стояла громадная печка.

– Следуйте за мной, и я прочту вам описания недуга вашей жены, данные в древних ассирийских манускриптах, – нехотя пророкотал Али Магомедд.

Итак, к нашей общей с Эльзой радости, Михаил Александрович остался слушать нудные своей непонятностью выдержки из восточных манускриптов. Благодаря чему его жена ненадолго избавилась от дражайшего супруга.

***

Когда мы покинули дом Али Магомедда, было еще светло. Наступила очень хорошая для большого города пора, когда постепенно сходит на нет поток авто, экипажей, когда улицы понемногу пустеют и в чистой тишине подступающих сумерек в полной мере раскрывается красота древних строений, теряющаяся в дневной суматохе.

Мне всегда нравились такие вечера. А сегодня было приятно и оттого, что я, украдкой посматривая на Эльзу, с удовлетворением отмечал: после сеанса она выглядит значительно лучше, чем прежде. Во взоре сестры появилась та искорка, которая совсем было потухла в бесконечной череде тяжелых дней жизни с самодуром-супругом. Мне стало радостно за Эльзу.

Мы медленно шли по московским переулкам по направлению к Садовой. Изящные особняки, выкрашенные в белый, розовый, голубой цвета, купались в мягкости летней зелени. Нежные, уже совсем нежаркие лучи солнца придавали городу особый, совершенно неповторимый уют. Как же хорошо смотрелась моя сестра в своем новом платье из золотисто-желтого бархата, поверх которого была накинута бледно-зеленая туника, отделанная серебряной тесьмой. Бесспорно, все это очень шло Эльзе.

Я всегда гордился сестрой. Внешне мы были похожи: очень светлая кожа, каштановые волосы, почти одинаковый зеленоватый цвет глаз, сразу видно, что брат и сестра, не ошибешься. Но волосы Эльзы – гуще и красивее моих, глаза более выразительные, чем у вашего покорного слуги, да и сложена она была удивительно гармонично, в то время как я, всегда стеснялся своих долговязости, сутулости, излишне длинных рук.

Признаюсь, иногда мне даже казалось, что люблю сестру чуть-чуть сильнее, чем подобает брату…

Это, впрочем, уже слишком личная тема, каковой не стоит касаться в заметках, предназначенных для посторонних глаз.

***

На следующий день, когда семья собралась в гостиной на завтрак, Михаил Александрович к столу не вышел. Горничная сказала, что вообще не видела его сегодня. Никто из нас, помню, не придал этому значения. Мы полагали, что, скорее всего, полковник уехал спозаранку в свое подмосковное имение, не желая проводить воскресенье в компании жены и ее родственников, что было, в принципе, вполне объяснимо.

Как говорится, баба с возу, коню легче. Вздохнув с облегчением, что дочь на сегодня будет освобождена от необходимости лицезреть своего супруга, родители наши отправились смотреть экспозицию балтийской выставки, недавно открывшейся в городе. Им очень хотелось полюбоваться скандинавскими скульптурами в павильоне искусств.

Эльза занялась детьми. Я же ждал китайца Фун-Ли, хозяина прачечной, находившейся неподалеку. В 10 часов утра он обещал принести мои сорочки и воротнички.

Незаметно я углубился в чтение «Русского слова». Даже вздрогнул, когда из настенных швейцарских часов выскочила кукушка. И тут же кто-то постучал в дверь:

– Можно мне зайти?

Разумеется, это был отменно пунктуальный Фун-Ли. Позавчера я, перестраховываясь, строго-настрого наказал ему, чтобы доставил белье не позже назначенного срока. Ведь сегодня тратить время попусту я просто не мог: был Иванов день, и значит, предстояла большая подготовка к ночи, на которую московские немцы по древней традиции устраивали шумный праздник в Cокольниках.

Надо сказать, что Фун-Ли был не только замечательным прачечником, но и приятным, доброжелательным собеседником. А лучшего, более восприимчивого и деликатного слушателя, чем этот неопределенного возраста полноватый китаец, неизменно одетый в потертый синий халат и маленькую черную шапочку – и как только она удерживается на голове! – трудно было даже вообразить. Единственным недостатком Фун-Ли являлось то, что он не только умел чутко внимать чужим речам, но и любил поболтать сам. Впрочем, суждения его были всегда забавны, а порой и небезынтересны.

Сын Поднебесной обслуживал наш дом довольно давно, около двух лет. Как правило, он сам забирал и приносил белье. И лишь изредка, когда отлучался из города по каким-то своим китайским делам, о сути которых я не имел ни малейшего представления, присылал помощников. Причем, всякий раз после возвращения справлялся, остались ли «господа» довольны работой.

Все мы привыкли к этому китайцу, воспринимая его почти как дальнего, хотя и малополезного родственника. Он оказался даже посвященным во многие семейные дела. Был Фун-Ли осведомлен и о визите к Али Магомедду:

– Как госпожа Эльза, как сестра ваша чувствует себя теперь? – поинтересовался китаец, сразу после того как почтительно вручил мне безукоризненно чистые, прекрасно выглаженные сорочки.

Я поведал о вчерашних событиях, отметив особо, что сеанс вроде бы пошел на пользу Эльзе. Фун-Ли вздохнул с облегчением:

– Как хорошо, хорошо… А то я боялся, когда услышал, что ваша сестра пойдет к Али. Он – восточный человек, поэтому с ним надо быть очень-очень настороже.

Не скрою того обстоятельства, что свою персону к «восточным людям» Фун-Ли не относил. Он уже долгое время жил в Европе. Сначала обретался где-то во Франции, затем осел в России. Причислявший себя в силу географии обитания к истинным европейцам, китаец с брезгливым презрением отторгал все, что происхождением своим имело край, где восходит солнце. Был склонен пофилософствовать на эту тему. И теперь он оседлал любимого конька:

– Восточные люди они такие… Дикие, коварные, белому их не понять. Вот албанцы. Кто самые восточные из европейцев? Они – албанцы. Они же и самые дикие. Вчера – кстати я вас не задерживаю? – прочитал о них в «Московских ведомостях» такое, о чем очень хочется вам сообщить. Можно?

– Нет. Да, пожалуйста, – ответил я одной репликой как на поставленные словоохотливым прачечником вопросы, так и на его ищущий внимания взгляд.

– Значит так. Оказывается у них – это я об албанцах – до сих пор есть кровная месть. Выше даже религиозных запретов они ее ставят. На всех родственников распространяют кровную месть, представляете?

Фун-Ли развел руками, ухмыльнулся, демонстрируя свое снисхождение к «диким албанцам». Потом, выдержав паузу, продолжил повествование:

– В Северной Албании, где люди еще чуть-чуть образованные, от этого обычая потихоньку избавляются. Там от мести можно откупиться. Плати 3 тысячи динаров, и тебя не убьют. А в Южной Албании – там сильно плохо, там ни за какие деньги нельзя откупиться! – прачечник с негодованием покачал головой. – В одной деревне, прочитал вчера, из двух враждебных семей, состоявших из 51 человека, в живых из-за кровной мести осталась одна восьмилетняя девочка. Вот вам Восток! Вот она – кровная месть! – воскликнул китаец с негодованием, затем вдруг мечтательно посмотрел на меня:

– То ли дело Европа. Там-то ничего подобного нет и быть не может. Цивилизация… – китаец слегка, но в то же время крайне почтительно наклонил голову. – Ничего еще и Америка. Я на днях такое интересное про нее узнал…

– Извини, Фун-Ли, но мне надо идти по делам, – прервал я болтливого китайца.

Однако, не желая обижать его, крайне чувствительного, как и все сыны Поднебесной империи к любому проявлению недостаточной обходительности, произнес слегка заискивающим тоном:

– То, что ты мне рассказал про Албанию, весьма любопытно. А об Америке давай, если не возражаешь, побеседуем в следующий раз. Согласен?

– Конечно, конечно, – затараторил, широко и часто улыбаясь, Фун-Ли. – Я больше не буду вас задерживать. Мне просто очень приятно обсуждать с вами, таким умным молодым человеком, важные проблемы. А сейчас я уже оставляю вас, – он низко поклонился и мелкими быстрыми шажками проследовал из комнаты.

Спустя несколько секунд дверь приоткрылась. Прачечник опять заглянул ко мне:

– Господин Феллер, не забывайте о том, что Фун-Ли, бедный китаец, обладающий самыми незначительными способностями, всегда к вашим услугам.

Этакая ненавязчивость… Я приветливо помахал ему рукой, стараясь держаться непринужденно, не демонстрировать особо свою досаду. Право слово, как же он заболтал меня! В другой день я бы, наверное, отнесся к этому совершенно спокойно. Терпеливо слушал бы его когда угодно, но только не сегодня – перед Ивановой ночью.

***

Иванова ночь…

В далекие годы моей юности это была совершенно особая для каждого московского немца ночь, и день перед ней был тоже не похож на другие.

С раннего утра мы все, от важного фабриканта Бесселя, в чьих глазах читалась непоколебимая уверенность в завтрашнем дне, и до последнего пьянчужки сапожника Хидбауэра с обвисшими от осознания безысходности бытия усами, буквально сходили с ума. Напрочь забывали про жен, дочерей, сестер, про всех женщин. Мы все, и даже самые почтенные среди нас, с детским энтузиазмом бегали по лавкам Охотного ряда, закупая пиво, колбасы, карнавальные наряды, фейерверки, бенгальские огни.

И уже вечером, в Сокольниках, начинался праздник – самый веселый из веселых, самый пьяный из пьяных, самый немецкий из немецких.

Это было торжество во имя его величества Бахуса, которое, как гласит заслуживающее безусловного доверия предание, установили сотни лет назад еще первые обитатели Немецкой слободы. На праздник исстари допускаются только немцы. И что самое приятное: там запрещено появляться женщинам! Настоящее веселье возможно лишь в мужском обществе.

Гуляние началось с шествия торжественной, многолюдной (немцев в городе было около 18 тысяч) процессии к столам с угощением. Уже к полуночи я, скажу откровенно, чувствовал себя далеко не лучшим образом. Слегка кружилась голова, в глазах рябило от света ярких факелов, с которыми носились герольды, рыцари, эльфы – все те, кто завтра утром снова превратятся в добропорядочных московских обывателей. В ушах звучали разрозненные фразы немецких песен. Похоже было даже, что исполнял их не я, а кто-то другой.

С озабоченностью я задумался над тем, кто осмелился бесцеремонно, без моего ведома поселиться в моей голове, и, погрузившись в эти свои мысли, чуть было не оказался сбитым с ног гигантскими носилками, которые несли 10 гномов с длинными накладными бородами, в разноцветных колпаках с пушистыми кисточками.

На носилках с огромной кружкой пива в руке стоял, покачиваясь, не кто иной, как сам Бахус. На этот раз ответственная должность главы торжества была доверена Иоганну Карловичу Бауме. Он жизнерадостно помахал мне рукой, затем гаркнул:

– Прозит! – и одним богатырским глотком опорожнил кружку.

– Ву-а-ля! – весело заверещали гномы, среди которых я узнал командующего Московским военным округом генерала фон Плеве, владельца табачного магазина на Остоженке Шумахера, юного поэта-футуриста Зальцмана…

Его величество Бахус начал, не слезая с носилок, подпрыгивать, хлопать в ладоши. А свита нестройно, но с энтузиазмом пропела какой-то крайне непристойный куплет.

Во избежании вредных сплетен, кои могут порождены среди будущих читателей строками моей рукописи, должен заметить, что крестный, равно как и другие московские немцы позволяли себе такое… ну, скажем так… несколько легкомысленное поведение всего-навсего один раз в году – на Иванову ночь.

Отойдя от носилок – Бахус в это время принялся исполнять веселую, с легкой похабщинкой баварскую песню, с энтузиазмом подхваченную всеми десятью гномами, – я помотал головой, прислонился к какому-то дереву – кажется, это была береза – и задремал, продолжая тем не менее слышать громкие звуки буйного праздника.

Когда открыл глаза, развлекающаяся толпа уже распалась на отдельные, тяготевшие к пивным бочкам группы, веселие в которых, однако, еще било ключом. Впрочем, далеко не все предавались пьянству. Наиболее усталые, отдыхали, сидя на траве, другие запускали фейерверки, а самые стойкие приверженцы традиций собирали высокие, в несколько сажень кучи хвороста, чтобы устроить грандиозные костры – неотъемлемую принадлежность Ивановой ночи.

Ко мне подошел крестный. Общество, видимо, уже освободило Иоганна Карловича от почетных, но вместе с тем и крайне обременительных для организма обязанностей Бахуса, и он, хотя и был явно навеселе, поспешил найти меня, дабы справиться, каковы дела у Эльзы. Крестный не очень-то обрадовался, когда услышал, что Али Магомедд немного помог сестре:

– Понимаешь, Peter, ей будет худо до тех пор, пока она не расстанется с полковником.

Это утверждение я, разумеется, оспорить не мог. А в крестного под влиянием праздника, похоже, вселился некий древнегерманский дух – свирепый и воинственный, потому что Иоганн Карлович продолжил весьма резко:

– Если мерзавец Подгорнов не пожелает дать ей свободу по-хорошему, а я уверен, что он этого сделать не захочет, то его надо просто убить. И дело с концом, – крестный сделал стремительное движение рукой.

Кажется, он уже представлял себя отважным рыцарем и заносил меч над несносным полковником.

Порыв этот, вызванный шаловливой игрой воображения, чуть было не привел к плачевным результатам. Потеряв равновесие, крестный рухнул… К счастью, прямо в мои крепкие объятия.

Серьезной заботой той последней довоенной Ивановой ночи стала доставка Иоганна Карловича домой. Крестный, хотя и шествовал не особо уверенно, а периодически и вовсе останавливался передохнуть, тем не менее настойчиво уговаривал меня отправиться прямо сейчас в театр «Эрмитаж» на спектакль «Женщины и вино».

– Это очень пикантное представление, – безапелляционно утверждал Иоганн Карлович, лукаво подмигивая вашему покорному слуге.

На Большой Садовой я очутился глубокой ночью.

***

Подходя к дому, я полагал, что все уже спят. Во многих окнах, однако, несмотря на позднее время, горел свет. Едва я переступил порог, как родители сообщили неожиданную весть: Михаил Александрович не только отсутствовал весь день, но и в имении также не объявлялся, о чем стало известно от управляющего, который ближе к вечеру привез оттуда зелень на кухню.

Сначала родители и Эльза надеялись, что полковник предпочел провести воскресный день на службе – в штабе Московского округа – хотя и знали, что у Михаила Александровича был выходной.

Позвонили в штаб, выяснилось, что дежурные офицеры Подгорнова не встречали. Они, в свою очередь, незамедлительно связались с командующим войсками округа генералом П. А. Плеве, уже вернувшемся с праздника, доложили доблестному военачальнику об исчезновении полковника. Тот выразил глубокую озабоченность судьбой подчиненного, в очередной раз четко продемонстрировав свою принципиальную жизненную позицию, удивительно образно и лаконично сформулированную нашим великим поэтом М. Ю. Лермонтовым: «слуга царю, отец солдатам».

Ночь тянулась долго. Проходил час за часом, полковник известий о себе не подавал. Все не на шутку заволновались, принялись звонить знакомым. Тем, разумеется, у кого были телефоны. К остальным же отправили слуг. Ничего хорошего, к сожалению, узнать не удалось. Похоже, что мы с Эльзой были последними, кто видел Михаила Александровича.

– Надо заявить в полицию об исчезновении Миши, – резюмировал сложившуюся ситуацию папа.

– Телефонируй немедленно, Peter, – отдала мне приказ мама.

Эти тревожные мгновения хорошо запечатлелись в памяти. Испуганные неизвестностью старики-родители сидят рядышком на диване в нашей гостиной, чья такая привычная и уютная мебель красного дерева теперь, казалось, в цвете своем обрела некий зловещий оттенок.

Эльза стоит на балконе, накинув на плечи бардовую шаль, курит папиросы «Осман». Одну за одной. Детей уложили спать. С ними сейчас няня. Я, единственный, кто не утратил присутствия духа, уже который раз набираю пятизначные номера друзей, знакомых Михаила Александровича.

***

Понедельник был исполнен мучительным ожиданием.

Больше всех, как ни странно, переживала Эльза. (Это при ее-то отвратительных отношениях с супругом!) Сестра моя заперлась в комнате и никого к себе не пускала. Долго уговаривал ее через дверь прекратить курить крепкий «Осман» и взять у меня более мягкий и качественный «Зефир». Она разрешила мне войти, взяла папиросы и тут же категорически потребовала оставить ее одну.

Полиция тщетно искала полковника по всему городу. Мы же позвонили в «Московские ведомости», «Русское слово», «Русские ведомости», «Московский листок», «Копейку», которые в вечерних выпусках дали сообщения об исчезновении Подгорнова. О субботнем визите к Али пресса не писала: следователь Пантелей Тертышников, занявшийся нашим делом, посоветовал на всякий случай не делать некоторые подробности случившегося достоянием общественности.

Я прислушались к рекомендациям этого офицера полиции – человека, несомненно солидного, знающего, внушающего доверие своими умными маленькими глазками, длинной профессорской бородой и неимоверной худобой, свидетельствующей либо о присущей выдающимся умам язвенной болезни, либо и вовсе об аскетическом образе жизни, свойственном подвижникам своего дела.

Тертышников, которому я рассказал во всех деталях о походе к Али Магомедду, отправился с нижними чинами в контору пророка. Последнего, однако, там не оказалось. Мой знакомец-секретарь сообщил следователю, что Али еще в воскресенье утром уехал в Петербург, где у него, также как и в Москве, имелась обширная практика.

Вернуться оттуда он предполагал только на следующий день, во вторник.

***

Ко вторнику Михаил Александрович обнаружен не был, и все надежды полиция возлагала теперь на допрос Али Магомедда, человека, который беседовал с полковником еще в субботу, и, возможно, мог каким-то образом прояснить дело.

У нас в доме между тем появился Игорь Велтистов.

– Где же ты пропадал все это время? – гневно напустился я на своего друга.

– В курильне. Это единственное место, где теперь я чувствую себя более-менее сносно, – сухо бросил он мне, а сам быстренько устремился в направлении комнаты Эльзы. Но сестра видеть его, ровно как, впрочем, и всех остальных, не пожелала.

В семье господствовало гнетущее настроение. Причина его возникновения была мне, откровенно говоря, не совсем непонятна. Я, конечно, тоже волновался. Но с другой стороны…

В самом деле, нет полковника, и Бог с ним, не пропадет. А мы, по крайней мере, отдохнем без его персоны несколько дней.

– Нечего придавать этому особого значения: что с ним может случиться? – говорил я Котову, который, узнав о последних событиях, сразу приехал к нам.

Тем не менее, Женя, знавший мою сестру с детства, и движимый прежде всего искренним сочувствием к ней, долго с тоской смотрел на нее. Эльза как раз покинула ненадолго комнату и играла на знаменитом по красоте звука и прочности пианино «Рениш» грустные вещи Шопена…

Прослушав три печальных ноктюрна, Котов вздохнул, подумал немного. Затем сел на свой любимый велосипед – детище американской фирмы B. S. A., оснащенное моторчиком «Луксус» – и покатил в сторону Вспольного переулка, разведать как разворачиваются события, дабы сообщить новости безутешной женщине.

Женя имел неплохие связи в полицейском мире, а с Тертышниковым и вовсе ходил «на кабана» в дебрях Костромской губернии, поэтому ему разрешили присутствовать в конторе пророка, где находились следователь и жандармские чины, караулившие Али Могамедда.

Уже через несколько часов выяснилось, что они не напрасно провели здесь свое драгоценное для общественных нужд время. Сам вид прибывшего из Питера пророка – здоровенный лиловый синяк под правым глазом – не мог не вызвать у них резонных подозрений. Тут же в квартире Али произошел допрос.

Объясняясь с полицией, пророк рассказал, что вечером в субботу, после того, как мы с Эльзой отправились домой, долго пытался растолковать Михаилу Александровичу, чем именно страдает его жена, но полковник, не пожелав вникнуть в суть дела, принялся кричать на пророка. Тот резко ответил, слово за слово, они крепко повздорили, ссора переросла в драку, которая кончилась, разумеется, в пользу более сильной стороны, участвующей в конфликте – атлетически сложенного военного. А затем, по словам Али, полковник хлопнул дверью, пообещав подать на пророка в суд за «гнусное и коварное шарлатанство».

Версия, изложенная Али Магомеддом, не показалась убедительной проницательному Тертышникову. Он, как выразился Женя, «так и пронзал пучеглазого индусского обманщика своим цепким взглядом», а в конце концов приказал жандармским чинам незамедлительно обыскать контору.

Обследование, произведенное чинами, дало поистине ошеломляющие результаты. Бездыханное тело полковника было найдено в той огромной печи, которою я видел краем глаза во время недавнего визита к пророку. Полицейские обнаружили труп в специально устроенном лазе, охватывавшем по периметру топку печи. Этот лаз, собственно, и создавал большие ее габариты.

Вместо левого глаза на лице Михаила Александровича была ужасная рана…

Да, его лишили жизни точно таким способом, как и всех тех людей, о чьих смертях я прочел в субботу, в «Русских ведомостях».

Само собой, что Али Магомедда обвинили не только в убийстве полковника, но и этих несчастных. Для такой постановки вопроса имелись более чем веские основания. Во-первых, тело в лазе вокруг печки. Во-вторых, недвусмысленное признание самого пророка в ссоре с полковником. Наконец, сам лаз, который Али использовал для того, чтобы прятать свои жертвы.

Здесь, кстати, отыскали несколько волос, не принадлежавших полковнику. Значит, прежде там было сокрыт еще чей-то труп. Следователь считал это вполне доказанным.

***

На следующий день, в среду, Тертышников пригласил Эльзу в полицейское управление для того, чтобы отдать ей вещи, найденные у убитого. Я в те тяжелые для сестры дни неотступно сопровождал ее всюду, куда бы она не выходила из комнаты. Разумеется, что не отклонился от исполнения родственного долга и на сей раз.

Следователь сидел в своем обтянутом черной коже кресле. Обычно непроницаемое лицо Тертышникова выражало неподдельную скорбь. Над головой офицера висел портрет Государя-Императора, написанный, несомненно, даровитым художником. Николай II строго смотрел на стол, на котором находились вещи покойного, и одновременно с подлинно отеческим состраданием – на убитую горем вдову.

Надо признать, что Подгорнов был человеком редко встречающегося ныне спартанского склада. В отличии от тех, кто таскает с собой множество бесполезного барахла, даже когда ненадолго отлучается из дома, полковник всегда брал с собой лишь самое необходимое.

Перед нами лежали бумажник, массивные золотые часы-луковка с длинной цепочкой, пара бриллиантовых запонок из магазина Кузнецова, батистовый, сверкающий чистотой носовой платок, маленький флакончик одеколона «Тезия» (парфюмерия А. Мемерсье), набор зубочисток, две коробки папирос «Дядя Ваня», а также приглашение на IX международный конгресс по прикладной химии (наука эта составляла долгие годы единственное хобби полковника).

Плачущая Эльза брала эти предметы один за другим, прижимала их к своему страдающему, доброму сердцу. Я ласково держал руками вздрагивающие от рыданий плечи сестры, периодически обращаясь к ней со словами утешения. Впрочем, помимо естественного, глубокого своей неподдельностью сопереживания я испытывал немалое удивление из-за того, что среди предметов не было любимой перьевой ручки полковника: нефритовой, увенчанной фигуркой голубя.

Михаил Александрович, насколько я знал, никогда не расставался с ручкой. Куда же в таком случае она могла деться?

Пропажа ручки была бы вполне естественной, если бы наряду с ней исчезло и все остальное. Тогда стало бы ясно – покойного ограбили. А тут… Мое недоумение крепло.

Эльза немного успокоилась. Прикусив губу, она собрала вещи полковника в свой ридикюль. Тертышников, чьи крошечные глаза, в свою очередь, заметно увлажнились, подошел шаркающей походкой к Эльзе – еще раз выразить свои соболезнования. Слова его снова вывели мою несчастную сестру из состояния крайне шаткого равновесия.

Она разрыдалась и в истерическом припадке вцепилась руками в профессорскую бороду доблестного следователя. Эльза громко заголосила, ноги ее неожиданно свела судорога, и она почти повисла на бороде Тертышникова, который, впрочем, держался мужественно, можно сказать, стойко. Благодаря, видимо, присутствию за своей спиной портрета обожаемого монарха, его незримой, но очень значимой поддержке.

Автору этих строк пришлось потратить немало сил, успокаивая свою бедняжку-сестру. Наконец она смогла собраться с силами. Я взял ее под руку. Мы покинули здание полицейского управления.

Тогда я еще полагал, что полковник по какой-то нелепой случайности оставил нефритовую ручку в кабинете, когда собирался к Али Магомедду. Сразу после того, как мы очутились дома, и я сдал Эльзу на руки нашей матери, я пытался отыскать эту пишущую принадлежность в кабинете Подгорнова.

Перерыв ящики письменного стола усопшего зятя, обнаружил немало разнообразных вещей. В том числе: четырнадцать колод потертых игральных карт, двенадцать упаковок слабительного «Sagrada Barber», фуражку и свисток трамвайного кондуктора, три баночки средства от общей и половой слабости «Биола», огромный бинокль «Трейдер» с разноцветными линзами, два кусочка хрустального мыла «от Ф. Мюльгенса, поставщика многих Высочайших дворов» со следами передних и боковых человеческих зубов на поверхности, початую баночку со средством для предохранения кожи от загара, картонную коробочку с обгрызенными ногтями пальцев рук, подшивки «Журнала для женщин» за четыре последних года, разрозненные номера этого же журнала с начала выхода издания, множество пустых тюбиков из-под рыжей краски для волос «производства Зеегера», немецкую губную гармошку, пустую копилку-свинку, восемьдесят черных страусовых перьев, обширнейшее собрание английских открыток с полуобнаженными индианками, и еще 50 экземпляров брошюры профессора Гофмана «О преждевременных родах». Я, конечно, подозревал, что зять мой – человек не вполне нравственный, но не до такой же степени…

Удрученность, которую испытывал я от сделанного открытия, дополнялась разочарованием от того, что нефритовая ручка найдена мною не была.

***

Полиции дело об убийстве моего зятя казалось совершенно очевидным. Вскоре Тертышников передал его в суд. Начался процесс, на котором Али Магомедда обвинили в нескольких убийствах.

Общественное мнение в отношении пророка было настроено однозначно негативно. Газеты давали материалы о процессе под рубрикой «Ритуальные убийства», перед зданием суда ежедневно собиралась толпа, неоднократно порывавшаяся учинить расправу над Али. Московские обыватели не сомневались, что убийцей был пророк, в силу своих изуверских наклонностей подкарауливавший припозднившихся прохожих и наносивший им смертельные раны в глаз каким-то острым предметом. Теперь, после его поимки, в городе перестали страшиться злодея, лишавшего людей жизни таким экзотическим способом.

На процессе Али упорно стоял на своем, утверждая, что после ссоры полковник, живой и невредимый, ушел из его конторы, и с тех пор он Михаила Александровича не видел. Что же касается ответа на вопрос, для чего, собственно, в печи был устроен лаз, то здесь обвиняемый давать какие-либо объяснения наотрез отказался.

Стоит ли удивляться, что присяжные единодушно признали Али Магомедда виновным? Их не смутили те обстоятельства, что на теле Михаила Александровича отпечатков пальцев пророка обнаружено не было, что полиция не нашла орудие убийства. Все это нисколько не поколебало и судью, приговорившего Али к смертной казни.

Об исполнении приговора московские газеты сообщили с радостью. Поместив это известие среди наиважнейших на первые полосы выпусков. Сразу после еще кратких информаций о начинающемся кризисе на Балканах…

***

Эту историю многоуважаемый Фун-Ли прокомментировал следующим образом:

– Все, как обычно, господин Феллер… – китаец важно поглядел на меня. – В бедах бренного мира всегда виноват Восток. Подумать только, этот варвар Али Магомедд причинил столько зла цивилизованному обществу, – изрек он с чрезвычайно глубокомысленным видом.

Надо отметить, что я не был с ним полностью не согласен. Никогда не предполагал, что Эльза станет страдать из-за смерти человека, отравившего ее молодость. К счастью, время, самый могущественный волшебник-целитель, как обычно бывает, взяло свое. И в этом благом деле волшебнику помог, как вы сами, наверное, сообразили, не кто иной, как Игорь Велтистов.

Не проходило дня, чтобы он не заглядывал к нам. С каждым разом сестра моя встречала его все приветливее, чего нельзя было сказать о двух крошках – детях полковника. При всей неприязни к покойному вынужден признать, что к четырехлетней голубоглазой дочке Свете и трехлетнему толстенькому Вадику он относился как нельзя лучше.

Дети были очень малы. Им говорили, что папа, дескать, ушел на войну. Но они интуитивно ощутили его смерть. Нет, они не спрашивали, когда вернется отец. Просто и Света, и Вадик перестали быть теми жизнерадостными созданиями, каковыми являлись прежде. Они обращали мало внимания на подарки, которые делали им мои родители, не играли весело со мной, как раньше. Даже ласки матери воспринимали не так, как при жизни отца.

И если в первые дни после смерти полковника я, что греха таить, почти не испытывал отрицательных чувств по отношению к его убийце, то теперь, видя грусть в глазах дорогих малышей-племянников, люто возненавидел Али Магомедда.

Вскоре, однако, я узнал, что пророк не заслуживал плохого к себе отношения.

***

Это произошло через неделю после казни Али. Совершенно неожиданно Эльзу вызвали в полицию. Я, конечно, не отпустил ее одну.

Пантелей Тертышников, нервно ходивший по кабинету, мрачно посмотрел на нас, пригласил жестом садиться:

– Я должен познакомить вас, ближайших родственников Михаила Александровича Подгорнова, с новыми фактами, касающимися его убийства, – произнес следователь, протягивая нам несколько листов бумаги.

Первый представлял собой газетную вырезку с неровными краями:

«На окраине нашего города, в поселке Лосинка, разыгралась на днях потрясающая трагедия. Старожил поселка, домовладелец П. Н. Богомолов, убил своих беременную жену, трех детей и зарезался сам. Соседи, услышавшие крики в доме Богомолова, бросились туда, и нашли детей, зарубленных топором в предсмертных судорогах. Вдруг в дверях появился убийца, успевший уже нанести себе кухонным ножом четыре раны в бок. Истекая кровью, Богомолов упал на пол, успев прохрипеть буквально следующее: «Пусть мое письмо прочтут в полиции». Прибывшие на место происшествия чины полиции действительно нашли в комнате Богомолова запечатанный конверт, содержание которого они пока держат в секрете.

Сам П. Н. Богомолов работал врачом при морге Первой градской больницы. Несколько лет назад он страдал сильным умственным расстройством, но затем поправил свое здоровье. Как теперь видно, не полным образом. Можно только добавить, что во всей округе Богомолова уважали, как человека хорошего нрава и трезвого поведения».

«Зачем нам нужно читать сообщение об этом сумасшедшем?» – подумал я с недоумением. Но чувство это начисто рассеялось, после того как мы узнали содержание посмертного письма Богомолова:

«Я, недостойный ученик великого Али Магомедда, пишу эти строки перед тем, как убить себя самого, человека, ставшего причиной безвременной кончины моего учителя, убить детей своих, ибо они плоть от недостойной жизни плоти моей. Да, все мы должны умереть, искупив тем самым хотя бы отчасти то неимоверное зло, которое я принес миру, погубив величайшего целителя Али Магомедда, этого светильника мудрости, столпа познания, вытащившего меня из бездны безумия, и больше того, посвятившего меня в глубинные тайны своей выдающейся магии.

Я расправлюсь с собой и потому, что иначе полиция заставит меня не ограничиваться тем, что я сообщу в этом письме, но непременно обяжет раскрыть доступное пониманию лишь избранных мудрецов Востока и их верных последователей…

Пять лет назад я начал страдать мучительными галлюцинациями. Изможденный этими неотступно преследующими меня видениями, отчаявшийся выздороветь – тщетно обращался ко многим именитым коллегам – я уже вознамерился свести счеты с жизнью. Но тут, прочитал в газете об Али Магомедде и решил, не особенно, впрочем, надеясь на благоприятный исход, показаться ему.

Свершилось чудо! Великий пророк исцелил меня всего за четыре сеанса. Разум мой освободился от галлюцинаций. Надо ли говорить о том, как счастлив был я обрести долгожданный душевный покой, как неистово ликовал, когда рассудок мой вырвался из мрачного подземелья недуга, как слезно благодарил мудреца, посланного мне самим Провидением. Я пал на колени перед великим мужем и клятвенно обещал служить ему всегда верой и правдой, быть преданным помощником и сподвижником его, выполнять все, что потребуется Али Магомедду.

Он, казалось, был тронут высказанными знаками признательности, но долго наотрез отказывался от моих услуг. Теперь я понимаю почему: он, наделенный многими чудесными дарами, в том числе и предвидением, предвосхитил, какие страшные беды я принесу ему самому, его благородному делу помощи людям. Я, однако, продолжал настаивать на своем.

Тогда Али Могамедд, покорившись, видимо, неумолимому велению судьбы, над которой даже он не был властен, предложил мне, жалкому лекарю, стать его учеником. И он посвятил меня во многие свои тайны, предварительно предупредив, что раскрыть их кому-либо я, ровно как и он, не должен ни при каких обстоятельствах.

Я произнес страшную клятву, обязывающую соблюсти это условие. Клятву, подобную той, которую когда-то сам Али Магомедд дал в горах Тибета своему легендарному учителю Расулу ибн Мур-Мяо.

Понемногу пророк научил меня изготовлять многие удивительные препараты. И я был бы совершенно счастлив, если бы не видел часто своего учителя грустным. Когда же я осмелился поинтересоваться, в чем кроется причина его несказанной тоски, великий Али Магомедд разрыдался.

Затем со слезами на глазах и хрипотцой в голосе объяснил, что для приготовления определенных чудодейственных снадобий необходимыми компонентами являются некоторые составляющие человеческого организма (какие именно, я, разумеется, не скажу никому и никогда). Пророк не располагал этим материалом, и посему, будучи лишенным возможности сделать лучшие из своих препаратов, страшно страдал. Нередко, как он сам признался мне, не мог заснуть, плакал всю ночь напролет.

Я решил помочь учителю. К тому времени я, возвращенный к здоровому бытию Али Магомеддом – да не померкнет слава его несказанной премудрости! – уже снова начал работать по специальности. Препарировал трупы в больничном морге. Находясь на этом месте, мог помочь своему учителю.

Сначала я уносил тайком из больницы части тел, потом стал договариваться с могильщиками о том, чтобы после похорон бездомных бродяг, тела их извлекались из земли и передавались в мое распоряжение. Все это я переправлял в тот самый лаз, который мы с Али Магомеддом устроили в его конторе на Вспольном.

Добытое служило сырьем для изготовления наших (как приятно мне произносить это слово – «наших») снадобий.

Ночью, когда был убит полковник Михаил Александрович Подгорнов, я возвращался домой после вечерней смены. Шел пешком через весь город. И вдруг увидел труп полковника.

Как же я жалею сейчас, что притащил тело в дом Али Магомедда! Но не знал, не ведал я, окаянный, о том, что полковник шел именно из этого дома, что он зверски избил пророка, который, естественно, не докладывал мне обо всех своих встречах. А тогда мне казалось, что все складывается как нельзя более удачно: труп лежал неподалеку от конторы пророка и доставка его туда представляла собой несравненно более простую задачу, чем та, которую мне приходилось решать всякий раз, когда я, дрожа от страха, был вынужден уговаривать могильщиков вскрыть могилу, крадучись, прятал ночью тело в специально изготовленный ящик, искал покладистого извозчика, согласного перевести через весь город большой ящик с неизвестной начинкой: многие думали, что в нем, смешно сказать, контрабандный товар, и наотрез отказывались.

Я уже не говорю о тех деньгах, кои мне приходилось брать у пророка на оплату услуг могильщиков и извозчиков, о том, что многие из добытых с такими неимоверными сложностями трупов пророк не мог использовать по назначению, поскольку они были в большой степени поражены разложением. А что стоили риск разоблачения, шантаж со стороны людей, привлекаемых мною к нашему делу…

Итак, я, покорный своему послушанию у величайшего светильника мудрости, поднял тело полковника и потащил по улице. Со стороны мы вполне могли сойти за пару самых обыкновенных пьяниц, один из которых уже совершенно не держится на ногах. Достигнув конторы пророка, я спрятал труп в лаз печи, и донельзя довольный тем сюрпризом, что приготовил отъехавшему в Петербург Али Магомедду, отправился радостный домой.

Меня не встревожили сообщения газет об исчезновении полковника. Полиция, ведь, не известила репортеров о посещении покойным Али Могамедда. Каково же было мое горе, когда я узнал, что учитель арестован, что его обвиняют в убийстве из-за непростительной ошибки, совершенной мною. И вместе с тем я восхищался непреклонным мужеством Али Могамедда, который на самом деле наверняка догадывался, как попал к нему труп, и с легкостью бы отвел от себя лживые наветы, если бы пригласил меня выступить в качестве свидетеля на судебном заседании.

Но это неизбежно повлекло бы за собой раскрытие глубинных тайн его ремесла, а пророк не мог нарушить однажды данную клятву.

Последую его примеру и я, несчастный последователь мудреца Востока.

Да, письмом своим я не оставляю камня на камне от омерзительных обвинений, выдвинутых против моего могущественного учителя, и, одновременно, смертью своей сохраняю его тайны, которые, многие бы постарались выведать от меня после моего рассказа, останься я в живых.

Смиренный П. Н. Богомолов»

– Мы, поначалу, полагали, что Богомолов просто-напросто снова впал в умственное расстройство, а все то, что он изложил в письме, является плодом фантазии его воспаленного воображения, – задумчиво заметил Тертышников, занявший свое место за столом.

Затем он почесал рукой бороду, и вдруг выдернул из нее несколько волосков. Скривился от боли, топнул ногой, так что задрожала люстра, и продолжил:

– Но все-таки я решил проверить, соответствует ли истине то, что написал Богомолов относительно краж трупов. Мы побывали на кладбище, где хоронят бродяг, доставленных из морга Первой градской. И верно, если до похорон украсть труп практически невозможно, то затем…

Обычно бледные щеки Пантелея Тертышникова густо зарумянились. Он откашлялся:

– Затем сделать это не составляет труда. После соответствующего допроса… – Следователь стукнул кулаком по столу так сильно, что с потолка посыпалась побелка. – Трое могильщиков сознались, что выкапывали трупы по просьбе Богомолова. Вышли мы и на двух извозчиков, отвозивших тела к дому Али Могамедда. Против всех этих людей возбуждено уголовное дело, – сделав судорожное движение рукой, Тертышников нечаянно сбросил со стола чернильницу, стопку исписанных бумаг.

Все это полетело на сапоги следователя и на грязный пол. С последнего не замедлили подняться облака пыли: прислуга в полицейском управлении уже месяц как бастовала.

– Так что, в свете всего открывшегося письму Богомолова приходится верить, – подытожил следователь, хмуро рассматривая свой сапог, обильно политый яркими фиолетовыми чернилами.

Сверху продолжали падать мелкие белые частицы. Пыль также никак не оседала. В воздухе образовалась липкая, щиплющая глаза смесь.

Тертышников боязливо покосился на слегка запачкавшийся портрет Государя-Императора, чье выражение лица стало, как мне показалось, каким-то скорбно-постным, снова откашлялся:

– Остается невыясненным одно: если не Али Магомедд, то кто… кто же убил Михаила Александровича Подгорнова? – надрывно воскликнул он.

Грустно вздохнул, налил полный стакан воды из объемистого графина производства кузнецовского завода, залпом выпил. Громко икнув, продолжил свой страстный монолог:

– Что же касается тайн лечения пророка, то они могли бы далеко продвинуть русскую науку. Это очевидно. К сожалению, когда шло следствие по делу об убийстве, мои люди не предали значения книгам и препаратам, находившимся в конторе пророка. И вот… – С неизбывной печалью следователь посмотрел на меня. – Сегодня мне сообщили, что дом во Вспольном, где размещалась контора, сгорел дотла. Скорее всего, умышленный поджог. У Али Магомедда, кажется, был не один ученик. Врачебные тайны пророка ушли таким образом от нас навсегда…

Тертышников замолчал, исподлобья поглядел на нас, потом с дрожью в голосе сказал:

– Очевидно, что я потерпел полнейшее поражение в своей работе. Мне остается только подать в отставку.

Он встал, неожиданно старческой походкой проковылял в угол кабинета, взял стремянку, которую я заметил лишь сейчас. Разместив ее под портретом возлюбленного монарха, принялся тщательно стирать с императорского лика пыль своим носовым платком. Периодически следователь всхлипывал.

Да, это был верный солдат российского трона…

На таких, как он, стояла Российская держава. Даже в столь тягостную для себя минуту он заботился прежде всего о Государе.

Слава героям!

***

Впрочем, оценку примерному поведению Тертышникова я дал много позже. В тот миг был слишком потрясен. Весть о непричастности пророка к смерти полковника полностью парализовала мышление.

Я не выдвигал новых версий произошедшего, не думал о рецептах Али, уничтоженных алым, коварным пламенем. Даже, страшно признаться, не особо сочувствовал пострадавшему от разыгравшегося темперамента следователя изображению Николая II.

Ясно было только следующее: убийцу, на чьей совести уже была не только жизнь полковника, но и Али Магомедда, всей семьи Богомоловых, необходимо найти, и он должен понести суровое наказание.

Но кто все-таки совершил злодейское преступление?..

Этот вопрос раскаленным гвоздем пронзал мою бедную голову. Спустя некоторое время в ней огненными буквами сверкнули слова крестного, произнесенные в Сокольниках:

– Если мерзавец Подгорнов не пожелает дать ей свободу по-хорошему, а я уверен, что он этого сделать не захочет, то его надо просто убить. И дело с концом…

Вспомнил я и то, что ночь убийства Иоганн Карлович не провел дома. На Александровском вокзале крестный сказал, что будет работать в конторе журнала. Но есть ли, позвольте спросить, свидетель, способный подтвердить, что Бауме действительно находился там?

Я знал, что контора наша не охранялась сторожем, чьи показания могли бы составить неопровержимое алиби крестному. А ведь Иоганн Карлович приходился крестным отцом не только мне, но и Эльзе, очень любил ее, переживал, видя, как она мучается с тираном-мужем.

Но мог ли, он, этот добрейший, мягкий человек совершить хладнокровное убийство, сымитировав действия таинственного маньяка, лишившего прежде жизни четырех человек? Крайне сомнительно.

Однако на опрометчивые поступки Иоганн Карлович был способен. По-крайней мере в молодости, когда бесстрашно дрался на двух дуэлях из-за дам. Тогда, к счастью, эти поединки окончились бескровно… Правда, одно дело игра горячей крови в юношеские годы и совсем иное – совершение рассчитанного как в хорошей шахматной партии преступления.

И еще… Когда я впервые после убийства встретился с крестным, то просто поразился: щеку Иоганна Карловича пересекала глубокая ссадина.

– Не след ли это гуляний Ивановой ночи? – поинтересовался я.

– Отнюдь. Это след утра следующего дня, – бодро ответствовал он.

–???

– Возвращался домой по Цветному. На бульваре начали собираться сперва отдельными группами, а затем в большую толпу рабочие. Один – с красным флагом. Я, сам понимаешь, остановился понаблюдать за ними. А тут – конный наряд полиции. Пытались задержать знаменосца. Он, размахивая флагом, побежал от них. Прямо в мою сторону. Другие же рабочие с надрывом запели «Дубинушку» и кинулись его отбивать. Словом, я очутился в самой гуще драки. Со всеми вытекающими последствиями, – показал крестный на щеку.

Тогда я воспринял эту историю совершенно спокойно. Что ж, крестный был журналистом. А для журналистов любопытство является качеством непременным, за которое порой приходится расплачиваться, Но сейчас, когда Подгорнов был убит, а преступник не пойман, исцарапанная щека человека, ненавидевшего моего зятя, не могла не пробудить вполне обоснованных сомнений в непричастности крестного к смерти полковника.

***

Все эти мысли бешено крутились в голове, когда мы с Эльзой возвращались от Тертышникова. Нет, я, конечно, не смел даже обмолвиться ему о своих подозрениях, слишком много значил для меня Иоганн Карлович. Но и не находил также душевных сил держать их в себе. Необходимо было поделиться своими догадками с кем-нибудь из близких.

Разумеется, не с Эльзой, донельзя взволнованной услышанным от следователя, и не со своими стареющими родителями, коих надлежало жалеть и оберегать при всех, даже самых тяжелых обстоятельствах. Итак, оставалось два человека, которым я мог довериться – Женя Котов и Игорь Велтистов.

Мы добрались до дома на Большой Садовой, я уложил Эльзу в кровать, дав ей успокоительных ментоловых капель из аптеки доктора Соломона Фридмана на Мясницкой, и сразу позвонил Жене.

Трубку взяла Мари, с энтузиазмом сообщившая мне, что брат отправился в Петербург присутствовать на показательном полете знаменитого авиатора Сикорского. Боюсь, что я не был особенно вежлив со своей возлюбленной, когда выложил ей без обиняков все, что думаю об изумительной способности ее обожаемого братца исчезать как раз тогда, когда он больше всего нужен. Чуть было, помнится, даже матом не выругался.

***

Крепко поссорившись с будущей невестой, я помчался к Игорю. Но и его дома не застал. Тогда я бросился в опиукурильню на бандитской Живодерке, в которую, как мне было известно, Велтистов частенько захаживал.

– Как вы сказали, выглядит этот молодой человек?.. Высокий, с длинными темными волосами, нос с горбинкой, в очках? Нет, он уже больше месяца не приходил к нам, – так после долгой паузы ответил на мои расспросы хозяин этого отвратительного, грязного как в прямом, так и в переносном смысле слова заведения.

Господи, но Игорь неоднократно за последние недели говорил мне, что продолжает посещать курильню! Это, между прочим, относится и к ночи убийства. Но если его не было здесь и не было дома, то где, позвольте поинтересоваться, он провел ту ночь?

У него-то уж, во всяком случае, имелись основания желать смерти полковнику. Любовь, ревность – эти чувства могут подвигнуть на самые, выражаясь деликатно, отчаянные действия. К тому же Игорь являлся отменным фехтовальщиком, и попасть ножом, или каким-либо другим острым предметом в глаз человека, не ожидающего нападения, для него не составило бы особого труда…

***

Игорь…

Иоганн Карлович…

Меня переполняли противоречивые стремления. Вроде бы следует идти в полицейское управление, открыть душу Тертышникову или тому, кто его сменил… Но разве донесу я на этих двух близких, почти родных мне людей? Даже если бы один из них и оказался убийцей, то второго бы я точно оклеветал.

Но и поговорить с ними о смерти полковника я тоже не решался. Не мое это дело допросы чинить…

Кстати, точно так же рассудил и сильный незатейливой житейской мудростью природного русского человека Котов после возвращения из Северной Пальмиры:

– Знаешь, пускай полиция этим занимается. А ты, мон шер, будь любезен, не забывай: зять твой все-таки был порядочной свиньей. Да, да, самой настоящей свиньей. Даже если Игорь или Иоганн Карлович, в общем, кто-либо из них и прикончил его, то пускай самолично и отвечает за содеянное перед Всевышним. Что же касается невинно, как ты говоришь, пострадавших Али Магомедда, Богомолова и его семьи, то по-настоящему мне жалко только детей и беременную жену…

Затем полное искреннее лицо Жени выразило откровенное презрение. Он процедил:

– Эти сраные «мудрецы» должны были поделиться секретами, которыми располагают, с людьми, если уж так радеют за человечество, а не убивать себя ради глупых принципов сохранения тайны.

Котов широко зевнул, потянулся и, помолчав немного, добавил:

– А то один молчал на суде, как Будда-истукан, другой, псих недолеченный, вырезал всю свою семью. Средневековье какое-то, – сделал Женя несколько грубоватую своей прозаичностью, но в целом достаточно верную оценку поведения Богомолова и Али Магомедда.

***

Не стоит вмешиваться в ход событий, так мы с ним и решили.

Полиция продолжала вести дело, но, судя по тому, что сообщали Жене его знакомые, невысокий, томного склада крепыш Коробейников, принявший бразды правления от Тертышникова (тот уехал для поправки здоровья в один из санаториев на Вильдунгенских минеральных источниках в Польше), не преуспел в расследовании, а попросту говоря, топтался на месте.

Эльза понемногу пришла в себя, все чаще стала приветливо улыбаться Игорю. Постепенно привыкали к нему и дети. Родители наши были рады такому счастливому развитию сюжета.

Смерть Подгорнова представлялась мне уже относительно отдаленным событием. Ощущение это усилилось, когда началась война.

***

Движимый искренним патриотическим порывом, я собрался отправиться на фронт вольноопределяющимся. Родители сперва не соглашались отпустить на войну единственного сына. Особенно противилась мама:

– У России много защитников, а ты, сыночек, у нас один.

Я, однако, настаивал на своем. Наконец, папа пристально поглядел на меня, подумал и изрек:

– Что ж… Когда я принимал русское подданство, то тем самым присягал на верность России. Не только за себя, но и за свое потомство. Вижу, что ты, возмужавший сын мой, тверд в достойном всяческих похвал намерении защитить Отечество. Поэтому даю тебе отцовское благословение на это благое дело, – он сурово посмотрел на меня.

Вдруг глаза его покраснели…

Я, в свою очередь, отметил про себя: как же папа похож сейчас на истинного гражданина античного Рима периода расцвета Республики!

Мама, за которой обычно оставалось последнее слово в семейных делах, на этой раз не стала спорить со своим супругом. Она немного всплакнула, дала согласие. Вопрос моего участия в боевых действиях получил благоприятное решение.

Теперь мне предстояло побеседовать с крестным, который помимо всего прочего являлся моим работодателем. А я должен был уволиться со службы.

Позвонил Иоганну Карловичу. Жена его сообщила, что он находится в редакции.

«Опять крестный задерживается на работе», – подумал я.

В самом деле, время было уже позднее: мама с папой не особо торопились в вынесении вердикта по вопросу пополнения огромной русской армии одним-единственным новобранцем.

Я не стал откладывать объяснение с Иоганном Карловичем в долгий ящик и поспешил к нему.

***

Мясницкая, обычно такая шумная, со снующими по ней толпами москвичей самых разных занятий, была в этот час почти безлюдна. Одним из немногих светлых пятен погрузившегося в чуткий, недолгий отдых делового центра города, являлось окно кабинета крестного. Я беспрепятственно вошел в контору, потянул на себя дверь, ведущую в кабинет.

К моему удивлению, она не подалась. Странно…

Насколько я знал, Иоганн Карлович не имел привычки запираться на своем рабочем месте. Я предположил было, что крестный уехал домой, позабыв по рассеянности, свойственной многим светлым умам, выключить свет. Хотел уже отправиться восвояси, но неожиданно из кабинета раздался громкий, какой-то простуженный голос, явно не принадлежащий крестному:

– Итак, я покончил с ним, и теперь сижу здесь, с тобой, – кто-то громко захохотал.

Услышанное мало сказать удивило – оно просто ошарашило меня. Полумашинально я снова попытался открыть дверь. Тщетно. Тогда постучал. Ответа изнутри не последовало.

Я снова постучал, теперь более настойчиво. Молчание. Тут, однако, из кабинета донеслись какие-то звуки, напоминающие долго сдерживаемый, но вдруг прорвавшийся наружу кашель.

Я позвал:

– Иоганн Карлович, крестный, это я, Peter!

Звуки прекратились.

Потом я услышал голос крестного. Иоганн Карлович говорил что-то очень тихо, раздраженно-испуганной скороговоркой, слов я не разобрал.

Затем он замолчал, и после небольшой паузы сказал уже своим привычным голосом:

– Подожди, я сейчас выйду.

Через несколько секунд дверь слегка приоткрылась. В образовавшемся проеме встал Иоганн Карлович. Он был крайне бледен:

– Что случилось, Петя?

Крестный, похоже, чувствовал себя не в своей тарелке: он глубоко и часто дышал, периодически покусывал нижнюю губу, что всегда было у него проявлением сильного волнения.

Едва я открыл рот, как Бауме прервал меня:

– Приходи завтра, прошу тебя, нынче я очень занят, – сказал он отрывисто. На лбу Иоганна Карловича выступили мелкие, блестящие капельки пота.

Из кабинета снова раздался кашель. Я не смог сдержать естественного в такой неординарной ситуации стремления к познанию, приподнялся на цыпочки, глянул через плечо крестного внутрь комнаты.

Возможно, я повел себя не особенно деликатно, хотя мои действия в значительной степени смягчает то обстоятельство, что я был Иоганну Карловичу далеко не чужим человеком. Иногда, впрочем, небольшая бестактность приносит значительно больше пользы, нежели неукоснительное соблюдение правил хорошего тона.

Так случилось и в тот вечер. Картина, открывшаяся моему взору в кабинете, была, мягко говоря, небезынтересна. Рабочий стол, на чьей поверхности неизменно царил полный порядок, на сей раз очень походил на своего трактирного собрата, за которым буйно гуляет богатый купец-беспоповец с Преображенки, вырвавшийся ненадолго из поля зрения блюдущих аскетизм паствы наставников-вероучителей. Бутылки со смирновской водкой, французской минеральной водой «Vichi», тарелки с салом, кислой капустой, гусятиной, блинами свидетельствовали, что трапеза была в полном разгаре.

В кресле Иоганна Карловича вальяжно восседал ее второй участник – полный человек с оттопыренными ушами и зловещим красным лицом, наводившим на подозрение, что его обладатель совсем недавно парился в бане.

Незнакомец был облачен в новенькую розовую сорочку с белым воротничком, двубортный, явно только что с орехово-зуевской фабрики товарищества Морозовых, пиджак. Он постоянно хлюпал носом, в правой руке поэтому держал голубой носовой платок, а вот в левой – граненую стопку, на треть наполненную прозрачной жидкостью. Увидев меня, незнакомец вульгарно икнул, заморгал глазами, вытер испарину со лба носовым платком.

Больше всего меня в эти мгновения поразило не обилие снеди, и даже не этот столь непохожий на обычных солидных внешностью и приятных манерами посетителей Иоганна Карловича человек, а один небольшой предмет на бардовом бархате, покрывавшем стол крестного.

Нефритовая ручка…

Та самая, которая исчезла с тела убитого Подгорнова. В последнем я был более чем уверен. Ведь по роду своей деятельности знал толк в самых различных товарах. Такие ручки старинной работы в Москве никогда не продавались, и я ни у кого их не видел, хотя посещал по рекламным делам многих и многих людей.

Все это я заметил и осмыслил за считанные секунды: мне всегда были свойственны живая наблюдательность и способность к быстрому, исчерпывающему анализу. Возможно, я успел бы рассмотреть что-либо еще, но крестный попер на меня грудью, бесцеремонно оттеснил назад, резким движением захлопнул за собой дверь:

– Умоляю тебя, заклинаю, Петя, забудь о том, что встретил здесь этого господина, – прошептал он свистящим голосом. – Если дело, по которому ты искал встречи со мной, можно отложить до завтра, то, пожалуйста, оставь нас.

Что я мог ответить? Просто откланялся, не пытаясь задавать какие-либо вопросы. Да, и как я считал, особой необходимости в том не было.

Неестественное поведение Иоганна Карловича, его таинственный гость, слова, им произнесенные, ручка, принадлежавшая полковнику, все это, казалось, проливало свет на произошедшее преступление, причастность к которому крестного была теперь очевидна, для меня.

Иоганн Карлович, видимо, нанял этого человека, чтобы тот радикальным методом избавил его любимицу Эльзу от тирана-мужа. К этому выводу я пришел почти сразу. Не совсем прояснились лишь два вопроса.

Первый: зачем преступнику понадобилось брать нефритовую ручку и приносить ее потом своему заказчику? Не служила ли она доказательством того, что поручение благополучно выполнено? Бог весть…

И второй: с момента убийства прошел немалый срок, почему же крестный не встретился с кранослицым раньше? Что ж, возможно, последний где-нибудь прятался, скрывался и таился, терпеливо дожидаясь, пока не будет казнен Али Магомедд, и дело об убийстве не получит, таким образом, свое благополучное для настоящего преступника завершение. Теперь же, когда страсти улеглись, ему можно было безо всяких опасений прийти к Иоганну Карловичу и рассказать обо всем.

Только одно никак не укладывалось в голове: неужели крестный, человек отменно добродетельный, прибегнул к грязным услугам наемного убийцы?..

Я прекрасно понимал мотивы, которыми руководствовался Иоганн Карлович, но с этого момента мое отношение к нему, увы, переменилось…

***

На следующий день я зашел к крестному обговорить вопрос увольнения со службы. Держался подчеркнуто сухо, и Иоганн Карлович почувствовал это. Он, верно, догадываясь, к каким выводам привело меня вечернее посещение конторы, быстро, без лишних слов, произвел мне расчет. Раза два, правда, пытался завести речь о моем вчерашнем визите, но я решительно пресекал эти поползновения, не желая вступать в неизбежно тягостные объяснения.

На прощание крестный пообещал, что обязательно будет на вокзале в день моего отбытия в действующую армию.

***

Стоит ли говорить, что настроение у меня было далеко не самое лучшее? Тем не менее я решил провести дни, остававшиеся до отправки на боевые позиции, в развлечениях, не отклоняясь от обычая, исстари соблюдаемого новобранцами армий всех уважаемых государств.

Пил замечательное французское вино «Сен-Рафаэль», играл в теннис на прекрасно оборудованных замоскворецких кортах, сходил в театр «Эрмитаж» на пьеску «Новейший трюк», привлекательную, впрочем, лишь своей откровенной скабрезностью.

Кроме того, съездил с Женей в Питер, где как раз стартовал международный автопробег, организованный Русским автомобильным клубом. Одним из самых именитых (по количеству почетных званий, полученных за освоение технических новинок современности) участников этого автопробега был Котов. В новеньком, только что из-за океана, пятиместном фордовском «Дубль-Фаэтоне» он выглядел очень солидно.

Я искренне пожелал другу счастливого пути и отбыл в Москву.

***

Вскоре, на вокзале я простился со всеми, – родителями, сестрой, племянниками, невестой (да, мы с Мари уже окончательно определились в наших чувствах!), друзьями, – подошел к крестному, который как-то особенно грустно смотрел на меня, сел в купейный офицерский вагон. Я поглядел в окно: Иоганн Карлович стоял поодаль от остальных.

Состав тронулся…

«Жаль, что не проводил меня старый добрый Фун-Ли», – подумал я.

В конце августа он изрядно простудился, и прислал мне, еще не зная, что я уезжаю на передовую, письмо, где были очень трогательные, наивные строчки:

«Как только я выздоровею, господин Феллер, первой моей заботой будет стирка вашего белья, а также чтение самых передовых европейских газет и журналов, способных помочь мне, бедному, малообразованному китайцу, поддерживать с вами содержательную беседу».

Я держал в руках письмо Фун-Ли. Поезд шел по пригородам Златоглавой.

Тогда я еще не мог представить, что вернусь в Москву всего на четырнадцать дней, а затем…

Затем покину ее навсегда.

***

Уже в конце 1914 года я был на австрийском – Юго-Западном фронте.

Перед Новым годом мне принесли посылку, обернутую в твердую желтую бумагу, на которой были нарисованы разноцветные китайские фонарики. В свертке нашел новенькую белую сорочку и два мягких воротничка.

А еще через месяц я получил из дома очередное послание. Его, по семейной традиции, подписали все домашние и крестный. Прежде чем приступить к чтению, я, как обычно, пробежал глазами по ряду автографов: убедиться, что все живы-здоровы. Среди подписей узрел знакомый росчерк Игоря. В письме сообщалось, что он обвенчался в Эльзой. Этого следовало ожидать.

Следующее значительное известие из Москвы поступило в конце лета 1915 года. Я узнал, что Иоганна Карловича убили во время немецкого погрома, учиненного опьяневшими от безнаказанности люмпенами…

О мой крестный, о мой второй отец…

Уже тогда я был уверен: Господь простит ему то, что он являлся тем человеком, по приказу которого убийца лишил жизни полковника Подгорнова.

Выполняя христианский долг, я отправился на поиски лютеранского пастора. Задача оказалась не из легких: наша армия – православная, а стояли мы в крае, населенном католиками. Но в одном галицийском городке, где была небольшая венгерская колония, я нашел-таки пастора и попросил его отслужить по полному чину панихиду по крестному. За совершение требы пришлось отдать этому старому мадьяру с отвислыми усами и крючковатым носом едва ли не четверть месячного офицерского жалования. Пастор, хотя и производил на первый взгляд впечатление человека, полностью поглощенного общением со Всевышним, но, узнав суть дела, мгновенно сориентировался в обстановке и извлек все возможное из своего привилегированного монопольного положения.

***

На могилу Иоганна Карловича я смог приехать только в конце 1916 года, когда провел в Москве две недели.

Это был отпуск, любезно предоставленный командиром полка для женитьбы на Мари. О, как прекрасны первые дни интимной близости с любимой…

В радостях счастливого начала брака я не забывал о родителях. Помнится, очень порадовался тому, что папа, несмотря на преклонный возраст, активно работает в комитете по мобилизации промышленности на военный лад. Мама не отставала от него, занималась в одном из дамских благотворительных обществ составлением списков крестьянок-солдаток Клинского уезда, нуждающихся в безвозмездном получении ручных стиральных машин «Пауля».

Поразился я и кипучей деятельности Жени, моего новоиспеченного шурина, на ниве разрешения многих проблем, порожденных военным временем. Котов возглавлял городскую организацию по помощи беженцам, прибывающим в город из местностей, которые захватил неприятель. Он же руководил масштабной операцией по доставке в Москву бронзовой статуи Бисмарка, представляющей собой изображение «железного канцлера» во весь рост. Данный памятник наши войска вывезли из Восточной Пруссии после летней кампании 1914 года. Кроме того, Женя умудрялся частенько наведываться в Тулу, где разрабатывал противогазы для нашей доблестной армии.

Зашел я и в контору журнала, который еще недавно возглавлял крестный. Посидел в его кресле, с волнением в сердце просмотрел бумаги покойного.

В последнее время он, как выяснилось, занялся кинематографической рекламой, начинавшей составлять серьезную конкуренцию газетной. Иоганн Карлович написал замечательный сценарий, пропагандирующий средство для ращения волос.

Фабула блестящей работы крестного была такова: «Федя хорошо учился в гимназии, но все товарищи дразнили его за „безволосие“ горшком и шаром биллиардным. Проходит некоторое время, и Феде предоставляется возможность сделать хорошую партию, но отсутствие волос не вызывает к нему симпатий избранницы. Наконец, он достает новое средство и волосы тут же, при публике, распускаются веером».

В день, который стал последним в жизни Иоганна Карловича, он понес этот сценарий Ханжонкову. На пути ему встретились погромщики…

Изменения не затронули, кажется, одного только Фун-Ли. Все тот же синий халат, все те же монологи о европейской цивилизации…

А затем пришел 1917 год, началась страшная сумятица. В Петрограде – революция, в стране – долгожданная (как нам объяснили газеты) республика, на фронте – полный бардак. Чуть ли не каждый час можно было ожидать расправы со стороны солдат. Повседневные тревоги вынудили меня почти забыть об убийстве Подгорнова. Тут, однако, произошло событие, которое снова побудило меня к мучительным размышлениям о смерти полковника.

***

В мае в наш полк прибыл комиссар Временного правительства для разъяснения офицерскому и унтер-офицерскому составу основных положений политики нового кабинета. Известие о приезде посланца новой власти застало меня на передовой линии окоп во время осмотра в бинокль фортификационных сооружений австро-венгров.

Отложив это несомненно важное для успеха готовившегося масштабного наступления мероприятие, я поспешил в блиндаж, где размещался штаб полка, и где нам было велено собраться для знакомства с комиссаром. Путь по развороченной вражеской артиллерией местности да еще под обстрелом из тяжелых орудий занял немало времени.

Наконец я вошел в плохо освещенное помещение со стенами из крепких сосновых бревен. Видимо, несколько припоздал, потому что комиссар уже произносил пламенную речь о свободной армии русской революции, которая, дескать, должна защитить завоевания новорожденной демократии.

Голос его сразу показался мне знакомым. Когда глаза привыкли к полумраку, царившему в помещении штаба, я смог как следует разглядеть этого человека…

Сердце мое учащенно забилось…

Да, за почти три года он несколько изменился. Незнакомец слегка похудел. Да и одет был не как прежде: в двубортный пиджак и розовую сорочку. Сейчас он напялил на себя какую-то диковинную полувоенную форму: обтягивающий торс френч, сапоги и модные до начала боевых действий узкие французские брюки.

Впрочем, багровое лицо его, и особенно оттопыренные уши сохранились точно в таком состоянии, в каковом пребывали во время роскошного пира в кабинете крестного.

У сидевших рядом офицеров я выведал, что это и есть правительственный посланец, зовут его Филимон Назарович Желтицкий, и является он членом партии социалистов-революционеров с 1908 года.

Я, наверное, так пристально смотрел на комиссара, что он обратил на это внимание. Задержал на мне взгляд, оборвал очередную пылкую тираду, лукаво прищурился.

Затем неожиданно ухмыльнулся и, подмигнув мне заговорщицки, продолжил свою речь как ни в чем не бывало.

У меня перехватило дыхание, заполыхали щеки от возмущения.

Наглый убийца! Как быть дальше?.. Сообщить в полицию, виноват, в милицию? Но он, скорее, сам меня туда теперь отведет. За клевету на представителя демократической власти.

Что делать? Как поступить? Ответов не находилось…

Встреча вскоре завершилась. Офицерские чины расходились по позициям, горячо обсуждая известия, привезенные из Петрограда комиссаром. Желтицкий улучил момент, когда я остался один, и широко улыбаясь, радостным колобком подкатился ко мне. Его характерное лицо приобрело, можно сказать, мечтательное выражение.

– Вы, кажется, вспомнили меня? – полуутвердительно поинтересовался он, приветливо взяв меня под руку.

Я дернулся, будто от удара электричеством:

– Мне с вами, сударь, беседовать не о чем. Вы – преступник, убийца, а я – фронтовой офицер, – попытался я пресечь бесцеремонные попытки комиссара завязать разговор.

Не хватало еще удариться в совместные лирические воспоминания!

Желтицкий изумленно посмотрел на меня:

– Позвольте, я ничего не понимаю… Откуда вы осведомлены об убийстве? – он помолчал, затем бросил на меня жесткий взгляд. – А как, по-вашему, я должен был поступить? Если бы я пощадил этого жандарма, то он бы непременно убил меня!

Сначала я считал, что вступать в общение с этим человеком ниже моего достоинства, но теперь… Я не питал добрых чувств к покойному Подгорнову, но называть его «жандармом», да еще приписывать ему злодейские намерения… Это было уже слишком.

– Вы, революционеры, слишком много себе позволяете с недавних пор, – сухо заметил я. – Крайне сомнительно, что, покойный полковник был ангелом, но он, во всяком случае, никогда не служил в Министерстве внутренних дел.

– Какой еще полковник? – выпялился на меня Желтицкий. – Верно, я убил человека, жандармского унтер-офицера, когда бежал из якутской ссылки. У меня не было выхода, он преследовал меня, стрелял, ранил.

Комиссар говорил, захлебываясь словами, как ребенок, стремящийся как можно быстрее оправдаться. Вообще, в этом толстяке, играющем сейчас непривычную для него самого роль важного чиновника, было нечто детское.

– Я, между прочим, потом целые сутки в тайге провалялся, сильно простудился, уши, лицо отморозил, – не переставая тараторить, он бросил на меня укоризненный взгляд. – А вы меня теперь упрекаете за то, что не отдал себя на заклание!

Это трудно себе представить, но лицо комиссара еще больше побагровело. Покраснение распространилось и на уши, хозяин которых стал чем-то походить на несправедливо наказанного и оттого крайне обиженного школьника.

Я же, признаюсь, колебался: верить Желитицкому или нет.

Он тем временем с детской запальчивостью продолжил:

– Если вы полагаете, что мне было легко убить этого унтера, то сильно ошибаетесь. Я – человек образованный, идейный революционер, не террорист типа Камо. Да что, собственно, я перед вами распинаюсь… – глаза на красном лице с грустью посмотрели на меня. – Поинтересуйтесь лучше обо мне у Иоганна Карловича, мы вместе в университете учились. У него, кстати, я и укрылся, когда добрался до Москвы. Вы же меня тогда видели в конторе!

Желтицкий замолчал, потом неожиданно рассмеялся:

– Обязательно попросите Иоганна все вам рассказать: как прятал меня, как спас от полиции, получив нагайкой по физиономии. Я тогда повел себя крайне неосмотрительно: на Цветном пытался демонстрацию рабочих-булочников организовать. Следовало вести себя осторожно, соблюдать правила конспирации, раз только что из ссылки сбежал, но я же всегда заводным был, – комиссар игриво повел плечами, хихикнул, затем продолжил. – Меня бы непременно схватили, если бы Иоганн мимо не проходил. Он прикинулся прохожим, растерявшимся от уличной сумятицы. Встал столбом на пути полицейских, а я благодаря этому смог ускользнуть от преследователей.

Желтицкий громко захохотал, видимо, вспомнив сцену на бульваре в деталях.

– А как же Иоганн перетрухнул, когда вы, молодой человек, вечером нежданно-негаданно нагрянули в контору… Это он тогда, разумеется, побоялся посвящать вас в наши секреты, а теперь-то уж, когда деспотический царизм рухнул, будьте покойны, таиться не станет, время другое, – он снова подмигнул мне. – Что же касается Подгорнова, то, правда, слышал от Иоганна о его смерти, но, поверьте, никогда не видел полковника. Ладно, скажите лучше, как там Иоганн?

В последнем вопросе сквозил неподдельный интерес. Теперь я уже почти не сомневался в правдивости слов комиссара.

– Иоганна Карловича убили два года назад, при погроме.

Желтицкий заскрежетал зубами, багровое лицо его, с которого тотчас же исчез налет «детскости», исказилось, будто от сильной боли. Полная его фигура во френче, чем-то походившая на новый, еще сохранивший свежий слой фабричной краски мячик, сразу утратила оптимизм, читавшийся еще только что в каждом движении.

– Как это случилось? – едва слышно спросил Желтицкий.

Я рассказал то немногое, что знал.

– Подумать только… – почти простонал комиссар. – Другого такого друга у меня не было, и, пожалуй, не будет. Он не разделял мои взгляды, но прятал от полиции до тех пор, пока товарищи не помогли мне выехать за границу. – Желтицкий отвернулся, откашлялся, медленно произнес. – Всегда о нем помнил, еще в ссылке подарок припас: ручку нефритовую, у корейских купцов на шкурки горностаевые выменял…

Так вот откуда появилась на столе крестного столь редкая в Москве ручка!

Мы еще долго беседовали с комиссаром об Иоганне Карловиче. Когда, наконец, тепло попрощавшись, расстались, я твердо уяснил две вещи. Первое – Желтицкий оказался вполне приличным человеком. И второе – отныне я мог подозревать в смерти полковника только неизвестного потрошителя и Игоря Велтистова. Эти варианты, пожалуй, в равной степени имели право на существование.

***

Вскоре произошел октябрьский переворот, который я встретил в действующей армии. Мой отец, будучи летом избранным по спискам партии Народной свободы в городскую думу, находился в ее здании все время, пока в Москве продолжались интенсивные бои между тремя тысячами юнкеров и ста тысячами красногвардейцев. Он был очень потрясен варварским обстрелом Кремля, произведенным мерзавцами-большевиками, и в декабре 1917 года умер от обширного инфаркта.

Моя мать резко сдала после его кончины, но все-таки держалась. Добрый друг Котов продолжал заботиться о Мари, только что родившей Колю, и об Эльзе, имевшей уже четверых детей. Игорь в то время уехал в Область Всевеликого Войска Донского.

***

Два года спустя я укрепился в мнении, что покончил с полковником именно Велтистов, и не кто иной.

Летом 1919 года я служил в армии Главнокомандующего вооруженными силами на Юге России. Под мое начало передали санитарную команду, которая среди прочего должна была собирать тела убитых и предавать их земле. В части, непосредственно ведущие боевые действия, дорога мне была раз и навсегда заказана, поскольку в конце 1917 года я получил тяжелое ранение в Галиции.

Я был горд, что несмотря на мои недуги командование сочло возможным доверить мне столь ответственное и требующее больших затрат физической и умственной энергии дело, как «уборка» трупов. Высшие офицеры штаба армии, несомненно, знали, на кого можно всегда и во всем положиться.

Но если быть до конца откровенным, я, в определенной степени, завидовал Игорю, который в составе добровольческого полка, за чьими позициями и располагалась моя команда, принимал участие в сражениях.

Столкновения с врагом, надо отметить, носили весьма ожесточенный характер. Наши части наступали, но сопротивление большевиков становилось все более яростным.

Если еще несколько недель тому назад против нас действовали отряды, состоявшие, в основном, из мобилизованных крестьян, которые разбегались или сдавались в плен при первой же возможности, то к июлю картина коренным образом изменилась: против добровольческих частей были брошены формирования, чье ядро образовывали интернационалисты – латыши, венгры, китайцы, чехословаки.

Эти дрались не за страх, а за совесть. Дело нередко доходило до рукопашной. С каждым днем работенки моей команде, чей вклад в общее дело трудно преуменьшить, прибавлялось.

***

Однажды вечером, когда я в сопровождении адъютанта, большеротого бородатого тамбовского мужика Никифора Ржачникова, как мне тогда казалось – преданного, но как впоследствии выяснилось – вероломного, совершал обход только что занятых окопов неприятеля, среди множества убитых мое внимание привлек один русский красноармеец.

Человек относительно немолодой – возможно, из военспецов, коих было немало на той стороне – он лежал на спине, раскинув руки. И что поразило меня – один глаз у него был выбит. Не пулей, а каким-то холодным оружием.

Уже беглый взгляд, брошенный на рану, убедил меня, что она не является результатом сабельного укола. Вряд ли причиною ее стал и трехгранный штык: я видел немало ран, нанесенных им, и могу неплохо распознать их среди прочих.

Нет, определенно красноармеец погиб от чего-то другого. Я собрался было осмотреть его более тщательно, но тут красные начали обстрел поля, на котором развернулась возглавляемая мною команда.

Я немедленно приказал Ржачникову взять труп, обильно посыпать его крупной солью, чтобы не испортился, и отнести в деревню, где мы остановились на постой. Вечером я намеревался должным образом изучить внешний вид ранения. К сожалению, сделать это не удалось. Во второй половине дня красные предприняли яростную атаку на наши позиции.

Утром же противник начал штурм деревни, куда накануне адъютант отволок труп. Я, занятый неотложными делами, еще не успел осмотреть его. Ржачников, согласно моему указанию, поспешил эвакуировать тело в более безопасное место.

Несколько суток подряд наши части, как говорится, выравнивали линию фронта. Соответственно предпринимаемым командованием маневрам адъютант получал от меня распоряжения по дальнейшему перемещению тела убитого и его периодической засолке. Сам я едва успевал руководить массовым погребением добровольцев, и, естественно, не имел возможности даже приблизиться к ноше Ржачникова.

На второй день нашего отступления адъютант начал хмуро коситься на меня. На четвертый – тихо ругаться мне вслед. На шестой он бросил труп и навсегда исчез из моего поля зрения. Наверное, перешел к красным. Подлый изменник Белого Дела! Исключительно из-за таких людей гражданская война была нами проиграна.

Пришлось перепоручить заботы по сохранению тела другому солдатику – кулацкому сыну Федору Пердюкину, прыщавому, коренастому парню лет девятнадцати. Тому не пришлось долго утруждаться: наступление красных, продолжавшееся почти неделю, прекратилось.

Только теперь я внимательно изучил труп, вид которого оставлял желать лучшего. Для проведения криминалистических изысканий я был вынужден использовать лошадиный (экземпляров, выпущенных для людей, на складе корпуса не оказалось) противогаз производства 1916 года.

Тщательное исследование раны подтвердило первое, сделанное наспех заключение о том, что «военспец» убит был точно так же, как полковник Подгорнов, как и прочие московские жертвы.

Возникали две, само собой разумеющиеся версии. Либо тот изверг, который орудовал в 1914 году в Москве, обретался где-нибудь в районе линии фронта, либо, что более вероятно, с красноармейцем покончил Игорь Велтистов.

Возможно, нынешний зять мой, вознамерившись некогда расправиться с Подгорновым, долго тренировался, стараясь копировать действия неизвестного московского маньяка, и теперь в горячке боя автоматически воспроизвел навыки, выработанные прежде. Такое логическое построение казалось мне вполне убедительным.

Определенно, я начал склоняться к мысли, что убийцей Михаила Александровича являлся именно Игорь. Впрочем, я и тогда не стал сообщать о своих догадках нашему семейству, которое благодаря усилиям Жени Котова, не голодало в истекающей кровью под злодейской большевистской пятой Златоглавой, но было своевременно вывезено этим энергичным человеком в Прагу.

Здесь находились моя овдовевшая мама – она надолго пережила отца, скончавшись в 1927 году – супруга Мари с полуторагодовалым сыном Колей и только что появившейся на свет дочуркой Аней, Эльза, ставшая к тому времени матерью пяти детей, и, разумеется, сам Котов, устроившийся инженером на какое-то пивоваренное предприятие. Он и содержал наших с Игорем жен, детей.

***

Не пропал Женя и в штате Нью-Йорк, куда мы все перебрались в середине 20-х годов. На первых порах он вместе со мной работал в сборочном цехе механического завода, принадлежавшего на редкость скупому итальянскому эмигранту Антонио Ломбардо.

Мало-помалу Котов скопил денег, и не оставляя прежнее место, купил в Ассорде приличный участок земли, где и развел приличное хозяйство, ферму. Будучи смекалистым, истинно русским человеком, Женя исхитрился обмануть бдительность заводских мастеров – цепных псов алчного Ломбардо – и уволок с предприятия столько всевозможных деталей, что смог собрать для фермы сеялку, веялку, молотилку и даже небольшой трактор.

Затем он бросил завод и сосредоточил свои недюжинные силы на выращивании кукурузы. Нью-Йорк, конечно, не Арканзас, климат здесь далеко не южный, но зато и затраты на доставку товара потребителям значительно ниже. Дела у Котова пошли в гору.

После же того, как он открыл привлекательный отменным столом (свежие продукты прямо с фермы!), а также наличием горячей воды в коттеджах, пансионат, Женю с полным правом стало можно причислить к категории людей, которых в Америке называют self-made man.

Благодаря ему и, в меньшей степени, мне – в конце 20-х я стал заведующим рекламным отделом в «Новом русском слове» – семьи наши – Котов к тому времени женился на чересчур чопорной и феноменально работящей дочери полубезумного методистского проповедника – ни в чем не нуждались. И это при том, что у Мари родилась еще одна девочка, которую мы назвали Леной, а дочь проповедника оказалась и вовсе плодовитой особой.

На нашем с Женей иждивении, по существу, находилась и милая Эльза, являвшаяся уже матерью шестерых детей. От Игоря, к сожалению, пользы было немного. Нет, он не вернулся к наркотикам, и не запил горькую. Просто Велтистов не умел, да и не хотел зарабатывать деньги. Может быть, потому, что происходил из дворян, получив от поколений тунеядцев-предков значительное состояние, доставшееся коммунистам, и неважное в отношении способности к созидательному труду генетическое наследство. Или оттого, что не очень-то дорожил своей женой и чадами.

Одним словом, зять мой предпочитал проводить время на политических сходках и на богослужениях в Свято-Николаевском соборе, но не искать себе приличную работу. Так продолжалось годами. Спрашивается, смогла бы выжить Эльза с многочисленными детьми, если бы ей пришлось надеяться только на муженька? Я уже не говорю о том, что было просто отвратительно со стороны Игоря оставлять жену одну вечерами, и, особенно, по выходным, когда он надолго отлучался либо на какое-нибудь собрание, ненужное никому, за исключением горстки стареющих аристократов, либо в церковь, на длинную службу.

Неудивительно, что Эльза весьма охладела к нему. Правда, все дети, и совсем маленькие, и взрослеющие, были крепко привязаны к Игорю: даже за короткие минуты общения он умел расположить их к себе. Но вряд ли кто-либо оспорит то, что способности занять потомство веселой игрой или увлекательным разговором явно недостаточно для должного исполнения серьезных обязанностей отца семейства.

Порой я ловил себя на мысли, что сейчас сестре приходилось бы несравненно легче, если бы рядом с ней был не Игорь, но деловой, практичный, хотя и самодуристый Подгорнов. Не высказывая вслух этих соображений, несколько раз напрямую, глаза в глаза, говорил Велтистову, что ему следовало бы больше радеть о благе своей жены и детей.

Делал я это, возможно, в слишком резкой форме, что вполне объясняется моей любовью к сестре. Чувством, которое с годами совершенно не уменьшилось. Отнюдь…

Мои отношения с Игорем вконец испортились. Впрочем, и нынче не корю себя за то, что так обращался с зятем. Я только пытался по мере осознания своего долга и скромных сил своих вразумить его. Для этого ходил даже к его духовнику – настоятелю Никольской церкви протоиерею о. Петру Соколову – умоляя ревностного священнослужителя побудить моего зятя уделять нуждам своей семьи значительно больше внимания. К сожалению, неоднократные пастырские увещевания отца П. Соколова не принесли должного результата.

В частых откровенных беседах с Эльзой я не скрывал, что думаю о крайне безответственном поведении ее супруга. Она же с юности привыкла прислушиваться к моему мнению. И, вероятно, я просто повлиял на сестру, передав, можно даже сказать, внушив ей свои убеждения, что нередко происходит между связанными близкими кровными узами людьми.

В общем, отчасти, если не во всем благодаря мне, охлаждение, питаемое Эльзой к супругу, сменилось растущей неприязнью. Они были близки к тому, чтобы расстаться.

***

В начале 30-х годов в Нью-Йорке образовалась довольно значительная колония русских, которая к тому же постоянно пополнялась вновь прибывшими из Европы. Иногда мне казалось, что в городе скопилась едва ли не четверть прежней Москвы. Поэтому я не особенно удивился, когда однажды в толпе, спешащей по 8-й авеню, узрел… почтеннейшего Фун-Ли собственной персоной.

Облик китайца за прошедшие десятилетия не претерпел особых изменений. Только халат он носил теперь не синий, а желтый, а вот маленькая черная шапочка, похоже, осталась та же, что и прежде, в Москве.

Мы обрадовались друг другу, как будто были родственниками. Помнится, даже расцеловались. Зашли в бар, Фун-Ли долго расспрашивал меня о житье-бытье, проявляя живейший интерес к нашей семье. Потом поведал, что после октябрьского переворота скитался, гонимый волнами общественных катаклизмов, по России, затем пару лет провел в Польше, и вот недавно перебрался сюда.

Наконец, китаец, мировоззренческие взгляды которого, за минувшие годы, судя по всему, лишь упрочились, принялся горестно сетовать на тупость своих соотечественников, кучно живущих в своем «чайна-тауне», и не желающих, как он выразился, «становиться помалу хорошими европейцами».

Затем, неожиданно сменив тему, Фун-Ли завязал со мной (навязал мне?) оживленный разговор об империалистической политике фашистской Италии. Вскоре, однако, беседа плавно переросла в монолог китайца, суть которого заключалась в том, что диктатора Муссолини Фун-Ли осторожно классифицировал как не «самого мудрого» европейца.

Наслушавшись вдоволь, я прозрачно намекнул болтливому чаду Поднебесной Империи о своем не терпящем отлагательств рекламном бизнесе. Фун-Ли, всегда отличавшийся особой, присущей лучшим из китайцев деликатностью, мгновенно закруглил свою лекцию. А на прощание пригласил меня наведаться в его «лучшую в Нью-Йорке прачечную», сообщив, разумеется, адрес заведения.

Оказывается, я отлично знал район, где обосновался китаец. Как выяснилось, прачечная его находилась на 9-й улице района Ист, а я, являясь членом приходского совета Никольского собора, частенько бывал на 7-й.

Дело в том, что на меня возложили важную обязанность организации похорон одиноких стариков из числа прихожан. А на 7-й улице располагалась контора русского погребальщика Петра Яремы, гарантировавшего родственникам и близким своих клиентов лучшие похороны за самую низкую цену.

Итак, мы попрощались с Фун-Ли, и я продолжил свой путь по 8-й авеню. Раза два обернулся. Китаец стоял возле бара и, улыбаясь, махал мне рукой.

Мне было приятно видеть хорошо знакомую фигуру из довоенного прошлого. Попавшую сюда, на край земли.

***

Через несколько дней в одном из русских клубов Нью-Йорка состоялся благотворительный вечер, организованный обществом помощи детям беженцев.

Будучи сам отцом трех и дядей одиннадцати (шесть было у Эльзы, пятью обзавелся мой шурин Котов) маленьких русских, я не преминул отправиться в клуб, ибо считал наипервейшим долгом честных людей неустанную заботу о крошках, лишенных родных или имевших своими родителями людей никудышних. Типа моего зятя.

Игорь, кстати, тоже почтил вечер своим присутствием. Без Велтистова не обходилось ни одно сколь-либо значительное мероприятие из проходивших в наших клубах.

Сразу после сбора средств для страдающих детей, начался ужин. Подавали, в основном, блюда русской кухни, которые здесь доводилось есть нечасто. Дичь, пироги, закуски – все это живо напоминало довоенный московский стол.

Наши дамы смогли приготовить столь замечательные кушания во многом благодаря тому, что воспользовались недавно изданной книгой «Русский повар», на 80-ти страницах которой приводилось 400 наших рецептов, приспособленных к условиям американского продуктового рынка.

Ради соблюдения объективности повествования отмечу, что выпущена книга эта была «Новым русским словом», причем при моем непосредственном и активнейшем участии. Вот только спиртные напитки на вечере были здешнего изготовления. В память о незабвенном крестном Иоганне Карловиче, неустанно радевшем за народную трезвость, я лично настоял на исключении из содержания кулинарной книги соответствующего раздела.

На вечере, впрочем, я пожалел об этом своем принципиальном поступке: качество американской водки «Белый орел», по моему мнению, оставляло желать много лучшего. Небольшое огорчение, вызванное последним обстоятельством, не помешало мне, однако, воздать должное почти всем блюдам, оценив их по достоинству.

Я отвлекся от трапезы лишь для того, чтобы меня представили генералу Павлу Михайловичу Кузьмину и его супруге Анне Ильиничне. Генерал совсем недавно переселился в Нью-Йорк из Латвии.

Это был пожилой человек, сражавшийся еще в легендарной кампании 1905 года. Несмотря на возраст, Павел Михайлович сохранил отменную строевую выправку. Он, наверное, продолжал чувствовать себя военным. Даже на вечер, мероприятие сугубо гражданское, пришел в форме. Имел при себе пистолет, с коим, похоже, расставался крайне редко.

Мы с генералом сразу нашли предмет для содержательной беседы, приступив к обстоятельному обсуждению некоторых наиболее существенных аспектов героической эвакуации нашей армии из Крыма – операции, самыми активными участниками которой оба являлись. Все складывалось хорошо до тех пор, пока в разговор не вклинился бесцеремонный Игорь.

Конечно, он тоже был свидетелем тех событий, и имел право высказаться, но к тому времени зять стал раздражать меня до такой степени, что сколь-либо продолжительное общение с ним стало для меня невыносимым.

Я не замедлил недвусмысленно продемонстрировать это своим поведением. Но Велтистов, принявший за вечер несколько рюмок этой на редкость пакостной на вкус и запах американской водки, не воспринимал даже прозрачных намеков. С большим сожалением я был вынужден прервать обмен мнениями с уважаемым генералом, успевшим за очень короткий срок снискать мое искреннее расположение.

Я откланялся и отправился домой, находясь в прескверном расположении духа, усугублявшимся той донельзя неприятной реальностью, что более чем получасовую вечернюю прогулку по улицам Нью-Йорка-Сити мне предстояло совершить в кампании Игоря.

Две наших семьи уже пять лет жили в одной квартире, за которую платил я один. Зять был не в состоянии заработать ни цента, а выбросить сестру с детьми на улицу я не мог.

По дороге Велтистов неоднократно пытался завести со мной какой-то бессмысленный разговор, но я отвечал односложно и ускорял шаг. Игорь, видимо, понял мое состояние, отстал от меня. Выглядел он крайне недовольным.

Мы добрались до дома. Окна нашей квартиры были темны. Все, похоже, уже спали. Мы осторожно проникли в свое небогатое жилище. Перед ночным отдыхом я вышел покурить на балкон. Игорь не замедлил присоединиться ко мне.

– Иногда мне кажется, Пьер, что ты считаешь мой брак с твоей сестрой неудачным, – сказал он зло.

«Что ж, если тебя спьяну потянуло на откровенный диалог, я не против,» – подумал я, и ответил сердито:

– Да, было бы очень неплохо, если бы ты ней не женился. На что уж, сам знаешь, мне не нравилось ее прежнее замужество, но, как выяснилось, – пошел я в атаку, – хрен бывает похуже редьки.

– Ты хочешь сказать, что с Подгорновым Эльза чувствовала себя лучше?

– Было ей с ним неважно, но я это обсуждать не желаю, поскольку Михаила Александровича в живых нет.

– И все-таки, по-твоему выходит, что с ним Эльзе жилось бы лучше, – повторил Игорь с пьяной назойливостью.

– Понятия не имею, как ей было бы сейчас с ним, – я сделал ударение на слове «сейчас», – знаю только, что он мертв, а почему он мертв, так это уже тебе лучше знать, – не удержался я от ядовитого намека.

– Что ты имеешь в виду? – Игорь, по-моему, начал понемногу трезветь.

Я решился открыть карты. И так слишком долго молчал о своих подозрениях, боялся, видите ли, обидеть его.

– Думаешь, мне неизвестно, что ты соврал мне, будто был в курильне в ночь гибели Подгорнова?

– Ты, Пьер, оказывается, рехнулся окончательно. Ты что же, считаешь, это я расправился с Михаилом Александровичем? Нелепица какая-то, – Велтистов развел руками. – И всех остальных в Москве, что, тоже я убил? – с иронией справился он.

– Остальных – нет. А вот зятя моего – возможно. И не только его. Но и красноармейца под Орлом, в 1919 году.

Игорь отшатнулся от меня:

– Что еще за красноармеец? Какой именно? Я их, вообще-то, много убил. Не понимаю только, при чем тут Подгорнов.

Тут я на какой-то миг подумал, что, может быть, не стоит этот разговор дальше вести, дело-то, как ни крути, давнее. Но злоба, накопившаяся по отношению к Игорю, взяла верх над элементарным здравым смыслом.

Короче говоря, я недвусмысленно обвинил зятя в убийстве полковника. И сгоряча даже заявил:

– Очень сожалею, что тогда, в 1914 году, утаил свои догадки от полиции!

Он, что поразительно, выслушал меня без особых эмоций. После того, как я умолк, совершенно спокойно поинтересовался:

– Так, может быть, все-таки доложить тебе, где я действительно находился в ночь, когда убили Подгорнова? – И не дожидаясь ответа – вопрос был скорее риторическим, – продолжил: – Был я у женщины, точнее, у одной милой проститутки из публичного дома на Живодерке. Я к ней часто заглядывал. И нечего зазорного в этом не вижу. Ведь твоя сестрица, хотя и плакала из-за Подгорнова горючими слезами, но меня к себе, как ты, наверное, хорошо помнишь, близко не подпускала. С горя я начал курить опиум. А потом как-то зашел к Кате, проститутку эту так звали. И знаешь, зачастил к ней. Катя меня и от наркотика отвлекла: с ней, ласковой, доброй, было лучше, чем в курильне…

Игорь вздохнул, помолчал немного.

– А потом, после смерти Подгорнова, я бросил Катю. Дал ей отставку, как будто ничего между нами не произошло. Очень твою сестрицу любил. Души в ней не чаял. Если хочешь, и по сей день Катю вспоминаю (глаза бы мои его, коварно обманувшего сестру, не видели!). Особенно сейчас, когда ты постоянно злишься, спишь и видишь, что я из дома уеду, когда ты настроил против меня Эльзу!

Я почему-то не очень поверил в эту сентиментальную историю о гулящей девке с чистым сердцем, которая спасла от опиума молодого, дурного барина. Особенное негодование вызвала последняя фраза Игоря. Я возмущенно спросил:

– А как ты полагаешь, я должен себя вести, если тебе наплевать на мою сестру, на своих собственных детей?

– Пойми, Пьер, – как-то удивительно невозмутимо произнес Игорь. – Я привязан к Эльзе, хотя и не могу сказать, что люблю как прежде, обожаю всех ее детей, не делая различия между своими и от брака с Подгорновым, но я живу так, как могу. Мой прадед делил свой день между английским клубом и церковью, дед, который не был верующим – между ипподромом и обществом любителей древностей, отец – между опять-таки церковью и собраниями октябристской партии. Может быть, это и звучит смешно, но я могу существовать лишь так, как существовали они. Это дурно, это нелепо, но по-другому я жить не умею.

Во мне заклокотала яростная злоба на этого потомственного дворянина. Собрался было даже врезать ему, бездельнику несчастному, как следует. Но тут вдруг на балкон выскочила Эльза:

– Ты не умеешь прежде всего любить, зато преуспел в двух занятиях: убивать и валять дурака! Только это у тебя и получается! – выкрикнула она неожиданно визгливым голосом.

Господи, неужели она все слышала! Ее-то я расстраивать не намеревался. По-крайней мере, не до такой степени.

Впрочем, тут же подумал я, пусть лучше ей все будет известно. Пусть сестра знает, что ее муж – либо убийца, если верны мои подозрения, либо путался с проституткой, если честны его оправдания.

Кстати, эти деяния являлись для моей Эльзы, воспитанной в строгой семье, вполне сопоставимыми по своей тяжести прегрешениями. А степень их негативного восприятия была усугублена нынешним отношением к мужу. Последнее стало очевидно из ее слов:

– Выходит, лжец и обманщик, ты пленял мою доверчивую душу словами любви, а сам путался с грязной девкой!

Эльза собралась было расплакаться, но преодолела себя, только горестно всхлипнула. Извлекла из кармана джинсов старый платочек с кружевными краями, приложила его к носику, затем нервно скомкала в кулаке и бросила Игорю слишком серьезное, даже на мой небеспристрастный взгляд, традиционное женское обвинение:

– А я всегда была тебе безразлична…

Вот тут-то она и разрыдалась. Как же мне стало ее жалко…

Поток слез, свидетельствую лично, был никоим образом не меньше, чем при самых значительных скандалах с Подгорновым.

Но если полковник ни при каких обстоятельствах не хотел разрушать семью, то Игорь, как стало ясно потом, после всех сегодняшних бурных сцен, был настроен иначе.

Ни слова ни говоря, он ушел с балкона в их с Эльзой комнату, где и провел ночь в одиночестве: сестра осталась у нас, где о ней нежно заботилась моя дорогая Мари.

Утром зятя в квартире уже не было. Игорь Велтистов ушел, не попрощавшись. Только коротенькую записку оставил, где сообщил, что уезжает в Европу. Куда именно, почему-то не указал.

***

Прочитав крайне лаконичное послание супруга, Эльза принялась было снова плакать, но мы с Мари довольно быстро успокоили ее. После завтрака, состоявшего из чашки «Кокомолта» – очень неплохая вещь: кока, молоко, сахар! – бутербродов с маслом и небольшого кусочка шоколадного пудинга, я отправился на работу – в «Новое русское слово».

Здесь узнал о том, что вчера был убит генерал Кузьмин. После того, как они с женой вернулись с вечера, он, взволнованный длительными, эмоциональными разговорами с соотечественниками, отправился на улицу успокоиться, подышать свежим воздухом. На улице его и обнаружила полиция, которую вызвала жена, обеспокоенная долгим отсутствием супруга, и побоявшаяся выходить на его поиски в незнакомый город.

В окоченевшей руке генерала был зажат пистолет. В обойме его не хватало двух патронов.

Главное, однако, заключалось в том, что кто-то покончил с Павлом Михайловичем таким же способом, как с Подгорновым, как с неизвестным мне красноармейским военспецом в 1919 году. Вместо одного глаза на лице Кузьмина было кровавое месиво.

Теперь я знал точно – к смерти доблестного генерала Игорь никоим образом не причастен. Его алиби мог подтвердить я сам.

Вечером я поведал о смерти Кузьмина домашним. Эльза, вроде бы, восприняла эту историю без излишних переживаний. Только произнесла:

– Все-таки, я уверена, что не Игорь убил Михаила Александровича.

Да, теперь и я в этом не сомневался.

Почти. Но и маленькое «почти» исчезло через два дня.

***

Отпевали генерала Кузьмина в Никольском соборе. Без преувеличения можно сказать, что проститься с этим доблестным сыном Отечества пришли все достойные уважения изгнанники из России, находившиеся в ту пору в Нью-Йорке. Относительно небольшой храм был переполнен.

Не стоял ли среди нас таинственный маньяк, отнявший жизнь у генерала, а до этого, вероятно, и у Подгорнова, других людей?

Когда богослужение закончилось, и все выходили из церкви, разбиваясь, по обыкновению, на группы, ко мне приблизился Пантелей Тертышников, ведший когда-то дело об убийстве моего первого зятя. Да, он тоже был в Нью-Йорке: перебрался несколько лет тому назад в Соединенные Штаты из Египта.

Признаться, я не был особенно рад обществу этого человека. Бывший следователь людьми солидными почитался за персону в определенной степени одиозную.

Дело в том, что на Тертышникова, несомненно, наложили отпечаток тяготы нахождения в плену у красных во время гражданской, когда он безуспешно пытался пересечь линию фронта, перипетии, последовавшие после побега из большевистских застенков, по завершении которых он оказался разнорабочим в Анталии, и, наконец, длительное проживание в Египте – стране, знаменитой не только величественными сфинксом и пирамидами, но и изнуряющей жарой, способной отрицательно повлиять на душевное равновесие, умственное, да и физическое состояние непривычного к ней европейца.

Короче говоря, теперь, в Нью-Йорке, Тертышников был еще более худым, чем прежде, в Москве. Борода бывшего офицера полиции стала значительно длиннее и жиже. В крошечных глазах его появилось нечто болезненное. Заслуживающие доверия люди сообщали мне, что последствием приключений послевоенных лет стало более чем двухлетнее пребывание экс-следователя в одной из психиатрических клиник штата.

После столь продолжительного курса реабилитации он занимался тем, что руководил крайне немногочисленным и ультраправым «Обществом офицерских чинов полиции Российской империи», а также читал в колледжах бесплатные лекции об ужасах большевизма и его опасности для США, выдвигая при этом на первый план излишне радикальные соображения. Он ненавидел почти всех русских, живущих в городе, считая их в той или иной степени причастными к несчастьям, обрушившимся на нашу многострадальную Родину. Причем отношение свое к соотечественникам Тертышников редко когда скрывал, в том числе и в публичных лекциях, отчего, собственно, и снискал всеобщую неприязнь.

Почившего генерала, экс-следователь, как мне казалось, не относил к категории виновников русского кошмара, поэтому, наверное, и присутствовал на отпевании.

Судя по тому, что Тертышников подошел именно ко мне, кампания вашего покорного слуги не была неприемлемой для него. В самом деле, кого-кого, но меня-то не смог бы заподозрить в вольном или невольном предательстве интересов Отечества даже этот бывший полицейский – человек с, мягко говоря, излишне развитым воображением.

***

Итак, я шел по направлению к 9-й улице района Ист, выполняя второе из намеченных на сегодня важных мероприятий. Первым было посещение Никольского собора, вторым же – доставка в дешевое заведение Фун-Ли свертка с грязным бельем из нашей квартиры. После встречи с китайцем я категорически запретил моей милой Мари относить его в прачечную, каковой мы обычно пользовались, поскольку был уверен, что для нашего скромного бюджета будет несравненно предпочтительнее нанести визит старому московскому знакомому.

Тертышников, которому, очевидно, было все равно, куда идти, увязался за мной.

– Да-а, с каким сла-авным человеком мы простились сегодня, – протянул он со странной ухмылкой.

Его гримаса несколько насторожила меня, однако ради поддержания беседы я все-таки намеревался произнести какую-нибудь подобающую скорбному событию фразу. Но экс-следователь, бесцеремонно не давая мне ответить, продолжил:

– Ну и мерзавцы собрались нынче в соборе! Нет предела наглости этих людей! Они, они погубили Россию, – Тертышников застонал от злобы, клокотавшей в нем. – А теперь бессовестно, не покаявшись, собираются в Доме Божьем. И для чего, подумать только! Для отпевания одного из таких же, как они сами…

Бывший полицейский коварно прищурился:

– Я-то специально пришел в церковь, понаблюдать, как эти иуды будут плакать по себе подобному.

Оказывается, я глубоко ошибался, когда по наивности, присущей натурам бесхитростным и открытым, полагал, что он ценил заслуги генерала Кузьмина. Впрочем, стоит ли спорить с индивидуумом, плохо воспринимающим разумные доводы?

Между тем, мой собеседник гневно мотнул головой. При данном движении конец его бороды описал в воздухе Нью-Йорка довольно широкий круг. Следователь ненадолго замолчал, пожевал губами, затем крякнул, размашисто перекрестился:

– Пусть не упокоится душа Кузьмина в райских кущах!

Было крайне неприятно слушать его. Нет, решил я, нельзя, несмотря ни на что, разрешать Тертышникову беспрепятственно нести околесицу:

– Каждому из нас придется ответить за прожитое перед Всевышним, и вы – не исключение, – дипломатично, но в то же время достаточно твердо произнес я и тоже перекрестился.

Тертышников, не моргая, уставился на меня. Крошечные глазки его засверкали той характерной злобой, которая, вообще-то, характерна для душевнобольных:

– Позвольте, но ведь есть не только суд Божий. Вспомните слова поэта: «Есть суд земной!» – с пафосом продекламировал он, высоко подняв подбородок, растительность на котором мгновенно образовала букву «Г» с длинной ножкой.

Выдержав паузу, экс-следователь скривился и изрек:

– Над такими, как Кузьмин, и должно устраивать суд земной!

– Да чем же не угодил вам этот достойнейший человек? – сердито спросил я, позабыв на мгновение после наглых высказываний Тертышникова, что дискуссии с такими людьми обычно бывают бесплодными.

– Да хотя бы тем, что он, как я узнал, в 1917 году не расстреливал революционных агитаторов, проникавших во вверенную ему Государем Императором часть, – почти завизжал бывший полицейский.

Он гневно задышал, собираясь с силами, потом выдал в том же тоне еще одно небезынтересное умозаключение:

– И суд земной следует чинить не только над Кузьминым, но над всеми могильщиками России…

Затем вытянул вперед голову, широко открыл глаза, и, выдержав паузу, яростно выпалил:

– А имя им – легион!

Я заметил, что некоторые американцы, привлеченные непонятным им, но весьма громким ораторствованием моего собеседника, уже начали оборачиваться на нас. Не желая привлекать всеобщего внимания, я ускорил шаг. Скорей бы добраться до прачечной…

Там очевидцем безумств Тертышникова будет один лишь Фун-Ли, который, хотя, в отличие от местных и знает русский, зато очень деликатен.

– Непременно чинить суд, казнить здесь, на земле, – не унимался бывший следователь. – И делать это по-хорошему надобно не только сейчас, когда Отечества не стало, начинать следовало раньше…

Экс-следователь прервался, засопел, потом громко чихнул три раза подряд, облизнулся и неожиданно тонким даже для него голосом подвел итог своему бесспорно пламенному выступлению:

– Еще до 1917 года!

После этой реплики он как-то вдруг съежился, замолчал.

***

Откровенно сказать, речи Тертышникова, и особенно тезис о «земном суде», здорово озадачили меня. Такое я слышал от бывшего полицейского впервые…

Могло ли быть так, что этот, душевнобольной, одержимый ненавистью к тем, кого классифицирует как причастных к октябрьскому перевороту и его трагическим последствиям, покончил с Кузьминым? Ведь сумасшедшим иногда свойственно выполнять свои угрозы.

Но если допустить, что убийцей генерала является Тертышников, учесть почерк преступления и слова бывшего следователя… Предположим еще, что рассудок этого офицера полиции помрачился давно. Просто сейчас это проявляется явно. А раньше…

Что ж, раньше, например, в 1914 году, он мог успешно скрывать от окружающих свое безумие. Вдруг, и тогда он убивал тех, кого считал виновными? Конечно, не в событиях 1917 года, но в делах более ранних.

Взять того же полковника Подгорнова, который, насколько мне было известно, относительно либерально вел себя с солдатами, отказавшимися подчинять ему на Дальнем Востоке, еще в первую революцию.

Чем первый зять мой в глазах Тертышникова лучше генерала Кузьмина?

Да, вполне вероятно, что покончил с Михаилом Александровичем, не кто иной, как экс-следователь. Кстати, тогда Тертышникову, на его-то посту, не составило бы труда спрятать концы в воду.

Я посмотрел на бывшего офицера полиции. Тот, в свою очередь, покосился в мою сторону. Теперь, после пылкой филиппики, он имел довольно жалкий вид. Голова Тертышникова напоминала череп, обтянутый сухой, слегка желтоватой кожей.

«Все-таки мои предположения, – констатировал я, – не подкреплены какими-либо доказательствами».

Да и не похож экс-следователь на убийцу. Во всяком случае сейчас.

«Тем не менее, его умственная аномалия более чем очевидна, и полностью исключать эту версию нельзя», – здраво рассудил я. Поэтому решил в дальнейшем пристально наблюдать за ним.

Пока я размышлял обо всем этом, мы достигли небольшого дома, где, как рассказал Фун-Ли, на первом этаже и размещалось его заведение.

– Не желаете заглянуть со мной в эту китайскую прачечную? – пригласил я Тертышникова, не желая пока расставаться с ним. – Цены здесь умеренные, а хозяин хорошо говорит по-русски. Зовут его Фун-Ли, до переворота жил в Москве, успешно занимался все тем же ремеслом. Долго обслуживал нашу семью. Рекомендую прибегнуть к его услугам.

– А-а, русский китаец, – сердито насупился бывший полицейский. – Как же, известна мне эта гадкая порода, все они ошивались в интернациональных частях!

В гневе он дернул себя за бороду, закатил глаза, сжал кулаки.

«Господи, сейчас снова начнет вопить», – мысленно застонал я.

Экс-следователь, однако, быстро успокоился, шмыгнул носом, почти спокойно сказал:

– Что ж, пожалуй, зайду с вами. Может и стоит стать здесь клиентом. Да и как знать, не сделает ли хозяин мне скидки, если вы лично представите меня ему.

Заключительная фраза содержала более чем прозрачный намек на мое авторитетное посредничество для начала деловых контактов с Фун-Ли.

«Даже Тертышникову, как выясняется, иногда свойственно благоразумие, – отметил я. – А может, это на него повлияло проживание в практичной Америке».

В любом случае, бывший офицер в Нью-Йорке не роскошествовал, а такое состояние жизни способно порой охладить даже самые раскаленные всевозможными великими идеями головы.

***

Мы вошли в прачечную Фун-Ли.

В маленькой комнате, куда мы попали, самого владельца не было. Навстречу нам устремился грязноватого облика китайчонок, судя по всему – слуга моего китайца. Я попросил мальчишку позвать хозяина.

Китайчонок сбивчиво затараторил, «хозяина», дескать, «заболела». Я, однако, еще раз повторил просьбу, назвав слуге свое имя и наказав непременно передать его Фун-Ли.

Выслушав меня, китайчонок нехотя кивнул и оставил нас. Вскоре снова появился и сказав, что «хозяина вот-вот» выйдет, выскочил на улицу. Побежал, видать, куда-то по своим делам, насидевшись вдоволь в прачечной.

Несколько минут спустя дверь, ведущая в задние помещения заведения, открылась, на пороге появился Фун-Ли. Выглядел мой китаец неважно: под глазами его виднелись темные круги, он охал, рукой держался за грудь.

Я собрался было справиться у прачечника, что с ним происходит, а затем представить ему Тертышникова, но бывший следователь настолько бурно прореагировал на попавшего в его поле зрения китайца, что я не успел вымолвить ни единого слова.

– Ах ты, узкоглазая сволочь! – заорал экс-офицер полиции. – Думаешь, забыл твою желтую рожу, красноармеец проклятый!

Он свирепо засопел и кинулся на прачечника. Схватил его за ворот халата, принялся яростно трясти, не переставая, впрочем, кричать:

– Это ведь ты, азиатский бандит был одним из тех, кто охранял меня, когда я томился у вас в плену! Теперь, супостат, ответишь за все сполна!

Продолжая держать довольно вяло сопротивлявшегося китайца одной рукой, бывший полицейский отвел другую для нанесения сокрушительного удара по «супостату».

Сперва я, признаться, несколько растерялся при виде этого буйства. Но тут уже среагировал должным образом.

Предотвращая неизбежное избиение старого знакомого, бросился вперед, втиснулся между ним и Тертышниковым, с силой оттолкнул последнего. Задел, кажется, и китайца, так как в результате моего своевременного и энергичного вмешательства экс-следователь отлетел в одну сторону, а сын Поднебесной, чей халат разорвался в это мгновение, – в другую.

Фун-Ли непременно упал бы на пол, если бы не скромные размеры «приемной» его заведения. А так китаец уже без халата, жалкие остатки которого свалились с него, плюхнулся на широкую скамейку, куда, верно, складывалось грязное белье, приносимое клиентами.

Боже мой! Теперь, когда Фун-Ли остался без верхней одежды, я увидел, что грудь его обвязана полотенцем, на поверхности которого было большое кровавое пятно.

Так что же случилось с китайцем? Я намеревался было задать ему этот вопрос, но, вспомнив про бывшего офицера полиции, обернулся.

Тертышников грозно возвышался посреди комнаты, взирая на прачечника. В руке экс-следователь держал кусок желтого халата и разорвавшуюся цепочку, которую он, очевидно, содрал с шеи китайца.

К цепочке же был прикреплен предмет, мгновенно приковавший мой взгляд: нефритовая ручка с головкой в виде миниатюрного голубя.

С этим, однако, я решил разобраться после. Сейчас было не до того.

– Я убью тебя, советский шпион, – провозгласил Тертышников и снова пошел в атаку.

Я попытался было преградить ему путь, но бывший полицейский проскользнул мимо, проявив при этом, надо отдать ему должное, проворство, достойное неплохого нападающего в американском футболе. Оказавшись рядом со скамейкой, на которой тяжело дышал Фун-Ли, Тертышников несколько раз ткнул его кулаком.

– Получай, нехристь, получай красный шпион! – прозвучал исполненный праведного гнева голос экс-следователя.

Китаец, дабы как-то защититься, сдвинулся в сторону, поднял руки, окровавленное полотенце свалилось с его груди.

Тертышников не являлся бойцом хорошо подготовленным к рукопашным поединкам, но в тот момент он был крайне воодушевлен и, вероятно, изрядно поколотил бы прачечника, если бы я не подоспел китайцу на выручку.

Схватив экс-следователя за пояс, я с трудом оттащил его назад. Сдерживать его стоило немалых сил: душевная болезнь подпитывала энергией темпераментно вырывавшегося из моих объятий Тертышникова, вознамерившегося наконец покончить хотя бы с одним из бесчисленной когорты смертельно ненавидимых им людей.

Между тем, китаец, обвиненный бывшим полицейским в принадлежности к Красной армии в прошлом и в шпионаже в пользу СССР в настоящем, слабым голосом действительно больного человека пролепетал:

– Верно, после революции, господин Феллер, когда в России бардак начался, меня многие пытались мобилизовать. Красным это удалось. Вот и определили в 1919 году в интернациональную часть. Но я потом, конечно, сбежал от них. Зачем мне было воевать за этих варваров? Они же европейскую культуру уничтожали, столько хороших людей погубили.

Право слово, объяснение звучало вполне логично. По крайней мере, для меня. Бог с ним, с Фун-Ли, что не сообщил мне об этом при первой встрече. Известно же, как здесь, в эмиграции, относились, да и относятся по сей день к тем, кто хотя бы один час провел «по ту сторону» линии фронта.

Тем временем экс-следователь присмирел, перестал дергаться и попросил меня:

– Отпустите меня, пожалуйста.

Я уже привык за этот день к резким переменам в состоянии Тертышникова и выполнил данную рекомендацию, питая на основании накопленного опыта надежду, что теперь он пусть недолго, но будет вести себя как подобает.

– Хорошо, только не смейте больше прикасаться к китайцу, – предупредил я бывшего офицера полиции и, повернувшись к Фун-Ли, перед которым чувствовал себя крайне неловко, продолжил. – Прости, что привел его к тебе.

Однако, сыну Поднебесной, кажется, было не до моих извинений. Он корчился от боли, закрывая рукой кровоточащую рану на груди.

Тертышников же, действительно, не буянил, когда я отпустил его. Но весь облик экс-следователя красноречиво свидетельствовал о том, что полученные от китайца разъяснения нисколько не удовлетворили его. Маленькие глазки бывшего офицера смотрели на прачечника с подозрением, их обладатель то и дело нервно покусывал нижнюю губу.

– Ладно, – произнес Тертышников притворно ласковым голосом, обращаясь к прачечнику, которому, похоже, немного полегчало. – Если ты честный китаец, скажи, откуда у тебя эта огнестрельная рана? Я ведь имею опыт в таких делах, сразу, когда полотенце упало, определил, что тебя продырявили из пистолета.

В чем-чем, а здесь экс-следователь был абсолютно прав. Свидетельствую, как ветеран, с честью прошедший две жестоких войны.

– Со мной произошел несчастный случай в прачечной, напоролся случайно на гвоздь, – глядя прямо в лицо Тертышникову, сказал Фун-Ли.

– С каких, интересно, пор в аккуратных китайских прачечных в самых неподходящих местах торчат ржавые гвозди? – ехидно поинтересовался бывший офицер полиции.

Да, теперь он действовал, как профессионал. Конечно, он не имел права допрашивать китайца, но я не торопился вмешаться, поскольку Тертышников не буйствовал, а Фун-Ли определенно что-то скрывал. Правильность моего поведения подтвердил следующий вопрос экс-следователя, обращенный к китайцу:

– Объясни мне, что ты делал возле клуба, после посещения которого был убит генерал Кузьмин. Я был на том вечере, ушел одним из первых, и приметил неподалеку от здания твою характерную желтую физиономию.

Точно, экс-следователь почтил тогда клуб своим присутствием. Теперь-то я понимал, зачем: пытался выведать, есть ли что-либо компрометирующее (на взгляд Тертышникова, разумеется) в биографии Кузьмина.

Видимо, на вечере бывший полицейский и узнал о некоторых деталях поведения доблестного генерала в 1917 году. Верно и другое: в клубе он не задержался: представился Кузьмину, покрутился возле него и был таков.

Сейчас, правда, мне было не до воспоминаний: я то и дело косился на нефритовую ручку, которой завладел Тертышников. Был ли это тот самый экземпляр, что некогда принадлежал Подгорнову?

«Надо будет потом непременно выспросить у Фун-Ли, какими путями ручка попала к нему», – определил я свои дальнейшие планы.

Мысли Тертышникова, не подозревавшего о моем интересе к нефритовой ручке, эволюционировали в совершенно ином направлении:

– Признавайся, ты – советский шпион и получил задание устранить генерала Кузьмина, – напирал он на китайца.

В ответ Фун-Ли, которому, судя по выражению его лица, опять стало хуже, апеллировал ко мне:

– Господин Феллер, ну скажите вы этому не в меру темпераментному европейцу, избившему бедного китайца, что знакомы со мной много лет и знаете меня как человека безупречного поведения.

– Послушай, Фун-Ли, почему ты обманываешь нас насчет происхождения своей раны? – спросил я его. – Почему не объяснишься начистоту?

– Я напоролся на гвоздь, – упрямо повторил китаец старую версию.

– Не смей лгать мне, желтолицая обезьяна! – заверещал Тертышников. – Ты убил генерала Кузьмина. А он, обороняясь, в свою очередь, выстрелил в тебя. Так ты и получил это ранение.

– Не называйте Фун-Ли желтолицей обезьяной, – рассвирепел я и строго предупредил экс-следователя: – Иначе я выкину вас из прачечной.

Вдруг китаец застонал, лицо его исказилось от физических страданий. Прижав одну руку к ране, он протянул другую в направлении экс-следователя:

– Очень прошу вас, отдайте мне эту нефритовую ручку. Я, кажется, умираю, и хочу, чтобы она была у меня…

– Не отдам, пока не признаешься в совершении преступления, – отрезал Тертышников, решительно взмахнув длинной бородой. – Для полной определенности мне не хватает лишь заключения специалистов, которые установили бы, когда именно тебя ранили.

– Но сейчас-то не считаете ли вы, что пока у вас практически нет сколь-либо веских оснований обвинять Фун-Ли в убийстве? – снова вступил я в разговор. – Мало ли, кто был возле клуба тем вечером? Мало ли в Нью-Йорке людей с револьверными ранами?

– Все равно не отдам ручку этому красному шпиону, – стоял на своем бывший офицер полиции.

«У него, определенно, опять начинается агрессивный период, – заметил я про себя и сделал вывод: – Настало время снова осадить его».

– Тертышников, верните Фун-Ли ручку, теперь не до ваших допросов. Разве вы не видите, что китайцу по-настоящему плохо, что он вполне может умереть.

– Пусть сперва откроет всю правду, – упирался экс-следователь.

– В таком случае я сам возьму ручку у тебя, – спокойно, но твердо посулил я и двинулся к Тертышникову.

Тот с видом праведника, готового к мученичеству, крепко прижал добычу к своей впалой груди.

***

Я медленно приближался к экс-следователю.

Меня остановил негромкий голос Фун-Ли:

– Умираю… не могу больше ждать… Да, я убил генерала Кузьмина. А сейчас, – сказал он Тертышникову. – Умоляю, верните мне ручку.

– Хорошо, только потом ты расскажешь мне все по порядку, – ответил бывший полицейский.

– Согласен, – кивнул китаец.

Экс-следователь победоносно посмотрел на меня и кинул ручку Фун-Ли.

Прачечник схватил ее. Движение, видно, причинило ему сильную боль.

– Ничего не скажешь, генерал Кузьмин умеет… Точнее, умел стрелять, – почти прошептал он. – Я же был безоружен. Когда-то в Шаолиньском монастыре меня научили убивать пальцами рук.

Он протянул в нашу сторону руку…

Почему, почему я никогда не замечал этих специфических мозолей?

– Генерал был последним из тех, с кем мне предстояло свести счеты, – произнес Фун-Ли.

Тертышников при этих словах застыл, как вкопанный.

Я же подумал, что китаец бредит, рванулся к нему, но прачечник неожиданно властным движением руки остановил меня, поинтересовался, обращаясь исключительно ко мне:

– Не забыл ту историю про албанскую кровную месть, которую я рассказал тебе сразу после смерти Подгорнова? Так вот, такую же кровную месть я исполнял всю жизнь. Я никогда не был советским шпионом, зато… Это я был тем, кого называли «маньяком» тогда, в Москве. Это мое место на скамье подсудимых занял ни в чем не повинный Али-Магомедд.

Тут прачечник язвительно посмотрел на Тертышникова:

– Он был так быстро казнен благодаря вашему рвению, господин следователь.

Бывший полицейский вздрогнул, как от удара электрическим током, но будучи слишком ошарашен признаниями китайца безмолвно продолжал внимать Фун-Ли.

– Слушайте, слушайте, – через силу улыбнулся прачечник. – Вы, похоже, очень-очень хотели, чтобы я все изложил по порядку. Вынудили меня пойти на это, отняв ручку – самую дорогую мне вещь, прижав к сердцу которую я хочу навсегда покинуть мир, где царит хаос…

Китаец застонал, закатил глаза, но превозмог страдания, произнес:

– Да, тогда, в Москве, я убил и священника, и рабочих, и Подгорнова. Когда бездыханный полковник упал на землю, нефритовая ручка вылетела из его кармана. Я взял ее себе, хотя никогда – ни до этого, ни после – ничего не забирал у убитых мною людей. Но эта вещь… Она напомнила мне Родину. Ведь полковник привез ее из Поднебесной…

Прачечник глубоко вздохнул, поглядел на ручку:

– Кроме тех, о ком уже сообщил, я на протяжении десяти лет отправил на тот свет 38 человек во Франции…

Фун-Ли поднял глаза вверх, будто что-то подсчитывая, затем продолжил:

– А в России моими жертвами стало еще 29 человек, и после 4 – в различных странах. Последнего, Кузьмина, три дня назад убил…

Китаец надолго замолчал, потом попросил меня:

– Помоги мне лечь на скамейку.

– Ни в коем случае не приближайтесь к нему, это крайне опасный и коварный преступник! – вскинулся Тертышников.

Я отмахнулся от экс-следователя, подошел к Фун-Ли, выполнил его просьбу, а также снова обмотал раненую грудь полотенцем. В этом деле мне пригодились навыки помощи раненым, приобретенные на театре боевых действий.

Прачечник благодарно посмотрел на меня:

– Спасибо тебе за то, что перевязал, что хотел вернуть мне ручку, после моей смерти забери ее. Ведь ближе тебя у меня, здесь, да и во всем свете никого нет. Все мои родственники, моя жена, маленькая дочь были убиты в Китае в 1900 году…

Он снова умолк. Кровавое пятно медленно расползалось по поверхности полотенца. Китаец глядел куда-то вдаль…

– Тогда в нашей стране началось восстание против европейцев. Восставших называли боксерами. Я был всей душой с этими людьми, поднявшимися против вашего хищнического хозяйничания в великом Китае.

– Вот вам и Фун-Ли, любитель европейской цивилизации и ненавистник Востока, – сказал я. Без всяких чувств, лишь констатировал истину. Я еще даже не успел поразиться, просто находился в глубоком шоке. В таком несвойственном мне состоянии и слушал признания китайца.

– Убийца проклятый, мало вас, узкоглазые, учили уму-разуму. Каждого из вас только могила исправит, – процедил Тертышников, оперативно реагируя на мою реплику.

Китаец услышал наш короткий диалог, с трудом – рана постоянно давала о себе знать – ухмыльнулся, подмигнул мне, по-прежнему обращая мало внимания на бывшего полицейского.

– Да, я всегда ненавидел Европу, и все, что с ней связано. Мои лестные слова о Европе, и нелестные о Востоке – всего лишь горькая шутка одинокого, грустного китайца, который бредет один в некогда чистом шелковом халате по грязной дороге жизни, мимо домов, в чьих окнах выбиты стекла, а в комнатах гуляет холодный ветер…

– Как противна эта азиатская словесная вычурность, – проворчал Тертышников.

Что же касается меня, то свидетельствую: прежде Фун-Ли так красиво не выражался. Верно говорят: перед агонией творческое начало работает как никогда сильно. Прачечник между тем продолжал декламировать свое печальное стихотворение в прозе:

– Это шутка китайца, у которого Европа отняла все самое дорогое. Это горькая и очень длинная шутка…

– Не пора ли тебе, желтокожая образина, прекратить свои лирические излияния, – закричал экс-следователь: – А то отдашь концы, и я не узнаю всех подробностей твоего дела! Из-за него в 1914 году мне пришлось подать в отставку. Как же я ненавижу тебя, мерзавец…

И без того маленькие глазки Тертышникова сузились от гнева.

– Прекратите оскорблять раненого, – произнес я. – А ты, Фун-Ли, не смотри на него, продолжай, я слушаю…

Я, конечно, не разделял отрицательных чувств, питаемых экс-следователем к китайцу, но, впрочем, признаюсь, мне не меньше его хотелось быть посвященным во всю историю Фун-Ли.

Что, что заставило этого китайца погубить столько ни в чем не повинных людей?

Сын Поднебесной, однако, безмолвствовал. Лежал неподвижно. Кровь, пропитавшая полотенце, уже попала на скамейку. Я подумал было, что Фун-Ли отдал душу Господу. Но после долгой паузы он вновь заговорил:

– Наберитесь терпения, европейцы. Я – настоящий китаец – и сдержу слово, данное следователю, поведаю вам о моем прошлом… Так вот, в 1900 году я не примкнул к боксерам. Был слишком молод и наставник Шаолиньского монастыря, где я изучал многое, в том числе и древние боевые искусства, не отпустил меня со старшими. Но затем, несколько месяцев спустя, я все-таки бежал из монастыря.

Знал, что деревня под Пекином, откуда был родом, где оставались родные, оказалась в центре боевых действий, и сильно боялся за своих. Я очень торопился в свою деревню, но опоздал. Нашел там только мертвых, и ни одного живого. Вся моя большая семья погибла…

Китаец горестно покачал головой. На лице его отобразились глубокие душевные муки.

– Европейцы, – продолжал он, – преследовали отряд боксеров, которые уничтожили много белых в Пекине. Боксеры укрылись в моей деревне. Тогда офицеры европейцев, щадя своих солдат, не стали приказывать им идти на штурм, но подтянули еще несколько десятков стрелков, расположили их по периметру деревни и подожгли ее.

Большая часть людей – боксеров и мирных жителей – сгорела заживо, другие выбегали из пламени, но их безжалостно убивали. Никто не спасся. Не уцелела и моя жена. Удар штыка пришелся ей в глаз, и она умерла. Я потом видел ее тело. А вот тела дочери не нашел. Она была очень мала, и, видимо, горела так, что от нее ничего не осталось.

И тогда я решил лишить жизни всех европейцев, принимавших участие в бойне. Там было два отряда, один – из России, другой – из Франции. В обоих по 40 человек. Я поклялся, что убью их так, как они убили мою жену. Только я не буду вооружен в своей битве с европейцами, в монастыре меня научили убивать так, как я убивал.

Фун-Ли прищурился:

– Один Господь знает, как трудно было добыть списки этих отрядов. Но я получил их, и в 1902 году отправился во Францию. Десять лет расправлялся с убийцами голыми руками. Лишь двое успели умереть своей смертью. Затем поехал в Россию. До 1917 года убил более двадцати человек.

Глаза китайца засверкали от злобы. Фун-Ли заскрежетал зубами. Но тут изо рта у него полилась кровь. Он почти беззвучно пробормотал:

– У каждого из этих людей имелись профессия, планы на будущее, каждый забыл про китайскую деревню…

Прачечник закашлялся, схватился рукой за грудь, корчась от боли. Я предположил было, что началась агония, но китаец собрался с силами:

– Один из офицеров, который руководил убийством деревни, – прачечник внимательно поглядел на меня, – был твой зять. И ты мне очень тогда помог. От тебя я узнавал, где и когда он будет. Благодаря тебе лучше следил за Подгорновым и быстрее убил. Впрочем, за его смерть ты на меня, наверное, не очень обижаешься. Да? – спросил Фун-Ли тихим голосом, в котором едва заметно прозвучала ироническая нотка.

«Обижался» ли я? В тот момент я просто не мог анализировать свои эмоции, чувства. Впервые в жизни перестал быть нормальным немцем, хотя и русским, но немцем, прежде всего трезвомыслящим немцем, и превратился в полубезумного слушателя.

Самого что ни на есть заурядного слушателя…

Судя по тому, что и Тертышников хранил молчание, он тоже не остался равнодушным к повествованию китайца.

– После революции, – продолжал Фун-Ли, – очень трудно стало: война, сумятица, никого не найдешь. А тут еще красные мобилизовали в интернациональную часть. Но мне это пришлось на руку. Военспецом в нашей дивизии оказался еще один офицер, участвовавший в уничтожении моей деревни… А затем я путешествовал по всему миру, Ведь ваши эмигранты по многим странам разъехались. А мне все тяжелее было их искать. Я старел. Да и, правду сказать, убивать все меньше хотелось. Просто ничего другого уже в жизни не осталось. Страшно было прекращать мою месть. И еще… Больше всего я боялся того будущего, что начнется с утра, которое наступит после ночи, когда от руки моей падет последний. Поэтому я решил убить это будущее.

Прачечник начал биться в судорогах, хватать ртом воздух, перевернулся на живот, уткнулся в скамейку лицом.

Вроде не дышит… Что ж, как говорится, мир праху твоему. Я немного пришел в себя и приготовился прочесть соответствующую молитву, но вдруг Фун-Ли повернул к нам голову:

– Я притворился обычным грабителем, когда напал на генерала Кузьмина и… дал ему выстрелить в себя. После убил. Меня в Шаолине научили воевать и будучи раненым. Они научили меня и выживать после ранений… Но эту науку я уже не применю.

– Вот и слава Богу, – прокомментировал заключительный тезис китайца Тертышников.

Он, похоже, уже немного восстановил свое весьма относительное душевное равновесие, нарушенное этой жуткой историей. Экс-следователь внешне был спокоен, лицо его выражало удовлетворение вполне профессиональным, хотя и запоздавшим на десятилетия успехом.

Правда, когда наши взгляды пересеклись, Тертышников отвел глаза. Вероятно, все-таки понимал, что ему, бывшему офицеру полиции Российской империи не пристало бить раненого человека.

Фун-Ли лежал с закрытыми глазами. Я уже полагал, что китаец умер, но он с трудом открыл глаза.

– Сегодня утром, еще до вашего прихода, я уже был едва жив. Один я знаю, как трудно было выйти к вам. Но даже в таком состоянии, не сомневайтесь, я мог бы не позволить этому длиннобородому, – Фун-Ли указал глазами на хмурого Тертышникова, – и пальцем себя тронуть. Но только нынче меня такие мелочи уже не интересуют. Вот только ручка нефритовая…

В груди Фун-Ли что-то заклокотало, он откинул голову. Потом, видимо, найдя в себе силы, сказал:

– Я не был уверен, что смогу сам отнять ее, оттого и согласился вам все рассказать.

Китаец громко захрипел, замер.

«Вот теперь-то точно настало время идти заказывать отпевание», – машинально подумал я, привыкший в силу своих обязанностей в общине Свято-Николаевского собора к организации похорон, но тут же одернул себя: Фун-Ли – язычник, а не христианин!

Пока я размышлял над конфессиональной проблемой, китаец неожиданно очнулся:

– А нашел нефритовую ручку Подгорнов в моей родной деревне, когда его солдаты вступили туда после пожара… Десятки поколений предков создавали из нефрита, этого самого любимого нашим народом камня, изделия дивной красоты. Ручка, возможно, была сделана моим дедом или отцом. С лета 1914 года держал ее при себе. Сколько же я пролил на нее горьких слез, вспоминая о счастливой, безоблачной юности…

Фун-Ли всхлипнул, отвернулся к стенке. Затих. Несколько минут не шевелился.

Кажется все, отошел.

Но он вдруг снова заговорил, глядя только на меня:

– Сложилось так, что в минуты завершения земного пути открыл тебе правду о моей жизни. И я теперь рад этому. Как знать, не станет ли легче на сердце. Я не жалею людей, павших от моей руки. Но каждая смерть влекла за собой много-много плохого…

Фун-Ли с трудом выдохнул и потерял сознание. Минут десять тихо хрипел. Затем, как ни странно, пришел в себя.

– О том, что произошло после смерти Подгорнова, ты осведомлен не хуже моего. Тебе известно, наверное, и то, что вдова генерала Кузьмина сейчас при смерти. У нее никого не осталось, и дни ее, уверен, сочтены. Эту старуху, других невинных людей, пострадавших от моего правосудия, мне жаль. Поэтому мне тяжело.

В глазах китайца была неизбывная тоска:

– Может быть, ты меня отчасти поймешь. Ты всегда относился ко мне неплохо, хотя… когда мы с тобой встретились здесь после многих лет, и я долго расспрашивал тебя о твоей жизни, то ты моей даже не поинтересовался. Я сам едва навязал тебе свою историю.

Фун-Ли печально улыбнулся:

– Ты, ведь, помнится, на работу торопился…

Улыбка застыла на его лице.

– Вот и нет больше на свете этого негодяя, – с удовлетворением произнес Тертышников.

Он потянулся, провел рукой по длинной бороде, едва достав до ее конца.

Неожиданно китаец часто-часто заморгал, попытался снова улыбнуться мне, дрыгнул ногой, резко подскочил на скамейке и быстро пробормотал:

– Прощай, прощай, европеец…

Глаза китайца снова закрылись. Я, забыв о Тертышникове, который принялся часто икать от пережитого потрясения, довольно долго неподвижно сидел возле Фун-Ли в ожидании новых слов или движений.

Их, однако, не последовало.

Старый азиат уже произнес свое последнее в бренном бытии слово.

– Что ж, одним убийцей на свете стало меньше, – подытожил сложившуюся ситуацию Тертышников, когда совладал с икотой.

Я с трудом разжал пальцы холодеющей руки Фун-Ли, взял нефритовую ручку.

***

Мы молча покинули прачечную и разошлись.

С тех пор я избегал встреч с полусумасшедшим следователем. Он, похоже, разделял это мое стремление.

Насколько я знал, Тертышников продолжал руководить своим ветеранским обществом. Правда, лекции в колледжах, как передавали, читал реже и с меньшим энтузиазмом.

***

Где китайцы похоронили Фун-Ли, мне неизвестно.

***

К этому могу только добавить, что не напрасно прачечник сетовал, что его заела совесть. Многое из того, что происходило в нашей семье после убийства Подгорнова, являлось следствием этой трагедии.

В том числе и события последних лет, когда Эльза – объективности ради надо признать, что и моя дорогая сестра была такой же непоследовательной, как и все женщины, – вскоре после отъезда Игоря начала мало-помалу считать меня (это подумать только, меня!) виновным в том, что ее брак получил столь несчастливое завершение. Я, видите ли, старался изгнать из дома ее супруга!

– Какой-никакой, а все-таки муж, – эта фраза, достойная глупой необразованной крестьянки, все чаще и чаще срывалась с ее уст.

Взрослеющие дети Эльзы под воздействием матери тоже не питали ко мне добрых чувств. Скоро все они переехали к Котову, на ферму. Старшие стали помогать ему по хозяйству.

***

С Эльзой мы нынче общаемся мало. Даже после того, как я сообщил ей письмом, что отправляюсь в Англию, она не соизволила приехать проводить меня. А ведь еще неизвестно вернусь ли я с войны!

Если честно, то я был бы непротив того, чтобы Игорь снова появился здесь. Но сделать для этого ничего не могу: не знаю, где он находится. Несколько раз Эльза получала от него денежные переводы на довольно приличные суммы. Обратного адреса мой зять не указывал.

Год назад умерла Мари, и я остался один с дочерьми.

Без жены мне тоскливо. У Ани и Лены свои интересы. Сын Коля и вовсе живет отдельно. Женат на американке, она называет его «Ник». Потихоньку и я привык к этому имени, использую его, когда обращаюсь к сыну. Сейчас он в Англии.

Я уезжаю в Европу, и провожают меня взрослые дочери, которые вполне могут обойтись без меня, Котов и… нефритовый голубь, под чьим оком я писал эти записки, в чьих глазах видел картинки из прошлого…

Да… Вот она – ручка с нефритовым голубем. Когда-то Подгорнов привез ее из своего имения в наш московский дом.

***

P. S.

1949 год. Я должен дополнить свои записи, которые остались бы незавершенными без описания произошедшего за последнее время. Недавно мы вернулись в Нью-Йорк. Мы – это я и… Игорь.

В 1946 году я служил переводчиком в лагере для Departed People (DP) около Рима. Там-то и повстречал своего блудного зятя. Ему, несмотря на американское гражданство, угрожала выдача Советам, поскольку наши офицеры были настроены очень плохо к нему: Игорь служил в армии Власова.

Как он туда попал? Этой страницы его биографии мне бы не хотелось касаться.

Пришлось приложить немало усилий, чтобы вытащить Велтистова из лагеря. Мы приплыли сюда, в Америку. И как же мне горько было узнать, что моя бедная сестра Эльза три месяца тому назад отдала душу Господу.

Умерла она от инфаркта. Меня, судя по крайне лаконичным ответам на письма, так до конца и не простила. Считала виновным в разладе с Игорем.

Рукопись, как выяснилось, племянники и дети прочли. Не без интереса, скажем так. Познакомил я с ней и Игоря, Женю.

– Ладно, что было, то было, – сказал Игорь.

– Смотри, каков китаец-то оказался, – поразился Женя.

***

Какие грустные вечера бывают в этом Нью-Йорке. Я, Игорь и Котов сидим за столом в моей комнате. Уже немолодые люди. Двое из которых к тому же еще и бедны. Это Игорь и я. Мое прежнее место в газете занял какой-то прыткий белорус из DP-йцев.

Живу тем, что составляю и издаю на свой страх и риск небольшие брошюрки для новых эмигрантов из Восточной Европы. Недавно вот выпустил сборник «Как стать гражданином Соединенных Штатов и выдержать экзамен на гражданство». Тираж не особо шибко, но расходится. Благодаря этому я смог пригласить в гости Женю и Игоря.

Котов заикнулся было о своем денежном вкладе в нашу дружескую пирушку, но я деликатно, но вместе с тем твердо дал понять, что Феллеры всегда находили возможность принять друзей только и исключительно на свои средства.

К слову сказать, я и не особенно-то потратился. Купил пару бутылок не очень дорогой мексиканской водки, а также посылку «из 15 первоклассных американских продуктов», среди которых были мармелад из гуавы, рис, сыр «Крафт», сардины в оливковом масле, банка тушенки, два пакетика куриного супа «Липтон», полфунта конфет из чистого сахара, две плитки кубинского шоколада и даже запечатанный стаканчик сладкого варенья из флоридских апельсинов. Причем, все это удовольствие стоило всего 18 долларов.

Собрались, похозяйничали на кухне: Женя добросовестно размешивал суповой концентрат в воде, я старательно готовил закуски, пытаясь разрезать все так, чтобы каждому досталось хотя бы по два кусочка с каждой тарелки. Игорь же, хорошо знавший аристократическую сервировку минувших лет, убирал маленький столик. Он стоял около окна, из которого, впрочем, не видно воздуха, неба. Одни лишь высотные дома. Поглядев на них, мы чокнулись, выпили.

Разговор как-то не пошел…

***

Кроме нас троих, в квартире никого нет. Мои дочери вышли замуж, общаюсь с ними нечасто. У меня появились внуки. Думают по-английски, а русский для них – иностранный. Это уже настоящие американцы. То же самое говорят о своем потомстве Игорь и Женя. Сейчас нам всем грустно. Накатило то, что называется американским словом «депрессия».

Если же попытаться объяснить содержание этого слова на русском, то депрессия – это когда кажется, что на тебя свалились все тяготы мира, это когда совсем не ощущаешь в себе сил, выдавленных какой-то внутренней, почти болезненной тяжестью.

Депрессия, это когда очень хочется поехать в Москву. В ту, потерянную в 1914 году. Можно, правда, и в нынешнюю, советскую. Что, однако, вряд ли осуществимо: сейчас – cold war.

Депрессия, это когда ты весь исполнен бессильной завистью к тем, у кого жизнь сложилась нормально. А сам чувствуешь себя плохо, и уверен, что лучше не будет.

Да, на хорошее нынче надеяться нелепо. Приходится существовать в депрессии. Ничего не поделаешь. Было бы хоть спокойно, избежать бы резкой душевной боли, которой страшишься даже в депрессии.

Когда-то я читал, что депрессия, хандра возникают от безделья. Почему же тогда, мы, работающие здесь, не покладая рук, подвержены им в большей степени, нежели наши деды, умевшие и любившие отдохнуть?

***

Проводил Женю и Игоря…

Пойду в русский клуб. Сегодня там собираются ветераны Великой войны. Будет чай, на котором я непременно должен присутствовать. Все-таки не последний человек в русских кругах. Тем более, что намечается обсуждение резолюции ветеранов в поддержку антикоммунистических действий правительства Соединенных Штатов. Возможно, мои поправки в ее текст будут, как обычно, существенны. Так что, сегодня я очень занят.

***

А завтра… Не забыть бы открыточку в Лос-Анджелес отправить. Внучке – с днем ангела. Вечерком же можно завернуть на 7-ю авеню, в кинотеатр «Стэнли»: там показывают новейшие советские кинокартины.

Кстати, билеты в «Стэнли» самые дешевые в Нью-Йорке. Будете в наших краях, заходите: где еще в Америке за такие небольшие деньги русские фильмы посмотришь?

***

На этом я, Петр Людвигович Феллер, пожалуй, и закончу свои записи.

Олег Лебедев.

Москва 1996—1997гг.

lll.lebedeff@yandex.ru[1]

Впервые повесть «Нефритовый голубь» была опубликована в литературном журнале «Юность» (N10, 1997 год).

Примечания

1

mailto:lll.lebedeff@yandex.ru

Content

Нефритовый голубь
Олег Лебедев

Примечания