Ник Пиццолатто

Остров пропавших душ

Посвящается Эми и Аллегре

Как часто мне приходилось лежать под дождем на крышах чужих домов и думать о доме собственном.

Уильям Фолкнер

Nic Pizzolatto

GALVESTON

Copyright © 2010 by Nic Pizzolatto

© Петухов А. С., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru), 2014

Часть I

Доктор сделал снимок моих легких, и на негативе было видно, что они полны крупных белых снежинок.

Когда я вышел из кабинета, то пациенты, сидевшие в приемной, были явно рады, что не оказались на моем месте. Некоторые мысли у таких людей написаны на лбу.

Впервые я почувствовал, что со мной что-то не то, когда несколько дней назад гнался за одним парнем и, пробежав пару пролетов лестницы, задохнулся – как будто на грудь мне положили тяжелую штангу. Правда, перед этим я пару недель здорово пил, но чувствовал, что с пьянкой это не связано. Я так разозлился на эту внезапную боль, что сломал тому парню руку. Выплевывая сломанные зубы, он пожаловался Стэну, что это было уже чересчур.

Но ведь именно поэтому я и не оставался без работы. Потому что всегда был готов сделать слегка «чересчур».

Я рассказал Стэну об этой боли, и он послал меня к врачу, который был должен ему сорок штук зеленых.

Выйдя из здания на улицу, я достал из куртки пачку сигарет и стал медленно рвать ее, но потом решил, что завязывать с курением время еще не пришло. Поэтому я закурил здесь же, на тротуаре, однако вкус сигареты мне совсем не понравился – дым заставлял меня думать о белых снежинках в груди. По проезжей части медленно двигались автобусы и машины, и солнце отражалось от их полированных и хромированных поверхностей. Когда я смотрел на все это сквозь солнечные очки, то мне казалось, что я нахожусь на дне морском, а машины – это рыбы. Я попытался представить себе более темное и прохладное место, и рыбы тут же превратились в темные тени.

Звук автомобильного сигнала вернул меня к действительности. Оказалось, я сошел с тротуара и чуть не угодил под колеса такси. Мне ничего не оставалось делать, как сесть в него.

Я думал о Лорейн, девчонке, с которой когда-то встречался, и о том, как однажды мы проговорили с ней всю ночь напролет, сидя на пляже в Галвестоне[1]. Это было в том месте, с которого видно, как плотный белый дым, идущий из труб нефтеперерабатывающих заводов, казалось, превращается в дорогу, которая ведет прямо к солнцу. Было это лет десять-одиннадцать назад. Наверное, эта девчонка всегда была слишком молода для меня.

Еще до того, как мне сделали рентген, я весь исходил злобой, потому что Кармен, которую я всегда считал своей девчонкой, стала спать с моим боссом, Стэном Птитко. А сейчас я направлялся на встречу с ним в баре. Сегодня в этом не было никакого смысла, но трудно сразу изменить свои привычки только потому, что в груди у тебя обнаружили дурацкую мыльную пену. Смерти в этом случае уже не избежишь, а вот черту подводить все еще не хочется. Я не собирался говорить об этом ни Стэну, ни Анджело, ни Лу. Не хотелось, чтобы они на досуге трепались обо мне в баре, когда меня там не будет. Чтобы они над этим смеялись.

Стекло машины было захватано пальцами предыдущих пассажиров, и городской пейзаж был виден сквозь него еле-еле. Есть такие места, которые сразу же раскрываются перед тобой, но про Новый Орлеан такого сказать нельзя. Этот город похож на залитую солнцем сказку со своей собственной атмосферой. Солнце неожиданно вспыхивало и исчезало за зданиями и стволами старых дубов – свет менялся местами с тенью, как в стробоскопе. Я размышлял о попке Кармен и о том, как она улыбалась мне через плечо. Я все еще о ней думал, хотя это и было абсолютно бессмысленно – я знал, что она совершенно бессердечная сука. Сначала она путалась с Анджело Медейрасом – это было еще в тот период, когда мы только начинали. Думаю, что в какой-то степени я отбил ее у него. А теперь она перешла к Стэну. Анджело тоже работал на Стэна. Меня успокаивало только то, что я был уверен, что она трахается еще с парой-тройкой ребят тайком от Стэна.

Я стал думать, кому могу рассказать о своих легких – потому что рассказать хотелось, несмотря ни на что. Думаю, вы согласитесь, что получить такие новости в то время, когда вам надо заниматься делами, – это полное дерьмо. Бар назывался «Логово Стэна» и был построен из кирпича под жестяной крышей. На окнах стояли решетки, а металлическую дверь всю испещрили вмятины.

Внутри находилась все та же компашка, состоявшая из Лу Териота, Джея Мейреса и пары ребят, имен которых я не знал. Бармена звали Джордж. На его левом ухе была белая повязка. Я спросил его, где Стэн, и он кивнул на ступеньки, которые вели в офис. Дверь офиса была закрыта, поэтому я уселся за стойку и заказал себе пиво. А потом вспомнил, что умираю, и поменял заказ на «Джонни Уокер» с синей этикеткой[2].

Лу и Джей обсуждали проблему с одной из букмекерских контор. Я это сразу определил, потому что сам несколько лет принимал ставки, когда мне было лет двадцать, и хорошо знал терминологию. Они прекратили обсуждение и уставились на меня, когда заметили, что я прислушиваюсь к их разговору. Я им не улыбнулся и никак не проявил своей заинтересованности, поэтому они возобновили беседу, но теперь говорили гораздо тише, отвернувшись от меня таким образом, что до меня не долетало ни слова. На меня они всегда обращали мало внимания. Прежде чем спутаться со Стэном, Кармен работала официанткой в этом же баре, и поэтому, мне кажется, они что-то затаили против меня из-за нее. Кроме того, они не очень любили меня, потому что я плохо вписывался в их компанию. Стэну я достался в наследство от его босса Сэма Джино, а тот, в свою очередь, получил меня от Харпера Робишо и думаю, что я сам был виноват в том, что эти ребята меня в свою компанию не приняли. Взять хотя бы манеру одеваться. Они это делали в стиле настоящих даго[3] – спортивные костюмы, рубашки с запонками и прилизанные волосы; а я предпочитаю носить джинсы, черные майки, куртки и высокие ковбойские сапоги. Волосы у меня длинные, и бороду я ни за что не сбрею. Зовут меня Рой Кэди, но Джино первый назвал меня Техасцем, и так они и продолжают называть меня по сей день, хотя и без малейших проявлений привязанности. Я родом из восточного Техаса, и эти ребята всегда думали обо мне как о каком-то мусоре, ну а мне все равно – так они меня боятся еще больше.

У меня нет никакого желания расти внутри нашей организации, хотя с Анджело у меня всегда были нормальные отношения – то есть до того, как все началось с Кармен.

Дверь офиса открылась, и оттуда вышла Кармен, разглаживая юбку и поправляя прическу. Как раз в этот момент она увидела меня и вроде бы замерла. Но следом за ней вышел Стэн, и она стала спускаться по ступенькам, а он шел за ней, заправляя рубашку в брюки. Лестница скрипела под их ногами, и Кармен успела закурить сигарету, прежде чем дошла до нижней ступеньки. Усевшись у дальнего конца бара, она заказала себе «Грейхаунд»[4].

Я уже хотел было подколоть ее, но решил промолчать.

Больше всего я злился на нее за то, что она нарушила мое уединение. Очень долгое время у меня никого не было. То есть если мне надо было, то партнерши на одну ночь всегда были под рукой, но я всегда оставался один. А теперь вроде бы я больше не был один.

Стэн кивнул Лу и Джею, а потом подошел ко мне и сказал, что нам с Анджело предстоит вечером работенка. Мне пришлось сильно напрячься, чтобы не возразить против такого партнерства. У Стэна большие польские брови, которые нависают над его крохотными глазками.

– Джефферсон Хайтс. Вы наведаетесь к Фрэнку Зинкевичу, – сказал он, протягивая мне клочок бумаги.

Имя было мне смутно знакомо. Клиент был или председателем, или бывшим председателем, или юристом местного профсоюза портовых рабочих. Вроде бы стивидоры[5] попали под федеральную проверку, и в газетах говорили, что это только пробный шар. Они работали на партнеров Стэна, и их союз существовал только на те деньги, которые они за это получали, а больше я ничего и не знал.

– Сильно никого не калечить, – велел Стэн, – пока этого не нужно.

Он встал у меня за спиной и положил мне руку на плечо. Мне никогда не удавалось прочитать что-либо в его маленьких глазках, скрытых под разросшимися бровями, однако, на мой взгляд, секрет его успеха состоял в том, что в его лице не было и намека на милосердие – широкие славянские скулы над безгубым ртом казацкого налетчика. Если в Советах жили люди, которым было на все наплевать и которые готовы были порвать любого противника голыми руками, то эти люди наверняка были похожи на Станислава Птитко.

– Мне надо, чтобы этот парень все правильно понял, – пояснил Стэн. – Он должен быть в команде. Вот и всё.

– А мне для этого обязательно нужен Анджело?

– В любом случае он пойдет с тобой. Потому что я перестраховываюсь.

Стэн сказал еще, что мне надо получить кое-какие деньжата в Гретне[6] до того, как я встречусь с Анджело.

– Поэтому постарайся не опаздывать, – добавил он, кивнув на стакан с виски у меня в руке.

Сам он залпом опрокинул порцию «Столичной», и по стойке пустил пустой стакан бармену. В самой середине повязки на левом ухе Джорджа было видно желтое пятно.

Не глядя на меня, Стэн выпрямился и поправил галстук.

– И давай без стрельбы, – неожиданно произнес он.

– Что ты сказал?

– Помнишь того водителя грузовика в прошлом году? Так вот, я не хочу, чтобы кого-нибудь подстрелили из-за чьих-то расшатавшихся нервов. Поэтому я говорю и тебе и Анджело – пушки оставьте. Не дай бог я узнаю, что вы взяли их с собой.

– А этот парень точно там будет?

– Не волнуйся. Я об этом позаботился.

Он отошел и остановился рядом с Кармен. Взасос поцеловав ее, стиснул ей грудь. Я почувствовал, как во мне просыпается дикарь.

Потом Стэн вышел через заднюю дверь, а Кармен со скучающим видом так и продолжала курить за стойкой. Я размышлял над тем, что Стэн сказал об оружии.

Честно сказать, это показалось мне странным.

Кармен волком смотрела с дальнего конца стойки, а Лу и Джей, заметив это, стали рассуждать с ней о том, каким расслабленным стал Стэн после того, как она с ним сошлась. Здесь была доля правды, но вызвало это у меня только беспокойство, и где-то в глубине души я почувствовал стыд. Одним глотком я прикончил свой виски и заказал очередную порцию.

У Кармен были длинные светло-каштановые волосы, которые она носила завязанными в узел на затылке. Кожа на ее миловидном лице была грубой, и пудра собиралась комочками в ее маленьких неровностях; правда, увидеть это можно было только с очень близкого расстояния. Она напоминала мне выпитый бокал с коктейлем, в котором осталась только шкурка от лайма на подтаявшем кубике льда.

Мне кажется, мужчинам она нравилась из-за той ауры чувственности, которая ее окружала. Смотришь на такую и понимаешь, что она готова на все. Конечно, это очень сексуально, но долго выносить этого нельзя. Я знал о ней некоторые вещи, которые не знал даже Анджело. Ну, всякие истории про то, как она одновременно с несколькими парнями… А один раз она предложила мне пригласить подружку, чтобы разнообразить наш секс.

Такие вещи не по мне. А в то время я еще испытывал к ней романтические чувства, которые, как я сейчас понимаю, были совсем не к месту.

Мне кажется, что она больше удовольствия получала от измен, чем от простого секса. Как будто она постоянно хотела кому-то за что-то отплатить.

Однажды она обвинила меня в том, что я ее избил, но я ей не поверил.

Она была актрисой в душе, и драма значила для нее больше, чем правда. Хотя должен признаться, что плохо помнил, что именно происходило в ту ночь.

И вот сейчас в баре Лу сказал ей что-то вроде: «А ты умеешь сделать мужика счастливым».

– Никто не может сказать, что я не стараюсь, – ответила Кармен.

Все они рассмеялись, и мне показалось, что 9-миллиметровый пистолет у меня за поясом стал горячее. Конечно, пристрели я их прямо на месте, удовольствия бы мне это не доставило, но я был просто зол на весь мир и не хотел умирать от этой болезни, как мне предсказал врач.

Бросив несколько банкнот на стойку, я вышел из бара. Пару ночей назад я здорово набрался текилы, и мне пришлось оставить тут свою тачку. Так она и стояла – здоровый пикап F-150, 1984 года выпуска. Шел 87-й год, но мне нравились более ранние модели – квадратные и приземистые, настоящие аппараты для мужчины, а не какие-то игрушки. Я пересек скоростную трассу Понтчартрейн и продолжал ехать, не включая радио. В голове моей роились разные мысли.

Гретна. На Франклин-стрит я попытался вспомнить, когда последний раз занимался выбиванием долгов. Солнце, мелькавшее между деревьями, казалось, требовало, чтобы я им восхищался, но мне было не до этого. Я попытался представить себе, что это такое – быть мертвым, но моего воображения на это не хватило.

У меня возникло то же безысходное и удушающее чувство, которое было у меня в двенадцать-тринадцать лет, когда я только начинал работать на хлопковых полях. Мешок на плече, и мистер Бэйдлс на лошади со свистком в зубах, которым он руководил ребятами из приюта для трудных подростков. И так каждое утро в тот август. И это ужасное ощущение бесконечности твоего труда. Это чувство, что ты «Не Можешь Победить». После недели такой работы я впервые заметил водяные волдыри на своих руках – это произошло, когда я уронил вилку и понял, когда пытался ее поднять, что ничего не чувствую руками. Держась за руль, я посмотрел на нынешние твердые мозоли на своих пальцах, и меня охватила злоба. Как будто меня кто-то обманул. А потом я подумал о Мэри-Энн, своей матери. Она была слабой, но умной женщиной, которая предпочитала прикидываться дурочкой. Но сегодня было не время вспоминать ее.

Я нашел адрес, который дал мне Стэн, – многоквартирный дом, больше похожий на выгребную яму, расположившийся рядом с линией складов: выцветший кирпич, покрытый граффити, заросли травы и сорняков на соседнем, пустующем, участке. Автохлам на парковке рядом с домом и запах машинного масла и мусора, характерный для Нового Орлеана.

Номер 12. Второй этаж. Нед Скиннер. Пройдя по балкону, я заглянул в его окна, но не заметил внутри никакого движения. Засунув руку в карман, где у меня лежал кастет, я не останавливаясь прошел мимо. Спустившись вниз, обошел здание и проверил его окна, выходившие на улицу. Высокая трава ходила волнами под порывами ветра. Вернувшись, я постучал в дверь. Все здание выглядело заброшенным – шторы на окнах были опущены, и нигде не было слышно звуков радио или телевизоров. Поэтому я просто стоял и ждал, оглядываясь по сторонам. Потом мне пришлось поковыряться своей выкидушкой около дверного замка. Дешевое дерево легко крошилось под лезвием.

Войдя, я прикрыл дверь. Крохотная квартирка с всего двумя предметами мебели, засыпанная мусором, в основном газетами и программками скачек, обертки от фастфуда и старый телевизор, с ручками для настройки и разбитым экраном. На подоконнике выстроилась батарея пустых бутылок из-под дорогой водки. Всегда ненавидел придурков.

В квартире воняло по́том, нечистым дыханием и испражнениями человеческого тела. Плесень и грязь покрывали ванную комнату. В спальне на полу лежал один матрас, накрытый смятыми тонкими простынями. Пол и здесь был усыпан смятыми программками скачек, которые напоминали головки срезанных цветов.

На полу около кровати я подобрал валявшуюся там фотографию. На ней были изображены женщина с темно-русыми волосами и маленький мальчик. Они были симпатичными и весело улыбались в камеру. Фотографии несколько лет – это было видно по прическе и одежде женщины, да и сама фотобумага гораздо толще, чем та, которую используют в наши дни. На ощупь она немного напоминала кожу, и само изображение успело слегка выцвести. Я захватил фото с собой в гостиную и, сбросив коробку из-под пиццы, уселся на стуле. Там внимательно рассмотрел фото, а потом и все помещение. Мне приходилось живать в подобных дырах.

Я рассматривал улыбки на фотографии.

И в этот момент мне что-то неожиданно пришло в голову, то ли какая-то мысль, то ли какое-то ощущение – я никак не мог определить, что именно. Что-то, что я когда-то знал или чувствовал, но чего никак не мог вспомнить. Я все пытался ухватиться за это, но безуспешно. Хотя было это где-то совсем рядом.

Через жалюзи на меня лились потоки солнечного света, и полосы на стенах и полу напоминали тюремную решетку. Я долго ждал, сидя на стуле, но человек так и не появился. Принимая во внимание то, что случилось позже, это время ожидания я считаю какой-то разделительной полосой и в своей, и в его жизни.

Тем моментом, когда все могло повернуть в одну сторону, но повернуло в другую.

С Анджело я встретился в восемь часов вечера в «Голубой лошади» недалеко от Чоупитулас-стрит. Это был бар для байкеров, и здесь я всегда чувствовал себя лучше, чем в заведении Стэна.

Но сначала я наведался в свой трейлер. Слова Стэна о том, чтобы мы не брали оружия, превратили меня в настоящего параноика. Я все думал о них. Почему он мне это сказал, когда прекрасно знает, что я профи, а не какой-то там громила? И почему я должен был идти на это дело с Анджело? Мне пришло в голову, что Стэн подставляет меня под Анджело. Может быть, они оба хотели отомстить мне за что-то, связанное с Кармен? Ну, например, поверили, что я избил ее. Или просто не хотели, чтобы я маячил на горизонте, после того как трахался с ней? Или еще что-нибудь вроде этого.

Просто что-то здесь было не так. Мне было не важно, верю ли я в свои инстинкты или нет, но идти против них я был не намерен. Поэтому я захватил кастет, телескопическую дубинку и засунул в сапог свой любимый девятимиллиметровый кольт «Мустанг». Кроме этого, я закрепил стилет-выкидушку у себя в рукаве. Его я не использовал уже несколько лет и поэтому тщательно смазал его и попробовал, как он действует, если на мне надета куртка. Когда я поворачивал кисть, нож влетал мне в руку, как молния.

Однако Анджело очень удивил меня, когда я увидел его в баре. Он повернулся на стуле, на котором сидел, и протянул мне руку. На лице у него было то самое окаянное униженное выражение, поэтому я пожал его руку, стараясь не поворачивать свою кисть.

– Ну, что, готов? – спросил я.

– Сейчас закончу.

Он повернулся к стойке и отхлебнул от своего «Хай-болла»[7]. Его жидкие волосы начинались где-то на середине черепа, и в своем черном тренировочном костюме он так же был не к месту в этом заведении, как я был не к месту в заведении Стэна. Я присел рядом с ним и уставился на ряд бутылок на стойке. Анджело смотрел на меня с чувством, я бы сказал, осатанелой тоски, как будто с трудом удерживался, чтобы не вскочить. Он явно не знал, чем себя занять, – похлопывал себя по коленям и изучал свой маникюр.

Наконец до меня дошло.

– У тебя что, проблемы? – поинтересовался я.

– Ты слышал про Кармен и Стэна? – в свою очередь спросил он.

– Ну да. Конечно.

Анджело внимательно посмотрел на меня.

– Да пошли они все к черту, – произнес я и, еще раз взглянув на батарею бутылок, вспомнил о своем раке. – Двойной «Джонни Уокер» с синей этикеткой.

Выпивка встала мне в сорок долларов. По горлу прокатилась мягкая горячая волна, которая распространилась по моей груди и заставила меня вновь почувствовать ее.

– Она просто… – пробормотал мой напарник.

– Кто? – Меня разбирало любопытство.

– Как она… как она может… и почему? Почему именно с ним? Ты же тоже, как и я, слышал про него разные истории.

– Ну, в общем-то, она не самая невинная курочка в округе, – заметил я. – Слушай, плюнь ты на это. Она просто шлюха.

– Не говори так о ней. Я не хочу, чтобы о ней так говорили.

– Тогда вообще прекрати о ней говорить, – огрызнулся я. – По крайней мере со мной. – Краем глаза я видел, что он за мной наблюдает.

Еще одной вещью, которая нравилась мужчинам в Кармен, был ее ум. Она была, по крайней мере, сообразительной и хорошо понимала, как работает голова у мужиков. Дурой ее никак нельзя было назвать. Думаю, что многие парни считали ее умнее себя, и это их как-то заводило. Я проглотил последние капли отличного виски и повернулся от стойки.

– Ну, ты готов?

Мне показалось, что Анджело сейчас на меня бросится, но вместо этого он вздохнул, кивнул, признавая свое поражение, и встал, балансируя на нетвердых ногах. Я и не подозревал, что он набрался до такой степени, – меня начинала беспокоить судьба этого парня на Джефферсон Хайтс, этого Зинкевича.

– Поведешь ты, – произнес Анджело.

Грузовичок мой задребезжал, и радио включилось на половине фразы о том, что какого-то Джима Баккера лишили церковного сана. Анджело сидел так, как будто из него выпустили весь воздух. Я еще раз сверился с адресом и направился на север, в сторону шоссе № 90.

Мужчина рядом со мной наклонился вперед и выключил радиоприемник.

– Ты помнишь, – спросил он слегка запинающимся голосом, – ты помнишь, как много лет назад мы наехали на тех ребят, которые торговали в Адубон-парк?

– Ну, – ответил я, подумав с минуту.

– Вот это было дело. Тот парень сразу разрыдался. Помнишь ведь, я хочу сказать, что мы еще ничего не успели сделать, а слезы уже… – Анджело хихикнул.

– Я все помню.

– Пожалуйста. Это чтобы заплатить за школу.

– Ага.

– А ты тогда сказал: «Твоя школа здесь». – Он помолчал и выпрямился на сиденье. – А мешок ты тот помнишь?

– Ну конечно.

Все это случилось лет пять назад – я тогда только-только присоединился к бригаде Стэна. У того мальчишки был ранец с четырьмя тысячами долларов и маленькими пакетиками с дурью.

– И ты помнишь, что мы с ним сделали? – продолжил Анджело.

– Отдали все Стэну.

– Вот именно. – Напарник повернулся ко мне. Его руки безвольно лежали на коленях. – Я знаю, что тогда ты подумал то же, что и я. Что мы можем все разделить между собой. Что Стэну об этом знать совсем не обязательно.

Его тихий бессвязный разговор странным образом гармонировал со светом фар несущихся нам навстречу автомобилей.

– Но тогда мы не доверяли друг другу, – продолжил Анджело. – Мы оба об этом подумали. Но не доверяли.

– Ты к чему ведешь? – глубоко вздохнул я, посмотрев на него.

– Не знаю, – ответил он, пожав плечами. – Я вроде как задумался. Ну, то есть, что я кому должен доказывать? А ты? Мне ведь, парень, уже сорок три.

У меня было такое впечатление, что он хочет поплакаться в жилетку, а мне совсем не хотелось выслушивать его излияния. Было довольно противно слушать, как этот толстый макаронник пытается рассуждать о чувствах, когда он и слов-то таких не знает. Плачется о своей несчастной жизни, когда для меня уже гроб приготовили.

– Слушай, может, ты лучше возьмешь себя в руки? – предложил я.

– Обязательно.

Он уставился в окно, а я поставил пленку с Билли Джоэлом, потому что знал, что Анджело его терпеть не может. Однако комментировать мой выбор он не стал.

Я чувствовал себя слегка виноватым, потому что собирался сегодня ночью воткнуть ему нож в шею, а это было все равно что ударить инвалида. Для такого дела нужны очень веские причины.

Я всегда был за игру по правилам. То есть если мне давали бумажку с чьим-то адресом, то было понятно, что этот человек что-то сделал. Что-то, чего делать был не должен.

А сейчас Анджело продолжал смотреть в окно и вздыхать, как девчонка, тогда как я наслаждался пульсирующими звуками гитары, звучавшими из дверных динамиков и заставлявшими мои нервы трепетать.

Через какое-то время я нашел этот дом в викторианском стиле, на Ньюман-авеню. Его двор был обнесен забором из кованых металлических пик. Мы несколько раз объехали квартал, постоянно расширяя круги, чтобы убедиться, что за домом нет слежки. Машину я оставил на Центральной улице, и дальше мы двинулись пешком между домами. Я проверил свою амуницию и засунул лыжную маску в карман куртки. Анджело начал натягивать свою, но я велел ему подождать, пока мы не доберемся до места, что ему, в общем-то, было хорошо известно. Однако сегодня он вел себя как ребенок, и я уже подумывал о том, чтобы оставить его в машине. Но это бы не произвело на него никакого впечатления, поэтому мы продолжали красться по дворам вдвоем. На Ньюман-авеню горел всего один фонарь, да и тот был значительно дальше того дома, в который мы направлялись. Лая собак слышно не было, и огни в доме не горели. Я сказал Анджело, что зайду с заднего входа, а ему надо идти через главное крыльцо.

Надев маску, я схватился за пики изгороди и перемахнул через нее, оказавшись в тихом дворике с небольшим каменным фонтаном, звук воды в котором звучал странно успокаивающе на фоне мертвой тишины улицы. Я подошел к заднему входу, не обратив внимания – хотя и должен был – на абсолютную тишину в доме и полное отсутствие света. Я не заметил, что среди всех домов на улице именно этот казался абсолютно пустым и вымершим.

Но я очень торопился. Маска задерживала мое дыхание, и я чувствовал на своих губах вкус выпитого виски. Звуки дыхания перекрывали журчание воды в фонтане, а сам я стоял, прижавшись к стене, и внимательно прислушивался. Я слышал, как Анджело постучал в дверь с другой стороны дома; подождал и услышал шаги, двигавшиеся по направлению к входной двери. Я отступил на несколько шагов, достал свою дубинку и сосчитал до трех. Затем ударил ногой в заднюю дверь, и она упала внутрь. С поднятой дубинкой я ворвался в помещение. Что-то тяжелое ударило меня по голове, в ней вспыхнул красный свет, и я отключился.

В себя я пришел, когда меня волокли по полу. Голова разламывалась от боли. Маску с меня сняли, и я увидел сидящего напротив меня Анджело. Лицо его было покрыто кровью, а рукой он держался за нос. Мы были в небольшом холле, сразу за входной дверью, который электрический свет окрашивал в горчичный цвет. Свет падал из-под розового плафона небольшой лампы, укрепленной на стене. Красные обои. Рядом со мной стоял человек, другой высился над Анджело. Оба были одеты в черные комбинезоны, маски и держали в руках по пистолету с глушителем. Поверх комбинезонов на них были надеты разгрузки с набитыми карманами. На ногах были грубые армейские башмаки. Очень профессионально. Их глазки, маленькие и холодные, как у Стэна, смотрели на меня.

Мужчина, стоявший рядом с Анджело, заглянул за стену, и мы услышали шаги. Кажется, всхлипнула женщина. В воздухе пахло порохом и свежим дерьмом. Я осмотрелся.

То, что, по-видимому, было телом Зинкевича, находилось в соседней комнате. Его рубашка выглядела влажной.

Я услышал еще один всхлип и подумал, что это был Анджело, однако мои глаза уже привыкли к полумраку, и я смог рассмотреть девушку, которая сидела на стуле в комнате слева от меня. Я достаточно хорошо увидел ее щеки с размазанной по ним тушью для глаз. Руками она обхватила себя за плечи и мелко дрожала.

Я понял, что здесь происходит и почему Стэн не хотел, чтобы мы брали на дело оружие. Взглянув на Анджело, я увидел его слезящиеся глаза, которыми он рассматривал кровь, собиравшуюся у него в ладони. Было ясно, что проку от него будет мало.

Шаги приблизились, и из-за угла появился еще один мужчина, который на ходу застегивал штаны. Локтем он прижимал к себе толстую папку с бумагами. Выглядел он не менее устрашающе, чем первые двое. После того как он застегнул штаны, убийца достал из-за пояса пистолет.

– Поднимите их, – у него был странный акцент, не американский и не европейский.

– В чем дело? Кто вы? – завизжал Анджело.

Один из мужчин ударил его в лицо рукояткой пистолета. После этого мой напарник зажал лицо руками и стал кататься по полу. Девушка на стуле задышала быстрее и напряженнее, словно она задыхалась.

Бандит, который ударил Анджело, схватил его за волосы и вздернул вверх. Тот, что стоял около меня, приставил глушитель мне к черепу и произнес:

– Встать.

Я медленно поднялся, и дуло его пистолета двигалось вслед за мной. Было ясно, что они обыскали мои карманы и вытащили пистолет из сапога. Взглянув на Анджело, я увидел, как под ним растекается лужица мочи. Мы были вдвоем, без оружия, против трех пистолетов. Из таких переделок не выбираются.

Они поставили Анджело около стены, тщательно измеряя расстояние между ним и телом Зинкевича в соседней комнате. На мой взгляд, они пытались расположить нас таким образом, чтобы все выглядело так, как будто мы перестреляли друг друга. Но я могу и ошибаться.

Убийца, который стоял рядом со мной, дал мне подзатыльник и подтолкнул вперед. Я притворился, как будто споткнулся, и упал на одно колено. Когда он попытался поставить меня на ноги, я повернул кисть и воткнул стилет прямо ему в шею. Кровь гейзером залила мне лицо и рот. Оставив стилет у него в шее, я упал за его тело как раз в тот момент, когда двое его напарников подняли пистолеты. Один из них выстрелил в меня, и пуля выбила кусок штукатурки из стены; другой выстрелил в Анджело, и я увидел, как верхняя часть его черепа отлетела в сторону, и он рухнул на колени. Затем оба выстрелили в меня. Пули с чавкающим звуком вошли в тело их третьего напарника. Тот несколько раз конвульсивно дернулся, а стилет продолжал торчать у него в шее. Мой собственный пистолет находился прямо передо мной, заткнутый за пояс мертвеца. Я выхватил его и выстрелил сквозь заливающую мне глаза кровь в того, что стоял ближе ко мне.

У меня не было времени прицелиться, и из-за крови я ничего не видел, но попал ему прямо в горло. Он отступил на шаг, непроизвольно выстрелил и упал на пол.

Это был мой лучший выстрел в жизни.

А самое главное: этот третий, тот, кто застрелил Анджело, умудрился попасть под пулю убийцы, которого застрелил я. В его подмышке появилась рана, которую он зажал рукой и прислонился к стене. Теперь его пистолет валялся в нескольких ярдах от его ног.

В этот момент падающее тело Анджело ударилось о ковер. Оставшийся убийца посмотрел на свой пистолет, на свои ноги, а затем поднял взгляд на меня. В этот момент я пристрелил его.

Все это заняло никак не больше пяти секунд.

Пороховой дым затянул холл, как туман. Верхняя часть черепа Анджело была отстрелена, его щеки стали мокрыми от слез и крови. Меня вырвало. Девушка на стуле вскрикнула и застонала.

Трупы трех мужчин в черном валялись на полу, и от их тел поднимались тоненькие струйки дыма. Из шеи одного из них, как громадный рог, торчал стилет; кровь, вытекавшая из раны, выглядела как краска в желтоватом электрическом свете.

Девушка сидела на стуле, широко открыв глаза и дрожа всем телом. Я прошел мимо нее и внимательно осмотрел холл. Заметив свет, пробивающийся из-под двери в дальней стене, направился туда. Там, на кровати, я увидел обнаженное тело женщины, которое лампа для чтения на прикроватной тумбочке окрашивала в зеленоватый цвет. Простыни пропитались кровью, и на теле женщины были видны глубокие порезы в области шеи и бедер. Она была молодой, но не такой молодой, как девушка на стуле.

– Вставай, я ничего тебе не сделаю, – произнес я, вернувшись к девушке.

Она не пошевелилась. Глаза ее не мигали, но на меня она не смотрела. Я дал ей возможность посидеть еще несколько секунд, пока вытирал кровь с лица. На полу я заметил папку с бумагами, на которой виднелись фрагменты костей. Собрав бумаги с пола, я направился к задней двери, но остановился. Девушка продолжала сидеть не двигаясь.

Но она видела мое лицо. Мне пришлось дать ей пощечину и за руку стянуть со стула.

– Вставай. Ты поедешь вместе со мной.

– Что ты собираешься сделать? – заикаясь, спросила она.

– Нам надо сматываться отсюда.

– И куда мы поедем?

– Не знаю.

Я впервые внимательно рассмотрел ее лицо. Девушка была еще моложе, чем показалась мне с первого раза. Накрашена она была неумело, и сейчас краска для глаз, которой было слишком много, была похожа на чернила, разлитые по ее щекам. Блондинка, с очень короткими волосами. Даже сейчас, со щеками, вымазанными краской, она выглядела почти ребенком. На лице ее было видно еще что-то, что иногда появлялось на лице Кармен, – инстинкт самосохранения и следы жестких решений, которые ей приходилось принимать в прошлом. В этом можно было не сомневаться. Я умел видеть в других людях их инстинкты и сантименты.

– Пойдем со мной, – повторил я и, когда она опять не пошевелилась, поднес пистолет к ее лицу.

Она посмотрела на дуло оружия, а потом на меня. В этом тусклом свете я не мог определить, какого цвета ее глаза. Потом она посмотрела на пол. Слезши со стула, встала на колени и стала обыскивать карманы трупов. Думаю, что она искала или деньги, или что-то, что они у нее забрали. Что ж, против этого я не возражал – это только подтвердило мои мысли о ее практической сметке.

Все это время я ждал завывающего звука сирен. Подойдя к окну, выглянул на улицу – ночь казалась спокойной и непотревоженной. В соседней комнате девушка нашла сумку и наполнила ее тем, что обнаружила в карманах убитых.

Когда она поднялась на ноги, лицо у нее было мрачным и ожесточенным.

– Вонда, – сказала она, – моя подружка Вонда.

Она направилась в сторону спальни, но я схватил ее за руку.

– Не думаю, что тебе надо это видеть, – покачал я головой.

– Но…

Схватив ее за руку, я вышел через заднюю дверь и спрятался в тени дома, все еще ожидая услышать сирены со стороны федеральной трассы № 90. Мои ноздри были полны запахов пороха и крови, и я чувствовал, как у меня на щеке высыхает кровь. Я снял рубашку, с силой протер ею лицо и высморкался. Мы проскользнули вдоль загородок в густую тень деревьев и скрылись из виду.

Добравшись до грузовичка, я впихнул ее в кабину и завел мотор. Пение Билли Джоэла смешалось со звуком работающего двигателя, и я улыбнулся. Мне пришло в голову, что если бы я рассказал сегодня Стэну о своей проблеме с легкими, то ничего из произошедшего, наверное, не случилось бы. Он мог бы позволить провидению сделать свое дело.

Несколько секунд я просто сидел в машине с улыбкой до ушей. Думаю, что это испугало девушку, потому что, когда я отъехал от обочины, она прижалась к двери и уставилась в пол.

Задним умом я теперь понимаю, что забрал ее с собой не только потому, что она видела мое лицо. Какого черта мне было в этом? Я все равно умирал. В конце концов, я мог бы подстричься и сбрить бороду. То есть одна из причин, по которой я носил длинные волосы, была возможность подстричься, побриться и полностью изменить свой внешний вид в случае, если я влипну по-серьезному. Я думаю, что когда я стоял в том холле, освещенном тусклым желтым светом, в холле, где еще не смолкло эхо выстрелов, в холле, заполненном запахом пороха и крови, и уровень адреналина у меня зашкаливал, что-то в ее лице – горе и страх, написанные на нем, – заставило меня вспомнить о тех ощущениях, которые я чуть раньше испытал в пустой квартире в Гретне. О чем-то давно забытом, но все-таки сохранившемся в моей интуитивной памяти. О чем-то, что было и прошло.

В любом случае, выяснилось, что девушка тоже была из восточного Техаса, что ее имя было Рэйчел, но все звали ее Рокки. Она была в полном ужасе – что, принимая во внимание то, что ей пришлось пережить, меня совсем не удивило. Многие на ее месте просто отключились бы, а она вместо этого трещала не останавливаясь, как говорящий скворец. Мне показалось, что еще раньше, до сегодняшних событий, она уже поняла, что пережить можно все, что угодно.

– Моя фамилия Арсеноу. – Она произнесла это как «Арсен, оу». – Ты меня убьешь?

– Нет. И прекрати спрашивать меня об одном и том же.

Сначала мы подъехали к моему трейлеру, который стоял у меня в Метэйре. Какое-то время мы сидели на краю парковки в тени деревьев, но мой «сдвоенный»[8] выглядел как обычно. Рядом не было видно никаких незнакомых машин. В окнах не было видно никакого света. Поэтому мы вошли. Я поставил ее впереди себя и, не зажигая огня, провел внутрь.

– И вот здесь ты живешь?

– Заткнись.

Сейчас меня интересовало, когда эти типы в форме спецподразделения должны были отчитаться перед Стэном о проделанной работе. Снаружи мир был непривычно тих. Дубы и клены в парке рядом с парковкой не шевелились – их листья неподвижно свисали с ветвей. Нигде в других трейлерах не было видно ни лучика света, ни движения. В их темных стеклах отражались ветви деревьев, пластмассовые игрушки и старые покрышки, захламлявшие парковку. Наконец я решился зажечь свет в прихожей.

Положив пистолет на край унитаза, я вымыл лицо в рукомойнике, тщательно оттер мылом кисти рук и ладони – розоватая воронка воды исчезла в раковине. Взяв чистую рубашку, достал из шкафа небольшую коробку с замком, из тех, что используются в банковских депозитариях. В ней было чуть больше трех тысяч зеленых и поддельные права и паспорт, которые я сделал себе несколько лет назад. Так я готовился к уходу на пенсию. Я также захватил упаковку патронов калибра 380[9], чистые, незасвеченные номерные знаки и еще немного одежды. Все это я побросал в вещмешок армейского образца.

Девушка сидела в гостиной, в единственном громадном кресле La-Z-Boy[10], в котором я обычно засыпал по вечерам. Пол вокруг кресла был покрыт пивными банками – они походили на армию солдат, потому что я ножом вырезал у них с боков узкие полоски, напоминающие руки, а кольца поставил вертикально, как будто это были головы. Все это я проделал, наблюдая по видику фильм «Форт Апач», и теперь мне было несколько неудобно, что она видит все это.

Кресло было обращено к телевизору и видику, рядом с которым располагалась моя коллекция фильмов.

– У тебя много фильмов, – заметила девушка, – но совсем нет мебели. – Ее глаза рассматривали пивные банки на полу.

Я махнул ей пистолетом.

– Давай, назад в машину. И пошевеливайся.

– Но ведь мы только пришли. Все твои фильмы такие старые…

У меня на пленках была почти полная коллекция фильмов с Джоном Уэйном[11], и оставлять ее мне совсем не хотелось. Я собирал ее несколько лет.

– Здесь небезопасно, – объяснил я. – Давай, пошевеливайся, а то влипнем в историю.

Подойдя к машине, я с помощью отвертки поменял регистрационные номера на чистые. Их я стащил несколько лет назад – тогда они украшали «Форд» зубного врача в Шревепорте.

Самым простым было выбраться на федеральную автостраду № 10 и ехать на запад, пока не выберешься из Луизианы. Можно было бы ехать и на восток, но в штате Миссисипи я был не самым желанным гостем – а тут через четыре часа мы уже оказались бы в Техасе, что меня устраивало гораздо больше. Сумку с вещами я бросил в багажник, а коробку с деньгами и бумаги, которые подобрал в доме Зинкевича, засунул под сиденье. Наконец мы выбрались на автостраду.

– И почему же эти люди хотели тебя убить? – спросила Рокки.

– Да так, из-за ерунды. Из-за женщины. – Я ударил по рулевому колесу и только тогда понял, как был разозлен. – Больше меня убивать не за что.

Ей хотелось узнать обо всем поподробнее, но я держал язык за зубами. К этому моменту я уже понял, что она была проституткой, которую вместе с подругой послали, чтобы удержать Зинкевича дома.

– У тебя все еще кровь на лице, – вдруг сказала Рокки.

Я взглянул в заднее зеркало, а она дотронулась мизинцем у меня под скулой.

– Прямо вот здесь, – сказала девушка.

Плюнув на палец, я стер им кровь. На магнитофоне звучала песня Лоретты Линн[12], и я почувствовал приятное тепло в том месте, где моего лица коснулся ее мизинец. Я старался, чтобы она не прекращала говорить, потому что это помогало ей расслабиться, а я не хотел, чтобы ее шок усиливался. А может быть, мне просто хотелось слышать человеческий голос. Последствия происшедшего становились все очевиднее, и, вполне возможно, мне хотелось, чтобы кто-то со мной говорил.

– Ну, так продолжай. На чем ты остановилась?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну как случилось, что ты оказалась там, где ты оказалась?

– Ах вот ты о чем. – Она уже рассказала мне, что родилась в Оранже, штат Техас, прямо на границе с Луизианой, недалеко от Порт-Артура, где вырос я. Утверждала, что ей восемнадцать лет. Убежала она из дома месяцев пять назад вместе с юнцом, который был всего на несколько лет старше. Направились они в Новый Орлеан.

– Этот парень, Тоби, оказался полнейшим уродом. Хуже я просто не смогла бы найти, даже если бы очень постаралась. Сначала он сказал, что знает кое-кого в городе, кто сможет помочь нам с работой. Ну, и говорил он все это так, что можно было действительно подумать, что у него есть связи. Он был немного странный, и мне кажется, что он сам верил в то, что говорил. Закончилось все тем, что он стал по мелочи торговать дурью в районе церкви Святого Рокка и Девятой улицы. А потом ему пришла в голову идея, что он будет потихоньку отсыпать от каждой дозы, чтобы создать собственный запас… ну, ты знаешь, как это бывает. Поверь, для меня это было не самое лучшее время. А потом, в один прекрасный день, он вообще исчез. Просто ушел и не вернулся. Я так и не знаю: он сбежал или его прибили за то, что он что-то натворил. Он просто испарился.

Рокки прикусила губу и отвернулась к окну, глядя в ночь, пролетавшую мимо нас. Ее лицо было лицом сломленного человека, которого ветер несет, как сорванный с дерева лист.

– Его никто так и не искал, – продолжила она, – но с меня было довольно. Правда, денег у меня на тот момент почти не было. Он мне ничего не оставил. Но к тому времени я познакомилась с одной девочкой…

Рокки опять замолчала, слегка вздрогнула, и по ее спине прошла судорога. Рот она прикрыла рукой.

– В чем дело?

Лицо девушки сморщилось, и она расплакалась. Затем, вытерев слезы, выпрямилась на сиденье.

– Я познакомилась с этой девочкой, Вондой. Она жила в той же гостинице. Она рассказала, что работает сама на себя. Она была… ну, ты понимаешь, что я хочу сказать. Я тогда об этом ничего не знала, но послушать Вонду, так это было даже весело. И потом, все выглядело вполне законно – фирма упоминалась даже в телефонном справочнике. «Элитный эскорт». Совсем как легальная контора. А потом она мне еще сказала: «Если занимаешься чем-то приятным, то не обязательно делать это за бесплатно». Смешно, правда? Звучит вполне логично, нет?.. Знаешь, ты мне кое-кого напоминаешь, – девушка повернулась ко мне. – Одного парня в одной из групп, которые нравились моему отчиму. «Алмонд Бразерс». Один из тех парней, чья фотография помещена на обложке.

– Один из владельцев «Элитного эскорта» – парень по имени Стэн Птитко, – сказал я. – Ты его когда-нибудь встречала?

– Нет. Кажется, я слышала это имя пару раз… Понимаешь, я ведь все еще новенькая. А кто это?

– Это он пытался убить меня сегодня.

– Ах, вот как.

– Ты говорила о своей подружке. О Вонде.

– А, ну да. – Ее глаза опять наполнились слезами, и в них стали отражаться огни панели управления. – Вонда была очень добра ко мне. Я познакомилась и с другими девочками, которых она знала. Все это случилось совсем недавно. Понимаешь, мне нечем было заплатить за жилье. Ситуация – хуже не придумаешь. Ну и… и вот она… – Рокки покачала головой, как будто отрицала какое-то обвинение, и опять прикрыла рот.

– Так это была Вонда? – спросил я. – Там, в доме? В спальне?

Она кивнула головой, и ее маленькие мускулистые плечи опустились.

На какое-то время я оставил ее в покое.

Когда Рокки снова смогла говорить, она продолжила:

– Они сказали нам, что проблем не будет. Надо было вдвоем обслужить одного мужика. А когда он начал с Вондой, ворвались эти трое. Когда они вошли, Вонда уже раздевалась – я немного задержалась, – и они… Они не дали ей снова одеться. Они несколько раз ударили мужика, и он показал им, где лежало что-то, что они искали. А потом они его просто пристрелили. А Вонда была голой, понимаешь? И мы просто обе офигели от всего этого. Я никогда ничего подобного не видела. Они… Понимаешь… Они… – Рокки опять покачала головой и, сжав кулачок, стала бить им себя по коленке. У нее были красивые ноги, и мысль о том, что она может поранить себя, была мне неприятна. – Они отвели ее в спальню. Они сказали… они заставили меня сесть. Сказали, что они… что они… – Она продолжила рассказ очень сильно заикаясь. – Они сказали, что оставят меня на сладкое. О Боже… я… о Господи… – Девушка заскрипела зубами и обхватила живот, как будто ее ударили. – Парень, я так рада, так рада, что ты укокошил этих ублюдков.

– Я тоже.

Ладонями она потерла глаза. У нее было красивое лицо, даже сейчас, когда она была расстроена; я узнал в нем упрямую, яростную гордость, которая была характерна для сельских жителей Техаса. А потом вдруг понял, что уже давно не вспоминаю о своем раке. Скажу даже больше – я хорошо себя чувствовал, как будто был настоящим героем.

Как будто я ее спас.

А еще я подумал о том, что такое везение и как удачно я выстрелил. Как мне повезло, что они не нашли стилет и что пистолет не дал осечки, после того, как они вырубили меня и тащили волоком по коридору.

Я постарался дать Рокки выплакаться и не стал нарушать того скудного уединения, которое мог дать ей салон пикапа. В магнитофон я вставил пленку Роя Орбисона[13]. В зависимости от мест, которые мы проезжали, цвет ночи менялся с чернильно-черного на пурпурно-красный, а затем – на выцветший желтый, который висел как дымка, и тогда тьма казалась освещенной каким-то таинственным светом, а потом она вновь становилась чернильно-черной. Запах моря сменялся запахом сосен, а потом их заглушали запахи аммиака и горящего машинного масла. Деревья и болота окружали нас со всех сторон. Мы пересекли Атчафалайский лиман – длинный мост висел над жидкой теменью. Я почему-то вспомнил о том, как воспринимал виноградники и леса, когда был ребенком, – зеленые растения с мясистыми листьями отбрасывали густые тени, и тогда мне казалось, что половина мира пряталась в этих тенях.

Факелы горели над нефтеочистительными башнями, и дым, поднимавшийся от этих факелов, заставил меня вспомнить Лорейн и то, как мы сидели с ней на пляже в Галвестоне. Ее голова лежала у меня на груди, а я рассказывал ей о хлопковых плантациях. Интересно, что бы она сейчас обо всем этом сказала? Несколько лет назад я заплатил одному парню, чтобы узнать, что с ней сталось. Она вышла замуж. У меня все еще лежал где-то ее новый адрес, и время от времени меня тянуло навестить ее. Но минуло уже десять лет, а я всегда был слишком стар для нее.

В районе Лафайетта Рокки взяла себя в руки, и ее настроение изменилось. На нее вдруг нахлынуло эмоциональное возбуждение, которое меня сразу же насторожило. Эти частые смены настроения, которые случаются у женщин, всегда казались мне делаными и подозрительными.

– И куда же мы теперь едем? – спросила девушка.

– Я высажу тебя после границы с Техасом. Если хочешь, могу довезти тебя до Оранжа. Сможешь вернуться в семью.

– Не-а. Туда я точно не вернусь. Лучше высади меня прямо сейчас.

– Не хочешь в Оранж, так довезу еще до куда-нибудь. Но до того, как мы въедем в Техас, ты останешься со мной. Друзья этих людей будут тебя искать. Они точно захотят узнать, что же там произошло. А ты знаешь, что это значит?

По тому, как она вжалась в кресло, я понял, что до нее начинает доходить, как сильно изменилась ее жизнь.

– Ой-ей-ей…

На ее лице плясали огни встречных машин, и в их свете ее глаза блестели так же, как влажная темень под мостом.

Рокки задумчиво пожевала нижнюю губу.

– Тогда давай поедем куда-нибудь вместе.

– Это как?

В возбуждении она поерзала на сиденье, и ее юбка высоко задралась, обнажив красивые бедра.

– Ну послушай, ты только что сказал, что ударился в бега. И ты только что сказал, что мне тоже надо удариться в бега – ты ведь сам это сказал, нет? Мы с тобой типа земляки. Почему бы нам какое-то время не бежать вместе, а там посмотрим, что из этого получится?

Мой затылок стал горячим, в горле что-то застряло, но я не сдался. Я посмотрел на ее красивые ноги, на светлые кудряшки на ее шее, на невесомые светлые локоны, которые обрамляли ее лицо. Само лицо с острыми чертами напоминало какую-то экзотическую птицу, а цвет ее больших глаз я так и смог пока определить. Она опять накрасилась – и опять использовала слишком много туши; похоже, что таким образом она пыталась выглядеть постарше, но жирная краска на ресницах, наоборот, превращала ее в ребенка.

Может быть, она какая-нибудь нимфоманка, которая бесится, если рядом нет мужика?

– Просто я хочу сказать, – произнесла девушка, опуская глаза, – что мне будет гораздо спокойнее, если какое-то время я проведу с тобой.

– Нет. Боже, ну конечно, нет. – Я отрицательно покачал головой. – Да и куда мы с тобой можем направиться?

– Не знаю, – пожала она плечами. – Куда-нибудь на залив?[14] Поближе к пляжам? Может быть, в Корпус?[15] А что, если еще дальше на запад? В Калифорнию, а?

Она улыбнулась, и мне стало не по себе от того, что она говорила обо всем этом, как о каникулах.

– А сколько у тебя денег? – спросил я.

– У меня? Почти ничего. – Она опять повернулась ко мне.

– Ах, вот как, – заметил я.

– Ты что, думаешь, что мне нужны твои деньги, несчастный говнодав? У меня и свой банк есть. И деньги в нем, только он в Новом Орлеане. Ведь ты же не спросил, не нужно ли мне заехать к себе домой. Ты просто меня похитил. – Она сложила руки на груди и оскалилась, демонстрируя глупую, никчемную гордость, которая была результатом многих прожитых трудных лет. – Мне твои дерьмовые деньги не нужны.

– Ну а в этом случае я тебе тоже не нужен, Рокки. Без меня ты сможешь раствориться в толпе гораздо легче, чем со мной.

– Вот именно, раствориться. – Она изменила положение ног и опять уставилась в ветровое стекло. – Не знаю. Я просто не хочу оставаться одна, понятно тебе? Именно сейчас – после всего, что произошло, – я не хочу оставаться одна. Это понятно?

Красные огни, которые я увидел в своем заднем зеркале, разорвали ночь, как звук выстрела или крик. Раздалось завывание сирен. Рокки судорожно вдохнула воздух.

– Не волнуйся, – успокоил ее я, но мое сердце выпрыгивало из груди. Я выключил радио, притормозил и, наконец, остановился на обочине. Она положила сумку на колени и сжала ее руками.

– Только не позволяй им арестовать нас, – произнесла она голосом, в котором не было ни страха, ни мольбы – напротив, он был жестким и не допускал никакого компромисса.

Однако в тот момент, когда мы полностью остановились, полицейская машина, даже не притормозив, пронеслась мимо нас, вся в сверкании мигалок и вое сирен. Это было лучшее, что когда-либо случалось со мной в жизни, наблюдать, как ее задние огни становятся все меньше и меньше по мере того, как расстояние между нами становится все больше и больше.

Потом все стихло, и было слышно только наше прерывистое дыхание. Ее руки разжались, и мы захохотали. У нее был визгливый, истерический смех, при котором ее рот неестественно широко раскрывался. Подождав, пока полицейские огни окончательно не скрылись из виду, я выехал на дорогу.

Какое-то время мы ехали в полном молчании.

– Нам нет никакой надобности держаться друг за друга, – опять заговорил я. До сих пор не понимаю, почему я опять заговорил об этом.

Теперь я думаю, что хотел, чтобы она убедила меня взять ее с собой. Чтобы она помогла мне оправдать мои действия. Как будто какая-то не известная мне самому часть меня хотела, чтобы это произошло.

– Ну а как же насчет… я не знаю… солидарности, что ли? Мы ведь с тобой вроде как партнеры в этом преступлении.

– Ну уж нет, преступления-то у нас как раз разные.

– Ну, как скажешь. – Она отвернулась к окну и сложила руки на груди. Больше никаких аргументов у нее не было, хотя, возможно, это случилось потому, что Рокки просто недооценила меня.

– Объясни мне, почему ты не хочешь в Оранж? – спросил я.

– Не бери в голову, приятель. – Она выдвинула подбородок. – На то у меня есть свои причины.

– Но твоя семья все еще живет там?

Девушка закатила глаза и глубоко вздохнула.

– Кое-кто – да.

– И ты не можешь к ним поехать?

– Мы не так близки, приятель. Понял? – Рокки прижала сумку к животу и прикусила нижнюю губу.

– Мать и отец?

– Отчим. Послушай, парень, ты что, так и будешь копаться во всем этом? Прекрати. Тебе-то что за дело?

– Спокойнее. Там живет только твой отчим?

Автострада шла через лес. Рокки опять упрямо выставила вперед челюсть.

– Послушай, приятель. Если я начну говорить только потому, что ты этого от меня требуешь, ты никогда не сможешь понять, вру я тебе или говорю правду. Ни за что. Поэтому давай оставим это, и пусть все идет своим чередом. Лучше расскажи-ка мне, как ты сам попал в Новый Орлеан?

Я сделал радио погромче, а она откинулась на спинку сиденья. Однако ответ на ее вопрос сам собой сформировался у меня в башке. Моя собственная история всегда казалась мне полной необъяснимых случайностей.

Я работал на Харпера Робишо с семнадцати лет. После того как он умер в Бро Бридже, штат Луизиана, в 77-м на его место заступил Сэм Джино. А потом на бар поставили Стэна Птитко. А потом, когда Сэма Джино тоже не стало, его люди все-таки захотели, чтобы я продолжал работать. В городе. Вот и ответ, как я попал в Новый Орлеан.

Я все думал об этом. Все это было чистой правдой, но выглядело как-то неправдоподобно. Поскольку по большому счету ничего не объясняло.

Мне было всего семь лет, когда Джон Кэди вернулся из Кореи, а меньше чем через два года после этого он свалился с охлаждающей башни нефтеперерабатывающего завода и сломал себе шею. Напился, как сапожник, еще до полудня. Я звал его папой, но когда подрос, понял по нескольким признакам, что отцом он мне не был: главным было то, что мы были абсолютно непохожи; ну, и время моего зачатия. Он всегда был ко мне добр, хотя прожили мы вместе не так уж долго. Через год после того как его похоронили, Мэри-Энн свалилась с моста. Она всегда требовала, чтобы я называл ее Мэри-Энн вместо того, чтобы называть ее мамой; говорила, что это слово старит женщину лет на десять. Говорили, что она бросилась с этого моста, но я не верил тем людям, с которыми она там была. А потом уже был дом для трудных подростков, Бейдлс и хлопковые поля.

А теперь вот я умираю, и всё, что со мной раньше происходило, кажется совершенно не важным.

Через три часа езды перед нами появился Лэйк-Чарльз, и огни под деревьями стали ярче.

– Ну, и где мы сегодня остановимся? Сколько нам еще ехать? – Девушка выпрямилась на сиденье.

– Я еще не решил. Главное, чего я хотел, – это убраться оттуда подальше. Вроде бы мы убрались.

– Я тоже так думаю.

– Мне кажется, что выяснение всех обстоятельств, то есть того, что случилось, займет у них какое-то время. Но когда они все это выяснят – тогда что? Ведь копы про нас ничего не знают. А выдавать нас им нет никакого резону – этим они и себя выдадут. Этот парень – Стэн Птитко, – он достаточно хорошо известен. И шум ему совершенно ни к чему.

– Понятно.

– Поэтому, если мы не будем высовываться и потихоньку двинемся дальше…

Да, наверное, именно так. Тогда нам действительно удастся их наколоть.

– То есть ты хочешь сказать, что мы едем в Неваду или Нью-Мексику? – кивнула она в знак того, что поняла меня.

– Пока не знаю, – ответил я. Мы оба притворились, что не заметили, как перестали обсуждать вопрос о том, едет она со мной или нет.

– Знаешь, если ты острижешь волосы и побреешься, держу пари, что тебя никто не узнает.

– Я в курсе.

– Я бы не отказалась от выпивки.

– Я бы тоже с удовольствием пропустил несколько стаканчиков. Графинчик односолодового[16] совсем не помешал бы.

Она встала на колени и повернулась ко мне.

– Кажется, я в жизни так не хотела выпить, как сейчас.

– Ну, ты еще достаточно молода, у тебя все впереди.

Ее брови игриво задвигались – и она сразу же стала похожа на шлюху. Но это была очень тонкая маска – под ней Рокки выглядела усталой, растерянной, на грани нервного срыва. И со всем этим она пыталась бороться, просто шевеля своими бровями.

Пленка в магнитофоне закончилась, и теперь слышно было только шуршание покрышек по асфальту. Мы уже почти выехали из города и приближались к Сулфуру, где длинный ряд нефтеперерабатывающих заводов выглядел как небоскребы в ночном Чикаго. Мне в голову пришла пара неплохих мест, которые я знал в Лэйк-Чарльзе.

– У тебя есть удостоверение личности? – спросил я.

Рокки кивнула.

Постепенно, как во сне, асфальт исчез, деревья расступились, показались яркие желтые фонари, и мы оказались на главной грунтовке города – Приен-Лэйк-роуд.

Я нашел то место, в котором бывал много лет назад; заведение называлось «Стойло Джона». Небольшой домик с низкими потолками и тремя столами для пула, он под завязку был набит мужчинами и женщинами, которые лакали пиво «Миллер» и ждали начала драки, все равно какой. Если вы хотели, чтобы вам надрали задницу, то проще всего это делалось в Лэйк-Чарльзе. А вот уже к югу от этой точки для «белого отребья»[17] начиналась настоящая территория ужасов.

Мы проехали по парковке, засыпанной галькой, и я припарковал машину под деревьями в самом ее конце. Внутри дым вился вокруг высоких, с жесткими локонами, покрытыми лаком, причесок женщин, как туман вокруг айсбергов. На задней стене висели два флага – национальный и флаг конфедератов[18]. Под ними располагалась фотография Ронни Рейгана с его героической прической. Из музыкального ящика доносилась песня в исполнении Уэйлона[19], вокруг раздавались смех и дружеские разговоры – мне показалось, что здесь все спокойно.

Несколько человек взглянули на нас, когда мы вошли, – по виду Рокки годилась мне в дочери. По их мнению, она ею и была. Воротник рубашки у бармена был поднят, а рукава оторваны. Он раз десять перевел глаза с лица Рокки на ее удостоверение и обратно.

Я заказал бутылку «Бада»[20] и порцию «Джонни Уокера».

Девушка стояла на цыпочках и постукивала пальчиком по стойке бара.

– У вас есть грейпфрутовый сок?

Бармен кивнул утвердительно. У него были тонкие, сальные усы, волосы на голове были прилизаны и разделены пробором, как у бухгалтера.

– А какой? – спросила Рокки. – Желтый или розовый?

Бармен достал маленькую баночку из холодильника.

– Желтый.

– Классно, – восхитилась девушка. – И еще дайте мне сосиску с двойной солью, и добавьте еще немного соли.

С таким заказом тебя могли послать куда подальше в любом заведении, но я увидел, что на лице у нее была самая милая улыбка, на которую она только была способна, – та самая, которая могла растопить любой лед. На то, как бармен улыбнулся ей в ответ, я внимания обращать не стал.

Все, кто сидел за стойкой, прекратили разговоры и уставились на нас.

Все они пили «Бад» или «Миллер» и, наверное, были оскорблены «выпендрежностью» нашего заказа. В центре зала стояло всего несколько столиков, и все они были заняты, поэтому мы отошли от стойки и пристроились у полки, располагавшейся вдоль задней стены заведения.

Меньше чем за пять минут мы выпили все, что заказали.

– Еще четыре или пять порций того же самого, и я приду в себя, – заметила Рокки.

– И не говори.

Она протянула мне пустой стакан.

– Можешь за мной поухаживать? Только сегодня.

Я кивнул. Но когда я подходил к бару за следующей порцией выпивки, старые инстинкты заставили волосы у меня на затылке зашевелиться. Первое и самое жесткое правило в тюрьме гласит о том, что ты мотаешь только свой срок, и ничей больше. Публика наблюдала, как я делаю заказ. Поведение бармена, когда он готовил соленую сосиску, тоже сильно изменилось. Когда я вернулся к Рокки, возле нее стояли двое сосунков, опирающихся на биллиардные кии. Оба они тупо улыбались, глядя на то, как она подрагивает коленкой и улыбается им в ответ. Я поставил выпивку на полку.

– Спасибо, – сказала девушка. – А это Кертис и Дэвид.

Они оба были худые и ширококостные, оба носили бейсболки. Их они сдвигали низко на лоб, закрывая плоские, узкие лица и маленькие, близко посаженные глазки, которые, как мне кажется, являются результатом смешанных браков в дельте Миссисипи. Я кивнул, заметив горькое разочарование, которое появилось на их лицах.

– Они работают на заводе в Сулфуре, – пояснила Рокки. – А Кертис еще выступает в родео.

– Ага, – произнес один из них и протянул мне руку для пожатия. – А вы как сюда попали?

– Приятно познакомиться, – пожал я его руку, после чего повернулся к ним спиной. По глазам Рокки я понял, что они все еще стоят за мной, и посмотрел через плечо.

– Послушай, – сказал один из них. – Не хочешь сгонять партию в пул?

– Нет, спасибо. – Я опять повернулся к ним лицом. – Ребята, идите-ка вы своей дорогой.

Их грудные клетки надулись, а в глазах появилось преувеличенно обиженное выражение. Они переглянулись между собой и стали буравить меня своими холодными маленькими глазками, пустыми и темными, как глаза мертвой рыбы. С такими уродами, как они, я сталкивался всю свою жизнь. Деревенские бараны в состоянии вечного недовольства жизнью. В детстве они издеваются над животными, а когда вырастают, то порют своих детей ремнем и, набравшись, разбивают свои грузовики. К сорока годам они обращаются к Богу, начинают ходить в церковь и спать с проститутками.

– Можно бы и не грубить, мистер.

– Я прошу вас, ну пожалуйста, – вмешалась Рокки, – плюньте вы на это. Мой дядька нормальный мужик.

Они опять посмотрели друг на друга, в то время как я не отрывал от них взгляда; я почувствовал, как на лбу у меня вздулась вена. Наконец сосунки прекратили сверлить меня своими взглядами, кивнули ей с претензией на элегантность и вернулись к своей игре, даже не обернувшись.

– Боже, приятель, – сказала девушка, – что это на тебя нашло?

– Мы здесь не для того, чтобы знакомства заводить, – заметил я, отхлебнув виски. – Тебе это понятно?

– Не знаю. Если бы ты оторвал головы этим двум, то это никак не помогло бы нам сохранить анонимность.

Я промолчал, но про себя заметил, как быстро и легко смог подавить приступ ярости, который вполне мог привести к тому, что я искалечил бы этих несчастных.

Эта ярость всегда жила во мне. И всегда была готова вырваться наружу.

Но сейчас это было бы неправильно, принимая во внимание ситуацию и то, кем была эта девчонка. Сосунки посматривали на нас от бильярдного стола и переговаривались между собою. Я прихлебывал пиво, рассматривая плакат с группой поддержки «Сэйнтс»[21]. Взгляд, которым Рокки смотрела на меня, изменился – он стал более настороженным. Свет от музыкального автомата падал ей на лицо и заставлял ее глаза ритмично мерцать. Я смотрел на них.

– В чем дело?

– У тебя зеленые глаза. Я никак не мог определить.

– Ни фига себе, приятель. А тебе не кажется, что ты немножко странный?

– Ты зачем их пригласила? – спросил я, закуривая сигарету.

– Хотела попросить у них закурить. А теперь воспользуюсь твоими. – Она засунула руку в карман моей куртки и выудила пачку «Кэмел». Достав одну сигарету, положила пачку на место. Все ее жесты были очень хорошо рассчитаны и в то же время выглядели совсем неумелыми.

– Неправда.

– А ты откуда знаешь? – Теперь она играла роль соблазнительницы.

– У многих людей, когда они врут, глаза косят в левую сторону.

– Кончай прикалываться.

– Нет, правда.

– Мои не косили.

– Голову даю, да.

Рокки рассмеялась и зажгла сигарету. Когда она глубоко затянулись, ее глаза закрылись от удовольствия. Она позволила дыму медленно вытечь изо рта. Ее голос звучал низко, почти призывно.

– Ты же сказал, что мне понадобятся деньги, правильно? То есть я хочу сказать, что мы оба с этим согласились.

Звенящий, одинокий звук перекрыл шум бара – музыкальный ящик заиграл белыми и розовыми цветами.

– Для тебя это слишком мелко. Ты только не обижайся. Ты еще слишком молода. Может быть, ты захочешь достичь чего-то большего в будущем.

Она подошла ближе и положила руку на мою кисть. По руке и предплечью прошла волна тепла.

– Мне это тоже не нравится, приятель. Но все мои деньги остались там, в городе.

– Ты вполне могла заставить меня в это поверить, но перегнула палку.

Рука на моей кисти была лишней. Перебор.

Однако своей руки я не отнял, а она отступила слегка назад, с приоткрытой и дрожащей нижней губой.

– Да все нормально. – Я допил виски. – Просто не пытайся играть со мной, детка. Ни к чему хорошему это тебя не приведет.

Сложив на груди руки и сжав зубы, она стала заводиться, но я остановил ее прежде, чем она заговорила.

– Успокойся. Просто прекрати это. Прекрати изображать из себя какую-то оторву, со всеми этими твоими полунамеками. Договорились? И я оставлю тебя в покое.

Я поставил бутылку и увидел, как ее губы расслабились. Она топнула ногой.

– Послушай, я тебе кое-что предлагаю, – продолжил я, – и поверь мне, это гораздо больше того, что получало от меня большинство людей на земле. Я говорю тебе: будь честна со мной. Если не будешь пытаться запудрить мне мозги, то и я буду с тобой честен. А если я не могу тебе верить, то и ехать со мной ты не можешь.

– Так, значит, ты об этом уже подумал? – Рокки решительно стряхнула пепел. – Мы сможем прятаться вместе?

– Может быть. На какое-то время. А теперь расскажи мне все.

– Что именно?

– Откуда ты взялась?

– Хорошо. Но ты первый. – Она затянулась, выпустила дым и опустила сигарету. – Откуда ты взялся?

– Таких, как я, называют «перекати-поле», – пожал я плечами, одним глотком прикончил пиво и потушил сигарету. – А еще сегодня утром я узнал, что умираю от рака.

– Мне кажется – погоди-ка… Что ты сейчас сказал?

– Сегодня утром.

– Ты… а ты не врешь?

– Ты первая, кому я сказал. – Я откашлялся, покачав головой.

– О, боже! Мне так жаль, приятель. У меня была тетка… Подожди. А ты не врешь мне? Ты мне действительно говоришь правду?

– А ты посмотри на меня. У меня полные дерьма легкие, и я скоро умру. И узнал я об этом сегодня утром.

– Бог мой, приятель… У меня тетка болела раком. Так он сожрал ее живьем. Превратил в настоящий скелет.

– Хватит, я больше не хочу об этом говорить. И не хочу, чтобы ты мне об этом напоминала. И вообще, ты меня слишком мало знаешь, чтобы горевать об этом.

Я закурил очередную сигарету, и она уставилась на нее, широко открыв глаза.

– Послушай, а разве тебе…

– А какой смысл бросать? – спросил я, выпуская кольцо дыма.

– Вау, а ты крут, приятель.

Алкаш со следами ожогов на шее проскользнул между нами, направляясь в туалет. На пороге он споткнулся.

– А у тебя нет… – спросила Рокки, – я имею в виду, у тебя нет девушки? Или семьи? Ну, кого-то, кому надо сообщить?

– Нет. Я что только что сказал насчет напоминаний?

– Прости. Черт. – Рокки тихонько рассмеялась себе под нос. Когда она улыбалась, ее лицо расцветало, а глаза начинали светиться, и в них появлялись искорки.

– В чем дело? – спросил я.

– Ну и денек тебе выдался, приятель! Правда?

– Да уж, не приведи господь.

Я вспомнил дом Зинкевича, три фигуры в холле, вскрытый череп Анджело; но приятнее всего было вспомнить о том, как быстро я двигался, как мои мысли и движения были абсолютно синхронны. Как будто это ожидание смерти уничтожило все ненужное во мне и сделало меня быстрее, сделало меня настоящим, как это происходило с ковбоями и рыцарями в моих любимых фильмах. Поэтому даже тогда в баре, вместе с ней, я почувствовал, как меняюсь, как становлюсь кем-то другим.

Рокки, позвенев льдом в пустом стакане, спросила:

– Ну, и что ты собираешься делать?

Я покрутил бутылку на полке и посмотрел, как по ней стекает влага.

– А что, если мы напьемся?

– Без проблем.

Я пошел к бару и вернулся с напитками. Рокки была одна, но сосунки за бильярдом все еще не спускали с нее глаз.

Мы чокнулись.

– Ну а потом? После этого? – настаивала она.

– Завтра мы поедем дальше, – пожал я плечами.

Чувство опасности почти исчезло. Как будто у меня началась полоса удачи и кто-то меня защищал. Мои чувства и инстинкты были настолько напряжены, что я, казалось, чувствовал каждый отдельный атом табачного дыма, который ударялся в мою кожу, как невидимые кусочки гравия.

Она пригубила свой стакан, и уголки ее губ изогнулись, а на щеках проявились ямочки. В ее улыбке отразилась вся опасность текущего момента, опасность путешествия без всякого плана. Но мне сейчас план был не нужен. Мне нужно было только движение вперед. Сделавшись настоящим наемным убийцей, я давно перестал существовать как человек.

Сидящие в баре проводили нас внимательными взглядами – было видно, что никому из них не нравится то, что произойдет потом, что мы будем делать, – такой мужчина, как я, и такая девочка, как она. Через лобовое стекло я смотрел вперед абсолютно пьяными глазами, а голова Рокки постоянно падала ей на грудь. Я знал пару гостиниц на автостраде, но все они показались мне слишком ярко освещенными. Поэтому, съехав с шоссе, я направился в черную часть города, где и снял комнату в мотеле, окна которой смотрели на заброшенный участок и заколоченный досками торговый центр. Мотель назывался «Старлайтер». Я заплатил наличными. Женщина за стойкой регистрации была почти лысой, из носа у нее текло, и наши документы ее не интересовали. Она напомнила мне Матильду, кухарку в исправительном доме, которая готовила нам кровяной пудинг и яйца, сваренные вкрутую.

В комнате была одна большая кровать, а занавески колыхались от работающего кондиционера. Рокки направилась в ванную, а я снял сапоги и, засунув в один из них пистолет, запихнул их вместе с коробкой с деньгами под кровать. Сняв куртку и ремень, бросился в единственное кресло в номере, вытянул ноги и поднял закрытые глаза к потолку. В таком положении я ждал, когда мир вокруг меня перестанет вращаться. Дверь в ванной скрипнула, и я приоткрыл глаза. Девушка вышла в трусиках и топике с бретелькой через шею. Ее влажные короткие волосы были зачесаны назад. Лампа в ванной, расположенная за ее спиной, освещала ее, как настоящую девушку с разворота глянцевого журнала. Остальная одежда Рокки оказалась сложенной в углу комнаты. Сверху на ней лежала ее сумка. Я продолжал лежать с полуприкрытыми глазами, притворяясь, что дремлю. Рокки остановилась рядом со мной, и я почувствовал ее запах, острый, мускусный.

– Рой? – Она положила мне руку на плечо.

Я открыл глаза. Ее трусики были голубого цвета, с резинками по бокам. Тазобедренные кости резко выпирали из них. Мои глаза были на одном уровне с небольшим возвышением на том месте, где соединялись ее ноги. Она очень легко провела рукой по моему плечу.

– Хочешь лечь в постель?

– Мне и здесь неплохо.

– Да все в порядке. Ложись.

Я выпрямился и заморгал глазами, чтобы убрать пелену с глаз. На ее опущенном ко мне лице, похожем на лисью мордочку, я увидел влажные, слегка раздвинутые губы.

– Хочу сказать еще кое-что, – промолвил я. – Это к тому, о чем мы говорили в баре. О том, что не надо врать. Не смей ходить передо мной в трусиках и все такое. Я не хочу этого видеть.

– А почему? – спросив это, она провела другой рукой по бедру и плоскому животу. – Это из-за того, что случилось сегодня? Я тебе не нравлюсь?

– Я тебя предупредил. Кончай это.

– Хорошо.

Рокки отошла к кровати. Когда она там устраивалась, ее попка высоко поднялась, округлая и разделенная на две половинки, как спелый персик. О такой попке мечтает любой белый мужчина, включая меня самого. Шелковые треугольнички не закрывали ее боков, и было видно, что все, что надо, у нее очень плотное, безо всяких морщинок и совсем не трясется. Я не знаю, что со мной случилось. Наверное, я просто был пьян. Я все думал о Кармен и Лорейн и гадал, развелась ли она. А ведь Рокки была гораздо симпатичнее их, и кроме того, как и для большинства мужчин, сама идея секса с женщиной намного моложе меня заставляла меня почувствовать себя немного бессмертным. И все-таки я так и не решился. Она, наконец, устроилась под простынями, а кондиционер все трясся и гремел, и холодный воздух дул мне прямо на грудь. Не отворачиваясь от стены, она тихо сказала:

– Если хочешь, ты тоже можешь лечь в кровать. Тебе надо выспаться. Я ничего такого не имею в виду.

И она натянула на себя одеяло. Я встал и улегся на кровать, под скрип и звон ее пружин. Я лежал на спине, сложив руки на животе. Она слегка придвинула ко мне свое свернутое калачиком тело, все еще не отворачиваясь от стены. Я закрыл глаза под мерный звук работающего кондиционера и услышал, как ее дыхание стало глубоким и ровным. В темноте я стал думать о том мужике, в квартире которого побывал накануне, в той самой, где было так много тотализаторных билетов и пустых бутылок, и фотография женщины с мальчиком. Теперь он мог больше не беспокоиться о нашей возможной встрече.

Интересно, что он сделал с этим временем, которое неожиданно свалилось на него, как подарок свыше? Догадался ли он слинять?

Утром Рокки тихонько похрапывала рядом со мной, сбросив с себя все покрывала. Ее поношенные трусики прилипли к ее попке, а одна резинка совсем разлохматилась. Я проснулся с мыслями о Мэри-Энн. У моей матери были пшеничные волосы и симпатичное, хорошо вылепленное лицо, полное драматизма. Ее единственным недостатком были темные круги вокруг глаз, которые становились особенно заметны, когда она не красилась. Но и этот недостаток делал ее лицо еще более интересным, а эти глаза всегда внимательно смотрели вокруг в поисках разных пустяшных побрякушек. Конечно, она иногда изменяла Джону Кэди. Это было видно, а позже мне пришла в голову мысль о том, что он, по-видимому, ничего не имел против.

Иногда она оставалась дома и слушала на кухне пластинки Хэнка Вильямса[22], попивая ромовый пунш, пока не набиралась до полного изумления. Тогда она хотела, чтобы я потанцевал с ней. Я всегда был высоким парнем, и она могла положить голову мне на плечо, а вентилятор под потолком навевал на меня ее запах – смесь пота и душистого мыла, – и слегка влажная кожа ее рук прилипала к моей шее.

В такие дни она иногда рассказывала мне разные истории. Все они были о времени, которое было еще до меня, когда она работала в Бьюмонте у человека по имени Харпер Робишо, который держал ночной клуб. Она любила говорить о нем. По ее словам, он был авторитетным человеком, который по-доброму к ней относился, и она рассказывала о том, как пела в этом ночном клубе перед гостями, одетая в длинные платья с блестками и с мундштуком из слоновой кости в руке. Рассказывая об этом, она могла начать тихонько петь – у нее был глубокий вибрирующий голос, который казался слишком низким для женщины. Она пела вещи Пэтси Клайн или Джины Шепард, но закончив, всегда улыбалась такой грустной улыбкой, что я пугался.

После того как Джон Кэди свалился с башни охлаждения, Мэри-Энн так и не смогла взять себя в руки. Она стала общаться с людьми, которых я совсем не знал. Ее тело вынесло на Кроличий остров, узкую безлюдную полоску песка и леса в центре озера Приен, в том месте, где федеральное шоссе № 10 свободно висело над зеркалом воды.

Когда я проснулся утром, эти воспоминания о Мэри-Энн почему-то первыми пришли мне в голову. Влажный и безотрадный серый свет проникал сквозь занавески в окно нашего номера в «Старлайтере». Вся моя уверенность прошлого вечера куда-то исчезла – больше я не чувствовал, что ступил на путь удачи.

В холодных стенах комнаты чувствовалось какое-то невыполненное обещание. В душе моей теснились призраки былых надежд: былые разочарования и былые обиды. Меня расстроило то, что даже по прошествии всех этих лет они все еще преследовали меня.

Я встал и вышел на балкон покурить, оставив Рокки лежать, свернувшись калачиком, на кровати.

Над парковкой громоздилась сломанная сосна, которая отмечала начало поросшей травой поляны, постепенно переходившей в овраг, доверху засыпанный разбитыми бутылками и рваными упаковками от еды. Солнце стояло еще не высоко, поэтому все вокруг было залито неустойчивым светом, который бросал тени на белые стены мотеля и освещал мокрую полосу, опоясавшую все здание. Там, где асфальт рассыпался на мелкие кусочки, тротуары покрыла паутина маленьких трещин.

Погода показалась мне слишком агрессивной – воздух накрыл меня, как гигантский влажный язык, липкий и теплый, как угасающие угольки. Я подумал о Кармен и Стэне: интересно, знает ли она, что он хотел со мной сотворить?

Бросив окурок, я вернулся в комнату.

За дверью ванной шумел душ, а белье на кровати было все скомкано. Сев на ее край, я сжал руки между коленями, чтобы остановить похмельную утреннюю дрожь.

Рокки вышла из душа, от груди до колен закутанная в белую простыню. Зачесанные назад влажные волосы оттеняли ее лицо, как будто бы на него светил луч фонаря.

– Привет, – сказала она. – Я сейчас оденусь, просто я оставила здесь свою одежду. Ничего такого я не замышляю.

Овечьи интонации ее голоса вывели меня из себя.

– И что все это должно значить?

– Что именно?

– Ты что, хочешь сказать, что со мной что-то не так, потому что вчера я не захотел переспать с тобой?

– Нет. Не…

– Ты остаешься здесь.

– Что?

– Я вчера уже наелся этого дерьма про соблазнительную красотку.

– Да что это на тебя нашло, приятель?

Я встал, и девушка попятилась в сторону ванной, прижимая одежду к груди.

– Поосторожнее, приятель. У тебя вид такой, как был вчера, когда ты смотрел на этих ребят.

– Тебе придется кому-нибудь позвонить. Я оставлю тебе несколько баксов.

У Рокки было расстроенное лицо, а с волосами, зачесанными назад, она выглядела совершенно невинной. Я уставился на свои сапоги, сжал и разжал кулаки.

– Послушай, – сказала мне Рокки. – Я очень много думала. Думала о том, что ты сказал мне прошлой ночью. А потом мы приехали сюда, и я стала вести себя, как последняя дура. Прости меня. Я просто не знаю, что на меня нашло. Наверное, слишком много выпила. То, как ты со мной разговаривал… Поверь, Рой, я благодарна тебе за наш вчерашний разговор.

Я взглянул на себя в зеркале. Ноздри мои побелели, а морщины на лбу стали глубокими и совсем бесцветными.

– Я сразу хотела тебе сказать, что благодарна за этот разговор. И за все остальное. За все, что ты для меня сделал. Ты ведь мог сделать со мной все, что заблагорассудится, но ты мне помог. И это тогда, когда я все время пыталась тебя завести. Даже не знаю, зачем. А ты со мной так хорошо говорил. Поэтому я все время об этом думала, Рой.

Пока она говорила, во мне зашевелилась гордость, которую я испытывал вчера вечером; я снова почувствовал себя героем. А она между тем уселась на край кровати и прижала к себе одежду.

– Я и о тебе тоже думала, – продолжила девушка. – О том, что с тобой случилось. Это не для того, чтобы напомнить тебе. Нет. Но послушай. Я знаю, что я тебе не нужна. Я это знаю, Рой. Но мне кажется, что, судя по тому, как все складывается, в один прекрасный момент я тебе понадоблюсь. Рано или поздно. Я подумала, что тебе может понадобиться друг, который поможет в трудную минуту.

Она отвернулась к стене и крепче закуталась в полотенце.

– Я просто хочу сказать, что если до этого дойдет, то кто-то тебе обязательно понадобится. Если ты хочешь, чтобы мы играли в открытую, то нет проблем. Я больше не буду тебе врать. И я могу платить сама за себя. Если меня кто-то разыскивает, то ты мне поможешь. А если тебе станет плохо, ну или всякое такое, то я помогу тебе.

Разжав руки, я вцепился себе в колени и почувствовал, как мое лицо расслабляется. В гостиничном зеркале мы выглядели странной парой.

– Хорошо, Рокки. Посмотрим, что из всего этого получится. Подождем еще немного. – Я расслабил мышцы шеи и глубоко вздохнул. – И зови меня Джон. Это мое новое имя. – В документах стояло имя Джона Робишо.

– Можешь на меня рассчитывать, Джон. – Она встала и пошла в ванную, но остановилась на пороге. – А я буду рассчитывать на тебя.

Сразу же после того как мы уехали из «Старлайтера», я купил газету «Пикаюнские[23] новости» и коробку пончиков в «Крюгерс»[24]. Мы с Рокки расположились на парковке и уплетали их с кофе, пока я читал газету.

Я просмотрел ее от корки до корки, но нигде не нашел никакого упоминания об убийстве в районе Джефферсон Хайтс. Поразмышляв об этом, я понял, что единственными звуками в тот момент были звуки двух выстрелов из моего пистолета, а они могли быть приглушены старыми цементными стенами. На фоне городского шума их вполне могли не заметить. А может быть, кто-то и услышал, но не захотел связываться… В любом случае, Стэн уже давно все зачистил.

– Никогда не видела, чтобы в кофе клали столько сахара. По-моему, ты насыпал полчашки, – заметила Рокки.

Я поставил свой кофе на торпеду и нашарил под креслом плотный конверт, набитый бумагами. Кровь на страницах успела высохнуть и походила на ржавчину. Я положил бумаги поверх газеты. Корабельные манифесты. Списки содержимого потерянных контейнеров. Банковские проводки. Длинные признательные показания Зинкевича, подписанные им собственноручно. Имя Птитко, выделенное курсивом. Всюду и везде один только Птитко.

– Что это за бумаги? – спросила Рокки, запихивая себе в рот еще один пончик.

Я уложил все обратно в конверт и засунул его назад под сиденье.

– Пока не знаю.

Мы заехали в банк и сняли с моего счета остававшиеся на нем деньги. Еще шестьсот долларов в добавок к тем трем штукам. Девушка с восторгом пересчитывала банкноты. Волосы ее высохли и превратились в светлый пушок – прическа напоминала стрижку панка.

Она была красотка, и это действовало на меня успокаивающе. Так, как может успокаивать смазливая мордашка.

И вновь на запад по федеральной № 10. Рокки разыскала у меня пленку Пэтси Клайн и стала негромко подпевать ей. Я чуть не попросил ее заткнуться из-за тех воспоминаний, которые у меня вызывала эта пленка, но сдержался. Мы ехали по земле, которая напоминала развалившуюся на куски глиняную таблетку: кое-где виднелись зеленые островки, а грязные, темные воды простирались в южном направлении до самого залива. Рябь на болотах казалась белой в обжигающем солнечном свете. Мы проехали Сулфур со всеми его нефтеперегонными заводами – царство труб, бетона и отвратительных запахов. Рокки замолчала и выключила радио.

– Рой? А ты можешь завезти нас в Оранж, как хотел раньше?

– Что ты сказала? А зачем? – Мой голос прервался. – Ты что, хочешь там сойти?

– Нет, – покачала она головой. – Я ведь сегодня утром говорила совершенно серьезно. И отвечаю за каждое слово. Насчет того, что могу платить за себя сама. Я точно могу достать денег.

– В Оранже, штат Техас?

– Я действительно могу.

– Каким образом?

Сощурив глаза, Рокки смотрела через ветровое стекло прямо перед собой, а потом отвернулась и стала смотреть на ряд сломанных кипарисов, которые торчали из грязи вдоль дороги, как коричневые кости.

– Да не беспокойся ты об этом. Там есть кое-кто, кто мне должен. Просто давай притормозим в Оранже.

– То есть теперь ты хочешь попасть в Оранж?

– По-любому, мы на федеральной № 10. Разницы никакой.

– И с кем же ты хочешь встретиться?

– Там один урод должен мне деньги. Я утром это сообразила.

– И что, ты думаешь, что он расплатится?

– Конечно. Я в этом не сомневаюсь.

Голос ее упал, а глаза смотрели куда-то глубоко внутрь ее души. Минуту я размышлял.

– Ты хочешь, чтобы я поговорил с ним, правда? Я должен для тебя их выбить. Я теперь как твой вышибала?

– Нет.

– Нет?

– Вот именно, что нет. Ты нужен мне только для того, чтобы отвезти в Оранж.

Я еще раз прокрутил это у себя в голове.

– В таком случае, хорошо.

– А что, если бы я тебя попросила? – спросила Рокки. – То есть попросила бы тебя на него наехать? Ты бы это сделал?

– Может быть. – Я крепче стиснул руль и мысленно ухмыльнулся.

– Да ты не волнуйся. Мне это ни к чему. Хотя, в любом случае, спасибо.

Хилые, поломанные деревья без листьев походили на высохшие щупальца осьминогов, а большие белые цапли, устроившие себе гнезда на поломанных кипарисах, казалось, провожали своими криками летящий пикап. Девушка разгладила сумку, лежавшую на коленях.

– Я сама с ним потолкую.

– А это не опасно?

– Ну конечно, нет.

– Ты действительно хочешь рискнуть? Ведь у нас же есть деньги. То есть я хочу сказать, что совсем не имел в виду то, что говорил раньше. Тебе совсем не обязательно доставать деньги прямо сейчас. Когда доберемся до места, что-нибудь придумаем.

– Нет. Все в порядке. Я должна это сделать. Я обещала. – Она смотрела из окна с холодным, деловым выражением лица, которое я видел у нее впервые.

– Не хочешь рассказать мне, что ты, черт возьми, имеешь в виду?

– Если спросишь, то расскажу, потому что обещала не врать. Но лучше не спрашивай. – Она склонила голову к плечу.

На зеленом указателе было написано, что до Оранжа осталось восемь миль.

– Ну что ж, – произнес я, – понятно.

Рокки положила руки на сумку и вздохнула. Весь этот почти плоский мир с кудзу[25], хилыми деревцами и темными болотами что-то для нее значил, так же как и для меня, и она смотрела из окна взглядом возвратившегося блудного сына. Пролетающий пейзаж притягивал нас, отбрасывая далеко в прошлое и вновь превращая нас в тех людей, которыми мы когда-то были.

Мы проехали по короткой главной улице, на которой располагалось несколько занюханных забегаловок, заправочная станция и сберегательная касса. Высокая, нескошенная трава.

– «Тэйсти Фриз», – неожиданно произнесла девушка. – Там мы все собирались.

Говорила она явно не со мной.

Плоская прерия простиралась до самого горизонта. То тут, то там на ней виднелись островки кустарников, рощицы деревьев, и отовсюду тянуло запахом аммиака. Воздух здесь такой чистый, что он собирает солнечный свет, как линза, и поэтому щуриться приходится даже глядя на землю. Пару раз девушка подсказала, где надо повернуть; домов становилось все меньше, и располагались они все дальше от дороги – полуразвалившиеся, прячущиеся в тени дубов и ив. В таком климате все живое жмется к тени, поэтому основной приметой глубокого юга является то, что все здесь, по крайней мере наполовину, спрятано в тень.

По ее указанию я повернул на юго-запад, в район лощин, заросших виноградом, и передвижных домов, траченных ржавчиной. Еще одна заправка пряталась за вывернутыми с корнем плитами фундамента, из которых были выдраны насосы. Стекла в ней были выбиты, и вся площадка почти полностью была захвачена кудзу и сорняками. Мы проехали мимо школьного футбольного поля и выехали за границы собственно города – на большом черном билборде, стоявшем рядом с дорогой, было написано белыми буквами, что ад уже совсем рядом.

В этом захолустье, когда мы миновали даже самые крохотные стоянки трейлеров, Рокки попросила меня остановиться в нескольких десятках ярдов от деревянной лачуги, стоявшей на опушке густых зарослей из перепутавшихся кустарников и дикой травы. Лачуга была пшеничного цвета – так она выгорела под палящим солнцем. По размерам эта халабуда была не больше старой охотничьей палатки. К одной из ее стен был прислонен проржавевший бак для нагрева воды, а из зарослей травы возвышался надувной виниловый клоун, весь покрытый плесенью. Весь дом был оплетен коричневым плющом, а одно из разбитых окон было заткнуто газетой. Рядом, на козлах, стоял полуразвалившийся «Шевроле». Козлы уже вросли в землю, и казалось, что поле медленно поглощает его. Рядом с кустарниковым лесом располагался покосившийся жестяной навес. Закрыт он был полуоторванной сетчатой дверью. Все вместе это выглядело как место, где байкеры тайно готовят метамфетамин[26].

Мы сидели в грузовике, не выключая двигателя. Палящее солнце выжигало поля, и вокруг нас дрожал разогретый воздух. Рокки сжимала свою сумку и смотрела на лачугу так, как будто хотела уничтожить ее своим взглядом.

– Ты точно в этом уверена? – еще раз спросил я. – Почему бы мне не пойти вместе с тобой? Я просто постою рядом. Поверь мне, в большинстве случаев этого бывает достаточно.

– Нет. Спасибо. Там со мной ничего не сделается. – Было впечатление, что Рокки говорит с кем-то на улице. – Лучше, если я пойду одна.

– Как хочешь, – пробормотал я, но она не пошевелилась, и мы просидели неподвижно еще несколько мгновений. Трава была такой сухой, что гремела на легком ветру.

– Кричи громче, если припрет, – добавил я, – и я сразу прибегу.

– Дай мне минут десять, – попросила девушка, открыв дверь и вылезая из машины.

– А ты уверена, что этот урод дома?

– Конечно, он дома. Он вообще никуда не выходит. Если кому-то нужно, то люди сами приходят к нему.

Рокки захлопнула дверь и, аккуратно перешагнув через канаву, беззаботно двинулась через заброшенный двор, где в траве то тут, то там блестели расплющенные пивные банки. На фоне громадного поля девушка выглядела очень маленькой и одинокой, и мне показалось, что она вся сжалась, когда подошла к дому. Рокки направилась за дом, вместо того чтобы войти через переднюю дверь, и исчезла из виду. Тишину нарушали только звуки животных и скрежет сухой травы.

Я опять достал плотный конверт и вынул из него документы. Думаю, Зинкевич надеялся, что все эти бумаги – гарантия его жизни или что-то в этом роде. Я поразмышлял над возможностью использовать бумаги для шантажа. Сейчас ни шантаж, ни бартер не имели никакого смысла, принимая во внимание ситуацию, в которой я находился.

В доме царила тишина – ни звуков, ни других признаков жизни. Дерево, из которого он был построен, было таким же выжженным и повидавшим виды, как и прерия вокруг.

Вдруг я услышал резкий звук, который трудно было с чем-либо спутать. Выстрел. Я осмотрелся, но грунтовая дорога, уходившая на холм позади меня, была пуста. Возможно, где-то поблизости кто-то охотился на белок или голубей. Из дома никто не появился. Я выскочил из пикапа с «кольтом» в руке и перепрыгнул через канаву. Когда я бежал по двору, один сапог поскользнулся в грязи, и я упал на колени. Затем вскочил, схватил выпавший пистолет и вновь побежал, чувствуя, как жара высасывает из меня жидкость. Я был на полдороге к дому, когда на переднем крыльце показалась Рокки. Я попытался перевести дух и опять свалился. Когда я поднялся, она была уже совсем близко. Я окаменел от ужаса. Рокки за руку вела к грузовику девочку, маленькую светловолосую девочку. Я развернулся и изо всех сил бросился назад, к «Форду».

– Рой! Рой, подожди! – услышал я ее крик.

– Сама подождешь! – выкрикнул я в ответ, шевеля ногами и иногда оскальзываясь на высохшей траве.

Я захлопнул дверь, но движок не завелся с первого раза, поэтому я в панике смотрел, как Рокки, с двумя рюкзаками в одной руке и рукой малышки в другой, пытается бежать в сторону машины, крича мне что-то. Они уже добрались до канавы, когда, наконец, с визгом покрышек я стартовал, сопровождаемый шлейфом из песка и мелких камешков. Я поддал газу и в заднем зеркале увидел их двоих, стоящих на дороге. Рокки махала рукой, а в это время на них медленно опускалось облако коричневой пыли, поднятой колесами моей машины.

Дорога передо мной была из утрамбованного грунта и вела, по всей видимости, еще дальше в леса, в совершенно девственную местность и, возможно, к воде. Я попытался представить себе последний оплот цивилизации, который мы видели по дороге к деревянной хибаре, и как долго им придется туда добираться.

После этого я нажал на тормоз.

Я уговаривал себя, что сразу же брошу их, что пошлю их куда подальше. Но сначала я должен был подвезти их и снабдить Рокки хоть какими-то деньгами.

Когда я вернулся, они стояли на обочине, а рюкзаки лежали у их ног. Руки Рокки, покрытые тонким слоем пыли цвета хаки, лежали у нее на бедрах. По ее физиономии и выдвинутому вперед подбородку было видно, что она вне себя, но в то же время что-то в ее лице говорило о том, что она была уверена в моем возвращении. Сначала она подсадила малышку. У ребенка были коричнево-зеленые глаза, которыми она изучала меня дольше, чем это позволил бы себе любой взрослый. Девочка уселась посередине сиденья, продолжая наблюдать за мной.

Я хмыкнул.

– Как тебя зовут? – спросила малышка.

– Джон.

Ребенок нахмурил брови.

– Нет, неправда.

– Тифф, веди себя прилично. – Рокки захлопнула дверь и смахнула грязь со лба. – Это Тиффани.

Рюкзаки расположились на полу между ее ногами. Одной рукой она прижимала к себе Тиффани, а другой держала свою сумку. Рокки включила кондиционер, пока Тифф оценивала меня. От девчушки воняло мокрой псиной.

– Все будет хорошо, Тиффи. Мы едем путешествовать, Тиффинанни.

Она пощекотала девочку, и та захихикала, однако глаз от меня не отвела. Рокки смотрела прямо перед собой сквозь ветровое стекло, пока я выезжал на федеральную трассу.

– Дай мне посмотреть твою сумочку, Рокки, – попросил я.

– Зачем?

– Дай ее мне, или я отберу ее у тебя силой.

Она дунула на свою челку, схватила сумку и бросила ее мне на колени. Сумка оказалась довольно тяжелой.

Когда я ее открыл, пистолет лежал сверху. Наверное, он принадлежал одному из тех, в масках, которые остались в доме Зинкевича. Глушитель Рокки отвинтила, и он лежал на самом дне, под косметикой и салфетками. Теперь я, наконец, понял, чего же она искала, когда шарила по карманам тех громил. Пистолет был еще теплый.

– Какого черта, Рокки? – Глубина ее предательства поразила меня.

– Выбирай слова, приятель.

– Выбирать что?.. – Я дернул за ремень безопасности. – Ты затеяла со мной опасную игру, детка.

Малышка осматривала нас по очереди. Ее щечки были пухлыми и мягкими. Они были измазаны засохшей грязью и тряслись достаточно красноречиво, чтобы я умерил свой тон. Девочка была очень худенькой, а ее светлые волосы были такими светлыми, что казались просто белыми. Рокки погладила ее по голове и отвернулась к окну. Мимо проехала машина шерифа.

– Это моя сестра, и она поедет со мной. Ты можешь нас где-нибудь высадить, если она тебе в тягость, но она останется со мной.

Ночнушка девочки, в которую она была одета, по цвету походила на грозовое облако, а на всем ее теле росли волосики, мягкие, как пух. На их фоне моя кожа выглядела как поверхность необожженного кирпича.

– А что думает обо всем этом ее папочка? – поинтересовался я. – И что ты сделала с оружием? И что это за выстрел я слышал?

– С ним все в порядке. Я его просто припугнула, чтобы он не сомневался, что я могу это сделать.

Я выехал на федеральную трассу. Машин на ней заметно прибавилось. Когда она больше ничего не сказала, я произнес:

– Ты стреляла в своего отчима.

– Я стреляла в стену, так что ему еще повезло.

– Боже, черт побери. А ты не думаешь, что он вызовет копов?

– Нет, копов он не вызовет. Они ему там совсем не нужны.

– Боже мой, но как можно было сделать такую глупость?

– Лучше уж ты ругайся, чем вот так поминать имя Господа всуе. Что тебя так в Иисусе привлекает, что ты поминаешь его каждую минуту?

На эстакаде появилась еще одна полицейская машина. Мне показалось, что она наблюдает за нами с равнодушным вниманием филина.

– А тебе не кажется, что тебе бы стоило обо всем мне рассказать? Мы ведь уже об этом говорили. И даже слово одно употребляли – вроде как честность?

– Я бы тебе все рассказала, если бы ты спросил.

– Но ты сама сказала мне не спрашивать.

– И я очень благодарна, что ты прислушался ко мне.

– Все это называется похищением ребенка. И все они уже скоро будут идти по нашему следу. – Я почему-то заговорил шепотом.

Тиффани поочередно осматривала нас, но, как мне показалось, она не была особо испугана и не очень возражала против того, чтобы быть с нами.

– И совсем это не похищение, – ответила Рокки. – Он никому ничего не скажет и никуда не заявит. Он даже обрадуется. Бабки-то все равно будут приходить ему.

Я покачал головой. Каждую минуту я проверялся в заднем зеркале на предмет копов. Но в зеркало было видно только массу фургонов, машин и больших, восемнадцатиколесных тягачей: сверкала хромовая отделка, затемненные стекла отражали солнечные лучи.

– И что же мы будем со всем этим делать, как думаешь? – поинтересовался я. – Рокки, я не могу понять, что за игру ты затеяла. Смысла во всем этом нет никакого.

– Понимаешь, мы с ней где-нибудь спрячемся на время. Я найду работу или что-то в этом роде. Теперь я буду за ней присматривать. Кроме того, ей уже скоро в школу.

– В школу? Ты же не собираешься… о, Господи.

– Помнишь, что я рассказывала тебе вчера? Про Вонду? – Девушка повернулась ко мне, одной рукой поглаживая голову ребенка. – Так вот, ей, – она кивнула на сестренку, – должно повезти больше.

Девочка посмотрела на меня с таким подозрением, что я сразу же понял, что она совсем не дурочка. Потом она зевнула и уткнулась носом в бок Рокки.

– Понимаешь, мы… То есть, что я хочу тебе сказать… Все эти разговоры о том, что нас преследуют… теперь эта малышка тоже часть всей этой заварухи. Ты об этом-то хоть подумала?

– Тебе придется поверить мне на слово, если я скажу, что это все-таки лучше того, как она жила до сих пор. – Рокки не отвела взгляда от моего лица. – Да и как они нас найдут? Подстригись. Я тоже что-нибудь сделаю со своими волосами. Да и потом, нас ведь теперь трое. А они разве ищут троих?

Яйца у меня похолодели, когда я увидел еще одну полицейскую машину, которая появилась на разделительной полосе. Но она оказалась впереди нас, и я дал ей возможность оторваться далеко вперед.

– Я вас просто подвожу. Но действуете вы на свой страх и риск. Мы так не договаривались.

– Но мы же можем продолжить то, о чем договорились. Просто теперь я буду еще и присматривать за Тиффани.

– Тебя послушать, так это совсем просто, особенно если вспомнить, как ты до недавнего времени присматривала сама за собой. Кажется, ты вообще не представляешь, о чем говоришь. Как будто ты просто все время надеешься, что что-то хорошее должно вот-вот произойти. Но когда этого не произойдет, то ты очень сильно разочаруешься.

Тиффани протянула ручонку и коснулась жестких кончиков волос моей бороды.

– Как у Санты? – спросила она, взглянув на сестру.

– Да, детка. Ты абсолютно права, Тиффи. Как у Санты.

– Но ты не Санта, – опять повернулась ко мне девочка.

Это расстроило меня еще больше.

– Ну а деньги-то ты хоть достала?

– Не очень много, – нахмурилась она. – У Гэри было всего восемьдесят баксов, и я их забрала. Там даже на продажу ничего не было, правда.

– А кто будет следить за твоей сестренкой, пока ты будешь находиться на этой своей воображаемой работе?

Она облизала пальцы и стерла ими пятнышко грязи на щеке девочки.

– Может быть, это будет работа, на которую я иногда смогу брать и ее. А иногда она будет находиться в школе. Черт возьми, приятель, даже полные идиоты в этом мире умудряются поднять своих детей.

– Только не всегда удачно. – Я сжал руль.

– Знаешь, – заметила Рокки, – чем больше я об этом думаю, тем меньше тебя понимаю. Ты-то что так волнуешься?

Я хотел заорать в голос, но потом мне пришло в голову, что все, что я хочу сказать, так или иначе связано с будущим, а его-то как раз у меня и не было.

– Помнишь, что ты мне рассказал? – спросила девушка. – Так вот, приятель, мы просто даем тебе шанс. Сейчас мы тебе вроде бы не нужны. И я это понимаю. Но может наступить время, когда мы тебе понадобимся.

Тиффани засопела и заерзала на сиденье, устраиваясь поудобнее под рукой Рокки.

– Я вас обеих оставлю.

– Хорошо, – был ее ответ.

Потом мы надолго замолчали, и тишину нарушал только ветер за окнами. Его звук напоминал звук скользящего с горы лыжника. На горизонте появились тяжелые облака, и я почувствовал, что мы просто жалкие жучки, ползущие по самому краю мироздания. А ведь так это, в какой-то степени, и было.

Я продолжал двигаться на запад, и солнце светило нам в спины. Лица девочек стали сонными. И здесь я опять вспомнил то старое правило. Ты мотаешь только свой срок, и ничей больше. Но что происходит после того, как твой срок закончился, подумал я? Посмотрел на спящую девочку, которая засунула один кулачок себе под подбородок.

– А зачем ты сняла глушитель? – задал я вопрос.

– Я думала, что так будет страшнее. – Рокки пожала плечами и стала что-то рассматривать за окном.

– Ты когда-нибудь была в Галвестоне?

Она отрицательно покачала головой.

Часть II

Некоторые вещи пережить невозможно, поэтому ты вроде бы и не живешь после них, хотя и не совсем еще умер. Все, что происходило со мной в мае 1987 года, все еще продолжается, только с того дня прошло уже двадцать лет, и все это стало историей. На улице стоит 2008 год, и я выгуливаю свою собаку. То есть пытаюсь выгуливать. Хожу я медленно и не очень твердо.

Сегодня утром я получил записку. Сесил написал, что меня разыскивает мужчина. Сесил владеет мотелем, в котором я снимаю свою конуру и заодно подрабатываю мастером на все руки.

Здесь и дальше на юг красновато-коричневый туман на побережье кажется бесконечным. Его грязноватый цвет заставляет меня вспомнить о песчаных бурях, которые зарождаются далеко в заливе, как будто прямо за горизонтом находится пустыня. Когда наблюдаешь за креветколовами, плоскодонками и супертанкерами, которые появляются из этого тумана, то кажется, что это другая действительность проникает в нашу и что все это неразрывно связано с историей этого места.

Одним из основных уроков истории является тот, в котором говорится, что пока ты окончательно не умер, ты еще не полностью обрел себя.

А я все еще живу.

Сэйдж бегает вокруг меня кругами и лает, но я двигаюсь недостаточно быстро для нее, поэтому беру набивную игрушку-жирафа и бросаю ее в полосу прибоя, наблюдая, как собака бросается за ней. Она прыгает и резвится на мелководье, а я смотрю на нее с берега. С рассветом появляется туман, и начинают петь птицы. Низкие звуки корабельных сирен пробуждают мир к новому дню. Сентябрь, самая середина сезона ураганов. Облака свинцового цвета, скручивающиеся в спирали, напоминают сахар-сырец.

2008 год.

Ужасный год.

Моя левая нога все время подгибается в сторону, как будто хочет от меня убежать. За мной остается неровный след. Песок в Галвестоне грубый и серый, хотя иногда в нем попадаются оранжевые и желтые вкрапления; пляжи по утрам совершенно пустынны, поэтому Сэйдж свободно носится по всему берегу, держа в зубах успевшего сваляться комками жирафа. Я провожу языком по своему керамическому мосту и вспоминаю.

Записку Сесил приклеил к двери моей комнаты, и ее содержание звучит в моем сознании, как багровый вечерний прибой:

Рой,

какой-то крутой в костюме разыскивает тебя. Своего имени он не назвал.

Наверное, мне стоит вернуться назад и начинать паковать вещи. Двигаться еще дальше на запад. Маловероятно, что они ищут меня через столько лет, но кто еще это может быть? Возможно, сейчас, по прошествии двадцати лет, какой-нибудь умник стал просматривать старые книги и решил привести в порядок старые дела? Может быть и так.

Я вспоминаю свою жизнь и вынужден признать, что с добрыми намерениями меня никто искать не будет. Живот мой напрягается от ощущения скорой развязки.

Из-за этой записки я сегодня думаю о Рокки больше, чем обычно.

Я вспоминаю, как она рассказывала о себе в том баре в Энглтоне, а зеленые и бордовые огни танцпола мелькали в ее глазах, и ее лицо перед моим мысленным взором становится все ярче и рельефнее, как это всегда происходит, если я вспоминаю, как она мне что-то рассказывала.

Она рассказывала мне, как ей было четыре или пять лет, и она спала на заднем сиденье машины, на которой какой-то мужчина привез ее мать в лес. Там было множество грузовиков, припаркованных вокруг двух жилых трейлеров. И ее мать не возвращалась до самого утра. А потом она вышла из трейлера, и краска была размазана по ее лицу, и мужчина отвез их назад домой, и никто не произнес ни слова.

Сэйдж подбегает ко мне и отряхивается от воды. Я спускаюсь к воде по узкой бухточке рядом с заброшенным пирсом, спускаюсь туда, где я расставил свои краболовки. Ноги мои напряжены, а мокрый ветер причиняет боль моим рукам, которые я непроизвольно сжимаю, как когти. Когда я где-то расплачиваюсь, люди всегда обращают внимание на мои руки. Пальцы на них искривлены, а суставы раздуты, как пузыри.

Конечно, я бы мог убежать и начать все сначала. Но покой от прогулки с собакой и сбора краболовок – это те маленькие радости, которые я еще могу позволить себе этим утром.

Это то же самое побережье, на котором люди Кабесы де Вако[27] пристрастились к каннибализму и на котором пираты Аури, Мина и Лафитта[28] нарушали закон. Именно здесь Лафитт, который построил крепость Кампечи, управлял своими рабами, шлюхами и салунами. Здесь же он служил губернатором до тех пор, пока неосмотрительно не обстрелял американский корабль, после чего ему пришлось срочно сматывать удочки. Но перед тем как смыться, он устроил на острове четырехдневную оргию. Виски лился рекой, а женщин никто и не считал. Когда утром бредешь по туманному берегу, а воздух полон запахов соли и гниющих водорослей, кажется, что это место все еще не оправилось от похмелья после всей этой истории.

Я вспоминаю, как Рокки, держа меня за руку, рассказывала мне про тот лес и про себя, совсем крошку, в том лесу, и думаю, как ее история странно переплелась с историей острова. Эти истории овеществились в побережье. Я читал у одного писателя, что история может кого-то спасти. Дерьмо собачье. Ничего подобного.

Но что-то история вполне может сделать.

Мне, например, она помогла убить уйму времени за последние двадцать лет. Больше половины из которых я провел в тюрьме.

Чуть дальше – кипарис, из которого сделан пирс, полностью сгнил, доски провалились и теперь торчат в этом тумане бронзового цвета. Несколько чаек восседают на обломках в самом конце сооружения, выставив свои белые грудки, как маленькие президенты во фраках. Крабы-песчаники разбегаются от моих ног. Успокаивающие, ритмичные звуки прилива. Сейчас можно видеть, как там, далеко в заливе, возникают ветра – небо начинает медленно колебаться, как будто в нем работает гигантская маслобойка. Из-за погоды мне кажется, что винты в моей черепушке сегодня закручены сильнее, чем обычно.

Я стою под пирсом, и от того, как подпорки сходятся в его центре, он начинает напоминать мне залитый водой собор. Я вздрагиваю, сжимаю руками конец веревки и вытягиваю проволочную ловушку; пенная пленка покрывает мои теннисные туфли. Я переворачиваю ловушку и вытряхиваю из нее в матерчатый мешок четырех голубых крабов. Потом опять завязываю ловушку и забрасываю ее в прилив. Крабы вертятся и толкаются в материю мешка, и плотная мешковина натягивается, а я понимаю, что теперь думаю о Кармен. Вместо этого пропитанного солью воздуха я чувствую вкус ее ментолового «Кэмела» и запах духов «Чарли».

Выбравшись на берег, я останавливаюсь вместе с Сэйдж, потому что дальше, за пирсом, почти на границе тумана, вижу группу дельфинов-афалин, которые изящно выпрыгивают над поверхностью океана. Сэйдж кладет свою игрушку у моих ног и опять начинает отряхиваться. У этой стройной собаки, австралийской овчарки с бледно-зелеными глазами и вечно висящим языком, очень любопытная и жизнерадостная натура. Мы несколько секунд стоим неподвижно, потому что я надеюсь увидеть дельфинов еще раз, но мне это не удается. Кусты ежевики и чертополоха вгрызаются в дюны, и баржа, вышедшая из тумана и направляющаяся к каналам, медленно проплывает перед моим здоровым глазом. Я раздумываю над тем, почему Сесил назвал мужчину крутым. Я раздумываю над тем, какие конкретно вопросы он задавал по моему поводу.

Я могу убежать. А могу остаться и ждать. Как говорится, «с открытым забралом». Мне вдруг приходит в голову, что это совсем не плохой способ умереть. А самое главное – давно пора. Но затем учащенный пульс и лихорадочные мысли приводят меня в состояние полной мобилизации, как будто я, наконец, проснулся. Я бросаю игрушку Сэйдж вперед и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на свои кривые следы. По тому, как сейчас согнуты моя спина и шея, никто не подумает, что когда-то во мне было шесть и три[29] роста. Повязка на моем левом глазу придает мне странное сходство с пиратами, которые когда-то управляли этим островом. Моя тень, которая движется впереди меня, достаточно перекошена, чтобы превратиться в подобие тщедушного, ракообразного существа, которое выбралось на берег вместе с приливной волной. И которое тащится вперед вместе с историей.

После того как я заканчиваю проверять краболовки, мы с Сэйдж идем через пару парковок прямо к пончиковой. Атмосфера в «Файнест Донатс» так же напряжена, как и я сам. Роджер лишь слегка гладит Сэйдж, да и то только после того, как она пару раз настойчиво тыкается в него носом. Он смотрит то на шахматную доску, то на лицо Дикона. Челюсть у Дикона здорово отвисает, глаза у него полуприкрыты опущенными веками, длинные руки висят как плети, а черен он до такой степени, как будто его смазали «Шинолой»[30] и хорошенько отполировали. Дикона не было видно последние несколько дней, и вот он появился опять, на самом рассвете: и прямо от двери я почувствовал, что от него несет джином и мочой.

«Файнест Донатс» – последние арендаторы в западной части небольшого торгового центра, который отделяет от Сивол-бульвара гораздо большая по размерам торговая галерея, располагающаяся на юге. Пиццерия, располагавшаяся рядом с пончиковой, закрылась уже несколько месяцев назад, поэтому здесь остались только аптека и табачная лавка, принадлежащие владельцам самого торгового центра. Чаще всего на продуваемых всеми ветрами парковках центра можно видеть только песчаные наносы и заброшенные объявления. Только что прошла годовщина 9–11[31], и небольшой плакат перед магазином гласит, что «мы никогда не забудем». Именно этим, на мой взгляд, мы здесь и занимаемся целыми днями – сидим и стараемся не забыть.

– Теперь надо начинать все по новой, – говорит Роджер Дикону. – С самого начала. Ты отдал мне инициативу – и что, считаешь, что это было необходимо?

Я смотрю на Эррола, который стоит за прилавком и дует на свой кофе. Его поднятые брови говорят мне о том, что нервная атмосфера присутствует в пончиковой с самого утра. Один из трех кофейников уже пуст, а в пепельницах уже немало окурков, поэтому мне интересно, когда же они начали игру. Игра, кажется, приостановилась, и перед Роджером стоит целая коллекция фигур Дикона.

– Все начинается с того, что ты сам себе говоришь, что ты бессилен, – говорит Роджер Дикону, закуривая новую сигарету. Первую затяжку он запивает глотком черного кофе и складывает свои пухлые руки на столе. У Роджера небольшие усики, подстриженные в соответствии с армейским уставом, и то, с какой легкостью на его лице появляется выражение разочарования, говорит о его тиранических наклонностях. Дикону, который явно ошеломлен, я совсем не завидую, поэтому подхожу к Эрролу и кладу своих крабов на прилавок.

– Поэтому надо начинать все сначала, – внушает Роджер Дикону. – Снова и снова. Несмотря ни на что.

Дикон кивает, а по его щеке медленно катится слеза. Он берет чашку с кофе двумя руками и не спеша подносит ее к губам, как будто в чашке у него не кофе, а вино для причастия. Выражение стыда и растерянности, которое я вижу на его лице, напоминает мне о Рокки.

Согбенная шея Дикона отражается в стеклянном прилавке, который повернут к фасадной части магазина, и эта раскаивающаяся тень падает на пончики и пирожные, освещаемые флуоресцентными лампами. Я все думаю о записке Сесила, о мужчине, который спрашивал обо мне, и о том, послали ли они одного его или нескольких. Я бы послал нескольких.

Эррол качает головой и закрывает газету, которую он открыл на странице, посвященной скачкам.

– Больше я в паддок не пойду, – говорит он, обращаясь ко мне. – Стоящей женщины там все равно не найдешь.

Я устраиваюсь между ним и шахматным столиком, и Сэйдж, выписав несколько восьмерок между моими коленями, укладывается у моих ног. Дикон смотрит на меня и пытается улыбнуться. Я замечаю, что на лбу у него свежая царапина, а в глазу небольшое кровоизлияние. Он вырос в этом городе и получил баскетбольный грант для поступления в Техасский технологический[32]. Потом работал в «Уол-Марте»[33], но его сегодняшний утренний аромат говорит за то, что больше он там не работает. Меня он иногда называет капитаном Морганом, из-за моей повязки.

– Как дела, Дикон? – спрашиваю я.

– Неплохо, неплохо.

Он дует на кофе в чашке. От него так воняет джином, что этот запах перебивает запах кофе, пирожных и даже сигарет. Все мы здесь на этой программе. Хотя у меня, например, нет выбора – не могу пить, ни на работе, ни дома, – но я все-таки прихожу сюда ради того, чтобы послушать истории. Только это и заставляет меня вообще выходить из своей комнаты.

– Ну что же, может быть, начнем?

Роджер сверяется со своими часами, напоминает нам о двенадцати шагах[34] и спрашивает, кто хочет начать. Все поворачиваются к Дикону, он начинает говорить, но потом подносит сжатый кулак ко рту и отрицательно качает головой. По его щеке стекает еще одна беспомощная слеза.

– Я не знаю… Если прямо сейчас… То есть я хочу сказать… – произносит он, запинаясь.

Мне хочется ему помочь и, вздохнув, я говорю:

– Пожалуй, я могу начать.

Всех это немного удивляет. Роджер и Эррол внимательно смотрят на меня.

– Меня зовут Рой. Я алкоголик. Не пью я больше девятнадцати лет.

Все они говорят мне «привет», как будто мы встречаемся впервые. Теперь я смотрю на Дикона.

– Увидев тебя сегодня, я кое-что вспомнил. Вспомнил девушку, которую знавал много лет назад. Мне кажется, что сегодня я все время о ней думаю. Она прожила нелегкую жизнь.

Матерчатый мешок на прилавке дергается и шевелится. Мы приходим сюда рассказывать свои истории. Нам это необходимо, чтобы прошлое не поглотило нас. Все ждут, что же будет дальше.

– Я и сейчас о ней думаю. Сегодня кое-что случилось – утром я получил записку. И это заставило меня вспомнить об этой девушке…

На какую-то секунду мне кажется, что сейчас я расскажу им все, но я останавливаю себя. Все, тем не менее, ждут продолжения, и я немного рассказываю им о Рокки.

Она сама говорила мне, как по пути из школы ей приходилось долго идти пешком от того места, где останавливался школьный автобус. И идти ей приходилось по длинному подземному переходу, который был весь покрыт странными граффити и на противоположном конце которого обычно тусовались старшие мальчишки, покуривая и попивая пиво. И когда она их там видела, то ей приходилось ждать в темноте этого перехода, пока они не уйдут и путь не освободится. Однажды ей пришлось ждать так до полуночи, а когда она пришла домой, никто и не заметил, что она так опоздала. Тогда ей было всего тринадцать.

Заикаясь и останавливаясь, я рассказываю эту историю и вижу на лицах всех слушавших откровенное недоумение, хотя они и благодарят меня. Наверное, это одна из тех историй, на которые никто не знает, как реагировать. Люди просто не понимают их смысл.

Ведь весь смысл этой истории был в том, как она ее рассказывала, как отворачивала лицо во время рассказа, как бросала на меня короткие взгляды, чтобы убедиться, что я ее слушаю. Смысл был в ее неторопливых, хорошо взвешенных словах.

Я знаю, что для всех нас, членов группы АА, собиравшихся в пончиковой, такие откровения были возможностью разложить по полочкам наше прошлое, превратить годы вины и деградации в кубики, которые можно удобно расположить на полке, а затем иногда брать и пользоваться в безопасности.

Я, например, никогда не рассказывал свою истинную историю.

После меня Эррол рассказывает о том, как проиграл кучу денег на воскресных скачках. Мы все благодарим его.

Наконец Дикон набирается смелости и рассказывает нам о старом друге, которого встретил на работе и который предложил пойти пропустить по маленькой, и когда он, наконец, делает это признание и вытирает глаза, мы все благодарим его.

Когда все это заканчивается, все тянутся к кофе, а я вспоминаю про книжку у себя в кармане. Достав тонкую книжку в бумажном переплете, протягиваю ее Роджеру. Это книга о двух боксерах из Южной Калифорнии, которую я брал у него почитать.

Книга, кажется, заинтересовала Дикона, потому что он берет ее со стола и начинает читать отзывы на задней обложке. Роджер явно раздражен. Когда его руки по локоть покрыты мукой и сахаром, то на них почти невозможно разглядеть его морскую татуировку на левом предплечье. Сейчас же, когда руки у него чистые, на левой виднеется что-то зелено-синее, скрытое под густыми волосами и по форме отдаленно похожее на якорь.

– Нам надо запланировать поход по девочкам, – говорит Эррол. – В эту игру надо играть постоянно. Кто со мной?

– А что ты можешь сказать вот об этом? – Дикон показывает книжку Роджеру.

– Мордобой, – отвечает тот.

Эррол качает головой, натягивает свою бейсболку почти на нос и открывает газету. Он стал участвовать в этих встречах вскоре после меня, и рассказывал он в основном о переходах через песчаные равнины и о том, как он перевозил грузы через пустыни и необитаемые территории, о поездках по обледеневшим дорогам в Канаде и мотании по трассам на юго-западе. Когда он говорит с тобой, то все время грызет ногти, а глаза его все время смотрят вниз, как будто просят прощения за эту привычку. Я видел его автопоезд, но не знаю, когда он последний раз что-то на нем перевозил.

– Надо чтобы от тебя исходило чувство спокойствия и доброжелательности, – говорит Эролл, вновь закрывая газету. – И потом, надо все время показывать им, что ты их внимательно слушаешь, даже если они несут полную ахинею.

– Думаю, что так ты дойдешь до того, что в какой-то момент начнешь мечтать об одиночестве, – произносит Роджер.

Роджер был женат целых три раза, а пончиковую он купил по пьяни в самом конце своего последнего запоя, который у него случился в 92-м. Они с Эрролом начинают обсуждать новый ураган, который сформировался около Кубы несколько недель назад и теперь гуляет вдоль мексиканского побережья. Теперь каждый второй ураган получает мужское имя, поэтому этот был то ли Иван, то ли Иззи, то ли еще как-то.

– Может быть очень плохо.

– А может и пронести.

– А ты видел его в новостях?

В этот момент входит Леон, и колокольчики на входной двери весело звенят.

– Прошу прощения за опоздание, – извиняется он. – А кто здесь бегает от алиментов?

– Переверни табличку, сделай милость, – просит Роджер.

Леон оборачивается и поворачивает табличку надписью «ОТКРЫТО» наружу.

Когда он опять поворачивается лицом к прилавку, Роджер говорит ему:

– А мне казалось, что твоя бывшая вышла замуж.

– Да я не о себе. Но за кем-то из вас, ребята, точно секут.

– Что? – переспрашивает Эррол.

Леон облокачивается на прилавок и вытягивает ноги, наслаждаясь тем, что может первый сообщить нам новую информацию.

– Там какой-то чувак следит за магазином. На другой стороне парковки. Я увидел его, когда шел по дороге.

Я встаю и подхожу к окну. Сэйдж идет за мной.

– Вот что значит нечистая совесть, – замечает Леон, кивая на меня.

Выглянув из окна, я вижу одинокий черный «Ягуар», стоящий в дальнем конце парковки. Внутри него находится мужчина в очках, который явно наблюдает за пончиковой. Просто больше в это время дня здесь наблюдать не за чем.

– Ну, и что там такое? – спрашивает Роджер.

– Он прав. – Я отхожу от окна. – Какой-то парень наблюдает за твоим заведением. – Подхожу к прилавку и забираю свой мешок для крабов.

– Что это с тобой? – спрашивает Леон.

– Да ничего. Просто надо уйти пораньше, – объясняю я ему. – Босс попросил покрасить здание. – Щелчком языка я подзываю Сэйдж. Она поднимает свою игрушку с пола и весело машет хвостом у моих колен.

Теперь уже все они наблюдают за мной.

– Через несколько дней сюда может прийти ураган, – удивляется Эррол, – а он хочет покрасить дом?

Я пожимаю плечами и прохожу мимо прилавка прямо на кухню. Голова моя раскалывается, и я не могу думать ни о чем, кроме записки Сесила.

– Ты куда? – спрашивает Роджер.

Но я уже, как рысь, проскочил через вращающуюся дверь.

– Хочу выйти через заднюю дверь, – отвечаю я куда-то в пустоту.

С колотящимся сердцем я прохожу по аллее за «Файнест Донатс» и начинаю взбираться на песчаный гребень на границе с бизнес-парком. Я тяжело дышу. Вспоминаю о том, как двадцать лет назад вылетел из «Логова Стэна» и бежал по полю, слыша крики преследователей и чуть не проглотив собственный язык. Конечно, я могу сказать себе, что у человека в «Ягуаре» нет никаких причин преследовать меня, но оглянуться через плечо я все-таки боюсь.

Я так и не решил, что делать с этой паранойей. Бежать или оставаться. Из-за Рокки мне хочется остаться.

Часть III

После того как города остались позади, Техас превратился в зеленую пустыню, созданную для того, чтобы раздавить вас своей необъятностью, в громадное пространство, заполненное только небом. Девочки смотрели на пейзаж широко открытыми глазами, как на шоу фейерверков.

Шоссе № 45 идет на юг вдоль северной части острова: вся акватория забита лодками, раскрашенными во все цвета радуги, сети свисают с рыбачьих траулеров, как мох с кипарисов. Бомжи прячутся в тени пальм и фонарных столбов. Листья с пальм во многих местах были обрезаны, поэтому они выглядели как обглоданные ребра, воткнутые в грязь. Худющая собака со свалявшейся шерстью рысью бежала вдоль тротуара, направляясь, возможно, на остров Пеликанов. Девочки-тинейджеры в узеньких бикини восседали на сложенных мягких крышах автомобилей – солнце сверкало на их зубах, на хромовой отделке кузовов, на бутылочных пробках, прикрепленных к колпакам колес, и на расплющенных пивных банках, вдавленных в асфальт. Ребята постарше толпились вокруг них, передавая по кругу банки с «Хай-Лайф»[35] или «Лоун Стар»[36].

Залив был темно-синим, а солнечная дорожка в милю шириной выглядела на нем как полоса, выжженная напалмом. Воздух, казалось, обладал свойством усиливать яркость солнечного света, разделяя его на отдельные лучи. Отражающееся в стеклах солнечных очков прохожих, солнце выглядело как сверкающие монетки.

Девушки в купальниках катались на роликах вдоль променада, проходившего по дамбе; группа скейтбордистов взбиралась на все отбойники и препятствия на своем пути и рикошетом отлетала от них. В тени больших туристических комплексов, расположенных вдоль линии прибоя, взлетали в воздух мячи – там играли в пляжный волейбол. Можно было почувствовать запахи открытых рыбных рынков, корзин с креветками и кипящих котлов, в которых варились перченые крабы и где местные бездомные собаки подбирали под столами остатки еды.

То тут, то там виднелись свидетельства славной истории острова: старые испанские соборы, провяленные на солнце, – из белого камня и розового кирпича, глинобитные и оштукатуренные. Рядом, в Морском музее, раздувалось от непонятной спеси трехмачтовое судно XIX века. Здесь можно было стать посредником между настоящим и будущим. Или утопить свои воспоминания в белом от жары заливе, чтобы они исчезли, как сухие листья в пламени костра.

Руками малышка держалась за раму окна, рот ее был широко открыт. Шепотом, как будто это был большой секрет, она спросила:

– Что это?

– Это океан, детка, – на ушко ответила ей Рокки.

– А что это такое?

– Вода, милая. Много, много воды.

На коричневых пляжах, вдоль полосы прибоя, лежали выжженные солнцем добела водоросли. Рокки смотрела на людей, которые колдовали над дымящимися грилями, и на почти голых мальчишек и девчонок, окружавших их, как стаи голодных собак. Было видно, что она думает о жизни. Многие в ее возрасте уверены, что будут жить вечно, и рассматривают жизнь как дар небес, гарантирующий им бесконечное и непрекращающееся веселье.

Я никогда не воспринимал жизнь так и знал, что девушке это тоже было не свойственно. Время от времени казалось, что она обеспокоена своим будущим, как и некоторые другие молодые люди, и тогда ее глаза становились задумчивыми. Лицо, о котором она совсем забывала, переставало играть ту роль, которую ему отводила ее сельская гордость, не терпевшая замешательств или угрызений совести. И об этом я тоже кое-что знал.

Не знал я только, что делать с этими замешательствами и угрызениями совести.

Я не совсем понимал, почему оказался здесь, и был уверен, что надолго не задержусь.

Логичным и даже благородным вариантом было снять им комнату в отеле, заплатить за несколько дней вперед и расстаться. А глядя на малышку, трудно было не почувствовать себя благородным человеком. Именно это чувство обычно давит на тебя и заставляет платить не за свои билеты.

Мужчины среднего возраста тащили на себе серфы. Туристические автобусы мотались от угла к углу улиц, как пьяные.

Когда я приезжал сюда с Лорейн, все вокруг выглядело совсем иначе. Цивилизация была менее заметна. Мы снимали дом на сваях возле пляжа, и в то время все вокруг было больше похоже на маленький провинциальный городок. Мы жарили креветок на масле с пивом и чокались текилой. Курили травку, лежа вместе в ванне. Она говорила, что лучше всего нам тогда, когда мы не принимаем происходящее всерьез, что в этом нет никакого смысла. Мне кажется, я ей никогда не верил. Однажды Лорейн сказала мне, что свадьба – это социальный контракт, который превращает удовольствие в деловое соглашение, а я постарался не обратить на это внимание. Она была гораздо моложе меня, на целых девять лет. Лорейн заставляла меня задумываться о правильной жизни, о том, чтобы соединиться с ней, о том, чтобы создать здоровую семью. А потом вдруг могла сказать что-то вроде «Ну, и что все это нам даст?» или «Ну, и для чего нам разрушать эти прекрасные отношения?».

Иногда я задумываюсь, как бы это все выглядело сейчас. Возвращение домой после работы, совместные обеды… А потом появление пары детишек, которые растут у тебя на глазах. Сейчас я думаю, что тогда был готов все это попробовать, использовать такой шанс.

Обе мои спутницы смотрели в окна, и время от времени младшая восхищенно вздыхала, поворачивала свое лицо к Рокки и что-то ей показывала.

Мы проехали до конца дамбы в восточном направлении, а потом вернулись назад, и они смотрели на окружающее все такими же, полными энтузиазма, глазами. Я пытался найти место, где мы снимали тот дом много лет назад, но мне показалось, что теперь на его месте стоит туристический комплекс из стекла и бетона. А может быть, я просто не смог найти его.

Я выбрал мотель в нескольких кварталах от небольшого пляжа на 3005-й улице. В плане он представлял из себя букву L, в центре которой находилась парковка, заросшая толстыми побегами хвоща и сорняков. Построено здание было из кирпича, окрашенного в светло-голубой цвет. Оно было одноэтажным, с плоской крышей, а в короткой части буквы L помещался стеклянный офис, рядом со старым автомобильным навесом в форме палитры художника. Стоимость номеров была написана на небольшой доске, укрепленной под гораздо большей вертикальной вывеской, на которой было написано «Изумрудные берега». За пределами территории, рядом с улицей, стояла наклонившаяся почти до самой земли пальма, под которой лежала куча пожелтевших листьев.

Я заглушил мотор и повернулся к Рокки.

– Не забудь, вы мои племянницы.

– Ты брат моей матери, – кивнула она головой.

– А где она сейчас?

– В Вегасе.

– А твой отец?

– Погиб в море. Его сбило за борт канатом на палубе. Я действительно слышала такую историю.

Парковка была пуста, если не считать пары тачек с согнутыми антеннами и траченным ржавчиной хромом, фургона с двумя спущенными шинами и мотоцикла, стоявшего посреди огромной масляной лужи. Несколько окон были закрыты фольгой. Это было место для тех, кому больше некуда идти. В такие отели селятся люди, которые хотят совершить самоубийство, люди, слишком погруженные в свои собственные неудачи, чтобы обращать внимание на окружающих.

Я открыл дверь и впустил девочек внутрь офиса. На стойку были нацелены три небольших вентилятора, и их негромкое жужжание смешивалось со скрежещущим шумом кондиционера, который был встроен в стену. Рокки держала свою сестру за руку, и обе они смотрели на стойку, засыпанную туристическими проспектами.

Из соседней комнаты доносились звуки не то радио, не то телевизора – кто-то критиковал либералов, – и я нажал кнопку звонка на стойке.

Тиффани вертела головой, разглядывая все вокруг: растрескавшийся потолок, выцветшие обои с нарисованными на них ракушками, розовый ковер с жестким ворсом. Готов поспорить, что кондиционера она до этого момента никогда в жизни не видела.

Из комнаты, расположенной за стойкой, появилась женщина. Ее тело было настолько морщинистым и обезвоженным, что казалось, она выросла в коптильне. От солнца ее кожа приобрела золотисто-дубовый оттенок, и она просто свисала с торчащих костей. Волосы были похожи на беличью шерсть. На переносице ее очков был приклеен квадратик трубчатой пленки, который скреплял их в самом центре – она постоянно поправляла очки пальцем.

– Чем могу помочь?

Через мое плечо женщина взглянула на девочек. Две глубокие морщины по бокам ее рта, казалось, доходили до самой кости. На листке бумаги, приклеенном к стенке липкой лентой, было написано, что одноместная комната стоила сто пятьдесят зеленых в неделю.

– Нам нужны две одноместные, – сказал я. – Каждая на неделю.

– А это ваши… – Женщина наклонила голову.

– Моей сестры. Они мои племянницы.

– Какая милая девочка.

Рокки подошла и велела Тиффани поздороваться, но малышка засмущалась и спряталась за ее ногой.

– Как тебя зовут, золотце мое?

– Скажи тете, как тебя зовут, моя хорошая.

Девочка засмеялась.

– Это Тиффани, – представила ее Рокки.

– А сколько ей лет?

– Три с половиной.

От улыбки лицо женщины как бы распалось на отдельные части. Я все думал, как же она выглядела, прежде чем солнце поработало над ней. В соседней комнате продолжало работать радио. Теперь я понял, что это было радио, потому что передавали какое-то ток-шоу, когда с участниками связываются по телефону. Какой-то мужчина рассуждал о Новом мировом порядке и Печати Зверя. Часы в форме морской звезды, висевшие на стене, остановились в двадцать минут двенадцатого.

Женщина попросила мое водительское удостоверение, и я протянул ей свою подделку, вместе с двумя стодолларовыми и пятью двадцатидолларовыми бумажками.

– И еще 24,67 налогов.

Я дал ей еще две двадцатки и стал смотреть, как она заполняет нашу карточку. Когда она писала, рука ее дрожала, а одним ухом она прислушивалась к голосам, доносившимся из радиоприемника.

– Думаю, что все будет в порядке. – Она кивнула головой на соседнюю комнату. – Станем суверенным штатом Техас. Если ООН нападет, то будем защищаться.

Я попытался улыбнуться, но выражение моего лица заставило ее нахмуриться.

– Мы из Луизианы, – заметил я.

– Ага. – Женщина стала выписывать счет. – В Луизиане одни католики.

– Наверное, – сказал я, посмотрев на Рокки.

Наконец дежурная протянула мне счет и два ключа, каждый на резиновом кольце.

– Комнаты девятнадцать и двадцать, прямо через парковку. Меня зовут Нэнси Кавингтон. Если вам что-то понадобится, всегда найдете меня здесь.

Я поблагодарил, но по выражению ее лица понял, что это еще не всё.

– К вашему сведению, – добавила Нэнси, – у меня много друзей-полицейских. Просто чтоб вы знали. Поэтому ведите себя прилично.

Мы переглянулись с Рокки, и обе девочки улыбнулись.

– Боже, что за очаровательный ребенок. Ты самое очаровательное существо, которое у нас когда-либо гостило.

– Будем надеяться, что такой она и останется, – заметила Рокки, и обе они прыснули со смеху.

Комнаты наши были рядом, и в обеих на полу лежали темно-зеленые синтетические ковры, на стенах висели картинки пляжей, а из мебели были платяной шкаф, прикроватная тумбочка и маленький столик – все из пластика под дерево.

В комнатах пахло кремом для загара и по́том. На обоях был тот же рисунок из разных ракушек персикового цвета, что и в офисе. В моей комнате обои по углам отклеились и свернулись от влажности. Кран в умывальнике рычал и трясся какое-то время после того, как его открывали, а в углах помещения виднелись влажные пятна. Под подоконниками каждой комнаты были укреплены большие кондиционеры, занавески были толстыми, синего цвета, и их пластиковая наружная поверхность защищала от солнца не хуже кирпичной кладки. В комнатах было даже кабельное телевидение.

Тиффани уселась на кровати и с головой погрузилась в передачу с куклами и картонными декорациями. Я посмотрел, как Рокки распаковала их рюкзаки и уложила одежду Тиффани в шкаф. Когда она нагибалась, юбка туго обтягивала ее попку, и я почувствовал прилив крови к определенным местам.

Но все равно вся сцена выглядела немного неестественно. Как будто мы оба притворялись, но не хотели этого обсуждать.

– Ну а теперь что? – спросила девушка.

– Давай пройдемся по магазинам, – предложил я, немного подумав.

– Вот как.

– Да не волнуйся ты, – успокоил я ее. – Всё под контролем.

Я почувствовал глухое раздражение – как будто ожили старые страхи, вызванные некоторыми воспоминаниями.

– Ты не должен платить за нас, Рой.

– С собой на тот свет я все это не возьму.

Я уже не мог остановиться. Да и выпить мне здорово хотелось – наверное, для того, чтобы забыть про инстинкты, которые подсказывали мне покрепче держаться за бумажник и прекратить выпендриваться. Уезжай поскорее.

В торговом центре мы отыскали магазин «Джей Си Пенни»[37], и я подождал, пока Рокки выбрала себе кое-какую одежду. Я всегда дергаюсь в этих моллах – люди вокруг так стараются скупить все, что попадается им на глаза; и потом, я заметил, что с каждым днем в них становится все больше и больше толстяков.

Я смотрел, как Рокки подбирает блузку к юбке, а в это время по рядам с одеждой шерстили какие-то толстухи, двигая вешалки, сравнивая ценники, бросая вещи несложенными и оставляя их валяться прямо на прилавках. Выглядели они обрюзгшими, несчастными и жаждущими тратить деньги. Я понял, что у всех слабых людей есть одна и та же навязчивая мысль – они зациклены на идее получения удовольствия. Куда бы вы ни пошли, везде увидите мужчин и женщин, которых, как соро́к, притягивают блестящие предметы. Для кого-то такими предметами являются другие люди, и лучше держаться от таких подальше, чтобы не превратиться, как и они, в своего рода вампиров.

Поиски этих удовольствий становятся слишком приятными, слишком необходимыми, и не успеешь оглянуться, как ты пропал.

Именно это когда-то случилось с Лорейн и отчасти с Кармен. Мне удалось этого избежать.

Рокки выбрала юбку, блузку, бикини, а потом, после того как я настоял, – еще пару топов и джинсы. В аптеке мы купили зубные щетки и прочую ерунду, а еще я купил машинку для стрижки волос с набором насадок. Мы поели в заведении недалеко от гостиницы, рядом с дамбой. На его единственной бетонной стене были изображены обитатели морских глубин, которые успели порядком выцвести на солнце. Ели мы во дворике, а группа подростков собралась около стены; пацаны курили и фотографировались на фоне рисунков. Рокки слегка пожала плечами и отвернулась от них. Она только слегка отщипнула от своего чизбургера. Тиффани с удовольствием уплетала жареную картошку, а Рокки смотрела в промежуток между ней и подростками – казалось, что она не хочет их видеть, но ничего не может с собой поделать. Поковыряла свою еду, посмотрела на тинейджеров и стала рисовать полусырой картошкой узоры на кетчупе.

Я уговорил два бургера, запил их бутылкой «Бадвайзера», слегка откинулся на стуле и полной грудью вдохнул горячий, соленый, влажный воздух.

– И что ты по этому поводу думаешь?

– Прости? – Рокки выронила картошку. – А, ну конечно, спасибо тебе.

– Да нет, как тебе здесь нравится? По-моему, неплохо.

– Да, неплохо.

– Могу поспорить, пляж ей понравится.

– Думаю, да.

Рокки оперлась локтями о стол и посмотрела на Тиффани. На ее лице промелькнула улыбка.

– Уверен, что здесь ты легко найдешь работу официантки. Ты хорошенькая – они обязательно тебя возьмут.

– Может быть.

Официант в вытянутых шортах собрал наши тарелки и спросил Рокки, хочет ли она, чтобы он завернул ей с собой недоеденный бургер. Она отказалась, но я велел его упаковать. Официант отошел, а она даже не подняла головы, двигая пластиковую подложку под тарелку по столу.

Я осмотрелся. На стенах висели рыбачьи сети, на которые были налеплены пластмассовые крабы и другие ракообразные. Над входом висело чучело марлина[38], а рядом с ним – газетные вырезки об урагане 1900 года, оправленные в рамки. Стены под ними потрескались от старости. Поверхности вообще очень быстро разрушаются.

– Что с тобой происходит? – спросил я.

– Что ты имеешь в виду? – Казалось, что она обиделась.

– Ты хандришь.

– Не знаю. То есть я хочу сказать, что со мной такое иногда бывает. – Когда она это говорила, ее глаза мерцали. – То есть я неплохо жила, ни над чем всерьез не задумываясь. Просто жила. Ну, ты меня понимаешь.

– Конечно.

– Ну так вот, просто жизнь закончилась вчера.

– У нас все будет в порядке. Нас никто не найдет.

Тиффани вскинула головку и наставила пальчик на мою бороду.

– Я вас нашла!

– Это я знаю. То есть я думаю, что ты прав, – продолжила девушка. – Просто все сложилось именно так. Я просто иногда думаю… Это несправедливо… – Она вытерла глаза и пожевала нижнюю губу. – Иногда я просто думаю, а могло ли все сложиться по-другому?

Я задумался над сказанным и, достав сигарету, постучал ею по столу.

– Тебе кажется, что это несправедливо, потому что мир состоит из случайностей. Но именно в этом и есть высшая справедливость. Понимаешь? Мир справедлив, как справедлива любая лотерея.

– Что за дерьмо, Рой? Ты что, думаешь, что мне это поможет?

Я закурил, отодвинулся от стола, чтобы вытянуть ноги, и ответил:

– Да.

– Только не мне. – Ее щеки и кончик носа покраснели, и она часто заморгала, сдерживая слезы.

– Но послушай… Ведь это дорога с двухсторонним движением. Завтра ты можешь разбогатеть или влюбиться. – Сам я в это никогда не верил, но старался, чтобы мой голос звучал убедительно.

– Ну конечно, обязательно.

Рокки стала складывать и разглаживать свою салфетку, глядя за волнолом, прямо в океан. Она казалась особенно маленькой, юной и хрупкой на фоне длинных красных облаков и золотистого неба. Я наблюдал, как Тиффани рисует, обмакнув пальцы в кетчуп. Девочка взглянула сначала на меня, потом на свои грязные пальчики, рассмеялась и облизала их. После чего снова засунула их в кетчуп.

По дороге домой я купил газету, чтобы Рокки могла посмотреть объявления «Требуются». Я хотел, чтобы она опять начала думать о будущем, потому что мне казалось, что в этом случае мне будет легче с ними расстаться. Тиффани стала засыпать, как только мы добрались до гостиницы. Глаза Рокки тоже закрывались, усталость быстро овладела ею, и мы разошлись по комнатам.

На краю тротуара стояла пустая коробка из-под пива, как будто дожидаясь автобуса. На противоположной стороне стоянки, на балконе перед комнатой, сидел мужчина без рубашки, обхватив голову руками.

Я закрыл дверь. Прежде чем включить машинку, ножом вырезал клок волос у себя на затылке. Несколько секунд держал его в руке – меня удивила длина волос. Потом я выкинул его в урну и включил машинку. Поставив ограничитель на четверть дюйма, побрил голову и бороду. Теперь на голове и лице у меня была светло-серая щетина одинаковой длины. Я стал рассматривать свое лицо. Я всегда знал, как выгляжу, и никогда не обманывался на свой счет, но сейчас мое лицо было свирепым – крупные участки оказались совсем без волос; небольшой погнутый нос, рот, похожий на щель, и широкий квадратный подбородок. Мне подумалось, что всю свою жизнь я надеялся увидеть в зеркале лицо, отличное от этой суровой маски, которую Лорейн однажды сравнила с лицом на тотеме индейцев чокто. Сравнение было верным тогда, когда я был молод, и еще более верным сейчас, когда лоб мой увеличился, а волосы на макушке поредели, веки опустились, а щеки отвисли. Глаза в зеркале были мне не знакомы. Темно-коричневые, широко расставленные, они казались гораздо больше, чем раньше. Хотя я считаю, что это не мое настоящее лицо. Настоящее пряталось где-то в глубине: более худое, с тонкими чертами, с прямым римским носом, похожее на какого-нибудь центуриона, завоевавшего весь древний мир. С этим своим лицом я прожил уже сорок лет, но все-таки часть меня ожидала каждое утро увидеть в зеркале другого парня.

Я провел рукой по черепу, покрытому короткой щетиной, и вспомнил фотографии людей после химиотерапии.

Не включая телевизора, я вытянулся на кровати. Влажные пятна на потолке походили на маленькие континенты, которые никто никогда не исследовал, и мне вдруг представилось, как у меня в груди прорастет ряска, разрывая кожу в нескольких местах.

Я задумался над тем, как это все будет, и над тем, как я смогу с этим справиться, когда станет совсем плохо.

Свой «кольт» и пистолет, отобранный мною у Рокки, я положил в коробку вместе с деньгами и спрятал все это на самом дне своей сумки. Конечно, пустить себе пулю в лоб было лучше, чем страдать от болезни, но проблема с самоубийством была в том, что уж коли ты его совершил, то назад пути не было. Честно говоря, оно меня пугало, хотя в своей предыдущей жизни я делал множество вещей, которых боялся.

Что-то привлекательное было и в идее упиться до смерти в Мексике. Но, в любом случае, я не мог избавиться от ощущения нереальности происходящего – ведь по иронии судьбы я был единственным, кто остался в живых в том холле. Почему же единственный живой человек, вышедший из того дома, был заранее приговорен к смерти? И самое главное, мне совсем не хотелось мстить, а это на меня было совсем не похоже.

Какая-то часть меня была даже счастлива, что все это, наконец, закончилось: игроки, мелкие мошенники, Стэн Птитко и армяне – наверное, я уже давно был к этому готов и именно поэтому сделал себе фальшивые документы.

Я вышел из игры.

За стенами комнаты стало слышно жужжание насекомых, и мир за окном потемнел. В щель между занавесками проникали красные и зеленые огни светофора. Это напомнило мне перекресток в Хот Спрингз много лет назад. Жужжание жуков и шум океанского прибоя соединились с шумом работающего кондиционера. С улицы донесся женский смех, кто-то споткнулся и разбил бутылку.

Я закрыл глаза и увидел Кармен, улыбающуюся мне через плечо. Лорейн прижималась к моему боку. Я вспомнил, что на том перекрестке в Хот Спрингз красные и зеленые огни отражались в луже, а я сидел на краю тротуара, как тот человек на стоянке. Мои колени были высоко подняты, голова опущена между ними, а костяшки пальцев разбиты в кровь.

Моим любимым занятием в исправительной школе было нагревать зубную щетку над спичечным коробком до тех пор, пока щетина не исчезала, а лезвие бритвы не входило в нагретую пластмассу легко, как нож в масло.

Когда мне было семнадцать и я работал помощником в баре Робишо, там однажды появился маленький человечек. Он в одиночестве пил, сидя перед стойкой, весь вечер и ни с кем не разговаривал, а потом вдруг, около полуночи, я увидел, как он свалился со стула. Раскроил себе голову и умер у ног присутствовавших.

Я открыл глаза.

Так дело не пойдет. Вещи здесь было просто невозможно сохранить – соль была всюду, портя краску, съедая металлические решетки, разрушая стены. Я чувствовал, что воздух в комнате напоен ею, а во влажных пятнах на потолке были ясно видны места разрушения.

Ты здесь, потому что больше тебе некуда деться. На улице слышно тяжелое дыхание собак. Пиво быстро нагревается. Последняя песня, которая тебе понравилась, вышла давным-давно, и по радио ее уже не крутят.

В дверь робко постучали, и я вскочил на ноги. В мертвенном свете дневных ламп стояла Рокки, одетая в майку и крохотные шорты, которые открывали все ее ноги. Она обнимала себя за плечи, по щекам ее бродил румянец, а глаза были красными от того, что она их терла.

– Рой.

Девушка вошла, и я, захлопнув дверь, включил свет. Рокки свернулась клубочком в кресле и подтянула колени к подбородку – я был не в силах спокойно смотреть на ее прелести, поэтому старался глядеть в сторону. Она хлюпнула носом и обхватила руками колени.

– Что случилось?

– Смотрю на тебя. Ты состриг волосы.

– Что произошло?

– Ничего. Я просто думала.

– Поздно же ты начала.

– Это верно. – Она чихнула, хлюпнула носом еще раз и убрала длинный светлый локон со лба. – Я просто думаю. Скажи, приятель, а сколько тебе лет?

– Сорок.

– Я хочу сказать, приятель, что мне уже восемнадцать. Ничего так, да? Я хочу сказать, что не важно, что было раньше.

– А восемнадцать и есть ничего. Если захочешь, у тебя хватит времени два или три раза начать новую жизнь.

Говоря ей это, я впервые почувствовал, что слишком молод, чтобы умирать. Вот уж действительно самое тупое объяснение. И еще я подумал, как все говорили примерно это же самое, когда я навещал их в перчатках на руках и с дубинкой наготове. Подожди, подожди, говорили они все. Ждать…

Глаза у Рокки были на мокром месте, и она постоянно терла нос. И смотрела на окно, где по занавескам мелькали яркие огни, однако они мало ее интересовали.

– Поговори же со мной, Рой. Я хочу послушать тебя, приятель.

Я ничего не сказал. Не мог оторвать глаз от ее ног и бедер. Желание всегда несколько унизительно.

– Что ты делал, когда тебе было восемнадцать, Рой?

Я достал сигарету и предложил ей. Мы оба закурили.

– В то время я работал в баре и отвечал за букмекерские «вилки» на Юге, в основном в Луизиане, Арканзасе и Миссисипи.

– А что это такое?

– Это когда ставишь так, чтобы запутать официальных букмекеров и свести к минимуму возможные потери от того, что кто-то выиграет, сделав крупную ставку на темную лошадку.

– А-а-а.

С улицы доносились всевозможные звуки, а дым от наших сигарет поднимался вверх и разбивался о континенты на потолке. Музыка доносилась из радиоприемника машины, припаркованной в квартале от гостиницы; женщина ниже по улице кричала мужчине о его о-бя-зан-но-стях, четко выговаривая каждый слог.

– А как получилось, что ты этим занялся?

– Собирался идти в морскую пехоту. – Я пожал плечами.

– Даже так? – Рокки положила ногу на ногу и подняла ко мне свое лицо. Ее нос и щеки были покрыты бледными веснушками, а слезы, стоявшие в глазах, делали ее глаза еще больше. – Что ты имеешь в виду?

– Когда мне исполнилось семнадцать лет, я на автобусе отправился на призывной пункт. Правда. Я проторчал там пару часов. Там много ребят сидело. Они были в сопровождении родителей, и джинсы у них были такие же грязные, как у меня. А еще у них были заштопанные рубашки. И руки, огрубевшие от работы на ферме. И их матери и отцы сами не могли до конца очиститься от всей этой грязи, которая всю жизнь их окружала. Вот я и смотрел, как рекрутеры общаются с родителями. Они почти не говорили с самими ребятами. Они говорили родителям: мы научим его этому, он узнает то, он вернется настоящим мужчиной. Ну, знаешь, как это бывает. И мне не понравилось, что эти ребята стояли в сторонке, как лошади на аукционе. И я стал думать, что мне надо чем-то заняться. Но точно не этим.

Я остановился и, держа сигарету вертикально, наблюдал, как над ней поднимается дым. Она была похожа на нефтеочистительную колонну, которые стояли на берегу озера в тех местах, где я вырос.

– И чем же? – спросила она. – Чем же ты решил заняться?

– В Бьюмонте было одно местечко, где моя мать работала до моего рождения. Она мне много о нем рассказывала. Место называлось «Бар Робишо». Она много рассказывала о своем бывшем боссе, которого звали Харпер Робишо, о том, каким классным он был. Он относился к категории «настоящих мужиков». Иногда она пела у него в заведении. А после таких рассказов она обычно пела и мне. Дома.

– И что, она хорошо пела?

– Да. Я думаю, что она бросила это занятие, когда родился я.

– Ну, и что же ты сделал?

– Я ушел из призывного пункта и, сев на другой автобус, добрался до Бьюмонта, где и нашел это место. Настоящим его названием было «Робишо у Дельты». Я пошел туда и нашел этого мужика, о котором она говорила, Харпера, который оказался его хозяином. Мне пришлось его подождать. Выглядел он очень круто, но был очень дружелюбен, и друзей у него была масса. Я рассказал ему о своей матери, и он хорошо меня принял. Спросил меня, как у нее дела, и расстроился, когда я сказал, что она умерла. Он спросил, чего я хочу, и я объяснил, что ищу работу. Вот так я и начал. Сначала я работал у него в баре, а когда он решил, что я достаточно поумнел, то посадил меня на тотализатор.

– А прежде чем ты к нему пришел, с кем ты жил? – Рокки курила и одновременно ковыряла ноготь на ноге.

– С мистером и миссис Бейдл. Они управляли нашим домом.

– А мама твоя умерла?

– Задолго до этого. Заболела.

– Той же гадостью, что и у тебя?

– Не знаю. Может быть.

Я потушил сигарету и стал рассматривать полосу кровавого цвета, которая шла по плинтусу. Мэри-Энн не болела, по крайней мере, не моей болезнью. Когда мне было десять лет, люди рассказали, что на мосту на автостраде № 10 они пытались ее удержать, но она просто перелезла через заграждение. Они сказали, что пока Мэри-Энн падала, она не издала ни звука. Пара из них побежала к заграждениям и успела увидеть, как она падала, все пятьсот футов[39], а ее платье развевалось вокруг нее. Я часто представлял себе такое падение. Трудно пролететь такое расстояние и не издать ни звука.

– А кем был твой отец? – спросила Рокки.

– Он был классный. Морской пехотинец – воевал в Корее. Умер, но не в Корее. На нефтеочистительной башне. – Я передернул плечами. – Это было уже давно.

Только когда мне исполнилось двадцать лет, я понял, что Джон Кэди знал, что я не его сын. В нем было пять футов и семь дюймов росту[40], а я к пятнадцати годам вымахал до шести шутов трех дюймов[41], и волосы у меня были светлые, а не темные, как у него и Мэри-Энн, и подбородок у меня был другой, но он всегда настаивал, чтобы я называл его папой.

– А вот этот мужик, Робишо… Он ведь тебе понравился, а? Я вижу это по тому, как ты о нем говоришь.

– Думаю, ты права. Он был очень удивлен, когда увидел меня в первый раз.

– А почему?

Я закатил глаза и вздохнул. И дело было не в том, что я не хотел рассказать ей то, что не рассказывал никому на свете. Я начал стягивать сапоги.

– Понимаешь, – проворчал я, – он тоже был крупным мужиком, прямо как я. И был на меня очень похож. Просто одно лицо. Он был удивлен, что мы так похожи.

– Он был похож на тебя?

– Абсолютно.

Рокки задумалась, как будто не совсем поняла, что я сказал.

– Прикольно. А какой он был?

– Толковый. Люди его любили. У него был хороший бизнес с итальяшками на побережье и в Новом Орлеане, и с целой кучей байкеров в Арканзасе и Техасе.

– И что же с ним сталось?

– Его кто-то взорвал.

– Взорвал?

– Именно.

– Прости, Рой.

– Да ладно.

– Прости. – Рокки загасила сигарету, засунула ладони под попу и вытянула ноги. Мышцы на них натянулись, как электрические шнуры.

Я почесал колено и потрогал свое новое лицо с его дряблой кожей.

– Мне кажется, что я действительно здорово напортачила, – сказала девушка.

– Нет, ты не должна так думать.

С этими словами я встал и подошел к умывальнику. Попив воды, промыл глаза. В зеркале я увидел уже более или менее привычное лицо. Рокки через плечо взглянула на меня.

– А ты убивал кого-нибудь прежде, а, Рой? Кроме тех людей в доме?

Я вытер лицо и вернулся на свое место.

– Парочку.

– Ну, и что ты чувствуешь?

– Послушай, отвяжись от меня.

– Прости.

Разочарование в ее глазах было очевидным. Мой смертный приговор превращал мои привычки и прошлые дела в ничто. Даже манера поведения стала меняться. Например, я стал слишком много говорить.

– Я отношусь к этому как солдат, – объяснил я. – Те люди, которых я замочил, совсем не были невинными овечками. И они не так просто оказались в тех местах, в которых были. Я вот как на это смотрю: они сами создали ситуацию, и мне пришлось с этой ситуацией разбираться. Они сами напросились на это.

Рокки шмыгнула носом и стала дышать через рот. Она продолжала тянуть себя за большие пальцы ног.

– Я подумала, что здесь ты нас и оставишь.

Я ничего не ответил, но остался стоять в надежде, что она поймет, что ей пора уходить.

– Если ты этого хочешь, то скажи мне об этом, приятель. То есть я хочу сказать, что все пойму. В этом есть смысл. Даже принимая во внимание твою болезнь. Я хочу сказать, что сидеть с нами тебе нет никакого смысла. Я ведь не сумасшедшая, или что-то в этом роде.

– Ты найдешь работу. И будешь присматривать за Тиффани. И выиграешь в эту лотерею.

– Я смотрела на нее, перед тем, как прийти к тебе. И думала, что ты от нас уедешь, и о том, что я все превратила в полное дерьмо. Начиная с того, что поехала с этим придурком Тоби. С самого начала было видно, что он не в себе, но я думала, что пронесет. И вот теперь я в этой яме с дерьмом. – Она посмотрела на смятую сигарету. – Но знаешь что, приятель? Хочу тебе сказать, что все и так было дерьмом, с самого начала.

– Я пока еще никуда не уезжаю, – заметил я.

– Ну что ж, – вздохнула Рокки. – Это ведь не твое дерьмо, приятель, а мое.

– С тобой все будет в порядке.

– Ведь, знаешь, там никогда ничего не менялось. Вечная жара. Все те же поля и все та же трава. И совершенно нечего делать. То есть именно так я видела свою оставшуюся жизнь. День за днем, и без всяких изменений.

– Я тоже вырос в таком же месте.

Произнеся это, я поморщился. И разозлился сам на себя за то, что говорю с ней; за то, что готов говорить с ней об этих пустых полях, залитых солнцем, о Лорейн и Кармен. Я хотел рассказать ей о них, но не знал как.

– Знаешь, когда я сегодня смотрела на этих детей на пляже, – продолжила девушка, – я вдруг почувствовала, что мне хочется настоящей жизни.

– Так все это и есть настоящая жизнь.

– Ну, ты же понимаешь, что я имею в виду. И я хочу, чтобы у Тиффани тоже была настоящая жизнь. И чтобы жила она этой настоящей жизнью в настоящем доме.

– Значит, все так и будет.

Лицо ее высохло, но когда Рокки улыбнулась, по ее глазам было видно, что она подавлена.

– Ты так прикольно выглядишь без волос.

– Я сам себя не узнал. Наверное, это и к лучшему.

– Сейчас ты уже не выглядишь таким психом, как раньше.

Я включил кондиционер посильнее. Он загудел, и стекла в окне зазвенели.

– Тебе надо выспаться. Утро вечера мудренее.

Рокки протянула мне руку, чтобы я помог ей подняться. На секунду в ее глазах появилось игривое выражение, и это меня насторожило. Заметив это, она медленно прошла к двери. Я не мог оторвать взгляда от ее шортов, которые, пока она сидела, попали между половинками ее попки.

– Если хочешь уезжать, то все в порядке, – произнесла она, остановившись в дверях. – Не волнуйся. Ты и так очень много сделал для нас, Рой. Так что можешь двигаться. С нами все будет хорошо.

– Посмотрим, – ответил я, открыв дверь.

Мужчина, сидевший на балконе, переместился на газон рядом с дорогой, где он и лежал сейчас под фонарем. Над ним, в свете фонаря, клубилось облако москитов. Прежде чем войти в свою комнату, Рокки повернулась ко мне, чтобы что-то сказать, но передумала.

– Если ты увидишь меня утром, то значит, я еще не уехал, – сказал я и закрыл дверь.

Когда я остался один, меня охватила жажда деятельности. Раза четыре я прошелся по всем телевизионным каналам. Расправил свою одежду и повесил ее в шкаф, каждую вещь на свою вешалку, а потом все снял и опять уложил в сумку. Разобрал и вычистил свой девятимиллиметровый с помощью карандаша и салфеток. У меня было впечатление, что что-то исчезло. Что-то, что трудно было определить, но отсутствие чего сразу же становилось заметным. Я почувствовал, что совершил ошибку, так разоткровенничавшись с девушкой.

Оказалось, что в «Изумрудных берегах» есть несколько постоянных обитателей. Фургон на спущенных колесах принадлежал семейству из комнаты № 2. Владелец мотоцикла закрывал окна алюминиевой фольгой в комнате № 8. Двум старушкам, которые жили в комнате № 12, принадлежал «Крайслер» одной из последних моделей с раздолбанными амортизаторами, чей капот нависал над дорогой, как у драгстера.

Наутро на другой стороне дороги какой-то мужик жарил на угольном гриле, разбрызгивавшем жир во все стороны, сосиски. Наперченный дым проникал повсюду. Мужик, сидя на складном стуле, приветливо помахал мне. Одет он был в старой гангстерской манере, в бандане, в сандалиях и в майке, рекламирующей «Корону»[42]. Запах готовки вызвал у меня аппетит, и когда я подошел, то увидел у его ног стопку одноразовых тарелок.

– Этот завтрак идет за счет заведения, приятель. А меня зовут Лэнс.

Он взял тарелку и положил на нее две сосиски.

– Трудишься здесь?

– Не совсем. Я был женат на Нэнси. Ну, на той женщине, которая вас селила. Ну, и она разрешила мне остаться. Хотя за это мне приходится готовить для жильцов каждое утро завтрак. У них нет кухни, поэтому готовлю на гриле.

– Понятно. Спасибо.

– Нэнси сказала, что ты приехал с двумя девочками. Они тоже могут позавтракать, если хотят.

Я услышал, как открылась дверь, и на улицу вышли двое детей из комнаты № 2 в сопровождении их отца. Волосы его торчали в разные стороны, физиономия раздулась и побагровела, а глаза были красными и блестящими.

Прежде всего он с головы до ног осмотрел меня, а потом уже дал сыну подзатыльник.

– Не лезь вперед сестры. Пусть она возьмет первая.

Видно было, что солнечный свет сильно ослепил ребят, как будто они только что вылезли из глубокой пещеры. Лэнс улыбнулся им и передал по две сосиски на тарелке сначала девочке, а потом мальчику. Я как раз закончил есть.

– А теперь идите в дом, – сказал мужчина детям.

– Мама просила и на ее долю захватить.

– Сосиски ей не нужны. Скажете, что я так сказал. – Он принял тарелку из рук Лэнса и проследил за тем, как дети вернулись в комнату.

У него было большое лицо, длинное и широкое, крохотный подбородочек и толстая, мягкая шея, которая этот подбородок почти полностью скрывала. Волосы у него были длинные и неухоженные. Одежда состояла из майки-«алкоголички» и грязных вонючих джинсов, натянутых на похожий на ядро выпирающий живот, из-за которого он ходил слегка откинувшись назад.

– Доброе утро, – произнес Лэнс.

– Да, – ответил мужчина, – утречко неплохое.

Он откусил сразу половину сосиски. Сразу показывал, какой крутой. У него были наивные глаза параноика. Он привык к тому, что в своем маленьком мирке всегда был самым главным, но прошло время, и сейчас руки его ослабли и приняли вид старушечьих бедер.

– На Кестреле тоже ничего, только что узнал, – обратился он ко мне. – Опять вытянул пустышку.

– Я не понимаю, о чем речь, – ответил я ему, взглянув на Лэнса.

– Это морская буровая установка. И приехали мы сюда, потому что я специалист по эксплуатации. Но когда я приехал, они сказали, что не нанимали меня. А у меня есть их письмо, а они говорят, что в письме написано неправильно. – Он взглянул на Лэнса в надежде на поддержку. – Вот я и сижу здесь, ожидаючи.

Мужик доел сосиски и поставил одноразовую тарелку на землю.

– Не угостишь? – спросил он, увидев, как я достал сигареты.

Я протянул ему одну.

– А ты откуда? Работаешь на буровой?

– Нет, я в отпуске.

– А откуда ты?

– Из Луизианы.

– Мне тебя жаль, приятель. Приходилось бывать там. Один дождь, католики и ниггеры.

– Да, там бывает небезопасно, – согласился я, – приходится держать ухо востро.

– Я знавал одного парня из Нового Орлеана. Так он прострелил себе бедро. Он был полным идиотом.

– За это, наверное, и поплатился.

Он нахмурил брови, пытаясь понять, что я хотел сказать. Я увидел, что появился еще один парень, мотоциклист из № 8, из того, окна которого были затянуты алюминиевой фольгой. Молодой, щуплый и длинноволосый, он стоял чуть в стороне, наблюдая за нами сквозь большие солнечные очки. Бурильщик все еще сверлил меня глазами, пытаясь понять, что оскорбительного было в моих словах.

– У тебя сколько детишек в номере? – спросил я его с некоторой издевкой.

– Только двое. Ну, и жена. – Он потряс головой. – Толстеет не по дням, а по часам. – В знак примирения мужик заговорил о своей жене. Несколько дней назад он прошелся по поводу ее купальника, и теперь она не выходит из комнаты.

– Хочет показать, как сильно я ее оскорбил, и всякое такое. Сам знаешь, как это бывает.

Я бросил сигарету и вернулся в комнату. Парень из № 8 наклонился к Лэнсу и о чем-то его спрашивал, а этот толстяк просто стоял и оглядывался по сторонам, удивляясь, что никого не интересуют его рассуждения о собственной жене.

Закрывая дверь, я заметил, что мотоциклист наблюдает за мной, и пристально посмотрел на него. Он улыбнулся мне, как будто мы были старыми друзьями, а затем притворился, как будто стреляет в меня из воображаемого пистолета.

Девочки проснулись, поели, оделись, и перед нами встал вопрос, что делать дальше. Я решил, что малышке надо посмотреть пляж. Поэтому я натянул рваные джинсы вместе с яркой рубашкой в гавайском стиле и сандалии, которые купил вчера. Все вместе мы отправились на пляж. Причин идти туда у меня не было никаких, но мне надо было как-то убить время, а потом, мне хотелось посмотреть, как малышка воспримет океан и песок. Просто было интересно.

Папаша из № 2 стоял на пороге своей комнаты, держа в руках «Мишелоб»[43].

– Неплохая рубашка, – кивнул он мне, когда мы проходили мимо.

Миновав пять кварталов и перейдя через шоссе, мы оказались на небольшом пляже. Старые газеты и обертки от еды, припорошенные песком, дрожали на ветру. Мохнатые стебли полевички сбегали прямо к воде. Тиффани разулыбалась, прыгая вокруг Рокки, и показала на океан, вечно катящий свои волны на берег.

Рокки сняла шорты и рубашку. Она заметила, что я слежу за ней, и я отвернулся. Ее бикини было довольно скудным – четыре треугольника из красной материи, и, увидев это, я глубоко вздохнул. Она вся состояла из соблазнительных округлостей и тонких линий. Ее мускулы танцовщицы слегка порозовели, когда солнце нагрело их. Нос и щеки были красными, а волосы светились белым и золотистым цветами в лучах солнца. Девушка встряхнула свою одежду и сложила ее на песке. Ее движения показались мне очень эротичными. У нее были широкие для ее фигуры плечи, а спина была покрыта узелками мускулов, которые обычно получают в спортивных залах.

Я расположился на мелководье. С собой у меня была пара баночек пива, и я открыл первую, наблюдая, как Тиффани бежит к прибою, в совершенном восторге и на заплетающихся в песке ногах. Рокки завела ее в воду, и вдвоем они стали убегать от накатывавшихся волн. Смех девочки разносился над пляжем, как звук колокольчика, – это был звук абсолютного счастья, который совсем не выглядел глупым.

Когда купальник Рокки намок, он приклеился к ее телу, как бумага, и я смог рассмотреть ее соски и ложбинку ее попки. Она помахала мне рукой. Вместе с сестрой они стояли в накатывающихся волнах, которые покрывали их ноги сверкающей пеной. Смех девочки звенел над землей, а вода за их спинами была покрыта барашками и выглядела такой настоящей, что легко можно было представить себе времена, когда на планете были только вода и небо. Где-то на горизонте виднелся катер, который тащил за собой фигуру на водных лыжах, а совсем далеко на востоке, сквозь жаркое марево проступали контуры буровой.

Девочки вышли на берег, и Рокки стала показывать Тиффани, как надо строить замки из песка. Тиф показала на залив и спросила:

– А куда он идет?

– В океан.

– А что это такое?

– Еще больше воды.

– А та вода куда идет?

– Да успокойся ты. – Рокки пощекотала ребрышки малышки.

Ноги девушки были вытянуты в то время, когда она утрамбовывала мокрый песок, и не смотреть на нее в этот момент было трудновато, поэтому я стал рассматривать пляж. Полоска растительности, в которой что-то блестело. Пара толстеньких малышей, играющих в прибое. Чайки, парящие в потоках теплого воздуха и иногда пикирующие вниз, чтобы схватить что-то с поверхности воды своими клювами. Воздушный змей, раскрашенный во все цвета радуги, которого держал кто-то дальше по кромке прибоя и кого я не мог рассмотреть. Змей извивался и носился по кругу. Тиффани заметила его и стала показывать на него пальчиком.

Мимо прошла группа подростков с футбольным мячом; все они притихли и уставились на Рокки. Она их заметила и стала учить Тиффани утрамбовывать песок.

Я снял рубашку и растянулся под солнечными лучами. Решил представить, как мои клетки наполняются солнечным светом.

– Откуда эти шрамы? – спросила девушка.

– Какие именно?

– Вот эти, на боку.

Не открывая глаз, я погладил неровности кожи.

– Картечь.

– Стреляли из дробовика?

– Со слишком большого расстояния. Картечь здорово разлетелась.

– А вот этот, на плече?

– Нож.

– Должно быть, большой.

– Точно.

– А на ноге?

– Собака.

– Это я и сама догадалась. Ты ее убил?

– Не помню. – Но помнил я очень хорошо.

Я подождал ее следующего вопроса, а когда не услышал его, то приоткрыл веки и увидел, что она снова занялась Тиффани.

Допив пиво, я на несколько минут задремал, а когда открыл глаза, Рокки загорала, лежа на спине рядом со мной. Ее кожа покрылась капельками воды и песчинками, а там, где был пупок, собрались капельки пота. Находиться рядом с этим было невозможно, и я пошел в воду. Тиффани весело заверещала и вприпрыжку побежала рядом со мной. Воздушный змей все еще летал над морем, нарезая на куски бледно-золотой воздух. На кромке прибоя девчушка остановилась и протянула мне ручонки. Она громко кряхтела, как будто это могло помочь ей забраться мне на плечи. А потом я поднял ее над водой и притворился, что сейчас брошу на глубину; она вскрикнула от страха и сразу же засмеялась. Мне тоже захотелось что-то выкрикнуть, но я сдержался. Я защемил ей нос и бросился в прибой, стараясь держать ее над поверхностью, в то время как сам полностью ушел под воду; и она смеялась и отплевывалась, и задыхалась от восторга, а потом попросила проделать это еще раз. До самого вечера я чувствовал у себя в руках ее тельце, нежное, брыкающееся, но крепкое. Мы ходили с ней по пляжу, и время от времени она делала жесты абсолютно взрослой женщины – например, убирала влажный локон со лба или разглаживала с серьезным видом свой купальник. Рокки с улыбкой смотрела на нас.

Помню, один мой приятель сказал мне однажды, что каждая твоя любимая женщина является для тебя той матерью и сестрой, которых у тебя никогда не было. И что всю жизнь ты ищешь свою женскую половинку, свою женскую сущность, что ли. Этому парню разрешалось нести околесицу – он был «ботаником» и читал умные книжки.

Когда мы возвращались домой, то было невозможно удержаться и не отстать, наблюдая Рокки со спины, но мне кажется, что в тот день я бы не решился дотронуться до нее. А потом мы ели жареные креветки и сэндвичи с крабовым мясом, и я отвел их в аркаду, расположенную вдоль пирса. Там они играли в «Вак-а-мол» и «Миссис Пак-Ман»[44] и бросали кольца, а я бродил по пирсу, не выпуская их из виду.

Несколько цветных сидели вдоль пирса с удочками, а рядом, на берегу, вверх дном валялась лодка с пробоиной в днище. Я ясно слышал, как из этой дыры доносится кошачье мяуканье. Весь берег был покрыт слоем лотерейных билетиков. А потом мы посмотрели кино с, как мне кажется, Ричардом Буном[45] по телевизору, и к тому моменту, как я ушел к себе, они уже валились с ног от усталости, но выглядели очень довольными – и я понял, что мне это нравится.

А потом что-то, что я не могу описать словами, стало меня беспокоить. Как будто я забыл что-то очень важное, но не знал, что. Я вышел на улицу и посмотрел на пальмы, качающиеся в жарком воздухе, и на мириады звезд, усеивающие небо. И пошел вперед.

Вокруг были разбросаны древние элеваторы и склады, оставшиеся еще с тех времен, когда здесь занимались экспортом хлопка. На некоторых из них горели прожектора. В воздухе висела соль и запахи креветок и крабьих клешней. Мужчина помогал своему другу двигаться вперед, поддерживая его за плечи.

Звук моих сапог по асфальту напоминал тиканье часов. По противоположному тротуару, в одном направлении со мной, какое-то время двигалась дымчато-серая кошка.

На скамейке у автобусной остановки бородатый старик пил из горлышка бутылки, которую держал в коричневом пакете, и плакал. Он сказал мне, что счастлив, потому что только сегодня откинулся из тюряги.

Когда я вернулся к себе в номер, стояла такая тишина, что было слышно, как тиканье часов отражается от стен комнаты. И этот негромкий звук сказал мне, что уже поздно, поздно, совсем поздно.

Время уходило. Я становился старым.

Наутро я проснулся раньше девочек и наблюдал, как над заливом восходит солнце в том месте, где вода была слегка желтоватой, и как флотилия креветколовов выходит на промысел. Эти кораблики выползали в море, как будто подчиняясь вечным законам естественной миграции. И вечернее, и утреннее солнце раскрашивало небо в сумасшедшие цвета: зеленый и пурпурный, ярко-красный и оранжевый. Облака были такими же нереальными, как в старых вестернах студии MGM[46].

Неторопливые движения. Переливы цвета.

Я начинал замечать новые для себя подробности.

Рокки сказала, что хочет сегодня же заняться поисками работы, но я предложил вместо этого пойти на пляж, что мы и сделали.

А вечером мы встретили еще двух постоянных жильцов нашей гостиницы – двух старушек, у которых был «Крайслер» последней модели с погнутой антенной. Их звали Дехра и Нони Эллиот, и они были сестрами, с одинаковыми прическами из серых волос, которые делали их головы похожими на цветную капусту. Они одевались в темные одежды, совсем как монахини, и на шеях у них висели крупные распятия.

Лэнс готовил на гриле бургеры. А я вынес упаковку с шестью бутылками пива. Мои девочки тоже вышли, и сестры, понаблюдав за Тиффани из окна № 12, решили с ней познакомиться. Они наклонились над Тиффани, которая задумчиво сосала палец.

У старушек были добрые, восторженные лица, а свою сутулость они несли с большим достоинством. Та, которую звали Дехра, носила очки и была более разговорчива. Человек всегда выглядит менее подозрительно, если с готовностью знакомится с другими людьми.

– У нас четыре сестры – они монахини в иезуитском монастыре в Хьюстоне, – рассказала мне Дехра. – Раньше мы жили в Дентоне, но продали родительский дом. Хотели купить дом во Флориде, но, по правде говоря, все еще колесим по Техасу.

– Мы не хотели бы уезжать далеко от сестер, – пояснила Нони.

– Это правда, но здесь мы уже три недели.

– И все время думаем, что нам надо где-то осесть.

– Не знаю, почему, но нам не хватает сил найти постоянный дом.

В них было что-то девчоночье. Их спокойные бесполые лица были начисто лишены и намека на хитрость.

– И часто вы ходите на пляж? – спросил я.

– Боже, ну конечно, нет. Мы не очень любим солнце.

Все это Дехра рассказывала мне, пока ее сестра пыталась предложить Тиффани пластинку гвоздичной жвачки, а Тиффани смущенно пряталась за ногами Рокки. Мне вдруг страшно захотелось рассказать этой женщине о своих легких.

Лэнс расставил раскладной столик, а Нэнси вынесла сумку с круглыми булочками, кетчупом, горчицей и бумажными тарелками. Расставив все это на столе, она внимательно оглядела меня.

– Мне кажется, что позавчера у вас были длинные волосы. А посмотрите на себя теперь… Вы что, боитесь, что вас кто-то узнает?

– Здесь слишком жарко для длинных волос, – объяснил я.

– Спорю, что будет так же вкусно, как в том заведении в Остине, – сказал Лэнс, переворачивая бургеры. – В «Гринбелт Гел». Помнишь, детка?

Нэнси приподняла брови и нахмурилась.

Лэнс посмотрел на меня и пояснил:

– Было такое местечко с деревенской едой, куда мы частенько ходили. – Он опять повернулся к Нэнси. – Вспоминаешь?

Та громко вздохнула, закатила глаза и с жалостью посмотрела на своего бывшего, как будто тот поставил себя в неловкое положение. После этого Нэнси вернулась назад, в офис.

Тиффани смеялась в компании старушек, и они смеялись вместе с ней.

– Раньше она была совсем другой, – произнес Лэнс. – Это она передо мной старается держать марку, но иногда ее немного заносит. Я-то знаю ее уже много лет, и меня не проведешь. Она любит, когда я вспоминаю прошлое, хотя и не хочет в этом признаваться.

Рокки вышла на улицу, так же как и этот парень из № 8. У него были длинные рыжеватые волосы и тонкое, умное лицо. Рваные джинсы и байкерские ботинки, которые он носил, смотрелись на нем совсем не к месту.

Они разговорились, стоя у стены здания, и он сказал что-то, что заставило Рокки засмеяться. На парне была серая майка с длинными рукавами, и он слегка сутулился, держа руки в карманах.

Байкер заметил, что я смотрю на них, и помахал мне рукой. Видно было, что Рокки нервничает.

Появился папаша из № 2. Дверь он открыл, только чтобы можно было выскользнуть наружу, и тут же захлопнул ее за собой. Облизнув губы, изучил харч, стоявший перед ним; стоя около гриля, внимательно осмотрел всех присутствовавших и произнес:

– Мы набрасываемся на эти гамбургеры, как голодные собаки!

Когда никакой реакции на это не последовало, он притворился, что глубоко задумался.

– Меня зовут Трэй, – представился рыжий юнец и протянул мне руку. Его глаза смотрели на меня из серых глазниц. Рокки взяла мое пиво и отхлебнула.

Я пожал протянутую руку.

– Трэй Джонс, – повторил парень и посмотрел на мои руки, а после этого – мне в глаза. Казалось, что он хочет мне что-то сказать. Парень был такой худой, что мне показалось, что его рубашка пригибает его к земле. – Большинство людей называют меня «Убийца».

– Ну конечно, – согласился я.

Папаша взял целых три гамбургера. Сначала я хотел что-то сказать, но, увидев, что он направляется с ними в номер, обрадовался, что он уходит, и промолчал.

Гамбургеры он сложил на одну тарелку, и, подходя к двери номера, оглянулся на нас, а потом, уже закрывая за собой дверь, еще раз бросил на меня быстрый взгляд. Дверь он опять открыл всего на несколько дюймов.

Трэй Джонс все еще стоял рядом со мной.

– А ты видал детей этого чмошника? Выглядят они так, как будто их уже давно не кормят.

Я согласно кивнул. Рокки сидела на приступке и смотрела, как старушки общаются с Тиффани.

Рыжий достал пачку ментоловых сигарет и предложил мне. Я отказался. Он закурил и спросил:

– Где срок мотал, брат?

– Что?

– Да ладно, не дергайся. Я всегда узнаю своего брата-заключенного. По тому, как ты ешь сосиски. – Он хмыкнул. – Понял?

– Нигде, – ответил я и достал сигарету.

– Ну что ж, как хочешь. – Трэй дал мне прикурить. Свои ногти он сгрыз под корень, а его руки были закрыты длинными рукавами. Я готов был поспорить, что под ними есть следы от уколов. – Я вот тянул в Роване, штат Оклахома. Искренне советую тебе: держись поближе к югу.

– Тебе сколько лет?

– Двадцать шесть исполнилось в марте.

– И что же ты делал в Роване?

– Да так. – Он расправил плечи и затянулся. – Мутили кое-что с одним чуваком. Моим партнером. И все было классно, пока он не ввязался в драку в том баре. Они арестовали его и решили обыскать машину. А я даже не знал, с чего все началось. Спал на заднем сиденье.

– Ага.

– Еще три готовы, – объявил Лэнс.

Я сказал девочкам, чтобы они не ждали меня и поели. Старушки подвели Тиффани к столу и помогли ей взять бургер. Трэй продолжал стоять рядом со мной. Я задумался, чего этому юнцу могло быть от меня надо.

– Я здесь знаю кой-кого, – сказал рыжий. – Пару-тройку ребят.

Я ничего не сказал и допил пиво.

– Знаешь, кого ты мне напоминаешь, приятель? – спросил вдруг Трэй.

Я удивленно поднял брови и свернул крышку на новой бутылке.

– Парня из кино. Ну да, ты его знаешь. Он был в том кино про любителя петушиных боев. И еще в одном. Там еще чувак ездил с отрезанной головой в машине.

– Но тот парень похож на лошадь, – возразил я, подумав минуту.

– Но лошадь эта совсем не плоха. Правда.

– Возьми. – Я протянул ему бутылку пива, а остальное унес к себе в комнату.

Есть мне не хотелось.

Небо было бездонно красного цвета, и на разбитом асфальте появились тени.

После полуночи я открыл свежую бутылку «Джеймесона»[47], потому что уже давно не засыпаю без приличной дозы. Когда я выпил значительно больше половины бутылки, прошлое окружило меня: давно прошедшие моменты жизни, старые фантазии, больше похожие на головоломки, и прочая ерунда, из-за которой я стал терять ощущение действительности. Но все мои мысли крутились вокруг одного и того же. Я хотел бы заплакать, но не знал, как это делается. Когда в тот день я впервые увидел свои снимки, я вылетел из кабинета, как только услышал слова мелкоклеточный рак легкого.

Теперь же я хотел знать, сколько времени мне осталось жить. Вроде бы я стал разыскивать домашний номер врача. Смутно помню, как меня посылали куда подальше, а я ругался непотребными словами. Потом я услышал в трубке сонный мужской голос, и еще женский на заднем плане. По-моему, мне пришлось напомнить ему, кто я такой и кто меня к нему послал.

Смутно помню, что я спросил что-то вроде: «Сколько? Сколько мне еще осталось?»

Он ответил, что не знает, что не может сказать, и попытался объяснить, что я должен пройти дальнейшее обследование и сделать биопсию. 90 % было за то, что у меня была эта чертова карцинома. Кажется, он убеждал меня вернуться к нему.

– В последний раз вы просто сбежали из офиса. Мы с вами не смогли даже обсудить варианты лечения.

Помню, я был глубоко обижен тем, что он не может дать мне точный ответ; мне казалось, что разговаривает он со мной слишком снисходительно. И вдруг я почувствовал к нему страшную ненависть. Признаюсь, что в ту минуту я мог упустить какие-то важные моменты. Но я представил себе его розовую, тщательно вымытую физиономию, седые волосы, аккуратно расчесанные на пробор, и в ушах у меня зазвучал его холодный, деловой голос, который сообщал мне о моей смерти.

И в этой темной, пропитанной солью комнате мотеля, глубокой ночью, в то время, когда я прерывисто дышал в телефонную трубку, мне вдруг показалось, что я нашел, наконец, главного виновника всех своих несчастий, самого главного врага в своей жизни.

Сейчас мне кажется, что тогда я хотел, чтобы он испугался. Испугался точно так же, как испугался я, когда услышал про рак.

– Послушай, ты, гребаный сукин сын, – сказал я. – Ты что, хочешь, чтобы я вернулся? Тогда я вернусь. И тогда мы поговорим о прямом ответе на мой вопрос.

Он спорил со мной и уверял меня в своей невиновности.

– Послушай ты, долбаное чмо, вот тут передо мной лежит адрес: Ройял-стрит, 2431. Наверное, большой дом. Ну, конечно, а как же иначе.

– Что? Нет, нет… послушайте…

– А твоя сучка знает про тотализатор? Она знает, на сколько ты залетел? Выродок долбаный…

– Стойте. Стойте… послушайте… Да дайте же мне сказать…

Думаю, что именно в этот момент я грохнул трубкой по телефону. А потом, наверное, запустил им в дальнюю стену, потому что утром он лежал именно там, со шнуром, вырванным из розетки.

Когда я проснулся на следующее утро, всходило солнце, в комнате было душно, а подушка моя вся пропиталась потом. Я был без рубашки; грудь была вся расцарапана, как будто на меня напало какое-то дикое животное. Я посмотрел на свои ногти, а потом на царапины на груди. Бутылка валялась на полу, а местоположение телефона никак не давало мне покоя.

Меня охватил ужас, который иногда испытываешь после хорошей попойки, когда не помнишь, что делал и какие ставки принял накануне.

Но я не помнил с уверенностью, что звонил куда-нибудь. Поэтому списал телефон на обычный урон, который наносится хрупким предметам, когда ты здорово набрался.

Я купил газеты. Местную, чтобы посмотреть объявления о работе, а также «Хьюстон Кроникл» и «Пикаюнские новости» из Нового Орлеана.

В «Новостях» была небольшая заметка, в которой говорилось, что Зинкевич разыскивается для допроса в связи с ведущимся расследованием. Из этого следовало, что полиция считает, что он сбежал из города. Никакого упоминания о Стэне Птитко. Ничего ни об Анджело, ни о других мужчинах, ни о женщине, ни о том, что произошло в доме Зинкевича на Джефферсон Хайтс.

Я задумался над тем, что сейчас может делать Стэн. Послал ли он людей на наши поиски? Если да, то сколько и как широко они закинут сеть? Хотя, при здравом размышлении, это не имело никакого значения. Найти нас было все равно что найти иголку в стоге сена. У меня все еще был конверт, который я забрал в доме Зинкевича, но я так и не смог придумать, что с ним делать. Может быть, пошлю его в прокуратуру, прежде чем отправлюсь в Мексику.

Я все время повторял себе, что мне надо уезжать от девочек. Сначала я хотел уехать после того, как нашел им место, где они могли пожить какое-то время. Потом решил, что уеду после того, как Рокки найдет работу.

Я разложил страницы с объявлениями на кровати.

– Вот объявление об официантке. А вот еще одно – няня для детей. Это тебе тоже может подойти.

Рокки ходила взад-вперед перед окном. На ней опять были эти крохотные шорты. Нэнси нашла несколько старых настольных игр у себя в офисе, и Дехра и Нони попросили разрешения поиграть с Тиффани несколько часов.

– Ну, и в чем проблема? – спросил я.

– Так что же прикажешь мне делать?

– Одеться поприличней, пойти и попросить бланк заявления, а потом достать ручку и заполнить его.

– Да я не о том. Что мне в этом заявлении писать? Ведь я ни дня не проработала, Рой.

Такого я не ожидал.

Достав блокнот с желтой бумагой из тумбочки, я сел и стал постукивать по зубам заточенным карандашом. Потом написал названия двух заведений. Одно было баром в Морган Сити, а второе – кафе-барбекю в Новом Орлеане. Оба они сгорели дотла не так давно. Если быть совсем точным, то я приложил к этому руку.

Записку я передал девушке.

– Вот места, где ты работала. Сама подумай, где и когда. И скажешь, что сейчас эти места закрылись. Но в каждом из них ты работала до упора. Потому что ты очень настойчивая, ты такой работник, который лоялен до самого конца.

Рокки уселась на кровати и в сомнении покачала головой.

– Но Рой, я не знаю, что должна делать. Не знаю, как это делается.

– Придется учиться на ходу.

Ее глаза наполнились слезами, и она посмотрела на меня отсутствующим взглядом. Я подумал, что очень многого о ней еще не знаю и не имею ни малейшего понятия о том, что привело ее в дом Зинкевича. Рокки представляла это как роковую случайность, но ведь все могло быть и по-другому.

– Все, что тебе надо, это «включить обаяшку», когда они будут с тобой разговаривать, а как это делать, ты знаешь.

Ее взгляд перешел на меня, и я увидел, что она на грани истерики. И подумал о том, как быстро ее смех может превратиться в крик отчаяния.

– Ты должна помнить вот о чем. Даже полные идиоты умудряются найти себе работу. Тебе надо просто сделать это, и всё.

За окном провыли сирены, и кровать заскрипела, когда я поднялся с нее.

– Ты можешь побыть здесь, со мной, – сказала Рокки. – Эти тетушки присмотрят за Тиффани.

Я остановился в дверях, а девушка вытянула ноги, откинулась на локтях, и кровать снова заскрипела. Я бросил на нее предупреждающий взгляд, чтобы она была поаккуратнее с тем, что делает со своими ногами.

И вдруг Рокки заговорила:

– Я никогда не видела своего отца. Мамаша рассказывала мне о нем разные истории. В одной – он мотал срок в тюряге, в другой – умер. Мамаша познакомилась с Гэри в клубе, в котором работала. Иногда мне приходилось долго сидеть и ждать ее на задних сиденьях автомобилей. То есть когда она уединялась с кем-то. Так я и ездила, все время на задних сиденьях. И каждый раз, когда я хотела сказать, что Гэри отвратительный тип, я вспоминала, что он просто лентяй. Большой, толстый, ленивый долбаный сукин сын. И с каждым годом он становился все толще. Он задыхался даже тогда, когда искал пульт от телевизора. Я считаю, что лень абсолютно отвратительна.

Я отошел от двери, сел и предложил ей «Кэмел». Она с удовольствием сделала первую затяжку и провела кончиком языка по зубам.

– Мамаша моя дала деру четыре года назад. То есть я хочу сказать, что так считал Гэри. Может быть, и так. Однажды ночью она просто ушла и не вернулась.

Мы одновременно стряхнули пепел, и я заметил, что кончик ее сигареты дрожит.

– Знаешь, что он однажды учудил? Решил разводить кроликов. Вообще-то он живет на какую-ту пенсию от государства. Давным-давно он работал на заводе и там повредил ногу, поэтому сейчас проживает это пособие. Мамаша считала, что это идиотская затея. Она работала в клубе в Бьюмонте. Я знаю, что иногда по ночам она не приходила домой. Поэтому, может быть, она действительно сбежала. Может, подумала об этих кроликах и сбежала.

Рокки положила ногу на ногу, и я уставился в занавеску.

– Ему пришлось потратиться. Заставлял меня помогать ему делать эти загородки из мелкоячеистой сетки и выкашивать всю траву за домом с помощью косилки, которую он одалживал у кого-то. И все это под палящим солнцем. Мы потратили несколько недель на то, чтобы построить это подобие птичьего загона для кроликов. Гэри говорил, что достаточно завести всего несколько таких больших, особых кроликов и посадить их в загон, может быть, будет достаточно всего двух, и через пару месяцев у нас будет целая куча кроликов. Их просто надо кормить и поить. А потом продадим их в городе. И мясо, и мех, потому что у этой породы кроликов очень хороший мех. Мы с мамашей были в шоке, когда все так и случилось. Мне тогда было лет одиннадцать. У нас не было ни кошек, ни собак, и мне очень нравились эти кролики. Они были просто громадные. Если их взять за передние лапы, так чтобы задние касались земли, то их голова оказывалась на уровне моих плеч. Они были и белые, и черные, и пятнистые. Грэг все складывал какие-то цифры на бумажке в кухне – подсчитывал барыши. Он всерьез размышлял, на что истратит свой первый доход – ведь размер его он уже подсчитал. Все это происходило в июле, а затем в августе стало так жарко, что трава вся высохла, и наш задний двор превратился в поляну, покрытую грязью. Их, кроликов, было слишком много, чтобы прокормить. Поэтому Гэри зарезал половину. Он поехал в Лэйк-Чарльз, а мамаша и я поехали вместе с ним. Там он хотел продать всю партию, которую привез. Но денег он заработал гораздо меньше, чем рассчитывал. Меховые магазины сказали, что система работает совсем по-другому. Мех они берут на мясокомбинатах – так получается дешевле. Поэтому он расстроился, да и мать тоже, из-за того, что не получили ожидаемых денег. Я помню, как мне стало плохо, когда мы были у мясника и везде вокруг меня висели освежеванные тушки. Он и мамаша были в совершенно разобранных чувствах, и Гэри сказал: «Какого черта! Пойдем лучше выпьем». И они вдвоем направились выпивать, а я осталась одна в номере. Именно об этом я сейчас думала там, в соседней комнате. Я вспоминала о том, как сидела в том номере совсем одна. И о том, что так мне пришлось провести пару дней. Я просто сидела там и смотрела телик, а по утрам ела хлопья на завтрак. Я ненавижу чего-то ждать. Вернулись они дня через два и выглядели – хуже не придумаешь. Вся одежда измята, и настроение на нуле. И по́том они просто воняли. И теперь все деньги, какие он смог получить, были пропиты, и мамаше надо было возвращаться на работу, и мы поехали назад в Оранж. И вот об этом-то я и вспоминала, сидя там, как раньше сидела на заднем сиденье машины.

Рокки поигрывала сигаретой, прикусив ноготь.

– Но эти кролики Гэри… Понимаешь, когда мы вернулись, мы увидели, что задний двор полон птиц. Там было много птиц во главе с парочкой стервятников, от одного вида которых я расплакалась. Гэри заорал на них и прогнал, а я увидела, как у взлетающего стервятника в клюве висит кусок мяса. Кролики валялись по всему заднему двору. Они просто лежали, вытянувшись на земле, – их было больше десятка. И они все были разодраны птичьими клювами и когтями. Потом мы поняли, что они перегрелись на солнце, и у них не было воды, и они как бы задохнулись. Помню, как мать колотила его своей сумочкой. Она плакала и была вне себя от ярости. Я тоже рыдала с того самого момента, как мы подъехали и увидели этих птиц, а потом я, кажется, начала визжать. Мы обе рыдали и орали на него, а он стоял такой толстый, похмельный и печальный. Картина получилась очень патетическая. Но именно таким он и был. Думаю, что это был последний раз, когда он попытался заработать какие-то деньги. Кроме, конечно, продажи этой дерьмовой травы, которую он выращивает за домом.

Рокки убрала пряди волос со лба и подняла глаза. Рисунок ее губ был грубым, а тяжелые веки, прикрывающие ее глаза, говорили о совершенно определенных вещах. Я встал и направился к двери. Часть меня хотела ее, и трудно объяснить, что меня остановило в тот момент. Я не хотел об этом думать.

– Тебе надо поспать, – сказал я.

Вернувшись в свою комнату, я вдруг понял, что если ее мать сбежала четыре года назад, то это произошло еще до того момента, когда родилась Тиффани. Но об этом я тоже не хотел задумываться.

Я вскочил в постели, и дыхание мое перехватило. За занавесками полыхали полицейские огни, красные и голубые; они заполняли всю мою комнату. Сирен не было слышно, но пульс, стучавший у меня в голове, полностью оглушил меня. Я скатился с постели, вытащил коробку и схватил свой девятимиллиметровый, загнав патрон в ствол.

Держа пистолет двумя руками, я сосредоточился на том, чтобы успокоить дыхание и начать дышать глубоко и ритмично. Мушку с прицелом вы соединяете, проведя мысленно прямую линию между ними двумя. А потом выдыхаете и медленно спускаете курок, как будто сжимаете руку в кулак.

И ни в коем случае не дергаете.

Я ждал стука в дверь. Издали, с улицы, доносились голоса, говорившие официальным тоном. Я подполз к занавесям и выглянул в щель. Перед № 2 стояли две полицейские машины. Еще одна стояла на улице, блокируя проезд. Их мерцающие огни делали всю сцену похожей на карнавал.

Там же стояла машина «Скорой помощи».

Рядом виднелась Нэнси в длинном ночном халате со сложенными на груди руками. Лэнс обнимал ее за плечо, и они наблюдали за происходящим из пурпурной тени его комнаты.

Дверь в № 2 была открыта. Именно там был центр всего происходившего. Через какое-то время два офицера вывели на улицу отца. Его глаза ввалились, он был без рубашки, а его руки были скованы наручниками. Большой живот висел над джинсами. Он выглядел потерянным, удрученным и испуганным.

Сразу же вслед за ним двое парамедиков выкатили тележку, тело на которой было прикрыто простыней. Одна рука свисала из-под простыни, и ее кисть выглядела как крохотный крюк на конце массивного багра. В свете мигалок кожа постоянно меняла цвет с красного на голубой и обратно.

Я заметил детей, которые наблюдали за происходящим с заднего сиденья полицейской машины – сетка, отделявшая переднее сиденье от заднего, бросала тень на их лица. Я плотнее задернул шторы и отошел от окна.

Заснуть я не мог и почти целый час переключал телевизионные каналы, но ни на чем не мог сосредоточиться. Машины уехали, и я вышел, чтобы взглянуть, нет ли поблизости Нэнси или Лэнса – мне хотелось узнать, что же произошло в № 2. Единственной живой душой на улице был «убийца» Трэй, который стоял у двери своей комнаты с сигаретой во рту и потягивал пиво из бутылки. Он поднял бутылку и, покачав ей в воздухе, сделал мне приглашающий жест.

Я понимал, что не усну, а надежда на холодное пиво заставила меня перейти через стоянку.

– Она была в таком состоянии уже некоторое время, – произнес Трэй, кивнув на дверь № 2, которая была перекрещена желтой полицейской лентой. Зайдя на секунду в комнату, он появился с новой бутылкой пива и протянул ее мне.

– А что он сделал? – поинтересовался я. Пиво было не слишком холодным, но все равно действовало на меня успокаивающе.

– Это продолжалось какое-то время, – пожал Трэй плечами, – а потом кто-то из детей, наконец, что-то сказал Нэнси. – Он равнодушным щелчком отбросил сигарету – лаконичный жест, который он явно давно тренировал, но еще не довел до совершенства. – Копы забрали детей. И его тоже. Они сказали Нэнси, что на талии женщины были кровоподтеки.

Об этом ублюдке из № 2 я помнил только, что выглядел он совершенно беспомощным. Из-за этой беспомощности он, наверное, и становился беспощадным.

– Эти девочки – твои племянницы? – Голос сосунка был высоким, и в нем слышалась искусственная манера растягивать слова; видно, ему очень хотелось звучать, как настоящий техасец.

– Вроде того.

– И вы здесь отдыхаете? Я говорил со старшей. Она сказала, что ты привез их погреться на солнышке. Рассказала, что ее папаша умер.

Я кивнул в знак согласия. Легкий бриз шевелил ленту на двери, и было слышно, как шуршат листья на пальмах.

– Жаль. – Еще один окурок полетел на парковку, а Трэй провел рукой по волосам. – Я тоже здесь отдыхаю. Затаился.

Я сделал глоток и промолчал.

– А за что тебя закатали, если не секрет?

В ответ на этот вопрос я пристально посмотрел на него и закатил глаза.

– Понятно. Ну, тогда прости, приятель. – Он почесал шею, на которой виднелись следы расчесов. Его кожа была сероватого цвета, и в неверном свете фонарей казалось, что она вся покрыта пупырышками.

Было видно, что на пляж он ходит нечасто. Длинные рыжие волосы в сочетании с тонкой фигурой делали его похожим на девушку; лицо говорило о пережитых страданиях и тайных, подавляемых желаниях. Может быть, именно это выражение вызвало у меня какую-то симпатию, потому что я вспомнил, как тяжело мне самому давался уверенный вид в его возрасте.

– Я почему спрашиваю? – продолжил он. – Мне интересно, не хочешь ли ты немножко поработать? Пока ты на этих самых, на каникулах.

Краем глаза я взглянул на него – он был весь какой-то мутный.

Трэй приподнял бровь с некоторой бравадой, которая о многом мне рассказала. Мне хотелось еще пива.

– А что ты можешь предложить, Убийца?

В его «защищенной алюминием» комнате одежда валялась в корзине для мусора, а мешок для прачечной был заполнен какими-то тяжелыми предметами с острыми краями. Кусок резинового жгута предназначался для того, чтобы крепить вещи на мотоцикле. Больше в комнате почти ничего не было, за исключением двух книг и каких-то рисунков на столе. На обложке одной из книг было написано «Современные электронные охранные системы». Другая была белой и называлась «777 и другие труды по Каббале». На желтых листах из блокнота было что-то написано – какие-то диаграммы, заметки и странные каракули.

– Я знал, что ты на мели, парень. Сразу понял. У меня просто нюх на это.

Взяв еще одно пиво и закурив сигарету, я наблюдал, как Трэй складывает свои листы и кладет их на книги. У него были какие-то странные, неугомонные пальцы, которые постоянно перебирали и выравнивали бумаги, лежавшие перед ним, и прижимали края книг к поверхности стола. Казалось, что он стыдится этого, но ничего не может с этим поделать. Его очки в круглой оправе усиливали его сходство со школьником, сидящим на игле.

– Ну, хорошо. Вот о чем я хочу сказать, мистер Робишо. О самом главном. Как вы думаете, что я делаю? То есть чем я зарабатываю на жизнь?

Я только что прикурил, поэтому позволил дыму окутать мое лицо, пока я изучал физиономию мальчишки.

– Не представляю.

– Хорошо. Тогда все карты на стол, приятель. Вот чем я занимаюсь – я вор, и чертовски, чертовски хороший вор.

Я ничего не ответил, а просто прищурился на него сквозь дым, который плыл между нами.

– Хорошо, хорошо. Вы хотите сказать: «Ну и что?» Я знаю. Вы хотите сказать: «Ну и бог с тобой». Все дело в том, что я поклялся себе, что больше ни дня не проведу в тюряге. И я поклялся себе, что никогда не пойду на дело, если на двести процентов не уверен в его надежности; пока не буду убежден, что риск минимален, а выигрыш значителен.

Он достал желтые листки, на которых были изображены планы каких-то помещений и грубые карты местности. Среди хороших воров очень много наркоманов. Когда они еще контролируют свою зависимость, то могут быть очень эффективными профессионалами. Но долго это не продолжается. Обычно они успешно работают, и даже проворачивают серьезные дела, но в один прекрасный момент наркотики берут верх, и они попадают в порочный замкнутый круг. Я заметил, что между пальцами Трэя виднелись крохотные пятнышки, похожие на комариные укусы.

– У меня был партнер, парень. Хороший мужик. Надежный. Он был похож на… Ну, его можно было назвать стержнем всех наших операций. Где-то так. Он меня поддерживал. Выступал в качестве водителя, иногда подкидывал деньжат. Работал за проценты. Классный парень.

Сзади него, на алюминиевой фольге, можно было увидеть наши черно-белые смутные отражения. Меня так и подмывало спросить его, для чего ему фольга на окнах.

– Теперь его нет, но мы с ним были неплохой командой. Но он кончился. Какие-то отморозки утопили его в болоте в Алабаме.

Сначала я принял Трэя за патентованного мошенника, но когда он упомянул о печальной судьбе своего напарника, в его глазах что-то появилось – я понял, что парень одинок, и это напомнило мне о том, каким одиноким я сам был в молодости. Он пока еще не научился жить со своим одиночеством. Пока он предпочитал демонстрировать, с какой легкостью готов отказаться от вещей, которых, в сущности, у него и не было.

– Ну а теперь я затеваю кое-что. Небольшой проект, – объяснил он.

– И что же ты пытаешься украсть? – поинтересовался я.

Он скривился, как будто этот вопрос показался ему абсурдным.

– Лекарства, приятель.

– Докторам это не понравится.

Трэй пожал плечами, как бы соглашаясь с очевидностью этого замечания.

– Послушай, приятель, я могу сдать товар за два-три дня. По высшей цене. То есть я говорю о тридцати кусках зелени, приятель. Есть один чувак, у которого моднючая клиника на Бродвее; так вот, я знаю там уборщицу.

Я ничего не сказал, и он принял это за мою заинтересованность.

– В Корпусе и Хьюстоне у меня тоже есть кому это все сдать. За три дня. Может статься, что тридцать штук окажутся самым минимумом. Этот доктор, он, как бы это сказать, он лечит всех этих законопослушных козлов, у которых здесь виллы. И их жен тоже. И этот лепила поставляет им лекарства. У него в офисе аптека с образцами. Я говорю о бензоле, декси[48], бифетамине, амфетамине. Экстази[49]. Ты хоть представляешь, что это такое? Я обложил то местечко со всех сторон. Эта уборщица слила мне инфу об их охранных системах. У меня есть снимки. Все дело яйца выеденного не стоит, приятель. Надо просто отключить сигнализацию. Да я это сделаю с закрытыми глазами. Никаких проблем.

– Ну а я зачем тебе нужен?

– О'кей, хорошо…

Трэй загасил сигарету и зажег новую. Порывшись среди бумаг на столе, он показал мне грубо нарисованный план комнаты.

– Мне нужен кто-то, кто сможет достать фургон и вообще мастер на все руки. Кто помог бы мне влезть внутрь, открыл бы дверь снаружи, пока я буду орудовать внутри, и помог бы мне вынести товар. Моя идея такая: я прячусь внутри, пока они не закончат работу и не запрут помещение. Затем я вылезаю, вырубаю тревогу – там надо просто закоротить цепь, – а потом надо будет по-быстрому все вынести. Через заднюю дверь и прямо в фургон. Ну вот, а такой парень, как ты, действительно сможет помочь с выносом товара. Покупателей у меня навалом, но, ты сам понимаешь, люди, которые этим интересуются, – настоящие подонки. Верить им нельзя. Понимаешь? Вилсон был очень хорош для таких дел. Такой же здоровый, как ты. И всегда с пушкой. Никому не приходило в голову наколоть Вилсона. А вот меня наколоть хотели все. Вот. Ну, ты понимаешь. Я просто знаю, что переговоры всегда идут гораздо легче, когда рядом с тобой за столом сидит настоящая глыба. То есть парень вроде тебя.

– А почему ты думаешь, что можешь мне верить?

– Я знаю, что ты мотал срок. И я наблюдал за тобой, приятель. За тем, как ты ведешь себя с этими девочками, твоими племянницами. Сразу видно, что ты настоящий мужик и готов постоять за своих. Так мне кажется. Есть это в тебе, но в то же время в тебе и крутизна есть. Я сразу же понял, что ты не какой-то наркот.

– Как ты до этого дошел, Трэй?

Парень рассмеялся себе под нос, и его зубы застучали.

– Жил я в исправительном доме в Хьюстоне. И сбежал оттуда, когда мне было пятнадцать. Начал приворовывать. И все поначалу шло хорошо. Правда, кололся я тогда по-взрослому. Было несколько приятелей. А потом, однажды, я встретил Вилсона. Мне тогда было семнадцать, думал, что до двадцати не доживу. Тогда я в «Мэйсон Бланш» спер пару часов. Сейчас, когда я это вспоминаю, то понимаю, что все это было сделано очень заметно, но в то время мне казалось, что обтяпано все шито-крыто. Ну вот. Иду я, значит, с товаром на пару сотен гринов – на мне, – а эта скала идет сзади меня, дает мне вроде бы подзатыльник, говорит: «Не пойдет, детка» и проходит дальше. Ну вот, чем-то он меня зацепил. Поэтому я по-быстрому избавился от товара прямо там же, среди одежды, а когда вышел, то два охранника были уже тут как тут. Они стали меня обыскивать, но я-то был чистый. Я вышел из магазина и вижу опять этого громилу. Он стоял рядом с клевым «Эль Дорадо»[50] и курил, глядя на меня. Оказывается, он за мной наблюдал. И сказал, что охрана магазина тоже не спускала с меня глаз. И в этом был весь Вилсон. Настоящий профессионал, правда? А я – любитель. После этого мы были вместе почти восемь лет. Отличное было времечко. Я многому у него научился.

Парень достал еще два пива.

– Но я тебе уже сказал. Они накрыли дружище Вилсона в Алабаме. – Трэй покачал головой и допил бутылку.

Ясно видя его одиночество и обездоленность, я поставил бутылку на пол и наклонился к нему.

– Послушай, парень. Мне кажется, что ты действительно неплохой вор. Но вот идея тебе в голову пришла плохая. Я уже не говорю о том, что все это незаконно.

– Да брось ты, приятель.

– Правда состоит в том, что я отвечаю за своих девочек. Мы приехали позагорать и покупаться. Потом мы вернемся домой. Поэтому то, что ты рассказал, мне ни к чему.

Свет в глазах Трэя погас, и его челюсть слегка отвисла.

– Ты шутишь, приятель.

Я покачал головой, встал и допил свое пиво. Бутылку я поставил на стол, посреди бумаг и книг.

– Хотя я искренне желаю тебе удачи. Только держи ухо востро.

Я повернулся к двери, чтобы уйти, и услышал:

– С такими деньгами ты мог бы отвечать за своих девочек гораздо лучше. Тебе что, не нужны пятнадцать штук, а, приятель?

– Не там, куда я направляюсь, – ответил я ему через плечо, поблагодарил за пиво и вышел.

Ветер был едва слышен в кронах деревьев, мир окутывала тишина. Любые звуки в этой тиши напоминали звон медяков, катящихся по тротуару. Я посмотрел на металлические двери под светом мерцающей лампы, на желтый треугольник на двери № 2, на машины и на мотоцикл Трэя. Уличная тишина завораживала.

Через пару дней газета все-таки заставила меня принять решение покинуть девочек. В тот день Рокки отправилась в центр города на поиски работы. Третий день подряд. Я проводил ее до автобуса и остался – мне хотелось, чтобы она привыкла сама передвигаться по городу. Нэнси, которая ходила в бакалейную лавку, взяла там напрокат пару кассет с мультиками для Тиффани. Она пришла к ней в комнату и предложила посмотреть «Золушку» у себя в офисе. Две старушки уже ждали ее там. Я видел, как Тиффани подпрыгнула от радости, когда увидела, как сестры переходят парковку. Старушки проводили с ней много времени. Малышка, казалось, расцветала в их присутствии, а уж они в ней души не чаяли.

Я сидел на парковке и загорал. У меня выработалась привычка жарить на солнце грудь, как будто это могло очистить мои внутренности. Я отхлебывал «Джонни Уокер» из бумажного стаканчика, лениво просматривая «Хьюстон крониклз» и «Пикаюнские новости». Никаких новостей о федеральном расследовании в порту. Ничего о Стэне Птитко или о доме на Джефферсон Хайтс.

Я начал пить больше, чем обычно. Теперь мне даже не надо было дожидаться полудня, чтобы начать. Порция виски помогала взбодриться с утра пораньше. Теперь я уже ощущал необходимость каждое утро поднимать себе таким образом настроение. И это помогало мне высиживать на солнце.

И вдруг в самом нижнем правом углу страницы происшествий в «Крониклз» я увидел:

Мужчина, ведший отшельнический образ жизни, найден убитым в собственном доме; жена и дочери исчезли

Двое местных мальчиков обнаружили в четверг тело Гэри Бенуа в его доме, расположенном недалеко от Биг-Лэйк-роуд в Оранже, штат Техас. Судмедэксперт сообщил, что мистер Бенуа получил одну пулю в живот и что его тело было объедено дикими животными. Представители полиции подтвердили, что тело было обнаружено через несколько дней после убийства, потому что у убитого не было соседей и он нигде не работал. Больше представители шерифа ничего не сообщили, но известно, что жену мистера Бенуа, Шарман, разыскивают для снятия с нее показаний. Полиция также пытается обнаружить следы его малолетней дочери Тиффани и его падчерицы Рэйчел, восемнадцати лет.

Сердце камнем упало мне в желудок. Теперь я совсем по-другому воспринимал слезы Рокки. Я вспомнил отсутствующее выражение на ее лице, когда она сидела у меня в комнате и рассказывала мне о своей жизни, ее шок и заикание, и широко открытые, бегающие глаза. Сумасшествие некоторых людей может быть заразным.

Именно поэтому ты должен сам устанавливать для себя правила и всегда быть готовым смотать удочки. Я смял газеты и запихнул их в урну, сделанную из жестяного бочонка из-под масла, которая стояла в алькове между комнатами. Остатки здравого смысла в моей голове вопили о том, что мне надо срочно сматываться.

Что я и сделал.

Я побросал свои вещи в мешок, не забыв прихватить металлическую коробку и «Джонни Уокер». Дождавшись, когда на парковке никого не было, забросил вещи в грузовичок и выехал со стоянки, постаравшись не смотреть в заднее зеркало до тех пор, пока «Изумрудные берега» не скрылись из виду.

Мой пульс колотился так, как будто я только что совершил побег из тюрьмы, а внутренности мои сводило от непонятного чувства какого-то разочарования. Я признался себе в том, что в Рокки было что-то, что заставило меня размечтаться. Было в ней какое-то чувство упрямой надежды в выигрыш в безнадежном деле. Надежды на излечение. Теперь все было в прошлом. Сейчас все это уже не важно, уговаривал я себя. Теперь мне остались только Техас и моя болезнь.

Через несколько кварталов я заехал в аллею, тщательно протер пистолет и глушитель, которые отобрал у нее, разобрал пистолет на части и разбросал их по разным мусорным контейнерам.

Когда я выбрался на трассу, то поехал на север по шоссе № 45, притворяясь, что не знаю, почему.

К тому моменту, когда я подъехал к Тигу, я уже был здорово пьян. Поэтому в моем поведении превалировало желание действовать, а не размышлять, и я стал звонить прежде, чем сообразил, что делаю. В Далласе я не бывал уже очень давно, но несколько лет назад заплатил одному парню, чтобы он узнал, где она. Информация все еще лежала в моей железной коробке. Правда, не знаю, для чего она была мне нужна. Въехав в Даллас, проверил телефонную книгу и убедился, что адрес правильный. Зарегистрирован на имя ее мужа. В наши дни все мы внесены в какие-нибудь списки.

– Я просто проезжал мимо, правда… И подумал, почему бы не позвонить. Я тут встретил кое-кого. Клайда из Бьюмонта. Он сказал, что ты здесь живешь. Вышла замуж – просто здорово. А я проезжал просто… Ты есть в телефонной книге… Ага. Удивительно. Нет, больше я этим не занимаюсь – в основном решаю вопросы. Помогаю парочке профсоюзов. Живу в Галвестоне, в трейлере. Проезжал через этот городишко. Ну, и вспомнил, что ты здесь живешь. Есть свободное время – послушай, не хочешь со мной пообедать? Нет, нет – просто сказать привет… Нет. Этим я тоже больше не занимаюсь.

* * *

Местечко в районе Брентвуда: нефтяники, звезды средней величины, разного рода руководители на пенсии, жены, играющие в теннис. Где-то здесь живет бывший чемпион мира в тяжелом весе по боксу. Роскошные усадьбы возвышаются над идеально ровными рядами кустарников и железными оградами; длинные ковры зеленой травы, подстриженной на высоту полдюйма, располагаются вдалеке от дороги; изгибающиеся подъездные аллеи имеют собственные названия; фонтаны, одетые в гранит. Улицы патрулируются машинами частной охранной фирмы; они проезжают под кронами настоящих дубов, сквозь которые на тротуары льется солнечный свет. Машины охраны были черные, с синими проблесковыми маячками, и все они притормаживали, когда я проезжал мимо на своем пикапе.

Найдя адрес, я припарковался под наклоненным дубом.

В одном из дворов, далеко от дороги, на газоне, среди струек оросителей, веселились какие-то детишки. Мне показалось, что в это время они должны были быть в школе. На мне были надеты ковбойская соломенная шляпа и солнцезащитные очки, но даже в таком наряде солнечный свет был таким ярким, что мне пришлось прищуриться.

Ее дом был построен в колониальном стиле – красный кирпич, белая черепица и колонны, обрамляющие вход. Гараж, стоявший отдельно с правой стороны от дома, был по размерам больше, чем дома, в которых мне когда-либо приходилось жить в Метейре. Бутылка «Джонни Уокера» опустела – я с трудом восстановил дыхание.

А ты бы смог жить здесь, спросил я себя. Ты бы знал, что тебе делать с самим собой в таком окружении?

Я увидел, как она прошла мимо кухонного окна, и судорога свела мое горло.

На близком расстоянии кирпич имел розоватый оттенок, а содранная кое-где на ставнях краска создавала эффект старины. По стенам вился плющ, подстриженный так же аккуратно, как профессорская бородка. Мои сапоги скрипели по галечной подъездной аллее, которая шла вокруг каменного декоративного бассейна, по размерам легко подходившего для двух взрослых людей.

На тяжелой мореной двери висел молоток в виде головы орла. Я постучал кулаком. Никогда не пользуюсь молотками. Жидкая смелость, алкогольная логика. Когда-то я слышал, что дельфины иногда совершают самоубийства, но не знаю, почему я вспомнил об этом именно сейчас. Стук каблучков по плитке. Звук отодвигаемого засова, скрип двери. На лице Лорейн была подходящая к случаю маска – маска, чья утонченность заставила меня в тот момент почувствовать себя недочеловеком, дикарем.

Я снял очки. Под глазом у меня задергалась жилка, когда я увидел, как эта ее маска медленно исчезает.

– Вот и ты, – произнесла она. – А я все думала…

Она не пополнела, только кожа на шее стала суше от солнца, и на ней появились морщинки, да волосы были другого цвета – выкрашены в цвет октябрьских кленовых листьев. На ней были надеты узкие брюки, а белая блузка обтекала ее тело, как сметана. Нитка жемчуга и крупное кольцо дополняли ее бриллиантовое обручальное. Она играла жемчужинами, рассматривая мою физиономию.

– Ты очень сильно изменился, – сказала женщина.

– Привет, Лорейн. Лорейн, здравствуй.

Ее взгляд опустился на мои губы, потом живот, а потом опять поднялся на уровень моих глаз. Мне показалось, что ее щеки слегка запали, около рта появились морщинки, и я еще раз мысленно проклял желание женщин коротко стричь волосы после того, как им исполняется тридцать.

– Рой. Боже мой. – Она обернулась, как будто в доме находился еще кто-то. – Я же сказала тебе, что занята.

– Я только хотел секунду поговорить с тобой. Уйду, как только ты скажешь.

– Я же сказала, что занята.

– Я могу постоять здесь, на улице.

– Ну, и чего тебе от меня надо?

– Просто поговорить, – пробормотал я. – Узнать, как ты жила. – Я пожал плечами, как будто задал вопрос.

Она смотрела на меня с выражением, в котором было не то раздражение, не то восхищение. И вдруг я, как наяву, почувствовал прикосновение ее тела, почувствовал его теплоту под пальцами, и вкус ее влаги на губах. Я вспомнил ее узкую талию и то, как она плавно переходила в ее задницу, и розовые пятна, как сеть сосудов, на ее коже, которые появлялись после того, как она кончала. Пальцы ее ног в ванне. У нее было широкое лицо, сужающееся к подбородку, и я помнил, как оно выглядело подо мною на подушке, с широкой улыбкой и открытым ртом, жадно ловящим воздух. Эти воспоминания заставили мои нервы напрячься – это было как старая вдруг заболевшая рана или болезнь, от которой тебя пробивает озноб.

Она внимательно осмотрела сначала двор, а потом окна соседних домов, и мне показалось, что я чувствую, как пахнет ее шея, чувствую ее чистый цитрусовый запах.

Я увидел, что она обдумывает, как бы попроще от меня избавиться. Но мне надо было выговориться. Я был здорово пьян, и мне надо было облегчить душу.

– Боже, ну тогда входи, – смех Лорейн прозвучал мрачновато. – Не хочу, чтобы такой головорез, как ты, торчал у меня на пороге. – Женщина открыла дверь и добавила: – Но только на минутку.

Когда я вошел, то увидел перед собой холл с высоким потолком и деревянным полом, натертым до такого блеска, что я отражался в нем, как в воде. То тут, то там были видны цветовые пятна золотого и красного цветов. Я внутренне расслабился, пока шел за ней, в то время как мои глаза впитывали вид ее задницы. Мой желудок сжался при воспоминании о том, как я брал ее сзади, держа палец в этой маленькой коричневой дырочке – ей всегда это нравилось. И это было не просто воспоминание. Это выглядело как память тела, которое помнило все так, как будто это происходило прямо сейчас, помнило ее влажную промежность, сжимающую мой член, и ее вкус на губах. Я поднес палец к носу, смутно надеясь опять почувствовать ее запах.

Зеркало в золоченой раме висело над красивой деревянной консолью, по комнате были расставлены маленькие столики, на которых стояли вазы с цветами багряного цвета. Холл переходил в большую гостиную, на потолке которой висело нечто, напоминающее небольшой канделябр. С левой стороны располагалась лестница, которая вела наверх. Толстый ковер цвета песка и земли, пара коричневых кожаных кресел. Эти вещи приводили меня в замешательство. Когда она повернулась ко мне, выражение ее лица заставило меня смутиться.

Я чувствовал себя по-дурацки, видя на полу пятна света, падавшего через высокие окна, выходившие на роскошный двор и пруд, на металлическую садовую мебель. Я понял, что она всегда хотела именно такой жизни. И мне в ней отводилось совсем крохотное место.

– Вижу, что ты изменила свое мнение о замужестве.

– Что ж, когда встречаешь достойного человека… – В ее улыбке чувствовалась издевка, и, стоя на пороге своей гостиной, она сложила руки на груди. – Должна предупредить, что я не совсем понимаю, что ты здесь делаешь.

– Просто проезжал мимо, – сказал я, уставившись на ее туфли. – Мне… я хочу сказать, мне вдруг захотелось узнать, как ты жила все это время.

– Все это время? Ты хочешь сказать, последние одиннадцать лет? – Лорейн уселась в одно из кожаных кресел и, закинув ногу на ногу, склонила голову, продолжая поигрывать жемчужинами, – по-видимому, что-то во всей этой ситуации казалось ей смешным.

– Вот именно. И как же ты жила эти последние одиннадцать лет?

– Дай подумать… Да просто великолепно! Вот так.

– Выглядишь ты прекрасно.

– А ты когда состриг свои волосы?

– Не так давно.

– Знаешь, а ты вовсе не так хорош, как я думала раньше.

– Не ты первая мне это говоришь.

– Ты ужасно постарел, правда.

– Подожди, пока сама начнешь…

– Ты что, пьян?

– Х-м. Да нет.

Кровь бросилась мне в лицо. Она мне не поверила. Я стал размышлять, не рассказать ли ей про мои легкие, чтобы вызвать хоть какую-то симпатию. Тогда можно было бы объяснить, для чего я явился.

– Рой, тебе правда нельзя оставаться. Я действительно занята.

Пальцы мои сжали мраморную столешницу ближайшего столика. Зверь во мне захотел взять ее прямо здесь же, на диване. Конечно, сначала спросить разрешения. Но трахнуть при любом раскладе.

– Да я и не останусь. Я сейчас уйду.

– Ну и…

– А ты… – Я замер и поставил на место фарфоровую фигурку клоуна, которую вертел в руках. – А ты помнишь ту неделю, которую мы провели в Галвестоне? В семьдесят шестом, по-моему?

Она закатила глаза и напустила на себя чуть усталый вид.

Я вспомнил выражение лица Нэнси, когда Лэнс пытался направить ее по пути воспоминаний.

– Я почему-то вдруг об этом вспомнил. Пляж. Хорошая была неделя. Ты тогда рассказала мне о своей сестре и отце.

– О, Господи! К чему эта сентиментальность, Рой? Ты превратился в одного из этих нудных ностальгирующих мужиков среднего возраста. – Лорейн с сожалением покачала головой. – Ты мне больше нравился молчаливым, сильным типом. Я лучше буду вспоминать тебя именно таким.

– Да я просто вспоминал.

– Ну, и что ты хочешь от меня услышать?

Я пожал плечами. В гостиной раздавалось тиканье прадедушкиных напольных часов. Несколько фотографий стояли на музыкальном центре. У ее мужа были толстые щеки и редеющие волосы, а дружелюбное выражение его лица напомнило мне морду терьера.

– У тебя есть дети?

Она опять начала пропускать жемчужины между пальцами.

– О чем же ты ностальгируешь, Рой? До добра это не доведет.

– Это верно…

Я хотел ответить ей, напомнив о том, как рассвет заглядывал в наши окна в том доме в Галвестоне. Как бело-голубой свет падал на нее, лежащую в кровати, спящую на животе без всякой одежды, с простынями, сброшенными на пол, а прохладный бриз с залива был пропитан запахом креветок и соли. И тот острый сладкий запах мохито, который мы пили всю неделю, – каким же важным он тогда казался. Я хотел рассказать ей, как это все сейчас ко мне вдруг вернулось, как я могу почти почувствовать запах и вкус всего этого, и почувствовать ее позвонки на спине под своими пальцами. Но ничего этого я не сказал. Я знал: в том, что у меня никогда не было лучших воспоминаний, чем эти, было что-то патетическое и глупое.

Я подошел к большому телевизору, чтобы взглянуть на фото, стоявшие рядом с ним. Они с мужем, в горнолыжной амуниции, улыбались на фоне белых гор. Они с мужем чокались на фоне океана, вода в котором была гораздо более синяя, чем вода в заливе.

– Ты рассказывала ему обо мне?

– Не много, но рассказывала. Он все обо мне знает, Рой.

– Я сейчас вспомнил тот день. Мы тогда напились мохито еще до полудня. Закусывали крабовым мясом. Никак не могли избавиться от его запаха. Смеялись сами над собой, все в соке этого мяса. Пьяные. Мылись под душем.

– Ну, хватит, Техасец. Остынь.

– А потом пошел дождь, и мы никуда не выходили два дня. Смотрели телевизор. И любили друг друга не переставая.

– Да, да, конечно. Я ведь заводная телка. Спасибо, Рой.

Я уселся в кресло напротив нее. Кожа заскрипела под моим весом.

– Я не могу болтать тут с тобой весь день, – опять повторила Лорейн.

Я все никак не мог сформулировать то, что хотел сказать.

– Да я просто… Я сейчас ухожу… Уезжаю из страны. И вот задумался. Ведь было время… Как будто я сейчас что-то потерял. Я не знаю.

Только сейчас я понял, насколько пьян. Ее лицо расслабилось, и на нем появилось выражение тревожного сочувствия, от которого я вдруг почувствовал себя очень маленьким.

– Мне просто захотелось все это вспомнить.

– Что именно вспомнить? Вспомнить, как ты был всегда одуревшим от наркотиков? Вспомнить, как ты избил до полусмерти того ковбоя, который просто поздоровался со мной? Вспомнить, как мы пили с тобой столько, что я блевала кровью? Ведь именно об этом ты сейчас мне говоришь. И именно это я помню.

– Но у нас было… мне кажется, мы неплохо проводили время.

– Боже. Боже мой, Рой… – Лорейн зажала рот рукой и затрясла головой. – Я была счастлива, когда тебя «закрыли», Рой.

– Моя жизнь заканчивается, – произнес я.

Она оглянулась вокруг, как будто почувствовала себя неудобно из-за того, что я сказал.

– Я ведь рассказывал тебе о Порт-Артуре. И о том, как я здорово учился в старших классах. Я тебе все рассказал о себе.

Лорейн вздохнула с измученным видом.

– Откуда, ты говоришь, ты узнал мой адрес?

– От Клайда. В Бьюмонте. Он мне сказал, что ты живешь здесь.

– А он откуда знает?

Я пожал плечами.

– Боже, вернулись все мои прошлые прегрешения, – заметила Лорейн.

Звук тикающих часов напоминал звук каблуков женщины, которая медленно, но неумолимо идет по мраморному полу.

– У меня сейчас встреча. С юниорами, Рой.

– Помнишь, как мы тогда всю ночь просидели на дюнах?

– Ну, пожалуйста. Хватит.

– Как мы все время смеялись – не могу вспомнить… А ты не помнишь, чему мы тогда смеялись?

– Послушай, ковбой, возьми себя в руки. Правда. Вспомни на минуточку о своем чувстве собственного достоинства.

– А ведь в какой-то момент я тогда решил изменить жизнь. Бросить клуб и всех этих ребят. Я же хорошо помню, что хотел этого. А ты не хотела. Тебе тогда нравилось, чем я занимаюсь.

– Ну и что? Я была совсем ребенком.

– А все это трахание…

– Послушай, с меня довольно.

– Послушай, ведь ты сама…

– Все это уже в прошлом, Рой.

Внезапно я понял, о чем она говорит, и замолчал.

– Послушай меня, – повторила женщина. – Все это уже в прошлом.

Я почувствовал себя так, как будто меня огрели киркой.

– Ведь человек помнит только то, что хочет, – объяснила Лорейн. – Я, например, помню, как ты явился в дом в окровавленной рубахе. Как попросил меня спрятать пистолет. Потом, через неделю, ты протрезвел и начал разглагольствовать о том, какой ты особенный. А потом опять ушел в запой на целых три недели. А что ты говорил обо мне? Ты ведь еще и поколачивал меня изредка. Ты это помнишь? А ты вообще помнишь, как бил окружающих? Ты ведь ревновал меня к каждому столбу, Рой. Ты был обижен на весь мир. Ты был обижен на людей только за то, что они были счастливы. Я, помню, тогда думала: Это самый страшный человек, которого я когда-либо встречала. А что оказалось потом? Оказалось, что есть люди и пострашнее. Уверяю тебя, от этого я почувствовала даже некоторое облегчение. Особенно когда ты сел.

– Но ведь что-то же во мне тебе нравилось?

– Не помню. Правда… – Лорейн постучала пальцем по подбородку. – Может быть, какое-то ощущение силы. Но… – вздохнула она, – эта сила довела тебя только до тюрьмы.

– Но ведь таких, как я, было не так уж и много.

Лорейн полуприкрыла лицо рукой и продолжила:

– Не знаю, что ты там себе понапридумывал. Я была просто глупым ребенком. Вот и всё. И я делала свои ошибки. Подумать только, я гуляю с крутым парнем! Клево! Я была глупа. Просто ребенок. А сейчас я люблю своего мужа. Он хороший человек, и мне нравится, как мы вместе с ним живем.

Ее тон изменился, в нем больше не слышалось веселья, и от этого ее красота как бы забронзовела. А потом она повернулась к окну, и свет солнечного дня смягчил ее черты. Я почувствовал, как что-то внутри меня подсказывает мне о том, что пора убираться. И я отчаянно пытался воспрепятствовать этому ощущению, вспоминая, как мы голые сидели на кровати, скрестив ноги, и играли в карты, но это уже не помогало. Я пытался найти причину, чтобы заговорить с ней о том, как быстро идет время, как его течение изматывает тебя и заставляет забывать многие вещи.

– А чем он занимается? – спросил я вместо этого. – Я имею в виду твоего мужа.

– Ну, всё, хватит. Я хочу, чтобы ты немедленно ушел из моего дома.

Я встал и подошел к ней.

На ее лице появилось усталое, измученное выражение, и она показала мне нечто, похожее на пульт открывания гаражных ворот.

– Видишь эту штуку, Рой? Она посылает сигнал тревоги ребятам из «Халлибертон»[51], которые патрулируют здесь улицы.

– Боже мой, я хотел только попрощаться. – Я весь сжался.

– Ну конечно.

Лорейн проводила меня до двери, держась на несколько шагов позади меня. Я открыл входную дверь и сделал шаг на улицу, почувствовав, как яркий солнечный свет ударил мне в глаза. На ступеньках я обернулся и сказал ей:

– Я умираю.

– Все мы когда-нибудь умрем, – ответила она, и дверь захлопнулась.

Около машины у меня начался кашель, который все никак не мог успокоиться.

Меня вырвало, когда я заводил мотор, и на соседнем сиденье остался след от желчи. По пути на федеральную трассу я проехал мимо двух машин с охранниками. Я прекрасно знал, что прошлое не вернешь. Просто мне в голову пришла такая идея, и я захотел вернуть его вопреки всему и почувствовать его снова – у меня было такое чувство, которому нет даже названия в нашем языке. Это была просто идея.

Мне кажется, что надо с особой осторожностью относиться к своим воспоминаниям.

Все дело было в том – и в этом я был вынужден себе признаться, – что все мои воспоминания с течением времени становились для меня все важнее и важнее. Ведь воспоминания – это часть твоей жизни.

Я повернул на площадку перед въездом на федеральную: надо мной изгибалась бетонная петля шоссе, по которой с громким воем проносились машины. Завывал ветер, и его шум смешивался с жирным запахом масла и выхлопных газов.

Я подумал о том, что неплохо было бы напиться до потери сознания в каком-нибудь мотеле. Я был в таком состоянии, что готов был навсегда остаться в комнате мотеля с сигаретами и виски.

Во рту у меня стоял стойкий привкус железа. Он напомнил мне о Матильде, старой чернокожей женщине, которая готовила нам еду в нашем исправительном доме. Матильда походила на коричневого паука с физиономией, напоминающей сморщенный орех; передвигалась она, согнувшись пополам. Старуха любила греться в солнечных лучах и никогда и ничем не выдавала свои мысли. Она сама вымачивала свой табак в шнапсе и готовила кровяную колбасу из ведер крови, которые приносили ей охотники в качестве благотворительной помощи. Отцы со своими сыновьями приносили целые бадьи с кровью, которую скачивали из своих охотничьих трофеев. А я наблюдал за ними и представлял себе, как сыновья выходили из дома вместе со своими отцами ранним, еще темным, утром, а на траве блестела роса, и сыновья шли след в след за родителями. Мы всегда ели очень много кровяной колбасы, и, как я помню, у меня во рту постоянно стоял вкус железа, смешанный со вкусом кукурузной каши. Я помню, что этот вкус продолжал преследовать меня даже тогда, когда я покинул исправительный дом и направился на автобусе на призывной пункт в Бьюмонте. Мне кажется, что я избавился от него только когда нашел «Робишо у Дельты» и спросил, где я могу видеть Харпера Робишо.

Я провел языком по зубам и продолжал наблюдать, как машины выезжают на шоссе. Этот вкус принес вместе с собой неприятное ощущение солнечных лучей на коже, воспоминание о жирной зелени, негромком жужжании насекомых, которое было частью тишины, тишины, укутывавшей хлопковые поля. Я вспомнил о шипах, врезающихся в руки, и бесконечных днях, проведенных в скрюченной позе за сбором хлопка, с глазами, залитыми грязным потом.

Вдруг в моей голове раздался смех Тиффани и те звуки, которые она издавала, когда я окунал ее в воду. Я увидел встревоженное лицо Рокки, кожа на котором обвисла, как плохо натянутая палатка на порывистом ветру.

Над моей головой беспрерывно кружила стрекоза, как будто хотела мне что-то сообщить; ночной воздух был горяч, как тлеющие угли.

На расстоянии я слышал, как с шипением проносились машины; этот звук напоминал мне звук сердцебиения какого-то гигантского животного, которое меня проглотило.

Амарилло состоял только из заправочных станций и складских помещений, мотелей и низкопробных стриптизов, которые продувались всеми ветрами. До него можно было ехать десятки миль и видеть только плоские степи, водонапорные башни и небольшие буровые вышки со стрелами, двигающимися вверх-вниз, как детские качели. Сквозь мелкий дождь я наблюдал за водилами грузовиков и дешевыми шлюхами, сбившимися в одну кучу и двигающимися между автоматической прачечной и стоянкой, на которой располагались громадные автопоезда, выстроившиеся в ряд под галогеновыми лампами. Женщина с очень длинными волосами выбралась из одного грузовика и тут же забралась в соседний. Пока я стоял, отвернувшись к окну, девушка в моей комнате успела состроить раскаивающуюся, извиняющуюся гримасу. Она лежала в постели, и я мог видеть ее отражение в стекле окна.

– Что не так, мистер? Скажите мне, что я должна сделать. Скажите, чего вам хочется.

Ее бледное лицо и чернильные волосы расплывались в окне. Я стоял за занавеской совершенно голый, наблюдал за происходящим на улице и потягивал «Джонни Уокер».

Когда я ничего не ответил, она сказала:

– Да ты просто пьян, детка.

Знакомство с ней совсем не входило в мои планы, но я попал в Амарилло вечером, после того, как целый день ехал не в том направлении. Форпост яркого света, стоянка, больше напоминавшая маленький городок с прачечной и расположенным рядом с ней баром. На противоположном конце стоянки располагался мотель, в котором комнаты были рассчитаны только на одного.

Для начала я заглянул в бар, но акватория вокруг острова с напитками показалась мне чересчур вычурной, а косой глаз официантки выглядывал из тени, как морской черт, поднимающийся из глубин океана. Из телевизора доносился шум статического электричества, и звук голосов в ящике напоминал бесконечное шуршание газет. Челюсть бармена отвисла, и он повернулся, чтобы взглянуть на меня глазами, светящимися злым голубым огнем с лица, на котором не было написано ни одной мысли. В баре никого не оказалось, и я тоже вышел под казавшийся бесконечным дождь. Мужики в безразмерных кепках с козырьками переносили свои толстые животы по площадке, повинуясь только своим инстинктам.

Я как раз проходил прачечную самообслуживания, когда увидел девушку. Было видно, что она была молода, однако на глаз возраст определить было трудно. Девушка стояла перед стиральным автоматом, сложив руки и вывернув шею, и в такой позе наблюдала за мной, как богомол за своей жертвой. Дождь стекал по стеклу, и под ее пристальным взглядом я почувствовал себя преступником, на которого пальцем указывают все члены Большого жюри[52].

В задней части сервисной станции располагалась пончиковая с несколькими столиками и отдельными будками – там собралось несколько человек. Это были здоровенные дяди с фигурами, напоминающими сосновые шишки, поставленные на острый конец, в штанах, низко сидящих на почти отсутствующих бедрах, и все затянутые в джинсу. Даже ночью они не снимали очки-авиаторы[53]. Все они обернулись навстречу мне, когда я вошел. Никто из них не смеялся, все они говорили тихо и серьезно, изредка делая жесты сигаретой, зажатой в руке, чтобы подчеркнуть свою мысль. Кто-то наслаждался кофе с сигаретами, а несколько из них уговаривали пинту бурбона[54]. Те, кто не пил спиртного, время от времени запускали руки в коробку с хворостом.

Какое-то время я стоял в одном из проходов с картофельными чипсами и порцией вяленого мяса по левую руку от меня и с рядом одноразовых порций универсального лекарства по правую. Резкий свет напоминал лунный, только был значительно ярче. Я чувствовал, как мужики в пончиковой изредка бросают на меня подозрительные взгляды. Девушка появилась у окна со стороны улицы, и ее глаза буквально прожгли меня сквозь потоки дождя, стекающие по стеклу. Упускать меня она не собиралась. Ей нужны были деньги. Вот так это всегда и происходит – все, что им надо, это зацепиться за тебя взглядом. Я взглянул на мужчин за столиками, на толстую женщину, скалящуюся на меня из-за прилавка, и почувствовал тот же самый тяжелый, влажный воздух, который уже один раз ощутил в баре. Когда я вышел на улицу, шлюха ждала меня. Какое-то время мы стояли рядом и разглядывали друг друга.

– Интересуешься? – спросила она.

Я спросил, есть ли у нее комната, и она ответила, что нет.

– А сутенер у тебя есть?

Девушка покачала горловой и крепче обхватила себя руками. Дождь начал ослабевать, и она снова вывернула шею, чтобы спрятать от него лицо.

– Я работаю на себя, – ответила она. – Ну, так как же?

Работает без контроля. Долго так продолжаться не будет – слишком много вокруг сутенеров, полицейских и разных психов. Я достал фляжку, отхлебнул и протянул ей. Мы наблюдали, как мужчины двигались между насосами заправки. Время от времени из одного из грузовиков спускалась женщина. Сначала они убегают из дома и не могут понять, где же они все-таки оказались, а потом бегут назад домой, если могут. Но иногда бывает слишком поздно.

Я еще раз осмотрел ее и удивился, почему ее шея так неестественно вывернута. У женщины было костлявое лицо с близко посаженными глазами, просто громадными и похожими на глаза насекомого. На ее коже были видны следы недоедания. В то же время у нее оказались сильные плечи и хорошая фигура. Одета она была в джинсовую юбку, красные колготки и черный топ. На боку у нее висела большая полупустая сумка, по форме напоминавшая перепеленатого младенца. Женщина убрала со лба намокшие волосы.

– Да решай же ты быстрее, – поторопила она меня.

– Хорошо, – сказал я. – Пошли со мной.

Только оказалось, что я совсем ее не хочу. Мне просто не хотелось оставаться одному. Я попытался разговорить ее, поговорить с ней о каких-то отвлеченных вещах, но она была слишком шлюхой, поэтому говорить не желала, а все время хватала меня за штаны. И она была моложе, чем я предположил сначала. Через какое-то время, когда все это мне надоело, а она выглядела сконфуженной, я вернулся к своей выпивке и голый расположился у окна. Дождь полил опять.

– Просто скажи мне, чего тебе хочется, – повторила шлюха.

– Как давно ты здесь работаешь?

Не знаю, почему я задал ей этот вопрос. Неделю назад мне бы это не пришло в голову. Я увидел, как она вытянулась на постели – отражение ее белого тела в стекле напоминало облако дыма.

– Пару дней. Вчера я просто валилась с ног от усталости.

– Здешние девицы опасны. Они тебя порвут. Или их сутенеры сделают это за них.

– А я не собираюсь здесь оставаться. Я поеду дальше, на запад, – девушка натянула простыню на плечи.

Отражение моей физиономии и ее тела наложились друг на друга на темном оконном стекле.

– На западе будет все то же самое, – заметил я.

– А я не благотворительностью здесь занимаюсь, – ответила она. – Я просто зарабатываю себе на жизнь. Иди ко мне и скажи, чего ты хочешь.

Когда я ничего ей не ответил и не пошевельнулся, она повернулась на бок, свернулась калачиком и плотно накрыла себя простыней. Ничего в ней не напоминало мне Лорейн или Кармен – обыкновенный ребенок, испугавшийся того, что совершил. Негромкий стук капель по крыше и поток воды по стеклу настроили меня на гнусный лад, но я знал, что девочка таких штучек просто не сможет выдержать. Я знал наперед все, что с ней произойдет. Одевшись, я приготовился выйти, но она в этот момент буркнула, не оборачиваясь:

– Не забудь заплатить.

Я бросил несколько бумажек на кондиционер и вышел к своему пикапу. За комнату было уплачено, если она захочет там остаться. Ты рождаешься, а через сорок лет после этого выползаешь из какого-нибудь бара, удивляясь своим собственным страданиям. И никто в окру́ге тебя не знает. И ты рулишь по темным улицам, придумав себе какую-то точку назначения, потому что движение для тебя – это жизнь. Поэтому ты двигаешься по направлению к последнему, что у тебя еще осталось, не представляя, что ты будешь с ним делать.

Часть IV

Боковой ветер несет по улице полоски песка. Сэйдж сидит, настороженно выпрямившись, пока мы ждем, когда проедет транспорт и мы сможем перейти через парковку у поликлиники и пересечь Пабст-роуд в направлении Найтс-Армз. Здесь Сесил сдает комнаты в аренду понедельно, и самым главным достоинством этого места является понимание того, что вы располагаетесь здесь ненадолго. А я живу тут уже пять лет, в небольшой комнате с диваном, который, когда его раскладывают, превращается в двуспальное ложе. Телевизор мой «сдулся» пару месяцев назад, а книги, сложенные друг на друга, занимают почти всю стену. Я укладываю их кирпичной кладкой, как научился в тюрьме, – в этом случае отпадает необходимость в полках.

Я бросаю мешок в раковину и кормлю Сэйдж. Закончив есть, она свертывается колечком на своей подушке рядом с диваном, а я все еще размышляю о человеке в черном «Ягуаре» – появился ли он один или с друзьями. Я включаю свет в стенке и выключаю верхнюю люстру. К девяти тридцати я появляюсь в кабинете управляющего. Сесил изучает страницу светской хроники в «ЮЭсЭй тудей»[55]. Он живет в этом кабинете с момента развода; правда, сейчас, когда его бывшая переехала в Остин, дом его освободился. Однако теперь он решил, что продолжит жить в офисе, а дом будет сдавать до тех пор, пока не найдет себе новую пассию. Именно этот дом я и должен сегодня покрасить. Сесил больше чем на двадцать лет моложе меня, и из-под его воротника выглядывает край черной татуировки. В конце 90-х он заработал какие-то деньги в штате Вашингтон, а сюда перебрался со своей девушкой в поисках тепла. Позже девушка стала его женой и оставила его ради какого-то диджея в Остине. Сесил говорит, что они собираются перебираться во Флориду.

Когда он нанимал меня, несмотря на тюремный срок, он сказал: «По правде говоря, я уже и не чаял, что смогу найти парня, который говорит на нормальном английском языке».

Ему был нужен работник, который жил бы здесь же, на месте, отсюда и комната. И хотя теперь он тоже живет в пансионате и я ему не очень нужен, комната за мной сохранилась. Кроме того, он разрешает мне держать Сэйдж, хотя домашние питомцы в мотеле запрещены. Я считаю его вполне порядочным парнем.

– Ты видел, что творится с ураганом? – спрашивает Сесил, пожевав свою ввалившуюся щеку.

– То же, что и каждый сентябрь. Никогда не знаешь заранее, что с ними произойдет.

– Согласен. Они собираются объявить чрезвычайную ситуацию. В ближайшие день-два всех эвакуируют.

– И именно тогда, когда все уедут, ураган вдруг превратится в простой шквалистый ветер, дующий со стороны острова Падре.

– И все равно я жутко дергаюсь. С самого Нового Орлеана[56].

– Послушай, – облокачиваюсь на стойку, – я насчет той записки, которую ты мне оставил.

– Ах да. Ну, что, этот парень тебя нашел?

– Нет. Расскажи мне о нем.

– Знаешь, такой весь из себя официальный. В костюме, и смотрится профессионалом. Голос низкий. Спросил, не живешь ли ты здесь. Назвал твое имя. Спросил, не работает ли у меня Рой Кэди.

Пластинки, скрепляющие мой череп, саднят, и все разрозненные утренние мысли вдруг складываются в четкую мозаику.

– Я был в «Морском коньке». Рано ушел.

– Я так и подумал. Хотя ему ничего не сказал. Я ведь ничего не знаю. Этот парень не захотел ничего передать, и это мне не очень понравилось.

Он толкает ключи от дома в мою сторону.

– В одной из стен холла – дырка. Будь другом, заделай ее для меня. – Его темные волосы стали слишком тонкими, чтобы носить такую растрепанную прическу, а мешки под глазами делают его старше, чем он есть на самом деле. – Краска в пикапе. Я и шпаклевку купил. Для дыры. Буду тебе очень благодарен.

– Конечно, все будет в порядке.

– Я все думаю об этом парне, – говорит мой босс, складывая газету. – Что-то мне в нем не понравилось. Может быть, он долги вышибает? Юристы иногда таких нанимают. Поэтому я не сказал ему, где ты можешь быть.

– Я никому никаких денег не должен.

– Да ты просто счастливчик. – Сесил включает телевизор рядом со стойкой. Он не знает, что у меня хватает долгов и помимо денег.

– А как он выглядел?

– Я же тебе уже сказал. Такой немного грузный. Волосы зализаны назад. Выглядит достаточно жестким. Ты хочешь, чтобы я ему что-то передал, когда он вернется?

– А он что, сказал, что вернется?

– Когда я спросил его, не хочет ли он что-нибудь передать, он сказал, что попробует заглянуть попозже. Мне это не понравилось. Вообще, у него какие-то подозрительные манеры.

Сесил смотрит прогноз погоды по телику и чешет свой безвольный подбородок. Я беру ключи и собираюсь идти, но останавливаюсь.

– Скажи, что меня нет. Даже если я буду на месте. Просто предупреди меня, если он придет еще раз. И постарайся узнать его имя.

– Он кто-то из тех, кого ты знаешь?

– Я даже не представляю, кто это может быть.

– Ну, хорошо. Так не забудь про дырку, ладно?

Я покидаю кабинет и иду к маленькому навесу, где у нас находится склад. Достаю два больших пластиковых покрывала, валики, смеситель для краски и несу все это к пикапу Сесила. Он позволил мне попользоваться им, пока я буду заниматься его домом. Я думаю о бродягах и о тех специалистах, которые разыскивают без вести пропавших, и о том, как человек в «Ягуаре» достает мобильник и сообщает своим хозяевам, что нашел меня. И я опять задумываюсь, пошлют ли они еще кого-нибудь на подмогу.

Прежде чем отправиться, я выключаю ороситель во дворе. На конце у него такая штуковина, по виду напоминающая пистолет, и когда я вижу ее в своих руках, по спине у меня пробегает дрожь.

Обе руки трясутся.

Я пристраиваюсь под навесом и выкуриваю полкосячка, надеясь, что это меня успокоит и я забуду о своей паранойе. Однако результат получается двойственный: с одной стороны, я свыкаюсь с мыслью о том, что мой конец будет ужасен и унизителен, с другой – смотрю на неизбежность этих страданий с невозмутимостью последователя религии дзен[57].

Наверное, мне надо купить пистолет.

Наверху, у себя, я роюсь в шкафу до тех пор, пока не нахожу охотничий нож фирмы «Ремингтон»[58], который я выиграл в карты лет семь назад. У него семидюймовое лезвие с зазубринами возле самой рукоятки. Большим пальцем я провожу по лезвию. Мне кажется, что он слегка затупился, и, достав точильный камень, я начинаю его точить. Занимаюсь я этим до тех пор, пока лезвие не становится таким острым, что кровь проступает на моем большом пальце от простого прикосновения к нему острием. Я кладу нож в один из карманов моего рабочего комбинезона, проверяю в окно парковку на предмет черного «Ягуара» и спускаюсь вниз.

Я выезжаю на пикапе Сесила из Спэниш Грант и следую вдоль пляжей до мыса Сант-Луис на дальнем западном конце города. Проезжаю бухту Лафитта и вспоминаю о безрассудной смелости тех лет и о кострах, полыхавших тогда на побережье. И, конечно, вспоминаю Рокки.

Наверное, этот дом – самая дальняя точка, до которой я добираюсь за последние пять лет. Ведь, за исключением тех случайных вечеров в «Файнест Донатс» и «Морском коньке», когда мне необходимо быть среди людей, чтобы не поддаться соблазну и не купить себе бутылку, я обычно сижу дома. Даже во время эвакуаций из-за ураганов я все равно оставался дома и смотрел из окна, как шторм хлещет по низким облакам сорванными с деревьев листьями и потоками дождя. Я отгоняю мысль о том, чтобы отправиться на пикапе Сесила в Монтану или Вайоминг, или на Аляску.

Наверное, именно тогда я признался самому себе, что никуда с места не сдвинусь.

Сесил живет в бунгало, построенном на приподнятом фундаменте и выкрашенном в пшеничный цвет. Двор у него неухоженный и заросший. С моими руками и хромой ногой мне требуется несколько минут, чтобы занести все материалы внутрь. Дом пуст, все шторы сняты, и свет падает на пол через широкие окна большими белыми квадратами.

Я расстилаю пластик и заклеиваю газетами деревянные панели в гостиной. Эти пустые комнаты с льющимся светом цвета пудры вызывают у меня странные чувства. Такой белый и равнодушный свет. Конечно, это дом не для одного человека. Здесь должна жить большая семья. Я хожу по комнатам, и моя левая шаркает по полу, издавая скрипучий звук. Я двигаюсь в потоках этого белого света и думаю о тех вещах, которые читал о том или ином великом художнике. О том, как качество света может все изменить – не только то, что вы видите, но и что вы чувствуете, глядя на картину.

Я читал, что некоторые жертвы инсульта видели очень яркий белый свет, который исходил прямо из их мозга. Именно так я бы описал яркий свет, заливающий эти пустые комнаты.

Я жду их весь день. Каждый раз, когда раздается хлопок двери, я хватаюсь за нож в кармане своего комбинезона. Когда день заканчивается, я кругами возвращаюсь назад в Найтс-Армз, пытаясь засечь черный «Ягуар». Добравшись, разгружаю краску, возвращаю Сесилу ключи и взбираюсь к себе.

Как всегда, раздевание занимает у меня какое-то время, потому что моя левая совсем не хочет сгибаться. Я докуриваю остаток своего дневного косяка, надеваю ветровку и зову Сэйдж на прогулку на берег.

Однако, спустившись до половины, я останавливаюсь и взбираюсь назад по лестнице, чтобы захватить охотничий нож.

Из-за облаков на берегу не так уж много людей. Несколько человек смотрят на меня, а потом отворачиваются. Я бросаю жирафа Сэйдж в прибой, и она кидается за ним. Какие-то детишки смеются и бегут за ней, когда она возвращается ко мне. Увидев меня, они останавливаются. Солнце уже почти село, и воздух становится чуть прохладнее. Трое детей смотрят на меня от подножия дюны, наблюдая в то же время за Сэйдж. Думаю, они пытаются решить, стоит ли собака того, чтобы заговорить со мной. Наконец самый маленький, с волосами пшеничного цвета, кричит мне:

– Как зовут вашу собаку?

– Сэйдж.

– А он не кусается?

– Это девочка, – отвечаю я. – Иногда она кусается, а иногда – нет.

Малыш смотрит на своих друзей и начинает взбираться на дюну. Двое других, мальчик и девочка, которые старше и выше его, с опаской двигаются за ним. Люди собираются уходить с пляжа, складывают свои вещи и топчут замки, которые построили их дети. Дети окружают Сэйдж, которая вертится от одного к другому в то время, как они со всех сторон пытаются погладить ее. Я слышу их смех и сжимаю в кармане рукоятку ножа, придерживая его так, чтобы он не вывалился на песок.

– А что случилось с вашим глазом? – спрашивает блондинистый мальчуган.

– Саттон! – подает голос девочка. – Это так невежливо.

Я улыбаюсь ей, думая о другой девочке, и отвечаю:

– Ничего. Давным-давно я попал в аварию.

– Тогда же вам и лицо разбило?

– Саттон! – Девочка старается обнять Сэйдж, но собака все время уворачивается.

– Да, это была та же самая катастрофа.

– Больно было? – спрашивает малыш.

– Не помню, – отвечаю я.

Я дважды обхожу вокруг Найтс-Армз, начиная за три квартала от мотеля и постепенно сужая круги, пытаясь на улицах или парковках найти черный «Ягуар» и обращая внимание на мужчин в других роскошных машинах, на мужчин в солнцезащитных очках, на тех, кто может наблюдать за моим домом. Стены отеля покрыты бежевой штукатуркой, и построен он на высоком кирпичном фундаменте. Придя к себе, я опустошаю свой крабовый мешок в раковину и бросаю крабов, которых собрал утром, в кипящую воду. Воздух, скопившийся под их панцирями, вырывается наружу со звуками, похожими на тонкие человеческие голоса.

Когда крабы готовы, я выключаю плитку, но голода не ощущаю. С каждым днем я ем все меньше и меньше. Такое впечатление, что еда мне просто больше не нужна. Я готовлю себе еще одну дозу дури и беру книгу об альпинистах. Иногда, если повезет, чтение помогает убить время.

Привычка читать, которая выработалась у меня за последние двадцать лет, не делает меня ни на йоту лучше. Просто это мой способ проводить время, потому что пить я больше не могу.

Сегодня мне не везет. Сегодняшняя книга заставляет меня все глубже и глубже погружаться в воспоминания. Я вспоминаю ощущение от спины Рокки, которую я обнимал, когда мы танцевали в том ковбойском заведении в Энглтоне и все прожектора светили на танцпол. Затем докуриваю косяк и бросаю одного краба в миску Сэйдж. Я хорошо слышу, как за окном дует горячий ветер и ревет океан.

Я думаю о мужчине в «Ягуаре» и всем сердцем надеюсь на худшее. Надев куртку, прячу нож в высоком ковбойском сапоге.

В «Морском коньке» обычно собираются постоянные посетители, которые торгуют, работают в профсоюзах, а также старые рыбаки, просоленные насквозь ловцы креветок и операторы механических лебедок для подбора сетей. Они приходят сюда со своими женщинами и располагаются вокруг столов, сделанных из кабельных катушек. На стенах заведения развешаны старые сети, скалится череп аллигатора в солнцезащитных очках, а заднюю стену украшает чучело гигантской морской щуки, растянувшееся на целых девять футов. Люди бросают на пол орешки и клешни ракообразных для светлого лабрадора, который вылезает из-под бильярдного стола всякий раз, когда кто-то делает заказ на еду. В помещении стоит запах красного перца, рыбы и пива, смешанный с запахом влажных опилок и парфюмерии. Лампы в «Морском коньке» закрыты призматическими стеклами, которые делят свет на лучи различного спектра, освещающие окружающие вещи. Парни из «Файнест Донатс» не приходят сюда, дабы не подвергаться искушению, хотя пончиковая и находится всего на расстоянии одного квартала. Мне иногда нравится, накурившись там, приходить сюда и располагаться с краю стойки со стаканом молока и пачкой «Кэмела». В это заведение приходят только бедняки, лжецы и неудачники.

– Обезжиренное или натуральное? – спрашивает Сара.

– Да чего уж там, давай натуральное.

Ее гримаса заставляет меня задуматься, не слишком ли я высокомерен с ней. Она работает здесь шесть дней в неделю, и ее большие руки постоянно двигаются между холодильником и баром. Кроме того, ей еще приходится выслушивать истории посетителей и присматривать за стариками, которые пьют здесь целыми днями.

Лица вдоль стойки пропадают в тени или становятся странно резкими, когда люди поднимают головы, чтобы посмотреть на голубой экран телевизора, висящего на стене над баром.

Сейчас по ящику показывают компьютеризированную карту погоды. На ней видно, что у побережья Техаса, в Мексиканском заливе, появилось яркое вращающееся пятно красно-пурпурного цвета, похожее на отпечаток пальца Создателя, если бы Он захотел оставить свой отпечаток. Все обсуждают увиденное.

– Может быть очень хреново.

– Досюда не дойдет.

– А может, и дойдет.

– Даже близко не приблизится. Ставлю сотню против твоей сотни.

– Да пошел ты. «Сотню». Да как ты вообще можешь говорить мне такое…

Однако ураган гораздо ближе, чем этого хочется присутствующим. Назвали его Айк. Болты у меня в костях ноют, и очень скоро глазное давление тоже поднимется, поэтому я решаю уйти.

У двери я останавливаюсь. Я вижу его через решетчатое стекло. Черный «Ягуар» с темными стеклами припаркован между Фордовским пикапом и какой-то японской машинкой, мордой к входу в бар. Из него выбирается мужик в костюме. Выглядит он здоровым и, по моему мнению, на этот раз он не будет ждать, когда я выйду.

Поэтому я рысью пересекаю холл и направляюсь к туалетам, туда, где находится задний выход. Выхожу через него и иду на восток пару кварталов, затем разворачиваюсь и прячусь за старой телефонной будкой, откуда мне удобно наблюдать за машиной на парковке перед баром. На парковку въезжает грузовик, и в свете его фар я вижу, что «Ягуар» пуст.

Пригнувшись, я достаю нож из сапога и прячу его на груди. Теперь мне надо длинным окружным путем добраться до Найтс-Армз. Там я соберу вещички, подхвачу Сэйдж и куплю нам билет на автобус или до Карсона, или до Эурик-Спрингз, или до Биллинга. Но, наблюдая за машиной, я понимаю, что этого не произойдет. Я чувствую нетерпение, и во мне растет обида. Пусть же все заканчивается поскорее. Пусть, наконец, этот нарыв лопнет. Неожиданно мне начинает нравиться идея быстрой смерти в последней, открытой и решающей схватке. И я решаю вернуться к машине.

Я подбираюсь к ней со стороны багажника. Нервы мои натянуты, сердце колотится, как смеситель для красок, и я сгибаюсь возле задней двери со стороны водителя. Пробую ручку, и, когда она поддается, быстро залезаю в машину. Пытаюсь хоть что-то увидеть в ней, хоть какую-нибудь улику, но она стерильно чиста, если не считать навязчивый запах одеколона. Поэтому я ложусь на сиденье и начинаю ждать. Достаточно быстро мужик выходит из бара и оглядывает стоянку. Когда он подходит к машине и устраивается на переднем сиденье, я прижимаю острие ножа к его шее как раз в тот момент, когда он вставляет ключ зажигания.

– Боже…

– Не поворачивайся и положи руки на руль.

Он повинуется. На его мясистых руках поблескивает пара золотых колец, а затылок аккуратно подбрит под скобку. Мужик он совсем не маленький, и очень скоро весь салон наполняется слишком сладким запахом его одеколона.

– Черт бы побрал вас, итальяшек, вместе с вашими чертовыми одеколонами.

Машина в хорошем состоянии и освещена только зеленоватой подсветкой панели приборов; нас окружает гладкая кожа, а по радио передают репортаж о каком-то товарищеском матче. В свете приборов я изучаю его лицо: пухлое, с квадратным подбородком, слегка чванливое. Я понимаю, что никогда не видел его прежде.

– Кажется, ты кого-то разыскиваешь, – говорю я. – Не оборачивайся.

– Рой Кэди?

– Заткнись. – Я нажимаю на нож, и он взвизгивает. – Мне надо, чтобы ты передал им – пусть приходят, я их жду.

– Минуточку…

– Я сказал – заткнись.

Он моргает, и из-под кончика ножа стекает капля крови.

– Ни звука, бродяга. Тебе надо только передать им мои слова. Ты должен сказать, чтобы они приходили. Я жду их здесь, и здесь же я их урою. – Не думаю, чтобы он услышал дрожь в моем голосе, а уж рукоятку ножа я держу крепко, чтобы нож не трясся. – Скажи им, что я их жду. Скажи им, пусть начинают веселье.

– Послушайте…

Но слушать я не хочу, поэтому так нажимаю на нож, что он затыкается. Я задыхаюсь в этой роскошной машине, заполненной вонью одеколона.

– Передай им то, что я тебе сказал. – Второй рукой я нажимаю на дверную ручку. – Если я тебя еще раз увижу, то выколочу все твои зубы через затылок и скажу, что это была самозащита.

Я выскакиваю из машины и со всей доступной мне скоростью ковыляю в тень, а человек в машине что-то мне кричит, но его слова относит ветер. Сердце мое колотится так сильно, что у меня болят ребра, а металл в моей глазнице ноет. Держась в тени и передвигаясь по темным аллеям, быстро пересекая пятна света от фонарей, я добираюсь до Найтс-Армз быстрее «Ягуара».

Взобравшись по ступенькам, захлопываю за собой дверь своей комнаты. Весь пол в кухоньке засыпан крошками крабового панциря, а воняет в ней, как в доках. Я сбрасываю куртку и, не зажигая света, падаю на кушетку. Сэйдж поднимает голову со своей подушки и тихонько скулит. Она думает, что я расстроился из-за грязи, которую она устроила, и мне приходится погладить ее, чтобы успокоить.

Единственный источник света находится над плитой на кухоньке. Я сижу на кушетке, уставившись на безжизненный серый экран телевизора и на стенку из книг. Машинально я вожу большим пальцем по лезвию ножа, и от этого порез на пальце становится все глубже и глубже.

Я так и не услышал, что тот человек кричал мне.

Снимаю бриджи и кладу челюсти в раствор мятной воды. Какое-то время я наблюдаю за ними, и мне кажется, что они похожи на призраки.

Выпрямившись, я сижу на кушетке и бесцельно вожу ножом по подбородку.

Я слежу за дверью. Они ее, конечно же, выбьют, когда придут.

Из моего большого пальца течет кровь.

Часть V

Я вернулся на остров в четверг, после полудня, через три дня после того, как уехал. На двери № 2 уже не было полицейской ленты, и рядом с ней стояла тележка уборщицы.

Универсал со стоянки исчез, а вот мотоцикл сосунка все еще торчал перед дверью его комнаты.

Чайки щедро покрыли парковку своими испражнениями, и я почему-то подумал о священниках.

На стук в дверь комнаты Рокки и Тиффани никто не откликнулся. В животе у меня что-то перевернулось, по спине потек пот, и мысли закрутились с удвоенной быстротой. Я пересек парковку и подошел к двери офиса. Когда я ее открыл, то услышал голос, выводящий музыкальные трели. За углом комнаты, в телевизоре, нарисованные животные пели песенку, строя платье для Золушки; маленькие птички окутывали ленточками его корсаж. Здесь же были Нэнси, Нони и Дехра. Тиффани сидела на полу, уплетая хлопья, и смеялась.

Все женщины разом повернулись ко мне.

– Привет, – сказала Нэнси без всякой теплоты в голосе.

– Здравствуете, – сказала Дехра, а ее сестра просто кивнула.

Они не повернулись назад к телевизору, а продолжали рассматривать меня. Тиффани, увидев меня, помахала ручкой и вернулась к мультику. Она была одета в новый, ярко-белый джемперок.

– Мы смотрим это уже, наверное, по десятому разу, – сказала Дехра. Сестры хихикнули, но смех получился искусственным, и в воздухе повисло чувство неловкости. Думаю, что видок у меня был тот еще – красные глаза и истощенный внешний вид.

– А где Рокки? – спросил я у Нэнси.

Сестры моментально повернулись к экрану. Нэнси взглянула на меня глазами, узкими, как бритвы.

– Она сказала, что работает. Последние два дня мы нечасто ее видим. Я думала, вы об этом знаете.

Я встал перед стойкой и покачал головой.

– Я тут навещал старых друзей… Она что, нашла работу?

– Мне кажется, что было какое-то недопонимание относительно того, вернетесь вы или нет. – Прежде чем ответить, Нэнси долго обдумывала свои слова.

– Конечно, вернусь. Что за глупости – у меня же оплачено. А как малышка?

– Просто куколка, – сказала Дехра.

– Она лапочка и совершенное очарование. Она заслуживает гораздо большего, – заметила Нэнси.

– Согласен, – подтвердил я.

Нэнси не стала больше ничего говорить, и мы молча наблюдали, как Тиффани вытерла рот салфеткой, сонно потянулась и, зевнув, устроилась на коленях у Нони. Нэнси встала, обошла стойку и негромко, но резко сказала:

– Пойдемте со мной.

Я вышел вслед за ней, и мы стали под автомобильным навесом. Я бросил взгляд на окна Трэя – за алюминиевой фольгой было видно, что шторы задернуты.

Челюсти Нэнси напряглись. Она посмотрела на меня так, как будто я ее ограбил.

– Хотела спросить, – начала она. – Что эта девица о себе думает? Мне ничего подобного здесь не надо. Совершенно. И я этого не собираюсь терпеть.

– Я вас не понимаю.

– В тот день, когда вы уехали, у нее ночью был мужчина. Хорошо. Всякое бывает. В конце концов, это ее дело. – Она почесала внутреннюю часть руки. – Но вчера вечером ко мне пришел Лэнс со своими извинениями. Сказал, что она предложила ему скидку. А извиняется потому, что любит меня, но слаб и не смог сдержаться. Ну, всю эту ерунду на постном масле.

Ее губы превратились в белую линию, а глаза сверлили меня.

– Нэнси, я ничего об этом не знаю.

– Да неужели? Если уж вы не знаете, то кто тогда знает? Я хочу сказать, что не знаю, о чем вы там договорились с этой девицей – да и знать этого не хочу, – но я точно знаю, что она не ваша племянница. А здесь же еще эта малышка замешана! Этот совершенно особенный маленький человечек. Она заслуживает лучшей жизни, чем ведет здесь, мистер Робишо. – Женщина кивнула головой в сторону офиса. – И младшая не должна закончить так же, как старшая.

– И что же случилось? После того, как вы поговорили с Лэнсом?

– Как вы понимаете, мы делаем это не ради нее или вас. При обычных обстоятельствах я бы уже вышвырнула ее отсюда. А может быть, даже позвонила шерифу. Но я этого не сделала. И не сделала я этого только из-за малышки.

– Но что же случилось? Потом?

Женщина коснулась одной из своих сережек:

– Что ж, я пошла поговорить с ней. Она разозлилась и с криками скрылась в своей комнате. А потом появилась из нее в крохотном платьице со слегка прибранными волосами, отвела малышку к сестрам и постучалась к ним. Попросила тех посидеть с ребенком, якобы она идет на работу. Якобы она ее нашла. А я за всем этим наблюдала, потому что наблюдала еще и за тем, как Лэнс пакует свои шмотки.

– А где она работает?

– Вроде бы в одном ресторане на Стрэнде. «Пиранделло». Итальянское заведение. Всем рассказывает, что она там хостес[59]. Она ведь и с этим парнем, Джонсом из восьмого, крутила. Видела, как они вдвоем пили. Он подвозил ее до работы. Знаете, она совершенно не может носить шпильки. Кто-то должен сказать ей, что они ей не идут. Когда она уходила, то хотела пригвоздить меня взглядом, но, дудки, ничего не получилось. Так она и ушла, а больше мы ее не видели. Вы же понимаете, что Нони и Дехра счастливы, что девочка с ними. Думаю, что они надеются, что она так с ними и останется. Но после того, что случилось с этим семейством в № 2… Нет уж. Я решила, что буду больше внимания обращать на то, что тут происходит.

– Черт… – Я пытался придумать, как убедить ее, что и я не собираюсь мириться с подобным. Горло у меня пересохло, а в глазах появились какие-то мушки.

– Черт – это хорошее слово, мистер Робишо. Итак, вы понимаете, что я могу вызвать социальных работников? Я могу сообщить им, что малышку бросили родственники. Я могу сказать, что ее сестра, или кем она там ей является, занимается проституцией, и эту девицу упекут за решетку. Я ведь могу также сказать, что вот этот здоровый алкаш устрашающего вида – на самом деле ее сутенер.

– Но это неправда.

– Что именно? Ну что я в реальности знаю? Я говорю вам, что могу сделать. Могу позвонить. А вы знаете, почему я этого до сих пор не сделала?

– Да.

– Вот именно. Из-за этой малышки.

– Клянусь вам, что я ничего об этом не знал.

– А кто вы? – Нэнси вытянулась во весь свой рост, стараясь приблизиться к моему лицу.

Я достал сигареты, но она отказалась. Я закурил и оперся спиной о стену. Голова разламывалась от блеска солнца.

– Я помог этой девушке в трудную минуту. Сказать по правде, мы тогда оба были в трудном положении. Я ее совсем не знал. Она попросила довезти ее и ее маленькую сестренку до Техаса. Ну вот, а потом я как-то к ним привязался. Сам не знаю почему. Наверное, мне просто захотелось позаботиться о них какое-то время. Не знаю.

– Неплохая работенка.

– Но послушайте же. Вы считаете, что малышке сейчас здесь очень плохо… Можете поверить мне на слово: там, где она была до этого, ей было гораздо хуже. Я сам видел халупу, в которой она жила.

– Что ж, в это я готова поверить. – Нэнси посмотрела на мои сапоги и потерла руки. – Малышка вздрагивает, когда рядом кто-то быстро двигается, вы заметили? Она очень нервная.

– Да, заметил, когда мы играли на пляже.

– Посмотрите мне в глаза, мистер Робишо.

Я посмотрел.

– Вы сутенер этой девицы, или что-то в этом роде?

– Нет. Нет, мэм. Я не сутенер, совсем нет. Я просто хотел ей немного помочь, и вот оказался здесь.

– М-м-м…

Она холодно, с осуждением уставилась на меня. Ее усталое лицо сильно изменилось. У меня опять началась головная боль, и я напомнил себе, что никогда и никому не позволял разговаривать с собой в такой манере.

– Что вы хотите, чтобы я сделал, а? Давайте я сейчас залезу в свой пикап и уеду навсегда. Они – не моя проблема. Хоть это вы понимаете? Черт возьми, я даже вызову вместо вас социальные службы. Позвольте, я сделаю это для вас. И они заберут малышку. И найдут ей опекуна. И тогда я смогу выбросить все это дерьмо из головы. Что, если я скажу, что здесь живет сумасшедшая девица, которую я согласился подвезти, а она взяла и бросила на меня свою сестренку?

Нэнси подняла подбородок, сложила руки на груди и не отступила ни на дюйм, когда я стал надвигаться на нее.

– Думаю, что с шерифом вы встречаться точно не захотите. Однажды я слышала, как эта девица назвала вас Роем. Думаю, что ваше имя вымышленное, и я уверена на сто процентов, что вы не захотите, чтобы у вас снимали отпечатки пальцев.

Я выплюнул сигарету изо рта, и чайка спикировала на рассыпавшиеся искры.

– Тогда мне, наверное, лучше сматываться. Рокки вы отправите в тюрьму, а малышке найдут опекуна, но я к этому не буду иметь никакого отношения.

– Думаю, что вы вполне можете это сделать. Хотя подозреваю, что вы это уже делали или, по крайней мере, пытались. И ничего у вас не вышло.

Я посмотрел на мотель.

– Вы тоже не хотите ее оставлять, – заключила женщина. – Вы тоже полюбили малышку.

– Ну хорошо. – Я потер глаза и поднял руки вверх. – Тогда давайте прекратим пудрить друг другу мозги.

Она коротко рассмеялась, но смех был невеселый.

– Давайте. Но я вот что хочу сказать. Что бы ни случилось, надо, чтобы кто-то заботился о малышке.

Я кивнул. Опершись на стену, мы наблюдали за птицами на парковке. Между домами проникал теплый ветер, который гнал полоски песка по бетону. В воздухе стоял такой сильный океанский запах, что во рту у меня появился привкус водорослей.

– Итак… – прервала Нэнси молчание.

– Не могли бы вы посмотреть за девочкой еще немножко? Я попытаюсь разыскать Рокки.

Она задумалась.

– И как долго?

– Совсем недолго.

Я направился к № 8 и у двери обернулся и увидел, что Нэнси все еще смотрит мне вслед. Я подождал, пока она вернется в офис, и постучал в дверь.

Сначала он посмотрел в глазок, а потом, когда открыл дверь, усиленно замигал на солнечном свете. Я прошел внутрь и захлопнул дверь. Рубашки на сосунке не было. У него была провислая спина и длинные руки, которые висели как плети. Внутри было темно, воняло сигаретным дымом и человеческим телом – по́том.

– Привет, ковбой, – промямлил Трэй, прежде чем упасть на постель. Он раскинул руки и уставился в потолок. Лицо его было покрыто пленкой пота, а веки подрагивали. Он уплывал, высоко и далеко. Худ он был, как сам Иисус Христос.

– Ты знаешь, где сейчас Рокки?

– Сказала… что пошла на работу. – Говорил он очень медленно.

– Что между вами произошло?

– Произошло? – Трэй сел и потер лицо. Я видел его ребра и тонкие ниточки мускулов. – Ничего не произошло, приятель. Просто провели время. Попили пивка. И я подвез ее до работы.

– Ты ей заплатил?

– Что? Приятель… – Он покачал головой и кашлянул. – Убийца цыпочками не интересуется. Въезжаешь?

Я подошел и навис над краем кровати.

– И куда ты ее отвез?

Парень продолжал смотреть в пол, свесив руки между ног.

– Да на Стрэнд. И там она слезла.

Вся его одежда из корзины для мусора была разбросана по полу; я заметил, что книги на столе открыты, а рисунки валяются по всей комнате.

Я уже было вышел из комнаты, как вдруг остановился.

– Ну, и где ты это берешь?

– Что?

– Где ты берешь наркоту, я спрашиваю. Ты вроде выглядел совсем сухим.

– А-а-а. Знаешь, она везде, надо только захотеть…

– Ты что, разжился деньгами?

Лениво подняв на меня глаза, Трэй пожал плечами и ухмыльнулся.

– Ты подумал о том, о чем мы с тобой тогда говорили? – спросил он в свою очередь.

– Ответ отрицательный. Меня это не интересует.

– Ага.

Трэй с трудом встал, порылся в корзине для мусора и вытащил оттуда майку. После этого подошел к раковине, плеснул себе на лицо немного воды и провел влажными руками по волосам.

– Видел, как ты уезжал, – заявил он вдруг.

Я подождал, пока он наденет теннисные туфли и займется поисками сигарет среди бумаг. Наконец он закурил, зажег лампу и выпустил дым так, как будто у него было сколько угодно свободного времени. Его голос звучал вполне нормально, а искусственный техасский акцент почти совсем исчез.

– Видел, как ты взвился с той газетой в руках. Я был здесь. Смотрел через глазок. Видел, как ты ее выбросил и сделал ноги.

Мне стало трудно дышать, и все внутри меня, казалось, превратилось в кусок бетона.

– А газетку-то я из мусора достал. Прочитал и понял, что звали-то тех девчонок прямо как наших. Ну, и сложил один плюс один – знаешь, как это бывает. Все очень просто.

Я заскрипел зубами и сжал кулаки. Трэй притворился, что ничего не заметил.

– Что касается меня, приятель, то у меня нет никакого желания поиметь тебя ни классическим, ни извращенным способом. Поэтому я просто рассказал тебе все. Если дело дойдет до этого…

– Дойдет до чего? – спросил я.

Сосунок наклонился вперед, подвинул к себе пепельницу и аккуратно снял пепел с уголька сигареты, покатав ее по нарезному пластиковому краю.

– Знаешь, если я здесь буду работать без партнера, то шансы попасть в переплет у меня будут гораздо выше. Тут ведь если не полиция, то кто-нибудь другой. Понимаешь? Поэтому посмотри на это с такой точки зрения: представь себе, что в какой-то момент на меня надевают браслеты и засовывают в какую-то полицейскую конуру. А у меня ломка, мне плохо, мне нужно на волю. А копам, этим уродам-садистам, оно нравится. И копы хотят укатать меня на как можно больший срок, хотят лишить меня будущего. Я в отчаянии, болен и схожу с ума. Ведь я же могу и сдаться. Я могу сказать им: «Послушайте, если вы дадите мне свободу, немножко взбодрите и забудете ваши дурацкие обвинения, то я дам вам инфу на убийцу. И я могу рассказать вам кое-что о пропавших девочках».

Костяшки моих пальцев заболели от напряжения, глазное давление стало выдавливать глаза изнутри.

А этот придурок стал играть с ножом-бабочкой, который он достал из-под вороха бумаг. Он вертел его в стороны и вверх-вниз, и маленькое лезвие блестело у него в руках. Это должно было показать мне, что за себя постоять он сможет; а потом он стал ковырять этим ножом у себя в зубах, чтобы продемонстрировать мне свое хладнокровие.

– Подумай над этим, приятель. Я уже тебе сказал, что совсем не хочу тебя поиметь. Я просто предлагаю: давай сделаем немного денег. Поможешь мне – поможешь себе. Твоя зарплата в конце составит пятнадцать штук зеленых. Давай сделаем немного денег.

Я слышал, как его голос время от времени срывается. Да и тон его стал несколько выше. Но он продолжал смотреть на вещи, лежавшие на столе, и завязывать шнурки. Моего взгляда Трэй явно избегал.

– Ну а если нет, то что ж, давай каждый попробует рискнуть по-своему.

Я удивленно смотрел на него, даже не обидевшись. Мне было его просто жалко. Он слишком плохо меня знал и не представлял, до чего его может довести подобный разговор. Трэй выпустил колечко дыма, разгладил свои джинсы, почесал руку, подергал себя за волосы и, когда никаких дел больше уже не оставалось, посмотрел, наконец, на меня. Его глаза подергивались.

– Как ты себе это представляешь? – поинтересовался я. – Я проверну с тобой это дело, а потом ты что, возьмешь меня за горло окончательно? Откуда я знаю, что ты не заставишь меня проделать все еще раз? Что ты не будешь водить меня так, как будто посадил на поводок?

– Да ладно, приятель. Ведь именно это я и пытаюсь тебе вдолбить. Всё не так. И я совсем не по этому делу. Смотри на это как на обмен услугами. Услуга за услугу. И все квиты.

Я заметил чуть видную дорожку красных муравьев, ползущих по плинтусу, а потом перевел взгляд на бумаги, загромождавшие стол, на все эти маленькие схемы и круговые диаграммы. Многие из каракулей на этих бумажках представляли собой пентаграммы, наброски козлиных голов и ножей-бабочек.

– Думаю, что тебе придется поверить мне на слово, приятель, – произнес Трэй. – Но я человек прямой. Выслушай меня. Просто посмотри, что я уже успел сделать, и послушай то, что я хочу сказать. Вот, взгляни.

Несколько минут мы сидели молча. Я почувствовал, что алюминиевая фольга остывает, и понял, что на улице потемнело, как будто нас накрыло облачным покрывалом.

– Ну хорошо, – согласился я, – но тебе придется дождаться ночи. А сейчас я должен разыскать Рокки.

– Да. Хорошо. Я все тебе скажу…

Когда он улыбался, то выглядел старше – его лицо сморщивалось, и маленькие зубки блестели, как горсть гальки.

– Будет лучше, если люди в мотеле не будут видеть, как мы что-то вместе обсуждаем. Поэтому вечером встретимся на круге «Кей» ниже по улице. В восемь часов.

– Брат, да ты просто параноик. Никто здесь никогда ничего не узнает.

– Если ты хочешь, чтобы я работал на тебя, начинай учиться осторожности.

– Хорошо, хорошо. Ты мне здорово напомнил Вилсона, приятель.

– Тогда делай, что тебе говорят.

Трэй шутливо отдал мне честь. Я не стал оглядываться, когда выходил из комнаты. На улице я понял, что был прав: на небо нагнало массу низко висящих туч; казалось, что небо, которое на нас давило, было вовсе не небом, а основанием горы.

Ресторан я нашел на Двадцать второй улице, между Шипс-Мекэник-Роу и Маркет-стрит. «Пиранделло» находился в нижнем этаже роскошного особняка. Входная дверь была украшена электрическими лампочками в стеклянных патронах в форме языков пламени. Название ресторана было написано красивым шрифтом на стеклянных входных дверях, верхнюю часть которых закрывали шторы винного цвета. Рядом, на тротуаре, какой-то мужик кричал на свою собаку.

Как только я вошел, ко мне подошла хостес. Обслуживающий персонал был одет в черные юбки или брюки и белые рубашки с черными бабочками. Было пять часов вечера, и девушка, сообщив мне, что кухня только что открылась, спросила меня, не хочу ли я присесть. Зал был заполнен примерно на одну треть – женщины были в блузах и драгоценностях, демонстрируя свои густые техасские прически.

– А Рокки сейчас работает?

– Кто?

– Рокки. Ну, или Рэйчел… Невысокая девушка с короткой стрижкой. Натуральная блондинка.

По ее лицу было видно, что девушка обдумывает услышанное. Она взглянула на схему рассадки и, наконец, сказала:

– Мне кажется, что я ее не знаю.

– Так она что, здесь не работает?

– Я здесь всего несколько недель. Может быть, здесь и работают люди, которых я еще не знаю.

– Но других-то хостес вы должны знать? Вы никогда не видели эту девушку – изящную, с такими легкими разлетающимися волосами, хорошенькую? Невысокого роста.

– Знаете, мне кажется, что такую девушку я пару раз видела сидящей в баре. Но не думаю, что она здесь работает.

Она указала рукой себе за спину, где за холлом и главным залом располагалась длинная барная стойка; за ней хозяйничал мужчина в рубашке и с нарукавниками, которые носили, наверное, в прошлом веке.

Он выглядел как мой ровесник, а цвет его загара напоминал цвет ила в дельте Миссисипи: выгоревшие брови на этом лице были почти не видны. Мужчина кивнул мне, точными, выверенными движениями смешивая коктейли для стоящей рядом официантки. Мне кажется, что профессионализм любого человека легко можно определить по его рукам – расслаблены они или движутся четко и точно. Бармен поздоровался со мной, и я заказал «Миллер», заплатив двойную стоимость и оставив сдачу ему на чай.

– Благодарю, – кивнул он. – Ожидаете кого-нибудь?

– Знаете, я ищу одну девушку. Мне казалось, что она здесь работает.

Я еще раз описал Рокки и еще раз назвал ее Рэйчел.

– Вы такую не знаете? С короткими светлыми волосами лимонного оттенка. Лицо с острыми чертами, но симпатичное. Сказала мне, что работает здесь.

Бармен поднял брови, и складки у него на лбу побелели. Погладив аккуратно подстриженную козлиную бородку, он сказал:

– Мне кажется, я знаю, кого вы имеете в виду, приятель. Хотя она здесь и не работает. Пару раз она заходила в этот бар. Сидела до тех пор, пока к ней кто-то не подсаживался. Сидела и курила, пока ей не предлагали выпить.

– Правда?

Он с улыбкой кивнул.

– Ежели вам нужна компания, то я знаю нескольких девочек. Могу позвонить, если желаете.

– Нет. Мне нужна только она.

– Что ж. Насколько я знаю, она заходила сюда дважды. Руководство велело мне сообщить, если она появится еще раз. Сами понимаете – место у нас приличное.

Я осмотрел выкрашенные кистью стены, на которые были наклеены кусочки золотой бумаги, макеты Колизея и падающей башни из папье-маше.

– Я имею в виду, что здесь каждый занимается своим делом. Поэтому ей лучше перейти в гостиницы или куда-нибудь еще в этом роде. Здесь для таких дел не место.

– Ну, хорошо…

Я встал со стула и протянул ему еще пятерку за приятную беседу. Было легко представить себе Рокки, пришедшую сюда в первый раз: может быть, она даже не стала заполнять заявление на работу, а просто села в одиночестве в баре. Кто-то к ней подошел, или она взглянула на кого-то так, как умеет это делать. А через несколько часов Рокки вернулась в мотель, с деньгами и с якобы найденной работой.

Я медленно проехал Харборсайд, спустился вниз по Розенберг-авеню и двинулся в сторону дамбы. По пути я видел людей, копошащихся на пляже с грязно-серым песком. Солнце уже садилось, и поэтому все было окрашено в ярко-красный свет. Его лучи проникали через ветровое стекло, как волны накатывающегося пожара. Я внимательно высматривал копну светлых волос. Мужчина, с закрытым газетой лицом, лежал, согнув ноги, на скамейке у автобусной остановки. Женщины в бикини появлялись и вновь исчезали в слепящем дневном мареве. Мужчина стоял с большой шарманкой, которая играла техасский рок. Одна полоса движения была захвачена молодежью. Эти загорелые, стройные тела вызывали у меня чувство неприятия – я никак не мог привыкнуть к тому, что они все воспринимали как естественную данность – время, возможности и уверенность в том, что все им что-то должны. Над их головами летали фрисби[60], и мне казалось, что для некоторых из них жизнь была нескончаемым солнечным праздником; я слушал их голоса и наблюдал за тем, как они смеются и гоняются друг за другом, как молодые щенки. Я не мог представить себе Рокки в такой компании. Масса вещей на свете происходит не так, как должна происходить.

Прежде чем вернуться домой, я остановился около магазина скобяных товаров и купил упаковку мусорных мешков, способных выдержать двойную нагрузку, и тридцать футов полудюймового каната.

Приехав в «Изумрудные берега», я заглянул в офис и увидел там Дехру и Нэнси, которые, сидя за столом, играли с Тиффани в какую-то настольную игру. Девочка выглядела свежей и ухоженной в своем желтом льняном платьице. Когда кубики упали, она захлопала в ладоши, увидела меня и помахала мне ручкой.

Нэнси вопросительно подняла брови, но я смог только отрицательно покачать головой. Женщина подошла ко мне.

– Вы были правы, – сказал я ей. – Она там не работает. И никогда не работала. Я не знаю. Я покрутился по улицам, но никого не увидел.

– Святые угодники. – Нэнси уперлась руками в бока. – И что же теперь делать?

– А до какого числа у них комната? Я не помню, за сколько я заплатил.

– Кажется, у вас у всех заплачено до послезавтрашнего дня.

– Пари, что к этому времени она вернется.

– Да неужели?

– Уверен, что она знает, когда заканчивается оплата. И она вернется за малышкой. Если нет, то я начну объезжать все мотели подряд.

– А вы думаете, что с ней все в порядке? С ней ничего не случилось?

– Прошло слишком мало времени, чтобы начинать беспокоиться. – Я пока не позволял себе никаких мрачных мыслей.

Нэнси оглянулась на окна офиса. Последние лучи солнца скрылись за окрестными домами, и воздух превратился в мрачную багряную дымку. Был слышен счастливый смех Тиффани.

– Но что же с ней тогда случилось? Ведь у нее на руках такая малышка. Что могло произойти?

– Не знаю. Не могу сказать. Вы же знаете, как это бывает с некоторыми людьми. С ними всегда происходит что-то неожиданное. И обычно – в то время, когда они еще молоды. И изменить их совершенно невозможно.

– Но ведь некоторые же меняются.

– Наверное. Хотя чаще в жизни встречаются первые.

Нэнси кивнула в знак согласия. Притоптывая ногой, она смотрела на большой картонный стакан, который кто-то бросил на парковке. Ветром его катало то туда, то сюда. Я наклонил голову.

– Послушайте. За этой малышкой… То есть я хочу сказать, что если что-то случится… Ну, я не знаю. Вы ведь за ней присмотрите, правда?

Она откинула голову, как будто ее обидели.

– Что?

На глаза мне попался мотоцикл Трэя. Я сам не заметил, как наступила ночь, и оказалось, что мы стоим в сгущающихся сумерках.

– А сколько сейчас времени?

– Без четверти восемь. Так о чем вы сейчас говорили?

– Да так, ни о чем. У меня сейчас встреча кое с кем.

– И девочка опять остается с нами…

– Наверное, я мог бы взять ее с собой. Но у меня на нее прав не больше, чем у вас. – Я протянул женщине сорок долларов. – Вот возьмите. На еду. Или на развлечения. Если завтра к вечеру Рокки не вернется, то мы что-нибудь придумаем.

Без всяких колебаний она взяла деньги, аккуратно сложила их и спрятала в передний карман своих джинсов.

– Знаете, а малышка не всегда в хорошем настроении.

– Что вы хотите этим сказать?

– Я про Тиффани. Она не только смеется и улыбается. Иногда она злится. И становится действительно злой. Бросается едой и рыдает. Она злится, когда начинает спрашивать про эту девицу. И она дергается, если кто-то слишком быстро двигается, – но об этом я вам уже говорила.

Я не знал, что я должен на это ответить. Поэтому я просто кивнул.

Убийца Трэй ошивался около телефонной будки на круге «Кей». Плечи его были ссутулены так, как будто он шел против сильного ветра. Он помахал, увидев мой пикап, и подбежал к нему. Я забросил мешки и веревку в кузов.

Сосунок открыл дверь.

– Залезай, – сказал я.

– Ну что, хочешь взглянуть?

– Поехали, – вздохнул я. Он сказал, что ехать надо в сторону Бродвея и что у нас есть время.

– Практически все хранится на складе. Там есть еще небольшая гардеробная, где они держат свинцовые фартуки и прочую ерунду. А вот за ней, в глубине, находится что-то вроде колодца, по которому раньше, наверное, выбирались на крышу. Отверстие наглухо забито, но между этажами осталось небольшое пространство. Когда они будут закрываться, уборщица меня впустит. Подождем до часа ночи, а потом я выберусь и отключу сигнализацию. Нам нужен будет закрытый фургон. Я хочу, чтобы это ты взял на себя. Ты подъедешь к задней двери, и максимум за двадцать минут мы перегрузим всё в фургон. Поедем в Хьюстон. Так что всю грязную работу проделаю я сам.

– Адрес?

– 4515, Бродвей.

– А кто твой человек внутри?

– Уборщица, приятель. Когда-то я тусовался с ее братом.

– С другой стороны есть подъезд? Чтобы можно было объехать здание?

– Ну конечно. Обязательно. Поверни вот здесь.

Сидя на сиденье, он слегка подпрыгивал, похлопывал себя по коленям и покусывал свою нижнюю губу. Я продумал все варианты нашей дальнейшей беседы, все возможные сценарии. Но даже если бы все удалось и мы смогли бы набить себе карманы, это просто подтолкнуло бы его к дальнейшим действиям. И не важно, какие обещания он давал. В жизни есть одно правило – никогда не доверяй нарикам. Ведь информация о девочках у него никуда не денется.

Я старался не думать об этом. Он чем-то напомнил мне шлюху в Амарилло – так же, как она, он тоже никогда не остановится. И все будет становиться только хуже и хуже.

– А где была твоя исправительная школа?

– Что? А, в Джаспере.

– А вас заставляли собирать хлопок?

– А? Не-а.

– А нас заставляли. Вывозили всех с августа по октябрь. Это называлось Программа социальной адаптации.

– Угу.

– А в семьях[61] ты когда-нибудь жил?

– Ага, – ответил сосунок. – Однажды, когда мне было восемь. Там было не так уж плохо. А потом им пришлось куда-то переехать. А меня взять с собой не смогли. Что-то связанное с работой отца. – Он показал пальцем через ветровое стекло. – Вот мы и приехали.

– Я припаркуюсь через квартал. А потом вернемся по аллее.

– ОК. Ну конечно.

* * *

Мы прошли по аллее и спрятались в тени. Помойка. Газеты, разбросанные ветром. Над нами никаких окон – глухая стена. Трэй указал на клинику.

– Не знаю, – заметил я. – Что-то место слишком открытое.

– Да нет. Только не с тыла. Вон там проходит еще одна аллея. У клиники своя разгрузочная парковка.

– Не знаю, – повторил я и дал ему пройти вперед. Затем вытащил крепкие рабочие перчатки, которые держал в заднем кармане, и, задержав дыхание, натянул их. Я мог бы сделать это разными способами, но он был тощ, как котенок, поэтому это должно было сработать.

Когда Трэй повернулся, то даже отпрыгнул, потому что я подошел действительно очень близко, но было уже поздно. Я обхватил его горло. В его глазах появился ужас понимания того, что должно было произойти, и они налились кровью. Раньше я часто видел такие физиономии.

– Ш-ш-ш-ш, – успокоил я его. – Тише. Тише.

Он попытался сопротивляться, но руки у меня были длиннее на добрых девять дюймов. Лицо его стало бордового цвета, капилляры выпирали и лопались под его кожей. Он попытался достать этот маленький нож-бабочку, но тот выпал и загремел по тротуару. В этот момент я сжал пальцы и сломал его подъязычную кость. Его глаза задергались и закатились назад. Воздух с последним всхлипом вырвался из его тела, и я почувствовал вонь его испражнений. Язык вывалился наружу, как толстый, измученный слизняк. Когда я положил тело на землю, то почему-то подумал, что надо было сначала все объяснить ему, объяснить, что все это только ради девочек. Хотя, наверное, это не сделало бы его последние минуты легче.

Я проверил оба выхода из аллеи, там, где ночь разгонялась уличными фонарями, а потом подогнал пикап так, чтобы дверь была скрыта в тени деревьев. Посадил труп на пассажирское место и облокотил его голову на боковое окно. Я планировал выехать из города по второстепенной дороге, которая плохо освещалась, предварительно запаковав его в мешки и засунув в кузов. Но он так естественно выглядел на переднем сиденье, опираясь головой о стекло, как будто только что заснул. И хотя в кабине воняло его посмертным дерьмом, между нами даже появилась какая-то близость.

Удивительно, но я даже почувствовал к нему что-то вроде взаимного уважения. Как будто он тоже знал что-то об этих необъятных пустых полях, о гостиничных номерах на одного, о кофе, который готовят на разогретом подносе, о криках «выключить свет!» по вечерам. Со своей стороны, я был единственным, кто понял весь ужас того положения, в котором он оказался в конце своего пути в той аллее вместе со мной.

Вот так я и вывез его из города, прислоненным к стеклу. Моего пьяного друга. Моего последнего закадычного кореша. Слабого и безрассудного в молодости.

Ла Порте находился милях в тридцати от Галвестона, и его болото выходило прямо в Галвестонский залив. Когда я раньше работал на Сэма Джино, я бывал здесь пару раз. Как давно это было. Но место совсем не изменилось. Заводь, которая называлась Мараис ду Чиен: большой, черный, запутанный лабиринт омутов и водоворотов, похожих как близнецы, путаница из кипарисов, сосен и ив, кишащая аллигаторами, змеями и древними морскими щуками размером с каноэ. Заброшенная дорога вела к полоске леса, которая обрывалась прямо в болото. Все это было на месте, только еще более разросшееся: гигантские сосны и обвивающие все лианы, и высокие деревья, полностью покрытые кудзу, поэтому все это выглядело как единое целое, как какое-то доисторическое чудовище, чей силуэт выделялся на фоне светлеющего неба.

Я выключил фары и припарковался между соснами на самом краю обрыва. Проделав дыру в одном из мусорных мешков, надел его через голову, наподобие халата брадобрея, а потом уже вытащил тело из грузовика. Вынул у него из карманов ключи и бумажник, снял с него рубашку и штаны, а затем сделал надрезы ножом у него в подмышках, там, где уже успела скопиться загустевшая кровь. Сначала я хотел завернуть его в мешки и привязать к ногам какой-нибудь груз, но услышал, как захлюпала и забурлила вода в болоте. В темноте я почти увидел, как аллигатор поднялся из глубины тины и как его хвост опустился на поверхность воды с характерным шлепком «плоп». Где-то вверху раздались хлопки крыльев. И я уложил труп прямо на краю обрыва. Даже мертвый, он почти ничего не весил. Когда я слегка подтолкнул его, он с громким всплеском свалился в темноту. Я прислушался и услышал влажные звуки – население болот собиралось на пир. Потом я положил его вещи в другой мешок, сделал из него тугой узел и забросил далеко в болото. Вода внизу заколыхалась.

По пути назад я выбросил бумажник Трэя в мусорный контейнер, стоявший перед «Макдоналдсом». Затем притормозил у первого же магазина и купил себе пинту[62] «Джим Бима»[63] – настоящей гадости, но ничего другого у них не было.

Рокки так и не появилась, а свет в комнате сестер был погашен. Я вошел в комнату Убийцы Трэя. Там было не так уж много вещей, но я забрал его одежду и книги, засунув все в мусорный мешок, а потом, тщательно проверившись, выбросил его в контейнер для мусора в другом квартале.

Покончив со всем этим, я вернулся к себе, принял душ, засунул одежду в мешок для грязного белья и уселся в темноте лицом к окну. Я отпивал виски из только что открытой бутылки, курил и наблюдал за улицей. Колени мои дрожали, а руки были сжаты в кулаки.

Около часа ночи на стоянку въехал длинный «Кадиллак» темного цвета. Фары на его квадратной передней решетке разогнали темноту. Трудно ожидать подобный аппарат на такой парковке. Стекла были затемнены, а звук двигателя – очень тих, хотя его мощное урчание было хорошо различимо в тишине.

Рокки вышла с пассажирской стороны. Она слегка покачивалась на высоких каблуках, и мне показалось, что на ней надето новое платье, похожее по раскраске на шкуру зебры, которое плотно облегало ее фигурку. Она захлопнула дверь и, как пьяная, сделала несколько шагов назад. Когда машина отъезжала, то девушка на минуту появилась в свете ее фар, и я увидел, как она замерла и поднесла руку ко рту, заметив на стоянке мой пикап.

Я открыл дверь в ее номер. На лице у нее было самоуверенное и ошеломленное выражение, но когда я подошел ближе, оно исчезло, и было видно, что она испугана.

– Рой, – произнесла она высоким, ломающимся голосом.

Ни на секунду не остановившись, я схватил ее за руку и потащил в свой номер.

Втолкнув ее внутрь, я захлопнул дверь. Она упала на колени и ударилась головой о матрас кровати – выглядело это несколько наигранно. Я задернул шторы.

– Рой, подожди… – Она отползла от меня по полу. – Подожди. – Платье задралась на ее бедрах, а одна из бретелек свалилась с плеча. На верхней части ее бедра я увидел пятно пожелтевшего синяка.

– Тебе нельзя красить глаза, – произнес я. – Ты не знаешь, как это делается, и выглядишь совершенно по-идиотски.

Рокки пыталась что-то сказать, пока я вытаскивал из штанов свой ремень, но, взглянув на выражение моего лица, потеряла голос – ее глаза расширились, когда она увидела пряжку. Она ведь думала, что все будет идти, как хочет она, – она сможет оскорблять меня, ругаться, и все будет сходить ей с рук.

– Я думала, что ты уехал! – воскликнула она.

Я поднял ее за волосы так, что ей пришлось стоять на цыпочках, чтобы сохранить свои волосы, и по ее щекам потекли слезы.

Я просто смотрел на нее. Ее нос покраснел и распух; в глазах был шок, их покрывала влажная пленка, а в белках ясно были видны красные лопнувшие сосудики. Наверное, Рокки все еще была под кайфом. Грудь ее вздымалась.

Я дал ей пощечину, и она свалилась на кровать.

– Этот парень, Трэй, сказал мне, что ты все знаешь, – взвизгнула она. – Он показал мне газету.

– Моя жизнь и жизнь этой малышки… – сказал я. – Что ты ему о нас рассказала?

– Что?.. Нет…

Я сложил ремень и хлопнул им по ладони.

– Рой. Рой. – Она заикалась, рыдая и подняв вверх руки. – Этот Трэй все выспрашивал о тебе. Он начал выспрашивать с самого первого раза, как мы встретились, помнишь, тогда утром. Я сказала ему, что ты крутой парень, что ты наш дядя и что ты, ну, опасен. Вот и всё. Я думала, что ты уехал. Он угостил меня пивом. Больше я ему ничего не рассказывала. А он показал мне, показал… газету…

– Ну а как насчет всех наших разговоров о честности? Тебе не пришло в голову рассказать мне, что ты убийца?

Рокки просто покачала головой и уставилась в пол.

– Ты не… Он, он…

– Ты сделала меня своим сообщником. И малышку тоже.

Она отрицательно помотала головой.

– И ты вышла на панель, как только я исчез.

– Исчез? Да я подумала, что ты смотал удочки. Ты же ничего не сказал. Просто взял и умчался. А потом этот Трэй предложил мне выпить пивка и рассказал, что ты собрал все свои манатки… Приятель, мне надо было где-то раздобыть денег. Как ты думаешь, что я должна была сделать? Сильно это тебя волновало?

Казалось, она была слишком обдолбана, чтобы стоять. Ее голова качалась на шее, а слова были еле понятны.

– Откуда у тебя синяки?

Рокки задрала юбку и в недоумении пожала плечами. Ее верхняя губа изогнулась.

– Заработала их там же, где и платье?

Она издала длинный прерывистый стон, как будто никак не могла восстановить дыхание, и зарылась лицом в колени. Ее дыхание стало прерывистым.

– Боже мой, какой же я идиот… – Я уселся рядом с ней и держал ремень перед ее глазами таким образом, чтобы она видела качающуюся пряжку. – Все бы было не важно, если бы ты только не взяла с собой малышку. Ты забрала ее из дома и вместо этого притащила вот сюда. А я? Ты вроде бы торчишь от того, что торгуешь своей маленькой задницей. И что ты об этом думаешь? Я хочу сказать, ты хоть понимаешь, что это незаконно, а? Давай на минуточку забудем о чувстве собственного достоинства, о безопасности и прочем дерьме – но что же ты, мать твою, делаешь?!

Я жестко схватил ее за подбородок и поднял ее лицо вверх. Ее ноздри дрожали, а парализованный взгляд, в котором светилось настоящее бешенство, был как у сумасшедшей.

– Та женщина… Голову не опускай. Смотри на меня. Та женщина собирается сообщить о тебе копам. И собирается сдать Тиффани социальным работникам. Собирается рассказать им, что шлюха бросила свою дочь. А ты знаешь, куда попадет Тиффани? Ты хоть представляешь себе, что такое приемная семья? Ты слышишь меня? Посмотри мне в глаза. У тебя нет времени оплакивать себя, дерьмо ты собачье.

Рокки опять отвернулась и покачала головой. Снова и снова она повторяла «нет».

– Мне очень жаль… мне очень жаль… мне очень жаль…

– Прекрати. Меня это не интересует. Ты вот-вот разрушишь всю свою жизнь и еще прикидываешься дурой, которая этого не понимает.

Я смотрел на нее с ненавистью до тех пор, пока она не прекратила задыхаться. Тогда я поднял ее за руки.

– А теперь давай поговорим. Скажи мне, что же ты все-таки творишь?

– Я не это имела в виду. Я имела в виду… Я хочу сказать, что потеряла чувство реальности.

– С Лэнсом? Что с ним-то произошло? А в Новом Орлеане? Как насчет твоей подружки в спальне?

Девушка зашипела на меня.

– А она-то здесь при чем? И что я… Как, по твоему мнению, я должна была ухаживать за Тиффани? А? Нам нужны были деньги, Рой, а ты нас бросил! – Рокки вытерла нос и поправила платье. – Ты ведь не собираешься оставаться здесь. И я это знаю. И что мне оставалось делать? Тебя это когда-нибудь волновало? Что мне оставалось делать?

– Могу предложить несколько сот вариантов, которые стоит попробовать, прежде чем идти на панель. А кто это был? Я имею в виду в «Кадиллаке»?

– Мужчина. Просто мужчина. Я его встретила пару дней назад. Он приехал на несколько дней, и ему захотелось общества. Хорошо заплатил. Теперь я смогу оплатить еще одну неделю здесь, и еще на еду останется. Ну, и на одежду.

– Ты только посмотри на себя.

– А ты думаешь, меня это волнует?

– Нет. Я просто не знаю, что тебя может волновать. Просто не представляю. Ты посмотри на себя. Ты же уже пропиталась коксом.

– Нет. Я… я не… – Рокки опять разрыдалась и притворилась, будто не может говорить. Свернувшись на кровати, она положила голову на руки.

– Черт побери. А ведь все могло быть хорошо, Рокки.

– Куда ты уехал? Куда ты исчез?

– Как будто я в этом виноват… У меня ведь не было никаких причин оставаться с тобою и дальше. Это ты понимаешь?

– Наплевать.

Я обернул ремень вокруг руки и стал над ней. Единственная лампа в комнате отбрасывала длинные и острые тени. В ее свете лицо Рокки выглядело просто омерзительно. Соленый воздух смешивался с ее запахом, резким, мускусным, влажным. Кожа ремня заскрипела у меня в руке.

Я совсем этого не хотел, но это как проучить собаку, которую любишь. Важно научить ее, и очень плохо, что это единственный способ научить животное.

Но на меня вдруг напал один из этих приступов кашля. Как будто тяжелый груз ударил меня в грудь. Я согнулся и отхаркался густой слизью со следами крови.

Из глаз у меня посыпались искры, и голова пошла кругом. Я никак не мог вздохнуть и упал на колени. Боль душила меня, и каждый кашель был как удар ледорубом в грудь. Мои ребра болели изнутри, перед глазами плясали яркие пятна, и я уже представлял себе старуху Смерть, шагающую по моему телу, – каждый шаг – еще один удушающий приступ кашля.

– Рой? – Девушка подползла ближе. – Рой? Ну же, приятель. Тебе что… мне что, вызвать?..

Я протянул руку, чтобы остановить ее, схватил ее за руку и сжал слишком сильно, как будто ухватился за якорь, при этом беспрерывно кашляя. Раздавался рев, харканье, хрипы, но Рокки не убирала руки. Наоборот, она схватилась за мою двумя своими и сжимала ее до тех пор, пока приступ не прекратился, но и после этого она продолжала держать меня.

После того как приступ закончился, мне понадобилось какое-то время, чтобы прийти в себя. Все лицо у меня было мокрым от слез и соплей. Я взглянул на девушку и понял, что она увидела, как я испугался.

Тыльной стороной руки я вытер рот, но крови не заметил.

– К чему все это? – прохрипел я. Мой голос звучал, как голос старика, который прополоскал горло жидкостью для прочистки труб. – Я спрашиваю, к чему все это? А?

– Прекрати. Просто не оставляй нас, приятель. Я не могу… – Рокки вытерла лицо и еще сильнее сжала мою руку. А потом отпустила ее.

– О Господи!

– А ты не хочешь сходить к доктору? – нервно спросила девушка, поглаживая пальцами одной руки ладонь второй.

– А тебе что, нужен синоптик, чтобы понять, что идет дождь?

– Но ведь ты же болен. Согласен? Я знаю, что ты не хочешь, чтобы я напоминала тебе об этом. Но ведь ты ничего не делаешь со своим здоровьем. Просто пьешь. И куришь.

– То, чем я болею… От этого не излечиваются.

– Рой… – Выражение ее лица стало медленно меняться, как у ребенка, до которого, наконец, дошел весь смысл плохих новостей. – Тогда, в Оранже. Я, я… – Теперь она действительно очень сильно заикалась, и зажала рот двумя руками.

– Успокойся. С тобой все в порядке. Никому не придет в голову связать это с тобой. А от пистолета я давно избавился.

Рокки посмотрела на свои колени и опять расплакалась. Правда, сейчас ее рыдания звучали более жалостливо.

– Послушай. Плюнь, разотри и забудь. Это уже не вернется. Единственный человек, с которым ты должна все это утрясти, это ты сама.

– Я так… – Рокки покачала головой. – Он все время говорил мне, что это моя собственная вина… – На ее лице появилось выражение безграничного горя, и она стала похожа на маленькую девочку, а я почувствовал, насколько она сама себя ненавидит.

– Я уверен, что он заслужил это. Ты меня понимаешь. Не сомневаюсь. Если бы ты рассказала мне, что там происходило, то я, может быть, сделал бы это сам. Но сейчас это не важно. Все кончено. Тебе надо об этом просто забыть.

Я встал и помог ей подняться. И когда я обнял ее за плечо, она положила мне голову на грудь и расплакалась.

– Так всегда бывает. Не принимай это близко к сердцу. Просто попытайся выговориться. Но не говори того, чего не хочешь. Если чего-то не складывается, то и бог с ним.

Рокки изо всех сил обняла меня. В ее руках ощущалась гибкая сила.

– Рой, а ты веришь в ад?

– Нет, – ответил я. – Хотя на земле он вполне возможен.

– Я должна забрать Тиффани. Мне надо?..

– Я разберусь с Нэнси. Единственное, почему они еще никого не вызвали, это потому, что они очень любят Тиф…

– Я знаю. Действительно. Именно об этом я и думала, Рой, когда я… Я хочу сказать, что видела их всех и поняла, что они никогда не допустят, чтобы с Тиффани что-то случилось, или…

– Этого делать нельзя.

– Да, я знаю.

Колени Рокки задрожали, и я усадил ее на стул. Ей все еще надо было выговориться.

– Расскажи мне о нем.

– Нет, я не хочу, – покачала она головой.

Несколько минут я размышлял.

– Она ведь не твоя сестра, правда?

Она бросила на меня сумасшедший взгляд, а потом наклонила голову и разрыдалась.

– Успокойся, – сказал я. – Все в порядке.

– И я бросила ее. Оставила.

На это мне сказать было нечего, поэтому я сидел и ждал, пока она успокоится. Я ждал, потирая грудь.

Когда Рокки заговорила, голос звучал тихо, и в нем появилась какая-то сдержанность:

– Случилось так, что я заболела. А ее не было, то есть матери. Иногда она уезжала на пару дней, чтобы обслужить какую-нибудь конференцию, конвенцию или еще какое-нибудь сборище. Ну вот. Так что ее не было. А у меня начался грипп из-за того, что я провела почти всю ночь у этого гребаного перехода. Но это другая история. Когда я добралась домой, у меня поднялась температура, и мне пришлось лечь в постель. В доме были только я и Гэри, поэтому он перетащил телик ко мне в комнату. Помню, я еще подумала, как это здорово с его стороны. Лекарств у нас никаких не было, а он все время отхлебывал из бутылки. Он сказал, что это помогает, если болеешь. Сказал, что его мать давала ему и его братьям немножко виски, когда у них была температура. Так вот, он сидел со мной, смотрел телевизор, и время от времени потихоньку подливал мне в одноразовый стаканчик. И через какое-то время мне стало лучше, то есть я стала чувствовать себя счастливее, и меня уже не волновало то, что я больна. А он рассказывал всякие шутки, и мы смеялись над тем, что показывали по телику. В комнате было почти темно – только экран телевизора и пара свечей, а он сидел в кровати рядом со мной, и мне было все равно, потому что счастье переполняло меня. Он был очень толстый, поэтому кровать вроде как провалилась, и я скатилась прямо к нему. А потом, не знаю, было уже поздно, и я вроде бы проснулась, хотя вроде бы и не спала. Я не знаю, как это все произошло. Но я проснулась, когда все это уже происходило. Он уже был сверху меня. – Она смущенно покачала головой, как будто это была чужая история. – Он был такой толстый. Мне просто нечем было дышать. А на плечах у него было что-то вроде сыпи, такие большие красные пятна, и вонял он, как крабовое мясо, – тиной.

Я подумал о тех вещах, которые невозможно пережить, даже если они тебя и не убивают физически.

– Короче, – продолжала Рокки, – когда мать вернулась… я не знаю, но мне кажется, что он что-то ей рассказал. Сказал, что во всем виновата я, или что-то в этом роде. Ее отношение ко мне изменилось. А мне хотелось визжать каждый раз, когда я его видела. Я не понимала, что случилось. И не знала, что происходит. У меня стал расти живот, а потом мать пропала. А потом Гэри говорил, что в этом нет ничего плохого. Что он получит алименты от штата. – Рокки оперлась подбородком на руку. – И, наконец, живот стал у меня таким большим, что я больше не могла выходить из дома. В конце концов он соизволил отвезти меня в больницу.

– Отправляйся к себе, – наклонился я к ней, – прими ванну или что-то в этом роде. Расслабься, отключись от всего и приди, наконец, в себя. Приведи мысли в порядок. То, что было, закончилось навсегда.

– А что ты…

– Я останусь у себя. У меня тоже была непростая ночь. Утром я переговорю с Нэнси. К тому времени я что-нибудь придумаю. Но здесь нам оставаться больше нельзя. Придется уезжать.

– Хорошо, хорошо. Мне очень жаль.

– Брось.

– Мне очень жаль, что я заставила тебя выслушать все эти мерзости.

Я открыл дверь, и Рокки собралась идти, но замерла на пороге, увидев мотоцикл Трэя на парковке. Она через плечо посмотрела на меня, но ничего не сказала. Я с порога смотрел, как она вошла в свою комнату – и остановилась еще раз. Посмотрела на меня, как будто я мог куда-то исчезнуть, а затем закрыла за собой дверь.

Остаток ночи я провел, размышляя над тем, что должен сделать дальше. Мне хотелось, чтобы у девочек были какие-то деньги. Основной проблемой Рокки была постоянная боязнь остаться совсем без средств к существованию. Однако была вероятность, что она вернется к своему ремеслу и независимо от этого. Хотя меня это мало интересовало.

Я почесал грудь – она все еще болела внутри от приступа этого чертова кашля.

Моя болезнь заставляла меня действовать быстро. Если бы я знал, что впереди у меня целая жизнь, я бы мог остаться с девочками подольше и попытаться устроить их судьбу. Но так много времени у меня просто не было. Я наблюдал, как дым от моей сигареты цепляется за завиток отклеившихся обоев. По мере того как уровень жидкости в бутылке понижался, моя интуиция обострялась, мозг возбужденно работал. Наконец у меня появился план.

Я достал бумаги, которые захватил в доме Зинкевича.

С Нэнси я обо всем договорился; казалось, она временно удовлетворена тем, как Тиффани живет и как за ней ухаживают. Я сказал ей, что мы собираемся уезжать. Когда я стал уходить, женщина спросила:

– А вы случайно нигде не видели мистера Джонса?

Остановившись, я отрицательно покачал головой.

– Я видел его вчера, ближе к вечеру. Спрашивал его о Рокки. – И добавил, повернувшись к его комнате: – Мотоцикл его все еще на месте.

Нэнси ничего не сказала.

– А за комнату он вам ничего не должен?

– Да нет. Более того, у него в запасе еще пара дней.

Больше я ничего не сказал и отправился в комнату девочек.

Рокки сидела на кровати позади Тиффани и расчесывала малышке волосы, пока они смотрели ток-шоу по телевизору.

– Сегодня тебе придется побыть с твоей сестрой, – сказал я Рокки. – Веди себя хорошо. Я скоро вернусь.

Девушка выглядела трезвой и тщательно вымытой. Голос ее звучал тихо, когда она спросила, не поворачивая головы:

– А что ты собираешься делать?

– У меня появился небольшой план. Я скоро вернусь. Это ради вас.

– Хорошо. – Рокки с безразличным и беззаботным лицом внимательно изучала волосы девочки. Ее пальцы, сейчас напоминающие когти, двигались совершенно автоматически.

Я убедился, что у них есть кое-какие деньги, и отправился в Сан-Маркос, чтобы открыть счет в Первом национальном[64].

Мне пришлось еще раз изучить все бумаги в конверте. Манифесты, время прихода и отхода кораблей, с заметками красным цветом, в которых говорилось об исчезновении некоторых контейнеров; результаты двойных проверок бухгалтерских книг, в которых описывались проплаты и потери при транспортировке, причем все это было написано открытым текстом, безо всяких шифров или кодов, или секретных цифр на полях. Имя Птитко появлялось довольно часто. Думаю, Франк Зинкевич считал, что эти записи будут его гарантией на долгую и безбедную жизнь.

В действительности считать так было довольно глупо. А может быть, он пытался договориться со своими палачами, и эти бумаги были его отступным? А может быть, он пытался угрожать Стэну? Ничего этого я не знал.

У Первого национального отделения разбросаны по всей стране, включая и Новый Орлеан. Я мог позвонить по телефону из любой точки мира и узнать свой баланс, просто нажав несколько кнопок.

В то время, для того чтобы открыть счет, нужны были только права и копия удостоверения личности. Я прикрепил номер счета к почтовому адресу где-то в Александрии[65], который был записан в моих правах.

Все это заняло у меня почти весь день, и когда вечером я вернулся домой, то заглянул к девочкам. Рокки лежала в постели. Она смотрела в потолок под бормотание телевизора, а Тиффани развлекалась с плющевым набивным медвежонком, которого купили ей сестры.

– Привет. У тебя все в порядке?

Рокки моргнула, не отводя глаз от влажных разводов на потолке.

– Тебе плохо?

– Нет.

– Хорошо. А что тогда происходит?

Говорила она сухо, едва разжимая губы, но при этом глаза ее поблескивали, и казалось, что она внимательно смотрит какой-то фильм, который показывают на потолке.

– Я просто отдыхаю. Я просто устала, Рой.

Девочка повернула голову и наблюдала за нами, держа медвежонка в руках и обхватив его за шею так, будто она только что его задушила.

– Ты точно не больна?

– Нет. Не больна. Правда.

Тиффани внимательно следила за нами, пытаясь догадаться, что происходит, и в сотый раз я почувствовал, как по спине у меня пробежала волна страха. И, наверное, в сотый раз я задумался, какое будущее ждет эту малышку, и опять вспомнил шлюху со стоянки грузовиков в Амарилло.

– Я просто отдыхаю, Рой, – заговорила Рокки. – Прихожу в себя и собираюсь с мыслями. Не волнуйся, со мной все будет в порядке. – Ее зрачки двигались, как будто она действительно следила за действием фильма. – Мне просто надо выспаться, и все будет в порядке.

– Я опять ненадолго отъеду. На пару часов, не больше. Это немного неожиданно, но ты не беспокойся. Следи за сестрой, а я вернусь попозже ночью. Вот вам тридцать баксов. Закажите пиццу или что-нибудь еще.

– Хорошо.

Тиффани вертела игрушку в руках, и лапы медвежонка смешно дергались.

– Я подумал, что нам надо будет завтра куда-нибудь выйти. – Мне самому показалось, что это глупо звучит, но я хотел оставить ей какую-нибудь надежду, дать ей какое-то обещание, которое поможет пережить сегодняшнюю ночь. – Только ты и я. Пообедаем где-нибудь.

– Конечно. Звучит очень заманчиво.

– Ну, тогда до скорого, девочки.

– А что ты все-таки собираешься сделать?

– Позвонить.

На улице было темно и беззвездно. Атмосфера была очень тяжелой, и все говорило о том, что скоро начнется дождь. Одна из фар пикапа медленно издыхала, поэтому левый луч мигал и слабел, а мелкий дождь то прекращался, то начинал моросить с новой силой. Чтобы они не смогли определить код региона, я решил позвонить из другого городишки, подальше от Галвестона. Пару часов я ехал в глубь Луизианы, пока не добрался до Лиисвилла. На всякий случай.

Будка телефона стояла около стены заброшенной бензозаправки. Земля под ней слегка осела на правую сторону. Табло с ценами на горючее было погашено, а окна самой станции были плотно завешаны разрезанными мешками для мусора. Я вспомнил о мешках, которые купил для Трэя, и руки мои затряслись. В будке я сделал пару глотков из пинтовой бутылки «Джей энд Би»[66], а потом постоял и выкурил сигарету. Густой лес, который рос прямо рядом со старым шоссе, кишел насекомыми, а бетон заправки был разрушен проросшими сорняками, которые по виду напоминали прямые жесткие волосы. Все они были светло-желтого цвета в свете электрического фонаря, который нависал над будкой, как заботливая мать над ребенком. За границей пятна, отбрасываемого на землю фонарем, шумели на ветру деревья.

Когда сигарета закончилась, я выкурил еще одну. А потом снял трубку, зарядил автомат монетами и набрал номер. Сначала я попал на бармена, Джорджа, и чуть не спросил его, как его ухо.

– Скажи ему, что звонит Рой, – сказал я.

Прошло несколько долгих минут, пока он подошел к телефону. Я слушал писк насекомых и следил за тем, как мошкара и москиты пытались взлететь повыше в желтушном воздухе. Прежде чем Стэн заговорил, я услышал щелчок и шум статического электричества – у него была такая штука, которую он использовал, чтобы никто не мог подслушать его телефонные разговоры.

– Наверное, меня кто-то пытается развести, – раздался голос на другом конце линии. Голос был глубокий и хриплый, как у большой жабы, напыщенный, с сильным новоорлеанским акцентом и тщательно выговаривающий все слова. – Это действительно ты?

– Действительно. – Ответив, я услышал, как он затянулся сигаретой – в трубке раздался шорох сгорающей бумаги. Я подумал о Кармен, улыбающейся через плечо Стэну, и почувствовал свою незащищенность в этом круге света, свое одиночество на этой пустой дороге, посреди звенящей темноты.

– Совсем не плохо, – произнес Стэн. – Я хочу сказать, что я впечатлен.

– У меня не было другого выхода.

– Не было. Это мне понятно. Мы все зачистили. Но все равно, чтоб ты сдох. Знаешь, я все думал, появишься ты снова или нет.

– Ну что же, я тебя удивил.

Я услышал потрескивание его сигареты и представил себе его лицо, круглое и нахмуренное, презрение в этих его расчетливых крохотных глазках и дым, клубами выходящий из его ноздрей.

– Ты собираешься вернуться? – поинтересовался он.

– Ни за что.

– Понятно. Я так и подумал.

– Но почему все-таки? Я не понимаю.

– Почему что?

– Почему ты так с нами обошелся, Стэн? То есть, я хочу понять, за что?

– Ты все не так понял, Техасец. Это были совсем не мы – армяне. У них были свои терки с этим парнем. Он вел с ними какие-то дела. Просто вы все оказались в одном месте в одно и то же время. Вам не повезло. Хотя против вас лично они ничего не имели – они пришли к нему.

– Да неужели?

– Абсолютно точно. Просто не повезло. Но ведь им тоже не повезло, правда?

– А ты не врешь?

– Слово чести.

Я посмотрел на свое отражение в грязном, расколотом стекле будки. Я не был похож сам на себя. За последнюю неделю я потерял около девяти фунтов, да и волосы еще не успели отрасти.

– Все правильно, – заметил я. – Правда, ты приказал нам оставить оружие дома, помнишь?

На это он ничего не ответил. Мне показалось, что он загасил сигарету.

– Стэн?

– Ну. Давай, говори, я слушаю.

– Понимаешь, Стэн, если ты хочешь разобраться со всеми, с кем трахалась эта шлюха, то тебе придется прикончить несколько сот человек.

– Думай о чем говоришь, Техасец.

– Так подставить нас… И из-за кого? Из-за нее? Извращение какое-то.

– Ах, вот ты о чем. Понимаешь, всё не совсем так. Ты. Анджело. Вы совсем не главные фигуры во всем этом раскладе, понимаешь? Вопрос стоял так: а почему бы это не сделать? Это все равно что раздавить паука. Одним камнем прикончить трех пташек. Вы двое отправляетесь на тот свет вместе с Зинкевичем. Понимаешь? Так почему же этого не сделать? И я, черт возьми, приказал это сделать. Потому что здесь все решаю я.

– У тебя в башке какое-то змеиное гнездо.

– Вот видишь, ты все правильно понял.

Я с трудом сглотнул и глубоко вздохнул. Мой взгляд остановился на шелестящих листьях, отмечающих границу темноты.

– Послушай, – сказал я. – У меня кое-что есть.

– Слушаю.

– Корабельные манифесты. Записи. Подробное описание всех банковских проводок. И везде там твое имя. Это действительно очень длинное и подробное письмо, описывающее и объясняющее все операции. И все написано рукой того парня. Думаю, что именно за этим приходили твои суперсолдаты.

Я услышал, как что-то разбилось на том конце провода.

– Твою мать, – произнес Стэн. – Прямо у меня на глазах…

– Именно у тебя на глазах. Ты ведь сам все это устроил, гнусный польский сукин сын. Они ведь именно за этими бумагами приходили, правильно? За этим письмом, которое написал Зинкевич?

Шорох электричества в трубке. Жучки кружились в конусе света, как снежинки в снегопад. Малейший ветерок – и тени вытягивались в сторону юга. Вдруг дорога осветилась светом фар. Раздался рев двигателя, и мое сердце ушло в пятки – мимо пронесся фургон. Его фары ослепили меня, в их свете моя тень вытянулась через всю парковку, и меня окутали пары бензина.

– А ты откуда звонишь?

– Неважно.

– Чего ты хочешь?

– Семьдесят пять штук. На банковский депозит.

– Ого.

– Это моя цифра.

– Мне кажется, она немного высоковата.

– Что ж, тогда копии документов появятся в «Пикаюнских новостях», в «Батон Руж», в каком-нибудь национальном издании, а оригиналы отправятся в ФБР. «Птитко». Это имя там на каждой странице. «Птитко».

– И все-таки…

– Бери ручку, а то я повешу трубку.

– Но послушай… Какие у меня гарантии?

– Я тебе гарантирую, что если со мной что-нибудь случится, то информация дойдет до адресатов в любом случае.

– Но я не хочу слышать об этом до конца своих дней. Я не хочу, чтобы ты позвонил еще раз и опять требовал деньги.

– Думаю, тебе придется поверить в то, что я держу свое слово лучше тебя. До тех пор пока я жив, с тобой все в порядке. Я читал про адвоката, который занимается этим делом, про Уиткомба. Он взбешен тем, что Зинкевич исчез.

Стэн опять ничего не ответил.

– Вот таким вот образом. Я выхожу из игры. Ты уже взял ручку?

– Подожди…

– Не получится, – и я зачитал ему номер счета в Первом национальном. И велел ему внести деньги до четырех часов следующего дня, а то мне придется сходить на почту. А потом повесил трубку.

Руки мои стали дрожать, а колени затряслись и предательски ослабли. Я сделал добрый глоток вискаря, потом вышел из будки, и меня вырвало. Муравьи и москиты набросились на желчь и окружили мою голову, как короной. Затухающий свет единственной фары вывел меня назад на дорогу. Я периодически прикладывался к бутылке и не стал включать радио. Нога моя все время соскальзывала с акселератора.

По берегу острова были разбросаны костры. Ближе к воде звук ветра стал громче. Мотель был темным, за исключением вывески и единственной лампы на столе в офисе. Гриль Лэнса опять стоял перед дверью его комнаты. Через щель между шторами я заглянул в комнату девочек. Она освещалась голубым светом экрана работающего телевизора. Рокки спала, свернувшись клубком среди сбитых простыней. Рядом с ней, в большой майке, спала Тиффани, широко и свободно разбросав руки и ноги в разные стороны. Я опять ощутил тот страх, который испытывал будучи мальчишкой; от него болел живот и деревенела спина, и хотелось убежать и спрятаться в хлопковых полях, как больной собаке.

На следующий день я сказал сестрам, что мы уезжаем. Это был еще один душный яркий день, просоленный и мокрый. Мы хотели в последний раз сводить Тиффани на пляж, и сестры спросили, не могут ли они пойти с нами. Двигались мы в их компании медленно – я тащил два алюминиевых садовых стула, а у Рокки в руках была сумка с полотенцами и другими пляжными принадлежностями. Сегодня Рокки была более оживленная и спросила меня, куда мы пойдем на наше Большое свидание. А я уже и забыть успел о своем обещании. Однако ее не покидала какая-то скрытая печаль, на лице у нее было то выражение проигрыша, которое я так часто видел на лицах других людей в своей жизни. Оно обычно появлялось, когда люди сдавались и отказывались от борьбы. Я хотел изменить это.

Сестры-монашки даже на пляж надели свои темные платья из синтетики. Они вместе с Тиффани с трудом передвигались по песку в своих толстых коричневых чулках, сквозь которые проступали их варикозные вены. Ветер трепал мою свободную гавайскую рубаху, пока я устанавливал их стулья. Они осторожно уселись на них, закрывшись от солнца широкополыми шляпами и противосолнечными стеклами, которые они надели на свои обычные очки. Казалось, что Рокки их стесняется, когда она разделась до своего бикини и сестры оглядели ее. Я какое-то время посидел рядом с ними, и мы вместе понаблюдали, как Рокки повела Тиффани в воду.

Даже отсюда я мог различить синяк на ее бедре, но все равно она здорово выглядела – стройное тело и бледно-розовая кожа, крепкие мускулы и первоклассная попка. В Рокки была эта скрытая красота, которая пока еще не вышла наружу, так как девушка еще не превратилась в настоящую женщину. Я был в этом убежден.

Она довела Тиффани до прибоя – малышка все еще боялась накатывающихся волн, но быстро привыкла и весело рассмеялась, когда они разбились у ее ножек. Рокки тоже рассмеялась, подняла девочку на руки и обмакнула ее ножки в воду. Мы слышали их смех, смешивавшийся с рокотом и шипением волн.

Кругом было много народа: семьи с детьми, тинейджеры, парни с коричневыми телами и выгоревшими на солнце волосами, которые внимательно рассматривали Рокки, проходя мимо.

Старушки смеялись и кудахтали всякий раз, когда над пляжем раздавались визги Тиффани. Лица их были покрыты потом, который они вытирали платком, – одним на двоих.

– У нее такой хороший характер. Она вся такая открытая, – заметила Дехра.

– Да, – подхватила ее сестра, – такая доброжелательная.

– Я, так сказать, очень благодарен вам за все, что вы сделали для малышки, – произнес я.

– Она особенный ребенок.

– Вот именно.

– Я тоже так думаю. – Я немного подождал и продолжил: – Может быть, они еще поживут здесь немного после того, как я уеду.

Под широкими полями шляп на их лицах появилось некоторое замешательство.

– Им необходимо, чтобы рядом с ними находились надежные люди. Ведь надо, чтобы за малышкой кто-то присматривал, если они останутся здесь.

– Что вы имеете в виду? – спросила Дехра.

– Я имею в виду, что если меня не будет рядом, а малышке что-то понадобится…

– Ах вот как… – Сестры посмотрели друг на друга.

– Я знаю, что вы за ней присмотрите.

– Понимаете, в действительности мы никогда не…

– Да все в порядке, – произнес я, взмахнув рукой, встал и направился к полосе прибоя.

Мои ноги вязли в песке, и я ощущал их тяжесть. Девочки стояли в прибое и улыбались мне, а Тиффани протянула мне свои ручонки, требуя, чтобы я поднял ее. Войдя в теплую воду, я схватил ее под мышки и подбросил высоко в воздух, а она завизжала и задрыгала ногами, стараясь растянуть мгновения полета. Брызги воды, укусы соли.

На какую-то секунду на лице Рокки появились рябинки, и она рукой убрала со лба влажные волосы. Солнечный свет, отражавшийся от воды, блестел в ее глазах, отражался от ее кожи и сверкал на ее зубах, но я все никак не мог отвести глаз от темных пятен на ее бедрах.

– Ну, уже решил, где ты меня сегодня гуляешь? – спросила она.

Я повернулся и посмотрел на пляж. Одна из двух сестер как раз опускала небольшой фотоаппарат, который они захватили с собой. А потом они обе замерли в своих одеждах, напоминавших монашеские, и с ничего не выражающими лицами. Что-то таинственное было в похожести этих двух фигур. Я подумал о своем банковском счете.

Офис был загроможден тремя новыми букетами, которые, скорее всего, подарил Лэнс. Я хотел заплатить Нэнси, чтобы она вечером посидела с Тиффани, но две старушки попросили отдать девочку им, что меня, честно сказать, удивило после того, что они говорили мне на пляже. В супермаркете я взял для них напрокат несколько мультфильмов.

Около половины пятого я позвонил в Первый национальный, но деньги на мой счет все еще не пришли. На нем лежали только те пятьдесят баксов, которые я сам туда положил, чтобы можно было открыть счет. Пришлось остановиться у телефонной будки рядом с винным погребком, около которого пили свое пиво из бумажных стаканов мексиканцы, поглаживая себя по голым животам. Сейчас уже не имело значения, откуда я звоню, – все равно завтра утром меня здесь не будет.

– Какого черта? – произнес я в телефонную трубку.

– Я сделал несколько переводов, но деньги на счет упадут только завтра. Я хотел тебя предупредить, но ты забыл оставить свой номер телефона.

– Имей в виду – конверты заклеены и надписаны.

– Слушай, кончай давить на меня этой дешевкой. Тебе нужны деньги – они будут завтра. Больше ничего сказать не могу.

Я повесил трубку. Мексиканцы следили, как я купил пинту в подвальчике и отпил прямо здесь же, на обочине. Они не отвели глаз, когда я посмотрел на них – это было необычно. Казалось, что их холодные, без малейшего признака симпатии глаза оценивают меня. Это напомнило мне взгляд той шлюхи в Амарилло. Они продолжали смотреть на меня, пока я не уселся в машину. Можно сказать, что под этими взглядами я к ней просто подбежал.

Как я понял, Рокки ходила за покупками. На ней был красивый наряд, состоявший из длинной юбки, разукрашенной подсолнухами, и топа без рукавов, но с высоким воротником под шею. Скромность этого наряда должна была порадовать меня, но было противно думать о том, как она на него заработала.

Девушка выглядела возбужденной, как будто этого наряда было достаточно для того, чтобы привести ее в состояние, в котором она готова была вести себя искренне и говорить только правду, несмотря на все усилия, которые ей для этого приходилось прилагать. Даже тушь она наложила правильно – тонким слоем, который превратил ее ресницы в настоящие опахала. Я еще подумал, что это глаза той женщины, в которую Рокки когда-нибудь превратится.

Лэнс поставил видик в комнате сестер, и я увидел, как они увели Тиффани, которая шла вприпрыжку, прижимая к себе кассеты, которые я для нее принес.

Когда мы выезжали с парковки, то в офисе увидели Лэнса, стоявшего перед стойкой. Он мельком взглянул на нас, а потом с молящим видом повернулся к Нэнси, которая стояла со скрещенными на груди руками и тоже смотрела в нашу сторону.

– Куда теперь? – спросил я. – Поедем в центр, в один из этих милых ресторанчиков?

Рокки подумала и покачала головой.

– Давай поедем в такое место, которое будет похоже на то, где мы с тобой выпивали в первый раз. Когда мы только встретились, помнишь? В Лэйк-Чарльзе. Вот там было классно. Поедем в какой-нибудь загородный бар или что-то в этом роде.

– Уверен, что мы легко найдем здесь что-нибудь похожее.

Последние лучи заходящего солнца освещали дорогу, и Рокки без умолку говорила о том, как ей понравился океан. По радио играла какая-то музыка. Хорошее настроение девушки передалось и мне, и от этого мне было немного не по себе – морской воздух, шум прибоя и костры на берегу создавали иллюзию абсолютной свободы. Я попытался поговорить с ней о ее будущем, о том, чем она сможет заняться в дальнейшем, но Рокки упорно переводила разговор на погоду и океан за окном.

Я ехал на запад, по направлению к Энглтону, где не было недостатка в придорожных тавернах. Мы решили остановиться в довольно большой, которая называлась «Лонгхорн». Здание было построено из кипарисовых бревен и было, пожалуй, слишком изысканным для людей в поисках приключений. Несколько грузовиков были в беспорядке припаркованы около входа в ресторан, на стоянке, засыпанной устричными раковинами. Полированные столы были расположены вокруг танцпола и небольшого возвышения для диджея и оркестра. Несколько тусклых ламп окрашивали в цвет сепии кадры из старых вестернов, свисавшие в рамках со стропил. Вдоль одной из стен располагался бар, и я купил нам кувшин с пивом.

Рокки ждала меня, аккуратно сложив руки перед собой на столе и выпрямив спину. Я разлил пиво, и она поблагодарила меня – было видно, что девушка старается выглядеть и вести себя как можно привлекательнее, как будто хотела расположить меня к себе.

Официантка, чей нос шевелился, когда она говорила, протянула нам два меню и сказала, что теперь приносить нам пиво будет она сама. Рокки раскрыла меню – в нем были одни бургеры и стейки, поэтому мы попросили официантку дать нам время подумать. Мы пили пиво и разговаривали.

– Эти официантки, они совсем неплохо зарабатывают. Даже детей на это умудряются воспитывать.

Девушка кивнула.

– Или, например, можно улыбаться, отвечая по телефону в какой-нибудь конторе.

– Да поняла я уже, поняла.

Рокки наполнила мой бокал. Я дал ей прикурить, и мы сидели, изредка перекидываясь словами, пока кувшин практически не опустел. Стал подходить народ, в основном пожилые пары – женщины в джинсах и мужчины в стетсонах[67], – настоящие ковбойские парочки.

– Послушай, – сказал я. – Эта прошлая ночь… Мне бы не хотелось еще раз пережить что-нибудь подобное. Да и ты просто больше не выдержишь такого.

– Не выдержу, – согласилась Рокки, и глаза ее мгновенно наполнились слезами. – Но ты не волнуйся. Я… – Она покачала головой и взяла кружку с пивом двумя руками. – Я просто не знаю, что со мной происходит. Иногда мне в голову приходят абсолютно идиотские идеи. Понимаешь – просто идеи. И в эти идеи я начинаю верить. И начинаю вести себя так, как будто это и не идеи вовсе, а реальная жизнь. И я… понимаешь, это меня пугает. Пугает то, как я себя веду. Потому что в нормальном состоянии я бы сказала себе: «Девочка, да ты что делаешь?», а в этом состоянии я уверена, что права. Ну, то есть, понимаешь, я начинаю верить в реальность пришедшей мне в голову идеи, думаю, что я права, и делаю дурацкие вещи.

Губы ее дрожали, а глаза смотрели в кружку, по краю которой она водила пальцем.

– Например, мне иногда хочется куда-нибудь убежать.

– Со мной такое тоже иногда случается, – кивнул я.

Рокки продолжала хмуриться, сжимая кружку с такой силой, что костяшки ее пальцев побелели. И тут я сделал неожиданную вещь – накрыл ее кисть, лежавшую на столе, своей лапищей. В ней вполне могла уместиться вся ее рука, и она в отчаянии вцепилась в нее.

– Я думала, что ты нас бросишь, – сказала Рокки.

– Ты же видишь – не бросил.

– Теперь вижу.

Официантка наполнила наш кувшин и отошла, так и не спросив про заказ. Над танцполом зажгли свет, и раздалась песня в исполнении Джорджа Стрэйта[68]. Пел он глубоким голосом, нарочито растягивая слова, и люди стали выходить на танцпол – первыми шли пожилые пары; на ковбойских ремнях мужчин были пряжки величиною с кулак.

– Но так больше продолжаться не может, Рокки. И не важно, здесь я или меня нет.

– Я знаю. Знаю.

– У тебя же теперь маленькая. И все это должно навсегда закончиться.

– Я просто запуталась.

Мы продолжали пить уже из нового кувшина и наблюдать, как пары на танцполе медленно кружатся в танце. После четвертой или пятой песни бледно-зеленые и пурпурные лучи, падавшие на сцену, стали плавно двигаться по кругу – по танцующим стали проплывать силуэты каких-то призрачных рыб. Следующая негромкая песня была исполнена с тем, что я бы назвал «гордой грустью». Женщины со взбитыми прическами, большими задницами в узких джинсах и лицами, залитыми любовью. Над нами клубился табачный дым, который затемнял свет.

– Я боюсь, – сказала Рокки. – Боюсь за Тиффани. Боюсь того, что сделала. Я имею в виду, что взяла Тиф с собой. Что же я наделала, приятель… Боже! Что же я наделала…

Я наклонился вперед и заставил ее посмотреть на себя.

– Прошлое уже не вернуть.

– Что ты сказал?

– А ты повторяй это себе. Прошлое уже не вернуть. Это просто одна из тех твоих идей, в реальность которых ты поверила. Но его уже не вернуть, детка.

Ее брови нахмурились, а маленький рот слегка приоткрылся.

– Важно то, что все начинается прямо сейчас. Вот как. И запомни это.

Рокки вытерла глаза и повернулась к танцующим.

– Не хочу тебя слишком обнадеживать, – сказал я, – но я тут кое-что придумал. Если дельце выгорит, то это позволит вам продержаться какое-то время.

– Что ты хочешь сказать?

– Давай предположим, что у тебя есть деньги. Что бы ты стала делать?

– А сколько?

– Достаточно. Достаточно, чтобы долгое время не беспокоиться ни об аренде, ни о счетах, ни о еде.

Глаза Рокки стали задумчивыми, и она бессознательно водила пальцем по влажному следу, оставшемуся на столе от кружки.

– Ладно, я сам скажу тебе, что надо сделать. В первую очередь тебе надо подготовиться и сдать экзамены за среднюю школу.

Рокки фыркнула, но я продолжал:

– Я серьезно. Правда. Тебе надо найти кого-то, кто мог бы присмотреть за малышкой, а самой заняться своим образованием.

– Образованием?

– Вот именно.

– Но как я…

– Я же сказал, давай представим, что ты можешь себе это позволить. И ты должна сделать именно это. И не важно, чем именно ты займешься. Но тебе надо получить профессию. Ведь у тебя неплохая голова. – Я взял обе ее руки в свои. – Тебе надо сделать это или для себя, или для нее, но сделать это надо обязательно.

Рокки пристально смотрела на меня, и страх, прятавшийся в ее глазах, постепенно исчезал.

– У тебя хватило сил жить, как ты жила. Так найди в себе силы начать новую жизнь, – произнес я. – Все начинается сейчас.

– Хорошо, Рой. Хорошо.

Мы дослушали песню и посмотрели, как пары возвращаются на свои места. Я заметил, что все еще держу ее руки в своих, и отпустил их, сжав пальцы в кулаки.

– И когда ты об этом узнаешь?

– О чем?

– Да о деньгах – ты же сам сказал.

– Завтра.

– А что, если у тебя ничего не получится?

– Придумаю еще что-нибудь. – Я пожал плечами и допил пиво.

Казалось, что Рокки слегка осовела от пива. Допив свой стакан, она вытерла рот.

– Ты?.. – Она не закончила свой вопрос.

– Что?

– Ты что-то сделал с этим парнем, с Трэем? – Рокки с трудом сглотнула и сжала пальцы.

– Нет, – улыбнулся я. – Наверное, он просто немного испугался. Я сказал ему, чтобы он держался от тебя подальше и вообще чтобы он уматывал из мотеля подобру-поздорову. Он сейчас, наверное, шерстит аптеки в Корпусе, пытаясь найти дозу.

– Ах вот как…

С минуту Рокки смотрела мне в лицо, но так ничего и не смогла на нем прочесть, и мы оба перевели глаза на лучи прожекторов, двигавшиеся по танцполу. Теперь пел Глен Кэмпбелл[69].

– Ну что ж. – Она моргнула своими осовелыми глазами, и улыбка осветила ее лицо, как будто на него упал луч солнца. – Ты собираешься со мной сегодня танцевать, или как?

Я хмыкнул, согласно кивнул головой, и на лице Рокки появилось выражение шутливого ужаса. Она повела меня на сцену с той же мягкой настойчивостью, с которой вела Тиффани в океан. Я был достаточно пьян, чтобы не обращать внимания на весь комизм ситуации.

Несколько человек следили за нами из-за столиков, но их взгляды на нас долго не задержались. Я был настолько выше ее, что мне пришлось согнуться и тщательно следить за тем, чтобы не наступить ей на ногу.

Она прижалась ко мне, прислонившись головой к моему животу где-то в районе диафрагмы, и мы стали медленно раскачиваться под звуки музыки. Несколько ковбоев со своими дамами кружились вокруг нас в прохладном мраке, и все мы были похожи на призрачных рыб, и волосы Рокки пахли солнцем и соленой водой.

Не знаю, как долго мы танцевали, но закончилось все тем, что мы так и не поели. Мы выпили еще пива, и она рассказала мне парочку хороших шуток – помню, что я очень смеялся. А потом она стала рассказывать мне о себе. О том, как ехала на заднем сиденье, когда ее мать отправилась на то странное свидание с водителями грузовиков в лесу. О своей танцевальной группе в школе и о том, как ей пришлось уйти из нее, когда она забеременела. Рассказала мне о том, как ушла из школы и проводила день за днем в той маленькой халупе посреди поля.

Потом мы еще потанцевали.

Было уже поздно, когда мы вышли из таверны. Рокки шла, слегка пританцовывая, и все время благодарила меня. Когда мы подходили к машине, мне показалось, что с пикапом что-то не так. Я уже достал ключи и тут увидел, что его левое заднее колесо абсолютно спущено и напоминает блин.

Я посмотрел на Рокки через капот и сказал:

– Послушай…

Около Рокки стояли мужчины. Они появились внезапно. Я услышал звук ломающихся раковин.

По глазам мне ударил кусок трубы.

Кто-то держал меня за руки. Я стал брыкаться, и мой мозг взорвался от тошнотворной, разламывающей голову боли.

Я понял, что что-то в голове у меня сломалось.

А потом я почувствовал грязь в заполненном кровью рту, когда меня волокли лицом по устричным раковинам. На эти раковины из меня вылилась масса крови. Мои руки тянулись за мной по земле. Мое зрение расфокусировалось, и каждый глаз смотрел по-своему. Я услышал сдавленные крики.

Потом раздался звук открываемой двери фургона, и меня ударили еще раз. Я почувствовал острую боль в плечах. Теперь меня волокли за руки, и мои ноги тянулись по земле. Они сняли с меня сапоги. Треск ломающихся раковин, тяжелое дыхание. Я попытался пошевелить руками, но у меня ничего не получилось. Я смог рассмотреть их ноги и башмаки. На горизонте виднелись звезды. Когда мне удалось, наконец, поднять лицо, то я увидел неровные коричневые кирпичи и надпись «Логово Стэна». Я закричал. Рокки нигде не было ни видно, ни слышно. Но я продолжал кричать. Они бросили меня на землю и стали избивать, пока я опять не отключился.

Пришел я в себя, лежа лицом на холодном бетоне в маленькой, темной комнатке. Я чувствовал, что вокруг меня, в густой тени, стоят мужики. Я подумал, кто это может быть и нет ли среди них Лу или Джея. Видел я только одним глазом, да и в том все двоилось. Я узнал складское помещение. В конце комнаты я рассмотрел стальную дверь морозильника; сбоку от нее находилась дверь, через которую продукты подавались на кухню. Я знал, что за ней, с правой стороны, находится холл с несколькими выходящими в него дверями.

Мне показалось, что на какую-то секунду я услышал Рокки – со стороны холла донесся короткий неразборчивый звук.

Кто-то рядом со мной засмеялся. Кто-то бросил на пол, рядом с моей головой, пакет с бумагами. Я сплюнул на него сгустки крови.

– Подожди немного, Техасец, – сказал один из них. – Мы ждем Стэна. Ему ведь тоже захочется поразвлечься.

Я попытался двинуться, но смог только изогнуться. Руки мои меня не слушались. Боль была многослойной, и с каждой минутой мне открывались все новые и все более глубокие ее слои. Из тьмы проступили мужские ноги, одетые в спортивные шаровары и слаксы. У моей головы толпились кожаные туфли и кроссовки.

– Ты, наверное, болен на всю голову, Техасец, – сказал один из моих мучителей. – Ну и напугал же ты этого доктора.

– Так напугал, что он запил. Провел несколько дней в Сент-Луис-Бэй в компании с бутылками. А когда протрезвел, пришел к Стэну и попросил дать тебе укорот. Ну, Стэн и позвонил своей знакомой в телефонную компанию. А она нашла ему твой номер телефона.

Только тогда я в первый раз ясно вспомнил, что действительно звонил врачу.

– Глупо, приятель. Ты просто полный идиот, Техасец. Неотесанный дерьмовый болван.

Мне показалось, что я опять услышал приглушенный звук голоса Рокки за дверью, отчаянный, становящийся все выше и выше, а затем внезапно оборвавшийся. Ботинки приблизились ко мне. Около них болтались отрезок трубы и бейсбольная бита. Я обмочился. Попытался подняться и уже не заметил, что именно раздробило мне челюсть.

Я выплюнул осколки зубов. Мой язык был весь изрезан. Они стали опять избивать меня.

Когда я пришел в себя на следующий раз, то оказался привязанным к стулу так крепко, что с трудом мог дышать. В груди у меня все горело, а в разбитом носу что-то хлюпало. Меня вырвало прямо на колени, а бетонный пол под моим стулом блестел от крови. Я знал, что все еще нахожусь в кладовой. В углу шумела вентиляция, из трубы которой периодически падали капли, а над ней, высоко вверху, светила единственная тусклая лампочка – ее свет напомнил мне о единственной оранжевой лампочке, освещавшей холл в доме Фрэнка Зинкевича. Мне пришло в голову, что я никогда и не выходил из того холла. А счастливый побег мне просто привиделся. Мой единственный оставшийся глаз еле видел, но все-таки периферическим зрением мне удалось рассмотреть все эти вздутия и непонятные опухоли на своем лице.

Стул был тяжелый, сделанный из цельного куска дерева, и мои руки были так крепко притянуты к нему, что спина разламывалась от боли. Моя грудь была крепко примотана к его спинке, а ноги – к передним ножкам. Я так вонял, что мне показалось, что я обгадился. Эту вонь я чувствовал даже своим изломанным носом.

Я знал, что быстро они со мной не закончат. И вспомнил истории о том, как Стэн использует ацетиленовую горелку.

Слезы потекли у меня из глаз.

Я не думал ни о Рокки, ни о ее сестре. Я просто не хотел, чтобы мне больше делали больно. Плакал я отчаянно, захлебываясь рыданиями, и каждый раз, когда я пытался выровнять дыхание, в мои ребра и плечи впивались сотни злых, безжалостных ножей. Я готов был на все, чтобы только выжить. Готов был умолять. Готов был сделать все, что угодно.

Капли продолжали капать из вентиляционной трубы в углу, и я с трудом мог расслышать приглушенные голоса у себя за спиной, которые доносились из бара и фоном для которых служило какое-то бесконечное бормотание. Я понял, что в баре включен телевизор.

Посиживают себе, потягивают пиво, смотрят ящик и ждут Стэна.

Я стал плакать громче.

Вдруг у меня за спиной раздался звук открывающейся двери. Мягкий, приглушенный скрип, а потом я услышал, как ее закрыли. Я почувствовал, что за моей спиной кто-то стоит, как будто вокруг этого человека внезапно сгустился воздух.

Я никак не мог успокоить дыхание; слезы текли по моему лицу и капали на кровь. По бетону прошелестели тихие шаги. Кажется, я пытался сказать «пожалуйста» или «подожди».

Подожди.

Потом из темноты появился то ли запах, то ли какой-то образ. Пахло ментоловым «Кэмелом», джином, пудрой и духами «Чарли». Думаю, что со своим разбитым носом я не мог чувствовать эти запахи, но я их как-то ощущал, и воздух начал принимать какую-то осязаемую форму. Я уже знал, кто вошел в комнату.

– Ш-ш-ш-ш. Тише. Ни звука, – прошептала она.

Я почувствовал теплое дыхание Кармен у себя на затылке. Мои кисти дернулись, и плечи пронзила боль. Я застонал.

– Заткнись, – прошипела женщина.

Электрические провода, которыми были связаны мои кисти, со шлепком упали на пол. Мои руки повисли вдоль туловища. Веревка, которой к стулу было привязано мое тело, тоже упала.

Она подошла ко мне спереди, и теперь я смог ее увидеть.

Кармен встала передо мной на колени и подняла голову. В ее жестких, коварных глазах промелькнул страх и даже жалость, но она не отвела их, продолжая смотреть мне в лицо. В этом рассеянном сером свете женщина согнулась на окровавленном бетоне – мой подбородок лежал у меня на груди – и маленьким ножом стала перепиливать липкую ленту, которой были скручены мои ноги в коленях.

Кармен выпрямилась. Сейчас она старалась не смотреть на меня, а рот ее скривился в каком-то стыдливом омерзении. Ее тушь потекла, и на щеках были следы, как будто из ее глаз брызгали чернила. Через плечо она взглянула на дверь в другом конце комнаты и вложила нож в мою влажную руку.

Женщина помогла мне плотнее обхватить рукоятку ножа – я застонал, так больно мне было от одного ее прикосновения. Она сжала мои пальцы и прошептала:

– Поднимайся, Рой. Вставай.

Мне кажется, я спросил ее про Рокки, потому что в глазах ее что-то дрогнуло, и она покачала головой. Женщина помогла мне встать, а затем отпустила меня. Я чуть не свалился, хотя с ногами у меня было не так уж и плохо. Гораздо хуже было со всем остальным.

– Убирайся отсюда. Беги, Рой, – произнесла Кармен. – Беги не оглядываясь. Беги отсюда.

В ее хриплом голосе слышались слезы, и иногда он звучал так, как будто она злилась на меня за какую-то провинность.

Я хотел что-то сказать, но челюсть моя не хотела шевелиться, а язык так распух, что еле помещался во рту. Кармен отошла в сторону, и я услышал приглушенный стук ее каблуков по полу, а затем заскрипели дверные петли и наступила тишина.

Стена была холодная, и я прислонился к ней, прилипнув лицом к шлакоблоку. Одна моя дряблая рука сжимала нож, а вторая была совершенно бесполезна – все пальцы на ней были переломаны.

Невыносимая, глубокая боль, где-то на уровне костей, пронизывала мои ступни и голени всякий раз, когда я пытался сделать шаг. Казалось, что дверь в холл находится очень далеко, и с каждым шагом во мне раздавался какой-то хруст. В какой-то момент я мигнул, а потом очнулся на полу. Вдали горела тусклая лампочка, и были слышны капли, падающие из вентиляции.

А потом я увидел высокую нескошенную траву и озеро.

Бетонный пол, весь в пятнах – холодный и влажный.

Ночные хлопковые поля, полные треска сверчков.

Самые лучшие оценки в старших классах средней школы.

– Ты о чем задумался, бедняга? Шевели своей чертовой задницей.

Я выбрался из складского помещения и двигался по темному холлу в ту сторону, где призывно горел красный огонек запасного выхода. Еще одна кладовка, ванная, еще один кабинет. Где-то далеко за моей спиной по телевизору раздался взрыв наложенного смеха; я заставлял себя медленно двигаться подальше от него, – хватаясь за кирпичи в стене и оставляя за собой кровавый след, похожий на след ползущей улитки. Я прополз мимо кабинета. В нем находилась Рокки.

Они сбросили все со стола и уложили ее на него. Ее одежда валялась на карандашах, промокашках и других письменных принадлежностях, разбросанных по полу. Из лампы, стоявшей на шкафу для файлов, на девушку лился поток желтого света.

Ее обмякшее лицо было повернуто в сторону двери, тусклый взгляд встретился с моим – глаза были пустыми, а на лице были написаны шок и осуждение. На шее у нее был завязан галстук. Помню, что он был с узором из огурцов. Там я ее и оставил.

Всем телом я надавил на длинную ручку двери, вцепившись в ее холодный металл, и вдруг оказался на парковке. Я стоял, и меня окружала ночь – темная и светлая одновременно, пурпурная и золотая, и полная грязи и позора. Я споткнулся, и на лезвии ножа, испачканного моей кровью, блеснул свет уличного фонаря. Я сделал нетвердый шаг вперед и наткнулся на человека, который выходил из-за мусорного контейнера, на ходу застегивая ширинку. Физиономия Джея Мейерса скривилась, когда он увидел меня, а потом он зарычал и бросился вперед, пытаясь достать что-то из кармана. Всем своим весом я обрушился на него, воткнул свой большой палец ему в глазницу и давил до тех пор, пока его глаз не лопнул, но даже тогда я продолжал давить. Во второй его глаз я воткнул свой нож. Он почти закричал, но смерть наступила очень быстро. Я сидел у него на шее и продолжал втыкать нож ему в голову. Потом заставил себя встать. В одиночестве я нависал над изуродованным лицом Джея.

Кусты. Припаркованные машины. Мы находились на парковке за баром, а в квартале от нее, если идти прямо через незастроенный участок, проходило оживленное шоссе, по которому потоком неслись машины с зажженными фарами. Так быстро, как только мог, я захромал в сторону этого шоссе. За спиной у меня раздались голоса.

Я двигался по незастроенной пустоши, и высокая трава резала мне кожу на руках, а они кричали мне вслед от двери бара.

У меня опять начались галлюцинации, и в себя я пришел уже на середине шоссе. Свет фар заливал меня, и со всех сторон раздавался визг автомобильных тормозов.

Ослепленный, я стал кричать, размахивая руками. Несколько машин чуть не сбили меня, а одна ударила по локтю боковым зеркалом, заставила развернуться и остановилась.

Искры посыпались у меня из глаз. Люди орали на меня. В свою очередь, я рыдал и визжал. Мне все казалось, что эти парни уже у меня за спиной. Рывком я распахнул переднюю дверь остановившейся машины. Водитель попытался уехать, но я стал тыкать в него ножом. До сих пор помню его лицо с широко открытым ртом и бешеными глазами. Каким-то образом мне удалось вцепиться в его рубашку и вышвырнуть его из машины.

Они нашли меня меньше чем в миле от того места. Я врезался в здание офиса местного самоуправления, и рулевая колонка вошла мне в грудь.

Окончательно я пришел в себя в выцветшем, стерильном свете госпитальной палаты. Мне невыносимо хотелось пить, но когда я попытался открыть рот, то чуть снова не потерял сознание от пронизывающей боли в челюсти. За дверью моей палаты располагались двое полицейских. На моем левом глазу была повязка – позже я узнал, что потерял его. Волосы мои были выстрижены клоками, брови разодраны и покрыты грубыми стежками хирургических ниток. Толстый нос был размазан по физиономии, как кусок маргарина.

Никто ничего не рассказывал мне. Двое копов стояли рядом, пока кто-то из офиса окружного прокурора познакомил меня с обвинениями, выдвинутыми против меня. Ни говорить, ни писать своими изуродованными руками я не мог. Мой язык был толстым и жестким, как наждачная бумага, а швы на нем царапали мне небо. Я мог чувствовать железяки у себя в черепе, даже не прикасаясь к ним.

Мужик, которого я ткнул ножом в машине, выжил. Прокурор не упомянул ни о теле Рокки, ни о теле Джея Мейерса. Имя Стэна Птитко также нигде не упоминалось. Через две недели, в сопровождении двух полицейских, меня перевезли из больницы в тюремную больничную палату. Я рассказал адвокату, предоставленному мне городом, все, что со мной произошло. Все о Стэне Птитко, и об Анджело Медейрасе, и о Фрэнке Зинкевиче, и о Рокки. В подробностях. Адвокат сказал, что с меня надо снять подробные показания, но это можно сделать только после того, как я прекращу принимать лекарства – все эти болеутоляющие и все такое, иначе защита может к этому прикопаться. С федералами тоже не все было понятно – создавалось впечатление, что местные полицейские не позволяли им со мной встречаться. Помощник окружного прокурора сказал, что они прекратят на пару дней прием лекарств и запишут мои полные показания.

Когда мне прекратили давать таблетки, на меня обрушились тошнотворные головные боли. Ко мне пришел еще один человек. Копы, видимо, посчитали, что он тоже мой адвокат. Они привели меня в комнату для свиданий, похожую на вагон, разделенный посередине на две равные части металлической сеткой. Стены, окрашенные в стандартный зеленый цвет, и тяжелый металлический запах отчаяния. Я сел и уставился через сетку на мужчину в костюме.

Его голова была похожа на мягкий розовый ластик с венчиком коротких черных волос над ушами, с толстыми красными губами и очками. Все его черты были пухлые и какие-то закругленные. Круглый нос, круглый двойной подбородок и уши, похожие на округлые бугорки. Костюм и очки в тяжелой оправе заставляли его выглядеть стройнее, чем он был на самом деле. Усевшись, он поставил рядом с собой кейс с бумагами, а потом открыл его, но что было внутри, я так и не разглядел.

Мне показалось, что я его знаю, что это один из людей Стэна.

– Мистер Кэди, – сказал мужчина, – я нахожусь здесь в качестве независимого советника неназываемой группы лиц, которые, в некотором роде, озабочены вашими недавними преступными деяниями. Насколько я понимаю, в настоящее время ваши возможности говорить очень сильно ограничены, поэтому я буду вести себя в соответствии с создавшейся ситуацией, для того чтобы объяснить вам причины, заставившие меня нанести вам этот визит.

В густой шерсти на его запястье поблескивал широкий золотой браслет от часов. Блестящими наманикюренными пальцами он пролистал бумаги, которые лежали у него в портфеле. На меня, с неумолимостью товарного поезда, надвигалась раскалывающая головная боль.

– Целью моего визита является определить, в интересах моих клиентов, собираетесь ли вы в качестве вашей защитной тактики переложить ответственность за ваши последние преступления на третью сторону. С тем, естественно, чтобы облегчить свое наказание.

Я мог только склонить голову набок. Он говорил с неестественным сверхартикулированным произношением – старый южный акцент, такой же округлый, как и он сам.

– Говоря проще – собираетесь ли вы, для облегчения своей собственной судьбы, указать пальцем на кого-то еще?

Кивком я подтвердил, что собираюсь. Винты в голове врезались мне в кости. Заместитель шерифа стоял около двери и смотрел в сторону, но при этом было видно, что он весь напряжен.

Юрист поправил очки.

– Именно в этом я должен здесь убедиться, с тем чтобы мои клиенты имели возможность подготовить надежную защитную стратегию. Вот так. Естественно, что эта стратегия подразумевает допрос целого ряда свидетелей, которые будут опрошены во время прений по вашему делу в суде.

Я наблюдал за ним, а мои глазницы разламывались от боли, поэтому я сосредоточил свой взгляд на сетке, которая нас разделяла, и стал рассматривать те места, где краска на ней отстала и металл превратился в ржавчину.

– Итак, в этот список свидетелей будут включены люди, с которыми, как мы предполагаем, вы наиболее тесно общались в последнее время. Те, с кем вы путешествовали и встречались во время вашего путешествия. Например, Нэнси Ковингтон, владелица и управляющая «Изумрудных берегов», мотеля, расположенного в Галвестоне, штате Техас, правильно? – Он положил листок бумаги на свой кейс и стал его зачитывать: – В него также войдет ребенок, правильно? Четырехлетняя девочка, если память мне не изменяет.

Винты в моей черепушке, казалось, ввинчивались все глубже и глубже, и я почему-то задумался о качестве металла, из которого была сделана сетка. Насколько этому качеству можно доверять? Адвокат этого не знал или, может быть, чувствовал на подсознательном уровне, но сетка в тот момент была самой ценной вещью из всех, которые встречались в его жизни до того момента. Мужчина продолжал читать:

– У меня здесь записано имя Тиффани Бенуа. В настоящий момент она проживает вместе с Нони и Дехрой Эллиот по адресу 540 Бриарвуд-лейн, Раунд-Рок, штат Техас. Правильно? Вы путешествовали вместе с ней, не так ли?

Наконец он замолчал, и мы просто смотрели друг на друга. Так вот для чего он появился. Чтобы сообщить мне, что они знают о малышке. Знают, где она. Очень быстро после этого адвокат закруглился и оставил меня одного, хотя я и не ответил ни на один из его вопросов. Тогда я подумал, что опять могу спокойно вернуться к своим болеутоляющим, потому что вся стратегия моей защиты развалилась к чертовой матери.

Мои показания полностью изменились. Теперь я говорил представителям окружного прокурора, что ничего не помню.

Это был не первый мой арест и не первый приговор, и поэтому мне выдали на полную катушку. Они здорово взбесились из-за того, что я поменял показания.

Тринадцать лет в Анголе.

Я не стал писать апелляцию.

Расследования по деятельности профсоюзов в портах сами собой заглохли.

Я не надеялся, что проживу намного дольше, да, в общем-то, и не хотел этого. Потому что слишком часто, когда я закрывал глаза, перед ними вставало лицо Рокки, дряблое в свете лампы, и ее тело, лежащее на столе, как на алтаре.

Я был рад, что мне не придется жить с этим слишком долго.

После катастрофы я хромал и носил на левом глазу повязку, так же, как носил теперь новое лицо – асимметричное, неподвижное, с бровями одна выше другой и с носом, похожим на гнилой фрукт. Мои пальцы так никогда и не разогнулись до конца – суставы распухли и сильно болят в дождь. Мне бесплатно сделали новые зубы. Так много их было сломано, что дантист просто вырвал оставшиеся и сделал мне вставную челюсть.

Меня вновь осмотрел врач – и так и не смог решить, что же означают белые точки у меня в легких. Он предложил сделать бронхоскопию и компьютерную биопсию. И пришел к тому же выводу, что и первый врач. Был небольшой шанс, что это может оказаться туберкулезом или саркоидозом. В лучшем случае все новообразования были пока доброкачественными, но в любой момент они могли переродиться в злокачественные. Кисты и опухоли находились пока в состоянии статического покоя, как он мне тогда объяснил, но в любой момент они могли стать злокачественными и дать метастазы. Надо было делать операцию. Этот доктор хотел их все иссечь и посмотреть на них вблизи. Он сказал, что существует множество подходов к лечению. И когда тебя лечат, то должны перевести в более приятное место. Но все равно, все это только вопрос времени. Конечно, если ты не какое-нибудь медицинское чудо. Я отказался от операции. А когда он сказал, что все это будет сделано за счет государства, я опять сказал «нет».

Первые пару лет я делил камеру с черным парнем по имени Чарли Бреду. Жили мы с ним мирно, и у меня не осталось на него никаких обид, когда он откинулся. Я все ждал, когда же умру.

Через месяц после посадки я забрел в тюремную библиотеку, чтобы взять себе что-нибудь почитать. Я не знал, с чего начать. Штатная библиотекарша появлялась у нас два раза в месяц, и она могла дать советы по выбору книг. Именно на этой почве я и познакомился с Жанин.

Нельзя сказать, чтобы между нами проскочила какая-то искра – скорее всего, ей понравилось то, что к ней пришел заключенный, которого интересовал не только Уголовный кодекс.

Читая, я погружался в значения слов и в то, о чем они говорили, поэтому не могу сказать, что чтение для меня было просто препровождением времени. Я был удивлен, когда увидел, что существует свобода, созданная только силой слов. А потом мне показалось, что много лет назад на какой-то жизненной развилке я выбрал не ту дорогу.

У меня всегда были хорошие руки: я мог паять, заваривать трубы, чинить автомобильные моторы, стрелять, но некоторые из этих моих умений только ограничивали меня и превращали в робота. До того момента я этого просто не осознавал.

Мои травмы не позволяли мне работать на ферме, из-за которой тюрьма и получила прозвище «Ангола». Жанин помогла мне получить работу в библиотеке в качестве своего помощника. У нее были волосы мышиного цвета, причесанные в стиле, который вышел из моды в 70-х, мягкие руки, которые дрожали, когда она ставила штамп в формуляр, и она очень неуклюже двигалась. Иногда в глазах у нее появлялись слезы, и она скрывалась в задней комнатке, проводя там весь остаток дня. Я расставлял книги по полкам и толкал тележку по проходам между ними. Меня мало что волновало. Чарли Бреду освободился в девяносто втором, а потом мои соседи продолжали появляться и исчезать, а я превратился в неотъемлемую часть этой тюрьмы, ее книгохранилища и столовой, где я теперь появлялся, уткнувшись в книгу. Это чтение заставляло меня больше думать. Теперь я мог смотреть на вещи так, как не мог смотреть на них раньше. Хотя, как я уже говорил, я не превратился в другого человека.

Я прекрасно знал, кто я такой есть.

Я слишком много думал о Рокки. И о Кармен. Я все думал, где она может быть сейчас, если тогда ей все-таки удалось вырваться. Ведь больше я о ней никогда не слышал.

Каждый день я представлял себе, как убью Стэна Птитко. Я размышлял о различных способах убийства, о том, как я подойду к нему совсем близко и буду наблюдать за его глазами, слыша, как он трясется от страха. Как я выведу его куда-нибудь в лес и буду долго-долго мучить…

Каждую ночь я ложился в постель с ожиданием того, когда же мой рак, наконец, начнет цвести, но он все еще сидел во мне притихший, в ожидании удобного момента. Так прошло почти двенадцать лет.

В ожидании.

Выпустили меня как раз накануне Нового года, первого года нового тысячелетия.

Я был совсем один в Новом Орлеане в тот момент, когда часы пробили его наступление. Пятидесятидвухлетний старик без определенного места жительства. Окружающий меня мир изменился – он стал значительно мрачнее. У всех теперь были мобильные телефоны. На улицах появилось много японских автомобилей. Везде были электроника и телевизионные экраны. Только Квартал[70] выглядел все так же: железные кружевные балкончики, дома в линию, перемежающиеся двориками, и улицы, кишащие толпами людей. Моча и остатки рвоты воняли в канавах, орали и визжали автомобильные сигналы, громыхали басовые барабаны. Люди говорили о том, что с наступлением нового года все могло остановиться из-за какой-то проблемы с компьютерами. Но я знал, что этого не произойдет. Именно тогда я понял, что после двенадцати лет вынужденной трезвости не могу больше пить. Алкоголь заставлял мою печень дергаться, как пришпиленное к стенке насекомое. Еще одна радость.

Я стоял в испанской колоннаде и наблюдал, как толпа течет по улицам Дофин, Бурбон и Ройял. В полночь все стали целоваться. Незнакомые люди обнимались и вместе пили шампанское. Когда кто-то из них замечал меня, стоявшего в тени, то сразу же отворачивался.

В Новом Орлеане я оказался потому, что собирался убить Стэна Птитко. С его баром, на котором красовалось все то же название, за эти годы ничего не случилось. Часть своих заработанных в тюрьме денег я потратил на удочку, которую купил у чернокожего паренька в Сан-Бернарде. После этого я стал исследовать улицы, окружавшие «Логово Стэна». Его стены давно надо было вычистить пескоструем. Жестяную крышу прикрыли синим непромокаемым брезентом. Под одним из мостов к северо-востоку от этого места протекала полувысохшая речушка, и там я провел две следующие ночи и три дня. Спал я под мостом, наблюдая за баром. От холода меня защищали старый спальный мешок, заношенная до последней степени куртка-«пилот», рубаха с капюшоном, старые слаксы и теннисные туфли. Весь этот гардероб был выдан мне добросердечными гражданами. Я думал о Рокки и о том переходе, по которому ей приходилось идти по дороге из школы, и о той ночи, которую ей пришлось там провести совсем одной.

На второй день я увидел, как Стэн вылезает из черного «Линкольна». Он здорово растолстел, особенно в талии, и его волосы сильно поредели.

Я осмотрелся, проверил свой девятимиллиметровый и проковылял вдоль следующего блока, сжимая его в кармане куртки. Прежде чем я понял это, я уже стоял через дорогу от бара. Согнувшись за старой телефонной будкой на тротуаре и натянув на голову капюшон рубахи, я наблюдал за железной дверью заведения и за пижонистой черной машиной. На стоянке были припаркованы еще три машины, и я не представлял, сколько людей может оказаться внутри бара. Я видел, как до Стэна туда зашли еще несколько человек, но никого из них я не узнал.

Серебряный день с дождливым, арктическим небом – мое дыхание белыми облачками плыло в воздухе. Несмотря на то что было холодно, я весь вспотел. Соседний с баром участок был все еще свободен: канава на нем затянулась жидкой грязью и заросла дикими красными розами. Всюду валялись пластиковые бутылки и обрывки бумаги. Невысокая стенка из ежевики и кустарника окутывала низкую металлическую загородку, отделявшую пустой участок от парковки. По участку гулял ветер, и я спрятал нос в куртку. Ждать было нелегко. Я то и дело подумывал о том, чтобы бросить всю эту затею и уйти.

Наконец Стэн вышел из двери. Он был один. Теперь я мог хорошо разглядеть его лицо, одутловатое и обрюзгшее, с залысинами на лбу и двойным подбородком. Он поежился в своей белой рубашке и черных брюках, потянулся, выгнул спину и посмотрел в сторону центра города и реки. Посмотрел он и на меня, но в голове у него не появилось никаких мыслей по моему поводу. Старик-нищий у телефонной будки.

Все было просто. Надо было только перейти улицу. Я не мог понять, почему, хотя тело и помнило все то, что они с ним сотворили, меня охватил ужас, который сжал мне сердце, яйца и горло. Я почувствовал холодный металл пистолета в руке, но сама идея использовать его показалась мне невероятной и совершенно парализовала меня. Тело мое окаменело под этой нахлынувшей на меня паникой.

Я даже не представлял себе, что стал таким слабаком.

Я был в ужасе от того, что кто-то снова сможет причинить мне боль.

Так в какой-то момент я превратился в труса. Или всегда им был, а понял это только сейчас. Как и все остальные черты моего характера, это тоже выплыло наружу.

Стэн забрался в салон и включил зажигание. Машину укутал плотный дым выхлопа. Я вышел из тени будки и плотнее закутался в куртку. «Линкольн» выехал со стоянки. Я вышел на дорогу, слегка удивленный, что позволяю ему вот просто так уехать. Думаю, что в заднее стекло он не посмотрел, но даже если и посмотрел, то мог увидеть только согнувшуюся фигуру с пистолетом в руке, стоящую посреди дороги.

Я прохромал через пустующий участок на тротуар с другой стороны бара. Там я выбросил пистолет в мусорный контейнер и направился пешком на автобусную станцию, которая располагалась в десяти кварталах от бара.

Мне нельзя было покидать пределы штата Луизиана, но автобусы довезли меня прямо до Галвестона, штат Техас.

Я задраиваю окна на первом этаже, и большинство жителей домов в округе делают то же самое. А затем жители, на забитых скарбом машинах, отправляются на север. К некоторым машинам прицеплены трейлеры или грузовые прицепы. Президент и губернатор объявляют чрезвычайное положение, поэтому все должны эвакуироваться в обязательном порядке. Все говорят, что шансов, что Айк пройдет мимо, нет. На горизонте облака взбухают, смешиваются друг с другом и постоянно меняют форму. Мелкий моросящий дождь заливает землю, и я отказываюсь от своей утренней прогулки. В пончиковую я тоже не захожу. Я начинаю паковать вещи, но останавливаюсь. Сажусь на край кровати, попиваю горячий чай и размышляю о мужчине в черном «Ягуаре». Я не понимаю, как мне удалось пережить эту ночь.

Я пытаюсь натянуть комбинезон, но левая нога совсем меня не слушается из-за дождя и из-за того, что я просидел всю ночь напролет. Поэтому комбинезон остается лежать на полу, и Сэйдж тут же укладывается на него, уткнувшись носом в полную всяких интересных запахов джинсовую ткань.

Очевидно, что посетителей в гостинице не осталось, и я нахожу Сесила в офисе. Он сидит за компьютером, внимательно изучая виртуальную модель погоды. То, как ураган изображен на экране, заставляет его приподнять одну бровь. Облачная спираль, которая на нем видна, слишком велика, чтобы можно было представить ее себе в реальности. Воображение приходится подстегивать изображением на экране, так же, как течение времени нужно ускорять хорошей историей.

– Может быть, тебе не стоит оставаться, – говорит Сесил. – Боюсь, что мне придется отвечать, если с тобой что-нибудь случится.

– Да ладно. Об этом можешь не волноваться.

– И все-таки мне кажется, что он может пройти мимо. Может быть, заденет нас сильным ветром, но штормовой нагонной воды не будет, – говорит Сесил, однако я знаю, что, как и я, он просто пытается найти причину для того, чтобы остаться.

– Что еще надо сделать? – спрашиваю я.

Сесил качает головой и рукой обводит стоянку перед гостиницей.

– Ураганные каникулы.

Я на секунду останавливаюсь рядом с ним, и мы вместе следим за анимацией на экране компьютера, за вращающейся воронкой теплого воздуха, медленно проглатывающей побережье.

Сесил смотрит на меня так, как будто у меня есть от него секрет.

– А как же девушка? – спрашивает он.

– Какая девушка?

– Хорошенькая. Ну, давай же, колись, старина.

– Ты о чем?

– Она что, не застала тебя? Ты становишься популярным. Сначала этот «костюм», а теперь красотка. Девчонка классно выглядит. Молодая, с каштановыми волосами! Она сказала, что ищет тебя. Была здесь вчера вечером. Не очень поздно.

Сесил открывает ящик и достает оттуда карточку.

– Я ей сказал, что сегодня ты здесь работаешь, но не стал говорить ей, что ты здесь живешь.

Я беру карточку, но фамилия на ней ничего мне не говорит. Она записана почерком Сесила, а под ней написан телефон.

– А что, имя она не назвала, только фамилию?

– Нет. Мне кажется, что нет.

– А что же она еще сказала? – спрашиваю я, еще раз посмотрев на карточку.

– Она тебя разыскивала. Просила передать тебе, чтобы ты ей перезвонил. Видно было, что она сильно волнуется. Ты просто обязан ей перезвонить. Если этого не сделаешь ты, то это сделаю я.

– И что же ты ей скажешь?

– Приглашу ее на обед.

– А сколько ей лет?

– Слегка за двадцать… Слушай, если все-таки ей позвонишь, то замолви словечко и за меня.

– Обязательно, – говорю я и слегка отворачиваюсь, потому что в здоровом глазу у меня появляется предательская влага. Я ощущаю ее даже в пустой глазнице.

– Думаю, – говорит Сесил, кивая на экран, – думаю, что я все-таки поеду. Ты тоже подумай. Можешь поехать вместе со мной.

– Да со мной все будет в порядке.

Я протискиваюсь через дверь. Небо – кипящая смесь черного, синевато-серого и свинцового цветов; ветер гнет пальмы и гонит мусор по пустым улицам. Воздух, гудящий от электричества, накрывает меня, и я начинаю чувствовать себя как в утонувшем городе. Я задергиваю шторы и запираю дверь. Сэйдж поскуливает.

Охотничий нож лежит на стойке, и я задумчиво прикладываю его лезвие к сморщенной и веснушчатой коже своей кисти. Затем убираю его в ящик и чувствую себя полным бараном из-за того, что вообще доставал его.

В своей маленькой кладовке я тянусь до верхней полки и стягиваю с нее плотный конверт, в котором хранятся мои рентгеновские снимки, сделанные в тюрьме. На них видны пятна, которые висят у меня в легких, как звезды на небе или как кусочки шрапнели, летящие назад во времени, и я чувствую, что наконец-то наступает момент, когда эта бомба взорвется.

Мне говорит об этом погода и фамилия женщины на карточке. И все это обойдется без каких-то наемных убийц, посланных, чтобы убрать меня.

Я «подрываю» косяк и вставляю его в рот. С закрытыми занавесками в комнате становится прохладно и полутемно, и Сэйдж устраивается рядом с моими ногами, прижав уши и распластав хвост по полу. По ее виду я понимаю, что она тоже чувствует мой приближающийся конец.

Скорее всего, женщина заплатила мужчине в черном «Ягуаре» за то, что он меня разыскал. Значит, наверняка у нее есть деньги, и это меня радует. Я остаюсь в комнате со своей собакой и посматриваю на небо. Больше я ничего не делаю, если не считать того, что изредка бросаю короткие взгляды на мои рентгеновские снимки и скручиваю очередную самокрутку.

Этой женщине, размышляю я, понадобится какая-то история. Может быть, она хочет, чтобы кто-нибудь объяснил ей, что же происходило в ее жизни. Она захочет узнать, что произошло за те две недели, когда ей было всего три года и когда ее забрали из дома и привезли на берег океана, где она играла в прибое, а потом смотрела мультфильмы. А потом, в один прекрасный день, ее сестра исчезла. Интересно, что в тот момент должен был чувствовать ребенок, размышляю я.

Длинная история, в которой участвуют сплошные сироты.

Я чешу Сэйдж за ухом, и она опять начинает скулить. Моя кожа под повязкой чешется, и мне приходится ее поднять. Из мертвого глаза текут слезы, и я вытираю их со щеки.

Теперь я понимаю, что ошибался, когда говорил Рокки, что чувствами можно управлять. Это неправда. Неправда даже то, что ты можешь выбирать время для чувств по своему усмотрению. Правда состоит в том, что прошлое преследует тебя, как катаракта или чесотка, как корка, которая закрывает твои глаза. И вот, в один прекрасный день, сквозь эту корку пробивается свет.

Я думаю о Кармен и опять мысленно возвращаюсь к вопросу, удалось ли ей благополучно выбраться из той заварухи. Я надеюсь, что ей удалось изменить свою жизнь.

Когда раздается стук в дверь, мое сердце продолжает биться все так же ровно, как будто я всегда знал, что она постучится ко мне. Стук легкий и негромкий – так стучит интеллигентный человек, который не хочет мешать другим.

Я открываю дверь, даже не взглянув в глазок. Дверь распахивается, и на пороге оказывается красивая молодая женщина, с глазами, полными отчаяния. Позади нее видны штормовые облака, плывущие в сторону океана.

У нее густые светло-каштановые волосы, и одета она в джинсы и куртку. Сесил был прав – она очень хорошенькая. Даже больше, чем просто хорошенькая. Женщина стоит на лестничной площадке: в одной руке у нее сумочка из дорогой кожи, а в другой – квадратный кусочек бумаги, возможно фотография, и я сразу же понимаю, что в сердце у женщины пустота. И она хочет, чтобы я эту пустоту заполнил.

– Мистер Кэди? – Она смотрит на меня с чуть заметным косоглазием.

Я отступаю в сторону, чтобы пропустить ее, и про себя думаю, что выглядит она вполне самостоятельной женщиной со средствами и со своей собственной жизнью. Такие люди обычно умеют за себя постоять, и я рад этому. Ее губы слегка приоткрыты, как будто она хочет сказать еще что-то, в то время как глаза продолжают переходить с моего лица на фото, пытаясь найти хоть какое-то сходство. Отчаяние в ее глазах еще больше усиливается.

– Я не узнаю вас, – говорит Тиффани. Конечно, голос ее теперь гораздо глубже, но в нем слышится что-то знакомое. Она еще раз смотрит на фото и поднимает глаза на мое лицо. – Нет, это не вы. – Она протягивает мне фотографию.

Фото старое, измятое и выцветшее. На нем изображен океан и пляж. Три человека стоят в полосе прибоя. Высокий загорелый мужчина с широкими плечами и две грациозные белокурые девочки, чьи лица трудно различить на фоне сверкающего залива.

Мне кажется, что я узнаю черты того ребенка в чертах лица этой женщины: сужающийся книзу подбородок, смелый взгляд и полные губы Купидона. Я приглашаю женщину войти.

– Я не… – Тиффани еще раз внимательно смотрит мне в лицо. На улице раздается раскат грома, эхом отражающийся от поверхности океана. – Мне кажется, что я ошиблась. – Она вздыхает. – Простите за беспокойство. Я ошиблась адресом.

Она забирает у меня фото, засовывает его в сумочку и поворачивается, чтобы уйти.

– Прошло двадцать лет. Я сильно изменился, – произношу, наконец, я.

Она оборачивается, подняв брови, с глазами, полными слез.

– Ты меня не узнаешь, – говорю я, – но я был твоим другом.

По ее щеке течет крохотная слезинка, величиной с булавочную головку. Я отступаю в сторону и еще раз приглашаю ее войти в комнату. Сэйдж подбегает к ней, и Тиффани наклоняется, чтобы почесать ей за ухом.

Я приглашаю ее присесть.

– Что ты будешь – чай или кофе?

– Спасибо, ничего не надо. – Она замолкает и в растерянности касается своей нижней губы. – Мне бы хотелось… если у вас есть время… Я бы хотела просто поговорить. Если вы не против.

– У тебя есть вопросы.

– Да. Пожалуйста. Я… – Женщина осматривает мою берлогу и в сомнении качает головой, как будто не понимает, как оказалась в этой дыре. – Наверное, я бы выпила чаю.

Я подхожу к плите и зажигаю конфорку, потом наполняю чайник водой и ставлю его на голубое пламя. Она оставила фото на стойке, и я стараюсь возиться в кухоньке, чтобы не появляться перед ней в комнате. На фото я выгляжу загорелым и сильным, как конь в лучах солнца. Холодная вода течет мне по рукам, и мои суставы начинают ныть. Я с трудом верю, что эта женщина на кушетке в моей комнате – реальность. Что она смогла выжить, несмотря ни на что.

Она заслуживает большего, чем простая правда.

Я вхожу в комнату и натыкаюсь на напряженное лицо Тиффани. Она почесывает Сэйдж и старается не смотреть на рентгеновские снимки, разложенные на кушетке. Ее взгляд упирается мне в грудь.

– Как ты меня нашла?

– Ах, это… Через эту женщину… в гостинице. Это было очень давно. Она сказала мне, что ваше настоящее имя Рой. То есть это мне рассказали сестры. Я наняла человека, который обнаружил ваши тюремные документы и фотографии. Ему потребовалось какое-то время, чтобы разыскать вас. Искал он довольно долго, но мы не были до конца уверены, что вы тот, кто нам нужен. Вы не похожи на человека с фотографии.

– Нет, не похож.

Я наблюдаю, как она осматривает мою берлогу: единственную комнату, стопы книг в бумажных обложках. По ее глазам я вижу, что она меня жалеет. Это мне не нравится.

– Где ты теперь живешь? – интересуюсь я.

– В Остине.

– А чем ты там занимаешься?

– Графическим дизайном. Это связано с рекламой.

– Этому надо специально учиться?

– Конечно. Я закончила университет штата Техас.

– Ага, – говорю я и прячу улыбку. – А кто твои… с кем ты выросла? В какой семье?

– Мои родители удочерили меня через сестер ордена Святого Иосифа. Я выросла в Тайлере.

Тиффани долго смотрит на меня, слегка наклонив голову. Я замечаю кольцо на ее пальце, но не могу разглядеть, какое.

– Ты замужем?

– Пока нет. Собираюсь. – Она качает головой. – Я уже давно встречаюсь с одним парнем.

– Ты его любишь?

– Да. Люблю.

Тиффани поправляет прическу и отворачивается – этот жест напоминает мне Рокки. Я вижу ее так ясно, что мне приходится отвернуться. Когда я вновь гляжу на девушку, то понимаю, насколько она похожа на свою мать, и мое горло сводит судорога. У них одно и то же лицо, и я не могу этого вынести.

– Хорошо. – Я стараюсь избегать ее взгляда. – Хорошо, что ты любишь.

– Это он уговорил меня на… это. Практически заставил. Чтобы я узнала правду.

– А чем он занимается?

– Он… простите меня. – Я вижу, что Тиффани начинает нервничать от моих вопросов. Она не может понять, как соотнести эту комнату, ее ограниченное пространство и рентгеновские снимки на кушетке. Ее пальцы поднимаются к губам, и она оглядывается, как будто в комнате есть кто-то третий. – Не могли бы вы… Я думаю… понимаете, я действительно должна выяснить для себя кое-что. – Она смотрит на меня глазами Рокки, светящимися, как глаза святой.

– Я все понимаю. Ты права. – Я приближаюсь к кушетке и протягиваю ей руку. – Что же тебе известно?

– Я вроде бы помню свою сестру. Немного. Помню, как мы ходили на пляж. Но… – Слова застревают у нее в горле от волнения. – Но в один прекрасный день она меня бросила. – Ее губы затряслись, как только она это произнесла.

– Нет, нет, – успокаиваю ее я, – все было не так.

– Тогда что же случилось?

– Мы собирались вернуться за тобой в тот же вечер. Просто в тот вечер мы поехали пообедать.

– А потом вы оказались в Новом Орлеане? В тюрьме?

– Да. Все верно. – Я поворачиваю руки ладонями вверх и смотрю на них. – Я разбился. В автокатастрофе. А к тому времени уже был выписан ордер на мой арест.

– Но… я не понимаю. Что произошло после того, как вы уехали от меня?

Я не поднимаю голову и наблюдаю за тем, как пальцы Тиффани чешут за ухом Сэйдж. Девушка на секунду отворачивается, но затем вновь быстро поворачивается ко мне.

– Вы хорошо ее знали? Мою сестру? – Голос ее спотыкается на последних двух словах.

– Думаю, что да. – Я изучаю оттенок волос Тиффани – он напоминает высохшую прерию в летний зной – и ее высокие скулы и широко открытые глаза. – А какой рекламой ты занимаешься?

– Простите?.. Я… я разрабатываю веб-страницы в Интернете, логотипы компаний. Всякое такое.

– Я бывал в Остине. Правда, давно это было. «Бартон Спрингс»[71] все еще на месте?

– Да. Простите, вы что-то говорили об аварии.

– Музыка в Остине тоже ничего себе. Тебе нравится хорошая музыка?

Девушка наклоняет голову набок и смотрит мне прямо в лицо. Мне так больно видеть ее, что я радуюсь, когда слышу свисток закипевшего чайника и возвращаюсь на свою кухоньку. Грудь у меня болит. Руки, которыми я держу чайник, дрожат, и капли кипятка падают на плиту.

– Послушайте, – слышу я ее голос из соседней комнаты, – мне просто необходимо знать… – Тиффани кашляет, пытаясь подавить эмоции.

Я наливаю воду в две кружки с пакетиками «Липтона» и жду, пока они заварятся.

– А у тебя есть еще братья или сестры? – спрашиваю я. – Ну, в той семье, в которой ты выросла?

Она такая молодая и настоящая, что говорю я с большими паузами.

Ее рот приоткрывается от нетерпения.

– У меня есть младший брат, – отвечает она. – Он тоже приемный.

– И как его зовут?

Тиффани поднимает руку ко лбу и рот ее напрягается.

– Простите… но почему вы мне не отвечаете? Пожалуйста. Я ничего не понимаю.

Молчать больше невозможно, и я понимаю, что не смогу утаить от нее ее историю.

Если я расскажу ей всю правду, то, может быть, хоть это освободит меня от моих обязательств. Может быть, если я сообщу правду тому, для кого она предназначена, то эти замерзшие звезды у меня в груди наконец растают?

И тут я понимаю, что не буду врать ей. Я расскажу ей все: про Рокки, про ее отца, про дом Зинкевича, про людей из Нового Орлеана и про то, что они сделали.

И в этот момент я пугаюсь за нее. И думаю: не волнуйся, детка, скоро эта пустота в твоем сердце заполнится, но тебе надо будет собрать все свое мужество, чтобы выслушать правду. Услышать о тех временах, которых ты не помнишь. Но которые, тем не менее, оставили в твоей душе таинственные шрамы.

– Хорошо, – говорю я и вытираю рот. – Хотя это и малоприятно.

– Что именно? – спрашивает Тиффани, и под ее сердитой гримасой становятся заметны слезы, которые она в отчаянии пытается сдержать.

Я сбрасываю снимки на пол и сажусь рядом с девушкой.

– Я все расскажу тебе о ней и о том, что с нами произошло. Хорошо? Но у меня есть условие. – Я похлопываю Сэйдж по голове, чтобы Тиффани не могла догадаться, о чем я думаю. – После того как я закончу рассказ, ты немедленно уедешь. Приближается шторм, и тебе надо убираться из города. Немедленно. Сразу же после того, как я закончу.

– А вы что, уезжаете? Тогда я могу вернуться позже.

– Нет. Я все расскажу тебе прямо сейчас. Но после этого ты немедленно уедешь. И сделаешь мне одно одолжение.

– Какое?

– Ты заберешь с собой эту собаку.

– Ну-у-у… хорошо. Я не…

– Это мои условия, и других я не предложу.

Тиффани смотрит на Сэйдж и, подняв ее морду, чешет ей за ухом.

– Хорошо. Договорились.

– Клянешься?

– Да. Ну конечно.

Тиффани кивает и вытирает глаза. Она выросла высокой, с сильным, рельефным телом – на такую женщину оборачиваются на улице. Сейчас она погрузила пальцы с красными ногтями в светло-коричневую шерсть Сейдж и, наклонив голову, ждет, когда я начну свой рассказ.

– Вторая девушка на фотографии – не твоя сестра. Это твоя мать. Не суди ее слишком строго. Жизнь у нее была очень тяжелая. – Я делаю неожиданное неуклюжее движение и накрываю ее руку своей изуродованной лапой. – Но однажды она совершила смелый поступок.

Моя рука на ее выглядит как настоящая лапа сказочного монстра, но она не убирает своей руки. Ее взгляд впивается в мой здоровый глаз.

– Она не оставила тебя, – продолжаю я. – Все было не так. И никто тебя не бросал.

Тиффани прикрывает рот рукой и вся как будто оседает и рассыпается, как песчаный замок в приливной волне. Я придвигаюсь ближе, и другой рукой обнимаю ее за плечи, так как ничего не могу с собой поделать. Девушка сжимает мои пальцы. Я делаю паузу в своем рассказе, чтобы дать ей привыкнуть к услышанному. Ей ведь придется жить с этим до конца жизни.

Когда она слегка приходит в себя, я приношу ей чай и начинаю вновь.

И рассказываю ей все.

После того как она уходит, я стою на крыльце и смотрю, как она ведет Сэйдж к себе в машину, вполне приличную «Тойоту» золотистого цвета. Оборачивается. Я заставляю себя войти в помещение и закрываю за собой дверь. Вскоре машина отъезжает.

Я представляю себе, как она выгуливает Сэйдж по меловым горам вдоль чистой реки, которая протекает по Остину, и впервые в голову мне не приходит Рокки. Я вспоминаю бриз, ласкающий поверхность озера, и голос моей матери, поющей «Розы бедняка».

Я чувствую себя легко, и мои руки совсем не болят.

Порывы ветра превращают дождевые капли в жалящие дротики, а небо принимает оттенок вдовьего платья на похоронах. Тяжелый воздух полон озона и морской воды. Вдали что-то лопается и трещит. Над океаном блещут молнии, как будто небо проглотило добрую порцию динамита. На горизонте я вижу еще одно темное пятно, гораздо более плотное, поднимающееся на водой в форме чего-то, что никогда не могло бы прийти мне в голову.

Шорох ветвей по закрытым ставнями окнам первого этажа похож на царапанье какого-то животного, которое просится, чтобы его впустили внутрь, и ветер завывает голосом этого существа, низко и протяжно.

Прошло двадцать лет.

А я все боялся, что буду жить вечно.

Благодарности

Мои глубочайшие благодарности Генри Дунову и Колин Харрисон за их веру, советы и работу на благо этой книги.

Я также благодарен Дэвиду Пойндекстеру – ученому, джентльмену и другу всех писателей.

Примечания

1

Город в США, расположенный в юго-восточной части штата Техас, на острове Галвестон у побережья Мексиканского залива.

2

Виски 25-летней выдержки.

3

Оскорбительное прозвище итальянцев в США.

4

Популярный в США коктейль с ананасовым соком.

5

Стивидор – лицо, ведающее погрузкой и выгрузкой судов в портах.

6

Один из районов Нового Орлеана.

7

Популярный коктейль.

8

Мобильный дом большего размера, чем стандартный.

9

То есть 9 мм.

10

Мебельная фабрика в Мичигане.

11

Знаменитый американский актер, которого называли королем вестерна.

12

Американская певица и композитор, одна из наиболее популярных исполнительниц музыки в стиле кантри в 60–80-е годы XX в.

13

Американский музыкант, пионер рок-н-ролла, известный своим необычным тембром голоса.

14

Имеется в виду Мексиканский залив.

15

Имеется в виду Корпус-Кристи, крупнейший город Техаса, распложенный на побережье Мексиканского залива.

16

Виски, произведенное одной вискокурней; возможен купаж разных лет выдержки.

17

Термин происходит из языка чернокожих американских рабов, ненавидевших белых.

18

Сторонники Южной Конфедерации в Гражданской войне в США, выступали за сохранение рабства.

19

Уэйлон Дженнингз – американский певец, один из самых популярных исполнителей музыки кантри в ХХ в.

20

«Бад» («Бадвайзер») – популярный сорт американского пива.

21

Имеется в виду профессиональный футбольный клуб (американский футбол) «Нью-Орлеан Сэйнтс».

22

Американский автор и исполнитель, «отец» современной музыки кантри.

23

Пикаюн – город в пригороде Нового Орлеана.

24

Крупная сеть супермаркетов.

25

Пуарария лопастная. Представляет собой лазающее лианообразное растение, похожее на вьюн.

26

Синтетический наркотик.

27

Испанский конкистадор, исследователь Нового Света, губернатор Парагвая.

28

Известные пираты XVIII–XIX вв.

29

Имеется в виду шесть футов и три дюйма (ок. 187,5 см).

30

Обувная вакса, выпускаемая одноименной фирмой, которая позиционирует себя как производителя «настоящих американских товаров».

31

Террористический акт 11 сентября 2001 г., во время которого были уничтожены башни-близнецы Всемирного торгового центра в Нью-Йорке.

32

Имеется в виду Техасский технологический университет в Хьюстоне.

33

Крупнейшая в США сеть гипермаркетов.

34

Речь идет о программе Анонимных алкоголиков (АА), которая нацелена на борьбу с алкоголизмом и состоит из двенадцати этапов (шагов).

35

Особый сорт пива «Миллер».

36

Сорт пива.

37

Сеть недорогих универсальных магазинов.

38

Крупная морская рыба из отряда окунеобразных.

39

150 м.

40

Ок. 167,5 см.

41

Ок. 187,5 см.

42

Сорт мексиканского пива; его полагается пить из горлышка бутылки, в которое вставлен кусок лайма.

43

Популярный коктейль.

44

Популярные игры для игровых автоматов.

45

Американский актер, сыгравший за карьеру более 50 ролей. Особенно прославился своими ролями в вестернах.

46

«Метро-Голдвин-Майер» – одна из старейших голливудских киностудий.

47

Сорт виски.

48

Сокращенное от дексамфетамина (сленг наркоманов).

49

Все названные препараты широко используются наркоманами.

50

Одна из моделей машин, производимых компанией «Кадиллак».

51

Автор путает. «Халлибертон» – компания, оказывающая сервисные услуги в нефте– и газодобывающей отрасли, и охранной фирмой не является.

52

Коллегия присяжных заседателей, которая определяет обоснованность и необходимость обвинительного заключения в соответствии с уголовным правом.

53

Солнцезащитные очки определенной формы.

54

Сорт виски, приготовляемый из ржи.

55

Популярная ежедневная газета для широкого круга читателей.

56

Имеется в виду разрушительный ураган Катрина, разрушивший Новый Орлеан в 2005 г.

57

Одна из важнейших школ китайского буддизма. В широком смысле слова это школа мистического созерцания или учение о просветлении.

58

Известный производитель огнестрельного и холодного охотничьего оружия.

59

Сотрудница ресторана, встречающая и рассаживающая гостей.

60

Фрисби – пластиковая летающая тарелка-диск.

61

Имеются в виду фостерные семьи, куда помещают трудных подростков с целью реабилитации.

62

Около 470 г.

63

Наиболее популярный в мире бренд виски-бурбона.

64

Имеется в виду Первый национальный банк США, который имеет более 6000 отделений на территории страны.

65

Имеется в виду город в штате Вирджиния, США.

66

Сорт шотландского виски.

67

Фетровая, кожаная или соломенная шляпа, с высокой округлой тульей, вогнутой сверху, и широкими полями, подогнутыми вверх по бокам.

68

Один из наиболее популярных исполнителей кантри 1980–2000 гг.

69

Американский певец, актер и гитарист, первые записи которого способствовали размыванию границ между кантри-музыкой и традиционной эстрадой.

70

Имеется в виду Французский квартал – один из наиболее известных районов старого Нового Орлеана.

71

Крупнейший естественный городской бассейн.

Content

Ник Пиццолатто
Остров пропавших душ

Часть I

Часть II

Часть III

Часть IV

Часть V

Благодарности

Примечания